Люди, которых не забыть. Поездка в армию Рокоссовского. Долгожданный день. Наступаем!

В просторной комнате, отведенной оперативному и разведывательному отделам штаба артиллерии Западного фронта, у меня, майора Великолепова, не по чину огромный стол. На нем помещаются, не свисая краями, даже самые большие, склеенные из многих листов, топографические карты. И территории на картах непривычно обширны для охвата мыслью командира моего ранга. На них, этих территориях, противоборствуют несметные силы. Условными знаками только одного красного цвета, принятого для обозначения своих войск, на картах показано положение целых семи общевойсковых армий — 30-й, 16, 5, 33, 43, 49, 50. 30-я — на правом фланге, 50-я — на левом. Все вместе они и составляют на конец ноября 1941 года наш Западный фронт. Синего цвета, принятого для обозначения противника, на картах тоже хоть отбавляй, но мои заботы, как это ни парадоксально, состоят в том, чтобы его прибавлялось. То есть, у меня, конечно же, нет заинтересованности в усиления врага, но места по ту сторону фронта, не заполненные синими условными знаками, — это пробелы в моей работе, поскольку я возглавляю разведку штаба артиллерии фронта. Прибавляется синего — значит, что-то новое узнает разведка.

Шестой месяц в этой бессонной должности — лишь на один день меньше, чем длится война. Не могу сказать, что вполне уверенно чувствую себя за своим большим столом. Столь высокое для меня назначение озадачило: очень уж неожиданно все получилось. Быстрый на решения начальник артиллерии фронта генерал-лейтенант Н. А. Клич спросил: «Разведкой заниматься любишь?» Ответил, что люблю, поскольку охотно занимался ею, когда командовал взводом управления, был помощником начальника штаба артиллерийского полка по разведке. Мне, совсем тогда молодому, нравилось возглавлять так называемые передовой и командирский разъезды, артразведку пути. Но оказалось, начарт имел в виду совсем другое. К «совсем другому» я считал себя недостаточно подготовленным и честно сказал об этом.

— А доклад о германской армии? — вопросом возразил генерал Клич. — Зря, что ли, поручали?

Верно, недели за три до начала войны я выступил с таким докладом перед комсоставом управления начальника артиллерии Западного Особого военного округа, где и сам служил тогда в отделе боевой подготовки. Работа над докладом потребовала анализа некоторых разведсводок, имевшихся в штабе округа, и мне было разрешено познакомиться с ними. Они да еще несколько переведенных с немецкого брошюр — вот все, чем располагал докладчик. Эти материалы, конечно, далеко не раскрыли состояние германской армии на июнь сорок первого года, но дали понять, как мало мы о ней знаем. Я имею в виду командиров и политработников примерно своего к тому времени служебного положения. Старшие начальники, видимо, знали больше, а мы — капитаны, майоры, подполковники — мало. Так пытался я аргументировать генералу свое сомнение в целесообразности поручать мне артразведку всего фронта.

— Понимаю, товарищ Великолепов, очень хорошо понимаю. Однако, считай, назначение состоялось. Не теряй времени!

Теперь у нас другой начарт — генерал-майор Иван Павлович Камера, и ему уже не скажешь в случае какого-либо промаха, что предупреждал-де о своей недостаточной подготовленности. Спрос в полную меру. Вот и сегодня, 29 ноября, начальник штаба артиллерии полковник Е. И. Гуковский утром предупредил, что я должен быть готов доложить начарту новейшую обстановку перед фронтом 30-й и 16-й армий.

Еще и еще вчитываюсь в карту, хотя и без нее отлично знаю, что положение этих армий весьма трудное. Против 30-й наступают соединения 3-й танковой группы гитлеровцев, они устремились к каналу Москва — Волга. В полосе обороны 16-й наши дела к сегодняшнему дню хуже. Соединениям все той же 3-й танковой группы удалось потеснить части 16-й вдоль Ленинградского шоссе, а с запада на нее наступают войска 4-й танковой группы, 27 ноября гитлеровцы захватили Холмы, Клушино, Льялово. Снова под угрозой Красная Поляна.

Далее мне надо доложить о выявленных районах позиции тяжелых дальнобойных батарей противника. По карте видно, что гитлеровцы подтягивают их для обстрела Москвы. Раздумываю, стоит ли завершать доклад выводом: районы сосредоточения гитлеровской тяжелой артиллерии сомнений не вызывают, а они, как правило, достоверно показывают направление главного удара.

Да ведь на поверхности лежит такой вывод, и начарт может заметить: «Это ясно, что Волга впадает в Каспийское море». Или поморщится при словах «как правило», ибо нет правил без исключений. А без этих слов не обойтись, потому что не вызывающее сомнений сосредоточение вражеской артиллерии может быть и специально «подброшенным» нашим разведчикам, дабы ввести нас в заблуждение…

Трудная эта задача — оценка достоверности разведданных, обобщения, выводы. Для совершенно уверенного вывода в разведсводках всегда чего-нибудь да не хватает. Представьте себе, что вы играете в шахматы, а у противника какие-то фигуры — невидимки. А может быть, это только мне так трудно даются выводы, потому что очень круто изменился для меня масштаб работы. Пришлось за недели, за месяцы осваивать то, чему другие учились годами.

Хорошо еще, что очень помог полковник А. А. Быков, который с середины июля по сентябрь был начальником нашего штаба. Вот кого считаю мастером точных выводов и первым своим учителем на штабном поприще. Жаль, что так мало довелось поработать под его началом. Александр Андреевич окончил Артиллерийскую академию им. Ф. Э. Дзержинского и Академию Генерального штаба. Будучи перед войной помощником генерал-инспектора артиллерии РККА, он участвовал во многих войсковых учениях и в особую тетрадь (на которой было написано: «Конспект по работе штабов») заносил важнейшие свои наблюдения, поучительные случаи, раздумья над ними. Он охотно давал нам, его подчиненным, читать этот «Конспект» и всегда был готов обстоятельно прокомментировать свои записи. А первое мое знакомство с полковником Быковым надолго запомнилось весьма критическим разбором некоторых моих действий во время одной поездки в ряд соединений и частей фронта.

Всем, кто работал в нашем штабе, приходилось бывать в соединениях и частях не только по чисто своим делам. 11 июля мне было приказано выехать в район Могилева — в полосу действий 13-й армии — с целью проверки противотанковой обороны (ПТО) и оказания помощи командирам частей в ее совершенствовании. Это было очень важно, поскольку танковые соединения Гудериана рвались через Днепр севернее и южнее Могилева и, как показывали пленные, получили приказ без промедления овладеть городом.

Во множестве мест побывал я тогда, поскольку противотанковые орудия стояли не только в боевых порядках стрелковых частей, но и в глубине обороны — у перекрестков и изгибов дорог, на окраинах поселков, у мостов. Главное внимание обращал на готовность к стрельбе, организацию наблюдения, охранения, взаимодействия со стрелковыми подразделениями. Проверял боеприпасы, оружие, знание правил стрельбы прямой наводкой. Старался внушить артиллеристам веру в могущество их орудий. Все шло хорошо, но все-таки начала поселяться в мыслях некоторая досада: для своего дела — для разведки — ничего я из поездки не привезу. Какой же я начальник разведотдела, если не воспользуюсь возможностью изучить противника? В штабе не поймут!

И вот, закончив проверку оборонительного рубежа на участке 514-го полка 172-й стрелковой дивизии, глянул на свою карту и, не раздумывая, показал шоферу дорогу в район западнее Пашково: там находились боевое охранение и НП — наблюдательный пункт командира одной из батарей гаубичного артполка.

Комбат — плечистый капитан с очень усталым лицом — встретил меня на верхней площадке полуразрушенной лестницы пустого здания. Сдержанно представился и попросил документы, хотя внизу их уже проверяли. Сдвинул брови, когда читал в специальном удостоверении последние слова: «Указания майора Великолепова по противотанковой обороне считать как требования командующего фронтом, которые должны немедленно выполняться». Чего там греха таить, я предъявлял свое удостоверение не без тайной гордости, понимая, какое впечатление оно производит. Однако комбат спокойно сказал: «Печать немного смазалась… Но герб четкий. Пожалуйста!» — и показал рукой в распахнутую дверь комнаты, которую облюбовал под НП.

За разбитыми окнами открывался чудесный сад, за садом — полянка, за ней — кустарник и мелкий лесок. Вдали хорошо просматривалось, чуть подрагивая в мареве жаркого дня, уходящее на запад шоссе. И вдруг над его серой лентой заклубилась желтоватая пыль, покатившаяся в нашу сторону, и, опережая ее, показались немецкие мотоциклисты, а дальше — три танка, два грузовика с пехотой.

— Открывайте огонь, посылайте бойца с донесением о подходе противника! — сказал я комбату, уступая ему место у стереотрубы.

Танки и автомашины тем временем остановились на небольшой возвышенности. Комбат все таким же спокойным голосом отдал необходимые команды, телефонист отчаянно завертел ручку своего зеленого ящичка и передал команды на ОП — огневые позиции. Прошла минута-другая — и над нами с характерным шумом прошелестел гаубичный снаряд. Потом — второй, третий… Один из них разорвался точно на дороге, окутав темным облаком место, где стояли танки и автомашины. Когда дым и пыль рассеялись, танков и одной автомашины на шоссе уже не было, наверное, метнулись в придорожную зелень, слились с нею. Но один грузовик стоял неподвижно, и возле него суетились солдаты, стаскивая раненых в кювет.

Разглядывая места, где могли укрыться танки, мы даже не заметили, как над нами появились вражеские самолеты. Сброшенные ими бомбы взорвались на безопасном для нас расстоянии, но телефонная связь с огневыми позициями прервалась. Комбат лишь глянул в сторону двух связистов, и те стремглав бросились вниз, на линию. Радиосредств на НП не было, и столь удачно открытый огонь по врагу пришлось прекратить. Нам ничего не оставалось, как продолжать наблюдение, ожидая восстановления связи.

— Смотрите, товарищ майор, — без тени какого-либо беспокойства проговорил командир батареи, указывая рукой направление. — Самый большой куст за поляной.

Птицы с него взлетели. Их кто-то вспугнул… Так и есть, стекла блестят. Там наблюдение ведут. В нашу сторону.

В ту же минуту заметили мы редкие вражеские перебежки среди кустов, услышали стрельбу нашего боевого охранения, занимавшего окраину сада правее от НП. Из-за куста, с которого взлетели птицы, появился гитлеровец, быстро осмотрелся, замахал руками, сигнализируя кому-то, и тотчас к нему подбежали три солдата с пулеметом. Они залегли и открыли огонь по боевому охранению. А над нами неожиданно низко-низко пронеслись три «мессершмитта», обстрелявшие здание из пулеметов. И сразу же рядом со зданием стали рваться мины.

Задыхаясь от бега, в комнату влетел разгоряченный сержант и взволнованно доложил, что взвод, находившийся в боевом охранении, получил приказ отходить и уже покидает сад. Комбат подошел к телефонному аппарату, крутнул ручку — связи не было. Я понимал: капитан ждет, что же решит старший, чьи указания надо «считать как требования командующего фронтом». А майор со столь высокими полномочиями решил, что надо поскорее уходить отсюда вместе с артиллеристами, потому что гитлеровцы — мы это видели — были уже в саду и небольшими группами обходили наше здание справа.

«Пошли!» — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал не менее спокойно, чем капитанский. Мы спустились на первый этаж, но выйти через дверь не смогли: в нее била, кроша штукатурку коридора, невидимая пулеметная струя. Пришлось выбираться через окно в сад. Под его сенью мы довольно благополучно вышли из полукольца, незамеченными добежали до лощинки, где я оставил машину. Водитель, чувствуя неладное, нетерпеливо пританцовывал возле нее. Едва мы уселись, он дал такой газ, что машина буквально помчалась к нашим позициям. Невозмутимый капитан что-то негромко насвистывал у меня за спиной. На душе было муторно: бегство, даже если оно необходимое, оправданное, разумное, все равно остается бегством…

И вот я докладываю о командировке полковнику А. А. Быкову, который стал начальником штаба артиллерии, сменив на этом посту генерал-майора Г. С. Кариофилли. Докладываю обстоятельно, упуская лишь детали личных переживаний. Новый начальник терпеливо слушает до конца, потом задает вопрос:

— Скажите, товарищ Великолепов, а что дала вам эта, как вы ее называете, «личная разведка»?

Сказать что-либо внятное я не мог, и Быков ответил сам:

— Ничего, ровным счетом ничего. Живого фашиста не видели? Под его пулеметным огнем не были? Насколько мне известно, видели, были. Отправляясь в «личную разведку» с картой противотанковой обороны, вы лишь увеличивали возможности разведчиков противника. Это бесспорно. И потом, я что-то не помню в длинном перечне ваших обязанностей такого пункта: «Вести личную разведку». Давайте-ка посмотрим, в чем они состоят — ваши обязанности.

Полковник достал из полевой сумки свой «Конспект по работе штабов». Боюсь, мне не удалось скрыть досадливой ухмылки: это что же, будем теперь воевать, заглядывая в конспекты? Но Быков заглядывать в тетрадку не стал, положил на нее ладонь и заговорил, словно отвечал на экзамене:

— Начальник разведотдела штаба артиллерии фронта организует разведку в наиболее важных оперативных направлениях, для чего составляет план разведки по этапам, план использования артиллерийской авиации и воздухоплавательных отрядов. Он определяет потребность армий в средствах артиллерийской разведки и распределяет эти средства между армиями…

Слушая нового начальника, я едва удерживался от того, чтобы не прервать его вопросом: «Товарищ полковник, вы что же, не знаете, как развивались события на нашем фронте после 22 июня? Артиллерийская авиация, воздухоплавательные отряды! Спустились бы с облаков на землю…» Но, разумеется, я дисциплинированно промолчал, а полковник продолжал чеканить:

— …Начальник разведотдела устанавливает характер обороны противника, степень завершенности его оборонительных работ, изучает театр военных действий, обрабатывает и суммирует разведанный материал, разрабатывает инструкции…

Быков еще долго перечислял мои обязанности. Закончив, на несколько минут задумался и, открывая свой «Конспект», сказал:

— Кажется, ничего не упустил. И вы, товарищ Великолепов, ничего не упускайте! — Пристально посмотрел, улыбнулся. — Не обижайтесь, Николай Николаевич, я ведь не в упрек, а из убеждения, что надо нам, потрясенным неудачами, приходить в себя и воевать профессионально. По науке! Понимаю, сейчас это непросто — применить все, что знаешь. Но стремление такое должно быть у каждого. Можете вы сказать, что в перечне обязанностей начальника разведотдела, который мы воскресили в памяти, есть что-то лишнее, ненужное?

Речь у Быкова чистая, мысль в ней последовательна, целеустремленна. Как-то неловко стало за свою иронию: «Будем теперь воевать, заглядывая в конспекты?» Одним словом, с первой же встречи понравился Быков. Позже я немало удивился, когда узнал, что этот высокообразованный, по-настоящему интеллигентный человек с тринадцати лет в полную меру занимался крестьянским трудом в глухой деревне Пехтеево Череповецкого уезда, с шестнадцати — плавал матросом на пароходе, потом работал на железорезательном заводе. А мы-то думали: наверное, потомственный офицер, из семьи, где с детства прививалось все необходимое военному.

У нас и теперь знающий дело начальник штаба — полковник Е. И. Гуковский. Но все жалеют, что мало поработали с Быковым, мало у него поучились. Внезапно Александра Андреевича вызвали в Москву и постановлением Государственного Комитета Обороны назначили начальником штаба командующего гвардейскими минометными частями Ставки Верховного Главнокомандования (ГМЧ СВГК). Что ж, именно такой человек и должен возглавить высший штаб многообещающих «катюш» — совершенно нового оружия.

Быков в наших глазах был идеальным штабным командиром. И наверное, потому, что не чувствовал я в себе способностей, позволяющих стать таким же, надумал расстаться со штабом: тут необходим, считал я, какой-то особый талант, особый характер. Попросил Александра Андреевича, если это возможно, передать мое письмо лично в руки начальнику артиллерии Красной Армии генералу Н. Н. Воронову. Официальному рапорту предпочел личное письмо, так как был уверен, что рапорт до Москвы не дойдет: где-то на пол пути откажут! Одним словом, грешен: решил обойти начальные инстанции, даже генерала Камеру, хотя надеялся, что он-то держать меня в штабе не будет. Иван Павлович Камера, мы знали это, несколько скептически относился к штабным работникам — «конторщикам», как он иной раз называл нас, правда, без обидной интонации, скорее, добродушно, сочувственно.

Ночами, ворочаясь под шинелью на солдатской койке, сочинял то памятное письмо, но нашел наконец «несокрушимый» вариант: «В дни, когда нашей Родине угрожают немецко-фашистские полчища, я хочу принять прямо и непосредственно участие в борьбе с врагом, а потому прошу о переводе меня в какую-либо часть, действующую на самом фронте, на любую строевую, командную должность. Из семнадцати лет службы в РККА я тринадцать лет прослужил в конной артиллерии 11-й кавалерийской дивизии и только последние годы служил в корпусной артиллерии. Я прошу назначить меня в наиболее подвижную и ударную часть».

Мне нравилось, как это написано: знающий человек столько прочтет между строк! Дело в том, что даже иные военные из пеших не улавливают разницы между конной артиллерией и артиллерией на конной тяге. Конная артиллерия составной частью входит в состав кавалерийских соединений. Вот что дает мне моральное право проситься в наиболее подвижную и ударную часть.

Генерал-полковник Н. Н. Воронов преотлично умел читать между строк. Все прочел! И поручил кадровикам на месте выяснить действительную причину моей просьбы, по возможности удовлетворить ее, но «только с согласия тов. Камеры!».

Вот тебе и обошел начальные инстанции!

Ну и выдал же мне за мою «военную хитрость» начарт фронта: «Так, так… Значит, в наиболее подвижную и ударную часть? Потому как хочется „прямо и непосредственно“? А мне про то ни слова? Не поймет, значит, генерал Камера тонкую душу? А Москва написала: только с его, тов. Камеры, согласия! А я не согласен, чтоб у меня из конторы по своему усмотрению разбегались. Кого надо — сам выгоню. Понял?»

Чем хорош Иван Павлович Камера, так это тем, что отругает в один прием и больше к греху твоему не возвращается, в черном теле не держит. После слова «понял» разговор уже пошел нормальный, словно ничего не было.

— Готовься, поедем в армию Рокоссовского. В наступление она переходит. Чтобы немцы с ярцевского направления ничего под Ельню не смогли перебросить. Не допустим переброски — капут их дивизиям, что в районе Ельни. Вот в чем цель наступления.

Поездка под Ярцево запомнилась.

* * *

16-я армия, которой тогда командовал генерал-майор К. К. Рокоссовский, прикрывала шоссе Москва — Минск. Ее передний край извивался вдоль реки Вопь — неширокой и довольно глубокой местами. Уверенно удерживая к концу августа этот рубеж, армия то на одном, то на другом участке наносила противнику ощутимые удары и почти непрерывно вела силовую разведку. Такими довольно успешными при своих возможностях действиями 16-я, по убеждению И. П. Камеры, была обязана главным образом своей артиллерии.

— Начарт у них дельный! И человек прекрасный — генерал-майор Василий Иванович Казаков. Запоминай, как Чапаева, зовут, — просвещал меня Иван Павлович Камера. — До каждой батареи доходит и большого не упускает. Быстрого маневра добился от пушкарей и ладного управления огнем. Ты посмотри хорошенько, как у них разведка поставлена. Не столько наставлять едешь, сколько, может быть, перенять что-то. А потом на добром примере других учить будем. Артразведка — дело тонкое!

Что-то заметив впереди на дороге, Иван Павлович замолчал. А может, и не заметил ничего, а просто другая мысль озаботила. Но мною уже опять овладевали думы о нашем тонком деле.

Артразведка! Она призвана обеспечить наиболее эффективное поражение противника огнем артиллерии и минометов. Без нее, кроме случаев стрельбы прямой наводкой, артиллерия может действовать лишь вслепую. Артразведка должна установить места расположения живой силы противника и его огневых средств, в первую очередь артиллерийских и минометных батарей, танков, а также оборонительных сооружений и заграждений. Она ведется наблюдением, разведывательными группами и средствами АИР — артиллерийской инструментальной разведки.

Очень коротко, в самых общих чертах, поясню читателю суть только АИР, поскольку наблюдение, поисковые вылазки разведгрупп, в общем-то, можно представить себе и без разъяснений.

Перед войной, в конце тридцатых годов, у нас уже были отдельные разведывательные артиллерийские дивизионы. Они состояли из батарей топографической, звуковой, оптической и фотограмметрической разведок. В пушечных артполках (орудия калибром 122–152 миллиметра) были разведывательные батареи со взводами топографической, звуковой, фотографической разведки, а также с измерительно-пристрелочным взводом. Позже в артполках ввели метеорологические посты, в дивизионах — вычислительные отделения так называемого сопряженного наблюдения для засечки целей.

Топографы обеспечивали артиллерию топопривязкой боевых порядков к местности, изучали местность во всех подробностях, уточняли карты. Звуковики призваны были определить расположение, калибр и системы стреляющих орудий противника. Каким образом?

При выстреле артиллерийского орудия возникают три звуковые волны. Сам выстрел порождает дульную волну. Летящий снаряд, превышая скорость звука, уплотняет перед собой воздух и создает снарядную (баллистическую) волну. Третья распространяется от места разрыва снаряда. От обычных звуковых волн эти три отличаются тем, что резко изменяют давление воздуха. Приборы (как тогда говорили, «инструменты») звукометрической станции регистрируют эти волны и по их оттенкам определяют необходимое разведчику.

Не буду утомлять даже таким, сверхпопулярным, изложением основ оптической и фоторазведки. Сказанного, наверное, достаточно, чтобы поверил читатель: дело наше действительно тонкое и многогранное.

Однако подвижные формы боя, характерные для первых недель войны, не позволяли нам использовать весь богатый арсенал средств и способов артиллерийской разведки. Какая там, к примеру, топопривязка к местности, если тут же приходилось «отвязываться», уходить, уводить из-под ударов технику. Наблюдение было тогда не только главным, но и почти единственным делом артразведчиков. Многие к этому привыкли и ограничивались наблюдением даже тогда, когда уже появилась возможность вести АИР. Многие, но не все. Пушкари 16-й армии вовремя вспомнили, как надо организовывать разведку «по науке». А это важно, тут очень даже прав Александр Андреевич Быков. По науке получалось здорово. Так, только одна звукобатарея 471-го артполка под командованием капитана Чиникина разведала и засекла 52 вражеские батареи, 38 из них были подавлены нашим огнем.

В полосе действия 1-й мотострелковой дивизии и 27-й танковой бригады (это когда уже началось наступление) применили такую новинку: посадили опытного артиллерийского разведчика в радийный танк. Артиллерист наметанным глазом раньше танкистов замечал грозящую им опасность и по радио корректировал огонь 471-го артиллерийского полка. В результате танки, близкие к радийному, несли в два раза меньше потерь, чем удаленные от него. Есть над чем задуматься!

Мы подъезжали к району Хотенова. Здесь уже для зоркого командира должны бы проявиться какие-то признаки подготовки к предстоящему наступлению, но их не было, никаких абсолютно, и генерал Камера по этому поводу довольно заметил:

— Смотри, как поставлено у Рокоссовского! Скрытность, маскировка… Быстро постигают войну мирные по природе своей советские люди…

Помолчал, улыбнулся какой-то своей мысли, продолжил вроде бы вне всякой связи с предыдущим:

— Довелось мне во всеславянском митинге участвовать. Польский генерал, чешский ученый, черногорский поэт выступили. Ну и мне пришлось немного сказать после того, как писатель Алексей Толстой объявил: «Слово имеет сын белорусского народа генерал Иван Камера». И вот возвращаюсь из Москвы на фронт, а друзья, едва порог переступил: «А, сын белорусского народа прибыл!» От них дальше пошло, распространилось. И теперь уже чуть не все — я-то знаю! — величают меня за глаза: «Сын белорусского народа». Вот черти! — И генерал от души рассмеялся. Смех у него хороший, добрый.

Мне было известно, что Иван Павлович родом из Белоруссии и что в неполных семнадцать подался он в Петроград, обучился там токарному делу. В дни Великого Октября стал красногвардейцем. В Красной Армии — с года ее рождения, в партии — с того же времени. В гражданскую комиссаром дивизиона и полка сражался против Колчака и белополяков, в дни конфликта на КВЖД командовал артдивизионом 5-й отдельной Кубанской кавалерийской бригады, которую водил тогда в бои Константин Константинович Рокоссовский.

Не потому ли начарт фронта всегда радуется причине и случаю отправиться в 16-ю армию, где помимо важных дел его ждет общение со старым сослуживцем и другом. Да, К. К. Рокоссовский и И. П. Камера — друзья близкие. Об этом рассказали мне товарищи, которые в июле 1941 года видели их неожиданную встречу на фронтовой дороге, вот тут же, под Ярцевом. Оба с виду хладнокровные, сдержанные на чувства, они бросились друг к другу, раскинув руки, и долго по-мужски обнимались, прижавшись щека к щеке.

— Ты ли это, Иван Павлович?

— А кто же, как не я, Константин Константинович?

Генерал Камера был тогда начальником артиллерии 19-й армии, но потерял связь с ее штабом. Узнав об этом, генерал Рокоссовский предложил ему встать во главе артиллерии формируемой группы. Вместе они воевали на ярцевских рубежах до назначения И. П. Камеры начальником артиллерии Западного фронта.

Наша машина, свернув с дороги, скоро оказалась в лесу, где в нескольких километрах от передовой расположился штаб армии. Я надеялся тут же увидеть командарма, чья боевая слава росла изо дня в день. Но его на месте не было. Генерала Камеру встретил Василий Иванович Казаков. Доложил обстановку и с ходу закинул удочку насчет того, что неплохо бы подкинуть сюда, к Ярцеву, хотя бы два гаубичных полка.

До начала наступления оставались ночь, день, ночь. Я провел их с армейскими артразведчиками; еще и еще раз вместе оценивали на достоверность самые последние разведданные, уточняли организацию разведки на период наступления. 31 августа, находясь на НП командира 471-го артполка, увидел наконец командарма, прибывшего туда с генералами И. П. Камерой, А. А. Лобачевым — членом Военного совета армии, В. И. Казаковым и полковниками М. Г. Кирилловым и П. Н. Чернышовым — командирами 38-й и 152-й дивизий. Тепло поздоровавшись с хозяином НП — командиром полка майором И. П. Азаренковым, генерал-майор К. К. Рокоссовский, не теряя времени, приступил к уточнению на местности задач командирам дивизий.

— Итак, — услышал я голос командарма, — армия переходит в наступление утром первого сентября и наносит удар правым флангом в направлении Новоселье, Сопрыкино, имея ближайшую задачу выйти на рубеж Осташевка, Курцово, Зубово…

Временами противник производил обстрел района НП, но генерал Рокоссовский даже не обращал внимания на близкие разрывы, продолжал работу.

Для меня сразу же и сполна подтвердилось все, что рассказывали о Константине Константиновиче Рокоссовском как о человеке необыкновенного обаяния. Высокий, подтянутый, красивый и внешне и всем своим поведением, командарм вызывал восхищение. И тем, что носил на груди четыре ордена, и своей речью — спокойной, ясной, убеждающей, и полным вниманием к людям, приветливым взглядом, за которым вместе с доброжелательностью чувствовались требовательность и непреклонная воля.

В ночь перед наступлением оперативная группа штаба армии во главе с Военным советом перешла на вспомогательный пункт управления. Он находился в лесу севернее Вышегор.

Тихое утро 1 сентября в 6 часов 30 минут нарушилось грохотом артиллерийской подготовки. Застигнутые врасплох, гитлеровцы несли большие потери, значительная часть их огневых средств была подавлена. В 7 часов наши пехотные подразделения и танки пошли в атаку. Их сопровождал огонь артиллерии. С высокого берега Вопи, из района южнее Дуброва, мы следили за продвижением частей. Сначала оно развивалось успешно, особенно в полосе 152-й стрелковой дивизии. Первые эшелоны 1-й и 38-й дивизий тоже имели успех, но затем, встретив сильное сопротивление, замедлили наступление. Во второй половине дня были введены в бой вторые эшелоны. Противник поспешно подбрасывал с соседних участков подкрепление. Его упорство возрастало. И все же части 152-й и 38-й стрелковых дивизий к исходу дня вышли на рубеж Новоселье (Западное), озеро Хотынь, школа Ярцева, вокзал Ярцева.

На другой день наступление возобновилось. Гитлеровцы продолжали усиливать войска в полосе прорыва. Начарт фронта усилил артиллерию армии сначала 18-м, а затем 375-м гаубичными артполками. Бои становились все ожесточеннее.

Генерал Камера не разрешал отлучаться от него надолго, но мне все же удалось побывать в районах Новоселья, Кудинова, Ярцева, своими глазами посмотреть результаты нашего артогня. Интерес понятный — ведь они, эти результаты, составляли оценку и труда артиллерийских разведчиков. Кроме того, я послушал допросы пленных, ознакомился со многими документами, захваченными у противника. Это было необходимо: я же не просто сопровождающий начарта командир, а начальник разведки его штаба. Он же и спросит с меня по разведделам без всяких скидок, хоть и велел быть под рукой.

Результаты артогня радовали. Так, после захвата населенного пункта Задня, по которому перед этим произвели огневой налет три наши батареи, пехотинцы записали на счет артиллеристов 96 уничтоженных гитлеровцев. «Эти в нас не стреляли, ваши враз усмирили их на веки вечные», — с удовольствием рассказывал после боя усатый пулеметчик, уважительно поглядывая на артиллерийские эмблемы в моих петлицах.

Были удары и покрепче этого. 3 сентября армейские разведчики установили, что в рощах южнее Кровопусково противник сосредоточил не менее двух пехотных полков, совершенно очевидно, для контратаки во фланг наступающим. Начарт армии генерал-майор В. И. Казаков обрушил на эти рощи массированный огонь шести артиллерийских полков! «Там в лесу труп на трупе, в живых остались немногие. Это был ад! — Показывал пленный ефрейтор с ленточкой Железного креста на мундире. — Я уже давно воюю, но такого не видел».

Насмотрелся я на них, пленных гитлеровцев. Почти у каждого — множество фотокарточек европейских городов, женщин. Амулеты, золотые безделушки. У большинства — русско-немецкий разговорник с подчеркнутыми словами: «Стой», «Руки вверх», «Сдавайся». Вели они себя по-разному. Офицеры — сдержанно, иные — нагло. Рядовые охотно называли свои части и соединения, бойко отвечали на вопросы об их организации, вооружении. Для меня, разумеется, наибольший интерес представляли показания артиллеристов, танкистов: они могли добавить какие-то детали к тому, что я знаю о противнике.

Артиллерия гитлеровцев насчитывает до сорока различных образцов орудий и минометов. Предпочтение отдается 37-миллиметровым противотанковым и 75-миллиметровым полевым пушкам, 105-миллиметровым гаубицам, 50- и 81-миллиметровым минометам — легким, маневренным системам. Это объясняется тактикой немецких войск, которая строится на охватах, обходах и глубоких ударах мотомехчастей в стык наших соединений. Почти вся артиллерия врага — на мехтяге, на прицепе за машиной, даже за танком. Ее взаимодействие с танками и пехотой организуется, надо сказать, умело, наиболее распространенный способ целеуказания — ракетами и трассирующими пулями — отработан четко. Например, когда 2 сентября наши стрелки захватили высоту 234,9, господствующую над магистралью, из деревни Панино в направлении высоты гитлеровцы сразу же выпустили несколько ракет, и буквально через две-три минуты огонь артиллерийских и минометных батарей обрушился на эту высоту. Широко, много шире, чем у нас, применяется у них радиосвязь.

И все-таки бить фашистов можно. По-настоящему бить! Наша артиллерия превосходит гитлеровскую по своим тактико-техническим данным. Бронепробиваемость немецкой 37-миллиметровой пушки на дальность 1000 метров при угле встречи в 60 градусов составляет 14 миллиметров, тогда как у нашей 45-миллиметровой пушки при тех же условиях достигает 32 миллиметра! 75-миллиметровое пехотное орудие по мощности снаряда и по дальности стрельбы уступает нашей 76-миллиметровой полковой пушке. Основное орудие немецкой дивизионной артиллерии — 105-миллиметровая гаубица также уступает нашей 122-миллиметровой гаубице. И если мы еще не используем свои преимущества, так это потому, что вынуждены вести оборону на широком фронте, с небольшой ее глубиной и незначительной противотанковой плотностью. Сказывается также частая смена огневых позиций вследствие быстрого изменения обстановки, далеко не полное обеспечение тягой, ограниченное количество боеприпасов. Но перелом близится.

Примерно со второй половины июля, когда противник на ряде участков вынужден был перейти к оборонительным действиям, несколько изменилась и тактика его артиллерии. Особенность немецкого оборонительного рубежа в том, что он не сплошной, а состоит из отдельных узлов сопротивления, где и создаются основные группировки артиллерийских и минометных средств. В обороне гитлеровцы стали на отдельных участках зарывать в землю по башню свои танки, используя их как долговременные огневые точки.

Основной танк у гитлеровцев — средний Т-III. Его 30-миллиметровая броня пробивается нашей 45-миллиметровой противотанковой пушкой. Немецкий танк T-IV, который все в большем количестве поступает на вооружение германской армии, имеет уже броню в 40 миллиметров, на дальности свыше 500 метров нашей сорокапяткой уже не пробивается. Для того чтобы вывести этот танк из строя, надо стрелять по уязвимым местам машины. Броню танка T-IV на дистанции 1000 метров и даже далее успешно пробивают наши 76- и 107-миллиметровые пушки.

Но пока, как ни доказательны наши возможности, нам приходится туго. 3 сентября пленные рассказали о прибытии к Ярцеву новых частей из района Духовщины, о большой мотоколонне, что движется от Смоленска сюда, к месту боев. Это уже такие сведения, о которых я обязан немедленно доложить генералу Камере, если он даже узнал обо всем раньше меня.

— Ты где же пропадал? — спрашивает начарт фронта, когда я возвращаюсь из района Кудинова.

Отвечаю, что был в наступающих частях, проверял, как артиллеристы взаимодействуют со стрелками и ведут в ходе боя артразведку.

— Ну и что же нового?

Докладываю сначала о самом главном. В ходе наступления захвачены пленные, в том числе артиллеристы, как из частей, стоявших здесь в обороне, так и из новых, прибывших из резерва. Есть основание считать, что сюда прибыли 198, 228, 255-я пехотные и 14-я механизированная дивизии гитлеровцев.

— Верно! Но я-то про них знаю. От Константина Константиновича. Это хорошо, что они сюда переброшены. Как говорится, что и требовалось доказать!

В восьмидневных боях севернее Ярцева противник потерял свыше десятка тысяч солдат и офицеров, много танков, орудий, пулеметов. Но главный результат тех боев состоял в том, что гитлеровцы не смогли оказать существенной помощи своим войскам под Ельней. А там 24-я армия и часть сил 43-й армии Резервного фронта при активной поддержке авиации разгромили опасно вклинившуюся ельнинскую группировку фашистских войск, перемололи до пяти вражеских дивизий!

Обозленные провалом намеченных планов, гитлеровцы зверствовали в оккупированных районах. В деревне Скачково, под Ярцевом, фашисты собрали 30 мужчин, не успевших уйти, и расстреляли их. В деревне Хорьково они расстреляли стариков Кирилла Мазурова, Наума Копылова, когда те отказались следовать за отступающими немецкими войсками. Труп колхозницы Марии Колесниковой был найден в солдатском блиндаже. После дикого насилия фашисты отрезали ей нос, губы, груди…

Офицерский состав фашистской армии зверствовал ни чуть не меньше солдат. Это ведь не солдаты, а офицеры терзали Аграма Петросяна, чье имя стало известно всему фронту. Вот что рассказала листовка, выпущенная политуправлением Западного фронта после боев под Ельней и Ярцевом.

«Аграм Петросян — заместитель политрука — получил приказ командира выносить раненых с поля боя. Но по пути он был захвачен неожиданно двумя фашистами, переодетыми в красноармейскую форму.

Пьяные офицеры жестоко глумились над молодым большевиком. Пыткой они добивались вырвать у него военную тайну. Они выдергивали волосы из его тела, кромсали бритвой молодую грудь, а на щеках вырезали пятиконечные красноармейские звезды.

Ничто не могло сломить воли бойца Красной Армии…

Мерзавцы дали Петросяну лопату рыть могилу для себя и двух замученных раньше красноармейцев.

Отважный герой тов. Петросян выбрал момент, когда около него остался один фашистский ефрейтор, и сильным ударом лопаты раскроил ему череп. Недалеко лежали отобранные у Петросяна гранаты. Он схватил их и метнул в группу офицеров.

Когда товарищ Петросян извлекал из сумок офицеров отобранные у него партийный билет и другие важные документы, один из офицеров, еще живой, ранил его в ногу и голову. Но и это не остановило большевика, он бросился на офицера и задавил его руками.

Вооружившись немецким револьвером, подобрав бутылки с горючей жидкостью, тов. Петросян захватил офицерские сумки с документами и пополз через линию обороны немцев в сторону своей части. По пути бутылками с горючей жидкостью он взорвал хранилище вражеских гранат, разогнал трусливых бандитов и прорвался в сторону своих. Но здесь он был ранен в третий раз и упал без чувства на поле боя.

Изрезанный, трижды раненный, заместитель политрука Петросян был подобран нашими бойцами и доставлен в часть. Жизнь героя была спасена»[1].

* * *

Внимательный и строгий читатель уже, наверное, подумал: «А не забыл ли этот майор Великолепов, что его каждую минуту могут вызвать к генералу Камере для доклада обстановки на 29 ноября перед фронтом 30-й и 16-й армий? Готовился бы, а он то Могилев вспоминает, то Ярцево. Но не под Ярцевом идут сегодня бои, а у Яхромы, Холмов, Клушина, Льялова. Снова под угрозой Красная Поляна…»

Нет, не забыл, но, когда смотришь на карту в поисках выводов, просто невозможно отключиться от недалекого прошлого, от каких-то сопоставлений сегодняшнего с предыдущим. И то, о чем долго рассказывать, проносится в сознании мигом. Досадно только, что и на сей раз всего пережитого с начала войны, всего накопленного опыта мне не хватает для уверенного заключения об обстановке на карте. Честно говоря, сегодня, 29 ноября 1941 года, карта показывает, что пройдет еще день, другой — и гитлеровцы смогут открыть по Москве артиллерийский огонь. Но это не укладывается в сознании. Этого не может быть!

Однако же начарту фронта надо докладывать не эмоции, а факты. И выводы, если ты способен их сделать.

К моему удивлению, Иван Павлович Камера не был хмур, на его открытом лице никаких признаков тревоги и нервного напряжения, что было бы естественно для человека, отвечающего в огромной мере за положение дел на Западном фронте. Генерал верен себе:

— Ну, что там наработала «контора»? Первое слово разведчику.

Развернув карту, докладываю сначала о положении противника в полосе 30-й, а затем 16-й армий, указываю выявленные группировки артиллерии врага и районы позиций его тяжелых дальнобойных батарей. Развожу циркуль на дальность их стрельбы, втыкаю иглу в самую близкую к Москве батарею — вторая ножка циркуля чертит дугу в считанных километрах от нашей столицы. Никаких прогнозов не высказываю — только достоверные факты, только проверенные цифры.

Того же принципа придерживается в этот раз и начальник оперативного отдела подполковник Г. Д. Барсуков, докладывающий вторым. Лишь начальник штаба полковник Е. И. Гуковский позволяет себе обнадеживающее предположение: противник, по его мнению, наступает на пределе возможностей, не считаясь с огромными потерями. Известно ведь, что его 5-я танковая дивизия, действующая в полосе против нашей 16-й армии, в течение ноября потеряла не менее чем полтораста танков! В 52-й пехотной дивизии, действующей против левого крыла нашего фронта в составе 4-й германской армии, вместо положенных по штату четырех артиллерийских дивизионов (48 орудий) остался всего один восьмиорудийный дивизион. Многие вражеские артполки имеют сегодня на вооружении 75-миллиметровые пехотные орудия. Полковые орудия заменяются пушками противотанковой обороны. Не от хорошей жизни идут такие перемены в организации артиллерийских частей. В письмах и дневниках убитых и пленных гитлеровцев исчезли хвастливые обещания гретхен прислать что-нибудь из Москвы в ближайшее время, появились нотки отчаяния, неуверенности в завтрашнем дне.

Кстати сказать, упомянутая полковником Гуковским 5-я танковая дивизия еще три месяца назад входила в состав экспедиционного Африканского корпуса генерала Роммеля, откуда была спешно переброшена на Восточный фронт. Оккупанты не успели даже перекрасить многие боевые машины, их желтый со светло-зелеными разводами камуфляж хорошо выделялся на снегу, доставляя тем толику удовольствия нашим истребителям танков. Известная едва ли не всему миру гитлеровская дивизия, участвовавшая еще в оккупации Греции, в последние две недели потеряла в боях больше, чем за всю ее предыдущую разбойничью историю.

Выслушав доклады офицеров своей «конторы», генерал Камера минуту-другую помолчал, как-то сочувственно окинул нас взглядом человека, которому есть что рассказать, да права на то нет.

— Ну добре, — проговорил он. — И на том спасибо. Так и доложим командующему фронтом. Гуковский идет со мной.

Они пошли к одноэтажному домику, стоящему отдельно среди высоких деревьев. Это было в середине дня 29 ноября…

Почему именно с 29 ноября начинаю я свои мемуары, подчеркиваю эту дату, возвращаюсь к ней, отступив немного то в июль, то в сентябрь? Мне было бы много легче повести рассказ об увиденном и пережитом на войне последовательно — от 22 июня 1941 года и дальше, неделю за неделей, месяц за месяцем. Так и писал сначала, задумав эту книгу. Но первые недели и месяцы войны оставили в душе столько горечи, столько потрясений, что тяжкие личные переживания способны заслонить нечто более важное. И тем создается угроза нарисовать правдивую в деталях, но искаженную в целом картину.

Тридцать с лишним лет спустя человек садится писать книгу, и врезавшиеся в памяти детали не дают увидеть целого. А в эту целостную картину первых недель и месяцев войны входят беззаветная верность бойцов и командиров военной присяге, делу партии, невиданные в истории войн стойкость и героизм, столкнувшись с которыми сразу же дал трещину гитлеровский план молниеносной победы. Эта неоспоримая картина могла не раскрыться в подробностях отступления под натиском фашистской брони, в наших невосполнимых утратах, в зареве пожарищ над родными местами — во всем том, что мог увидеть, услышать, запомнить один человек, если он даже оказался на такой вышке, как пост начальника разведотдела в крупном артиллерийском штабе. Тут необходима такая вышка, с которой видно все разом! Вот почему не с 22 июня решил повести свой рассказ о войне, а с конца ноября, точнее — с 29 ноября, когда, выслушав наши доклады, пошел к генералу армии Г. К. Жукову начарт Западного фронта генерал-майор И. П. Камера.

Разумеется, я тогда не мог знать, много позже узнал, что именно в этот день командующий фронтом звонил Верховному Главнокомандующему, просил отдать приказ о начале контрнаступления. Речь шла о первой в Великую Отечественную войну крупной наступательной операции стратегического значения. Она уже была близка — радость первых, так тяжело выстраданных, по-настоящему крупных побед над смертельным врагом.

Но покривит душою мемуарист, который напишет задним числом, что уже тогда, в конце ноября, печенкой чуял близость крутых перемен или, глядя на карту, предвидел созревающее контрнаступление. Я уже рассказывал, какое впечатление производила карта 29 ноября. Днем позже войска правого крыла Западного фронта вели кровопролитные бои в районах Дмитрова, Лобни, Крюкова, Дедовска. Здесь, с северо-запада, врагу удалось подойти к нашей столице на двадцать пять километров…

Но советское Верховное Командование сумело разглядеть в изобилии синих обозначений на карте кризисное состояние противника и подходящий момент для его разгрома. В тылу заблаговременно создавались крупные стратегические резервы. Мы же делали все, чтобы остановить врага, и твердо верили в победу.

22 ноября у Кубинки я поднимал по тревоге 766-й артполк, чтобы вывести его в район Солнечногорска для усиления на том участке противотанковой обороны. Дело было поручено мне потому, что другого офицера под рукой у генерала Камеры не оказалось, а время не ждало.

Кажется, чего проще: передал приказ — батареи снялись и пошли. Но ведь и военные люди неохотно покидают сколько-нибудь обжитое место: уже огневые позиции оборудованы, как-то налажен нехитрый солдатский быт. Да и вообще, трудно вот так, без предупреждения, сразу же — в пургу, в неизвестность. На это, конечно, никто не ссылается, это, так сказать, подсознательная причина. Осторожные просьбы несколько отсрочить выход объясняются нехваткой средств тяги, необходимостью чего-то там дождаться, что-то доделать.

— Товарищи! В любом случае можно просить обоснованную отсрочку, кроме одного. Кроме случая, когда вас посылают в бой!

И куда девались как будто логичные обоснования просьбы об отсрочке! И откуда взялись средства тяги, которых действительно не хватало! И вот уже полк в движении, в высокой боевой готовности встретить врага.

Наш путь — через Москву. Забежал в какое-то учреждение, с трудом дозвонился до полковника Е. И. Гуковского, доложил, что марш проходит в полном порядке. А ночью на полпути к Солнечногорску — пробка: встречные машины, повозки загромоздили Ленинградское шоссе. Впереди — зарево далекого пожара. Перепуганные люди заверяют, что Солнечногорск «давно у немца». Энергично пробиваемся сквозь пробку.

Марш продолжается. Мы с командиром полка майором В. Штейном, взяв небольшую группу красноармейцев, выезжаем вперед и на рассвете попадаем в Солнечногорск. В здании почты находим начальника гарнизона генерал-майора В. А. Ревякина. Майор Штейн докладывает о подходе полка и тут же получает задачу — занять противотанковую оборону на северо-западной окраине города.

Вскоре подкатывают батареи, с ходу занимают указанные им огневые позиции, артиллеристы приступают к их оборудованию. Мерзлая земля гулко звенит под ударами кирок и ломов. Пушки, сразу же приведенные к бою, смотрят жерлами в назначенные им секторы.

Покидая место, где скоро разгорится бой, всегда испытываешь чувство неловкости перед теми, кто там остается. Но мне приказано вернуться в штаб, как только полк займет новые огневые позиции. Надо ехать.

На улицах города, несмотря на ранний час, много народу, большое движение. Люди, кто нагрузив санки, кто с мешком за плечами, уходят из Солнечногорска…

Неожиданно встречаю подполковника Г. Д. Барсукова. Он, оказывается, тоже выполнял здесь какое-то поручение.

— Нам с тобой — немедленно в Перхушково, — сообщает Георгий Дмитриевич Барсуков. — Гуковский велел поторопить, если тебя встречу.

В те дни говорили «Перхушково», подразумевая под этим штаб фронта. Туда мы добрались только к вечеру. Генерала Камеры на месте не было. Выслушав нас, полковник Гуковский тут же отправился к командующему фронтом, а несколько минут спустя в одноэтажный домик под высокими деревьями позвали и нас с Барсуковым. В приемной командующего фронтом Гуковский успел шепнуть нам: «Докладывайте кратко, по существу!»

Вошли в соседнюю комнату. За столом, склонившись над большой картой, сидел командующий фронтом. Здесь же находился и член Военного совета Н. А. Булганин.

Оторвавшись от карты, Г. К. Жуков спросил, что мы видели в Солнечногорске. Барсуков начал рассказывать, но тут раздался телефонный звонок. Генерал армии взял трубку, назвался, долго слушал. Потом недовольно задал только два вопроса: «Так в чьих же руках сейчас город?.. А где командарм?»

Когда разговор был окончен, командующий фронтом вновь обратился к нам с Барсуковым:

— То, о чем хотел расспросить, уже устарело. Один из вас должен сейчас же вернуться в Солнечногорск и уточнить, что там происходит.

— Разрешите мне? — опередил я Барсукова.

— Поезжайте!

Снова знакомая дорога, снова улицы Москвы, теперь уже ночные, безлюдные. Миновав за Химками последнюю заставу внутренних войск, мчимся по занесенному снегом Ленинградскому шоссе. На нем и вокруг — никого, только люто завывает ветер. Не верится, что менее суток назад здесь было скопление транспорта и людей. В «эмке» нас трое: я, красноармеец шофер Руслов и сержант Виноградов, чертежник штаба артиллерии, смелый и расторопный воин. Время от времени нам с Виноградовым приходится толкать «эмку»: дорогу местами засугробило, буксует машина. Когда выходим из нее, слышим доносимый с запада порывами ветра гул артиллерийской стрельбы.

Сержант Виноградов часто бывает моим спутником в поездках такого рода, и мы всегда находим тему для дорожного разговора. Но сегодня что-то не идет разговор. О чем задумался Виноградов, не знаю, а я все еще под впечатлением встречи с Г. К. Жуковым. Вспоминаю белорусское местечко Пуховичи, где во второй половине тридцатых годов стояла наша 11-я кавалерийская дивизия. Мы занимали центральное место в дислокации 3-го кавкорпуса, и поэтому всевозможные сборы чаще всего проводились у нас. Из прибывавших на сборы командир 4-й кавалерийской дивизии комбриг Г. К. Жуков выделялся не только своей донской казачьей формой и подчеркнутой подтянутостью. Что-то еще, трудноуловимое, отличало его от других. Скорее всего то была угадывающаяся во всем его облике воля особой твердости. Позднее, уже командуя корпусом, Г. К. Жуков не раз приезжал к нам в дивизию. На одном из штабных учений нашего полка он появился неизвестно откуда: мы подняли головы от карт — перед нами комкор… Ну и была же нам взбучка за плохую охрану штаба! Упущение исправлялось немедленно, практически. Наш командир полка П. Е. Шаповалов, который весьма свободно держался с начальством, защищенный боевыми заслугами в Первой Конной, после отъезда комкора говорил: «Ну волевой! Этот научит! Мне и то пришлось по-пластунски занимать место в боевом охранении».

— Смотрите, товарищ майор, — оторвал меня от воспоминаний сержант Виноградов, когда мы проезжали деревню Дурыкино. — Военная машина, слева возле дома.

Остановились, вошли в дом. Там обогревались саперы. Их командир — молоденький лейтенант — доложил мне, что ждет подвоза мин, а тем временем расчеты минеров отдыхают: работы предстоит много!

— Где минировать будете? — полюбопытствовал я.

— А где прикажут, там и будем, — насторожился лейтенант и, видимо, чтобы упредить другие «бестактные» вопросы незнакомого начальника, спросил сам: — А что, товарищ майор, Солнечногорск у врага отбили?

— Отбили? Кто вам сообщил, что его сдавали?

— Конкретно — никто, но все считают, что взяли немцы город. Разве не так?

— Не знаю, еду, чтобы выяснить.

Я давно взял за правило: никогда, особенно перед младшими, не делать с помощью уклончивых ответов вида, будто тебе известно все на свете.

В деревне Есипово машину остановил патруль. Выхожу объясниться и вновь слышу: «Солнечногорск занят немцами».

Озадаченный, вспоминаю, как еще вчера там, в пробке на дороге, многие тоже клятвенно утверждали, что оставлен Солнечногорск. Может быть, и теперь молва опережает события? Может быть, обойдя город с юго-запада, противник сумел вырваться на шоссе, перерезать его, что и породило преждевременные слухи, а Солнечногорск удерживается нашими войсками, оказавшимися в полукольце? Так это или не так, не могу вернуться в Перхушково с теми скудными сведениями, которыми располагаю. Кажется, наступает действительная необходимость личной разведки, за которую не стал бы критиковать даже Александр Андреевич Быков.

Решаю свернуть с Ленинградского шоссе и через Литвиново попасть на рогачевскую дорогу, а там, если мое предположение не ошибочно, попытаемся пробраться в Солнечногорск с восточной стороны, из Федоровки. Благо, те дороги хорошо знаю.

Тревожно было на сердце, когда машина одиноко кралась глухими проселками. Заметно нервничали и мои спутники, всех волновал вопрос: что впереди? Бытует мнение, будто на войне в крупных штабах работать и менее опасно и легче, чем в частях. Как бы не так! И штабные нередко попадают в переплет, особенно операторы и разведчики. Не просто выполнять поручения в обстановке быстро меняющейся, сплошь и рядом неясной.

Утром въехали в заснеженную Федоровку. Впереди дорогу переходит группа командиров в полушубках, один из них, высокий, чуть впереди идет, что-то говорит, жестикулирует. Ба, да это же генерал Камера! Избавление от всех моих тревог!

Подъезжаем, выскакиваю из машины, докладываю, почему оказался в Федоровке.

— Дальше тебе ехать незачем, взяли немцы Солнечногорск. И туда, — генерал кивает в сторону недалекого, соседнего с Федоровкой поселка, — уже ворвались. Некуда дальше ехать. Остаешься при мне.

— А доложить командующему фронтом?

— Только что доложил. Обо всем. В следующий разговор и про тебя скажу, что нашелся. Не беспокойся. Поедем искать новый капэ шестнадцатой армии.

Гитлеровцы начали обстрел Федоровки. Сильный огонь их минометов заставил нас залечь. Когда стрельба прекратилась и мы, отряхиваясь, поднялись на ноги, то невольно ахнули: в полушубке начарта зияла дыра.

— Вот гады, испортили кожушок, — заворчал Иван Павлович и, не скупясь на крепкие выражения, стал деловито выковыривать осколок мины, который застрял в вате теплых стеганых шаровар.

Когда шли к машинам, я спросил:

— А как полк майора Штейна?

— Сделал все, что мог, — хмуро ответил генерал. — И другие части, понимаешь, сделали все, что могли. А он прет и прет, гадюка. Никакого спасу…

2 декабря начальник генерального штаба сухопутных войск фашистской Германии генерал Гальдер, как стало впоследствии известно, записал в своем дневнике: «Сопротивление противника достигло своей кульминационной точки. В его распоряжении нет больше свежих сил». А в это время в непосредственной близости к фронту, как я уже говорил, сосредоточивались наши свежие соединения. Ясное дело, в связи с этим сосредоточением прибавилось забот и у штаба артиллерии, у начарта фронта. 4 декабря генерал-майор И. П. Камера поехал в Химки, меня взял с собой. Там, в каком-то большом сером здании, мы разыскали штаб 20-й армии. Она была сформирована на базе оперативной группы генерал-майора А. И. Лизюкова и имела в своем составе всего две стрелковые дивизии, четыре стрелковые бригады и танковый батальон. Кроме штатной артиллерии неполностью укомплектованных соединений армия располагала еще двумя приданными ей дивизионами PC, как официально назывались «катюши». Не густо! К тому же стык 20-й и 1-й ударной армий в районе Белого Раста был слабо защищен. С немалыми трудностями удалось начарту фронта наскрести в разных соединениях артподразделения, чтобы прикрыть стык армий противотанковым рубежом.

6 декабря мы возвратились на КП фронта, а на следующий день я в качестве представителя штаба артиллерии отправился в 16-ю армию, под Крюково.

Поселок Крюково, что в тридцати восьми километрах от Москвы, — важный узел дорог, последний крупный населенный пункт, занятый немцами на подступах к советской столице. С так называемого крюковского плацдарма враг рассчитывал прорваться к Москве. Здесь шли особо упорные бои. Гитлеровцы, когда их наступление застопорилось, стали поспешно укреплять Крюково и слившуюся с ним деревню Каменку. Они умело использовали все каменные здания, строения кирпичного завода. Между постройками врыли в землю танки. Созданный таким образом узел обороны имел сильный гарнизон, и для его разгрома в 16-й армии была создана оперативная группа во главе с командиром 8-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майором В. А. Ревякиным, вступившим в командование этим знаменитым соединением после гибели генерала И. В. Панфилова. Кроме 8-й гвардейской в оперативную группу вошли 44-я кавдивизия, 17-я стрелковая и 1-я гвардейская танковая бригады. Группа была усилена 138-м пушечным артполком РГК — резерва Главного Командования — и двумя дивизионами реактивных минометов.

Я попал под Крюково, когда бой за поселок был в разгаре. Очень трудный бой! Лишь к ночи наши стрелки просочились в район железнодорожной станции и охватили Крюково с севера.

8 декабря боевой накал схватки еще сильнее! К противнику прибывало подкрепление из Жилина, как немедленно сообщила разведка. Она, кстати сказать, действовала весьма активно, особенно в канун наступления, с большой точностью установила позиции вражеской артиллерии, минометов, места врытых в землю танков, минных заграждений. Как никогда раньше, в этот раз широко применялся ночной поиск разведчиков.

Гитлеровцы упорно защищали центральную часть Крюкова. Находясь в полосе наступления 8-й гвардейской стрелковой дивизии, с наблюдательного пункта западнее Малина я видел предпринятую ими контратаку от железнодорожной станции на боевые порядки 1077-го стрелкового полка. Огнем 3-го дивизиона 138-го пушечного полка, 857-го артиллерийского полка, а также вводом в бой танкового резерва командира дивизии контратака была отбита с большими для врага потерями.

Натиск гвардейцев-панфиловцев, успешное продвижение 354-й и 18-й стрелковых дивизий справа и слева от оперативной группы генерала В. А. Ревякина принудили противника на исходе 8 декабря оставить Крюково и Каменку, бросив там три десятка танков и бронемашин, несколько орудий.

Сшибли, сдвинули, наступаем! Противник взрывает мосты, минирует дороги. Стоят крепкие морозы, бушуют вьюги, снежный покров превышает местами полметра. Тяжело артиллеристам поспевать за стрелками. Орудия, выкрашенные в белый цвет, поставлены на специальные лыжи, малокалиберные пушки перевозятся на санях-розвальнях. Больше бы их — и крупно- и малокалиберных! Для всех бы и лыжи нашлись, и сани, и силенки, чтобы выволакивать из сугробов. Пехота все больше проникается уважением к пушкарям, всячески помогает. Однако маловато еще артиллерии в частях и соединениях. И боеприпасов тоже. И доставка их к батареям затруднительна из-за нехватки транспорта, снежных заносов. Но, несмотря на все трудности, наступление воодушевило наших бойцов.

Мы, штабные, тоже трудимся с боевым настроением, помогающим преодолевать накопившуюся усталость. В те дни напряженно работали все разведывательные органы, и трудно переоценить роль, которую сыграла в битве под Москвой советская разведка. Днем и ночью следила она за противником, активно добывая необходимые командованию сведения.

Наш отдел непрерывно получал информацию от разведотделений артиллерийских штабов в армиях, держал постоянную связь с разведотделом фронта. Чаще всего мне приходилось общаться с его заместителем, полковником, и другими командирами, решавшими те или иные вопросы нашего общего дела. То были люди изобретательные, напористые. Встречаясь по нескольку раз в день, мы обменивались добытой информацией, каждый помнил, что сведения, не очень интересные для тебя лично, могут оказаться важными для товарища. Сообща добивались быстрейшего прохождения разведданных наверх, сокращения до минимума их задержки в промежуточных инстанциях.

С благодарностью вспоминаю полковника М. В. Ростовцева, работавшего тогда в штабе начальника артиллерии Красной Армии. Не давал нам покоя полковник Ростовцев, добиваясь от нас лучшего использования средств АИР и воздушной разведки. И добился! Ко времени битвы под Москвой инструментальная разведка наладилась повсеместно, взаимодействие с разведотделом штаба ВВС стало надежным, аэрофотоснимки интересующих нас районов не заставляли себя ждать и крепко помогали разобраться в обстановке. А давно ли напоминание А. А. Быкова об артиллерийской авиации и воздухоплавательных отрядах показалось мне неуместным?

Как и прежде, я не упускал возможности послушать пленных, досадуя, как и многие командиры, что не научился заблаговременно немецкому языку. Переводчиками у нас были славные девушки, прибывшие на фронт из института иностранных языков. Трудились они без устали. И все-таки допрос с переводчиком — это вдвое большая затрата времени, чем без него. А время так дорого разведчику — каждая минута! Особенно в наступлении, когда обстановка изменяется очень быстро. Язык противника надо знать!

12 декабря 1941 года войска 20-й армии освободили Солнечногорск. Естественно, мне надо туда немедленно — убедиться в том, что артразведка верно засекала цели, или выявить наши неточности, дабы проанализировать, учесть на будущее допущенные ошибки. Желательно также заполучить что-нибудь из захваченных документов противника: опоздаешь — могут сгореть в солдатских кострах кипы бумаг, представляющих для разведки большую ценность. К сожалению, такое случалось не раз.

По обочинам Ленинградского шоссе — простреленные немецкие каски, закоченевшие трупы оккупантов, разбитые автомашины, покореженные орудия, обгоревшие танки. На их темной броне кроме черного креста обязательно намалевано еще что-нибудь зловещее: череп с перекрещенными костями, голова хищника.

— Картиночками страх хотели на людей нагнать, а получилось, что сами могилу нашли, — задумчиво говорит шофер.

На перекрестках дорог еще стоят немецкие указатели со стрелками. На черном фоне дощечки желтой краской, аккуратно, по-немецки выведены названия наших городов и сел, указано расстояние до них. А по немецким буквам начертаны мелом выразительные «резолюции» наших солдат.

Отступая, противник нес значительные потери. Среди немецких документов, найденных в деревне Стрелино под Солнечногорском, я видел строевые записки 1-го батальона 239-го полка 106-й пехотной дивизии. В них отмечались потери убитыми и ранеными за 11 декабря: офицеров — 4, унтер-офицеров — 49, солдат — 127 (из них два пропало без вести). Всего — 180. Только за один день!

13-го (вот и верь, что это несчастливое число) — сводка Совинформбюро: «6 декабря 1941 года войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся большие потери».

После Солнечногорска у всех на устах Клин. Он освобожден от оккупантов частями 30-й и 1-й ударной армий. Ранним утром 15 декабря штабная «эмка» в потоке какой-то воинской части уже пробиралась по улицам только что отбитого у врага Клина. Проезжали мимо всемирно известного Дома-музея П. И. Чайковского. Заглянули туда на минутку.

Разграблен, разгромлен варварами музей. В нем размещались гитлеровские мотоциклисты с мотоциклами, они отапливали дом книгами и мебелью великого композитора, исковеркали бюсты Пушкина, Горького, Шаляпина.

Наши солдаты поднимали с грязного пола и бережно складывали порванные ноты, фотокарточки, акварели…

Между прочим, в тот день в Клину побывала большая группа англичан, преимущественно журналистов, во главе с министром иностранных дел Великобритании Иденом. Они пожелали своими глазами посмотреть поле недавнего сражения и убедиться, что потери гитлеровцев действительно так велики, как об этом сообщает Совинформбюро. Думаю, убедились!

19 декабря, выполнив все, что мне было поручено Гуковским, я вернулся в Перхушково. Только успел доложить о положении перед фронтом 1-й ударной армии (30-я уже была передана Калининскому фронту), как командный пункт облетела печальная весть: погиб генерал Доватор. Это взволновало всех, большинство штабных командиров лично знали Льва Михайловича Доватора, а те, кто не был знаком с ним, много слышали хорошего о нем.

Кавалерийский корпус Доватора, уже ставший 2-м гвардейским, к началу наступления был переброшен в район Кубинки. Конникам ставилась задача: отрезать пути гитлеровцам к Волоколамску. Соединения Доватора вошли в прорыв северо-восточнее Тучково и совместно с 22-й танковой бригадой действовали в направлении Апальщино, Петрово. Преодолевая глубокие снега, они громили отступающие вражеские части, дезорганизовывали их тылы. Корпус успешно продвигался на запад. И вот не стало его прославленного командира.

— Тебя, Великолепов, решили направить на похороны, — объявил мне генерал Камера. — От всех нас низко поклонись.

Утром следующего дня командиры и политработники, участники похорон, въезжали на площадь Коммуны. В ту пору она была изрыта окопами, из которых торчали стволы зениток. Рядом — блиндажи, над ними струился легкий дымок. Стоял крепкий мороз.

Здание Центрального Дома Красной Армии показалось пустынным, неуютным. Мы долго искали место, где бы погреться, пока нам не открыли небольшую комнату на втором этаже, не такую холодную, как остальные.

Вскоре привезли два гроба, в одном — генерал Л. М. Доватор, в другом — командир 20-й гвардейской кавдивизии подполковник В. П. Тавлиев, погибший в один час с Доватором. О подполковнике Тавлиеве я почти ничего не знаю, кроме того, что это был отважный, презирающий опасность смерти комдив, прирожденный кавалерист. Рассказывали, что он умел поговорить с конем. Не как все умеют: «Устал, вороной? Потерпи немного!» Поговорить так, чтобы конь каждое слово понял. Такое только хорошему человеку дано, вот что могу сказать, как долго послуживший в кавалерии.

А Доватор казался мне живым — с его задорным голосом, доброй усмешкой, кавалерийской фуражкой, которую он носил как-то особенно лихо, по-доваторски. Мы познакомились, помнится, в начале августа, работали вместе в оперативной группе при генерал-лейтенанте А. И. Еременко. Это было у станции Видино, километрах в сорока севернее Дорогобужа. Там находился тогда передовой командный пункт главкома западного направления. Среди составлявших опергруппу командиров я был единственным с артиллерийскими эмблемами на петлицах, и с легкой руки старшего группы полковника П. Ф. Москвитина за мной закрепилось — майор с пушками.

— Так ты, майор с пушками, выходит, и в кавалерии послужил? Что же спешился? — спрашивал Доватор.

Когда сходятся влюбленные в кавалерию, разговор закончить трудно. А такого-то знаешь? А с такими-то не приходилось встречаться в Пуховичах? И вот примечательно, буквально обо всех, кого вспоминали, только доброе, только с любовью говорил Доватор. Умел разглядеть хорошее в человеке, даже если оно не на поверхности.

Гробы установили на постаменте в фойе и стали драпировать красной материей, отделывать черной лентой. Откуда-то привезли цветы. Один из товарищей, сопровождавших тела убитых, рассказывает:

— Спрашиваем ординарца, китель-то где генеральский? Нету, отвечает… Три с лишним месяца назад генерала получил, а переодеться в новую форму так и не пришлось: все время в боях!

— Да, да, он такой… был, — вздыхает, подергивает усы генерал-полковник Ока Иванович Городовиков.

Похоронили отважных кавалерийских командиров на Новодевичьем кладбище. На другой день Доватору посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

Пошла последняя декада декабря — очень трудная для штабных командиров декада: кроме текущих дел надо составить полугодовой доклад наверх, кратко описать боевую работу артиллерии фронта за шесть месяцев войны. Сидим, обложившись отчетами из армий. За соседним столом — майор В. И. Ивашкевич, только что назначенный начальником оперативного отдела. Г. Д. Барсуков теперь возглавляет наш штаб, а Е. И. Гуковский отбыл к новому месту службы. Я так прикидываю, не случайно отбыл: все-таки сказалось тут скептическое отношение начарта к своей «конторе». Я его, это отношение, близко к сердцу не принимал, а у Гуковского другой характер.

В том разделе доклада, который поручен мне, отмечаю, что сейчас, в конце года, действия артиллерии противника нельзя считать активными: стрельба ведется отдельными батареями для прикрытия отхода своих войск. Преобладает методический, как мы говорим, беспокоящий огонь по узлам дорог, населенным пунктам, лесным опушкам. Ведется он без наблюдения и корректировки с наземных НП. Это подтверждается тем, что снаряды ложатся далеко от целей и при возобновлении обстрела к целям не приближаются — явная пальба наугад.

Из-за больших потерь артиллерийские части противника организационно сократились, а некоторые и вовсе перестали существовать. Так, 201-й тяжелый артдивизион гитлеровцев потерял всю матчасть, те из солдат и унтер-офицеров, кто остался в живых, пошли на пополнение 7-й пехотной дивизии. Такая же участь постигла и 422-й тяжелый дивизион оккупантов. Уцелевшую тяжелую артиллерию немецкое командование быстро уводит в тыл: боится потерять ее при отступлении.

Поднимаю взгляд на Ивашкевича — тоже доволен тем, о чем пишет. И отчетами из армий радуется, по виду определяю, что радуется: с тридцать девятого хорошо знаю Всеволода Ивановича Ивашкевича.

— Чем поглощен? Ну-ка, прочти, не таи интересного!

— Это из шестнадцатой и двадцатой армий, об использовании противотанковых ружей.

И начинает читать:

— «Первый опыт применения противотанковых ружей был 16 ноября 1941 года в 1075-м стрелковом полку 8-й гвардейской стрелковой дивизии (бывшая 316-я) в районе Петелино, Ширяево, где в бою участвовало 8 ружей. Стрельба велась с дистанции 150–200 метров. Было уничтожено 2 средних танка.

В бою за станцию Луговая 8 декабря рота ПТР 35-й стрелковой бригады подбила 4 танка, причем в одном из них было обнаружено 18 сквозных пробоин в башне.

ПТР оправдывают себя как активное огневое средство борьбы пехоты с легкими и средними танками противника. Отзыв о ПТР у бойцов хороший». Думаю, это надо полностью, как есть, в доклад вставить, — закончив читать, размышляет вслух Ивашкевич. — Как считаешь?

— Надо, очень важные свидетельства.

— И не только о ПТР — о людях они. Выходит, отжила или, лучше сказать, быстро отживает танкобоязнь проклятая, если бойцы теперь, не страшась, с ружьишком против стальной махины выходят. И побеждают. Тоже ведь важный полугодовой итог!

Да, каким ни тяжелым был для нас сорок первый, все же заканчивается он боевыми успехами. За время декабрьского наступления 120 тысяч гитлеровцев нашли смерть на полях Подмосковья. Много военной техники уничтожено и захвачено нашими войсками. Враг от Москвы отброшен. И мы радовались в первую очередь тому, что отстояли столицу. Мы еще не осознали до конца всего величия момента, когда впервые во второй мировой войне гитлеровские войска терпят столь крупное поражение. Когда рушится пресловутая «молниеносная война» и врагу предстоит борьба затяжная, на истощение. В такой борьбе, это понимали немецкие фашисты, им победы не одержать. Потому-то и спешили, бросали в бой невиданно огромные силы.

* * *

Конец декабря для всех людей пора подведения каких-то личных итогов. А для меня декабрь вообще особый месяц, ибо многие памятные события именно с ним связаны. Двадцатого числа был день моего рождения, о чем я и не вспомнил: хоронили генерала Доватора. В декабре всегда поздравлял с днем рождения мать, проживавшую в Харькове, в декабре женился. Сейчас телеграмму матери не пошлешь — в оккупации она, не смогла из Харькова выехать. О жене тоже ничего не знаю. В июне собрались мы в отпуск, в Крым. Путевки в санаторий, билеты на поезд — все уже в руках, чемоданы сложены. И вдруг мне приказывают немного задержаться. Решили, жена отправляется, а я, видимо через неделю, — следом. Но не прошло и недели, как началась война. От жены никаких вестей…

31 декабря, придержав к вечеру свои фронтовые сто граммов, собрались, кто был на месте, чокнулись, поздравили друг друга с наступающим. Георгий Дмитриевич Барсуков пошутил: «И нам бы так наступать, как он, Новый год, наступает — неотвратимо, неудержимо». Признали отличным тостом, за это и выпили. Потом слушали по радио новогоднюю речь М. И. Калинина. «Наши силы в борьбе с врагом растут. Мы уверены в победе», — говорил Всесоюзный староста. Каждое его слово, сказанное от имени партии и правительства, находило отзвук в наших сердцах.

А дальше — неожиданное: приказ по войскам Западного фронта о награждении личного состава, подписанный в последний день уходящего года. Даже как-то не дошло до меня сразу, словно о ком-то другом говорилось: «Наградить орденом Красной Звезды… майора Великолепова Николая Николаевича… майора Ивашкевича Всеволода Ивановича…» Боевые товарищи крепко пожали нам руки.

Вот и этот декабрь не обошелся без большого в моей жизни события. Орден, заслуженный в битве под Москвой, — очень дорогая для меня награда.

Впервые — артнаступление. Прорыв на Ламе. Командую полком. Вливаемся в гвардию

В первых числах января 1942 года несколько командиров-артиллеристов во главе с генералом И. П. Камерой выехали из Перхушково в 20-ю армию. Прошло уже почти две недели, как ее войска вышли на рубеж восточный берег реки Лама, Волоколамск, Спас-Рюховское. Попытка сразу же, с ходу, прорваться дальше на запад успеха не имела. Противнику удалось закрепиться на Ламе, создав развитую систему опорных пунктов, узлов сопротивления, прикрытых инженерными заграждениями. Гитлеровское командование придавало удержанию этого рубежа очень важное значение. В захваченном нашими разведчиками приказе от 19 декабря 1941 года по 23-й пехотной дивизии ее командир генерал Гольместельберг писал: «Общая обстановка военных действий властно требует остановить быстрое отступление наших частей на р. Лама и занять дивизией с обеих сторон реки упорную оборону. Позиции на р. Лама должны защищаться до последнего человека. Под личную ответственность командиров требую, чтобы этот приказ был выполнен с железной энергией и беспощадной решительностью… Вопрос поставлен о нашей жизни и смерти…»[2].

В дополнение к сведениям из приказа Гольместельберга нам еще было известно, что и 23-я и другие гитлеровские дивизии, действовавшие против нас, получили значительное пополнение и были полны решимости держаться «до последнего человека». Крепкий еще орешек предстояло раскусить 20-й армии.

Ехали мы через Истру, сделали там короткую остановку. Кругом развалины, развалины…

— Вот что натворили гады-фашисты! — с сердцем сказал Иван Павлович Камера.

Истра — небольшой городок, называвшийся когда-то Воскресенском. Издавна славился он тишиной, зеленью, красочной природой окрестностей. Здесь любил бывать Чехов, Левитан писал в этих местах свои прекрасные этюды. Теперь же перед нами — сплошные руины. Город сгорел дотла. Только кое-где из снежных сугробов торчат печные трубы, остатки заборов и ворот. Рассказывают, что когда освободили Истру, то для коменданта во всем городе с трудом нашли единственный сохранившийся домишко.

— Поехали дальше, — тяжело вздохнул генерал Камера.

Штаб 20-й армии располагался в Волоколамске. Заночевали мы в деревне Возмище в небольшой избе. Седобородый хозяин рассказывал про оккупантов:

— Голодные они стали. Чуть пронюхают где про бычка или поросенка, так целым взводом в облаву. Обозлились под конец года, не приведи господь! А что, насовсем выбили их или так, на время? Силенки-то наши как теперь, а?

— Насовсем, дед, будь спокоен! И силенок хватит. Дай только выспаться.

На другой день, поднявшись чуть свет, мы без промедлений начали напряженную работу, на этот раз более сложную, чем та, какую обычно выполняли в армиях оперативные группы, подобные нашей. Внешне-то все было, как прежде, — проверки, разборы, укрепление слабых звеньев, да содержание другое: требовалось помочь начарту 20-й армии полковнику П. С. Семенову создать сильные артиллерийские группы для подготовки, поддержки и сопровождения атаки пехоты и танков массированным огнем до полного прорыва обороны противника. Фактически это был первый опыт организации и проведения артиллерийского наступления.

Что это такое — артнаступление? Как возникла его идея?

На войне мы не только сражались, но и непрерывно учились. Анализировали действия артиллерии как в успешных, так и в неудачных операциях, думали над проблемами более эффективного использования нашего могучего оружия, которое, с какой стороны ни подходи, составляло в то время главную огневую силу в борьбе с танковыми и механизированными войсками противника.

До января 1942 года работа артиллерии в наступательной операции иной раз ограничивалась лишь подготовкой атаки пехоты и танков. Не слишком ли мало для бога войны? Надо ли и дальше как должное воспринимать то обстоятельство, что собственно прорыв обороны противника возлагается на другие рода войск, что бог войны в значительной мере отходит от дела при взламывании обороны на всю ее глубину? Нормально ли, что артподготовка наступления — это нередко так называемое подавление целей, а не надежное их уничтожение, это действия, не связанные с наступлением пехоты органически?

Читателю ясно, что автор поставил чисто риторические вопросы. Ответы предопределены: «Мало, не надо, не нормально!» Но как по-другому действовать богу войны в наступательной операции?

Ответ содержался в директивном письме Ставки Верховного Главнокомандования от 10 января 1942 года об ударных группах и артиллерийском наступлении. До сих пор восхищаюсь этим письмом, вместившим множество идей, обсуждавшихся советским военным руководством в преддверии 1942 года, рожденным творческой и быстрой военной мыслью. Творческий характер заложенной в него мысли постараюсь раскрыть. Что же касается быстроты, то посудите сами: 10 января уже появился документ, выработанный на основе опыта декабрьских боев под Москвой!

Замечу, директивам тех лет не была чужда образная речь, она помогала командирам и политработникам донести суть далеко не простого замысла до каждого солдата. Многим на всю жизнь запомнилось: наступать следует «под гром артиллерийского огня, под звуки артиллерийской музыки». Это означало, что артиллерийский огонь должен вести за собою пехоту в атаку от одного объекта обороны к другому, пока система обороны не будет взломана на всю глубину. Начав работу в момент открытия огня перед атакой пехоты, бог войны закапчивает ее лишь тогда, когда пехота выполнит задачу дня. Вот что такое артиллерийское наступление в самых общих чертах.

Директива особо подчеркивала, что при новой тактике артиллерия «должна действовать не вразброс, а сосредоточенно и она должна быть сосредоточена не в любом месте фронта, а в районе действий ударной группы армии, фронта, и только в этом районе, ибо без этого условия немыслимо артиллерийское наступление». Действия ударных групп и артиллерийское наступление рассматривались директивой в тесном единстве.

Выезжая в 20-ю армию, как я уже сказал, в первых числах января, мы, разумеется, еще не могли прочесть документа, подписанного неделей позже, но его содержание, все его требования знали отлично. Накануне нашего отъезда генерал-майор И. П. Камера вызывался в Ставку, был на инструктаже у начарта Красной Армии и вернулся из Москвы, что называется, переполненный подробностями и тонкостями многообещающего новшества. А интерес к нему у артиллеристов 20-й армии был огромный — только поспевай отвечать на вопросы!

Ну хорошо, мы обеспечиваем пехоте и танкам свою музыку вплоть до выполнения ими задачи дня. Но ведь для этого надо спешить за пехотой и танками, менять огневые позиции. Какой тут принцип перемещения? Как будет с огнем при смене позиций?

И генерал Камера обстоятельно объяснял, что движение материальной части окажется в прямой зависимости от эффективности огня, а сама возможность продвижения — от средств тяги, состояния дорог и закрепления пехотой впереди лежащей местности. Дальнобойность орудия определяет тот предел дальности стрельбы, после которого эффективность огня резко снижается и стрельба превращается в бессмысленный расход снарядов. Следовательно, исходя из дальнобойности орудия и надо производить перемещение боевого порядка вперед. Идеальным можно считать такое перемещение, когда одна треть однотипной артиллерии находится в движении, а две ее трети ведут огонь[3].

По-другому обстоит дело с теми орудиями, которые будут приданы ротам и батальонам пехоты. Предназначенные для ведения огня прямой наводкой, они сочетают огонь и движение, наступая вместе с пехотой небольшими скачками от укрытия к укрытию на дальность прямого выстрела.

А где должны находиться передовые органы разведки и управления батарей и дивизионов? А не подведут ли нас при таких задачах средства тяги? А каково сочетание централизованного и децентрализованного управления артиллерией в артнаступлении?

Вопросы, вопросы…

Передовые органы разведки и управления батарей и дивизионов будут двигаться вместе с передовыми частями пехоты: без этого невозможно обеспечить эффективный и непрерывный, то есть наблюдаемый, прицельный огонь. Давно известно, что и средства тяги (конь, трактор, автомашина) не подведут, если хорошо учесть их реальное состояние и максимально облегчить передвижение улучшением дорог, если избегать пробегов, не вызванных боевой обстановкой.

Управление артиллерией по мере продвижения в глубину обороны постепенно децентрализуется, и все теснее становится непосредственное взаимодействие мелких пехотных и артиллерийских подразделений.

Уже приобщенный ко многим премудростям артиллерии, читатель, конечно, и сам сделал вывод: артнаступление требует коренного улучшения разведки. Надо сказать, начарт 20-й армии занимался ею по-настоящему. Иные начальники, чего греха таить, не очень жалуют младших по званию представителей вышестоящих штабов, ревниво относятся к их вмешательству в «чужие» дела: сами, что ли, не досмотрим? А полковник П. С. Семенов наоборот:

— Очень буду благодарен, если поглубже копнете! Знаете, руки до всего не доходят. Посмотрите, сходятся ли цели, нанесенные на карты и схемы в соединениях, с теми, что имеются в полках и дивизионах. Я как-то поинтересовался — мать честная! Разнобой, небрежность. На некоторых НП журналы наблюдений запущены, а кое-где, подозреваю, их и вовсе нет. Разведчик у нас новый — подполковник Гришкович. Дельный, по-моему, и грамотный. Да ведь недели нет, как вступил в должность.

Хоть и жаловался начарт, что руки-де не доходят, но я не раз видел его с автоматом на груди на самых передовых НП. П. С. Семенов впоследствии был удостоен высокого звания Героя Советского Союза, стал генерал-полковником артиллерии.

Используя заранее подготовленные позиции, гитлеровцы создали на западном берегу Ламы очень прочную оборону с опорными пунктами, подходы к которым были прикрыты минами, проволочными заграждениями и даже горками из утрамбованного, облитого водой снега. Попробуй взберись на такую!

Среди опорных пунктов особое место занимала Лудина Гора с высотой 205,3 — выгодный естественный рубеж, на котором наши разведчики насчитали до 80 пулеметных точек, 12 минометных позиций, 10 противотанковых орудий.

Враг умело приспосабливал к обороне населенные пункты. В подвалах домов устраивались блиндажи с бойницами, убежища от артогня и налетов авиации. Длительным наблюдением было установлено, что в отдельных домах деревень Захарино и Тимонино спрятаны орудия. Амбразуры в стенах после стрельбы закрывались щитами такого же цвета, как сама постройка. Чтобы ночью затруднить нам засечку стреляющих орудий, гитлеровцы иногда устраивали перед своими огневыми позициями пожары, маскировали вспышки пуском осветительных ракет одновременно с выстрелом, дезориентировали наблюдателей ложными вспышками. Нередко артиллерия и минометы стреляли одновременно в надежде, что в общем гуле средствам АИР трудно будет различить силу и тон звука, определить, что и откуда стреляет. Минометный огонь велся из подвалов, иногда 50-миллиметровые минометы ставились на чердаках. Доты располагались обычно в шахматном порядке на расстоянии 50–70 метров друг от друга, между ними были ходы сообщения.

В ночь на 10 января в районе прорыва бушевала метель. Наша авиация из-за сложной метеорологической обстановки не смогла пробомбить опорные пункты противника. Мы нетерпеливо ждали рассвета, Оно было снежным и морозным, памятное утро 10 января. В 8 часов заговорил наш бог войны. Пушкари старательно обрабатывали вражеские позиции в полосе действий наших стрелковых бригад на левом фланге армии. Но не здесь намечалось начать прорыв. Здесь только демонстрировалось начало прорыва, сюда отвлекалось внимание противника. Артподготовка на вспомогательном направлении, как и первый опыт организации и проведения артнаступления в целом, стала возможна благодаря самоотверженному советскому тылу. В труднейших условиях начала 1942 года рабочий класс поставлял фронту все больше и больше вооружения и боеприпасов: берите, воины, громите врага, изгоняйте его с родной земли!

В 9 часов началась уже не ложная, а действительная артподготовка в полосе главного удара, нацеленного острием прежде всего на Тимонино — основной опорный пункт гитлеровцев против нашей 352-й стрелковой дивизии полковника Ю. М. Прокофьева. Эта дивизия прорывала двухкилометровый фронт. Вся же полоса главного удара на участке Захарино, Посадинки была восьмикилометровой ширины. На ней к артиллерийскому наступлению привлекалось 296 орудий и 312 минометов. Итого 76 стволов на километр фронта. Невиданная прежде плотность! Еще и еще низкий поклон труженикам героического тыла!

Только в качестве усиления 20-я армия имела 5 артиллерийских полков и 5 отдельных дивизионов гвардейских минометов — «катюш»[4].

Вторая, действительная артподготовка длилась 1,5 часа. Огневые налеты разной продолжительности чередовались с периодами уничтожения наблюдаемых целей на переднем крае противника. Дважды имитировалось завершение артподготовки, для чего огонь переносился в глубину вражеской обороны. Но через 5 минут он снова обрушивался на передний край.

Выглядело все это так: первый огневой налет — 15 минут, подавление наблюдаемых целей на переднем крае противника — 30, второй огневой налет — 5, ложный перенос огня — 5, третий огневой налет — 5, подавление наблюдаемых целей — 15, четвертый огневой налет — 5, ложный перенос огня — 5 и последний огневой налет — 5 минут.

Два мощных залпа по опорным пунктам дали дивизионы реактивных минометов. А по огневым точкам и блиндажам били 12 орудий, выставленных на прямую наводку.

В 10 часов 30 минут находившиеся в первом эшелоне 352-й дивизии 1160-й и 1158-й стрелковые полки, следуя за танками, пошли в атаку. Артиллерия поддерживала их методом ПСО — последовательного сосредоточения огня. Специально выделенные орудия сопровождали пехотинцев и танкистов, наступая, как принято у нас говорить, огнем и колесами. Кроме того, были заранее подготовлены так называемые заградительные и сосредоточенные огни по важнейшим опорным пунктам в глубине вражеской обороны.

Генерал Камера поручил мне в начале наступления представлять свой штаб в этой дивизии, а также в зависимости от обстановки — в оперативной группе генерал-майора М. Е. Катукова, состоявшей из 1-й гвардейской танковой и 49-й стрелковой бригад. Дивизии ставилась задача уничтожить противника в Тимонино и к исходу дня выйти на рубеж Афанасово, Курьяны. Ее усиливали 537-й пушечный полк РГК и 2-й отдельный дивизион гвардейских минометов. Ее поддерживали 20 тяжелых орудий и дивизион «катюш» из армейской группы артиллерии. А группа генерала Катукова, наступавшая правее, усиливалась 528-м и 517-м артполками РГК, 7-м и 35-м отдельными дивизионами гвардейских минометов.

После ожесточенного часового боя Тимонино было взято. Гитлеровцы потеряли там до батальона пехоты. За день наступающие продвинулись на два с лишним километра. После ночи противник предпринял несколько контратак, но успеха не имел. Дивизия ввела в бой второй эшелон — 1162-й полк, который наносил удар в юго-западном направлении на Бовасово. Действия стрелков поддерживались 1-м и 3-м дивизионами 537-го пушечного полка.

На основном НП этого полка я и провел почти весь первый день операции, начало второго дня. Здесь была отличная связь, сюда постоянно поступали доклады с передовых и дивизионных наблюдательных пунктов. К тому же отсюда я мог буквально за минуту попасть к соседям справа — на командный пункт оперативной группы генерала Катукова. Дело в том, что НП пушечного полка находился на втором этаже, а КП танкистов — в подвале каменного здания, самого большого в селе Ивановском, что километра три северо-западнее Волоколамска.

В этом здании до войны был ветеринарный техникум, оккупанты его разграбили, загадили, разгромили. Да недалеко ушли многие из погромщиков. Рядом на косогоре среди вырубленного парка идеальными рядами на равных интервалах стояли низкие березовые кресты.

— Сто тридцать! — сообщил мне боец из охраны НП и КП, заметив, что кладбище привлекло мое внимание.

— Чего считаете? — Подошел к нам старик из местных жителей. — Они-то закапывали разно. Бывало, и по три в одну могилу попадали.

На КП оперативной группы, куда забегал обменяться с танкистами разведданными, узнать обстановку в их полосе, я видел генерала М. Е. Катукова, чье имя в боях под Москвой уже связывалось с неудержимым натиском советской брони, с отвагой и решительностью наших славных танкистов. Гвардии генерал носил обыкновенную солдатскую шинель, звездочки на его петлицах были нарисованы карандашом.

— Друзьям-артиллеристам всегда рады, — просто и приветливо сказал М. Е. Катуков, когда я представился. — Как там наше усиление себя чувствует? Я имею в виду пятьсот двадцать восьмой пушечный. Не были у них?

Ответил, что буду там через час.

— Значит, к горячему делу поспеете.

528-м пушечным полком командовал хорошо знакомый мне еще по боям у Ярцева майор Л. И. Кожухов. Залюбуешься этим человеком, наблюдая его в горячем деле. Спокойствие, уверенность, молниеносная работа мысли. На волевом лице сдержанная гордость за свое умение, за то, что ты сильнее многоопытного врага. После войны Л. И. Кожухов стал генерал-полковником артиллерии.

В тот день, И января, полк Кожухова дважды участвовал в отражении сильных контратак противника. Утром из района Спас-Помазкино гитлеровцы пытались нанести удар на Захарино, но, оставив на поле боя до 200 трупов, были отброшены назад. Три часа спустя они контратаковали вновь, понесли большие потери, стали отходить на Львово. Наши подразделение захватили высоту 186,5, несколько позднее — Большое Голоперово. А на другой день группа генерала Катукова овладела Афанасовом.

С новостями первостепенного значения мне приходилось мчаться в Волоколамск. Там на самой высокой колокольне города чаще всего находился генерал Камера. Колокольню, с которой далеко в глубину просматривалась немецкая оборона, избрал под свои НП подполковник В. А. Кузнецов, командир 544-го полка орудий БМ — большой мощности. Этот полк входил в армейскую группу артиллерии и вел огонь по опорным пунктам противника, по его резервам. Старый, опытный бээмовец, Василий Алексеевич Кузнецов умел показать высокий класс стрельбы. Надо было видеть, как восхищался генерал Камера, когда полк Кузнецова удачно накрыл одну за другой колонны гитлеровцев, отходившие по большаку на Шаховскую.

— Ну, молодец! — потирал руки начарт фронта. — Вот это работа! Ну, угодил!

Генерал повернулся ко мне:

— А ты чего кислый стоишь, когда такая музыка?

— Хочу командовать полком.

— Опять за свое! — нахмурился генерал, но тут же смягчился: можно ли всерьез сердиться при хорошем настроении. — Ладно, Великолепов, обсудим. Дождись конца операции.

Значит, ждать недолго: операция-то идет к завершению.

13 января утром на правом фланге армии была введена в действие подвижная группа в составе 2-го гвардейского кавалерийского корпуса, 22-й танковой бригады и лыжных батальонов. Командование группой возлагалось на достойного преемника Л. М. Доватора — генерала И. А. Плиева. Преодолев к вечеру до десяти километров, группа развивала наступление на Высоково, Середу. В тот же день 352-я дивизия овладела районом Болвасова, завершив тем самым прорыв главной полосы вражеской обороны.

14 января войска 20-й армии, успешно продвигаясь на запад, овладели еще несколькими населенными пунктами. Была взята и Лудина Гора — сильнейший опорный пункт на дамском рубеже. Я видел разрушения на Лудиной Горе. Тяжелые снаряды калибром 152 и 203 миллиметра сделали свое дело — разворотили, покорежили до неузнаваемости более двадцати особо укрепленных огневых точек, несколько орудий, минометов. В разрушенных постройках насчитывалось до трехсот убитых оккупантов.

Началось преследование отступающего противника.

Правее 20-й армии успешно продвигались вперед части 1-й ударной армии, левее перешла в наступление 16-я армия генерала Рокоссовского. 17 января советские войска освободили Шаховскую и Рузу.

Операция едва закончилась, как тут же в штабах, словно в учебных классах академии, начались разборы всех ее звеньев, детальные, самокритичные разборы. Положительная в целом оценка действиям войск, артиллерийскому наступлению не заслонила наших недостатков. Бои показали, что еще очень многое надо перестраивать в боевой практике соединений и частей, дабы полностью выполнить директиву Ставки от 10 января. Стало очевидным, в частности, что огневые позиции наступающей артиллерии следует еще смелее приближать к переднему краю. Надо резко поднять организацию взаимодействия всех родов войск. Чтобы избежать ошибок при распределении артиллерии и постановке ей задач, требуется во много крат надежнее, чем до сих пор, вести разведку всей системы обороны противника, дальше проникать в ее глубину.

Итак, прежде всего учеба, разборы боев, а уж после этого почести победителям. А чествовать нам было кого, ведь в боях под Москвой родилась гвардия нашей артиллерии. Первыми гвардейского звания удостоились полки, которыми командовали майоры А. И. Брюханов, И. П. Азаренков, Н. К. Ефременко и капитан Н. С. Алешкин.

В последний день января генерал Камера приказал мне выехать в Москву — в Главное политическое управление Красной Армии, получить там два гвардейских знамени и доставить их в 20-ю армию для вручения полкам И. П. Азаренкова и Н. К. Ефременко.

В ГлавПУРе незнакомый полковой комиссар, кивнув на зачехленные знамена, стоявшие в углу его кабинета, сказал:

— Обязан напомнить, товарищ Великолепов, за них отвечаете головой! Охраны выделить не можем. Вдвоем повезете. Со старшим батальонным комиссаром. — И он представил мне политработника, который до того молча сидел у края стола и оценивающе меня разглядывал.

Знамена в «эмке» не поместились, пришлось привязать их сверху. Уже стемнело, когда мы тронулись в путь. Сначала едва ли не через каждые пятнадцать минут останавливались, проверяли, не ослабла ли веревка, в порядке ли наш драгоценный груз. Понятное дело, нервничали: шутка ли, остановиться и не обнаружить на крыше машины доверенные нам святыни!

Ночь, поземка, мороз. Чтобы согреться и взбодриться, крепенько так сшибаемся плечами: кто кого к дверце притиснет. Старший батальонный силен — ни с места! Греемся, а на душе неспокойно: как там знамена?

На Волоколамском шоссе заново перевязываем чуть ослабевшую веревку. Ближе к фронту достаем, держим наготове пистолеты. Неровен час, нарвешься на вражескую разведку: она, надо сказать, не дремлет, противник даже при отступлении довольно смело забрасывает в нашу прифронтовую полосу хорошо обученные разведгруппы.

В небольшом поселке даем передышку издерганному частыми остановками шоферу. Сами спать не собираемся. У одного в руках — знамена, у другого — изготовленное к стрельбе оружие. Скорый на суждения современный молодой читатель, может быть, и подумает: «Все-таки чудновато вели себя тогда люди!» Да ведь и ныне в Уставе записано: «Боевое Знамя воинской части Вооруженных Сил СССР есть символ воинской чести, доблести и славы». Оно является напоминанием каждому солдату, сержанту, офицеру и генералу об их священном долге преданно служить Советской Родине, защищать ее мужественно и умело, отстаивать от врага каждую пядь родной земли, не щадя своей крови и самой жизни… При утрате Боевого Знамени командир части и военнослужащие, непосредственно виновные в таком позоре, подлежат суду военного трибунала, а воинская часть — расформированию. Но дело не в трибунале — мы просто не могли вести себя иначе.

Втрое больше времени, чем обычно, занял путь от Москвы через Волоколамск, Шаховскую до села Середы, где теперь располагался штаб 20-й армии. Прибыв на место, представились члену Военного совета дивизионному комиссару П. Н. Куликову, и на второй день вместе с ним выехали к Азаренкову.

Словно на огромном белом ковре выстроен на заснеженной лесной полянке 2-й гвардейский артиллерийский полк. Его командир И. П. Азаренков, к нашему приезду уже подполковник, принимает из рук члена Военного совета армии новое Знамя полка — гвардейское Знамя.

Могучее «ура!» сотрясает морозный, полный солнечного света воздух. Это было 2 февраля 1942 года.

Вечером в большой избе за праздничным столом собрались представители подразделений бывшего 471-го пушечного артполка, ставшего 2-м гвардейским. Некоторая скованность, вызванная присутствием члена Военного совета армии, быстро прошла, разговорились артиллеристы, стали вспоминать случай за случаем из боевой жизни.

Я не раз бывал в этом полку, когда он еще в составе армии Рокоссовского сражался за Ярцево. Азаренков, как всегда, нашел там отличное место для своего НП — чердак фабрики-кухни ярцевской мануфактуры. Оттуда как на ладони был виден район железнодорожной станции, занятый оккупантами, далеко просматривалась их оборона. Мне не забыть выражения лица Азаренкова, когда под тяжелыми снарядами рушились стены строений, в которых укрывались гитлеровцы. Радоваться бы, а он морщился, как от боли. Все стало ясно, когда командир второго дивизиона капитан Крупчатников шепнул:

— Он же из Ярцева сам, наш комполка. До войны там на фабрике работал. Семья у него эвакуироваться не успела…

В праздник тяжелое вспоминать не хотелось.

— А помнишь, — обратился я к Азаренкову, — как Крупчатников свадьбу накрыл в Скачково?

— Как не помнить!

Это все там же, на ярцевском участке. Худой, испуганный мальчонка лет четырнадцати появился в расположении полка. Выяснилось, что он пришел из Скачково, занятого гитлеровцами. Какой-то дяденька Федор велел ему пробраться к своим и передать, что сегодня оккупанты будут справлять свадьбу фашистского офицера. Невеста к нему аж из Берлина приехала, тоже офицерша какая-то, в черной военной форме. Очень много фашистов соберется на свадьбу в здании сельсовета…

Скачково, растянувшееся по высокому правому берегу речки Царевич, хорошо просматривалось с НП. Вскоре наблюдатель подтвердил, что в центре села у дома с красной крышей собираются гитлеровцы. Ударить по нему выпало Крупчатникову, чей дивизион всегда отличался очень высокой точностью огня. Когда отгремели выстрелы, мальчонка захлопал в ладоши:

— Вот теперь попадет фашистам!

Им и правда попало как следует. Когда освободили Скачково, то выяснилось: более пятидесяти оккупантов прямехонько на тот свет отправились со свадьбы своего начальника.

— А помнишь, как тот же Крупчатников мотоколонну накрыл?

— А помнишь…

Вот что должен отметить, как весьма примечательное: с такой же охотой, как о боях, говорили гвардейцы артиллеристы о боевой учебе на фронте.

— Есть у меня память дорогая об одном занятии. — Азаренков достает из планшетки любительскую фотокарточку. — Отрабатывали управление огнем артиллерийской группы, командарм Константин Константинович Рокоссовский приехал, член Военного совета Алексей Андреевич Лобачев, начарт Василий Иванович Казаков. Посмотри, все тут есть, на фотокарточке! А проводил занятие полковник Лампель, вот он, второй справа, стоит — начальник штаба артиллерии армии.

— Знаю Павла Германовича Лампеля!

— Ты знаешь, что он артиллерист отменный. Это все знают, — горячится Азаренков. — Он же эту войну с тремя боевыми орденами начал. И в Испании, и на линии Маннергейма боевую практику получил. А я про другое. Как здорово он занятия проводит! Вот перед кем за парту сесть. Профессор! Сам командарм отметил то занятие как образцовое. И охотно сфотографировался с нами.

Разошлись спать далеко за полночь.

Член Военного совета армии дивизионный комиссар П. Н. Куликов еще накануне, когда ехали к Азаренкову, почувствовал себя плохо, однако крепился, чтобы не испортить гвардейцам торжество. А к утру ему стало хуже.

— Извинитесь за меня перед Ефременко, — напутствовал представителя ГлавПУРа и меня дивизионный комиссар. — Объясните, в чем дело. И вручите Знамя. Скажите, по поручению Военного совета армии.

Такой поворот не очень-то обрадовал. С Н. К. Ефременко я знаком не был, характера его не знал, но не сомневался, будет человек крепко огорчен. Он-то надеется получить Знамя из рук высокого начальства, он же наверняка считает свой полк лучшим во всей советской артиллерии. И не без оснований!

1-й гвардейский (ранее 289-й) противотанковый артиллерийский полк, как и полк Азаренкова, под Москвой сражался в составе 16-й армии, а затем был переподчинен 20-й. Его личный состав во главе с отважным Ефременко проявил в боях невиданную стойкость и выучку. Только 25 октября под Волоколамском, у Спас-Рюховского, батареи полка подбили и сожгли больше 50 фашистских танков. В том бою особо отличилась 3-я батарея старшего лейтенанта Д. К. Капацина и 5-я батарея лейтенанта А. И. Беляева, принявшие на себя основной удар врага. Они уничтожили 21 танк. Всего же в боях под Москвой гитлеровцы потеряли от огня доблестных артиллеристов полка майора Ефременко 197 танков и бронемашин. 9 ноября 289-й стал Краснознаменным, а вскоре после того — 1-м гвардейским. Да, это с него начиналась гвардия советской противотанковой артиллерии.

— Оно, конечно, ясно, что не нам с тобою надо бы вручать гвардейское Знамя такому полку, — с досадой сказал старший батальонный комиссар. — Однако поехали!

С каким трудом добирались мы до села, где стоял штаб полка! Автомашина сломалась, оставили ее в какой-то деревне, продолжили путь пешком, попеременно неся Знамя. Хорошо, догнал нас небольшой крестьянский обоз. С великой радостью пристроились на порожние сани. На занесенной снегом лесной дороге одни из саней подорвались на мине. А минутой раньше мы благополучно миновали то роковое место…

Как и предполагали, Ефременко встретил нас не очень-то радушно. Молча кивнул, когда выслушал, и отвернулся к окну. Неловкое молчание нарушил старший батальонный комиссар:

— А чего надулся, командир? Мы тебе самое дорогое для полка доставили, а ты — нос в окошко. Ну-ка, расчехлим Знамя, полюбуемся!

— Та не обижайтесь, — отозвался расстроенный Ефременко. — Какие к вам претензии?

— Тогда давай поздороваемся по-людски, познакомимся как надо.

Отошел немного комполка, пожал нам руки, заулыбался смущенно и добродушно. Спросил:

— Так кто из вас вручать будет?

— Товарищ Великолепов вручит по поручению Военного совета армии, — ответил старший батальонный и, уже обращаясь ко мне, спросил: — Ты с какого года в артиллерии, товарищ Великолепов?

— С двадцать четвертого.

— Слыхал, командир? С двадцать четвертого! Восемнадцать лет артиллерии отдано. Есть моральное право вручить полку Знамя!

— Та все в порядке, — совсем примирительно сказал Ефременко, вызвал дежурного и приказал строить полк.

Я, конечно, понимаю, это просто стечение обстоятельств, чистая случайность, что именно мне выпала честь вручать гвардейское Знамя самому первому гвардейскому полку советской артиллерии. Но пусть поверит читатель, на пути моей долгой службы то была не простая веха! Я всю жизнь оглядываюсь на нее, всю жизнь приказываю себе: «Помни 3 февраля 1942 года! С того дня на тебе особая ответственность за все помыслы твои и поступки! Ответственность перед первыми гвардейцами артиллерии!»

Вернувшись в Перхушково, я под впечатлением встреч с командирами гвардейских артиллерийских полков снова напомнил генералу Камере о своей просьбе и его обещании.

— Вот настырный! — нахмурился начарт. — Думаешь, это сахар — полком командовать? — Помолчал, меряя меня взглядом, словно впервые видел, и заключил: — Ладно, быть по-твоему, получишь полк!

* * *

Васильки. Такое поэтическое название носила деревня Уваровского района Московской области. Война стерла деревню с лица земли, и теперь она значилась только на картах. Лишь кое-где торчали из-под снега обгорелые остатки строений. Между ними, извиваясь темной лентой, тянулась дорога. Было 14 февраля 1942 года, когда я впервые проезжал Васильки, направляясь в 32-ю стрелковую дивизию на должность командира 154-го артиллерийского полка.

Всего десять дней назад эта дивизия прорвала на узком фронте позиции гитлеровцев и вышла к реке Воря на рубеж Сергеевская, Некрасово. Однако вторую полосу обороны врага преодолеть ей не удалось. Поскольку соседи отстали, линия фронта дивизии на карте напоминала продольное сечение огромной бутылки, обращенной к востоку своей узкой горловиной. В этом «сосуде» находилось большинство стрелковых частей, наблюдательных и командных пунктов, ряд огневых позиций артиллерии и КП дивизии. Через горловину шириной всего в два-три километра шел единственный путь, связывающий передовые части с другими подразделениями и тылами. По этой дороге, простреливаемой фашистами с севера и юга, в ночное время подвозились боеприпасы, продукты питания, доставлялись газеты, письма. Мне рассказали, что накануне противник пытался перехватить горловину.

13 февраля две роты немецких автоматчиков атаковали находившиеся севернее дороги огневые позиции артиллеристов. Расчетам 5-й батареи пришлось даже врукопашную драться с просочившимися к орудиям гитлеровцами. По остальным соседняя 1-я батарея ударила картечью. Подошедшие на помощь артиллеристам три танка завершили разгром неприятельского отряда.

Командира дивизии полковника В. И. Полосухина я застал на командном пункте. С ним в землянке был и начальник штаба полковник Н. Ф. Бобков и другие командиры. Докладывая о прибытии, читал на их лицах: «Интересно, что ты за человек, каким будешь комполка?»

— Рады вашему приезду, — сказал Полосухин. — Бывший командир артполка Василий Кузьмич Чевгус уже убыл к новому месту службы. Быстрее вступайте в командование. Люди в полку хорошие, и мы уверены, что наши артиллеристы всегда будут славно выполнять свои задачи.

Для первого раза столь же короткий разговор с полковым комиссаром Г. М. Мартыновым — военкомом дивизии, с начальником артиллерии подполковником А. С. Битюцким.

— Ранее полком командовали? — спросил Битюцкий.

— Нет, но всегда мечтал об этом.

— Ко мне по всем вопросам без стеснения!

— И ко мне, — добавил Мартынов.

— А я тоже человек доступный, — улыбнулся комдив. — Да мы еще поговорим, отдохните с дороги!

Отведенная мне землянка напоминала пещеру. В одном углу лежала куча еловых веток, покрытых куском брезента, — это была постель. В другом — дымила печка, сделанная из старого железного бочонка, измятая труба которой уходила в прорытую в стене дыру. У печки горкой лежали нарубленные ветки. Дверью в землянке была плащ-палатка.

Заснуть сразу не смог. Вспомнился отъезд из Перхушково. Жаль было расставаться с боевыми товарищами по штабу артиллерии фронта. И все-таки уезжал из штаба с радостным чувством: осуществлялась моя мечта командовать частью, действующей непосредственно на фронте.

Вспомнилась и дорога до Васильков. Проехав Можайск, наша машина следовала через Кукарино, Горки, Бородино.

В Егорье, куда заехал к начальнику артиллерии 5-й армии полковнику Парамонову, неожиданно встретился с командармом Л. А. Говоровым. Представился, доложил, куда следую. Генерал, задав несколько вопросов, пожелал успеха.

Из Егорья вместе с одним красноармейцем на санках-розвальнях мы добрались до дивизии. Пурга помогла нам незаметно для немцев проскочить опасную дорогу через Васильки…

Первые дни в новой должности я все время проводил на позициях, знакомился с подразделениями, командирами, политработниками. С военкомом полка старшим батальонным комиссаром Андреем Кондратьевичем Чека-новым сошлись быстро. Опытный политработник, награжденный орденом Красного Знамени еще за бои на Хасане, он оказался хорошим, душевным товарищем.

154-й артиллерийский полк состоял из двух дивизионов. В первом на вооружении одной батареи были 76-миллиметровые пушки, а в двух других — 122-миллиметровые гаубицы. Второй дивизион имел 122- и 152-миллиметровые гаубицы. Такое разное вооружение батарей объяснялось тем, что после тяжелых боев на Бородинском поле в октябре сорок первого в 32-й дивизии из ранее имевшихся двух артиллерийских полков был сформирован один.

Я так настойчиво добивался перевода на должность командира полка, что теперь просто не мог трудиться без полной отдачи сил новому делу. Признаться, и нервничал немного, боясь что-либо упустить по неопытности. Намотавшись за день по НП и огневым позициям, потом далеко за полночь, вместо того чтобы выспаться, пока есть возможность, долго сидел над своим блокнотом. Пометки, пометки. Одно-два слова, а за ними — множество впечатлений дня. «Гольфарб. Основательность». «Ерш. Лихость». «Академик!» «Огонь в свою сторону»…

Капитан Б. Э. Гольфарб — командир 1-го дивизиона. Четыре месяца назад, когда 32-я дивизия у Бородина вступила в бой с рвущимися к Москве гитлеровскими мотомеханизированными частями, он командовал батареей. По отзыву подполковника Битюцкого, командовал умело, бесстрашно. Даже короткой беседы было достаточно, чтобы убедиться: очень серьезный человек, знающий, склонный за любое дело браться основательно. Старательно и точно, по высоким нормам штабной культуры ведет необходимую документацию.

«Ерш. Лихость» — пометка о командире 2-го дивизиона капитане II. И. Куропятникове. Красив собою — с тонкими чертами лица, задорным взглядом, — строен. Новенький орден Красного Знамени на груди. Говорят, храбр до безрассудства. И ершист, вспыльчив. Это уже не «говорят» — сам убедился. Видел, как весь закипает внутри капитан при малейшем замечании. Однако эмоции сдерживает и тут же устраняет непорядок. Комиссар полка говорит: «Вот ведь и строптив, и этакая легкость в нем, а любят его артиллеристы и пехотные командиры. Думаю, потому, что в бою он безукоризненный».

«Академик» — это начальник штаба полка майор П. М. Игнатов, окончивший до войны академию имени М. В. Фрунзе, имеющий опыт и командной, и штабной работы. «Лучшего начштаба изобрести невозможно, — считает Чеканов. — Только не задержится он у нас, заберут на повышение. Так что надо нам замену ему готовить. Видимо, Гольфарб первая кандидатура, присмотритесь!»

Очень благодарен комиссару за то, что помогает разобраться в людях, за то, что очень тактично именно на это сориентировал в первую очередь. Я-то сразу материальной частью занялся, общим порядком в полку, думал над особенностями нашего положения, связанными с тем, что воевать-то из «бутыли» приходится. «Тоже первостепенной важности заботы, но главное — люди!» — убежденно говорил Чеканов.

С особенностями нашего положения связана пометка: «Огонь в свою сторону». Артиллеристы привыкли к тому, что противник находится впереди и командир батареи управляет стрельбой орудий, расположенных на позиции где-то сзади. Здесь же в ряде мест между НП и огневой позицией был противник, и командиру приходилось вести огонь по целям в свою сторону. Такая стрельба официальными наставлениями тогда не предусматривалась. Вот и надо было набросать нечто вроде дополнительных пунктов к наставлению. Когда же подумать над всем этим, как не ночью? Днем было не до того, ибо гитлеровцы не оставляли попыток перерезать дорогу, забить «бутыль» «пробкой». Вражеская пехота с танками то с севера атаковала Васильки, то наносила удар с юга на Иваники. Авиация и артиллерия противника почти ежедневно донимала налетами.

Как-то во время заполночного бдения плащ-палатка, прикрывавшая вход в мою «пещеру», откинулась — и на пороге появился комдив.

— Так и знал, что не спите!

Пристроившись на ящике из-под снарядов, согревая ладони кружкой с горячим чаем, который как раз закипел у меня на бочонке-печурке, Виктор Иванович Полосухин стал расспрашивать, где я служил до войны, где моя семья, с какого времени на фронте. Узнав, что воюю с 22 июня, оживился.

— О, стало быть, стреляный воробей! — воскликнул, окая по-сибирски, после чего уже больше сам рассказывал, чем расспрашивал.

Сказал, что сейчас ждет от полка «толковых», как он выразился, заградительных огней на самых ответственных участках обороны дивизии и более четкого взаимодействия со стрелковыми подразделениями.

— А вообще посоветую… Знаю ведь состояние человека, который впервые полк принял. Поспокойнее надо, поменьше гадайте, как вас подчиненные воспринимают, что про вас начальство думает. На войне людям редко даются ошибочные оценки… И еще очень важное! Не делайте все с самого начала. Помните, что-то и до вас добротно сделано: полк-то не беспризорный был. Хорошего под себя переделывать не надо. А где свежему глазу явные недочеты видны, туда всю свою волю! За артразведку особо спрошу, учитывая должность, с которой прибыли!

Так вот очень хорошо поговорили, мне даже передать трудно, как нуждался я в таком разговоре и как был благодарен старшему товарищу. А днем позже камнем на сердце навалилась облетевшая дивизию весть: во время боя у Иваников пулеметная очередь скосила комдива…

Полковника В. И. Полосухина похоронили на центральной площади Можайска, за который с величайшей самоотверженностью сражалась 32-я дивизия под его командованием.

Дивизию принял полковник Степан Трофимович Гладышев. Для него не только командир артполка — все командиры частей были людьми новыми, и я уже не мог рассчитывать на внимание, какое оказывается новичкам, вживался в новую должность по добрым наставлениям Виктора Ивановича.

«За артразведку особо спрошу!» Что ж, вполне резонно, поскольку совсем недавно на мне замыкалась артразведка всего фронта. Тут уж я со знанием дела все поставил. Мы круглосуточно следили за противником, тщательно изучали добытые сведения. Но воспользоваться результатами разведки самим почти не пришлось. Дивизия получила новую задачу. Сдав позиции другим частям, мы походным порядком двинулись на правый фланг 5-й армии. Там, в обычных для обороны боях, — весь март. Первая фронтовая весна доброй памяти о себе не оставила. Снега за зиму выпало много, потеплело быстро, и на дорогах образовались огромные, как озеро, лужи, непролазная грязь. Возникли большие трудности с доставкой войскам боеприпасов и продовольствия.

В первых числах апреля снова передислокация: дивизия из района Рыльково пошла на юг, к Минскому шоссе. Трудным был этот марш. Бойцы тяжело шагали по грязи, приходилось вытаскивать застрявшие в ней орудия, машины, повозки, кухни. На привалах одежда и обувь до конца не просыхали. Начались перебои с питанием. Фуража совсем не было, и коней кормили старой, прогнившей соломой с деревенских крыш.

Наконец к середине апреля наши части заняли оборонительные позиции от станции Батюшково до села Ощепково, седлая важную магистраль Москва — Минск. До нас этот ответственный рубеж, проходивший всего в полутораста километрах к западу от Москвы, держала 82-я мотострелковая дивизия. Приняв от мотострелков оборону, мы сразу же начали ее совершенствовать. Рыли новые окопы и землянки, оборудовали огневые позиции батарей и пулеметные гнезда. На танкоопасных направлениях устанавливали орудия для стрельбы прямой наводкой.

Избранная организация артиллерийского огня предусматривала каждой батарее задачу на поддержку одного из пехотных подразделений, находящихся в первом эшелоне на наиболее трудных направлениях. От батарей требовалось при необходимости немедленно обеспечить НЗО — неподвижный заградительный огонь перед фронтом поддерживаемого подразделения. На некоторые участки НЗО орудия были направлены постоянно. Если же требовалось обеспечить запланированный НЗО или СО — сосредоточенный огонь по другим участкам, это тоже выполнялось очень быстро, так как у орудий стояли большие фанерные щиты, на которых были четко написаны исходные установки для стрельбы. На НП командиров батальонов, рот для обеспечения взаимодействия обязательно находился и командир из поддерживающего артиллерийского подразделения.

Замечу сразу, такая организация огня, конкретизируясь лишь в каких-то деталях, сохранялась у нас долгие месяцы — до перехода в наступление. Сохранялась, ибо выдерживала испытание боями. Она была хороша тем, что многое для возможных вариантов боя было в ней предусмотрено и подготовлено заранее.

В заботах о совершенствовании своего оборонительного рубежа встречали мы Первомай сорок второго года. Будни наши были полны изнурительного труда и опасностей, свойственное обороне однообразие действий тоже не очень-то способствовало бодрости духа. И все-таки наступающий праздник вызывал приятное оживление и подъем в наших рядах. Все чаще и чаще бодрящие, а не мрачные новости стало приносить всезнающее «солдатское радио». В двадцатых числах апреля это удивительное «радио» оповестило подразделения: ожидается прибытие какой-то делегации. А дня через два в штаб дивизии были вызваны командиры и комиссары частей. Нам объявили о предстоящем приезде делегации Тувинской Народной Республики. Артиллерийскому полку выпала честь принимать у себя представителей далекой дружественной страны. Строго предупрежденные об ответственности за полную безопасность гостей, мы стали готовиться к их встрече.

28 апреля делегация во главе с генеральным секретарем Тувинской народно-революционной партии товарищем Тока прибыла в дивизию. В полк она приехала во второй половине дня. Встретив гостей у шоссе, мы провели их на огневую позицию 4-й батареи: вооруженная 152-миллиметровыми гаубицами, эта батарея располагалась дальше других от противника и недалеко от дороги. Стояла ненастная, сырая погода. И хотя для гостей была подготовлена устланная хвойными ветками тропинка, все же под ногами хлюпала вода.

Делегацию сопровождали член Военного совета 5-й армии бригадный комиссар П. Ф. Иванов, командир и военком нашей дивизии. В числе делегатов были: Председатель Совета Министров Тувинской Народной Республики Чымба, военный министр Шома, командир полка Товасамбу, писатель Саганол, ударники скотоводы Нажык, Саньшири, Парма и другие — всего 24 человека. Они с большим вниманием осмотрели позицию батареи. Очень заинтересовали их стоящие в окопах орудия и подготовленные к стрельбе тяжелые снаряды.

Вечерело. Было тихо, мирная беседа солдат с гражданскими людьми в ярко расшитых национальных халатах казалась далекой от войны. Но вот с наблюдательного пункта командир батареи сообщил, что у леса на дороге из Кольтина в Крутицы показалась колонна гитлеровцев. То место являлось одним из ориентиров и было пристреляно. Я доложил о движении противника командиру дивизии и передал на НП разрешение открыть огонь. Не помню, кому в голову пришла мысль сделать надпись на снаряде. Нашелся мел, и на тяжелой гаубичной гранате товарищ Тока вывел слова: «Немецким фашистам от тувинского народа». Орудия зарядили, и батарея произвела огневой налет. С наблюдательного пункта сообщили, что противник удачно накрыт нашим огнем.

Я сел на коня и по лесной дорожке поскакал на командный пункт полка, где должен был встречать делегацию, как начальник почетного караула. Штаб нашего полка располагался в лесу, у Минского шоссе, недалеко от столбика «152 км» — счет шел от Москвы. Среди вековых деревьев на некотором удалении друг от друга стояли шалаши, а рядом — вырытые щели для укрытия людей на случай бомбежки или артобстрела.

Для приема тувинских гостей было специально приготовлено несколько больших шалашей. В них из жердей устроили столы, скамейки, а на землю наложили свежих душистых веток ели. Наладили знаменитые фонари «летучая мышь» и светильники из стреляных гильз, заправленные соляркой. К праздничному ужину пригласили представителей от всех частей дивизии.

Территория командного пункта, украшенная плакатами, обновленная дорожками, посыпанными песком, имела вполне праздничный вид. При подходе главы делегации товарища Тока я, отсалютовав шашкой, рапортовал ему. Вместе с тувинскими друзьями приехали операторы кинохроники. До сих пор досадую, что так и не довелось увидеть вышедший летом сорок второго года киножурнал о пребывании на фронте делегации народной Тувы.

Глава делегации Салчак Тока еще восемнадцатилетним юношей примкнул к первым советским партизанам, появившимся в Туве в 1919 году, и с тех пор навсегда встал в ряды передовых борцов за счастье своего народа. Выслушав наши приветствия, он, хорошо владевший русским языком, сам перевел их своим спутникам и в ответ передал нам поздравление тувинского народа с наступающим Первомаем, пожелания успехов и скорейшего разгрома немецко-фашистских захватчиков.

В очень сердечной обстановке проходил ужин, завязались задушевные беседы. Мы вспоминали боевые эпизоды, гости рассказывали о своем далеком крае. Тана Тува — так любовно называли араты свою землю. Тана означает «голубая». В Туве все голубое — озера, горы, тайга.

Иногда неподалеку рвались снаряды. Гитлеровцы периодически обстреливали перекресток дороги юго-западнее нашего КП. Попадая в стволы огромных сосен, снаряды ломали их, по лесу разносился страшный гул. К счастью, артиллерийский обстрел на этот раз никаких бед не принес.

На другой день недалеко от штаба дивизии состоялось вручение привезенного гостями Красного знамени. Его из рук главы тувинской делегации принял комдив полковник С. Т. Гладышев и вручил мне, поскольку наш артполк считался в дивизии передовым.

С радостным волнением принимал я расшитое шелком знамя. На его багряном полотнище светились золотом слова: «От тувинского народа героической Красной Армии». Ниже их на фоне национального орнамента — герб Тувы со скачущим всадником. С развернутым знаменем прошли мы торжественным маршем перед членами делегации и нашим командованием. Знамя сопровождал почетный караул из лучших бойцов полка. С шашками наголо ассистентами при знаменосце шли самые боевые командиры батарей — Смирнов и Нитченко. В тот же день лучшим воинам соединения тувинские друзья преподнесли подарки.

Лет через пять после войны раскрыл я журнал «Огонек» и увидел на одном из снимков знакомое лицо. Да это же товарищ Тока! Небольшая корреспонденция рассказывала о его литературной деятельности. Вспомнил, что есть у меня несколько любительских фотокарточек, запечатлевших тувинскую делегацию во время ее пребывания у нас в полку. Никто из тувинцев их не видел: карточки проявили после отъезда делегации. Подобрал комплект и послал в Туву. Вскоре пришел ответ.

«Тов. Великолепов, — писал Салчак Тока, — Ваше письмо и фотокарточки так меня обрадовали, что это даже трудно выразить словами… Тогда мы были на передовых позициях Западного фронта как представители дружественной республики. А теперь пишу эти строки из Москвы, куда депутатом тувинского народа прибыл на сессию Верховного Совета СССР…»[5].

Удивительное дело! Полк-то наш был каплей в море людей, ставших во время войны солдатами. Но с годами не затерялась капля в людском океане, не забылась. Что-то дорогое, связанное с нею, нет-нет да напомнят журнал, газета, книга. Недавно беру в руки книжку «Под гвардейским знаменем». Автор — И. Дженалаев. С первых страниц убеждаюсь — это наш Дженалаев. Наводчик орудия 1-й батареи. Из боевого расчета, который официально, по приказу, именовался «снайперским расчетом». Я вручал Ибрагиму Дженалаеву его первую награду — медаль «За отвагу». Он был у нас групкомсоргом взвода, парторгом 1-й батареи, парторгом дивизиона. Книгу «Под гвардейским знаменем» И. К. Дженалаев написал, будучи секретарем Актюбинского обкома КПСС.

Как-то приезжаю в Ленинград. Что там сегодня в «Ленинградской правде»? На видном месте — большой очерк об участнике героического боя на Бородинском поле в октябре 1941 года В. А. Выборнове. Наш Выборнов! Василий Алексеевич. Сначала — комиссар дивизиона, а затем и сменивший А. К. Чеканова комиссар полка.

Выступал по радио или телевидению поэт Сергей Васильев — опять же вспоминал полк:

Молчанье наше — для врага приманка.

В притихший лес, в туман березняка

врывается восьмерка вертких танков,

чтоб затоптать, сломить наверняка.

Не надо даже трогать панораму,

она здесь совершенно не нужна.

Враги вблизи, работать надо прямо.

В прицельной трубке их судьба видна.

По-моему, точно уловил поэт и впечатляюще передал, что это такое — стрельба по танкам противника прямой наводкой. Приведенные строки в нашем полку рождались. Сергей Васильев приезжал к нам как раз в то время, о котором сейчас рассказываю, — в апреле сорок второго, в канун праздника…

Первый военный майский праздник памятен прежде всего приказом № 130 Народного комиссара обороны СССР И. В. Сталина.

«Мы ведем войну Отечественную, — гласил приказ, — освободительную, справедливую. У нас нет таких целей, чтобы захватить чужие страны, покорить чужие народы. Наша цель ясна и благородна. Мы хотим освободить нашу советскую землю от немецко-фашистских мерзавцев.

…У Красной Армии есть все необходимое, чтобы осуществить эту возвышенную цель. Не хватает только одного — умения полностью использовать против врага ту первоклассную технику, которую поставляет ей наша Родина».

Да, хоть и учились мы во фронтовых условиях, непрерывно учились, все ж этого было недостаточно. Приказ требовал от нас владеть своим оружием в совершенстве, «стать мастерами своего дела и научиться, таким образом, бить врага наверняка».

Не преувеличу, если скажу, не только сознанием — сердцем каждого фронтовика был принят этот приказ.

Где-то в начале второй половины мая заглянул к нам начальник политотдела дивизии старший батальонный комиссар Яков Иванович Ефимов, чтобы в подразделениях побывать, с людьми потолковать. Мы с Чекановым вызвались сопровождать начподива, только он сказал:

— Так ведь при вас о чем ни спроси красноармейца, он сначала на командира и комиссара полка поглядит, чтобы угадать желательный им ответ. Занимайтесь-ка своими делами, мы вот с вашим «комсомольским богом» отправимся.

Полковым «комсомольским богом» был у нас Петр Цуканов, в недалеком прошлом военный фельдшер, лично вынесший с поля боя более ста раненых бойцов. Политработники подметили в нем талант вожака молодежи, и Цуканов возглавил комсомольскую организацию части. Отважный и вездесущий, очень скоро стал он всеобщим любимцем, всюду его знали и ждали.

— Это даже хорошо, что Цуканов пошел, — заметил Чеканов. — Увидит начальство настоящую близость политработника к людям.

Начподив вновь появился на КП полка только к вечеру.

— Общее впечатление хорошее, — были его первые слова. — Люди знают приказ товарища Сталина, понимают, какой важный рубеж им доверен. Но почему у вас столько времени не проводилось полкового комсомольского собрания? Явное упущение, товарищи, непорядок!

Справедливое замечание. Прежде раскиданность подразделений артполка по разным участкам обороны дивизии, да и вся обстановка в той же «бутыли» и на правом фланге нашей армии, не позволяла собрать в одном месте всех комсомольцев полка: по батареям проходили их собрания. Мы к этому привыкли, считали вполне нормальным. Но теперь-то совсем другие возможности. И ведь напоминал нам с комиссаром Цуканов о полковом собрании, так нет, дождались замечания начподива. Признаться, до сих пор подозреваю, что «комсомольский бог» сам же и выхлопотал для нас то замечание. Молодец!

Непорядок надо устранять. Я взялся подготовить доклад о задачах комсомольцев, вытекающих из приказа № 130 Народного комиссара обороны, и дня через два пригласил Чеканова, Цуканова и секретаря партбюро полка политрука С. П. Ходосевича, чтобы познакомить их с наметками доклада. Думал, им понравится, да не тут-то было!

— Не вырисовывается пока доклад, — вздохнул Чеканов. — Это, Николай Николаевич, больше командирский инструктаж, чем доклад. «Необходимо», «требуется», «должны». Все в духе приказа, а приказы, как известно, не обсуждаются. Мы же заинтересованы, чтобы разговорилась молодежь, что-то свое предложила. А для этого надо вопросы перед ней ставить, советоваться с нею. По-настоящему советоваться, а не с высот наших.

Несколько обескураженный, смотрю на Ходосевича, Цуканова и вижу, они сполна разделяют мнение комиссара. Но ведь я уже не раз выступал с докладами такого рода на заседании партбюро, на партийном собрании, и получалось удачно, все собравшиеся тому свидетели…

Словно угадав мои мысли, Ходосевич проговорил:

— Да, доклад для молодежи подготовить труднее, чем для коммунистов. Это уж точно!

— Мы вам, товарищ подполковник, примеры подберем, что до сердца дойдут, — протянул мне по-братски руку помощи «комсомольский бог». — Есть такие примеры!

— Примеры-то есть! — продолжил секретарь партбюро. — Но вот какая штука получается. Когда к самому высокому боевому мастерству и мужеству будете призывать, как тут не вспомнить нашего Федора Чихмана…

Федор Чихман выбыл из полка задолго до моего вступления в должность, но я знал о подвиге этого комсомольца. В разгар боя на Бородинском поле — на том месте, где когда-то стояла историческая батарея Раевского, — наводчик Чихман остался у орудия один. Но бой продолжал, поскольку знал и умел выполнять обязанности любого из номеров расчета. Он поразил еще три танка, когда осколком вражеского снаряда ему оторвало правую руку. Богатырь устоял на ногах, левой рукой дернул боевой шнур затвора, и четвертый фашистский танк замер, задымился в нескольких метрах от неприступного орудия.

— Конечно же скажу о Федоре Чихмане!

— Вы не дослушали. Ясное дело, скажете! Но я про другое. Вот спросит какой-нибудь комсомолец докладчика: «А как надо воевать, чтобы заслужить орден?» Вполне могут спросить. Молодежи свойственно стремление отличиться. Она, можно сказать, требует такой возможности, Вон писарь финчасти забастовал: посылайте на батарею, здесь, мол, у чернильницы даже медали не заработаешь.

— Ответим на такой вопрос. Не сложно.

— То-то и оно, что сложно, товарищ подполковник!

Комсомолец Чихман уехал домой в Благовещенск без награды.

— Как без награды? — удивившись, глянул я на Чеканова.

— Да, тут неладно получилось, — нахмурился комиссар. — Сверху не подсказали, сами не решились. Вроде бы неуместно, отступая, наградные реляции составлять. Я не только Чихмана имею в виду. Многие у нас достойны наград — насмерть стояли! «Правда» про них, как про героев, писала…

Тут же решили, что командиры подразделений, партийное и комсомольское бюро представят нам с комиссаром список, характеристики людей, достойных орденов, медалей, и наградные листы на них будут оформлены немедленно. На комсомольском собрании про каждого скажем, за что представлен к награде. Договорились, что о самых лучших, в совершенстве знающих дело артиллеристах напишем в дивизионную газету «Ворошиловец». Договорились, что будем всячески популяризировать опыт мастеров обучения, воспитания молодых красноармейцев.

Свой доклад я составил заново. Не стану в деталях описывать комсомольского собрания: подзабылись детали, невозможно вспомнить фамилии всех выступивших. Но и теперь, словно в кино, вижу фрагменты того собрания — боевого, задорного. Вот выступает ефрейтор-украинец с лукавинкой в черных очах и примерно так критикует кого-то из своих земляков:

— От, поверьте, куркульский подход у нашего Михайлы к смазке снарядов. Жадно смазку кладет, как мед на булку, когда в гостях сидишь. Одна грязища от такой смазки! Тоненько надо, а перед стрельбой насухо протереть. Не смотри, что гаубичный снаряд здоровенна бандура, с ним, как с малым дитем, надо. Полежит на голой земле — простудится, отсыреет — верный недолет. И на солнце перегреется — тоже плохо. Одним словом, меткий огонь с ухода за снарядом начинается…

Совсем другого типа выступление артиллериста-комсомольца. Он говорит без улыбки, без шуток-прибауток, но и его слушают внимательно, согласно кивают.

— Вон сколько колючей проволоки немец в лесу оставил. Почему бы не пустить ее на дополнительные линии связи? Она прочнее обычного телефонного кабеля.

И лазутчик вражеский если проберется, не станет резать ее, не подумает, что по ней связь идет…

Отличным продолжением собрания был концерт художественной самодеятельности. Настоящий концерт! Лейтенант Балицкий с 4-й батареи спел арию Ленского и повторил выступление после бурных аплодисментов. Но помню уже, кто читал отрывки из поэмы Сергея Васильева «Москва за нами» про наш полк, нашу дивизию, наших героев.

В заключение концерта все собравшиеся спели хором «Идет война народная, священная война!».

Вот не знали мы в тот день, что завтра, 25 мая 1942 года, газеты опубликуют:

«За проявленную отвагу в боях за Отечество с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество, дисциплину и организованность, за героизм личного состава преобразованы:

1) 32-я стрелковая дивизия — в 29-ю Гвардейскую стрелковую дивизию — командир дивизии полковник Гладышев С. Т.».

Итак — гвардейцы. А с них спрос особый…

Противник не раз пытался прощупать крепость нашей обороны. Вечером 27 июня рота гитлеровцев двинулась из Калягина лощиной вдоль ручья в нашу сторону. Обнаружив врага, 2-й дивизион открыл огонь, и противник, неся потери, поспешно отошел назад. Мы усилили наблюдение, на огневых позициях в готовности дежурили орудийные расчеты. Я тоже не уходил с НП на опушке леска близ магистрали Москва — Минск. Примерно в час ночи заговорила немецкая артиллерия. Огонь в основном велся по южной части рощи, что восточнее Крутиц. Эта роща у нас именовалась Центральной. Через час противник силою до батальона из района Крутиц перешел в наступление вдоль шоссе. Но мы были начеку — сосредоточенный огонь батарей обрушился на врага. Светлая ночь позволяла вести в какой-то мере прицельный огонь. Однако до роты фашистских автоматчиков все же ворвалось в южную часть Центральной, там завязался ожесточенный ночной бой.

На рассвете мы увидели дым, полосою распространившийся по фронту метров на семьсот: противник маскировал наступление. Дымовая завеса тянулась от Калягина на север и закрывала ту самую лощину вдоль ручья, где вечером гитлеровцы начинали движение в нашу сторону. 2-й дивизион немедленно сосредоточил огонь на лощине. При поддержке артиллеристов три роты 87-го гвардейского стрелкового полка перешли в контратаку, и к 5 часам утра наш передний край был полностью восстановлен. До двухсот солдат и офицеров потерял тогда убитыми противник. Примерно так же кончались и другие его попытки проверить крепость нашей обороны.

Июль запомнился особого рода демонстрационными действиями в целях дезориентации врага. Это тоже была и боевая работа, и учеба: в широких масштабах учились военной хитрости, умению ввести врага в заблуждение. Приказом по дивизии разъяснялось, что мы должны приучить гитлеровцев к шуму наших моторов, перегруппировкам, внезапным артналетам и т. д. Сначала противник будет всякий раз настораживаться, ожидая наступления. Потом привыкнет, поймет, что это лишь затянувшаяся демонстрация подготовки прорыва его обороны. А дальше — попробуй отличи демонстрацию от действительной угрозы наступления!

По указанию начальника артиллерии дивизии подполковника А. С. Битюцкого мы в полку спланировали работу кочующих орудий, взводов и отдельных батарей, чтобы ввести противника в заблуждение относительно расположения и количества наших артиллерийских средств. Для этого кочующие орудия поочередно, согласно графику, занимали на короткое время специально подготовленные ложные огневые позиции и вели огонь по какой-либо цели, имея для стрельбы заранее подготовленные данные. В графике точно указывалось время, маршрут, орудия, места позиций и номера целей, по которым следует вести огонь. Ложные позиции выбирались, оборудовались, маскировались по тем же требованиям, что и основные. На них рылись площадки для орудий, ровики для расчетов. Только орудия-то были деревянные.

Располагались ложные ОП и НП на таком удалении от действительных, чтобы при ведении по ним огня противник из-за неточности не задел ничего настоящего.

На огонь кочующих орудий немецкие батареи отвечали быстро. Как-то я со своим адъютантом старшим сержантом Павлом Мелузовым поехал верхом по следам кочующей 122-миллиметровой гаубицы. Едва наше орудие отстрелялось и ушло с ложной позиции, как на ней, кроша деревянные макеты орудий, стали рваться тяжелые снаряды. Мы со стороны наблюдали за разрывами и, очень довольные, обсуждали, что же надо еще сделать, чтобы больше вот так впустую расходовал противник свои боеприпасы.

— А чего бы Суворов еще придумал? — деловито размышляет вслух Павел Мелузов. — На ложных НП надо стеклышки повесить на нитках прочных. Пусть себе покачиваются на ветерке да поблескивают, как оптика. Выманить десяток снарядов на стекляшку — по-суворовски будет!

Он у меня «историк» — Павел Кириллович. Нет конца его вопросам о Суворове, Кутузове, Петре Первом.

— В другой раз о полководцах. А сейчас завернем на первую. Пока я буду обходить орудия, ты по землянкам пройди, посмотри, как сохраняется личное оружие, какой там вообще порядок.

Грешен, единственную у нас на конной тяге 1-ю батарею посещаю чаще, чем другие батареи. Я и теперь, как в далекой кавалерийской молодости, люблю лошадей, радуюсь, что батарейцы берегут их по-настоящему. Конюшню в землю опустили, прикрыли толстыми бревнами. Знаю, такая забота от младшего лейтенанта П. Л. Дорошкина идет — командира первого взвода. Он до войны кадровым сверхсрочником служил в артиллерии. Встречи с Дорошкиным всегда радовали. Кстати сказать, это он, младший лейтенант Дорошкин, первым открыл в молодом красноармейце Ибрагиме Дженалаеве талант будущего крупного руководителя. Так и сказал, характеризуя бойцов из пополнения:

— Красноармеец Дженалаев. Сообразительный. При обстрелах не теряется. Наводку орудия осваивает хорошо. До армии был учитель, после войны, коли живым останется, будет большим директором. Организаторский талант у него и слово ясное.

Дорога к первой батарее извивается среди высоких золотистых сосен. Едем шагом, вдыхая полной грудью аромат леса. Мелузов очень красив в седле. Из Башкирии он, а там, кто из сельской местности, все всадники прирожденные.

Старший на огневой позиции, Дорошкин встречает меня так, будто кто-то предупредил его о приезде командира полка. Вид прямо-таки щегольской, насколько это возможно в окопных условиях. Четко докладывает о состоянии батареи: все-де в полном порядке, расчеты сейчас у орудий, тренируемся, поскольку новичков много, выполняем приказ № 130 Народного комиссара обороны.

Я не усмотрел бы непорядка и в том, что батарейцы отдыхают: большую часть минувшей ночи они провели в готовности к немедленному открытию огня. Но все расчеты были у орудий, тренировались.

Обошел пушки, поговорил с бойцами, осмотрел места хранения снарядов. Прошел с Дорошкиным к батарейной кухне — везде был образцовый порядок. Мелузов тоже не сделал замечаний: в землянках чисто, личное оружие содержится хорошо.

— Внешний вид у нас бывает не того, — вздыхая, произносит Мелузов, когда мы уже отъезжаем от 1-й. — Один Дорошкин выглядит как положено. А многие чумазы, ровно машинисты на паровозе. А ведь скоро гвардейские значки вручать будут…

Да, трудновато артиллеристам сохранять свежесть обмундирования. Все время в земле — в окопах, траншеях. С металлом, со смазочными материалами. Зимою вообще на чертей похожи были. Маскхалаты мигом теряли свою складскую белизну. Шинели постепенно пропитывались машинным маслом. А наши многострадальные солдатские валенки? Они мокли, сушились, опять мокли и вновь прожаривались у раскаленных железных печек в землянках. Летом много легче. Но выцвело уже от солнца и стирок обмундирование. Впрочем, и выцветшее, что у бывалых артиллеристов, оно сидит на них отлично, вид вполне гвардейский. А молодые из пополнения, хоть и во всем новом, не очень-то опрятно выглядят. Давно убежден: только вместе со всем другим солдатским опытом приходит и умение ладно носить военную форму. Однако прав Мелузов: коль стали гвардейцами, надо больше внимания уделять и внешнему виду артиллеристов. Сегодня же с Цукановым поговорю…

Мелузов обиженно смолкает, раз я не поддерживаю начатый разговор. А мне хочется вернуться на батарею. Не по себе оттого, что уехал, не проверив готовности к открытию огня. Поскольку расчеты были у орудий, такая проверка не имела смысла. Теперь же Дорошкин, довольный тем, что в хорошем свете предстала батарея перед полковым командиром, наверняка дал людям отдых. Жаль его нарушать, да интересы дела требуют.

Описав по лесу круг, с другой стороны широкой рысью выскакиваю на позицию. Так и есть, в землянках расчеты. Но Дорошкин тут как тут. Командую:

— К бою! СО-сто семь, батареей, один снаряд…

Такая команда требовала изготовиться к сосредоточенному огню по опорному пункту противника у деревни Калягино.

Прошли какие-то секунды, и от орудий донеслось: «Готово!», «Готово!»…

— Стой! Расчеты в укрытия!

Сойдя с коня, велю Дорошкину по очереди вызывать к орудиям командира и наводчика. При них тщательно проверяем все установки и наводку. Ошибок нет!

— Спасибо, товарищ Дорошкин! Сегодня больше к вам возвращаться не буду!

— Приезжайте, товарищ гвардии подполковник, мы всегда рады, — довольно улыбается старший на позиции, счастливый тем, что и коварный экзамен выдержан с честью.

Меткий огонь по врагу, хорошее комсомольское собрание, интенсивный обстрел противником ложных позиций, результаты таких вот, как сегодня, проверок составляют радости жизни командира полка. Но и печалей у нашего брата хватает. Особенно горько, когда гибнут люди, а без этого на войне не бывает. Мы тоже несем потери. Восемь человек должны обслуживать гаубицу, у нас же ни у одной не работают более пятерых. Почти не осталось в полку командиров огневых взводов, которые бы окончили артиллерийские училища. Кто на вышестоящую должность назначен, кто в госпиталь отправлен. Их заменяют сержанты. А ведь именно взвод — самый главный «учебный класс». И диву даешься, как это справляются со своими преподавательскими обязанностями наши выдвиженцы с образованием пять — семь классов. Вопросы, на которые преподаватели в училищах тратили много часов, фронтовой взводный разъясняет за одно короткое занятие. Правда, на пальцах разъясняет, ибо разобрать орудие нельзя, не та обстановка, а учебных плакатов почти нет. За изготовление по-настоящему хорошего наглядного пособия, раскрывающего нутро сложной матчасти, поощряю, как и за сметку в бою. Умение обучать молодых солдат отмечаю наравне с огневым мастерством. И функционирует полковая «академия» — кузница кадров. Из вчерашних школьников в минимальный срок готовим артиллеристов. Незаметно для себя растут, совершенствуются и наши «киты» — командиры подразделений, прошедшие сквозь множество боев.

Вот поступил на вооружение новый для нас осветительный снаряд. Сразу же — показная стрельба. Поручаю ее командиру 2-го дивизиона капитану И. Куропятникову. Гордый, он сделает все, но не упустит возможности отличиться.

В назначенную ночь командиры подразделений собираются на 4-й батарее, которой командует старший лейтенант Д. Смирнов. Командир дивизиона коротко объясняет, что стрельба будет вестись по заранее разведанному дзоту. Над ним и надо сначала подвесить на парашютике звездку из специального состава. Она будет гореть минуту, хорошо освещая круг местности диаметром до километра. За эту минуту…

За эту минуту Смирнов успел выполнить пристрелку и перешел на разрушение. С большим удовольствием наблюдали мы прямое попадание в цель.

Совершенствуя материальную базу нашей «академии», мы даже собственный полигон оборудовали у станции Дровнино. Он был необходим для тренировки молодых артиллеристов в стрельбе прямой наводкой по движущейся цели. В назначенный час расчет с орудием прибывал в указанное ему место, оборудовал позицию, вел наблюдение в «танкоопасном» направлении. И через какое-то время «танк» появлялся, будто настоящий, хоть и был он из фанеры и бревен. Невидимый трос тянулся от мишени на блок и далее в сторону, к трактору, спрятанному за кустами на безопасном расстоянии. Конечно, маневренность мишени была ограничена прямой линией, но все равно тренировка проходила интересно, требовала от орудийного расчета собранности, быстроты действий. При точном выстреле «танк» разлетался в щепы, мишень приходилось восстанавливать. Канители с ней было немало! Но хлопоты себя оправдывали. Расчет, разбивший мишень, обретал веру в свою обученность, происходил некий, очень необходимый психологический сдвиг. Он закреплялся, когда молодой солдат разглядывал фотоснимки укрощенных орудиями нашего полка гитлеровских танков и слушал рассказы тех, кто в октябре сорок первого не дрогнул перед бронированными машинами врага. Так достигалось единство обучения и воспитания.

20 июля дивизия отмечала свое двадцатилетие. Одна из старейших в Красной Армии, она была сформирована в 1922 году из полков, прославившихся в гражданскую войну. Из тех полков, что отбили у Колчака Златоуст, Омск, Новосибирск, а потом, переброшенные с Восточного фронта на Западный, громили интервентов под Радомиром, очищали от них Минск. В 1938 году дивизия была удостоена ордена Красного Знамени за бои с японскими самураями у озера Хасан. За период январского наступления, отбрасывая гитлеровцев от Москвы, она освободила более 200 населенных пунктов, истребила свыше 6000 фашистских оккупантов.

К двадцатилетнему юбилею дивизии было приурочено вручение ей гвардейского Знамени.

Замер по команде строй из представителей всех частей 29-й гвардейской, Краснознаменной. Командир дивизии полковник С. Т. Гладышев принимает из рук командарма генерал-лейтенанта И. И. Федюнинского алое знамя, на котором шелком вышит портрет Ильича.

Полковник Гладышев, став на колено, целует знамя и произносит гвардейскую клятву, мы вслед за ним повторяем ее проникновенные, ко многому обязывающие слова.

Это не забудется. Я до сих пор храню как дорогую реликвию вышедшую в тот день дивизионную многотиражную газету «Ворошиловец», подписанную ответственным редактором А. М. Вахрушевым. Политрук Вахрушев, подозреваю, был неравнодушен к артиллеристам, часто приходил к нам на батареи. Наши заслуженные пушкари широко представлены в юбилейном номере газеты. Всматриваюсь в дорогие для меня лица на фотоснимках. Вот он, лихой и умелый Куропятников, вот застенчивый на собраниях и одержимый в бою командир взвода 1-й батареи лейтенант Полянин. И сегодня волнует опубликованная в «Ворошиловце» его заметка. «Впереди, — писал Н. Полянин, — большой и нелегкий путь, но мы пройдем его с честью. Я клянусь биться с врагом, не щадя своей жизни, биться, как подобает гвардейцу».

«Как подобает гвардейцу»! Три слова стали мерой для определения сути всех наших дел, поступков, порывов души. Отличная мера. Простая и ясная: ведь сразу видно, подобает или не подобает гвардейцу поступать так, как поступил ты. Расхвастался, небрежно отдал честь военнослужащему, у которого нет гвардейского значка, — не подобает! Помог товарищу, подметил слабину, что-то придумал для укрепления обороны — подобает!

Многообразно проявлялась она — гвардейская забота о непрерывном совершенствовании оборонительного рубежа. Не помню уже, кто первый начал устраивать НП в виде колодцев, сложенных из толстых бревен. Хорошо! Такой НП противник мог разрушить только прямым попаданием.

— Хорошо, но низковато, — заметил, ознакомившись с «колодцем», капитан В. Васецкий, командир 5-й батареи. — Все-таки НП высоты требует.

Как-то я отправился к Васецкому, чья батарея действовала на правом фланге дивизии. Там был густой лес. Имея передовой наблюдательный пункт на его опушке, капитан свой основной НП устроил на высокой сосне. В ствол сосны были вбиты колышки, образуя подобие лестницы. Рядом свисал канат.

— На тот случай, — пояснил Васецкий, — когда немец бризантной гранатой стреляет, лес прощупывает. Вот тогда за веревку — и вниз. Секунда — и на земле!

Захотелось понаблюдать за противником с этого «высотного» НП. Взобрался на дерево. Там, ухватившись за ствол и слушая пояснения разведчика о засеченных целях, припал к окулярам стереотрубы — оборона противника просматривалась далеко. Но ветер качал верхушку дерева, и минут через пятнадцать, почувствовав головокружение, я стал спускаться вниз. Это оказалось кстати. Послышались отдаленные выстрелы, и вскоре над лесом начали рваться бризантные гранаты. Множество осколков, разлетаясь с резким свистом, секли зеленую листву деревьев. Я невольно взглянул наверх, где остался разведчик. А он, ухватившись за веревку, мигом очутился на земле. Но тут же спохватился: на сосне осталась стереотруба, которую могут повредить осколки! Разведчик снова взобрался на дерево, снял со штыря прибор и с ним ловко спустился вниз. Гитлеровцы продолжали обстрел, и мы укрылись в вырытой неподалеку землянке.

— А здорово овладели вы подъемом и спуском, прямо как в цирке!

— А как же, — ответил капитан, — сколько раз днем и ночью приходится проделывать это, вот и натренировались.

— Все ж опасный у вас НП.

— Кто теперь думает об опасности! Рассказали бы, как вообще складывается на фронтах обстановка. Небось побольше нашего знаете….

— Нет, товарищ Васецкий, какими-то особыми сведениями не располагаю. Но и без них ясно: обстановка усложняется…

В конце июля гитлеровцы форсировали Дон и развернули наступление на Сталинград. Под угрозою — Кавказ. Преимущество в силах и средствах на стороне врага…

Вот какие тревожные новости поступали к нам с других фронтов. Вот в какой обстановке был доведен до нас приказ № 227 Народного комиссара обороны — документ большой впечатляющей силы. Приказ строжайше требовал: «Ни шагу назад!.. Упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории…»

Все командиры, политработники, все красноармейцы обязывались личной подписью засвидетельствовать, что они знают приказ и будут выполнять его, не щадя жизни. Нет, не было это лишним — личная подпись каждого! Хватит, товарищ, при неудачах осуждать штабы, искать причины отступления в чем угодно, только не в себе самом. Только не в том, что ты лично поторопился сделать шаг назад, когда можно было продержаться еще. Если бы все держались так, как тот же Федор Чихман из Благовещенска, если бы каждый уничтожил хоть одного оккупанта до того, как фашист выстрелил в пятерых, что осталось бы к сегодняшнему дню от гитлеровской армии? Конечно, не все зависит от каждого в отдельности командира, политработника, красноармейца. Но многое. Очень многое! Вот и распишись в том, что понимаешь это.

Приказ № 227 Народного комиссара обороны всколыхнул полк. Возросли стойкость, решимость выстоять перед любым натиском. Не у нас, на Западном фронте, разворачивались в те дни и последующие месяцы сорок второго года главные события войны, однако и мы брали на вооружение упорство сталинградцев и защитников Кавказа. Расскажу лишь один из многих случаев.

Ненастной ночью две группы гитлеровцев общей численностью до 150 человек скрытно подошли к опушке леса, где оборонялась 8-я рота 93-го гвардейского стрелкового полка. Перед броском фашистов в атаку над нашей позицией разорвалось несколько вражеских осветительных снарядов, чтобы атакующие могли сориентироваться. Но снаряды осветили и гитлеровцев. Сержант П. Сорокин открыл по ним огонь из ручного пулемета.

Я уже рассказывал, что на НП командиров батальонов и рот для обеспечения взаимодействия обязательно дежурил и командир из поддерживающего артиллерийского подразделения. В ту ночь рядом с командиром 8-й роты капитаном П. Баженовым находился заместитель командира 5-й батареи старший лейтенант А. Ф. Баранников. Он успел вызвать НЗО, который преградил путь одной группе гитлеровцев. Но в это время другая группа ворвалась в траншею 1-го взвода. Командир роты с дежурным отделением и со всеми, кто оказался под рукой, бросился на помощь 1-му взводу. Завязался жестокий рукопашный бой наших стрелков с гитлеровцами, которых было вчетверо больше. Анатолий Баранников тоже кинулся туда, поскольку связь с батареей прервалась: телефонный кабель был проложен в траншее, и гитлеровцы сразу же вывели его из строя.

— В блиндаж! — крикнул подбегающему Баранникову командир роты. — В мой блиндаж! Оттуда к вам колючка протянута. Огонь по траншее! Их, гадов, здесь больше, чем нас. Вызываем огонь на себя!

Вот и пригодилась «колючая связь», о которой говорили на комсомольском собрании. По этой запасной линии связи и скомандовал Баранников дать огонь по траншее 1-го взвода 8-й роты.

— Сейчас дадим, — ответили ему. — А сами-то вы где?

— Здесь же. И отсюда не уйдем. Огонь!

Фашисты были выбиты из траншеи и стали отходить. В том бою 8-я рота не сделала назад ни шагу!

В ответе за артиллерию дивизии. Неудачи и радости. Освобождение Гжатска. Готовимся к новым боям

Вылазка разведгруппы в направлении деревни Сгилево не удалась. Кто-то бдительный в боевом охранении противника пальнул в небо из ракетницы и разглядел на освещенном снегу людей в белых маскхалатах. Завязался бой; мы, находившиеся в первой траншее, сначала только слышали тот бой, но стало светать — и тогда уже увидели: ни с чем возвращается группа.

Прикрыли ее отход артогнем. Он велся на подавление минометов и пулеметов, которые били по разведчикам. Вдруг общее внимание привлек боец, еще остававшийся далеко в нейтральной зоне. Полз он по следу, проделанному в снегу его товарищами, которые сумели уже добраться до своих окопов. След шел, извиваясь между редкими кустиками, а затем — по чистому белому полю. Все с напряжением следили, как полз боец. Он то замирал на месте, и мы уже начинали думать, что погиб человек, то вновь продвигался в нашу сторону. Неприятельские снайперы охотились за ним. Порой раздавались короткие пулеметные очереди. Ветер вздымал над снежной канавкой то часть маскхалата, то полу шинели бойца. Тогда стрельба с вражеской стороны усиливалась. Солдат лежал не двигаясь, а затем снова полз.

Уже небольшое расстояние отделяет его от нас, уже можно разглядеть лицо разведчика — совсем юное, мальчишечье. А пули все цокают, взрыхляя вокруг разведчика снег.

Фронтовики, ежедневно смотревшие в глаза смерти и несколько огрубевшие в своих чувствах, на этот раз с душевным волнением следили за каждым движением бойца. Вот остались считанные метры. Командир разведроты выскакивает из окопа, хватает бойца и втаскивает в траншею. Осматриваем его, ощупываем — ранений нет. Ни одного! Но стоять боец не может: подгибаются ноги. Товарищи, поддерживая, ведут его в ближайшую землянку. Там, усадив, начинают раздевать. Маскхалат пробит во многих местах. В шинели не менее десятка пулевых дыр. Даже в шароварах есть изорванные пулями места, а у самого бойца ранений нет! Кто-то, указывая на продырявленную одежду, говорит:

— Следовало бы сохранить для потомства. Для музея!

Я не помню фамилии бойца и не знаю ничего о его дальнейшей судьбе. Хочется верить, что он, как говорится, родившийся в рубашке, жив и, может быть, прочтет эти строки.

Не тронутый пулями солдат преодолел опасное поле с редким кустарником по-пластунски. А сегодня на такое же поле ринутся сотни людей и будут идти по нему навстречу огню лишь чуть пригнувшись. Сегодня, 22 февраля 1943 года, в канун Дня Красной Армии, мы наступаем. Наша дивизия, получив небольшое усиление, должна прорвать оборону противника в районе Акатова и развивать наступление на Гжатск. В труднейших условиях проходило сосредоточение к месту прорыва. Стояли сильные морозы, бушевали вьюги, заметая дороги, по которым подвозились боеприпасы. Но впереди трудностей больше. Неприятель занимает выгодные, хорошо укрепленные позиции. Еще со времени работы в штабе артиллерии фронта мне известно, что в районе Гжатска специальными командами, мобилизованными в порядке имперской трудовой повинности, понастроено множество дзотов, блиндажей, проволочных заграждений. Танкоопасные направления прикрыты обширными минными полями. И все это сделано заблаговременно, добротно.

Затемно пришел я на НП. Связываюсь с командирами артиллерийских частей, еще и еще раз убеждаюсь, что все у них в порядке. Особенно приятно слышать уверенный доклад нашего «академика» — майора П. М. Игнатова. В ноябре прошлого года, вскоре после праздников, я сдал ему, вернувшемуся из госпиталя, полк. Сам же сменил начарта дивизии А. С. Битюцкого, назначенного на повышение. И сегодня у меня, по сути, первый трудный экзамен в новой должности, которая с начала 1943 года именуется как командующий артиллерией дивизии. Такое переименование связывалось с задачей поднять авторитет начартов.

В обороне с делами своими справлялся, а как покажет себя артиллерия дивизии в наступлении? Погодные условия для экзамена пока крайне неблагоприятны: валит густой снег. Худо, если не прекратится снегопад: на 8 часов назначено начало артподготовки.

Около 8 часов на НП прибывает командир дивизии, тоже новый, — генерал-майор А. Т. Стученко. Докладываю комдиву, что артиллерия к боевой работе готова.

— Она-то готова, — сокрушается Андрей Трофимович, — да вот от погоды такого доклада не поступило. Ну и повезло нам, Николай Николаевич! Так… Артподготовка переносится на девять ноль-ноль!

Еще 60 минут мучительного ожидания. А снег все идет и идет…

Хуже нет, когда все уже настроились начинать атаку, изготовились к броску, а тут — отсрочка. Никто ей не радуется, никто не думает о том, что, может быть, это его гибель на час отодвинули. Наступательный порыв гвардейцев очень высок! Засиделись в обороне, с воодушевляющей завистью воспринимали сообщения о наступлении на Северном Кавказе, о прорыве блокады Ленинграда, о великой победе под Сталинградом. Как ни зарылись мы в землю, как ни обжили свои окопы и траншеи, каждый только и ждал, когда наконец оставим их и пойдем вперед, на запад.

И я, приступив к новым обязанностям, с самого начала больше, чем другими делами, занимался подготовкой артиллерии дивизии к наступлению. Почти одновременно с приказом о моем назначении пришел и вызов на трехдневные армейские сборы командующих артиллерией дивизий и командиров артполков РГК — резерва Главного Командования. А посвящались сборы планированию артиллерийского наступления и проводились во исполнение приказов Наркома обороны, которые в то время были прямой подготовкой советского командного состава всех степеней и всех родов войск к решающим битвам.

Образцово прошли занятия, организованные командующим артиллерией 5-й армии генералом Н. Н. Семеновым и начальником его штаба подполковником И. Г. Маляровым — моим старым товарищем; с ним еще в конце двадцатых годов вместе учились в Московской артиллерийской школе имени Л. Б. Красина. «По знакомству» Илья Гаврилович Маляров снабдил меня хорошими материалами для того, чтобы я смог и в дивизии провести аналогичные армейским сборы артиллерийских командиров. Необходимость в этом была прямая. 8 октября 1942 года Народный комиссар обороны издал приказ № 306, в котором потребовал коренного изменения боевых порядков пехоты от взвода до дивизии. Ясно, что и артиллеристов этот приказ касался в полной мере: на сборах мы как раз и учились планировать артиллерийское наступление с учетом нового в пехотной тактике. В чем же состояли новшества?

Мы привыкли к тому, что в наступлении боевые порядки пехоты во всех ее звеньях строились по принципу глубокого эшелонирования. Дивизия, имея три полка, один оставляла во втором эшелоне. В полку один из трех батальонов тоже шел в затылок первому эшелону. В батальоне точно такое же поэшелонное расположение предусматривалось для рот, в роте — для взводов. В итоге дивизия, получая, к примеру, полосу для наступления шириною в два километра, оказывалась на столько же километров растянутой в глубину. Из-за этого свыше трети подразделений лишались возможности непосредственно участвовать в штурме обороны противника и использовать свои огневые средства для поддержки первого эшелона. Мало того, попав под огонь вражеской артиллерии, минометов, под удары авиации, вторые эшелоны несли неоправданные потери еще до вступления в бой, прижимались к первым. Происходило перемешивание частей и подразделений, управление ими затруднялось. Наступая «волнами», пехота не могла обрушиться на врага сразу всей своею живою силой и огневыми средствами. Противник же получал возможность последовательно воздействовать огнем на эшелоны наших боевых порядков и, используя промежутки между ними, вклиниваться в них с флангов, разобщать эшелоны, с тем чтобы нанести поражение каждому из них отдельно.

Максимальное и одновременное участие в бою пехоты и ее огневых средств от начала до конца наступления — вот что должно было стать основой построения боевых порядков атакующей дивизии. Этому условию отвечает включение подавляющего большинства подразделений в передовую линию — в первую и единственную «волну», которая тогда будет подобна «девятому валу».

Приказ № 306 особо подчеркивал необходимость сочетать каждое продвижение пехоты с массовым применением всех видов огня, и тут нам, артиллеристам, было над чем подумать и поработать.

Буквально через неделю после приказа № 306 получили мы маленькие книжечки с приказом № 325, подписанным Наркомом обороны 16 октября. В нем подробно разбирались ошибки в использовании танков. Многое в этом приказе адресовалось нам, артиллеристам, непосредственно. Как недопустимое впредь отмечалось, что танки бросаются на оборону противника без должной артиллерийской поддержки. Артиллерия до начала танковой атаки не уничтожает противотанковые средства на переднем крае обороны противника, орудия танковой поддержки применяются не всегда. Танковые и артиллерийские командиры не увязывают свои действия по местным предметам и рубежам, не устанавливают сигналов вызова и прекращения огня артиллерии. Артиллерийские начальники, поддерживая танковую атаку, управляют огнем артиллерии с удаленных НП и не используют радийных танков в качестве подвижных передовых наблюдательных пунктов.

Читая строки о радийных танках, я подумал с досадой, что все-таки не очень-то мы разворотливы в распространении и использовании лучшего опыта. Ведь еще осенью сорок первого, как помнит читатель, инициативные артиллеристы из 16-й армии генерала Рокоссовского применили радийный танк в качестве подвижного НП, убедились, что это дает прекрасные результаты. И вот тринадцать месяцев спустя Нарком обороны вынужден приказом напомнить, что хорошее начинание не прижилось. Не чья-то — наша недоработка!

Вслед за двумя октябрьскими приказами в части поступил включивший в себя и главные мысли этих приказов проект БУПа — Боевого устава пехоты. Все в новом уставе было проникнуто идеями наступательного боя. Ясное дело, артиллеристам предстояло изучить БУП не хуже пехотинцев. Лично мне очень помог в этом подполковник Т. И. Гриценко — командир 90-го гвардейского полка, лучшего из стрелковых полков соединения. С Тихоном Ивановичем мы подружились в первые же дни моего пребывания в дивизии и еще у памятных Васильков немало поползали вместе по снегу под пулями, когда наш артполк поддерживал боевые действия его полка. Ныне генерал-майор в отставке Т. И. Гриценко живет, как и я, в Воронеже. Мы частенько видимся с ним, вспоминаем пережитое на фронте.

Истекает час, на который отсрочена артподготовка, а снег идет. Густой, непроглядный.

Генерал-майор Стученко считает, что надо дождаться хотя бы удовлетворительной видимости. При такой, какая она сейчас, меткий огонь артиллерии невозможен. Вслепую пришлось бы действовать и 153-й танковой бригаде, приданной нашей дивизии.

Несмотря на то что вроде бы весь занят предстоящим наступлением, о чем только не успеваешь вспомнить и подумать перед началом боя!

Рядом находится генерал Стученко, а у меня такое чувство, будто перед полковником Гладышевым предстоит держать сегодняшний экзамен. Это ведь Степан Трофимович Гладышев выдвинул меня в начартдивы. Помнится, дождливым октябрьским днем прискакал он верхом на КП нашего полка, передал своего гнедого коневоду, выслушал мой рапорт. Был он в неизменной кожаной куртке — простой, сердечный, очень располагающий к себе человек. Пошел смотреть КП, подолгу задерживаясь у каждой группы бойцов и командиров штабной батареи. И группы те мигом вырастали — при Гладышеве никто у нас не руководствовался довольно распространенным в войсках «правилом»: держись подальше от начальства.

Когда мы остались наконец вдвоем, комдив сказал:

— Забирают у нас Битюцкого. Поскольку на повышение идет, задерживать не смею. Сдавайте, Николай Николаевич, полк Игнатову и перебирайтесь на КП дивизии. Приказ подпишут не сегодня-завтра. А за то, что согласия вашего не спросил, извините: все очень быстро решалось.

Вроде бы ничего особенного не сказал, без громких слов обошелся, вроде таких, как «это высокая честь», «надеюсь, оправдаете доверие», но я мысленно поклялся, что не подведу комдива.

Дел и забот прибавилось. Командующему артиллерией дивизии подчинялись: артполк, отдельный противотанковый артдивизион, три противотанковые батареи (57-миллиметровые, по одной в каждом полку), три минометные батареи (120-миллиметровые, по одной в каждом полку), девять взводов противотанковых орудий (45-миллиметровых, по одному в каждом батальоне), девять минометных рот (82-миллиметровых, по одной в каждом батальоне). А кроме того, на нем — ответственность за все оружие и арттехснабжение дивизии.

Начал я с того, что решил добиться образцового состояния вооружения во всех наших частях. Обратился за подмогой к политработникам, к партийным и комсомольским организациям. Знал, если поднимется на хорошее дело партийный и комсомольский актив, результаты не замедлят сказаться. И вскоре просто житья не стало тем немногим, кто относился к своей пушке, миномету, пулемету, винтовке по негодному принципу: «Абы стреляло!»

Что еще могу записать в актив за три месяца с днями, в течение которых пребываю в новой должности? Как раз в это время все части нашего соединения охватило снайперское движение, начавшееся в 87-м гвардейском стрелковом полку. Бывалый солдат этого полка, участник трех войн И. А. Каманцев, 1897 года рождения, из Люксембургского района Оренбургской области истребил более двадцати гитлеровцев (не помню уже за какой, но небольшой срок — примерно недели за две). Вся дивизия знала имена снайперов Миронова, Амаева, Шмарина и многих других. Только за один день, 6 января 1943 года, противник, занимавший позиции против нашей дивизии, потерял от снайперского огня двадцать три человека. На свой манер поддержали движение артиллеристы.

Орудие старшего сержанта А. П. Лагуткина из полковой батареи 87-го гвардейского полка за три месяца разбило двенадцать дзотов и блиндажей на позициях противника в районе деревни Сорокино. Наводчик 45-миллиметровой пушки 2-й батареи 34-го отдельного противотанкового дивизиона красноармеец С. А. Федоров с 23 декабря по 11 января уничтожил четыре пулемета и одно 37-миллиметровое орудие врага на окраине деревни Калягино. Ответным огнем Федоров был тяжело ранен в левую руку и грудь. Хорошо зная цену оптическому прицелу, отважный артиллерист снял со своего орудия прицел и с ним ползком добрался до укрытия.

Я уже упоминал о снайперском расчете орудия, наводчиком которого был И. К. Дженалаев. В январе расчет выкатывал свое орудие на прямую наводку. Несколько точных выстрелов — и командир батареи капитан А. Б. Розин доложил в штаб: с дистанции восьмисот метров разрушены дзоты и блиндаж, уничтожено до двадцати оккупантов. Огонь корректировал лейтенант Дорошкин, с ним рядом, обучаясь искусству корректировки, находился командир орудия сержант Ювхименко.

Снайперское движение тоже явилось своеобразной подготовкой оружия и солдатской психики к наступлению.

И снова до начала артподготовки остаются какие-то минуты, если она опять не будет перенесена на час, на полчаса из-за проклятого снегопада. Генерал-майор А. Т. Стученко, как и прежде, считает, что надо подождать еще: не может же снег валить вечно! Командарм не согласен: «Начинайте!» Видимо, тут все-таки играет какую-то роль то обстоятельство, что сегодня — канун Дня Красной Армии и командарму очень хочется в праздник, и не позже, доложить наверх об успехе. Только будет ли успех после артподготовки, проведенной вслепую? А может быть, из-за нервной перегрузки вот так, а не по-другому, объясняем мы полученную команду начинать. Может быть, она вызвана тревогой о том, чтобы не надломила волю людей еще одна отсрочка: пружина, что очень долго держится в сжатом состоянии, слабеет.

И вот уже гремит, да что-то не радует душу, как обычно, артиллерийская канонада: стреляем-то, что называется, в белый свет — в снежную пелену. Отстрелялись. Пехота, утопая на поле в снегу, пошла. Проходы в минных полях, обозначенные минувшей ночью флажками, не разглядеть: флажки оказались под снегом. Противник пришел в себя и открыл заградительный огонь. Туго пришлось нашим стрелкам.

Лишь через час, когда снегопад стал затихать, подразделения 87-го стрелкового полка более энергично двинулись вперед и на одном из участков ворвались наконец в первую траншею гитлеровцев. Генерал Стученко сразу же бросил туда 153-ю танковую бригаду и лыжный батальон.

Бригада была укомплектована американскими танками М-3С. И за них, конечно, спасибо союзникам, но, откровенно говоря, плохие это танки. Высота почти 4 метра, вес 25 тонн, броня 50 миллиметров. Неповоротливые машины. Промахнуться, стреляя по такому танку, трудно. При попадании в него вспыхивает бензиновый двигатель. Одним словом, не добилась успеха бригада.

А лыжный батальон под командованием капитана Н. И. Костырева прорвался в глубину вражеской обороны почти на 8 километров, захватил деревню Лескино. Однако на других участках продвижение замедлилось, а затем и прекратилось. Залегла пехота. Батареи противника за холмами густо сыпали минами, и, чтобы наблюдать его огневые средства, нам надо было во что бы то ни стало овладеть участком вражеской траншеи на господствующей высотке, вынести туда наблюдательный пункт.

Бегу на НП командира второго дивизиона 62-го гвардейского полка.

— Товарищ Кузнецов, не могут стрелки взять вон тот холмик!

Майор С. П. Кузнецов отлично понял, о чем идет речь.

Первая попытка — неудача. Потеряв несколько человек, ничего не добились артиллеристы 4-й батареи.

— Тут надо не числом, а умением. Никитин пойдет со взводом управления! — решает Кузнецов.

Командир 5-й батареи капитан А. Н. Никитин с горсткой артиллеристов, умело используя огневой налет своего дивизиона, хорошо маскируясь, короткими перебежками добрались до вражеской траншеи и после жаркого боя захватили в ней участок в несколько метров. Капитан мигом организовал на холме наблюдательный пункт, 5-я батарея прицельно ударила по немецким минометам.

Для усиления группы Никитина командир дивизиона направил еще два взвода управления. Им удалось захватить вражеские землянки, расположенные за первой траншеей. Там оказалось оружие, боеприпасы. Враг предпринял все меры, чтобы вышибить из своего расположения артиллеристов, но они, пустив в ход немецкие пулеметы, отразили все атаки. Бои за Гжатск еще не закончились, когда стало известно, что капитан Аким Николаевич Никитин, добившийся успеха не числом, а умением, награжден орденом Суворова III степени.

В течение 22–24 февраля части дивизии смогли лишь незначительно вклиниться в немецкую оборону. Было горько и обидно за неудачи, за потери. Наши воины отдавали все силы, не щадили жизни своей, чтобы выполнить трудную боевую задачу. Лыжный батальон капитана Н. И. Костырева весь день 23 февраля героически дрался в окружении с превосходящими силами противника. Только группке лыжников удалось пробиться к своим.

Обстановка стала круто изменяться в нашу пользу лишь в начале марта. До этого противник проявлял большое упорство, контратаковал. И вдруг что-то там у него надломилось, это мы сразу почувствовали. А дело-то было в том, что наши войска успешно продвигались вперед на орловско-брянском направлении. Кроме того, враг потерял демянский плацдарм. Над его ржевско-вяземским плацдармом тоже нависла угроза.

Немецко-фашистское командование решило отводить свои войска, дабы не остались они в опасном полукольце. Мы установили это в ночь на 4 марта. Находившиеся в готовности отряды (усиленный батальон от каждого полка) по сигналу комдива начали преследование гитлеровцев. Преодолевая множество различных заграждений, гвардейцы по глубокому снегу продвигались на запад и решительными атаками сбивали прикрытие противника. А оно было сильным, ему ставилась задача придержать нас, чтобы отступающие смогли оставить после себя, как требовало германское командование, «зону пустыни». О том, как укреплялся противник в Гжатске, можно судить по очень показательному примеру. Только один сапер из 93-го полка комсомолец А. И. Журавлев обезвредил на дорогах перед городом около 140 мин!

Морозы не слабели, а укрыться и погреться было негде: кругом снег да выжженные врагом деревни. Огромное зарево пожара все время полыхало в стороне Гжатска, оттуда доносились громовые раскаты взрывов.

Гвардейцы рвались вперед. Весь день 5 марта на подступах к Гжатску шел напряженный бой. Части дивизии полукольцом охватывали город. А 6 марта, еще до рассвета, 93-й гвардейский стрелковый полк под командованием подполковника В. М. Лазарева ворвался в город. Этому предшествовали дерзкие действия отважной разведгруппы из пяти автоматчиков во главе с сержантом И. В. Остапенко. Опытнейший разведчик А. У. Жабаров сумел незаметно провести своих товарищей в город, и они завязали там ночной бой. Гитлеровцы приняли пятерых за большой отряд, отвлеклись на этот «десант», чем сразу же воспользовались стрелковые подразделения полка.

Светало, когда мы с генералом Стученко подъезжали к Гжатску. На окраине остановились, выпрыгнули из саней и дальше пошли пешком. Схватка в городе затихла, но перестрелка кое-где продолжалась. Невдалеке, справа от нас, полковая пушка прямой наводкой била по вражескому пулемету. Выстрел, другой — навсегда замолчал пулемет.

— Молодцы! — похвалил артиллеристов командир дивизии.

Направляемся к центру. Навстречу ведут пленных. Значительная часть гитлеровцев еще прячется в подвалах, в разрушенных зданиях. Их выволакивают оттуда наши бойцы, которым очень охотно помогают местные жители, особенно подростки.

Встречаем начарта 93-го полка майора Н. А. Комогорцева. Он докладывает, где действует его артиллерия, рассказывает, как командир противотанковой батареи лейтенант М. С. Малявкин, вступив с передовыми стрелковыми подразделениями в город, обнаружил, что с церковной колокольни бьют вражеские пулеметы. Многих могли покосить с такой позиции. Лейтенант приказал выкатить одну пушку вперед и, став к ней, сам открыл огонь. Стрелял метко, путь стрелкам был расчищен.

Все больше и больше горожан появляется на улицах. Люди выходят из подвалов и погребов. Вид у них измученный, болезненный. Встретив советских солдат, они плачут от радости, наперебой рассказывают о зверствах гитлеровцев. На каторгу в немецкий тыл угонялись все, кто мог работать. Сопротивляющихся уничтожали. В первые же дни оккупации города изверги расстреляли 75 мирных жителей. Многие погибли в концентрационных лагерях. Как сосчитали позже, в освобожденном Гжатске осталось не более тысячи человек. Кто мог тогда подумать, что среди гжатских ребятишек есть и Юра Гагарин!

Перед отступлением фашисты начали планомерно и педантично разрушать Гжатск. Каменные дома взрывали, деревянные жгли. Из 1600 зданий в городе уцелело только 300. Все до единого общественные здания — больницы, школы, библиотеки, театр, клубы, даже баня — лежали в руинах. Колодцы отравлены и минированы.

Во второй половине дня генерал Стученко пригласил меня проехать по всем улицам Гжатска. Мы часто останавливались, чтобы побеседовать с местными жителями. Их интересовало, как идет жизнь в тылу, скоро ли будут изгнаны оккупанты с советской земли, когда откроются в Гжатске школы. Исстрадавшийся город начинал жизнь заново.

Наведался в штаб «своего», теперь 62-го гвардейского артполка. Он разместился в доме № 50 по Бельской улице. Командир полка майор П. М. Игнатов расстелил на столе карту, доложил, что полк расположился согласно приказу. Батареи 3-го дивизиона заняли противотанковую оборону на западной окраине Гжатска.

Уточнив все, что положено, — наличие боеприпасов, горючего, продовольствия, я побеседовал с находящимися здесь артиллеристами. В теплом помещении, имея возможность снять полушубки, посушить промерзшую обувь, гвардейцы чувствовали себя отлично и разговорились. Помначштаба полка по разведке старший лейтенант А. В. Тимаков с большим жаром нахваливал своих орлов:

— Разведчики были на высоте! Лейтенант Семин еще 23 февраля близ Лукьяново вместе со стрелками ворвался в немецкую траншею. Он и начальник разведки дивизиона Гарасюта захватили вражеский миномет. Ударили из него по немцам, уничтожили два пулемета с расчетами. А на другой день, когда враг контратаку предпринял, Семин со стрелками отбивал ее, ранение получил, но с поля боя не ушел.

Тимакова перебил командир полка:

— Воевали все хорошо. Я вам направил наградные листы. Ходатайствую о награждении орденом Красного Знамени командира взвода третьей батареи старшего лейтенанта Ансина. Достоин такой награды! Сражался как и положено коммунисту. Постоянно был с передовыми стрелковыми подразделениями. Когда у деревни Барышево залегла пехота, смело выдвинулся вперед и, корректируя огонь батареи, заставил вражеские пулеметы замолчать. Всего за эти дни третья накрыла две минометные батареи, уничтожила три противотанковых орудия и шесть пулеметов, разрушила четыре блиндажа.

Много лет спустя, работая в Подольске, в Центральном архиве Министерства обороны СССР, я нашел наградные листы, которые подписал в тот же день, когда заговорил о них майор Игнатов. В каждом — предельно сжатое изложение сути боевого отличия.

Гвардии младший сержант Гончаров Н. П., 1909 года рождения, беспартийный, наводчик полкового орудия. Под сильным огнем выкатил орудие вперед, и оно уничтожило два станковых пулемета, до тридцати солдат противника. Остался у орудия один: товарищей из расчета сразили неприятельские пули и осколки. Справился за весь расчет, орудие продолжало бить по врагу.

Девятнадцать раз восстанавливал под огнем перебитую линию связи гвардии сержант Симоненко В. В., коммунист, 1921 года рождения. Двадцать один раз то же самое проделал гвардии красноармеец Апышков А. И., 1899 года рождения, беспартийный.

Артиллерийский разведчик гвардии красноармеец Симонов В. А., намного опередив пехоту, умело корректировал огонь. Обнаружил НП противника на церковной колокольне, способствовал его уничтожению, после чего замолчала вражеская батарея.

Заместитель командира истребительно-противотанковой батареи гвардии старший лейтенант Золотаренко В. Г. 22–24 февраля при прорыве неприятельской обороны у деревни Акатово с пушкой вышел в боевые порядки пехоты и прямой наводкой уничтожил пулеметные точки противника. Так же самоотверженно, часто впереди стрелков, действовал Золотаренко с расчетами орудий и в уличных боях за Гжатск…

Перечитывая старые наградные листы в архивной тиши, невольно вспомнил, что как раз над ними сидел поздно вечером 6 марта 1943 года, когда в городе прогремело несколько сильных взрывов: гитлеровцы заложили в ряде мест мины замедленного действия, часть из которых не удалось обнаружить — и они сработали. Саперам пришлось заново осмотреть за ночь все уцелевшие здания.

А на другой день, после сжавших наши сердца похорон многих героев освобождения Гжатска, на центральной площади города состоялся митинг. Местные жители пришли сюда рано утром и не расходились, здесь же построились части дивизии. Над трибуной развевались красные флаги. Не помню я в своей жизни митинга более волнующего, чем тот, проходивший неподалеку от свежей братской могилы. С каким чувством высказывали люди безграничную благодарность Красной Армии за освобождение их от гитлеровской неволи!

Тут же, на митинге, член Военного совета 5-й армии генерал-майор П. Ф. Иванов вручил награды отличившимся в боях. Ордена Красного Знамени первыми получили командир 93-го гвардейского стрелкового полка подполковник В. М. Лазарев и начальник артиллерии того же полка майор Н. А. Комогорцев.

Освободив Гжатск, 29-я гвардейская продолжила наступление, и чем дальше мы продвигались, тем больше узнавали о вопиющем варварстве фашистов. В деревне Драчево гитлеровцы сожгли 200 человек, запертых в большой избе. В деревнях Куликово и Колесники были сожжены все жители. Озлобленный неудачами на фронте, враг жестоко расправлялся с гражданским населением.

12 марта была освобождена Вязьма, чему способствовала и наша дивизия, обойдя город с севера. Вскоре мы узнали, что в древней, полной памятников архитектуры Вязьме уцелело лишь 51 здание. А было их до войны 5500.

Когда мы пересекали железные дороги Гжатск — Вязьма и Касня — Вязьма, то видели, гитлеровцы подорвали все стыки рельс. Не забыли они вывести из строя и Минское шоссе, на которое наша дивизия вышла севернее Семлева. Огромнейшие воронки от мощных фугасных взрывов изуродовали магистраль. В некоторых местах шоссе взрывалось и позже: враг хитро запрятал фугасы замедленного действия. Один мост, если не изменяет память, через реку Осьму возле Самцова, взрывался два раза, хотя до этого наши саперы обнаружили под ним фугас и обезвредили его. Первый взрыв — вечером. К счастью, в это время на мосту никого не было. Оказывается, фугас был заложен в крутизне берега. На другой день мост восстановили, а через несколько часов он снова взорвался: гитлеровцы оставили еще один фугас в крутом скате другого берега реки. Особенно много опасных «сюрпризов» подстерегало бойцов при движении по лесным дорогам и на участке Гаврюково, Волочек. Здесь действовали какие-то изощренные специалисты по «сюрпризам», были заминированы даже трупы фашистов.

Преследуя противника, артиллерийские подразделения шли вместе с пехотой и своим огнем помогали бить врага, пытавшегося на отдельных рубежах задержать наше продвижение. Тяжело было везти орудия по глубокому снегу, без дорог. Легкие пушки мы ставили на самодельные лыжи или везли их на санях. А батареи артполка на механической тяге порой так застревали в снегу, что их вытаскивали с большим трудом. 1-я же батарея, которая была на конной тяге, более удачно преодолевала препятствия. Тем не менее, получив внезапно задачу, батареи мигом занимали огневые позиции и, быстро открыв огонь, помогали нашим стрелкам отбить очередную контратаку.

Выскочив однажды в передовые подразделения стрелков, чтобы убедиться, что не отстают от них пушкари, действуют по всем правилам артиллерийского наступления, я встретил своего бывшего адъютанта — «историка» Павла Meлузова. Теперь он командовал взводом управления и двигался с артразведчиками в первом эшелоне. Хоть и неподходящей для проявления чувств была обстановка, все же обнялись, обрадовавшись друг другу.

— Так вот и рвешься вперед, в огонь, Павел Кириллович?

— Побеждает тот, кто меньше себя жалеет, как говаривал Суворов.

К исходу 17 марта 1943 года дивизия вышла на рубеж Секарево, Петриково. Здесь, на подступах к Дорогобужу, мы встретили сильное сопротивление, приостановились. Надо было срочно добыть сведения об обороне противника. Командование армии требовало взять «языка».

Комдив Стученко решил лично организовать разведку. Утром 20 марта он пришел к нам, артиллеристам, на НП 2-го дивизиона, припал к стереотрубе.

— Сегодня надо обязательно взять пленных!

— Все, что требуется от нас, сделаем, товарищ генерал! ответил командир дивизиона майор С. П. Кузнецов.

Внимательно наблюдаем за передним краем противника, смотрим схему целей, опрашиваем разведчиков, прикидывая варианты вылазки. Генерал-майор А. Т. Стученко склоняется к тому, чтобы захватить боевое охранение фашистов в небольшой траншее западнее деревни Теплянка. С этого района, как говорится, не спускали глаз, было установлено, когда там, у немцев, проходит смена наряда, когда им подносят пищу.

— Надо с наступлением сумерек вон из той рощицы пустить два танка, на них посадить взвод разведчиков и смелым налетом захватить пленных в траншее, — решает командир дивизии. — Минут семь будут танки на открытой местности. Я займусь с разведчиками и танкистами, а ты, Николай Николаевич, со своими все как следует подготовь.

Долго еще пробыл я на НП, разбирая с офицерами артполка детали вклада артиллеристов в предстоящую разведку. Спланировали огневой налет по самой траншее и постановку заградительного огня позади боевого охранения немцев, чтобы отрезать их от своего переднего края, нарушить связь. Батареи подготовили огонь по выявленным огневым точкам противника, а дивизион тяжелого артполка РГК (полк усиливал нашу дивизию) получил задачу во время движения танков произвести налет по двум засеченным немецким батареям, чтобы те не смогли ударить по танкам.

В сумерках разведгруппа от 87-го стрелкового полка, посаженная на танки, под грохот орудий двинулась вперед. Мы напряженно наблюдаем за нею. Танки быстро достигают цели. Соскочив с них, разведчики врываются в траншею. Короткая схватка — и вот уже танки идут назад с добычей!

Все продолжалось не более двадцати минут, а успех явный: восемь пленных из 7-го полка 252-й пехотной дивизии, среди них фельдфебель.

Опомнившись с некоторым опозданием, противник огрызнулся, пустил в ход шестиствольные минометы. Сильный его налет пришелся и по дороге, идущей из деревни Волочек на Теплянку. А там в это время майор Кузнецов после успешной боевой работы своего дивизиона шел с наблюдательного пункта и…

На другой день мы хоронили гвардии майора С. П. Кузнецова. Место для могилы выбрали высокое, солнечное. Вблизи, через небольшой овраг, начиналась деревня Волочек. На ее окраине виднелась огромная груда каменных глыб от взорванной немцами церкви. К горлу подкатил комок, когда на связанных вместе солдатских поясных ремнях гроб опустили в сырую землю. Прогремел прощальный салют из карабинов, и в тот же момент батареи полка, мстя врагу за гибель боевого товарища, произвели мощный огневой налет по разведанным целям.

Примерно через неделю нас перебросили севернее, на позиции, что проходили по восточному берегу Днепра в восьми — десяти километрах от Дорогобужа. Берег был высокий, и оборона противника хорошо просматривалась. К сожалению, накрывать наблюдаемые цели огнем мы могли не всегда: лимит расхода боеприпасов для обороняющихся частей был весьма скудным, а тут еще весенняя распутица очень затрудняла подвоз снарядов. Познав радость наступления, люди в обороне томились. Скорее бы вперед, на запад!

В апреле 1943 года нашу дивизию вывели из состава 5-й армии. Сосредоточившись севернее Вязьмы, мы вошли в 10-ю гвардейскую армию. Начались занятия. Соединение готовилось к новым боям.

Как-то в разговоре со мной генерал-майор А. Т. Стученко сказал:

— А давай организуем стрельбу по танкам. Всем частям покажем, что это такое. Полезно будет!

Выбрали удобный район, где на возвышенности для наблюдения за показной стрельбой можно было расположить полк пехоты, а ниже, в широкой ровной лощине, — огневые позиции и движущиеся мишени. В течение трех дней на наш полигон тракторами артполка было доставлено несколько немецких трофейных танков. Те же трактора обеспечивали мишеням движение.

И вот началось. Затаив дыхание, смотрели пехотинцы, как танк последовательно попадал под огонь ПТР, 45- и 57-миллиметровых орудий, потом — 76-миллиметровой пушки и 122-миллиметровой гаубицы. А с какой радостью разглядывали затем стрелки пробоины, покореженную вражью броню. Всей дивизии были показаны такие стрельбы. Комдив остался очень доволен и горячо благодарил артиллеристов.

Одновременно с боевой подготовкой организовали мы помощь разоренным войной колхозам. Сердце сжималось от боли, когда пришлось увидеть женщин, тянувших на себе сохи, которыми они бороздили залежавшуюся родную землю. Командование выделило лошадей и трактора. Наши воины хорошо помогли колхозам в проведении весенней посевной кампании.

24 мая близ деревни Доманово состоялся парад дивизии по случаю годовщины присвоения ей гвардейского наименования. Мне выпала честь командовать парадом. Принимал его член Военного совета 10-й гвардейской армии генерал-майор Я. А. Доронин в сопровождении генерала А. Т. Стученко.

А через две недели я убыл к новому месту службы, навсегда сохранив добрую память о днях, прожитых в трудную пору среди гвардейцев замечательного соединения.

Во главе артиллерии корпуса. Угринские переправы. Код операции «Суворов». Наш сосед на рубеже Ленино — дивизия имени Костюшко

На предписаниях военных лет не было особых пометок, но каждое из них мы считали срочным. И когда мне объявили о назначении командующим артиллерией 61-го стрелкового корпуса, первым делом поинтересовался, куда предстоит ехать.

— Под Юхнов, — ответил офицер Главного управления кадров, оформлявший мои документы. — Там сосредоточивается хозяйство Крылова.

Имя Николая Ивановича Крылова хорошо было известно в войсках. Один из видных героев обороны Одессы, Севастополя и Сталинграда, он за два года войны приобрел большой боевой опыт и теперь возглавлял войска 21-й армии, в состав которой и входил 61-й стрелковый корпус.

Утром я получил в Москве предписание, а к вечеру наша машина, прогромыхав по деревянному мосту через Угру, остановилась у приземистого здания на окраине Юхнова. Здесь, на командном пункте армии, и состоялась моя первая встреча с Николаем Ивановичем Крыловым.

В просторной штабной комнате у большого стола с картой вели разговор несколько генералов и старших офицеров. Я представился. Из-за стола вышел невысокий коренастый человек в гимнастерке с плотно затянутым ремнем и портупеей. Это и был командарм.

— Ну вот, Александр Михайлович, — сказал Крылов, обращаясь к одному из генералов, — прошу любить и жаловать: к тебе пополнение. Ты по штату — корпусной командир, а твой новый помощник — уже командующий!

— Ильин, — назвал себя генерал-майор в кителе с орденом Ленина на груди и непонятно улыбнулся. А потом, повернувшись к командарму, продолжил разговор: — Жаль только, Николай Иванович, что новому командующему пока нельзя развернуться: корпусной артиллерии у нас нету.

— Стратегическое руководство вперед смотрит, товарищ Ильин, — посерьезнев, заметил командарм. — Будет и в корпусах штатная артиллерия. Налаженное военное хозяйство дает вооружение широким потоком. А пока держите своего начарта поближе к дивизиям, к полкам, к их артиллерии. Дела хватит. Всем нам скоро дел будет по горло.

Час спустя мы ехали с Александром Михайловичем Ильиным из штаба армии в Большую Еленку — на корпусной командный пункт. Мысли мои вновь и вновь возвращались к разговору у командарма. Короткий разговор, а и в нем немало пищи для раздумий. За последнее время в структуре войск произошли существенные изменения. Вновь вводились корпусные управления. Это означало, что прошли времена, когда у нас остро не хватало подготовленного командного состава для высших тактических соединений. Теперь общевойсковая армия состояла из трех стрелковых корпусов, каждый из которых включал три дивизии. Тем самым предполагалось достичь большей гибкости в управлении войсками в операциях. Возможности управления возросли.

Большая Еленка оказалась совсем небольшой деревушкой, на тридцать — сорок дворов, разбросанных вдоль живописных берегов Угры. Одна из просторных изб была оборудована под штаб. Здесь и состоялось мое знакомство с командирами дивизий. Едва Ильин назвал меня, как с лавки поднялся пожилой уже генерал-майор с тремя орденами Красного Знамени на гимнастерке.

— А, Великолепов, старый конник, как же, как же, знакомы, — поспешил он грузным шагом мне навстречу. — Помнишь?

Как же не помнить Иосифа Ивановича Хоруна! В 11-й кавдивизии, где мне пришлось осваивать азы командирской науки, он возглавлял 43-й Оренбургский кавалерийский полк. Старый рубака, прошедший многие фронты гражданской войны, а затем участник лихих рейдов против басмачей, Иосиф Иванович Хорун был для нас образцом кавалерийского командира, с равным успехом владевшего и саблей, и выездкой, и искусством руководства эскадронами на поле боя. Теперь же старый конник возглавляет 119-ю стрелковую дивизию.

Комкор познакомил меня с командиром 62-й стрелковой дивизии генерал-майором В. В. Ефремовым и командиром 51-й стрелковой дивизии полковником А. Я. Хвостовым.

— А это наш НШ, — комкор подвел меня к полковнику, сидевшему за столом, — Михаил Петрович Варюшин. Между прочим, академик.

В ту пору не так уж много офицеров имело академическое образование, и оно при знакомстве подчеркивалось. Впоследствии мне довелось не раз убеждаться в том, что М. П. Варюшин действительно обладал обширными военными знаниями и превосходно разбирался в специфике и возможностях артиллерийского оружия.

Войска 21-й армии готовились к боевым действиям. Тогда, в июле 1943 года, мы еще, естественно, не знали замыслов высшего военного командования относительно использования нашей армии. Эпицентр войны находился на Курской дуге, где 5 июля развернулось величайшее сражение. С неослабевающим вниманием следили мы за ходом этой битвы, справедливо полагая, что исход ее коренным образом изменит всю обстановку на советско-германском фронте.

Не сомневались мы и в том, что совсем скоро прервется затишье на нашем участке фронта. Во всяком случае, командующий 21-й армией генерал-лейтенант Н. И. Крылов не позволял нам особенно засиживаться в штабных избах. Он частенько наведывался в наш корпус, бывало и без предупреждения, дотошно вникал в дела и требовал упорнее вести подготовку к боевым действиям. Штаб корпуса, возглавляемый настойчивым и расчетливым Михаилом Петровичем Варюшиным, составил довольно плотный план боевой учебы соединений и частей. По жесткому графику проводились показные занятия, сборы командиров, учения и тренировки. Особое внимание уделялось отработке взаимодействия частей на поле боя, тактике использования артиллерии в наступлении.

Как уже говорилось, штатной артиллерии корпусного управления пока не было, и потому все мое внимание сосредоточивалось на подготовке артиллеристов дивизионного и полкового звена. Читатель уже знает, какое обширное артиллерийское хозяйство имеет стрелковая дивизия, а в корпусе их три. Словом, нашему корпусному штабу артиллерии хлопот хватало с избытком.

Штаб возглавлял энергичный подполковник А. М. Баскаков. Почти весь июль мы с ним провели в разъездах по артиллерийским частям и подразделениям. Нередко ездил я и с командиром корпуса генерал-майором А. М. Ильиным. Путь наш в дивизии обычно лежал через Угру. И каждый раз, проезжая по мосту и поглядывая с машины в реку, я невольно вспоминал события почти двухлетней давности, тяжелую переправу в октябре 1941 года. Александр Михайлович Ильин, с которым мы в этих поездках как-то сблизились, видимо, заметил, что меняется мое настроение при переезде через Угру. Однажды он, потрогав пальцем жесткую щеточку своих темных усов, сказал:

— Вижу, запали вам в память эти места. Ну, расскажите, как все это было.

— Да, не такой помнится мне Угра, Александр Михайлович, — ответил я. — Сейчас она веселая, светлая, и едем мы на «виллисе» по мосту. А тогда — ознобная стужа, река вздулась, свинцом отдает. И никаких тебе мостов…

Недолог путь от Юхнова до Большой Еленки, и обо всем, что испытали мы осенью сорок первого, не расскажешь.

В памятное утро начала фашистского генерального наступления на Москву — 2 октября 1941 года — начарт Западного фронта генерал-майор И. П. Камера взял меня с собой на передовую. Предполагалось, что к вечеру мы вернемся на командный пункт в Касню. Но возвратиться туда мне не довелось ни вечером того дня, ни на следующие сутки…

Три дня пробыл в полосе 19-й армии. В стык между нею и 30-й армией враг наносил особенно мощный удар. Без сна и отдыха метался я от одной позиции к другой, выполняя задания начарта по максимальному использованию артиллерии для задержки наседавших вражеских колонн. И самый малый успех в те дни приносил огромную радость. Помнится, 101-я танковая дивизия полковника Г. М. Михайлова придержала противника в районе Холм-Жирковского. Стремясь усилить контрудар танкистов, И. П. Камера приказал мне вывести туда «катюши» 10-го гвардейского минометного полка. Повел колонну к переднему краю. Линия фронта оказалась нечеткой. «Катюши» по тому времени были весьма секретным оружием.

Пришлось поволноваться, опасаясь, что враг захватит боевую новинку. Но все обошлось. А удар реактивных минометов нанес немалый урон фашистам, заметно облегчил положение 101-й танковой дивизии.

И тем не менее наши войска вынуждены были отходить. В небе господствовал враг. Фашистские летчики порой так низко проносились над дорогой, будто хотели раздавить нас колесами.

Однажды неподалеку от деревни Харино мою машину атаковал с бреющего фашистский самолет. Едва мы с водителем выскочили на дорогу и в два-три прыжка свалились на дно большой воронки, как громыхнул оглушительный взрыв. Авиабомба упала рядом, разворотив переднюю часть автомашины. Вскоре мы встретили штабную «эмку» и пересели в нее, намереваясь, как и велел генерал Камера, возвратиться на командный пункт фронта в Касню. Однако проехать по Минскому шоссе севернее Вязьмы, оказывается, невозможно: город, объятый пламенем, уже заняли гитлеровцы.

Решено было объехать Вязьму с юга, но и здесь впереди нас уже прошли вражеские танковые колонны. Ночью к нам присоединились три грузовика. На одной полуторке — пограничники, на двух других — бойцы наземных служб 163-го истребительного авиаполка. Я принял командование над этой группой. Двое суток мы колесили по проселочным дорогам, пытаясь пробиться на восток. И всюду натыкались на вражеские танковые и моторизованные колонны.

Фашистские самолеты кружились над лесами, снижались над рощами и оврагами, поэтому днем приходилось укрываться в лесных массивах и высылать вперед разведку. С наступлением темноты выступали, стараясь проскочить к линии фронта, а она все дальше уходила от нас на восток.

На рассвете 8 октября мы остановились в лесу около Греково: кончилось горючее. Возвратившиеся из разведки бойцы доложили, что по дорогам идут фашистские войска. Выход был один: уничтожить машины, чтобы они не достались врагу, и в пешем строю выходить из окружения. К тому времени кроме пограничников и авиаторов в нашем отряде оказалось немало других бойцов и командиров, примкнувших к нам по пути.

С болью в сердце мы привели в негодность машины.

Я приказал построить отряд и составить поименный список. В нем оказалось 120 человек. Мы разбили людей на взводы, назначив в каждый командира, а те в свою очередь создали отделения. Коммунистов и комсомольцев распределили по взводам равномерно.

К вечеру отряд двинулся на восток. 7 суток длился наш тяжкий марш по территории, занятой фашистами. Не буду греха таить: временами становилось не по себе. Угнетала неизвестность. Но бережно храня у сердца партбилет, я сознавал ответственность за судьбу отряда, и это помогало преодолеть возникавшее иногда чувство страха и неуверенности. Шли, как и раньше, ночами, ориентируясь по компасу и звездам. Понять пережитое нами сполна может лишь тот, кто сам испытал такое.

Глубокий след в моей памяти оставила ночь на 9 октября. Обстановка, в которой не исключалась возможность оказаться в руках врага, требовала особой осторожности. На привале у деревни Желтовка я сжег имевшиеся у меня справки, записки. Кое-кто советовал уничтожить или закопать все документы, а также снять знаки различия. Я категорически отверг эти предложения.

Днем мы провели разведку. Результаты оказались неутешительными: повсюду гитлеровцы. Разведчики привели старика колхозника.

— Тут в верстах четырех от Дрожжина, — сказал дед, — есть болото дремучее. Я хорошо знаю те места, покажу. Иного пути нету.

Не мешкая, отряд тронулся вперед. Я шел вслед старику и, признаться, еле поспевал за ним: так проворно скакал он с кочки на кочку. Однако вскоре ноги стали проваливаться в трясину, а грязная жижа — заливать за голенища. Сзади уже послышались нелестные реплики в мой адрес. А тут еще, как назло, в небе появился «мессершмитт». Росло томительное чувство тревоги. Но наш проводник шел уверенно и спокойно, порой оглядываясь и бросая мне ободряющее слово. До сих пор жалею, что не записал тогда фамилию этого самоотверженного человека.

И вот болото позади. Однако начались ранние сумерки.

— А теперь, сынки, держитесь на село Федулино, — сказал старик, указывая на северо-восток. — Так вы обойдете Угру слева. Через реку-то совсем худо теперь брод держать.

Увы, Угру нам миновать не удалось. Разведчики, ходившие к Федулино, обнаружили там фашистские танки и сильное сторожевое охранение на дорогах. Тогда я послал три группы разведать переправы. Вернулись назад только две группы. Одна выяснила, что мост есть лишь у Знаменки, но это намного южнее избранного нами маршрута, к тому же на мосту усиленная охрана. Вторая разведгруппа с помощью колхозников нашла брод.

Отряд двинулся к броду. Как доложил разведчик, дно здесь илистое, противоположный берег крутой, но глубина средняя — с головой вода не накроет.

Посоветовавшись со взводными, я приказал всем раздеться донага, обмундирование завернуть в шинель, при переправе узел и оружие держать над головой. Ночь была холодная, темные воды Угры пугали таинственностью, кто-то, не сдержавшись, крепко и громко ругнулся. И тут же справа и слева вдоль берега взвились осветительные ракеты, затрещали выстрелы.

Вступив босыми ногами в студеную воду, я почувствовал, как все тело пронзили иглы, а спину свела судорога. Тихо скомандовал: «За мной!» Команду, может быть, и не все услышали, но примеру последовали.

Уже почти у берега я провалился в яму и, хотя вытянул до предела шею, все же хлебнул воды. Боязнь намочить партбилет и пистолет с тремя последними патронами вызвала такое напряжение сил, что мне удалось удержать в руках увесистый узел, намочив только нижнюю часть его.

И вот один за другим бойцы вышли на берег, охваченный налетом заморозка. Впереди был лес, он и дал нам желанный приют.

Реку Угру, которая в том районе Смоленщины делает крутую петлю, пришлось преодолевать еще раз. Мне никогда не забыть той переправы.

Путь наш теперь лежал на северо-восток, наперерез шоссе Гжатск — Юхнов, словом, на Москву. Поблизости от районного центра Темкино отряд расположился в лесу на большой привал. Мы порядком продрогли и обессилели. Но подкрепиться было нечем: скудные запасы продовольствия давно иссякли, и приходилось довольствоваться грибами да овощами, собранными на брошенных огородах. Бойцы, высланные для осмотра лесной опушки, заметили, что кто-то прячется за стволами деревьев. Задержанный оказался местным пареньком. Лет пятнадцати, худой, с хмурым лицом и запавшими глазами. Потрепанное пальто было, видимо, отцовским, полы его почти касались земли. За пазухой у парня оказался топор, а в кармане — большой нож.

Выяснилось, что два дня назад фашисты, ворвавшиеся в деревню, на глазах у мальчика убили его отца и мать, а самого выбросили на улицу. Ночью он пробрался к дому, захватил одежду, разыскал топор и теперь бродит по лесу, выслеживает оккупантов-одиночек.

Мы хотели взять парня в отряд. Я обещал, что, как только перейдем линию фронта, направим его в глубокий тыл — учиться или определим воспитанником в воинскую часть. Мальчик внимательно слушал, порой улыбался, но снова и снова упрямо твердил:

— Отсюда не уйду. Здесь буду мстить.

И еще двое суток наш отряд с неимоверными трудностями пробивался к линии фронта. О, как пригодились при переходе сохранившиеся у меня карта и компас. С ними я не расставался. И сейчас, тридцать шесть лет спустя, эта карта перед глазами, на ее обороте читаю полустершуюся карандашную запись: «…16-го пограничного отряда: комроты старший лейтенант Ерохин, политрук Кузьмин, командир взвода лейтенант Мищенко и с ними двенадцать пограничников; 163-го истребительно-авиационного полка: военный инженер 2 ранга Ильин и с ним десять человек». Это первоначальный состав нашего отряда.

В полдень 13 октября 1941 года мы удачно перешли линию фронта и встретились с советскими войсками. Это произошло поблизости от села Тропарево, километрах в двенадцати южнее станции Бородино. В отряде осталось сорок семь человек.

Какое счастье оказаться среди своих! Но для проявлений радости не было времени. День на фронте выдался тяжелый. В небе не смолкал гул вражеских самолетов, по всему переднему краю обороны рвались снаряды и мины. Мы и выбрались благополучно, видимо, потому, что линия фронта на этом участке была в тот день нестабильной.

За околицей Тропарева я увидел, как на высотке расставлялись орудия. Естественно, поспешил туда и вскоре встретил знакомого артиллериста из штаба фронта полковника Н. И. Тимина.

— О, Великолепов, а тебя уже считают без вести пропавшим.

— Где сейчас штаб фронта?

— В районе Алабина, — ответил Тимин. — А я вот брошен сюда. Приказано организовать противотанковую оборону. Жмет, гадюка, танковыми клиньями. А силенок у нас мало. Видишь, что пошло в ход?

Поблизости бойцы оборудовали позицию для трехдюймовки образца 1900 года. Наверное, пушку эту, имевшую жесткий лафет, взяли из запасников старого арсенала…

Вспоминая теперь, летом 1943 года, о той тяжкой поре, когда враг стоял у ворот Москвы, я не мог не восхищаться большими переменами, происшедшими в армии за два года войны. В великой Курской битве, вступившей в решающую фазу, от ударов нашей артиллерии, как вкопанные, замирали, чадно дымя фашистские «тигры» и «пантеры». Как потом стало известно, оперативная плотность нашей артиллерии в битве на Курской дуге составляла от 45 до 60 стволов на километр фронта, а на участках прорыва — до 150 и более стволов!

Другим стал теперь и боевой настрой войск. Хотя решающие сражения проходили сейчас за 500–600 километров от нашего участка фронта, все мы, и бойцы и командиры, понимали, что скоро настанет и наш черед перейти в наступление. Ждали нетерпеливо!

И вот 4 августа 1943 года я получил приказ вывести артиллерийские полки 61-го стрелкового корпуса в полосу 10-й гвардейской армии, действующей в первом эшелоне войск фронта. Наша 21-я армия находилась во втором эшелоне. Но по установившимся тогда правилам артиллерия соединений второго эшелона привлекалась для усиления огневой мощи войск, прорывающих оборону противника.

Так началось наше участие в Смоленской наступательной операции, вошедшей в историю войны под кодовым наименованием «Суворов». Задача заключалась в том, чтобы нанести поражение армиям левого крыла фашистской группы армий «Центр», противостоящим Калининскому и Западному фронтам, овладеть рубежом Духовщина, Ярцево, Смоленск, Рославль и не допустить переброски вражеских дивизий с этого участка фронта на юг, где советские войска наносили главный удар. А надо сказать, сил у противника на смоленском направлении было немало — около 40 дивизий. Фашистское командование всячески держалось за смоленские ворота — полосу между Днепром и Западной Двиной, ибо недалеко отсюда была Москва, с другой стороны — близкий путь в Белоруссию и Польшу. Учитывая все это, фашисты приложили много усилий, чтобы хорошо укрепить свои позиции, используя лесисто-болотистую местность с изрядным количеством водных рубежей.

Начало операции было назначено на 7 августа. В распоряжении нашего штаба оставалось двое суток. А дел предстояло много. И главное из них — доразведать систему обороны противника, уточнить позиции его артиллерии, характер укреплений, а также решить все вопросы взаимодействия между артиллерией и пехотой.

Наши артиллерийские полки вошли в группы поддержки пехоты 65-й гвардейской стрелковой дивизии. И свой наблюдательный пункт я расположил рядом с НП командующего артиллерией этой дивизии.

За двое суток нам удалось пополнить и освежить сведения о противнике. Его главная оборонительная полоса имела глубину до 6–8 километров и была оборудована четырьмя линиями траншей. Через каждые 50–60 метров в траншеях имелись площадки для ручных пулеметов, а в 100 метрах от первой траншеи находились станковые пулеметы. Многие огневые точки были одеты в броню или бетон. За второй траншеей располагались позиции минометов. Перед первой и второй траншеями фашисты поставили проволочные и минные заграждения.

Однако полностью вскрыть систему обороны противника за такой короткий срок не удалось. А это крайне неприятное обстоятельство!

Командир стрелковой дивизии требовал компенсировать пробелы плотным огнем.

— Не жалей снарядов, Великолепов, — настаивал он. — Лучше подавим — быстрее пойдем!

Мне же вспоминались слова комкора.

— Следи за расходом боеприпасов! — напутствовал меня Александр Михайлович Ильин. — Скоро и наши дивизии вступят в бой. Артполки будут сразу же переключены на поддержку своих частей. А восполнить запасы снарядов, сам знаешь, нелегко.

И вот ко всему этому недостаточно разведана оборона противника. Планируя огни, штабу артиллерии приходилось скрупулезно подсчитывать стволы и снаряды, а подчас крепко спорить с общевойсковым штабом, который желал, чтобы чуть ли не каждый квадратный метр вражеских позиций был под прямым обстрелом.

На рассвете 7 августа все было готово. Я с нетерпением ожидал команды открыть огонь. Наконец началось. Канонада артиллерийской подготовки гремела 1 час 50 минут. А потом в атаку пошли гвардейцы 65-й стрелковой дивизии.

Почти двухчасовая артподготовка! Разве что новобранцу могла показаться она непрерывной пальбой из всех орудий, какие только есть в распоряжении начальства. Бывалые воины слышали во всем этом грохоте «звуки артиллерийской музыки». Ушли в прошлое времена, когда командиры ставили перед артиллерией задачи лишь по карте, без рекогносцировки, уточнения их на местности, когда орудия распределялись «по справедливости» — равномерно по всему участку фронта. Мы накопили опыт, использование артиллерии действительно становилось наукой и искусством.

Артиллерийская подготовка включала мощные огневые налеты по 5—10 минут каждый, периоды подавления и разрушения целей — от 20 минут до 1 часа. Поддержка атаки пехоты и танков обычно шла методом последовательного сосредоточения огня. Мы учли, что противник строит свою оборону по системе опорных пунктов и узлов сопротивления. Следовательно, без массирования артиллерии против этих пунктов и узлов, без гибкости в ее использовании настоящего боевого успеха достичь невозможно. Кстати, потому и возросла длительность артподготовки, что к 1943 году глубина и плотность вражеской обороны значительно увеличились. Так было на Курской дуге, почувствовали это и мы на своем участке фронта. И хоть есть у нас недостатки (вот и сейчас не до конца вскрыта система обороны противника), роль артиллерии возросла, многократно увеличился ее вклад в общее дело.

Пять дней и ночей шли упорные бои. Наконец на рубеже Веселуха, Слузна, Лука наметился успех. Враг поспешно перебрасывал сюда подкрепления с других участков фронта, но задержать натиск советских войск не смог. Вечером 12 августа немцы, прикрываясь сильными арьергардами, начали отход в южном и юго-западном направлении.

Тем же вечером мне позвонил командир корпуса генерал-майор А. М. Ильин:

— И наш час настал. С утра — в наступление. Как, сберег снаряды?

Первой из корпуса в прорыв вводилась 62-я стрелковая дивизия. Ей предстояло выходить из-за левого фланга 65-й гвардейской стрелковой дивизии, потому переключение наших артчастей на поддержку своих войск облегчалось. Штаб отдал соответствующие приказания командирам 89-го и 300-го артиллерийских полков.

Надо заметить, что к лету 1943 года в нашей тактике стало уже обычным движение в боевых порядках наступающей пехоты не только батарей стрелковых полков, но и подразделений специальных артиллерийских частей. И наступление батальонов 62-й дивизии утром 13 августа также сопровождалось огнем и колесами артиллерии 89-го и 300-го артполков. После полудня мне позвонил командир 62-й стрелковой дивизии генерал-майор В. В. Ефремов.

— Большое спасибо богу войны от матушки-пехоты, — весело начал Василий Владимирович. — Наш сто четвертый полк овладел деревней Горбачи, а триста шестой начал бой за деревню Лог. Очень способствуют артиллеристы. — И после паузы комдив добавил традиционное: — Ты уж не жалей снарядов.

Жалей не жалей, а дело действительно во многом зависит от пробивной мощи наступающих войск. Впереди рубеж Потапово, Нестеры. Села расположены у рокадных дорог, прикрыты высотами. Фашисты превратили их в сильные узлы сопротивления. Пленные из 20-й мотодивизии и 131-й пехотной дивизии гитлеровцев показали, что их части имеют приказ удержать этот рубеж во что бы то ни стало.

Наши стрелки попытались штурмом взять высоты перед селами, но вынуждены были залечь под сильнейшим артиллерийским огнем. Мы уже знали расположение вражеских батарей, но пока не могли достать их своей артиллерией.

— Эх, сейчас бы шестидюймовок штук девять, разнесли бы их, гадов, в щепки, — мечтательно говорил начальник нашего штаба подполковник А. М. Баскаков.

На фронте не очень-то радуются назойливым просьбам о помощи, и потому не раз и не два подумал, прежде чем выйти на связь с командующим артиллерией армии генерал-майором В. А. Сухотиным. Может быть, потому и решился, что знал спокойный характер этого немолодого, много повидавшего человека. Но попал не на Сухотина, а на начальника штаба полковника М. М. Мякишева, офицера темпераментного, резкого в суждениях.

— Значит, вам трудно! — загремел он в трубку. — А кому легко? Но другие помощи не просят. Впрочем, сейчас это от меня не зависит, надо у самого просить…

У «самого» — значит у командарма. Не решился. Однако Николай Иванович Крылов вскоре сам приехал на командный пункт нашего корпуса. Он, как всегда, внимательно выслушал доклад генерал-майора А. М. Ильина, расспросил, что нам известно о действиях соседей, каково положение противника.

Александр Михайлович Ильин заметил, что надо наращивать удар, иначе дело перед рубежом Потапово, Нестеры грозит затянуться. Я оживился, полагая, что сейчас командарм распорядится о подброске на наш участок армейской тяжелой артиллерии. Однако Николай Иванович Крылов ограничился вопросом:

— Ваше решение?

— Вводить в бой сто девятнадцатую стрелковую дивизию.

— Карту! — приказал командарм.

Оператор подал карту. Взяв красный карандаш, Н. И. Крылов сделал несколько пометок, посмотрел на часы, поставил время и дату, а затем расписался. Потом мне еще не раз довелось видеть, как командарм отдает боевые распоряжения, и всегда он был столь же пунктуальным в их оформлении.

— Действуйте, — заключил разговор Н. И. Крылов.

В бой вводилась дивизия Иосифа Ивановича Хоруна, и я поспешил с ним встретиться, чтобы как-то помочь его полкам. Снова восхитился энергией, с которой действовал этот уже довольно пожилой человек. Недолго пробыв на командном пункте, мы поспешили в передовые батальоны, штурмовавшие высоты перед селом Нестеры.

Полдня длился ожесточенный бой, но овладеть высотами так и не удалось, хотя пехота, сопровождаемая полковыми пушками, и ворвалась в первую траншею вражеской позиции.

К ночи я вернулся на командный пункт корпуса. Здесь ожидали приятные новости.

— Завтра к утру прибывает к нам на усиление двенадцатая пушечная бригада, — доложил начальник штаба подполковник А. М. Баскаков. — Все-таки откликнулись в армии на просьбу.

Не знаю, сыграл ли тут свою роль мой разговор с полковником М. М. Мякишевым или командарм сам принял такое решение, побывав в нашем корпусе, но теперь мы имели и тяжелую артиллерию. 12-я пушечная бригада располагала средствами инструментальной разведки и сразу же приступила к борьбе с батареями противника. Кроме того, часть батарей армейской группы артиллерии дальнего действия также включилась в контрбатарейную борьбу. Это была существенная помощь, и мы теперь смогли планировать более мощный огонь по узлам сопротивления противника на рубеже Потапово, Нестеры.

С утра 16 августа, после короткой, но весьма эффективной артподготовки, батальоны 62-й стрелковой дивизии снова атаковали вражеские позиции и после ожесточенного боя заняли село Потапово.

Хорошо спланированный огонь тяжелой артиллерии облегчил положение батальонов 119-й стрелковой дивизии, ведших упорный бой за село Нестеры. Первой ворвалась в село стрелковая рота старшего лейтенанта Г. И. Мордвинова. Роте было придано орудие полковой батареи. Его расчет во главе с сержантом А. А. Моисеевым выдвинул пушку на прямую наводку. Метким огнем артиллеристы подбили самоходку противника и подавили несколько пулеметных точек. За ротой старшего лейтенанта Мордвинова устремились вперед и другие пехотные подразделения.

Вечером на командном пункте корпуса генерал-майор А. М. Ильин кратко подвел итоги боев за Потапово и Нестеры.

— Трудный рубеж позади, — сказал он. — Будем вводить в бой пятьдесят первую стрелковую дивизию. Паузы в наступлении не должно быть. Как у нас с артогнем?

Этот вопрос относился ко мне. К сожалению, боезапас в пушечной бригаде уже подходил к концу, и пехотинцам 51-й дивизии, кроме поддержки полковыми батареями, наш штаб ничего не мог обещать. Но как показали бои за села Соколово и Сычево, полковые артиллеристы успешно справились с делом. Особенно отличилась батарея 23-го стрелкового полка. Ее командир, двадцатилетний комсомолец лейтенант В. Г. Просвирнев, искусно управлял огнем. Он подавил два вражеских орудия, уничтожил несколько пулеметных точек, мешавших продвижению пехоты. Будучи раненным, лейтенант Просвирнев продолжал руководить огнем батареи. Только после второго ранения, когда ему приказали передать командование другому офицеру, Просвирнев разрешил вынести себя с поля боя. Успешно действовала в этом бою минометная рота под командованием капитана П. С. Усова. На ее счету три уничтоженные пулеметные точки, десятки убитых вражеских автоматчиков.

Утро 19 августа застало меня на передовом наблюдательном пункте близ деревни Семеновка. За нее шел напряженный бой. Фашисты предпринимали одну контратаку за другой. Мы стремились артогнем помочь нашей пехоте отразить натиск врага. Однако один участок боя плохо просматривался с нашего НП — мешала небольшая высотка. Я приказал выслать туда опытного наблюдателя. Находившийся рядом офицер-разведчик сказал:

— Смирнова пошлю, он же тут, на НП.

Старший сержант Г. И. Смирнов, командир отделения штабной батареи корпуса, частенько бывал с нами на наблюдательных пунктах. Человек сметливый, хладнокровный. И теперь он быстро, перебежками достиг высотки и занял позицию для наблюдения. А в это время из не видимой нам ложбинки за высоткой появились цепи наших стрелков, видимо не сдержавших вражеский натиск. Через минуту-другую появились и фашистские автоматчики. Худо дело! Но тут мы увидели, как Смирнов метнулся в ближний окоп, и оттуда сразу же раздалась длинная пулеметная очередь. Гитлеровцы замешкались, а огонь по ним из пулемета продолжался. Приободрились наши стрелки, подтянулись к пулемету, пошли в атаку.

Оказалось, Смирнов нашел в окопе пулемет, брошенный врагом. К сожалению, в этом бою отважный наблюдатель был тяжело ранен. Воспользовавшись предоставленным мне, как командующему артиллерией, правом, я подписал приказ о награждении старшего сержанта Григория Ивановича Смирнова орденом Красной Звезды.

Несмотря на отдельные успехи, в целом наступление войск нашего фронта развивалось медленно. Причин тому было много, о всех судить не берусь. Но факт оставался фактом: противнику удавалось организовывать сильную оборону на заранее подготовленных рубежах, он получал крупные подкрепления, которые перебрасывались из-под Орла и Брянска. В стратегическом плане это было неплохо, ибо ослаблялась вражеская группировка на орловском направлении, где шли решающие сражения. Но в тактическом плане, наглядном для офицеров моего звена, это выдвигало перед нами огромные трудности. Тем не менее к исходу 20 августа ударная группировка нашего фронта освободила свыше 500 населенных пунктов, в том числе город Спас-Деменск.

В течение ближайшей недели в войсках шли частичные перегруппировки. Я распрощался с Иосифом Ивановичем Хоруном: его 119-я стрелковая дивизия выводилась из нашего корпуса. Состоялось знакомство с полковником К. Н. Виндушевым, командиром прибывшей к нам 95-й стрелковой дивизии. Корпус получил усиление: три артиллерийских полка — 15-й и 16-й гаубичные и 1072-й истребительно-противотанковый. За неделю передышки штаб артиллерии корпуса проанализировал итоги боев, изучил разведданные об обороне противника. Сидя над документами и наблюдая с передовых пунктов вражеские позиции, офицеры упорно стремились вскрыть огневую систему противника. Каждый из нас понимал, как важно для успеха наступления пехоты и танков надежно поразить огневые средства врага и на его переднем крае, и в глубине обороны.

28 августа наши войска начали Ельнинско-Дорогобужскую операцию. Наступлению предшествовала мощная артиллерийская и авиационная подготовка. И в период артподготовки, и во время огневой поддержки атаки управление артиллерией было централизованным. Да и во время боя в глубине вражеской обороны, передвигаясь вместе с командиром корпуса от рубежа к рубежу вслед за передовыми частями, я имел возможность в короткий срок вызвать огонь не менее двух артполков, чтобы обрушиться мощным налетом на какой-либо очаг сопротивления, где противник пытался задержать или контратаковать наши батальоны. На языке тактики это называлось сопровождением пехоты и танков сосредоточенным огнем артиллерии.

Со мной всегда следовала надежная радиостанция. Надо сказать, комкор генерал-майор А. М. Ильин стремился быть ближе к переднему краю, чтобы лично видеть обстановку, чувствовать бой. Случалось, наш НП оказывался даже впереди наблюдательного пункта командира стрелковой дивизии, что побуждало комдива немедленно выдвигаться вперед.

Стоял жаркий августовский полдень, когда штабные машины остановились на северо-западной окраине только что освобожденного села Бывалки.

— Давай пообедаем, — предложил Александр Михайлович Ильин. — Вот и дом целый, пустой.

Наши водители раздобыли кочан капусты, картошку, достали тушенку и принялись готовить в ведре борщ. Связисты тем временем провели в дом телефонный кабель, соединив нас с 62-й стрелковой дивизией. И вот борщ готов, от ведра веет манящим ароматом. Наполняем котелки, приступаем к обеду. Вдруг — телефонный звонок: командира корпуса вызывает генерал Крылов.

— Почему девяносто пятая дивизия после взятия Вывалок замедлила темп наступления? — строго спрашивает командарм.

— Сейчас выясню, — отвечает Ильин. — Нахожусь как раз в Вывалках.

— Тем более странно, — замечает Николай Иванович Крылов. — Примите меры.

— Сорвалась наша трапеза, — с огорчением произносит Александр Михайлович. — По машинам! Поедем к Виндушеву.

Командный пункт 95-й стрелковой дивизии разместился в траншее, отрытой в кустарнике на небольшой высотке.

— Пауза вынужденная, — доложил комкору полковник К. Н. Виндушев. Надо подтянуть второй эшелон. Да и огонька добавить не мешало бы.

Мы связались по радио с одним из гаубичных полков. Вскоре на высотах, занятых врагом, один за другим поднялись султаны разрывов. Тем временем подтянулись батальоны второго эшелона, и часа через полтора передовые подразделения 95-й дивизии пошли на штурм высот.

С переднего края на корпусной командный пункт мы возвращались опять через Вывалки. Села не узнать: кругом развалины, пожарище. Подъезжаем к месту, где совсем недавно собирались пообедать. Дома как не бывало — остался один угол и две обвалившиеся стены. Село подверглось жестокой бомбардировке фашистской авиации.

— Видишь, как вовремя позвонил командарм, — проговорил А. М. Ильин. — Спасибо ему за все. Строгим звонком и дело подтолкнул, и нас от возможной гибели уберег.

Большие группы фашистских самолетов еще не один день бомбили наши наступающие части, тылы, позиции артиллерии. Потери в технике были немалые, очень скоро мы остро ощутили недостаток тягачей и автомашин. В артиллерии корпуса их ведь и так до этих потерь было около сорока процентов от штатного комплекта. Но ведь транспорт — это не только подвоз боеприпасов, это и маневр артиллерии. Нередко приходилось устанавливать очередь на тягачи. Сначала выдвигается в назначенный район одна группа батарей, и тягачи возвращаются за другой. Бывало, и боеприпасы доставляли такими перекатами — от рубежа к рубежу.

А вскоре началась осенняя распутица — сущее бедствие для наступающих, особенно в местности со множеством речушек и болот.

И все-таки наступление наших войск продолжалось. 30 августа 1943 года второй раз за войну была освобождена Ельня.

61-й стрелковый корпус наступал южнее Ельни, но его боевые успехи также содействовали разгрому группировки противника на столь важном направлении. И мы с гордостью читали приказ Верховного Главнокомандующего от 31 августа, в котором среди отличившихся значились войска генерал-лейтенанта Н. И. Крылова, то есть наша 21-я армия. Порадовался я и за 29-ю гвардейскую Краснознаменную стрелковую дивизию, в рядах которой довелось воевать ранее: ей присваивалось почетное наименование Ельнинской.

Сентябрь проходил на Западном фронте в изнурительных затяжных боях. И все-таки к концу месяца, освободив Смоленск и Рославль, войска фронта вышли на рубеж Рудня, Ленино — к границам Белоруссии. 2 сентября 1943 года Смоленская наступательная операция была завершена.

Трудно передать словами чувство, которое я испытывал, участвуя в боях за освобождение Смоленщины. Ведь шли мы по той самой земле, на которой два года назад довелось испытать всю горечь отступления. Навсегда останутся в памяти встречи тех дней с жителями сел и городов. Слезы радости видели наши солдаты на лицах женщин и детей, вышедших из подвалов, землянок, лесов. Бойцов на каждом шагу обнимали, целовали, наперебой зазывали к себе. Люди, перенесшие ужасы оккупации, благодарили воинов за вызволение из неволи.

Сколько злодеяний совершили фашисты! Мне довелось побывать в полностью разоренных деревнях Энгельгардовке, Разуваевке и Ляхово. Здесь было расстреляно большинство жителей, не исключая малолетних. Мы составили акт о чудовищном преступлении фашистов, которые собрали 70 жителей из деревень Корявки, Корыстино и Медведево, заставили их вырыть глубокую яму, а затем всех сбросили туда и закопали живыми. Кровь стыла в жилах от увиденного и услышанного, ненависть к фашизму жгла сердца бойцов.

225 километров прошел с боями по Смоленщине наш 61-й стрелковый корпус. За семь тяжких недель заметно поредели под вражеским огнем роты и батареи. Меньше стало орудий и машин, очень трудно было с боеприпасами. Но войскам Калининского и Западного фронтов предстояло провести ряд частных операций, чтобы не позволить противнику перебросить силы на южное направление, где решалась главная задача кампании. Вступив на белорусскую землю, наши дивизии встретили еще более упорное сопротивление фашистских войск: они закрепились на заранее подготовленном рубеже по западному берегу реки Мерея. Речка эта невелика, но шедшие двое суток сильные дожди сделали ее серьезной водной преградой. Разбухли грунтовые дороги. С огромными трудностями мы подтягивали отставшую от пехоты артиллерию.

Только к вечеру 2 октября на огневые позиции сумели стать по два дивизиона из артполков 62-й и 95-й стрелковых дивизий. А в 157-й дивизии, сменившей в нашем корпусе 51-ю, в готовности на огневой позиции находился всего один артдивизион.

Хорошо, что мы сумели заранее вывести на исходный рубеж полковые органы разведки. Заняв наблюдательные пункты, разведчики сразу же произвели топографическую привязку позиций своих подразделений, составили весьма точное представление о системе неприятельской обороны.

8 октября после короткой артподготовки наши стрелковые батальоны атаковали противника в узкой полосе между деревней Ползухи и местечком Ленино, но лишь передовым батальонам 62-й дивизии удалось продвинуться вперед. К 16 часам они овладели местечком Ленино. Время хорошо запомнилось потому, что в этот час позвонил подполковник С. И. Лаврентьев, возглавлявший артиллерию 62-й дивизии. Очень пунктуальный офицер, он всегда докладывал об итогах боя сразу же после его окончания.

— Поставил пушки на прямую наводку, — сообщил Лаврентьев. — Били довольно точно. Сержант Антонов из сто двадцать шестого дивизиона выдвинул свою пушку на открытую позицию и первыми же выстрелами вывел из строя немецкое орудие, которое тоже вело огонь прямой наводкой по нашей наступающей пехоте. Приходится драться ствол в ствол! Как там с калибром посолиднее?

Увы, приходилось довольствоваться полковой артиллерией и отчасти дивизионной. Только 8 октября корпус получил на усиление 468-й артиллерийский полк РГК. В его составе было всего семь тяжелых орудий. Правда, в тот же день прибыли и отставшие из-за нехватки горючего пять орудий 57-го артполка, и наш штаб занялся было расчетами на их участие в подавлении вражеских батарей. Но в ночь на 9 октября командарм приказал нашему корпусу передать свои позиции частям 33-й армии и перейти севернее для прорыва обороны противника на участке Азарово, Сукино.

По действующим тогда правилам артиллерия была обязана прикрывать передачу позиций своей пехоты другим частям. Поэтому наши артполки еще двое суток оставались на старых огневых позициях. В те дни мне и довелось впервые увидеть наших новых товарищей по оружию — солдат и офицеров 1-й польской пехотной дивизии имени Тадеуша Костюшко: она ведь действовала в полосе 33-й армии. В штабе армии я встречал командира польской дивизии полковника Зигмунда Берлинга, беседовал с польскими офицерами. Какой подъем переживали они, как страстно желали сразиться с фашистами!

Не забуду, как увидел однажды шедший в маршевой колонне польский артдивизион. Новенькие орудия и автомашины, отлично обмундированные солдаты и офицеры! На обочине дороги стоял капитан. Завидев меня, отдал честь. От души похвалив его колонну, я сказал:

— Скоро вместе будем командовать «Огонь!».

— Да, да, огня, огня по фашистам! Дзенкую, бардзо дзенкую людям советским за все!

Офицер выражал всеобщее настроение своих товарищей, которые были благодарны нашему народу за помощь оружием и обучение польской дивизии, за саму возможность активно сражаться против фашизма.

В ночь на 10 октября мы заняли новые огневые позиции в районе сел Соболево и Старина. К тому времени уже было известно, что наступление назначено на утро 12 октября. В распоряжении нашего штаба оставалось около двух суток, и подполковнику А. М. Баскакову вместе с операторами пришлось крепко потрудиться. Надо было изучить местность, спланировать огонь, согласовать взаимодействие, наконец, довести задачи до артполков и отдельных дивизионов, оставив и для них время на размышления.

Планируя артнаступление, мы старались создать большую плотность огня. В артподготовку (командарм приказал: сто минут!) решили вовлечь все 82- и 120-миллиметровые минометы стрелковых полков. Для того свели их в полковые группы, управление огнем поручили начартам полков. Минометы расположили в семистах метрах от переднего края. Это позволяло им вести огонь по первой и второй траншеям противника. Такое использование минометов было делом новым, неиспытанным. Мы волновались, ведь в полковую группу впервые сводилось девять минометных рот! Но все обошлось благополучно.

Утро 12 октября выдалось туманное, видимость близка к нулевой. Назначенную на 8 часов 20 минут артподготовку пришлось отложить на час.

Но вот — залп гвардейских минометов. Ударили орудия. Едва стихла канонада, как пошла вперед пехота. В первом эшелоне корпуса наступала 62-я стрелковая дивизия, за ней из-за левого фланга — 157-я, а 95-я составляла второй эшелон. Левее корпуса наступали соединения 33-й армии.

Форсировав реку Мерея, атакующие ворвались в первую вражескую траншею. Местность, на которой развертывался бой, никак не благоприятствовала наступающим. Гряда командных высот обеспечивала противнику хороший обзор наших боевых порядков, а многочисленные рощи и овраги у него в тылу давали возможность скрытно маневрировать силами и средствами. На нашей стороне местность была преимущественно открытой. Заболоченная широкая пойма Мереи оказалась очень серьезным препятствием для танков и орудий сопровождения.

Командир корпуса генерал-майор А. М. Ильин расположил свой наблюдательный пункт на высотке западнее деревни Старина. Отсюда мы хорошо просматривали не только полосу наступления 62-й стрелковой дивизии. Левее было видно, как по склонам высоты 217,6 шли вперед батальоны нашего соседа — 42-й стрелковой дивизии, а еще левее виднелась деревня Ползуха, которую атаковали польские солдаты-костюшковцы.

Волна за волной проносились над полем боя фашистские бомбардировщики: в тот день в полосе наступления было зафиксировано свыше четырехсот самолето-вылетов вражеской авиации. Одновременно фашисты предприняли ряд контратак и подключили к отражению нашего наступления новые огневые средства.

В полдень мне доложили, что вблизи деревни Азарово замечены стреляющие шестиствольные минометы противника. Они не значились в нашей разведсхеме. Мы быстро прикинули на карте сосредоточенный огонь двух артдивизионов и дали соответствующие команды. Артиллеристы отлично справились с внезапной вводной: через несколько минут вражеские шестистволки замолчали, и, как вскоре выяснилось, навсегда.

Этот осенний день, полный ожесточенных схваток, не дал оперативного успеха, но тем не менее стал историческим. Он был днем рождения Войска Польского. Здесь, у сожженного фашистами местечка Ленино, в совместной борьбе против общего врага пролилась кровь советских и польских солдат, навеки скрепившая их братство по оружию. Они самоотверженно сражались, и многие сложили головы в бою. Вскоре мы узнали, что 243 поляка — участника боевых действий под Ленино удостоились советских наград, а двум отважным польским воинам — Анеле Кшивонь и Владиславу Высоцкому было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

В оставшиеся дни октября на нашем участке фронта шли, как тогда говорили, бои местного значения. Но фашистская авиация не снижала своей активности, и мне пришлось запросить для противовоздушной обороны боевых порядков корпуса зенитную артиллерию. Батареи одного из зенитных полков заняли огневые позиции вблизи корпусного командного пункта, который расположился на околице деревни Старина.

Я занимал маленькую хатку, а рядом в большой избе поместился штаб артиллерии корпуса. Как-то мы заработались допоздна. Вернувшись в хатку и устроившись на широкой скамье, я безнадежно пытался заснуть. Только что отстукали зенитки. Но дело не в этом, сильно болел бок. Несколько дней назад при бомбежке меня ранило. В госпиталь не хотелось, и врачи туго забинтовали рану широким пластырем. Получилось нечто вроде корсета. В строю-то остался, но сгибаться не мог, ложился и вставал только с чьей-либо помощью.

И тут опять загрохали зенитки. И почти сразу же рядом раздался страшный треск…

В хатку вбежал сержант:

— Штаб разбомбило!

Сержант помог подняться, мы вышли на улицу.

На избу, где находился штаб артиллерии, с неба свалилась часть авиационного мотора с лопастью пропеллера. Лопасть врезалась в стену, сложенную из толстых дубовых бревен. Как гигантский нож, она рассекла стену больше чем наполовину, но тут и застряла. В переполненной людьми штабной избе все ограничилось лишь легкими ранениями от обломков крыши и стены. Оставалось поблагодарить зенитчиков за меткий залп. Это был не первый сбитый ими вражеский самолет. Зенитный артполк заметно снизил эффективность налетов фашистской авиации на позиции и тылы корпуса.

Как всегда во время относительного затишья на фронте, командование проводило перегруппировки войск. В конце октября 61-й стрелковый корпус вошел в состав 33-й армии, а новый, 1944 год мы встречали уже в рядах 49-й армии. Здесь, на командном пункте 62-й стрелковой дивизии, мне и довелось познакомиться с новым командармом — генерал-лейтенантом И. Т. Гришиным, который прибыл к нам для вручения правительственных наград.

И вот в моих руках орденский знак № 444 с изображением великого русского полководца М. И. Кутузова. С волнением читаю письмо Михаила Ивановича Калинина, завершавшееся словами: «Крепко жму Вашу руку».

«Полигон Колпакчи». Граница — позади. Цветы освободителям. Кортунов вызывает огонь на себя. Трамплин за Пулавой

Кажется, совсем недавно мы встречали во фронтовой землянке близ Орши новый, 1944 год, а вот уже и апрель наступил, а с ним — третья военная весна. Она внесла в наши судьбы немалые перемены. Перед летней кампанией шли большие перегруппировки войск. Управление 61-го корпуса было переброшено по железной дороге на Волынь, под Луцк. Здесь, объединив 134-ю Вердинскую, 247-ю Рославльскую и 274-ю Ярцевскую стрелковые дивизии, корпус вошел в состав 69-й армии, действующей на левом крыле 1-го Белорусского фронта.

После лютых зимних холодов, мрачных картин разоренной Смоленщины мы увидели живописные дороги, неплохо сохранившиеся усадьбы хуторян. Природа щедро раздавала свои краски. На бездонном синем небе ярко сияло весеннее солнце, вдоль дорог пробивалась к свету изумрудная травка. Неотъемлемой частью местного пейзажа были непривычные для нас высокие строгие кресты, одиноко стоящие на возвышенностях.

Места тут исторические. В годы первой мировой войны на этом направлении русскими войсками под командованием генерала А. А. Брусилова был осуществлен знаменитый прорыв австро-венгерского фронта. И хотя с тех пор прошло без малого сорок лет, на заболоченных берегах Стыри и Стохода все еще встречались остатки сооружений бывших австро-венгерских позиций. Впрочем, более памятным для нас событием, связанным с этими местами, было, конечно, танковое сражение, которое развернулось здесь 23 июня 1941 года, во второй день войны. В ожесточенных боях наши войска при поддержке авиации нанесли фашистам большой урон и задержали их на целую неделю. Тот, кто был на фронте в тяжкую пору начала войны, знает, что значил тогда такой боевой успех.

Александр Михайлович Ильин, командир корпуса, напоминая нам теперь, в апреле 1944 года, о минувших событиях, имел в виду не только познавательную, но и чисто прикладную цель. Расстелив на столе карту и потирая, по обыкновению, пальцем щеточку усов, он говорил:

— Конечно, мы здесь не задержимся, пойдем вперед. Это факт. Но сейчас главное — хорошо освоить отведенные нам позиции. Смотрите, как выдвинулся вперед левый фланг нашего фронта. А севернее Припяти сколько войск врага! Они еще в Бобруйске, на сотни верст восточнее. Да и здесь рядом, под Ковелем, крупная группировка. Где гарантия, что немцы не попытаются прорвать наш участок фронта, чтобы соединиться с этой группировкой и отрезать наши войска? Надо совершенствовать оборону, укреплять занятый рубеж!

Трудно найти более монотонное и занудливое дело, нежели земляные работы. И еще неизвестно, у кого их было больше: у матушки-пехоты или у нашего брата-артиллериста. В корпусной полосе мы оборудовали добротные наблюдательные пункты и огневые позиции батарей. Создавались и ложные позиции, чтобы ввести в заблуждение вражескую разведку. Были подготовлены места для развертывания противотанкового рубежа корпуса. Словом, много пришлось личному составу поработать лопатой, и, когда какая-нибудь рота или батарея получала новый район позиций, нет-нет да и раздавалось: «Опять нам копать!»

Почти весь апрель прошел у нас в работах по укреплению оборонительного рубежа, и, надо сказать, недаром. В канун первомайских дней на участке Свинажин, Серкизув фашистская пехота при поддержке танков и авиации попыталась совершить прорыв нашей обороны. И в последующую неделю враг неоднократно переходил в атаки на позиции 247-й стрелковой дивизии. Но крепко окопавшиеся подразделения выдержали натиск противника, и линия фронта на нашем участке надолго стабилизировалась.

В боях настала передышка, однако хлопот у нас не убавилось. Правда, теперь они были иного плана: в войска поступало пополнение. Закипела учеба. Почти ежедневно шли занятия и тренировки. По тактике чаще всего отрабатывались две темы: форсирование водной преграды с ходу и атака укрепленной позиции противника.

Темы, как видим, яснее ясного говорили о том, какие задачи ожидают нас впереди. Мы готовились к наступлению.

Нелегко на фронте организовать боевую подготовку. Война есть война, в дни затишья тоже зловеще гудят над головой вражеские бомбардировщики, то тут, то там разрывается снаряд или мина (так называемый беспокоящий огонь), а иной раз завяжется долгая перестрелка. Тем не менее командиры и начальники не упускали случая поучить подчиненных. Всемерно использовали затишье в боях и мы. Не ошибусь, если скажу, что в те дни задавали тон боевому обучению энергия и воля нашего командарма генерал-лейтенанта В. Я. Колпакчи. Он был неутомим и вездесущ, этот высокий стройный генерал с живыми черными глазами и бурным темпераментом. Потом, в июле — августе, мы увидели командарма в боях и убедились в его высоком искусстве управления войсками на поле сражения. Но тогда, в мае — июне, видя, как он отдается учениям, приходили к мнению, что этот человек создан для организации боевой подготовки. Думается, не случайно последние годы жизни, уже будучи генералом армии, Владимир Яковлевич Колпакчи возглавлял Главное управление боевой подготовки Сухопутных войск. И даже смерть застигла его в пути на очередное учение. Это случилось в авиационной катастрофе в мирные дни…

Мне, командующему артиллерией корпуса, не раз доводилось участвовать в занятиях, проводимых командармом. Владимир Яковлевич Колпакчи вел их интересно, оживленно. Он любил создавать очень сложную обстановку и требовал от каждого офицера быстрого решения, умения обосновать его строгим расчетом времени, сил и средств.

Одной из примечательных черт характера командарма было постоянное стремление выяснить степень подготовки подчиненных. Редко кто из офицеров при встрече с командующим не попадал в роль экзаменуемого. Не сумевший сразу правильно ответить на вопросы генерала тут же получал взбучку, а затем — разъяснение. Мне тоже доводилось бывать в таком положении.

Он приехал на корпусной командный пункт вскоре после получения нашими дивизиями оборонительного рубежа. Поговорив с командиром корпуса, Владимир Яковлевич Колпакчи спросил меня:

— А теперь, товарищ полковник, скажите, куда подготовили огни?

Я развернул карту, докладываю. Командарм внимательно выслушал, посмотрел на карту и вдруг спрашивает:

— А что интересного вы обнаружили у противника здесь? — И указал на квадрат желтого цвета, который лег на центр болотистого района в глубине немецкой обороны. Желтый квадрат — участок сосредоточенного огня (СО), но на болоте для такого огня подходящей цели, естественно, быть не могло. Огонь сюда ошибочно «запланировал» чертежник нашего штаба, а я просмотрел его оплошность. Пришлось выслушать довольно едкий комментарий командарма. Случай тот запомнился надолго, впредь стал скрупулезно проверять боевые документы своего штаба.

14 мая вечером мне доложили, что в полосе левофланговой 134-й стрелковой дивизии за последние дни усилилась активность разведгрупп противника.

— С утра поеду туда, — сказал начальнику штаба. — Надо проверить готовность заградительных огней.

Командир дивизии генерал-майор В. И. Марценкевич сначала решил послать со мной на позиции подполковника И. И. Бушко, возглавлявшего артиллерию дивизии, но потом и сам захотел побывать на батареях.

От одной батареи к другой мы незаметно добрались до переднего края. Генерал завел разговор с командиром стрелкового батальона, а мы с подполковником Бушко направились к сорокапятке, стоявшей на стыке двух ротных траншей. Здесь Бушко взял бинокль и выбрался на бруствер. Не успел долговязый офицер стать во весь свой рост, как кто-то схватил его за сапог и стащил в траншею.

— А, это ты, Доброванов, — благодушно сказал Бушко.

— Стреляют, товарищ подполковник, — заметил, виновато улыбаясь, сержант. — А по ночам лезут группами.

— Смотрите в оба!

По этому эпизоду я заключил, что командующий артиллерией дивизии хорошо знает людей. Не только офицеров, но и сержантов. Хорошее впечатление оставил и наводчик полковой сорокапятки С. А. Доброванов.

Вскоре мне по телефону сообщили, что командир и начальник политотдела корпуса выехали в 247-ю стрелковую дивизию — на правый фланг оборонительной полосы. Я решил направиться туда же, к ним, но по дороге узнал: машина комкора подорвалась на мине. Больше всех сострадал сам Ильин: получил несколько осколочных ранений. Водитель отделался синяками, а начальник политотдела полковник Н. И. Егоров был ранен в ногу.

А. М. Ильина в тяжелом состоянии доставили в медсанбат дивизии. Спасти его не удалось. Нелепый, в сущности, случай вырвал из наших рядов опытного боевого командира, пользовавшегося всеобщим уважением за ум и смелость, скромность и неизменную тактичность. Гроб с телом комкора доставили в Луцк. Здесь в центре города и был похоронен Александр Михайлович Ильин.

Вскоре на должность комкора к нам прибыл генерал-майор И. Ф. Григорьевский. Произошли перемены и в штабе корпуса. Жаль было расставаться с полковником М. П. Варюшиным: мы так дружно работали. Он переводился в штаб армии, на его место назначался полковник М. Г. Банный. Ушел и подполковник А. М. Баскаков, штаб артиллерии корпуса возглавил подполковник И. П. Никольский.

А жизнь шла своим чередом. Сразу после похорон А. М. Ильина генерал-лейтенант В. Я. Колпакчи приказал подготовить к концу недели учебные сборы руководящего состава армии, корпусов и дивизий. Узнал я об этом от генерал-майора И. М. Пырского, возглавлявшего артиллерию армии.

— Именинниками на сборах будем мы, артиллеристы, — сказал Иван Михайлович. — А точнее, не именинниками, а главными ответчиками. За столами сидеть придется мало, основные события развернутся на полигоне.

Конечно, никакого полигона в нынешнем понимании у нас не было. Но всю тыловую полосу армии с некоторых нор мы стали называть «полигоном Колпакчи». Следуя строгим наставлениям командарма, каждый командир, начальник в меру своих сил и сметки изощрялся в создании предметной обстановки на занятиях и учениях.

На сей раз все было поставлено с особым размахом: участникам сборов на практике показывалась организация артиллерийского огня при решении целого ряда тактических задач. Саперный батальон соорудил участок оборонительной позиции с настоящим дзотом, траншеями, проволочными заграждениями. И артиллеристы должны были пробить через позиции проход, разрушить дзот, вести огонь прямой наводкой по танку. Не по какой-нибудь мишени, а настоящему трофейному «тигру». Потом — постановка подвижного и неподвижного заградительных огней артиллерийскими группами. Командарм разрешил расход боеприпасов по полной штатной норме.

Однако, прежде чем начались стрельбы, нашим командирам и начальникам пришлось попотеть и за столами: требовалось тут же, на месте, отработать все боевые документы и схемы, включая таблицы огней дивизиона, артполка и артгруппы специального назначения.

Ясно, главный экзамен держали мы, артиллеристы. Но командарм в не меньшей мере подвергал испытанию общевойсковых начальников — командиров корпусов и дивизий. Со свойственной ему дотошностью он проверял у них знание способов и методов боевого применения артиллерии, умение каждого ставить перед ней тактические и огневые задачи.

Показными стрельбами руководил полковник П. В. Зороастров, и мы не без восхищения следили за четкими и энергичными действиями этого талантливого артиллериста.

Иван Михайлович Пырский после стрельб оставил всех артиллерийских начальников еще на одно занятие. Теперь уже мы во всех деталях разбирали действия артиллерии в ходе армейской наступательной операции.

— Рекомендую такие занятия провести в дивизиях, — сказал в заключение генерал. — Особое внимание прошу обратить на подготовку минометчиков. К сожалению, минометы подчас слабо используются в бою. Спросите, почему? Думаю, иные командиры стрелковых частей недооценивают их боевые качества, зачастую рассчитывают, что все цели будут поражаться артиллерией. Надо убеждать общевойсковых командиров, что минометы — мощное огневое средство поддержки пехоты, сильнейший вид оружия ближнего боя.

— Убеждать лучше всего делом, то есть метким огнем, — проговорил полковник П. В. Зороастров. — Когда увидит комбат, что минометный огонь в короткие сроки наносит противнику большие потери, он и без наших слов поверит в силу оружия.

— Это, конечно, верно, — согласился И. М. Пырский. — Но мы, артиллеристы, должны выступать и страстными пропагандистами своего оружия. Надо настойчиво разъяснять молодым пехотным командирам боевые качества минометов. Кстати, давайте их вспомним!

Признаться, нас поначалу смутил такой поворот разговора: не в полковой школе сидим. Но пришлось по очереди отвечать:

— Минометы способны сопровождать пехоту в любых условиях местности и в любое время года могут быстро менять позиции и гибко маневрировать огнем.

— Вести огонь из-за любого укрытия, строения, из оврага.

— Устроен миномет просто, это облегчает подготовку расчетов.

— Большой угол возвышения, навесная траектория позволяют располагать минометы вблизи своей пехоты, стрелять через ее головы по ближним целям, поражать противника за гребнем укрытия. При этом осколочное действие восьмидесятидвух- и стодвадцатимиллиметровых мин превосходит действие артиллерийских снарядов тех же калибров.

— Вот и напоминайте об этом почаще командирам и политработникам, — заключил разговор командующий артиллерией армии. — По плану в каждом корпусе намечены показные стрельбы. Надо провести их интересно и поучительно. Военный совет армии придает учениям большое значение.

Для показных минометных стрельб мы взяли от каждой стрелковой дивизии корпуса батарею 120-миллиметровых и роту 82-миллиметровых минометов. В день, когда готовилась стрельба, я, по обыкновению, объезжал наш прифронтовой «полигон». Вижу чью-то машину, подъезжаю — в ней член Военного совета армии генерал-майор А. В. Щелаковский. С ним доводилось встречаться уже не раз. Скорый на слово, быстрый в движениях, Алексей Варфоломеевич порой создавал впечатление человека несколько суетливого. Он вышел из кавалеристов и не утратил свойственной им непоседливости. Но главное-то было в его недюжинных организаторских способностях и большом опыте партийно-политической работы. Член Военного совета стремился всюду побывать, встретиться с бойцами и командирами, побеседовать с ними. В его словах, будь то совет или указание, неизменно чувствовалась сердечность, простота. Говорил он всегда очень доходчиво.

Я доложил генералу о порядке проведения стрельб.

— Знаю, знаю, — сказал Алексей Варфоломеевич. — Приехал посмотреть, как стреляют минометчики.

Показные стрельбы прошли успешно. 120-миллиметровая батарея, ведя стрельбу на разрушение траншеи, накрыла ее разрывами тяжелых мин. Над траншеей мигом выросло темное облако — смесь дыма, земли, пыли. Рота 82-миллиметровых минометов вела огонь по «пехоте», сосредоточенной в овраге перед броском в атаку. Все мишени были поражены.

— Молодцы, минометчики! — похвалил бойцов генерал Щелаковский, а уезжая, напомнил: — Не забывайте мер безопасности! На учениях всякое случается. Кстати, учения такого масштаба, как у нас, в прифронтовой полосе проводятся, пожалуй, впервые с начала войны.

Действительно, подумалось мне, как основательно готовятся теперь войска к боевым действиям!

Наступил июль. С захватывающим интересом следили мы за развертыванием наступления в Белоруссии. В этой операции, одной из крупнейших стратегических операций советских войск (она носила кодовое название «Багратион»), участвовало несколько фронтов, в том числе и наш 1-й Белорусский.

Соединения правого крыла нашего фронта прорвали вражескую оборону, окружили и разгромили под Бобруйском крупную группировку немецких войск и, выйдя в районы Осиповичей и Слуцка, продолжали наступление на Минск и Барановичи. 3 июля 1944 года Минск был освобожден. При этом к востоку от него в окружение попало свыше двадцати гитлеровских дивизий.

Судя по всему, и на нашем, левом крыле фронта назревали важные события. Как-то ранним июльским утром командиры соединений и их заместители по артиллерии были вызваны на командный пункт армии в районе деревни Гончий Бруд. Оказалось, к нам приехал командующий 1-м Белорусским фронтом Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский. Выглядел он все таким же стройным, собранным, как и три года назад, когда я впервые увидел его в боях под Ярцевом.

Начался проигрыш армейской наступательной операции. На большом макете местности были тщательно разобраны предстоящие боевые действия войск 69-й армии. Занятием руководил командарм генерал-лейтенант В. Я. Колпакчи. Командиры соединений, начальники родов войск уяснили, как лучше выполнить свои задачи, детально отрабатывали вопросы взаимодействия.

Затем с нами, артиллеристами, занялся командующий артиллерией фронта генерал-полковник В. И. Казаков.

— Вышел в свет проект Наставления по прорыву позиционной обороны, — сказал он. — В боевом использовании артиллерии утверждаются важные новшества, в чем мы уже убедились во время нынешней игры. Эти новшества родились в ходе боев. Теперь они узаконены. Раньше при планировании наступления мы создавали артгруппы по целевому назначению. Все знали, к примеру, группа АР — это артиллерия разрушения. Теперь же группы создаются по организационно-тактическому принципу: полковые, дивизионные, корпусные, армейские. При артподготовке растет удельный вес огневых налетов. В поддержке атаки чаще будет применяться метод огневого вала. А при бое в глубине обороны надо искусно сочетать огонь орудий сопровождения с массированным огнем артгрупп.

Так сжато Василий Иванович Казаков сформулировал действительно важные перемены в тактике артиллерии. Их диктовала сама жизнь. Наш доблестный тыл все больше и больше поставлял на фронт орудий, минометов и боеприпасов. Впереди нас ожидали бои на территории, где враг не один год улучшал свои оборонительные рубежи. Вот и на ковельском направлении, где предстояло действовать нашему корпусу, противник имел довольно прочные укрепления и продолжал их совершенствовать. Ведь здесь советские войска угрожающим выступом выдавались далеко на запад, находились совсем близко от восточных границ Польши.

На артиллерию возлагалась задача надежно обеспечить прорыв сильной вражеской обороны, действия пехоты и танков в ее глубине, особенно при форсировании реки Западный Буг, а в дальнейшем и широкой Вислы.

— Как бы удачно ни складывалось наступление, — предупреждал нас В. И. Казаков, — никогда не забывайте о возможности нападения неприятельских танков. Будьте всегда готовы к их отражению. Каждому корпусу мы придаем истребительно-противотанковую артиллерийскую бригаду. Это мощное подвижное средство борьбы с танками в руках командира корпуса. Бригада должна действовать на танкоопасных направлениях, и прежде всего на флангах. Дробление их полков разрешаю только в условиях лесисто-болотистой местности. Во всех остальных — категорически запрещаю.

Итоги командно-штабной игры и занятия подводил командующий фронтом. Он подчеркнул важность тесного взаимодействия войск, необходимость вести наступление в высоком темпе, чтобы не дать противнику возможности укрепляться на промежуточных рубежах, особенно на реках. Как всегда, Константин Константинович Рокоссовский говорил четко и спокойно, заражая присутствующих своей верой в успех операции.

В это время соединения правофланговой группировки фронта овладели Барановичами, Слонимом, Пинском и приближались к Бресту. К югу от нас войска 1-го Украинского фронта вели наступление на Львов, Перемышль, Сандомир.

Можно представить, с каким нетерпением ожидали мы своего часа. На поддержку и развитие боевого порыва войск была направлена партийно-политическая работа. Политуправление фронта издало листовки и памятки с обобщением боевого опыта. В ротах проводились беседы о преимуществах форсирования рек с ходу, использовании подручных средств для переправы. Войскам предстоял выход к нашей государственной границе, а после форсирования Западного Буга они вступали на территорию союзной Польши. В связи с этим командиры и политработники усилили разъяснение воинам великой освободительной миссии нашей армии. Перед самым наступлением каждому красноармейцу, сержанту, офицеру были вручены листовки с обращением Военного совета фронта. Все это весьма положительно сказалось на моральном духе войск.

Начало операции, вошедшей в историю войны под названием Люблинско-Брестской, было назначено на 18 июля 1944 года. Главный удар наносился войсками левого крыла 1-го Белорусского фронта. Наша 69-я армия имела задачу прорвать оборону противника на участке Тарговище, Дольск, Турычаны (западнее дороги Ковель — Владимир-Волынский), а затем наступать в общем направлении на Хелм. 61-й стрелковый корпус находился в первом эшелоне и прорывал вражескую оборону по реке Турья, в районе деревни Ягодно.

Противник подготовил оборону из трех полос. Главная — из четырех позиций, соединенных ходами сообщения, — имела перед собой проволочные заграждения и минные поля. Вторая опиралась на населенные пункты, превращенные в узлы сопротивления. Третья полоса шла вдоль левого берега реки Западный Буг. Она оказалась особенно хорошо подготовленной в инженерном отношении.

Но все это мы знали, как говорится, по бумагам и словам, то есть по разведданным. А каждому командиру хочется еще до боя самому увидеть, как выглядят неприятельские позиции.

Исходный район нашему корпусу достался лесистый. Соорудили вышку. Саперы построили ее довольно высокой и замаскировали под вековую ель. Однако и с вышки просматривались только отдельные участки местности в стороне противника. Я выслал в каждую стрелковую дивизию офицера штаба артиллерии, чтобы иметь «свои глаза» непосредственно на поле боя.

Распределяя артиллерию между соединениями, мы стремились создать сильные артгруппы в дивизиях первого эшелона. Создана была довольно мощная корпусная группа. В полосе наступления нашего корпуса имела задачи и армейская артгруппа. Кстати, в ее состав вошли кроме советских частей две тяжелые артиллерийские бригады 1-й польской армии. Хотя эта армия находилась во втором эшелоне фронта, наши товарищи по оружию — польские артиллеристы вместе с нами готовились прорывать оборону гитлеровцев на реке Турья, громить их при форсировании Западного Буга.

Мы тщательно спланировали артиллерийскую подготовку продолжительностью в один час пятьдесят минут и сопровождение атаки пехоты и танков огневым валом. Но в последнее время немцы нередко отводили свои основные силы с переднего края, оставляя на первой позиции только прикрытие. И могло статься так: орудия почти два часа ведут огонь, расходуют уйму снарядов, а вражеских войск на позициях главной полосы нет, они отведены в глубину обороны. Закончилась артподготовка, наша пехота пошла вперед — ее и встречают вполне сохранившиеся силы противника.

Мы уже знали о таком тактическом приеме врага (он называл его эластичной обороной), потому командарм приказал сначала провести разведку боем. Рано утром 18 июля после короткого огневого налета передовые батальоны перешли в наступление. Они овладели первой, затем второй траншеями. Успех был полный, и в связи с этим наступление главных сил пошло без основной артподготовки.

Впрочем, артиллеристы не оказались «безработными». Во второй половине дня сопротивление противника стало возрастать, он не раз предпринимал сильные контратаки. В этот момент значительную часть артиллерии мы переподчинили непосредственно командирам стрелковых полков и батальонов, и те, исходя из конкретной обстановки, ставили артиллеристам огневые задачи. Это не значит, конечно, что наш штаб оставался в стороне. В каждой дивизии мы имели передовые артиллерийские наблюдательные пункты, которые по радио докладывали обо всех изменениях на поле боя. И если требовалось, штаб вводил в дело корпусную артгруппу, и она своим мощным огнем оказывала поддержку стрелковым частям.

Преодолев главную, а затем вторую оборонительные полосы противника, части 61-го стрелкового корпуса к исходу второго дня наступления вышли к реке Западный Буг.

Три года назад, памятной июньской ночью, советские воины под натиском превосходящих сил врага вынуждены были отходить отсюда. Но мы никогда не теряли веры в то, что разобьем захватчиков, вернемся к Западному Бугу. И вот мы вернулись.

Над Бугом стояла тишина. Только временами с запада доносились глухие раскаты выстрелов, и небо озарялось яркими вспышками. Неприятельские батареи обстреливали нашу сторону, как говорится, на всякий случай. Враг, видимо, не подозревал о наших намерениях.

А вокруг кипела не видимая в ночи работа. Солдатский труд беспокойный, тяжелый. Преодолевая усталость, бойцы оборудовали позиции, на руках подтягивали к берегу пушки, минометы, тащили бочки, доски, бревна — все, что может сгодиться при переправе. Полным ходом шла подготовка к форсированию реки.

Ночь на 20 июля прошла напряженно. Радостное возбуждение в связи с выходом к государственной границе сменялось тревожным беспокойством: как пойдет форсирование реки? Мы знали, что гитлеровцы имеют по западному берегу хорошо укрепленный оборонительный рубеж и они приложат все силы, чтобы не пустить наши войска за Буг. Всю эту ночь мне пришлось бродить по кочковатому, заросшему мелколесьем и кустарником берегу. Я проверял, как наши батареи заняли позиции, уточнял командирам боевые задачи. С рассветом предстояло поддержать мощным огнем переправу стрелковых подразделений. Значительная часть орудий ставилась для стрельбы прямой наводкой. Конечно, при такой стрельбе достигается наибольшая эффективность. Но, чтобы уберечь орудия от огня противника, надо хорошо подготовить технику и позицию, тщательно проинструктировать расчеты. Мы же не имели возможности сделать все это как следует. Орудия выводились на незнакомую местность в темноте, без основательной разведки противоположного берега, занятого врагом. Вся надежда лишь на то, что артиллеристы изучили карту этого района, и на чутье, которое выработалось у командиров за годы войны. И все-таки не было полной уверенности, что с данной позиции можно эффективно вести огонь в нужном направлении.

Я велел для каждого орудия выбрать две-три позиции и еще раз напомнил артиллерийским офицерам: «Как только станет рассветать, проверьте выбор позиций. И сразу же усильте разведку противника!»

Ранним утром 20 июля передовые отряды соединений первого эшелона на широком фронте ринулись через Западный Буг. Первым в 7 часов 30 минут форсировал реку в районе Кладнева батальон 274-й стрелковой дивизии генерал-майора В. П. Шульги. Отважные стрелки ловко использовали уцелевшие опоры и балки разрушенного немцами моста. Многие переправлялись на подручных средствах, а то и просто вплавь. Их прикрывали артиллеристы массированным огневым налетом по переднему краю неприятельской обороны.

В составе передовых отрядов переправлялись 45- и 57-миллиметровые пушки полковой артиллерии. С подходом этих отрядов к западному берегу мы перенесли артогонь в глубину обороны противника.

Однако, как только над передним краем рассеялся дым, с западного берега по переправе начали бить уцелевшие немецкие пулеметы. Но разработанный нами план-график предусматривал и такой оборот событий. Тут же по пулеметным точкам открыли огонь 76- и 122-миллиметровые орудия, занимавшие позиции для стрельбы прямой наводкой. А батареи противника подавлялись артиллерией, стрелявшей с закрытых позиций. Тем временем первый эшелон уже преодолел реку и переправившиеся с ним пушки вступили в бой, в упор расстреливая врага на переднем крае. Когда наши стрелки овладели на плацдарме первой линией траншей, начали переправу через Буг батареи 76-миллиметровых орудий. А 122-миллиметровые гаубицы открыли огонь по второй траншее, подготавливая новый бросок пехотинцев. Так непрерывно от рубежа к рубежу прикрывала и сопровождала пехоту наша артиллерия.

Большинство орудий 814-го артполка подполковника Б. М. Котлярского располагалось на возвышенностях как раз у переправы. Метким огнем прямой наводкой они уничтожили многие вражеские огневые точки, разрушили ряд инженерных сооружений на западном берегу реки.

— Отправляю на плацдарм с первым эшелоном батарею из дивизиона капитана Хомутова, — доложил мне командир полка. — А следом пойдет через реку и весь дивизион.

— Как с разведкой?

— Разведчики-наблюдатели высадились с передовым отрядом. Правда, пока не со всеми есть связь, но данные об обстановке пополняются.

Батарею, о которой говорил командир полка, возглавлял лейтенант И. И. Боровков. Он без потерь переправился на ту сторону Буга и сумел оказать стрелкам неоценимую помощь в захвате плацдарма. Уже к 10 часам головной полк 274-й стрелковой дивизии полностью форсировал реку, а через час и второй полк был на ее западном берегу. Левее форсировали реку части 247-й стрелковой дивизии генерал-майора Г. Д. Мухина.

В моем фронтовом блокноте записан такой эпизод. Пушки противотанкового дивизиона 247-й стрелковой дивизии, поставленные для стрельбы прямой наводкой, занимали позиции в кустарнике, на самом берегу реки южнее Ишува. Их огонь уже заставил замолчать несколько вражеских пулеметов, которые мешали продвижению нашей пехоты. Наступила короткая передышка. Командир орудия старший сержант Б. А. Смирнов продолжал зорко наблюдать за противником. От его внимания не ускользнуло, что к сараю на окраине деревни Матче периодически на короткое время подходят автомашины. «Наверное, там склад боеприпасов», — предположил старший сержант и доложил об этом командиру батареи. Затем, определив на глаз дальность до сарая, указал наводчику цель и подал команду для открытия огня. Наводчик М. М. Ильюхин старательно навел перекрестье панорамы на цель. Прогремел выстрел, за ним — второй. Стреляли гранатой с установкой взрывателя на осколочное действие. При таком разрыве образуется плотное облако дыма — хороший пристрелочный ориентир. Получив разрыв у цели, расчет перешел на стрельбу гранатой с установкой взрывателя уже на замедление. Предположения старшего сержанта Смирнова подтвердились — четвертый снаряд, попав в цель, вызвал несколько сильных взрывов. В бинокль было видно, как горели вблизи склада автомашины.

Тем временем наши войска не только цепко держались на захваченном плацдарме, но и, преодолевая сопротивление врага, постепенно продвигались вперед.

Я находился на корпусном наблюдательном пункте и, признаться, ревниво наблюдал за действиями нашего нового комкора генерал-майора И. Ф. Григорьевского. С его предшественником Александром Михайловичем Ильиным мы пробыли на фронте несколько месяцев, как говорится, притерлись, нашли общий язык, взаимопонимание. Что ж, и новый комкор быстро и прочно завоевывает высокий авторитет. В немалой мере этому способствует сама биография генерала, в общих чертах уже известная офицерам. Узнали мы и о том, что вышел он из бедной крестьянской семьи Воронежской губернии, юношей вступил в ряды Красной Армии и храбро дрался с белогвардейцами в годы гражданской войны. Незадолго до нынешней войны успешно закончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. Командовал полком, был начальником штаба и командиром дивизии. Словом, и повоевал немало, и образование получил хорошее. Но главное, конечно, заключалось в том, что в эти дни, когда началась операция, все мы сразу почувствовали твердую волю и решительность своего корпусного командира.

Вот уже несколько часов я почти неотлучно нахожусь рядом с ним. Напряжение огромное, но на лице Григорьевского нет и тени усталости и тревоги. Все так же нетороплив он в движениях, говорит спокойно, тихо, но неизменно твердо, властно. Для меня особенно важно, что Иван Федорович проявляет глубокое понимание возможностей разных видов артиллерии. Значит, работать под его командованием будет интересно.

С большим вниманием комкор следил за ходом сражения на той стороне Буга. Батальоны 274-й стрелковой дивизии медленно продвигались через большак Дубенка — Скрыбишин, идущий вдоль западного берега реки. Враг стремился любой ценой воспрепятствовать расширению нашего плацдарма. Как докладывал комдив генерал-майор В. П. Шульга, его подразделения за истекшие часы отразили восемь сильных контратак.

— И вот снова из леса, что юго-восточнее Янострува, — возбужденно говорит комдив, — до батальона пехоты при поддержке танков контратакует наш правый фланг.

А через несколько минут мы получили доклад, что под сильным натиском танков и автоматчиков противника наши подразделения стали отходить за большак.

— Надо помочь пехоте, — сказал, обращаясь ко мне, генерал-майор Григорьевский. — Подключите корпусную артгруппу.

— Но она сейчас поддерживает левофланговую дивизию южнее Скрыбишина, там тоже очень трудно.

— Надеюсь, не вся, — спокойно заметил Григорьевский. Он, конечно, знал, как расчетливо штаб артиллерии планирует огонь корпусной артгруппы.

Немедленно связался с подполковником Шаповаловым — командиром 56-го гвардейского минометного полка. Толковый и расторопный офицер с полуслова понял задачу. Буквально через несколько минут дивизион «катюш» дал залп. Он удачно накрыл атакующую группу противника в районе Янострува. Положение на правом фланге 274-й стрелковой дивизии было восстановлено.

И все-таки меня одолевало желание самому побывать в этой дивизии. Грешным делом подумалось, а нет ли там «рассогласовки» между комдивом и его командующим артиллерией. Последнего — полковника С. Е. Судиловского — знал уже давно, мы с ним еще в 1942 году встречались на Западном фронте. Тогда он командовал артполком большой мощности (БМ) и как нельзя лучше подходил к этой должности. Но служба в тяжелой артиллерии наложила отпечаток на характер человека, и без того по натуре неторопливого, спокойного. Его крупнокалиберные системы (один снаряд весил сто килограммов!) привлекались к стрельбе по особым целям — мощным бетонным укреплениям, командным пунктам. Все там делалось основательно, с солидными расчетами.

А теперь Судиловский возглавил артиллерию стрелковой дивизии. Тут только поворачивайся, успевай за пехотой и танками, перестраивайся на ходу, с ходу и огонь веди. Конечно, нелегко пришлось человеку, не хватало ему опыта постоянного взаимодействия со стрелковыми частями. Не все поначалу получалось гладко, и это сказывалось на отношениях с командиром дивизии. Чувствовалось, генерал-майор В. П. Шульга не особенно благоволил к своему артиллерийскому богу. Но надо отдать должное полковнику Судиловскому: он не обижался, а терпеливо постигал новое дело, воевал и учился.

Командир корпуса отпустил меня в 274-ю. Полковника С. М. Судиловского я нашел на наблюдательном пункте. Он кратко доложил обстановку. Настроение у офицера было приподнятое: дивизия первой преодолела Западный Буг и вступила на польскую землю. И, понятно, в этом успехе немалую роль сыграла его артиллерия.

Зашла речь об отражении недавней контратаки.

— Конечно, не подкинь корпус «катюши», было бы нелегко, — сказал Судиловский. — Но, пожалуй, и сами бы справились. Отлично действует восемьсот четырнадцатый артполк. Его командир Котлярский настоящий ас-артиллерист. Присмотрелся и к полковой артиллерии. Там тоже молодцы, все время с пехотой, огнем и колесами ее сопровождают. Ну а за помощь спасибо: на плацдарме каждый снаряд на счету.

Было приятно все это слушать: наш бээмовец успешно врастал в дело. Подтвердил такое мнение и Василий Павлович Шульга.

— Доволен Судиловским, — коротко сказал он. — Посмотрел его в бою. Вполне доволен!

На корпусной наблюдательный пункт я возвратился к ночи. В это время приступила к форсированию Западного Буга и третья наша дивизия — 134-я. Она переправлялась на правом фланге — севернее Кладнева. Хотя фашисты продолжали оказывать сильное сопротивление, захваченные плацдармы расширялись, соединялись и к вечеру 21 июля 1944 года советские войска на шестидесятикилометровом фронте продвинулись на 15–20 километров в глубь территории Польши.

Вместе с советскими войсками вступили на родную землю и воины 1-й польской армии. Встречая их, невольно вспоминал, как десять месяцев назад у местечка Ленино видел польских солдат впервые. С того времени многое изменилось. Тогда бои велись на границе Смоленщины и Белоруссии, а теперь мы за Бугом! Тогда была единственная польская дивизия, а в ней — единственный артполк. Теперь в боях участвовала уже польская армия со значительным количеством артиллерийских частей.

Как-то мне повстречался офицер-артиллерист, на его фуражке блестел польский орел. Он вытянулся и лихо козырнул. Присмотревшись, я узнал в нем того самого капитана, с которым беседовал на Смоленской дороге.

— Поздравляю с прибытием на родную землю!

— Спасибо! Да, мы, поляки, дождались радостного дня. За это благодарны Красной Армии.

Таких встреч с польскими товарищами случалось немало. Но, надобно сказать, обстановка в Польше тех дней была непростой. Реакционные силы по указке своих лидеров, находившихся в Лондоне, вели враждебную по отношению к нам пропаганду, всячески препятствовали сплочению и мобилизации поляков на борьбу с нашим общим врагом — фашистскими захватчиками. Однако пропаганда, построенная на лжи и обмане, не могла пустить глубокие корни в сознании народа.

24 июля был полностью очищен от гитлеровцев один из древнейших польских городов — Люблин, который стал до освобождения Варшавы временной столицей возрожденной Польши.

Повсюду нас встречали толпы ликующего народа. Впервые в истории Польши армия другой страны вступила на ее землю как освободительница. Сколько искренней, душевной благодарности было в радостных возгласах: «Нех жие Червона Армия!» Жители протягивали солдатам букеты цветов, обнимали, целовали, наперебой приглашали в дома.

Вспоминая те дни, не могу умолчать о фашистском лагере смерти Майданеке под Люблином. Осмотрев лагерь, мы покидали его с чувством глубочайшего сострадания к замученным людям и жгучей ненависти к тем, кто творил здесь страшное дело. Видел я печи, где фашисты сжигали своих узников, видел трупы, наспех закопанные в больших ямах на окраине лагеря. Видел мешки, до отказа набитые женскими волосами, педантично подобранными по цвету. Смотрел и толстые книги учета. Много страшного довелось там увидеть. Но почему-то особенно жуткое впечатление производил склад обуви. Кроме громадного барака, доверху заваленного всякой обувкой, рядом стояли еще и навесы, под которыми она высилась грудами. Обувь всех фасонов и размеров. Вместе с изношенным бедняцким сапогом лежал новый лакированный ботинок. Рядом с изящными дамскими туфлями валялись простенькие стоптанные босоножки. И тут же детская обувь разного цвета. Тысячи штук башмаков лежали навалом: их гитлеровцы еще не успели разобрать. А рядом — уже обработанные: штабеля подметок, каблуков, задников. Все тщательно сортировалось, складывалось, готовилось к вывозу.

Жуткая, никогда не забываемая картина!

Жгучая ненависть к врагу прибавляла нашим воинам сил. Войска левого крыла 1-го Белорусского фронта, выйдя на рубеж Лукув, Люблин, главными силами двинулись к Висле. 25 июля 1944 года передовые соединения 2-й гвардейской танковой армии вырвались к реке. Танкисты овладели на восточном берегу Вислы городами Демблин и Пулавы, а затем устремились вдоль реки на северо-запад — к восточному предместью Варшавы.

Наша 69-я армия получила задачу выйти к Висле на рубеже Пулавы, Юзефув и захватить плацдармы на ее левом берегу. Рассчитывая упредить гитлеровцев и не дать возможности их резервам, а также отходящим частям занять оборону по реке, командарм генерал-лейтенант В. Я. Колпакчи приказал выслать к Висле от корпусов усиленные передовые отряды.

61-й стрелковый корпус наступал в направлении Майдан Ментовски, Карчмиска, Вилькув. К исходу 27 июля мы должны были занять рубеж Подгуж, Лупки на восточном берегу реки, а в ночь на 28 июля — передовым отрядом форсировать Вислу и захватить плацдарм в районе Бжесце, Люцимя. Справа от нас действовал 91-й стрелковый корпус, а левее — 25-й стрелковый корпус.

Генерал-майор И. Ф. Григорьевский приказал сформировать передовой отряд корпуса из подразделений 247-й стрелковой дивизии.

— Сейчас до Вислы восемьдесят пять километров, — напутствовал он комдива генерал-майора Г. Д. Мухина. — Главная задача передового отряда — как можно быстрее прорваться к Висле. Идти форсированным маршем, по пути в бои не ввязываться, по возможности конечно.

— Пожалуй, часов за десять управимся, — заметил, вынимая из кармана свою любимую трубку, Григорий Денисович Мухин. — С транспортом у нас худо, тылы отстали, горючего не хватает.

— Даю восемь часов, — твердо сказал комкор. — Сам поеду вслед за передовым отрядом.

Григорий Денисович Мухин занялся формированием передового отряда. В него включили лучший батальон 909-го стрелкового полка, усиленный гаубичной и двумя истребительно-противотанковыми батареями, самоходно-артиллерийскими установками и ротой саперов с легкими переправочными средствами.

Отряд посадили на автомашины, срочно собранные из разных частей. Большое затруднение возникло с горючим. Ожидать его подвоза было некогда. Поэтому командир корпуса приказал слить горючее у оставшихся машин и передать его транспорту передового отряда.

— Пошлите с отрядом группы общевойсковых, инженерных и артиллерийских разведчиков, — добавил он. — Нужно побыстрее взять «языка», пощупать оборону, выбрать участки для переправ.

27 июля передовой отряд вышел к Висле. Вслед за ним в район Застув Поляновски прибыл на Вислу командир корпуса с небольшой группой офицеров. В их числе был и я. Скрытно, через сады, мы подошли к берегу, стали наблюдать из-за деревьев. Перед нами простиралась широкая гладь великой польской реки.

— Скорость течения — один-два метра в секунду, глубина — четыре — шесть метров, — докладывал генерал-майору Григорьевскому корпусной инженер подполковник Василий Михайлович Завьялов. — Ширина Вислы — от шестисот до тысячи метров. Но здесь, как видите, она местами сужается. Так что нам повезло.

Всматриваясь в левобережную сторону, мы отчетливо видели в бинокли, что за урезом воды и желтой полоской берега росли мелкие кусты ивняка и начиналось укрытое осокой болото. Далее, вдоль широкой поймы, чернела высокая дамба, а за ней вырисовывались на голубом небе деревья, окружившие колонию Бжесце.

— Отсюда, из низины, многого не увидишь, — заметил командир корпуса, разворачивая крупномасштабную карту.

На ней двумя жирными красными линиями была обозначена корпусная полоса наступления шириной 10 километров — от Подгужа на севере до Лупок на юге. Мы находились чуть южнее Подгужа, то есть на правом фланге. Иван Федорович Григорьевский достал из планшетки карандаш и обвел треугольником отметку 208,5 восточное берега Вислы.

— Пожалуй, это самая высокая точка над рекой, сказал он и, обращаясь ко мне, добавил: — Надо проверить.

Так я попал на высоту 208,5. Отсюда в обширном секторе на несколько километров в глубину просматривался завислинский берег — от каменных руин старинного замка Яновец справа и до расположенной в низине деревни Люцимя слева. На первый взгляд казалось, что на противоположной стороне все спокойно, нет никаких признаков противника. Но это только казалось. Живописно разбросанные деревни, хутора, сады, рощи и особенно лесные массивы, несомненно, служили неприятелю хорошей маскировкой.

Живописная панорама на той стороне напомнила мне родной Липецк. Там весной во время разлива реки Воронеж с Соборной горы открывался такой же замечательный вид.

Как часто, находясь вдали от родного края, я вспоминал наш тихий курортный городок, раскинувшийся

среди гор и оврагов глубоких,

где Липовка мирно течет…

Вспоминал старинные тенистые парки и чудесную русскую реку Воронеж с удивительно чистой водой, спокойным течением и прекрасными, то крутыми лесистыми, то пологими песчаными, берегами.

Но обстановка не позволяла увлекаться воспоминаниями. Вскоре на высоте 208,5 появились артиллерийские разведчики. Мы организовали постоянное наблюдение за противоположной стороной. На другой день здесь был оборудован корпусной НП.

Наши надежды упредить врага, к сожалению, не сбылись. Как показала разведка, хорошо подготовленная оборона на западном берегу Вислы была уже занята войсками. Командир корпуса приказал ускорить выход к реке наших главных сил. К утру 28 июля в район Застув Поляновски на машинах прибыл еще один усиленный батальон 247-й стрелковой дивизии. В течение дня к Висле вышли головные батальоны 134-й и 247-й стрелковых дивизий. Полным ходом развернулась подготовка к форсированию реки.

Переправочных средств не хватало, и наш корпусной инженер В. М. Завьялов сокрушался:

— Больше пяти комплектов А-3 на дивизию пока дать не могу, а на полк — две деревянные саперные лодки.

Можно было понять Василия Михайловича: трехтонная лодка-понтон А-3 поднимала 20 бойцов или трехдюймовку с расчетом. Но, как всякий расчетливый инженер, подполковник Завьялов к началу операции кроме табельных переправочных средств располагал и другими. Еще до подхода к Висле саперы стали собирать и ремонтировать простые рыбацкие лодки, в подразделениях был организован сбор подручного материала. Из бревен и бочек бойцы сооружали плоты, покрывая их сверху досками. Набивались мешки и плащ-палатки сушняком, сеном, соломой.

От каждой дивизии к форсированию готовился стрелковый батальон, усиленный противотанковыми и полковыми пушками. Горючего по-прежнему не хватало, и нам с большим трудом удалось лишь к вечеру подтянуть артиллерию. Прибывали и артиллерийские части, поступившие на усиление корпуса. Докладывая мне в полдень уточнения к схеме-графику огней, начальник штаба артиллерии подполковник И. П. Никольский восхищенно заметил:

— Вот это плотность! Пятьдесят восемь орудий и минометов на километр фронта форсирования. Противотанковая артиллерия — по стволу на полтораста метров. Дадим жару!

— График хорош, но надо ускорить вывод всей артиллерии в позиционные районы и обеспечить ее готовность к открытию огня, — вмешался в наш разговор командир корпуса. — Займитесь, Николай Николаевич, этим сейчас же. А к вечеру поедем к Мухину, посмотрим на месте, как идет дело.

Солнце клонилось к горизонту, когда мы попали в 247-ю стрелковую дивизию. Комдив генерал-майор Г. Д. Мухин, с неизменно дымящейся трубкой, внимательно слушал доклад командира 290-го стрелкового полка полковника Я. И. Телегина. Его 2-й батальон с наступлением темноты приступал к форсированию Вислы. Тут же был и майор Чупрына — командир 2-го стрелкового батальона.

— Первой пойдет рота капитана Васадзе, — докладывал Телегин. — Это офицер горячий, азартный, но достаточно опытный. На него можно положиться.

— Как на себя! — подтверждает Чупрына.

Вечерело. Темнота быстро спустилась на землю. Мы — в районе переправы. Тишина. Мерно плещут о берег воды реки. Справа от нас периодически взвиваются вверх немецкие ракеты.

Первым начал переправу взвод старшего лейтенанта Килина. Три большие рыбацкие лодки скрылись в темноте. Обмотанные ветошью весла работали бесшумно. Очевидно, уже добрая половина реки осталась позади, когда фашисты открыли минометный огонь. Но, судя по всему, враг бил наугад.

О том, что взвод Килина успешно овладел первой траншеей, мы узнали несколько позже. А тогда, стоя на берегу и слыша стрельбу, с напряжением всматривались в темноту. И когда с противоположного берега взлетела ввысь условного цвета ракета, все облегченно вздохнули. Сигнал означал, что стрелковый батальон майора Чупрыны ворвался в Бжесце.

Полным ходом пошла переправа и других стрелковых подразделений. Вместе с ними на плотах — батальонные и полковые пушки, ротные минометы.

К утру 29 июля 1944 года 61-й стрелковый корпус, первым из советских войск форсировавший Вислу, захватил на западном ее берегу плацдармы в районе Бжесце, Люцимя и в районе Гняздкув, Хотча-Дольна.

Иван Федорович Григорьевский, радуясь и тревожась, не мог довольствоваться докладами, которые поступали на НП по телефону и радио. Он рвался к реке, желая лично удостовериться в успехе и, коли есть возможность, ускорить дело. Утром мы побывали на правом фланге — на участке 134-й стрелковой дивизии — у генерал-майора В. Н. Марцинкевича, а после полудня снова возвратились к генерал-майору Г. Д. Мухину, в 247-ю дивизию.

— Николай Николаевич, — сказал мне комкор, — посмотрите, как идет тут переправа орудий и минометов. Если что, подтолкните да помогите.

Направился к реке. Еще издали увидел на берегу под деревьями массивную фигуру полковника Агафонцева, командующего артиллерией дивизии.

— Первыми на западный берег, — докладывал он, — переправились, разумеется кроме батальонной и частично полковой артиллерии, противотанковая батарея лейтенанта Пасечника — это из триста шестого дивизиона — и командир третьей батареи семьсот семьдесят восьмого артполка капитан Судаков. Так что на плацдарме уже есть представители дивизионной артиллерии!

— А что, с Судаковым и его орудия переправили?

— Пока нет, — ответил полковник. — Но огонь они уже ведут, поддерживают пехоту на пятачке.

— Значит, Судаков корректирует огонь с того берега?

— Точно. Молодчина! Соорудил плот, взял двух разведчиков и радиста. И переправился. Гребли лопатами.

Мы пошли с Агафонцевым к переправе. Из-за Вислы доносился гул боя, а на самой реке то тут, то там поднимались огромные водяные фонтаны от разрывов тяжелых снарядов и бомб.

— Вот видите, на чем только не переправляется пехота — на связках бочек, бревен. И умудряются брать с собой пулеметы и минометы. А для орудий нужны паромы. Мало их, — вздохнул полковник. — Артналеты и бомбежки с воздуха участились. И знаете, больше всего достается паромам с пушками. Между прочим, видите, все больше рвутся снаряды крупного калибра.

Нетрудно понять, на что намекал Агафонцев. Ведь подавлять мощные батареи противника должна столь же мощная артиллерия, а бороться с авиацией — дело зенитных орудий. Ни того, ни другого в распоряжении начарта дивизии не было. Вывод для меня был ясен: надо подталкивать не здесь, а у себя, в штабе артиллерии корпуса.

С наблюдательного пункта дивизии я вызвал на связь своего начальника штаба.

— Тяжелый дивизион и «катюши» готовы к открытию огня, — доложил подполковник И. П. Никольский. — Зенитчики Фомина заняли огневые позиции.

Речь шла о корпусной артгруппе, в которую вошли дивизионы 62-й армейской пушечной бригады и 56-го гвардейского минометного полка, а также о батареях приданного корпусу 594-го армейского зенитного артполка. Начальник штаба сообщил, что получили задачи и полки 35-й отдельной минометной бригады. Вскоре все эти мощные огневые средства были пущены в дело. Они вели огонь с закрытых позиций главным образом по батареям, командным пунктам, скоплениям пехоты и танков противника.

— Теперь снова поедем на правый фланг, к Марцинкевичу, — сказал командир корпуса.

Увы, командира 134-й стрелковой дивизии генерал-майора Владимира Николаевича Марцинкевича мы в живых не застали. Уже с самого утра участок, на котором дивизия форсировала реку, подвергался ожесточенной бомбежке с воздуха. Часов в десять, когда началась переправа 1-го батальона 629-го стрелкового полка, налетела большая группа немецких самолетов. Генерал-майор Марцинкевич сам следил за форсированием реки. В нескольких шагах от него разорвалась бомба. Комдив был тяжело ранен и по дороге в медсанбат скончался. В командование дивизией вступил Герой Советского Союза полковник А. Г. Бойцов.

— Какая судьба! — тяжело вздохнул Иван Федорович Григорьевский. — Знаете, Марцинкевич в сорок втором командовал сначала девятой, а затем двадцать четвертой армиями, но стал комдивом. Его дивизия все время отличалась в боях, всего две недели назад удостоилась ордена Красного Знамени. На новом взлете был человек. И вот…

Стрелковый батальон, который провожал тогда за Вислу комдив Марцинкевич, отбивал сейчас на плацдарме ожесточенные контратаки. На плацдарме находился и командир 629-го стрелкового полка полковник А. К. Кортунов. Он высадился на западный берег Вислы с батальоном майора Шехунова еще в ночь на 29 июля. Той же ночью батальон атаковал вражеские позиции на дамбе, овладел траншеей. Изучив окрестности, полковник Кор-тунов решил занять оборону на холмах с ветряными мельницами. Он передал по радио координаты своей позиции и возможные направления контратак противника. Командующий артиллерией дивизии подполковник И. И. Бушко спланировал заградительный огонь.

Гитлеровцы конечно же ожидали форсирования реки, но, видимо, не предполагали, что это случится так быстро.

Однако, опомнившись от потрясения и увидев малочисленность нашего передового отряда, фашисты попытались выбить советских автоматчиков с холмов и сбросить их в реку. Сначала по холмам открыли огонь орудия и минометы, потом в контратаку пошли танки. С воздуха позиции отряда обстреливали и бомбили самолеты. Танки были остановлены заградительным огнем нашей артиллерии с восточного берега. Но контратаки пехоты продолжались одна за другой. Сгорели ветряные мельницы, по которым ориентировались наши артиллеристы. Земля на высотках была перепахана минами, снарядами и бомбами. Майор Шехунов доложил командиру полка о потерях: они составляли половину батальона. И тогда Кортунов передал по радио с плацдарма на командный пункт: «Прошу накрыть огнем „катюш“ всю линию холмов».

По существу, Алексей Кириллович Кортунов вызывал огонь на себя. Потом он рассказывал: «Чтобы удержать плацдарм, иного выхода не было. А надежда остаться в живых была: гитлеровцы, сознавая свое превосходство, шли в атаку чуть ли не во весь рост. А мы зарылись в землю, хорошо окопались. И еще, верили, что наши бьют точно. Ведь я сообщил все координаты».

Все это так, но можно представить себе состояние Ивана Ивановича Бушко, получившего приказ дать залп из «катюш» по линии ветряных мельниц. То была ювелирной точности работа, и гвардейцы с нею справились. Испепеляющие разрывы реактивных снарядов легли в десятках метров от траншей, в которых горстка советских автоматчиков удерживала плацдарм до подхода подкреплений.

Забегая вперед, скажу, что полковник Алексей Кириллович Кортунов стал Героем Советского Союза, довел свой 629-й Краснознаменный, ордена Суворова стрелковый полк до Берлина и Эльбы. В боевом Знамени этого полка 126 пробоин от осколков и пуль. Три года спустя после великой Победы отозвали А. К. Кортунова из армии на строительство нефтепромыслов в Башкирии. Так он вернулся к своей мирной профессии. Почти двадцать лет Алексей Кириллович Кортунов был членом правительства, возглавлял газовую промышленность, а с сентября 1972 года и до своей преждевременной кончины в 1973 году был министром строительства предприятий нефтяной и газовой промышленности СССР.

Но вернемся к событиям того драматического дня 30 июля 1944 года. Командир корпуса генерал-майор И. Ф. Григорьевский, видя, как велики потери на переправах от беспрерывных бомбежек, приказал отложить переброску войск на западный берег до наступления темноты. Это было трудное решение, оно усложняло положение наших батальонов на плацдарме, но иного выхода не было. К сожалению, надежно прикрыть все переправы с воздуха мы пока не могли. Аэродромы нашей истребительной авиации находились еще далеко на востоке, и лишь отдельные группы самолетов прилетали к нам на поддержку. С огромным напряжением сражались с воздушным противником зенитчики 594-го армейского полка. И все же вражеская авиация наносила нам немалый урон.

Ночью возобновилась переправа войск корпуса на оба плацдарма. С напряженным вниманием следили мы за ходом сражения на левом берегу. Хотелось, конечно, и самому побывать на плацдарме.

— Скоро все будем за Вислой, — сердито отрезал ком-кор, когда речь зашла об этом. — Вот переправишь всю дивизионную артиллерию — и тогда пожалуйста.

И все-таки Иван Федорович позволил мне подскочить на плацдарм и самому узнать, что это значит — под обстрелом находиться в лодчонке посередине широкой реки.

Советские воины крепко зацепились на завислинской земле и стойко отбивали все удары врага. Драться становилось все труднее. Не хватало боеприпасов. Роты несли значительные потери. Положение бывало критическим, но стойкость и героизм бойцов решали все. В отражении контратак большую роль играли расчеты батальонных и полковых пушек.

Там, на плацдарме, мне рассказали о многочисленных фактах самоотверженности наших артиллеристов. Кое-какие фамилии я сразу записал в свой фронтовой блокнот, а иные подробности стали известны позже.

Только за один день отбила пять контратак батарея противотанковых пушек под командой лейтенанта Пасечника — та самая батарея, о которой мне докладывал полковник Агафонцев. Сразу же после переправы артиллеристам пришлось вступить в бой. Они поставили орудия в боевых порядках стрелкового батальона и точным огнем прижали контратакующих автоматчиков к земле. Тогда гитлеровцы бросили вперед самоходки. Лейтенант Пасечник сам встал к пушке и с первых же выстрелов подбил головную машину. Храбро сражался с врагом орудийный расчет старшего сержанта Смирнова. Когда кончились снаряды, артиллеристы взяли автоматы, карабины и вместе с пехотинцами отражали вражеские атаки.

Так было на плацдарме. Но и на подступах к нему, во время переправы, бойцы и офицеры действовали смело, самоотверженно, постоянно рискуя жизнью. В составе передового отряда 134-й стрелковой дивизии на надувной лодке А-3 переправлялся расчет сорокапятки старшего сержанта Бандуревского. До левого берега оставалось около ста метров, когда осколком снаряда лодка была пробита. Наводчик Такенов бросился в воду и стал заделывать пробоину. Остальные бойцы во главе с сержантом вплавь тянули полузатонувшую лодку к берегу. И расчет через несколько минут уже вел огонь по врагу.

На переправу налетела эскадрилья пикирующих бомбардировщиков, когда реку форсировала противотанковая батарея лейтенанта Тайбеля. Офицер получил семь ранений, но покинул паром последним. Истекающего кровью командира подхватил на воде солдат Ивакин. Вдвоем они добрались до западного берега, хотя восточный был не дальше.

На плацдарме мне рассказали о подвигах артиллеристов полковой батареи 738-го стрелкового полка. Она тоже переправлялась под сильным огнем и бомбежкой. Расчет сержанта Голованова, выгрузив свою пушку, на руках докатил ее до деревни Бжесце и сразу же вступил в бой. На другой день во время отражения десятой по счету вражеской контратаки орудие осталось без снарядов, и немецкие автоматчики стали окружать артиллеристов. Алексей Голованов с автоматом в руках вступил в схватку с гитлеровцами. Следуя примеру сержанта, бойцы дрались отчаянно и отстояли свою пушку.

Второй орудийный расчет той же батареи, когда понтон стал тонуть, сумел вытащить пушку на берег. При этом особенно отличился сержант Семен Доброванов. Он же во время боя на плацдарме метким огнем прямой наводки подавил три пулемета, одно 37-миллиметровое орудие и уничтожил большую группу фашистских автоматчиков. А когда кончились снаряды, сержант Доброванов храбро дрался с врагом в рукопашной схватке.

Таких эпизодов было много, не о всех остались свидетельства, и я рад теперь, что хоть несколько имен рядовых героев-артиллеристов попали тогда мне на заметку.

Тяжело было на плацдарме, но, возвращаясь с него на правый берег, подивился я и мужеству наших саперов — скромных и беззаветных тружеников войны.

Чем, к примеру, располагала к началу форсирования Вислы 134-я стрелковая дивизия? 6 лодок А-3, 6 ДСЛ, комплект ТЗИ и 2 лодки НЛП. А что это за средства?

1 лодка А-3 поднимала 3 тонны, то есть 20 бойцов с оружием и боеприпасами или 76-миллиметровую пушку с расчетом. Деревянная саперная лодка (ДСЛ) —1,5 тонны, то есть 10–12 бойцов. Комплект ТЗИ — труднозатопляемого имущества, состоящий из 32 поплавков, — поднимал 8 тонн, на его плотиках могли переправиться 80 человек. Лодка НЛП поднимала 3,5 тонны — 25 бойцов. Паром из 2 таких лодок мог одновременно переправлять 2 пушки калибра 57 мм или 2 орудия калибра 76 мм. А ведь в дивизия 5–6 тысяч человек, десятки орудий, минометов, автомашин.

Но беда заключалась в том, что после первых авиационных налетов почти все табельные переправочные средства оказались выведенными из строя. Только благодаря мужеству и умению саперов 5 лодок ДСЛ и 2 лодки НЛП удалось спасти и отремонтировать. Из лодок НЛП сделали паром, на котором была затем переправлена артиллерия и обозы полков. Паром совершал до 24 рейсов за ночь. Кому-кому, а саперам в те дни было не до сна. И многие из них погибли на переправе. Всем им мы обязаны тем, что плацдармы шили и расширялись.

На корпусном наблюдательном пункте, куда я вернулся уже к ночи, внимание сосредоточилось на действиях левофланговой 274-й стрелковой дивизии. Ее первый эшелон приступил к форсированию реки. Генерал-майор В. П. Шульга в донесении особо отметил разведчика коммуниста старшего сержанта Николая Меньшикова. Переодевшись в гражданское платье, он вплавь преодолел Вислу близ деревни Гняздкув и, выполнив задание, благополучно вернулся обратно. С наступлением темноты Меньшиков, взяв с собой четырех бойцов 340-й отдельной разведроты (Соловьева, Селиверстова, Шепилова и Астапенко), снова, теперь уже на рыбацкой лодке, переправился на завислинский берег.

Установив слабо охраняемые участки побережья, разведчики подали сигнал для начала переправы стрелковых подразделений. Первый батальон 965-го полка ворвался на окраину Гняздкува, а второй батальон 961-го полка закрепился на дамбе. Старшего сержанта Н. И. Меньшикова, уже получившего к тому времени за разведку восемь наград, командир дивизии представил к еще одной.

В кратком донесении комдива в числе особо отличившихся значился и артиллерист — командир полковой батареи капитан П. П. Ильин. Когда переправлялся первый батальон, он поставил свои 76-миллиметровые пушки на прямую наводку и успешно подавлял пулеметные точки на западном берегу. А затем его батарея первой из артиллерии дивизии переправилась на плацдарм и участвовала в отражении контратак.

Вскоре на вражеском берегу был и начальник артиллерии 965-го стрелкового полка капитан Николай Бараненко. Он не только умело руководил маневром скромной пока артгруппы плацдарма, но и успевал передавать на правый берег данные о вскрытых огневых точках противника. Этот храбрый офицер, когда требовалось, сам становился к орудию, чтобы бить по врагу.

Нередко складывались ситуации, когда огнем батарей приходилось управлять сержантам. И они делали это умело благодаря той школе, которую прошли наши артиллеристы на «полигоне Колпакчи».

В противотанковой батарее 961-го стрелкового полка в боях на плацдарме вышли из строя все офицеры. Тогда сержант Алексей Лебедев принял на себя командование батареей. Он успешно руководил огнем и вместе со стрелками отбил три вражеские контратаки.

Геройски дрался за удержание захваченных позиций командир сорокапятки из этого же полка младший сержант Василий Сорокин. В бою весь его расчет вышел из строя. Оставаясь у пушки, сержант сам заряжал ее, наводил и стрелял. Когда же кончились снаряды, он продолжал отбиваться от вражеских солдат огнем автомата и ручными гранатами до тех пор, пока на выручку не подошли наши пехотинцы.

Вернувшись с плацдарма, я настойчивей стал добиваться, чтобы как можно скорее и как можно больше огневых средств переправлялось на западный берег Вислы. На связь был вызван командующий артиллерией 274-й стрелковой дивизии полковник С. Е. Судиловский.

— Полковая вся за Вислой, — доложил он. — А дивизионная ведет огонь с правого берега. Спасибо за поддержку — чувствуем помощь корпусной артгруппы, особенно «катюш». Но связь с тем берегом пока хлипкая. Раций маловато, слышимость плохая.

— Ниточку протянуть надо, — посоветовали Судиловскому.

— Котлярский этим уже занимается, — ответил он. — Пошлем добровольцев.

Мы знали, что значит протащить провода под огнем, и потому понимали намерение командира 814-го артполка подполковника Б. М. Котлярского отобрать для этого дела добровольцев. Как потом выяснилось, первым справился с заданием комсорг 2-го дивизиона сержант Федор Солоп. Он вплавь потянул провод на западный берег и с большим трудом добрался до островка на середине реки. Там ему удалось найти рыбацкую лодку. На ней сержант добрался до плацдарма. Связь была установлена. Но потом комсоргу пришлось двадцать семь раз под огнем противника переправляться через реку, чтобы срастить перебитый кабель или проложить новую линию. За это время он вывез на правый берег двадцать одного раненого бойца. Кроме того, в каждый рейс брал в свою лодчонку боеприпасы для пехоты.

В ожесточенных схватках с врагом наши войска постепенно расширяли оба захваченных плацдарма — и в районе Бжесце, Люцимя, и в районе Гняздкув, Хотча-Дольна. К исходу третьих суток они имели по фронту четыре-пять километров, а в глубину около двух километров.

Когда Иван Федорович Григорьевский доложил об этом командарму, тот темпераментно заметил:

— Молодец, шестьдесят первый, опережаешь соседей. Буду вас усиливать.

На языке тактики это означало, что в полосе нашего 61-го стрелкового корпуса армия наносит главный удар, а значит, намечается массирование сил и средств для развития достигнутого успеха.

И действительно, вскоре к нам на усиление стали прибывать полки 35-й отдельной гвардейской минометной и 8-й отдельной истребительно-противотанковой артиллерийской бригад. Наращивалась мощь корпусной артгруппы: теперь в нее входили 56-й и 303-й гвардейские минометные полки и два дивизиона 62-й армейской пушечной бригады.

К этому времени советское командование хорошо освоило методы перегруппировок артиллерии. Бывало, за сутки целые артиллерийские соединения совершали маневр с одного участка фронта на другой.

Командиры приданных корпусу бригад — гвардии полковник Н. Г. Ушаков и полковник Н. М. Забелло первым целом изучили тактическую обстановку на плацдармах, ознакомились с порядком переправы техники и людей, побывали на нашем НП. Как раз офицер-разведчик докладывал комкору только что полученные сведения о подходе к противнику подкреплений.

— Противостоящие нам на плацдармах части двести четырнадцатой и двадцать шестой пехотных дивизий понесли значительные потери, — говорил офицер. — Взяты «языки» из двести девятого запасного полка и тридцать первого резервного батальона. Они только что подошли к Висле.

— Но откуда у них танки? — спросил генерал-майор И. Ф. Григорьевский. — Дивизии-то все пехотные.

— Пленный офицер показал, что их штаб получает боевые приказы от командира пятьдесят шестого танкового корпуса, — ответил разведчик. — Он предполагает, что общее руководство боевыми действиями по обороне вислинского рубежа здесь осуществляет командующий четвертой танковой армией.

— Вот видите, кто нас пытается сбросить с плацдармов в Вислу? — сказал Иван Федорович, обращаясь к командиру противотанковой бригады полковнику Н. М. Забелло. — Истребители танков нужны на том берегу. За сутки надо переправить туда хотя бы один полк.

Смелый и энергичный комбриг справился с поставленной ему задачей. К полудню 1 августа батареи одного противотанкового полка заняли позиции на плацдарме в районе Бжесце. А через двое суток на западном берегу Вислы отражали танковые атаки врага все три полка 8-й артбригады. Полковник Н. Г. Ушаков, командир 35-й гвардейской минометной бригады, тоже не задерживал свои батареи на восточной стороне, благо для них на переправах всегда открывалась, как говорится, зеленая улица. Гвардейцы-минометчики поддерживали своим весьма эффективным огнем правофланговые части на обоих наших плацдармах.

А бои там продолжались с нарастающим ожесточением. Фашистское командование подбрасывало к Висле новые подкрепления. В их числе были и маршевые батальоны, и самые, на первый взгляд, неожиданные формирования, вроде 11-го полицейского полка СС и учебного батальона унтер-офицерской школы в Берлине.

Мы понимали, что сражение за плацдарм можно выиграть, лишь усиливая огневую мощь и повышая боевую активность находившихся там войск. И потому с воодушевлением восприняли решение командующего 69-й армией генерал-лейтенанта В. Я. Колпакчи о наступлении с целью соединения корпусных плацдармов в один и дальнейшего его расширения. Главный удар, как мы и предполагали, наносился силами 61-го стрелкового корпуса в общем направлении на северо-запад — на Шляхетски Ляс. В полосе нашего корпуса на западном берегу Вислы было три ее притока: на юге Илжанка, в центре Зволенька и на севере Плевка. Русла их расположились почти параллельно. Основные события должны были развернуться в междуречье Зволеньки и Плевки. Севернее Илжанки, на левом фланге, вели бои части 25-го стрелкового корпуса.

Как всегда перед наступлением, нашему немногочисленному штабу артиллерии во главе с подполковником И. П. Никольским пришлось трудиться с огромным напряжением. Особенность этого наступления заключалась в том, что оно планировалось и проводилось в ходе продолжающихся ожесточенных боев на плацдармах. Одновременно с ними шла большая перегруппировка огневых средств — какие-то полки и дивизионы надо было перебросить на новые направления, другие — принять на усиление. В кратчайшие сроки требовалось определить районы позиций, наладить связь, увязать вопросы взаимодействия артчастей между собой и со стрелковыми подразделениями, наконец, обеспечить их переправочными средствами.

Пока И. П. Никольский со своими помощниками отрабатывал боевые документы, я побывал вместе с командиром корпуса на участке 134-й стрелковой дивизии. Полковник А. Г. Бойцов, исполнявший обязанности комдива, и подполковник И. И. Бушко, командующий артиллерией, доложили комкору обстановку и план боевых действий. Дивизии предстояло преодолеть Плевку и в районе села Яновице соединиться с частями нашего правого соседа — 91-го стрелкового корпуса.

Не довольствуясь разговором на командном пункте, Иван Федорович велел мне внимательно посмотреть план артиллерийского наступления на участке дивизии. Подполковник И. И. Бушко повел в свой штаб. Честно говоря, мне думалось, этот непоседливый офицер недолюбливает бумаги. Но план оказался и по сути, и по оформлению отличным боевым документом. Хорошо была отражена специфика использования дивизионной артгруппы. Видя мое удовлетворение, Иван Иванович Бушко поспешил внести ясность:

— Тут руку приложил мой начштаба Иванов.

Но, слушая комментарий к плану, я убеждался, что и Иван Бушко работал над ним немало.

— Помимо надежного подавления переднего края и огневых средств в ближайшей глубине обороны противника, — докладывал он, — мы спланировали огонь по трем высотам, по опушке леса южнее Яновице. Замысел — лишить гитлеровцев пунктов наблюдения.

Присутствующий при докладе майор И. К. Иванов спросил меня:

— У противника есть батареи за границей наших огней, что с ними делать?

— О них мы позаботимся сами, поставив задачи корпусной артгруппе, — ответил я. — И армейская артгруппа нам поможет.

— Разделаем как по нотам, — встряхнул вихром рыжеватых волос подполковник Бушко.

Ему не терпелось показать свою артиллерию на позициях, и вскоре мы покинули штаб.

Признаться, я еле поспевал за быстрым в движениях офицером и невольно любовался им. Энергии и деловитости поровну! На мои замечания он реагировал немедленно:

— Это мы с Ивановым еще раз обдумаем и сделаем все как надо…

Он то и дело ссылался на Иванова. А я без него знал, что Игорь Константинович Иванов — прекрасный боевой офицер, на которого всецело можно положиться.

Еще в 1938 году он закончил Рязанское артиллерийское училище, командовал взводом разведки артиллерийского полка, батареей, дивизионом. У него не только солидная теоретическая подготовка, но и большой боевой опыт, о чем свидетельствуют хотя бы три боевых ордена на груди, а также две нашивки за ранения. Сейчас, при подготовке к наступлению, он снова показал свою высокую штабную культуру. Разработанные им документы пронизывала пытливая, творческая мысль.

С подполковником Бушко мы побывали на позициях всех частей, передовых наблюдательных пунктах.

Возвратившись на командный пункт дивизии, мы еще раз обменялись мнениями о предстоящих боевых действиях. Самое главное — добиться, чтобы артподготовка не прошла впустую. А для этого нужно, чтобы не только артиллеристы хорошо спланировали огонь и метко поразили цели, но и пехота точно по времени поднялась в атаку, быстро овладела первой траншеей и, не задерживаясь, продвигалась вперед. Значит, командирам-артиллеристам надо быть в боевых порядках пехоты.

— Это у нас отработано, — говорил И. И. Бушко и начинал перечислять офицеров, главным образом командиров батарей и дивизионов, которые искусно сопровождают пехоту огнем и колесами. — Налаживаем взаимодействие и с большими штабами. Полковник Забелло, комбриг восемь, здорово помогает дивизии, с ним у нас полный контакт.

Приятно было слушать такой отзыв о Николае Михайловиче Забелло, которого я успел узнать как сметливого и решительного артиллерийского командира, прошедшего на войне большой и нелегкий путь.

Все эти детали подготовки к операции хорошо запомнились потому, что они характеризовали сложившиеся к тому периоду войны методы основательной работы наших командиров и штабов. Мы научились планировать боевые действия в сжатые сроки. Пункты управления войсками, включая армейские инстанции, были максимально приближены к переднему краю.

Накануне наступления к нам на корпусной наблюдательный пункт прибыл командующий 69-й армией генерал-лейтенант В. Я. Колпакчи. Он потребовал от меня доклада о созданных группировках артиллерии, внимательно рассмотрел карту с огнями, план артнаступления.

Командарм проверил у ряда командиров, вызванных на НП, огневые планшеты и поинтересовался, как нами используются аэрофотоснимки обороны противника.

— Ни одна выявленная цель, — потребовал он, — не должна остаться вне ударов нашей артиллерии.

Привыкший дотошно вникать во все детали, Владимир Яковлевич не обошел стороной и вопросы снабжения. Надо сказать, трудности тут были немалые, особенно с доставкой снарядов и мин на западный берег Вислы. Личный состав артснабжения трудился напряженно, не зная отдыха. Особенно энергично и четко действовал помощник начальника артснабжения корпуса капитан В. И. Канищев. Много сил уходило на подвоз боеприпасов к реке и переправу их через Вислу. Но еще труднее было доставить снаряды и мины на позиции. Часто их подносили вручную. Командир 303-го гвардейского минометного полка подполковник Н. Н. Бежалов рассказывал мне, как под обстрелом противника боец-комсомолец из 3-го дивизиона Сергей Коновалов совершал километровые рейсы с реактивными снарядами для «катюш». Он сумел перенести снаряды для четырех залпов БМ-13. А бои требовали много снарядов. Тот же 303-й полк только за двое суток дал по врагу девятнадцать залпов.

Рассвет 2 августа застал меня на высоте 208,5, где по-прежнему размещался корпусной наблюдательный пункт. Шли последние приготовления к наступлению. Иван Федорович Григорьевский хмурился — он еще не получил доклада об окончании перегруппировки войск. Сержанты из взводов управления проверяли связь с командными и передовыми наблюдательными пунктами. Проверка радовала: захваченный разведчиками у немцев и проложенный по дну реки четырехжильный кабель надежно связывал нас с западным берегом. Батальон связи корпуса потрудился на славу.

Настал час — и загремела канонада. Артподготовка была короткой — всего двадцать минут, но весьма мощной. Орудия прямой наводки расстреливали огневые точки противника на переднем крае, артполки дивизий и переправившиеся на плацдарм батареи из состава отдельных бригад разрушали оборонительные сооружения, подавляли огневую систему. Артиллерия усиления шквальным огнем с восточного берега била по немецким батареям в глубине обороны и уничтожала резервы.

Когда стрелковые батальоны первого эшелона пошли в атаку, артиллерия сопровождала пехоту методом последовательного сосредоточения огня. Сначала противник, подавленный мощным артогнем, не мог оказать организованного сопротивления, но позднее подошедшими резервами попытался задержать наше наступление. На всех участках завязывались ожесточенные схватки. И все-таки части 61-го стрелкового корпуса к исходу суток вышли на рубеж восточнее сел Шляхетски Ляс, Анджегов, Гурна.

В ночь на 3 августа гитлеровские войска внезапно, без артиллерийского огня, но при поддержке танков и самоходок с трех сторон контратаковали 909-й стрелковый полк, который лишь несколько часов назад овладел восточной окраиной Анджегова. Под натиском превосходящих сил наши батальоны отошли. Ареной боя стал район полкового НП. Командир полка подполковник В. Р. Коваленко был тяжело ранен. Вскоре и НП командира 247-й дивизии на высоте 148,7 стал обстреливаться пулеметным огнем с нескольких направлений. Положение, можно сказать, критическое!

Орудия 306-го отдельного противотанкового дивизиона капитана Д. Т. Иванова в упор расстреливали немецкую пехоту и танки. Патроны и снаряды подходили к концу. Тогда комдив генерал-майор Г. Д. Мухин дал приказание на расход снарядов из НЗ. Батарея «катюш» удачно накрыла наступающих автоматчиков. Расходуя последние снаряды, с новой силой ударили по врагу батареи 778-го артполка подполковника Г. В. Тарасова. Так артиллеристы помогли стрелкам 909-го полка восстановить положение.

И в последующие дни напряженные бои продолжались. Однако переправы, несмотря на обстрелы и бомбежки, работали почти непрерывно, подбрасывая сражавшимся на западном берегу артиллерию и боеприпасы, подкрепляя людьми. К утру 4 августа там уже находилось 317 орудий и 296 минометов. Преодолевая упорное сопротивление противника, 61-й стрелковый корпус к 5 августа сумел значительно расширить свои плацдармы в районах Люцимя и Хотча-Дольна, объединить их в один. Это был большой успех.

У нашего правого соседа, 91-го стрелкового корпуса, продвижение оказалось незначительным. В его полосе местность на левом берегу Вислы была весьма выгодной для противника. С 50-метровой башни Яновецкого замка и с соседних господствующих высот фашисты просматривали всю пойму реки и держали под сильнейшим огнем переправы соседа.

Командарм генерал-лейтенант В. Я. Колпакчи решил переправить одну дивизию из 91-го стрелкового корпуса на западный берег Вислы в полосу 61-го корпуса. Сменив на плацдарме наши правофланговые части, 312-я стрелковая дивизия при поддержке полка САУ — самоходных артустановок — атаковала противника и после упорного боя овладела возвышенностью с Яновецким замком. Позже были заняты и соседние господствующие высоты.

Сразу же после объединения плацдармов саперы приступили к строительству моста через Вислу южнее деревни Люцимя. Противник отлично понимал роль такого моста и предпринимал отчаянные усилия, чтобы помешать строительству. По стройке то и дело била дальнобойная артиллерия. Участились и налеты авиации. Приходилось по два-три раза в сутки восстанавливать разрушенные участки моста. В те дни Висла бурлила от взрывов снарядов и бомб. Саперы несли большие потери.

Надо было как-то снизить эффективность вражеских артиллерийских и воздушных налетов. Решили применить дымовые завесы. Все роты химзащиты корпуса были объединены в один отряд. Очаги гигантской дымзавесы химики поставили на обоих берегах Вислы на фронте в два с половиной километра с интервалами в пятьдесят метров. Хитрость заключалась в том, что при любом направлении ветра переправа полностью прикрывалась дымом.

6 августа мне довелось побывать на строительстве моста. Корпусной инженер подполковник В. М. Завьялов говорил:

— Сам видишь, дым ест глаза, работать нелегко. Но потери сократились.

А через сутки по мосту уже двигались почти непрерывным потоком наши танки, самоходки и артиллерия.

Весь август 1944 года на западном берегу Вислы шли непрерывные бои. Сначала в течение недели наши войска отражали вражеские контратаки, а затем почти две недели вели активные боевые действия по расширению плацдарма. И к концу месяца 69-я армия уже располагала плацдармом до 30 километров по фронту и до 10–12 в глубину. Это был отличный трамплин для нового броска вперед — уже к самим пределам третьего рейха. В историю войны плацдарм вошел под названием пулавского, а начавшаяся с него и с двух других завислинских плацдармов — магнувшевского и сандомирского — Висло-Одерская операция привела к полному освобождению Польши. Советские войска пошли на Берлин.

В этих великих сражениях и в самой Берлинской операции участвовали войска ставшего мне родным 61-го стрелкового корпуса под командованием Героя Советского Союза генерал-лейтенанта И. Ф. Григорьевского. Но лично мне не суждено было до великой Победы остаться в рядах славного соединения.

Как-то погожим утром — дело было в начале сентября — я приехал в Казимеж, старинный живописный польский городок, где размещался штаб 69-й армии. Здесь меня ждали новости. Во-первых, вызывают в Москву. Во-вторых, прочитал Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении большой группы генералов и офицеров нашего фронта полководческими, как их тогда называли, орденами. Почему-то прежде всего бросилась в глаза фамилия Ивана Ивановича Бушко — командующего артиллерией 134-й Краснознаменной стрелковой дивизии. Он награждался орденом Кутузова II степени. Ордена Суворова I степени удостаивался наш командарм В. Я. Колпакчи. В числе награжденных орденом Суворова II степени были начальник штаба корпуса М. Г. Банный, комдивы Г. Д. Мухин и В. П. Шульга, корпусной инженер В. М. Завьялов и автор этих строк.

Как ни радостна была эта весть, мысли невольно возвращались к первой новости. Что ожидает в Москве?

Путь мой в штаб фронта лежал через Люблин. Остановил машину на центральной площади, которая еще носила следы недавних боев, прошел в городской сквер. Взору предстал высокий каменный обелиск, украшенный гербами Советского Союза и Польши. Под склоненными знаменами на бронзовой доске прочитал слова благодарности польского народа советским воинам-освободителям.

Ну что ж, куда бы ни забросила теперь меня фронтовая судьба, все равно ведь буду в рядах войск, уже освободивших почти всю нашу родную землю и несущих счастье избавления от фашистского ига всем народам.

Дивизия прорыва занимает оборону. Выучка Брянского центра. Особая батарея Куна. Восьмой политотдел. Двадцать лет в строю. В прицеле — «королевские тигры»

1 марта 1945 года на маленькой венгерской станции Оча, близ только что освобожденного нашими войсками Будапешта, остановился воинский эшелон. С виду он ничем не отличался от других, которые в те дни устремлялись все дальше и дальше на запад, вслед за огненным валом войны. Те же видавшие виды теплушки, те же платформы с зачехленными орудиями, те же штабные зеленые пульманы.

Только немногие тогда знали, что в Очу прибыл необычный эшелон. Он был головным из тридцати других эшелонов, которые доставляли на 3-й Украинской фронт людей и технику 19-й артиллерийской дивизии прорыва РГК. С тем головным эшелоном проделал долгий двухнедельный путь из-под Брянска и я — командир этой дивизии.

На перроне нас встречали офицеры штаба фронта. Вас ждет генерал-полковник Неделин, — сказал мне старший из них. — Прошу в машину.

Признаться, это меня насторожило. Ведь наша 19-я дивизия организационно входила во 2-й арткорпус, и по установленному в армии порядку мне полагалось представиться прежде всего его командиру генерал-лейтенанту артиллерии В. С. Нестеруку. А коль вопреки обычной субординации приглашают сразу к Митрофану Ивановичу Неделину, командующему артиллерией фронта, значит, на то есть какие-то особые причины.

На КП, в комнате, где работал М. И. Неделин, находился еще один генерал, как выяснилось после знакомства, начальник штаба артиллерии С. Б. Сафронин.

— Это, конечно, здорово — дивизия прорыва! — начал без предисловий Митрофан Иванович. — Значит, наступать будем! — И командующий быстро провел ладонью по карте от Будапешта к Вене. — Таково решение Ставки. Но, — генерал медленно возвратил руку назад и закрыл ладонью пространство на карте между Будапештом и озером Балатон, — возникла загвоздка. Серьезная! Вот товарищ Сафронин сейчас о ней и расскажет.

Как выяснилось из сообщения генерал-лейтенанта С. Б. Сафронина, советскому командованию стало известно о прибытии на наш участок фронта частей 6-й танковой армии СС. До этого она действовала в Арденнах, на Западном фронте.

— Такие переброски не делают ради того, чтобы только закрыть брешь, — заметил М. И. Неделин. — Все сходится к тому, что гитлеровское командование намечает провести здесь, в Западной Венгрии, крупную наступательную операцию. Предстоят — и в ближайшие дни — тяжелые бои…

Сообщение о готовящемся вражеском наступлении вызвало у меня немалую тревогу: ведь большинство частей дивизии находилось еще в пути. Было весьма нежелательно, чтобы бригады прямо из эшелона шли в бой. Об этом и сказал.

— Ваша дивизия, — ответил М. И. Неделин, — пока не выделяется для усиления обороны. Вам надо готовиться к наступательной операции. — А потом пояснил: — Войскам фронта приказано не приостанавливать подготовки к наступлению. Задача состоит в том, чтобы на заранее подготовленных рубежах отразить контрнаступление противника, после чего сразу же перейти в решительное наступление на венском направлении.

Разъяснение несколько успокоило. Однако, как нередко бывало на фронте, обстановка день ото дня усложнялась. Разведка приносила новые и новые данные о сосредоточении гитлеровских войск. Усиливалась армейская группа «Балк». Выяснялось, что в состав 6-й танковой армии СС помимо штатных четырех танковых дивизий введено еще шесть соединений, а также отдельные части тяжелых танков и штурмовых орудий. Кроме хорошо уже нам известных тяжелых танков «тигр» и «пантера» появились «королевские тигры». Армией командовал любимец Гитлера генерал войск СС Дитрих. В чем, в чем, а в упорстве при выполнении приказов фюрера ему нельзя было отказать.

Кстати, как позднее стало известно, идея контрнаступления в Венгрии принадлежала лично Гитлеру, который надеялся отбросить советские войска на восточный берег Дуная, не допустить их к Австрии и Южной Германии и удержать в своих руках последние районы добычи нефти. Ради этого и было сосредоточено на узком участке фронта свыше 30 дивизий, в том числе 11 танковых.

Утром 3 марта меня вызвал командир корпуса генерал-лейтенант артиллерии В. С. Нестерук.

— Получена боевая задача, — сказал Владимир Степанович, передавая мне приказ за подписью командующего 3-м Украинским фронтом Маршала Советского Союза Ф. И. Толбухина. — Легкую артбригаду немедленно выдвинуть в полосу двадцать шестой армии. Бригада войдет в противотанковый резерв фронта.

Я немедленно поехал в Вайту, близ которой разместил свой КП командир 170-й легкой артбригады полковник К. П. Чернов. Почти весь день ушел у нас на то, чтобы перебросить через Дунай полки в противотанковый район, один — южнее Шаркерестура, а другой — северо-западнее Шарбогарда. Оба городка лежали восточнее канала Шарвиз, идущего здесь почти параллельно Дунаю.

Поздно вечером, возвратившись от Чернова на свой КП, я узнал, что в Пакш прибыли эшелоны с подразделениями 173-й гаубичной бригады.

— Разгружайтесь и будьте наготове, — приказал я комбригу полковнику П. В. Зороастрову.

А через несколько минут начальник штаба дивизии полковник С. Д. Кравченко доложил:

— Получено распоряжение из штаба фронта вывести гаубичную бригаду в полосу двадцать шестой армии.

На другой день вместе с комбригом и командирами полков мы провели рекогносцировку. Один гаубичный полк занял противотанковый район у Херцегфальва, а два других — западнее Дунафельвара, в непосредственной близости к Дунаю.

— Все батареи, — приказал я полковнику П. В. Зороастрову, — поставьте на прямую наводку.

Находившийся здесь же командир корпуса генерал-лейтенант артиллерии В. С. Нестерук заметил:

— В бригаде много людей необстрелянных. Не лучше ли вторые дивизионы держать на закрытых позициях?

Решили так: закрытые огневые позиции вторых дивизионов обязательно подготовить и для стрельбы прямой наводкой. Командирам батарей немедленно установить связь с пехотой.

Вскоре в Иршу пришли эшелоны с дивизионами 49-й гаубичной бригады. Мы сразу вывели их к озеру Веленце. Они заняли позиции южнее города Кишвеленце. Прибывшие следом 15-я и 38-я минометные бригады развернулись для прикрытия переправ через Дунай в районе Лорев, Дунапентель. На восточном берегу Дуная в районе Кищкунлацхазы заняли позиции два дивизиона 32-й гаубичной бригады большой мощности.

Так, буквально с железнодорожных платформ, шесть бригад нашей дивизии были выведены на позиции. Командир корпуса разрешил мне перенести командный пункт дивизии из Очи на западный берег Дуная в поселок Фельче-Бароч. В Оче оставался начальник штаба полковник С. Д. Кравченко. Мы ожидали прибытия большой партии боеприпасов, автомашин и горючего.

Вечером 5 марта, отдав последние распоряжения, я уединился в своей комнате в небольшом каменном доме на окраине Фельче-Бароча. Расстелив на столе карту, вновь и вновь рассматривал испещренный линиями и знаками светло-зеленый лист.

В верхней его части с запада на восток протянулась синяя лента Дуная. В правом углу она поворачивала вниз, прямо на юг, пересекала серые многоугольники кварталов Будапешта и тут раздваивалась на два русла. Линия фронта шла от Эстергома на севере, обходила с запада синий овал озера Веленце и изгибалась к востоку, а далее упиралась в восточный берег Балатона. Вот от этого изгиба до самого Дуная и располагались оборонительные рубежи 26-й армии, в полосе которой стали в боевые порядки наши бригады.

Не надо быть большим провидцем, чтобы понять, как упорно будет враг прорываться именно здесь, между Веленце и Балатоном. Ведь от переднего края до Дуная тут всего 20–30 километров. А если фашистам удастся выйти к Дунаю, то войска фронта будут расчленены и зажаты на небольших, ограниченных рекой и каналами плацдармах. Вот почему наши артполки и дивизионы срочно выдвигались на позиции. С часу на час враг мог нанести мощный удар.

В ту мартовскую ночь долго не удавалось уснуть. Казалось бы, чего тревожиться: за плечами более трех фронтовых лет, накоплен немалый опыт, окрепли нервы, огрубели чувства. Но факт остается фактом: мне впервые предстоит на поле битвы управлять огромным соединением. Да и сама 19-я артиллерийская дивизия прорыва РГК вступает в важнейший этап своей совсем еще короткой истории.

Началась история нашей дивизии всего полгода назад. Тогда, прибыв с пулавского плацдарма в Москву, я прошел все положенные для оформления на должность комдива инстанции и был принят с группой других офицеров и генералов командующим артиллерией Красной Армии главным маршалом артиллерии Н. Н. Вороновым. Он расспросил каждого из нас о боевых делах артиллерии на тех участках фронта, где мы воевали. Затем Николай Николаевич стал говорить о значении артиллерии резерва Главного Командования. Запомнились его слова:

— Война идет к концу, но, чтобы окончательно разгромить фашистов, требуется еще немало сил, новые сокрушительные удары. Ставка решила сформировать мощные артиллерийские соединения ярко выраженного наступательного характера. Дивизии прорыва, во главе которых вы станете, безусловно, сыграют важную роль в завершающих битвах.

Далее командующий артиллерией Красной Армии говорил о том, что таких соединений, насколько ему известно, не было ни в одной армии. Их вызвала к жизни необходимость сокрушать многополосную траншейную оборону врага, организованную в разного рода валы; предстоящие бои на территории самой гитлеровской Германии, где города местами сливаются в единую промышленную зону. Не виданные ранее соединения рождены необходимостью быстро сосредоточивать ударные огневые маневренные кулаки в местах прорыва для резкого и внезапного изменения обстановки в нашу пользу.

— Сейчас главное — сколотить новые части в слаженный боевой коллектив, хорошо освоить технику, обучить и подготовить людей к боям, — наставлял в заключение Н. Н. Воронов. — Надо немедленно и со всей энергией приступить к работе. В добрый путь!

Путь мой из Москвы лежал в брянские леса, где в учебном центре началось формирование 19-й артиллерийской дивизии прорыва РГК. По документам я уже имел представление о ее составе и штатном расписании. В голове крепко засели цифры: семь бригад, каждая со штабом и политотделом; 364 орудия и миномета, в большинстве своем крупного калибра; в трех бригадах — восемь полков, в четырех других бригадах — шестнадцать дивизионов.

Издавна в армии утвердилось: непосредственному начальнику подчиняется три-четыре человека. Так было в старой русской армии, так повелось и у нас: в корпусе — три дивизии, в дивизии — три полка, в полку — три батальона и т. д. А тут — семь комбригов! И каждый по штату имел генеральскую категорию.

Первая практическая задача, которая встала передо мной сразу же после прибытия в учебный центр, с виду была проста: надо познакомиться с командирами бригад. Как это сделать? Можно, конечно, по очереди приглашать их к себе и обстоятельно беседовать с каждым. Но на это уйдет неделя. А потом нужно поближе познакомить комбригов между собой — еще одна неделя.

Решил поступить иначе. По плану боевой подготовки мне полагалось провести занятие с комбригами. Не мудрствуя лукаво, посвятил его знакомству с боевым составом дивизии, а заодно и взаимному знакомству участников занятия. Сначала рассказал о себе: где родился, учился, что делал на войне. Затем то же сделали мои заместители, а после них каждый комбриг доложил о составе и боевых возможностях своих частей и тоже рассказал о себе.

Получился интересный и поучительный разговор.

Первым по старшинству и по заслугам слово взял генерал-майор артиллерии Василий Васильевич Парешин. Один титул его говорил о многом — командир 32-й гвардейской Кубанской Краснознаменной, ордена Суворова II степени гаубичной артиллерийской бригады большой мощности.

— Путь на войне был длинный, — начал он. — От Кавказа идем. А сила такая: четыре дивизиона, стволов немного — двадцать четыре, калибр — двести три миллиметра, снаряд — чуть больше центнера, точнее, сто килограммов пятьсот граммов. Как хороший годовалый боров. Воюю три года, но пока не встретил цели, которая не поддалась бы этому поросенку…

Офицеры заулыбались, а генерал неторопливо продолжил свой рассказ. Боевое крещение его знаменитая часть приняла еще на линии Маннергейма в 1940 году. А спустя два года гаубицы Парешина стали на защиту Эльхотовских ворот — последнего рубежа перед городом Грозным на Северном Кавказе. Заглушая Терек, гремели орудийные раскаты, неся смерть фашистам. В 1943 году — прорыв вражеской Голубой линии на Кубани, бои на Таманском полуострове, а затем сокрушительный огонь через Керченский пролив по укреплениям противника. Гвардейцы-артиллеристы внесли большой вклад в освобождение Керчи. От кавказских и крымских нагорий путь бригады пролег на белорусскую землю, в край лесов и болот. Здесь гаубицы разрушали вражеские оборонительные рубежи и под Минском, и на Полесье, и у пределов Восточной Пруссии.

Немало интересного рассказал о боевом пути 49-й гвардейской тяжелой гаубичной бригады ее командир полковник Григорий Васильевич Писарев, как мне показалось, офицер весьма толковый и грамотный. Четыре его дивизиона имели тридцать две пушки-гаубицы 152-миллиметрового калибра.

Далее выступили командиры совсем новых бригад. Все они оказались бывалыми фронтовиками, не раз отличались в боях, имели по нескольку орденов. Был среди них мой старый знакомый по 69-й армии Петр Венедиктович Зороастров, тот самый полковник, который на «полигоне Колпакчи» руководил практическими стрельбами. Теперь он возглавил 173-ю гаубичную артиллерийскую бригаду трехполкового состава. Это восемьдесят четыре 122-миллиметровые гаубицы.

Всем понравился энергичный Кирилл Прокофьевич Чернов, еще совсем молодой полковник с Золотой Звездой Героя Советского Союза на гимнастерке.

— Мы не вы, мы легкая артиллерия, — весело начал он. — Трехдюймовки у нас. Сорок восемь штук. — А потом, опасаясь, что легкий тон доклада не будет принят, коротко и деловито рассказал о двух полках своей 170-й легкой артиллерийской бригады.

Далее слово держали минометчики. Доклад за командира 38-й минометной бригады полковника Михаила Захаровича Голощапова очень кратко сделал один из его заместителей, не могу вспомнить кто. Все мы хорошо знали 120-миллиметровые минометы. В трех полках бригады было 108 стволов. А вот сообщение о вооружении 15-й тяжелой минометной бригады породило у меня, да, видимо, и у других офицеров, немало вопросов. Никто из нас еще не видел 160-миллиметровых минометов, и о том, как состоялось наше знакомство с ними, разговор пойдет позже.

Не было на занятии командира еще одной знаменитой части — генерал-майора артиллерии Александра Федоровича Тверецкого. Его 29-я гвардейская Нижнеднепровская минометная бригада находилась под Москвой, и мы со дня на день ожидали ее прибытия. Представление о вооружении четырех дивизионов бригады у нас, впрочем, имелось: это были тяжелые «катюши» — тридцать шесть боевых установок БМ-31.

Так вот мы и перезнакомились. А чтобы сразу же закрепить контакты, я в заключение сказал:

— В течение ближайших десяти дней всем командирам, начальникам политотделов и штабов непременно побывать друг у друга и свести знакомство поближе.

Уже в первые недели после этой встречи командиры бригад и начальники политотделов, ранее вовсе не знавшие друг друга, сблизились, нашли общий язык, и это послужило хорошей основой для укрепления войсковой дружбы между частями, залогом тесного взаимодействия в учебе и боях.

Но сколачивание большого воинского коллектива не обходится без каких-то трений, осложнений. Всем в дивизии было известно, что старейшая и самая заслуженная 32-я бригада отличается образцовым порядком во всех своих звеньях. Ее командиры, в большинстве кадровые офицеры, постигли высокую артиллерийскую культуру, были превосходными методистами. Бригада располагала замечательными кадрами сержантов. Вот я и подумал: хорошо бы перевести отсюда некоторую часть младших командиров в только что сформированные части. Дело их сколачивания пойдет быстрее.

— Пожалуй, оформим это вашим распоряжением, — решил, тяжело вздохнув, начальник штаба дивизии полковник С. Д. Кравченко.

Реакция на распоряжение была весьма оперативной. Уже через полчаса ко мне пришел начальник штаба 32-й бригады подполковник В. С. Лазаренко.

— Конечно же поможем товарищам по оружию, — начал великий дипломат Лазаренко. — За нами дело не станет.

Однако представленный им список оказался более чем скромным. Пришлось подтвердить наметки штаба дивизии. И тогда в ход пошел главный калибр: ко мне явился сам комбриг генерал-майор артиллерии В. В. Парешин.

— Понимаю, нужны в новых бригадах хорошие сержанты, — рассудительно заговорил Василий Васильевич. — Но правильно ли мы поступим, если специалистов систем большой мощности переведем в легкую артиллерию? Да и как это будет выглядеть с моральной стороны? Люди не желают уходить из родной бригады, они кровью заслужили свое гвардейское звание.

Трудно было со всем этим не согласиться, но для пользы дела перевод сержантов все-таки состоялся. Попав в новые батареи, гвардейцы довольно быстро прижились там. Их лучшие традиции, закалка, дисциплинированность и боевой задор передались младшим товарищам, что, несомненно, сказалось на сколачивании новых частей.

Во всех бригадах началась боевая подготовка. Учиться надо было многому. Почти в каждой батарее, но особенно в только что сформированных, необученные и необстрелянные солдаты составляли значительную часть орудийных расчетов. Между тем большинство артиллерийских систем в дивизии составляли крупнокалиберные орудия. Та же 152-миллиметровая пушка-гаубица — это сложная семитонная боевая машина, способная запустить точно к цели снаряд весом почти в полцентнера на дистанцию в семнадцать с лишним километров. Привести такую махину в действие могут лишь хорошо обученные и натренированные специалисты. При этом важно добиться четкой слаженности в работе всех номеров расчета на огневой позиции.

А здесь, на огневой позиции, всему есть строго определенные места: и орудийным номерам, и командирам, и связистам, и приборам, и снарядам. Даже снятые с орудия чехлы должны быть на своем месте. Словом, мелочей нет, все рассчитано и направлено на то, чтобы избежать лишних движений, обеспечить заданный темп стрельбы.

Да что там солдаты-новички! Иногда и офицерам приходилось начинать с азов. Как-то вечером приходит ко мне полковник 3. М. Николаев, командир 15-й тяжелой минометной бригады.

— Стыдно докладывать, но и скрывать не могу, — говорит Захар Михайлович. — Курьез получается. Сегодня прибыли наши минометы. Сразу же собрали командиров батарей. Подходим к позиции. Видим — высоченная труба на огромной плите. Обошли, покачали головами. Один из комбатов не выдержал: «А где же лестница?» Все улыбаются, но, вижу, недоумевают: в самом деле, как же заряжать такой миномет? Потом разобрались — с казенной части. Стали открывать затвор. Открыть сумели, а вот закрыть долго не могли. Пришлось повозиться.

— А что же вы, — спрашиваю комбрига, — описание миномета сначала не изучили?

— В том-то и загвоздка, — отвечает Николаев, — что документация идет фельдъегерской связью, отстала.

Только через двое суток мы получили формуляры, инструкции и наставления по боевому использованию 160-миллиметрового миномета и приступили к занятиям.

Кстати, интерес к новому миномету был всеобщим, и, когда начались учебно-боевые стрельбы, на полигон выезжали командиры частей. Результаты стрельб произвели большое впечатление. В другой раз вместе с офицерами цели осматривали солдаты и сержанты — представители от всех минометных расчетов.

Здесь же мы провели беседы о боевых возможностях и особенностях применения нового миномета. Такие беседы, надо сказать, проводились довольно часто. Они расширяли представления бойцов об оружии дивизии, служили и формой передачи фронтового опыта.

Когда, уже на фронте, к нам прибыла 29-я гвардейская минометная бригада (она была под Москвой на пополнении после боев), офицеры дивизии близко познакомились с тяжелыми «катюшами» системы БМ-31. Рассказывал о них заместитель командира бригады подполковник Л. Н. Евсеев. Вечером он зашел ко мне. Поговорили о кадрах бригады, о ее боевом пути. Выяснилось, что генерал-майор артиллерии А. Ф. Тверецкий недавно назначен командиром бригады.

— А вы давно служите в гвардейских минометных частях? — спросил я Евсеева.

— Порядочно, — ответил Леонид Никандрович. — Во всяком случае, с тяжелыми системами имею дело чуть ли не с самого их создания.

— А мне вот довелось видеть самые первые «катюши» в бою.

— Да ну? — удивился Евсеев. — А я слышал, вы всю жизнь с артиллерией.

— Это верно, я не минометчик.

Так мне пришлось сначала Л. Н. Евсееву, а затем и другим офицерам рассказывать о первом опыте боевого применения реактивных снарядов.

Дело было в дни Смоленского сражения, три года назад.

После полудня 28 июля 1941 года меня вызвал генерал-майор И. П. Камера, только вступивший тогда в должность начальника артиллерии Западного фронта.

— Великолепов! На передовом командном пункте, — сказал начарт, — сейчас находится главком. К нам прибыла особая батарея РГК. Это эрэсы. Немедленно выезжай с батареей, к утру быть у главкома. Бдительность — особая! Отвечаешь головой за батарею.

Я не знал, что такое «эрэсы», но спрашивать у генерала не решился и отправился к начальнику штаба артиллерии фронта полковнику А. А. Быкову. Он познакомил меня с подполковником А. И. Кривошаповым, сопровождавшим батарею из Москвы, и вручил документ. Этот документ каким-то чудом остался целым и хранится у меня до сих пор.

УДОСТОВЕРЕНИЕ

НКО СССР. Штаб артиллерии Западного фронта 28 июля 1941 г. № 3/287.

Выдано начальнику разведотдела штаба артиллерии Западного фронта майору Великолепову Н. Н. в том, что он сопровождает особую батарею РГК в район ст. Вадино согласно распоряжению главкома Западного направления.

Начальник штаба артиллерии Запфронта полковник А. Быков.

С этим удостоверением я и отправился. Восточнее Вязьмы мы свернули в сторону от шоссе в лес, проехали километра полтора глухой дорогой — и вдруг окрик: «Стой!» Два вооруженных бойца остановили нашу машину. Подбежал командир с двумя кубиками на петлицах. Узнав подполковника А. И. Кривошапова, он пропустил нас дальше.

Вскоре под деревьями я увидел большие машины, покрытые брезентовыми чехлами. Они усиленно охранялись. Мы познакомились с командиром батареи старшим лейтенантом Куном, его заместителем и командирами взводов. Затем к нам подошел мужчина в гражданской одежде. Это был А. С. Попов, один из конструкторов, которому поручили проверить в бою действие нового оружия.

Меня познакомили с особой батареей. Она состояла из 9 боевых машин БМ-13. Цифра 13 означала калибр 13 сантиметров (точнее, 132 миллиметра). С одной установки чехол был снят. Меня поразило, что у орудия нет ствола, нет затвора, к которым так привык каждый артиллерист.

— Как же без ствола стрелять? — невольно вырвался вопрос.

Командир батареи указал на блестящие стальные полосы, похожие на рельсы. Их было восемь. Оказалось, они-то и дают направление реактивной мине, как ствол орудия — снаряду.

— Одна установка может сразу выпустить шестнадцать мин, — сказал старший лейтенант Кун. — Каждая мина, или, как мы говорим, эрэс — реактивный снаряд, весит сорок два килограмма.

Осмотрел я с любопытством и кабину боевой машины, откуда при помощи автоматического устройства ведется залповый огонь. Все было как будто просто и в то же время весьма непривычно.

Когда стемнело, мы тронулись в путь. Довольно прямая и широкая магистраль хорошо просматривалась в ту светлую ночь. Я с тревогой поглядывал на небо, опасаясь неожиданного появления вражеских самолетов. Но их, к счастью, не было. По дороге попадались встречные машины. Едущие в них бойцы невольно озирались на закрытые чехлами боевые установки, напоминающие понтоны.

На рассвете расположились в лесу, километрах в семи восточнее станции Вадино. Машины тщательно замаскировали, вокруг выставили охранение. Затем я повел Кривошапова и Куна на передовой командный пункт.

На полянке, окруженной молодым леском, у широкого зеленого дерева стояла простая лагерная палатка. Рядом — небольшой сколоченный из досок столик и скамеечка. Встретивший нас командир отправился в эту палатку доложить о нашем прибытии.

Вышел главком Западного стратегического направления Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко — человек богатырского роста, без фуражки, с гладко выбритой головой. Мы доложили. Маршал поздоровался, пожав каждому руку могучей ладонью. Подполковник А. М. Кривошапов вручил ему пакет, в котором, как мне стало теперь известно, генерал-полковник артиллерии Н. Н. Воронов от имени Ставки сообщал о посылке на фронт второй реактивной батареи. В инструкции о боевом использовании батареи предусматривалось и разделение ее на две самостоятельные: в одной — пять и в другой — четыре установки.

С. К. Тимошенко расспросил о возможностях нового оружия. Старший лейтенант Кун заметно волновался, но старательно отвечал на все вопросы.

— На фронте были? — спросил маршал.

— Никак нет, — ответил командир батареи. — Только что отозван из Военной академии имени Дзержинского.

Главком дал несколько практических советов. Он весьма образно говорил о войне, а его выражение «Одно дело про войну читать в газетах, книгах, смотреть в кино, но совсем другое — самому участвовать в боях» хорошо запомнилось. Затем С. К. Тимошенко рассказал, как две недели назад, 14 июля 1941 года, первая батарея реактивных минометов под командованием капитана И. А. Флерова произвела залп по скоплению противника под Оршей.

— Оружие это весьма эффективное, — заметил он, — но, как всякое новое дело, требует знаний, сметки и выучки.

Маршал приказал батарее двигаться в полосу боевых действий 19-й армии. Узнав, что Кривошапов должен уехать в Москву, а мне надлежало вернуться в штаб артиллерии фронта, С. К. Тимошенко сказал:

— Я задержу вас. Отправляйтесь вместе с батареей. Посмотрите, как она будет действовать, и доложите мне.

Лесными дорогами добрались мы до линии фронта. Командующий 19-й армией генерал-лейтенант И. С. Конев, выслушав доклад, посмотрел на часы и тут же поставил нам задачу. Батарея направилась в стрелковую дивизию, действующую на главном направлении. Комдив указал на карте, куда надо дать залп.

Огневую позицию было решено занять на опушке высокого редкого леса восточнее поселка Василисино, в двадцати километрах к западу от станции Вадино. У ветряной мельницы на западной окраине поселка расположился наш НП.

Пока батарея скрытно выдвигалась на огневую позицию, старший лейтенант Кун начал готовить исходные данные для открытия огня. Их правильность подполковник А. И. Кривошапов и я проверили несколько раз.

И вот все готово к залпу. Доложили комдиву и в ожидании сигнала стали наблюдать за полем боя. К западу местность несколько понижалась. На желто-зеленом поле разбросанно росли низкие кусты. Здесь, в наскоро вырытых неглубоких окопах, залегли наши стрелки. Дальше виднелась речка, а за ней — неприятельские окопы. Около построек полуразрушенного села можно было в стереотрубу рассмотреть замаскированные машины. Туда же подходили группы немецких солдат, двигались повозки.

Наконец — сигнал от комдива, и старший лейтенант Кун скомандовал: «Огонь!» Сзади нас загрохотало. Это 144 реактивные мины начали срываться с направляющих полос боевых машин. А затем огненные снаряды с оглушительным ревом пронеслись над головами, и мы невольно пригнулись. Но, взяв себя в руки, опять впились в окуляры биноклей, с волнением наблюдая за районом, где, по расчету, должны были рваться мины.

И вот там стали появляться огромные, с ярким блеском вспышки разрывов. Они сопровождались страшным грохотом. Черная туча из дыма и земли затянула участок обстрела. Ничего нельзя было различить. Проходят секунды, минуты. Постепенно рассеивается дым разрывов, и теперь видно: в расположении противника горят постройки, машины. Значит, все правильно! По телефону звонит довольный комдив:

— Вот это огонь! Силища! Молодцы! Здорово дали фрицам!

Я вижу на лицах товарищей улыбки, и мы наперебой начинаем высказывать друг другу свои чувства. Внезапный огонь реактивной батареи ошеломил противника.

Уцелевшие гитлеровцы, обезумев от страха, спасались бегством, заражая паникой солдат соседних подразделений.

Надо сказать, и наши пехотинцы тоже поначалу смутились, когда увидели над собой воющие огненные снаряды. Но потом смело поднялись в атаку и взяли намеченный рубеж.

Сразу же после залпа батарея снялась с позиции и быстро отошла в заранее выбранное место. Прошло не более двадцати минут, как в небе появились вражеские самолеты. Развернувшись над лесом, они стали бомбить тот район, откуда давался залп. Но реактивные установки были уже далеко.

Через некоторое время мы докладывали Маршалу Советского Союза С. К. Тимошенко о залпе под Василисином. Главком сказал, что он уже знает о результатах огня, и выразил удовлетворение. Мы получили новую задачу. Батарея разделилась на две части, и одна из них отправилась в войска генерал-майора К. К. Рокоссовского. Поехал туда и я.

Рано утром 31 июля 1941 года мы прибыли под Ярцево. На опушку леса, где заняла позицию батарея, приехали генерал-майор К. К. Рокоссовский и генерал-майор артиллерии В. И. Казаков. Они осмотрели боевые установки, побеседовали с расчетами. Мы получили задачу нанести удар по ярцевскому вокзалу, превращенному фашистами в мощный опорный пункт. И опять внезапность и сила огня произвели потрясающее действие на противника. Потери фашистов были значительными. Уцелевшие гитлеровцы, не оказав сопротивления, в панике бежали.

Доложив о боевых действиях эрэсов главкому, мы с подполковником А. И. Кривошаповым получили разрешение убыть: я — в Касню, в штаб артиллерии фронта, а он — в Москву. Возвратившись к себе, я с увлечением рассказывал товарищам о действии особой батареи.

Мое знакомство с новым оружием на этом не закончилось. В августе 1941 года начарт фронта Иван Павлович Камера приказал составить указания по боевому применению реактивных батарей. Эта работа была возложена на меня и майора С. Ф. Ниловского, который в то время был прикомандирован к штабу артиллерии. Мы взялись за дело. Разрабатывая указания, старались полнее использовать небогатый пока опыт применения «катюш».

Однако вскоре ввиду своих частых выездов из штаба я отошел от этой работы. Майор С. Ф. Ниловский ее продолжал, и она, как видно, сыграла роль в направлении его будущей деятельности: он стал командовать всеми гвардейскими минометами Западного фронта.

Встречаться с подразделениями реактивной артиллерии мне и потом часто доводилось. Опыт в ее применении все рос. Батареям БМ-13 стали придаваться 76-миллиметровые орудия, из которых сначала проводилась пристрелка, а затем уже «катюши» давали залп. Осенью 1941 года у нас на фронте появились отдельные дивизионы гвардейских минометов и даже полки. Новое грозное оружие быстро развивалось, внося все более весомый вклад в удары по врагу.

И теперь вот, спустя три года после первого применения в бою, реактивное оружие стало настолько привычным и распространенным, что целые бригады тяжелых систем PC включаются в дивизии.

Между прочим, и появление «катюш», и вообще насыщение артчастей автомобилями усугубило одну кадровую проблему. Автопарк дивизии составлял свыше тысячи машин. На каждую требовался хороший водитель. А шоферов среди прибывшего к нам пополнения оказалось совсем мало. Да и откуда было им взяться, если в ту пору большинство автомашин находилось на фронте, а призывникам, как правило, только что исполнилось 17–18 лет. И среди офицеров в то время редко кто умел водить автомобиль. Делать нечего — пришлось организовать подготовку водителей своими силами. Наш автобат стал методическим и учебным центром, а курсы шоферов организовывались в каждой бригаде и в каждом полку.

От желающих стать шоферами не было отбоя. Тут, видимо, у некоторых бойцов обнаружилась и практическая жилка: «Война закончится — буду иметь хорошую специальность».

— В столь важном деле надо опереться и на общественность, — говорил начальник политотдела дивизии полковник И. А. Диденко. — У нас же десятки партийных и комсомольских организаций. Они помогут командирам подобрать действительно подходящих людей для обучения на шоферов.

Так и поступили. В короткий срок были выявлены все красноармейцы, знакомые с мотором, водившие мотоциклы, тракторы. С раннего утра до позднего вечера по лесным дорогам урчали машины. Так своими силами дивизия подготовила себе шоферов.

Большую помощь командирам в изучении и воспитании воинов оказывали политработники, партийные и комсомольские организации. Активную работу развернули политотделы бригад. Тон им задавал политотдел дивизии, возглавляемый полковником И. А. Диденко, старым, опытным политработником.

Стала выходить и красноармейская газета нашей дивизии. Ей дали довольно красноречивое название: «Добьем врага». Коллектив редакции возглавил опытный военный журналист И. А. Пономарев. Дивизионная газета сыграла большую роль в морально-политической и психологической подготовке личного состава к предстоящим боям.

Сначала в бригадах, а затем и в дивизии состоялись партийные конференции. Мне довелось быть делегатом и участвовать в работе всех конференций. Помнится, как горячо обсуждали коммунисты вопросы многогранной военной жизни. Смело вскрывая недостатки, выступающие вносили дельные предложения. К моменту формирования парторганизация дивизии насчитывала 1560 членов и кандидатов партии. Это была большая сила, которая сплотила воедино и направила к общей цели весь огромный многотысячный коллектив соединения.

Значительная часть пополнения прибыла к нам из освобожденных от фашистской оккупации районов. С этими людьми велась особенно кропотливая воспитательная работа. Коммунисты изыскивали наиболее эффективные формы воспитания солдат.

В одном из дивизионов 38-й минометной бригады среди личного состава было 112 человек, которые пришли с оккупированной фашистами территории. В беседах с этими людьми выяснилось, что у 67 из них разрушены или сожжены дома, у 28 убиты родственники, у 32 близкие люди угнаны на фашистскую каторгу, у 58 человек забран скот и т. д. Партийные активисты дивизиона использовали эти данные в специальной витрине наглядной агитации. Зверства фашистов вызывали у бойцов ненависть к врагу, порождали стремление быстрее отомстить ему за страдания советских людей.

Памятным событием для нас стала встреча с главным маршалом артиллерии Н. Н. Вороновым. Командующего артиллерией Красной Армии знали все, но видеть его ранее доводилось немногим. Могучего сложения, в серой бекеше и папахе, он казался еще более высоким.

Проверяя выучку частей в поле, Николай Николаевич Воронов внимательно следил за действиями бойцов и командиров, беседовал с ними.

В 170-й бригаде маршал остановился у орудия 4-й батареи старшего сержанта Бачерина. Проверив знание номерами своих обязанностей, он дал артиллеристам несколько вводных. Расчет их выполнил быстро, четко. Маршал остался доволен и объявил орудийному расчету благодарность.

— Кто командир полка? — спросил Н. Н. Воронов.

— Майор Постный Алексей Владимирович, Герой Советского Союза, — доложил комбриг Кирилл Прокофьевич Чернов.

— Ну что ж, вижу геройскую хватку. — Маршал крепко пожал руку командиру полка.

Затем командующий артиллерией проверил еще три бригады. Во второй батарее 422-го минометного полка не все прошло гладко. Получив вводную для открытия огня в новом направлении, расчеты сплоховали: перекатывая минометы, попали в ямы, занесенные снегом. С большими трудностями они выбирались оттуда. Время на подготовку к стрельбе намного превысило положенный норматив.

Маршал, однако, не сделал разноса, спокойно расспросил, есть ли в расчетах фронтовики, а узнав, что в них только новички, заметил:

— Потренируйте их получше. В бою такие оплошности оплачиваются кровью.

В заключение главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов провел с офицерами обстоятельный разбор.

Так вот из месяца в месяц шли дни напряженной учебы, наполненные тревогами и заботами, связанными с боевым сколачиванием частей. 25 сентября 1944 года также прошло по обычному руслу. Только к вечеру следующего дня я узнал о значении этой даты, ставшей весьма памятной в моей жизни. В тот день И. В. Сталин подписал два документа, где встречалось и мое имя. В одном — Постановлении Совета Народных Комиссаров СССР — объявлялось о присвоении мне генеральского звания, а в другом — приказе Наркома обороны СССР — я утверждался командиром 19-й артиллерийской дивизии прорыва.

Генеральское звание. Что и говорить, это большое событие в жизни военного человека. Было о чем поразмыслить, было о чем вспомнить.

В древнем Ростове 1 мая 1924 года принял я военную присягу и вскоре после того был направлен в Ярославль в школу младших командиров артиллерии. Здесь еще не боевое, но памятное мне служебное крещение: рапорт самому Ворошилову! Я был дежурным по учебному подразделению, а в это время К. Е. Ворошилов, проверяя Ярославский гарнизон, заглянул к нам в казарму. Вот и пришлось рапортовать. Старался изо всех сил, помнил наставление взводного Макарова: «От того, каков рапорт, зависит настроение большого начальника и, стало быть, оценка, которую получим». Я вроде бы не испортил настроения Клименту Ефремовичу. Поздоровавшись со мной за руку, он тут же обратился с вопросами к бойцам, что стояли рядом, внимательно выслушивал ответы, добродушно шутил. Одного красноармейца он попросил присесть на табуретку и снять сапоги. Увидев новенькие портянки, товарищ Ворошилов с этакой хитрецой в голосе спросил:

— Что, всегда они у вас такие хорошие, чистые?

— Да нет, — с душевной простотой ответил боец, — эти только вчера вечером выдали…

Далее вспомнились давние хлопоты мои, связанные со страстным желанием попасть на Туркестанский фронт. В то время в Восточной Бухаре еще шла упорная борьба за Советскую власть. Там действовали крупные вооруженные шайки басмачей, именовавшие себя «войсками ислама». Их вдохновлял бежавший в Афганистан эмир Бухары, получавший изрядную помощь от английских империалистов. Опираясь на местную знать в лице баев и мулл, банды совершали налеты на поселки и города, грабили, убивали жителей, сжигали кишлаки, стараясь запугать людей и восстановить власть эмирата. Прибывшие части Красной Армии помогали трудовому народу бороться за свои права, за власть Советов.

Но не так-то просто было перевестись на другое место службы. Спасибо взводному Макарову: надоумил и помог написать просьбу в Москву. Очень скоро пришло распоряжение: откомандировать.

Неблизкая дорога до Ташкента, ожидание на пересыльном пункте штаба Туркестанского фронта, зачисление в отряд, который во главе с начальником артиллерии 13-го корпуса Курганским отправлялся в Душанбе.

Старый караванный путь шел через Дербент, Байсун, Регар. Выступив вечером из Ак-Рабата и преодолев горный перевал, мы вошли в узкое ущелье Бузган — гигантскую трещину, рассекавшую горный массив Байсунтау. Я ехал в группе всадников, непосредственно сопровождавших начарта Курганского.

Добрались до быстрого ручья и там остановились, чтобы подтянулась колонна. А она была большой, в ней следовали обоз в несколько десятков подвод, верблюды с тяжелым грузом: надо было доставить воинским частям, стоявшим в районе Душанбе, боеприпасы, продовольствие, фураж.

Обоз и караван сопровождала стрелковая рота, наша же конная группа, примерно в сорок сабель, несла службу разведки, охраняла штаб начальника артиллерии корпуса, использовалась для связи по колонне.

При выходе из Байсунского ущелья — первая стычка с басмачами. Они, укрывшись в лощинах по обе стороны дороги, подстерегали нас у «святой могилы», где был похоронен какой-то знатный мулла или бай. Помню, у большущего могильного камня торчали высокие древки, на которых развевались разноцветные лоскуты, конские хвосты. Кроме того, каждое древко «украшалось» черепом дикого козла.

Вот у этого места на рассвете захлопали частые выстрелы, засвистели пули, и тут же все пространство вокруг заполнилось дикими выкриками скачущих на нас всадников. Но отряд был готов к бою, мигом заговорили имевшиеся у нас четыре ручных пулемета Шоша, а наши конники поскакали в обход левой, большей группы басмачей. Но до сабельного боя дело не дошло. Басмачи, на скаку подбирая убитых и раненых, стали понемногу сдерживать своих разгоряченных коней, затем быстро повернули назад и, широко рассыпаясь небольшими группками, помчались в горы.

Командир нашей конной группы старшина сверхсрочной службы Фокин взмахами шашки подал нам сигнал остановиться, приказал спешиться и открыть по врагу огонь из карабинов. Став, как нас учили, на правое колено, я взял на мушку одного всадника в ярком халате, скакавшего с небольшой группой на гряду холмов, что высились за «святой могилой». Сделал три выстрела — показалось, падает басмач. Но тут его подхватил скачущий рядом, и они скрылись за холмами.

Проводив отряд почти до Душанбе, наша конная группа повернула на юг и прибыла к месту своего назначения — в городок, где стояли штаб, 2-я батарея и школа младших командиров конно-артиллерийского дивизиона 11-й кавдивизии.

Я был счастлив, что попал именно в эту дивизию, прославившуюся на многих фронтах гражданской войны в составе Первой Конной армии. Значительную часть ее бойцов и командиров составляли оренбуржцы, преимущественно казаки. Хорошие, крепкие конники. Им хотелось подражать. Учился я прилежно и вскоре получил под начало отделение.

Почти ежедневно мы выезжали на операции против басмаческих банд, которые появлялись то в одном, то в другом районе. На вооружении нашего дивизиона были горные пушки (их местные жители величали «шайтан-арба»). Но с орудиями выезжали редко, больше действовали как сабельники.

Суровые горы Баба-Тага. Растянувшись длинной лентой, мы движемся узкой тропой, а она порой идет у самого края пропасти. Захватывает дух, кружится голова. Как-то сразу появляется затерявшееся в горах селение. «Тохта, ашна! Басмач бар?»[6] — спрашивает наш командир попавшегося на дороге дехканина. «Ек, ек!»[7] — торопливо отвечает таджик, и отряд, осмотрев поселок, следует дальше…

Нынче здесь, завтра в Гиссарской долине, где несется шумная река Кафирниган (в переводе — «неверное чудовище»). Через ее бурные воды переправляется наш отряд, преследующий одну из многочисленных банд «войск ислама».

Осенью 1925 года наш дивизион возвратился из Восточной Бухары в город Керки. Из этого города и направили младшего командира Великолепова в Ташкентскую объединенную военную школу имени В. И. Ленина[8].

В Ташкент я приехал в первых числах октября. Почти через весь город прошел пешком, и вот передо мной мост через реку Салар, а сразу за ним — военная школа. Радостно забилось сердце: сбывается мечта, буду учиться, стану кадровым командиром…

Но свое военное образование я заканчивал уже не в Ташкентской, а Московской артиллерийской школе, куда был переведен из-за тропической малярии, которую подхватил на юге. Далее — одиннадцать лет в родной для меня ордена Ленина, Краснознаменной 11-й кавалерийской дивизии имени Морозова. С нею — в степных оренбургских краях, затем — в Белоруссии, на западных рубежах Родины…

И вот двадцать первый год своей военной службы встречаю вдалеке от родных краев, от памятных мест, где прошли молодые годы. Встречаю в небольшом каменном доме на окраине венгерского поселка Фельче-Бароч, где разместился с оперативной группой.

Остаток почти бессонной ночи на 6 марта 1945 года прошел беспокойно. Из штаба артиллерии фронта возвратился наш оператор Илья Васильевич Паневин. Молодой майор — ему недавно исполнилось двадцать три года — отличался весьма общительным характером, и, судя по его возбужденному виду, он кое-что даже сверх положенного узнал у своих коллег из вышестоящего штаба.

— Неужели гитлеровцы смогут нанести сильный удар здесь, у Балатона, когда советские войска уже на подступах к Берлину? — издалека начал разговор Паневин.

— Всякое может быть, — заметил я в тон майору. — А что говорят в штабе артиллерии?

— Тревожная обстановка на участке между озерами Веленце и Балатон. Думаю, надо еще раз связаться со штабами сто семидесятой и сто семьдесят третьей бригад, пусть проверят организацию наблюдения и связи.

— Хорошо, займитесь этим. В любом случае не помешает. И попросите связать меня с начальником штаба дивизии.

Степан Данилович Кравченко, как всегда, спокойно выслушал новости и доложил:

— Все расчеты командных пунктов бригад на местах, связь устойчивая. Особое значение уделяем полкам, выдвинутым в армейскую оборонительную полосу. Снабжение их боеприпасами и горючим взято под строгий контроль. Вчера и сегодня провели доразведку маршрутов маневра в районы развертывания. Сделаны контрольные выезды отдельных орудий днем и ночью. Словом, местность в полосе обороны осваивается.

Лишь под утро удалось заснуть. Но чуток сон фронтовика, ожидающего перемен на переднем крае. И потому, видимо, отдаленный, смутный гул канонады я услышал прежде, чем тревожно затрещали телефоны и дежурный оператор доложил о начавшейся вражеской артподготовке.

Канонада длилась полчаса. А затем фашистские танки и пехота атаковали южнее озера Веленце позиции 30-го стрелкового корпуса и соседнего с ним 1-го гвардейского укрепленного района. Используя свое превосходство в силах и средствах, враг сумел танковым тараном вклиниться в нашу оборону на стыке между корпусом и укрепрайоном.

Начались ожесточенные кровопролитные бои. В течение десяти дней советские воины с великой стойкостью отражали яростные атаки гитлеровцев, стремившихся во что бы то ни стало сокрушить нашу оборону между Веленце и Балатоном, прорваться к Дунаю и, расчленив советские войска, уничтожить их по частям. На этом направлении враг сосредоточил главные свои силы. Кроме известных боевых машин — «пантер», «тигров», «Фердинандов» фашисты применили 68-тонный танк «королевский тигр», располагавший мощным вооружением и броней до 180 миллиметров. Действия наземных войск противника постоянно поддерживались ударами авиации.

Враг упорно и методически наращивал силу своих ударов. В межозерном пространстве, на сравнительно узком участке фронта, с его стороны одновременно действовало танков и штурмовых орудий: 6 марта — 100, 7 марта — 170, 8 марта — 250, 9 марта — 320, а 10 марта — уже 450, На участках прорыва плотность составляла до 50 танков и штурмовых орудий на километр фронта. При этом противник непрерывно менял направления своих таранных ударов и тактику действий.

Из частей нашей 19-й артдивизии первыми приняли боевое крещение 170-я и 173-я артиллерийские бригады. Офицеры их полков, особенно в старшем звене, имели солидную фронтовую закалку, но значительная часть сержантов и солдат впервые вступили в бой. Признаться, неспокойно было на душе: как проявят себя в час жестокого испытания необстрелянные артиллеристы? А очень важно, чтобы первый бой для солдата прошел успешно. Тогда в нем крепнет вера в свои силы, в мощь своего оружия, в крепость воинского коллектива, в рядах которого он сражается.

Опасения оказались напрасными. Молодые артиллеристы дрались стойко и умело, не уступая в этом ветеранам-гвардейцам.

Огромную трудность для всех, особенно для штаба дивизии, составляло то, что наши бригады находились на различных участках фронта, в оперативном подчинении разных начальников. Позиции частей непрерывно менялись. К примеру, 173-я артбригада за несколько дней боев пять раз передавалась из одного корпуса в другой. Иной раз решение почти всего круга боевых задач ложилось на плечи командиров артиллерийских бригад. Мне же надо было ежедневно ездить в боевые порядки частей, устанавливать на месте, как они действуют, в чем нуждаются. И тут же мчаться в штабы общевойсковых соединений, еще и еще раз уточнять вопросы боевого использования наших частей. Что греха таить, приходилось и спорить с иными начальниками. Бывало, молодой общевойсковой командир из добрых, конечно, побуждений ставил тому или иному нашему дивизиону несвойственную ему огневую задачу. Особенно это касалось тяжелых и мощных артсистем. Случалось вгорячах напоминать старое присловье о том, что из пушек по воробьям не стреляют. Я понимаю, такая деятельность не совпадает с представлением читателей о боевой работе командира дивизии, который прежде всего обязан мыслить, ибо война является не только борьбой войск, но и состязанием умов военачальников. Но кому же, как не комдиву, заниматься и тем, о чем я рассказываю? Кроме того, надо учесть необычность нашей дивизии, сложность обстановки. И то, конечно же, что комдивом я был начинающим. Где-то и не так поступал, да иных путей тогда и не видел.

Утро 8 марта меня застало на командном пункте 170-й артиллерийской бригады в местечке Шарбогард. Комбриг полковник К. П. Чернов воспаленными глазами смотрел на карту, слушая доклад оператора своего штаба.

— Как на переднем крае, Кирилл Прокофьевич? — спросил я.

— Час от часу не легче. Противник опять начал танковые атаки. Удар наносится на стыке частей сто пятьдесят пятой стрелковой дивизии. Это северо-восточнее Шаркерестура, — комбриг указал карандашом точку на карте. — А здесь две батареи артполка майора Постного. Вот оператор только что доложил, что наши батареи помогли отбить атаку как раз на самом опасном направлении. Но противник наседает.

— Едем туда.

Вскоре мы прибыли на позиции 1144-го артиллерийского полка, которым командовал майор Постный. Батареи 76-миллиметровых орудий отражали очередную попытку фашистов потеснить нашу пехоту. Только стали мы обходить огневые позиции, как в небе появились вражеские самолеты. Один за другим они пикировали и, казалось, падали прямо на наши головы. Грохот орудийных залпов смешался с разрывами авиабомб.

Налет авиации не обошелся для нас без потерь. Однако все батареи продолжали вести огонь, еще одна атака фашистов была отражена.

Мы поговорили с личным составом батарей, уточнили, сколько на огневых позициях осталось снарядов. Боезапаса было маловато, да и многие расчеты действовали уже сокращенным составом.

Встретив нас на полковом НП, майор А. В. Постный коротко и четко доложил обстановку. Я видел, очень трудно полку Постного, но офицер не высказал ни одной жалобы, ни одной просьбы.

Возвращаясь на командный пункт бригады, мы обменивались с полковником К. П. Черновым впечатлениями дня.

— У Постного бойцы крепкие, дерутся хорошо, — говорил Кирилл Прокофьевич. — Я за его полк не беспокоюсь — не подведет. — И, помолчав, добавил со свойственной ему простотой: — Алеша Постный молчит, помощи не просит, а вот потери у него большие, да и расход снарядов велик.

Пообещал комбригу пополнить 1144-й. Кирилл Прокофьевич сразу повеселел и убежденно сказал:

— Ничего у немцев не получится с этим наступлением. К Дунаю они не прорвутся. Не сорок первый год! Мы научились бить врага. И здесь, под Балатоном, сыграем ему отходную. Да еще какую!

Посмотрел на Чернова (взгляд у него твердый, решительный), на его Золотую Звезду и от души порадовался, что имею такого соратника.

На следующий день было решено проверить боевую работу 1151-го артиллерийского полка, которым командовал подполковник В. Г. Мокшин. Часть его батарей стояла на защите переправ через канал Шарвиз, деливший участок фронта между Веленце и Балатоном на две части.

Именно в этот день, 9 марта, враг двумя танковыми дивизиями СС на узком участке прорвал оборону наших войск и устремился вдоль западного берега канала Шарвиз в направлении Фаньч, Цеце.

Вместе с тремя офицерами штаба я побывал на НП одного и в артдивизионов 1151-го полка, а потом направился на батареи, прикрывавшие канал. В воздухе по-прежнему то и дело появлялись фашистские самолеты, и наши «виллисы» вынуждены были маневрировать между постройками и садами, избегая прицельного пушечно-пулеметного огня.

Вот наконец и Шарвиз. Теперь нам нужно было ехать вдоль канала на огневую позицию батареи. На развороте один из моих спутников воскликнул:

— Товарищ генерал, смотрите, на том берегу… Это же немцы!

«Виллис» остановился. Между деревьями хорошо просматривался участок шоссе на западном берегу канала. По шоссе в плотном строю медленно двигалась вражеская танковая колонна. Вместе с танками шли бронетранспортеры с орудиями на прицепе.

Я приказал одному из офицеров как можно скорее вернуться на НП артдивизиона и подсказать завидную цель. В этот момент над нами появился «мессер». С бреющего полета он открыл огонь из пулеметов. Пришлось укрыться. А через несколько минут загрохотали наши орудия. Шоссе окуталось дымом разрывов. Несколько вражеских машин загорелось. Когда огонь прекратился и дым рассеялся, мы снова стали наблюдать за шоссе. Теперь по нему на больших скоростях проносились уже лишь одиночные машины.

Прорыв гитлеровских войск вдоль западного берега канала Шарвиз усложнил положение наших общевойсковых соединений. Командующий фронтом Маршал Советского Союза Ф. И. Толбухин принял решение возложить оборону участка от озера Веленце до канала Шарвиз на 27-ю армию, а от канала до озера Балатон — на 26-ю армию, в полосе которой до сих пор находилась наша 19-я артдивизия. Таким образом, произошла еще одна перегруппировка войск и еще одно переподчинение наших частей.

Ночь на 10 марта я провел в боевых порядках 173-й артбригады. Перед тем с ее командиром полковником П. В. Зороастровым мы участвовали в совещании, на котором командующий 27-й армией генерал-полковник С. Г. Трофименко ставил соединениям задачи на оборону. Он сообщил, что в боях минувшего дня враг потерял около 3500 солдат и офицеров, более 150 танков и штурмовых орудий. Но, как свидетельствовал анализ обстановки, противник, несмотря на большие потери, не отказывается от поставленной цели — прорваться к Дунаю. Взятые накануне пленные утверждали, что именно в течение 10 марта их войскам приказано любой ценой выйти к реке.

— Наступает кризисный момент, — заключил командарм. — Надо выдержать натиск. Обращаю особое внимание на необходимость тесного взаимодействия всех сил и средств на поле боя, особенно артиллерии, танков и пехоты.

Выполняя указание командарма, я поехал на командный пункт 1-го гвардейского механизированного корпуса, в подчинение которого поступала наша 173-я гаубичная артбригада. С командиром корпуса генерал-лейтенантом И. Н. Руссияновым мы довольно быстро решили все вопросы взаимодействия. Полковник П. В. Зороастров, комбриг 173-й, получил в штабе корпуса все необходимые данные для боевой работы. Обстановка складывается так, что обе наши бригады — и 173-я гаубичная, и 170-я легкая — будут использованы на левом фланге армии, у канала Шарвиз. В те дни гитлеровцы не раз пытались форсировать канал, но наши пехотинцы и артиллеристы всегда были начеку.

Ранним утром 11 марта под прикрытием тумана фашисты переправили через канал роту автоматчиков. Боевое охранение пехоты, вступив в бой с врагом, попросило помощи у артиллеристов.

В этом районе занимал позиции один из дивизионов 1150-го артполка. С разрешения командира полка подполковника В. Г. Мокшина две батареи 76-миллиметровых орудий (ими командовали офицеры Журавлев и Плеханов) были выдвинуты для стрельбы прямой наводкой. Первыми открыли огонь орудийные расчеты сержантов Звягина и Глебова. Согласованными действиями наших стрелков и артиллеристов переправившаяся рота немецких автоматчиков была уничтожена.

Между тем враг упорно наращивал удары. 11 марта на участке между Веленце и Балатоном действовало одновременно свыше 500 фашистских танков и штурмовых орудий. Гитлеровцы медленно, с большими потерями, но все же продвигались вперед на участке западнее канала.

Во второй половине дня мне позвонил начальник разведотделения штаба дивизии майор М. И. Курек. Обычно спокойный до невозмутимости, на сей раз он говорил с явной тревогой:

— Противник занял станцию Шимонторниа. Под угрозой Цеце.

Это были плохие вести. Шимонторниа — железнодорожная станция на западном берегу канала, а Цеце — важный узел дорог, от которого до Дуная рукой подать. Прибыв в штаб дивизии, я узнал, что для усиления обороны на этом участке выдвигаются самоходно-артиллерийская бригада, танковый полк и полки нашей 173-й гаубичной бригады. Сразу же направил в те полки двух операторов.

Надобно заметить, что в штабе каждой из семи бригад нашей дивизии был офицер связи с автомашиной, а от штаба дивизии в свою очередь выделялись офицеры-операторы для работы в бригадах, получивших боевую задачу. Бригады находились в оперативном подчинении многих общевойсковых командиров, обстановка на фронте непрерывно изменялась, и мне представлялось тогда, что без офицеров связи и операторов управлять дивизией было бы весьма затруднительно.

Как и предполагалось, у местечка Цеце в следующие двое суток развернулись ожесточенные бои. Сначала в дело вступил 1189-й гаубичный полк подполковника И. Ф. Россомахина, а вскоре поставил свои батареи для стрельбы прямой наводкой подполковник В. А. Харченко, командир 1159-го гаубичного полка. Из местечка Херцегфальв, где располагался КП 173-й бригады, поближе к переднему краю перебрался и комбриг полковник П. В. Зороастров. На огневых позициях батарей вел большую работу начальник политотдела бригады Петр Титович Скляров — неутомимый и пунктуальный офицер, отлично разбиравшийся в людях и хорошо знавший оружие.

Между прочим, в руководстве 173-й бригады сложилась своеобразная ситуация: комбриг Петр Венедиктович Зороастров до сих пор оставался беспартийным. П. Т. Скляров, принимая свои дела, был несколько обескуражен этим обстоятельством. Но наши два Петра удивительно быстро сошлись, действовали дружно, согласованно, с энтузиазмом занимались политической работой, и никто со стороны не мог, наверное, и подумать, что один из них не состоит в партии. А вскоре штабная парторганизация бригады рассмотрела заявление Петра Венедиктовича Зороастрова с просьбой принять его в ряды коммунистов. Собрание это состоялось как раз в разгар боев у Балатона, и лучшей рекомендацией комбригу были его умелые и решительные действия на поле сражения.

В эти дни мне довелось дважды побывать на батареях 1189-го гаубичного полка. Его командир подполковник И. Ф. Россомахин подробно рассказывал о геройских делах батареи.

Боевой приказ — занять огневую позицию неподалеку от Цеце — командир батареи капитан Лопатник получил вечером. Вся ночь, полная тревожного ожидания, прошла в тяжелой работе. Бойцы долбили ломами еще не оттаявшую землю, рыли окопы, щели и ровики.

От Балатона тянул сырой пронизывающий ветер. По земле стелился густой туман. Отчетливо доносился приглушенный гул моторов. Видимо, противник старался в темноте провести свои танки к нашим позициям.

Наступал рассвет. Туман медленно расходился. Батарейцы заканчивали маскировку позиций. Наблюдатели заняли свои места. Капитан Лопатник пытливо ко всему присматривался, проверял готовность орудийных расчетов. Затем он направился к командиру стрелкового батальона, чтобы еще раз обговорить с ним вопросы взаимодействия. Но тут фашисты обрушили огонь артиллерии и минометов на наш передний край. А потом показались и цепи вражеской пехоты. Они шли в атаку за танками.

Орудия сержантов Бухарцева и Гуляева, стоявшие несколько впереди, первыми открыли огонь по врагу. Разгорелся бой. Капитан Лопатник вдруг почувствовал острую боль в правой руке, на рукаве проступили бурые пятна. Но ему не пришлось даже осмотреть рану: послышался нарастающий гул моторов и лязг гусениц. Из-за небольшой высотки показались танки. Их было более десятка. Они двигались на батарею. Капитан скомандовал:

— По танкам!

Орудийные расчеты принялись за дело. Танки быстро приближались. Загрохотали выстрелы. Почти одновременно с гаубицами Лопатника открыли огонь и другие орудия, стоявшие по соседству. Сразу вспыхнуло несколько вражеских машин.

Врагу не удалось прорвать наши позиции. Его уцелевшие танки повернули обратно. Наступило короткое затишье. В этом бою батарейцы потеряли нескольких товарищей. Погиб и заместитель командира дивизиона по политчасти капитан Трофимов. Он все время находился вместе с расчетами, воодушевлял бойцов, помогал офицерам и сержантам советом, а порой и сам вставал к орудиям.

— И Лопатник, и Трофимов — совсем еще молодые, — говорил подполковник И. Ф. Россомахин. — Двадцать пять, двадцать шесть лет. А какой уже путь прошли!

Я слушал Ивана Федоровича и невольно думал о том, что и сам он, молодой, в сущности, человек, вырос за годы войны до командира полка.

Пока я руководил действиями двух бригад здесь, у канала Шарвиз, наша 49-я гвардейская тяжелая артиллерийская бригада вступила в бой и отражала натиск противника южнее озера Веленце. 8 марта, на третий день битвы, комбриг полковник Г. В. Писарев прислал мне лаконичное донесение: «В течение суток отбито пять атак противника. Огнем прямой наводкой и с закрытых позиций уничтожено до батальона пехоты, сожжено семь танков и самоходных орудий, двенадцать автомашин, подавлен огонь двух батарей шестиствольных минометов».

Можно представить ожесточение боев южнее озера Веленце, если на прямую наводку ставились гаубицы 152-миллиметрового калибра и дальностью стрельбы свыше 17 километров! Их снаряд весил 43,5 килограмма. При прямом попадании в танк такой снаряд нередко сносил башню, рвал в куски корпус и ходовую часть.

Вот эпизод тех дней.

Рассветало. Стояла необычная для переднего края тишина. На НП 4-го дивизиона все напряженно всматривались в серую предутреннюю мглу.

И вот послышалось урчанье моторов. Командир дивизиона капитан Б. И. Рябов усилил наблюдение, проверил связь с батареями, и тут последовали доклады: «Танки противника!»

Они шли двумя колоннами, обтекая высоту, по которой проходила оборона наших стрелковых подразделений. В колоннах было свыше десятка «тигров» и несколько «Фердинандов». Капитан Б. И. Рябов приказал открыть огонь. Закипел бой. Вслед за танками показалась фашистская пехота. Она устремилась в атаку на высоту. В этом бою нашим артиллеристам пришлось вести огонь прямой наводкой то по танкам, то по пехоте. Несколько раз брались и за автоматы.

Шесть «тигров» подбили и сожгли артиллеристы 4-го дивизиона. От их огня понесла чувствительные потери и вражеская пехота.

А во время боя 12 марта произошел такой случай. Командиры дивизионов капитан Ф. К. Гостищев и старший лейтенант С. Т. Николаев заметили, что к их наблюдательным пунктам, расположенным на высотке, развернутым строем движутся вражеские танки, а за ними — густые цепи автоматчиков.

— Танки и пехота в двухстах метрах от энпэ, — с тревогой доложили офицеры комбригу.

— Оставаться на месте, пропустить танки, отсечь и уничтожить пехоту, — приказал полковник Г. В. Писарев.

И вот тяжелые бронированные машины утюжат высотку, на которой располагались наблюдательные пункты дивизионов. Горстка храбрецов артиллеристов рассредоточилась в траншеях. Связь с батареями действовала надежно. На вражеские цепи обрушился мощный огневой налет. Оставляя на поле боя десятки трупов, фашистская пехота отступила. А танки были уничтожены прицельным огнем орудий, стоящих на прямой наводке.

В тот день отличился командир другого дивизиона капитан П. С. Крайний. В критическую минуту, когда группа гитлеровцев прорвалась на его наблюдательный пункт, офицер собрал разведчиков, связистов, и они огнем из личного оружия отбили атаку.

Это был уже не первый случай, когда противник специально посылал группы автоматчиков для уничтожения наблюдательных пунктов. Тем самым враг пытался парализовать артиллерию, составлявшую основу нашей противотанковой обороны. Поэтому пришлось обратить внимание командиров частей на необходимость держать в полной готовности личное оружие артиллеристов — автоматы, карабины, пистолеты, гранаты.

13—15 марта гитлеровцы атаковали преимущественно ночью. Но силы противника были на исходе, удары его слабели.

Опираясь на заранее подготовленные оборонительные рубежи, умело маневрируя силами и средствами, войска 3-го Украинского фронта в течение десяти дней стойко удерживали свои позиции в районе озера Балатон, наносили тяжелые удары по немецко-фашистской группировке и не допустили ее прорыва к Дунаю. Лишь ценой огромных потерь фашистам удалось на направлении главного удара на отдельных участках вклиниться в наши боевые порядки: южнее озера Веленце — до двенадцати километров, западнее канала Шарвиз — до тридцати километров. Но измотанный и обескровленный противник был вынужден вечером 15 марта перейти к обороне.

Так бесславно закончилась последняя крупная наступательная операция немецко-фашистских войск во второй мировой войне.

От обороны — к наступлению. Враг в панике: «Бомбят невидимки». Гаубицы на горной вершине. Падение Винер-Нейштадта. Бои на улицах Вены. Полк в огневом кольце. Парад Победы

Войска 3-го Украинского фронта, ведя в межозерье Веленце, Балатон тяжелые оборонительные бои, не прекращали подготовки к наступательной операции. На правом крыле фронта намечался мощный удар по врагу силами 9-й и 4-й гвардейских армий.

10 марта 1945 года меня вызвал командир 2-го артиллерийского корпуса генерал-лейтенант В. С. Нестерук и ознакомил с приказом командующего фронтом. В нем излагались задачи соединений в связи с переходом в наступление. Наша 19-я артиллерийская дивизия силами 15, 29, 38-й бригад и двух дивизионов 49-й бригады должна сосредоточиться к 13 марта в полосе 9-й гвардейской армии, заняв позиции юго-восточнее Замоля. Я отыскал это место на карте. Поселок был невелик, но там линия фронта почти по прямой шла к югу до Секешфехервара. Далее в приказе отмечалось, что дивизионы 32-й бригады переподчиняются 4-й гвардейской армии. Остальные наши части оставались в 27-й армии до конца сражения у Балатона.

Такое распределение сил дивизии по трем общевойсковым армиям сулило нам немалые трудности и в управлении бригадами, и в их обеспечении боеприпасами, горючим, продовольствием. Но приказ есть приказ. Он основывался на той сложной обстановке, в которой находились войска фронта.

Конечно, тяжело было мне отрываться от полков 170-й и 173-й бригад, героически дравшихся у Балатона. Но надо смотреть вперед, готовиться к завтрашнему дню. Отдав приказ по дивизии с указанием новых задач, я немедленно выехал в Ловашберень — небольшой городок восточнее Замоля. Здесь предполагалось разместить командный пункт дивизии, сюда должны передвинуться полки и дивизионы четырех наших бригад.

Погода стояла ненастная. Части совершали марш по разбитым дорогам, в дождь и снегопад. Ради маскировки батареи шли только ночью.

Готовясь к прорыву, главное внимание штаба мы сосредоточили на разведке. Стремились полнее вскрыть систему неприятельской обороны, его огневых средств. Много потрудились в те дни разведчики нашей дивизии, их начальник майор М. И. Курек. Этот офицер имел хорошую военную подготовку, отличался сметливостью, быстро делал расчеты. Правда, я еще как следует не видел его в бою, но верил, что и там он покажет себя смелым и толковым разведчиком.

Главная полоса обороны противника на участке от Замоля до Секешфехервара проходила по гряде восточных склонов гор Вэртэшхедьшех. Здесь многие занятые фашистами высоты, такие, как 225, 207, 219, господствовали над нашим расположением. Позиции гитлеровцев были изрезаны глубокими траншеями, покрыты сетью дзотов, прикрывались минными полями и проволочными заграждениями. Местность в полосе нашего наступления изобиловала горно-лесистыми массивами, каналами и населенными пунктами, подготовленными к круговой обороне.

Внимательно всматриваюсь в развернутую передо мной разведкарту, читаю «легенду» — пояснительную запись, слушаю доклад Михаила Ивановича Курека. На карте много разных синих знаков. «Молодцы, разведчики, если столько данных о противнике собрали», — думаю я, но тут же спрашиваю майора:

— Как вы смогли в считанные дни собрать все это? Нет ли тут липы?

М. И. Курек сдвигает брови, не по душе ему мои слова, но докладывает спокойно, твердо:

— Эти данные, товарищ генерал, — результат работы всех средств войсковой разведки. Я держу тесную связь с разведчиками всех соседних стрелковых соединений, имею и данные авиаразведки. Кроме того, получили сведения о противнике от частей, которые до сих пор стояли в здешнем районе. — Михаил Иванович делает паузу и добавляет: — Ну и мы, разведчики штабов дивизии и подошедших бригад, тоже ведем непрерывную разведку.

— Здесь-то синих целей много. — Я сложил карту. — Поедем на наш наблюдательный пункт, там и узнаем, какие из них посмотреть можно.

На высоте 194, где был оборудован НП дивизии, нас встретил командир батареи управления капитан П. И. Лягуша. Мы прошли по окопу к месту, где разведчики вели наблюдение в стереотрубы. У одной стал я, у другой — майор М. И. Курек. Он указал ориентиры и стал обстоятельно докладывать о вскрытых разведкой объектах вражеской обороны.

Между тем штаб нашей дивизии вместе со штабом артиллерии 37-го стрелкового корпуса, в полосе наступления которого мы получили большинство огневых задач, работал над планом огневого обеспечения наступления. Корпус прорывал оборону противника на участке Замоль, высота 167, имея в первом эшелоне 98-ю и 99-ю гвардейские стрелковые дивизии, а во втором — 103-ю. Главный удар наносился левым флангом. Ему предшествовала артподготовка продолжительностью в один час. На нее отпускалось полтора боекомплекта, а на бой в глубине обороны — половина боекомплекта. Был тщательно спланирован огонь орудий и минометов, что получило затем отражение в боевых приказах, планах артнаступления, таблицах огня.

Начальнику штаба дивизии полковнику С. Д. Кравченко пришлось работать почти без отдыха, и документы были готовы в кратчайший срок. Мы вызвали на КП командиров и начальников штабов бригад, продиктовали им необходимые данные из дивизионного плана артиллерийского наступления и сразу же отпустили. Время было дорого, и, когда из дивизии в части пришли документы по операции, оставалось лишь их все еще раз тщательно проверить.

Начало наступления было назначено на 16 марта, но уже днем 14 марта командир 15-й тяжелой минометной бригады полковник И. К. Богомолов доложил:

— Бригада полностью готова к действиям.

Я немедленно выехал к нему, поскольку о деловых качествах комбрига еще не имел четкого представления, а его штаб пока не приобрел боевого опыта. Иван Кириллович Богомолов прибыл в дивизию перед самым нашим отъездом на фронт, заменив внезапно заболевшего полковника З. М. Николаева.

Штаб 15-й минометной бригады я нашел в надежном бункере. Просмотрев боевые документы, выслушав доклады начальника штаба подполковника А. Я. Ванюгина, его помощника по разведке майора А. И. Антонова, решил проверить готовность к боевым действиям одного из дивизионов. Впечатление осталось хорошее. Оно закрепилось во время беседы с комбригом, который за истекший месяц хорошо изучил новейшее по тем временам оружие — тяжелые 160-миллиметровые минометы и правила их боевого применения.

Штаб дивизии между тем обстоятельно проверил готовность к операции полков 38-й минометной бригады и дивизионов 49-й гвардейской тяжелой гаубичной бригады.

К исходу 15 марта все необходимое было сделано. Поздно вечером мы получили указания о начале артподготовки. Орудия должны открыть огонь в 10 часов 35 минут, а через час — атака пехоты и танков.

Ночь прошла быстро. И вот утро 16 марта 1945 года. Плотный туман непроницаемой пеленой окутал землю. На высоте 194 я встретился с командиром 37-го стрелкового корпуса генерал-лейтенантом П. В. Мироновым. Наши НП были по соседству. Я доложил командиру корпуса о готовности частей дивизии к боевым действиям. Здороваясь со мной, он сказал с горечью:

— Эх, как затуманило!

Действительно, время начала артподготовки близилось, а видимость не улучшалась. Наконец поступило приказание о переносе наступления на более поздний срок. Мы с облегчением вздохнули.

К полудню стало проясняться. Сквозь поредевшую дымку уже можно было наблюдать вражеские позиции. В 14 часов 55 минут загремела канонада.

Много раз доводилось мне наблюдать артиллерийскую подготовку. И каждая последующая из них была мощнее предыдущей. Сейчас вот, глядя на разрывы, вспоминал сражение на реке Ламе 10 января 1942 года. Я уже рассказывал, что там впервые проводилось артиллерийское наступление. На двухкилометровом фронте, где наносила главный удар 352-я стрелковая дивизия, тогда сосредоточилось около 140 орудий и минометов. По тому времени — очень высокая плотность. А теперь на участке прорыва 9-й гвардейской армии только на один километр фронта приходилось около 170 орудий и минометов на 9 самоходно-артиллерийских установок. Кроме того, намного возросла мощность артиллерийских систем.

Целый час длилась обработка позиций противника. В первые пять минут — огневой налет по траншеям переднего края и ближайшей глубине, по батареям, штабам и резервам. Затем в течение 45 минут огонь велся на подавление разведанных огневых средств врага, а также по его второй и третьей траншеям. Орудия, выделенные для стрельбы прямой наводкой, уничтожали цели на переднем крае. Контрбатарейные и контрминометные группы по особому графику подавляли вражескую артиллерию и минометы. В последние 10 минут вновь производился мощный налет по переднему краю и ближайшей глубине обороны противника.

Когда наши войска пошли в атаку, огневой вал артиллерии сопровождал пехоту и танки. Перенос огня в глубину осуществлялся методом сползания: вначале переносился огонь более тяжелых орудий и минометов, а затем — по мере продвижения пехоты — огонь переносили меньшие калибры. Для создания перед наступающими частями подвижного огневого щита от артиллеристов требовалась большая точность.

Огневой вал сопровождал наступающих в течение 40 минут на глубину полтора километра. А дальше артиллерия использовалась методом последовательного сосредоточения огня — ПСО.

В журнале боевых действий 37-го гвардейского стрелкового корпуса 16 марта сделана такая запись: «При прорыве укрепленной полосы противник на переднем крае оказал незначительное сопротивление в силу того, что артиллерией были разрушены инженерные сооружения и препятствия, уничтожены и подавлены огневые точки и живая сила».

К сожалению, наши стрелковые части не смогли в полной мере использовать результаты ударов артиллерии, авиации и добиться высоких темпов наступления. В результате неприятель восстановил нарушенное управление войсками, перебросил к месту прорыва пехотные и танковые части с неатакованных участков. В ночь на 17 марта большая группа фашистской пехоты с 30 танками предприняла ряд контратак на позиции 98-й стрелковой дивизии из района Мадьяралмаш. Бой длился до рассвета. Стойко держались гвардейцы 98-й дивизии, поддерживаемые огнем тяжелых минометов нашей 15-й бригады. Гитлеровцы понесли большие потери и отошли.

Днем 17 марта после короткой артподготовки (били мы по узлам сопротивления) вводились в бой вторые эшелоны стрелковых дивизий. Наши части к вечеру вклинились в оборону противника на глубину до 10 километров. Однако фашисты, подтягивая резервы, ожесточенно сопротивлялись. Продвижение наших стрелковых частей замедлялось также из-за нехватки танков непосредственной поддержки пехоты. Тем большая ответственность ложилась на артиллеристов и минометчиков.

Наши минометчики в эти дни поработали крепко! Полки 38-й бригады, громя вражеские позиции, только за 16 марта израсходовали 2880 мин! Батареи неотступно двигались в боевых порядках пехоты, обеспечивая огнем продвижение стрелковых подразделений. Полковник М. 3. Голощапов на КП бригады рассказывал:

— Сегодня отличилась батарея капитана Загидова. Сразу же после выдвижения на новый рубеж Загидов обнаружил огневые точки противника — зарытые в землю танки. Расчет старшего сержанта Шидловского быстро пристрелял цель, и батарея тут же произвела огневой налет. Танки замолчали. Но в это время по нашим наступающим стрелкам враг открыл огонь из минометов. Разведчики Загидова засекли батарею противника. И снова расчет Шидловского удачно произвел пристрелку цели, а вслед за этим накрыл минометную батарею.

Естественно, я заинтересовался снайперским расчетом, о котором рассказывал комбриг. Выяснилось, что Шидловский — коммунист, грамотный и смелый младший командир. Его расчет и в дни учебы отличался слаженностью, точностью в стрельбе и справедливо считался лучшим на батарее. В этом маленьком боевом коллективе были воины разных национальностей. Русский Сергеев, украинец Шидловский, башкир Гайбайдуллин, каракалпак Изикеев… Все они, спаянные братской дружбой советских людей, стремились к одному — беспощадно громить фашистов.

Большой урон врагу наносила 15-я тяжелая минометная бригада. Она была единственной в войсках фронта. Пленные фашисты, испытавшие на себе навесный огонь 160-миллиметровых минометов (высота траектории мин доходила до 5000 метров), сравнивали этот обстрел с авиационной бомбежкой и в испуге спрашивали: «Почему самолетов в воздухе нет, а нас бомбят?»

Да, эффект от разрыва наших тяжелых мин оказался огромным. Однако первый опыт боевого применения новых минометов поставил перед офицерами 15-й бригады немало сложных вопросов. По инструкции разрешение на открытие огня из них должен был давать старший артиллерийский начальник. В условиях, когда пехота нуждалась в непрерывной огневой поддержке, ждать или добывать такое разрешение не всегда оказывалось возможным. И надо отдать должное Ивану Кирилловичу Богомолову, который брал на себя ответственность и доверял командирам дивизионов самим решать, когда нужно открывать огонь. (Между прочим, впоследствии Иван Кириллович с улыбкой признавался мне, что поначалу скептически относился к минометному оружию. Почти всю войну он провел в тяжелой артиллерии, командовал под Ленинградом пушечным полком.)

Чтобы подольше сохранить секрет нового оружия, инструкцией запрещалось делать пристрелку. Но стрельба без пристрелки — это нередко напрасная трата драгоценного боезапаса.

Полковник Богомолов и тут брал на себя ответственность за нарушение инструкции.

Возникли сложности и технического порядка. После первого выстрела плита миномета уходила в землю, особенно если грунт оказывался рыхлым. Воины 15-й бригады разработали нехитрые приспособления: прочные щиты из досок и хвороста, на которые в бою ставились плиты минометов. Словом, новое оружие потребовало творческого подхода к его боевому применению, и минометчики полковника И. К. Богомолова проявили себя с самой лучшей стороны.

Впрочем, и в использование уже испытанного в боях оружия вносилось немало нового. Ранее мне казалось, что тяжелые «катюши» не способны к быстрому маневру, к действию с ходу. Для стрельбы снарядами М-30 применялись станки рамного типа, каждый для четырех снарядов. Для подвоза этих рам и боеприпасов, установку их и заряжание требовалось несколько часов. Да и дальность стрельбы реактивных установок БМ-30 была малой — около трех километров, не говоря уже о большом рассеивании снарядов.

Однако в 1944 году на вооружение были приняты новые снаряды улучшенной кучности (УК) и боевые машины для пуска этих снарядов М-31. Дальность стрельбы достигла 4325 метров, а рассеивание уменьшилось в 6 раз. Боевая машина получила название БМ-31-12, так как каждая могла выпустить одновременно 12 снарядов. Это оружие было уже несравненно лучше прежнего. И все-таки старые впечатления не выветривались из памяти, я не без тревоги ожидал первых результатов боевых действий 29-й гвардейской минометной бригады, состоявшей из четырех дивизионов БМ-31-12.

Но гвардейцы развеяли сомнения, доказали, что тяжелые «катюши» способны быстро маневрировать на поле боя. Батареи БМ-31-12 наносили по врагу смертоносные залпы, не отрываясь от передовых стрелковых частей. Так было, например, когда в районе железнодорожного разъезда Игар фашисты внезапным и сильным огнем задержали продвижение наших стрелковых подразделений. Находившиеся в боевых порядках пехоты батареи 1-го дивизиона тут же дали залп по огневым средствам противника и заставили их замолчать.

19 марта у поселка Фехерварчурго гитлеровцы сосредоточили пехоту и танки для контратаки. Получив сообщение об этом, заместитель командира 29-й бригады подполковник Л. Н. Евсеев сумел в минимально короткое время, в трудных условиях бездорожья подтянуть сюда несколько батарей. Внезапный огонь тяжелых «катюш» обрушился на врага. Меткие залпы гвардейских минометов не только сорвали контратаку противника, но и облегчили нашей пехоте взятие поселка.

Инициативно и тактически грамотно действовал зам-комбрига и в бою за городок Шаркерестеш. Обстановка тут сначала складывалась не в нашу пользу. Перебросив сюда несколько десятков танков и штурмовых орудий, гитлеровцы создали превосходство в силах и потеснили наши стрелковые подразделения. Подполковник Л. Н. Евсеев быстро подготовил дивизионный залп. 144 тяжелых реактивных снаряда обрушилось на врага. Не давая фашистам опомниться, Евсеев умело перекрыл огнем подступы к городку, и вскоре наши подразделения овладели Шаркерестешем.

В боевых успехах 29-й гвардейской минометной бригады немалая заслуга ее разведчиков. Начальник разведки капитан А. В. Несин постоянно находился в подразделениях первого эшелона. Он искусно вел разведку, своевременно докладывал обстановку в штаб бригады, активно, умело действовал в сложнейших ситуациях. В первый же день наступления Несин обнаружил в районе высоты 225 минное заграждение и нашел в нем проходы, хотя не имел специальных средств. Вместе с разведчиками он преодолел минное поле, а затем провел по нему дивизионы «катюш». А в бою за Шаркерестеш храбрый офицер вместе с двумя разведчиками захватил немецкую пушку и открыл из нее огонь по отходящим фашистским автоматчикам.

Отважно действовали в этих боях бойцы и командиры всех специальностей. Когда противник минометным огнем нарушил телефонную связь между батареями 1-го дивизиона, комсомолец А. Ф. Пестов бросился исправлять линию. Пробираясь от воронки к воронке, он устранил восемь повреждений. Фашисты продолжали вести огонь. Осколками вражеской мины связист был ранен в спину и руку. Но, собрав все силы, комсомолец пополз по линии, соединяя порывы. Так он обеспечил бесперебойную боевую работу гвардейских минометов. Узнав о подвиге отважного телефониста, я наградил А. Ф. Пестова орденом Славы III степени.

18 марта после полудня я получил приказание срочно прибыть на командный пункт 9-й гвардейской армии: туда приехал командующий артиллерией фронта генерал-полковник М. И. Неделин. С большим трудом под вечер добрались мы до командного пункта армии.

Выслушав мой рапорт, генерал-полковник М. И. Неделин сказал:

— Я уже знаю, что 19-я дивизия действует успешно. Но командующий фронтом не удовлетворен темпами наступления. Мы понимаем, местность трудная: горы, леса, опорные пункты на каждом километре. Иным командирам недостает решительности. Надо лучше организовать взаимодействие между пехотой и артиллерией, совершенствовать управление частями на поле боя. Подумайте об этом, примите немедленно меры.

— Плохо, что части нашей дивизии оказались в трех армиях, это очень затрудняет управление, — ответил я.

Меня поддержал командующий артиллерией 9-й гвардейской армии генерал-майор артиллерии В. И. Брежнев.

— Я просил, — сказал он, обращаясь к М. И. Неделину, — чтобы все хозяйство Великолепова полностью передали нашей армии.

М. И. Неделин ответил, что в интересах фронта 173-я гаубичная бригада передана 26-й армии, 32-я бригада большой мощности останется в 4-й гвардейской армии. А для 9-й гвардейской армии и пяти бригад достаточно, ведь 170-я перешла в ее полосу. Главное — лучше использовать наличные силы на поле боя. К тому же скоро в прорыв вводится 6-я гвардейская танковая армия. Генерал-полковник Неделин поинтересовался, как обеспечены наши части.

Фронтовой опыт давно научил иметь при себе последние сведения о наличии вооружения, боеприпасов, горючего. Доклад удовлетворил командующего артиллерией фронта.

— И впредь не забывайте своевременно подвозить боеприпасы и горючее, — наставлял он. — Темпы наступления должны нарастать, а впереди еще немало сильноукрепленных рубежей.

— Особенно на австро-венгерской границе, — добавил Владимир Иосифович Брежнев. — По имеющимся сведениям, фашисты там понастроили немало!

Получая указания, я с беспокойством посматривал на часы. Митрофан Иванович Неделин заметил это.

— Ну что же, вам надо отправляться. Впрочем, здесь недалеко. — Командующий артиллерией взглянул на карту. — Быстро доберетесь.

Я пояснил, что дороги сильно разбиты, ехать придется долго, и попросил разрешения поговорить со штабом дивизии: в боевой обстановке долгое отсутствие комдива неизменно вызывает беспокойство на командном пункте.

Выехали мы уже в полной темноте. Я торопил водителя. На какой-то развилке полевых дорог наш «виллис» пошел новым, неизвестным мне путем. И вдруг впереди — огромная лужа. А объезда нет. Иван Белоусов лихо дал газ. Но проскочить не удалось, мы застряли. Пришлось отправлять за помощью. Часа через полтора прибыл бронетранспортер и вытащил наш «виллис». Только к полудню мы добрались до своего командного пункта.

С вводом в прорыв 6-й гвардейской танковой армии генерал-полковника А. Г. Кравченко темпы наступления наших войск стали нарастать. Но в горно-лесистой местности, где дорог почти не было, артиллерия подчас отставала от стрелковых и танковых частей. Выполняя приказ М. И. Неделина, я передал комбригам письменное распоряжение о необходимости в любых условиях неотступно следовать за пехотой, передвигать дивизионы и батареи перекатом, не дожидаясь особых указаний. Потребовал также непрерывно вести разведку, держать более тесный контакт с общевойсковыми командирами.

К 25 марта 1945 года войска нашего фронта преодолели горный массив — Баконский лес, пройдя за эти дни с тяжелыми боями свыше 70 километров. К сожалению, полностью окружить, как планировалось, группировку фашистских войск у Балатона не удалось. Противник через узкий коридор вдоль северной части озера сумел вывести часть своих сил из кольца. Но потери врага были огромны: до 45 тысяч солдат и офицеров, около 500 танков и штурмовых орудий, до 300 орудий и минометов, почти 500 бронетранспортеров и более 250 самолетов.

Картина разгрома фашистских войск во всем своем драматическом величии предстала передо мной, когда довелось проезжать из Берхида через Вилониа на Веспрем. Южнее дороги шла последняя гряда высот перед Балатоном. Поднимаясь на них, я хорошо видел местность вплоть до темного уреза воды у берега озера. Повсюду чернели исковерканные или сожженные танки, машины, разбитые орудия, трупы гитлеровцев. Здесь под ударами нашей авиации, артиллерии и танков проходил поток отступавших эсэсовских дивизий. Зрелище потрясающее. Нечасто приходилось видеть подобное.

Небезызвестный фашистский генерал Гудериан в книге «Воспоминания солдата» писал, что разгром у Балатона лучших эсэсовских дивизий произвел на Гитлера такое гнетущее впечатление, что «он разразился страшным гневом, приказав сорвать нарукавные знаки с названием этих частей у личного состава».

Вечером 24 марта 1945 года московское радио передало приказ Верховного Главнокомандующего о разгроме вражеской группировки юго-западнее Будапешта. В приказе объявлялась благодарность отличившимся соединениям. Среди них была и наша 19-я артиллерийская дивизия. Советская столица от имени Родины салютовала этой славной победе войск 3-го Украинского фронта 20 артиллерийскими залпами из 224 орудий.

С 26 марта 1945 года войска нашего фронта начали преследование противника. Его попытка организовать сопротивление на рубеже реки Раба провалилась. В эти дни особый боевой успех выпал на долю полков 170-й легкой артиллерийской бригады. Превосходно проявил себя ее командир Герой Советского Союза полковник К. П. Чернов. Человек волевой и отважный, способный принять, не боясь ответственности, даже самое дерзкое решение, он в обстановке стремительного наступления испытывал особое воодушевление. Весь облик этого офицера-коммуниста, все его действия служили достойным примером для подчиненных. Имея большой фронтовой опыт, К. П. Чернов умело организовывал взаимодействие с пехотой, танками. Полки 170-й бригады никогда не отставали от стрелковых частей, отважно вступали в схватки с врагом.

29 марта 1-й дивизион 1144-го артполка 170-й бригады прикрывал левый фланг 317-го стрелкового полка, занимая позиции у поселка Бейц-Дьертянош. Левый сосед несколько поотстал, позиции дивизиона оказались без прикрытия. Фашисты, воспользовавшись этим, бросили на артиллеристов пехотный батальон. Пушкари не дрогнули, встретили врага метким огнем. Однако гитлеровцам удалось занять южную часть поселка и отрезать наблюдательный пункт дивизиона от огневых позиций.

В этот критический момент артиллеристы 1-й батареи выдвинули свои орудия на окраину поселка и открыли огонь прямой наводкой. Но враг наседал, несмотря на потери. В одном месте гитлеровцы даже подошли к нашим орудиям вплотную. Командир взвода младший лейтенант Н. Н. Шмаров бросился с автоматом вперед и, увлекая бойцов, сумел отбросить врага. Фашисты, открыв сильный ружейно-пулеметный и минометный огонь, снова пошли в атаку — артиллеристы и ее отбили. Тогда вражеские автоматчики обошли боевые порядки артиллеристов и снова отрезали наблюдательный пункт от батарей. Все взводы управления дивизиона были брошены в контратаку — противник отступил в третий раз.

К этому моменту у части пушек кончились снаряды. Командир дивизиона майор Д. А. Пиценко приказал бойцам, вооруженным автоматами, пулеметами и гранатами, занять оборону впереди орудий. Гитлеровцы в четвертый раз пошли в атаку и на участке 2-й батареи подобрались совсем близко к огневой позиции. Расчеты стояли насмерть у своих пушек. Командир дивизиона, личным примером воодушевляя бойцов, поднял их в контратаку. При поддержке орудий, стрелявших прямой наводкой, пушкари не только сумели выбить гитлеровцев из поселка, но и отбросили их дальше, более чем на километр. Фашисты потеряли минометную батарею и десять пулеметов. На поле боя только вблизи огневых позиций батарей осталось около 200 трупов гитлеровцев.

Трудно выделить отличившихся в том бою, все стояли насмерть. К примеру, двадцатилетний старший лейтенант В. В. Муравьев. На отдыхе — веселый, милый балагур, в бою — бесстрашный офицер. Будучи раненным, Муравьев не покинул поста, продолжал командовать батареей, расстреливая фашистов прямой наводкой.

В тот же день 29 марта другой дивизион 1144-го артполка участвовал в ожесточенном бою за поселок Икервар. Стойко дрались орудийные расчеты, отбивая вражеские контратаки. Командир орудия 4-й батареи комсомолец младший сержант Г. В. Демерчьян был тяжело ранен, но продолжал вести огонь из своего орудия, пока вражеская пуля не сразила героя.

Тяжело переживали товарищи и гибель капитана Н. А. Петрова. Несмотря на молодость ему не исполнилось и двадцати пяти, — офицер прошел через многие бои. Еще в сорок третьем дрался под Керчью, затем освобождал Севастополь. Отважно воевал капитан Петров и на венгерской земле. У города Веспрем его батарея, отражая контратаку врага, подверглась жестокой бомбардировке. Капитан Петров продолжал руководить огнем до тех пор, пока осколок бомбы не попал ему в самое сердце. Боевые товарищи нашли на груди Николая Петрова комсомольский билет, пробитый осколком, обагренный кровью.

В эти дни мы понесли потери и от изощренно заложенных фашистами мин. Изучить эти случаи и рассказать о них в нашей дивизионной газете «Добьем врага» мы поручили капитану Николаю Кошелеву, сотруднику редакции. Кошелев часто бывал в боевых порядках частей, все старался увидеть своими глазами, все записать. Возвратившись с передовой, он рассказал:

— Вчера был в одном из взводов управления. После боя мы подошли к окопам, только что оставленным противником. Там повстречали сапера. Это был гвардии сержант Алексей Кузубов. Мы застали его за странным занятием. Он, заложив руки за спину, внимательно и долго осматривал шинель, фуражку, сапоги и полевую сумку гитлеровского офицера. «Что вы здесь делаете?» — спросил я его. «Осторожней, товарищ капитан! — предупредил сапер. — Фрицевское барахло минировано! Возьмешься за шинель — взлетишь на воздух!» Решив убедить нас в этом, Кузубов осторожно зацепил крючком полу шинели и, укрывшись в окопе, потянул шинель. Раздался взрыв. «Нам, саперам, — рассказал сержант, — часто приходится сталкиваться с коварством врага. Когда вошли в Фехерварчурго, то в одном из домов я увидел большой ящик с продуктами. Он был открыт, видимо, для того, чтобы привлечь внимание. Это-то меня и насторожило. И точно, ящик оказался заминированным. В другом доме мы нашли мину в печке. А в саду разминировали брошенную немцами пушку». Знаете, товарищ генерал, — закончил свой рассказ капитан Кошелев, — думаю, обо всем этом надо уже завтра рассказать в нашей газете.

— Обязательно расскажите!

Тем временем наступление советских войск развивалось вполне успешно. Узкими венгерскими дорогами, полями, изрытыми окопами и воронками, двигались на запад танки, шли сотни машин с орудиями на прицепе, громыхали повозки. Артиллеристы старались не отставать от пехоты и танков, чтобы своим огнем помогать им сбивать противника, пытающегося закрепиться на выгодных для обороны рубежах. От боя к бою улучшалось взаимодействие родов войск и взаимопонимание между их командирами, штабами. И все-таки не могу не сказать и о том, что иные общевойсковые командиры по-прежнему порой требовали от приданной им тяжелой артиллерии огня по целям, с которыми вполне могли справиться орудия и минометы, имеющиеся в стрелковых частях. Буквально всем по душе был мощный, эффективный огонь наших тяжелых минометов — и обычных, и реактивных. Но если обеспечение 29-й бригады тяжелых «катюш» реактивными снарядами пока не вызывало особого беспокойства, то в 15-й тяжелой минометной бригаде дело обстояло тревожно. Как уже говорилось, такая бригада была единственной на нашем фронте, рассчитывать, что боезапасом с нами поделятся соседи, не приходилось. Три боекомплекта 160-миллиметровых мин, с которыми мы прибыли на фронт, расходовались быстро. Однажды я заметил командиру 15-й бригады:

— Ваши минометы предназначены для разрушения оборонительных сооружений, уничтожения скоплений живой силы и техники противника. А они нередко используются для стрельбы по менее важным целям. Непорядок!

Полковник И. К. Богомолов, как всегда с большой искренностью, ответил:

— Это все я помню, так и стараюсь поступать. Но как не стрелять, когда тебе поставили задачу? А вы же сами знаете, если общевойсковой командир хоть раз увидел результаты нашего огня, то потом будет осаждать: «Ну, дорогой, дай хоть немножко огонька. Уж очень пехота любит такой огонь. Прямо воодушевляется!»

Как возразить, если это правда! Ведь боевой эффект того или иного оружия определяется не только материальными величинами нанесенного врагу ущерба, но и степенью психологического воздействия и на противника, и на свои войска.

Однако вернусь к рассказу о событиях последних дней марта 1945 года.

Задержать продвижение советских войск на заранее подготовленном рубеже по реке Раба противник не сумел. Дивизии 37-го гвардейского стрелкового корпуса, с ходу форсировав реку, продолжали с боями двигаться на запад. Утром 29 марта 98-я и 104-я гвардейские стрелковые дивизии вплотную подошли к Сомбателю — крупному узлу дорог, важному промышленному центру, городу, прикрывавшему подступы к австро-венгерской границе.

С корпусного наблюдательного пункта, разместившегося на западной окраине поселка Занат, мы увидели окраины Сомбателя, вдоль которых фашисты вырыли сплошные линии траншей с ходами сообщения между ними и приспособили все каменные здания, в том числе заводские и станционные постройки, к обороне.

Артиллеристы громили неприятельские инженерные сооружения, помогали стрелкам отражать контратаки. Но враг проявлял упорство. Чтобы быстрее овладеть городом, командир корпуса генерал-лейтенант П. В. Миронов приказал совершить обходные маневры. 300-й полк 99-й гвардейской стрелковой дивизии ударил с юга, а 98-я гвардейская стрелковая дивизия — с севера. Сопротивление врага было сломлено, наши части к вечеру овладели Сомбателем. Без всякой передышки продолжалось преследование отходящего противника. Советские войска продвигались на Кесег — небольшой старинный городок на границе с Австрией. Освобождение Венгрии от фашистского ига подходило к концу. Салашисты, эти гитлеровские прихвостни, уже не могли репрессиями и запугиваниями держать свои части в былом повиновении.

Чтобы быстрее попасть в Кесег, я избрал наименее забитую войсками дорогу — через Шепте, Немешчо.

Вот и Кесег. К северу от него по возвышенности вдоль опушки леса проходила австрийская граница. Здесь у фашистов подготовлена очередная оборонительная линия. Наши стрелковые части уже вышли к границе, но артиллерия еще подтягивается. Ознакомившись с решением командира корпуса о характере боевых действий, я поставил задачи прибывшим на наш новый НП командирам 29-й гвардейской и 15-й минометной бригад генерал-майору артиллерии А. Ф. Тверецкому и полковнику И. К. Богомолову. После этого направился в отведенный для штаба дивизии дом на окраине Кесега. Во дворе дома повстречался пожилой хозяин — высокий, худой венгр. Он приветствовал меня по-русски, даже назвал правильно воинское звание. Я остановился и, протянув венгру руку, спросил:

— Откуда знаете русский язык?

— Я — старый солдат, — ответил хозяин. И тут же стал вспоминать, где он был в России, когда в годы первой мировой войны очутился у нас в плену. О встречах с русскими людьми венгр говорил с большой симпатией. — У нас в Кесеге еще есть такие, что немного знают по-русски…

Я рассказал о разговоре со старым венгром начальнику политотдела дивизии полковнику И. А. Диденко. Мы с Иваном Арефьевичем условились, что посоветуем политотделам бригад активизировать разъяснение интернациональной миссии советских войск, несущих венгерскому народу избавление от ига фашизма. И очень скоро в батареях были проведены беседы по истории Венгрии, о ее культуре, о подвиге венгерского пролетариата, создавшего под руководством коммунистов в 1919 году советскую республику на своей земле, о венграх-интернационалистах, храбро сражавшихся за Советскую власть в России.

За две недели наступления части 37-го гвардейского стрелкового корпуса, поддержанные основными силами 19-й артиллерийской дивизии, прошли с боями 160 километров и заняли 246 населенных пунктов (в том числе 7 городов).

Днем 30 марта 1945 года после получасовой артподготовки советские войска прорвали неприятельские укрепленные позиции и вступили на территорию Австрии.

Австрия была первой страной, захваченной гитлеровцами и превращенной ими в часть фашистской империи. Кроме многочисленных промышленных предприятий самой страны здесь находился ряд военных заводов, эвакуированных из Германии. В Австрийских Альпах были построены подземные заводы, тайные склады оружия, продовольствия, казармы, узлы связи. Терпя поражение за поражением на советско-германском фронте, фашистская правящая клика надеялась организовать длительное сопротивление в горно-лесистых районах Австрии и Южной Германии.

Мы шли по австрийской земле, когда весна уже вступила в свои права. Кругом цветущие сады. Погода теплая, солнечная. Но суровая фронтовая действительность проглядывала отовсюду. В стенах многих домов пробиты бойницы. На дорогах, полянах — обгорелые танки, разбитые пушки и пулеметы, кучи снарядов и стреляных гильз.

Началась третья неделя нашего наступления. Части уже приобрели определенный опыт ведения боевых действий в горно-лесистой местности. Но еще предстояли бои в Альпах, густо заросших лесом, изобилующих крутыми подъемами и спусками. За годы войны мне не доводилось воевать в горах, где боевые действия артиллерии имеют много особенностей. Маневр силами по фронту здесь сильно затруднен, а потому их перегруппировка крайне нежелательна, она весьма сложна и требует значительного времени. Значит, нужно заблаговременно и очень тщательно распределять артиллерию между стрелковыми и танковыми частями, хорошо учитывая возможности вражеского противодействия.

Сложно вести в горах и артиллерийскую разведку. Ограниченная видимость, однообразный пейзаж затрудняют ориентирование и определение дистанций. При развертывании подразделений приходится выбирать три-четыре НП, иначе многое не будет просматриваться. Обилие «мертвых» пространств усложняет выбор огневых позиций. Да и само движение в горах, особенно на крутых подъемах и спусках, требует от командиров и бойцов больших усилий, незаурядной находчивости и смекалки.

Батареи и дивизионы запасались тросами, канатами, блоками, лебедками. Мне довелось видеть, как одна из батарей 1151-го артполка занимала огневую позицию на высоком гребне. Артиллеристы втянули туда пушки с помощью канатов. Деревья использовались как блоки. А в 49-й гаубичной бригаде на моих глазах артиллеристы дивизиона капитана П. С. Крайнего вытянули на гору восемь тяжелых орудий с помощью тракторов и стальных тросов, закрепленных на вершине за вековые ели.

В горах возникали сложности и со связью. На перевалах пришлось ставить промежуточные станции, иначе радиоволны не проходили.

Во время преследования противника управление артиллерией нередко децентрализовывалось. Но когда нужно было обработать сильно укрепленный неприятельский рубеж, нити руководства огнем вновь сходились в одни руки. Быстрая смена способов управления огнем требовала оперативности, высокого мастерства командиров.

По-суворовски преодолев горные перевалы, наши наступающие войска спустились в Венскую низменность, где встретили сильное сопротивление в районе Винер-Нейштадта. Этот город — важный узел железных и шоссейных дорог, крупный центр авиационной промышленности: здесь было четыре авиазавода. Район Винер-Нейштадта гитлеровское командование подготовило к обороне заблаговременно. Здесь по рекам Лайта и Шварце проходил один из основных неприятельских рубежей, прикрывавших подступы к австрийской столице. Местность была выгодной для обороняющихся. Реки, каналы, затопленные весенним паводком низины были серьезным препятствием для наступающих войск. В самом городе фашисты приспособили для обороны каменные корпуса заводов, железнодорожные постройки. Поставленные на перекрестки дорог орудия врага встретили наши танки огнем прямой наводкой, а с закрытых позиций артиллерия противника повела сильный заградительный огонь. С ходу ворваться в город не удалось. Надо было подтягивать артиллерию, готовиться к штурму.

Незадолго до этого меня вызвали на командный пункт 9-й гвардейской армии. Там я узнал, что Маршал Советского Союза Ф. И. Толбухин решил перегруппировать войска фронта на венском направлении. В связи с этим на рубеже Винер-Нейштадта бригады нашей 19-й артдивизии переключаются на поддержку действий 39-го гвардейского стрелкового корпуса. Его командир генерал-лейтенант М. Ф. Тихонов познакомил с боевыми задачами подчиненных ему стрелковых дивизий — 100, 107 и 114-й. Предстояло возобновить штурм Винер-Нейштадта, и я немедленно связался с командирами наших бригад, ввел их в обстановку.

Первыми подошли и развернулись для боя 15-я и 38-я минометные и 170-я легкая артбригады. Затем вступила в дело и 29-я бригада гвардейских минометов. Как всегда, прежде чем открыть огонь, наши комбриги наладили контакты с общевойсковыми командирами и согласовали все вопросы взаимодействия между артиллерией, пехотой и танками.

Подошедшие вскоре два дивизиона 49-й артбригады поставили свои пушки-гаубицы на прямую наводку и начали уничтожать огневые средства противника на западном берегу Лайты, обеспечивая форсирование реки нашей пехотой. Одновременно часть войск 39-го гвардейского стрелкового корпуса совместно с танкистами совершила обходный маневр, преодолела реку, перерезала дороги на Вену с севера.

Наблюдательный пункт нашей дивизии после форсирования Лайты разместился на скате высоты 261. Отсюда хорошо просматривалась восточная окраина Винер-Нейштадта, высокие здания центра и северной части города. Связь с бригадами была надежная, и я все время получал донесения да и сам наблюдал в стереотрубу за ходом боя. Как всегда, хорошо взаимодействовали с пехотой батареи 170-й легкой артбригады. Сначала артиллеристы подавляли огневые точки на окраине города, а затем, перекатывая орудия на руках, бок о бок со стрелками врывались на улицы и прямой наводкой уничтожали засевших в зданиях гитлеровцев.

Инициативно действовал начальник штаба 38-й минометной бригады майор А. А. Посадский. Используя пересеченную местность, он сумел выгодно и скрытно сосредоточить батареи двух полков и нанести внезапный массированный удар по скоплению войск противника на окраине города. С большими потерями, опасаясь обхода своих флангов, противник вынужден был отступать. Теперь скопление его войск наблюдалось в северной части Винер-Нейштадта. Я приказал командиру 15-й тяжелой минометной бригады немедленно накрыть это место огнем. Такую же задачу поставил и дивизиону 49-й гаубичной бригады. Вскоре мины и снаряды тяжелых батарей обрушились на отходящего противника.

2 апреля 1945 года Винер-Нейштадт был взят, а от него до австрийской столицы оставалось не более пятидесяти километров. На другой день мы вступили в Баден — всемирно известный курортный городок. Красота необыкновенная! Но нам было не до нее: чем дальше в глубь Австрии продвигались советские войска, тем ожесточеннее сопротивлялись гитлеровцы.

Предстояли уличные бои в Вене — огромном, незнакомом городе.

В Вене сосредоточилось почти три четверти всей крупной промышленности и проживало четверть всего населения Австрии. В последние годы войны число жителей Вены значительно увеличилось за счет наплыва из Германии зажиточных немецких семей, искавших здесь спасение от авиационных налетов. Вену называли «воротами в Южную Германию», и фашисты решили ее удержать во что бы то ни стало. Назначенный Гитлером начальник гарнизона города генерал-полковник войск СС Дитрих спесиво заявил: «Вена будет сохранена для Германии».

Обороняли город восемь танковых, одна пехотная дивизии и до пятнадцати отдельных батальонов.

Длительный штурм столицы Австрии привел бы к разрушению многих исторических памятников культуры.

Поэтому штаб фронта требовал от нас быстроты действий.

С нескольких направлений двигались на Вену советские войска: с юго-востока наступали соединения 4-й гвардейской армии, с юга и юго-запада — корпуса 6-й гвардейской танковой армии и 9-я гвардейская армия.

4 апреля 1945 года в боевом распоряжении командир 39-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-лейтенант М. Ф. Тихонов потребовал: «…подтянуть артиллерию и боеприпасы и подготовить офицерский и сержантский состав к уличным боям. Обеспечить пехоту ручными гранатами, бутылками с горючей смесью, удлиненными зарядами и другими средствами борьбы на улицах города…

В течение 4 апреля подготовить штурмовые группы для уличных боев как в дневное, так в в ночное время. В каждой штурмовой группе иметь не менее двух орудий, из них одно калибром не ниже 76 мм, отделение саперов с противотанковыми минами и взрывчаткой.

Каждому наступающему полку первого эшелона нарядить участки по кварталам, батальонам — кварталы, ротам — определенное количество улиц с наименованием их, взводу — улицу…»

Мы получили брошюры с описанием Вены. Командиры и политработники вели беседы о предстоящих боях. Они подчеркивали, что высокие здания, узкие улицы и переулки весьма стесняют обзор и обстрел, затрудняют действия артиллерии, что важнейшую роль в таких условиях играют орудия прямой паводки, а также минометы. И что каждый не только офицер, но и сержант — обязан быть готовым к самостоятельным и решительным действиям. А любой боец, в том числе и артиллерист, обязан держать наготове личное оружие, уметь вести ближний бой, так как за каждым окном, углом здания, забором, оградой может скрываться враг. Вместе с тем мы напоминали бойцам, что надо внимательно относиться к гражданскому населению, принимать все меры к сохранению памятников истории.

Утром 5 апреля началось наступление наших войск. 6 апреля передовые соединения 2-го и 3-го Украинских фронтов ворвались на окраины австрийской столицы. В тот день командующий 3-м Украинским фронтом Маршал Советского Союза Ф. И. Толбухин обратился с воззванием к жителям Вены. В воззвании подчеркивалось, что Красная Армия стоит на точке зрения Московской декларации союзников о независимости Австрии, и содержался призыв к гражданам оставаться на местах, всячески препятствовать гитлеровцам, наметившим разрушение и разграбление города. Это воззвание, как и опубликованное 9 апреля заявление Советского правительства об Австрии, нашло отзыв у всех, кому была дорога Вена и независимость Австрии.

6 апреля, во второй день боев, нашел свой бесславный конец начальник фашистского гарнизона генерал Дитрих. Этот палач-эсэсовец, прославившийся варварскими деяниями еще в оккупированном Харькове, направлялся на радиостанцию, чтобы еще раз выступить с призывом к борьбе с наступающими советскими войсками, но по дороге был убит.

На подходе к Вене части нашей 19-й артиллерийской дивизии действовали в полосах наступления разных стрелковых соединений. Так, 15-я, 29-я минометные бригады и один полк 38-й минометной бригады, а также 49-я гаубичная бригада усиливали дивизии 39-го гвардейского стрелкового корпуса. 170-я легкая артбригада и два полка 38-й минометной бригады наступали в составе 38-го гвардейского стрелкового корпуса. Дивизионы 32-й бригады большой мощности по-прежнему находились в полосе 4-й гвардейской армии. 173-я гаубичная бригада оставалась в подчинении 26-й армии и действовала в большом отрыве от всех остальных частей своей дивизии.

С группой офицеров я обычно находился на НП командира 39-го корпуса, но нередко выезжал и в полосу 38-го корпуса. Штаб дивизии следовал сзади, невдалеке. Нелегко ему было держать связь с действовавшими на разных участках бригадами. Но очень дружный штабной коллектив во главе с полковником С. Д. Кравченко вполне успешно справлялся со своими задачами, был надежным органом управления. Со Степаном Даниловичем Кравченко, офицером отменного трудолюбия и высокой выдержки, мы быстро сработались, и он хорошо меня понимал. Большую помощь оказывал ему начальник оперативного отделения подполковник А. И. Петухов, тоже опытный и энергичный офицер.

Основательно подготовился штаб дивизии к боям за Вену. Накануне наступления все старшие офицеры получили большой красочный план города в масштабе 1 к 20 000. На добротной бумаге — все городские кварталы с указанием их кодовых номеров, перечнем военно-промышленных объектов. На оборотной стороне плана в алфавитном порядке перечислялись все улицы города.

38-й гвардейский стрелковый корпус генерал-лейтенанта А. И. Утвенко после взятия Бадена устремился в горы и, действуя в обход Вены с запада, добился большого успеха. В связи с этим в его полосу была срочно переброшена 6-я гвардейская танковая армия. Танкистам ставилась задача выйти к Дунаю и перерезать дороги, идущие из Вены на северо-запад, а после повернуть на восток и совместно с частями 39-го гвардейского стрелкового корпуса штурмовать город.

В течение ночи наши войска преодолели Венский лес и к исходу 7 апреля вышли к Дунаю в районе Вердерна, замкнув тем самым кольцо вокруг Вены. Войска 4-й гвардейской армии завязали бой в районе арсенала. Здесь фашисты создали сильный опорный пункт. Для его штурма был подтянут 2-й дивизион нашей 32-й бригады большой мощности. 203-миллиметровые орудия, заняв огневые позиции за вагонами на железной дороге, били прямой наводкой по вражеским укреплениям. Командир дивизиона майор Г. П. Турчин отлично справился с боевой задачей и был награжден орденом Александра Невского.

Развернувшиеся на улицах города бои носили исключительно ожесточенный характер. Гитлеровцы перекрыли улицы баррикадами. Во многих местах они установили мины и фугасы. В угловых домах враг искусно оборудовал огневые точки, которые держали под обстрелом главнейшие улицы. Орудия и танки в целях маскировки располагались в разрушенных зданиях, чтобы из засады бить по наступающим. Солдаты, вооруженные фаустпатронами и бутылками с горючей смесью, заняли верхние этажи и чердаки зданий.

Сложен и труден уличный бой. В лабиринте улиц и переулков особенно эффективно действовали мелкие штурмовые группы, отдельные танки и орудия. Отвоевывать приходилось каждый дом. Случалось и так, что наши бойцы шли не по улицам, а пробивали проходы в стенах. И таким образом, обтекая опорные пункты, выходили в тыл врага.

Широко применялись дымовые завесы. Помнится такой случай. Фашистские пулеметчики засели в цокольном этаже каменного дома и держали под огнем площадь. Два наших смельчака подползли к этому дому и зажгли вблизи амбразур дымовые шашки. Под прикрытием дыма артиллеристы выкатили из-за угла пушку и быстро изготовились к стрельбе. Когда дым разошелся, они послали в цель несколько снарядов.

К исходу 10 апреля наши войска овладели центральной частью города и вышли к Дунайскому каналу. Вдоль него высились каменные громадины. Засев в них, противник простреливал многослойным огнем канал и его набережные. Мосты были взорваны, шлюзы открыты.

Используя разрушенные фермы мостов и различные подручные средства, наши штурмовые группы прорывались через канал. Для поддержки стрелков артиллеристы затаскивали легкие пушки даже на вторые этажи зданий и оттуда обрушивали огонь на врага. С большим успехом использовались 37-миллиметровые авиадесантные орудия. Иные из них артиллеристы поднимали даже на третьи и четвертые этажи и вели огонь из окон.

Вместе с командиром 15-й минометной бригады полковником И. К. Богомоловым я пробирался к Дунайскому каналу. Воздух был наполнен дымом, пеплом, грохотом. С небольшим интервалом один за другим перебегали мы от дома к дому. И вот за Богомоловым очередь двинуться первым. Вдруг сопровождавший нас капитан Е. А. Савинков, мой адъютант, резко схватил за рукав сделавшего шаг Ивана Кирилловича и толкнул его за угол. Сразу откуда-то сверху раздалась пулеметная очередь. Оказывается, быстроглазый Женя Савинков успел заметить в окне верхнего этажа вражеский пулемет.

Не без труда поднялись мы на верхний этаж большого дома: лестница оказалась разрушенной. Здесь где-то располагался дивизионный наблюдательный пункт 15-й бригады.

Командира батареи мы отыскали на чердаке. Он стоял у стереотрубы, нацеленной через дыру в крыше на неприятеля. Здесь же находился и командир стрелкового батальона. Уточнив для себя их задачи, я прильнул к стереотрубе и стал наблюдать. Дым пожаров поднимался над городом — гитлеровцы обстреливали Вену зажигательными снарядами. Осматривая набережную, заметил танк. Замаскированный, он стоял у разрушенного моста за каналом, и его, наверное, с земли артиллеристы не видели. Когда же наши стрелки намеревались пробраться на покореженные фермы, танк поражал их внезапным огнем.

— Надо заставить его замолчать!

Вести пристрелку захватом цели в вилку было опасно: близко находились наши подразделения. Командир батареи, получив первый заведомо нужный перелет, стал подтягивать разрывы ближе к танку, и вскоре тяжелые мины накрыли вражескую машину.

В уличных боях мы широко использовали навесный огонь минометов, так как цели, расположенные за высокими зданиями, были доступны только такому огню. Помнится, однажды командарм 9-й гвардейской генерал-полковник В. В. Глаголев, получив доклад разведчиков о скоплении вражеских танков и пехоты за кварталом высоких зданий, приказал полковнику И. К. Богомолову дать туда навесный залп дивизионом.

— Только постарайся здания не повредить, — напутствовал командующий.

Иван Кириллович Богомолов сам в кратчайший срок подготовил данные для стрельбы и сам управлял огнем 4-го дивизиона. Приказ командарма был выполнен точно!

Бывая в боевых порядках 15-й минометной бригады, я часто встречался с командиром 1-го дивизиона майором С. Т. Прибыткиным. Этот дивизион считался лучшим в бригаде, в чем, безусловно, большая заслуга его боевого командира. Помню, 12 апреля я попал на наблюдательный пункт, расположившийся на верхнем этаже огромного серого дома. Прибыткин доложил об огневых задачах своих четырех батарей, рассказал о тактической обстановке перед фронтом 100-й гвардейской стрелковой дивизии, которую поддерживала 15-я минометная бригада. Огневые позиции 1-й дивизион занимал в самом центре Вены, в парке, что против здания австрийского парламента. Я спросил Сергея Тарасовича Прибыткина, как он организует управление минометным огнем.

— Стараемся экономить мины, бить поточнее, только по военным объектам, сохраняя, как велено, городские здания, памятники, — сказал майор. — А для этого посылаем на противоположный берег канала, по сути в расположение противника, корректировочные расчеты. Ходил туда, например, старший лейтенант Цыганков. Брал с собой командира взвода управления, двух разведчиков и радиста. Они скрытно добрались до тоннеля, идущего параллельно каналу, а потом по уцелевшей балке моста перебрались на другой берег. Но тут от прямого попадания снаряда балка обрушилась в воду. Два бойца, в том числе радист Панцырь, не успели переправиться. Тогда Панцырь снял с убитых гитлеровцев несколько поясных ремней и связал их. Один конец он подал товарищу, а другим перевязал рацию, предварительно завернув ее в свою телогрейку. В это время противник снова обстрелял смельчаков. Бойцы залегли, фашисты, видимо, посчитали их убитыми и прекратили огонь. Наши ребята поочередно переправились через канал вплавь и рацию свою перетащили. И все для того, чтобы лишнего минами не задеть! Вскоре Цыганков стал подавать на огневую позицию команды для стрельбы по обнаруженным им целям.

Боевым мастерством и смелостью маневра отличались в уличных боях и расчеты гвардейских минометов — тяжелых «катюш». На одном из участков Дунайского канала фашисты сильным огнем задержали наступление батальона 107-й стрелковой дивизии. Командир 1-го дивизиона 29-й гвардейской минометной бригады капитан Л. В. Молотов действовал смело и инициативно. Под обстрелом он быстро выдвинул боевые установки вперед и произвел залп по вражеским огневым точкам. Сорок восемь реактивных мин сделали свое дело — сопротивление противника было сломлено, и наш стрелковый батальон начал успешно форсировать канал.

Об этом я узнал из доклада офицера штаба бригады подполковника А. И. Петухова. А вскоре на связь вышел комбриг 29 генерал-майор артиллерии А. Ф. Тверецкий, который доложил, что капитан Молотов тяжело ранен и только благодаря бесстрашию и самоотверженности сержанта Буркова вынесен из боя и спасен.

Немалые трудности испытывали огневые расчеты тяжелых «катюш». В условиях уличного боя они вынуждены были вести стрельбу часто на расстоянии четырех-пяти метров между боевыми установками, что запрещалось инструкциями. Ведению огня мешали деревья, провода трамвайных линий. Нередко после залпов в районе позиций загорались заборы, кусты, и расчеты бросались тушить пожары. Но, несмотря ни на что, гвардейцы-минометчики с честью выполняли боевые задачи.

В дни боев за Вену мне доводилось бывать на многих наблюдательных пунктах, ведь наши бригады действовали в разных местах города. Обычно меня сопровождал оператор штаба майор И. В. Паневин. Этот юный офицер, высокий, худощавый, с виду вовсе не крепкий, отличался неутомимостью, храбростью, инициативой. Как-то решил я побывать у полковника И. К. Богомолова, комбрига 15, так как связи с ним в тот момент не было. Вместе с майором И. В. Паневиным мы вышли из подвала, где размещался КП дивизии, сели в «виллис» и вскоре выехали на Ринг — знаменитое бульварное кольцо Вены. Свернули раз-другой, и вдруг откуда-то сверху нас обстреляли. Илья Паневин, сидевший сзади, одним рывком вскочил и нагнулся надо мной, стараясь прикрыть от пуль. В тот же миг наш водитель бросил «виллис» на тротуар и, прижимая его к стене, завернул в тупик. И тут откуда-то сбоку раздался бас:

— Товарищ генерал, здесь на машине не проскочишь.

Я оглянулся: в подвальном окне усач в каске.

— Вот сейчас мы стукнем гада с пулеметом, тогда и дадим зеленый свет вашему «виллису».

Но мы решили идти пешком. Вокруг поднимался дым от пожарищ. Фашисты решили сжечь или взорвать ценнейшие памятники культуры. Даже собор святого Стефана, построенный без малого 200 лет назад, подожгли!

Ориентироваться на глазок было невозможно, и Илья Васильевич Паневин развернул план города. Перебежками, уклоняясь от вражеских пулеметных очередей, пережидая бомбежки, мы добрались до НП полковника И. К. Богомолова. Уточнив огневые задачи его дивизионов, тем же путем вернулись на свой командный пункт.

С Ильей Васильевичем Паневиным мы и сейчас часто вспоминаем те переделки, в которые не раз попадали.

В боях за Вену наша дивизия потеряла немало бойцов и офицеров. С болью в сердце читал я скорбные строки донесений о гибели боевых друзей. Вечером 12 апреля пришло такое донесение от командира 170-й артиллерийской бригады, действовавшей в это время в боевых порядках 38-го гвардейского стрелкового корпуса, полковника К. П. Чернова. Комбриг сообщил, что «при исполнении служебных обязанностей, находясь на наблюдательном пункте, в 12 часов 12 апреля 1945 года смертельно ранен командир 1144-го артиллерийского полка Герой Советского Союза майор Постный Алексей Владимирович…»

Алексей Постный родился в 1920 году на Днепропетровщине, до войны был комсомольским работником. И на фронте сначала находился на политработе, а к Днепру подошел командиром артиллерийского дивизиона. За отважные и умелые действия при форсировании Днепра был удостоен Золотой Звезды Героя Советского Союза. Алексей Постный любил своих артиллеристов, и они платили ему тем же. Однажды в задушевной беседе с бойцами майор сказал: «Красоту жизни оценишь лишь тогда, когда сумеешь отстоять ее в бою». И вот теперь нет этого умного и смелого человека.

Позднее я узнал подробности гибели отважного командира. 104-я гвардейская стрелковая дивизия наступала западнее Вены. Ее 328-й стрелковый полк поддерживали артиллеристы майора А. В. Постного. Сам он, как всегда, находился в боевых порядках пехоты. Фашисты упорно сопротивлялись и периодически контратаковали наступающие советские подразделения. Командир полка непрерывно изучал обстановку на поле боя, отдавал точные приказы. И вот в момент, когда, вскинув к глазам бинокль, майор напряженно всматривался в окутанные дымом улицы Вейдинга, откуда показались танки и цепи вражеских автоматчиков, фашистский снаряд угодил прямо в его наблюдательный пункт.

Похоронили мы Алексея Владимировича Постного уже в освобожденной Вене, в одном из самых живописных уголков города — в парке напротив здания парламента. Отдать последнюю воинскую почесть своему любимому командиру прибыла, совершив почти стокилометровый марш, батарея старшего лейтенанта В. В. Муравьева, мужеством которой не раз восхищался павший герой.

В тихий, теплый весенний вечер в центре австрийской столицы звучали залпы прощального артиллерийского салюта, громким эхом отдаваясь в окружающих каменных громадах…

Во всех батареях дивизии были проведены беседы о жизни и подвигах Героя Советского Союза офицера коммуниста Алексея Постного. На могиле героя боевые друзья установили памятник из черного мрамора, на котором золотыми буквами высечены слова прощания…

Надо сказать, что и при обороне и при наступлении в дивизии ни на минуту не затухала партийно-политическая работа. Главное внимание уделялось воспитанию воинов в духе беззаветной преданности партии и народу, высокой бдительности и боевой активности.

В пропаганде боевого опыта важную роль играла дивизионная газета «Добьем врага». Коллектив редакции во главе с майором И. А. Пономаревым хорошо отражал повседневную боевую жизнь частей, героизм и воинское мастерство артиллеристов. Широко практиковался у нас выпуск боевых листков. Они давали возможность в сложной фронтовой обстановке оперативно распространить сообщение о подвигах героев, воспитывать воинов на живых, близких для них примерах высокого боевого мастерства.

Шел бой за Нойленбах. Командир отделения разведки из 29-й гвардейской бригады старший сержант К. А. Черемных вместе со своими товарищами выдвинулся вперед, за линию стрелковых подразделений, и разминировал брошенный немцами танк. Заметив наших бойцов, вражеские пулеметчики застрочили по танку. Тогда старший сержант Черемных забрался в танк и, развернув его пушку, открыл огонь по противнику. Отважный воин сумел уничтожить три огневые точки, подавил наблюдательный пункт, за что был награжден орденом Славы. О действиях смелого разведчика поведал артиллеристам боевой листок, в тот же день выпущенный в батарее.

В боях на подступах к Вене 170-я артбригада поддерживала огнем гвардейцев-стрелков. Гитлеровцы переходили в контратаки, стараясь задержать продвижение нашей пехоты. Орудие младшего сержанта Федотова вело стрельбу особенно метко. Вблизи рвались вражеские снаряды, и командир орудия был ранен осколком в голову. Но Федотов не покинул поле боя, а продолжал командовать до тех пор, пока контратака противника не была отбита. Рассказывая о подвиге младшего сержанта Федотова, боевой листок ставил его в пример всем воинам.

На огневые позиции 1-го дивизиона 422-го минометного полка налетела вражеская авиация. Одна из бомб упала вблизи штабелей ящиков с минами. Ящики загорелись. Возникла угроза взрыва, от которого могли погибнуть люди, а батарея лишилась бы боеприпасов. Заметив опасность, комсомолец Скалий бросился к ящикам, стал их тушить и растаскивать в разные стороны. Неприятельские самолеты кружили над огневыми позициями, обстреливая их из пулемета. Храбрец продолжал растаскивать горящие ящики. Подбежавшие товарищи помогли ему потушить пожар. Комсомольская организация выпустила листовку-молнию, и вскоре о поступке Скалия узнал весь полк.

10 апреля в уличных боях за Вену стрелковый батальон, который поддерживала минометная батарея 38-й бригады, был остановлен у электрифицированной дороги сильным прицельным огнем противника. Командир батареи лейтенант Уртаев решил лично обнаружить огневые точки врага. Вместе с телефонистом Кочетковым он пробирался под градом пуль от здания к зданию. В одном доме офицер заметил двух фашистских снайперов, подкрался к ним и уничтожил из автомата. Затем разведчики расстреляли расчет тяжелого пулемета, что вел огонь по нашей пехоте. В высоком здании школы Уртаев выбрал наблюдательный пункт. Кочетков потянул линию связи на огневую позицию батареи. Внимательно наблюдая, офицер вскоре обнаружил замаскированные в развалинах вражеские минометы. Они были подавлены точным огнем нашей батареи. Так открылся путь вперед стрелковому батальону. На другой день в подразделениях ходила по рукам листовка, выпущенная политотделом дивизии. Она начиналась четверостишьем:

Артиллерист! Круши врагов,

Громи фашистов стаи.

В рядах бесстрашных будь таков,

Как лейтенант Уртаев.

У меня и теперь, спустя тридцать с лишним лет после описываемых событий, бережно хранятся фронтовые листовки и вырезки из нашей «дивизионки», в которых простыми, бесхитростными словами рассказано о многих и многих героях артиллеристах.

Последнюю ночь боев за Вену я провел на командном пункте 39-го гвардейского стрелкового корпуса. Здесь же, в просторном подвале какого-то дома, размещался и передовой наблюдательный пункт 9-й гвардейской армии. Волевой и строгий командарм генерал-полковник В. В. Глаголев был не особенно разговорчив. Только дважды за ночь он подозвал меня и спросил, где в данный момент действуют части нашей 19-й артдивизии и как они обеспечены снарядами. Ночь прошла в деловой напряженности. В соответствии с указаниями командарма и решением командира корпуса генерал-лейтенанта М. В. Тихонова мы спланировали действия артиллерии на следующие сутки. С утра натиск советских войск должен был усилиться, артиллерия готовилась обрушиться массированным огнем на опорные пункты противника. В этом огневом ударе значительное место отводилось нашим тяжелым бригадам генерал-майора артиллерии А. Ф. Тверецкого, полковников И. К. Богомолова и Г. В. Писарева.

Несмотря на большие трудности, наши разведчики сумели в короткий срок выявить вражеские опорные пункты, что дало возможность уже к исходу 12 апреля уничтожить или подавить до 80 процентов действующих огневых точек противника. Хочется особо отметить работу разведчиков 15-й бригады, которыми умело руководил майор А. И. Антонов.

Наступивший день 13 апреля 1945 года принес нам победу. К 14 часам наши войска полностью овладели Веной. В боях за нее войска 3-го Украинского фронта уничтожили 19 тысяч и взяли в плен более 47 тысяч фашистских солдат и офицеров, захватили 663 танка и 1093 орудия.

Наша дивизия получила новую задачу — совершить марш на запад и поддержать действия стрелковых соединений, ведущих бои за город Санкт-Пельтен — важный узел дорог и сильный опорный пункт врага на дороге Вена — Линц и реке Трайзен. 15 апреля Санкт-Пельтен был взят, наши войска закрепились на этом рубеже.

Шесть бригад дивизии были теперь, как говорится, собраны в один кулак. И лишь 173-я гаубичная бригада по-прежнему действовала в большом отрыве от остальных частей нашей дивизии. Еще на заключительном этапе боев у Балатона она была придана 26-й армии и сейчас, в середине апреля, наступала в направлении Оберварт-Брука.

Напомню читателю, 173-й бригадой командовал полковник П. В. Зороастров, кадровый офицер, прошедший на фронте большой боевой путь. Под стать ему был начальник политотдела подполковник П. Т. Скляров. По профессии агроном, он, когда началась война, стал комиссаром, умело организовывал партийно-политическую работу. Крепкими были партийная и комсомольская организации бригады. Все это и определяло уверенность в том, что, действуя в отрыве от дивизии, 173-я успешно выполнит все поставленные ей боевые задачи.

Так оно и было. Вот выдержка из боевого отзыва, данного командованием 26-й армии полковнику П. В. Зороастрову: «…28 марта в период форсирования частями 30-го стрелкового корпуса реки Раба гаубицами 173-й бригады подбито 5 танков и 3 бронетранспортера, уничтожено до 300 гитлеровцев, рассеяно до 4 батальонов пехоты. Отбито 7 контратак… 3 апреля при прорыве сильно укрепленной обороны на австрийско-венгерской границе в районах Бучу, Кишнарда, Бург гаубичными батареями разрушено 12 наблюдательных пунктов, подавлено 5 минометных батарей, 9 станковых пулеметов, подбито 8 зенитных орудий… В числе взятых трофеев бригаде принадлежит 12 зенитных орудий…»

В ожесточенных боях в районе Глогница 173-я гаубичная бригада поддерживала части 68-й и 36-й стрелковых дивизий. Много вражеской техники было уничтожено артиллерийским огнем, много живой силы потерял тогда противник.

Но вот 21 апреля 1945 года от полковника П. В. Зороастрова пришло донесение: «1159-й гаубичный артполк был отрезан гитлеровцами. Дрался в окружении. Героически выстоял, но понес большие потери».

Вскоре стали известны и подробности этого боя. В районе Венигцелла фашисты, намереваясь перерезать шоссейную дорогу из Вены в Грац, контратаковали вырвавшиеся вперед батальоны 233-й стрелковой дивизии. Обстановка сложилась серьезная, и 1159-й гаубичный полк, занимавший позиции у поселка Варау, получил приказ совершить 20-километровый марш-бросок, чтобы поддержать стрелковые части.

18 апреля батареи полка выдвинулись западнее Венигцелла и отбили несколько атак противника. Однако, используя сильнопересеченную, гористую местность, фашисты в течение ночи подтянули резервы, совершили маневр и отрезали полк от нашей пехоты. Днем 19 апреля гитлеровцам удалось прорваться на огневые позиции 6-й батареи старшего лейтенанта Шамардина. Артиллеристы не дрогнули. Они прямой наводкой уничтожили наседавших фашистов.

Не один десяток вражеских автоматчиков поразили из своих орудий артиллеристы взвода парторга батареи младшего лейтенанта Бодрова. Отважно дрался с врагом член комсомольского бюро 2-го дивизиона начальник разведки младший лейтенант А. В. Панкратов. Он мечтал стать коммунистом и в тот день, перед самым боем, подал заявление в партийную организацию. Фашисты окружили наблюдательный пункт, где находился Панкратов. Офицер отбивался из автомата, а когда опустел диск, в ход пошли гранаты и пистолет. Смертельно раненный, младший лейтенант Панкратов собрал последние силы и крикнул бойцам: «Бейтесь, фашисты не должны пройти!»

Вечером, когда неприятельские атаки прекратились, в батареях прошли короткие митинги. Красноармейцы, сержанты, офицеры — все горячо поклялись отстоять занятый рубеж. Здесь же, на огневых позициях, подивизионно собрались члены партии. Повестка дня собраний: «О роли и ответственности коммунистов в бою». Командир полка подполковник В. А. Харченко, его заместитель по политчасти майор К. И. Колосов, парторг Осецкий, все другие выступившие коммунисты заявили, что не пожалеют жизни ради победы, подчеркнули, что от мужественного поведения в бою, личного примера каждого коммуниста зависит судьба полка. Решение было кратким: «Стоять насмерть». Такое же решение было принято и на комсомольских собраниях.

В тот суровый для полка день в парторганизацию поступило несколько десятков заявлений воинов, желающих стать коммунистами. Подал заявление и капитан И. В. Родионов. Его дивизион успешно отражал в течение суток вражеские атаки. Офицер служил примером для подчиненных и, несмотря на ранение, мужественно командовал батареями. А старший сержант А. С. Гайдуков писал партийной организации: «В трудную минуту боя я желаю сражаться с врагом за честь и независимость своей Родины коммунистом. Клянусь, что великое звание члена Коммунистической партии оправдаю с честью». И, как показал бой следующего дня, командир орудия Гайдуков сдержал свою клятву. Прямой наводкой уничтожал он наседавших фашистских автоматчиков из своей гаубицы, а когда кончились снаряды, бил врага из карабина.

С рассветом 20 апреля после сильного артиллерийско-минометного налета гитлеровцы снова начали атаку. Но враг не застал наших воинов врасплох. Работая без устали, они за ночь сумели создать круговую оборону.

Тринадцать атак на огневые позиции полка предприняли в тот день гитлеровцы.

К полудню снаряды кончились почти на всех батареях. Тогда артиллеристы стали отбиваться огнем из личного оружия, ручными гранатами, а кое-где в ход пошли лопаты, кирки, ножи — словом, все, что было под рукой.

Одиннадцать часов продолжался этот жестокий бой. Фашистам, несмотря на большое превосходство в силах, так и не удалось уничтожить полк. Отважные артиллеристы выстояли до подхода наших стрелковых частей.

Двухдневный бой у Венигцелла был одной из последних крупных схваток частей нашей дивизии с врагом. В конце апреля и в начале мая шло преследование разрозненных и потрепанных фашистских войск в предгорьях. И весь день 8 мая 1945 года мы продвигались на запад, сбивая противника, еще пытавшегося на выгодных для себя рубежах оказывать сопротивление. К вечеру наши части вышли на реку Ибсс, где и произошла встреча с союзными войсками.

По дороге к городу Пургшталю — это в ста километрах к западу от Вены — штаб дивизии остановился на ночлег в маленьком австрийском поселке. Вот здесь-то на рассвете 9 мая 1945 года дежурный радист принял радостную весть: фашистская Германия безоговорочно капитулировала! Наконец-то пришел долгожданный день победы и мира! Люди пели и смеялись, обнимались и целовались.

Война закончилась, а борьба за прочный и длительный мир только начиналась. Первейшей задачей войск, накопивших богатый фронтовой опыт, было углубление военных знаний, совершенствование боевой подготовки.

В частях начались занятия, продолжались работы по ремонту и приведению в порядок вооружения, автотранспорта и различного военного имущества.

Широко развернулась партийно-политическая работа, направленная на воспитание у личного состава высокой бдительности и строжайшей дисциплины. Все делалось и для того, чтобы каждый военнослужащий глубоко осознал простую и непреложную истину: находясь вдали от родной земли, он обязан своим поведением достойно представлять героическую армию Советского Союза.

Так в напряженной учебе и работе бежали дни. И вдруг меня вызывает командир корпуса:

— Николай Николаевич, Военный совет поручил вам возглавить артиллеристов нашего фронта на Параде Победы в Москве. От девятнадцатой дивизии в парадный батальон выделяется шестьдесят пять человек.

Это была великая честь.

…Задумав написать книгу, я, честно говоря, много размышлял и о том, как рассказать об историческом параде на Красной площади 24 июня 1945 года — поистине триумфальном шествии воинов-победителей. Мне хотелось передать в подробностях разговоры, песни, само настроение боевых друзей, с кем в воинском эшелоне я проехал от далеких Альпийских гор до родных подмосковных полей. Мне хотелось назвать всех бойцов и офицеров, прошедших плечо к плечу со мной по фронтовым дорогам, а теперь — в парадном строю мимо Мавзолея В. И. Ленина: это же был цвет нашей 19-й артиллерийской Венской ордена Кутузова дивизии прорыва РГК, заслужившей только за один месяц боев пять благодарностей Верховного Главнокомандующего. Мне хотелось рассказать и о состоявшемся в Кремле грандиозном приеме в честь воинов-победителей, и о знаменитой речи И. В. Сталина на этом приеме…

Конечно, каждый участник этих поистине исторических событий навсегда оставил в памяти и сердце свои личные неповторимые впечатления. И все же в главном впечатления были едины.

О Параде Победы написано немало. Я скажу только: это надо было видеть и пережить.

В конце концов, сам парадный триумф лишь венчал великий и многотрудный путь, пройденный советскими солдатами за 1418 дней и ночей войны. И каждый из нас, кто спустя много лет после победы решился взяться за перо, чтобы рассказать о пройденном и пережитом, выполняет свой долг перед этими солдатами, павшими и живыми…

30 июня 1973 года я с радостью прочел в «Правде», что А. Петросян жив, работает в Армении председателем Азизбековского райисполкома. — Н. В.

Архив МО СССР, ф. 208, оп. 2524, д. 22, л. 40.

Несколько позже, 6 марта 1942 года, все эти вопросы были с глубоким знанием дела освещены в статье генерал-майора артиллерии Ф. А. Самсонова «Артиллерийское наступление», опубликованной в газете «Красная звезда». — Н. В.

Отдельный дивизион гвардейских минометов имел 8 боевых машин М-13.— Н. В.

13 октября 1944 года Тувинская Народная Республика добровольно вошла в состав РСФСР на правах автономной области. 10 октября 1961 года преобразована в АССР. — Н. В.

Стой, приятель! Басмачи есть? (тадж.).

Нет, нет! (тадж.).

Тогда средние военно-учебные заведения назывались школами. Только в тридцатые годы они стали именоваться училищами, — Н. В.