Библиотека электронных книг и журналов

Библиотека электронных книг и журналов

https://load-knigi.org/

https://скачать-книги.com/

https://knigi-skachat.org/

Всегда есть новинки

Глава 1

Больно!.. В лоб будто воткнули сверло и включили дрель. Та крутит неспешно, и тупое сверло елозит по черепу, пытаясь прогрызть кость. Каждый его поворот отдается болью. Сил нет терпеть! Не могу! Вскидываю руку и пытаюсь отбросить этот садистский инструмент. Ладонь проваливается в пустоту. Никакой дрели нет. Но боль не ушла, она только усилилась. Нащупываю повязку на лбу. Я ранен? Ну, да. Мина разорвалась прямо передо мной, и осколок, видимо, угодил в лоб. Поскольку голова забинтована, то я в госпитале. Меня оперировали? Давно?

Боль не дает связно думать, она изматывает и лишает сил. Нужно звать сестру, пусть вколет промедол! Шарю рукой по стене — здесь должна быть кнопка вызова. Но стена гладкая и холодная. Нет ни кабелей, ни трубок для подвода кислорода. Странно. Где я? Некогда гадать — боль все сильнее. Пытаюсь позвать сестру голосом. Из горла вылетает какой-то сип. Да что ж это такое? Я умру от болевого шока! Инстинктивно кладу руку на пылающий лоб. Из ладони льется мягкое тепло, оно гасит пожар в голове. Боль, недовольно ворча, отступает, и я, измученный, засыпаю…

Открываю глаза. Светло. Надо мной высокий беленый потолок. С него на сером проводе свешивается большая лампочка в черном патроне. Провод тянется по потолку и сбегает по стене к такому же черному включателю архаичного вида. Наружная проводка в госпитале? Странно. Осторожно, опасаясь приступа боли, приподнимаю голову. Это удается. Боль более не вгрызается в череп, она словно затаилась. Осматриваюсь. Я лежу на койке в просторной и светлой комнате. Других кроватей не наблюдается. В углу стоит шкаф древнего вида со стеклянными дверцами. Неподалеку от него — стол, накрытый белой простыней. Рядом с койкой — высокая тумбочка. Возле нее на стуле сидит девушка. Одета в странное платье. Длинные рукава, воротник под горлышко, подол закрывает колени. Ниже не видно. Девушка спит, положив щеку на сложенные на тумбочке руки. Некоторое время рассматриваю ее. Юное, милое лицо, конопушки вокруг вздернутого носика. Это кто?

«Оленька, — всплывает в голове ответ. — Ее императорское высочество Ольга Александровна Романова, наследница престола Российской империи». Что за хрень? Какая, нафиг, империя, ее век, как не существует?! «Это в твоем мире, — монотонно бубнит в голове тот же голос. — Здесь она есть, и ведет войну с Германией. И ты более не Игорь Олегович Иванов, майор медицинской службы Российской армии. Тот погиб в Сирии, а твое сознание перенеслось в другой мир в тело умершего от перитонита вольноопределяющегося Валериана Витольдовича Довнар-Подляского, обедневшего аристократа из шляхтичей, карточного шулера и немецкого агента. О последнем здесь не знают, к счастью для тебя. Ты застрелил немецкого резидента, который прибыл в Минск, чтобы встретиться с Довнар-Подляским, и забрал у него расписку о получении денег от немецкого Генерального штаба. Выкрутился. А еще отличился при обороне лазарета от немецких драгун, прославился, как хирург, который спас командующего фронтом и сотни других раненых. Ты тут знатно накуролесил. Вызвал гнев императрицы, слив местному репортеру информацию о скверной организации медицинской помощи в армии, зато вылечил ее дочь. У вас ней любовь. Ради тебя из Москвы приехала. Судя по всему, ночь сидела у твоей постели, пока сон не сморил…»

Голос продолжает бубнить, и передо мной в красках и образах предстает все, что я успел натворить в этом мире. А натворил я немало.[1] Мне становится нестерпимо стыдно, и губы невольно начинают шептать молитву:

— Пресвятая Владычица моя Богородице, святыми Твоими и всесильными мольбами отжени от меня смиренного и окаянного раба Твоего уныние, забвение, неразумение, нерадение, и вся скверная, лукавая и хульная помышления от окаянного моего сердца и от помраченного ума моего; и погаси пламень страстей моих, яко нищ есмь и окаянен. И избави мя от многих и лютых воспоминаний и предприятий, и от всех действ злых свободи мя…

— Валериан?!.

Мой шепот пробудил девушку, она смотрит на меня испугано. Какие большие у нее глаза! И красивые…

— Здравствуй, Оленька!

— Слава Богу! Узнал, наконец.

Оленька склоняется и прижимается к моей щеке своей. Затем целует меня.

— Колючий! Прикажу тебя побрить.

Она выпрямляется и смотрит на меня с улыбкой. В ее взоре… Не помню, когда в последний раз на меня смотрели с такой нежностью. В глазах начинает щипать.

— Что ты?!

Извлеченный из рукава платочек аккуратно промокает влагу в уголках моих глаз.

— Это от радости, Оленька. Счастлив тебя видеть.

— И я счастлива. Как твоя рана?

— Ночью сильно болела. Но я исцелил себя. Вот! — вытягиваю руку. Над ладонью появляется и спустя несколько мгновений исчезает золотисто-зеленоватое свечение. — Помнишь, как лечил тебя?

— Конечно! Я все помню, — кивает она и краснеет: — Тебе было больно, а я спала.

— Я могу исцелить себя сам.

— Все равно стыдно, — крутит она головой. — Плохая из меня сиделка.

— Не убивайся так. Ты здесь, а для меня это лучшее лекарство.

Ее щеки розовеют от удовольствия.

— Ох, Валериан! Напугал ты меня. Сначала это ранение. А вчера… Ты говорил так странно. Называл себя Ивановым, майором медицинской службы Российской армии. Какой майор? Нет в армии такого чина.[2] А еще утверждал, что у тебя взрослая дочь, которая учится в Московском университете…

М-да, снова накуролесил.

— И меня не узнал. Загряжский упредил меня, что после ранения в голову человек может вести себя странно. Славно, что ты оправился, а все сказанное вчера не более чем бред.

Глаза ее смотрят испытующе. Объяснение готово, стоит мне кивнуть, и Ольга обрадуется. Досадный прокол спишут на ранение и забудут. Мы вернемся к прежним отношениям. Но я не хочу ей лгать. Без вранья прожить невозможно, даже стремиться к этому не стоит. Врачей специально учат лгать — почти как артистов. Это необходимо — в ряде случаев больным не следует знать правду. Хороший врач врать умеет, чем и пользуется. Совесть его не мучит. Вранье входит в привычку, и используется не только на работе — профессиональная деформация личности. Все врачи циники, и я — тоже. Без этого не выжить. Но Ольге я врать не хочу, да и глупо. Она не забудет того, что слышала. Придет время, сопоставит с другими фактами… Девочка умная. Надо сдаваться.

— Это не бред.

— Валериан?!

Какие большие у нее глаза!

— Не буду сейчас ничего говорить — все равно не поверишь. Нужны доказательства. Следует запросить в штабе седьмой дивизии бумаги вольноопределяющегося Валериана Витольдовича Довнар-Подляского. Они остались там, когда меня перевели в зауряд-врачи. В лазарет пришла только выписка. Сможешь?

— Я наследница престола! — расправляет плечики Ольга. — Велю — и доставят. А что там?

— Увидишь. Принесешь — поговорим.

Она недовольно хмурится и встает.

— До свидания.

Сухой кивок, и Ольга выходит из палаты. Кажется, обиделась. Ну, и пусть. Легче будет расстаться. Правды мне не простят, ну, и пусть! Жить не по лжи трудно, но радостно. И тогда «многая и лютая воспоминания» не будут мучить меня.

В палату заходят два санитара. Один несет тазик с водой. На плече его — полотенце. У второго в руках какая-то корзинка. Без лишних слов, санитары ставят ноши у кровати и сдергивают с меня одеяло. Снимают белье и принимаются мыть — то есть обтирают влажным полотенцем. Действуют быстро и умело. Меняют белье, один из санитаров достает мыло, помазок и опасную бритву. Через пять минут я побрит, чист и свеж.

— Спасибо, братцы!

— Ништо, ваше высокоблагодие! — кивает тот, что меня брил. Он невысок, кряжист, с пышными усами. — Дело привычное. Нешто мы своего дохтура не доглядим?

Уходят. Следом в палату впархивает сестра милосердия в белом фартуке с красным крестом на груди. Волосы закрывает белая косынка. В руках у сестры — поднос. На нем фарфоровая чашка, из которой струится пар. Лицо знакомое. Лиза? Она. Полякова ставит поднос на тумбочку.

— Здравствуйте, Елизавета Давидовна!

— И вам здравствовать, Валериан Витольдович! — кивает она. — Вот, кушать принесла. Бульон с гренками.

Она садится на стул и перемещает поднос себе на колени.

— Позвольте я сам.

— Не позволю! — она крутит головой. — Вы тяжело ранены и должны лежать. Так сказал доктор.

— Я сам врач.

— Но мы не в операционной, это там вы могли командовать. Здесь начальница я, — ее губы трогает улыбка. Выглядит Лиза непреклонно. — Лежите!

Подчиняюсь. Мне кладут салфетку на грудь. Лиза, поочередно зачерпывая ложкой из чашки, начинает меня кормить. Вкусно! Не помню, когда я в последний раз ел бульон. Кажется, на войне «трех восьмерок».[3] Кухня там подкачала, и мы разводили в кипятке бульонные кубики. Химия, щедро приправленная солью… А вот этот бульон варили из курицы, которая утром кудахтала. Нежный, мягкий вкус, оттеняемый свежеподжаренными гренками. Хлеб здесь невероятно вкусен, никакого сравнения с тем, что я ел в своем мире. Не научились здесь химию в продукты добавлять, и, дай бог, не научатся. Не будет «эффективных менеджеров», для которых главное прибыль, а не здоровье людей. Эта сволочь за копейку задавится, а то, что люди от химии болеют, им плевать. Человеколюбие бизнесу не свойственно — мешает зарабатывать деньги. Индустрия контрафактных продуктов и напитков в оставленной мной России мощная. Не от хорошей жизни люди стали печь хлеб сами и гнать самогон. Я его, кстати, пил. Водка из магазина рядом не стояла. Да что водка? Дешевое виски из супермаркета — пойло по сравнению с домашним самогоном, выгнанным по правильной технологии и с любовью. Хорошо, что ром не подделывали — не самый популярный напиток. А вот с коньяком было беда…

Бульон закончился, вкусно, но мало. Добавки я решил не просить — все равно не дадут. Лиза промокает мне губы салфеткой и перемещает поднос на тумбочку. Уходить явно не собирается.

— Спасибо, — благодарю я. — Давно не ел.

— Некоторым стоило позаботиться! — сердито говорит Лиза. — А то гонит всех из палаты, а подумать, что раненый голоден, не удосужилась.

Ясно, на кого этот наезд. Ситуация! Оказаться между ревнивицами… Хотя с Ольгой у меня, наверное, все. Не станет она связываться с мутным попаданцем. Жениться на Лизе? Она меня любит, и женой будет хорошей. Евреи умеют воспитывать дочерей, семья для них главная ценность. Неплохая мысль. Буду ухожен и досмотрен. Отцу Лизы плевать на мое попаданчество. Он предприниматель и ценит людей дела. Я хороший хирург, по местным понятиям — гениальный. Тесть купит мне клинику, буду лечить людей. Обзаведусь детьми, и на семейных праздниках буду танцевать «семь сорок». Большие пальцы в проймы жилета — и пошел. Пам, опа-опа-опа; пам, опа-опа-опа; пам, опа-опа-опа; пам-тара-пам-пам!.. Я невольно представил себе эту картину и засмеялся.

— Что с вами, Валериан Витольдович! — испугалась Лиза.

— Ничего, — успокоил я. — Просто на душе хорошо. Я жив, рана не беспокоит, меня накормили, а рядом сидит девушка неизъяснимой красоты. Отчего не радоваться?

Лиза раскраснелась.

— Я тоже рада, — говорит, придя в себя. — Хотя раньше плакала. Как узнала, что вас ранили…

Договорить она не успевает. Дверь распахивается, в палату входят двое в мундирах военных чиновников. Один из них грузен, у второго — очки с круглыми стеклышками. Знакомые лица! Загряжский Филипп Константинович, начальник госпиталя, и Николай Нилович Бурденко, главный хирург Белорусского фронта. При виде посетителей Лиза вскакивает.

— Покормили? — интересуется у нее Загряжский.

— Да! — отвечает Лиза.

— Тогда оставьте нас!

Лицо Лизы выражает недовольство, но спорить она не решается; молча забирает поднос и скрывается за дверью. Гости подходят к койке.

— Здравствуйте, Филипп Константинович и Николай Нилович!

— И вам здравствовать! — бормочет Бурденко, по-хозяйски устраиваясь на стуле. Загряжский остается стоять. Ай-ай-ай! Никто стульчик начальству не поднес. В моем мире такого бы не простили, а здесь почти генерал стоит и не выражает недовольства.

— Как чувствуете себя, Валериан Витольдович? — продолжает Бурденко.

— Хорошо.

— Голова болит?

— Ночью было. Но я справился. Вот этим.

Протягиваю руку и зажигаю над ладонью свечение.

— Все ваши фокусы, — бурчит Бурденко. Хирург-практик, он со скепсисом относится к чудесам. Я его понимаю — сам такой. Но что есть, то есть. — Посмотрим! — Бурденко достает из кармана слуховую трубку. — Нуте-с…

В следующие пять минут меня выслушивают, выстукивают и щупают. В завершение Бурденко разматывает на моей голове бинт и исследует операционный шов.

— Странно, — бормочет под нос. — Оперировал третьего дня[4], а рана почти зажила. Воспаления нет. Удивительно.

Благоразумно молчу.

— Неплохо, очень даже неплохо.

Бурденко бинтует мне голову обратно.

— Мне можно вставать? — интересуюсь.

— Что вы! — Бурденко крутит головой. — После проникающего ранения в мозг? Осколок я достал, отверстие в черепе закрыл, рана заживает, но что там внутри, неизвестно. Мозг — темное дело. Постельный режим, голубчик! Причем, строгий.

— Благодарю, Николай Нилович! Спасли вы меня. Можно сказать: вырвали из лап смерти.

Звучит пафосно, но здесь этого не стесняются.

— Это мой долг, Валериан Витольдович! Что вам объяснять? Сами оперируете, — он встает и поворачивается к Загряжскому. — С вашего позволения удалюсь. Раненый попечения не требует, а у меня дела.

— Спасибо, Николай Нилович! — благодарит Загряжский.

Бурденко кивает и уходит. Выглядит он недовольно. Понимаю, от чего. Главного хирурга фронта оторвали от дел ради какого-то раненого. Осмотреть меня мог и обычный врач, но я привилегированный больной. Не потому, что меня с Загряжским и Бурденко связывают добрые отношения, отнюдь. На меня положила глаз наследница престола, а это выводит недавнего зауряд-врача в число вип-персон.

Загряжский устраивается на стуле.

— Чем могу быть полезен, Валериан Витольдович? Есть просьбы, пожелания?

Дожил! Начальник госпиталя, статский советник, интересуется у начальника медсанбата и надворного советника его пожеланиями. Это если бы генерал в моем мире спрашивал о том же подполковника. Впрочем, был бы я зятем Путина… Или хотя бы кандидатом в зятья.

— Благодарю, Филипп Константинович, ничего не нужно. Если только газет. Хочу знать, чем живет Отечество.

— А вам можно? — Загряжский задумывается.

С одной стороны просьба невинная. С другой — перед ним раненый в голову. Неизвестно, как подействует на его поврежденный мозг чтение. Профессор Преображенский в «Собачьем сердце» запрещал прикасаться к советским газетам перед обедом. Но здесь империя, а я уже поел.

— Распоряжусь, — наконец решает Загряжский. — Поправляйтесь, Валериан Витольдович!

Встает и уходит. Остаюсь один, скучаю. На душе погано, думать не хочется. Как скоро Ольге доставят документы? Штаб седьмой дивизии — у линии фронта. Если послать курьера обычным порядком, за день не управится. До этого Ольгу не увидеть, а хочется. Очень…

Открывается дверь, и в палату впархивает Лиза. В руках ее стопка газет.

— Филипп Константинович велел вам почитать! — сообщает довольно.

Ой, ли? Наверняка — просто отнести, но Лиза повеление переиначила. Появилась возможность находиться подле предмета обожания и быть ему полезной. Спорить не стану. Будет у меня живая аудиокнига.

Лиза устраивается на стуле.

— Сначала вести с фронтов, — заказываю тему.

Лиза читает. На фронте затишье, даже о перестрелках не сообщают. Хорошая весть: немцы не знают о предстоящем наступлении, иначе зашевелись бы. Или я не прав? Историю Первой Мировой войны знаю неважно. Помню, что с соблюдением секретности в Российской императорской армии дела обстояли плохо, а вот немцы были сильны в разведке. Не уверен, что здесь иначе, потому в записке Брусилову напирал на соблюдение секретности. Внял ли он этому? А если внял, то удалось ли секретность соблюсти? Германская шпионская сеть в Минске разгромлена, и я этому поспособствовал. Но шпионы есть и в Москве, не могут не быть. Вдруг пронюхали?

— Валериан Витольдович, вы не слушаете меня! — внезапно говорит Лиза.

— Извините, задумался.

— Может, хотите отдохнуть?

— Нет. Прочтите про международные дела.

— Вести из-за границы?

— Именно. Что там в мире? Английская принцесса замуж не вышла?

— Нет, вроде, — Лиза шуршит газетами. — Да и рано ей — восемнадцати нет. А что это вас интересует?

— Посвататься собираюсь.

Секунду Лиза изумленно смотрит на меня, а затем прыскает.

— Ох, Валериан Витольдович! — она вытирает выступившие слезы. — Ну, вы и шутник!

— Считаете, не достоин? — держу покер фейс.

— Что вы?! — спохватывается она. — Это она вас не достойна. Какая-то английская селедка. А вы… Вы… — она не находит слов и внезапно склоняется надо мной. Газеты летят на пол. В следующую миг меня чмокают в губы. Лиза тут же выпрямляется. Грожу ей пальцем.

— Извините, Валериан Витольдович, не сдержалась, — делано смущается Лиза, но в глазах прыгают бесенята. Охмуряет, дщерь Израильская! Вон как смотрит. И глазищи у нее — утонуть можно!

— Я, пожалуй, отдохну, Елизавета Давидовна. В сон клонит. Только вы не сидите здесь, а то мне беспокойно.

Лиза поджимает губы, но послушно встает. Достает из кармана фартука серебряный колокольчик и ставит его тумбочку. Тот успевает издать мелодичный звон.

— Если что, позвоните! Буду неподалеку.

Ушла, про газеты забыла. Свешиваюсь с койки и подбираю их с пола. Некоторое время листаю листы рыхлой бумаги. Ничего интересного. Империя живет своей жизнью, и ей нет дела до раненого в голову попаданца. Это, пожалуй, хорошо. В юности хочется стать знаменитым, чтобы тебя все знали и восхищались, с возрастом приходит понимание: суета сует. Чем меньше тебя знают, тем более свободен ты в своих действиях.

Бросаю газеты на пол — спать хочется…

* * *

— Немедленно выйди отсюда!

— И не подумаю! Я сиделка и должна быть подле раненого.

— Без тебя найдется, кому сидеть!

— Знаю я, как вы тут сидели. Раненого даже не покормили.

— Он не просил.

— А самой догадаться? Плевать вам на Валериана Витольдовича! Вы не знаете, какой он человек!

— А ты знаешь?

— Лучше вас! Он меня от разбойников отбил, медицине учит. Мы с ним стольких прооперировали. Вам этого не понять!

— И не собираюсь! Выйди, не то позову санитаров, и они выбросят тебя из госпиталя. Отправляйся в кагал, где тебе самое место. Нечего разевать рот на моего жениха!

— Это, с каких пор, он жених?

— С таких. Тебе знать не положено…

Открываю глаза. У койки в позах боевых петухов стоят Ольга и Лиза. Лица раскраснелись, кулаки сжаты, сейчас вцепятся друг другу в волосы. Этого еще не хватало!

— Девочки, не ссорьтесь!

Соперницы оборачиваются ко мне. Глаза горят, лица выражают решимость нанести побои и прочие телесные повреждения. Сейчас попаду под раздачу.

— У меня от ваших криков голова разболелась.

Проняло. Смутились.

— Елизавета Давидовна, оставьте меня с ее императорским высочеством. У нас важный разговор. Видите, у нее папка?

Ольга и вправду прижимает локтем к боку папку из серого картона. Лиза раздувает ноздри — красивый у нее носик! — презрительно фыркает и уходит с гордо поднятой головой. Ольга провожает ее многообещающим взглядом. Не хотел бы я, чтоб на меня так смотрели — Лизу надо спасать. Ольга поворачивается ко мне.

— Что тут происходит? Не успела отвернуться, как эта фифа уже подле тебя. Ты ее позвал?

— Не виноватый я! Она сама пришла.

Шутку не заценили — Ольга не видела этого фильма. Поджала губы и сверлит меня взглядом.

— Я ранен, доктор прописал мне постельный режим. Сиделок выбирать не могу. Кто приходит, тот и сидит.

— И она не замедлила этим воспользоваться. Что у тебя с ней?

— Ничего. Сидела, газеты читала, — указываю на сложенную на тумбочке стопку. Лиза их подобрала с пола. — Я не виноват, что некая девица испытывает ко мне чувства. Повода этому не давал.

— Ладно! — Ольга кивает, подходит к койке и устраивается на стуле. — С ней я позже разберусь. Для начала — с тобой! — она кладет папку на колени и развязывает тесемки.

От ее тона ежусь. Сейчас меня распнут и будут тыкать копьем. И никто не виноват — сам напросился.

— Здесь все твои бумаги, — Ольга достает из папки листы. — Нашлись в архиве медицинского управления фронта. Их переслали туда после того, как тебя перевели в лазарет.

М-да, не подумал.

— Хорошо, что никто не удосужился в них заглянуть. Я это специально узнавала. Смотри! — Ольга протягивает мне лист.

Так… Немецкий язык, готический шрифт. Секретарь ректора Берлинского университета свидетельствует своей подписью, что подданный Российской империи Валериан Довнар-Подляский окончил два курса факультета философии. В науках успевал не шибко, что не удивительно. Некогда моему донору было учиться, он в казино в карты играл.

— Ты говорил, что учился медицине в Мюнхене, — тоном прокурора продолжает Ольга. — Оказалось, что в Берлине и философии. Как это понимать?

— Я врал.

— Почему?

— Позже объясню. Давай другую бумагу.

Огласите весь список, пожалуйста! Интересно знать компромат на себя. Да и объяснение хочется оттянуть. Меня потряхивает. Ольга супит брови, но сдерживается. Забирает у меня свидетельство и протягивает следующий листок. Что тут у нас? Прошение Довнар-Подляского о зачислении его полк вольноопределяющимся. Аккуратные, ровные строчки, стандартный текст. Что с этим не так?

— Почерк не твой, — говорит Ольга, забирая у меня прошение. — У меня есть твои письма. Вот это, — трясет она листком, — писал другой человек.

— Это все?

— Да. Тебе мало? Изволь объясниться!

— Пожалуйста. Как ты уже поняла, я не Довнар-Подляский.

— А кто?

Ольга не ждала такого ответа и, похоже, растерялась.

— Майор медицинской службы Российской армии Игорь Олегович Иванов. Человек из другого мира и времени.

— Как это может быть? — бормочем она. — В деле есть твоя карточка. На ней ты в мундире вольноопределяющегося. Карточка засвидетельствована печатью.

На нее жалко смотреть, но мне сейчас не до чувств.

— Как это произошло, не знаю. Майор Игорь Иванов погиб в ходе минометного обстрела в Сирии осенью 2017 года. Вольноопределяющийся Довнар-Подляский умер от перитонита в лазарете седьмой дивизии. Помнишь, я рассказывал, как его отнесли в кладовку и накрыли простыней? Начальник лазарета, покойный Николай Карлович Рихтер, засвидетельствовал смерть. Однако пациент ожил, только не Довнар-Подляским, а Ивановым. Бог ли тому поспособствовал, либо дьявол, но мое сознание переместилось в тело вольноопределяющегося и оживило его.

— Этого не может быть!

— Может. От того и все странности моего поведения. Я ничего не знал о прежней жизни Довнар-Подляского, потому придумал, что потерял память. В том мире я был врачом, а поскольку ничего другого не умею, сочинил историю об учебе в Мюнхенском университете, и о том, как бежал, не забрав оттуда свидетельство об обучении. С Германией у нас война, проверить трудно, если вообще возможно. Мне довелось побывать в Мюнхенском университете в той жизни, ездил на стажировку. В своем мире я был неплохим хирургом, а поскольку он отстоит от вашего на век вперед, медицинская наука продвинулась далеко. Отсюда мои знания и мастерство, которые поражают коллег. Как сама понимаешь, недоучившийся студент столько знать не может.

— А это твое свечение? Оно было и в твоем мире?

— Там этого нет ни у кого. Не знаю, почему здесь проявилось. Возможно, это дар от того, кто переместил меня в тело умершего вольноопределяющегося. А теперь сама посуди: мог ли я говорить правду о том, что произошло? Меня бы признали сумасшедшим и поместили бы под присмотр.

— А ты случайно…

— Нет. Понимаю, что звучит не убедительно. Все сумасшедшие утверждают, что они здоровы. Но они выдумывают себе иллюзорный мир или личность. Мои слова подтверждаются делами. Я спас от верной смерти генерала Брусилова, здесь он бы неизбежно умер. Ваши хирурги не умеют сшивать разорванные артерии. Вернее, не умели, теперь я их научил. Я прооперировал Алексеева, удалив главнокомандующему простату неизвестным здесь способом. У нас этот метод появился к концу двадцатого века. Я предложил новую методику организации помощи раненым, взяв ее из существующей в моем мире. Ну, другие мелочи. Песни, которые здесь не знают, непривычные слова и выражения. Помнишь, ты удивлялась?

— Да, — улыбнулась Ольга. — «Задрали эти интенданты!» Я недоумевала: как интенданты могут задрать? Они же не медведи… — она задумалась. — Сколько лет тебе там было?

— Сорок пять. Почти…

— Ты говорил про дочь.

— Ее зовут Даша. Ей двадцать лет. Учится в МГУ на факультете фундаментальной медицины.

— У вас женщины учатся на докторов?

— Скажу более: в моем мире врач — преимущественно женская профессия. Исключение — хирурги. У нас женщины имеют равные права с мужчинами.

— А кто ведет дом и воспитывает детей?

— Оба супруга. Но наш быт во многом механизирован. Масса устройств, облегчающих домашнее хозяйство. Стиральные машины, холодильники, умные плиты и многое другое. В магазинах продаются замороженные продукты, которые достаточно разогреть. Да и детей в наших семьях не много. Обычно двое, а то вовсе один. Три — уже редкость.

— Удивил. А мать Дарьи?

— Мы в разводе. Она ушла от меня к богачу, миллионщику по-вашему.

— Ты был беден?

— Не богат. Жил на жалованье военного врача. Но у меня имелась собственная квартира и автомобиль.

— Автомобиль?

— У нас они не роскошь, как здесь. Даже рабочий, может позволить себе взять кредит в банке и купить машину. Автомобилей столь много, что они загромождают улицы и дворы. В больших городах утром и вечером случаются пробки, тогда автомобили едва движутся.

— У тебя была красивая жена?

— Наверное. Не хочу говорить о ней. Мы плохо расстались. Был суд, который оставил мне дочь. Я растил ее один.

— Ты ее очень любил?

— Для меня не было человека роднее.

— Я похожа на нее?

— Нет. Совершенно разные.

Ольга довольно улыбается. Интересно, почему?

— Мы еще поговорим о твоем мире. А сейчас мне нужно подумать.

Она кладет бумаги на тумбочку, встает и начинает мерить палату быстрыми шагами. Наблюдаю за ней, мысленно трепеща. Суд удалился в совещательную комнату для постановки приговора. Каким он будет? Тюрьма, сумасшедший дом или ссылка в Сибирь? Я согласен на фронт… Внезапно Ольга останавливается и бежит ко мне. В следующий миг меня целуют и прижимаются щекой. Потрясенно глажу ее по плечикам. Приговоренного к смерти помиловали на эшафоте.

— Валериан! Любимый…

— Я не Валериан.

— Я привыкла к этому имени и не хочу звать тебя по другому. Тот человек умер, а этот воскрес. Я полюбила его.

— Довнар-Подляский был плохим человеком. Мот, кутила, карточный шулер.

— Откуда тебе это известно?

Серые глаза смотрят изумленно.

— Узнал от немецкого резидента. Во время учебы Довнар-Подляского завербовала германская разведка.

— Та-ак! — Ольга оставляет меня и усаживается на стул. — Час от часу не легче. Продолжай! Как ты поступил?

— Застрелил резидента, обставив это как самоубийство. В газетах было сообщение о разоблачении шпионской сети немцев в Минске, хвалили жандармов. Только это ложь — никого они не разоблачили. В папке резидента имелись расписки от завербованных агентов. Я оставил их на столе, забрав свою. Полиция нашла и сообщила жандармам. Тем оставалось только арестовать шпионов.

— Вот как? Мы с этим разберемся. Какие еще сюрпризы меня ждут?

— Более никаких. Этот последний.

— Хорошо! — Ольга встряхивает головой. — А теперь слушай меня! Сегодня я уезжаю в Москву и забираю тебя с собой. Будешь жить подле меня во дворце. Там поговорим и решим, как поступать дальше.

— А как же медсанбант?

— Обойдется без тебя! Военных врачей в империи много, а вот человек из другого мира один. Я не дура, чтобы позволить тебе рисковать впредь. Хватит! Твое ранение — это знак. Готовься к поездке. И не беспокойся! Я сумею обеспечить за тобой надлежащий уход. И чтоб никаких посторонних девиц! — она сжала кулаки.

— Как скажешь.

— Обещаешь меня слушаться?

— Обещаю.

Она довольно улыбается и гладит меня по щеке.

— Знаешь, — говорит задумчиво, — я думала над тем, почему полюбила тебя. Ты был странным. Молодой, приятной наружности, но совершенно не похожий на сверстников. В тебе ощущалась непривычная для твоего возраста мудрость. Это было тайной, которая привлекала. Я рада, что она открылась. Иметь рядом с собой зрелого мужчину в юном теле, к тому же гениального врача, пришедшего из будущего, человека, который столько знает и умеет… Мне невероятно повезло!

Даже так? Ольга встает.

— Оставляю тебя ненадолго — необходимо дать распоряжения об отъезде. Но если, воротясь, найду здесь эту еврейку, она отправится в Сибирь — вместе с семейством! Так ей и скажи!

— Непременно!

— Вот так! Начинай слушаться!

Она поворачивается и выходит из палаты. Откидываюсь на подушку. Кажется, влип. Может, следовало промолчать?..

Глава 2

— Папа, она увезла его! Насовсем!

— Успокойся, Лиза! Присядь!

Поляков вышел из-за письменного стола и указал дочери на диван. Подождал, пока та устроится, и присел рядом.

— А теперь рассказывай! Кто увез, кого и куда?

— Наследница — Валериана Витольдовича в Москву.

— Какая наследница? Чья?

— Императрицы Марии Алексеевны.

— Ее императорское высочество Ольга Александровна? Она приезжала в Минск?! Зачем?

— За Валерианом. Для начала приказала убрать меня от него, а потом и вовсе забрала. С-сука!

— Не говори так, Лиза, в отношении членов императорской семьи! Могут услышать. Где ты набралась таких слов?

— В госпитале. Там же солдаты лежат.

— Говорил тебе: не ходи к этим гоям!

— Сам знаешь, зачем я пошла в госпиталь. Вернее, за кем.

Лиза всхлипнула.

Поляков обнял дочку и погладил ее по спине.

— Не надо, милая! Тебе это не к лицу.

— Что делать, папа?

— Для начала перестать плакать и рассказать все отцу, — Поляков чмокнул дочку в висок. — Зачем ее императорскому высочеству понадобился Довнар-Подляский?

— Говорит, что жених. Когда только успела?!

Лиза сжала кулаки.

— Кхе! — Поляков прочистил горло. — Валериан Витольдович — жених наследницы престола? Я не ослышался?

— Нет. Она сама так сказала.

— Неожиданно, — Поляков покачал головой. — Кто бы мог подумать?

— У меня сердце кровью обливается!

— Послушай своего старого отца. У русских есть пословица: «Плетью обуха не перешибешь». И еще: «Не руби дерево не по себе». Смирись.

— Не желаю! Я люблю его! — Лиза топнула ногой, обутой в сафьяновый ботиночек.

— Ой, вей! — Поляков развел руками и заговорил на местечковом диалекте: — На кого ты тупаешь? На родной папа, который тебе кушает и пьет?

— Прости! — Лиза шмыгнула носом и уткнулась лбом отцу в плечо. — Сама не знаю, что говорю.

— Посиди!

Поляков встал и отошел к буфету. Обратно вернулся с бокалом. В нем плескалась янтарная жидкость.

— Выпей!

— Что это?

— Коньяк.

— Он же крепкий!

— Тебе поможет.

Лиза взяла бокал и осушила его одним глотком. Поляков покачал головой, забрал опустевшую емкость и поставил ее на стол. Затем подсел к дочери.

— Полегчало?

— Да, — сказала Лиза и вздохнула.

— А теперь давай поговорим. С императорской семьей нам тягаться не с руки. Кто мы по сравнению с ними? Понимаю, что обидно, но ты глянь на ситуацию с другой стороны. Шляхтич ухаживал за тобой?

— Даже не пытался. Чурбан польский!

— Значит, при любом раскладе получить тебе его не светило. Если предполагаемый компаньон не желает иметь с тобой гешефт, заставлять бесполезно. Я это, как купец, знаю. Лучший выход — поискать другого. Нередко это приносит барыш больший, чем ты имел бы в первом случае.

— О каком гешефте ты говоришь?! А как же любовь?

— Любовь приходит и уходит, а расчет остается. Если он правильный, конечно. Мне жену выбирал отец. Я пробовал возражать, а он сказал: «Запомни, Давид! У меня за плечами долгая жизнь, и мне лучше видно, кто составит счастье моему сыну». Меня женили на девушке, которую я не знал до свадьбы. И что? Она родила мне трех сыновей и красавицу дочь, — Поляков вновь чмокнул Лизу в висок. — За сорок лет я ни разу не пожалел, что отец дал мне Циту. Она настоящее сокровище. Умная, работящая, заботливая, замечательная мать и жена. Ты будешь такой же. Я найду тебе жениха.

— Не нужно, папа! Я не хочу замуж.

— Чем же станешь заниматься? Продолжишь ходить к гоям? Выносить за ними горшки?

— Я их не носила, Валериан обучал меня медицине. Мне она нравится, и я хочу учиться дальше. В Москве открыли курсы для женщин — готовят хирургических сестер и фельдшериц. По случаю военного времени программа ускоренная. Потому берут с полным курсом гимназии, а также с опытом работы в медицинском учреждении. У меня он есть. Нужную рекомендацию в госпитале дадут.

— Зачем это тебе, Лиза?

— Мне так хочется. К тому же Валериан говорил, что женщине хорошо иметь профессию.

— Этот гой сбил тебя с истинного пути!

— Послушай меня, папа! Времена меняются. Валериан говорил: человек может потерять все. Деньги, дом, семью и даже Отечество. Но если у него есть профессия, человек не пропадет. У него всегда будет кусок хлеба и крыша над головой.

— Этот гой мудр.

— Потому я его полюбила, — вздохнула Лиза.

— Скажи! — Поляков пристально посмотрел на дочь. — Ты хочешь в Москву, потому что там шляхтич?

— За кого ты меня принимаешь, папа?! — Лиза поджала губы. — Думаешь, буду бегать за ним? Караулить у Кремля? Я Полякова! Мои предки выбились из нищеты, им никто не помогал. У нас не было поместий и фамильных богатств — мы всего добились трудом. Пусть мы не дворяне, но нам есть чем гордиться!

«Умница! — подумал Поляков. — Моя дочь!»

— Хорошо, — сказал вслух, — поезжай. Жить будешь у Натана. Я напишу ему. Брат обрадуется племяннице. Он тебя любит.

— И я его. Дядя добрый, тетя Хая — тоже. Она обожает кормить, — Лиза засмеялась.

— Вот договорились! — кивнул Поляков. — Иди, собирай вещи. Матери я сам скажу. Поедешь не одна. Тебя будут сопровождать, пока не передадут на руки брату.

— Спасибо, папа! — Лиза чмокнула отца в щеку и выпорхнула за дверь.

Поляков проводил ее взглядом, затем встал и прошелся по кабинету. «Пусть едет, — решил после раздумий. — Не получится, вернется домой. Если выйдет, в семье Поляковых будет врач. Этот гой прав: времена меняются, и профессия дочке не помешает. К тому же это Москва. Много аристократов, чиновных людей и офицеров, а Лиза красавица. Глядишь, найдет доброго мужа. Не может не найти! Выбирать она умеет. Чуть не отбила жениха у цесаревны. Это ж надо! Кому рассказать — не поверят, — Поляков улыбнулся. — Наша кровь!»

Он вернулся за стол, и некоторое время читал приготовленные секретарем бумаги. Но работа не шла. Мысли крутились вокруг состоявшегося разговора. «Надеюсь, она не станет искать встречи со шляхтичем? — думал Поляков. — Обещать-то она обещала, но чувства к нему не прошли. Это может кончиться плохо. В Кремле не поймут».

Подумав, Поляков пришел к выводу, что опасается зря. Лиза не из тех, кто будет бегать за мужчиной, как собачка за хозяином. Она гордая. Это не исключает, правда, случайной встречи: жить-то будут в одном городе. Но Москва большая, а пути у курсистки и жениха цесаревны разные. Придя к этому выводу, Поляков успокоился. Он не представлял, насколько ошибается…

* * *

— Как это понимать, дочь? Мало того, что ты притащила любовника в Москву, так еще поселила его во дворце!

— Он мне не любовник, мама!

— А кто?

— Жених.

— Женихом его могу признать только я.

— Так признай.

— Никогда!

— Успокойся, мама! Давай поговорим, — Ольга указала на кресло. Мария подумала и присела. Дочь устроилась напротив. — Валериан упреждал, что ты будешь недовольна его появлением во дворце. Что не простишь ему разговора, который состоялся у вас в Минске. Ведь он вынудил тебя поступить вопреки твоему желанию. Монархи такого не терпят.

«А он не глуп», — подумала Мария.

— В ответ я сказала, что у меня умная мать.

— Спасибо! — съязвила Мария. — Польщена.

— Это правда. Давай разберемся. Почему тебе не нравится Валериан?

— Он наглый и беспардонный. Соблазнил мою дочь.

— Никого он не соблазнял. Это я поощряла его на сближение. Сама дала понять, что он мне не безразличен.

— Чем тебя зацепил этот рыжий хам?

— Умом и добротой, любовью и нежностью. А еще полным отсутствием подобострастия.

— Вот это верно. Наглости ему не занимать. Господи, дочка! Вокруг столько мужчин! Красивых, умных, из хороших семей. А ты выбрала обнищавшего шляхтича, из всех достоинств у которого только гонор.

— Ты не права, мама. Достоинств у Валериана много. Скажу больше: такой мужчина на Земле один.

— В тебе говорит чувство, — вздохнула Мария.

— Не совсем. Сейчас кое-что покажу, — Ольга встала, достала из шкафа папку и вернулась в кресло. Извлекла из папки листок и протянула его матери. — Читай!

— Что это? — спросила Мария, взяв бумагу. — Да еще на немецком.

— Могу перевести.

— Сама справлюсь.

Мария впилась глазами в текст. Через минуту удивленно положила листок на широкий подлокотник.

— Учился на философском факультете? Он же врач!

— Это не все, — Ольга протянула ей два листка. — Вот это прошение Довнар-Подляского о зачислении его вольноопределяющимся в полк. А это — его письмо ко мне. Читай, я разрешаю.

— Почерк отличается, — сказала Мария спустя минуту. — Это даже мне видно.

— Я показывала эти листки лучшему графологу, перед этим взяв с него клятву хранить тайну. Его заключение однозначно: писали два разных человека. Между ними нет ничего общего: ни в характере, ни в привычках. Между тем оба текста написаны одной рукой.

— И что это означает?

— В теле Довнар-Подляского живет другой человек.

— С каких пор ты увлекалась мистикой? — всплеснула руками императрица.

— Это не мистика, мама. Недоучившийся студент-философ вдруг превращается во врача. Причем гениального хирурга, умению которого удивляются маститые коллеги. Как можно, не имея медицинского образования, оперировать так, что к тебе ходят учиться? «Хирургический вестник»[5] публикует статьи Довнар-Подляского о неизвестных ранее операциях. Статьи сопровождают восторженные рецензии опытных врачей. Их немедленно перепечатывают иностранные издания. А ведь автору 24 года. Откуда у него такие познания? Почему вот это, — Ольга взяла прошение Довнар-Подляского, — писал один человек, а письмо мне — другой?

— Как это объясняет он?

— Валериан Витольдович Довнар-Подляский умер от перитонита в лазарете седьмой дивизии. Врач признал его смерть. Тело отнесли в чулан и накрыли простыней. Однако покойник ожил. Но уже не Довнар-Подляским, а Игорем Олеговичем Ивановым, военным врачом из другого мира. Майор медицинской службы Иванов погиб в ходе командировки в Сирию в 2017 году. Непонятным образом его сознание переместилось в тело умершего вольноопределяющегося и воскресило его.

— Он часом не сумасшедший?

— По приезду в Москву я показала его лучшим психиатрам. Вот их заключение. Здоров.

— Мне трудно в это поверить!

— И мне было не просто. Убедили факты. Другого объяснения этому не нахожу, хотя пыталась. Я говорила с Валерианом по пути в Москву и уже здесь. То, что он рассказывает о своем мире, придумать невозможно. На такое не хватит фантазии у сотни писателей.

— Ты можешь это повторить?

— Слушай…

Спустя час.

— Все равно не верю!

— А ты не спеши. Возьми это, — Ольга собрала листки в папку и протянула ее матери. — Посмотри на досуге и подумай. Появятся вопросы — задай их Валериану Витольдовичу. Хоть он на самом деле Иванов, мы договорились звать его по-старому. Прошу только об одном. Подумай, насколько может быть полезен империи этот человек. Он ведь не только врач, хотя сам думает иначе. Его знания настолько обширны, что у меня захватывает дух. Чтоб ты не решила, мама, я от него не отступлюсь. Надо быть дурой, чтобы упустить такое сокровище!

— Рыжее и наглое, — усмехнулась Мария.

— Мама!

— Ладно, дочка, — сказала императрица. — Обещаю, подумать над твоими словами. Посмотрю эти бумаги, возможно, встречусь с предметом твоего обожания. Взамен прошу не спешить. Как мать взрослой дочери я хочу внуков, но желаю, чтобы они появились в браке.

— У нас с ним платонические отношения!

— Потому ты поселила его рядом со своей спальней?

— Так мне удобней ухаживать за ним. Не забывай, что он тяжело ранен и перенес операцию на головном мозге.

«Лучше бы на другом месте, — подумала Мария. — Таком, чтоб пропал интерес к женщинам».

— Мы еще поговорим, — сказала дочери и, забрав папку, вышла из покоев.

* * *

Никогда не жил во дворцах. В палатках приходилось. В казарме, вагончиках, бараках… В госпитале спал на топчане в комнате дежурантов, ночевал у друга Жоры в его особняке. Во дворцах не довелось — не пускали меня туда, рылом не вышел. А вот здесь живу…

Этот Кремль, насколько заметил, похож на тот, что был в моем мире, но, все же, отличается. Большой кремлевский дворец выглядит иначе — менее помпезно и тяжеловесно. Отделка скромнее. Дворец строили в XIX веке по повелению императрицы Софьи II, а она отличалась бережливостью. В результате получилось здание в классическом стиле с белоснежными колоннами и фризом из мрамора, украшенном горельефами и каменной резьбой. Внутри широкие коридоры с высокими потолками и множество комнат. В одной из них, в крыле наследницы, меня и разместили.

Комната огромная — где-то тридцать квадратов. Высота потолка — метра четыре. Его украшает лепнина и большая, хрустальная люстра на позолоченной цепи. На вид тяжелая. Я опасаюсь под ней ходить — вдруг рухнет на голову? Хватит с меня осколка… Стены в комнате обиты голубым штофом в мелкий цветочек. Гламурненько так… Из обстановки — двуспальная кровать, книжные и платяные шкафы, стол с шестью стульями с шелковой обивкой в тон стенам, диван и два кресла. Есть даже пианино немецкой фирмы Бехштейн. Немного не патриотично по нынешним временам, но вещь, видимо, хорошая, раз оставили в императорском дворце.[6]

Что еще? Имеется ванная и туалет с настоящим унитазом из фаянса. Сделан в Англии, о чем свидетельствует выдавленное спереди клеймо. Не хватает только сливного бачка с кнопочкой. Для пуска воды нужно дернуть за фаянсовую грушу на бронзовой цепочке. Антиквариат. У нас бы такой с аукциона продали. Шутка…

Как объяснил лакей, который носит обед, живу я в гостевых апартаментах наследницы престола. Предназначены они для размещения высоких особ, близких к ее императорскому высочеству. Сподобился, значит… Зато держат под замком. Не в том смысле, что запирают на ключ — этого нет, но выйти из комнаты проблематично. Из всей одежды у меня только нижнее белье и халат до пят. Бродить в нем по кремлевских коридорам как-то стремно — мигом запишут в сумасшедшие.

Меня, кстати, на этот счет проверяли. На другой день по приезду в Москву заявились три деятеля с профессорскими бородками — вылитая контра, как говорил незабвенный Василий Иванович Чапаев, и принялись задавать всякие разные вопросы, стучать по суставам молоточком, водить им перед лицом. Требовали показать язык, закрыть глаза, вытянуть руки и достать указательным пальцем кончика носа. Из всех сил пытались на дурку развести. Только не на того напали, нам эти приемы еще с курсантских времен знакомы. Я сделал вид, что сотрудничаю со следствием, пардон, консилиумом, без запинки отвечал на каверзные вопросы, держался скромно, но с достоинством. Профессора ушли огорченными — не удалось законопатить в дурдом перспективного пациента. О своем подлинном происхождении я, естественно, промолчал. Не то бы у них получилось…

Навещал меня и обычный врач — какое-то местное светило в нейрохирургии. Ну, до Бурденко ему до Берлина раком. Я это по опросу определил. Единственный толк от визита — сняли с головы надоевшую повязку. Не нужна она. Рана практически зажила, осталось снять операционные швы. Я это сам сделаю. Попрошу ножницы и пинцет, стану перед зеркалом и повыдергиваю. Делов-то…

Заняться нечем, скучаю. Отвык я от безделья. Ольга навещает меня только вечерами, да и то не сидит долго. Говорит: много работы. Торопливые обнимашки с поцелуйчиками, пожелание выздороветь поскорее — и улетела. Похоже, чего-то ожидает. По обмолвкам понял, что судьба моя решается в верхах. Будущая теща — три раза тьфу! — она же императрица Мария III в курсе моего происхождения. Сейчас думает, что ей с таким чудом делать. Учитывая наши отношения, надежд не питаю. Главное, чтоб не в дурдом или тюрьму. Ссылку я переживу. Гениального русского хирурга, профессора Войно-Ясенецкого большевики в 20-х годах сослали в Туруханск, а потом — и вовсе за Полярный круг. Не нравилось им, что доктор по совместительству еще и монах, да еще епископ. Пациентов не только лечит, но и благословляет. Мракобес… Дебилами были эти большевики, что тут скажешь? В наказание они отстранили Войно-Ясенецкого от лечения людей. Когда из-за этого умер человек, крестьяне с косами и вилами разгромили сельсовет и ГПУ. Скрипя зубами, большевики вынуждены были разрешить монаху-врачу врачу практиковать. И чем все кончилось? Войно-Ясенецкий получил Сталинскую премию первой степени, после смерти его канонизировали как святого, и теперь поминают в церквях. А кто молится за чекистскую шелупонь, кто ее вспоминает?

Я, конечно, не Войно-Ясеницкий, и, тем более, не монах, но лечить умею. Не пропаду. Жаль только, что задумки не удастся воплотить в жизнь. У меня их много, руки чешутся их реализовать. Сколько лекарств можно ввести в практику! И ведь многие открыты, только здесь не знают, как их применять. А переливание крови и физрастворов? Капельниц нет, даже самых примитивных. Не удивительно, что средняя продолжительность жизни мужчин здесь чуть более 30 лет.

От скуки много читаю. Шкафы полны книг — вся русская классика. Впрочем, многие из известных мне авторов пока современники. Куприн, Бунин, Алексей Толстой… Зачитываюсь Чеховым. Как и в моем мире, он умер от чахотки — не умеют здесь лечить туберкулез. С ним и у нас не просто, ну, а здесь это смертельная болезнь, хуже рака. Последний здесь редок. Все просто. Рак — болезнь преимущественно пожилых, в этом мире до преклонных лет доживают редко. Умереть в 50 лет считается нормой, в 60 — это хорошо пожил. В 70 ты чем-то вроде библейского Мафусаила[7]. В своем мире я знал хирурга, который в 80 оперировал…

Читать тоже надоедает. Меряю комнату шагами, подхожу к пианино и откидываю крышку. В детстве мать отдала меня в музыкальную школу — хотела, чтоб сын вырос гармоничной личностью. Ничего не вышло — по причине отсутствия у сына способностей и желания учиться. Всего-то и научился барабанить «Чижик-пыжик, где ты был?..»

Присаживаюсь на круглый табурет и касаюсь пальцем белой костяшки. Пианино издает глубокий и чистый звук. Внезапно пальцы начинают бегать по клавишам, извлекая из недр инструмента красивую мелодию. Кажется, это Шопен. Отдергиваю руки и рассматриваю пальцы. Я, что, умею играть? Но откуда? Наследство от Довнар-Подляского? Шляхтича могли учить музыке, даже наверняка учили. Но он умер, не оставив мне даже крохи воспоминаний. Тогда почему? Мышечная память сохранилась? Похоже на то. Досталась же мне ловкость пальцев, которую донор развил карточной игрой, а мне пригодилась при операциях. От него у меня голос и музыкальный слух. В своем мире я пел как мартовский кот, то есть производил на слушателей аналогичное впечатление. Здесь хвалят. Попробуем! Кладу пальцы на клавиши и пытаюсь отрешиться от контроля за ними. Получилось! Точно Шопен. Забывшись, играю одну мелодию за другой. Да я пианист, вашу мать! Извините, это от восторга.

Убираю руки от клавиатуры и задумываюсь. Итак, играть я умею, музыкальный слух есть. Проведем эксперимент и изобразим что-нибудь из известного в моем мире репертуара. Для начала что-то попроще.

Первая попытка не удалась — какой-то кошачий концерт. Анализирую результат. Похоже, действую неправильно. Пытаюсь играть сам, а нужно позволить это мышечной памяти донора. Самому просто вспомнить мелодию. Кладу пальцы на клавиши и закрываю глаза. Звук, второй, третий… Незаметно они сливаются в музыку — ту самую, знакомую по учебе в академии. А теперь — голос!

Идет солдат по городу, по незнакомой улице,

И от улыбок девичьих вся улица светла.

Не обижайтесь, девушки, но для солдата главное,

Чтобы его любимая далекая ждала…

Под эту песенку мы маршировали на плацу военно-медицинской академии. Военный врач отличается от гражданского тем, что, помимо обучения профессии, его еще дрючат, как будущего офицера. А вы думали, откуда у меня выправка и умение ходить строевым шагом? На всю жизнь вбили! Тоже мышечная память…

— Кхм!

Голос за спиной. Перестаю петь и оборачиваюсь. Гостья зашла неслышно, ну, так я голосил как тетерев на току. Торопливо вскакиваю с круглого табурета.

— Ваше императорское величество!..

— Сидите, господин Довнар-Подляский! Или мне лучше звать вас Ивановым? Я не настолько безжалостна, чтобы заставлять вытягиваться во фрунт раненого. Тем более без мундира.

Кобра. Гюрза, черная мамба. Свела же судьба!

Императрица прошла к дивану и села, расправив складки на платье. Требовательно глянула на меня. Я подумал и присел на табурет.

— Нам нужно поговорить, господин Довнар-Подляский. Дочь рассказала мне вашу историю. Признаюсь, не верила. Но услышала вас… У нас так не поют. Какой-то разнузданный шансон. Что это?

— Строевая песня. Я маршировал под нее в период учебы в военно-медицинской академии.

— Где такая располагалась?

— В Петербурге. Этого города здесь нет, на его месте Котлин. Но он заштатный городок, а Петербург был столицей России.

— Почему Петербург?

— Назван в честь императора Петра I, который его основал.

— Дочь говорила, что история у вас пошла по другому пути. Спойте еще что-нибудь!

Необычная просьба, но выбирать не приходится. Что спеть этой грымзе? Что-нибудь лирическое? Не поймет. Так… Есть одна песня. Правда, в женском варианте, но переделать слова по ходу просто. Руки на клавиатуру, глаза закрыть…

Не было на свете ближе и милей,

Не было прекрасней Родины моей,

Вечная, святая, добрая страна

Ты не знала, что придут такие времена…

И — по клавишам!

Была страна, необъятная моя Россия.

Была страна, где встречали с мамой мы рассвет.

Была страна, где влюблялся я под небом синим.

Была страна, а теперь мне говорят, что нет…[8]

Не заметил, как увлекся и пою в полный голос. В свое время эта песня встряхнула меня — и не только. Все словно встрепенулись, осмотрелись, заглянули в пропасть, в которую скатились, и поняли, что ситуацию нужно исправлять. Даже то, что пела артистка в короткой юбочке, до этого бывшая образцом вульгарности на эстраде, впечатление не испортило. Наоборот, придало значимость незамысловатым словам. Если уж такая о Родине запела…

…Живи страна, необъятная моя Россия!

Живи страна, где встречали с мамой мы рассвет.

Живи страна, где влюблялся я под небом синим.

Живи страна и не слушай тех, кто скажет: «Нет!»

Замолкаю и смотрю на императрицу. Она торопливо осушает глаза платочком и прячет его в рукав платья. Смотрит на меня влажным взглядом.

— Что у вас было? Война, революция?

— И то и другое. Затем ложная идея, ставшая доктриной. Следование ей привело страну к кризису. Люди разочаровались в идеалах, верхи впали в паралич. Общество захотело перемен. В результате к власти пришли безответственные правители, могучая страна развалилась на части. А властителями дум стали деятели, продавшие честь и совесть за иностранную валюту.

— Те самые «новые князья»?

— Они. Но потом пелена с глаз спала. Тогда и начали петь песни, подобные этой. Страна стала оживать. Чем это кончилось, не знаю. Погиб при обстреле.

— Ольга говорила. Почему в Сирии?

— Стряхнув оцепенение, Россия заявила миру о своих интересах. В Сирии много лет шла гражданская война, спровоцированная нашими недругами. У российских границ появился рассадник бандитов. Их вооружали и натравливали на нас иностранные государства. Терпеть этого Россия не захотела. Заручившись просьбой законного правительства, вошла в Сирию и в короткое время навела порядок.

— Понятно. Поговорим о другом. Что у вас с Ольгой?

— Любовь.

— И только? Никакого расчета?

— Расчет есть.

— Вот как? — императрица довольно улыбнулась. — Не могли бы поделиться?

— Хочу сделать Россию передовой в мире в области медицины. Это в долгосрочном плане. В краткосрочном — ввести в практики новые методы лечения, которые спасут тысячи жизней.

— Например?

— Переливание крови. Многие раненые гибнут от ее потери. В моем мире переливание крови — рутинная процедура. Ввести ее можно быстро. Группы крови известны, осталось разработать экспресс-метод определения их в полевых условиях, научиться консервировать заготовленную от доноров кровь и обучить медицинский персонал. С поддержкой императорского двора это можно сделать менее чем за месяц, а то и раньше.

— С этим понятно. А чего хотите себе лично?

— В смысле?

— Чины, титулы, деньги, земли?

— Зачем?

— Вы вправду бессребреник или притворяетесь?

— Зачем мне титул, ваше императорское величество? Я, что, стану лучше оперировать? Как бы не наоборот. Земли… Когда мне ими заниматься? Я не агроном. Деньги… Вот они нужны. Медицина — дорогое удовольствие. Понадобятся немалые ассигнования, но они себя окупят. Выживший после ранения солдат вернется домой, будет работать, платить подати. А вот погибший — убыток для страны. Пропадут деньги, которое государство затратило на его обучение, семье понадобится платить пенсию.

— Я о ваших личных средствах.

— У меня жалованье. Не слишком большое, и я не отказался бы от прибавки. Но, если не будет, не пропаду. Хороший врач всегда заработает себе на хлеб с маслом.

— А жене?

— Ей тоже. Если она, конечно, умерит аппетит в смысле нарядов. Императрица рассмеялась. Она хохотала, вытирая слезы платочком. Затем умолкла и весело посмотрела на меня.

— Вы собрались содержать за свой кошт наследницу престола? Да вы знаете, сколько это стоит? Один двор — более миллиона рублей в год. И это он у Ольги небольшой.

— Двор пусть оплачивает государство. Я дармоедов не кормлю.

Императрица вновь рассмеялась.

— Все, Валериан Витольдович, молчите! — сказала, вытерев глаза. — Поразили вы меня. Ольга сказала, что вам сорок пять. Не могу поверить. Рассуждаете, как гимназист.

— Просто я далек от власти — там и здесь. Она меня не интересовала.

— Здесь вы в нее уже влезли, — жестко сказала императрица, — причем, грубо и заметно. Откровенно говоря, не знаю, как с вами быть. Но видеть женихом Ольги не хочу.

— Почему?

— Не могу отдать дочь за германского шпиона.

Ужалила, гюрза, выбрала момент…

— Шпионом был умерший Довнар-Подляский. Я же раскрыл разведывательную сеть немцев в Минске.

— Ольга рассказала. Кое-кто получил за это ордена и чины. Я с ними разберусь, но сейчас речь о вас. Стоит объявить вас женихом, как германцы предъявят миру написанное вами обязательство сотрудничать с ними. Представляете, что произойдет?

— Ничего. Объявим это фальшивкой. Любой графолог, в том числе иностранный, определит, что обязательство написано другим человеком. У нас появится еще один повод обвинить супостата в подлом поведении.

— Хм! — императрица с интересом посмотрела на меня. — В таком аспекте я это не рассматривала. А вы неплохо разбираетесь в политике, господин Довнар-Подляский, хотя пытались уверить меня в обратном. Кстати. Прошлой осенью я была в Минске, где генерал Брусилов знакомил с новыми методами прорыва германских укреплений. При этом упомянул некого врача, который их подсказал. Часом, не вы?

— По просьбе Алексея Алексеевича я подготовил записку о приемах ведения войны в моем мире.

— Он знает о вашем происхождении?

— Нет. Я раскрылся только ее императорскому высочеству, да и то вынуждено. Очнувшись после ранения, не узнал ее и посчитал, что нахожусь в своем мире. Назвал свою настоящую фамилию, чин, должность, вспомнил дочь.

— Как ее звали?

— Даша. Годами она как Ольга Александровна.

— А жена?

— Ушла к другому мужчине.

— Почему?

— Он миллионщик. В оставленной мной России врачи в большинстве своем небогаты. Здесь они живут лучше.

По лицу императрицы я увидел, что ей сравнение понравилось.

— Все равно не признаю вас женихом дочери, Валериан Витольдович. Пока, — она выделила последнее слово голосом. — Общество этого не поймет. Ваши заслуги перед троном неоспоримы, но мы не можем объявить о них во всеуслышание. Все станут искать: с чего некий юнец столько свершил? Это приведет к раскрытию тайны вашего происхождения, что нежелательно. Не обижайтесь, Валериан Витольдович, но дворец вам придется оставить. Не опасайтесь, на улицу не выбросят. Вы излечили дочь, я перед вами в долгу. У вас будет дом в Москве — с обстановкой и прислугой. Я дарую вам должность лейб-хирурга. Она вакантна. Назначение на этот пост врача с фронта, прославившегося своими операциями, воспримут с пониманием. Придворный чин поможет вам справляться с затруднениями, которые неизбежно возникнут в ходе исполнения ваших замыслов. Их профинансируют, но вам придется составить памятную записку и, как я понимаю, не одну. Как у придворного чина у вас будет право запросить и получить у меня аудиенцию. Но у меня будет условие: вы не будете встречаться с дочерью. Не считайте меня бессердечной — это необходимо. Я не желаю, чтобы вас видели вместе в неподходящих местах, не хочу слышать возникшие в этой связи сплетни. Заработайте себе репутацию, господин Довнар-Подляский, тогда и продолжим разговор. Трудитесь — и вас не забудут! Награды у вас есть, другие воспоследуют.

Ты работай, дурачок, мы дадим тебе значок… Плевать мне на ваши ордена! Мне Ольга нужна, Оленька… Но спорить не буду — гюрза не отступит. И без того получил больше, чем ожидал. Что до встреч с Оленькой, то у лейб-хируга повод найдется. Кажется, у ее императорского высочества есть собственный санитарный поезд…

— Благодарю, ваше императорское величество!

— Наедине можете обращаться ко мне «государыня».

— Понял, государыня!

— А теперь, раз мы покончили с делами, спойте для меня еще что-нибудь!

Что же спеть тебе, ядовитая ты моя? Чтобы поняла: нельзя заступать дорогу влюбленному хирургу? Итак, руки на клавиши…

На тот большак, на перекресток

Уже не нужно больше мне спешить.

Жить без любви быть может просто,

Но как на свете без любви прожить…[9]

Глава 3

Михаил вышел из землянки и поежился. Ледяной ветер бросил ему в лицо снежную крупу и закружился вокруг человека, стремясь проникнуть под шинель. Чертовы морозы! В землянке от натопленной печки пышет жаром, там тепло и уютно, но воздух спертый, и курить нельзя. Валериан, с которым они делили землянку, запретил, объяснив, что это вредно для здоровья — дышать табачным дымом. Вот Михаил и привык. Хотя Валериана нет с ним, но привычка осталась.

Повернувшись спиной к ветру, Михаил чиркнул спичкой по терке и сунул ее в тыльную часть от наполовину выдвинутого вниз коробка. Спичка вспыхнула и держала пламя, пока Михаил не поджег папиросу. Так прикуривать на ветру научил Валериан. И не только этому…

Затягиваясь горьким дымом, Михаил перебирал в памяти события последних дней. Ранение командира… В медсанбант прибежал солдат, вопя дурным голосом: «Дохтура убили! Германец бонбу кинул…» Михаил и другие врачи, не помня себя, рванули к штабу дивизии. Там, невежливо растолкав, столпивших у тела офицеров и солдат, Михаил упал на колени и схватил руку Валериана. Пульс обнаружил не сразу, но он был. Частый, нитевидный, но прощупывался.

— Жив! — крикнул Михаил и рявкнул. — Бинт мне! И расступитесь!

Кто-то сунул ему самодельный индивидуальный пакет. Это Валериан организовал их заготовку, отрядив на это выздоравливающих солдат и свободных от службы санитаров. Они целыми днями собирали их из марлевых подушечек и бинтов. Затем пакеты заклеивали в вощеную бумагу, которую командир где-то раздобыл, и отправляли в части. Там фельдшеры и санитары учили солдат накладывать повязки — об этом Валериан тоже позаботился и следил, чтобы выполняли неукоснительно. «При ранении каждая минута дорога, — наставлял нерадивых. — Истечет человек кровью — и все. А если ранят тебя?»

И вот сейчас пакет пригодился. Михаил разорвал зубами обертку, приподнял голову раненого и наложил повязку. Отер снегом кровь с лица командира и подложил ему под затылок лежавшую рядом шапку. Затем выпрямился и натолкнулся на взгляды двух генералов. Те стояли и вопросительно смотрели на него — начальник дивизии и командующий фронтом. Однако Михаил не заробел, не до того было.

— В госпиталь надо командира, — сказал решительно, — в Минск. Ранение в голову, я не сумею прооперировать. А там Бурденко… Побыстрей бы!

— Отвезем! — кивнул командующий. — У меня аэросани. Эй, там! — крикнул он кому-то. — Подать их! Живо! Зауряд-врач, вы с нами.

И Михаил поехал. Кто успел сунуть ему медицинскую сумку. Там, помимо обычных бинтов и йода, оказалась коробка со шприцами и набор необходимых лекарств. В вагоне Михаил впрыснул раненому камфару, сменил окровавленную повязку и уже не спеша отмыл лицо Валериана. Пока личный поезд командующего мчал в Минск, он сидел рядом, периодически проверяя пульс. Сердце Валериана билось, и это давало надежду. В Минске раненого перенесли в автомобиль и отвезли в госпиталь. Там его переложили на носилки и унесли, а к потерянному Михаилу подошел грузный статский советник.

— Загряжский, начальник госпиталя, — буркнул хмуро. — Представьтесь, зауряд-врач!

— Михаил Александрович Зильберман. Военный врач медицинского батальона, служу под началом надворного советника Довнар-Подляского.

— Как его ранили, видели?

— Нет. Говорят, прилетел германский аэроплан и сбросил бомбу. Осколок угодил Валериану Витольдовичу в лоб. Я его перевязал, а затем сопровождал в Минск. Камфору впрыскивал, — добавил Михаил, внезапно заробев.

— Вы все сделали правильно, — успокоил его статский советник, — довезли раненого живым. Не беспокойтесь, сейчас им займутся. Бурденко уже в операционной, командующий телефонировал ему с вокзала. Вы можете отправляться обратно. Завтра в расположение вашей дивизии идет санитарный поезд забрать раненых, заодно и вас отвезет. В Минске родственники или знакомые есть?

— Нет, ваше высокородие, — покрутил головой Михаил.

— А деньги?

Михаил растеряно похлопал себя по карманам.

— Не захватил — не до того было.

— Понятно, — кивнул генерал. — Вас разместят и накормят. Я распоряжусь. Утром отвезут на вокзал. Ждите!

Статский советник ушел. Долго ждать не пришлось. Подошедший к Михаилу санитар отвел его во флигель, где гостю отвели небольшую комнату с койкой. Тот же санитар принес ему ужин. Есть не хотелось, но Михаил заставил себя. Хорошо, что папиросы нашлись в кармане шинели. Михаил покурил, а затем отправился в госпиталь. Там удалось узнать, что операция прошла успешно, командир выживет. Вдохновленной этим известием, он отправился в выделенную ему комнату, где крепко заснул. Утром его отвезли на вокзал, а оттуда санитарный поезд доставил на станцию близ расположения медсанбата. Там уже ждали сани с ранеными. Михаила окружили возчики и санитары, он сообщил им радостную новость. Люди заулыбались — командира в медсанбате любили, и обратно в часть все ехали повеселевшими.

В расположении Михаил обрадовал новостью врачей, но поговорить с ними не успел. Прибежал посыльный от начальника дивизии и передал приказание явиться к генералу. Михаил отправился. В блиндаже доложил о своей поездке начальнику дивизии, сообщив, что командир выживет. В ответ генерал только кивнул — похоже, знал.

— Валериан Витольдович выбыл надолго, — сказал, когда подчиненный умолк. — Принимайте медицинский батальон, Михаил Александрович!

— Я? — растерялся Михаил.

— Более некому.

— Есть более опытные врачи, старше меня годами.

— А вы лучший хирург. Не пререкайтесь, господин зауряд-врач! Валериан Витольдович был и того моложе, но дело наладил отлично. Постарайтесь это сохранить. Понятно?

— Так точно! — вытянулся Михаил.

— Представление на чин я отправлю завтра, — пообещал генерал и жестом показал врачу, что тот может быть свободен…

Михаил швырнул окурок в сугроб и скосил взгляд на плечо. Тускло блеснул серебром узкий погон с двумя просветами и двумя звездочками вдоль. Беркалов выполнил обещание. Теперь Михаил коллежский асессор. Не надворный советник, каким был Валериан, но все равно почетно. Кто бы мог подумать! Сын мелкого торговца из заштатного местечка стал личным дворянином и его высокоблагородием! Зауряд-врач тоже дворянин, но пока служит. Стоить снять форму, как привилегии кончаются. Зауряд-врач — временный чин, а вот коллежский асессор — постоянный. Михаил представил себе, как идет по улочке родного городка, мимо покосившихся заборов, а из окошек выглядывают любопытные лица обывателей. Он словно слышал их слова: «Кто это? Неужели Мойша? Тот, который ушел к гоям? Этот красивый офицер сын покойного Исраэля? Не может быть! Ой, вей!..» А Михаил, не обращая внимания на эти разговоры, подойдет к калитке родного дома, толкнет ее и войдет в заросший травой двор. Из дома выбежит мать и подросшие сестры. Они уставятся на него и заробеют, не зная, верить ли глазам. Михаил же поставит чемодан с подарками траву и скажет: «Шолом, мама! Я вернулся…»

А все благодаря Валериану. Оказавшись во фронтовом медсанбате, Михаил было загоревал. Это не тыловой лазарет, где он служил раньше, и где было комфортнее, а германские снаряды не долетали. Так и сказал Валериану. Тот его отругал и пообещал, что сделает из него первоклассного хирурга. Пообещал, что после войны к нему очередь из больных будет стоять. Михаил не поверил, но Валериан не соврал. Научил. Полгода тому Михаил ужаснулся бы, поручи кто ему, дантисту по образованию, оперировать пациента с осколочным ранением в грудь. Теперь же берет ланцет и спокойно встает к столу. Коллеги его уважают, назначение восприняли спокойно.

— Вы заслужили это, Михаил Александрович, — сказал зауряд-врач Загоруйко, старший из медиков медсанбата. — Вы замечательно оперируете, у вас талант. К тому же распорядительны, Валериан Витольдович вам не зря доверял. Командуйте, мы поддержим!

У Михаила тогда защипало в глазах. Он, еврей из заштатного местечка, который сменил веру, чтобы получить диплом, заслужил признание у людей, старше его возрастом и положением. Загоруйко и вовсе шляхтич, но не заносится, с Михаилом держится подчеркнуто вежливо. Да и другие…

Валериан так вовсе считал его другом. Аристократ, родственник королей, держал Михаила за равного. Вечерами в землянке они любили поговорить. Валериан учил его медицине (поразительно, сколько знает!), Михаил в ответ рассказывал о матери, сестрах, учебе в университете. Валериан слушал, причем, Михаил чувствовал, что ему это интересно. Как-то Михаил пожаловался на Настеньку, из-за которой угодил на фронт — подрался за нее с временным начальником лазарета. Перестала писать барышня, видно, нашла другого. Валериан помолчал, а затем вдруг продекламировал:

Жил-был дурак,

Он молился всерьез

(Впрочем, как Вы и Я)

Тряпкам, костям и пучку волос —

Все это пустою бабой звалось,

Но дурак ее звал Королевой роз

(Впрочем, как Вы и Я).

О, года, что ушли,

В никуда, что ушли,

Головы и рук наших труд!

Все съела она,

Не хотевшая знать,

А теперь-то мы знаем,

Не умевшая знать,

Ни черта не понявшая тут.

(А теперь-то мы знаем — не умевшая знать),

Ни черта не понявшая тут.

Когда леди ему

Отставку дала

(Впрочем, как Вам и Мне),

Видит Бог, она сделала

Все, что могла,

Но Дурак не приставил к виску ствола,

Он жив, хотя жизнь ему не мила

(Впрочем, как Вам и Мне).

В этот час не стыд его спас,

Не стыд,

Не упреки, которые жгут.

Просто понял он,

Что не знала она,

Что не знает она

И что знать она

Ни черта не могла тут.

— Кто это сочинил? — спросил Михаил, когда Валериан смолк.

— Английский поэт Редъярд Киплинг. На русский язык перевел Константин Симонов.

— Обидные стихи!

— Зато полезные. Однажды меня бросила женщина, которую я любил. Я сильно переживал, можно сказать, болел. А потом натолкнулся на это стихотворение, прочел его — и выздоровел. Есть два типа женщин, друг мой Михаил. Одним посвящают стихи и книги, сочиняют для них музыку и изображают их на полотнах. И они этого достойны. А другие — пустые бабы, которых мы нередко принимаем за королев. Вот и тебе не повезло. Плюнь и забудь! Придет время, и она будет кусать себе локти за то, что упустила такого мужчину.

— Ваша кусала? — не удержался Михаил.

— Грызла! — подтвердил Валериан и засмеялся. Михаил его поддержал и ощутил, как на душе стало легко…

— Господин коллежский асессор!

Михаил оглянулся — к нему бежал санитар.

— Там, эта, раненых привезли!

Михаил поспешил за посыльным. Выбравшись на пространство перед операционными землянками, на миг онемел. Все оно было заставлено санями, на которых лежали прикрытые одеялами раненые. Вокруг них уже копошились санитары — проверяли повязки, поили из чайников. Врачи же, сгрудившись у операционных землянок, смотрели Михаила.

— Откуда столько? — спросил Михаил, подойдя.

— На левом фланге германец наше расположение из траншейных бомбометов обстрелял, — сообщил Загоруйко. — Внезапно. Солдаты как раз к ротной кухне подошли. Накрыло точно.

— Позавтракать успели?

— Вроде нет, — неуверенно сказал шляхтич.

— Узнайте, Николай Семенович, это важно. Одно дело оперировать раненого с полным желудком, другое — с пустым.

— Понял! — кивнул Загоруйко и побежал к саням.

— Готовьте обе операционные! — приказал Михаил оставшимся врачам. — Первая для меня с Иваном Александровичем, во второй будет работать Николай Семенович. Ассистента он выберет сам. Я займусь сортировкой. За дело, господа! Время не ждет!

Врачи загомонили и разбежались исполнять. А Михаил направился к саням. «Поганое это дело — сортировка раненых, — говорил Валериан. — В этот миг ты решаешь, кому жить, а кому умереть. Можно бросить силы на спасение самого тяжелого, но за время, которое ты ему уделишь, умрут трое других. Приходится решать. Такого не пожелаешь даже врагу…»

Михаил вздохнул и склонился над раненым в ближней телеге. Он командир медсанбата, и это его долг — сортировать…

* * *

После посещения меня императрицей началась движуха, как пишут в интернете. Для начала меня посетили портные и сапожники, которые сняли мерки. Назавтра принесли мундиры — для повседневной носки и парадный, и две пары сапог. К ним прилагались соответствующие шинели, фуражки и даже барашковая зимняя шапка с синим верхом и позолоченным двуглавым орлом на тулье — неизвестный благодетель позаботился. Повседневный мундир украшали узкие серебряные погоны с двумя просветами без звездочек, но с императорским вензелем. Меня повысили в чине на одну ступень. Теперь я коллежский советник, который равен пехотному полковнику. Неплохая карьера менее чем за год! Парадный мундир украшали эполеты — тоже серебряные, а также мои ордена и знак военного лекаря, который мне вручили еще в Минске. Здесь его носят с гордостью. Оказалось, вещи прибыли в Москву вместе со мной, но держали их в отдалении от хозяина. Наверное, чтобы не сбежал…

Следом за портными и обувщиками прибыл секретарь императрицы. Он передал мне высочайшее повеление привести себя в порядок и явиться пред августейшие очи для представления по случаю возведения меня в новую должность и присвоения чина. Смотрел секретарь без приязни — видимо, недоумевал: с чего удостоился милости хам и возмутитель спокойствия? Просвещать его я не стал — обойдется. Облачился в мундир и отправился следом. Императрица приняла меня в кабинете. Кроме нее присутствовали Ольга и знакомый мне лейб-медик Горецкий. Я произнес положенные слова, получил из августейших ручек жалованную грамоту и пожелания трудиться на благо России. В ответ прозвучали заверения новоиспеченного придворного, что не пожалеет сил. Тем аудиенция и завершилась.

Из кабинета мы вышли вместе с Горецким, Ольга задержалась у матери.

— Позвольте поздравить, — сказал лейб-медик в коридоре. — Поверьте: сердечно рад. Вы заслужили эту милость, как никто другой. Вы гениальный хирург и чудотворец, чему сам свидетель. Заверяю, что не вижу в вас соперника. У нас разные задачи. Мне сообщили, что вы займетесь внедрением в медицинскую практику новшеств. Если потребуется моя помощь, обращайтесь без стеснения.

— Благодарю, Афанасий Петрович, — я протянул ему руку, которую Горецкий с энтузиазмом пожал. — Мы все трудимся на благо России.

Пафос, но здесь к этому привыкли.

— Императрица поручила мне познакомить вас с жизнью двора, — продолжил Горецкий. — С правилами поведения, церемониалом, обычаями и прочим. Не возражаете?

Мудро. Без проводника я набью тут шишек и посуды.

— Буду благодарен.

— Для начала предлагаю осмотреть дом, который ее императорское величество пожаловала вам за излечение наследницы. Здоровье позволяет вам совершить поездку? — он посмотрел на мой лоб. Вчера я снял швы, но багрово-фиолетовый шрам выглядел жутковато. Обзавелся украшением…

— Не беспокойтесь, Афанасий Петрович! Чувствую себя неплохо.

— Тогда едем! Нас ждут.

Ехать оказалось недалеко — в Охотный Ряд. Там наш автомобиль притормозил у высоких кованых ворот. Шофер нажал на клаксон, и створки их поползли в стороны. «Руссо-балт» вкатился внутрь и замер у крыльца. Мы с Горецким вышли на мощеный булыжником двор — его успели отчистить от снега, и я осмотрелся. А неплохо. Довольно просторный двор, окруженный кирпичной оградой, конюшня, каретный сарай, какие-то хозяйственные постройки. Все сложено из красного кирпича и крыто железом. Дом двухэтажный, с колоннами у входа. Оштукатуренные и окрашенные стены, высокие окна с частыми переплетами.

На ступеньках обнаружились встречающие: двое мужчин и женщина. Все в летах, но не старые. Одеты прилично. Мужчины в сапогах, причем, у одного они с высокими голенищами с заправленными в них штанами, у второго из-под брюк выглядывали узконосые головки. На женщине платье до пола. Одежда здесь показатель социального статуса, и по виду встречавших видно — слуги из хорошего дома.

— Это ваш хозяин, — представил меня Горецкий. — Лейб-хирург государыни-императрицы, коллежский советник Валериан Витольдович Довнар-Подляский.

— Здравствуйте, ваше высокоблагородие! — вразнобой ответили слуги и поклонились.

— Это Никодим, — Горецкий кивнул в сторону высокого, худощавого мужчину с проседью в пышных бакенбардах. Это у него брюки были поверх сапог. — Он камердинер и управляющий хозяйством. Это Ахмет, — лейб-медик указал на полноватого мужчину в белом переднике с раскосыми глазами на круглом лице. — Дворник. Агафья — кухарка. Выезда у вас пока нет, поэтому конюх и кучер отсутствуют. Понадобятся — найдем. А сейчас идемте смотреть дом.

И мы пошли. Заглянули в спальню, кабинет, библиотеку, столовую, кухню, комнаты для прислуги, посетили дровяной и каретный сараи. Последний был пуст — зачем держать выезд, если нет хозяина? Роскошью дом не поражал, но это по местным меркам. В моем мире этот особняк посчитали бы дворцом. Паркетные полы, дубовые панели в коридорах, в кабинете и в библиотеке, штофные обои в остальных комнатах. Мебель сделана по индивидуальному заказу. Сколько стоил бы такой особняк в моем мире, лучше не думать. Меня б за него убили. Центр столицы, до Кремля рукой подать! Как сообщил Горецкий, дом принадлежал придворному генералу, который скончался, не оставив наследников. Выморочное имущество перешло в казну, откуда его и пожаловали попаданцу. И вот зачем такая громадина одному? Да и содержать дорого, жалованья не хватит.

— Не беспокойтесь, Валериан Витольдович! — улыбнулся Горецкий когда я поделился сомнениями. — Лейб-хирургу помимо жалованья полагаются квартирные и прочие выплаты. Государыня знает, что вы не богаты и отдала соответствующее распоряжение министру двора. Я отвезу вас к казначею, который выдаст потребную сумму. Денег хватит. Если, конечно, не тратить их на певичек или актрис.

Он лукаво посмотрел на меня.

— Окститесь, Афанасий Петрович! — отмахнулся я. — Какие певички? Да меня за них закопают!

— Ее императорское высочество не простит, — согласился Горецкий.

Знает? А чему удивляться? Об отношениях цесаревны и новоиспеченного лейб-хирурга не знают разве что крысы в подвалах Кремля. Хотя и за них не поручусь.

— Неплохо бы перекусить, — заметил Горецкий. — Я проголодался. А вы, Валериан Витольдович?

— Слона бы съел! Есть тут неподалеку приличный ресторан?

— Найдем, — заверил Горецкий.

— Я угощаю.

— Позвольте вам этого не позволить. Плачу я. Считаю своим долгом.

— Вы мне ничего не должны.

— Ошибаетесь. За излечение ее императорского высочества пожалован в тайные советники[10] и поместьем в курских землях. Если б не вы, меня бы ждала отставка и забвение. Понимаете?

Я кивнул. Сурово тут у них.

— Долги я привык платить. Обед — мелочь. Вы можете рассчитывать на меня и в других, более важных делах.

Похоже на предложение дружбы. Хотя почему бы и нет? Горецкий, похоже, нормальный человек, добро помнит. Понятно, что со мной ему дружить выгодно. Представители императорской фамилии тоже болеют, хороший врач пригодится. А если учесть, что новоиспеченный лейб-хирург может стать женихом Ольги…

— И вы на меня рассчитывайте, Афанасий Петрович!

— Благодарю! — он горячо пожал мне руку. — А сейчас — в ресторан?..

Я ожидал, что меня отвезут в «Яр» или «Славянский базар» — почему-то запомнились эти названия, но автомобиль остановился у здания, над входом в который красовалась вывеска «Селект». Странное название.

В гардеробе мы сдали шинели и шапки и прошли в зал ресторана. Горецкий выбрал столик в углу под пальмой в кадке. Любят здесь эти лопухи! Подлетевший официант подал нам кожаные папки с меню. Я раскрыл свою. Так, текст написан от руки красивым, каллиграфическим почерком и растиражирован на гектографе. Есть здесь такой множительный аппарат, в котором термобарабан с порошком заменяет желеобразная масса. На нее кладут написанный специальными чернилами оригинал, а затем по получившейся матрице откатывают копии. Называется это чудо техники по фамилии изобретателя Шапиро «шапирограф». Довольно компактный аппарат, между прочим, по размеру сопоставим с настольными ксероксами.

Чем нас будут кормить? «Консоме Принтаниер» (куриный суп с говяжьими фрикадельками и зеленью), «кокиль из судака» — это рыба, запеченная в форме раковины, «телячьи ножки в соусе тартар», «котлета дэ воляй по Киевски», «турнедо а-ля Крутон» (обжаренные говяжьи медальоны с гренками), «ноазет картофельный во фритюре»… А вот и салат оливье. К слову, дорогой — 60 копеек, консоме стоит вдвое дешевле. Ну, так не из вареной колбасы и консервированного горошка собран…

— Что выбрали, Валериан Витольдович? — поинтересовался Горецкий.

— Не знаю, Афанасий Петрович, не разбираюсь я в московской кухне. Случая не было — в первый раз в местном ресторане.

— Тогда позвольте мне. Консоме, турнедо, ноазет. Из напитков — римский пунш. Он на основе рома, который вы любите, насколько помню. Или хотите водки?

Я покрутил головой.

— На десерт закажем мороженое с гренадином.

Я кивнул. Горецкий продиктовал заказ застывшему у стола официанту, и тот умчался. Я еще раз пробежал взглядом по меню и отложил его в сторону. Вздохнул.

— Что загрустили? — поинтересовался Горецкий.

— Коллег по медсанбату вспомнил. Их так не накормят.

— Вы это заслужили, Валериан Витольдович! — Горецкий положил ладонь на мою руку. — И чин, и дом, и вкусные блюда. По заслугам и честь! Я прав?

Прав-то он прав, но на душе все равно погано…

* * *

— Разрешите, сэр?

— Приходите, Джеймс, присаживайтесь! Виски, сигару?

— Позвольте сначала доложить?

— Слушаю.

— У наследницы российского престола, похоже, появился жених.

— О чем вы? Она смертельно больна!

— Похоже, уже нет.

— Но вы сами уверяли меня, что белокровие неизлечимо. Или с диагнозом ошиблись?

— Нет, сэр. Его подтвердил консилиум из лучших врачей России. Сомневаться в их заключении не приходится. Я говорил по этому поводу с нашими светилами в Лондоне. Они в один голос заверили: никто в мире не сможет излечить белокровие. Но русским это как-то удалось.

— Сведения достоверные?

— Получены от агента в Кремлевском дворце. Он работает на нас не один год, и до сих пор не подводил. Я проверил его сообщение по другим источникам. Перемену в облике наследницы заметили после поездки в Минск осенью прошлого года. Она посвежела лицом, перестала недомогать, вернулась к обычному распорядку дня. Изменилось и настроение. Наследница стала шутить, петь в компании фрейлин. Смертельно больные люди так себя не ведут.

— Кто излечил ее?

— Я могу только предполагать. В декабре прошлого года лейб-медик Горецкий был повышен в чине и получил в подарок поместье. Мария III ими не разбрасывается. Непонятная щедрость.

— Горецкий излечил белокровие? Сумел то, что не по силам нашим светилам?

— Сомневаюсь, что он. Я располагаю сведениями о Горецком. Неплохой врач, но ничего выдающегося, более придворный, чем медик. Полагаю, что он нашел специалиста.

— И кто это?

— Точных сведений нет, но есть основание полагать, что он и есть будущий жених наследницы.

— Как его зовут?

— Валериан Довнар-Подляский.

— Поляк?

— Из окатоличенной белорусской шляхты. Аристократ, предки на польском троне сидели. Но род захирел. Продав полученное от покойных родителей имение, Довнар-Подляский отправился в Германию, где учился медицине в Мюнхене. С началом войны перебрался в Россию. Служил вольноопределяющимся в пехотном полку, затем перебрался в дивизионный лазарет, где получил чин зауряд-врача. Прославился, как хирург и храбрый офицер. При нападении на лазарет германских драгун воодушевил раненых и с их помощью отбил атаку. За этот подвиг удостоен ордена Святого Георгия. Сделал операцию тяжелораненому командующему фронтом, чем спас его от верной смерти, за что награжден орденом Святого Владимира. По неподтвержденным сведениям прооперировал главнокомандующего Русской императорской армией Алексеева, удалив ему простату неизвестным ранее способом. Несмотря на юный возраст — Довнар-Подляскому 24 года, хорошо известен в медицинских кругах. Его статьи о новых методах лечения публиковал русский журнал «Хирургический вестник». Наш «Ланцет» их перепечатал, сопроводив благожелательными комментариями известных британских хирургов. Осенью прошлого года указом русской императрицы был отправлен в отставку начальник Главного санитарного управления русской армии Муравьев. Вместо него назначен академик Вельяминов — авторитетный в России и за ее пределами хирург, тайный советник. Это многих удивило — впервые руководить санитарной службой армии поставлен не строевой офицер. Подобного нет даже в Европе. Вельяминов энергично взялся за дело, в русской армии активно внедряется новая система организации медицинской помощи.

— Все это хорошо, Джеймс, но какое отношение Вельяминов имеет к Довнар-Подляскому?

— Есть основания полагать, что именно тот способствовал его назначению.

— Он настолько влиятелен?

— Источник сообщает, что осенью прошлого года во время визита русской императрицы в Минск она удостоила Довнар-Подляского личной аудиенции. Немыслимая честь для зауряд-врача, даже из аристократов. Но если предположить, что шляхтич излечил наследницу… После этой аудиенции Муравьев был отправлен в отставку и назначен Вельяминов.

— Возможно, совпадение?

— Есть и другие факты. После приема у императрицы Довнар-Подляского повысили в чине и направили начальником медицинского батальона на фронт. Это новые части русской армии, ранее таковых не имелось. Их устройством уже заинтересовались в Британии, хотят изучить опыт. Подробности службы Довнар-Подляского в этой должности не известны. В феврале он был тяжело ранен осколком в голову — попал под немецкую бомбежку. Узнав об этом, наследница немедленно выехала в Минск, куда доставили раненого. Там его прооперировал сам Бурденко — лучший по черепным травмам России. После чего раненого в личном поезде цесаревны перевезли в Москву, где поселили в Кремлевском дворце. Источник сообщает, что наследница лично ухаживала за Довнар-Подляским. Посещала его и императрица. Раненый оправился. Указом Марии III Довнар-Подляский назначен лейб-хирургом царского двора, ему пожалован чин коллежского советника и подарен дом в Москве в Охотном Ряду. Во дворце ожидают, что в ближайшем времени Довнар-Подляского объявят официальным женихом наследницы.

— Католика?

— А что стоит сменить веру?

— Вы правы. Париж стоит мессы, как сказал некогда один французский король. Благодарю, Джеймс! Вы хорошо потрудились.

— Это мой долг, сэр!

— Долг есть у всех, исполняют его по-разному. Я рад, что вы служите под моим началом.

— Благодарю, господин посол!

— Осталось определиться, что делать с полученными сведениями. У нас есть выход на Довнар-Подляского?

— Нет, сэр! Он появился неожиданно.

— Стоит найти подход.

— Сомневаюсь, что выйдет, сэр. Что мы сможем предложить жениху наследницы престола, будущему мужу королевы?

— Надо поискать. Довнар-Подляский — аристократ, а у них всегда найдутся скелеты в шкафу.

— Наводил справки, сэр. Увы. Россия ведет войну, и отыскать тех, кто знал Довнар-Подляского близко, трудно. Многие сменили адреса проживания, других призвали в армию, куда моим людям нет доступа.

— Если нет здесь, стоит поискать в Германии. Он ведь учился там? Поинтересуйтесь у наших немецких друзей.

— Они помогут?

— Не сомневайтесь. Стоит лишь намекнуть, что это важно для них. Германия находится не в лучшем состоянии, еще год войны, и она потерпит поражение. Чтобы избежать его, немцы заглянут в каждую щель, перетрясут белье в любом доме.

— Непременно сделаю, сэр.

— Буду ждать доклада. А теперь виски?

— Благодарю, сэр…

Глава 4

— Здравия желаю, ваше превосходительство! — Здравствуйте, господин коллежский советник!

Лысый мужчина с пышными усами, одетый в мундир с погонами тайного советника, встал из-за письменного стола, подошел к посетителю и протянул ему руку. Тот ее энергично пожал.

— Давайте без чинов, Валериан Витольдович! Я хоть и начальник Главного санитарного управления, но врач, как и вы.

— Спасибо, Николай Александрович. Благодарю, что нашли время принять.

— Как я мог отказать? — развел руками Вельяминов. — Упустить случай познакомиться с лейб-хирургом императрицы? — он лукаво улыбнулся. — Скажу откровенно, Валериан Витольдович, ваше назначение наделало шуму в медицинских кругах. Многие светила недоумевали: с чего такая честь мальчишке? Извините за обидное слово, но не я его первым произнес. Только не правы наши авторитеты. Читал я ваши статьи в «Хирургическом вестнике». Новое слово в медицине! К тому же рекомендации Николая Ниловича Бурденко и Филиппа Константиновича Загряжского дорогого стоят. И награды ваши свидетельствуют о многом. Надо отдать должное государыне — умеет находить дельных людей. Присядем?

Хозяин кабинета и его гость прошли к столу, где разместились на стульях.

— Как ваша рана? — поинтересовался Вельяминов, бросив взгляд на лоб посетителя. — Не рановато ли за дела?

— Благодарю, Николай Александрович, чувствую себя хорошо. Бурденко — кудесник. Операцию провел безупречно.

— Богата Россия талантами, — согласился Вельяминов. — Но вы бы поостереглись. Голова — штука темная.

— Ситуация не позволяет, Николай Александрович. Вам известно о предстоящих событиях на фронте?

— Меня уведомили, — кивнул Вельяминов. — Поверьте, делаем все, что можем. В госпитали, лазареты и эти ваши медицинские батальоны завозят перевязочный материал и медикаменты. Я добился внеплановой закупки хирургического инструментария. Он уже поступает в войска. Отремонтированы и приведены в порядок санитарные поезда, они обеспечены персоналом и всем необходимым. Вы ведь пришли узнать это? Поручение государыни?

— Поручение есть, но иного свойства. Высочайшим повелением я назначен ответственным за внедрение в санитарной службе армии новых методов лечения.

— Каких именно?

— Переливание крови первым делом. Вам известно, сколько раненых умирает вследствие ее потери?

— Разумеется, Валериан Витольдович. Также, как и попытках восполнить потерю от донора. Это делали за рубежом, да и у нас пробовали. К сожалению, результаты не утешительны — больные умирали.

— Эксперименты проводили неверно.

— Вам известна иная метода?

— Вот!

Гость достал из принесенной с собой папки несколько машинописных листков и протянул их Вельяминову. Тот взял их и извлек из кармана пенсне в золотой оправе. Водрузив его на переносицу, некоторое время внимательно читал.

— Любопытно, — сказал, положив листки на стол. — Очень. Я читал про группы крови, но утверждать, что именно в них кроется успех или неудача переливания… Откуда такая уверенность?

— Эксперименты с группами крови проводились в Германии, где я учился. Был получен блестящий результат. Занимался этим молодой адъюнкт при клинике Мюнхенского университета Герхард Рингер. Я ему в этом помогал. Опубликовать результаты исследований Рингер не успел — сорвался в пропасть при восхождении на вершину в Альпах — покойный увлекался альпинизмом. Потом началась война, и я бежал в Россию, где поступил вольноопределяющимся в полк. В окопах было не до медицины. Вспомнил об этом уже в лазарете. Пролистал немецкие медицинские журналы — никаких публикаций по теме. Эксперимент Рингера, возможно, предан забвению. Другой вариант: немцы засекретили результаты. Во время войны такие знания дают одной сторон преимущество.

— Вы видели переливания собственными глазами?

— Более того: сам этим занимался. Результаты блестящие. Бог свидетель, — гость размашисто перекрестился щепотью. — Могу поклясться на Библии.

«Он, вроде, католик, а крестится по-православному», — подумал Вельяминов, но тут же прогнал эту мысль — она была не к месту.

— Не нужно, Валериан Витольдович, верю. Но все же рекомендовать непроверенную методу в масштабах фронта…

— Кровь будут переливать безнадежным раненым, которые и без того умрут. Но если удастся спасти хотя бы часть их…

— Хорошо, — сказал Вельяминов после недолго размышления. — Что требуется от меня?

— Найти специалистов, которые уже проводили эксперименты по исследованию крови. Я их, к сожалению, не знаю. Поручить им в кратчайшие сроки разработать быструю методику определения групп. Кое-что по стандартным сывороткам здесь есть, — гость указал на листки, — как и способ их получить. Выработанная методика должна быть предельно простой, доступной медицинским сестрам. Времени у нас нет совсем, поэтому для начала нужно научиться выделять хотя бы первую группу. Эта кровь универсальна и подходит всем. Не всегда, конечно, но, повторюсь, мы будем иметь дело с безнадежными больными. Позже, когда исследования завершатся, усовершенствуем практику, но пока хотя бы так. Одновременно нужно озадачить ученых и промышленников наладить производство заготовленной крови. О стабилизаторах и других веществах, которые применяются для этого, я написал, но они нужны в промышленных объемах. Получим результат — можно будет открыть донорские пункты по всей стране и получить запас крови. Пока же придется использовать метод прямого переливания. И еще. Герхард Рингер при моей помощи разработал раствор для временного замещения недостатка плазмы крови. Он очень прост по составу, — гость положил на стол листок. — Его выпуск можно наладить прямо сейчас, поставлять стерильным в стеклянных банках и вводить в сосуды с помощью капельницы. Вот такой, — еще листок появился на столе.

— Принимается! — Вельяминов хлопнул ладонью по листкам. — Немедленно дам поручения и возьму под личный контроль. Но и к вам будет просьба: показать методу на практике.

— Ничего сложного, — сказал гость. — Обычная инфузия. Но если нужно, можете мной располагать.

— Договорились, — сказал Вельяминов. — Что еще?

— Вот, — гость достал из папки листок и протянул его тайному советнику.

— Лидокаин? — удивился тот, прочитав первую строчку. — Что это?

— Местное обезболивающее. Достаточно обколоть им рану из шприца и можно делать операцию, не погружая больного в наркотический сон. Во-первых, это быстрее, во-вторых, не ведет к осложнениям. Не все больные просыпаются после эфира.

— Позвольте, я об этом читал. Кажется, немцы придумали — на замену кокаина. И назвали похоже. Дай бог памяти…

— Новокаин.

— Вот! Это оно? Если так, то производить нельзя. Немцы наверняка защитили лекарство международными патентами. Пусть у нас с ними война, но начнем выпускать, подымут скандал. Британцы подключатся.

— Это другое лекарство. Новокаин — производное эфира, лидокаин — амидного ряда.

— Гм! — сказал Вельяминов и углубился в чтение. — Любопытно, — добавил, положив листок. — Все есть. Химическая формула, способ производства. Тоже из Германии?

— Нет.

— Вы изобрели?

— Нет.

— Тогда откуда?

— Не могу сказать, Николай Александрович, — государственный секрет. Но патента на лидокаин не брали, более того, не подавали заявку.

— Хм! — Вельяминов почесал бровь. — Вы уверены, что лекарство будет действовать, как вы сказали?

— Абсолютно. В доказательство испытаю его на себе.

— Ладно, — кивнул Вельяминов, — верю.

— Вот еще, — посетитель достал из папки очередной листок. — В 1908 году немцы синтезировали сульфаниламид. Это вещество обладает мощным антимикробным эффектом, но в Германии об этом не знают. Синтезировать его не представляет проблемы. А теперь представьте: мы обрабатываем рану порошком сульфаниламида или вводим его раствор в кровь в случае сепсиса. Сколько жизней можно спасти!

— Заманчиво, — пожевал губами Вельяминов. — Берусь! Сроки?

— На первые результаты — пять дней. Пробная партия — через десять.

— Шутите? Вы представляете объем работы?

— У нас нет времени. Вот это, — гость постучал пальцем по листкам, — нужно было еще вчера. В наших руках жизни тысяч раненых. Я уполномочен ее величеством сообщить: все причастные к этим работам, будь то ученый, врач или промышленник, в случае успеха удостоятся орденов и денежных наград. Лицам мещанского и разночинного сословий будет пожаловано наследное дворянство. Кроме того, они смогут взять патент на открытие и получать соответствующие выплаты.

— Однако! Да они спать не будут!

— Вот и пусть! Потом отоспятся.

— Мне нравится ваш подход к делу, Валериан Витольдович. Немедленно распоряжусь.

— Благодарю, Николай Александрович!

— Не нужно благодарить за то, что мне следует делать по службе. Кстати, — Вельяминов прищурился. — Слышал, что именно вам я обязан своим назначением. Дескать, рекомендовали императрице. Это правда?

— Не совсем, Николай Александрович. После статьи в «Московском листке» я был удостоен высочайшей аудиенции в Минске. Государыня сначала отругала меня за то, что связался с репортером, а потом спросила: кого я вижу на посту начальника Главного санитарного управления? Я назвал несколько фамилий наших выдающихся врачей, в том числе и вашу. Но решение, как понимаете, принимала государыня.

— Я, к слову, думал отказаться, — сказал Вельяминов. — Года, знаете ли, шестьдесят уже. Но потом подумал: откажусь, и начальником назначат очередного Муравьева. Сколько народу из-за этого сгинет! Потому и взвалил этот крест. Единственное, что оговорил у ее императорского величества: нести его буду до окончания войны. Надеюсь, она не затянется, и мы одержим победу.

— Я в этом не сомневаюсь. Русский флаг взовьется над Рейхстагом.

Вельяминов крякнул.

— Могу я спросить, Валериан Витольдович? Извините старика за любопытство, но ходит слух, что вы лечите белокровие. Могу узнать, как?

— Откуда сведения? — сощурился гость.

— Одну известную вам особу обследовали наши светила. Поставили ей неутешительный диагноз. Но спустя время их вновь позвали к пациентке. Каково же было изумление коллег, когда они узрели, что больная выздоровела. Они не верили собственным глазам. Пытались узнать, кто и как ее исцелил. Им ответили, что это секрет. Это раздосадовало коллег, и они поделись со мной своим огорчением, а я с ними дружен. Затем узнал о вашем назначении. Логично было предположить… Или я ошибся?

— Не ошиблись, Николай Александрович, — вздохнул гость. — Но я хочу сохранить это в тайне.

— Почему?

— Метод уникальный, применить его могу только я.

Вельяминов недоверчиво посмотрел на гостя.

— Смотрите!

Гость протянул руку, и над его ладонью появилось и заиграло сполохами золотисто-зеленое свечение. Несколько мгновений тайный советник изумленно наблюдал за ним. Потом свечение исчезло, будто втянулось в кожу ладони.

— Что это? — выдохнул Вельяминов.

— Мой дар. Появился после того, как я умер и воскрес. Не знаю его происхождения, но это свечение целебно. Оно заживляет раны, убивает инфекцию, поэтому у меня такие результаты по выздоровлению прооперированных. С белокровием свечение тоже справилось. Но дар есть только у меня, поэтому речь о внедрении в практику не идет.

— Чудны твои дела, Господи! — Вельяминов перекрестился. — Удивили старика. Теперь я понимаю, почему государыня приблизила вас к себе и наделила такими полномочиями. Не беспокойтесь, я сохраню тайну.

— О свечении знают многие. А вот то, что оно способно исцелить белокровие, лучше молчать. Иначе меня растерзают больные.

— Их можно понять, — вздохнул Вельяминов.

— Я не смогу исцелить всех. Сейчас задача — помощь раненым воинам. О другом подумаем после войны.

Тайный советник неохотно кивнул.

— Но если помощь понадобится лично вам или вашим близким…

— Благодарю!

Тайный советник горячо пожал руку гостя.

— Не буду вас более задерживать.

Гость встал, поклонился и пошел к дверям. Вельяминов проводил его до приемной. Когда Довнар-Подляский вышел из нее, повернулся к вскочившему адъютанту.

— Возьмите бумагу и карандаш, Иван Сергеевич. Сейчас я продиктую фамилии людей, которых хочу видеть у себя не позднее, чем через час. Возьмите в помощь офицеров, нижних чинов, сколько потребуется, и доставьте их сюда. Делайте, что хотите: отрывайте от стола, вытаскивайте из постелей, снимайте с поезда или останавливайте экипажи, но они должны быть здесь! Это приказ!..

* * *

От Вельяминова я отправился в мастерские Сиротина — их мне рекомендовали в Кремлевском дворце. Мастерские изготавливали напольные и каминные часы, недавно вошедшие в моду посуду и столовые приборы из нержавеющей стали — словом располагали нужными мне мастерами и материалами. Выезд у меня появился, и пока коляска, управляемая кучером Игнатом, грохотала по булыжной мостовой по направлению к окраине Москвы, я кутался в меховую полость (февраль в этом году выдался суровым) и размышлял о состоявшемся разговоре. То, что Вельяминов отыщет нужных специалистов и припряжет их к выполнению задания, я не сомневался. За это говорила репутация академика. В 30 лет он основал «Хирургический вестник», который редактирует до сих пор. Состоял лейб-хирургом при дворе отца Марии III, затем — директором клиники в Москве. Воглавлял Императорскую Военно-медицинскую Академию, ушел из нее после избрания академиком, чтобы заниматься научной работой. Авторитет и связи в медицинских кругах у него огромные. Знала, тещенька, кого назначить начальником Главного санитарного управления армии. Тут и хотел бы кто пикнуть, да стыдно. Против такой-то фигуры…

Да и стимул хороший я Николаю Александровичу привез. Большого труда стоило его у императрицы выбить — не привыкли здесь разбрасываться наградами. В СССР в начале Великой Отечественной войны тоже скупились. Но потом сообразили: солдат и офицеров нужно поощрять. Помимо орденов платить стали за сбитые самолеты и подбитые танки. Не такие и большие деньги, но сам факт… Об этом я рассказал императрице. Она похмурилась, вздохнула, но через силу одобрила.

Тяжело мне даются разговоры с государыней. Не нравлюсь я ей, видимо, опасается попаданца с дыркой в голове. Неизвестно, какая мысль забредет в его поврежденные мозги? Вот и держит меня тещенька на расстоянии. Да еще вопрос: тещенька ли? С Ольгой я не виделся со дня назначения. Оказии не случилось, а она не спешит проявить инициативу. Понятно, что мамаша запретила, но что стоило передать через фрейлину записочку? Через ту же Лену Адлергберг? Но нет. Похоже, охладела ко мне ее императское высочество. Ничего удивительного, следовало ожидать. У них здесь свои расклады, в которые попаданец не вписывается. Телом он аристократ, а умом — плебей, да еще из будущего. Понять Ольгу можно, хотя осознавать горько. На фронт бы мне, но нельзя. Никто не сделает того, что я здесь наметил и наобещал. Так что не пищим.

Вновь приходится врать. Ну, а как объяснить Вельяминову необходимость переливания крови? Он же хирург, в сказки не верит. Приходится сочинять. Покойся с миром, Герхард Рингер! Ты сорвался в пропасть, не успев появиться на свет. А вот с лидокаином придумать не удалось. Пришлось напустить на себя загадочность и надуть щеки. Откуда о нем столько знаю? Ну, так просвещали на курсах повышения квалификации, посвященных методам борьбы с анафилатическими шоками. Преподаватель нам попался знающий: рассказал об истории изобретения и применения лидокаина, других обезболивающих. Говорил интересно. Я запомнил и формулу, и способ производства, и методику применения препарата. Много лет эти знания лежали в памяти бесполезным грузом, а вот теперь всплыли. Лидокаин открыли в 1943 году. Он лучше изобретенного немцами новокаина — дольше действует и противопоказаний меньше. Несмотря на то, что в моем времени появились более эффективные обезболивающие, используется до сих. Он еще и при нарушениях сердечного ритма помогает.

Сульфаниламид, он же стрептоцид нужен как можно скорее. Не антибиотик, но достаточно эффективный в профилактике нагноений и сепсиса противомикробный препарат. Активно применялся во Второй Мировой войне и много лет позже, пока его не вытеснили более эффективный пенициллин и аналогичные ему лекартства. Но антибиотик быстро сделать не выйдет, нужны годы. А стрептоцид — химия, синтезировать не сложно. Тысячи жизней спасет, возможно, миллионы…

Почему я отошел в сторону и не претендовал на патенты? Из скромности (три раза “ха!”). А подумать? Круг ученых в этом мире узок: все друг друга знают или слышали. И тут является неизвестный пацан, который один за другим начинает совершать эпохальные открытия. Проще на лбу написать: “Попаданец”. А так все пристойно. Группа российских ученых под руководством академика совершила научный прорыв…

В мастерских меня встретил лично владелец, назвавшийся Аполинарием Модестовичем Сиротиным. Нестарый мужчина лет тридцати пяти, с брюшком и круглым добродушным лицом. Его сюртук украшал знак выпускника Харьковского технологического института, о чем он сам мне поведал, когда мы прошли к нему в кабинет. По всему было видно, что своим дипломом Аполинарий гордится. За чаем он рассказал об альма-матер, сообщил, что в России инженеров учат не хуже, чем странах Европы, а выпускают числом в два с половиной раза больше, чем, к примеру, в Германии[11].

— Что привело вас к нам, Валериан Витольдович? — спросил Апполинарий после того как с чаем было покончено.

— Вот, — я достал из папки листки. — Нужно изготовить такое приспособление.

— Что это? — поинтересовался инженер, расмотрев чертежи.

— Апарат для лечения переломов конечностей. Позволяет зафиксировать обломки костей и перенести тяжесть тела на металлические кольца со спицами. То есть после операции раненый сможет ходить.

— Шутите? — не поверил Аполинарий.

— Нисколько. Сегодня из-за огнестрельных переломов костей раненые вынуждены проводить в постели недели, а то и месяцы. За ними нужен постоянный уход. В противном случае образуются пролежни, которые сами по себе могут привести к смерти пациента. Человек просто заживо гниет. А так пациент не доставляет особых хлопот и поправляется быстрей. Этот апарат позволит заживить сложный оскольчатый перелом и даже удлинить конечность, если при операции пришлось удалить часть кости. Достаточно раздвигать вот этими винтами кольца примерно на один миллиметр в день, и кость при этом будет расти.

— Невероятно! — выдохнул он. — Никогда не слышал о подобном. С вашего позволения я приглашу мастеров.

Спустя несколько минут в кабинет вошли трое немолодых мужчин в рабочих халатах. Лица всех украшали пышные усы — любят здесь растительность на лице. Рассевшись за столом, мастера выслушали мои объяснения, после чего чертежи пошли по рукам. Последующие два часа прошли прошли в спорах и уточнениях. В итоге мастера согласились, что изготовить апарат можно, хотя повозиться придется. После чего я достал чертеж компактной ручной дрели. Ничего сложного: открытый редуктор из двух прямозубых шестерен, ручка и цанговый патрон. Кулачки не нужны — диаметр сверл меняться не будет. Подшипники — на бронзовых втулках.

— Сделаем, ваше высокоблагородие, — сказал старший из мастеров, у которого даже усы были седыми. Звали его Тимофеевичем. — Это, как я понимаю, отверстия в костях сверлить.

— Именно так, — подтвердил я.

— Намучаются солдатики! — вздохнул он. — Это ж боль какая!

— Не почувствуют — сверлить будем под наркозом.

— Другое дело! — согласился Тимофеевич.

— Сколько нужно этих аппаратов? — спросил Аполинарий, после того как мастера ушли.

— Пока сотню и с десяток дрелей. Для начала нужно внедрить методику и обучить ей врачей. Но дело пойдет. Кости ломают не только в войну. Можно исправить врожденные или приобретенные вследствие травм недостатки, когда, скажем, одна нога короче другой. Разрезается кость, ставится апарат, и кольца потихоньку раздвигаются. Через несколько недель инвалид становится обычным человеком.

— Прямо как в романах господина Верна! — покрутил головой Аполинарий. — Он, правда, о таком не писал, но достижения науки воспел. Кто изобретатель сего чуда?

— Доктор Илизаров. К сожалению, его нет в живых.

Почти не вру. Не родился еще гениальный хирург и изобретатель.

— Патент есть?

— Не брали.

— Необходимо оформить, — озаботился Аполинарий. — Не то иностранцы украдут и выдадут за свое изобретение. Они к такой подлости способны.

— Оформляйте! — кивнул я.

— То есть?

— Не претендую на авторство.

— Так нельзя, — покачал головой Аполинарий. — Пусть апарат сохранит имя покойного изобретателя, но патент следует оформить на живых. Скажем, на вас и меня.

Шустрый он! С другой стороны будет стимул у человека.

— Не возражаю. Смету представьте в Министерство двора. Расходы оплатит казна.

— Сделаю-с! — заверил Аполинарий, повеселев…

Из мастерских я возвращался голодный, но довольный. Какие люди! Выслушали, уточнили, взялись за работу. И ведь сделают! В своем мире я читал много гадостей про русского человека. Дескать, туп, ленив, пьет много, и вообще раб в душе. Что меня больше всего удивляло, писали и говорили это сами русские, главным образом из интеллигенции. Одна писательница за такие гадости даже Нобелевскую премию получила. Они, что не понимают, что подобными высказываниями макают в дерьмо прежде всего самих себя? Вы-то из каких ворот вышли? Если русские тупы и ленивы, то и вы — тоже. Это ж как нужно ненавидеть собственный народ! И, главное, за что? Вас тут вырастили, воспитали, учили и лечили — взамен получите благодарность! Слов нет, одни междометия. Русские тупые? А первый спутник в космосе, целая плеяда выдающихся ученых, чьи открытия признаны мировым сообществом? А русская культура и искусство… В том мире у меня был пациент, доктор филологических наук, которого я избавил от застарелой аденомы. Так вот, он говорил: русская литература настолько велика, что писатели, которых мы считаем второстепенными, составили бы гордость европейских стран — таких, скажем, как Бельгия, Нидерланды или Швейцария. Талантов столько много, что остаться в нашей литературе хотя бы строчкой — счастье. Мы ленивы? А кто в годы войны в продуваемых ветрами цехах выпускал горы оружия, которым и сломили рейх. А ведь на Германию работала вся Европа. Мы рабы? Это люди, которые на протяжении полутора веков разбили вдрызг две сильнейшие армии мира, перед которыми трусливо подняли лапки народы «просвещенной» Европы? При этом солдаты и офицеры русской армии проявили массовый героизм, нередко жертвуя собой. Раб по доброй воле отдаст жизнь за угнетателя? Не смешите мои тапочки: у раба жизнь — главная ценность, ради нее сносит побои и издевательства. Самопожертвование — выбор свободного человека.

Парадокс, но в этой ситуации во многом виноваты большевики. Захватив власть, они стали утверждать, что до них все было плохо, а все лучшее пришло с революцией. Дескать, приняли Россию с сохой, а оставили с атомной бомбой и космическими спутниками. Не собираюсь умалять заслуг СССР, они велики, но утверждать, что все возникло благодаря большевикам, можно только человеку с небогатым умом. До Первой Мировой войны Россия развивалась быстрее любой страны в Европе. Как грибы росли заводы и фабрики, прокладывались железные дороги, создавались научные школы, основывались университеты. Даже советская власть это косвенно признала, десятилетиями сравнивая показатели своей экономики с уровнем 1913 года. А кто учил советских инженеров, химиков и врачей? Инопланетяне? Да нет же, «буржуазные» специалисты, из числа тех, кто не удрал за границу и не погиб в Гражданскую. Причем, уровень подготовки в вузах был невероятно высок[12]. Герберт Уэллс, посетив Россию в 1920 году, написал книгу, в которой назвал правительство РСФСР самым образованным в мире. А где народных комиссаров учили? Кого-то за границей, но в основном — в «отсталой» России, при царе-батюшке. И еще штрих. У моих родителей имелась Большая Советская Энциклопедия. Листая заполненные мелким шрифтом страницы, я находил в конце книги приклеенную бумажку, где сообщалось о выявленных в томе ошибках. Знаете, сколько их было? Две-три, максимум пять — и это на сотни страниц мелкого шрифта! А сколько ошибок в книгах сейчас?

Занятый этими мыслями, я не заметил, как коляска подъехала к дому. В прихожей меня встретил Никодим.

— Вас тут генерал спрашивал, — сообщил, принимая шинель и папаху. — Я сказал, что вы в отъезде, а когда будете, неизвестно. Обещался зайти позднее.

— Что за генерал?

— Не знаю, ваше высокоблагородие. Но, судя по воротнику шинели и султану на шапке, по жандармскому ведомству.

Этому я-то зачем?

— Ужин есть?

— Стоит, теплый, в печи. Щи с убоиной, каша с маслом, свежие булки с маком и чай. Подавать?

— И скорей!

Спустя пару минут я с наслаждением насыщался. Вкусно Агафья готовит! Щи на говяжьей косточке томились в печи, как и каша. Та вообще тает во рту. Что, спросите, может быть особенного в гречневой каше? Если варить ее на плите, то ничего — еда и только. А вот потомить в печи, чтобы зерна развалились и пропитались коровьим маслом, которое сбили из сливок утром… Не доводилось пробовать? Завидуйте!

Я подмел все с тарелок, налил в чашку заварки и разбавил кипятком из самовара. Бросил в него кусок колотого сахара и размешал ложечкой. Пригубил — хорошо! Цапнул с блюда щедро посыпанную маком булку. Не наркотик, но нечто вроде него. Обожаю выпечку!

Я заканчивал чаепитие, когда в столовую заглянул Никодим.

— Пришел давешний генерал, — сообщил с порога.

— Веди его в кабинет! — распорядился я, но тут же передумал: — Лучше в библиотеку!

Не нужно жандарму смотреть на разложенные на моем столе бумаги. Обязательно нос сунет — порода у них такая.

— Слушаюсь! — поклонился Никодим.

— И подай туда рому!..

Я допил чай, с сожалением посмотрел на оставшиеся булочки и встал из-за стола. Коридором прошел в библиотеку. Генерал был там. Увидев меня, встал с дивана. Та-ак… Не старый еще, с привычными здесь пышными усами. Генерал слегка наклонил голову.

— Добрый вечер, Валериан Витольдович! Позвольте отрекомендоваться. Товарищ министра внутренних дел, командующий Отдельным корпусом жандармов Джунковский Владимир Федорович.

Ага! Читал я про этого деятеля в той России. Несмотря на должность, сочувствовал революционным идеям и имел своеобразные представления о чести. Возглавив корпус, упразднил охранные отделения во всех городах, кроме Москвы, Санкт-Петербурга и Варшавы. Запретил иметь секретных агентов в армии и флоте, а также в учебных заведениях. То-то шпионы и революционеры воодушевились! Интересно, здесь также? Похоже на то: немецких агентов в Минске жандармы прошляпили. С другой стороны — порядочный человек. Пытался разоблачить Распутина перед царем, за что вылетел в отставку. Мог сидеть на пенсии, но попросился на фронт. Командовал бригадой, дивизией, корпусом. Неплохо командовал: солдаты и офицеры его любили. После революции за границу не сбежал, остался в СССР, советское правительство ему даже пенсию платило. Но в годы Большого Террора его подмели…

Джунковский по-своему понял мой взгляд.

— Извините за поздний визит — дела. У меня к вам неотложный разговор.

— Прошу! — указал я на кресло, и устроился напротив. Вошел Никодим с подносом, на котором стояла бутылка с ромом, бокалы и блюда с легкой закуской. Сгрузив поднос на разделявший нас небольшой столик, Никодим поклонился и вышел.

— Рому? — предложил я. — Или хотите коньяку?

— Ром сгодится, — кивнул Джунковский. — Погоды стоят морозные, так что самое то.

Я разлил напиток по бокалам.

— За ваше здоровье, Владимир Федорович!

Не буду я его превосходительством называть. Перебьется. Это мой дом, и здесь правила общения задаю я.

— Приятно слышать о здоровье от врача, — улыбнулся генерал. — Благодарю.

Он осушил бокал и поставил его столик. Затем уставился на меня. Пришлось и мне поспешить — выпил, не ощутив вкуса. Принесло же этого жандарма!

— Слушаю вас, Владимир Федорович.

— Сегодня был с докладом у ее императорского величества. Выслушав его, она дала ряд поручений. Среди них: разобраться и строго наказать офицеров губернского управления Корпуса в Минске. По словам императрицы, они обманули нас, доложив, что разоблачили шпионскую сеть немцев в Минске, за что получили повышения в чинах и ордена. На самом деле нашли расписки агентов у убитого германского резидента. Я спросил: откуда сведения? Государыня сослалась на вас, заявив, что доверяет вашим словам. Развейте мои сомнения, Валериан Витольдович! — он пытливо посмотрел на меня.

Проверяет меня тещенька! Или подставляет…

— Государыня сказала правду, Владимир Федорович. Ваши офицеры никого не разоблачали. Получили дело готовым.

— Откуда вам известно?

— Это я застрелил немецкого резидента.

Ресницы у Джунковского полезли на брови.

— Вы!? Но почему?

— Он пытался меня завербовать.

— Для чего?

И это спрашивает жандарм! Как тут запущено…

— Посмотрите сюда, Владимир Федорович! — я указал на ордена на своем мундире. — Перед вами врач, который спас жизнь командующего фронтом и может просить у него протекции… Скажем, перебраться ближе к штабу. Врачам люди доверяют тайны, которые хранят даже от близких. Покойный резидент знал дело.

— Но как он вышел на вас?

— Оставил письмо в гостинице, где я в то время проживал. Выдал себя за моего приятеля по Германии и пригласил в гости.

— Он был вашим приятелем?

Наконец-то начал соображать!

— Не знаю, Владимир Федорович. В окопах я заболел аппендицитом. Операция запоздала, и случился перитонит. В лазарете я умер. Меня даже отнесли в чуланчик и накрыли простыней. Но милостью Господа нашего пришел в себя, — я перекрестился. — Однако вследствие клинической смерти утратил часть памяти. Как объяснил мне начальник лазарета, из-за кислородного голодания мозга. Исчезли многие личные воспоминания. (Ага, носитель отформатировали.) Я этого не скрывал, и немец, видимо, пронюхал. Умный был, стервец! Получив письмо, я, естественно, пожелал встретиться с приятелем в надежде вспомнить прошлое.

— И что было дальше?

— «Приятель» оказался майором Генерального штаба Германской империи Карлом Бергхардом. Он стал меня вербовать, обещая деньги и карьеру в Германии. Я отказался. Тогда он стал угрожать пистолетом. Заявил, что застрелит меня, а труп бросит в реку. Я притворился, что согласен. Он спрятал оружие, и полез в саквояж за бумагами. Воспользовавшись этим, я достал свой пистолет…

— У вас было оружие?

— Оно и сейчас со мной, — я достал из кармана и положил на столик «браунинг». Купил после того, как подарил свой Мише. — После нападения германских драгун на лазарет не расстаюсь. Мы на войне, господин Джунковский!

— Извините! — сказал он. — Неожиданно для врача. У меня были иные представления о вашем служении.

— Я военный врач, Владимир Федорович.

— Понял. Что было дальше?

— Под прицелом пистолета отобрал оружие у немца и велел ему написать признание. Решил передать его жандармам вместе с ним. Немец принялся писать, а я встал рядом, чтобы видеть. Немец дернулся, видимо, хотел отобрать у меня пистолет, но я успел выстрелить.

— Было именно так? — Джунковский уставился на меня. Не верит.

— Сообщаю подробности. Застрелил я немца из маленького пистолета с двумя стволами. Он носил его в жилетном кармане. В папке резидента лежали расписки завербованных им агентов, я оставил ее на столе. Еще у него был саквояж коричневой кожи с никелированным замком, но я в нем не копался. Дом, где это произошло, находится на улице Лодочной в Минске.

— Все верно, — кивнул Джунковский. — Но почему вы не пошли затем в жандармское управление? Зачем скрылись?

— Испугался, что меня примут за германского агента.

— А вот императрице рассказали!

В голосе Джунковского прозвучал упрек.

— Ее величеству невозможно соврать.

— Это — да, — согласился Джунковский. — Насквозь видит. И вот как быть теперь?

Я плеснул ему рому. Он отхлебнул.

— Могу я спросить, Владимир Федорович?

— Да, — кивнул.

— У вас есть секретные агенты в армии?

— Нет! — покрутил он головой. — Я запретил их иметь.

И здесь та же лабуда! И таким людям доверяют безопасность государства?

— Почему запретили?

— Нельзя оскорблять армию недоверием.

— А также мешать немецким шпионам.

— Господин Довнар-Подляский! — побагровел он. — Я вас попрошу!

— Замолчать? Я могу. Только напомню, что это вы пришли ко мне, а не я к вам. Вы просили рассказать, а раз так, то слушайте! Мне понятно, почему ваши подчиненные соврали — боялись, что их накажут. У них под носом действовала шпионская сеть германцев. Но как они могли разоблачить ее, если им закрыли глаза и связали руки. Как служба по охране государства может действовать без агентов? Это нонсенс!

— Откуда вам известно?

Я умный. А еще общался с офицерами ФСБ в своем мире. Оперативниками, а не теми, кто крышует бизнес в Москве.

— Почему императрица приблизила меня к себе, думали?

— Наводил справки — ваше назначение надело шуму. Молодой, никому неизвестный врач…

Неизвестный? Пусть так.

— Ходили слухи, что к вам благоволит наследница престола. Она навещала вас в Минске и привезла в Москву после ранения. Еще вы сделали операцию генералу Алексееву, избавив его от тяжелой болезни.

Вот об этом доложили…

— Но теперь вижу, что дело не в симпатиях. Вы необычный человек, Валериан Витольдович. Это не комплимент — я разбираюсь в людях.

А вот в своей службе — ни хрена!

— Может, дадите совет?

Даже так?

— Вам известно о предстоящих событиях на фронте?

— Разумеется!

— В ходе наступления наши войска будут захватывать пленных. Их следует немедленно допросить, чтобы узнать планы немецкого командования, расположение частей, их численность и вооружение. Образно говоря, выдоить, как корову. Поручите это провинившимся жандармам. Пообещайте, что забудете об их проступке, если они будут своевременно снабжать наше командование нужными сведениями.

— Немцы могут отказаться говорить.

— Нужно заставить.

— Валериан Витольдович! — он повысил голос. — Предлагаете мне дать санкцию на пытки?

— Именно так, Владимир Федорович! Хотите воевать в белых перчатках? А сколько русских солдат и офицеров заплатят за это жизнями? Читали «Войну и мир» господина Толстого? Помните, как Андрей Болконский рассуждает о французах? Они пришли на нашу землю с оружием в руках, поэтому он будет их без жалости убивать. А ведь немцы не только пришли. Они убивают наших раненых и медицинский персонал, морят голодом пленных. Они преступили законы человеческие, и поэтому больше не люди.

— Вам легко это говорить! Не вам же пытать.

— Если потребуется, смогу. Сомневаетесь? После нападения на лазарет я заколол штыком раненого немецкого солдата, который просил о помощи. Знаете, почему? Перед этим он стрелял по лазарету и атаковал его. На здании имелся красный крест, но немцев это не остановило. Они шли насиловать и убивать. Я видел перед собой не человека, а бешеного пса, которого следует уничтожить. И сделал это, хотя заслужил неприязнь со стороны медицинской сестры, которое это видела. Она так и не поняла, что не защити я лазарет, ее бы разложили на полу, а после использования прирезали бы. Бывали в операционной?

— Не довелось.

— Из нее врачи выходят испачканные крови, а то — и в дерьме, если операция на кишечнике. Это неприятно, зато мы спасаем жизни. Вам доверили безопасность государства. Должность сродни хирургической, справить ее и остаться чистеньким невозможно. Не хотите пачкаться — подавайте в отставку! Вам даже поаплодируют наши либеральные интеллигенты. А вот Отечество спасибо не скажет.

— Можно еще рому? — попросил Джунковский.

Не жалко! Я напустил ему бокал. Он взял и выпил его в два глотка.

— Странный у нас разговор, — сказал, поставив бокал на столик. — Я — генерал, командующий Корпусом жандармов, выслушиваю нотации от врача, который годится мне в сыновья, и не нахожу, что возразить. Сколько вам лет, Валериан Витольдович?

— Двадцать четыре.

Исполнилось вроде. Я этот момент как-то упустил.

— Судя по словам, так все пятьдесят. А еще у вас нет уважения к старшим годами и чином. Где вы такого набрались?

— В окопах, Владимир Федорович! А еще в госпитале. Под ножом хирурга все равны.

— Запомню. Благодарю за угощение, Валериан Витольдович. Засим откланяюсь. Не провожайте. Честь имею!

Ушел… Наверняка с большой каменюкой за пазухой. Ну, и бог с ним! Выпить еще? Не буду. Завтра у меня показательные операции в госпитале.

Глава 5

— Здравия желаю, ваше императорское величество!

— И вам здоровья, Владимир Федорович! Чем вызвана ваша просьба об аудиенции?

— Покорнейше прошу принять мою отставку.

— Что случилось?

— Осознал, что не гожусь для исправления обязанностей командующего Отдельным корпусом жандармов.

— Вас в этом кто-то убедил?

— Имел разговор с господином Довнар-Подляским.

— Вот как? — Мария с любопытством посмотрела на Джунковского. — И что он сказал?

— Посоветовал для искупления вины направить офицеров из Минского жандармского управления на фронт и поручить им допрос германских военнопленных, при этом, не останавливаясь перед пытками. Главное, как заметил господин лейб-хирург, выдоить их, как корову.

— И что вас смутило?

— Я офицер и дворянин, ваше императорское величество! Отдать такой приказ бесчестно!

Мария встала из-за стола и прошлась по кабинету. Джунковский следил за ней взглядом. Императрица приблизилась к нему и посмотрела в глаза.

— Хотите остаться чистеньким, господин генерал? Чтобы даже пятнышко на мундир не село? В грязи пусть копаются другие?

— Но, ваше императорское величество…

— Понятие чести неприменимо к убийцам. Германия напала на нашу страну без всякого повода. Ее солдаты грабят, убивают и насилуют. На каком основании мы должны относиться к ним по-рыцарски? Они бандиты, презревшие законы человеческие. Это война на уничтожение, поэтому в отношении такого врага применимы любые метода. Жаль, что вы этого не осознали. Я принимаю вашу отставку! Чем планируете заняться?

— Прошу отправить меня на фронт.

— У вас есть опыт вождения войск?

— Нет, ваше императорское величество.

— Не смогу доверить вам даже бригаду.

— Не претендую, ваше императорское величество. Для начала хотел бы послужить в штабе под началом опытного командующего.

— В Ставку вам рановато. К Деникину пойдете?

— Почту за честь. Блестящий генерал.

— Договорились. Я распоряжусь о вашем направлении к Антону Ивановичу. Надеюсь, сработаетесь.

— Приложу все силы.

— До свиданья, Владимир Федорович.

— Честь имею, ваше императорское величество!

* * *

— Здравствуйте, Афанасий Петрович! Проходите, присаживайтесь!

— Благодарю, государыня.

— Как там ваш подопечный?

— Весь в делах, государыня. Взялся так, что пробуждает опасения. Ведь только оправился от ранения.

— Он врач, Афанасий Петрович, и ему виднее. Мы знаем, что он в состоянии исцелить себя сам.

— Это так, но молодым людям свойственно переоценивать свои возможности. Как бы не надорвался.

— Не такой уж он молодой…

— Простите, государыня?

— Не обращайте внимания, Афанасий Петрович, это о другом. Вы говорили о делах. Посвятите в подробности.

— Валериан Витольдович побывал у начальника Главного санитарного управления армии. Похоже, ему удалось заразить своими идеями Николая Александровича. При управлении организованы группы из ведущих ученых и врачей. Одна из них работает над методикой переливания крови и прочих инфузий, другая разрабатывает лекарства. Трудятся день и ночь.

— Вы хорошо осведомлены.

— Вхожу в состав одной из групп, приглашен лично Вельяминовым. Почел за честь участвовать.

— И как успехи?

— Рано говорить, но, похоже, получается. Уже удается определить группу крови. Помогли чьи-то наработки, которые передало в наши руки санитарное управление. Не знаю только их происхождения.

— Не задавайтесь этим вопросом, Афанасий Петрович! Государственный секрет.

— Понял, государыня! А это правда, что в случае успеха, все причастные к нему будут удостоены наград, включая ордена и пожалования потомственного дворянства тем, кто его не имеет?

— Правда, Афанасий Петрович! Только у вас это есть.

— Не претендую, государыня! Радуюсь за коллег. Они теперь горы перевернут!

— Горы не нужно, а вот то, что положено, сделайте.

— Не пощадим сил, государыня!

— Вернемся к вашему подопечному. Чем еще отличился?

— Проводит показательные операции в учебной зале Московского университета. Поначалу на них присутствовали студенты и профессора, а теперь не отбиться от практикующих хирургов. Пришлось даже очередь организовать. Понять коллег можно, сам присутствовал на операциях. Валериан Витольдович гениальный хирург и отличный педагог. Объясняет дотошно каждую мелочь. В университете от его лекций в восторге. Руководство предложило Валериану Витольдовичу профессорскую кафедру.

— А он?

— Ответил, что сейчас не время. Предложил вернуться к этому вопросу по окончании войны. К тому же требуется ваше разрешение.

— Я его не дам. Рано.

— Понял, государыня.

— Не задерживаю вас больше, Афанасий Петрович! Держите меня в курсе событий…

* * *

— Представляешь, дочка! Твой предмет уже отправляет в отставку генералов. А именно: командира Отдельного корпуса жандармов Джунковского. Имел с ним разговор, после чего Владимир Федорович запросился с должности.

— Ты приняла отставку?

— Да. Основания серьезные.

— Значит, Валериан прав.

— Но он лезет в государственные дела!

— Он сам приходил к Джунковскому?

— Нет. Владимир Федорович — к нему.

— Значит, не лезет.

— Меня настораживает отношение к нему окружающих. Все хвалят наперебой. Подозрительно.

— Почему?

— Слишком много восторгов. Неспроста это. Довнар-Подляский становится популярным, а это может представлять опасность для престола. Не забывай, что он из мира, где свергли законного монарха.

— Не думаю, что Валериан преследует подобную цель. К тому же его не интересует власть.

— Уверена?

— Он говорил, что был бы рад видеть меня простой мещанкой.

— Это всего лишь слова. Нам неизвестно, что у него на душе. Ему сорок пять, а в этих летах люди умеют таить мысли.

— Ты несправедлива к нему, мама! Валериан не щадит себя ради блага Отечества.

— Которое новое для него. И неизвестно, стало ли родным.

— Позволь мне встречаться с ним! Я разузнаю.

— Даже не проси!

— Почему?

— Попадешь под его влияние. Этот рыжий хам умеет очаровывать людей. Даже я, послушав его пение, поддалась. Он как сирена из Одиссеи Гомера. Так что никаких встреч и писем!

— Это жестоко, мама!

— Ты не знаешь, что такое жестокость! Когда я объяснилась с твоим отцом и попросила покойного батюшку признать Александра моим женихом, он сослал его в дальний гарнизон и держал там три года, запретив иметь со мной переписку. Хотел выдать меня за одного из своих собутыльников. К счастью, тот умер от неумеренного употребления горячительного. Только после этого отец смилостивился. Я всего лишь определила тебе срок до окончания войны.

— Она может затянуться.

— Надеюсь, что нет. Пойми, дочка! С Александром все было ясно: благородного происхождения, офицер, честный и открытый человек. А твой Валериан — загадка. Телом аристократ, а внутри — плебей. К тому же себе на уме. Пусть проявит себя, а там посмотрим.

— Ах, мама!..

— Не плачь! Ты будущая государыня, нам нельзя проявлять чувства…

* * *

В конце февраля Михаила вызвали в Минск на совещание. Предписание привез посыльный из штаба фронта и вручил лично в руки. Недоумевая о причинах такой секретности (вполне можно было передать по радиотелеграфу), Михаил расписался на бланке и собрался в командировку. В предписании было указано, что совещание продлится два дня, поэтому сборами он себя не отягощал. Уложил в саквояж бритвенные принадлежности, мыло, полотенце, зубную щетку с порошком, запасные носки и пару белья. Санитарный поезд (пассажирские, ясное дело, на прифронтовую станцию не ходили) отвез его в Минск. На вокзале Михаил, поторговавшись, нанял извозчика до окружного госпиталя — предписание требовало прибыть именно туда. Ехать было недалеко, но пешком, да еще с саквояжем в руках, коллежскому асессору не уместно. Денщика Михаилу не полагалось — не офицер, а брать санитара, как ему советовали, он не захотел. Во-первых, стеснялся, во-вторых, солдата следовало где-то разместить и дать ему денег. Сделать это Михаилу не позволяла приобретенная в годы обучения бережливость. Учился он на медные деньги. Отец его держал мелочную лавку в уездном городе. Дохода от нее едва хватало на содержание большой семьи. Отец хоть и гордился сыном-студентом, но помогал мало. Семья и без того экономила на всем, младшая сестра донашивала за старшей платья и обувь. Студент зарабатывал на жизнь уроками, которые давал великовозрастным оболтусам из купеческих семей. Голодать не голодал, но купить ту же пару обуви получалось только в результате жестокой экономии. Получив, наконец, диплом, Михаил стал помощником еврея-дантиста в уездном городе. В столице или в том же Могилеве устроиться не удалось — там зубных врачей хватало и без него. Можно было, конечно, открыть собственный кабинет, но на это требовались деньги, а их не имелось. Да и кто пойдет лечить зубы к вчерашнему студенту? Разве что последний бедняк. Соплеменник помощника не баловал, платил скупо и не подпускал к самой доходной части ремесла — протезированию. Михаил рвал зубы и вскрывал нагноения. Удивительно, но ему это нравилось больше, чем обтачивать пациентам зубы и сажать на них коронки. Половину жалованья отсылал матери и сестрам — после смерти отца он стал единственным кормильцем семьи. Лавку пришлось продать за долги.

С началом войны Михаила призвали в армию. Он поначалу переживал, но оказалось, что зауряд-врачом быть не так уж плохо. Во-первых, жалованье оказалось выше, чем у помощника дантиста, во-вторых, в армии его кормили и одевали. Большую часть денег Михаил отправлял семье, оставляя лишь на необходимые расходы. Ему нравилось служить в лазарете. Здесь он чувствовал себя врачом, а не помощником зубодера. Усыплял раненых перед операциями, зашивал и чистил им раны, назначал лекарства. Коллеги относились к нему с уважением, пациенты — почтительно. А вот в зубном кабинете могли и отругать, дескать, вырвал зуб больно, хотя перед этим сами поскупились на кокаин[13].

Михаил старательно впитывал в себя новые знания. Эта привычка у него осталась с университета, к тому же замаячила перспектива стать хирургом и после армии устроиться в клинику, а то и открыть собственную практику. Хирургов куда меньше, чем дантистов, и спрос на них высокий. Существенных препятствий к смене специальности не имелось. Надо лишь пройти аттестацию, получить удостоверение лекаря, что во фронтовых условиях не представляло проблем. Достаточно рекомендации начальника лазарета, а покойный Николай Карлович к подчиненным относился с душой. Еще лучше стало с появлением Валериана. Тот щедро делился знаниями, и многому Михаила научил.

В госпитале Михаил предъявил предписание интенданту в чине титулярного советника, к которому его отвел санитар.

— В гостиницу устроить не смогу, — сказал тот, окинув посетителя цепким взглядом и оценив его видавшую виды шинель и стоптанные сапоги. — Мест нет. У вас есть в Минске родственники или знакомые?

Михаил покачал головой.

— Могу предоставить комнату во флигеле госпиталя, — сказал интендант. — Условия скромные, но зато бесплатно. Согласны?

— Да, — кивнул Михаил.

Он уже ночевал в такой комнате и нашел ее лучшей, чем нары в землянке. Но объяснять это интенданту не стал.

— Тогда вас проводят, — сказал чиновник. — Начало совещания завтра в девять утра в большом зале госпиталя. Открывает его лейб-хирург государыни — специально приехал из Москвы. Не опаздывайте.

Накаркал — Михаил проспал. Привык, что его будит санитар, вот и сплоховал. К входу в госпиталь Михаил подбежал одновременно с автомобилем, на котором приехало начальство. Гостей встречали — у крыльца стояли Загряжский и Бурденко. Начальник госпиталя, заметив Михаила, окатил его сердитым взглядом. Коллежский асессор хотел прошмыгнуть бочком, но тут его окликнули.

— Миша?

Он обернулся. У автомобиля стоял Валериан, одетый в новую шинель и каракулевую шапку. На плечах — погоны коллежского советника. Он улыбался.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — выдавил Михаил.

— Здравствуй, дружище!

Валериан легко взбежал по ступенькам и обнял опешившего Михаила, затем обернулся к сопровождавшим.

— Господа позвольте рекомендовать. Михаил Александрович Зильберман, талантливый хирург и замечательный человек. Мы с ним служили в лазарете, а потом в медсанбанте. Делили одну землянку. Ого! — он бросил взгляд на погоны Михаила. — Коллежский асессор! Поздравляю!

— А я вас коллежским советником! — нашелся Михаил.

— А-а… — махнул рукой Валериан. — Каким ветром здесь?

— Прибыл на совещание.

— Так ты теперь командир медсанбата? Правильный выбор! — похвалил он неизвестно кого. — Как там сейчас?

«Оперируем», — хотел сказать Михаил, но вмешался Бурденко.

— Валериан Витольдович, — сказал недовольно. — Опаздываем.

— Извините! — мотнул головой Валериан. — Позже поговорим! — шепнул Михаилу и подмигнул.

Бурденко и Загряжский с Валерианом, которого сопровождали двое штатских: один с саквояжем и с длинным тубусом в руках и женщина в шубке, поднялись по ступенькам и вошли в дверь. Михаил просочился следом. В гардеробе все сняли верхнюю одежду. На женщине под шубкой оказался белый передник с красным крестом на груди. А вот Валериан был одет в парадный мундир с серебряными эполетами и золотым аксельбантом. На эполете — большой императорский вензель. «Так он и есть лейб-хирург! — догадался Михаил. — Высоко взлетел».

Встречающие и гости поднялись по лестнице на второй этаж. Михаил топал следом, стараясь не привлекать внимания. Затем все вошли в распахнутые двери большой палаты, которую специально приготовили для совещания. Из нее вынесли большинство коек, заменив их длинным столом, покрытым белой скатертью, стульями и кафедрой для докладчика. Несколько коек, застеленных свежим бельем, в палате оставили. Это Михаил рассмотрел потом. Пока же, стараясь быть незаметным, просочился внутрь. Не хотел привлекать внимания, но получилось, что вошел вместе с высокими гостями, из-за чего нарвался на любопытные взгляды участников совещания. В них, как показалось Михаилу, читалось недоумение. Кто этот коллежский асессор в потертом мундире и почему он сопровождает высокую делегацию? Михаил застеснялся и плюхнулся на первый же попавшийся стул в первом ряду. Их там стояло несколько свободных. Через миг Михаил осознал, что ошибся. По обеим сторонам от него стали рассаживаться сопровождавшие Валериана люди, в том числе и Бурденко. Только Загряжский с Валерианом прошли к столу. Получалось, что места приготовили для почетных гостей, а Михаил нагло влез к ним. Однако пересаживаться было поздно — Загряжский встал за кафедру.

— Здравствуйте, господа! — обратился к присутствующим. — Рад приветствовать вас в стенах вверенного мне госпиталя. Мы собрались по распоряжению командующего фронтом, для того чтобы ознакомиться с новыми методами лечения раненых. О них нам сообщит гость из Москвы, лейб-хирург ее императорского величества Валериан Витольдович Довнар-Подляский. Поприветствуем его!

Аудитория захлопала. Валериан встал и поклонился.

— Многие из вас знают Валериана Витольдовича, — продолжил Загряжский, — как храброго воина и великолепного хирурга, который щедро делился с коллегами новаторскими приемами работы. Он спас жизнь сотням раненых, за что заслужил бесконечную благодарность от Отечества. Скажу прямо: я горжусь тем, что Валериан Витольдович служил под моим началом.

Аудитория зааплодировала. «Прогибается», — подумал Михаил о Загряжском, использовав слово из лексикона Валериана. Тот говорил необычно, но образно.

— Слово Валериану Витольдовичу.

Загряжский с Довнар-Подляским поменялись местами. Теперь за кафедрой стоял гость.

— Еще раз здравствуйте, господа! — сказал Валериан и улыбнулся. — Рад видеть вас в этом зале. Прежде чем начать свое выступление, хочу поблагодарить Филиппа Константиновича Загряжского за гостеприимство и организацию нашего совещания. Он все сделал, как просили. Немного личного. Филипп Константинович сказал теплые слова в мой адрес. Я, в свою очередь, хочу поблагодарить людей, которым обязан жизнью. Германский осколок угодил мне в голову, — Валериан коснулся розового шрама на лбу. — Присутствующий здесь Николай Нилович Бурденко вытащил его и зашил рану, благодаря чему я стою перед вами живой и здоровый. Спасибо, Николай Нилович!

Аудитория зааплодировала. Бурденко встал и поклонился. Выглядел он довольным.

— Спасибо Филиппу Константиновичу, который организовал надлежащий уход за раненым.

Пришел черед Загряжского кланяться. Он поднял руку и, переждав аплодисменты, сказал:

— Есть еще человек, которому вы, Валериан Витольдович, обязаны. Он перевязал вас после ранения и сопровождал в Минск, приняв меры, чтобы довезти живым. Это ему удалось. Рекомендую, господа! Командир санитарного батальона шестнадцатой дивизии, коллежский асессор Михаил Александрович Зильберман. К слову, ученик Валериана Витольдовича и самый молодой из командиров медсанбатов и начальников лазаретов фронта.

Михаил встал и растерянно поклонился. Он ловил на себе любопытные взгляды и сердился. Зачем Загряжский вспомнил о нем? Ничего особенного Михаил не совершил. Другой бы на его месте справился не хуже. Опять это чинопочитание! Наверное, статский советник заметил внимание Валериана к Михаилу и решил прогнуться.

— Благодарю вас, Михаил Александрович! — сказал Валериан после того, как Михаил сел. — С меня причтется, — он улыбнулся. — А теперь, господа, к делу. Я попросил начальника Главного санитарного управления Российской армии Николая Александровича Вельяминова дать мне возможность встретиться с руководителями госпиталей, лазаретов и санитарных батальонов фронта. Для чего это нужно? Под эгидой санитарного управления трудятся специальные группы, составленные из наших ведущих ученых и врачей. Они разрабатывают новейшие методы лечения. О некоторых из них я сегодня расскажу, а затем продемонстрирую на практике. Для начала о переливании крови. Семен Акимович!

Мужчина из сопровождения Валериана встал, извлек из тубуса большой лист бумаги, прикрепленный к деревянным планкам, одна из которых имела шнурок, развернул лист и повесил его на вешалку у стола. После чего сел обратно. Аудитория впилась взглядами в странный рисунок на бумаге. Он изображал две человеческих руки, которые соединяла тонкая, гибкая трубка в разрезе. Ее заполняли красные шарики.

— Для начала о группах крови. Как известно она содержит эритроциты, которые переносят кислород к тканям…

Михаил весь превратился в слух. То, о чем говорил Валериан, было не просто ново — неслыханно и, похоже, что и для остальных врачей. В аудитории стояла мертвая тишина, каждое слово докладчика звучало в ней отчетливо. Слушатели буквально впитывали неведомые для себя знания. Это продолжалось недолго. Внезапно Валериан сказал:

— Как говорится, лучше один раз увидеть. Сейчас мы продемонстрируем, как определяется группа крови. Клавдия Николаевна, прошу!

Женщина в переднике встала и прошла к столу. Следом устремился штатский с саквояжем. Он вытащил из него завернутый в бумагу пакет и положил на стол. Сестра милосердия развернула его, достала деревянную подставку с отверстиями и стала распределять в них пробирки, стеклянные палочки и трубочки. Затем выставила пузырьки и положила на скатерть несколько стеклышек.

— Готово, Валериан Витольдович! — сообщила докладчику.

— Кто первым желает определить у себя группу крови? — спросил Валериан.

Аудитория притихла. И тут Михаила будто кто в бок толкнул.

— Я! — сказал он, поднимаясь.

— Сразу видно фронтовика, — улыбнулся Валериан. — Крови не боится.

Аудитория заулыбалась — шутку оценили.

— Подойдите к Клавдии Николаевне, — сказал Валериан.

Михаил подчинился. У стола сестра милосердия попросила его руку, и Михаил ее послушно протянул. Сестра протерла спиртом его безымянный палец и уколола какой-то острой железкой. Выдавив каплю крови, набрала ее в тонкую трубочку, и распределила по трем стеклышкам. Затем открыла пузырек, с помощью другой трубочки набрала прозрачной жидкости и добавила ее к крови. Все действия сестры Валериан громко комментировал аудитории. В заключение сестра промокнула ватку в спирте и положила комочек на ранку пациента, попросив прижать его пальцем.

— Михаил Александрович, можете сесть, — добавил Валериан.

Михаил вернулся на место.

— Нужно несколько минут для реакции, — сообщил Валериан. — После чего Клавдия Николаевна сообщит нам результат. Как вы могли убедиться, процедура чрезвычайно проста — ее может провести даже сестра милосердия. Главное, не перепутать, что и откуда брать и куда добавлять. На пузырьках с реагентами есть нужные этикетки, а порядок действий расписан в брошюрах, которые вам выдадут по завершению совещания.

В этот момент сестра милосердия подняла руку, и докладчик смолк.

— Готово, — сообщила сестра.

— Посмотрим! — сказал Валериан, подошел к ней и склонился над столом. — Ага… Поздравляю, Михаил Александрович, у вас первая группа крови! Такая обнаруживается у каждого третьего жителя России. Вы — универсальный донор, ваша кровь подходит любому. Господа, — посмотрел он на аудиторию. — Вы можете подойти и убедиться лично.

Загремели отставляемые стулья. Скоро вокруг стола сгрудились военные чиновники. Они, словно дети игрушку, рассматривали стеклышки и слушали объяснения докладчика.

— Действительно, ничего сложного, — сказал Бурденко, вертя в пальцах стеклышко с растекшейся по нему розовой каплей. — А что дали эксперименты по переливанию?

— Полный успех, Николай Нилович! — сообщил Валериан. — Сейчас продемонстрируем. Михаил Александрович, — он нашел глазами Михаила. — Не уделите мне часть вашей драгоценной крови?

Михаил ощутил на себе взгляды десятков глаз.

— Пожалуйста, — выдавил смущенно, — если нужно.

— Непременно! — кивнул Валериан. — Проходите к койке. Снимите мундир, закатите рукав рубахи на правой руке и ложитесь.

Михаил подчинился. Валериан, последовав его примеру, устроился на соседней койке.

— Клавдия Николаевна?

Сестра подошла к ним с пакетом в руках. Развернув его, достала гуттаперчивую трубку с зажимом и двумя иглами. Ее помощник ловко перехватил бицепс Валериана жгутом, и сестра воткнула иглу ему в локтевую вену, предварительно протерев место спиртом. Затем ту же процедуру проделали с Михаилом. Каждое действие помощников Валериан пояснял обступившим их врачам.

— У меня вторая группа, — сообщил, когда сестра и ее помощник отступили. — Но кровь Михаила Александровича мне подходит совершенно. Без ущерба для здоровья донора можно взять до полулитра крови по французским мерам или треть штофа по старым русским. Михаил Александрович, вы чай пили?

— Не успел, — признался Михаил.

— Тогда прекратим! — Валериан сделал знак медсестре. Та подошла и убрала трубку, ловко забинтовав каждому из пациентов ранку от прокола. — Донору перед переливанием необходимо поесть и обязательно выпить горячего сладкого чаю. К тому же я не нуждаюсь в переливании большого объема крови, моей целью было продемонстрировать простоту и безвредность процедуры. Вернемся на места!

Спустя несколько минут Валериан вновь стоял за кафедрой, а Михаил сидел на своем стуле. Чувствовал он себя на удивление хорошо. Да и по Валериану было видно, что он в порядке.

— Прямое переливание — временная мера, — продолжил он доклад. — В идеале лучше использовать кровь, которую предварительно заготовили. Но с этим пока не получается, а времени нет — сами знаете почему.

Аудитория закивала — о предстоящем наступлении знали или догадывались. Когда лазарет или госпиталь начинают без заявок спешно пополнять перевязочным материалом и медикаментами…

— Как уже сказал, вы получите брошюры с описанием процесса. В ваши подразделения будут направлены лабораторная посуда, реактивы и системы переливания. К сожалению, их немного, поэтому придется после применения мыть и стерилизовать. Рекомендую первым делом определить группы крови у врачей, сестер и санитаров, чтобы знать, кого можно использовать в роли донора.

— Санитары могут не согласиться, — заметил немолодой врач с погонами надворного советника. — Мы-то люди просвещенные, а вот они — нет-с. Побоятся. А заставлять силой…

— Предложите им заменить кровь спиртом, — отпарировал Валериан. — А еще сытный обед. Что-то мне подсказывает — в очередь встанут. И обидятся, если откажут.

Слушатели засмеялись.

— Готов ответить на ваши вопросы.

И вопросы посыпались. Валериан терпеливо отвечал. Так продолжалось, пока не встал Загряжский.

— Господа! — объявил, показав карманные часы с открытой крышкой. — Перерыв на завтрак[14]. Валериан Витольдович никуда не уезжает и охотно ответит на ваши вопросы. Обещаю, увидим много нового. Для экономии времени завтрак накрыт в столовой госпиталя. Я взял на себя смелость заказать блюда из ресторана. Надеюсь, понравятся. Прошу! — он указал на дверь.

Слушатели встали и потянулись к выходу. Валериан подошел к Михаилу и взял его за локоть.

— Меня сейчас потащат в начальственный кабинет, — шепнул на ухо. — Но ужин за мной. Где ты остановился?

— Здесь в госпитале, — сказал Михаил.

— Вечером заберешь вещи и уедешь со мной. Мне выделили апартаменты из трех комнат — половину медсанбата разместить можно. Зачем столько одному? Посидим, выпьем, поговорим. Согласен?

— Да! — кивнул Михаил.

— Тогда — до вечера! — он легонько толкнул Михаила кулаком в плечо и пошел к Загряжскому и Бурденко. Михаил с другими врачами спустился в столовую. Завтрак оказался великолепным. Густая, ароматная солянка, бараньи котлеты на косточке с гречневой кашей, осетровый балык и ветчина… Михаил набросился на еду и жевал, не обращая внимания на соседей по столу. Те тоже отдавали дань мастерству неизвестного им повара, поэтому некоторое время за столом был слышен только лязг приборов о тарелки. Наконец, подали чай и булки. Многие из врачей закурили. Михаил тоже достал папиросы и чиркнул спичкой. Он пускал дым, лениво прислушиваясь к разговорам.

— Удивительно, господа! Лейб-хирург государыни демонстрирует на себе процедуру переливания, для чего лично приехал в Минск. И не тени сомнения!

— Это вы, Платон Александрович, не знакомы с Довнар-Подляским. А я имел честь. Замечательный человек! Во-первых, храбрец, каких поискать. Лично отразил атаку германцев, напавших на лазарет. Вы бы смогли? Я — нет. Во-вторых, гениальный хирург. Мои врачи ходили к нему на показательные операции в госпиталь, да и я не утерпел. Оперирует как бог, да простит мне Господь такое сравнение. Брусилова от верной смерти спас, Алексеева избавил от аденомы. Был осыпан милостями, но попросился на фронт, чтобы на деле показать, как работает предложенная им система организации вспомоществования раненым, где и получил осколок в голову… Только-только оправился — это по шраму видно, как сразу сюда, нам помогать. Нет, господа, если такой человек предлагает новую методу, ее необходимо использовать. Я не премину.

— А вдруг раненые умрут?

— Они и без того умрут, Платон Александрович, только от потери крови. Вы не поняли, для кого предназначено это переливание? Для самых безнадежных. Вот так-с.

— А не молод он для лейб-хирурга?

— Государыне виднее. Я ее понимаю. Иметь под боком такого врача! Ходит слух, что он наследницу лечил.

— От чего?

— Неизвестно. Такие диагнозы не печатают в газетах. Думаю, от чего-то серьезного — и успешно. Когда Довнар-Подляского ранили, цесаревна лично прибыла в Минск и забрала его Москву.

— Так может…

— Почему бы и нет? Довнар-Подляский — аристократ и вполне может стать мужем наследницы престола. Как говорится, совет им да любовь.

— Точно знаете?

— Кто ж нам скажет, Платон Александрович? Как говорят нижние чины: рылом не вышли. Но похоже на правду.

«Не фига себе! — подумал Михаил, вновь использовав словечко из лексикона Валериана. — Будущий муж наследницы престола пригласил меня разделить с ним квартиру. Обещал ужином накормить. Ай, да, Валериан! Я-то думал, почему он от Поляковой нос воротит? А тут с цесаревной амуры…»

Воткнув окурок в пепельницу, Михаил встал и вышел из столовой. Прежнюю робость с него как рукой сняло. Поношенный мундир — ерунда, если у тебя такой друг. А еще Михаил поделился с ним своей кровью, такое не забывается. Они теперь кровные братья. Михаил расправил плечи, выпятил грудь и так прошествовал в палату для совещаний.

Глава 6

Аэроплан заходил на посадку, дымя мотором. Дымный след тянулся за машиной жирной струей и повисал в воздухе, отмечая глиссаду. От ангаров к накатанной на снеге полосе бежали люди. «Разобьется? — подумал фон Зюдов. — Или сумеет сесть?»

Пилот сумел. Аэроплан коснулся лыжами полосы, слегка подпрыгнул, но встал на них и покатился, пока не замер неподалеку от ангара. Чихнув, смолк двигатель, но дымиться не перестал. Наоборот, из-под капота выбились и заплясали языки рыжего пламени. На крыло торопливо выбрался пилот, но, вместо того, чтобы бежать от горящей машины, склонился над кабиной наблюдателя, и попытался его вытащить.

«Храбрец! — оценил фон Зюдов. — Но и дурак одновременно. Сейчас сгорят оба».

Этого, однако, не произошло. Подбежавшие к аэроплану солдаты быстро стащили пилота с крыла, а затем достали и наблюдателя. Спешили они не зря. Стоило им отойти от аэроплана на десяток шагов, как тот вспыхнул. Люди брызнули в стороны, но наблюдателя не бросили.

Фон Зюдов глянул на стоявшего рядом командира разведывательной эскадрильи. Тот нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Если бы не важный гость, наверняка был бы среди подчиненных.

— Я хочу говорить с пилотом, обер-лейтенант, — сказал фон Зюдов. — Наблюдатель, как понял, не сможет.

— Яволь, герр оберст! — вытянулся обер-лейтенант и тут же рванул к подчиненным. Фон Зюдов только головой покачал. Велел приказать, а тот побежал сам. Авиаторы, что с них возьмешь? Отношения между командирами и подчиненными здесь не такие, как в других частях.

Командир эскадрильи вернулся с невысоким унтер-офицером. На том была теплая меховая куртка и такой же шлем со сдвинутыми на него летными очками. Белый след от них явственно выделялся на забрызганном маслом лице. Из-за этого казалось, что пилоту загримировали лицо и надели полумаску.

— Унтер-офицер Херман, герр оберст! — представился он.

— Расскажите, что видели на той стороне, унтер-офицер, — велел фон Зюдов. — Сосредоточения русских войск, эшелоны на станциях, обозы.

— Ничего не видел, герр оберст!

— Почему? — поднял бровь фон Зюдов.

— Не до того было. За линией фронта нас перехватили русские «парасоли». У них пулеметы стреляют через винт, а не назад, как в моем «альбатросе». «Парасолей» было много, они маневренней и быстрее. Пришлось крутиться и уходить. Но мотор они повредили. Сами видели: едва успел сесть. Проклятые лягушатники! Продали русским столько аэропланов! Их как клецек в супе — через линию фронта не перелететь.

— У пилота нет обязанности наблюдать за землей, — поспешил командир эскадрильи, — он управляет аэропланом.

— Что с наблюдателем? — поинтересовался фон Зюдов.

— Лейтенант Нойман убит.

— Русские расстреляли его как фазана, привязанного веревкой за лапку, — добавил унтер-офицер. — Подлетели — и в упор. Эрвин даже ответить не успел, — пилот внезапно всхлипнул.

— Извините его, герр оберст, — вмешался командир эскадрильи. — Покойный Нойман был кузеном унтер-офицера. Они росли вместе.

— Понимаю, — кивнул фон Зюдов. — Распорядитесь, чтобы подали мой автомобиль.

Спустя пять минут он сидел в «Опеле», катившем по расчищенному от снега булыжному шоссе. То и дело на пути попадались группы местных жителей. Под присмотром солдат они сгребали снег на обочины. При виде автомобиля конвойные сгоняли их с дороги, ругаясь и не жалея прикладов. Работники забегали в снег и угрюмо смотрели на проезжавший автомобиль. Мужчины, женщины, подростки. Одеты в лохмотья, худые лица посинели от холода… Фон Зюдов поджал тонкие губы и покачал головой.

Через два часа он был в Гродно. «Опель» подкатил к бывшему губернаторскому дому и остановился у крыльца. Водитель выскочил из кабины и распахнул пассажирскую дверцу. Фон Зюдов выбрался наружу и стал подниматься по ступеням. Разглядев погоны, часовые у дверей взяли на караул. В просторной прихожей оберст снял шинель и фуражку, сбросил их на руки подбежавшему солдату и поднялся по ступеням на второй этаж. Там прошел к широким дверям из красного дерева и толкнул их. В большой приемной за письменным столом сидел офицер с погонами гауптмана. Завидев фон Зюдова, он вскочил.

— Доложите обо мне! — приказал оберст.

— Яволь! — отозвался адъютант и скрылся за дверями кабинета. Обратно он явился почти сразу. — Герр генерал примет вас, — сообщил посетителю.

Фон Зюдов кивнул и прошел в кабинет. Людендорф сидел за заваленным бумагами столом. Фон Зюдов встал на пороге и щелкнул каблуками.

— Герр генерал!

— Проходите, фон Зюдов! — начальник германского Полевого штаба кивнул на свободный стул у стола. Он подождал, пока посетитель займет предложенное место, и спросил: — Как поездка?

— Безрезультатно, герр генерал! — доложил фон Зюдов. — Разведывательный аэроплан подбит русскими «парасолями» сразу за линией фронта. Пилот едва сумел посадить на аэродром горящий «Альбатрос». Наблюдатель убит.

— Третий случай, если не ошибаюсь? — спросил Людендорф.

— Четвертый, господин генерал. Еще пять аэропланов просто не вернулись с задания. Ранее мы стольких не теряли. Потому я и поехал на аэродром — хотел лично убедиться в достоверности докладов. К сожалению, они подтвердились. Русские не позволяют разведывательным аэропланам проникнуть на их территорию. Помимо истребителей этому препятствует многочисленная зенитная артиллерия, которая выставлена вокруг железнодорожных станций и штабов. Стреляет она на редкость метко, заставляя наши аэропланы менять курс или забираться высоко, а то и вовсе поворачивать обратно. Прежде такого не было, и это наводит на подозрения.

— А что доносят лазутчики?

— Почти ничего. Во-первых, их мало. Наше отношение к жителям оккупированных территорий не пробуждает у местного населения симпатий к рейху. Завербовать толковых агентов не получается. Те же, кто идет на сотрудничество, не обладают необходимыми знаниями и умениями или же плохо знают местность. Из заброшенных за линию фронта лазутчиков почти никто не вернулся. Они или задержаны русскими, или же перешли на сторону врага. Это серьезная проблема, господин генерал! Если мы и далее будем считать русских существами низшего сорта, толковых помощников не найти.

— Вы видите ситуацию только с одной стороны, оберст! — покачал головой Людендорф. — Если мы признаем русских равными германцам, то возникает вопрос: зачем мы здесь? Почему пришли на земли цивилизованного государства? А вот захватить территорию у варваров, которые не в состоянии ею распорядиться… Это знает каждый солдат, это вбили ему в голову, что дает возможность не испытывать угрызений совести, убивая русских. Вам такая политика создает трудности, но в целом она идет на пользу империи. Или вы не согласны?

— Согласен, — буркнул фон Зюдов.

— Тогда жду ваших выводов.

— Русские готовят наступление. Иначе трудно объяснить их поведение.

— Неужели? — улыбнулся Людендорф. — А вот я попытаюсь. Позиционная война на застывшей линии фронта позволила противнику накопить силы. Он не несет тяжелых потерь в людях и амуниции. Отсюда у них больше орудий и аэропланов. Появилось время для совершенствования навыков применения этого оружия. Они эвакуировали население с прилегающих к линии фронта территорий, поэтому легко обнаруживают ваших лазутчиков. Тем более, как вы заметили, особыми умениями те не обладают. Как вам такое?

— Правдоподобно, герр генерал, — согласился оберст. — Но я счел своим долгом доложить о своих соображениях. Нельзя недооценивать противника, тем более русских. Сто лет назад они разгромили сильнейшую армию мира.

— Вы о французах? Что ж, русские задали им трепку. Но тогда им помог генерал Мороз. Какое сегодня число, фон Зюдов?

— Первое марта, господин генерал.

— И о чем это говорит?

— Не знаю, герр генерал.

— Зима закончилась, фон Зюдов, а русские хорошо воюют только зимой. Летом и осенью французы гнали их до Москвы, да и мы не сплоховали, — Людендорф самодовольно улыбнулся. — А затем русские воспользовались морозами. У французов получилось пройти дальше, потому что они собрали под свои знамена лучших солдат Европы, в том числе немцев, которые задали тон в кампании. Мы, к сожалению, воюем в одиночку, а силы рейха не беспредельны. Но и русские измотаны. У них большие потери в живой силе и амуниции. Об этом доносят наши агенты в России, я получаю сводки из германского Генерального штаба. К сожалению, мы потеряли агентурную сеть в Минске, русские смогли ее раскрыть, поэтому нет сведений из их Ставки. Но не думаю, что они отличаются кардинально. Нам известно, что на фронт идут эшелоны с войсками и вооружением, но этого всего лишь пополнение. Русским не до наступления. Тем более что наступила весна, а она принесет распутицу. Дороги в этой варварской стране раскиснут и станут непроходимыми. К лету мы накопим силы и нанесем решающий удар. Пора заканчивать эту войну, она обходится слишком дорого. До Москвы нам не дойти, но не думаю, что это необходимо. Германии достаточно белорусских лесов и украинских черноземов. Не забывайте, что у нас уже есть Польша. Захваченные земли следует переварить. А лет через двадцать повторим, — Людендорф улыбнулся. — Германская нация несет свет цивилизации на Восток, это ее историческая миссия. У вас есть, что добавить, фон Зюдов?

— Нет, герр генерал! — вскочил оберст со стула.

— Тогда я вас не задерживаю.

Оберст боднул головой, сделал четкий поворот кругом и вышел из кабинета. На первом этаже солдат-гардеробщик поднес ему шинель и помог одеться. Машина ждала у крыльца. Заметив хозяина, шофер выскочил наружу и распахнул дверцу. Фон Зюдов забрался в салон.

— В казино! — приказал водителю. «Поужинаю и напьюсь, — решил он про себя. — Возможно, сыграю партию в винт, если подберется компания. И идут они все к дьяволу! Людендорфу я о своих соображениях доложил, если русские вздумают наступать, упрекнуть меня не в чем. Эти кретины из Генерального штаба числят себя безгрешными, вот пусть и хлебнут дерьма!»

Фон Зюдов не подозревал, что не пройдет и трех недель, как он предстанет перед трибуналом. Решающим на суде станет выступление Людендорфа. Тот сообщит, что обвиняемый безобразно относился к своим обязанностям, в результате чего разведка фронта не раскрыла планы противника, что привело к катастрофическим последствиям. Более того, обвиняемый в разговоре с начальником Полевого штаба, сочувствовал русским и предлагал признать их равными немцам. Эти слова вызовут бурю возмущения у присутствующих. Председатель трибунала зачитает приговор, а затем лично сорвет погоны с плеч оберста. Осужденного выведут во двор и поставят к стене. Офицер из комендантской роты выкрикнет команду, солдаты вскинут винтовки. Сухо треснет залп… Генералы в высоких штабах не любят признавать ошибки, зато хорошо умеют находить козлов отпущения…

* * *

Наступление русских войск началось в марте. То ли не успели подготовить его в феврале, то ли у Алексеева были резоны, я не знаю. Моим проектам промедление пошло на пользу, как и наступлению. Войска Белорусского фронта прорвали оборону сразу в двух местах и покатились дальше, перемалывая и окружая части противника. Темп наступления составил 15–20 километров в день — невиданная скорость по тем временам, да еще в зимнее время.

Почему у Брусилова получилось? Я рос в СССР, поэтому успел зачерпнуть из котла советской пропаганды. В поражениях Первой Мировой войны она обвиняла бездарных царских генералов. Дуболомы среди них водились, но не сплошь. А сейчас их нет? «Бездарные» допустили немцев до Барановичей в Белоруссии, а вот «славные» советские — до Волги и Кавказа. Почувствуйте разницу! Несравнимы были и потери. За несколько месяцев 1941-го СССР утратил солдат и офицеров больше, чем Российская императорская армия за три года тяжелейшей войны. Эти «бездарные» в Гражданскую войну гоняли красные дивизии ссаными тряпками. Белая армия брала города при соотношении сил в пользу оборонявшихся, и это никого не удивляло[15]. Большевики сумели задавить противника, только призвав в Красную армию царских офицеров и создав чудовищное превосходство в живой силе и вооружении. Не верите? Некогда и я не верил. Нам ведь показывали в кино, как голодные и оборванные красноармейцы отважно сражаются против отменно обмундированных и вооруженных белых полчищ. На самом деле было ровно наоборот. Это у белых бойцы ходили оборванными и голодными. Оружие они добывали в боях, отбирая его у красных.[16] К 1917 году промышленность Российской империи перестроилась на военные рельсы и исправно снабжала фронт. Много оружия и боеприпасов закупили за границей. Накопились огромные запасы. Все это оказалось в руках большевиков, вместе с предприятиями, которое оружие производили. А вот у белых с этим оказалось кисло.

Читал я и про атаки русских цепей на пулеметы, дескать, бездарно губили царские офицеры несчастных солдатиков. А немцы под Седаном и Верденом не губили? Французы с англичанами на Западном фронте? Брусилов в моем мире потерял полмиллиона солдат и офицеров в ходе своего знаменитого прорыва, зато разгромил австрийцев, едва не выведя из войны одну из самых мощных европейских держав. А чем обернулись миллионные потери немцев и союзников на Западном фронте? Захватом «избушки лесника»? Не умели в то время воевать по-иному.

Офицеров в Российской империи учили хорошо. Они ни в чем не уступали немецким, французским и английским, были восприимчивы к новому. Для примера. К началу Первой Мировой войны Россия имела ВВС куда большие, чем в Германия и другие европейские страны. Наши предки первыми оценили достоинства нового вида войск. Это позже они стали отставать — подвела промышленность, которая не освоила производство авиационных моторов. Не лишним будет вспомнить, что почти все выдающиеся советские военачальники периода Великой Отечественной войны служили в царской армии — пусть даже унтер-офицерами, как Жуков и Рокоссовский. Кстати, учили красных командиров воевать царские генералы — тот же Слащев, к примеру. И кто хотел учиться, как Жуков, к примеру, тот и достиг высот[17]. Не удивительно, что Брусилов и другие генералы, познакомившись с новыми методами ведения войны, испытали их и взяли на вооружение. В войну учатся быстро.

Под Сморгонью передовые траншеи немцев захватили казаки-пластуны в белых маскхалатах — ночью, без единого выстрела. Они вырезали часовых, перебили спящих в блиндажах немцев, после чего дали сигнал ожидавшей дивизии. Та подошла и броском овладела второй линией укрепления. Здесь немцы попытались огрызнуться, но огонь дотов подавила артиллерия. Ее подтащили много. Пушки выкатывали на прямую наводку и били по амбразурам. Другие батареи разрушали проволочные заграждения и создавали огневой вал для продвижения штурмовых групп — их перебросили на участок дивизии накануне. Пехота ворвалась в траншеи, где переколола и перестреляла очумевших от неожиданности супостатов. Третью линию обороны захватили без потерь: в траншеях не оказалось противника — немцы не успели туда отойти. С рассветом в образовавший прорыв вошла казачья дивизия. Она растеклась вдоль линии обороны, захватывая артиллерийские батареи. Их расположение указали пленные немцы. Как их допрашивали, не знаю, но сведения они дали точные. Перед наступлением казакам зачитали приказ. За уничтоженное орудие противника казна заплатит пятьсот рублей — это если пушка легкая, и тысячу — за тяжелое. В доказательство нужно представить замок и панораму. То же орудие, вывезенное в тыл, казна купит по цене вдвое большей. За снаряды заплатит отдельно.

Кто придумал это, не знаю, но голова у него варила. Артиллерия здесь, как и в Первую Мировую — самое смертоносное оружие. До 70 процентов потерь противника приходится на ее огонь. Пулеметы в этом заметно отстают. Вот в Ставке и озаботились… Трофеи казаки любили всегда, а тут такая возможность! Фронтовые батареи немцев были захвачены к полудню, многие даже выстрелить не успели — застали врасплох. Телефонные линии диверсанты резали первым делом. Перебив германских артиллеристов, казаки запрягли в передки трофейных битюгов, прицепили пушки и потащили их в свой тыл. Не забыли и снаряды. Обозы на восток шли навстречу наступающим колоннам кавалеристов и пехоты. Сидя на зарядных ящиках, казаки снисходительно посматривали на наступавших. Свое дело они сделали, награды заслужили. Будут повышения в чинах, ордена и кресты. Ну, и деньги. В справном казацком хозяйстве пригодятся…

Артиллерию немцев вычистили на пару десятков километров по обе стороны от участков прорыва. Противопоставить наступающим русским дивизиям стало нечего. Попытки задержать их пулеметным и ружейным огнем пресекались русскими батареями. Трехдюймовки выкатывались на прямую наводку и с расстояния километра-двух накрывали супостата шрапнелью. В траншеях она не страшна, а вот в поле, где немцы пытались сдержать фланговые удары противника, коса смерти.

Основной удар Брусилов нанес в направлении Бреста. Здесь оборона у немцев была пожиже. Так болота вокруг, как по ним наступать? — думали немцы. Не учел фашист русской природы. Морозы в эту зиму стояли трескучие, болота замерзли. К марту оттаять не успели. Гусеничные броневики прошли их беспрепятственно. Кое-где, правда, пришлось мостить гати, но саперы это умеют. Очень помогли проводники из местного населения, показавшие удобные участки. Броневики вышли в тыл немецкой обороны и принялись очищать траншеи от противника. В этом им помогали специально обученные части прорыва. Немцы пытались сопротивляться, но без толку… Пули броневики не брали, а пушки в дотах смотрели на восток. На то, чтобы вытащить их наружу и развернуть, не хватило времени. Открыто стоявшие батареи захватили казаки, они шли впереди броневиков. Немцев охватила паника, случилось то, что позже назовут танкобоязнью. Рычащие, бронированные чудовища беспрепятственно приближались к окопам и поливали их из пулеметов. Остановить их было нечем, и немцы побежали. Многие сдались в плен.

В пробитые в обороне бреши хлынули кавалерийские дивизии. С начала позиционной войны они стояли без дела, что вызывало недовольство офицеров и солдат. Они рвались в бой. Разгромить супостата, покрыть себя славой, заработать чины и ордена… И вот наступил их час. Кавалеристы сбивали заслоны на дорогах, захватывали села и города, неудержимым потоком катясь к границе Российской империи. На десятый день они вышли к ней во многих местах и остановились, ожидая пехоту — таков был приказ. Часть кавалерийских дивизий блокировала отход немецких частей. Те с этим промедлили — не было приказа. Его привезли на аэропланах, но слишком поздно — четыре немецких корпуса оказалась в котлах. Пока немцы телились, русская пехота замкнула внутренние кольца окружения. Подтянулась артиллерия, которая стала гвоздить тевтонов. Те пытались отвечать, но быстро остались без снарядов. Подвоза не было. О создании воздушного моста, как под Сталинградом, говорить не приходилось — не та техника. Сопротивлялись немцы недолго. Для начала попытались прорваться, но с этим не задалось. Наступать по заснеженным полям на пулеметы и шрапнель? Энтузиасты кончились быстро. В котлах тоже не засиделись — мороз, холод, боеприпасов нет, да и жрать нечего. Для начала немцы съели лошадей, только тех хватило ненадолго. Грабить население? Так его из прифронтовой полосы немцы выселили. В конце марта окруженные части стали сдаваться. В плен попало сто тридцать тысяч германских солдат офицеров — больше, чем под Сталинградом…

Результаты наступления воодушевили страну. Менее чем за месяц русская армия освободила захваченные белорусские земли, понеся при этом скромные по местным меркам потери. Около ста тысяч русских солдат и офицеров сложили головы, раненых было втрое больше. Но зато немцы потеряли около миллиона, включая попавших в плен. Через неделю после начала наступления в Белоруссии нанесли удары Северный и Южные фронты. Там разгрома не получилось (не было своего Брусилова), но врага потеснили основательно. Кое-где русские части вышли на государственную границу. Германская империя зашаталась. Ее окончательный разгром стал делом времени, и это прекрасно осознали в Европе.

Помимо военного поражения Германия получила политическое. Наступавшие русские войска освободили лагеря военнопленных. Открывшаяся там картина ужасала. Продуваемые ветрами бараки, похожие на скелетов узники в лохмотьях, штабеля трупов на территории… Из-за морозов немцы отложили их похороны до весны. Эти штабеля произвели неизгладимое впечатление на русские войска. Кое-где охрана лагерей не успела убежать и попала в плен. Интересно, но если лагерь захватывали казаки, то пленных охранников не оказывалось — гибли вследствие ожесточенного сопротивления станичникам, если верить докладам. А вот обычной кавалерии немцы сдавались. Им, правда, это не слишком помогло…

С наступающей армией двигались репортеры — русские и иностранные, им показали лагеря. Статьи и фотографии журналистов взорвали общественное мнение Европы. В России о тевтонском варварстве знали и без того, но теперь в это дерьмо окунули сытых европейцев, многие из которых сочувствовали Германии. Общественное мнение кипело, правительства ряда стран выступили с заявлениями, осуждавшими нарушение Гаагской конвенции о правилах и обычаях войны. Даже англичане вякнули, правда, в расплывчатых формулировках. Дескать, с глубоким сожалением узнали об отдельных фактах жестокого обращения с пленными… Лаймы в своем репертуаре. Если б в лагерях были англичане, на понос бы изошли. Ну, а так какие-то русские… Помогать Германии в Европе стало моветоном, агрессор превратился в изгоя.

Огромным напряжением сил немцам удалось остановить продвижение русских войск. Для этого им пришлось провести тотальную мобилизацию — под ружье ставили подростков и стариков. Но главной причиной стала распутица. Пригрело солнце, и сугробы потекли. Дороги моментально развезло. К тому же полки и дивизии понесли значительные потери, оторвались от тылов, наконец, просто устали. На фронте установилось затишье.

Это случилось потом. А пока я мотался по фронтам, пропагандируя переливание крови и раствор Рингера. Не везде идеи воспринимали адекватно: медицина — консервативная профессия. Не хватало реактивов, систем переливания, растворов и капельниц — все это только начинали производить. Я понимал, что кардинальной перемены в лечении раненых не добьюсь. По уму следовало вызвать врачей на курсы повышения квалификация, где обстоятельно и вдумчиво обучить. Но на это не было времени. Оставалось уповать, что зароненные идеи не пропадут, и часть врачей их воспримет. Главное, чтобы они оценили эффект, тогда и уговаривать не придется.

Для поездок Вельяминов выделил мне санитарный поезд. Мы прибывали на нем в город, где дислоцировался штаб фронта, и отправлялись в госпиталь. Меня сопровождала бригада врачей и сестер. В госпиталях мы проводили показательные операции, применяя переливание крови. Доноров находили среди местных медиков. Стать ими соглашались сестры милосердия, причем, охотно. В среде этих женщин жертвенность была нормой. Каждой из них я выдавал благодарственную грамоту Главного санитарного управления — у меня их имелась стопка. Надо было видеть лица сестер, когда я вручал им бумагу с двуглавым гербом, печатью и подписью Вельяминова. Они смущались и горячо благодарили. Другие смотрели на них с завистью. Какие, все-таки, люди в России! Грамоту принимают как великую награду. В моем времени захотели бы денег.

Завершив поездки, я отправил бригаду в Москву, снял парадный мундир и отправился в свой медсанбат. Еще в Минске договорился об этом с Михаилом. Хороший хирург там не помешает, а сидеть в Москве, когда врачи захлебываются от потока раненых, я не мог.

* * *

— Зажим!

Щелкнули стальные губки, пережимая сосуд. Осушить рану. Так… Осколок чиркнул по вене, надорвав ее, но не развалив пополам. Можно обойтись без стента, тем более что их нет — не завезли. Новинка проходит апробацию в тылу, даже там ее применяют немногие. Медленно работает санитарное управление, слишком медленно. Понимаю, что злюсь зря. Даже в моем мире новинки внедряют годами, чего ждать от этого? Но не злиться не могу. От повреждения сосудов и последующих кровотечений в медсанбате умерли несколько раненых, а я ничем не смог им помочь…

Вот он осколок! Небольшой, с ноготь, зазубренный по краям. Был бы большой, операция не понадобилась бы. Осколок засел в миллиметре от сердца. Повезло унтер-офицеру! Щипцы… Осколок звякает о дно металлической кюветы. Теперь заштопать сосуд…

— Валериан Витольдович, отдохните! Дальше я сам!

Это Загоруйко. С Николаем Семеновичем мы сработались еще бытность мою командиром медсанбата. Ассистирует великолепно, понимает с полуслова. Сам хирург не ахти, но зашить рану сумеет.

— А другие раненые?

— Сами справимся, тяжелых не осталось.

— Зильберман сортировал?

— Да.

Если Миша, то можно верить, но все равно посмотрю.

— Хорошо, Николай Семенович, я пока покурю.

Выхожу из землянки. Март, солнце, но холодно. От стылого ветерка зябнут щеки. Но этот же ветерок несет запах свежести. Весна… Чиркаю спичкой и прикуриваю папиросу. Ароматный дым проходит по носоглотке, вымывая из нее запахи йода и крови. Курю, посматривая на поляну перед операционной землянкой. На ней несколько саней с ранеными. Все укрыты одеялами. Между саней ходят санитары с чайниками, из которых поят раненых. Порядок. Молодец, Миша!

Бросаю окурок в сугроб и иду к саням. Поднимаю одеяла, проверяю повязки и состояние пациентов. Выглядят неплохо, раны не кровят. Николай Семенович прав, могут подождать. А это что? У одних саней скандал: санитар ругается с раненым.

— Что за лай, Никифоров?

— Да вот, ваше высокоблагородие, — поворачивается ко мне санитар. — Ружье не отдает. Это ж лазарет, а не передовая.

Смотрю на раненого. Совсем еще юный казачок. Насупил брови и поджал губы, выражение лица упрямое.

— В чем дело, казак?

— Хорошее ружье, — бормочет тот. — Трофей. Германец из него коня подо мной убил и меня поранил. Чуть успел зарубить. Не отдам! Мое.

— Можно глянуть?

Казак мгновение колеблется, а затем откидывает одеяло. Рядом с ним на сене вытянулся массивный ручной пулемет со сложенными сошками. Ни фига себе! Он бы еще пушку притащил! Что за пулемет? Мадсен? Точно! Только у него такая сплюснутая с боков ствольная коробка с зарядной ручкой справа. Мой друг Жора отставной полковник и любитель стреляющего железа очень хотел заиметь такой в свою коллекцию. На мои подначки отвечал:

— Чтоб ты понимал, Игорек! Это первый в мире серийный ручной пулемет, до сих пор на вооружении стоит[18]. Надежный, как «Максим». А стреляет как! Послушай! — Жора включал компьютер и запускал ролик. — Это же песня! Прямо рокочет…

— Как зовут тебя, казак?

— Ефим.

— Я военный врач, коллежский советник Довнар-Подляский. Это как полковник у казаков. Обещаю, что никто не присвоит твой трофей. Но с оружием в медсанбат нельзя. Давай сделаем так. Сейчас санитар отнесет пулемет ко мне в землянку. Он будет там, пока тебя не навестит кто-нибудь из друзей. Ведь навестят?

— Не сумлевайтесь, ваше высокоблагородие! Браты не кинут. Сдадут германские пушки и заедут.

— Вот им и отдам. Тебе еще в госпитале лечиться, а там точно заберут. Договорились?

— Не обмани, ваше высокоблагородие!

— Гадом буду!

Казак улыбается. Воспользовавшись моментом, Никифоров забирает пулемет.

— Тяжелый, зараза! — кряхтит.

А ты думал! Это не «калашников».

— Вот еще, — казак вытаскивает из сена подсумки с магазинами. Нет, точно на войну собрался! Никифоров, недовольно бурча, забирает и подсумки, затем тащит все в мою землянку. Склоняюсь над раненым. Что тут у нас? Сквозная рана бедра, но крупные сосуды, похоже, не задеты — на повязке небольшое кровавое пятно, которое уже подсохло. Еще бок… Похоже по касательной задело.

— Повезло тебе, Ефим! Раны не тяжелые. Через пару недель вернешься в сотню.

— Благодарствую, ваше высокоблагородие!

Шум мотора. Распрямляюсь и смотрю на дорогу. По ней, вихляя на снежных заносах, катит легковой автомобиль. Поравнявшись с расположением медсанбата, сворачивает к нам. Это кого принесло? Автомобиль замирает у саней, из него лезут наружу какие-то штатские с деревянными треногами в пальто с меховыми воротниками и такими же шапками. Последним выбирается незнакомый офицер в шинели и фуражке. Это чего он так форсит в мороз? Оглядевшись, офицер направляется ко мне.

— Здравия желаю! Поручик Крайнюков, сопровождаю репортеров столицы. Здесь, — он указывает на стоящих позади штатских, — господа из «Нашей нивы», а также оператор синематографа. Господин?.. — он вопросительно смотрит на меня. Понятно. На мне белый халат, погон не видно.

— Военный врач Довнар-Подляский.

Хватит с него.

— Мы прибыли, чтобы запечатлеть героический труд наших санитаров и врачей.

— Почему именно к нам? Или случайно завернули?

— Никак нет, господин Довнар-Подляский! Из штаба фронта направили. У вас лучшие результаты в лечении: самая низкая смертность среди медицинских учреждений фронта. В Минске хвалили. Говорят, раненых из шестнадцатой дивизии привозят хорошо прооперированными, переделывать за малым числом ничего не нужно.

В самом деле так или в штабе решили прогнуться? Знают, что я здесь? Хотя вряд ли. Не такая я величина.

— Нам нужно снять, как трудятся врачи.

— Я здесь не командую, поручик. Подождите. Сейчас позову коллежского асессора Зильбермана. Но если он за операционным столом, придется подождать.

— Мы располагаем временем, господин Довнар-Подляский.

Поворачиваюсь к операционной землянке. В этот миг сверху доносится стрекот мотора. Задираю голову — самолет, вернее, аэроплан. Наш или немецкий? Последний — вряд ли, с началом наступления я их не наблюдал. Отогнали наши «парасоли» немецкие этажерки. Да и что делать немцу в нашем тылу? Наши продвинулись далеко, раненых везут долго. Михаил говорил, что не сегодня-завтра перебазируемся ближе к фронту. Остановка за подходящим помещением, его сейчас ищут…

Самолет приблизился и заложил вираж, рассматривая расположение медсанбата. На крыльях — кресты. Твою мать! Это дежавю какое-то.

— Воздух! Немецкий аэроплан! Всем укрыться в землянках!

Ору, что есть сил. На площадке будто разворошили муравейник. Санитары тащат раненых из саней, возчики отгоняют те к деревьям. Народ опытный, на фронте давно. А вот штатские даже не сдвинулись. Больше того — расставляют свои треноги и нацелили аппараты в воздух. Они, что, идиоты?

— Господин поручик! Уберите репортеров!

Застыл как соляной столб… Штабной, что ли? Разумеется. Не фронтовику же журналистов пасти… Мать! Мать!

Несусь к своей землянке. Немца нужно пугнуть. Медсанбаты бомбить они храбрые, а вот получат отпор… Никифоров поставил «Мадсен» у самого входа, подсумки сложил рядом. Отстегиваю крышку подсумка и выхватываю магазин. Полный, это даже по весу ощущается. В окне тускло блестят латунные гильзы. Беру пулемет и вставляю магазин в приемное окно сверху. Сытый щелчок — он на месте. Теперь ручку справа на себя… Я никогда не стрелял из «Мадсена», но видел, как это делают другие.

Снаружи гремит взрыв — фашист сбросил бомбу. Пол из плах вздрагивает под ногами. Выскакиваю из землянки. Покосившись, осел на бок автомобиль — взрыв бомбы пришелся рядом. Меткий, гад! Люди… Пострадавших не видно. Репортеров не зацепило. Они даже не подумали укрыться. Приникли к своим камерам и снимают атаку самолета. А фашист закладывает вираж, сейчас прицелится лучше…

«Мадсен» тяжелый, на весу не удержать. Нужен упор. Распахиваю дверь землянки. Она сделана из плах и подвешена на кованых петлях. Прижимаю ее ногой к сугробу, кладу сверху ствол пулемета. Лег мягко. Дверь у нас обита сукном, чтобы не задувало. Выставлять прицел некогда, да и не нужно. До самолета метров двести-триста. Специально снизился, гад, чтобы попасть точнее. Прикладываюсь. Глаз ловит в треугольной прорези кончик мушки. Теперь вынести линию прицеливания вперед примерно на длину фюзеляжа. Скорострельность у «Мадсена» никакая, но и немец не на Су-25. Самолет в вираже повернут ко мне своей верхней частью, я даже различаю голову пилота в кабине. Вот и хорошо. Площадь поражения большая, возможно, хоть в крыло попаду…

Гулко рокочет «Мадсен». Звук у него, действительно, внушающий. Самолет выскакивает из прицела. Рывком сдвигаю ствол и, почти не целясь, добиваю магазин. Отрываю взгляд от прицела. Ага, не понравилось! Ганс прекратил виражить, выровнял аппарат и повернул прочь. Вот так! Здесь вам не тут!

Внезапно самолет клюет носом и устремляется к земле. Удар! На месте падения встает снежный куст. И никакого взрыва с последующим пожаром. Абыдна…

— Ур-ра! — несется над поляной.

Обвожу ее взглядом. Народ повылезал из землянок и сейчас самозабвенно орет. Когда только успели? Некоторые бросают вверх шапки. Кто-то уже вывел сани из-под деревьев и сейчас гонит их к месту падения аэроплана. Выбираюсь из приямка землянки на поляну. «Мадсен» — в руках. Черт, нужно было оставить! Не нужен более.

— Господин военный врач!

Поворачиваю голову. Набежавшие репортеры нацелили на меня камеры. Этого только не хватало! Но не гнать же их? Люди на работе…

— Улыбнитесь, пожалуйста!

Скалю зубы.

— Господин Довнар-Подляский! — подскакивает тип с блокнотом в руке. В правой — карандаш. — Что вы думали, когда стреляли по германскому самолету?

— Что в него нужно попасть. Иначе натворит бед.

— И не боялись?

— Как и вы.

Не уловил сарказма, расплылся в улыбке.

— Вам приходилось прежде сбивать аэропланы?

М-да… Он еще больший идиот, чем я думал.

— Разумеется, господин репортер! Каждый день. По одному на завтрак, на обед и на ужин.

С лица репортера можно картину писать — маслом.

— Посмотрите на этот халат, господин репортер! Я врач, а не пулеметчик. То, что случилось сейчас — стечение обстоятельств. Случайно здесь оказался пулемет. Привезли с раненым, и я прибрал от греха. Случайно попал в аэроплан. На войне бывает. Но я рад, что гансу конец!

— Вы знаете, как звали пилота? Откуда?!

Клинический случай, не лечится.

— Не знаю, и знать не хочу. Может, Ганс, может, Фриц. Мне на это плевать. Бомбить лазарет может только трусливый урод! Он нашел, что искал. Завершим на этом, господа! Меня ждут раненые.

В землянке забрасываю «Мадсен» под нары, туда же отправляю подсумки. Захотят посмотреть, пойдет по рукам. Еще перестреляют друг друга. Лечи их потом…

Глава 7

Секретарь предусмотрительно сложил газету на нужной статье. Мария прочла заголовок: «Героический поступок русского врача». Она взяла газету и углубилась в чтение:

«С началом наступления Русской армии репортер «Нашей нивы» С. Охлопин и фотограф Я. Финкельштейн отправились на Белорусский фронт для освещения действий наших войск. «Наша нива» уже печатала их статьи и снимки с линии фронта. А на днях наши сотрудники стали свидетелями необычного случая. Заехав в очередной раз в штаб фронта, они попросили направить их самый интересный участок. Однако получили предложение осветить труд военных врачей. Как пояснили в штабе, наши доктора остаются без внимания печати, что несправедливо. Ведь в боях получили и получают раны тысячи русских солдат и офицеров. Наши врачи не жалеют сил, чтобы спасти их жизни. В штабе рекомендовали посетить медицинский батальон шестнадцатой дивизии, который имеет лучшие результаты в лечении.

Наши сотрудники отправились в батальон. К ним присоединился оператор синематографического товарищества «А. Ханжонков и Ко» С. Рубинчик. Выехав засветло, к полудню автомобиль с группой прибыл в расположение батальона. Никто не предполагал тогда, чем кончится заурядная на первый взгляд поездка.

Едва репортеры и сопровождавший их офицер вышли из автомобиля, как расположение батальона атаковал германский аэроплан. Читателям «Нашей нивы» известно варварское поведение новоявленных тевтонцев на фронте, мы не раз об этом писали. Нападение на лазареты и госпитали — обычное дело у этих варваров, для них нет ничего святого. Вот и в этот раз германец атаковал санитарный батальон, в котором находился медицинский персонал и сотни раненых на излечении. Крыши землянок были обозначены красными крестами, но когда это останавливало супостата?

Заметивший аэроплан врач дал команду укрыться. На поляне перед землянками остались только репортеры и оператор синематографа. Рискуя жизнью, они решили запечатлеть варварский поступок германца, дабы это свидетельство преступления добавилось к тысячам других, и в надлежащее время прозвучало на суде над виновниками войны. Редакция гордится своими отважными репортерами, и будет хлопотать о достойных наградах. Однако, речь сейчас не о них.

Германский аэроплан сбросил бомбу. По счастливой случайности никто не пострадал. Осколки только посекли кузов автомобиля и пробили ему скаты. Германец заложил вираж, чтобы повторить нападение. Один Господь знает, чем бы оно завершилось, но тут вмешался военный врач Довнар-Подляский. Как оказалось, накануне в батальон привезли раненого солдата с трофейным скорострельным ружьем. Довнар-Подляский забрал его к себе в землянку, поскольку нахождение солдат с оружием в медицинской части не дозволяется. Увидев аэроплан, он вспомнил о ружье и побежал за ним. Пристроив ствол поверх двери, Довнар-Подляский осыпал заходящего в атаку супостата пулями. Одна из них, видимо, зацепила пилота. Германец прекратил атаку и попытался скрыться, однако не смог. Его аэроплан снизился и ударился о землю. Подбежавшие солдаты вытащили из кабины мертвое тело пилота. Им оказался кавалер германского Железного креста обер-лейтенант Герман Геринг, о чем свидетельствовала обнаруженная на теле офицерская книжка.

Нашему фотографу удалось запечатлеть этот момент. Редакция решила отвести под его карточки целую полосу. Это редкий, если не уникальный случай во фронтовой практике, когда из ружья сбивают аэроплан. И сделал это врач! С. Охлопин не преминул расспросить Довнар-Подляского. Тот сообщил, что все вышло случайно: он собирался всего лишь отогнать супостата. Настоящие герои скромны. Как удалось узнать репортеру, это не первый героический поступок Довнар-Подляского. В прошлом году он с ранеными солдатами отбил атаку германских драгун на лазарет, уничтожив при этом полтора десятка врагов. За этот подвиг военного врача наградили орденом Святого Георгия четвертой степени. В феврале в результате нападения германского аэроплана на штаб дивизии Довнар-Подляский получил тяжелое ранение в голову, но оправился от него и вернулся в строй. В медицинских кругах его знают как блестящего хирурга, автора новаторских приемов лечения. Государыня-императрица пожелала иметь такого врача при дворе, вследствие чего Довнар-Подляскому был пожалован чин лейб-хирурга. Однако в трудный для Отечества час наш герой оставил мирную Москву и отправился на фронт, где проявил себя наилучшим образом в лечении раненых. И, как видим, не только в этом. Мы надеемся, что героический поступок врача не останется без награды».

Закончив читать текст, Мария некоторое время разглядывала снимки. Фотографу они удались. Вот заходит в атаку немецкий аэроплан. Вот Довнар-Подляский в белом халате стреляет из пулемета, положив его ствол на край двери. Хорошо различим вылетающий из пламегасителя на конце ствола дымок от сгоревшего пороха. Вот разбитый немецкий аппарат и лежащее рядом изломанное тело пилота. А вот улыбающийся Довнар-Подляский с пулеметом в руках.

«Он, что, самоубийца? — подумала императрица. — Специально смерти ищет?» Положив газету, она нажала кнопку электрического звонка. Почти тут же в кабинет просочился секретарь.

— Разузнайте, Сергей Витальевич, каким образом Довнар-Подляский оказался на фронте?

— Уже навел справки, государыня, — поклонился секретарь.

«Золотой человек!» — подумала Мария.

— И?

— Он отправился туда самовольно. С министром двора и Главным санитарным управлением армии им была согласована поездка в штабы фронтов для демонстрации в тамошних госпиталях новых методов лечения. По окончании этих поездок, Довнар-Подляскому предписывалось вернуться в Москву. Но он отправил в столицу сопровождавших его лиц, сам же, без всякого на то разрешения, поехал в медсанбат, в котором проходил службу до ранения. В штабе фронта об этом узнали из газеты.

— И что сказали?

— Они довольны, что такой врач трудится у них.

— А что говорит министр двора?

— Его сиятельство в гневе. Грозил обратиться с прошением об отставлении Довнар-Подляского от двора.

— Героя войны? Человека совершившего героический поступок? Как это воспримут в обществе? Граф в своем уме?

— Не могу знать, государыня. Но он считает, что Довнар-Подляский ведет себя слишком дерзко.

— Он врач, а не придворный. Я даровала ему чин лейб-хирурга, чтобы Валериану Витольдовичу было легче внедрять в практику медицинские новшества. Это его основная задача. Мне не нужно, чтобы он терся при дворе, ища милостей. Передайте это графу!

— Непременно, государыня!

— Но за самовольство Довнар-Подляского следует наказать. Я сама этим займусь. Направьте штаб фронта телеграмму с требованием немедленно откомандировать его в Москву. И узнайте больше об этом происшествии, — Мария ткнула пальцем в газету.

— Слушаюсь, государыня!..

* * *

Встреча с журналистами несет неприятности. Я убедился в этом, когда в медсанбант прибыл посыльный из штаба дивизии и принес телеграмму с требованием выехать в Москву. Как не вовремя! Медсанбат только-только переехал в здание реального училища в Островце. Мы приспособили классы под палаты, развернули полноценные операционные и готовились принимать раненых. К нам — о чудо! — привезли переносной рентгеновский аппарат с динамо-машиной к нему. До сих я видел только стационарные установки, да и те — в госпиталях Минска и Москвы. Оказалось, что переносные аппараты разработала дважды лауреат Нобелевской премии Мария Склодовская-Кюри и предложила их российскому правительству. У того хватило ума купить. Рентген — великое подспорье, с его помощью легко обнаруживать в телах раненых осколки и пули, особенно шрапнельные. А тут — на тебе! Телеграмма требовала не медлить. О серьезности намерений штаба свидетельствовал и присланный за мной автомобиль. Я быстро собрался, попрощался с врачами и забрался в салон. Высыпавшие из здания коллеги махали мне руками. Я помахал в ответ. Когда снова увидимся? И получится ли? Война как сводит людей, так и разлучает, причем, зачастую внезапно.

Автомобиль доставил меня на станцию. Оттуда один санитарный поезд отвез в Минск, а другой — в Москву. Дорогой я помогал коллегам в лечении, даже сделал несколько переливаний. К счастью, в поезде нашлись нужные реактивы и системы, да и в донорах недостатка не оказалось. Так что всех тяжелых доставили в столицу живыми — не пришлось снимать трупы на станциях. На вокзале я нанял извозчика и поехал к себе. Там попросил Никодима приготовить ванну и с наслаждением смыл с себя фронтовую грязь. В медсанбате с этим напряженно — мылись в землянке, поливая себя из ковшиков, да еще не чаще раза в неделю. А тут понежиться в горячей воде, зная, что не прибежит санитар и не прервет удовольствие, сообщив, что с передовой доставили раненых.

После ванны я побрился, пообедал, чем бог послал, и облачился в парадный мундир. Следовало явиться в Кремль и доложиться министру двора — от его имени была направлена на фронт телеграмма. Однако министр принять меня отказался — об этом сообщил его адъютант. Я пожал плечами и вышел из приемной — не больно-то и хотелось. Поеду домой! Завалюсь в кровать и высплюсь — на фронте некогда было.

Размечтался! В коридоре меня перехватил лакей.

— Вам надлежит пройти в приемную ее императорского величества! — сообщил торжественно. При этом выражение лица у него было, как у генерала, отдающего приказ нерадивому подчиненному. Весь кайф обломал, халдей!

Пройти, так пройти. Я последовал за лакеем. В приемной секретарь тещеньки велел ждать, а сам скрылся за дверью императорского кабинета. Сесть он не предложил. Я стоял, рассматривая дверь. Произведение искусства! Резьба, инкрустация. На створках изобразили виноградную лозу в период плодоношения. Тяжелые гроздья выпирали из дерева, словно приглашая отведать сочных ягод. Несерьезный сюжет. Я бы изобразил палача с кнутом. Чтобы прониклись и знали место…

— Вас ждут! — сообщил секретарь, выскользнув из дверей.

Я мысленно перекрестился и вошел. Императрица встретила меня, сидя за столом. Я поздоровался и замер на пороге.

— Проходите, господин Довнар-Подляский! — сказала тещенька и кивнула на кресло. — Присаживайтесь.

Неплохо. Если предложили сесть, бить будут не больно.

— Как вы оказались на фронте? — ледяным тоном спросила императрица, после того, как я устроился в кресле. — И за каким чертом вас туда понесло?

Кажется, я ошибся в предположениях…

— Решил оказать помощь коллегам. Это мой долг.

— Ваш долг — служить престолу. Для этого вам дарован чин и полномочия. Мы определили, чем вам следует заниматься, а вы отправились в пекло. А если б германский пилот не промахнулся? Вам мало ранения в голову?

— Виноват, государыня!

— Сама знаю, что виноват! — фыркнула она. — Чего вы хотели этим добиться? Зрелый мужчина, а ведете себя как мальчишка! Вам мало славы? Ищете популярности? Для чего? У меня это вызывает подозрения. Что задумали?

Ни фига себе! Заговор шьет. Вот змея!

— Обидно слышать это, государыня. Я понимаю, почему вы ищете в моих поступках второе дно. Работа такая. Но не стоит множить сущности, как говорили в моем мире. Или вы считаете, что это я подговорил немецкого пилота напасть на медсанбат, подгадав это к визиту репортеров? Это всего лишь случай.

— Случайностей в этом мире не так много, как вам кажется. Репортеры отправились в медсанбат, потому он лучший на фронте. А он стал таким вследствие пребывания в нем выдающегося хирурга. Германский аэроплан атаковал медсанбат, потому что заметил автомобиль. Это желанная цель для пилота, в автомобилях передвигаются высшие офицеры. Но у дерзкого врача оказался пулемет, и он решил покрасоваться перед репортерами. Вы хотели отогнать аэроплан? А знаете ли, что убитый вами Геринг — знаменитый ас и храбрый пилот? Он бы не отступил, пока не уничтожил бы вас, а заодно — и немалое число раненых. А так разбомбил бы автомобиль и улетел.

— Он мог убить репортеров.

— Я не стала бы о них горевать. Во-первых, пребывая на фронте, нужно вести себя соответственно обстоятельствам. То есть укрываться от огня противника, а не демонстрировать ненужное геройство. Во-вторых, эта публика ставит в неудобное положение самодержца. Вот и сейчас требует вас наградить. Только чем? Орден вы не заслужили, вам и предыдущие были дарованы авансом — не столько за подвиг и свершения, сколько для того, чтобы отметить католика, поскольку их мало в армии. Следовало показать, что империя ценит всех. И вот как быть? Может, посоветуете?

Надо отвлечь этого Сталина в юбке…

— Учредите новые награды.

— То есть?

— В империи их слишком мало, в моем времени было куда больше. Причем, как в период монархии, так и после ее. Сегодня орден Российской империи — большая награда. Владимир четвертой степени дарует его кавалеру личное дворянство, Георгий — потомственное. Орденоносцам положена пенсия. Поэтому награждения редки. Низшим чинам дают крестики за храбрость, но и тех мало. А ведь для солдат на войне награда — не столько желанные привилегии, сколько знак почета. Ведь его отметили за подвиг. Тоже можно сказать об офицерах. В моем мире за ордена не платили, но носили их с гордостью.

— Хм! — задумалась императрица. — И какие награды рекомендуете?

— Из военных в моем мире ценились две: медаль «За отвагу» и Орден Славы. Последний имел три степени и копировал по статусу Святого Георгия, отмененного после революции. Даже цвет ленты повторялся. Орденом Славы награждали исключительно нижних чинов, медалью «За отвагу» — и офицеров, хотя большей частью она перепадала солдатам. Эти награды уважали за то, что их нельзя было получить «за участие» или выслугу лет — только за подвиг в бою. Они были знаком, что их обладатель герой.

— Предлагаете награждать орденами нижних чинов?

— Да. Нынешние ордена Российской империи предназначены офицерам и чиновникам, для солдат их не существует. А вот медаль пусть будет для всех. В моем мире офицеры ее очень ценили. А если у них имелся и орден Славы… Офицер мог получить его, будучи солдатом или унтером, а затем заслужить производство в чин. Даже при наличии других наград орден Славы они носили с особой гордостью. Тот указывал, что перед вами отважный человек, заслуживший чин в боях.

— Вы могли бы подать об этом соответствующую записку?

— Даже приложу эскизы наград.

— Жду завтра утром.

Накрылся мой отдых…

— Слушаюсь, государыня!

— Идите, Валериан Витольдович! И впредь, если вам чего взбредет в голову, предварительно хорошо подумайте.

Кажется, грозу пронесло…

* * *

Фон Гинденбург переступил порог кабинета и отсалютовал фельдмаршальским жезлом. Вильгельм II поднял взгляд от глобуса, который он в этот момент рассматривал, и кивнул посетителю.

— Здравствуй, Пауль! Проходи ближе.

Ничуть не удившись фамильярному обращению — кайзер считал его другом, Гинденбург подошел к столу.

— Слушаю! — сказал Вильгельм, оставив, наконец, в покое глобус.

— Русские перешли к обороне, — сообщил Гинденбург. — Строят укрепления.

— Где?

Гинденбург достал из папки принесенную с собой карту и разложил ее столе.

— Здесь, здесь и здесь, — он провел пальцем вдоль нанесенной на карту линии.

— Они практически выбросили нас со своей территории, — оценил кайзер. — Почему это произошло, Пауль? Почему мы прозевали их наступление и откатились так далеко? Я уже не говорю о потерях — они огромны.

Вильгельм уставился на собеседника. Гинденбург внутренне поежился. Дружба дружбой, но император славился вспышками гнева. Угодить под одну из них — удовольствие сомнительное.

— Я уже распорядился отдать под суд офицеров, ответственных за разведку, мой кайзер. Приговоры будут суровыми. Что до успеха русских, то они применили неизвестные ранее приемы. Вместо длительной бомбардировки наших позиций перед наступлением, они обошли их на слабозащищенных участках, где, по мнению наших штабов, сделать это было невозможно, и нанесли фланговый удар, применив броневики, использующие в качестве движителя стальные ленты. На одном из участков они и вовсе захватили первую линию траншей ночью, выслав специально обученных лазутчиков, которые вырезали наших солдат холодным оружием. Азиатская хитрость! Русские воюют не по правилам. Ни одна армия мира не использует такие приемы. Этим можно объяснить и провал нашей разведки. Подготовку к наступлению выдает сосредоточение артиллерии на участке прорыва, особенно тяжелой. Скрыть это чрезвычайно трудно. Но русские этого не делали, что и ввело в заблуждение Генеральный штаб. Заверяю, мой кайзер, что подобное не повторится!

— Хотелось бы верить, Пауль! — покачал головой Вильгельм. — Германия изнемогает. Нам не хватает оружия, снарядов и продовольствия. Нормы выдачи хлеба населению опять сократили. О новых кредитах договориться невозможно. Даже ранее помогавшие нам британцы завязали кошелек.

— А что с перемирием? — спросил Гинденбург. — Его предлагали?

— Русская императрица слышать не хочет! Британскому послу заявила, что успокоится лишь, когда ее армия войдет в Берлин.

— До сих пор русская армия не пересекала своих границ.

— Все меняется, Пауль! Мария в бешенстве. Ее разозлило не только война, но и поведение наших войск по отношению к пленным и гражданскому населения. Она во всеуслышание называет нас варварами и дикарями. Печально, но ее мнение находит поддержку в Европе. Мы это ощутили. Отказ в кредитах — тому пример. Что делать, Пауль?

— Вы охотник, мой кайзер, и вам известно, что опасных зверей уничтожают.

— Предлагаешь убить русскую императрицу?!

— Это поможет выиграть войну или хотя бы заключить почетный мир. Смерть русской императрицы вызовет смятение в России. Наследница слишком молода, чтобы с ним справиться. Ей придется заключить мир.

— Да меня проклянут монархи мира! Германия превратится в изгоя!

— Нужно сделать так, чтобы никто не связал это покушение с нами.

— Но как?

— Британцы не один год подкармливают русских революционеров. Пусть те отработают подачки.

— Британцы не согласятся!

— Тогда они потеряют деньги. Сколько мы задолжали им? Миллиарды марок? Сомневаюсь, что русские, захватив Германию, пожелают возвращать британские кредиты.

— Это серьезный аргумент, Пауль! За золото британцы удавят родную мать. Но не стоит уповать на покушение, оно может не удаться. Нам следует преподать урок русским, да такой, чтобы отбить у них желание перейти границу. Мы в состоянии это сделать?

— Да, мой кайзер! Нашим ученым, наконец, удалось получить отравляющие газы. Их испытали и убедились в эффективности. Животные и приговоренные к казни преступники умирали в мучениях. Такого оружия не знал мир! От него не защитит ни блиндаж, ни траншея, ни бетонный дот. Газ проникнет в любую щель. Спасет только специальная маска, но у русских их нет. Они даже не подозревают о наличии у нас газов.

— Уверены?

— Наша разведывательная сеть в России пострадала, но оставшиеся агенты сообщают об отсутствии государственных заказов на защитные маски. О них вообще не слышали. Так что можно не сомневаться.

— Когда применим?

— Не ранее лета. Во-первых, достаточное количество газа необходимо выработать. Во-вторых, выбрать подходящие погодные условия. Нужен ветер, который понесет газ в сторону противника. Нельзя пускать его в дождь — он снижает действие газа вплоть до полного разложения отравляющего вещества. Это если использовать баллоны. Но тех недостаточно для успеха. Для заброса газа на позиции противника следует начинить им тысячи снарядов. Эта работа идет, но она потребует времени.

— Одобряю. В отношении русской императрицы… Никак нельзя, чтобы покушение связали германским двором. Вы меня поняли, Пауль?

— Да, мой кайзер. В Генеральном штабе найдется, кому выполнить деликатное поручение.

— Эти люди надежны?

— Как все, кто служит под моим началом. Это прусские офицеры, мой кайзер!

— Германские, Пауль! Мы единая страна.

— Что не мешает нам помнить корни. И то, что кайзер германского народа — король Пруссии.

— Я этого не забыл, Пауль, хотя кайзер германского народа звучит лучше. Жду от вас добрых вестей. Вы свободны.

— До свидания, мой кайзер!

* * *

Газета «Русский инвалид»[19], за 4 апреля 1916 года. Заголовок статьи: «Заслуженное возмездие». Подзаголовок: «Стенограмма суда над военным преступником».

«— Подсудимый, назовите свой чин, имя, должность, дату и место рождения.

— Гефрайтер Адольф Гитлер, старший охранник лагеря военнопленных «Новый бор». Родился в 1889 году в деревне Расхофен Верхней Австрии.

— Вы подданный Австро-Венгрии?

— Был им. С началом войны сменил подданство на германское, поступив в Баварскую армию. В то время я жил в Мюнхене, где работал художником.

— Почему вы так поступили?

— Германский народ един, и я считал своим долгом бороться за его интересы.

— Вам понятно, почему вы здесь?

— Никак нет, герр офицер!

— Вы обвиняетесь в издевательствах над русскими военнопленными и убийствах их.

— Я всего лишь исполнял приказы руководства.

— Согласно показаниям свидетелей Иванова, Кареева, Семенова и Плохих, вы проявляли особое рвение в расправах над военнопленными. Например, зверски избили палкой ефрейтора Устиновича и унтер-офицера Николаева, от чего те умерли.

— Они плохо работали, герр офицер. А этот Николаев осмелился дерзить, заявив, что нормы выработки, установленные руководством лагеря для пленных, слишком велики.

— Поэтому вы их убили?

— У меня не было выбора. В лагере должен быть орднунг.

— По показаниям тех же свидетелей, вы принимали участие в казнях заключенных. При этом сами вызывались вешать их.

— Это клевета, герр офицер!

— В ваших вещах обнаружены фотографические карточки, на которых вы запечатлены на фоне повешенных. На них вы довольно улыбаетесь. Вам их предъявить?

— Не нужно, герр офицер, я помню. Это всего лишь снимки.

— На таком фоне?

— У каждого своя служба.

— Согласно показаниям ваших сослуживцев Номайера, Шварца и Битенгофа, вы сами вызывались быть палачом, не ожидая, когда ваш командир кого-то назначит.

— Кому-то нужно делать эту работу. Мои сослуживцы трусили. Без экзекуций нельзя добиться подчинения военнопленных.

— Понятно. У членов суда есть вопросы к подсудимому? Нет. Ваше мнение о наказании? Благодарю, Аристарх Семенович, и вас, Викентий Анатольевич! Подсудимый Адольф Гитлер! Решением полевого суда пятого армейского корпуса за совершенные в отношении русских военнопленных военные преступления вы приговариваетесь к смертной казни через повешение. Вам понятен приговор?

— Это несправедливо! Я всего лишь выполнял приказ!

— Мы это слышали.

— Герр офицер! Можно просьбу? Я солдат. Пусть меня расстреляют.

— Военных преступников в России вешают. Увести!..»

Откладываю газету. Странный загиб истории. Я убил будущего главного палача Люфтваффе Геринга. Сколько миллионов людей в моем мире сгинули под бомбами его «птенцов»! Или это не тот Геринг? Хотя вряд ли. Летчиков в Германии не так много, чтобы совпали имя и фамилия. А еще Гитлера здесь повесили за военные преступления. В отношении него сомнений нет: совпадает и место рождения, и профессия. Означает ли это, что здесь не случится нацизма? А вот хрен его знает. В СССР меня учили, что роль личности в истории незначительна. Дескать, не случись Петрова, найдется Сидоров, поскольку ход истории неумолим, это классики марксизма-ленинизма вывели. Видал я этих классиков с их пургой! Представим, что император Александр III в моем мире не умер бы в 1894 году, а дожил до 1917-го. Вполне мог, к слову, ему бы 72 минуло. У нас в таких летах некоторые марафоны бегают. Случилась бы тогда России революция? Счас… Во-первых, Александр III не полез бы мировую бойню — он был категорическим противником подобных кунштюков. Во-вторых, с революционерами у него разговор был короткий — суд и виселица. Достаточно вспомнить брата Ленина — Александра, который с товарищами-террористами готовил покушение на монарха. Не помогли ему ни слезные просьбы матери, ни прошение о помиловании — повесили. Терроризм царь выпалывал беспощадно. А теперь представим, что Александр III не дожил, и революция все же произошла, только победителем во внутрипартийной борьбе оказался не Сталин, а Троцкий. Какая судьба ждала бы СССР? Даже думать страшно! Ибо Иосиф Виссарионович по сравнению со Львом Давидовичем был ангелом небесным, и сжигать русский народ в топке мировой революции не собирался.

В этом мире не случилось императора Петра I, и что в результате? Первой мировой войны нет. Той самой бойни, в которой погибли свыше 20 миллионов человек, а еще 55 миллионов получили ранения. В результате войны распались четыре империи, а передел их территорий послужил запалом для следующей войны. Число жертв которой по сравнению с первой выросло в разы. Первая Мировая многое изменила в моем мире. Например, положила конец рыцарским правилам ведения войны. На ней впервые применили отравляющие газы…

Стоп! Я ничего не слышал здесь о газах, а ведь появление их вполне возможно. Не удивлюсь, если тевтоны додумались, в химии они традиционно сильны. Что я знаю об отравляющих веществах? Это вы военного врача спрашиваете, которого учили бороться с последствиями их применения? Правда, использовать навыки не довелось. Боевая химия — это скорее психологическое оружие. Почему так? Потому что боевые свойства в этом времени никакие. В результате применения немцами хлора, погибали четыре процента отравленных, еще часть пострадавших становилась инвалидами. А вот меры противодействия простейшие. Во-первых: избегать низких мест, где скапливается тяжелый хлор. Он, к слову, активно связывается водой, окислами и металлами, и быстро теряет отравляющие свойства. Можно обойтись и без противогаза — достаточно влажной повязки на лице. Фосген серьезнее, но у него действие замедленное, отравленные успевают обить атаку противника. Да и выпускают его вместе с хлором, поскольку фосген — тяжелее, и нужен легкий газ, чтобы отнести его к противнику. Иприт… Не думаю, что до него додумались, в моем мире он появился позднее. Зато психологическое воздействие на врага газы производили сильное. Завидев желто-зеленые облака хлора, солдаты выскакивали из траншей и драпали в тыл. В моем времени появились более смертоносные отравляющие вещества, но и они стали чем-то вроде атомной бомбы, которой все махают, но никто не применяет, потому что себе дороже. Боевая химия исполняла роль пугала. Достаточно вспомнить пробирку Колина Пауэлла, которая послужила поводом для вторжения США в Ирак. Никакой отравы в пробирке не было, как и химического оружия у Саддама Хусейна. Зато у него была нефть, много нефти, что и решило судьбу диктатора.

Решено — готовлю записку императрице. Бумага, самописка… Первым делом гриф: «Совершенно секретно, только в августейшие руки»…

Глава 8

— Вы позволите, сэр?

— Заходите, Джеймс. Принесли новости? По вашему лицу вижу, что хорошие. Угадал?

— Да, сэр! Взгляните на этот документ!

— Немецкий язык? Я им не владею. Что это?

— По вашему совету, сэр, я обратился к германским коллегам с просьбой поискать сведения о лейб-хирурге русской императрицы Довнар-Подляским. И они раскопали его обязательство сотрудничать с германским Генеральным штабом. Написано собственноручно. Вы были правы, сэр: нашелся скелет в шкафу. Я восхищен вашей мудростью!

— Опыт, дорогой Джеймс, всего лишь опыт. Это оригинал?

— Разумеется, сэр! Копии в таких делах не годятся.

— Замечательно, Джеймс! Довнар-Подляский у нас в кармане, завербовать его проще пустяка. Жених наследницы престола, будущий принц-консорт станет нашим агентом. Блестящий результат! Вы заслужили награду, Джеймс!

— Это была ваша идея, сэр!

— Не буду отрицать. Но именно вы обратили внимание на новую фигуру при русском дворе. Так что не умаляйте своих заслуг, Джеймс! Принесите мне обязательство Довнар-Подляского работать в интересах Британии, и я направлю в Форин офис представление о награде. Она будет весомой.

— Сделаю, сэр!

— Жду вас с этой новостью.

* * *

И вот с чего людям неймется? Сижу, никого трогаю, жду, когда обед принесут. Есть я предпочитаю дома: не потому, что дешевле, просто Агафья замечательно готовит. Но обедаю в ресторане: он рядом с клиникой, где я пробую применить свой дар в излечении чахоточных детей. Здесь туберкулез — бич Божий, смертельная болезнь, страшнее рака в моем времени. Лечить его не умеют — нет нужных лекарств и методик. Я предложил свои услуги, в клинике согласилось: когда нет надежды, уповают на чудо. Судя по рентгеновским снимкам, свечение помогает. Легкие больных на фото в белых точках. Это значит, что каверны известкуются, патологический процесс остановлен. Да и чувствуют себя детки хорошо: пропадает кашель, хрипы и кровохарканье. Появляется аппетит — у меня тоже. После сеансов жрать хочу, что сил нет. Ехать домой долго, бегу в ресторан.

И вот, значит, сделал заказ, официант салатик принес — тот самый «Оливье», который здесь без вареной колбасы. Только нацелился вилкой подцепить, как у столика нарисовался этот тип. По морде видно, что не русский. Лицо лошадиное, все в веснушках, уши оттопырены, а сам рыжий. Причем, не такой, как я, весь из себя красивый, а с волосами цвета красной меди. И одет не по русской моде.

— Господин Довнар-Подляский, вы позволите?

Точно иностранец, говорит с акцентом.

— Не позволю, — отвечаю, — не видите, кушаю?

— Я все же присяду, — нагло заявляет тип и плюхается на свободный стул. — Извините, что помешал вашему аппетиту, но другой возможности поговорить наедине нет. Вы постоянно заняты. Я приходил к вам домой вечером, но лакей не впустил и отказался доложить обо мне, потребовав, чтобы я назвал имя и цель визита.

Правильно! Это я Никодима настропалил, а то ходят разные, покровительства ищут. Нашли ходатая при дворе, ёпть! Я к вечеру устаю, что сил нет. Тут бы бросить кости на диван и отдохнуть, но лезут, сволочи! Кому отпрыска от призыва в армию уберечь, кому о месте в присутствии похлопотать. Причем, даже сомнений нет, что имеют право просить. Деньги суют… Вот и приказал Никодиму заворачивать подобных типов. А будут сопротивляться — гнать в шею, призывая на помощь Ахмета. У него черенки для лопат толстые и бьют больно…

— Зря вы притащились, господин, не знаю вашего имени! Да и знать не хочу. Я не хлопочу о посторонних лицах. Не способствую заключению договоров на поставку в казну, не покупаю изобретения и идеи.

— Я по другому делу. Смею думать, интересному для вас.

Поднимаю бровь. В самом деле?

— Для начала взгляните на это.

Альбинос лезет в принесенную с собой папку, достает из нее большой конверт и сует его мне. Конверт совсем тонкий и не заклеен, не похоже, что в нем деньги. Извлекаю из него большую фотографию, вернее, фотокопию некого документа. Снимок четкий, текст читается легко. Язык — немецкий. Переведем. «Я, подданный Российской империи Валериан Довнар-Подляский, добровольно даю обязательство сотрудничать с германским Генеральным штабом по вопросам, представляющим для него интерес. Дата, подпись…» Вынырнул приветик из прошлого! Этот тип немец? Не похоже, акцент другой. Немцы выговаривают слова жестко, и «р» у них твердая. Сую фотографию в конверт и кладу на свободный стул.

— Кого вы представляете, господин?..

— Джеймс. Зовите меня так. Отвечаю на ваш вопрос: британское правительство.

— Откуда у британцев документ из германского Генерального штаба? Или только фотокопия?

— Об источнике умолчу, а вот оригинал имеется. Копия — мера предосторожности. Вдруг вы решите документ разорвать, — ухмыляется он. — Что до первого вопроса, то замечу, что у нашей разведки обширные связи.

— Думаю, что не только у разведки. Британия в этой войне дружит с Германией против России. Я прав?

— Не будем о политике, господин Довнар-Подляский! Это не моя компетенция. Вернемся к нашим баранам, то есть обязательству, которое вы имели неосторожность написать во время учебы в Берлине. Согласитесь, что стоит попасть этому документу в руки русских властей, как у вас будут неприятности.

— И вы согласны от них уберечь? Взамен на полезные услуги?

— Приятно иметь дело с умным человеком. Именно так, господин Довнар-Подляский!

— И вы уверены, что я соглашусь?

— У вас нет выбора.

А вот хрен на ны! Выбор всегда есть. Типа нужно гнать, но так, чтобы фотокопия осталась у меня. Значит, нужен скандаль. Предложение прозвучало, и оно до глубины души возмутило молодого лесбияна. Хватаю салатницу с «Оливье» и впечатываю ее в рожу британца. Ну, как, вкусно? А теперь мизинчик взять на болевой (мы это умеем), правой рукой схватить за загривок и мордой об стол. Или фейсом об тейбл, если тебе так приятнее. Раз, два, три! Звенят, падая на пол, столовые приборы. Я тебя научу, нагл! Будешь русских за километр обходить!

— Господин?!.

Метрдотель нарисовался. С ним какой-то бугай — явно вышибала. За его спиной маячит официант. Быстро они.

— Что тут у вас творится?! — выражаю недовольство. — Почему шляются всякие? Только сел обедать, как явился этот содомит и начал приставать. Вы бы слышали, какие мерзости предлагал! Может, у них в Британии содомия и обычное дело, но я русский, господа! И, смею заметить, христианин.

Замечаю, как у вышибалы нехорошим блеском загораются глаза. Пидарасов здесь не любят. До толерастии и однополых браков еще почти век.

— Подержи его, любезный!

Вышибала принимает нагла в могучие объятия. Сжал так, что шевельнуться не может. А хорошо я его расписал! Нос и губы разбиты, морда в салате. Запомнит, скотина!

— Петр? — метрдотель смотрит на официанта. — Все так было?

— Господин правду говорит. Он сделал заказ, я принес ему «Оливье», а тут этот подошел, — кивок на нагла. — Я думал, что это знакомец клиента, а оно — во, как вышло!

— Точно британец? — метрдотель смотрит на меня.

Молча ощупываю пиджак нагла. Без паспорта эти типы не ходят. Ага, вот он. Вытаскиваю из внутреннего кармана (нагл пытается что-то вякнуть, но вышибала перекрывает ему воздух) и протягиваю паспорт метрдотелю. Тот смотрит на льва на обложке, затем открывает книжку.

— Говард Джеймс, подданный Соединенного королевства. А вы, господин?

— Лейб-медик государыни-императрицы, коллежский советник Довнар-Подляский.

На мне мундир с орденами, смотрюсь солидно, но в Москве этим не удивить. А вот придворный чин — это серьезно. Лицо у метрдотеля вытягивается.

— Простите покорно, господин! Никогда прежде подобного не случалось. С этим что делать? — кивает на нагла. — Сдать в полицию?

Лишние свидетели…

— Охота возиться! Выбросьте за дверь! Разрешаю отвесить пару подзатыльников.

Вышибала радостно улыбается — похоже, поручение ему по душе. И метр доволен: внимание полиции ему ни к чему.

— Прохор! — командует вышибале. — Займись!

Нагла тащат к двери. Как там у Высоцкого? «Вывели болезного, руки ему за спину, и с размаху бросили в черный воронок…» Ну, воронка нет, но рожей о булыжную мостовую тоже не подарок.

— Салат вам заменят за счет заведения, господин! — говорит метр.

Вот это правильно, а то даже не попробовал. Жрать хочется! Возвращаюсь за столик. Официант наводит порядок: убирает скатерть с пятнами крови, подбирает с пола разбросанные приборы и уносит. Воспользовавшись моментом, сую конверт с фотографией в свой саквояж. Тещеньке покажу. Кто предупрежден, тот вооружен…

* * *

— Что с вашим лицом, Джеймс? Кто вас избил?

— Довнар-Подляский, сэр! А потом еще вышибала в ресторане.

— Но почему?!

— Я сделал Довнар-Подляскому предложение, о которого, как мы считали, он не сможет отказаться. Но вышло по-иному — он напал на меня. При этом еще обвинил в содомии, дескать, приставал к нему.

— Вы и вправду, Джеймс?..

— О чем вы, сэр? У меня семья, дети! Это азиатская хитрость: в России не любят содомитов. В результате меня побили и выбросили из ресторана. Оказать сопротивление я не мог. Во-первых, их было больше, во-вторых, могли вызвать полицию, а это не в наших интересах.

— Почему Довнар-Подляский так поступил? Не боится разоблачения?

— Похоже на то, сэр.

— Удивительно.

— Полагаю, он решил, что мы ничего не докажем. Я показал ему фотокопию документа, сказав, что есть оригинал. Но он, видимо, не поверил. Копия не доказательство. К тому же Довнар-Подляский — герой войны, награжден орденами. Тут и оригиналу могут не поверить.

— Смотря, кто его принесет, Джеймс! Что ж, вербовка не удалась, но это не означает, что мы отступим. Довнар-Подляского следует убрать от двора и наследницы, тогда у нас будет шанс подвести к ней своего человека. Я займусь этим лично. Этот негодяй заплатит за оскорбление британского офицера! Шпионов в России вешают. Представляю, какой будет скандал! Герой войны — немецкий шпион! Мы посеем недоверие в обществе, это к месту сейчас, когда русская армия в ходе наступления вышла к своим границам. Я немедленно направлю запрос в министерство русского двора с просьбой об аудиенции у императрицы.

— Благодарю вас, сэр!

— Не стоит, Джеймс! Мы оба служим Британии…

* * *

— Приветствую вас, господин посол! Надеюсь, ваша просьба об аудиенции вызвана серьезной причиной, а не очередным предложением посредничества о заключении перемирия с Германией. Если так, то вы напрасно потратили свое и мое время.

— Нет, ваше императорское величество, я прибыл по другой причине. Хотя перемирие готов обсудить.

— Не начинайте, господин посол! Слушаю вас!

— В руки правительства его величества попал любопытный документ. Не буду говорить, как. Могу только заверить, что это подлинник. Думаю, вам будет любопытно взглянуть.

Посол протянул кожаную папку. Мария взяла, раскрыла и пробежала лежащий в ней документ глазами. Хмыкнула и положила папку на стол. Прошла к шкафу, достала из нее другую, из которой извлекла документ и протянула его посетителю. Тот взял листок.

— Вы читаете по-русски, господин посол?

— Не совсем хорошо, ваше величество.

— Это прошение Довнар-Подляского о зачислении его на службу при дворе. Написано им собственноручно. А вот принесенный вами документ, — императрица взяла листок из папки посла и протянула его так, чтобы посетитель мог сличить два текста. — Даже не специалисту видно, что писали разные люди. Не совпадает все: от начертания букв до подписи внизу. Убедились? — императрица забрала листки и положила их стол. — А теперь у меня вопрос: что это означает, господин посол?

— Э-э-э…

— Я возмущена! Мало того, что правительство Соединенного королевства ведет себя недружественно по отношению к России. Вы фактически подтолкнули Германию к войне с нами: выдавали ей кредиты, снабжали оружием и материалами, представляли ее интересы в Москве. Теперь докатились до провокаций в отношении моих служащих. Довнар-Подляский — гениальный хирург и изобретатель. Его усилиями в медицинскую практику внедрено много новшеств, которые спасли жизни тысяч раненых. Одно переливание крови чего стоит! Мало того, он герой, проявивший отвагу в боях с тевтонцами. Понятно, что Германия желала бы скомпрометировать этого человека и убрать его от моего двора, вследствие чего и появилась эта фальшивка. Германцев можно понять, а вот ваше поведение — нет. Я оставляю за собой право обратиться в Форин офис с нотой, к которой выражу свое отношение к этому инциденту. Я вас более не задерживаю, господин посол!..

Выскочив из кабинета императрицы, сэр Джордж Бьюкенен (именно так звали посла) чуть ли не бегом пересек приемную, не обратив внимания на насмешливый взгляд секретаря. Пройдя коридором, британец выбрался из дворца и замер на крыльце. Подбежавший лакей накинул ему на плечи роскошное пальто. Британец этого словно не заметил. Подали автомобиль. Посол забрался в салон и откинулся на кожаную спинку сиденья.

Пока автомобиль, петляя по заснеженным улицам, катил к резиденции посла, мысли того пришли в порядок, и он стал вспоминать состоявшийся разговор. Что-то в нем было не так. Проанализировав каждое слово и интонацию императрицы, Бьюкенен понял, что навело его на такую мысль. Получив документ, Мария нисколько не удивилась. Понятно, что монархи умеют скрывать чувства, но свидетельство о предательстве придворного должно было произвести впечатление. Этого, однако, не произошло. И второе: возмущение Марии выглядело притворным. Похоже, она знала, с чем пожаловал посол, и приготовилась к разговору.

«Довнар-Подляский ей обо всем рассказал, чем императрица и воспользовалась, — пришел к выводу Бьюкенен. — Отношения Великобритании и Русской империи оставляют желать лучшего, и получить повод обвинить нас в нечестной игре… Но и немцы не могли передать нам фальшивку, это исключено. Где произошла накладка? И почему императрица защищала врача? Он, действительно, так ценен, или речь о репутации будущего зятя и дочери? Нужно разобраться…»

Бьюкенен решил заняться этим в резиденции, для чего вызвать Джеймса и уточнить, от кого он получил злополучный документ, и кто гарантировал его подлинность. Однако планам не суждено было сбыться. По приезду Бьюкенена в резиденцию перед ним возник курьер из Уайтхолла[20], прибывший во время отсутствия посла и ожидавший его возвращения. Бьюкенен принял пакет, проверил целость печатей и поднялся к себе в кабинет. Там извлек из конверта лист с колонками цифр. Послание оказалось зашифрованным, причем, не обычным, а личным шифром посла. Бьюкенен открыл сейф, взял нужный блокнот и засел за расшифровку. Спустя полчаса он сидел, ошеломленно разглядывая собственноручно написанный на листе текст. Таких заданий ему еще не давали, но подпись под текстом свидетельствовала, что это не шутка. Премьер-министр подобным заниматься не будет, приказ следует исполнять. Но как? И что будет в случае неудачи? Крах карьеры, всеобщее презрение — это в мягком варианте. Можно и под суд угодить. Отказаться? Тот же крах карьеры. К тому же обладатели таких тайн долго не живут, особенно если попадают в немилость. Как быть?

«У меня есть Джеймс, — принял, наконец, решение Бьюкенен. — Поручу исполнение ему. В случае неудачи сделаю козлом отпущения. Все знают, что его избил русский придворный, Джеймс мог пожелать отомстить. А что месть приняла столь необычную форму… Так и поступлю!»

Он взял со стола колокольчик и позвонил.

— Найдите Джеймса! — велел появившемуся лакею. — Передайте, что я его жду…

* * *

Освобождение русских земель от немецко-фашистских, пардон, германских захватчиков Москва отметила салютом. Оказалось, это давняя традиция, а не изобретение СССР. В середине апреля столица встречала победителей. На вокзалы прибыли литерные поезда, которые доставили отличившихся генералов и офицеров чином пониже. Прибыли командующие фронтами и армиями, Алексеев с членами Ставки. Автомобили провезли их по запруженным москвичами улицам. Люди кричали «ура», махали героям и бросали вверх шапки.

Автомобили въехали в Кремль и остановились у Большого дворца. Здесь в Георгиевском зале был намечен прием в честь победителей. Позвали и меня. Я несколько удивился, но надел парадный мундир с орденами и последовал приглашению.

Зал уставили накрытыми столами в форме буквы «П». Белые скатерти, официанты во фраках и накрахмаленных манишках, сияние эполет и орденов гостей. У входа служитель глянул на мое приглашение и отвел к крайнему столику, где мое место оказалось, среди незнакомых мне полковников. Все правильно — по чину и место. Я поздоровался с соседями, которые с любопытством посмотрели на чиновника, который неизвестно почему затесался среди офицеров, затем разглядели знак военного врача, ордена на груди и успокоились.

Столы были уставлены кушаньями, но к ним не притрагивались: ждали выхода императрицы. Она не заставила себя ждать. Как только последний из приглашенных занял свое место, заиграл марш. Все встали. Из дверей в дальнем конце зала появилась императрица в сопровождении дочери и сына, а также служители, которые несли в руках подносы с коробочками. Выглядело это донельзя торжественно, у меня даже дыхание перехватило. У полковников за моим столом заблестели глаза. Скажи им кто сейчас: «Отдайте жизнь за государыню!», и они не, раздумывая, отдадут. Отношение к самодержцу здесь нисколько не напоминает таковое к властителям в моем мире. Власть монарха сакральна, освящена церковью, царицу воспринимают, как представителя Бога на земле. Так считают даже офицеры, что говорить о крестьянах в солдатских мундирах? Для них даже увидеть царя — счастье, событие, о котором будут рассказывать внукам.

Мария прошла по ковровой дорожке в центр зала, где остановилась и подняла руку. Музыка стихла.

— Господа офицеры! Командующие фронтами и армиями, начальники дивизий и командиры полков! Офицеры штабов и военные чиновники! Я собрала вас здесь, чтобы поблагодарить за то, что вы сделали для Отечества. Впервые с начала этой тяжелейшей войны разбит и повержен враг. Он понес тяжелейшие потери и оставил захваченные земли. В Белоруссии русская армия вышла на государственную границу империи практически на всем ее протяжении. В Малороссии и на прибалтийских землях мы значительно приблизились к ней. Это произошло вследствие титанической работы, которые проделали наши штабы накануне наступления. Избранная ими тактика оказалась верной и неожиданной для противника. Воинское умение и отвагу проявили наши пехотные соединения, кавалеристы и артиллерия. Отважно сражались пилоты. Медики не отходили от операционных столов, спасая раненых воинов…

Голос императрицы отражался от мраморных стен, высокого потолка и, казалось, заполнял зал до последнего уголка. Мои соседи слушали с выражением восторга на лицах. На мгновение мне стало грустно, что не испытываю подобного. Я старый циник, для меня это действо — всего лишь представление, организованное в нужный момент и с вполне понятной целью. Мария тем временем завершила вступление и перешла к главному.

— Генерал-адъютант Алексеев!

Главнокомандующий подошел к императрице.

— Жалую вам орден Святого Георгия второй степени!

Императрице подали белый крест на ленте. Она надела его на шею генерала, а затем прикрепила к мундиру золотую звезду.

— Служу престолу и Отечеству! — срывающимся голосом сказал Алексеев и повернулся к залу. Глаза у него влажно блеснули.

— Не уходите, Михаил Васильевич! — остановила его императрица. — Будете помогать мне в награждении. Героев так много, что одна не справлюсь, — она улыбнулась залу, получив в ответ сотни улыбок.

Следующим вызвали Брусилова. Алексея Алексеевича также удостоили Георгия второй степени. Третью степень ордена получили другие командующие фронтами. А вот из командармов — только Деникин. Это его армия прорвала оборону немцев в Белоруссии. Командующие фронтами остались рядом с императрицей. Далее пошло так. Распорядитель объявлял чин и имя награжденного, тот шел к командующему своим фронтом, получал от него орден, произносил положенные слова и возвращался за стол. Имена звучали одно за другим, к командующим даже выстроились небольшие очереди, но двигались они быстро. Я подивился такой организации, но потом сообразил, что она тщательно продумана. Награжденных слишком много, если вызывать по одному, церемония затянется надолго. А так каждый офицер получает награду из рук своего командующего, но в присутствии императрицы, что наполняет действо сакральным смыслом. Не забыли и военных врачей. Начали с Вельяминова, которому императрица вручила Владимира второй степени, затем пришел черед знакомых мне ученых и докторов, которые работали над переливанием крови, производством сульфаниламида и лидокаина. Эти лекарства уже начали поступать в войска. Мария сдержала слово: всех удостоили орденов и денежных премий, о чем объявили во всеуслышание. Награды вручал Вельяминов. Нужно было видеть лица коллег! Мало того, что выполнили обещание, так еще пригласили в Кремлевский дворец! Наконец, все вернулись к столам, а вот Мария и ее сопровождающие остались в центре зала. Интересно…

— Сегодня мы наградили лишь малую часть героев, — сообщила императрица. — Их так много, что они не поместятся даже на Красной площади, — добавила она, вызвав улыбки зала. — Я попрошу наших военачальников по возращению в войска провести чествование отличившихся и сделать это с надлежащим почетом. А теперь — объявление. Завтра в газетах будут напечатаны указы о введении новых наград. Это, во-первых, орден Славы. Вот как он выглядит, — Мария взяла с подноса орден на колодке и показала его залу. Все вытянули шеи, пытаясь рассмотреть лучше, и я — тоже. М-да, эскиз изменили. Звезда четырехугольная, но в центре оставили медальон с изображением башни Кремля. Лента на колодке — пурпурно-красная. Не удивительно — желто-черная занята Георгием.

— Орден имеет три степени и предназначен для награждения исключительно нижних чинов, включая зауряд-прапорщиков, — продолжила императрица. — Почему только их? У нас хватает наград для офицеров, а вот для нижних чинов мало. А ведь они первыми врываются в окопы неприятеля, уничтожают его, проливая свою кровь. Потому и цвет ленты алый. Наградить орденом Славы можно только за подвиг в бою. Это право будет даровано военачальникам, начиная от командира полка. (Шум в зале.) Я не оговорилась, господа, именно так. Орденом третьей степени может наградить полковой командир, второй — начальник дивизии, первой — командир корпуса или армии. Я прошу вас отнестись к этому ответственно. Во-первых, правильно выбрать достойных, во-вторых, провести церемонию с надлежащим торжеством. Награждение орденом Славы не предполагает выплаты денег, но оно влечет повышение в чине на одну ступень, за исключением случаев, когда повышать некуда. Но зато кавалер орденов Славы всех степеней возводится в офицерский чин и получает личное дворянство.

А вот этого в моем мире не было. Кавалеров орденов Славы всех степеней приравняли к Героям Советского Союза спустя много лет после войны.

— Второй наградой станет медаль «За отвагу», — Мария взяла с подноса и показала залу серебряный кругляш на пятиугольной колодке, обтянутой муаровой лентой серого цвета с синими полосками. (Ага, цвет сохранили!) Ею будут награждаться нижние чины, офицеры, и военные чиновники, проявившие отвагу в бою. Именно так — и ни за что больше. Право награждения получат военачальники, начиная от полкового командира. Кому, как не им знать своих храбрецов! Сегодня я проведу одно такое награждение. Во-первых, я тоже полковой командир — лейб-гвардии Кремлевского полка, — Мария улыбнулась. — Во-вторых, этот человек мой подчиненный, и наградить его более некому. Лейб-хирург двора, коллежский советник Довнар-Подляский, подойдите!

Ошеломленный, я встал из-за стола и, провожаемый сотнями взглядов, подошел к императрице.

— Повернитесь к гостям, — шепнула мне императрица. Я подчинился. — За что я награждаю Валериана Витольдовича? Вы видели, как отмечены ученые и врачи, разработавшие передовые методы лечения раненых. Но мало кто знает, что все это появилось, благодаря Валериану Витольдовичу. Он выдвинул эти идеи, способствовал появлению и работе специально созданных групп. Мало того, отправился на фронт, где лично внедрял в практику новые методы лечения. В один из дней медсанбат, где он этим занимался, был атакован германским аэропланом. Недолго думая, Валериан Витольдович схватил ручной пулемет, который по случайности оказался в медсанбате, и осыпал супостата градом пуль. Ему удалось снизить германского аса, и тот нашел смерть, ударившись о землю. Вот такие у нас военные врачи, господа!

Мария хлопнула в ладоши, и зал поддержал ее бурными аплодисментами.

— Это не первый подвиг Довнар-Подляского, о чем свидетельствуют ордена на его мундире. Теперь к ним прибавится медаль «За отвагу».

Мария прикола серебряный кругляш на колодочке к моему мундиру левее ордена Святого Владимира.

— Одновременно, за заслуги по внедрению в практику новых методов лечения я жалую своему лейб-хирургу чин статского советника, — она взяла с подноса и протянула мне эполеты с вышитой золотой нитью звездочкой на сплошном серебряном поле. — Поздравляю!

— Служу престолу и Отечеству!

Соседи за столом встретили меня завистливыми взглядами. Они получили ордена, но таких награжденных много. А тут новая медаль да еще из рук императрицы! Да и чином я теперь старше. Еще не генерал, но уже не полковник, короче, ни то, ни се. Уступая просительным взглядам, я снял медаль, и она пошла по рукам. Набежали смотреть и от соседних столиков. Военные — они как дети. Хотя медаль получилась красивой. Летящий аэроплан, под ним — пушечный броневик на гусеницах, между ними надпись «За отвагу» в красной эмали. Невиданный для этого времени дизайн!

Эту вакханалию прекратил призыв распорядителя к порядку. Императрица с детьми и ближайшими приближенными заняли свои места за столом в центре перекладины «п». Алексеев провозгласил тост за здоровье ее императорского величества. Все встали, оркестр грянул гимн. Не успели толком закусить, как Мария провозгласила тост за главнокомандующего и его Ставку. Далее понеслось, тосты посыпались один за другим. Пили за Отечество, за победу над супостатом и его погибель, за русских солдат и офицеров, военных врачей (провозгласил Вельяминов), тружеников тыла… К окончанию торжества я перезнакомился с соседями за столом, нашел их отличными мужиками (про себя, конечно, назвать офицера мужиком — это оскорбление), они меня — храбрым доктором, который хоть и не офицер, но вполне достоин разделить с ними стол. Короче, напились в зюзю или в хлам — это кому как нравится. По окончании застолья мои собутыльники едва стояли на ногах, но рвались к продажной любви. Звали и меня, но я отговорился верностью невесте. Собутыльники поинтересовались ее именем, услышали, что Ольга, и дружно выпили за ее здоровье. А вот сама Ольга не подошла, хотя я этого ждал. Что может быть естественнее поздравления награжденного? Но не случилось. Так что из Кремлевского дворца я вышел в расстроенных чувствах.

Верный Игнат ждал меня на Красной площади. В Кремль его экипаж не пустили — не тот хозяин. Кучер помог мне забраться в коляску и отвез домой. Там я выслушал поздравление от прислуги, в благодарность пожаловал каждому по пять рублей и отправился спать. А что еще делать человеку, которого бросила любимая?

Глава 9

Встал я поздно — в девять часов. Не удивляйтесь: в этом мире засветло поднимаются крестьяне и рабочие, высшее сословие спит допоздна. Учреждения — здесь говорят «присутствия» — начинают работу в 10 часов, а заканчивают в 16. Начальство и вовсе появляется к полудню. Мечта чиновника из моего времени! Доктора в больницах, исключая дежурных ординаторов, начинают прием в девять, но нередко — позже. Общество насквозь сословное: дворяне, мещане, купцы, в самом низу иерархической лестницы — сельские обыватели, то есть крестьяне. Есть еще почетные граждане — это привилегированная прослойка между дворянами и купцами. Они освобождены от подушного налога и постоя, имеют право поступать на государственную службу, избираться на городские общественные должности. Почетные граждане, как и дворяне, бывают потомственными и личными. Первые — это дети личных дворян, священников, окончивших полный курс семинарии или академии, лютеранских и реформатских пасторов, высшего мусульманского духовенства, а также доктора и магистры наук. Личным почетным гражданином можно стать, окончив университет или коммерческое училище (аналог колледжа в моем времени), или отличиться, проявив полезную деятельность на общественном поприще. Женщинам проще, они приобретают права на сословие мужа. Крестьянка, выйдя замуж за дворянина, превращается в дворянку, со всеми присущими ей привилегиями. Например, может потребовать от купчихи кланяться ей, и та никуда не денется — согнет спину. Короче, сложно тут у них. Правда, сословные рамки активно размываются, работают социальные лифты. Самый простой — образование, здесь его очень ценят. Выпускник университета или коммерческого училища может не волноваться за будущее. Если рабочий получает 10–15 рублей в месяц, то молодой врач-ординатор в больнице — 120. Инженер — 200 и более. Известные ученые в России — потомственные дворяне, хотя большинство из них вышло из низов. За заслуги им жалуют чин, который и дает такую привилегию. В университет или коммерческое училище может поступить любой, в том числе крестьянин — если сдаст экзамены. Ранее для них и мещан существовали ограничения, но Мария отменила их при восшествии на престол. Обучение платное, но особо одаренных берут на казенный кошт. Для студентов существуют стипендии, причем, большинство из них негосударственные. Студентов поддерживают различные ученые общества, предприниматели и купцы. Это почетно и приветствуется обществом. Тот же Поляков, отец Лизы, учредил несколько стипендий, и он такой не один.

Второй социальный лифт — государственная служба. Выпускник военного училища, получив офицерский чин, становится личным дворянином. Гражданский чиновник — начиная с девятого класса. Дослужившись до полковника, офицер приобретает потомственное дворянство, чиновник — с генеральского чина. Потомственными дворянами становятся награжденные орденами Святого Георгия четвертой степени, личными — Святого Владимира или Александра Невского. Дворянство можно получить именным, то есть императорским указом за заслуги перед Отечеством. И таких пожалованных немало. Есть стимул учиться, работать и служить.

Помимо привилегий добросовестная служба хорошо оплачивается. Вот я, еще недавно равный полковнику по рангу, без проблем содержу дом и прислугу. Оклад по чину — 275 рублей, доплата как придворному — 150. А ведь есть еще квартирные, которые выдаются раз в год. Формально это деньги на наем жилья, но наличие собственного дома на выплатах не сказывается. Положено — получи! К большим праздникам выдают наградные. На меня работают камердинер, кухарка, дворник, кучер, и это еще весьма скромно. Мои люди довольны. Служить чиновнику — это престижно по статусу и доходно по деньгам. Агафья, Ахмет и Игнат получают по 20 рублей в месяц (Никодим — 25), живя при этом на всем готовом. Они не платят за жилье, столуются за мой счет, получают наградные деньги к праздникам и по особым случаям. Так здесь принято. Вчера, вон, по пятерке раздал. За такую работу держатся руками и ногами. Поэтому в доме моем тепло и чисто, на столах — свежие скатерти, моя одежда вычищена и отглажена. Вечером меня ждет ванна и сытный ужин, который подает Никодим, облачаясь по такому случаю во фрак и белые перчатки. И не дай бог сказать ему, что в этом нет необходимости. Не поймет. Даже заподозрит, что хозяину не угодил. Не мне лезть со своими представлениями в этот мир.

Я размышлял об этом за утренним чаем с булками, поданными Никодимом. Здесь это завтраком не считается — так, перекус. Хотя к булкам подается масло, сыр и варенье, и можно наесться досыта. Завтрак — это несколько блюд, которые подают в полдень. Если ем дома, нужно сообщить об этом Никодиму — Агафья приготовит особые кушанья, поскольку для прислуги варят щи и кашу и лишь по праздникам пекут пироги. Правда, праздников здесь много, начиная от церковных и заканчивая государственными — такими, к примеру, как тезоименитство императрицы. Подавать простую пищу хозяину неуместно, поэтому, если он приехал домой в неурочное время, кухарка бежит в ресторан. Те охотно торгуют едой навынос, постоянным клиентам дают скидки.

Нравится ли мне такая жизнь? Конечно! «Эксплуататор! — буркнет приверженец коммунистической идеи. — Продался за хруст французской булки!» Для начала — французская булка не хрустит, она мягкая и воздушная. Во-вторых, позвольте спросить, а ваши партийные вожди сами стирали и готовили? Или, может, убирались в комнатах? В СССР партийные бонзы жили, как вельможи, ни в чем не отказывая себе, любимым. Причем, началось это сразу после революции[21]. Здесь же любой выпускник вуза содержит прислугу — кухарку, как минимум. К слову, жизненная необходимость. Холодильников нет, как и замороженных блюд. Про печи-СВЧ или мультиварки не слышали. Чтобы приготовить обед, нужно сходить на рынок или в лавку, купить продукты, а затем приготовить кушанье на дровяной плите. Это время, а где взять его занятому человеку? Кухарок содержат даже студенты, нанимая их вскладчину, поскольку питаться в трактирах им дорого. Спрос на прислугу решает важную социальную проблему. Вдов — миллионы. Мужчины и в мирной жизни умирают рано, а здесь вдобавок война. И как женщине без мужа, если нет родственников, готовых ее поддержать, прокормить детей? Профессий не имеют, здесь не принято учить женщин, зато готовить, стирать и убирать может каждая. Есть еще путь на панель, но с этим не так просто. Не каждая согласится, и не каждую возьмут. Масса некрасивых женщин, особенно в низших сословиях. Коренастые фигуры, грубые черты лица… Первое время я был этим поражен: как же так, ведь русские женщины — самые красивые в мире! В моем мире — да, а вот здесь — увы! Поразмыслив, я пришел к выводу, что причина в близкородственных браках. Деревня — довольно замкнутый ареал обитания, в ней практически все друг другу родственники. Так вот и выродились. Революция разрушила этот уклад, сдвинула с нажитых мест огромные массы людей, причем, разных национальностей. Они перемешались в плавильном котле, вследствие чего и появились красавицы с писаными личиками и точеными фигурками. А с чего бы их не иметь? Доить корову не надо, жать, прясть, ткать, стирать руками белье — когда это было? Можно позволить себе ухаживать за собой и пилить мужа. Последнее, впрочем, и здесь умеют, это вне времени и эпох.

В связи с войной в местном обществе появилась фича. Состоятельные люди, даже не нуждаясь в дополнительной прислуге, нанимают вдов фронтовиков. Здесь это называют «дать кусок хлеба» и считается хорошим тоном. Мне вон Никодим прозрачно намекал, что дом у меня очень большой, а прислуги мало, так что не помешали бы горничная с прачкой. У него на примете есть приличные вдовы. А вот фиг тебе! Знаем мы этих «приличных»! Нечего тут разврат разводить, тем более, когда у хозяина с этим никак. Вдову выберу сам — чтоб детей побольше и лицом пострашнее. Обращусь в комитет вспомоществования семьям, потерявшим кормильцев (есть здесь такой), пусть подберут.

Завершив эту душеспасительную мысль, я допил чай и стал думать, чем заняться. Сегодня воскресенье. Учреждения не работают, операций в больницах нет, как и лекций в университетах. Православные с утра посещают церковь, после службы обедают дома — кому чего бог послал, и проводят остаток дня в душеспасительных разговорах или чтении житий святых. Религия здесь — дело серьезно, государственного служащего, если он не ходит в церковь, могут и вон выгнать. Хорошо, что я католик, ну, типа. Костел в Москве один, да и тот — у черта на задворках, так что можно отговориться. В доме у меня религиозный интернационал. Я католик, дворник мусульманин, что не мешает ему трескать водку с православным Игнатом. К слову, дворники в Москве — сплошь татары, это их национальный бизнес. Истово верит только Агафья, по воскресеньям она посещает обедню и держит строгий пост в отличие от мужиков. Те просекли, что хозяин не постится, и сочли, что и им не обязательно. Зато в столовой и в комнатах прислуги, исключая Ахмета, висят иконы. У меня в спальне — Спас и Казанская. Прислуга, кстати, приветствует. Дескать, хоть католик, но молится нашим образам. Правильный человек!

Мои размышления прервал Никодим.

— Посыльный из дворца! — сообщил, встав на пороге.

— Зови! — велел я, вставая.

Вошедший фельдъегерь вручил мне конверт и, отказавшись от чаю, убыл. Я вскрыл послание. Приглашение на совещание во дворце. Состоится «в 11 часов в малой зале в присутствии Ея Императорского Величества». И вот что им не отдыхается по воскресеньям? Хотя, отчего я брюзжу? Война… Я глянул на часы (те самые, подарок казака, только ремешок заменил) — почти десять. Ни фига себе доразмышлялся!

— Никодим! — велел я. — Подавай одеться! Мундир повседневный, с орденами. И скажи Игнату: пусть закладывает экипаж.

Вот так! Барин я или погулять вышел?

В приемной малого зала я встретил Алексеева, Вельяминова и командующих фронтами. Еще присутствовал незнакомый мне полковник с аксельбантом на правом плече. Чей-то адъютант или офицер Генерального штаба? Вообще странное сочетание приглашенных. Я поприветствовал присутствующих, обменявшись рукопожатиями с Вельяминовым и Брусиловым. Остальные не удостоили. Ну, и Бог с ними!

— Не знаете, зачем нас собрали? — спросил, отведя меня в сторону, Брусилов.

— Понятия не имею! — признался я. — Самого из-за стола выдернули.

— И меня… — Брусилов не договорил и вздохнул. Выглядел он несколько помятым — характерно так. Явно орден обмывал. Между прочим, ему 63 года. Но гусар, гусар…

Появился секретарь императрицы, который пригласил всех зал. Зашли и расселись строго по чинам. Ближе всех к креслу монарха — Алексеев, далее — командующими фронтами, затем Вельяминов и мы с полковником. Открылась противоположная дверь, и в зал быстрым шагом вошла императрица. Все встали.

— Присаживайтесь, господа! — сказала Мария, устроившись в кресле. — Я собралась вас, чтобы обсудить важный вопрос. Есть основания полагать, что противник применит на фронте отравляющие газы.

— Газы? — изумился Алексеев. Лица командующих вытянулись. — Что это такое?

— Валериан Витольдович расскажет, — Мария кивнула на меня. — Это он подал соответствующую записку.

Генералы уставились на меня, и я ощутил себя неуютно. Хоть бы предупредили! Я прокашлялся.

— Представьте, ваше высокопревосходительство, что со стороны позиций противника на наши окопы наползает желто-зеленое облако. Стрелять в него бесполезно, как и прятаться. Газ тяжелее воздуха, он заползает в траншеи и блиндажи, проникая в любую щель. Если это хлор, то, попадая в органы дыхания, он превращается в кислоту, которая выжигает легкие. Одновременно он связывается гемоглобином в крови, замещая в ней кислород, из-за чего люди испытывают удушье. Фосген приводит к отеку легких с тем же результатом. Иприт, или горчичный газ, вызывает у отравленных слепоту и поражает органы дыхания. При попадании на кожу образует язвы, наподобие ожогов. Все это приводит к смерти или длительному лечению отравленных.

— Откуда вы это знаете? — спросил Алексеев.

— Из научных журналов, в том числе немецких. (Ага, в том числе названия газов.)

— Они пишут об этом? — удивился главнокомандующий.

— В том-то и дело, что сейчас нет, а вот перед войной писали, — не вру, это действительно так. Специально в библиотеке смотрел. Не о газах, конечно, писали, а об отравляющем воздействии химических веществ. — Далее эти публикации исчезли. Из чего следует вывод: тему засекретили. Возникает вопрос: почему? Не потому ли, что готовится применение нового оружия? Не забываем, что немцы сильны в химии. У них десятки заводов, где нетрудно наладить выпуск отравляющих веществ.

— Это всего лишь предположения! — хмыкнул командующий Северным фронтом Рагоза. — Не верю я, что германцы на такое решатся.

— Почему? — спросила императрица. — Считаете их цивилизованными и культурными?

— Нет, государыня! — смутился Рогоза. — Но выглядит больно фантастично. До сих пор никто отравляющих газов в войнах не применял. Хотелось бы доказательств.

— Вам их предоставят. Платон Андреевич! — Мария посмотрела на полковника. Тот раскрыл принесенную с собой папку.

— Разведка Генерального штаба по поручению ее императорского величества провела розыск на территории Германии…

Так вот, кто этот полковник!

— Нам удалось добыть несколько фотографий. Предлагаю присутствующим ознакомиться.

Полковник пустил снимки по кругу. Я схватил первый — бинго! На фото запечатлен солдат в немецкой форме и …в противогазе. Он держит под уздцы лошадь, которая тоже в маске — в виде прицепленного к храпу мешка.[22] На других фото — воинская часть на марше (на солдатах — противогазы), и на отдыхе — противогазы сняты, но лежат рядом. Солдаты улыбаются в объектив. Подвела немцев привычка сниматься на память! Писал я в записке о признаках подготовки химической войны, фотографии — один из них. Нашли, значит. Противогазы, к слову, у немцев примитивные: очки и тканевая маска. До двухслойных патронов 11-С-11 пока не додумались.

— Как удалось добыть? — спросил я полковника.

— Люди очень рисковали, — уклончиво сказал он. Штирлиц, ёпть! Но молодец!

— Странные маски, — заметил Алексеев.

— Так называемые противогазы, — пояснил я. — Применяются в химической промышленности для защиты работников от вредных веществ. (А вот сейчас вру.) Наличие их у солдат убедительно доказывает, что германцы готовятся к химической войне.

— И что делать?

Все вновь уставились на меня.

— Первым делом наладить производство защитных масок. Эти, к слову, плохие, — я ткнул пальцем в фото. — Ткань защищает слабо. Лучше производить их из кожи или латекса. Внизу — патрон с поглотителем. Для него использовать древесный уголь — это дешево и эффективно. Ничего сложного. В крайнем случае, можно использовать влажную тканевую повязку на лице, но она поможет только убежать из облака отравы. Длительно использовать ее нельзя. Но самое главное — это обучение солдат. Они не должны бояться газов и правильно реагировать на их применение.

— Кто этим займется? — спросил Алексеев.

— Химическая служба армии, которую предстоит создать.

— Целая служба? — хмыкнул Рагоза. — Для одного-двух случаев?

— Увы, ваше высокопревосходительство, одним случаем дело не кончится. Применение германцами газов заинтересует других. Все спешно станут создавать боевую химию. Так что это надолго. «Если не навсегда», — добавил я мысленно.

— Где взять специалистов? — спросил Брусилов. — В военных училищах их не готовят.

Уважаю! Сразу в корень проблемы.

— В российской армии служит немалое число недоучившихся студентов-химиков. Думаю, найдутся и дипломированные специалисты. Нам их нужно разыскать и определить к новому занятию. Недостающее число химиков призвать в армию. Затем организовать для них сборы, где обучить основам защиты от отравляющих веществ. Преподавателем для них могу выступить я — приходилось иметь дело с химией.

А вот это правда…

— Боюсь, они могут не проникнуться, — заметил Брусилов. — Дело новое.

И снова — в корень. В Первую Мировую войну французская контрразведка знала о баллонах, которые немцы завозят на фронт. В их руки попал немецкий перебежчик, у которого нашли странный мешочек из прорезиненной ткани с влажным тампоном — прообраз противогаза. И что? Французы не придали этому значения. Ну, и огребли.

— Хлорпикрин поможет.

— Что это? — заинтересовалась Мария.

— Жидкость, которая при нагревании в водяной бане выделяет раздражающий газ. Достаточно наполнить им палатку и пригласить войти туда недоверчивых, как они резко избавятся от сомнений.

— И что будет? — спросил Брусилов.

— Начнут горько плакать.

Генералы засмеялись.

— Это не опасно? — спросила императрица.

— В малых концентрациях безвредно, хотя неприятно. Хлорпикрин раздражает глаза и носоглотку. Но другого способа убедить сомневающихся, а заодно проверить защитные маски не существует.

К слову, до сих пор.

— Понятно, — кивнула императрица. — Еще вопросы?

— Когда ждать применения газов? — Брусилов посмотрел на меня.

— Не сейчас. Весна, дожди, кое-где на полях лежит снег. Влага связывает отравляющие вещества. Германцы будут ждать сухой погоды. Нужен ветер, который понесет газ к нашим окопам. Подготовку химической атаки можно установить воздушной и наземной разведкой. Выгрузка на железнодорожных станциях необычных баллонов людьми в масках, завоз их на позиции… Газом могут начинить артиллерийские снаряды крупных калибров, поэтому сосредоточение пушек и гаубиц на отдельных участках фронта должно насторожить. К слову, если принять упреждающие меры, и разбомбить баллоны с аэропланов или артиллерийским огнем, можно доставить большие неприятности супостату. Газ не разбирает своих и чужих.

— Тогда решим так, — сказала императрица. — Михаил Васильевич! — Алексеев хотел встать, но Мария жестом велела ему сидеть. — Вам надлежит в кратчайшие сроки создать химическую службу армии. Поручите это толковому офицеру из своего штаба, лучше, нескольким. Николай Александрович! — Вельяминов кивнул. — Создайте группу по разработке и выпуску защитных масок. Организуйте ее наподобие тех, что работали над переливанием крови и выпуском лекарств. Награда за успех будет такой же. К лету маски в армии должны быть! Хотя бы у передовых частей, — добавила она.

— Сделаем, государыня! — заверил Вельяминов. — Опыт есть.

— Привлеките к этой работе моего лейб-хирурга. А то он от скуки по фронтам ездит и по немецким аэропланам стреляет.

Генералы засмеялись. Вот кобра!

— После создания химической службы проведите общий сбор этих офицеров, где обучите их тактике защиты от отравляющих газов — с тем, чтобы они после обучали войска. Всем командирам и начальникам оказывать им всяческое содействие. А самим подумать, как воевать в новых условиях. Понятно?

— Так точно, государыня! — нестройно ответили генералы.

— Враг пока силен, — продолжила Мария. — Он загнан в угол и поэтому опасен. Мы одержали победу, но не выиграли войну. Рано предаваться благодушию, помните это, господа! До свидания!

Она встала (все вскочили следом) и вышла из зала. Генералы потянулись к выходу. В приемной меня взял под локоть Брусилов.

— Валериан Витольдович! На пару слов.

Мы вышли в коридор.

— Отчего государыня так сердита на вас? Я представлял вас к Георгию третьей степени за подсказки по тактике. На мой взгляд, заслужено. В результате — всего лишь медаль, — он бросил взгляд на «За отвагу» на моем мундире.

— Я самовольно уехал на фронт.

— Ну, так не от фронта же! Хотя… Беспокоится она о вас.

Это вряд ли.

— Не составите компанию за завтраком? Здоровье следует поправить, — он подмигнул мне.

— С удовольствием, — согласился я.

— Заодно расскажите о каких-нибудь новых идеях, — продолжил Брусилов. — Прошлые очень помогли. Вдруг еще чего вспомнили?

Хитрый он, Алексей Алексеевич! Хотя… Для дела старается.

— Я врач, а не офицер Генерального штаба, Алексей Алексеевич. Какие идеи? Во второй раз немцы на них не купятся. Придется по старинке: 200 орудий на километр фронта, огонь по разведанным целям и танки с пехотой на броне.

— На броне? — он поднял бровь. — 200 орудий на километр? Интересно! А говорили, что идей нет. Скромничаете. В «Яр»[23], Валериан Витольдович, и немедленно! Выпьем, поговорим. Я угощаю. Идем!

И мы пошли, вернее, поехали. «Яр» меня не впечатлил. Огромный зал с множеством столиков. Обычные здесь кадки с пальмами, бархатные шторы на высоких окнах, раздернутые по дневному времени, лепнина и позолота. Помпезный китч, хотя здесь это в тренде. Метрдотель встретил нас у порога и провел к укромному местечку в углу. По пути я рассмотрел публику. Несмотря на разгар дня народу хватает. В основном штатские, но есть и офицеры. Группа из десятка человек устроилась у сцены, для них сдвинули столы. Оттуда доносится громкий говор и смех. Господа офицеры гуляют. Ну, и пусть, судя по орденам — фронтовики, а не окопавшаяся в тылу шваль.

Брусилов сделал заказ и, пока официант нес блюда, мы немного поговорили. Генерала интересовали тактические приемы прорыва обороны, я рассказал ему все, что знал из книг и мемуаров. Получилось немного. Ну, не строевик я, военных врачей тактике не учат. Но Брусилову понравилось, слушал он внимательно, переспрашивая в интересных ему местах.

Первым делом официант принес ведерко с бутылкой шампанского во льду.

— Вдова Клико, — сообщил, показав этикетку. — Еще довоенное.

— Разливай! — кивнул Брусилов и повернулся ко мне. — Ну, что, Валериан Витольдович, отметим наши награды?

Я кивнул. По утрам шампанское пьют только аристократы и дегенераты, но, во-первых, разгар дня, во-вторых, мы аристократы и есть. Ну, типа. Официант принес селянку, салаты, затем — котлеты де валяй и прочую снедь. Мы с генералом с удовольствием насыщались. Шампанское пробуждает аппетит. Не знали? Это я вам, как врач, говорю.

Покончив с едой, мы закурили. Хорошо здесь: никто не борется с вредной привычкой, любителей табака не гонят во двор или не запихивают в специальные комнаты, где атмосфера напоминает газовую камеру. Задрали меня в том мире сторонники ЗОЖ. Не нравится табачный дым? Не ходи туда, где курят. Почему все должны прогибаться под тебя? К тому же вред от табака преувеличен. Вы вот знаете, что человека, который выкуривает меньше пачки сигарет в день, онкологи не заносят в группу риска? Нет? Ну, так знайте! Чипсы и кока-кола вреднее, но с ними не борются. Объяснить, почему, или догадаетесь? Если б половину средств, которые выделяют на борьбу с курением, направить на профилактику наркомании, удалось бы спасти миллионы жизней. Но Запад это не интересует, он с курением борется. Лицемеры! Пидарасы…

— Как поживает Ольга Александровна? — внезапно спросил Брусилов.

Я нахмурился: не нравятся мне такие вопросы. Чересчур хитрый он, Алексей Алексеевич! Почву прощупывает, о карьере думает. Заручиться поддержкой цесаревны, используя как агента влияния ее предполагаемого жениха… Думает, что я этого не замечаю. А вот хрен на ны! Брусилов и в моем мире был таким. Один из тех, кто яро выступал за отречение царя, правда, ему это пользы не принесло — сняли с должности. Во время Гражданской войны сидел тихо, ни к кому не примыкал. Лишь когда поляки напали на РСФСР, пришел в Реввоенсовет с предложением своих услуг. Я раздумывал, как ответить, чтобы не обидеть генерала, как тут из зала донесся зычный крик:

— Па-а-чему нет музыки? Я тебя спрашиваю!

Воспользовавшись моментом, я встал и выглянул из-за пальмы. Кто бы сомневался: господа офицеры бузят. Один из них навис над метрдотелем. Публика в зале повернулась на крики и наблюдает за скандалом. Сейчас пьяный офицер побьет служителя, и тот вызовет полицию… Развлечение. А потом какой-нибудь «Московский листок» напишет про буйство черни в военных мундирах.

— Днем музыканты и певцы отдыхают, — лепечет метрдотель. — Они работают допоздна. Вечером приходите.

— У нас вечером поезд, на фронт едем. Не видишь — артиллеристы! Тащи сюда своих певцов!

— Никак не возможно…

Зря он так. Надо пообещать и смыться. Скандалисты выпьют и забудут.

— Ах ты, шпак!..

Быстрым шагом пересекаю зал. Подполковник в новеньких погонах со скрещенными пушками на погонах уже держит метра за грудки.

— Господин полковник!

Артиллерист недоуменно смотрит на меня, в его глазах начинает разгораться гнев. Какой-то чиновник мешается!

— Хотите, я вам сыграю? И спою?

С лица артиллериста можно картину писать — «Не ждали». Он предвидел нравоучения, а тут такое… Рекомендую. Лучший способ погасить скандал — поломать его зачинателю шаблон.

— Вы?..

— Военный врач, статский советник Довнар-Подляский. Не беспокойтесь, господин полковник, я умею.

А что? В моем доме есть пианино, от прежнего хозяина осталось. В библиотеке стоит. Не знаю, для чего покойный держал инструмент, наверное, для мебели, но пианино хорошее. Настройщик привел его в порядок, теперь вечерами я музицирую. Расслабляюсь и закрепляю неожиданно проявившиеся навыки. А чем еще заниматься? Компьютера у меня нет, в игрушки не погоняешь.

— Право неожиданно… — лепечет подполковник.

— Почему бы фронтовику не спеть для боевых товарищей? Ведь так?

Он переводит взгляд на мои награды и неуверенно кивает. Вот и славненько! Взбираюсь на сцену и подхожу к пианино. Ага, уже знакомый «Бехштейн». Не думаю, что здесь он расстроен. Откидываю крышку и сажусь на вращающийся табурет. Руки — на клавиши. Что им спеть? Артиллеристы, говорите?

— Горит в сердцах у нас любовь к земле родимой,

Мы в смертный бой идем за честь родной страны.

Пылают города, охваченные дымом,

Гремит в седых лесах суровый бог войны.

А теперь — припев:

— Артиллеристы, точный дан приказ!

Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

Из многих тысяч батарей

За слезы наших матерей,

За нашу Родину — огонь! Огонь!..[24]

Это марш артиллеристов, сочиненный в 1943 году. Между прочим, до сих пор поют. Помню, как с другом Жорой голосили, приняв на грудь. Только в том варианте Сталин приказ отдавал. Смолкаю. Несколько мгновений в зале стоит тишина, а затем он разражается аплодисментами. Громче всех хлопают офицеры артиллеристы. Некоторые вскочили со стульев. Встаю, кланяюсь. Подполковник подходит к сцене.

— Спасибо, господин статский советник! Угодили.

— Меня зовут Валериан Витольдович. Всегда рад.

— А можно еще, Валериан Витольдович? Что-нибудь для души?

— Пожалуйста.

Вновь устраиваюсь на стуле. Что вам спеть? Да то, что нужно фронтовику.

— Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты

Как тоскует мой голос живой…[25]

И вновь — аплодисменты! Нет здесь таких душевных песен. На эстраде — манерность и кривляние. «Ваши пальцы пахнут ладаном…» Тьфу! Артиллеристы все сгрудились у сцены.

— Еще, Валериан Витольдович! Пожалуйста!..

Да ради бога!

— Темная ночь, только пули свистят по степи.

Только ветер гудит в проводах,

тускло звезды мерцают…[26]

* * *

Газета «Новое время», вечерний выпуск, раздел «Происшествия».

«Сегодня днем репортер нашей газеты стал свидетелем забавного случая. Зайдя в «Яр» позавтракать, он узрел скандал. Офицеры-фронтовики, как выяснилось позже, отмечавшие производство своего начальникав новый чин, требовали от распорядителя музыки. Но, как известно, днем она в «Яре» не играет. Однако офицеры слушать этого не желали. Дело могло кончиться печально, поскольку они были навеселе. Положение спас бывший среди посетителей статский советник. Он подошел к скандалистам и предложил заменить артистов. Те впали в изумление, но согласились. И что же? Статский советник сел за пианино, и течение часа услаждал слух публики, причем, пел и играл просто замечательно. Все были восхищены. Удивительно, но ни одна из песен, исполненных статским советником, не знакома репортеру. Более того, их не знал сопровождавший его подающий надежды писатель и актер А. Вертинский. Тот вообще пришел в изумление и все повторял: «Чудо! Вот, что нужно петь!»

Публика бурно аплодировала самодеятельному артисту и не хотела отпускать его с эстрады, но тот, поблагодарив, отговорился занятостью. Единственное, от чего он не отказался, так это продиктовать слова песни об артиллеристах господам офицерам. Наш репортер воспользовался возможностью и записал их. Господин Вертинский набросал ноты. Мы с удовольствием публикуем их здесь вместе с текстом.

Автора исполненных песен статский советник назвать отказался, заявив, что слышал их на фронте. Мы в этом сомневаемся. Скорее всего, статский советник и есть сочинитель, поскольку, повторим, никто и никогда подобного не слышал. Кто же он, это неведомый певец? Свое имя репортеру он назвать отказался, а офицеры, которым он представился, не захотели его сообщить. Из «Яра» статский советник ушел с генералом-адъютантом, в котором репортер узнал героя войны, командующего Белорусским фронтом А.А. Брусилова. На мундире статского советника репортер разглядел ордена Святых Георгия и Владимира, а также — знак военного врача и неизвестную медаль. В ближайшее время мы наведем подробные справки и сообщим нашим читателям имя неизвестного героя!

С. Спиридонов».

Мария отложила газету.

— Что за человек! — сказал сердито. — Даже в ресторане не может поесть спокойно! Теперь эти репортеры станут разыскивать, что за песни и откуда они появились? А ведь он ходячий секрет! Почему он ведет себя так?

— Потому, что трудится, как раб на галерах! — ответила дочь. — С утра до вечера. Ему хочется отдохнуть душой. Между прочим, мог спеть нам. Мне эта песня незнакома.

— Нам — понятно, но каким-то артиллеристам? Он же придворный. Зачем так ронять себя?

— Ты не понимаешь, мама! — Ольга встала и прошлась по кабинету, затем встала перед матерью. — Человек потерял все: семью, дом, Отчизну. Его перенесло в чужой мир. Пусть здесь Россия, но другая. В его стране нет монархии, ею правит выходец из рабочей семьи. Валериану трудно понять трепет, который испытывают наши подданные перед самодержцем. Для него мы такие, как все остальные. Фронтовики, для которых он пел, ему даже ближе. Они солдаты, с которыми он делил опасность и место в землянке.

«А она повзрослела!» — подумала Мария.

— Ты пожаловала ему дом, чины и ждешь благодарности, — продолжила дочь. — А не думала, что ему, может, это не нужно? Он и в своем мире был хорошим хирургом, а здесь так и вовсе гений. Его знания бесценны. После той операции, когда он умер, любой врач выписал бы Валериану белый билет. Он мог снять мундир и уехать за границу — в ту же Британию, к примеру. Ведь он говорит по-английски. Его бы носили на руках. Врач, который может спасти от смерти наследницу престола… Ему б дали клинику, деньги и титул. Живи и радуйся! А он выбрал кровь и смерть. Не раз рисковал жизнь, получил тяжелую рану, едва выжил, а теперь делает все, чтобы спасти жизни других. Единственный близкий ему человек в этом мире — это я. А ты запрещаешь нам видеться…

Ольга внезапно всхлипнула и выбежала из кабинета.

«Нехорошо получилось, — подумала Мария. — Может, снять запрет? Нет! — решила она после минутного размышления. — Рано. Пусть проявит себя. Я должна убедиться, что он предан трону и не умышляет против него. Ольга потерпит».

Родители нередко считают, что они лучше знают, что нужно детям. Монархи не исключение…

Глава 10

Лиза вышла к краю набережной, встала у кованого парапета и окинула взглядом Москва-реку. Та неспешно несла воды меж одетых в гранит берегов. Набегавший ветерок морщил гладь реки. Пробежавший пассажирский пароходик пустил волны, они заплескались о гранитные плиты. Славная погода! Май в этом году выдался прохладным, но можно гулять в парке в легком пальто и шляпке, а не кутаться в шубу, отворачиваясь от стылого ветра.

В Москве Лизу встретили хорошо. Дядя с тетей обрадовались приезду племянницы, обнимали и целовали ее, а затем повели кормить. Своих детей родственникам бог не дал, и они привечали племянников и племянниц. Много их в разное время жили в гостеприимном доме Поляковых. Кто-то учился в университете, кто-то приезжал по делам, но все с вокзала спешили к дяде и тете. Натан Поляков владел в столице ювелирным магазином и мастерской, они приносили немалый доход, который он вкладывал в дело. Деньги должны работать, как и люди. Вставал Натан рано, пил чай и уезжал по делам. В полдень приезжал поесть — жена запрещала ему питаться в ресторанах. Тетя Хая считала, что там подают неизвестно что, приготовленное из бог весть чего, и есть там — вредить пищеварению. Сам Натан этой мысли не разделял, но с женой не спорил — пусть развлекается. Тем более что дома готовили лучше, чем в ресторанах. Повар Поляковых обучался в Париже за деньги хозяина и, вернувшись в Москву, отработал каждый вложенный в него рубль. Николая пытались сманить, но на посулы он неизменно отвечал отказом. Была причина. Некогда Натан подобрал его на улице, где голодный и оборванный мальчик просил милостыню.

Родители его умерли, а из приюта Коля сбежал: там детей били. Натан привез побирушку домой, накормил, обогрел и приставил к делу. Просто так есть хлеб в доме Поляковых не полагалось. Мальчик помогал на кухне, там у него и проснулся талант к кулинарии. Поляков это заметил и послал учиться. Таланту нельзя пропадать, ведь так?

На курсы Лизу брать поначалу не хотели: срок приема она пропустила, и занятия уже шли. Помогла рекомендация из окружного госпиталя. Загряжского, подписавшего ее, в Москве знали. Однокурсницы встретили новенькую настороженно. Богачка, дочка миллионщика, что ей надо? Дом — полная чаша, денег куры не клюют, живи и радуйся!

Отношение поменялось быстро. Как-то курсисток повели в анатомический театр. Там служители притащили из ледника свежий труп изможденного мужчины и уложили на каменный стол с бортиками по краям.

— Ну-с! — сказал преподаватель анатомии, мужчина средних лет, носивший ухоженную бородку и пенсне. — Сейчас будем потрошить, — он потер руки. — Мне понадобится помощник, вернее, помощница. Есть желающие? — в его голосе звучала насмешка.

Группа испуганно притихла. Все курсистки ранее работали в госпиталях или лазаретах, но одно дело делать перевязки, другое — резать человека, пусть даже мертвого. Лизе не понравился тон преподавателя, и она подняла руку.

— Вот как? — удивился патологоанатом. — Есть, значит, желающие. Как зовут вас, юное создание?

— Елизавета Давидовна Полякова, — ответила Лиза.

— Что ж, Елизавета Давидовна, — улыбнулся преподаватель. — Подходите к столу. Сейчас служитель поможет вам облачиться. Не то ваш наряд испачкает кровью, — он с иронией посмотрел на кружевную отделку блузки Лизы. — Не забудьте про перчатки, они защитят от инфекции. Бог знает, чем болел этот бродяга. Хотя последнее мы сейчас узнаем…

В последующие два часа они напряженно трудились. Патологоанатом потрошил труп, как хозяйка курицу. Извлекал из разрезанного тела органы, демонстрировал их курсисткам, рассказывал о функциях и состоянии. Лиза ему деятельно помогала: главным образом оттягивала специальными крючками края разреза. Ее халат и перчатки перепачкались в крови, но она не обращала на это внимания — привыкла в госпитале. К тому же слушать было интересно. Валериан ей многое рассказывал, но больше урывками, на ходу. Преподаватель, несмотря на ехидный характер, дело знал, и лекция, соединенная с практическим показом, оказалась чрезвычайно познавательной. По завершению ее, патологоанатом небрежно побросал извлеченные органы обратно в тело — куда какой лег, после чего они вдвоем зашили разрез грубыми стежками.

— У вас неплохо получается, Елизавета Давидовна, — сказал преподаватель, когда они закончили. — И храбрости вам не занимать. Где практиковались? У кого?

— В окружном военном госпитале Минска у Валериана Витольдовича Довнар-Подляского, — ответила Лиза. — Помогала при операциях.

— Вы знакомы с лейб-хирургом государыни?! — изумился преподаватель.

— С прошлого года. Правда, в ту пору он был зауряд-врачом.

— Повезло вам! — кивнул преподаватель. — Я имел честь присутствовать на показательной операции Валериана Витольдовича в университете. Как он владеет ланцетом! Гений. И ведь совсем молод!

— Аеще он добрый человек! — добавила Лиза. — В госпитале его любили.

— У меня не было возможности узнать его с этой стороны, — развел руками преподаватель. — Что ж, Елизавета Давидовна, благодарю за помощь! Отличную оценку по анатомии вы заслужили. Из вас выйдет замечательная хирургическая сестра. Хотя, честно говоря, не понимаю, зачем вам это нужно…

Не понимали этого и другие преподаватели, но отличные оценки курсистке ставили.

Учиться Лизе нравилось, и она старалась. Дома она рассказывала о занятиях родственникам. Тетя Хая качала головой — она не одобряла увлечение племянницы, а вот дядя хвалил.

— Чтоб ты понимала, женщина! — говорил жене. — Среди Поляковых никогда не имелось врачей. Лиза будет первой.

— Ее замуж не возьмут! — сокрушалась тетя. — Мужчины не любят умных, да еще медиков.

— Кого не возьмут — Лизу? — смеялся дядя. — Такую красавицу? О приданом я не говорю.

Какой-нибудь дурак, может, и покрутит носом, но зачем нам дураки? — он подмигивал племяннице.

Лиза согласно кивала: зачем ей дурак, да и умный тоже? Какие женихи? Учиться нужно!

Медицина влекла ее. Столько интересного! Как устроен человек, как и почему он болеет, чем ему можно помочь. Оставалось только сожалеть, что в России не принимают на медицинские факультеты женщин. Врачей среди них нет, акушерки не в счет.

Родовспоможение, как профессия, Лизу не привлекала. А вот хирургия… Сейчас она понимала, как повезло ей встретить Валериана. Кем бы она была, не случись этого? Глупой, домашней курицей. Сидела бы под родительским крылом, ожидая пока отец найдет жениха.

А потом семья, дети, домашние праздники, обсуждение с подругами нарядов и украшений, перемывание косточек знакомым… Тоска! Теперь она в столице, вращается в кругу интересных людей, ее уважают преподаватели и однокурсницы. Последние убедились: Лиза много знает и учится не ради каприза. С двумя курсистками, Катей и Таисой, Лиза сошлась близко. Ей нравились эти симпатичные и дружелюбные девушки. До курсов они служили в санитарных поездах: перевязывали раненых, мыли их, выносили за ними утки. Последнее Лизе делать не пришлось, но труд санитаров она ценила — от Валериана набралась. Тот с уважением относился к младшему медицинскому персоналу. «Прооперировать раненого — это полдела, — говорил ей. — Вторая половина — выходить его. Нередко это важнее».

Подругам о Валериане Лиза не рассказывала. Это было ее, личное. А вот Катя с Таисой делились переживаниями. Обе мечтали выйти замуж за врачей.

— Осенью у нас практика в госпиталях, — говорила Таиса. — Там много молодых ординаторов — приходят после завершения обучения. Вот и познакомимся!

— Они на нас не посмотрят! — вздыхала Катя. В отличие от восторженной подруги, она славилась здравомыслием. — Что им курсистки-бесприданницы из мещан? Дворянку подавай или купчиху! Ты как думаешь? — обращалась она к Лизе.

— Никак! — пожимала та плечами. — Я замуж не собираюсь.

— Что, совсем? — удивлялись подруги.

— Именно!

— Это тебе суженый не встретился, — сказала Таиса. — Без кого жизнь не в радость.

Влюбишься — поймешь.

«Если 6 вы зналиЪ — подумала Лиза, но, не желая развивать тему, кивнула.

Странно, но с приездом в Москву ее чувства к Валериану потускнели. Они более не пылали, а лишь тлели, как угольки в прогоревшей печи. Саму Лизу это огорчало. Неужели вправду говорят: «С глаз долой, из сердца вон»? Или новые впечатления заслонили в ее сердце образ любимого? Как бы то ни было, но бегать за ним Лиза не собиралась. Здание, где обучались курсистки, находилось неподалеку от Кремля, ине составляло труда устроить случайную встречу. Но она не будет умолять его о любви! Вот закончит курсы, устроится в госпиталь, а там… Глядишь и случится. Москва — город большой, миллионы жителей, но врачей в столице не так уж и много. Большинство знает друг друга лично, о других слышали.

Этому в немалой степени способствует работа медицинских обществ. Их в столице несколько, и все активны. Разговоры о новом лейб-хирурге государыни в медицинской среде ходили, и Лиза о них знала. Одни медики удивлялись молодости врача и судили о странном назначении желчно, другие, главным образом те, кто бывал на показательных операциях Валериана, отзывались о нем восторженно. Лиза слышала те и другие мнения. После сцены в анатомическом театре подруги спросили иее.

— Сами слышали — гений, — отвечала Лиза. — Могу только подтвердить. На моих глазах сделал сотни операций, и никто не умер.

— Он женат? — заинтересовалась Таиса.

— Нет.

— Невеста есть?

— Неизвестно, — сказала Лиза. Говорить о наследнице она посчитала излишним.

— Онкрасивый?

— Ничего особенного! — влезла Катя. — Видела я его, правда, мельком. Приходила в госпиталь подругу проведать, а он как раз приезжал. Не сказать, чтоб красавец, да еще рыжий!

— Ну и что, что рыжий? — не согласилась Таиса. — Зато талантливый.

— Не по тебе партия! — фыркнула Катя. — К нему цесаревна благоволит. Люди говорили.

От того и ко двору взяли.

— Правда?! — изумилась Таиса. — Сама наследница? К врачу?

— Он шляхтич древнего рода, — снисходительно объяснила Катя. — По фамилии видно.

Вотее спроси! — она указала на Лизу.

Та в ответ пожала плечами.

— Он ухаживал за тобой? — поинтересовалась Таиса.

— Нет, — сказала Лиза чистую правду.

— Почему? Ты ведь красивая и богатая?

— Его интересовала только медицина.

— Сухарь! — заключила Катя. — Видела я таких. И что в нем наследница разглядела?

— Может, это только слухи? — предположила Таиса. — Люди всякое болтают.

— Тогда почему его назначили лейб-хирургом?

— Заталант.

— Но почему его? Талантливых врачей в России много.

Подруги уставились на Лизу. Дескать, разъясни.

— Унего дар исцелять руками.

— Сама видела? — не поверила Катя.

— Много раз. У него руки светятся. Он кладет их на рану, и та вскорости заживает и не воспаляется.

— Надо же! — завистливо протянула Катя. — Сколько талантов человеку Бог дал.

«Он заплатил за это смертью», — хотела сказать Лиза, но промолчала. Начнут спрашивать: откуда знает? Такие подробности простым сослуживцам не сообщают, а посвящать подруг в сердечные дела Лиза не хотела. Замучают вопросами. Да и она сама толком не разобралась в чувствах. Вот встретятся и прояснится. Лиза представляла, как это произойдет. Валериан приедет оперировать в госпиталь, где она станет служить. Ему предоставят лучших хирургических сестер, среди них будет Лиза. Обязательно, она первая на курсе по успеваемости. Он узнает ее и удивится. Захочет расспросить после операции…

Что будет дальше, Лиза представляла смутно, но думать об этом было приятно. Она не знала, что их встреча состоится гораздо раньше, и произойдет при весьма трагических обстоятельствах…

Когда-то его звали Евно. Он родился в прошлом веке в еврейском местечке, расположенном неподалеку от Пружан и Волковыска. Жили Азефы бедно. У отца-портного было семеро детей: три сына и четыре дочери. Будущее Евно ждало незавидное, и он его не желал. Жить в убогом местечке, обшивая за гроши нищих земляков? Нет уж! Следовало выбиваться в люди. Евно старательно учился — сначала в хедере[27], затем — в гимназии.

Благодаря помощи родственников ему удалось окончить полный курс, что для еврейского мальчика из бедной семьи стало достижением. Следующей ступенькой был университет, но поступить на бесплатное обучение не удалось. Денег, чтоб платить за учебу, не имелось, и Евно украл их у родственника-купца, которому помогал в лавке. Ему нужнее, ау купца много.

История получила огласку, пришлось скрываться. В результате Евно перебрался в Германию, где поступил в университет, чтобы учиться на инженера. Инженерам в России платили хорошо.

Краденые деньги быстро кончились, их следовало раздобыть. Только как? Обокрасть немца? Смешно думать. Это в России родственник доверял ему, а вот немцы к русским относились настороженно. Да и воров в Германии не любили: можно сесть в тюрьму и надолго. Идея пришла сама. Еще в гимназии Евно познакомился с революционерами.

Поначалу их слова увлекли юношу из провинциального местечка, но он скоро разочаровался.

Революция требовала бескорыстного служения идеалам и жертвенности. Ни первое, ни второе Евно не привлекало. Однако с революционерами он дружил — это было приятно и выгодно. Революционеры не страдали шовинизмом, для них еврейское происхождение Евно не имело значения. Они сочувствовали юноше из бедной семьи и всячески помогали ему, в том числе материально. Последнее Евно ценил особо. Поэтому и в Германии свел знакомство с революционно настроенными студентами из России, благо в университете их хватало. Они охотно ссужали единомышленника деньгами, которые Евно не собирался возвращать. Еще чего! В результате деньги давать ему перестали. Тогда Евно предложил услуги Охранному отделению России. Написал письмо, в котором пообещал информировать о революционерах в Германии. В охранке заинтересовались, Евно получил должность агента и жалованье — 50 рублей в месяц. Деньги небольшие, но в Германии жить можно, здесь рубль ценили.

Свои обязанности Евно исправлял с тщанием. Отчеты, которые он слал в Москву, радовали кураторов объемом сведений и правдивостью. Жалованье Евно увеличили.

Одновременно кураторы посоветовали агенту пробиться в руководящие органы эсеров — тогда и платить станут больше. Из всех революционных организаций России эсеры интересовали охранку более всего. Причина крылась в тактике террора, которую исповедовали и осуществляли на практике социалисты-революционеры.

Рекомендацию Евно выполнил — это оказалось нетрудно. Говорить он умел, убеждать — тоже. Идеалисты, которые преобладали в среде эсеров, были доверчивы. А если вдобавок, доказать слова делом… Евно съездил в Россию, где его летучая группа провела несколько удачных терактов, убив двух высокопоставленных чиновников. Цели, как ни странно, указали в охранке. Евно не спрашивал, почему. В верхах шла грызня за влияние и посты.

Алексей 11, в то время сидевший на престоле, делами империи не занимался, сбросив их на плечи приближенных. Те боролись за влияние и расчищали путь наверх руками революционеров. Евно это прекрасно понимал, но не спорил. Ему ведь платили! Жалованье от охранки выросло до тысячи рублей в месяц. Огромные суммы поступали от партии, причем, отчитываться за них не требовалось. Сделал дело, значит, потратил с умом.

Товарищам нужно верить! Такой гешефт Евно нравился. Его счет в банке пух, как на дрожжах. Еще его привлекал риск. Ощущать себя ходящим по лезвию… Это занимало дух и тешило самолюбие. О существовании адреналина Евно не знал, что не мешало ему глотать его ведрами.

Накануне и в годы русско-японской войны летучая группа Евно действовала особенно активно. Высокопоставленных чиновников убивали чуть ли не каждый месяц. Евно первым из руководства террористов понял, что взрывчатка эффективнее кинжала и пистолета, поэтому боевики его группы своих жертв подрывали, что давало блестящий результат.

Разумеется, были жертвы и среди исполнителей, взрывчатка — вещь опасная. Многих арестовала охранка — не без помощи Евно, конечно. Полиции требовалось доказать, что она не зря ест хлеб, получает награды и чины, и Евно сдавал товарищей без угрызений совести.

Во-первых, она у него отсутствовала. Во-вторых, отработанный материал не жалко. Набрать новых дураков не составляло труда — очередь стояла. Террор против властей в среде русской молодежи пользовался бешеной популярностью. Погибнуть за светлые идеалы было мечтой многих. Евно им такую возможность предоставлял. Суд, на котором боевики торжественно излагали свои взгляды, аплодисменты публики, приговор, виселица… В редких случаях — каторга. Примечательно, но никто из сданных Евно боевиков никогда не упомянул о нем на допросах. Своего руководителя боевики обожали. Евно принимал это как должное.

Служить двум господам, да еще так, чтоб были довольны оба, нужно уметь.

Все изменилось со смертью Алексея И! и с восшествием на престол его дочери. Мария радикально почистила верхи власти. Кураторы Евно потеряли посты, многие отправились по этапу в Сибирь. Начались неприятности и у руководителя Боевой организации социалистов-революционеров — Евно к тому времени возглавил ее. Руководству эсеров стало понятно: среди них есть предатель, причем, наверху. Его стали искать, подозрение пало на Евно. Он все отрицал, упирал на заслуги, демонстрировал обиду. Прямых улик против Евно не имелось, и от него отстали. Однако сомнения не исчезли. Евно оставили в партии, но отстранили от дел. Он не расстроился. Гешефт на крови следовало прекращать — слишком опасно. Прикрытие от охранки, как и ее деньги, исчезли, к тому же Евно могли припомнить убийства государственных чиновников. Болтаться в петле не хотелось. От кураторов Евно перепал паспорт на имя Александра Ноймайера, выданный министерством иностранных дел, документ позволял спокойно жить за границей, чем Евно и воспользовался.

Обосновался он в Берлине. Этот город ему нравился. Чистый, спокойный, с вежливыми жителями, с морем ресторанов и кафе-шантанов[28], в которых Евно любил проводить время.

Накопленные деньги позволяли вести жизнь рантье. Евно обзавелся любовницей-певичкой и пустился во все тяжкие. Так продолжалось пять лет, а потом его нашли. Люди, обратившиеся к нему, выглядели серьезно — из тех, разговаривать с которыми следует вежливо — Евно это сразу ощутил. Бурное прошлое выработало в нем звериную интуицию, и та вопила: осторожно! Будь предельно внимателен!

— Господин Ноймайер? — спросил позвонивший в дверь его квартиры мужчина средних лет и с такой же средней внешностью. Только вот штатский костюм не скрывал военной выправки. За спиной незнакомца маячил второй — высокий, мощный, с тупым выражением лошадиного лица. — Мы могли бы поговорить?

Гость сказал это по-немецки, но с заметным акцентом. «Француз? — подумал Евно. — Или англичанин?»

— Проходите! — сказал посетителям, запахивая халат. Был почти полдень, но ночная жизнь Берлина кончается поздно, поэтому звонок разбудил его: Евно едва успел набросить халат. В гостиной гость с военной выправкой и средней внешностью устроился в кресле, а вот его спутник, явно боевик по виду, остался стоять. При этом он настороженно следил за хозяином квартиры, Евно это не понравилось.

— Чем обязан? — спросил, опустившись в кресло.

— Давно жаждал познакомиться с вами, — улыбнулся гость. Улыбка у него получилась неискренней, как будто ее приклеили на лицо. — Вы легендарный человек!

— Всего лишь скромный рантье, — попытался соскользнуть с темы Евно.

— Оставьте, Евно Фишелеви“ ч! — сказал гость по-русски. — Это для немцев вы Ноймайер, мы же знаем о вас все.

Евно ощутил пробежавший по спине холодок. Неужели руководство эсеров прислало к нему убийц под видом иностранцев? А что? Обычный ход. Расслабился он в Берлине, забыл об опасности. И что делать? Пистолет остался в спальне, да и воспользоваться им не позволят. Громила не даст. Вот, как зыркает! Чувствуется опыт.

— Кто это «мы»? — спросил Евно осипшим голосом.

— МИ-6. Слышали о такой?

— Британская разведка? — уточнил Евно.

— Именно, — подтвердил гость.

— И зачем я вам? — спросил Евно, ощутив, как с души падает камень. Британцы его убивать точно не станут.

— Хотим предложить сотрудничество. На выгодных условиях, — уточнил гость.

— Насколько выгодных? — заинтересовался Евно.

— Будете довольны.

— Я хотел бы знать сумму, — покачал головой Евно. — Валюту, сроки и способ оплаты.

Гешефт расплывчатых формулировок не терпит, Евно это прекрасно знал. Следующие полчаса они с гостем яростно торговались. Разговор шел по-русски. Боевик этого языка не знал, поэтому стоял со скучающей миной на лице. То, что его услуги не понадобятся, он понял. Наконец, стороны ударили по рукам. Евно написал обязательство работать на МИ-6, получил аванс в десять тысяч марок, пароли и имя связника. Расстались они довольные друг другом, при этом Евно чувствовал, что англичанина он надул. Тот явно преувеличивал возможности завербованного агента — сказалась слава лихого боевика. МИ-6 в это время делала первые шаги[29], и ей не хватало опыта, а вот у Евно он имелся. Согласно заключенному с англичанами соглашению ему следовало перебраться в Москву, восстановить связи в среде революционеров и снабжать британскую разведку нужной информацией. При необходимости проводить акции в ее интересах.

Возвращения Евно не боялся. Уцелевшие после чистки знакомые в МВД сообщили, что в России его не ищут. Там помнили руководителя Боевой организации эсеров, а вот добропорядочный подданный империи Александр Ноймайер интереса у правоохранителей не вызывал. Для этого, правда, пришлось кое-что подчистить в архивах МИДа. Обошлось недешево, но Евно не скупился — оно того стоило. Риск, разумеется, оставался, но к нему было не привыкать. К тому же Евно соскучился по восхитительному чувству опасности, которое заставляло кровь кипеть в жилах и обостряло чувства.

Так в Москве появился почетный гражданин Александр Фридрихович Ноймайер.

Поселился в доходном доме, где снял роскошную квартиру из семи комнат. Средства это позволяли. Англичане платили тысячу золотых рублей в месяц (Евно не забыл тариф охранки), вдвое больше выдавали на расходы. Стоить объяснять, в чьих руках оседали эти суммы? Часть денег, впрочем, шла по назначению. Не настолько глуп был Евно, чтобы присваивать все — золотой ручеек мог иссякнуть.

Восстанавливать связи с эсерами он не стал — те могли выдать его полиции, да и нужными сведениями не располагали. Англичан интересовала информация из Кремля, революционерам туда хода не было, хотя эсеры более никого не убивали. После реформ Марии они отказались от террора, получив за это прощение от властей. Оно, впрочем, не распространялось на виновных в терактах, поэтому члены Боевой организации проживали за границей. Евно это было на руку — нет тех, кто сумеет опознать. Социалисты-революционеры перешли на легальное положение, заседали в Государственной Думе, где выступали с громкими заявлениями и протестами — то есть занимались, по мнению Евно, пустой болтовней. Себя он считал человеком дела. Нужных осведомителей он искал сам. Это Евно умел. Во-первых, научили в охранке, во-вторых, помог опыт подполья. Евно свел знакомство с репортерами, выбрав из них тех, кто освещал светскую жизнь. Им он представлялся коммерсантом, что было правдой. Он ведь торговал, другое дело, что специфическим товаром. Репортерам Евно демонстрировал свое восхищение: столько знают, вхожи в такие круги! Куда ему, коммерсанту! Репортерам это льстило, они распускали перья и демонстрировали осведомленность в тайнах Кремля. Этому способствовал и шикарный стол, который Евно неизменно накрывал для друзей. Выпить и пожрать на халяву репортеры любили. Пьяные языки болтали, Евно мотал на ус, благо растительность на лице имел — она придавала солидность и меняла внешность. Репортеры, как источники сведений, ему, впрочем, не подходили, их осведомленность не распространялась дальше сплетен и слухов.

Но они знали персон Кремля и могли вывести на нужного человека. И Евно его нашел.

Сергей Витальевич Бельский происходил из обедневших дворян Костромской губернии.

С малых лет он усвоил: чтобы достичь в жизни высот, нужно много трудиться. Окончив гимназию, Сергей поступил в Московский университет, который с блеском окончил. На талантливого выпускника обратили внимание в Кремлевском дворце. Цесаревна Мария в то время искала людей для своего двора, и Бельскому сделали предложение, от которого не отказываются. Поначалу Сергей служил в канцелярии. Среди прочих чиновников он заметно выделялся знаниями, которые постоянно совершенствовал, отменной памятью, дотошностью и феноменальной работоспособностью. Все это привело его на пост личного секретаря цесаревны, который Сергей сохранил и по восшествии Марии на престол. «Стань для монарха незаменимым, — поучал его отец, — так, чтобы он чувствовал себя без твоих услуг, как без рук. Тогда за будущее можешь не волноваться». Сергей уважал отца, и его советам следовал неуклонно. Карьера складывалась успешно. Не самая заметная, но очень влиятельная должность при дворце, чин статского советника, титул графа, солидное жалованье… Не удалась только семейная жизнь. Молодым чиновником Бельский без ума влюбился в одну из фрейлин супруги Алексея!! — Катеньку Гагарину. Юная княжна ответила взаимностью, и ее родители, наведя справки, сочли партию приемлемой. Свадьба, медовый месяц, хлопоты по обустройству семейного гнездышка… Отрезвление наступило скоро.

Романтичная и возвышенная барышня, какой виделась Катенька, превратилась в капризную стерву, которую влекла светская жизнь, наряды и украшения. Денег на это катастрофически не хватало. Сергей попытался урезонить Катю, но нарвался на скандал. Жена, хлопнув дверью, укатила к родителям. После чего к Сергею явился тесть и объяснил, что поскольку он женился на княжне, то обязан обеспечить достойный ее образ жизни.

— У меня не такое большое жалованье! — возмутился Сергей. — Вы знали об этом, когда выдавали за меня Катю.

— При чем тут жалованье? — изумился тесть. — Ты служишь при дворе, вхож к самой императрице. Не знаешь, где взять деньги?

Сергей знал, однако взятки брать не хотел. При дворе Марии это категорически не приветствовалось. Взяточников быстро выявляли — они выдавали себя, хлопоча о чьих-то интересах, и с позором изгоняли. Кое-кто отправлялся по этапу в Сибирь. Такой участи для себя Сергей не желал, о чем и сообщил тестю.

— А ты не зарывайся! — ответил князь. — Брать нужно с умом. Не захочешь — Катя останетсяу нас, и я подыщу ей лучшего мужа.

Жену Сергей любил, потому, поколебавшись, согласился. Катя вернулась к нему и погрузилась в светские развлечения. Стоили они дорого, Бельский стал погружаться в долги.

Брать взятки он по-прежнему не хотел, да и боялся. Так продолжалось несколько лет. Долг рос, как снежный ком, катящийся с горы. Рано или поздно это должно было кончиться катастрофой. Думая о ней, Сергей покрывался потом, но выскочить из колеи, в которую его загнали родственники жены, не мог, вернее, не знал, как. И вот однажды в ресторане, куда Бельский время от времени заглядывал, к нему за столик подсел незнакомый господин с некрасивым лицом.

— Господин Бельский? — спросил вежливо. — Позвольте отрекомендоваться. Меня зовут Александр Фридрихович Ноймайер. Я коммерсант. У меня к вам выгодное предложение.

— Я не хлопочу о коммерческих делах! — огрызнулся Бельский. — Оставьте меня!

— Никаких хлопот! — улыбнулся господин. — Что вы? Меня интересует жизнь двора.

Сведения в обмен на деньги — всего лишь. Десять тысяч рублей единовременно и тысяча ежемесячно. Согласны?

От неожиданности Сергей опешил. Наглеца следовало прогнать, но предложенная им сумма… В его голове провернулись колесики арифмометра. Десять тысяч хватит, чтобы уплатить самые неотложные долги. Тысяча в месяц — это больше его жалованья, включая квартирные и наградные. Он сможет вздохнуть свободно, не бояться разорения и связанного с ним позора. И всего лишь за сведения… Никто не узнает и не заподозрит. Хотя навести справки стоит.

— Кому это нужно? — спросил настороженно.

— Лично мне, — ответил Ноймайер. — Для коммерческих дел. Успокою сразу: никаких расписок и обязательств. Вы в любой момент можете прекратить сотрудничать. Согласны?

Бельский помялся и кивнул.

— Держите! — Ноймайер протянул ему листок. — Это вопросы, ответы на которые мне интересны. Встретимся через неделю здесь же в ресторане. Вы мне устные ответы, я вам — десять тысяч. В дальнейшем будем встречаться с той же периодичностью. Если мне понадобятся срочные сведения, я дам вам знать. За это плата особая. Подходит?

— Да! — выдохнул Бельский.

— Тогда приятного аппетита! — пожелал Ноймайер и удалился.

К вербовке ценного осведомителя Евно подошел умело. От журналистов он узнал о его долгах — это не было секретом. Жена Бельского сорила деньгами, это обсуждали в высших кругах, и репортеры гадали, когда муж объявит себя банкротом. Но для них это было незначительной деталью — не та фигура для журналистов, а вот Евно взял на заметку. Он навел справки об объекте вербовки. Репортеры характеризовали его как честного и преданного императрице человека. Евно понял, что предлагать такому работать на английскую разведку глупо — не согласится. Более того, сдаст полиции. И обязательство подписывать Бельский не станет. А вот посодействовать коммерсанту… Англичане, конечно, затребуют бумаги — нужно обосновать расходы, но это не проблема. На Хитровом рынке легко найти спившегося чиновника, который за рубль напишет любое обязательство от любого имени. Англичане, что, знают почерк секретаря императрицы? Евно знал силу денег.

Бессребреников на Земле мало. Он и прежде так действовал. Организуя теракт, первым делом подкупал прислугу объекта. Та сдавала хозяев с потрохами: привычки, маршрут движения, время выезда. Многие даже не спрашивали, зачем это странному коммерсанту?

Алчность заслоняла здравый смысл.

Дело пошло. Бельский приносил сведения, Евно писал отчеты, англичане платили. Часть денег Евно передавал осведомителю, остальные оставлял себе. Средств хватало на роскошную жизнь, и он ей с удовольствием предавался. Рестораны, дорогие любовницы, кафе-шантаны…. Часть денег Евно откладывал на черный день. Прошлая жизнь научила его не пренебрегать накоплениями. Жизнь агента опасна, в любой момент обстоятельства могут измениться, и придется спасться бегством. Деньги Евно переводил в швейцарский банк, прочим он не доверял. В воздухе пахло войной, и неизвестно, что случится с той же Германией или Россией. А вот Швейцария воевать не будет. Английский банк? Поищите дурака! Джентльменам Евно не верил.

На Бельского он не давил. Иногда тот отказывался отвечать на отдельные вопросы.

Например, с началом войны заявил, что об армии говорить не станет. Евно в ответ заверил, что его это не интересует. Англичане поворчали, но утерлись. Другого источника столь ценной информации у них не имелось. Так бы и шло, когда внезапно атташе посольства Джеймс, с которым Евно был на связи, явился к агенту с необычным предложением.

Выслушав его, Евно некоторое время молчал.

— Вы понимаете, что это будет моим последним делом в России? — спросил, наконец. — Что после мне придется уехать за границу?

— Мы даже рекомендуем это сделать, — кивнул Джеймс. — Нужно обрубить концы.

Беретесь?

— Сто тысяч фунтов, — сказал Евно. — Чеком швейцарского банка. И сто тысяч рублей на расходы. Деньги — вперед!

— Однако! — взвился Джеймс.

— Если не согласны, сделайте сами! — предложил Евно.

— Мне нужно обсудить с руководством, — сказал Джеймс.

— Обсуждайте! — кивнул Евно.

Джеймс приехал спустя два дня — с чеком и саквояжем, полным купюр российского казначейства.

— Когда? — задал вопрос.

— За месяц управлюсь, — пообещал Евно. — Возможно, за два.

— Долго! — сморщился Джеймс.

— Сколько терактов вы организовали? — спросил Евно. — Может, поучите, как быстрей?

— Ладно, — вздохнул англичанин, — но я уполномочен предупредить…

— Не беспокойтесь! — улыбнулся Евно. — Я всегда выполняю, за что берусь.

Джеймс кивнул и откланялся. Проводив его, Евно долго размышлял. Дело предстояло рисковое, пожалуй, самое опасное в его жизни. Конечно, можно было сбежать, прихватив деньги — такая мысль у него мелькала. Но, подумав, он отверг ее. Во-первых, найдут — рукиу англичан длинные. Во-вторых, взыграло тщеславие. Этот теракт войдет в историю. Недруги, обвинявшие его в предательстве, умолкнут навсегда. В-третьих, деньги. Сто тысяч фунтов — огромная сумма. А прибавить рубли… Он купит виллу на берегу Женевского озера и будет жить безбедно до конца своих дней. Возможно, напишет мемуары… Решено! Евно хлопнул ладонью по столу, и стал выстраивать в голове план действий…

Глава 11

Синицина позвали в штаб вечером. Прибыв, он доложился полковнику, и замер в ожидании распоряжений начальства.

— Вы у нас химик, прапорщик? — неожиданно спросил Полковой командир.

— Учился на химическом факультете Рижского политехнического института — ответил удивленный Синицын, — Второй курс. Когда немцы подступили к Риге, уехал в Москву. Там подал прошение в школу прапорщиков. Окончив, получил назначение в полк.

Эти сведения имелись в деле, которое сейчас лежало перед командиром, но Синицын решил напомнить. Полковник — человек занятый, мог не прочесть.

— Значит, химик, — кивнул полковник. — В таком случае — собирайтесь! Отправляетесь в Москву. Выезд завтра утром.

— Но зачем? — удивился Синицын.

— Приказ из Ставки. Всех химиков, в том числе недоучившихся студентов, велено направить в распоряжение Военного министерства. Забирают толковых офицеров! — командир стукнул кулаком по столу. — Собирался назначить вас исполняющим обязанности командира роты, хлопотать о повышении в чине — вы отлично зарекомендовали себя, Андрей Михайлович! — полковник бросил взгляд на медаль на мундире прапорщика, которую сам вручил недавно. — И вот где взять замену?

— Отказаться нельзя? — поинтересовался Синицын.

Покидать полк ему не улыбалось. В завершившемся наступлении тот понес тяжелые потери, рота Андрея не стала исключением. Был тяжело ранен ее командир, погибли субалтерн-офицеры[30] — все, кроме Синицына. Возглавив оставшихся солдат, прапорщик повел их в отчаянную атаку. Остальные роты залегли. Люди Синицына захватили траншею германцев, в приступе ярости переколов ее защитников — даже тех, кто поднял руки. Синицын этому не препятствовал — сам стрелял из нагана, пока не кончились патроны в барабане. Их бросок помог полку выполнить задачу — прорвать оборону противника. Всех уцелевших нижних чинов (их выжило мало) и прапорщика наградили медалями «За отвагу». Перед Андреем открывалась вдохновляющая перспектива. Заменить выбывших офицеров никем: многие погибли в боях. Говорили, что у Брусилова, наступавшего южнее, потери не столь велики, только вряд ли генерал поделится офицерами с соседним фронтом. Быть Андрею командиром роты! А это перспектива стать штабс-капитаном. Больший чин выпускнику школы прапорщиков не светит — нужно окончить военное училище или сдать экзамены за ее курс. Но и штабс-капитан неплохо. Андрей и без того дворянин, правда, личный, а по окончанию войны с чином штабс-капитана можно неплохо устроиться. Стать, к примеру, чиновником или начальником на казенном заводе. Да и частный владелец не откажется от такого кадра. Тот, кто командовал солдатами, с рабочими справится…

— К сожалению, нельзя, — вздохнул полковник. — Приказ есть приказ. Отправляйтесь в канцелярию, Андрей Михайлович. Получите предписание, казначей выдаст деньги.

Благодарю за службу!

Полковник протянул Синицыну руку, тот ее почтительно пожал. В Москву Андрей добирался сутки. До ближайшей станции его подвезли на двуколке, там подхватил санитарный поезд и доставил в Псков. Тыловой город имел регулярное сообщение с Москвой. Прапорщик купил билет, пообедал в станционном ресторане, погулял по Пскову, а вечером сел в вагон. Утром следующего дня он вышел на перроне Виндавского[31] вокзала, откуда извозчик доставил его к помпезному зданию Военного министерства. Там Андрей предъявил дежурному офицеру предписание.

— Приходите к полудню, — сказал штабс-капитан. — К этому времени прибудут автомобили, которые отвезут вас в полевой лагерь. Вещи можно оставить в той комнате, — офицер указал на дверь в дальнем углу. — Погуляйте пока по Москве, познакомьтесь с барышнями — они любят фронтовиков, — дежурный с улыбкой посмотрел на медаль на груди Синицина.

Андрей так и поступил. Погулял, со вкусом перекусил в первом же попавшемся ресторане.

Поезд прибыл в Москву рано, и попить чаю Андрей не успел. Он похлебал консоме, расправился с бефстрогановым, покурил, поглядывая на публику (та не обращала на него внимания), рассчитался и вышел. С барышнями не свезло. Они попадались по пути и на Андрея поглядывали, но заговорить с ними он не решился — сробел. Столичные барышни казались недоступными. Андрей словно видел себя их глазами. Прапорщик в заношенном мундире и в растоптанных сапогах — кто он для московских девиц? Личный дворянин, в недавнем прошлом мещанин из небогатой семьи, ни чина, ни состояния…

К Военному министерству Андрей прибыл в срок. Во дворе наблюдалась группа офицеров, которые толпились в стороне от входа. Некоторые курили. Обмундированы разномастно.

Главным образом пехота, но есть саперы и артиллеристы. Опытным глазом Андрей выделил среди них фронтовиков. Обношенные мундиры, у некоторых награды на груди, но большая часть офицеров явно мобилизованные. Мундиры топорщатся, сидят, как на корове седло, а их владельцы выглядят растеряно. Андрей подошел к курившему в сторонке подпоручику с орденом Святого Георгия на мундире.

— Прапорщик Синицын! — представился, приложив руку к козырьку фуражки. — Северный фронт.

— Иванов с Белорусского, — ответил подпоручик, бросив взгляд на медаль Синицина. — Химик?

— Второй курс Рижского университета, — подтвердил Андрей. — Не доучился.

— Я успел закончить, — сказал подпоручик. — Здесь, в Москве. Тут все химики, — он кивнул на толпу. — Не знаете, зачем нас собрали?

— Понятия не имею! — признался Андрей. — Вызвали к командиру полка, вручили предписание — и сюда!

— Аналогично, — вздохнул подпоручик. — Вас как зовут?

— Андрей Михайлович, можно просто Андрей.

— Тогда я просто Семен, — улыбнулся Иванов. — Давай, на «ты»! Мы все же фронтовики.

Будем держаться вместе?

— Согласен, — улыбнулся Андрей.

Он хотел спросить нового знакомого, за что тот получил орден, но тут прибыли грузовики.

Офицеры разобрали вещи и погрузились в кузова. Сидеть пришлось на деревянных лавках, но Андрей не роптал. Лучше так, чем топать пешком. Ехали пару часов. Лагерь располагался в лесу за Москвой и состоял сплошь из палаток. В них размещались штаб, столовая, классы для занятий и даже баня. Но об этом Андрей узнал позже. Пока же им предстояло выбрать крышу над головой. Андрей разместился в одной палатке с Семеном. К ним присоединились и другие фронтовики, мобилизованные заселились отдельно. Не потому, что так приказали, само вышло. Затем их собрали на поляне, которая, как понял Андрей, исполняла роль плаца.

По приказу незнакомого подполковника офицеры построились в две шеренги. Если у фронтовиков это вышло споро, то на мобилизованных невозможно было смотреть без смеха. Но кое-как выстроились.

— Здравствуйте, господа офицеры! — обратился к ним подполковник.

— Здравия желаем, господин полковник! — рявкнули фронтовики. Мобилизованные большей частью промолчали. Некоторые попытались что-то вякнуть, но их блеяние заглушил рык фронтовиков.

— Приветствую вас в полевом офицерском лагере, — продолжил подполковник. — Понимаю, хотите узнать, зачем вас собрали. К сожалению, просветить не смогу, сам не знаю. Завтра прибудет начальство, оно все объяснит. Сейчас отправимся на обед, после него — часовой отдых. Далее разделяемся. Офицеры из действующей армии могут заняться личными делами. Например, сходить в баню. Она там, — подполковник указал на дальнюю палатку. — Чистое белье вам выдадут, его завезли в нужном количестве. А с призванными в армию господами я займусь строевой подготовкой. Без нее никак! — подполковник развел руками.

— Армия-с, господа!

Фронтовики заулыбались, а вот мобилизованные приуныли. Подполковник скомандовал разойтись (офицеры не ходят в столовую строем), и все пошли обедать. Накормили их вкусно и сытно. Повеселевший Иванов предложил Андрею сходить в баню. Та представляла собой палатку с деревянными лавками и трапами из струганных досок. Перед входом в моечное отделение стояла стопка шаек из оцинкованного железа, рядом — стол с кусками мыла и мочалом. Внутри имелись бочки с горячей и холодной водой и черпаки, чтобы лить ее в шайки.

В предбаннике офицеры разделись, взяли шайки с мылом и мочалом и отправились в моечную. Намылились, ополоснулись, затем намылились еще. Потерли друг другу спины мочалом. Не спешили. Баня для военного человека — удовольствие, на фронте не часто перепадает. Отмылись до хруста кожи. В предбаннике каптенармус в чине фельдфебеля выдал им чистые рубахи и кальсоны, а еще — о чудо! — новое обмундирование.

— Фронтовиков велено переодеть, — сообщил изумленным офицерам. — Потому как мобилизованные уже в новом. Негоже, чтоб выделялись. И сапоги по желанию заменю.

Нужно?

— Конечно! — не замедлил Иванов и подмигнул Андрею. Чтобы фронтовик отказался заменить старое на новое?

Каптенармус порылся в сундуках, окружавших его, и выдал приятелям новенькие сапоги с носками — офицеры портянок не носят. Нашлись у него и фуражки с кокардами, даже погоны со звездочками. Единственное, что офицеры перецепили со старых мундиров, так это награды. Ну, и содержимое карманов забрали. Каптенармус спросил их фамилии, а затем острой палочкой, макая ее в раствор хлорки, подписал с изнанки старую форму.

Хлорка разъела краску, оставив на материи белые буквы, которые теперь не смыть и не стереть.

— Постирают, выгладят и вернут вам, — пояснил офицерам. — Пригодятся мундиры. Они еще крепкие.

— Нравится мне такой подход, — сказал Семен, когда они вышли из палатки. — Не знаю, зачем нас собрали, но офицеров здесь уважают. Эх! — он потер руки. — После бани и выпить не грех. Что скажете, господин прапорщик?

— Так нету! — развел руками Андрей. — И взять негде. Не думаю, что тут есть винная лавка.

— Ну, — загадочно улыбнулся Семен. — Кое-кто об этом подумал. Идем, Андрей! Угощаю!

Они заторопились к своей палатке. Их сожители, числом восемь, обнаружились внутри — лежали на койках, переваривая обед. Кое-кто читал. Приятелей офицеры встретили любопытными взглядами.

— Сияют, как гривенники, — оценил поручик со шрамом на щеке. — И мундиры новые. Это где ж переодевают?

— В бане! — поспешил Андрей. — И сапоги меняют, — он поднял ногу, демонстрируя блеск голенищ. — Даже фуражки.

— Всем? — заинтересовался поручик.

— Только фронтовикам, — подключился Семен. — Не уверен, что хватит на всех, но пока есть.

Мы там первыми были.

— Господа! — поручик встал с койки. — А не сходить ли нам в баню? Помыться с дороги?

Господа предложение оценили. Спустя пару секунд палатка опустела.

— Вот и замечательно! — сказал Семен. — А то пить вдвоем неприлично, а на всех коньяка мало.

Он полез в вещевой мешок и достал из него серебряную флягу. Тряхнул ее над ухом.

— Где-то половина, — сообщил Андрею. — Трофей, в германском блиндаже взял. Хороший коньяк, французский.

Он свинтил с горлышка колпачок, который оказался стопкой, затем вытащил пробку.

Плеснул в колпачок светло-коричневой жидкости и протянул Андрею. Тот осторожно взял.

— За знакомство! — предложил приятелю.

— Ага! — согласился Семен. — За приятное.

Андрей выпил. Мягкая, ароматная жидкость пробежала по пищеводу и наполнила желудок теплом. Он вернул стопку Семену, который тут же плеснул в нее коньяка и, отсалютовав ею приятелю, выпил. Прислушавшись к ощущениям, удовлетворенно кивнул и снова налил.

— За победу! — предложил Андрей, взяв стопку.

— Непременно! — подтвердил Семен…

Коньяк они прикончили быстро, после чего закурили. Андрей табак не уважал, но приятель предложил папиросу и он не стал отказываться. Офицеры дымили и разговаривали.

Рассказали друг другу о себе: как пошли в армию, как воевали, за что наградили. Оказалось, что Семен, как и Андрей, заменил в бою погибшего командира роты и повел ее в атаку. Им удалось захватить укрепления германцев, понеся при этом незначительные потери. Семен выслал вперед солдат, которые подползли и забросали пулеметы противника гранатами.

Остальные в это время поддерживали их огнем. Дальше — просто. Броском — вперед и рукопашная в траншее.

— Нас так учили, — объяснил Андрею. _ Не переть дуром на пулеметы, а первым делом уничтожить их.

— Ая попер, — вздохнул Синицын. — Нас так не учили. Потери были большими.

— Потому у тебя и медаль, а не орден, — сказал Семен. — Слышал, что есть негласное указание. Орденами награждать тех, кто добился успеха, сохранив по возможности людей.

Раньше было наоборот: чем больше потери, тем выше награда[32].

— Умнеем, — заключил Андрей.

— Война быстро учит, — согласился Семен. — Как вспомню, с чего начинали…

Они пустились в воспоминания. Говорили, перебивая друг друга, и увлеклись настолько, что не заметили, как в палатку стали входить сожители в новеньких мундирах. Привело их в чувство насмешливое замечание поручика со шрамом:

— Бойцы вспоминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились они[33].

Приятели сконфужено умолкли.

— Господа! — воспользовался паузой поручик. — Согласно заветам генералиссимуса Александра Васильевича Суворова после бани следует непременно выпить. У меня есть штоф водки. Ау вас?

— У меня коньяк, — поддержал его худощавый подпоручик.

— Вино, — сообщил похожий на девушку прапорщик и покраснел. Другие офицеры тоже доложились. Андрей со стыдом узнал, что он единственный, кто не захватил выпивки в лагерь. А ведь мог купить в Москве! Не догадался.

— Предлагаю накрыть общий стол, — сказал поручик со шрамом. — И выставить на него все, что у кого имеется. Еще послать вестовых на кухню, чтобы принесли закусок. Думаю, фронтовикам не откажут. Как вам предложение?

Ответом были довольные возгласы. Поручик со шрамом, общим решением назначенный тамадой, стал распоряжаться. Стеснительный прапорщик привел вестовых, которых назначили офицерам вместо денщиков, оставленных на фронте. Палатки солдат размещались с краю лагеря. Солдаты сдвинули койки и принесли стол с лавками, другие притащили с кухни хлеб и колбасу. Нашлась даже скатерть и стаканы. Не прошло и получаса, как офицеры сидели за столом. Первый тост огласил тамада:

— За здоровье ее императорского величества Марии Алексеевны!

Все встали и осушили стаканы. Потом пили за победу русского оружия и гибель супостата, за здоровье каждого из присутствующих. Заодно и познакомились. Все офицеры оказались фронтовиками, почти все приняли участие в боях. Не успел только застенчивый прапорщик — просто опоздал. Прибыл после школы в полк, а тот к тому времени, отогнав германцев, встал в оборону.

— Не тушуйтесь, Вадим Николаевич! — ободрил его поручик со шрамом, когда прапорщик, смущаясь, сообщил об этом обстоятельстве. — Хватит вам войны — она еще не завершилась. Предлагаю тост. Чтобы все вернулись домой живыми и с победой!

Как было не выпить? Дальнейшее Андрей помнил смутно. Кажется, он рассказывал про ту атаку, о том, как стрелял в германцев из нагана, и один из них едва не пропорол его штыком.

Но не попустила Царица Небесная… Поручик со шрамом, которого звали Константином Николаевичем, поведал, как обзавелся «украшением» на лице — оказалось, что пострадал от осколка траншейной бомбы. Что-то рассказывали и другие. Как Андрей оказался в койке, да еще раздетый, в памяти не сохранилось…

* * *

Подняли их в семь часов. К удивлению Андрея, чувствовал он себя неплохо. Молодой организм успешно переработал алкоголь. Остальные офицеры тоже выглядели бодро.

Вестовые принесли им холодной воды для умывания и горячей — для бритья. Андрей поскреб щеки и подбородок безопасной бритвой, умылся и причесался. Почистил зубы — он культурный человек, а не какой-то там крестьянин, который зубную щетку в глаза не видел.

Тем более что почистить следовало — вечером он этого не сделал, и во рту будто рота ночевала. Приводили себя в порядок и другие офицеры. Потом все отправились в столовую — пить чай с булками. Те оказались свежими и ароматными. К булкам подали масло и сыр.

Андрей с удовольствием съел все, Семен и сожители по палатке не отставали. На фронте так вкусно не кормят.

После завтрака, который здесь таковым не считался, офицеры вышли из палатки и закурили. В этот раз Андрей отказался от папиросы — просто стоял и смотрел на лагерь. А там шла суета. С подъехавших грузовиков разгружали какие-то ящики. Неподалеку от плаца солдаты споро ставили палатку, причем, края ее, примыкавшие к грунту, засыпали землей.

Андрей не успел подивиться этому обстоятельству: чай не осень, чтобы бояться сквозняков, как из столовой вышел вчерашний подполковник и направился к ним.

— Господа офицеры! — скомандовал поручик со шрамом, он же Константин Николаевич.

Офицеры бросили окурки и вытянулись.

— Вольно! — махнул рукой подполковник. — В девять часов общее построение, господа.

Прибудет начальство, так что прошу не опаздывать. Еще просьба: фронтовикам стать в первую шеренгу. А то эти мобилизованные…

Офицеры заулыбались. Вчера они стали свидетелями, как подполковник тщетно пытался сотворить из призванных в армию химиков строевиков.

— Не подведите меня, господа! — попросил подполковник.

Все дружно пообещали. Отчего ж не помочь приличному человеку? Встретили их здесь хорошо: накормили, помыли, переодели, дали возможность отметить знакомство. Закуски на столах хватало… Так что ровно в девять на плацу стоял ровный строй. Впереди фронтовики в новеньких мундирах и начищенных сапогах, с наградами на груди — те, у кого они имелись. Ждать пришлось недолго. На территорию лагеря въехал автомобиль. Он остановился перед строем, и наружу выбрались два генерала и один статский советник.

Один из генералов носил бороду, второй — усы. Статский советник — и вовсе бритый. Как разглядел Андрей минутой спустя, один из генералов — тот, что с усами, оказался тайным советником. А вот на мундире статского советника Андрей, к своему удивлению, разглядел ордена, один которых был Георгием четвертой степени, и такую же, как иу него, медаль «За отвагу».

— Лагерь, равняйсь! Смирно! — скомандовал подполковник и, подойдя к начальству строевым шагом, вскинул ладонь к козырьку фуражки и отрапортовал.

— Здравствуйте, господа офицеры! — обратился к строю генерал с бородой.

— Здравия желаем, господин генерал-лейтенант! — рявкнули фронтовики. Мобилизованные, как им было велено, промолчали.

— Вольно! — скомандовал генерал и добавил: — Рад видеть таких бравых офицеров в своем подчинении. — Представлюсь: генерал-лейтенант Коновницын Алексей Игнатович. Указом ее императорского величества Марии 1! назначен командующим противохимической обороной Русской императорской армии. Рядом со мной — начальник Главного санитарного управления армии, тайный советник Вельяминов Николай Александрович и лейб-хирург государыни, статский советник Довнар-Подляский Валериан Витольдович. К слову, фронтовик, отличившийся в боях, что можно видеть по наградам на его мундире. Валериан Витольдович расскажет вам, что такое противохимическая оборона, зачем она создана, и что вам предстоит делать. Прошу в класс, господа!

Подполковник скомандовал: «Направо!», строй сделал поворот (хорошо, что фронтовики закрыли собой мобилизованных), и направился в класс. Там офицеры расселись на лавках, начальство устроилось на стульях напротив. Коновницын кивнул статскому советнику. Тот встал и вышел вперед.

— Ставка Верховного главнокомандования, — начал выступление, — получила достоверные сведения, что германцы в ближайшее время применят на фронте отравляющие газы. Это новое оружие, которое может существенно повлиять на ход боевых действий. Оценив опасность, государыня приняла решение о создании специальных частей противохимической обороны. Для этого из состава действующее армии откомандировали офицеров, имеющих соответствующее образование, а также призвали в армию гражданских специалистов. Вы пройдете обучение и получите необходимые пособия, после чего вас направят в действующую армию, где каждому предстоит сформировать роту противохимической обороны из самых грамотных и подготовленных нижних чинов, после чего передать им свои знания. Затем придет очередь обучения строевых частей. Это ваша прямая обязанность — подготовить войска. Необходимо, чтобы к началу применения немцами отравляющих газов, мы были готовы, чтобы офицеры и нижние чины умели пользоваться защитными масками и не боялись незнакомого оружия. На местах вам окажут полное содействие, на что имеется соответствующий приказ главнокомандующего.

Противохимические роты приданы каждой дивизии и подчиняются непосредственно ее командиру. Хочу заметить, что ваша будущая должность предполагает в перспективе капитанский чин с присущими ему выплатами плюс надбавка за вредность. По окончанию этих сборов вам повысят чин на одну ступень.

Это новость вызвала оживление среди офицеров-фронтовиков. Самым старшими по чину среди них были поручиками. Мобилизованные и вовсе носили погоны прапорщиков. Так что неплохо — и весьма.

— А сейчас я познакомлю вас с видами отравляющих газов и их воздействием на организм человека, — продолжил статский советник…

Слушали его внимательно. То, о чем говорил Довнар-Подляский, было ново и интересно. Как химик, Адрей понимал, что если статский советник прав — а не верить ему не было оснований, то германцы получили в свое распоряжение страшное оружие — бесшумное и эффективное. На винтовку найдется винтовка, на пулемет — пулемет, на пушку — пушка. А вот как бороться с отравляющим газом? Ответ на этот вопрос он получил скоро. После лекции статский советник пригласил их выйти наружу. Перед входом в учебный класс офицеры увидели деревянные ящики и стоявших у них солдат. Завидев офицеров, те откинули крышки. Статский советник подошел к ближнему ящику достал из нее брезентовую сумку, а из нее — странную маску.

— Это называется противогаз, — сообщил, показав маску офицерам. — Защищает органы дыхания и глаза от отравы. Ничего сложного. Маска из латекса с окулярами, клапан и фильтрующий патрон снизу. Ремни сверху нужно подогнать так, чтобы маска плотно прилегала к лицу. По этой причине бороды тем, у кого они есть, придется сбрить, а усы укоротить. Понимаю, что это покушение на красоту, но жизнь дороже.

Офицеры засмеялись. У фронтовиков бород не имелось — только усы, да и то не у всех. У Андрея они росли жидкими, поэтому он их сбривал. В следующие полчаса статский советник помогал им подгонять маски, а затем посоветовал надеть их и некоторое время походить. Андрей сделал это, и ему решительно не понравилось. Дышать было тяжело, а окуляры скоро запотели. Подумав, он ослабил ремни — так, чтобы воздух свободно поступал через края маски. Стало легче.

— А теперь, господа, проверим, как у вас получилось, — продолжил Довнар-Подляский, когда все сняли маски. — Вон там внутри, — он указал на странную палатку, — находится раздражающий газ. Будем по двое подходить к ней. По команде «Газы!» надеваем маски и входим внутрь. Побыв с минуту, выходим. Всем понятно?

— Так точно! — нестройно ответили офицеры.

— Начнем с вас! — статский советник указал на Андрея и стоявшего рядом Семена. — Прошу, господа!

Офицеры с Довнар-Подляским подошли к палатке.

— Газы! — скомандовал статский советник. Он первым надел маску и скользнул за полог.

Семен с Андреем последовали за ним с некоторым опозданием. Внутри Андрей разглядел стол, на котором стояла какая-то кастрюлька. Статский советник подошел к столу, взял палочку с прицепленной к ней тряпкой и начал над кастрюлькой махать. Это было последним, что Андрей успел разглядеть. В следующий миг глаза его защипало, веки сомкнулись, из-под них брызнули слезы. Следом перехватило дыхание. Андрей схватился за горло. «Умираю! — мелькнула в голове паническая мысль. — Надо выйти из палатки». Но сделать это он не мог, поскольку ничего не видел. В следующий момент его кто-то взял за руку и протащил несколько шагов. Затем с него сорвали маску. Свежий воздух хлынул в легкие прапорщика. Веки слегка приоткрылись, и Андрей понял, что находится снаружи.

Потом ему стало плохо. Он упал на колени, и его вырвало прямо на траву.

— Ничего! — похлопал его кто-то по плечу. — Сейчас пройдет. От хлорпикрина еще никто не умирал[34]. Воды сюда! Живо!

Перед Андреем появилось ведро. Как он узнал позже, его заранее поднесли к палатке. Он торопливо умылся над травой, затем зачерпнул из ведра горстями и напился.

— Отведите его в сторону! — приказал статский советник. — Пусть посидит и придет в себя.

Два офицера подхватили Андрея под руки и отвели от палатки. Вестовой принес табурет, Андрей сел. Зрение уже вернулось к нему, хотя глаза еще слезились, правда, не так сильно.

Андрей увидел стоявшего у злополучной палатки статского советника и офицеров перед НИМ.

— Итак, господа, чему вы были свидетелями? — обратился к ним Довнар-Подляский. — В палатку с газом вошли трое. Я, подпоручик, — он указал на Семена, — и прапорщик. Первые двое вышли наружу без последствий для себя, а вот прапорщика пришлось приводить в чувство. Почему? Небрежно подогнал маску, в результате вдохнул газ. Последствия все хорошо видели. Я вас предупреждал: маска должна прилегать к лицу плотно! А теперь представьте, что это не раздражающий газ, а боевой. Скажем, хлор. Попав внутрь, он превратился бы в кислоту, которая стала бы выжигать все внутри. И прапорщик выплюнул бы на траву не свой завтрак, а куски легких. Мы тут не шутки шутим, господа! Отравляющий газ — грозное оружие. Оно убивает или превращает человека в инвалида. Причем, смерть от него мучительная. Поэтому к этой угрозе нужно отнестись со всей серьезностью. Вы должны научить этому подчиненных, а те — солдат и офицеров на передовой. Скажу больше.

От того, как вы справитесь, зависит успех летней кампании. Осознали меру ответственности?

Офицеры закивали.

— Тогда продолжим! — сказал Довнар-Подляский. — Следующая пара!

Андрей увидел, как двое офицеров и статский советник скрылись в палатке. Внезапно на него пала тень. Андрей повернул голову и узнал Вельяминова. Тайный советник подошел неслышно.

— Ваше превосходительство! = Андрей попытался вскочить.

— Сидите прапорщик! — рука тайного советника легла ему на плечо, придавив к табурету. — Как вы себя чувствует?

— Лучше, ваше превосходительство!

— Давайте без чинов! — улыбнулся Вельяминов. — Вы теперь пациент, а я врач. Что ощутили в палатке?

— Заслезились глаза, а потом и вовсе закрылись. Перехватило дыхание. Я решил, что умираю. А потом меня вывели наружу.

— Страшно было?

— Очены! — признался Андрей. — Я в рукопашной с германцами бился, из нагана стрелял, но здесь страшнее. Там, по крайней мере, смерть видишь в лицо. Здесь же что-то непонятное и потому жуткое.

— Вот и он говорил: страшное оружие, — сказал Вельяминов, и Андрей догадался, что это он о статском советнике. — Газ вызовет панику в войсках: неизвестное пугает.

— Откуда он знает? — не удержался от вопроса Андрей. — Видел газовую атаку?

— В том-то и дело, что нет, — ответил Вельяминов. — Ее никто в России не видел. Но он знает — ине только это. Слышали о переливании крови?

— Да, — кивнул Андрей. — Моему командиру роты делали. Говорили: если б не это, то умер.

— Вот-вот, — подтвердил Вельяминов, — а ведь это Валериан Витольдович в практику ввел.

Настоял, чтоб исследовали и внедрили. Сколько людей, благодаря этому, спасли! А еще лидокаин и сульфаниламид. Готовые формулы принес и описание, как делать.

Замечательные лекарства получились, врачи восторженные отзывы шлют. Еще он блестящий хирург, на его показательные операции очередь стоит. И всего-то двадцать четыре года! Я старик, жизнь прожил, а половины того, что Валериан Витольдович демонстрирует, не знаю. Он, слову, и ваш конфуз предвидел. Сказал, непременно найдется тот, кто отнесется к маске с небрежением. Его пример станет другим наукой. Так и вышло.

Андрей подивился, что тайный советник рассказывает это прапорщику, но потом догадался, что Вельяминову хочется выговориться. Беседует сам с собой. Андрей — невольный свидетель.

— Откуда у него ордена? — спросил, не удержавшись.

— Воевал! — пожал плечами Вельяминов. — Отстоял лазарет от немецких драгун. Из пулемета сбил германский аэроплан, который атаковал медицинский батальон. За последний подвиг его наградили медалью — такой же, как у вас. Хотя лично я Валериану Витольдовичу за то, что он совершил для Отечества, самой высокой награды не пожалел бы.

Вельяминов внезапно умолк, и Андрей догадался, почему. Орденами награждает государыня, а тайный советник невольно ее упрекнул.

— Поправляетесь, голубчик! — Вельяминов потрепал его по плечу. — И рекомендую вам учиться у Валериана Витольдовича должным образом. Поверьте, не пожалеете!

— Буду! — пообещал Андрей. Вполне искренне, к слову.

Глава 12

Борис вышел из вагона на перрон, остановился и закрутил головой, изображая провинциала, впервые приехавшего в столицу. С лица его не сходило восторженное изумление, однако глаза профессионально оценивали кипевшую вокруг толпу. Филеров, как и жандармов, готовых арестовать гостя, не наблюдалось. Молчала и интуиция, выработанная годами подполья. Борис двинулся к выходу в город, посматривая по сторонам, и стараясь делать это незаметно. Никто к нему не подошел, никто не устремился следом. Отойдя от вокзала на пару кварталов, Борис остановил свободного извозчика, который катил к вокзалу, а не от него.

— Куда ехать, барин? — поинтересовался водитель кобылы.

— Квартиру надо сыскать, — ответил Борис, — не подскажешь, чтоб недорого и прилично?

Меблированные комнаты у хорошей хозяйки, — он подмигнул извозчику. — Не обижу!

— Вам на окраине или ближе к центру, господин хороший? — спросил извозчик. — Если ближе, то дешево не будет. Нет, найти можно, но не для такого господина, — он окинул взглядом заграничный костюм приезжего.

— Ты отвези, — сказал Борис и запрыгнул в пролетку. — А там посмотрим: дорого ли нет.

— Но! — крикнул извозчик и взмахнул кнутом.

Два первых адреса Борис забраковал: дома стояли в огороженных дворах, и жильцы ходили в калитку мимо дворницкой. Если придут брать, путь перекроют наглухо. А вот третий дом ему приглянулся. Место бойкое, людное, черный ход с обратной стороны дома ведет на соседнюю улицу, полную прохожих — легко выскользнуть и затеряться в толпе. Дворник подсказал, где искать хозяйку. Борис щедро расплатился с ним и отправился знакомиться.

Хозяйка оказалась чиновницей и дворянкой, чему Савинков не удивился — обычное дело.

Чиновный люд таким образом обеспечивал семьи: пенсион еще нужно выслужить, не всякий доживет, а вот доходный дом, купленный за нажитое непосильным трудом, прокормит вдову и детей. Это оказался как раз такой случай. Чиновница носила черное вдовье платье и темную кружевную накидку.

— Можно глянуть на ваш паспорт? — спросила, когда Борис объяснил цель визита.

— Пожалуйте! — ответил Борис и протянул ей невзрачную книжицу.

Чиновница взяла и раскрыла.

— Сарайкин Архип Силыч, — прочла на нужной странице. — Мещанин Вологодской губернии.

Вообще-то мы сдаем комнаты благородной публике.

— А чем мои деньги отличаются от денег благородных? — усмехнулся Борис. Ему, потомственному дворянину, было забавно слышать такое заявление из уст мещанки или купчихи по происхождению. 06 этом говорило, как имя чиновницы — Пелагея, так и манера держаться. Дворянкой она стала явно в замужестве.

— Ничем, — согласилась чиновница. — Только благородная публика себя прилично ведет.

Понимаете, о чем я?

— Разумеется, — кивнул Борис. — Насчет этого можете не сомневаться, Пелагея Нифонтовна.

Женщин и компаний водить не буду, шуметь и мешать другим жильцам — тоже. Я человек тихий, безвредный. Ежели нарушу порядок — гоните!

— Задаток не верну! — поджала губы чиновница.

— Само собой! — согласился Борис.

— Паспорт побудет у меня, — сказала чиновница. — Пропишу в полицейском участке и верну.

А теперь идемте смотреть комнаты, свободных у меня только две.

Борис выбрал угловую на втором этаже. Темновата, зато рядом с черной лестницей, и окна выходят на парадное. Наблюдение за домом обнаружить легко. Есть окно на лестнице, которое открывается и смотрит в переулок. Если перекроют оба входа, можно выпрыгнуть.

Он отсчитал тридцать рублей задатка, получил ключи и указание, как найти кухарку и прачку, после чего хозяйка ушла. Бросив саквояж в шкаф, Борис подошел к окну и некоторое время наблюдал за улицей. Филеров не было, да и чувство опасности молчало. Он вышел из комнаты, запер дверь и спустился по лестнице черного хода. Москву Борис знал хорошо, поэтому ближайшее почтовое отделение нашел быстро. Там взял бланк телеграммы и написал на нем одно слово: «Прибыл» и подал телеграфисту.

— По какому адресу отправить? — спросил тот.

— Главный почтамт, до востребования.

— А ответ, ежели придет, куда доставить?

— Сам зайду. Завтра.

Расплатившись, Борис вышел на улицу и нашел трактир, где сытно поел. От предложенной ему половым водки отказался — не время пить. Вернувшись к себе в комнату, он снял пиджак, повесил его на стул и завалился на кровать прямо в ботинках. Заложив руки за голову, вспоминал. Телеграмма на его адрес в Париже пришла неделю назад. В ней было лишь три слова: «Приезжай. Есть дело». К телеграмме прилагался перевод на тысячу рублей, и это дало понять, кто ее отправил. Так поступал только Евно. Борис знал, что Азеф вернулся в Россию, он не упускал из виду товарищей, с которыми делал революцию. Тем более, руководителя Боевой организации, у которого несколько лет проходил в заместителях. Верил ли он в предательство Евно? Даже сомнений не имелось. Чтобы человек, который организовал уничтожение стольких высокопоставленных чиновников, работал на охранку? Никогда! За Евно водились грешки, но предательство? Руководитель Боевой организации любил красивую жизнь: дорогие рестораны, вино, женщин, но Борис не считал это предосудительным — сам такой. Если они, рискуя жизнью, делают революцию, то имеют право не скупиться. Век революционера недолог: арест, приговор, виселица… Борис сам сидел в камере смертников, ожидая петли, и хорошо помнил пережитое. Его спас Евно.

Заплатил охранникам, и те ночью вывели узника на свободу. За воротами тюрьмы его ждали товарищи. Затем шаланда контрабандистов (Бориса арестовали в Одессе), Румыния — и Лозанна. Там Борис первым делом нашел Евно и стал благодарить.

— Ерунда! — махнул рукой товарищ. — Было не трудно. В России все продается, ты не первый и не последний, кого выкупили. Не нужно слов. Ты бы меня не бросил?

— Нет, конечно! — ответил Борис.

— Теперь понимаешь, зачем мне деньги?

Борис кивнул. Как-то он упрекнул Евно, что тот требует у партии слишком много средств.

Мол, можно обойтись меньшими суммами. Товарищ глянул на него снисходительно и сказал: г Придет время, узнаешь, зачем столько.

Борис тогда обиделся, но после камеры смертников обида казалась смешной. К слову, деньги, присланные в Париж, оказалась к месту. Жил Борис скудно. Печатался в газетах, написал и опубликовал новый роман — баловался он литературой, но это едва позволяло сводить концы с концами. Жить он привык на широкую ногу. С роспуском Боевой организации исчезли деньги, которые попадали в его руки без счета, и которые он тратил по своему усмотрению, ни перед кем не отчитываясь. Теперь приходилось трудиться, и это бесило Бориса. Человеком он был нервным, даже экзальтированным. Ничего удивительного: среди революционеров таких много.

Размышляя, Борис не заметил, как уснул — дорога утомила. В Россию он добирался на перекладных: сначала пароходом в Финляндию[35], затем финн-проводник перевел его контрабандной тропой через границу. Шли ночью, пришлось понервничать, но финн дело знал. Правда, и денег содрал безбожно. Соседи хорошо зарабатывали на близости с Россией: таскали контрабанду, водили через границу преступников и революционеров. На русской территории Борис добрел до железнодорожной станции, там сел в поезд, а уж тот доставил его в Москву. Въехать в Россию легально Борис остерегся — у него не было заграничного паспорта на другую фамилию, только внутренний, да и тот фальшивый.

Изготовлен на краденом бланке, куда вписаны вымышленные данные владельца, а печать переведена с помощью вареного яйца. Для полицейского участка сойдет, а вот границу с таким не преодолеешь. Фотографии в паспорте не имелось — правила выдачи этого не требовали. Потому у революционеров в ходу были краденые паспорта — попробуй, установи истинного владельца! Но такой паспорт быстро «сгорал», поскольку владелец заявлял о пропаже, а полиция рассылала их номера по участкам. Потому Борис и сделал фальшивку на имевшемся бланке.

Утром следующего дня он сходил на почту, где получил ответную телеграмму. Та была короткой: «Ресторан «Яр», полдень». Борис даже улыбнулся, прочитав. Назначить встречу двух революционеров в самом шикарном ресторане столицы — почерк Евно. Кто станет искать их в «Яре»? Полиции туда хода нет. Там такие личности обедают, что десять подумаешь, прежде чем беспокоить.

В полдень он вошел в ресторан и зашарил взглядом по залу, разыскивая товарища. Евно обнаружился за столиком в углу. Борис поначалу не распознал в вальяжном, бородатом коммерсанте бывшего руководителя Боевой организации, но Евно встал и сделал приглашающий жест. Борис подошел, и они обменялись рукопожатиями.

— Присаживайся! — сказал Евно. — Давно приехал?

— Вчера, — ответил Борис, устраиваясь на стуле.

— Голоден?

— Есть немного.

— Сейчас поедим, — улыбнулся Евно. — Здесь отлично готовят. И шампанского выпьем за встречу. Официант’..

Посидели они хорошо: выпили, поели. О делах не разговаривали: Евно молчал, а Борис не спрашивал — придет время, скажет. Когда официант унес грязную посуду, Евно достал из кармана кожаный футляр с сигарами и предложил одну Борису. Они закурили.

— Не скучал в Париже? — спросил Евно, выпустив дым кольцом.

— Скучал, — подтвердил Борис.

— Коли так, есть работа.

— Кого? — спросил Борис.

Евно указал пальцем в потолок, а затем изобразил растопыренными пальцами корону на голове.

— Самою? — удивился Борис.

— Именно.

— Трудно! — покачал головой Борис. — С папашей ее не удалось. Нужно собирать большую команду, а с людьми сейчас плохо. Кто-то за границей живет, другие от дел отошли, в Думе заседают, — он зло ощерился. Как и Евно, Борис считал парламентскую деятельность пустой болтовней.

— Не нужно никого собирать, — сказал Евно. — У меня есть человек в окружении императрицы, прикормленный. Я в его глазах коммерсант, который дружит с ним ради барыша, — он улыбнулся, показав желтые зубы. — Устрою тебя истопником в Кремлевский Дворец. Дальше просто: динамит, взрыватель с замедлением. Этим снабжу, остается исполнить. Сам не могу: какой из меня истопник? Да и прикормленный знает меня в другом образе. А вот ты подойдешь идеально. Никого другогопосвящать не будем: меньше ушей — меньше языков. Согласен?

Борис поднял глаза к потолку и забарабанил пальцами по столу. Заманчиво, очень, но и смертельно опасно. В юности он не боялся умереть, но с годами пришло ощущение ценности жизни. После теракта его будут искать в стране и за границей. Многие страны в Европе выдадут его России — одно дело взорвать высокопоставленного чиновника, другое — монарха. Такого не прощают.

— По завершению дела получишь пятьдесят тысяч рублей, — сказал Евно, видимо угадав его сомнения. — С такими деньгами легко скрыться за границей и переждать шум. А через год-два все успокоятся и забудут. Сам знаешь.

Борис знал. Евно прав, предложение щедрое. Пятьдесят тысяч хватит на несколько лет безбедной жизни. А там… Нет смысла заглядывать так далеко.

— Откуда деньги? — спросил товарища.

— Англичане дают, — сказал Евно. — Они же обеспечивают прикрытие. Динамит опять-таки.

— Зачем это им? — удивился Борис.

— Не знаю, — пожал плечами Евно. — Нам без разницы. Есть шанс доказать всем, что Боевая организация жива, и что нас напрасно обвиняли в предательстве идеалов революции. Этот теракт пойдет России на пользу. Сам подумай. Россия, скорее всего, победит в войне, что показывает последнее успешное наступление русской армии. Это укрепит самодержавие.

Не удивлюсь, если после войны Мария разгонит Думу, закроет либеральные газеты и запретит политическую деятельность. Все станет, как при Алексее. Жертвы, которые мы принесли на алтарь революции, окажутся напрасными. Смерть царицы вызовет волнения.

Наследница молода и неопытна, возле трона начнется грызня. Генералам станет не до сражений. Россия или заключит мир с Германией, или проиграет войну. И то, и другое создаст революционную ситуацию. Страна на грани. Из-за войны выросли цены на продовольствие, рабочие недовольны. Деревня голодает без кормильцев, которых призвали в армию. Победа притушит эти настроения, а вот поражение их обострит. Начнутся бунты, солдаты повернут штыки против офицеров. Самодержавие падет, и на нашу многострадальную землю придет свобода. Тогда мы и вернемся. Нас встретят, как героев, мы займем достойное место в новой России, которая стряхнет прежних властителей, как пыль с сапог. Что скажешь?

— Согласен! — выдохнул Борис, тронутый вдохновенной речью товарища, и протянул руку.

Евно ее горячо пожал.

— Держи! — он достал из кармана и сунул Борису пачку денег. — Это на расходы. Купишь себе подходящий костюм. Этот не годится, от него за версту Парижем тянет. Ты должен выглядеть, как мещанин из провинциального города, образованный, но стесненный в средствах. Одежду купишь не новую, но приличную. Босяка в Кремль не возьмут. Выдам тебя за племянника по матери. Здесь, — он достал из кармана листок и протянул его Борису, — перечислены родственники. — Вряд ли про них спросят, но выучи обязательно. Я выхлопочу тебе заграничный паспорт на другое имя, есть у меня кое-какие связи. Деньги в России по-прежнему любят. Купи нательный крест и носи его — в Кремле любят верующих.

Борис сморщился — в бога он не верил, перестал еще в детстве.

— Ради дела потерпишь, — успокоил Евно. — Это не надолго. Где остановился?

— В меблированных комнатах у Никитских ворот, — сказал Борис. — Снял у чиновницы.

— Там спокойно?

— Хорошая квартира. Место бойкое, есть черный ход на другую улицу.

— После теракта туда не возвращайся. Я подыщу тихое жилье с надежным хозяином, где отсидишься, пока шум не утихнет. Сегодня займись одеждой, а завтра приходи ко мне на квартиру. Запоминай адрес…

Из ресторана Борис вышел воодушевленным. Предстояло дело, которое сделает его знаменитым на весь мир. Он войдет в историю — это тешило самолюбие боевика. Ну, и деньги… Неважно, кто их дает. Революцию чистыми руками не делают. В Боевой организации они добывали средства разными путями. Грабили банки и ювелирные магазины, брали деньги у буржуев. Стоило придти к ним и потребовать пожертвований, как те открывали кубышки. При этом тряслись. Знали, что никто не защитит их от боевиков — ни жандармы, ни полиция. Имелись и те, кто помогал добровольно — из сочувствия к идее.

Добыча денег на революцию была одной из важнейших задач партии эсеров, если не самой главной. Руководители ее жили за границей, их следовало содержать, так же, как огромное число нелегалов. Недешево обходились теракты и подпольная печать. Англичане решили оплатить смерть русского монарха — это их дело. Результатом воспользуются прогрессивные силы в России. В страну придет свобода…

Если 6 Борис знал, о чем сейчас думает бывший руководитель Боевой организации, то впал бы в столбняк. «Какие же они все дураки, эти идейные революционеры! — веселился Евно, забираясь в пролетку извозчика. — Стоит поманить их славой, сказать красивые слова о свободе, как они готовы на все, даже умереть. Хотя этот нужен живым. Пусть уезжает за границу, пишет там мемуары — не удержится ведь, и тем сам обелит мое имя. Возможно, когда-то я вернусь в Россию, как герой. Чем черт не шутит! Такая репутация дорогого стоит, с ней хорошо делать гешефт. Революционеры полезны, если их правильно использовать…»

* * *

— Приехали, барин! — кучер указал кнутом на дом. — Здесь это.

Михаил отдал ему рубль (дороги извозчики в столице!), подхватил саквояж и выбрался из пролетки на булыжную мостовую. Извозчик сразу укатил, а Михаил стал разглядывать дом.

Неплохо устроился Валериан! Два этажа, стены сложены из кирпича и оштукатурены, высокие окна, крыша железная. За воротами из кованых прутьев виден мощеный двор и хозяйственные постройки. И это почти в центре Москвы! Высоко взлетел друг. Как он встретит гостя? Сам звал Михаила: уезжая с фронта, сунул ему листок с адресом и наказал:

«Будешь в Москве, непременно заезжай! Никаких гостиниц! Обижусь…» Вспомнит ли Валериан об этом сейчас? Пробившись в высшие слои общества, люди забывают о данных ранее обещаниях, Михаил это знал.

Он скосил взгляд на орден, прикрепленный к новому кителю. После наступления всех врачей медсанбата наградили Святыми Владимирами 4-й степени, а Михаила вдобавок повысили в чине. Теперь он надворный советник, равный армейскому подполковнику.

Большой чин для некогда провинциального дантиста! Жаль, не получилось заехать в родное местечко — вызов в Москву был срочным. Вот бы мать с сестрами порадовались! Об успехах сына и старшего брата они знают — Михаил написал. Даже карточку выслал, где он в мундире с орденом. Михаил не сомневался, что фотография уже вставлена в рамку и продемонстрирована соседям и родственникам. Семья им гордится.

О причине вызова в Москву он догадывался. Также было и перед наступлением. В Москву он ехал в компании командиров медсанбатов и начальников госпиталей фронта. Для них в Минске выделили отдельный вагон, дорогой они поговорили и пришли к мнению: что-то готовится. Заявленная причина — конференция по обмену опытом в применении новых методов лечения, всего лишь повод. Будет новое наступление. Хотя опытом обменяться не помешает, не везде новые методы прижились. Кое-кто из врачей осторожничал, опасаясь навредить раненым. Михаила это возмутило. Волнуясь, он стал рассказывать, насколько полезны переливания крови, сколько жизней, благодаря им, спасли в медсанбате. А еще раствор Рингера, который помогает не только заместить потери крови, но еще и лечит.

Новые препараты — лидокаин и сульфаниламид, эффективны и безопасны. Первый помогает в ряде случаев обойтись без дефицитного морфия и общего наркоза. Второй — уничтожает микробы в ранах и спасает от сепсиса.

Разговор этот состоялся в вагоне-ресторане, где для военных врачей накрыли обед. Михаил говорил для соседей по столику и не заметил, как к его словам стали прислушиваться другие. Некоторые даже встали и подошли ближе. Скоро возле их столика сгрудились коллеги, а Михаил все говорил и говорил. Приводил примеры, вспоминал тяжелые случаи, описывал последовательность своих действий. Если бы он мог видеть себя в этот момент, то очень удивился бы. Куда девался робкий провинциальный дантист, искавший покровительства у Довнар-Подляского? За столиком в ресторане сидел уверенный в себе военный хирург, который щедро делился опытом с коллегами. И ему внимали.

— М-да, — сказал главный хирург фронта Бурденко, бывший старшим в их делегации, после того как Михаил умолк, — впечатлили вы нас, господин надворный советник! Вам следует выступить на конференции с докладом.

— Мне? — удивился Михаил.

— Именно! — подтвердил Бурденко. — Во-первых, у вас лучший медсанбат на фронте. Уж я-то знаю. Ваши раненые прибывали в госпитали должным образом прооперированными и перевязанными. Нагноений и гангрены у них практически не случалось, а вот у других хватало. Вы в полной мере применили у себя новые методы лечения и получили великолепный результат. Об этом свидетельствует и орден на вашем мундире. Немногие врачи по итогам наступления удостоились такой чести. А у вас, слышал, наградили всех в медсанбате. Уникальный случай.

— Начальник дивизии похлопотал, — смутился Михаил.

— За неумех и разгильдяев хлопотать не будут. Награды вы получили заслужено. Вот и объясните коллегам, что нужно сделать, чтобы их обрести. Я прав, господа? — обратился он к окружавших их врачам.

Ответом стали одобрительные возгласы.

— А еще вам следует написать статью в «Хирургический вестник», — добавил Бурденко, — возможно, не одну. Большое дело сделаете для отечественной медицины. Мы, врачи, люди консервативные, к новому относимся настороженно. А тут примеры из практики, подкрепленные результатами. К этому неизбежно прислушаются. Сделаете?

— Постараюсь, — сказал Михаил.

— Непременно постарайтесь, голубчик! — кивнул Бурденко. — Найдите время. Берите пример с Довнар-Подляского, тот успевал. Вы, ведь, учились у него?

— Имел честь, — подтвердил Михаил. — Трудились вместе — с первого дня, как он объявился в лазарете.

— Повезло вам, Михаил Александрович! О таком сотрудничестве многие мечтают. Валериан Витольдович, насколько я в курсе, в Москве показательные операции проводит, так к нему очередь из врачей стоит, чтобы методы перенять. Замечательный хирург и новатор, не зря его государыня к своему двору причислила. Он будет присутствовать на конференции, как мне сказали. Не удивлюсь, если услышим что-то новое. Ау вас, надеюсь, будет возможность сним поговорить.

«Он пригласил меня пожить у себя», — хотел сказать Михаил, но в последний миг промолчал, только кивнул. Не стоит хвалиться преждевременно, еще неизвестно, как его встретят.

..Калитка дома оказалась оборудованной электрическим звонком — столица, однако.

Михаил нажал кнопку. За калиткой раздалась громкая трель. Спустя минуту, из дверей дома показался мужчина. По его одежде Михаил определил лакея. Лакей подошел и открыл калитку.

— Чем могу быть полезен, господин?..

— Надворный советник Михаил Александрович Зильберман. Валериан Витольдович Довнар-Подляский здесь проживает?

— Да, ваше высокоблагородие.

— Он приглашал меня в гости, случись мне приехать в Москву.

— Он предупредил меня, ваше высокоблагородие. Проходите в дом. Валериан Витольдович на службе, но велел в случае вашего прибытия принять и разместить, оказав всяческое содействие.

«Даже так?» — удивился Михаил и прошел в калитку. В доме лакей, который представился Никодимом, отвел его в комнату для гостей, а затем предложил принять ванну с дороги.

Михаил с удовольствием согласился — в последний раз он был в бане неделю назад. Ванну приготовили достаточно быстро. Мыться пригласила горничная — молодая, некрасивая женщина с грубыми чертами лица. «Мог бы и получше найти», — подумал Михаил о выборе Валериана. Ванна оказалась большой, медной, вода — горячей и приятной. Михаил лежал в ней, пока та не стала остывать. Потом быстро помылся, вытерся мягким, душистым полотенцем (хорошо люди живут!) и облачился в мундир. За дверью к нему подошел Никодим и пригласил откушать с дороги. Михаил с удовольствием согласился. За столом ему подали окрошку, жареную курицу, кашу и чай. Все это оказалось с пару с жару — видимо готовили, пока он мылся. Михаил с удовольствием съел все.

— Когда Валериан Витольдович воротится? — спросил у лакея.

— Раньше семи не будут-с, — сообщил Никодим. — Они поздно возвращаются. Трудятся много.

Михаил достал из кармана часы (новые, в серебряном корпусе, со старыми надворному советнику ходить невместно) и отщелкнул крышку. До возвращения Валериана несколько часов. Как их провести? Погулять по Москве? Не хотелось. А если?..

— В доме есть библиотека? — спросил лакея.

— Конечнос, — кивнул тот. — Как не быть.

— Проводи меня туда.

Библиотека у товарища оказалась богатой. В просторной комнате стояли застекленные шкафы, полные книг, удобный диван с кожаной обивкой и два кресла. Присутствовал низкий столик, на котором высились стопки журналов. Михаил первым делом взялся за них. На фронте ему было не до периодики, а тут такое богатство! «Хирургический вестник» — полный комплект за год, иностранные журналы… Он так увлекся, что потерял счет времени — все читал и читал. Несколько раз в библиотеку заглядывал Никодим — спросить, не нужно ли чего господину надворному советнику. Михаил отсылал его обратно, только от чая не отказался. Его принесла все та же некрасивая горничная, и Михаил в очередной раз подивился выбору Валериана. Чай оказался вкусным и ароматным, ему сопутствовали свежайшие баранки. Их, похоже, только что испекли. После чая Михаил достал коробку папирос «Герцоговина Флор», купленную на вокзале (25 копеек отдал!), и закурил. Дым дорогого табака был вкусным и приятным. Загасив окурок в хрустальной пепельнице, Михаил взял очередной номер журнала. Читая, он делал отметки в памяти — вот это непременно пригодится, а вот это спорно, хотя попробовать не помешает. Занятый этим, он пропустил момент, когда в библиотеку вошел хозяин дома.

— Просвещаешься? Узнаю Зильбермана.

Михаил оторвался от журнала. На пороге стоял Валериан. Он смотрел на товарища и улыбался. Михаил встал. Валериан, раскинув руки, пошел навстречу. Обнял друга, затем отступил на шаг, и стал разглядывать.

— Надо же! Надворный советник и кавалер ордена. Не узнать.

«А вот ты такой же — веселый и гостеприимный», — хотел сказать Михаил, но постеснялся.

— Рад видеть тебя, дружище!

— Ия тебя, — пробормотал Михаил.

— Молодец, что заглянул. Поужинаем, чем бог послал?

— Как скажешь, — не стал спорить Михаил.

_ Авоти скажу! — засмеялся Валериан. — Идем!

Они перебрались в столовую, где Никодим во фраке и белых перчатках стал подавать блюда. Они пили ром, заедали его нежнейшим консоме, телячьими отбивными, сыром, ветчиной и свежим, пышным хлебом. Михаил никогда так вкусно не ел! В конце принесли кофе, и тот оказался замечательным. В кофе Михаил не разбирался (не пили его в доме бедного лавочника), но ему понравилось. Насытившись, они закурили. Валериан предложил другу сигару, но Михаил предпочел папиросу. Они дымили, блаженно улыбаясь от сытости и довольства.

— Гадаешь, зачем вызвали в Москву? — спросил Валериан.

— Для обмена опытом по применению новых методов лечения, — сказал Михаил.

— Это будет, — согласился друг. — Но основная причина — подготовка медсанбатов и госпиталей к поступлению пациентов, отравленных газами.

— Какими газами? — удивился Михаил.

— Боевыми. По достоверным сведениям немцы готовят на фронте их применение. Для противодействия этому созданы специальные химические части — по одной роте в каждой дивизии. Они будут учить солдат и офицеров как вести себя в случае применения химического оружия. Производятся и начали поступать в войска защитные маски. К сожалению, их пока мало, поэтому завозят только на передовую. Однако отравленные все равно будут, к этому нужно быть готовым.

— Твоя затея? — спросил Михаил. — Как и с переливанием?

— Умный у меня друг! — засмеялся Валериан. — Моя, Миша. Эти гады недобитые на все способны. Но мы их наклоним и поставим буквой «зю». Навсегда дорогу в России забудут!

Он сжал кулак.

«Откуда ты столько знаешь?» — едва не вырвалось у Михаила, но он сдержался. Сказал другое:

— Хороший у тебя дом, и прислуга вышколенная. Только вот горничная…

— Страшная? — улыбнулся Валериан. — Из комитета по призрению вдов прислали. Муж у нее на войне погиб, а детей кормить нужно. Гертруда Кляйн ее зовут, немка. Из-за этого нанимать не хотели, патриоты долбанные, а вот я даже сомневаться не стал. Женщина толковая, работящая, кофе варит замечательный. Некрасивая, ну, и что?

«И цесаревна ревновать не будет», — мысленно добавил Михаил, но вслух говорить этого благоразумно не стал.

— Ты жил в Германии, — сказал другу. — Какие они люди, немцы?

— Нормальные, — пожал плечами Валериан. — Работящие, дисциплинированные. Ученые у них замечательные, инженеры. Вещи делают качественные. Одна беда: время от времени у них что-то переклинивает в мозгах. Тогда они начинают считать себя высшей расой и мечтать о мировом господстве. От того и к нам полезли. Немцы в этом смысле не одиноки.

Взять тех же британцев. Империя, над которой не заходит солнце, но им все мало. Везде нос суют, в том числе в Россию. Мне порой кажется, что только мы, русские, не считаем себя лучшими в мире. Никуда не лезем, никого не учим жить. Всех забот, чтоб не мешали, да вот только не выходит. В прошлом веке Наполеон в Россию приходил. Чего ему во Франции не сиделось? Всю Европу под себя погреб, нет, мало. В этом веке немцы пожаловали, юберменши поганые. Видно доля у нас такая: время от времени давать Европе по мозгам.

Только урок не идет впрок, — вздохнул Валериан и добавил, помолчав: — А дому не завидуй, будет иу тебя такой.

— Это вряд ли, — покачал головой Михаил.

— Неужели? — иронично сказал друг. — Мне припомнить один разговор? Когда молодой дантист Зильберман просил взять его в клинику, которую мне должен был купить Поляков?

Сейчас бы ты согласился на такое?

Михаил подумал и покрутил головой.

— Вот именно! — кивнул друг. — Для надворного советника и кавалера ордена Святого Владимира это мелко. Некогда я обещал, что после войны к тебе будет стоять очередь из пациентов. Знаешь, почему?

Михаил развел руками.

— Вот ты приехал в столицу. Командир медсанбата, который несколько месяцев ничего видел, кроме ран и крови. И что же? Вместо того чтобы предаться недоступным на фронте удовольствиям, как-то: завалиться ресторан, сходить к доступным дамам или хотя бы посмотреть фильму в синематографе, мой друг схватился за медицинские журналы. И, как мне доложили, отрывался от них лишь для того, чтобы посетить ватерклозет. Вот из таких и выходят настоящие врачи. Прибавь несомненный талант хирурга. У тебя умелые руки и чувствительные пальцы, я видел, как ты оперируешь. Хороших хирургов в России не так много. Кому-то не хватает умения, кому-то знаний, а вот у тебя есть все. Ежели чего нет, то это временно. Работы ты не боишься, так что превзойдешь. Перед тобой несколько путей, Миша. Можно остаться в армии — это сытная и безбедная жизнь, но карьеры в ней ты не сделаешь. Армия — консервативное учреждение со своими традициями, многие из которых дурные. Евреев, к примеру, не любят. Я бы советовал после войны выйти в отставку. Можно открыть свою клинику. Но ты убьешь годы, прежде чем достигнешь успеха. С банковскими счетами дела будешь иметь больше, чем с больными. Так можно и квалификацию потерять.

Я бы советовал тебе научную карьеру. Рекомендую устроиться хирургом в госпиталь и там совершенствовать мастерство. Профессор Зильберман — это звучит!

_ Не возьмут меня в госпиталь, — вздохнул Михаил. — Там своих хватает.

— Не забывай, что у тебя есть друг, — улыбнулся Валериан. — Хоть сейчас могу похлопотать.

Согласен?

— Нет, — отказался Михаил, подумав. — Рано.

— Умница! — одобрил Валериан. — Вот за что тебя ценю, так это за трезвый взгляд на жизнь.

Ты отличный хирург, но об этом знают немногие. Нужно создать репутацию. Для начала напиши несколько статей для «Хирургического вестника». Материала у тебя — завались! К примеру, расскажи о своем опыте применения переливания крови.

— Мне Бурденко уже предлагал написать, — признался Михаил.

— Николай Нилович — умнейший человек, — кивнул друг, — и хирург гениальный. Мне до него, как до Москвы раком. Пиши! Одну статью о переливании крови, вторую — о растворе Рингера, третью — о лидокаине или сульфаниламиде. Препараты новые, только стали применяться, сведения о них медики с руками оторвут. А вот о лечении отравленных газами можно смело диссертацию готовить — защитишь со свистом. Ну, и я помогу. Так что будет у тебя, Миша, свой дом с прислугой, высокий чин и наследное дворянство.

— Последнее вряд ли, — покачал головой Михаил. — Чтобы еврею… Поляков, богатейший человек Западного края, да и тот только личный дворянин.

— Увидишь! — пообещал друг.

— Предлагаю за это выпить! — предложил Михаил.

— Не вижу причины отказаться, — засмеялся Валериан и наполнил бокалы янтарным ромом.

Взял свой, — За тебя друг! За профессора и наследного дворянина Российской империи Михаила Александровича Зильбермана.

Они выпили. Оба не догадывались, что этот тост претворится в жизнь уже в ближайшие дни.

А события, которые этому приведут, кардинально изменят жизнь обоих…

Глава 13

Конференция проходила в главном военном госпитале Москвы. Здесь имелся достаточно просторный для таких мероприятий зал, кроме того, госпиталь — объект военный, поэтому охраняется. В свете предстоящего разговора об отравляющих газах — мера не лишняя. Если немцы узнают, что мы готовимся к химической войне, придумают очередную гадость.

Тевтонский гений, он такой, сумрачный.

Архитектурой и устройством госпиталь отличался от того, что я знал в своем мире. Меньше декора и помпезности, больше функциональности и удобства в устроении. Но такой же огромный. Лечебные корпуса, квартиры для врачей — принято в этом времени жить рядом с местом службы, лаборатории, кухни, прачечные, морг, конюшни, недавно появившиеся гаражи для санитарных автомобилей… Не удивительно, что руководил этой махиной цельный генерал — действительный статский советник[36] Порфирий Свиридович Елаго-Цехин, хирург и отважный человек, прославившийся в период кавказских войн. Милейший, между прочим, генерал — веселый и гостеприимный. Я у него в госпитале неоднократно бывал — проводил показательные операции и демонстрировал приемы переливания крови.

После них Порфирий Свиридович зазывал меня в кабинет, где мы пили чай приправленный коньяком, или коньяк, приправленный чаем — это как выходило.

В моем времени этому госпиталю после Великой Отечественной войны присвоили имя Бурденко. Но пока Николай Нилович, живой и здоровый, сидел в президиуме собрания вместе с другими главными хирургами фронтов, Вельяминовым, Елаго-Цехиным и вашим покорным слугой. Я смотрел в заполненный военными врачами зал. Офицерские мундиры, узкие серебряные погоны, ордена и знаки военных врачей на груди. Последние — неотъемлемая принадлежность формы, ими гордятся. Мало в России людей с высшим образованием, а врачей — особенно. Это в моем мире окончить вуз стало рядовым делом. В советские времена даже гражданские специалисты носили вузовские ромбики и гордились ими. Потом это сошло на нет. Знаки о высшем образовании закрепились только на военных мундирах.

Вглядываюсь в лица — обветренные, загорелые; внимательные глаза. Сколько они видели крови и страданий! Но не ожесточились, не очерствели душой их обладатели. Мы, врачи, циники и обманщики, нас часто не любят, но, случись беда, бегут к нам. Про войну и вовсе молчу. Там военным врачам приходится стоять у операционных столов долгими часами, забывая об отдыхе и еде, и это скорее норма, чем исключение. Смерть ждать не будет…

Что-то меня на пафос потянуло. Конференция идет привычным ходом. Елаго-Цехин на правах хозяина открыл ее приветственным спичем и предоставил слово Вельяминову.

Николай Александрович читает доклад об итогах лечения раненых в ходе завершившегося наступления. Цифры, примеры, похвала в адрес лучших, критика отстающих. А неплохо поработали! Процент раненых, возвращенных в строй, или тех, кто туда вернется, скакнул с сорока трех до пятидесяти. Семь процентов — ерунда, скажете вы? А вот нет! Это тысячи выздоровевших солдат и офицеров, которых ранее ждала инвалидность или смерть.

Надеюсь, что в этом есть и мой вклад. Переливание крови вошло в практику на несколько лет раньше, чем в моем мире. Применение стрептоцида помогло избежать тысяч нагноений и случаев гангрены. Не одну жизнь спас от болевого шока лидокаин… Этими препаратами, как мне сказали, заинтересовались за границей, сейчас в России спешно разворачивают их производство. Но за границу лекарства пойдут только после насыщения внутренних потребностей — на этот счет есть прямое указание государыни. Вот это правильно! Сначала — своим, и лишь потом — остальным. В моем мире нередко было наоборот…

Вельяминов заканчивает доклад и под аплодисменты возвращается в президиум. Слово предоставляют главному хирургу Северного фронта. Он идет к кафедре с папкой, которую кладет на пюпитр, и достает из нее листки с докладом. Выглядит кисло: Вельяминов критиковал его за неспешное применение новых методов. Сейчас главный хирург будет оправдываться и посыпать голову пеплом. Внезапно в зал проскальзывает адъютант Елаго-Цехина. На нем, как говорится, лица нет. Подбежав к начальнику, он что-то шепчет ему на ухо. Это заметили все, включая докладчика. Он повернулся к президиуму и ждет. Притихли и остальные. Замечаю, как с багрового лица начальника госпиталя — любит генерал коньячок, сползает краска. Что произошло?

— Господа! — Елаго-Цехин встает. — Только что телефонировали из Кремля. Случилась беда.

Взрывом бомбы разрушен Кремлевский дворец, судьба государыни и ее двора неизвестны.

В зале повисает тишина. В сердцах бью кулаком по столу. Твою мать! Бывая в Кремле после того, как меня из него выставили, замечал, что охраняется он небрежно. Посты гвардейцев у ворот, караулы у входа во дворец и в коридорах — это скорее для красоты, чем для защиты.

Это в моем времени сотрудников ФСО в Кремле больше, чем туристов — муха без досмотра не пролетит. Сказал об этом тещеньке — пропустила мимо ушей. Мол, кто посмеет покуситься на священную особу императрицы? Не было в этом мире убийства Павла I и Александра! как не существовало и самих этих монархов. Революционный террор на некоторое время заставил отнестись к охране государыни серьезно. Но террор прекратили сами революционеры, об опасности забыли. И вот результат…

— Боже мой! Что теперь делать? — бормочет сидящий рядом Вельяминов. Растеряны и другие — это видно по лицам.

— Разрешите мне? — спрашиваю Николая Александровича.

— Да, да, голубчик! — кивает он. Встаю.

— Господа! Я, лейб-хирург государыни Довнар-Подляский, немедленно отправляюсь в Кремль для оказания помощи раненым. Понадобятся помощники.

Зал дружно встает.

— Хватит десяти человек.

Возмущенный ропот в ответ.

— Извините, господа, но большим числом там не развернуться. Мы будем только мешать друг другу. Остальные будут помогать здесь, поскольку возможен поток раненых. Главных хирургов фронтов прошу выбрать из числа подчиненных лучших специалистов. Михаил Александрович, — делаю знак Зильберману — вы со мной. Порфирий Свиридович! — поворачиваюсь к Елаго-Цехину. — Мне нужен транспорт и наборы первой помощи: хирургический инструмент, бинты, лекарства, средства для иммобилизации переломов.

Носилки опять-таки. Через пять минут санитарные автомобили со всем необходимым должны стоять во дворе. Прошу распорядиться!

— Понял, Валериан Витольдович!

Елаго-Цехин с необычным для его грузной фигуры проворством вскакивает и выбегает из зала заседаний.

— Николай Александрович! — обращаюсь к Вельяминову. — Потребуются медицинские сестры: по две-три на каждого врача. Где их взять столько, чтобы не собирать по госпиталям? На это нет времени.

— Есть такое место! — кивает тайный советник. — Неподалеку от Кремля располагаются женские сестринские курсы. Там же готовят фельдшериц. Распоряжусь прямо сейчас.

Встает и уходит.

— Отобранных главными хирургами врачей прошу подойти!

Меня окружают люди в мундирах. Надворные советники, есть коллежские асессоры, главные хирурги фронтов — статские советники. Не балует здешняя Россия военных врачей чинами. Главные хирурги, к слову, все здесь.

— Мы решили ехать, — сообщает Бурденко, видимо, заметив мое выражение лица. — Как самые опытные.

Вас, Николай Нилович, с радостью возьму: наверняка среди пострадавших будут люди с черепными травмами. Тут ваши золотые руки и талант нейрохирурга придутся к месту. А вот насчет остальных сомневаюсь. Однако переигрывать поздно.

— Выходим во двор, господа!

Спускаемся. Елаго-Цехин молодец. Из гаражей, чихая сизыми дымками, выезжают санитарные автомобили. Один, второй, третий… Санитары бегом тащат сумки с красными крестами, носилки, какие-то тюки, забрасывают это все в подъезжающие автомобили.

— Рассаживаемся, господа!

Пробегаю мимо машин и командую водителям гнать на максимальной скорости, используя на полную мощность клаксоны. Уличное движение в Москве еще тот геморрой: редкие автомобили соперничают за право проехать перекресток с конными повозками, и никто это не регулирует. Заскакиваю в кабину первого автомобиля.

— Трогай! В Кремль!

Под пиликанье клаксонов мчимся по улицам столицы. Ну, как мчимся? Скорость не свыше сорока километров в час — больше из этих попелацев не выжать. На булыжной мостовой неимоверно трясет — рессоры помогают слабо. Перед нами разбегаются пешеходы, принимают в сторону экипажи и повозки. Наблюдаю за этим, сжав зубы. Была ли Ольга во дворце в момент взрыва? Если находилась там, то попала ли под завал? Больно думать об этом. Кажется, похоронил в душе всякую надежду на любовь, а вот саднит…

Въезжаем на Красную площадь по Васильевскому спуску и, распугивая зевак, которых набежало много, влетаем в проезд Спасской башни. Замечаю растерянных караульных, нас никто не пытался остановить. Разгильдяи! Командую шоферу свернуть — и вот он, Кремлевский дворец! Выскакиваю из кабины. Твою мать! Дорогой я тешил себя надеждой, что разрушения невелики — дворец построен крепко, здание огромное. Чтобы развалить его, нужны тонны взрывчатки. Не знаю, сколько ее притащили террористы, но парадного входа во дворец больше нет, вместо него гора обломков. Треть здания превратилась в руины. Из стен торчат балки, обнажились комнаты верхних этажей, поверх обломков валяется мебель.

Все это густо присыпано пылью. Блядь, блядь! Надеяться, что кто-то уцелел в этом хаосе, глупо. Дворец построен из кирпича. В 90-е кавказские террористы взорвали в Москве два жилых дома — кирпичный и панельный. В последнем выживших жильцов оказалось много.

Панели складывались домиками, и в получившемся пространстве находили уцелевших.

Кирпичный дом превратился в слоеный пирог из обломков, панелей перекрытия с людьми между ними. Погибли практически все…

— Валериан Витольдович! — выводит меня из задумчивости Бурденко. — Что нам делать?

Распоряжайтесь!

Вокруг него сгрудились другие врачи, вопросительно смотрят на меня. Ну, да, притащил людей, а сам застыл соляным столпом. Спасибо вам, Николай Нилович, за то, что привели в чувство.

— Видите это здание? Это казармы гвардейского полка, охраняющего Кремль. Они не пострадали. Необходимо развернуть в его стенах полевой госпиталь. Подгоните к казармам автомобили, найдите солдат, чтобы разгрузить их. Часть их пришлите сюда с носилками. Я с Михаилом Александровичем остаюсь на сортировке. Распоряжайтесь, Николай Нилович, как сочтете нужным, не мне вас учить.

— Понял! — кивает Бурденко и поворачивается к врачам. — Слышали, коллеги? За мной!

Хорошо, что я его привез… Иду к руинам. Возле них толпа. Все стоят и глазеют, никто ничего не делает. Блядь! Замечаю в толпе мундиры с золотым шитьем. Начальство прибыло посмотреть. Никогда этого не понимал — визиты руководства на место катастрофы.

Случилась беда — отдай распоряжение профильным службам, они знают, что делать.

Высказать соболезнования пострадавшим можно и позже. А лететь сразу… Высокое начальство парализует инициативу спасателей, они начинают ждать указаний и теряют время. А про краш-синдром[37] здесь не знают…

Замечаю в стороне юношу в юнкерском мундире — застыл и не сводит взор с руин. Так, Михаил Александрович Романов, сын государыни. Быстро прибежал… Ну, да, военное училище, где он учится, расположено рядом. Иду к нему.

— Ваше императорское высочество?

Михаил поворачивается ко мне. В застывшем взоре непонимание: похоже, в шоке.

— Я лейб-хирург государыни Валериан Витольдович Довнар-Подляский. Вместе с военными врачами прибыл для оказания помощи пострадавшим.

— Да, да, — бормочет он. — Я знаю вас.

— Мне нужны сведения. Государыня там? — указываю на руины.

— Да, — кивает он, и лицо его кривится.

Не хватало еще, чтоб заплакал. Пацан совсем.

— Аее императорское высочество Ольга Александровна?

— Сестра уехала вчера с санитарным поездом.

С души словно камень свалился.

— Тогда, ваше императорское высочество, вы старший здесь из дома Романовых. Прошу взять на себя руководство спасательной операцией.

— Я не знаю что делать! — почти кричит он.

— Я знаю. Буду говорить, а вы распоряжайтесь. Приступать нужно немедленно — нет времени. Каждая потерянная минута — это чья-то жизнь.

— Вы спасете маму? — в его глазах мелькает безумная надежда.

— Если жива, то обязательно.

Лицо цесаревича приобретает осмысленное выражение.

— Что я должен делать?

— Для начала удалить отсюда всех посторонних. Вот их, — указываю на толпу. — Подчините себе командование кремлевских гвардейцев, поручите ему оцепить Кремль и никого не впускать, кроме спасателей. Нужны солдаты для разбора завалов, переноски раненых и погибших. Дальше я подскажу.

— Идем! — Михаил решительно кивает головой.

Быстро пришел в себя, это хорошо. Подходим к толпе.

— Господа, — объявляет цесаревич громко. — Как старший из присутствующих здесь Романовых, объявляю, что беру на себя руководство спасательной операцией. Для начала прошу удалиться всех, непричастных к ней.

— Как же это, Михаил Александрович? — возмущается бородатый тип в шитом золотом мундире. — Почему?

Михаил смотрит на меня.

— Вы представляете собой удобную мишень для террористов, — говорю громко. — Они могут затесаться в толпу и бросить бомбу. Нельзя, чтобы Россия лишилась в такой момент своих руководителей. Вы нужны Отчизне.

Льцщу, конечно, но я вам что угодно скажу, лишь бы слиняли…

— А как же его императорское высочество? — смотрит на меня тип.

— Одного человека легче защитить. К тому же в отсутствии толпы к нему непросто подобраться.

— Резонно, — кивает тип и поворачивается к остальным. — Уходим, господа! Положимся на волю Божью и таланты лейб-хирурга государыни.

В голосе — нескрываемый сарказм. Переживем! Толпа начинает редеть. Некоторые из обладателей мундиров, уходя, одаряют меня злыми взглядами. Нажил я врагов. Ну, и хрен с ними! Дальше фронта не пошлют. Через пару минут у завала остаются мы с цесаревичем, полковник в гвардейском мундире, трое офицеров и с десяток гвардейцев, Еще какой-то тип в штатском маячит неподалеку и смотрит на нас нагло. Похоже, не собирается уходить.

— Ваше императорское высочество! — подходит к цесаревичу полковник. — Командующий кремлевской гвардией, полковник Гринев Сергей Аполлонович. Жду ваших указаний!

— Это к нему, — цесаревич указывает на меня. — Я здесь формальный глава, работами руководит Валериан Витольдович. Выполняйте его распоряжения, как мои.

Молодец, цесаревич! То, что нужно. Полковник смотрит на меня хмуро — неохота гвардейцу переходить в подчинение какому-то лекаришке. Ничего, потерпит.

— Сергей Аполлонович, распорядитесь взять под охрану Кремль. Удалите с его территории всех посторонних лиц. Остаются только те, кто служит здесь, а также прибывшие для спасательных работ. Я привез врачей. Они сейчас разворачивают походные операционные в ваших казармах. Окажите им содействие.

— Ротмистров! — поворачивается полковник к стоящему рядом капитану. — Слышал? Взять роту и выполнять!

Офицер срывается с места и бежит.

— Необходимо немедленно вызвать в Кремль пожарных.

— Зачем? — удивляется полковник. — Ничего не горит.

— Пожарные умеют разбирать завалы. У них багры и топоры. Еще следует вызвать в помощь саперов. Но пожарные поспеют быстрее.

— Понял. Кириллов!

Второй офицер убегает.

— Нужны солдаты для разбора завалов, переноски раненых и погибших.

— Будут. Волховитин’..

— И последнее, Сергей Аполлонович! Удалите этого господина! — указываю на типа в штатском.

— Только посмейте! — набычивается тот. — Я член Государственного Совета, председатель военно-промышленного комитета Гучков. Никто не смеет запретить мне быть здесь. Тем более какой-то мальчишка.

— Здесь остаются участники спасательной операции. Будете разбирать завалы?

— Вотеще! — фыркает он. — Я промышленник, а не чернорабочий.

— Тогда — вон! Сергей Аполлонович, распорядитесь.

— Иванов, Степанов! Выбросьте его за ворота!

Похоже, полковник нашел, на ком сорвать недовольство. Два дюжих солдата (мелкие в гвардии не служат) берут Гучкова под руки. Тот пытается сопротивляться.

— Можете дать ему по шее! — даю совет.

Один из гвардейцев немедленно ему следует. Потащили болезного…

— Я этого так не оставлю! — кричит уволакиваемый Гучков. — Я вас уничтожу!

Маме своей грози… Прибегает Волховитин с ротой гвардейцев. Быстро управился! Так, непорядок.

= Сергей Аполлонович, необходимы перчатки. Люди руки о камни изорвут.

— У нас только парадные, — растерянно говорит полковник.

— Хоть какие! Не жалейте! Выдадут новые. Голыми руками много не наработаешь. И пусть несут носилки из тех, что мы привезли.

Полковник отдает команду, и отделение солдат бежит к казармам.

— Роту разбейте на два отряда. Один разбирает завал слева, второй справа. Прежде, чем начать, прислушайтесь: не стонет ли кто? Если услышите, направляйте людей к этому месту.

Каждые полчаса будем прерываться на пять минут тишины и слушать.

— Понял, — кивает полковник. — Волховитин, на вас левый отряд. Я командую правым.

Возвращаются солдаты с перчатками и носилками. Наконец-то приступили. Мелкие обломки летят в стороны. Тяжелые кантуют или откатывают. Внезапно один из гвардейцев бежит ко мне.

— Ваше высокородие! Там тело.

Устремляюсь следом и взбираюсь на завал. Из горы обломков выглядывает голова и плечо в мундире. Чина не разобрать — погон припорошен пылью. Пытаюсь прощупать пульс на шее. Сердце не бьется, кожа на ощупь ледяная. У покойников всегда так — из-за разницы температур.

— Мертв. Доставайте и уносите.

— Куда? — спрашивает позвавший меня гвардеец. На его погоне три лычки — старший унтер-офицер.

— Туда! — указываю на Успенский собор. — Кладите на паперти. Священники разберутся.

Покойника достают и уносят. Другие пошли. Мечемся с Михаилом по завалу. Он — слева, я — справа. К сожалению, я оказался прав: пока только мертвые. Мужчины, женщины, мне попалось двое детей: девочка и мальчик. Изломанные, изуродованные тела. Мальчику расплющило голову, девочке — ноги и грудь. Надеюсь, они умерли сразу. Все тела густо присыпаны известковой пылью, лиц не распознать. Работа — заклятому врагу не пожелаешь! Гвардейцы выглядят мрачно, да и мне хреново. Цесаревич бросается к каждому женскому трупу голыми руками пытается отереть пыль с мертвого лица.

Перемазался весь.

— Ваше императорское выслчество, — останавливаю его. — Не нужно так. Отдохните.

Найдем государыню — позовем.

— Как вы ее узнаете? — смотрит исподлобья.

— По Андреевской ленте.

В рабочие часы Мария Ш носит голубую ленту ордена Святого апостола Андрея Первозванного, тем самым подчеркивая, что находится на службе. Такая лента во дворце — только у нее. Взрыв произошел где-то около десяти часов утра, в это время императрица находится в своем кабинете, так что знак ордена при ней.

Михаил кивает и отходит в сторону. Садится на обломок стены и смотрит в землю. Похоже, потерял надежду увидеть мать живой. Как бы в депрессию не свалился — некогда мне с ним заниматься.

— Ваше высокородие! Кажись, живая.

Следом за солдатом взбираюсь на завал. На обломках кирпичных стен повис массивный шкаф. Под ним в щели видно запорошенное пылью женское лицо, губы шевелятся. Жива.

— Осторожно, братцы! Двое пусть приподнимут шкаф снизу, остальные разбирайте здесь.

Начали!

Солдаты работают как экскаваторы — обломки так и летят в стороны. Пыль стоит столбом.

Наконец, ДЮЖИЙ гвардеец осторожно вытаскивает женщину, и на руках сносит ее с завала.

Спускаюсь следом.

— Кудаее? — спрашивает гвардеец.

— На носилки клади.

Склоняюсь над пострадавшей. Она тихо стонет. Так… Голова в порядке, грудная клетка не повреждена, руки в ссадинах, но кости целы… Задираю подол платья. Ниже колен ноги — сплошное месиво. Стопроцентный ампутант. Как она от болевого шока не умерла?

— Санитарную сумку сюда! Живо!

Солдат подносит парусиновую сумку с красным крестом — их доставили вместе с носилками, наверняка Бурденко распорядился. Достаю коробку со шприцем. Скальпелем распарываю рукав платья изувеченной женщины, набираю в шприц морфий и ввожу в вену.

Встаю.

— Несите ее в казармы к врачам! Бережно!

Двое солдат поднимают носилки и уносят. Остальные смотрят на меня.

— Жить будет, — говорю им.

Лица озаряются улыбками. «Живую нашли} — весть облетает спасателей. Они начинают работать еще энергичней. Звук клаксона… К завалу подъезжает пожарный автомобиль. За ним — второй, третий… Из переднего выскакивает средних лет мужчина в мундире цвета морской волны, с узкими золотыми погонами в виде шнура и в бронзовой каске с гребнем на голове. Бежит к нам.

— Кто здесь старший?

— Он, — гвардейский полковник указывает на меня. — Лейб-хирург государыни Довнар-Подляский Валериан Витольдович.

— Я брандмайор Москвы Голощекин Игнат Антипович. Со мной команды из ближайших пожарных отделений. Что нам делать?

— Смените гвардейцев, — указываю на завал. — Работайте осторожно — под обломками попадаются живые. Каждые полчаса прерывайтесь и слушайте, стонут ли где.

— Понял, ваше высокородие! — прикладывает руку к шлему брандмайор. Поворачивается к высыпавшим из машин пожарным и начинает распоряжаться. Вооружившись баграми, те бегут к завалу. Уставшие гвардейцы идут к нам. Полковник командует построение. Смотрю на солдат. Запыленные лица, разорванные в клочья перчатки, кое-где — и мундиры, у многих с пальцев капает кровь. Полковник смотрит на меня.

— Спасибо, братцы! — прикладываю руку к фуражке.

— Рады стараться, ваше высокородие! — звучит негромко в ответ. Вымотались, гвардейцы.

— Ваше рвение не забудут, обещаю. Сегодня вы спасли живую душу. Пусть только одну, но вашим старанием расчищена дорога другим. Вижу, некоторые поранились. Пусть обратятся к врачам — им помогут. Господин полковник, — поворачиваюсь к Гриневу. — Могу ли просить вас, чтобы всем, задействованным на разборке, выдали по чарке водки.

— Распоряжусь, — кивает полковник.

Лица гвардейцев озаряют довольные улыбки.

— Отдыхайте. Дальше будут работать другие.

— Смирно! Направо! Шагом марш!

Гвардейцы уходят. Им навстречу течет стайка девушек в белых передниках с красными крестами на груди. На головах — белые косынки, через плечо у каждой — парусиновая сумка с тем же красным крестом. Возглавляет шествие немолодой мужчина в мундире титулярного советника и значком военного врача на груди. Иду навстречу.

— Титулярный советник Петрищев Николай Петрович, — представляется врач, — начальник курсов медицинских сестер. Привел лучших из них, как мне приказали.

— Очень хорошо, Николай Петрович! — жму ему руку. — Лейб-хируг государыни Довнар-Подляский Валериан Витольдович.

— Наслышан о вас, Валериан Витольдович! Давно мечтал познакомиться. Жаль, что при таких обстоятельствах довелось.

Киваю.

— Государыню нашли? — спрашивает он вполголоса.

— Нет еще. Вот что, Николай Петрович. Оставьте здесь одну сестру, остальных уводите в казармы. Там развернуты полевые операционные.

— Понял! — кивает он. — Кажется, знаю, кого вам оставить. Мадмуазель Полякова!

Из толпы медсестер выходит девушка. Лиза?

— Здравствуйте, Валериан Витольдович!

— Какими судьбами, Ли… Елизавета Давидовна?

— Учусь на хирургическую сестру.

— Лучшая ученица, — улыбается Петрищев. — Оставляю вас, господа! Мадмуазели, за мной!

Уводит сестер. Смотрю на Лизу. Она изменилась. Решительное выражение лица, взгляд уверенной в себе женщины.

— Будете при мне, Елизавета Давидовна. Морфий, шприц, йод, перевязочные средства с собой?

— Да! — кивает.

Хочу что-то сказать, но возникшую было мысль прогоняет крик от завала:

— Живого нашли!..

К полудню из обломков вытащили еще трех уцелевших. Один тяжелый, вряд ли выживет, остальные поломаны, но поправятся. Раненых унесли в казармы. Пожарных сменили прибывшие, наконец, саперы, под командой немолодого капитана в потертом мундире.

Быстро ставлю ему задачу. Кивает и начинает распоряжаться. Работа закипела. Установив разборные краны из привезенных с собою бревен (толковый у них командир, хотя выглядит пентюхом), саперы споро стаскивают с завала крупные обломки и мебель. Сразу видно профессионалов! И снова трупы, трупы… Мужчины, женщины, дети… В дворце жили не только члены императорской семьи: приезжали гости, нередко на прием к Марии шли семьями. Гребаные террористы! Уроды шизанутые! Какой идеей можно оправдать убийство невинных людей? Из-за этого в моем мире я ненавидел фанатиков всех мастей, теперь и здесь буду ненавидеть. Доберусь я до них! Зубами рвать буду!..

— Валериан Витольдович!

Оборачиваюсь — Бурденко. Рядом с ним служанка с подносом. На нем тарелки с бутербродами и стаканы с чаем.

— Перекусите, чем бог послал, а я пока подменю. Все равно заняться нечем. Раненых, которых принесли, мы уже прооперировали.

Золотой человек, Николай Нилович! Душевный! Зову Мишу. Вдвоем быстро расправляемся с бутербродами и чаем. Бурденко тем временем констатирует смерть двух жертв.

Наблюдаем за этим, не переставая жевать. Смертью врача не удивить и аппетит не испортить, она наша вечная спутница.

— Ваше высокородие! — от завала летит перемазанный унтер-сапер. — Государыню нашли.

Кажись, живая.

Роняю недопитый стакан на поднос.

— Показывай!

Бежим к завалу. Следом устремляются Бурденко с Михаилом и цесаревич. Решительно останавливаю их у границы обломков.

— Нельзя туда всем. От большой тяжести завал может поползти.

— Ая? — умоляюще смотрит цесаревич.

— Вам — особенно. Вы здесь старший и единственный из дома Романовых.

Смотрит недовольно. Плевать! Следом за унтером взбираюсь на самый верх завала.

Несколько саперов топчутся у засыпанного штукатуркой письменного стола. При виде меня расступаются. Присаживаюсь на корточки и заглядываю под столешницу. Между двумя тумбами, скорчившись, лежит женщина. Сквозь пыль на платье просматривается голубая лента. Ну, да, спасателям я про нее говорил. Женщина лежит на боку, затылком ко мне, лица не видно. Вытягиваю руку, отвожу растрепавшиеся волосы и осторожно трогаю щеку. Кожа теплая. В ответ на мое прикосновение — стон. Жива! Встаю.

— Так, братцы! С четырех сторон приподнимаем стол, один аккуратно достает женщину. Не дергать! У нее, похоже, защемлена нога, можно сделать худо.

— Понял, ваше высокородие! — говорит унтер и поворачивается к саперам: — Давай, братцы!

Отскакиваю, чтобы не мешать. Почему сам не лезу? Во-первых, у саперов получится лучше.

Во-вторых… Помните ссаженные до крови руки гвардейцев? Я хирург, мне пальцы нужны целые.

Саперы стонут от натуги — стол тяжелый, дубовый. Зато крепкий — это вам не мебель от Икеи, выдержал свалившиеся на него балки. Вон, они, сброшенные, в стороне лежат, на столешнице видны следы от их падения. Унтер ныряет между тумб и, пятясь, вытаскивает на руках драгоценную ношу. Ползет на коленках и локтях. Встает.

— За мной! Аккуратно.

Спускаемся вниз. Осторожно ставлю ноги на обломки. Не хватало оступиться и сломать ногу — здесь это как два пальца. Некоторые из обломков угрожающе шевелятся под подошвами ботинок. Наконец твердая почва. К нам бросается цесаревич.

— Мама!

— Отойдите, ваше императорское высочество! Сейчас не до чувств.

— Она жива?

= Да.

Пока. А там посмотрим… По моему знаку унтер укладывает Марию на носилки. Она стонет.

— Елизавета Давидовна!

Подскакивает Лиза.

— Морфий! Живо!

Скальпель распарывает рукав платья пострадавшей. Желтоватая жидкость из шприца уходит в вену. Молодец, девочка! И вправду лучшая. Государыня затихает. Начинаю осмотр.

Голова, грудь, руки… Все цело. Задираю подол. Нескромному взору открываются чулки и панталоны. Плевать. Левая нога в норме, а вот стопа правой неестественно вывернута.

Осторожно ощупываю голень. Перелом, как минимум в двух местах, со смещением. В остальном повезло тещеньке, кто-то за нее сильно молится. Даже если кончится ампутацией… Хм! А зачем? Зря, что ли хлопотал?

Оправляю подол, встаю и натыкаюсь на десятки взоров. Они словно пронзают. Саперы бросили работу и столпились возле нас.

— Государыня жива, братцы! И жить будет.

— Ур-ра! Ур-ра!..

Солдаты самозабвенно орут и бросают вверх фуражки. К моему удивлению к ним присоединяются и Миша с Бурденко. Только Лиза не кричит, но улыбкау нее на все лицо. Не знал, что тещеньку так любят.

— Продолжайте, господин капитан! — говорю командиру саперов, когда все смолкают. — Михаил, Елизавета Давидовна — вы со мной. Будете помогать при операции. Николай Нилович, подмените меня?

— Хорошо! — кивает Бурденко.

— Не знаете, где тут поблизости рентгеновский аппарат?

— Там! — он указывает на казармы. — Передвижной недавно привезли, Вельяминов прислал.

Ну, Николай Александрович, ну, умница! Расцелую…

— Ая? — подскакивает цесаревич. — Мне что делать?

— Отдайте приказ кому-нибудь из гвардии отправиться в мастерские Сиротина и привезти оттуда аппараты Илизарова — все, какие имеются, а также дрели со сверлами. Очень нужно.

Запомнили?

— Да! Сам поеду!

Цесаревич срывается с места.

— Захватите с собой гвардейцев! — кричу вслед. Цесаревич машет рукой: мол, услышал и скрывается за машинами.

Повинуясь моему знаку, унтер и еще один сапер поднимают носилки. Шагаю рядом, Михаил и Лиза — следом. Саперы идут легко — ноша не тяжелая.

— Как зовут тебя, братец? — спрашиваю унтера.

— Унтер-офицер Прохоров, ваше высокородие.

— Считай, что уже офицер, — говорю. — На руках государыню из завала вынес. Станешь благородием.

— Ячто… — смущается Прохоров. — Не заради этого… Христианская душа, как не помочь?

— Одно другому не мешает.

Настроение у меня пробило потолок. Хотя впереди работа — долгая и тяжелая, но на душе птички поют. У нас получилось! Иес! Хрен вам, гады, а не смерть императрицы! А до вас мы доберемся. Обещаю…

Глава 14

В лицо бьет свет. Он проникает сквозь закрытые веки, заполняя их розовым сиянием.

Недовольно отворачиваю лицо и открываю глаза. Надо мной беленый известкой арочный потолок. С него свисает на сером шнуре лампочка в черном патроне. Но она не горит — свет льется из окна. Утро…

Сажусь и осматриваюсь. Просторная комната, похоже, что учебный класс. Столы и стулья сдвинуты к противоположной стене. В освободившееся пространство втиснуты три железные койки. На одной сижу я, на соседней сладко посапывает Миша, третья пустует, хотя постель смята. Спали мы не, раздеваясь, только скинули кители и ботинки. Место для ночевки нам отвели гвардейцы. Я сказал, что будем дежурить у постели императрицы по очереди, вот они расстарались. Импровизированная палата, в которой лежит Мария, за соседней стеной.

Намучались мы с ней. В последний раз я ставил аппарат Илизарова лет пять назад, и, ясное дело, навыки утратил. Делал, как в первый раз. К тому же сверлить кости ручной дрелью…

Но сделал. Напоследок обильно обработал свечением опухшую ногу императрицы. Это выдоило из меня оставшиеся силы — денек выдался нелегким…

Императрицу на носилках перенесли в специально оборудованную по моему указанию палату в казарме. Здесь она будет под охраной. Кто их знает, террористов? Могут попробовать довершить начатое.

В коридоре ко мне метнулся цесаревич — ждал окончания операции под дверью.

— Как мама?

— Все хорошо, ваше императорское высочество, — сказал я, — операция прошла успешно.

Сейчас отнесем ее в палату, а там будем дежурить по очереди: я, Михаил Александрович и Елизавета Давидовна.

— Амне можно?

— Если не станете шуметь.

— Спасибо, Валериан Витольдович! — он потряс мне руку. — Я этого не забуду! Вот увидите!

Я в ответ кивнул. Плевать мне было в тот миг на все обещания. Переложив государыню на кровать и оставив возле нее Лизу с цесаревичем, мы с Михаилом вышли в коридор.

Хотелось поскорее добраться до какого-нибудь топчана и бросить на него усталые кости.

Думаете, получилось? Не тут-то было! Меня тут же перехватил Бурденко, как-то узнавший об окончании операции.

— Как прошло, Валериан Витольдович? — спросил тревожно.

— Внорме, — буркнул я недовольно. — Жить будет, ходить — тоже.

— Надо всем сообщить. Ждут-с!

Он ухватил меня за рукав и потащил за собой. Мы поднялись по лестнице, прошагали коридорами и вошли в роскошную, высокую дверь. Там у меня зарябило в глазах от обилия золотого шитья и блеска орденов. Кабинет командира гвардейского полка, куда притащил меня Бурденко, был полон мундирами начальства. Среди генеральских эполет терялись серебряные погоны военных врачей — тех, которые приехали со мной. К ним добавились Вельяминов и Елаго-Цехин, и вот все сейчас смотрели на меня. Я откашлялся.

— Операция прошла успешно, господа! Государыня спит, ее жизни ничего не угрожает.

Толпа радостно загомонила. Сановники и врачи окружили меня и стали жать руку. Едва не оторвали. То ли старались выказать благодарность, то ли отметиться перед тем, кто спас жизнь императрицы. Хотя она выжила бы и без меня.

— Господа! — внезапно сказал важный тип с бородой, одетый в расшитый золотом мундир. Я узнал премьер-министра. — Нужно объявить весть народу. Думаю поручить это Валериану Витольдовичу. Он лейб-хирург государыни, оперировал ее, ему, как говорится, и карты в руки. Как думаете?

— Правильно, ваше высокопревосходительство! — загомонили вокруг.

Мою робкую попытку возразить не заметили. Мы вышли из кабинета, затем — из казарм, и толпой повалили к Спасской башне. Туннель проезда — и вот мы на Красной площади. На миг мне поплохело. Всю площадь — от края до края, заполняла толпа, она бурлила и гомонила. С нашим появлением гомон стал стихать. Через пару минут над площадью повисла зловещая тишина.

— Сюда, Валериан Витольдович! — указал премьер-министр на стоявший у въезда броневик (когда успели пригнать?). — Не то не увидят.

Ну, да, Мавзолея здесь нет. Есть лобное место с памятником Минину и Пожарскому — они здесь тоже отметились, но к нему сейчас не пробиться. Подскочившие солдаты помогли мне взобраться на плоский верх башни. Я встал как Ленин на памятнике у Финляндского вокзала в Петербурге, осталось только протянуть руку вперед и произнести: «Товагищи!..»

— Держите, ваше высокородие! — солдат подал мне жестяной рупор. Я взял, приложил малый раструб ко рту, повернулся к площади и ощутил на себе тысячи взглядов. По спине пробежал пот. Ну, не трибун я, не умею выступать перед толпой — случая не было. Я врач, а не политик. Как мне к ним обратиться? Господа? Судя по одежде стоявших в первых рядах, господами тут не пахнет. Мещане, мастеровой люд, хотя кое-где видны котелки и цилиндры.

Товарищи? Не поймут. Граждане? Не принято…

— Слушайте меня, люди! Я лейб-хирург императорского двора Довнар-Подляский. Сегодня утром злодеями был взорван Кремлевский дворец. Погибли десятки людей, в том числе женщины и дети. Но главной своей цели злодеи не добились. Они метили в государыню, а она уцелела, хотя была ранена. Несколько минут назад завершилась операция. Заверяю вас, как врач, государыня будет жить…

«И вернется к управлению страной», — хотел добавить я, но не успел. Толпа радостно заревела, вверх полетели картузы, кепки, котелки и шляпы. Люди кричали и обнимались. Я стоял на броневике и растеряно смотрел на это безумие. Мне, человеку из другого мира, трудно понять, что значит для этих людей монарх. Представьте, что в той, оставленной мной России, занедужил президент. Собралась бы на Красной площади толпа? Ждала бы известий? Сомневаюсь…

С колокольни Ивана Великого ударил и рассыпался веселым перезвоном благовест. Быстро церковники подсуетились! Звон плыл над Кремлем, Красной площадью, всей Москвой, и он красноречивее любых слов говорил о радостной вести. Некоторое время толпа на площади слушала его, истово крестясь, а затем стала потихоньку растекаться по улицам. Пошел ия…

Пора… Я встал и обулся. Ботинки мои кто-то надраил до блеска, вчера они были изгвазданы в известке по самое не могу. Мундир тоже почистили, а вот на брюках следы известки остались. Я оттряхнул их ладонью. На столе обнаружился таз, кувшин с водой, кусок мыла и простое солдатское полотенце. Я умылся. Руки ощутили щетину на лице. Побриться не мешало, но бритвенными принадлежностями гостеприимные хозяева не озаботились.

Поискал глазами зеркало — тоже нет. Пригладил волосы влажной ладонью, надел мундир и вышел в коридор. Надо навестить пациентку.

У дверей в палату императрицы стоял караул из гвардейцев. Штыки примкнуты к винтовкам, вид суровый, но меня не остановили. Я толкнул дверь и вошел. Оп-па! А где Лиза? У кровати императрицы на придвинутых стульях сидели цесаревич Михаил и… Ольга.

Успела, значит, вернуться. Государыня не спит, похоже, воссоединившаяся семья активно общалась, и мое появление прервало этот процесс.

— Здравствуйте, государыня, и вы, ваши императорские высочества! Извините за беспокойство, но мне нужно осмотреть пациентку.

>= Горецкий уже смотрел, — недовольно сказала императрица.

Прибыл, значит. Вчера мне сказали, что лейб-медик в отъезде — отправился в имение по делам. Наверняка вызвали телеграммой.

— Извините, государыня, но оперировал вас я, а не Афанасий Петрович. Мне нужно видеть результат.

— Хорошо, — неохотно кивнула императрица. — Миша, уступи стул Валериану Витольдовичу.

Цесаревич вскочил и придвинул мне стул. Хороший мальчик, будет из него толк. Вчера мигом притащил аппараты Илизарова, мы даже пациентку к операции подготовить не успели.

Беру государыню за запястье и смотрю на циферблат часов. Пульс нормальный, наполнение хорошее.

— Покажите язык! Скажите «а»!

Норма. Прикладываю ладонь ко лбу Марии. Градусника у меня нет, как и слуховой трубки, но обойдемся. Так, температура слегка повышена, но в пределах субфебрильной[38]. После операции это нормально, сбивать не нужно. Пациентка чувствует себя бодро, это по ней видно. А что с ногой?

Откидываю край одеяла, задираю подол шелковой рубахи (успели переодеть) и разглядываю пострадавшую ногу. Хм! Мастерство не пропьешь. Аппарат Илизарова встал, как родной. Цианоза[39] и отека тканей не наблюдается — не зря вчера светил руками. Нога выглядит, как спустя неделю после операции.

— Горецкий удивлялся железу, в которое вы заковали мою ногу, — сердито говорит Мария. — Интересно, зачем? Почему не гипсовая повязка?

Сейчас узнаешь…

— Дайте мне ваши руки, государыня!

Поколебавшись, Мария протягивает их. Помогаю ей сесть, встаю и тяну дальше.

— Что вы делаете? Мне нельзя вставать! Нога сломана.

— Если доктор говорит «можно», надлежит слушаться.

Подскакивает Михаил и помогает поднять мать. Она морщится, но стоит.

— Больно?

— Терпеть можно, — кивает она.

— А теперь сделайте несколько шагов. Не бойтесь. Мы с Михаилом Александровичем будем страховать.

Поддерживаемая с двух сторон, императрица неуверенно шагает вперед. Доводим ее до стены, разворачиваем и ведем обратно. Хватит на сегодня. Помогаю Марии лечь и накрываю одеялом.

— Теперь ясно, для чего понадобилось железо, государыня? Оно взяло на себя нагрузку на сломанную кость. Вы можете вставать и ходить, а спустя несколько дней, если будет такое желание, вести обычную жизнь. Когда кости срастутся, я сниму аппарат. К слову, вы первый пациент в России, на котором его применили. И не только в России: аналогов нет нигде в мире.

_ Умеете вы удивлять, Валериан Витольдович! — крутит головой императрица. — Не только в медицинских делах. Сын рассказал, как вы вчера распоряжались. Мне теперь придется о многом думать, и многое переустроить.

Думайте! Это полезно. Но, блин, даже спасибо не сказала! Нет, Романовы неисправимы — как здесь, так и в моем мире.

— Кстати! — верчу головой. — Здесь должна находиться медицинская сестра. Где она?

— Я выгнала! — фыркает Ольга. — Нечего этой жидовке тут делать!

Вот, значит, как? Чувствую, как внутри меня начинает клокотать. Да, что ж это такое? Тут ночь не спал, наблюдая пациентку, пришел ее проведать, а тебе в харю селедочной головой тычут…

— Почему вы так поступили, ваше императорское высочество?

Из последних сил стараюсь быть вежливым.

— В моем поезде — отличные сестры, они будут ухаживать за мамой. Зачем ты эту иудейку притащил?

Как же хочется материться’..

— Объясню, ваше императорское высочество. Вчера на вашу мать совершили покушение.

Сделал это человек или несколько людей, вхожих во дворец. Без них точно не обошлось. В такой ситуации помимо спасения жизни императрицы, требовалось обеспечить ее безопасность — окружить надежными людьми, которых я знаю, и которым доверяю.

Таковых нашлось двое: Елизавета Давидовна Полякова и Михаил Александрович Зильберман. Последний, кстати, тоже еврей. Мы втроем оперировали вашу мать, а затем по очереди дежурили возле ее постели. Результат вы видите. И что же? В благодарность Полякову выгнали из Кремля как шелудивую дворняг). Я этого не понимаю, и принять не мог). А раз так, то теперь, когда жизни государыни ничего не угрожает, считаю свой долг перед ней исполненным. Аппарат снимет Горецкий, я скажу ему как. Ваше императорское величество! — поворачиваюсь к императрице. — Прошу принять мою отставку и направить на фронт. Могу возглавить медсанбат, или трудиться обычным хирургом. Там не так комфортно, как в Москве, зато никто не смеет мне указывать, кого брать себе в помощники.

Несколько секунд бодаемся с императрицей взглядами. Затем она переводит взор на детей.

— Дочь, выйди! — бросает резко. — И ты, Михаил!

Ольга хочет что-то сказать, но не решается и выходит. Следом устремляется цесаревич.

Стук закрывающейся двери…

— Присаживайтесь, господин Иванов! Нам нужно поговорить.

Подчиняюсь. Некоторое время она молчит.

— Не обязана, но объясню, — наконец произносит императрица. — Вчера погибло много людей. Министр двора, многие придворные, близкие мне люди, в том числе мой секретарь.

Даже не представляю, кем его заменить. Я обсуждала это с детьми, как вдруг явились вы.

Этим и объясняется неласковый прием. Мы все на нервах. Но, знайте: еще никто не упрекал русскую императрицу в неблагодарности. Решение насчет вас мною принято. Так вот: Довнар-Подляского больше нет, он скончался вчера.

Смотрю на нее, не понимая.

— Во-первых, это не ваша истинная фамилия, во-вторых, настоящий Довнар-Подляский был изрядным подлецом. Незачем продолжать этот поганый род, пусть исчезнет навсегда.

Отныне вы князь Мещерский. Этот славная фамилия угасла, вот вы и продолжите. К титулу прилагается поместье во Владимирской губернии: леса, поля, реки — всего свыше десяти тысяч десятин. У Мещерского непременно должно быть соответствующее его рангу имение.

— Я ничего не смыслю в сельском хозяйстве, государыня!

— А вам и не нужно. Наймете управляющего. Кстати, в имении он есть, и о нем хорошо отзываются. Понравится — оставите. Доход поместье дает достойный. Теперь о ваших помощниках. Нельзя позволить, чтобы русскую императрицу спасли от смерти два еврея и поляк. С Довнар-Подляским мы разобрались, Зильберман тоже исчезнет. Вместо него появится барон Засс. Этот род прекратился в прошлом веке, не мешало возродить. Достоин ваш товарищ титула барона?

— Несомненно, государыня! Михаил Александрович — талантливый хирург. Знаю его по фронту. Зарекомендовал себя отважным человеком.

— А, говорят, евреи трусливы. Что ж… Если рекомендуете, пусть будет так. Откуда он родом?

— Из местечка в Могилевской губернии.

— Подыщем ему имение там. Не такое большое, как у вас, но достойное барона.

— А можно вместо имения дом в Москве?

— У вашего товарища есть средства, чтобы его содержать?

М-да… Не подумал.

— К сожалению, он беден. Живет на жалованье, содержит на него мать и младших сестер.

— Имение даст доход, на который можно снять приличную квартиру или дом в Москве. Его семье не придется нуждаться. Теперь о Поляковой. Она замужем?

— Нет.

— Тогда фамилию даровать не буду, в этом нет смысла, все равно выйдет замуж и поменяет.

В благодарность за участие в спасении императрицы жалую ей кавалерский крест ордена Святой Софии. Им награждают благородных дам, поэтому предварительно Полякова получит потомственное дворянство. Вас с бароном тоже наградят. Князю Мещерскому жалую орден Святого Георгия третьей степени, барону — четвертой. Думаю, Георгиевская Дума поддержит представление. Одновременно жалую вам новый чин. С этой минуты вы действительный статский советник. Какой чин у Зильбермана?

— Надворный советник.

— Отныне статский. Соответствующие указы будут к вечеру, но погоны можете заменить уже сейчас. Довольны?

— Благодарю, государыня. Могу спросить?

— Да.

— Отчего вы так щедры? Ведь, не любите меня.

— Не совсем так. Я вас опасалась. Вы пришли из мира, где чернь свергла и убила монарха, не пощадив при этом его семью. Вольно или невольно вы оказались носителем тех идей и могли заразить ими окружающих. Вы вели себя дерзко, не выказывали почтения к тем, кто выше вас по положению, поэтому у меня были причины не доверять вам. Но я ошиблась. Вы единственный, кто вчера не потерял голову, и сумел организовать спасение пострадавших, при этом не боясь завести себе могущественных врагов. Сын мне все рассказал. Гучков, которого выбросили из Кремля по вашему приказу, к слову, чрезвычайно злопамятен.

Опасайтесь его! А еще вы сумели отринуть личные соображения. Моя смерть была выгодна вам — исчезало препятствие для брака с Ольгой. Однако вы встали выше этого. Кстати, почему?

Я, наверное, удивлю вас, государыня, но меня учили первым делом спасать людей, а не думать, что они собой представляют.

— Ивы не прикидывали расклад?

— Прикидывал. Смена монарха в воюющей стране чревата катастрофой. Наследница слишком молода и неопытна. Ее восшествие на престол могло привести к смуте, как это произошло после смерти вашего отца. Иностранные государства непременно стали бы принуждать молодую государыню заключить мир. Уступи она, и общество забурлило бы.

Могла случиться революция, а я хорошо помню, чего она стоила России в моем времени.

— Да, — сказала Мария, помолчав. — Вы изменились, князь. Мундир лейб-хирурга стал тесноват вам, но пока носите. А я подумаю, как вас лучше использовать. Можете быть свободны.

— Государыня!

— Что еще?

— В спасении людей из-под завалов принимало участие много людей. Военные врачи, медицинские сестры из курсисток, гвардейцы, пожарные, саперы. Мне неловко, что отметили только нас.

— Не волнуйтесь, никого не забуду. Раз уж завели разговор, то составьте список причастных врачей и сестер и подайте его в канцелярию. Военными и пожарными займется Михаил, он все видел. Как он себя показал?

— Блестяще, государыня! Руководил, отдавал приказы.

— По вашей подсказке, — усмехнулась Мария, но я понял, что она довольна похвалой сыну. — Что касается врачей, то они получат повышение в чине или ордена — по их выбору.

Курсистки… Среди них есть дворянки?

— Сомневаюсь, государыня.

Теперь станут. Если попадется дворянка, отметьте это в списке. Я подумаю, как ее наградить. А сейчас оставьте меня и позовите детей.

Я поклонился. В коридоре передал пожелание императрицы брату и сестре и, получив сердитый взгляд Ольги, направился искать Горецкого. Обнаружив, дал рекомендации по уходу за пациенткой. Афанасий Петрович внимательно выслушал и пообещал, что исполнит.

Выглядел он виноватым. Понятно. С государыней беда, а он в отъезде. Хорошо, что его не было. Мог попасть под завал (в памяти всплыли образы изуродованных тел), или влезть в руководство операцией. Второе непременно. Горецкий старше меня чином и должностью, так что попытался бы. А я бы послал…

Попрощавшись с Горецким, я вернулся в класс. Миша спал, подложив ладонь под щеку. Я подумал и потряс его за плечо.

— Вставай, барон! Нас ждут великие дела.

— А? Что? — Миша вскочил, и очумело завертел головой. — Это ты? Где барон?

— Вот! — я ткнул его пальцем в грудь. — Приветствую вас, барон Засс! (Блин, даже в рифму получилось).

— Не шути так! — обиженно сказал Миша.

— Какие шутки?! — я принял торжественный вид. — Рад сообщить вам, Михаил Александрович, что отныне вы не какой-то там Зильберман из занюханного местечка, а барон Засс и статский советник, кавалер ордена Святого Георгия четвертой степени.

Вдобавок государыня жалует вам имение в Могилевской губернии, приличествующее новому титулу. Что скажешь?

— Охренеть! — выдохнул Миша.

Я захохотал.

— И что теперь? — растерянно спросил Миша.

— Для начала предлагаю поехать ко мне домой. Состояние государыни опасений не вызывает и за ней есть кому присмотреть. Приведем себя в порядок, попьем чаю с булками. У меня, кстати, найдется запасная пара погон статского советника. После чего отправимся в госпиталь и обрадуем коллег, которые нам помогали. Они получат повышение в чине или ордена — по их выбору.

— АЛиза? — спросил Миша и густо покраснел.

Я посмотрел на него в упор. Миша стушевался и опустил очи долу. М-да. Похоже, пока я спал, кто-то не терял времени. Для него она уже Лиза… Хотя почему бы и нет? Неплохая пара выйдет: хирург и операционная сестра. Общие интересы, национальная гармония опять-таки…

— Елизавете Давидовне пожаловано наследное дворянство и орден Святой Софии.

— Надо съездить к ней и поздравить! — загорелся Миша.

Ну, да, отличный повод встретиться.

— Сделаем это вечером. Не забудь, что идет конференция, на которой мы должны присутствовать. Мне еще выступать.

Миша неохотно кивнул, и мы стали претворять планы в жизнь. Дома привели в порядок свои заросшие физиономии, попили чаю. Я лично прицепил к мундиру друга погоны статского советника. Пока Миша разглядывал себя в зеркале, заменил и свои — тишком послал за ними Никодима в лавку, где торгуют такими принадлежностями, и он принес.

Налюбовавшись на себя, Миша повернулся и застыл.

— Валериан… Ваше превосходительство!

— Его сиятельство князь Мещерский, — хмыкнул я. — Кавалер ордена Святого Георгия третьей степени, владелец имения в десять тысяч десятин во Владимирской губернии.

Некоторые, не будем указывать пальцем, даже не поинтересовались, как государыня наградила друга.

— Извини! — отчаянно покраснел Миша. — У меня после этого дежурства и последующих событий голова плохо соображает.

Знаем мы, от чего она у тебя не соображает. Вернее, от кого…

В госпитале я первым делом решил навестить Елаго-Цехина. Во-первых, не хотелось врываться в зал посреди доклада. Во-вторых, разведаем обстановку: что тут и как. В том, что Порфирий Свиридович у себя, я не сомневался. У начальника госпиталя слишком много дел, чтобы с утра до вечера торчать на конференции. Так и оказалось. В приемной адъютант Елаго-Цехина сообщил, что начальник в кабинете и предложил заходить без доклада.

— Порфирий Свиридович так велел, — объяснил свое поведение. — Буде появитесь — к нему без промедления. Поздравляю с новым чином, ваше превосходительство.

— Спасибо! — ответил я и потянул на себя дверь.

При виде нас с Мишей Елаго-Цехин встал из-за стола.

— Валериан Витольдович! — он раскинул руки и пошел навстречу. Облапил, прижал к объемистому животу и трижды расцеловал. — Еще раз примите мою благодарность за спасение государыни. Ба! — отступил он шаг. — Действительный статский советник! Как я понимаю, государыня чувствует себя настолько здоровой, что не преминула наградить?

— Именно так. А еще я больше не Довнар-Подляский.

— А кто? — удивился он.

— Князь Мещерский. Владелец имения в десять тысяч десятин во Владимирской губернии. А это мой друг, Михаил Александрович, еще вчера скромный командир медсанбата. С сегодняшнего дня — статский советник и барон Засс.

— Поздравляю! — Елаго-Цехин пожал нам руки. — Сколько вам лет, господа?

— Мне — 24, Михаилу — 27.

— И вот вы уже генерал, а Михаил Александрович в шаге от этого чина. Не буду скрывать: завидую. Я получил генеральский чин в пятьдесят после тридцати лет беспорочной службы.

Кем вы были в начале войны, Валериан Витольдович?

= Вольноопределяющимся Могилевского полка, затем — зауряд-врачом.

— Ошеломительная карьера! И ведь ничего не скажешь: заслужили! Ваш вклад в развитие отечественной медицины невозможно переоценить…

Льстит, Порфирий Свиридович, но слушать приятно. В своем мире я и в грош не ставил дворянство, а князей и графьев считал паразитами. Не велик труд родиться с золотой ложкой во рту, или получить титул, отираясь при дворе. А вот заслужить потом и кровью…

Тот же Елаго-Цехин трижды ранен на фронтах, да и мне прилетело…

— Вчера вы совершили подвиг, — продолжает Порфирий Свиридович. — Не скромничайте, Валериан Витольдович, именно так. Мне коллеги рассказали.

Пора прекращать это славословие — Кстати о коллегах, — перебиваю его. — Государыня повелела составить список врачей, спасавших погребенных под завалом. Каждый будут повышен в чине или награжден орденом — по их выбору.

— Гм! — в глазах Елаго-Цехина загорается интерес. — А позвольте полюбопытствовать, Валериан Витольдович, не найдется ли в том списке местечко для меня? Я, конечно, не оперировал, но, вроде, причастен.

Едва сдерживаю улыбку. Генералы во всех мирах одинаковы. Если есть возможность примазаться к успеху, то обязательно сделают. С другой стороны Порфирий Свиридович реально помогал. Это не как в моем мире — награждение непричастных. Решать все равно государыне.

— Непременно найдется, Порфирий Свиридович! Если 6 не ваша своевременная помощь, нам бы многое не удалось. Полагаю, что следует включить в список и Николая Александровича Вельяминова.

— Согласен. Так и поступим. О списке не беспокойтесь: поручу составить его адъютанту. Он опросит причастных, узнает их пожелания и распишет свершения.

Даже можно не гадать, кто там будет самым заслуженным…

— А сейчас, господа, идемте к участникам конференции. Вы не представляете, как вас ждут!

Генерал не соврал. При нашем появлении все встали и разразились овацией. Хлопали минут пять. Вначале нам, затем сообщению о награждении работавших в Кремле врачей. Все причастные немедленно отправились в приемную начальника госпиталя диктовать адъютанту свои пожелания. Их проводили завистливыми взглядами. Меня заставили рассказать об операции. Применение аппарата Илизарова вызвало жгучий интерес.

Пришлось пообещать, что непременно продемонстрирую его и проведу показательную операцию в госпитале. К слову, отличный случай ввести его в практику. Стоит пациентам узнать, что его ставили самой царице…

Лекцию о методах борьбы с отравлениями боевыми газами удалось прочитать только после обеда — завтрака по-местному. Я ответил на многочисленные вопросы, пообещал снабдить каждого брошюрой, где все расписано, и откланялся, забрав Мишу и список представленных к награждению. Как и ожидалось, все, кроме Вельяминова, который отказался от включения своей кандидатуры в список, выбрали повышение в чине. Врачи — практичный народ. Орден — это, конечно, хорошо, но новый чин несет прибавку к жалованью. Я их понимаю. Сам бы некогда обменял бы два своих «мужика»[40] на такое же количество дополнительных звездочек на погонах. Полковнику на пенсии живется сытнее, чем майору.

Из госпиталя мы заехали на курсы хирургических сестер. Там знакомый мне титулярный советник Петрищев споро составил список участвовавших в спасательной операции девушек. Как и предполагал, дворянок среди них не оказалось. Я не стал спрашивать, как отличились включенные в список курсистки. Пришли, не отказались — этого довольно.

Невелика, на мой взгляд, награда — дворянство, но медицинской сестре не помешает.

Теперь любой начальник поостережется орать на нее. За оскорбление дворянской чести могут и под суд отдать. Не будет какая-нибудь разжиревшая купчиха гнуть пальцы перед бедной медсестрой, поскольку та вправе заставить ее поклониться. В любом собрании дворянка сядет выше купчихи, пусть даже та бриллиантами осыпана. Я пробежал глазами список и вычеркнул из него Полякову.

— Ее уже наградили, — объяснил Петрищеву. — Вместо нее впишите себя.

— Как можно? — застеснялся титулярный советник. — Я, можно сказать, ничего не сделал.

Вот есть же люди! Генерал не стеснялся…

— Это государыне решать, Николай Петрович! — сказал я. — Мне велели составить список причастных, а вы там были. Чего желаете: орден или чин?

— Чин лучше, — сказал он, смутившись. — А то, знаете, семья, дети, жалованья постоянно не хватает.

— Пишите чин! — кивнул я…

Канцелярия государыни располагалась в Грановитой палате. Она деятельно работала: стучали пишущие машинки, носились посыльные, столоначальники принимали посетителей.

Я нашел кабинет нужного, и меня провели к нему без очереди. Вручил незнакомому статскому советнику списки, объяснил, что это и зачем. Он кивнул, пробежал глазами текст и сложил листки в папку.

— Кстати, — сказал, доставая из ящика стола другую. — Рад сообщить, что государыней подписан указ о даровании вам титула князя Мещерского и производстве в чин действительного статского советника.

Быстроу них! Тещенька держит слово.

— А в отношении бывшего надворного советника Зильбермана? — поинтересовался я.

— Есть! — кивнул чиновник. — О даровании ему титула барона и производстве в чин статского советника. Он с вами?

— В приемной дожидается.

— Могу вручить. Или желаете из рук государыни? Тогда придется подождать ее выздоровления.

— Давайте вы, — решил я. — С государыней мы виделись. В отношении Поляковой Елизаветы Давидовны указ подписан?

— Да, но вручать будет другое лицо, — чиновник улыбнулся. — Зовите своего товарища!..

Из кабинета начальника мы вышли с папками в руках. В приемной Михаил открыл свою и внимательно прочитал текст грамоты.

— Только сейчас поверил, — сказал, закрывая. — Голова кругом!

— Предлагаю привести ее в чувство бокалом рома или коньяка, — предложил я.

— Идет! — оживился Миша.

— Знаю дом, где нам непременно нальют.

— Это где!

— У мадмуазель Поляковой.

— Яне знаю ее адреса, — погрустнел Миша.

— Вот! — я достал из кармана листок.

— Откуда? — изумился друг.

— От Петрищева. Зря, что ли я его в список внес? Заглянем в цветочный магазин, купим букет и навестим. Согласен?

— Да, — закивал Миша, — но с одним условием: за цветы плачу я.

— Воля ваша, господин барон! — сказал я, мы засмеялись.

Глава 15

Выйдя из Кремля, Лиза поймала извозчика, и назвала ему адрес дяди. Ехать на курсы не было настроения. За плечами бессонная ночь, к тому же душила обида. Эта сучка, царевна, прилетев утром, прогнала ее, как дворнягу, при этом смотрела, как на вошь. Чем она провинилась? Тем, что Валериан выбрал ее, и она деятельно помогала: подавала инструменты, придерживала странные металлические кольца, к которым он прикручивал спицы, продетые в отверстия, просверленные в кости, мазала раны йодом и делала все остальное, что надлежит операционной сестре. Ее, к слову, жутко заинтересовала эта металлическая конструкция, и Валериан пообещал, что непременно расскажет, для чего это придумано. А потом они по очереди дежурили у постели государыни. Та спала, правда, утром пробудилась от боли, и Лиза ввела ей морфий. Все было хорошо, пока не явилась эта сучка…

— Чтоб ты сдохла! — не сдержавшись, сказала Лиза.

— Барыня? — повернулся к ней извозчик.

— На дорогу смотри! — осекла его Лиза. — Тебя не касается.

Извозчик послушно отвернулся. Странная пассажирка попалась. Одета, как сестра милосердия, а ведет себя, как барыня: кричит, ругается. Даи бог с ней, лишь бы заплатила…

На пороге дома Лизу встретили встревоженные дядя с тетей.

— Тебя не было всю ночь! — запричитала тетя. — Не знали, что и думать. Глаз не сомкнули…

— Хоть бы уведомила, — поддержал ее дядя. — Нельзя так, племянница!

— Простите, — повинилась Лиза. — Не до того было. Нас сняли с занятий и отправили в Кремль — помогать раненым. Вы, ведь, слышали о взрыве во дворце?

— Вся Москва гудит, — подтвердил дядя. — Чего только не говорят! Но почему вас? В Москве нет других сестер?

— Не знаю, — пожала плечами Лиза. — Возможно, мы были ближе.

— И что вы делали? — поинтересовалась тетя.

— Кто что. Я помогала при операции. Государыню вытащили из-под обломков со сломанной ногой, И мы фиксировали ей кость специальным аппаратом.

— Саму государыню! — ахнула тетя. — Как тебя к ней допустили?

— Валериан позвал, — сказала Лиза. — Он там всем руководил, вот и распорядился.

— Почему тебя? — заинтересовался дядя.

— Потому, что мы ранее работали вместе. Дядя, тетя, — попросила Лиза умоляющим голосом, — я ночь не спала. Сначала операция, потом сидела у постели государыни. Глаза закрываются.

— Прости, девочка! — дядя обнял ее и погладил по голове. — Просто мы с Хаей переживали, а тут приходишь ты и рассказываешь удивительные вещи. Иди, отдыхай! Глаша! — позвал он горничную. — Проводи барышню в спальню и помоги ей раздеться.

Проводив племянницу взглядом, он повернулся к жене.

— Ну? Что скажешь, Хая?

— Что, что? — ворчливо ответила та. — Девочка ночь не спала. Думаю, ее даже не покормили.

— Ничего ты не поняла, — вздохнул Натан. — Племянница помогала оперировать государыню, а потом ночь провела возле ее постели. Я помню, как кто-то убеждал меня, что Лизе не стоит учиться медицине. Если б мы этого кого-то послушали, то племянница никогда не получила бы возможности оказать услугу самой императрице. Теперь ее ждет блестящее будущее.

— Какое? — заинтересовалась жена.

— Трудно сказать, — развел руками Натан, — но этого не забудут. Возможно, пожалуют в дворянки.

— Девчонку, да еще еврейку? Ты слишком хорошего мнения об этих гоях!

— Посмотрим. Я отъеду по делам, вернусь вечеру. Лизу не беспокой, пусть спит. Проснется — накорми, но с расспросами не приставай. Я тоже хочу послушать…

Лиза не знала об этом разговоре, да и не интересовалась им. Едва горничная сняла с нее платье, как она рухнула в постель и крепко уснула. Пробудилась только во второй половине дня. Открыв глаза, некоторое время лежала, вспоминая прошедшее. Удивительно, но обида на цесаревну улетучилась. Что с нее взять, дуры? Видно не очень хорошо у них с Валерианом, раз ревнует. Эта мысль развеселила Лизу. Наследница престола считает ее соперницей? Кого? Безродную еврейку будущую операционную сестру? Пусть Лиза из богатой семьи, и отец ее коммерции советник, но таких в России много. Она даже не дворянка…

Вчера Лиза окончательно убедилась, что ее страсть к Валериану растаяла. Нет, он не стал хуже, наоборот, но в нем появилось то, чего Лиза прежде не замечала: властность, умение распоряжаться людьми, убежденность в своей правоте. Прежний Валериан был прост и доступен, теперь же Лиза видела перед собой сановника, обитающего в верхах, и это возводило между ними стену. Он взлетел так высоко, что ей не дотянуться. Это, с одной стороны, огорчало, с другой — тешило душу. С каким человеком ей довелось познакомиться, с кем вместе трудиться!

После операции Валериан ушел спать, а она осталась у постели императрицы вместе с цесаревичем. Тот долго не выдержал и начал клевать носом. Лиза предложила ему отдохнуть, заверив, что государыня спит, и в его присутствии нет необходимости. Юноша дал себя уговорить. Затем Лизу сменил Михаил, и она немножко поспала — прилегла на койку, не раздеваясь. Валериан встал посреди ночи и ушел сменить Михаила. Одеваясь, он нечаянно пробудил Лизу, и та более не заснула. Михаил, вернувшись, предложил ей попить чаю, и она согласилась. Гвардеец принес им чайник, стаканы и блюдо баранок. Они грызли их, запивая горячим чаем, и болтали. Михаил ей понравился. Поначалу он казался тенью Валериана, но за операционным столом Лиза убедилась, что это не так. Михаил уверенно погрузил государыню в лекарственный сон, затем контролировал ее состояние, при этом ловко ассистируя Валериану. Каждое движение его было точным и выверенным. Он понимал Валериана без слов, и имевшийся у Лизы опыт (не зря она столько времени провела в операционных!) дал понять: это не какой-нибудь ординатор на подхвате, а состоявший хирург. При этом Михаил оказался неопытным в общении с женщинами: смотрел на нее робко, смущался и краснел. Лизе это льстило. Она стала расспрашивать Михаила, и он, смущаясь, поведал, что родом он из заштатного местечка Могилевской губернии. Чаусы, слышали? Лиза не слышала, но кивнула. Отец его держал там лавочку, но рано умер, хотя успел дать сыну образование. Теперь Михаил содержит мать и сестер.

Жалованье у него не слишком большое, но в армии одевают и кормят, так что хватает.

Лизе это легло на душу. Михаил вел себя, как истинный еврей, пусть даже сменивший веру ради получения образование. Выбившись в люди, он не забыл о родственниках, и, как мог, помогал им. На этом и держится еврейство, как говорил ей отец. Поэтому они выжили в годы гонений, не пропали, не растворились в других народах. Не сказать, чтоб Лизу волновало величие ее нации, но свои корни она помнила. Потом они заговорили о медицине, и Лиза убедилась, что впечатление, полученное за операционным столом, оказалось верным. Михаил знал невероятно много! Не меньше Валериана, хотя в последнем Лиза не была уверена. Они настолько увлеклись разговором, что не заметили, как пришло время дежурства Лизы. Она спохватилась с опозданием и, извинившись перед Михаилом, убежала менять Валериана. Тот не упрекнул: молча уступил стул у койки государыни и пошел спать. А затем явилась эта сучка с цесаревичем…

Сейчас Лиза жалела только об одном: не успела договориться с Михаилом о новой встрече.

Ей было интересно с этим молодым человеком, и она с удовольствием продолжила бы общение. Решив, что об этом придет время подумать, Лиза кликнула горничную. Та помогла ей одеться. Лиза выбрала лучшее свое платье из бежевого шелка с белоснежными кружевами. Настроение такое почему-то пришло. В гостиной тетя с подозрением уставилась на ее наряд.

— Ты куда-нибудь собираешься?

— Нет, тетя, — сказала Лиза. — Буду отдыхать.

— И правильно! — согласилась тетя. — Сейчас я тебя накормлю.

Она захлопотала, отдавая распоряжения. Стол накрыли, Лиза поела, затем села к пианино и некоторое время музицировала. Она не занималась этим давно, но тут почему-то захотелось. Ее пальцы бегали по клавишам, а мысли витали где-то далеко. Хорошо, что тетя не приставала с вопросами, а потом вернулся дядя Натан.

— Подавайте обед! — распорядился с порога. — Лиза, ты ела?

— Да, дядя! — сказала Лиза. — Но я посижу с вами за столом. Вдруг аппетит придет.

— Правильно! — согласился дядя. — Хороший аппетит — залог здоровья.

Слуги захлопотали, накрывая стол. Они только сели, как в столовую ворвался взволнованный лакей.

— Натан Соломонович! Там господа пришли. Говорят, что им нужно видеть Елизавету Давидовну.

— Какие господа? — недовольно спросил дядя. Он не терпел, когда его отрывали от обеда.

— Важные, в мундирах и орденах. Назвались князем Мещерским и бароном Зассом.

— Ты знаешь их? — дядя посмотрел на племянницу.

— В первый раз слышу, — пожала плечами Лиза.

— Ладно, — сказал дядя. — Пусть войдут. Негоже держать вельмож на пороге.

Он встал и сдернул салфетку, которую перед этим заткнул за воротник. Лиза с тетей уставились на дверь. Через минуту та распахнулась, и в столовую вошли… Валериан с Михаилом. Последний держал в руках букет роз и смущенно улыбался.

— Извините, господа, что прервали трапезу, — сказал Валериан и тоже улыбнулся. — Позвольте представиться. Я — князь Мещерский, а это барон Засс. Мы здесь по высочайшему поручению. Елизавета Давидовна!

Лиза встала.

— Указом ее императорского величества за помощь, оказанную в спасении жизни ее августейшей особы, вам пожаловано потомственное дворянство и кавалерственный орден Святой Софии. Мы с Михаилом Александровичем прибыли, чтобы об этом сообщить.

Жалованную грамоту получите позже.

В столовой повисла тишина. Хозяева застыли, ошеломленно глядя на гостей. Первым нашелся дядя.

— Я не ослышался, ваше сиятельство? — спросил хрипло. — Моей племяннице пожалован высший орден Российской империи?

— Именно так, господин…

— Поляков Натан Соломонович. Я дядя Елизаветы.

— Вы не ослышались, Натан Соломонович. Можете заказывать орден ювелиру.

— Сам сделаю! — выпалил Натан. — Своими руками. Никому не доверю.

— Воля ваша! — развел руками Валериан. — Нам будет дозволено поздравить Елизавету Давидовну?

— Конечно! — засуетился дядя. — Проходите, ваше сиятельство! И вы, господин барон.

Гости подошли к Лизе. Валериан поклонился ей, затем взял ее руку и поцеловал. Михаил вручил букет, весь запунцовев при этом.

— Красивые розы! — сказала Лиза. Она пребывала В растерянности, потому произнесла первое, что пришло на ум.

— Михаил Александрович выбирал! — улыбнулся Валериан. — Если бы вы видели, с каким тщанием!

Лиза почувствовала, что краснеет, Михаил засмущался еще больше. Так они и стояли друг против друга, не зная, как себя вести. Ситуацию спас дядя.

— Ваши сиятельства! — подскочил к ним. — Не откажетесь разделить с нами трапезу? Не побрезгуйте!

— Не побрезгуем, — успокоил Валериан. — Тем более что мы с Елизаветой Давидовной ее уже делили.

— Как это? — удивился Натан. — Она сказала, что впервые о вас слышит.

— Правильно. Я стал князем сегодня, как и Михаил — бароном. До этого моя фамилия была Довнар-Подляский, а его — Зильберман. Мы врачи, которые вчера с вашей племянницей оперировали государыню.

— Для меня честь принять в своем доме таких людей! — поклонился Натан. — Прошу за стол!

Гости расселись. При этом Михаил оказался левую руку от Лизы, а Валериан — по правую.

— Хорошая оправа для бриллианта! — заметил при этом Валериан и подмигнул хозяину. Тот расцвел в улыбке. Подбежавшие слуги принесли столовые приборы и наполнили бокалы шампанским — Натан вовремя распорядился. Подаренные Михаилом розы поставили в хрустальную вазу и водрузили ее в центре стола. Валериан взял бокал и встал.

— За здоровье ее императорского величества государыни Марии Алексеевны!

Никогда еще в доме Натана Полякова не пили за здоровье государыни с таким удовольствием. Но, не успели гости приступить к трапезе, как в столовую влетел все тот же лакей. В этот раз он выглядел испуганным.

— Натан Соломонович! — закричал с порога. — Приехал автомобиль, а в нем — ее императорское высочество Ольга Александровна с фрейлиной. Объявили, что желают видеть Елизавету Давидовну.

В этот раз Натан нашелся скорей.

— Что ж ты встал, дурак! — рявкнул на лакея. — Зови, не медля!

После чего вскочил и подбежал к двери. Все сидевшие за столом встали.

— Тяжелая артиллерия прибыла, — пробормотал Валериан. — Будет гвоздить по площадям.

Сотрет в прах…

Он произнес это тихо, и Лиза не расслышала. Не до того ей было… х** Прежде чем Ольга с фрейлиной (все с той же Леной Адлербег) вошли в столовую, я воспользовался моментом и шепнул Мише:

— Выручай, друг! Оказывай знаки внимания Лизе. Пусть все видят, что ты влюблен.

— Я… — начал было Миша, но кивнул. Сообразил…

Встав на пороге, Ольга обвела взглядом притихшее собрание, и остановила его на мне. И я прочел в этом взоре приговор: решительный и беспощадный.

— Рад приветствовать вас в своем доме, ваше императорское высочество! — засуетился Поляков. — Позвольте отрекомендоваться. Натан Соломонович Поляков, купец первой гильдии. Это моя супруга Хая Мордуховна и племянница Елизавета Давидовна. Мои гости: князь Мещерский и барон Засс. Они оказали мне честь, принеся весть о милости ее императорского величества к моей племяннице. Но еще большую честь оказали вы, посетив мой дом, — Поляков склонился в поклоне.

— Значит, я опоздала, — сказала Ольга, — вы уже знаете. Мне остается только выполнить поручение. Елизавета Давидовна, подойдите!

Лиза приблизилась к цесаревне и присела в книксене. Ольга протянула руку назад, и фрейлина вложила в нее роскошную кожаную папку с золотым тиснением.

— Указом императрицы России Марии Ш девице Елизавете, дочери коммерции советника Полякова Давида Соломоновича, за труды по спасению жизни ее императорского величества даруется наследное дворянство. Она же пожалована в кавалерственные дамы ордена Святой Софии. Примите! — Ольга протянула папку Лизе.

— Благодарю, ваше императорское высочество! — пролепетала Лиза, принимая жалованную грамоту.

— И еще. Сегодня утром между нами произошло досадное недоразумение. Я была не сдержана в словах. Надеюсь, вы не держите на меня зла, Елизавета Давидовна?

Последние слова Ольга словно выплюнула. Явно не по своей воле сказала, мать заставила.

Уважаю тещеньку!

— Что вы, ваше императорское высочество! — неискренне уверила Лиза. — Я и забыла давно.

При этом она крепче прижала папку к груди.

— Что ж, — кивнула Ольга. — Поручение исполнено, мне остается откланяться.

При этом она наградила меня многообещающим взглядом.

— Ваше императорское высочество! — взмолился Поляков. — Вы принесли в этот дом счастье. Не побрезгуйте, окажите честь разделить с нами праздник. Приглашаю вас за стол.

Мы только что выпили за здоровье ее императорского величества. Пусть бог дарует ей долгие годы жизни и процветание Отечеству под ее мудрым управлением!

Ольга изобразила на лице задумчивость.

— Не откажусь, — сказала, выдавив улыбку. — Как раз проголодалась. Но прежде мне нужно сказать несколько слов князю Мещерскому. Наедине. У вас найдется укромное местечко?

— Разумеется, ваше императорское высочество! — заверил Поляков. — Прошу следовать за МНОЙ.

Он отвел нас в гостиную. Я тащился за Ольгой, как бык на скотобойню. Едва Поляков оставил нас, как Ольга вцепилась в мое ухо и стала его крутить. Пальцы ее показались железными.

— Больно! — взмолился я.

— А мне, думаешь, хорошо? — прошипела она. — Я ночь тряслась в поезде после телеграммы о взрыве, чего только не передумала. Приезжаю, а там эта еврейка сидит!

— Я же объяснил, почему!

— Там — ладно, а здесь ты как оказался? То же из соображений безопасности?

Слова ее сочились ядом.

— Миша попросил: он влюблен в Полякову. Да и та, похоже, не против. Вот и нашли повод.

— Да? — Ольга просверлила меня взглядом. Я принял вид оскорбленной невинности. — Проверю. Если соврал, берегись!

— Ухо отпусти! — попросил я.

Она убрала руку.

— Идем к остальным, а то невесть, что подумают.

В столовую мы вошли рука об руку. Нас встретили любопытными взглядами. Я принял независимый вид, стараясь идти так, чтобы покрасневшее ухо не бросалось в глаза. Судя по выражению лица Лены Адлерберг, это не слишком удалось.

— Прошу, ваше императорское высочество! — захлопотал Поляков.

За время нашего отсутствия у стола появились новые стулья, на скатерти — чистые приборы. Поляков хотел усадить Ольгу рядом со мной, но она выбрала место напротив.

Слуги быстро переставили тарелки и приборы. В бокалах запузырилось шампанское.

— За здоровье ее императорского высочества, великой княгини Ольги Александровны! — провозгласил тост Поляков.

Все, кроме Ольги, встали. Она милостиво кивнула, и мы осушили бокалы. Слуги стали Вносить блюда. Я жевал, не чувствуя вкуса, а вот остальные наслаждались.

— У вас замечательный повар, Натан Соломонович! — воскликнула Лена Адлерберг. — Давно так вкусно не ела.

— В Париже обучался, — сказал довольный хозяин. — Его у меня лучшие рестораны сманивали. Попробуйте фуа-гра, ваша милость! И вот эту пулярку.

— Я уже котлетами наелась, — отказалась Лена. — Места в животе нет.

— Авы выпейте вина, и оно появится, — предложил Поляков.

Все засмеялись, даже Ольга. Похоже, успокоилась. Миша, как я просил, ревностно выполнял поручение: наливал Лизе вина, отбирая бутылку у лакея, подкладывал ей кушанья и, время от времени, что-то шептал в ушко. Новоиспеченная дворянка принимала это благосклонно: то ли нравилось, то ли решила продемонстрировать цесаревне, что ее тоже любят. Эта парочка обращала на себя внимание, я даже заметил устремленный на них удивленный взгляд Полякова. Тосты следовали один за другим. Выпили за кавалерственную даму Елизавету Давидовну, прочих присутствующих женщин (тост Миша провозгласил стоя — набрался от офицеров на фронте), за процветание богоспасаемого отечества и погибель супостата, за князя Мещерского и барона Засса (по отдельности), гостеприимных хозяев…

Пир во время чумы, скажете вы? Торжество на фоне погибших при взрыве? Такова жизнь.

Сначала победа, затем скорбь. «Потом считать мы стали раны, товарищей считать…»

После того как лакеи унесли грязную посуду, Поляков пригласил нас в гостиную выпить кофе и покурить, а затем вернуться к новой перемене блюд.

— Что вы, Натан Соломонович! — возразила Лена. — Смерти моей хотите? Я наелась так, что меня нужно нести.

Все засмеялись. Поляков выглядел чрезвычайно довольным. Он уже совсем осмелел, поэтому предложил руку Ольге и повел ее в гостиную. Лена же, несмотря на свое заявление, резво подскочила ко мне и шепнула на ухо:

— Пой! Что-нибудь о любви и при этом не своди с нее глаз. Не то я ни за что отвечаю. Если бы ты слышал, как она ругала тебя в автомобиле!

М-да. А куда денешься? Попала нога в колесо — пищи, но беги! В гостиную мы с Леной вошли рука об руку.

— Господа! — объявила она с порога. — Валериан Витольдович согласился спеть для нас. У него это замечательно получается.

Заявление встретили аплодисментами. Особенно старался Поляков. Мало того, что его дом посетила наследница престола и разделила с ним трапезу, так теперь еще князь споет. Сам факт предстоящего действа, впрочем, не удивил: в среде образованных людей многие музицируют и поют. Так было и в моем мире. Эту традицию Российской империи переняли и в СССР где детей массово учили музыке. Такой пример. Известный советский гельминтолог, доктор медицинских наук, профессор, автор учебника по топографической анатомии и оперативной хирургии и ряда других работ, Виктор Христианович Фраучи одновременно был пианистом и солистом (!) народной оперы. Первый концерт Чайковского играл, исполнял заглавные партии в операх. Полные залы собирались… А все почему? Родился в 1902 году, базовое образование получил в царской России…

Я осмотрелся и заметил у стены пианино. Подошел, откинул крышку и уселся на вращающийся табурет. Положил руки на клавиши. Что им спеть? Ясное дело, не рэп. Здесь этого безобразия не поймут.

— Мне тебя сравнить бы надо с песней соловьиною,

С тихим утром, с майским садом, с гибкою рябиною,

С вишнею, черемухой, даль мою туманную,

Самую далекую, самую желанную…

Пою, не отрывая взгляда от Ольги. Она зарделась — то ли от оказанного ей внимания, то ли от выпитого вина. Подпускаю в голос тоски:

Как это все случилось? В какие вечера?

Три года ты мне снилась, а встретилась вчера.

Не знаю больше сна я, мечту свою храню,

Тебя, моя родная, ни с кем я не сравню…

Окончание песни публика встречает бурными аплодисментами. Встаю, раскланиваюсь.

— Вы замечательно поете, Валериан Витольдович! — восклицает Лиза. — Не знала.

В ответ получает снисходительный взгляд Ольги: дескать, отвали, это он для меня поет.

Похоже, Ольга окончательно убедилась, что нас с Лизой ничего не связывает.

— Еще, Валериан Витольдович! — требует Лена. — Пожалуйста!

Другие поддерживают. Пою. Аплодисменты, просьбы повторить… Наконец, вскидываю руки вверх.

— Дамы, господа, в горле пересохло!

— Да, да! — суетится Поляков. — Сейчас вам подадут кофе.

Пересаживаюсь на диван у низкого столика. Лакей приносит поднос с кофейником и чашками. Наливаю черную, густую жидкость в тонкую фарфоровую чашечку, пью.

Замечательный кофе! Гертруда варит хороший, но рядом с этим он даже не стоял. Или не булькал…

— Попил?

Ольга. Подошла и присела рядом. Остальные гости разобрались по парам и оживленно болтают. Миша — с Лизой, Поляков — с Леной, а его жена куда-то испарилась. Осторожно ставлю чашечку с недопитым кофе на поднос.

— Слушаю.

— Я хотела сказать… — Ольга выглядит смущенно. — Дворец разрушен, жить мне негде.

Приютишь?

Сглатываю от неожиданности.

— У меня небольшой дом, Ольга Александровна. Гостевая комната одна, я в ней Мишу разместил. Я, конечно, уступлю вам свою спальню, но вряд ли она достойна великой КНЯЖНЫ.

— Ты у нас такой дурак по субботам али как? — ласково спрашивает любимая, и в глазах ее начинают разгораться злые огоньки. — Не понял, что я предложила? Причем, сама?

Научил на свою голову. В период моего недолгого пребывания в Кремлевском Дворце, я прочел Ольге сказку про Федота-стрельца, удалого молодца. Ее многие в России знают наизусть. Она хохотала. Пальцы Ольги вцепляются в чашку с недопитым кофе. Сейчас он полетит мне в лицо.

— Я так понимаю, Ольга Александровна, вы предлагаете возобновить наши прежние отношения?

— Правильно понимаешь! — кивает она. — Есть возражения?

— Сомнения. После того, как я перебрался из дворца в свой дом, вы даже намеком не дали знать о своих чувствах.

— Ты — тоже!

— Мне это категорически запретили.

— Как и мне.

— Но вы могли нарушить запрет. Хотя бы записка со словом «люблю».

_ Аты почему не прислал?

— Мы в разных категориях. Ты цесаревна и наследница престола, а я простой врач.

— С каких пор ты стал обращать на это внимание? В Минске целовал меня, не спрашивая разрешения, а тут заробел? Или другую нашел?

— Никого у меня нет, и ты это знаешь.

Опускает очи долу: прав я, прав. Стучит на меня прислуга. Не просто так ее пожаловали вместе с домом.

— Так что скажешь?

Смотрит на меня в упор. Глаза начинают набухать влагой. Все, спекся князь! Люблю я этого нахохленного воробушка, люблю — и все. Вопреки доводам разума. Так бы взял сейчас и сунул за пазуху, чтоб воробышек пригрелся и не чирикал.

— У меня будет условие.

— Нет, вы смотрите на него! — Ольга всплескивает ладонями. — Он еще условия ставит!

Воспользовавшись моментом, переставляю чашку подальше.

— Ладно, слушаю, — кивает она.

— Ты не будешь мне указывать, как поступать, с кем дружить, а с кем нет.

— Что, и сказать нельзя? — возмущается Ольга.

— Почему? Можно. Предложить, подсказать, дать совет. Но командовать мной я не позволю.

— Хорошо! — подумав, кивает она. — Но и ты обещай не заглядываться на других женщин.

— Что, и посмотреть нельзя?

= Смотреть можно, заглядываться — нет. Ощущаешь разницу? И если вздумаешь мне изменить…

— Мстя твоя будет страшной.

— Мстя? Это значит «месть»? Мне нравится это слово. Ты прав: мстя моя будет ужасной.

Лучше тебе самому привязать жернов к шее и броситься в реку. Понял?

Киваю.

— Обещаешь?

Да.

— Вот и договорились. Сейчас мы тихонько встанем и уйдем. Лена остается здесь. Ей понравился повар Полякова, пусть наслаждается.

Почему-то уверен, что эту комбинацию подруги успели обсудить.

— А Миша?

— Миша не нужен. Пусть ночует здесь! Вон как любезничает со своей еврейкой.

— Мне нужно договориться с Поляковым.

— Говори, только быстро.

Встаю и подхожу к хозяину дома.

— Натан Соломонович, на пару слов!

Поляков проворно вскакивает. Успеваю заметить, как Лена подмигивает. Прав я: договорились они с Ольгой. Отходим в сторону.

— Ее императорское высочество устали и сейчас уйдут. Я провожу ее. Но она не хочет мешать вашему празднику, поэтому продолжайте веселиться. Барон Засс пусть остается. И я не рекомендовал бы отпускать его одного. Темно, выпивший чиновник на улице…

Нехороших людей в Москве хватает, всякое может случиться.

Ага, с Мишей. Он не расстается с подаренным мной «браунингом», да и стреляет из него изрядно. Впрочем, он обрадуется…

— Найдется у вас, где ему переночевать?

— Разумеется, ваше сиятельство! Позвольте спросить?

Даже знаю, что. Киваю.

— Вы давно знаете барона?

— С прошлого года. Вместе служили в лазарете, затем — в медицинском батальоне.

Замечательный врач, будущее светило медицины. Очень приличный человек, барон опять-таки и владелец имения в Могилевской губернии.

— Унего есть имение?!

— Пожаловано из казны. Думаю, это не последняя милость императрицы по отношению к моему другу. Быть ему генералом, причем, скоро!

Поплыл Поляков, по глазам видно. Мишу отсюда не отпустят, даже если будет рваться.

Только сомневаюсь, что захочет…

— Благодарю, ваша светлость! Не извольте беспокоиться за барона!

Киваю и возвращаюсь в Ольге.

— Ты чего так долго? — недовольно морщится она.

— Мишу пристраивал.

— Ну, икак?

— Пропал статский советник!

В ответ — насмешливое фырканье. Протягиваю Ольге руку и помогаю ей встать. Стараясь не привлекать внимания, выходим из гостиной. Подскочивший лакей подает Ольге плащ с капюшоном. Помогаю ей одеться и спуститься по лестнице. Автомобиля во дворе нет.

— Я отправила, — говорит Ольга. — Через Лену. Вернется к десяти часам, заберет ее. Мы поедем на извозчике, так меньше любопытных глаз.

— А как же безопасность? Твой жандарм меня убьет!

— Ему не до меня. Жандармский корпус ведет следствие о покушении, привлекли всех, в том числе Викентия Игнатьевича. Меня охраняют гвардейцы.

За воротами вижу свою коляску. Молодец Игнат, приехал пораньше, не нужно искать извозчика. Ольга накидывает на голову капюшон плаща. Помогаю ей забраться внутрь и поднимаю кожаный верх коляски. Теперь нас не видно с улицы.

— Домой, Игнат!

— Но! — кричит кучер и хлопает вожжой по крупу кобылки. Обтянутые резиной колеса мягко стучат по булыжной мостовой. Игнат что-то бурчит. Прислушиваюсь.

— Наконец-то… А то живет монахом. Молодой же мужчина…

Ольга расслышала и хихикает. Обнимаю ее, стаскиваю с головы капюшон и впиваюсь в губы. Она возмущенно мычит, но затем начинает отвечать. Все, занавес…

* * *

«Здравствуй, дорогой Давид! Спешу сообщить тебе радостную новость: твоя дочь и моя племянница Лиза отныне наследная дворянка и кавалерственная дама ордена Святой Софии. «Ой, вей! — скажешь ты. — Как такое может быть?» Представь, что может. Я сам держал в руках грамоту, подписанную государыней, и прочел ее всю до последней буквы.

Грамоту вручила Лизе наследница государыни, великая княжна Ольга Александровна, которая специально приезжала к нам. Мы как раз собрались обедать. Я пригласил ее императорское высочество за стол, и она, не чинясь, согласилась. Представляешь, брат! Кто из наших удостоился чести принять в своем доме будущую императрицу да еще преломить с ней хлеб?!

Ты, наверное, хочешь знать, как такое получилось? Думаю, ты слышал про взрыв в Кремлевском Дворце, где какие-то гои решили убить нашу императрицу. Только у них не вышло — государыня выжила. Ей повредили ногу, но она скоро поправится. Операцию ей сделал знакомый тебе шляхтич, который теперь не Довнар-Подляский, а князь Мещерский.

После взрыва он приехал в Кремль, где руководил спасательными работами. Там увидел Лизу, которую вместе с другими курсистками прислали помогать, и позвал ее на операцию, где они вместе спасали государыню. Вот та и отблагодарила.

Восхищаюсь твоей мудростью, брат! Ты первый из нас догадался послать дочку учиться медицине. Этого многие не поняли. Теперь они будут кусать локти. Высоко взлетела Лиза!

Отныне даже князья кланяются нашей девочке и целуют ей ручки — видел собственными глазами. Я обещал племяннице, что сделаю орден сам, и непременно выполню. Это будет самый красивый знак в империи, вот увидишь!

Спешу сообщить тебе и другую новость. Во время операции Лиза познакомилась с врачом, другом князя Мещерского. Очень приличный молодой человек. Еврей, родом из Чаус Могилевской губернии, сын мелкого лавочника. Чтобы получить образование, сменил веру, но это единственный его недостаток. Отца его звали Исраэль, самого — Мойшей. Теперь он Михаил Александрович, барон Засс и статский советник. Получил титул и чин от императрицы вместе с нашей Лизой. Еще ему пожаловано имение в Могилевской губернии.

Я навел справки. Меня уверили, что это блестящий врач, будущее светило медицинской науки и генерал. Не знаю другого еврея, который смог бы добиться подобного столь быстро.

Разумеется, Лиза сразила его своей красотой. Будучи у меня в гостях, он не сводил с нее глаз. Лизе он тоже нравится. Хочу спросить, брат, как нам быть дальше? На мой взгляд, барон подходящая партия. Не богат, но и бедным его не назовешь. Ты хотел выдать дочку за родовитого дворянина, а барон Засс только-только получил титул, но все равно он — ваше сиятельство. Понятно, что аристократы не примут его в свой круг, но так ли это нужно? Они бы и жену аристократа не приняли — мы для них презренные евреи. Не забывай про характер Лизы. Вряд ли она согласится выйти замуж за кого-то из наших, да и те не станут спешить. Взять в жены хирургическую сестру, наследную дворянку и кавалерственную даму многие побоятся. Она ведь может указать мужу его место. Михаил же врач и барон, у него с Лизой будет полное понимание.

Напиши мне об этом, брат! Крепко обнимаю тебя и целую. Натан».

Поляков положил письмо на стол и задумался.

— А что? — сказал минутой спустя. — Ее сиятельство баронесса Засс — неплохо звучит. Да еще кавалерственная дама…

Он взял со стола колокольчик и позвонил.

— Позови госпожу! — велел заглянувшему в кабинет лакею.

Тот поклонился и убежал. Спустя пару минут в кабинет величаво вплыла супруга.

— У меня для тебя отличная новость, Цита! — сказал Поляков. — Ты сядь, а то упадешь.

Он подождал, пока жена устроится на диване.

— Наша дочь Лиза отныне наследная дворянка и кавалер ордена Святой Софии. Третьего дня она получила жалованную грамоту из рук ее императорского высочества, цесаревны Ольги Александровны. Представляешь, Лиза спасла саму императрицу!

— ОЙ, вей! — прижала руки к груди супруга.

— Она помогала ее оперировать после покушения. Это не все, — довольно улыбнулся Поляков. — Думаю, что она станет баронессой. Натан пишет, что за ней ухаживает один врач, приличный молодой человек. Из бедных евреев, но сумел стать статским советником и бароном. Ему даже имение в Могилевской губернии пожаловали. Что скажешь, Цита?

— Из евреев — это хорошо, — кивнула жена. — Мне этот Довнар-Подляский никогда не нравился. Слишком гордый. А этот будет счастлив получить нашу девочку.

— Воти я так думаю, — согласился Поляков. — Наша Лиза станет ее сиятельством. Многие кривились, узнав, что я отправил дочку учиться медицине. Теперь будут локти грызть!

И он довольно засмеялся.

Глава 16

К железнодорожному узлу Ломжа «парасоль» Бартоша[41] подлетел с запада. Для этого поручику и его летному наблюдателю Котову (для друзей просто Котыч), пришлось встать затемно, взлетать в темноте и преодолевать линию фронта, выведя мотор на самые низкие обороты, чтобы не тарахтел сильно. За разведывательными аэропланами германцы охотились яростно. Можно, конечно, взять эскорт из истребителей, и те разгонят «альбатросов», но тогда разведки не получится. Пока будут лететь к Ломже, германцы уберут поезда в тупики и прекратят разгрузку. А приказ у Бартоша недвусмысленный: узнать, что германцы доставляют на ближайший к фронту железнодорожный узел.

Хитрость удалась. На одинокий самолет, летящий с запада, германцы не обратили внимания. Еще издали Бартош увидел в лучах рассветного солнца стоявший под разгрузкой эшелон.

— Котыч! — крикнул в переговорную трубу. — Готовь аппарат! Снижаюсь.

Он обернулся и увидел, как прапорщик, встав с сиденья, возится с фотоаппаратом, вывешенным на ажурной конструкции за борт. Дорогущая техника, из Франции привезли.

Снимки делает не на пластины, а на целлулоидную пленку, смотанную в рулон. Сделав кадр, Котыч крутит ручку, перетаскивая ее для нового, поэтому снимков удается сделать больше, и они получаются отменного качества. Не то, что ранее, когда аппараты для воздушной разведки собирали у любителей фотографического дела по всей стране[42]. Были те громоздкими, и снимки делали на стеклянные пластины, которые непросто заменить в воздухе. Теперь дело другое.

Над станцией Бартош прошел на высоте сотни метров и на самой низкой скорости. Опасно, конечно, даже из винтовки достанут, но зато снимки получатся четкие — мышь рассмотришь. К тому же германцы их не ждали. Работавшие на разгрузке солдаты, услышав тарахтенье «рона»[43], поначалу задрали головы к небу и только затем, разглядев опознавательные знаки на крыльях, стали разбегаться, как тараканы. Стрельба из пулеметов и воздухобойных орудий началась, когда «парасоль» уже миновал станцию.

Бартош прибавил оборотов и полез вверх. От радости он даже запел. Получилось! Хитрость сработала.

Радовался он рано. Неподалеку от линии фронта их перехватили германские «альбатросы» — наверное, навели по радио. Немецких аэропланов оказалось сразу шесть, и быть бы Бартошу на земле, если 6 германцы в яростном желании сбить врага не мешали друг другу.

Атаковали бестолково, с разных углов, давая возможность русскому летчику уклониться.

Пилотом Бартош был лучшим в отряде, поэтому вертелся умело, а потом снизился до бреющего и, выписывая «змейку», потянул к своим. За спиной рокотал «гочкис» Котыча — летнаб отгонял стервятников. Те, однако, не обращая внимания на огонь, лезли и лезли, и, конечно, стреляли. Бартош ощутил, как «парасоль» стал хуже управляться и зарыскал по курсу. Попали… «Сесть на вынужденную?» — мелькнула мысль, но поручик отогнал ее.

Расстреляют на земле и, что хуже, повредят фотографический аппарат. Они не выполнят приказ…

К счастью, напор немцев внезапно ослаб.

— Наши! — крикнул в переговорную трубу Котыч.

Бартош поднял «парасоль» выше, и только потом завертел головой. Ага! Увлекшись атаками, германцы прозевали появление русских аэропланов. Теперь стремительные[44] одноместные «парасоли» клевали «альбатросов» и, похоже, с успехом. Один, таща за собой дымный след, снижался к земле. Пилот попытался посадить поврежденный аппарат, но не сумел — грохнулся, разбросав по сторонам обломки.

— Так вам! — закричал Котыч…

Приземлились они нормально. «Парасоль» прокатился с сотню метров по траве аэродрома и остановился. Бартош, выключил мотор, отстегнул привязной ремень и встал в кабине.

— Георгий! — окликнул его Котыч и указал в сторону хвоста. — Глянь!

Бартош посмотрел и ощутил, как под мундиром похолодело. От хвостового оперения остались ошметки. Киль, рули высоты — все в лохмотья. То-то, аппарат плохо управлялся.

— Как собаки драли, — прокомментировал Котыч. — Я тебе в воздухе не говорил, чтоб не пугать. Чудом доползли.

— Фотоаппарат цел? — хриплым голосом спросил Бартош.

— Ни царапины! — заулыбался Котыч.

От ангаров, представлявших собою огромные палатки, к ним уже бежали. Но первым подскакал на своем Буяне командир отряда. Штаб-ротмистра Куницына перевели в авиацию из кавалерии, и он притащил с собой в отряд строевого жеребца. Буян быстро освоился на аэродроме: презрительно косился на тягловых меринов, игриво поглядывал на кобыл и не пугался рокота моторов.

— Целы? — крикнул командир.

— Так точно, ваше благородие! — доложил Бартош.

— Брось, Георгий! — отмахнулся Куницын. — Не до чинов сейчас. Снимки привезли?

— Вот! — Котыч показал фотоаппарат, который успел отсоединить от конструкции.

— Молодцом! — кивнул штаб-ротмистр. Затем посмотрел на хвост «парасоля» и скривился.

— Перед линией фронта «альбатросы» зажали, — объяснил Бартош. — Шестеро их было. Если 6 наши не подлетели — конец.

_ В рапорте укажи, — сказал Куницын и ускакал.

Набежали техники, солдаты из аэродромной обслуги, летчики. Разглядывали покалеченный аэроплан, ахали и крутили головами. Подошел прапорщик Вонсович, которому Котыч вручил фотоаппарат. Вонсович небрежно кивнул и ушел к зданию штаба. Бартош проводил его хмурым взглядом. В отряде Вонсовича недолюбливали. До войны он держал фотоателье в Могилеве, был мобилизован, когда армии понадобились специалисты его профиля, получил чин прапорщика и определен в отряд. Бартош и другие офицеры считали, что это чересчур — хватило бы и унтер-офицерских лычек. Разве это служба для офицера: проявлять пленки и печатать снимки? Другие летают, рискуя жизнью, а это непонятное благородие сидит в уюте и пользуется такими же привилегиями. К тому Вонсович задирал нос. Дескать, управлять аэропланами могут многие, а вот снимки печатать — он один.

Дав поручение техникам, Бартош, прихватив Котыча, отправился в столовую. Там попил чаю с белым хлебом, после чего сходил в штаб, где написал рапорт. Выйдя из него, увидел Вонсовича, передающего посыльному пакет из прорезиненной ткани. Бартош знал, что в нем фотографии — еще влажные, переложенные вощеной бумагой, чтоб не слиплись.

Посыльный отвезет их в Гродно в штаб фронта. Пакет выглядел толстым, и Бартош порадовался — снимков получилось много. Проводив верхового взглядом, поручик зевнул и побрел к офицерскому общежитию. Хотелось спать…

Разбудил его посыльный.

— Их благородие зовут, — сообщил недовольному офицеру. — Велели мигом.

В штабе он увидел сонного Котыча — его тоже подняли. В кабинет Куницина они вошли вместе.

— Поедете в штаб фронта, — сообщил штаб-ротмистр. — Отчего-то затребовали вас.

Возьмете грузовик и фельдфебеля Кузьмина — заодно получите запчасти на складе.

«Парасолю» хвост нужно менять. И приведите себя в порядок! А то будто из берлоги выбрались.

Аэродром располагался в пяти километрах от Гродно, доехали они быстро. В штабе доложились дежурному. Тот велел идти в приемную командующего, где летчиков встретил адъютант в чине капитана. Велел подождать, сам скользнул в кабинет, откуда явился почти сразу.

— Заходите, господа! Командующий ждет.

Недоумевая, зачем они понадобились Брусилову, Бартош с Котычем вошли в кабинет.

Помимо Брусилова там оказался Деникин, Бартош его сразу узнал. Отряд входил в состав армии, которой командовал генерал. Командующие уставились на офицеров, и те вытянулись.

— Здравия желаю ваши высокопревосходительства! — отрапортовал поручик. — Пилот третьего разведывательного авиаотряда поручик Бартош и наблюдатель Котыч… прапорщик Котов. Прибыли по вашему приказанию.

— Вольно! — скомандовал Брусилов, сделав вид, что не заметил оговорки поручика. — Проходите ближе, господа! У нас с Антоном Ивановичем есть вопросы.

Офицеры подчинились. Подойдя к столу, Бартош увидел разложенные на нем снимки.

«Наши», — догадался он.

— Нам доложили, что это вы привезли, — подтвердил догадку Брусилов. — Хочу спросить, что вы разглядели на станции? — он посмотрел на Бартоша.

— Ничего, — смутился поручик. — Не до того было, ваше высокопревосходительство. Аппарат вел.

_ Авы, прапорщик? — генерал повернулся к Котычу. — Видели? Ничего не удивило?

— Было, — ответил прапорщик, помедлив. — На лицах германцев имелись маски. В них они походили на чудовищ. Я этому удивился, но потом забыл. Не до того было — от германских аэропланов отстреливался. А вот вы спросили — и вспомнил.

— Молодец! — похвалил Деникин. — Глазастый!

— Других в летнабах не держат, — довольно сказал Котыч. — Специально отбирают. Да и командир аппарат низко вел, потому рассмотрел.

— Говорят, вас едва не сбили? — спросил Брусилов.

— Перед фронтом «альбатросы» насели, — подтвердил Бартош. — Сразу шестеро. Если бы не наши… И без того еле приземлились. Хвост в мочало превратился.

— Ясно! — сказал Брусилов. — Вопросов более не имею. Антон Иванович?

— Аналогично, — ответил командующий армией. — Отпускаем молодцов. Думаю, награды они заслужили.

— Согласен, — кивнул Брусилов и полез в ящик стола. Достал из него две коробочки красного бархата и вручил их офицерам. — Носите с честью!

— Служим престолу и Отечеству! — отрапортовали Бартош с Котычем, повернулись кругом и вышли из кабинета. В приемной они первым делом открыли коробочки.

— «За отвагу!» — восхищенно выдохнул Котыч, и Бартош его чувство разделил. Появившаяся недавно медаль была желанной у офицеров, поскольку вручалась за личную храбрость.

Авиаторов ею не слишком баловали, больше — пехотных. В отряде «За отвагу» не было ни у кого, так что они первые.

Офицеры прикрепили медали друг другу на кители и вышли из приемной.

— Вечером отметим у мадам Шиманской? — спросил Котыч в коридоре.

— Непременно! — кивнул Бартош.

— Пригласим всех?

— Конечно.

— И Вонсовича?

— Его тоже, — ответил поручик, подумав. — Без его снимков не видать нам наград. Он, конечно, гусь еще тот, но пусть будет…

А вкабинете Деникин спросил у Брусилова:

— Значит, газы?

— Не вызывает сомнений, — кивнул генерал. — Здесь, — он указал на снимки, — отчетливо видны батареи баллонов. Добавь маски у солдат… Решились супостаты! Твоя армия готова?

— Передовые части, — ответил Деникин. — Масок не хватает. Но тех, у кого есть, обучили.

Пропустили через палатки с хлорпикрином.

— Ну, и как? — заинтересовался Брусилов.

— Кто-нибудь да попадется, — улыбнулся Деникин. — Или маску плохо подгонит, или схитрит, чтобы легче дышалось. Кашляет потом и блюет. Другие смотрят и на ус мотают. Выдержим!

Пусть пускают.

— Выдержать — полдела, — сказал Бурсилов. — Следует использовать.

— Как? — Деникин с любопытством уставился на командующего фронтом.

— Представь себя на месте германского командующего. У тебя есть оружие, незнакомое противнику, и ты ждешь от него чуда. Как бы ты поступил?

— Применил бы, а затем бросил войска в наступление.

— Правильно. Но для этого нужно привезти баллоны на передовую, выставить их на передовом крае, сосредоточить позади изготовленные к наступлению войска. Смекаешь?

— Они станут уязвимы для огня артиллерии, — сказал Деникин.

— Именно так, Антон Иванович! Нам остается воспользоваться. Сумеешь? Не промахнутся боги войны?

— Снаряды кладут, как пулю в яблочко, — успокоил Деникин. — С тех пор как встали в оборону, постоянные стрельбы. Боеприпасов, слава Богу, хватает. В бой рвутся.

Он внезапно запел, немилосердно фальшивя: Артиллеристы, Брусилов дал приказ!

Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

Из многих тысяч батарей За слезы наших матерей, За нашу Родину — огонь! Огонь…

— Вся армия распевает, — сказал, поймав ироничный взгляд командующего фронтом. — Говорят, привезли из Москвы. Пехота тоже поет. Хорошая песня, боевая.

— Я присутствовал при ее первом исполнении, — улыбнулся командующий. — Только никакого Брусилова в ней не было.

Деникин развел руками: дескать, не при делах. По лицу командующего фронтом было заметно, что поправка в тексте песни ему понравилась. О том, что в его армии поют «Деникин дал приказ», Антон Иванович благоразумно умолчал.

— Нужно знать точное место наступления германцев, — сказал, поразмыслив. — Иначе не выйдет.

— Для того у нас и есть эти молодцы, — Брусилов кивнул на дверь. — Пусть летают над линией фронта, все видят и замечают. Артиллерии у нас, слава Богу, много, в том числе трофейной. Снарядов в избытке. Огневым налетом разобьем баллоны, газ потечет на самих немцев. Пока будут суетиться, прочешем шрапнелью изготовившиеся к наступлению колонны. А затем перейдем в наступление.

— В отраву?

— Там нас не ждут, — улыбнулся Брусилов.

— Рискованно, — покачал головой Деникин. — Артиллерией всех не выбьешь, а германцев МНОГО.

— Зато встретят нас в чистом поле, а не в траншеях, откуда их еще попробуй выковырять.

Пустим броневики, от них пехоте спасения нет. Пробьем оборону и растечемся по флангам, расширяя место прорыва. Введем в него второй эшелон и артиллерию — и марш на Варшаву.

— Решились, значит! — кивнул Деникин. — Будем брать Польшу?

— Скорее, истреблять германца на ее территории.

— Я понимаю так, что план утвержден Ставкой?

— Да. Мы начнем первыми. Задача — прорвать оборону противника, броском выйти к Висле и взять Варшаву. В случае если противник завяжет уличные бои, окружить город, блокировать его, но внутрь не лезть. Наша задача не захват территорий, а уничтожение армии супостата. Поэтому — стремительный маневр, окружения и котлы.

— Германец попытается ударить с флангов.

— Разумеется, — кивнул Брусилов. — Но как только перебросит части с других участков, перейдут в наступление Северный и Южный фронты. У них задача скромнее — очистить русские земли от врага. Мы с тобой это уже сделали.

— И что дальше? Перемирие?

— В Ставке рассчитывают на капитуляцию.

— Вильгельм не согласится, — покрутил головой Деникин. — Будет сражаться до конца.

Германцы — упорный народ.

— Увидим, — Брусилов пожал плечами. — Решать будут в Москве. Мы с тобой люди военные и делаем свое дело.

— Вдруг германцы опередят нас? Пустят газ, до того, как изготовимся?

— Вряд ли. Применить отраву не так просто. Один умный человек объяснил мне, что нужна сухая погода и ветер с запада. Я спрашивал ученых, изучающих погоду, и они рассказали. В июне в Белоруссии преобладают юго-западные и северо-восточные ветра, часто дождливо.

Немцы завезут баллоны на передовую и станут ждать. И вот тут мы их подловим! — Брусилов потряс кулаком. — К тому же чудо-оружие, этот человек назвал его по-немецки «вундерваффе», опасно не столько противнику, сколько применяющей его стороне. Слишком сильные надежды на него возлагает на него противник, забывая о прочем. Остается воспользоваться.

— Откуда он столько знает? — покачал головой Деникин.

— Сам удивляюсь, — сказал Брусилов. — Но нам это помогает, потому мотаем на ус и пользуемся. Валериан Витольдович — уникальная личность. Если бы не он, потеряли бы государыню.

= Думаете, немцы взорвали? Что-то не верю я в революционеров.

— Узнают. В Ставке говорили: жандармы и полиция в Москве свирепствуют. Обыски, аресты… Разберутся. Ну, а мы с тобой должны доказать, что русских этим покушением не сломить. Только злее будем.

— Это точно! — согласился Деникин. х*ж* Чем любовь отличается от секса? Последний — фастфуд, набил брюхо — и забыл. Попытка разнообразить секс — это все равно, что на домашней кухне пытаться приготовить изысканное блюдо. Если и получится, все равно жратва. Любовь — это состояние души, когда даже думать об избраннице приятно. А уж ловить ее взгляд, касаться, целовать… Душа наполняется восторгом, ты словно летишь. В своем мире я об этом забыл, а вот здесь пришло…

Секса у нас с Ольгой этой ночью, считай, не было. Когда женщина в первый раз, это не удовольствие. Страх и боль с одной стороны, опасение их причинить — с другой. Хлопоты по устранению последствий… Зато было море нежности. Воробушек пригрелся у меня на груди, закрыл глазки, и мы оба плыли в волнах наслаждения, не желая прерываться. Но жизнь жестока, с рассветом Ольга наладилась уходить.

— Побудь! — попросил я.

— Не могу, — вздохнула она. — В Кремле уже ищут. Не хочу огорчать маму — ей и без того досталось.

— Будет ругать?

— Наверное, — пожала она плечиком. — Хотя свидания с тобой разрешила. Помоги мне одеться!

— Чаю выпьешь? — спросил я.

— Пожалуй! — согласилась она. — Есть хочется зверски.

Никодим, стараясь не смотреть на Ольгу, накрыл нам стол. Мы пили чай, заедали его булками, смотрели друг на друга и улыбались.

= Первое наше семейное чаепитие, — сказала Ольга. — Так забавно.

— Жаль что ты не медицинская сестра, — вздохнул я. — Представляешь, никакого Кремля, строгой мамы, только ты ия. И никуда не нужно спешить.

— Вставать все равно бы пришлось, — покачала она головой. — Но ты прав. Мне нравится медицина и то, что с ней связано. Из меня вышла бы хорошая сестра.

— Лучше врач. В моем мире миллионы женщин-врачей, и многие из них отличные специалисты. Почему здесь не принимают женщин на медицинские факультеты? Ладно, хирургические специальности, но стоматологи, педиатры, гинекологи, терапевты… Я подавал записку твоей матери, но ответа нет. Это глупо — не использовать такой ресурс. Началась война, и сразу обнаружился недостаток врачей. Мужчин призвали в армию, гражданских лечить некому. Спешно стали открывать курсы сестер и фельдшеров, но проблему это не решит. Не желаете принимать в университеты, создайте женские медицинские институты.

— Узнаю Валериана! — засмеялась Ольга. — Вместо того чтобы говорить о любви после первой ночи с женщиной, он о делах.

Я смутился.

— Но ты прав, — сказала она, тряхнув головой. — Скажу маме. Я знаю, почему она не спешит.

Мы не учим женщин на врачей не потому, что консерваторы. Такого нет нигде в мире, общество к этому не готово. Женщине показаться врачу-мужчине нормально, а вот наоборот… Хотя война многое изменила. Проводи меня!

Мы вышли во двор. Там стоял «Руссо-балт», у которого маячили дюжие гвардейцы с офицером во главе.

— Да-а… — сказал я. — Вот такое свидание. Стоило таиться?

— Привыкай! — хмыкнула Ольга. — Это тебе не с медицинской сестрой. Не разочарован?

— Нет, — сказал я. — Аты?

— У меня в душе райские птички поют, — улыбнулась она. — Спасибо тебе за все. За ласки, нежность, даже за этот чай с булками. Мне никогда не было так хорошо. Я благодарна Богу, что он свел нас. Если 6 этого не случилось, я сейчас бы умирала от белокровия, и никогда не познала бы счастья. Прощай! Увидимся!

Она чмокнула меня в щеку и пошла к автомобилю. А я вздохнул и отправился в дом. Ехать в госпиталь было рано, и я пролистал газеты: свежие и не очень, вчера до них руки не дошли.

Репортеры обсасывали покушение на императрицу. Многого они не знали, хотя подробности спасательной операции сообщали точно — свидетелей хватало. Хвалили цесаревича, дескать, несмотря на юный возраст, не растерялся и взял на себя руководство работами.

Приводили число жертв: 59 погибших и 17 раненых, включая императрицу. Суки! Закопать бы этих террористов живыми — головами вниз. Немало внимания уделили моему конфликту с Гучковым. В интерпретации отдельных репортеров он мешал проведению спасательных работ, за что был бит и выброшен за пределы Кремля. Отдельные издания, видимо, близкие Гучкову, помехи отрицали, утверждая, что он, наоборот, стремился помочь, но его не поняли и поступили бесчестно. Ага! Было у нас время о чести думать… Все издания требовали скорейшего розыска виновных в теракте и примерного их наказания. Правительственный вестник опубликовал указы о награждении участников спасательной операции. В списке отмеченных медиков я нашел Елаго-Цехина, которому даровали чин тайного советника. Вот и замечательно! Будет повод обратиться с просьбой.

Мишу я встретил в госпитале. Выглядел он эпически: стоял в коридоре неподалеку от входа в зал, весь из себя отутюженный, в надраенных до блеска сапогах, в орденах и погонах. При этом смотрел на всех пустым взором и блаженно улыбался. Все ясно.

— Здравствуй, герой-любовник! — хлопнул я его по плечу.

— А! Что? — встрепенулся он. — Это ты? Извини, не заметил.

— Ты сейчас слона не увидишь. Вижу, что дело сладилось.

— Нельзя утверждать! — замотал он головой. — Елизавета Давидовна выказала свое расположение, но есть ее родители.

— Думаю, они не будут возражать.

— Уверен?! — он схватил меня за руку.

— На сто процентов. Они хотели выдать дочь за аристократа, а ты барон, к тому же статский советник, в перспективе — генерал. Имение опять-таки… Отвыкайте, ваше сиятельство, от прежних привычек, вы теперь завидный жених — и не только для Поляковой. Хочешь, с фрейлиной сведу?

— Что ты? Что ты? — замахал он руками. — Не нужна мне фрейлина. Я Лизу люблю.

— Люби! — согласился я. — На фронт, как понимаю, ты уже не рвешься.

Ответом был глубокий вздох.

— Идем! — сказал я.

Елаго-Цехин оказался у себя и принял меня без промедления. На его плечах красовались новенькие погоны тайного советника.

— Поздравляю, ваше превосходительство! — сказал я.

— Спасибо, Валериан Витольдович! — заулыбался он. — И давайте без чинов. Это все благодаря вам. В долгу не останусь, увидите!

Ага! Куем железо пока горячо.

— Вам нужен хороший хирург, Порфирий Свиридович?

— Хм… — он испытующе посмотрел на меня. — Вакансий не имеется, но для хорошего человека можно поискать. Кого рекомендуете?

— Барона Засса, — я вытолкнул Мишу вперед. — Не одну сотню операций вместе сделали.

Государыню, опять-таки, спасли. Грамотный и умелый врач. Ручаюсь, как за себя.

— Что ж, — произнес новоиспеченный тайный советник. — Ваша рекомендация дорогого стоит. Не возражаю. Но барон, как понимаю, служит в действующей армии?

— Да, — подтвердил я.

— Уволить его от прежней должности не в моих силах. Это вы сами, господа. Получится, за мной дело не станет.

Я поблагодарил и вместе с Мишей отправился искать Бурденко. Тот выслушал и сморщился:

— Лучшего командира медсанбата хотите забрать, Валериан Витольдович. Где замену сыскать?

— Есть она! — подключился Миша. — Красников, например, или Загоруйко. Оба замечательные хирурги. Николай Семенович еще и отменный руководитель. Это ему с его опытом следовало медсанбат возглавить, а не мне.

— Сделаем так, — сказал Бурденко. — Вы, Михаил Александрович, вернетесь в медсанбат.

Передадите коллегам полученные здесь знания — зря, что ли, учились? — определитесь с заменой и пришлете мне рапорт. Я его подпишу. Согласны?

— Да! — сказал Миша и заулыбался.

Вот и хорошо, Миша нужен здесь. Сам я не разорвусь, а он обучен моим приемам и методам.

Будет кому внедрять новации в медицине. Мы отправились в зал, где фронтовые врачи делились опытом. Слушал я с удовольствием. Переливание крови и раствора Рингера, можно сказать, вошли в практику. Выступавшие в один голос говорили об их полезности.

Хвалили лидокаин и еще больше — сульфаниламид. В госпиталях стали применять капельницы — пока самые простейшие: стеклянная бутылка, резиновый шланг и игла. Экая невидаль, скажете? А вы знаете, что в нашем мире они появились только в 30-х годах прошлого столетия, а в массовый обиход вошли и того позже? При всей примитивности устройства — эффективное средство для внутривенных инфузий. Это вам любой алкоголик, которого выводили из запоя, подтвердит. Сарказм…

После завтрака-обеда мы с Мишей отправились в курительную комнату, где дружно задымили. Состояние души у меня было радужным — не в том смысле, которое придают этому символу в моем мире, конечно. Возродившаяся любовь, отличный результат применения привнесенных в этот мир новинок, наконец, удача с устройством Миши в главный военный госпиталь страны — все это настраивало на благодушный лад. Но не зря говорят: не спеши радоваться! Обязательно найдется тот, кто нагадит…

Поначалу я не обратил внимания на незнакомого подполковника, который вошел в курительную комнату. Мали ли? Подполковник обвел присутствующим взглядом и уверенно направился к нам. Пока шел, я успел его рассмотреть. Лет тридцати пяти, с усами, не фронтовик. На отглаженном, щегольском мундире ни единой награды. Выражение лица заносчивое. Неприятный тип…

— Господин Довнар-Подляский?

Онещеи хам…

— Перед вами, подполковник, действительный статский советник, князь Мещерский.

Извольте обращаться, как положено!

Это Миша. Молодец! Ловко срезал штабного.

— Извините, ваше превосходительство, — делано смутился щегол. — Я не знал, что вы князь.

— Высочайший указ напечатан в газетах.

— Не читал.

— Погон тоже не видели?

Так его! Топчи, Миша!

— Еще раз прошу меня извинить, — склонил голову штабной. — Позвольте отрекомендоваться: подполковник Керножицкий. Я здесь по поручению члена Государственного Совета Александра Ивановича Гучкова. Третьего дня, ваше сиятельство, вы нанесли ему оскорбление действием.

— Я к нему пальцем не прикоснулся.

— Это сделали гвардейцы по вашему указанию, что не меняет дела. Александр Иванович уполномочил меня передать вам вызов. Он требует сатисфакции.

— Ему что, нечего делать?

— Ваше сиятельство! — вспыхнул штабной. — Вы забываетесь!

— Авы? — вмешался Миша. — Валериан Витольдович — действительный статский советник.

Генералы не дерутся на дуэлях.

— Зато князья — вполне. Если у них есть честь, конечно.

АХ, ТЫ, СВОЛОЧЬ…

— К тому же ранг Александра Ивановича не ниже генеральского. Он член Государственного Совета!

Пора прекращать этот балаган. И без того на нас все смотрят.

— Александра Ивановича устроят мои извинения?

— По принятым правилам их приносят перед началом дуэли. Но сначала на нее нужно ЯВИТЬСЯ.

— В таком случае я принимаю вызов.

— Кто будет вашим секундантом?

— Барон Засс, — кивнул я на Мищу. — Устроит?

— Вполне, — кивнул подполковник. — Нам с ним следует обсудить условия.

— А чего обсуждать, раз стреляться не будем? Впрочем… Оружие — пистолет или револьвер, у каждого свой. Полный барабан или обойма. (В этом мире еще не прижилось слово «магазин».) Двадцать шагов. По команде сходимся или стреляем.

— Где и когда?

— Место выбирайте сами, мне все равно. Время… В шесть вечера заканчивается работа конференции фронтовых врачей. Подъезжайте к госпиталю после этого часа. По традиции дуэли назначают на утро, но вечер не хуже, к тому же летний день долог. Быстрее начнем, быстрее закончим. У вас все?

— До встречи вечером, господа!

Все-таки нахамил напоследок… Я бросил потухшую папиросу в урну и пошел к выходу. В зал, однако, войти мне дали. Прибежал адъютант Елахо-Цехина и потащил меня к тайному советнику.

— Что это вы затеяли, голубчик? — набросился на меня начальник госпиталя. — Знаете, с кем связались? Гучков — известный дуэлянт и отменный стрелок. Вы можете погибнуть. Это я вам как коллега и как старший по чину говорю. Какая потеря будет для медицинской науки!

— Успокойтесь, Порфирий Семенович! Стрельбы не будет. Я принесу извинения, и покончу с этим делом.

— Если так… — вздохнул он. — Сволочной тип этот Гучков! Сам же виноват. Зачем было перечить цесаревичу?..

Я вернулся в зал. Конференция продолжалась, я ловил на себе взгляды коллег, в них читалось сочувствие и сожаление. Да что они все?..

Подполковник не обманул: за воротами госпиталя нас ждали два автомобиля. Ну, да, к месту дуэли противники едут в разных экипажах, не то еще подерутся по дороге. Шутка… Мы с Мишей сели и покатили следом за «Руссо-балтом» Гучкова. Ехать оказалось недалеко.

Внезапно булыжная мостовая сменилась отсыпанной гравием дорогой, автомобили миновали каменные столбы ворот и замерли у обширной поляны.

— Где это мы? — спросил я шофера.

— Нескучный сад, ваше превосходительство, — ответил он.

Мы с Мишей выбрались наружу. Я оглянулся по сторонам. У края поляны виднелась группа мужчин. При виде нас они оживились и достали из карманов блокноты. Некоторые засуетились у камер на треногах. Репортеры? Что они здесь делают?

Из первого «Руссо-балта» выбрался Гучков с подполковником. Последний устремился к нам.

— Зачем здесь эти люди? — указал я на репортеров.

— Вы нанесли Александру Ивановичу оскорбление публично. Пусть таковым будет и извинение. Репортеры об этом сообщат.

Я ощутил, как изнутри поднимается гнев, но загнал его внутрь усилием воли. Хрен с ними!

— Прошу за мной! — пригласил подполковник.

Мы вышли к поляне, где встали друг против друга: я — рядом с Мишей, Гучков — с подполковником.

— Явившись сюда, господа, вы подтвердили свою готовность драться, — торжественно объявил Керножицкий. — По дуэльным правилам до начала схватки предлагаю решить дело миром. Что скажете, господа?

— Не против, — кивнул я. — Надеюсь, Александра Ивановича устроят мои извинения.

— Испугались, князь? — рисуясь, ухмыльнулся Гучков.

Ах, ТЫ, СВОЛОЧЬ!

— Я фронтовой врач, господин Гучков. И крови видел больше, чем вы чернил.

Стоящие в стороне репортеры зааплодировали. Лицо Гучкова перекосила гримаса.

— Никаких извинений! Будем стреляться!

Репортеры оживляются. Одно дело стать свидетелями извинений, другое — дуэли.

— Выбор сделан, господа! — объявляет подполковник. — Прошу предъявить оружие!

Достаю из кармана шаровар «браунинг». Все та же карманная модель образца 1910 года.

Маленькая, но смертоносная игрушка, если уметь ею пользоваться, конечно. Из такого я стрелял в бандитов в Минске, а после подарил Мише. Себе купил другой, но калибра.380, то есть 9 мм. Патронов в магазине на один меньше, зато останавливающее действие сильнее.

Гучков предъявляет к осмотру «маузер», знаменитую модель К-96. На мой «браунинг» смотрит с пренебрежением. Ну, да, большим мальчикам — большие игрушки. Ты бы еще «КОЛЬТ анаконда» со стволом в восемь дюймов притащил…

Миша недоволен: пистолет у Гучкова мощнее, и обойма больше — десять патронов против шести. Упреждающе жму ему локоть — пусть. Не успеет мой противник расстрелять обойму… Секунданты начинают готовить поединок: устанавливают барьер из воткнутой в землю шашки (подполковник притащил две, похоже, ему очень нравится этой действо) и начинают отсчитывать шаги. Наблюдаю. Меня охватывает ледяное спокойствие. Все эмоции ушли, осталась сосредоточенность. Секунданты втыкают в землю вторую шашку.

— Противники — к барьерам! — объявляет подполковник.

Иду. По пути пересекаюсь с Мишей. Он бледен и смотрит на меня с тревогой.

— Все будет пучком! — подмигиваю ему.

Вот и шашка. Встаю, и смотрю, как у барьера напротив занимает место Гучков. Наши приготовленные к бою пистолеты смотрят стволами в землю. Время становится вязким и тягучим.

— Вни-и-имание! — как сквозь вату доносится крик подполковника. — На-ча-ли!

«Маузер» Гучкова ползет вверх, но медленно, медленно. Даже не пытаюсь вскинуть «браунинг», просто поворачиваю его стволом к противнику.

Банг! Банп!

Гучков роняет «маузер» — пуля угодила ему в плечо — куда и целил. Достаточно с него? Нет!

Гучков быстро наклоняется и хватает пистолет левой рукой. А вот это зря. Я хотел обойтись ранением соперника, но теперь — извините! У меня — любимая, и я не хочу ее огорчать.

Хватит с меня осколка в лоб…

Банг!

Вокруг головы соперника возникает кровавое облачко. Гучков втыкается лицом землю.

— Прекратить стрельбу! — истошно орет подполковник.

Ставлю «браунинг» на предохранитель и сую его в карман шаровар. Отхожу в сторону.

Секунданты бегут к Гучкову, склоняются и ворочают тяжелое тело. Затем выпрямляются и идут к репортерам. Лица серьезны, у Керножицкого дрожат губы.

— Александр Иванович мертв! — объявляет подполковник.

— Пуля угодила прямо в темя, — дополняет Миша. — Он умер сразу.

Репортеры устремляются ко мне.

— Ваше сиятельство! Несколько слов. Что вы чувствуете?

— Горечь, — говорю, делая сокрушенный вид. — Два достойных человека вместо того чтобы трудиться на благо Отечество в тяжелый для него час, выясняют отношения на дуэли. Вы сами свидетели, господа, я сделал все, чтобы кончить дело миром. Не моя вина, что соперник не принял извинения.

— Ему вообще не стоило вас вызывать! — замечает высокий репортер с лошадиным лицом.

— Как только посмел! Спасителя государыни…

— Где вы научились так стрелять, князь? — подскакивает другой, маленький и круглый. — Вы ведь даже не целились.

Я, знаете ли, воевал. Извините, господа! Трудно говорить…

Иду к автомобилю. Следом в салон забирается Миша. Называю шоферу адрес. Дорогой молчим. «Руссо-балт» подкатывает к моему дому. Выбираемся из салона.

— Зайдешь? — спрашиваю Мищу. — Выпьем, поговорим.

Мнется.

— Извини. Меня пригласили на обед. Я уже опаздываю.

Вот так и теряют друзей. Киваю и вхожу в открытую Ахметом калитку. Оп-па! Это что за явление? На ступеньках крыльца маячит гвардейский поручик.

— Ваше превосходительство? — он прикладывает ладонь к фуражке. — Я к вам по поручению ее императорского величества. Вам надлежит немедля явиться в Кремль.

Приплыли. Ничего хорошего от этого вызова ждать не стоит. Ладно, прорвемся. Дальше фронта не пошлют…

Конец второй книги. Спасибо всем, кто читал, комментировал, спорил, указывал автору на ошибки и помогал ему материально. Когда будет третья книга? Работа над ней только началась, поэтому не быстро. Скорее всего, уже в новом году. Время пролетит незаметно.

Примечания

{36] Ротативный мотор, который ставили на аэропланы «моран-солнье», в просторечии — «парасоль».

{41] Тогдашнее название кабаре.

1

Подробно изложено в романе «Зауряд-врач».

2

В описываемый период аналогично было и реальной истории. Чину майора соответствовал капитан, который носил чистый погон с одним просветом. А современному капитану соответствовал чин штабс-капитана — погоны с одним просветом и четырьмя маленькими звездочками.

3

Российско-грузинский конфликт, начавшийся 08.08.2008.

4

То есть позавчера.

5

В реальной истории выходил в России с 1885 года. Позже был переименован в «Русский хирургический архив».

6

В реальной истории эти инструменты до революции были настолько популярны, что выражение «играть на бехштейнах» означало само понятие игры на фортепиано.

7

По преданию прожил 969 лет.

8

Слова Леонида Дербенева.

9

Автор слов Николай Доризо.

10

Чин, равный генерал-лейтенанту по Табели о рангах.

11

Реальный факт. В 1913 году в России дипломы инженеров, включая военных, получили около 4000 человек, в Германии — 1300. Вот такая «отсталая» Россия.

12

За исключением периода 20-30-х. В те годы большевики кардинально меняли социальный состав интеллигенции, поэтому всячески стимулировали обучение пролетариата. С базовым образованием у того было плохо, всякого рода рабфаки (рабочие факультеты) не шибко помогали. Но впоследствии это выправилось, и уровень образования в СССР стал стремительно расти.

13

В конце XIX, начале XX века кокаин широко использовался как местный анальгетик. Изобретение новокаина было вызвано отнюдь не желанием отказаться от наркотика, а его высокой ценой.

14

В то время завтраком называли привычный нам обед, а обедом — ужин.

15

Тем, кто сомневается, рекомендую почитать мемуары белогвардейских генералов Я.А.Слащева и А.В.Туркула.

16

Включая бронепоезда. Белые отбивали их у красных с необычайной легкостью.

17

По воспоминаниям Рокоссовского Жуков учился на военных курсах просто остервенело. Все свободное время проводил, обложившись картами. Вот такой «тупой» маршал. К слову, там, где операциями командовал Жуков, потери Красной Армии были намного ниже, чем у других генералов.

18

Это действительно так. Используется до сих пор бразильскими полицейскими.

19

В реальной и альтернативной истории — официальная газета военного министерства Русской империи.

20

Улица в Лондоне, чье название стало нарицательным для обозначения британского правительства.

21

Вот ссылка для недоверчивых: https://news.tut.by/culture/648317.html

22

Смотрите фото в разделе «дополнительные материалы».

23

Знаменитый московский ресторан XIX, начала XX веков. Воспет Пушкиным. Был популярен у русской элиты.

24

Стихи Виктора Гусева.

25

Стихи Алексея Суркова.

26

Стихи Владимира Агатова.

27

Хедер — начальная религиозная школа для еврейских мальчиков.

28

Тогдашнее название кабаре.

29

Автор знает, что в реальности МИ-6 была создана чуть позже, в годы Первой Мировой войны, но это АИ.

30

В Российской императорской армии — офицеры в роте, не имевшие должностей. Старшие, куда пошлют.

31

Сейчас Рижский вокзал.

32

В реальной истории в период ПМВ было именно так. Считалось, что если одержал победу при малых потерях, значит, враг не слишком сопротивлялся, поэтому награждать не за что.

33

Цитата из «Песни о вещем Олеге» Пушкина.

34

Несколько спорное утверждение, хлорпикрин изначально был боевым ОВ. Однако в малой концентрации он производит только раздражающее действие.

35

В этой реальности Финляндия в состав России не входит.

36

Чин, равный генерал-майору.

37

Тем, кому интересно, могут погуглить. Поганая штука.

38

То есть от 37.1 до 38 градусов.

39

Синюшная окраска кожи и слизистых оболочек.

40

Жаргонное название ордена Мужества.

41

Бартош Георгий Аполлинарьевич, летчик Первой Мировой и Гражданской войн, реальное историческое лицо. Награжден четырьмя орденами, включая Святого Георгия 4-й степени.

42

Факт из реальной истории Первой Мировой войны.

43

Ротативный мотор, который ставили на аэропланы «моран-солнье», в просторечии — «парасоль».

44

Максимальная скорость «парасоля» — 125 км/час, но тогда это казалось стремительным.