— Я так больше не могу! — с громким стуком опускаю на стол свою любимую жёлтую пузатую кружку.

От резкого звука вздрагивают все члены семьи, сидящие за столом.

— Что ты имеешь в виду, колокольчик? — нахмурившись, спрашивает папа и откладывает в сторону газету.

Мама и сестра переводят на меня такие же непонимающие взгляды, и я тяжело вздыхаю.

— Ситуацию, в которой я оказалась, — поясняю. — Я про университет.

На этот раз тяжело вздыхает уже мама.

— Оля, мы ведь уже обсуждали это — у нас нет возможности перевести тебя в другой ВУЗ.

Да, я прекрасно знаю об этом: с тех пор, как у бабушки — маминой мамы — полгода назад случился инсульт, большая часть средств нашей семьи шла на её лекарства и лечение. Я ни в коем случае не считала, что бабушка «обойдётся» или «должна тянуть сама себя на свою мизерную пенсию». Наоборот, сама чуть ли не каждый день навещала её и помогала по дому, чем могла. Да я и не просила у родителей денег на перевод.

— Мне всего-то и надо ваше разрешение на то, что я попробую своими силами перевестись в другой университет, — в который раз уговариваю я. — Если не получится — останусь здесь, но вдруг получится?

Родители переглядываются, и я прекрасно знаю, о чём они сейчас думают: папе стоило больших усилий устроить меня в этот университет, куда без связей попасть было просто нереально. Лично я не видела смысла поступать именно сюда, но родителям или хотелось, чтобы я имела всё самое лучшее, или с моей помощью хотели самореализоваться, но об этом втором варианте я старалась не задумываться.

— Ты понимаешь, что тебе до выпуска осталось всего полгода? — устало спрашивает мама. — Неужели ты не можешь немного потерпеть?

— А ты понимаешь, что летнюю сессию и ГОСы я не сдам? — так же устало интересуюсь. — У меня уже и так куча хвостов, которые я закрыть не могу! Хотите «гордиться» дочерью, которую отчислили из института?

Последняя фраза действует как заклинание: родители вновь переглядываются — на этот раз нервно — и папа кивает.

— Хорошо, ребёнок, попробуй перевестись. Но тут мы тебе помочь не сможем — мои связи действуют только в этом учебном заведении.

Я облегчённо вздыхаю и перевожу взгляд на свою сестру, которая пытается скрыть победную улыбку.

Остаток вечера мы проводим в молчании, а после расходимся каждый к себе. Родители шушукаются в гостиной под громко работающий телевизор, и мне кажется, что мама пытается успокоить папу словами о том, что я приняла правильное решение. Закатываю глаза от их излишней драматичности и заворачиваю в свою комнату, в которой Яна развалилась на моей кровати.

— Я тебя поздравляю, колокольчик, — улыбается она, и я невольно улыбаюсь в ответ: сестра единственная знала о том, что я уже потихоньку начала зондировать почву на предмет перевода. — Когда начнёшь план-перевод?

— Завтра же и начну, — усмехаюсь в ответ. — Надо будет зайти на кафедру и узнать, что для этого надо.

— Ох, не завидую я тебе, сестрёнка, — вздыхает Яна. — Что-то мне подсказывает, что у тебя будут нешуточные проблемы с этим самым переводом.

Тяжело вздыхаю и склоняю голову. В этом она абсолютно права: вряд ли меня так просто отпустят, и вовсе не потому, что я особенная студентка. После того, как у меня начались проблемы с сыном ректора, вся моя жизнь покатилась по наклонной куда-то вниз и возвращаться на место явно не собиралась. Девочки университета завистливо вздыхали всякий раз, как об этом заходила речь, а я не видела в этом ничего крутого — когда тебе навязываются против твоего желания, это больше похоже на изощрённую пытку, чем на знаки внимания.

— Не знаю, что мне делать, — закрываю лицо ладонями.

На самом деле я уже так от этого всего устала, что впору было лезть в петлю, наплевав на всё остальное. Мне оставалось надеяться только на то, что в моё положение войдут преподаватели, которым эти вечные приказы «валить меня на всех зачётах и экзаменах» уже порядком надоели.

Яна поднимается с постели, подходит ко мне и крепко меня обнимает. В объятиях сестры мне сразу становится легче — наверно, потому, что все девять месяц в утробе матери мы в таком положении и пролежали — тесно прижавшись друг к другу.

— Я уверена, что всё будет хорошо, — искренне выдыхает она. — Мы никогда не получаем испытаний больше, чем можем выдержать, и если ты до сих пор на плаву, значит, ты сильная личность.

Её поддержка для меня — своеобразный спасательный круг, который поддерживает меня даже тогда, когда я об этом не прошу — просто потому, что Яна так тонко чувствует всё, что чувствую я, и наоборот. И я благодарна Богу за то, что я в семье — не единственный ребёнок.

Поболтав ещё пару минут ни о чём, Яна уходит к себе, а я вновь остаюсь один на один с собственными мыслями, которые вновь сворачивают не туда. Полночи я кручусь на подушке и не могу заснуть, и даже тот факт, что завтра будет чертовски трудный день, не действует на меня как снотворное.

Утром встаю не выспавшаяся от слова совсем, и собираюсь в универ, словно на эшафот, на целых полчаса дольше, чем обычно. Это не ускользает ни от внимания Яны, ни от зорких глаз родителей.

— Знаешь, колокольчик, мы тут посоветовались с мамой и решили, что поддержим тебя в твоём решении перевестись, — твёрдо говорит папа. — Ты — одна из моих любимых дочерей, и неважно, где ты будешь учиться. Главное, что у тебя всё будет в порядке, и ты будешь счастлива.

Я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы, и вместе с тем появляется ощущение, что я горы могу свернуть одной лишь силой мысли. Такая поддержка со стороны родителей дорогого стоит, так что из дома навстречу всем возможным трудностям я выхожу твёрдой походкой — сегодня я этим самым проблемам буду не по зубам.

— Не трусь, колокольчик, — улыбается Яна, когда мы садимся в мою «Hyundai i30 3DR». — Вот увидишь, всё будет хорошо.

Я выдыхаю в ответ на эту чересчур оптимистичную реплику, но в который раз радуюсь, что мы с сестрой учимся в одном университете. Правда, почему Влад выбрал своей жертвой именно меня, а не её, хотя мы похожи как две капли воды, мне было непонятно.

Украдкой бросаю взгляд на сестру и понимаю, что отличие всё же есть: она очень активная и уже встречается со звездой университетской футбольной команды, который за один только взгляд в её сторону вытрясет из тебя всю душу; и я — тихий, спокойный, не способный на авантюру ботаник. Иногда, глядя на сестру и её парня Андрея мне невольно становилось завидно: я тоже хотела, чтобы меня так защищали.

На парковке Яна сразу испаряется к своему любимому, предоставив меня самой себе, и в её отсутствие мои бравада и боевой настрой стали заметно улетучиваться; особенно после того, как я издали заметила припаркованный «Эскалейд» Влада.

Дурацкий внедорожник, словно монстр из фильма ужасов преследовал меня последние два года; не знаю, как я всё это выдержала и не сбежала с универа ещё в самом начале.

— Привет, куколка, — слышу я приторно-слащавый голос — он говорит так специально для меня, и меня привычно мысленно выворачивает наизнанку. — Что с лицом?

Делаю ехидное выражение.

— А что, разве я сегодня не такая обаятельная, как всегда?

Несмотря на его явное желание меня проводить, я совершенно не горю желанием видеть его рядом, поэтому, не сбавляя скорости, иду прямо ко входу, но на полпути Влад меня догоняет.

— Какая ты колючая, — улыбается он как ни в чём не бывало. — Почему?

— Влад, пожалуйста, давай хотя бы не сегодня!

— А когда, если не сегодня?

И вот это продолжается уже два с лишним года — с тех пор, как на какой-то университетской вечеринке Гаранин рассмотрел меня в толпе девчонок и решил, что я «по любому стану его». Так что о том, что такое тихая спокойная жизнь я вспоминаю с тоской и горькой печалью.

Я дохожу до своего исторического факультета в сопровождении нежеланного поклонника, пока девочки пачкали слюнями мраморный пол.

«Господи, да заберите его уже хоть кто-нибудь! — мысленно обращаюсь к каждой встречной девушке. — Даже с бантиком отдам!»

Но увы, как остальные ни пытались перетянуть внимание Влада на себя, оно так и оставалось за мной. Единственное, что спасало меня от окончательного помешательства — Влад учился на факультете журналистики.

Всю первую пару я сижу как на иголках, потому что не представляю, как подать заявление на перевод, чтобы об этом не узнали ни Влад, ни его папаша-ректор, потому что стоит им узнать — и мои мучения никогда не закончатся.

На перемене выхожу в коридор и первое, что вижу — спина Влада; чуть впереди замечаю Яну и отчаянно машу ей рукой. Близняшка замечает мой панический взгляд, и бойко подскакивает к Владу, начав расспрашивать его о всякой ерунде, но этого достаточно, чтобы я успела прошмыгнуть в соседний коридор.

До кафедры рукой подать, и, хотя кабинет ректора находится в другом крыле, сюда я пробираюсь на цыпочках.

Здесь непривычно тихо и немноголюдно, и я, вдохнув побольше воздуха, подхожу сразу к секретарю. Правда, открыть рот не успеваю — кто-то мягко дёргает меня за локоть в сторону; пискнув, поворачиваюсь к источнику моего испуга: на меня смотрят проницательные глаза Виктории Эдуардовны — преподавательницы антропологии и по совместительству завкафедры, которую я до чёртиков боюсь.

— Что ты здесь делаешь, Озарковская?

Что-то замечаю в её глазах — не знаю, что именно — но это заставляет меня выложить ей свою просьбу помочь с переводом.

Пару долгих секунд она внимательно смотрит на меня, потом оглядывается по сторонам и втаскивает меня в свой отдельный кабинет. Я с надеждой смотрю на неё и молюсь всем богам, чтобы всё получилось.

— Знаешь, меня очень напрягает тот факт, что приходится «валить» на экзаменах такую способную студентку, — говорит она наконец, и от услышанного мои глаза удивлённо распахиваются. — Я не привыкла, чтобы мной командовали, словно комнатной собачонкой. Мне уже почти шестьдесят лет, а тут со мной обращаются, как рабыней — поди туда, сделай то.

Справедливости ради стоит сказать, что на свой возраст она не выглядела ни капли; поговаривали, что она даже бегом занимается — пару раз её видели в парке. К тому же, во всех новинках двадцать первого века вроде компьютера и смартфона она разбирается довольно неплохо.

От разгорающейся внутри веры в лучшее в горле застревает комок, который я никак не могу проглотить.

— Так вы поможете мне?

Виктория Эдуардовна кивает, и на её губах появляется намёк на улыбку.

— Помогу.

Она садится за свой стол и даёт мне пошаговую инструкцию: что именно от меня требуется, чтобы я смогла перевестись.

— Чем скорее ты всё сделаешь, тем лучше, — строго напутствует она. — Никому об этом не говори — слухи расходятся быстро; ректору на подпись твой приказ о переводе всё равно придётся представить, но мы сделаем это, когда уже всё будет решено на сто процентов.

От накатившего облегчения на глаза наворачиваются слёзы, и мне приходится наклонить голову и спрятаться за волосами, что женщина не увидела их.

Заявление о выдаче академической справки я пишу здесь же, под чётким контролем Виктории Эдуардовны; она его принимает и морально готовит меня к тому, что эту самую справку придётся ждать в лучшем случае десять дней. После этого ещё десять понадобятся для того, чтобы меня отчислили и перевели в другой ВУЗ, где мне придётся обращаться в приёмную комиссию с копией зачётной книжки и сдавать вступительные экзамены, а после ликвидировать разницу в предметах в виде «хвостов».

От маячившей на горизонте перспективы спать над учебниками меня заранее мутит, но это всяко лучше, чем сидеть здесь и делать то же самое, но без возможности в конечном итоге увидеть свой диплом.

В аудиторию возвращаюсь окрылённая до нельзя, и, замечтавшись, врезаюсь в Яну.

— Ну что? — нетерпеливо спрашивает она.

— Кажется, получилось, — возбуждённо отвечаю ей.

Обнявшись, мы дружно скачем от переизбытка эмоций и не замечаем нависшей над нами опасности в лице хмурого Влада.

— И чему вы тут так радуетесь? — раздаётся за спиной его леденящий душу голос. Внутри всё обрывается и холодеет. Надеюсь, он не видел, откуда я шла…

Поворачиваюсь к нему слишком резко; если б не держалась за сестру — точно упала бы.

— Да вот, у Оли голова болела да вдруг прошла! — говорит Яна первое, что приходит в голову. Хотя если подумать — перевод в другой ВУЗ и есть моя головная боль. — У неё адские мигрени, аж сиреневые нолики перед глазами пляшут.

Для правдоподобности ещё и языком поцокала, а я приложила все усилия, чтобы в голос не засмеяться.

— Чего мне не сказала? — хмурится Влад, и моё веселье тут же испаряется.

Несмотря на такой большой срок, я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что за мной со стороны Гаранина идёт практически круглосуточное наблюдение. Вообще, если бы он не был таким назойливым, возможно, я и обратила бы на него внимание, но Гаранин решил пойти дальше и, после просьбы его папы меня стали валить практически на всех экзаменах, зачётах и практиках — хватало лишь на то, чтобы я с горем пополам закрывала очередную сессию. Но такое будет длиться недолго: если к исходу весны я не скажу Владу «да» — о получении диплома можно будет забыть, а мне не хотелось спускать коту под хвост четыре года обучения, которые я проводила вовсе не в клубах, в отличие от того же Влада.

А ещё меня безумно бесило это потакание детским капризам со стороны Гаранина-старшего. Что, нынче мужчины разучились своими силами добиваться понравившуюся девушку? Или просто мужчины перевелись, и без помощи всемогущего папочки не обойтись?! Какой вообще уважающий себя ректор опустится до того, что валить студентку просто потому, что она отказалась от роли безвольной куклы в руках его сына?!

— Потому что я уже взрослая девочка и могу сама разобраться со своими проблемами, — бурчу в ответ.

Влад подходит опасно близко.

— Сколько ещё ты будешь от меня бегать? — с придыханием спрашивает он, а меня вновь выворачивает наизнанку.

— Ты имел в виду, сколько ещё Андрей Евгеньевич будет угрожать преподавателям увольнением, если меня не будут продолжать «валить»? — выхожу из себя.

Вообще я по природе человек неконфликтный, ко всем отношусь одинаково положительно — до тех пор, пока человек не покажет мне свою настоящую суть. Тогда я как по волшебству превращаюсь в инквизитора, и с моим расположением человек может смело попрощаться. Спасибо генофонду — говорить в глаза правду, какой бы она ни была, и при необходимости не щадить чувства других я умела.

На мои слова Гаранин морщится, словно у него самого мигрень; находиться рядом с ним, когда он недоволен — второе по счёту моё «любимое» занятие после самого Гаранина, потому что в таком виде он словно сбрасывал с себя маску, и я могла лицезреть его вторую — истинную — личину под шелухой смазливости и приторных речей.

— Осторожнее со словами, куколка, — шипит он, и на мгновение мне кажется, будто я смотрю фильм ужасов со своим участием. — Ты хорошенькая, но не настолько.

Где-то внутри начинает шевелиться что-то очень похожее на первобытный ужас, потому что за предыдущие два года Влад позволял себе многое, но голоса никогда не повышал.

Пока я смотрю на его удаляющуюся спину, испытывая двоякие чувства — потому что хотелось, чтоб он уже переключился на кого-нибудь ещё, и в то же время мне было его нестерпимо… жалко.

— Сдаётся мне, что очень вовремя ты решила переводиться именно сейчас, — шепчет мне на ухо сестра. — У парня уже терпение по швам трещит и нервы сдают.

Киваю и прикидываю, когда именно Влад узнает о том, что я трусливо сбегаю, как крыса с тонущего корабля.

— А ты зачем приходила-то? — спрашиваю у Яны, которая учится на худграфе — на два этажа ниже.

— Узнать, как всё прошло, — удивлённо распахивает она глаза. — Ну и поддержать — тебя же вечно этот садист-изверг караулит, а при мне он может не такой смелый будет.

Недоверчиво смотрю на сестру и усмехаюсь.

— Ты что, серьёзно в это веришь? Да он же как танк — прёт вперёд несмотря ни на что! — выплёскиваю недовольство. Яна по-детски гладит моё плечо, и я выдыхаю. — Если б его поступки были на благо направлены — цены б ему не было…

Мы расходимся каждая по своим факультетам и не видимся вплоть до конца учебного дня, и всё это время мне как-то удаётся не натолкнуться на Влада в коридоре: почему-то мне казалось, что стоит ему посмотреть мне в глаза, как он сразу догадается о моём «Плане побега[1]».

На парковке замечаю «Эскалейд» и Влада рядом с ним, который явно выискивает меня; обойти его так, чтоб он меня не заметил, вариантов нет; я в любом случае попаду ему на глаза. Чувствую себя сейчас как ребёнок, который разбил любимую мамину вазу и теперь думает, как бы не попасться.

— Куколка, — хищно скалится он.

Господи, ну когда всё это закончится?

— Слушай, Гаранин, почему бы тебе не найти себе уже кого-нибудь, кто сам хочет быть с тобой? — нервно ворчу.

— Я ведь говорил, что мне так не интересно, — ерошит он свои волосы, окидывая взглядом парковку и посылая половину девчонок в нокаут. — К тому же, тебе от меня долго не бегать — твоё время уже на исходе.

При этом он улыбается так, словно победа надо мной уже у него в кармане.

— Я лучше вылечу отсюда с волчьим билетом, чем стану встречаться с мальчишкой, который побежал к папочке, когда кто-то отказался исполнять роль его игрушки!

Эту тираду выдаю на одном дыхании и собираюсь уже двинуться в сторону своей машины, когда чья-то рука вцепляется в мои волосы, до боли сжимая их в кулаке.

— Ты думаешь, что я с тобой в игры играю? — взрывается Влад, притягивая меня к себе.

И я поспешно подхожу, потому что болевой порок у меня ужасно низкий, а его кулак в моих волосах даже не думал разжиматься. А ещё меня до чёртиков пугала мысль, что никто из проходящих мимо студентов ни за что не рискнёт ради меня связываться с сыном ректора…

— Убери-ка ты руки, Гаранин, — с облегчением слышу за спиной голос Андрея.

Хватка на моих волосах ослабевает, и я на всякий случай отбегаю от внезапно спятившего Влада подальше.

— Не лезь не в своё дело, Хмилевский, — высокомерно скалится Влад.

Андрей отвечает ему той же усмешкой.

— Ты делаешь больно сестре моей девушки, так то это очень даже моё дело.

Я с благодарностью смотрю на Яну и её парня и понимаю, что именно сестра была инициатором моей защиты.

— Что, рассчитываешь стать частью семьи? — вновь язвит Влад.

— Он уже часть семьи, — не сдерживаюсь я. — Потому что в отличие от тебя знает, что значит любить кого-то, понятно тебе, больной придурок?!

Убегаю с его глаз быстрее, чем он успевает среагировать, не став ждать Яну: сестру было кому защитить, если что.

Выруливаю с парковки и в зеркале заднего вида ловлю грозный взгляд моего мучителя, который пока что не догадывается о том, что его «игрушка» скоро сбежит. Вообще-то мне было очень жаль прощаться с этим местом — статус — не статус, а преподавательский состав здесь очень сильный; вряд ли в другом ВУЗе будет такой же. И всего этого можно было бы избежать, если бы не чёртов Влад Гаранин со своей идеей-фикс сделать меня своей.

Все следующие десять дней, в которые я жду готовность академической справки, меня трясёт и колотит от страха; новое учебное заведение подбирала с особой тщательностью — как можно дальше от предыдущего места учёбы, чтобы Владу пришлось нелегко следить за мной. В том, что это будет, я не сомневалась ни грамма — новый ВУЗ должен быть указан в заявлении на отчисление — туда ведь будут предавать моё личное дело, а, следовательно, куда именно я подалась, для Влада не будет тайной.

По университету хожу буквально на цыпочках, и к концу десятого дня от нервного напряжения действительно начинаю мучиться если не мигренями, то головокружением — точно. Особенно меня расстраивает новость о том, что справка всё же будет готова через две недели, так что мне остаётся ждать ещё четыре дня. Моё эмоциональное напряжение уже истерически вопит и требует расслабления, и в конце концов я перегораю настолько, что даже таскающийся по пятам Влад воспринимается как-то побочно. Ему даже не удаётся давить на меня, потому что свой максимум на нервной почве я уже давно перешагнула.

Из-за меня мучается и Яна, потому что мы как близняшки, чутко чувствуем настроение друг друга, так что сейчас страдали и выгорали мы обе.

На исходе двенадцатого дня Виктория Эдуардовна всё же радует меня, что справка готова, и я могу подавать заявление в приёмную комиссию на поступление в нужный мне университет; сейчас она самолично копирует мою зачётную книжку и подготавливает личное дело, а меня начинает трясти от страха, что ни один другой ВУЗ меня не примет.

На моё счастье университет истории и философии принимает меня быстро, несмотря на мои низкие оценки в зачётке — полагаю, им хватило тех знаний, которые я показа на вступительных экзаменах — так что я облегчённо выдыхаю, но всё же стараюсь не выглядеть слишком счастливой, чтобы Влад не насторожился раньше времени. Мой приказ об отчислении попадает в руки к секретарю, которая уносит его в другое крыло на подпись отцу Влада, и я с дрожью в коленках провожаю её удаляющуюся спину.

— Чего дрожишь, куколка? — раздаётся за спиной насмешливый голос.

Вот раздражает меня эта его привычка появляться из ниоткуда как раз в тот момент, когда я его меньше всего жду…

— Плохо себя чувствую, — чуть слышно лепечу я.

Отчасти так и есть: моё сердце колотилось как сумасшедшее и, кажется, не хватало кислорода.

— Что-то ты сдаёшь в последнее время, — хмурится Влад.

— Это твоё общество дурно на меня влияет, — огрызаюсь.

Полагаю, что такой смелой я стала только из-за того, что появилась возможность сбежать отсюда к чёртовой бабушке, но всё же с опаской поглядываю в его сторону: я всё ещё не забыла, как трещат мои рвущиеся волосы в его кулаке.

Влад усмехается и вкладывает руки в карманы джинсов.

— Ну так сдайся. Я сразу стану мягче.

Если честно, закрадывалась в мою дурную голову такая мысль, вот только я себя уважать перестану, если так сделаю.

— Пожалуй, лучше потерплю, — осторожно подбираю слова для ответа.

Но Гаранин мои слова воспринял по-своему.

— Погибаешь, но не сдаёшь? Уважаю. Вот только куда ты пойдёшь после? Снова вышка? И сколько ты так времени потеряешь? Ещё четыре года. Оно тебе надо?

Удивлённо распахиваю глаза и поворачиваюсь к нему: вот это мысли у сына ректора! По идее должен был быть умнее нас всех, вместе взятых, а на деле — дурак дураком. Если будет надо — потрачу восемь лет вместо четырёх, лишь бы подальше от него…

— Тебя в детстве на голову роняли? — с подозрением спрашиваю.

— Зря ты так, — добродушно ухмыляется он, а мне в голову закрадывается пугающая мысль о том, что он уже знает о моём переводе и подстроил какую-то подлянку — уж очень довольным он выглядел. — Могла бы получить всё, чего бы ни захотела: шмотки, побрякушки, популярность.

— Я тебе не чихуахуа под мышкой, чтобы одевать меня и выставлять напоказ, — устало бормочу ему, потирая лицо ладонями: я действительно устала. — Может, я тебя удивлю, но не все девушки помешаны на том хламе, который ты сейчас предлагал.

Случайно поворачиваю голову в сторону и замечаю спешащую секретаршу; внутри всё холодеет, но спросить у неё, как всё прошло, не могу по двум причинам: во-первых, Влад рядом, во-вторых, она ведь тоже не в курсе.

Проходит ещё целых три дня, прежде чем в коридоре меня за локоть вновь ловит Виктория Эдуардовна — очень вовремя, потому от очередной «лекции» Влада меня уже тошнит.

— Можно вас на минутку, студентка Озарковская? — строго спрашивает она, заставив ретироваться даже наглого Влада.

Говорю же, её все как огня боятся.

Мы отходим достаточно далеко, чтобы у Гаранина не было возможности услышать. По тому, как преподавательница пытается сдержать улыбку, я понимаю, что мои молитвы были услышаны.

— Всё в порядке, Оля, — с каплей гордости выдаёт она. — Андрей Евгеньевич подписал твой приказ об отчислении — думаю, он и сам устал от выходок своего сына.

Услышанное действует на меня как бальзам, да так, что подгибаются колени, и мне приходится ухватиться за руку Виктории Эдуардовны.

— Спасибо вам большое, — счастливо выдыхаю я.

В порыве чувств я оставляю быстрый поцелуй на её мягкой щеке, и лицо преподавательницы от удивления вытягивается, но мне уже всё равно.

Новая жизнь получила свой старт.

Месяц спустя…

— Видела бы ты сегодня Влада, — хохочет Яна в трубку, пока я бреду по главному корпусу — всё никак не могу привыкнуть к другому расположению кабинетов. — Молнии из его глаз могли бы спалить полгорода.

Тяжело вздыхаю, потому что хоть я и перевелась, привычка выискивать в толпе лицо Гаранина никуда не делась, а это раздражало. А ещё мне было немного одиноко без Яны: я не привыкла к тому, что рядом нет знакомых лиц и тем более сестры. Группа мне вроде попалась адекватная, дружелюбная и компанейская, даже вышло подружиться с парой девчонок, но я по характеру всё-таки консерватор, и к подобным переменам привыкаю довольно тяжело.

— А можем мы поговорить о чём-нибудь другом? — хмуро интересуюсь. — Мне Влада до конца жизни хватит с лихвой.

— Да, прости, — вздыхает близняшка. — Я чувствую, как тебе тяжело. Может, устроим вечером девичник? Только ты, я, мороженое и Джим Керри?

Я прикидываю в голове, сколько ещё «хвостов» мне предстоит сдать, чтобы хоть немного расслабиться.

— Да, давай, — соглашаюсь. — До вечера.

— Удачи!

Усмехаюсь, глядя на потухший экран: её пожелания удачи стали нашей ежедневной негласной традицией с тех пор, как я перевелась. Сначала это бодрило, а теперь раздражает, — здесь удача не поможет. Надо ишачить, не поднимая головы — вот тогда моя жизнь нормализуется.

За собственными мыслями совершенно не замечаю идущего мне навстречу человека и всем прикладом врезаюсь в него; правда, по ощущениям это больше было похоже на то, как если бы я въехала в стену. Чьи-то крепкие руки удерживают меня за плечи, и я морщусь: хватка настолько цепкая, что наверняка останутся синяки. Поднимаю голову и тону в карих глазах, которые по закону жанра должны были быть тёплыми, но почему-то не были; хотя цвет у них был необычный — будто смотришь на песчаное дно под водой. На несколько секунд мой мозг подвисает, и мне приходится тряхнуть головой, чтобы выскользнуть из плена глаз, и буквально тут же залипаю на его мягкие, чуть сжатые губы. Разве у парня могут быть такие чувственные губы?

А после я замечаю и выражение лица парня, о которого затормозила. Каким-то напряжённо-гневным оно выглядело. В душу закралось подозрение о том, что я нарвалась на «местного Влада», так что я на всякий случай выпутываюсь из цепких рук и отхожу на шаг назад.

— Прости, не видела, куда иду, — глухо бормочу извинение.

Парень просто кивает, и я считаю это достаточным основанием, чтобы уйти; правда, в конце коридора не выдерживаю и оборачиваюсь. По щекам расползается румянец, потому что парень провожает меня внимательным взглядом.

Стоит ли говорить о том, что весь оставшийся день сосредоточиться на учёбе не получается? Ни ко второй, ни к третьей паре из памяти не выветриваются ни его глаза, ни губы, и я уже практически не слышу даже собственное «я», не то, что голос преподавателя.

Когда пары наконец подходят к концу, и я выхожу на улицу, то понимаю, что сегодня, оказывается, невероятно солнечный день — впервые за последние две недели. Это знание действует на меня намного сильнее, чем все пожелания сестры вместе взятые, и губы растягиваются в улыбке. Сразу хочется что-то поменять в своей жизни, стать лучше, просто быть счастливой наконец.

Но увы, каждый день моей жизни полон невообразимых контрастов, и вот я уже чувствую себя так, словно только что семерых схоронила, а всё потому, что у главного выезда паркуется проклятый «Эскалейд». При этом сам Влад не выходит из машины, даже не глушит мотор, и мне становятся понятны его мысли: увязаться за мной до самого дома и зажать в моём же дворе.

На автомате резко отступаю, чтобы скрыться из поля его видимости, и уже в который раз в кого-то врезаюсь. От вцепившихся в плечи рук меня накрывает дежавю, и я вскидываю голову, чтобы узнать, кому не посчастливилось на этот раз.

В этот раз песочные глаза незнакомца слегка потемнели и прожигали насквозь арктическим холодом.

Перевожу взгляд на «Эскалейд» и замечаю, что Влад уже успел припарковаться и теперь направлялся к главному входу, но меня всё ещё не видел. Все мысли об извинениях напрочь выскакивают из головы, и я могу думать лишь о том, что мне срочно нужно сбежать.

Вырываюсь из стального капкана и сломя голову несусь в спасительный универ, в котором, в отличие от Гаранина, я уже неплохо ориентируюсь и прячусь на лестнице, ведущей на цокольный этаж. Я вижу, как Влад проходит мимо, которого тут же облепляют девушки и на его вопрос о том, где находится исторический факультет, дружно предлагают не только проводить, но и устроить ему экскурсию. Едва он пропадает из вида, я на тех же скоростях выскакиваю на парковку, отыскиваю глазами свою машину и буквально бегу к ней.

Парня, с которым я столкнулась уже дважды, замечаю через четыре машины от своей в компании четырёх парней. Они о чём-то оживлённо болтали, изредка смеясь, а вот он, несмотря на напускное веселье, выглядел каким-то… злым, что ли.

«Ну ещё бы, Олечка, — раздаётся в моей голове голос. — Ты бедному парню, наверно, половину костей переломала своими постоянными наездами!»

Тяжело вздыхаю и аккуратно выруливаю с парковки, радуясь как ребёнок, что мне в который раз посчастливилось обвести Гаранина вокруг пальца.

Иногда мне кажется, что план своей мести я продумал ещё до того, как увидел её в коридоре месяц назад. Наверно потому, что подсознательно ждал, что судьба столкнёт меня с этой сукой когда-нибудь — дерьмо из жизни никогда не уходит окончательно. Правда меня немного удивил тот факт, что девчонка меня не узнала — вон как разглядывала, словно первый раз в жизни видит. А ведь такие вещи, как «изнасилование», из памяти не сотрёшь даже бутылкой отбеливателя — травма на всю жизнь остаётся; а если не травма, то лицо «насильника» — моё лицо — должно было отпечататься в её памяти калёным железом.

Сначала, когда увидел её, первым желанием было хорошенько её напугать, чтобы жизнь здесь не казалась ей малиной — уж больно счастливым было её лицо. Но объятому пламенем ярости разуму этого было недостаточно — ему нужна была изощрённая пытка, которую эта стерва запомнит надолго.

— Ты чего опять грузишься? — хмурится Лёха, пока мы все вышагиваем в сторону парковки.

Я окинул глазами нашу компашку, которая с некоторых пор стала на двух человек больше, и невольно представил рядом с собой Олю — если бы не та её выходка в клубе, я вполне себе мог бы влюбиться.

— Отцепись, Шастинский, — бурчу в ответ. — Тебе присосаться больше не к кому?

— Да что ты на него внимание обращаешь? — хмурится Костян. — Этому пустобрёху только дай повод вставить свои пять копеек.

— Ты как, Ёжик? — вдруг спрашивает Макс. — Выражение твоего лица очень напоминает то, как выглядит Костян, который влюбился, но нифига не получается.

Я посмотрел на Матвеева: ситуация у него, конечно, адовая, но ему по крайней мере нужно просто добиться свою девчонку. А мне мою хочется в асфальт закатать.

Как по заказу замечаю предмет моих мыслей: Оля оглядывается по сторонам, выискивая кого-то, и спешит к своей машине. И тут у меня в голове что-то щёлкает — я наконец ясно вижу картину того, как именно должна начаться моя месть. По губам расползается предвкушающая улыбка: завтра этот мотылёк попадётся в мою сеть, потому что в своём обаянии я был уверен на сто процентов. И сейчас почему-то ощущал себя Ганнибалом Лектором, который нацелился на очередную жертву.

— Ооо, я знаю это выражение лица, — стонет Лёха и демонстративно отодвигается от меня на пару шагов. — Щас где-то рванёт.

— Да, мой мозг от твоего дибилизма как раз закипает, — усмехаюсь в ответ.

Шастинский что-то бормочет в ответ, но мои мысли уже далеко: я расписываю свой план пошагово, как инструкцию по ремонту автомобиля; только в случае Оли это будет демонтаж. Сейчас конец января; влюбить в себя девчонку не составит труда — примерно к середине февраля она уже не будет видеть никого кроме меня. Несколько дней она может думать, что абсолютно счастлива, и весь мир лежит у её ног, а после я покажу ей, каково это, когда твой привычный мир разбивается вдребезги.

Кир и Макс уезжают со своими девочками до того, как я озвучиваю идею сгонять хотя бы в кино для разнообразия, так что я с долей скептицизма осматриваю оставшихся.

— Это все, кто выжил? — удивлённо вскидываю брови.

Лёха начинает ржать; даже Костян фыркает, несмотря на то, что для него жизнь — сплошная трагедия в последнее время.

— Я бы ещё и Матвеева до кучи исключил, — стреляет глазами в сторону друга Шастинский. — Он щас к своей Полинке рванёт, зуб даю.

— Мляяя, какой же ты пиздабол, — трёт ладонью лицо Костян. — Как с таким длинным языком ты дожил до своего возраста? Тебя надо было грохнуть где-нибудь в подворотне ещё лет десять назад.

Лёха притворно обижается.

— Тогда-то за что?

— Да взять хотя бы ту бомбочку, которую ты мне в капюшон подкинул, — ржёт Костя. — Хорошо хоть я куртку стащить успел!

— Ну, ты ещё детский сад мне припомни, — стонет Лёха и направляется к своей машине.

Ооо, чёрт возьми, вот я помнил его миску манной каши в моей постели во время тихого часа: Шастинский с горшка напрашивался на хороший мордобой.

Глядя на его удаляющуюся спину меня накрывает какой-то депрессняк: такими темпами скоро вся наша банда с клубов на магазины «Всё для дома» переключится.

На плечо опускается тяжёлая рука Костяна.

— Я тоже скучаю по прежним дням.

Вот тебе и сука-любовь.

Вообще-то, до тех пор, пока в нашей компании не стали появляться девушки, я никогда не задумывался о том, что наша банда может развалиться на части; что в один прекрасный день у каждого появится своя семья, и дружба отойдёт на второй план.

Что в один прекрасный день я могу остаться один со всей этой хернёй в больной голове.

Спасает меня только то, что я меломан — ни дня без музыки; и всякий раз в одиночестве мои барабанные перепонки разрывало к чёртовой матери от уровня громкости колонок в машине. Но уж лучше так, чем культивировать все эти взрослые мысли, которые в последнее время всё чаще взрывали мой мозг.

Вставляю ключ в зажигание, и на весь салон раздаётся песня Романа Бестселлера «Ветер»; подпевая, выруливаю с парковки и направляюсь прямиком в автосервис к отцу — давненько я там не появлялся. Копание в тачках — тоже неплохой антидепрессант, так что надо прописать его себе на каждый день.

Правда, сегодня лучше б я сюда не совался, потому что общаться с клиентами в моём и так бомбическом состоянии было попросту противопоказано. Но, когда за четыре часа до закрытия к тебе приезжает «чёткий пацанчик» на убитом в усмерть ведре, которое когда-то носило гордое название «автомобиль», и просит «привести его детку в порядок», потому что в шесть утра он с семьёй собирается «свалить на юга» — это блять феерический дибилизм. Я загнал машину на подъёмник, осмотрел со всех сторон, и меня чуть не хватил инфаркт: генератор воет, рейка течёт, трансмиссия накрылась медным тазом… Не удивлюсь, если он её по запчастям склеивал, пока сюда собирался; как в конечном итоге этот мудила на ней до сервиса доехал — загадка века.

А когда этот охреневший ещё и попросил сделать скидку, я потерял тормоза; от посыла нахер с моей стороны его спасли парни из соседнего бокса. Ну и грозный взгляд отца в мою сторону, у которого, несмотря на внутренний настрой «клиент всегда прав».

Даже если клиент- долбоёб.

До дома добираюсь злой как чёрт — съездил блять успокоить расшатанную нервную систему… Но после учёбы всё равно собираюсь связать свою жизнь с тачками — как бы я ни любил психологию, это больше напоминает хобби; ну или для общего развития, на худой конец.

Дома первым делом целу́ю маму — единственная вещь, которую я делаю постоянно на протяжении всей жизни — и в этот раз она благоразумно не задаёт мне вопрос «Как дела?»: на моей роже и так горит неоновое «ХРЕНОВО» крупными буквами. Быстрый ужин и примерно час — тренировка в небольшом спортзале, под который выделили две задние комнаты в доме: подтягивания на перекладине, отжимания от пола и беговая дорожка. Когда хватало сил — тягал штангу или гири, но вчера я безумно поздно лёг и жесть как рано встал, а организм требовал отдых и ни на какие уговоры и сделки не шёл.

Падла и тот против меня.

После всего — быстрый душ, и вот я уже заваливаюсь на кровать как подкошенный и просто лежу, уставившись в потолок. Целый день ходишь, скалишься как идиот, шутишь как клоун, какие-то второсортные истории рассказываешь, а вечером лежишь в кровати и понимаешь, что у тебя в душе — огромная Чёрная, мать её, дыра, от которой никуда не деться и ничем не заткнуть. И если до этого и было кому-то дело — помочь они всё равно не могли.

Правда, завтрашний день обещает быть если не захватывающим, то по меньшей мере интересным, потому что я собираюсь активировать функцию мстительного засранца, хотя до сих пор, несмотря на временами дурацкий характер, и мухи не обидел.

Под такой аккомпанемент мыслей меня благополучно вырубает.

Утром встаю по будильнику и даже начинаю собираться в универ, а после до меня доходит, что план мести придётся отложить до лучших дней, потому что сегодня суббота, а я, дебил, благополучно забыл об этом. Когда организм работает на износ — будь то учёба, работа или бухло — дни летят незаметно и как-то обидно мимо.

Заваливаюсь обратно на постель, но грёбаный сон как рукой сняло, — да здравствует подъём в выходной в семь утра! Как меня это бесит — не найдётся ни одного матного слова, чтобы передать весь внутренний спектр чувств.

Итак, у меня два варианта проведения выходных на выбор: поехать в автосервис и проторчать под днищем чьей-нибудь тачки все двое суток или же эти двое суток безбожно пробухать, но тогда печень помашет мне платком и утухнет нахрен. Был ещё, конечно, третий вариант: разузнать адрес Оли — миловидная секретарша с истфака с четвёртым размером сдаст с потрохами всю её биографию, стоит мне только улыбнуться — и покараулить её во дворе, но это уже попахивает сталкерством, а мне оно нахрен не упало. В конце концов, отомстить я всегда успею — до выпуска ещё почти полгода.

Решить чёртову дилемму «автосервис-клуб» в одиночку не получается, так что приходится брать «помощь зала»: хватаю с тумбочки телефон и открываю общий чат.

«Есть кто живой? Как насчёт сгонять в клуб вечером?»

Чат молчит мёртвой тишиной минут десять, прежде чем я получаю сообщение от Шастинского.

«Вот ты сука! — уже по тону слышу его дикий ор. — Ты вообще в календарь и на часы смотрел???»

Автоматически перевожу взгляд на часы с датой в углу экрана. Вот же гадство!! Напрашивающемуся на приключения мозгу показалось, что если он не спит — то не спят все.

«Да ладно, хорош дрыхнуть:), — ржу я. — Мимо тебя жизнь проходит, Шастинский! На том свете выспишься. Не всё же мне одному страдать!:)».

«Не верю, что говорю это, но я поддерживаю Лёху, — пишет Макс. — Ну ты и падла, Ёжик! Чё тебе не спится в выходной?!»

«Не спится или не спиться — вот в чём вопрос!:)» — вставляет Костян, и по тону его сообщения я понимаю, что кто-то уже с утра в говно.

«А ты где уже нализаться успел? — офигевает проснувшийся Кир: не только я понял состояние друга. — Время — полвосьмого утра!»

«Ну, это вам утро, а я ещё не ложился даже», — отвечает Матвеев.

«Ууу, Остапа понесло:), — ржёт Лёха. — Видать, хорошо вчера к Полине съездил».

«Я при встрече тебе по морде съезжу! — бурчит Костя, и буквально вижу, как при этом хмурится его лицо. — Давно надо было это сделать, ещё в детском саду! Вон Ёжик в тумане не даст соврать».

Ой, бля, ну всё…

«Если человек идиот, то это надолго… — вклинивается Кирюха. — Короче, вы как хотите, а я пас. И вообще я спать пошёл».

«Предатель! — шлю ему в след: он после свадьбы вообще всё чаще начал сливаться. — Сам ты в тумане, придурок… — набираю уже Костяну. — Где носит твою пьяную задницу?»

«Поедешь бухать за компанию?:)» — вновь ржёт Лёха, а мне начинает казаться, что съездить по его роже — не такая уж плохая идея.

«В баре «Сухой закон», — отвечает Костян.

Бляяя… Вот просто рукалицо… Знаю я этот бар; он как Лёха в нашей компании — катастрофа среди всех остальных баров. Мало того, что находится у чёрта на рогах, так ещё и ассортимент там — прости, Господи. Спалишь весь внутренний мир нахрен и не будешь знать, какой дряни сожрать, чтобы всю эту херню вылечить.

Откуда я знаю? Года два назад нашу пьяную братию дружным табором занесло в этот клоповник — перебрали дешёвого пойла, а после еле ноги унесли от местного контингента; мордобой был знатный — у меня вон до сих пор на левом предплечье рубец от разбитой бутылки текилы виден.

А вот Костяну, походу, не хватило впечатлений…

Будь моя воля — ни за что больше не сунулся бы туда, но не бросать же друга в беде…

«Сиди там, щас приеду!» — пишу я и, не дожидаясь ответа, выхожу из чата.

Собираться приходится на повышенных скоростях, потому что надеяться на то, что Костян реально будет спокойно сидеть и ждать меня, было глупо. Не удивлюсь, если к моему приезду полбара будет раскурочено нахрен; да и чёрт бы с этой забегаловкой — лишь бы Костян был там, а не попёрся куда-нибудь ещё.

По городу, как на зло, пробираюсь, собрав все пробки и светофоры — очевидно, сама вселенная хотела, чтобы Матвеев оторвался на славу. К самому бару я подъезжаю уже ближе к одиннадцати; торможу, подняв в воздух столб пыли, потому что здесь даже нормальной подъездной дорожки нет.

Внутри царит полумрак, так что Костяна я замечаю не сразу; когда глаза чуть привыкают, вижу его поникшие плечи у барной стойки.

— В чём дело, Матвеев? — усаживаюсь рядом.

Друг хмыкает и опрокидывает в себя рюмку коньяка.

— Она назвала меня комнатной собачонкой, — кривится.

Мои брови удивлённо ползут вверх.

— Полина?

— Она самая. — Он просит бармена повторить; тот зыркает на него выразительным взглядом «тебе уже хватит», но всё же наполняет ёмкость ещё раз. — Я знал, что будет сложно, но не настолько. Мне казалось, что всё дело только в том, что я чуть её отца не угробил, а она, оказывается, замуж собирается.

Непонимающе хмурюсь.

— Ну так и какого хрена ты от неё не отстанешь? Она ж не единственная девушка на планете.

Костян качает головой.

— До тебя не доходит, Корсаков. Я ВЛЮБИЛСЯ, блять, и избавиться от этого — это не то же самое, как вырвать лист из тетради. Я не могу отстать, понимаешь?! Мне нахуй больше никто не нужен!

Ещё одна стопка коньяка устремляется в его организм.

Эк его забрало…

И что блять за бабы нынче пошли?!

Даю бармену знак, чтоб мне налили то же самое — всё-таки Костяну пить в одиночестве не комильфо; да и я всё равно собирался заняться этим, правда, много позже, но какая разница?

Вкус у коньяка оставляет желать лучшего, но внутри приятно теплеет, мозги заволакивает туманом, и тело расслабляется.

Оглядываюсь в поисках какого-нибудь развлечения и замечаю Дартс в дальнем углу.

— Слышь, Хвостик, давай сыграем?

Костян следит за моим взглядом и хмурится.

— Мля, ты хоть в стену-то попади, — проводит он ладонью по лицу. — Вы ж с Максом снайперы никакие, тут полбара поляжет смертью храбрых.

— Да иди ты, умник, — притворно обижаюсь, но тут же лыблюсь снова. — Или ты чё, струсил, цыплёнок?

Костян пару секунд хмурится, а потом тоже улыбается.

— Провокатор хренов… Ладно, разок попробуем, но если кто-то помрёт после твоего броска — я тебя первый сдам.

Фыркаю в ответ и топаю к «безопасному» развлечению — хрен его знает, вдруг правда промахнусь…

Первый бросок делает Костян, который чересчур долго целится и всё же попадает в самый край мишени; правда, дротик тут же отваливается и падает на пол под мой дикий ржач.

А мой дротик реально попадает в цель — только не в ту, которую надо, а прямо в кружку с пивом к какому-то амбалу.

— Ну… Хотя бы никто не помер, — ржёт Костян.

Чешу затылок.

— Может, надо было чуток посильнее жахнуть?

— А я тебе щас жахну, малец! — ворчит амбал, выползая из-за стола. — Ты моё пиво испортил!

— Это дерьмо уже ничем не испортить, — не соглашается Костян. — Хотя почём мне знать, может ты такое же дерьмо, и тебе норм.

Ошалело смотрю на Костяна и по его сосредоточенной морде понимаю, чего он добивается — Полина взвинтила его, и сейчас ему хочется выпустить пар.

Прекрасно его понимаю.

Но, мать твою, надо ж было кого-то своей весовой категории выбирать!

— Костян, угомонись, а? Тут от бара щас пепелище останется.

— Так шабаш соберём, — не успокаивается Матвеев. — Зови парней, всё веселье пропускают!

Прикидываю, что парням всю эту хрень видеть не обязательно — ну разве что Шастинского можно припахать, но пока он приедет, мы оба уже будем ушатаны.

Оглядываюсь по сторонам в поисках «оружия», но на глаза попадается только пустая бутылка из-под текилы.

Я фыркаю.

Ну и хрен с ним, будет своеобразная месть.

Подскочить к бару не успеваю — распахивается входная дверь, и на пороге появляются Макс, Лёха и Кир. Мы с Костяном переглядываемся и скалимся во все тридцать два — вот теперь оторвёмся полным составом.

Но вновь прибывшие члены банды на веселье были не настроены от слова совсем — подошли к амбалу, выяснили причины стычки, оплатили ему новое пиво и выволокли нас на улицу — проветриваться.

— Два дебила — это сила, — хмурится Макс. — Какого лешего вы тут торчите?

— Я за Костяном приехал, — бурчу в ответ.

Вот же зануды, даже отдохнуть не дали.

— Ив какой момент «приехал за Костяном» превратилось в «набухался с ним за компанию»? — ворчит Кир. — Ну ладно у Костяна трагедия, но ты то должен был помнить, чем обернулся наш прошлый поход сюда!

— Ну занесло маленько, с кем не бывает, — тру ладонями лицо, чтобы скорее прийти в себя.

— Даже со мной такого не бывает, хотя я — человек-косяк, ты же в курсе, — не соглашается Лёха.

Непонимающе смотрю на парней: раньше ведь мы примерно так же и проводили почти каждые выходные, и никто никогда не нажимал кнопку «стоп» до тех пор, пока проблемы не были найдены.

Кидаю взгляд на Кира и Макса.

Ну да. У них ведь теперь есть ради кого становиться лучше.

А вот я такую не нашёл.

Внутри клокотала ярость — да, чёрт возьми, я впервые в жизни злился на парней; но раз такой способ расслабона мне больше недоступен, значит, найдём другой.

Разворачиваюсь на сто восемьдесят и топаю к своей машине.

— Ты куда это намылился, Ёжик? — раздаётся за спиной голос Кира. — Ты же на ногах не стоишь!

— Похуй, — бормочу в ответ и прыгаю в тачку.

Вот настроение сейчас реально дерьмо полное, так что лучше мне быть сейчас где-то подальше, где некому будет разворотить рожу или сломать пару рёбер.

Но вот так просто свалить не получается: прямо у меня на пути вырастает фигура Макса, который прожигает меня немигающим взглядом через лобовое стекло.

— Свали с дороги! — шиплю другу, которому приходится читать ответ по губам.

Он просто качает головой.

Мой движок ревёт как раненый зверь; я поддаю газ, намекая Максу о том, что мне сейчас не до шуток, но у того не дрогнул ни один мускул на лице.

Медленно выдыхаю и опускаю стекло.

— Чего ты хочешь? — хмуро спрашиваю.

— Чтоб ты в мою машину пересел, пьяный придурок, — не сдерживается он. — Если не хочешь повторить судьбу Костяна.

Блять, и ведь не отцепится теперь…

— За тачкой эвакуатор пришлю, — пыхтит он, когда я сажусь в его Лексус. — Какой же ты неисправимый дебил; я вместо того, чтобы провести выходной со своей девушкой, вынужден вытаскивать твою чёртову задницу из какой-то дыры.

— Я тебя сюда не просил приезжать! — бомбит меня. — Я не маленький мальчик, мне не нужна нянька!

— Да, одной тебе явно не хватит, их надо штук тридцать сразу… — шипит Макс, выруливая на магистраль. — Куда?

— В автосервис.

Оставшуюся часть пути мы проделываем в гробовом молчании — Макс всё ещё злится, а я просто не смогу сейчас разговаривать с ним по-человечески, потому что сам был похож на гейзер. Да и не хотелось мне «разговоров по душам». Даже с Максом.

В автосервисе я проебашил как проклятый двое суток подряд, от зари до зари — даже после закрытия заказы принимал и спать заваливался тут же, в зоне отдыха, на вполне себе удобном диване, который, само собой, для таких целей не был предусмотрен — слишком короткий. Но мне было абсолютно похрену — лишь бы выветрить неизвестно откуда взявшуюся ярость, напалмом выжигающую кровь в венах.

Работа без перерыва на отдых, восемь часов сна за двое суток и быстрые перекусы явно не способствуют улучшению настроения, так что в универ я ехал злой как чёрт; внешний вид тоже оставлял желать лучшего — одежда хоть и свежая, а вот лицо малость помято, и на башке — полнейший хаос.

Ну и похер. Где-то читал, что лёгкая небрежность добавляет привлекательности — вот и проверим; если свистят — самолично зафигачу жалобу в этот убогий таблоид.

Первым желанием было приехать, найти Олю, утащить её куда-нибудь и просто оттрахать до беспамятства; на десерт оставить парочку фраз, от которых её милые ушки свернутся в бараний рог — уверен, такого первосортного мата она никогда не слышала и вряд ли где-то услышит. Потом до боли хотелось расхерачить чью-нибудь морду до состояния фарша — быть может, тогда мне станет легче.

На парковке, стоит мне попасть в поле зрения парней, на их лицах застывают маски настороженности. Но это лишь ещё больше выводит меня из себя.

Выхожу из машины и чувствую на своём плече чью-то руку; поворачиваюсь к Максу, стряхиваю его конечность и просто иду в универ — нет у меня щас настроения изливать перед кем-то душу или упиваться сочувствием.

Первое, что попадается мне на глаза — Оля, как под заказ, спускающаяся по лестнице куда-то вниз; каштановые волосы переливаются в лучах рассветного солнца, заглядывающих в окно, серо-зелёные и пухлые розовые губы улыбаются…

И почему эта сука такая красивая? Мне было бы гораздо проще, если б она не выглядела как Ангел «Victoria’s Secret»…

Она не отрывает взгляда от экрана телефона, переписываясь с кем-то, и совершенно не смотрит по сторонам.

Ох уж эти чёртовы реалии двадцать первого века…

Торможу в аккурат напротив неё — что именно собираюсь сделать, я не знал, но она определённо подскажет мне, когда в очередной раз врежется в мою грудь.

И девчонка не разочаровывает — со всего маху впечатывается в меня; не обделённый быстрой реакцией, ловлю телефон, который вылетает из её пальцев и придерживаю за талию саму Олю. И, наверно, прижимаю её чересчур сильно; а, может, у меня просто давно не было секса, но девочка явно не дура, и прекрасно понимает, что именно сейчас упирается в её живот. Её зрачки расширяются и темнеют до зелени, губы приоткрываются, и я слышу тяжёлое дыхание.

Вот же шалава — уже сейчас готова к тому, чтоб я её взял.

Стискиваю челюсть: я ведь должен покорить и влюбить её, мать твою, а значит, никаких грубостей себе позволять нельзя.

Всматриваюсь в её глаза и злобно фыркаю: может, как раз чуток грубости ей и не помешает.

Впиваюсь в призывно приоткрытые губы болезненным для неё поцелуем; она охает от удивления, и я, пользуясь случаем, проталкиваю язык в её рот. Мне плевать, что нас сейчас видит весь универ или мои друзья, и что подумает обо мне эта Оля — сейчас мне было важно разжечь её и заставить гореть до тех, пока я не решу, что ей пора погаснуть.

Отрываюсь от неё и пытаюсь не выдать свою ярость, чтобы не спугнуть девчонку; вместо этого цепляю на губы обаятельную улыбку — в этом я мастер — и запихиваю её гаджет в задний карман её джинсов, как бы невзначай проведя рукой по её упругой заднице, отчего девушка краснеет как школьница. Едва успеваю сдержаться, чтобы не закатить глаза — тоже мне, недотрога…

По неизвестной причине мысль о том, что передо мной — двуличная стерва, охлаждает мой пыл; желание тут же сходит на «нет», и я радуюсь, что не придётся переться через весь универ, указывая на всех и каждого своей увесистой дубиной.

Оставляю девчонку наедине с её полным ошеломлением и очень надеюсь, что к следующему нашему столкновению она уже будет достаточно «нагрета», чтобы включиться в игру.

К счастью, мои парни не видели того, что произошло на лестнице, по сути, чужого факультета, но так даже лучше: меньше знаешь — крепче спишь. В аудитории подсаживаюсь к ним — меня уже вроде как не тянет бить людям морды, так что выражение моего лица стало попроще — и они вроде как немного расслабляются. Всю пару они трещат ни о чём, а у меня в голове проясняются детали плана, для реализации которого мне пока что придётся оставить наши попойки до лучших времён — всё-таки, голова должна быть ясной.

С этих пор каждый следующий день для меня начинался одинаково: я подлавливал Олю в коридоре и, если не подстраивал наши столкновения, то по меньшей мере посылал ей такие красноречивые взгляды и обаятельные улыбки, что она, кажется, на мгновение «ломалась» — застывала посреди коридора.

И вот что мне во всём этом не нравилось и бесило: стоило моему взгляду упасть на её полураскрытые губы, как мне до озверения хотелось впиться в них поцелуем; эта девчонка однозначно притягивала моё внутреннее «я», которому было плевать, с кем спать. Ей определённо не нужно было рождаться с такой внешностью, но отказываться от плана из-за этого я не собирался.

К четвёртому дню я стал замечать, что девчонка уже и сама выискивает меня глазами, а это значит, что я мог переходить к следующей стадии своего плана.

Это как раз был четверг; на улице стояла хмарь, но моему приподнятому настроению это не мешало. Я шёл из универа, на ходу представляя выражение лица Оли, когда я начну с ней «знакомиться», и думал, как лучше это сделать, когда сама судьба подкинула мне нереально охренительную возможность.

Я как раз подходил к парковке, когда увидел их: Олю и настырного мудака, от которого она старательно пыталась отвязаться. Эта картина заставила меня нахмуриться; нет, наличие возможного парня у неё меня не смущало, а вот то, как этот пижон на «Эскалейде» распускал руки, мне почему-то не понравилось.

— Влад, пожалуйста, прекрати таскаться за мной и мучить! — тихо умоляла его девушка. — Найди ты себе уже кого-нибудь по своему статусу и развлекайся на здоровье!

— Мне не нужна другая, — хмурится пижон и хватает её за руки, чтобы подтянуть к себе ближе. — Я ТЕБЯ хочу.

Мои брови сильнее сошлись на переносице: это МОЯ девчонка, и только Я могу делать ей больно.

Решительно подхожу к Оле впритык, перехватываю руки пижона одной своей и отвожу их в сторону; второй сводной рукой обхватываю девушку за талию и прижимаю её к себе.

— Слюни придётся подобрать, дружище, — с издёвкой говорю. — Эта девчонка не твоя и принадлежать тебе никогда не будет, так что советую сюда дорогу забыть, иначе колёса от твоего «Эскалейда» будут у тебя вместо конечностей.

Пижон вызывающе вскидывает подбородок.

— Думаешь, я испугаюсь пустых слов дерзкого мальчишки? Кто ты такой, чтоб я тебя боялся?

Окидываю его скептическим взглядом: вряд ли этот пижон старше меня, и всё же называет меня мальчиком? С фантазией по части достойного ответа противнику у него явно проблемы.

Решаю поиздеваться над ним ещё немного — благо, настроение этому способствовало.

— Егор Корсаков, — протягиваю ему руку с ехидной ухмылкой.

А вот пижон жать руку не спешит и, судя по всему, чувствует себя не очень хорошо — вон как побледнел, бедненький. Фамилию Корсаковых мало кто не слышал — она известна даже тем, у кого нет машины, просто потому, что наши автосервисы разбросаны по всему городу, а головной офис вообще расположен в самом центре — между крупным торговым центром «Искра» и салоном по продаже машин марки «Nissan». К тому же, параллельно с основным бизнесом отец занимался ещё и продажей уникальных запчастей для автомобилей, вроде смарт-шин, предупреждающих об износе, или блокировочной системы на лобовое стекло. Увы, стоили такие «примочки» недёшево, и позволить их себе могли лишь весьма зажиточные граждане, так что и в кругах повыше его имя тоже вертелось. Хотя не уверен, что этот недотёпа, стоящий передо мной, вхож в элитный слой.

Окидываю внимательным взглядом машину пижона: судя по тому, что парочка «Эскаледов» обслуживается в нашем автосервисе — есть у нас боксы и для других марок, помимо «Lexus» — этот маменькин сынок может быть одним из наших клиентов.

К слову сказать, птенчик как-то резко утух, вспомнил про «неотложные дела» и свинтил с радаров в мгновение ока.

Всё что я мог — это закатить глаза: все пиздаболы хороши только в словесном поединке, хотя этот даже в нём сильно проигрывал.

Под моим боком кто-то завозился; я перевёл взгляд на Олю, которая старательно выкручивалась из-под моей руки. Сжал её талию сильнее, заставляя пискнуть, и девушка переводит взгляд на меня.

— Не мог бы ты меня отпустить, пожалуйста? — тихо спрашивает она.

То ли из-за безуспешных попыток освободиться, то ли от моей близости девушка тяжело дышала, привлекая моё внимание к своим губам.

Вот же чёрт, Корсаков! Какого хрена ты вообще реагируешь на неё?!

— Кто этот клоун? — спрашиваю у девушки, уводя свои мысли подальше от её губ. Оля тяжело вздыхает.

— Знакомый по бывшему университету. Слишком… настойчивый; из-за него мне пришлось перевестись сюда.

Хмурю брови.

— А где училась до этого?

— В Государственном институте экономики и права.

Вновь закатываю глаза. ГИЭП и ГУИФ изначально негласно делят между собой первенство — кто круче. Когда заканчивал школу, я и сам собирался поступать туда, где училась Оля — меня, как и моих парней, готовы были взять даже без прохождения вступительных экзаменов. Но в итоге мы передумали по той простой причине, что самодовольных засранцев там много больше, чем нормальных адекватных людей.

А вот для простых смертных туда путь заказан.

Меня осеняет, и я перевожу взгляд на девушку, которая до сих пор прижата ко мне: кто она такая, чёрт возьми?

Пока я пытаюсь пробраться в её голову и узнать подробности её жизни, девушка изучает моё, лицо, вероятно, занимаясь тем же самым. Но Олин взгляд мне совершенно не нравится: такими глазами смотрят не на бывшего «насильника», а на парня, который «зацепил». Она что, настолько себя не уважает, что готова влюбиться в парня, на которого четыре года назад писала заявление?

Но её игру я оценил сполна. Так владеть собственными эмоциями… Кому-то явно забыли вручит «Оскар». Даже я не мог похвастаться таким самоконтролем, но это, скорее, оттого, что я в принципе не привык скрывать того, что чувствую.

Позволяю ей выпутаться из своих рук, и Оля тут же отскакивает от меня на шаг.

— Спасибо за помощь, — говорит она с лёгкой полуулыбкой.

Я киваю, и девушка устремляется к своей шоколадно-коричневой машине; фыркаю при мысли о том, что ей надо было покупать тачку стального цвета — как раз подошло бы её холодной лицемерной натуре. Напоследок она оглядывается, прежде чем сесть в салон, и вспыхивает, заметив, что я всё ещё за ней наблюдаю.

Двуличная стерва — краснеет будто по щелчку выключателя.

Слышу за спиной гогот парней и автоматически оборачиваюсь: они как раз выходят из универа и топают в мою сторону, а я рад, что они не застали Ольгу. И дело здесь не в стеснении — его я не чувствовал — а в том, что я банально не хотел знакомить её со своими друзьями.

— Чего такой кислый, Ёжик? — лыбится Лёха. — Съел лимонов больше, чем мог?

Мляяя, ну вот он когда-нибудь повзрослеет?

Очень некстати вспоминаю, как прижимал к себе девчонку, и грудь начинает разрывать от противоречивых эмоций: с одной стороны не получалось отгородиться от того, что меня с какой-то больной маниакальностью тянуло к девчонке, а с другой меня глушил гнев на неё за чуть не испорченную жизнь. Чуть-чуть не считается, конечно, но эту её попытку я должен ей вернуть.

Внутри становиться так гадко из-за себя самого, что хотелось побыть одному — наверно, впервые за всю мою жизнь.

— Ооо, я знаю это выражение лица! — качает головой Кир. — Если я опять узнаю, что ты торчишь в какой-нибудь забегаловке и ищешь себе проблем на свою задницу — видит Бог, твою жизнь ничто не спасёт!

Болезненно хмурюсь, потому что таких вариантов я не рассматривал, но после того, как Романов подкинул такую идею, мозги уцепились за неё с недетской силой.

Но парням об этом знать совершенно не обязательно, так что я киваю с самым невинным видом, и мы разъезжаемся в разные стороны.

Дома паркую машину на подъездной дорожке и хмуро бреду внутрь, на ходу мысленно роясь в баре отца в поисках чего-нибудь подходящего: на приключения меня не тянуло, а вот от возможности расслабиться я не мог отказаться.

Подхожу к бару и вытаскиваю оттуда джин «Бомбей Сапфир»: крепость у него такая, что меня с пары стопок должно унести в астрал и развеять нахрен все побочные мысли.

Впрочем, внутренняя лёгкость появилась уже после первой: то ли я давно не пил, то ли зря сделал это на голодный желудок, который теперь верещал адским голосом и умолял меня потушить пожар, сжигающий не только мысли, но и мои внутренности. Вот только хрен я это сделаю, потому что уж лучше перепаленные внутренности, чем перегоревший предохранитель в голове.

Правда, последнюю подлянку голова всё-таки устраивает: подкидывает воспоминание о том злополучном вечере четыре года назад, когда в один момент всё полетело в тартарары…

Четыре года назад…

Клубная музыка оглушала до разрыва барабанных перепонок, но для нашей пятёрки — упс, четвёрки: Лёха пока ещё не готов к таким увеселениям — это было привычно и уже вполне нормально. Несколько коктейлей покрепче и юбок рядом покороче — вот и весь нехитрый рецепт шикарного вечера. С тех пор, как Лёха загремел в наркодиспансер, мы впервые выбрались куда-то развеяться, потому что ещё чуть-чуть — мозг взорвётся нахрен, ибо мы уже окончательно выдохлись. Не знаю, как у парней, а мои нервы были натянуты как струна; я уже и сам не знал, чего от себя ожидать, если в обозримом будущем не позволю себе расслабиться.

Я сидел у барной стойки и провожал глазами своих друзей, которые поднимались в вип-зону в сопровождении трёх красоток, а меня с ними почему-то не тянуло, хотя такой способ расслабиться я тоже принимал. Просто мне хотелось чего-то… настоящего, что ли; пусть девушка не будет моделью, зато более земная, осязаемая.

Хотя о чём это я? Пьяному мне лучше не включать мозги, а то выходит какая-то ахинея. Я вообще пришёл сюда отметить с друзьями стабилизировавшееся Лёхино состояние, так что голову — нахрен, логику — в топку, и пусть всё идёт, как идёт.

Окидываю взглядом зал в поисках чего-нибудь оригинального и натыкаюсь глазами на девушку, пробирающуюся сквозь толпу к барной стойке; с минуту я непонимающе вглядываюсь в её лицо, пытаясь понять, что привлекло меня в нём, и только когда она оказывается достаточно близко, я понимаю, в чём дело.

Она плачет. Нет, не так — рыдает, отчего её тушь потекла и размазалась по щекам.

— Один «Лонг Айленд», пожалуйста, — кричит она бармену.

Мои глаза лезут на лоб: чтоб заказать такой коктейль, у неё должна быть либо очень большая радость, либо полный пиздец.

И, судя по тому, что девушка сейчас была больше похожа на панду, у неё явно второй вариант.

Бармен весьма оперативно исполняет её прихоть, и девушка залпом осушает стакан — от увиденного даже у бармена глаза на лоб полезли: нечасто увидишь девушку, которая будет такими темпами хлестать крепкие напитки.

— Что, всё настолько плохо? — спрашиваю, с интересом разглядывая незнакомку.

Если не зацикливаться на этих разводах на её щеках, то можно увидеть, что девушка очень красивая, хотя штукатурки на ней всё равно многовато.

— Что, прицепиться больше не к кому? — таким же тоном возвращает она.

Я хмыкаю.

Колючая.

Не люблю таких.

Но для разнообразия можно было бы и такую.

Девушка тяжело вздыхает и поворачивается ко мне лицом.

— Вот у тебя было так, чтоб в один день всё к чертям полетело? — печально спрашивает.

Фыркаю: в последнее время у меня практически каждый день конец света, хаос и кризисы — особенно после того, как мы буквально с того света вытащили Лёху и, чем могли, помогли семье Макса. Он вон до сих пор ходит опущенный ниже плинтуса; а временами злится так, что хоть вообще к нему не подходи — кусаться начинает.

— А то как же, — улыбаюсь девушке. Голова ещё вроде ясная, так что я вполне могу выслушать рассказ про чьё-нибудь несчастье. — Не хочу показаться сволочью, но когда кому-то так же хреново, как и тебе, становиться как-то легче.

Девушка улыбается уголками губ и просит бармена повторить её заказ.

— Так что же всё-таки случилось? — спрашиваю.

Незнакомка дожидается свой коктейль и выпивает половину прежде чем продолжить.

— У меня в семье проблемы, — хмурится. — И… с парнем немного.

Из груди вырывается обречённый вздох: чёрт, девочка уже занята, а я у меня табу на секс с такими.

— Изменяет?

Девушка болезненно морщится, и я понимаю, что своим предположением попал в самую цель.

— А ты почему пьёшь в одиночестве?

— У друзей в жизни полная задница, — отвечаю со смешком.

Вряд ли это слово может в полной мере дать оценку тому, что на самом деле твориться в жизни Макса и Лёхи.

Особенно Лёхи.

Примерно час мы проговорили ни о чём — никто из нас не хотел делиться деталями того дерьма, что творилось в наших жизнях, да и в душу против воли лезть никому не хотелось. Я сам не заметил, как за словами последовала выпивка, и вот я выпадаю из реальности настолько, что уже нихрена не соображаю, а потом и вовсе отключаюсь.

В себя прихожу уже дома — с жутким похмельем, под дикий крик матери. Головная боль раскалывала мой череп надвое, и скула подозрительно скулила и просила приложить к ней лёд. Подхожу к зеркалу и охреневаю от размера гематомы, которая багровеет на левой щеке.

Интересные, блять, новости. Хорошо вчера погулял, ничего не скажешь.

Краем сознания я пытался понять, в чём причина истерии матери, и почему получателем этой истерики был я. Уже после, примерно через час, когда после пачки аспирина я прихожу в себя, родители обрушивают на мою многострадальную задницу реальность: в клубе я изнасиловал девушку, которая накатала на меня заяву. Свидетелей в мою пользу найти не удавалось: бармен ничего не видел, мои друзья — тем более.

В общем, засада полная.

В отделение полиции я еду вместе с родителями — это несмотря на то, что мне уже есть восемнадцать. Следователь допытывается до каждой мелочи, и я выкладываю ему всё, как есть, потому что ненавижу, когда мне врут, а потому никогда не вру сам. Да там и рассказывать особо нечего: в интересующий его момент времени я уже был в полном астрале и нихрена не помнил.

Как итог — пять лет лишения и двести тысяч компенсации за моральный ущерб. Никак, захотела из меня денег вытянут, дрянь…

До суда меня отпускают под залог; первое, что я вижу, выйдя из кабинета — лицо этой самой дряни, которая прижималась к парню.

Очевидно, тому, который ей изменял.

Фыркаю и устремляюсь прямо к ней. Девушка меня замечает, и взгляд её становится каким-то затравленным. Если она таким способом пытается надавить на мою жалость, то ничего не выйдет.

Я взглядом обещаю ей «сладкую жизнь», потому что даже в неадеквате я ни за что не тронул бы девушку без ей согласия. А уж если я при этом ещё и на ногах не стоял, то ни о каком половом контакте не могло идти и речи. По крайней мере, с моей стороны; а если смотреть на ситуацию под таким углом, то возникал вопрос, кто именно из нас жертва насилия.

Выхожу под палящее солнце и попадаю прямо в «кольцо»: у входа меня стерегут парни, причём полным составом. На Лёху смотреть было жалко: не парень — бледная тень от прежнего Шастинского. Но сейчас он хотя бы твёрдо стоял на ногах.

Мы все вместе едем ко мне — думать, как исправить ситуацию; в то, что я не виноват, поверили и родители, когда научились слушать. На моё счастье решение проблемы пришло быстро: мы поехали в этот злосчастный клуб и направились прямиком к его владельцу. Предоставлять видео с камер наблюдения тот «вежливо» отказался, но отец пообещал ему годовой абонемент на бесплатное обслуживание тачки, если тот согласится.

И тот не подвёл, да и вообще оказался мужиком что надо.

Спускаемся в кабинет к начальнику охраны, и тот прокручивает нам плёнку до того момента, где незнакомка — а имён друг другу мы так и не назвали — подхватывает меня за руку, и мы, пошатываясь, шагаем куда-то в сторону туалетов. Того, что было дальше, никто никогда не узнает, но это и не было суть важно: того, что девчонка пошла добровольно, вполне хватит для очистки моей совести и доброго имени.

Я уже собирался было отвернуться, когда на экране показалось ещё одно знакомое действующее лицо: сметая всё и всех на своём пути, в сторону туалетов устремляется тот самый парень, к которому в участке прижималась девушка.

Рука инстинктивно потянулась к гематоме на скуле: ах ты сукин сын, вот откуда она взялась!

Ещё примерно через пару минут он вновь появляется на камерах, в этот раз волоча девушку за руку за собой; ещё через полчаса на камерах появляюсь и я — ушатанный в прямом смысле этого слова. Вот ко мне подходят мои парни, которые пили гораздо меньше, чем увлёкшийся этим делом я; Макс закидывает мою руку на своё плечо и тащит меня на выход на буксире.

Занавес.

Тихо охреневая от увиденного, получаю на руки копию видеозаписи, и мы расходимся по домам, договорившись встретиться завтра.

Наша следующая встреча с клубной незнакомкой состоялась на следующий же день: я приехал в отделение, заявив, что у меня есть доказательства моей непричастности, и попросил вызвать эту стерву сюда. Она приехала через сорок минут — в компании всё того же героя, подпортившего мой фасад.

— Иди-ка сюда, — подзываю её к себе, и девчонка бледнеет. — Надо поговорить.

Её верный Цербер порывается пойти следом, но по выражению моего лица девушка понимает, что третьему лицу в нашем разговоре не место, и просит его подождать её снаружи.

Чертовски верное решение, детка.

Недобро зыркнув в мою сторону на прощание, парень удаляется; девушка настороженно подходит ко мне.

С довольной рожей машу перед её носом коробочкой с диском.

— Знаешь, что это?

— Что? — неуверенно спрашивает она.

— Это видео из клуба, на котором отчётливо видно, что ты сама потянула меня в сторону туалета, — с улыбкой отвечаю. — Вздумала с моей помощью отомстить своему парню? Или срочно деньги на шмотки потребовались?

Девушка утыкается лицом в ладони.

— Ты не понимаешь…

— А ты права, — грубо прерываю её. — Я действительно нихера не понимаю таких, как ты. Мы же нормально разговаривали, даже понимали друг друга. Или тебе показалось, что сломать кому-нибудь жизнь — это охренительно весело?

А вот теперь шутки кончились — меня затопила ярость, стоило мне только осознать, что без этого видео я действительно мог загреметь за решётку.

А там с насильниками разговор короткий.

— Что ты собираешься делать с диском? — нервно интересуется.

Окидываю её чересчур внимательным взглядом.

— Отработать не хочешь? — с издёвкой спрашиваю я. Девушка напрягается, и я фыркаю — так и знал. — Есть у меня к тебе предложение. Тебя как, кстати, зовут?

Она потирает плечи и опускает глаза в пол.

— Оля. Оля Измайлова.

Вот тебе и раз. Такое безобидное имя, и такой стерве досталось.

— Так вот, Оля Измайлова, моё предложение до смешного простое: ты сейчас идёшь к следователю и забираешь своё заявление, а я отдаю тебе диск — памятный сувенир, так сказать. Видишь, какой я джентльмен: даю тебе возможность без позора свалить, хотя по-хорошему мне хочется тебя просто разорвать.

Девушка хмурится и даже о чём-то напряжённо думает — возможно о том, как бы меня обойти. Вот только в данной ситуации у неё нет другого выхода и не будет.

И, кажется, она это прекрасно понимает, потому что с хмурым видом заходит в кабинет. Выходит она минут через десять и протягивает мне телефон с фотографией другого заявления, в котором отзывает первое. Дарю ей сразу две вещи: диск и свою победную улыбку. Первое она тут же ломает и выбрасывает в мусор, а на второе — привычно хмуриться.

Из отделения выходим вместе; Оля тут же бросается на шею к своему герою и что-то сумбурно начинает ему объяснять. С каждым словом девушки его лицо всё больше мрачнеет, но девушка рассказывает ему явно не мою версию событий — судя по тому, что его убийственный взгляд был устремлён на меня. Он демонстративно сплёвывает и уводит Олю за собой, а я возвращаюсь домой и не могу припомнить дня счастливее, чем сегодняшний.

Я недовольно хмурюсь: чёртовы мозги вместе с их по-дурацки работающей памятью — стоит чуток перебрать, и самые важные воспоминания выпадают из жизни.

Зато цвет её глаз ты вспомнишь даже во сне.

Тогда, четыре года назад, я почему-то с лёгкостью дал ей уйти; сейчас же, стоило ей появиться на пороге моего универа, в груди словно что-то вспыхнуло — как у Макса, когда он узнал, что Никиту выпустили.

В этот раз девчонку от меня не спасёт даже её парень — если он всё ещё терпит под боком такую шалаву.

Не замечаю, как опустошаю половину бутылки, и голова снова уходит в отпуск, но теперь накосячить я не боялся: в родных стенах ничего не страшно.

Под громкий набат церковных колоколов, который без умолку звенит в моей голове, я пытаюсь вернуться назад в реальность. Рассудок просыпаться не желает от слова совсем, да и вспоминать вчерашний вечер после шестой стопки джина — тоже. Медленно приоткрываю один глаз, чтобы оценить масштабы катастрофы; так, ну я по крайней мере всё ещё дома, лежу в своей комнате на постели в спортивных штанах, хотя процесс переодевания не помнил, и вокруг царит относительный порядок — на места просились только те вещи, которые я разбросал утром.

Несколько минут просто лежу, не шевелясь, и жду, пока голова престанет звенеть. Когда головная боль устаканивается, я начинаю чувствовать другую — точечную пульсацию в районе правого уха. Тяну к нему руку, и пальцы нащупывают небольшое металлическое кольцо; сон снимает рукой, и я вскакиваю на ноги, отчего комната начинает кружиться, но связи с реальностью я не теряю.

Откуда в моём ухе взялся пирсинг, чёрт возьми?!

Вопреки всем своим отвратным отношениям к этой хрени вытаскивать его не решаюсь, ибо ухо горит адским пламенем. Пофигу, вытащу, когда заживёт и не будет болеть так, словно у меня там торчит кусок арматуры.

Тянусь за телефоном, чтобы проверить время, и замечаю кучу сообщений из общего чата, но вовсе не они привлекают моё внимание, а обычное смс, отправителем которого значился банк.

Хмурюсь и вчитываюсь в текст.

Перечитываю несколько раз прежде чем до меня доходит суть.

Я купил байк?!

Четыре года назад…

Это определённо самый худший день моей жизни.

Я плохо помню, с чего именно всё началось — кажется, я проснулась посреди ночи из-за сильного приступа тошноты, и еле успела добежать до ванной комнаты. На шум прибежали родители и в шоке уставились на меня — я не знала, что выгляжу настолько плачевно. О том, что у меня высокая температура, я догадалась по тому, что всю меня можно было смело выкручивать; лоб был липким от пота, лицо раскраснелось.

А ещё я с трудом стояла на ногах.

Дикая жажда, словно в горле поселилась пустыня Сахара, атаковала меня настолько внезапно, что поначалу першение в гортани я приняла за простуду. Не помню, чтобы я ещё когда-либо в своей жизни выпивала столько жидкости за одну ночь.

Чувствуя моё состояние, близняшка металась в постели, словно её мучил кошмар, но слава Богу, чувствовала себя нормально. Родители поначалу хотели отослать её к бабушке, но расстояние роли не играло — в конечном итоге ей всё равно было плохо.

К утру у меня начала шелушиться и зудеть кожа — настолько сухой она стала, несмотря на количество выпитой мною воды.

О том, когда в последний раз ела, я уже даже вспомнить не могла — в горло не лезло ничего, кроме жидкости. И когда после двух дней от такой жёсткой диеты у меня начали вваливаться щёки, родители перестали пичкать меня таблетками и вызвали скорую.

Как итог — острая кишечная инфекция.

Первые несколько дней у меня держалась температура под сорок градусов, я бредила и мучилась головной болью; мне нестерпимо хотелось отсечь её себе, лишь бы не страдать. Родители постоянно находились рядом и всегда в масках — чтобы не заразиться этой дрянью. Дотрагиваться до меня они тоже не решались — по той же причине.

Так в больнице я провалялась целую неделю, прежде чем организм начал вновь принимать пищу. Постепенно я восстанавливалась, но состояние всё равно оставляло желать лучшего — я чувствовала.

Яна пришла к исходу этой недели, потому что мучиться на расстоянии и видеть мучения друг друга — разные вещи.

Первое, что бросалось в глаза — её бледное осунувшееся лицо, будто она болела вместе со мной.

— Как ты? — слышу её тихий голос.

Вздыхаю, потому что можно было и не спрашивать: моё состояние написано у меня на лице.

— Отвратительно, — тихо отвечаю. — А ты?

— Примерно так же, — вздыхает близняшка.

Несколько минут мы сидим в полнейшей тишине, которая не напрягает ни меня, ни сестру, хотя по её лицу я вижу, что она хочет мне что-то сказать.

— Говори уже, в чём дело, — мягко настаиваю я, потому что если на сестру надавить, она будет молчать уже чисто из принципа.

Яна несколько минут молчит, и мне начинает казаться, что, возможно, она меня не услышала меня за собственными мыслями, когда близняшка наконец отвечает.

— У тебя никогда не было ощущения, что ты как будто проживаешь чью-то чужую жизнь, а не свою?

От неожиданности застываю посреди вдоха: уж очень непривычную тему она выбрала для разговора по душам.

— Что ты имеешь в виду? — хмурю брови.

Яна болезненно морщится — как раз в тот момент, когда я чувствую очередной приступ головной боли.

— Просто… Знаешь, иногда у меня такое чувство, будто я не в своём теле, что ли.

Да уж, прояснила ситуацию, ничего не скажешь…

— Я всё ещё не понимаю, о чём ты.

Близняшка тяжело вздыхает.

— Не знаю, как тебе это объяснить. — Она окидывает меня внимательным взглядом. — Мы ведь близнецы, разве ты ничего такого не чувствуешь?

Я прислушалась к своим ощущениям, но не почувствовала ничего, кроме гробовой усталости и слабости. Откидываюсь на подушки, потому что, хоть самое страшное и было позади, сил не хватало даже на то, чтобы просто сидеть, не напрягаясь.

— Нет, прости.

Очередной тяжёлый вздох.

— Ну может это оттого, что ты болеешь, — не слишком уверенно констатирует она возможное объяснение. — Вернёмся к этому разговору, когда ты окончательно придёшь в себя.

Но вопреки всему к этому разговору мы не возвращаемся ни в день моей выписки из больничного ада, ни через неделю, ни через месяц. Когда я не выдержала и сама начала разговор на эту тему, Яна лишь нахмурилась.

— Должно быть, это просто были галлюцинации, я ведь в какой-то степени болела вместе с тобой, — отмахнулась она.

Все мои дальнейшие расспросы заканчивались одинаково, так и не успев начаться — это всё «глюки», «бред», «игра воспалённого разума» и всё в таком духе. Примерно неделю я пыталась вытащить из неё хоть что-то, пока она вообще не начала заявлять, что такого разговора между нами не помнит. Больше давить на неё я не стала и последовала её примеру — махнула на всё это рукой.

А потом, примерно через два месяца после выписки мне приснился сон; вернее, это был скорее кошмар: на улице была глубокая ночь, а я бежала куда-то, на ходу захлёбываясь от собственных слёз. На дворе стояла зима, а на мне были надеты простые джинсы и тоненький свитер; на ногах и вовсе домашние тапочки. Я неслась, не разбирая дороги не только из-за бесконечного потока слёз, но и из-за того, что совершенно не знала, куда мне идти. Внутри огромной дырой зияла пугающая пустота, которая вместо безразличия причиняла адовую по мощи боль, отчего грудную клетку стискивало до белых пятен перед глазами, а дыхание срывалось истеричными всхлипываниями. Я не могла понять, в чём причина этой пустоты, но причиняла она жуткий дискомфорт. И во всём этом не было бы ничего пугающего, если б не одно «но».

Это было не моё тело.

Это была не я.

Хотя лицо, когда я посмотрела на него в отражении витрины, было вполне себе моим.

И всё же что-то было не так.

Я проснулась посреди ночи, в холодном поту, на влажных простынях, и не сразу поняла, где нахожусь, и как меня зовут. Хватала ртом воздух, словно вытащенная на лёд рыба, и никак не могла в полной мере насытить им лёгкие. Ощущение сюрреальности было настолько… реальным, что мне стало не по себе, и захотелось прочистить желудок.

Теперь я в полной мере ощутила то, что два месяца назад пыталась донести до меня близняшка.

Я вскочила с кровати и тихо прошмыгнула в комнату сестры; на приличия не хватало терпения, поэтому я просто включила ночную лампу на её прикроватной тумбочке и бесцеремонно растормошила Яну. Сестра потёрла сонные глаза и недовольно на меня посмотрела.

— Ты хочешь сказать мне что-то настолько важное, что это никак не могло подождать до утра?

— Совершенно верно, — нервно отвечаю, и Яна бросает на меня удивлённый взгляд. — Говоря о том, что ты — это не ты, ты имела в виду эти странные сны, не так ли?

Её лицо немного бледнеет и вытягивается ещё больше.

— Ты… Тебе тоже снились?

— Только что, — киваю головой. — Что всё это значит?

Сестра не может дать мне внятного ответа, хотя и я сама не могу его найти. Мы решаем эту головоломку почти до рассвета, когда уже нет смысла ложиться спать, потому через час вставать на учёбу, и в итоге приходим к выводу; что видим во снах друг друга, просто в повседневную жизнь вплетаются элементы фантастики, подсмотренные в фильмах или ещё что-то в этом роде.

После этой ночи подобное снилось нам ещё раза два или три, а после эти дурацкие сны пропали также неожиданно, как и появились. В качестве причины мы с сестрой остановились на той, согласно которой катализатором послужила моя болезнь, сделавшая наш рассудок уязвимым и впечатлительным, а всё остальное доделала фантазия. Так себе объяснение, конечно, но нам было проще поверить в это, чем во что-то сверхъестественное.

Настоящее время.

Я это к чему вспомнила-то…

Пугающие до чёртиков сны вернулись.

А мы с сестрой и близко не были больны.

Больше всего меня в этой ситуации напрягало то, что все действия «меня-не меня» во снах происходили ночью — я и так не питаю симпатии к темноте, а когда она ещё и оживает в твоём подсознании, в пору было запасаться «Валерьянкой».

В этот раз я одета по погоде: тёплая куртка, утеплённые джинсы и зимние ботинки; с неба лёгкими хлóпушками падали снежинки, город всё ещё по-новогоднему украшен, хотя атмосферы праздника уже не ощущается. Внутри уже нет той пугающей дыры, которая разрывала мою грудь болью четыре года назад, но приятного всё равно было мало; как ни выравнивай скомканную салфетку, складки всё же остаются. Причина такого внутреннего состояния по-прежнему оставалась для меня не ясна, но это определённо должно было быть что-то серьёзное, потому что теперь к боли присоединился ещё и лёгкий оттенок печали.

Мне, пересмотревшей «Сверхъестественного», со стороны это напоминало одержимость: мою душу выдрали из собственного тела и запихнули в тело моей несуществующей копии и заставили прочувствовать настолько реалистичные эмоции, как будто это и не сон вовсе.

В кармане вибрирует телефон, и я тянусь за ним, чтобы ответить на звонок; на дисплее отображаются чьи-то инициалы, но у меня словно шоры перед глазами — совершенно не могу разобрать имя звонившего. Едва палец тянет зелёную трубочку, как я вновь просыпаюсь в холодном поту на взмокших простынях — а ведь я уже успела забыть, каково это.

Самое удивительное — мы с Яной никогда не видим эти сны одновременно; если сегодня таким кошмаром мучаюсь я, то сестра спокойно спит в своей комнате, и наоборот. Так что, скорее всего, наша теория насчёт того, что мы просто видим друг друга, не так уж и безосновательна.

Стоит ли говорить, что после такого я в эту ночь больше не заснула?

Думаю, нет.

На учёбу собиралась вяло и безынициативно; если б не близняшка — вообще осталась бы дома досыпать, но Яна буквально вытолкала меня из квартиры и потащила вниз.

Во дворе, несмотря на раннее утро, группа школьников атаковала друг друга снежками, и на секунду я вспомнила собственное детство, которое прошло в деревне у папиной мамы, которая ушла от нас в мир иной шесть лет назад. Помню, что мы с сестрой стёрли парочку портфелей, используя их вместо ледянки, когда катались с горки — ох и досталось же нам тогда от родителей!

Мы с сестрой рассаживаемся каждая в свой автомобиль — они у нас были абсолютно идентичны, отличались только по цвету — у меня был шоколадно-коричневый, а у Яны — голубой. Иногда мы менялись машинами, и сестра говорила, что так я становлюсь полноценным колокольчиком.

Даже несмотря на то, что я ответственный водитель, мне очень хочется заснуть за рулём, и я пытаюсь всеми возможными способами не дать себе этого сделать: щипаю себя, хлопаю по щекам и включаю свою любимую песню «NiT GriT — Prituri Se Planinata by Stellamara (NiT GriT Remix)» так громко, что вибрируют стёкла.

Но сон с меня слетает, как только я паркуюсь на университетской стоянке и вижу Егора Корсакова в окружении друзей. Я разузнала о нём у своей одногруппницы Марины Серебряковой; как оказалось, о Корсакове знает весь университет — он и четверо его друзей были настолько популярны, что находились на одном уровне с «One Direction» — по местным меркам, разумеется.

Сейчас он стоял в окружении парней, двое из которых обнимали девушек, и так улыбался, что у меня начинало щемить сердце — не бывает настолько красивых идеально сложенных парней. А ещё мне не верилось, что из всех девушек универа он выбрал именно меня — я, может, и не дурнушка, однако вокруг было полно девчонок гораздо красивее меня. Но внутри меня жила маленькая Золушка, которая верила, что даже на таких, как я, принцы тоже обращают внимание.

Из динамиков донеслась песня Адлер Коцба & Timran — «Капучино», и я невольно вспомнила тёплые карие глаза Егора, которые приковывали меня к полу всякий раз, как я попадала в их капкан.

Егор меня не заметил. Пользуясь этим, я вышмыгнула из своей машины и торопливым шагом направилась ко входу. Корсаков был совершенно не похож на Влада, несмотря на то, что тоже в каком-то смысле преследовал меня. Он не уговаривал меня начать с ним встречаться, и вместе с тем его глаза обещали так много, что я каждый раз на мгновение теряла собственную личность. А когда он случайно дотрагивался до меня, по коже ползли огненные всполохи, будто по венам вместо крови текло чистое электричество мощностью в пару тысяч киловатт. Рядом с Егором дыхание учащалось, а сердце неслось бешеным галопом, словно соревнуясь с лёгкими по количеству сокращений.

А тот поцелуй на лестнице… Странно, что моё сердце в тот момент не разорвало грудную клетку и не выскочило прямо на ступеньки танцевать сальсу — таких эмоций я ещё не получала; и, хотя целовалась я не впервые, это был первый подобный поцелуй в моей жизни — искромётный и абсолютно нереальный. И с каждым днём я думала о нём всё больше.

Правда, кое-что меня всё же смущало: иногда у Егора был такой взгляд, будто он вот-вот потеряет тормоза и начнёт сносить головы — в прямом смысле этого слова. Каждый раз, когда я натыкалась на парня в таком состоянии, в горле пересыхало, и хотелось бежать без оглядки.

Не хотела бы я перейти ему дорогу.

Неосознанно прикладываю пальцы к губам, в очередной раз вспоминая наш поцелуй.

Я хотела бы стать для него кем-то другим.

А ещё мне очень хотелось повторения.

От подобной мысли щёки загорели огнём, словно я только что призналась в своём желании во всеуслышание. Осмотревшись по сторонам, я двинулась было в сторону своего факультета, когда за спиной раздался знакомый голос.

— Бежишь от кого-то? — вкрадчиво и спокойно спросил Егор, и я поворачиваю голову на звук его голоса.

Его лицо оказывается неожиданно близко; так близко, что я замечаю дикий предвкушающий блеск в его бездонных глазах.

В этих сводящих с ума глазах цвета песчаного дна, из-за которых все мои мысли растворились где-то у основания черепа.

Чёрт.

Мне приходится хорошенько тряхнуть головой и отвернуться, чтобы заново начать соображать хотя бы приблизительно адекватно.

— Вовсе нет, с чего ты взял?

Я хотела произнести это максимально безразлично, но дрожь в голосе с головой выдала моё внутреннее волнение, заставив Егора ухмыльнутся.

— Так оглядываются по сторонам, когда ищут кого-то или скрываются, — со знанием дела возражает парень. — Так какой вариант у тебя?

Приходится пару секунд размышлять над ответом: первый вариант поставит меня в неловкое положение, показав тем самым мой интерес к его персоне; второй вариант выставит меня слабой в его глазах, утвердив в мыслях о том, что я не в состоянии противостоять его возможному интересу ко мне.

— Мне кажется, что бы я сейчас ни ответила, у меня всё равно будут проблемы, — бурчу в ответ и продолжаю движение в сторону своего факультета.

Егор не отстаёт ни на шаг, и когда я, не сумев перебороть любопытство, смотрю в его лицо, то замечаю улыбку — невероятно открытую и совершенно мальчишескую. Если бы я была эгоцентричной особой, уверенной в собственной неотразимости, я бы сказала, что парень влюблён в меня.

Но я была совершенно другой, и мозг работал по-другому, поэтому я остановилась на том, что его просто позабавили мои умозаключения.

И я бы осталась при своём мнении, если бы его рука неожиданно не обвила бы мою талию, притянув к своему хозяину и заставив меня замереть на месте.

— Знаешь, проблемы будут тебе обеспечены, даже если ты вообще промолчишь, — заявляет парень с плотоядной улыбкой, от которой у меня спотыкается сердце.

Прежде чем я успеваю среагировать, Егор воплощает в жизнь моё желание — склоняет ко мне голову и накрывает мои губы своими. Этот поцелуй отличается от предыдущего своей нежностью, хотя по шкале крышесносности оказывается не менее сильным. Его мягкие настойчивые губы совершенно порабощают мою собственную волю, заставляя беспрекословно подчиняться, хотя я даже не помышляла о сопротивлении. Как раз наоборот — я тянусь к Егору каждой клеточкой своего тела, искренне отвечая на поцелуй, который, кажется, грозился спалить меня дотла.

— Тебе никуда от меня не деться, красавица, — рвано выдыхает он в мои губы.

Отпускает так же резко, как и обнял, и оставляет меня один на один с моей растерянностью и полнейшим хаосом мыслей.

Теперь уже на ватных ногах свой факультет, а сердце предательски жаждет следующей встречи с Егором.

Неужели я всё-таки ему хоть немножечко нравлюсь?

Из таких размышлений меня вытаскивает звук пришедшего на телефон сообщения от папы.

«Привет, ребёнок. После учёбы дуй сразу домой — есть вариант по твоему трудоустройству».

Только нечеловеческими усилиями мне удаётся сдержать восторженный вопль и не запрыгать от радости прямо посреди коридора. О моём желании стать независимой знали все члены семьи, но возможность трудоустроиться никак не представлялась: то работа находилась в области, то рабочее время приходилось на ночь, а подрабатывать официанткой родители мне категорически запретили.

Четыре пары пролетели как в тумане — то за мыслями о Егоре, то о работе — и мне очень хотелось верить, что в моей жизни наконец-то наступила светлая полоса. Как я ни гнала от себя подобные мысли, в голове всё равно мелькали картинки нашей с Егором свадьбы. Это было чересчур наивно и по-детски — полагать, что он когда-либо будет питать ко мне такие высокие чувства, потому что Марина поделилась со мной и информацией о его репутации, но девичья душа настолько мечтательная по своей натуре, что в итоге к концу учебного дня я уже видела нас в окружении внуков.

После пар я сломя голову неслась на парковку, не замечая ничего и никого вокруг, а на губах играла донельзя дурацкая улыбка, которую никак не получалось согнать. А когда врезалась в стену, которая оказалась тем, кто весь день не покидал моих мыслей, чуть не упала, но сильные руки надёжно поддержали.

— Хорошее настроение? — игриво спросил Егор, и у меня от его соблазнительной улыбки начал тормозить мыслительный процесс.

— Угу, — только и смогла промычать я.

Не знаю, чем бы закончились наши гляделки, если бы из омута колдовских глаз Егора меня не вытащил звук сообщения.

«Где тебя носит?» — Даже по буквам я видела, как сестра пышет нетерпением.

«Уже еду», — быстро набираю в ответ, выворачиваясь из рук Корсакова.

Делаю пару шагов и застываю на месте; моё хорошее настроение дарит крылья за спиной, и я решаюсь сделать то, чего никогда не позволила бы себе при других обстоятельствах — резко разворачиваюсь, подхожу к Егору и оставляю на его губах короткий, но чувственный поцелуй. Отрываюсь, не переставая улыбаться ошарашенному парню, и вприпрыжку мчусь к своей машине — ну а что, не всё ж ему можно делать такое.

На весь салон поёт «Lana Del Rey — Summertime Sadness», и меня эта песня заряжает ещё большим позитивом, если такое возможно.

Сегодня мои ноги едва касаются земли — настолько окрылённой я себя чувствую; Яна встречает меня чуть ли не в подъезде, слегка подпрыгивая от нетерпения, как будто это её, а не меня устраивают на первую в жизни работу.

— Ну, что за работа? — вместо приветствия прямо с порога спрашиваю я.

Родители переглядываются и усмехаются.

— Ты помнишь моего друга по армии, Демьяна Стрельцова? — спрашивает отец, и я киваю. — Он сейчас работает начальником миграционной службы; в одном из отделов освободилось место, не хочешь попробовать?

Мои брови удивлённо взлетают вверх: последний раз мы с дядей Димой, как я его называла, виделись, когда мне было четыре — они с отцом и парочкой товарищей по роте встречались у нас дома. Тот вечер я запомнила смутно, кроме одного момента: дядя Дима возился со мной, пока товарищи выпивали и вспоминали былые деньки. Помнится, Яна тогда была у бабушки — она очень болела, а родители не могли присматривать за ней.

— И чья это была идея? — всё так же удивлённо спрашиваю.

— Его, — коротко отвечает отец.

— Вот это да… Не думала, что по прошествии стольких лет он обо мне помнит.

Отец бросает странный взгляд на мать.

— Мы сегодня утром столкнулись возле налоговой; разговорились, и твоя мать пожаловалась, что тебе очень трудно найти работу, вот Демьян и предложил.

Мне всё равно малопонятно, почему его так заботит моя судьба, но отказываться от такой возможности не стала.

Отец даёт мне адрес, потому что, хоть мне и двадцать два, я до сих пор плохо знаю родной город.

Короче, «2gis» мне в помощь.

Я доезжаю до нужной организации за полчаса, здороваюсь с охранником, уточняю направление и поднимаюсь на второй этаж. Торможу перед железной дверью с кодовым замком и среди всех кнопочек нахожу ту, под которой приклеена надпись «Стрельцов». Нажимаю чуть дрожащим пальцем; буквально тут же слышу характерный писк и попадаю в ещё один коридор в форме буквы «Г» с четырьмя дверьми.

Та, что нужна мне, находится за поворотом у самого окна. Прокашливаюсь и неуверенно стучусь.

— Войдите, — слышу уверенный голос.

В кабинете застаю сразу двух человек, один из которых точно дядя Дима, или Демьян Тимофеевич Стрельцов, как гласила табличка возле двери, а второй — расфуфыренная донельзя брюнетка, которая чуть ли не ложится поперёк его стола, светя итак чересчур откровенным декольте. Впрочем, краем сознания отмечаю, что Стрельцов оставляет без внимания все её попытки соблазнения.

— Присядьте пока, — бросает на меня мимолётный взгляд и кивает в сторону стула в противоположном углу.

От прохлады тона его голоса меня бросает в дрожь, и почему-то начинаю сомневаться, что он захочет взять меня в свой штат.

Может, папа что-то напутал?

Вот мужчина подписывает какие-то документы, и брюнетка с явной неохотой отстраняется от него. Она почти доходит до двери походкой от бедра, когда он окликает её.

— Виктория Владимировна. — Девушка радостно оборачивается, но слышит совсем не то, на что надеялась. — Я понимаю, что вы — привлекательная молодая женщина, но если вы позволите себе ещё хоть раз появиться в управлении в таком виде, я попрошу вас написать заявление по собственному. Это понятно?

С лица девушки сходят все краски, потому что хоть Стрельцов и говорил спокойно, от его интонации хотелось бежать без оглядки и зарыться где-нибудь поглубже. Поэтому девушка надрывно кивает и поспешно скрывается за дверью. Вдохнув поглубже, перевожу взгляд на мужчину, который устало потирает глаза; в этот момент мне почему-то становится его жаль.

— Демьян Тимофеевич, если я не вовремя, я могу заглянуть попозже, — робко нарушаю тишину.

Словно вспомнив, что в кабинете он не один, Стрельцов вскидывает голову, и его лицо озаряет… улыбка.

— Нет, Олечка, ты приехала как нельзя кстати, — весело отвечает он. От неожиданной перемены его настроения мои брови удивлённо ползут вверх. — И какой я тебе Демьян Тимофеевич? Помнится, раньше ты звала меня дядей Димой.

Открываю рот и тут же захлопываю его обратно, забыв, что хотела сказать — до меня только сейчас доходит, что холоден он со мной был только из-за «свидетеля».

— Разве так можно? — вспоминаю наконец, как владеть языком.

Мужчина усмехается и бодро вскакивает на ноги; пока он закатывает рукава рубашки, я получаю возможность хорошенько его рассмотреть. Несмотря на то, что они с отцом были ровесниками, дядя Дима выглядел не старше тридцати пяти, хотя на самом деле был на целую десятку старше — даже одежда не могла скрыть его мускулистое тело, которое явно не понаслышке было знакомо с тренажёрным залом. И редкая седина на его густых тёмных волосах ни капельки не портила внешности; наоборот, я прекрасно понимала брюнетку, которая их кожи вон лезла, стараясь привлечь его внимание. Тёмно-синие глаза гипнотизировали, приглашая окунуться в них с головой без спасательного круга, а ямочки на щеках, когда он улыбался, притягивали взгляд и в буквальном смысле слова сводили с ума.

А когда он закатал рукава, и моему взору предстали сильные мужские руки, покрытые сеткой вен, я была близка к тому, чтобы потерять сознание, потому что такие мужские руки — мой фетиш.

— Я качал тебя на руках, хотя ты вряд ли это помнишь, так что очень даже можно, и на «ты» — к папе же ты не обращаешься по имени-отчеству? Это при подчинённых надо соблюдать правила приличия, а сейчас тут кроме нас нет никого.

Вот это-то и волновало меня больше всего. Я словно видела двух разных человек, учитывая, как Демьян разговаривал с брюнеткой и как сейчас разговаривает со мной, хотя я мало чем отличаюсь от той несчастной девушки.

Разве что на стол не ложусь.

— Вам очень подходит это имя, — ляпаю, не подумав, и зажимаю рот рукой.

Но дядя Дима лишь ещё шире улыбается, и я замечаю лучики морщинок, разбегающихся от уголков его глаз, которые смягчают и так достаточно тёплый взгляд.

— И почему же?

Боже, ну кто меня за язык тянул? Что он теперь обо мне подумает?

— Ммм… Потому что оно означает «покоряющий», — вновь ляпаю и сдерживаю жгучее желание застонать от неумения держать язык за зубами.

Улыбка мужчины становится какой-то… завораживающей, что ли.

— Так я покоряю, значит… — задумчиво произносит он.

Господи, Озарковская, куда тебя несёт?!

— Ну, в смысле, как руководитель, — пытаюсь оправдаться и смотреть на него только как на друга отца.

Но дядя Дима совершенно не хочет облегчать мне задачу — подходит ближе, заставляя меня чувствовать себя лилипутом; протягивает руку, которую я принимаю на автомате, и тянет вверх.

— А ты выросла, Оля, — уже без тени насмешки произносит он.

Слишком близко. Его лицо слишком близко, чтобы я могла спокойно на него реагировать. По ощущениям очень напоминало то, что я чувствовала рядом с Егором — разве что чуточку слабее.

Я попыталась выбросить все эти мысли из головы — дядя Дима мне в отцы годится, а я смотрю на него, как обычно смотрят влюблённые семнадцатилетние дурочки, разве что слюни не пускаю.

М-да, Оля, очень по-взрослому…

— Папа сказал, у вас есть для меня работа, — на удивление спокойно произношу, хотя внутри полный раздрай.

Демьян вздыхает и выпускает мою ладонь, одновременно отстраняясь настолько, чтобы наваждение схлынуло с меня, позволяя нормально соображать.

— Всё верно, — твёрдо кивает он. — В отделе по гражданству одна из сотрудниц уходит в декрет, и нам нужен кто-то на её место. Если тебя устраивает такой расклад, то я отведу тебя к начальнику отдела.

Машинально прикидываю, что эта работа всего на три года, но для начала было бы неплохо, поэтому уверенно киваю.

Идти рядом с Демьяном — надо признать, что он уже давно перестал быть дядей Димой — было слегка неловко, по крайней мере, для меня. Вот в его движениях не было ни капли скованности, лишь хищная грация; весь путь до нужного отдела я ловила плотоядные взгляды, адресованные Демьяну, и недоумённые — для меня. Но меня это ни капли не задевало: я ведь не собиралась становиться в очередь и сражаться за его внимание.

В отделе по гражданству наше появление производит настоящий фурор: я уже сообразила, что все незамужние — да и замужние тоже — дамы в возрасте от восемнадцати и выше были не прочь стать Демьяну ближе даже на одну ночь, но вот он совершенно спокойно реагировал на такое проявление эмоций. А тут вдруг появляется на глаза в компании какой-то неказистой девчонки, которая, по-видимому, не понимает, какое счастье ей выпало — в общем, такого количества завистливых взглядов я не получала никогда.

— Валерий Борисович, принимайте новую сотрудницу, — воодушевлённо произносит Демьян, как только мы оказываемся в просторном кабинете, где сидят пять моих будущих коллег, и все они… женщины. Между прочим, прожигающие меня неоднозначными взглядами. — Это Ольга, она заменит вашу Наталью.

С губ срывается облегчённый вздох, когда я понимаю, что моим непосредственным начальником будет мужчина. Уж не знаю, почему, но с ними мне всегда общаться много легче.

Валерий Борисович окидывает меня проницательным взглядом, от которого мне становится не по себе, и кивает.

Демьян едва заметно склоняет ко мне голову.

— Зайди ко мне, как освободишься, — еле слышу тихий шёпот.

Также незаметно киваю в ответ, и Демьян оставляет меня один на один с незнакомыми пока мне людьми.

— Ну что, Наталья, — обращается Валерий Борисович к миниатюрной девушке с карамельными волосами в дальнем углу кабинета, одетой в тёмно-зелёное платье. Очевидно, это вместо неё меня берут на должность, учитывая, что живот ей разве что на нос не лезет. — Обучайте свою преемницу всему, что должно.

Голос у моего будущего начальника был слегка суховат и строг, но этот человек всё равно вызывает во мне симпатию — внутреннее чутьё, не иначе.

Наталья смотрит на меня вполне миролюбиво — сразу видно, что к Демьяну она относится совершенно спокойно — и ближайшие несколько часов я трачу на то, чтобы записывать свои обязанности в ежедневник. Их оказывается не так уж много, но от такого количества информации всё равно пухнет голова, и единственное, что я из всего этого потока понимаю — у меня две недели, чтобы научиться тому, что умеет Наташа.

Освобождаюсь я ближе к шести вечера, когда в управлении подходит к концу рабочий день, успев познакомиться со всем коллективом; в итоге из всего отдела мне понравились только двое, не считая самого начальника — Наташа, которая собирается уходить, и Валерия, которая была просто ангелом в свои тридцать два — по-другому её назвать было просто нельзя.

Вставляю наушники, в которых раздаётся песня «Radio Killer — Sunwaves», и уже у самого выхода вспоминаю, что Демьян просил меня зайти. Вздыхаю и лениво плетусь наверх, хотя больше всего мне хочется просто растянуться на полу и полежать в тишине.

Демьян как будто ждёт меня: магнитная дверь открывается практически сразу после нажатия кнопки, а дверь его кабинета и вовсе распахнута настежь.

— Посиди пока на диванчике, — улыбается он, пока я вытаскиваю наушники. — Я подпишу парочку документов и отвезу тебя домой.

Сейчас передо мной вновь другой человек — с печатью вселенской усталости на лице, но не теряющий хорошего настроения.

— Да вы что, я сама доберусь, не нужно делать ради меня крюк!

Я вовсе не поэтому отказываюсь от такого предложения: на самом деле я просто боюсь сделать что-нибудь неадекватное в его присутствии.

Демьян хмурится и тормозит рядом со мной.

Снова слишком близко.

— На улице уже темно, — не терпящим возражений тоном произносит он. — Не хочу, чтобы ты ехала через весь город одна. И, кажется, мы уже договорились, что ты обращается ко мне не на «вы».

Смысла спорить не вижу; благодарно киваю и буквально падаю на мягкий кожаный диванчик; вроде не работала физически, а всё равно чувствую себя выжатым лимоном.

Демьян мельтешит туда-сюда по кабинету, а я, лицезрея его передвижения в течение десяти минут, укладываю голову на подлокотник. Прикрываю глаза всего на минутку… и не замечаю, как засыпаю.

Мне снится сон, такой дивный: кто-то надёжный и сильный берёт меня на руки, убаюкивающе шепча что-то на ухо, и я обнимаю своего рыцаря за плечи — почему-то хочется думать, что это Егор — и прижимаюсь щекой к тёплому плечу. Чувствую его губы на своём виске, и с моих губ самовольно срывается протяжный вздох. Следующее, что помню — меня куда-то сажают и вновь целуют — на этот раз невесомо касаются губами лба.

Не хочу просыпаться. Здесь так легко и спокойно…

— Проснись, красавица, — слышу чей-то мягкий голос и удивлённо распахиваю глаза.

Мы с Демьяном сидим в машине во дворе моего дома; машина работает на холостом ходу, а я непонимающе осматриваюсь вокруг.

— Я что, заснула?

— Не страшно, — улыбается Демьян, а моё сердце странно сбивается с ритма. — Наверно, для одного дня тебе было многовато впечатлений.

Его слова воспринимаю лишь побочно, потому что… Это он нёс меня на руках и целовал, пусть и весьма целомудренно?

Пока я пытаюсь разобраться в происходящем, Демьян берёт мою руку в свою и целует тыльную сторону ладони, отчего мои щёки покрываются густым слоем румянца, а сердце колотится как сумасшедшее.

Боже, да что со мной сегодня такое?

— До завтра, колокольчик, — тихо произносит он, и его голос странно проникает мне прямо под кожу.

— До завтра, Демьян, — зачем-то называю его по имени и выскакиваю на улицу.

Свежий воздух моментально приводит меня в чувство, и я наконец могу выдохнуть. Взгляд мужчины я чувствую на своей спине до тех пор, пока не дохожу до подъезда и не скрываюсь внутри дома. Меня одолевают противоречивые эмоции, и я ловлю себя на мысли, что очень хочу увидеть Егора, чтобы убедиться, что меня не тянет к Демьяну в ЭТОМ САМОМ смысле.

От накатывающего временами волнения я полночи провела как в бреду, то просыпаясь, то засыпая снова. Меня почему-то странно тянуло к Егору — аж руки тряслись мелкой дрожью, хотя раньше я подобного за собой не замечала.

Утро тоже выходит сумбурным — после сна, хоть и местами беспокойного, я решила, что вчерашние поцелуи Демьяна мне попросту померещились. Задумываться о том, что он смотрит на меня не только как на дочь друга, пугала, но ещё больше меня пугало то, что тело недвусмысленно отзывалось на его прикосновения и знаки внимания. Если так пойдёт и дальше, наше пребывание наедине придётся сократить до нуля.

Паркуюсь на территории универа, в то время как мои глаза автоматически стали выискивать в толпе студентов знакомую спину, но парня нигде не видно.

Где его носит, когда он так нужен?

К концу дня мне начинает казаться, что Егор просто издевается надо мной: если раньше он делал всё, чтобы я каждый раз натыкалась на него, то теперь он либо делал вид, что не замечает меня, либо вовсе не попадался на глаза.

Что за двойную игру ты ведёшь, Корсаков? Если таким образом ты стараешься подогреть мой интерес к тебе, то у тебя ничего не выйдет.

— Ты ведёшь себя как придурок, — в который раз бурчит Костян. — Либо мсти уже и успокаивайся, либо молчи вообще, потому что ты уже затрахал со своим нытьём!

Я открыл было рот возразить, что не ною, и тут же захлопнул его.

Чёрт, ещё как ною и скулю!

Как побитый пёс…

Поначалу мне показалось, что месть будет сродни прогулке по парку — приятной, быстрой и лёгкой, но, как и все самоуверенные идиоты, просчитался: мстить Оле оказалось так же просто, как если бы Отелло вздумал изображать влюблённого Ромео перед Дездемоной, которую больше всего на свете хотелось задушить.

— О нет, убери это со своего лица! — простонал Макс.

Я непонимающе нахмурился.

— Что именно?

— Вот это выражение, когда двигатель перегрелся, — хмурится он. — А то у тебя сейчас где-то рванёт.

— Тебе легко возмущаться — сам-то ты себе нормальную девчонку отхватил! — огрызаюсь в ответ.

В самом деле, чего он от меня хочет!

— Я был на твоём месте, когда смотрел на Кира с Ксюхой, — неохотно признаётся друг.

От услышанного Романов чуть не подавился пивом.

— Не понял, — ошалело выдаёт он. — Ты чё, Соколовский, завидовал, что ли?

— Да, чёрт тебя дери! — взрывается Макс, явно не привыкший признаваться в подобного рода вещах. — Ты же знаешь, как меня выворачивало наизнанку и всё такое при виде вашей парочки.

— И всё это было для отвода глаз, — хмыкает Кир. — Готов поспорить, что любому из вас сейчас хотелось бы приехать домой, где вас ждёт девушка, для которой вы стали светом в окне.

Кирилл произнёс именно то, что крутилось в моей голове последние две недели: не скажу, что я побежал бы в ЗАГС, едва встретив ту самую, но в свою пещеру утащил бы её однозначно.

Равнодушно обвожу глазами помещение боулинг-клуба, в котором мы сидим уже пару часов, но разговор по душам никак не клеился; да и сложно было изливать душу, когда двое из четверых слушателей с сопливыми ухмылками на лицах переписывались со своими вторыми половинками, а Лёха — последний, к кому надо обращаться за советом в сердечных делах.

Так что я всем корпусом поворачиваюсь к Костяну.

— Как ты понял, что Полина — та самая? — задаю вопрос в лоб. — Ведь ты поэтому от неё никак отвалить не можешь?

Костян едва уловимо хмурится, потому что в нашей компашке хоть и нет секретов, делиться своими чувствами, словно в клубе анонимных мажоров, никто из нас не любил.

— Не знаю, как тебе объяснить, — устало потирает глаза Матвеев. — Разговоры про то, что на ней свет клином сошёлся, довольно правдоподобно описывают происходящее, но всё же недостаточно точно передают… ощущения. Мозги клинит на второй половине так, что ты уже с трудом вспоминаешь свою жизнь до неё; не представляешь, как вообще спокойно дышал раньше, когда её не было рядом. Вот даже сейчас — я вроде с вами, а голова где угодно, но точно не здесь.

Я окинул друга внимательным взглядом.

Не врёт, это очевидно. Страдает, что в разы уменьшает моё желание обзавестись миссис Корсаковой, но у Костяна ведь трагедия, так что это можно не брать в расчёт.

И почему в этой грёбаной жизни всё так сложно? Есть два человека, которые предназначены друг другу судьбой, но эта самая судьба делает всё, что в её силах, чтобы вас двоих раскидало в разные стороны, а после ещё и подкинет всякой херни, чтобы квест по вашему слиянию был умопомрачительно непреодолимым. Самое смешное, что люди в конечном итоге выдерживают всё это дерьмо и остаются вместе; так зачем вселенной всё усложнять, если итог и так известен? Закалить или проверить чувства? Так они либо с самого начала есть, либо их и не было — третьего не дано. В то, что помехи и проблемы в отношения рождают любовь, я не верил — когда твоя задница начинает дымиться, большинство девушек предпочтёт найти кого-то «понадёжнее», чем проходить с тобой через топкое болото. Оставшиеся девушки пройдут с тобой огонь и воду, и в таком случае мы вновь возвращаемся к вопросу — зачем нужны испытания?

Короче, вопрос на миллион.

Поворачиваю голову в сторону Лёхи и ловлю его оскорблённый вид.

— А чего это ты только с Матвеевым этот вопрос обсуждаешь? Он что, степень магистра в любви получил?

И пыхтит при этом как ёж.

Закатываю глаза к потолку.

Детский сад, да и только.

— Костины познания в любви слабоваты, а твои не существуют, так что вывод очевиден, — с самой невозмутимой физиономией роняю в ответ.

Макс склоняет голову, пряча ухмылку; Костян отворачивается по этой же причине; а вот Романов сориентироваться не успел, и глоток пива, который он сделал, вылетает их него как вода из пульверизатора.

Это при том, что Лёха сидел в аккурат напротив него, и теперь с ещё более недовольно физиономией оттирался от мелких брызг, достигших его лица, толстовки и джинсов

Даже то, что я почти до крови закусил губы, не помогло сдержать истерический ржачь от вида Шастинского, который с повышенным рвением вытирал своё лицо. А ещё через пару минут он с раскрасневшейся рожей и сам присоединился к этому дичайшему аккомпанементу нереальных звуков, которые вырывались из нас ежесекундно.

Нервное, наверно.

Как только первый залп затих, в мысли вновь вклинилось Олино лицо. Всё бы ничего, если бы не предательское тело, которое реагировало на девушку чересчур активно: ему было плевать, что я обнимал или целовал её вовсе не за тем, чтобы сделать своей девушкой или — упаси Боже! — женой. Это была основная причина, по которой моя месть «слегка» усложнялась.

Второй, но не менее важной была сама девушка, как ни странно, точнее, её внешность. Я солгу сам себе, если буду отрицать очевидный факт — она действительно красива; и это не та холодная красота, которую подсовывают нам СМИ. Не знаю, как это объяснить, но её красота была какой-то… живой, что ли. Настоящей. Естественной. Мягкой. Ей не нужна была косметика, чтобы выглядеть лучше, чем она есть, потому что лучше уже просто нереально. И если тягу в физическом плане ещё можно было спихнуть на уровень тестостеронов — я ведь здоровый парень, в конце концов — то вторую причину так просто со счетов не списать.

В общем, если бы я не знал, что Оля на самом деле собой представляет, я бы поклялся, что она — та самая.

— Может свалим уже отсюда к едрени-фени? — подал недовольный голос Кир. — Посидим у меня?

К Романову тут же метнулось четыре пары подозрительно прищурившихся глаз.

— Чтоб ты поближе к своей ненаглядной был? — делает очевидное предположение Лёха. — Ну уж нет, давайте лучше ко мне.

Костян качает головой.

— Я ещё не забыл, как ты зажал мне бутылку коньяка.

— Это была коллекционная бутылка отца! — яростно возражает Шастинский. — Он бы потом всю нашу братию в щепки разнёс, так что благодари меня за то, что спас твою шкуру от гильотины.

Мы с Костяном не сговариваясь закатываем глаза.

Вырастет когда-нибудь этот великовозрастный ребёнок?

Мы ещё пару минут спорили, к кому поехать, и в итоге всё равно поехали к Романову — там нам собираться было как-то привычнее. Парни веселились от души — впервые за долгое время — а у меня расслабиться не получалось, потому что внутри была такая горечь, что в пору на стену лезть. Парни как будто чувствовали моё состояние и даже в разговорах участвовать не заставляли — делали вид, что так всё и должно быть.

И Костян был прав — надо быстрее разбираться с этой местью и двигаться дальше.

Спать расходимся примерно после полуночи; Костян, как выпивший больше всех, остаётся ночевать здесь же, в бильярдной, потому что шевелиться и переходить в комнату наотрез оказался. Кир ушёл к себе, а Макс облюбовал диванчик прямо в коридоре — писал на ходу сообщение Нине и просто не дошёл дальше — ходить и думать одновременно ему абсолютно противопоказано. В общем, мы так и оставили его там; я и Лёха брезгливо поморщились, проходя мимо комнаты Никиты, и поднялись на второй этаж. Двери двух гостевых спален, которые временно станут нашими, расположились рядом друг с другом; послав мне воздушный поцелуй, Лёха скрылся за той, что была ближе к лестнице.

Вот же пьяная морда.

Я, прежде чем завалиться на кровать, откопал в себе силы принять душ и вырубился без задних ног, даже не коснувшись головой подушки.

Алкогольным похмельем я, к счастью, не страдал, но это не значит, что в каждое такое пробуждение я слышу песни соловья и встаю с радужным настроением. В голове было совершенно пусто и легко, как будто вместе с мыслями откачали ещё и мозги, а во рту… Скажем так, пустыня Сахара скукожилась бы от зависти.

Собираюсь перевернуться на бок, когда чувствую на своей пояснице чью-то руку. В голове моментально взрывается рой воспоминаний, в которых я интенсивно копаюсь и пытаюсь вспомнить, где мог успеть подцепить девчонку, но ничего такого на ум не приходит.

Впрочем, когда «девчонка» что-то сонно бубнит себе под нос Лёхиным голосом, я просто зверею.

— Шастинский, твою мать! — ору я, одновременно поворачивая голову в его сторону.

Лёха резко распахивает глаза; его непонимающий взгляд сначала устремляется на меня, потом — на его руку, которая всё ещё лежала в опасной близости от моей филейной части. Лёха издаёт истошный вопль — кажется, даже крестится — и пятится от меня до тех пор, пока кровать не кончается, и этот гений не шмякается задницей на паркетный пол. Уже оттуда слышу его ругательства и недовольное шипение, а сам не могу сдержать ржача, хотя в первую очередь стоит разворотить физиономию друга.

— Ты какого хрена делал в моей постели? — Ржачь по-прежнему меня душит, так что задать вопрос серьёзным и грозным тоном не получается. — На мальчиков потянуло?

Шастинский смотрит на меня как на НЛО и, кажется, сам не вдупляет, как очутился не в своей комнате, и всё так же не может вспомнить, как включается язык.

— Чёрт, а ведь ты мне вчера перед сном воздушный поцелуй отправил… — издеваюсь над ним. — Нет, я конечно секси, но братан, давай проясним сразу: мы с тобой не будем вместе. Надо было двери на ночь закрыть.

Лёху, кажись, отпускает, потому что по комнате проносится его дикий хохот — аж тройной стеклопакет ходуном ходит.

— Кажется, я спускался ночью за минералкой — наверно, дверь перепутал, — выдыхает он, когда вновь может говорить. — А ты не мог мне дать от ворот поворот ночью, когда я только к тебе притащился, что ли?! Теперь я чувствую себя педиком!

И Лёха снова смеётся.

— Ты свалил бы отсюда по добру, по здорову, пока кто-нибудь не застукал нас тут, — фыркаю в ответ. — А то потом докажи, что ты не верблюд.

Друг поднимается на ноги.

— Зато теперь я точно знаю, что я натурал, — ухмыляется он. — Не то что бы я собирался это проверять…

— О, ради святых моих глаз, просто проваливай уже!

Швыряю в него подушкой, от которой этот придурок уворачивается; плавной походкой от бедра — на всякий случай мозг отмечает, что на друге надеты спортивные штаны — Лёха дефилирует к двери, и я закатываю глаза.

— Поди прочь, ошибка системы, — ворчу ему в спину.

Шастинский фыркает и наконец-то оставляет меня в одиночестве.

Утыкаюсь лицом в подушку, но сон после такого представления отбивает наглухо, и я с недовольным стоном просыпаюсь окончательно. Надеюсь, никто не видел, как Лёха выходит из моей комнаты, а то всё это выглядит как-то неоднозначно.

На кухне за столом уже сидят все парни, и своими помятыми рожами напоминают мне шайку бандитов, побитых жизнью.

— Вот как тебе удаётся выглядеть по-человечески после бухла? — глухо ворчит Макс.

Улыбаюсь во всю ширь, и Соколовский с фырканьем отворачивается.

— Так бы и подправил твою счастливую физиономию, — бубнит Костян. — Разве что фонариком не светится…

Перевожу взгляд на Кирилла, замечаю на его футболке несколько клякс от кетчупа и не могу удержаться от стёба.

— Это что, кровь? — спрашиваю, затолкав в рот сразу три оладушки.

Аппетит сегодня просто зверствует.

— Порезался, когда брился, — поддерживает мою шутку Романов: его рожу можно смело использовать вместо щётки.

— Чем? — угараю я. — Газонокосилкой?

Пару минут мы тупо перебрёхиваемся и ржём, а после собираемся на учёбу. Внутри просыпается воодушевление, потому что теперь, когда в голове план мести разложился по полочкам, я не мог думать ни о чём другом, кроме того, что скоро кое-кто получит то, что заслужил.

И это точно буду не я.

Перед универом заскакиваю домой, чтобы принять душ и подготовиться к первому шагу: если девчонка ещё не думает обо мне сутки напролёт, то сегодня я это с садистским удовольствием исправлю. Тёмные джинсы, чёрный свитер крупной вязки и кожаные ботинки создали образ серьёзного человека — как раз то, что нужно, чтобы впечатлить особо сентиментальных: судя по тому, что я видел, Оля именно такая. Чёрное пальто до колен добавляло солидности к основному образу; единственное, что сюда никак не вязалось — пирсинг, который я из совершенно непонятных мне соображений решил оставить. Ухо уже не горело огнём, но приятных ощущений всё равно было мало. Самое смешное в том, что мне до сих пор удалось оставить втайне от парней и пирсинг, и байк — до сегодняшнего дня серебряное колечко в ухе надёжно скрывали капюшоны толстовок, а мотик покоился под тентом в самом неприметном углу гаража — до лучших времён. Но на всякий случай резину я сменил на зимнюю — никогда не знаешь, какая шальная идея придёт в мою больную голову.

Ерошу пальцами ёжик волос на голове — из-за этой стрижки Соколовский и дал мне соответствующее прозвище лет десять назад, которое прочно за мной закрепилось. Я ощущал себя скорее пантерой, нежели ёжиком, но переубедить парней оказалось попросту невозможно, поэтому я бросил безрезультатные попытки. В конце концов, быть Ёжиком оказалось не так уж плохо.

Торможу возле цветочного магазина — если покорять Эверест, то при полной экипировке. Прохожу мимо роз и лилий разных цветов и оттенков и почему-то застываю напротив букета сиреневых тюльпанов; мысленно пририсовываю им острые ядовитые колючки — такой своеобразный портрет Оли получается в моей голове — и уверенно выбираю именно его.

Жаль, что у тюльпанов действительно нет колючек — я бы хотел, чтобы эта хрупкая красота причинила девчонке хотя бы приблизительное количество боли, которую я получил от неё.

На парковку приезжаю одновременно с парнями, которые оценивают мой прикид — все, кроме Макса.

— Пропади я пропадом! — фыркает он. — Это что, пирсинг???

Левая ладонь, покоящаяся в кармане пальто, произвольно сжимается в кулак.

— Вот те на! — обалдевает Лёха. — Уж не поэтому ли ты эти проклятые капюшоны до самого носа натягивал?

— Отвалите, — беззлобно бросаю в ответ.

Всё, что мне сейчас нужно — это сосредоточится на своей цели, а не выслушивать обвинения, которые…

— А нам ты об этом не сказал, потому что… — начал выуживать ответ Костян

— …это моё личное дело? — таким же ехидным тоном заканчиваю предложение, и Костян хмыкает.

— Вот же блин, а я-то думал, что мы друзья и всё такое.

Я поморщился.

— Знаешь, это всё равно как если бы я требовал от тебя отчётности за каждое посещение парикмахерской.

Мой взгляд скользит в сторону Кирилла, на лице которого застыла улыбка а-ля «кое-кто влюбился», когда он красноречиво кивает в сторону букета. Я уже открыл было рот, чтобы он узнал о себе много нового, но Романова спасает Шастинский.

— У нас что, сегодня субботник? — задумчиво смотрит он на меня, хотя я вижу, что в действительности он давится смехом.

— Не понял, — вновь хмурюсь я.

— Ну а зачем ещё ты притащил с собой веник? — косит он глаза на мою правую руку, которая уже, наверно, превратила букет в цветочное месиво, и всё-таки ржёт, явно довольный своей «оригинальной» шуткой.

Приходится приложить усилия, чтобы подавить жгучее желание втащить букетом по его роже; наткнувшись на понимающий взгляд Макса, я мысленно вою и просто ухожу, игнорируя подколки, которые иглами летят в мою спину.

Первым делом отправляюсь на поиски Оли; чтобы игра выглядела правдоподобно, мне придётся допустить в свою голову мысль о том, что она мне нравится даже несмотря на то, что она сделала. Меня всё ещё бесила её двойная игра под названием «я тебя не помню», но я решил не зацикливать на этом внимание, потому что в конечном итоге она узнает о том, как я её ненавижу.

Ловлю себя на мысли о том, что мне хочется завести календарь только для того, чтобы зачёркивать в нём квадратики до дня достижения моей цели.

Замечаю Олю, выходящую из гардероба. Сегодня на ней толстый свитер мятного цвета и светло-голубые джинсы в обтяжку, заправленные в чёрные замшевые сапоги; её волосы забраны в высокий волнистый хвост, на лице — мечтательная улыбка. Точно такая же расползается и по моим губам, когда я представляю, как разобью её мир к чертям собачьим.

Девушка тоже замечает меня. Её глаза удивлённо распахиваются, а губы приоткрываются, и я чувствую уже привычное мазохистское желание впиться в них поцелуем. Хмыкаю собственным мыслям, потому что… Чёрт, а почему бы не совместить приятное с полезным? Ведь Оля привлекает меня в физическом плане, так почему я должен отказывать себе же в собственных желаниях?

Она нервно осматривается по сторонам, будто не верит в то, что я смотрю именно на неё. А зря: при других обстоятельствах я бы уже давно утащил её в свою пещеру и сделал самой значимой частью своей жизни. Её щёки розовеют, когда я начинаю медленно сокращать расстояние между нами, и готов поклясться, что её сердце колотится как сумасшедшее. Меня одолевает жгучее желание подтвердить своё предположение, и я не вижу ни одной причины, почему не должен этого делать: прикладываю левую ладонь к её груди — в аккурат там, где, как я и предполагал, сердце колотится, словно лопасти вертолёта. От моего прикосновения дыхание Оли учащается, а я мысленно одобрительно хлопаю себя по плечу: уже даже сейчас девушка полностью в моей власти.

— Привет, — выдаю ей самую обаятельную из своих улыбок.

Её сердце делает кульбит под моей ладонью, а дыхание и вовсе останавливается; мне приходится оторвать от неё руку, чтобы щёлкнуть перед её носом пальцами. — Ты здесь?

Оля часто моргает и трясёт головой, а я приписываю себе ещё один балл — если честно, я малость сомневался в том, что она купится на такое поведение с моей стороны. Но, чёрт возьми, она это делает, и я доволен сильнее, чем был бы Дэвид Бекхэм, если б забил гол с другого конца поля.

Протягиваю ей букет, и она принимает его чисто на автомате, потому что продолжает смотреть на меня во все глаза.

— Привет, — выдаёт она хриплый ответ, и я чувствую, что готов взвалить её на плечо и самолично довести её голос до хрипоты. — Спасибо.

Провожу пальцем по её губам, ловлю её влажный вздох и, кажется, из последних сил сдерживаю животный рык, рвущийся наружу откуда-то из груди, и хвалю себя за то, что именно сегодня надел длинное пальто, потому что по-другому скрыть свои желания по отношению к ней не удалось бы. Хотя что-то подсказывало мне, что рядом с ней это пальто будет нужно мне каждый день до тех пор, пока моя месть не состоится.

Я мог хотеть её в любом случае, но это не значит, что я забыл о том, почему я с ней.

— Ты занята сегодня вечером? — спрашиваю, не отрывая взгляда от её губ.

Даю руку на отсечение, что её вдохи сквозь полуприкрытые губы — самая сексуальная вещь, которую я когда-либо видел.

— Смотря с какой целью ты интересуешься, — нервно отвечает Оля.

Хм… У меня в голове крутился с десяток возможных вариантов, и ни один из них нельзя было назвать приличным словом.

— А с какой целью нормальный здоровый парень может интересоваться? — подначиваю её и с удовольствием замечаю, как расширяются её зрачки. Она хмурится — замечаю лёгкое изменение в изгибе её бровей — но я не даю ей возможности отправить к чертям мои старания. — Как насчёт кино?

«Неет, как насчёт того, чтобы я трахнул тебя прямо сейчас в любой свободной аудитории?» — проносится в голове, но, разумеется, я оставляю эту фразу только в пределах черепной коробки.

Пока что.

— Звучит… безопасно, — всё так же нервно отвечает девушка — дрожь в голосе выдаёт её с головой.

Улыбаюсь на её очевидные опасения. Ну как улыбаюсь… слегка приподнимаю уголки губ, но этого хватает, чтобы Оля снова потеряла связь с реальностью. Чувствую себя самым настоящим сукиным сыном, но это приятное ощущение — такие, как она, заслуживают только такого отношения.

— Тебе нужно заехать домой? — уже серьёзно интересуюсь.

Окидываю взглядом окружающее пространство и замечаю любопытные и удивлённые взгляды, которыми нашу пару награждают студенты. Их можно было понять: кто-то где-то явно сдох, раз отъявленные плейбои университета в порядке очереди начинают расставаться с гаремом поклонниц и свободными от обязательств отношениями.

Хотя я с этим расставаться не собираюсь.

Опять-таки, пока что.

У Оли явные проблемы с речью, что заставляет меня чувствовать своё превосходство в космических масштабах, и просто качает головой.

— Тогда жду тебя на парковке сразу после учёбы.

Она хмурится — на этот раз сильно.

— А как же моя машина?

— Заберёшь её после, — пресекаю любые возможные отговорки. — Я же тебя не навеки забираю.

А она была бы не прочь и на век, я смотрю — вон, как глаза заблестели.

Когда оставляю её посреди коридора одну, очень стараюсь не идти походкой победителя, но в голове фейерверком взрывается песня «Deorro — Five Hours (Visionaire Remix)», и в этот момент мне кажется, что я горы могу свернуть. По губам растекается злорадно-довольная усмешка, когда я чувствую её взгляд на своей спине и очевидные мечтательные мысли о том, за что ей достался кто-то крутой вроде меня.

От скромности точно не сдохну.

Радуйся, красавица, пока можешь. Твоя сказка не продлится долго — это я могу тебе обещать.

В свою аудиторию захожу вместе со звонком и преподом — тридцатипятилетней практиканткой, которая пожирает меня глазами. Её задница довольно аппетитно выглядит в этой обтягивающей юбке-карандаш, а под полупрозрачной блузкой гнездится грудь, по меньшей мере, четвёртого размера.

«Прости, детка, но я временно занят» — такую табличку цепляю на лицо и сажусь как можно дальше от своих парней и от группы в принципе.

Мне нужно некоторое время, чтобы насладиться своей эйфорией от произведённого на Олю эффекта и продумать дальнейшие шаги, потому что, что бы ни случилось, девушка до самого конца не должна даже заподозрить, что является всего лишь игрушкой в моих руках. Ловлю удивлённые взгляды парней — по Лёхиным губам читаю не то «предатель», не то «охуевший сукин сын» — и, хмыкнув, отворачиваюсь: однохренственно пофигу.

Пальто аккуратно сворачиваю и укладываю на соседний стул и вставляю в уши наушники — давненько я этого не делал, а зря: с ними уровень концентрации зашкаливал до небес. Настраиваю плейлист с любимыми группами, и голове тут же взрывается песня «Skillet — Those Nights» — я, конечно, меломан, но «Skillet» и «Linkin Park» — это любовь до гроба. Помню, мы однажды чуть не подрались с Соколовским после того, как он в припадке сломал мой диск, на который были закачаны песни этих групп. Мордобой был знатный, так что парням пришлось нас буквально растаскивать. Правда после этого Макс извинился и подарил несколько дисков взамен испорченного — полные сборники обеих групп.

И пока эти две группы чередуют друг друга, создавая нужную мне атмосферу, я бронирую через нэт два билета в кино на какую-то лабуду — просто тыкаю пальцем, не глядя — потому что я вовсе не фильм собираюсь смотреть. А вот места в зале выбираю тщательнее — как можно дальше ото всех и в самом последнем ряду — девчонка даже не представляет, насколько безопасное, по её мнению, кино может быть опасным рядом со мной.

В ближайшие несколько дней, независимо от обстоятельств, я собираюсь быть с Олей каждую свободную минуту, не давая ей ни малейшего шанса на передышку. Влюблю её в себя настолько, чтобы она жизни своей без меня не представляла; правда, при таком раскладе очень трудно будет не влюбиться в неё самому, но развеять иллюзию будет просто — стоит только вспомнить, зачем я всё это делаю.

Звонка не замечаю — при орущих-то на полную катушку наушниках — и выныриваю из мыслей, когда чья-то тяжёлая рука опускается на моё плечо, придавливая к месту.

— Слушай, ты мои-то ошибки не повторяй, — слышу ржущий громоподобный голос Романова прямо над ухом, едва вытащив наушники. — Я точно так же сел отдельно, а через два месяца женился. Это заразно, брат!

— Хорошо, что Ксюха тебя не слышит, — ржёт в ответ Макс. — А то это была бы последняя твоя фраза в этой жизни!

— А ещё не всё потеряно! — слышу грозный голос Кирюхиной жены, и с диким ржачем наблюдаю, как физиономия друга приобретает нереальный оттенок — что-то среднее между белой стеной и трупным окоченением. — Сейчас выясним, где ты там ошибку допустил!

Мы с парнями покатываемся со смеху, наблюдая, как Романов — этот шкаф с мышцами весом не меньше девяноста килограмм — удирает от хрупкой брюнетки, которая материт его, на чём свет стоит. Выскакиваем в коридор вслед за ними и наблюдаем растерянные физиономии студентов, которые тоже начинают ржать, когда до них доходит смысл ситуации. Не помню, когда в последний раз просто бежал — не на беговой дорожке или сдавал нормативы — а просто бежал за своим любопытством: не мог я пропустить казнь лучшего друга.

Где-то в перерыве между спринтерским забегом — в котором, к слову сказать, участвовала вся наша компашка — и моим блуждающим по сторонам взглядом замечаю Олю, которая смотрит на нас, открыв рот; подмигиваю ей на ходу, отчего она слегка краснеет, и выскакиваю за всеми на парковку.

Ксюха по-прежнему верещит, пока Кир обезвреживает её руки, которые так и норовят треснуть «охреневшего засранца». С рыком Романов разворачивает её к себе лицом, и использует приём, который безотказно действует на любую представительницу прекрасного пола в любой ситуации: затыкает ей рот поцелуем. Ксюха пару раз шмякает его ладонями по плечам, но чисто для вида, потому что уже через секунду вцепляется пальцами в отвороты его аляски. В этот момент я отчётливо представляю себе их лет через сорок — в каком-нибудь тихом дачном посёлке в окружении внуков со счастливыми улыбками на лицах и бесконечной любовью в глазах друг к другу.

Отворачиваюсь, потому что в груди беспощадно щемит до боли в висках и рези в глазах; не хватало ещё разреветься как девчонке на глазах у всего универа.

Вновь чувствую на плече чью-то тяжёлую руку.

— Подобное зрелище цепляет не в самом приятном смысле, — тихо и понимающе произносит Макс.

Слишком понимающе, чтобы я мог спокойно реагировать на его слова.

— Я не побитый щенок, мне не нужна жалость!

Пальцы друга впиваются в моё плечо.

— Не будь таким засранцем, — чуть хмурится он, а я даже не могу упрекнуть его, потому что он прав. — Научись уже отличать друзей от врагов — я тебе не зла желаю. Всего лишь хотел сказать, что был на твоём месте и знаю, каково это — хотеть того же, что есть между Киром и Ксюхой.

Не знаю, что на меня нашло — видимо, разводя нежности с той, которая заслуживала совершенно другого, похороненная на время злость требовала выхода наружу. Поэтому я не мог остановиться и засунуть свой язык куда-нибудь в задницу.

— Иди к чёрту, — беззлобно огрызаюсь — парни, конечно, моя семья, но есть вещи, которые я не собираюсь обсуждать даже с ними.

— Полегче на поворотах, брат, — хмурится Соколовский и сдавливает моё плечо почти до хруста. — Не все из нас обладают ангельским терпением и железобетонной выдержкой — я точно нет.

Прежде чем я успеваю сказать что-нибудь покруче того, что уже незаслуженно выплеснул на Макса, он уходит, оставляя меня один на один с собственным ядом.

Когда-нибудь я точно останусь один, и это будет целиком и полностью моя заслуга.

Но вопли совести удаётся заглушить холодному голосу мести: она настолько увлекла меня, что я был готов забить на всё остальное.

Три оставшиеся пары ловлю себя на мысли, что не могу перестать улыбаться; будто кто-то растянул мои губы в злорадной усмешке и пришил их толстыми нитками, завязав тугой бантик на пол-лица. Было слегка непривычно чувствовать, как месть отравляет кровь, прожигая мышцы, разъедая кости, но я не был готов отказаться от неё даже ради собственного комфорта. В конце концов, отец всегда учил меня любое действие или обещание доводить до конца, особенно если игра уже начата.

Я обязательно извинюсь перед Соколовским, когда освобожу своё сердце от гнева, а мысли — от яда; не хотелось бы из-за собственного упрямства потерять лучшего друга.

Моё предвкушающее настроение меняется в тот момент, когда я выхожу на парковку и не нахожу на ней машину Оли. Сначала мне кажется, что это просто оптический обман, потому что я не хочу даже мысли допускать о том, что она могла просто сбежать, отправив к чертям все мои старания убедить её в своей искренней заинтересованности.

Зубы сжались с такой силой, что ещё чуть-чуть — и я мог бы прокусить сталь.

— Тише, дружище, а то у меня подозрения на то, что ты их в порошок сотрёшь, — хмурится Костян, застывая слева от меня.

Справа тормозит Макс, который по-прежнему готов порвать за меня любого, хоть я и веду себя как скот в последнее время; он может делать вид, что обиделся, но я всё равно знаю, что между нами никогда не проляжет пропасть.

— У тебя такой безумный взгляд, — задумчиво произносит Романов, гипнотизируя взглядом полупустую парковку. — Нам стоит опасаться?

Хмыкаю в ответ, потому что… Чёрт, она может бегать от меня, сколько хочет — и всё равно попадёт в мои сети.

— Приступы безумия — специализация Лёхи, а не моя.

Шастинский фыркает.

— Кстати, об этом, — демонстративно задумчиво потирает он подбородок, и я подавляю желание закатить глаза. — Как насчёт такой безумной идеи — свалить в лес за город на все выходные? Никаких телефонов, компьютеров, Икс-Бокса, Вай-Фая и Интернета — только живое общение и только мы пятеро. Что думаете?

Застываю камнем на месте.

Что я думаю?

Я думаю, что я в ахуе: слышать такую серьёзную вещь от несерьёзного Лёхи — это как гром среди ясного неба.

И, судя по лицам остальных, в таком нестандартном состоянии был не я один. Костян склоняется к Шастинскому и подозрительно смотрит ему в глаза.

— Кто ты и что сделал с Лёхой? — на полном серьёзе спрашивает он.

Лёха фыркает.

— Приятно осознавать, насколько тупым ты меня считаешь, — хохочет он. — Но я вообще-то серьёзно.

Кир хмурится, но я вижу, что он реально задумался о том, чтобы свалить из города на пару деньков.

Как и все мы.

— А заниматься там чем?

— Нууу… У меня где-то завалялась гитара без дела, — подаёт голос Макс, почесывая затылок. — На ней будет пыли тонны три, но это не особо критично.

— Кажется, у отца где-то завалялись удочки для зимней рыбалки, — «сдаётся» Костян, а я ловлю себя на мысли, что уже жду вечер пятницы, который, кстати, наступит через два дня. — К тому же, на выходных обещают тепло — думаю, поехать стоит. По крайней мере, мы точно ничего не теряем.

Чертовски верно…

— А сегодня можно устроить киносеанс, — подхватывает Кир Лёхину волну. — Без бухла — просто посмотреть кино; с попкорном, колой и кучей всей этой вредной хрени, которую продают в кинотеатрах. Забыть на вечер обо всём дерьме, что происходит вокруг без нашего участия и с ним тоже. Некоторым из нас это явно не повредит.

Его взгляд на своём лице не вижу, но ощущаю очень отчётливо.

Соколовский вперивает глаза в асфальт.

— М-да, млять, пенсия подкралась, когда не ждали, — выдаёт он.

Мы с парнями переглядываемся, и по парковке разносится наш громогласный смех.

— Только встречаемся у кого-то, кто пока не обременён отношениями, — вновь говорит Кир и опасливо оглядывается по сторонам, чтобы опять не схлопотать по физиономии. — Ничего не имею против своей жены или Нины, но атмосфера должна быть соответствующая.

— Тогда у меня, — уверенно кивает Костян и двигает в сторону своей машины.

— Почему у тебя? — сопит Лёха.

— У Ёжика нам впятером не развернуться, а ты, Шастинский, жлоб! — ухмыляется Матвеев.

Его шуточка про габариты моей квартиры не оправданна от слова совсем; как раз наоборот — она вполне могла бы дать фору его собственной, но я готов был принять этот бред за чистую монету: Костян уже давно ходит как побитый пёс, и если подобные разговоры заставляют его улыбаться — я готов подыграть.

Когда парни начинают расходиться, хватаю Макса за рукав его пальто.

— Дружище, ты же знаешь, каким я бываю придурком, — с намёком на улыбку роняю в ответ на его озадаченное лицо. Макс согласно фыркает. — Меня, бывает, малость заносит.

Он хлопает меня рукой по плечу.

— Проехали.

— Можешь набить мне морду когда захочешь.

— Поверь мне, я не постесняюсь, — с ухмылкой отвечает Соколовский, и мы рассаживаемся по машинам, чтобы через два часа снова встретиться у Костяна.

Дома мне хватает двадцати минут, чтобы принять душ и переодеться и взять с собой спортивные штаны и футболку, потому что после кино у меня вряд ли появиться желание тащиться обратно через весь город.

Задний карман вибрирует, оповещая о пришедшем сообщении, и я уже заранее знаю, от кого оно. С обречённым вздохом открываю общий чат, в котором Лёха канючит, что ему «западло тащиться за едой».

«У Корсакова по пути будут километры продуктовых на выбор — пусть он заскочит!» — хнычет друг.

Совсем от рук отбился.

«В прошлый раз ты заказ Максу делал, — хмурюсь экрану. — Корона не жмёт?»

«Только что хотел об этом напомнить!:) — ржёт Соколовский, и я понимаю, что мы с ним на одной волне. — Ему корона уже отжала всё, что можно — видимо, потому он и охреневает…»

Хмыкаю собственным мыслям и облекаю их в печатный текст.

«Чёрт, для меня заехать за едой не проблема, — подтверждаю я. — Куплю персональный набор каждому. И поверь мне, Шастинский, твой тебе не понравится».

Лёха присылает кучу обиженных смайликов, на которые я только закатываю глаза к потолку.

«Тогда каждый покупает себе то, что хочет, а дома смешаем всё в кучу — что-то вроде шведского стола», — предлагает идею Кир.

В чате появляется поток одобрительных смайлов, и я нахрен отрубаю телефон, чтобы не было соблазна влезть ещё куда-нибудь.

По дороге заскакиваю в гипермаркет и набираю целую корзину всякой вредной дряни, к которой вечером даже не притронусь — не знаю, почему, но меня с детства не тянет на все эти «крутости» вроде чипсов или сухариков или Бог знает, чего ещё.

К моему приезду парни уже успели переодеться в домашние шмотки и вывалить на ковёр в гостиной целую гору синтетической херни, от которой потом болят зубы и выворачивает нутро наизнанку. Сваливаю свою часть туда же и брезгливо морщусь, наблюдая, как Лёха щедро поливает чипсы черничным джемом и карамелью.

Реальный идиот.

— Ласты склеить не боишься? — с сомнением спрашиваю, когда Лёха запихивает эту дрянь себе в рот и щедро заливает всё это «Фантой».

— Не-а, — отмахивается Шастинский. — Ты ж ведь сделаешь мне искусственное дыхание?

— Чёрта с два, — ржу в ответ. — Скорее, добью то, что ещё будет шевелиться.

В гостиную входит Костян и так же брезгливо морщится, когда Лёха создаёт второй вариант «бутерброда» — на этот раз сдабривает чипсы сырным соусом и обильно поливает всё это взбитыми сливками.

Матвеев поворачивает ко мне лицо, на котором застыло выражение полнейшего омерзения.

— Если он заблюёт мой ковёр — я его лично в асфальт закатаю.

— Я вообще-то всё слышу!

— Вот и отлично, — хмыкает хозяин дома.

Я переодеваюсь, и пока парни спорят по поводу того, какой фильм смотреть, иду на кухню в поисках нормальной еды. В холодильнике отыскиваются наггетсы, и я вываливаю на сковороду всю пачку, потому что живот уже завязывается в узел от голода, и нисколько не сомневаюсь в том, что всё это поместится в меня одного. Это не намного лучше того, что точат сейчас парни, но всё-таки лучше.

Возвращаюсь в комнату, где Костян уже настраивает всех на марафон «Звёздных войн», и ловлю на себе понимающие взгляды.

Пока парни расслабляются, обсуждают сюжет и получают кайф, хоть всё это и происходит без алкоголя, я ловлю себя на том, что вообще не могу сосредоточиться на происходящем на экране. В голове, словно молоток по наковальне, бьётся настырная мысль о том, что я не хочу ждать две недели, чтобы совершить свою месть.

Внутри что-то щёлкает, и мне приходится буквально силой удерживать себя на месте, чтобы не сорваться и не сделать что-нибудь глупое.

— Просто не думай ни о чём, — слышу тихий голос Макса. — Очисти голову, иначе точно сойдёшь с ума.

Делаю глубокий вдох и остаток вечера сосредотачиваюсь лишь на том, чтобы в голове мог свободно гулять ветер.

Утром просыпаюсь раньше всех — организм привык просыпаться в шесть утра безо всяких будильников независимо от того, во сколько я лёг. Спина стоит колом, словно я проглотил кочергу, и я вспоминаю, что мы вырубились прямо на полу, так и не дойдя до своих кроватей. Слегка разминаю затёкшие мышцы и поочерёдно окидываю взглядом парней.

Кир спит, пристроившись спиной к дивану, и обнимает руками подушку — очевидно, приняв её за Ксюху. На его лице ни одной складки, которая свидетельствовала бы о том, что в его семейной жизни есть проблемы.

Макс лежал на спине, сложив руки на груди, и слегка хмурился во сне — у него как раз-таки с Ниной не очень всё гладко. И всё же его лицо было не настолько критичным, чтобы переживать за него.

Вот Костян — другое дело. Даже во сне его преследовал образ этой стервы Полины, от которой он не мог отстать по всё ещё непонятным мне причинам. Если хорошо поискать, можно найти нормальную адекватную девчонку, которая не будет ежедневно трахать твой мозг.

Пока Матвеев дрых, лёжа на животе и подложив одну руку под голову, Лёха спал на его спине; между их телами было расстояние, но малейшее движение — и картина приобретёт неуместный интимный оттенок. Хотя выражение лица у Шастинского было чересчур серьёзным и никак не вязалось с его натурой.

Что-то его уже второй день подряд тянет не туда и не на тех.

Собираюсь разбудить его первым, чтобы спасти остатки его гордости, но не успеваю: сонно поворочавшись и почувствовав тяжесть на спине, Костян повернулся и заржал в голос.

— Чёрт возьми, Шастинский, к таким отношениям я точно не готов!

От неожиданно громкого звука парни вскакивают и, растерянно осмотревшись по сторонам, замечают сонного Лёху, который с трудом отрывает себя от Костяна и от пола.

На этот раз Лёха не смеялся, и это настораживало.

— Кажется, пора найти тебе девчонку, — ржёт в кулак Кир.

Шастинский хмурится.

— Иногда мне кажется, что каждый из вас только и ждёт момента, чтобы подколоть меня за какую-нибудь херню, которую я выкинул, — бурчит он.

Что-то мелькает на его лице — что-то новое — но я решаю не привлекать к этому всеобщее внимание, потому что сейчас друг похож на действующий вулкан, готовый взорваться в любую секунду. Ну и по себе знаю, насколько хреново себя чувствуешь, когда всеобщее внимание направлено на тебя одного.

Пока еду домой, мозг подкидывает идею по смене тактики соблазнения Оли, и когда поднимаюсь на свой этаж, предвкушающая улыбка грозит оставить меня без физиономии. Быстро принимаю душ и выдвигаю самый нижний ящик комода, в углу которого сиротливо пристроился утеплённый мотоциклетный костюм — хоть я и делал покупку, будучи бухим в дым, как-то умудрился подумать и о защите. Абсолютно чёрная ткань без каких-либо нашивок, зато с кучей карманов подо что угодно. Из кладовки достаю шлем и снимаю с крючка ключ о мотика — если я что и знал о девушках, так это то, что большинство из них фанатеют от такого внешнего вида представителя противоположного пола.

На лифте спускаюсь на подземную парковку, отмыкаю гараж и твёрдой рукой срываю защитный тент; не знаю, почему заспиртованный мозг решил, что купить байк — это клёвая идея, но сейчас я был ему за это чертовски благодарен.

Ощущения, которые дарит поездка на мотоцикле, сравнимы разве что с прыжком в пропасть — нескончаемый поток адреналина, разгоняющего кровь по венам, и чувство свободы и полёта, которые подстёгивают выжать из железного коня всё, на что он способен.

Парни уже ждут меня на парковке, но когда я торможу на своём привычном месте, их рты раскрываются от неожиданности и шока.

Макс издаёт свист.

— Вы только полюбуйтесь на него!

Я стащил шлем и состряпал ехидную улыбочку.

— Даже не думай лезть с поцелуями!

— Тебе это не светит, потому что я предпочитаю женщин, — усмехается Соколовский.

Пока я отбиваюсь от едких замечаний по поводу того, что я не поделился с ними новостью о покупке байка, мимо проходит Ксюха, окидывая Романова недовольным взглядом.

Кирилл хмурится в ответ.

— Что, прошла любовь, завяли помидоры? — задаю очевидный вопрос.

Романов фыркает.

— Ты за своим огородом следи! — беззлобно отзеркаливает. — Она же девушка; для приличия ей положено хотя бы раз в месяц устраивать истерики.

Макс задумчиво потирает подбородок.

— Странно, она не казалась мне человеком, способным закатить скандал из-за ничего.

Романов болезненно морщится.

— Нуу… Возможно, она всё ещё немного дуется на меня из-за вчерашнего.

Отвожу взгляд в сторону и замечаю Олю, которая мнётся на месте у своей машины, то и дело поглядывая в мою сторону, но не решается подойти.

Чертовски верное решение.

Дожидаюсь, пока парни не уходят в сторону корпуса, а сам направляюсь к девушке, которая окидывает меня взглядом с головы до ног.

— Круто, — вырывается у неё, а после она виновато опускает глаза. — Прости, что не дождалась тебя вчера.

Прищуриваюсь, пытаясь угадать, о чём она думает.

— Почему ты сбежала?

— Я не сбегала, — вскидывается она. — У меня работа сразу после универа, я не могла остаться.

— Почему же ты не сказала о ней сразу?

Быть может, она играет со мной так же, как и я с ней?

Её щёки предательски краснеют.

— Ну мне… Я не знаю, что на меня нашло, — тихо отвечает она. — Просто когда ты так смотришь на меня, у меня мысли путаются.

Вот это откровенность… Выходит, я её всё же зацепил.

Пока я как идиот смотрю на неё, обзывая себя мазохистом, Оля натыкается на мой взгляд и краснеет ещё больше.

Чёрт, это… заводит.

Мягко прикасаюсь пальцами к её подбородку, поднимая её лицо выше, и подхожу к ней вплотную.

«Моя», — эхом взрывается в мозгу собственнический инстинкт, но я просто вышвыриваю эту мысль из головы.

Едва прикасаюсь к её губам в неторопливом поцелуе, в то время как девушка тянется ко мне каждой клеточкой своего тела. Ненавижу себя за то, что испытываю удовольствие от её вкуса и близости, но и отвернуться от этого не могу — меня к ней странно тянет, будто оплетая паутиной.

Сколько по приличиям надо выждать свиданий, чтобы иметь полное право взять её во всех смыслах этого слова? Надеюсь, немного, потому что я уже сейчас готов слететь с катушек — настолько сильно я хотел её тело и свою месть.

Оля мурчит прямо в мои губы, и тело предательски отзывается на этот звук, принимая полную боевую готовность, но выставить себя на посмешище ему мешает плотный мотоциклетный костюм.

Чёрт, только бы не влюбиться…

Я никогда не считала себя сентиментальной или мечтательной девочкой, которая верит в сказки; наоборот, во мне преобладал реалист, который даже в моменты, располагающие к тому, чтобы поверить в чудо, яростно обрубал внутри любую возможную веру на корню. Иногда это помогало справиться с любой проблемой, потому что чем меньше разочарований, тем меньше боли, но иногда, когда верить во что бы то ни было хотелось со страшной силой, это лишь создавало ещё больший уровень дискомфорта.

После встречи с Егором внутри меня, очевидно, случился какой-то сбой, потому что в последнее время, стоило мне на миг закрыть глаза, как я видела лишь его лицо. Желание стать ему ближе и осознание того, что я, возможно, наконец-то встретила своего человека, убивали во мне эту приземлённую личность, заставляя целыми днями парить в облаках.

Я стала обращать внимание на абсолютно обычные вещи, которые вызывали во мне отнюдь не стандартные эмоции: я начала плакать над фильмами, которые раньше с моей стороны сопровождались скептическим фырканьем; меня прошибало на слезу, стоило где-то на улице увидеть, как мать с улыбкой обнимает своего ребёнка; рыдания душили меня, когда я видела, как общие проблемы сплачивают народы, которые стоят друг за друга горой. Я думаю, что всю мою жизнь мне именно этого не хватало — банального человеческого добра и искренней открытости; веры в то, что наш мир всё-таки не так уж плох, и где-то там есть люди, способные на бескорыстную помощь и сопереживание. Мне было тяжело верить во всё это раньше, потому что слишком уж много сухости, чёрствости и скептицизма в людях — они разучились верить в сказки, которые скрашивают нашу жизнь и делают мир чуть ярче; с садистско-мазохистским упоением наблюдают за муками друг друга; и, что самое страшное, убивают себе подобных. Именно по этой причине я перестала смотреть телевизор и читать новости в интернете: от подобных реалий мороз полз по коже от основания черепа и застывал куском льда где-то в районе поясницы. Уж лучше жить в блаженном неведении, закрывшись в собственном панцире, чем каждый день натыкаться на равнодушные лица.

Егор всё изменил; перевернул мой внутренний мир и поменял отношение к людям. Быть может многие из них потому и остаются такими чёрствыми — разве можно быть добрым, не зная, что такое любовь?..

Моё сердце трепетало каждый раз, когда парень появлялся в поле моего зрения, а тело отзывалось на каждое его прикосновение. Через неделю после того, как он спас меня от Влада, я стала ловить себя на мысли, что, если Егор сам не предложит стать чем-то большим — это сделаю я. Знаю, что так не бывает, и за такой короткий срок человек вряд ли может стать смыслом жизни, но у Корсакова, похоже, это неплохо получается.

Каждый мой день начинался одинаково — стоило мне появиться на университетской парковке, как рядом материализовывался Егор, который запечатывал мой рот таким требовательным поцелуем, словно пытался высосать из меня душу. Впрочем, у него это чертовски отлично получалось — несмотря на то, что душа оставалась при мне, сердце моё теперь билось на кончиках его пальцев. Я всё ещё стеснялась первой подходить к нему таким образом — целовать до потери пульса и ориентации в пространстве — хотя мне почему-то казалось, что он не был бы против.

Иногда — как сейчас — во взгляде парня проскальзывали непонятные мне эмоции: то гнев, то печаль, то какая-то нездоровая безысходность, но лезть к нему с расспросами я тоже не рискнула. Пока он вышагивал рядом — в своём бесподобном защитном костюме со шлемом подмышкой, заставляя всех девушек оборачиваться ему вслед — я глубоко вздохнула для храбрости и позволила себе взять его за руку.

— Ты в порядке? — тихо спрашиваю и внутренне боюсь, что он оттолкнёт мою руку.

Но вместо этого Егор наоборот переплетает наши пальцы, и я неосознанно вцепляюсь в него сильнее.

— Когда-нибудь буду, — с кривой ухмылкой отвечает он.

Каждый раз он просто провожает меня на мой факультет и точно также встречает после пар, и мне приятно думать, что я могу ему нравиться. По заведённой им привычке Егор меня снова целует — так, что начинает кружиться голова, а лёгким не хватает кислорода — и бросает напоследок такой взгляд, будто ждёт от меня какой-то ответной реакции, но до меня никак не доходит, чего именно он хочет. Хотя по тому, как порой блестят его глаза, догадаться о его возможных желаниях было несложно. В конце концов, мне не десять лет, и кое-какой сексуальный опыт — пусть и не совсем удачный — у меня уже есть.

Парень разворачивается, чтобы уйти, забыв, что мои пальцы по-прежнему держат его мёртвой хваткой, и поворачивается ко мне в пол-оборота, вопросительно приподняв бровь. Этот обычный жест кажется мне невероятно сексуальным, и я подавляю желание сглотнуть.

— Быть может, сделаем попытку номер два? — спрашиваю, неуверенная в том, что он согласится.

С тех пор, как сорвалось наше первое и единственное свидание, прошло два дня, и Егор больше не делал никаких попыток встретиться со мной за пределами универа или банально соблазнить — если не брать в расчёт его поцелуи, от которых у меня отключался самоконтроль, конечно. Впереди было целых два выходных, и мне бы не хотелось упустить возможность узнать его получше и, возможно, стать для него кем-то большим.

Глаза парня вспыхивают знакомыми огоньками, обжигая моё тело так, будто он касался его руками.

— А тебе бы этого хотелось?

Я могла бы сказать ему, что медленно схожу с ума, каждый день думая о его руках на моём теле и обжигающих душу поцелуях; сказать, что забыла о том, что такое покой с тех пор, как впервые столкнулась с ним в коридоре, когда его взгляд сковал меня арктическим холодом, а после заставил гореть в пучине адского огня; сказать, что уже не вижу вокруг ничего, кроме его лица и невообразимо говорящих глаз… Но для такой откровенности мне не хватает смелости — самую малость, размером с космос.

Поэтому роняю в ответ тихое:

— Да…

В ожидании его реакции опускаю глаза под тихий аккомпанемент своих краснеющих щёк, ускоряющегося биения сердца и сбивчиво наполняющихся воздухом лёгких. Его тёплая ладонь на моей разгорячённой щеке заставляет меня вздрогнуть и поднять глаза на его невыносимо красивое лицо, которое оказывается слишком близко.

— В этот раз не сбежишь? — как сквозь вату слышу его глубокий голос, который вибрацией отзывается на моих губах, и качаю головой, потому что язык намертво прилип к нёбу. — Когда?

Прежде чем окончательно потерять себя в парне, ухватываюсь за мысль о том, что сегодня меня снова ждёт работа и Демьян, которого я пытаюсь загнать обратно в рамки «дядя Дима», и который настырно делает вид, что не понимает меня.

— Сегодня у меня работа, — отвечаю и не узнаю собственный голос — низкий, хриплый, невероятно… обволакивающий.

Кажется, от внимания Егора моя интонация тоже не ускользает, если судить по тому, как потемнели его песочные глаза. Несколько минут на его лице отражалась внутренняя борьба, а после он будто сдался, проиграв чему-то, и кивнул.

— Тогда как насчёт завтра? Я мог бы заехать за тобой утром, и мы весь день провели бы вместе.

От подобной перспективы ко мне незаметно подкрадывается головокружение, и я неосознанно хватаю Егора за рукав мотоциклетной куртки, отчего на его губах растягивается лукавая улыбка.

— Я не против, — проталкиваю воздух через губы, заставляя язык ворочаться во рту.

Егор ослепительно улыбается — буквально — и мой внутренний мир сходит с орбиты.

Как в замедленной съёмке наблюдаю за Егором, который склоняется к моим губам и жадно припадает к ним, отбирая жалкие крохи кислорода, которые затерялись где-то в самом низу лёгких. Обхватываю его за шею, потому что ноги становятся ватными, отказываясь меня держать, и чувствую такое же крепкое объятие парня, который прижимает меня к себе до боли в рёбрах. И, несмотря на всё это, мне хочется быть ещё ближе.

Дни сменяли друг друга с такой головокружительной скоростью, что я не успевала ориентироваться; всё моё внимание отныне разрывалось в трёх направлениях: на учёбу, работу и Егора. Он так незаметно, но прочно обосновался в моей жизни, что я уже попросту не могла вспомнить, что было в ней до него. Правда, за пределами моих мыслей всё было не так радужно — с каждым днём лицо Корсакова становилось всё менее весёлым, а мою руку он каждый раз сжимал всё крепче, словно боясь, что я растаю как утренний туман. Когда он провожал меня на факультет, его лицо на короткий миг приобретало болезненный оттенок, и несколько долгих секунд он просто смотрел на наши переплетённые пальцы, словно пытался заставить себя отпустить мою руку, но не мог. Моё сердце болезненно ныло, стоило мне только столкнуться с его взглядом, в котором сквозила печаль.

Самое обидное, что со мной Егор ничем не делился, хотя его явно что-то съедало изнутри; он постоянно отмахивался и пытался уверить меня, что всё в порядке, но я по глазам видела, что он врал. А ещё меня стал преследовать навязчивый страх, что в скором времени он закроется от меня окончательно, и наши отношения закончатся, так и не успев начаться.

Вот уже неделю моя машина нетронутой стоит во дворе моего дома, потому что каждое утро Егор приезжает за мной, чтобы «подольше побыть вместе». Я нисколечко не возражаю, потому что и сама чувствую потребность в его постоянном присутствии.

В конце концов, влюбиться в него оказалось проще простого.

Больше книг на сайте - Knigoed.net

Его поцелуи становились всё настойчивее и жарче, и я задавалась мыслью, перестанет ли моё тело когда-либо реагировать на парня так остро. А ещё мне очень хотелось перешагнуть с ним тот рубеж, когда люди становятся друг другу ближе некуда, хотя мне и было немного страшно: несмотря на то, что я не невинна, стеснение появиться перед парнем обнажённой заставляло меня нерешительно топтаться на одном месте.

Наверно, я так и не решилась бы, если бы в один прекрасный день вселенная не дала мне знак, отослав родителей к бабушке, потому что той стало хуже, а Яна в последнее время периодически оставалась ночевать у Андрея. Хотя, если судить по выражению её лица, сегодня она специально свинтила к нему, хитро подмигнув напоследок.

Когда Егор галантно придержал для меня дверцу автомобиля, чтобы отвезти на работу, я чувствовала себя распущенной девкой из какой-нибудь мелодрамы, у которой целью всей жизни было затащить мужика в постель.

— Ты свободен сегодня? — замираю от дрожи в собственном голосе.

Егор удивлённо приподнимает бровь, но тут же усмехается.

— Никак собралась соблазнять меня, красавица?

Мои щёки загораются, потому что то, что я собираюсь сделать, вряд ли можно назвать соблазнением.

— Да.

От моей искренности он, кажется, на мгновение выпадает из зоны действия сети.

— Я думал, это прерогатива парней, — неуверенно отвечает Егор.

— Это не «нет», — подмечаю я.

На секунду он едва заметно кривится, а потом его глаза загораются уже знакомым огоньком.

— Я заеду за тобой после работы, — кивает парень.

Не давая себе возможности передумать, целую его в щёку и выскакиваю из машины.

Хоть это и была моя идея, меня всё равно потряхивало; настолько, что я не заметила Демьяна, который перегородил мне дорогу, и в которого я врезалась совсем как в Егора в тот первый раз — до искр из глаз. И я бы распласталась на земле, если б его руки не поддержали меня. От такой близости я не успела смутиться по той простой причине, что меня практически сразу оторвало от Стрельцова. Когда моя спина впечаталась в чью-то крепкую грудь, лёгкие выпустили почти весь воздух от неожиданности; запрокинув голову, ловлю взгляд Егора, в котором полыхали молнии, на расстоянии испепеляющие Демьяна. Пальцы парня так сильно стискивают мою талию, что на коже, наверно, останутся синяки.

На такое странное поведение парня Демьян хмыкнул, молча развернулся и ушёл, оставив меня недоумённо выкручиваться из сдавливающих тисков.

— Егор? — пищу я, потому что его руки сжимают меня до такой степени, что становится трудно дышать.

А потом и вовсе перекрывает доступ кислорода полностью, запечатав мои губы бесцеремонным грубым поцелуем — словно ставя на мне клеймо, предупреждающее всех о том, кому именно я принадлежу.

— Я встречу тебя здесь же после работы, — рвано выдыхает он и оставляет меня в одиночестве переваривать случившееся.

Что это сейчас было?

Не особо удивилась, увидев Демьяна в коридоре, и по его взгляду было понятно, что он видел наш с Егором поцелуй и предупреждение парня получил.

Постепенно работа вытеснила из головы неприятный инцидент, а к концу дня мои колени снова тряслись мелкой дрожью, стоило мне только вспомнить, что я собиралась сделать чуть позже. Когда садилась в машину Корсакова, сердце билось практически у меня в горле, мешая дышать и уж тем более отвечать на вопросы о том, как прошёл мой рабочий вечер.

Впрочем, от моего взгляда не ускользнул тот факт, что Егор тоже был слегка напряжён. Вряд ли он переживал по поводу секса — у него наверняка была куча девушек — и всё же его чересчур прямая спина выдавала его настроение с головой. Однако когда возле дома он заглушил мотор и уверенно вынырнул из нутра автомобиля, на его лице не было и тени сомнений — лишь сосредоточенность и целеустремлённость.

Пока мы поднимались на мой этаж, я пыталась продумать, с чего начать; предложить ли ему чай или полноценно накормить, а может сразу утянуть его в спальню. Входную дверь открыла на автомате, и пока зажигала в коридоре свет и скидывала куртку, Егор уже успел избавиться от верхней одежды. Едва я сняла зимние сапоги, он прижал меня к стене всем своим телом.

— Возможности сказать «нет» или «остановись» я тебе не дам, — выдыхает он в мою шею, в то время как в моей голове бьётся лишь одна мысль: как, оказывается, всё просто.

Ответить он мне тоже не даёт, вгрызаясь в мой рот ненасытным обжигающим поцелуем, от которого плавятся мысли, в то время как его руки проворно стаскивают с меня свитер; тёплые пальцы кажутся раскалённым железом, когда он подхватывает меня на руки, вжимая в себя до хруста костей, до потери связи с реальностью и ощущения неделимости с парнем, которому я отдала сердце и душу, а теперь собираюсь отдать и своё тело. Он безошибочно ориентируется в моей квартире и несёт меня именно в мою спальню, словно уже был здесь раньше, но такого, конечно, быть не могло. По его рваным движениям и дрожащим пальцам понимаю, что он на грани, но всё ещё старается не терять головы и справиться с собственным желанием, хоть я и не понимала, почему он себя сдерживает. Когда его пальцы скользнули на внутреннюю сторону обнажённого бедра, я всхлипнула и непроизвольно свела ноги вместе; Егор мучительно нежно целует меня и мягко, но настойчиво разводит их обратно, одновременно с этим вклиниваясь между ними. Стоит мне почувствовать, насколько сильно он меня хочет, как страх куда-то улетучивается, оставляя после себя лишь желание чувствовать его глубоко в себе. Егор не торопится, обжигая кожу поцелуями, исследуя каждую клеточку тела губами и руками. Нежно прикасаюсь кончиками пальцев к его коже на спине; он не так нежен, когда запускает ладонь в мои волосы и, сжав их в кулаке, оттягивает мою голову назад, открывая себе доступ к моей шее. От ощущения его губ на нежной коже не получается сдержать стон, который отдаётся вибрацией на кончике его языка; парень вздрагивает и, потеряв контроль, переступает последний рубеж, сближая нас последним возможным способом. Когда он проникает языком в мой рот, делая меня своей безвозвратно, я могу думать лишь о том, что влюбилась в него окончательно и бесповоротно.

Его неторопливый темп распаляет меня сильнее, чем если бы я прикоснулась к горячей печке; контролировать свой язык уже не могу, поэтому с губ ежесекундно срываются стоны и имя парня, прочной занозой засевшего в сердце. Егор точно так же теряет контроль, ускоряя темп, заполняя меня до самого основания, и я чувствую, как моё вынужденное одиночество растворяется в его поцелуях, прикосновениях и тех крышесносных ощущениях, которые рождало наше единение.

Я уже едва дышу от накативших эмоций и бесконтрольно расцарапываю спину парня, на которой, наверно, уже не осталось живого места, хотя Егор совершенно не возражает. У основания черепа зарождается огонь, который раскалённым шариком скатывается по позвоночнику и останавливается в области поясницы; мы с Егором напополам делим тот жар, который накрывает нас с головой.

Когда внутри взрывается калейдоскоп, с губ громким криком срывается имя парня; я испытываю острую потребность впиться зубами в его плечо и не вижу ни одной причины этого не делать. Едва мои зубы впиваются в его кожу, парень вздрагивает, и я чувствую, как его тело заходится мелкой дрожью удовольствия. Он тяжело дышит и падает на меня, придавливая своим весом к кровати, оставаясь во мне, но я ничего не имею против — чувствовать его на себе и в себе сейчас выливается в отдельный уровень моего удовольствия, от которого я зажмуриваюсь.

— Почему ты сделала это со мной четыре года назад? — слышу его надрывный, полный боли голос, в то время как его руки зарываются в мои волосы и до боли стискивают их в кулаке. — Я мог бы любить тебя как никто, но зачем ты сделала это?!

Мои глаза широко распахиваются.

Что?

Мозг автоматически начинает отматывать время назад до возможного момента встречи, но я заранее уверена в том, что это ничего не даст, потому что его лицо, а уж тем более глаза я бы точно не забывала, увидев лишь раз даже мельком. Но от тона его голоса, который напополам делят боль и гнев, моё тело деревенеет в руках парня. Пока я лихорадочно пытаюсь понять, в чём именно обвиняюсь, меня бросает из холода в жар и обратно; я спихиваю Егора в сторону в надежде, что он сейчас рассмеётся и скажет, что пошутил, но он даже не пытается сопротивляться и не считает нужным сказать хоть что-то ещё. Вместо этого утыкается лицом в подушку, сжимая в кулаках простынь и наверняка представляет, что это не хлопковая ткань, а моя собственная шея. Тело заходится мелкой дрожью, но вовсе не от холода, а от вида сведённых напряжением скул на лице Корсакова.

— В чём ты меня обвиняешь? — слышу свой голос, который больше похож на хриплое карканье простуженной вороны.

Егор вскакивает на ноги и начинает одеваться, повернувшись ко мне спиной, а моё тело настолько сковано накатывающей из ниоткуда паникой, что я не могу даже шевельнуться, чтобы прикрыть свою наготу.

— Не прикидывайся идиоткой! — звенит гнев в его словах, будто натянутая струна гитары. От оскорбления дёргаюсь, словно от удара. — Не заставляй напоминать тебе твою прелестную выходку с тем заявлением. Как ты можешь быть такой двуличной стервой?!

От подобного заявления с меня спадает всякая скованность; вместо этого я чувствую, как по венам струиться раскалённая лава гнева, выжигающая кровь, и это позволяет мне привести в порядок мысли и развязывает язык.

— Зачем же ты ухаживал за мной, если я такая сука? — Пытаюсь отдышаться, но безуспешно. — Ладно, допустим на мгновение эту бредовую идею о том, что я тебя как-то обидела четыре года назад… Но тебя не смутила моя реакция рядом с тобой? Не смутило, что я не избегаю тебя или не сжимаюсь от страха каждый раз, как ты появляешься в поле моего зрения?

Егор цинично хмыкает.

— Может для тебя такое поведение в порядке вещей, откуда мне знать? — Он наконец поворачивается ко мне; на его лице застыло такое презрение, что вдоль моего позвоночника поползли противные мурашки. — В прошлый раз у тебя неплохо получилось прикидываться хорошей.

— Да в какой прошлый раз?! — с намёком на истерику повышаю голос. — Я тебя впервые увидела три недели назад!

Его глаза начинают полыхать так сильно, что ещё чуть-чуть — и в них останется один чистый огонь.

— Знаешь что, я не куплюсь на всю эту херню с потерей памяти, — качает он головой. — Ещё скажи, что ты ничего не делала!

Пытаюсь взять себя в руки, пока тянусь за одеялом, чтобы спрятать хоть какую-то часть себя от его ледяного взгляда.

— И что же, по-твоему, я сделала?

Корсаков фыркает, но просьбу мою выполняет; и после того, как он рассказывает мне о том, что «я» сделала, я чувствую себя такой грязной, словно мне на голову вылили столько дерьма, сколько я не видела за всю свою жизнь. Но даже после того, как я узнаю такую деталь его жизни, для меня всё равно не проясняется ровным счётом ничего хотя бы потому, что я ни разу в жизни не была в клубе.

— Хорошо, и когда это случилось? — спрашиваю тихо, но твёрдо, хотя челюсть свело от напряжения.

— Восемнадцатого марта, — морщится парень. — Ну что, вспомнила, Оля Измайлова?

На его зов откликаюсь лишь потому, что в инициалах моё имя.

А вот фамилия — абсолютно мимо.

Сознание словно обжигает огнём, а с губ-таки срывается истеричный смех, и я с ужасом осознаю, что не могу остановиться.

— То есть, в тот момент, когда ты трахался со мной в клубе, — выдаю я между приступами смеха, — я на самом деле умирала в больнице от острой кишечной инфекции. И если у меня не раздвоение личности, и нет клона, то это была не я!

Замираю посреди вдоха, осознав, что клон у меня как раз-таки есть…

Мозг начинает работать со скоростью калькулятора, когда я вспоминаю те жуткие две недели, когда мне каждый день казалось, что следующие сутки я не переживу; Яна не появлялась целую неделю, и я думала, что ей просто слишком больно видеть меня в таком состоянии, но возможно, здесь было другое обстоятельство. Особенно если учесть её нервное и подавленное состояние, причина которого теперь была мне кристально ясна. Да и сны — не более чем видение того, что происходило с близняшкой, пока я практически боролась за собственную жизнь.

— Знаешь, я бы поверила в свою непорядочность, если бы не одно «но»: моя фамилия Озарковская, а не Измайлова! — уже в открытую кричу я, потому что сердце рвётся на куски от осознания того, что меня всё это время просто использовали, чтобы удовлетворить свою месть.

Приваливаюсь боком к стене, пытаясь заново вспомнить, как дышать, потому что грудную клетку сжимает в стальных тисках. Правда, от вида недоумения и растерянности на лице Егора мне становится чуточку легче, но не настолько, чтобы я просто забыла о том, что только что случилось.

— Уходи, — слышу чей-то голос и с удивлением осознаю, что говорю я сама — просто собственный голос кажется сейчас совершенно чужим.

Егор делает шаг в мою сторону с явным намерением что-то сказать, но я не хочу его слушать: если он сейчас начнёт извиняться, я просто не выдержу и ударю его.

— Оля…

— Проваливай! — снова кричу я, отскакивая от него подальше — практически в угол комнаты. — Катись к чёрту, грёбаный сукин сын! Отомстил? Так чего ты теперь от меня хочешь? Кто из нас двуличная сволочь?! Как ты мог прикидываться, что я тебе нравлюсь и спать со мной, когда у тебя внутри столько ненависти?! Я влюбилась в тебя, а ты просто искал склянку, в которую можно было сцедить всю свою желчь!

— Я не прикидывался… — устало отвечает парень, но это лишь ещё больше подливает масла в огонь.

— О нет, ты именно прикидывался! — не соглашаюсь. — Когда по-настоящему любят, скорее лягут под поезд и сделают больно себе, чем тому, кого любят! А ты не знаешь, что это такое — любить кого-то, ты просто на это не способен… Поэтому прошу тебя, если в тебя ещё осталось хоть что-то человечное — уходи.

Егор пару минут мнётся на месте, а после медленно идёт к двери.

— Мне жаль, что так вышло.

Сцепляю намертво зубы, из последних сил удерживая бесконтрольный поток слёз внутри себя.

— Спасибо, мне страшно полегчало, — шиплю в ответ и отворачиваюсь.

Чувствую лёгкое прикосновение кончиков его пальцев к моим волосам — а может, это просто ветер. Егор выходит в коридор, где ещё пару мину шелестит одеждой, а после слышу тихий хлопок входной двери, вместе с которым моё сердце словно вырывают из груди и швыряют мне под ноги, заставляя топтать, не жалея сил. Рыдания душат меня, когда я сползаю по стене до самого пола, и я уже не сдерживаю их, потому что если не освобожусь от них сейчас — меня просто разорвёт на части.

Если любить настолько больно, то к чёрту это «высокое» чувство…

Буквально через пару минут после ухода Егора мой телефон начал разрываться от бесконечного потока звонков, но мне было слишком плохо, чтобы я могла нормально разговаривать с кем-то. Пусть думают, что я крепко спала и не слышала, как гаджет разрывается голосом Артёма Качера.

Когда я уже начала думать, что хуже быть просто не может, память снова и снова начала подсовывать мне лицо близняшки. Сейчас мне было понятно, почему она тогда была такой измученной — дело было вовсе не в моём состоянии, а в том, что она подставила меня. Как она могла так поступить со мной? Мы ведь самые близкие друг другу люди — ближе, чем кто бы то ни было, а она всадила тупой нож в мою спину. Осознание этого разрывало грудную клетку, выкручивая рёбра, растягивая мышцы, вызывая жгучее желание выпрыгнуть из собственной кожи; очень хотелось вырвать кровоточащее сердце из груди, сделать что угодно, лишь бы не чувствовать этой ноющей боли под кожей.

Кое-как поднявшись на ноги, заползаю на кровать, зарывшись лицом в подушку, на которой совсем недавно лежал Егор, и которая теперь пропахла его духами. Запах дорогого парфюма душил меня, заставляя с новой силой захлёбываться слезами. Как можно было быть такой слепой дурой, чтобы не заметить истинного отношения парня к себе? Ведь он практически не скрывал своего состояния, вот только я оказалась настолько глупой, что совершенно не видела, что те боль, отчаяние и гнев вызывала именно я. Господи, даже Влад сейчас казался мне человечнее, потому он, по крайней мере, никогда не скрывал, чего именно хочет и какие цели преследует. Он не говорил красивых слов, заставляя влюбляться в него, чтобы потом разорвать мою душу на части, швырнуть её на пол и станцевать на ней ламбаду.

Почему Яна ничего не сказала мне тогда? Да и как она могла изменить Андрею с Егором, ведь она так его любила? Выходит, она всё это время обманывала не только меня… И не только в моей спине четыре года торчал этот чёртов нож, просто Андрей об этом пока не знает.

Как же хочется, чтобы эта изощрённая болевая пытка прекратилась… Я так гордилась собственной семьёй, в которой всегда были кристально чистые доверительные отношения, а оказалось, что доверчивой и открытой здесь была только я. Маленькая наивная дурочка, верящая людям на слово просто потому, что они убедительно говорят. Не удивлюсь, если выяснится, что и родители всю мою жизнь мне в чём-то безбожно лгали.

К концу ночи я уже начала упиваться собственной болью, которая не позволяла забыть, что на самом деле представляют из себя те, кого я любила, превратив её в некое извращённое подобие щита, за которым спрячусь ото всех. Мне ещё предстоял разговор с лицемеркой-сестрой, хотя мне меньше всего хотелось видеть её; ещё меня напрягал тот факт, что мы с Егором учимся в одном учебном заведении. Первым желанием было закрыться в комнате хотя бы на сутки, но я быстро отмела эту мысль: я не для того переводилась в этот ВУЗ, чтобы после отправить коту под хвост все свои старания. В конце концов, я вытерпела преследования Влада в течение двух с половиной лет; неужели не выдержу присутствие Корсакова, который учится даже не на моём факультете? Меня ведь никто не заставляет каждый день улыбаться ему сквозь сведённые судорогой зубы и разговаривать как с лучшим другом.

Я сильная, я справлюсь.

К утру у меня попросту закончились слёзы, и после боли пришли обида и гнев, которых я собираюсь сделать своими друзьями на ближайшие несколько недель, а может и до конца жизни. Уж пусть лучше они раскалённой лавой перекатываются по венам, чем сердце и душу выворачивает наизнанку от боли.

Пронзительно заверещал бесполезный сегодня будильник; я встала и направилась приводить себя в порядок, хотя все движения выходили какими-то неестественными, механическими. Сжав зубы, я постаралась избавиться ото всех ненужных мыслей и нацепила на лицо безэмоциональное выражение, насколько позволяли покрасневшие от слёз глаза.

После того, как двое людей, которых я искренне любила, не сговариваясь, но невероятно дружно плюнули мне в душу, внутри меня грациозно потянулась проснувшаяся бунтарка. Осмотрев скептическим взглядом содержимое шкафа, я выудила оттуда чёрный драные джинсы и белый свитер крупной вязки. Джинсы принадлежали Яне, которая обожала этот дурацкий стиль; я раньше никогда не надевала ничего подобного, потому что когда вижу такие вещи на людях, мне кажется, что они просто живут в неблагополучных семьях, в которых не хватает денег на нормальную одежду. Но раз уж я сегодня собираюсь выйти из своей зоны комфорта, эти джинсы — именно то, что мне нужно; своеобразная форма протеста, что ли.

Уже в коридоре, когда надевала утеплённую кожаную куртку и зимние белые сникерсы, взяла в руки телефон и увидела двадцать три пропущенных от Яны, которая, безусловно, прочувствовала на себе моё состояние. Заблокировав телефон, предварительно отключив на нём звук, забросила его в сумку: никакого желания общаться с сестрой не было от слова совсем.

Усевшись в салон своей любимой машинки, я включила максимально громко магнитолу и позволила песне «Andro — Инопланетянин» оглушить меня настолько, что мне попросту было нереально сосредоточится на какой-либо конкретной мысли. Пару раз глубоко вдохнув, я вырулила со двора и направилась в универ.

Парковка была почти забита, и несколько свободных мест по закону подлости оставались недалеко от… Корсакова, который уж очень активно осматривал парковку. Не трудно догадаться, кого именно он там выискивает.

Паркую машину прямо напротив парня, и выхожу из машины, ощущая себя героиней какого-нибудь постаппокалиптического фильма.

Не хватало только дробовика на плече.

Мимо парня прохожу, даже не повернув головы в его сторону; выплакав за ночь все слёзы и проанализировав всю эту патовую ситуацию в голове, я пришла к выводу, что горький опыт — это тоже опыт. В следующий раз я тысячу раз подумаю, прежде чем связаться с очередным парнем. Конечно, чувства за сутки не проходят, и, стоило Егору мелькнуть на горизонте, как сердце обливалось очередной порцией крови, но кроме крышки гроба в этом мире всё преодолимо. По крайней мере, хотелось в это верить.

Но надо отдать Егору должное, он не пытался подойти ко мне и выяснить отношения; не обрывал телефон звонками и не заваливал сообщениями. Хотя в общем холле у гардероба кидал на меня такие красноречивые взгляды, от которых бросало в дрожь. По его лицу было непонятно, хотел он проговорить со мной или по-прежнему не верил в мою непричастность к эпизоду четырёхлетней давности и злился, но я в любом случае не была готова к какому-либо контакту с ним.

И если с присутствием Корсакова я ещё как-то мирилась сквозь крепко стиснутые зубы, то приближающийся разговор с близняшкой нагонял на меня такую беспросветную тоску, что даже домой я поехала не сразу. Только навернув несколько кругов вокруг центра и более-менее подготовившись морально к грядущей катастрофе — по-другому это просто не назвать — поехала наконец в родные пенаты. В голове мелькнула шальная мысль завернуть к бабушке, трусливо избежав разговора и избавив себя тем самым от ненужных переживаний, но голос разума взял верх, перебарывая страх. В конце концов, это не я предала нашу дружбу и сестринские узы, которые на деле оказались не такими уж крепкими.

К тому моменту, как я перешагнула порог квартиры, вся семья уже была в сборе; он сидели на кухне, пили чай и так весело смеялись, что мне лишь ещё больше стало не по себе. Внезапно я почувствовала себя лишней в этом месте, ведь о том, что у кого-то из нас не всё в порядке, не знал никто, кроме меня.

— Привет, ребёнок! — весело хмыкнул папа, заметив в коридоре мою застывшую на месте тушку. — Как учёба? Ты сегодня что-то поздно.

Растягиваю губы в жалком подобии улыбки, стараясь не смотреть в сторону сестры даже случайно, чтобы не потерять самообладания, потому что уже одно её присутствие показало мне, что эти несколько часов не подготовили меня к разговору с ней совершенно.

— Хорошо, — далёким от соответствующего этому «хорошо» настроения голосом отвечаю. — Немного устала, пойду к себе.

Оставляю их, не дождавшись ответа, и бреду к себе в комнату. И пока я пытаюсь контролировать собственное тело и не разрыдаться снова, в комнату заходит… Яна.

— Что с тобой? — хмуро спрашивает она. — И не надо говорить, что всё в порядке, на тебе лица нет. Рассказывай.

Она плюхается на мою кровать, где ещё совсем недавно мы с Егором…

На всякий случай отворачиваюсь от неё, потому что губы дрожат, горло вибрирует от рвущегося наружу крика, а руки чешутся причинить сестре хотя бы сотую долю той боли, которую она причинила мне.

— Я даже не думала молчать сегодня, — также хмуро и немного хрипло отзеркаливаю в ответ. — Не после того, что я узнала вчера.

— И что это?

Глотаю слёзы вместе с комком, который застрял где-то в центре горла.

Я не знала, как именно спросить её о сексе с Егором, потому что от одной только мысли о том, что Яна была на моём месте, меня начинало мутить. Егор, конечно, вёл далёкий от монашеского образ жизни, но одно дело незнакомые мне девушки, и совсем другое — родная сестра.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — скулю я, потому что тело срывается с поводка, и по щекам ползут слёзы. — Например, о том, что произошло четыре года назад?

Я искренне надеялась, что она сделает недоумённое лицо и уверит меня в том, что ничего такого не было; но вместо этого близняшка так стремительно бледнеет, что у меня не остаётся никаких сомнений — она действительно подставила меня.

— Оля…

— Господи, я ведь считала тебя сестрой! — уже рыдаю я. — Как ты могла так поступить со мной?!

Подбородок Яны начинает дрожать мелкой дрожью; сейчас мне было хуже, чем после ухода Егора — потому что я чувствовала не только свою боль. Но даже если сестра и раскаивается, это ничего не меняет: она не имела права распоряжаться чужой жизнью.

— У меня не было выхода… — всхлипывает она.

— Я самый близкий тебе человек, не считая родителей, — не соглашаюсь я. — Ты должна была по крайней мере сказать мне об этом.

— Ты не поняла бы меня, — качает она головой, рыдая взахлёб. — Ты бы не смогла скрыть это от Андрея, а я боялась потерять его — ты ведь знаешь, как сильно я его люблю!

Я брезгливо скривилась.

— Ты бессердечная, ты знаешь об этом? Не думаю, что ты знаешь, что такое любовь — если бы ты действительно любила его, ты не поступила бы так с нами обоими!

— Прости меня, — тихо просит она, и я чувствую очередной укол раскалённой арматуры в самое сердце. — Я должна была рассказать тебе, я знаю, но мне было страшно; я боялась, что ты перестанешь со мной разговаривать после такого… Станешь смотреть, как на ущербную…

Цепляю на лицо циничную улыбку сквозь слёзы.

— Знаешь, а это неплохая идея, — согласно киваю. — Вот только, скажи ты мне об этом тогда, четыре года назад, к сегодняшнему дню я бы уже давно остыла и простила тебя. А так ты лишь отсрочила свой приговор, который я собираюсь исполнить.

Подхожу к двери и распахиваю её гораздо шире, чем нужно для того, чтобы Яна убралась из моей комнаты.

— Уходи.

У меня было дежавю после вчерашнего разговора с Егором, за одним-единственным исключением: сейчас передо мной не парень, с которым я знакома три недели, а сестра-близнец, которая была рядом все двадцать три года моей жизни.

Тем больнее мне было сейчас.

— Оля, пожалуйста, позволь объяснить!

Мне невыносима мысль о том, что сейчас мы расходимся — будто разделённые сиамские близнецы, вынужденные отныне каждый жить своей собственной жизнью.

Отворачиваюсь от сестры, потому что чувствую, что ещё чуть-чуть — и я расплачусь и прощу её, а это будет значить, что я позволяю и дальше вытирать об себя ноги.

Яна выходит в коридор, продолжая тихо рыдать, а я захлопываю за ней дверь и второй раз за сутки сползаю по стенке.

Если мне вчера казалось, что я испытывала боль, то я на тот момент просто не представляла себе, что это такое. Я была морально убита и раздавлена; близняшке было ещё хуже, и это усугубляло моё состояние, и не было никого, кто мог бы помочь мне справиться с этим. Сейчас мысль о том, чтобы пожить немного у бабушки, не казалась мне такой уж трусливой: мне срочно нужен тайм-аут, чтобы прийти в себя и научиться заново дышать.

От звука неожиданно зазвонившего дверного звонка я буквально подпрыгнула на месте; не хотелось столкнуться в коридоре с сестрой, но в итоге любопытство всё же победило, и я тихо выскользнула из комнаты.

В пороге стоял… Демьян, собственной персоной.

— О, какие люди! — радостно воскликнул папа и протянул Стрельцову руку для рукопожатия.

Хитро прищурившись, Демьян схватил отца за конечность и притянул в свои медвежьи объятия.

— Привет, брат, — так же радостно отвечает мужчина, а потом обводит глазами прихожую, натыкается на меня и, кажется, тут же забывает обо всех остальных, сосредоточившись исключительно на мне. Его лицо тут же принимает выражение обеспокоенности и участия. — Что случилось, малышка?

Пока мужчины обнимались, я успела на короткий миг забыть о том, что пережила пару минут назад, но стоило Демьяну спросить, как рыдания снова начали душить меня. Не знаю, что послужило катализатором — не то забота в его голосе, не то ласковое обращение ко мне, но что-то внутри рухнуло.

Вот я стояла у двери в свою комнату, а вот уже мчусь сквозь коридор сломя голову и бросаюсь на шею к Стрельцову, который, к слову, ни капли не возражает. Наоборот, стоило мне, словно обезьянке, обвиться вокруг него всеми конечностями, как он сгрёб меня в такие же медвежьи объятия, в которые не так давно угодил папа. Он ничего не спрашивал и не пытался отстраниться, — просто обнимал одной рукой, а второй успокаивающе гладил по голове.

Не знаю, как долго мы давали повод для инфаркта моим родителям — час, месяц, год или всего секунду — но прорыдавшись на его плече, мне действительно стало легче. В надёжном коконе рук Демьяна мне было тихо и спокойно, словно они как барьеры защищали меня от любого негатива извне.

Жаль, что нельзя было спрятаться в них до конца своей жизни…

От подобной мысли глаза мои резко распахиваются и встречаются взглядом с глазами Стрельцова, в которых отражается отнюдь не дружеская поддержка.

Или всё-таки можно?

Никогда не думал, что в своей жизни буду о чём-то сожалеть; даже когда отказался ехать в Швейцарию по обмену, это всё казалось каким-то несерьёзным и ненужным. В конце концов, наша семья была довольно обеспеченной, и при желании я мог увидеть любой уголок земли в любое время года.

И вот я встречаю свою мучительницу, которая и не мучительница вовсе, а та, от кого у меня в прямом смысле слова сорвало крышу к чёртовой матери. Это даже несмотря на то, что я был уверен в её причастности к тому, через что я прошёл четыре года назад — даже это не отрезвляло мозг от того, чтобы влюбиться в неё. И вот теперь, когда оказывается, что она совсем не та, за кого я её принял — хотя в это трудно поверить, учитывая, что её лицо калёным железом отпечаталось в памяти — отпала единственная причина, по которой я не должен был строить с ней отношения, но Оля стала далека от меня, как никогда прежде.

Она была на расстоянии вытянутой руки, и всё же нас разделяли её ко мне неприязнь и моё собственное чувство вины. Разговор с ней не дал бы мне никаких результатов, хотя поговорить — это именно то, чего я хотел больше всего. Мне стоило огромных усилий оставаться на месте, когда она появлялась в поле моего зрения, хотя всё моё нутро орало в голос и требовало схватить её и наконец-то сделать своей, не обращая внимания на её гнев. Я был готов терпеть её побои, оскорбления и ругань, лишь бы она была рядом, но девчонка ещё не готова к тому, чтобы контактировать со мной. Каждый раз, как я собирался подойти, её глаза выражали молчаливый протест — даже не просьбу — о том, чтобы я не смел к ней приближаться. Видит Бог, я прекрасно понимал, почему она злиться, и на её месте, скорее всего, послал бы меня нахуй, но я надеялся, что она поведёт себя более по-взрослому. Ничто не мешало нам поговорить и разобраться, какого хера у той — не_Оли — девчонки было Олино лицо.

— Апполон собирается возвращаться на Землю, или Хьюстон бухает без него? — слышу сквозь туман голос Лёхи и автоматически оборачиваюсь.

Шастинский весело скалиться во все тридцать два, хотя его глаза остаются совершенно непроницаемыми — с некоторых пор людей, понимающих, каково это — не быть с тем, кого любишь или только начинаешь влюбляться, в нашей банде стало целых трое.

Не считая вон тех двух гадов, сидящих напротив со своими вторыми половинками с невыносимо довольными ухмылками на рожах.

«Будто сорвали джек-пот», — мысленно бурчу и опускаю глаза на бутылку пива в руке, которая уже, наверно, успела покрыться толстым слоем мха.

— По тебе Пентагон плачет, — резонно вставляет Костян, допивая вторую бутылку.

Вот в его руках алкоголь сегодня не задерживался дольше положенного срока.

— А меня вот больше интересует другое, — вставляю я, лениво развалившись на диванчике. — Твоё положение явно хуже, чем у меня, но ты успеваешь сочинять в голове всякую херню, пока я пытаюсь понять, как мне вернуть назад мою девчонку. Как тебе это удаётся?

Лёха фыркает.

— Я мультизадачен.

Макс задумчиво хмуриться.

— А я думал, что это у тебя просто дар такой. Если пиздаболизм можно считать, даром, конечно.

— Максим! — возмущённо восклицает Нина и шлёпает Соколовского по плечу ладонью.

Точнее, собирается это сделать, но Макс перехватывает её ладонь своей и прижимает внутреннюю часть к губам. Кир воркует с Ксюхой, и Костян с Лёхой отворачиваются в разные стороны, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Я же научился упиваться собственным мазохизмом, поэтому, потеряв последние крупицы стыда, неотрывно наблюдаю, как глаза Макса вспыхивают, когда он наклоняется к Нине, чтобы поцеловать её. Чуть прикрываю глаза и представляю, как я вёл себя, если сейчас рядом со мной была Оля.

Ненамного лучше.

Может, даже хуже.

Наверно, я бы её попросту сожрал, в чём ещё недавно упрекал Макса.

Вообще очень легко обвинять человека в чём-то, не прочувствовав это «что-то» на собственной шкуре.

Внутри привычно растекается глухая боль, как если бы я прошёлся по полу, усыпанному детальками от лего. Хотя нет… Я бы с радостью согласился попрыгать по чёртовому конструктору, если это помогло бы унять эту ноющую хрень в груди.

Я ненавидел себя и злился одновременно.

Я же мужик, чёрт возьми! Какого хера я вообще сижу в кругу друзей и думаю о девушке как какой-то сопливый пятнадцатилетний пацан, вместо того, чтобы наслаждаться обстановкой?!

Ах, да, я же упиваюсь собственным мазохизмом…

Хмыкаю своим мыслям и делаю первый глоток горьковатого напитка, который уже успел нагреться в моих ладонях. Пользуясь тем, что Шастинский и Матвеев продолжают с повышенным интересом изучать окружающее пространство, хотя я знаю, что им знаком здесь каждый сантиметр, я продолжаю прибавлять себе баллы за наклонности маньяка и наблюдаю, как парни бережно обращаются со своими жёнами.

Чёрт, это… невыносимо больно.

Настолько больно, что хочется выдрать собственное сердце из груди и скормить его кому-нибудь. По-моему, лучше быть бессердечным сукиным сыном и не страдать от того, к чему не привык, чем ненавидеть самого себя за то, чего раньше не заметил бы.

Ну, или как-то исправлять ситуацию и возвращать Олю обратно и приклеивать её к своему долбанному бедру.

Вот только в голове было ноль идей, как сделать так, чтобы она хотя бы начала смотреть в мою сторону. Я примерял ей в голове обе фамилии, которые каждый день крутились в моей голове, и поймал себя на мысли, что ей не подходит ни одна из них. Ей бы пошло быть Корсаковой, вот только она, скорее, расцарапает мне рожу, чем возьмёт мою фамилию.

«Моя фамилия Озерковская, а не Измайлова!» — новой вспышкой боли взрывается мысль в голове, и я вскакиваю на ноги.

— Твою же мать! — вырывается у меня, пока я швыряю бутылку на стол и прихватываю куртку.

Парни изумлённо переглядываются, кажется, решив, что я окончательно двинулся, а девчонок я вроде и вовсе напугал.

— Ты как будто привидение увидел, — фыркает Лёха.

Сомнительная альтернатива.

Правда была в том, что все эти несколько дней я прекрасно знал, что надо сделать для того, чтобы понять, почему Оля и не_Оля — на одно лицо.

— Ты куда рванул, малахольный? — несётся мне в спину голос Костяна, но я оставляю его вопрос без ответа, потому что слишком зол на себя за то, что тормозил последние пару дней.

Только бы Сергей Николаевич не был в отпуске.

Уже на ходу набираю номер отца, который наверняка занят, потому что приходится звонить ещё целых четыре раза подряд, пока он наконец не ответил.

— Мне нужна твоя помощь, — вместо приветствия рычу в трубку — сейчас мне не до условностей, пусть даже с собственным отцом. — Мне нужен номер телефона Калинина.

— И тебе привет, сын, — усмехается отец. — Зачем? Опять что-то натворил?

Собираюсь закатить глаза, но вовремя спохватываюсь: что ещё может подумать родитель, когда ты просишь у него телефон следователя?

Хотя какая-то доля правды в его словах есть.

— В некотором роде, — бурчу в ответ. — Ты можешь сбросить его смс-кой?

Трубка вздыхает.

— Не знаю, что ты сделал, но надеюсь, что однажды ты всё же возьмёшься за ум.

— Неужели недостаточно того, что я сам разгребаю то дерьмо, в которое вляпываюсь? — оскаливаюсь в ответ.

— Тебе почти двадцать три, — хмыкает гаджет. — Было бы смешно, если бы за тобой твоё дерьмо разгребали родители.

Теперь фыркаю уже я — отец никогда не гнушался молодёжного сленга и вполне себе мог поддержать разговор в моём же духе.

Это была одна из миллиона причин, по которой я его чертовски уважал.

— Ну так что, мне на тебя рассчитывать?

— А разве когда-то было по-другому?

Резонно.

Отец сбрасывает вызов, и буквально через считанные секунды мой телефон пиликает звуком входящего сообщения, которое я тут же открываю, чтобы набрать очередной номер.

На этот раз трубку снимают после второго гудка.

— Алло?

Я думал услышать что-то вроде «Следователь Калинин» или «Калинин слушает», а потом вспомнил, что звоню на его личный номер, где он вряд ли ждёт рабочих звонков.

— Валерий Андреевич? — на всякий случай уточняю и получаю в ответ лаконичное «да». — Это Егор Корсаков, может, вы помните…

На том конце провода раздаётся глубокий грудной смех.

— Как же, как же, Егор! Ты по делам звонишь или как?

Беззвучно хмыкаю: с тех самых памятных времён, как я чудом избежал тюрьмы, Валерий Андреевич и мой отец по непонятным причинам сошлись в тесном знакомстве. Иногда отец даже приглашал Калинина и его жену в гости; правда, вторая половинка следователя была настолько пафосной, что уже после первого их визита я перестал появляться за ужином.

— Вообще-то, я хотел узнать кое-какие детали своего дела четырёхлетней давности, если можно.

Калинин крякнул что-то невразумительное и прикрыл трубку ладонью, разговаривая с кем-то.

— Зачем тебе это? — устало спрашивает он. — Столько лет прошло; просто радуйся, что ты на свободе.

Где-то внутри начинает разгораться глухое раздражение: если бы мне был нужен жизненный совет, я бы нормально добухал с друзьями, и после четвёртой бутылки даже Шастинский переквалифицировался бы в годного психолога.

— Боюсь, я вынужден настаивать, — с нажимом отвечаю, потому что моя жизнь зависит от грёбаного клочка информации, а этот…

— Хорошо, Егор, я позволю тебе заглянуть туда краем глаза, — неохотно роняет Калинин. — Но это должно остаться в стенах моего кабинета.

— Да знаю, не маленький, — уже с облегчением выдыхаю. — Спасибо.

До участка доезжаю за пятнадцать минут, и чем ближе оказываюсь, тем чаще ловлю себя на том, что внутренне надеюсь на непричастность Оли.

На пропускном пункте охранник спросил вместе с паспортом, к кому я приехал, а также причину моего визита, и подозрительно хмыкнул, услышав избитую фразу «по личному вопросу». Очевидно, как и мой отец, решил, что я где-то накосячил и пришёл выкупать свои грешки; уже за одно только это я ненавидел наши органы правопорядка. У меня были бы все основания полагать, что Калинин продажный, если бы я наверняка не знал, что до моей с родителями поездки в участок отец уже пытался сунуть ему взятку, которую буквально получило обратно в лицо.

Говорю же, нормальный мужик.

Ещё бы свои советы при себе держал — вообще бы цены не было.

Хотя в кабинет мне хочется ворваться, потому что под кожей уже зудит от неопределённости, всё же поднимаю деревеневшую руку для стука: в конце концов, это отделение полиции, а не квартира того же Лёхи, куда я частенько вваливался в полнейшем неадеквате как к себе домой.

Калинин в кабинете был один; согнувшись в три погибели, он корпел над каким-то толстенным делом, клеенном-переклееном дополнительными листами разных форматов, делая пометки в блокноте.

Вот уж кто реально накосячил, так это блондин, чья фотка была налеплена на корке.

Калинин вскинул голову с густыми волосами цвета мокрого песка и растянул губы в улыбке, в то время как его серо-голубые глаза оставались серьёзными. Готов поклясться, что видел, как перед ними мелькали материалы только что прочитанного дела.

— Проходи, садись, Корсаков, — кивает он на стул напротив. — Чай, кофе?

— Потанцуем? — саркастично добавляю: я сюда не чаи гонять приехал.

Следователь фыркает и, кажется, слегка расслабляется, а после выуживает из сейфа за спиной безликую серую папку, которая по толщине даже на реферат не тянет.

В каком-то мазохистском смысле — хотя мне теперь к этому не привыкать — становиться немного обидно за своё хилое криминальное прошлое.

— Должен ли я предупреждать тебя о том, чем грозит разглашение конфиденциальной информации? Я уже молчу о том, что этой папки в принципе не должно было быть в твоих руках.

Я нервно хмыкаю.

— Это не в моих интересах.

Пару секунд он внимательно всматривается моё лицо и кивает.

— Верно. — Поднимается на ноги, натягивает пиджак и отходит к двери. — Я в техотдел, а у тебя пятнадцать минут. Закрою дверь, чтобы никто не вломился; тебе-то за это ничего не будет, а меня вышвырнут отсюда к чёртовой матери с волчьим билетом.

Я согласно киваю и развязываю узел на папке ещё до того, как за спиной щёлкает замок; пальцы нервно перебирают страницы, а глаза цепляются на угловатые размашистые буквы, среди которых в основном фигурирует моё имя. Сперва я даже не улавливаю смысл того, о чём читаю, пока взгляд не застревает на незнакомом имени. Перелистываю в начало и перечитываю заново, наверно, раз десять, прежде чем до меня доходит, что в заявлении и протоколе стоят не Олины инициалы.

У потерпевшей даже имя не её.

Твою ж мать…

Память тут же фотографирует имеющийся в заявлении адрес «потерпевшей», который не совпадает даже с районом, в котором живёт Оля сейчас.

Может, они переехали?

Пока мозг пытается переварить полученную информацию и не завернутся при этом в грёбаный узел, в замочной скважине двери вновь поворачивается ключ; словно специально отработанным движением захлопываю дело, на автомате завязываю тесёмки и плавным движением руки швыряю дело на стол — будто всю жизнь так делал.

На пороге замирает Калинин с таким видом, будто я в его кабинет влез глухой ночью и взломал сейф; захлопывает дверь и садится напротив.

— Ну что, узнал всё, что хотел? — спрашивает он.

Открыть рот не успеваю, потому как дверь вновь распахивается — без стука — и в проёме появляется мужчина в форме. На вид ему нет и сорока, хотя по седым вискам делаю предположение, что он или на самом деле старше, или немало в этой жизни повидал.

— Калинин, тебе очередное поручение, — громким басом подаёт голос… хм… подполковник, судя по погонам, и опускает на стол Валерия Андреевича ещё одно увесистое дело. — Так, а это кто?

— Племянник, — отмахивается в мою сторону Калинин и с досадой смотрит на папку. — Николай Степаныч, я итак этими поручениями завален по самое горло, — вспыхивает Калинин. — Поручите его кому-нибудь другому — Малышеву, например!

— Малышев пьёт, — нетерпящим возражений тоном заявляет подполковник.

— А я тоже пью! — Чёрт, мне стоит космических усилий сдержать ржач — Калинин ни разу не притронулся к спиртному в доме отца, потому что закоренелый трезвенник. — Вы знаете, КАК я пью? Малышев так не пьёт!

На лице полковника застывает выражение «можешь мне не заливать», на что Калинин тяжко вздыхает.

— Ну ладно, он пьёт… но работает-то хорошо!

— Работает хорошо, — поддерживает подполковник и тут же качает головой. — Выглядит плохо.

Едва за подполковником закрывается дверь, я вскакиваю на ноги.

— За помощь спасибо, но делать вид, что я пришёл с вами поболтать не стану, — серьёзно заявляю.

Калинин хмыкнул.

— Тебе и не надо. Это с отцом твоим мы на короткой ноге. Да и тем общих для бесед задушевных у нас с тобой нет. Так что всегда пожалуйста. Павлу Николаевичу «привет» передавай.

Киваю уже на ходу, выскакивая в коридор, даже не удосужившись попрощаться — надеюсь, Валерий Андреевич спишет такое поведение на моё невменяемое состояние, а не на невоспитанность, потому что вопреки собственному распиздяйскому характеру позорить отца я не собирался.

Где-то по дороге от входа в участок до машины я благополучно похерил свой боевой настрой, и сдулся, как лопнувшее колесо. Снова этот грёбаный первобытный страх уличить Олю во лжи — то, что она с семьёй переехала после «происшествия», казалось более закономерным, чем вера в то, что каким-то мифическим чудом в нашем городе материализовалась её до абсурдного точная репродукция.

Единственное, что не давало покоя — разные фамилии.

Только это заставило меня сесть в машину и выжать педаль газа до упора, взяв курс на спальный район на противоположном конце города.

Однотипные панельные пятиэтажки Южного микрорайона всем своим видом вгоняли в такую тоску, что хотелось послать всё нахер и свалить домой, но чёрта с два я в таком случае буду считать сам себя мужиком. Да и лучше быстрее покончить со всей этой канителью и либо возвращать строптивую девчонку с горящими глазами обратно в свою жизнь, либо давать заднюю, перематывать зажёванную плёнку и двигаться дальше.

Торможу возле нужного подъезда, пытаясь вычислить окна искомой квартиры, когда гаджет оживает в кармане пальто. Вытаскиваю на автомате и вижу значок пришедшего сообщения в общем чате. Открываю приложение с тяжёлым вздохом, ожидая увидеть там очередное нытьё Лёхи о том, какие мы все отстойные друзья или жалобы Костяна на меня — потому что я опять про что-то забыл.

И, чёрт возьми, оказываюсь прав по всем пунктам.

Пропускаю гневную тираду Шастинского о том, что он разнесёт дом моих родителей на атомы, если я не отвечу, и торможу на последнем сообщении.

«Даю тебе пять минут, сучий ты потрох, чтобы ответить! — грозится Лёха. — Я слишком зол, чтобы придумывать, как я это сделаю, но уверяю, я убью тебя!»

«Что, Шастинский, у тебя настолько оскудел лексикон, что ты реплики у Отелло воруешь?» — скупо выливаю раздражение.

«Тебя сегодня ждать вообще, или ты забил на нас большой и толстый?» — подаёт «голос» Костян.

Этот упрёк заставляет меня нахмуриться.

«Ты когда к своей Полине мчишься, не чуя земли под ногами, много помнишь о том, что где-то там, в заученном наизусть боулинг-клубе тебя ждут четверо друзей? Я так не думаю».

Примерно на пару минут чат умирает; первым в себя приходит Макс.

«А ведь ты практически клялся мне, что это только месть J… — Я буквально вижу, как Соколовский самодовольно хмыкает. — Теперь слушай внимательно: даже если сквозь ненависть ты что-то чувствуешь к ней — не будь конченным придурком и не борись с этим, потому что в итоге только ты потом будешь ходить с рваным куском мяса вместо сердца и проклинать всех нас в том, что ты безбожно тупил, а мы нихуя не сделали для того, чтобы поставить твои мозги на место!»

Дальнейшие попытки Лёхи воззвать к моей совести оставляю без внимания, потому что таких пламенных речей я от Макса никогда прежде не слышал. Даже когда мы вытаскивали Лёху с того света, и Соколовский подбадривал каждого, хотя сам держался на честном слове, я не чувствовал той ударной волны, которая сейчас вышибла весь воздух из моих лёгких. А всё потому, что я вынес из его слов ту истину, которая перекраивала все основы мироздания и законы притяжения на уровне фундамента.

Я влюбился.

И попросту подохну без неё.

На моё счастье в этих панельных домах домофона не было, потому что в голове было ноль целых, ноль десятых идей о том, что ответить на вопрос «какого чёрта я припёрся в их подъезд на ночь глядя».

«Не жила ли в вашей квартире девушка, которая написала на меня заявление?»

«Нет ли здесь точной копии Оли Озарковской-Измайловой?»

Ненавижу эту грёбаную взрослую жизнь со всеми её проблемами и осложнениями после них…

Торможу перед нужной квартирой с крепкой деревянной дверью и сразу жму на звонок, надеясь, что дверь мне откроет не какая-нибудь бойкая мнительная старушка, которая с радостью пересчитает мои рёбра бейсбольной битой или жахнет в задницу зарядом соли из двустволки.

А когда открывается дверь, я очень хочу отмотать время назад и надеяться на встречу с бабкой-совсем_не_божьим_одуванчиком.

Потому что передо мной стоит Оля.

Вот только теперь у неё на меня охеренно правильная реакция — неописуемо дикий ужас и шок.

— Как ты меня нашёл? — дрожащими губами спрашивает она.

— Охуеть… — срывается вместо ответа с моих губ.

И видит Бог — слово «охуеть» слишком мягко описывает ситуацию.

Пока мы как два дебила пялимся друг на друга, я пытаюсь высмотреть на ее лице то, что поможет разобраться в этом чёртовом клубке, который намотался вокруг моей жизни. Внутри включается чуйка, которая настырно пищит о том, что передо мной кто угодно, но только не Оля.

По крайней мере, не та Оля, в которую я влюбился.

Хер знает, как это объяснить.

— Так, пока я ещё могу адекватно соображать, неси сюда свой чёртов паспорт! — нетерпящим возражений тоном приказываю.

Конечно, будет охрененно «весело», если в паспорте я увижу данные Ольги, но наступать на одни и те же грабли не собираюсь — лучше сразу выяснить всё, чтоб потом не страдать хернёй.

Пару секунд девушка по страшному тупит, а после шарит рукой по сумке, которая висит здесь же на крючке. Вырываю из её дрожащих пальцев документ и открываю страницу с фотографией.

Следующие эмоции просто сметают друг друга, словно волны цунами. Сначала от облегчения я готов добровольно вместе с воздухом выдохнуть из груди лёгкие, потому что девушка напротив — точно не Оля. Но когда поднимаю на неё глаза, чувствую внутреннего зверя, который от желания вцепиться в девичью глотку воет белугой, и от этого дикого звука закладывает уши.

— Ты близняшка, что ли? — спрашиваю сквозь зубы.

Она просто кивает, потому что говорить, видимо, разучилась.

Вот же блять!

— Какого хера вообще происходит?! Где, мать вашу, я так накосячил, что до сих пор всё это дерьмо расхлёбываю?! — Пытаюсь привести мозги в порядок, иначе ещё немного — и я взорвусь нахрен, а вместе со мной и половина города. — Так, я буду задавать вопросы, и для тебя же будет лучше, если ты просто будешь молча кивать. Поняла?

Девушка кивает.

Отлично, значит, не совсем дура.

— Четыре года назад ТЫ написала на меня заявление о своём якобы изнасиловании?

Кивок.

Меня перекашивает от одной только мысли, и всё же я должен знать…

— У нас что-то было? Только не вздумай врать.

Секунда кажется мне вечностью, пока я жду ответа, но вот девушка отрицательно качает головой. Зажмуриваюсь, потому что не хотел бы такого близкого знакомства со швалью вроде неё, но она зарабатывает пару баллов в моих глаза за честность.

— Ты знала, что делала, когда подставляла сестру, назвавшись её именем?

Очередной кивок.

Ранее заработанные баллы просто сгорают в огне моей чистейшей ярости.

Сука. Просто сука.

— Почему?!

Девушка открывает рот для ответа, потому что одним кивком тут не объяснить всю эту херню, но я чувствую, как в венах закипает кровь, превращаясь в кипучую отраву, и торможу девчонку взмахом руки.

— Знаешь, лучше заткнись, иначе я за себя не отвечаю.

Впечатываю кулак в стену сантиметрах в десяти от её головы и швыряю паспорт куда-то вглубь квартиры под аккомпанемент из молчаливых слёз девушки. И это вовсе не слёзы раскаяния, испуга или обиды. Это была ярость чистой воды, которую кроме как солёной влагой по щекам она выразить не могла, ибо прекрасно понимала, что по поводу своей последней угрозы я не шутил. И мне приходится титаническими усилиями заставить себя передвигать ноги в сторону лестницы, потому что больше всего мне хочется подчиниться зверю, сидящему на цепи где-то в тёмном углу моей души, и сделать этой сучке ещё больнее.

Как?! Как, блять, можно было так жёстко подставить родную сестру?! Мы с парнями даже общих родственников не имеем, но лучше сами сдохнем, чем сделаем нечто подобное с кем-то из нас.

В машине хлопаю дверцей так, что любому другому за это давно надрал бы задницу, и на всякий случай щёлкаю блокировкой, потому что искушение вернуться и сделать «чёрное дело» по-прежнему велико. В груди печёт так, будто кто-то изнутри облил лёгкие керосином и поднёс к ним горящую спичку, да ещё сверху втащил отбойным молотком, потому что болело адски. Из-за этой твари я потерял единственную девушку, которую был готов, а главное хотел видеть рядом не только ночью.

Телефон снова пиликнул сообщением; не нужно быть Вангой, чтобы понять, кто и где пишет. Открываю чат и пролистываю целую поэму от лица Лёхи, в которой описываются все плюсы и минусы в том, чтобы быть мной.

«Чёрт, никогда сентиментальностью и тягой к задушевным беседам не болел, но я люблю вас, парни!» — на одном дыхании вываливаю я.

И хотя всё до последнего слова в сообщении правда, единственное, что я сейчас чувствую — это лютую ненависть, первобытный гнев, зудящую боль и загнивающую печаль.

«Ну вот, я тут распаляюсь, гневные речи составляю, а он меня своим «люблю» вынес нахуй… — отвечает явно растерявшийся Лёха — по буквам видно. — Ну всё, я щас расплачусь…»

И следом — куча рыдающих смайликов.

«Ладно, Ёжик, признавайся, где камеру спрятал?» — спрашивает Костян.

Он один не слышал, как я в первый и последний раз признавался парням в любви по пьяни ещё в одиннадцатом классе, потому что переоценил собственные силы, нахерачился от души и утух на диванчике в вип-зоне клуба. Мы с парнями, помниться, запихнули тогда его бухую тушку в багажник Лёхиной машины и благополучно забыли об этом. Никогда не забуду выражение лица Шастинского, когда на следующее утро Костян протрезвел и стал выламывать дверцу багажника — как раз, когда Лёха вёл автомобиль по трассе. Шастинский тогда чуть не отгрохал кирпичный завод прямо в собственной машине и схлопотал инфаркт — впрочем, как и все мы.

«Просто до сих пор мне ещё ни разу не попадались такие твари, которых хотелось бы сжечь на кухонной плите, одновременно насаживая задницу на кол, — изливаю душу другу. — Никита не в счёт».

«Это ты ещё с бывшей подругой Нины не знаком J», — фыркает Макс.

Да, сейчас я вспомнил, что он говорил о том, что она вставляет ему палки в колёса в отношениях с Ниной. Мне тогда показалось, что он просто малость преувеличил. Да только хрен там ночевал и валенки оставил: некоторые девушки чертовски заслуживают диагональную ленту с надписью «Конченная сука».

«Ну блять, опять бабы мутят воду! — ворчит Лёха. — Ёжик, не слушай Макса — бросай кого бы ты там ни трахал и беги без оглядки!»

Прекрасно понимаю, что Шастинский просто в очередной раз неудачно пошутил, но мои тормоза уже давно приказали долго жить, так что…

«Ага, сказал парень, который сам втрескался по уши! Завали хлебало, Шастинский! Видит Бог, если не заткнёшься, приеду в «Конус» и подорву тебя к чертям собачьим!»

«Воу-воу, полегче, горячие эстонские парни, — вклинивается Макс. — В чём дело, Корсаков?»

Почему-то моя фамилия, прозвучавшая в голове голосом Соколовского, успокаивает меня, и я вновь могу адекватно соображать.

«Я не знаю, что мне делать», — пишу в ответ, роняю телефон на колени и тру лицо ладонями, будто это как-то может помочь.

«Как далеко ты от «Конуса»?»

Автоматически прокладываю в голове путь от моего нынешнего местоположения до боулинг-клуба.

«Примерно в получасе езды».

«Тогда подкатывай — впятером по-любому разберёмся», — советует Макс.

«Да ты сначала сам до «Конуса» доедь!» — ворчит дед Алексей, и я понимаю, что не только меня сегодня не досчитались.

Запоздало вспоминаю нашу утреннюю переписку в чате, в которой, как говорится, ничто не предвещало беды — я подъёбывал Шастинского, который подъёбывал Макса, и мы собирались устроить группу поддержки для Костяна, а тут, выходит, мне поддержка и в самом деле нужна посильнее, чем Матвееву.

Чёртов Матвеев.

Сглазил-таки.

До клуба долетаю за пятнадцать минут, словив куда больше пары штрафов и несколько гневных гудков в задний бампер моей красотки. Умудряюсь опередить Макса, который заявляется практически сразу за мной и вклинивается на диван между мной и Костяном — поближе к обеим жертвам любви, очевидно…

Правда, озвучивать при всех новость о том, что я бесповоротно вхлопался в ту, которую, по идее, должен ненавидеть, не стал — об этом знал только Макс, которому из всей компании я почему-то доверял больше всех, хоть это и казалось неправильным. Но я искренне охреневал от того, что на нашей планете нашлась девушка, которая даже Лёху не оставила равнодушным. Её, конечно, было жаль, и я понятия не имел, что нужно сделать Шастинскому, чтобы заслужить её доверие.

Родиться бабой, например, но это уже не вариант.

Правда, на фоне его проблем мои собственные показались потерей очков, которые сидели на носу.

Я отчётливо помню момент, когда Макс отобрал у меня бутылку, но мне было слишком в лом идти за добавкой; к тому же, судя по тому, что уровень моего настроения с отметки «удавиться нахуй» дополз до «прожить ещё один грёбаный денёчек», поведение Соколовского больше смешило, чем раздражало.

Я не особо силён в самокопании и ненавижу психоанализ, если дело касается меня, но когда после приличных доз «душевного обезболивающего» — кажется, после второй бутылки я даже удачно и к месту шутил — Костян озвучивает безумную идею поехать по бабам, которая в итоге в моей голове предстаёт как весьма неплохая возможность поговорить наконец с той, которая так прочно запала в душу, мои печаль и боль девятым валом сносит надежда.

Только бы Оля выслушала…

Что такое глупость?

Вряд ли на этот вопрос существует единый для всех ответ.

Кто-то называет глупостью ехать за конфетами на другой конец города поздно ночью; для кого-то — ждать поезд, который давно покинул перрон; кто-то считает глупостью сохранять брак ради детей, которые этого однозначно не оценят.

У меня было собственное определение моим умственным способностям.

С моей стороны было очень глупо выискивать в толпе песчаные глаза, которые причинили адовую боль; глупее этого было лишь чувство тоски по отношению к близняшке, которую я не видела вот уже неделю, потому что временно переехала жить к бабушке. И всё же я сумасшедше скучала по обоим, хотя правильнее всего было бы забыть о том, что эти люди вообще существовали в моей жизни. Но если с разумом ещё как-то можно было бы договориться, то упрямое сердце ни на какие уговоры не поддавалось и по-прежнему кровоточило, стоило мне мысленно представить лицо Егора или Яны. Особенно больно было первые два вечера, которые я самозабвенно прорыдала в подушку, потому что Яна была моим вторым «Я», с которым за всю жизнь мы расставались лишь раз — когда я тяжело болела.

Единственной моей отдушиной стал Демьян, если можно так назвать человека, который в моей жизни отсутствовал только во время учёбы и ночью. Хотя после того раза, когда я бросилась ему на шею в пороге собственного дома, отец его чуть не пришиб, а мать и вовсе пришлось насилу отпаивать валерьянкой — даже мел в тандеме со снегом могли бы позавидовать цвету её лица в тот момент. Ещё примерно сутки родительница заново вспоминала, как разговаривать, а после практически с визгом пыталась запретить мне общаться с Демьяном и даже хотела заставить меня уволиться из миграционной службы. Правда, папе удалось её переубедить, хотя я понятия не имею, как как он это сделал.

Это казалось неправильным — то, что я пыталась выбить Егора из мыслей при помощи Стрельцова. Это и было неправильно, но я ничего не могла с собой сделать. Моё эгоистичное поведение очень напоминало поведение Беллы во второй части «Сумерек», когда Эдвард оставил её — она ведь тоже глушила боль при помощи Джейкоба. Помню, как я тогда осуждала её за это и самоуверенно заявляла, что сама никогда бы так не поступила…

Наивная идиотка.

Правда, не думаю, что Демьян был против того, чтобы быть моей жилеткой — складывалось впечатление, что он и сам не прочь побыть рядом и не только в качестве друга. Его внимание было приятным и вместе с тем немного напрягало, потому что я не из тех людей, кто вышибает клин клином, но и Стрельцова обижать не хотелось — в конце концов, может я всё себе напридумывала, а он просто хочет помочь.

В общем, всё свободное время я проводила с Демьяном, и было не так тошно, как в одиночестве — даже в петлю лезть больше не тянуло. Но мысли мои каждый раз были далеки от моей компании — хотя Демьян был на расстоянии вытянутой руки, в мыслях рядом со мной неизменно сидел Корсаков.

Всё стало ещё сложнее и запутаннее, когда Демьян вновь навестил нас вечером через пару дней после моей выходки, вот только пришёл он ко мне, а не к отцу. Отец хмуро наблюдал за нашей беседой из дальнего угла гостиной, а мать, поджав губы, скрылась в кухне и подозрительно долго гремела посудой. Поэтому, чтобы лишний раз не травмировать родительскую психику — ну и чтобы не сталкиваться с сестрой — я переехала в квартиру бабушки по отцу, которая пустовала со дня её смерти. Все выходные я потратила на то, чтобы привести её в божеский вид, и тем самым немного отвлеклась от всех этих проблем, что свалились на мою голову за последний месяц.

Сегодняшний день не стал для меня исключением в плане мазохистских пыток: едва выйдя из универа, мои глаза настырно отыскивают в толпе фигуру Егора, который стоит, словно статуя, и не отрывает взгляда от асфальта. Уже целую неделю я специально ставлю свою машину подальше от его, потому я, конечно, сильная духом, но выдержка у меня отнюдь не железная. Я знаю, что искренне злюсь и обижена, но в груди предательски щемит каждый раз, как вижу выражение его лица — будто весь мир схоронил.

Когда подхожу ко входу в УВМ, уже издали замечаю маячившего у окна Демьяна — словно часовой на посту. Он тут же машет мне рукой, зовя к себе, и у меня даже в мыслях нет сопротивляться. Вот только к тому, что произошло дальше, жизнь меня подготовить не успела совершенно.

Едва появляюсь в поле его зрения, как Демьян буквально втаскивает меня в кабинет, захлопывая дверь и прижимая к ней спиной. Его руки упираются в деревянную поверхность с обеих сторон от моей головы, в то время как я каждой клеточкой тянущегося к нему тела чувствую исходящий от него жар. Правда, справедливости ради стоит отметить, что на его близость отвечало только тело; мне же самой внутренне было крайне некомфортно — хоть я и Егор не вместе и вряд ли когда-то будем, мне казалось, что я таким образом его предаю.

Хотя с некоторых пор его вообще не касается моя личная жизнь.

И всё же от происходящего у меня перехватило дыхание — отнюдь не в романтическом смысле. Мне просто хотелось, чтобы дверь за спиной растворилась, и я смогла отойти от Стрельцова на безопасное расстояние. Но с другой стороны, ведь это я подпустила его слишком близко, дала надежду на то, что мы можем стать чем-то большим, чем простое прикосновение к плечу или сжатие ладони, так что теперь нужно отвечать за последствия.

Каким-то чудом выворачиваюсь из-под его руки и отхожу к окну, хотя это выходит с трудом — у меня мелкой дрожью заходятся колени.

— Оля… — слышу за спиной тихий голос Демьяна, от которого бегут мурашки и усиливается чувство вины. — Что не так?

Его горячие ладони обхватывают мои плечи, удерживая в надёжном капкане, который я так любила за его безопасность, но сейчас от этого простого прикосновения внутри разливалась паника.

— Всё не так, Дим, понимаешь? — кусая ногти, отвечаю. — Я как будто использую тебя, чтобы вычеркнуть из памяти того, в кого по-настоящему влюбилась.

Его хватка на мох плечах усиливается.

— Не помню, чтобы я возражал против этого, — шепчет он в мои волосы и утыкается лицом в затылок. От его горячего дыхания сводит скулы. — Ты же знаешь, что нравишься мне, так в чём проблема?

Качаю головой, роняя тихие слёзы.

— Я так не могу.

Демьян тяжело вздыхает, отпускает меня и отступает.

— Прости, просто мне показалось… Неважно. — Ещё один тяжёлый вздох. — Можешь идти работать.

Незаметно смахиваю со щёк влагу и выскакиваю в безлюдный коридор, чтобы через минуту материализоваться в своём отделе. Вот только на работе сосредоточится не получается, потому что голову разрывает от мыслей о том, правильно ли я сделала, что отшила Демьяна. Быть может, это с ним я смогу создать нормальную семью и стать счастливой?

Перед глазами тут же появляется лицо Егора, и я понимаю, что с Демьяном никогда не получится семьи — хотя бы потому, что он не Корсаков.

Не помню, как доработала четыре часа — помню только, что мимо коридора, где находится кабинет Демьяна, я прошмыгнула на цыпочках, чтобы у него не возникло желания сделать ещё один дубль.

Бабулина квартира встречает меня мёртвой тишиной — настолько мёртвой, что я не слышу даже мерного гудения мотора холодильника, который обычно раздражал, но сейчас я отдала бы всё, лишь бы его услышать. Не включая свет, обвожу глазами квартиру и представляю, на что будет похожа моя дальнейшая жизнь — словно крот в подземелье.

И постоянно одна, потому что в личной жизни как в том анекдоте про банкет: то, что предлагают — не беру; то, что хочется — далеко находится; приходится делать вид, что не голодна.

Пару минут так и стою в темноте, упиваясь собственной безысходной болью, а после решаю принять душ и расслабиться перед какой-нибудь комедией с Джиммом Керри; а о том, что со мной будет дальше, я подумаю завтра.

Едва успеваю натянуть домашние вещи, когда раздаётся тихий стук в дверь. Мозг отмечает, что для дружеских визитов уже довольно поздно, да и друзей, которые захотели бы меня навестить, у меня пока нет. Почему-то без всяких задних мыслей, не думая о том, что это может быть опасно, открываю замок и распахиваю двери настежь.

Волосы встают дыбом на затылке, когда я натыкаюсь на пятерых парней, заполнивших собой всё свободное пространство лестничной клетки. Что-то едва уловимо знакомое есть в их лицах; правда, я об этом тут же забываю, стоит мне столкнуться взглядом со знакомыми песочными глазами, которые уже полторы недели преследуют меня во снах.

Едва наши взгляды скрещиваются, Егор тут же падает на колени, лишая меня дара речи, и опускает голову вниз, не давая мне возможности оценить выражение его лица.

Это такой изощрённый розыгрыш с его стороны?

Окидываю взглядом его друзей, но на их лицах застыл полнейший шок похлеще моего, так что розыгрышем здесь не пахнет.

Тогда чего он хочет? Прощения?

За секунду внутри проносится тысяча всевозможных эмоций, потому что мне одновременно хочется убить его, поцеловать, пожалеть и снова убить. Егор не шевелится и не поднимает головы; его поза выражает полнейшую скорбь, если я хоть немного разбираюсь в человеческом поведении.

Чувствую внутри боль, которая растекается по грудной клетке, бьёт под дых и заставляет слёзы собираться потоком в уголках глаз. А потом Корсаков поднимает голову, и внутри меня словно что-то ломается, потому что в его глазах плещется точное отражение моих мучений. Наверно именно это заставляет меня поверить в его искренность: язык может лгать сколько угодно, но глаза — никогда.

Буквально вцепляюсь пальцами в предплечья парня и тяну его вверх, поднимая с колен; мне всё ещё хочется ударить его, но и желание обнять никуда не делось, так что я просто прячу руки в карманах пижамных штанов.

— Ты ведь теперь не отцепишься, верно? — недовольно ворчу, хотя на самом деле готова рыдать от облегчения: если он по прошествии стольких дней всё ещё думает о том, как попросить прощения, может, ещё не всё потеряно.

Егор качает головой, и моё сердце предательски трепещет — совсем не так, как от близости Демьяна. Отхожу чуть в сторону, освобождая проход, и киваю в сторону коридора.

— Заходи.

Лицо Корсакова начинает светится как новогодняя ёлка, и я отчаянно подавляю улыбку, которая хочет растянуть мои губы, потому что Егор не должен знать о том, что, несмотря ни на что, я безумно скучала по нему.

Правда, светится оно недолго: едва его взгляд падает вглубь дома, по лицу парня пробегают чёрные волны.

— Эта сука тоже здесь? — с ненавистью спрашивает он.

Он не называет имени, но я чисто интуитивно понимаю, о ком именно он говорит, хотя понятия не имею, как он узнал о близняшке, которая подставила меня.

— Мы больше не общаемся.

И это чистая правда, хотя от этой правды глупый орган в очередной раз обливается кровью.

— Эй, а как же я? — возмущается один из друзей Егора. — Или свою проблему разрулил, а дальше — хоть трава не расти?

Из этой небольшой реплики делаю вывод, что не только у Егора проблемы в личной жизни; очевидно, мальчишки слегка выпили и решили устроить рейд по квартирам, чтобы совместными усилиями выбить себе прощение. Мне смешно наблюдать, как Корсаков разрывается между тем, чтобы заскочить ко мне и помочь другу, и явно не знает, что выбрать.

— Иди, потом вернёшься. Я подожду, — милостиво предлагаю решение. — Кажется, действительно настало время для серьёзного разговора.

Егор очень внимательно смотрит в мои глаза, словно ища подтверждение моим словам, и очень хочет не то дотронуться до меня, не то поцеловать, но в итоге сжимает руки в кулаки и просто кивает. Провожаю его глазами до тех пор, пока вся компания не скрывается на лестнице, и только после этого возвращаюсь в квартиру. Прислоняюсь лбом к деревянной поверхности входной двери и пару минут просто пытаюсь переварить увиденное. Грудь по-прежнему рвёт от противоречивых эмоций.

Разве можно одновременно любить и ненавидеть?

Мне очень хочется быть с Егором, но разве он сможет сказать мне что-то, что перевернёт мой мир с ног на голову и заставит по-другому посмотреть на ситуацию?

Вряд ли.

Выходит, лучшее, что мы можем сделать — это разойтись… друзьями.

Плетусь обратно в гостиную, чтобы до возвращения Егора получить очередную порцию кусачего жжения в груди, понимая, что выбрала для просмотра комедию, которую мы с сестрой всегда смотрели вместе. Рука сама тянется к телефону, но я тут же одёргиваю её: только после того, как я сказала Егору, что мы с Яной больше не общаемся, я осознала в полной мере, что мы действительно отдаляемся друг от друга. Возможно, это не было бы так болезненно, если бы мы были просто сёстрами, может даже с разницей в пару лет. Но когда ты имеешь близнеца, будь готова к тому, что долгий разрыв с ним приведёт к потере сна и частенько — к отсутствию аппетита.

Совершенно залипаю на том, как пузырится мороженое в моей кружке, приправленное Кока-Колой, но отвлечься не могу, потому что меня трясёт от мысли, что мне придётся провести некоторое время в непосредственной близости от Егора. А стоит только представить, что я должна как-то сказать ему о том, что нам, как в лучших традициях российской мелодрамы, нужно остаться просто друзьями, и при этом не выдать с головой своих истинных чувств, в горле застревал комок размером со спутник Плутона.

От вновь раздавшегося стука в дверь вздрагиваю, но оттягивать разговор и в мыслях нет; Корсаков тяжело дышит, будто на мой десятый этаж поднимался не на лифте, а по лестнице бегом. Я открыла было рот, чтобы спросить его об этом, но так и не произнесла ничего вслух, потому что меня бесцеремонно заткнули.

Причём самым быстрым способом — попросту смяв мои губы своими.

Это не было похоже на обычный поцелуй — Егор буквально пытался выпить меня до дна, в то время как я боролась с самой собой, потому что желание ответить на эту мучительную пытку было запредельно велико, но я не могу, не должна отвечать, потому что…

Чёрт, почему я не должна отвечать?

Мысли растекаются густой патокой, и с каждой секундой под дерзким напором Корсакова мои губы сами раскрываются ему навстречу, словно преданный пёс, соскучившийся по хозяину, который долгое время отсутствовал. Его язык, скользнувший в мой рот, будто пытался стереть эти полторы недели, которые я сгорала от боли и обиды, сметая все неприятные воспоминания, подчиняя, успокаивая, заставляя влюбляться заново в каждое его прикосновение. Сильные руки намертво прижимали к хозяину, не давая даже нормально дышать, не то что думать; кончиками пальцев Егор изучал каждый миллиметр кожи, до которого мог дотянуться, при этом не давая упасть.

Как при таком сбивающем с ног натиске можно было удерживать себя в руках и не терять головы?

Я должна была хотя бы попытаться.

Сердце зашлось в кровавой агонии ещё до того, как я вцепилась пальцами в плечи Корсакова в попытке оттолкнуть парня от себя. На такой молчаливый протест Егор лишь ещё крепче прижал меня к себе, усиливая натиск, и мне пришлось взять в кулак все те жалкие крохи силы воли, которые жар его тела и сила желания ещё не успели развеять, словно пепел по ветру. На мои слабые отпихивания он не реагировал совершенно, и меня вместе с болью стала захлёстывать паника, потому что я оказалась в шаге от падения в собственных глазах. Мозг, очищенный от тумана приливом адреналина, выдал единственное решение, которым я тут же воспользовалась, укусив Егора за губу.

С яростным шипением парень расцепил мёртвую хватку, с удивлением и растерянностью во взгляде отходя на шаг; при этом его дыхание было таким же тяжёлым, как и моё. И я бы обязательно залилась румянцем смущения, если бы не отрезвляло сумасшедше колотящееся сердце, разгоняющее боль острыми иглами по венам. Егор так близко и так непостижимо далеко, что глупый орган теперь больше похож на кровавые ошмётки.

Несколько мгновений, — и буря в песочных глазах напротив утихает, а вместе с ней возвращается и печаль на его лицо. Егор несколько раз глубоко вдыхает, чтобы окончательно успокоиться, и прячет сжатые в кулаки руки в карманах тёмных джинсов.

— Прости, я не должен был набрасываться на тебя, — слышу его хриплый голос, от которого всё тело покрывается мурашками, требуя повторить этот абсолютно сумасшедший поцелуй, после которого кажется, будто до этого я ещё ни разу не целовалась по-настоящему.

Даже с Егором.

Просто киваю, потому что не уверена, что голос меня не подведёт, и шагаю в гостиную, зная, что парень последует за мной. Усаживаюсь в кресло, чтобы обезопасить себя от близости Корсакова, потому что второе подобное вторжение в моё личное пространство я точно не перенесу без потерь.

Собственной гордости, например.

Я прекрасно понимаю, что обещала ему серьёзный разговор, но в голове ноль процентов идей, с чего именно его начать. Да и Егор совершенно не сбирается упрощать мне задачу: просто сидит напротив, пристально изучая каждый сантиметр моего лица, будто пытается заново запомнить до мельчайших деталей, и это равносильно тому, как если бы он дотрагивался до меня. Мне приходится отвернуться, потому что под таким пристальным взглядом я совершенно не могу сосредоточиться.

В моей голове куча вопросов без ответов, и я решаю начать с самого простого.

— Как ты узнал, где я?

Я могла бы предположить, что он наведался ко мне домой и спросил адрес у родителей, но я быстро отмела этот вариант, потому что он вряд ли пошёл бы туда, где живёт моя близняшка.

На лице парня отражается внутренняя борьба, в то время как щёки немного краснеют, и меня раздирает искреннее любопытство — настолько сильное, что я на время забываю о той боли, что безостановочно обгладывала меня последние дни.

— Ну, возможно мне пришлось следить за тобой, — отвечает он наконец, и мои брови удивлённо ползут вверх.

Он следил за мной?

За МНОЙ?

— Зачем? — искренне недоумеваю я.

Он безразлично пожимает плечами, но его пальцы нервно дёргаются словно от удара током.

— Неделю назад я хотел подкараулить тебя у твоего дома, но ты так и не приехала, поэтому решил узнать, где ты пропадаешь.

Растерянно качаю головой и чувствую уже привычный дискомфорт в области сердца.

— Почему ты не рассказал мне всё до того, как мы переспали? — спрашиваю с упрёком. — До того, как я в тебя влюбилась, а потом собирала себя по частям?! Тебе не приходило в голову, что если бы вместо того, чтобы мстить мне за то, чего я не делала, ты бы в первый же день подошёл и задал мне тот вопрос, всего этого можно было бы избежать?!

Мыслить связно не получалось, потому что я постоянно перескакивала от одной боли к другой: он назвал меня двуличной, в то время как сам вёл двойную игру; забавлялся со мной, в то время как я с сумасшедшей скоростью влюблялась в него без памяти; уверенно становился важной частью моей жизни, в то время как сам не планировал пробыть в ней долго.

— Нет, не думал, — честно признался он, но от его честности мне стало ещё хуже. — Когда я увидел тебя, такую уверенную, в коридоре в тот день, гнев, словно сошедший с рельс поезд, сносил все остальные чувства. Единственное, о чём я мог думать — как сильно тебя ненавижу.

На глаза снова навернулись слёзы.

Господи, я бы простила ему его слепую ненависть и желание отомстить при условии, что всё не зашло бы так далеко; но он знал, что делает, когда подкатывал ко мне, а это не то же самое.

— Ты правда влюбилась? — тихо спрашивает Егор.

Не получается сдержать удивлённый нервный смешок: столько недопонимания и ошибок между нами, превратившие обычные два метра свободного пространства в пропасть, а его интересует только это…

— Не думаю, что это тема для обсуждения сейчас, — качаю головой. — Ты хотел мне что-то сказать — и я готова слушать.

После всех этих «ненавижу», «как же больно», желания вырвать собственное сердце из груди и много чего ещё, что пережила за какие-то двести сорок часов, я действительно чувствовала, что готова наконец выслушать всё, что он захочет сказать.

Но вместо ответа Егор вновь нарушает моё личное пространство: просто поднимается с дивана, подходит вплотную и вновь опускается на колени; при этом его лицо оказывается в опасной близости от моего. Правда, ненадолго: не успеваю опомниться, как он обхватывает мои щиколотки руками, впиваясь пальцами в кожу, и утыкается лицом в бёдра. Моё дыхание перехватывает словно от спазма, который лишил мои лёгкие способности сокращаться; руки самовольно тянутся к голове парня, желая зарыться в его густой тёмный ёжик волос, и мне приходится сжать их в кулаки и отвести за спину, при этом до боли прикусив губы, чтобы не сорваться и не наделать глупостей — например, обнять его в ответ, простить и позволить быть рядом.

Егор сильнее стискивает мои ноги, будто обнимая за нас двоих, и его тяжёлое дыхание отзывается мурашками по телу, которые собираются в один гигантский нервный комок где-то между первым и вторым шейными позвонками. Но когда я, несмотря на близость парня, которого искренне люблю, пытаюсь сформировать в голове ту самую фразу, три простых слова застревают в самом основании лёгочных альвеол. Никогда раньше не понимала выражение «слёзы душат», потому что максимально болезненная причина моих слёз прежде — это разбитые коленки в погоне за майскими жуками; а сейчас, когда слова о дружбе никак не хотят слетать с языка, потому что сердце протестует против закапывания чувств в бездонную яму, в полной мере осознала и прочувствовала.

Это всё равно что сказать умирающему человеку о том, что у него ещё вся жизнь впереди.

— Я люблю тебя.

Растерянно моргаю.

Кажется, от пережитого стресса у меня уже начинаются слуховые галлюцинации, потому что Егор никак не мог…

Но он поднимает своё лицо ко мне, на котором отражается вся скорбь мира, и мне приходится укусить себя до крови, чтобы губы перестали дрожать, а физическая боль хоть немного заглушила душевную.

— Я люблю тебя, ты слышишь? — твёрдо произносит он, и на этот раз я не могу списать всё на глюки и сделать вид, что мне просто показалось.

Мне хочется его ударить, причём изо всех сил, потому что… Господи, ну как после такого можно вообще предлагать остаться друзьями? Если мне до этого признания было невыносимо больно, то теперь мне проще было шагнуть из окна квартиры, чем сказать то, что я собиралась.

Удерживать истерику внутри больше не вижу смысла — всё, что я могла прочувствовать за это время — прочувствовала в полном объёме и перевыполнила норму на целую жизнь вперёд.

Не смогу. Я просто не смогу.

Если я сейчас скажу это разрывающее на части «давай останемся друзьями», всё, что от меня останется — пустая оболочка.

Егор словно чувствует мои внутренние метания.

— Я бы никогда не сделал тебе больно, если бы знал, что у тебя есть сестра-близнец. — Мне бы было легче, если бы в его словах я услышала хоть каплю фальши; но её нет, и я чувствую себя куклой, которую выпотрошили и набили ватой. И Корсаков добивает меня: — Верь мне, солнышко.

Думаю, если бы я тонула — даже в спасательный круг вцепилась бы не с такой силой, как в плечи Егора. Я захлёбывалась слезами, пытаясь просочиться в тело парня, переползая к нему на колени, в то время как он с силой вжимал меня в себя. Я чувствовала, как его тело сотрясает мелкая дрожь, и делила её с ним напополам в равном объёме.

Когда рыдания превратились в тихие всхлипывания, а руки намертво приросли к телу Егора, я всё же нашла в себе силы отстраниться, — чтобы научиться доверять ему, придётся начинать всё заново, потому что такую хрупкую вещь, как доверие, невозможно восстановить за один день по щелчку пальцев.

Корсаков же гипнотизирует мои губы и шумно сглатывает.

— Можно?

Пытаюсь унять бешено колотящееся сердце.

— Вообще-то, на первом свидании не принято…

Договорить мне вновь не дают, но на этот раз я с тихим стоном сама открываюсь для поцелуя, чем явно срываю у парня тормоза, потому что если до этого он меня пил, то сейчас пытался съесть. От его грубых нетерпеливых губ мои собственные болезненно ныли и наверняка опухали, но я не могла найти в себе силы оттолкнуть Егора, потому что… В общем, нужно быть честной хотя бы с самой собой и признать, что мне искренне этого хотелось.

Вот Егор отпускает мои губы из плена и прислоняется своим лбом к моему, а после в дребезги рушит мой мир одним-единственным вопросом?

— Почему у твоей близняшки не твоя фамилия?

Что?

Отстраняюсь настолько, что между нами может протиснуться микроавтобус; весь романтический настрой тут же слетает, словно бумажная маска, и я непонимающе смотрю в лицо Егора.

— В каком смысле не моя?

В его ответном взгляде сквозит такое же недоумение.

— Ну ты Озарковская, сама же говорила, — начинает объяснять мне, словно пятилетнему ребёнку. — А у неё Измайлова, — потому я тебя так и назвал. Правда, зовут её не Оля.

Хмурюсь, совершенно не понимая, что происходит.

— Если бы Яна вышла замуж за Андрея, она бы стала Хмелевской, а не Измайловой, — рассуждаю вслух. — Ты уверен, что ничего не путаешь?

— Какая Яна? — совершенно растерявшись, спрашивает Корсаков. — Её зовут Олеся.

Мне хватает пары секунд, чтобы понять, что здесь что-то не так: либо Егор меня очень искусно дурит и пытается обмануть, либо я что-то не догоняю.

— Но мою близняшку зовут Яна, а не Олеся.

Искренняя растерянность, что отразилась сейчас на его лице, ответила на все мои вопросы: Корсаков вовсе не задумал очередную игру; либо он как-то ошибся, либо в моём родном городе живёт мой клон.

— Тогда я вообще ничего не понимаю, — хмурится парень. — Когда я спросил её, знала ли она, что делает, когда подставляла тебя, она совершенно осознанно кивнула. Ты уверена, что у тебя нет…

— …ещё одной близняшки? — фыркаю в ответ и складываю руки на груди. — Абсолютно уверена.

Надо быть полнейшим инвалидом по слуху и зрению, чтобы проворонить ещё одну сестру. Это ведь не ключи от квартиры, которые я вечно теряю, и не компьютерные очки, которые вечно не могу найти — это, мать его, живой человек! А если бы эта близняшка когда-то и была в нашей жизни, родители бы точно сказали об этом.

Ну, или я как минимум помнила, что в детстве у меня было больше одной сестры.

— А ты сам-то уверен, что это была не Яна? Может, она просто вымышленным именем назвалась?

Егор категорично покачал головой.

— Абсолютно точно нет — я проверил её паспорт.

Вот так номер…

Выходит…

Мои руки затряслись мелкой дрожью, стоило мне подумать о том, что я, подобно Егору, наказала сестру ни за что. Чем я в таком случае лучше Корсакова? Осуждала его за то, что он причинил мне боль, толком не разобравшись, тому ли человеку он мстит, а сама даже не удосужилась выслушать родную сестру — человека, которого любила больше всех на свете, и который так же сильно любил меня в ответ.

— Господи, какая же я дура! — с отчаянием шепчу и поднимаю глаза на в конец растерявшегося Егора — сейчас я по-другому смотрела на него, потому что понимала, каково это — обидеть кого-то и мучиться чувством вины. — Мы с тобой определённо стоим друг друга.

Правда, через секунду я вновь хмурюсь: всё-таки четыре года назад сестра что-то натворила, о чём очень хотела мне рассказать, но так и не решилась. И сейчас, когда я осознала всю степень своей глупости, пришла пора признать, что весь этот грёбаный конец света, который нарисовался вокруг меня, пришла пора заканчивать.

Натыкаюсь на взгляд Егора, который по-прежнему остаётся вопросительным.

— Может, ты объяснишь, что происходит? — слегка раздражённо спрашивает он.

Выдыхаю, разрывая зрительный контакт, но Егор практически сразу его восстанавливает, ухватив мой подбородок горячими пальцами. И пока я пытаюсь не потерять нить разговора, утопая в этих бездонных карих глазах, он внимательно изучает каждую чёрточку — слишком внимательно, чтобы я могла спокойно на него реагировать.

— Не знаю, кого ты видел, но это точно была не моя сестра, — хрипло выдыхаю.

Глаза парня чуть прищуриваются, пока он неотрывно смотрит на мои губы.

— Значит, либо эта Олеся просто до охуения на тебя похожа и тоже имеет сестру-близнеца, либо я вынужден тебя разочаровать тем, что в твою жизнь пришёл пиздец, потому что ещё одна сестра, о которой ты ничего не знаешь, явно не подходит под определение «ничего страшного» или «до свадьбы заживёт».

Качаю головой, стараясь не цеплять внимание на слове «свадьба».

— Мои родители ни за что бы не бросили собственного ребёнка, каким бы он ни был. Так что ты всё же ошибаешься.

Егор усмехается, растягивая губы в снисходительной улыбке — слишком чувственные губы для парня — и я тут же на неё залипаю.

— И всё же, тебе лучше спросить свою семью об этом, потому что я в подобные совпадения не верю.

Тяжело вздыхаю — этот парень явно поупрямее меня будет — и вскакиваю на ноги; он поднимается следом и суёт сжатые в кулаки ладони в карманы.

— Почему ты постоянно делаешь это? — хмурюсь, кивая в сторону его рук. — Прячешь руки в карманах, словно сдерживаешься от того, чтобы ударить меня?

Брови Корсакова взлетают вверх, но он быстро берёт себя в руки.

— Я делаю это, потому что самый неисправимый засранец из всех, — качает головой. Егор подходит ближе и укладывает обе ладони на мою шею, поглаживая большими пальцами две бьющиеся жилки, из-за чего у меня сбивается дыхание. — У меня постоянное желание дотрагиваться до тебя; я хочу быть настолько близко, насколько это позволяют законы физики и собственная распущенность. — Он вновь целует меня — на этот раз невыносимо нежно, именно так, как мне нравится — и внимательно заглядывает в глаза. — Только не напридумывай себе ничего. У этой ситуации нет других трактовок и объяснений, скрытых смыслов и двойного подтекста — я сказал именно то, что хотел, и именно в этом смысле. Ты поняла меня?

В его словах вновь нет ни капли фальши; они словно звуки только что купленного пианино — звучат идеально ровно, тон в тон, нигде не сбиваясь. И глаза искрятся такой кристальной честностью, что мне сложно ему не поверить.

Поэтому я уверенно киваю, за что получаю в награду ещё один поцелуй, от которого начинает кружиться голова — кажется, Егор задался целью восполнить все пробелы за прошедшие полторы недели и наверстать упущенное время.

— И я правда люблю тебя, — со всей серьёзностью повторяет он, смотря прямо в мои глаза — словно пытаясь заставить меня убедиться в этом на сто процентов. — Скорее всего, сейчас ты мне не веришь, но это действительно так.

— Уже поздно, — вместо ответа произношу. — Тебе пора.

Со вздохом Егор кивает и отпускает меня, но в пороге оборачивается.

— Ты ведь больше не будет шарахаться от меня в универе?

Поджимаю губы, потому что у него нет прав осуждать меня за такое поведение — он сам его спровоцировал.

— Нет, не буду, — качаю головой и выпускаю парня из квартиры. — Пожалуйста, напиши мне, когда окажешься дома.

Глаза Егора как-то лихорадочно блестят после моих слов, но я не могу дождаться, пока он уйдёт, потому что руки уже чешутся набрать номер близняшки.

И всё же…

Корсаков уже дошёл до лифта, когда я выскакиваю из квартиры — не знаю, что именно меня толкнуло к нему. На его немой вопрос, застывший в глазах, я просто запрыгиваю на опешившего парня, обвивая его всеми конечностями, и впиваюсь в его губы, как висящий над пропастью человек хватается за чью-то милостиво протянутую руку. Егор пару секунд ошарашенно застывает столбом, зато потом перехватывает инициативу, сжимая меня до хруста костей и болезненно сминая мои губы, которые после наверняка посинеют и опухнут, но я ничего не имею против. От парня отлепляюсь, только когда лифт с едва различимым писком тормозит на моём этаже, и из его нутра выползает старушка-соседка, которая открещивается от открывшейся её взору картины.

Егор аккуратно ставит меня на ноги и ещё раз целует — на этот раз в лоб.

— Думай обо мне, детка, — криво усмехается он.

Как будто я действительно могу его забыть…

Провожаю его до тех пор, пока створка лифта не прячет меня от его пронзительного взгляда, и только после этого возвращаюсь в квартиру — прямиком к телефону.

Я должна поговорить с Яной.

Все полторы недели я пыталась понять Егора, спрашивая саму себя: а как бы я поступила, окажись на его месте? Стала бы я сама выяснять подробности, будучи уверенной в том, в чём обвиняю человека? Или так может поступить только Корсаков, для которого месть была превыше всего?

И вот теперь, когда я дрожащими пальцами набираю номер Яны, не с первого раза попадая по кнопкам, на сто процентов осознаю, что поступила точно так же — не разобравшись в ситуации, не выслушав сестру, которая хотела всё объяснить.

Но я не дала ей такой возможности. И теперь буду расхлёбывать последствия.

Я морально готовилась к болезненному удару, который последует за полным игнором близняшкой моего звонка, но Яна подняла трубку после первого же гудка — будто последние десять дней сидела с телефоном в обнимку.

— Оля? — словно не веря в то, что это действительно я, спрашивает сестра.

Её голос словно битое в крошку стекло проникает под кожу, вместе с кровью разносится по организму, стремясь прямо к сердцу, чтобы хорошенько полоснуть по нему своими острыми краями. До тех пор, пока не услышала её, я даже представить себе не могла, как сильно скучаю по Яне.

— Да, это я, — хриплю в ответ, пытаясь сдержать неведомо откуда взявшийся поток слёз. — Мы можем поговорить?

— Конечно, — с готовностью соглашается сестра. — По телефону или…

— Или, — перебиваю её.

Если извиняться — то глядя в глаза, а не трусливо спрятавшись за радиоволнами, хэндовером и прочей хренью, с помощью которой функционирует мобильная связь.

— Я у Андрея, так что могу приехать, — не слишком уверенно отвечает Яна, будто боясь, что я могу не согласиться на такой расклад.

Но я уверенно отвечаю ей, что буду ждать её, и Яна отключается, пообещав приехать через час. Я старалась разговаривать с ней спокойно, и в какой-то степени разговор вышел ещё и сухим, будто я всё ещё обижаюсь на неё за то, что она скрыла от меня четыре года назад, хотя всё это было далеко от тех эмоций, которые я испытывала на самом деле. В действительности меня всю колотило так, что я не могла нормально в вертикальном положении держаться; а уж как буду с Яной разговаривать — вообще представления не имею, потому что когда она узнает, что я обвиняла её в совсем другом поступке, настанет её черед объявлять мне бойкот.

И в общем-то, это будет вполне себе заслуженно.

Весь час до приезда сестры я провела как на иголках, и даже зелёный чай с ромашкой не помог справиться с нервной дрожью. Я схомячила ещё один приличный кусок мороженого, совершенно не чувствуя вкуса, а после принялась за шоколад — от стресса я обычно забываю все нормы питания и ем просто для того, чтобы как-то отвлечься.

И неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы не дверной звонок, выдернувший меня из раздумий.

Даже замок проворачивается не с первого раза — видимо, тоже волнуется.

Яна стоит напротив, боясь пошевелиться, а я будто смотрю на себя в зеркало — тёмные круги под глазами, слегка бледное осунувшееся лицо и нервно подрагивающие пальцы. Тело действует совершенно на инстинктах, не подчиняясь законам логики: хватаю сестру за отворот куртки и втягиваю в квартиру. От неожиданности близняшка «ойкает» и растерянно застывает — совсем как Егор недавно — когда я позволяю себе эгоистично обнять её перед тем, как она начнёт меня ненавидеть.

Правда, она тут же отмирает, стискивая меня руками, и вот мы уже рыдаем с ней дружным дуэтом.

— Прости меня, — рвано шепчу, потому что после слёз не могу восстановить дыхание. — Я не должна была так поступать с тобой.

Яна отстраняет меня, непонимающе заглядывая в моё лицо.

— Это ведь я должна просить прощения, — качает головой. — Ты не виновата в том, что четыре года назад у меня не хватило смелости рассказать тебе правду. Так что тебе не за что извиняться.

— Вообще-то, есть за что, — не соглашаюсь. — Но сначала хочу узнать, что именно ты не рассказала мне тогда.

Мы с сестрой приземляемся на мягкие стулья на кухне, и ближайшие полчаса я пытаюсь отойти от полнейшего шока, когда узнаю, что у меня четыре года назад мог быть племянник или племянница — но Яна испугалась осуждения родителей и реакции Андрея и сделала аборт. Какую душевную травму она при этом пережила, можно только догадываться; ситуацию ухудшало ещё и то, что она ни с кем не могла поделиться, потому что боялась разрушить все отношения с людьми, которых любила и боялась потерять.

— Андрей так и не знает, что мог стать отцом, — тихо шепчет она сквозь слёзы. — Я так виновата перед ним, но ещё больше перед собственным не родившимся ребёнком — ты даже не представляешь, как сильно я жалею, что тогда испугалась реакции родных. Это до сих пор сидит во мне словно заноза, и каждый раз, как я смотрю на Андрея, я чувствую себя так паршиво, что хочется лезть на стену. Я даже порвать с ним пыталась — настолько невыносимо виноватой я себя чувствую — но он ничего не хочет слышать про расставание. А недавно завёл разговор о том, что нам пора стать настоящей семьёй: сыграть свадьбу и завести детей; а мне становится тошно от одной только мысли, что тогда он мог поддержать меня в решении оставить ребёнка и вырастить его. Он возненавидит меня, когда узнает, что я сделала, но я не могу больше обманывать его, потому что это убивает меня.

Яна заходится в рыданиях, а я не могу пошевелиться от боли и шока. Осуждать её на этот раз даже не думаю: опыт показывает, что я могу быть намного хуже тех, кто, по моему мнению, совершает ошибки. Но сестра права: зная Андрея, могу предположить, что он запретил бы ей избавляться от ребёнка, потому что Хмилевский из тех людей, кто уверенно берёт ответственность за других на себя и всегда отвечает за свои поступки.

Именно поэтому я знаю, что он не оставит Яну даже после того, как она признается ему в своём страшном поступке. Ему будет больно, это очевидно; возможно, он на некоторое время даже перестанет с ней разговаривать, но в конечном итоге он не бросит её — слишком сильно любит. И зная сестру, я точно так же могу утверждать, что она больше ничего не скроет от него, и любые проблемы сперва будет обсуждать с ним, и только после этого принимать решение.

— Я не думаю, что продолжать молчать — хорошая идея, — даю совет, хотя меня о нём и не просили. — Расскажи ему всё. Уверена, что он простит.

Яна шмыгает носом и благодарно кивает, в то время как мои руки заходятся в очередном приступе нервной трясучки. Глаза приклеиваются к полу, и я почти уверена, что они в таком положении и останутся до тех пор, пока я не расскажу сестре о том, в чём именно её обвиняла.

Близняшка словно чувствует моё настроение; она ласково берёт меня за руку и слегка сжимает её, подбадривая.

Словно со стороны наблюдаю за собой, пока делюсь с ней событиями, перевернувшими мою жизнь с ног на голову; Яна молчит, не перебивая, а я не поднимаю головы даже для того, чтобы убедиться, что она вообще меня слушает. Наконец я замолкаю, и на свой страх и риск поднимаю голову, утыкаясь в ответный взгляд Яны, которая задумчиво покусывает губы.

— Это больше похоже на неудачный анекдот, — выдаёт она наконец. — Знаешь, если бы я оказалась на твоём месте, я бы тоже подумала на тебя, так что тебе всё же не за что извиняться. Я прокручиваю в голове тот наш разговор и только сейчас понимаю, что мои ответы звучали для тебя больше как подтверждение твоим подозрениям. И сейчас, когда мы наконец всё выяснили, предлагаю забыть о том, что было полторы недели назад, как страшный сон.

Непонимающе хмурюсь.

— То есть, тебя не смущает, что где-то в городе живёт девушка, как две капли воды похожая на нас с тобой? Ты вспомни те сны, что снились нам обеим — помнишь? Что, если это была она?

Взгляд сестры вновь задумчиво тускнеет, пока она анализирует мои слова, а я пытаюсь подобрать более рациональное объяснение происходящему. Какова вероятность того, что в нашем городе есть наша точная копия? Я, конечно, слышала, что у каждого человека есть по паре-тройке двойников, но ведь смысл и заключается в том, что они всего лишь похожи, а не выглядят как твоя точная копия — будто только что прямиком из сканера.

— Я думаю, что эта грёбаная жизнь настолько непредсказуемая и богатая на неподдающиеся логике сюрпризы и совпадения, что в ней мало что может не случиться, — фыркает близняшка. — Ты сама подумай: ты встретила парня своей мечты просто потому, что какому-то придурку пришла «гениальная» мысль превратить твою жизнь в ад и ненароком заставить перевестись, а невероятно похожая на нас с тобой девушка подставила Егора четыре года назад. Без таких совпадений жизнь была серой и скучной.

Я киваю, хотя лично я прекрасно обошлась бы без этих «весёлых» приключений, но внутренний червь сомнений всё же гложет меня изнутри, потому что, несмотря на мою скоропалительную влюблённость в Егора, реалиста во мне просто так не закопать. Быть может, вся эта история выеденного яйца не стоит, но я всё же спрошу об этом у родителей.

Спать мы с сестрой ложимся в обнимку на неудобном раскладном диване бабушкиной однушки, потому что слишком долго держались на расстоянии. И сейчас, в этом положении, я чувствовала себя так, будто два недостающих кусочка мозаики вдруг стали на свои места — настолько спокойно и легко стало внутри.

Утром мы с сестрой разошлись каждая в свою сторону, и я пообещала сегодня же вечером вернуться обратно домой, потому что причин жить отдельно от семьи у меня больше не было.

На территории универа по привычке паркуюсь почти в самом конце, даже не заметив, что пара проницательных песочных глаз уже ждёт меня, неотрывно следя за каждым движением. И вот когда я захлопываю дверцу машины и оборачиваюсь, натыкаясь на весьма недвусмысленный взгляд Корсакова, который тут же приходит в движение, направляясь в мою сторону, сердце заходится в лихорадочном ритме. По венам поднимается обжигающее тепло, заставляя щёки предательски краснеть, будто и не было этих десяти болезненных дней, за которые я прошла все девять кругов ада.

Егор тормозит лишь тогда, когда между нами не остаётся ни одного сантиметра свободного пространства; при этом не делает ничего, чтобы заставить моё сердце биться ещё чаще — просто пристально смотрит в мои глаза — но я всё равно чувствую гулкие удары о рёбра, а голова начинает кружиться, опьянённая глубоким омутом глаз Егора.

— Ты же говорил, что тебе постоянно хочется дотрагиваться до меня, — не выдержав, говорю я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

Но она никак не хочет разряжаться; наоборот, после моих слов глаза парня вспыхивают с новой силой, посылая по телу нервную дрожь.

— А тебе хочется, чтобы я до тебя дотронулся? — лукаво спрашивает он. пройдясь глазами по моему телу от макушки до пяток.

— Очень удобно — заставить меня признаться, что ты мне нужен, чтобы потом делать со мной всё, что захочется, — фыркаю в ответ.

Пока Егор думает над остроумным и метким ответом, огибаю его и направляюсь ко входу в универ, мысленно рисуя на доске 1:0 в свою пользу.

Вот только уходить мне никто не разрешал, как я поняла чуть позже: чья-то сильная рука хватает меня за подол куртки и тянет назад до тех пор, пока я не впечатываюсь в крепкую грудь.

— А я тебе нужен? — раздаётся тихий вкрадчивый голос прямо над ухом.

Усмехаюсь и закатываю глаза — вот уж кто действительно неисправимый.

Но его вопрос — это не тема для смеха, потому что у наших отношений — если они будут — не должно быть статуса «игры в кошки-мышки».

Поэтому я укладываю свои руки поверх его, которые обнимают меня за талию, и вдыхаю поглубже для храбрости.

— Нужен.

Облегчённый выдох в мою макушку выдаёт Егора с головой — изображая из себя невозмутимого мачо, внутренне в данный момент он очень уязвим.

По крайней мере был, потому что теперь, судя по тому, что его руки проникли под мою куртку и прикоснулись прямо к коже, неуверенности он не испытывал от слова совсем.

— Знаете, я тут подумал… — слышу мужской голос и поворачиваю голову к его источнику: недалеко от нас стоят четверо парней — те самые, с которыми ночью Егор заявился ко мне — и двое из них были в компании девушек. Голос подал тот, что стоял чуть поодаль и кривился, глядя на нас с Егором. — Переведусь-ка я в другой универ к чёртовой бабушке, потому что видеть ваши довольные рожи уже осточертело.

— А я-то надеялся, что когда у тебя с Кристиной всё наладится, ты перестанешь брюзжать, как девяностолетняя бабка, — задумчиво выдал брюнет, обнимавший робкую блондинку.

— Так я не против чувств, когда дело касается меня, — хмыкает первый. — Но вы, ребята, со своей нежностью меня в могилу вгоняете.

Егор представляет меня своей компании, и пока он это делает, я ловлю себя на мысли, что даже не задумывалась о том, почему он не сделал этого раньше. Нет, сейчас-то ясно, почему — он ведь не собирался встречаться со мной, только отомстить — но тогда мне и в голову не приходило обижаться на то, что он не подпускает меня к своему окружению.

Должно быть, слишком сильно влюбилась, раз не замечала таких очевидных вещей.

Я с первого раза запоминаю серьёзного Кирилла, безбашенного Макса, немного грустного, но решительного Костю и Лёшу «без царя в голове» (по комментариям самого Егора), но больше всего рада знакомству с улыбчивой Ксенией и робкой Ниной — они абсолютно не вписывались в этот круг общения, но вместе с тем Кирилла и Максима было сложно представить с кем-то другим.

Про таких обычно говорят «гармоничная пара».

Интересно, а как смотримся со стороны мы с Егором?

Вопреки собственным ожиданиям рядом с Егором чувствую себя слегка… лишней, хоть он и познакомил меня со своими друзьями. Не знаю, чем это обусловлено, но испытываю жгучее желание просто скрыться из глаз — на пары, например. Осторожно выкручиваюсь из объятий парня и, чтобы не обидеть, оставляю поцелуй на его щеке; напоследок успеваю заметить задумчивый взгляд Максима, но не даю себе возможности зависнуть на этом и просто позорно сбегаю, жалея, что не могу оставить на парковке собственные мысли.

Возбуждённые шёпотки начинаю улавливать ещё до того, как достигаю своей аудитории; недоумённо осматриваясь по сторонам, замечаю возбуждение и неверие, застывшее на лицах студентов. С присущими мне параноидальными наклонностями ожидаемо решаю, что дело во мне и Егоре — полагаю, мало кто в универе не заметил наших бесконечных обжиманий, яростно перекрещивающихся взглядом во время ссоры (по крайней мере, с моей стороны) и последующего примирения. Но на меня никто не обращает ровным счётом никакого внимания, оживлённо обсуждая что-то между собой, при этом дружно уткнувшись лицами в экраны гаджетов, и я совершенно не понимаю, что происходит.

Это не прекращается даже в аудитории, куда я захожу, скрываясь от всеобщего безумия, потому что здесь галдёж, ограниченный небольшими размерами комнаты, усиливается ещё больше.

Он едва ли прекращается, когда вместе со звонком в аудиторию входит преподаватель — и то, наверно, потому, что именно Валентину Викторовну все без исключения боялись.

Совсем как Викторию Эдуардовну в моём прежнем универе.

— Я что-то пропустила? — спрашиваю у Маринки — своей соседки по парте.

Судя по тому возбуждению, которое напрочь снесло тормоза у всех без исключения, к нам в универ как минимум приезжает… ну не знаю, Сергей Лазарев, например.

Марина окидывает меня взглядом, а-ля «ты что, прикалываешься?», но увидев на моём лице искреннее недоумение, удивлённо округляет глаза.

— Ты-то как можешь не знать? С Корсаковым встречаешься, а он, можно сказать, в гуще событий!

От таких туманных объяснений мой мозг испытывает желание завернуться в узел, потому что… Что опять натворил Егор, и почему я об этом не знаю?

— Мы сегодня ещё не виделись, — в открытую вру я, не особо испытывая по этому поводу угрызений совести. — Так в чём дело?

— Кирилл Романов устраивает вечеринку, — чуть ли не подпрыгивая на месте, выдаёт Маринка. — Приглашены все желающие, представляешь!

Недоумённо хмурюсь.

— И что?

Восторг Серебряковой иссякает как по щелчку пальцев.

— А вроде производишь впечатление умной девушки… — обречённо стонет она. — Это ж сам РОМАНОВ! Это всё равно, что к президенту на приём попасть! К тому же, там вся пятёрка будет — такой шанс выпадает нечасто!

Мои брови удивлённо взлетают вверх: эти пятеро парней здесь что, живая легенда, достойная называться легендой? Что за нездоровый интерес к малознакомым парням — а я уверена, что мало кто в универе на самом деле знает, что из себя представляют эти парни (некоторые из которых, кстати, заняты)? Неужели им настолько неинтересна собственная жизнь, что они с таким рвением суют свои носы в чужую?

Вопреки ожиданиям Маринки разделять её энтузиазм не спешу, а точнее, вообще не собираюсь, ровно как и посещать эту дурацкую вечеринку: не тот я человек, который домашнему комфорту предпочтёт тусовки «в кругу избранных», пусть даже среди этих «избранных» есть тот, кому я отдала своё сердце, завёрнутое в подарочную упаковку. Хотя, как показывает практика, для меня подобные увеселения чреваты последствиями, даже если я на них не присутствую. Да и перспектива лицезреть нетрезвого Корсакова как-то не вдохновляла на смену привычного образа жизни.

— Хочешь сказать, что не пойдёшь на тусу, которую устраивает лучший друг твоего парня? — скептически вопрошает Маринка, а я начинаю жалеть, что вообще сунулась к ней с этим вопросом. — Ты, можно сказать, вообще имеешь вип-статус как девушка одного из хозяев вечера. Я бы на твоём месте…

Что бы на моём месте сделала Марина, узнать не успеваю — хвала небесам — потому что Валентина Викторовна задаёт Серебряковой вопрос по теме прошлой лекции, и Маринка переключается на копание по тетради в поисках правильного ответа. Облегчённо выдыхаю, потому что выслушивание лекции на тему «девушка популярного парня» — так себе перспектива.

Правда, после пары Маринка даже не думает от меня отступаться; я уже и забыла о существовании людей, для которых простой вопрос является чем-то вроде отмашки на непрекращающуюся беседу «по душам».

— Я бы предложила пойти туда вместе, но ты ведь будешь с Корсаковым, так что… увидимся там, — улыбается девушка напоследок.

Дружелюбно киваю, но делиться с ней тем, что ни на какую вечеринку я не пойду, не собираюсь: не надо разубеждать людей, которые заранее уверены в своей правоте — когда придёт время, они либо сами поймут, насколько заблуждались, либо всё равно останутся при своём мнении, и зачем тогда вообще связываться с такими.

Всеобщее возбуждение в связи с предстоящей вечеринкой не пошло на спад ни ко второй, ни даже к третьей паре, а я всё никак не могла понять, что в этой вечеринке такого феноменального. Наверно, у меня что-то не так с восприятием окружающего мира, или как-то не так работает социализация, потому что по мне лучше улечься дома с кружкой горячего шоколада под какой-нибудь уютный фильм, чем, словно жертва электрического стула, биться в конвульсиях под песни, больше напоминающие микс из завывания снежной бури, ломящейся в окна, и крика кота, которому наступили на хвост.

Пока я под аккомпанемент из таких мыслей бреду по коридору, совершенно выпав из реальности, происходит то, от чего я за последние полторы недели уже успела отвыкнуть: непосредственный контакт «Титаника» (то есть меня) с айсбергом (то есть с Егором), который, как и его предшественник, даже не пытается увернуться от столкновения. Растерянно наблюдаю за игрой эмоций на лице парня, забыв на мгновение о том, что мы снова разговариваем.

— Скажи, что мне только кажется, что ты специально меня избегаешь, — щурит он свои песочные глаза, и между его бровей пролегает складка, которая меня почему-то расстраивает.

Провожу по ней пальцами, разглаживая, пока Егор довольно зажмуривается и начинает мурчать как самый настоящий кот. Осматриваться по сторонам не решаюсь — наверняка за нами наблюдают все ротозеи, особенно после новости о том, что «короли» универа устраивают «бал».

Кстати, об этом…

— Что ещё за вечеринка? — хмурюсь теперь уже я.

Егор распахивает глаза и склоняет голову чуть набок.

— Просто небольшое развлечение, чтобы встряхнуться, — улыбается парень. — Слишком много всего навалилось в последнее время; людям надо давать возможность повеселиться и забыть на время о своих проблемах.

— Надо же, сколько альтруизма, — не удерживаюсь от колкости: в памяти всё ещё свежи рубцы от недавнего, совсем не альтруистичного поступка Егора.

Он вновь щурится — на этот раз понимающе — и тяжело вздыхает.

— Ты можешь мне не верить, но я никогда раньше не делал ничего даже близко похожего на то, что сделал с тобой.

И вновь искренне и правдиво. Не могу понять саму себя: в одно мгновение вроде и хочется его ненавидеть, но не за что, а в другое — утонуть в его объятиях и забыться в срывающем крышу поцелуе.

Баба, что с меня взять…

— Давай больше не будем вспоминать о том, что произошло, ладно? — милостиво предлагаю я, и парень кивает, хотя и с неохотой.

Очевидно, ему тоже не даёт покоя моя вторая копия.

Егор вновь сосредотачивает на мне своё рентгеновское внимание.

— И почему мне кажется, что идти на вечеринку ты не настроена?

Фыркаю в ответ на его прозорливость.

— Может потому, что так и есть?

Его лицо приобретает оттенки обречённости и просьбы одновременно.

— Но ты не можешь не прийти, — не соглашается он на мой отказ. — Либо ты идёшь туда, либо я приеду к тебе, и ты будешь вынуждена представить меня своим родителям в качестве жениха, потому что я планирую остаться у тебя на ночь.

От подобного наглого заявления мой рот удивлённо распахивается, от перспективы знакомства Егора с семьёй почему-то затапливает паника, а от осознания того, что всю ночь он планирует явно не в шахматы со мной играть, тело загорается огнём. Мозг лихорадочно пытается найти выход из ситуации, но Корсаков со знанием дела загнал меня в угол, так что из двух зол пришлось выбирать меньшее.

— Хорошо, я приеду, — сдаюсь в его власть, и Егор не упускает возможности сполна насладиться своей победой, потянувшись к моим губам.

Даю себе возможность насладиться своей маленькой слабостью перед поцелуями с этим парнем, потому что сердце уже давно решило за меня. Не собираюсь бороться с Егором и впускаю его язык в свой рот, захлёбываясь в одурманивающих разум ощущениях, которые дарит этот уровень близости с любимым человеком. Поцелуй заканчивается слишком быстро, но я ещё не сполна насладилась вкусом Егора, поэтому, едва он собирается отстраниться, хватаю его за шею и продолжаю поцелуй, скользнув собственным языком в рот парня. Корсаков явно удивлён, потому что на мгновение теряется. Но, как это обычно с ним бывает, быстро приходит в себя и вжимает меня в своё тело, позволив почувствовать и в полной мере осознать, что именно упирается в мой живот.

Как жаль, что вокруг столько свидетелей.

И как жаль, что во мне нет того стального стержня, который бы позволил мне равнодушно помучить парня полным безразличием перед окончательным прощением. Но я не бесчувственная сука, и, хотя Егор не знает об этом — пока — я всё же люблю его и не способна держать его на расстоянии.

Отпрянуть от парня мне помогает чьё-то насмешливое покашливание.

Кирилл.

— Если не приедешь, я выполню свою угрозу, — бросает Егор напоследок и, лукаво блеснув глазами, уходит к своим парням.

А мне не остаётся ничего, кроме как топать на четвёртую пару, на ходу копаясь в гардеробе.

Мысли о вечеринке испаряются, стоит мне только приехать на работу и увидеть маячившего в окне своего кабинета Демьяна, у которого вместо лица была одна сплошная грозовая туча.

И судя по тому, что он, не отрываясь, смотрит при этом на меня — не трудно догадаться, кто будет получателем «дождя».

Не привыкшая откладывать важные решения в долгий ящик, направляюсь прямиком к нему, потому что недопониманий и ложных обвинений с меня до конца жизни хватит.

— В чём дело, Дим? — спрашиваю напрямую, заранее уверенная, что тема разговора мне не понравится.

И, в общем-то, оказываюсь права.

— Я хочу, чтобы ты честно ответила на вопрос, — начинает он, а я чувствую себя как в том анекдоте, где после такой просьбы ГГ понимает, что сейчас придётся безбожно врать. Но всё же киваю, потому что Демьян не заслуживает такого отношения. — Ты знаешь, что нравишься мне, и я почти уверен в том, что тоже тебе не безразличен, но твоё поведение меняется со скоростью щелчка затвора фотокамеры. То ты сама бросаешься мне на шею, то в следующий момент отталкиваешь, и мне приходится гадать, что ты выкинешь в следующую секунду. И всё же, несмотря на это я хочу, чтобы ты была со мной, поэтому спрашиваю: есть ли у наших отношений шанс на существование?

Ещё до того, как Демьян вообще открыл рот, я уже прекрасно поняла, на какую тему он сейчас поднимет разговор. Но выслушав всё, что он сказал, я почувствовала себя маленьким капризным ребёнком, который меняет игрушки, едва они начинают вызывать у него скуку; обижаясь на Егора, вешаюсь на Демьяна, а стоило Корсакову вернуть моё расположение, как Димка, словно надоевшая кукла, летит под кровать.

И за это я чувствую себя ещё и последней сукой.

Медленно подхожу к Демьяну и торможу на расстоянии вытянутой руки, стараясь, чтобы чувство вины в достаточной мере отражалось на лице, потому что готова провалиться сквозь землю от осознания собственного уровня эгоизма.

— Мне правда очень жаль, что я доставила тебе столько проблем и ложных надежд, — тихо отвечаю, боясь смотреть ему в глаза. — Ты очень хороший и действительно не безразличен мне, но я не смогу дать тебе того, чего ты хочешь, потому что уже давно не принадлежу себе. Быть может, если бы я встретила тебя раньше, чем его, то всё сложилось бы по-другому. А может, я всё равно выбрала бы его — не знаю. Я не хочу делать тебе больно, потому что не могу видеть страдания близких мне людей, а ты стал почти родным. И если для тебя моё присутствие в качестве просто друга не приемлемо, мы можем перестать общаться.

Хотя от того, что я действительно могу потерять Демьяна, сердце начинало щемить, потому что он вызывал у меня искреннюю симпатию. И я не шутила насчёт того, что встречалась бы с ним, если бы встретила его раньше, но всё же смогу понять, если ему будет невыносимо смотреть на меня и знать, что нашим отношениям ничего не светит.

Демьян обдумывает всё, что я ему сказала, спрятав руки в карманы брюк и опустив голову, скрывая от меня выражение своего лица, и я мысленно умираю те несколько минут, пока он молчит.

— По крайней мере, это было честно, — печально хмыкает он, а я подавляю в себе желание броситься ему на шею, чтобы утешить.

Скорее всего, последнее, что ему сейчас надо — чтобы его обнимала девушка, пару минут назад давшая от ворот поворот. Такого в моём собственном опыте не было, но я просто чувствую, насколько для него это было бы… малоприятно.

— Мне правда очень жаль, — бессвязно бормочу, в то время как на глаза наворачиваются слёзы.

Демьян смотрит на меня удивлённо и немного недоверчиво, но через секунду уже сам сгребает меня в своих медвежьих объятиях.

— Ну чего ты ревёшь, глупая? — сокрушается Стрельцов, мягко теребя мои волосы. — Не скрою, меня больше порадовал бы твой положительный ответ, но мы, к счастью, ещё не успели зайти настолько далеко, чтобы от твоего отказа исполосовало бы внутренности. Будь я чуть моложе, и если бы во мне не угас юношеский максимализм, я бы, может, и поборолся за твоё внимание с тем шалопаем, который не сумел оценить тебя с первого раза. Но мне уже далеко не двадцать, и я умею слышать, когда женщина говорит «нет».

Сказать, что от этих его слов я почувствовала облегчение — ничего не сказать, потому что когда с твоей души валится камень размером с Ключевскую Сопку, все негативные мысли тают в голове, словно дым.

В запертую — слава Богу! — дверь раздаётся стук, и мы с Демьяном отскакиваем друг от друга; ну то есть, отскакиваю я, а Стрельцов просто прицепляет к лицу строгое выражение и разрешает невольному нарушителю спокойствия вторгнуться в его кабинет. Я прячу внезапно раскрасневшиеся щёки за копной волос и тихо пячусь в сторону коридора. Перехватываю внезапный взгляд Демьяна, который словно предупреждает «Мы ещё не закончили», киваю и скрываюсь из вида.

Надо ли говорить, что после такого эмоционального всплеска на работу я не была настроена совершенно, да и мысли о вечеринке напрочь повыскакивали из головы?

Вечером домой добираюсь выжатая, словно лимон, и единственным желанием было принять душ и упасть на мягкую постель. Но стоит мне зарядить внезапно сдохший телефон и получить уведомление о тринадцати пропущенных звонках от Егора, как вся усталость разом слетает с меня, потому что… Господи, он ведь действительно примчится ко мне домой, если не приеду!

Пока я думаю, как поступить, и есть ли у меня возможность как-то «съехать» с поездки на эту дурацкую вечеринку, которая мне сто лет была не нужна, гаджет снова оживает, оповещая о том, что мне звонит Корсаков.

Первое, что слышу, подняв трубку — дикую какофонию звуков, перемежающихся с вполне адекватной — удивительно! — музыкой и визгом наверняка не совсем — или совсем не — трезвой молодёжи.

— Ну что, малышка, ты сделала свой выбор? — слышу его тихий обволакивающий голос, от которого практически закладывает уши, и запоздало понимаю, что Егор куда-то вышел, потому что гвалт стих. — Я жду тебя через час, или ты ждёшь меня через десять минут?

Во мне на мгновение включается режим дерзкой девчонки, которая хочет проверить угрозу парня в действии; всего на секунду я представляю, что Корсаков в свойственной ему манере брякает что-то вроде «Сама напросилась!» и действительно приезжает, чтобы… Что? Наброситься на меня в квартире, где из свидетелей только картина с изображением горных вершин? От одной только мысли об этом меня бросает в жар, но ложиться в постель сразу же после примирения — пусть и с парнем, которого люблю — мне почему-то кажется неправильным.

Поэтому я вздыхаю и клятвенно обещаю быть на пороге дома Кирилла «как штык» ровно через час и ни секундой позже. Организм уже реально на пределе своих возможностей, но я пока не готова делить с Егором тесное пространство однушки, в которой ни спрятаться, ни убежать будет некуда от пытливых, горящих огнём желания глаз парня.

Примерно пятнадцать минут у меня уходит на душ, десять — на лёгкий макияж и причёску в виде конского хвоста и ещё десять — на выбор одежды, который падает на тёмные обтягивающие джинсы, шёлковый топ цвета слоновой кости и вязаный кардиган того же цвета; даже учитывая, что на вечеринке, скорее всего, все девушки будут разодеты в микроскопические платья и такие же юбки, скрывающие стратегически важные места ровно настолько, что додумать оставшееся не составит труда, я ни за что не предпочту красоту комфорту.

С моей социализацией и чувством стиля стопроцентно что-то не так.

Ну и пофигу.

Вот она — прелесть жизни отдельно от семьи: я свободно покидаю квартиру, не задумываясь о том, что сказать по этому поводу родителям, и не жду, что они будут названивать каждые полчаса, чтобы убедиться, что у меня всё в порядке, несмотря на то, что мне уже почти двадцать три.

Всё-таки независимость — крутая штука. Может, я и не вернусь домой, останусь в бабушкиной квартире.

Пока я спускаюсь по лестнице, оценивая преимущества жизни «в одиночку», телефон пиликает звуком пришедшего сообщения, в котором Егор сбрасывает адрес дома Кирилла. Нужный дом оказывается на удивление недалеко от моего собственного, так что на территории «легендарной пятёрки» оказываюсь на целых пять минут раньше положенного срока.

От обилия машин на подземной парковке, в сторону которой направляет специальный указатель — надо же, какой сервис… — мои глаза распахиваются и приобретают размеры озера Байкал. Сразу видно, что студенты решили не упускать такую уникальную возможность вторгнуться в личную жизнь пяти парней, ведущих активный образ жизни с табличкой «Посторонним вход воспрещён».

Машину даже здесь по привычке запихиваю в самый дальний неприметный угол и топаю в сторону двери, на которой висит лист бумаги формата «А4» с надписью «НЕ ВЫХОД».

Да уж, кому-то явно было скучно.

Звуки музыки оглушают меня тут же, стоит мне на самый миллиметр распахнуть серую железную дверь, ведущую из парковки в небольшой коридорчик, за которым сразу начинается жилая территория. Я совершенно не знакома с местной планировкой, да и народу здесь слишком много, чтобы можно было беспрепятственно передвигаться по дому, поэтому я слегка растерянно топталась на месте, решив, что, если с первого раза не получится найти Егора, я просто уеду обратно домой. В конце концов, если он меня ждал, мог бы делать это у входа в этот чёртов лабиринт.

С удивлением слушаю вполне себе «человеческие» песни, которые совсем не похожи на звуки, рождённые Адом; некоторые из них я даже знаю и тихонько мурлычу себе под нос, осторожно продвигаясь вглубь дома.

Ну, по крайней мере, я надеялась, что вглубь.

Только бы найти в этом бедламе Егора.

Её присутствие отмечаю ещё до того, как глаза цепляются за знакомую хрупкую фигурку в толпе незнакомых людей; словно внутри работает радар, настроенный исключительно на её волну и не принимающий больше ничьих сигналов. Из колонок, словно специально рассчитав время, раздаётся песня «Sean Paul — She doesn’t mind» — сразу понятно, что до стереосистемы добрался Костян. Никто из нас не оговаривал плейлист заранее, поэтому парни просто периодически подкидывали в список собственные песни — все, кроме Макса, которому на музыку вообще было похрену. По его словам тут могло вообще ничего не играть, и весь универ всё равно бы припёрся и нашёл, чем восторгаться.

Оно и понятно — людям всегда интересно всё непонятное и малознакомое.

Лично мне не хватало группы «Skillet» и парочки песен потяжелее, но у Костяна тоже песни годные, так что я терпеливо жду, когда у меня появиться возможность взорвать этот сонный улей парой-тройкой песен «AC/DC».

Точнее, ждал, пока не наткнулся на пронизывающий взгляд серо-зелёных глаз, которые лихорадочно заблестели, встретившись с моими. А вкупе с игравшей песней наше столкновение взглядов производило на меня прямо-таки бомбический эффект: хотелось утянуть Олю в укромный уголок и выбить из её хорошенькой головы все посторонние мысли самым что ни на есть развратным способом.

И не факт, что заход был бы разовым.

Её тёмные джинсы совершенно не скрывают изящные ножки, обтягивая их, словно вторая кожа, и у меня внутри запекло от желания содрать с неё эти тряпки и увидеть её настоящую.

Как там сказал Лёха? «Получить слуховой и осязательный оргазм», кажется. Этот словоплёт сегодня целый день несёт такую лютую херню, подстёгнутый вечеринкой, алкоголем и согласием Кристины сходить на свидание, что мы с парнями уже даже не пытаемся уловить смысл того, что Шастинский говорил. Помниться, его тянуло блевать от любого вида нежности, а теперь уже нас с парнями коллективно выворачивало наизнанку от вида внезапно «засахарившегося» Лёхи.

Совсем у другана крышу сорвало.

Нет, мы конечно были рады, что у него наконец появился кто-то постоянный, хотя я понятия не имею, как он будет строить отношения с кем-то вроде Кристины, учитывая его сексуальные предпочтения.

Где-то на задворках сознания всплывает наш недавний разговор с парнями и моё недальновидное обещание сыграть партию в бильярд — мы уже давно не гоняли шары из-за постоянных заморочек с противоположным полом. И, в общем-то, глядя на Олю, я понимаю, почему лично я отодвинул многолетнюю дружбу на второй план.

Парни будут рядом несмотря ни на какое дерьмо, творящееся в жизни, а чтобы точно такого же можно было ожидать и от Оли, придётся малость попотеть, потому что её доверие я капитально пошатнул.

Песня вновь меняется, и теперь из колонок орёт «Sopranoman» со своей песней «Бархат». Вслушиваюсь в слова и ухмыляюсь в предвкушающей улыбке: об этом знаем только мы пятеро, но вся эта идея с вечеринкой затеяна исключительно ради зеленоглазой девушки, стоящей напротив.

Сегодня я завоюю её обратно.

И на этот раз она не сможет от меня отделаться.

Медленно подхожу к девчонке, у которой от смущения медленно краснеют щёки, и без прелюдий притягиваю к себе, накрепко впечатывая в собственное тело. Её фигурка идеально вписывается в мои объятия, будто для них и создавалась.

«Твоё тело как бархат,

Твои губы как мёд,

Я хочу с тобой тра-та-та-та-та-та всю ночь напролет», — доносится из динамиков.

Прижимаю Олю ближе к себе, некстати вспоминая, что наверху полно свободных гостевых комнат, и зажмуриваюсь, подавляя жгучее желание утащить её в одну из них и затрахать до беспамятства. Мне эгоистично хочется, чтобы я в её жизни занимал львиную долю пространства и времени. Особенно сейчас, когда девушка прижималась ко мне так, будто хотела того же самого. Но последняя мысль точно мимо, потому что в таком случае она бы не выставила меня вчера за дверь.

Ловлю нервный взгляд Оли и понимаю, что малышка чувствует себя не в своей тарелке в шумной массе извивающихся тел. Зарываюсь пальцами в её волосы, слегка массируя затылок; девушка блаженно прикрывает глаза, и даже сквозь орущую музыку я умудряюсь услышать её полустон — а может, я просто его дорисовал — который глушит меня, импульсом отдавая в нервных окончаниях. Тело принимает полную боевую готовность, и мне срочно надо куда-то свалить, потому что готов уложить и взять девушку прямо посреди толпы.

— Здесь есть кто-то, кого ты знаешь, и с кем можешь побыть некоторое время, пока я не вернусь? — хриплю ей в ухо.

Тело девушки заходится едва ощутимой дрожью.

Сука, мне срочно нужен холодный душ.

— Где-то должна быть Марина, — хмурится Оля.

Ясно, здесь нет никого, с кем она хотела бы остаться.

Ну, может, кроме меня, учитывая, какие взгляды бросала в мою сторону, уверенная, что я не вижу.

Отвожу её в комнату Кира, где Ксюха с Ниной прячутся от той «дьявольщины», которую мы устроили в доме Романовых.

— Присмотрите? — спрашиваю, ухмыляясь, хотя больше хочется рычать.

Ксюха бросает на меня проницательный взгляд, и я одними глазами предупреждаю, чтоб с вопросами не лезла. Инстинкт самосохранения Романову не подводит; девушка кивает и дружелюбно улыбается теперь уже Оле. Оставляю их трепаться о своих бабских делах, предупредив, что буду в бильярдной на случай чего.

Хотя первым делом заворачиваю в одну из гостевых комнат и, на ходу скидывая одежду, иду в душ прямо под ледяные струи воды, которые уже через минуту заставляют мои зубы отбивать свой собственный ритм. Сцепляю их так сильно, что ещё немного — и эмаль раскрошится в порошок. Но лучше так, чем набрасываться на девушку, которой этого однохренственно не понравится.

Когда мозги хорошенько прочищаются, одеваюсь и спускаюсь в бильярдную. Даже на лестнице слышу музыку так, будто сунул в уши наушники и врубил на полную громкость. Сейчас как раз играла песня «М83 — Midnight City» из фильма «Тепло наших тел» — да, я сам в шоке от того, какую херь смотрел — и в общем-то прихожу к выводу, что Костяна можно смело пускать за диджейский пульт. В отличие от Лёхи, который засрал нормальный плейлист этой сентиментальной хуйнёй.

Издевался, гад.

Парни уже лениво раскатывали шары в компании недопитых бутылок пива, когда я вошёл.

— О, ты уже успел кого-то трахнуть? — ржёт Шастинский, тыча в мои мокрые волосы пальцем.

— Чья бы корова мычала, — парирую.

— Молчал бы, любитель «садо-мазо», — фыркает Макс. — Твои похождения — вообще спойлер к «Пятидесяти оттенкам серого».

Лёха притворно куксится и тут же усмехается.

— Знаете, я тут провёл сам себе экскурсию, — с издёвкой начинает он, доставая откуда-то из-за спины небольшую книжку, которая на поверку оказывается маленьким фотоальбомом. — Случайно нашёл твои детские фотки, Романыч. Слушай, у тебя в детстве реально такой маленький «стручок» был?

Ещё до того, как Лёжа заканчивает предложение, Кир понимает, куда тот клонит, и без предупреждения надвигается на друга, чтоб отобрать «компромат». Но Шастинский оказывается шустрее и с диким ржачем выскакивает в коридор. Мои брови взлетают вверх, пока я наблюдаю исчезновение детского сада из поля зрения. Поворачиваюсь к оставшимся парням и натыкаюсь на внимательный взгляд Соколовского.

— Она тебя простила, не так ли? — Не успеваю открыть рот, потому что Макс и так видит меня насквозь. — Вижу, что да, раз твоя рожа так светится.

Недовольно хмыкаю в ответ.

— Так и есть. И да, можешь засунуть своё «А ведь я говорил!» себе в задницу, пернатый, — беззлобно огрызаюсь.

На этот раз взлетают брови Макса.

— Пернатый?

Ухмыляюсь во все тридцать два.

— Прикинь, какая «улётная» у тебя фамилия.

Соколовский удивлённо качает головой.

— Тебе не кажется, что ты опоздал с местью лет на десять?

— Мстить никогда не поздно, — возражаю. — Главное при этом не лохануться.

Чёрт, мне ли не знать об этом…

Песня снова меняется, и вновь отлично мне знакома, потому что в прошлом году Костян крутил её до дыр в своей тачке, пока мы торчали в сервисе моего отца — «Dimitri Vegas feat. Like Mike — Stay a While».

— Где ты их нахватался? — недоумённо спрашиваю Костяна.

Он самодовольно ухмыляется, но ответить не успевает, потому что в бильярдную входит Лёха с покрасневшей, но довольной рожей; следом заходит Кир с такой же светящейся физиономией и закидывает руку Шастинскому на плечо — видимо, где-то по пути достигли согласия.

— Из порнухи, — ржёт Лёха. Мы вчетвером смотрим на него как на идиота, коим он вечно притворяется, на что друг фыркает. — Ну а чё, есть же с музыкальной озвучкой.

Романов закатывает глаза.

— Вылетит отсюда хоть когда-нибудь что-то умное? — Кир прихватывает двумя пальцами губы Шастинского. — Всю словесную помойку собрал.

Лёха фыркает, отбивает романовскую руку от своего рта и сам закидывает свою руку ему на плечо.

— Я вас всех обязательно удивлю когда-нибудь. Но не сейчас, а то из графика выбьюсь.

Посмеиваясь, мы облепляем бильярдный стол и на некоторое время отвлекаемся, не забывая попутно стебаться друг над другом.

— Слушайте, так неинтересно! — хмурится внезапно Соколовский. — Никакого азарта и желания уделать ваши несчастные задницы. Давайте играть на деньги!

Костян возводит глаза к потолку.

— Детский сад…

Глаза Макса вспыхивают.

— Испугался, цыплёнок?

— Ещё один, — фыркает Матвеев. — Вы с Ёжиком один цитатник на двоих делите?

Соколовский отмахивается.

— Какая к чёрту разница? Играем, нет?

— Я «за», — предвкушающе киваю, вытаскивая из кармана джинсов аккуратно сложенные купюры.

Вздохнув, Костян делает то же самое, и вот на краю стола появляется примерно двести тысяч.

— Бля, слушайте, я чёт не подумал, — ржёт Соколовский и переводит взгляд на меня. — То-то я смотрю, ты сразу согласился!

Хмыкаю, оставляя его комментарий без ответа, потому что…

— Твою мать, — угарает Романов.

Шастинский делает жест «рукалицо».

— Блять, я вот вас хер когда больше слушать буду!

Только Матвеев разочарованно качает головой, а после улыбается во все тридцать два.

— А, может, мы просто сразу Корсакову деньги отдадим?

— Не-не, нифига, я не согласен, — злорадно скалится Макс. — Есть у меня одна мысль.

Оставив нас наедине с недоумением, Соколовский бодро выскакивает в коридор. На мгновение, пока приоткрыта дверь, слышу вновь сменившуюся песню «Dante — Не пробуй» — пошли песни Шастинского.

Не успеваю опомниться, как Макс возвращается.

Вот только не один, а в компании… Оли.

Тело моментально напрягается в самых, блять, неправильных местах. Не помню, чтобы я когда-то так остро реагировал на чьё-либо присутствие…

— Грязно играешь, пернатый, — рычу я, перехватывая кий наподобие биты.

ДримТим, блять.

От услышанного погоняла Соколовского сам Макс фыркает, Кир удивлённо вскидывает брови, а Лёха дико ржёт.

— Мляяя, «пернатый»… Ну всё, Сокол, ты попал!

Соколовский не обращает на этот выпад никакого внимания, скрещивая руки на груди.

— Должно же у меня быть хоть какое-то преимущество против тебя.

Оля непонимающе переводит взгляд с меня на него.

— Какое ещё преимущество? Ты сказал, что нужна моя помощь!

Девушка хмурится, глядя на Макса в упор.

— А ты и поможешь — обыграть твоего чемпиона, — невозмутимо роняет Соколовский.

— Но я думала, что помощь нужна Егору!

От осознания того, что она пришла сюда ради меня, становится чуточку легче, но недостаточно для того, чтобы я смог расслабленно играть.

— Прости, красотка, — продолжает издеваться Макс. — Но по-другому у этой русской версии Стивена Хендри не выиграть.

Оля хмурится ещё больше.

— А при чём здесь я?

Глаза друга вновь вспыхивают. Я знаю это выражение лица — оно всегда становится комично-злорадным, когда этот гад собирается кого-то сдать.

— Понимаешь, твой Егорка… чересчур остро ощущает твоё присутствие.

— Спасибо, капитан Очевидность, — фыркает Оля, хотя по её щекам расползается смущённый румянец.

Господи, я люблю её.

Макс хмыкает, но не сдаётся.

— Пока ты здесь, он не сможет расслабиться и нормально играть, а, значит, у нас есть шанс на победу.

— Но ведь это нечестно! — возмущается мой Ангел. — Что вы за друзья такие?!

— Это нормально, солнышко, — улыбаюсь ей: всё равно все карты давно на столе. — Для них слово «честно» — синоним скуки.

Парни предвкушающе скалятся.

— Разбивай, Ёжик, — подаёт голос Лёха.

Медленно подхожу к столу, задворками сознания отмечая всеобщее воодушевление.

Но только не своё собственное.

Разбиваю треугольник, закатив пару шаров в лунки, и настраиваюсь засадить ещё парочку, старательно игнорируя присутствие Оли, но это не особо помогает, потому что всё моё тело сейчас — один оголённый нерв, ежесекундно получающий импульсы от до боли желанной девушки.

И мой игнор худо-бедно работал до тех пор, пока Оля громко не ойкнула. Кий дёргается в руках ещё до удара, и я поднимаю глаза на девушку, которая поправляет причёску, посылая убийственный взгляд Максу.

Этот засранец дёрнул её за хвост, чтобы меня отвлечь.

Опускаю голову, потому что, зная упёртый характер Соколовского, понимаю, что это не закончится, и уже собираюсь открыть рот и сдаться, когда чувствую чьи-то пальцы в своих волосах. Поднимаю лицо и натыкаюсь на прожигающий насквозь зелёный взгляд Оли. Она подходит ближе, обхватывает моё лицо ладонями и целует так, что, несмотря на её очевидное желание помочь и подбодрить, делает только хуже, потому что я завожусь окончательно, теряя тормоза.

И, чёрт возьми, я дурею от того, что у моей малышки нет проблем с публичным проявлением чувств.

Видит Бог, я сделал всё, что было в моих силах, чтобы держаться от Оли подальше, но сегодня всё и все будто были против меня. Швыряю кий на стол, принимая поражение, и обхватываю талию девушки, отвечая на поцелуй с безбашенным желанием.

В конце концов, что такое двести тысяч против шестидесяти килограмм ходячего секса?

— Идите, трахайтесь, кролики, — угарает Лёха. — Но только не здесь, а то я не выдержу, и ты, Корсаков, отправишься покорять Ютуб.

Вот же провокатор…

Смотрю на Олю так, чтобы у неё не осталось никаких сомнений по поводу того, чего именно я хочу от неё. И судя по тому, что она начинает дрожать в моих руках, по глазам она читает весьма виртуозно. Бодаю лбом её лоб, вдыхая пьянящий запах её кожи, и готов сдохнуть просто за то, чтобы она осталась в моих руках навечно.

— Эй, народ, я серьёзно! — ворчит Шастинский. — Вроде ж не на китайском говорил — проваливайте отсюда со своими секс-флюидами, пока я телефон не нашёл!

Испепеляю друга взглядом, но буквально секунду, потому что таких друзей, как у меня, хер больше где найдёшь, и я чёртов счастливчик, потому что в дружбе вытянул лотерейный билет.

Хватаю Олю за руку, переплетая наши пальцы, и выхожу в коридор, где нас оглушает Олег Майами со своей «Малышка, танцуй». Вспоминаю, что собирался дать этому миру насладиться настоящей музыкой, и это на некоторое время гасит зудящее под поверхностью кожи желание забиться в Олю так глубоко, что ещё неделю после она будет чувствовать мой вкус у себя во рту.

Прорываюсь к стереосистеме с девушкой на буксире и настраиваю свой личный плейлист; первыми в списке почему-то идут подряд две песни «Kamandi and Polo»: «Мооп» и «Smoke club». Но эти две песни меня тоже цепляют, так что я позволяю им отыграть своё, прежде чем доступ получит «Skillet», «АС/DC» и «Linkin Park».

А когда плейлист настроен, и меня уже ничто не удерживает от того, чтобы вновь сделать Озарковскую своей — теперь уже окончательно — я вдруг понимаю, что всё это должно произойти не так. Не на пьяной шумной вечеринке в доме у лучшего друга — хотя справедливости ради стоит отметить, что играющая здесь музыка (в моём плейлисте, по крайней мере) создаёт охеренную атмосферу для секса — потому что Оля не «девочка по вызову», а девушка, в которую я влюбился, как сопливый пацан.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спрашиваю, вместо того, чтобы просто утянуть её наверх.

Потому что я чёртов джентльмен. Ну, или хотя бы должен им притвориться ради этой девчонки, сводящей меня с ума.

Оля несмело кивает, и я вновь беру на себя роль гида, пробираясь с ней сквозь толпу бушующих гормонов. Торможу на огромной главной кухне, где кроме нас — о боги! — никого больше нет. Примеряю на себя роль бармена, наливая в высокий стакан ром и разбавляя его колой — всё-таки, Оля девочка, и скорее всего малопьющая, так что для неё ром в чистом виде — непосильная задача. Она с благодарностью принимает стакан из моих рук и пьёт маленькими глотками, словно боясь. Но когда её бокал наполовину пустеет, девушка начинает расслабляться и даже улыбается мне не нервно, а открыто и искренне.

Чёрт, если б знал, что её тело и разум так отреагируют на алкоголь, давно накачал бы чем покрепче.

Смотрю в её лицо, которое внезапно становится очень доверчивым, и понимаю, что ничего такого я бы с ней не сделал.

Вот она отставляет пустой стакан в сторону, делает шаг ко мне и обхватывает за шею. Автоматически обнимаю её в ответ, не в силах держать руки подальше, и ловлю её губы на полпути. От того, каким отзывчивым становится её нескованное цепями стеснения тело, буквально срывает крышу, заставляя оттеснить девушку в сторону и прижать своим телом к стене. Я хочу её до полнейшего безумия, до электрических разрядов под кожей, от которых в венах закипает кровь. А Оля даже не собирается облегчать мне задачу: упрямо тянет мою голову на себя, зарывшись пальчиками в волосы, и нетерпеливо прижимается ко мне ближе, хотя ближе уже некуда. Всё, о чём могу думать — дать нам обоим то, чего мы так отчаянно хотели, но… Чёртово воспитание не позволяет мне пользоваться девушкой, у которой включился режим безотказности под воздействием алкоголя.

Отстраняю от неё лицо буквально на сантиметр, позволяя ей дышать, потому что она, как и я, напрочь забыла, что ей необходим кислород.

— Ты не хочешь? — тихо спрашивает она, и в её голосе я слышу столько уязвимости, что невольно сжимается сердце.

— Ты же знаешь, что хочу, — не соглашаюсь. — Так сильно хочу, что уже плавятся мозги.

— Тогда почему…

— Потому что сейчас ты пьяна, а я не хочу выслушивать утром, что вместо того, чтобы пользоваться твоей беспомощностью, должен был включить тормоза, — перебиваю её. — В следующий раз, когда ты сможешь адекватно воспринимать ситуацию, и если почувствуешь, что готова, я окажусь так глубоко внутри, что ты будешь чувствовать меня в себе, даже когда я буду не рядом.

Её тело бьёт крупная дрожь.

— Почему?

Хмурюсь, не понимая, что она имеет в виду.

— Что «почему»?

— Почему ты не воспользовался ситуацией?

Мягко беру её лицо в ладони, поглаживая щёки пальцами.

— Потому что люблю тебя, глупая.

Глаза Оли начинают подозрительно блестеть, и она утыкается лицом в мою шею.

— Господи, ты действительно любишь, — произносит она таким тоном, будто только сейчас поняла, что именно я имел в виду, когда говорил ей об этом.

Мне кажется, я никогда не научусь понимать женщин…

Оля крепко обнимает меня за талию, и я чувствую, как в районе правой ключицы намокает моя футболка от её слёз. Успокаивающе глажу девушку по спине, уткнувшись лицом в её волосы на макушке, и впервые за последние сутки расслабляюсь — только так, когда она в доверительном жесте прижимается ко мне всем телом, будто тоже… любит. Я не могу утверждать наверняка, даже учитывая её слова о том, что она влюбилась в меня, потому что это не одно и то же, как если бы она в открытую сказала те три чёртовых слова.

Из нутра поднимается собственнический инстинкт, заставляющий прижать девушку крепче. И хотя на кухне мы по-прежнему одни, мне хочется оскалиться, как хищнику, защищающему свою территорию, и предупредить окружающих, чтобы к моей малышке не приближались.

— Егор? — слышу её приглушённый хрипловатый голос, от которого температура у меня резко подскочила.

— Что, малышка? — Не могу удержаться от шалости и укладываю ладони на её ягодицы.

И Оля совершенно не возражает, когда поднимает ко мне своё зарёванное лицо.

— Хочу ещё, — косится она в сторону пустого стакана, смешно морща нос, словно сама от себя не ожидала подобной просьбы.

Но кто я такой, чтобы отговаривать её?

— Как скажешь, — киваю. — Но сначала приведём тебя в порядок, потому что ты похожа на панду.

Достаю из шкафчика салфетки и вытираю тёмные разводы от туши, в то время как Оля неотрывно смотрит на меня, будто впервые видит. После вновь смешиваю ей колу с ромом и чуток офигевшим взглядом наблюдаю, как она осушает стакан залпом.

Эта женщина совершенно не умеет пить.

Мне кажется, что её голова начинает кружиться ещё до того, как она отставляет стакан в сторону. Придерживаю её за талию, не позволив потерять равновесие, и усаживаю прямо на островок, потому что все стулья волшебный образом испарились. Проёбываю момент, когда оказываюсь зажат между ног Оли, и в который раз слышу, как скрипят тормоза.

— Тебе придётся отвезти меня домой, — мурчит девушка, прикладывая мою ладонь к своему лицу, и трётся об неё щекой, словно кошка.

Я так не думаю, крошка.

— Боюсь, я тоже выпил, — безбожно вру, потому что вообще не притрагивался к спиртному последние сутки, но ничего не могу с собой сделать — отпустить Олю домой выше моих сил.

Её глаза смешно округляются от растерянности.

— Но я не могу спать в чужом доме…

Роняю голову на её плечо и вдыхаю её запах — не гель для душа, мыло или парфюм, а её собственный, который дурманит мозги похлеще Виагры.

— Это дом моего друга, — не соглашаюсь с ней. — А значит не чужой.

— Ты будешь спать со мной?

Чёрт, мог ли я услышать что-то лучше этого?

Ну, разве что «Давай займёмся сексом».

Согласно мычу, потому что не уверен, что смогу сказать хоть что-то без всей этой пошлятины, которая сейчас лезет в мою голову.

В этой девушке даже ресницы заставляют Корсакова-младшего болезненно пульсировать. А уж когда она так открыто прижимается ко мне всем телом, обвивая руками и ногами, я просто готов сдохнуть за то, чтобы прямо сейчас войти в неё. Особенно учитывая, что она прижималась ко мне ещё и своей…

— Хочу спать, — перебивает Оля мои совершенно развратные мысли.

Причём, очень вовремя.

— Отнесу тебя наверх.

Подхватываю её на руки, бережно прижимая к себе, и несу сквозь плотную стену гостей, которые расступаются перед нами, словно море перед Моисеем. Хер знает, что такого они увидели на моём лице, что коллективно решили убраться с дороги, но я без проблем пересёк просторное помещение и поднялся по лестнице на второй этаж, автоматически занося Олю в комнату, в которой обычно сплю сам, когда остаюсь у Романова. Укладываю её на постель, и её глаза сразу закрываются, хотя мою руку она не выпускает.

— Спой мне, — тихо просит она.

Я не пою. Вообще. Не потому, что не умею, а потому, что пение — это особое отношение к человеку, а в моей жизни прежде не было особенных людей. Но её тихий голос — словно ключ разблокировки, после активации которого тело начинает жить собственной жизнью.

И я запел.

Единственную песню, которая сейчас пришла в мою больную голову — «JONY — Аллея».

Оля улыбается уголками губ и медленно засыпает, если судить по её расслабляющемуся лицу. Целую её в висок, пропуская каштановые пряди волос сквозь пальцы, и готов поклясться, что спящая Оля — самое милое и сексуальное, что я когда-либо видел.

И эта девушка моя, даже если она пока не знает об этом.

Ловлю себя на мысли о том, что я неисправимый придурок, потому что сразу не разглядел, что Оля и Олеся на самом деле — два совершенно разных человека, несмотря на точное внешнее сходство.

Нежный Ангел и бездушная сука, если быть точным.

И я обязательно выясню, почему они обе так похожи.

Оля вздыхает, невольно привлекая моё внимание, и я заставляю себя встать и выйти из комнаты, пока не набросился на неё, потеряв голосу окончательно. Единственное, что сможет вывести меня из строя — изрядная доза алкоголя, за которой я и отправился обратно в бильярдную.

Парни уже заканчивали партию, когда я с мрачной рожей влетел в помещение и направился прямиком к бару.

— Ууу, кому-то обломался секс, — хмыкает Макс.

Устремляю на него снисходительный взгляд.

— Поздравляю, шутка из репертуара Лёхи.

Шастинский обиженно фыркает, но тут же ухмыляется снова — будто щелкнули кнопкой.

— Походу, можно секту создавать — раз уж у меня последователи появились.

Делаю глоток коньяка и киваю.

— Правильно, братан, неси всякую херню — что угодно, лишь бы у меня мозги от твоего трёпа в узел завернулись и потеряли способность думать.

— Испанский стыд, да ты не шутишь! — охреневает Лёха и тут же откладывает кий в сторону. — Когда другу херово, напиться — святое дело!

— Ну, в эту веру я готов обратиться, — ржёт Костян, и мы застываем с раскрытыми ртами: он реально РЖЁТ — впервые за последний месяц. Правда, в ответ на нашу реакцию хмуриться. — Бля, ну я ж не робот! Заебался уже с тучей вместо рожи ходить!

Одобрительно хмыкаем и разливаем начатую мной бутылку по пяти коньячным бокалам — до самых краёв, ибо нехрен мелочиться. Правда, в этот раз тупо бухаем — без подъёба, шуток и болтовни «по душам» — просто нахуяриваемся в хлам, сбегая каждый от своих проблем.

Вот только градус совершенно не гасит моё желание; да ещё чёртова песня «The Weeknd — High for this» будто специально своей атмосферностью подстёгивает подняться наверх, разбудить девушку и воспользоваться её предложением. Но ведь я джентльмен — уже ненавижу это слово — поэтому пью до тех пор, пока тело не перестаёт отзываться на сигналы мозга. Растекаюсь медузой на кожаном диване, и память так некстати подкидывает мысль о том, что Оля хотела спать со мной.

Как здоровый мужской организм устоит против такого?!

Меня разрывало между тем, чтобы не оставлять девушку одну и тем, чтобы не напугать её утром своим помятым видом.

Короче, алкоголь сделал своё «чёрное» дело, и в итоге я отрубился там, где упал.

Просыпаюсь от того, что кто-то явно бессмертный настырно трясёт меня за плечо, а потом выливает на голову холодную воду.

— Вот же сука! — ору невидимому врагу.

Глаза широко распахиваются, и я вижу ухмыляющуюся рожу Матвеева, который выглядит чересчур бодро — либо он филонил и выпил меньше, либо это я бухал как не в себя.

— Костян, ты совсем охренел? — рычу в лицо другу, которому откровенно пофигу.

И его довольный вид заставляет меня призадуматься.

— Ты щас похож на Несмертного Джо из киновселенной Безумного Макса, — ржёт Соколовский, смотря на помятую физиономию Лёхи.

И почему-то у меня складывается впечатление, что пернатый вчера вообще к алкоголю не прикасался… Может, Нина его закодировала?

— Тогда ты — сам Безумный Макс, — вяло отзеркаливает Шастинский.

Значит, не я один вчера перебрал…

Соколовский фыркает.

— Ты удивишься, но Безумный Макс — самый адекватный персонаж в этом дурдоме, так что спасибо за комплимент.

Усмехаюсь на их перепалку и поворачиваю голову обратно к Матвееву.

— Иди к своей Оле, пока она не проснулась, — говорит он таким тоном, будто знал, что я собирался спросить, в чём причина его хорошего настроения.

Фыркаю, потому что вариантов ответа у него не так уж и много.

То есть, всего один.

Полина.

Правда, про Костяна забываю мгновенно, потому что имя моей девушки блокиратором перекрывает остальные мысли.

Направляюсь в душ, чтобы привести себя в божеский вид, по пути не завидуя Романычу, которому предстоит разгрести свалку, что осталась после вечеринки.

Оля спит сладким сном в той же позе, в которой я её оставил, и даже не шевелится, когда я ложусь рядом, укладывая руку ей на живот и зарываясь лицом в её шёлковые волосы. Прижимаю её к себе максимально близко, и буря и раздрай внутри потихоньку испаряются. Боюсь, теперь, чтобы вести себя по-человечески, присутствие девушки в моей жизни должно быть постоянным.

Ангел вздыхает и поворачивается на спину; прежде чем осознаю, что делаю, накрываю её губы своими и чувствую, что просто не могу остановиться.

Безумие в чистом виде.

Девушка тут же просыпается, но не отталкивает меня, и это подстёгивает на продолжение ещё больше. Отрываюсь от её губ и смотрю в затуманенные зелёные глаза.

— Люблю тебя, — выдыхаю.

Почему-то в её адрес эти слова постоянно срываются сами собой, без принуждения, отвращения или обречённости; просто потому, что мне хочется это сказать.

— Люблю тебя, — чуть дрожащим голосом отвечает Оля, и я теряю дар речи.

Чёрт, теперь и умереть не жалко.

В столовой все уже облепили продолговатый стол, когда мы с Олей наконец спустились. Макс подтрунивал над помятой рожей Лёхи; Костян чатился с кем-то, и с его физиономии не сходила эта дурацкая ухмылка, которую я сам наблюдал у себя в ванной полчаса назад после Олиного признания — ага, эта лисья морда что-то придумал в отношении Полины; Кир вместе с Ксюхой — ну нихрена ж себе… — топтался у плиты и не столько помогал ей готовить, сколько отвлекал.

Только Нину нигде не было видно.

— Ты свою девушку потерял? — спрашиваю у Макса. — Хотя не удивительно, в таком-то свинарнике…

Дом Романова в самом деле больше походил на квартиру пьющего бомжа Василия в день получки пенсии…

В ответ на мою колкость Кир недовольно кривится.

— Выёживайся, сколько хочешь, Ёжик, вот только всю эту помойку тебе выгребать!

Лёха заходится диким ржачем.

— У меня на квартире где-то завалялся костюмчик развратной горничной из секс-шопа — одолжить?

Ухмыляюсь, потому что после того, как я узнал, что Оля меня любит, вообще любые подколы и наезды со стороны друзей по барабану.

— Лучше сдай его обратно, потребуй назад свои деньги и купи себе полкило мозгов — они нужнее.

— Нину я отвёз к своим родителям — сестра плохо себя чувствует, и Нина захотела поддержать ей, — встревает Соколовский, пока наши с Лёхой перебранки не трансформировались в абсурд.

Бросаю взгляд на часы.

— Сейчас ведь девять утра, — недоверчиво уточняю.

Макс закатывает глаза.

— Да ладно! Правда? Не может быть! — ёрничает друг. — Мы даже заснуть не успели, когда Вероника позвонила, а ты ведь знаешь, с какой добротой Нина относится к людям.

Даже чересчур хорошо и в основном не к тем, к кому надо, но это уже не моё дело…

Плюхаюсь на стул рядом с Олей, укладывая левую ладонь на её бедре, отчего девушка вздрагивает, но не отстраняется — привыкает, видимо — и устремляю взгляд на Макса с Лёхой, которые тихо о чём-то спорят.

— Вы щас похожи на двух бабок-сплетниц у подъезда, — фыркаю. — Обсуждаете скидки на гречку? Или ЖКХ опять наглеют?

В ответ получаю широченный оскал от Соколовского.

— Да сцепление пожёг этот Шумахер — не скажу, от какого слова.

Лёха кривится.

— Захлопни свою зубастую пасть. Я ещё не забыл твоё новое прозвище.

Парни фыркают и начинают подначивать совершенно похуистично к этому отнёсшегося Макса, в то время как я концентрирую внимание на Оле.

— Я помню, как ты мне пел, — отчего-то краснея, тихо произносит она.

Но её каким-то макаром слышат все в этой комнате; челюсти Макса, Кира и Костяна грохаются на пол, в то время как Лёха давится соком.

— Что он сделал? — недоверчиво спрашивает последний.

Хмыкаю, а после с губ самовольно срываются наизусть знакомые строчки.

— А я всё думаю о ней, о ней, о ней,

Нет никого мне родней, родней, родней,

Она ярче огней, огней, огней,

Нежно светит по ночам, по но — по ночам.

Среди старых аллей, аллей, аллей,

Гуляю, думаю о ней, о ней, о ней,

И когда ты придёшь ко мне, ко мне,

Я тебя не отдам, никому не дам.

Щёки Оли краснеют ещё больше, в то время как столовую накрывает настолько звенящая тишина, что я слышу, как бьётся жилка на шее моей девушки.

— Охуеть, — роняет Макс. — Не знал, что ты поёшь, чувак.

— Ага, и это называется лучший друг… — бубнит Кир. — Кто вы такие, черти, и куда девали моих друзей?!

Шастинский задумчиво потирает подбородок.

— Что мы имеем в итоге? Ёжик поёт; Макс неплохо тренькает на гитаре; я мог бы сесть за барабаны; Кирюху с Костяном за синтезатор посадим — прославимся! Сбацаем русскую версию «US5»…

Соколовский делает вид, что задумался.

— У меня где-то косуха завалялась…

— А у меня в кладовке отцовские армейские ботинки на толстой подошве пылятся, — вставляет Костян.

— Ага, и будем мы как пятеро придурков — один в косухе, второй в ботинках… — ворчит Кир. — Будто один прикид на всю группу разделили.

Лёха мечтательно уставился в потолок.

— Ну прикинь, Матвеев: выходишь ты на сцену, а на тебе из одежды — один только кожаный напульсник… При таком раскладе ты можешь спеть какую-нибудь херню — «В лесу родилась ёлочка», например — и всем будет похуй, потому что интересовать их будет явно не песня…

Костян отвешивает Лёхе подзатыльник и заразительно хохочет.

— Какой же ты, Шастинский, трепло!

Оля прикусывает губы, чтобы скрыть улыбку, но у неё ничего не получается. По себе знаю, что, когда мы собираемся вместе, вести себя серьёзно не получается от слова совсем. А я как дебил застываю, уставившись на идеальные пухлые губы, изогнутые в мягкой улыбке, будто в жизни не видел ничего красивее.

Вот Оля встаёт и тянется за стаканом воды, который ей протягивает вечно улыбающаяся Ксюха, но до рта его так и не доносит. Выражение лица Озарковской меняется так же стремительно, как движется секундная стрелка; раз — и вместо улыбки на её лице застывает гримаса не то страха, не то боли. Настроение Оли падает куда-то в швы между кафельными плитками на полу, и стакан выскальзывает из её тонких пальцев. Словно в замедленной съёмке наблюдаю, как хрупкое стекло безжалостно тормозит о пол, с треском разлетаясь на сотни осколков, и обдаёт каплями брызг мои джинсы.

Даже не осознаю, когда вскочил на ноги, чтобы подхватить девушку за талию.

— В чём дело? — слишком грубо спрашиваю, потому что на нежности не хватает терпения — она меня до чёрта напугала.

— Не знаю, — удивлённо отвечает побледневшая Оля и тянется в задний карман за телефоном.

Я вижу, как она спешно набирает телефон Яны, но через секунду на дисплее высвечивается имя её сестры, которая сама ей звонит.

Ясно, вся эта хуетень про особую связь близнецов.

Но от того, что они решили позвонить друг другу в одно и то же время становится как-то не по себе.

— Ты в порядке? — слышу двойной голос, будто у меня слуховые галлюцинации, и понимаю, что они даже один и тот же вопрос задали одновременно.

Вот же срань.

Пока они удостоверяются в том, что обе в порядке, я уже побочно определяю, в чём дело, потому что, если Оля и отнеслась к моей версии о третьей сестре с иронией, то я чёрта с два забыл об этом.

И потому, едва девушка кладёт трубку и облегчённо выдыхает, я загоняю её в новые проблемы.

— Спорим, что вам обеим стало херово, потому что херово вашей общей близняшке? — спрашиваю в лоб.

Оля досадливо хмурится, мол «что за бред?».

— Это всё какая- то ерунда…

— Третья близняшка? — переспрашивает Макс. — День перестаёт быть томным…

— Хочешь ты или нет, — перебиваю Олю и торможу Макса, — но мы прямо сейчас едем к твоим родителям, и ты задаёшь им единственный вопрос — сама знаешь, какой именно.

Лицо девушки снова бледнеет, и я понимаю, что, несмотря на то, что она не верит в мою версию событий, Оля боится, что именно я в итоге окажусь прав.

И что-то мне подсказывает, что именно так всё и будет…

Можно сколько угодно пытаться обмануть всех вокруг, называя самый реальный вариант развития событий полнейшим бредом сивой кобылы, вот только с собственной головой такие фокусы не проходят. Уже раз десять я набирала номер Егора, чтобы попросить поехать куда угодно, только не ко мне домой, потому что хоть я и не сомневалась в честности своих родителей, было страшно осознавать, что я могу чего-то не знать о своей семье. И ровно десять раз я молча убирала телефон обратно, потому что у моей трусости не было под собой никакого основания.

Разве за всю мою жизнь родители хотя бы раз заставили меня сомневаться в себе? Да ни за что! А уж если бы у меня и Яны была ещё одна общая сестра — не смолчали бы точно, просто потому, что родительское сердце дрогнуло бы без промедления. И раз так, то оснований сомневаться у меня нет, ведь так?

Тогда почему, чем ближе к дому я оказывалась, тем сильнее колотилось сердце, словно лопасти вертолёта?

Егор следовал за мной в своей машине попятам, и только поэтому я до сих пор выжимала педаль газа. Вот только цели у нас с ним были разные: он хотел узнать о моей «второй сестре», а я — убедиться, что у него паранойя, и на самом деле в городе по чистой случайности живёт моя клонированная копия.

Едва ставлю машину на сигнализацию, как Егор берёт меня за руку, будто без контакта с ним я не смогу передвигаться, но его присутствие всё же заставляет меня чувствовать себя лучше. И я знаю, что это не блажь самоуверенного мальчика — обозначить меня как свою территорию — а именно тот жест, с помощью которого обычно без слов говорят «я с тобой».

Хотя его уверенность в том, что Олеся тоже моя сестра, больше нервировала меня, потому что для меня признать наличие ещё одной близняшкой означало согласиться с тем, что мои родители сломали ей жизнь, а нас с Яной обманывали с самого начала, потому что сами не знать про неё никак не могли.

Родители вместе с сестрой чаёвничают на кухне, которая сейчас почему-то кажется мне меньше; раньше мы вчетвером принимали участие в этом своеобразном ритуале, куда всем остальным путь был заказан — только члены семьи и всё такое — и вот я привела Егора в святая святых, хотя ради этой традиции даже Яна не пускала сюда Андрея.

Наверно, поэтому лица всех троих вытянулись от удивления, а не потому, что я пришла не одна. А вот лично меня беспокоили совершенно другие вещи: откровенный ужас задать самый пугающий вопрос и какой-то нелепо-детский страх познакомить парня с родителями.

Пока на меня смотрели удивлённые лица членов семьи, мои уши заложило от грохота бьющегося сердца; кровь стучала в висках, грохотом отдаваясь в барабанных перепонках; меня бросило в жар — вплоть до того, что покраснели щёки, хотя вдоль позвоночника ползли ледяные мурашки. Понимаю, что реакция на происходящее у меня какая-то нездоровая, но не могу сделать ничего, чтобы угомонить сошедший с ума орган до тех пор, пока почуявший неладное Егор не начал растирать мои предплечья ладонями. Хотя, даже не смотря на это, по нарастающему звону в ушах начала догадываться, что ещё немного — и я потеряю сознание.

— Дыши глубже, — слышу тихий шёпот на ухо.

Делаю вдох, только теперь осознавая, что невольно задержала дыхание, и открываю рот, но алфавит будто стирается из памяти гигантским ластиком — совершенно не понимаю, как складывать буквы в слова, а слова в предложения. И вот пока я строю из себя мумию, отец теряет терпение.

— В чём дело? — его глаза бегают от меня к Егору и обратно, а после подозрительно сужаются. — Ты беременна?

От подобного, странно логично-нелепого обвинения у меня отваливается челюсть, зато я получаю возможность быстренько прийти в себя и собраться наконец с мыслями.

— Что? Вовсе нет! — чересчур эмоционально возражаю и против воли краснею. — Я вовсе не это хотела сказать.

— Тогда чего ты мнёшься в коридоре? — К «расследованию» подключается мама. — У тебя такой вид, будто ты что-то натворила.

Я натворила?! Учитывая тему, на которую я собираюсь устроить допрос, если всё подтвердится, что у нас есть ещё одна сестра — накосячила здесь точно не я.

— Просто я не знаю, как помягче спросить, нет ли у меня ещё одной близняшки.

В квартире повисло такое молчание, что мне начало казаться, будто из помещения выкачали весь кислород; тишина становилась звенящей и давящей на и без того натянутые нервы. Но ответ на свой вопрос я всё же получила, хотя никто из родителей не произнёс ни слова — шок на их лицах сказал лучше сотни тысяч слов. Чтобы почувствовать растерянность Яны, мне даже было необязательно смотреть на её лицо, потому что моё собственное состояние ухудшилось вдвое.

Мать тяжело вздохнула и опустила затравленный взгляд на блестящую поверхность стеклянного стола, в то время как папа сжал рукой мамины сцепленные в замок пальцы.

Вот вам и весь ответ.

— Не думала, что этот день настанет так быстро, — тихо роняет мама, а у меня сердце обливается кровью — вроде и жалко её, и орать в голос хочется. — Надо было рассказать уже давно, но я не хотела давать вам ложную надежду на встречу

— особенно после потери связи с вашей мамой.

Мне кажется, что голос родительницы я слышу как сквозь вату, потому что звон в ушах появляется вновь, разгоняясь со скоростью света. Виски будто сводит судорогой, пока я пытаюсь краем сознания ухватиться хоть за что-то, что поможет мне оставаться в сознании. Егор подхватывает меня на руки как раз в тот момент, когда перед глазами всё начинает зеленеть и расплываться, а мышцы расслабляются настолько, что уже не удерживают меня в вертикальном положении. Я отчётливо слышу чей-то испуганный вопль, пока Егор несёт меня куда-то, прижав мою голову к своему плечу. Но у меня совершенно нет сил владеть собственным телом, поэтому моя голова безвольно откидывается назад.

Последнее, что помню — испуганное лицо Яны.

Дальше — полный провал…

Темнота — это всегда глухая тишина и полный покой в моём представлении; не понимаешь, где находишься, какое сейчас время суток, и сколько времени ты провёл в этом ничто. Это полная потерянность и чувство оторванности от мира, потому что все твои органы чувств абсолютно бесполезны и бессильны перед этой беспросветной массой. Правда, ни во сне, ни в бессознательном состоянии ты не способен чувствовать нечто подобное, потому что функционируют только жизненно необходимые органы и ничего больше.

Я свою темноту, приносящую покой, пропустила мимо; такое ощущение, что твоя жизнь — это киноплёнка, из которой вдруг вырезали парочку кадров, а ты даже не понял, когда это произошло, хотя место склейки в плёнке видишь отчётливо. Глаза ещё были плотно сомкнуты, и у меня никак не получалось разлепить их обратно, чтобы вновь обрести контроль над собственным телом. Слух тоже не нормализовался, поэтому чьи-то голоса я слышала в фоновом режиме — будто ты идёшь мимо чьего-то дома, в котором громко работает телевизор, но понять, что именно говорят нереально. Уши будто заткнули толстым куском ваты, от которой хотелось избавиться, но я-то знала, что в них ничего нет.

Вот потихоньку тело приходит в себя, и полуглухота сменяется утихающим звоном, позволяя различить голоса говоривших.

— Нельзя было вываливать на неё такое так резко, — произнёс папа. — Надо было сначала подготовить как-то…

— Подготовить?! — взвизгнула Яна. — Как к такому вообще можно быть готовым — всю жизнь считать вас семьёй и узнать, что вы фактически — чужие люди!

— А раньше блять рассказать им об этом не пробовали? — слышу злой голос Егора и испытываю жгучее облегчение от того, что он рядом. — Не подготавливать их к этому двадцать лет, а сказать сразу, когда они уже более-менее могли хоть что-то понимать? Детская психика намного гибче, чем у взрослого человека; там, где двадцатидвухлетняя Оля потеряла сознание и доверие к семье, та же семилетняя Оля приняла бы всё как есть — дети мало что понимают в жизни. В конце концов, в силу своей детской наивности ей бы показалось, что такая херня случается со всеми.

Я была согласна с его словами, но не на сто процентов — просто потому, что до тех пор, пока не узнаю, что случилось, не смогу судить о том, насколько виноваты мои родители.

В голове вспыхивает мысль о том, что мать раньше чуть ли не каждый день говорила о том, что родители — не те, кто дал жизнь, а те, кто воспитал.

Теперь понятно, почему именно эту аксиому она так настойчиво вдалбливала в наши с Яной головы на протяжении всей жизни.

Глаза всё-таки разлепляются, и я вижу перед собой сестру и парня, которые с беспокойством заглядывают в моё лицо; при виде близняшки мои щёки заливаются краской стыда — Яна оказалась гораздо сильнее меня по духу, раз не лежит рядом со мной в таком же состоянии.

Если только она не…

— Ты знала? — прерывисто карканьем шепчу, глядя ей в глаза.

Если она соврёт — это будет понятно сразу.

— Нет, — качает она головой, и я облегчённо выдыхаю, потому что ответ прозвучал более чем искренне. — Иначе съехала бы к бабушке вместе с тобой. Ну или к Андрею.

Киваю, делаю глубокий вдох и перевожу взгляд на родителей: мать стыдливо отводит глаза в сторону, в то время как отец заботливо приобнимает её, механически потирая её предплечья ладонями — совсем как недавно делал Егор для меня. Осторожно выдыхаю и пытаюсь сесть, но от любого движения меня снова начинает мутить, поэтому придётся вести переговоры в таком неудобном положении.

— Сначала я задам вопрос, который делает меньшую по диаметру дыру в моей груди: у нас с Яной есть третья сестра-близняшка?

Мама вытирает молчаливые слёзы и впервые встречает мой взгляд.

— Да, есть. Кажется, девочку зовут Олеся.

Та самая, что подставила меня с тем заявлением, ага…

Смотрю на Егора, выражение лица которого расшифровывается не иначе как «Я же говорил», и вместе с тем выражает ту степень заботы и беспокойства обо мне, когда впору задать вопрос «Что бы я без него делала?».

А действительно, что?

Почему-то именно сейчас, в не самый подходящий момент, мне подумалось о том, что Олеся тогда могла пойти в другой клуб, или что Егор в тот вечер остался бы дома, или что я могла быть чуточку сильнее и остаться в старом универе, терпя моральное насилие Влада. Если бы хоть один из этих трёх пунктов имел место быть — мы с Егором никогда бы не встретились, и от осознания этого становилось слегка неуютно.

Очевидно, мои мысли написаны маркером у меня на лбу, потому что Егор сжимает мою руку и осторожно целует в висок, будто боясь, что от его прикосновений мне станет хуже. Но вся загвоздка была в том, что рядом с ним я чувствовала себя лучше даже больше, чем рядом с Яной.

— А теперь скажи, что мне послышалось, будто ты сказала, что мы ещё и не твои дети, — умоляюще прошу я срывающимся от слёз голосом. — Как такое вообще возможно?!

Мама вопросительно смотрит на папу, и тот уверенно кивает. Кн иг о ед . нет

— В молодости я болела раком, — тихо начала мама, а у меня от ужаса всё внутри перевернулось. — Слава Богу, это выяснилось ещё на начальной стадии, поэтому вовремя назначенное лечение принесло свои плоды. Я пять лет проходила химиотерапию и пила таблетки мешками, чтобы побороть проклятую болячку. Хотя, признаюсь честно, с самого начала у меня не было никакого желания начинать лечение, несмотря на уверения врачей в том, что у меня хорошие шансы. Сначала я долго плакала от несправедливости, а потом опустила руки, потому что… Ты знаешь, у меня такой характер, что, когда дело доходит до борьбы, я готова проиграть ещё до старта. А потом я встретила вашего папу и снова рыдала от несправедливости — почему он появился в моей жизни именно сейчас, когда я умираю? Но он заставил меня взять себя в руки и начать проходить все эти жуткие процедуры, от которых потом кружится голова, и чувствуешь себя выжатой, словно лимон.

Через пять лет после очередного обследования врачи сказали, что рак ушёл, а мы радовались, что теперь сможем создать нормальную семью, — мама с любовью посмотрела на отца, и у меня защемило сердце, потому что уж очень сильно здесь не хватало большого «но». И оно не заставило себя долго ждать. — Но когда мы посетили центр планирования семьи, после сдачи анализов выяснилось, что после всех процедур, которые помогли мне победить рак, я оказалась бесплодной. Это стало внезапным ударом для нас обоих. Снова слёзы, снова желание опустить руки, забиться в тёмный угол и жалеть о том, что чёртов рак не убил меня. Я чувствовала себя бракованной, пустышкой, неспособной сделать то, что так естественно для любой женщины — дать новую жизнь. Ваш папа, как мог, успокаивал меня; снова благодаря ему я начала бороться, снова пила таблетки, даже подумала сделать ЭКО, хотя всё это было не по мне. И вот в один из дней, когда мы проходили через парк, который расположен на территории больницы, увидели девушку — совсем молодую, которая рыдала на скамейке так громко, что невольно разрывалось сердце. Не помню, как оказалась рядом с ней, как задавала ей вопросы; помню только, что девочка была совсем одна — сирота без родственников, друзей, а после того, как узнала, что у неё будет тройня — ещё и без парня. Трус бросил её, едва узнав о беременности. Девушка сетовала на то, что в одиночку ей будет тяжело справляться даже с одним, а уж с тремя… В общем, я тот день помню как в тумане; пришла в себя, только когда мы обе подписывали бумагу о том, что она добровольно отдаёт мне двух девочек, а я не препятствую её общению с ними. Почему-то до этого момента мысль об удочерении мне даже в голову не приходила — не знаю, почему.

В день родов Василисы — так зовут вашу маму — мы объяснили акушерке нашу ситуацию и попросили пойти на уступку. В конце концов, ничего плохого мы не делали, даже наоборот — спасали двух малышек от участи расти в детском доме. Врач попалась сердечная, вошла в положение и сделала запись о том, что у Василисы родилась одна девочка — Олеся, а Олю и Яну записали на меня. Едва я взяла вас обеих на руки — таких крохотных, копошащихся — я поняла сразу, что вы обе мои девочки, как бы странно это ни звучало. Василиса вас буквально от сердца отрывала — это было видно по её печальным глазам — но она искренне желала своим малышкам счастья; да и мы ведь не запрещали ей видеться с вами.

Мама так неожиданно замолчала, что мне стало не по себе; я пыталась переварить в своей голове то, что на меня только что свалилось, и понять, через что прошли все мои родители, и… не смогла. Не знаю, как бы я поступила на месте обеих своих мам, но одно я знаю точно: чтобы сделать подобное, нужно иметь колоссальное количество мужества, смелости и сил.

Я бы так точно не смогла.

— А что было потом? — слышу тихий голос Яны и вспоминаю, что эта история и её касается…

Мама встряхивает головой, будто изгоняя неприятные воспоминания.

— Первое время Василиса действительно приходила вместе с Олесей; мы даже шутили по этому поводу — что-то вроде шведской семьи. — Мама невесело усмехнулась. — А едва вам исполнилось три, её визиты вдруг резко прекратились. Мы ездили к ней домой по тому адресу, что она оставляла нам, но двери никто не открыл; и соседи ничего не слышали — они никогда ничего не слышат, когда это их не касается. Некоторое время мы ещё пробовали её искать — обзванивали больницы, морги, даже объявление вешали — всё без толку, она будто просто… испарилась. Мы с папой сделали всё, что было в наших силах, но этого оказалось недостаточно, поэтому решили, что не станем вам ничего рассказывать — только лишние травмы и проблемы, а мы не хотели вас расстраивать. Задача родителя — оберегать своё дитя, а не давать лишних поводов для боли…

Ну ладно, вот теперь мне очень сильно хотелось реветь нечеловеческим голосом, но я не уверена, что это как-то помогло бы облегчить ту боль, что сейчас тупым ножом с зазубринами кромсало сердце на куски. Моя семья в моих глаза была эталоном идеала, честности, открытости и доверия, а подобное откровение… И всё же мне за что было их ненавидеть — такая жизнь действительно лучше, чем восемнадцать лет мыкаться по детским домам, а потом получить хороший пинок во взрослую жизнь с волчьим билетом.

Мы с Яной поднимаемся на ноги, не сговариваясь, и одновременно обнимаем расстроенных родителей; всхлипнув, мать с отцом прижимают нас к себе что есть сил, и несколько минут мы просто стоим, пока родители не успокаиваются и не приходят в себя.

— Это ничего не меняет, — всхлипываю в ответ. — Вы всё равно останетесь нашими родителями, что бы ни случилось.

— Я, наверно, пойду, — слышу за спиной голос Егора и от неожиданности вздрагиваю: совершенно забыла, что он здесь.

— Не уходи, — тихо прошу.

Знаю, что это эгоистично — он, скорее всего, чувствует себя здесь не в своей тарелке, невольно став свидетелем такой драмы, а я не могу его отпустить, потому что его присутствие как бальзам на израненную душу.

Егор кивает и падает в ближайшее кресло, а мои родители ретируются в спальню — пить успокоительное и переваривать события сегодняшнего дня. Яна вытаскивает из заднего кармана телефон, и я знаю, чей номер она набирает — ей, как и мне, нужна поддержка любимого. Я без предупреждения плюхаюсь к Егору на колени и, крепко обхватив за шею, утыкаюсь лицом в надёжное плечо. Его сильные руки надёжно прижимают меня к себе, ограждая от внешнего мира.

— Всё будет хорошо, — слышу его твёрдый голос и нехотя проникаюсь уверенностью парня.

По-другому просто не должно быть.

Мы сидим так бесконечно долго — в полной тишине, не говоря друг другу ни слова, потому что сказать хотелось много, и нечего было сказать одновременно. Были только мой удушающий захват на его шее, и его сильные руки, которые ни на секунду не застывали на месте. В моей голове крутилась тысяча мыслей в секунду, постепенно превращаясь в кашу, и вот я уже совершенно не могу понять, чего же хочу от жизни.

Ну почти.

— Ты помнишь, где она живёт? — тихо спрашиваю.

Хотя я не уточняю, про кого именно спрашиваю, Егор всё равно понимает, о ком идёт речь.

— И хотел бы — не забыл.

Я вскакиваю на ноги, потому что в голове моментально проясняется, и я обретаю объект для вымещения той боли и обиды, которые засели глубоко внутри.

— Поехали.

Корсаков тоже поднимается, но вместо того, чтобы следовать за мной в коридор, хватает за плечи и прижимает к себе спиной, крепко обхватив руками.

— В таком состоянии ты никуда не поедешь, — бодает меня головой в плечо. — Ты слишком зла, чтобы трезво и хладнокровно оценивать ситуацию; так что давай ты сначала остынешь, а вечером мы сделаем так, как ты хочешь.

Мои руки заходятся мелкой дрожью, подтверждая слова Егора об уровне моей злости, так что мне действительно надо выдохнуть и как-то привести мысли в порядок, только я не знаю, что способно меня отвлечь.

Выход подсказывает Егор; не словами, конечно, а действиями, потому как его руки всё ещё прижимали меня к нему, а губы уже исследовали мою шею. Мы были вместе только раз, после чего я получила нож в спину ни за что, но сейчас это меня не отталкивало — Егор уже сполна искупил свою вину в моих глазах.

— Чёрт, как же я скучал по тебе, — выдыхает он мне в затылок, и от этого у основания черепа рождаются тысячи мурашек, которые потоком скатываются вдоль позвоночника.

Из головы мгновенно улетучивается мысль о том, что за окном — белый день, а в комнатах по соседству — родители и сестра, а стены в квартире сделаны даже не из картона, а из кальки, а всё потому, что…

— Я тоже скучала, — отвечаю так же тихо, пока парень оставляет легкий поцелуй на моём виске.

Господи, как же не вовремя мы вспомнили о том, что мы оба — на расстоянии вытянутой руки друг от друга; что вчера, вместо того, чтобы прислушиваться к себе в поисках истины, которая загодя была мне известна на сто процентов, я могла бы вспомнить ощущение его рук на своей коже; позволить ему не только сказать, но и показать, как сильно он меня любит; самой дать понять, что я не бесчувственная глыба льда, а девушка, которая любит его не меньше, чем он меня. И вот сейчас, когда я должна была успокаивать родителей, оказывать поддержку Оле или поговорить наконец с Олесей — в общем, делать что-то действительно важное и нужное — вместо всего этого я желала снова оказаться в стальных объятиях парня, рядом с которым забывала всё на свете.

Разве это не характеризует меня как ветреную и эгоистичную особу?

Додумать на эту тему мне не дают настойчивые руки Егора, который разворачивает меня к себе лицом, чтобы впиться в мои губы своими — так, будто он хотел соединить нас в одно целое, а не просто поцеловать.

Очень трудно рассуждать о тяготах взрослой жизни, когда с тобой вытворяют такие вещи; проще просто выключить голову и сгореть в этом пламени, которое начисто лишает тебя рассудка. Особенно, если при этом ты и сама не против того, чтобы поддаться искушению, потому что это единственная вещь, которой тебе искренне хотелось. Мне нравится перебирать пальцами его густые непослушные пряди, пока Егор слегка покусывает мои и так опухшие губы; впиваться ногтями в его кожу, когда его язык осторожно касается моего; улавливать его едва заметную дрожь от моих тихих полустонов, которые против воли срываются с губ; чувствовать, как в ответ на мои объятия он ещё сильнее прижимает меня к себе; делить с ним на двоих один кислород, которого в итоге не хватает ни мне, ни тем более ему.

Мы настолько увлеклись друг другом и собственными ощущениями, что даже не услышали звук дверного звонка, хотя все наши соседи регулярно жалуются на то, что он чересчур громкий. Выныриваем из своего уютного мирка только тогда, когда неподалёку раздаётся не то смущённое, не то удивлённое покашливание.

Непонимающе отрываюсь от Егора и поворачиваю голову вправо, чтобы встретиться глазами с… Демьяном.

Который, кстати сказать, не слишком-то дружелюбно смотрит на Корсакова.

— Привет, — приветствие выходит удивлённым, потому что я никак не ожидала его увидеть. — Что ты здесь делаешь?

— Хотел убедиться, что у тебя всё в порядке — ты отключила телефон, — напряжённо отзывается Стрельцов, даже не глядя в мою сторону.

Всё это время он настойчиво сканировал взглядом Егора, будто оценивал… соперника; который, к слову, вдруг как-то резко напрягся — не знаю, что он там увидел — и отодвинул меня чуть в сторону, спрятав за свою спину; полагаю, моё «фамильярное» отношение тоже не укрылось от него — чтобы называть человека вдвое старше тебя на «ты», надо быть либо последним хамом, либо состоять с ним в близких отношениях.

Но на поведение Егора мне только осталось закатить глаза — детский сад, не иначе.

— Со мной всё в порядке, Дим, — мягко улыбаюсь ему, а Егор, кажется, напрягается ещё больше.

— Я просто ехал мимо и решил зайти, — по-прежнему испепеляя глазами Корсакова, отвечает Демьян, а меня это начинает бесить.

Отпихиваю Егора в сторону и становлюсь в аккурат между ними, потому что они — уже не маленькие мальчики в детском саду, а я — не единственная игрушка на всю ясельную группу.

— Может, хватит? — спрашиваю раздражённо. — Егор — это Демьян, мой начальник и старый армейский друг отца; Демьян — это Егор, мой…

— …будущий муж, — не без предупреждения и угрозы в голосе перебивает меня Корсаков, и мне чудом удаётся не уронить собственную челюсть на пол.

Демьян понимающе хмыкает — мол, сам был молодым, понимаю, куда ты клонишь

— и его взгляд перестаёт быть таким колючим.

— Где твои родители? — уже мягче спрашивает он, посмотрев — о Боже, неужели! — на меня. — Хотел обсудить с твоим отцом нашу встречу с боевыми товарищами.

События, развернувшиеся в квартире несколькими минутами ранее, вновь резво вспыхивают в памяти, заставляя тяжело вздохнуть, и вот я снова чувствую на себе руки Егора вместе с его молчаливой поддержкой. Сжимаю зубы, потому что надоело распускать нюни — даже Яна вела себя сдержаннее, а ведь мы всегда одинаково на всё реагировали!

Ну или мне так было проще принимать собственную слабость…

— У нас тут сегодня развернулась драма, достойная пера Тургенева, — вздыхаю.

Но углубляться в подробности не собираюсь: неважно, насколько хорошо я успела узнать Демьяна, и что он — друг отца; такие вещи касаются только членов моей семьи и парня, стоящего позади и не сводящего подозрительного взгляда со Стрельцова.

Однако голос неожиданного гостя, видимо, услышал и отец, потому как уже через минуту он пожимал руку друга, но без особого энтузиазма — практически на автомате, натренированным за долгие годы дружбы движением. Они оба скрываются на кухне, даже не потрудившись прикрыть за собой дверь, и о чём-то в полголоса беседуют. Я прислоняюсь спиной к груди Егора, который прячет меня в надёжном кольце своих рук, и утыкаюсь носом в его щёку.

— Будущий муж, значит… — фыркаю. — Не знала, что ты такой ревнивый.

— Ты даже не представляешь, насколько, — подтверждает он, целуя меня в лоб. — Но вообще-то я не шутил.

Замираю настолько резко, что, кажется, даже мыслительный процесс в голове немного подтормаживает. Разворачиваюсь в его руках, и, должно быть, на моём вытянувшемся лице отражается гораздо больше эмоций, чем человек в принципе может испытывать, потому что Егор громко и заразительно хохочет.

— У тебя такое лицо, будто я попросил тебя сплясать на раскалённых углях, — он ерошит пальцами мои и так спутанные волосы. — Мне казалось, что все девчонки только и мечтают, как бы окольцевать какого-нибудь бедолагу.

Теперь смеюсь уже я.

— Ты самый тот бедолага, ага, — выразительно осматриваю его целеустремлённый вид, приправленный шикарным телом, сногсшибательным обаянием и невообразимым шармом. Складываю руки на груди. — Между прочим, это ты ляпнул про мужа, я тебя за язык не тянула.

— Всё верно, ты тянешь меня за кое-что другое.

Он вдруг становится таким серьёзным, когда берёт мою правую руку и прижимает её к своей груди — там, где бьётся сердце; под моей ладонью оно стучит совсем не ровно и спокойно, а так, будто он только что пробежал стометровку на время. Не замечаю, как учащается моё дыхание, а пульс подстраивается под сердце Корсакова, но когда он прикладывает свою ладонь к моей груди, наши сердца уже бьются в унисон, напоминая работу шестерёнок в давно отлаженном механизме. Мне так тепло, спокойно и надёжно рядом с ним, но я отчего-то все равно не могу воспринимать его слова про «будущего мужа» всерьёз, хотя в серьёзности и глубине его чувств не сомневаюсь ни капли.

Мы так и стоим, пока наши сердца не прекращают свою сумасшедшую гонку, опьянённые близостью друг друга, и вот Егор нежно целует меня в висок.

— Ну как, успокоилась? — слышу его тихий шёпот и понимаю, что он совсем не сердце имеет в виду.

Снова вздыхаю, понимая, что оттягивать сложный разговор нет смысла, и прислушиваюсь к собственным ощущениям; не могу сказать, что я прям вот так просто взяла и приняла всё как есть — перед этим нужно как следует во всём разобраться. Но более-менее рационально и трезво мыслить могу; достаточно рационально, чтобы понять, что в этой ситуации нет иных виноватых, кроме недопонимания и неумения слушать и слышать друг друга. В конце концов, никто из нас ведь не знает, что тогда случилось с Василисой (назвать её мамой пока язык не поворачивается), куда делись они с Олесей, и за что именно она так со мной поступила. И до тех пор, пока я это не выясню, судить о ситуации дальше попросту глупо.

Поэтому на вопрос Егора я твёрдо киваю и вопросительно смотрю на него; теперь вздыхает уже он, но тянется в карман за ключами от машины и лукаво ухмыляется.

— Я буду там с тобой, даже если ты захочешь поговорить с ней один на один, потому что кто-то должен будет нажать за тебя на педаль тормоза, если тебя вдруг занесёт.

Снова киваю и плетусь в комнату Яны — близняшку это касается не меньше, поэтому будет лучше, если мы не станем повторять ошибки прошлого и всё сделаем вместе.

Сестра сидит на постели и испепеляет стену невидящим взглядом — при этом даже не моргая; на моё появление не реагирует совершенно, и я понимаю, что она в очередной раз ушла куда-то в себя; молча, без всяких скандалов, после любого стресса она просто «пропадает» — закрывается где-то внутри, и иногда до неё не достучаться. И мне кажется, что это много хуже, чем если бы она билась в слезах и истерике.

Яна ожидаемо соглашается, но перед тем, как выйти в коридор, копирует меня и снова звонит Андрею — чтобы он был рядом.

Поместиться в «BMW» Егора втроём не было возможности, поэтому Яна села в свою машину, и я начала переживать, чтобы в дороге она не утратила концентрацию, потому что если она задумается о чём-то и перестанет смотреть за дорогой — боюсь, случится авария.

— Может, я поеду с близняшкой? — спрашиваю парня, когда мы оба уже пристёгнуты.

Егор кидает быстрый взгляд в зеркало заднего вида и отчего-то хмурится.

— Только за руль сядь сама, хорошо? — спрашивает он, и мне становится понятно, что он заметил что-то на её лице; что-то такое, что натолкнуло его на те же мысли, которые одолевают и меня.

Выскакиваю наружу и подхожу к машине Яны; она смотрит на меня в полном недоумении, когда я открываю дверцу с её стороны и тянусь отстегнуть ремень безопасности.

— Ты чего? — округляет она глаза.

— Пересаживайся на пассажирское, я поведу, — нетерпящим возражений тоном отвечаю.

Пару секунд сестра смотрит на меня, будто видит в первые, и всё же перелезает на соседнее сиденье.

— Вот и умница, — бормочу себе под нос.

Яна умудряется расслышать и скептически фыркает, но мне без разницы — она мне потом ещё спасибо скажет.

В нужном дворе тормозят одновременно три машины: наша с Яной, Егора и Андрея, который, скорее всего, чтобы сегодня быть рядом с моей сестрой, забил на свои областные соревнования. И сегодня я впервые не завидую белой завистью своей близняшке, потому что у меня тоже есть человек, которому на меня не наплевать.

Пока мы бредём к подъезду, меня пробирает нервная дрожь, но вместо того, чтобы вцепиться в Егора, я хватаюсь за руку Яны, которая добела стискивает мою ладонь в ответ. Кажется, ещё немного — и мои кости раскрошатся, словно хрусталь, под её натиском, но только так я чувствую себя лучше.

Перед нужной дверью парни пропускают нас вперёд, но мы с сестрой, словно застывшие статуи: не можем даже шевельнуть пальцами, чтобы дотянуться до звонка или постучать по лакированной поверхности. Яна приходит в себя первой; костяшки её пальцев правой руки — она левша, но её левая рука сжата в моей ладони — гулко соприкасаются с деревянной дверью. Мы вчетвером замираем и прислушиваемся к звукам по ту сторону; сначала слышна только тишина, но через пару секунд раздаются чьи-то шаги, и вот в двери проворачивается замок. Словно в замедленной съёмке я наблюдаю, как распахивается дверь, и предо мной предстаёт… Ну, это как если бы я посмотрела на Яну — абсолютно идентичная девушка. И всё-таки мои глаза пытались отыскать хоть какое-то отличие, отказываясь признавать, что всё это время нас было трое. Но нет, в ней не было ничего, чего не было бы у меня или у Яны — даже маленькая родинка у левого виска на своём месте.

Олеся стояла в домашних тёмно-синих шортах и безразмерном сером нечто, напоминающем футболку; её волосы завязаны в высокий хвост, а выражение лица говорило о том, что она как минимум в шоке. Хотя сложно было сказать, кто из нас был удивлён больше: она, я или Яна.

Казалось, что мы вполне себе можем говорить и без слов — просто достаточно посмотреть в глаза, чтобы понять, о чём думает каждая из нас.

Наконец, Олеся часто моргает и прокашливается.

— Зайдёте? — Ага, вот оно — хоть тембр голоса не тот! Хотя, у нас с Яной он ведь тоже не одинаковый… — Я так понимаю, это надолго…

Не могу сказать, с какой интонацией она это говорила: была ли она по-прежнему зла на нас за что-то, не была рада нас видеть или просто скрывала за безразличием свою боль и одиночество? Интересно, Василиса тоже здесь, или они живут отдельно друг от друга?

Мы прошли в светлую гостиную, которой явно не помешал бы ремонт, как, впрочем, и всей квартире; Олеся плюхнулась в кресло, жестом разрешив нам сесть на старенький диван, и опустила глаза в пол.

— Так, ладно, я уже совершенно не понимаю, что происходит, — подаёт голос Андрей, вырывая меня из раздумий. — Вы — трое близняшек, которые почему-то оказались разделены или что?

Хм, а мне казалось, что Яна ему всё по телефону объяснила…

— Что случилось с Василисой? — спрашиваю я.

Олеся фыркает.

— Тебе так сложно назвать её мамой?

— Нас воспитывали другие люди, если ты не забыла, — едко вставляет Яна, отчего Олеся кривится и отворачивается.

— Конечно, с глаз долой, из сердца вон, — копируя её тон, отвечает она.

— Не мы выбрали себе такую участь! — резонно замечаю. — Тебе не в чем нас обвинять!

— А как насчёт забрать меня к себе после смерти мамы?! — истерично взвизгивает Олеся.

Наши с Яной рты широко распахиваются от неожиданности: мы готовы были ко всему, но точно не к такому. Я надеялась поговорить с женщиной, которая дала нам жизнь, возможно, узнать что-то о своих корнях — в конце концов, мы были бы не первой семьёй, в которой несколько родителей.

— Она умерла? — тихо каркаю я.

Олеся окидывает меня недоверчивым взглядом, но, очевидно, искреннее удивление на наших лицах говорит красноречивее слов.

— Так вы не знали? — обескураженно спрашивает она.

— Что случилось? — вместо ответа спрашивает близняшка.

Глаза Олеси подозрительно блестят, когда она поворачивается к Яне.

— Мне было три; мама в то время работала на двух работах, чтобы мы могли свести концы с концами. Я часто оставалась под присмотром соседок, пока она работала. Если честно, я плохо помню то время — была слишком маленькой, но те старушки, что присматривали за мной, рассказали об этом, когда я вернулась на нашу старую квартиру после выхода из детского дома. По их словам, мать тянула меня, как могла, и никогда никому не жаловалась; правда, однажды сказала, что ей очень жаль, что она не в состоянии обеспечивать и двух других своих дочерей самостоятельно. — Олеся перевела дух, а я тем временем попыталась избавиться от мурашек, что заставляли волосы на затылке вставать дыбом. — Она часто брала меня куда-то с собой и пропадала на полдня; кто-то говорил, что у неё появилась третья работа, и ей приходилось брать меня с собой, а кто-то считал, что она просто просит на улице милостыню — с детьми ведь получают больше — но я не могла в это поверить.

— Она приводила тебя к нам, — тихо вставляет Яна. — Родители рассказали, что Василиса первые три года после нашего рождения очень часто приходила к нам и приводила тебя, чтобы мы хоть немного были вместе.

Олеся всхлипывает, и я подавляю в себе желание подскочить к ней и обнять, потому что она, скорее всего, к такому ещё не готова.

— Об этом я не знала, — качает она головой. — Некому было рассказать. В общем, в один из вечеров после работы мама вернулась домой не одна — один из её бывших ухажёров увязался за ней до самого дома. Что он ей предлагал — не знаю, но соседка сказала, что из нашей квартиры были слышны крики, и это наталкивает на мысль, что мама была не рада визитёру. Скандал закончился глухим ударом чего тяжёлого об пол и спешным исчезновением маминого ухажёра — никто точно не знает, что случилось; ходили слухи, что этот урод толкнул маму, она потеряла равновесие и ударилась головой об угол стола, когда падала, и от этого скончалась. Полиция увезла тело, а меня отдали в руки органам попечения, так как других родственников у нас с мамой не оказалось. Пятнадцать лет я провела в детском доме, потому что никто не хотел брать взрослого ребёнка — все предпочитали малышей, которые ещё толком сидеть не умеют. После я вернулась в квартиру мамы, которая после её смерти досталась мне, но жить там было невмоготу — всё напоминало о ней. Поэтому я продала её и купила поменьше и подальше — чтобы даже мимо двора того не проезжать. А через пару лет встретила вас двоих, — Олеся обвела взглядом нас с Яной, а мы с сестрой удивлённо переглянулись. — Вы проходили плановый медосмотр в той же больнице, где и я. Сначала я подумала, что у меня просто глюки, ведь не может же быть, чтобы я встретила двух своих клонов. А потом в голове что щёлкнуло — ведь соседка говорила про «ещё двух дочерей». И мне стало обидно: оказывается, всё это время у меня была семья, и всё же я большую часть жизни провела в заведении, больше похожем на тюрьму. Вы выглядели такими дружными, когда разговаривали между собой, и я почувствовала укол зависти. Да и одеты вы были лучше меня — в общем, ваш внешний вид буквально кричал о том, что я неудачница.

— Но отчего же ты не подошла к нам тогда? — всплеснула я руками, неосознанно повышая голос, и чьи-то сильные пальцы сжали мои плечи.

Егор.

Нажимает вместо меня на тормоз, как и обещал.

Олеся недоумённо посмотрела на меня, а после перевела взгляд в пол.

— Тогда не это пришло мне в голову; я думала, что вы знаете обо мне, но вам плевать на меня, иначе я бы не росла в приюте.

— Поэтому ты подставила её? — кивает Яна в мою сторону.

Лицо Олеси краснеет, когда она смотрит куда-то за мою спину.

В сторону Корсакова, я полагаю.

— Это вышло случайно, — качает она головой. — В тот вечер мы с моим парнем поссорились, и я не придумала ничего лучше, как пойти в клуб и утопить горе в стакане чего-нибудь покрепче. Там я встретила его, — она кивнула на Егора. — С тобой было приятно общаться; на мгновение я даже пожалела, что не встретила тебя раньше Сергея. Ты хотел развлечься, а в мою больную голову пришла «гениальная» идея отомстить парню, который изменял мне направо и налево. Вот только он будто следил за мной, и когда застукал нас в туалете, я солгала ему, сказав, что ты приставал ко мне. Я не могла сказать ему правду, потому что Сергей, помимо всего прочего, не брезговал поднять на меня руку, особенно когда не совсем трезв. В общем, утром он заставил меня написать заявление об изнасиловании — ему как раз были нужны деньги, потому что он проиграл крупную сумму в карты. Не умею я выбирать мужчин, одним словом. Я пыталась сопротивляться, но он пригрозил «заставить меня пожалеть», а я боялась его до смерти, поэтому сделала, как он сказал. И я прошу за это прощения.

— Но ведь ты назвалась Олей, — непонимающе нахмурился Егор, подавшись вперёд. — Когда я спросил в коридоре, как тебя зовут, ты представилась Олей Измайловой.

Олеся кивнула.

— Измайлова — это фамилия мамы, а Олей меня называют друзья — сокращённо от Олеси. Я уже привыкла к этому и всегда представляюсь Олей. Когда ты заявился ко мне несколько дней назад и стал спрашивать, знала ли я, что подставляю сестру, когда назвалась её именем, я поняла, что попала пальцем в небо, и что таким способом хоть немного сделаю больно тем, кому было на меня наплевать, потому и кивнула. Но повторюсь: тогда, четыре года назад, я сделала это не специально. А теперь, когда мне стало ясно, что вы ничего не знали обо мне, я прошу у вас троих прощение за то, что так всё вышло.

Если честно, после её последних слов мне стало глубоко плевать, как она отнесётся к тому, что я собиралась сделать; поэтому вскакиваю на ноги и накидываюсь на Олесю, повиснув на её шее и прижав к себе что было сил. Она на несколько секунд застывает, а потом несмело обнимает меня в ответ. Буквально тут же я слышу всхлип Яны, и вот её руки стискивают нас обеих, наверняка до побелевших костяшек. Просто не передать те ощущения наполненности, которые я испытала, будучи рядом одновременно с двумя своими близняшками. Это вроде как поставить на место давно потерянный пазл, отсутствие которого ты не замечал до тех пор, пока тебе не ткнули пальцем на пустующий квадратик.

Мы отлепляемся друг от друга, вдоволь наплакавшись и, кажется, дружно решив больше не рыдать, потому что поводов для слёз не осталось.

— А где сейчас твой Сергей? — вдруг спрашивает Яна, осматриваясь по сторонам. Олеся шмыгает носом и переводит взгляд на меня.

— Его посадили за кражу через месяц после того, как он заставил меня написать заявление на твоего парня. Правда, там было всё намного сложнее — хозяин квартиры, в которую он влез, неожиданно вернулся, они схватились, и в итоге Сергею приплюсовали ещё часть первую статьи сто девятой. А потом — не знаю, должно быть от страха — я написала на него заявление, сняла побои, и ему приписали ещё и часть первую статьи сто семнадцатой. В общем, на свободу он выйдет ещё только через два года, но я надеюсь, что к тому времени в его голове хоть что-то станет на место, и он не будет меня искать.

Мы с Яной переглянулись, и у нас обеих на лице отразилась одна и та же эмоция.

— Вряд ли у него что-то щёлкнет, — говорю с сомнением. — Такие, как он, не меняются.

— Это в любом случае ничего не значит, — улыбается Олеся. — Меня есть, кому защитить.

Она кивает в сторону старенькой «стенки», на которой я только сейчас замечаю фотографию — Олеся в объятиях улыбчивого голубоглазого блондина, который смотрит исключительно на неё. И судя по тому, что по габаритам он не уступал моему Егору, Олеся не преувеличила. Выдыхаю, но всё-таки считаю нужным озвучить идею, которая пришла в мою голову буквально секунду назад.

— А может, ты лучше к нам переедешь?

Вместе с Олесей от неожиданности застывает и Яна, но потом на её лице застывает выражение «И почему я сама об этом не подумала?», и она переводит вопросительный взгляд на нашу общую близняшку.

— Спасибо, конечно, но я не думаю, что это будет удобно, — качает она головой. — К тому же, я, скорее всего, перееду к Димке, так что…

Олеся имеет в виду своего парня, а в моей голове так некстати всплывает образ совершенно другого человека с похожим именем. Отчего-то мне стало невыносимо жалко Демьяна, хотя у меня нет права его жалеть — он ведь не маленький беззащитный мальчик.

Оставалось только надеяться, что он попадёт в хорошие руки…

Домой мы с Яной вернулись только под вечер, и не одни, а в компании Олеси, которую стоило больших трудов уговорить приехать к нам и познакомиться с нашими родителями. Когда мы переступили порог родного дома, и на звук наших голосов в коридоре показались мама с папой, на их лицах застыло примерно то же самое выражение, которое было у меня в первые секунды после того, как Олеся распахнула перед нами дверь. Поначалу всем было как-то неловко; мы несколько минут молча сидели в гостиной, собираясь каждый с мыслями, пока Яна не начала рассказывать, почему Василиса так резко пропала с радаров. На мать было жалко смотреть — так плохо она не выглядела даже тогда, когда меня подкосила кишечная инфекция; она, подобно нам с сестрой, кинулась обнимать Олесю и долго убеждала её в том, что она вовсе не одинока, и они в любое время примут её с распростёртыми объятиями.

После последних — честное слово последних! — выплаканных слёз, мы втроём с сёстрами закрылись в моей комнате и несколько часов болтали обо всём на свете — даже поделились с Олесей своими странными снами. Олеся в свою очередь призналась, что тоже видела подобные сны — самым ярким был тот самый, когда я лежала в больнице. Разница была лишь в том, что в тот момент она догадывалась, кого видит в своих снах.

Отпускать её не хотелось, но Олеся сказала, что ради новых связей не собирается бросать старые, поэтому позвонила Диме, который приехал за ней буквально через десять минут. Мы с Яной проводили сестру, и близняшка сразу ушла к себе — восстанавливать силы в спасительном сне; я же прилипла лбом к стеклу, провожая в свете фонарей фигуру Олеси, которая скрылась в полутёмном салоне какого-то внедорожника, помахав мне на прощание рукой.

Знакомую машину я заметила только после того, как внедорожник Димки скрылся с глаз за поворотом. Нахмурившись, нащупываю в заднем кармане телефон и набираю выученный наизусть номер.

Трубку снимают после девятого гудка.

— Алло? — слышу в ответ полусонный голос Егора.

Мой рот удивлённо распахивается: он что, спит в машине под моими окнами?!

— Корсаков, ты совсем обалдел??? — яростно прикрикиваю в трубку и прикрываю рот ладонью. — Почему ты не поехал домой?!

Слышу какую-то возню, прежде чем он снова подаёт голос.

— Да блин, я собирался, но чё-то вырубает жесть, не хотел рисковать — вдруг утухну по дороге…

Вдоль позвоночника ползёт табун леденящих душу мурашек, стоит мне только представить, что Егор действительно мог заснуть за рулём…

На цыпочках выхожу в коридор, прислушиваясь к звукам в квартире, но слышу только тишину; на всякий случай заглядываю в комнату сестры, а потом к родителям, но все действительно спят мёртвым сном. Поэтому возвращаюсь на кухню и…

— Поднимайся, — тихо говорю этому балбесу, вновь приникнув к окну.

Егор вздыхает.

— У тебя будут проблемы.

— Это у тебя будут проблемы, если ты не перестанешь валять дурака и не притащишь сюда свою задницу! — чуть повышаю голос и на всякий случай кладу трубку, чтобы у него не было возможности переубедить меня.

С замиранием сердца наблюдаю за его машиной. Проходит десять секунд или целая вечность — не знаю — но наконец дверь со стороны водителя открывается, и я вижу Корсакова, который на несколько секунд приваливается к левому крылу своего «BMW». Когда его фигура скрывается в моём подъезде, я тихо приоткрываю входную дверь — совсем чуть-чуть, чтобы никто из домашних не услышал звук приближающегося лифта.

От уставшего вида Егора мне становится не по себе; я хватаю его за руку и быстренько втаскиваю в квартиру. Жду, пока он избавится от верхней одежды и обуви, и тихо веду в свою спальню — благо расстояние между комнатами достаточно большое, чтобы случайно кого-то не разбудить.

Подталкиваю его в сторону кровати, попутно стаскивая с него свитер — у нас ужасно жарят батареи; оставшись в футболке и джинсах, парень падает на самый край и, приняв удобное положение, затихает. С минуту я смотрю, как поднимается и опускается его грудь в такт дыханию, и отчего-то улыбаюсь. После выключаю верхний свет, оставив гореть лампу на прикроватной тумбе, и выскальзываю в ванную, где наскоро принимаю душ и переодеваюсь в пижамные шорты и футболку. Так же тихо возвращаюсь в комнату, ещё раз зачем-то проверив родителей и сестру, и чувствуя себя при этом преступницей.

Егор спит в том же положении, в котором я его оставила; осторожно заползаю на кровать и устраиваюсь рядом, но спать не ложусь. Вместо этого, пользуясь моментом, без зазрения совести рассматриваю его лицо, запоминая каждую чёрточку, как будто даже мелкие морщинки в уголках его глаз имеют большое значение.

Правда, через пару минут я всё же начинаю чувствовать себя неловко, поэтому поворачиваюсь к парню спиной, улёгшись на левый бок. Но заснуть всё равно не получается — не сейчас, когда каждая клеточка тела тянется к тому, кто находится всего в паре сантиметров от меня. Я чувствую Егора даже кончиками волос настолько остро, будто вместо нервов у меня — высоковольтные провода, подключённые к электросети.

Пока я занята такими размышлениями, позади слышится возня, и я на всякий случай закрываю глаза; до тех пор, пока не чувствую на своём бедре тяжёлую руку, настырно ползущую выше.

— Я думала, ты спишь, — тихим шёпотом обозначаю своё удивление.

Егор фыркает и прижимается грудью к моей спине.

— На это и был расчёт.

Дыхание спирает, когда его горячая ладонь добирается до моей талии, задирая футболку, а я даже не могу пошевелиться — от неожиданности и от того, что мне безумно нравилось то, что он делал. Пока одна его рука покоится на моём животе, вторая осторожно убирает волосы, закрывающие Корсакову доступ к моей шее, которую тут же обжигают его губы. Утыкаюсь лицом в подушку, чтобы случайно сорвавшийся стон не поднял на уши весь дом. Правда, продолжается это недолго, потому что Егор разворачивает меня к себе лицом.

— Ты выглядел довольно уставшим, когда пришёл, — невнятно бормочу, наблюдая за тем, как темнеют его песочные глаза до цвета густой патоки.

— Разве я могу спокойно спать, когда ты так близко?

Он сидел передо мной, рассматривая каждый доступный взору сантиметр моей кожи, будто собирался рисовать портрет… ну или съесть меня. Заползаю к нему на колени, одновременно подцепив края его футболки, которую стягиваю с него, и позволяю то же самое проделать с собой — он и так уже меня видел. Обнимаю за плечи, чувствуя его руки на своей спине, и совершенно теряю способность дышать, когда мы соприкасаемся — кожа к коже, без помех. Дыхание Егора наоборот учащается, и я чувствую, как моё сердцебиение вновь подстраивается под его, набирая обороты. Успеваю услышать, как у нас двоих что-то щёлкает, перед тем, как он набрасывается на мои губы в сводящем с ума поцелуе. Он больше не растягивает удовольствие и не старается быть нежным — только первобытная страсть, растекающаяся по венам, лишающая рассудка, толкающая нас друг к другу словно магниты. Губы начинают гореть, лёгкие полыхают от нехватки кислорода, а мы всё никак не можем оторваться друг от друга. Только после того, как Корсаков теряет терпение и опрокидывает меня на спину, прижимая собой к кровати, я получаю короткую передышку, пока его губы переключаются на мою шею, а руки — на всё остальное.

Нам обоим было плевать, что буквально в пяти шагах от нас спят мои родители и Яна; что завтра на учёбу, а мы спали от силы восемь часов за последние двое суток. Не могу думать ни о чём другом, пока он рядом, а впереди целая ночь, за которую можно сказать «Я люблю тебя» тысячей разных способов.

Лишь бы таких ночей было больше.

Неделю спустя…

Жизнь постепенно начала нормализовываться и вошла в привычное русло: учёба, работа, дом, Егор, сёстры, и не всегда — в этом порядке. В основном из-за того, что иногда я оставалась на ночь у Корсакова, потому что этот собственник не желал отпускать меня домой. Два дня назад я заснула в его машине, пока он вёз меня домой, а проснулась почему-то в его постели в доме его родителей. Их лица при этом надо было видеть — полагаю, никто из этой пятёрки раньше в дом девушек не водил, потому что на меня смотрели, как на музейный экспонат. Правда, после Егор самым искренним голосом сказал им, что любит меня, и от его тона за секунду растаял бы даже айсберг, не то что его родители.

Правда, в последнее время он стал слегка… замкнутым, что ли: начались какие-то тайные звонки, неотложные дела и внезапные отъезды; со стороны казалось, что он мне изменяет, но я в это не верила, потому что зачем бы он так долго добивался меня? Но это его непонятное поведение выбивало меня из колеи — особенно после того, как я стала замечать на его лице предвкушающую улыбку.

Что этот хитрец задумал?

В один из тех дней, когда Егор лично отвозил меня в универ, я медленно шагала по коридору, выискивая в толпе студентов родное лицо, которое словно испарилось. И только на улице поняла, насколько это бесполезная затея, потому что пустовало даже его место на парковке. Я растерянно смотрела на пустое пространство между Ауди Кирилла и Мерседесом Кости и пыталась понять, что происходит с любимым — ведь как-то его странное поведение должно объясняться. Вытащив телефон, набрала знакомый номер, но ответом мне были лишь протяжные унылые гудки. Это было, мягко говоря, неприятно; складывалось впечатление, что Егора ко мне тянуло лишь до тех пор, пока я давала ему от ворот поворот. А теперь же, получив полный карт-бланш на отношения со мной, его интерес плавно сошёл на «нет». Даже по вечерам, когда он забирал меня к себе, я не чувствовала интереса с его стороны; он будто закрылся от меня. В голову закралась мысль, что вся эта любовь была для показухи, в то время как он на самом деле лишь наказывал меня за что-то, но я всеми силами гнала эту мысль прочь.

Сделав ещё одну безуспешную попытку дозвониться до Егора, рассерженно отключаю телефон и швыряю его на самое дно сумки. Со злостью пиная носком ботинка грязь, топаю на остановку, потому что кое-кто, уезжая без предупреждения с территории университета, забыл, что мне не на чем добираться до работы. И так опустившееся ниже плинтуса настроение добили хамливые старушки общественного транспорта, от которых я отвыкла за четыре года вождения собственной машины.

Подходя к управлению, по привычке поднимаю глаза на кабинет Демьяна и замечаю в окне его маячившую фигуру. Впервые в жизни настолько наглею и поднимаюсь к нему сама, без предварительного предупреждения и его инициативы — не знаю, почему. Стрельцов «пускает» меня в коридор, и я без стука залетаю в его кабинет; Демьян стоит лицом ко мне, опершись бёдрами о подоконник, а напротив него, спиной ко мне, практически копируя его позу, стоял парень. Стоило ему повернуться, как я тут же сморгнула — будто посмотрела на внезапно помолодевшего Демьяна.

— Простите, я помешала? — испуганно попятившись, спрашиваю у обоих.

Пока я медленно пячусь к двери, парень заинтересованно меня рассматривает, хмыкает и поворачивается к Стрельцову.

— Твоя подружка? — весело интересуется он, и у меня падает челюсть.

Подружка?

Демьян мрачнеет, и его лицо будто застилает гигантская грозовая туча.

— Где твоё уважение, Марк? — грозно сдвигает брови. — Мне казалось, что я правильно тебя воспитывал…

Парень снова хмыкает.

— Да расслабься, па, я пошутил. — Он снова поворачивается ко мне и подмигивает, заставляя мою челюсть опуститься ещё ниже. — Увидимся, красотка.

Провожаю его растерянным взглядом, пока в голове кое-что не щёлкает.

Отец?

Перевожу обескураженный взгляд на Демьяна.

— Не знала, что у тебя есть сын…

Читай на Книгоед.нет

Утверждение звучит с намёком на упрёк, но в этом виноват исключительно Егор: как он мог забыть обо мне?

— Ты не спрашивала, есть ли у меня дети, а удобного случая рассказать тебе о Марке как-то не представилось. — Он устало потёр переносицу, будто двадцать четыре часа отпахал у монитора компьютера, и чуть двинулся в мою сторону. — Ты что-то хотела сказать мне?

Сосредотачиваю внимание на Демьяне и с ужасом осознаю, что не могу контролировать поток жалости к нему, который сейчас бурлил внутри. Передо мной стоял взрослый самодостаточный мужчина, который в этой жизни добился всего того, чего хотел — ну или, по крайней мере, большую часть; из рассказов папы знаю, что он построил дом; увидев Марка, поняла, что и сына он тоже вырастил. Не сомневаюсь, что и дерево он посадил, и скорее всего не одно, и всё же на его лице лежала тёмная печать горечи, потому что рядом не было женщины, которая разделила бы с ним всё то, через что он прошёл, а Демьян наверняка повидал немало. Мне хотелось его как-то утешить или чем-то помочь, вот только я понятия не имела, как это сделать; единственное, что пришло в голову — это подойти и обнять.

Что я и сделала, добавив к этому ещё и поцелуй в щёку — вполне целомудренно, по-дружески, и в то же время доверительно-интимно, но без пошлости. Именно та комбинация, которая должна была ему показать, что он важен мне как любой из членов моей семьи.

Он ведь уже большой мальчик, должен верно истолковать моё поведение.

И Демьян не обманывает мои ожидания: вздыхает и прижимает меня к себе, по-отечески чмокнув в макушку.

— Очень жаль, что мы не встретились на месяц раньше, — смеётся он. — Скорее всего, сейчас ты бы уже перевозила свои вещи ко мне и готовилась к свадьбе.

С нервным смешком и испытывая неловкость, отстраняюсь от Стрельцова, краснея до корней волос, и сцепляю руки в замок за спиной, чтобы не дай Бог не отчебучить чего-нибудь ещё.

— Увы, я уже перевожу свои вещи к другому, — отшучиваюсь, безбожно обманывая, потому что где-то очень глубоко внутри какая-то туманная часть меня тоже искренне жалеет, что не встретила Демьяна немного раньше. — Но я буду искренне надеяться, что тебе попадётся хорошая девушка, с которой ты сможешь создать семью.

— Спасибо, — от души благодарит он.

Скрываюсь из его кабинета раньше, чем он сам предложит это сделать, потому что и так уже задержалась дольше положенного, и Валерий Борисович меня за это по голове не погладит.

В моём отделе сегодня царит небывалое оживление — будто с завтрашнего дня отменяют принятие в гражданство, не иначе, раз столько народу пришло. У меня с трудом получилось протиснуться через весь этот разнонациональный кошмар, который, принимая меня за нахалку, пытающуюся пролезть без очереди, разразился возмущённым шипением.

Весь вечер я старательно отвечала на запросы из СИЗО и исправительных колоний и печатала проверки на дела, радуясь тому, что могу отвлечься от невесёлых размышлений, но стоило рабочему дню подойти к концу, как печаль снова начала грызть мою душу. Включать телефон и тем паче звонить Егору мне не хотелось, да и выяснять отношения, не видя его лица — та ещё перспектива, так что я просто выхожу на свежий воздух и пытаюсь привести голову в порядок. На остановке торможу, пытаясь вспомнить, на чём доехать до дома, и замечаю красавицу Хёндай; на корню пресекаю завистливую мысль о том, что кому-то повезёт ехать в комфортабельном тёплом салоне, не толкаясь и не боясь за оттоптанные ноги. И пока я об этом думаю, в машине с двух сторон открываются двери, выпуская из нутра… Лёшу и Костю. Торможу всего мгновение, но этого хватает, чтобы речевой аппарат переклинило намертво: зачем они здесь? Просто мимо проезжали, или с Егором что-то…

— В чём дело? — с беспокойством спрашиваю подошедшего первым Костю.

Они с Лёшей лукаво переглядываются, и на их лицах расцветают предвкушающие ухмылки.

— Вообще-то, нам нужна твоя помощь.

Непроизвольно делаю пару шагов назад, на что парни, не сговариваясь, закатывают глаза: они, конечно, друзья Корсакова, но я совершенно их не знаю. Мало ли куда они собираются меня увезти!

— Эээ… какая ещё помощь?

— Ну, точнее, не нам, а Ёжику, — поправляет друга Лёша.

— Ежику? — хмурюсь я. Не знала, что у Егора есть кличка… — С Егором что-то случилось?

— Да, — кивает Костя, но видимо тушуется от паники, проснувшейся на моём лице, поэтому поправляется: — Нет. Не совсем. Но тебе придётся поехать с нами.

— Мы не кусаемся, — улыбается Лёша во всю свою волчью пасть. — Сильно.

Нервно сглатываю, колеблясь: вдруг с Егором правда что-то случилось, а я тут топчусь на месте от нерешительности…

— Хорошо, — киваю наконец. — Куда мы едем?

Парни подводят меня к машине Лёши — судя по тому, что тот по-хозяйски потянулся к водительской дверце — и Костя гостеприимно распахивает передо мной заднюю дверь.

— Мы не можем тебе сказать, а то твой благоверный нас четвертует, — качает головой Костя.

— Точнее, открутит нам яйца, прогонит через мясорубку и заставит нас их сожрать — если процитировать Корсакова дословно, — фыркает Лёша.

Почему-то от этой фразы мне становится легче — не то из-за шутливого тона Лёши, не то от того, что Егору всё же не наплевать на меня.

Машина петляет по городу минут пятнадцать, пока я пытаюсь сориентироваться в пространстве и понять, куда мы движемся; но мы по-прежнему остаёмся в пределах центра, так что поводов для паники у меня нет. Да и парни не переглядывались со злорадными усмешками, чтобы у меня были причины подозревать их в маниакальности. Вот наконец мы повернули в один из благоустроенных дворов, и автомобиль замер у одного из подъездов пятнадцатиэтажки в причудливой форме змейки; парни выходят наружу, а Костя, галантно открыв дверь с моей стороны, даже руку подал.

Мы втроём на лифте поднимаемся на последний этаж — интересно, зачем? — но мальчики не останавливаются, продолжив подъём по лестнице, ведущей на крышу.

— Что за ерунда? — не сдерживаюсь. — Я туда не полезу!

Костя фыркает.

— Придурку своему спасибо скажи — хватило же мозгов!

Недовольно вздыхаю и всё же лезу за ними следом, напомнив себе не забыть надавать Корсакову по шапке, когда увижу его.

Правда, вся моя напускная бравада тут же рассеивается, стоит мне увидеть кучу расставленных по всей крыше маленьких свечей и разбросанных лепестков роз — точь-в-точь как в фильмах. Сначала я даже глазам своим не поверила — может, это у меня галлюцинации из-за… не знаю… нехватки внимания, например? Но когда передо мной появляется Егор, который буквально светится от предвкушения, забываю обо всём на свете.

— Короче так, Корсаков, — подаёт голос Лёша. — Я тут не работаю в ведьминой службе доставки; чёрт, я даже феей не подрабатываю — как видишь, розовой в блёстках пачки, белых крылышек и волшебной палочки у меня нет. Так что будешь мне должен.

При этом с его лица не сходит насмешливая ухмылка, которая с головой выдаёт его мысли — его невероятно забавляет происходящее.

— Я очень благодарен вам, парни, — со всей серьёзностью кивает головой Егор. — Но о долге не может быть и речи: я и так в любой ситуации готов помочь, вы же знаете.

Парни кивают, хлопают его по плечу и скрываются из вида; я же, обведя обстановку ещё раз глазами, останавливаю взгляд на лице любимого.

— Что происходит?

Егор улыбается и подходит ближе; его руки надёжно прижимают меня к себе, и их хозяин дарит мне один из тех поцелуев, от которых хочется растаять, как мороженое в жаркий летний полдень.

— Я тут подумал… — начинает он. — Мы с тобой два взрослых человека, и всё же наши встречи зависят от обстоятельств, которые мне совершенно не нравятся. Я хочу, чтобы каждую свою свободную секунду ты была рядом со мной. — Он тянется рукой в карман пальто и выуживает оттуда… небольшую связку ключей. — Я купил квартиру. И хочу, чтобы мы оба туда переехали как можно скорее.

В моей голове внезапно всё становится на свои места: и все эти странные звонки, и его внезапные исчезновения, и даже эти перебои в его настроении… Оказывается, всё это даже отдалённо не было связано с потерей интереса ко мне.

Несколько секунд я просто пялюсь на ключи, которые слабо поблёскивают в лунном свете и отблеске пламени свечей, и представляю, как буду каждый день просыпаться рядом с человеком, которого люблю всем сердцем и душой. При этом стараюсь подавить улыбку, которая возникает при мысли, что я не так уж и соврала Демьяну про свой переезд. И вместо ответа тянусь одновременно к связке и к губам Егора — поцелуй скажет ему не меньше, чем если бы я действительно ответила.

Отрываемся друг от друга, когда от нехватки кислорода лёгкие начинают гореть. С замиранием сердца наблюдаю тайфун в его песочных глазах и понимаю, что у Демьяна против Егора никогда не было никаких шансов — Корсаков моя любовь на веки вечные.

И мне кажется, он должен об этом знать…

— Люблю тебя, Ёжик, — улыбаюсь ему, теребя ворох волос на его макушке.

Парень ухмыляется.

— И я люблю тебя, солнышко.

Жизнь продолжается.

— Ты точно не против, что я ухожу?

Чёрт, за сегодняшний вечер я спросил её об этом, наверно, раз двести, и каждый раз ответ был один и тот же:

— Совершенно не против. — При этом Оля как-то странно улыбается — смесь непонятной грусти и разочарования, хотя я более чем уверен, что она говорила искренне.

В чём тогда дело?

— С тобой что-то происходит — хер пойми, — не сдерживаюсь. — Мы ведь договорились, что не закрываемся друг от друга, а всё открыто обсуждаем, помнишь?

С тех пор, как мы съехались, прошла неделя; мне казалось, что нам понадобится время, чтобы приспособиться к совместной жизни и к нашим привычкам, хотя то, что я обычно оставляю в кружках недопитый чай или кофе, её поначалу злило. Мне казалось, что я не смогу жить с кем-то, кого не знал с самого детства, и буду долго привыкать к тому, что полки в ванной ломятся от всей этой бабской херни, которая, по сути, Оле не нужна абсолютно; что не сразу привыкну ко второй зубной щётке в стакане или фену, который висит теперь там, где я обычно вешал полотенце, игнорируя специальную сушилку; что меня будет бесить необходимость делить с кем-то на двоих полки в шкафу, потому что свои привычки сложно поменять; я был готов даже к тому, что в квартире будет царить выводящий из себя безукоризненный порядок, к которому тянет женщин, подобных Оле — чистоплотных и ценящих порядок. Все мои вещи всегда лежали не на своих местах, и меня всё устраивало, потому что я находил их там где оставил; Оля же никогда не оставляет всё так, как есть — ей непременно нужно разложить всё по полочкам. И мне казалось, что, столкнувшись с этим, у меня будет срывать крышу от злости, как у кипящей кастрюли.

Реальность же оказалась далека от того, что я успел себе нафантазировать, пока перевозил свои и Олины вещи на новое место жительства, потому что… Чёрт, уже только за то, что она рядом, я готов был сам ежедневно наводить здесь порядок хоть десять раз в день, хотя в доме родителей даже собственную комнату убирал от силы пару раз за всю жизнь. Я не чувствовал необходимости что-то в себе поменять, пока не встретил этого зеленоглазого ангела, который вывернул мою душу наизнанку и заставил по-другому смотреть на вещи.

И вот теперь в её глазах затаилась эта непонятная печаль, которая с каждым днём всё глубже пускала корни, а я не имел понятия, как это исправить, потому что на любую мою попытку вытащить причину печали на свет ответ тоже всегда был один и тот же: «Всё в порядке, не бери в голову».

Мне кажется, что ещё один такой ответ, и я нахер сам разнесу квартиру к чертям собачьим.

Ещё и Кир со своим предложением собраться и отметить «событие», которое держит в тайне… Что блять за детский сад?! Почему нельзя сразу сказать, в чём дело, чтобы я мог решить, насколько это важно, и в конечном итоге остаться дома и попытаться достучаться до любимой, если «событие» выеденного яйца не стоит?!

Прижимаю малышку к себе, потому что это единственное, что я могу сейчас сделать — разговоры одной ногой в подъезде ничем не помогут, а просто уйти я не мог. Я бы даже взял её с собой, но Романов сказал, что это чисто мужские посиделки; и я впервые в жизни бесился от того, что не могу просто забить на них, как неоднократно поступал раньше.

— Я скоро вернусь, — говорю Оле, хотя она ни о чём меня не спрашивает. — И в этот раз тебе не отвертеться от разговора, даже если ты решишь снова молчать, потому что видит Бог, если я ещё раз услышу, что у тебя всё в порядке, я просто взорвусь, потому что у тебя нихера ничего не в порядке, понятно?

Оля послушно кивает, но мне почему-то кажется, что она не услышала и десяти процентов из того, что я пытался до неё донести.

Вздыхаю, целую её в лоб и выскальзываю в подъезд, в сотый раз задаваясь вопросом о том, почему с женщинами так тяжело? Что это за дурацкая привычка страдать и при этом играть в молчанку, хотя можно просто сказать о том, что тебя гложет, и вместе найти решение? Мы ведь вроде взрослые люди!

Слишком сильно хлопаю дверцей машины и на пару секунд застываю, стиснув пальцами рулевую оплётку. Чёрт бы побрал эту женскую логику…

До «Конуса» добираюсь в рекордно короткие сроки, нарушив, наверно, с десяток дорожных правил, за которые вполне себе можно остаться без прав, но мне глубоко похер, потому что голова забита совершенно другим. Не помню, как дошёл до зала и как плюхнулся на диванчик рядом с парнями; помню только, что при моём появлении в компании резко стихли разговоры.

— Это чё за дела? — присвистнул Лёха. — Ты с какого болота вылез? На тебя ж без слёз не взглянешь!

— Так отвернись, Шастинский, я тебя на себя смотреть не заставляю! — ворчу в ответ.

Мне только его нравоучений не хватает…

— Не-не, Ёжик, — подаёт голос Макс. — Мы собрались что-то хорошее отпраздновать, а ты тут с помоями херового настроения припёрся, так что давай мы щас отметим, а потом ты скажешь, что у тебя твориться, идёт?

Киваю и растягиваю губы в улыбке.

— Лучше не улыбайся, — качает головой Костян. — А то у меня такое ощущение, что у тебя живот скрутило. С такой рожей только на толчке сидеть.

Теперь фыркаю уже если не весело, то не так натянуто, потому что парни знают, что надо сказать, чтобы убрать из атмосферы негатив, при этом особо не стараясь.

— Так что за событие такой важности, что ты нас тут всех собрал? — спрашиваю Кира, прихватывая со стола одну из бутылок пива.

Судя по количеству пустой стеклотары, парни уже успели оприходовать по бутылке, пока меня не было.

А если учесть, что на моих словах все парни разом повернули к Романову вопросительные лица, было понятно, что он ждал всех, чтобы сказать то, что собирался.

— Ксюха беременна, — скалится друг во все тридцать два.

Готов дать руку на отсечение, что ещё немного — и эта лисья морда лопнет от удовольствия.

Мы с парнями, не сговариваясь, дружно разеваем рты.

— Вот это новость! — приходит в себя Костян.

— Ну зашибись, чё, — хмыкает Лёха, который явно пока не видит никакой прелести в том, чтобы стать отцом.

— Я пока не уверен, но у нас с Ниной, скорее всего, тоже в этом году будет ребёнок,

— внезапно вставляет Макс.

И если в случае Кира я просто удивился, то сейчас был в конкретном ахуе.

Макс и дети? Вы серьёзно?!

В этот раз даже Шастинский, у которого обычно не закрывается рот, не мог сказать ни слова от полнейшего шока. Если посмотреть в его глаза, становилось понятно, что у него даже мыслительный процесс тормознулся — если там вообще когда-либо что-либо работало, конечно.

Костян откинулся на спинку.

— Я либо не допил, либо перепил, — задумчиво роняет.

— И как же это случилось? — хрипло спрашивает Кир.

Очевидно, даже он не ожидал от Соколовского такой прыти.

— Это был подарок на день рождения от Нины, — хмыкает тот. — Правда, она сама о нём не знала до последнего.

— Кстати, о твоём дне рождения, — хмурится Лёха — ага, оклемался. — Ты, кажется, завёл себе херовую традицию все важные праздники отмечать без нас.

Я на секунду стопорюсь, а потом понимаю, что Шастинский прав: ни на свадьбе, ни на днюхе у лучшего друга никто из нас не был.

— Не беситесь, исправим, — снова лыбится Макс. — Через пару недель соберёмся и отметим всё вместе.

Забыв про обиды, мы дружно поздравляем Романа с будущим отцовством, оставив Макса пока в стороне: поздравлять с тем, чего ещё нет — дурная примета.

— Как Вероника, кстати? — неожиданно спрашивает Кир. Он ловит удивлённый взгляд Макса и тут же поясняет: — Ксения с Ниной устроили целый женсовет по этому поводу и уже даже я в курсе, какой урод твой бывший свояк.

Соколовский хмурится.

— Херово.

Вот и весь ответ, но большего и не надо.

Веронику мне искренне жалко, хотя мы знакомы не так близко, чтобы у меня вообще было право её жалеть. Просто таких хороших и светлых людей, как она, можно по пальцам пересчитать, и мне казалось несправедливым то, что именно они страдают больше остальных.

Пока парни активно обсуждали будущее пополнение двух семей, я снова погряз в мыслях об Оле: почему она ведёт себя так, будто не рада тому, что живёт со мной? Она ведь не была против, когда я предложил съехаться, и всё же что-то заставляло её постоянно хмуриться. Это точно не проблемы с домашними, потому что я видел, как она разговаривает с ними по телефону — её улыбка ни капли не фальшивила, и голос ни разу не дрогнул, когда она говорила, что у неё всё хорошо. Но это касалось только её лично, потому что она ни разу не сказала, что всё хорошо у нас.

— Ты куда уплыл? — толкает меня в плечо Лёха.

Поднимаю глаза и натыкаюсь на вопросительные лица парней.

— Да блин, какая-то задница в жизни, — тру руками лицо.

— Что-то не так с Олей? — спрашивает Макс.

Хмурюсь.

— Мы вместе живём неделю, а у меня такое ощущение, что она не рада, — разговариваю, будто сам с собой. — Хотя она более чем радостно приняла моё предложение съехаться.

— Да, но кое-что важное ты всё же забыл, не так ли? — усмехается Кир.

Смотрю на него чересчур внимательно, пытаясь отыскать на его лице ответ на мой немой вопрос: что такого важного я мог забыть?

Перевожу взгляд на Макса, у которого такая же непонятная улыбка; внимание привлекают его пальцы, которыми он крутит…

— Бля, вы серьёзно? — ржу я.

— Более чем, — фыркает Кир.

Лёха как-то странно косится на бутылку в моей руке.

— «Меня манили её губы,

Я её встретил и запил», — пропел этот гад и заржал в голос.

Издевается, засранец.

— Ты её любишь? — игнорируя придурь Шастинского, спрашивает Костян.

— Люблю, — с готовностью киваю.

— Тогда какого чёрта ты сидишь и грузишься вместо того, чтобы пойти и сделать то, что должен?

Хмыкаю на его логичное умозаключение и поднимаюсь на ноги.

— Только не бери пример с Соколовского — не будь говнюком, — хмурится Лёха. — Позови на свадьбу.

Скалюсь во все тридцать два и вылетаю из клуба с чётко обозначившейся в голове целью выбить дурь из головы моей малышки.

От внезапного воодушевления даже чуть не пролетел мимо ювелирного — настолько приятным было предвкушение от реакции Оли на предложение.

Однако когда дело дошло непосредственно до выбора кольца, с которым я по традиции упаду перед ней на колено, до меня дошло, что я понятия не имею, что выбрать — на какое бы я ни посмотрел, все они казались неподходящими для её нежной руки. Либо слишком грубые, либо слишком пафосные, либо совсем простые

— короче, один сплошной головняк. От помощи консультантки я отказался ещё на входе: во-первых, она была готова помочь явно не только с выбором кольца; и во-вторых, это должен был быть только мой выбор и ничей больше — это казалось правильным.

Этот кошмар длился пару часов, пока я наконец не нашёл то, что хотел видеть на руке своей малышки — невероятно изящное и нежное, как и сама девушка, которая запала в сердце ещё тогда, когда я думал, что имею право её ненавидеть.

Надеюсь, что и с размером я не ошибся.

В квартире не горел свет ни в одном из окон, и я почему-то подумал, что Оля куда-то ушла; но вот зайти во всё же пустую квартиру было как ножом по сердцу, потому что одно дело подозрение на уход, и совсем другое — реальное отсутствие человека. Радовало только, что все её вещи остались здесь.

Кроме пальто и домашних тапочек.

Она ушла в тапках?

Далеко в такой обуви не уйдёшь — всё-таки не май месяц…

Поднимаю голову к потолку, пытаясь понять, куда её понесло, и внезапно меня осеняет.

Выхожу обратно в подъезд и поднимаюсь по лестнице на крышу — как раз ту самую, где неделю назад я предложил ей жить вместе.

Оля стоит у самых перил и смотрит куда-то вдаль, пока ветер играет с её волосами, не забывая закидывать их ей в лицо, но она совершенно никак на это не реагирует. Моё сердце отчего-то начинает колотиться как бешеное, пока я бесшумно подхожу к ней и прижимаюсь к её спине, которая поначалу кажется мне куском промёрзшего бетона. Оля вздрагивает от неожиданности, а после приникает ко мне, прячась в моих объятиях от ветра и всего мира.

— Что ты здесь делаешь? — шепчу ей на ухо.

Оля трётся щекой о мою колючую щёку.

— Думаю.

Фыркаю в ответ.

— Очень хорошо, потому что пришло время поговорить.

Девушка вздыхает и оборачивается — и я пользуюсь моментом, падая перед ней на колено, отчего её глаза и рот распахиваются в три идеальные буквы «о» — совсем как в тот вечер, когда я пришёл извиняться.

— Ты знаешь, что красиво говорить я не умею, — начинаю я, испытывая какое-то по-детски приятное волнение.

— Не могу с этим согласиться, — нервно смеётся Оля, но тут же замолкает, наткнувшись на мой неодобрительный взгляд. — Прости, продолжай.

Неверующе качаю головой.

— Однажды ты упрекнула меня в том, что я не способен на любовь, — снова начинаю, на этот раз тихо, но Оля всё равно слышит и виновато краснеет, потому что мы оба в тот раз наговорили друг другу лишнего, хотя у неё как раз и не было повода чувствовать себя виноватой. — Ты была совершенно права. Я никогда ни о ком не заботился, плевал на чувства других — даже на твои, хотя уже тогда ты была мне не безразлична. Я причинил тебе непростительно много боли, хотя ты этого не заслуживала; я вёл себя как самый последний сукин сын на этой грёбаной земле — но ты и сама это знаешь. И всё же, как бы пафосно и театрально это ни звучало, ты заставила меня понять, что есть не только я, и не только у меня есть чувства, которые нужно беречь. Я знаю, что не самый достойный кандидат в мужья — чёрт, мне ли не знать! — и всё же я хочу спросить тебя: ты выйдешь за меня? Станешь моей женой? Разделишь со мной радость и останешься ли рядом, даже если весь мир полетит к чертям?

На автомате сую руку в карман пальто и выуживаю оттуда чёрную бархатную коробочку с поблёскивающим на шёлковой подставке кольцом, на выбор которого я угрохал не один час. Самый крупный камень был в форме капли — как напоминание для меня о том, чтобы я больше никогда не заставлял её плакать, хотя и без этого я бы ни за что не сделал бы ей больно.

Лучше сдохнуть самому.

Эти бесконечно долгие несколько секунд, пока Оля пыталась отойти от шока и ответить, я мучительно умирал в ожидании приговора. Ещё никогда в жизни я не чувствовал столько страха, как перед её возможным отказом — а ведь она имела все права на то, чтобы послать меня нахер, и я бы даже не посмел за это на неё злиться.

Но девушка всхлипывает и протягивает мне правую руку с тихим «да», которое больше похоже на выдох; дрожащими пальцами извлекаю кольцо из коробочки и надеваю ей на безымянный палец, с облегчением отметив, что с размером всё-таки угадал. Едва кольцо занимает своё законное место, я вскакиваю на ноги и неистово впиваюсь в Олю поцелуем, пока на моих губах дрожит тихое и искреннее «Люблю». Девушка отвечает с не меньшим запалом, цепляясь за мои плечи как за спасательный круг, пока мы оба тонем в обжигающем поцелуе. Кажется, вокруг даже температура поднялась, пока мы пытались передать друг другу уровень наших чувств.

— Надеюсь, теперь ты перестанешь грустить и выбросишь из головы ту хрень, которая не даёт тебе нормально жить, — рвано дышу, оторвавшись от Оли.

Она удивлённо вскидывает лицо.

— Что ты имеешь в виду? — Искреннее удивление в её глазах подсказывает мне, что я — неисправимый дебил. — Так ты сделал предложение, думая, что я на тебя из-за этого…

Она отходит от меня и как-то странно смеётся — наверно, истерика.

Но я тут же возвращаю её обратно в свои объятия, потому что если не объяснить женщине всё сразу — то, чего не достаёт, она с лихвой додумает сама, и скорее всего это будет полный пиздец, далёкий от истины.

— Прежде, чем ты начнёшь фантазировать о том, чего на самом деле нет, не дашь ли мне вставить два слова? — не могу удержаться от насмешки, хотя смешного здесь — хрен да нихрена. Но Оля, вздохнув, милостиво кивает, наученная горьким опытом. Мы оба научены. — Я люблю тебя. Так, как никогда и никого не любил, потому что не умел в принципе. Я в любом случае сделал бы тебе предложение — через неделю, месяц или год кольцо всё равно сверкало бы на твоём пальце. Просто та печаль, которая застряла в твоём взгляде, гложет тебя и убивает меня, так что будем считать, что я просто нажал на кнопку перемотки.

Оля доверчиво улыбается, поворачивается в моих руках ко мне и обхватывает моё лицо ладонями.

— Какой же ты у меня балбес, — целует меня. — Кольцо здесь ни причём и свадьба тоже. Я бы не стала расстраиваться из-за этого, потому что знаю, что ты меня любишь и без всей этой мишуры. Но я всё равно буду счастлива стать твоей женой.

Улыбаюсь, как дурак, и распахиваю пальто, чтобы спрятать своего ангела от непогоды.

Ну и чтобы она была чуточку ближе.

— Тогда в чём дело?

Она нервно опускает глаза.

— Обещай, что не будешь ревновать.

Ревность — это первое, что я почувствовал, когда услышал её просьбу, хотя это было глупо, потому что я уверен в чувствах Оли и на сто процентов ей доверяю.

Киваю, и девушка вздыхает.

— Меня волнует судьба Демьяна.

Я всё же ревную, игнорируя все законы логики и собственные слова, которые секундой ранее прозвучали в моей голове.

— А что с ним не так? — спрашиваю сквозь зубы.

Оля проводит кончиками пальцев по моим сведённым судорогой скулам.

— Он страдает. Ему нужна хорошая девушка, рядом с которой он забыл бы себя самого. Но у него плохо работает радар, и я боюсь, что он не сможет сделать правильный выбор.

Я уже хотел возмутиться тем, что Демьяну далеко не семнадцать, чтобы переживать за него, когда в голове что-то щёлкает.

«Как Вероника, кстати?»

Смеюсь перед тем, как ответить, чем вызываю у Оли недоумение.

— Думаю, я знаю достойную кандидатуру для него.

Девушка смотрит недоверчиво.

— Правда?

— Правда, — киваю. — У Макса есть сестра, которая не так давно разошлась со своим мужем-придурком. Готов поспорить, что ей сейчас в тысячу раз хуже, чем твоему Демьяну.

Она качает головой.

— Это ещё ничего не значит — у плохих людей тоже есть эмоции.

— Давай пригласим их обоих на свадьбу, — предлагаю. — Ты сама убедишься в том, что я прав. В конце концов, хуже точно не будет.

Не раздумывая ни секунды, Оля кивает, и, кажется, печаль в её глазах незаметно испаряется, а я могу сосредоточиться только на том, что сейчас в моих руках уже даже не девушка, а невеста, по которой я схожу с ума.

— Что вы отмечали? — спрашивает она тихо.

— У Кира и Ксюхи скоро будет ребёнок, — хмыкаю. — Может, нам тоже стоит над этим поработать, как считаешь?

Девушка удивлённо распахивает глаза.

— Ты хочешь детей?

— А ты нет?

— От тебя — конечно, хочу.

Подхватываю её на руки, отчего Оля взвизгивает и цепляется за мою шею.

— Здесь не самое удачное место, — выдыхаю в её губы и чувствую, как она заходится мелкой дрожью.

И уношу её домой, где смогу не один раз показать, как сильно её люблю.

Неделю спустя.

— Ты нервничаешь, — смеётся Лёжа, пока я завязываю галстук дрожащими, мать их, пальцами.

От его очевидного комментария хочется что-нибудь разнести.

— Не обращай на него внимания, — фыркает Макс. — Этот олух поймёт, что к чему, только когда будет готовиться к собственной свадьбе.

— Як такому пока не готов, — качает головой Шастинский. — И вряд ли когда-то буду.

— Кристина не будет рядом с тобой на правах вечной подружки, — усмехается Костян. — Так что либо меняй что-то в своей голове, либо отпусти её.

— Да ни за что! — категорично заявляет Лёжа, и мы дружно смеёмся: в один прекрасный день он поймёт, насколько идиот, и все его слова о том, что он «не готов» рассыпятся как карточный домик.

— Поверь мне, — опускает Кир руку на моё плечо. — Когда в ЗАГСе Оля скажет «да», ты поймёшь, насколько правильное решение принял.

Фыркаю, справившись наконец с галстуком, и в сопровождении друзей, которые сегодня одеты с иголочки в непривычные для них костюмы, а так же родителей выхожу из нашей с Олей квартиры, чтобы поехать за ней в её прежний дом и забрать у семьи. Для сегодняшнего дня не только я сделал исключение: пока садился на заднее сиденье Романовского «Hyundai Santa Fe», который был украшен лентами и кольцами на крыше, смотрел, как парни рассаживаются по совсем не спортивным машинам — сегодня они все исполняли роль шафера.

К слову сказать, за руль машины, в которой находился я, сел Макс.

— Готов, Ёжик? — криво усмехнулся друг, бросив на меня взгляд в зеркало заднего вида.

— Готов, пернатый, — вернул ему подкол.

Мы дружно фыркнули, и автомобильная процессия плавно двинулась в сторону района, в котором жила моя невеста. Никаких дурацких конкурсов мне проходить не пришлось — и я, и Оля были против этих дурацких розыгрышей; просто поднимаюсь на её этаж и без стука захожу в квартиру. На пороге меня встречают её родители — с особенно тёплыми улыбками на лицах, от которых на душе воцаряется покой.

Олю нахожу в её комнате в компании двух её сестёр, и пытаюсь избавиться от ощущения, что вчера на мальчишнике я перебрал, и теперь у меня безжалостно троится в глазах. Но я с лёгкостью фокусирую взгляд лишь на своей невесте, которая сегодня по красоте переплюнула весь ангельский легион: лёгкий макияж, который сделал её взгляд выразительным и каким-то светящимся; платье до колен цвета слоновой кости, сверху отделанное кружевами, с поясом под самой грудью, а от него — свободная шёлковая ткань, чуть удлинённая сзади, которая обвивала её ноги, словно дыхание ветерка; такого же цвета туфли-лодочки на… Чёрт, как она стоит на таких каблуках?!

Глаза снова возвращаются к её лицу, и я отчётливо вижу, как она волнуется, когда дрожащей рукой поправляет распущенные, слегка завитые, волосы и снова цепляется за свой свадебный букет. А я стою как столб, не в силах двинуться с места, зачарованный её красотой. Вспоминаю ту вечеринку и один особенный момент, который наверняка помнит и она, и мои губы сами начинают двигаться, когда я вспоминаю текст ещё одной песни для неё.

— «Без тебя, родная, я не я,

Ты моя магия, ты аномалия.

С тобой хочу взлететь на небеса,

Я все построю сам под белым парусом.

И мне не нужно много слов,

Ты просто будь со мной и все.

Ведь без тебя, родная, я не я,

Родная, я не я, родная, я не я».

В комнате повисает тишина; настолько, что я слышу, как в двух шагах от меня бьётся Олино сердце — спокойно и размеренно, что совсем не вяжется со слезами, которые дрожат на кончиках её ресниц. Отмираю, наконец, и, сделав шаг в её сторону, прижимаю девушку к себе, накрыв её губы своими.

— Чёрт, а ведь я предлагал создать группу — ворчит за спиной Лёха. — Годная идея ведь была!

Это немного расслабляет присутствующих и убирает из атмосферы некое подобие предсвадебной напряжённости.

И действительно — когда в ЗАГСе Оля говорит твёрдое и искренне «да», я вспоминаю слова Романова и не могу сдержать дурацкую ухмылку: я счастлив, чёрт возьми.

Чуть позже, когда мы оба, уставшие, но довольные, сидели в ресторане в кругу родных и друзей, я наблюдал за тем, как Демьян приглашает Веронику на танец — но скорее из вежливости, чем из интереса к ней. Должно быть, его, как и всех здесь, тронула та потерянность в чистом светлом взгляде, которую не мог вытравить даже праздник в кругу знакомых. Они о чём-то разговаривали, и на его лице вновь присутствовал лишь вежливый интерес; но кое в чём Оля всё же ошиблась: его радар не барахлил — он уже давно и конкретно был сломан.

— О чём ты думаешь? — вклинивается в мои мысли голос Оли, которая сидит у меня на коленях, скинув с ног туфли и запустив пальчики в мои волосы.

— О том, что нам пора задуматься о продолжении рода, госпожа Корсакова, — усмехаюсь в ответ.

Мои истинные мысли ей знать совсем не обязательно: не хочу, чтобы она снова начала хмуриться и думать о Демьяне.

Оля закатывает глаза к потолку, но румянец на щеках выдаёт её смущение.

— Мы каждый день только этим и занимаемся, Егор.

На моём имени её голос становится каким-то мурчащим, и я готов плюнуть на все формальности и утащить её домой уже сейчас.

— Однажды ты скажешь мне те заветные два слова, которые я хочу услышать, — шепчу ей, целуя в шею.

— Однажды — обязательно, — соглашается… жена.

Поднимаю на неё глаза, в которых, наверно, уже полыхает огонь.

— Люблю тебя, мой Ангел.

— И я тебя люблю, мой Ёжик.

P.S.: через год, в феврале, Оля родила сына и дочь, как две капли воды похожих на обоих родителей — Ярослава и Еву.

Больше книг на сайте - Knigoed.net

Фильм в жанре «боевик» с Сильвестром Сталоне и Арнольдом Шварценеггером в главной роли.