Двадцать первого мая, благоуханным поздним вечером — время уже близилось к полуночи — Эдвард Р. Барринджер, худощавый седой мужчина невысокого роста, чье хитроумие и мужество были официально засвидетельствованы в нескольких досье, хранящихся в секретных архивах правительства Соединенных Штатов Америки, появился на крыльце своего коттеджа на Кресент-драйв в Парадайз-сити. Неуклюже переваливаясь, он медленно зашагал к припаркованному у тротуара автомобилю. Мистер Барринджер сильно хромал, у него был один глаз стеклянный и двадцать шесть искусственных зубов. В одной руке он держал потрепанный атташе-кейс коричневого цвета, в другой — ключи от зеленого «форда» с откидным верхом. Во исполнение запроса местной Торговой палаты, полная луна ярко сияла над Парадайз-сити, и мистер Барринджер, садясь за руль, удовлетворенно кивнул ей. Он положил атташе-кейс на кожаное сиденье.

«Ну, все будет путём», — весело подумал наемный убийца, притаившийся в темном подъезде дома на противоположной стороне улицы. Он понятия не имел, что мистер Барринджер и сам был большим специалистом по части убийств: не успев даже закончить третьего курса Гарвардского университета, он уже весьма искусно отправил на тот свет троих полицейских — с помощью ножа и гарроты. Мистер Барринджер не любил рассказывать о своем лихом прошлом, ибо как профессиональный журналист предпочитал писать о настоящем.

Итак, седой хромоногий человек откинул брезентовый верх своего «форда», вдохнул жасминный аромат вечера и вставил ключ в замок зажигания. Он повернул ключ и нажал на акселератор. В следующее мгновение он был мертв. Рваная вспышка и грохот взрыва распороли ночь, пламя и дым вырвались из-под обломков «форда» с откидным верхом, развороченного бомбой. Мистер Барринджер погиб мгновенно, смятый в лепешку смертоносной силой, которая отшвырнула его труп футов на тридцать по Кресент-драйв. Наконец он был избавлен от жутких ночных кошмаров, преследовавших его долгие годы.

Но этим не исчерпывалось то, что удалось наделать четырем динамитным шашкам., Случилось еще вот что. В ближайших домах выбило стекла и раздались изумленные возгласы, потом во всех квартирах этого респектабельного квартала зажегся свет, и перепуганные налогоплательщики гневно возроптали, протестуя против чьей-то возмутительной выходки, помешавшей им насладиться «Последним киносеансом» по местному телеканалу — а показывали одну из тех старых картин с Бетт Дэвис, где у всех персонажей обнаруживают рак мозга и все ужасно много курят. В четырех кварталах от места происшествия мистер и миссис Арнольд Феллоуз вступили в яростный спор, доказывая друг другу, что на Парадайз-сити упал советский спутник, а тем временем в доме напротив бывший сотрудник местной санитарной комиссии Уилли Эд Роулинс засел сочинять пресс-релиз о разгуле подросткового хулиганства на улицах. На Стоунуолл Джексон-бульваре четыре старых девы, проводящих спиритический сеанс, сочли, что скорее всего наступил конец света, и благоразумно решили позвонить на телестудию преподобному Билли Грэму. Шестнадцатилетняя блондинка, которую оставили присматривать за ребенком в доме на Магнолиа-драйв, упала в обморок, но по меньшей мере девять трезвых граждан сохранили достаточное хладнокровие, чтобы позвонить в полицию, в пожарную охрану и местному командиру «Американского легиона». Кто-то даже позвонил в редакцию газеты «Дейли трампет».

Не прошло и пяти минут, как завыли сирены, съехались полицейские машины, тьму прорезали фотовспышки репортеров, и Кресент-драйв окончательно лишилась покоя. К этому времени толстощекий убийца Эдварда Р. Барринджера находился уже в двух милях от города. Он сидел в шумной таверне и, набрав номер телефона, пытался перекричать рев «Джефферсон эйрплейн» и гомон заядлых любителей бурбона. Не так-то легко было вести телефонный разговор в этом американском бедламе, ибо один только музыкальный автомат испускал звуковые волны зубодробительной силы.

— Дело сделано, — лаконично изрек человек, подложивший бомбу в автомобиль Эдварда Р. Барринджера.

Он не назвал ни имени, ни места и не уточнил, что же было сделано.

Ему, профессионалу, хорошо было известно, что телефоны можно прослушивать.

— Нет, я же сказал, — настойчиво повторил он. — Больше проблем не будет, потому что теперь всему конец.

Он ошибся.

Это был вовсе не конец.

Мистер Эдвард Р. Барринджер, конечно, умер — но оставался еще профессор Эндрю Ф. Уиллистон. Профессора Уиллистона в Парадайз-сити не знали, но он был чрезвычайно опасен и мстителен. Да будет вам известно, что однажды до завтрака он уложил из пулемета семерых, а потом, чуть позже, ограбил бронемашину, в которой перевозилось жалованье на общую сумму в сто десять тысяч долларов.

Так что, пока профессор Уиллистон оставался жив, до конца было еще очень далеко.

Письмо пришло в Нью-Йорк утром 28 мая, но профессор Эндрю Ф. Уиллистон распечатал его только в четыре часа дня, после того, как выставил последние оценки в регистрационный журнал. Стоял чудесный весенний день на Морнингсайд-хайтс. Вокруг стайками сновали розовощекие девушки в желтеньких мини-юбках, похожие на упитанных голубей, что парили над куполом библиотеки Лoy в лучах жаркого майского солнца. Симпатичные, стройные, аккуратненькие, с открытыми улыбающимися личиками, эти девушки ничуть не сомневались в неизбежной победе фолькрока и образовательного телевидения над сгущающимися в мире силами зла. Беспокойные и немного неуверенные в себе четверокурсники небольшими одинокими группками оккупировали каменные ступеньки общежития, отпускали шуточки, курили и предавались приятным воспоминаниям. Они уже думали о будущей «взрослой жизни» и не могли дождаться, когда же пролетят эти суматошные весенние деньки перед выпускными экзаменами. Закончился последний семестр.

И Эндрю Уиллистон, талантливый педагог, профессор-полставочник психологического факультета, которому через год светило получить полную ставку, тоже радовался окончанию занятий. Высокий, худощавый, с армейской короткой стрижкой, ученый ощущал усталость: его утомила манхэттенская зима и осточертел хотя и комфортный, но тягостно-неизменный ритуал академической жизни. Шагая по университетскому городку, он размышлял о причинах своей хандры: то ли это и впрямь усталость, накопившаяся после монотонных лекций и контрольных работ, ученых советов и проверки курсовых, то ли предвестие очередного приступа сумасбродства. Может, в нем опять вскипает старая любовь к опасностям и прежний азарт… Да какая разница, пытался он себя успокоить, все равно ведь завтра предстоит отправиться в Вермонт, в бревенчатую хижину на открытой всем ветрам вершине горы, которую местные жители называли Ужасной. Он там родился, и поскольку он был последним из рода Уиллистонов, эта хижина принадлежала ему. Он знал, что там-то обретет полный покой. Вспомнив о домике на Ужасной горе, профессор Уиллистон улыбнулся, поднял глаза от земли — как раз вовремя, чтобы избежать столкновения с двумя студентками-японками, и быстрым шагом направился к себе в кабинет в Шермер-хорн-холле, чтобы в последний раз проверить почтовую ячейку. В ячейке он обнаружил письмо — квадратный кремового цвета конверт без обратного адреса. Выйдя из здания, он повертел его в руках, а потом присел на ступеньки, чтобы закурить, и распечатал письмо.

Но письма не было: в конверте лежали три вырезки из газеты «Дейли трампет», выходящей в Парадайз-сити.

В первой заметке сообщалось, что обозреватель «Дейли трампет» Эдвард Ф. Барринджер погиб при взрыве бомбы, кем-то подложенной в его автомобиль и соединенной со стартером.

Во второй заметке говорилось, что капитан Бенджамин Мартон, начальник полицейского управления Парадайз-сити, лично произвел осмотр места происшествия и дома Барринджера по адресу Кресент-драйв, 54, в попытке обнаружить ключ к тайне этого ужасного убийства. В ходе семичасового тщательного обыска, проведенного по всем правилам криминальной науки, полиции так и не удалось найти хотя бы крошечную зацепку или улику, способную дать ответ на вопрос, кому понадобилось убивать журналиста и — почему. Городские власти понятия не имеют, кто мог подложить динамит, однако следствие продолжается.

Третья вырезка представляла собой редакционную статью, в которой Эду Барринджеру воздавалось должное как преданному своей профессии журналисту и замечательному гражданину и человеку.

Уиллистон встал и, хотя вовсю светило солнце, ощутил озноб, вспомнив ту ночь, когда они прорывались в полицейский участок вызволять Барринджера. Он закрыл глаза и снова увидел эту сцену: заснеженные улицы, освещенная луной площадь — и четверо угрюмых парней, притаившихся в санитарном фургоне. Все, что произошло тогда, в его воспоминаниях вновь обрело предельную осязаемость: он даже ощутил на языке медный привкус ярости, порожденной страхом. Теперь же страх сменился ненавистью — но не праведным гневом возмущенного профессора, а спокойной пьянящей злостью профессионального стрелка.

Теперь он знал, что делать.

Коротышка убит.

Коротышку убили — и кое-кому придется платить по счету.

И вдруг словно вернулось старое доброе время, когда он не расставался с автоматом и его переполняла ярость.

Уиллистон затянулся несколько раз сигаретой и заглянул в конверт — но не обнаружил там ни записки, ничего, что могло бы навести на след отправителя. Тем не менее смысл этого послания был предельно ясен. Собери остальных. Приезжайте сюда со своими стволами, ножами и прочим снаряжением. Приезжайте, да побыстрее, с гранатами, патронами и лезвиями, чтобы отомстить за смерть хромого коротышки. Приезжайте в этот чудной город, где вы найдете их и убьете.

Ясно, что в одиночку тут не справиться. Ему придется вызвать остальных. Сейчас они разбросаны по всей стране — у всех своя жизнь, и, возможно, они даже не захотят срываться с места. Нет, надо верить, что они согласятся, и свой план ему надо вырабатывать, исходя из этой уверенности.

Не успел он опустить конверт в карман пиджака, как план действий уже начал вырисовываться у него в голове. Прежде всего, спокойно размышлял он, понадобятся оружие и деньги, а это значит: улыбчивый охотник.

Это значит: П. Т. Карстерс.

Паркер Теренс Карстерс — притча во языцех, вроде Мухаммеда Али и Элизабет Тейлор — известен всем как чрезвычайно богатый и необычайно красивый охотник, кочующий от Эрла Уилсона к Леонарду Лайонсу[1] и обратно с остановками в мужском туалете бара гостиницы «Георг V» в Париже. «Охотник» — это невинный эвфемизм, обозначающий особ мужского пола, либо слишком богатых, либо слишком ленивых, и даже слишком blase[2], чтобы с излишней страстью играть привычную для себя роль блистательной знаменитости. И тем не менее, поскольку у него несметное состояние, волнистые светлые волосы, изумительные зубы, изысканный вкус и практически полное отсутствие моральных принципов, он до сих пор остается главной сенсацией светской хроники и вторым наиболее выгодным женихом Соединенных Штатов. В действительности же он первый наиболее выгодный жених, ибо предполагаемый «чемпион» в данном виде спорта уже трижды подвергался аресту переодетым в платье собственной матери, так что, разумеется, шансов жениться у него теперь никаких, хотя распространители газетных сплетен предпочитают умалчивать об этой его удручающей наклонности.

П. Т. Карстерс — несомненно, знаменитость в самом точном значении этого слова. Всякий патриотично настроенный американец — и немалое число британцев, французов, японцев, итальянцев и прочих латинян — знает, что мистер Карстерс унаследовал свыше 26 миллионов долларов 45 центов от своего покойного отца и что П. Т. коллекционирует редкие экземпляры огнестрельного оружия старинной работы, красивых женщин и изящные гоночные автомобили итальянского производства. Он коллекционер взыскательный и с размахом, о чем подробно писали в разное время журналы «Лайф», «Эсквайр» и «Пари-матч».

Он выдающийся коллекционер.

Некоторые из его гоночных автомобилей очень красивы, некоторые из его женщин были итальянками, но все без исключения артикулы его оружейной коллекции уникальны.

Он держит свою коллекцию в длинной галерее городского особняка на Манхэттене, расположенного на Семьдесят первой улице близ Пятой авеню, и обыкновенно демонстрирует ее миловидным женщинам перед ужином. Это его коронный номер. Коронным номером иных мужчин является шампанское и цветы, или длинные патлы и сандалии — с бубенчиками! — или пара-тройка приемов бытового карате на заднем сиденье «форда» во время последнего сеанса в придорожном кинотеатрике. Что касается П. Т. Карстерса, то новой знакомой он обычно предлагает: «А хочешь, загляни ко мне как-нибудь на чашку чая, посмотрим заодно мою коллекцию старых ружей», — и та обычно заходит. Еще, как можно догадаться, он большой дока по части вкусных завтраков.

Мистер Карстерс, чья леденящая душу ловкость в обращении с не- и автоматическим огнестрельным оружием однажды принесла ему кличку «Мочила», был весьма культурным человеком. В двадцатом веке вполне возможно быть одновременно первоклассным убийцей и все же считаться культурным человеком… Мистер Карстерс имел блестящее воспитание и утонченный вкус. Он ежедневно принимал душ, дважды в год посещал дантиста и никогда не зазывал к себе девушек моложе двадцати одного года, вне зависимости от степени их красоты, голода или похотливости. Он никогда не обращался со своими предложениями к чужим женам или к слишком болтливым женщинам, а также и к тем, кто имел предрасположенность к спиртному или к истерикам, и сии правила исключали из его круга общения примерно девяносто один процент женского населения в местах его обитания.

Все это упрощало и облегчало ему жизнь. Вечером двадцать восьмого мая ему нанесла визит прекрасная леди, блондинка-балерина шведского происхождения — гордая, богатая дама с огромными голубыми глазами и упруго-стальным телом профессиональной танцовщицы. Она познакомилась с Карстерсом на роскошном банкете в Рио-де-Жанейро в феврале и сразу же решила, что ей необходимо взглянуть на его коллекцию старинного оружия. И вот теперь, по прошествии трех месяцев, ощущая в своем желудке приятное тепло от двух бокалов восхитительного мартини, она предвкушала ночь, полную очарования и надежд.

Было пять минут девятого. Она уже осмотрела двадцать шесть редчайших старинных пистолетов филигранной работы, один из шести существующих в мире «куксонов» — кремневое ружье, сделанное Глассом в Лондоне в 1775 году, «баттанзани» 1700 года с серебряной инкрустацией и даже германский мушкет 1500 года, каждый из которых представлял музейную ценность. Был у него и испанский кремневый мигелет с коротким стволом дудочкой, и шарлевильская модель 1777 года французского армейского пистолета, и даже длинноствольный «харпер ферри» 1806 года калибра 0,54. Было также несколько непотребных на вид маленьких «дерринджеров» и обрезов, которыми пользовались в прошлом веке промышлявшие на Миссисипи шулера. Он знал историю каждою экспоната своей коллекции и увлеченно рассказывал все эти истории, уснащая свой рассказ любопытными подробностями, прибаутками и жестикуляцией, которой позавидовал бы любой сенатор с Юга.

— А вот это — гордость моей коллекции, — заявил миллионер с неотразимой улыбкой, указывая на видавший виды старенький шестизарядник калибра 0,44 в застекленной витрине.

— Прошу прощения, мистер Карстерс. — В дверях появился высокий лысеющий дворецкий. Второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов Америки лучезарно улыбнулся, полагая, что в любом случае ничто не сможет нарушить его заманчивых планов на этот вечер.

— Прошу прощения, сэр, за вторжение, — в замешательстве продолжал обычно хладнокровный прислужник, — но вам только что передали весьма необычное сообщение по телефону. Звонивший уверял, что речь идет о жизни и смерти.

Карстерс, точно добродушный тигр, довольно ухмыльнулся и в один присест осушил свой бокал. Шведская танцовщица поняла, что хозяин дома заинтригован.

— И в чем же суть сообщения, Родмен? — спросил коллекционер оружия.

Ливрейный лакей вздохнул, покачав головой, вытащил из кармана клочок бумаги и вперил в него взгляд.

— Может быть, это розыгрыш, сэр, в таком случае я прошу прощения. Если я правильно понял, то вот что вам передали. Цитирую: «Дядя Чарльз потерял авторучку. Приезжай на ферму. Четверг. В девятнадцать ноль-ноль. Условия: черное». Конец цитаты. Я спросил, кто звонит, — предваряя вопрос хозяина, поспешил добавить слуга, — и вам просили передать, что звонила Мария Антуанетта.

— Но звонил мужчина, — заявил Карстерс.

Он не спрашивал. Он и так знал.

— Да, мужчина. Это что, какая-то игра, сэр? — спросил озадаченный дворецкий.

— Ну, в общем, да, — задумчиво произнес коллекционер оружия. — Хотя вряд ли многие согласились бы со мной. Причем многие из тех, кто согласился бы, уже мертвы.

Балерина заморгала, не понимая, что это все значит. Карстерс подошел к бару и смешал еще две порции великолепного мартини. Он поставил серебряный шейкер, замер на мгновение, о чем-то размышляя, и улыбнулся:

— Дядя Чарльз потерял свою авторучку. Так, так, так, — произнес он, не обращаясь ни к кому конкретно, и, взяв бокалы, направился к красивой блондинке.

— Пи-Ти, Пи-Ти, что это такое? — спросила она.

Коллекционер, обнажив великолепные зубы, одарил ее своей знаменитой улыбкой, которая не раз появлялась на обложке журналов «Лайф», «Эсквайр» и «Пари-матч», и потом обезоруживающе пожал своими изумительными плечами.

— Как было сказано, речь идет о жизни и смерти, дорогая, — ответил он. — Вот и все — и ничего более.

Он сделал три шага к стене и остановился.

Миллионер произнес: «Спасибо, Родмен». Дворецкий в ту же секунду удалился, а Карстерс подумал, что стоит достать металлический зеленый чемодан. Она все равно не догадается, что там, рассудил он, и поэтому нажал на деревянную панель обшивки стены. И вдруг — как в старых боевиках — стена отъехала вглубь. Он запустил руку в образовавшийся проем и достал запыленный металлический чемодан зеленого цвета. Гостья не спускала с него глаз.

— Позвольте вам объяснить, — сказал Карстерс, глядя на нее тем странным своим взглядом, в котором соединялись угрюмость и озорство. — У меня нет никакого дяди Чарльза, но меня весьма беспокоит судьба его авторучки. Я-то думал, что она давно потеряна, и безвозвратно, но вот старушка Мария Антуанетта нашла ее. Поэтому мне необходимо завтра же уехать.

— Но вы дали мне обещание прийти завтра на мое вечернее выступление, — запротестовала гостья.

Теперь требовалось срочно уладить возникшую неувязочку, но это ему не составит труда, ибо если и были на свете три вещи, с которыми у П. Т. Карстерса никогда не возникало затруднений, то две из них имели самое непосредственное отношение к женщинам. И сейчас он точно знал, что надо делать.

— Мне очень жаль, дорогая, — очень убедительно сказал он, наклонился к ней и поцеловал. Потом взглянул в ее сияющие глаза и покачал головой в знак нескрываемого огорчения. Эта добрая душевная женщина не играла с ним, в ней не было ни грана фальши, но была какая-то неукротимая звериная страстность, столь же безошибочно угадываемая в ней, сколь и манящая. Он снова ее поцеловал, теперь продолжительнее, потом крепче обнял ее и нежно приласкал. Она подалась к нему и стала медленно тереться о его бедро. Глаза у нее были широко раскрыты и оставались такими на протяжении последующих восьмидесяти минут, в течение которых они занимались любовью. Они покинули постель лишь в десять вечера и, покончив с бренди, в первом часу ночи вновь возлегли на ложе любви. Когда она пробудилась на следующее утро в одиннадцать, на ее заспанном лице все еще сияла улыбка, и она увидела, что он сидит на краю кровати и наблюдает за ней нежным взором.

Поцелуи, объятия, пожелания доброго утра.

— Тебе правда надо ехать? — спросила она.

— Дело чести. У меня нет выбора, — заявил он будничным тоном, не терпящим возражений.

— Ты удивительный человек, — произнесла она, но в ее голосе не было ни тени мольбы.

— Возможно, но когда-то я был много хуже. Это так, между прочим, — признался он грустно, разглядывая ее соблазнительные формы. — В молодости я, знаешь ли, не без успеха грабил банки, я был вором и преступником.

Она рассмеялась. У этих американцев такое восхитительно мрачное чувство юмора.

— Я не шучу, — настаивал ее красивый любовник. Он потрепал ее по плечу: ее глаза раскрылись шире, и она шумно вздохнула. — Я ни капельки не шучу, три года я был членом лихой банды — в нашем деле мы не знали себе равных.

Сквозь отворенную дверь спальни он увидел зеленый металлический чемодан и подумал о Сэмми. Мария Антуанетта, конечно же, не дурак, без колебаний заключил про себя Карстерс, но если дело и впрямь столь трудное и важное, как он о том интуитивно догадывался, тогда им не обойтись без Сэмми Гилмана. Нелишним будет также вызвать и неугомонного итальянца.

Сэмюэль Мордекай Гилман, невысокий коренастый человек с серыми глазами и неукротимой страстью к вычислениям, выглянул из окна своего кабинета на гирлянду светящихся неоновых огоньков и машинально начал подсчитывать затраты на освещение высящегося перед ним большого отеля. От этой привычки не было никакого спасения, ибо мозг Гилмана, помимо его воли, проявлял свой математический талант, и к тому же этот мозг был наделен памятью, в которой застревало множество разнообразнейших фактов и фактиков, включая и стоимость киловатт-часа электроэнергии в Лас-Вегасе. Запоминание подобных данных не имело никакой иной цели, кроме как отвлекать его ум от суматошной круговерти лас-вегасской жизни. Даже будучи храмом удовольствия, воздвигнутым посреди пустыни и призванным развлекать и ублажать, сей град предлагал слишком много искушений, которые выстраивались в бесконечную иррациональную последовательность. Хотя, размышлял он, по существу никакой последовательностью тут и не пахло.

Гилман при этом имел в виду цифры на рокочущих колесах рулетки, и горки разноцветных фишек, и круглосуточно работающих дантистов, и «мгновенную регистрацию брака в часовне с орхидеей для новобрачной» всего за тридцать девять долларов и девяносто пять центов, и эскадроны малорослых телохранителей, и взводы крупных блондинок из кордебалета, и нескончаемый двадцатичетырехчасовой световой день, когда люди завтракают в три пополудни и никого это не удивляет. Жизнь здесь текла размеренно и спокойно, все шло как по маслу, на протяжении всех трехсот шестидесяти пяти дней в году, так что никогда нельзя было сказать, в какое время следует чистить зубы, а в какое — снять девочку на улице или разводиться. Как бы там ни было, климат тут райский, жалованье отличное, а пироги с сыром не хуже, чем в Нью-Йорке. Ни загрязненности воздуха, ни уличной преступности, проблем с паркингом никаких, а вокруг масса симпатичных женщин, у которых — как выражается Фрэнк Лессер — ослепительные зубы и отсутствуют фамилии.

Мистер Гилман обратился к своему арифмометру и не смог сдержать улыбки при виде итоговой суммы. Конечно, он был прав. Он мог бы обнаружить этот чертов прибор, если бы удосужился хорошенько поискать, ибо сам был почти что экспертом по электронике. Но ему доставляла особое удовольствие мысль, что можно доказать наличие скрытого «балующего» устройства лишь с помощью математических расчетов. Ему нравилось не ошибаться.

Он никогда не ошибался — ну, или почти никогда. Он не ошибся, когда они грабанули броневик, не ошибся при подготовке дела с поездом и с ювелирной точностью вычислил график ездок инкассатора — до секунды. Он лишь однажды ошибся — в ту ночь, когда все полетело к черту и сцапали Барринджера. И то его ошибка вряд ли на что-то могла повлиять, потому что их сдал осведомитель, который очень скоро тоже очень мало на что мог повлиять. Об этом позаботился Мочила с помощью своего «смит-энд-вессона» К-38. Карстерс всегда предпочитал револьверы автоматическим пистолетам, рассеянно вспомнил Гилман.

В этот самый момент в кабинет на четвертом этаже вошел Гарольд Дорелли и нарушил раздумья Гилмана. Дорелли, чье смуглое бесстрастное лицо напоминало лицо сорокапятилетнего Джорджа Рафта, был дюймов на шесть выше голливудской звезды. Дорелли не был ни киноактером, ни гангстером — последнее обстоятельство было особенно важным в праведном штате Невада, где людям с криминальным прошлым не выдают лицензии на содержание игорных заведений. Среди работодателей Дорелли было несколько человек с впечатляющей в преступном мире репутацией и с кучей денег — это были «Кливлендские ребята». Менеджер казино Дорелли работал на «Кливлендских ребят», а Гилман работал на Дорелли.

— Ну и что ты обнаружил? Сходится? — спросил Дорелли.

— Почти до последнего пенни, — ответил Гилман. — Как я тебе и сказал на прошлой неделе, кто-то использует электронного «баловника», чтобы манипулировать рулеткой номер три. На этом колесе уже в течение десяти дней каждый вечер выплачивается выигрышей на семь пятьсот — девять пятьсот больше, чем обычно. И это не случайность.

Дорелли кивнул.

— Ты же не веришь в случайности, Сэмми?

— Нет, в особенности когда речь идет об игорном бизнесе. Я верю в арифметику, в теорию вероятности, в научную предсказуемость результатов — как и ты сам. Если бы дело обстояло иначе, — напомнил он своему хозяину, — ты бы был в другом бизнесе.

Сэмюэль Морд екай Гилман был, конечно, как всегда, прав.

Он не выказал неудовольствия по этому поводу — ведь он опять, с неизбежностью, оказался прав!

— Смог бы это в одиночку провернуть кто-нибудь из пришлых — или тут не обошлось без кого-то из наших служащих? — раздумчиво произнес менеджер казино «Дезерт делайт».

— Гарольд, наши машины оборудованы новейшими и надежнейшими защитными системами — ты же сам знаешь.

Коренастый калифорниец и на этот раз опять был прав. Тут должен быть какой-то «подсадной» — сообщник среди служащих казино. Это означало, что обоих с их электронным «баловником» необходимо ликвидировать, но Дорелли не собирался обсуждать с Гилманом такие мелочи. Они без слов понимали друг друга в таких делах: убийства и всякие иные нарушения закона не подлежат обсуждению. С амбициозными авантюристами, посмевшими стырить порядка восьмидесяти девяти шестисот тысяч долларов, принадлежащих «Кливлендским ребятам», должно было произойти нечто очень кровавое и противозаконное, но Гилман предпочел об этом не думать.

— Ты мне должен сто долларов, Гарольд, — напомнил он своему работодателю.

Воспитанный в строгих традициях лас-вегасского этикета, в котором уклонение от расплаты за проигранное пари почитается худшим грехом, чем убийство собственной матери или ночное недержание мочи, менеджер «Дезерт делайт» тут же отдал свой проигрыш. «И как это я запамятовал?» — сердито подумал он, доставая две пятидесятидолларовых купюры. Положив бумажник в карман, он нащупал сложенную телеграмму.

— Да, тут для тебя телеграммка, — сказал Дорелли и выложил желтый конверт телеграфной компании «Вестерн юнион» на стол рядом с арифмометром.

Гилман разорвал конверт, прочитал, а потом перечитал послание от Марии Антуанетты. Он не смог скрыть удивления — этого он никак не ожидал. Ведь с этим было покончено много лет назад. Он взглянул на свои водонепроницаемые противоударные швейцарские часы: у него оставался только двадцать один час, чтобы успеть туда. Не ехать нельзя, коль скоро речь идет об авторучке дяди Чарльза.

— Плохие новости, Сэмми?

— Сам не знаю — но мне необходимо немедленно отправиться на Восток.

— Ты надолго?

Калифорниец неуверенно пожал плечами.

— Думаю, что недельку или что-нибудь около того Арти сможет присмотреть тут за всеми делами, — прикинул Дорелли. — Скажи, дело плохо? Что в телеграмме?

Гилман промолчал, раскуривая короткую карибскую сигару, и затем, прежде чем ответить, выпустил два клуба дыма.

— Надо думать, — ответил он. — По моим расчетам — а я всегда все точно рассчитываю, — этот человек не стал бы посылать такую телеграмму, если бы не случилось большой беды.

— Тебе нужны деньги? — великодушно поинтересовался менеджер казино, будучи истинным лас-вегасским аристократом, который был уверен, что любую в мире проблему можно решить с помощью женщины или денег.

Человек, который никогда не ошибался, поблагодарил его и отрицательно помотал головой.

— Не деньги — ствол. Не удивляйся, Гарольд, — посоветовал Гилман с печально-лукавой усмешкой. — То, что я столь расчетлив и уповаю на статистику, вовсе не означает, что в своей разгульной молодости я не был первостатейным уголовником — знаешь, я стрелял, не целясь, с обеих рук. У нас была та еще банда — крутые ребята, которым любое дело по плечу — теперь таких только в кино показывают. Однажды мы даже умудрились совершить налет на полицейский участок.

Менеджер «Дезерт делайт» вытаращил глаза.

— В свое время мы были лучшими в своем бизнесе, — вспоминал сероглазый калифорниец. — Быстрые, ловкие, отчаянные — и немного чокнутые. У нас в группе был даже акробат, громила из Бостона по имени Тони Арболино.

«Если Арболино жив и на свободе, — подумал Гилман, попыхивая сигарой, — он тоже получит телеграмму. По этому поводу нет нужды делать расчеты. Это и так ясно».

Тони Арболино, балансируя на узкой металлической перекладине, взглянул вниз на рой полицейских, сгрудившихся у лестницы, и рассмеялся.

Он поднял автомат и, выпустив еще две очереди, прислушался к эху выстрелов. И снова рассмеялся — в духе лучших ролей Джимми Кэгни. Он понимал, что в его положении ничего смешного нет, но таким уж странным способом он зарабатывал себе на жизнь. Полицейские ответили ему градом пуль. «Э, нет, — думал он, пригнувшись за массивной балкой, — это совсем не так смешно, как в старые добрые времена с Уиллистоном, П. Т. и другими ребятами. Ставки тогда были куда выше, противостояние куда опаснее. Тогда было Большое Дело. Большущее».

Из разных углов склада, где залегли полицейские, по нему были пять или шесть прожекторов: его пытались поймать в перекрестье лучей и непрестанно вели огонь. Времени у него оставалось в обрез — они быстро сжимали кольцо. Автоматные очереди и одиночные пистолетные выстрелы слились в оглушительную канонаду, и похожий на большого кота Тони Арболино стал вспоминать, куда же теперь бежать. Раздумывая о своем отходе, он выпустил подряд три очереди. Путь к отступлению ему продумали тщательно и во всех деталях — план был хорош, хотя и не слишком оригинален. Арболино поймал себя на мысли, что ребята в голубых мундирах разыгрывают прямо-таки целое представление — особенно белокурый красавчик «герой», который вел группу захвата вверх по лестнице.

В то время, когда они в паре с Уиллистоном мочили легавых, этот симпатяшка, наверное, был первым артистом в школьном драмкружке, а сейчас он, смотрите-ка, какая «звезда»! Арболино присел на корточки, прячась от слепящих лучей прожекторов.

Вдруг прямо перед ним разорвалась граната со слезоточивым газом.

Пора! И Арболино с проклятием разрядил магазин. Задыхаясь и обливаясь слезами в удушливых парах, он добрался до пожарного выхода под потолком, рванул дверь — и его лицо обвеял свежий ночной воздух.

Ну вот и свобода.

В этот момент симпатичный светловолосый полицейский добрался до верхней ступеньки и выстрелил. Распятый лучами прожекторов, Тони Арболино содрогнулся всем телом, устремил немигающий взгляд назад, все еще силясь выбраться наружу, но в конце концов потерял равновесие и рухнул с крыши вниз. Стрельба прекратилась…

— Снято! — заорал режиссер, и съемочная площадка снова наполнилась гулом полусотни голосов. Гримеры устремились к истекающему потом блондину, ассистентки сценариста стали листать сценарий, а две начинающие кинозвездочки, принципиально не носившие бюстгальтеров, точно бойцовые голуби, выпятили вперед груди, увидев приближающегося к ним фотокорреспондента журнала «Лайф» в окружении свиты пресс-агентов. Никто, кроме ассистента режиссера, который и был здесь по сути никто, не обращал внимания на Арболино, беспомощно барахтавшегося в растянутой над землей страховочной сетке.

Ассистент режиссера помахал ему в знак одобрения и удовлетворенно поднял вверх большой палец. Улыбаясь, каскадер оттолкнулся от сетки, выпрыгнул и приземлился с ловкостью профессионального атлета. Да он и был им — сильным и гибким профессионалом с чемпионскими медалями, завоеванными в беге на длинные дистанции, в гимнастике и в борьбе дзюдо. Когда-то ему пришлось участвовать в куда как более опасных состязаниях, но здесь, в Голливуде, он и не заикался о тех мрачных играх. В этом городе его знали просто как одного из лучших каскадеров.

Вынув из кармана телеграмму, он откашлялся, выталкивая из легких остатки псевдо-слезоточивого газа, и отер лоб полотенцем, которое предусмотрительный ассистент режиссера оставил для него на сетке. Он получил телеграмму от Марии Антуанетты три часа назад, как раз перед тем, как отправиться на съемки, и теперь подозревал, что ему долго не придется ночевать в собственной постели. Хорошо хоть съемки закончились, потому что надо поскорее возвращаться домой и собираться в дорогу. Он радовался, что на его банковском счету есть какие-никакие деньжата, что Мария верная жена, которая поймет, почему это ему вдруг приспичило срываться с места, толком ничего не объяснив. Да Арболино и не мог бы ей ничего объяснить, даже если бы он того очень хотел.

Нет, он даже понятия не имел, зачем его вызвали такой телеграммой — но завтра вечером ему надо быть на ферме и встретиться с ними. Они все там будут. Это так же точно, как и то, что солнце сияет в небе, что летом идут дожди и что Мария улыбается ему каждое утро. Все там соберутся.

И очень может быть, что снова начнется череда убийств. Он не мог предугадать, как к этому отнесутся остальные, но сам, конечно, не шибко-то радовался. Он уже давно утратил вкус к этой их другой жизни: теперь у него жена, две дочурки. Ну, впрочем, он сам по крайней мере в отличной форме. Может, никого убивать и не понадобится, размышлял он, открывая платяной шкаф.

Может, на этот раз все будет иначе.

— Еще посмотри, — сказал спокойным безжалостным тоном большеголовый человек, которого все называли «Малыш Джонни».

Этому крепкому смуглому мужчине с плечами, как у портового грузчика, кем он и начал свою карьеру в семнадцать лет, совсем не подходило прозвище «Малыш Джонни», но оно было не более бессмысленно, чем широко распространенная у американских таможенников привычка называть мужчин среднего роста «коротышками» или обращаться к самым отъявленным, самым продажным стервам «детка».

— Посмотри еще, — повторил он.

Была полночь. В казино «Фан парлор» весело стрекотали колеса рулеток и кассовые аппараты, но не все было так же хорошо в самом Парадайз-сити. Мистеру Джону Пикелису, владельцу казино «Фан парлор», а также и остального Парадайз-сити, сегодня было не по себе. Хотя на нем красовался трехсотдолларовый костюм, а на его губах застыла улыбка — такая же шикарная, как и шелковый галстук от Диора, в его черных пронзительных глазах затаилось глубокое раздражение.

— Говорю тебе, я обшарил весь дом раз десять, Джонни, все перевернул вверх дном. Мы распотрошили все, что можно, — нервно повторял мордатый Бен Мартон. Пятидесятилетний капитан полиции стоял в неловкой позе по стойке смирно на ворсистом ковре, слушая низкое гудение мощного кондиционера и истекая потом, точно батрак на плантации в жаркий солнечный день. Начальник полиции Мартон очень боялся Джонни Пикелиса, и это эмоциональное состояние не просто было вызвано волнениями из-за первых признаков возрастной импотенции, но имело под собой более реальные основания. В Парадайз-сити только последний идиот или невежда взирал бы на Пикелиса без страха.

— Ищите, ищите, и еще раз ищите — пока не найдете! — приказал вождь местного преступного мира. Пресса — не местные газеты, само собой — частенько называли Пикелиса «рэкетиром», но это было такое же преуменьшение его истинного ранга, как если бы Адольфа Гитлера назвали «задиристым», а знаменитую феноменально пышногрудую актрису-немку с киностудии «XX век — Фокс» — «дружелюбной». Он был безусловно и несомненно «папой», главой преступной организации, в чьей власти находился весь округ Джефферсон. Он локтями, кулаками и кастетами расчистил себе путь наверх: начав свою карьеру разнорабочим в порту, он шел, сметая все и вся на своем пути, и давно привык, чтобы все делалось по его прихоти. Хотя сейчас Пикелис занимал фешенебельный пентхаус и у него была внешность, которую возможно приобрести лишь после нескольких сеансов зубопротезирования стоимостью в четыре с половиной тысячи долларов, он по-прежнему рассуждал как простой портовый рабочий.

— Проверь еще десять раз, Бен, и не прекращай поиски, пока не найдешь все, что этот сукин сын у себя припрятал, — заявил он Мартону тоном почти императорским. Город, распростертый у подножия здания, по большому счету и был его империей, причем власть даровать жизнь или смерть была лишь одним из проявлений безграничного могущества этого человека. — Мы заткнули Барринджеру пасть, но нам надо найти теперь эти улики!

— Но, Джонни…

— Он же был не пустое трепло, Бен, — сурово возгласил главарь гангстеров. — Если он намекнул, что у него против нас есть улики, они, безусловно, у него есть.

Бесчестный полицейский вздохнул.

— Может, все сгорело в машине? — предположил он.

Пикелис устремил на него изучающий взгляд, не понимая, как такое возможно, чтобы взрослый мужчина, настолько коррумпированный и безжалостный, был в то же время настолько наивным и беспомощным. И вдруг он понял, каким образом погибли его кумиры — Муссолини и Батиста, — оба пали жертвами предательства таких же вот неумех. Гитлеру и Наполеону повезло больше, ибо они набрали себе в ближайшее окружение лучшие умы, но, пожалуй, было бы нереалистично надеяться найти столь же блестящих служак в небольшом южном городке на границе между Флоридой и Джорджией.

— Я сформулирую это еще раз, Бен, простыми доходчивыми словами, а ты слушай во все уши, — пророкотал Пикелис. — Я прибрал к рукам этот город двадцать лет назад, создал организацию. Моя организация управляет этим городом, и мы все на этом неплохо разбогатели. И вот, чтобы оставаться богатыми и на свободе, мы нарушаем законы, мы проламываем черепа, а время от времени нам приходится убивать людей. И, невзирая на полицию штата, невзирая на федеральную полицию, невзирая на правительственные расследования, несмотря на разоблачительные публикации в крупных журналах и порочащие нас телерепортажи, мы все еще в этом бизнесе. Но если улики, собранные Барринджером, не попадут нам в руки, мы все окажемся в большой беде. Может, вообще всему крышка. А это значит, Бен, что ты не только лишишься своей никелевой бляхи. Это может также означать электрический стул.

Начальник полиции хрюкнул, быстро соображая, чем тут пахнет. Потея и дрожа от страха, он все же уловил, что кто бы ни завладел этими пропавшими уликами против Пикелиса, сразу же получал власть над Парадайз-сити.

— Я снова все осмотрю. Дюйм за дюймом. Я все стены расковыряю, — неубедительно пообещал он.

Пикелис встал и прошел к окну во всю стену, из которого открывался восхитительный вид на город.

— Когда найдешь, не забудь принести мне, — посоветовал он. — Парня, у которого в голове зародились дурные намерения на этот счет, разорвало в клочья на Кресент-драйв.

— Я это помню.

— Запиши это себе в настольный календарь, капитан.

Мартон послушно кивнул и направился к двери. Он уже взялся за дверную ручку, когда император преступного мира заговорил снова.

— Давай-ка, Бен, поработай хорошенько. Пока мы это не нашли, никому из нас нельзя расслабляться. Мы все в опасности. Ты понимаешь это? Все до единого!

Когда начальник полиции ушел, Пикелис закурил длинную ямайскую сигару и стал размышлять, не следует ли через какое-то время организовать «несчастный случай» и для самого Бена Мартона. Властелин, будь он самый могущественный человек, не может позволить себе полностью доверять кому-либо. Такова цена власти. «Руководитель концерна „Юнайтед стейтс стил“ и хозяин Белого дома, вероятно, сталкиваются с той же проблемой», — печально рассудил он, выпуская изо рта серо-голубое колечко дыма, которое повисло в воздухе, точно недолговечное произведение поп-арта. Через несколько секунд холодный поток воздуха, текущий из кондиционера, развеял дымное кольцо.

Нимало не огорчившись, Малыш Джонни выдул еще одно.

Было ровно семнадцать ноль-ноль, когда П. Т. Карстерс покинул борт самолета авиакомпании «Истерн эрлайнз», совершившего посадку в Национальном аэропорту в Вашингтоне, и через каких-то сорок минут мистер Питер Коллинз дал полдоллара на чай коридорному, проводившему его в номер 515 отеля «Хэй-Адамс». Есть немало отелей, чьи служащие проводят вас в номер и за меньшую сумму, но «Хэй-Адамс» — это солидное заведение, где все еще дорожат высокими стандартами обслуживания. Когда человек, называющий себя Питер Томас Коллинз, распаковал вещи, было уже почти восемнадцать ноль-ноль. Он привык думать о времени в таких понятиях. Шесть вечера для него всегда восемнадцать ноль-ноль. А простые инициалы вымышленного имени должны всегда совпадать с инициалами настоящего имени на багажных квитанциях. На небольшом зеленом чемодане, который возник рядом с опустевшим кожаным кофром, не было никаких отметок. Перемещение через границы штатов содержимого металлического зеленого чемодана было противозаконным актом, но это не беспокоило П. Т. Карстерса, который в своей жизни нарушил так много разных законов, что уже давно сбился со счета.

В комнате было прохладно — что приятно контрастировало с миазматическим зноем душного города, раскинувшегося за окном гостиничного номера. Июнь в округе Колумбия — испытание не из приятных. Это не то, что апрель в Париже или осень в Нью-Йорке, или весна в Скалистых горах — или как там поется в других шлягерах. Да, песня под названием «Июнь в Вашингтоне» никогда бы не попала в хит-парад. Она слишком знойная и томная, чтобы быть по-настоящему романтичной, и к тому же с невразумительной мелодией. По хорошему говоря, этот мотив настолько уныл, что не годится даже для старомодного вальса, и лишь те, кто обладает достаточным зарядом жизнелюбия и постоянной должностью в правительственном учреждении, способны его вытерпеть.

Имеющий переизбыток жизнелюбия Карстерс вымыл руки и лицо, потом заказал по телефону в номер бутылку замороженного пива «Карлсберг» и сел обмозговывать ситуацию. Несмотря на все свои плейбойские замашки, он обладал недюжинными мыслительными способностями — по этой, в частности, причине он до сих пор был жив и имел при себе полный комплект конечностей и внутренних органов.

Другая причина заключалась в том, что он мог невероятно ловко управляться с полицейскими и стрелковым оружием, производимым на территории одиннадцати стран мира. В 70-е годы XX века сие искусство выживания столь же важно, как и умение лгать перед телекамерой, рассказывать похабные анекдоты или управлять автомобилем в час пик.

Когда прибыла бутылка пива, Карстерс отдал мзду другому служащему отеля «Хэй-Адамс» и, оставшись в приятном одиночестве, стал потягивать божественный напиток, произведенный датскими пивоварами. Это пиво, хотя и не могло возыметь такого же действия, как «18 В» — им фирма «Карлсберг» торгует в Европе, — но было отменно и помогало убить время. В восемнадцать четырнадцать он проверил наличное оружие — его металлические друзья служили лишним подтверждением того, что все начинается сызнова. Оба пистолета — тяжелый «магнум» 0,357 калибра в поясной кобуре и малютка «тридцать второй» с глушителем, помещавшийся под мышкой левой руки — были заряжены. В обоих патронниках лежали, дожидаясь своего часа, патроны — так что можно было отправляться на ферму. Миллионер вышел из отеля в восемнадцать двадцать одну, точно по расписанию.

Взятый напрокат автомобиль уже стоял у дверей. Мчась во влажном мареве города к мосту, по которому ему предстояло перенестись в Вирджинию, он размышлял о том, что же могло случиться. Он не сомневался, что произошла беда — в противном случае Мария Антуанетта не упомянул бы об авторучке. Он включил радиоприемник, и его «рэмблер» пересек Конститьюшн-авеню, вдоль которой до самого горизонта возвышались «временные постройки» — принадлежащие министерству военно-морского флота жилые дома. Он надеялся, что приключение будет интересным. Гонки «Гран-при» и шведские балерины незаменимы в качестве регулярной диеты, но после всех этих лет ему требовалась все-таки пусть и небольшая, но настоящая встряска — о, это представлялось ужасно заманчивым!

«Будет опасно, — радостно убеждал он себя. — Должно быть опасно».

В восемнадцать пятьдесят его «рэмблер» свернул с главного шоссе. Он улыбнулся, вспоминая дорогу. Он все еще помнил этот маршрут и эту местность — каждый кустик. Через четыре минуты он опять улыбнулся при виде знакомых каменных столбов у въезда на ферму. Уже и тогда это была давно заброшенная ферма — здесь располагалась средняя школа для девочек — с конюшней и большим сараем позади главного жилого дома. Он притормозил перед проселком, решив, что местом встречи должен быть сарай. Им часто приходилось обсуждать планы очередных рейдов в сараях, но этот был их первым штабом. Карстерс вышел из «рэмблера» и, прислушиваясь, двинулся вперед.

Смеркалось, и плотная стена густых деревьев преграждала путь лучам заходящего солнца. Карстерс прошел ярдов двести в сереющих сумерках. Его хлопчатобумажная куртка была расстегнута, и правая ладонь покоилась на рукоятке «тридцать второго». Он услышал свист. Узнав этот звук, он среагировал мгновенно.

«На Авиньонском мосту». Он даже вздрогнул.

Вот как подействовал нехитрый мотивчик французской народной песенки на пресыщенного плейбоя — сердце у него забилось от волнения. Карстерс инстинктивно пригнулся к земле, точно в его нервной системе возник некий условный рефлекс, как у собаки Павлова, и тихо просвистел в ответ следующие два такта знакомой мелодии.

Он снова оказался на поле боя.

Присев на корточки в сгустившейся тьме, он увидел, как от темной стены деревьев и кустов отделилась высокая фигура, сама похожая на тень. Незнакомец поманил его рукой, и Карстерс без слов последовал за ним. Они шли, прячась в тени деревьев, и вскоре оказались вблизи сарая, — он был все такой же: огромный, насквозь пропахший сеном и давно нуждающийся в свежей покраске. И вот тогда-то второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов впервые ясно разглядел лицо своего проводника. Это был Эндрю Ф. Уиллистон, который иногда называл себя Марией Антуанеттой.

Все еще храня молчание, они вошли в сарай, и Уиллистон закрыл за собой дверь. Потом он включил прямоугольный электрический фонарь и поставил его на цементный пол. Несколько секунд с нескрываемым любопытством они разглядывали друг друга, вспоминая себя тогдашних и дивясь переменам, вызванным временем. Наконец они со вздохом обменялись рукопожатием. Вдруг профессор резким движением руки распахнул куртку Карстерса и увидел два пистолета.

— Как всегда, при стволах, — пробормотал Уиллистон.

— И оба заряжены, сынок.

Профессор психологии покачал головой.

— Тебя бы надо посадить под замок, — сказал он. — У тебя хоть есть лицензия на эти железки?

Богатый коллекционер оружия удивленно поднял брови.

— Энди, ты же знаешь, что есть. У меня есть лицензии, о которых ты и мечтать не можешь, — я имею право хранить полевые гаубицы, пилотировать реактивные самолеты, совершать обряды, связанные с достижением подростками совершеннолетия, а также вести курсы современных танцев в Калифорнии. У меня имеются лицензии, позволяющие мне держать дома собак и заниматься рыболовством, есть международные водительские права и даже лицензия, выданная в Либерии, которая дозволяет мне носить лук и стрелы в дни религиозных праздников.

Видя, что все это не произвело никакого впечатления на Уиллистона, миллионер достал бумажник, чтобы продемонстрировать выписанное нью-йоркским управлением полиции разрешение на ношение «магнума». Профессор перевел взгляд на маленький револьвер 0,32-го калибра, который Карстерс на всякий случай наполовину вытащил из подмышечной кобуры.

— Но это ведь оружие наемного убийцы, — мрачно прокомментировал Уиллистон. Наличие глушителя на «тридцать втором» не оставляло в этом сомнений.

— Тебе не могли выдать лицензию на ношение такого пистолета, даже при том, что ты богат, знаменит и учился в Йельском университете с мэром Нью-Йорка.

Карстерс пожал плечами, и мальчишеская улыбка обнажила его великолепные зубы.

— Ты прав. На этот ствол лицензии нет, и это инструмент, которым пользуются убийцы, — признался он без видимого раскаяния. — Я прихватил его с собой на тот случай, если нам придется кого-то прикончить.

Чувство юмора у этого «охотника» ничуть не изменилось.

Кровопролитие, преступление, убийства — все это для него до сих пор служило предметом зубоскальства.

— А не прихватил ли ты несколько пулеметов? — саркастически поинтересовался Уиллистон.

— Парочка есть. Но я оставил их в отеле. Да не нервничай ты так, Энди, — успокоил его бывший товарищ по оружию. — Я прихватил пулеметы просто потому, что подумал: а вдруг они нам понадобятся. Я же не знал, что у тебя на уме.

Об этом человеке можно было написать целый учебник, сделал вывод профессор психологии.

— Если следовать твоей логике, — продолжал вслух Уиллистон, — ты прихватил пулеметы, решив, что, может быть, нам придется кого-то расстрелять из пулемета. Для этого и пистолет с глушителем?

Карстерс кивнул. Ему это все казалось очень логичным, — и чего этот худой моложавый вермонтец так кипятится? В старые добрые — времена вид огнестрельного оружия не вызывал у Энди Уиллистона такого отвращения. Второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов уже собрался было поделиться с приятелем этим соображением, как вдруг оба услышали шум.

Кто-то приближался к сараю.

— Девятнадцать ноль-ноль — секунда в секунду, — объявил профессор, взглянув на циферблат своих часов. Карстерс не ответил и вытащил «магнум» калибра 0,357; тяжелый пистолет блеснул в его руке, точно появившийся из рукава фокусника бокал с шампанским.

Это, должно быть, Сэмми Гилман. Он всегда был предельно пунктуальным, всегда действовал строго по графику — с точностью до секунды. На него всегда можно было положиться там, где требовались логика и математически точный расчет.

— Возьми на прицел дверь, только не стреляй, — тихо приказал Уиллистон, гася фонарь. — Если это не Сэмми и не Тони, вышиби из него дух. Дай ему по мозгам. И все.

Миллионер улыбнулся во тьме тому, как быстро Уиллистон снова обрел себя в роли командира — словно растаял груз прошедших лет, и он стал таким же, как в доброе старое время, когда они впятером днем и ночью ускользали от погони. А все дело было просто в том, что в любой критической ситуации этот вермонтец инстинктивно становился лидером, благодаря своей природной сообразительности, уверенности и хитрости. Это был истинный дар — такой же, как умение Карстерса обращаться со стрелковым оружием и женщинами.

С легким скрипом дверь открылась, впуская в сарай сноп догорающих сумерек и — Сэмюэля Мордекая Гилмана. Уиллистон плотно затворил дверь, зажег фонарь — и трое торжественно пожали друг другу руки. Было похоже, что каждого из троих одинаково удивил тот очевидный факт, что другие двое еще живы. Если верить статистике, основанной на данных страховых компаний, они должны были умереть очень давно и отдавали себе в этом отчет. Никто из них не знал, чем занимались все эти годы остальные, так что несколько минут они уделили коротким интервью. Профессор психологии выжидательно смотрел на обоих, гадая, кто же станет первым задавать вопросы.

Конечно, не невозмутимый П. Т. Карстерс.

— Эта… телеграмма… Что случилось? — спросил наконец Гилман.

— Я бы не хотел повторять дважды, — сказал Уиллистон, — так что давайте дождемся Тони.

— Долго ждать не придется! — раздался громкий возглас из мрака со стороны сеновала за их спинами.

Все трое резко обернулись и увидели каскадера, спрыгнувшего на пол с изяществом акробата.

— Я тут торчу уже час, — признался Арболино. — Залез сзади через крышу, чтобы проверить, все ли чисто… На всякий случай. На тот случай, если телеграмму послал не Энди.

Улыбки, рукопожатия, восхищенные взгляды, теплые приветствия — все по новой.

— Ну, теперь, когда и наш партизан здесь, остается подождать коротышку, — сказал Гилман, но Уиллистон покачал головой.

— Эдди не приедет. Он мертв. — И профессор добавил печальным голосом: — Кто-то подложил в его машину бомбу на прошлой неделе.

Глаза коллекционера оружия засверкали.

Так, ну точно, все начинается опять.

— Кто это сделал? — тихо спросил Карстерс.

— Не знаю — пока.

— Где? — спросил Гилман.

— В Парадайз-сити, на границе между Джорджией и Флоридой.

— Почему?

— Мне не сообщили.

— Может, надо спросить? — предложил Арболино. В его голосе лязгнула закаленная сталь.

Профессор кивнул.

— Именно об этом я и подумал, — ответил он. — Вот почему я вас сюда вызвал. — Он закурил очередную сигарету, не зная еще, что же ему делать, если они вдруг откажутся.

— Никто из нас не дожил бы до сегодняшнего дня, если бы не Эдди Барринджер, — мрачно начал Уиллистон. — Мы были отчаянными ребятами в 1943 году. «Джеды» Управления стратегических операций, которых забрасывали в оккупированную Францию для организации групп «маки» и ведения партизанской войны. Мы взрывали мосты, подкладывали мины под броневики, пускали под откос военные составы — нам даже удалось однажды грабануть бронемашину, в которой везли денежное довольствие солдатам вермахта. Задолго до высадки в Нормандии мы навели во Франции большой шухер, но вдруг случился прокол, и нацисты схватили Эдди. Сорок семь часов он держался. Его били, загоняли иголки под ногти, рвали клещами мясо, пытали электротоком и водой. Сорок семь часов нескончаемых пыток. Но он не сломался. Он не сказал, где мы прячемся.

Уиллистону не надо был досказывать до конца эту ужасную повесть. Они еще не забыли, как проскочили немецкий контрольно-пропускной пункт, спрятавшись в санитарном фургоне, как ворвались в полицейский участок, уложили восьмерых — или их было девять? — гестаповцев и вынесли изувеченного Эдди Барринджера. Через месяц Карстерс убил информатора, который выдал Барринджера, а два месяца спустя войска союзников высадились в Нормандии. Только в сентябре Эдди Барринджера доставили на родину, но лучшие армейские врачи не смогли вернуть ему левый глаз, зубы и пальцы ног. А потом война кончилась и они перестали быть «джедбургами» — это было кодовое название группы Управления стратегических операций, забрасываемых в оккупированную гитлеровцами Европу. Вскоре и само Управление стратегических операций было поглощено армейской разведкой и государственным департаментом — и «джеды» разбрелись по всей стране, вернувшись к своим гражданским профессиям. Но эти «джеды» остались живы только потому, что один из них выдержал сорок семь часов нечеловеческих страданий.

Они все были в долгу перед Эдом Барринджером, в долгу, который невозможно даже выразить простыми словами. Но четверо мужчин, собравшихся в этом заброшенном сарае, в словах не нуждались.

Их долг должен быть оплачен.

Профессор молча изучал выражение лиц товарищей и ждал.

— Парадайз-сити — мафиозный город, — громко объявил человек из Лас-Вегаса.

— Верно… Верно. Сенатский комитет по борьбе с организованной преступностью пару лет назад устроил там большой шмон, — вспомнил каскадер. — Газеты тогда много об этом писали.

Уиллистон кивнул.

— Эдди работал в утренней газете Парадайз-сити, — сказал он. — И, возможно, ребятам из местной мафии не нравились его статьи.

Карстерс уже улыбался. Он понял, как будут развиваться события дальше.

Но как к этому отнесутся остальные?

— Мы ведь не члены сенатской комиссии, не сотрудники ФБР и не газетные магнаты, — продолжал сурово профессор. — Впрочем, если бы даже мы и были ими, большого проку от этого ждать бы не пришлось, потому что язвы Парадайз-сити выставлялись на всеобщее обозрение чаще, чем бюст Урсулы Андрес — и с куда меньшим успехом.

Непомерный долг коротышке тяжким камнем лежал у него на душе уже долгие годы, и теперь этот камень превратился в острозубого грызуна, питающегося его чувством вины и жаждой мести. Он говорил, нервно шагая взад-вперед, но все еще не отваживаясь им сказать самое главное.

— Не тяни, Энди, к чему ты клонишь? — спросил Гилман.

— Мы можем сделать только то, что умеем, — ответил Уиллистон, и светловолосый миллионер поднял вверх два разведенных пальца левой руки — символ победы.

— Да говори уж прямо, как есть, профессор, — посоветовал ему Карстерс.

— Ну ладно. Нас обучили проникать на оккупированную противником территорию, организовывать группы бойцов сопротивления, вести тайную войну, совершать диверсии, осуществлять подрывную пропаганду.

Сэмюэль Мордекай Гилман нахмурился и заморгал.

— Если у тебя на уме то, что, как я думаю, у тебя на уме, то я думаю, что ты foux[3] — чокнулся, — перебил его математик. Впрочем, это он сказал наполовину всерьез, наполовину в шутку.

— Мы умеем вскрывать сейфы, прослушивать телефоны, подделывать документы и красть секретные бумаги, — настаивал Уиллистон мрачно. — И мы должны сделать все, что в наших силах.

— То есть ты хочешь сказать, что…

— Я хочу сказать, Тони, что мы должны отныне считать Парадайз-сити территорией, оккупированной неприятелем. И мы должны под вымышленными именами проникнуть туда, найти или выкрасть компрометирующие неприятеля материалы, организовать движение сопротивления, чтобы стереть с лица земли этот город и банду, которая там всем заправляет.

— То есть предполагается проведение особой операции по полной программе Управления стратегических операций? — поинтересовался каскадер.

— Абсолютно. От начала и до конца. Мы будем действовать как самостоятельная боевая группа, как мы это делали в оккупированной нацистами Франции.

Тут вряд ли стоит делать расчеты, подумал человек из Лас-Вегаса. Любые расчеты могут оказаться ошибочными.

— Безумие… Это просто безумие. Неужели ты думаешь, что тебе удастся провернуть такую операцию сегодня в Штатах? — недоверчиво спросил Гилман. — Четверо сердитых мужиков, практически голыми руками, без всякого спецоборудования, без денег, без оружия, без какой-либо подстраховки — вроде «маки» или подполья? Не имея за своей спиной ни мощной организации, ни поддержки правительства? Ты забываешь, что Управление стратегических операций обеспечивало всю программу заброски десанта, снабжало нас оружием, деньгами, подкреплением. Но теперь-то дело совсем другого рода. Я думаю, даже Эролл Флинн или Ли Марвин[4] не купились бы на это.

Уиллистон швырнул догорающий окурок на цементный пол и затоптал огонек каблуком. Гилман, конечно, прав, но иного выхода нет. И профессор не мог с ним согласиться.

— Тут просто ничего не складывается, Энди, — заключил математик.

— Нам надо платить по счетам. И я не знаю иного способа. Ты со мной, Сэмми?

— Нам никогда не удастся это провернуть без шума и пыли, Энди. Это гиблая затея!

— Так ты со мной? — повторил Уиллистон.

Гилман пожал плечами.

— Да с тобой, с тобой… маньяк ты эдакий.

Арболино подумал о своей жене, о двух черноглазых дочурках и о доме. Потом он вспомнил, как выглядел Барринджер, когда они выволокли его бездыханное тело из здания гестапо.

— Я с Сэмом, — медленно проговорил каскадер.

Все трое повернулись к Карстерсу, который опять улыбнулся, но ничего не сказал.

— Ну говори же, Пи-Ти, — нетерпеливо потребовал Арболино.

— Зачем? Спроси у профессора. Ему известна моя позиция.

— Он с нами, — подтвердил Уиллистон сурово. — А что ему остается делать? Он обожает такие игры.

Итак, они заключили договор. Они не стали обмениваться рукопожатиями, не стали произносить клятв, но теперь договор вступил в силу.

— Полагаю, мне не надо особо’ подчеркивать, что мы должны избегать ненужных актов насилия, — сказал Уиллистон после паузы, устремив взгляд на коллекционера оружия. — Как верно заметил Сэмми, мы в Соединенных Штатах, и это требует от нас действовать по законам мирного времени. Это всем ясно?

— Абсолютно, профессор, — ответил Карстерс тоном настолько искренним, что он, вероятнее всего, шутил.

Настала пора расходиться по одному, чтобы вскоре собраться в другом месте и начать разработку плана операции и тренировочные занятия, а также раздобыть всю необходимую экипировку. Все нужно было сделать тщательно, умно, профессионально. У них не будет возможности второй попытки, не будет подстраховки У СО или отрядов «маки», чтобы спасти их в случае провала.

— Меры предосторожности начинаем принимать немедленно, — заявил профессор. — Здесь не должно остаться ничего, что могло бы выдать наше присутствие. Соберите окурки, спички, подчистите все.

Они собрали все, что могло бы обнаружить их тайную сходку в этом сарае, в котором началась их жизнь бойцов У СО — в ту пору, когда эта ферма много лет назад служила тренировочной базой. Но теперь тут опять располагалась школа для девочек, однако каким-то образом прошедшие годы словно испарились.

Они снова были на войне.

Война началась.

Двинувшись к двери, Арболино резко остановился и повернулся к человеку из Лас-Вегаса.

— И как мы все это назовем, Сэм? — спросил он.

— Что?

— Эту затею. Операция должна иметь кодовое название, уж коли мы решили провернуть ее по всем правилам УСО.

Гилман задумался на мгновение и кивнул в сторону профессора. Тот ведь снова был их командиром. Так что пусть он и придумывает название.

— Пусть это будет простое название, — предложил Уиллистон. — Мы собираемся разгромить большую, хорошо организованную и крепко сбитую мафиозную структуру. Нам надо сокрушить ее вдребезги. Так что давайте назовем эту операцию «Молот».

Один за другим, с тридцатисекундным интервалом, они вышли из сарая в теплую лунную ночь, и профессор Эндрю Ф. Уиллистон плотно закрыл за собой дверь.

Без фейерверков и фанфар, без барабанного боя и развевающихся знамен, без патриотических маршей и даже без студенческих демонстраций протеста, их тайная война началась. Все четверо поодиночке тихо разъехались по своим отелям, стараясь не превышать ограничения скорости, чтобы избежать нежелательных контактов с полицией. Все четверо переночевали в своих номерах, ибо в противном случае их отсутствие не могло остаться незамеченным. И когда Арболино собрался позвонить жене и сообщить, что какое-то время не появится дома, он вышел из отеля и отправился в аптеку за два квартала, где был телефон-автомат. Ему вовсе не хотелось, чтобы к нему в отель пришел счет за междугородный телефонный разговор даже при том, что он зарегистрировался под вымышленным именем. Во всех отелях ведется учет постояльцев, а эти четверо были слишком большими профессионалами, чтобы оставлять после себя даже крохотный след. Говоря языком советских шпионов, они уже жили как «нелегалы».

На следующее утро все четверо расплатились по счету — наличными — и покинули Вашингтон. Все было заранее обговорено, каждый запомнил время и место следующей встречи. Они должны были встретиться снова в уединенном охотничьем домике миллионера в лесной глухомани Адирондакских гор в штате Нью-Йорк. Там, на безлюдной территории в двести девяносто акров, где ближайшее жилье располагалось по меньшей мере в трех милях от охотничьего домика, безопасность осуществления первого этапа операции «Молот» была полностью гарантирована. Заговорщики прибыли туда порознь: каскадер на автобусе, Уиллистон в своем «форде» с откидным верхом, Гилман на поезде, а Карстерс рейсом авиакомпании «Moхавк», с посадкой в Олбани. Коллекционер оружия приехал на место первым, взял напрокат автофургон «шевроле» и стал дожидаться остальных. Пока проблем не предвиделось, ибо все действовали по плану и графику, тщательно составленному профессором совместно с Гилманом.

В четыре десять пополудни второй наиболее выгодный жених Америки увидел, как человек из Лас-Вегаса вышел из здания железнодорожного вокзала в Олбани и направился в западном направлении. Некоторое время спустя, удостоверившись, что за Гилманом нет хвоста, Карстерс нагнал его в фургоне и поприветствовал как ни в чем не бывало.

— Эй, подвезти тебя, Морт? — предложил водитель.

— Спасибо. Видать, жена моя опять запамятовала. — В ответе человека, который никогда не ошибался, звучало обычное раздражение мужа на бестолковую жену.

Гилман не был женат — в настоящее время по крайней мере. У него была когда-то жена — в течение шести лет — довольно интеллигентная и талантливая художница по имени Джудит, добрая, ласковая женщина, которая могла предложить сочувствие и понимание всякому, но только не мужчине, который был всегда прав. Этому ее не научили в Беннингтонском колледже, так что она ушла от него, забрав трехлетнего сынишку, и потом снова вышла замуж — за простецкого фермера, который вечно ошибался и уверял ее, что жить без нее не может. Гилман скучал и по ней, и по сыну и иногда вечером, валясь от усталости, понимал, как же он все-таки не прав, что никогда не ошибается.

Но он не думал об этом, пока «шевроле» уносил их прочь от города к «Преисподней». Они назвали уединенный охотничий домик «Преисподней», зная, что лишь тяжким трудом и страданием им удастся добраться до Рая[5]. Час спустя после того, как автофургон приехал к домику, в трех кварталах от автовокзала Олбани Уиллистон посадил к себе в «форд» Арболино и направился по маршруту, указанному ему коллекционером оружия. Было семь ноль-пять, когда худощавый профессор свернул на частную дорогу Карстерса. Путешествие было приятным и умиротворяющим, особенно под аккомпанемент радиоприемника, из которого неслись старые песни Лины Хорн, и болтовни каскадера о его милой жене, дочках и расчудесной голливудской житухе. Примерно в двухстах ярдах от шоссе Уиллистон заметил забор из колючей проволоки и тяжелые стальные ворота и притормозил.

Не говоря ни слова, он передал Арболино ключ, который ему вручил Карстерс. Каскадер отпер замок, распахнул ворота и последовал за «фордом» на территорию участка. Потом закрыл ворота и защелкнул замок, как и было предусмотрено. Все шло по плану, и через десять минут все четверо сидели друг против друга в большой обшитой досками гостиной охотничьего домика. Оба автомобиля стояли под навесом за домом, подальше от чужих глаз, а зеленый металлический чемодан покоился на огнеупорной плите перед камином. В руках у участников операции было по стакану, а в голове роились сотни вопросов.

Карстерс заговорил первым.

— Добро пожаловать в мою скромную хижину, — лукаво объявил он тоном радушного хозяина, закрывая глаза на недавнюю статью в «Нью-Йорк таймс», где роскошный семикомнатный дом был назван «архитектурным шедевром стоимостью в двести восемьдесят тысяч долларов, который изысканно прост и роскошен одновременно». Попивая ледяной коктейль, он продолжал: — Этот дом построил мой отец в 1927 году, чтобы скрыться здесь от мирской суеты. Он придумал этот изящный эвфемизм для сокрытия того факта, что моя мама была хоть и милая женщина, но алкоголичка.

Он поглядел на Уиллистона, гадая, как отреагирует профессор психологии на подобную исповедь.

— Я и не знал, что у тебя была мать, Пи-Ти, — кольнул его профессор.

Уиллистону и не надо было выслушивать рассказ о семейных неурядицах Карстерса и о душевных травмах его детства, Все это и так проявлялось во всем его поведении, в его привычках и увлечениях, во всем стиле его жизни.

— Итак, мы находимся на участке площадью в двести девяносто акров, восемьдесят из которых приходится на лес и великолепное стрельбище, которое я оборудовал здесь четыре года назад. Для тренировочной стрельбы из автоматического и крупнокалиберного оружия, — добавил миллионер как бы невзначай.

— Автоматического оружия? — переспросил могучий каскадер.

— Да он свихнулся на пушках, ты же знаешь, — тихим ехидным голосом произнес Уиллистон.

П. Т. Карстерс нащупал цепочку, пристегнутую к поту, выбрал нужный ключик в связке и нагнулся к зеленому металлическому чемодану.

— Автоматическое стрелковое оружие! — тоном аукциониста произнес коллекционер.

Три немецких девятимиллиметровых автомата «МП 40» образца 1944 года.

Два современных английских автомата «Л-2 А-3», видоизмененных в соответствии со стандартами НАТО.

Два автомата «М-3» калибра 0,45 с глушителями — продукция «Дженерал — моторе», которой пользовались в У СО во время второй мировой войны.

Три новеньких израильских девятимиллиметровых автомата «узи» — короткоствольных с деревянными прикладами.

Автоматический девятимиллиметровый пистолет Стечкина, используемый в Советской Армии.

Шведский автомат «Карл Густав» — модель 45, со складным стальным прикладом.

— Это же совершенно незаконно, — веско объявил Гилман, — и ФБР это не понравится.

— А давайте мы им не скажем! — предложил Карстерс.

Арболино и Уиллистон воззрились на удивительную экспозицию оружия и обменялись одинаково красноречивыми взглядами. Это все ненормально. Их владелец — ненормальный! Конечно, операция «Молот» — не для нормальных людей, но этот частный арсенал свидетельствовал о некоем умственном или эмоциональном расстройстве, которое ставило под угрозу всю операцию.

— Я полагаю, это еще не все? — задумчиво спросил профессор.

— Да, имеется несколько более простых образцов. Револьверы, карабины, пара снайперских винтовок с отличными прицелами. Мне удалось достать бушнеловский прицел «Фантом», который тютелька в тютельку подходит к моему «смит-энд-вессону» К-38. И еще кое-какая мелочишка.

Каковы же пределы его безумия? Вот в чем вопрос.

— И ни одной базуки? — удивился Уиллистон.

— Никто из моих знакомых, Энди, не водит танк. Но я занесу базуку в свой список для очередной закупки.

А может, он и не сумасшедший. В эпоху, когда подростки сосут сахар, пропитанный ЛСД, чтобы «свернуть себе мозги» — возможно, на всю жизнь, — а директора средних школ в Калифорнии курят марихуану, а полиция использует дубинки с электрошоком для разгона демонстраций, что же такого безумного в коллекционировании автоматического оружия? Если студентки колледжа Вассар носят цепочки на щиколотках, а конгресс урезает фонды помощи бедным, а Че Гевара стал, как Джимми Дин, кумиром фанатов партизанской войны, то хобби Карстерса, может быть, не столь уж и странно.

— О’кей, о’кей, у нас полно оружия, и нам оно может понадобиться, — согласился худощавый профессор. — Но нам надо тренироваться — много тренироваться. Физически и морально мы еще не готовы для взятия Парадайз-сити.

Здоровяк каскадер кивнул в знак согласия.

— Нам нужно подготовить трассу для преодоления препятствий — вроде той, что была у нас на ферме, — предложил он.

— У нас есть стрельбище и полным-полно боеприпасов, так что мы можем пристреляться, — подхватил второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов.

— Нам придется там часто прослушивать телефоны, ставить «жучки» и пользоваться радиопередатчиками, Сэмми, — предупредил Уиллистон. — Ты можешь все это раздобыть? И ты еще помнишь, как обращаться с этими штуками?

Человек из Лас-Вегаса кивнул и объяснил, что сравнительно проще купить миниатюрную электронную аппаратуру на Манхэттене, если, конечно, у них достаточно средств для этого.

Арболино расхохотался.

— У Пи-Ти есть! — напомнил он Гилману. — У него полные сундуки — если верить журналу «Тайм».

Математик вздохнул.

— Я, знаешь ли, не читаю эти левацкие журнальчики, — признался он. — А что ты скажешь, Энди? Чем ты займешься в операции?

— Я займусь АИ, что вполне соответствует моим академическим склонностям. Кто-то ведь должен проводить анализ и исследования, чтобы знать, во что мы ввязываемся. Мы будем последними дураками, если полезем на вражескую территорию, не имея предварительного доклада о мощи противника, диспозиции его сил, организации и командном составе. То есть у нас должна быть подробнейшая стратегическая сводка об этой мафии, которая засела в Парадайз-сити.

Гилман улыбнулся. Если коллекционеру оружия не терпелось поскорее затеять стрельбу, то этот худощавый профессор с такой же страстью был готов заняться сбором разведывательной информации для подготовки операции.

Взгляд, интонация, собранность Уиллистона — все выдавало в нем только ему свойственный азарт. Коренастый человек из Лас-Вегаса научился «читать» людские души в казино, и теперь ему было проще простого прочитать то, что творилось в душе у этого по-мальчишески возбужденного профессора.

Операцию «Молот», однако, было не так-то просто осуществить. Об этом и сказал Гилман.

— Сколько бы у нас ни было стволов, технических средств и денег и как бы блестяще мы ни были подготовлены физически, — глубокомысленно предупредил он, — все равно операция предстоит нелегкая. Учтите: в зоне выброски у нас не будет ни группы размещения, ни группы поддержки. Так что нам придется десантироваться «вслепую» на, как теперь говорят в спецназе, «запретную территорию».

Уиллистон отрицательно помотал головой.

— Впрочем… да, пожалуй, тут я ошибаюсь, — признался человек, который гордился тем, что никогда не ошибался. — Энди прав. У нас есть контакт в Парадайз-сити — неизвестный нам горожанин, который выслал Энди газетные вырезки.

— Так что у нас там есть агент, — сделал вывод Карстерс, — и нам только остается найти его. Если он еще жив.

Один человек из ста десяти тысяч населения, запуганный до смерти и, бесспорно, знавший об участии Эдди Барринджера в диверсионных операциях У СО много лет назад. Об этом размышлял Уиллистон, когда раздался страшный удар грома и небо разрезала ослепительная вспышка молнии. В ту же секунду мощный ливень грозно обрушился на крышу охотничьего дома. Начался ураган.

Дождь лил несколько часов не переставая.

Наложение кадра.

Так в кино называется мгновенная смена места действия — переход, скажем, с циферблата часов в кабинете начальника полиции на циферблат часов в спальне сенатора.

Итак: наложение кадра на Парадайз-сити.

Всю ночь в Парадайз-сити лило как из ведра. Шел тихий, нескончаемый ливень; дождевые капли стекали с листвы и превращались на тротуарах и мостовых в клубящиеся валы теплого тумана. Местная телестанция закончила работу, ночные бары опустели и закрылись, последние сонные посетители покидали публичные дома, ибо было уже четыре двадцать утра и почти весь город спал. Два бармена в круглосуточной забегаловке «Арниз» слушали похабные анекдоты, которые травил водитель контейнеровоза — этот анекдот за последнюю неделю они слышали уже четыре раза от других водителей контейнеровозов и приготовились вежливо рассмеяться из чувства жалости и в знак оплаченного дружелюбия.

Пять полицейских автомобилей, точно желтоглазые призраки, выписывали вдоль пустынных улиц правильные геометрические фигуры, медленно рассекая потоки дождя и механически следуя привычным маршрутом патрулирования. Пешие полицейские патрули, позевывая и вздыхая, бродили под дождем, сонно и беспечно неся свою ночную вахту. Они знали, что очень немногие вооруженные грабители или отчаянные алкаши — если таковые вообще найдутся — отважатся напасть на них в тумане. Это был дисциплинированный город: Малыш Джонни не терпел самодеятельных конкурентов. В Парадайз-сити не было места для мелких воришек и вообще для мелких правонарушителей, ибо мелкая преступность была невыгодна и раздражала налогоплательщиков, которые готовы были оставаться обитателями зоопарка Пикелиса, коль скоро их никто там не тревожил. И все бандиты штата знали, что от этого городка им лучше держаться подальше.

Цена была слишком высока. Попавшись здесь в первый раз, вы могли отделаться сломанной челюстью и парой тычков по почкам, либо переломом запястья — это в том случае, если вы оказались угонщиком автомобилей. Карманным воришкам обыкновенно сокрушали лодыжки дубинками, предоставляя им возможность продолжать свое ремесло в другом месте. Таких отпускали, строго предупреждая о необходимости соблюдать общественный порядок в Парадайз-сити. У капитана Бена Мартона было своеобразное чувство юмора — не такое, как у Морта Сала[6], но ведь у того аудитория была совершенно другая. Что же касается торговцев наркотиками, их попросту здесь не было, ибо Пикелис не мог потерпеть ничего, что могло бы привлечь к городу внимание федеральных властей. После того, как в 1966 году здесь обнаружили сгоревшую заживо троицу гастролеров из Майами, никто даже и не помышлял толкать наркоту в Парадайз-сити.

Что же до прочих видов противозаконной деятельности, то приблудный бизнесмен, возможно, и мог бы унести отсюда ноги — будучи впервые замеченным в Парадайз-сити. Но уж если местным копам удавалось засечь его вторично, ему обычно простреливали брюхо в двух-трех местах и потом вставали в кружок, чтобы понаблюдать, как он издыхает. Такие инциденты в рапортах обычно фигурировали как «сопротивление полиции», но иногда — чтобы местная статистика соответствовала средним данным по стране — эти смерти проходили по графе «жертвы автомобильных катастроф», или, ради разнообразия, как «самоубийства». Сговорчивый коронер[7] был свояком мэра. Сколь бы невероятная небылица ни сочинялась им для свидетельства о смерти, все городские обыватели сходились на том, что «быть застреленным» — довольно-таки болезненный способ кончины, и мало кто был готов подвергнуть себя такому испытанию — а в этом и состояла, по большому счету, суть задумки. Ларри Льюис, здоровенный бандюга, которого в 1962 году вышибли из правления профсоюзного объединения АФТ-КПП за рэкет, любил шутить, что Парадайз-сити — это город, где нечем поживиться.

Когда в то дождливое утро забрезжил рассвет, Льюис спал, обняв блондинку — «модель» из Нового Орлеана, не так давно ставшую «экзотической танцовщицей», а мэр города Роджер Стюарт Эшли валялся без сознания, нокаутированный пятой бутылкой виски «Джек Дэниэлс», а Малыш Джонни Пикелис видел сны в своем роскошном пентхаусе. Ему снилась пышная многолюдная свадьба его двадцатитрехлетней дочери, которая скоро должна вернуться домой после годичного пребывания в Париже. На ее свадьбе будет море самых разнообразных цветов, импортное шампанское и бигбенд Майера Дэвиса. Тот факт, что симпатичная Кэти Пикелис не была пока что даже обручена, никоим образом не нарушал гармоничной красоты этого сна.

В то мгновение, когда стрелки курантов на башне муниципалитета показывали пять утра, из всех горожан только девяносто — ну, от силы сто — человек бодрствовали. Из этих немногих некое лицо сидело у окна на шестом этаже, курило сигарету и вглядывалось в колеблющуюся стену влажного тумана, навалившегося на гавань. В комнате было темно и тихо, потом проигрыватель издал щелчок, и игла опустилась на пластинку Джорджа Ширинга. Музыка была очень, хотя и не вполне, расслабляющей.

Итак, газетные вырезки отосланы.

Теперь остается только ждать.

Только ждать, ненавидеть, гадать и молиться.

Приедут ли они?

Скоро ли?

После того, как четверо участников операции пробудились на следующее утро в лесном доме, каждый из них занялся своим делом, о чем они договорились накануне вечером. Приготовить обильный завтрак — это была обязанность Арболино. Другим членам группы вменялось готовить обед и ужин в течение всего времени их нахождения на тренировочной базе, ибо Карстерс отпустил своего повара в месячный отпуск, чтобы шестидесятилетний «чужак» не стал свидетелем приготовлений четырех взрослых мужчин к их тайной войне. «Максимальные меры предосторожности», — предупредил Уиллистон строго, и это означало присутствие в доме только тех, кто был задействован в операции «Молот».

После завтрака Гилман и Арболино занялись сооружением простейших тренажеров и обустройством учебной трассы преодоления препятствий. Они вязали канаты, сбивали барьеры, прокладывали в лесу тропинки для кросса — словом, готовили все необходимое для занятий по укреплению органов дыхания и мускулатуры. Пока они выполняли свое задание, профессор и второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов отправились в Олбани — на разных автомобилях — закупить инвентарь. Закупки они делали небольшими партиями в разных местах. Уиллистон поехал в армейский магазин неподалеку от негритянского гетто, где приобрел комбинезоны, сапоги, рубахи, плащи и прочую одежду для себя и Гилмана. Карстерс купил себе и Арболино обмундирование в другой «интендантской» лавке — в тридцати кварталах от армейского магазина. Они приобрели месячный запас провизии в пяти разных супермаркетах, двух закусочных и четырех бакалейных лавках.

— Если человек заходит в магазин и накупает на триста долларов еды, то его в этом магазине непременно запомнят, — предупредил их Гилман.

И он был, как обычно, прав. Они должны были действовать неприметно, спокойно, не вызывая любопытство у продавцов. Эту мысль человек из Лас-Вегаса без устали любил повторять, напоминая им о товарищах и союзниках, погибших из-за забвения этого простейшего правила. Никаких больших закупок, никаких оплат чеком, оплачивать все наличными, в мелких купюрах. Забирать покупки с собой. Было бы очень неразумно оформлять доставку покупок в лесной дом, когда в двух шагах от него, на стрельбище, палят по мишеням из автоматов. Заранее тщательно продумывать каждый свой шаг. Всегда иметь наготове достоверную «легенду» для прикрытия. Отправляя своего повара в отпуск, Карстерс намекнул, что ему необходимо полное одиночество, ибо его приезжает навестить некая красивая — возможно, известная в обществе и замужняя — дама. Это было абсолютно правдоподобно, и преданному слуге можно было доверить такой секрет — как то уже не раз случалось на протяжении многих лет.

И все же к каким бы хитростям и предосторожностям они ни прибегали, все равно опасность существует, думал второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов, вертя баранку автофургона. Здесь были его родные места, здесь он чувствовал себя дома: ведь это страна свободных, колыбель демократии, расположенная за тысячи миль от кровавых диктаторских режимов и тайной полиции — а он сейчас был на поле боя. И ему не придется прибегнуть к помощи полиции или властей, он должен ежесекундно быть начеку.

Согласно правилам безопасности, установленным Уиллистоном, выходя за забор из колючей проволоки, ограждающий территорию «Преисподней», они не должны были иметь при себе оружия. Все это было удивительно — и здорово!

Добравшись до лесного дома, миллионер увидел, что Уиллистон вместе с остальными уже раскладывает продукты по холодильникам и в кухонную кладовку. Моложавый профессор вернулся первым — он всегда был первым. Когда все пакеты и коробки были опустошены, люди, которые никак не могли забыть Эдварда Р. Барринджера, переоделись в свободные комбинезоны. Теперь они были готовы приняться за работу: закончить обустройство трассы для бега с препятствиями и доделать тренажеры. Им пришлось изрядно попотеть под палящим солнцем: они валили деревья, выкапывали траншеи и связывали шершавые терпко пахнувшие смолой сосновые бревна для «стенки». К заходу солнца они окончательно поняли, насколько непригодными для операций в боевых условиях стали их тела, и осознали, сколь много им предстоит потрудиться, чтобы в свои сорок с лишним обрести опять нужную физическую форму и снова превратиться в быстрых ловких «джедов», какими они некогда были. Каскадер и миллионер-охотник оказались в наилучшей форме, от них не отставал Уиллистон, а лас-вегасский математик был менее прочих подготовлен для боевых действий. За ужином заговорщики сошлись на том, что им предстоит сделать немало, прежде чем они смогут ввязаться в бой с противником.

Они уже употребляли армейскую терминологию — опять. Дом был «штабом». Парадайз-сити — «зоной выброски», и обсуждали они «маршруты проникновения», «обеспечение безопасности» и «боевой порядок» неприятеля. Не прошло и сорока восьми часов, как повар Карстерса покинул лесной дом, а они уже выработали плотный график занятий. После этих занятий они встречали каждый заход солнца обессилевшими, но с чувством выполненного долга. Их трудовой день был долгим: подъем в шесть утра, до семи — зарядка, потом завтрак, потом они проводили шестьдесят минут на трассе преодоления препятствий, после чего наступала пора кросса по пересеченной местности. Добежав до озера, где им предстояло проплыть милю в холодной воде, они задыхались и истекали соленым потом. Но времени для отдыха у них не было, так как предстояло прыгать в ледяную воду. На другой день дистанция плавания увеличивалась до двух миль. А во время вечерних стрельб им надо было поупражняться сначала с пистолетами, потом с винтовками и, наконец, с автоматами. Они ели за десятерых, ругались на чем свет стоит, редко смеялись и, едва приложив голову к подушке, проваливались в долгий глубокий сон.

И вот их тела начали потихоньку оттаивать, вспоминать, оживать. Через неделю их походки стали другими, дыхание изменилось: теперь они и двигались как встарь — с настороженной проворностью диких зверей. Теперь Арболино мог добавить к их графику ежедневные занятия дзюдо и карате, курс владения холодным оружием и пол у забытую уже, хотя все еще знакомую, тактику ведения «грязного» боя без оружия. Коварные приемчики всплывали к памяти, и ими быстро, день за днем, час за часом, снова овладевали руки и ноги. Четверо мужчин, давно от этого отвыкшие, теперь опять вспоминали, как причинять боль, как наносить оглушающие удары, как калечить и убивать. Арболино поражался — хотя и не говорил об этом вслух — необузданной, почти дикарской, энергии и азарту профессора психологии: точно сидящий внутри Энди Уиллистона голодный хищник вдруг вырвался на свободу — так явно угадывалось в нем нечто жестокое, опасное и свирепое. Было ясно, что его тело мало что забыло из боевого прошлого, невзирая на долгие мирные годы тихого профессорства, ибо уже через пару дней он обрел рефлекторную — почти инстинктивную — ловкость и сноровку.

К третьей неделе боеприпасы начали иссякать, и было решено, что Карстерс закупит необходимое количество в Ньюарке, где местные правоохранительные органы не столь жестко, как в соседнем Нью-Йорке, следят за соблюдением законов. Уиллистон поехал вместе с ним, чтобы приступить к исследованию «запретной зоны». Само по себе это было делом непростым и могло бы потребовать многих месяцев, но программу АИ можно было бы осуществить куда быстрее, с помощью трех башковитых студентов, нуждавшихся, насколько ему было известно, в деньгах. Штат Нью-Йорк в середине июня являет собой приятный вид, и хотя мысли обоих бывших бойцов У СО были заняты планированием предстоящей операции, они не смогли остаться равнодушными к чарующей прелести зеленых холмов и бескрайних полей, купающихся в живительных лучах летнего солнца. Двое неприметных мужчин в легких ветровках ехали к югу по шестиполосному шоссе во взятом напрокат автофургоне. Глазея на восхитительный пейзаж, друзья болтали о предстоящих событиях и думали про себя, смогут ли они положиться друг на друга в самый критический момент.

А этот момент непременно наступит.

Карстерс свернул с манхэттенского вест-сайдского шоссе у Сто двадцать пятой улицы, высадил профессора на углу близ Колумбийского университета и продолжал свой путь по Бродвею к туннелю Линкольна, который протянулся под Гудзоном и выходил на поверхность уже в штате Нью-Джерси. Уиллистон принес свой брезентовый саквояж к себе в квартирку на Риверсайд-драйв, мельком поглядел на корабли — он любил корабли и море — и отправился в университет отыскать адреса трех своих студентов. В университетском городке стояла тишина — приятная перемена после крикливых демонстраций и вспышек насилия в весеннем семестре. Долго ли продлится эта безмятежность — другой вопрос, думал он, набирая номер парня, которому решил дать задание в первую очередь.

Марвин Ашер.

Ашер, Бейкер, Винер — легко запоминаемые, как алфавит, фамилии.

Деньги, выделенные для аналитическо-исследовательской программы вторым наиболее выгодным женихом Соединенных Штатов, еще более упрощали задачу. Марвин Ашер, Томас Бейкер и Эрик Винер с радостью согласились за семьсот пятьдесят долларов (каждому) подготовить информацию. Ни один из трех студентов даже не удивился, отчего это он получает деньги непосредственно от профессора Уиллистона, а не от директора «новой программы Фонда Форда по изучению расовых проблем и преступности на Юге», на которую сослался Уиллистон. Перспектива семисот пятидесяти «зеленых» за две недели напряженной библиотечной работы была куда более заманчивой, чем за те же самые деньги месяцами заниматься какой-нибудь нуднятиной, вроде изучения способов мастурбации у индейцев апачи, или анализа влияния аграрного лобби на законодательный процесс в штате Массачусетс, или вычислением уровня разводов среди победительниц конкурса красоты «Мисс Америка» за период после смерти Вудро Вильсона. Очаровательная рыжеволосая девушка, которая на протяжении нескольких месяцев была подружкой Энди Уиллистона после смерти его жены в 1960 году, сейчас работала в отделе анализа и исследований журнала «Тайм». Она легко согласилась просмотреть архив журнала, чтобы предоставить ему дополнительную информацию о печально известном городе, где был убит Барринджер. Уиллистон все еще нравился ей. Ведь он, как она помнила, был сильным и честным мужчиной, да еще и великолепным любовником — был, а может, еще и опять будет…

Совсем иными мотивами руководствовался Барри Корман, согласившись прислать ему из Вашингтона копии стенограмм (с приложением фотографий вещественных доказательств) слушаний сенатского комитета по организованной преступности в 1962 и 1965 годах по Парадайз-сити. Корман, лучший из всей когорты строго одетых и коротко стриженных помощников амбициозного Мичиганского сенатора, учился в Колумбийском университете в группе Уиллистона и получил стипендию Фулбрайта во многом благодаря настойчивым рекомендациям своего научного руководителя. Не то чтобы Корман теперь отплачивал ему старый долг — хотя так оно по сути и было, а он сам был достаточно опытным политиком, чтобы интуитивно понимать, что долг платежом красен, — но просто Корман любил и уважал Энди Уиллистона. Что оказалось весьма кстати. Обыкновенно запрос о предоставлении копий стенограмм сенатских слушаний приносит свои плоды через восемь, а то и десять дней, Уиллистону же пакет был доставлен экспресс-курьером через девятнадцать часов после его звонка в Вашингтон.

Второго наиболее выгодного жениха Соединенных Штатов также ожидала удача, хотя в поездке в Нью-Джерси его постигло небольшое разочарование. Покупка патронов для пистолетов и винтовок прошла без приключений, но лысый владелец оружейной лавки, который раньше имел право торговать боеприпасами для автоматического оружия, пожаловался, что «после этой заварушки с Кеннеди местное начальство держит ухо востро, так что даже у ребят теперь случаются перебои с этим делом». Ну, уж если даже «ребята» — группа затейников, которых объединила искренняя убежденность, что Аль Капоне оказался куда более талантливым бизнесменом, чем Генри Форд, — не всегда могли восполнить магазины своих автоматов, то дело и впрямь дрянь. Однако у предусмотрительного П. Т. Карстерса был в резерве запасной источник — бармен ночного клуба «Боллз оф файэр» в Гринвич-виллидж, где порция любого спиртного стоила полтора доллара, «экзотические танцовщицы» шли по пятьдесят, а жаркое на ребрышках готовили из рук вон плохо. Но у бармена был дружок, который водил дружбу с парнем, чей шурин работал в порту; тот, в свою очередь, имел обширные и разнообразные социальные контакты, которые могли бы поразить воображение Маргарет Мид или Кеннета Кларка[8] и которые в конце концов помогли раздобыть девять тысяч автоматных патронов для английских «Л-2A-3» плюс шесть тысяч патронов для всех типов американского стрелкового оружия калибра 0,45.

Все было краденое, и всем это было известно, о чем, впрочем, никто даже словом ни разу не обмолвился. Все необходимые переговоры велись с помощью сорока двадцатидолларовых банкнот, выложенных П. Т. Карстерсом. В остальном же вся беседа состояла из хмыканья, бессодержательных любезностей и разъяснений, куда, когда и как доставить груз. Груз был тяжелым и объемистым.

Красавец охотник знал также, что этот груз представляет опасность. Через час после того, как боеприпасы были загружены в грузовой отсек автофургона, он мчался на север, законопослушно оставаясь в пределах пятидесятимильного лимита скорости. Путь его лежал в «Преисподнюю».

Три дня спустя автофургон вернулся на Манхэттен. За рулем теперь сидел Сэмюэль Мордекай Гилман. Он был загорелым, похудевшим, окрепшим и даже еще более целеустремленным, чем обычно.

— Пожалуй, можно было бы заказать все по почте, — говорил он Уиллистону за обедом в отличном китайском ресторане на углу сто двадцать пятой улицы и Бродвея, — но я предпочитаю в таких делах действовать осмотрительно и придирчиво. Так что лучше уж я сам закуплю все эти приборы. Я лично хочу проверить все, что мне продают.

— Передай креветки, — попросил профессор.

— Ты считаешь, что я придира, не так ли, Энди?

Уиллистон пожал плечами.

— Ты считаешь, что я придира, — настаивал Гилман.

— Нет, не совсем так. Я считаю, что ты сейчас слопаешь всех креветок.

Человек, который никогда не ошибался, вздохнул и подтолкнул блюдо к приятелю.

— Ну ладно, пусть я придира — особенно в мелочах, — согласился человек из Лас-Вегаса.

— Это не так уж страшно, Сэмми.

— Да нет, ты не понимаешь. Просто меня так воспитали, я так привык.

Профессор психологии выложил себе в тарелку порцию креветок и кивнул.

— Только, пожалуйста, не рассказывай мне душещипательные истории о своем тяжелом детстве, — взмолился он. — Не здесь, во всяком случае. Я смертельно устал от своих пациентов.

— Мне нельзя ошибаться, я всегда должен поступать правильно, во всем. Мои родители — они же оба были учителями — так меня воспитали. Вот почему я все должен делать сам, а иначе я не смогу быть уверенным, что все делается правильно.

Уиллистон понимающе улыбнулся.

— Что касается твоей придирчивости, то это очень полезное качество, — уверил он друга. — Уж лучше быть таким придирой, чем открывать стрельбу в магазине или задираться в метро. Ты отличный работник, а это нынче редкость. Ты честен, трудолюбив и знаешь наизусть слова всех песен Коула Портера — так что нечего тебе терзаться из-за своей придирчивости.

— Мой отец…

Но худощавый вермонтец перебил Гилмана, нацелив на него вилку, точно учительскую указку:

— … был тяжелым человеком. А ты нет — просто немного беспокойный. Но мне это нравится. Нам всем это нравится, — убеждал его Уиллистон. — Без твоих недюжинных талантов, без твоей щепетильности и — да, временами раздражающей придирчивости у нас не было шансов на успех.

Теперь настал черед Гилмана улыбаться — на его лице расцвела благодарная, но почему-то невеселая улыбка.

Пока они расправлялись с обедом, человек из Лас-Вегаса объяснял, где именно он намеревается раздобыть радиопередатчики и прочее электронное оборудование — в лавчонке на Сорок шестой улице и в двух магазинах радиоаппаратуры в центре города неподалеку от Чеймберс-стрит. Все закупки они произведут, как и те, в Олбани, в трех разных магазинах, чтобы огромное количество приобретенных товаров не привлекло к ним внимания продавцов. Девять радиопереговорников новейшей конструкции — четыре для использования и пять для замены. Каждый радиопереговорник весил всего три фунта и имел радиус действия в одну милю. Это были отличные радиопередатчики — компактные и дорогие — лучшее, что они могли позволить себе приобрести на деньги П. Т. Карстерса. Эти «уоки-токи» значились под номером первым в списке Гилмана. Прочие покупки оказались еще более дорогостоящими.

Номер два: радиопередатчик средневолновый, состоящий из двух небольших компонентов, легко укладывающихся в небольшой чемоданчик; микрофона и передающего устройства для шифрованных посланий с радиусом действия в пятьсот миль.

Номер три: телескопическая антенна для использования с вышеуказанным радиопередатчиком.

Номер четыре: три глушилки типа «Джей-эР-11», используемые для подавления определенных коротковолновых частот, в том числе и тех, которые используются полицейскими радиостанциями.

Номер пять: восемь разного рода «жучков», приспособленных для подключения к телефонным проводам и для ведения внешнего электронного наблюдения, различных размеров и конфигураций — от крохотного ультракоротковолнового передатчика размером не более долларовой монеты до «ствола» дальнего действия, способного «засекать» человеческий голос на расстоянии двухсот ярдов.

Номер шесть: четыре магнитофона современной модификации с дистанционным включением режима записи по команде голосом, в том числе швейцарская «Награ» стоимостью тысяча девятьсот долларов, «Ухер-400» и миниатюрная «нательная» модель, которую можно было носить под пиджаком.

Номер семь: пять «антижучков» размером не более сигаретной пачки — японские штучки для создания помех на частотах, обычно используемых «жучками».

А еще батарейки, запасные части и чемоданчик с набором инструментов инженера-электронщика — Гилман покупал все это с придирчивостью начальника отдела снабжения антропологической экспедиции в отдаленные районы джунглей Новой Гвинеи. Покупки полностью заняли весь грузовой отсек фургона, не оставив места для еще не приобретенных приборов ночного видения с инфракрасными излучателями, ацетиленовых горелок для вскрытия сейфов и здоровенных баллонов с ацетиленом.

— Когда Тони приобретет трейлер, ему придется докупить остальное, — заключил Уиллистон, закрыв на ключ грузовой отсек.

Было пять сорок пополудни. Кипящий манхэттенский зной, рев автомобилей, выхлопные газы и влажный воздух — образовали смесь настолько взрывоопасную, что, казалось, это было сделано кем-то неспроста. Любой приспособившийся к безумию городской жизни нью-йоркский параноик мог бы счесть, что это и впрямь кто-то так подстроил специально, возможно, с преступными намерениями, размышлял Уиллистон, выруливая на Восьмую авеню. А вокруг и впрямь было немало параноиков. Большинство из них, похоже, сидели за рулем автомобилей, обгонявших задействованный в операции «Молот» фургон, заметил он Гилману, остановившись перед красным глазом светофора на углу тридцать второй улицы.

— Э, да у тебя мания преследования, — предупредил его человек из Лас-Вегаса, отирая пыль и пот со лба. — Запомни, ты же врач, а не пациент. Это они все параноики.

Даже у параноиков находятся настоящие враги, — отпарировал профессор.

Светофор мигнул, и они проехали без остановки целый квартал, прежде чем опять пришлось притормозить. Обливаясь потом и изнемогая от тяжкой влажной духоты, они изменялись усталыми взглядами.

— Даже параноик не может быть настолько безумным, чтобы торчать в этих пробках, Сэмми, — рассудил Уиллистон. — Давай-ка остановимся около моего дома, примем душ, перекусим, и ты сможешь отправиться в Преисподнюю часов в десять, когда спадет жара.

— Трудно представить, что такой яйцеголовый профессор, как ты, обладает столь практичным умом — а ведь ни ни разу не брал броневик с деньгами, — ехидно произнес Гилман замысловатый комплимент.

Профессор Колумбийского университета хмыкнул.

— Для человека, который никогда не ошибается, у тебя слишком короткая память, — поправил его Уиллистон. — Я взял по крайней мере один броневик с деньгами — вместе со мной тогда были ты и мое ружьишко. Помнишь?

Жалованье солдатам вермахта!

Их нападение было стремительным, неожиданным, дерзким.

В той операции Уиллистон действовал как опытный хирург — спокойно, умело, с профессиональным безразличием отнесясь к потокам крови. Насилие для них было привычным делом — в старые добрые времена. Нацисты олицетворяли собой зло, поэтому все, что им, молодым коммандос У СО, приходилось делать, выглядело простым и правильным.

Давно это было.

— Да я помню этот налет на инкассатора, — сказал сероглазый математик. — Нам, молодым да бесшабашным, тогда сам черт был не брат.

— Да, молодым — у нас тогда еще молоко на губах не обсохло!

Гилман задумчиво поглядел на друга, сжимающего руль автофургона.

— Теперь все будет по-другому, — сказал человек из Лас-Вегаса тоном, в котором слышался больше вопрос, нежели обещание.

— Очень надеюсь, что так.

На площади Колабумс-сёркл бил фонтан, фонтан бил также перед Линкольновским центром, который они миновали, мчась на север по Бродвею. Но ни тот ни другой не ощутили свежести до тех пор, пока не очутились в прохладной квартире Уиллистона на Риверсайд-драйв. Душ, холодное пиво, простенький ужин — холодный цыпленок и яблоки — помогли им немного снять усталость. В одиннадцатом часу оба переоделись и спустились в переулок, где оставили свой «шевроле».

Худой смуглый парень лет двадцати пяти-шести сидел на ступеньках многоэтажного жилого дома в нескольких ярдах от их фургона. Уиллистон и Гилман уже почти поравнялись с ним, когда до них дошло, что он тут делает.

Стоит на «атасе».

Он стоял на «атасе», а двое других парней пытались фомкой вскрыть замок грузового отсека фургона.

— Бери этого! — крикнул вермонтец, рванувшись к фургону.

Воры обернулись, увидели приближающегося Уиллистона и выругались.

— Поберегись, чмыш! — предупредил его здоровенный парень с фомкой.

— Будет бо-бо! — добавил второй.

Он помахал левой рукой: сверкнуло лезвие ножа.

В этот момент парень, стоявший на «атасе», пустился наутек, и Гилман повернулся как раз в тот момент, когда Уиллистон перехватил руку с зажатой в кулаке фомкой, которой ему намеревались раскроить череп. Профессор сделал обманное движение, потом ложный замах левой и низко пригнулся под взметнувшейся над его головой во второй раз стальной фомкой. Потом произошло несколько событий, которые развивались стремительно и в ошеломительной, но строго логической последовательности — логической для любого слушателя спецкурса У СО по рукопашному бою или спецсеминара по «бесшумному убийству».

Все было выполнено без усилий, классически правильно, словно по учебнику.

Через тридцать секунд — ну, может, двадцать — парень с фомкой лежал на тротуаре. Запястье руки, которая только что сжимала инструмент взломщика, было сломано, ключица — в аналогичном состоянии, голова кровоточила в двух местах, а сокрушительный удар в солнечное сплетение заставил его беспомощно скорчиться. Его сообщник, все эти тридцать — или двадцать — секунд пытался выбрать удачную позицию для атаки, но, увидев поверженного приятеля, запаниковал.

Он рванулся вперед, высоко вздернув над головой нож.

— Энди! — крикнул Гилман.

Худощавый профессор развернулся на каблуках, изящно переломился пополам — и ударил. Нож отлетел в сторону. Еще удар. Человек вскрикнул — его рука онемела от страшного удара. Еще удар. Что-то сломалось. Удар, теперь хрустнула челюсть и зашатались выбитые зубы. Еще удар. Уиллистон пользовался кулаками как молотами, но с безошибочной точностью хирурга-убийцы. Он точно шал, куда бить, или, во всяком случае, он бил так, как его учили. Создавалось такое впечатление, что это было не избиение, а хорошо отрепетированный танец.

И вдруг Гилман понял, что дальше последует серия приемов карате.

— Энди! Не убивай его! Не надо!

Уиллистон замер в раздумье, и его жертва рухнула в восточную канаву. Профессор, тяжело дыша, огляделся по сторонам.

— Да я и не собирался его убивать, — стал он убеждать приятеля. — Согласен, я бил его чисто рефлекторно, все так — кстати, не так уж плохо, после столь долгого перерыва! — но я точно не собирался его убивать. Я же не совсем с ума сошел.

Гилман осмотрел оба тела, присел над громилой и, обшарив его пиджак, нашел то, что искал.

— Так я и думал, — заявил человек, который никогда не ошибался, и поднял шприц. — Наркаши — «иглотерапевты», вышли на дело: чистят автомобили в поисках чего-нибудь, что можно загнать, а на вырученные бабки купить себе наркоты.

Уиллистон кивнул.

— Идиоты, — сказал он мягко. — Какие же мы идиоты, что поставили фургон здесь — тут же полным-полно наркашей. Впрочем, напрасно я этих двоих так отдубасил. Пожалуй, надо за собой следить. Это Пи-Ти должен занимать у нас должность почетного маньяка-убийцы, а не я.

После этих слов он внимательно огляделся по сторонам.

— Пора нам сматываться, Сэмми, — сказал он. — Вряд ли нам стоит разбираться с полицией по поводу этих двух ублюдков.

Они обменялись рукопожатием, и вскоре Гилман уже мчался по направлению к лесному убежищу. Поездка по главному шоссе штата Нью-Йорк прошла без происшествий. При скорости шестьдесят миль в час ветерок, врывавшийся в открытое окно, освежал водителя и делал его путешествие приятным. Гилман добрался до «Преисподней» около трех утра, приблизительно за полчаса до того мгновения, когда беспокойного и глубокомысленного профессора Эндрю Уиллистона наконец-то сморил сон в душном городе Нью-Йорке.

В пятницу перед полуднем в «Преисподней» зазвонил телефон — этот номер не был зарегистрирован ни в одном телефонном справочнике, — и Карстерс снял трубку.

— Это говорят из издательства «Даблдей», — произнес мужской голос. — Вы просили связаться с вами по поводу иллюстрированных альбомов о Гражданской войне, который вы у нас заказывали.

— У вас полный комплект? — спросил коллекционер оружия.

— Да, сэр, и мы вышлем вам их экспресс-авиапочтой, как вы и просили. Посылка будет доставлена в аэропорт Олбани рейсом «Аллеганы», который прибывает сегодня в шесть десять вечера.

— Позвольте узнать регистрационные номера бандеролей.

— Разумеется. 322–9199–7755.

— Благодарю вас за отличное обслуживание, — церемонно заявил второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов и положил трубку.

Потом он обернулся к Арболино.

— Энди скоро будет. Прилетает вечером. Нам надо встретить его в аэропорту в шесть-десять, — объявил Карстерс.

— Какие успехи?

Миллионер широко улыбнулся и помахал в воздухе двумя разведенными пальцами, символизирующими «победу».

— В десятку. Говорит, полный комплект. Все идет как по маслу.

Выражение лица Уиллистона, когда он вошел в дом, похоже, подтверждало оценку Карстерса. Его поприветствовали загорелые, крепкие парни; в его глазах сияла нескрываемая гордость.

— Моя троица аналитиков выполнила свое задание с блеском, — сказал он, поставил на стол пухлый саквояж и довольно похлопал по нему ладонью. — Плод любви.

— А я-то думал, плод денег — моих денег! — поддразнил его Карстерс.

— Нет, тут все дело в любви. Возвышенной любви. Все дело в любовной интриге между голодными студентами и перспективой получить наличные, — объяснил профессор. — Это, знаете ли, неодолимая страсть, всесжигающая страсть. Ромео и Джульетта, Цезарь и Клеопатра, Ричард Никсон и его песик Чекере — ничто в сравнении с этой страстью. Сами увидите — вот только я поужинаю.

Он переоделся в комбинезон — это была их полевая форма, — быстро поел и стал расспрашивать остальных об их достижениях. В восемь ноль пять он допил кофе и раскрыл саквояж, набитый Зелеными папками сенатских слушаний, пластиковыми папками с ксерокопиями докладных записок, пухлыми скоросшивателями с газетными вырезками и фотографиями. Кроме того, содержимое саквояжа дополняла серо-голубая тетрадка.

— Предварительный рапорт об условиях осуществления операции «Молот», — важно объявил он и раскрыл тетрадку. — Краткое описание и анализ данных о «зоне выброски» и о силах неприятеля в «запретной зоне».

Его товарищи развалились в креслах, Гилман и Карстерс попыхивали сигарами, каскадер просто слушал.

— Парадайз-сити — город, где согласно последней переписи живут сто десять тысяч человек. Он является крупнейшим населенным пунктом округа Джефферсон. Городское население составляют семьдесят пять тысяч белых, тридцать одна тысяча черных, причем ни движение за гражданские права чернокожих, ни десегрегация в школах в сфере найма или расселения не имели сколько-нибудь значительных успехов. Были сделаны только чисто символические жесты, но мы об этом поговорим позже. В городе имеется небольшой, но оживленный порт, главным образом обслуживающий сухогрузы и рыболовецкие траулеры. Основные промышленные предприятия — завод «Дженерал электрик» по производству электронного оборудования, фабрика синтетических тканей — филиал крупной текстильной корпорации, расположенной в Нью-Йорке, и консервный завод. Злачные места и игорные заведения процветают в основном благодаря динамичному и эффективному руководству управляющих, расставленных на этих предприятиях преступной организацией, которая контролирует весь город.

Он остановился, чтобы перевести дыхание.

— Эта организация также контролирует муниципальную власть, которую номинально возглавляет мэр Роджер Стюарт Эшли. Вот взгляните, — предложил Уиллистон, извлекая из скоросшивателя фотографию и передавая ее Гилману. — Он утверждает, что является потомком Джеба Стюарта, генерала армии конфедератов, и если это правда, то их род находится на грани полной деградации.

— Пьяница? — предположил человек из Лас-Вегаса.

— Завтракает стаканом бурбона. Возраст: пятьдесят девять. Одевается в стиле принстонского выпускника тридцатых годов — каковым он и был. Демагог и трус. Хотя в минуту опасности может превратиться в разъяренного тигра.

— Как и подобает истинному джентльмену-южанину, — прокомментировал миллионер.

Уиллистон пронзил его испепеляющим взглядом.

— Позволь уж мне изложить суть дела и будь внимателен! — приказал он, — ибо в конце я буду задавать вопросы… Более того, эта преступная группировка контролирует также местное полицейское управление — во главе которого стоит купленный с потрохами капитан Бен Мартон. У него внешность борова, и ведет он себя соответственно… Им принадлежат контрольный пакет акций местной газеты, радиостанции и телевидение. Нам следует особо учесть, что средства массовой информации находятся в руках неприятеля и используются им для ведения пропаганды с целью подавить всякое сопротивление.

— Профсоюзы? — поинтересовался каскадер.

— В эту мафию — то есть синдикат — входят и головорезы, которые последние пятнадцать — двадцать лет заставляют местные профсоюзы плясать под свою дудку. Восемь лет назад столичные рэкетиры и их провинциальные сообщники были изгнаны из АФТ-КПП — но там они все еще при деле. Заработная плата в Парадайз-сити на восемнадцать процентов ниже, чем в других городах штата, — продолжал докладывать Уиллистон, — но любой, кто вздумает протестовать, может оказаться на койке окружной больницы — это в случае, если ему очень повезет.

Арболино закивал.

— Неплохие там условия для воспитания детей, — торжественно заявил он.

— Рад, что вы быстро прониклись духом этого места, — подхватил Уиллистон. В течение следующих семидесяти минут долговязый профессор знакомил слушателей со структурой преступного синдиката, поведал им о Малыше Джонни Пикелисе, его ближайших соратниках и о разработанных ими разнообразных способах доения многотысячного оцепеневшего города, который в их руках и под их неусыпным взглядом вел себя как беспомощная корова.

— Здесь у меня масса другой информации, — сказал Уиллистон, обводя рукой гору бумаг, — но прежде чем мы вникнем во все детали, я бы хотел предложить вашему вниманию свой первый рапорт с общей оценкой стоящей перед нами задачи. Итак, в двух словах.

Первое. Постольку поскольку принципы демократии и местного самоуправления являются основополагающими для государственного устройства Соединенных Штатов, а Парадайз-сити расположен на территории страны, представляется, что в названный город проникли агенты иностранной организации. Морально и политически преступная группа, захватившая Парадайз-сити, должна быть расценена как целиком и полностью враждебная Америке. Эти иностранные агрессоры подчинили своему влиянию все три ветви местной власти, частично при равнодушном попустительстве местного населения, а частично вследствие того, что агрессоры умело и цинично используют как силу, так и подкуп…

Сходство было слишком разительным, чтобы его можно было не заметить.

— Да это же Франция в тысяча девятьсот сороковом году! — пробормотал Гилман.

— Точно! И это сходство должно вас немного взбодрить. Но я продолжаю. Второе. В связи с вышеизложенным, и коль скоро нам следует оставаться на почве реальности, мы должны рассматривать Парадайз-сити как город, оккупированный врагом, как город, находящийся в руках полувоенной фашистской организации преступников и коррумпированной полиции. Особо следует отметить, что местную полицию следует воспринимать как аналог французской милиции коллаборационистского правительства Франции, которое сотрудничало с нацистскими оккупационными властями в период с тысяча девятьсот сорокового года по тысяча девятьсот сорок четвертый.

В глазах коллекционера оружия зажегся недобрый огонек.

Он очень отчетливо вспомнил французскую милицию.

— Подонки. Какие же это были подонки! — выпалил он.

— Да, верно. Третье. Что касается преступного синдиката Пикелиса как такового, то по силе, методам и положению в городе его можно сравнить с гестапо. Как гестапо заправляло всеми делами во Французской милиции, — продолжал профессор, — так и группа Пикелиса вертит как хочет полицией Парадайз-сити. С этой точки зрения мы можем сделать вывод, что Пикелис действует как истинный гауляйтер, то есть как глава фашистского аппарата управления в этом регионе, и обладает такой же властью, которой обладали гитлеровские гауляйтеры на оккупированных территориях.

Невероятно!

Хотя все изложенное казалось совсем не лишенным смысла, это просто невероятно, думал Арболино, слушая доклад профессора психологии. Не менее странно было слушать Уиллистона, спокойно и рассудительно излагавшего этот в высшей степени необычный материал — так, словно он читал лекцию по курсу «Основные начала психологии».

— Четвертое. Фашистские оккупационные силы в настоящее время контролируют обе политические партии, и сегодня эти политические организации в округе Джефферсон фактически являются ширмами. В самом Парадайз-сити мэр Эшли и прочие высокопоставленные чиновники могут рассматриваться как коллаборационисты — либо подкупленные, либо запуганные. Как отмечалось выше, средства массовой информации города также находятся в руках врага, и Парадайз-сити, как и любой другой город, занятый силами неприятеля, не имеет выхода к общественности страны. Невозможно ожидать никакой помощи ни от федерального правительства, ни от полиции штата, ибо группа Пикелиса достигла полюбовного соглашения с ключевыми политическими фигурами округа Джефферсон на основе регулярных поставок нужного количества «голосов» избирателей.

Человек из Лас-Вегаса уныло покачал головой.

Дело, оказывается, совсем плохо — хуже, чем он предполагал.

— Есть еще кое-что, и это «кое-что» не лучше, — предупредил Уиллистон.

Гилман передернул плечами.

— Да такое и в страшном сне не придумаешь. Это форменный кошмар! Нет, лучше уж я проснусь в своей холостяцкой кровати в Лас-Вегасе, пойму, что это все мне только приснилось, а ночной кошмар был вызван тем, что я накануне объелся лососиной.

— Продолжай, Энди, — нетерпеливо бросил Арболино.

— Пятое: вооруженные силы неприятеля, захватившего Парадайз-сити, как кадровые военные, так и волонтеры, насчитывают от ста двадцати до ста шестидесяти человек, а поддерживающая их организация насчитывает, вероятно, пятьсот или шестьсот оплачиваемых коллаборационистов. Местный гарнизон хорошо укомплектован самым современным вооружением, в его распоряжении флот из четырнадцати полицейских машин, оборудованных радиопередатчиками, плюс лаборатория судмедэкспертизы. Следует предположить, что в отсутствие какого бы то ни было движения сопротивления оккупационные силы имеют навыки, оборудование и организацию для эффективного ведения контрразведывательных и карательных операций. Насколько нам известно, есть лишь единственный человек, готовый к активной борьбе, — анонимный некто, пославший нам газетные вырезки… А теперь переходим к собственно нашей задаче.

Он поднял взгляд и заметил, что П. Т. Карстерс все еще улыбается.

Коллекционер оружия не был ни в малейшей степени испуган или обескуражен услышанным.

— Шестое. Наша задача: тайно проникнуть на занятую врагом территорию Парадайз-сити, в настоящее время полностью оккупированного фашистской организацией, обнаружить и активизировать слабые звенья и уязвимые точки в этой полувоенной организации; создать, обучить и экипировать разветвленное движение сопротивления, которое будет сотрудничать с нами в ходе разведывательных операций и операций саботажа и психологической войны; расколоть и уничтожить фашистскую организацию; установить и наказать лицо или лиц, ответственных за смерть Эдди Барринджера.

Полуприкрыв глаза и попыхивая великолепной карибской сигарой, предложенной ему П. Т. Карстерсом, Гилман кивал — а тем временем его мозговой компьютер заносил все данные в соответствующие файлы.

— В докладе дана честная и реалистическая оценка ситуации, — произнес он.

— Этого мало сказать, — с воодушевлением вставил здоровяк каскадер. — Это блестящий доклад, но беда в том, что ситуация-то паршивая. Они могут дать нам сто очков вперед, Энди.

Уиллистон молча выслушал отклики друзей на его тщательно подготовленный доклад, отдавая себе отчет, что отныне их жизнь целиком зависит от верности его оценки ситуации и подстерегающих их опасностей. Он взглянул на второго наиболее выгодного жениха Соединенных Штатов.

— Они нас превосходят числом, — согласился миллионер. — Но у нас в запасе есть первоклассное оружие и электроника. Кроме того, нам же не придется столкнуться со всей их военной мощью в открытом поле. Мы имеем преимущество в партизанской войне, а не в полевых сражениях. Мы знаем их, но они нас — нет, так что все это еще может оказаться веселым приключением.

— У тебя странное чувство юмора, — сказал человек из Лас-Вегаса, стряхивая пепел с сигары. — Сигары у тебя замечательные, но вот представление о веселых приключениях что-то не очень. Надеюсь, ты не воспримешь это как личное оскорбление, если я выскажу предположение, что при любой удобной возможности они вскроют тебе череп и, глядишь, найдут внутри пару желтков — а то и целый омлет с грибами.

Карстерс улыбнулся.

— Трусишь, Сэмми?

— Можешь поспорить со мной на свои шелковые трусы, что — да!

— Франклин Делано Рузвельт говорил, что нам нечего страшиться, кроме собственного страха, — назидательно сказал коллекционер оружия, — и я с ним согласен.

— Но он-то давно умер. А я не хочу умирать. Не в этом году по крайней мере.

— Ну ладно! — громко возгласил Уиллистон.

Три пары глаз воззрились на него.

— Давайте спустим пары. Теперь поздно что-либо обсуждать — мы уже в деле, — напомнил он им. — Лучше приступим к чтению — нам надо запомнить все эти досье и доклады. У вас, ребята, большое домашнее задание.

Они подошли к столу и взяли каждый по большому скоросшивателю.

— В пятницу пишем контрольную, профессор? — пошутил Карстерс.

— Читай повнимательнее, Пи-Ти, — посоветовал ему профессор. — Не пропускай ни слова. Перефразируя старый лозунг времен «холодной войны», лучше быть любознательным, чем мертвым[9], а именно последним ты и станешь, если допустишь в Парадайз-сити хотя бы один прокол.

Четверо мужчин разбрелись по комнате и погрузились в чтение. Второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов начал с биографического очерка о Пикелисе, изучил фотографию «гауляйтера» и заулыбался, увидев фото симпатичной блондинки — дочки главного рэкетира. Кэтрин Энн Пикелис была необычайно хороша собой.

Ей было двадцать три, если верить докладу, а жила она в Париже.

Доклад был исчерпывающим, в нем был даже указан адрес, по которому она проживала во французской столице.

В нем была упущена лишь одна деталь — факт, который ни один сторонний аналитик не мог бы раскопать.

Кэти Пикелис вылетала завтра утром рейсом «Эр Франс» в Нью-Йорк.

Новый курс тренировок в «Преисподней» начался на следующее утро. Они покончили с преодолением препятствий и перешли к занятиям по взламыванию замков, выставлению оконных стекол, подключению к телефонному кабелю, обращению с рацией и использованию миниатюрных электронных приспособлений для подслушивания. Они сократили на час продолжительность зарядки и стрельб, чтобы высвободить время для детального изучения обстановки в Парадайз-сити.

Они развесили большие карты города в гостиной, столовой, библиотеке и кухне. Они тщательно запомнили месторасположение здания муниципалитета, полицейского управления, городской пожарной охраны, электростанции, контрольной службы местной газовой компании, городской станции переработки отходов, железнодорожного и автобусного вокзалов, отделения береговой полиции, телевизионной башни и радиопередатчиков, теле- и радиостанций, коммерческого аэропорта и расположенного неподалеку с ним авиаотряда национальной гвардии, редакции газеты «Дейли трампет», завода «Дженерал электрик», текстильной фабрики «Лоэб», консервного завода «Блу стар» и трех самых приличных отелей. Предприимчивая Торговая палата Парадайз-сити горделиво указала на городской карте все, что только можно. И это оказалось очень кстати.

Были и другие карты, рисунки, чертежи. Все это им удалось раздобыть, купить, выкрасть.

Копии архитектурных чертежей здания полицейского управления, телефонной станции, телевизионной и радиостанций. Подробные схемы муниципальной канализации и водопровода и подземной прокладки телефонных кабелей и линий электропередач.

Рисунки городской электростанции и основных мест расположения электрогенераторов. Фотографии полицейских машин, банков и казино «Фан парлор» — крупнейшего игорного заведения, принадлежащего Пикелису.

Четверо мужчин устраивали друг другу проверки, помогая запомнить массу различной информации. Они читали и перечитывали досье на мэра, капитана Бена Мартона, Пикелиса и ближайших помощников главаря преступного мира. Совместными усилиями эти люди управляли городом, населенным ста десятью тысячами вроде бы свободных американских граждан, подобно тому, как домохозяйка управляется с пылесосом — методично засасывая все, что попадается на глаза.

Бывшим коммандос У СО предстояло также выяснить — причем досконально — всю подноготную еще нескольких человек, весьма необычных людей, которых пока даже еще не существовало в природе. Этих новых людей надо было изобрести, придумать им внешность и произвести на свет Божий — они должны были стать оригинальными творениями, схожими с теми, кого пресс-агенты киноиндустрии вынуждены штамповать в тех случаях, когда матушка-природа, исторические обстоятельства и Господь отказываются предоставить крупнейшим голливудским киностудиям. Людям, которым предстояло тайком проникнуть в Парадайз-сити, потребуются звучные имена и дорогостоящие зубы. Им необходимы новые, но обыкновенные фамилии, новые «биографии» и документы для прикрытия обмана. И каждому, кроме того, требовался по-своему веский повод для прибытия в Парадайз-сити. Надо было продумать все до мельчайших деталей — этих деталей должно быть великое множество, и каждая из них должна выглядеть правдоподобно, не вызывая подозрений. Место рождения, имя отца, имя матери, место учебы, послужной список в армии, место работы подружки, друзья, жены и дети, истории болезни, банковские счета, привычки и увлечения, стиль одежды, индивидуальный стиль жизни — ничего не следовало упускать из виду или недооценивать.

Но они обладали богатым воображением и любили поупражняться в нем — этот вид спорта широко распространен во второй половине двадцатого века, хотя редко кто сейчас соглашается играть в эту игру, когда речь идет о жизни и смерти. Обсудив и отшлифовав свои биографические «легенды», они принялись добывать документы, требующиеся для подтверждения сконструированных ими саг. Им готовить карточки социального страхования было делом простым — при участии стекольной компании, которой владел Карстерс; за ними последовали фальшивые водительские права, на что потребовалось сделать несколько междугородных звонков и истратить несколько сотен долларов. Во многих штатах процветает целый подпольный бизнес изготовления фальшивых водительских прав — развернутый на широкую ногу и ставший едва ли не легальным. Далее были открыты банковские счета в ряде городов на разные имена, что сделало их обладателями чековых книжек — так они получили авторитетное благословение на свою аферу от великих американских финансовых институтов.

И еще фальшивые документы.

И еще новейшее электронное оборудование, оснащенное инфракрасными излучателями.

И еще тренировки.

И вот настала пора двигаться в путь.

На четырнадцатое июня пришелся День Флага, пятнадцатого июня был День Отца, а двадцать первого июня первый день лета. Шестого июля было выбрано в качестве дня начала операции «Молот» — днем высадки на неприятельскую территорию. Без армад серых десантных катеров, без эскадрилий острокрылых бомбардировщиков и тяжелых транспортных самолетов, забитых парашютистами, тщательно спланированная операция началась — без шума. Она разворачивалась столь тихо, что ни «Голос Америки», ни дошлые ребята из службы новостей Эй-би-си этого не заметили и не упомянули об этом в своих передачах, так что нечего нам упрекать Уолтера Кронкайта за то, что он не сообщил своим телезрителям о начале операции. Событие просто свершилось. 6 июля было понедельником, а каждый понедельник, среду и пятницу самолет авиакомпании «Нэшнл эйрлайнз» прибывал в Парадайз-сити из Атланты в пять вечера и отправлялся в пять двадцать в Джэксонвилль. 6 июля было обычным летним днем в Парадайз-сити, жарким, солнечным, влажным, почти безоблачным. Рейс «Нэшнл» опоздал на одну минуту.

В итоге час «эйч» — как говорят в Пентагоне — выпал на пять ноль шесть, когда умеренно симпатичная стюардесса одарила своей умеренно приветливой улыбкой шестерых пассажиров, покинувших борт самолета, выполнявшего рейс 911 до Парадайз-сити. Одним из этих пассажиров был лазутчик, первый солдат тайного десанта.

Это был невысокий коренастый мужчина в итальянских темных очках, с солидной внешностью, одетый в отлично пошитый серый костюм, стоивший по меньшей мере сто восемьдесят, а то и все двести «зеленых». В руке он держал парусиновую сумку, которая гармонировала по цвету с его голубой рубашкой и элегантным шелковым галстуком. Он прошел по летному полю ярдов пятьдесят к современному белому зданию аэровокзала, а в это время, скрытые за темными стеклами очков, его глаза пристально вглядывались в окружающие лица, в проезжающие автомобили, ничего не оставляя без внимания.

В кармане у него лежали документы на имя Стэнли Гордона. Это имя фигурировало на выданном в Калифорнии водительском удостоверении, на карточке социального страхования, на кредитной карточке «Мобил ойл» и на двух покоящихся на дне его чемодана письмах — одном от артистки лас-вегасского кордебалета по имени Тони, а другом — от его брата из Финикса.

Все это была неправда.

Никакой он был не калифорниец, и не было у него братьев, как не было никогда подружки по имени Тони — ни в Лас-Вегасе, ни где бы то еще ни было. По документам он проходил как член научного клуба «Фи-Бетта-Каппа» Чикагского университета, но он не носил фирменного значка. Вместо значка в его кармане лежала серебряная зажигалка с вмонтированным в нее фотоаппаратом и «самописка», стрелявшая пулями 0,22 калибра — уникальный вклад западной цивилизации в историю человечества, сделанный еще в 1942 году талантливыми сотрудниками британского Управления специальных операций, — а также пистолет калибра 0,38, спрятанный в футляре портативной рации.

И звали его не Стэнли Гордон.

Его полное имя было Сэмюэль Мордекай Гилман, и, подобно своим библейским пращурам, он прибыл на разведку в неведомую землю.

Стоя у багажного конвейера в секторе выдачи багажа с пятью другими сошедшими с того же самолета пассажирами, он взглянул на часы — и другие сделали то же самое, — с наигранным нетерпением вздохнул — и остальные сделали то же самое — и тут заметил, что на него с балкона устремлены три пары мужских глаз. Он решил, что это переодетые детективы, отслеживающие прибывающих в город новых лиц — такие же работали в аэропорту Доминиканской республики в период успешного правления диктатора Трухильо, — и не ошибся. Ну еще бы! После итого он заметил парочку полицейских, заигрывающих с грудастой официанткой у стойки бара, и оценил по достоинству тщательность, с коей Малыш Джонни Пикелис охранял свои владения. Потом он подхватил свой чемодан, поежился под холодной струей из кондиционера и подсел к трем путешественникам в лимузин транспортной службы аэропорта, который должен был доставить их в Парадайз-сити.

Дорога в город представляла собой четырехполосное шоссе, окаймленное субтропическими, деревьями, комфортабельными скромными коттеджами и изредка попадавшимися фруктовыми киосками. Эти десять миль от аэропорта до городской черты не поражали глаз ни бедностью, ни убожеством, ибо путь пролегал через стандартный спальный район пригорода, населенный респектабельными налогоплательщиками, типичными представителями американского среднего класса — две машины на семью и членство в клубе любителей книги. Тем не менее кое-кто из них почитывал такие сомнительные издания, как журнал «Тайм», и почти все они язвительно соглашались, что городские власти здорово придумали разместить деревянные хижины с ютящимися в них черномазыми на противоположном конце города, ибо их жилища были несколько неприглядны и могли произвести неблагоприятное впечатление на гостей. В Парадайз-сити внешняя сторона вещей вообще имела огромное значение: городская санитарная комиссия работала на славу.

На улицах чистота, правила дорожного движения строго соблюдаются — делал свои наблюдения разведчик по мере того, как лимузин приближался к центру города. Витрины магазинов радовали глаз, припаркованные у обочины автомобили оказывались сплошь самыми последними моделями, а загорелые ляжки девчонок в мини-юбках мало чем отличались от таких же в Майами или Лос-Анджелесе. Опровергая клише телевизионных сериалов и кинобоевиков, местные полицейские — «милиция», по терминологии разведчика — не производили впечатления неотесанных грубых мужланов: они расточали широкие улыбки, точно были добрыми ребятами, а не прислужниками негодяев.

Они проехали мимо здания из бетона и стекла, где размещалась корпорация по торговле недвижимостью «Джейлэнд» — фирма, используемая Пикелисом в качестве легальной базы. В годовых отчетах, проходивших по бухгалтерии «Джейлэнд», Пикелис показывал такую сумму дохода, которая в тот момент приходила ему в голову. Команда аналитиков Уиллистона выискала данные, что магнат Парадайз-сити родился в 1912 году, недоучившись, бросил школу и нанялся грузчиком в порт; четыре раза его арестовывали, но срок дали только однажды; он коллекционировал пистолеты и неплохо играл в покер — но о величине его годового дохода можно было только догадываться: он составлял минимум шестьсот тысяч в год, максимум — девятьсот тысяч. И та и другая цифра впечатляла не меньше, чем архитектура городского делового центра.

Длинный лимузин плавно притормозил у дверей отеля «Парадайз-хаус», восьмиэтажного здания, фасад которого был выдержан в духе старинного южного особняка. Аляповатая конструкция из колонн и портика скрывала три нижних этажа этой постройки десятилетней давности. Мэр Эшли, который в глубине души терпеть не мог мятные джулепы[10] и считал Гражданскую войну — войну между Севером и Югом — скучнейшим эпизодом национальной истории, хотя и признавал ее политическое значение, настаивал, чтобы гостиница имела вид более современный, дабы «выразить прогрессивный дух нашего растущего города». Он внес это предложение однажды утром в среду, оказавшись почему-то трезвым, но на Пикелиса его доводы не произвели впечатления. Мэру Эшли, понятное дело, было куда как просто отказаться от традиций старого южного зодчества, — Эшли, чей прадед потерял руку в битве при Чанселлорвилле и чья сестра, старая дева, возглавляла местное отделение союза «Дочерей Конфедерации», но у Джонни Пикелиса в роду не было южных аристократов. У него не было корней, не было достойных предков, причастных к этой неведомой ему славной традиции. Он был сыном пьянчуги-иммигранта из Восточной Европы, который и на своем-то родном языке изъяснялся кое-как, словом, он был в полном смысле человек ниоткуда. Пикелис мечтал о — нет, остро нуждался в — классическом южном особняке с белыми колоннами у входа, чтобы тот напоминал ему о родительской хлопковой плантации, которой никогда не было; в этом красивом доме он мог бы обитать, забыв о детстве, проведенном в кишащей тараканами трущобе близ городского дока. А теперь он жил в пентхаусе отеля, наслаждаясь плодами отличного сервиса, который ему обеспечивали затянутые в униформу чернокожие слуги, официанты, горничные, при виде которых он и впрямь ощущал себя старым южным полковником — вроде тех, кто в коммерческих роликах рекламирует холодные пироги с индейкой.

Словом, «Парадайз-хаус» отдаленно напоминал особняк довоенной эпохи — отдаленно и незаслуженно, размышлял Сэмюэль Стенли Гордон Гилман, оказавшись в прохладном вестибюле. По просьбе портье он великодушно проставил на карточке гостя свой автограф и уплатил вперед за одноместный номер с ванной из расчета шестнадцать долларов в сутки, а несколько минут спустя уже принимал душ в вышеупомянутом отсеке номера 411. Ну и смех, подумал он, потянувшись за простыней. Ибо он был достаточно матерым и многомудрым, чтобы выполнять такую дурацкую бойскаутскую миссию.

— Может, я с ума сошел, — сказал он вслух, завернувшись в простыню.

Невероятная миссия, замысленная маниакально одержимым профессором.

— С ума сошел, с ума сошел, — напевал он.

Эти слова вернули ему доброе расположение духа, и напомнили, что предстоит сделать. Прежде всего надеть банный халат, взять стул и подпереть спинкой ручку входной двери. Потом он проверил оба зеркала, чтобы удостовериться, что ни то ни другое не таит под собой глазок или скрытую телевизионную камеру внешнего наблюдения. Убедившись, что они его не видят, он начал обыскивать комнату, чтобы проверить, не могут ли они его слышать. Ведь, по данным Уиллистона, это был их отель, и они, вероятно, не собирались оставлять без присмотра незнакомцев с Севера. Вашингтон был на Севере. Директор ФБР Дж. Эдгар Гувер, коварные агенты министерства финансов и следователи по особым делам сенатского комитета по борьбе с организованной преступностью тоже были на Севере. Крикливые газетенки и съемочные группы телекомпаний были на Севере, как и безжалостные «семьи» нью-йоркской и чикагской мафии.

Север был ловким, крутым и опасным.

Пикелис, сам ловкий, крутой и опасный, знал это лучше, чем кто-либо.

Ему надо быть всегда начеку, готовым к любой неожиданности.

Человек из Лас-Вегаса продолжал осматривать комнату: стены, электрические розетки, мебель. По его расчетам, можно было поставить три против одного, что эта комната так или иначе стоит на «прослушке». Лампы, сиденья стульев, телевизор и кондиционер, спинка кровати — везде пусто. Разведчик остановился в раздумье, вспомнил, что Уиллистон отзывался о Пикелисе как о «незамысловатом и логически мыслящем человеке, предпочитающем простые решения» — и тут его осенила догадка. Он щелкнул пальцами. Да, скорее всего там! Человек, который никогда не ошибался, достал швейцарский армейский нож, открыл отвертку, вывинтил нижнюю панель телефонного аппарата и улыбнулся.

Вот оно.

Опять он не ошибся.

В наши дни это уже весьма старомодно, если не сказать глупо, — прятать подслушивающее устройство в телефон. Вот почему только редкие ценители или упрямые приверженцы классических методов работы стали вообще заглядывать внутрь телефонного аппарата. Этот крошечный «жучок», по-видимому, был подключен к расположенному где-то рядом магнитофону, а возможно, и к центральному пульту прослушивания всего здания. Так же осторожно и по возможности бесшумно Гилман поставил панель на место и запел.

— «Никогда не скажу „никогда“ опять…» — напевал он, сняв голубой шелковый костюм с вешалки в шкафу. Мурлыкая себе под нос, он оделся. Продолжая насвистывать тот же мотивчик, он вытащил тупорылый пистолет 0,38 калибра из футляра с рацией и опустил его в плоскую кобуру под мышкой. Остановившись перед зеркалом, он в последний раз поправил узел галстука.

— Вполне! — оценил он себя беспристрастно.

Затем он спустился в вестибюль, нашел коктейль-холл — длинный тускло освещенный зал с дюжиной столиков и стойкой бара, обтянутой черным пластиком «под кожу». Стена за стойкой представляла собой огромное зеркало, и, взгромоздившись на вертящийся табурет у стойки, Гилман заметил в этом зеркале отражение двух великолепных пар ног и привлекательных фигур, которые принадлежали девицам за столиком в углу. Ухоженные лица, сияющие глаза, ослепительные улыбки — казалось, у них на лбу, и на щеках, и на подбородке, и где только можно были оттиснуты свежие штампы: «девочки по вызову». Гилман мгновенно распознавал такого рода девиц: этому он научился в Лас-Вегасе, где полным-полно симпатичных профессионалок с шикарными ногами и неувядающими улыбками. Стоит ли удивляться, что в Парадайз-сити есть свои «Сэнди», «Терри» и «Бобби», подумал разведчик беззлобно.

— Сэр? — обратился к нему одетый в белую куртку худощавый бармен.

— Водка-гибсон со льдом, друг мой.

Худощавый бармен с хитроватым лицом вежливо кивнул. Он смешал коктейль, наполнил стакан до краев и поставил его перед гостем на сверкающий черный пластик.

— Их зовут Джерри и Бобби, — сообщил он, — и они легко сходятся с людьми. Вы же понимаете, что я не их антрепренер, — добавил он после паузы, — но я подумал, раз вы их заметили…

— Эге, да вы глазастый парень! — похвалил разведчик между глотками. — И классный бармен.

Гилман отпил еще глоток и вздохнул.

— Джерри и Бобби, значит. Возможно, с ними интересно будет поболтать.

— На любую тему. Обе регулярно читают «Лайф» и «Ридерс дайджест». Не пропускают ни одного номера.

— Тогда, бьюсь об заклад, они все знают и про поп-арт, и про современные проблемы семьи и брака, — заметил разведчик.

— В этом им равных нет, а послушали бы вы их лекцию на тему «Как Спиро Агню обрел Господа».

Гилман допил и, поразмышляв в течение семидесяти секунд, пришел к двум решениям.

— Повторите, — попросил он, отталкивая пустой стакан.

Человек в белой куртке — на приколотом к левому лацкану значке было написано: «Гарри» — немедленно смешал еще одну порцию коктейля водка-гибсон. Через мгновение он подал полный стакан, а себе налил в бокал чинзано.

— Ведь любимый напиток местных жителей — бурбон, не так ли, Гарри? — спросил разведчик.

— Я паршивая овца в стаде.

— И не местный?

Бармен покачал головой.

— Отнюдь — это мой родной город, я коренной житель Парадайз-сити, — уточнил он. — Несколько лет я прожил в Майами, но тамошний рецепт приготовления мясных котлет показался мне слишком сложным — так что я с радостью вернулся в тихий мирный Парадайз-сити.

Гилман полез во внутренний карман пиджака, надеясь найти там одну, а то и пару отличных сигар Карстерса. Увы.

— Приятный город, а? — рассеянно обронил он.

Бармен пожал плечами.

— Обитель весельчаков и мошенников. Это же Парадайз-сити, дядя, — жемчужина у моря с девочками, рулеткой, шальными бабками и старым южным шармом. Нас уже пропесочили даже в комиксах, — подчеркнул он. — Ставлю восемьдесят пять центов, что вам это и так известно.

— Я как-то слышал передачу по радио, — соблаговолил признаться Гилман.

В этот момент тучная женщина в красном платье села — или почти упала — на табурет у другого конца стойки и многозначительно помахала в воздухе указательным пальцем. Она, как это было вполне очевидно, уже потребила изрядное количество алкоголя в другом месте; было также совершенно ясно, что если ей поднесут еще и здесь, то через час она огласит коктейль-холл капризными требованиями вперемешку с истерическими пьяными рыданиями. Человек из Лас-Вегаса удивился, когда словоохотливый бармен услужливо налил ей полстакана виски «Сазерн камфорт».

— Она что-то не очень похожа на Джэнис Джоплин, — задумчиво произнес Гилман, когда бармен вернулся.

— Нет. Это жена нашего сурового, но справедливого капитана полиции, и он бы счел себя оскорбленным, если бы я не обслужил его возлюбленную супругу.

— А разве это не противозаконно — обслуживать посетителя в такой степени поддатости?

Гарри Бесфамильный хмыкнул.

— Мне бы самому хорошенько наподдали — а может, и дух вышибли, если бы я рассердил капитана Бена Мартона. Я и так плаваю как топор — в особенности когда с перебитыми-то руками, — так что я вступил в секту Любителей-не-гнать-волну и обрел там душевное успокоение. Усек?

— Усек, — ответил разведчик и пригубил гибсон.

Бармен допил свое чинзано.

— Я не хочу совать свой нос в чужие дела, сэр, — начал он, — но вы тут проездом или собираетесь остаться на ежегодный бал по случаю дня рождения Бенедикта Арнольда[11]?

Все складывалось как нельзя удачно.

Этот любопытный и языкастый бармен быстро распустит сплетню.

— Наверное, и останусь, если деньжата позволят. А почему бы и не остаться.

Бармен поразмышлял над этими словами секунд десять.

— Для переодетого копа вы слишком сечете фишку, а для приодетого бандюги слишком интеллигентный, — заявил он наконец. — Но и на разъездного торговца бюстгальтерами тоже не похожи.

— Крупье. Я крупье, — солгал разведчик.

— То есть… из Beracа?.

Гилман кивнул.

— А, ну тогда все ясно. Я же по разговору вижу, что вы не простой штатский. Ищете работу?

— Возможно.

Для него придумали очень удачную легенду. Опытного крупье, работавшего за знаменитыми столами в Лас-Вегасе, конечно же, с руками и ногами оторвут в Парадайз-сити. А Гилман и впрямь как-то целую неделю стоял за рулеткой — замещая штатного крупье, оказавшегося временно нетрудоспособным после неудачного приема «кислоты».

— Вегас? — размышлял бармен. — Ну, если ты знаешь свое дело и не жулик — а иначе ты труп, — то сходи сегодня же вечером в «Фан парлор» и поговори с Вилли Деннисоном. Он там менеджер, при президенте Батисте работал в гаванском казино.

— «Фан парлор»?

— Злачнейшее из наших злачных мест — на Оушен-роуд. На такси по счетчику бьет два доллара. Ставишь фишку — выигрываешь две. Делайте ваши ставки, господа!

— Мне можно на тебя сослаться? — поинтересовался Сэмюэль Стенли Гордон Гилман.

— Да, меня там знают. Конечно, скажи Вилли Деннисону, что Гарри Бут посоветовал тебе поговорить с ним. Красавчик Гарри, Богатенький Барменчик.

И он отправился обслужить двух здоровяков среднего возраста в дорогих блейзерах с серебряными пуговицами, подсевших к «девочкам по вызову». Джерри и Бобби — разведчик так и не узнал, кто из этих куртизанок кто — широко им улыбались, болтали без умолку и выставляли вперед объемистые бюсты, зная, что они нравятся клиентам. Проститутки, похоже, ужасно оживились, радуясь, что наконец-то томительно-долгое ожидание кончилось: перед ними открылась радужная перспектива получить по пятьдесят долларов на нос.

Гилман допил свой коктейль, положил четыре однодолларовых купюры на пластиковый прилавок и направился к лифтам. Пора. Теперь пора. Он предоставил им двадцать минут, которые им и требовались, если они и впрямь стояли на стреме. Войдя в номер, он исследовал содержимое каждого ящика в комоде и увидел, что его ожидания оправдались. Один галстук был примят чуточку больше, чем раньше, а оба письма были на четверть дюйма сдвинуты с места. Как он и рассчитывал, в его номере устроили обыск. Все шло по плану — пока. Теперь ему нужно спуститься в ресторан, заказать на ужин филе-миньон, а затем совершить путешествие в «Фан парлор».

В семь двадцать вечера шестого июля первый десантник заказал свой первый ужин на вражеской территории. В одиннадцать ноль четыре 8 июля в номере 311 «Парк-отеля» в Чарльстоне, штат Южная Каролина, раздался телефонный звонок, и высокий худой мужчина с усталыми глазами быстро снял трубку.

— Нет-нет, вы, должно быть, ошиблись номером, — сказал он спокойно. — Здесь нет никакой Сары Эллен Фостер.

Он положил трубку и повернулся к светловолосому мужчине, сидящему на кровати.

— Ну и? — спросил Карстерс.

— Все отлично, — подтвердил профессор Эндрю Уиллистон. — Сэм получил работу. Они звонили в Лас-Вегас — проверять, и его «крыша» оказалась крепка, как танковая броня.

— Очень остроумно, если не сказать пошло.

— А ты бы предпочел, чтобы его «крыша» была крепка, как каррарский мрамор?

Второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов милостиво кивнул, встал и начал складывать вещи. Они только и ждали этого кодированного телефонного сообщения. Час спустя оба выехали из «Парк-отеля». Теперь, когда первый лазутчик успешно проник в оккупированный нацистами город, настало время выдвигать на позицию второго.

Душным днем 10 июля, в шестом часу, запыленный автофургон «форд» выпуска 1964 года с прицепленным к нему побитым трейлером въехал в кемпинг «Кроуденз кэмикэл», расположенный на шоссе номер 121 в девяти милях i Парадайз-сити. Смуглый парень, который отзывался на ими Фила Антонелли — он работал под разными именами, — вылез из кабины на солнцепек. Его лицо лоснилось и было покрыто слоем пыли, а на голубой джинсовой рубашке виднелись темные пятна пота. Он облизнул пересохшие губы, и сразу стало ясно, что он долгонько гнал свою колымагу по девяностоградусной жаре[12].

— Мне нужны стоянка, душ и бутылка холодного пива, — сообщил он мистеру Кроудену.

Фред Кроуден был бойкий противный старикан шестидесяти четырех лет, седоволосый и голубоглазый, втайне радовавшийся тому, что его скрипучеголосая жена три года назад покинула сей мир. «Покинула сей мир» было одним из его многочисленных лицемерно-набожных эвфемизмов — обычно он произносил эти слова с устрашающе потусторонним выражением печали, которому могла бы позавидовать сама Ким Новак. Он был столь же бездарным актером, сколь и большим ублюдком. Грубый, самодовольный, бесчестный, эгоистичный, он мог бы с успехом служить прототипом стопроцентного американца для политического фельетона в газете «Правда».

— Стоянка для трейлера, душ, пиво — все это есть в наличии, незнакомец, — ответил Кроуден тоном, который выдавал его семнадцатилетнее увлечение телевизионными вестернами.

Войдя в щитовой домик, служивший ему конторой, владелец кемпинга обменял две бутылки замороженного пива «Миллер» на два четвертака Антонелли, пока тот сидел и заполнял регистрационную карточку постояльца. В кемпинге сейчас стояли лишь два «дома на колесах», так что мистер Кроуден порадовался этому смуглому клиенту, олицетворявшему дополнительные шесть долларов в сутки. Это уж точно: «форд» с флоридскими номерами обещал прибыль в размере стоимости четырнадцати-пятнадцати бутылок пива в день. Кроуден всегда делал в уме вычисления, исходя из оптовых цен. Он не сомневался, что представляет собой хитрого, проницательного и удачливого бизнесмена, который мог бы стать финансовым титаном, догадайся он в 1926 году купить акции «Кока-колы», как предлагал ему тогда тесть. Впрочем, эта единственная досадная промашка отнюдь не снижала высокой самооценки Кроудена.

Он бросил взгляд на регистрационную карточку.

— Антонелли — да это же итальянское имя! — каркнул Кроуден коварно-торжествующе.

— Итало-американское, — поправил его пропотевший путешественник.

— Не из «черноруких»[13], надеюсь? — осторожно провентилировал ситуацию старик.

Новый постоялец помотал головой и выставил вперед обе ладони.

— Мою руки дважды в день! — успокоил он хозяина. — Да я рыбак из Тарпон-спрингс, еду на север провести лето.

— Уж я-то все про них знаю, про этих «черноруких», — самодовольно продолжал Кроуден. — Это вроде тех мерзких ребят, что пытались замочить Эллиота Несса в «Неприкасаемых». Я смотрел все серии каждую неделю, а потом и повтор. «Чернорукие», «Мафия» — все это одна банда чесночников поганых.

Мистер Кроуден начал действовать на нервы человеку, зарегистрировавшемуся в кемпинге под именем Фила Антонелли.

— А ты знаешь Лаки Лучано или Аль Капоне и прочих мафиози? — допытывался седоволосый вдовец.

— Нет. Но у меня есть троюродный брат, который знаком с личным дантистом Фрэнка Синатры. Это устроит?

Злобный владелец кемпинга внимательно смотрел на него в течение нескольких секунд, потом хмыкнул и указал на автостоянку в открытом поле. Он наблюдал, как смуглый атлет — по его внушительной мускулатуре можно было определить, что он и вправду рыбак из Тарпон-спрингс — влез в кабину своего потрепанного «форда». Да нет, конечно, богатые гангстеры-мафиози не будут разъезжать в таких колымагах и, конечно же, они не живут в побитых пропыленных трейлерах. У них огромные кремовые «кадиллаки», и останавливаются они в роскошных апартаментах дорогих отелей, где в компании голых девок попивают шампанское. Кроуден частенько думал о пышнотелых смеющихся девицах, которых и у него могло быть хоть пруд пруди, купи он тогда эти чертовы «кока-кольные» акции. Отвлекшись от своих грез о восхитительных сиськах и попках, старик пришел к выводу, что Антонелли вполне обычный и вполне безвредный парень.

И в одиннадцатый раз на этой неделе старый Фред О. Кроуден допустил ошибку. Ну, начать с того, что он и впрямь был не шибкого ума, да к тому же с обеда уже успел засосать семь бутылок пива; все же, находясь в своей лучшей форме, он не смог бы так непростительно ошибиться и в новом постояльце, и в его трейлере. Едва ли можно считать самым обычным человеком, который взрывал мосты и с автоматом в руках расчищал себе дорогу в полицейский участок, который убил немалое количество вооруженных до зубов солдат — иных из них голыми руками. Что же касается трейлера, то груз, спрятанный в потайном отсеке: радиопередатчик, приборы ночного видения с инфракрасным излучателем, снайперские винтовки, револьверы, автоматы, подслушивающие устройства и электронные «глушилки», инструменты для взламывания сейфов, боеприпасы и взрывчатка, — был отнюдь не обычным и далеко не безвредным.

Любой агент ФБР или ЦРУ мог бы убедить в этом мистера Кроудена, но, к несчастью, ни одного из них поблизости не оказалось, и весь этот внушительный арсенал был тщательно и умело спрятан. Старик смотрел, как Ф. Антонелли подъехал к стоянке, вылез из кабины, подсоединил резиновый шланг с краном к водопроводной трубе. Тони Фил Арболино Антонелли был рад оказаться в своем трейлере, ибо его глаза сильно болели после, семичасовой езды под палящими лучами солнца. Он также был доволен, что добрался до округа Джефферсон и нашел себе место базирования. Он уловил в дыхании Кроудена пивные пары и обрел утешение в мысли, что владелец кемпинга будет большую часть суток находиться в состоянии алкогольного опьянения.

Итак, второй десантник столь же успешно проник на «запретную территорию».

Остальные двое тоже были на пути к цели.

— Прошел уже месяц — больше месяца, Бен, — подчеркнул Пикелис, отпивая из высокого стакана томатный сок.

— Да уж почти шесть недель, ей-богу, — добавил он, глядя на свой город, распростершийся у его ног восемью этажами ниже.

— О чем я тебе и говорил, Джонни, — подтвердил толстощекий капитан полиции. — Если собранные Барринджером улики попали кому-то в руки, уж будь уверен, мы бы об этом давно узнали. Уж уверяю тебя, кто-нибудь давно пришел бы к тебе и стал клянчить выкуп.

— Кто-то вроде тебя, а, Бен?

Глаза Мартона сузились больше обычного.

— Совсем не смешно, — пробормотал он.

— Я и не шучу, — ответил Пикелис. Он улыбнулся чуть погодя, допив сок. — Просто чудо, Бен — натуральный сок из помидоров, выращенных в нашем округе! — напомнил он полицейскому не без ехидства.

— Угу.

— Тебе бы следовало почаще пить томатный сок, чтобы демонстрировать свое чувство патриотизма, — дразнил его властелин округа Джефферсон.

— Я всегда встаю, когда играют марш «Дикси» и «Звездно-полосатое знамя», и никогда не забываю поздравить тебя с днем рождения. По-моему, этого вполне достаточно, Джон.

Мартон замолчал и стал наблюдать, как Пикелис начинает атаку на омлет с сыром.

— Как я и говорил, — продолжал он, — мы ни черта не обнаружили, и, похоже, никто ничего не обнаружил. Если только тут не действовал какой-нибудь хитроумный агент Федерального бюро или следователь сенатской комиссии…

— Ну вот, отличная пища для размышления в погожее солнечное субботнее утро, — взорвался Пикелис. — Сегодня одиннадцатое июля, я мирно поглощаю свой завтрак, а мой добрый друг Бен пытается испортить мне выходные разговорами о хитроумных ребятах из Вашингтона. Слушай, капитан, у меня ведь и в Вашингтоне есть друзья.

Мартон молча кивнул, понимая, что лучше ему держать язык за зубами. Если, конечно, он не хочет спровоцировать новую вспышку гнева.

— У меня там есть ручной конгрессмен и еще кое-кто — кто, знаешь ли, держит ушки на макушке и сразу почует что-нибудь неладное.

Капитан снова кивнул.

— Я, знаешь ли, не полный идиот, — кипятился Пикелис.

Мартон кивнул в третий раз.

— Я трачу кучу денег в Вашингтоне — денег, благодаря которым мы все еще остаемся в деле, Бен, и неужели ты думаешь, я бы не узнал, что эти сучьи ублюдки опять катят на нас баллон?

Красный от ярости, он оттолкнул тарелку с омлетом.

— Джон, я ведь этого и не говорил, — тихо ответил Мартон, — я просто пытаюсь тебя убедить, что никто не завладел этими уликами, что либо они сгорели в машине, либо их вообще не существует. Я говорю, что нам нечего бояться, что мы только понапрасну себя накручиваем.

Пикелис допил кофе, закурил сигару и взглянул через перила террасы на море. Взгляд его больших черных глаз скользил по загородному клубу «Парадайз», по площадке для гольфа, вдоль пальм на побережье. Зрелище было умиротворяющим, и раздражение постепенно проходило по мере того, как пейзаж усмирял бурю в его душе.

— Может, ты и прав, Бен, — согласился он, и его губы разъехались в слабой улыбке, продемонстрировавшей плоды зубоврачебных стараний стоимостью не меньше нескольких тысяч долларов. — Может, я просто понапрасну заставляю тебя терять время. Может, лучше тебе заняться выполнением своих прямых обязанностей по охране спокойствия наших граждан. Закон и порядок — вот наш лозунг. Нашим женщинам никто не угрожает, наши улицы безопасны, не так ли?

— Более безопасны, чем в любом другом американском городе. Конечно, и у нас случаются время от времени неприятности. Вот прошлой ночью, например, на Лараби-авеню прирезали цветную девчонку, и я собираюсь разобраться с этим. Да, сэр, уж я постараюсь разобраться! — пообещал Мартон.

— Насмерть?

— Да, исполосовали так, что живого места не осталось.

Пикелис, прежде чем заговорить, выпустил колечко дыма.

— Я хочу, чтобы ты раскрыл это чудовищное преступление, Бен. Ты знаешь, я не намерен сюсюкать с цветными, но все же я хочу доказать нашим темнокожим соседям, что мы блюдем и их безопасность. Мы же не хотим, чтобы эти вонючие агитаторы опять понабежали к нам в город и начали будоражить наших мирных чернокожих граждан, не так ли, Бен?

— Верно, хотя я не боюсь этих чертовых агитаторов. Помню, мы здорово им впарили тогда в шестьдесят втором, а потом и в шестьдесят шестом. Мы у этих крикунов отбили охоту наведываться к нам, — уверенно сказал капитан.

Он был прав. Здесь еще не забыли те зверские побоища.

— И все же, Бен, — рассудительно заметил Пикелис, — было бы неплохо, если бы полиция Парадайз-сити выказала определенную заинтересованность в обеспечении безопасности цветных жителей. Это же все равно что годовая премия за страховой полис. Ведь если нам слегка задобрить черных, то и агитаторам тут ловить будет нечего — если эти вонючие идиоты все-таки у нас появятся.

Мартон вздохнул и встал со стула.

— Я немедленно займусь этим делом, Бен, — поклялся он.

— Хорошо. Да, и не забудь о сегодняшнем банкете в девять. Быть в черном галстуке, — напомнил главный гангстер.

— Да, уж ради Кэти я надену черный галстук, — доложил толстый полицейский.

Быстрая смена кадра: общим планом дать автовокзал на углу Двенадцатой и Конант-стрит, потом быстренько средним планом рейсовый автобус, прибывающий в десять пятьдесят шесть из Джексонвилля.

Вот так поступил бы всякий опытный и обладающий небогатым воображением голливудский режиссер, если бы он снимал этот эпизод. Ингмар Бергман или Антониони сняли бы все это иначе, но они-то иностранцы, и их картины в любом случае трудны для восприятия. Камера направлена на дверь, из которой выходят пассажиры. Сначала розовощекий матрос, приехавший в увольнительную, потом две девчонки, вернувшиеся домой от бабушек, худощавый короткостриженный мужчина с «дипломатом» и, наконец, пара чернокожих с девятилетним сынишкой. Камера отъезжает и дает общим планом пассажиров: они оглядываются по сторонам, вздыхают, разбирают чемоданы и разбредаются по разным сторонам.

Перебивка кадра — очень быстро! — на мужчину с «дипломатом», который, подхватив свой чемодан, голосует проезжающему такси. Уиллистон проходит здесь как Артур Уоррен, социолог, специалист по опросам общественного мнения, нанятый Южной корпорацией по изучению общественного мнения для подготовки подробного доклада об отношении жителей округа Джефферсон к телевидению и кинематографу. Южная корпорация по изучению общественного мнения существует на самом деле вот уже шесть лет, с тех пор как бывший социолог-инструктор Колумбийского университета создал эту фирму в Майами. Это известная и преуспевающая фирма, действующая в полном соответствии с законами и аккуратно уплачивающая налоги — словом, великолепная «крыша» для Артура Уоррена. Артур Уоррен — человек серьезный, трезвомыслящий и респектабельный. В кармане у него лежат квитанции компании «Херц: автомобили напрокат» и «Тексако», кредитная карточка «Дайнерс клаб», выданные во Флориде водительские права, карточка «Голубого креста» и чековая книжка, удостоверяющая его счет в Первом федеральном банке Майами. В его «дипломате» лежит четырехстраничный меморандум от президента ТОКОМ, где подробно излагаются цели и задачи командировки Артура Уоррена. Текст меморандума изобилует достаточным количеством социологических терминов, чтобы заставить любого читателя заскучать уже на второй странице — при всем при том текст производит весьма убедительное впечатление.

Отнюдь не в знак неуважения к Торговой палате Парадайз-сити жара была нестерпима, влажность невыносима, отчего неминуемо страдало первое впечатление новоприбывшего от города. Артур Уоррен с удовольствием принял предложение таксиста снять номер в отеле «Джефферсон» на Джефферсон-авеню. Отель располагался в центре города, номера были недорогие, с кондиционерами и невзрачными обоями — словом, здесь не зазорно было бы разместиться заезжему коммивояжеру или иногородней баскетбольной команде.

В киоске вестибюля лучшим образцом табачной промышленности были сигары «Беринг» по двадцати пяти центов за штуку, а на книжной витрине красовались дешевые издания научных опусов о нимфомании и непотребных оргиях подростков, о бандах мотоциклистов-садистов и о содомии в провинции, а также о коммунистическом проникновении в Организацию Объединенных Наций.

Что ж, типичный третьеразрядный отельчик, подумал Уиллистон, распаковывая чемодан в номере 407. Покончив с этим делом, он вознамерился прогуляться по центру города. В кинотеатре «Джефферсон» шел дурацкий итальянский вестерн и еще какой-то диснеевский фильм о мальчике и его дрессированном осьминоге, а «Сентрал», в двух кварталах от его отеля, предлагал зрителям картину о разочаровавшемся в жизни рок-певце плюс японский научно-фантастический фильм о гигантском таракане, сожравшем половину Осаки. Похоже, ту половину, что была сделана из папье-маше. Школьницы таращили глаза на новые купальники в витринах универмага «Херманз бразерс», мамаши в джинсах тащили упирающихся детишек в магазин игрушек «Вайнере тайни тотс», а перед входом в супермаркет «Эй-энд-Пи» на Карвер-стрит одетые в спортивные рубашки отцы семейства загружали коробки с продуктами в багажники своих «универсалов».

Эксперт по опросам общественного мнения миновал секретарш, увлеченно обсуждавших фасоны вечерних платьев перед витриной «Пэрис фэшонз», свернул у винного магазина «Ларриз ликорз» налево и огляделся в поисках какого-нибудь прохладного местечка, где бы можно было скрыться от зноя. Через секунду он юркнул в аптеку «Хаммерз драг-стор» — современное сооружение из алюминия и стекла, где посетителям предлагали электронные часы, сандвичи с жареным мясом, алюминиевые пляжные шезлонги, романы Агаты Кристи и Эллери Квина, четыре вида противозачаточных таблеток, витаминизированную зубную пасту, косметику фирмы «Ревлон», широкий ассортимент слабительных средств, разнообразнейшие шампуни против перхоти, одиннадцать сортов транквилизаторов и фирменный солод Хаммера повышенной вязкости девятнадцати вкусовых разновидностей. Мало того — солод еще был в замороженном виде!

Не зная, на чем остановить свой выбор — то ли на большом сандвиче с тунцом под томатным соусом, то ли на пузырьке снотворных пилюль «Соминекс», Уиллистон заметил лысого мужчину в очках в стандартном аптекарском халате: он давал какие-то указания мальчишке-клерку. Разведчик решил, что мужчина в очках — это и есть мистер Хаммер, и не ошибся. Уиллистон присел на табурет у прилавка, поежился в прохладной струе воздуха из кондиционера и решил, что уж лучше подвергнет риску свою систему пищеварения, нежели вернется в полуденную духоту улицы.

— Пожалуйста, сандвич с тунцом под томатным соусом, — попросил он блондинку-продавщицу, одетую в обтягивающее зеленое платье.

Она вдруг улыбнулась и потом вроде бы подмигнула, дав понять Уиллистону, что ее мимика не была лишь простым знаком традиционного южного гостеприимства.

Ухмыляющийся клерк, проходя у продавщицы за спиной, игриво похлопал ее по обильному заду, и когда Уиллистон понял истинную причину ее веселья, он и сам ей машинально улыбнулся в ответ. Потом он заказал холодный кофе, и девушка нараспев повторила его заказ невидимому повару за стеной.

Уиллистон перевел взгляд на мистера Дэвида Хаммера, который передавал какой-то конверт упитанному мужчине в полосатой куртке. Это был убийца Барринджера. Профессор психологии этого знать не мог, но во многих тюрьмах он видел достаточное количество осужденных, чтобы почти безошибочно распознать в этом мужчине с детским лицом и прищуренными глазками психопата с преступными наклонностями.

Лютер Хайетт и был преступником — психопатом, обожавшим всяческое насилие и кровопролитие и мороженое с кленовым сиропом, а в данный момент он взимал с мистера Хаммера еженедельный взнос в «Службу безопасности торговых работников Парадайз-сити». Этого Уиллистон тоже знать не мог, как не знал он, что каждый торговец в городе вступал в эту организацию, чтобы обезопасить себя от разбитых витрин и сломанных рук. Безмолвная отдача денег аптекарем свидетельствовала не о недостатке мужества, но скорее о его убежденности в том, что местные хирурги-ортопеды оставляют желать лучшего. В докладах студентов-аналитиков не упоминалось о таких малоизвестных деталях муниципальной жизни, так что Уиллистон просто отметил про себя, что мистер Хаммер отдал кому-то — возможно, психопату с преступными наклонностями — белый конверт. Через минуту прибыл сандвич с тунцом под томатным соусом, и все внимание Уиллистона некоторое время было приковано к этому сооружению исполинских размеров под толстым-толстым слоем майонеза, представлявшего грозную опасность для пищеварительного тракта.

Отправив в пищевод первый кусок, он едва смог отрешиться от вопроса, отчего этот бутерброд с тунцом осквернен таким обилием соленых огурцов и кетчупа с перцем. Возможно, сделал он вывод, это некий местный рецепт — и заставил себя поедать сандвич, ибо даже если его вывод оказался неверен, только очень безмозглый разведчик стал бы в первый же день появления в Парадайз-сити привлекать к себе внимание жалобами на местную кулинарию. Уиллистон терпеливо покончил с сандвичем, выпил ледяной кофе и оставил щедрые чаевые продавщице. Мистер Хаммер стоял у кассового аппарата у входной двери, и Уиллистон пошел к нему платить по счету, раздумывая, скажет ли ему что-нибудь аптекарь.

И с добродушным укором Хаммер произнес традиционное южное прощание:

— Заходите к нам, не стесняйтесь.

Уиллистон вежливо кивнул, и его взгляд скользнул по фирменной наклейке «Службы безопасности торговых работников» на кассовом аппарате. Он вышел на душную улицу вовремя — в тот момент, когда наемный убийца забирал белый конверт у владельца магазина по соседству. Когда жирнорожий психопат запустил руку в окно серого «понтиака» и выудил оттуда пачку «Кул», Уиллистон автоматически отметил аббревиатуру «СБТР» на дверце «понтика» и догадался, что это означает: «Служба безопасности торговых работников». Вот как все просто, оказывается.

Разведчик зашагал к западу по Черри-стрит и дошел до публичной библиотеки, ничуть не подозревая, что за ним следят. Окинув взглядом бронзовую статую кавалериста армии конфедератов в скверике перед библиотекой, Уиллистон вошел в трехэтажное кирпичное здание. Как указывалось в одном из отчетов его студентов, в фондах библиотеки хранилось 29 тысяч томов, разнообразные периодические издания, подшивка местной газеты, а директор библиотеки приходилась сестрой мэру Эшли. В отличие от своего брата она не была ни алкоголичкой, ни коррупционершей и не водила дружбы с убийцами. Но ведь за всеми — за возможным исключением Дорис Дэй и Джона Леннона — водится какой-нибудь недостаток, а таковыми у мисс Джеральдин Эшли были: первое — девственность, то есть нетронутая девственная плева, в возрасте пятидесяти одного года, и второе — не покидавшее ее чувство, что целая свора накурившихся «травы» боевиков партии «Черные пантеры» — диких, немытых и вооруженных автоматами АК-47, доставленными из коммунистического Китая, возможно, уже направляется сюда из Гарлема, чтобы снасильничать всех добропорядочных девственниц Парадайз-сити.

Будучи довольно чопорной дамой, мисс Эшли делилась этими опасениями с весьма ограниченным кругом лиц, и, разумеется, она ничего не сказала Эндрю Уиллистону, когда он попросил завести на него читательский абонемент. Вдобавок к своей девственности и чопорности она была еще и страшно любопытна, но всегда проявляла свое любопытство в весьма неназойливой форме.

— Я вижу, вы собираетесь пожить у нас в округе, мистер Уоррен, — заметила она, кивнув на заполненную им читательскую анкету. — Это отель для людей, занимающихся бизнесом, не так ли?

— Ну, я не вполне бизнесмен — больше ученый-обществовед, работающий по заказу промышленных фирм, — ответил он.

Затем он рассказал ей об исследовании предпочтений городских жителей в области кино и телевидения, которое им по заданию Южной корпорации по изучению общественного мнения должен осуществить в Парадайз-сити, а потом, чуть позже, в четырех других городах — двух больших и двух поменьше. Он пересыпал свою речь терминами вроде «коэффициент населения», «интегрированная случайная выборка», «аудиовизуальный синтез» и «развитие рынка досуга в обществе всеобщей автоматизации», словно не сомневался, что мисс Эшли понимала их значение.

— Нашим клиентом является крупный конгломерат с капиталовложениями свыше девяноста миллионов долларов в индустрии досуга и развлечений, — доверительно сообщил он ей, — и мои исследования ставят своей целью проверить прогноз Маклюэна[14] относительно возможностей развития электронных средств массовой коммуникации в Америке до 1979 года, когда валовой национальный продукт увеличится по крайней мере на тридцать процентов и сравнении с нынешним уровнем.

Библиотекарша заинтересованно кивала.

— Ну вот, я же знал, что вы сможете оценить всю важность этих исследований, — продолжал Уиллистон.

— И вы выбрали Парадайз-сити потому, что…

— Потому что научное обследование результатов последней всеобщей переписи населения убеждает нас, что этот город является идеальным — то есть поразительно типичным — примером американского города с численностью населения от ста до полутораста тысяч человек, — искренне лгал разведчик. — Мы уверены, что в этом замечательном городе мы сможем добыть интереснейшие результаты, мэм, — добавил он со свойственным ему мальчишеским задором.

Мисс Эшли просияла. На лице у нее показались восхитительные веснушки, и Уиллистону даже почудилось, что еще мгновение и она замурлыкает.

— Это будет большая работа, — важно предсказал он, — и я собираюсь приступить к делу сразу же. Я хотел бы начать со знакомства с программами телевещания и репертуаром местных кинотеатров за последний год.

— Вы все это сможете найти в подшивке нашей газеты, — любезно посоветовала она, — у нас в библиотеке полный комплект.

Как и было задумано, Уиллистон скоро сидел в читальном зале, держа номера ежедневной газеты Парадайз-сити за предыдущие двенадцать месяцев. В газете публиковалось много рекламы, светской хроники, спортивных репортажей, фельетонов, статей, прославляющих местную коммерцию и промышленность, а также сообщения агентств о вспышках насилия и углубляющихся социальных проблемах в городах Севера. В местных кинотеатрах большею частью показывали барахло, но почти каждая премьера сопровождалась трескуче-благожелательной рецензией, сочиненной услужливым местным критиком. Еженедельные телевизионные программы указывали на то, что единственная станция — которой, как выяснили аналитики Уиллистона, безраздельно владела группа лиц, включая и Пикелиса, — добилась почти невозможного, ухитряясь показывать худшие передачи трех американских телесетей. Если не считать вечерних новостей Си-би-эс, взрослым жителям города по местному телевидению было практически нечего смотреть.

Но это, в общем, мало волновало Уиллистона, которого интересовала главным образом колонка Барринджера. Возможно, в его написанных за несколько недель до убийства статьях мог — должен — быть некий ключ, некий намек, указывавший на причину его гибели. Уиллистон внимательно прочитал все его колонки, опубликованные за месяц до убийства их автора, но не обнаружил в них ничего такого, что могло бы спровоцировать организацию Пикелиса на столь жестокую месть.

— Мне придется зайти к вам еще раз в понедельник и кое-что выписать, — сказал он мисс Эшли, перед тем как покинуть библиотеку в четыре двадцать.

— По понедельникам мы открываемся в полдень, — ответила она.

Жара еще не спала: когда он вновь оказался на Черри-стрит, было, пожалуй, не меньше девяноста градусов — и незамеченный наблюдатель, поджидавший Уиллистона неподалеку от библиотеки, вспотел и тихо проклинал все на свете. Но он обладал невозмутимостью и хладнокровием профессионала, которое и выказал, следуя по пятам за профессором-разведчиком до отеля «Джефферсон». Спустя пять минут после того, как Уиллистон вошел в свой номер, наблюдатель юркнул в телефон-автомат, расположенный в табачном магазине «Сентрал» напротив отеля. Через тридцать секунд в номере 407 зазвонил телефон.

— Вам звонят из Майами, — сообщила Уиллистону гостиничная телефонистка.

— О’кей. Артур Гордон у телефона. Кто это?

— Артур! Это Сэм Клиэруотер. Я пытаюсь тебе дозвониться целый день! — загудел знакомый голос Арболино. — Я просто хотел сообщить, что бланки анкет высланы тебе до востребования в отдел доставки почтамта Парадайз-сити.

— Отлично! Спасибо.

— Как там у вас погода? — спросил его человек из телефонной будки, находившейся, в двухстах ярдах от отеля.

— Как ты и предсказывал. Жарища, духота, но, думаю, не хуже, чем в Майами.

Арболино расхохотался, предложил выпить холодного лимонада и попросил самозваного эксперта по общественному мнению связываться с главным управлением Южной корпорации по изучению общественного мнения хотя бы раз в неделю.

Клиэруотер — это здорово, подумал Уиллистон, повесив трубку.

Значит, все чисто — и целый день.

Каскадер внимательно «пас» его целый день, чтобы удостовериться, что ни одна душа больше не следит за его перемещениями по Парадайз-сити. Арболино не заметил признаков внешнего наблюдения. Это была обычная тактика коммандос УСО, которая была ими позаимствована у бойцов французского Сопротивления, — старая, но проверенная тактика. У Арболино был исключительный талант незаметно преследовать любого, вспомнил худощавый вермонтец, развешивая сушить свою насквозь пропотевшую рубашку. Но все-таки его огорчило, что он сам не заметил своего преследователя. Это плохо, он утерял бдительность.

Гилман уж точно бы заметил за собой слежку.

Вечно всего опасающийся, всегда сосредоточенный Гилман уж наверняка бы заметил!

— Мне надо быть таким же осторожным и придирчивым, как Гилман, — буркнул себе под нос Уиллистон, включая телевизор.

Он, конечно же, не мог надеяться на то, что люди Пикелиса окажутся менее искусными филерами, чем Арболино.

Картинка и звук внезапно прорвались из пластикового ящика, и на целых девяносто минут профессор посвятил себя третьесортному вестерну 1949 года выпуска, который показывал местный канал в рубрике «Ранний киносеанс». Уиллистон почувствовал себя чуть лучше, когда осознал, что в Парадайз-сити есть несколько вещей, на которые ему можно положиться.

Он мог положиться на неизменно ужасный репертуар местного телевидения.

Немного, конечно, но для начала неплохо, на таком фундаменте можно начинать строить.

Он был похож на Гиндлера.

У портье «Парадайз-хауса» было такое же ласковое лицо и пронзительные глаза, как и у оберштурмбаннфюрера Эгона Гиндлера из «Зихерхайтсполицай» Третьего рейха, подумал Карстерс, подойдя к его стойке. Звание «оберштурмбаннфюрер» в СС соответствовало подполковнику, «зихерхайтсполицай» — или сокращенно ЗИПО — была тайной полицией безопасности Гиммлера, а Эгон Гиндлер был первым ублюдком в этой банде ублюдков. Конечно, он давно перестал им быть. Уиллистон перерезал его почти надвое автоматной очередью, устроив на него засаду сразу же после выброса их десанта.

— Ваше имя случайно не Гиндлер? — любезно поинтересовался миллионер.

— Нет, сэр. Хокинс. Чем могу вам помочь, сэр?

Сходство было поразительным.

У него даже такие же тонкие губы и лицо маслянисто лоснится, как у покойного оберштурмбаннфюрера.

— Да, мистер Хокинс, вы, безусловно, можете мне помочь. Мое имя П. Т. Карстерс, — ответил второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов, — и я со свойственной мне беспечностью оставил свой маленький бордовый «бентли» у входа в отель. В багажнике три чемодана.

Он замолчал и улыбнулся своей знаменитой улыбкой.

— Слушаю, мистер Карстерс?

— В моей левой руке связка ключей от машины, мистер Хокинс. Пожалуйста, смотрите внимательно, ибо я вовсе не собираюсь повторять этот трюк до следующего моего участия в шоу Эда Салливана.

— Да, мистер Карстерс.

Этот куда менее башковитый, чем Гиндлер.

— Теперь я кладу эту связку ключей перед вами, достаю свою замечательную шариковую ручку «Кросс» и собираюсь оставить автограф на регистрационной карточке нашего отеля. А знаете почему, мистер Хокинс?

— Потому что вы хотите снять у нас номер? — предположил тугодум-портье.

Карстерс кивнул одобрительно.

— А вы хитрец! — заявил миллионер, расписываясь в бланке. Потом он убрал свою ручку с серебряным колпачком, раскрыл бумажник и извлек оттуда десятидолларовую бумажку. — У меня нет сомнений, мистер Хокинс, что я могу доверить вам передать сию банкноту молодому прыткому человеку, который — отгонит мой, автомобиль на стоянку и принесет мне в номер мой багаж, — продолжал он, — но я также уверен, что и вы уделите себе малую толику из этой суммы в качестве вознаграждения за отличное обслуживание.

— Отличное обслуживание, мистер Карстерс, — предмет нашей гордости. Я полагаю, что вы предпочтете занять апартаменты «люкс», сэр? Апартаменты «Брекенридж» — спальня, гостиная и ванная — стоит сорок два доллара за…

— Не будем говорить о презренном металле, — оборвал его миллионер сухо. — Это так пошло. Выполняйте свой служебный долг, мистер Хокинс, а я и так уверен, что предложенный вами номер — просто фантастика! Мне страшно понравятся эти апартаменты. Я знаю это!

Портье позвонил в колокольчик и послал негра в ливрее к машине. Потом он обернулся к Карстерсу и внимательно посмотрел на него.

— А вы тот человек из Нью-Йорка, чей портрет был как-то помещен на обложке журнала «Тайм», — осуждающе произнес он.

Коллекционер оружия вздохнул.

— Вы меня узнали. Все верно. Обо мне даже писал в своей колонке Леонард Лайонс, хотя он допустил ошибку в написании моей фамилии, — признался Карстерс. — «Любезнейший сексуальный маньяк, обожающий реактивные самолеты! Парень с двенадцатью банковскими счетами прибыл из космоса! Прячьте своих жен и детей!»

Не вполне отдавая себе отчет, очарован он или оскорблен, портье выдавил слабую улыбочку. Видали мы в «Парадайз-хаусе» этих умников из Нью-Йорка — хотя и не таких богатеньких, как этот!

— А я-то думал, у вас голубой «мазерати», — удивился Марвин Хокинс, вспомнив ту статью в «Таймс».

— Увы, нам пришлось расстаться, я обменял его на пару редчайших пистолетов семнадцатого века и оцинкованные латы, — бросил Карстерс через плечо, направляясь к бару.

В его репликах и поведении не было никакой импровизации. Они все отрепетировали еще в «Преисподней». Поскольку было очень маловероятно, что известный миллионер-плейбой останется неузнанным, Уиллистон убедил товарищей, что всеамериканская известность Карстерса может стать для них не помехой, а козырем. В конце концов П. Т. Карстерс был: а) видной общественной фигурой, б) богатым, в) красивым и неженатым, г) знаменитым обладателем потрясающей коллекции старинного оружия. Любое из этих качеств могло пробудить интерес Пикелиса, который: а) имел весьма шаткую общественную репутацию известного рэкетира, б) был богат и жаден, в) являлся отцом незамужней дочери, которую обожал, а также г) был заядлым коллекционером оружия — уж он вне всякого сомнения наслышан о собранном Карстерсом потрясающем арсенале старинных ружей и пистолетов.

Было бы совсем не в характере «блистательного» миллионера искать встречи с главарем гангстеров, так что Карстерсу предстояло вынудить самого Малыша Джонни Пикелиса выйти с ним на контакт. Вот почему второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов и упомянул в беседе с портье о двух пистолетах семнадцатого века — в надежде, что об этом будет рано или поздно доложено коллеге-коллекционеру, правившему в Парадайз-сити. Лелея эту надежду, он сидел в баре, пил перно с водой и вспоминал шведскую балерину.

— У нас не так уж часто заказывают перно, мистер Карстерс, — заметил бармен, ставя перед ним вазочку с солеными орешками.

— О Боже, неужели я опять нарушил священные обычаи вашего города? — воскликнул с деланным ужасом вальяжный охотник. — Неужели я вновь оскорбил в лучших чувствах добропорядочных, милых, простых обитателей сего города своими мерзкими привычками и развращенным вкусом? Если так, то я приношу свои искренние извинения.

Во взгляде Гарри Бута на мгновение вспыхнула веселая искорка.

— Если бы я не понимал, мистер Карстерс, что вы надо мной подтруниваете, — ответил он небрежно, — я бы сказал, что вы надо мной подтруниваете.

Миллионер-блондин пожал плечами.

— Ну вот, еще один непростительный gaffe[15], — плаксиво произнес он, глотая желтоватую жидкость. — Знаете, по правде сказать, я пью эту гадость только потому, что мне нравится вкус лакрицы с тех самых пор, как я был веснушчатым Геком Финном с Парк-авеню.

Пахнущий анисом алкоголь был крепким, освежающим и умиротворяющим настолько, что, казалось, сглаживал все острые углы жизни. Что бы там ни говорили об антиамериканских настроениях генерала де Голля и о дурном запахе у него изо рта, размышлял Карстерс, долг перед французским пародом за поставки в Америку перно никогда не будет оплачен сполна. Карстерс оглядел коктейль-холл, где полдюжины парочек шептались по углам, готовясь к традиционному субботнему конкурсу «кто кого обворожит», и печально понял, что эти простодушные любители виски даже и не пытаются воздать должное французам.

Гарри Бут удалился обслуживать только что появившегося в зале низкорослого коренастого мужчину с серыми глазами.

— Ну, на посошок, — сказал Гилман, не замечая своего товарища по оружию.

Бут мгновенно смешал ему коктейль водка-гибсон.

— Замечательно, — похвалил человек из Лас-Вегаса после первого глотка. Его взгляд заскользил по залу, и глаза сузились, когда он заметил миллионера.

— У нас знаменитый постоялец, — тихо произнес Бут.

— Где-то я видел эту рожу, Гарри… Это кто, Сонни Тафте[16]?

— Паркер Теренс Карстерс, богат, вальяжен — знаменитый владелец коллекции спортивных автомобилей, молоденьких девочек и старых пистолетов.

Гилман долго рассматривал своего приятеля, сидящего у дальнего конца стойки.

— Как думаешь, Гарри, он красит волосы?

Бармен хохотнул. Гилман расплатился и отправился в «Фан парлор», а Карстерс знаком приказал повторить ему перно.

— Этот парень спрашивал, не красите ли вы волосы, — доложил Бут с едва уловимой ноткой злорадства.

— Нет, не дожидаясь приема у дантиста, я иногда листаю «Вог», а это что-то да и значит, — автоматически отпарировал плейбой.

— А кто этот клоун? — добавил он, когда Гарри принес ему вторую порцию перно с водой.

— Крупье, работает в «Фан парлор» — это наш городской аттракцион, куда приходят мужчины, которые готовы поиграть с судьбой, и девочки, которые в себе не сомневаются. Это, конечно, не Антиб и даже не Вегас, но для Парадайз-сити крутое местечко.

Карстерс отпил свой напиток, поставил стакан и извлек темную сигару из нагрудного кармана пиджака. Потом достал золотые ноженки, подаренные ему какой-то дамой — не той ли страстной римской герцогиней? — аккуратно отрезал кончик сигары и закурил. Выпустив два клуба дыма, он извлек еще одну дорогую сигару.

— Это тебе от меня, Гарри, — сказал он ласково, — в знак нашей дружбы, а ты расскажи мне еще что-нибудь о вашем сказочном городе. Ведь не может же быть, что вся жизнь кипит только в… как его… «Фан парлор»? Это, пожалуй, подходящее место для свихнувшихся миллионеров, но остальные-то взрослые жители города где веселятся?

Бармен ткнул подаренной сигарой в потолок.

— Сегодня вечером всеобщее веселье состоится здесь, на самой верхотуре — в пентхаусе, — доверительно сообщил Бут. — Мистер Джон Пикелис устраивает гулянку с икрой и шампанским по случаю приезда его прекрасной и единственной дочери — соберутся все городские тузы. Никто в этом городе не смеет манкировать такими приемами, не имея заключения лечащего врача, — так говорят.

— Как-как? Что ты сказал, Гарри?

— О нем? Ничего. Я застрахован на очень небольшую сумму, как и все прочие в округе Джефферсон. Могу только сказать, что он щедро дает на чай и коллекционирует старые ружья вроде вас и еще он — любящий отец очень миленькой брюнетки, которая только что вернулась домой из Парижа. Ах да, я слышал, он еще и филантроп.

Карстерс кивнул, допивая второй стакан.

— Судя по твоему описанию, это недюжинный талант, — сказал миллионер, вставая. — Если бы только он был цветным, я бы смог сделать ему карьеру, блестящую карьеру! Может быть, организовал бы для него телевизионное шоу в лучшее время!

Бармен помотал головой.

— Пожалуйста, мистер Карстерс, не надо так шутить здесь, — посоветовал он. — Это же не Истхэмпотон и не Голливуд, а обычный провинциальный южный город, у жителей которого весьма ограниченное чувство юмора и еще меньший интерес к перемене устоявшихся межрасовых отношений. Вы можете рассказывать вслух любые похабные анекдоты, но никогда даже не намекайте на то, что есть хотя бы отдаленная вероятность превращения наших молочно-белых в черных. Пожалуйста, никогда!

— Еще одно страшное оскорбление местной общественности?

— Мистер Карстерс, во имя вашего здоровья и моих чаевых не надо!

Миллионер подмигнул, выпустил дымное кольцо, уплатил по счету и поинтересовался о качестве пищи и вина и гостиничном ресторане.

— Если вы желаете турнедо под беарнезом и шамбертин шестьдесят второго года, я не могу вам гарантировать ни того ни другого, — честно признался Гарри Бут, — но креветки здесь подают отменные, а шабли шестьдесят четвертого года — просто отпад. Так говорят, — осторожно поправился он.

— Но сам-то ты не рискуешь там питаться, а?

— Мистер Карстерс, требуется двое мужчин в белых халатах, чтобы заставить меня рискнуть.

Когда Карстерс в семь пятьдесят пять вечера сел за столик в зале ресторана, он обнаружил, что обслуживание на высоте, креветки большие, свежие и хорошо потушены в чесночном соусе, а шабли шестьдесят четвертого года более чем приемлемое. Конечно, тут было куда приятнее, чем скрываться в заснеженных лесах всю зиму вместе с «маки», то и дело меняя места стоянки, чтобы избежать встречи с карательными отрядами нацистов. За соседним столиком официант поджигал вишню в коньяке, поданную на десерт пожилой паре, и коллекционер оружия тотчас вспомнил — нет, увидел — атаку на немецкий конвой бензовозов близ Дижона. Он увидел эту сцену так отчетливо, что разглядел мотоциклистов и машины сопровождения впереди конвоя и даже эмблемы 14-й бронетанковой дивизии СС на дверцах грузовиков.

Первый бензовоз взлетел на воздух, когда Барринджер рванул ручку взрывателя мины.

Град зажигательных гранат.

Ураганный огонь из удачно размещенных и тщательно замаскированных пулеметов.

Взрывы, крики, вопли.

Горящие грузовики и люди.

Дым и смрад. Потом молниеносный отход в лес.

— Не желаете ли клубники, сэр? — вежливо спросил выросший за его спиной официант.

Карстерс немедленно отвел свой мысленный взор от лесного пейзажа, точно невидимый режиссер знаком приказал переместить камеру.

— Было бы неплохо, — ответил он.

Клубника оказалась великолепной, как и крепчайший кофе-эспрессо, но ни то ни другое не могло отвлечь его от стоящей перед ним головоломки: как же завязать контакт с Пикелисом. Гилман предупреждал, что торопиться не следует, и человек из Лас-Вегаса был прав. Утешившись этой мыслью, Паркер Теренс Карстерс закурил сигару и знаком приказал принести счет. Мгновением позже к нему приблизился лысеющий метрдотель с обычной метрдотелевской полиэтиленовой улыбкой.

— Полагаю, вам понравился наш ужин, мистер Карстерс?

— О да, настолько, что мне наверняка понравится и счет.

— Ваш счет оплачен… мистером Джоном Пикелисом, сэр, — объявил он.

Легкое остолбенение.

— А я-то думал, что старинное южное гостеприимство давно в прошлом, — воскликнул Карстерс. — Как мило с его стороны. Я бы хотел выразить ему признательность.

— Вам это не составит труда. Мистер Пикелис приглашает вас почтить своим вниманием скромный прием, который он устраивает здесь в пентхаусе — в нашем отеле — в любое время после девяти вечера.

— Так, сейчас уже десятый час, если мои маленькие золотые часики не врут, — заметил миллионер и встал.

— Конечно, черный галстук, — добавил метрдотель.

— Разумеется, я незамедлительно поднимусь к себе в номер и накину свой походный смокинг. Отличная кухня. И ваш бармен оказался прав насчет шабли шестьдесят четвертого года.

Метрдотель был явно озадачен.

— А что насчет шабли шестьдесят четвертого года, мистер Карстерс?

— Великолепно! Верно, сэр, если вы что-то понимаете в винах, то шабли шестьдесят четвертого года — просто отпад.

Глядя вслед удаляющемуся Карстерсу, метрдотель торжествовал, как и второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов. Удовольствие не покинуло Карстерса и мосле того, как он отворил дверь апартаментов «Брекен-Пидж» на седьмом этаже, ибо некие предупредительные ребята распаковали его чемоданы и даже отгладили его смокинг. Бреясь, он вынес решение, тщательно все рассчитав, как поступил бы на его месте Гилман.

Все должно быть чисто.

Никакого оружия.

Он не возьмет с собой оружия — сегодня не надо.

В девять пятьдесят вечера негр-дворецкий в ливрее, замерший у дверей в огромную гостиную пентхауса на восьмом этаже, громко возгласил:

— Мистер П. Т. Карстерс!

Гостиную переполнял гул десятков голосов в разных углах, но Пикелис услышал. Он прислушивался, ждал. Он прервал свою беседу с Беном Мартоном и мэром Эшли и поспешил поприветствовать знаменитого красавца.

— Я Джон Пикелис, мистер Карстерс, — представился седеющий главарь гангстеров.

— А! Тот самый, кто приобрел второй экземпляр кремневого «куксона».

Пикелис ухмыльнулся, довольный и несколько удивленный.

— Вы не в обиде, надеюсь?

На лице Карстерса расцвела знаменитая миллионодолларовая улыбка.

— Я, быть может, несколько испорчен, но я, безусловно, не злопамятен, — ответил он добродушно. — Нет, конечно, не в обиде. Я отдаю должное вашему вкусу, как и вашему южному гостеприимству. Благодарю вас за прекрасный ужин.

Пикелис с радостью сделал открытие, что П. Т. Карстерс не только не испорчен, но и не помпезен, и даже не утомлен жизнью.

— И благодарю вас за приглашение на банкет, мистер Пикелис, — добавил светловолосый лазутчик.

— Я не мог отказать себе в удовольствии доставить удовольствие коллеге-коллекционеру, — ответил рэкетир.

Потом он подвел его к Мартону и Эшли, которые во все глаза за ними наблюдали.

— Мистер Карстерс, хочу вам представить двух наших весьма высокопоставленных и весьма исполнительных служащих — нет, скорее всего самых высокопоставленных и самых исполнительных в Парадайз-сити. Это капитан Мартон, начальник полиции, и наш выдающийся мэр Роджер Стюарт Эшли.

Словно в каком-нибудь кинобоевике про ФБР, аккуратно отпечатанные досье Уиллистона на обоих коррумпированных чиновников появились в кадре и предстали крупным планом перед мысленным взором Карстерса. Кадр был смонтирован так, что оба досье оказались рядом, а затем растаяли, когда миллионер протянул руку Эшли.

— Большая для меня честь, мистер мэр, познакомиться с вами.

— Добро пожаловать в Парадайз-сити. Надеюсь, ваше пребывание у нас будет для вас приятным, — ответил Эшли.

Это был мужчина с приятной внешностью, аристократическими манерами и чуть затуманенными остекленевшими глазами, которые указывали на то, что их обладатель любит предаваться обильным возлияниям. Крошечные морщинки, несколько лопнувших на носу кровяных сосудов и слегка одутловатое лицо — все подтверждало верность оценок, содержащихся в досье Уиллистона.

— Если гостеприимство мистера Пикелиса есть типичное проявление благорасположения Парадайз-сити к своим гостям, то мое пребывание, конечно же, будет приятным, — уверил мэра Карстерс.

Ливрейные официанты осторожно рассекали толпу гостей, заполнивших просторный зал, и прежде чем ответить, мистер Эшли принял из рук официанта бокал шампанского.

— Не преуменьшая дружелюбия наших достойных граждан, боюсь, в поведении мистера Пикелиса ничего нет типичного. В своей щедрости, как и во всем прочем, наш радушный хозяин — личность совершенно исключительная. В том, что касается решительности, воображения, могущества — особенно могущества — мистер Пикелис человек уникальный, — говорил Эшли. — Он природою сотворенный лидер и руководитель.

Трудно было сказать, то ли он и в самом деле восхищался, то ли просто констатировал факт, то ли лукаво иронизировал над бесстрашным правителем округа Джефферсон.

Пикелис усмехнулся, явно довольный этой репликой.

— Мне лестно слышать комплименты мэра, — признался он, — поскольку мне пришлось самому всего добиваться в жизни, а семья Роджера — одна из древнейших и наиболее уважаемых во всем штате. Его прадедушка был майором в армии конфедератов, майором кавалерии, потерявшим руку в битве при Чанселлорвилле.

Тонкая работа. Тон, каким Пикелис произнес «Роджер», сразу давал понять, кто тут главный.

Карстерс кивнул и обратил все свое внимание на Мартона.

— Я не хотел бы показаться бестактным, капитан. Я рад и с вами познакомиться — в особенности будучи уверенным, что я не нарушил правила парковки.

На мясистом лице начальника полиции показалась бледная улыбка. Он протянул тяжелую толстопалую ладонь, которая оказалась одновременно пухлой и мускулистой. Рукопожатие было малоприятный.

— Даже гостям мистера Пикелиса не удается безнаказанно нарушать правила парковки в этом городе, во всяком случае, если мы замечаем эти нарушения, — твердо заявил Мартон. — Вы у нас надолго?

Лазутчик взял с подноса бокал шампанского, отпил глоточек.

— Трудно сказать. У меня, знаете ли, нет определенных планов. Я навещал старинных друзей-охотников — у них имение в Южной Каролине, и теперь направляюсь в Дайтону, чтобы переговорить с приятелем-гонщиком по поводу его участия в ралли в будущем году.

Мартон передернул плечами, выказывая едва ли не откровенное равнодушие к этому богатому незнакомцу, в ком он видел всего лишь дешевого дилетанта.

— Конечно, я рассчитываю оставаться здесь до тех пор, пока мне не удастся уговорить мистера Пикелиса показать мне свою коллекцию, — продолжал Карстерс.

— Вам не придется уговаривать меня слишком долго, — пообещал главарь гангстеров. — У нас тут редко когда появляются серьезные коллекционеры вроде вас, и я с удовольствием покажу вам свои пушечки. Конечно, моя коллекция не столь велика, как ваша…

— У него есть несколько совершенно потрясающих старинных пистолетов, — перебил его Мартон. — Я-то сам равнодушен к этому хламу. Мне больше нравятся современные, полезные штучки вроде моей «тридцать восьмерки».

Карстерс заметил со вздохом:

— Ну, это рабочий инструмент, а не коллекционный экспонат.

— А капитан Мартон у нас — работяга! Трудолюбивый работяга! — подтвердил, усмехнувшись, Пикелис. — А это наш почетный гость — мистер Карстерс! — объявил он секунду спустя.

Она была необычайно хороша.

Красота Кэти Пикелис не имела ничего общего с красотой обольстительной киноактрисы или роскошной светской дамы — дочь главного рэкетира Парадайз-сити была просто очень хорошенькая. Она куда симпатичнее и обаятельнее, чем ей полагается быть, подумал Карстерс, маскируя свои мысли маской деревянной улыбки.

Дочь мерзкого гангстера не должна быть настолько миленькой, настолько непорочной и к тому же иметь настолько ясный взгляд. Сильно декольтированное вечернее платье от Ива Сен-Лорана могло смотреться сексуально на другой женщине, но на этой фигурке оно сидело просто элегантно. У нее была смуглая кожа, как и у ее покойной матушки, а большие глаза смотрели прямо на собеседника, а в голосе слышались приятные интонации, мягко сдобренные южным говорком.

Они познакомились и стали болтать о Париже и Риме, о винах и радости возвращения домой, а когда расположившееся в углу гостиной трио заиграло какую-то мелодию, пошли танцевать. Она танцевала изящно, ловко, и, сжимая ее в своих объятиях, он ощущал тепло ее гибкого тела. Впридачу ко всему на ночном небе безумствовала яркая луна, и от тела Кэти Пикелис исходил тонкий аромат жасмина.

Все это было смехотворно-романтично.

Сцена в подвале здания полицейского участка на Семнадцатой улице была куда менее романтичной. Трое патрульных и сержант методично истязали Сэма Клейтона, двадцативосьмилетнего негра, который работал водителем автофургона-холодильника. У них уже несколько лет руки чесались отдубасить его по первое число — с тех самых пор, как активист движения за гражданские права, приехавший сюда из Нью-Йорка, целую неделю жил у него в маленькой деревянной хижине на окраине города. Теперь полицейские слепили ему глаза фонариками, осыпали ударами, поливали голову ледяной водой и проделывали множество иных жестоких вещей, которые могли причинить боль, но не оставляли следов. Клейтон, широкоплечий и круглолицый парень, который ни капельки не напоминал Сиднея Пуатье, не был ни красивым, ни слишком-то красноречивым. Он стонал, он ругался, он иногда вскрикивал, потому что истязали его уже довольно долго, и конца этим истязаниям не было видно.

А они твердо вознамерились, как ему было объяснено, склонить его к признанию в убийстве «той цветной девчонки, которую исполосовали на Лараби-авеню». В равной степени твердо вознамерившись ни за что не сознаваться и преступлении, за которое полагалась смертная казнь, и рассвирепев от всей нелепицы происходящего и от бессмысленных побоев, Сэм Клейтон ужасно страдал. Они и слушать не хотели его заверений, что в указанный период времени, когда было совершено убийство девушки, ом находился в церкви на танцах, и продолжали его истязать.

— С ним придется еще повозиться, — сказал один из полицейских, когда время уже близилось к полуночи, а Клейтон в четвертый раз потерял сознание, так и не сделав признания.

— У тебя что, есть вариант более приятно провести сегодняшний вечер? — с вызовом спросил его сержант.

Вопрос вызвал целую серию непристойных и лживых заявлений, после чего зверское и противозаконное истязание Сэма Клейтона возобновилось. В номере 407 отеля «Джефферсон» мужчина, называвший себя Артуром Уорреном, составлял список «укромных углов», которые он выбрал для использования в ходе операции «Молот». «Укромные углы» — тайники, где агент оставлял сообщения для других агентов, вряд ли были идеальным способом связи между членами подпольной сети. Цепочка связников-курьеров, в которой были «зияния», чтобы обезопасить всю группу от провала, обеспечивала, конечно, куда более эффективную и быструю связь. Но когда небольшой группе десантников, внедрившихся на вражескую территорию, вменялось действовать там, не имея поддержки местных союзников, а контрразведка противника была необычайно сильна, «укромные углы», как то: дупло в стволе дерева или щель между плитками кафеля в общественном туалете, часто оставались единственным способом. Полковник советского КГБ Абель держал связь со своим нью-йоркским аппаратом через «укромные углы», а сотрудники ЦРУ использовали их же для сбора микрофильмов Пеньковского в Москве. Участники операции «Молот» воспользуются тем же приемом.

В казино «Фан парлор» на Оушен-роуд Гилман трудился у рулетки, одновременно продолжая неприметно изучать организацию работы, персонал и систему сигнализации этого со вкусом оформленного игорного заведения. Несколько со вкусом оформленных молодых женщин появлялись и исчезали в дальнем конце зала, часто в сопровождении клиентов мужского пола. Его никто не ставил в известность, но теперь человек из Лас-Вегаса и сам понял, что там находятся уединенные комнаты. А под аркой в противоположном конце игорного зала маячила белокурая голова солистки оркестра казино. Квинтет Арта Филлипса играл неназойливо и вполне сносно, а голос Джуди Эллис звучал и вовсе замечательно, и Гилман бессознательно потрясывал головой, наслаждаясь ее исполнением шлягера «Что нужно сегодня миру». Бахараху и Дэвиду понравилась бы ее интерпретация их песни, подумал крупье.

В семнадцати милях отсюда, в кемпинге «Кроуденз кэрэвэн» на шоссе номер 121, каскадер сидел в своем трейлере и следил, как «Ухер-400» записывает радиопереговор полиции Парадайз-сити. Он сегодня установил месторасположение радиопередатчика и сфотографировал его в инфракрасных лучах, а теперь составлял фонотеку голосов, стандартных фраз и номеров, используемых в качестве шифрованных позывных для разных «вызовов». Он уже понял, что означают некоторые из этих сигналов. В свое время он расшифрует их все.

Все шло хорошо. На верхнем этаже лучшего в Парадайз-сити отеля наиболее уважаемые представители местной общественности беседовали, смеялись, пили по случаю возвращения в отчий дом дочери печально знаменитого рэкетира, а Джон Пикелис собственной персоной с сияющим видом наблюдал, как она кружится в вихре танца со вторым наиболее выгодным женихом Америки — Северной Америки, разумеется. Паркер Теренс Карстерс тоже улыбался, ибо операция «Молот» развивалась точно по схеме. Четвертый десантник, неопознанный, проник сквозь передовую линию обороны противника и уже действовал в штабе оккупационных сил.

Тайная битва развернулась по всему фронту.

Воскресенье.

Назавтра наступило воскресенье двенадцатое июля, как все того и ожидали.

Немного сюрпризов случалось в Парадайз-сити, городе с размеренной жизнью, где о существовании правых и левых сил люди узнавали только из журналов и где самодовольное «молчаливое большинство» пребывало в безмятежном спокойствии.

Воскресенье — традиционный день отдыха во всем христианском мире.

Страховые агенты, преподаватели физкультуры, зубные техники, владельцы бакалейных лавок, телефонистки, телевизионные мастера, книготорговцы, мелкие служащие, фабричные рабочие, работники социальной сферы, бармены, лидеры «Ассоциации взаимодействия родителей и школьных учителей», шлюхи всех рангов и мастей, офтальмологи, проктологи и наемные убийцы вроде свиномордого Лютера Хайетта, — все вкушали отдохновение. Полицейские, которые накануне противозаконно и безнравственно истязали Сэма Клейтона, также отдыхали, в итоге нее же заставив его сделать признание, и их безнадежно измученная жертва спала тяжким сном.

Двенадцатое июля, день, когда появились на свет Гай Юлий Цезарь и Генри Дэвид Торо — с разницей в 1917 лет. Это был славный день для отдыха, выходной, но четыре лазутчика работали. Уиллистон делал рекогносцировку местности вокруг полицейского управления, электростанции и здания корпорации недвижимости «Джейленд», а Гилман завершал вычерчивать подробную схему служебных помещений и системы охранной сигнализации казино «Фан парлор». Каскадер проявил и изучал сделанные им фотографии полицейского радиопередатчика, а Паркер Теренс Карстерс пробудился в полдень и стал собираться на встречу с Пикелисом с целью осмотра его коллекции старинного оружия. В итальянском фильме он проснулся бы подле юной нимфоманки с личиком ребенка и, закуривая, произнес бы что-нибудь стремное. Но это же был не итальянский фильм — это был даже не канадский мультфильм, — поэтому он проснулся в одиночестве, почистил зубы, оделся и легко позавтракал, после чего в два пятнадцать отправился в пентхаус. Дочь главаря гангстеров как раз собиралась пойти поиграть в теннис с друзьями в загородном клубе, и Карстерс понял, что дал ей верную оценку вчера вечером. Она была куда более привлекательной и сексапильной и куда более умной, чем ей полагалось быть.

— А вы играете в теннис, мистер Карстерс? — спросила она.

— Немного — в основном, чтобы иметь возможность полюбоваться ножками теннисисток.

Вот тогда-то отец девушки подвел миллионера-блондина к окну террасы, обратил его внимание на здание клуба далеко у горизонта и заметил, что там отличные теннисные корты. Поняв намек, Карстерс заметил, что мог бы чуть попозже заглянуть в тамошний бар, но только после того, как осмотрит коллекцию оружия. Коллекция оказалась неплохой, но не выдающейся, и обоим доставило немалое удовольствие со знанием дела обсуждать достоинства редких экземпляров старинного оружия. В четыре часа Карстерс прибыл в клуб, где Кэти Пикелис доигрывала первый матч с Вандой Энн Рагглз против двух адвокатов. Ванда Энн, крупная рыжеволосая девица в коротенькой теннисной юбочке, была дочерью президента Национального банка Парадайз-сити и много смеялась. Кто-то однажды сказал ей, что у нее потрясающие зубы, и она часто смеялась, чтобы продемонстрировать свое сокровище.

Оба молодых адвоката были менее смешливыми, ибо их зубы были скорее ничем не примечательными, и они враждебно отнеслись к вторжению незнакомца не первой молодости, да к тому же еще и знаменитого. Один из адвокатов, парень с короткой армейской стрижкой, предложил Карстерсу сыграть один сет — это было не просто приглашение, это был вызов. Второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов вначале сослался на усталость, потом на отсутствие практики, потом на возраст, после чего разделал бедного стряпчего под ноль. Он разгромил его не только в одном гейме, но и в целом сете.

— Как же нехорошо вы поступили с Джорджем, — мягко укоряла его Кэти Пикелис десятью минутами позже в баре.

— А я очень нехороший и коварный. И не отрицаю этого, — признался Карстерс.

— Я привыкла иметь дело с коварными мужчинами.

— Хорошенькая девушка вынуждена — должна — с этим мириться. Разумеется, я куда коварнее всех прочих, — предупредил он. — Я без устали вынашиваю коварные мысли и совершаю коварные поступки — тут мне нет равных.

Она достала сигарету из пачки, и он проворно поднес зажигалку.

— Знаете, Джордж вообще-то хорошо играет в теннис, — продолжала она укорять его.

— В моей далекой юности — еще в те времена, когда крытые фургоны пионеров и старенькие бипланы пересекали великие равнины, — мне посчастливилось стать победителем межуниверситетского чемпионата по теннису, — признался Карстерс. — О да, я был молод, полон энергии, бесшабашен и пользовался повсеместной известностью — нет, славой лучшего теннисиста среди всех студентов страны.

Она покачала головой и сказала со вздохом:

— Бедный Джордж.

— Я до сих пор выкраиваю время дважды или трижды i педелю вспомнить о своих детских достижениях, — продолжал спортсмен-любитель.

— Но вы же не сказали, что были чемпионом.

— Но я же сказал, что коварен, а этот нелюбезный молодой человек получил по заслугам, — ответил Картере. Потом он рассказал ей еще множество занимательных баек — непринужденно, почти механически, после чего они заказали еще по бокалу, и он отвез ее в папин пентхаус. Тем же вечером он тщательно прочесал апартаменты «Брекенридж» и обнаружил два подслушивающих устройства — одно в телефонном аппарате, второе в ночнике у кровати. Приятно думать, что кому-то совсем не безразлично твое пребывание в этом городе, заметил он про себя и стал раздумывать, когда же и каким образом Уиллистон передаст ему список «укромных углов». Прежде чем покинуть «Преисподнюю», они обговорили и запомнили график выхода на связь и радиочастоты, договорившись и о лимите продолжительности работы в эфире — пятьдесят секунд. В одиннадцать пятьдесят одну второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов набросил одеяло на телефонный аппарат, отключил от сети ночник, потом отнес свой радиоприемник в ванную и плотно закрыл дверь. Затем открыл на полную мощность холодный и горячий краны.

В одиннадцать пятьдесят две он включил приемник и настроил его на первую из пяти заранее обговоренных волн. Он посмотрел на циферблат золотых часов «Ролекс» и стал наблюдать за бегом секундной стрелки: она миновала цифру «четыре» и побежала к «пятерке». Добежав до «шестерки» — ровно в одиннадцать пятьдесят две с половиной, или в двадцать три пятьдесят две тридцать, если уж выражаться армейским языком, — он услышал голос каскадера.

— Диспетчерская Тампы, диспетчерская Тампы… Пожалуйста, повторите номер полосы и команду на посадку. Полоса номер четыре свободна, верно?

Ага.

Арболино докладывал, что он, Гилман и Уиллистон прибыли в зону боевых действий и что, по его предположениям, четвертый агент — П. Т. Карстерс — также выдвинулся на огневую позицию.

— Говорит диспетчерская Тампы, — услышал миллионер ответ Гилмана. — Да, полоса номер четыре свободна. Снижайтесь на высоту две тысячи по направлению ветра.

Время работы в эфире: восемнадцать секунд.

Слишком краткие переговоры, чтобы кто-нибудь смог записать или запеленговать с Помощью радиолокатора.

Гилман подтвердил, что коллекционер оружия разместился в отеле и вошел в контакт с Пикелисом. Находясь в том же отеле, человек из Лас-Вегаса мог работать связником между Карстерсом и остальными членами команды. Они договорились использовать радиотелефон в «бентли» лишь в исключительных случаях. Они также решили нанести свой первый удар после тщательного визуального изучения расположения обороны противника.

В понедельник Уиллистон отправился играть роль социолога-эксперта по общественному мнению и брать первое интервью. Он решил начать с доброжелательного всеядного критика, который рецензировал для «Дейли трампет» новинки телевидения, кино, а также постановки местного театра и классического балета. Артур Эндрю Гордон Уиллистон нашел, что упитанному и претенциозному Фредерику У. Кимберли, чей пахучий лосьон для бритья выдавал в нем закадычного друга отставных вожатых бойскаутских отрядов, было совершенно наплевать на фильмы и телепередачи, которые он регулярно хвалил на страницах местной газеты. Но он не усматривал греха в своей лжи. Поставляя редактору и заведующему отделом культуры то, что им требуется, чопорно заявил критик, сам он получал то, что требовалось ему — еженедельный чек и ежегодную командировку в Нью-Йорк, написать серию репортажей о тамошней театральной и музыкальной сцене и покутить в ихних шикарных французских ресторанах.

— Конечно, много времени у меня отнимают и собственные рукописи — мое творчество, — заявил он в заключение.

— Вы, не сомневаюсь, пишете пьесу?

Фредерик У. Кимберли с благодарностью осклабился.

— Но вы же понимаете, это будет отнюдь не коммерческая поделка, — сурово заявил он. — Одноактная вещица — публика оценила бы ее как авангардистское произведение. Действие разворачивается в туалетной комнате королевы в Букингемском дворце накануне мировой атомной войны. Надеюсь, что это не покажется слишком претенциозным, но в ней есть нечто ионесковское — в интонации.

Уиллистону удалось вернуть разговор в русло обсуждения вкусов и склонностей жителей Парадайз-сити в области индустрии развлечения. «Социолог» тщательно все записал и, покинув критика, отправился брать напрокат автомобиль. Он поехал на голубом «дарте» к почтамту, отправил два письма и получил бандероль с бланками анкет, присланную ему Южной корпорацией по изучению общественного мнения. Потом он позвонил директору программ местной телевизионной станции, который так обрадовался звонку социолога, уважающего современное телевидение, что пригласил разведчика пообедать с ним в загородном клубе. Уиллистон уже приступил к десерту, когда в клуб приехал П. Т. Карстерс, назначивший здесь свидание с Кэти Пикелис. А тем временем в кемпинге Арболино потягивал холодное пиво и прослушивал переговоры местной полиции с целью определения стандартных маршрутов и расписания движения полицейских патрульных машин. Ближе к вечеру каскадер запер трейлер, отцепил его от автофургона и выехал исследовать местность на предмет нахождения возможных мест для встречи.

Той же ночью, используя простейший шифр, он отправил радиограмму с указанием координат трех явок, обозначенных им как «Боб», «Морт» и «Джо-Джо». Это был самый элементарный двоичный код, а указанные им точки были расположены в квадрате В-3 на стандартной туристической карте округа, которая обозначалась в шифровке как Д-5. Во второй радиопередаче, состоявшейся в тот же вечер — во время одиннадцатичасовых новостей по местному радио, — было сообщено об аресте и признании Сэма Клейтона. Сообщение было кратким и традиционным, отражающим мнение директора отдела новостей о том, что к «очередному случаю поножовщины, устроенной чернокожими», едва ли следует относиться как к чему-то экстраординарному. В сущности, эта новость не представляла интереса ни для кого, за исключением преподобного Эзры Снелла, в чьей церкви Клейтон танцевал во время убийства, родственников Сэма Клейтона и девушки по имени Ширлироуз, в чьем обществе в день убийства обвиняемый неотлучно находился с девяти вечера до утра следующего дня. Ни священник, ни Ширлироуз не знали в точности, как же им поступить, ибо оба прекрасно знали, как поступает местная полиция с людьми, от которых «одно беспокойство».

Почти все обитатели Парадайз-сити, каждый в разной степени, боялись чем-то вызвать недовольство у людей Пикелиса. Горожане боятся не только полиции, сделали вывод Арболино, Гилман и Уиллистон, встретившись поздно вечером в среду на явке «Джо-Джо» — укромном местечке близ песчаного карьера на шоссе номер 99. Головорезы, нанятые в качестве сборщиков взносов для «Службы безопасности торговых работников», и прочие взаимосвязанные организации вызывали еще пущий страх — это Гилману и Уиллистону удалось лично выяснить из подслушанных обрывков разговоров. Они выработали план первой операции, и спустя час — около четырех утра — Гилман изложил этот план П. Т. Карстерсу. Используя инфракрасный излучатель, чей луч был невидим для невооруженного глаза, он начертил свое послание на стене административного здания, расположенного как раз напротив отеля «Парадайз-хаус». Надев специальные очки, которые со стороны можно было принять за обычные очки автогонщика, богатый коллекционер без труда «прочитал» точки и тире азбуки Морзе.

Четверг: рекогносцировка.

Пятница: репетиция.

Суббота, день: первый удар по оккупационным силам.

В пять двадцать вечера в субботу Лютер Хайетт вошел в вестибюль административного здания по адресу Флетчер-авеню, 129, и поднялся на лифте на четвертый этаж. Он был последним из трех сборщиков взносов, которые ему надо было доставить в офис, занимаемый «Службой безопасности торговых работников». Это был точно установленный факт: его зафиксировали опытные наблюдатели, и он вписывался в ритуал аналогичных действий объекта наблюдения в предшествующие дни. В считанные минуты бухгалтер «СБТР» опустит жалюзи. В ушах каскадера, который вел внешнее наблюдение из кабины своего автофургона, вновь зазвучали напутствия Уиллистона: «Почти сразу же после того, как он закрывает жалюзи, он пересчитывает деньги и передает их толстяку… На это уходит две, от силы три минуты. Затем толстяк опускается на лифте в вестибюль, идет в городской Коммерческий банк напротив и самолично кладет конверт в сейф на хранение. У нас времени будет немного, так что, как только жалюзи опустятся, дай двойной гудок — один длинный и один короткий. Потом выдвигайся на позицию к месту загрузки в переулок».

Арболино взглянул вверх, затянулся сигаретой и посмотрел в витрину ближайшего обувного магазина, словно у него внутри была назначена с кем-то встреча. По улицам бродили толпы субботних покупателей, движение было оживленное, если не сказать интенсивное. Всю операцию надо провернуть очень четко, потому что в таком потоке транспорта не удастся быстро уйти.

Жалюзи опустились.

Он дважды нажал на клаксон и через секунду тронулся с места.

В офисе номер 402 маленький нервный человек в бифокальных очках тщательно выполнял обряд пересчета банкнот. Слушая его торжественный голос, можно было подумать, что он возносит молитву Всевышнему:

— Пять тысяч двести десять… Пять тысяч двести тридцать… Пять тысяч двести пятьдесят… Пять тысяч двести шестьдесят… Двести семьдесят. Отлично, все точно до цента.

— У нас всегда все точно до цента, — заметил наемный убийца, возбужденно тряся головой.

Не обратив внимания на его неуместные телодвижения, бухгалтер приступил к заполнению квитанций банковского депозита, потом положил их в два заранее приготовленных конверта с деньгами и отдал конверты и ключ от сейфа толстяку.

— Спасибо, Бизли, — саркастически сказал наемный убийца.

— Всегда к твоим услугам, Лютер.

Хайетт вышел в коридор и, шагая к лифту, на ходу стал рассовывать конверты по карманам своей полосатой куртки. В лифте его уже поджидал профессор психологии Эндрю Ф. Уиллистон. Двумя минутами раньше Гилман занял «позицию прикрытия» в служебном коридоре четвертого этажа, и профессор остановил лифт на четвертом этаже, просто нажав аварийную кнопку. Человек из Лас-Вегаса должен был просматривать коридор и держать дверь запасного выхода на лестницу чуть приоткрытой.

Хайетт нажал на кнопку вызова, и дверь лифта мгновенно отъехала в сторону. Уиллистон тут же отжал кнопку «стоп» и нажал на «ход».

Когда дверь раскрылась, Лютер Хайетт мельком заметил кого-то в комбинезоне и то ли шляпе, то ли кепке.

Потом он получил удар в лицо.

Уиллистон поднял баллон с аэрозолем и прыснул ядовитой жидкостью в противника, метя в нос и глаза.

Атака длилась четыре секунды, потом еще три секунды ушло на то, чтобы оглядеться по сторонам.

Результаты атаки подтвердили обещание производителей: все произошло именно так, как и говорилось в сопроводительной инструкции. Ладони Хайетта непроизвольно метнулись к глазам — их точно огнем выжгло. А потом, силясь закричать от боли, убийца почувствовал, как его горло зажали мертвой хваткой, грудь пронзила боль, и он едва не задохнулся. Это было ужасно. Он беспомощно сучил руками и ногами, ловя губами воздух. Он ослеп.

Он привалился к стене, едва не теряя сознание. За его спиной уже вырос Гилман, держа в руке шприц, и не успел Уиллистон закрыть за ними дверь запасного выхода, как человек из Лас-Вегаса вонзил иглу в левое запястье Хайетта и впрыснул ему наркотик.

— Bien fait[17], — услышал толстомясый убийца голос, прозвучавший издалека, точно за сотню миль.

Он был уже без сознания, когда его грузили в фургон. Арболино подогнал «форд» задом, вплотную к двери черного хода здания, так что ни один прохожий даже с близкого расстояния не смог бы заметить тело. В пять двадцать восемь Арболино вырулил на Флетчер-авеню, и автофургон слился с потоком транспорта. Гилман — он сидел в грузовом отсеке вместе с Уиллистоном и их пленником — машинально поглядел на фосфоресцирующий циферблат наручных часов.

Опоздали на одну минуту.

Не так уж плохо.

Не так уж хорошо, но и совсем неплохо для первой акции после столь длительного перерыва.

В десять пятьдесят в тот же вечер мистер Джон Пикелис, его дочь и второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов торжественно следовали по Сентрал-авеню в принадлежащем Пикелису «кадиллаке» 1970 года с шофером и стереомагнитофоном в направлении «Фан парлор». Гость изъявил желание попытать счастья и рискнуть «парой дукатов», и хозяину было любопытно понаблюдать за поведением П. Т. Карстерса в игорном доме. Иногда можно узнать прелюбопытнейшие вещи о людях — особенно о тех, у кого такое самообладание, как у этого Карстерса, — по их поведению в казино.

«Кадиллак» притормозил и остановился.

Огромная толпа людей — явно зрители, только что посмотревшие последний сеанс в кинотеатре «Сентрал» неподалеку, — собралась у витрины универмага «Херманз бразерс». Народу было так много, что люди не уместились на тротуаре и вышли на проезжую часть. В толпе раздавались смешки и хихиканье. Кое-кто просто стоял, вытаращив глаза и качая головой, но все-таки большинство посмеивались и похихикивали.

— Что там такое, Том? — спросил Пикелис.

Прежде чем шофер ответил, завыла сирена приближающейся полицейской машины, и толпа тотчас начала рассеиваться. К тому моменту, когда патрульная машина с визгом затормозила перед универмагом, половина зевак уже разбежались, словно из опасения быть заподозренными в причастности к тому, что было выставлено в витрине.

Ночь прорезал еще один вой сирены. Когда «кадиллак» остановился в каких-нибудь двенадцати ярдах от витрины, Пикелис устремил взгляд на стекло и заморгал.

— Ближе!

Лимузин подъехал вплотную к витрине и встал как раз напротив предмета, привлекшего столь живое внимание прохожих.

Это был, по правде сказать, весьма необычный предмет, который, будь он выставлен в любой другой витрине магазина любого другого города, привлек бы внимание прохожих. Даже самые замысловатые сооружения, которыми к Рождеству декорируют витрины фешенебельных столичных магазинов, не могли сравниться с этим по новаторству, простоте и откровенности. Посреди витрины в кресле-качалке восседал Лютер Хайетт. Он был без одежды и без сознания. Его руки и ноги были связаны, а какой-то шутник водрузил на его огромную голову — немного набекрень — рыжий парик. Его срамное место было прикрыто горкой измятых американских банкнот, и несколько случайных купюр торчали между пальцами ног и из-под забавного парика. На тот случай, если бы смысл сего символа оказался не вполне ясен зрителям, кто-то расшифровал его значение в сделанной губной помадой надписи на голой груди Хайетта.

Такую идею по достоинству оценило бы агентство «Дойл, Дейн, Бернбах»: ведь эта нью-йоркская дизайнерская фирма сделала себе громкое имя на оригинальных рекламных плакатах, отличающихся строгостью композиции и лапидарностью словесного решения.

А эта конструкция, безусловно, производила весьма яркий визуальный эффект, что же касается ее словесного решения, то трудно было придумать что-либо более лапидарное.

Обращенный к потребителю призыв, в сущности, состоял лишь из двух слов.

Простых, ясных, звучных.

Два слова — большими буквами.

НЕ ПЛАТИТЕ.

Граффити — вот как это называется.

Надпись не была сделана на стене общественного туалета и не содержала в себе тех исторических англосаксонских обозначений сексоэротических понятий, которые ныне столь браво используются нашими молодыми революционерами, бунтующими против меркантилизма, бездушного конформизма, расизма, империализма, против во все сующих свой нос фашистов среди тех, кому за тридцать, и против садистов, засевших во всех ученых заведениях и аптеках.

В Чикаго, Лос-Анджелесе или Лондоне эти два слова вряд ли сочли бы оскорбительными, но в Парадайз-сити они были сущей похабщиной. Пусть и не нецензурной бранью, но все равно эти два слова были, безусловно, непристойными и их намеренно использовали, чтобы взорвать общественное спокойствие и порядок. Вот почему было очень удивительно, что этот подрывной лозунг не возымел ожидаемого воздействия ни на полицейских, ни на пассажиров лимузина. Полицейские, вышедшие из патрульной машины, выглядели скорее слегка озадаченными и немного виноватыми, словно они пропустили «пенку», лишив тем родную команду малейшего шанса на выигрыш. Личный шофер Пикелиса только взглянул на витрину и тут же отвернулся. Дочь рэкетира взирала на поразительную мизансцену внимательно и спокойно, по всей видимости даже не подозревая, что это имеет некое отношение к ее отцу и косвенным образом к ней самой. Что же касается Джона Пикелиса, то его глаза раскрылись чуть шире и взгляд стал чуть пристальнее и чуть свирепее, чем обычно, но на его большом лице не отразилось ни тени эмоции. Он не выказал ни озабоченности, ни ярости — вообще никак не отреагировал.

«Осторожный, бестия, — подумал Карстерс. — Какой же ты невозмутимый и осторожный — что ж, и мне надо придерживаться той же линии».

— Что это значит? — однако вслух изумился красавец лазутчик.

Пикелис пожал плечами.

— Трудно сказать, — ответил он.

— Невинная шутка? Проделки молодых шалопаев? — предположил гость города.

— Сомневаюсь.

Подкатила вторая полицейская машина, и из нее показался Бен Мартон, прибывший обследовать место происшествия. Мельком посмотрев на витрину, он что-то сказал полицейским из первой патрульной машины, и те пошли в разные стороны. Один поспешил за угол — по-видимому, к черному ходу магазина, где мог стоять «на атасе» преступник, а второй патрульный решительно двинулся к дверям универмага и нашарил датчик охранной сигнализации.

Мартон узнал лимузин и подошел.

Пикелис нажал кнопку, и стекло задней двери «кадиллака» опустилось. Он заговорил первым:

— Мистер Карстерс, — ах, прошу прощения, Пи-Ти — только что спросил у меня, что это значит, — простодушно сообщил главный гангстер. — У вас есть какие-нибудь идеи, капитан?

— Пока ничего определенного, но я сил не пожалею, чтобы это поскорее выяснить, — пообещал Мартон.

— Если это своеобразный протест потребителей против непомерно высоких цен в этом универмаге, — задумчиво пробормотал разведчик, — то это и впрямь жест отчаяния.

— Это очень странно, — согласилась сидящая с ним рядом девушка. — Точно кадр из авангардистского фильма.

Мартон покачал головой.

— Наши потребители еще пока в своем уме, — рассудил он. — Это ужасно, просто ужасно. Похоже на выходку хиппи, но вряд ли кто-нибудь из этих желторотых негодяев мог бы так поступить с Лютером.

— Лютер? — переспросил Карстерс.

— Человек в витрине. Он же отставной полицейский. Его голыми руками не возьмешь. Ума не приложу, что могло произойти.

В этот момент полицейский из первой патрульной машины вошел в витрину из торгового зала и начал развязывать безжизненного Лютера Хайетта.

— Мне любопытно узнать, Бен, что же это такое, — заявил Пикелис, — так что поставь меня в известность, когда узнаешь, кто это сделал и почему.

Потом он нажал на кнопку, и стекло «кадиллака» закрылось, резко оборвав беседу. Полицейские получили приказ, и Джон Пикелис не намеревался больше тратить на это недоразумение ни минуты из драгоценного субботнего времени. Не менее важно и то, что он не намеревался даже намеком обнаружить свою причастность к «Службе безопасности торговых работников». Имея в виду оба эти намерения, рэкетир, контролировавший округ Джефферсон, перевел разговор на «Фан пралор» и занимал пассажиров «кадиллака» беседой на эту тему до самого конца поездки.

Когда лимузин свернул с шоссе на подъездную аллею к казино, светловолосый разведчик машинально стал отмечать про себя оборонительные рубежи. Здание было огорожено высокой — восемь-десять футов — каменной стеной, по верху стены в три слоя лежала колючая проволока, сквозь которую, возможно, был пропущен электрический ток. В сторожке у ворот сидел один охранник — толстое стекло в единственном окне было, похоже, пуленепробиваемым. Охранник открывал и закрывал массивные металлические ворота. Само здание «Фан парлор» располагалось в ста пятидесяти ярдах от ворот. Казино стояло посреди аккуратно подстриженной зеленой лужайки, окаймленной густым кустарником; часть лужайки использовалась как автостоянка. Двухэтажная, без единого окна, постройка походила на модерновое здание боулинга.

Так казалось снаружи.

Внутри же все предстало в ином виде.

Изящные хрустальные люстры, красная бархатная драпировка на стенах, пушистые паласы цвета королевской лазури. Глаза девушки-гардеробщицы были также лазурными, а ее потрясающий шиньон имел почти тот же багровый оттенок, что и драпировка на стенах. Ее тело было цвета слоновой кости и гостеприимно выглядывало из рискованно декольтированного лазурного платья. На лице у нее играла милая улыбка, и по всему было видно, что она обожает бездомных котят и щедрых джентльменов. Она никогда не задавала лишних вопросов и пользовалась у завсегдатаев огромной популярностью.

Вилли Деннисон, менеджер «Фан парлор», мог бы рассказать все это Карстерсу, но он был слишком поглощен процедурой встречи мистера Пикелиса. Владелец «Фан парлор» нечасто заглядывал сюда на огонек. Худощавый усач Вилли Деннисон испытывал глубокое уважение к мистеру Пикелису не только зато, что Пикелис устроил его на место, приносившее сорок тысяч в год, но также и за то, с каким умением и тактом — нет, лучше сказать шиком — он управлял округом. Подобно бывшим нацистским конструкторам ракетной техники, ныне работающим в американских секретных лабораториях, или рекламным агентствам, способным с одинаковым рвением обслуживать предвыборные кампании кандидатов от обеих политических партий, мистер Пикелис был профессионалом до мозга костей, и посему Вилли Деннисон — другой профессионал до мозга костей — восхищался его компетентностью.

И его портным.

Как он сам часто говорил.

— Добрый вечер, мистер Пикелис, — искренне поприветствовал он высокого гостя. — Мисс Кэти, мне очень приятно вас видеть. Добро пожаловать домой.

Она очень мило улыбнулась ему и поблагодарила за добрые слова.

— Вы чудесно выглядите, мисс Кэти, — продолжал Деннисон. — Такая румяная, такая симпатичная — вам, должно быть, понравилось в Европе.

— Ну, я неплохо провела время и после возвращения в Парадайз-сити, — ответила она.

В ее взгляде поблескивали огоньки — ох уж это женское кокетство! — и менеджер казино интуитивно догадался, что этот блеск как-то связан со светловолосым незнакомцем, стоявшим подле нее. Деннисон на мгновение перевел взгляд на знакомое лицо, и тут Пикелис его представил.

— Это мистер Пи-Ти Карстерс, гость Парадайз-сити и, как я надеюсь, друг. Я бы просил тебя, Вилли, отнестись к мистеру Карстерсу как к моему личному гостю.

— Разумеется. Рады вас приветствовать, мистер Карстерс. Прошу, проходите в зал.

Деннисон узнал Карстерса и понял, что означает взгляд, брошенный на него Кэти, когда он взял ее под руку. Пикелис чуть кивнул в знак отеческого одобрения, довольный тем, что его дочь и знаменитый холостяк так хорошо поладили. Не будучи членом сицилианско-неаполитанской подпольной федерации, господствовавшей в мире организованной преступности, он никоим образом не мог рассчитывать выдать дочь замуж за какого-нибудь «капо мафиози», держащего в кулаке «семьи» Детройта или Бостона. Даже если бы он очень захотел — ничего бы у него не вышло, но он и не хотел. Э нет, дочь Джона Пикелиса должна сочетаться браком с уважаемой, незапятнанной сомнительными связями персоной непременно в кафедральном соборе — и об этом должно быть сообщено во всех газетах страны.

Конечно же, преждевременно пока строить серьезные планы относительно П. Т. Карстерса. И было бы, конечно, вовсе наивно с кем-либо обсуждать подобную возможность, так что Пикелис быстренько обезопасил себя от возможных неудачных намеков на этот счет, начав спрашивать у менеджера игорного заведения о том, как идут дела. Зная, что Малыш Джон Пикелис каждую неделю получает исчерпывающую информацию — с точностью до цента — об обороте и прибыли «Фан парлор», Деннисон просто известил хозяина, что «все идет нормально», и поздравил мистера Пикелиса с отлично сшитым новым костюмом.

— Спасибо, Вилли, — поблагодарил главарь гангстеров. — Напомни, чтобы я дал тебе адрес моего нью-йоркского портного.

Деннисон ответил благодарной улыбкой, зная, что Пикелис никогда ничего подобного не сделает просто потому, что негоже служащему — пусть даже высокопоставленному и хорошо оплачиваемому служащему — ходить в таких же костюмах, которые носит властелин округа Джефферсон. Зная свое место, Деннисон продолжал эту игру и провел почетнейших гостей в «холл», где порядка тридцати пар кружились в танце.

— Хороша! — заметил Карстерс, послушав, как блондинка на эстраде исполняет блюз Гарольда Арлена.

— Как певица, конечно, — добавил он, словно успокаивая Кэти Пикелис.

— Конечно, — согласилась она и, закусив губку, стала изучать симпатичную эмоциональную женщину, которая так хорошо пела.

— Большой талант, — поддразнил ее Карстерс.

— Все при ней, — отпарировала Кэти.

Блондинка-певица была крупной, ширококостной девицей с могучим голосом и столь же могучей грудью, насколько можно было судить по ее обнаженным плечам. Она не была полной — ни даже упитанной, — но излучала энергию и мощь, сквозящую в ее сильном уверенном голосе. Джуди Эллис лет двадцать семь, может быть, двадцать восемь, быстренько прикинул в уме знающий холостяк. Каждое движение ее тела — изящное, чувственное, без малейшего намека на вульгарность — служило красноречивым свидетельством того, что она женщина и гордится этим.

Когда Деннисон усадил Пикелиса и его гостей за свободный столик, блюз кончился. Лидер рок-музыкального ансамбля улыбнулся и, не дав секстету и солистке передохнуть, заставил их исполнять развеселую песенку «Битлз» «У нас это получится». Подобно лучшим профессиональным футболистам эта певица мастерски меняла скорость и ритм движения. Она была слишком хороша для того, чтобы прозябать в игорном заведении Парадайз-сити.

— Она давно у вас, мистер Деннисон? — спросила Кэти Пикелис.

— Около пяти месяцев. Она приехала вместе с этим ансамблем. Они пользуются популярностью.

— Могу понять, почему, — заметил Джон Пикелис.

Они заказали аперитив, а потом Карстерс пригласил Кэти Пикелис на танец и на время перестал думать о Джуди Эллис и о всех иных женщинах. Когда они через десять минут вернулись к столику, главарь гангстеров все еще беседовал с Деннисоном, но менеджер казино тут же извинился и собрался уходить, а Пикелис предложил всем пройти в игорный зал.

— Вы, вероятно, уже наслышаны о главном грехе нашего города, — сказал он с довольной улыбкой, когда они проходили мимо двух юных здоровяков — явно охранников, — дежуривших у вращающихся дверей игорного зала. — Теперь вам представился случай своими глазами удостовериться, насколько погряз в грехе Парадайз-сити на самом деле.

— Грешить — всегда было одним из моих любимейших занятий в жизни, — ответил Карстерс. — Грешить и знакомиться с хорошенькими девушками.

— Не сомневаюсь, — отозвалась сопровождающая его хорошенькая девушка.

— Вы меня осуждаете, Кэти?

— Я не осуждаю подобных вещей с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать, — шаловливо прошептала она, пропуская отца вперед.

— Знаете, вы самая привлекательная девушка в этом казино!

— А вы самый мерзкий мужчина из всех, кого я знаю, — ответила она, довольно просияв.

— Вы от меня без ума, верно?

— Безнадежно. Ваша робость — вот что меня сводит с ума, — пошутила она.

— Не забудьте и о моей честности.

— О нет, я никогда не забуду о вашей невероятной честности. Вот что в вас самое коварное — вы никогда не лжете, — пояснила она. — Девушки к такому обращению не привыкли. Это не справедливо с вашей стороны, Пи-Ти.

Он сжал ее левую руку и ладонь и поднял вверх для краткого соприкосновения со своими губами.

— Я ведь и не говорил, что справедлив, просто честен, — ответил он. — Я честнейший и мерзейший старик во всем мире. И самый молодой.

Они вошли в игорный зал, ничем не отличавшийся от игорных залов во многих странах мира, в которых побывал миллионер-охотник. Интерьер здесь оказался более приятным, чем в казино отеля «Хилтон» в Сан-Хуане, но куда менее элегантным, чем в игорном клубе в Биарицце.

Алые бархатные драпировки придавали интерьеру величественную роскошь сродни европейской, но официантки в мини-юбках, сновавшие по залу с коктейлями, напоминали больше Вегас, нежели Версаль. В просторном зале стояли две рулетки, три стола для игры в кости и еще три, за которыми мужчины играли в карты. Карстерс внимательно оглядел представший его взору пейзаж, скользнув на мгновение глазами по стенам и потолку, и вновь обратился к столам.

В потолке не было пулеметных амбразур, по крайней мере он не заметил ни одной.

Но Гилман, разумеется, должен знать точно.

А вот и он — Сэмюэль Стэнли Гордон Гилман, — самый невозмутимый и самый хладнокровный из всех присутствующих в этом казино. Он работал у рулетки номер два — спокойно, уверенно, ловко и с видимым удовольствием управляясь со своим делом. Он-то уж точно должен знать все тонкости системы охранной сигнализации, распорядка дня и графика работы служащих казино; он должен знать, какой сорт шотландского виски тут был фирменным, где установлены рубильники кондиционеров и какая из пятидесятидолларовых девок тут предлагает первоклассное обслуживание. К настоящему моменту все эти и множество прочих деталей, отпечатавшихся в его никогда не ошибающемся мозгу, уже проанализированы, классифицированы и отправлены по различным ячейкам мысленной картотеки, откуда их можно мгновенно востребовать. «Он так же виртуозно обращается с фактами и цифрами, как некий П. Т. Карстерс с ружьями и женщинами», — подумал именитый спортсмен-охотник.

Кэти Пикелис заметила, что ее сопровождающий смотрит на крупье, и спросила:

— Вы с ним знакомы, Пи-Ти?

— Нет, но мне кажется, это тот самый шутник, который спрашивал у бармена в моем отеле, не крашу ли я волосы.

— А вы красите?

— Я даже не брею подмышки, — честно заявил Карстерс, направляясь к одному из карточных столов.

— В рулетку не хотите? — поинтересовался Пикелис.

— Сплошное надувательство, сэр! ’ Слишком сложное математическое упражнение для такого азартного любителя простых забав, как я, — объяснил холостяк. — Рулетка — забава для ученых мужей и биржевиков.

— Отсутствует дух приключения?

— Вот именно, Джон. Ни духа приключений, ни романтики.

— А вы романтик, мистер Карстерс? — улыбаясь, сделала выпад дочь рэкетира.

— А как же? Мне-то казалось, что вы это давно поняли. Только не надо меня уверять, что вы и впрямь поверили, будто я всего-навсего очередной искатель сокровищ, который надеется завладеть знаменитыми жемчугами Пикелиса!

На мгновение рэкетир обомлел от столь неожиданного упоминания о его несуществующих жемчугах, но затем кивнул.

— Нет-нет, Кэти, — продолжал Карстерс, — только вы и ваша чистая девичья кр-р-расота увлекает меня, заставляет трепетать и пылать мое сердце.

— Я бы сказала, что вы скорее всего опьянены собственным шармом.

— О жестокая! — возопил он, когда они приблизились к столу для игр в кости.

— Вот ваша любимая игра, — предположил Пикелис.

Его дочь тут же отрицательно замотала головой.

— Нет, папа, это не подходит Пи-Ти. Слишком вульгарно, ведь так?

Разведчик усмехнулся.

— Да, слишком низкопробная забава.

— Она не может вызвать сильных ощущений в душе человека, привыкшего в приключениях оттачивать свою сноровку и ум. А тут слишком многое зависит от слепого случая, так?

Карстерс вновь поднес ее ладонь к губам и запечатлел на ней благоговейный поцелуй.

— Так, моя дорогая. Как же вы меня понимаете! — признался он.

— А вы ведь совсем не игрок, Пи-Ти, — осуждающе заметила она.

Он вздохнул.

— У меня нет дурацкой привычки швырять деньги на ветер, если вы это имеете в виду, Кэти. Я с большим удовольствием делаю деньги. Ваш отец сможет меня понять, я полагаю.

Пикелис кивнул.

— Значит, карты?

— Да, Джон. Я попытаю счастья в нескольких партиях. Вы присоединитесь ко мне?

Они уселись за ближайший столик для игры в «двадцать одно», и банкомет, замешкавшись на мгновение, смущенно напомнил им, что у них нет фишек. Карстерс извлек из кармана десять пятидесятидолларовых купюр и взглянул на главного гангстера. Пикелис невозмутимо добавил пять стодолларовых бумажек, и через каких-нибудь полторы минуты перед ними уже лежали горки фишек, и игра началась. Пикелис внимательно наблюдал за движением рук противника. Карстерс играл рискованно. Рискованно, но умно, подумал про себя рэкетир. Через сорок минут богатый холостяк стал богаче на триста семьдесят долларов.

— Итак, «двадцать одно» — это ваша любимая игра? — предположил Пикелис, когда симпатичная официантка — около пятнадцати фунтов лишнего веса, но все излишки размещены очень компактно, — поставила перед ними наполненные стаканы.

— Не совсем. Я предпочитаю покер.

— Конечно, покер, — произнесла за его спиной Кэти. Она стояла, почти прислонившись к нему своим теплым, источавшим аромат обещания телом. — Конечно же, покер. Покер куда более боевая игра, а, Пи-Ти?

— У меня от вас нет секретов, радость моя, — ответил второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов.

У нее были сногсшибательные духи, и жар ее тела, казалось, усиливал пьянящий эффект их букета.

— Я и сам люблю покер, — произнес седеющий рэкетир, тщательно интонируя каждое слово.

Он допил виски и вопросительно посмотрел на гостя.

— Почему бы и нет? — с готовностью ответил Карстерс.

Оба встали, собрали свои фишки и двинулись к соседнему столу, где сражение в покер было в самом разгаре. К концу третьей сдачи Пикелис осознал всю глубину оценки, данной гостю его дочерью. Карстерс играл в покер так, словно охотился на тигров в бирманских джунглях — напористо и беспощадно. Это была и впрямь настоящая война, и блондин-миллионер явно вел ее с удовольствием. Это была особого рода война, очень личного свойства — дуэль. Не то что бы Карстерс хотел прикончить именно Пикелиса, он был готов разгромить, их всех — каждого игрока, оказавшегося за столом. Он намеревался выйти из игры победителем. В каждой из четырех сдач он выигрывал три — иногда рискуя, иногда коварно блефуя, но неизменно красиво и с хладнокровным изяществом.

Пикелис изучал его, пытаясь понять, что же за человек сидит перед ним и в какую игру он играет.

Этот человек был искусным, жестким, восхитительным и непостижимым, как и его игра.

— Вы играете как профессионал, Пи-Ти, — заметил рэкетир с нескрываемым уважением.

— Мне нравится думать, что я самый профессиональный из всех любителей, Джон, — ответил Карстерс.

— Во всем, — вставила Кэти Пикелис.

— Это предложение или укор?

Она ответила не сразу.

— Это просто интуитивное суждение женщины. Я ведь только говорю то, что сказал папа. Вы играете, чтобы выигрывать.

Второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов умудрился кивнуть, передернуть плечами и улыбнуться одновременно.

— Мне нужны деньги, — сделал он ответный выпад, — и я обожаю сам процесс игры.

Джон Пикелис покачал головой.

— Всем в этом зале нравится процесс игры, и риск, и то ощущение собственного превосходства, которое возникает всякий раз, когда ты даешь окружающим понять, что тебе по карману азартные игры, — возразил практичный главарь гангстеров. — Я как-то пару лет назад видел по телевизору выступление врача, который утверждал, что многие из тех, кто увлекается азартными играми, настолько неустойчивы психически, что иногда стремятся к проигрышу. Но вы похожи на меня, Пи-Ти. Вы стремитесь только к выигрышу, а это нормальное человеческое желание.

Он нравился главарю гангстеров.

Что открывало неплохие перспективы.

— Вот видите, я же говорил вам, что я самый нормальный человек, — съехидничал Карстерс, обращаясь к девушке. — Вы правы, Джон, — продолжал он, обернувшись к ее отцу, — я играю только в те игры, которые мне нравятся, игры, в которых я силен, и я играю, чтобы выигрывать. А вы тоже очень и очень неплохо играете в покер.

Это было правдой. Карстерс выиграл уже порядка трех тысяч ста долларов, но и у Пикелиса фишек было больше — может быть, на пятьсот или шестьсот долларов — по сравнению с их количеством перед игрой. Вдобавок у рэкетира в голове возникли некоторые идеи относительно этого светловолосого незнакомца, который так галантно ухлестывал за его дочерью. Этот Пи-Ти не привереда, не размазня, не самодовольный гусь и не простачок, да и вообще он совсем не то, что о нем понаписано в колонках светской хроники. Хорошо воспитанный, обходительный, решительный. Блестящий, несгибаемый, точно лезвие из нержавейки, — вот что такое этот П. Т. Карстерс.

У кого-то — кого-то из отцов — подобные качества могут вызвать беспокойство.

Но только не у Джона Пикелиса.

Он нашел их восхитительными, возможно, даже интересными.

Он еще не решил.

И было в этом П. Т. Карстерсе еще что-то, что выдавало в нем — нет, не преступника, разумеется, но человека, явно выходящего за обычные рамки норм общественного поведения. Не просто снисходительная спесь, свойственная богатым и влиятельным людям, но нечто большее — что было труднее определить.

— Еще партийку? — предложил рэкетир.

Все игроки кивнули. И знаменитый блондин опять пожал плечами, и опять на протяжении всей партии улыбка не сползала с его лица, и он опять выиграл. Теперь его выигрыш составил четыре тысячи триста долларов, и игра ему наскучила. Он взглянул на часы и понял, что Арболино и Уиллистон, пожалуй, еще не закончили все дела в отеле.

— Мне кажется, было бы бестактно выйти из игры именно в тот момент, когда я отнял у вас столько денег, джентльмены, — великодушно заметил беспощадный улыбчивый холостяк, — так что, пожалуй, я дам вам, картежникам, еще шанс меня догнать.

Проигравшие просияли.

Карстерс обладает тактом, изысканными манерами и деньгами, одобрительно размышлял Пикелис, подав банкомету сигнал, что можно продолжать игру. Кэти Пикелис вздернула бровки и отправилась к рулеточному столу понаблюдать за происходящими там событиями. Она не могла не обратить внимания на хладнокровное проворство крупье и его слегка высокомерную болтовню с клиентами. Гилман одарил ее любезной улыбкой — оценивающей и далеко не равнодушной. Он был и впрямь большой профессионал, ибо позволил ей встать почти вплотную к рулетке, как поступил бы всякий опытный крупье с ангелом-хранителем, в особенности явившемся в обличье хорошенькой женщины. Она догадалась, что он здесь человек новый, прибывший откуда-то издалека, но большего ей не сообщили ни его манеры, ни его выговор. Он же о ней знал куда как много — из досье, подготовленного командой молодых аналитиков профессора Уиллистона, но он в данный момент целиком отдался своей роли опытного крупье и играл эту свою роль весьма умело. Лишь временами он позволял отвлечься от рулетки и мысленно представить себе Арболино и Уиллистона. И, думая о них, он не особенно беспокоился. В конце концов и к рекогносцировке, и к разработке плана предстоящей операции, и к закупке инвентаря они отнеслись с предельной тщательностью.

Предстояла не такая уж опасная и сложная операция — она не шла ни в какое сравнение ни с той давнишней атакой на конвой бензовозов пятой бронетанковой армии, ни с убийством полковника Децлера, когда они вставили в его настольную лампу бомбу, точь-в-точь похожую на обычную электрическую лампочку. В игорном зале прохладно — даже чересчур, подумал Гилман, подгребая к себе лопаткой горку фишек, но он был слишком занят, чтобы попросить кого-нибудь сходить и уменьшить тягу кондиционера.

В переулке за «Парадайз-хаусом» было куда теплее. Точнее говоря, и Уиллистон, и Арболино истекали потом в своих белых комбинезонах. Оба держали по чемоданчику с надписью «РЕМОНТ ЛИФТОВ» в правой руке, а под мышкой левой руки в легкой кобуре у обоих висели «тридцать вторые» с глушителями. Подойдя к черному ходу отеля, они увидели в дверях чернокожего в форменном сюртуке официанта — тот явно вышел сюда из коктейль-холла покурить. Он взглянул на них и приветливо улыбнулся.

— Где тут у вас грузовой лифт? — произнес профессор, изо всех сил стараясь изобразить южный говорок.

— Вон туда. В конце коридора налево.

Чернокожий не спросил, сломан ли грузовой лифт. Негры в этом городе не осмеливались задавать вопросы, да и в конце концов не его это собачье дело. Лазутчики пошли по указанному им маршруту, нашли грузовой лифт и поднялись на последний этаж. Там они отыскали лестницу, ведущую на крышу — не туда, где располагались апартаменты Пикелиса, а на площадку, где были установлены огромные кондиционеры отеля с устремленной в небо вентиляционной трубой. Властелин Джефферсон округа, конечно, предпочел бы разместить свое обиталище на самой верхней точке здания, но Пикелис ворчливо смирился с экономической необходимостью того, чтобы его жилье находилось подальше от сквозняков и гула вентиляционной системы. Десятки растений в кадках и кусты образовывали плотную стену листвы высотой в семь футов, отгораживающую пентхаус и террасу от мощных генераторов.

Уиллистону и Арболино это было известно, ибо они тщательно изучили копии архитектурного проекта здания и все газетные вырезки с фотографиями церемонии открытия отеля, а также аэрофотоснимки, сделанные на деньги П. Т. Карстерса неким пилотом из Джэксонвилля, который согласился снять с высоты птичьего полета несколько кадров для туристического путеводителя, якобы готовящегося к печати неким несуществующим рекламным агентством.

Профессор Колумбийского университета и каскадер также прослушали устный рапорт Гилмана о некоторых особенностях нежилых помещений здания, так что они уверенно двинулись прямиком к двери с табличкой «КОНДИЦИОНЕР — КРЫША».

— Сигнализация, — напомнил Уиллистон.

Арболино кивнул и нашел датчик системы сигнализации именно в том месте, о котором говорил Гилман, и осторожно отключил. Дверь легко поддалась. Оказавшись на крыше, Уиллистон еще раз взглянул на светящийся циферблат часов. Человек из Лас-Вегаса высчитал, что вся операция должна занять от четырех с половиной до шести минут, ну, самое большее — семь. Если же они задержатся на крыше восемь минут или дольше, то у них были все шансы на обратном пути вступить в рукопашную, а то и в перестрелку с охраной. Конечно же, пентхаус имел внешнюю охрану в вестибюле: охрана была выставлена у дверей личного лифта Пикелиса. Но и в помещении также могли находиться вооруженные люди.

Каскадер молча указал на металлические ступеньки, бегущие вверх по вентиляционной трубе. Он раскрыл свой чемоданчик с инструментами и достал оттуда нейлоновую лесенку с крюками на обоих концах. Он взобрался до половины трубы, прочно приладил крюк к металлической ступеньке и, уцепившись за нейлоновую лесенку, перелетел через зеленую стену кустов. Мягко приземлился на террасе Пикелиса и — машинально, точно опытный цирковой акробат, бросил свободный конец нейлоновой лесенки к ногам оставшегося у трубы профессора Колумбийского университета Эндрю Ф. Уиллистона.

Уиллистон, повторив его маневр, стал внимательно осматривать зеленые заросли, пока не обнаружил спрятанную в листве колючую проволоку. Он зацепил крюк нейлоновой лесенки за ветку, не соприкасающуюся с проволокой.

Итак, они на объекте.

Пока все шло удачно.

С момента их выхода из лифта прошла одна минута и пятьдесят секунд.

Оба нарушителя надели специальные очки, включили инфракрасные «авторучки» и бесшумно двинулись к большим застекленным дверям, ведущим во внутренние покои пентхауса. Краткий осмотр дверей выявил отсутствие сигнализации, поэтому Уиллистон повернул дверную ручку, и оба вошли внутрь. Они оказались в гостиной — просторной и роскошной, — в точности соответствующей описанию Карстерса. Вся мебель была расставлена именно так, как он и рассказал: три диванчика, рояль и исполинских размеров кофейный столик из мрамора. Уиллистон думал, что Джон Пикелис должен был непременно приобрести новомодный стол — стекло в хромированной оправе, — и на секунду замер в недоумении.

Потом он услышал какой-то звук.

Оба разведчика припали на пол: один спрятался за диванчиком, другой юркнул в складки портьер на окне. Дверь раскрылась. Вошел слуга-негр в ливрее, воровато огляделся вокруг, потом подошел к бару и щедро налил себе лучшего коньяка Джона Пикелиса.

В бумажный стаканчик.

Он специально принес с собой бумажный стаканчик, чтобы не оставлять следов.

Он с явным удовольствием, врастяжечку, выпил «Реми мартэн» двадцатилетней выдержки, скомкал стаканчик и сунул его себе в карман. Улыбнулся. Это была улыбка не вора, не пройдохи-лакея и даже не хитренького дяди Тома, а истинного ценителя дорогих коньяков, чья совесть была столь же чиста, сколь тонок был его вкус. У дверей он замер, подошел к мраморному столику и чуть подвинул пепельницу — видимо, она стояла не на своем обычном месте, — после чего удалился.

Вероятно, сцена, которую они только что наблюдали, имела огромную социальную и психологическую значимость, подумал, усмехнувшись, профессор, но она отняла у них целых две минуты. Минуту и сорок пять секунд, если уж быть совсем точным, и это потерянное время было куда важнее, чем возможный скрытый смысл поступка чернокожего слуги. Теперь только одно имело значение — их миссия. Как в старые добрые времена.

Миссия была проста. Оборудование, используемое ими для выполнения миссии, было сложным и дорогостоящим, а вот сама по себе миссия чрезвычайно проста. Они собирались установить два миниатюрных электронных приборчика в пентхаусе, чтобы подслушивать разговоры Пикелиса с его компаньонами. Обычные «жучки» — крошечные УКВ-передатчики — здесь не годились. Если рэкетир периодически дает своим инженерам задание «прочесывать» жилое помещение для выявления потайных УКВ-передатчиков, подобные «слухачи» будут непременно обнаружены. Нет — Гилману удалось добыть нечто более современное и более замысловатое: прибор, который фиксировал и передавал звуковые сигналы по команде извне и не нуждался в радиопередатчике. Прибор назывался «инфинити»-передатчик. Это просто фантастика — он был практически невидим!

Уиллистон указал на кабинет Пикелиса, и когда Арболино двинулся в том направлении, профессор развернулся в сторону спальни рэкетира. Они знали, что в пентхаусе есть два телефонных аппарата, чьи номера не указаны ни в одном телефонном справочнике. В оба аппарата они и должны установить свои невидимые звукоулавливающие устройства. Бесшумно двигаясь в туфлях на резиновом ходу, профессор вошел в спальню и стал шарить вокруг «черным лучом», пока не наткнулся на телефон.

Он снял трубку, вывинтил крышку микрофона, вставил крошечную маковку под микрофон и завинтил крышку.

Вернувшись в гостиную, он увидел, как у противоположной стены Арболино торжествующе поднял вверх растопыренные два пальца и жестом указал на часы. Итак, оба «инфинити»-передатчика установлены, и теперь, судя по графику Гилмана, у обоих диверсантов оставалось в запасе чуть больше минуты для ухода.

Конечно, график операции не учитывал — да и не мог учесть — все случайности. График основывался на известных фактах, на логичных и предсказуемых событиях. В действительности же у обоих лазутчиков было всего тридцать четыре секунды на то, чтобы скрыться незамеченными. Несмотря на все попытки Карстерса оттянуть отъезд из «Фан парлор», Кэти Пикелис настойчиво тянула его прочь от игорных столов и нежно — с многообещающим взором — уговаривала проводить ее домой. И вот они появились из подкатившего к «Парадайз-хаусу» лимузина и пошли рука об руку к личному лифту Пикелиса в дальний конец вестибюля. Конечно же, ни Уиллистон, ни Арболино не могли об этом догадываться.

До тех пор, пока не услышали звук открывающейся двери лифта и смех Карстерса.

Громкий, заразительный, заливистый смех, служивший им предупреждением.

Они поняли.

Разведчики поспешили на террасу, осторожно закрыли за собой дверь и пулей помчались к нейлоновой лесенке. Времени у них было в обрез — считанные секунды. Им надо было поторапливаться, и теперь все зависело от Карстерса, он мог выиграть для них дополнительные мгновения. Как только входная дверь в пентхаус за ними закрылась, Карстерс положил ладони на голые плечи девушки. Она не сопротивлялась, а просто вопросительно смотрела на него.

— Вы очень привлекательный мужчина, Пи-Ти, — сказала она тихо, — но вы совсем не такой, как о вас пишут в прессе.

— Хуже? Вы разочарованы?

Она прижалась к нему: ее тело оказывало на него почти магнетическое действие.

— Не хуже. Лучше. Вы более…

Тем временем Арболино уцепился за нейлоновую лесенку и, оттолкнувшись, перемахнул через живую изгородь к вентиляционной трубе. Правой рукой он схватился за металлическую ступеньку, не выпуская нейлоновый шнурок из левой.

С трудом переведя дыхание, он размахнулся и перекинул конец лесенки назад — туда, где Уиллистон присел на корточках.

— Более что? — настаивал Карстерс, нежно проводя пальцами по ее шее.

— Более сложный человек и, боюсь, более опасный.

Он склонился к ней и поцеловал.

— Не играйте со мной, Пи-Ти, — предупредила она несколько секунд спустя. — Я уже большая девочка и очень не люблю быть игрушкой в чужих руках.

Он снова ее поцеловал, ощутил, как она подобралась в его объятиях и потом крепче прижалась к нему, по-женски откликаясь на его призыв.

— Я и не играю с вами, Кэти.

Она обвила его обеими руками и взглянула ему прямо в глаза — ее взгляд был едва ли не скорбным.

— Я же знаю, что вы любите играть, и играете, чтобы выигрывать, — строго сказала она. — Но я неподходящая девочка для подобных игр. Я не невинная девственница, но было бы большой ошибкой с вашей стороны попытаться играть в привычную для вас игру.

Теперь его руки скользнули чуть ниже вдоль ее позвоночника, и она содрогнулась от нахлынувшей волны желания.

— Вы же, кажется, у нас просто проездом, не правда ли? — прошептала она, начав тереться бедрами о его пах.

— Кажется.

Они поцеловались в третий раз, теперь с большей страстью и жадностью.

В восемнадцати ярдах от них профессор Эндрю Ф. Уиллистон отбежал к дальнему краю террасы и, оттолкнувшись, перелетел на нейлоновой лесенке к ожидающему его каскадеру. Они собрали свой инвентарь, отцепили лесенку, скатали и положили в один из чемоданчиков, после чего вернулись к грузовому лифту. Когда лифт дополз до второго этажа, Уиллистон взглянул на часы.

Пять минут и двадцать одна секунда.

Совсем неплохо.

Не совсем хорошо, но совсем неплохо после стольких-то лет.

— Мы бы управились за четыре минуты, если бы этот любитель коньяка нам не помешал, — стал оправдываться Уиллистон.

— Может быть.

Арболино внимательно смерил взглядом напарника и буквально нюхом почуял охватившее его ученого друга возбуждение.

— Я уверен, Тони. Четырех минут хватило бы за глаза!

— Расскажи это Гилману. На него это произведет впечатление. А я еще весь дрожу и в поту, и к тому же мы еще не вернулись с задания.

Лифт остановился на первом. Они вышли и быстро осмотрели коридор. Из дальнего конца к ним приближался бармен в белой куртке, неся под мышкой левой руки три бутылки виски «Хейг» и связку ключей в правой руке. Он явно собирался пополнить запасы спиртного в коктейль-баре.

— Что-то у меня сегодня все очень быстро убывает, — объявил он.

Уиллистон прикинул, что склад спиртного должен быть в том конце коридора.

— Не дашь продегустировать? — поинтересовался профессор.

— Извините, ребята, но гостиничная администрация с меня шкуру спустит, узнай они об этом.

Он заметил их комбинезоны и надпись на чемоданчиках.

— Лифт барахлит?

— Да нет, — простодушно ответил Арболино. — Распределительный щиток слегка перегревается. Там небольшой дефект, который любой школьник смог бы устранить перочинным ножом.

Не дожидаясь ответной реплики, он повел Уиллистона к выходу. Они вышли в переулок, к припаркованному в тени деревьев автофургону. Каскадер скользнул за руль и, проехав два квартала, остановился перед красным светом на углу Брэден-авеню. Мимо них проплыла полицейская машина, и оба сидящих в ней полицейских привычно скосили на них глаза. Светофор мигнул, и фургон рванул в западном направлении. В следующее мгновение Уиллистон заметил телефон-автомат у бензозаправки «Тексако», улыбнулся и подтолкнул товарища в бок.

Пора проверить аппаратуру в действии.

Арболино поставил грузовик позади телефонной будки и вытащил крошечный металлический цилиндр из кармана комбинезона. Это был свисточек, особый свисточек. Свисток, издававший тончайший звук, не воспринимаемый человеческим ухом, и именно этот неслышный звук должен был включить в пентхаусе Пикелиса невидимое «ухо».

— Ну давай, свисти, Тони, — предложил профессор.

— Нет, сам свисти. У меня нет слуха.

— Да это не важно, Тони. Все равно ведь никто не услышит.

И тогда Тони Арболино поднес свисток к губам и два раза в него дунул, а Эндрю Уиллистон зашел в телефонную будку и набрал не фигурирующий в справочниках номер телефона, установленный в спальне Пикелиса. В спальне никого не было, но дверь в соседнюю с ней комнату Кэти Пикелис была раскрыта. Там находились двое. Они занимались любовью. Ее стоны и вздохи очень отчетливо передавались сверхчувствительным подслушивающим устройством. Теперь участники операции «Молот» могли набрать любой из двух личных телефонов главаря гангстеров из телефона-автомата и слушать, что происходит в пентхаусе. Телефонный аппарат в пентхаусе не звонил, но начинал работать в режиме микрофона и передатчика, передавая по телефонным проводам любое сказанное там слово.

— Ах ты, кобель, смазливый кобель! — рычала девушка, пока П. Т. Карстерс проделывал одну из тех четырех или пяти вещей, которые он всегда проделывал с блеском.

Уиллистону не захотелось слушать дальше.

Он вернулся к автофургону, залез в кабину и захлопнул дверцу.

— Ну что там, Энди? — спросил его водитель.

Профессор психологии удовлетворенно кивнул.

— Все работает, Тони.

Арболино ухмыльнулся.

— Ну и замечательно. Просто замечательно, — радостно воскликнул он и нажал на газ.

Уиллистон, не зная, что сказать, еще раз молча кивнул.

А в пентхаусе одна очень честная девушка, блестяще говорившая по-французски и твердо знавшая, что П. Т. Карстерсу нельзя доверяться безоглядно, лежала в кровати голая, тяжело дышала и беспомощно изгибалась под тяжестью своего удивительного нового любовника.

Воскресенье — святой день отдыха в Парадайз-сити — городе, где никто никогда не осмеливался заявить, что «Бог умер», но где многие это подозревали и испытывали облегчение. Сей град не был ни Пейтон-плейс[18], ни Содом на море, но значительная часть мужского населения обманывала своих жен, мухлевала с налогами за игорными столами, а многие иные привычно нарушали прочие из десяти заповедей с таким мастерством, которое могло появиться лишь в результате длительной практики. Тем не менее всяк надевал выходное платье в воскресный день Господен и отправлялся в Божий храм в надежде, что Всевышний смилостивится над ними, ибо их прегрешения были «всего лишь человеческими». У церковных дверей прогуливались полицейские — во всяком случае, в районах проживания белых граждан — и регулировали движение транспорта, так что можно было с уверенностью сказать: если вас минует карающий меч Господа в храме, то по выходе из храма вам удастся избежать и печальной гибели под колесами проезжающих мимо транспортных средств.

Некоторое число людей — иные из них уважаемые горожане, кого можно было бы назвать фигурами общественного значения, — не присутствовали на воскресных службах. Покойная Дороти Паркер — или так звали психоаналитика Че Гевары? — как-то сказала, что в Калифорнии любая девица, окончившая среднюю школу, становится «членом общества». Ну, почти все, кто манкировал церковными службами в Парадайз-сити в то утро, закончили среднюю школу, а многие из них вдобавок даже покончили с обильным завтраком. Миссис Бен Мартон и мэр Эшли не принадлежали к оной группе, ибо оба еще не проспались, но капитан Мартон уже успел набить брюхо и получить изрядное количество информации. Оба эти факта говорили сами за себя, когда он появился для доклада в пентхаусе мистера Пикелиса.

— «Мейс». Я полагаю, это был «мейс», — заявил начальник полиции.

Пикелис попивал утренний кофе. По недолгом размышлении он отверг это предположение.

— Похоже, ты сбрендил, Бен. Либо ты сбрендил, либо пытаешься крутить мне мозги этой небылицей, чтобы выйти сухим из воды. Не надо молоть мне эту чепуху про «мейс».

— Это был «мейс», Джон, — настаивал Мартон.

Рэкетир покачал помотал головой.

— «Мейс» использует полиция. Копы применяют слезоточивый газ при разгоне демонстраций, против черномазых.

Мистер Пикелис, который не собирался баллотироваться на выборную государственную должность или давать интервью телепрограмме вечерних новостей, мог позволить себе употреблять подобные старомодные выражения в любое время. Мэр Эшли в таких случаях говорил о наших «согражданах-неграх», а Мартон именовал их «цветными», но иногда им приходилось делиться своими рассуждениями с публикой, и посему они инстинктивно старались быть более тактичными в своем словоупотреблении. Но в подобных дипломатических уловках не нуждался властелин округа Джефферсон, который держал под своим контролем все местные средства массовой информации. Он никогда не делал публичных заявлений и не имел дела с корреспондентами.

— Ты прав, Джон. Конечно, ты прав: «мейс» действительно используется полицией, — согласился Мартон, — но кто-то мог обработать Лютера «мейсом».

— И где же они его достали?

— Не знаю. Эти баллончики можно достать где угодно.

— Но ведь их не продают в универмагах «Сирс» или «Джей Си Пенни»? — недовольно буркнул Пикелис.

— Не продают. Но где-то они это достали.

Пикелис на пятнадцать секунд погрузился в раздумья.

— А деньги? Что с деньгами?

— Не взяли ни доллара. Я этого не могу понять. Нет, сэр, я этого просто не понимаю.

Главарь гангстеров взглянул на часы. Дочь скоро должна встать с постели.

— Бен, — медленно произнес он. — Мне все это очень не нравится. Они знали точно, где и когда взять Лютера, и у них был «мейс», и они учинили эту комедию в витрине, и не взяли ни доллара. Кто же они?

— Понятия не имею, — признался Мартон.

— И почему они это сделали?

Свиноподобный полицейский пожал плечами.

— Джон, если бы мы знали кто они, мы бы, пожалуй, смогли установить, почему, — осторожно рассудил он.

Мартон не обладал исключительным воображением, но он более, чем кто бы то ни было в этом городе, был практичным и беспощадным. Соединение этих двух качеств души, которое, найди оно иное применение, позволило бы ему занять место вице-президента любой крупнейшей кинокомпании или вице-губернатора в любом не очень крупном штате страны, обеспечило ему возможность стать надежной «шестеркой» в организации Пикелиса. Но Мартон, полагал главный рэкетир, мечтает стать полноправным ее членом, что совершенно невозможно. Пикелис готов был платить ему больше, но он никогда бы не согласился разделить с ним свою власть. Власть и авторитет власти — вот что имело значение.

— А не думаешь ли ты, что это мог сделать какой-нибудь коп — может, один из твоих, — который и применил против Лютера «мейс»? — размышлял вслух Пикелис.

— Нет. Нет, это вряд ли был кто-то, связанный с полицией или правоохранительными органами. Это же нелогично.

Пикелис кивнул. Правильно. Это было бы нелогично.

— Может, банда гастролеров? Ты об этом не думал, Джон?

— Вряд ли. Это, конечно, возможно, но я не вижу и тут логики. Я отлично лажу с ребятами из синдиката, и это происшествие совсем не в духе мафии. Они бы прикончили Лютера — застрелили бы его на месте.

Пикелис заметил, что начальник полиции глазеет на стоящую на письменном столе сигарницу красного дерева, и жестом предложил взять одну сигару. Рэкетир с легким сердцем делился контрабандными кубинскими сигарами, ибо каждую неделю ему доставляли новую коробку «партагас», и его забавляло то, с каким удовольствием принимал Мартон в подарок это незаконно ввезенное в страну табачное изделие. Начальник полиции взял одну сигару, откусил кончик и со счастливым видом закурил.

— Джон… — начал он. — Да, спасибо за сигару, Джон. Я не хочу с тобой спорить, но не кажется ли тебе, что нам не повредило бы связаться с Нью-Йорком и Чикаго, просто чтобы удостовериться, что тут не замешана мафия?

— Не повредило бы. Между прочим, смотри, чтобы по городу не поползли сплетни, — приказал Пикелис. — Я уже позаботился, чтобы наша газета, радиостанция и ребята с телевидения держали язык за зубами. Официально ничего не произошло!

— Но ведь люди видели, Джон. Сплетни, разговоры обязательно поползут.

— О чем? О том, чего не было? Я же сказал: ничего не произошло. А людям подбрось другую тему для сплетен и для мыслей. Как насчет той черномазой девчонки, которую зарезали? Жестокое кровавое убийство вызовет всеобщий интерес.

Начальник полиции затянулся сигарой.

— Может быть. Мы поймали негодяя, который это сделал. Один из наших цветных умников. В свое время он гостеприимно приютил у себя агитаторов движения за гражданские права. Водитель автофургона по имени Сэм Клейтон. Изворотливый, сволочь, но он все-таки признался, гад, во всем.

Пикелис улыбнулся.

— Я правильно поступил, Бен, что целиком положился на тебя в этом деле, — иронически похвалил он капитана. — Твои люди быстро находят преступников и заставляют их раскалываться — это просто первоклассная следственная работа. Я полагаю, он ее также и изнасиловал?

Мартон вытаращил глаза, явно не понимая, о чем это говорит шеф.

— Я об этом ничего не знаю. Очень может быть, — предположил он.

— Ну конечно, он ее изнасиловал, Бен. Я не сомневаюсь, что наш блистательный коронер установит факт изнасилования. Да, чудненькое дело об изнасиловании с убийством, — громко заключил Пикелис. — Вот что нам сейчас нужно. Нечто ужасное, отвратительное, мерзкое, что может привлечь внимание общественности. Быстрый и сенсационный процесс — вот наш лозунг сегодня. Я надеюсь, никаких проблем тут не возникнет.

— Никаких. А между тем мои ребята будут раскручивать эту вчерашнюю идиотскую историю, — пообещал начальник полиции.

— Это не идиотская история, Бен, — поправил его шеф. — Это была тщательно спланированная и очень тщательно осуществленная акция. Осуществленная какими-то ловкачами, которые имели для этого свои не ясные нам пока причины. Ты имей это в виду и ни на секунду не забывай — если собираешься их остановить.

— Остановить их? Ты думаешь, они что-то еще замышляют?

Властелин округа Джефферсон кивнул.

— Я в этом уверен и готов поклясться на твоей бляхе, Бен, — сурово произнес он.

Мартону не понравилась эта угроза, но прежде чем он открыл рот для ответа, дверь распахнулась, и в комнату впорхнула улыбающаяся Кэти Пикелис. Элегантный халатик смотрелся на ней очень миленько, но та, чье тело он облегал, была еще милее. Ее сияющее лицо давало понять, что она либо только что видела чудесный сон, либо провела восхитительную ночь любви, или то и другое вместе. Поняв, что ни то ни другое его не касается, толстощекий начальник полиции задержался лишь на минутку для любезного приветствия, а затем удалился.

Джон Пикелис также верно оценил значение сияющего вида дочери и задумался.

— Неплохой вечер! — как ни в чем ни бывало заметил он, после обмена поцелуями.

— Мне так понравилось, папа! — ответила она ему тоном, который не сообщил ему ничего нового.

— У вас с Пи-Ти, похоже, все идет как по маслу.

Она взглянула на него задумчиво, обрадованная его замечанием, но не совсем уверенная в смысле этих слов.

— Да, Пит Карстерс необычайно привлекательный и интересный мужчина — настоящий мужчина и настоящий джентльмен, — ответила она, потянувшись к кофейнику на журнальном столике.

— Он чертовски силен в покере. Вот что я тебе скажу, милая.

Она налила себе чашечку кофе, положила сахар.

— Могу спорить, что он так же хорош и в других играх, — сказала она загадочно.

— Ты считаешь, что он шалопай, один из тех пустых прощелыг, который соврет не дорого возьмет? — с беспокойством спросил Пикелис.

— Он не шалопай. Он настоящий кавалер, папа. Без претензий, без напускного шарма — и настолько откровенен и честен, что меня это даже немножко пугает… Нет, тебе не о чем беспокоиться. Он истинный джентльмен. Истинный! — повторила она с плотоядной гримаской.

— Он тебе нравится? — отечески-заботливо вопросил Пикелис.

Она рассмеялась — это был смех взрослой опытной женщины.

— Я бы могла в него влюбиться, — заметила она, отпивая кофе, — мне было бы куда труднее, если бы он мне просто нравился.

— Да? А в чем проблема?

— Мне мог бы понравиться человек, которому я нужна, — объяснила она мягко, — а я не уверена, что такому человеку, как Пи-Ти — человеку, у которого есть все, — вообще кто-то нужен.

Она быстро сменила тему разговора и спросила, что доложил ему начальник полиции о том странном вчерашнем происшествии. Она слушала его ответ с куда меньшим интересом, чем профессор Эндрю Уиллистон, который в этот самый момент подслушивал их беседу с помощью микроскопического передатчика, вмонтированного в телефонный аппарат Пикелиса, и записывал ее на магнитофон. Эта пленка — как и прочие, которые за ней последуют, — будут переправлены в абонентский ящик в Майами, где их получит сотрудник Южной компании по изучению общественного мнения и положит на хранение в депозитный ящик, арендованный другой компанией. Уиллистон прослушивал телефон Пикелиса до полудня, а потом отправился на явку «Боб» для встречи с Гилманом и Арболино.

Там они обсудили план следующей акции.

Малыш Джонни Пикелис был абсолютно прав.

Они опять замышляли кое-что, что должно было произойти очень скоро.

Некий житель Парадайз-сити тоже пришел к такому же выводу. В то время как три десантника отшлифовывали план операции, этот некто опускал четвертаки в телефон-автомат, стоящий неподалеку от придорожного кафе в девяти милях от явки «Боб». По номеру, не фигурировавшему ни в одном телефонном справочнике, он звонил в Атланту человеку, у которого было немало вооруженных сообщников и который живо интересовался происходящими в Парадайз-сити событиями.

— Бад, это Фредди, — сказал человек, которого звали вовсе не Фредди, человеку в Атланте, которого в жизни никто не называл Бадом. — Тут кое-что происходит. Кое-что, о чем мы и предположить не могли… Нет, это не телефонный разговор. Я пошлю тебе открытку с видом… Я пока могу тебе сказать, что все это просто ужасно… Слушай, если бы я сам понимал, что происходит, неужели бы я тебе не сказал?.. Нет, я даже и не пытаюсь сделать вид, будто понимаю, в чьи ворота… Мне пока неясно, что это за игра и кто игроки, так как же я тебе скажу, в чьи ворота… Да, да… Похоже, тут скоро будет очень жарко, и охотничий сезон в этом году может начаться на тринадцать недель раньше обычного… Ты меня слышишь, Бадди-мальчик?.. Меня очень трогает твоя забота о моем здоровье и благополучии, очень трогает… Что тут происходит? Ну, вчера, например, «угнали» одного бывшего полицейского, раздели и выставили с голой задницей в витрине местного универмага. Ну если уж это не верный признак падения нравственности в современном обществе, Бадди-мальчик, то я и не знаю тогда, что это. Как что — это же нарушение общественного порядка!.. Нет… нет, но я себя здесь начинаю чувствовать немного одиноко и мечтаю поскорее устроить здесь наш традиционный семейный сбор… Я сообщу тебе, когда тут установится погода. Сейчас довольно тепло, и мне кажется, нам не стоит дожидаться наступления жары… Бадди, я точно знаю, что тут будет жарко и очень скоро… Люди будут изнывать от жары и на взводе, и я не удивлюсь, если в городе произойдет несколько серьезных происшествий, семейных ссор и шумных ночных скандалов. Ты передай это нашим… Прочитай мое письмо, которое я отправил дяде Джеду. Ты все поймешь. Он с такой теплотой относится к людям, в точности, как Вито когда-то… Ну, думаю, тебя это позабавит…

Он повесил трубку, вышел из душной будки и платком отер вспотевший лоб. Телефон-автомат затренькал, и он понял, что это звонит телефонистка попросить его опустить еще тридцать-сорок центов за лишние минуты разговора. Телефон тренькал и тренькал, а он слушал и улыбался. Это было нечестно и незаконно с его стороны проигнорировать требование о доплате — вот почему он улыбался. Ему всегда доставляло извращенное удовольствие думать о том, что он незаконно нагревает столь могущественную организацию на столь смехотворную сумму. Он уже начал уставать и от этой конспирации, и от этой могущественной организации, и от насилия.

Направляясь в своем желтом «мустанге» шестьдесят седьмого года выпуска к Парадайз-сити, он слушал по радио двухчасовые новости и не удивился, что ни слова не было сказано об удивительном похищении, случившемся вчера. Пикелис контролирует газету, радио и телевещание в городе, размышлял человек, звонивший в Атланту почти каждое воскресенье, но это не может остановить неизвестных, подстроивших ему такую подлянку. Они придумали и провернули это дело как боевую операцию, точно были группой отлично обученных коммандос. Но они это сделали не ради денег.

Ради слухов.

Они хотели, чтобы по городу поползли слухи. Только ради этого.

Они хотели, чтобы все горожане знали, что они здесь и не боятся организации Пикелиса.

Но не только.

Они выказали свое презрение, публично унизили известного прихвостня Пикелиса, бросив последнему открытый вызов.

— Господи, — пробормотал водитель «мустанга», когда до него дошел весь истинный смысл происшествии, — да это же объявление войны.

Людям в Атланте и людям, контролировавшим людей в Атланте, все это не могло понравиться. Их план не предусматривал никакой войны, и если происшествие прошлой ночью служило артподготовкой, то, значит, это и впрямь будет жестокая и страшная война. Неизвестные агрессоры могли делать теперь все что угодно, могли в любой момент нанести свой коварный удар из-за угла, применяя любую тактику и любое оружие. Причем нет пока никакой возможности предугадать, что они собираются сделать, или понять, зачем они сюда пришли. Однако если их непосредственной целью сейчас было просто заявить о себе и о своем неповиновении хозяину города, то их следующая атака произойдет очень скоро и будет неожиданной и очень впечатляющей.

— В среду вечером, — объявил Уиллистон. Они стояли в тени деревьев на явке «Боб» и изучали рисунки и фотографии. Деревья источали сильный аромат, но трое десантников были целиком поглощены мыслями о предстоящей операции.

— Мы выступаем в среду вечером, — объяснял профессор психологии, — потому что нам нельзя терять темпа атаки, нам надо внести в ряды их организации смятение и продемонстрировать им, что это была не просто хулиганская выходка и мы не намерены отсиживаться. Нам надо захватить инициативу в свои руки, и мы будем ее удерживать, уж раз мы надеемся создать здесь подпольное движение сопротивления.

— Если мы будем продолжать наносить им удары из засады, Энди, — предупредил Гилман, — все равно нам будет очень непросто сколотить здесь движение сопротивления. Это же сонный городишко. Никого не мутузят на Мейнстрит по вечерам. «Ридерс дайджест» исправно доставляется подписчикам каждый месяц. Так что я очень сомневаюсь, что местные жители станут рисковать своей шеей.

Уиллистон кивнул.

— Нам нужно найти стимул. Это ясно. Нам требуется найти такую политическую идею, ради которой люди захотят объединиться, — согласился он. — А пока что нам надо продолжать свои рейды и не оставлять в покое организацию Пикелиса, пока его люди вконец не будут сбиты с толку и не почувствуют себя, как на пороховой бочке, и пока весь город не поймет, что эти бандюги не так уж неуязвимы.

— Есть какие-нибудь мысли относительно возможной идеи? — спросил каскадер.

Профессор пожал плечами.

— Может, нас надоумит сам Джон Пикелис, — пошутил он с надеждой.

Уиллистон не мог знать, что эта в высшей степени невероятная возможность уже замаячила на горизонте и быстро превращалась в реальность.

Поздно вечером того же дня Кэти Пикелис получила пятидесятидолларовый букет роз — огромных, на высокой ножке — в корзине, доставленной лично владельцем «Бартонз блумз», самого дорогого в Парадайз-сити цветочного магазина. У большинства клиентов возникли бы немалые трудности сделать такой заказ в воскресенье, когда у магазина был выходной, но пять двадцатидолларовых банкнот, переданных в руки портье — даже такому, кто как две капли воды был похож на мертвого нациста по имени Гиндлер, — оказали чудотворный эффект, сравнимый разве что с действием аспирина «Байер» или трехчасовой молитвы. Не то что бы П. Т. Карстерс не полагался на силу молитвы или повсеместно разрекламированного жаропонижающего лекарства, но у него просто сложились свои приемы обращения с людьми — особенно с женщинами, — и он не видел причин отказываться от своих методов после их многолетнего успешного применения.

К букету роз прилагалась записка.

Она гласила: «С приветом от друга — П. Т. К.»

Кэти Пикелис взглянула на записку, ее губы тронула мимолетная улыбка, и девушка вздохнула.

Ох уж этот кобель! Истинный джентльмен, великолепный любовник и настоящий кобель. Она не понимала, какие же у нее намерения относительно него или какие у него намерения относительно нее. Ей было невдомек, что второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов — блистательный во многих отношениях — и сам этого толком не знал. И был этим недоволен. Он-то понимал, что ему следует делать и что ему необходимо сделать, и что он это непременно сделает. Но он все равно был недоволен — и девушкой, и собой. Гилман и Уиллистон провернули всю подготовительную работу с великим мастерством и тщанием, но они же не предупредили его, что девушка окажется столь хрупким созданием. Он мог с ней справиться, конечно, и справлялся. Ему следовало вести себя с ней очень осторожно, чтобы не поранить, и это ему удалось.

Он был само очарование — с нужной толикой душевной теплоты и с тенью многообещающей нежной улыбки на устах, — когда на следующее утро они вдвоем отправились кататься на водных лыжах. Он и в водных лыжах знал толк, демонстрируя силу мышц и ловкость безо всякого дешевого выпендрежа. Исполненные им воднолыжные упражнения оживили в ее памяти картины их любовных занятий прошлой ночью. Эта активация мозговых клеток послала тончайшие сигналы к нервным окончаниям кожи и заставила ее ощутить озноб, который не было никакой возможности подавить. Ей не помогло и жаркое июльское солнце — ничего не помогло. На ней был купальник — бикини самого маленького размера, но когда этот мужчина бросал на нее свой взгляд, ей чудилось, что она абсолютно голая. А ей было все равно. Нет, не все равно, совсем не все равно — просто ей было наплевать.

Она хотела, и желание делало ее еще более привлекательной.

Когда они вернулись в «Парадайз-хаус», Карстерс сообщил ей, как соблазнительно она выглядит, и она знала, что он не лжет. Но в то же время он явно что-то от нее скрывал. Даже после коктейля с водкой в его апартаментах и после его поцелуя, и после нескольких минут в жаркой постели, даже после ее страстных объятий и слез, чуть охладивших пылающий огонь в ее глазах, и после его ласк она все же чувствовала — как может чувствовать женщина, — что между ними возведена невидимая преграда, что остается еще что-то невысказанное, ибо он не может или не хочет ей что-то сказать.

— Было бы, наверное, лучше, если бы ты мне лгал, — сказала она, положив ему голову на плечо.

Он посмотрел на нее и нежно погладил по волосам.

— Не стоит. Я подозреваю, ты уже в своей жизни нарушалась достаточно лжи, так что с тебя хватит. Ты замечательная девушка, Кэти, и готов поспорить, что многие мужчины наговорили тебе кучу басен, но ни одному из них не удалось тебя одурачить. Это не в моих правилах к тому же. Не забыла? Я же честнейший и мерзейший старик во всем мире.

— Я знаю, что ты не мерзейший старик, кобель ты этакий, — прошептала она.

— Смешно. Нет правда, я мерзейший старик!

Внезапно посетившая ее мысль, что он вовсе не мерзейший старик, снизошла на нее как успокоение и облегчение. Она улыбнулась и поцеловала его в порыве радости. Он обязательно ей все расскажет — если есть что рассказать, — когда наступит подходящее время. И она опять его поцеловала.

— Ты что — сексуальная маньячка? — пошутил Карстерс.

— Ну, если у тебя нет никаких иных планов на ближайшие полчаса, то…

— Я говорю не о ближайшем получасе, — возразил красавец миллионер. — Я говорю о перспективе… скажем, о ближайшей неделе или месяце. А вдруг мы несовместимы. Я же много старше тебя. Меня мучают мысли о конфликте поколений.

— Я просто обожаю мужчин, которые говорят гадости и мерзости, — сказала она, притягивая его к себе.

Менее чем в ста ярдах от их постели ее отец разговаривал по телефону — открытым текстом, но с опаской — с человеком в Майами по имени Ирвинг. По правде говоря, он везде фигурировал как Ирвинг — даже в досье трех федеральных агентств, где хранилась исчерпывающая информация об игральных автоматах и прочем «игорном оборудовании», которым торговала компания Ирвинга. Основную массу продукции фирмы приобретали казино и игорные заведения, которыми владели компаньоны ну очень неразговорчивого партнера Ирвинга — седовласого государственного мужа по имени Майер, у кого было шестимиллионное состояние, тьма приятелей в мафии и малоприятное криминальное прошлое, — оно-то и вынудило его иметь компанию Ирвинга в качестве «крыши» для его, Майера, гешефтов. Если кому-то из мафии, или из «Коза ностра», или из Американской зубоврачебной ассоциации, или из Союза герлскаутов Монреаля — сегодня очень трудно уследить за всеми псевдонимами, за которыми скрывается синдикат организованной преступности Соединенных Штатов, — случилось бы попасть в Парадайз-сити, об этом Ирвинг тотчас бы узнал от Майера, потому что Майер знал всех и обладал феноменальной памятью. Майер к тому же был из тех рассудительных граждан, которые терпеть не могут неприятностей и кровопусканий, размышлял Пикелис, и поэтому он всегда выступал посредником в переговорах по мирному и взаимоприемлемому улаживанию любых разногласий.

Но ни одно из этих соображений вслух произнесено по телефону не было, хотя Пикелис сослался на «определенные неприятности», возникшие у него с «людьми, насколько я могу судить, чужими в нашем городе», на что Ирвинг уверил своего доброго клиента, что «завтра я порасспрошу кого надо» и постараюсь «узнать, может, кто что и слыхал». Майер не любил, когда era беспокоили дома по воскресеньям, ибо в выходные у него пуще обычного пошаливал желчный пузырь, но Ирвинг не сказал об этом в телефонном разговоре, потому что любой агент правоохранительных органов, подключившийся к телефонному кабелю в данный момент, разумеется, и так все досконально знал о желчном пузыре Майера, так что Ирвингу не хотелось лишний раз доставлять этим гнидам удовольствие. Ирвинг был преданным и предусмотрительным малым, он к тому же приходился Майеру племянником со стороны жены. Ирвинг мог сделать для своего дяди практически все что угодно. Можете себе представить, он даже заставил себя полюбить телячьи котлетки с пармезаном, лишь бы умилостивить северных друзей дяди Майера, когда те приезжали погостить в Майами. Трудно не любить этого добрейшего Ирвинга, подумал Пикелис, кладя трубку, хотя никто его почему-то не любил.

Вышедшая в понедельник утренняя газета Парадайз-сити известила читателей, что, как установил коронер Перси Фарнсуорт, покойная Перл Делайла Таббс была зверски изнасилована до и после нанесения ей ножевых ранений, оказавшихся смертельными, и объявила, что судебный процесс по обвинению Сэма Клейтона в изнасиловании и убийстве начнется в четверг. Судья Ральф Гиллис заявил, что он готов назначить адвоката для обвиняемого, если Клейтон не сумеет обеспечить себе защиту. Окружной прокурор Рис Эверетт благочестиво отказался комментировать дело во избежание давления на присяжных, по его слонам, «руководствуясь духом недавних постановлений Верховного суда Соединенных Штатов», но доверительно сообщил «не для печати», что сексуальные подробности предстоящих слушаний дела произведут шокирующее впечатление на общественность. Криминальный репортер, автор заметки в «Дейли трампет», не стал цитировать этих слов, но весьма прозрачно намекнул, что следует ожидать сенсационных свидетельских показаний.

Дело явно вызвало незначительный интерес среди белых представителей среднего класса. Это установил Уиллистон, проводя в то утро свои интервью, — ритуал, позволявший ему определить общественные настроения в городе и наметить потенциальных кандидатов для участия в будущем движении сопротивления. Ни один из опрошенных в беседе с ним ни словом не обмолвился о неслыханном преступлении и о готовящемся уголовном процессе, и никто не выказал ни малейшей озабоченности по поводу методов административного управления и действий правоохранительных органов в Парадайз-сити. Только одна домохозяйка, блондинка тридцати одного года, выразила некоторое беспокойство по поводу исполнения ее мужем своих супружеских обязанностей и намекнула, что Уиллистону не стоит торопиться, но никто не заговорил о безнравственности и порочности организации Пикелиса. Горожане даже и не подозревали, что оказались во власти оккупационных сил, размышлял Уиллистон, так чего ж удивляться, что они не поднимаются на борьбу против нацистских оккупантов!

Он получил приглашение мэра пообедать в городском клубе. Пресс-секретарь Эшли решил устроить официальный обед, вычислив, что это событие может стать материалом для газетного репортажа. О Роджере Стюарте Эшли не так уж часто писали в газетах, потому что ему это, прямо сказать, и не особенно-то было нужно — ведь у него не было политических противников. Но у него все же сохранились еще крупицы самолюбия, а пресс-секретарь хотел изо всех сил доказать, что выполняет какую-никакую полезную работу. Обед с жареными цыплятами проходил под аккомпанемент коктейлей с бурбоном и хорошо замаринованных банальностей о грядущем экономическом и культурном буме, который вот-вот должен разразиться на Новом Юге. Мэр также сделал несколько весьма тонких замечаний об общественных вкусах и политической власти, доказав, что под маской фотогеничного лица скрываются остатки ума и проницательности невзирая на долгие годы пристрастия его обладателя к спиртному и деньгам. Деградировавший, но все же не вконец уничтоженный политический деятель местного масштаба, Эшли показался Уиллистону слабовольным хитрецом, чья преданность собственному комфортному житью не позволяла ему в какой бы то ни было степени встать в оппозицию к Джону Пикелису.

Двух собеседников сфотографировали и вместе с заранее подготовленным заявлением мэра о светлом будущем города разослали во все средства массовой информации округа. После обеда разведчик возобновил «полевые» исследования, направив свои стопы в район Лоуэлл-сквер, где селились зажиточные представители черной общины города. Они были не так уж многочисленны: несколько адвокатов, врачей, страховых агентов, гробовщиков, торговцев и владельцев ресторанов и баров. Неподалеку от Лоуэлл-сквер он приметил Первую баптистскую церковь и вспомнил, что мэр Эшли отрекомендовал ее настоятеля как «ответственного священнослужителя, который является рупором настроений негритянского населения города». Это была не очень большая церковь, и офис настоятеля в задней части здания также был не очень велик, однако сам преподобный Эзра Снелл оказался весьма внушительных размеров. Он был высокий, широкий, с кожей цвета эбенового дерева, говорил густым голосом и держался почтительно.

— Не хотелось бы показаться негостеприимным, — заявил он торжественным тоном, — но я очень сомневаюсь, что смогу дать вам удовлетворительный ответ относительно будущего индустрии развлечений в этом городе.

Еще учась в колледже много лет назад, он, вероятно, брал уроки ораторского искусства — может, и актерского мастерства, — и теперь трубный глас этого импозантного мужчины с огромной, как барабан, грудью, звучал непринужденно и мощно.

У него был голос одаренного оратора старой школы и манеры прирожденного общественного лидера.

— Меня заботят некоторые иные проблемы, имеющие отношение скорее к сегодняшней ситуации, — добавил священник с тревогой. Он помолчал, в течение нескольких секунд изучая взглядом разведчика. — Вы работаете в исследовательской фирме Майами, не так ли? — спросил он.

— Да, вот уже три года.

— Но вы же не южанин, мистер Уоррен?

— Нет, я уроженец Вермонта. Полагаю, вы это сразу определили по моему выговору, — признался профессор психологии. — Я долгое время жил также в Нью-Йорке. Но почему вы спрашиваете?

Чернокожий священник заколебался, пытаясь облечь свой ответ в более точные слова.

— Я не хотел бы смущать вас, мистер Уоррен, но насколько я себя знаю, я склонен — возможно, по причине того, что мы сейчас переживаем трудные времена, — говорить несколько иначе с южанами. И насколько я понимаю, большинство из них — особенно белые — и со мной говорят иначе. Я не стремлюсь никого критиковать или жаловаться, вы же понимаете.

— Пожалуй, да, сэр. Разумеется, есть масса северян и жителей Запада — множество людей во всех уголках страны, — которые могут говорить «иначе» с чернокожими. Наша компания работает во многих штатах, и я встречаюсь с подобными людьми довольно часто.

Снелл кивнул.

— У меня сейчас у самого есть проблема, связанная с общественным мнением, — сказал он скорбно. — Один из прихожан моей церкви должен предстать перед судом по обвинению в убийстве, которого он не совершал, и наш народ будет настроен очень враждебно и исполнится злобой и ненавистью, когда его казнят.

— Вы имеете в виду дело Клейтона?

— Да, Сэмюэль Клейтон не убивал Перли Таббс и, конечно же, не насиловал ее.

— Почему вы так уверенно об этом говорите?

— Потому что ее никто бы не стал насиловать. Она была проституткой уже много лет. Мать выгнала эту несчастную блудницу из дома, когда ей было только пятнадцать, — это произошло восемь лет назад. Любой мог сговориться с Перли Таббс за пинту джина или за пару долларов в любое время в любой день недели. Перли Таббс была блудной овцой и падшей девушкой, и с каждым годом она падала все ниже и ниже, пока не стала совсем подзаборной…

— Может быть, у Клейтона не оказалось при себе пары долларов или пинты джина? — возразил Уиллистон.

Старик покачал головой.

— Нет, это невозможно. У него свое дело — собственный автофургон, к тому же у него есть девушка. В тот день он был в церкви на танцах — я сам его видел — со своей девушкой, пробыл здесь неотлучно и ушел отсюда далеко за полночь, уже после совершения убийства. Многие видели его здесь на танцах.

— Но он же признался?

Священник нетерпеливо передернул плечами.

— Его под пытками заставили сделать признание. У нас это обычное дело, и всем это известно.

— А свидетели? Ведь люди видели его на танцах — они же могут дать показания! — резонно заметил Уиллистон.

— Я сомневаюсь, что у кого-нибудь из них хватит мужества дать показания. Это будет означать, что они «мутят воду», как выражается капитан Мартон, а чернокожие, которые «мутят воду» в этом городе, рискуют подвергнуться аресту, получить увечья или просто исчезнуть. Меня самого можно обвинить в том, что я «мучу воду», уже только потому, что обсуждаю это с вами. Так что, пожалуйста, никому не говорите о нашем разговоре.

— Не буду. Может быть, я могу чем-то вам помочь, преподобный отец?

— Если бы вы оказались вдруг лучшим в Америке адвокатом по уголовным делам, вы могли бы помочь, но вы не адвокат. И я тоже нет. Они осудят Сэма Клейтона, — печально предсказал старик, — и вот тогда-то и разразится большая беда. Есть у нас люди — молодые чернокожие, — которые не позволят осуществить этот обставленный по всем законам суд Линча. Они добудут оружие и попытаются силой его вырвать у них из лап, и их убьют. Вот в чем заключается моя социологическая проблема, мистер Уоррен.

Идея, замерцавшая в мозгу Уиллистона, внезапно приобрела вполне осязаемый вид, и он мгновенно оценил ее огромный потенциал.

Вот что может стать общественно значимой проблемой.

Вот что может стать политической идеей-стимулом, способным сплотить мощное движение сопротивления чернокожих граждан, которые как никто другой в Парадайз-сити будут готовы пойти на риск и понести возможные потери.

— Возможно, мне удастся получить для Сэма Клейтона лучшего адвоката в Америке — Эдварда Беннета Уильямса или Джошуа Дэвида Дэвидсона, — медленно произнес Уиллистон.

— Но их услуги обойдутся не меньше чем в пятьдесят тысяч долларов, мистер Уоррен.

— Я это знаю. Я, возможно, сумею помочь вам, если вы поможете мне. Мне надо поговорить об этом деле кое с кем, и, кроме того, у меня есть к вам просьба аналогичная вашей: пусть наш разговор останется между нами. Никто, ни одна живая душа не должна узнать о том, что меня интересует это дело, ибо это может стоить мне жизни, как, впрочем, и вам тоже.

Седовласый священник подумал и согласился.

— Я не имею ни малейшего понятия, мистер Уоррен, чего вы хотите, но если здесь нет ничего аморального или противозаконного, то…

— Давайте скажем, что эта затея не вписывается в привычные рамки, но имеет общественно полезное значение.

— Вы говорите загадками, мистер Уоррен, — заметил Снелл.

— Намеренно, но только в данный момент. Я ознакомлю вас со всеми фактами, прежде чем вы окончательно решите, пообещал худощавый разведчик, — и мне кажется, это честное предложение.

— Достаточно честное, — согласился священник.

Они не обменялись рукопожатием, ибо пока не пришли ни к чему, что можно было бы скрепить рукопожатием. Уиллистон уже был у двери, когда Снелл остановил его последним вопросом.

— Вы случайно не коммунисты или что-то в этом роде? Коммунисты и раньше использовали чернокожих в своих целях, и я бы не хотел иметь дело с чем-то подобным — нас слишком долго использовали, мистер Уоррен.

Бывший боец У СО покачал головой.

— Нет, мы не коммунисты, не фашисты и вообще не имеем отношения к такого рода злодеям, сэр. Мы хорошие ребята. Я уверен, вы сами увидите, что мы хорошие ребята, когда мы встретимся в следующий раз. До тех пор будет лучше для нас всех, если никто не узнает, что мы в городе.

Незадолго до семи вечера, однако, об этом узнал еще один человек. Вечерняя газета на второй странице опубликовала фотоснимок Уиллистона и мэра, и один читатель, видевший ранее фотографии Эндрю Уиллистона, узнал человека, который в газете фигурировал под именем Артур Уоррен. Отлично!

Гилман здесь.

Еще раньше появился Карстерс.

А теперь вот и Уиллистон — самый отчаянный, злой и беспощадный — присоединился к ним.

И четвертый — Арболино — скорее всего тоже в городе.

Они откликнулись на зов, содержавшийся в конверте с газетными вырезками, и уже нанесли свой первый удар. Публичное унижение Лютера Хайетта — это, конечно, их работа.

И это только начало, если верить тому, что рассказывал о них Барринджер.

Отправитель газетных вырезок некоторое время размышлял, не пора ли выйти с ними на контакт, чтобы сообщить о себе. Это было сложное решение, грозящее непредсказуемыми опасностями. Тут, безусловно, спешка неуместна. Все значительно бы облегчалось в случае, если бы десантникам понадобилась помощь, если бы люди Пикелиса знали об их прибытии в город или если бы установили личность хотя бы одного из них. Читатель газеты вновь обратился к фотографии и стал с живейшим интересом рассматривать лицо профессора. Профессор выглядел много моложе своих лет и куда более невинным, чем его прошлое. Странно: как мало можно сказать о человеке по его лицу.

Прошло еще несколько секунд, и читатель газеты принял решение.

Нет.

Не сейчас.

Обещанное письмо прибыло в Атланту утром во вторник приблизительно за полтора часа до того, как мистер Милберн Пемброк, совладелец престижной адвокатской конторы «Экли, Пемброк, Трэвис, Кэбот энд Гувен» (отделения в Нью-Йорке, Вашингтоне и Париже) связался по телефону с мистером Джошуа Дэвидом Дэвидсоном. Мистер Пемброк, член Гарвардского клуба и клуба «Лотос» и весь из себя настолько витающий в облаках, что его требовалось по крайней мере два раза в год спускать на землю, был одним из партнеров весьма уважаемой и весьма процветающей корпорации талантливых юристов и обслуживал многие богатейшие американские фирмы и частных лиц. Он был бывшим президентом Нью-Йоркской коллегии адвокатов и непревзойденным виртуозом игры в крокет. Многие президенты банков и председатели советов директоров буквально трепетали, когда им приходилось беседовать лично с Милберном Пемброком, настолько он был красноречив, уважаем, величествен. Ему, как и его фирме (а это тридцать два партнера и девяносто девять сотрудников), ни разу в жизни не приходилось заниматься уголовными делами. Он считал подобную работу чудачеством, но знал, что Джошуа Дэвид Дэвидсон, чья речь и манера держаться отличались мелодраматичностью и эксцентричностью, был юристом в высшей степени достойным уважения. Совладелец уолл-стритской конторы также знал, что Дэвидсон — весьма даровитый адвокат, блестящий оратор, гениально ведущий дела по обвинению в убийстве.

Милберн Пемброк, человек безгранично осторожный, если не сказать скрытный, ничего этого не сказал Дэвидсону по телефону. Он просто сообщил, что водитель автофургона-холодильника, негр по имени Сэмюэль Р. Клейтон — Р. сокращение от «Рузвельт», — должен предстать на судебном процессе в Парадайз-сити по обвинению в убийстве и изнасиловании и что Клейтона осудят за преступление, которое он не совершал, только потому, что свидетели защиты боятся давать показания.

— Откуда вам известно, что он не совершал этого преступления? — поинтересовался длинноволосый Дэвидсон.

— Я не могу сказать, что мне это лично известно, — осторожно ответил Пемброк, — но мне так сказал и уверил меня мой клиент.

— Сэмюэль Рузвельт Клейтон, чернокожий водитель автофургона-холодильника, является клиентом фирмы «Экли, Пемброк, Трэвис, Кэбот энд Гувер»? — спросил Дэвидсон тоном, в котором сквозило недоверие и ирония.

— Нет, конечно, — отрезал адвокат, обслуживающий только крупные корпорации. — И он, кроме того, не является служащим ни одного из наших клиентов.

— Ну и?

— Прошу прощения?

— Мистер Пемброк, мне очень приятно с вами беседовать, но чего же вы от меня хотите?

— Один из наших клиентов заинтересован в том, чтобы мистера Клейтона в суде представлял крупнейший специалист в области уголовного права, и поскольку наша фирма не имеет достаточного опыта в ведении уголовных дел, я бы хотел просить вас заняться этим делом.

— Я полагаю, Эд Уильямс сейчас занят, и поэтому вы решили обратиться ко мне, — усмехнулся Дэвидсон.

— Вы угадали.

Как видим, у Пемброка был довольно крутой нрав, глубоко похороненный под покровом всей этой напускной холодности.

Дэвидсон посмеялся над прямодушием коллеги-адвоката.

— Я не хотел преуменьшить ваши способности и репутацию, мистер Дэвидсон.

Дэвидсон опять рассмеялся.

— Вам это не удалось. У меня самомнение, как Кордильеры, огромное и неприступное. Я хорошо знаю свое дело и беру дорого.

— Наш клиент оплатит ваши услуги по обычной вашей ставке или даже больше. У вас сейчас есть время?

— Но кто ваш клиент и почему это он, черт возьми, так заботится о Сэмюэле Рузвельте Клейтоне? — серьезно спросил специалист по делам об убийствах.

— Я не уполномочен этого говорить, но его это заботит настолько, что он готов заплатить пятьдесят тысяч. Так вы свободны в ближайшее время?

Пемброка не смутишь и с места не сдвинешь, заметил про себя Дэвидсон. Но и сам он был не менее крут и упрям.

— Сейчас? То есть вы хотите сказать, мистер Пемброк, немедленно?

— Насколько мне известно, через три дня начнется отбор присяжных, и суд по возможности начнется уже в конце этой недели.

— Когда ему было предъявлено обвинение?

— Вчера.

— Что-то там у них слишком быстро вершится правосудие! — взорвался Дэвидсон. — Это же смешно!

— Правосудием на этом процессе и не пахнет, мистер Дэвидсон. Мне казалось, я достаточно ясно дал вам это понять в самом начале нашего разговора.

Наступило молчание.

— Так вы возьмете это дело? — не унимался Пемброк.

— Я собираюсь уехать в отпуск — завтра. Это мой первый отпуск за последние два с половиной года.

— Значит, вы не сможете защищать Сэма Клейтона?

Молчание.

— Говорите, водитель автофургона-холодильника? — спросил Дэвидсон внезапно опечаленным голосом.

— Да, хотя я не понимаю, что от этого меняется.

— И ему грозит быть отправленным на виселицу?

— Я полагаю, в этом и состоит план, мистер Дэвидсон.

— Но я к этому плану не имею отношения, мистер Пемброк! Нет, никакого отношения! Этот несчастный получит самого что ни на есть дотошного и беспощадно агрессивного адвоката, мистер Пемброк, а сам процесс может затянуться на месяцы и месяцы! Никому не удастся поволочь Сэмюэля Рузвельта Клейтона на эшафот! — заявил адвокат по уголовным делам, в котором клокотали гневные потки. — Тут уж вы можете положиться на слово Джошуа Дэвида Дэвидсона. Я также даю вам слово Натана Луиса Дэвидсона.

— А это кто?

— Мой отец, выдающаяся личность — человек высоких моральных принципов.

Мистер Пемброк не понял, какое отношение к этому делу может иметь отец адвоката, но ему было все равно. У него пока была одна забота.

— Значит, вы берете это дело?

— Я буду в Парадайз-сити завтра. Да, я отменю свой отпуск — причем моя жена устроит мне по этому поводу истерику, тут ей нет равных — и вступлю в бой за правое дело Сэма Клейтона. И не нужен мне никакой отпуск! Мне вот что нужно: пятикомнатный номер — апартаменты в лучшем отеле города, где я смогу разместиться со своими ассистентами.

— Мне говорили, что «Парадайз-хаус»… Мой клиент уполномочил меня выдать вам на расходы аванс в размере пятнадцати тысяч. Я попрошу своего секретаря перевести вам эти деньги. А как насчет вашего гонорара? Будет ли достаточно суммы пятьдесят тысяч долларов — это помимо текущих расходов?

— Вполне. Я оставляю вам все заботы о финансовой стороне дела.

Пемброк едва ли мог ожидать такого поворота событий.

Дэвидсон обыкновенно получал за ведение каждого дела шестьдесят, а то и восемьдесят тысяч, и, как было известно, он отнюдь не был равнодушен к деньгам. Что же такого особенного он усмотрел в предложенном деле? Почему он за него взялся?

— Мистер Дэвидсон, я рад, что вы согласились защищать мистера Клейтона, о чем я тут же проинформирую нашего клиента. Он, в свою очередь, проинформирует преподобного Эзру Снелла, настоятеля Первой баптистской церкви Парадайз-сити. Как мне сказали, преподобный Снелл, возможно, сумеет вам помочь… Мистер Дэвидсон, позвольте задать вам один вопрос?

— Безусловно.

— Что заставило вас все же согласиться взять это дело?

Адвокат по уголовным делам рассмеялся.

— Я отвечу вам, если вы признаетесь мне, кто ваш клиент, — предложил он сделку. — Нет? Хорошо, тогда я сам найду его или ее. Тайны! Я обожаю тайны не меньше, чем поединок в зале суда. Я же воин, мистер Пемброк, как ветхозаветный царь Давид. Я воспитан на Ветхом Завете. «Стезя праведников как светило лучезарное». Это четвертая глава книги Притч Соломоновых. «Горе тем, которые зло называют добром, а добро злом». Это пророк Исайя.

В этом человеке уживались вместе вития, проповедник, коммерсант и адвокат. В оторопении и некотором смущении мистер Пемброк из юридической конторы «Экли, Пемброк, Трэвис, Кэбот энд Гувер» постарался закруглить беседу и, положив трубку, откинулся на спинку кресла перевести дыхание. А в нескольких милях к северу в своей конторе на углу Пятьдесят седьмой улицы и Парк-авеню адвокат по уголовным делам, названный в честь двух великих библейских воинов — Джошуа[19] и Давида, — деловито отдавал указания, предвкушая битву с филистимлянами.

В тот же вечер, когда он сообщил своей жене, что отпуск отменяется, она, как и ожидалось, закатила ему отменную истерику. Но, как и ожидалось, она сразу же оную истерику прекратила, как только он объяснил ей, почему согласился поехать в Парадайз-сити и защищать Сэма Клейтона.

— Ты сошел с ума, Джошуа, — нежно упрекнула она его.

— Я не вижу иного выхода, а ты? — спросил он.

— Для тебя нет, Джошуа. Для тебя нет… Знаешь, если бы я кому-нибудь рассказала, мне бы просто не поверили.

— Так и не говори никому до тех пор, пока все не закончится, во всяком случае. А когда это закончится, — пообещал он, — мы отправимся отдыхать.

В этот самый момент миссис Джошуа Дэвид Дэвидсон возобновила свои крики.

А в Парадайз-сити Эндрю Уиллистон и Тони Арболино слушали голос другой женщины — куда более приятный. Они прибыли порознь в «Фан парлор» для последней рекогносцировки объекта. Они сидели у стойки бара — их разделяли четыре табурета, — наслаждаясь внешностью и голосовыми данными певицы-блондинки, а потом отправились порознь в игорный зал. Расположение помещений и постов охраны казино оказались в точности такими, как их изобразил на плане и описал на словах Гилман. Они немного поиграли и проиграли, после чего покинули казино с разрывом в двадцать минут. Уиллистон вернулся в свой номер в отеле «Джефферсон» в половине первого и снова изучил схему Гилмана.

— Да, все точно — операция вполне осуществима.

Все должно получиться, если, конечно, не произойдет чего-то непредвиденного.

И если человек, который никогда не ошибался, не ошибся и на этот раз, они сумеют все провернуть, не пролив ни капли чужой крови — никого не убив, за исключением вооруженной охраны.

Уиллистон зевнул и посмотрел на часы.

Через двадцать три часа и одиннадцать минут они нанесут свой удар. После этого у Пикелиса не останется сомнений, что в его логово пробрались неприятельские силы, и он, как в свое время и оберштурмбаннфюрер Эгон Гиндлер, мобилизует все силы и средства и объявит тотальную охоту на невидимых противников.

Вот тут-то война пойдет в открытую, как в старые добрые времена.

Не на жизнь, а на смерть.

С какой точки зрения ни посмотреть — марксизма ли, или неевклидовой геометрии, или экзистенциалистской философии, или фанатов фольк-рока, — следующий день, среда, 23 июля, стал великой вехой в скучной и мрачной истории Парадайз-сити, города на Юге Соединенных Штатов. Вообще-то говоря, в эту среду наблюдалось то же количество часов в сутках, то же количество дорожных происшествий, мигреней и поломок кондиционеров, что и во вторник 22 июля; равным образом, ни в этот день, ни накануне не проводились ядерные испытания, не было объявлено о снижении налогов и не сообщалось о том, что ученицам городских средних школ было видение Девы Марии. Днем 23-го, однако, человек по имени Дж. Д. Дэвидсон в сопровождении двух молодых людей и одной весьма фигуристой брюнетки, которую все трое называли «Долл», въехали в пятикомнатные апартаменты в «Парадайз-хаусе». Портье отметил, что по документам женщину зовут Ширли Доллберг и что все члены команды Дэвидсона указали в регистрационных карточках нью-йоркские домашние адреса. Это была вне всякого сомнения команда Дэвидсона: пожилой мужчина с длинными седеющими локонами излучал власть и авторитет.

Через полчаса после того, как они зарегистрировались в отеле, Дэвидсон и один из сопровождающих его молодых людей — субъект с песочного цвета шевелюрой и с могучим телосложением бывшего крайнего полузащитника футбольной команды университета Нотр-Дам (как оно и было в действительности) — спустились в вестибюль и укатили в такси. К удивлению таксиста, они попросили доставить их на Лоуэлл-сквер к Первой баптистской церкви.

— Это же негритянская церковь, — заметил водитель, трогаясь с места.

— Очень хорошо, — ответил Дэвидсон с добродушной беззаботностью. — Мы к тому же и не баптисты.

— Вы, ребята, правительственные служащие? — поинтересовался водитель, решив, что они представляют Федеральное агентство по изучению движения за гражданские права или Управление по борьбе с бедностью.

— Мистер Келлехер, будьте любезны, сообщите нашему шоферу, — попросил адвокат по уголовным делам, — работаем ли мы на правительство или против?

— Мистер Дэвидсон, — честно ответил могучий телохранитель-ассистент, — в течение всех тех блистательных девяти лет, что я имел честь и удовольствие работать с вами, я постоянно был свидетелем вашей неутомимой борьбы с правительством. Вы выступали против федеральных органов власти, против властей отдельных штатов, против муниципальных властей и всякий раз с неизменной преданностью своему делу и с той благородной страстью, которая всегда ласкала мое ирландское сердце. Да здравствует мятеж!

— Э, поосторожнее с этими опереточными выходками, Джек, — посоветовал Дэвидсон сурово. — Еще минута — и ты затянешь свои мерзкие гимны Ирландской республиканской армии, а меня стошнит… Но все, что сказал мой коллега, истинная правда, — обратился адвокат к шоферу. — Мы не работаем на правительство, даже не симпатизируем ему.

— А что это значит «да здравствует мятеж»? — с беспокойством спросил таксист.

— Это он имел в виду статую генерала Роберта Ли, которую мы только что проехали, — непринужденно солгал Дэвидсон. — Мой друг большой поклонник генерала Ли и армии конфедератов. Он, видите ли, искренне восхищается Югом и его славными традициями.

Успокоенный, таксист улыбнулся.

— Рад слышать. Хотя надо вам сказать одну вещь, — свернув к западу на улицу, ведущую к Лоуэлл-сквер, он перешел на доверительный шепот. — Мы не считаем, что конфедераты были мятежниками — здесь так не принято. Здешние жители смотрят на это дело таким образом, что не было никакого мятежа, а была война между Штатами.

— Я запомню, — пообещал Келлехер. — Очень мило с вашей стороны сообщить об этом, спасибо.

Возможно, Рэндольфу Скотту или Джоэлу Маккрею этот обмен любезностями и понравился бы, но он не произвел никакого впечатления на Джошуа Дэвида Дэвидсона, который терпеливо поддерживал разговор, лишь бы отвлечь любопытного таксиста от потенциально опасных вопросов относительно цели их приезда в Парадайз-сити. Понимая, что Келлехер сознательно порет всякую чушь, пожилой адвокат отвернулся и стал глазеть на проносящиеся мимо симпатичные зеленые улочки этого малоприятного города. Они подъехали к церкви и расплатились с водителем.

— Вы что-то нервничаете, Джош, — заметил Келлехер, когда они двинулись по мощеной дорожке к зданию церкви.

— Я беспокоился, как бы не иссякло ваше красноречие.

— Еще чего! У меня в запасе оставалась имитация птичьих криков и пригоршня польских анекдотов, не говоря уж о моем коронном выходе, когда я пародирую Пэта О’Брайена.

— Ради Бога, не надо!.. Ну, мы пришли. Теперь у тебя есть шанс посмотреть мое выступление, сынок!

— Не сомневаюсь: вы будете неподражаемы, Джош!

Так оно и вышло. Джошуа Давид Дэвидсон держался непринужденно, почтительно, галантно и внушительно. Чернокожий священнослужитель прекрасно знал, кто к нему пожаловал, и был чрезвычайно польщен, что знаменитый юрист приехал предложить свою помощь. Кроме того, преподобного Снелла очень порадовало блестящее знание Дэвидсоном Ветхого Завета. Они обменивались цитатами из Писания, пока Дэвидсон выяснял у него подробности предстоящего процесса и обстановки вокруг него, и к концу беседы между ними установилось полнейшее взаимопонимание и взаимоуважение.

— Честно говоря, я и не ожидал, что вы или какой-то другой именитый адвокат согласятся взяться за это дело, — признался священник, когда им пришла пора прощаться. — Мне-то казалось: подумаешь, Сэм Клейтон — кому какая забота!

— Кто-то решил позаботиться о Сэме Клейтоне на сумму в шестьдесят пять тысяч долларов! Вы бы страшно удивились, узнав, насколько богат и влиятелен человек, который оплачивает услугу защиты в этом деле… По правде сказать, я бы тоже удивился.

Снелл задумчиво воззрился на него.

— Вы хотите сказать, что вам неизвестно, кто оплачивает ваши услуги, мистер Дэвидсон?

— Пока нет, но мистер Келлехер и я — мы обязательно это выясним, не так ли? А пока что пусть это остается незначительной, но, возможно, не столь уж немаловажной тайной. Я полагаю, что за всем этим стоят хорошие ребята.

— Он именно так и сказал, — размышлял вслух священник.

— Он? — вставил балагур Келлехер. — Готов поспорить, что это был высокий парень в черной маске и на белом коне, а с ним индеец по имени Тонто, так?

Преподобный Снелл покачал головой.

— Нет, это был не Одинокий Рейнджер и вообще не персонаж приключенческих романов. Это был обычно одетый мужчина, белый, с приятным лицом, на вид ему что-то между тридцатью пятью и сорока пятью. Он сказал, что может раздобыть для нас первоклассного юриста.

— И? — нетерпеливо поторопил его Дэвидсон.

— И он попросил меня никому об этом не говорить, потому что это может стоить ему жизни… Мы в общих чертах обсуждали некоторые возможности сотрудничества… И вот теперь оказывается, он выполнил свою половину нашего уговора, выплатив вам аванс, а я так и не знаю, что же ему нужно.

Адвокат хмыкнул.

— Не беспокойтесь, преподобный отец. Можете быть уверены, что уж он-то знает, что ему нужно. При такой цене он точно знает, что ему нужно, и он вам все расскажет, когда придет время. Подозреваю, он придет к вам с вот таким списком просьб… А пока что передайте мистеру Клейтону, что я собираюсь представлять его интересы в суде, эта информация может быть полезной для него.

— Я постараюсь.

— Есть и еще одна вещь, о которой я хочу вас попросить, — заявил Джошуа Дэвид Дэвидсон и объяснил, что же это такое. — Если им понадобятся деньги на транспортные или на текущие расходы, я могу сразу же отложить тысячу долларов. Пусть они будут моим стратегическим резервом в этой шахматной партии — так что мне надо их оберегать.

— Что-нибудь еще?

— Сидите и наслаждайтесь, — посоветовал Келлехер. — Когда вы увидите Джошуа Дэвида Дэвидсона за работой в зале суда, то, гарантирую вам, вы будете изумлены, поражены и немножечко восхищены. Как это всегда происходит со мной — даже после девяти-то лет!

— Перестань молоть чепуху, Джек, — отрезал адвокат, сердясь и смущаясь. — С таким непомерным, как у меня, самолюбием, я не нуждаюсь в низкой лести своих помощников.

— Мой шеф переплюнет Перри Мейсона, хотя он и такой красавчик! — настаивал бывший крайний полузащитник команды университета Нотр-Дам.

Понимая, что Келлехер ничуть не кривит душой, адвокат еще более смутился, ибо в глубине души весьма гордился преданностью и уважением своих помощников.

— Все равно, Джек, это не принесет тебе прибавки к жалованью, — ответил Дэвидсон с притворным презрением. — Так что придется тебе свыкнуться с необходимостью сводить концы с концами, имея нынешнее жалованье. Итак, до встречи в зале суда завтра в десять утра, преподобный отец.

Крупный план: рука Дэвидсона на дверной ручке.

— Смена кадра: оба нью-йоркца выходят из церкви.

Кадр дается средним планом: они медленно бредут душным вечером по направлению к Лоуэлл-сквер, ища глазами такси.

— Нам понадобится машина. Возьми напрокат лимузин с кондиционером, как только мы вернемся в отель.

— Есть, сэр.

— За рулем будешь сидеть сам. Я не желаю, чтобы кто-нибудь из местных шоферов растопыривал уши, подслушивая наши разговоры.

— Есть, сэр.

Камера наезжает: лица обоих даются крупным планом.

— И брось ты эти свои «есть, сэр». У меня и так голова пухнет от забот, чтобы терпеть твою клоунаду или дурацкие комплименты.

— Лесть — пища дураков, верно?

— Джонатан Свифт, — мгновенно узнал пожилой адвокат. — Да, похоже, так. Давай-ка просто приступим к своим обязанностям и будем выполнять их аккуратно и спокойно… А вот и такси.

На другом конце города в «Парадайз-хаусе» Пикелис разговаривал по телефону с Ирвингом. В Майами ужасная жара, докладывал Ирвинг, а его мучает летний насморк. Эти летние насморки — просто беда, канючил Ирвинг. Когда надо поканючить, подумал Пикелис, Ирвингу нет равных, но когда же он подойдет к сути дела? Терпеливо выслушав еще несколько жалоб, рэкетир, установивший свое владычество в округе Джефферсон, решил поставить вопрос впрямую.

— Ирвинг, ты узнал что-нибудь о деле, о котором я тебя в прошлый раз спрашивал?

— Да, узнал.

— И что же?

— Я спросил кое у кого, у кого много друзей, — начал он.

Должно быть, этого проныру Майера.

— И он, в свою очередь, порасспрашивал среди своих знакомых. Больших людей у нас в городе, в Вегасе и Чикаго, в Лос-Анджелесе и Кливленде, в Новом Орлеане и Нью-Йорке. Очень больших людей — ты понимаешь, что я имею в виду?

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, Ирвинг. Так что же они, черт побери, сказали?

Человек из Майами заколебался, лихорадочно раздумывая, как бы это ему повежливее и поточнее сформулировать свой ответ. Он высморкался, извинился.

— Короче, ответ отрицательный, — наконец проговорил он. — Абсолютно отрицательный. Никто ничего не слышал о том, что кому-то вздумалось тебя побеспокоить, Джон, и все они испытывают исключительно дружеские чувства и к тебе, и к твоим коллегам. Да, пожалуй, я точно передаю суть их ответа.

— Понятно, — буркнул Пикелис, размышляя, правду ли сказал Ирвинг.

Не соврал ли Майер Ирвингу, и были ли искренни с Майером боссы мафии? Скорее всего, принимая во внимание положение и репутацию Майера, это похоже на правду.

— Кстати сказать, вроде как кое у кого из этих людей возникли проблемы, — продолжал Ирвинг. — Одного очень милого парня обложили со всех сторон и грозят ему депортацией, у другого жуткие неприятности с налоговой инспекцией, и, я думаю, ты слыхал о заварушке в Бруклине?

— Да, там за последние полтора месяца произошло пять ужасных убийств в ходе кровавой разборки между двумя враждующими семьями «Коза ностры».

— Это просто не укладывается в голове, и как это в наше время взрослые люди могут быть такими неблагоразумными, такими тяжелыми в обращении и примитивными в поступках, — бубнил Ирвинг. — Разумные люди пытались их урезонить — люди куда более зрелые и с большим опытом в делах, — но это же звери какие-то!

— Увы, мы являемся свидетелями печального отступления от закона и порядка в наши дни, — подхватил Пикелис. — Нет уважения к традициям. Ну, у нас это невозможно. Я не потерплю здесь ничего подобного, так и передай всем мои слова. У нас тут тихий, приличный чистый город — таковым и останется впредь.

— Я во всем виню этих безмозглых студентишек и хиппарей, Джон. Они же такие разболтанные, такие грязные, такие кровожадные — воюют с полицией, устраивают крикливые демонстрации в университетах и на улицах, они же подают дурной пример всей стране. Насчет отсутствия уважения ты прав, Джон. Это просто позорище!

Пикелис еще раз заверил его в том, что такое в Парадайз-сити невозможно, и спросил, когда прибудут восемнадцать новых игровых автоматов. Ирвинг сверился по своему гроссбуху и пообещал доставить товар «самое позднее» ко второму августа. Он лично позвонит менеджеру завода игральных автоматов в Индиане и будет держать это дело на контроле.

— Спасибо и передай привет своим! — завершил разговор рэкетир.

— Сегодня же им и передам.

В тот же вечер Гилман, как обычно, подкатил к воротам «Фан парлор» в семь пятьдесят пять и помахал охраннику, который узнал его и открыл ворота, впуская машину крупье на территорию. Лицо охранника за толстым пуленепробиваемым стеклом окошка выглядело бесстрастным и спокойным; его овевала прохладная струя воздуха из кондиционера, вмонтированного в крышу сторожки. Человек из Лас-Вегаса знал, что в этот самый момент Арболино собирает свой инвентарь, по давней привычке проверяя его напоследок. Гилман был, конечно, прав. В тот момент, когда он, поставив машину на стоянке, вышел и захлопнул дверцу, в тринадцати милях от «Фан парлор» каскадер завершил контрольную проверку оружия и инструментов и застегнул второй чемодан.

В номере 407 отеля «Джефферсон» Уиллистон не отрывал взгляда от циферблата часов и ждал телефонного звонка. Звонок раздался в девять десять, и звонивший поблагодарил «мистера Уоррена» за отсылку «данных» точно в срок. Если кто-то и подслушивал их разговор, то могло показаться, что это звонит сотрудник Южной корпорации по изучению общественного мнения. На самом же деле голос в трубке принадлежал П. Т. Карстерсу, который докладывал о своем возвращении и готовности взять, как и было договорено, машину через девяносто минут.

В девять двадцать пять Карстерс вошел в вестибюль «Парадайз-хауса» и объявил, что вернулся из Дайтоны. Он взял у портье ключи от номера и отправился в бар пропустить стаканчик перно. Когда бармен по имени Гарри поздравил его с возвращением, охотник-миллионер, поблагодарив его, рассказал, что повидался со своим приятелем-гонщиком в Дайтоне и обсудил планы его участия в предстоящих гонках «Гран при», после чего заявил, что смертельно устал и мечтает залечь в постель.

— В одиночестве, — добавил он скорбно.

— Ну, не можете же вы поиметь их всех, мистер Карстерс, — посочувствовал ему Гарри Бут.

— Конечно, могу, молодой человек, — возразил второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов с притворным гневом, — да только у меня сейчас сил нет играть в эти игры. Доброй ночи, сэр.

В девять тридцать при Паркер Теренс Карстерс вошел в апартаменты «Брекенридж», а в десять тридцать девять бесшумно покинул номер, выскользнув через служебный выход. Четыре минуты спустя в номере 218 — небольшом однокомнатном номере в дальнем конце коридора на втором этаже — зазвонил телефон. Там личный шофер Пикелиса лежал в трусах на кровати и смотрел телевизор.

— Мистер Пикелис просит немедленно подать машину к «Фан парлор», — сказал кто-то.

— Сию минуту, — повиновался шофер и, не задавая лишних вопросов, положил трубку. Мистер Пикелис не поощрял любопытства, но ценил верность и преданность, так что шофер быстро оделся и поспешил в подземный гараж, где стоял сверкающий «кадиллак». Огромный лимузин выехал из гаража приблизительно через шестьдесят пять минут после того, как мистер Артур Уоррен въехал в ворота придорожного кинотеатра «Старлайт» на шоссе номер 121.

— Я еще успею к началу сеанса? — спросил водитель голубого «дарта».

Толстушка кассирша кивнула и, не переставая жевать резинку, улыбнулась.

— Наш последний сеанс начнется через две минуты. Первый фильм называется «Изнасилованные зомби», а затем гвоздь программы: «Буллит» со Стивом Мак Куином в главной роли, — равнодушно продекламировала она.

— Я слышал, что «Буллит» очень даже ничего! — бросил лазутчик, дожидаясь сдачи со своей пятидолларовой купюры.

— Высший класс, говорят… Три, четыре, пять. Спасибо.

Он въехал на территорию кинотеатра и поставил машину в заднем секторе. На огромной стоянке перед киноэкраном скопилось восемьдесят, если не сто автомобилей, отметил он про себя с удовлетворением. В основном зрителями были подростки, что тоже его устраивало. Они будут весь вечер, не глазея по сторонам, пыхтеть над своими проблемами, и его присутствие в «Старлайт», возможно, запомнит жующая жвачку кассирша. В десять ноль-ноль прожекторы погасили и начались «Изнасилованные зомби» сразу же после трех слайдов, рекламирующих местные придорожные мотели и магазины. Он в оторопении смотрел на экран: этот фильм был если не худшей кинолентой всех времен и народов, то, во всяком случае, главным претендентом на это звание. Только благодаря тому, что Уиллистон в 1943 году прошел полный курс искусства выживания на тренировочной базе УСО, а недавно стал свидетелем студенческих бесчинств в Колумбийском университете, он сумел безропотно досмотреть до конца «Изнасилованных зомби». Даже два эпизода с демонстрацией грудей двух полуголых туземок не спасли положения. Когда он догадался выключить звук, ему стало лучше, хотя и не намного.

В одиннадцать ноль пять безумный изобретатель был разрублен на куски собственными зомби, фильм кончился, а те из подростков, которые уже успели натянуть штаны, вышли из машин купить кока-колы, пиццу и техасские хот-доги. В одиннадцать двадцать пять прожекторы опять погасли, и на гигантском белом полотнище вспыхнули первые кадры «Буллита». В одиннадцать тридцать одну профессор Эндрю Уиллистон опасливо огляделся по сторонам и заключил, что никто в ближайших к нему автомобилях им не интересуется. Он припал к полу у заднего сиденья, нащупал там манекен, который они накануне стащили из универмага, и осторожно водрузил его на переднее сидение. После чего он тихонько приоткрыл хорошо смазанную маслом заднюю левую дверцу, выскользнул наружу и переместил манекен за руль. Стараясь не шуметь, он закрыл дверцу и снова осмотрелся по сторонам. Никто его не заметил. Низко пригибаясь к земле, Уиллистон шмыгнул в тень и проскочил между деревьями к задам автостоянки. Через две минуты он уже сидел рядом с Арболино в кабине фургона.

Первые пятьдесят ярдов они проехали малым ходом, а потом каскадер увеличил скорость до тридцати миль и включил фары. Через мгновение фургон выскочил на перекресток Оушен-роуд — теперь от «Фан парлор» их отделяли четыре и три восьмых мили. Они точно определили расстояние во время «генеральной репетиции» вчера вечером, когда изучали маршрут, движение транспорта на шоссе и замеряли время, необходимое для ухода.

— Мне бы надо рассказать тебе в двух словах про фильм — вдруг кто-то будет спрашивать, — сказал Уиллистон.

— Я видел «Буллит» в Калифорнии пару месяцев назад, Энди.

— Я говорю о первом — «Изнасилованные зомби». Барахло, полная или, точнее сказать, пустая чушь. Ну слушай, в чем там дело.

Арболино слушал и похохатывал.

— Похоже на те дешевые поделки, что у нас снимаются за десять дней, — сделал он вывод, дослушав рассказ Уиллистона до конца.

— Очень дешевая поделка. Я даже думаю, что и зомби-то были бэ-у. Представляешь: сиськи у туземок болтались, как у старух, — жаловался профессор. — Ну, вот мы и приехали. Здесь нам надо съехать на обочину и подождать. Вряд ли это займет у нас много времени, если только он не опоздает.

— Он не опоздает.

В миле от них огромный «кадиллак» мягко катил по асфальту, и водитель наслаждался лившейся из стереоколонок мелодией, тихо напевая вместе с Бобби Джентри ритмично-жалобную «Оду Билли-Джо». Перед последним куплетом этого хита 1968 года он вдруг резко перестал наслаждаться музыкой.

А все из-за холодного ствола пистолета, приставленного к его шее.

— Держи руки, обе руки, Том, на руле и не оглядывайся, — прошептал голос.

Он инстинктивно бросил взгляд в зеркало заднего вида и увидел, что сидящий позади него человек не имеет лица. В маске, догадался он.

Пистолет больно вонзился в кожу.

— Не делай этого, Том, или я тебя прикончу. Следи за дорогой.

— Ты офигел, парень, — предупредил шофер незнакомца. — Это же личный лимузин Джона Пикелиса. Ты, видать, совсем сбрендил, коли решил угнать эту машину.

— Я-то сбрендил, а ты все еще жив — пока… Здесь прямо… вон туда между тех двух деревьев… съезжай на обочину, остановись и три раза мигни фарами. Потом выруби свет. Ты меня понял, Том?

— Ага.

Сага о Билли-Джо кончилась, и теперь веселый диктор расхваливал достоинства пива «Миллер». В горле у Тома Во все пересохло, язык одеревенел — от страха, смущения, недоумения и гнева. Он был очень разъярен, но не слепо, поэтому он в точности выполнил все указания Карстерса.

— Хороший мальчик. А теперь смотри — без шуток, или я расплескаю твои мозги по ветровому стеклу… Медленно повернись направо… Нет, только голову! Так.

Позади водителя хлопнула дверца, и Во услышал, как из замка зажигания вынули ключ. Второй! Пистолет все еще был плотно прижат к нижней части его черепа — значит появился еще и второй. Несколько секунд спустя водитель услышал звук шагов и лязг открывшегося багажника. Второй человек — или их больше? — что-то загрузил в багажник, закрыл его и вернулся, чтобы снова вставить ключ в замок зажигания. Потом дверца за спиной водителя захлопнулась, открылась одна из задних дверей и захлопнулась. Машина чуть просела под увеличившимся весом, что указывало на появление еще одного или, может быть, двух новых пассажиров.

— Ну, поехали, Том, — прошептал голос.

— Куда, сэр?

Слово «сэр» он произнес с понятным раздражением.

— В «Фан парлор».

— Это еще зачем? — недовольно удивился водитель.

— Чтобы немного повеселиться, идиот! Ну, заводи!

Лимузин выехал на шоссе.

— Зажги фары, Том. И чтоб без глупостей. Нам сейчас недосуг разбираться с полицейскими, понял?

Водитель повиновался, и лимузин помчался по Оушен-роул, делая добрые сорок миль в час.

— Когда подъедем к воротам, помаши охраннику и улыбнись своей широкой добродушной улыбкой. Я скроюсь в тени, но твой затылок будет у меня на прицеле.

Ощущение холодной тяжести на затылке прошло, а потом водитель услышал, как металл лязгнул о металл.

— Это глушитель, Том, — объяснил шепотом его невидимый собеседник. — Я просто привинтил глушитель. Теперь я могу раскурочить тебе башку почти без шума, если ты вдруг вздумаешь учинить какую-нибудь глупость.

— Я не настолько глуп, — отрезал шофер Пикелиса.

Все происходило точно во сне. Другой пассажир или пассажиры не проронили ни звука. Их дисциплинированность только усилила страх водителя и подтвердила его подозрения, что он оказался в лапах хладнокровных профессионалов, которые и впрямь ухлопают его, если он начнет сопротивляться. По радио тем временем передавали одну из лучших записей Чета Аткинса в стиле «кантри», но даже знакомый шлягер не улучшил настроения Тома Во.

На заднем сиденье Уиллистон поглядел на фосфоресцирующий циферблат часов и отметил про себя, что сейчас Гилман возьмет свой обычный «десятиминутный перерыв». Он должен попросить «сменщика» присмотреть за рулеткой и отправиться в служебный туалет, чтобы потом установить взрыватель в виде карандаша в распределительную коробку системы охранной сигнализации, спрятанную позади картины на стене в коридоре рядом с кабинетом Деннисона. «Карандаш» должен произвести огромной температуры взрыв, который сожжет контакты и разомкнет цепь системы охранной сигнализации ровно в одиннадцать пятьдесят одну. А может, и в одиннадцать пятьдесят или в одиннадцать пятьдесят две, если часовой механизм взрывателя-«карандаша» не вполне точно выверен — нельзя, в самом деле, бездумно целиком полагаться на это.

Вот почему они и решили начать акцию в одиннадцать сорок девять.

— Вон и ворота, Том. Притормози и веди себя хорошо, — прошептал Карстерс.

Как и было запланировано, привратник пропустил лимузин Пикелиса беспрепятственно. Водитель, следуя отдававшимся шепотом инструкциям, направил автомобиль за «Фан парлор» — там была автостоянка персонала. Там-то его и оглушили умелым ударом по шее. Чтобы он оставался в бессознательном состоянии по крайней мере еще час, Уиллистон впрыснул ему небольшую дозу того же наркотика, который оказал столь благотворное воздействие на Лютера Хайетта. Участники операции «Молот» привалили тело шофера к рулевому колесу так, чтобы со стороны можно было принять его за спящего, после чего все три диверсанта отправились каждый по своему маршруту.

Уиллистон проник в заросли кустарника, чтобы подсунуть небольшой металлический цилиндр под кондиционер сторожки привратника, а Арболино отыскал главный телефонный кабель, соединявший казино с ближайшей магистральной телефонной линией. Ему пришлось изрядно попыхтеть, орудуя металлорежущими ножницами, но с пятой попытки он сумел перекусить кабель. Это произошло в одиннадцать сорок семь. А в двадцати ярдах от него Карстерс заряжал оружие, которое должно было помочь им расчистить себе дорогу при отходе. Руки не слушались. Он уже многие годы не имел дела с этой штукой — ни разу с того самого дня, когда они руководили атакой «маки» на колонну вермахтовских броневиков — за неделю до высадки сил союзников в Нормандии. Или это был их рейд в канун дня рождения фюрера?

Он положил оружие около радиопередатчика на пол под заднее сиденье лимузина и увидел возвращающихся Уиллистона и каскадера. Все трое сверили часы. Было почти одиннадцать сорок девять — время начала операции.

— В нашем распоряжении три минуты. Нам предстоит действовать, как настоящим громилам-гангстерам, — предупредил профессор.

— Машина вас будет ждать, сэр. Хотя мне бы надо было пойти туда вместе с вами, — сказал Карстерс.

Уиллистон покачал головой.

— Нам это не впервой. А ты лучший шофер и лучший снайпер на открытой местности, — напомнил он охотнику, — так что тебе самое место прикрывать нас тут, Пи-Ти.

Арболино и Уиллистон взяли инвентарь, который Карстерс достал из чемоданов.

— Лучше бы ты взял девятимиллиметровый «узи», чем «М-3», — проворчал Карстерс. — У «узи» более высокая скорострельность — шестьсот пятьдесят выстрелов в минуту, а не четыреста — и в магазине у него сорок патронов, а не тридцать.

— Мы же собираемся устроить простой налет, а не кровавую бойню, — заметил Арболино, — и «М-3» с глушителем производят меньше шума.

— Ну, пора, — скомандовал профессор.

Они двинулись к зданию.

— Merde[20], — тихо произнес Карстерс традиционное напутствие, которым пользовались секретные агенты сил союзников перед высадкой во Франции.

— Merde, — отозвался шепотом Уиллистон из темноты.

Оба налетчика добрались до служебного входа, и профессор аккуратно вставил добытый Гилманом ключ в замочную скважину. За дверью в брезентовом шезлонге сидел охранник — он курил и слушал музыку, доносившуюся из танцевального зала. Оркестр играл «Вверх, вверх и прочь» Джима Уэбба. Мелодия была заводная, приятная и такая родная: ведь она давно уже стала использоваться в рекламе авиакомпаний. Вдруг дверь служебного входа распахнулась, и изумленный охранник вытаращил глаза.

Двое.

Двое в черном, оба — в масках Деда Мороза.

Двое людей в черном и в масках, у обоих на плечах болтались армейские вещмешки и оба целились в него из автоматов. Оружие не совсем походило на обычные автоматы, но эта незначительная разница вряд ли способствовала бы уменьшению расходов на его похороны.

Охранник замер.

— Одно легкое движение, приятель, и ты покойник, — прошептал один из гостей.

— Весь в красненьких кляксочках, — добавил второй.

Охраннику прекрасно было известно, что именно таким и бывает эффект стрельбы из автомата калибра 0,45 с близкого расстояния: его отделяло от стволов каких-то пять ярдов. В отличие от Карстерса, он не знал, что автомат «М-3» весит 8,15 фунта и имеет в длину (с прикладом) 29,8 дюйма, а начальная скорость пули составляет 920 футов в секунду. Но ему было наплевать на такие тонкости, он лишь знал тот несомненный факт, что кусочки свинца с такого близкого расстояния могли в буквальном смысле его расчленить.

— Что вам надо? — проквакал перепуганный прихвостень Пикелиса.

— Телефон-автомат, кретин! — ответил Уиллистон.

Он стремительно шагнул вперед, размахнулся автоматом и коротким ударом повалил охранника на пол. Арболино выхватил из своего вещмешка баллон с «мейсом» и щедро опрыскал нервнопаралитиком лицо поверженного стража.

Уиллистон посмотрел на часы.

Одиннадцать пятьдесят одна. Они опаздывают, но не фатально.

В ту же секунду взрыватель в коробке охранной сигнализации воспламенился и вырубил все контакты. Из потайной распределительной коробки заструился тонкой струйкой дымок, хотя внутри коробки температура достигла почти тысячи градусов[21].

Вторгшиеся боевики тихо стали красться по коридору, нашли проем в стене, о котором им говорил Гилман, и осторожно заглянули в узкую щель между пологами бархатных драпировок. Они смотрели в игорный зал, где дюжина мужчин и женщин беспечно и наивно ловили свою «удачу». Гилман обменивался прибаутками с блондинкой-певицей, которая наблюдала за игрой в рулетку и попивала виски со льдом, а франтоватый Вилли Деннисон стоял у стола для игры в кости, где семь или восемь взрослых мужчин были полностью поглощены пируэтами и кульбитами костяных кубиков с точками. Один из них, прежде чем метнуть кубики, похлопал по заду свою рыжеволосую спутницу, словно пухлые формы этой девочки по вызову могли оказать некое магическое влияние на предстоящий бросок.

Самый обычный вечер в среду в «Фан парлор».

— Четыре… три… два… один… пошли! — нараспев скандировал профессор Колумбийского университета Эндрю Уиллистон.

Налетчики ворвались в зал. Арболино навел на посетителей свой скорострельный ствол, прикрывая входную дверь в зал, за которой находилось по крайней мере двое охранников. Мгновение спустя он описал стволом крутую арку в воздухе и прицелился в вооруженного человека у будки кассира. Уиллистон повернулся на каблуках и направил свой автомат на другого охранника, стоявшего у дверей кабинета менеджера. Некоторое время они оставались незамеченными. Но вот один из играющих оторвал взгляд от покерной колоды, взглянул на них и оторопел.

Пышнотелая женщина в шелковом брючном костюме, ничуть не улучшавшем ее фигуру, взвизгнула.

Короткий, но довольно пронзительный женский визг.

И тишина.

— Всем стоять, — громогласно приказал Арболино. — Вы двое — ты около кассира и ты у задней двери, — руки за голову! Ну — а не то из обоих сделаю фарш!

Один из охранников заколебался, и Уиллистон всадил одну за другой четыре пули в стену в полуфуте от его головы.

— Следующей очередью он тебя прошьет насквозь, — предупредил каскадер.

И тогда оба охранника повиновались.

— А теперь вы оба ложитесь на пол лицом вниз! Вон там в середине зала, чтобы мы вас видели, — приказал он.

Они повиновались.

— Чем вы тут, черт побери, занимаетесь? — прошипел Деннисон.

— Хи-хи-хи! В этом году Рождество наступило чуть раньше обычного, папа! — ответил Арболино.

Они условились, что во время налета говорить будет один Арболино, потому что голос Уиллистона после всех его интервью некоторым горожанам был знаком.

— Только сейчас Дедушка Мороз уносит, а не приносит подарки! — продолжал Арболино. — Леди и джентльмены, прошу вас, вам не надо волноваться, нам не нужны ваши жемчуга и кошельки. Только деньжата казино, только деньжата банка, только деньжата Малыша Джонни Пикелиса.

Деннисон осторожно пятился назад, и Уиллистон догадался, что менеджер казино собирается нажать на кнопку тревоги, спрятанную в ножке стола для игры в кости. Ну и пусть его. Под маской он улыбнулся при мысли, что система сигнализации все равно уже нейтрализована.

— Бери деньги! — прошептал он.

Арболино быстро приблизился к будке кассира, сунул за прутья решетки ствол своего «М-3» и ткнул им кассиру под ребра.

— Только бумажки от «двадцатки» и больше, да побыстрее, — скомандовал каскадер, подставляя свой вещмешок.

Кассир нервно заерзал на стуле.

— Или ты кладешь деньги в этот мешок, или тебя вынесут отсюда в другом мешке, — пообещал Арболино.

Угроза подействовала, и через тридцать секунд армейский вещмешок распух от многих — может, семидесяти или восьмидесяти — тысяч долларов наличными.

— Пора сваливать, — произнес каскадер. — Наши пристяжные уже в нетерпении бьют копытами, — объяснил он онемевшим посетителям «Фан парлор», — поэтому нам придется вас покинуть. Если в течение ближайших трех минут никто из вас не пустится за нами вдогонку, никто и не пострадает… Пошли!

Арболино попятился к проему в стене, сквозь который они сюда попали. Уиллистон проделал такой же маневр, вращая глазами и стволом автомата, точно антенной радара. Все шло пока замечательно, просто замечательно.

— Деннисо-он! — прошептал откуда-то слева хриплый голос.

В точности как его учили много лет назад, Уиллистон направил свой автомат и одновременно выпустил очередь по своей мишени. Менеджер казино неизвестно откуда выудил автоматический пистолет 0,32 калибра и поспешно поднимал его. Короткая очередь из «М-3» прошила ему правую руку и плечо, оставив три дырочки в смокинге. Деннисона отбросило на игорный стол, точно в него попала бейсбольная бита. Менеджер казино рухнул на стол, испещряя зеленое сукно красновато-коричневыми каплями, выплеснувшимися из его ран.

— В следующий раз, Вилли, я снесу тебе башку! — прошептал стрелок, некогда известный под именем Мария Антуанетта.

— Ах ты, гад… ах ты, гад, — простонал менеджер казино.

Уиллистон дважды обвел автоматом зал, но никто не шелохнулся.

— Оставайтесь на своих местах, леди и джентльмены. Это же не ваши деньги, и разборка вас не касается, — объяснил Арболино присутствующим. — Вилли, передай наш горячий привет Пикелису.

Деннисон снова выругался. Боль была невыносима.

Внезапно они исчезли. Они помчались по коридору, остановившись лишь на мгновение, чтобы бросить две гранаты со слезоточивым газом, наполнившим узкое пространство за ними густыми клубами удушливого дыма. У выхода они сорвали маски и выбежали в ночь. Карстерс ждал их в «кадиллаке», держа в высунутой из окна руке намагниченный металлический ящик. Уиллистон прикрыл дверь служебного входа своим автоматом, а каскадер затолкал вещмешок с деньгами в металлический ящик, закрыл его и рванул к машине Гилмана, стоявшей среди тридцати автомобилей сотрудников казино. Арболино припал к земле, приложил намагниченный ящик ко дну машины между передними и задними колесами и бросился обратно к «кадиллаку».

— Поехали, поехали, черт побери, — торопил их второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов.

Они открыли переднюю правую дверцу, выволокли из машины недвижного водителя и бросили на асфальт. Когда Арболино и Уиллистон запрыгнули на заднее сиденье и захлопнули дверцу, Карстерс нажал на акселератор. Профессор запустил руку под сиденье, нащупал пенал дистанционного управления и положил небольшой радиопередатчик себе на колени. ДУ должно сработать — иначе им никогда не вырваться за ворота.

Он нажал на кнопку и при свете луны стал всматриваться в окно сторожки у ворот — от сторожки их отделяло ярдов сто двадцать. Через мгновение из оставленного под кондиционером металлического цилиндра пошел тошнотворный желтый газ, который через вентиляционные трубки стал поступать в сторожку. Газ должен оказать одурманивающее воздействие на охранника. Теперь пришел черед Арболино одолеть тяжелые железные ворота.

Ворота перегораживали им путь к отступлению. До ворот оставалось сто ярдов.

— Готов, Тони? — спросил Карстерс через плечо.

— Готов… стой.

Миллионер остановил машину. Арболино поднял тяжелое оружие, тщательно прицелился и выстрелил. Вспыхнув ярким шлейфом пламени, «базука» разорвала ночь, попала в ворота и снесла их с петель.

— Па-атрясающе! — воскликнул Карстерс. Это была его идея — применить противотанковую ракету в качестве отмычки.

«Кадиллак» с ревом выехал из растерзанных ворот со скоростью пятьдесят миль в час, сделал крутой поворот и минуты две со свистом мчался по виражу на Оушен-роуд, после чего богатый любитель гоночных автомобилей сбавил скорость до разумных сорока миль.

— Через одну минуту и пятьдесят пять секунд мы будем у автофургона — можете проверить по часам, — предложил он. — Его напарники на заднем сиденье тем временем снимали с себя черные куртки и, скатав их, запихивали вместе с автоматами в чемодан, куда отправились также маски и прибор дистанционного управления. Уиллистон надел голубой в белую полоску пиджак и серый галстук, а Арболино стащил с себя серую рубаху, под которой оказалась желто-зеленая футболка.

— Минута пятьдесят три, на две секунды опережаем график, — похвастался Карстерс, съехав с шоссе и выключив фары. Он выскочил из «кадиллака», поднял капот и вставил в двигатель другой взрыватель-«карандаш», после чего захлопнул капот. Потом он стянул перчатки, которые надел, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, и вздохнул. Арболино и Уиллистон забросили оба чемодана в грузовой отсек автофургона.

— Все чудненько прошло, что скажете? — спросил Карстерс.

— Я тебе скажу, что я обо всем этом думаю, когда Тони сядет за руль.

Уиллистон и Карстерс скрылись в фургоне, и каскадер, не теряя времени, вырулил на шоссе. Через три с половиной минуты он затормозил и постучал по панели, разделяющей кабину и грузовой отсек. Уиллистон выпрыгнул из фургона и пустился наутек в придорожные заросли. Через мгновение фургон уже бежал дальше по шоссе к Парадайз-сити. Арболино выпустил Карстерса неподалеку от переулка, ведущего к гаражу «Парадайз-хауса», и миллионер вернулся в свои апартаменты через служебный ход с лестницы. После этого Арболино предстояло вернуться на «базу» — в кемпинг на шоссе номер 121. Маловероятно, что он наткнется на полицейский патруль, ибо, во-первых, они вырубили телефонную линию казино, а во-вторых, кемпинг «Кроуденз кэрэвэн» находится слишком далеко от «Фан парлор» — на дальнем подъезде к Парадайз-сити.

Уиллистон стоял, скрываясь за придорожными деревьями.

Он сразу узнал эпизод на экране: оставалось еще по крайней мере минут двадцать до конца «Буллита». Низко пригибаясь к земле, он поспешил к своему автомобилю, и проскользнув внутрь, отбросил манекен на пол. Потом он откинулся на спинку сиденья и вперился в экран, точно завороженный происходящими там событиями. Все прошло очень удачно, необычайно удачно. План Гилмана сработал. Вот только чуть было с Деннисоном не вышел прокол… Слава Богу, его спасло произнесенное кем-то шепотом предупреждение. Он попытался вспомнить, кто в тот момент стоял рядом с ним, кто мог предупредить его об опасности.

Он все еще раз размышлял над этим, когда на экране появились титры, и он выехал с территории кинотеатра вслед за вереницей других машин. Направив свой голубой «дарт» на шоссе, он в зеркале заднего вида увидел далекую вспышку пламени. Это взорвался второй «карандаш»: теперь «кадиллак» Пикелиса — со всеми уликами и отпечатками пальцев — сгорел дотла. Он услышал вой сирены двух полицейских машин — и через некоторое время они промчались по направлению к «Фан парлор». Полиция не обратила внимания на поток машин, тянущийся от придорожного кинотеатра «Старлайт», полагая, что ни одна из этих машин не может быть как-то связана с налетом на казино. Да, все пока шло по плану. Человек из Лас-Вегаса, который сыграл ключевую роль в разработке операции, и на этот раз не ошибся.

Уиллистон ехал в потоке машин, послушно придерживаясь той же скорости, что и прочие слушатели спецкурса по сексу и насилию, преподанного им в кинотеатре «Старлайт». Если смотреть на вещи шире, то здесь сегодня был самый обычный вечер. Толстая девица по имени Беверли вступила в интимную связь с тремя подростками на заднем сиденье зеленого «форда», что было для Беверли делом привычным, а сестры Арден «духарились» с парнями, блиставшими на футбольном поле, играя за школьную команду Джефферсоновской средней школы. И в этом тоже не было ничего необычайного, ибо всем в городе было известно, как обе сестры любят «подухариться» с этими двумя парнями. Кассирша кинотеатра в своей ежедневной сводке отметит, что количество проданных билетов соответствует обычной норме среды, а продажа пиццы и хот-догов также не сильно отклонилась от средней нормы.

На дорожной развязке при въезде в город поток машин расщепился по разным направлениям, и Уиллистон теперь мог немного прибавить скорость. Мимо проехали еще две полицейские машины, и в тот же момент вдали раздался мощный раскат грома, известивший профессора о том, что бензобак «кадиллака» взлетел на воздух. Да, с удовлетворением подумал бывший боевик У СО, теперь от лимузина остались рожки да ножки, что еще больше усугубляет унижение, уготованное ими Пикелису. Теперь-то он уж поймет, что они здесь, что их несколько человек и что они готовы вступить с ним в бой. Около городской черты профессор стал оглядываться по сторонам в поисках подходящего места, куда бы можно было выбросить манекен. Он доехал до Ланден-бульвара, где заметил пару мусорных контейнеров на тротуаре. Он остановил машину и бросил манекен в пустой бак.

— Прошлись по злачным местам? — пошутил болезненно бледный портье, когда через десять минут Уиллистон вошел в вестибюль отеля «Джефферсон».

— Ах, если бы!

— Если вам нужна маленькая певчая птичка… — предложил портье.

Уиллистон, зевнув, покачал головой.

— Как-нибудь в другой раз. А сейчас мне надо отоспаться после двух крутых фильмов в вашем придорожном кинотеатре.

— Я слыхал, «Буллит» — потрясный фильм, — заметил портье.

— Это верно, но другой, «Изнасилованные зомби», порядочная чушь!

— «Изнасилованные зомби», — усмехнулся лысеющий портье. — Ну надо же: «Изнасилованные зомби»! Звучит заманчиво!

Диверсант устало передернул плечами и поднялся на лифте к себе на четвертый этаж. Чуть позже — уже раздевшись, вымывшись и послушав радио — он понял, что уже два тринадцать, и Арболино, должно быть, выйдет на связь через полминуты. Он настроил радиоприемник на нужную волну и стал ждать.

— Пожалуйста, повтори, Чарли. Пожалуйста, повтори сообщение, Чарли, — услышал он голос Арболино.

Ключевым словом было «Чарли». Значит, все в порядке. Каскадер добросил Карстерса до места и без приключений вернулся в кемпинг. Это все замечательно, но Уиллистона все еще заботил вопрос, кто же был тот неизвестный помощник, который спас ему жизнь в «Фан парлор». Кто же захотел — осмелился — помочь недругам жестокого Джона Пикелиса? Он выключил радио, лег в кровать и закрыл глаза. В десятый раз он мысленно представил себе лица людей, которые стояли около него в тот момент, когда Деннисон вытащил пистолет.

И вдруг он вспомнил и сразу догадался, кто бы это мог быть.

Да, теперь он узнал и голос.

Этот голос принадлежал эффектной горластой блондинке — солистке оркестра.

Джуди… Джуди как ее… Джуди Эллис.

Да, это была Джуди Эллис.

Но почему Джуди Эллис это сделала? Что заставило ее так рисковать ради вооруженных грабителей?

Все это было необъяснимо — если только для Джуди Эллис они не были незнакомыми грабителями. Эта догадка привела Уиллистона в еще большее замешательство, ибо он не помнил, чтобы когда-либо встречал ее или слышал ее имя раньше. Надо спросить у остальных, а потом уж решать, что с ней делать.

На нее нельзя просто махнуть рукой — ведь если она их знает, она представляет опасность.

Это, во всяком случае, уж точно.

Кто она, на кого она работает — эти вопросы оставались тревожной тайной, которая мучила профессора Эндрю Уиллистона до тех пор, пока его наконец не одолел сон.

— Я понимаю, что в рабочие дни плата за междугородный выше, чем по выходным, но мне показалось, дело не терпит до воскресенья, Бад, — говорил человек, звонивший каждую неделю в Атланту. — В конце концов, я же плачу, а не ты… Нет-нет, я звоню вовсе не потому, что мне тут одиноко или потому что я скучаю по моей лапочке. Я звоню рассказать, что у нас вчера произошло. Говоря коротко и даже с афористическим изяществом, старый сквалыга подавился… Это старая шутка, Бад. Но, если ты ее не знаешь, я не буду тебе сейчас ее рассказывать — это мне обойдется слишком дорого. Я же не штампую эти четвертаки, сам понимаешь.

Он выглянул из телефонной будки на желтый «мустанг», едва не плавящийся под лучами утреннего солнца.

— Бад, люди, о которых я тебе писал, оказывается, такие энергичные и такие затейники — у них армейские автоматы! — продолжал он. — И зажигательные мины. Нет, я тебе лапшу не вешаю. Я не кручу тебе мозги и не шуткую, идиот ты несчастный! Бад, тут все слишком круто, чтобы изъясняться с тобой на этом дурацком сюсюкающем жаргоне. Все это уже похоже на настоящую войну в чикагском духе, и если ты слишком юн, чтобы помнить, что это такое, вспомни о вендетте между Галло и Профаччи пару лет назад… Да, в Бруклине. Слушай, вчера вечером эти ковбои ворвались в «Фан парлор» с автоматами и целым арсеналом офигительных «железок». Гранаты со слезоточивым газом — и все в таком духе. Я тут слышал, что у них на автоматах были глушители — представляешь! Даже у нас нет автоматов с глушителями!

Было еще только без десяти десять утра, но солнце уже палило нещадно, и, потея в телефонной будке, он то и дело отирал пот со лба.

— Это очень крупная рыба, Бад, — продолжал он, — а у Пикелиса тоже организация дай Боже! И мне очень не улыбается перспектива быть взятым за задницу в самый разгар событий — да еще когда я тут один… Конечно, я боюсь! Я же не Джон Уэйн, и не Ричард Бартон, и не Жан-Поль Бельмондо! И к тому же я еще не видел окончательного варианта сценария. Все, что мне известно, это то, что меня, может быть, «уложат» в следующем эпизоде, а я еще слишком молод, чтобы умирать… Спокойствие? Тебе-то легко убеждать меня сохранять спокойствие, ты же сидишь в паре сотен миль от этого пекла. Может, и нет. Может, у этих пришлых ребят есть радиоуправляемые ракеты, откуда я знаю? Меня теперь уже это не удивит… Нет, правда. Все, что они делают, меня очень удивляет — и пугает… Терпеть не могу сюрпризов… Нет, я не знаю, сколько их, но я-то один, и шансы у меня хреновые. Мне было бы спокойнее, если бы рядом оказались девять членов нашей семьи — с пушками, мортирами и гаубицами. Четырнадцать — это было бы еще приятнее — и поддержка с воздуха… ага, расскажи это боссу. Скажи ему, что мне нужно подкрепление… Послушай, Бад, проблема вовсе не в этом! С этим у меня все в порядке. Снять девку здесь совсем не проблема. Я пользуюсь успехом, я нравлюсь, и к тому же мне известно по меньшей мере семь веселых домов в городе.

Он помолчал и снова поглядел на стоящий рядом с будкой желтый «мустанг». Кожа сиденья, верно, перегрелась и потрескается.

— Нет, трупов пока нет, но это дело ближайших дней, — предупредил он. — Бад, эти ребята собираются разгрохать всю организацию Пикелиса, и он не сможет им… А ты лучше поверь! Слушай, пришли-ка сюда еще подмоги, или я буду очень сильно плакать. Повторяю по буквам. П-о-д-м-о-г-а — все заглавными буквами, с восклицательным знаком в конце… Очч-чень смешно, ты хочешь разбить мне сердце… Слушай, ты, Чарли Чаплин, ты бы не стал так гнусно шутить, окажись ты тут один…

В этот момент разговор прервали.

— Доплатите семьдесят пять центов, пожалуйста, — проворковала телефонистка.

— Я еще позвоню в воскресенье, если останусь жив, — пообещал человек в телефонной будке и повесил трубку.

Он вышел на улицу и услышал, как церковные куранты пробили десять.

А в восьми милях от телефонной будки в самом центре Парадайз-сити секретарь суда Арнольд Тиббет нараспев объявил:

— Внимание! Высокий суд округа Джефферсон открывает свое заседание. Председательствующий — его честь судья Ральф М. Гиллис. Прошу встать!

— Суд идет! — предсказал Келлехер.

В огромный зал судебных заседаний набилась толпа официальных лиц, полицейских, репортеров и зевак, пришедших на сенсационный процесс. Если верить городским сплетням, процесс обещал быть гнуснее шведской порнухи. Никто из ста шестидесяти присутствующих не обратил особого внимания на трех белых мужчин, сидящих рядом с преподобным Эзрой Снеллом в восьмом ряду. Судья Гиллис, с тройным подбородком и торжественным взглядом, в бифокальных очках в золотой оправе и в развевающейся мантии, показался в зале и прошествовал к своему креслу с высокой спинкой, и весь зал стоя почтительно его приветствовал.

По залу прошелестел ропот — зрители предвкушали занятное зрелище.

Судья Гиллис махнул рукой секретарю, и тот по привычке зычно потребовал «тишины в зале».

Гиллис кивнул и взглянул на стол обвинителя, за которым восседал окружной прокурор округа Джефферсон Рис Эверетт — очень импозантно выглядящий в своем новом сером костюме, — в окружении двух короткостриженных ассистентов. Судья с первого взгляда понял, что «старик Рис» уже под парами и готов ринуться в бой, исполненный клокочущей энергии и риторического дара, всегда посещавшего его перед всякой возможностью заявить о себе в прессе и в людской молве.

Гиллис вряд ли мог его осуждать за это, он ведь и сам был окружным прокурором перед тем, как восемь с половиной лет назад был удостоен чести занять судейское кресло. Судья откинулся на спинку, обвел взглядом зал суда и моргнул, приметив около Снелла белого мужчину.

О Боже.

О Боже, Боже, Боже!

Да, это точно он собственной персоной. Судья Гиллис сразу узнал длинные седоватые локоны, знаменитую крупной лепки голову, которую неоднократно видел на телеэкране в передачах новостей.

Это был он, и ясное дело, он приехал сюда не просто поглазеть. Он бы не стал приезжать просто так. Это был тигр, жестоко и кровожадно растерзавший не один десяток прокуроров, попавшихся у него на пути и пожранных им с аппетитом. Это был людоед, этот адвокат. Ну, это будет тот еще процесс! И на какое-то мгновение судья захотел было даже подозвать к себе «старика Риса» и упредить его. Нет, «старик Рис» уже вон как копытом бьет — и Гиллис решил дать тому возможность самому все испытать на собственной шкуре. Это будет мучительный урок, подумал Гиллис, но должен же «старик Рис» когда-нибудь столкнуться с реалиями настоящей жизни после всех долгих лет сладкого житья-бытья в оранжерейной атмосфере исправно функционирующей империи Пикелиса. Пусть «старик Рис» набьет себе наконец шишек — может, он немного и повзрослеет, злорадно решил судья.

Эверетт, мэр, Мартон и лично Джон Пикелис не ведали, какой их ожидает сюрприз. Судья Гиллис приложит все старания, чтобы вести процесс в нужном русле, как они от него и ожидали, но трезво мыслящий человек в судейском кресле понимал, что с его участием в деле этот процесс может растянуться на многие недели, а если — нет, когда этот негр будет осужден, он подаст апелляцию в Верховный суд Соединенных Штатов. Такая перспектива его даже возбуждала: ни одно из дел, рассматривавшихся судьей Ральфом Гиллисом, никогда не передавалось на рассмотрение Верховного суда страны. Верховный суд Соединенных Штатов — это что-то! Говорят, он не проиграл в Верховном суде ни одной своей апелляции по делам об убийстве — потрясающий послужной список!

О Боже, Боже, Боже…

Судья Гиллис едва ли не мурлыкал, с трудом подавляя заигравшую у него на губах улыбку.

Он кивнул секретарю суда.

— Народ против Клейтона, — пропел секретарь.

— Прошу, введите подсудимого, — резко приказал судья. — Мы же не можем начинать процесс без подсудимого.

Секретарь дал знак охраннику у боковой двери, и через десять секунд четыре полицейских препроводили Сэма Клейтона в зал. Новая волна ропота прокатилась по залу, рука судьи снова взметнулась вверх, и раздалась новая просьба сохранять тишину.

— Мистер Клейтон, — начал судья. Кое-кого в зале удивили эти слова, ибо к чернокожим жителям округа Джефферсон обыкновенно обращались просто по имени. Никто не догадывался, что судья Гиллис просто старается строго соблюдать букву процедуры, чтобы стенограмма процесса, когда она ляжет на стол Верховным судьям Соединенных Штатов, была бы без сучка и без задоринки. — Мистер Клейтон, представляет ли ваши интересы на настоящем процессе адвокат? — спросил смиренно Гиллис. — Я что-то не вижу никого за столом адвоката защиты. Если у вас нет своего адвоката, то в соответствии с федеральными законами и законами штата, я обязан назначить вам адвоката.

Окружной прокурор благосклонно все это выслушал. Все было заранее обговорено. Судья назначит Нортона Вудхауса, а Вудхаус знал, что от него требуется.

— Если высокий суд позволит… — произнес кто-то из зала.

«Так, началось», — подумал Гиллис и сказал:

— Да?

Несколько человек — в том числе и подсудимый — повернулись на голос незнакомца. Это был хорошо одетый импозантный седеющий мужчина, с большой головой и зычным голосом.

— Позвольте мне подойти к судейскому столу, ваша честь! — попросил он.

— Это имеет отношение к вопросу об адвокате подсудимого? Если да, то можете, — сурово заявил судья. — Если нет, то прошу вас сесть. Я не могу позволить отвлекать суд по пустякам и не позволю превращать его в балаган.

Эверетт просиял. Уж можно положиться на старого доброго Гиллиса — он не допустит превращения суда в балаган. Окружной прокурор не заметил, каким взглядом смотрел Клейтон на чернокожего священника, сидевшего рядом с незнакомцем, и как преподобный Снелл многозначительно кивнул подсудимому. Северянин — ибо его выговор выдавал в нем приезжего с Севера — зашагал по проходу и остановился в десяти футах перед подиумом.

— Я вас слушаю! — сказал Гиллис.

— Суду нет необходимости назначать адвоката для подсудимого, ваша честь, — сказал незнакомец. — Я являюсь адвокатом мистера Клейтона.

Рис Эверетт нахмурился, услышав эту неожиданную новость, а Шелби Салмон — корреспондент местной телестанции, освещающий процесс, — дважды сглотнул слюну, узнав самозванного адвоката.

— Имеете ли вы адвокатскую лицензию, позволяющую вам практиковать в нашем штате? — спросил судья с видом невинного младенца.

— Да, ваша честь. Я член коллегии адвокатов Нью-Йорка и ряда других штатов и — в порядке обмена и в силу соответствующего постановления Верховного суда этого штата — имею право практиковать здесь.

— Позвольте узнать ваше имя, адвокат?

О Боже, Боже, у «старика Риса» сейчас будет удар.

— Мое имя Джошуа Дэвид Дэвидсон, — ответил он голосом, который прозвучал в тишине зала, как звук боевой трубы.

Эти слова произвели эффект разорвавшейся бомбы.

Тихая истерика — беззвучная, но ясно осязаемая — овладела присутствующими в зале суда. Репортеры перешептывались, зрители вскочили на ноги, чтобы взглянуть на знаменитого адвоката по уголовным делам, а у окружного прокурора округа Джефферсон на физиономии возникло выражение полного недоумения, словно он не знал — то ли ему плакать, то ли наложить в штаны. Джошуа Дэвид Дэвидсон — какого черта ему здесь надо?

— Прошу сохранять тишину или я попрошу очистить зал! — пригрозил судья, тайком вкушая зрелище ужаса и страдания на лице «старика Риса».

— Ваша честь, — выпалил наконец Эверетт, вскочив на ноги. — Ваша честь, мистер Дэвидсон весьма известный, опытный и дорогой адвокат. Я бы хотел знать, по какой причине он участвует в этом деле. Я бы хотел знать, кого он представляет — какую-то группу агитаторов?

— Я представляю Сэмюэля Рузвельта Клейтона, сэр.

Судья обратился к подсудимому.

— Этот человек ваш адвокат? — спросил Гиллис.

— Да, ваша честь.

Эверетт снова побледнел.

— При тех баснословных гонорарах, которые берет этот нью-йоркский адвокат, — съехидничал он, — я не могу поверить, что подсудимый в состоянии был нанять его! Что, этот мальчишка…

— Если высокий суд позволит, я буду настаивать, чтобы суд попросил окружного прокурора не отзываться о моем клиенте в столь презрительной, уничижительной и нетерпимой манере, — быстро отпарировал Дэвидсон. — Мистеру Клейтону двадцать восемь лет, он три года верой и правдой прослужил в вооруженных силах Соединенных Штатов. Он не мальчишка. Он взрослый мужчина, пользующийся всей полнотой прав, уважением и достоинством, которые наше законодательство — как федеральное, так и местное — гарантирует совершеннолетним гражданам страны.

Гиллис глубокомысленно кивнул. Дэвидсон разобьет «старика Риса» в пух и прах еще задолго до конца этой баталии. От Эверетта только перья полетят. Из него потом даже хорошей котлеты не получится.

— Прошу суд обратить на это внимание обвинителя, — невозмутимо настаивал Дэвидсон.

— Ваш клиент обладает всей полнотой законных прав, мистер Эверетт, — заявил Гиллис. — Прошу вас считать, что это официальное заявление суда.

— Но есть еще один вопрос, который, мне кажется, сейчас должен быть прояснен — прежде чем мы приступим к длительному и трудоемкому процессу отбора присяжных, ваша честь, — продолжал знаменитый адвокат по уголовным делам. — Я был бы весьма благодарен, если бы вы официально попросили окружного прокурора не делать более никаких замечаний относительно того факта, что я не являюсь местным жителем или что мои гонорары составляют значительные суммы. Мне представляется, что оба замечания при возможном пересмотре дела апелляционными инстанциями могут быть восприняты как проявление предубеждения обвинителя.

Дэвидсон открыл все свои карты.

Он собирался придираться к каждому пункту, каждому слову, каждой технической мелочи и явно был готов сражаться до самого конца. Ему нечего было предложить «старику Рису» — ничего, кроме обострения язвы желудка и бессонницы.

— Мистер Дэвидсон, будьте добры, подойдите поближе, — попросил судья.

— Конечно, ваша честь.

— Я обратил внимание — с каковым расчетом, полагаю, это и было сделано — на вашу реплику относительно длительного и трудоемкого отбора присяжных, — сухо заметил судья. Дэвидсон улыбнулся. — И ваша реплика о «возможном пересмотре дела апелляционными инстанциями» также не осталась мной незамеченной. Но, как предупредил меня наш уважаемый прокурор, этот процесс обещает быть несложным и недолгим, ибо подсудимый признал свою вину, так что процесс может продлиться не более нескольких дней. Через неделю я планирую отправиться в отпуск. Я бы только приветствовал, если бы вы с пониманием отнеслись к такой перспективе.

— Не вижу причин, почему бы ваш отпуск не смог состояться, ваша честь, — ответил Дэвидсон с изысканнейшим тактом. — В конце концов, этот процесс вряд ли продлится неделю, однако и начнется он никак не раньше. Я собираюсь попросить вас отложить слушание дела на месяц, чтобы дать мне достаточное время для подготовки защиты.

— А если я откажу вам?

— Ваша честь, я не сомневаюсь, что такой мудрый и многоопытный судья, как вы, безусловно понимает, в каком духе выскажется апелляционный суд по поводу того, что вновь назначенного адвоката вынуждают сократить время на подготовку к слушаниям дела, за которое полагается, вероятно, смертная казнь. Апелляционный суд уже по одной этой причине отменит ваше решение.

Что правда, то правда, и Гиллис это прекрасно понимал, и Дэвидсон знал, что Гиллис это понимает.

— Готов поспорить, что у вас еще есть просьбы к суду, — предположил судья.

Дэвидсон усмехнулся.

— Очень рад, что моя оценка вашей мудрости, ваша честь, оказалась верной. Да, у меня есть еще несколько просьб — целый набор. Я собираюсь сослаться на прецедент «дела Миранды»[22], как только процесс начнется, — но это только для затравочки.

Человек в черной мантии кивнул.

— Вы играете в покер, мистер Дэвидсон?

— Да, я обожаю противоборство конкурирующих стратегий, ваша честь.

Судья видел, что Эверетта их частная беседа уже начинает нервировать, и жестом попросил Дэвидсона отойти на шаг назад.

— В соответствии с просьбой защитника подсудимого, — провозгласил Гиллис, — я обращаюсь к прокурору округа с настоятельной просьбой избегать по возможности всяких личных комментариев относительно местожительства мистера Дэвидсона, его происхождения и экономического положения. Если мы сконцентрируем наше внимание не на Джошуа Дэвиде Дэвидсоне, а на Сэме Клейтоне, наш процесс будет развиваться более спешно и более споро.

Обвинитель сделал неопределенный жест в знак согласия.

— Ну, а теперь мы можем начать отбор присяжных? — нетерпеливо спросил он.

— Вы готовы, мистер Дэвидсон?

— Нет, ваша честь. Я только что получил это в высшей степени сложное и непростое дело, которое предполагает, возможно, вынесение смертного приговора, и безусловно мне потребуется достаточное время для подготовки.

— И какой же период времени представляется достаточным досточтимому адвокату защиты? — с вызовом спросил Эверетт.

Дэвидсон почесал подбородок как бы в раздумье.

— Насколько мне известно, по существующим правовым нормам и с точки зрения здравого смысла, я могу просить отсрочки на два месяца, — начал он.

— Два месяца?

О Боже, «старик Рис» уже брызжет слюной от гнева.

— Два месяца — да это же просто смешно! — взорвался прокурор.

— Но я не буду просить два месяца, ваша честь, — спокойно продолжал Дэвидсон. — Мне представляется, что и одного месяца будет вполне достаточно, поэтому я прошу дать месяц отсрочки.

— Вы позволите мне подойти к судейскому столу, ваша честь? — потребовал Эверетт.

— Конечно.

Обвинитель вышел из-за своего стола.

— Ральф, — тихим мрачным голосом заговорил он, — нам надо что-то предпринять, пока это дело полностью не вышло из-под контроля.

Но все и так вышло из-под контроля, и если «старик Рис» не полный идиот, он бы мог это понять.

— Ральф, это же должен был быть простой и быстрый процесс. Так нам говорили. Ты же знаешь, они очень рассердятся, если все пойдет не так, как надо, и кому-то придется за это расплачиваться.

«Расплачиваться придется Эверетту, а не мне», — подумал судья.

Оставалось два месяца до окончания его срока, после чего он собирался выйти на пенсию.

— Есть какие-нибудь соображения, Рис? Я готов сделать все, что в моих силах. Ты же знаешь, я не потерплю никакого балагана в суде, и я, конечно же, с удовольствием прислушаюсь к любому предложению, как вернуть это дело в нормальное русло — причем это должно быть правомерное с юридической точки зрения предложение, чтобы потом не возникло проблем в случае передачи дела в апелляционный суд, как собирается сделать этот парень.

— Не давай ему месяца, Ральф. Прошу тебя, не давай ему месяца!

Ну и болван. Гиллис ведь предупреждал и Эшли, и Пикелиса, что Эверетт — болван, но они не вняли его словам и сделали Эверетта окружным прокурором, потому что тот здорово фотографировал, а приказы исполнял еще лучше. И теперь вот Дэвидсон докажет им — и всем прочим, — какого же они сваляли дурака. В каком бы процессе ни участвовал Джошуа Дэвид Дэвидсон, репортеры всех телеграфных агентств и крупнейших национальных телекомпаний и корреспонденты журнала «Лайф» и газеты «Нью-Йорк Таймс» появлялись в зале суда ровно через двадцать четыре часа. Пускай теперь Эшли и Пикелис попробуют их всех проконтролировать!

— Мистер Дэвидсон, — обратился судья к адвокату защиты и знаком попросил его приблизиться к судейскому месту. — Я хочу предложить вам взять трехнедельную отсрочку, а затем, если вам понадобится еще несколько дополнительных дней, я удовлетворю вашу просьбу. В любом случае, мы начнем слушание дела в самый разгар чудовищной августовской жары.

— Не возражаю, ваш честь, — ответил ньюйоркец. — Как однажды сказал бывший президент Трумен, «если ты плохо переносишь жару, тебе нечего делать на кухне». Я участвовал в процессах в различных уголках нашей страны во все времена года. Что ж, это будет мой первый процесс в августе, ибо большинство судов в августе уходят на каникулы. Но жара меня нимало не смущает — ни в зале суда, ни вне его.

Да он был готов дать ему и месяц, если бы тот стал настаивать, но эти «три недели» должны обрадовать Эверетта. Обрадовать? Нет, просто немного унять его истерику.

— Ну, значит, три недели, — объявил судья. — Какие-нибудь еще просьбы?

— Я прошу немедленно произвести медицинское освидетельствование подсудимого, дабы установить, не подвергали ли его избиениям или иным насильственным действиям, чтобы заставить подписать так называемое признание. Согласно постановлению Верховного суда Соединенных Штатов…

Гиллис жестом прервал его.

— Не надо называть дату и исходящий номер этого постановления, — перебил он резко. — У вас есть на это право. В любое время. И можете пригласить любою врача.

— Спасибо, ваша честь. Мои судмедэксперты прибудут в тюрьму через час. Ими являются доктор Хэлси Трэвис с медицинского факультета Тулейнского университета и доктор Эвери Брайхем с медицинского факультета университета Эмори.

Умно! Он и впрямь умник. Тулейнский университет находится в Новом Орлеане, а университет Эмори — в Атланте. Вместо того, чтобы призвать сюда специалистов из Гарварда или Колумбийского университета, он приведет известных и уважаемых на Юге медэкспертов. Приятно было наблюдать за работой Дэвидсона: он не допускал ни малейшего промаха.

— Мистер Эверетт позаботится, чтобы им обеспечили возможность осмотреть подсудимого, — провозгласил Гиллис.

У мистера Эверетта был такой взгляд, точно он собирался организовать нечто совсем иное — скажем, немедленную депортацию, если не кончину, Джошуа Дэвида Дэвидсона.

— У меня есть еще одна просьба, ваша честь, — заявил адвокат защиты. — С позволении высокочтимого суда, я бы хотел попросить ордер на ознакомление со списком присяжных — тех лиц, которые соответствуют требованиям, предъявляемым присяжным, — в округе Джефферсон.

— Зачем?

— По данным последней переписи, тридцать один и четыре десятых процента населения округа Джефферсон составляют чернокожие, а мой клиент, который также является чернокожим, должен предстать перед представительным жюри присяжных. Согласно постановлению Верховного суда…

— Я выпишу вам ордер, — рявкнул Гиллис с притворным раздражением.

Кажется, все летит к черту, но будет довольно интересно. Из сорока с лишним тысяч цветных, проживающих в округе, менее ста включены в списки кандидатов в присяжные. Ну и что же теперь «старик Рис» будет со всем этим делать? Что же расскажет «старик Рис» федеральным судьям, если они обратят внимание на эту интересную деталь? Более важным, подумал судья, является то, что он скажет Эшли и Пикелису, ибо весьма вероятно, что «старик Рис» измыслит какую-нибудь складную небылицу, чтобы переложить ответственность за грядущую катастрофу на плечи Ральфа Гиллиса. Чтобы предотвратить такое развитие событий, Гиллису лучше всего по телефону изложить собственную версию случившегося — то есть голые факты. В этом он преуспел, умудрившись вызвать интригана прокурора к себе сразу же после закрытия заседания и заставить прождать его в приемной, пока он звонил мэру Эшли из кабинета.

— Я все понимаю, Ральф, — успокоил его Эшли. — Я до сих пор достаточно кумекаю в юриспруденции, чтобы понять, какая заваруха началась и кто в этом виноват. Не сомневайся: я объясню Джону все как есть и очень скоро. Минут через пятнадцать мы с ним должны встретиться и поговорить.

Пикелис как раз разговаривал — и весьма злобно — с толстощеким начальником полиции Парадайз-сити. Не обращая внимания на чудесную панораму под окнами пентхауса, рэкетир свирепо излагал Бену Мартону, так сказать, суть дела.

— Слезоточивый газ, зажигательные мины, автоматы с глушителями — все это, конечно, впечатляет, но тем не менее все это простые железки, а железки можно купить у кого угодно, и это может сделать кто угодно, у кого есть связи и деньги, — доказывал Пикелис. — И я требую, чтобы ты узнал, кто этот негодяй!

— Я бы сказал, эти, Джон. По меньшей мере их трое, судя по показаниям твоего шофера.

— Верно, и мне нужны все трое. Может, их больше. Мне нужна вся группа — и побыстрее.

Мартон кивнул.

— Живыми или мертвыми, Джон?

Он увидел, что лицо Пикелиса вновь исказила гримаса гнева.

— Я неудачно пошутил, Джон, — виновато добавил он. — Но я хочу в точности знать, чего ты хочешь. В конце концов, моя работа в том и заключается, чтобы делать то, что ты хочешь.

Он старался умаслить властелина округа Джефферсон, но с небольшим успехом.

— Ты лучше со мной не шути, Бен. Но ты чертовски прав, что твоя работа в том и заключается, чтобы делать то, что я хочу, и я рад, что ты это понимаешь.

— Я этого никогда не забываю, Джон.

Только так можно было разговаривать с Пикелисом в минуты его праведного гнева.

Главарь гангстеров задумался и буркнул:

— Я хочу, чтобы по крайней мере один остался жив — пока он не скажет нам, кто стоит за этой всей операцией. И тогда мы узнаем, по какому адресу отправить трупы. Это будет моим первым ответом той сволочи, которая замыслила это дело. Сожгли мою машину, а! Да я его сам сожгу — заживо!

Мартон не сомневался, что Пикелис так и поступит. Он уже расправлялся подобным образом со своими врагами раньше, хотя с тех пор прошло уже лет восемнадцать или двадцать.

— Я полагаю, ты понимаешь, что кто-то из их компании сидит в «Фан парлор», Джон, — заметил начальник полиции. — Это или тот, кто там работает, или тот, кто там часто бывает.

— Кто-то из сотрудников. А иначе как же еще они могли проникнуть через служебный вход? А иначе как они могли узнать про спрятанный распределитель охранной сигнализации? Я займусь этим вместе с Деннисоном, — пообещал Пикелис, — а ты найдешь остальных гадов. Твоим ребятам не составит труда найти трех-четырех-пять гастролеров, которые приехали в город за последние месяц-два. Они, наверно, залегли в дешевых отельчиках или в мотеле где-нибудь за городом. Если они работают в стиле обычных банд, они где-то сидят общей кучей и, могу поспорить, разъезжают на машине с номерами из другого штата. Словом, они твои, Бен. Это для тебя теперь задание первоочередной важности.

— Мы их возьмем. Это будет нелегко: мы же не знаем, ни как они выглядят, ни какая у них машина. Но мы их возьмем.

Пикелис извлек из сигарницы две контрабандные кубинские сигары, откусил кончик у одной, а другую бросил начальнику полиции.

— Ты получишь хорошую премию, Бен, — пообещал он. — Я дам тебе десять коробок этих сигар и десять тысяч наличными. Десять больших коробок.

— Цена хорошая, — подтвердил Мартон и ушел.

В дверях он, к своему удивлению, столкнулся с Эшли — впрочем, начальник полиции ничем своего удивления не выказал. Если Пикелис никогда не посвящал компаньонов в свои делах другими членами организации, то и толстокожий Бен Мартон никогда не выдавал своих эмоций.

— Надеюсь, ты к нему с хорошими новостями, — сказал Мартон, указывая пальцем в сторону гостиной.

— Могли быть и лучше, Бен. Он что, не в духе?

— Сам увидишь, мистер мэр, — усмехнулся капитан.

Эшли вошел в гостиную и терпеливо ждал пять минут, пока главарь гангстеров разговаривал с госпитализированным Вилли Деннисоном по телефону — эта личная линия Пикелиса дважды в месяц подвергалась проверке на «жучков».

— Так, два официанта — нет, мне нужны их имена немедленно. Продолжай! Ясно… Два официанта… та рыжая шлюха с толстой задницей… Крупье из Вегаса… уборщица. Это все люди, кого ты взял за последние три месяца — так? Хорошо, я этим займусь. Поправляйся, Вилли. Я не забуду того, что ты вчера сделал. Запомни: если тебе что-то нужно, заказывай, не стесняйся, а счет перешлешь в мою компанию.

Он положил трубку и вздохнул.

— Ах, если бы все были такие, как Вилли, — произнес он с восхищением. — Настоящий мужик. У них были автоматы — у обоих! — а Вилли собирался со своим крохотулькой «тридцать вторым» защитить кассу. Молодчина. Кремень этот Вилли. Получил три пули в руку — за мои денежки.

— Хороший он парень, — согласился Эшли.

— Лучший! Знаешь, он же работал на Майера в Гаване. Настоящий профи, преданный до гробовой доски. Такой не продаст… Ну, так с чем ты пришел, Роджер?

Эшли выглядел расстроенным, взвинченным и явно нуждался в выпивке. Это плохой знак, ибо перспектива превращения марионетки мэра в законченного алкаша была еще одной проблемой, которая Пикелису не доставляла радости. На алкашей положиться нельзя, а мужик, которого в одиннадцать утра тянет к стакану, — это уже почти алкаш.

— Вчерашнее происшествие в «Фан парлор», Джон. Не означает ли оно, что мы попали в серьезную беду? — выпалил Эшли. — Я, знаешь ли, не большой любитель стрельбы и кровопролития. Это же подорвет наш туристический бизнес. Все это очень обеспокоило и меня… и весь город.

Этот парень вызывал только смех — и жалость: неужели он и впрямь думает, будто кто-то считает его главой муниципалитета Парадайз-сити? Ну, может быть, и есть несколько болванов, которые воспринимают его серьезно, но все крупные люди — торговцы, управляющие предприятий, юристы, банкиры — знают, в чьих руках власть. И все же невредно пролить бальзам на его ранимое сердце.

— Роджер, я рад, что ты меня об этом спрашиваешь, я, разумеется, прекрасно понимаю, насколько тебя встревожил этот инцидент, — ответил рэкетир. — Как главу муниципального правительства, тебя не могут не заботить такие проблемы. Что же касается беды, то могу сказать тебе сугубо конфиденциально, что да, возникли некоторые сложности, но все не так серьезно. Все должно быть улажено в ближайшие дни.

— Если это война между бандами, то это очень плохо, Джон, — пробормотал Эшли.

— Не могу с тобой не согласиться, но это маловероятно. Что-нибудь еще тебя тревожит?

Мэр взглянул на бар Пикелиса, переборол искушение и рассказал Пикелису о звонке судьи Гиллиса.

— Я не думаю, что затея с этим процессом, Джон, была слишком удачной, — слабым голосом заключил Эшли. Я тебя не виню. Но ведь с самого начала было ясно, какой это большой риск — то, что обвинение готовит окружной прокурор Рис Эверетт. Ты как считаешь?

Главарь гангстеров улыбнулся, точно он и не собирался сровнять с землей эти помпезные человеческие руины.

— Очень может быть, Роджер. Но как я слышал, римские императоры использовали хлеб и зрелища с большой выгодой для себя. Вот почему долгие годы мы тоже прибегали к аналогичному средству. Мне кажется, и на сей раз это средство возымеет свое действие, — объяснил он.

— Но, может быть, времена изменились, Джон.

— Может быть. Я обсужу с Эвереттом и с Беном Мартоном сложившуюся ситуацию, так что тебе останется заниматься другими более важными проблемами нашего славного города. О’кэй? Ну и ладно. Да, вот что, Роджер, боюсь, я сегодня не очень-то гостеприимен, — заявил коварный рэкетир с исключительной сердечностью. — Как насчет одной на посошок?

Эшли виновато нахмурился.

— Вообще-то еще рановато, а? — пробубнил он.

— Да уж почти полдень. Один стаканчик тебе не повредит, — настаивал Пикелис, который точно знал, что к трем мэр уже не будет лыка вязать.

Роджер Стюарт Эшли в один присест заглотнул двойную порцию бурбона, счастливо улыбнулся и ушел без малейшего подозрения, что Пикелис уже подыскивает возможного кандидата на пост мэра к следующим выборам. Разъяренные жители бразильского города Сан-Паулу избрали своим мэром то ли гиппопотама, то ли носорога — в знак протеста против подставных кандидатов от главных политических партий, припомнил Пикелис недавний сюжет из программы теленовостей. Властелин округа Джефферсон в случае необходимости мог заменить этого самодовольного алкоголика крокодилом или даже таким идиотом, как Рис Эверетт. После того, как разрешится недоразумение с непрошеными гостями города, и после того, как будет покончено с Сэмом Клейтоном — а это дело нескольких недель, — Пикелису надо выработать план перегруппировки политических сил. В худшем случае мэра Роджера Стюарта Эшли всегда смогут найти — мертвым или мертвецки пьяным — под обломками его машины близ болота за городом. Развеселившись от этой мысли, Пикелис взял записную книжку и ручку и набросал список недавно взятых на работу служащих «Фан парлор», чтобы Лютер Хайетт с ними разобрался. Две официантки, толстожопая рыжая шлюха, крупье и уборщица — не такой уж и большой список.

В тот же день, в четыре десять пополудни, Тони Арболино вошел в здание публичной библиотеки Парадайз-сити, чтобы вернуть сборник пьес Теннесси Уильямса. После ритуального обмена репликами с мисс Джеральдиной Эшли о том, что в этот самый день — 24 июля — родился «выдающийся французский писатель Александр Дюма-отец», каскадер вышел из библиотеки с «Графом Монте-Кристо» под мышкой и с песней в сердце. Песня из кинофильма «Вестсайдская история» называлась «Мария» — что очень важно отметить, ибо никто бы не смог услышать эту мелодию, кроме опытного кардиолога, вооруженного чувствительной аппаратурой. Арболино, во-первых, скучал по своей жене, во-вторых, ликовал от успешно осуществленного вчера налета на казино, и, в-третьих, он взял «почту». Его «почтовый ящик» находился в одном из их «укромных углов» — в пустоте за кафельным квадратиком в нижней части стены мужского туалета библиотеки. Через полчаса он вновь перечитал послание Уиллистона и позвонил в правление одного профсоюза в Нью-Йорк. Как и попросил его профессор, Арболино представился корреспондентом газеты, потом задал свой вопрос, и, как предсказывал Уиллистон, вскоре получил ответ.

Это было просто удивительно.

Удивительно!

Каскадер взглянул на часы и вспомнил, что по условленной схеме связи Уиллистон должен стоять в телефонной будке — в дальней левой будке — в аптеке Хаммера в пять ноль пять по вторникам, четвергам и субботам. Сегодня был четверг, поэтому в пять ноль пять Арболино набрал номер телефона-автомата аптеки Хаммера.

— Симон слушает, — произнес голос на другом конце провода заранее обговоренный пароль.

— Это Робеспьер, — ответил каскадер, используя кодовое имя, под которым он фигурировал давным-давно во Франции.

— Есть?

— Не то слово! Ого! Я звонил в АГЭИ, и ключевое слово в этом шифре — большое громкое «ого».

— Перевод? — потребовал Уиллистон.

Он выглянул из будки, посмотрел в сторону прилавка, заметил довольную улыбку упитанной продавщицы-блондинки и подумал, что ей кто-то рассказал забавный анекдот или опять потрепал по заду.

— Два слова, mon ami. Сестра Талейрана. Ну и что ты на это скажешь?

Ого!

— Я просто потрясен, — ответил Уиллистон. — Младшая сестра Талейрана — все сходится. Никто из нас, конечно, этого не мог предположить, но все сходится. Я попробую связаться с нашим чудо-математиком. Он сможет узнать ее адрес.

— Только смотри не спугни ее! И держи меня в курсе событий. Если тебе понадобится компания верных…

— Я тебе сообщу, — пообещал профессор.

Младшая сестренка Талейрана.

Он и впрямь был потрясен.

— Наша большая распродажа начинается на той неделе, — объявил мистер Хаммер с довольной улыбкой, поймав Уиллистона у выхода. — Так что не забудьте, вы меня слышите?

— Я запомню.

— Крем для загара, мужской одеколон, жаровни для гриля, складные стульчики, освежители дыхания, средство для борьбы с насекомыми — все по очень низкой цене, — пропел с гордым видом аптекарь.

— Я запомню. Даже землетрясение не сможет мне преградить к вам дорогу.

Выйдя на солнцепек, Уиллистон нацепил темные очки и медленно поплелся к бару, где Гилман должен был появиться ровно в шесть. Профессор двигался к цели кругами, с остановками: изучил рекламу будущих киносеансов в кинотеатрах «Сентрал» и «Джефферсон», потом заскочил в музыкальный магазин «Рейз рекордз», послушал альбом Боба Дилана в стиле «кантри» под названием «Нэшвильский горизонт». Он прослушал одну сторону, потом протиснулся сквозь стайку подростков к прилавку и купил пластинку. Покупка не была слишком практичной на данный момент, — потому что его проигрыватель стоял в нью-йорской квартире, но ему подумалось, что двадцать минут наслаждения музыкой и предвкушение будущего удовольствия делают его трату менее дурацкой. «Ну вот, теперь у меня есть еще один стимул для выживания», — подумал Уиллистон, выходя из магазина с покупкой под мышкой.

Без десяти шесть он увидел вдали бар «Лакиз ден» и внимательно огляделся по сторонам. Он обошел квартал кругом, толкнул дверь бара и под дуновением ветерка из кондиционера чуть сощурился. Бар представлял собой длинный зал с низким потолком, длинной деревянной стойкой, десятком пластиковых столиков и восемью игральными автоматами у дальней стены. Лаки Лену Ласситеру эти однорукие бандиты приносили неплохой доход — приличный настолько, что он с легким сердцем отдавал две трети выигрыша фирме Пикелиса, которая поставляла ему игральные автоматы и обеспечивала услуги по их ремонту. А у ремонтников Пикелиса работа спорилась, так что даже если хозяин какого-нибудь заведения оказывался настолько туп, что пытался припрятать денежки, съеденные однорукими бандитами, они все равно действовали на опережение.

В таких случаях в заведение ежедневно в разное время заявлялись двое или трое и, вытащив свои инструменты, изъявляли желание повозиться не в металлических внутренностях, а в брюхе самого хозяина. Подобные инциденты, впрочем, давно уже стали достоянием истории, ибо в последние годы мало кто в этом городе нуждался в подобном «ремонте». А коль скоро «Геймз инкорпорейтед» имела 2/3 % выручки от игорных автоматов, владельцу этого бара нечего было опасаться — в том числе и полиции. Кстати, когда Уиллистон вошел в «Лакиз ден» и уселся за стойку, здоровенный сержант полиции — в форме — отправлял четвертаки в глотку «бандита».

— Пиво, — сказал Уиллистон человеку в белом фартуке.

— Сию минуту.

Лазутчик пил холодную жидкость и рассеянно прислушивался к беседе трех любителей бейсбола, обсуждавших достоинства питчера балтиморской команды. Время от времени он поглядывал на дверь бара, отраженную в огромном зеркале перед собой. Шесть часов. В бар зашел прохожий, обменялся приветствием с полицейским, выпил джин с тоником и ушел. Уже десять минут седьмою, Гилман опаздывал. Это совсем на него не похоже, подумал Уиллистон. Когда стрелки часов показали шесть двадцать, бывший агент У СО понял, что, видимо, что-то случилось, и собрался уходить. Это был их обычный уговор. Если другой агент не появлялся на явке через двадцать минут после назначенного часа, надо было немедленно уходить — как можно быстрее и незаметнее, в надежде, что гестаповские патрули еще не успели полностью отрезать все пути.

…Они обычно приезжали в крытых грузовиках, блокировали все перекрестки, и из них высыпали солдаты с ужасными автоматами «МП-40». Девятимиллиметровые «парабеллумы», по тридцать два патрона в магазине, пятьсот выстрелов в минуту, полная автоматика — он очень хорошо помнил это оружие. С тех самых пор, как он всадил автоматную очередь в Деннисона, устаревшая и ненужная информация начала всплывать в его памяти в самые неподходящие моменты, вызывая в душе мучительные чувства.

…Так, вот теперь они бросились врассыпную, заблокировав переулки и разместив снайперов на крышах всех прилегающих зданий…

…Еще минута — и немцы ворвутся в бар…

Он зажмурился, отогнал страх и стал уговаривать себя, что это просто старый ночной кошмар, воспоминания из далекого прошлого, и ничего больше.

Выйдя из бара в духоте улицы, он заметил Гилмана на углу неподалеку. Человек из Лас-Вегаса шел в противоположном направлении от «Лакиз ден», во рту у него торчала незажженная сигарета. Он остановился, поднес ко рту зажигалку и три раза ею щелкнул, прежде чем показалось пламя. Опасность! Надо уходить. Этот сигнал опасности тоже был очень знакомым, подумал Уиллистон, отводя взгляд за спину крупье. Да, за ним был хвост — не такой профессионал, каких использовали в вишистской Франции, но все же не менее опасный. Мистер Пикелис с удивительной оперативностью приступил к проверке недавно взятых в штат сотрудников казино «Фан парлор» — быстро, но не неожиданно, ибо Гилман предвидел подобный ход событий. И теперь хитроумному заговорщику придется целую неделю, а то и две, смириться с необходимостью жить под недреманным оком филера — до тех пор, пока банда Пикелиса не потеряет к нему интерес и не вычеркнет из своего черного списка.

А Марии Антуанетте придется добывать адрес сестры Талейрана без его помощи.

Профессор вернулся к себе в отель после ужина, посмотрел телевизор и тщательно осмотрел номер, пытаясь обнаружить следы тайного обыска или подслушивающие устройства. Нет, все чисто — пока что. Они — Пикелис и его люди — не настолько еще перепугались, чтобы устраивать слежку за всеми одинокими и по видимости «чистыми» постояльцами городских отелей, — пока что. Интересно, насколько же сильным должно быть потрясение, которое заставит их прибегнуть к таким отчаянным мерам. В одиннадцать тридцать Уиллистон покинул отель «Джефферсон» и отправился в сомнительный район неподалеку от Первой баптистской церкви. Он старался держаться в тени, осторожно пробираясь к домику за церковью и в течение нескольких минут внимательно осматривался, прежде чем подойти через лужайку к освещенным окнам.

— Я вас ждал, — спокойно сказал преподобный Снелл. Он сидел в кресле-качалке на заднем крыльце — чернокожий мужчина, неприметный во мраке безлунной ночи. — Заходите, выпейте чего-нибудь холодненького.

— Если у вас найдется еще одна качалка, я бы предпочел посидеть на свежем воздухе. К тому же так будет удобнее, если мне вдруг придется спешно уходить.

Он взошел на крыльцо, устроился в стареньком, но удобном кресле-качалке и стал медленно раскачиваться, ни слова не говоря. Прошло секунд тридцать-сорок, прежде чем священник нарушил молчание.

— Вы заплатили аванс, сэр, — заявил он. Он был достаточно хитер, чтобы не называть имен. — Это довольно приличная сумма. Если кто-то и может спасти моего друга, то только человек, которого вы наняли, — как и обещали. По его словам, вы выделили шестьдесят пять тысяч долларов, и он также сказал, что не знает, кто вы… Нет, я ему не проговорился. Я тоже держу свое обещание.

— Я не сомневался, что вы надежный человек, преподобный отец.

— Надеюсь. Хотя не уверен, что разумный человек стал бы заключать такую сделку вслепую да еще и с — уж вы простите мне такое мелодраматическое выражение — таинственным незнакомцем. Думаю, пришла пора рассказать вам о себе и своих намерениях.

Уиллистон некоторое время обдумывал эту просьбу.

— Я не могу вам сказать, кто я… кто мы такие… но могу сказать, что мы группа людей, которые хотят освободить Парадайз-сити от преступной организации Пикелиса и его политических сообщников. Мы намереваемся уничтожить эту организацию любыми средствами. Нам требуется помощь местных жителей, которые хотят очистить свой город. Нам нужна ваша помощь.

— Чтобы вы смогли сами управлять Парадайз-сити? — спросил осторожный священник.

— Нет, мы уйдем из города через двадцать четыре часа после уничтожения Пикелиса. Это вполне возможно. Он не такой уж неуязвимый, не такой уж непобедимый.

Потом лазутчик объяснил Снеллу, как он собирается использовать его прихожан и друзей в качестве разведывательной сети, отметив, что, пользуясь языком негритянского писателя Ральфа Эллисона, негры являются «невидимками», на которых почти не обращают внимания их белые сограждане.

— И это все?

— Я могу попросить о большем позже, — признался Уиллистон — и тогда вы вольны решать, хотите вы или нет помогать нам дальше. Тут возможен еще больший риск, большая опасность.

— Я бы сказал, что опасность и так велика при том, что вы и ваши… ваша группа… собирается здесь сделать… опасность лично для вас… опасность, которая кажется бессмысленной, если вы и впрямь не собираетесь захватить в свои руки власть в нашем городе.

— Мы обучены для такой деятельности. Мы в каком-то смысле профессионалы.

— Вы агенты ФБР?

— Нет… Я не могу вам сказать больше. Подумайте над моими словами. Если вы с нами, поместите в понедельник в городской газете объявление о продаже голубого велосипеда за пятьдесят пять долларов. Если вы решите отказаться, поместите объявление о продаже зеленого велосипеда за шестьдесят пять.

— А что случится с Сэмом Клейтоном, если я откажусь?

Уиллистон встал и хмыкнул.

— Мы гарантируем вам жизнь Сэма Клейтона в любом случае в качестве предварительного предложения о сотрудничестве. Это вроде контракта с клубом любителей книги, — пояснил он. — Если вы оформите контракт, мы дополнительно вышлем вам полное собрание речей Рональда Рейгана и большой глобус с подсветкой. Давайте только прямо договоримся об одном. Мы не обещаем вам освободить черное население Парадайз-сити или десегрегировать здесь школы. Это пусть остается вашей заботой, заботой федерального правительства и ваших соплеменников.

— Наши шансы на успех повысятся, если Пикелис уйдет?

— Безусловно. Эта война — ваша война, и я могу предложить вам только нашу моральную поддержку плюс некоторый неиспользованный инвентарь, который останется здесь после нашего отъезда.

— Благодарю вас за искренность… Доброй ночи, — сказал преподобный Эзра Снелл.

— Доброй ночи… Скажите, до машины меня сопроводят те же люди?

Священник тихо рассмеялся.

— Значит, вы их все же заметили, когда шли сюда?

— Я же сказал, что мы отлично обученные профессионалы.

Не дожидаясь ответа, Уиллистон прошел два квартала к своему «дарту» и направился обратно в отель. «Я сделал все, что мог», — подумал он о своем разговоре с чернокожим священником. Теперь ему предстояло разыскать сестру Талейрана.

— Только не кричи! — произнес голос, и когда она открыла глаза, кто-то нежно, но твердо зажал ей рот рукой.

— Не кричи, это я, Уиллистон.

В комнате было темно: безлунная ночь, без десяти три. Обычно в это время Джуди Эллис допевала последнюю песню в «Фан парлор», но казино было закрыто на ремонт и должно было вновь открыться только в субботу вечером. Обнаженная блондинка испуганно натянула на голое тело тонкую простыню.

— Я включу на секунду лампу, чтобы ты сама увидела, что это я, — прошептал непрошеный гость.

Свет вспыхнул и погас, и она узнала лицо, которое до этого видела только на фотографиях. Рука отпустила ее рот, и она с облегчением вздохнула.

— Ты очень привлекательная, — мягко сказал он. — И я не знал, что у Талейрана такая симпатичная сестренка. Конечно, тогда ты была еще совсем крохой.

— Теперь я уже большая, — ответила она и села, обнажив великолепные плечи и краешек груди.

— Достаточно большая, чтобы отправлять по почте газетные вырезки, — предположил он.

— Да, и достаточно большая, чтобы суметь уберечь вас от пули. Пожалуйста, включите на минутку свет… Я хочу на вас посмотреть.

Он повиновался, и она глубоко вздохнула.

— Брат говорил, что отважнее вас нет на всем белом свете, что вы настоящий герой. Я просто хотела посмотреть, как же выглядят герои.

В темноте раздался приглушенный смешок.

— Это ваш брат был героем, Джуди. Он всем нам спас жизнь, но полагаю, вам это и так известно, вот почему вы и решили послать нам те вырезки, — чтобы вызвать нас сюда.

— Ну, в общем, да. Я надеялась, что так оно и произойдет. Он говорил, что вы приедете, даже если другие не смогут. Он говорил, что вы ничего не боитесь.

Снова раздался иронический смешок:

— Ничего? Да я боялся всего! Просто я оказался самый отчаянный сорвиголова из всех боевиков, заброшенных во Францию, сестричка. Животный страх! Меня постоянно снедал животный страх, который я с трудом подавлял. Да я до сих пор всего боюсь — грозы, безработных фанатов Джуди Гарланд, автомобильных выхлопов. Я, пожалуй, был — да все мы, пожалуй, были — чокнутыми. Может, мы до сих пор такими и остались — коли ринулись в это пекло. Сестричка, просто ты разбудила в наших душах давно уснувших чертиков — и страсти, которые мне казались давно умершими.

— Хватит называть меня «сестричкой», черт побери!

— Прости.

— И хватит кормить меня этими психологическими байками и жаловаться на якобы свербящие душевные раны. Вы пришли просто потому, что захотели, точно так же, как стали «Джедбургами» просто потому, что вам так нравилось, — напомнила она ему. — Да, вы в то время были дьяволами во плоти, и судя по тому, что я вчера наблюдала собственными глазами, вы мало изменились с тех пор. Вчера вечером вы провернули блестящую операцию, просто блестящую. Даже Мария Антуанетта должен это признать.

К несчастью, это так.

К несчастью и к счастью.

— Как вы меня нашли? — спросила она, помолчав.

— Я в конце концов узнал твой голос… Тони позвонил в АГЭИ в Нью-Йорк и выяснил, что Джуди Эллис — сценический псевдоним. И, как всегда безупречная, справочная служба Американской гильдии эстрадных исполнителей назвала ему твое настоящее имя — так мы и узнали, что Джуди Эллис — это Джуди Барринджер… А потом я просто стал обзванивать все отели и меблирашки, пока не наткнулся на этот отельчик… Я приехал, поднялся по служебной лестнице — аж на шестой этаж пришлось карабкаться — и тихонько отпер замок.

Теперь рассмеялась она.

— О Боже, немолодой профессор университета тоже, оказывается, взломщик.

— Да, и к тому же я имею дополнительный навар, лазая по карманам гостей на свадьбах и поминках. Это уж точно, нас обучили многим проделкам — например, как отсечь голову мотоциклисту-фельдъегерю с помощью протянутой над шоссе проволоки. Я как-нибудь покажу тебе, как это делается, если ты раздобудешь мне мотоциклиста.

Она потянулась за сигаретой и зажигалкой на тумбочке — ее тело чуть больше обнажилось. В сумерках он не мог разглядеть ее отчетливо, но мысленно отметил, что она и впрямь уже давно перестала быть «сестренкой». Это стало особенно очевидным, когда вспыхнуло пламя зажигалки. Танцующий огонек на мгновение осветил ее всю — она вне всякого сомнения была взрослой, совсем взрослой — женщиной. Уиллистон вдруг почувствовал, что его собственное тело это тоже почуяло, и решил, что реакция оказалась преждевременной. Он быстро подошел к окну и стал смотреть на улицу.

— Что с вами? — спросила она.

— Да просто смотрю… Думаю, как мне отсюда выбираться. Сегодня в городе удвоили количество полицейских патрулей — судя по числу радиофицированных машин на улицах. Похоже, Мартон начинает нервничать.

— Можете остаться здесь, Энди. Можно я буду называть вас Энди?

Он улыбнулся.

— Только в Америке, как сказал бы Гарри Голден. Только в Америке девушка может предложить мужчине провести с ней ночь — и лишь потом спросить разрешения называть его по имени… Да, конечно, ты можешь называть меня Энди, но не на людях. В этом городе я Артур Уоррен. Это мой сценический псевдоним.

Лазутчик сел в большое кресло у окна и стал наблюдать за красным огоньком на кончике ее сигареты.

— Я бы хотел поговорить с тобой о брате, — сказал он. — Тебе не известно, кто его убил и почему?

— Я почти уверена, что Хайетт — обезьяна, которую вы выставили в витрине универмага. Кажется, он имеет некоторый опыт обращения с бомбами.

— Он что тут, вроде почетного убийцы города?

— Похоже на то, Энди.

Оба поняли вдруг, что она как-то по-особенному произнесла его имя, но оба промолчали.

— Наше счастье, что мы этого не знали в тот момент, когда сцапали его, — задумчиво произнес профессор.

— Вы бы его убили?

— Да, могло возникнуть поползновение сделать подобную глупость. Во всяком случае, крови прольется здесь немало, пока все не закончится, — предсказал он. — Более чем достаточно, чтобы дать пищу городским сплетням — и еще останется, чтобы послужить темой для передач теленовостей на ближайшие два года. Ты не знаешь, зачем Пикелису понадобилось убивать твоего брата?

Она ответила не сразу.

— Нет… Наверное, он решил, что Эдди собирал на него какой-то компромат, но это только мое предположение.

Она лгала или по крайней мере чего-то не договаривала. Он почувствовал это, услышав ее ответ.

Не стоит сейчас на нее давить — с женщинами этот номер не проходит. У них врожденный инстинкт самообороны, и они сдаются только, когда сами того хотят. Как же мало в женских особях рода человеческого особенностей, о которых можно судить обобщенно, подумал он, но вот этот инстинкт — одна из них. Это у них атавизм, наследство животной стадии развития.

— У Эдди здесь были еще враги?

— Никогда не слышала… Вряд Ли он крутил тут с чьей-то женой, если вы это имеете в виду.

Она, похоже, разозлилась.

— Да нет, я просто просчитываю вероятности, Джуди. Я рискую жизнью четверых людей — включая и меня самого, — так что мне надо точно планировать все свои действия. Ну, а ты что делаешь в Парадайз-сити? Ты же тут оказалась не случайно.

Дым от ее сигареты рисовал в воздухе причудливо-эротический узор.

— Он попросил меня приехать и помочь ему. Он собирался разоблачить организацию, — заявила она, — и я должна была внедриться к ним… в «Фан парлор». Вот почему я уговорила нашего импресарио — импресарио нашего ансамбля — подписать контракт с администрацией казино.

— Тебе удалось что-нибудь выведать?

— Ничего серьезного, из-за чего кого-то можно было бы отправить за решетку… Слушайте, не хотите чего-нибудь выпить или поесть? У меня есть полбутылки шотландского, а в ванной можно набрать холодной воды. Бутылка вон там — на комоде, видите?

Его глаза уже привыкли к темноте, и он без труда разглядел знакомые очертания подставки для стаканов. Он взял стаканы, бутылку, нашел ванную и зажег свет над раковиной.

— Я тоже буду, — заявила она.

Он разлил немного виски «Джон Бегг» в два стакана, добавил холодной воды из-под крана и вернулся.

— Оставьте там свет, Энди!

Он вернулся в спальню, подал ей стакан и отправился к своему креслу у окна. Они пили и болтали об обстановке в Парадайз-сити и об опасности, грозившей ей и Гилману теперь, когда Пикелис понял, что враг находится среди служащих казино. Поговорили они и о Клейтоне и Дэвидсоне. Потом Уиллистон, по просьбе Джуди, налил по второй — а она рассказывала ему обо всем, что узнала о местных нравах за пять месяцев жизни в округе Джефферсон. В три тридцать пять он выглянул на улицу и увидел, что полицейский патруль остановил «форд» с откидным верхом и допрашивает водителя. Да, в такое время они будут проверять каждую машину.

— Может, мне и впрямь лучше остаться, — устало сказал он. — Я посплю здесь в кресле, если не возражаешь.

— Но там вам будет неудобно.

— Все нормально, — ответил он, снял галстук и бросил его на уже висящий на спинке пиджак. — Спи, Джуди. Обо мне не беспокойся.

Он закрыл глаза, откинулся, погрузился в мягкую спинку и постарался ни о чем не думать. Он постарался не думать ни об Эдди Барринджере, ни об операции «Молот», ни о Джоне Пикелисе, ни о тех людях, которые давно умерли, ни о желанной женщине, лежащей в нескольких шагах от него в постели. Это было непросто, и прошло немало времени, пока ему удалось все-таки уйти от этих тревожных мыслей в сон. Но и во сне ему не было покоя, ибо страшные картины — засада на колонну броневиков, нападение на курьера с денежным довольствием для вермахтовских военнослужащих, сцена смерти Гиндлера — то и дело всплывали из глубин его утомленного мозга. Эти неприятные воспоминания сегодня оказались даже более отчетливыми и яркими, чем всегда.

— Проснись, Энди, проснись! — шептала она.

Он открыл глаза и увидел ее подле себя — белую, похожую на привидение.

— У вас был ночной кошмар, Энди. Это только сон, успокойтесь.

Он кивнул.

— Нет, это просто воспоминания нахлынули. Это не сон. Все так и было в реальности.

Она дотронулась до его лица, взяла за подбородок.

— Лучше вам перебраться в постель, Энди, — настаивала она. — Вы спокойно уснете.

Она была голая, близкая, милая и очень привлекательная.

Более чем просто привлекательная — желанная!

— Нет, — сказал он тихо.

Его остановило проявленное к нему чувство сострадания.

Она пожалела его — почти по-матерински, — а он не мог этого принять.

Даже если она тоже хотела его, то на самом деле она тянулась не к нему — профессору сорока с лишним лет. Она хотела оказаться в одной постели с героем, с юным бесстрашным воином, которого давно уже не существовало. А профессора Эндрю Ф. Уиллистона она недостаточно хорошо знала для этого, и ему не хотелось позволить ей отдаться легенде, романтическим воспоминаниям, позолоченному призраку. Плохо, что ему никак не удается уйти от своего прошлого в мыслях и снах, но уж это было бы слишком!

Господи, какая же она красивая!

«А сам я или полный дурак, или слишком самонадеян, или чересчур идеалистичен — или просто остро нуждаюсь в курсе психотерапии», — печально подумал профессор психологии. Она ласковая, нежная, замечательная — она все, что ему нужно в жизни, — но это окажется очередной фантазией, а он и так уже слишком глубоко потонул в фантазиях в этом Парадайз-сити.

Если бы они лучше знали друг друга, все это могло бы стать реальностью, и очень приятной. Стало бы или могло бы стать — сейчас трудно сказать. Он ведь тоже ее совсем не знает, но тем не менее хотел бы узнать. Надо бы ей об этом сказать, подумал он.

Все эти мысли пронеслись сквозь его сознание в течение каких-то считанных секунд.

— Нет, у меня очень беспокойный сон, я не дам тебе заснуть, — уклончиво сказал он.

Он с трудом сдерживал себя, чтобы не протянуть руку и не дотронуться до ее тела.

— Может, хотите поболтать, — предложила она нежно.

— Завтра.

Джуди вернулась в кровать, не став возражать, но и не обрадовавшись. Несколько минут она лежала молча, размышляя об этом мужчине, таком близком и таком далеком. Она вслушивалась в ровное дыхание, которое должно было служить знаком того, что он опять уснул, хотя она знала, что это не так.

— Джуди! — сказал он неожиданно.

— Да?

— Джуди, я так рад, что мы встретились.

— Почему?

Он помолчал.

— Мне кажется, мы могли бы… да, мы могли бы поладить — вместе. Ты такая милая, добрая, может быть, даже умная.

— Нет, я не умная. У вас достаточно ума на нас обоих, может быть, даже слишком.

Потом она тихо рассмеялась.

— Я тоже рада, что мы встретились — наверное, — произнесла она в темноте. — Вы же серьезный мужчина, а мне нужен серьезный мужчина, Энди. Слушайте, сделайте милость, будьте со мной рядом, останьтесь живым.

Он усмехнулся.

— Выживание — это наука, которую я изучил лучше прочих, — но вот просьба быть рядом звучит очень сладко для моего слуха. Впрочем, мне не нужна заботливая матушка, потому что у меня нет к тебе сыновних чувств.

— Да я тоже не испытываю к вам материнских чувств, Энди. Я просто хочу помочь — но не как мать, или сестра, или сиделка. Я же как-никак перед вами в долгу. Не забывайте, что ведь именно я втянула вас в эту передрягу.

Она услышала его глубокий вздох.

— Ты, должно быть, такая же чокнутая, как и мы, — заметил он.

— Но ведь я же отправила вам вырезки, — упрямо сказала она.

— Верно — и мы тебе за это зададим хорошую трепку, если другие не зададут, то я уж точно задам.

Он дразнил ее, но в его интонации сквозила затаенная нежность.

— Я могу на это рассчитывать? — спросила она с вызовом.

— Конечно! А теперь, живо спать, женщина!

В том, как он сказал ей это «женщина», было что-то ужасно милое, и она успокоилась и начала погружаться в сон.

В кемпинге за городом Арболино не спал — он проснулся уже в третий раз за эту ночь. Он опять думал о своей жене и дочках и гадал — в третий раз за эту ночь, — какого черта он бросил их, пустившись в эту рискованную авантюру. Необходимо было воздать долг достойному человеку, но разве месть может оправдать все это? Сейчас же совсем не так, как было на войне, что бы там ни говорили Карстерс и Уиллистон. Сейчас все иначе. Вещи, которые казались справедливыми и правильными тогда, на войне, теперь уже вовсе такими не кажутся. «Я постарел, — думал Арболино, — может, поэтому все и кажется таким чересчур сложным». Конечно, этот город оказался в лапах фашистской организации, Уиллистон это правильно говорит, и кому-то надо что-то с этим делать, но неужели всю эту кашу должны расхлебывать четверо немолодых добропорядочных граждан, проживающих далеко от этого Парадайз-сити? Что это там цитировал Энди из Джефферсона — или из «Декларации независимости»? — о праве народа на свержение тиранического правительства. Каскадер попытался припомнить эту утешительную гордую формулировку, но так и не сумел. «Когда в течение человеческой истории…»

Нет, не то.

Ну, теперь-то это уж не имеет значения.

Они уже ввязались в эту заваруху и отступать нельзя.

Утром ему надо проехать семнадцать миль до Трэси и отправить оттуда письмишко. Может, его дожидается письмо из дома, посланное до востребования на центральный городской почтамт. «Это меня немножко поддержит, — подумал он засыпая, — ведь теперь надо использовать в качестве поддержки любую малость». Тони Арболино все еще старался припомнить цитату из Джефферсона, когда им окончательно овладел сон.

Пятница 25 июля была — в зависимости от того, как посмотреть — отменным деньком или сплошным кошмаром. Это был отменный денек для двух выдумщиков, которые выдавали себя за Джуди Эллис и Артура Уоррена: большую часть дня они провели в уютной прохладе дешевого гостиничного номера, отдавшись нехитрому процессу более близкого знакомства друг с другом. Она заказала еду в номер, а он обнаружил, что ему нравятся пластинки, которые она слушала на своем проигрывателе. Во многом их вкусы оказались похожими. Например, обоим нравился Джордж Ширинг, но ни он, ни она не думали, что из Энди Уорхола или жены Мао Цзэдуна получится хороший президент. Соединенных Штатов Америки, разумеется. А как насчет Диззи Гиллеспи? Ну, у него, конечно, огромный талант, так что его просто со счетов не сбросишь. Да, из Диззи мог бы получиться ненароком очень даже «крутой» президент. У него был свой стиль и немалый опыт, и к тому же он получил проверку на благонадежность и в государственном департаменте, и в ФБР на предмет правительственного финансирования его зарубежных гастролей. Он безусловно играл на трубе куда лучше, чем Спиро Агню, мэр Чикаго или Джон Уэйн.

Для Бена Мартона этот день обернулся сплошным кошмаром. Во-первых, целая свора пришлых репортеров нагрянула к нему в город — взять интервью у этого краснобая Дэвидсона; во-вторых, расследование в «Фан парлор» не выявило сколько-нибудь важных результатов, и его полицейским так и не удалось обнаружить группу чужаков, которые совершили налет на казино. Да тут еще и Пикелис пребывал в мрачном расположении духа из-за того, что слежка за недавно взятыми на службу сотрудниками «Фан парлор» не принесла никаких плодов. Не считая факта кражи уборщицей по имени Инес нескольких полотенец из туалета, в рапортах не о чем было вообще упоминать. В тот же вечер Мартон отправил своих самых надежных людей побеседовать с неграми, которые, как уверял поначалу Клейтон, смогли бы подтвердить факт его присутствия в церкви на танцах во время совершения убийства. Цель этой миссии заключалась в том, чтобы очень твердо и решительно объяснить этим добрым цветным гражданам, что в случае если кто-то из них вздумает прийти в суд и дать показания, это будет пустой тратой времени и только причинит всем массу хлопот, потому что в городе уже давно смастерили отличную железную клетку, чтобы усадить в нее во всем сознавшегося преступника. Подобные увещевания в округе Джефферсон раньше никогда не требовались, но начальник полиции счел, что не будет большой беды, если он проявит исключительную предосторожность в свете недавних событий. В одиннадцатом часу вечера явился последний из его посланцев с докладом. Из семи черных, к которым они отправились на беседу, трое покинули город — почему-то не сообщив, куда направляются. Среди этих трех исчезнувших была рослая девица, которую Клейтон называл своей невестой и с которой, по его утверждениям, он провел всю тогдашнюю ночь. Ширлироуз Вудс до сих пор никогда не отлучалась за пределы округа Джефферсона. Ее брат сообщил, что она вроде то ли устроилась, то ли собиралась устроиться в одном из отельчиков Майами-Бич или еще что-то в этом роде.

— Мне кажется, эти трое, что смылись, просто перетрусили, шеф, — доложил сержант Уоллес. — Просто перетрусили оставаться в городе, не говоря уж о том, чтобы показать свои рожи в суде.

Может, и так. А может, и нет. Очень вероятно, но разве можно сегодня быть в чем-то уверенным на сто процентов?

Мартон, поразмыслив, решил не упоминать об этих своих сомнениях в разговоре с Пикелисом, который и так уже рвал и метал. От Эшли, ударившегося в беспробудное пьянство, помощи ждать не приходится, а Рис Эверетт исходил слюной и вообще смахивал на истеричную школьницу, перепугавшуюся, как бы мамочка не прознала, чем это она занималась после уроков с преподавателем плавания. Вдобавок ко всем этим неприятностям, мисс Мартон опять пристрастилась к «Сазерн камфорт» — а тут уж от нее всего можно ожидать. Когда же ни дополнительные патрули, ни тайные осведомители, ни держатели местных борделей не дали никакой информации о грабителях в масках, Мартон передернул плечами, точно его это ни чуточки не расстроило, и приказал продолжить поиски. Весь его опыт подсказывал ему, что расстраиваться просто нет смысла, ибо враг непременно совершит ошибку, малюсенький промах, который и выдаст чужаков — и тогда он сметет их с лица земли, как уже поступал не раз в прошлом с другими незваными гостями города. Но все же он был расстроен, ибо сноровка, отвага и изобретательность этой банды не шла ни в какое сравнение с прошлыми.

Тут было явно что-то совсем другое.

Эти люди даже не убивали: они наносили хирургически точные и тонкие удары — словно действовали скальпелем.

И не было никакой возможности предсказать, где и как они сделают очередной взрез. Так что коррумпированному капитану оставалось просто сидеть и ждать. Суббота — без происшествий.

Воскресенье — без происшествий.

Не произошло во всяком случае ничего, что могло бы попасть в ежедневный рапорт. Эндрю Уиллистон тайком, но весьма галантно, встретил Джуди Барринджер и повез ее на уединенный пляж. Там они устроили пикник с холодным цыпленком и бутылкой белого «нирштайнера».

Понедельник — без происшествий. Во всяком случае, не произошло ничего такого, что было бы замечено кем-либо из организации Пикелиса. Ничего не случилось такого, что могло бы привлечь их внимание к коротенькому сообщению в утренней газете о том, что продается голубой велосипед по цене пятьдесят пять долларов, — сообщение было помещено во второй колонке раздела частных объявлений, поэтому им и не пришло в голову начать прослушивать телефон преподобного Эзры Снелла или установить за ним слежку, которая могла бы привести шпиков на место его тайной встречи с Уиллистоном, где они обсудили все детали операции по сбору информации в городе. И ничто не говорило о том, что неизвестные агрессоры теперь получили подкрепление в виде пары сотен глаз и ушей и что вся полученная с их помощью информации переправлялась через настоятеля Первой баптистской церкви профессору психологии, вооруженному автоматом «М-3» с глушителем. Чернокожие носильщики, официанты, посыльные, горничные, сапожники, таксисты и бармены — все с примелькавшимися лицами и практически безликие, ибо никто даже не замечал их, снующих по городским улицам, — тоже вступили в тайную войну.

Теперь участниками операции «Молот» была уже не четверка белых мужчин, а целая армия.

Они были везде, оставаясь вместе с тем незримыми — почти как южновьетнамские партизаны. В соответствии с инструкциями Уиллистона, преподобный Снелл набирал добровольцев придирчиво и осторожно — останавливая свой выбор на самых сообразительных и наиболее надежных своих прихожанах. Никто не знал других членов тайной организации: агентурная сеть была организована в лучших традициях и по всем правилам безопасности, принятым в свое время в У СО при разработке агентурных сетей в оккупированной Франции. К четвергу полезная информация начала поступать нарастающим потоком.

Ее использовали самым эффективным образом. Когда первого августа огромный трейлер доставил в город восемнадцать новых игральных автоматов, экс-командос УСО точно знал, куда и когда прибудет груз, и Арболино сумел заснять выгрузку скрытой камерой с крыши дома напротив склада компании «Геймз инкорпорейтед», что на углу Принс-стрит. И название компании, и вывеску с названием улицы можно было прочитать без труда с этого расстояния, кроме того лица людей и номер тягача были также очень отчетливы на тех снимках, которые двумя днями позже были получены в нью-йоркских штаб-квартирах корпораций «Эй-би-си», «Си-би-эс» и «Эн-би-си», а также в Вашингтонской штаб-квартире ФБР и в канцелярии генерального прокурора штата. На тот случай, если бы фотографии оказались недостаточно красноречивыми сами по себе, анонимные письма, приложенные к снимкам, уточняли некоторые детали.

Перевозка через границы штатов игорного оборудования вызвала ряд вопросов у федеральных властей, и тогда факт нарушения закона штата о запрещении игральных автоматов на его территории стал уже вполне определенным. ФБР по своему обыкновению немедленно возбудило тихое расследование, а генеральный прокурор штата посоветовался с губернатором относительно своих дальнейших шагов. Один из помощников генпрокурора точно знал, какими должны быть дальнейшие шаги: он попросил сенатора от округа Джефферсон предупредить Пикелиса. Это сообщение главарь гангстеров получил в шесть вечера 4 августа, в тот самый вечер, когда на всю страну показали снятый Арболино фильм сразу по двум национальным телесетям — в программе Уолтера Кронкайта по каналу «Си-би-эс» и в передаче Хантли-Бринкли по каналу «Эн-би-си».

Подавляющее большинство взрослого населения округа Джефферсон увидели его в программе Уолтера Кронкайта, которую местное телевидение регулярно показывало гражданам округа, а десятки законодателей штата видели эту же передачу в столице штата. После показа фильма в приемной губернатора и генерального прокурора раздалось множество телефонных звонков, так что оба по прошествии каких-то восьмидесяти минут сразу же отрешились от всех сомнений относительно своих дальнейших шагов в этой ситуации, ибо осознали, чем все это грозит их политической карьере, если они не выкажут своего праведного гнева и рвения в стремлении покарать преступников. Воля народа, — конечно, это святое, но «Си-би-эс», оказывается, еще святее.

— Бедняга Джон, — сочувственно пробормотал генеральный прокурор, снимая трубку, чтобы позвонить начальнику управления полиции штата.

Дюжина людей — в том числе пятеро полицейских и сержант — уже потели в складе, спешно загружая игральные автоматы в два крытых грузовика. Ни Уиллистон, ни Арболино не потели, спокойно лежа на крышах прилегающих домов: профессор со своим автоматом прикрывал каскадера, который фотографировал во тьме. Инфракрасный излучатель позволял ему обойтись без предательской фотовспышки. Все незаконно доставленные в город автоматы были вывезены со склада задолго до того, как в девять двадцать туда прикатила полиция штата, но на следующий день, в полдень, снимки, сделанные в инфракрасных лучах, были доставлены курьером телеграфной компании «Вестерн юнион» в корпункты всех агентств новостей, расквартированных в Майами, и в редакции центральных ежедневных газет Атланты и Нового Орлеана. К каждому снимку был приколот листок с подробным указанием того, кто, где, чем и почему занимается.

В тот же вечер Дэвид Бринкли позволил себе сделать несколько ужасно остроумных — если не сказать ехидных — замечаний относительно деятельности правоохранительных органов в округе Джефферсон, а корреспондент телекомпании «Си-би-эс» по имени Эванс прибыл в Парадайз-сити тем же авиарейсом, на котором приехала команда корреспондентов журнала «Лайф» и корреспондент агентства «Ассошиэйтед пресс». Несколько наиболее прагматичных политиков в столице штата и в Вашингтоне поспешили сделать публичные заявления — для печати, радио и телевидения — о необходимости принятия срочных мер по взятию под контроль этой нетерпимой ситуации. В воскресенье пятьдесят один священник и четырнадцать раввинов в различных уголках страны отложили свои заранее заготовленные заявления о вьетнамской войне и конфликте поколений и прочитали впечатляющие проповеди об упадке морали в стране, иллюстрацией чего может служить скандал в Парадайз-сити.

В воскресенье владелец желтого «мустанга» по своему обыкновению позвонил в Атланту и стал объяснять, что он так и не выяснил, кто же стоит за всеми этими безобразиями и что может произойти дальше. Никто, кроме ближайших соратников Пикелиса не знал, куда же спрятали игральные автоматы, и мэр Эшли ограничился в своих публичных комментариях благочестивыми заверениями, что «все события проходят тщательную проверку нашей доблестной полицией». Запись этого бреда произвела эффект разорвавшейся бомбы, когда попала в редакцию «Си-би-эс ньюз» на Пятьдесят седьмой улице в Нью-Йорке, но, поскольку этот материал показался совершенно бесполезным — «картинки-то нет, черт побери!» — один из высокопоставленных чиновников телекомпании стал подумывать, не отозвать ли команду «Си-би-эс» из Парадайз-сити, чтобы они лучше отправились освещать забастовку в Бирмингеме, которая обещала богатый материал с телегеничными уличными беспорядками. Но в пять утра в понедельник чернокожий лифтер, связанный с агентурной сетью преподобного Снелла, подсунул под дверь гостиничного номера, снятого корреспондентом «Си-би-эс», записку, постучал два раза и скрылся.

Через пятьдесят три минуты вся команда телекомпании — глаза горят, хвост трубой — в предвкушении перспективы сделать «забойный» материал подкатила к дому № 1818 по Гардениа-драйв. Как и было обещано, перед роскошным особняком стоял очень красивый грузовик с крытым кузовом, и когда они, следуя содержащимся в анонимной записке инструкциям, открыли дверцу кузова, их взору предстали игральные автоматы. Они, конечно, не могли знать, что армия «Молот» выкрала игорное оборудование, совершив в три утра налет на эллинг Пикелиса, но они были безмерно рады тому, что узнали.

Первое: получится потрясающий телерепортаж, в Нью-Йорке все уписаются.

Второе: хозяином роскошного особняка по адресу Гардениа-драйв, 1818, был мэр Роджер Стюарт Эшли. Оператор с особой тщательностью навел киноаппарат на табличку с его именем — металлическую пластинку посреди подстриженной лужайки — и пленки не пожалел.

Пусть теперь ребята из «Эн-би-си» вкупе с великолепным Бринкли пережевывают все это! Чистосердечные правдоискатели возликовали, обмозговав все преимущества и поразмыслив о наградах и льготах, которые могут воспоследовать. И чтобы не сглазить возможность потока сиих наград и льгот, благочестивый и богобоязненный корреспондент «Си-би-эс» взял на себя труд — как и должно было поступить ответственному гражданину — позвонить в управление полиции штата. Часы показывали семь десять, было ясное и жаркое августовское утро, в небе ни облачка — отличный день для натурных съемок шестнадцатимиллиметровой камерой «Аурисон» с встроенным микрофоном. Кто сказал, что Бог умер? Около восьми утра два грузовика с вооруженными сотрудниками спецподразделения полиции штата подкатили к дому на Гардениа-драйв и лихо затормозили по обе стороны от грузовика с крытым кузовом, припаркованного у дома № 1818. Заметив группу телевидения, офицеры произвели совершенно бесподобный обыск кузова, в ходе которого были обнаружены и официально конфискованы игральные автоматы. Обыск производился настолько виртуозно и настолько гласно, что дверь дома № 1818 по Гардениа-драйв открылась как раз в тот момент, когда лейтенант Стэнли Грегори давал интервью, и телеоператору «Си-би-эс» удалось сделать потрясающий кадр общим планом, а потом и крупным — мэра.

Эшли в банном халате со следами тяжкого похмелья на лице.

На следующий день в город нагрянули ребята из «Юнайтед пресс» и журнала «Ньюсуик», и в тот же день во время пресс-конференции кто-то задал президенту Соединенных Штатов Америки вопрос о Парадайз-сити. Будучи республиканцем, он без колебаний осудил безобразную ситуацию, сложившуюся в округе Джефферсон — в котором он получил лишь 19 % голосов на выборах 1968 года. «Мы внимательно изучаем ситуацию в округе, заверил он американский народ, и в настоящее время серьезно прорабатывается вопрос о посылке туда федеральных подразделений по борьбе с рэкетом». Это заявление не произвело особого впечатления на главу министерства юстиции Соединенных Штатов, но «Вашингтон пост», «Чикаго трибюн» и «Нью-Йорк таймс» отреагировали на него такими благожелательными редакционными статьями, что генеральный прокурор попросил своего заместителя дать делу ход. А в Майами у Ирвинга внезапно случились кишечные колики и задергался левый глаз, что побудило дядю Майера предложить ему немедленно недельки на три отправиться подлечиться на Арубе[23], где его бывший компаньон занимался игорным бизнесом.

— Это благотворно скажется на твоем ларинксе и фаринксе, — предсказал Майер, вручая смятенному племяннику билеты на самолет, — да и Глории перемена обстановки не повредит.

На его ларинксе и фаринксе еще лучше сказался бы аризонский климат, но Аризона располагалась в пределах границ США, так что и в этом штате сотрудники ФБР выписывали судебные повестки. В Финиксе находилось отделение ФБР, на Арубе же его не было. Майер был ходячей энциклопедией подобной практической информации и, как говорили, мог бы написать целую книгу о всех закавыках пятой поправки к конституции Соединенных Штатов[24]. В том, что касалось способов избежать свидетельских показаний, могущих быть использованными в ущерб свидетелю, он в определенных кругах слыл признанным авторитетом.

В среду вечером корреспондент журнала «Лайф» принимал душ перед ужином — он, впрочем, был чистым, внимательным и глубоко информированным, — когда кто-то проник к нему в номер в «Парадайз-хаусе» и вложил в карман его свежевыглаженного поплинового пиджака конверт. Он обнаружил этот конверт, когда оделся, и с удовольствием констатировал, что является обладателем списка восьми городских борделей, находящихся в радиусе двух миль от места, где он стоит. Его фотограф и ассистентка — американка японского происхождения, красавица, носившая футболку с эмблемой колледжа «Вассар» и лично знакомая с драматургом Гарольдом Пинтером, — были готовы немедленно отправиться на задание, но им оставалось решить проблему, как избавиться от следующего за ними по пятам полицейского. Мартон приставил переодетых полицейских ко всем этим пронырливым журналистам — агенты должны были следить за ними неотлучно и по возможности мешать им совать свой нос куда не следует. Если бы такой шпик видел, как ребята из «Лайфа» фотографируют тайный бордель, он мог бы подойти к ним и «случайно» разбить фотоаппарат или протаранить своим «фордом» их «плимут». Во всяком случае, он бы непременно предупредил и владельцев борделей, и мрачного начальника городской полиции. Впрочем, совершить рейд по борделям все же стоило, даже если троице из «Лайфа» удалось бы только проехать мимо указанных в списке домов и произвести внешнее наблюдение.

После ужина все трое залезли в свой старенький «плимут» и отправились на безобидную экскурсию по городу — так это должно было выглядеть со стороны.

— Этот гад сидит у нас на хвосте, — объявила Лиллиан Дайфуку, свернув к зданию муниципалитета.

Она не только была хорошо знакома с Гарольдом Пинтером, но и отлично водила машину, что неудивительно, коль скоро она также водила тесную дружбу со Стерлингом Моссом, Линдоном Джонсоном и с Саймоном и Гарфанкелем. В свете всего этого, временами случавшиеся с ней припадки невоспитанности едва ли можно было воспринимать слишком серьезно.

Мужчины, сидящие на заднем сиденье, заметили, что их преследует полицейская машина без опознавательных знаков. Но ни тот, ни другой не обратили внимания на голубой двухдверный «дарт», следовавший за обоими автомобилями, как не заметил его и переодетый агент Мартона. Агент не сводил глаз с «плимута», который мчался к западу по Эйкорн-авеню, потом свернул к северу на Магнолиа-драйв, а потом на Ландон-бульвар. Агент сбавил скорость перед поворотом на бульвар.

П. Т. Карстерс выглянул из правого окна «дарта», тщательно прицелился из своего длинноствольного «смит-энд-вессона» и проделал дырки в обеих задних шинах полицейской машины.

— В яблочко, дядя! — горделиво заявил он сидящему за рулем профессору.

— А ты неплохо владеешь этой игрушкой, а? — заметил Уиллистон, резко развернувшись и направляя «дарт» к центру города.

— Неплохо. Я так же хорошо владею пистолетами, как и женщинами.

Миллионер-снайпер сунул свой «смит-энд-вессон» за пазуху и удовлетворенно улыбнулся. Не считая снедавшего его вопроса, что ему делать с Кэти Пикелис, вся ситуация была под контролем и операция осуществлялась в полном соответствии с планом.

Оставшийся где-то позади «плимут» тоже двигался по своему маршруту в полном соответствии с планом. Теперь троица «Лайфа» избавилась от полицейского хвоста, который мог бы воспрепятствовать их экскурсии по местным борделям. Им удалось заснять четыре из восьми борделей, как вдруг еще одна патрульная машина — ее вызвали по рации — преградила им дорогу в районе девятисотых домов по Уэйн-стрит.

— Гиллиан, поворачивай обратно к центру, — приказал корреспондент. — Давай-ка закончим на сегодня, пока местные фараоны не доперли, чего нам надо.

— А как насчет интерьера? Я бы хотел сделать несколько снимков внутри! — взмолился фоторепортер. — Я бы мог это сделать из-под полы.

— Завтра, завтра, Стью. Поумерь прыть, малыш, а не то проснешься завтра на нарах — или на больничной койке — да пробудешь там так долго, что сможешь сфотографировать там все интерьеры своим «миноксом»[25] во всех ракурсах.

«Экскурсия» заняла у них три вечера, в течение которых обоим корреспондентам удалось посетить несколько борделей, и их репортаж, появившийся в номере журнала от четырнадцатого августа, произвел сенсацию. Это был гвоздевой материал номера, и поскольку арабские террористы в ту неделю взяли себе отгул, а в колледжах не произошло ни одного студенческого мятежа и в чемпионате по бейсболу наступило затишье, статья в «Лайфе» и фото привлекли огромное, возможно, незаслуженно чрезмерное внимание общественности. Джонни Карсон отколол по этому поводу пару шуточек, Адам Клейтон Пауэлл раскритиковал этот номер как пример «лицемерия и коррупции Чарли», а Симона де Бовуар осудила его как «зло, аналогичное аморальному вторжению американских войск во Вьетнам». Вице-президент Соединенных Штатов, выступая на съезде любителей серфинга в Вайкики, заверил делегатов: администрация делает решительные шаги, дабы покончить с организованной преступностью в стране, студенческими беспорядками и трагической проблемой ночною недержания мочи у обитателей гетто. Он обнародовал недавнее решение развернуть крупномасштабную программу утренней гимнастики, разведения розовых кустов и обеспечения безопасности на улицах, а также создания кружков органной музыки.

Пятнадцатого августа портье отеля «Парадайз-хаус» объявил всем негодующим журналистам, что на следующий день им надлежит покинуть отель, так как занимаемые ими номера забронированы для вновь прибывающих постояльцев, и когда иногородние представители прессы обратились в другие отели города, они обнаружили, что и там уже нет свободных мест. Во избежание неверного истолкования этого предупреждения, кто-то поджег микроавтобус «Си-би-эс», сотрудника «Нью-Йорк таймс» арестовали за управление автомобилем в нетрезвом виде, а Лиллиан Дайфуку из журнала «Лайф» была арестована после того, как переодетый агент местной полиции под присягой засвидетельствовал, что она пристала к нему на улице и предложила за двадцать долларов совершить с ней половой акт в извращенной форме. Корреспондент «Ассошиэйтед пресс» был оштрафован на сто пятьдесят долларов за то, что ехал в автомобиле с неисправными подфарниками — неисправность, которую было очень легко подстроить. Фотокорреспондент «Юнайтед пресс» упал — или был сброшен — с лестницы и во время падения сломал левую щиколотку и фотокамеру. Вся команда «Эн-би-си» сразу же после ужина в ресторане «Дикси мэншн» слегла с сильным расстройством желудка и провалялась в постели два дня, подозревая, что какой-то сукин сын подсыпал им яду в жареного цыпленка или в тушеных креветок.

Мистер Пикелис перешел в контрнаступление широким фронтом.

Представители прессы дрогнули под натиском скрытого террора — кто-то покинул поле боя, кто-то красочно расписывал все эти надругательства, а кто-то отступил на дальние рубежи, засев в пригородных мотелях за пределами округа Джефферсон. Днем и ночью полицейские патрули подкарауливали их на всех подступах к Парадайз-сити. Каждый вечер разгневанные журналисты обдумывали планы новых вылазок и рейдов на «запретную территорию» — так американский спецназ в Южном Вьетнаме называет джунгли вдоль камбоджийской границы.

А четверка главных бойцов операции «Молот» продолжала свою войну. Девятнадцатого августа — в день, когда судья Гиллис нехотя предоставил Дэвидсону последнюю отсрочку до двадцать пятого — сержант Лерой Беггс из управления полиции Парадайз-сити и два оруженосца Пикелиса отправились собирать недельную дань с вновь открывшихся борделей, которые, с тех пор как спецподразделение полиции штата покинуло город, работали в три смены. Горничная одного из домов терпимости сообщила преподобному Снеллу, что Толстуха Флоренс и ее товарки-банд ерши снова взялись за старое, и что по графику сегодня вечером предстоит сбор взносов. Сержант и оба его провожатых были благоразумно предусмотрительны. Выйдя от Толстухи Флоренс, они хорошенько огляделись по сторонам, прежде чем двинуться к своей машине. Увидев только безногого инвалида в кресле-каталке — он был к тому же еще и слеп, судя по его черным очкам, — которого вез седой слуга, такой же древний, как и его хозяин, Беггс зашагал навстречу двум немощным старикам. Когда он поравнялся с ними, слепой горбун в инвалидном кресле раскрыл рот.

— Я возьму деньги, — заявил он.

В обеих руках инвалида внезапно появились револьверы 0,32 калибра с глушителями.

Сержант окаменел и в полнейшей панике вцепился в свою голубую сумку. Он не собирался отдавать взносы, собранные в семи домах терпимости, но Уиллистон настойчиво посоветовал ему сделать именно это. Диверсант, направив на него револьверы, прострелил сборщику дани обе руки с точностью, которой мог бы позавидовать любой зубной техник. Раздался двойной «хлоп» чуть громче, чем звук вылетевшей из бутылки шампанского пробки, но не намного, потом сразу послышались всхлипывания Беггса, и он выронил сумку.

— Следующую порцию получишь в брюхо! — пообещал переодетый десантник полицейскому-гангстеру.

Тот инстинктивно подхватил сумку с земли и протянул ее вперед. Арболино, толкавший инвалидное кресло, взял предложенное подношение.

— К фургону! — приказал Уиллистон.

Каскадер пробежал двадцать ярдов по Мерилл-авеню, завел угнанный санитарный фургон и подогнал его к тому месту, где троица Пикелиса все еще стояла навытяжку под стволами двух револьверов.

— Вы покойники, — мрачно предупредил раненый сержант, морщась от боли. — Никто в этом городе никогда не стрелял в полицейского. Вы самоубийцы. Считай, вы уже оба покойники. Не может же вам вечно везти, ребята!

— По машинам, малыш! — ответил ему диверсант все тем же неестественным каркающим голосом.

Трое сборщиков дани забрались в фургон, Арболино запер за ними дверь, а Уиллистон выпрыгнул из инвалидного кресла. Через мгновение профессор сорвал черные очки и свой маскарадный костюм и сел в кабину рядом с Арболино. Когда фургон набрал скорость, седой парик медленно съехал с сиденья на пол, но это было уже неважно. Теперь самое главное побыстрее смыться отсюда и добраться до Мерсерлейн, где они бросят фургон и сделают ноги. Через двадцать минут в отделении «скорой помощи» больницы «Мерсерлейн» раздался телефонный звонок и неизвестный мужчина сообщил дежурной сестре, что в двух кварталах от больницы находится раненый полицейский, которому нужна срочная медицинская помощь — он находится в фургоне, принадлежащем компании по производству детских игрушек «Кадли Киди».

Слухи о налете — такие налеты, совершенные ими во время той, давней войны, они называли coups de main[26], — быстро распространились по городу. Правда, об этой новости не были сразу поставлены в известность зубные врачи и бухгалтеры, но она тем не менее к утру стала достоянием всех барменов, проституток, полицейских, таксистов, госслужащих, журналистов как местных, так и «иностранных», — завсегдатаев ресторанов и прочих городских полуночников.

Рано утром следующего дня человеку в Атланте было сообщено об этом происшествии; его также проинформировали о том, что полиция Парадайз-сити обнаружила два отпечатка пальцев на брошенном инвалидном кресле.

— Насколько я понимаю, они отправят их в ФБР для опознания, — докладывал по телефону владелец желтого «мустанга». — Смешно, уписаться можно, как считаешь?… Нет? Ну, у тебя всегда были трудности с чувством юмора… Я готов дать доллар сорок центов плюс три значка с изображением Голдуотера только бы узнать, чьи же это пальчики, Бадди. Джон, возможно, готов заплатить больше… Может, тысяч шестьдесят. Столько, говорят, эти апачи захватили вчера вечером… Ладно, может быть, это команчи, которые чувствуют себя тут очень одиноко. Эти ребята слишком лихо и аккуратно действуют, чтобы быть из «Студентов за демократическое общество», к тому же они после каждой своей выходки не устраивают пресс-конференций… Местные копы озверели вконец. И в штаны наложили — это тоже есть. Вчера вечером — через час после налета — патрульная машина засекла на улице двух весьма респектабельных бизнесменов, которые были весьма под мухой и искали весьма респектабельный «женский клуб» под названием «У Эми», — так полицейские отдубасили этих благонадежных налогоплательщиков по чем зря, полагая, что они-то и есть переодетые гастролеры. Один из избитых оказался высокопоставленным членом Торговой палаты города. Он сейчас в больнице, в полубессознательном состоянии и страшно несчастен… Бадди, это все уже стало похожим на довольно грустный спектакль. Теперь я уж и сомневаюсь, что наши собственные планы все еще осуществимы… Да, это очень плохо… Да, я буду держать ушки на макушке, глазки навыкате, а хвост морковкой, но у меня в одной руке ключи от машины, а в другой — моя пушка… Нет, я не хочу — так что и ты со мной не шути. О’кей, чао!

Двадцать первого августа все президенты местных женских организаций и все священнослужители округа Джефферсон получили конверты с вложенными в них двадцатидолларовыми банкнотами — их «долей доходов от публичных домов в городе». В сопроводительной записке их благодарили за «долгие годы беззаветной поддержки наших местных борделей, которые представляют собой наиболее процветающий бизнес». Аналогичные послания с денежными вложениями получили все семьдесят четыре члена законодательного собрания штата и губернатор, что не вызвало ни у кого из них особо сильного прилива радости. Как и ожидалось, некоторые из адресатов испытали легкие приступы дурноты и стенокардии средней тяжести и даже угрызения совести. Лица многих леди приобрели модные в нынешнем сезоне алые и пурпурные оттенки, что было вовремя замечено их состоятельными мужьями — юристами, банкирами, коммерсантами, врачами, по достоинству оценившими эту психоделическую цветовую гамму. У главы городского отделения союза «Дочери Конфедерации» — мисс Джеральдин Эшли не было мужа, но как только опасность обморока отступила, она обсудила происшествие со своим братом.

Загривки грозно вздыбились, негодование возросло, а в иных душах даже начало пробуждаться давно дремлющее чувство совестливости. Католический кардинал и главный протестантский священник в столице штата подлили масла в огонь своими обличительными инвективами, которые тут же были поддержаны несколькими раввинами и социальными критиками. О воцарившемся в городе бедламе начали поговаривать даже на площадках для игры в гольф, в том числе и в загородном клубе Парадайз-сити. Никто не хотел брать на себя ответственность — или риск — сделать что-нибудь значительное в сложившейся ситуации, но многообещающим был уже тот факт, что люди более не собирались с этой ситуацией мириться.

Джон Пикелис и Бен Мартон тоже никак не могли смириться с этой ситуацией. Начальник полиции все более свирепо требовал от своих людей результатов, и то и дело названивал в Вашингтон, чтобы выяснить, идентифицировали ли в ФБР найденные отпечатки пальцев. И всякий раз его заверяли, что проверка продолжается. Он бы очень удивился и забеспокоился, узнав, что в ФБР ему говорили неправду. Ведь в конце концов Федеральное бюро расследований снискало себе уважение за искренность, честность, открытость и ревностную правоохранительную деятельность, за оперативную работу сотрудников, за научные методы расследования и за надежное взаимодействие с местной полицией. Как и реклама авиакомпании «Сюис-сэр», ФБР никогда не лжет.

Но капитану Бену Мартону они солгали.

Кто-то, сидящий очень высоко в иерархии ФБР — то есть очень высоко, — лично санкционировал эту ложь.

У него были свои резоны не ставить начальника полицейского управления Парадайз-сити в известность, что отпечатки пальцев принадлежат бывшему агенту У СО по имени Эндрю Уиллистон, который в боях был награжден двумя «Серебряными звездами» и «Крестом за особые заслуги». Агенты ФБР получили задание запросить досье и воинский послужной список Уиллистона из архивов У СО — задание, предусматривающее взаимодействие с Центральным разведывательным управлением Соединенных Штатов, в чьем ведении до сих пор находились все еще секретные документы его предтечи. Другим агентам было поручено узнать, как сложилась жизнь лейтенанта Эндрю Уиллистона после того, как он уволился из Управления стратегических операций в 1946 году. Наконец, еще одна группа агентов занялась изучением фактов относительно семьи Уиллистона, его знакомых и бывших армейских сослуживцев, о его сексуальной жизни, политических пристрастиях и личной гигиене.

В результате всех этих разысканий на свет появился весьма исчерпывающий и весьма информативный рапорт.

— Вот что, сделайте конспект и отправьте лично, а не по телетайпу, Макбрайду, — приказал очень высокопоставленный чиновник в Вашингтоне. — Он решит, что с этим делать.

И он решил.

Примерно через двенадцать часов после того, как Макбрайд начал действовать, Эндрю Уиллистон сидел в номере блондинки-певицы и ждал ее возвращения из «Фан парлор». Она вернулась около трех утра и при виде его улыбнулась.

— А я тут пил, — заявил он, отпивая из стакана.

— Мой виски, конечно!

— Я принес тебе новую бутылку, чтобы компенсировать выпитое мною. Знаешь, этот «Джон Бегг» начинает мне нравиться все больше и больше. Налить тебе стаканчик?

Она кивнула и бросила на кровать сумочку.

— Может быть, я захочу два или три, — предупредила она.

— Ты этого заслуживаешь после рабского труда у раскаленного микрофона, — успокоил он ее.

Он налил ей виски, разбавил холодной водой из-под крана и стал смотреть, как она пьет.

— Что, нелегко работается в казино? — спросил он с притворной тревогой.

— Куда труднее, чем до того, как кое-кто устроил на это славное заведение налет столь живописным образом, сэр. Весьма нервная атмосфера с тех самых пор витает в зале.

Уиллистон пожал плечами.

— У этих «кое-кого» есть свои проблемы, — заметил он, допивая свой виски с водой из-под крана, — и могу тебя уверить, они и сами пребывают в нервном напряжении. Но в отличие от некоторых грудастых блондинок, никогда не жалуются. Они стараются овладеть ситуацией.

— Ты просто бесподобен!

— Это правда. Бесподобный, прагматичный, умелый, — согласился он, снова наполняя свой стакан.

— И невероятно красивый — для стареющего мужчины.

— Э, дорогая, похоже, ты на меня взбрыкиваешь!

— А ты, похоже, от меня отбрыкиваешься, профессор! — в сердцах сказала она.

Эта девчонка и впрямь умница.

— Я просто пытаюсь овладеть ситуацией — но с умом, — объяснил он.

— Ничего не получится. Даже если ты засадишь Гилмана проработать весь план операции до мельчайших деталей, тебе не удастся овладеть женщиной таким вот образом — и ты сам это прекрасно понимаешь.

Он кивнул.

— Вот если бы ты перестал забивать себе голову всеми этими особыми подходами да перестал вспоминать, что говорится в сносках мелким шрифтом в учебниках психологии, то смог бы овладеть в две минуты, — предсказала она.

Ее расчет оказался довольно-таки оптимистичным. На самом деле это заняло у него семнадцать минут. За это время каждый из них убедился в верности своих предположений. Уиллистон обнаружил, что она и в самом деле давно уже ничья не «сестренка», а Джуди поняла, что он тот самый герой, о котором она многие годы мечтала. Они заснули сном без сновидений и до утра продержали друг друга в горячих объятиях.

К моменту возобновления судебного процесса над Сэмом Клейтоном Парадайз-сити обрел такую же известность в США и во всем мире, как чешская деревня Лидице, Сталинград или Диснейленд. Французские, британские и западногерманские радиокорреспонденты и корреспонденты газет прибывали сюда с набитыми карманами и тем особым энтузиазмом, что неизменно посещал их при мысли о возможности показать истинную глубину морального падения этих богатеев-америкашек. Лондонские журналисты разбили свой штаб в трейлере, расположившись по ту сторону границы округа, а дотошные французы трудились на борту чартерного теплохода, поставленного на якорь неподалеку от бухты Кэллоуэй. Хитроумные западные немцы коварно обвели вокруг пальца администрацию отеля «Джефферсон», сняв три номера для несуществующей рок-группы, якобы гастролирующей по Югу США, и, заняв номера, щедро одарили чаевыми весь гостиничный персонал и намекнули, что если с ними тут обойдутся «несоответственно», они будут вынуждены обратиться к своему послу в Вашингтон.

Когда адвокат Дэвидсон без десяти десять утра 25 августа вошел в здание суда, камеры уже стрекотали, юпитеры сверкали, репортеры гудели, но во всей этой суматохе от его острого глаза не укрылся молодой человек с атташе-кейсом и оловянными глазами. Джошуа Дэвид Дэвидсон сразу же признал в нем одного толкового адвоката из «Фонда правовой защиты Национальной Ассоциации содействия цветным гражданам» и очень обрадовался тому, что Ассоциация наконец-то проявила интерес к этому делу. НАСЦГ не входила в число самых шумливых групп в движении за гражданские права, но у них были отлично подкованные и в теории, и на практике адвокаты. Их главный юрисконсульт, крупный специалист по конституционному праву, был старым приятелем Дэвидсона.

— Передайте мой самый горячий привет Джеку, — сказал адвокат защиты юристу НАСЦГ, дав ему понять, что тот узнан.

— Обязательно… Жарковато сегодня.

— К концу сентября будет еще жарче, — напророчествовал Давидсон с кривой усмешкой.

Адвокат из НАСЦГ внимательно посмотрел на него.

— Думаете, все затянется так надолго?

— Может затянуться еще дольше. У меня в запасе тысяча вопросов к обвинению и просьба к суду, но до этого еще далеко — у нас уйдет не меньше месяца на отбор присяжных. Если, конечно, нам вообще удастся набрать сносный состав присяжных в этом округе.

Молодой адвокат кивнул.

— Так вы собираетесь действовать по полной программе?

— По самой полной. Не собираюсь ни в чем себе отказывать — при таком-то гонораре. Они у меня тут попыхтят как следует, а потом я передам вашей Ассоциации половину гонорара в качестве необлагаемого налогом пожертвования.

— Вы это серьезно?

— Я никогда не шучу, когда речь идет о денежных делах, — бросил Дэвидсон и вместе с Келлехером и другими помощниками прошествовал к залу заседаний.

Они вошли в зал и увидели, что туда уже набилась куча народу — полицейские, репортеры, телеоператоры, журналисты.

— Аншлаг! — прокомментировал Келлехер.

— Люблю выступать при переполненном зале. Это меня вдохновляет, — ответил Дэвидсон, скользя взглядом по рядам. Он узнал Эверетта, обоих его помощников и еще одно лицо, никак им не ожидавшееся в Парадайз-сити. Улыбаясь, он поспешил по проходу к третьему ряду.

— Это же не «Эль Морокко»[27], Пи-Ти! Какого черта ты здесь тогда делаешь? — спросил он.

— Да, в этом городишке небольшой выбор развлечений, Джошуа, ответил миллионер-блондин.

— Это в десять-то утра? Ты или заболел, или и в самом деле испытываешь кровожадный интерес к сенсационному процессу?

Карстерс покачал головой.

— Ни то, ни другое, просто расширяю свой кругозор, как пишут в программах борьбы с бедностью.

— А я и не знал, что ты потерял все свое состояние!

Богатый охотник усмехнулся.

— Я потерял не состояние, а голову. А виной всему любовь одной милой дамы. Пора приниматься за ум и перестать попусту тратить время. Вот эта милая дама, Джошуа.

Рядом с ним сидела миленькая брюнетка невысокого роста с сияющим лицом.

— Кэти, позволь представить тебе моего приятеля, который как-то спас моего не в меру темпераментного кузена от электрического стула.

— От газовой камеры, — поправил его адвокат. — В Калифорнии используют газ.

— Да-да, от газовой камеры. Познакомься с Джошуа Дэвидом Дэвидсоном, поэтом коллегии адвокатов и ревностным почитателем как Ветхого завета, так и уголовного кодекса… Джошуа, это очаровательное создание зовут мисс Кэти Пикелис, она дочь виднейшего в Парадайз-сити бизнесмена.

Она была очень мила, хотя и не столь роскошна, какими обычно были окружающие Карстерса женщины.

— Очень рад с вами познакомиться, мисс Пикелис, — вежливо произнес Дэвидсон.

Он не собирался ни словом упоминать о ее отце.

— Я тоже рада с вами познакомиться, мистер Дэвидсон… Я и не знала, что Пи-Ти с вами знаком.

Адвокат пожал плечами.

— Пи-Ти знаком почти со всеми, хотя я еще ни разу не встречал его в обществе такой красивой девушки. Может быть, он наконец-то повзрослел.

— Вы льстец даже хуже, чем он, — съязвила она.

— Нет, лучше. Это то немногое, что я делаю лучше Паркера Теренса Карстерса.

— Она уже в курсе, — шаловливо подмигнув, отпарировал холостяк.

Кэти Пикелис вся вспыхнула при этих словах.

— Он еще не скоро повзрослеет, — заметила она.

— А мне надо приниматься за работу. Прошу меня простить, но тут есть один шофер, который доверил мне свою жизнь. Ты еще пробудешь какое-то время в городе, Пи-Ти?

Карстерс, поразмыслив, кивнул.

— Какое-то время — да. А ты?

— А я тут застрял надолго. Давай как-нибудь поужинаем? Если ты придешь с этой хорошенькой леди, за ужин плачу я. Где ты остановился?

— В «Парадайз-хаусе».

— Мы тоже. Я тебе позвоню. Был рад с вами познакомиться, мисс Пикелис, — заявил Джошуа Дэвид Дэвидсон, встряхнув своей седеющей гривой.

Стоя у стола обвинителя и беседуя с Эвереттом, Мартон смотрел и недоумевал, о чем это второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов, а может быть, и всей Северной Америки и Кэти Пикелис так мило болтают с врагом. Пусть Джон просветит ее относительно этого еврейчика-адвокатишки, подумал Мартон. Конечно, Малышу Джонни Пикелису следовало многое что еще сделать, того, что Бен Мартон уж обязательно бы сделал, заправляй он всеми делами в округе Джефферсон. Может, Джон малость размяк после долгих лет единоличного правления и бесконтрольных денег, может, нам бы здесь не помешала более твердая рука.

Вошел судья, и заседание началось. Когда без четверти пять вечера Гиллис перенес слушания на завтра, еще не был выбран ни один присяжный. Дэвидсон полностью завладел инициативой, а его компетенция и знание тончайших технических нюансов процедуры действовали на присутствующих завораживающе. Под градом его вопросов и возражений, окружной прокурор выглядел как перепуганный и озлобившийся студент-первокурсник, пытающийся сдать экзамен по основам уголовного права многоопытному профессору. На следующий день повторилась та же история и только к половине четвертого был определен первый присяжный.

— Вы что-то не торопитесь, мистер Дэвидсон, — заметил Гиллис после объявления перерыва.

— Мы же не можем впопыхах вершить правосудие, ваша честь! — ответил адвокат с иронической усмешкой. — Да, кстати, забыл спросить, как ваша рыбалка?

— Замечательно! Жаль, что я сейчас не на озере с удочкой!

Знаменитый адвокат по уголовным делам тяжело вздохнул.

— Я вам сочувствую, ваша честь, и постараюсь компенсировать вам эту утрату, выстроив предельно увлекательную линию защиты.

— Вы уже неплохо начали, адвокат, — сухо ответил Гиллис. — Очень увлекательно наблюдать, как вы вправляете мозги нашему выдающемуся окружному прокурору в свете последних постановлений и решений по процедурным вопросам. Вы сэкономите ему по крайней мере полтораста долларов на курсе повышения квалификации в Институте работников правосудия.

Дэвидсон подавил улыбку.

— Но я с него не возьму ни цента, ваша честь. Я обожаю учить уму-разуму окружных прокуроров. Знаете, мой отец мечтал, чтобы я стал преподавателем колледжа.

— Я этого не знал, мистер Дэвидсон, — сказал судья, — но меня это не удивляет. Очень многие талантливые юристы любят преподавательскую работу.

— И многие из них становятся судьями.

Теперь настал черед Гиллиса скрыть улыбку, ибо такую изящную лесть трудно было не оценить. М-да, у «старика Риса» против этого парня нет шансов. Двадцать седьмого августа был назначен второй присяжный, и в тот же вечер директор программ местного телевидения шепнул мэру Эшли на ушко, что команда «Си-би-эс» готовит часовой специальный репортаж о Парадайз-сити. Это произошло в тот самый вечер, когда одиннадцать специальных агентов ФБР в Майами и семь в Новом Орлеане получили приказ выехать к Макбрайду для подкрепления, причем передвигаться надо было порознь, чтобы столь многочисленная компания мужчин ни у кого в Парадайз-сити не вызвала подозрений.

Утром двадцать восьмого сотни бизнесменов Парадайз-сити нашли в своих почтовых ящиках листовки странного содержания. В листовке перечислялись все противозаконные деяния, скандалы, бесчинства и соучастники преступной организации Пикелиса и содержался призыв ко всем добропорядочным гражданам подняться на борьбу с гнусными рэкетирами. Листовка была подписана «Комитет ста за освобождение Парадайз-сити». На рассвете эти листовки доставили адресатам чернокожие мусорщики и уборщицы.

Вечером двадцать девятого примерно одна пятая часть населения округа Джефферсон как обычно смотрела по телевизору шоу Джэки Глисона, когда Арболино подключился к телевизионному кабелю около передатчика и заглушил звук на одну минуту. В течение этой минуты зрители могли видеть, как синхронно взлетают вверх длинные ноги танцовщиц Джун Тейлор, и с удивлением слушали выступление представителя «Комитета ста», призывавшего организовать крестовый поход для «очищения нашего города». «Если вы с нами, — настойчиво рокотал голос, — объявите об этом всем, напишите число „сто“ на стенах домов, в общественных туалетах, на автомобилях, в магазинах — везде. Будьте осторожны — вас не должны заметить, потому что эти негодяи на грани истерики и они без колебаний станут мстить любыми преступными методами. Пишите число „сто“. Пишите число „сто“. Пишите число „сто“. Ждите дальнейших инструкций».

Голос умолк, и в эфир прорвались бравурные финальные аккорды танцевального номера. Люди не отнеслись к этому серьезно, но на следующее утро в двух тысячах молитвенников в разных церквах города прихожане обнаружили отпечатанные тексты этого анонимного телеобращения. Люди недоуменно переглядывались и помалкивали, но к вечеру вторника кое-где на городских стенах стали появляться единицы с двумя нулями. В среду вечером полиция застукала студента-первокурсника, приехавшего в Парадайз-сити на каникулы: он изобразил эмблему городского движения сопротивления на стене автобусной станции. Полицейский выстрелил в воздух и приказал студенту не двигаться. Когда девятнадцатилетний сын одного из наиболее уважаемых в городе священников-епископалов пустился наутек, полицейский выпустил в него две пули и убил беглеца наповал.

Эту новость никак не удалось скрыть, ибо и жертва и ее отец были слишком заметными фигурами. Никто не мог поверить официальной версии, которую распространил Бен Мартон, ибо все понимали, что Терри Уэст просто не тот парень, который смог бы угнать машину или напасть на представителей правоохранительных органов. Это была ложь, очередная ложь и очередной аргумент в пользу того, что жестокому господству банды Пикелиса нужно положить конец. Теперь у участников операции «Молот» появился истинный мученик, и суровый вопрос «кто убил Терри Уэста?» стал звонким политическим лозунгом. Недовольство росло, ширилось, зрело, набухало.

К пятому сентября, когда последний присяжный был назначен и процесс возобновился, дух недовольства буквально витал в воздухе, и все надежды на то, что суд как-то сможет повлиять на общественное мнение, рухнули: судья Гиллис вызвал Мартона в свой кабинет в пять часов вечера и признался, что, по его мнению, у суда нет ни малейшего шанса добиться вынесения обвинительного приговора.

— Дэвидсон положил Риса на обе лопатки, Бен, и он собирается разбить в пух и прах обвинение, так что даже у самого благожелательно настроенного и сговорчивого жюри присяжных не хватит духу признать Клейтона виновным. Кроме того, он собирается ссылаться на прецедент «дела Миранды» и доказать, что Клейтону было отказано в предоставлении адвоката до суда. Но даже если вы каким-то чудом и выиграете это дело, — предупредил Гиллис, — вы проиграете в апелляционном суде. Он дойдет с этим делом до Верховного суда страны, Бен!

Мартон мрачно покачал головой.

— И что ты предлагаешь, Ральф? Есть какие-нибудь гениальные идеи?

— Я тебя в это дело не втравливал, Бен. Это вообще была не моя затея, так что нечего тебе на меня бочку катить.

— Какие-нибудь гениальные идеи есть? — настаивал начальник полиции.

Гиллис долго думал, пожимал плечами и пообещал придумать какой-нибудь удачный выход. Но когда девятого Эверетт закончил свою речь с обоснованием обвинения, судья был настроен еще более скептически. В тот же вечер Мартон узнал от осведомителя, что трое исчезнувших из города негров-свидетелей, способные подтвердить алиби Клейтона, — тайно привезены в город и спрятаны в надежном месте до того момента, когда Дэвидсон вызовет их в суд для дачи показаний. Весь день десятого и одиннадцатого сентября полиция прочесывала каждый дом в негритянском гетто, но не смогла найти никого из этой троицы.

— Они будут давать показания в понедельник, Джон, — предупредил Мартон Пикелиса, выложив ему плохие новости. — Готов поспорить на что угодно, что Дэвидсон в понедельник предъявит их в качестве свидетелей защиты. Если это произойдет, мы никогда не отправим Клейтона на виселицу.

Главарь гангстеров попыхивал сигарой, размышляя над возможными последствиями такого поворота событий.

— Это будет катастрофа, — объявил он.

— Страшная катастрофа, Джон. Мы будем очень скверно выглядеть во всей этой истории. Ведь помимо этой неприятности у нас есть и другая — эта история с парнишкой Уэста и…

— Тут предъявляй претензии своим болванам, которых хлебом не корми, дай пострелять… — перебил его Пикелис.

— Произошла ошибка. Да, промашка, но не забывай, что мои люди сделали тысячи добрых дел и помогали тебе и твоей организации многие годы. Это нечестно, Джон, снимать стружку с моих ребят за одну-единственную промашку. Мы давно уже себя за все реабилитировали.

Рэкетир вздохнул и жестом приказал Мартону продолжать.

— Нам надо как-то выкарабкиваться из этого дерьма, Джон, — предупредил начальник полиции. — Мы не можем себе позволить проиграть процесс Клейтона.

Глаза Пикелиса сузились, и вдруг на его лице появилось то самое выражение, которое нередко возникало у молодого портового бандюги лет тридцать назад.

— А я и не проиграю, Бен. Малыш Джонни никогда не проигрывает.

— Правильно. Это правильно: Клейтон должен сдохнуть, но Ральф говорит, что у нас почти нет шансов отправить его на виселицу. Ральф все очень хорошенько обмозговал и пришел к выводу, что судебный процесс мы проиграем.

Властелин округа Джефферсон нервно прохаживался по гостиной, взвешивая все «за» и «против», все возможности.

— Бен, коли Клейтона невозможно отправить на виселицу по решению суда, а нам все равно надо от него как-то избавиться, — рассуждал Пикелис, — то Клейтону придется самому повеситься.

— Это именно то, что и я думаю. Тихое аккуратное самоубийство в тюремной камере — и все проблемы решены!

В этом что-то есть.

Этим самоубийством будет положен конец всей заварушке, у них высвободятся руки, и они смогут сконцентрироваться на пришлой банде и на чертовом «комитете ста».

— Завтра вечером. Поздно вечером, лучше после полуночи, — решил Пикелис. — Займись этим сам, Бен. Смотри, не дай маху!

— Это исключено. Считай, что дело в шляпе, — уверил его начальник полиции.

— Отлично. На следующей неделе я бы хотел с тобой переговорить об Эшли. Его увлечение спиртными напитками становится опасным для его здоровья и для нашего тоже.

Мартон засмеялся.

— Может, попросить Лютера дать ему пару уроков автовождения?

— Поговорим об этом на будущей неделе. Я пока еще не решил, но, может, так мы и поступим. Эшли совсем сдал, и если кому-то вздумается поднажать на него хорошенько — если дела пойдут совсем худо и он наложит в штаны, — он продаст нас по бросовой цене, лишь бы спасти свою шкуру. Во всяком случае, я этого опасаюсь.

— Да, он превратился в бабу, это точно. Тебе решать, Джон. У Лютера руки чешутся поработать еще после того, как он позаботился о Барринджере. Но только это должно произойти за пределами округа, а может быть, и в соседнем штате, — посоветовал свиномордый начальник полиции. — Можно отправить Роджера в отпуск — или на съезд мэров, — и его обнаружат в пятистах — шестистах милях от города. И у нас будет меньше вони.

Пикелис кивнул.

— Я еще не окончательно решил, — заметил он, — но об этом стоит подумать.

Профессор Эндрю Уиллистон, который подслушал весь тот разговор с помощью микроскопического приемника-передатчика, уже начал об этом думать. Тут был только один выход. Он позвонил в кемпинг «Кроуденз кэрэвэн» и попросил передать мистеру Арболино, что в четыре его будет ждать Джо-Джо. Арболино получил это сообщение и передал по рации сигнал сбора. Когда квартет боевиков операции «Молот» собрался на явке «Джо-Джо» в четыре часа, Уиллистон изложил им ситуацию и объяснил, что они, по его разумению, должны теперь делать.

— Времени вообще-то остается в обрез, — заметил Гилман. — Такую операцию надо долго и тщательно готовить и неплохо бы прорепетировать. Что-то мне это все не нравится, Энди.

— Да, времени очень мало, но у нас собрана вполне достаточная разведывательная информация об объекте. На прошлой неделе Пи-Ти побывал в логове, когда Мартон пригласил его на стрельбище в подвал полицейского управления, так что Пи-Ти сможет изложить нам все необходимые детали.

П. Т. Карстерс изложил. Когда он замолчал, человек из Лас-Вегаса все еще ворчал, но тем не менее стал предлагать возможные планы операции. В шестом часу они остановились на одном из вариантов, который показался им наиболее реальным — это был сложный план действий с участием всех четверых. Кроме того, им требовалось значительное количество технического инвентаря, немалый профессионализм и изрядная доля удачи.

Итак, в семь вечера в субботу.

— Не хотелось бы быть слишком придирчивым, — сказал Гилман, когда все уже собрались расходиться, — но мне по-прежнему кажется, что это наспех придуманная и недостаточно подготовленная операция. Мы не учли многих неожиданностей. Все это очень рискованно и, с профессиональной точки зрения, попахивает любительщиной. Допусти мы одну ошибку или опоздай на несколько секунд — мы все покойники.

— Ты прав, Сэм, — согласился Уиллистон, — но я не вижу другого выхода.

Подъезжая к Парадайз-сити, Уиллистон размышлял об отрицательной оценке, выставленной предстоящей операции человеком, который никогда не ошибался. Ну, может быть, на этот раз, он ошибается. А может, и нет. Они узнают ответ через четырнадцать часов. Вот что хотя бы обрадует Гилмана — эта непреложная математическая истина.

— Ну вот, мы пришли туда, откуда начали — круг замкнулся, — размышлял Уиллистон вслух, обращаясь к лежащей с ним рядом в постели женщине.

Было уже почти три часа дня. Певице-блондинке было спокойно и приятно лежать возле своего отважного любовника.

— О чем вы, профессор? — спросила она.

— Круг замкнулся — нам предстоит новый рейд с целью освобождения заключенного.

— Вы великий и мудрый человек, профессор, но я тем не менее понятия не имею, о чем это вы говорите. Может, это оттого, что я недостаточно начитана?

Она потерлась головой о его плечо, и аромат ее духов принес ему воспоминания о страсти, охватившей их сегодня в половине шестого утра. Он заключил ее в объятия, поцеловал и стал рассказывать, что им предстоит сделать.

— Да вы спятили, профессор! — задохнулась она. — Это безумный план, и всех вас перестреляют. Много мне в жизни приходилось выслушивать бредовых идей, но это же игра со смертью! А мне нужен живой герой, не мертвый!

Он уставился в потолок, обдумывая снова их план и мысленно представляя себе каждую стадию его практического выполнения.

— Я не хочу стать вдовой еще до того момента, как стала невестой, черт побери! — протестовала она.

— А разве кто-то сказал тебе, что собирается на тебе жениться?

— Я сказала, и ты женишься. Мы ведь такая замечательная пара, в особенности в момент спаривания… Ты разве этого не заметил?

Он кивнул.

— Заметил, конечно.

— Я потрясающе готовлю. К тому же мастерски мою пепельницы. Мои зубы в отличном состоянии, я прошла полный курс у психоаналитика. Только подумай, сколько мы сэкономим! Более того, я сама неплохо зарабатываю — триста пятьдесят — четыреста долларов в неделю. У нас не будет проблем с деторождением, — торжествующе воскликнула она. — Мой гинеколог говорит, что у меня очень широкий таз.

— Это я тоже заметил.

Она придвинулась к нему ближе.

— Как ты относишься к мысли о ребенке?

— Очень положительно. Я же сам был когда-то ребенком.

Она отодвинулась, отвела руку и замахнулась, чтобы шлепнуть его по голому бедру, до он схватил на лету ее за запястье и притянул к себе.

— Пожалуйста, Энди, придумай другой план, — попросила она. — А это уж больно смахивает на какой-то телесериал «Невыполнимая миссия» или на проделки клоунов из «Дяди». В жизни так не бывает.

— Так будет, если только в ближайшие девять часов ты не предложишь нам более удачный план операции.

Она села и поежилась.

— Энди, мне надо тебе кое-что сказать. Я знаю, почему они убили Эдди. Я тебе солгала.

— Я это понял.

— Слушай, ты, самодовольный безумец, напыщенный профессор, я же говорю серьезные вещи! Он был точно, как ты. Он все прекрасно понимал. И вечно строил всякие хитроумные планы. Он совершил самоубийство, примерно тем же манером, как вы собираетесь это сделать.

— Ошибаешься: ему в машину подложил бомбу Лютер Хайетт, — поправил ее Уиллистон.

— Этого хотел сам Эдди. Он распустил слух, будто у него есть компромат, способный разоблачить синдикат Пикелиса, — ответила она с горечью.

— Да? Но зачем он это сделал?

Она заплакала.

— У него обнаружили рак. У него не было никакого компромата. Он умирал и не хотел умереть просто так. Он решил вынудить их убить его.

Да, это похоже на Барринджера.

У него для этого и мужество было, и воля.

— Чтобы мы приехали отомстить за него, Джуди?

— Ну конечно, дуралей несчастный! Именно потому, что он сам себя убил, ты не должен делать то же самое, Энди!

Она ошибается.

Теперь уже поздно давать задний ход.

Не могли же они теперь бросить Сэма Клейтона, даже если бы им захотелось убраться из этого города.

— Мы не можем позволить этим фашистам повесить Клейтона, — заявил решительно Уиллистон.

Она перестала плакать и воззрилась на него.

— Каким фашистам? — выкрикнула она. — Это же американский город. После войны прошло двадцать пять лет! А ты все еще воюешь с призраками! Ты участвуешь в войне, которая сегодня существует только на страницах учебников истории и на съездах «Американского легиона». Здесь нет никаких фашистов!

Он помотал головой.

— Это та же свора, только теперь они американцы, а не немцы и не вишистские французы, — сказал он медленно. — Я знаю, где мы находимся и какой нынче год, и чем мы занимаемся. Я даже знаю, что нам не надо было бы этим заниматься. Ибо это противозаконно и неправильно. Я знаю, что это дело правительства и народа Парадайз-сити. Но мы заварили эту кашу, и теперь нам нельзя все бросить — по крайней мере пока мы не освободим Сэма Клейтона.

— Но ты же не сможешь его освободить, дуралей!

Он протянул руку и дотронулся до ее залитой слезами щеки.

— Может быть, не смогу, — согласился он, — но надо же попробовать.

Гилман и Арболино сейчас заряжают автоматы и регулируют радиоуправляемые взрыватели, подумал Уиллистон, одеваясь, и к пяти часам будет готова пленка для «Ухера». Карстерс готовит оружие и напевает в предвкушении опасного боя. Вот уж кто радуется — рот до ушей, — так это он! Уиллистону теперь надо было передать преподобному Снеллу все дальнейшие инструкции, а затем прийти на явку в шесть для окончательного обсуждения деталей и графика налета.

— Не беспокойся, Джуди, — сказал он ей на прощание. — Я вернусь до рассвета, и потом мы сможем обсудить проблемы деторождения и мытья посуды.

Она не ответила.

Без пяти шесть сторож за стеклянными дверями административного здания «Атлас» смотрел на толпу субботних покупателей, текущую по Кларисса-стрит, и снова проверил надежность замков входной двери. В выходные в здание, слава Богу, никто не придет, так что теперь от него требовалось только раз в два часа делать обход первого этажа. А в остальное время он мог вволю полакомиться ореховым маслом и сэндвичами, которые ему приготовила на суточную смену жена, да еще поглазеть на крепкотелых голышек в журнале «Плейбой», который он выудил из мусорной корзины в приемной компании «Френдли кредит».

Эти молодые мексиканочки и впрямь классные телки, думал он радостно, а ребята-фотографы «Плейбоя» большие мастера отыскивать самых классных телок и запечатлевать их на красных капотах спортивных машин, или на зеленых простынях, или на шкурах белых медведей. Нет, братцы, по части фотографий «Плейбой» заткнет за пояс любой иллюстрированный журнал. Даже «Нэшнл джиогрэфик» с ним рядом не лежал.

В шесть десять автофургон с надписью «Эйс элевейтор Ко» на боку — буквы были голубые, аршинной длины — подкатил к задним дверям здания «Атлас». Худой красивый мужчина в комбинезоне выскользнул из-за баранки и, размахивая чемоданчиком с инструментами, зашагал к служебному входу. Он позвонил в звонок и стал ждать. Страдающий артритом сторож чертыхнулся, нехотя отложил журнал и неуклюже проковылял к двери, бурча себе под нос проклятия. Сквозь узкое окно в двери он увидел рабочего. Он остановился, стер с губ остатки масла и приоткрыл дверь.

— Да? — спросил он.

— Я из «Эйс элевейтор». Срочный ремонт лифтов.

Старик покачал головой.

— Да что же это. Ты, парень, видать пришел чинить дверь на втором лифте, — заворчал он. — Разве вам не сообщили, что дверь починили еще вчера.

Уиллистон рассмеялся.

— Может, опять что-то с ней стряслось? Ваш дежурный по зданию позвонил вчера в контору около пяти, — объяснил он.

— И что же, вы целый день к нам ехали? То-то срочный ремонт у вас, парень!

— Да у нас в конторе некомплект. Трое в отпуске.

— Да что же это, — заворчал сторож.

Он открыл дверь шире, и диверсант вошел.

— Вон туда наверх прямо, — сказал сторож, — сел и вознамерился продолжить знакомство с классными телками, взращенными на пастбищах Мексики.

Ремонтник остановился и открыл свой чемоданчик.

— Никто меня не предупреждал о твоем приезде, — ворчал сторож. — Мне вообще ничего не говорят.

Он взял «Плейбой» и раскрыл его на середине.

— Вы уж извините!

Когда он поднял лицо, чтобы ответить, Уиллистон прыснул ему в глаза струей «мейс». Руки старика дернулись к ослепшим глазам, дав диверсанту великолепную возможность быстро защелкнуть у него на запястьях наручники.

— Да что же это, да что же это! — причитал сторож между лихорадочными вздохами и всхлипываниями. В глазах у него потемнело, он еле дышал. Уиллистон вытащил из чемоданчика два заранее заготовленных куска нейлонового шнура, и привязал ноги сторожа к ножкам стула. Потом он дважды подул в крошечный свисточек. Прочие тотчас начали выгружать инвентарь из грузового отделения фургона. Как только инвентарь перенесли в здание и закрыли дверь, Арболино и Гилман отнесли все еще восседающего на стуле полуживого сторожа по коридору и, найдя складское помещение, оставили его там.

— В подвал! — скомандовал Уиллистон.

Зеленый баллон с ацетиленом был ужасно тяжелым, но Арболино без труда доставил его в подвал, где они должны были найти люк. Остальные перенесли прочий инвентарь. Дорогу им указывал Уиллистон, освещая путь фонариком. А вот и оно — на полу в дальнем углу: трехфутовая металлическая пластина с надписью «Сазерн Белл — Не подходить». Мощный замок мог бы отпугнуть любого, кто без ключа попытался бы поднять массивную стальную плиту. Но не тех, кто принес с собой ацетиленовую горелку. Арболино вытащил горелку, подсоединил ее к баллону с ацетиленом и надел защитные очки. Потом он быстро расплавил ушко замка, как его когда-то учили.

Карстерс сдвинул плиту, и профессор направил луч фонарика во тьму. Луч света вырвал из тьмы туннель — высотой не более пяти футов — с тяжелыми кабелями вдоль железобетонной стены. Туннель уходил влево во мрак.

— Да, оно самое, — подтвердил спортсмен.

Уиллистон спустился в темный туннель первым и знаком попросил остальных поторапливаться. Они осторожно спустились вниз по лесенке, подхватив принесенные ими оборудование, и медленно двинулись вперед. В кроссовках они почти бесшумно ступали по подземному проходу. Они продвигались по тайному туннелю телефонной компании молча, ибо малейший шум мог выдать их присутствие. В ходе этой операции они договорились избегать лишних разговоров. Они прошли под тремя металлическими плитами в потолке, но всякий раз, когда Уиллистон сверял номера на крышках люков с номерами на своей карте, он отрицательно качал головой. Остановившись под четвертым люком, он кивнул.

Если составленный ими план верен, этот лаз ведет в полуподвал здания полицейского управления Парадайз-сити. Гилман раскрыл свой саквояж и достал оттуда небольшой ящик.

Он извлек из ящика стетоскоп, вставил в уши концы трубочек и приложил черный диск к крышке люка. Он слушал полторы минуты, пытаясь понять, что происходит по ту сторону крышки.

Ничего.

Он улыбнулся и, обернувшись к остальным, поднял большой палец вверх.

Арболино приступил к привычной для себя работе с ацетиленовой горелкой. На сей раз он провозился куда дольше, потому что замок находился на обратной стороне крышки, и ему пришлось выжечь отверстие в самой плите, чтобы они смогли проникнуть внутрь. Это была не легированная сталь, используемая в банковских сейфах, но тем не менее как и было запланировано, они потратили двадцать одну минуту на преодоление этого препятствия.

Когда каскадер и Карстерс надели асбестовые рукавицы, чтобы снять все еще раскаленный стальной квадрат, Гилман сверился с часами.

Шесть тридцать три — на одну минуту быстрее графика.

Все надели очки ночного видения. Уиллистон с пистолетом в одной руке, с инфракрасным излучателем в другой — первым полез по лестнице. Он высунул голову над краем лаза и обвел инфракрасным лучом помещение. В одном углу он увидел какой-то агрегат, распределительный щиток над ним и кучу ящиков у противоположной стены. Канистра с маслом стояла около агрегата, а на дальней стене он различил дверь.

Он выбрался из лаза и махнул вниз своим товарищам, призывая их последовать за ним. Через пару минут все четверо, тяжело дыша, стояли и изучали агрегат.

— Главный генератор, — определил Гилман.

Все согласно кивнули.

Человек из Лас-Вегаса вытащил из рюкзака три взрывателя с часовым механизмом и снова поглядел на часы. Шесть тридцать восемь. Он поднял два пальца, показывая, что им придется подождать две минуты. Все поняли этот знак, ибо знали, что крошечные взрывные устройства оборудованы часовым механизмом с пятиминутной ценой деления. Ровно в шесть-сорок он установил часовой механизм каждого взрывателя на «боевое положение» с интервалом в двадцать минут, то есть все три должны были сработать ровно в семь. Он сунул три взрывателя в самые важные точки генератора. Взрывать генераторы питания этой четверке было не впервой.

Люди Снелла должны были зайти в телефонные будки через семь минут. Двадцать четыре человека с тридцатью десятицентовыми монетами, чтобы все это сработало. Никому из них не было сообщено, в чем состоит суть операции и в чем заключается их роль, но они понимали, что им предстоит выполнить важную миссию. Они должны были многократно набирать один и тот же номер до семи восемнадцати, причем восемь из них должны были набрать указанные им номера только один раз и не вешать трубку. Они опустят десятицентовики в автомат, чтобы линия была занята. Тогда все сработает.

Полицейские радиопереговорники — это совсем другое дело.

Их тоже предстояло нейтрализовать, но более замысловатым способом.

Уиллистон предупредил, что просто вывести из строя полицейскую радиостанцию было бы опасно, потому что радиофицированные патрульные машины — по крайней мере некоторые из них — в случае отсутствия связи с диспетчерской, тут же вернулись бы в полицейское управление, а это диверсантам совсем было не нужно. Вся штука заключалась в том, чтобы как можно дольше задержать машины на линии.

По расчетам Гилмана, диверсионная операция в здании полицейского управления должна продлиться не более четырех минут, на уход оставалось не более восьми. Был тщательно продуман маршрут отхода. Если два радиоуправляемых взрывателя не подведут, проблем у лазутчиков не возникнет. Возникнет всеобщая паника, но проблем не будет.

Карстерс указал на дверь, потом на потолок. Он по-детски изобразил правой ладонью пистолетик и усмехнулся. Остальные, сидящие рядом с ним на полу, понимающе закивали: прямо над их головами располагалось учебное стрельбище. На втором лестничном пролете, ведущем на первый этаж здания, их могли встретить четыре или пять патрульных и сержант, да еще два детектива в штатском. Клейтон содержался в камере номер четыре на втором этаже, — об этом сообщил Снелл человеку по имени Артур Уоррен, для которого он приготовил подробный план внутренних помещений полицейского управления. Камеры предварительного заключения отделялись от коридоров стальной дверью, за другой такой же дверью сидел узник камеры номер четыре.

Пластиковые бомбы.

Новая версия вонючих С-3.

Взрываются через шесть секунд после броска.

Должно сработать.

Если все будет идти, как задумано, стрелять вообще не придется, в двадцатый раз повторил про себя профессор.

И потом он услышал стрельбу над головой.

Звуки выстрелов были почти неразличимы в густой тишине, но это были выстрелы, и все четыре налетчика сразу поняли, что это значит. Кто-то занимался тренировочной стрельбой на стрельбище этажом выше. Какой-то трудяга-полицейский стоял там с настоящим пистолетом и стрелял боевыми патронами, преграждая им путь на первый этаж и выше. Захватить второй этаж они смогут только если будут действовать неожиданно и стремительно и застанут охранников врасплох. Но как же им застать их врасплох, если придется со стрельбой пробиваться наверх из подвала?

В сорока футах над ними здоровенный детина в коричневой рубахе и серых штанах, прищурившись, смотрел на мишень, аккуратно прицеливался и медленно нажимал на спусковой крючок своего «кольта» 0,38 калибра. Странно, что этот снайпер стрелял из табельного оружия американской полиции: он ведь не был полицейским. Он был преступником, по найму убившим восемь или их было девять человек? Он был профессиональным убийцей. Он снова выстрелил.

— Хорошо стреляешь, Лютер, — похвалил его начальник полиции Парадайз-сити.

— Надо постоянно тренировать глаз — особенно сейчас, — ответил Хайетт.

Он выстрелил еще два раза — оба в «яблочко».

— Ну а теперь моя очередь, — объявил Мартон.

— Нет, у меня осталось еще три.

Спорить с Лютером Хайеттом было бесполезно, поэтому капитан молча смотрел, как он выстреливает последние три из своих обычных восемнадцати, после чего на огневой рубеж встал Мартон. С такой дистанции он стрелял не так точно, как наемный убийца, но он был вполне доволен своим результатом, когда закончил стрельбу в шесть-пятьдесят. Оба перезарядили револьверы и направились к холодильнику с пивом в кабинете Мартона на первом этаже.

На другом конце города Джуди Эллис собиралась пойти поужинать. Уиллистон попросил Джуди придерживаться своего обычного повседневного расписания, чтобы ее не заподозрили в соучастии с диверсантами. Она застегнула на пуговки блузку, причесалась перед зеркалом и потянулась к губной помаде на комоде. Пластмассовый цилиндрик выскользнул из ее неверных пальцев и упал на пол. Вздохнув, она нагнулась под комод, ища взглядом помаду.

Вот тогда она и увидела это.

Не желтый цилиндрик помады, а черненькую головку микрофона.

Ее номер прослушивался!

Кто-то слушал все их разговоры! Невидимый «слухач» слышал, как ее любовник подробно излагал ей план операции, называл время налета.

Пикелис — это точно Пикелис! — поставит своих людей в засаду и налетчики будут хладнокровно расстреляны на месте.

Ей надо их предупредить. Певица схватила сумочку и бросилась на улицу искать такси. Мимо проехали четыре — все четыре были заняты, — пока девушке не удалось поймать свободную машину.

— Здание «Атлас» на Кларисса-стрит, — сказала она, захлопнув дверцу. — Я очень тороплюсь, мне туда надо очень срочно, — добавила она.

— Хорошо, мэм. Постараюсь побыстрее.

Она взглянула на часы. Шесть-пятьдесят четыре. Осталось шесть минут до, как шутливо выразился Уиллистон, «часа Эйч». За шесть минут надо проехать двадцать один квартал. Это вполне возможно. Если ей повезет, это вполне возможно.

В шесть пятьдесят семь Арболино двинулся к двери с отмычкой в руке. Он присел на корточки, осмотрел дверь и кивнул. Без труда. С замком возиться долго не придется, стандартный тип. Он раскрыл свой армейский вещмешок, вытащил оттуда резиновый респиратор и сделал знак остальным. Минутой позже они все оказались в таких же масках. В шесть-пятьдесят девять помощники Снелла начали бросать свои десятицентовики в монетоприемники двух десятков телефонов-автоматов, разбросанных по всему городу, и набрали номер 1–1111. Через пятнадцать секунд на телефонном коммутаторе полицейского управления города случилось что-то странное. Все лампочки на щитке замигали, все телефоны разом затрезвонили, все линии оказались заняты. Безымянные болтуны частью, видно, чокнутые или пьяные, несли какую-то ахинею, задавали идиотские вопросы, сбивчиво рассказывали какие-то непонятные истории о своих затаенных страхах и подозрениях. Телефонные хулиганы в этом городе были не новость, но не в таком же количестве сразу!

— Что-то сегодня все городские сумасшедшие как с цепи сорвались: звонят и звонят, — бурчал дежурный телефонист. — Может, пили весь день… Вот сукин сын… Да, городское управление полиции. Что? Что вы говорите? Как ваше имя? Да о чем вы говорите, леди?

Все линии враз оказались заблокированы: позвонить из управления в город не было никакой возможности.

Так должно было продолжаться до семи восемнадцати.

Стоя в полуподвале, Уиллистон наблюдал за проворной секундной стрелкой своих часов. Он поднял левую руку, дважды сжал ладонь в кулак и дважды разжал.

Через десять секунд атака. Арболино поднял свою рацию и произнес в нее только два слова.

Когда секундная стрелка добежала до «семерки» на циферблате — семь часов ровно, как говорят радиодикторы, — взрыватели с часовым механизмом взорвались в главном генераторе и вырубили электричество во всем здании. Кондиционеры в комнате отдыха патрулей, буфете и в кабинете Мартона тотчас сдохли. Замолк передатчик полицейской радиостанции на пятнадцать секунд, но потом связь возобновилась, и полицейским машинам на линии было приказано срочно выехать на места происшествий у набережной, в загородном клубе, в аэропорту и на дальних городских окраинах. Патрульные машины послушно рванули по указанным адресам, и патрули даже не подозревали, что все эти указания им передавались через небольшой радиопередатчик в грузовом отсеке автофургона, припаркованного позади здания «Атлас» на Кларисса-стрит.

Гилман с выдумкой, хотя и без особых затей, «замкнул» цепь радио- и электроприборов.

Когда Арболино шепнул два слова в свою рацию, настроенную на нужную волну, он автоматически включил передатчик, который, в свою очередь, автоматически запустил с голоса магнитофонную запись ложных приказов, сделанных накануне каскадером. После многонедельного прослушивания полицейских переговоров он знал все кодовые позывные и отправил патрульные машины на выдуманные задании подальше от центра города. Через семь или восемь минут, не обнаружив по указанным адресам никаких происшествий, подвижные полицейские патрули наверняка свяжутся по радио с городским управлением и попросят еще раз проверить адреса. Но до семи ноля девяти они не пробьются в дежурную часть по рации, после чего вторая часть записи опять направит их в погоню за призраками. Как и предвидел Гилман, эта вторая часть должна отвлечь радиофицированные машины до семи тринадцати или семи четырнадцати, после чего самые смекалистые полицейские могут начать названивать в дежурку. Но все линии будут заняты до семи восемнадцати, а к этому времени налетчики должны уже находиться в нескольких милях за чертой города на шоссе номер сто двадцать один.

Это был хороший план, который портили лишь два упущения.

План не учитывал наличие крошечного черного микрофона в спальне Джуди Эллис и не принял во внимание владельца желтого «мустанга». И его вооруженных сообщников — людей, которых он в своих разговорах с Атлантой называл «семьей». План не учел обоих этих факторов, потому что ни участники операции «Молот», ни соглядатаи преподобного Снелла их не обнаружили. Человек, который никогда не ошибался, был совершенно прав, когда предупреждал товарищей, что они уделили недостаточно серьезное внимание разведывательной деятельности.

Уиллистон указал на замок, Арболино вставил отмычку. Он повернул ее в одну и другую сторону четыре раза, прежде чем раздался щелчок, после чего он легко повернул дверную ручку. Он распахнул дверь примерно на полдюйма. Профессор подошел к щели, поглядел за дверь и поднял свой пистолет с глушителем. Остальные последовали за ним.

Двумя этажами выше диспетчер на телефоне проклинал все на свете, а дежурный по управлению в приемной терпеливо объяснял растрепанной старой деве, что космический корабль, упавший к ней в сад и уничтоживший клумбу с гардениями, вряд ли принадлежал Советам. Он даже сомневался в существовании космического корабля как такового, но как объяснишь это сорокадевятилетней девственнице!

— Мисс Девере, я бы посоветовал вам обратиться за разъяснениями в Федеральное агентство по аэронавтике или в министерство военно-воздушного флота, — посоветовал ей сержант Морган. Ему уже приходилось видеть здесь мисс Девере раз десять: она была одной из этих «полнолунников»-психов, чьи неврозы расцветали каждый месяц в момент полнолуния. Эти несчастные — общая беда полицейских управлений в любом городе.

— Это не относится к компетенции полиции, — уверял ее Морган. — Не относится к нашей юрисдикции.

— Чепуха! Вот что я вам скажу, молодой человек: чепуха! — отвечала старая дева, — Вы просто халатно относитесь к своим обязанностям. Вечно вы меня кормите этой чепухой!

— Почему бы вам не обратиться к русскому послу в Вашингтоне, мэм?

Мисс Девере просияла.

— Я написала ему пять месяцев назад, сержант, и этот комуняка мне так и не ответил. Ну и манеры у этого типа! Нам бы надо выдворить его туда, откуда он к нам пришел — или, может, вы на его стороне?

Ох, уж эти «полнолунники», просто беда с ними!

— Мисс Девере, — начал Морган.

Потом он заметил, что ее странный взгляд приобрел еще более странное выражение.

— Вам меня не запугать! — прокаркала она, указывая пальцем ему за спину. — Эти ваши «красные» штучки мне не страшны!

Сержант обернулся и в то же мгновение а) остолбенел, и б) перепугался. Двое мужчин в белых комбинезонах, белых перчатках и голубых кроссовках стояли в дверях. У одного в руке был автомат, у другого — револьвер с глушителем. Вдобавок ко всему они были безликими, точно в научно-фантастических триллерах. В резиновых респираторах!

— Господи! — прошептал сержант Морган с надеждой.

Сидящие в комнате двое других полицейских оторвались от своих бумаг и заморгали.

Появилась и третья фигура в респираторе, и Морган услышал, как кто-то за дверью — четвертый! — тащит что-то тяжелое.

Ствол автомата угрожающе описал дугу в воздухе, и полицейские не замедлили поднять руки вверх.

— А я вас не боюсь! — упрямо заявила старая дева.

— Заткнись! — прикрикнул на нее сержант, вдруг растеряв всю свою учтивость.

Автомат качнулся в сторону, и один из безликих налетчиков, рванувшись к входной двери, запер ее изнутри. Увидев это, мисс Деверё сразу поняла, что угроза насилия вполне реальна. В этот миг ее женский здравый смысл одержал верх над психосексуальными проблемами, и она совершила нечто в высшей степени благоразумное: издала чуть слышный писк ужаса и упала в обморок.

А в семи кварталах отсюда Джуди Эллис сидела в такси и проклинала субботние пробки на улицах. Она опоздает, опоздает, не успеет их предупредить…

Третий налетчик поднял автомат — двое других тоже были вооружены автоматами — и пошел в комнату отдыха, где два детектива резались в «двадцать одно». Мгновение спустя оба вышли из комнаты отдыха с поднятыми руками и присоединились к пленникам в приемной. Один из налетчиков разоружил всех пятерых, вынул из их пистолетов магазины и выбросил оружие в мусорную корзину.

Прошло уже сорок пять секунд, а налетчики не произнесли ни слова. Под водительством Уиллистона двое диверсантов бросились к лестнице, а Карстерс с автоматом остался караулить обезоруженных пленников. Сверху по лестнице спускался полицейский, уходивший в туалет, и вдруг увидел направленные на себя стволы автомата и револьверы 0,38 калибра. Испытывая весьма малое доверие к системе пенсионного обеспечения в округе Джефферсон и в предвкушении назначенного на этот вечер свидания с очаровательной и безотказной контролершей автостоянки, он благоразумно сглотнул профессиональную гордость и встал по стойке смирно. Когда профессор трижды ударил его рукояткой револьвера по затылку, он рухнул на пол. Как только бездыханный офицер достиг пола, Гилман выхватил у него из кобуры револьвер и опорожнил магазин от патронов. Потом забросил бесполезный револьвер под лестницу.

Они помчались по коридору, на секунду замерев у поворота и дав возможность Уиллистону заглянуть за угол. Он поманил их рукой. Оба охранника у входа в тюремный отсек слишком увлеклись обсуждением размеров бюста и таланта Ракэл Уэлч и Софии Лорен, чтобы вовремя достать оружие, а скоро они — полицейские, а не актрисы — и вовсе потеряли интерес к этой идее, обработанные струей «мейс». Теперь они целиком посвятили себя попыткам восстановить дыхание и зрение, катаясь по полу и визжа.

Ключи!

У одного из них должны быть ключи от стальной двери тюремного отсека, а может быть, дверь открывалась с помощью электронного устройства. Если замок электронный, то дверь должна открыться — ведь они вырубили электрогенератор в подвале. Уиллистон взглянул на двух распростертых на полу охранников и решил, что быстрее будет просто взорвать дверь, чем терять время в поисках ключей.

Держа револьвер в правой руке, он левой изобразил в воздухе букву Б.

«Б» означала бомбу, пластиковую бомбу. Арболино раскрыл саквояж, достал оттуда приготовленный ими пакет и приложил его к замку. Потом достал из кармана комбинезона короткий запал и аккуратно поставил его на место. Махнув всем рукой, он щелкнул зажигалкой.

Один… два… три… четыре… пять… шесть.

Взрывом вырвало замок, и взрывная волна с чудовищным лязгом сотрясла стальную дверь. Гилман посмотрел на часы. Две минуты и пять секунд, истекла половина намеченного на всю операцию срока. Он красноречиво постучал пальцем по циферблату, и налетчики стремглав побежали в тюремный отсек. Вот камера номер четыре. Другие заключенные стояли разинув рот, что-то кричали им, спрашивали, а Сэм Клейтон просто молча с любопытством смотрел на них. Снелл сумел передать ему утром, что его друзья Том и Джерри очень скоро могут навестить его в камере. Это сообщение озадачило Клейтона, у которого сроду не было приятелей по имени Том и Джерри. Уиллистон подошел к решетчатой двери его камеры и просунул сквозь прутья заранее напечатанную записку.

«МЫ ХОТИМ СПАСТИ ТЕБЯ ОТ ИНСЦЕНИРОВАННОГО ПОЛИЦИЕЙ САМОУБИЙСТВА. ОТОЙДИ ПОДАЛЬШЕ ОТ ДВЕРИ».

Внизу стояла подпись: «Том и Джерри».

Водитель автофургона-холодильника кивнул и отошел в дальний угол камеры. Уиллистон опять нарисовал рукой в воздухе букву «Б». Арболино тут же среагировал. Через тридцать шесть секунд вторая пластиковая бомба раскурочила замок, но дверь не открывалась. Чертов замок каким-то образом заклинило. Гилман прикрывал с автоматом лестницу и дверь в тюремный отсек, а профессор и каскадер пытались открыть дверь. Разбежавшись, они одновременно врезались в стальной частокол.

Решетчатая дверь вдруг поддалась и распахнулась. Оба налетчика чуть не кубарем вкатились в камеру, но удержали равновесие и знаком приказали Клейтону поторапливаться. Остальные заключенные подняли страшный гвалт, требуя, чтобы и их тоже освободили. Группа захвата проигнорировала их требования и поволокла водителя автофургона по коридору к лестнице.

А внизу Карстерс отстреливался. Мартон и Хайетт услышали оба взрыва и бросились проверить, что случилось. Паркер Теренс Карстерс двумя очередями заставил их отпрыгнуть назад в кабинет начальника полиции, а потом швырнул им вслед гранату с рвотным газом, чтобы немножко остудить их пыл. Забросив гранату в кабинет, он тотчас отпрянул к стене спиной и навел автомат на обезоруженных полицейских. Через мгновение появились остальные, и Уиллистон увлек за собой налетчиков и спасенного подсудимого вниз по лестнице в подвал. Из кабинета Мартона прогремели три выстрела, потом еще два, на которые второй наиболее выгодный жених Соединенных Штатов ответил другой газовой гранатой. Он взорвал еще две гранаты в приемной, отчего все пятеро полицейских начали корчиться и блевать, а он, пятясь спиной, спокойно наблюдал за их извивающимися телами.

Коридор уже был весь окутан клубами удушливого газа, вырвавшегося из четырех гранат, двадцатью секундами раньше взорванных Гилманом, но Карстерс в респираторе бросился сквозь желтые клубы дыма и стал спускаться по лестнице. Оказавшись в полуподвальном помещении стрельбища, он остановился и, точно аккуратный охранник, закрыл дверь на замок.

Через три минуты и пятнадцать секунд после начала акции они все еще находились в здании полицейского управления. Когда Карстерс добежал до полуподвала, Гилман, Арболино и Клейтон уже находились в подземном туннеле. Уиллистон, припав на одно колено, прикрывал их отход с пистолетом, направленным на дверь в подвал. Он знаком указал появившемуся Карстерсу на открытый люк, но Карстерс галантно предложил ему ползти первым. Это был шутливый жест, но и впрямь смешной. Впрочем, времени на подобные забавы сейчас не было — об этом профессор Эндрю Уиллистон очень красноречиво заявил напарнику, направив на него свой пистолет.

«Ну и темперамент!» — ехидно подумал про себя знаменитый охотник, подчиняясь угрозе приятеля.

Прошло три минуты двадцать секунд — у них в запасе еще двадцать секунд.

Карстерс исчез в темном люке. Уиллистон огляделся по сторонам, увидел горящий генератор и, взорвав последние две газовые гранаты, спустился в телефонный туннель. Остальные уже успели отбежать ярдов на пятьдесят. Сняв душные респираторы, они тяжело дышали. Клейтон шел, чуть покачиваясь: наверное, его накрыла ударная волна при взрыве двери его камеры.

А в квартале от них Джуди Барринджер-Эллис расплачивалась с таксистом перед зданием «Атлас». Улицы были еще запружены покупателями, парочками, спешащими в кино или поужинать, и высыпавшими из ближайшего кинотеатра детишками. Она торопливо пробралась сквозь толпу, дошла до переулка и поспешила к задней двери здания.

Автофургон был там.

А около него стоял полицейский.

Они в ловушке!

Сама не зная почему, она продолжала бежать к автофургону. А что ей оставалось делать? Полицейский обернулся на звук ее шагов, и тем позволил Карстерсу тремя ударами автоматного приклада по голове выбить из него дух. Она стояла и плакала, не веря своим глазам. А полицейскому, который ничего не подозревая, делал в это время обычный обход здания, даже не надо было утруждать себя выбором — верить или не верить. У него было сотрясение мозга, о чем свидетельствовала не отпускавшая его потом дней пять страшная головная боль.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спросил Уиллистон певицу.

Она рыдала и не могла остановиться.

— Лучше взять ее с собой, — сказал Гилман. — На расспросы нет времени.

Что правда, то правда. У них в распоряжении оставалось только шесть с половиной минут, чтобы выбраться из города, а может быть, чуть больше, если радиоуправляемые взрыватели сработают.

— Посади его внутрь, — приказал Уиллистон, указывая на чернокожего беглеца.

Клейтон еще был не в себе, наглотавшись удушливого газа в коридорах. Они же забыли принести маску для него. Гилман и Карстерс помогли ему забраться в фургон, Арболино и Уиллистон сорвали со стенок фургона приклеенные надписи «Эйс элевейтор». Когда наклейки, как гигантские куски пластыря, отлепились, автофургон превратился в обычный «форд» 1965 года выпуска — с новым мощным двигателем.

Профессор бросил обе полоски с эмблемами городской ремонтной компании в фургон, затащил свою любовницу туда же, а после этого залез сам. Когда дверца грузового отсека захлопнулась, Арболино повернул ключ зажигания.

На улицах было оживленное движение, им удавалось проезжать беспрепятственно от светофора до светофора только по три квартала, не больше. Считая попадающиеся на пути светофоры, каскадер дождался, когда они отъехали от полицейского управления на восемнадцать кварталов, и два раза ударил кулаком по переборке, отделяющей кабину от грузового отсека. Гилман нажал на кнопочку маленького передатчика, и через пять секунд сирены всех восемнадцати автоматических датчиков пожарной тревоги в Парадайз-сити завыли. На приборной панели центральной станции пожарной охраны, которую «законтачили» налетчики, вспыхнули все контрольные лампочки, а через несколько секунд все пожарные машины со всеми имеющимися в наличии пожаротушительными средствами помчались по всему городу, оглашая улицы воем сирен.

Хорошо. Теперь общая суматоха только усилится, что затруднит погоню. Гилман нажал на второй взрыватель дистанционного управления. Радиоуправляемая мина выбила стоящий в подвале муниципалитета компьютер транспортно-дорожной полиции, в мгновение ока выведя из строя все светофоры в городе. На несколько минут они засверкали всеми тремя глазами и погасли. Сотни водителей, которые только что, чертыхаясь, пропускали внезапно наводнившие все улицы пожарные машины, теперь вообще уже перестали понимать, что творится в городе. Они орали и исступленно сигналили: движение на улицах было полностью заблокировано.

Эти пробки тоже оказались преградой на пути полицейских.

Автофургон-«форд» свернул на шоссе номер сто двадцать один и, не превышая сорокамильного лимита скорости, направился к кемпингу, где они должны были переждать в трейлере до темноты. Вечером Гилман отправится на работу в «Фан парлор», Карстерс поспешит на свидание со своей возлюбленной в загородный клуб, а Уиллистону предстоит ехать к заливу, чтобы забрать арендованный им катер. В десять вечера он подгонит катер поближе к берегу — пляж находился всего в четырехстах ярдах от «Кроуденз кэрэвэн», — и Клейтон вплавь доберется до спасительного борта.

Катер высадит его, в форме матроса, на берег в трехстах десяти милях к югу, в бухте близ Форт-Лодердейла, где его будет ждать машина и водитель, нанятый Южной корпорацией по изучению общественного мнения.

В семь семнадцать — за минуту до окончания лавины дурацких звонков в полицейское управление и за шестьдесят восемь минут до заката — Арболино притормозил перед съездом на дорожку к кемпингу. Он подогнал фургон к своему трейлеру, заглушил мотор и пошел к конторе противного мастера Кроудена купить себе пару банок пива. Ему надо было отвлечь внимание старика, чтобы остальные вышли незамеченными из фургона и перебрались в трейлер. Был риск, что обитатели соседних трейлеров могли бы их заприметить, но в отличие от Кроудена, их в основном интересовали собственные дела.

Арболино купил пива, обменялся впечатлениями с вдовцом о ковбойском боевике, который должны были показывать сегодня по местному телевидению, и отправился восвояси. Когда он вошел в трейлер, радиоприемник, настроенный на местную волну, передавал подробности о «самом невероятном за всю историю нашего штата вооруженном налете на тюрьму». Городские полицейские и спецподразделение полиции штата прочесывают все прилегающие к Парадайз-сити шоссе, капитан Мартон не сомневается, что «эти мерзкие преступники и сбежавший убийца» будут найдены уже к утру.

— Настройся теперь на полицейскую волну, — приказал Уиллистон.

Из радиоприемника полился поток переговоров дорожных патрулей с диспетчерской и со скоростью пулемета отдаваемых распоряжений. Ни в одном из этих распоряжений не содержалось даже намека на то, что беглецы укрылись в кемпинге на шоссе номер сто двадцать один.

— Вроде пока все в порядке, — рассудил каскадер.

— Возможно, — ответил Уиллистон. Он напомнил друзьям рассказ певицы об обнаруженном ею у себя «жучке».

Все это было очень странно.

— Если им было известно о нашем налете, что же они нас не подстерегли? — задумчиво произнес Арболино.

Профессор, вслед за другими снявший свой комбинезон, недоуменно покачал головой.

— Не знаю. Даже наш почетный мозговой центр Великий Гилман не знает.

Человек из Лас-Вегаса пожал плечами, прихлебывая пиво:

— Я понимаю и могу предсказать только то, что логично, что можно рассчитать математически, что имеет рациональное объяснение. А это никак не поддается расчету.

Это вообще необъяснимо. Ты же проверял комнату на предмет «жучков», Энди?

— Неделю назад. И неделю назад микрофона не было.

Да, все это очень странно.

Они стали слушать передачи местного радио, потом настроились на волну полицейских передатчиков и слушали переговоры еще минут десять, пока не кончилось пиво, и каскадер согласился сходить купить еще несколько бутылок. Когда он постучал в дверь конторы Кроудена, седовласый хозяин тут же открыл дверь. Словно он кого-то ждал. В такое время по субботам Кроуден обыкновенно смотрел свой цветной телевизор, предаваясь похотливым фантазиям о длинноногих танцовщицах, украшавших шоу Джэки Глисона.

— А, это вы, — пробурчал старик.

Он, похоже, недоверчиво и подозрительно относился к человеку, который глушил пиво целый день, начиная с одиннадцати утра.

— А вы кого ждали — «черноруких»?

Кроуден слабо хихикнул.

— Это смешно. «Черноруких»… ха-ха… Ну, чем могу?

— Да жара меня достала. Я бы хотел еще троечку пива.

Понимающая улыбочка Кроудена оказалась такой же водянистой, как и его голубые глазки, но он безмолвно достал требуемые три бутылки. Он двигался по комнате с необычной поспешностью, быстро отсчитал сдачу и не сказал ничего, что могло бы оттянуть уход Арболино. Обыкновенно старик был очень словоохотлив — даже слишком, — но сегодня, похоже, ему захотелось побыть в одиночестве. Может, он ищет женщину, предположил каскадер, направляясь обратно к своему трейлеру.

Не успел он взяться за ручку двери, как услышал позади себя шум и обернулся. В кемпинг въехал длинный зеленый «шевроле», за ним еще две машины. Из машин высыпала дюжина мужчин, и Арболино с первого взгляда опознал двоих из них. Он рывком распахнул дверь трейлера.

— Они здесь! Банда Пикелиса! На трех машинах, — прошептал он.

Где-то произошла осечка. Человек из Лас-Вегаса и на сей раз не ошибся.

Карстерс, Гилман и Уиллистон рефлекторно схватили свои автоматы.

— Пи-Ти, беги к шоссе. Сэм, прикрой нас с тыла. Тони, ты заходи за фургон, — быстро приказывал человек, некогда называвшийся Марией Антуанеттой. — Джуди и Сэм — Сэм Клейтон — оставайтесь здесь и ложитесь на пол… Ну, пошли.

Они быстро, по-кошачьи, выскользнули из трейлера. Низко пригнувшись к земле, Уиллистон увидел, как один из врагов — да это сволочь Хайатт! — подошел к конторе и тихо постучал в дверь. Несколько секунд спустя он вышел из конторы с Кроуденом, и когда владелец кемпинга указал пальцем на боевую машину операции «Молот», Уиллистон понял, что старик их продал.

Профессор, на мгновение остановившись, дважды проутюжил взглядом поле предстоящего боя.

В пятнадцати ярдах от него Паркер Теренс Карстерс изучал обстановку из-за другого автомобиля. Местность не давала окруженным коммандос никаких преимуществ, тут не было надежного пути к отступлению, и фашисты значительно превосходили их числом: двенадцать или тринадцать против четверых. Гилману подобная расстановка сил очень бы не понравилась и такие шансы тоже пришлись бы не по душе, хладнокровно подумал миллионер.

Гранаты.

Их можно легко положить, применив гранаты, подумал он.

Зажигательные гранаты разнесут машины, а газовые или осколочные гранаты нейтрализуют людей.

Ах, какого же они сваляли дурака, что не взяли с собой гранаты и минометы, сокрушался Карстерс. Потом он увидел, как один из гангстеров забежал между двумя трейлерами. Он вытащил револьвер с глушителем, который оставался у него за пазухой после налета на полицейское управление, и дважды выстрелил. Первая пуля проделала дырку в правом плече гангстера, вторая попала в бедро в четырех дюймах выше колена. Это как стрельба по бегущему кабану, подумал охотник. Человек вскрикивая при каждом попадании, выронил пистолет и упал.

Уиллистон услышал стон поверженного врага и, обернувшись, заметил, как миллионер знаком сообщил ему, что это он уложил нападавшего из своего «тридцать второго» с глушителем. Раненый продолжал кричать, и профессор мысленно выговорил Карстерсу за то, что он не убил того наповал. В той прежней войне он всегда так и поступал с врагами. Может, он теперь стал другим или у него уже не такой верный глаз?

Лютер Хайетт услышал крики и удивился. До него не донеслись звуки выстрелов, а люди в трейлере ничем не выдали своего беспокойства и, кажется, не понимали, что окружены. В недоумении он знаком приказал другому снайперу пойти проверить, отчего их сообщник стонет. Когда гангстер, пригнувшись к земле, побежал вперед, Гилман тихо постучал в дверь трейлера, в котором жила молодая пара с двумя детьми. Он зашептал удивленному отцу семейства, что в кемпинге вооруженные бандиты и скоро начнется стрельба. Им надо срочно бежать с детьми из кемпинга. Увидев в руках Гилмана автомат, парень собрал всех своих и приказал им следовать за ним в полном молчании, потому что от этого зависит их жизнь. Будь это телевизионная комедия, в такой ситуации жена должна была бы просто рассмеяться, а мальчишки — отколоть какую-нибудь незлую шутку в адрес бедного папки. Но заметив автомат, они тотчас вспомнили недавние репортажи из Вьетнама и поняли, что тут не до смеха. Они без колебаний повиновались приказу, не на шутку перепугавшись от внезапно снизошедшего на них осознания того факта, что кровопролитие каким-то непонятным образом отделилось от голубого экрана и вторглось в их личную жизнь.

В то время как Карстерс подстрелил второго гангстера и тот упал рядом с раненым сообщником, Гилман уже стучал в дверь следующего трейлера. «Тридцать второй» бьет не так уж точно, подосадовал стрелок и на мгновение пожалел, что с ним нет его любимого «смит-энд-вессона» К-38, который бьет без промаха. Но только на мгновение, а потом он вновь мобилизовал весь свой опыт и волю. Он прицелился, прищурился и выстрелил.

Чпок!

Раздался тихий приглушенный «чпок», и гангстер завертелся на одном месте, точно танцор, с которым внезапно случился почечный приступ. Он выронил пулемет, треногу, и стал извиваться, держась за пах. Когда он повалился на землю, его короткий страшный вопль эхом отозвался в близком лесу. Карстерс неоднократно слышал подобные вопли, но никогда ему не приходилось быть свидетелем сцены такого звериного страдания. Картина была отвратительная — из-за какой-то невыразимой первобытной дикости. Удивленный собственной реакцией на эту сцену, снайпер обернулся и увидел, как Гилман указывает безопасный маршрут бегства пожилой паре, показавшейся из другого трейлера. Карстерс подивился, зачем он теряет время на такие мелочи — ибо это так было непохоже на всегда сосредоточенного и целеустремленного человека из Лас-Вегаса, который вдруг отвлекся от жестокой реальности боя.

И чем это Сэм занимается?

Стрельба.

Где-то вдали на шоссе номер сто двадцать один послышались выстрелы из автоматического оружия. По меньшей мере два, а то и три, если не четыре ствола, машинально определил Уиллистон. Автоматы где-то очень недалеко. В миле отсюда, может, и ближе. Что же это такое?

Хайетт тоже услышал пальбу и обернулся туда, откуда доносилось стаккато сухих молоточков. Он не видел появившуюся из-за леса позади кемпинга цепь людей, он смотрел совсем в другую сторону. Они были вооружены, по крайней мере десять несли ручные пулеметы — и их было очень много. Двадцать или двадцать пять, подсчитал Уиллистон. С таким пополнением банда Пикелиса настолько превосходила силой диверсантов, что исход сражения был ясен.

Освободить Парадайз-сити все-таки не удастся.

Уиллистон прицелился в бензобак грузовика, позади которого прятался Хайетт, и приготовился продырявить его, как только убийца начнет стрелять. В этот момент один из новоприбывших поднес ко рту какой-то расширяющийся металлический предмет, сверкнувший в последних лучах заходящего солнца.

— Внимание! Это ФБР… Это ФБР, — прогремел усиленный мегафоном голос.

Хайетт и его люди обернулись на громоподобный звук.

— Это ФБР, — продолжал громовой голос. — Всем сложить оружие! Вы окружены. У нас значительное преимущество в численности и в вооружении. Мы агенты Федерального бюро расследований. У вас есть пятнадцать секунд, чтобы сложить оружие. Повторяю: всем сложить оружие. Пятнадцать секунд!

Неплохой трюк, подумал Уиллистон, мрачно глядя, как подкрепление рассыпается в подковообразную цепь, точно хорошо тренированный пехотный взвод. Ловко придумано. Участники операции «Молот» сложат оружие по приказу командира этого якобы спецподразделения ФБР, а потом псевдоагенты перестреляют их как кроликов.

— Всем сложить оружие! У вас осталось меньше десяти секунд!

Уиллистон очень удивился, увидев, как Лютер Хайетт поднял свой пистолет, прицелился в человека с мегафоном, словно собрался выстрелить. Он еще больше удивился, увидев, как «тридцать восьмой» в руках наемного убийцы плюнул огнем и в то же мгновение два пулемета группы подкрепления продырявили Хайетту голову и верхнюю часть туловища.

Отменная реакция у этих стрелков, подумал Карстерс.

— Советую больше не пробовать! — предупредил мегафон. — Игра окончена. У вас остается пять секунд, чтобы стать пай-мальчиками или составить компанию Лютеру. Пять… Четыре… Три… Две… Одна!

Ребята, прибывшие в кемпинг вместе с Лютером, переглянулись, потом мельком посмотрели на труп — и стали бросать оружие и поднимать руки. Вконец озадаченный Гилман смотрел на удивительную сцену, ибо он даже предположить не мог подобного развития событий. Все это вообще не имело никакого рационального объяснения.

— Хорошо. Вот так-то оно лучше. Это очень хорошо, — похвалил громовой голос. — Теперь медленно, по одному идите… медленно и без шуток… идите медленно, руки за голову — к своим машинам… Вот так… Когда дойдете до машин, встаньте лицом к дверцам и положите руки на крышу.

В городе не было ни намека на присутствие ФБР, обеспокоено думал человек из Лас-Вегаса. Ну кто же мог предположить, что они налетят как кавалерийский эскадрон, точно в пародии на ковбойский боевик?

— Руки на крышу… Лицом к машинам… Новоорлеанский взвод, прикройте их.

Хотя мегафон искажал тембр голоса, это был очень знакомый голос…

— Без шуток… без шуток… Так, обыщите их.

Четверо диверсантов смотрели на происходящее и молча ждали.

— Замечательно… Просто замечательно… А теперь пожалуйста, господа затейники, вырвавшие Сэмюэля Рузвельта Клейтона из лап полиции Парадайз-сити, попрошу вас сделать шаг вперед! Я прошу вас! Я обращаюсь к старшему лейтенанту, или, вернее сказать, профессору Колумбийского университета Эндрю Уиллистону, ранее состоявшему в оперативной группе семьдесят три УСО, а в настоящее время находящемуся в летнем отпуске… Я обращаюсь к сержанту Паркеру Теренсу Карстерсу, также бойцу оперативной группы номер семьдесят три. Я не знаю имен остальных, но буду им весьма признателен за сотрудничество… Это приехал ваш дядюшка Сэм, джентльмены, так что выходите встречать его без оружия.

Уиллистон бросил свой «М-3» и пошел навстречу говорящему.

Остальные вышли из своих укрытий и двинулись за ним.

Все четверо подошли к человеку с мегафоном и вытаращили глаза.

— Сюрприз, сюрприз, джентльмены! — усмехнулся федеральный агент.

Это был Гарри Бут, бармен из «Парадайз-хауз», неутомимый говорун, владелец желтого «мустанга».

— Я бы выпил двойное перно, — проговорил миллионер, немного оправившись от потрясения.

— Увы! — проговорил извиняющимся тоном Бут. — Часа два назад я уволился с той должности. Она была временной. Неплохая «крыша» для тайного агента ФБР, но, к сожалению, бесперспективная. Местечко в местных профсоюзах куда теплее, так что, если я окажусь честным и у меня будут чистые руки и помыслы, я, может быть, дослужусь до начальника оперативного филиала и стану, как мой друг мистер Макбрайд.

Он усмехнулся, пожимая руку Карстерсу.

— Вы не хотите представить меня профессору?

— Разумеется. Энди, это Гарри Бут, ловчила-бармен из «Парадайз-хауса». Гарри, профессор Эндрю Уиллистон — наш бесстрашный командир.

Они обменялись рукопожатиями.

— А где же Джуди? — спросил Бут.

— В трейлере. А вон и она, вместе с Клейтоном… А откуда вы знаете про Джуди?

Специальный агент подмигнул.

— Приятель, я писал на магнитофон все ваше воркование в постели! — объяснил он. — Я поставил ей в номер прослушку, как только в Вашингтоне идентифицировали ваши пальчики, оставленные на инвалидной коляске. Мерзкое, конечно, занятие… Но когда мы вас вычислили и поняли, что вы предпочитаете ее отель своему, было вполне логично так поступить. Вот как мы и узнали о вашем плане налета на полицейское управление.

— Но вы не стали нам мешать? — удивился Гилман.

— А это кто?

— Сэм Гилман. Он тоже был с нами во Франции. И этот громила тоже. Тони — Тони Арболино, — познакомься с Гарри Бутом, местным специальным агентом ФБР и нашим другом.

Оперативный работник Федерального бюро расследований задумчиво обвел всех взглядом.

— Это вы в полном составе? — спросил он.

— Только оперативные силы, — пояснил Уиллистон. — В нашем распоряжении агентурная сеть в количестве двух сотен агентов.

— Да вы шутите! Вы точно шутите! Не может быть — двести человек?

Профессор кивнул.

— Просто фантастика! — восхищенно проговорил Бут. — Вообще вся эта операция просто фантастика. Но кто же они такие? Как вам удалось внедрить их в город?

— Все местные, чернокожие. Друзья и соседи Сэма Клейтона, люди, согласившиеся помочь нам, когда мы помогли им, наняв Дэвидсона.

Бут быстро соображал.

— Да это же влетело вам в копеечку?

Карстерс мило рассмеялся.

— Шестьдесят пять тысяч. Что упало, то пропало. А мы вот почти пропали, — добавил он, помолчав.

— Да уж точно, дядюшка Сэм спас вам всем шкуру, — согласился агент ФБР. — Вы спрашивали, отчего мы не попытались предотвратить ваш налет на полицейский участок. По правде сказать, мы пытались. Мы пытались — до половины шестого — уговорить федерального судью выписать нам ордер на задержание Клейтона, чтобы они не смогли инсценировать его самоубийство и вам бы не пришлось осуществлять свой план, но у нас не было достаточных доказательств, чтобы убедить судью в том, что кто-то собирается тайком убить Клейтона и тем самым лишить его гражданских прав. И я пытался, и Макбрайд пытался.

Тут Бут указал на грузного мужчину, который что-то говорил в свою походную рацию.

— Это Макбрайд, специальный агент, начальник отделения ФБР в Атланте.

Послышался шум подъезжающей машины.

Обернувшись как по команде, они увидели, как огромный черный «кадиллак» съехал с шоссе номер сто двадцать один и резко, с визгом, остановился в двадцати ярдах от них. С первого взгляда было ясно, что роскошный лимузин оборудован кондиционером, ибо даже в такую августовскую жару все стекла были подняты. Стекла также сообщили им об испытаниях, выпавших на долю этого лимузина. Три дверных стекла были пробиты. Как и лобовое стекло. Кто-то от души пострелял в этот автомобиль. Бензобак был пробит, левый борт «кадиллака» был изуродован дюжиной пулевых отверстий, столько же отверстий виднелось на багажнике.

Пять фэбээровских пулеметов взметнулись вверх, нацеленные на автомобиль и готовые вступить в диалог со всяким, кто бы ни появился изнутри. Но никто не выходил — прошло двадцать, тридцать, сорок секунд. Все это было очень странно, почти как в кино. Наконец левая передняя дверца чуть дернулась, и водитель вышел из машины.

Нет, выпал.

Он был бледен и весь перепачкан кровью — видно, серьезно ранен.

Это был Том Во, личный шофер Пикелиса.

Встав на колени, он тщетно попытался дотянуться рукой до задней дверцы — чтобы открыть ее для пассажира, как и подобает приличному шоферу. Его пальцы на мгновение тронули ручку, но в следующее мгновение Во повалился на бок, потеряв сознание. Он опрокинулся навзничь, и закатное солнце било ему в лицо, освещая открытые глаза и кровавую пену в уголках рта.

— Это машина Пикелиса, — определил Бут. — А это его шофер.

— Верно, та самая машина, что проскочила через наш кордон, — сказал Макбрайд, постучав по рации. — Мне только что доложили, что какой-то большой «кадди» пару минут назад прорвался на «сто двадцать первое».

Молча они подошли ближе и со всех сторон обступили роскошную развалину.

Уиллистон и Арболино заглянули в одно окно, Гилман и Макбрайд — в другое, Бут и Карстерс — в третье. Их взорам предстал одинаковый вид. Джон Пикелис, всемогущий властелин округа Джефферсон, восседал на заднем сиденье. В правой руке он держал тлеющую сигару. Лицо его было бесстрастным. Изучая показавшиеся в окнах лица, он переводил взгляд слева направо и обратно. Осколки битого стекла засыпали его костюм, и две красные струйки текли из порезов на левой щеке и лбу, но он, похоже, не замечал этого или просто не хотел замечать.

У всех присутствующих — и у человека в лимузине, и у тех, кто стоял рядом с ним, — словно языки отнялись.

Потом Макбрайд снова окинул владельца лимузина взглядом — пристальным профессиональным взглядом — и заговорил.

— Орел первый вызывает Орла второго, — произнес он в переговорник. — Орел первый вызывает Орла второго. Это Макбрайд. Мы взяли ваш «кадди». Повторяю, мы взяли ваш «кадди». Вы, ребята, из него решето сделали.

— Орел второй отвечает Орлу первому, — передал начальник группы захвата в миле отсюда. — Это же обычная работа дорожного кордона, а?

Уиллистон, наблюдая за лицом главаря гангстеров, заметил слабую искорку во взгляде Пикелиса и понял, что он все слышит.

— Орел первый вызывает Орла второго. Что верно, то верно. Автомобиль и оба пассажира — водитель и пассажир — задержаны. Оба серьезно ранены. Нам нужны «санитарка» и «похоронка» — срочно.

— Орел второй вызывает Орла первого. Вы сказали «похоронка»?

— Да, «санитарка» и «похоронка». Повторяю, одна санитарная машина и один катафалк. Катафалк может понадобиться водителю, — равнодушно пояснил Макбрайд. — На парне живого места нет, весь в крови. Пока «санитарка» сюда доедет, тут у нас может случиться эс-дэ-пэ[28].

Глаза Пикелиса уставились на Карстерса: в них прочитывался вопрос.

Миллионер молча кивнул, словно извиняясь.

Да, Том Во умирал в придорожной пыли.

— Орел второй, мне нужна машина сопровождения с четырьмя агентами — они поедут с «санитаркой» в больницу. И люди для охраны раненого объекта, — продолжал начальник отделения ФБР в Атланте.

Он чуть было не сказал «арестованный» вместо «объект», но вовремя сдержался. Пикелису пока что не было предъявлено никакого обвинения, он не был арестован. Он был прострелен пулеметной очередью, но не был арестован — пока. Это был тонкий нюанс, но агенты ФБР слишком хорошо выучены и дисциплинированны, чтобы различать такие нюансы.

Теперь глаза рэкетира, сузившись, застыли на Гарри Буте.

— Гарри? — прошептал он, узнав бармена.

— Да, я. Я так понимаю, что вас ранили, когда вы прорывались через наш дорожный кордон… Я же сотрудник ФБР, — добавил он. — На кордоне стояли люди из ФБР. Мы приехали за тобой, Джон.

— Сволочь, — спокойно сказал Пикелис.

Потом он перевел взгляд на Карстерса.

— Пи-Ти? — спросил он неуверенно. — И ты в ФБР?

Отчаянный охотник с недоумением отметил про себя, что ему жаль Пикелиса. Этот жестокий негодяй был его врагом, его смертельным врагом. Это уж никак не укладывалось в голове — внезапный приступ сентиментального сочувствия к убийце-фашисту.

— Нет, Джон. Я один из тех, кто отнимал у тебя деньги и увел твои игральные автоматы, кто выкрал Клейтона из камеры. Мы не федеральные агенты, мы простые граждане. Может, это тебе покажется безумием, Джон, но мы приехали сюда, чтобы отомстить — за Эдди Барринджера. Мы перед ним были в долгу.

Бледный гангстер кивнул.

Чувство мести он мог понять.

Это было дикое, первобытное чувство, инстинкт, который был ему хорошо знаком и, казалось, придал ему сил. Он снова изучающим взглядом обвел лица людей вокруг, смотревших на него так, будто он диковинный зверь в зоопарке. Вот худощавый красавчик рядом с коренастым здоровяком — оба незнакомые, — а с другой стороны он узнал лицо крупье из «Фан парлор». Еще один предатель, еще один подлый гад, вроде Гарри Бута.

Пикелис выпрямился, его лицо теперь было искажено гневом.

Он разжал губы и грязно выругался.

Потом упал вперед, и все увидели два больших темно-бурых пятна, испортивших его шелковый блейзер. Инстинктивным движением Карстерс метнулся к дверце, чтобы помочь раненому.

— Не прикасайтесь к нему, — резко приказал Макбрайд. — Вы ему ничем не поможете — если только не убьете.

— Он прав, — согласился Уиллистон. — Скоро приедет санитарная машина. Они знают, что делать.

Макбрайд открыл заднюю дверцу и влез в салон, чтобы вынуть еще не потухшую сигару из пальцев потерявшего сознание гангстера.

— А то с пробитым бензобаком тут и до взрыва недолго, — заявил он, собираясь уже послюнить палец, чтобы затушить сигару. Но остановился, поднес «паратага» к носу, понюхал и, брезгливо бросив ее на землю, затоптал каблуком.

— Кубинская! — определил он с ходу.

— Это же преступление! — насупившись, заявил Бут без тени иронии. — Импорт кубинских товаров в страну запрещен, и предусмотренное наказание составляет штраф в…

— Не дури, — оборвал его начальник отделения ФБР. — Контрабандой занимается минфин, а не мы… Так, ну вот и Клейтон.

Уиллистон обернулся первым и увидел спасенного чернокожего и певицу.

— Все эти ребята из ФБР, Джуди, — сказал он блондинке. — И «жучка» тебе поставили они.

— Чем спасли вашу жизнь от сил зла, — благонравно добавил Бут.

Паркер Теренс Карстерс не слушал их разговора. Он все еще не сводил глаз с «кадиллака». Гилман тоже отвлекся — он пересчитывал оперативных агентов спецподразделения ФБР.

— Двадцать три агента, — заявил он. — Вы рассчитывали, что тут будет очень жарко?

— Тридцать два, считая кордоны на шоссе, — поправил его Макбрайд. — Да, мы предвидели, что тут будет большая заваруха, но вы, ребята, сами попали в такую заваруху, что не дай Бог… Понадобится по меньшей мере неделя, чтобы определить, какие законы вы нарушили. Вам всем грозит срок по три сотни лет каждому.

Уиллистон мгновенно среагировал на угрозу:

— Только этого не надо!

Он, похоже, совсем не испугался.

— Прежде всего, — отметил профессор Колумбийского университета, — ваша юрисдикция распространяется только на преступления, связанные с нарушением федерального законодательства, а я сомневаюсь, что мы нарушили федеральные законы. Я не допускаю также, что мы нарушили какие-либо законы штата, но это уж пусть решает жюри присяжных. Между прочим, я, мы, собираемся давать показания только в присутствии нашего адвоката.

Бут кивнул.

— У вас есть право консультироваться с адвокатом, и мы уполномочены вас об этом известить. Мы читали об этом в «Нью-Йорк таймс» или в «Вашингтон пост» — не помню точно где.

Уиллистон поглядел на Макбрайда, и тот, соглашаясь, кивнул.

— В соответствии с постановлениями Верховного суда вы имеете право встретиться со своим адвокатом вскоре после вашего задержания, — согласился он. — Но кто сказал вам, что вы сейчас задержаны?

— Вы же хотите сказать не «сейчас», а «пока». Пи-Ти, у тебя осталось еще тридцать, если не сорок тысяч долларов кредита у одного из лучших в Соединенных Штатах адвокатов по уголовным делам. Он сейчас тоже в городе, он твой приятель, почему бы тебе не позвонить старине Джошуа прямо сейчас?

— Ты это серьезно, Энди?

— Этот звонок обойдется тебе всего в десятицентовую монетку, Пи-Ти, — ответил Уиллистон.

Карстерс пожал плечами и протянул Макбрайду ладонь.

— Ваши коллеги могут ссудить мне десятицентовик? — поинтересовался он.

Начальник отделения ФБР в Атланте заколебался, пораженный просьбой мультимиллионера дать ему взаймы десять центов.

— Я могу дать, — встрял Бут.

Он дал Карстерсу монетку и проводил его в контору, где сидел, трепеща от ужаса, Фред Кроуден. Кроме того, он еще и потел, исходил слюной и едва сдерживал слезы. Они не обратили на него ни малейшего внимания, а второй наиболее выгодный жених Северной Америки набирал номер «Парадайз-хауса».

— Пожалуйста, еще пять центов, — попросила телефонистка.

— Еще пятачок, Гарри!

— Слушай, я ведь не должен этого делать! — заявил агент ФБР с притворным протестом. — Верховный суд постановил: десять, а не пятнадцать центов.

— Ну, жучила! — ухмыльнулся миллионер. Он добавил недостающую монету сам.

Через двадцать секунд он уже говорил с Джошуа Дэвидом Дэвидсоном.

— Что случилось, Пи-Ти?

— Невероятное! Я хочу просить тебя представлять мои интересы в суде — мои и моих друзей. Похоже, нас сейчас арестует ФБР, а мистер Милберн Пемброк из конторы «Экли, Пемброк, Трэвис, Кэбот энд Гувер» сказал мне, что ты блестящий адвокат по уголовным делам.

— Твою мать, так это ты?! — определил Дэвидсон. — Значит, он заплатил мне из твоих денег, чтобы я защищал Клейтона?

— Твою мать, да, это были мои деньги. И это я и мои друзья выбили сегодня Клейтона из тюрьмы, чтобы местные фараоны не организовали ему инсценированное самоубийство.

— Твою мать, инсценированное самоубийство?

Карстерс вздохнул.

— Джошуа, у тебя, по-моему, слишком бедный словарный запас для блестящего адвоката, — заметил он. — Я теперь даже и не уверен, что ты сможешь достойно защищать нас.

Дэвидсон заливисто засмеялся.

— Ты опоздал. Я взял это дело тридцать секунд назад, и, кроме того, я уже вступил в шестидесятипятитысячные деловые отношения с тобой. Я люблю богатых клиентов. Как только я покончу с делом Клейтона, следующим в моем календаре будет стоять твое дело, Пи-Ти. Кстати, что вам вменяют?

Карстерс объяснил ему, каковы могут быть возможные обвинения, и на Джошуа Дэвида Дэвидсона они произвели сильное впечатление.

— Потрясающе, просто потрясающе! — заявил он.

— ФБР говорит, каждый из нас может отправиться на пару сотен лет за решетку, Джошуа!

— Нонсенс! Каждый из вас получит по медали. И, прежде чем я отстреляюсь на вашем процессе, избиратели будут умолять всех вас выставить свою кандидатуру на выборах в конгресс. Не обращай внимания на этих людей из ФБР, не давайте им никаких показаний и ничего не подписывайте. Ничего, ты меня слышишь? Сообщите им только свои имена, домашний адрес и назовите меня как своего адвоката. Запомни, что я тебе сказал: вы теперь — национальные герои.

Карстерс повернулся к Буту.

— Мой адвокат говорит, что мы национальные герои и что мы все получим медали, Гарри.

— Позвольте ваш автограф, сэр? — взмолился агент ФБР.

— Пи-Ти! — крикнул в трубку Дэвидсон. — Скажи мне одну только вещь. Зачем вы все это сделали?

Миллионер объяснил в двух словах и добавил:

— А теперь скажи ты мне одну вещь, Джошуа. Что заставило тебя взяться за дело Клейтона?

Он выслушал ответ, недоверчиво качая головой.

— Ты меня не разыгрываешь, а?.. Нет. Хорошо… Ладно, я тебе верю… Обедаем завтра, в час… Хорошо. Пока, дружище!

Карстерс и Бут вернулись к «кадиллаку», где Уиллистон беседовал с Макбрайдом.

— Ну вот, у нас есть адвокат, Энди, — объявил Карстерс. — Он немного со странностями и довольно экспансивный, но страшно надежный. Он сказал, что мы герои и что не пробудем за решеткой ни дня.

— Скажи ему про медали, — напомнил Бут.

— Да! Дэвидсон — это наш адвокат, Джошуа Дэвид Дэвидсон — говорит, что нас за наши подвиги наградят медалями. Он также сказал мне, почему он согласился защищать Клейтона — потому что Клейтон водит фургон-холодильник, развозит лед и мороженое. Папа Дэвидсона сорок лет назад тоже развозил лед на Манхэттене — так он поднакопил деньжат и смог послать Джошуа учиться сначала в колледж, а потом и на юрфак. Совсем чокнутый, а?

— Чокнутый, — согласился Уиллистон. — Со странностями, сентиментальный и непредсказуемый. Наш блистательный адвокат был прав, Пи-Ти, когда говорил, что нам не придется отсидеть ни дня. А вообще-то нам уже и адвокат-то не нужен.

Карстерс вытаращил глаза.

— Ты тоже чокнулся, Энди?

— Пока вы ходили звонить, Энди имел разговор по душам с мистером Макбрайдом, — объяснила певица, — и они достигли взаимопонимания. Мы все будем оказывать помощь ФБР, и в таком случае все обвинения против нас снимаются.

— Что-то я вас не понимаю, Джуди!

— Пи-Ти, — сказал профессор. — Главная цель мистера Макбрайда — организация Пикелиса. Вот почему они и внедрили сюда Бута — он должен был собрать неопровержимые улики, чтобы устроить в городе небольшую чистку. С материалами, которые собрали мы — магнитофонные записи, фотографии, кинопленки и прочее, — Макбрайд теперь может брать Эшли голыми руками. Эшли сдаст ФБР и Пикелиса, и Мартона, и остальных членов банды, а ФБР достанутся все лавры за уничтожение одиозного преступного синдиката, к которому не могли подступиться другие правоохранительные органы.

— А мы-то что получим?

— Благодарность Бюро и мой совет покинуть округ Джефферсон в сорок восемь часов, а лучше — раньше, — ответил Макбрайд. — Исчезните быстро и без шума и поблагодарите судьбу за то, что профессор Уиллистон обладает непревзойденным красноречием первоклассного коммивояжера.

— А со мной что будет? — спросил Сэмюэль Рузвельт Клейтон.

— Мы уладим все ваши проблемы за пару недель, — пообещал начальник отделения ФБР. — А пока вы отправитесь в «одиночку» федеральной колонии в Атланте. До начала процесса вы будете под нашим надзором. При том, что вас защищает Дэвидсон, головой ручаюсь: вас быстро оправдают.

В наручниках и с печальной думой на лице люди Пикелиса загрузились в машины ФБР — по двое в каждую.

— Вам чертовски повезло, что вы никого не прихлопнули в этой перестрелке, — заметил Макбрайд. — Чертовски повезло!

Уиллистон поглядел на Карстерса: это уж точно! Хотя никто не произнес вслух ни слова, оба вдруг похолодели. От страха.

— Мы и не собирались никого убивать, — запротестовал Арболино.

— Да, это не было предусмотрено планом операции, — подтвердил Гилман.

Профессор взглянул на него. Он все такой же, несмотря на все, что случилось. Сэмюэль Мордекай Гилман все еще думает о плане.

Федеральные агенты собрались уезжать.

— Позвольте нам воспользоваться одной из машин Пикелиса, чтобы добраться до города? — спросил Карстерс.

Макбрайд удивленно поднял брови.

— Это же частное имущество, мистер Карстерс. Вы и так уже нарушили много законов, так что не добавляйте к своим прегрешениям еще и угон автомобиля, — предупредил он. — К тому же мы заберем эти автомобили как вещественное доказательство.

— Слушайте, у меня назначено свидание с девушкой — очень непростой предстоит разговор в загородном клубе, — стал объяснять миллионер.

— Вы ей все расскажете, Пи-Ти? — спросила певица.

— У меня нет выбора. Я больше не в силах лгать этой девушке.

Уиллистон испытующе посмотрел на его напряженное лицо.

— Я и не думал, Пи-Ти, что она тебе не безразлична.

— Я и сам не думал — это же не было предусмотрено планом операции… Но, кажется, это так: да, не безразлична. В моем-то возрасте… Я, пожалуй, и впрямь повзрослел.

— А как же пистолеты, Пи-Ти?

Карстерс пожал плечами и вздохнул.

— Взрослому мужчине не нужны эти игрушки — эти ужасные игрушки, мне кажется, — ответил он.

— Я надеюсь, — добавил он после паузы.

Откуда-то со стороны шоссе 121 послышался вой полицейской сирены, и Макбрайд опять вступил в беседу со своим переговорником.

— Но что же я ей скажу? — недоумевал Карстерс. — То есть как ей все это рассказать и как она это воспримет? Как она это воспримет? — Он махнул рукой на простреленный «кадиллак».

— Не мы же стреляли в ее отца, — рассудительно заметил Гилман, — хотя он заслуживает быть застреленным, повешенным и еще многократно казненным за все свои ужасные преступления. Просто расскажи ей правду — что в него стреляли ребята из ФБР.

Пользующийся успехом у женщин миллионер посмотрел на Гилмана с недоумением. Чего же удивляться, что человек из Лас-Вегаса всю жизнь так и остается бобылем: он и впрямь верит, что в человеческих взаимоотношениях все строится на фактах, логике и математических расчетах.

— А ты что думаешь, Тони? — спросил миллионер.

Каскадер тяжело вздохнул, вспомнив о жене.

— Тут нет правил, ты же сам знаешь, Пи-Ти. Поезжай к ней и обними покрепче. Вот что бы я сделал — и сделаю, как только встречусь со своей женой.

«Хороший парень», — подумала Джуди Барринджер.

Сирена завыла ближе. Со стороны шоссе примчались санитарный фургон и набитая агентами ФБР легковушка и остановились около покореженного «кадиллака». Агенты поприветствовали Макбрайда и остались молча сидеть с автоматами на коленях в своем «шевроле», глядя на санитаров в белых халатах.

— Эс-дэ-пэ, — заявил рыжий врач-практикант будничным тоном, быстро осмотрев лежащего на земле шофера.

Он оглядел вооруженных людей и благоговейно покачал головой.

— Вы, ребята, тут вволю постреляли? — восторженно сказал он.

— Там внутри человек, который, должно быть, еще не совсем умер, — грубовато заявил Уиллистон.

Практикант фыркнул, шагнул к «кадиллаку» и заглянул внутрь.

Потом он открыл заднюю левую дверцу, сунул голову в салон и узнал распростертого там человека.

— Да это же Пикелис! — воскликнул он с таким видом, точно только что открыл новый чудодейственный дезодорант. — Малыш Джонни Пикелис! Так его все-таки сцапали!

Затем профессиональный интерес рыжего практиканта возобладал над обывательским любопытством, и он приказал водителю «санитарки» вынести носилки. Водитель побежал исполнять поручение, а врач начал предварительный осмотр. Он озабоченно качал головой.

— Два пулевых ранения. По крайней мере два, — спокойно говорил он. — Неизвестно, что мы там найдем внутри. Большая потеря крови — это несомненно. Да, дело плохо… Скажите, а что случилось, позвольте полюбопытствовать?

— Не позволю, — отрезал Макбрайд.

— Э, перестань, Марти! — строго заметил бывший бармен.

Их стычка со стороны выглядела забавной.

— Он попытался прорвать кордон ФБР на шоссе, — коротко объяснил Уиллистон, — и они открыли по машине огонь из пулеметов. Самое обычное дело, в полном соответствии с инструкциями, в полном соответствии с законом.

Макбрайд передернул плечами.

— Унеси его отсюда, да побыстрее, — приказал специальный агент.

Раненого рэкетира осторожно положили на носилки и понесли к задним дверцам фургона. После некоторых усилий врач-практикант и водитель вставили колесики носилок в пазы и задвинули тело внутрь. Потом они стали колдовать над трупом Во, засунули его в пластиковый мешок и положили на пол фургона под носилками. Врач забрался внутрь, наклонился над Пикелисом, потом высунул голову наружу.

— Он кое-что сказал. Джон кое-что сказал, — заявил он с нелепой улыбочкой.

— Да? — спросил миллионер.

— Он сказал — цитирую — «сволочи»… «Вы все сволочи» — вот что он сказал.

— Может, он и прав, — предположил Уиллистон.

Певица помотала головой.

Нет, он ошибался.

Врач-практикант подождал некоторое время, потом захлопнул дверцы фургона и постучал по стеклу над затылком водителя. Белый фургон тронулся, выехал на шоссе номер сто двадцать один и помчался к городу — в сопровождении эскорта ФБР чуть позади.

— И что вы думаете? — спросил профессор.

Макбрайд, чуть помешкав, ответил:

— Может, сдюжит, а может, и помрет еще в пути в больницу. Это же старый негодяй, знаете, и такой ловкач! Такого разве поймешь?

«Может быть, ему лучше умереть».

Так подумали сразу несколько человек, стоявшие вокруг изуродованного «кадиллака», но никто не сказал об этом вслух. После долгого молчания Макбрайд и Бут пошли потолковать с коллегами, и Уиллистон с нескрываемым облегчением зевнул.

— Ну вот и все, надеюсь. Как же я рад, что все закончилось.

Арболино закивал в знак согласия.

— Я тоже. Нам везло все это время, но ведь не может же везти до бесконечности. А то я уже начал задумываться об этом деле, — признался он.

— Об этом деле?

— Ты понимаешь, что я имею в виду, Энди. Нужно ли нам было вообще в это дело ввязываться. Я все пытался вспомнить эту цитату из Джефферсона, ту, что объясняет нашу правоту.

Уиллистон прикрыл глаза и стал вспоминать тот отрывок, который он часто повторял своим друзьям, чтобы морально оправдать операцию «Молот».

— Я, кажется, и сам ее забыл, — признался он. — Но там говорится что-то о праве и обязанности граждан свергать деспотов и тиранов, если в этом есть необходимость.

— В Декларации независимости говорится примерно то же самое, — напомнил им Гилман. — «Когда целый ряд оскорблений и узурпаций, — стал цитировать человек, обладавший феноменальной памятью, — неизменно направляясь к одной и той же цели, выявляет замысел правительства — подчинить народ абсолютному деспотизму, правом и обязанностью народа становится свергнуть такое правительство и создать новую систему для обеспечения правопорядка в будущем… 4 июля, 1776 года».

Уиллистон вздохнул.

Как давно это было. Эти слова все еще справедливы в философском смысле, но ведь на те же аргументы можно ссылаться и для оправдания актов терроризма наших маоистов в университетах, и чернокожих боевиков, и вооруженных фанатиков-ультраправых. В конституции говорится о праве граждан на ношение оружия, но где и как тут можно установить разумные пределы? Слава Богу, что в ходе операции «Молот» они никого не убили.

— Я обязательно сообщу тебе, Тони, как только вспомню, — пообещал профессор каскадеру.

— Да, черкни пару слов, — сказал каскадер. — А я еду домой.

— А ты, Сэм?

— В Вегас — ближайшим рейсом.

— Пи-Ти?

— А я еще немного тут поболтаюсь. Надо закончить кое-какие дела.

Кэти Пикелис…

Джуди Барринджер улыбнулась и взяла своего любовника за локоть.

— У него такой вид, словно он собирается обсуждать с ней проблемы деторождения и мытья пепельниц, — прошептала она.

— Что она там тебе шепчет?

— Ничего особенного, Пи-Ти, — солгал Уиллистон. — Ну, пошли, мы сможем доехать до города в фургоне и в трейлере. Я сяду за руль.

Через полторы минуты фургон вывез трейлер из кемпинга «Кроуденз кэрэвэн», и профессор Эндрю Ф. Уиллистон направил его к Парадайз-сити. Сидящая с ним рядом женщина тихо напевала себе под нос, но он даже не пытался разобрать мелодию. Он размышлял о том, что сказал ей гинеколог о ее широком тазе и о способности к деторождению. Может быть, очень может быть. Если уж Карстерс умудрился повзрослеть, то теперь всякое возможно. Уиллистон размышлял над открывшейся ему в жизни перспективой, пока движение транспорта на шоссе номер сто двадцать один на подступах к Парадайз-сити не усилилось настолько, что заставило его целиком переключить свое внимание на дорогу.

До его слуха по-прежнему доносилось ее тихое пение, и, когда фургон пересек городскую черту и помчался по улицам Парадайз-сити, он и сам незаметно для себя стал ей подпевать.

Во избежание исходящих от возмущенных и сбитых с толку читателей угроз по телефону и попыток подсыпать мне в пищу яд, позвольте со всей определенностью заявить, что эта книга целиком и полностью есть плод художественной фантазии и повествует о вымышленных людях, местах и событиях. Более того, я придумал все имена действующих лиц — так что, пожалуйста, оставьте меня в покое!

У. У.

ОТ АВТОРА

Все в этой книге вымысел и неправда: имена, географические названия, люди, политические группировки, военные организации, события, орфография и пунктуация. Сим я отметаю всякое намерение опорочить чью-то репутацию и общественное лицо или подвергнуть сомнению платежеспособность и сексуальный магнетизм. Чтобы уж быть до конца честным, замечу: один весьма благонамеренный полковник американских ВВС счел, что события, подобные описанным в этом произведении художественного вымысла, вряд ли могли иметь место в реальности.

Я, конечно же, весьма надеюсь, что это так.

Хотел бы я быть в этом уверен!

У.У.

Мартин Маккензи прибыл вовремя, вовремя, как всегда. Кое-кто поговаривал, что по утренним появлениям Маккензи можно часы проверять, но ему этого никогда не говорили в лицо.

Считалось, что генералу это не понравится, а никому не хотелось обижать человека, обладающего столь огромной властью — властью нового типа, которая измеряется не числом голосов на выборах, не славой и не деньгами, а мегатоннами, огневой мощью и прочими характеристиками современного апокалипсиса. Все они, конечно же, ошибались. Просто Мартин Маккензи считал, что его должность обязывает быть пунктуальным и появляться на службе неизменно вовремя, и он никоим образом не был бы оскорблен таким замечанием. Он, разумеется, не был надменным или напыщенным, деловитым — да, подтянутым — да, не любил пустую говорильню — тоже да, но надменным или напыщенным он не был. Если хотите знать, его все еще хорошенькая жена (ей пятьдесят один) и любой из его семи сыновей — нет, уже шестерых: Эдди погиб во Вьетнаме — могли бы совершенно чистосердечно поведать вам, что Мартин Маккензи — достойный, скромный обыватель, обладающий более чем достаточным чувством юмора и не страдающий от переизбытка ложной гордости.

Они бы с удовольствием поведали вам все это, если бы вам удалось миновать вооруженную охрану около уютного, симпатичного, не очень дорогого дома Мартина Маккензи (четыре спальни, комнаты на разных уровнях), за который работодатели Маккензи взимали с него весьма умеренную ренту. Маккензи — крепкий мускулистый субъект с квадратным лицом и чуть заметной сединой, свидетельствовавшей о том, что ему уже пятьдесят шесть, — не видел ничего необычного в том, что вокруг его дома постоянно прогуливались вооруженные ребята. Такие же вооруженные парни охраняли и его рабочий кабинет.

Как уже было сказано, в то утро — ясное прохладное воскресное утро — он прибыл на службу вовремя. Ровно в 7.25 по среднеамериканскому времени синяя штабная машина подкатила к центральному входу трехэтажного здания, расположенного приблизительно в двадцати милях от оживленного центра города Омаха в штате Небраска. Точное расстояние не имеет существенного значения, хотя по меньшей мере сто шестьдесят восемь офицеров ГРУ — Главного разведывательного управления Генерального штаба Красной Армии — могли бы указать вам это расстояние с точностью до сантиметра. С другой же стороны, им, возможно, неизвестно, что геральдическим цветком штата Небраска является золотарник, а геральдической птицей — западный жаворонок; увы, в столь печальном невежестве следует винить систему среднего образования в Советском Союзе и московское общество птицелюбов.

Конечно, сия постройка вряд ли является культурным памятником. Это просто большой корпус прямоугольной формы, украшенный многочисленными антеннами на крыше, — функциональное здание, чей архитектурный стиль иногда называют «государственно-экономным». Без орнаментальных изысков на фасаде, оно не отличается красотой и не отражает какой-либо определенный вкус, хотя и безвкусным его не назовешь. Венчая вершину зеленого холма на военно-воздушной базе Оффатт, сие строение вмещает штаб Стратегического авиационного командования США. Вы, конечно, помните Стратегическое авиационное командование (САК) — изюминку американских ВВС. «Мир — наша профессия!» Помните? Тяжелые бомбардировщики стратегического назначения и межконтинентальные баллистические ракеты! Помните? Ну да, все это находится в ведении Стратегического авиационного командования.

Когда штабная машина притормозила у главного подъезда и похожий на гончую майор с короткой армейской стрижкой выпрыгнул из передней дверцы, чтобы открыть заднюю, вооруженные часовые, замершие по углам портика, вытянулись по стойке «смирно» и приготовились поприветствовать Мартина Маккензи. Как только он появился из машины, четверо стражей — подтянутые пареньки в форме ВВС (береты, высокие ботинки и пистолеты с перламутровыми накладками на рукоятках), резко взметнули ладони к головным уборам с синхронностью, которая сделала бы честь кордебалету «Радио Сити-холла». Мартина Маккензи всегда приветствовали таким образом, ибо такое приветствие полагалось ему по рангу — как главкомстратаву. То есть Главнокомандующему Стратегическим авиационным командованием. Ему отдавали честь, воздавали официальные протокольные почести, предоставляли в его распоряжение лучшие кабинеты с ковровым покрытием, обеспечивали ренту с большой скидкой и жалованье, чуть больше, у слесаря — члена профсоюза. Да, он получал больше, чем слесарь — член профсоюза, ибо ведь никто не станет утверждать, что слесари — члены профсоюза все как один перерабатывают — во всяком случае, при двойных сверхурочных. Генерал Мартин П. Маккензи — он, между прочим, получил свои четыре звезды на погоны не за красивые глаза — четко отсалютовал в ответ, взмахнув рукой выверенным снайперским движением и умудрившись одновременно отдать честь двум часовым справа и двум слева. Отдавая честь, он машинально оглядел всех четверых с ног до головы и удостоверился, что цвет лица и состояние формы у всех отличаются свежестью и чистотой, как то и должно быть. Все это он проделал, не сбившись с чеканного шага, и подошел к двери как раз в тот момент, когда майор Уинтерс распахнул ее перед ним со сноровистой почтительностью, какой и должен обладать адъютант главкомстратава.

Вестибюль представлял собой просторное помещение, перегороженное двумя турникетами, со столом дежурного в центре. Маккензи направился прямехонько в узкий проход между столом и турникетом, шагая уверенно и стремительно, точно намереваясь прошмыгнуть в проход без всякой помехи.

— Сэр? — обратился к нему восседающий за столом дежурный сержант.

Генерал подавил улыбку, довольный тем, что сержант службы безопасности начеку и четко выполняет требования устава караульной службы.

— Ваш пропуск, сэр?

Главкомстратав остановился и позволил сержанту сверить свое лицо с фотографией на пропуске, приколотом к левому лацкану кителя. Более года назад сидевший за этим столом дежурный сержант службы безопасности штаба, узнав главкома, уважительно пропустил его внутрь без лишних формальностей — с катастрофическими для себя последствиями. Сей болван ныне служил на далекой арктической базе, являя сослуживцам печальный пример маниакальной страсти главкомстратава к тотальной безопасности вверенного ему объекта. Этот же сержант, тщательно разглядев пластиковую карточку, кивнул и радостно произнес:

— Благодаря вас, сэр!

Часовые у дверей в главный коридор встали по стойке «смирно», когда генерал Маккензи прошествовал мимо них, а майор Дуглас Уинтерс на секунду задумался, куда теперь: в кабинет или в бункер. Командный пункт Стратегического авиационного командования был расположен в большом железобетонном бункере на глубине сорок футов под землей, и утренний доклад разведки всегда проходил в этом подземном редуте. Впрочем, генералы САК могли наблюдать за брифингом непосредственно из своих кабинетов по внутренней сети цветного телевещания — в этом заключалась одна из их должностных привилегий. Кабинет на втором этаже был более доступен и удобен, и поскольку сегодня был воскресный день — день отдохновения практически для всех граждан страны, за исключением офицеров САК, профессиональных футболистов и христианских священнослужителей, логично было предположить, что генерал Маккензи направится к себе в кабинет. И именно по этой причине адъютант безмолвно решил, что главкомстратав выберет бункер.

— В «яму»! — отрывисто бросил генерал.

Именно так — «ямой» — люди в Оффатте называли бункер командования. Кодовое название бункера было «Мягкая посадка», но почти все штабные офицеры называли его либо КП, либо «ямой». Довольный тем, что он хоть раз верно угадал намерение шефа, Уинтерс последовал за Маккензи через вращающиеся двери вниз по лестнице, а затем по зигзагообразным коридорам внутрь земной толщи. Зигзаги подземных переходов должны были амортизировать силу взрывной волны в случае ядерной атаки противника; встроенные в стены телекамеры следили за идущими, а вооруженные люди, сверявшие лица с фотографиями на пропусках и удостоверениях личности, выполняли ту же функцию, что и вооруженные люди наверху, — не пускали на объект посторонних. Когда Маккензи и Уинтерс миновали первый контрольно-пропускной пункт, охранник снял трубку своего телефона и передал по цепочке тревожный сигнал:

— Он спускается! — Так он предупреждал ребят на командном пункте.

— Отлично! Кофе готов! — последовал ответ.

Да, кофе был готов — как всегда, в 7.28 в те дни, когда главкомстратав не находился в отъезде. Горячий черный с одним кусочком сахара. В 7.28.30 Маккензи и Уинтерс вошли в просторный двухуровневый зал (140 футов в длину, 39 футов в ширину, 31 фут в высоту) и поднялись прямо на второй уровень, где телефоны, столы и стулья штаба боевых действий выстроились полукругом перед «ситуационным дисплеем операций». Это СД0 — куда более жизнеспособный, чем горячечное изобретение наших юнцов, обозначаемое теми же буквами, которые в 1968 и 1969 годах плясали на первых полосах газет[29], состоял из двух подвижных панелей (двадцать на восемь футов) на трамвайных рельсах. Обычно эти панели сдвигались в сторону, и под ними открывалась большая политическая карта мира. На панелях были изображены всемирная погодная карта, «графики развертывания сил», а также таблицы с указанием оперативной готовности всех пусковых ракетных установок и эскадрилий стратегических бомбардировщиков США. Над раздвижными панелями и картой мира вытянулись циферблаты часов, показывающих время в Пекине, Москве, Лондоне, Вашингтоне и Омахе, штат Небраска. Толстые прорезиненные кабели змеились от двух мобильных телекамер, притулившихся в центре зала, а слева у контрольного пульта, обремененного тремя телефонами и множеством кнопок и тумблеров, сидел дежурный офицер — им всегда был хладнокровный и рассудительный многоопытный полковник, почти начисто лишенный нервов. Перед полковником стояли черный, красный и золотой телефоны, имевшие каждый свое предназначение, а также картонный стаканчик с горячим кофе и овальная пепельница, испещренная китайскими иероглифами, которую какой-то штабной юморист приобрел в Гонконге. Это был единственный легкомысленный предмет на КП. Атмосфера здесь была не слишком мрачной, но серьезной, и все тридцать с лишком офицеров ВВС, расположившихся на нижнем уровне (весьма разношерстная компания — от блондинки-сержанта связи до лысеющего подполковника, большого доки по части радарного гуляния), работали без излишнего напряжения, но целеустремленно и сосредоточенно. В 7.29 — как раз в то мгновение, когда Маккензи сел за свой стол и перед ним тотчас оказалась кружка дымящегося кофе, — худощавый капитан военно-воздушной разведки подошел к большой карте и взглянул на бумаги, приколотые к своему планшету. Через тридцать секунд на телекамерах замигали красные лампочки, и негр-летчик передал капитану особый фонарик, который проецировал на карту световую стрелку. Тридцать секунд спустя, когда настенные часы показали 7.30, капитан-разведчик заговорил.

— Доброе утро, — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно, ибо знал, что всякое упоминание о присутствующем главкоме сочли бы за бестактность. — Прежде всего отмечу, что сегодня у нас «состобор-пять».

«Состояние обороноготовности-пять» — низшая степь стратегической боевой готовности, нормальное состояние вооруженных сил США, когда нет никаких признаков военной угрозы извне или международного кризиса. Во время кубинского ракетного кризиса Комитет начальников штабов постепенно довел стратегическую готовность войск до «состобор-двух» — предпоследнего уровня перед полной боевой готовностью, но сейчас готовность составляла лишь «пятерку». Маккензи пил свою вторую за это утро кружку кофе и ждал.

— Оперативная боеготовность, — продолжал капитан, — составляет девяносто четыре процента для укомплектованных эскадрилий бомбардировщиков.

«Старик будет доволен», — подумал Уинтерс, ибо это было на два процента выше по сравнению с субботними данными.

«Черт! подумал генерал Мартин Маккензи. Наверное, это все из-за тех слюнтяев в Гомстеде, которые греют задницы под флоридским солнцем вместо того, чтобы заниматься любовью со своими „Б-52“». В цепком, как транзистор, и безжалостном, как компьютер, мозгу генерала промелькнуло несколько вульгарных мыслей и непотребных выражений — подобные слова он редко воспроизводил вслух, ибо они роняли достоинство главкомстратава. Кое-кто из его крутых предшественников — решительных и колоритных любителей сигар вроде сметливого Курта Лемея — сквернословил без зазрения совести, но Мартину Маккензи подобное поведение претило. Более того, Маккензи был не только мягче и невозмутимее прошлых главкомов, но он также бросил курить, дабы послужить примером для своих подчиненных.

«Черт!» — повторил про себя главкомстратав, размышляя над этими девяноста четырьмя процентами и мечтая о сигаре. Как только доклад закончится, он обязательно проверит эти девяносто четыре процента!

— Боеготовность «Змеиных нор», — продолжал капитан.

«Змеиная нора» было кодовым обозначением пусковых установок американских межконтинентальных баллистических ракет подземного базирования, расположенных в средних и северо-западных штатах. Каждое крыло стратегических ракет имело свое кодовое обозначение по названию одного из видов ядовитых змей — например, «кобра», «гремучая змея» и т. п. На утренних брифингах каждый день давалась общая оценка состоянию боеготовности всех пусковых установок межконтинентальных ракет.

— Готовность к пуску составляет девяносто три процента, — сообщил капитан своим характерным огайским говорком.

Ну, совсем неплохо! Эти идиоты (универсальный термин, которым генерал обыкновенно обозначал журналистов, конгрессменов и по меньшей мере одного из замов министра обороны) полагали, будто все самолеты и ракеты можно подготовить к боевому запуску просто по команде, но они думали так только потому, что понятия не имели о системе наземного обслуживания, да и знать о ней не хотели.

— Оперативная готовность ТА — восемьдесят девять и девять десятых процента.

Тут Маккензи улыбнулся. Ему всегда было приятно осознавать, что он справляется со своими служебными обязанностями куда лучше ребят из командования тактической авиацией, — эта существенная разница, конечно, была результатом более слаженной работы наземных служб. Отличное техобслуживание — важнейшее условие высокой боеготовности войск. Ну и, конечно, жесткий требовательный главком тоже.

Затем капитан стал докладывать о погодных условиях в различных частях земного шара, о недавних перемещениях советских рыболовецких траулеров в Атлантике и на Тихом океане, о расположении русских подводных лодок в Японском море, в Средиземноморье в Карибском бассейне и в северных морях, о начале осенних маневров стран Варшавского договора в южной Польше, о местонахождении высших политических руководителей и военачальников Китая и СССР, а также упомянул про сообщение ЦРУ о ближайшем испытании китайской водородной бомбы, назначенном на следующую неделю.

Никаких крупных перемещений войск вблизи границ не замечено.

Никакой активности в воздухе, никаких признаков рассредоточения войск, обычного перед нанесением превентивного ядерного удара.

Никакой необычной активности флотов.

Никаких признаков того, что советские либо китайские люди спешно покидают свои столицы, которые могли бы стать мишенью ответного удара американских ракет в случае, если та или иная коммунистическая держава осуществит ядерную атаку. Более того, русского премьер-министра ожидают в пятницу в Нью-Йорке, где он будет выступать на генеральной ассамблее ООН.

«Неплохо, — думал Маккензи, — если бы не эти чертовы девяносто четыре процента, все было бы не так уж плохо».

Брифинг закончился в 8.02, а в 8.03 Мартин Маккензи уже звонил по скремблеру командиру эскадрильи тяжелых бомбардировщиков на военно-воздушной базе Гомстед к югу от Майами. Затем он побеседовал с генералами, возглавлявшими остальные базы стратегических бомбардировщиков «Б-52» в ВЗ — Внутренней зоне Соединенных Штатов — и за рубежом. Побеседовал сурово, но не теряя присутствия духа. Ведь предполагалось, что главкомстратав — любой главкомстратав — не может быть удовлетворен состоянием дел в своем ведомстве, но в то же время положение обязывало его показывать свой свирепый норов лишь в случае серьезных провалов или вооруженных конфликтов.

В половине девятого Маккензи встал и по зигзагу коридоров направился наверх. Он миновал двух часовых у стальной двери с табличкой «УСЦ — ВХОД ВОСПРЕЩЕН», но не сбавил шага. «Управление стратегических целей» было суперсекретным межведомственным разведывательным отделом, замкнутым мирком, обосновавшимся в бункере Стратегического авиационного командования на правах арендатора и непосредственно связанным с комитетом начальников штабов в Пентагоне. «Тупоголовые молчуны», — подумал главкомстратав, проходя мимо бронированной двери по зигзагообразному туннелю, который в конце концов вывел его обратно в вестибюль на первом этаже.

Когда Маккензи и Уинтерс покинули здание, солнце уже пробилось сквозь облака и свежий ветерок дул с бескрайних равнин Небраски. Генерал замедлил шаг — и адъютант замедлил шаг — и по привычке принюхался, но почти тотчас беспокойный ум генерала заняли мысли о предстоящих учениях под кодовым названием «Истинно-синее»[30], назначенных на сегодняшний вечер, и о совещании по бюджету, запланированному в обеденный перерыв завтра. В пятницу же Маккензи должен был предстать перед сенатской комиссией, и он намеревался хорошо подготовиться к этой встрече,’ чтобы убедительно обосновать запрашиваемые им расходы на создание двух эскадрилий нового бомбардировщика, в котором он позарез нуждался.

— Получи данные по Девяносто первому! — приказал он адъютанту.

— Все будет готово после обеда! — пообещал адъютант.

Четырехзвездный генерал кивнул. Не имея ни малейшего повода предположить, что совещание по бюджету завтра не состоится, Маккензи занял свое место на заднем сиденье штабной машины и взглянул на часы. 8.42. Он договорился с женой и детьми встретиться у церкви в 8.48, чтобы, как всегда, отправиться на воскресную службу. Мартин Маккензи не любил опаздывать.

Синий «универсал» неумолимо мчался сквозь холодную октябрьскую морось, прорубая для себя туннель в густом утреннем тумане, упавшем на шоссе. На немногочисленных дорогах, пересекающих голые равнины Монтаны, движение всегда небольшое, а в 7.58 по местному времени (в Омахе — 8.58) в столь дождливое и промозглое воскресное утро машин и вовсе не было. Бесконечная прямая лента бетона и ритмичное шуршание дворников оказывали умиротворяюще — гипнотическое воздействие на водителя и пассажиров, но невзирая на это, трое людей, умостившихся на переднем сиденье «универсала», были предельно сосредоточенны.

Устремленные к своей цели, они были также предельно собраны.

Ни монотонная дорога, ни ненастье никак не влияли на их душевное состояние.

Шофер был одет в синий, под цвет автомобиля, мундир, на котором виднелись нашивки американских ВВС. Это был могучего телосложения молодой негр в форме сержанта, который, судя по его холодному взгляду и тому, как уверенно он сжимал руль, явно знал толк в своем деле. Рядом с ним сидел упитанный лысоватый капитан, который, похоже, имел не меньше десяти фунтов избыточного веса, местами выпиравшего из новенького белого комбинезона — сей наряд выдавал в нем представителя нового поколения американских специалистов по ракетной технике. Справа у дверцы, ища глазами нужный ориентир, сидел худощавый, задумчивого вида младший лейтенант со столь приятным лицом, что он словно сошел прямо с агитационного плаката, призывающего американских юношей идти на армейскую службу. Его запавшие серые глаза казались по странности слишком старыми для младшего офицера, но сей незначительный изъян внешности нисколько не портил его почти кинематографической красоты. В этом бесстрастном привлекательном лице от «Уорнер бразерс» чувствовалась та суровая твердость, которая отличает как физические, так и душевные свойства человека.

Сильный. В этом сильном мужчине безошибочно угадывались авторитет и интеллект, что вполне соответствовало его комбинезону техника-ракетчика, а обмотанный вокруг шеи золотой шарфик, бившийся на ветру, служил удачным дополнением к его мужественному облику. Разноцветная нашивка Стратегического авиационного командования на левом плече казалась почти излишней, ибо он явно был рожден для службы в САК или в столь же могущественной и героической организации. Чуточку более бесстрастный, чуточку более суровый, чуточку более бесстрашный, чтобы являть собой пример «стопроцентного американца», он точно излучал ауру командира, обещавшую, что ему суждено недолго проходить в лейтенантах.

— Сбавь до тридцати, — сказал он шоферу голосом, привыкшим отдавать приказы.

Шоссе было мокрым.

До пусковой установки уже рукой подать.

Было бы непростительной глупостью подвергать себя опасности попасть в автомобильную катастрофу.

Все эти доводы негласно содержались в его реплике. Здоровенный негр за рулем кивнул: ясное дело, он столь же привык исполнять приказы, как лейтенант — их отдавать. Будучи опытными ветеранами армейской службы, они оба отлично понимали друг друга. В продолжение следующих нескольких секунд были слышны лишь рокот мотора и раздражающе однообразные «шорх-шорх» «дворников». Затем красавчик-лейтенант заговорил снова.

— Вы не будете возражать, сэр, если я включу радио? — спросил он вежливо.

Потеющий толстун в капитанской форме не удосужился ответить. Он просто протянул руку к приборной панели, нажал на кнопку и со вздохом откинулся на спинку. Он был молчуном по натуре, обильное потоотделение, вызванное духотой в салоне и влажностью воздуха, да еще и тесным комбинезоном, мало вдохновляло его на разговоры. Он страдал. Похожее на булку лицо капитана и тяжелое жалобное дыхание служили наглядным признаком его страданий.

Крошечный динамик в приборной панели внезапно ожил.

— …не чистое, а кристально чистое! — пообещал диктор с добросовестной интимностью, придавая заученному рекламному объявлению беспрекословную убедительность. Затем трижды пробили куранты, и тут же застрекотали телетайпные аппараты.

— Восемь утра у нас в студии — пришло время новостей! Больших новостей большой радиостанции. «Кей-эм оу-экс» — Великий голос Великих равнин! — оживленно затараторил ведущий. — До дня президентских выборов остается всего лишь двенадцать дней, и, по сообщению службы опросов общественного мнения Харриса, в гонке за Белый дом президент Стивенс опережает сенатора Бейлора Колдуэлла всего на два пункта. В настоящее время пятьдесят один процент избирателей отдает предпочтение нынешнему главе правительства, в то время как сорок девять процентов симпатизируют колоритному сенатору из Калифорнии, чьи яростные атаки на оборонную политику нынешней администрации и программы социальной защиты населения обострили до предела нынешнюю избирательную кампанию — одну из наиболее ожесточенных за всю историю Америки. В прошлом месяце Колдуэллу удалось набрать дополнительные шесть процентов голосов, и политические обозреватели считают, что теперь он имеет равные шансы с нынешним президентом победить четвертого ноября. Оба кандидата вчера продолжили свой предвыборный марафон: президент Стивенс выступил в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско и Сиэтле, а сенатор Колдуэлл обхаживал избирателей Майами, Атланты и Нового Орлеана. Соперники встретятся в Вашингтоне в среду вечером в третьем и последнем раунде телевизионных дебатов, которые будут транслироваться на всю страну… А у нас полиция штата продолжает поиски пятерых заключенных, которые сбежали вчера ночью из тюрьмы Хелены. Беглецы — все они осужденные убийцы — совершили побег из «дома смерти»[31] после полуночи. Захватив в качестве заложника заместителя начальника тюрьмы Патрика Клейборна, они использовали его как живой щит и вынудили охранников открыть им тюремные ворота. Под прикрытием густого тумана они уехали в автомобиле Клейборна — черном «крайслере» — седане 1967 года выпуска — и, по-видимому, миновали или проскочили первые полицейские кордоны на дорогах…

Вспотевший капитан-толстяк всматривался в туман с отсутствующим видом, точно он не слышал ни единого слова из этого сенсационного сообщения, которое доносилось из приемника прямо под его носом.

— …Беглецы хорошо вооружены. Хотя в момент побега у них было всего три револьвера, в настоящее время им удалось завладеть автоматами, пуленепробиваемыми жилетами, гранатами со слезоточивым газом и респираторами, — предупреждал диктор тоном, в котором проскальзывали восхищение и восторг, едва ли не радость. За последние два года — а может, и три — это было самое громкое событие местного масштаба.

— …Менее часа назад губернатор Уилкокс заявил, что убийцы захватили все это вооружение в ходе совершенного ими в три часа утра налета на полицейский участок в городке Миллеган — в ста тридцати восьми милях к северу от тюрьмы. Губернатор особо подчеркнул, что все пятеро отчаянных преступников: убийца своей жены Лоуренс Делл, наемный убийца-гангстер Джимми «Жеребчик» Фэлко, сексуальный маньяк-убийца Харви Шонбахер, религиозный фанатик Марвин «Дьякон» Хокси и хулиган Виллибой Пауэлл — представляют исключительную опасность…

Водитель «универсала» подавил зевоту, вызванную усталостью, а не скукой. «Отчаянные преступники»? «Сбежавшие убийцы»? Ну конечно, ему интересно послушать!

— …Граждане, имеющие какую-либо информацию о местонахождении сбежавших преступников, должны немедленно известить полицию и ни в коем случае — повторяю: ни в коем случае — не пытаться задержать их в одиночку, — строго предупредил Великий голос Великих равнин. — Один только Фэлко подозревается в совершении шестнадцати убийств, заказанных преступным миром «казней» в семи штатах. Из-за плохой погоды поиск преступников сильно затруднен, но когда к середине дня прояснится, вертолеты и патрульные машины полиции штата…

Тучный капитан раздраженным жестом выключил радио и закурил, чтобы успокоиться. Лейтенант же просто два раза дернул своей кинозвездной головой.

— Эти зеки, похоже, и впрямь банда головорезов! — заметил он.

— Уж я бы точно не стал лезть поперед полиции и ловить этих гадов, — согласился чернокожий сержант.

— Ну, это ведь нас и не касается. Пускай полиция…

— Далеко еще? — прервал его на полуслове толстяк.

— Меньше мили, сэр. Я тут так часто бывал, что «Гадюку-3» смог бы найти с закрытыми глазами, — бодро уверил его лейтенант.

Прямо впереди, в сплошной пелене тумана, показалась прогалина.

— Заграждение! — объявил шофер.

Слева от дорожного полотна параллельно шоссе бежала ограда из колючей проволоки в пять рядов, высотой девять футов. Заграждение было напрямую связано с центральной системой сигнализации, которая защищает все зоны пусковых установок американских баллистических ракет. Где-то за этим заграждением в «яме» на глубине шестидесяти футов под землей находилась взрывостойкая, не проницаемая для радиации, смертоносных бактерий и отравляющих газов железобетонная «командная капсула, в которой помещался контрольный пункт управления пусковой установки, обозначаемой кодовым термином „Гадюка“3». Два специалиста по ракетной технике (а в «яме» всегда сидело два офицера, неотрывно следивших за сложными приборами «Гадюки-3») контролировали десять ракет «минитмен». Каждая ракета имела радиус действия 6500 миль и ядерную боеголовку, способную обратить в пепел миллионный город. Восемь аналогичных пусковых установок-«Гадюк» располагались на необъятных просторах прерий Монтаны, согласно научным расчетам, рассеянные таким образом, чтобы обеспечить сохранность восьмидесяти «минитменов», приписанных к 168-му крылу стратегических ракет. Бремя ответственности и нервное напряжение людей в каждой «яме» — на «Гадюке-3» и прочих объектах — были невероятными, и стандартные инструкции Стратегического авиационного командования требовали, чтобы боевые ракетные расчеты во всех капсулах сменялись каждые двадцать четыре часа.

Вооруженные полицейские ВВС, охранявшие въезд на ракетную базу, и суетящиеся в наземной кухне «Гадюки-3» повара не имели такого счастья. Их работе не предъявлялись столь же высокие требования, и потому их смена длилась ровно втрое дольше. На них тоже была возложена большая ответственность — о чем им нередко напоминали, — но, как бы это сказать, менее почетная и менее важная, так что ритуал охраны въезда на «яму» за девятнадцать месяцев существования объекта неизбежно превратился в скучную рутину. Даже внезапные, «без оповещения», учения по безопасности и редкие учебные тревоги на объекте мало способствовали борьбе со скукой, объявшей персонал наземных служб ракетной базы под кодовым названием «Гадюка-3». Посему прилежные и отлично натренированные охранники привычно потирали стволы своих карабинов да терпеливо попивали кофе — без всяких видимых признаков служебного рвения или сознания своего высокого долга. Они уже устали ждать хоть какого-нибудь кризиса — мига своей славы, — который, как им было известно, никогда не наступит, а потому, когда в это туманное утро раздался знакомый и долгожданный визг клаксона у ворот, полицейские «Гадюки-З» отреагировали на этот призыв быстро, но без всякого энтузиазма.

В скудно обставленном и до духоты натопленном караульном домике долговязый сержант мемфисского происхождения снял пилотку и взглянул на круглый циферблат электронных часов на стене.

— Ноль восемь — ноль шесть — восьмиминутное опоздание. Очень неплохо для такого мерзкого воскресного утра, — заметил он философски, потянувшись к непромокаемой накидке. Пунктуальным занудам из штаба крыла это бы не понравилось, конечно, ибо они требовали строгого следования графику. Сержант еще раз проверил фамилии в списке. За последний час он уже раз десять перечитал график смены караула, но пройденный им в спецшколе Стратегического авиационного командования курс подготовки накрепко вбил в него привычку никогда, ни при каких обстоятельствах не испытывать судьбу. Принятие-сдача дежурства в боевых ракетных расчетах было неизменной, давно отработанной и абсолютно надежной рутиной, и тщательная сверка фамилий и воинских званий двоих сменщиков, согласно официальным инструкциям по безопасности, считалась «первым шагом».

— Кинкейд, Роджер Ф., сержант… Уиткин, Гарри О., младший лейтенант. Так, Серж? — Смуглый молодой капрал осклабился из дальнего угла комнаты.

— Не умничай, Мендес, делай, что положено, и все! — машинально одернул его старший сержант-южанин. Названные фамилии и звания соответствовали указанным в списке, однако процедура, предусмотренная инструкциями по безопасности на ракетных установках «минитмен», не давала повода для зубоскальства.

Третий полицейский ВВС кряжистый и сметливый, каким и должен быть сын шахтера из Западной Вирджинии, наблюдал, как двое его коллег надели плащ-накидки, проверили предохранители на своих карабинах и нехотя вышли на моросящий дождь. Они молча преодолели сорок ярдов, отделявших караулку от ворот, и в сотый раз припомнили все, что каждому из них сейчас предстояло сделать. Из-за дурной погоды, когда видимость ни к черту, их задача немного осложнилась, ибо сержант обычно требовал от прибывших сменщиков сначала встать по ту сторону проволочного заграждения, чтобы он мог спокойно сравнить их внешность и приколотые к груди удостоверения с фотографиями, а потом уж отпереть ворота. Но в таком тумане старшему сержанту придется самому выйти за ограждение и проверить личность прибывших прямо в «универсале». Капрал Мендес будете стоять в нескольких ярдах поодаль, направив на них свой карабин, поставленный на «автоматический», и держа палец на спусковом крючке.

Все это оговаривалось в уставе.

Процедура была разработана и одобрена как штабом САК в Омахе, так и дотошными специалистами по безопасности в вашингтонском Агентстве ядерной поддержки обороны — мало кому известными пентагоновскими хранителями ядерных и термоядерных боеголовок.

Когда длиннолицый сержант подошел к воротам и отпер их, он услышал, как хлопнула дверца подъехавшего автомобиля. Он знал, что надо делать, и немедленно рявкнул в гущу тумана:

— Оставайтесь в «универсале»… сэр!

Он добавил слово «сэр», ибо знал, что оба сменщика имеют офицерский чин. Сержант Расселл не мог знать, куда именно упадут после запуска десять межконтинентальных ракет, спрятанных в шахте «Гадюки-3», но он точно знал, что в боевые ракетные расчеты САК попадают лишь тщательно проверенные, хорошо обученные и психически уравновешенные офицеры.

Сержант Брюс В. Расселл нажал на кнопку электронного замка, толкнул турникет и сквозь ватный туман зашагал по лужам, пока не наткнулся на открытое со стороны водителя окно «универсала». Он заглянул внутрь, увидел знакомые белые комбинезоны с золотыми шарфиками и машинально мигнул, сразу распознав прямоугольные зеленые планки, которую все ракетчики прикалывали ближе к сердцу. Потом он сунул голову и фонарик в салон, чтобы рассмотреть фотографии на пластиковых планках, и на мгновение задержался, решив произвести последнюю проверку сменщикам на сегодняшний пароль.

— Дэниел?.. — спросил он.

— …Уэбстер! — дал точный отзыв тучный капитан.

Все в порядке, как всегда. Долговязый полицейский ВВС протиснулся чуть глубже в салон, намереваясь еще раз сверить фотографии на пластиковых удостоверениях личности с лицами их владельцев, и чуть отстранил чернокожего водителя, чтобы получше рассмотреть офицеров, которым предстояло войти на территорию «Гадюки-3».

— Пора! — шепнул красавец-лейтенант.

Две здоровенные черные руки, сжимающие руль, в то же мгновение вспорхнули вверх и точно радиоуправляемые клешни, впились в горло полицейского ВВС, заглушив его крик прежде, чем он успел его издать. От неожиданности и ужаса Расселл разжал пальцы — карабин выскользнул из его рук, а толстый в форме капитана выхватил из его другой ладони фонарик. Все произошло моментально и точно во сне — ничего подобного ни в одном уставе САК не было описано. Шофер давил все сильнее и сильнее, не обращая внимания на полный страдальческого ужаса взгляд перепуганного сержанта. Спустя несколько секунд стало ясно, что охранник потерял сознание, и здоровенный негр ослабил захват.

— Убей его! Прикончи! — настаивал толстый капитан.

— Зачем? — скорбно поинтересовался шофер. — Что мы, ей-богу, какие-нибудь апачи, собирающие скальпы?

«У Виллибоя прекрасное чувство языка», — подумал лейтенант, но ничего не сказал. Никто из пассажиров «универсала» не потрудился ответить на ехидный вопрос шофера, ибо им предстояло еще очень много сделать, а времени оставалось в обрез.

А в шестнадцати ярдах от места этих событий капрал Рафаэль Мендес пристально и с беспокойством вглядывался в сплошную пелену тумана и гадал, отчего это так задерживается сержант. Мендес терпеть не мог эти холодные туманы Монтаны, столь не свойственные приятному теплому климату родной Аризоны. Ежась от холода и вполголоса произнося проклятия на родном чуть присвистывающем испанском, он не слышал, как два босоногих человека выскользнули из грузового отсека синего «универсала». Он понятия не имел, что оба незнакомца под покровом ватного тумана побежали его окружать. Мендес услышал из тумана металлический лязг — это щелкнул затвор карабина — и удивленно хмыкнул. Наконец молодой капрал опасливо двинулся к «универсалу», медленно переступая по лужам, пока не разобрал сквозь дымку силуэт сержанта, по пояс влезшего в открытое окно передней левой дверцы и о чем-то разговаривавшего с шофером. Однако Мендес не услышал голосов, да и сержант не шевелился.

Похоже, в «универсале» ничего не происходило, и через несколько секунд капрал задумался, отчего так. Он шагнул вперед. И в этот момент ему сзади нанесли сокрушительный удар в затылок. Ослепнув, он рухнул на колени. Когда к нему на мгновение вернулось зрение, он увидел приближающиеся две пары босых ног. Потом его ударили автоматными прикладами — дважды с двух сторон. Рафаэль Мендес растянулся на бетонной площадке, точно раздавленный кролик — их тельца часто можно встретить на обочинах американских скоростных автострад.

Парни, размозжившие ему череп, не стали мешкать. Один из них быстро перекатил тело капрала в сточную канаву, а другой выхватил из рук умирающего карабин. Потом они осторожно двинулись в сторону «универсала» и позволили себе чуть расслабиться, только когда увидели, что тело сержанта бессильно свисает из раскрытого окна, как и должно было произойти по плану Делла. Тот, что из двух босоногих был повыше, постучал стволом своего автомата по крыше. Только тогда шофер разжал ладони — и бездыханный полицейский ВВС рухнул у машины, точно кто-то выпустил из него воздух.

— Мы с Дьяконом оприходовали второго, — сообщил смуглый парень с автоматом своим сообщникам в «универсале». «Жеребчик» Фэлко говорил быстро, но спокойно, как и подобало человеку его профессии, имевшему большой опыт в смысле «мокрых дел». В Соединенных Штатах было немного людей — не считая некоторых телевизионных продюсеров и сценаристов киновестернов, — кто бы имел аналогичный опыт профессионального наемного убийцы.

— Отлично! — похвалил красавчик в лейтенантской форме, точно он сверялся с графиком работ — так оно и было. — Свяжи его, и приступим ко «второй фазе», — продолжал Делл голосом, привыкшим отдавать приказы.

Да, это был Лоуренс Делл — тот самый, кого «Великий голос Великих равнин» столь лихо окрестил «убийцей собственной жены», — он-то и спланировал всю эту операцию с военной точностью. Именно Делл замыслил побег из тюрьмы, именно он тайно инструктировал их в течение месяца во время прогулок по тюремному двору, уговорил их дождаться подходящей погоды — как сегодня — и после успешной операции по захвату «универсала» посвятил их еще раз во все детали предстоящей вылазки. Делл командовал этим странным «ударным взводом», и все свои надежды бойцы возлагали на его опыт, отвагу и хитрость. Понимая это, Фэлко стал быстро действовать, и ему понадобилась лишь минута, чтобы связать лежащего без сознания сержанта его же собственным ремнем.

— Готов, Ларри! Веди нас, майор Делл! — доложил палач преступного мира.

— Да будет на то воля Господа! — набожно пропел тощий, бледный маньяк, возвышающийся у Фэлко за спиной.

В тумане Делл не смог как следует разглядеть его лицо, но явственно представил себе взгляд Марвина Хокси. Марвин «Дьякон» Хокси, который минутой раньше помог Фэлко убить молодого капрала, был форменным безумцем. То, что у него не все дома, было ясно всем и каждому, за исключением жюри присяжных, состоявшего из двенадцати разгневанных монтанских фермеров и владельцев ранчо. Лоуренс Делл прекрасно понимал, что Хокси — уродливый пример религиозного фанатизма, но он нуждался в любом человеке, способном держать в руках оружие, чтобы План — его план — мог успешно осуществиться. Этот набожный психопат был поразительно метким стрелком, что он доказал, прикончив трех помощников шерифа, пришедших арестовывать его по обвинению в поджогах церквей. Такой мог оказаться полезным. Разумеется, чтобы держать этого безумца в узде, надо было обладать немалой удачей и умением находить с ним общий язык, заставляя его повиноваться приказам и требованиям Плана.

— Ты прав, на то есть воля Господа, — мягко подтвердил Делл правоту психопата. — Ты прав, Дьякон. Мы идем, так что, пожалуйста, прикрой заднюю дверь!

Двигаясь тихо и осторожно, пятеро беглецов поспешили сквозь дождевую завесу, как учил их Делл. Спустя каких-то сорок секунд третий охранник базы «Гадюка-3» услышал, как кто-то подошел ко входу караулки. Здоровенный полицейский развернулся в вертящемся кресле и ласково опустил ладони на лежащий перед ним на столе карабин. Дверь распахнулась, и в помещение вместе с дыханием дождя ворвался один из сменщиков. Это был новенький — высокий лейтенант в знакомом белом комбинезоне. Он вошел боком, на ходу продолжая разговаривать с кем-то на улице.

— Надеюсь, сержант, у вас есть горячий кофе, — обратился он через плечо к кому-то невидимому в тумане.

Все это было настолько обычно и привычно, что полицейский сразу успокоился.

Тогда-то все и произошло.

Человек в белом комбинезоне повернулся, и в его руке блеснул полицейский «специальный» револьвер 38-го калибра. Ствол револьвера был направлен прямо на сидящего полицейского. В первое мгновение заморгавший от неожиданности охранник подумал, что это, наверное, очередная проверка или просто хохма. А потом он узнал вошедшего лейтенанта.

— Майор Делл! — определил пораженный охранник.

— Я пристрелю тебя на месте, если ты сдвинешь свою потную лапу хотя бы на полдюйма к кнопке тревоги, — предупредил его бывший заместитель начальника разведки 168-го ракетного крыла.

Полицейский замер.

— Я мозги твои размажу по стене! — пообещал Делл.

Часовой-патриот был готов, не раздумывая, отдать жизнь, лишь бы спасти «Гадюку-3» от вражеских захватчиков, но Делл и те другие, о чьем побеге сообщили по радио, были обычные зеки, а вовсе не красные захватчики. Они же не представляли никакой угрозы ни для «ямы», ни для Соединенных Штатов. Однако Делл был один, и полицейский начал уже взвешивать все «за» и «против» своего сопротивления, когда в помещение вошли еще двое вооруженных людей. Сначала на пороге появился жирный капитан с рюкзаком в одной руке и табельным револьвером офицера ВВС в другой, за ним ввалился здоровенный чернокожий сержант с автоматом в обнимку, выказывая давнее умение обращаться с этой стальной игрушкой.

— Возьмите его на прицел! Это же Делл! — крикнул полицейский истерически новому боевому ракетному расчету.

Негр описал стволом автомата дугу в воздухе и навел ствол на живот охранника.

Охранник, вытаращив глаза, сидел с окаменевшим лицом.

— Познакомьтесь: сержант Виллибой Пауэлл! — провозгласил Делл. — Виллибой — большой дока по части автоматического стрелкового оружия. Насколько я знаю, он был отличным морским пехотинцем и вернулся из Вьетнама с медалями!

— Классным морским пехотинцем! — задумчиво вспомнил Пауэлл.

По его тону трудно было понять, то ли человек с автоматом искренне гордился собой, то ли просто сообщал о себе сухую информацию. Говорил он спокойным, невыразительным голосом.

Одно стало во всяком случае ясно. Делл был у них за командира, и в его больших серых глазах не таилось ни тени нерешительности или сомнения. Бывший офицер разведки САК чуть качнул своим «специальным» 38-го калибра, но охранник сразу понял смысл приказания: «Пошел!» Беспомощный полицейский медленно встал, поднял руки над головой и мелкими шажками отошел от стола.

И вдруг он получил свой шанс!

Расположенная в углу дальней стены дверь отворилась, и из кухни показался повар с металлическим кофейником, полным горячего кофе. Все три беглых зека одновременно взглянули на вошедшего и направили на него свои стволы, и в этот момент совестливый охранник поспешно ухватился за лежащий перед ним на столе карабин. Ему это удалось — как бывает только в кино. Он вздернул карабин, щелкнул затвором и приготовился выстрелить. И тут в сценарий вкралась ошибка. Он умер.

Когда автомат Фэлко изрыгнул короткую свинцовую очередь, небольшое оконце позади охранника разлетелось вдребезги, а большие пули 45-го калибра отбросили его тело, покатившееся по полу, точно в него ударила струя пара под высоким давлением. Все происшедшее было настолько правдоподобным и непоправимым, что казалось почти нереальным и производило устрашающе-отвратительное впечатление. Повар с металлическим кофейником в руке стоял не шелохнувшись, его кадык беззвучно ходил под кожей, глаза расширились, и он ощутил на языке медный привкус ужаса. Тело его объял паралич. Такого не должно было случиться. На учениях им ясно давали понять, что нападение если и произойдет, то только в виде града межконтинентальных баллистических ракет, пущенных из-за Северного Ледовитого океана, а многомиллиардная система раннего предупреждения загодя обнаружит вражеские ракеты с помощью безошибочных радаров дальнего действия и пошлет сигнал тревоги на командный пункт в бункер вблизи Омахи. Затем командный пункт передаст сигнал боевой тревоги на «Гадюку-3» и на другие пусковые ракетные установки — за по меньшей мере двенадцать, ну, самое большее, четырнадцать минут до подлета вражеских ракет к наземным целям на территории Соединенных Штатов.

Но такого не должно было случиться!

Повар не шевелился. Кофейные пары овевали ему лицо, и он ума не мог приложить, что же все-таки происходит и что ему делать. Повару был-то всего двадцать один год от роду. Разыгравшаяся перед ним жестокая и леденящая кровь сцена выходила за рамки его профессиональных навыков и жизненного опыта, поэтому он сжимал в руке кофейник, точно крест или какой-либо иной магический талисман, и молил судьбу, чтобы только его не убили. Он все еще продолжал молить судьбу спустя несколько секунд после того, как в дежурную часть вбежал второй повар из кухни и, сразу же оценив ситуацию, поднял руки вверх.

Этому повару судьбой было даровано право выжить.

— Не стреляй! Не стреляй, майор! — завопил он.

Делл поразмыслил, улыбнулся и кивнул.

— Видали? Мои товарищи по оружию в 168-м крыле все еще считают меня своим офицером! — насмешливо произнес он вполголоса. — Для них я в по-прежнему майор Делл, невзирая на мои семейные проблемы и нелады с законом.

Негр в сержантской форме пожал плечами.

— У нас что, есть время для этих душещипательных бесед? — поинтересовался Пауэлл.

Практичный, умный, в равной мере отважный и несгибаемый, он в свое время и впрямь был отличным морским пехотинцем.

Делл снова улыбнулся и покачал своей красивой головой.

— Нет, в этом ты прав, Виллибой, — согласился он смиренно. — Хотелось бы надеяться, что полученный мной срок за убийство жены не пошатнул преданности мне сослуживцев по 168-му крылу, — продолжал он с сардонической усмешкой, — но нам лучше углубиться в эту проблему после завершения «третьей фазы».

«Первая фаза» заключалась в проникновении на охраняемую территорию базы.

«Вторая фаза» заключалась в захвате наземной караулки.

В ходе «третьей фазы» Плана им нужно было захватить подземную командную капсулу — «яму» и все ее содержимое, находившееся за бронированной дверью толщиной в четыре фута. Впереди их ждали сложнейшие приборы системы сигнализации тревоги и вооруженный боевой расчет, засевший в капсуле «Гадюки-3», а эти дисциплинированные и предусмотрительные ребята строга придерживались многочисленных инструкций по безопасности, разработанных и тщательно отшлифованных за несколько десятилетий «холодной войны».

Осуществить «третью фазу» Плана было, разумеется, просто невозможно.

Но сначала — самое главное.

Сначала Харви Шонбахер раскрыл свой рюкзак и достал оттуда три пары наручников, украденных в полицейском участке, поставил обоих поваров спинами друг к другу и приковал из вместе за запястья. Он приковал правую кисть одного из них к левой кисти другого, а затем проделал то же самое в обратном порядке. После этого он снял с них ремни и, согласно инструкциям Делла, связал обоих за лодыжки. Когда толстяк заканчивал свои манипуляции, в караулку вошли Фэлко и Хокси — босые, вымокшие до нитки, сияющие.

— Чудесно, просто чудесно! — проговорил наемный убийца, левой рукой отирая лицо от дождевой воды. В правой он все еще сжимал автомат.

Хокси не сказал ничего — во всяком случае, ничего членораздельного. Однако его губы беззвучно двигались, и Делл не без оснований решил, что тот читает заупокойную молитву по убиенному полицейскому ВВС. В какое-то мгновение бывший замначальника разведки 168-го крыла уже собрался было добавить свое торжественное «аминь» литании безумца, но потом решил, что Хокси слишком непредсказуем, чтобы в его присутствии отпускать подобные штуки.

— Отличный выстрел, Жеребчик! — сказал он Фэлко.

Палач преступного мира расплылся₍ в своей знаменитой средиземноморской улыбке, выказав два ряда великолепных зубов, мужскую гордость и крестьянское обаяние.

— Кабы не я, не сносить тебе башки! — сказал он, заметив на столе коробку с гигиеническими салфетками. — Этот паренек был не робкого десятка, а уж как он прытко метнулся за своим карабином — точно хотел взять трудный мяч. Чуть я замешкайся, и он утащил бы на тот свет одного из вас! — рассудительно закончил Фэлко. Он запустил руку в коробку с салфетками, выудил оттуда штук десять и вытер насухо лицо. — М-да, я точно спас тебе жизнь, парень, всем вам, ребята, жизнь спас! Это точно! — повторил он тоном, в котором угадывались нотки добродушного самодовольства.

— Готово! — объявил Шонбахер из другого конца комнаты.

Пауэлл заметил, что он тяжело отдувается после столь несложного физического упражнения — всего-то и надо было связать двух невооруженных и несопротивляющихся поваришек. Толстомясый насильник не в лучшей форме, решил Пауэлл, и когда он взглянул на Делла, увидел, что бывший зам. начальника разведки пришел к такому же выводу.

— Еще не совсем, Харви, — поправил Делл, — но почти. Им надо сунуть кляп и куда-нибудь убрать с глаз долой — вон в тот чулан хотя бы, на тот случай, если вдруг кто-нибудь сюда сунет нос. Конечно, вероятность очень мала, но не будем лишний раз рисковать. Давайте все сделаем чисто.

— Чистоплотность сродни набожности, как говаривал мой дядя Том, — заявил чернокожий громила.

Фэлко улыбнулся. Делл учтиво кивнул, а «Дьякон» Хокси бросил на него озадаченный взгляд. Хокси не особенно жаловал черномазых, и явно выказанное благочестие со стороны Виллибоя Пауэлла явилось полной и радостной неожиданностью для религиозного фанатика.

Харви Шонбахер был куда меньше тронут.

— Твой дядюшка был проповедником? — раздраженно спросил он.

— Нет, мусорщиком.

Делл и Фэлко захихикали, а лицо Хокси все еще выражало неподдельное удивление. Харви Шонбахер крепко связал обоих пленных куском ткани, оторванной от белых поварских передников, распахнула дверь чулана и взглянул на Пауэлла. Бывший морской пехотинец понял, что от него требуется, и помог тучному капитану затолкнуть обоих в темную.

— Молодцы, — похвалил обоих Делл. — А теперь, Виллибой, будь любезен, загони «универсал» за ограждение. Так он не будет в глаза бросаться.

— И ворота запереть?

Человек с лицом кинозвезды — человек, которого монтанские газеты и радиостанции называли «самым красивым убийцей, когда-либо посаженным в „дом смерти“ штата», — кивнул. Пауэлл всегда умел предвидеть события и использовал этот свой природный дар расчетливо, точно и хладнокровно. Пауэлл и Фэлко — лучшие в команде, считал Лоуренс Делл, и он на них целиком полагался.

— Выключатель в стойке ворот — в левой стойке, — запирает замок, замыкая электрическую цепь, — объяснил Делл.

Не было ничего удивительного в том, что он знал такие тонкости — все до мельчайших нюансов. Как заместитель начальника разведки, он ведал организацией безопасности пусковой установки в 168-м крыле, и в его обязанности как раз и входило знание подобных деталей. Ему было просто все это выучить, ибо он оказался даровитым учеником с блестящей памятью и страстью к знаниям — и это теперь пошло ему на пользу. У Делла были все данные: ум и хватка, а также хладнокровие, мужество и хитрость, — чтобы дослужиться до генеральских звезд, размышлял чернокожий сержант, выйдя в промозглый туман. Такой красивый, осторожный и умный янки, как майор Лоуренс Делл, мог бы всего в жизни добиться, думал Пауэлл с легкой завистью. Бывший морской пехотинец юркнул в угнанный синий «форд-универсал» и перегнал его за электрифицированное проволочное заграждение, закрыл ворота, нажал на кнопку блокировки замка и вернулся в караулку, держа в руках по паре башмаков.

— Это, ребята, вам еще может понадобиться, — сухо заметил он своим подельникам.

Фэлко и Хокси поблагодарили его за предусмотрительность, а Делл только улыбнулся. Делл единственный из всех понимал, что Пауэлл всегда говорит только истинную правду — и ничего больше. Он вовсе не хотел быть участливым или предусмотрительным — он был просто практичным парнем. Он не выполнял ничьих поручений, ибо никому не прислуживал. Пауэлл просто полагал — что было вполне логично, — что этим двум белым, ставшим на время его сообщниками, может понадобиться обувь, потому что, обутые, они лучше выполнят возложенные на них обязанности. А отлично справившись со своими обязанностями, они спасут его жизнь. О большем он и не беспокоился — уже с давних пор.

Делл мог бы рассказать обо всем, но это было бы не слишком мудро, ибо Пауэлл мог бы рассердиться. Вместо этого он сказал нечто менее рискованное для успеха операции.

— Давайте пошамаем! — предложил он.

Через несколько минут пятеро сбежавших из «дома смерти» узников уминали толстые сандвичи с ветчиной и пили кофе. Хокси жевал с отрешенным видом, глухо мыча про себя какой-то гимн почти без мелодии и качаясь в такт ритму, звучащему только в лабиринте его мыслей. Это был псалом, обращенный к Богу, который послал его в это странное место в компании странных попутчиков. Пауэлл поглощал свой сандвич медленно и вдумчиво и каждые двадцать секунд стрелял глазами по окнам караулки просто «по привычке». Внимание Делла было приковано к сообщникам, ибо он знал, сколь мала возможность появления кого-либо на «Гадюке-3» в такое унылое утро, и он поймал себя на том, что внимательно наблюдает за жрущим Харви Шонбахером. В том, что этот насильник и убийца жрал как боров, не было ничего удивительного, ибо аптекарь являлся мерзким лицемером и коварным садистом, воплощавшим собой все то, что ненавидел Делл. Еще в «доме смерти» Делл расписывал свой план побега как «величайшее преступление в истории человечества», и теперь он считал достойным сожаления, что такой жирный, малоприятный и неуравновешенный тип, как Шонбахер, участвует в осуществлении этого грандиозного плана.

Ну да ладно, все равно от этого слабака Харви Шонбахера мало что зависело.

Самое главное — это их миссия, напоминал себе Делл. Уж так он был обучен — думать в таких категориях, и вот теперь все долгие годы его упорного труда и учения должны были сторицей воздастся в ближайшие шестьдесят минут. Это будет почище, чем «большое ограбление почтового поезда» в Англии или еще что-то в том же духе. В течение ближайшего часа пять беглецов совершат нечто, что принесет им мировую славу.

Или смерть.

— А теперь все внимательно послушайте, — объявил Делл своим, ясным ровным голосом, который часто звучал на их совещаниях. — Больше я не буду к этому возвращаться. Мы уже сто раз обговаривали весь ход операции от начала до конца, но сейчас все происходит по-настоящему. Если вы будете делать все в точности так, как я вам говорил — повторяю: в точности, — то нам повезет. Теоретически это самоубийственная операция. А я вам говорю — нет, только не для нас. Я уверяю вас, что мы с этим справимся.

Фэлко кивнул. Он уже и раньше ходил на разные сложные дела — хотя бы на ту «мокруху» в Вегасе или тогда, когда он прихлопнул правительственного свидетеля прямо на ступеньках Верховного суда на Манхэттене. Глаза Виллибоя Пауэлла сузились, но он продолжал поедать свой сандвич.

— Может быть, никому в мире это было бы не под силу, — говорил Делл. — Может быть, это было бы не под силу лучшим из лучших китайских коммандос или отборным русским парашютистам, но нам это удастся — и мы уцелеем. Ну ладно, посмотрите на этот переговорник на столе у охранника. Сначала Дьякон побеседует по этому переговорнику с боевым расчетом в капсуле и скажет, что прибыла смена. Он назовет фамилии и звания, все, как положено. Потом я подойду к переговорнику и скажу пароль, который нам сообщили ребята из «универсала».

— А почему это с капсулой будет разговаривать Дьякон? — недовольно спросил Шонбахер.

— Потому что он единственный из нас, кто говорит с таким же южным акцентом, как тот сержант, которого я удавил, — объяснил холодно Пауэлл.

Фэлко кивнул. Теперь все ясно.

— Вилли прав, — продолжал бывший зам. начальника разведки. — А теперь давайте еще разок прорепетируем.

Они повторили все четыре раза, прежде чем Делл наконец удовлетворился выступлением Хокси. Тот факт, что этот религиозный фанатик был чокнутым, вовсе не влиял на его мужицкое хитроумие: он, похоже, вжился в образ и на удивление быстро осваивал театральное мастерство.

Уже вторую репетицию он провел блестяще и не смутился, когда его попросили дважды повторить свою роль. Даже Фэлко, считавший Хокси «деревенщиной», был немало поражен.

— Отлично. Ну, поехали! — скомандовал Делл.

Хокси сел за стол, где несколько минут назад восседал ныне покойный полицейский ВВС, взял планшет и проследил взглядом за рукой Делла, нажавшего кнопку переговорника.

— Внимания, Яма! Внимание, Яма! — заговорил Хокси, как его научил Делл. — Это дежурная часть. Докладываю смену боевого ракетного расчета 962-Б, заступающего на боевое дежурство. Фамилии и воинские звания: Кинкейд, Роджер Ф., капитан, командир расчета, и Уиткин, Гарри О., старший лейтенант.

Ответ последовал почти незамедлительно.

— Вас понял. Сообщение принято. Фамилии и воинские звания соответствуют списочным данным. Пожалуйста, позовите капитана Кинкейда для обмена паролями, — приказал металлический голос командира боевого расчета.

Склоняясь к переговорнику, Делл засомневался — только на одну секунду, — правильный ли пароль сообщили ему попавшие в их засаду офицеры сменного боевого расчета после столь тяжких побоев, какие им были нанесены. Кое-кто из шибко преданных присяге офицеров может, даже невзирая на боль, пуститься на хитрость, хотя прочие, даже самые отважные, ломаются после страшных истязаний и нервного потрясения. Деллу предстояло произнести несколько верных слов — не просто верных слов, но в правильной последовательности, — иначе массивная дверь, ведущая в подземную капсулу, не сдвинется с места, и командир боевого расчета поднимет тревогу: «Краснокожий!» «Краснокожий» было кодовым словом, используемым в САК для обозначения попытки захвата ядерной ракетной базы, и именно это слово командир прокричит в микрофон, нажав на кнопку тревоги.

Краснокожий!

Этого будет достаточно.

Одно это слово их погубит.

В этот самый момент — как и всегда — два «взвода тревоги» полиции ВВС сидят в «помещении боевой готовности» на военно-воздушной базе Мальмстром. В Мальмстроме находился штаб 168-го крыла, и он располагался в 19,7 милях от «Гадюки-3». Плюс еще какое-то расстояние между одним внешним ограждением и другим внешним ограждением. В действительности дверь в караулку «Гадюки-3» и на вертолетную площадку перед «помещением боевой готовности» отделяли чуть больше двадцати двух миль. Они прибудут сюда на вертолете — отчаянные молодые ребята, с вооруженные автоматами и движимые пламенным энтузиазмом. Энтузиазм — таков был принятый в вооруженных силах синоним жажды смерти, коль скоро эта смерть имеет высокую цель и происходит красиво. Три двухмоторных вертолета, неизменно стоящих на площадке, будут быстро загружены и долетят сюда за четыре минуты, и еще тринадцать минут уйдет на то, чтобы одержимые пламенным энтузиазмом летные полицейские, которые каждый месяц проходят тренировочные снайперские сборы, окружили территорию пусковой установки и открыли огонь.

Но Делл не думал об этом.

Ему не надо было думать.

Он все это и так знал.

Он знал также, что больше тянуть не может и отступать поздно. Его план и эта «яма» оставались их единственным шансом выжить.

— Здесь капитан Кинкейд, я прошу разрешения спуститься! — солгал он спокойно.

Он не стал многозначительно улыбаться. Многие мало воспитанные и малообразованные люди могли бы в подобной ситуации поступить именно так, но Делл, трезво мыслящий знаток фильмов с участием Марчелло Мастроянни и Стива Маккуина, не стал. Он для этого был слишком сосредоточен и слишком нервничал.

— Капитан Кинкейд, сообщите, пожалуйста, входной пароль, — проверещал переговорник.

— Банкер-хилл.

— А дальше?

— Йорктаун.

— Третий компонент, пожалуйста.

Испуг…

Ужас…

Харви Шонбахер настолько перепугался, что приготовился сблевать. Лоуренс Делл распознал это поползновение в его взгляде, и ему не надо было допытываться у сообщника причины. Офицеры сменного боевого расчета, которых они захватили и жестоко избили — нет, пытали, лучше истязали — так оно будет ближе к истине, — ничего не сказали о третьем компоненте сложного входного пароля. Они назвали им только два слова: «Банкер-хилл» и «Йорктаун», — и угадать третье слово не было никакой возможности, даже для столь хитрого и умного человека, как Лоуренс Делл.

Пауэлл и Фэлко обменялись взглядами, но не проронили ни слова, чтобы не отвлекать человека, замыслившего план побега из тюрьмы и приведшего их на эту ракетную базу. Теперь все зависело только и исключительно от него. Теперь ему не могли помочь ни их сила, ни их оружие. Они наблюдали за ним, а его взгляд упал на фирменный календарь авиакомпании «Юнайтед Эйр» на стене.

— Третьего компонента нет, — твердо ответил бывший майор.

— Виноват, — ответил командир расчета в капсуле, — но я вынужден настаивать на третьем компоненте.

Теперь Делл усмехнулся.

— Уверяю вас, третьего компонента нет, — отчеканил он прямо в переговорник.

Наступила тишина.

— Все верно. Вы правы, — согласился человек, сидящий на глубине двадцати ярдов под землей. — Мы будем готовы разомкнуть цепь замка в восемь двадцать. О’кей, Кинкейд, добро пожаловать в преисподнюю!

— Мужик-кремень! — похвалил Фэлко, как только Делл вырубил переговорник.

— Красиво сработано, майор! — согласился чернокожий вьетнамский ветеран.

Его интонация была спокойнее — не такая восторженная, как у Фэлко, ибо он просто выражал свое мнение профессионала о другом профессионале. Виллибой Пауэлл так просто не раздавал комплименты, да и прочее тоже.

Встревоженные глазки Шонбахера бегали туда-сюда, выказывая затаенный страх, все еще сверкавший в его взгляде, точно дуга накаливания электрической лампочки. Совсем иные чувства выражали глаза Хокси: безмятежное просветление.

— Божья воля, — вздохнул он.

Делл кивнул.

— Не сомневаюсь, что так оно и есть, — ответил он, — но мне помог и этот календарь на стене.

— Так, значит, ты не в небо пальцем ткнул? — осторожно спросил Фэлко.

— Нет, как только я заметил календарь. Когда я взглянул на календарь и увидел, что сегодня начинается третья неделя месяца, я понял, что он у меня в кармане. В САК иногда пользуются паролями, состоящими из трех слов, но лишь в первую половину каждого месяца. Только не спрашивайте почему. Какой-то умник, изобретающий системы безопасности, придумал этот трюк несколько лет назад.

С этими словами он поднял руку вверх и растопырил четыре пальца.

— Четыре минуты! — провозгласил он доверительным настойчивым тоном футбольного тренера, который дает последние ЦУ своей команде, выигрывающей после первого тайма двадцать очков. — Четыре минуты, то есть двести сорок секунд, — и мы на месте. А как только мы окажемся внутри и я отключу сигнализацию, считайте — дело в шляпе!

Генералы — все эти обремененные властью хладнокровные, деловитые мужчины со звездами на погонах, которые со столь авторитетным видом выступают перед сенаторами и телекамерами, — ни за что бы ему не поверили. Конечно, можно случайно потерять водородную бомбу где-то в Испании, можно по ошибке отравить нервно-паралитическим газом 6000 овец в Юте, но никому никогда не удалось бы захватить подземную капсулу с ракетами «минитмен».

— Внутри мы будем в полной безопасности, — уверил сообщников Делл.

Все смотрели на него с надеждой и удивлением.

— А как там… внутри? — наконец осмелился спросить Шонбахер.

— Потрясающе! Ни загрязненности воздуха, ни снующих толп людей, ни повышенного шума, ни этих вечных коммивояжеров, ни рекламных листовок, ни демонстраций протеста, ни взломщиков и хулиганов. Там даже вредоносных бактерий нет. Царство закона и порядка, и кругом все чисто, как исподнее Дорис Дей, — словом, американская мечта, воплощенная в жизнь!

— Но и телок тоже нет! — сокрушенно заметил Фэлко.

— Когда про нас будут снимать кино, сценарист обязательно сунет пару телок — это уж точно! — мечтательно отозвался чернокожий громила.

Это была заманчивая перспектива.

— Я хочу, чтобы меня играл Дин Мартин, — требовательно произнес Фэлко.

— Считай, что контракт уже подписан! — заверил его Пауэлл.

— Взгляни на это дело вот с какой стороны, Жеребчик, — посоветовал бывший офицер САК. — Телок нет, но ведь нет и полиции, нет дорожных кордонов, нет вертолетов, которые охотятся за тобой, точно за диким зверем. Это же идеальное убежище, но даже если бы оно и не было таким идеальным, все равно в этих чертовых прериях нам больше некуда сунуться.

Пауэлл вздохнул.

— Там будет тихо и покойно, во всяком случае, и это хорошо, потому как я притомился — притомился от этих бегов.

— Даю тебе слово бывшего офицера и бывшего джентльмена, — поклялся Делл, — что, как только за нами закроется эта восьмитонная дверь, всем нашим бедам конец. Больше потеть не придется. Как только я отключу цепь блокировки и сделаю один звоночек по телефону, потеть и бегать будут они. Толстяки на самом верху, которые витают так высоко, что о нас они и слыхом не слыхивали, а если бы и слыхивали, то плевать на нас хотели.

В его словах слышалась та особая горечь человека, который упорно лез на самый верх, кто ощущал себя частью системы, но был предан-изгнан-вышвырнут ею. Хокси тоже что-то говорил, во всяком случае его тонкие губы шевелились, пока он произносил, вероятно, какую-то праведную молитву. Какая забавная нестыковка, подумал Делл, — этот псих почти что постоянно находился в контакте со своим Господом, в то время как психически здоровые люди — респектабельные, рассудительные присяжные, вынесшие ему смертный приговор, — довольствовались тем, что общались со своим божеством лишь раз в неделю. В воскресенье — ибо сегодня было воскресенье — они надевали чистые костюмы и молились за снижение налогов и за подавление студенческих беспорядков. «Невероятный» налет на Пёрл-Харбор, размышлял Делл, случился тоже в воскресенье.

Времени больше не было.

— Пошли! — приказал он.

Они последовали за ним мимо раскрытой двери в кладовку, где лежали связанные повара и молча наблюдали за происходящим. Проходя мимо пленников, Фэлко подмигнул им, а «Дьякон» Хокси неловко перекрестил их своим карабином. Пауэлл не сделал столь же колоритного жеста — он просто захлопнул на ходу дверь кладовки. Зеки пошли за Деллом в дверь, которая вела из дежурной части в коридор и, свернув за угол, увидели перед собой дверь-гармошку самого обычного грузового лифта. Лифт оказался куда меньше обычного, и пять налетчиков почувствовали себя крайне неуютно в тесной кабине, когда Делл закрыл металлическую дверь подъемника.

Вниз.

Медленно.

Как только лифт пополз вниз, бывший офицер разведки ВВС механически взглянул на часы — сверил время, как его учили. Этот компонент священного ритуала — как и прочие, очевидно, обладал некой особой магией и подобно сложной системе безопасности пусковых ракетных установок обеспечивал достижение совершенных результатов весьма несовершенными представителями рода человеческого.

Испорченными представителями — вроде тех, кто ехал в этом лифте, думал Делл.

Может быть, и не такими уж испорченными, но людьми, которые умели слушать и исполнять приказы, убивать и спасаться бегством, в зависимости от ситуации.

8.18.

Еще две минуты.

Когда лифт остановился на дне шахты, Делл вывел налетчиков в хорошо освещенное помещение, где вдоль одной стены выстроились зеленые металлические шкафы, в противоположной стене виднелась дверь, а на третьей стене висела пробковая доска для объявлений. Доска была испещрена ксерокопиями недавних приказов из штаба крыла. Был тут также и плакат САК, напоминавший личному составу о неотложной необходимости соблюдать строжайшие правила безопасности на ракетных базах, свято хранить секреты американского ракетно-ядерного оружия и объектов от… Там не говорилось, от кого именно, но на плакате это и не могло быть упомянуто, ибо враги нашего государства — любого государства — меняются год от года. Сейчас немцы и японцы были нашими друзьями, а русские и китайцы — врагами, а в книгах и кинофильмах апачи уже не изображались кровожадными дикарями, а молодые люди, выходцы из добропорядочных семей, осыпали полицейских нецензурной бранью, вместо того чтобы играть в теннис. Ни один из беглых зеков, конечно, ничего этого не произнес вслух, как, впрочем, ничего вообще не сказал. Они просто молча и с любопытством оглядывались, дожидаясь от Делла дальнейших указаний.

Он указал на серый телефон на стене, подошел к нему и поднял трубку.

— Кинкейд и Уиткин готовы войти в контрольно-пусковой центр, — сообщил он человеку, снявшему трубку в капсуле. — Еще сто две секунды? Вас понял. Стоим и ждем у двери.

Он повесил трубку, и зеки разом повернули головы к двери в дальнем углу помещения. Хотя она была похожа на корабельный люк, в действительности же эта прямоугольная металлическая плита представляла собой восьмитонную глыбу стали, не поддающейся никакому автогену. Она была сделана из того самого материала, который покрывает внешнюю поверхность стен банковских хранилищ, — выбор материала был продиктован тем соображением, что за этой дверью покоилось нечто более ценное, чем акции «Ксерокса», бабушкины брильянты или необлагаемые налогом муниципальные облигации. Внутри хранилось нечто столь драгоценное и всесильное, что было поистине бесценным, — десять маленьких красных кнопок и два уникальных ключика стоимостью, превышающей цену всего золота Форт-Нокса или авторских прав на телевизионный комедийный сериал. Они были бесценны, но тем не менее их не могли похитить или продать, ибо вне этого подземного редута они не представляли никакой ценности.

8.19.

Шестьдесят секунд…

— Итак, наш единственный шанс, — предупредил Делл. — Мы с Харви войдем первыми — в комбинезонах. Жеребчик, ты и Виллибой будете стоять за дверью, держа наготове гранаты со слезоточивым газом. Ты, Дьякон, прикрой дверь лифта и вознеси очередную молитву!

Они услышали лязг открывающихся тяжелых засовов, и большая металлическая дверь мягко отъехала на хорошо смазанных петлях. В дверном проеме показалась фигура старшего лейтенанта Филипа Канеллиса, худощавого двадцативосьмилетнего бостонца в стандартном белом комбинезоне со стандартным пистолетом 38-го калибра на правом бедре. Не предвидя никакой опасности, он оставил пистолет в кожаной кобуре, когда отпирал и открывал четырехфутовой толщины дверь. Он увидел «капитана» Харви Шонбахера и удивленно заморгал при виде незнакомого лица. Заметь он Делла, лицо его не показалось бы ему незнакомым и он не стал бы удивленно взирать на него. Не моргнув глазом, он схватил бы свой пистолет и заорал: «Краснокожий!»

Но Делла он не заметил.

Делл скрывался от него, встав слева от раскрывшейся двери.

Он таился и ждал, сжимая в правой руке украденный полицейский револьвер.

Как только Канеллис заморгал, Шонбахер, как они и уговаривались, подал условный сигнал, и Делл вышел из укрытия. Бывший майор поднял револьвер. Лейтенант тотчас же узнал его, потянулся к своей кобуре и уже раскрыл рот, чтобы крикнуть: «Краснокожий!» — в этот момент Лоуренс Делл ударил его. Сначала он нанес Канеллису удар рукояткой револьвера в губы, а спустя полторы секунды ребром ладони сокрушил ему горло, применив прием дзюдо. Нападение было неожиданным, жестоким, не спровоцированным и — успешным. Офицер боевого ракетного расчета упал на колени, а когда Делл еще два раза ударил его по затылку, он без сознания распростерся на полу ничком.

«Третья фаза» развивалась хорошо.

Ни выстрела, ни крика, и сигнал тревоги не подан.

А в тридцати футах дальше по туннелю, внутри самого контрольно-пускового центра, высокий капитан-блондин сидел на вращающемся кресле, устремив лицо к большой консоли, покрытой датчиками, рычажками и тумблерами. Была там также и красная кнопка тревоги, расположенная чуть поодаль от основных приборов, чтобы ее не нажали случайно. С такого расстояния Делл не мог видеть эту кнопку, но он точно знал ее местоположение, как и то, что произойдет в случае, если командир боевого расчета ее нажмет.

Тогда весь их План полетит к черту.

В «яме»-то они будут сидеть, да «птичек» им не видать, а без «птичек» «Гадюка-3» — ловушка, а не оружие. Самое главное здесь — «птички», десять межконтинентальных баллистических ракет.

Делл молча указал Фэлко на его автомат, и палач преступного мира без колебаний отдал ему оружие. Потом Делл повернулся к Шонбахеру и жестом приказал ему идти вперед по туннелю. Потнолицый сексуальный маньяк вздрогнул, переминаясь на ногах, и наконец нервно сглотнул слюну. Это все не имело бы значения, если бы он потопал, как было приказано, по туннелю, ибо Делл хотел, чтобы кто-то другой — чье лицо не заставит командира боевого расчета вскочить и нажать кнопку тревоги — пошел впереди. Но Шонбахер не двинулся с места. Сукин ты сын, подумал Делл свирепо. Этот сукин сын был в такой же мере трус, в какой он был сексуальным маньяком-убийцей.

Шонбахер должен пойти первым и немедленно.

Немедленно иначе капитан, сидящий перед пультом управления, забеспокоится.

Шонбахеру выпало пойти первым, потому что только он был одет в белый комбинезон ракетчика.

Деллу пришлось незамедлительно решать, что выбрать — кнут или пряник, ободряющие слова или тычок автоматом в брюхо толстяку. Он догадался, какого страха может нагнать на Шонбахера применение силы или только угроза ее применения, поэтому он доверительно улыбнулся и наклонился вперед.

— Дело почти в шляпе, Харв! — солгал бывший майор убедительным шепотом. — Давай пройди по коридору — это всего каких-то пятнадцать — двадцать шагов — и прикрой меня своим могучим телом, пока я не возьму на прицел капитана у приборной доски.

Шонбахер снова сглотнул слюну, глубоко вздохнул и медленно двинулся по туннелю. Делл последовал за ним, держа автомат за спиной Шонбахера, так, чтобы капитан в капсуле не смог его заметить. Автомат не был табельным оружием боевого ракетного расчета, а в предстоящие пятнадцать секунд все должно было выглядеть обычным и не вызывать подозрений. От успеха их отделяли только эти четверть минуты. Когда Шонбахер вошел в бункер, светловолосый капитан — капитан Сэнфорд Таун — улыбнулся и заговорил:

— Что-то вы, ребята, припозднились. Опять туман? — Он встал с вертящегося кресла.

Шонбахер не сразу нашелся, что ответить, но эта проблема тут же и разрешилась.

Делл отстранил его и вышел вперед.

— Не двигайся, Сэнди! — приказал он. — Один шаг — и ты труп.

Один шаг. Таун находился в шаге от приборной доски и от красной кнопки тревоги. Он взглянул на автомат, на человека, сжимающего автомат в руках, и смерил взглядом расстояние до красной кнопки. Один шаг.

— Тебе не удастся, приятель, — предупредил Делл, читая его мысли. — Ты не успеешь сделать и полшага, как превратишься в кровавую кучу мяса.

Таун вдохнул полные легкие воздуха, весь подобрался, точно намереваясь прыгнуть.

— И не пытайся, Сэнди! Эта игрушка делает шестьсот плевочков в минуту, и эти свинцовые плевочки летят быстрее, чем ты бегаешь. Ты и глазом не успеешь моргнуть, как я проделаю в твоем брюхе десять дырок.

Командир расчета напряженно бросал взгляды в туннель.

— Нет, он не придет. Мы взяли его у двери, — разрушил Делл его невысказанную надежду.

Теперь в дверном проеме появились Пауэлл и Фэлко — последний был в тюремной робе, — оба вооруженные пистолетами. Оба целились в капитана Тауна. Делл их не видел, но выражение лица Сэнфорда Тауна подсказало ему, что они уже здесь.

— Вилли? Жеребчик? — проверил экс-майор.

— Мы туточки!

Шансы командира боевого расчета были безнадежны.

Таун вздохнул и нехотя поднял руки вверх, признавая свое поражение.

— Хорошо, очень хорошо. Очень мудро с твоей стороны, — похвалил его Делл. — Теперь сделай три шага в сторону от приборной доски — и смотри, Сэнди, шагай не торопясь, а не то тебе крышка.

— Ларри! — начал командир расчета.

— Нет, нет, помалкивай! Двигай.

Таун повиновался.

— Забери у него «пушку», Жеребчик.

Профессиональный убийца подошел к капитану, разоружил его и стал рассматривать пистолет. Он кивнул, точно вспомнив что-то, и резко ударил Тауна по затылку рукояткой пистолета. Командир ракетного расчета рухнул на серый линолеум.

— Иногда таким ребятам в голову приходят всякие дурацкие мысли, — спокойно объяснил свои действия Фэлко, — а у нас нет времени разбираться с героями…

Фэлко был прав. Таун мог предпринять вторую попытку. Ни Дин Мартин, ни Джон Уэйн не стали бы вот так расправляться с безоружным, но им ведь надо блюсти нравственную чистоту своего образа. Один из тех редких американцев, кто не заботился о своей популярности в массах, Фэлко всегда думал только о спасении своей шкуры. И он занимался этим с непревзойденным мастерством.

— Ладно, надень на него наручники и прицепи к чему-нибудь, — распорядился Делл, бросив взгляд на лежащего капитана. — Жеребчик, поможешь Харви?

— А то!

— Хорошо. Виллибой, пойдем со мной.

Пауэлл двинулся за ним по короткому туннелю к стальной двери и, остановившись, осмотрел молоденького лейтенанта, чьи разбитые губы до сих пор кровоточили.

— Он еще в отключке, — сообщил Пауэлл экс-майору.

Делл кивнул и пригласил Хокси войти в капсулу. Псих вошел внутрь и стал озираться в тускло освещенном туннеле, пока Делл и Пауэлл снимали с плеч автоматы. Он наблюдал, как бывший майор и бывший морской пехотинец медленно закрывают массивную дверь, которая с лязгом встала вровень с металлическим косяком. Затем суровый красавчик, бывший некогда зам. начальника разведки 168-го крыла, накрепко задвинул двухдюймовые стальные засовы и завернул колесо, которое изолировало весь внешний мир от пятерых налетчиков.

8.24.

«Третья фаза» завершилась.

Они добились невозможного.

Теперь от фантастической победы их отделяло лишь невероятное.

Хитрость — есть.

Насилие — есть.

С хитростью и насилием было покончено, но с технической точки зрения, самая сложная часть операции ожидала их впереди.

Прямо сейчас, чтобы быть до конца точным, а Делл понимал, что точность теперь необходима. Теперь это вопрос секунд и миллиметров, размышлял он, заметив, как Хокси мечтательно взирает на виднеющийся в конце туннеля ярко освещенный контрольно-пусковой центр. Этот арканзасец с резко очерченным лицом никогда в своей жизни не видел ничего подобного, разумеется, и он изучал открывшийся ему вид с любопытством злобного шалуна-подростка. Он был целиком поглощен этим зрелищем, начисто забыв об угрожающем дефиците времени.

— Эй, Дьякон, проснись! — приказал Делл с плохо скрываемым раздражением. — Дьякон, мы в цейтноте! В любой момент там наверху могут обнаружить настоящую смену боевого расчета, так что времени для осмотра достопримечательностей у нас нет. Еще много что надо сделать.

— Я могу помочь, Ларри? — смиренно вопросил безумец.

Делл кивнул.

— Помоги Вилли перенести этого парня по туннелю в капсулу — вон туда. Харви и Жеребчик его свяжут.

Когда Хокси и Пауэлл подняли бездыханною лейтенантика, Делл взглянул на часы. Числа. Теперь самое главное — числа, как оно и бывало в Военно-воздушных силах. В шахте «Гадюки-3» спрятались десять баллистических ракет «минитмен», но на четырех других пусковых установках — «Гадюках» в радиусе шестидесяти миль находятся рычаги управления — «отрицательного управления» — этими ракетами. Если хотя бы один из восьми офицеров ракетных расчетов в четырех других шахтах заметит мерцающую лампочку тревоги, указывающую, что ракеты «Гадюки-3» готовы к запуску, он нажмет на блокирующий тумблер — и тогда запуск будет невозможен. Все капсулы «Гадюк» были связаны сквозным кабелем с пультом управления здесь на «Тройке», и с помощью этого кабеля аварийной связи боевые расчеты САК, находящиеся в шестидесятимильном радиусе, могли обезвредить «Гадюку-3» как пусковую установку ядерного оружия. Деллу сейчас предстояло найти и отключить эти блокирующие приборы, умудрившись не задеть при этом высокочувствительные проводки хитроумной системы сигнализации и не напороться на мины-ловушки. Одни из них приводились в действие мембранами-взрывателями, иные — спусковыми крючками, другие — с помощью давления и электричества. Они были надежно спрятаны.

Деллу необходимо было отключить и нейтрализовать все до единой.

Потом он должен сделать один телефонный звонок — тот самый единственный, о котором он с горьким злорадством размышлял в течение долгих недель, проведенных в «доме смерти». Он отшлифовал каждое слово своей телефонограммы, ибо его ожидал чрезвычайно важный — может быть, исторический — разговор. Он точно знал, что скажет, и все теперь сводилось лишь к одному — помнит ли он до сих пор схему проводки системы сигнализации, которую он видел как-то в строго секретном «пособии по обслуживанию систем безопасности» почти год назад.

Он зашагал по туннелю за Пауэллом и Хокси и на полпути остановился, чтобы открыть серый металлический шкаф, стоящий у стены. Оттуда он выудил чемоданчик с инструментами, на котором маркером была сделана надпись: «АВАРИЙНОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ — ВВС США», — подхватил его под мышку и быстро пошел в капсулу. Фэлко, Хокси и Шонбахер заканчивали связывать двух офицеров САК, все еще не пришедших в сознание. Виллибой Пауэлл стоял поодаль, баюкая в руках свой автомат, и наблюдал.

— Поторапливайтесь, черт побери! — скомандовал Делл. — Вы что, еще не закончили?

Шонбахер обернулся и злобно запыхтел.

— Почти! — миролюбиво ответил фэлко. — Еще одно движение… Ну, вот и все!

Он отступил на шаг, осмотрел результаты своей работы, и одобрительно кивнул.

— Готово, Ларри!

— Бросьте их обоих на койки — вон туда — и проваливайте! Все в туннель! — резко приказал Делл. — Теперь мне предстоит чертовски тонкая работа, и я не хочу, чтобы вы мне дышали в шею.

Майор тоже нервничает, подумал Пауэлл.

Пленных перенесли на двухъярусную койку в смежное помещение, после чего четверо беглых узников удалились в туннель и стали оттуда наблюдать за Деллом. Пока осужденный за женоубийство майор отвинчивал панель слева под командирским пультом управления с красным телефоном, Пауэлл осторожно осматривал место, о котором он столько слышал. Мысленно используя единственную доступную ему аналогию, он предполагал, что эта капсула будет похожа на декорацию в дешевеньком научно-фантастическом кинобоевике или в японском триллере про летающие тарелки. И теперь, к своему разочарованию, он увидел, что подземная капсула оказалась просто-напросто тесной комнатушкой с двумя вертящимися креслами с высокой спинкой — кресла пилотов бомбардировщика на металлических рельсах, — установленными перед замысловатой приборной доской. На консоли было множество циферблатов, рычажков, кнопок — это было интересно, хотя все выглядело не так клёво, как он надеялся. Инженеры и дизайнеры ВВС — ребята практичные, не отличающиеся особым полетом фантазии, не жалующие разные там сценические эффекты — они, может быть, и годятся для работы в САК, но им нечего делать ни в кинокомпании «МГМ», ни на телевидении Би-би-си.

Делл рассказывал ему про эту комнату. Двадцать футов в длину, шестнадцать в ширину, девять в высоту. Это был нервный центр толстостенной капсулы, покоящейся на гидравлических противоударных амортизаторах, которые должны погасить ударную волну после вражеской ядерной бомбардировки. «Гадюка-3» могла бы уцелеть при незначительном недолете ядерной ракеты. Только прямое попадание крупной ракеты с изрядной боеголовкой могло бы вывести эту «яму» из глобальной безумной игры в термоядерные кошки-мышки, в которую сверхдержавы тихо играют 365 дней в году. Целью такого прямого удара должна стать вот эта самая комнатушка, вспомнил Пауэлл, и слова Делла всплыли в его памяти, точно магнитофонная запись. Сосредоточившись, Пауэлл мысленным взором читал беззвучные строчки текста, возникшего у него в мозгу:

«Внутри стены цельнометаллические и практически используется каждый квадратный дюйм площади стены. Пол покрыт линолеумом — он не скользкий и легко моется. Комната хорошо освещена флюоресцентными лампами, возможно, даже слишком хорошо освещена, ибо после нескольких часов боевого дежурства ракетный расчет чувствует себя не очень уютно от излишнего освещения. Может быть, это сделано специально, с определенной целью. Возможно, контрольно-пусковой центр и не должен располагать к уюту, потому что боевые расчеты могут расслабиться, а командование САК требует, чтобы офицеры ни на секунду не теряли бдительности. В этом зале нет затененных мест, здесь невозможно найти для себя укромный уголок, никто не предоставлен самому себе. Люди являются составной частью системы вооружения. Этот зал и эта система вооружения не предназначены для проживания, хотя в капсуле сохраняются оптимальные условия для жизнедеятельности двух человек при экстремальной ситуации в течение пятнадцати суток. Иными словами, здесь есть запасы воды, продовольствия, кислорода, а также санитарно-гигиенические и спальные принадлежности — минимальные средства для физического выживания…»

Пауэлл-то думал, что увиденное поразит его воображение, так оно и вышло, но ему не понравилось. Все это было очень неестественно: два мужика взаперти, с биологическим сортиром, с кнопками, нажав которые, можно убить миллионы невидимых человеческих существ за тысячи миль отсюда. Он глядел на кнопки — десять пусковых кнопок — и гадал, кого же и где именно. Женщины и дети или же фанатичные вражеские солдаты — он видел таких, обуглившихся, растерзанных и безжизненных, в джунглях и на рисовых плантациях. Он убивал людей, пытавшихся убить его, и других — тех, кто мог бы попытаться, — времени на выяснение их намерений у него не было, но такая невидимая война куда хуже. Во Вьетнаме он барахтался в грязи, потел и топал по вонючим болотам, все там было взаправду: настоящая жара, настоящий страх и настоящие люди, — а этот холодный научный способ убивать неизвестно кого, неизвестно где, сидя в «яме» с кондиционером посреди монтанских прерий, казался просто нереальным. Здесь было слишком прохладно и чисто. Слишком тихо.

Тут даже невозможно понять, с кем воюешь, — так говорил ему Делл, потому что ракетные расчеты никогда не ставили в известность относительно того, какие именно цели им вменяется поразить своими ракетами. Предусмотрительные генералы, озабоченные проблемами секретности, разумно рассудили, что парням у пусковых кнопок все это знать вовсе не обязательно, и САК функционировало на основе весьма разумного принципа «необходимого знания». Все это делало «яму» и ее роль в войне еще более нереальной, решил про себя бывший морской пехотинец, терявшийся в догадках, что же за люди могут преспокойно сидеть под землей в качестве компонента системы вооружения. Самые обычные люди, если верить его воспоминаниям о той жестокой войне в Юго-Восточной Азии, хотя и этот факт мало что объяснял.

Командир боевого расчета, которого оглушил Фэлко, застонал, и Виллибой Пауэлл повернул голову на стон. Он хоть и не мог рассмотреть связанного капитана в спальном отсеке, но не сомневался, что этот офицер был существом высшего уровня развития, по интеллекту, образованию, трезвомыслию и мужеству превосходившим нормального человека. Да, боевые расчеты, обслуживающие ракеты «минитмен», тщательно отбирались, тщательно обучались и были психически уравновешенными — едва ли не столь же совершенными, как и прочие компоненты этой системы вооружения. Но каким-то образом пятерым куда менее уравновешенным и куда менее совершенным зекам удалось захватить обоих суперменов… Им бы это никогда не удалось без Делла, размышлял бывший морской пехотинец, ибо Делл был не только так же умен и так же хорошо обучен и так же совершенен, как и двое пленных, — он еще был зол. В этом и состояло его превосходство, его преимущество перед психически уравновешенными субъектами, сконструировавшими и укомплектовавшими этот подземный редут. В таком открытии не было ничего удивительного: Пауэлл знал, что в жизни бывает немало ситуаций, когда лишь отчаянно отважные, безрассудные и безумные могут одержать победу и выжить. Он десятки раз видел подобное на кровавых полях сражений в демилитаризованной зоне на севере, в долине Асуа и в джунглях дельты Меконга — неистовых смельчаков, презревших опасность, которым удавалось уцелеть в море огня. Иногда, правда, они погибали, и их гордые безутешные, но крепко стиснувшие зубы родственники в Оклахоме и Южной Каролине, в городках со смешными названиями получали боевые медали на церемониях, о которых сообщалось только в местной прессе. Конечно, никакие медали — ни посмертные, ни прижизненные — не ожидали пятерых беглых зеков, захвативших «Гадюку-3», ибо они совершили неслыханное преступление. Они презрели не только вооруженные силы и правительство Соединенных Штатов, но также эффективность и чудодейственность американской технологии и индустрии. Если план Делла сорвется, то им нечего ждать снисхождения за такое святотатство.

Делл крякнул, и Пауэлл, устремив на него взгляд, увидел, как экс-майор положил снятую панель на пол. Через мгновение Делл достал из чемоданчика с инструментами кусачки, и Пауэлл возобновил осмотр контрольного центра, когда-то описанного ему Деллом:

«Рядом с помещением, где установлена приборная доска, находятся отсек с туалетом, спальный отсек с двухъярусной койкой и электроплита. Еще там имеется ледник с двухнедельным запасом замороженного продовольствия — это НЗ на тот случай, если капсула окажется запертой в случае начала военных действий. Капсула проветривается системой кондиционеров, поддерживающих внутри постоянную температуру 68° по Фаренгейту[32], и, если эта температура отклоняется от нормы, на приборной доске командира боевого расчета загорается сигнальная лампочка».

Пауэлл стал гадать, какая из лампочек на приборной доске загорится в этом случае, но догадаться было невозможно, потому что там виднелось несколько лампочек. Ему захотелось спросить об этом Делла, но он вовремя понял, что сейчас неуместно задавать «туристические» вопросы. Бывший майор САК был полностью поглощен поисками «блокираторов» и всматривался в обнажившийся лабиринт проводов с сосредоточенно-отрешенным видом хирурга, впервые заглянувшего в зияющую брюшную полость и обнаружившего там раковую опухоль. Делл поколебался мгновение, вздохнул и сунул в гущу проводков клещи. Виллибой Джастис Пауэлл — под этим именем он был крещен в Балтиморе почти три десятилетия тому назад — поспешно отвел взгляд и продолжал рассматривать капсулу.

Там — в конце того туннеля — находился один из «минитменов». Отсюда его не было видно, однако Делл предупредил, что к одной ракете имеется непосредственный доступ из контрольно-пускового центра, и что, если встать посреди помещения и если дверь в тот туннель раскрыта, можно увидеть сопло ракеты. Вот было бы интересно потрогать эту железяку, если бы Делл позволил. Здесь они ничего не могли делать без его разрешения, ибо он тут все знал, а они — нет. Прохладное и чистое помещение, а не задымленная и грязная земля, кругом металл и пластик, а не болотная трясина и джунгли — здесь таились свои опасности, не менее страшные и смертельные, чем смрадный, душный дождевой лес, из которого он выбрался девятнадцать месяцев назад.

Пауэлл взглянул на красные кнопки приборной доски и вспомнил…

«На приборной доске заместителя командира боевого расчета, расположенной в пяти ярдах справа от приборной доски командира, находятся десять кнопок — в правом верхнем углу. Каждая кнопка имеет предохранитель и не может быть нажата случайно или по ошибке. Эта предосторожность вполне объяснима, если вспомнить, что каждая из этих десяти кнопок замыкает электрическую цепь на боеголовку „минитмена“. По действующей инструкции, кнопки можно нажать лишь в том случае, если оба офицера боевого расчета одновременно услышали строго секретную кодовую команду пуска — особый сигнал, извещающий о начале третьей мировой войны, — которая была бы передана из штаба Стратегического авиационного командования и подтверждена штабом крыла».

Пауэлл бросил взгляд на два динамика. Он был опытным автомехаником, мало что смыслившим в системах радиосвязи, однако эти небольшие громкоговорители, расположенные над каждой приборной доской, показались ему самыми обычными. Они мало походили на трубы апокалипсиса — просто серые ящички с сеткой. Делл выругался. Пауэлл взглянул на него и увидел, что бывший майор расстегивает «молнию» своего комбинезона. Делл раскраснелся и вспотел от напряжения, несмотря на постоянно поддерживаемую здесь температуру в 68° по Фаренгейту, и теперь он шумно и хрипло дышал. Он положил кусачки, взял отвертку с прорезиненной ручкой и что-то стал ею ковырять в зияющих внутренностях командирского пульта управления.

— Мина-ловушка, осколочная граната на этом кабеле! — объявил он, не оборачиваясь.

Не дожидаясь ответной реакции, он продолжал свое дело. Пауэллу, впрочем, нечего было сказать, за исключением того, что он воспринимал мины-ловушки с ненавистью пехотинца, которому не раз доводилось видеть, как его товарищей убивали и обезображивали эти коварные штуковины. А Делл-то и понятия не имеет о такой войне, размышлял бывший морской пехотинец со злобной гордостью собственника: если бы они сейчас оказались на той войне, тогда Виллибой был бы у них командиром. Утешившись этой мыслью, вьетнамский ветеран увидел, что Делл отложил отвертку и снова вооружился кусачками. Ему было не по себе: он не мог видеть манипуляции Делла забравшегося в систему электропитания приборной доски. Но если техники САК хотя бы вполовину такие же коварные хитрюги, как вьетконговцы, то эту мину будет невозможно обезвредить. Да и что может этот чистенький майор, получивший военное образование в академиях, знать о минах-ловушках?

— Раз! — объявил Делл, перерубив контакт первого «блокиратора».

Только тогда Пауэлл осознал, как он сам тяжело и шумно дышит…

В девяти милях от «Гадюки-3» коренастый краснолицый фермер по имени Саймон Лиффи дышал тоже тяжело и шумно, вглядываясь в нескончаемый дождь. Плохая видимость была единственной причиной дискомфорта и раздражения Лиффи, своего рода аккомпанементом к нескончаемому нытью его пронзительноголосой жены, восседающей рядом с ним на переднем сиденье «доджа»-пикапа. Поездки вместе со сварливой и вечно всем недовольной Эммой Лиффи всегда были для него сущей пыткой, ибо она постоянно порывалась давать ему советы — как правило, дурацкие — по любому поводу, причем сегодня на нее напал особенно критический стих, потому что «крайслер» не завелся, и она глубоко переживала эту ущемляющую ее чувство собственного достоинства поездку в церковь в пикапе. «Это меня глубоко задевает!» — в тридцатый раз заявила она мужу, во всем виня его безалаберность.

— Это глубоко унизительно! — со скорбным лицом настаивала набожная прихожанка.

Лиффи ничего не говорил, ибо что можно сказать сорокалетней бестолковой тетке, когда она уже разразилась своей страстной тирадой. Она была дура, такая же, как и ее дурацкая шляпка, которую она надевала в церковь и по другим особым случаям, ибо однажды увидела такую шляпку в одном из своих любимых дурацких журналов.

— Ну вот, теперь мы опоздаем! — жаловалась она, точно Саймон Лиффи специально подстроил поломку автомобиля, и эту мерзкую погоду, и вообще все напасти. Он понял, что она будет канючить так целый день — гундявить и гундявить до вечера. Она была способна не закрывать рта часами. Возможно, она не закроет свою варежку до самого футбольного репортажа, которого Саймон с нетерпением дожидался всю неделю. Такое с ней уже бывало. Но только не сегодня, мрачно решил он про себя, подавив искушение ей ответить. Не сегодня, когда «Джетс» встречаются с «Оклендцами». Любая же реплика или комментарий только подольет масла в огонь, уверял он себя, пристально всматриваясь в мокрое шоссе.

— А это что? — вдруг спросила Эмма. — Ты только посмотри, Саймон! — добавила она, не дожидаясь ответа мужа.

Это была еще одна ее дурацкая привычка — бессознательная, но от того не менее раздражающая. Сначала он ничего впереди не увидел, но затем заметил слева от шоссе белую фигуру. Глаза у этой женщины остры, как и ее язык, горестно подумал Лиффи, пытаясь разобрать, что там такое.

— Мужчина! — определил фермер и машинально сбавил газ. — Мужчина… в исподнем.

— Наверное, пьяный! — бросила Эмма Лиффи. — Ты только посмотри, как его шатает! Пьяный или псих. Поехали, поехали, Саймон!

Вероятно, она была права, что казалось совершенно невероятным, ибо она почти всегда ошибалась. Возможно, парень болен или попал в беду, думал Саймон, но тем не менее нажал на акселератор. У нее был пунктик — подбирать на дороге случайных людей, и Саймон Лиффи не собирался угробить весь день — и игру! — сделав остановку из-за этого странного полураздетого парня под дождем. Мужчина тщетно махал проехавшему мимо грузовичку, который, набрав скорость, скрылся в холодном тумане.

Мужчина побежал, поскользнулся, но каким-то образом умудрился удержаться на ногах, скрючившись в три погибели. На его щеках и нижнем белье вдобавок к кровавым пятнам появились кляксы слякоти. Он наклонял голову, чтобы спастись от хлестких плетей дождя, и от каждого движения его опухшее, избитое лицо страшно болело. Он едва не терял сознание, но не мог позволить себе в очередной раз поддаться этой человеческой слабости. Капитан Роджер Ф. Кинкейд, офицер 168-го стратегического ракетного крыла ВВС США, имел слишком много пламенного энтузиазма.

Делл отер потные ладони о комбинезон, зевнул и начал вывинчивать шурупы из следующей панели. Накануне днем он заставил себя два часа поспать, но теперь его тело было охвачено усталостью и напряжением, и лишь адреналин в крови и клокочущая в его душе злость заставляли его не терять бдительности. Помогал в этом и страх, думал Делл, но это обстоятельство его не тревожило ни в малейшей степени. Уставший, но предельно собранный, он положил снятую панель на линолеум и стал изучать змеящиеся зеленые, красные, голубые и желтые проводки и трубочки. Сходство этого узора с картиной современного художника было чистой случайностью, ибо различные оттенки окраски трубочек и проводов соответствовали тщательно выверенному спектру кодовых цветов, разработанному аналитиками САК для облегчения работы механиков из групп обслуживания, а не для удовлетворения страсти нынешней молодежи к радужному многоцветью живописного орнамента одежды и интерьеров.

Бывший зам. начальника разведки 168-го ракетного крыла закрыл глаза и подождал, пока перед его мысленным взором раскроется нужная страница секретного пособия по системам безопасности ракетных комплексов.

Да, вот теперь он видел схему расположения проводов достаточно четко.

Если эти сволочи за истекшие одиннадцать месяцев ничего не изменили, то теперь будет куда легче. Эти хваленые эксперты по системам безопасности из Омахи и Вашингтона вечно изобретали что-то новенькое — наверное, лишь с целью оправдать свои должности и жалованье, думал Делл, так что никогда не знаешь, что могут удумать эти умники. Он вытащил из чемоданчика фонарик, присел на пол и осветил лучом заросли проводов.

Вот оно!

— Ах, сволочи! — пожаловался он шепотом, точно боялся, что его могут услышать.

Второй «блокиратор» был заминирован аж двумя способами: один проводок при повреждении открывал клапан резервуара с ядовитым газом, а другой замыкал электронное реле, посылавшее микроволновый сигнал на близлежащие «Гадюкам», предупреждая персонал ракетных установок, что кто-то посторонний вырубил кабель сигнализации. Оба приспособления были закамуфлированы под обычные повышающие трансформаторы, но Делл их помнил и сразу узнал. Он нашел в чемоданчике клещи, взял их в правую руку, а в левой зажал фонарик.

Потом он замер.

— Датчик тревоги на датчике тревоги, — пробурчал он, заметив мембрану, спрятанную позади электронного датчика.

Это было что-то новенькое, хотя и не слишком неожиданное — просто страховочное сигнальное устройство, наличие которого следовало бы ожидать всякому, кто знаком с разработками САК по системам безопасности: это было логическим продолжением прошлых разработок и достижений научной мысли и практики. Делл прищурился, подумал-подумал, осторожно просунул руку с кусачками сквозь сплетение проводков и, наконец, почти нежно перерубил контактный провод. Он извлек приборчик, точно ядовитый зуб змеи, и мельком взглянул на приборную доску заместителя командира.

Лампочка не мигает.

Сигнала тревоги нет.

Сирена не воет.

Пока нет — ведь работа еще не доведена до конца.

Он осмотрел цилиндрический резервуар с нервно-паралитическим газом и покачал головой.

— Ну, не знаю, — сказал он.

— Что-нибудь не так? — спросил Фэлко из туннеля.

— Да, но я справлюсь.

— Ты что собираешься делать, Ларри?

Делл пожал плечами со вздохом.

— Не знаю. Я еще не решил.

Он перевел взгляд на часы.

8.46.

— Восемь часов сорок шесть минут по местному времени, и Биг-Бен Белл еще не заржавел! — балагурило автомобильное радио. — Передаем неувядающую золотую запись — эта пластинка разошлась более чем миллионным тиражом и стала очередным хитом очаровательной Дионн Уорвик в еще недалеком прошлом. Песенка называется «Эл фи»…

Все эти диск-жокеи похожи друг на дружку, беззлобно заметил про себя длинноволосый юнец, сидящий за рулем красного «тандерберда». Он не мог позволить себе никаких враждебных чувств по отношению к вальяжным «радиозвездам», даже если бы и хотел, ибо он был, о чем свидетельствовала девятисотдолларовая гитара на заднем сиденье, певцом. Более того, он был рок-певцом и имел большие амбиции. Если уж он намеревался добиться успеха — так чтобы его окружали толпы влюбленных девочек-подростков, и нью-йоркские импресарио, и телепродюсеры и продюсеры со студий грамзаписи, — ему надо было ладить с ДЖеями, этими влиятельными коммивояжерами вроде Биг-Бен Белла, который по мановению руки мог отправить любую пластинку в хит-парад или в мусорную корзину.

«А что нас ждет впереди, Элфи?» — вопросил шелковистый высокий голос певицы.

— Бабки! — ответил без колебаний Терри Свифт и бросил взгляд на указатель уровня бензина. Бабки, которые наварили Боб Дилан, и Донован, и Джим Моррисон — куда больше бабок, чем получал Терри Свифт за выступления в колледжах Южной Дакоты, Монтаны и Орегона. Конечно, бабками все дело не исчерпывалось. Терри Свифту было что сказать о Любви и Смерти, о Среднем классе — ничего оригинального, но зато очень искренне, и к тому же у него был приятный голос.

«…И если только глупцы добры, Элфи.

Тогда, наверное, жестокость — признак большого ума…»

Да, клёво поет, что верно, то верно.

Водитель стал искать взглядом перекресток, где 163-е шоссе пересекало 87-е: там ему надо было свернуть. Сегодня вечером он выступал в Кэрролл-колледже в Гелене, а ему еще предстояло покрыть по меньшей мере сто десять миль. А может, и больше, думал он, ибо дорожные указатели здесь почти не встречались, и он с трудом ориентировался в таком дожде. «Я верю в любовь, Элфи!» — поклялась Дионн в последнем куплете, и тут Терри Свифт ударил по тормозам. Он был слишком благоразумен, чтобы так поступать, несясь в автомобиле на скорости в пятьдесят миль в час на скользком шоссе, но он так поступил, чтобы не сшибить человека. На такой скорости его «тандерберд», вне всякого сомнения, задавил бы насмерть человека, который, пошатываясь, вышел на середину шоссе. А Свифт, двадцатитрехлетний защитник Жизни и Любви с приятным баритоном, просто не мог такого допустить.

Тормоза истошно завизжали, автомобиль бросило пугающим зигзагом, а Дионн Уорвик продолжала петь. Наконец «тандерберд», клюнув носом, остановился как вкопанный в четырех шагах от человека на шоссе — достаточно близко, чтобы Терри Свифт похолодел от ужаса, сменившегося сразу же более чем праведным гневом. Он опустил окно и высунулся наружу, чтобы обложить идиота в белых подштанниках. В этот момент человек рухнул на асфальт.

Гнев как рукой сняло.

Оставить здесь его было нельзя.

Свифт отъехал к обочине, вырубил мотор и вышел, чтобы помочь незнакомцу. Человек был весь в синяках и в крови. На нем были только носки и трикотажные трусы. Он стонал не переставая. Когда Терри Свифт поднял его и понес к машине, он сделал два вывода относительно полуживого пешехода. Он не был пьян — от него не несло перегаром, — и он постоянно повторял странную фразу:

— Краснокожий на «Гадюке-3»! Краснокожий на «Гадюке-3»!

Для уха Терри Свифта эти слова ровным счетом ничего не означали, но, возможно, в больнице Грейт-Фоллз разберутся, что это такое. Невзирая на вечерний концерт, молодой певец был обязан доставить этого человека в больницу ближайшего города, ибо это было достойным поступком, человечным поступком, единственно возможным поступком в такой ситуации.

Он переложил гитару на переднее сиденье, осторожно опустил избитого на кожаные подушки заднего сиденья и направился в Грейт-Фоллз. Биг-Бен Белл что-то тараторил о «классном новом диске Херба Альперта», но Терри Свифт его уже не слушал. Он размышлял о лежащем сзади человеке и его бессмысленном лепете. Это заклинание было бессмысленнее, чем слова тех «попсовых» шлягеров, которые сочиняются для малолетних рок-фанатов. И даже куда более загадочное.

Краснокожий на «Гадюке-3»? Что бы это значило?

— Лихо! — произнес Делл, изучив систему проводов под приборной доской командира боевого ракетного расчета.

За панелью располагалась самая обычная паутина проводов, однако, подобно прочим аспектам современной жизни, это было вовсе не тем, чем казалось. В наше время существует масса сравнительно безобидных обманок вроде накладных ресниц, набивных бюстгальтеров, готовых завтраков и предвыборных речей кандидатов в президенты, но эта обманка была куда опаснее. Замеченный Деллом участок зеленой электропроводки вовсе не был похож на прочие зеленые провода на «Гадюке-3». Да это и не был электропровод. Это была спусковая пружинка мины-ловушки. Здесь вообще было натыкано множество хитроумных взрывных устройств, а именно эта штучка срывала кольцо с крошечного предательского заряда, невинно замаскированного под простой резистор.

— Очень лихо! Снимаю шляпу перед умниками из Омахи! — ехидно заметил бывший майор.

— Неприятности? — поинтересовался Фэлко.

— Еще какие! Взрыватель срабатывает от перемены силы натяжения, — объяснил Делл. — Прямо противоположный принцип действия, чем в обычной мине-ловушке. Обычно на мине подрываешься, если наступаешь или дотрагиваешься до чего-нибудь и срываешь детонатор, но вот эта хреновина взрывается при уменьшении силы тяжести. То есть, если я перережу проводок, все летит к чертовой матери.

— Вьетконговцы очень уважали такие штучки, — вспомнил хладнокровно Пауэлл.

Делл со вздохом обернулся к нему.

— Поскольку ты еще живехонек, приятель, может, ты знаешь, как обезвредить взрыватель, а, Вилли?

Чернокожий кивнул.

— Есть два способа. Иногда мы зацепляли провод крючком на длинной нейлоновой леске и с расстояния в сорок — пятьдесят ярдов дергали…

Делл покачал головой.

— Не годится.

— Это ясно, — согласился Пауэлл. — Тут у нас нет ни сорока, ни пятидесяти ярдов, и к тому же какой нам прок, если эта штуковина рванет…

— Верно. Она нам нужна. Но, ты сказал, есть два способа. Наверное, второй куда лучше.

Ветеран морской пехоты начал расстегивать свой синий китель.

— Это чуточку опаснее. Тут надо иметь железные бицепсы и стальные нервы. А когда есть двое в связке — совсем хорошо. Сила давления на эту штуковину может быть в пределах от пяти до ста пяти фунтов. Так вот, один режет провод кусачками, а другой тянет провод, ухватившись за него в двух дюймах выше от места разреза. Он старается натягивать провод с постоянной силой — ни фунтом больше, ни фунтом меньше, пока его напарник разряжает мину. Идеальная система проверки товарищей по оружию!

Он снял китель и закатал рукава рубашки.

— А ты когда-нибудь проделывал такое, Виллибой? — спросил Делл.

— Неоднократно. Не могу сказать, что это мой любимый вид спорта. Я видел, как других ребят рвало на куски только потому, что напарник не вовремя отпускал провод. Русские пользуются электрическими минами, которые действуют по такому же принципу, кстати, — добавил экс-морской пехотинец.

Лоуренс Делл, поразмыслив, решил, что у Виллибоя Пауэлла не было решительно никаких причин стесняться своего уникального знания и опыта.

— Я ничего не слышал о русских минах, — признался бывший заместитель начальника разведки. И на мгновение — но только на одно мгновение — заколебался.

— Ну, приятель, приступим? — спросил он, раскрывая чемоданчик с инструментами.

В ответ на его приглашение Пауэлл залез в чемоданчик и вытащил кусачки.

Напарники сконцентрировали все свое внимание на мине-ловушке, и через несколько секунд Пауэлл уже осторожно проводил кончиками пальцев по поверхности мины — очень медленно, очень осторожно.

— Я ищу… вернее, пытаюсь нащупать щель, — объяснил он. — Вряд ли эта штуковина представляет собой цельный кусок пластмассы. Там обязательно должен быть крошечный проемчик, что-то вроде щелочки: ведь минеры ставят взрыватель после того, как сажают мину на натянутую проволоку. Проем должен быть либо на задней стенке, либо сбоку — могу поспорить. В легкодоступном, но незаметном месте.

Его пальцы аккуратно поглаживали пластиковый кубик.

— Так… тут ничего… ничего… нет. О’кей! Надо еще разок попробовать, — сказал он спокойно.

Фэлко усмехался, стоя в туннеле. Приятно все же работать с профессионалом, который не трещит как сорока и не паникует по пустякам.

— Наверное, надо еще проверить заднюю стенку, — бормотал Пауэлл.

Он продолжал свой сеанс мануальной терапии еще секунд тридцать пять с непроницаемым лицом. Его взгляд говорил о том, что мысленно чернокожий уже перенесся на десять тысяч миль отсюда.

— Есть! — провозгласил наконец он.

Он нажал на что-то расположенное позади пластиков каркаса мины, и внезапно правая половинка коробочки, щелкнув, раскрылась.

— Фонарик, майор!

Делл передал ему пластмассовый цилиндр, и оба вперились в детонирующее устройство.

— Вон там справа — переключатель, — указал чернокожий. — И сейчас самое главное не дать ему замкнуть цепь. Вставь сюда что-нибудь. Разумеется, не электропроводник. Не металл.

— Что-нибудь деревянное или пластмассовое, — предположил Делл.

— Лучше пластмассу, потому что дерево может оказаться мягким, и сила натяжения проволоки изменится.

Делл взглянул на приборную доску и увидел две шариковые ручки в планшете, лежащем справа на полочке. Корпус ручек был сделан из черной пластмассы — они должны подойти, если, конечно, выдержат натяжение проводка.

— Ты готов, приятель? — спросил он.

— Я готов, майор! — ответил Пауэлл холодно, и секунду-другую Делл размышлял над тем, отчего бывший сержант его недолюбливает: то ли потому, что он белый, то ли потому, что он бывший майор, то ли просто потому, что он неприятный тип. Лоуренс Делл не питал никаких иллюзий относительно собственной популярности в массах, особенно среди представителей мужского пола. Многие из них — обыкновенно, хотя и не всегда, именно те, кто был наделен красивым лицом, умом и обаянием — терпеть не могли Делла и не водили с ним дружбы.

— Ну, приступим, — заявил он, подняв кусачки.

И стал ждать, пока Пауэлл не наложил острые губы кусачек на проводок и не кивнул, весь подобравшись, с каменным лицом.

Делл сильно сжал ручки кусачек, затем еще раз и еще, после чего он наконец перекусил провод. Он увидел, как вздулись предплечья у Пауэлла, когда тот со всей силы ухватился за перекушенный проводок, стараясь не ослабить натяжение на взрыватель. Однако у Делла не было времени долго наблюдать за этой битвой. Ему теперь предстояло продолжать собственный бой, в котором его единственным оружием были его рефлексы, стремительность и две шариковые ручки. Он сжал фонарик в левой ладони, а правой схватил две пластмассовые палочки.

— Черррт! — скрежетал зубами бывший морской пехотинец.

Делл прищурился, сунул одну ручку, а потом другую — рядом с первой.

— Ослабь, Вилли, чуток, — попросил он.

Медленно, точно гигантский заржавленный механизм, здоровенный негр отпустил проводок, и тот сдвинулся на полдюйма.

— Еще немного! — приказал Делл, освещая лучом две ручки.

Он увидел, как контакты крошечного рубильничка под действием пружинки впились в пластмассу, и услышал, как хрустнул корпус одной ручки. Было бы, конечно, ужасно глупо погибнуть только из-за двух дешевеньких авторучек, подумал он злобно, а потом улыбнулся.

Ручки выдержали и не переломились.

Взрыватель не сорвался. Мина не сработала.

— Чистая работа, приятель! — поздравил он напарника.

— И тебе спасибо, майор, — ответил Пауэлл.

Виллибоя Пауэлла очень легко восхитить, подумал Делл, и столь же легко вывести из себя. А вот понять его куда труднее — вне зависимости от того, какого цвета кожа у его напарника. Возможно — как сказал однажды один охранник «дома смерти» про начальника тюрьмы, — только собственная мама могла бы понять этого «гадского папу».

Делл бросил взгляд на другой конец консоли — в зияющий проем под приборной доской, где находился резервуар с нервно-паралитическим газом. Против этого OB даже респираторы не помогут — газ назывался зарин. Чтобы умереть от зарина, вовсе не обязательно его вдыхать — достаточно, чтобы несколько капель ядовитого вещества попало на кожу.

— Похоже, у нас проблема с этим газом, — рассудительно заметил Делл.

— Всякая проблема имеет рациональное решение. Все, что для этого требуется, — здравомыслие и надежное руководство, — отозвался Пауэлл, словно передразнивал кого-то.

Фэлко поинтересовался, в чем суть проблемы, и Делл кратко изложил ему эту суть.

— И что же мы будем делать? — спросил наемный убийца.

— Что-нибудь эффектное и неординарное, как в кино, — ответил мрачно человек с лицом от «Уорнер бразерс». — И немедленно. У нас не так-то много времени.

На самом же деле времени практически уже не осталось.

В этот самый момент в приемном покое отделения «скорой помощи» муниципальной больницы Грейт-Фоллз два санитара грузили на носилки находящегося в полубессознательном состоянии человека в трусах. Терри Свифт наблюдал за их действиями. Стоя рядом с красным «тандербердом», длинноволосый певец ежился под холодным моросящим дождем и смотрел, как избитого пешехода вносят в здание больницы. Свифт взглянул на часы и понял, что ему надо вовсю гнать, чтобы не опоздать на свой вечерний концерт, и в который уже раз уверил себя, что больше он ничем не сможет помочь этому бедняге. Он вздохнул и отправился в регистратуру «скорой помощи», чтобы рассказать плотному врачу-практиканту, где и при каких обстоятельствах он нашел этого человека.

— «Краснокожий на „Гадюке-3“» — он эти слова раз восемьдесят повторил, — закончил свой рассказ певец.

— Ну, я разгадыванием шарад не увлекаюсь. Предпочитаю иметь дело с переломами и гематомами, — признался врач.

Он поблагодарил Терри Свифта, и рок-певец укатил. Лицо его было озарено светом праведности и человечности, весьма уместной в столь холодный октябрьский день. Все будет хорошо. Врачи знают, что делать… Свифт был прав — с медицинской точки зрения. Врач-практикант сделал все, что мог и должен был сделать, — с медицинской точки зрения, и пока он проворно орудовал руками в стерильных перчатках, деловитая и несколько плоскогрудая младшая сестра заполняла формуляр. Эти формуляры имели очень важное значение для функционирования службы «скорой помощи», однако в данном случае получить все необходимые ответы на все необходимые вопросы оказалось делом непростым.

На три главных вопроса было вообще невозможно ответить.

Вернее, на четыре.

Имя, фамилия.

Адрес.

Кому сообщить.

Группа крови.

Что случилось с анонимным пациентом — с медицинской точки зрения, — было куда легче сказать. Как определил доктор Лангер, «кто-то отдубасил его обрезком трубы или бейсбольной битой». Младшая сестра отнеслась к заключению доктора Лангера — с медицинской точки зрения — весьма уважительно. Разумеется, она не могла записать это заключение слово в слово в формуляр, однако потом, когда пациенту окажут необходимую помощь и отправят в палату, доктор Лангер продиктует ей надлежащий диагноз, в котором будут такие слова, как «гематомы», «множественные повреждения тканей» и «разрывы». Вдобавок к тому, что доктор Лангер был холост, он обладал обширным словарным запасом и голубой «карманн-гайей» и в общении с сестрами был просто неотразим.

Одной из многочисленных чистеньких, трудолюбивых и преданных клятве Гиппократа медсестер, которая прекрасно знала об этих — и не только об этих, но и еще кое о каких — качествах квалифицированного врача-практиканта, была пышнотелая и здравомыслящая блондинка по имени мисс Келлеран. Именно так обращались к ней санитары и младшие сестры, хотя Лангер и еще несколько молодых врачей называли ее либо Энни, либо Бомба — последнее прозвище являлось данью уважения ее выдающемуся бюсту. Плоскогрудая младшая сестра, корпеющая над историей болезни вновь поступившего пациента, некоторым образом завидовала мисс Келлеран, обладавшей столь соблазнительной фигурой, но она об этом даже не заикнулась, когда сестра вошла в отделение «скорой помощи» в то воскресное утро.

— Доброе утро, мисс Келлеран, — сказала младшая сестра за неимением иного способа завязать диалог — таков уж был ее удел, поскольку низкооплачиваемая должность понуждала ее заниматься этой нескончаемой писаниной.

— У нас таинственный пациент, — добавила она в надежде продолжить разговор. — Ни документов, ни одежды, да еще в полуобморочном состоянии. Какой-то водитель обнаружил его посреди шоссе. Доктор Лангер говорит, — продолжала она, понизив голос, — что его избили — возможно, бейсбольной битой.

— Что ж, вот и в Грейт-Фоллз пришла цивилизация, — заметила грудастая блондинка.

Тесная белая униформа сидела на ней умопомрачительно. Она подошла к двери операционной и с любопытством заглянула внутрь. Врач поднял на нее глаза и хмыкнул.

— Что смотришь, Энни? — спросил он. — Ты же и раньше видела мужчин в трусах!

— Да, этого, в частности, тоже! Я как-то была на свидании с твоим таинственным пациентом, доктор. Его фамилия Кинкейд. Роджер Кинкейд. Он капитан ВВС.

— Кто-то отделал его вблизи шоссе сто восемьдесят три. Его отмутузили, забрали одежду и бросили встречать дождливое утро. Он, к сожалению, не объяснил причину столь странного происшествия. Он вообще ничего не сказал, кроме какой-то чепухи насчет «Индейца» на «Гадюке-3». Или что-то в этом роде. Похоже, у этого бедняги бред. Он повторяет эту фразу — точно автоответчик.

— Как-как ты сказал?

Врач недовольно отвлекся от своего пациента.

— Я же говорю: «Индеец на „Гадюке-3“». Нет, «Краснокожий на „Гадюке-3“». Это бессмыслица какая-то. Я так полагаю, что в этих местах давно уже перевелись все кровожадные индейцы, а гадюк днем с огнем не сыщешь… Ну да ладно, твой пилотик будет жить несмотря на то, что с ним так мерзко обошлись.

Кинкейд застонал, и его голова дернулась.

— Он из Мальмстрома, надо думать? — предположил Лангер.

Сестра кивнула.

— Знаешь, сообщи-ка им, что он у нас, — попросил врач, закончив перевязку. — И еще надо бы им сообщить, о чем это он тут болтает, — об «индейце»…

— Ты думаешь, это какое-то закодированное сообщение, Пол?

Лангер улыбнулся, обнажив два ряда ослепительно белых зубов.

— Откуда мне знать, Энни. Я же не люблю смотреть телевизор, — ответил он почти по-отечески добродушно.

Он вызвал двух санитаров. Пока они увозили капитана Кинкейда, он смотрел вслед мисс Келлеран, наслаждаясь ее покачивающейся походкой. Сестра пошла звонить на военно-воздушную базу Мальмстром. Она очень привлекательная женщина, одобрительно размышлял врач, несмотря даже на ее слишком буйное воображение.

Закодированное сообщение?

Смех, да и только!

Вполне возможно, что какой-нибудь ревнивый любовник или муж отделал беднягу Кинкейда и, возможно, поделом, а может быть, капитан просто перебрал бурбона — так чего же ожидать от доблестного капитана ВВС в субботний вечер? — а потом его затащили в чистое поле и ограбили. Хотя нет, запаха алкоголя нет. Во всяком случае, предположение сестры о шифровке сущая чепуха! Вместо того, чтобы предаваться романтическим фантазиям о страшных заговорах и таинственных приключениях, Энни Келлеран лучше бы сосредоточилась на том, что у нее получается очень хорошо. М-да, вспоминал коренастый врач-практикант, глядя на вошедшего в кабинет нового пациента, есть на свете некоторые занятия, в которых мисс Келлеран не имеет себе равных…

— Можно поглядеть? — спросил Фэлко, все еще стоя в туннеле.

— А чего же — смотри! — ответил Делл.

— Я однажды был на деле — с ребятами, которые работали с банковскими сейфами, — давно это было, — пояснил палач преступного мира, — так что, может, и я чего накумекаю.

— Но это же не сейф, Жеребчик! — предупредил его чернокожий.

Фэлко опасливо приблизился к зияющему провалу под приборной доской, заглянул внутрь, секунд двадцать внимательно там все оглядывал, потом покачал головой.

— Ты прав, это не сейф. Боюсь, ничем не могу помочь.

— Да ты не огорчайся, — посоветовал бывший морской пехотинец. — Мы пока не выиграли, но ведь и не проиграли. Даже если мы не сможем овладеть пультом управления ракетами, все равно в этом склепе нам куда безопаснее, чем наверху. Может, — , нам еще удастся заключить с ними сделку — или блефануть!

Делл покачал головой.

— Никакого блефа. Они со своего главного пульта могут вырубить эти ракеты, и их контрольные приборы покажут, что «птички» сдохли.

— Итак, мы потерпели поражение от печально знаменитого военно-промышленного комплекса? — спросил Пауэлл.

Лоуренс Делл опять покачал головой.

— Пока нет. Я, во всяком случае, еще нет. Выход есть, — твердо заявил он.

— Может, нам еще удастся с ними договориться, Ларри? — рассудил Фэлко. — Мы же взяли в заложники двоих ихних ребят.

— Вряд ли. Капитан и лейтенант для нас, может быть, и хорошая добыча, а может, и нет. Они же могут затягивать переговоры до бесконечности, чтобы выкурить нас отсюда, — задумчиво произнес бывший майор. — Но я не стал бы ставить и ломаного гроша на свою жизнь в том случае, если они поймут, что эта чертова капсула для них не представляет опасности.

— Наш майор не доверяет своим полковникам и генералам, Жеребчик, — съехидничал Пауэлл.

Делл бросил на него нескрываемо враждебный взгляд.

— Есть у летчиков такая поговорка, которая, похоже, прямо относится к тебе, Виллибой, — сказал он. — Ты сам только усложняешь проблему вместо того, чтобы искать способ ее решения.

— Но я же ничем больше не могу помочь.

— Поэтому ты вдруг так заговорил?

Пауэлл пожал плечами.

— Может быть, — предположил он. — Может, я просто злюсь, что ничего не могу сделать. Может, просто боюсь — малость.

Бывший офицер САК понимающе закивал.

— Добро пожаловать в наш клуб, Вилли, — беззлобно заметил он.

Оба повернулись и снова стали изучать резервуар с зарином.

— Взлом банка в Броквилле! — вдруг провозгласил Фэлко.

Оба разом обернулись, с удивлением и надеждой воззрившись на ветерана преступного мира.

— Взлом банка в Броквилле — крупнейшее в истории ограбление банковского хранилища. Броквилль, провинция Онтарио в Канаде. Городишко за рекой, напротив Огденбурга в штате Нью-Йорк. Стырили четырнадцать «лимонов», — говорил мечтательно Фэлко. — Да об этом все знают. Вспомните — году в шестьдесят первом — шестьдесят втором!

— Ну и что с того, Жеребчик? — удивился Делл.

— Шестеро или семеро ребят из Монреаля. Среди них был один классных автогенщик, который распилил этот сейф как масляный брусок. Он был настоящий ас, лучший в своем бизнесе — у него еще была личная торговая марка. Ведро с водой. Он всегда, когда работал, ставил рядом ведро или мусорную корзинку, полную воды, на тот случай, если кто-то паче чаяния загорится от пламени горелки. И что скажешь, Ларри? Хочешь попробовать?

Это было крайне рискованное предложение, ибо никто из них не мог предположить, какого рода взрыватель стоит на резервуаре с ядовитым газом и сколько времени потребуется для того, чтобы из раскрытого клапана пошел смертоносный зарин. Две, три, четыре секунды?

— Принеси воды, Жеребчик! — ответил Делл, указав на стоящую в углу мусорную корзину.

Через полторы минуты Фэлко вернулся из туалета и поставил наполненный почти до краев металлический контейнер в восемнадцати дюймах от бомбы.

— Я ее просто отрублю, а ты ее брось в воду, — проинструктировал женоубийца Фэлко. — Нам обоим лучше надеть респираторы, а то вдруг эта чертова бомба даст течь. Маски не защитят нас, конечно, от капель жидкого замана, но если мы поспешим, то у нас, может, и не возникнет эта проблема.

Они надели респираторы, и Делл поднял кусачки.

— Удачи! — пожелал им Пауэлл, отойдя ярда на три.

Одинаковые головы в резиновых масках смешно качались, точно разрисованные новогодние игрушки. Делл опустился на корточки и полез перерезать провода. Он раскрыл челюсти кусачек пошире, наложил их на провод и изо всех сил сдавил ручки, чтобы с одного захода освободить ядовитый цилиндр.

Ему это удалось.

Фэлко в мгновение ока схватил его, подбросив в ладонях, подобно тому, как сталелитейщик выхватывает с прокатного стана раскаленный добела стальной прут, и бросил газовую бомбу в воду. Вода заклокотала, зашипела, и оба человека в масках пристально вгляделись в бурлящую поверхность, гадая, поглотит ли вода газ, или газ в ней растворится, или каким-то образом останется, словом, не выйдет наружу. Сзади до их слуха доносились невнятное бормотание Шонбахера и тихие молитвы Хокси, но ни Делл, ни палач мафии не обращали внимания на голоса — или, вернее сказать, шумы, — летящие из туннеля. Ведь это были даже не голоса, а бессвязные раздражающие звуки. Люди в респираторах затаив дыхание сосредоточенно смотрели на шипящую воду в мусорном бачке.

Наконец в бачке все успокоилось.

Вода затихла.

Вода как вода, подумал Делл, но что же тут странного, ведь нервно-паралитический газ не имеет ни цвета, ни запаха, ни вкуса. У них был лишь один способ выяснить, сработала ли вода в качестве нейтрализующего вещества. Индикатором был Виллибой Пауэлл, находящийся в нескольких ярдах от них. Если бы газ просочился сквозь водную преграду, Вилли бы первый зашелся в судорогах, потому что он был без маски. Через полминуты он бы закашлялся, переломился пополам и еще через мгновение упал в страшных корчах. А минуты через три или четыре нервная система дала бы сбой, у него начались бы непроизвольные рвота и дефекация. А по прошествии положенного времени — благодаря чудесам современной науки — он бы умер, катаясь в собственных испражнениях и блевотине. Конечно, Делл этого не хотел. Он вовсе не собирался использовать бывшего морского пехотинца в качестве подопытной свинки, но он понял, что уже поздно прекращать этот мрачный эксперимент.

Посему он просто выпрямился, глядя на Пауэлла, и смотрел так секунд тридцать.

Ничего — никаких признаков газового отравления.

Ну и отлично!

Делл поднял вверх большой палец, похлопал Фэлко по плечу и стал стаскивать с лица респиратор. Потом и Фэлко снял свою маску, из-под которой засияла улыбка до ушей.

— И все? — спросил палач преступного мира. Делл кивнул.

— Не хочешь ли ты произнести что-нибудь историческое в такой важный момент — какую-нибудь сентенцию для потомков? — спросил Пауэлл.

Лоуренс Делл после недолгого размышления кивнул.

— Благослови, Господи, ограбление банка в Броквилле! — торжественно заявил он, и все присутствующие при сем разразились хохотом.

Итак, они победили.

Бывший майор САК посмотрел на свои часы. 8.34 по Горному времени, что соответствовало 9.34 в «Яме» на военно-воздушной базе Оффатт близ Омахи. Ну, теперь-то было совсем неважно, что показывают часы на командном пункте Стратегического авиационного командования, потому что с этого момента все часы будут сверятся с часами на «Гадюке-3». Во всяком случае, после того, как он, Делл, позвонит по телефону.

— Ну ладно, ладно, успокойтесь! — строго указал он беглецам чуть позже, когда их первоначальный восторг немного поутих. — У нас еще будет время отпраздновать нашу победу над… как это выразился Виллибой… над печально известным военно-промышленным комплексом.

Тут Фэлко весело изрек непристойное предложение, чтобы «весь этот чертов комплекс» совершил противоестественный и физически невозможный половой акт, и этот радостный совет вызвал очередной приступ необузданного веселья. Только «Дьякон» Хокси неодобрительно нахмурился при поминании диавола всуе. Даже Харви Шонбахер и тот улыбнулся.

— Потом. А теперь пора сделать звонок в штаб Стратегической авиации, — объявил Делл и, усевшись в кресло командира боевого расчета, протянул руку к телефону.

Согласно журналу САК, часы показывали 8.37 по Горному времени — прошло приблизительно две минуты после того, как дежурный офицер на военно-воздушной базе Мальмстром начал разговаривать с некоей мисс Энн Келлеран, сестрой отделения «скорой помощи» в муниципальной больнице Грейт-Фоллз. Часы показывали только 9.37 по времени в Омахе. Эта разница вовсе не была столь незначительной, как могло бы показаться, ибо хронометраж с точностью до минуты теперь имел первостепенное значение.

Теперь времени оставалось не слишком много.

Менее тридцати семи часов.

Есть дни и события, которые навсегда отпечатываются в людской памяти, — происшествия столь значительные, что пережившие их мужчины и женщины никогда не забывают о том, что именно случилось и где именно были они в тот момент, когда услышали известие… Для американцев средних лет таким незабываемым событием был Бесславный День на Гавайях в декабре 1941 года[33], а для их детей это мог быть ужасный день в Далласе в ноябре 1963 года[34]. Граждане любого государства — Британии, Израиля, Японии, России, Индии, Кубы и прочих — все имеют свои памятные дни триумфов и трагедий, великих потрясений, сообщения о которых заполнили передовицы газет и передавались всеми радиостанциями и потом были навечно запечатлены на скрижалях истории. В этом нет ничего нового — ни для англичанина, который в битве при Азенкуре стоял насмерть рядом с королем Гарри в день святого Криспина, ни для домохозяйки в Атланте, которая со слезами на глазах встречала вступление федеральных войск в охваченный пожарами город и потом вспоминала и вновь переживала самый страшный день в своей жизни — подобно тем школьникам Ханоя, которые будут рассказывать своим внукам о многотысячных похоронах дядюшки Хо в далеком 1969 году.

Люди помнят такие вещи без всякого усилия воли. И полковник Александер Б. Франклин американских ВВС никогда не забудет, как он провел удивительное воскресное утро однажды в октябре. Он сидел за своим столиком в уютном, теплом бункере, погребенном глубоко под землей в прерии близ Омахи, — именно там, где он и должен был находиться в силу того, что он был в то утро дежурным по главному командному пункту Стратегического авиационного командования в Оффатте. Франклин, серьезный мужчина с редеющими рыжими волосами, кавалер Креста за особые летние заслуги, имевший жену Арлин и свербящее в душе подозрение, что его шансы на получение генеральской звезды оставляют желать много лучшего, был совестливым и исполнительным служакой, вполне подходящим для своей должности. Он был благоразумен, осторожен, хорошо обучен и совершенно не похож на тех амбициозных характерных актеров, которые обычно исполняют роли полковников САК.

Он не был ни параноиком, ни кровожадным убийцей — он не был даже идиотом.

Что верно, то верно: он не обладал ни творческим воображением Нормана Мейлера, ни моложавостью Мао Цзэ-дуна, ни даже сноровкой Джо Нэмэта, позволявшей тому забивать неберущийся мяч с пятидесяти ярдов, но он знал многое об особенностях Стратегического авиационного командования и еще больше — об обязанностях дежурного офицера по командному пункту, и он был хладнокровен. В это утро он также был весьма занят — естественное состояние для дежурного по командному пункту близ Омахи. Он только закончил обычный ритуал контрольных звонков по прямым линиям связи со всеми зарубежными базами стратегических бомбардировщиков, а через семь минут — согласно графику, приколотому к планшету на столе перед ним, — ему следовало начать обратный отсчет времени для учебной тревоги под кодовым названием «Горячий Гарри».

Он взглянул на исполинскую карту мира под плексигласовым покрытием, медленно обвел ее взглядом и удовлетворенно кивнул. Все в норме. Ни эскадрилий советских бомбардировщиков, нацеленных на Аляску, ни сигналов тревоги с баз раннего предупреждения на Гренландии и в Англии, ничего нового по сравнению с ситуацией, доложенной во время утреннего доклада, так что нет причин ожидать повышения глобальной обороноготовности на уровень выше «пятерки». Все тихо. До его слуха доносился привычный гул голосов двух десятков сотрудников командного пункта — мужчин и женщин, — выполняющих свои обычные служебные обязанности, но в целом вся атмосфера здесь умиротворенная. Все было… тихо.

И тут зазвонил телефон — черный. Полковник Александер Б. Франклин снял трубку, поднес ее к уху. И все разом переменилось.

— Дежурный. «Мягкая посадка», — привычно бросил он в трубку.

— Говорит «Гадюка-3», — зазвучал в трубке незнакомый голос.

«Гадюка»… ага, 168-е крыло в Мальмстроме, мгновенно вспомнил дежурный полковник.

— Слушаю вас, «Гадюка-3»!

— У меня срочное донесение главкомстратаву. «Гадюка-3» захвачена неприятелем. Повторяю: пожалуйста, сообщите генералу Маккензи, что база «Гадюка-3» была захвачена пятью преступниками, совершившими побег из тюрьмы. Они захватили капсулу, боевой ракетный расчет и завладели кнопками пуска.

Полковник Александер Б. Франклин заморгал, нахмурился, потом у него отвисла челюсть, и он перестал дышать.

— Что это вы, черт возьми, несете? — свирепо поинтересовался он. — Это что, глупая шутка или новенькая учебная тревога?

— Ни шутка, ни учебная тревога. Это реальный факт. Краснокожий! Скажите генералу Маккензи, что мы взяли его контрольно-пусковой центр, поймали десять «птичек» и вывели из строя все «блокираторы». Мы готовы к запуску.

Этот парень, судя по его манере, не был зеком.

Он говорил как офицер ВВС.

— Кто это? — спросил дежурный полковник.

— Лоуренс Делл, бывший майор Лоуренс Делл… бывший заместитель начальника управления разведки 168-го ракетного крыла, личный номер 771–33–4176. В последнее время был приписан к «дому смерти» тюрьмы штата в Хелене, штат Монтана. Рост шесть футов один дюйм. Вес сто восемьдесят пять фунтов. Черные волосы. Серые глаза. Небольшой шрам на левой пятке. Родился 4 сентября 1938 года в Нью-Хейвене, штат Коннектикут. Знак зодиака — Дева, если, конечно, вы увлекаетесь астрологией.

— Не увлекаюсь, — агрессивно отрезал полковник.

— Я тоже! — признался Делл, и в его голосе послышались нотки самолюбования. — Я просто все это выложил тебе, приятель, чтобы ты смог свериться с архивом. Все взаправду, малыш! Я действительно ваш бывший сотрудник, которого вы вышибли из строя, и я действительно захватил «Гадюку-3», и я действительно собираюсь учудить какую-нибудь пакость, если в течение часа ко мне не прозвонится главкомстратав. У меня есть к нему предложение — только для него лично. Ты меня понял, дежурный?

— Вас понял. Но что, если я не дозвонюсь до…

Делл повесил трубку, не имея ни нужды, ни желания более разговаривать с безликим, безымянным офицером САК, все значение и самое существование которого сводилось лишь к тому, что он был дежурным офицером командного пункта. По разумению Делла, теперь для него вообще ни один человек ничего не значил и даже не существовал, если только не сидел за тем столом около тех телефонов. Но даже и сидя за тем столом, дежурный не имел достаточных полномочий, чтобы передать ему сообщение — «хорошие новости». Эти новости Делл решил приберечь для главнокомандующего самыми мощными термоядерными силами в мире. Бывший майор торжествующе поднял вверх большой палец, сигнализируя сообщникам, что все идет как надо.

В другой же укрепленной железобетонной «Яме» в Оффатте полковник Франклин сосредоточенно воспроизводил в голове только что состоявший разговор и пытался припомнить, существует ли какой-либо параграф из свода инструкций и пособий, применимый к данной ситуации.

Разумеется, ничего подобного он не вспомнил.

Возможно, сие обстоятельство и не объясняло в полной мере данную конкретную ситуацию, но оно, бесспорно, было в духе времени — а это уже кое-что в нашем сложном, беспокойном мире.

Итак, прежде всего надо было все проверить. Необходимо было определить, что данная ситуация существует именно в том виде, в каком ее описал аноним, так чтобы высший эшелон командования мог иметь необходимые данные для принятия решения. Генералу Маккензи следует с предельной точностью обрисовать сложившуюся обстановку на «Гадюке-3» — если, конечно, там вообще имеет место какая-либо обстановка. Действительно ли этот телефонный звонок поступил с «Гадюки-3»? Надо было и это проверить. Дежурному требовалось менее девяти секунд, чтобы с помощью удивительной и эффективной системы связи соединиться со штабом 168-го крыла в Мальмстроме для выяснения, действительно ли на «Гадюке-3» происходит нечто из ряда вон выходящее.

Рыжеволосый полковник огляделся по сторонам и сделал вывод, что в просторном помещении все обычно и как всегда: люди и приборы работают как обычно. Это хорошо. Все при деле, как всегда. Хорошо. Каждый сотрудник командного пункта нажимал свои кнопки, изучал карты, считывал сообщения телетайпа вытряхивал пепельницы — персонал делал все необходимое для защиты свободного мира. Вдобавок к этому — ведь сотрудники КП были живыми существами — некоторые сотрудники занимались своими личными делами. Майор Сент-Джон размышлял над тем, прав ли его брокер, убеждающий его продать акции «Форда». Могучий капитан Костикиан глубокомысленно рассматривал впечатляющие формы новой сотрудницы — блондинки инженера связи, — патриотично определяя на глаз размер ее бюстгальтера и ее способности по части потребления русской водки, а курчавый лейтенант по фамилии П. Дж. Шерман — который, между прочим, мог с легкостью ответить на оба эти вопроса — молча вспоминал все недавно им виденные телерекламы обезболивающих лекарств, пытаясь выбрать наиболее надежное средство против кишечных колик. Впрочем, сии размышления никоим образом не мешали этим офицерам с блеском выполнять свой служебный долг. Ну, может быть, самую малость — но не так, чтобы это представляло угрозу для мира во всем мире или демократического образа жизни.

Полковник Франклин знал прямой номер прямой линии, связывающий штаб САК со штабом в Мальмстроме, но он потратил лишние пятнадцать секунд для перепроверки этого номера в телефонном справочнике дежурного офицера по командному пункту САК, ибо такой уж он был дотошный служака. Он терпеть не мог ошибок, неправильных номеров и ненужного кровопролития.

— Дежурный «Первого эшелона», — ответил на его звонок майор в штабе 168-го крыла в Монтане.

— Это «Мягкая посадка», — начал Франклин своим обычным голосом. — Нам только что позвонил человек, который назвался бывшим майором Лоуренсом Деллом. Он заявил, что является одним из пятерых сбежавших заключенных, захвативших «Гадюку-3». Вам что-нибудь об этом известно?

— Очень может быть, — ответил дежурный в Мальмстроме. — Около минуты назад нам позвонила медсестра и сообщила, что капитан Кинкейд — это наш сотрудник — был обнаружен на шоссе со следами сильных побоев. В настоящее время он находится в муниципальной больнице Грейт-Фоллз. Как сказала медсестра, он многократно повторял одну и ту же фразу: «Краснокожий» на «Гадюке-3».

— Что это значит? — поинтересовался Франклин.

Наступило краткое молчание.

— Я только что справлялся об этом в службе безопасности нашего крыла, сэр. Мне это показалось весьма преувеличенным, и почти невозможным, и я уже собрался звонить на пост службы безопасности «Гадюки-3»…

— Так звоните… немедленно! — холодно оборвал его полковник.

— Сию минуту, сэр! — пообещал майор в Мальмстроме и почувствовал, как по его спине пробежал холодок.

Он положил трубку, потянулся к стоящему рядом другому телефону и набрал номер наземной караулки «Гадюки-3». Он долго слушал в трубке гудки: десять… одиннадцать… двенадцать звонков. И никто не ответил. Он повесил трубку, сверил номер в своем справочнике и снова стал крутить диск. Пятнадцать… шестнадцать… семнадцать звонков. «Боже мой! — подумал он, вслушиваясь в долгие гудки, которые, похоже, становились раз от раза все громче и громче. — Двадцать… двадцать один… двадцать два… двадцать три звонка!»

Майор положил трубку и обратился к первому телефону.

— «Мягкая посадка»? — спросил он.

— Да, — подтвердил полковник Франклин.

— Там не отвечают, — доложил обалдевший дежурный штаба в Мальмстроме. — Караульная служба «Гадюки-3» не отвечает!

Полковник Франклин обдумал это сообщение и проникся всем его глубоким смыслом.

— Ясно. Теперь свяжитесь с подземным контрольно-пусковым центром, — приказал он резко.

— Слушаюсь, сэр!

В ожидании звонка из Мальмстрома полковник Франклин обвел взглядом зал командного пункта базы Оффатт и машинально отметил, что судя по большим часам над плексигласовой картой мира, осталось всего четыре минуты до того момента, как ему предстоит объявить учебную тревогу «Горячий Гарри». На контрольной панели перед ним замигала сигнальная лампочка. Кто-то вышел на линию связи из НОРАД-Штаба командования противовоздушной обороны Северной Америки в подземном бункере в горах близ Колорадо-спрингс. Если через десять звонков Франклин не снимет трубку, на звонок ответит заместитель дежурного офицера — он сидел за столом в нескольких ярдах позади полковника Франклина. У каждого сотрудника этого важнейшего военного учреждения был свой напарник на подстраховке — у иных же сотрудников было по два напарника.

— Заместитель дежурного офицера. «Мягкая посадка», — услышал полковник Франклин голос позади себя.

Он отвлекся от звонка НОРАД, ибо на линии вновь был офицер Мальмстрома.

— Сэр, контрольно-пусковой центр «Гадюки-3»… Я разговаривал с ними, — произнес майор из Монтаны.

— Ну и?

— Сэр, человек, с которым я разговаривал… я узнал его голос. Это не капитан Кинкейд. Это действительно майор Лоуренс Делл, который прошлой ночью бежал из камеры смертников тюрьмы в Хелене.

— Бо-о-же ты мой! И что он сказал? — продолжал Франклин.

— Он спросил, с кем говорит — не с генералом ли Маккензи. Когда я ответил, что нет, что я заместитель дежурного офицера «Первого эшелона», он сказал, что будет говорить только с генералом Маккензи. И бросил трубку.

Офицер командного пункта в Мальмстроме был явно обескуражен, но полковник Франклин не мог его укорять за это — теперь им обоим предстояло много чего сделать.

— Хорошо, «Первый эшелон», вы знаете, как поступать в такой ситуации. Немедленно примите все необходимые меры согласно ситуации «Краснокожий», и доложите мне, как только ваша команда прибудет на «Гадюку-3». Общей тревоги пока не объявляйте. Это же не нападение противника. Вы меня поняли?

— Я вас понял. Менее чем за две минуты наши коммандос будут переброшены туда по воздуху, — пообещал человек из Монтаны.

Вся тяжесть и серьезность ситуации на «Гадюке-3» пока еще не вполне прояснились, посему было пока еще преждевременно ожидать, что высший генералитет САК обратит все свои упования на божественный промысел. Однако генерал Маккензи уже пользовался его дарами. Он понятия не имел, конечно, что очень скоро он будет сильно в нем нуждаться, а пока он сидел в девятом ряду Оффаттской протестантской церкви и вместе с двумястами прочих прихожан внимал проповеди преподобного Картрайта о братской любви. Эта была проникновенная и продолжительная проповедь — как всегда, — и в ней заключалось немало здравых мыслей даже притом, что она не была исключительно оригинальной ни по глубине мыслей, ни по стилю изложения. А для Маккензи она могла бы даже преисполниться большего смысла, буде ему удалось бы отвлечься от своих мыслей о бюджетных цифирях и о предстоящем выступлении перед сенатской комиссией.

— …Но братство не может быть абстракцией, — говорил проповедник. — Во всяком случае, в сегодняшней Америке, в нашем беспокойном мире. Братство должно составить неотъемлемую часть нашей повседневной жизни.

Я спрашиваю… каждого из вас… а как насчет братства в вашей жизни?

Торчащая из нагрудного кармана Маккензи коробочка — миниатюрный радиопередатчик, похожий на беременную авторучку, — издала низкое обиженное «пиип». Главкомстратав тотчас вскочил на ноги. Он был вежливым, тактичным человеком, в особенности когда находился в обществе священнослужителей, малых детей и членов конгресса, но сейчас он, не мешкая ни секунды, встал посреди проповеди. По правде сказать, проповедь уже близилась к концу, и как только крошечный передатчик в кармане Маккензи ожил, генерал не стал ждать. Произошло нечто экстренное, чрезвычайное для всей системы Стратегического авиационного командования! Это «пиип» означало, что не просто где-то разбился бомбардировщик и не просто его вызывают к телефону заместитель министра ВВС…

Пиип! Пиип! Пиип!

Миссис Маккензи бросила на супруга встревоженный взгляд. Она знала, что генерал по своему обыкновению сел в проходе — так в случае чего можно было быстро и незаметно покинуть церковь, — и вот теперь он, ни слова ни говоря, поднялся и пошел по проходу к двери. Проповедник тоже заметил, как главкомстратав покидает зал, на мгновение запнулся, едва не утратив нить своих рассуждений в потоке простых моральных поучений. Он тоже понял, что случилось нечто неординарное, но, мобилизовав все свои духовные ресурсы и чувство ответственности перед молящимися, он продолжал нести Божье слово. Несколько полковников и майоров, находящихся среди прихожан, тревожно переглянулись, молча соображая, что же могло произойти, а затем потупили взоры, уповая на силу молитв…

Когда генерал Маккензи затворил за собой тяжелую дверь храма, лицо его обдал порыв ветра, и он перевел взгляд на штабной автомобиль, припаркованный у тротуара. Радиосигнал шел с переговорника, вмонтированного в приборную панель машины. Сержант Дикки, тучный тридцатилетний шофер, нажал на красную кнопку в приборной панели. Теперь он мог объяснить, что его подвигло послать генералу тревожный сигнал. Маккензи поспешил к синему седану и, не успел он еще подойти, как шофер опустил стекло.

— Что такое, сержант?

— Срочное донесение от дежурного офицера по командному пункту. Он на линии.

Генерал кивнул, сел на заднее сиденье и взял трубку радиотелефона.

— Здесь Маккензи, — бросил он в трубку, обводя взглядом многоцветный, в духе картин Пита Мондриана, геометрический узор, созданный множеством автомобилей, которые скопились на стоянке перед церковью.

— Говорит полковник Франклин, сэр, дежурный офицер. На «Гадюке-3» нештатная ситуация.

— Слушаю! — нетерпеливо проговорил главкомстратав.

— Генерал, полагаю, нам лучше переговорить по скремблеру, — предложил Франклин.

Плохо дело! Дело и впрямь плохо, если такой невозмутимый и опытный офицер, как полковник Франклин, может обсуждать случившееся только по скремблеру, линия которого закрыта для прослушивания.

Да, все очень плохо…

Это чертов биппер никогда не пищал, чтобы пригласить его на вечеринку по случаю чьего-то дня рождения или бракосочетания.

Он всегда возвещал о неприятностях. Да ведь и вся его работа состояла только из неприятностей и кризисов, да еще из газетных карикатуристов и эстрадных комиков, которые высмеивают высший генералитет, якобы страдающий паранойей. О да, тут легко стать параноиком или по крайней мере подхватить язву желудка — а то и просто страдать запорами, как бригадный генерал Хэммонд из управления разведки, размышлял Маккензи. С этой печальной мыслью генерал щелкнул рычажком скремблера и на секунду задумался, что же за плохие новости приготовил для него Франклин.

— О’кей, говорите! — приказал он.

— «Краснокожий на „Гадюке-3“»! — рявкнул Франклин и сразу же пожалел о сказанном.

Даже имея оборудование для глушения телефонных переговоров, позволявшее разрывать слова говорящих в бессвязные лоскутки звуков, разве можно быть полностью уверенным в том, что кто-нибудь — вооружившись оборудованием для подавления глушения — не прослушивает линию радиосвязи?

— Где еще? — поинтересовался Маккензи.

Ну вот приехали — третья мировая война в чудесное воскресное утро!

Апокалипсис в октябре.

Итак, Стратегическое авиационное командование все просрало! Мощная многомиллиардная система ядерного сдерживания ни хрена не сдержала, со свирепой горечью размышлял Маккензи, пока не собрался с мыслями и не сосредоточился на проблеме конкретных действий обороны и ответного удара. Разумеется, все готово для немедленного нанесения удара возмездия. Мощного удара возмездия, само собой. Ракеты, самолеты — огромные самолеты и небольшие самолеты с огромными ядерными ракетами и небольшими ядерными ракетами, а потом еще ракеты на подводных лодках, нацеленные на заморские цели подобно стволам гигантских пистолетов, кроме того, существовал целый ряд детализированных планов. Был план «Аякс Виктор Аякс» — на тот случай, если ядерный удар нанесут русские, но не китайцы, и был план «Веселый Зеленый Гигант» — на случай китайского ядерного удара без участия русских, и план «Ватерлоо — Голубая система» — если атаку осуществят обе коммунистические державы — ядерными и термоядерными боеголовками. Разумеется, для тех случаев, когда либо русские, либо китайцы, либо те и другие вместе осуществят нападение с применением обычных вооружений, или в дождливое пасхальное воскресенье, или в один из месяцев, оканчивающихся на «брь», существовали иные планы ответных ударов — тщательно разработанные и выверенные сценарии, занимавшие сотни страниц под грифом «совершенно секретно». Все это были новейшие планы, которые раз в полгода модернизировались применительно к современной международной обстановке Управлением стратегических целей и отделом планирования Комитета начальников штабов.

— Больше нигде! Только на «Гадюке-3», сэр, и больше ничего не предвидится. Это не они, генерал. Ни те, ни другие!

— С ума можно сойти! Если это не русские и не китайцы, то кто же?!

Прежде чем главкомстатов задал очередной вопрос, полковник Франклин заговорил.

— Генерал, мне кажется, было бы лучше — куда лучше, — если бы вы как можно скорее прибыли на КП. Мне очень не хотелось бы обсуждать это с вами по радиотелефону, даже по скремблеру. В остальном контрольные панели все чистые. Ни единого признака сбоя или нестабильности нет, так что тут не может быть крупного удара. Все дело только в «Гадюке-3», и там весьма неясная ситуация.

Куда уж нелепее! Если нападение на «Гадюку-3» не было делом рук ни русских, ни китайцев, то это все равно очень неприятно. Возможно, даже «стремно», выражение «стремно» генерал Маккензи позаимствовал у своего шестнадцатилетнего сына Питера, который с его помощью обычно пытался объяснить папе и свое увлечение старомодными драндулетами, и состояние умов современной американской молодежи. «Стремно» или не «стремно», в любом случае это было весьма серьезное происшествие, ибо дежурные по КП обычно тщательно отбирались из наиболее уравновешенных и разумных офицеров, чья профессиональная компетенция не вызывала сомнений.

— Я буду через пятнадцать минут, — пообещал главкомстратав.

Он был там через двенадцать минут и, едва переступив порог подземного бункера КП, устремил взгляд на огромную карту мира под плексигласовым покрытием. Все нормально. Все вполне нормально. Оглядев большой зал, генерал увидел, что все присутствующие спокойно занимаются своим привычным делом с безмолвной деловитостью. Единственным необычным фактом в это воскресное утро было присутствие майора Дугласа Уинтерса у стола дежурного офицера, и Маккензи сразу же догадался, что его, вероятно, вызвал Франклин, предположив, что во время кризиса главкомстратав захочет видеть своего адъютанта.

Нелепый кризис…

— О’кей, ну и кто там? — без предисловий спросил генерал, приблизившись к обоим офицерам. — Кто там, что там и в чем нелепость ситуации?

Франклин пересказал ему содержание двух телефонных разговоров.

— И что, все именно так и обстоит? — удивленно спросил генерал.

Рыжеволосый полковник кивнул.

— Я могу воспроизвести магнитофонную запись, сэр, если хотите, — предложил он.

Маккензи подумал и согласился. Все звонки, поступавшие на аппарат дежурного офицера по командному пункту автоматически записывались на магнитофон, и было бы полезно прослушать запись обоих кратких разговоров. Все трое подошли к магнитофонному пульту. Франклин перемотал кассету с пленкой, и они прослушали его переговоры с Деллом и дежурным на базе Мальмстром.

— Ну и что скажешь, Дуг? — обратился Маккензи к своему хмурому немногословному адъютанту. Уинтерс, который вовсе не был тугодумом по натуре, а выработал эту привычку в Военно-воздушной академии, прежде чем ответить, глубоко вздохнул.

— Я бы сказал, что мы в беде, сэр! И не только в связи с «Гадюкой-3». «Краснокожий» на «Гадюке-3» — очень серьезное происшествие, но что меня тревожит сейчас — так это то, что система оказалась неэффективной. Если кому-то удалось захватить одну из «Змеиных нор», следовательно, кому-то еще удастся захватить и другие. А ведь все эти «ямы» образуют инженерную систему, являясь по сути единым комплексом, оснащенным многослойной сигнализацией. То есть вся эта система явно провалилась. И теперь придется всю ее переделывать.

Явно.

Но чуть позже.

— Мы вернемся к этому вопросу завтра, Дуг, — согласился практичный главкомстратав, — но вот сегодня — сейчас — я хочу взять ситуацию на «Гадюке-3» под контроль. Этот сукин сын Делл не мог захватить всю базу целиком. Может быть, он просто вырубил телефонную линию, подключился к ней где-нибудь — скажем, в десяти милях от «ямы». Так что визуальный осмотр объекта группой безопасности, вылетевшей туда из Мальмстрома, — то есть рапорт с места событий — единственная возможность для нас в точности понять, что же там происходит.

Они вернулись к рабочему столу дежурного офицера КП, и рыжеволосый полковник позвонил в КП 168-го крыла.

— «Первый эшелон»! Это опять «Мягкая посадка», — произнес Франклин. — Что, парашютисты добрались до «Гадюки-3»?

— Я сейчас свяжусь с ними по радио. Не хотите, чтобы я вас подключил к линии связи — вы сможете напрямую с ними пообщаться?

— Да, пожалуйста, «Первый эшелон»!

Франклин махнул рукой на параллельный аппарат, стоящий на соседнем столе, и нажал кнопку на своем телефоне, когда генерал Маккензи снял там трубку.

— «Быстрый Чарли», это «Первый эшелон»! — услышал генерал. — «Быстрый Чарли», это «Первый эшелон!» Вы достигли района цели? Повторяю: вы достигли района цели?

Командир головного вертолета немедленно ответил и, невзирая на незначительные помехи, его слова прозвучали четко.

— «Первый эшелон», это «Быстрый Чарли-один». Мы приближаемся к цели на высоте девятиста футов. До цели еще полторы мили — нам мешает сильный встречный ветер. Очень плохая видимость. В этом районе все еще туман и дождь… Скоро они попадут в нашу зону видимости. Мы приближаемся к ним при скорости девяносто пять.

При скорости 95 миль в час они прибудут на место в считанные секунды — через тридцать или сорок.

— Два часа[35], — объявил другой голос. — «Быстрый Чарли-три» вызывает «Быстрого Чарли-один». Цель прямо по курсу в два часа. Вы видите цель?

— Радиобашня прямо по курсу в двух часах, — подтвердил пилот головного вертолета. — Да, я вижу. Зайдите над целью и приготовьтесь к посадке.

Обычное дело. Они сейчас облетят раз вокруг «Гадюки-3», — удостовериться, что их не поджидает засада, а затем два компактных транспортных вертолета приземлятся и выпустят вооруженных полицейских ВВС, в то время как третий вертолет будет совершать круги на высоте четыреста — пятьсот футов и прикрывать их пулеметом.

— «Быстрый Чарли-один» вызывает «Первый эшелон». Цель прямо по курсу. «Чарли-один» и «Чарли-два» произведут посадку и осмотр местности. «Третий» прикроет их с воздуха в соответствии со стандартными инструкциями по безопасности… Снижаемся… Видим ограждение вокруг базы… Седан… Нет, «универсал»… припаркован внутри неподалеку от караульного помещения. Ворота закрыты. Видимых повреждений ограды не наблюдается… Ограждение, похоже, цело… двести футов над землей… признаков вторжения на территорию «Краснокожего» нет… Сто футов. Садимся… Приземление осуществим в двадцати ярдах от главного входа… Есть посадка! Пошли!

Последнее слово было командой взводу полицейских, и Маккензи воочию представил себе, что сейчас там происходит. Две стрекозы на земле с ревущими двигателями, из каждого выпрыгнули по восемь полицейских и быстро рассыпались в «П»-образную цепь, чтобы обойти караульное помещение с трех сторон. Они это сделают мгновенно, держа карабины и автоматы наготове.

— «Первый эшелон», это «Быстрый Чарли-один»! Никаких признаков активности. Никаких признаков присутствия людей — наших или неприятеля. Мне это не нравится. Двое полицейских сейчас проверяют «универсал».

С виду — самая обычная штабная машина САК… Подождите, вот один из них возвращается… Нет, подождите… «Первый эшелон»! На базе «Краснокожий»! В «универсале» обнаружены два офицера полиции ВВС. Наши ребята их опознали: сержант Расселл и капрал Мендес. Мендес мертв. Если не будет иных приказаний, мы готовы штурмовать караульное помещение.

Маккензи кивнул.

— «Мягкая посадка» вызывает «Чарли-один». Действуйте!

Они услышали, как дежурный офицер в Мальмстроме подтвердил приказ и добавил от себя просьбу действовать поосторожнее. Потом все стали ждать — молча, погруженные каждый в свою думу, напряженно и тревожно предвкушая самое худшее. Разумеется, генерал Маккензи уже давно ожидал самого худшего — каждое утро он пробуждался именно с этим ощущением. Маккензи встречал каждый новый день своей жизни, будучи убежденным, что нечто ужасное должно случиться именно сегодня. Хотя он был всей душой предан науке, эффективности, стандартным инструкциям, сложнейшим системам обеспечения надежности и верил в торжество разума, главком за все эти годы глубоко и спокойно усвоил ту двоякую истину, что наш мир — не лучший из всех возможных миров и что постулат экзистенциалистской философии о случайном характере абсурдных ситуаций в большей мере приложим к уделу человеческому и более верен, чем любые планы и разработки Пентагона.

Разумеется, благоразумно напоминал себе главкомстратав, этот мир не является и наихудшим из всех возможных миров. Все могло внезапно стать куда хуже. Закон Мерфи. Закон Мерфи был старой мудростью Военно-воздушных сил. Если что-то может сломаться — оно непременно рано или поздно сломается. И вот теперь, печально размышлял Маккензи, сломалось то, что вовсе и не должно было сломаться.

И что теперь на это скажет сенатор Бейлорд Колдуэлл?

Этот агрессивный кандидат в президенты, который воображал себя лучшим другом американских вооруженных сил, думал главкомстратав, несомненно, скажет очень много, но вряд ли что-либо из им сказанного будет конструктивным — хотя прозвучит верно и правильно.

— Болван несчастный! — пробормотал Маккензи.

— Что вы сказали, генерал? — встревоженно спросил дежурный офицер по КП.

— Ничего, ничего…

— Понятно, сэр!

Полицейский десант уже, должно быть, проник в караулку «Гадюки-3». Уже пора. Через минуту-другую они передадут по радио сообщение о том, что они там обнаружили, но Маккензи не питал никаких иллюзий по этому поводу. Новости будут определенно плохие, и единственный вопрос сейчас — насколько плохие. Ответ на этот вопрос пришел от «Быстрого Чарли-один» через полминуты: обнаружен еще один труп и два связанных повара с кляпом во рту — они в шоке и сбивчиво рассказывают о вооруженных диверсантах. Поваров и труп нашли в кладовой. Больше никого в караульном помещении не обнаружено.

— Попросите их связаться с контрольно-пусковым центром по переговорнику! — указал Маккензи.

Пока полковник Франклин передавал это указание, генерал повернулся к своему адъютанту и со вздохом сказал:

— Ну, через восемьдесят секунд, Дуг, мы все узнаем!

— Да, сэр, но я не могу понять, зачем они это сделали. Зачем сбежавшим заключенным проникать на ракетную базу, которая, как известно, практически неприступна, вместо того, чтобы скрыться где-нибудь в горах или бежать к канадской границе?

Маккензи снова вздохнул.

— Об этом мы узнаем… через пятьдесят восемь секунд. Они не сумасшедшие, — добавил он. — Вот это я могу тебе сказать — они не сумасшедшие. Ведь это отчебучила не банда наркоманов и не волосатики-хиппи. Судя по тому, что я слышал об этом Делле, когда его осудили, он парень башковитый и очень себе на уме. Он быстро делал карьеру в армии. Ему светили генеральские звезды — со временем. Раз все телефонные переговоры вел только он, я подозреваю, что он у них за главного. А он не псих!

— Я уверен, что вы правы, сэр, — отпарировал вежливо Уинтерс, — но человека, совершающего убийство, вряд ли можно считать нормальным. Что-то ведь с ним должно быть не в порядке — вы так не думаете?

Похоже, на этого парня, мрачно подумал Маккензи, сильно повлияли штатные психиатры гильдии киноактеров, которые консультируют сценаристов телевизионных сериалов «про больницу». «Нормальный человек»! Да кто тут нормальный?! Масса трезвомыслящих американцев, британцев или японцев сочтут ненормальным человека, посвятившего свою жизнь мегатоннам и массированным ударам возмездия (не говоря уж о превентивном ударе), — вот этого опрятного, исполнительного, аккуратно подстриженного Дугласа О. Уинтерса, который никогда не нарушал правил уличного движения, не соблазнял чужих жен и искренне любил крекеры, которыми торгуют на улицах герлскауты. Генерал-то Маккензи уже давно подозревал, что эти ванильные квадратики на самом деле выпускаются на полностью автоматизированных японских фабриках по производству пластмасс, но доказывать это Уинтерсу было бы бессмысленно.

— «Быстрый Чарли-один» вызывает «Первый эшелон»! — заверещал уже знакомый голос пилота первого вертолета. — «Быстрый Чарли-один» вызывает «Первый эшелон». Лейтенант Шелдон только что связался с контрольно-пусковым центром по переговорнику. С ним говорил некий Делл, заявивший, что капитан Таун и лейтенант Канеллис взяты в плен. Еще он сказал, что капсула находится в его руках. Он сказал «в наших руках» — из чего я сделал вывод, что с ним внизу находятся еще люди. Он сказал, что готов все объяснить по телефону лично генералу Маккензи, и еще он сказал, чтобы мы забрали убитых и раненых и убирались. На «Гадюке-3» действительно «Краснокожий».

— Похоже на то, — рассудил осторожный дежурный в Мальмстроме.

— Похоже? Да вы бы посмотрели на застреленного ими сержанта. Они его автоматной очередью надвое перерубили!.. Послушайте, «Первый эшелон», лейтенант Шелдон ожидает дальнейших указаний. Нам что, собрать трупы и раненых и проваливать? Или нет?

Вопрос был хороший.

На него есть целый ряд возможных ответов, рассудил главнокомандующий стратегическими войсками США, но все они никудышные.

Маккензи лично поговорил с майором в Мальмстроме.

— «Первый эшелон»! Говорит «Кусачий паук»! Говорит «Кусачий паук»! — произнес он, используя кодовое обозначение главкомстратава и тем самым давая понять дежурному офицеру в Монтане, что всю ответственность за дальнейшие действия берет на себя высшее должностное лицо САК. — «Первый эшелон», передайте «Быстрому Чарли», чтобы они выполнили приказ Делла и эвакуировали личный состав с наземного объекта на «Гадюке-3», — приказал Маккензи. — Один вертолет пусть остается над объектом и осуществляет наблюдение с воздуха на высоте пятьсот футов, находясь за пределами ограждения объекта. Ясно?

— Вас понял, «Кусачий паук»! — ответил обомлевший дежурный офицер, который до сих пор ни разу не беседовал лично с самим главкомстратавом.

— После этого перебросьте пятьдесят полицейских ВВС на объект и окружите «Гадюку-3» — и вот что: пошлите туда пару бронемашин. Ваш гарнизон имеет ведь бронемашины?

— Так точно, «Кусачий паук»!

— Хорошо. Пусть они встанут в двухстах футах от заграждения и проследите, чтобы никто не входил и не выходил за пределы ограждения. И еще одно. Проследите, чтобы никто и пикнуть не смел о происшествии на «Гадюке-3» — по понятным причинам. Когда ваши вертолеты вернутся, разместите всех — пилотов, полицейских и раненых, а также трупы — в карантинном отделении вашего госпиталя. И изолируйте их хорошенько. Никаких телефонных переговоров! Это крайне важно. Вам ясно?

— Так точно. Все ясно.

Маккензи, замявшись, поглядел на своего адъютанта.

— Что-нибудь еще, Дуг? — спросил он.

— Может быть, нам следует изолировать Мальмстром в качестве меры предосторожности?

— Мысль здравая.

— Как только передадите мои инструкции «Быстрому Чарли», свяжите меня с командиром базы, — приказал генерал.

Через несколько секунд бригадный генерал Стоунсайфер был на линии.

— Стоуни, это «Кусачий паук». На «Гадюке-3» какая-то хренотень. «Краснокожий» вроде бы… Твой дежурный офицер все тебе объяснит. У меня сейчас нет времени.

— Понял, «Кусачий паук»!

— И что же там такое? — подивился однозвездный генерал.

Но он не задал этого вопроса. Он вообще ничего не сказал.

Главкомстратав очень торопился, а когда четырехзвездные генералы торопятся, однозвездным остается только слушать — внимательно.

— Там какая-то катавасия, Стоуни, и если об этом будет утечка информации, может возникнуть еще более крупная катавасия. Я приказываю тебе «запечатать» Мальмстром. Отключи связь. Поставь все телефоны на «заглушку» и не снимай, пока я тебе лично не разрешу. Никто не должен покидать Мальмстром без твоего личного разрешения. Никаких телефонных звонков с базы. Ничего. Вас не существует. Ясно?

— Я немедленно объявлю о проведении учений по безопасности в экстремальных условиях, — пообещал Стоунсайфер. — Так будет меньше вопросов, сэр.

На Стоунсайфера можно положиться.

Верно, что он в душе тихо страдал от некоторого сходства со Стерлингом Хейденом, но вообще-то Стоуни был парень, который в трудную минуту не подведет.

— Хорошо придумано. Я поговорю с тобой попозже.

Маккензи положил трубку и снова обвел глазами зал и персонал. Они еще ничего не знали о «Гадюке-3» — пока. Потом главкомстратав перевел взгляд на молодого адъютанта и поймал себя на мысли: сокрушается ли Уинтерс все еще по поводу систем? В наши дни их всех обучают в таком духе, подумал Маккензи, и, возможно, это правильно — но было еще кое-что. Внезапно, без всякой видимой причины Маккензи вспомнил тот большой налет на Токио. Он тогда командовал эскадрильей бомбардировщиков «Б-29». Он летел в головном самолете и вел наблюдение за землей: он видел сто — или тысячу — пожаров. Пожары начали сливаться в большие огненные озера, изрыгающие ввысь волны горячего воздуха, отчего содрогались фюзеляжи тяжелых бомбардировщиков. Под ними гибли тысячи людей, и этот факт сам по себе был куда важнее любой системы. Но сегодня больше никто не говорит о людях или городах — только о целях.

И даже не просто о целях, теперь используется более абстрактное выражение: «зона цели».

В таких категориях говорили и думали почти все в Пентагоне — в особенности все эти желторотые майоры и полковники, которые никогда в глаза не видели пылающих городов. Кое-кто из старых командиров, в том числе и Пит Крейн, начальник штаба ВВС, еще что-то помнили, и с ними можно было нормально поговорить, но ведь пройдет еще пять — десять лет и сегодняшние подростки, увлекающиеся компьютерными играми, возьмут бразды правления в свои руки. Они и так уже почти все подмяли под себя. Это даже забавно. Конечно, тут существует проблема конфликта поколений, но молодые военные уже совершенно равнодушно воспринимают идею массового уничтожения, в то время как старые волки еще что-то помнят. Это забавно, но совсем не смешно.

— Пожалуй, мне самому стоит с ним поговорить, — тихо сказал Мартин Маккензи дежурному офицеру. — Свяжите меня с капсулой «Гадюки-3», пожалуйста.

Франклин набрал прямой номер.

— Алло, это Маккензи? — послышался в трубке незнакомый голос.

Твердый голос уверенного в своих силах человека, голос хорошо образованного уроженца восточных штатов, который, возможно, пару лет занимался ораторским искусством в престижном университете. Это был не простецкий говорок наглеца с неполным средним образованием и кашей во рту. Уверенный четкий голос.

— Это Маккензи, — подтвердил генерал и на протяжении последующих двух минут он не произнес ни одного слова.

Говорил Делл. Он объяснил, что сделала его группа захвата, что она могла сделать в дальнейшем и что она непременно сделает, если их требования не будут выполнены. Их требования — как и требования любых террористов сегодня — не подлежали обсуждению. Выложив все это, бывший майор сделал паузу, явно ожидая, что главкомстратав начнет ему возражать, и явно надеясь на это, — чтобы одернуть его грубо и бесцеремонно. Нет, в такие игры генерал Маккензи играть не собирался, ибо он не чувствовал за собой никакой вины и едва ли мог бы причислить себя к белым либералам из среднего класса. Будучи генералом, он по определению не входил в эту категорию граждан. И он безмолвствовал.

— Вы меня слышите, генерал?

— Слышу.

— Отлично. Так вот что мы предлагаем. Это целый пакет предложений, — заявил блудный майор, предваряя свое заявление с перечислением условий. Условий было всего три, и они были сформулированы коротко и четко.

— Вы сошли с ума! — отозвался Маккензи, выслушав.

Напрасно он так сказал, однако предъявленные ему условия были столь нелепы и неслыханны, что он не мог скрыть своего изумления. На самом-то деле предложение было вовсе не безумно с точки зрения беглых зеков. Оно было достаточно мудрым и тонким — невероятным, но смелым и мудрым.

— Лестью вы от нас ничего не добьетесь, — съехидничал Делл, — и ваше мнение обо мне или о моем предложении меня не интересует. Есть только один человек, который способен заключить с нами сделку, и вам сейчас самое лучшее связаться непосредственно с ним. И без шуток. Звоните ему немедленно!

А затем майор Лоуренс Делл сделал то, о чем мечтает каждый кадровый офицер вооруженных сил: не дожидаясь ответа от главнокомандующего, он бросил трубку.

Маккензи шумно дышал. Он лихорадочно обдумывал смысл только что услышанного, хотя лицо его оставалось непроницаемым.

— Вот сукин сын, — прошептал он и сразу почувствовал себя немного получше.

Но только немного.

— Сэр? — обратился к нему Уинтерс.

Ему не терпелось узнать. Никто не слушал разговор генерала с Деллом по отводной трубке, так что ничего удивительного не было в том, что и полковник Франклин, и адъютант генерала выжидательно смотрели на главкомстратава.

Маккензи тряхнул головой и снова подумал о том, что ему сказал Делл и что ему теперь предстоит сделать.

Сукин сын! Ну каков же сукин сын!

Блестящая операция.

Мерзкая, ужасающая, но — блестящая.

Этот подонок Делл мог бы стать отличным генералом.

Но каков сукин сын!

— Дуг! — сказал главкомстратав. — Позвони генералу Стоунсайферу в Мальмстром.

Он проинструктировал адъютанта, какой приказ следует передать, а затем обратился к полковнику Франклину.

— Полковник, личный состав командного пункта должен исполнять служебные обязанности в обычном режиме. Тревогу не поднимайте и не обсуждайте ни с кем — даже со своим заместителем случившееся. Я не хочу, чтобы об этом хоть слово просочилось за стены КП. Это очень важно.

О чем?

Что сказал Делл?

— Но как быть с новой сменой, которая заступает на дежурство в шестнадцать ноль-ноль, сэр? — спросил Франклин. — Днем меня сменит новый дежурный офицер по КП.

— Не сменит, — решил главкомстратав. — То есть, конечно, он может занять ваше место, но вы не покидайте бункер. Это приказ. И скажите дневной смене, чтобы все звонки и донесения, касающиеся Мальмстрома, переключали на меня — и только на меня. Это приказ. Запишите это в журнале!

Так что же, черт побери, сказал ему Делл?

— Сэр, моя жена… — начал было рыжеволосый полковник.

— Позвоните ей и скажите, что выполняете особое задание и что не вернетесь домой до… завтра или послезавтра. И сообщите это ей как можно более спокойно, чтобы она не задавала никаких вопросов. Я не хочу, чтобы поползли слухи.

Держа в руке телефонную трубку, Уинтерс вежливо вмешался в их разговор.

— Сэр, я передал ваш приказ генералу Стоунсайферу — он приступит к выполнению приказа немедленно. Он также просил меня передать вам донесение.

— Какое?

— Они все еще раз проверили — все подтвердилось. Блокираторы на линиях системы запуска птичек «Гадюки-3» были либо выбиты, либо отключены. Контрольные цепи отключены — все отключены. Обратная связь отсутствует. Какие будут дальнейшие указания?

Маккензи покачал головой.

— Я отправлюсь в отсек боевого штаба, — заявил он, шагая к лестнице, ведущей на второй уровень зала КП, где должны были находиться генералы САК во время кризисов или войны. — Подходите ко мне, когда закончите!

— Все очень плохо, — сделал вывод главкомстратав, садясь за свой стол наверху. Он взглянул на телефоны, вздохнул.

— Все плохо, и очень скоро все станет еще хуже.

Это не удивило Мартина Маккензи, ибо он давно уже подозревал, что у закона Мерфи есть дополнение. Закон Мерфи гласил, что если что-то может пойти наперекосяк, то так оно и случится, а закон Маккензи утверждал, что если что-то может плохо кончиться, то оно кончится не просто плохо, а гораздо хуже. Имея столь жизнеутверждающий взгляд на мир, умную и терпеливую жену, искренне его любившую, а также историческое чутье, подсказывавшее ему, что и римские военачальники в свое время не меньше натерпелись от своего сената, Маккензи умудрился тридцать пять лет прослужить в вооруженных силах мировой сверхдержавы, не утратив ни единого волоска с головы, ни чести, ни преданности демократическим преобразованиям, ни уважения к живым тварям, ни способности ограничивать свое личное потребление алкоголя одной рюмкой бренди после ужина. Ну, иногда двумя — во время отпуска или беседы о бюджетных ассигнованиях с каким-нибудь влиятельным бюрократом или законодателем.

Подобная жизненная философия обыкновенно вырабатывается с возрастом, посему молодые офицеры более склонны удивляться. Доктор Пол Лангер, к примеру, был очень удивлен, когда через двадцать пять минут ему позвонили из канцелярии главврача муниципальной больницы Грейт-Фоллз и сообщили, что через десять минут в отделении «скорой помощи» его сменит другой практикант, а доктору Лангеру вменяется зайти в кабинет главврача.

— Что случилось, Пол? — поинтересовался веснушчатый Дон Борден, пришедший сменить Лангера. Доктор Борден, который вошел в кабинет дежурного врача «скорой помощи», на ходу застегивая белый халат, был хорошим терапевтом, но при этом любил выражаться без всяких экивоков.

Лангер пожал плечами, не желая признаться, что и ему ничего не известно. Все это его несколько смущало. Главврач тоже, похоже, был смущен не меньше него, хотя когда Лангер зашел к нему в кабинет, пожилой врач постарался ничем не выдать своего смущения и сделать как лучше. Именно в силу своего природного дара делать все как лучше доктор Ирвин Фиск и занимал пост главного врача больницы.

— Доктор Лангер, эти два джентльмена — из ВВС. Точнее сказать, они служат в ВВС, — поправился он.

Врач-практикант во второй раз удивился, ибо ни тот ни другой не были в военной форме. В спортивного покроя пиджаках, в полотняных брюках и простых рубашках, они скорее напоминали молодых бизнесменов из Грейт-Фоллз, заехавших сюда по пути в боулинг или в гости.

— Капитан Дрю и лейтенант Верт, — представил гостей доктор Фиск, не уточняя, кто из них Дрю, а кто Верт. Оба внимательно разглядывали Лангера, а один из них изобразил даже некое подобие улыбки, хотя и без особого успеха. И все же попытка сама по себе красноречива, подумал Лангер. В конце концов, рассудил он, прошлый президент Соединенных Штатов имел весьма высокий рейтинг по опросам общественного мнения именно в силу своей привычки «не высовываться», дабы избежать кривотолков, а что может вызывать меньше кривотолков, чем «да». В этом приятном словечке всегда угадывалась недвусмысленная убежденность, и оно никого не могло обидеть.

— Они хотят задать вам несколько вопросов, доктор, — продолжал седой главврач.

— Слушаю…

— Доктор Лангер, — начал то ли капитан Дрю, то ли лейтенант Верт, — мы бы хотели, чтобы вы нам помогли добровольно.

Очевидно, с ним заговорил капитан, потому что, само собой разумеется, только старший по званию взял бы на себя инициативу начать разговор, который обещал быть весьма неприятным, коль скоро было произнесено слово «добровольно».

— Конечно, конечно! — согласился молодой практикант зная, что это понравится главному врачу.

— Это весьма щекотливая ситуация, с точки зрения безопасности — национальной безопасности, — объяснил капитан Дрю.

— Конечно! — поспешил уверить его доктор Лангер, точно он имел хоть малейшее представление о предмете дискуссии.

— Этот раненый, которого нашли на шоссе… капитан Кинкейд…

Лангер взглянул на лейтенанта Верта, гадая, то ли тот немой, то ли ему запретили открывать рот. Верт снова попытался улыбнуться и снова неудачно. На этот раз на его губах не возникло даже подобие улыбки.

— Вы оказывали помощь капитану Кинкейду и вы заявили, что он говорил в бреду… — продолжал Дрю.

— Да, верно. Это случилось около часа назад. Но он говорил какую-то невнятицу.

Оба офицера в штатском обменялись многозначительными взглядами, чем слегка раздосадовали врача-практиканта, которому очень не нравилось оставаться в неведении.

— Доктор, я понимаю, что это может показаться странным, но нам было сообщено, что в интересах национальной безопасности вам было бы лучше проследовать с нами… в Мальмстром.

Определить, кто из этих двоих Дрю, оказалось очень просто, стоило лишь немного приложить усилия, подумал Лангер. У Дрю брови были кустистее.

— Эти ребята в самом деле офицеры ВВС? — опасливо спросил врач-практикант.

— Да-да, — поспешно подтвердил пузатый главврач.

— Вы можете посмотреть на наши удостоверения если желаете, — предложил тот, что кого Лангер принял за капитана.

Всякий патриотично настроенный американец отверг бы самую мысль об этом, но, во-первых, доктор Лангер в своей жизни насмотрелся немало английских фильмов про шпионов, а во-вторых, он никогда еще не видел удостоверения офицера армейской службы безопасности, поэтому он подумал: а почему бы нет?

— С удовольствием! — оживленно согласился практикант.

Возможно, все это забавный розыгрыш.

Оба незнакомца передали ему небольшие пластиковые карточки, и он изучил похожие как две капли воды удостоверения. Карточки совсем не были похожи на забавные самоделки.

— Вы хотите, чтобы я… проследовал с вами в Мальмстром прямо сейчас? — спросил он, возвращая удостоверения.

— Если вы не против…

Капитан Дрю был сама учтивость и опрятность. Лангеру еще не доводилось видеть столь тщательно причесанной, но без вызывающей стильности головы. Это его немного успокоило, ибо в телевизионных рекламных роликах хорошие ребята — те, что появляются в паре с грудастыми блондинками — никогда не имели на голове вороньих гнезд.

— Вы не возражаете, доктор Фиск? — обратился Лангер к главному врачу.

— Разумеется, нет. Ведь речь идет о национальной безопасности! Мы найдем кого-нибудь, кто подменит вас сегодня и завтра.

Завтра?

— Вам лучше взять с собой зубную щетку и пижаму, — участливо посоветовал капитан Дрю.

Почему завтра?

— Но я ведь не сделал ничего и не знаю ничего, что бы имело касательство к национальной безопасности! — слабо запротестовал практикант.

Капитан сочувственно развел руками.

— Доктор, мы же только выполняем приказ, а этот приказ исходит непосредственно от генерала Стоунсайфера. Он безусловно по достоинству оценит вашу помощь.

— Добровольную?

— Да, сэр.

— Я не арестован?

— Разумеется, нет, док! Вы же не совершили ничего противозаконного, — ответил с улыбкой Дрю. Улыбка была довольно приятная, возможно, когда Верт дослужится до капитана, он тоже научится так улыбаться. Очень может быть, что одновременно с курсом ориентировки и маскировки на местности и выживания в неблагоприятном климате они проходят курс добродушной улыбки и личной гигиены. Возможно, Дрю окончил этот курс с отличием.

И все же, несмотря на улыбку капитана, Лангер все еще не мог поверить в реальность происходящего.

— Слушайте, это точно не розыгрыш? — настаивал он. — Меня не снимают скрытой камерой для телевикторины «Доверчивый чудак»?

— Эта передача давно уже снята с эфира, — отозвался вдруг Верт.

Ага, значит, не немой.

— Да, по национальным каналам шоу уже не передают, но, возможно, его снимают для местных телекомпаний, — не унимался Лангер.

— Нет, это все по-настоящему, — проговорил по слогам капитан Дрю.

Пол Лангер повел их в свой маленький кабинет, сложил вещи в фирменную сумку авиакомпании «Юнайтед эйр», и все трое отправились к лестнице черного хода, чтобы спуститься по ней на служебную автостоянку позади здания больницы, где, по словам капитана Дрю, их ждал штабной «транспорт». Ясно, это было связано с тем, что сказал или мог сказать в бреду Кинкейд, и тут практикант вспомнил, что и Энн Келлеран тоже обо всем этом известно. Секунду-другую он колебался, желая рассказать им о ней, но какой смысл втягивать ее в эту историю — поэтому он отмел возникшее желание накапать на нее, и по дороге к светло-коричневому «крайслеру» помалкивал.

— Привет, доктор! — с чопорным видом поприветствовала его сестра Келлеран.

Она сидела у окна на заднем сиденье слева. Под ногами у нее стояла фирменная сумка авиакомпании «Норт-вест». — Вы не знаете, что происходит? — спросила она.

— Национальная безопасность. Совершенно секретно. Мне нельзя об этом говорить, — не моргнув глазом солгал он.

— Не морочьте мне ягодицы! — ответила рассудительная блондинка.

— Воспитание не позволяет ей сказать: «жопу», — пояснил доктор Лангер капитану Дрю.

— Это вы меня втянули в это дело, — укорила его сестра.

— Не морочьте мне ягодицы, — отозвался доктор Лангер, садясь рядом с ней. — Она немного испугана, я так полагаю, — заявил он капитану Дрю доверительно.

— Вам не о чем беспокоиться, мисс, — машинально успокоил ее капитан.

Практикант испытующе взглянул в лицо капитану и усмехнулся, догадавшись, что, возможно, этот доблестный служака и сам не знает, что происходит.

— Так они и вам ничего не сказали? — с вызовом спросил Лангер. — Старый добрый Стоунсайфер и вам тоже ничего не объяснил?

Дрю проигнорировал провокационный вопрос.

— Поехали, — приказал он лейтенанту.

Спустя несколько минут светло-коричневый «крайслер» выехал с больничной автостоянки и свернул влево на шоссе к Мальмстрому. В шестидесяти ярдах за ними следовал синий санитарный фургон ВВС США, и доктор Пол Лангер сразу же догадался — стоило ему только раз взглянуть в зеркало заднего вида, и он уже знал наверняка, — что в фургоне находится капитан Роджер Кинкейд.

Шел снег, и вооруженные охранники, стоящие по обе стороны двери серого восьмиэтажного здания позади Театрального музея имени Бахрушина на Зацепском валу, с каждым новым порывом холодного ветра сильнее притопывали обутыми в валенки ногами. На них была обычная зимняя форма: толстые трехпалые рукавицы, шапки-ушанки и двубортные шинели — одеяние, жизненно необходимое в октябре нынешнего года из-за рано ударивших морозов. На перекинутых через плечи ремнях висело табельное оружие — автоматы Калашникова калибра 7,62 мм, старые добрые АК-47.

И внутри этого здания стояли охранники, вооруженные теми же автоматами, в том числе и двое часовых у кабинета Союзова на четвертом этаже. Алексей Союзов редко приходил на работу по воскресеньям, во всяком случае, в последние три года, когда он занимал высокий пост в московской ставке главнокомандования Красной армии. Как главный маршал бронетанковых войск он, разумеется, постоянно находился в пределах досягаемости для срочного вызова, но в воскресные дни его вызывали редко. Однако в этот вечер он ждал вызова или срочного донесения. Возможно, придет секретный пакет, и начальник Генерального штаба Красной армии приказал могучему Алексею Союзову сидеть в штабе и ждать. Агенты иностранной разведки, объяснил маршал Барзинко своему старому боевому товарищу, могут вести наблюдение за зданием и могут что-нибудь заподозрить, если увидят, как сам начальник Генерального штаба входит в дверь в воскресный вечер.

В этом случае эффект внезапности будет равен нулю, а ведь вся операция была разработана Управлением военного планирования с особым упором на внезапность. В противовес какой-то серьезной ошибке, допущенной кем-то в Восточном Берлине, или какому-то чувствительному удару, нанесенному одной из разведывательных служб страны — члена НАТО, эта операция должна стать полной неожиданностью для вероятного противника, размышлял маршал Союзов, чего бы это ни стоило.

По его мнению, эта операция с политической точки зрения могла быть разумной и оправданной, но с военной точки зрения она была бессмысленна. Разумеется, решение принималось умниками из Центрального Комитета партии. Приказы спускались начальнику Генерального штаба из Министерства обороны, а министр обороны получал указания из Совета Министров, но Союзов знал, что реальная власть — власть, позволявшая осуществлять передвижения танковых дивизий, военно-воздушных армий, оккупировать соседние страны — такие, как Венгрия или Чехословакия, — обреталась в Центральном Комитете КПСС. Именно на секретных обсуждениях и путем тонких интриг в кулуарах Центрального Комитета ястребы и голуби, ярые сталинисты и умеренные либералы, сторонники кровавых революций в разных точках земного шара и более осторожные миролюбцы формировали национальную политику.

Именно Центральный Комитет дал распоряжение о подготовке операции «Ямщик» — по-английски «кучер». Так американские и английские разведслужбы называли бы эту операцию в своих донесениях, если бы эти службы действовали оперативно и эффективно, размышлял Союзов, попыхивая кубинской сигарой. Но, разумеется, нет ровным счетом никаких причин предполагать, что их разведки более точны и профессиональны, чем ГРУ. Все эти тайны «плаща и кинжала» — туфта, ибо решающее значение имеют боевые соединения. И боевым соединениям придется вмешаться, если эта операция полетит к чертовой матери.

Маршал медленно шагал взад-вперед по кабинету, бережно ступая на левую ногу — ту, в которой стоял стальной штырь, в ненастную погоду напоминавший ему о последнем штурме Берлина. Он выглянул из окна на снегопад и стал думать о подбитых «тиграх» со свастиками на башнях…

— Да, давно это было, — пробормотал маршал Союзов, осознав вдруг, что в четверг ему исполнится шестьдесят два.

— Несостоятельно, — добавил он, мысленно возвращаясь к операции «Ямщик». В военном отношении операция была несостоятельна, поскольку была чревата колоссальным риском, несоизмеримым с ее плодами, каким бы эффектом внезапности она ни обладала. Он бы ни за что не произнес этих слов вслух, ибо не исключал возможности, что Комитет государственной безопасности — коварное и вездесущее КГБ — вновь поставил Генеральный штаб Красной армии на прослушивание. Это гражданское контрразведывательное учреждение вечно выслуживалось перед Центральным Комитетом партии, тайно стараясь восстановить свое былое могущество, подставляя Красную армию.

— Несостоятельно! — презрительно повторил маршал, чуть повысив голос.

И тут его раненая нога снова заныла, и он сквозь зубы изрек грубое солдатское ругательство, более подходящее сержанту-десантнику, нежели Главному маршалу бронетанковых войск Красной Армии. Союзов вернулся к столу, сел, и в этот момент фельдъегерь из Кремля доставил ему пакет. Машинописный текст был кратким и предельно ясным.

Как и запланировано, операция начнется в 3.00.

Союзов рассмотрел подписи и заметил, что приказ был собственноручно завизирован министром обороны и начальником Генштаба.

Ну и ладненько.

Теперь вся ответственность висит на них.

Он нажал кнопку вызова адъютанта — подполковника Вельского.

— Подполковник Вельский, — начал маршал, постукивая пальцем по листку бумаги на столе, — операция начинается сегодня. Свяжитесь с соединениями в Германии и дайте им команду приступить к операции «Ямщик».

Через некоторое время после ухода Вельского маршал Союзов развернулся в своем кресле и выглянул из окна на большую площадь. Снегопад усилился. Как вычислил Союзов, при таком снегопаде завтра к утру снежный покров составит по меньшей мере три дюйма. На мгновение он еще раз задумался о том, какой же будет реакция на «Ямщика» в Вашингтоне, этом далеком городе за горами и за долами, расположенном столь далеко отсюда, что там сейчас еще только воскресный день.

Интересно, на этот раз американцы уступят или будут опять упорствовать?

Предсказать их поведение было трудно.

Дом 1600 по Пенсильвания-авеню, Северо-запад, Вашингтон, Округ Колумбия[36].

Почтовый индекс необязателен.

— Доброе утро, мистер президент, — сладким голосом произнес орлиноликий человек с золотыми звездами на плечах, входя в большую залитую солнцем комнату.

Бригадный генерал Винсент М. Бономи произнес ритуальное приветствие тем добродушным, учтивым и многозначительным тоном, каким он делал это утреннее приветствие на протяжении уже трех лет девяти месяцев и двух недель. В многозначительности его тона таилось всезнание. Бономи и человек, к которому он обращался, дружили и доверяли друг другу долгое время, еще с корейской войны, когда они летали в одной эскадрилье бомбардировщиков «Ф-86». Ныне Бономи был генералом ВВС США, на некоторое время «приписанным» к Центральному разведывательному управлению. Худощавый, умный и проницательный, он посмеивался, понимая, что сорок один месяц назад его бы преспокойно спровадили в отставку в чине полковника, если бы в ВВС и в ЦРУ не прознали о его тесных дружеских отношениях с Дэвидом Т. Стивенсом. Дэвид Т. Стивенс, красноречивый и широкоплечий уроженец Огайо, который, по всеобщему мнению, был столь же красив и обаятелен, как и убиенный Джон Ф. Кеннеди, теперь являлся президентом Соединенных Штатов. В обязанности Винсента Бономи входило проведение ежедневных брифингов для президента — кратким изложением «международной обстановки» по подготовленному ЦРУ — разумеется, совершенно секретному — докладу.

Стивенс выслушал обычное приветствие Бономи, кивнул, глядя, как генерал плотно закрывает за собой дверь.

— Доброе утро, сукин ты сын! — ответил президент Соединенных Штатов Америки.

Эта реплика также была частью их ритуала, выработанного еще на продуваемой всеми ветрами военно-воздушной базе в Корее, когда капитан Д. Т. Стивенс поведал своему ведомому и лучшему другу о своем желании стать высшим должностным лицом в Соединенных Штатах. Это была, конечно, только мечта, тайная и почти несбыточная, хотя и вовсе не совсем невероятная. Капитан В. Н. Бономи тогда пообещал другу не раскрывать тайну и сдержал слово — но каждое утро на бегу к своим истребителям он приветствовал товарища по оружию веселым и негромким «Доброе утро, мистер президент!» — на что Стивенс отвечал: «Доброе утро, сукин ты сын!» И вот два десятка лет спустя этот шутливый обмен любезностями свидетельствовал о юношеской жизнерадостности старых асов, но в то же время напоминал обоим, кем они некогда были и кем стали.

Никто не разговаривал с президентом Дэвидом Стивенсом так откровенно и прямо, как Винсент Бономи, — ибо всем прочим от президента всегда что-то требовалось, и он это знал. Он воспринимал эту особенность окружающих как естественный порядок вещей, и это ему не нравилось. Как умного и трезво мыслящего политика, это не должно было бы тревожить его, конечно.

Но тревожило.

До сих пор.

Нынешним воскресным утром это особенно его тревожило, ибо он был утомлен предвыборной гонкой и обескуражен последним опросом общественного мнения, к тому же его мучила легкая головная боль от двух бокалов шампанского, которые он вынужден был выпивать на протяжении последних вечеров. Головная боль могла бы пройти, если бы ему удалось сегодня поспать подольше, однако американский народ и лицемерная пресса — Боже, как же он ненавидел этот термин! — а также Рэй Гамбинер считали, что президент Соединенных Штатов должен хотя бы раз в неделю общаться со Всевышним. Рэй Гамбинер, председатель национального комитета партии, часто указывал, что предыдущий президент многомудро «расширял свое влияние», каждое воскресенье молясь совместно с представителями разных вероисповеданий. Но Дэвид Стивенс не намеревался имитировать этот дешевый спектакль. Стивенс и так уж совершил много такого, чем не мог гордиться, но дешевые жесты он терпеть не мог. Да он не был особенно-то набожен. Правда, в это утро он как обычно посетил церковь: до выборов оставалось две недели.

— Займемся делами государства? — поинтересовался бригадный генерал Бономи, положив черный кожаный атташе-«кейс» на край стола.

Этот «кейс», как и сам генерал Бономи и сфера его деятельности, был особого рода. Его стенки были проложены стальным листом, а номерные знаки соединены с крошечным взрывным устройством. Если перед тем, как открыть чемоданчик, не набирался нужный код из четырех цифр, секретное содержимое этого особого чемоданчика через пять секунд сгорало дотла.

— Как я слышал, вчера ты занимался здесь одним весьма серьезным государственным делом, — продолжал Бономи. — Гулял всю ночь аж до трех утра, если верить весьма достоверной «Вашингтон пост».

— Мда, очередной государственный прием в честь очередного арабского короля, — подтвердил Стивенс, осушив чашку кофе. Он взглянул на серебряный кофейник, потом на своего друга, который укоризненно покачал головой.

— На мое сострадание не надейся, — мягко пожурил его Бономи. — Что касается меня, то я считаю: если ты видел хотя бы одного арабского короля, считай — ты их всех видел. Они же как китайские обеды. Через полчаса после завершения трапезы ты уже не вспомнишь, что ел.

— Лет двадцать назад, Винс, ты говорил то же самое, — напомнил Стивенс своему бывшему ведомому, — только тогда ты вместо китайских обедов ссылался на корейских шлюх.

— Мне запретили в присутствии президента отпускать грубости.

Дэвид Стивенс налил себе еще кофе, отпил и поставил чашку на стол и вздохнул, услышав крики демонстрантов, пикетирующих Белый дом. Ну, и кто там на этот раз? На тротуаре перед оградой Белого дома всегда было так много демонстрантов, протестующих против столь многих вещей, что все их скандирования давно уже звучали одинаково.

— Это тебя тревожит? — спросил Бономи.

— Уже нет. Вот это меня и тревожит. Ведь президенту следует тревожиться — хотя бы самую малость.

— О фатальное одиночество вождя! — пошутил генерал. — Но я не могу слишком серьезно относиться к твоему ворчанью, Дейв. Ведь в конце концов тебя никто не заставлял браться за эту работу. Ты же сам сражался, как лев, лишь бы ее заполучить. И теперь ты опять сражаешься, как лев, чтобы оставить за собой это местечко. Признайся!

Президент улыбнулся и кивнул в Знак согласия.

— И тебе нравится эта работа. Ты тоже должен в этом признаться, Дейв.

— Признаюсь, — согласился Стивенс.

— Так что кончай себя жалеть, властолюбивый ты ублюдок! Тебе это нравится, и у тебя все неплохо получается. К тому же есть вещи, которые тебя тревожат. Ну, скажем, эти государственные приемы с арабскими королями, разве не так?

— Они тревожат меня так, что и сказать нельзя, Винс! Они у меня вот уже где сидят — в печенках! — взорвался президент. — Гамбинер считает, что я рискую потерять значительное число голосов евреев и либералов из-за того, что за две недели до выборов встречаюсь с Ахмедом Вторым, а ребята из госдепа уверяют меня, что с ним необходимо встретиться именно сейчас, дабы продемонстрировать ему американскую поддержку и предотвратить государственный переворот, готовящийся у него за спиной фанатиками-исламистами. ЦРУ — твоя родня — с ними согласно.

— Все это чушь собачья, мистер президент. Моя родня держит сеть пиццерий в Бронксе за исключением младшего братишки, который работает хирургом в Питтсфилде, штат Массачусетс. Какая «моя родня»? Да знаешь ли ты, парень, что, если тебя не переизберут, «моя родня» вышвырнет меня через восемь минут после того, как ты покинешь Белый дом. И не пытайся крутить мозги старому приятелю, Дейв. Король приехал сюда, чтобы обсудить танки и самолеты, а не просто мило поболтать. Ты это знаешь, и я это знаю, и ушлые ребята из госдепа это знают. И израильтяне это знают тоже, и можешь поспорить на президентское кресло, что они сейчас пыхтят не меньше, а то и больше твоего!

— У тебя по-прежнему лексикон пилота-истребителя, Винс.

— А я никогда не корчил из себя что-то большее, чем я есть на самом деле — и за штурвалом я был очень неплох!

— Очень неплох! — вспомнил Стивенс.

Винс Бономи спас ему жизнь — не однажды, а раз десять — в страшных поединках с МИГами, но никто из них об этом никогда не говорил. Разговор на эту тему смутил бы обоих, а в этом не было необходимости.

— Да ладно, ладно! Ты и сам был хорош! — заметил Бономи. — И как президент ты тоже неплохо справляешься со своими обязанностями. Сейчас ты малость выдохся и малость наклал в штаны из-за того, что этот старпер Колдуэлл настигает тебя — но я готов поспорить, что ты не уронишь своего президентскою достоинства до самой последней минуты пребывания на этом ответственном посту.

— Спасибо за дешевую лесть, Винс!

Бывший ведомый хмыкнул.

— Слушай, Христа ради, давай наконец перейдем к брифингу. Согласны, мистер президент?

— Согласен, генерал.

Бономи раскрыл «кейс» и выудил оттуда пять листков бумаги с машинописным текстом через два интервала, сел и зачитал рапорт Центрального разведывательного управления Главнокомандующему вооруженными силами США.

Перспективы очередной девальвации французского франка и оценка действий китайских партизан в Таиланде.

Состав и политическая характеристика нового чешского кабинета министров, о котором будет сообщено на будущей неделе.

Ухудшение состояние здоровья президента Аргентины, источник оружия, тайно поставляемого сепаратистам в Судан, значение недавних космических фотосъемок нового индустриального комплекса русских близ Камышлова — завода по производству межконтинентальных ракет СС-16.

Возможный исход промежуточных выборов в Англии, назначенных на декабрь, перевооружение корейских ВВС новыми советскими МИГами-23, французские поставки вооружения на Ближний Восток и — напоследок — смешной анекдот о сексуальной жизни Фиделя Кастро. Имея представление о чувстве юмора президента, аналитики ЦРУ, составлявшие эти рапорты, обыкновенно завершали их на веселой ноте. В соответствии со старинным правилом эстрадных комиков они пытались «рассмешить публику перед занавесом».

— Это все, Винс? — спросил президент.

— Все — на сегодня. А что?

— Ну, я бы хотел услышать, как продвигаются дела с «Купальником», — ответил Стивенс. Бономи улыбнулся: «Купальник» был тайной и несколько сомнительной операцией ЦРУ в Египте, о которой уже несколько недель в рапортах не было ни слова, и генерал ВВС догадался, что в ЦРУ, возможно, хотели бы, чтобы хозяин Белого дома о ней забыл. Но у нынешнего хозяина Белого дома была отменная память.

— А что там слышно о саммите стран коммунистического блока в Бухаресте, намеченном на 8 ноября? — продолжал президент. — Я бы хотел узнать об этом больше — не просто список номеров в отеле, где они все расположатся, черт побери! Госдеп считает, что, может быть, там появятся китайцы. Да или нет? Какая у них повестка дня? Что там за слухи о жене Мао Цзэдуна?

— Я составлю список интересующих вас тем, — пообещал Бономи.

— Хорошо. Да, Винс, насчет короля Ахмеда…

Тут зазвонил телефон, и оба повернулись к столу у окна.

Оба недоверчиво вытаращили глаза.

Звук исходил из закрытого ящика — там находился телефон «горячей связи» со штабом Стратегического авиационного командования в Омахе. У этого телефона был особый резкий звонок, куда более могучий, чем зуммер обычного телефона.

Стивенс поспешно подошел к столу, сел, выдвинул ящик и снял трубку красного телефона.

— Алло?.. Да, генерал Маккензи, это президент, — услышал Бономи. — Да… Что-о? Мне казалось, это невозможно!

Лицо Дэвида Стивенса вдруг приобрело такое выражение, точно его ударили в солнечное сплетение. Бономи никогда еще не приходилось видеть такое выражение на лице у президента.

— Так, договаривайте!.. Понятно… Понятно… И кого же они требуют?.. Да это же чистейшее безумие!.. Это несерьезно! Да кто они такие?.. Нет, имена мне ничего не говорят… Я жду полный отчет о них в ближайший час… Генерал, я хочу быть уверен, что все правильно понял. Повторите, пожалуйста.

Президент Соединенных Штатов минуту молча слушал и был, очевидно, ошарашен тем, что доносилось из трубки.

— Хорошо, я свяжусь с вами в самое ближайшее время, — пообещал он главкомстратаву. — Об этом кому-нибудь еще известно?.. Кому еще?.. Понятно. Да. Нет, я никого не виню — пока, во всяком случае… Как там сейчас?.. Понятно… В этом есть смысл — даже если все прочее кажется просто бессмыслицей… Генерал, вам известна обстановка, и я целиком полагаюсь на ваше мнение. У вас есть какие-нибудь предложения?.. Есть какая-нибудь возможность их оттуда выкурить?.. Спасибо за откровенность! Да-да. Я перезвоню вам, как только мы тут что-нибудь решим.

Стивенс положил красную трубку и покачал головой.

— Что-то случилось? — спросил Бономи.

— Винс, что тебе известно о подземных шахтах пусковых установок ракет «минитмен» и их укреплении?

Бывший пилот подумал и пожал плечами.

— Да, не больше, чем ты знаешь из газет или из журналов по авиационной технике. Я же никогда не служил в ракетных частях, сам знаешь. Ребята-ракетчики говорят, что эти шахты взрывостойкие и практически неуязвимы, за исключением разве что случаев прямого попадания ядерной боеголовки.

Мужчина, о котором кое-кто поговаривал, что он почти так же красив, как Джон Ф. Кеннеди, вздохнул.

— Не так уж неуязвимы, как выяснилось, — объявил он мрачно. — Маккензи только что сообщил мне нечто совершенно фантастическое… Впрочем, не то чтобы фантастическое, но тем не менее… как там мы говорили… опупительно-офигительное…

Президент был глубоко взволнован, опечален и потрясен.

— Ну, по крайней мере это отвлечет тебя от арабского короля, — заметил Бономи, пытаясь разрядить атмосферу.

— Какого арабского короля?

И затем президент рассказал ему то, о чем сообщил главкомстратав, и, пересказывая сообщение, Стивенс с каждым словом обретал присущую ему властность и трезвомыслие.

— Да, вот уж действительно опупительно-офигительно, — согласился Бономи.

— Теперь я могу себе представить, что чувствовал Кеннеди, когда ему показали фотографии русских ракет на Кубе, сделанные с «У-2», — задумчиво пробормотал Стивенс.

Некоторое время оба молчали.

— В два часа. Встречаемся здесь в два, — решил Дэвид Стивенс. — Гросвинор, Дарби, Крейн, Майклсон… и Билл Фрост. И ты никуда не отлучайся, Винс. Возможно, это будет историческое совещание, и я не хочу, чтобы ты его пропустил.

Старый друг улыбнулся.

— Конечно, мистер президент, хотя я не совсем понимаю, зачем вам звать какого-то занюханного однозвездного генералишку в компанию столь значительных государственных мужей.

Стивенс пожал плечами.

— Винс, — заметил он, потянувшись к черному телефону, — взрослый мужчина с богатым жизненным опытом, который осмеливается сказать президенту «чушь собачья», всегда может оказаться полезен.

— Я бы не стал употреблять таких выражений, Дейв, в присутствии посторонних, — запротестовал Бономи.

Президент не ответил.

Он уже говорил по телефону, отдавая указания насчет предстоящего в два часа экстренного совещания.

Примерно в 1800 милях к северо-западу от Белого дома лейтенант Филип Канеллис начал постанывать. Из его разбитых, окровавленных губ вылетал не то чтобы стон, ибо нанесенный Деллом удар ребром ладони по шее повредил лейтенанту ларинкс. Пленник, лежащий на двухъярусной койке, снова издал скрежещущий звук, и Фэлко отправился через зал контрольно-пускового центра посмотреть, что там такое.

— Похоже, он приходит в себя, — сообщил наемный убийца.

— С ним все в порядке? — спросил Делл, не покидая красного вертящегося кресла командира боевого расчета.

— Сам посмотри. Я же не врач.

Бывший зам. начальника разведки 168-го крыла встал, закурил и подошел к Фэлко.

Канеллис дернулся и, насколько это ему позволили путы, зашевелил кистями рук и ступнями. В углу рта у него запеклась кровь, и, заметив это, Делл подумал, что сломалось у молодого офицера от первого удара — удара автоматным прикладом, имевшим цель заглушить его крик у двери, — челюсть или зуб. В этом не было никакой необходимости, и то, что случилось, было просто печальным недоразумением. Делл лично не имел ничего против этого боевого расчета, ни против людей, которых беглецы нейтрализовали в караулке и по дороге сюда. Как и все прочие в сегодняшней Америке — включая и членов партии «Черные пантеры», и сотрудников чикагской городской полиции, и ополченцев взвода самообороны «Миннесотских викингов», — он считал себя добропорядочным гражданином, который в редчайших случаях позволял себе применять силу сверх допустимых пределов. Разумеется, в иных ситуациях прибегать к силе приходилось, так как другие люди — поглупее и менее добропорядочные — мешались под ногами, вставали на пути и препятствовали реализации его законного права наслаждаться жизнью, свободой и стремлением к счастью. Да это же понятно любому бюрократу среднего звена, любому студенту — активисту движения протеста, любому профессору философии.

Канеллис шевельнулся, и его правое веко дрогнуло.

— С ним все будет в норме, — предсказал Делл.

Хокси, наблюдавший за этой сценой издалека, улыбнулся. «Дьякон» Хокси мог поджигать церкви и убивать полицейских, но он, конечно же, никогда не хотел никому причинить боль. Он всем и каждому желал только хорошего, за исключением тех грешных, поврежденных в душе субъектов, кто столь богохульственно сопротивлялся воле Господа. А их было так много, слишком много. Это просто какой-то кошмар. А сколько еще болванов и атеистов, мечтавших хлорировать воду и поклоняться фальшивым богам и смотреть богомерзкие фильмы. Такие людишки часто печалили Хокси, а иногда даже гневили.

На верхней койке застонал второй пленник.

«Дьякон» Хокси сострадательно закивал головой, подошел к раковине и вернулся с двумя наполненными водой картонными стаканчиками. Он присел на корточки, мягко приподнял голову Каннелиса и осторожно, почти нежно влил жидкость в полураскрытые губы лейтенанта. Затем он повторил то же деяние, склонившись к капитану Тауну, командиру боевого расчета, которого огрел автоматным прикладом Фэлко.

— Вот это ты правильно сделал, — похвалил Делл.

Безумец скромно улыбнулся и продолжал оказывать гуманитарную помощь пострадавшим.

Артур Ренфрю Гросвинор, выпускник Гарварда (1942), демобилизованный из Управления стратегических служб (1946) и, согласно департаменту индивидуального пошива компании «Брукс-бразерс», имеющий идеальный 48-й размер, прибыл первым. Являясь вдобавок ко всему вышеупомянутому, государственным секретарем, ответственным за внешнюю политику великой державы, это был высокий серьезный мужчина весьма недюжинного ума, свободно владевший французским и испанским, обладатель наименее густой шевелюры из всех членов кабинета Стивенса и репутации знатока средневекового искусства. Кое-кто из более молодых сотрудников государственного департамента распускал озорной слушок, будто Гросвинор — с медицинской точки зрения форменный уникум, ибо он родился без потовых желез, но это была чистой воды выдумка. Рослый лысеющий государственный секретарь потел… конечно… в определенных ситуациях, хотя никто из сотрудников государственного департамента при этом никогда не присутствовал. Тот факт, что никто в госдепе никогда не видел своего шефа потным, разумеется, ничего не значил, ибо они ни разу не заставали его в постели с миссис Гросвинор (выпускница колледжа Брин-Мор 1947 года), которая родила ему четверых детей. Государственный секретарь не потел и в этот воскресный день, когда лимузин доставил его к боковому подъезду Белого дома, хотя он был несколько озадачен тем, что президент попросил его подъехать к восточному входу, которым пользовались крайне редко.

Он также терялся в догадках, зачем его вызвал президент, впрочем, ему предстояло скоро самому все узнать. Возможно, это как-то связано с визитом короля Ахмеда, который проходил весьма успешно. «Надо не забыть об этом упомянуть в беседе с президентом», — подумал Артур Ренфрю Гросвинор в тот момент, когда шофер остановил черный «кадиллак» у восточного подъезда. Дверь Белого дома — боковая дверь — тотчас распахнулась, и Гросвинор увидел одного из младших адъютантов.

Это обстоятельство, как и само незапланированное совещание в воскресенье, показалось ему странным.

Было ясно, что президент не хотел посвящать в это дело журналистов, которые несли круглосуточное дежурство вблизи главного подъезда на Пенсильвания-авеню. Шофер открыл дверцу, молодой капитан почти нетерпеливо отсалютовал главе внешнеполитического ведомства, и государственный секретарь быстро прошел в здание. Чувствующиеся во всех жестах капитана нервозность и поспешность удивили Гросвинора, так как если бы где-то в мире разразился кризис, об этом тут же доложили бы в государственный департамент по дипломатическим каналам из посольств. Жаль, что общественность не вполне отдает себе отчета в эффективности новейшей системы глобальных телекоммуникаций государственного департамента, размышлял Гросвинор, следуя по коридорам за капитаном — капитаном Хартунгом, судя по именной планке на его кителе.

Министр обороны Роберт Гатри Дарби, выпускник Массачусетского технологического института 1948 года сотрудник корпорации «Локхид айркрафт» (до 1970 года), прибыл в Белый дом несколькими минутами позже и вошел в здание не через восточный вход. Он попал туда по подземному переходу из примыкавшего к Белому дому административного корпуса в сопровождении генерала Питера Крейна. Крейн, обычно носивший форму с четырьмя звездами, как то и подобало начальнику штаба ВВС, понимал, отчего их просили приехать в резиденцию президента тайно и почему ему было предложено одеться в штатское. Президент поручил Маккензи в общих чертах обрисовать Крейну ситуацию, и теперь генерал в отличие от Артура Ренфрю Гросвинора потел, как мышь. Больше того, он страшно нервничал — отчасти потому, что президент, очевидно, сейчас мог устроить разнос ВВС.

Ивен Майклсон, в своих обычных очках в роговой оправе и при галстуке, приехал вслед за генералом. Директор Центрального разведывательного управления США, истинный герой государственной службы, ибо ему удалось пройти по всем ступенькам служебной лестницы от самого низа до самого верха, подъехал к южному входу. Он готовил воскресный обед — стряпня была его хобби, — когда ему позвонил Бономи и сообщил, что его хочет видеть президент. Майклсон недолюбливал Винсента Бономи, или, говоря, точнее, Майклсон был раздосадован просчетом относительно Бономи, ибо бывший летчик оказался человеком президента, а не ЦРУ. Этого не должно было случиться, во всяком случае, по логике карьерного бюрократа, хотя всякий профессиональный политик мог бы предсказать такой поворот событий: всякий государственный служащий предан своему агентству, управлению, департаменту. Преданность — личная преданность — была качеством, которому международное разведывательное сообщество никогда не придавало достаточно серьезного значения, но Майклсону не давала покоя мысль, что ему-то следовало прощупать Бономи более основательно. В конце концов Ивен Майклсон был первым социопсихологом (докторская диссертация по психологии в Чикагском университете), возглавившим крупнейшую шпионскую организацию Америки.

От него не ждали неправильных суждений, от него ждали всезнания.

И тот факт, что ему не было известно, зачем президент вызвал его в столь категоричной форме, ни с того ни с сего, да еще так срочно, лишь усилил его подавленное чувство беспокойства, и потому он в очередной раз сглотнул горечь, когда, войдя в Белый дом, увидел приближающегося Бономи.

— Извините, что испортил вам воскресенье, — обратился к нему генерал почти развязным тоном, — но у нас сорвало закрылки.

Сорвало закрылки? Бономи до сих пор любил отпускать давно вышедшие из моды жаргонные слова и выражения военных летчиков, иные из которых были в ходу еще в доисторическую эпоху второй мировой войны.

Майклсон пожал плечами с философско-обреченным видом ветерана холодной войны, который на своем веку пережил немало международных кризисов, и подумал, не удосужится ли Бономи развить свою мысль. Не удосужился.

— Большой сбор? — осторожно поинтересовался директор ЦРУ.

— Нет, только самые избранные. Вы, Гросвинор, Дарби, Пит Крейн и Билл Фрост. А вот и он!

Уильям Ли Фрост, кудрявый чикагец, чьи обширные познания в области юриспруденции дополнялись разносторонними талантами большого мастера кампаний по сбору средств для проведения политических мероприятий, выглядел слишком молодо для генерального прокурора Соединенных Штатов. Его обезоруживающе честное лицо выражало безмятежность мужчины, которому едва стукнуло тридцать, и только недавно появившиеся несколько седых волосков в его шевелюре и временами набегавший на его взор туман позволяли стороннему наблюдателю распознать суровую житейскую мудрость этого зрелого сорокачетырехлетнего мужчины.

Он имел свой стиль, не тот предсказуемый стиль аристократа-епископала, которым обладал государственный секретарь Артур Ренфрю Гросвинор, но несколько более колоритный, харизматический стиль — манеры повидавшего свет международного банкира (вроде кого-нибудь из французского клана Ротшильдов. Гросвинор был представителем богатого старинного рода янки, а куда более раскованный и либеральный Фрост происходил из не столь древнего, но не менее зажиточного семейства со Среднего Запада. Его отец был выходцем из России. Эмигрировав в Штаты в конце прошлого века, он взял себе фамилию Фрост и в течение следующих шести десятилетий создал империю недвижимости. Ныне старший Фрост регулярно посылал щедрые чеки в различные благотворительные организации, играл в покер и в бридж со своими старыми приятелями и с величественной скромностью хвастался своим «сыном-генералом». Его забавляло, что принятой формой обращения к генеральному прокурору Соединенных Штатов было слово «генерал» — это его мало восхищало.

— Добрый день, генерал, — сказал Фрост, обращаясь к Бономи.

— Добрый день, генерал! — ответил офицер ВВС.

— Привет, Ивен! — с приятной улыбкой повернулся Фрост к директору ЦРУ.

— Здорово, Билл! И ты к нам на огонек?

Бономи сдержал улыбку. «К нам на огонек»… Увы, это типичная манера поведения любого сотрудника разведки — делать вид, что им известно больше, чем на самом деле. «К нам». Да это просто смех — ведь Майклсон понятия не имеет, зачем их позвали. Президент всех пригласил к себе на огонек, и встреча обещала быть очень невеселой.

— Так точно, сэр, когда высшее должностное лицо государства зовет, генеральный прокурор откладывает воскресный выпуск «Таймс» и мчится со всех ног, — смиренно заметил Фрост. — Все равно там читать нечего. Очередной подробный репортаж о наркомании в детских садах на окраинных районах, последние данные о воздействии загрязненного воздуха на медведей в Йосемитском заповеднике, статья Гора Видала о женском освободительном движении и еженедельная сводка о численности крыс в девяти негритянских гетто по случайной выборке. Еще три президента университетов ушли в отставку, «Фонд Форда» выделил девять миллионов долларов «Фонду Рокфеллера» — шаг, который единодушно осудила как расистский вся баскетбольная команда богословского факультета Йельского университета.

Майклсон кивнул, смирившись с весьма чудным чувством юмора генерального прокурора. Никогда нельзя было сказать наверняка, что все его речи — только пустое зубоскальство, и это при нынешней-то нестабильной ситуации в сегодняшнем запутанном мире! Однако вся его тирада больше напоминала цитату из той вдохновенной публицистики, которую обыкновенно печатает журнал «Мэд», лосанджелесская «Фри-пресс» и «Конгрешнл рекорд»[37].

— Кажется, у тебя сегодня хорошее настроение, Билл, — осуждающе заметил директор ЦРУ.

— А ты как всегда мрачнее тучи. Надо мне послать тебе несколько экземпляров тех непристойных книжонок, которые Верховный суд не позволяет нам конфисковывать из почтовых отправлений. Может, они тебя немного развеселят.

На самом же деле Фросту было совсем не до шуток с той секунды, как он несколько минут назад увидел Майклсона. Проницательный и практичный, он сразу догадался: произошло нечто серьезное и значительное — что и заставило Стивенса срочно созвать совещание с участием по крайней мере двух членов кабинета. Тут речь пойдет не о движении за гражданские права и не о загрязнении воздуха, не об инфляции и не о бюджете Национального совета искусств, раз и Майклсон здесь.

— Джентльмены, президент ждет, — напомнил Бономи, прервав их беседу.

Они прошли к лифту.

В «оперативном центре» Белого дома — в подвальном этаже — громко стрекотал телетайп цепи № 1 — «чистой» линии связи с Пентагоном. Младший сержант Хармон Д. Дьюк прошел в угол комнаты и пробежал взглядом по рулону желтой бумаги, непрерывно вылезавшей из печатного аппарата, и нахмурился. Слова, неумолимо протянувшиеся по желтому полю — отдельные слова, — были вполне осмысленными, но все сообщение в целом, на первый взгляд, не имело никакого отношения к Белому дому:

«СЕКРЕТНО. СРОЧНО. НЕМЕДЛЕННО ПЕРЕДАТЬ ЦИКЛОПАМ. ДЕЛЛ ЛОУРЕНС. ОСУЖДЕН ЗА УБИЙСТВО ПЕРВОЙ СТЕПЕНИ 18 МАРТА. ЖЕРТВА ЖЕНА ДАЙАНА МЭВИС ДЕЛЛ ТРИДЦАТИ ДЕВЯТИ ЛЕТ. СПОСОБ УБИЙСТВА УДУШЕНИЕ. МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ КВАРТИРА МАЛЬМСТРОМ МОНТАНА. БИОГРАФИЧЕСКИЕ СВЕДЕНИЯ СЛЕДУЮТ. ЛОУРЕНС ДЕЛЛ, БЕЛЫЙ, ПРОТЕСТАНТ, СУДИМОСТЕЙ РАНЕЕ НЕ ИМЕЛ. РАНЕЕ ЖЕНАТ НЕ БЫЛ. ЭМОЦИОНАЛЬНЫХ И ПСИХИЧЕСКИХ ОТКЛОНЕНИЙ НЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАНО. ДЕЛЛ РОДИЛСЯ НЬЮ-ХЕЙВЕН, КОННЕКТИКУТ, СЕНТЯБРЬ 1938, СЫН ДОКТОРА И МИССИС РИЧАРД ДЕЛЛ. СТАРШИЙ БРАТ РИЧАРД ДЕЛЛ-МЛАДШИЙ. МЛАДШАЯ СЕСТРА ЭЛИЗАБЕТ…»

Сообщение продолжало размеренно выплевываться телетайпом, но младший сержант Дьюкстак так и не мог понять, зачем такая информация понадобилась «Циклопам» — этим кодом обозначался президент Соединенных Штатов Америки. Возможно, это имеет отношение к прошению о помиловании, которое рассматривает президент, решил связист.

— Добрый день, джентльмены! — поприветствовал собравшихся Дэвид Стивенс, и когда они отозвались ему хором «Добрый день, мистер президент», он жестом пригласил их занять кресла и кожаный диванчик. — От Маккензи уже получено что-нибудь, Винс? — обратился он к помощнику.

— Сейчас проверю.

Стивенс кивнул на телефон, стоящий у него на столе, и его бывший ведомый набрал номер комнаты связи.

— Как раз сейчас передают. Будет готово минут через пять-десять, — доложил Бономи.

Президент кивнул.

— Вы все знакомы с генералом Бономи? — спросил он тоном, который ясно давал понять, что ему ровным счетом наплевать, знакомы они или нет. — Ну ладно, приступим к делу. Это срочное совещание. Произошло чрезвычайное происшествие — серьезное и весьма странное. Оно впрямую затрагивает национальную безопасность и международную безопасность. Я специально решил не созывать Совет национальной безопасности в полном составе, ибо дело настолько секретное, что я бы не хотел посвящать в него людей, которым знать о нем вовсе не обязательно. Надеюсь, вы меня понимаете?

Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание — он не ждал реакции на свой вопрос и, не дав времени присутствующим обдумать возможный ответ, продолжал.

— Вас ввели в курс дела, генерал? — обратился президент к начальнику штаба ВВС.

— Так точно, сэр, — подтвердил Крейн. — Мне звонил Маккензи. Он сказал, что вы дали ему добро.

Директор Центрального разведывательного управления свирепо впился зубами в сорокадолларовую трубку, подаренную ему женой к дню рождения, и обиделся за то, что и его «не ввели в курс дела».

— «Гадюка-3», — продолжал хозяин Белого дома, — принятое в Стратегическом авиационном командовании обозначение одной из подземных ракетных установок «минитмен» в Монтане. Это в районе Мальмстрома, в месте дислокации 168-го крыла стратегических ракет. Прошлой ночью, или точнее очень рано сегодня утром, пятеро осужденных убийц — один из них бывший майор САК, служивший ранее в 168-м крыле совершили побег из камеры смертников тюрьмы штата в Хелене. Затем они устроили засаду сменному боевому расчету, направлявшемуся в «Гадюку-3», угнали их «универсал» и украли обмундирование. Позже им каким-то образом удалось нейтрализовать охрану в наземном караульном помещении на территории «Гадюки-3», а затем — уж не знаю как — они захватили и саму подземную капсулу. Я не понимаю, как это им удалось.

— Это невозможно, — пробормотал государственный секретарь.

— Невозможно — так считается. Но на самом деле это так. Они захватили капсулу! — холодно поправил его Стивенс.

Глава военного ведомства взглянул на Крейна, и тот мрачно кивнул в знак подтверждения правоты президента.

— В настоящее время они находятся там внутри, — продолжал Стивенс. — Бронированная дверь задраена, им удалось отключить все электронные устройства, которые могли бы заблокировать пусковые кнопки ракет «Гадюки-3» извне. Говоря попросту, они способны в любой момент запустить эти ракеты — и они грозят нам так и поступить.

Государственный секретарь всем своим видом выражал полнейшее недоумение. На лице директора ЦРУ была написана искренняя озабоченность, министр обороны, похоже, колебался между искушением произнести гневную тираду и позывом к рвоте. Генерал Крейн моргал и сглатывал слюну чаще, чем обычно. Они были потрясены, но не испытывали недоумения. Артур Ренфрю Гросвинор, трезвомыслящий, культурный человек, который никогда не суетился и не терял головы, был в недоумении.

— Я не понимаю, — изрек он размеренным голосом старого новоанглийского аристократа. — Это бессмыслица какая-то.

— Боже ты мой! — произнес Дарби.

Гросвинор насупился, его покоробило столь вульгарное выражение чувств.

— Мистер президент, — вмешался в разговор Майклсон с хладнокровием, присущим главе ЦРУ, — что вы имеете в виду под словом «грозят»? Они предлагают какую-то сделку, требуют выкуп?

— У них есть некий план, — ответил Стивенс.

Сейчас Гросвинор наложит в штаны, подумал Винс Бономи.

— Правительство Соединенных Штатов не заключает сделку с убийцами! — заявил государственный секретарь.

Президент устремил взгляд на генерального прокурора.

— А вы что скажете, Билл?

Фрост пожал плечами.

— Я слушаю. Бьюсь об заклад, мистер президент, вы еще не все сказали, — ответил он.

— Давайте мы все послушаем! — предложил Стивенс.

Спустя тридцать секунд все услышали потрескивание в динамике-усилителе «горячей линии», связывающей Белый дом со Стратегическим авиационным командованием, откуда звучала магнитофонная запись разговора Маккензи с Деллом.

Они напряженно слушали заявление Делла о том, что заключенные контролируют шахту «Гадюки-3» и кнопки пуска межконтинентальных баллистических ракет, что налетчики готовы запустить все ракеты, если правительство не уступит требованиям, и что выдвинутые условия не подлежат обсуждению. «Это пакет требований!» — услышали они предупреждение бывшего майора — и, затаив дыхание, замерли в ожидании объяснения, что же это за «пакет».

— Он состоит из трех частей. Первое — деньги. Наличными. Нас тут пятеро — добропорядочных американских капиталистов — и мы хотим получить по миллиону долларов на нос. Мы требуем пять миллионов долларов использованными купюрами — такова наша цена сделки.

Министр обороны Дарби всплеснул руками.

— Второе — наш уход. Мы хотим покинуть пределы Соединенных Штатов. Средство передвижения в другую страну — реактивный самолет, весьма комфортабельный, весьма необычный реактивный лайнер. Вам ничего не будет стоить зафрахтовать такой самолет, потому что он у вас есть. Я говорю о самолете «ВВС — номер один».

«ВВС — номер один» был личным самолетом президента США.

— Третье — гарантии нашей безопасности, — продолжал Делл. — Не то что бы мы не были патриотами или не доверяли нашему правительству, мы просто не доверяем вам — именно вам. Поймите, тут нет личной обиды, но многие главы государств так часто лгали и нарушали свои обещания, что мы просто утратили наивную бойскаутскую доверчивость. Вы можете сыграть с нами какую-нибудь грязную штуку или просто убить нас, когда мы вылезем из этой «ямы». Вы даже можете подсунуть в мешок с деньгами высотную бомбу, так что нас разорвет на куски в воздухе — ведь именно так арабские террористы взорвали тот швейцарский самолет.

Мы требуем заложника, который проследовал бы с нами весь путь с момента взлета до посадки.

— Ну, теперь Гросвинора просто наизнанку вывернет, — рассудил Бономи.

— …Нашим заложником будет президент Соединенных Штатов!

Последнее заявление произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Майклсон чуть не выронил трубку, Дарби вскочил на ноги и окаменел, а генерал Питер П. Крейн — кавалер двух крестов за выдающиеся заслуги в авиации, одиннадцати прочих американских боевых наград и девяти наград государств — членов НАТО, прошептал некое проклятье — почти неслышное за исключением одного слова: «ублюдки». Маккензи не сообщил ему о требовании заложника, и теперь начальник штаба ВВС понял, почему: главкомстратав не осмелился произнести этого, даже по скремблеру.

— Это абсурдно, — заключил без колебаний государственный секретарь.

— Смешно! — добавил он секундой позже.

Далее он скажет «неслыханно!», подумал президент.

— Неслыханно! — фыркнул Гросвинор.

Артур Ренфрю Гросвинор — тонкий дипломат, размышлял Стивенс, но он стопроцентно предсказуем.

— Момзеры! — рассудительно заметил генеральный прокурор.

Высшее должностное лицо Соединенных Штатов кивнуло. Он уже и раньше слышал, как Фрост употреблял это слово на идиш. Оно означало «ублюдки».

— Да он совсем сбрендил, этот майор! — настаивал Гросвинор.

В этот момент голос Маккензи вновь зазвучал на пленке:

— Да вы с ума сошли!

— Лестью вы ничего не добьетесь — ответил бывший офицер ВВС. — А ваше мнение относительно меня или предложенной сделки роли не играет. Есть только один человек, с которым можно заключить эту сделку, так что вы лучше позвоните ему. И смотрите, без шуток. Позвоните ему немедленно.

— Что генерал Маккензи и сделал, — объявил Стивенс. — Он позвонил мне, а я вызвал вас.

Президент взял телефонную трубку.

— Благодарю вас! — обратился он к человеку в бункере близ Омахи. — Мы скоро снова с вами свяжемся, генерал, ну, и конечно, вы звоните сюда сразу же, как получите какие-либо новости о развитии событий.

Он положил трубку на рычаги красного телефонного аппарата и обернулся к собравшимся.

— Насколько я понимаю, перед нами стоят три проблемы: юридическая, политическая и военная, — размышлял вслух Стивенс, — в порядке возрастания их важности, я бы сказал. И в порядке возрастания их трудности, как можно предполагать. Билл, если все же дело повернется так, что нам придется заключать сделку с этим Деллом и его шайкой, какова юридически наша позиция? Мы можем это сделать? Мы может откупиться от этих преступников и обеспечить им бегство из страны?

— Мистер президент, правительство Соединенных Штатов не может иметь никаких дел с преступниками, — возразил Гросвинор.

Стивенс вздохнул.

— Артур, вы же знаете, что и наше правительство и масса прочих правительств — и британское, и русское, и сотни других — имели дела со всякого рода мерзкими диктаторами и кровавыми тиранами на протяжении десятилетий, — терпеливо сказал он. — Мы не слишком этим гордимся, но надеемся, что когда-нибудь — очень скоро — в этом уже не будет необходимости, но теперь давайте-ка отбросим ложное благочестие. И не будем прерывать нашего генерального прокурора, нашего высшего авторитета в области юриспруденции. Билл?

Фрост пожал плечами.

— Вы же и так знаете мой ответ, мистер президент! — откровенно сказал он. — Но я тем не менее отвечу, ибо полагаю, что вы этого хотите — для протокола, разумеется. Так вот, для протокола! Поскольку конституция вменяет президенту обязанность отвечать за проведение внешней политики государства, и поскольку запуск этих ракет, без сомнения, нанесет ущерб нашей внешней политике, мое мнение: вы можете заключить сделку с этими момзерами.

— А деньги?

— Мистер президент, ежегодно конгрессом выделяются определенные средства, которые глава исполнительной власти страны волен использовать по своему усмотрению, — средства, общая сумма коих безусловно, превосходит требуемые пять миллионов, — отвечал Фрост. — В столь экстремальной ситуации, я бы сказал, вы вполне можете, используя вверенную вам власть, распорядиться этими средствами. Могу предположить, что ЦРУ ежегодно расходует куда большие суммы на подкуп куда более отвратительных лиц — включая и наемных убийц. Так почему бы вам не сделать то же самое?

Майклсон обдумал свою ответную реакцию на это ехидное замечание, но решил, что расквитается с обидчиком как-нибудь в другой раз.

— Давайте не будем играть в детские игры, — добавил генеральный прокурор грубовато. — Если у нас нет иного способа обезвредить этих преступников, мы им заплатим, а я составлю пятидесятистраничный меморандум с оправданием ваших действий. Я просто достану из архива старый меморандум, который был составлен после провала операции в Заливе свиней, и возьму его за образец.

Теперь пришла очередь министру обороны и государственному секретарю злобно скрежетать зубами.

— Сейчас не время для легкомысленных шуток. Все это не смешно, — отрезал Артур Ренфрю Гросвинор.

— Знаю. А я и не смеюсь, — заметил Фрост. — Я слишком напуган, чтобы смеяться, и слишком смущен, чтобы плакать, — добавил он.

Молодец, подумал Бономи. Этот Фрост не позер и не пустомеля.

— Я буду иметь в виду это в высшей степени аргументированное мнение нашего прокурора — просто на всякий случай, если вдруг дело и впрямь до этого дойдет, — заявил Стивенс. — Но, надеюсь, что не дойдет. Так, а как насчет политических последствий?

— Это невозможно! — предупредил Гросвинор. — Абсолютно невозможно. Вероятно, точнее было бы сказать: это катастрофа! Мы не можем допустить, чтобы кто-то — даже наши ближайшие союзники — узнал об этом. Это же совсем не то, что кубинский ракетный кризис. Все сейчас произошло в конце концов по нашей вине. Вся ответственность ляжет на наши вооруженные силы!

— Ерунда! — воскликнул Бономи. — Частично ответственность лежит на ВВС — ладно, но ведь не ВВС заварило всю эту кашу в мире, когда без ракет и ядерных боеголовок никуда не деться! Одумайтесь, господин государственный секретарь.

Правильно!

Бономи прав, подумал начальник штаба ВВС, пора уже кому-то поставить на место этих зарвавшихся гражданских, которые все валят на военных…

Да, бывший пилот сказал именно то, что мог бы сказать Пит Крейн — если бы у него было поменьше выдержки.

— Мы сможем разделить бремя вины поровну — потом, — вмешался Стивенс, — и я уверен, на орехи достанется всем. В развитие ваших слов, Артур, мы не можем допустить утечки об этом происшествии, потому что это нанесет нам непоправимый ущерб. А что если это дойдет до русских или китайцев?

— Они не поверят, — быстро ответил Майклсон. — Я утверждаю со всей определенностью — они сочтут это нашей уловкой и немедленно объявят полную боевую готовность и подготовятся к нанесению ответного ядерного удара. Нет, мистер президент, я полагаю, все находящиеся в этом кабинете понимают, что мы ни под каким видом не имеем права сообщить Москве или Пекину, что наши межконтинентальные баллистические ракеты очень скоро могут быть запущены по направлению к ним, хотя мы вовсе не имеем намерения с ними воевать. Через одиннадцать-двенадцать минут после запуска этих чертовых ракет из шахты «Гадюки-3» мы окажемся участниками третьей мировой войны, ибо эти чертовы ракеты, как ни крути, нацелены на красных…

Стивенс кивнул и поглядел на Крейна.

— Вы не могли бы сказать, на какие именно цели нацелены ракеты «Гадюки-3»?

Генерал полез в карман кителя и вытащил сложенный листок бумаги.

— Я проверил сразу же после звонка Маккензи. Цель номер один: советская военно-морская база в Кронштадте, близ Ленинграда. Цель номер два: завод имени Ворошилова, где производятся их ракеты СС-11 — это в Свердловске, городе с населением восемьсот восемьдесят тысяч. Цель номер три: плотина в Магнитогорске. Цель номер четыре: сибирский штаб советских ВВС, в районе Владивостока. Цель номер пять: город Харьков на Украине с населением примерно один миллион сто тысяч. Цель номер шесть: ах, да, цели номер шесть, семь и восемь — районы континентального Китая. Шестая цель…

— Не важно! Этого и так достаточно, — мрачно оборвал его президент Стивенс. — Мне кажется, картина ясна.

— Все это штатные цели! — отметил Крейн. — Они все определены Управлением стратегических целей.

— Ага, расскажите это жителям Свердловска и Харькова! — сардонически усмехнувшись, предложил генеральный прокурор. — Им будет приятно сознавать, что они погибнут по штатному расписанию, санкционированному всеми инстанциями ядерного апокалипсиса.

— Не ВВС выбирало эти цели, черт побери! — возразил Крейн. — Это дело межведомственной группы, включавшей в себя ЦРУ, если это кого-то здесь интересует!

Майклсон вытащил изо рта трубку.

— Пит, никто не винит ВВС за выбор целей, — рассудительно заметил далеко не идеальный, но неглупый глава разведывательного ведомства, — равно как и за дурацкую международную обстановку. Да, мистер президент, я согласен, что возможные последствия от поражения вышеперечисленных стратегических целей совершенно ясны.

Наступила гнетущая тишина.

— Третья мировая война, — наконец вымолвил президент.

— Третья мировая война, — эхом отозвался Майклсон.

В кабинете повисла еще более гнетущая тишина.

— Вы, — сказал Гросвинор, простирая палец на Дарби, — вы обязаны выбить оттуда этих уголовников! Должен же быть какой-то способ. У вас есть войска, самолеты, напалм, ядерное оружие!

— Не знаю, — осторожно ответил министр обороны. — Я понимаю, что места базирования «минитменов» должны в принципе быть неприступными или почти неприступными. Шахта оборудована толстенной стальной дверью и множеством всевозможных датчиков тревоги для предотвращения внезапного нападения.

— А газ? Как насчет газа? — к собственному удивлению услышал свой голос миролюбивый Артур Ренфрю Гросвинор.

— «Ямы» газонепроницаемы. Они оборудованы системой очистки воздуха, которая автоматически включается в рабочий режим, как только сенсоры покажут наличие газа, — ответил Крейн.

— Отключите их! — не унимался новоанглийский аристократ.

Начальник штаба ВВС кивнул.

— А ракеты? До них можно как-нибудь добраться… пока они находятся в шахтах? — с надеждой спросил Гросвинор.

— Каждая ракета в шахте находится под семидесятитонным железобетонным колпаком, который можно сдвинуть с места только изнутри при активизации гидравлического компрессора. Этот колпак представляет собой цельную плиту, конструктивно способную выдержать взрыв любой разрушительной силы.

— А как насчет бомбардировки с воздуха? — предложил Дарби. — Может быть, стоит послать туда бомбардировщики командования тактической авиации, чтобы они одновременно сбросили на все десять шахт… атомные бомбы?

Крейн взглянул на Дарби, потом на Стивенса.

— Может быть. Теоретически рассуждая, да, — ответил он, — но я в этом не уверен. Командующий силами тактической авиации может сказать, конечно, что его ребята справятся с таким заданием, но дело в том, что это должно быть исключительно точное бомбометание. Сверхточное бомбометание: необходимо нанести точечный удар по десяти различным целям одновременно и один раз.

— Один раз? — переспросил президент.

— Если мы не обезвредим десять «птичек» с первого захода, можно не сомневаться, что эти сволочи запустят все уцелевшие ракеты. А что им терять, черт побери? В любом случае считайте, они трупы. Нет, я бы не рекомендовал воздушный налет, — заключил высший чин ВВС США.

— Но надо же что-то делать! — настаивал государственный секретарь.

— Возможно, но удар с воздуха, даже притом, что его осуществят лучшие пилоты тактической авиации, это чертовски большой риск, — повторил Крейн. — Вы же сами летали на истребителе-бомбардировщике, мистер президент, и вам известно, каковы шансы попадания в десять небольших целей при полете на низкой высоте.

На мгновение и Стивенс, и Бономи вспомнили горячие денечки в Корее двадцатилетней давности.

— Генерал Крейн прав. Вероятность человеческой ошибки — ошибки пилота — даже при скорости триста — четыреста миль в час очень велика, и последствия такой ошибки могут быть ужасны. Нет, я не могу одобрить воздушный налет.

Президент принял решение, но совещание не окончилось.

— В нашем распоряжении гигантская военная мощь, — утверждал Дарби, — и ее, разумеется, вполне достаточно, чтобы справиться с пятью зеками, засевшими в «яме» в прериях Монтаны.

— Ну, не знаю, — раздумчиво заметил Стивенс. — Наша мощь не рассчитана для таких ситуаций. Наша военная мощь способна противостоять любому противнику на этой планете, но вот во Вьетнаме у нас что-то нет громких побед. Да и в такой нештатной ситуации она едва ли может быть применена.

— Если провести грубую аналогию, — вставил слово Фрост. — Эти пятеро негодяев повели себя с Соединенными Штатами, как обыкновенные уличные хулиганы, а против уличных хулиганов нельзя бороться с помощью бомбардировщиков.

Стивенс вопросительно обернулся к своему бывшему ведомому.

— Мистер президент, — отвечал Бономи ровным голосом, — есть целый ряд возможных военных решений, которые нам в ближайшее время придется рассмотреть. В случае необходимости, нам, вероятно, придется вызвать сюда начальника штаба сухопутных войск и обсудить с ним сложившуюся ситуацию. Однако прежде всего нам следует предпринять одну попытку.

— Продолжай, Винс!

— Почему бы вам не поговорить с Деллом лично? Что вы в этом случае теряете? Вы же можете выкрутить руки кому угодно, вы умеете вести торг, вы тонкий политик.

За последние двадцать лет вы смогли договориться с множеством очень несговорчивых людей, — напомнил президенту однозвездный генерал, — может быть, вам удастся полюбовно договориться и с этой шайкой. Я убежден, что вам приходилось принимать в Белом доме субъектов и похуже…

Стивенс сразу же вспомнил по крайней мере пяток таких — все это были главы «дружественных» государств.

— Я не имею в виду никого конкретно, — добавил Бономи.

Добрый день, сукин ты сын!

— Я это понял, генерал, — ответил Дэвид Стивенс сухо.

Из всех присутствующих только Майклсон почуял в этих словах некий скрытый смысл, понятный только президенту и его помощнику. Это было, конечно, очередное тонкое проявление той личной близости и преданности, которая игнорирует служебную субординацию и официальные каналы связи.

— И что вы думаете об этом, Ивен? — спросил Стивенс.

Майклсон, поразмыслив, кивнул.

— Это может сослужить хорошую службу, — опасливо заметил он.

— Билл?

— А почему бы нет, мистер президент? Насколько я понимаю, типов похуже этих пятерых преступников вы не только приглашали на завтрак, но и на обед!

Возможно, он имеет в виду короля Ахмеда, подумал Гросвинор. Государственный секретарь не питал никаких иллюзий относительно взглядов Фроста на арабо-израильский конфликт, ибо, хотя генеральный прокурор не вмешивался в международные дела, он редко когда старался скрыть свои чувства. На самом деле в формировании внешней политики великой державы нет места для чувств, ибо просвещенный, но твердый государственный эгоизм должен превалировать над эмоциями, как то всегда и бывало в истории, а национальные интересы Соединенных Штатов не позволяли государственным мужам проявлять какую-либо снисходительность или сентиментальность.

Большинство политических лидеров, будь то в Вашингтоне или Лондоне, Париже или Москве, Пекине или Токио, с пониманием относились к такой философии — это государственному секретарю было известно, и для него было большим разочарованием видеть столь непрактичных людей, как Фрост, на высоких государственных постах.

Следующий вопрос президента нарушил ход его мыслей.

— Боб?

Министр обороны не возражал, поскольку всякие попытки вести переговоры — серьезные или не очень, успешные или нет — могли дать выигрыш во времени подготовке сухопутных войск и ВВС для нанесения ответного удара. Крейн поддержал его позицию молчаливым кивком головы, и тогда Артур Ренфрю Гросвинор торжественно заявил, что он всегда предпочитал применению силы ведение мирных переговоров. История свидетельствует, со знанием дела заключил государственный секретарь, что подобные «частные беседы» могут оказаться «исключительно плодотворными».

— Уж не знаю, насколько я со своим талантом вести переговоры преуспею в беседах с этими преступниками, — сказал Стивенс, — но мне не терпится сделать попытку.

— Вы можете воспользоваться «горячей линией» САК и соединиться с «Гадюкой-3» через бункер связи в Оффатте, — предложил Крейн. — Это самое простое и надежное.

Президент снял трубку телефона прямой связи с подземным командным пунктом Маккензи.

В этот самый момент маршал Кобрынин снял телефонную трубку в штабе Группы советских войск в Германии в тридцати пяти милях от Восточного Берлина. 76-я и 99-я дивизии должны были выдвигаться немедленно, а эскадрилья МИГов-23 быть готовы подняться в воздух перед рассветом. К тому времени первые звенья истребителей должны были занять все воздушные коридоры. Радио- и радарное глушение должно было начаться за пять минут до того, как сверхзвуковые перехватчики покинули взлетные полосы, и маршал Владимир Кобрынин лично проследит за тем, чтобы офицеры, выбившиеся из графика, были строго наказаны.

Главный маршал бронетанковых войск Союзов дал ясно понять, что координация и соблюдение графика в этой операции представляют исключительную важность, ибо «Ямщик» был замыслен и спланирован в Центральном Комитете как стремительная и внезапная атака.

Пока не было ясности в том, увенчается ли операция успехом, — это маршал Кобрынин понимал. Но зато ему было предельно ясно, что ждет командующего — будь он даже маршалом Красной Армии, — вызвавшего неудовольствие Центрального Комитета… Можно было быть уверенным, что, если «Ямщик» провалится, вся вина ляжет на командующего. Алексей Союзов был неплохим человеком, но он бы никогда не дослужился до столь высокою поста в Генеральном штабе Красной Армии, если бы не научился сваливать вину за собственные провалы на кого-то другого.

Добрый Алексей Союзов не собирался брать на себя ответственность.

Это было вполне естественно в этой армии, как и в любой иной.

Будь на месте Союзова маршал Кобрынин, он тоже не взял бы на себя ответственности. Если в ближайшие три-четыре дня все будет хорошо, может быть, и Кобрынину светит теплое местечко в уютном штабе в Москве. Именно сознание того, что может произойти с ним, если все не будет очень хорошо, заставило командующего Советской группой войск в Германии так грубо разговаривать по телефону со своим собеседником.

— Ключи! — неожиданно произнес Делл. И добавил. — Мы забыли взять эти чертовы ключи!

— Чего? — пробурчал Шонбахер.

Вспотевший, с несчастным выражением лица, сексуальный маньяк-убийца похоже потел еще пуще прежнего, несмотря на то что благодаря исправно работающему кондиционеру в капсуле поддерживалась постоянная температура 68° по Фаренгейту. По крайней мере этот компонент системы работал бесперебойно, но Харви Шонбахер тем не менее потел вовсю. Не будь он таким лодырем и самодовольным дураком, думал Делл, этот идиот давно бы уже снял с себя тесный комбинезон.

А может, он просто трусит.

Только этого им теперь не хватало — чтобы один из пятерых предался безрассудной панике.

— С тобой все в порядке, Харв? — спросил бывший офицер-ракетчик с наигранной беззаботностью.

— Конечно. Так что там с ключами?

— Ключи пускового устройства? — вставил Пауэлл.

— Именно! — отозвался Делл.

— Так что с этими проклятыми ключами? — брюзгливо поинтересовался убийца на сексуальной почве.

«Дьякон» Хокси нахмурился, услышав очередное сквернословие.

— Не нравится мне этот разговор, — заявил он.

— О, Бога ради, заткнись! — скривился Шонбахер. Но, увидев, какой злобной ненавистью сверкнули глаза безумца, он нервно отступил.

— Харви и не собирался оскорбить твой слух, Дьякон, — успокоил его Делл, также заметивший во взоре религиозного фанатика недобрый огонь распиравшей его ярости. — Это просто фигура речи, дрянная привычка такая. А ты, Харв, следи за своей речью. Так не следует разговаривать в присутствии достойных людей, понял?

Фэлко восхищенно кивнул.

Да, умеет же Ларри ладить с этими недоумками! Мягко, спокойно, мгновенно всех утихомирил.

— Я послежу, Ларри, — поспешно пообещал Шонбахер. — Мне жаль, что я это сказал. Я просто неважно себя чувствую, — извиняющимся тоном продолжал он. — Наверное, съел что-то не то. В желудке у меня целая революция. Мне не по себе…

Страх.

Это просто неодолимый страх, решил Делл и тут же опечалился.

— Мне кажется, у нашего Харви язва. — Пауэлл сделал попытку снять напряжение. — Так что не будем слишком строги к нашему другу, Дьякон. Прощение — одно из самых достойных христианских добродетелей, если я не ошибаюсь.

Ярость, сверкавшая в глазах Хокси, стала затухать.

— Так вот я и говорю: мы забыли забрать у них два стартовых ключа, — продолжал Делл как ни в чем не бывало, — а без этих ключей мы бессильны, как птенцы. Без этих ключей мы не сможем выпустить наших птичек на волю, ведь так, Сэнди?

Капитан Сэнфорд Таун не ответил.

Золотоволосый командир боевого ракетного расчета 889-С уже пришел в себя и без кляпа во рту вполне мог бы что-нибудь ответить. Он выпил несколько глотков воды, и его голова уже не так сильно болела, как час назад, так что ему можно было сказать массу интересного. Хотя его затылок все еще ныл от удара и путы на запястьях и лодыжках впивались в кожу, капитан Таун мог порассказать много чего. Но он смотрел на врагов из своей койки и молчал.

— Ну, может, скажешь что-нибудь? — настаивал Дел.

Нет ответа.

— И даже «Боже храни, Америку!» не скажешь?

Таун не ответил.

А лейтенант Канеллис ответил.

— Изменник! — злобно произнес молодой лейтенант. — Да ты же предатель, Делл, черт тебя дери!

Фэлко стал мотать головой, изображая картинную укоризну.

— Эй, мы уже договорились, малыш: никакой непотребной божбы! — напомнил он Канеллису. — Отставить сквернословие в нашем присутствии!

— Тебя повесят, Делл. Вас всех, ублюдки, повесят! — заверил их Канеллис.

Профессиональный убийца вздохнул.

— Остается только надеяться, что он не скажет: «Вам не уйти от наказания»! Я, кажется, видел этот кинофильм миллион раз по телеку! Да, по крайней мере миллион раз!

— Вам не уйти от наказания! Вас всех повесят!

Глаза Фэлко сузились.

— А я-то думал, нас расстреляют, — признался он. — В армии преступников не вешают, не так ли, Виллибой?

Бывший морской пехотинец задумался.

— Насколько я помню, обычно осужденных выводили перед расстрельной командой, хотя для государственных преступников, возможно, казнь иная. Но только в том случае, если нас поймают и осудят. Думаю, впрочем, мы сможем получить послабление, сославшись на временное помутнение рассудка.

— К примеру, у меня было очень трудное детство: родители развелись, я попал на улицу, — жалобно вспомнил Фэлко. — С тех пор у меня расшатана нервная система, я очень нервный…

— Эмоциональная неуравновешенность? — предположил чернокожий.

— Вот именно. Я до сих пор сосу большой палец, когда никто не смотрит. А ты, Ларри?

— Моя мамочка меня не любила. А ты, Вилли? Я уверен, что ты с детства испытывал на себе все прелести расового угнетения в гетто.

Шутил он или ехидничал?

— Под влиянием трущоб в гетто и слезливых доброхотов из службы социального обеспечения у меня развились ужасные антиобщественные инстинкты, — ответил Пауэлл. — Я страдаю от комплекса неполноценности, из-за которого мне постоянно хочется причинять боль белым — особенно офицерам.

— О, да я теперь к тебе спиной не повернусь! — заметил Делл.

— На твоем месте я бы не стал, майор!

Зубоскалил Пауэлл или угрожал?

— Так где же эти стартовые ключи? — нетерпеливо поинтересовался Шонбахер.

— А ты спроси у лейтенанта, — предложил Делл. — Он, похоже, из них двоих самый разговорчивый. А вот мой друг Сэнди что-то не в духе.

Шонбахер подошел к спальному отсеку и воззрился на Канеллиса.

— Ну так, лейтенант, где ключи?

— Пошел ты!

Он был совсем юный, глупый и забавный.

Вот что подумал Делл.

Другая мысль беспокоила Виллибоя Пауэлла.

Бывший майор САК многократно излагал им свой план, рассказывая о капсуле, но ни разу не упомянул о каких-то стартовых ключах.

Почему?

— Пошел ты на..! — повторил Канеллис с омерзением.

Шонбахер поднял пистолет и, прежде чем кто-то успел его остановить, ударил стволом молодого парня под дых. После этого жирный насильник и убийца вновь замахнулся.

— Я пристрелю тебя, Харви! — произнес Делл громким злобным голосом. — Еще раз ударишь его — и я тебя пристрелю!

Толстяк, удивившись и не веря своим ушам, опустил пистолет.

— Но нам же нужны ключи! — рявкнул он.

— Он нам их не принесет. Убери пистолет, ты, идиот, сейчас же!

— Майор не шутит! — рассудил Фэлко. — Он тебе сделает пиф-паф, Харв!

Тяжело и шумно задышав, Шонбахер медленно и нехотя убрал оружие и сделал два шага назад. Лейтенант Канеллис с трудом ловил губами воздух — в любую секунду его могло вырвать.

— Это была дурацкая выходка! — резко сказал Делл. — И я уже сыт по горло твоими дурацкими выходками, Харви. Сначала ты хотел убить того часового, который просунул голову в окно «универсала» — хотя в этом не было никакой необходимости, а потом ты вдруг наложил в штаны, когда я приказал тебе идти впереди меня по туннелю — когда это было необходимо! И теперь вот ты применяешь бессмысленное насилие против безоружного, который даже не знает шифр!

— Что, наш друг сегодня не в форме? Мало тренировался? — съязвил Пауэлл.

Делл покачал головой:

— Нет, он просто болван. Только командир боевого расчета знает шифр — нужную комбинацию цифр сейфа, где хранятся стартовые ключи. Вот этого сейфа.

Он махнул стволом автомата на небольшой красный шкафчик на кронштейнах, торчащих из стены около командирского кресла. Металлический ящик был примерно семь дюймов шириной, пять дюймов высотой и десять дюймов глубиной. Диск с цифрами находился на передней стенке.

— Когда происходит смена боевого расчета, командир, сдающий дежурство, передает вахтенный журнал и шифр командиру заступающего на боевое дежурство расчета, — объяснил Делл.

— Он говорит, что ты замочил не того, кого надо, — ухмыльнулся Фэлко. — Помню, однажды я так же лопухнулся в Новом Орлеане. Местные ребята ужасно переживали по этому поводу и отказались мне платить, так пришлось недельки через две вернуться в город и мочить того, кого надо. Эти бедолаги были страшно похожи — не отличить!

— Ты бы мог сказать: как «сиамчики», — предложил Делл, которому было известно, что на уголовном жаргоне «замочить» означало «убить».

— Ну, можно и так сказать, — согласился наемный убийца. — Короче, Харв, тебе бы следовало сделать ата-та другому капитану. Может, ты сумеешь выбить из него код?

— Я сам с этим разберусь, — авторитетным тоном заявил бывший зам. начальника разведки 168-го ракетного крыла.

В этот момент Канеллис начал блевать, извиваясь всем телом.

— Черт! — проворчал палач преступного мира. — Теперь все тут завоняет!

— Я не… — начал было Шонбахер.

— Ты подотрешь за ним! — приказал Делл. — Ты заварил эту кашу, ты и убирай. Пойди возьми из сортира бумажные полотенца. Я же побеседую о ключах с капитаном.

Зазвонил телефон, и все разом повернулись на резкий звук.

— Неси полотенца, Харв! — повторил свою команду Делл, направившись к командирскому столу.

Он сел и снял трубку.

— Да, генерал Маккензи? — произнес он весьма холодно.

— Это не Маккензи. Это президент!

Делл слабо надеялся, что президент сам позвонит, он невольно вздрогнул, услышав знакомый голос.

— Да, мистер президент? — ответил Делл.

— Мать твою богородицу! — воскликнул Фэлко. — Президент?

Бывший майор выдавил улыбку.

— С кем я говорю? — спросила трубка.

— Моя фамилия Делл. Лоуренс Делл, мистер президент.

Стивенс мельком взглянул на телетайпную биографию Делла перед собой и продолжал.

— Майор Делл, — сказал он, намеренно избегая обращения «мистер» в надежде, что ему, как верховному главнокомандующему удастся напомнить этому убийце, что он как-никак военнослужащий, — Генерал Маккензи сообщил мне, что вы возглавляете группу людей, удерживающих в настоящее время ракетную базу под названием «Гадюка-3».

— Верно. Мы захватили контрольно-пусковой центр, мы нейтрализовали блокираторы, которые могли помешать нам осуществить запуск этих ракет. Это ракеты «минитмен-2» с термоядерными боеголовками мощностью приблизительно одна мегатонна каждая.

Этот сукин сын режет правду-матку, подумал Крейн, слушая разговор через внешний усилитель.

— Меня об этом проинформировали, майор.

— Это не новейшие модели, мистер президент. У «Минитмена-3» разделяющиеся головки, способные поразить сразу несколько целей, — спокойно объяснял Делл, — но эти десять ракет могут поразить всего только десять целей — по одной каждая.

Этот ублюдок пытается вывести Дейва из себя, подумал Бономи.

— Я это понимаю, — спокойно продолжал Стивенс, — и я также знаю, что вы и ваши сообщники вчера ночью совершили побег из камеры смертников в тюрьме штата, расположенной в Хелене.

— Правильно. Нам терять нечего — мы способны на все! — с нескрываемой ехидцей в голосе заявил Делл. — Если бы не были на грани отчаяния, мы бы не предприняли столь рискованную операцию по захвату ракетной базы САК!

— Мне кажется, я это понимаю, майор. Люди, ожидающие смерти, готовы совершить все что угодно, лишь бы остаться в живых. Я сам был пилотом истребителя «Ф-86» во время корейской войны и мне знаком инстинкт самосохранения. Я ведь и сам неоднократно испытывал чувство страха.

— Я очень рад, что вы это понимаете, мистер президент. Поймите, мы ничего против Стратегического авиационного командования не имеем — как и против правительства Соединенных Штатов. Мы бы захватили ракетную базу в любой другой стране. Американская просто подвернулась под руку.

— Это шутка, майор?

Делл вздохнул:

— Боюсь, да. Не очень удачная, да? Мне, наверное, все же лучше заниматься побегами из тщательно охраняемых тюрем и захватами неприступных ракетных баз.

Стивенс сделал краткую паузу, чтобы собраться с мыслями.

— Майор Делл, это происшествие куда более серьезное для нашей страны, а возможно, и для всего мира, — чем вы можете себе представить. Честно говоря, я не могу понять, как человек с вашим интеллектом и образованием мог такое совершить. Одно дело сбежать из тюрьмы штата, но совсем другое совершить нападение на базу межконтинентальных ядерных ракет. Это уже не просто какой-то там дешевенький гангстерский боевик!

— Понимаю! Это дорогостоящий фильм эпического размаха, мистер президент. И, чтобы завершить съемки, потребуется пять миллионов долларов — я полагаю, вы столь же заинтересованы в хэппи-энде этого сюжета, как и мы. Вы же не хотите, чтобы мы задержались на «Гадюке-3» дольше необходимого.

Разговор не клеился.

— Генерал Маккензи сообщил, что вы упоминали подобную сумму, кроме того, он доложил мне, что вы высказали ему серию весьма мелодраматичных угроз… Однако…

— Никаких «однако», никаких угроз, никакого торга! — оборвал его Делл грубо. — Заплатите требуемую цену полностью, а не то мы осуществим запуск ракет!

— Мне трудно поверить, что вы бы смогли повторить эти слова, если бы знали, на какие объекты нацелены эти ракеты, — возразил Стивенс.

— А мне и нет нужды знать. Вы это знаете. Вы это знаете и вы перепуганы до потери пульса! Мне известно, что эти цели не Диснейленд и не Лондонский зоопарк. Они расположены где-то в России и в Китае — а может, и там, и там. Но мне на это наплевать и моим друзьям тоже! Нас интересуют только наши деньги и наша жизнь, а также наша безопасность и будущее вне Соединенных Штатов. Мы не хотим больше жить в этой стране. Здесь слишком опасно со всей этой загрязненностью атмосферы, уличной преступностью, расовыми волнениями, наркоманами, не говоря уж о зверствах полицейских и об устрашающем падении сексуальной морали. А уж если сюда прибавить резко ухудшающееся качество телевизионных программ, то логичность нашего решения будет понятна всем и каждому. Вы не согласны, мистер президент?

Генерал Крейн озадаченно нахмурился.

Какое отношение, черт возьми, имеет ухудшение качества телепрограмм к захвату «Гадюки-3»?

— Майор, я не могу понять, как наше с вами состязание в остроумии может помочь нам прийти к взаимоприемлемому соглашению? — настаивал Дэвид Т. Стивенс. — Как вы сами только что сказали, мы все хотим одного и того же, — чтобы вы покинули «Гадюку-3». Памятуя об этой нашей общей цели, мы сможем вести продуктивный разговор о возможных реалистичных способах достижения этой цели. Мы можем обсудить несколько вариантов. К примеру, я могу поговорить с губернатором Монтаны.

— О чем? «Гадюка-3» в наших руках, а не в его!

— Так, майор, я мог бы поговорить с ним насчет возможности смягчения вам вынесенных приговоров за убийство. Поскольку вами двигал человеческий инстинкт самосохранения, под воздействием которого вы пустились на крайние меры, я мог бы убедить губернатора Уилкокса отменить вынесенные вам смертные приговоры — заменить их на тюремный срок от пяти до десяти лет.

Вот это уже творческий подход к проблеме, подумал генеральный прокурор. Причем если только Делл полный идиот — слишком смелый. Уилкокс принадлежал к оппозиционной партии, и даже если он согласится с просьбой Стивенса, то наверняка выболтает все своему закадычному другу Колдуэллу через полторы минуты после того, как преступники покинут «яму» в Монтане. Это, возможно, спасет «Гадюку-3», но погубит предвыборную кампанию.

— Не пойдет! — заявил Делл. — Мы не собираемся возвращаться в тюрягу! Не только на пять лет, но и на пять минут! Да и ваш Уилкокс та еще сволочь — сволочь и брехун. Только круглый дурак мог бы довериться ему.

— Я прошу вас довериться президенту Соединенных Штатов!

Так, сейчас он насвистит мелодию «Звездно-полосатого знамени», подумал бывший офицер САК.

— Не выйдет. Мы больше никому не доверяем, мистер президент. Мы не верим ни Санта-Клаусу, ни Организации Объединенных Наций, ни Джону Уэйну. Деньги на бочку, а не то мы нажмем на красные кнопки.

— Да что вы такое болтаете! — раздраженно воскликнул Стивенс. — Да кто вы такой, чтобы мне угрожать? Вы же не с нефтяным магнатом ведете разговор о выкупе за его похищенную девятилетнюю дочурку, понятно? Вы же играете жизнями миллионов, десятков миллионов людей. И это не неудачный налет на инкассаторскую машину и не ограбление банка. Это же пахнет третьей мировой войной, гибелью всей цивилизации!

— Какой цивилизации?

— А теперь слушайте! Вы затеяли очень опасную игру — это ядерный шантаж! Вот что это такое, Делл — ядерный шантаж!

— Именно — и вам об этом следует знать, мистер президент! — ответил беглый убийца с лицом кинозвезды. — Ведь именно вы с русскими занимались этим на протяжении последних двадцати лет. Так что мы просто следуем вашему доброму примеру. Но только мы внесли в игру новый элемент — финансовый. Мы мелкие бизнесмены и посему желаем получить небольшой навар. Считайте, что мы продаем вам эту базу и эти ракеты за толику их стоимости — скажем, за двадцать процентов цены. Считайте, что это последняя сезонная распродажа, и вы окажетесь дураками, если упустите такой шанс, потому что такого больше не повторится.

— Майор Делл, как кадровый офицер ВВС и специалист по ракетной технике вы должны иметь очень четкое представление о том, что такое ядерная война.

Человек в капсуле «Гадюки-3» проигнорировал этот вызов.

— У вас остается тридцать шесть часов, — предупредил он. — Вы просто ослы, если не хотите сделать такую выгодную покупку. К тому же мы готовы набросить вам двух не первой свежести офицеров стратегической авиации в качестве премии — бесплатно. Купите базу и получите боевой расчет в придачу, не заплатив при этом ни цента. Всякий здравомыслящий бизнесмен не глядя совершил бы такую сделку, и, всякий конгрессмен, радеющий за снижение расходной части бюджета, настоятельно рекомендовал бы вам принять во внимание колоссальную экономию средств, уже и так донельзя обремененных налогами граждан.

— Майор, сделайте милость, избавьте меня от вашей социальной сатиры, — ответил Стивенс. — Мне кажется, у вас лучше получаются ваши выходы с угрозами — хотя и нереалистичными. Даже если вы взглянете на ситуацию с точки зрения собственных интересов, вы же должны понимать, что третья мировая война отнюдь не окажет благотворного воздействия на ваше здоровье. Вы и ваши друзья сгорите заживо вместе с миллионами женщин и детей на этой планете.

— Фигня это, мистер президент. Мы засели глубоко под землей в непроницаемой для радиации «яме», и мы можем находиться здесь в течение двух недель после начала войны. К тому времени огненные ураганы потухнут, уровень радиации понизится втрое, а всеобщее разрушение и паника помогут пятерым здоровым, бесстрашным и хорошо вооруженным мужчинам сбежать. Так что если какая-то женщина или ребенок, или спонсор президентской компании сгорит заживо, в том будет только ваша вина. Вы же можете избежать этого кошмара, заплатив жалкие крохи — куда меньше, чем тратит американская нация на дезодоранты и зубную пасту в день. Не скупитесь! Это разрушает ваш имидж выдающегося политического деятеля!

Стивенс бросил взгляд на Бономи и пожал плечами.

— Майор Делл, — медленно произнес он. — Я надеюсь, мы можем это обсудить спокойно и разумно. Один из моих помощников заметил, что вы по сути дела пытаетесь совершить хулиганское нападение на Соединенные Штаты. Правительство не может этого допустить и не допустит.

Если мы не сумеем предотвратить это хулиганство путем переговоров, тогда нам придется рассмотреть возможность применения нашей несокрушимой военной мощи с использованием всех имеющихся в нашем распоряжении ресурсов. Что бы там ни тявкал сенатор Колдуэлл во время своей предвыборной кампании, мы все еще величайшая в мире держава.

— Ну, так кто кому угрожает?

— Это не просто угроза, майор. Как верховный главнокомандующий страны, я сделаю то, что диктует мне мой долг.

— Ваш долг диктует вам дать нам денег и самолет к восьми часам вечера завтра.

Нет, это пустая трата времени.

Дэвид Стивенс давно уяснил, что когда дискуссия с председателем ли сенатского комитета, с главой ли иностранного государства или с собственной женой оборачивается пустой тратой времени, самое мудрое — это прекратить препирательства, пока ситуация еще не обострилась, — просто встать и уйти, чтобы обе стороны могли бы поразмыслить и, возможно, прийти к какому-то компромиссу в одиночестве.

— Я думаю над вашими словами, — объявил он. — И свяжусь с вами позже. Я верю, что вы, как благоразумный человек самым серьезным образом отнесетесь и к моим словам, майор.

Делл расхохотался.

— Я далеко не благоразумный человек, мистер президент. Я уволенный офицер ВВС, обесчещенный экс-джентльмен, осужденный женоубийца и беглый заключенный в розыске. Никакие правила — ваши правила, старые правила — больше ко мне неприменимы. Меня больше ничего не связывает с вашей системой — системой, которая намеревается меня убить. Неужели вы и впрямь полагаете, будто мы говорим на одном и том же языке?

Так, теперь разговор медленно и неотвратимо съезжал на грубость, и президент понял, что ему необходимо немедленно остановить это опасное скольжение по наклонной плоскости.

— Обсудите это со своими друзьями, — посоветовал он, — и мы вернемся к нашему разговору позже.

Он положил трубку и повернулся к членам кабинета.

— Пользы мало! — вынес он оценку состоявшемуся разговору.

— Да этот парень просто псих! — заявил свирепо Гросвинор.

— А вы думаете, он — псих, Билл?

Генеральный прокурор покачал головой.

— Не сказал бы. У нас в стране есть по меньше мере семь штатов, в которых этого майора с его красноречием и философией избрали бы вице-губернатором, — рассудил Уильям Фрост.

Майклсон, попыхивая трубкой, смотрел на министра обороны.

— С какой стороны на это ни посмотреть, Делл явно не в своем уме, — заявил шеф ЦРУ немного помпезным тоном. — Психотестирование, проведенное надлежащим образом, давным-давно выявило бы его психическую неуравновешенность. Уж наших психологов он бы не провел, доложу я вам!

Дарби проигнорировал сие провокационное заявление.

— Нам надо выковырять их оттуда! — сказал он, обращаясь к Крейну. — Используем батальоны быстрого развертывания, танки, ракеты тактического радиуса действия, боевые вертолеты.

— Возможно, стоит подключить и тактические бомбардировщики, — подумал вслух начальник штаба ВВС.

Рассуждать о вооружениях оказалось куда менее болезненным занятием, чем признать тот факт, что настоящий кризис произошел в работе того или иного ведомства.

— Не расстраивайтесь. Попытка удалась, — утешил президента бригадный генерал Бономи. — Знаете, мне показалось, что вы его проняли этим задушевным мужским разговором насчет страха и инстинкта самосохранения. На какое-то мгновение он даже заинтересовался.

— Он очень неглуп, этот парень, — заметил Стивенс. — Он, конечно, не слишком большая умница, каким сам себе кажется, но он неглуп. И он мерзавец, чудовищный мерзавец. Нет, мне кажется, я его совсем не пронял.

— И все же попытка удалась.

— Попытка удалась, но улова нет, Винс! — ответило высшее должностное лицо Соединенных Штатов.

Его бывший ведомый сочувственно пожал плечами.

— Возможно, сейчас самое время выдвинуть пехотные части и поднять в воздух эскадрильи просто в качестве превентивной меры, — заявил президент.

— Разумно! — согласился министр обороны с заблестевшими глазами и быстро заговорил. В его голосе не было ни тени сомнения и страха, когда он живо излагал, какие части выдвинуть, какие вооружения использовать и как провести всю операцию. Это была блестящая речь.

Пока он говорил, синий санитарный фургон, эскортируемый джипом и двумя крытыми грузовиками с полицейскими ВВС, подкатил к служебному входу госпиталя военно-воздушной базы в Мальмстроме. Минутой позже два санитара осторожно вынесли носилки.

— Смотрите, не уроните его! — приказал капитан Дрю. — Мы и так с трудом нашли его в таком тумане, так что теперь не хватало его уронить…

Офицер разведки ВВС был раздражен и потен — результат двухчасовых поисков по обеим сторонам шоссе, — и обильное потоотделение не мог унять носовой платок, которым он промокал влажное лицо.

— Несите его, несите, черт побери! — прикрикнул Дрю.

Лицо лежащего на носилках человека было опухшим, в синяках и запекшихся кляксах крови. Санитары понесли носилки в здание госпиталя и последовали за Дрю на третий этаж, в отделение на третьем этаже, на двери которого висела табличка «Изолятор». У двери стояли вооруженные часовые, но санитары ни словом ни прокомментировали столь необычные меры предосторожности. Ясно, что ситуация не располагала к непринужденной беседе: всем своим видом и манерами Дрю очень ясно дал им это понять, когда поисковая группа покинула базу в Мальмстроме примерно 155 минут назад.

— Посторонним вход в эту зону воспрещен, сэр! — предупредил один из часовых.

— Да знаю, знаю! Это приказ генерала Стоунсайфера, — грозно ответил Дрю. — Генерал приказал поместить сюда этого человека, — добавил он, кивнув на носилки.

Полицейский распахнул дверь, позволив санитарам внести раненого в изолятор.

— Кто это? — поинтересовался доктор Стэнли Бигельман.

Доктор Бигельман, пухленький молодой капитан, прибывший на базу Мальмстром месяц назад, еще не прослужил в ВВС достаточно длительный срок, чтобы понимать, что ему не следует задавать вопросы офицерам разведки.

— Уиткин — лейтенант Гарри О. Уиткин, — нараспев ответил Дрю. — Сейчас санитары принесут другого — сержанта Риенци.

— А что случилось с этим… Уиткином?

— Мне кажется, он забеременел, — рявкнул Дрю. — Слушайте, Бога ради, не можете ли вы сами определить, что с ним?!

— Не могу. Я же врач, а не фокусник. У него такое лицо, точно он выстоял четыре раунда против Мухаммеда Али.

— Остальные части тела имеют вид похуже, — ответил Дрю. — Лейтенант Уиткин был зверски, подло, преступно избит. Ему необходим тщательный медицинский уход. Как и Риенци. Вот и все, что я могу вам сказать.

Доктор Бигельман кивнул.

— Это имеет какое-то отношение к тому другому, которого вы доставили сюда ранее? — спросил он, склонившись над Уиткином, чтобы получше рассмотреть его обезображенное лицо.

— Это вас не касается. Занимайтесь лечением пострадавших и не задавайте лишних вопросов. Я уже сказал вам, что не могу обсуждать этот случай.

— Ишь ты какой важный! — Подумал доктор Бигельман. — Тайна какая!

Обычная для ВВС чепуха. Да это просто смешно! Никто никому ничего не говорит. И никто никого не слушает. Стэнли Дж. Бигельман, доктор медицины, понял это очень хорошо, когда на собеседовании он заявил, что его интересует акушерская практика и что он хотел бы получить назначение поближе к Майами, где его брат Гарольд имеет адвокатскую практику. Так вместо того эти шельмы послали его в заснеженные пустыни Монтаны. Так и легендарная деловитость военных летчиков. Так и хорошенькое начало карьеры для отличника-выпускника медицинского факультета Кориелльского университета!

Бигельман стянул с раненого одеяло и, сложив губы трубочкой, присвистнул.

— Да его состояние хуже, чем у первого! — заключил он.

— Так подремонтируйте его! Все, что ему нужно, доктор, это нежный, заботливый уход, — посоветовал Дрю на прощание.

Офицер разведки вышел из палаты, когда ввезли Риенци, и доктор Бигельман попросил санитаров отнести вновь прибывшего в смотровой кабинет по соседству. Бигельман начал было хлопотать над Уиткиным, как вдруг заметил, что в дверях стоит гражданский обитатель изолятора, врач из городской больницы Грейт-Фоллз, и смотрит на его манипуляции.

— Полагаю, этот парень из той же команды, что и тот, который поступил сюда вместе с вами, — заметил доктор Бигельман. — Это лейтенант Уиткин.

— А тот капитан Кинкейд, — ответил Лангер.

Бигельман на несколько минут погрузился в молчание, колдуя над пациентом.

— Вы не в курсе, что это все значит, док? — спросил он наконец.

— Да нет. Только самую малость. Мне приказано не обсуждать это ни с кем — вопрос национальной безопасности!

Доктор Стэнли Дж. Бигельман хмыкнул.

— В Стратегическом авиационном командовании так говорят об всем! — пожаловался он. — Если у полковника геморрой, то эта информация подлежит засекречиванию.

— Это не геморрой! — объявила медсестра-блондинка, появившаяся рядом с Лангером в дверном проеме.

— И это не Мухаммед Али так его отделал! — добавил Лангер.

Военврач оторвал взгляд от пациента и, оценив по достоинству роскошную фигуру мисс Келлеран и ее соломенные волосы, подумал, «принадлежит» ли она врачу-практиканту из муниципальной больницы Грейт-Фоллз. Но сейчас не время об этом думать, мрачно укорил себя капитан и вернулся к Уиткину.

— Представляете, док, это просто сумасшедший дом! — стал он провоцировать Лангера. — Из этого отделения никого не выпускают, по телефону выйти с базы нельзя: линия закрыта. Вам не кажется, что это просто сумасшедший дом?

Лангер кивнул и украдкой — когда Бигельман опустил взгляд — ободряюще и с собственнической нежностью похлопал медсестру-блондинку. Он похлопал ее именно по тому месту, по которому джентльмен с развитым эстетическим вкусом и тактом обыкновенно и похлопывал бы привлекательных молодых особ — ободряюще и с собственнической нежностью, и сим глубокомысленным жестом Энн Келлеран и впрямь была весьма ободрена.

— Да, — ответил Лангер. — Я-то вижу, что тут происходит какая-то чертовщина, но подозреваю, что генерал Стоунсайфер — единственный, кто действительно понимает суть происходящего.

— Это как-то связано с индейцами, с краснокожими! — заметила медсестра, несколько раздраженная невниманием к своей персоне. Эти мужики обращались с ней точно с человеком второго сорта.

Ее слова, похоже, привлекли внимание капитана Бигельмана.

В САК он служил всего-то несколько месяцев, но фразу эту сразу узнал.

— Краснокожий и гадюка! — торжественно произнесла мисс Келлеран.

Тут доктор Бигельман обратился в слух.

— Она хоть понимает., о чем говорит? — спросил врач ВВС.

— В общем, да! — рассудил Лангер. — Но в данном случае она — да и я тоже — едва ли понимает смысл этих слов, но мы слышали, как Кинкейд повторял их, а он, как нам сказали, из боевого ракетного расчета. А что, этот краснокожий и эта гадюка и впрямь что-то ужасное?

Стэнли Бигельман замялся и в очередной раз задал себе вопрос: почему он не пошел служить во флот?

— Ужасное? Так я вам скажу, насколько это ужасно, — отвечал он угрюмо. — Это так ужасно, что я и передать вам не могу, как это ужасно! Я даже не осмеливаюсь вам сказать, как это ужасно!

— Настолько ужасно? — изумилась блондинка, которая вдруг занервничала и пожалела, что вообще произнесла эти слова.

— Еще ужаснее! — ответил Бигельман и снова взялся за ватный тампон, смоченный в антисептике.

Во Флориде в это время года стоит чудесная, солнечная погода, размышлял он, а девочки в бикини на пляже — закачаешься! Они бы заинтересовались молодым врачом, прилично играющим в бридж, выпускником-отличником, имеющим неплохие виды на будущую карьеру. Стэнли Дж. Бигельман нахмурился при мысли о значении сказанных медсестрой слов, о нервном капитане Дрю, об охране этого изолятора и вообще об изоляции всей базы от внешнего мира. Не надо было быть семи пядей во лбу, не надо было быть выпускником-отличником, чтобы понять смысл происходящего.

Все это могло погубить его карьеру…

Есть некоторые вещи, которые некоторые люди с успехом делают.

Английские журналисты непревзойденные мастера высмеивать все стороны американского образа жизни — навык, бесперебойно передаваемый из поколения в поколение благодаря никудышной стоматологии, традиционному воспитанию и острой зависти по поводу размеров оплаты труда американских журналистов.

Датские девушки обладают необычайным даром симулировать половой акт — талант, на коем процветает вся весьма плодовитая национальная киноиндустрия этой страны.

Китай регулярно поставляет феноменальных чемпионов по настольному теннису и математиков, французы непобедимы по части всяких соусов, вин и малоизвестных романистов — как и по части модельеров. Германия превосходит все прочие страны числом дирижеров симфонических оркестров, пивоваров, стюардесс и людей, которые ни в жисть не были членами нацистской партии, а у Индии есть неоспоримая склонность занимать деньги у всего мира и приращивать население в геометрической прогрессии. Возможно, некие особенные ферменты в почве позволяют Испании первенствовать по количеству матадоров, Кубе дают преимущество в мастерах кручения сигар, а Египту обеспечивают превосходство в сочинителях военных пресс-релизов. Россия давно уже имеет славу родины балетных танцоров, виолончелистов и невозвращенцев. Имеется также несколько азиатских государств, являющихся традиционными законодателями моды на политические инвективы и невольное дипломатическое хамство, но они несколько сдали позиции с тех пор, как американские студенты в недавние годы добились впечатляющих успехов на этой ниве.

Соединенные Штаты Америки также значительно преуспели в ином виде современного спорта — в улаживании кризисов. Будь то кризисы, возникшие по вине иностранцев либо американских граждан — не важно, — США приобрели уникальную сноровку, создали мощные организационные структуры, накопили ресурсы и прониклись оптимизмом, необходимым как для поставки тысяч тонн продовольствия и медикаментов голодающим мексиканским крестьянам, так и для высадки дивизии морской пехоты в Ливане.

В американских вооруженных силах есть даже особый контингент, созданный специально для чрезвычайных ситуаций, требующих быстрого реагирования — эвфемизм, обозначающий улаживание кризисов, которые не обходятся без быстрого военного вмешательства. Ну, или, скажем, военной помощи. Эта межведомственная американская организация, зорко стоящая на страже порядка и созданная для международной помощи — путем переброски по воздуху десантных батальонов и специальных групп транспортных самолетов и истребителей-бомбардировщиков, — всем хорошо известна под названием командования СТРАЙК. Если же вам это название ничего не говорит, то оно, безусловно, знакомо жителям Тампы, штат Флорида, поскольку глобальный штаб командования СТРАЙК находится неподалеку — на военно-воздушной базе Макдилл. На самом деле СТРАЙК — это аббревиатура вроде ЦРУ или НБА, и офицер по связям с общественностью базы Макдилл с удовольствием объяснит вам, что такое название для этого контингента было выбрано именно потому, что контингент предназначен для быстрого тактического реагирования в любом известном регионе. Вообще-то тут вдохновением не пахнет, конечно, но ведь ВВС США не может гарантировать своим писателям жалованья, получаемого рекламными агентами с Мэдисон-авеню — вот и приходится мириться с этим неуклюжим неологизмом.

Командование СТРАЙК имеет на вооружении массу удивительной радиоаппаратуры, несколько хитроумных планов и обладает полномочиями вызвать любое американское соединение на суше, в воздухе и на море, находящееся в состоянии боевой готовности. В штабе СТРАЙК служат выдающиеся быстро соображающие, решительные и дальновидные офицеры, включая трехзвездного генерала авиации Кермита О. Уорсоу, который из штабистов самый быстро соображающий, самый решительный и самый дальновидный. За более чем тринадцать месяцев — то есть с тех самых пор, как он стал командующим силами быстрого реагирования — генерал-лейтенант К. О. Уорсоу без устали разрабатывал, планировал и проводил тактические учения, но, увы, за все это время не случилось ни одного международного кризиса, который позволил бы комсилбысреагу позвонить по «горячей» линии и вызвать войска СТРАЙК или отдать приказ о сгруппировании транспортных самолетов С-130 и истребителей Ф-105 в ОВВУС — объединенные военно-воздушные ударные силы.

И вот теперь — в замечательный воскресный день — это свершилось.

Дело оказалось не настолько серьезным, каким бы ему хотелось, но, вне всякого сомнения, происшествие было чрезвычайное, и Комитет начальников штабов пришел к выводу, что только комсилбысреаг сумеет справиться с чрезвычайной ситуацией. Председатель комитета начальников штабов лично телефонировал Уорсоу из «боевого кабинета», погребенного глубоко в подземелье Пентагона, и с тревогой сообщил ему, что по непонятной причине в Монтане на базе САК «сорвало Закрылки».

— Через пять минут, К. О.,твой телетайп отстучит тебе полный рапорт, — предупредил председатель комитет начштабов, — но я просто хочу тебя заранее поставить в известность. Телега придет прямо из Белого дома, под грифом «совсек», так что только ты и твой зам. по боевым операциям должны быть введены в курс дела. Я тебе советую немедленно поднять свою пожарную команду — батальон быстрого развертывания в Форт-Льюисе и танковую роту в Худе. Если Ракер сможет одолжить тебе пару бомбардировщиков, отправь их на север.

— Это, надеюсь, не учения?

— Черт, нет, конечно! Все взаправду! Возможно, нам понадобится эскадрилья тактических истребителей для нанесения ракетного удара — ты им тоже скажи, что это не маневры. Пусть заряжают боевые! Никаких холостых! И червонным золотом!

«Червонное золото» было кодовым наименованием ядерных боеголовок.

Только президент Соединенных Штатов мог отдать распоряжение использовать «червонное золото».

— А что, он сам…

— Да! — подтвердил комитета начальников штабов. — Я получил от него письменный приказ. Ты получишь подтверждение по телетайпу — все официально. Давай, К. О., оторви задницу от стула.

— Мальмстром? — спросил Уорсоу.

— Мальмстром. Еще вот что. Скорее всего в ближайшие два часа мы повысим глобальный уровень обороноготовности. Я рекомендовал им перейти на «четверку» — просто на всякий случай, но министр тянет резину, он боится, что, узнав о глобальном изменении нашей боеготовности, многие начнут разнюхивать…

— Я бы уж точно начал! — согласился генерал во Флориде.

— Ты давай не разнюхивай, а выполняй приказ!

Генерал-лейтенант Кермит О. Уорсоу собрал на совещание своих командиров, и через семь минут, когда прямой телетайп из Пентагона отстучал секретный приказ, все они сидели на своих местах в штабе. Когда переданное сообщение было расшифровано, командование СТРАЙК начало рассылать свои собственные приказы по линиям прямой связи с командованием тактической авиации и командованием сухопутных войск континентальной части. Воздушнодесантный батальон специального назначения в Форт-Льюисе, штат Вашингтон (не путать с Вашингтоном — столицей страны!), начал загружать свое смертоносное оборудование в кузова грузовиков, а бригады наземного обслуживания на близлежащем аэродроме заполнили топливом баки огромных транспортных самолетов. В это же время в Техасе совсем уж исполинские воздушные транспорты раззявили погрузочные люки в подбрюшье фюзеляжей и стали заглатывать средние танки, а под окнами штаба эскадрильи бомбардировщиков на военно-воздушной базе в Неваде разрывались от воя сирены.

Поток зашифрованных инструкций нескончаемо лился из Макдилла по великолепным линиям связи, проложенным специально для этой цели, а люди и техника начали свое движение по направлению к базе ВВС США вблизи Грейт-Фоллз, штаг Монтана. Люди не имели ни малейшего понятия, зачем их послали в Мальмстром, и офицеры, которых они расспрашивали, тоже не знали ответа. Кое-кто из капитанов и майоров решились навести справки у своих полковников и генералов, но, задав осторожный вопрос старшим по званию, они обнаруживали, что и те не могут или не хотят ничего объяснять. Всем было известно лишь то, что приказ исходит от командования сил быстрого реагирования и что это не маневры и не учения по быстрому развертыванию.

— Все узнаете, когда прибудем в Мальмстром! — К этому сводились все получаемые ими разъяснения.

И пока могучая военная держава собралась поднять свой могучий кулак, пятеро наглых преступников, засевших в «яме», сосредоточились на маленьком красном ящике. Они уже закончили обсуждать только что состоявшийся разговор Делла с президентом и проблему добывания стартовых ключей от ракетных установок, для чего им надо было как-то вскрыть сейф на стене. Точнее говоря, этим занимались только Фэлко, Пауэлл и бывший майор, а потный Харви Шонбахер все еще сердито бурчал себе что-то под нос, обижаясь на отданный ему приказ убрать блевотину с пола, в то время как «Дьякон» Хокси пребывал где-то в ином, куда более благостном мире, изобилующем чистотой и христианским благочестием, купающемся в благодатном океане неизбывного чувства вины и лишенном всех этих ужасных кошмаров, населенном бесчисленными голубоокими девами, никогда не выставлявшими напоказ голых ляжек, но лишь певшими дивные псалмы проникновенными ангельскими голосами, исполненными богатой гармонии…

Марвин Хокси искренне алкал лучшего мира — того, что был, несомненно, куда лучше, чем та юдоль печали, в которой он пребывал с самого рождения. Он явился на свет плодом любви фермера-алкоголика из Арканзаса и несколько поврежденной рассудком дочери сельского бакалейщика, доброй женщины, которая обратилась к Богу на ранней стадии своей замужней жизни, отмеченной полунищенским существованием, мигренями и мужниными побоями три раз в неделю. Старшую сестру Хокси, Линду-Ду, вряд ли можно было счесть доброй женщиной, исходя из христианских представлений о доброте, и, судя по последним известиям о ней, она работала десятидолларовой проституткой на улицах Хот-Спрингс — или Форт-Смита? Она была живым голубоглазым символом ужасного греха, терзавшего душу ее брата-крепыша столь безжалостно, что он метался от одной религиозной секты к другой в страстном духовном поиске, в конце концов убедившем его, что все священнослужители просто богомерзкие лживые лицемеры, «податливые ко злу» и не желающие наказывать грешников, предавая их проклятью и геенне огненной, которую те заслуживали. Потому Хокси обратился в собственную яростную веру: он занялся распространением Писания и временами поджигал церкви, действуя по наущению Господа. В отличие от многих прочих людей Марвин «Дьякон» Хокси желал своим ближним только блага. И, как и большинство многих прочих, он причинил им массу бед и несчастий, но не хотел в этом признаться.

Харви Шонбахер, разумеется, тоже отказывался признать — даже самому себе, — что он причинил окружающим массу несчастий. Даже на суде он благочинно отметил тот факт, что он является дипломированным фармацевтом с лицензией, выпускником колледжа и уроженцем Хелены — а такие достойные мужи просто не способны насиловать да пырять ножом кого ни попадя. Что ж, Харви Шонбахер был уважаемым налогоплательщиком сорока двух лет, который всегда участвовал в парадах, на 4 июля вывешивал перед своим домом государственный флаг, каждый день надевал свежую рубашку и щедро вносил взносы как в Красный Крест, так и фонд местной общины. И он никогда не выставлял на продажу в своей аптеке эти поганые книжонки с мерзкими девками на обложке. Впрочем, аптека не принадлежала ему — он служил управляющим у своего дяди, но этот факт не имел особого значения. Значение имело то, что окружающие вечно завидовали его успехам в жизни, его уму и деловой жилке, а некоторые из этих завистников даже подсмеивались над его избыточным весом и распространяли лживые измышления относительно его частной жизни. В иных обстоятельствах такой столп общества, как Харви Шонбахер, мог бы нанять приличного адвоката, который сумел бы добиться для него «от шести до десяти лет» за неумышленное убийство. Но дядя, перепроверив бухгалтерские книги и обнаружив недостачу в 2880 долларов, наотрез отказался дать племяннику хоть цент на покрытие судебных издержек, так что Харви Шонбахера защищал весьма неопытный стряпчий, и подсудимый заработал «вышку» за убийство первой степени. Верно, он всегда был неумехой и неудачником в амурных делах, но он упрямо отрицал свою вину и отказывался от предъявленных ему жутких обвинений — три изнасилования и одно убийство — даже после того, как его поместили в «дом смерти» в Хелене.

— Моя совесть чиста! — заявил он в прошении о помиловании, направленном губернатору Уилкоксу.

Она и впрямь была чиста — после трех изнасилований и одного убийства.

У него была самоочищающаяся совесть, как новейшая головка магнитофона.

Он отказывался трезво взглянуть на себя со стороны и продолжал убеждать себя, что он выдающаяся личность, не понятая толпой, страдающая от враждебности менее умных, менее удачливых, менее уважаемых сограждан. Один судебный психиатр даже сделал вывод, что Шонбахер — психопат, другой же склонялся к заключению о паранойе обвиняемого, но, поскольку оба так и не смогли прийти к общему мнению, они сошлись на компромиссном решении: испытывая одинаковое отвращение к подсудимому, они вынесли вердикт, что тот «вменяем в юридическом смысле», потому что он, «по-видимому, осознавал свои деяния». В штате Монтана есть немало здравомыслящих людей, возможно, не столь крутых, как некоторые вальяжные умники с Востока, и, возможно, с несколько недостаточно развитым вкусом, чтобы любить современный кинематограф и импортное вино, но вполне по-своему практичные, так что их мог бы понять сенатор Барри Голдуотер в отличие от Дастина Хоффмана.

В действительности же Шонбахера было не так-то уж трудно понять. Его невозможно было любить, но понять можно. Делл понимал и не любил его, но в этот момент он был слишком занят, чтобы тратить время на анализ психологических трудностей своего крайне несимпатичного сообщника.

— Боюсь, у нас теперь совсем немного времени, — заметил он Пауэллу, и бывший морской пехотинец понимающе кивнул.

— Времени до чего? — забеспокоился Фэлко.

— До того, как они придут, — ответил чернокожий.

— Они обязательно придут. У них это может занять час или три, ну, самое большое пять, — предсказал Делл, — но они придут как пить дать. Они же не закроются в кладовке, только потому, что мы им пригрозили. Они нанесут ответный удар.

— Они всегда наносят ответный удар, — подтвердил Пауэлл.

— Да о ком, черт побери, вы говорите?

Делл вздохнул.

— Жеребчик, да о наших великих начальниках: многозвездных генералах и высокопоставленных штатских, которые нашептывают на ушко президенту советы по поводу таких важных решений, как сейчас, — объяснил он. — Они не привыкли, чтобы ими помыкали, и они не собираются сдаться пятерым зекам без хотя бы какой-то борьбы. У них колоссальная сила — военная мощь общей стоимостью двести — триста миллиардов долларов, и, как свидетельствует недавняя история, они без колебаний готовы пустить ее в ход, как только сочтут это оправданным.

— И к тому же они наверняка страшно рассвирепели, — заметил наемный убийца.

— Верно. Но они же не дураки, что бы про них ни говорили студенты-антивоенщики. Может, они и не самые башковитые в мире, но и не самые тупые. Они наверняка постараются придумать какую-нибудь подлянку — какой-нибудь фокус — и потом вдарят по нам со всей мочи.

— Вот почему нам нужны эти чертовы ключи! — заключил Пауэлл.

— Я прав, майор? — добавил он мгновение спустя. — Или ты просто не хочешь доверить нам эти ключи? Мы были хорошими сообщниками, когда помогли тебе сбежать из тюряги и залезть в эту «яму», но, может быть, теперь ты просто не хочешь подпустить нас к этим драгоценным ключам? Мы же просто-напросто банда уголовников, а ты…

— Заткнись! — прервал его бывший офицер САК.

— Майор отдал нам приказ…

— Я сказал: заткнись, Виллибой, и, если ты не знаешь, как это делается, я тебе покажу!

— Потом покажешь! — вмешался Фэлко. — Давай-ка доберемся до этих ключей.

Негр открыл было рот, но Фэлко не позволил ему продолжать препирательства.

— И ты свои возражения оставь на потом. Потом ты можешь хоть целый день не закрывать пасть — можешь произнести Геттисбергскую речь[38], можешь подражать птичьему пению — но потом, ладно?

Пауэлл вспыхнул, но сдержался и миролюбиво пожал плечами.

— О’кей, Ларри, теперь твоя очередь, — продолжал палач преступного мира. — Давай узнай шифр у своего дружка.

Делл пошел к спальному отсеку, откуда за ними наблюдал капитан Сэнфорд Таун.

— Ты в норме, Сэнди?

Соломенноволосый узник не ответил.

— С тобой все будет в порядке, — пообещал Делл. — Ты только не нервничай. И через пару деньков ты вновь окажешься дома в теплой постельке с женой. Через день-два все закончится, и мы разойдемся кто куда.

Таун сохранял молчание.

— Ты же слышал мой разговор с президентом, так? Все очень просто. Как в рекламе — только чуть-чуть наоборот. Плати сейчас — лети потом[39].

— Он на это не купится, Ларри, — отозвался Таун.

И тут молодой капитан заметил, как напряженно вытянулись лица у остальных.

— Ну конечно, ты же сам понимаешь, Ларри, что он на это не пойдет, — коварно продолжал Таун. — У тебя же достаточный опыт, чтобы это понимать. И зачем ты только их сюда затащил?

Делл угадал его тактику.

— Ого, наш капитан такой умный-умный!

— Ларри! — не унимался Таун, перейдя на доверительный шепот. — Ну зачем ты втянул их в эту авантюру? Ты ведь хочешь заключить сделку для себя?

Пауэлл и Шонбахер подозрительно уставились на Делла, а у Фэлко на лице возникло такое же удивленно-веселое выражение, с каким он прошил автоматной очередью полицейского ВВС и окно караульного помещения.

— Может, ты сможешь купить себе помилование, выдав их властям, — размышлял вслух Таун.

— Сэнди, ты мне начинаешь надоедать, — вздохнул бывший майор.

— Я считаю, что он просто пытается расколоть нашу группу, — рассудил Фэлко. — Как там это называется… разделяй и властвуй?

Делл кивнул.

— Он ужасно хитрый, Жеребчик, и ужасный патриот в душе!

— Черт, я и сам знаю наизусть первый куплет «Звездно-полосатого знамени» — но тут же бабки завязаны. И бабки немалые. И моя башка. Так что хорош трепаться, Ларри. Либо пусть он дает нам шифр, либо мы его уделаем так, что он волей-неволей нам его сообщит. Этот метод сработал с теми ублюдками из «универсала».

Человек с лицом кинозвезды покачал головой:

— Нет, с ним этот номер не пройдет.

— Он чего, фанатик? — удивился Фэлко.

— Хуже! Он генеральный сынок. Он и впрямь верит в мамочкин яблочный пирог[40], «Звезды и полосы»[41] и в овеянную славой честь американских ВВС. Герой с пеленок — вот каков наш Сэнди.

Чело наемного убийцы омрачилось.

— Я и не знал, что такие еще сохранились, Ларри! — пробормотал он.

Бывший зам. начальника разведки 168-го ракетного крыла указал пальцем на Тауна.

— Вот один из них. Их осталось не так-то много, но один из них перед тобой.

Фэлко повернулся к бывшему морскому пехотинцу.

— Да, — подтвердил Пауэлл, — такие есть. Я видал их во Вьетнаме. Они были готовы геройски умереть и кое-кому это удалось.

— А кто-то вернулся домой с Флотским крестом, — добавил Делл.

Чернокожий злобно взглянул на Делла, недоумевая, как тому удалось разнюхать про его медаль. Виллибой ведь никому из своих сообщников не рассказывал ни о Флотском кресте, ни о двух ранениях, за которые давали эту награду. Фэлко, увидев его гневное замешательство, все понял.

— Так у тебя есть Флотский крест? — спросил он восхищенно.

— Еще у меня плоскостопие и «форд» шестьдесят пятого года выпуска. Дальше?

Но Фэлко не унимался.

— Да ведь это не хухры-мухры, Вилли, Флотский крест!

Ну и гад же этот Делл, размышлял Пауэлл. Этот хитрожопый ублюдок готов на все, лишь бы показать свою пройдошливость.

— Ну, так что с ключами? — требовательно спросил он.

— Я думаю…

— А нельзя этот сейф вскрыть? — предложил Фэлко. — Может, у нас и времени уже нет для этих глубоких раздумий, может, в чемодане с инструментами найдется игрушка, которой можно воспользоваться?

— А может, этот сейф заминирован? — добавил бывший сержант.

Да, хоть он и злюка, этот Пауэлл, подумал Делл, но из всех самый башковитый.

— Может, нам лучше отсюда смотаться? — спросил вдруг Шонбахер.

— Заткнись, Харви! — ответил Делл.

— Не заткнусь! Я же слышал, что ты сказал. Правительство собирается прислать сюда войска, чтобы атаковать нас! Они готовят какую-то хитроумную затею. Они нас обложат здесь и выкурят!

— Никто нас не обложит!

— Я тебе не верю, Ларри! — с вызовом бросил насильник. — Они наверняка замысливают что-нибудь этакое… Говорю вам, давайте отсюда смотаемся, пока они не захватили нас врасплох!

— Ну, и как же мы это сделаем, Харв? — мягко спросил Пауэлл.

— Возьмем «универсал» ВВС. В этих мундирах и при благоприятном стечении обстоятельств мы сможем добраться до канадской границы за несколько часов. Это же всего каких-то сто пятьдесят миль. Мы сможем попросить у них политическое убежище — скажем, что мы протестуем против призыва в армию.

— Ты протестуешь против призыва, Жеребчик? — спросил Делл.

— Черт, нет, конечно, я же сказал тебе: я патриот! И я против Харви! — весело отозвался палач преступного мира. — Потому что он трус и дурак. Политических претензий к нему не имею. Он просто действует мне на нервы.

— Ну и что, как ты думаешь, нам делать с Харви?

— Может, утопить его в унитазе? — предложил Фэлко.

Шонбахер опасливо отступил и занял оборонительную стойку.

— Вы меня не запугаете. Я говорю: эта «яма» — ловушка! — упрямо произнес он.

— Так, значит, Вилли, ты тоже считаешь, что нам следует утопить Харви в унитазе? — спросил Делл.

— Нет, унитаз нам самим понадобится.

— Мысль здравая, сержант. Теперь слушай меня, Харв, и слушай внимательно. Ты не сможешь отъехать от базы даже на двести ярдов, потому что — тут сомнений никаких — армейская полиция уже окружила прилегающую территорию. Они уже блокировали все шоссе. Вне всякого сомнения. Я это тебе сейчас докажу.

Делл шагнул к командирскому креслу и нажал одну из кнопок. Небольшая стеклянная панель размером три на пять дюймов, вмонтированная в приборную доску, вспыхнула, и через мгновение взору пятерых беглецов предстала панорама пространства между караульным помещением и воротами на «Гадюку-3».

— Все удобства к вашим услугам. Телекамера наружного наблюдения, — объявил человек, некогда отвечавший за систему безопасности пусковых ракетных установок 168-го крыла. — Нехитрое приспособление, оберегающее здешних обитателей от неожиданных и непрошеных гостей. Камера вращается по всему периметру ограждения — надо только крутить вот этот диск.

— Да, но почему же они не видели, как мы подошли? — удивленно спросил Шонбахер.

На него с сожалением посмотрел чернокожий ветеран морской пехоты.

Возможно, Фэлко высказал вполне здравую мысль. Возможно, стоило все-таки пожертвовать унитазом.

— Боевой расчет не заметил нас вследствие тумана и дождя, — сказал Делл, — а может быть, они не включали камеру вовсе.

Он начал вращать контрольный диск и через несколько секунд остановился.

— Вот. Видите? Вон там что-то виднеется слева — сразу за ограждением… А вон еще и еще, — продолжал он, повернув объектив телекамеры еще градусов на сорок.

— Что-то я ничего не разберу в таком дожде… Какие-то фигуры, вот и все, — жалобно сказал насильник. — Откуда ты знаешь, что это полицейские ВВС?

— О Боже, Харв! — с укором произнес Фэлко. — Ну кто еще будет торчать там в такую погоду? Во всяком случае, это не сотрудники Торговой палаты Грейт-Фоллз, болван!

— Может, это индейцы! — предположил Делл. — В конце концов когда-то, как я слышал, эта земля принадлежала апачам. Может, апачи опять взялись за томагавк войны? Ты вот что, Харв, последи-ка за ними, а мы с Жеребчиком и Вилли займемся пока ключами.

Заняв Шонбахера делом, трое налетчиков вернулись к проблеме сейфа.

Логически рассуждая, можно было подвергнуть Тауна пыткам. Но очень мало вероятно, что он им выдаст шифр.

Истязать лейтенанта смысла никакого не было, потому что он сам не знал комбинации цифр, и, сколько бы он ни вопил, Таун, конечно, не стал бы отдавать им стартовые ключи ради спасения боевого товарища. Возможно, такие штучки проходили в старых кинобоевиках, снятых до «холодной войны», но в мрачные семидесятые подобное чувство сострадания, конечно, неведомо столь решительному патриоту, как капитан Сэнфорд Таун.

Из двоих ракетчиков Таун был несгибаем. Только Канеллиса можно было сломать.

— Постойте! Постойте! Должен же быть какой-то запасной вариант на тот случай, если с командиром расчета что-то стрясется, — вспомнил Делл. — Ну да, аварийная процедура. Заместитель командира боевого ракетного расчета не знает шифра, но он знает, где его можно найти, если командир расчета вдруг свихнется или скончается от разрыва сердца. Шифр где-то записан, может быть, где-то здесь.

Он указал на полку, где выстроились восемь толстых папок-скоросшивателей, распухших от сотен машинописных страниц технических правил, приказов, и инструкций по обслуживанию оборудования.

— А может быть, и еще где-то, — добавил он.

— Слушай, Ларри, позволь мне потолковать с этим сопляком, — попросил Фэлко. — У меня это получится куда быстрее. Люди, с которыми я работаю, вечно сталкиваются с этой проблемой, и у них есть масса способов уламывать молчунов — способы эти отвратительны, но эффективны. Конечно, молчуны, с которыми они разбираются, после разборки уже совсем на себя не похожи, — продолжал он достаточно громко, чтобы его мог слышать Канеллис. — И обычно они сбрасывают останки этих бедняг в канаву с негашеной известью или скидывают их в компрессорные прессы — знаешь, которые, плющат кузова старых автомобилей перед сдачей в металлолом.

Делл кивнул, давая согласие, и наемный убийца двинулся через контрольный зал к нижней койке, где лежал лейтенант. Пауэлл и бывший офицер САК увидели, как он наклонился к молодому бостонцу и заговорил с ним.

Они не могли слышать его слов, но увидели, как побледнело от страха лицо Канеллиса. Через полминуты Фэлко вернулся к ним.

— В этом чемоданишке есть отвертка? — спросил он рассеянно.

Он подмигнул, и Делл мгновенно подхватил его мысль.

— Конечно, Жеребчик, — ответил он, — и кусачки найдутся.

Фэлко, покопавшись в чемоданчике, нашел инструменты и понес их в спальный отсек.

— Будет немного кровушки, — объявил он буднично. Так диктор начитывает на пленку метеосводку, передаваемую затем телефонной компанией.

— Аптечка висит на стене, — ответил ему в тон бывший майор.

— Замечательно. Принеси, будь другом, Виллибой! — попросил наемный убийца. — Я могу поспорить, что с твоим фронтовым опытом ты отлично знаешь про то, как накладывать жгут и все такое прочее. Конечно, на глаз нельзя наложить жгут — но ты что-нибудь придумаешь.

Пока Пауэлл открывал металлическую аптечку, Фэлко снова подошел к двухъярусной койке и что-то стал говорить лейтенанту. Канеллис ответил кратким нецензурным словом, не возымевшим на Фэлко никакого эффекта.

— Ладно, ему, вероятно, очень будет к лицу эта кровавая дыра! — сказал Фэлко.

Потом он достал из кармана зажигалку, высек огонь и аккуратно прокалил кончик отвертки голубоватым бутановым пламенем. И в то же мгновение он с силой воткнул отвертку в правое плечо Тауна. Капитан, лежащий на верхней полке, издал вопль ужаса и боли. И еще один вопль.

— На очереди левое! — пообещал Фэлко, демонстрируя Канеллису окровавленный кончик стального инструмента.

— Под креслом! Под командирским креслом! — пронзительно вскричал молоденький офицер.

Делл присел, взглянул под сиденье кресла и обнаружил там конвертик, приклеенный «скотчем» к сиденью. Он разорвал конверт, достал картонный квадратик и понес его к сейфу.

Капитан Таун все еще вздыхал и стонал, а лейтенант Канеллис изрыгал проклятья и ярился, но Делл, не обращая на них никакого внимания, сосредоточился на диске сейфового замка в шифре: 8-Р 27 Л, 11 Р.

Щелк!

Дверь открылась, и Делл увидел два ключа из нержавейки.

— Очень хорошо, Жеребчик, — похвалил Делл. — Ты просто молодец. Ты и впрямь умеешь находить общий язык с людьми.

— Сволочь! — завопил Канеллис.

Пауэлл колдовал над раненым капитаном: он разодрал его комбинезон и сорвал с груди правую половинку. Потом рывком приподнял Тауна, дернул за окровавленный рукав и наконец обнажил его изуродованное плечо.

— Будет жить, ничего серьезного, — вынес свой вердикт бывший морской пехотинец, затягивая на плече жгут.

— Ты же ему глаз выколол, сволочь! — завопил лейтенант.

Фэлко широко улыбнулся и отер отвертку о штанину.

— Я сказал этому сосунку, что проткнул старине Сэнди глаза, — признался палач преступного мира. — Я решил, что уж это его должно расшевелить!

— Ты великий психолог, Жеребчик! — сардонически заметил Пауэлл, — но хирург из тебя хреновый!

— Ну, мы же медицинских колледжей не кончали! — ответил Фэлко. — Я учился у врачей из телевизионных сериалов.

И он взглянул на Канеллиса.

— Слушай, малыш, я только ткнул ему в плечо, чтоб он взвыл и чтоб на отвертке появилась кровь, — объяснил он. — Я не вынул у него глаз. Только проделал маленькую дырочку и пустил кровянку.

Делл кивнул, подтверждая правоту напарника.

— Честное бойскаутское, сынок, — сказал он. — Ты же не думаешь, что мистер Фэлко и в самом деле способен на такую варварскую и ужасную мерзость, а?

— На такое только маньяки способны, — подтвердил Фэлко. — Я, конечно, не епископ, но и не маньяк.

Только теперь до Канеллиса дошел весь смысл случившегося, и он горестно взвыл.

— Мистер Фэлко не любит калечить людей, — продолжал Делл. — Он может замочить пару-тройку, но только в силу служебной необходимости. Он, знаешь ли, один из тех мелких бизнесменов, на которых вся Америка держится — он не требует себе специальных привилегий и не вымаливает субсидий у правительства. И он не из этих мерзких длинноволосых бомбистов.

— Он даже всегда аккуратно отдирает акцизные марки, когда открывает новую пачку сигарет, — встрял в монолог Пауэлл, закончив перевязку плеча Тауна.

Лейтенант же весь дрожал и издавал булькающие звуки, указывавшие на то, что он вот-вот расплачется.

— И я не мусорю на улице и в легавых камнями не швыряюсь, — заявил Фэлко, — и не порочу свою родину!

— Это все либеральная пресса восточных штатов — это она распустила о Фэлко дурную славу, — торжественно заявил Делл. — Это все коварные радикалы, которые поливают грязью старомодный американский патриотизм.

— Ларри! — позвал капитан Таун.

Делл взял из сейфа ключи и, зажав их в кулаке, поднял высоко над головой.

— Покойся с миром, Сэнди! — посоветовал он. — Больше тебя никто не тронет. Как я однажды сказал прелестной дочке английского посла: ложись и расслабься.

— Положи ключи в сейф! — взмолился командир боевого расчета.

Делл обвел взглядом своих сообщников: Пауэлл, Фэлко и Шонбахер во все глаза смотрели на него. Потом он заметил и Хокси в туннеле. На его лице было то же выражение подозрительной озабоченности. Нет, теперь Делл при всем своем желании не мог бы положить ключи обратно в сейф, только если бы захотел рискнуть своим авторитетом, а возможно, и самой жизнью.

— Ты положишь ключи обратно в сейф? — тихо спросил бывший морской пехотинец, положив ладонь на рукоятку своего пистолета.

Делл одарил своих подельников самой теплой, самой фальшивой своей улыбкой, сверкнув белыми зубами.

— Не глупите, ребята! — правдоподобно усмехнулся он, опустив ключи в нагрудный карман комбинезона. — Что я, с ума сошел?

— Я считаю, что мы все с ума сошли, если все еще сидим здесь! — проворчал Харви С. Шонбахер. — Есть ключи или нет, я вам повторяю: давайте быстро делать ноги к границе!

Пока сексуальный убийца канючил, Лоуренс Делл успел заметить, что Пауэлл сильно недоволен. От внимания чернокожего не ускользнуло минутное колебание Делла, и теперь Виллибой Пауэлл глаз с него не спустит: его недоверие видно невооруженным глазом, его можно почти осязать, и теперь Делл сумеет это недоверие рассеять, лишь отдав ему один из ключей.

Только не это!

Бывший зам. начальника разведки 168-го ракетного крыла еще был к этому не готов, он еще не мог так рисковать.

Как рисковать?

Трудно сказать, но риск был, а Деллу не хотелось рисковать более чем необходимо. Никаких сложностей — таков был его девиз.

Шонбахер все еще продолжал доказывать, что «Гадюка-3» скорее всего западня, когда капитан Р. В. Гундерсон-мл. набрал слово «Ямщик» на клавиатуре компьютера ЦРУ в подвале гигантского здания в Маклине, штат Вирджиния. Самый этот подвал был исполинских размеров, компьютер с колоссальным банком данных стоимостью 29 миллионов долларов и его мониторы самым крупным продуктом компании «Рэдио корпорэйшн оф Америка». Если в гигантском хранилище микрофильмированных досье ЦРУ было какое-либо упоминание или какие-то сведения об операции «Ямщик», они высветились бы на колоссальном — три на пять футов — дисплее через две минуты. А чтобы получить распечатку на крохотном — шесть на девять дюймов — листке бумаги, Гундерсону надо было просто нажать на оранжевую кнопку «принт», и через девяносто секунд распечатка вылезла бы из принтера. Это было очень дорогостоящее и очень эффективное оборудование, последнее достижение американской технологии, но сегодня это произведение научно-технического гения Америки сообщило лишь то, что Агентство национальной безопасности — организация американского разведывательного сообщества, занимавшаяся расшифровкой и электронным подслушиванием — за истекший месяц перехватило шесть упоминаний об «Ямщике». Теперь же АНБ доложило о еще четырех упоминаниях этого слова за один-единственный вечер, но при этом не было даже намека на то, что же за операция таилась за этим кодовым словом.

Что бы это ни было, операция «Ямщик» быстро набирала обороты.

Капитану Р. В. Гундерсону-мл. следовало упомянуть о «Ямщике» в своем утреннем рапорте, ибо он не исключал, что это может оказаться чем-то чрезвычайно важным.

— Разумеется, сведения неполные, да и, знаете, работать исключительно с косвенными данными как-то малопродуктивно, — заметил д-р Э. 3. Пинни своим мягким голосом с атлантским выговором.

— Очень малопродуктивно, мистер президент, — согласилась д-р Хелен Осгуд.

Они были людьми Майклсона! Директор ЦРУ отрекомендовал этого уроженца штата Джорджия — красавчика с детским лицом, и эту рослую женщину с безукоризненными ногами как «лучших в нашем бизнесе» — что само по себе было, очевидно, не шибко красноречивой оценкой, ибо они занимались весьма специфическим бизнесом. Оба врача — обоим под сорок, как предположил генерал Бономи, — работали штатными психоаналитиками Центрального разведывательного управления, но их пациентами были не сотрудники ЦРУ. Нет, они посвящали свое рабочее время созданию «психологических портретов» ведущих политических и военных деятелей зарубежных стран. Они штудировали все статьи и интервью, все отчеты, получаемые по дипломатическим и разведывательным каналам, просматривали все кадры документальной съемки и все записи радиопередач, так или иначе касающихся их «объектов», посвящая месяцы какому-нибудь мужчине или женщине, чтобы в конечном итоге представить начальству объемистый и детализированный доклад о личности своего «пациента» с прогнозом его возможного поведения в определенных стандартных ситуациях или во время кризисов. Стивенс помнил их поразительно точный «портрет» польского премьер-министра.

— Работать в таком темпе — это, знаете ли, рискованное занятие, — заметил Пинни спокойно, но без виноватых ноток. — Подобная работа должна занимать куда больше трех часов.

— Мы не любим делать скоропалительные выводы, — подхватила рассудительная женщина, — и мы просто не можем оценить то, насколько верными и всеобъемлющими были диагнозы, поставленные судебными психиатрами в Монтане. А ведь это почти все, чем мы располагали.

Из Кливленда, догадался Стивенс. Был уже седьмой час вечера, президент проголодался и устал, но он все же задумался над тем, откуда она родом — из Кливленда или Эйкрона.

— Прошу прощения, доктор Осгуд, — сказал Стивенс. — Вы ведь из Кливленда?

Рослая женщина улыбнулась мило:

— Из Эйкрона, мистер президент!

— Простите, что прервал вас, — ответил человек, страдающий от последних отголосков похмелья после вчерашнего шампанского.

Она кивнула своему коллеге, который, очевидно, был у них старшим по возрасту или по должности.

— У доктора Пинни есть некие соображения относительно этого Фэлко, — заметила она в качестве предисловия.

Она была умна, но не настырна.

Не агрессивна, если использовать ее же собственную терминологию.

И не пассивна, между прочим, да и — на что указывало обручальное кольцо на пальце — замужем.

Возможно, у нее дети.

Интересно, подумал Стивенс, каково это иметь маму-психоаналитика ЦРУ?

— Не хотите ли еще кофе? — осведомился Бономи.

Он до сих пор ощущал себя пилотом-ведомым, до сих пор испытывал потребность защищать усталого Дэвида Стивенса.

— Нет, благодарю, Винс. Доктор Пинни, продолжайте!

— Джеймс Фэлко представляется мне типичным современным вариантом классического преступника-психопата, — начал уроженец Джорджии размеренным мягким голосом. — Это означает — говоря простым языком, — что он либо не понимает, либо не обращает внимания на различие между добром и злом. Более того, подобная дилемма даже не встает перед ним. Некоторые преступники-психопаты преисполнены яростью-ненавистью ко всем окружающим, и это чувство резко проявляется в актах насилия, ими совершаемых — замечу, неразборчивых актах насилия — против отдельных граждан или всего общества в целом.

— Как у техасского снайпера? — вспомнил Стивенс.

— Совершенно верно, мистер президент. Да, такой субъект способен сорваться на явно не спровоцированную серию бессмысленных убийств. Но Джеймс Фэлко — другой тип. Если полицейские протоколы и протоколы судебных заседаний верны, Фэлко убил несколько человек, но он убивал «по контракту» и всегда за деньги. Более того, он убивал только членов или бывших членов преступных групп. Он ни разу не убил полицейского или банковского охранника, что может свидетельствовать о его определенном складе характера, а возможно, о той тщательности, с какой он всегда планирует свои акции. Несмотря на все его многочисленные половые контакты, Жеребчик Фэлко не является ни неразборчивым в связях, ни недисциплинированным субъектом.

— После убийства он никогда не покидает место преступления — даже когда у него есть время для бегства, — добавила дама-психоаналитик.

— Верно, — сладко продолжал Пинни. — Он не вор. Существуют неподтвержденные сведения, что он, возможно, состоял в банде банковских громил десять-двенадцать лет назад, когда ему было всего двадцать четыре года, но на протяжении последних семи-восьми лет он был исключительно наемным убийцей, выполнявшим заказные убийства. В среде полицейских ходят слухи, что он совершил шестнадцать или семнадцать заказных убийств, но с таким же успехом можно говорить и о тридцати. В этом можно видеть противоречивость его личности. У Фэлко нет своего почерка, нет коронного способа убийства. Нет фирменного знака, как говорят в телевизионных сериалах. Он недурно экипирован, и в каждом случае специально разрабатывает свою тактику применительно к конкретной ситуации. В Нью-Йорке, скажем, он смог убить человека из снайперской винтовки, а в Новом Орлеане, как считается, использовал бомбу, соединенную с зажиганием «кадиллака» жертвы.

— Этот человек торговал наркотиками — он был оптовиком, постоянно обманывавшим своего импортера, — ловко вставила женщина из Эйкрона. — Сам же Фэлко наркотики не употребляет. Он пьет, но во время работы — очень немного.

— А когда не работает, отдыхает в курортных местах — таких как Лас-Вегас или Пуэрто Рико, где играет в азартные игры, — продолжал уроженец Атланты. — Но он никогда не играет по-крупному. Он посещает эти курорты только ради женщин; в его случае это танцовщицы, официантки, иногда девочки по вызову. Его сексуальные аппетиты поразительны, и его прозвище Жеребчик в данном случае вполне оправданно. Можно предположить, что эти необычные сексуальные импульсы коренятся в его детстве. Это почти несомненно. Он рос без матери. Точнее говоря, его мать умерла родами, а отец три года спустя получил тяжкую травму на стройке и стал инвалидом. Фэлко отправили жить к тетке в Буффало, но в одиннадцать лет он сбежал из дома, а потом опять сбежал в тринадцать лет. Четыре года он пробыл в спецшколе для трудных подростков, но и оттуда сбежал. После этого он некоторое время подвизался рэкетиром в Филадельфии. И нам о нем более не известно ничего определенного до момента его ареста в Янгстауне в 1958 году за угон автомобиля. Он был выпущен под залог, но скрылся. В 1961 году он опять бежал после выхода под залог в Финиксе: его арестовали за ношение оружия без лицензии.

Стивенс вздохнул.

— Все это очень интересно, но что такой человек может совершить сейчас — в этой ситуации? — спросил он.

— Все что угодно, что, по его мнению, будет способствовать его благополучию и выживанию. До сих пор он провел за решеткой всего-то два года — за вооруженное нападение. В тюрьме он был образцовым заключенным, возможно, чтобы оказать благоприятное впечатление на совет по помилованию, а выходя, он поклялся начальнику тюрьмы, что больше никогда не сядет за решетку.

— Он способен запустить ядерные ракеты?

— Да, мистер президент, он способен на такой поступок — если это поспособствует его благополучию и выживанию. У этого человека нет друзей и знакомых, он не пользуется авторитетом в преступном мире. Он не то, что все эти мафиозные типы, о которых пишут газеты. У него нет религиозных чувств, нет связей с «семьями» «Коза-ностры», нет хозяев, нет обязательств, нет постоянного места жительства. Однако нам удалось выяснить, что у него неплохое чувство юмора, он швыряется деньгами, щедр со своими подружками и вообще легкий в общении. Он не питает затаенной ненависти к обществу — ибо фактически живет вне общества, — но тем не менее ему на всех наплевать…

— Без преступных наклонностей, но смертельно опасен? — спросил Бономи.

— Можно и так сказать, генерал, — согласился Пинни. — Это состояние можно связать с эдиповым комплексом, вызванным утратой матери в…

— Неважно, доктор, — вмешался президент. — А что насчет его отца и прочих родственников? Они могут оказать на него какое-либо влияние?

— Его отец умер в 1967 году, и с остальными родственниками Фэлко уже многие годы не имеет контактов. Возможно, я не совсем ясно выразился. У этого человека нет семьи, и он в принципе одинок. Я не знаю, читаете ли вы современную художественную прозу, мистер президент, но Фэлко ходячее воплощение отчужденности. Он одинокий волк на большой дороге, своего рода водитель, совершивший наезд и скрывшийся с места происшествия, наемный водитель, которому платят за то, чтобы он сбивал нужных прохожих и безнаказанно колесил по всей стране, не обращая внимания ни на что. Могу процитировать его собственные слова: он верит только в самого себя — и в свой долг работодателям. Когда он заключает очередной контракт на убийство и получает задаток, он всегда доставляет товар вовремя.

— Профессиональная гордость? — предположил Бономи.

— Возможно, но еще — инстинкт самосохранения.

— А Пауэлл?

— Совсем другой тип, мистер президент. Возможно, доктор Осгуд захочет прокомментировать сама.

Эта парочка работала по привычному сценарию, без сбоев, все у них шло как по маслу — точно у опытного дуэта эстрадных антрепризеров, поочередно уступающих друг другу место у микрофона, и это у них получилось с вызывающим восхищение достоинством и сноровкой.

— Виллибой Джастис Пауэлл, — начала женщина, — вырос в семье, где было семь детей. Джастис — это его второе имя[42]. Его мать была уборщицей в больничном гараже. Она до сих пор там работает. Пауэлл закончил среднюю школу с хорошими результатами, проявил себя как первоклассный атлет. Он был капитаном школьной футбольной команды и — это, кстати, очень интересно — президентом шахматного клуба. Если говорить точнее, он участвовал в создании шахматного клуба.

— Еще он, наверное, пишет стихи на темы японских поэтов?

— Нет, генерал, об этом нам ничего не известно. Но его высокий коэффициент интеллектуального развития и явные склонности к науке открывали ему прямую дорогу в колледж, — подчеркнула она, — и он хотел поступить в высшее учебное заведение. Он намеревался вписаться в систему и преуспеть в ней. Но у него не было денег. А дело происходило давно, еще до того, как появилась мода назначать стипендии одаренным чернокожим — и он пошел в морскую пехоту. Он отслужил два срока по контракту, сэкономил деньги и, отправившись во Вьетнам, заработал там себе блестящую характеристику. Два «Пурпурных сердца» и «Флотский крест». Он был там сержантом — очень хорошим сержантом. Бывший командир его роты — я разговаривала с ним по телефону час назад — сказал мне, что он был одним из лучших его бойцов, если не учитывать его отношения к офицерам. Пауэлл терпеть не мог офицеров, он держался с ними почтительно, но все они понимали, что он их терпеть не может.

— Почему? — спросил президент.

Доктор Осгуд пожала плечами.

— Похоже, никто толком не знает. Судя по его умственным и организаторским способностям, кажется, из него самого мог бы получиться неплохой офицер — даже при том, что у него не было высшего образования. Возможно, он ощущал себя не хуже, а может, и лучше офицеров, а может быть, все дело в подавленной расовой обиде на то, что ему отдают приказы белые парни. Может быть, это были просто сугубо личные проблемы, склонность к неподчинению наделенным властью однополчанам.

— В личном деле Пауэлла зафиксировано несколько случаев неподчинения командирам, — подхватил уроженец Джорджии, — в его поведении ясно прочитывается тяга к принятию собственных решений. Даже еще в школе, когда тренер давал ему установку на игру, Пауэлл отказывался выполнять задание.

Стивенс нахмурился.

— Как вам удалось все это раздобыть за считанные часы, доктор?

— Мистер президент, с той минуты, как директор вышел из вашего кабинета, девяносто сотрудников Управления засели за аналитическую работу по этим пятерым людям. Была мобилизована вся исследовательско-аналитическая группа подразделения специальных проектов!

Да, на Ивена Майклсона в таких делах можно положиться!

— Прошу вас, доктор Осгуд, продолжайте!

Пауэлл демобилизовался в шестьдесят восьмом, по военной льготе поступил в колледж в Хелене, но бросил занятия, не доучившись до конца первого курса. Он женился на секретарше и пошел работать автомехаником. Что побудило его бросить учебу, было неясно. Во всяком случае, не академическая неуспеваемость: он учился на «отлично» и «хорошо». В 1969 году у него родился сын, и ему повысили недельное жалованье на 25 долларов.

В 1970 году ценивший его босс дал ему еще прибавку — за хорошую работу.

Все это было известно, но никто не мог понять, как бывший морской пехотинец оказался в ту ночь в том баре. В протоколе судебного заседания отмечалось, что за парнем, которого убил Пауэлл, — сварщиком по имени Рекс Оппен, водилась слава забияки, и чернокожий обвиняемый уверял суд, что Оппен первым начал драку. Однако жюри присяжных поверило показаниям двух собутыльников Оппена — один из них был городским пожарником — и признало Пауэлла виновным в умышленном убийстве.

Насколько было известно, Пауэлл не имел склонности к алкоголю.

У него не было судимостей.

Он явно не заходил ранее в тот бар.

Он заявил судебному психиатру, что ожидал увидеть на скамье присяжных только белых и получить смертный приговор — и жюри, состоящее только из белых, вынесло ему смертный приговор.

— Разумеется, в Хелене, штат Монтана, не так-то много черных, — добавила доктор Осгуд.

Президент покачал головой — раз, другой.

— Я рискую показаться циничным, а может быть, и жестоким, но в данный момент не имеет значения, был ли приговор, вынесенный ему, справедливым или нет, — медленно произнес он. — Разумеется, правосудие всегда имеет значение, как социальная и расовая дискриминация всегда имеет значение, конечно, но в данный момент я даже не чувствую ни гнева, ни жалости. Боюсь, в данный момент имеет значение вот что: считает ли Виллибой Пауэлл, что его осудили несправедливо, и как эта мысль может повлиять на его поведение. Значение имеет то, что его озлобление может повлиять на его решения, на его отношение к одному и только одному вопросу.

— Я не могу дать вам стопроцентно точный ответ, — ответила она. — Ответ знает только Виллибой — если знает. Он не терпит власти авторитетов, испытывает недоверие к тому, что у нас называется «истеблишментом», и считает, что этот самый истеблишмент несправедливо приговорил его к смертной казни, причем, вероятно, по сугубо расистским причинам. Он не психопат вроде Фэлко и не блаженный сумасшедший вроде Хокси, но он попал в камеру смертников в тюрьме Хелены вместе с этими двумя. У него есть все основания желать сведения счетов — как и у множества нацменьшинств в нашей стране — плюс некоторые глубокие личные причины.

— Вы же не утверждаете, что все негры в нашей стране готовы запустить ядерные ракеты, — подвел итог ее докладу Стивенс. — Тем не менее вы предполагаете, что данный чернокожий гражданин — этот индивид со сложной душевной организацией — способен на такое?

— В том-то все и дело, мистер президент, — подтвердила она, скрестив свои потрясающие ноги. — Он достаточно озлоблен, чтобы сделать это. Он был храбрым бойцом на фронте, он убивал врагов своей родины, получал за это награды, и вот теперь он считает, что его хотят казнить за случайное убийство какого-то пьянчуги-задиры. Я не выгораживаю Пауэлла, поймите меня правильно!

— Мы понимаем, — вмешался Бономи, — или по крайней мере пытаемся понять. Я не считаю, что президенту надо отстаивать свою…

— Погоди, Винс! Сейчас не время для предвыборных пропагандистских речей о человеческом достоинстве и гражданских правах. Мне ровным счетом все равно, будут или не будут голосовать за меня эти два врача.

— Мистер президент, — возразила она. — Я не хотела вас обидеть!

Стивенс еле сдержал зевоту. Ох, как же он устал!

— Доктор Осгуд, бывают моменты, когда президент или глава любой другой страны вынужден вести себя как последняя сволочь, — признался Дэвид Стивенс, — но я не из этих сволочей!

— Я и не думаю, что вы сволочь, — смиренно заметила она, — но я просто хотела уточнить вот что: я не считаю, что Виллибой Пауэлл — последняя сволочь! Он не герой, конечно, — больше не герой.

— Не так много этих героев и осталось уже — только на телеэкране, — пожаловался Бономи.

— Нам нужна всего пара, Винс, всего только пара. Вернемся к Пауэллу. Доктор, какого рода доводам или аргументам он может внять?

Она задумалась на пятнадцать-двадцать секунд.

— Может быть, если к нему обратятся жена и сын? — предположила она неуверенно.

Потом она еще подумала.

— Да, пожалуй, он сможет внять их просьбе. Он их любит, так что, возможно, он отреагирует на них адекватно — хотя это будет зависеть от того, как вы собираетесь их использовать. Вы рассматриваете возможность их прямого обращения к нему или имеете в виду использовать их как заложников?

Стивенс заморгал.

— Да вы шутите, доктор! Неужели вы и впрямь решили, что я могу взять женщину и ее двухлетнего сына в качестве заложников?

— Идея замечательная! — ехидно подхватил Бономи. — Мы бы их немного попытали и дали бы Пауэллу послушать по телефону их вопли.

— Перестань, Винс!.. Доктор Осгуд, вы думаете, я на такое способен?

Она совсем смешалась.

— Ваши гуманистические устремления хорошо известны, мистер президент, — тихо признала она, — но мне казалось, что вы сделаете все, что в возможностях президента Соединенных Штатов для того, чтобы спасти нацию — двести семь миллионов граждан разных возрастов, полов, рас и идеологий — от уничтожения. Временами это малоприятная обязанность, но глава государства ведь по большому счету и ответственен за многих — в особенности за их жизнь. Я уверена, вам это известно лучше, чем кому-либо, мистер президент.

— Разумеется, принятие таких ответственных решений никогда не дается легко, — успокоил ее коллега, — но это неизбежный удел всех облеченных государственной властью. Избиратели, как можно предположить, видят в президенте многомудрого и решительного отца и рады переложить подобные ответственные решения на его могучие плечи. Если этот символический отец должен совершить нечто жестокое, безжалостное, дабы сохранить свою семью, семья предпочитает не разделять с ним ответственность за такие деяния — даже при том, что эти деяния необходимы. Президент совершает то, что он обязан совершить, и если он опасается за последствия, то, вероятно, признается в этом как можно меньшему числу людей.

М-да, тут сомнений нет: эти двое люди Майклсона!

— Вы давно в ЦРУ! — спросил Стивенс.

— В июле исполнилось четыре года — на одиннадцать месяцев дольше, чем доктор Осгуд. Мы раньше работали в больнице «Остин-Бриггс» в Стокбридже, штат Массачусетс, а я некоторое время работал в больнице «Сент-Элизабет» здесь, в Вашингтоне.

В это время в разговор вмешался Бономи и напомнил, что уже без десяти семь и президенту, возможно, уже пора ужинать — к последней реплике этой мизансцены парочка из ЦРУ отнеслась с полным пониманием. После долгих часов нервного напряжения президенту требовался отдых, да и сами врачи тоже почувствовали голод.

— Вы сможете вернуться сегодня в девять тридцать, чтобы продолжить ваш доклад? — спросил генерал Бономи. — Или вы предпочитаете поужинать здесь?

Доктор Осгуд улыбнулась по-матерински озабоченно и покачала головой.

— Я предпочитаю поужинать с детьми, — сладко ответила она. — Воскресный вечер, воскресный ужин в кругу семьи — это наша традиция.

Оба психоаналитика уже выходили из кабинета, когда Стивенс задал последний вопрос.

— Доктор Осгуд, я не хочу показаться любопытным, но скажите: чем занимается ваш муж?

Она снова очень мило улыбнулась.

— Ну, он тоже психоаналитик — в Управлении, — ответила она, подхватив доктора Э. 3. Пинни под руку с нескрываемой нежностью.

Когда дверь за удалившимися посетителями закрылась, президент и его помощник переглянулись.

— Они, наверное, очень скромные порядочные люди, Винс, чего о вас не скажешь, генерал!

Бывший ведомый Дэвида Стивенса ухмыльнулся.

— Это точно, мистер президент. Я один из тех безжалостных мясников, засевших в бессердечном военном истеблишменте, который только и делает, что загрязняет окружающую среду да притесняет цветных и волосатиков-хиппи. Мое хобби, сэр, — вытаптывать цветочные клумбы.

Стивенс мысленно вернулся к тому, о чем говорили психоаналитики.

— Эти милые серьезные люди… которые считают, что президент Соединенных Штатов должен быть способен на все, включая детоубийство и каннибализм… так вот, эти люди, возможно, навели нас на след, Винс.

— Жена и ребенок Пауэлла?

Ситивенс кивнул.

— Я бы на это не рассчитывал, Дейв. Я сам плохо знаком с сочинениями герра Фрейда, да и Виллибой, наверное, тоже.

Президент начал беспокойно ходить взад-вперед по кабинету.

— Винс, тут дело не только в психоаналитических теориях, — рассуждал он. — Что еще эти врачи сообщили нам? Шонбахер аморальный маньяк, снедаемый чувством жалости к себе, в сущности, он слабак: он у них не командует и не принимает решений. Фэлко совершенно от них отчужден, это аутсайдер, которому наплевать на все и вся…

— А Хокси — классический пример религиозного психа, которого давным-давно уж следовало упечь в клетку. Самый настоящий убийца-Христа-ради! — сумрачно подвел черту Бономи.

— Остается Пауэлл.

— Но мы еще не обсуждали убийцу-майора, Дейв.

— Это крепкий орешек, могу поспорить на что угодно!

Генерал молча затушил в пепельнице окурок сигары.

— Это будет тот еще спор, Дейв! — ответил он. — Ставкой в этом споре будут шестьдесят, а то и восемьдесят миллионов американских жизней — и одному Богу известно, сколько русских и китайцев!

Это были засекреченные данные — что при советском термоядерном ударе американские потери могут составить от шестидесяти до восьмидесяти миллионов человек.

— Эдак ты прослывешь самым отчаянным спорщиком в мировой истории, — отметил Бономи.

— Вот потому-то я и думаю о Пауэлле и его жене с ребенком, — объяснил Стивенс. — Попросту говоря, пока у нас кроме них нет ничего — никакой зацепки!

— На план Дарби и на его подразделения быстрого развертывания ты не особенно рассчитываешь?

— А ты?

— Я — нет, но мне не надо ни что рассчитывать. Решение должен принимать ты, Дейв. Как очень лапидарно выразился один из твоих предшественников, в этом кабинете скапливаются все собаки. Во всех прочих местах есть возможность вешать собак на кого угодно, но только тут повесить их не на кого. Такова цена за то, чтобы ваше имя было высечено на скрижалях истории, мистер президент, и мне не надо вам напоминать эти прописные истины.

Дэвид Стивенс дважды покачал головой.

Нет, не надо ему об этом напоминать.

— Винс, соединись с Маккензи. Скажи ему: пусть позвонит на базу Мальмстром командиру. Они должны разыскать миссис Пауэлл и его сынишку как можно скорее.

— Но вообще-то это же работа для ФБР?

Президент кивнул.

— Вообще-то да, но не в такой ситуации. Я не могу рисковать и подключать к этому делу новых людей и новые ведомства — даже ФБР. Нет, скажи Маккензи: пусть он использует агентов службы безопасности САК — в штатском! К полуночи я должен знать номер телефона, по которому я смогу поговорить с миссис Пауэлл. Это приказ!

Тон, с каким он произнес эти слова, не оставлял никакой возможности дли дискуссий.

— Есть, мистер президент! Я немедленно займусь этим. Позвольте мне воспользоваться красным телефоном, сэр?

Стивенс махнул рукой в сторону стола.

— Ради Бога, Винс, перестань паясничать! — попросил он, двинувшись к двери. — У меня и без тебя забот полон рот. Извини, что я был резок, но у меня мало времени и нервы ни к черту! Я рассчитываю на твою помощь, Винс. Вокруг не так-то много людей, кому я могу доверять! — добавил он искренне.

Доверие — вот что самое главное!

— О’кэй! — ответил бывший ведомый, — возможно, ты и прав. Разговор с миссис Пауэлл не помешает. Пока ты распоряжаешься насчет ужина, я дам Маккензи задание. Если я правильно помню расписание Эми, ты должен был сидеть за столом еще полчаса назад. Не надо ее сердить. Ты не можешь допустить потери ни одного голоса, правда?

Эми Дезайри Стивенс, которая одевалась не так ужасно, как предыдущая Первая леди, и не умела ездить верхом, как другая Первая леди, уже была на взводе, если не сказать свирепа. Нескончаемые тяготы и неурядицы предвыборной гонки не пошатнули присущего ей самообладания и присутствия духа, и теперь благоразумная и привлекательная дщерь четвертого богатейшего человека в Миннеаполисе — и после двух десятков лет брака сохранившая привлекательность и благоразумие — просто по инерции продолжала поддерживать супруга и смирилась со своим положением. Она была гостеприимная хозяйка, любвеобильная мать, тонкий политический советник и решительная поборница прав американских индейцев, а в общем оживленная и (или) страстная, в зависимости от места и компании, в которой она оказывалась. В эти дни она к тому же беспокоилась о муже и стране — своем муже и своей стране. Она всеми фибрами души ненавидела сенатора Бейлора Колдуэлла.

Но Винс Бономи ей нравился, и именно по этой причине президент пригласил его на семейный ужин. Это была не самая веселая трапеза четы Стивенсов за время их пребывания в Белом доме, но она стала бы просто невыносима, если бы ее с ними не разделял старый друг. Разумеется, Эми Стивенс сразу почуяла, что что-то стряслось — нечто весьма серьезное. Разумеется, она не стала задавать вопросов, ибо если президенту Соединенных Штатов хотелось бы с ней что-то обсудить, он бы так и сделал. Вероятно, это как-то связано с предвыборной кампанией, рассудила она, рассеянно жуя кусок орегонской форели, потому что если бы закавыка имела политический характер, на ужин был бы приглашен Рей Гамбинер, или Билл Фрост, или же этот учтивый хитрюга-сенатор из Кентукки.

Из пятерых сидящих за столом лишь двое голодных подростков наслаждались едой. По всем законам американской политики детей Стивенса должны были звать Билли и Нэнси, или Том и Барби, или Тед и Триша. На самом же деле их крестили под именами Дуглас и Сэллиэнн, но они оба были милы, точно и впрямь носили одно из упомянутых здоровых имен, и всегда отличались отличным аппетитом.

Людей, севших ужинать в «Гадюке-3», не особенно поразили размороженные полуфабрикаты, которые Делл для них разогрел, но все же беглецы вынуждены были честно признать, что эта еда выгодно отличалась от той, что им подавали в «доме смерти». Что бы там ни утверждали народные предания, тюремные пайки смертников в Монтане, а также порционные блюда в придорожных харчевнях, где питаются водители дальних трейлеров, — как, впрочем, и люди, подобные предания распускающие, — обильны, но безвкусны. Гастрономические качества пищи могли бы улучшиться, если бы кто-нибудь пожаловался властям или если бы кулинарные эксперты из «Путеводителя Мишлена»[43] почаще туда заглядывали, но по какому-то странному недосмотру ни один галльский гурман от Мишлена ни разу не посещал тюрьму штата Монтана.

Пауэлл покончил с хамовкой первым и, прожевав последний кусок, подошел к командирской приборной доске и в очередной раз включил обзорную телекамеру. Чернокожий с удовольствием отметил, что дождь закончился, туман рассеялся, но в остальном представшая его взору картина зародила в нем тревогу. Он медленно повел телекамерой по периметру. Вот они — чего и следовало ожидать!

Силы были стянуты значительные.

— Эй! — окликнул Виллибой Пауэлл своих сообщников громким насмешливым голосом. — Вот и соседушки пожаловали!

Через мгновение у его плеча вырос Делл и стал вглядываться в маленький экран.

Войска.

Рассеянные цепью солдаты окружили заграждение из колючей проволоки и устанавливали тяжелые орудия.

105-миллиметровые безоткатные пушки.

Пулеметы 50-го калибра, укрепленные на легких танках — по четыре ствола на каждом.

А дальше еще войска и колонны грузовиков позади них.

— Мать твою! — громко произнес бывший майор.

— Из Мальмстрома? — спросил Пауэлл.

— Нет, это не местные. У службы безопасности САК нет такой тяжелой техники.

Он не ошибся. Солдаты и техника были переброшены сюда по воздуху из воздушно-десантных соединений в Форт-Льюисе.

— Да они же всюду! — объявил бывший морской пехотинец, вращая телекамеру.

Еще солдаты.

Еще техника, включая по меньшей мере шесть танков, и несколько самоходных гаубиц на гусеничном ходу.

Солдаты устанавливали прожектора. Переговаривались по походным рациям. Где-то неподалеку должен быть мобильный командный пункт связи — крытый грузовик, набитый радиоаппаратурой и телепринтерами. Где-то здесь расположился и командный пункт и, вероятно, полевая кухня. А вместе со всей этой массой военных — по первым прикидкам их тут было триста-четыреста, не меньше — прибыли санитары, инженерные подразделения и множество людей из служб поддержки.

Делл был прав, даже если его оценка численности окруживших их — нет, осадивших их — войск оказалась заниженной. Конечно, он был плохо знаком со структурой американских сухопутных войск и не смог заметить дополнительные вражеские контингенты: ракетные батареи и пусковые установки ракет «земля-воздух» среди них… Реальное число войск, развернутых в радиусе двух миль вокруг «Гадюки-3», составляло 1900–1897, если говорить совсем точно, потому что трое получили увечье при падении «джипа» в кювет как раз на подъезде к базе.

— Ты когда-нибудь служил в армии, Жеребчик? — спросил Делл.

— He-а, мне их форма не нравилась, так что я отколол коленце на приеме у психиатра на призывном пункте, и они решили, что я не совсем здоровый американский мальчик.

— Ясно, ну если тебе не приходилось часто видеть фильмы про войну, малыш, то сейчас можешь восполнить этот пробел, — прокомментировал Пауэлл. — Подойди, посмотри!

Наемный убийца подошел вместе с презрительно фыркающим Харви Шонбахером и прильнул к экрану.

— Матерь Божья, да это похоже на день рождения Джона Уэйна! — воскликнул в благоговейном восхищении Фэлко. — Да их тут тьма! Ты только посмотри! Ишь ты, как копошатся — все при деле, сволочи! Эй, Вилли, а это что?

— Средние танки.

— Глазам своим не верю! С ума сойти! Да тут сейчас такое будет! Ну вот, я же всегда считал себя отчаянным малым, — признался Фэлко, — но кто бы мог подумать, что дядя Сэм пошлет танки, чтобы меня сцапать. Когда ловили Диллинджера и Аль Капоне — и то танки не посылали. Мне это даже нравится. Они выражают уважение…

— Ага, скоро твоя фамилия засияет на рекламных щитах, — сумрачно предсказал чернокожий.

— А почему нет? Может, я еще попаду в список десяти самых опасных преступников? — раздумчиво пробормотал Фэлко.

— Да ты уже в списке пяти самых опасных, — заметил бывший майор, направляя объектив телекамеры в другую сторону.

Для вечернего времени видимость была исключительно хорошей, что и не удивило человека, отвечавшего когда-то за безопасность пусковых установок 168-го ракетного крыла. Он знал, что эта телекамера снабжена прибором ночного видения, позволявшего вести наблюдение за местностью в темноте.

Он также знал, глядя на выпученные глаза Шонбахера и болезненно-мучительное выражение его лица, что знаменитый насильник был на грани истерики.

— Спокойно, Харв! — посоветовал он сообщнику. — Не потей ты так. Мы же этого и ожидали, верно? Вполне предсказуемая и, я бы сказал, предсказанная реакция армейских умников.

— Нам надо было рвать когти к границе!

Делл покачал головой — терпеливо, но устало.

— Нет, Харви. Если бы мы попытались это сделать, мы были бы давно мертвы, м-е-р-т-в-ы.

— Мне нравится ход твоих мыслей, — похвалил его Пауэлл.

— Почерк у меня еще лучше Теперь послушай меня, Харви. Мы сделали единственно возможную вещь — самое умное, что можно было сделать в такой ситуации, и инициатива все еще у нас. Эти малыши, что суетятся там наверху, не хотят нас обидеть. Они, скорее всего, даже и не подозревают, что вообще происходит.

Шонбахер повернулся к Фэлко.

— Ты не считаешь, что нам лучше сделать ноги, Жеребчик?

— Тебе разве мама не говорила в детстве, что в кинотеатре нельзя громко разговаривать, — укоризненно возразил наемный убийца, все еще внимательно рассматривавший панораму на мониторе. Черт, ты же нам ломаешь кайф! Слушай, будь другом, прояви чуточку такта!

— Прибыли еще танки, — хладнокровно объявил бывший морской пехотинец.

— Жеребчик, ты же…

Фэлко развернулся, ударил Шонбахера и отправил его в нокдаун.

— Заткись, Харв! — крикнул он толстяку, растянувшемуся на полу. — Ты мне действуешь на нервы. И мне это не нравится.

Он выхватил свой револьвер.

— Больше ни слова, Харви! — сказал он свирепо.

— Дали полный свет! — объявил Пауэлл, как вдруг несколько лучей мощных прожекторов осветили караульное помещение.

Фэлко повернулся к монитору, а Делл подошел к Шонбахеру и помог ему подняться.

— Он меня не испугал, — упрямо сказал аптекарь.

— Ну конечно, нет, — заверил его Делл. — Слушай, сходи-ка заклей губу пластырем и выпей чашку кофе. Мы это потом обсудим.

Шонбахер понял, что майор лжет. Наигранное дружелюбие Делла не обмануло Харви Шонбахера, поскольку он понимал, что его все здесь недолюбливают. Нет, он не мог доверять ни одному из этих преступников. Их напускная отвага — только замаскированная глупость, а Харви Шонбахер был достаточно умен и проницателен, чтобы понять: если он хочет остаться в живых, ему следует выработать свой собственный план и принимать свои собственные решения. Он мобилизует весь свой интеллект, весь свой опыт и придумает способ спасения — для себя. Воодушевленный тайной ненавистью, Шонбахер двинулся к столику с аптечкой.

— Ну, вот они и среагировали, майор, — заметил бывший сержант, — И что же нам теперь делать?

— Мы продолжим диалог.

Делл сел в командирское кресло, снял телефонную трубку и набрал номер командного пункта САК в Оффатте.

— Маккензи! — попросил он надменно.

Через полминуты главкомстратав был на линии.

— Говорит Делл с «Гадюки-3».

— Что надо?

— Хорошенький спектакль вы устроили, генерал! Вот хочу вам выразить свое восхищение. Мы за всем наблюдали по телевизору. Это самое потрясающее шоу с тех пор, как Эд Салливен собрал в студии двести двадцать два польских дантиста и приказал им одновременно сверлить зубы пациентам.

— Что вы несете?

— Генерал, я толкую о тех войсках, которые только что появились в нашем поле зрения. Войска, ракеты, танки и походные нужники «Марк-88», словом, вся эта армада. Они прервали наш ужин!

— Надеюсь, они не испортили вам аппетит! — отрезал генерал Маккензи.

— Нисколько! Я, надо сказать, ожидал появления войск и полагал, что и вы это понимали. Идея принадлежит вам?

— Нет!

— Ага, значит это, скорее всего, затея болвана Стоунсай, — задумчиво рассудил беглый майор. — Хотя, нет, решение было принято еще выше — могу спорить. Какой смысл стягивать сюда такие силы, генерал? Я спрашиваю только потому, что мне противно думать, что вы могли спланировать нечто идиотское, например, атаку на нас.

— Президент приказал отрезать всю прилегающую к «Гадюке-3» территорию — в качестве меры безопасности, — ответил Маккензи.

Он не солгал, но и всей правды не сказал.

В этом проявилась его особая сноровка и умение, которую должен выработать человек, стремящийся дослужиться до генеральского чина или до высокой гражданской должности. Алексей Союзов или глава какого-нибудь культурного фонда мог бы рассказать Деллу об этом, и Маккензи мог, если бы он захотел. Но он не захотел.

— Чьей безопасности? — спросил бывший офицер разведки.

— Безопасности Соединенных Штатов… и наших переговоров.

Делл обдумал эти слова.

— Ну ладно, — смилостивился он, — полагаю, никому из нас не выгодно, чтобы вся эта история попала в газеты. Уж фондовая биржа точно рухнет. Да-да, перспектива конца света непременно потрясет всех этих финансовых мудрецов на фондовых биржах и в крупнейших брокерских конторах. Вы так не считаете, генерал?

Этот несчастный смертник пытается меня провоцировать, подумал Мартин Маккензи беззлобно, и это ему удается до какой-то степени. Будучи разумным и целеустремленным командующим, Маккензи не мог допустить, чтобы его отвлекли от основной цели операции.

— Можно и так сказать, Делл, — произнес он громко, — а теперь не скажете ли, зачем вы позвонили?

— Я уже сказал, но могу и повторить, раз у вас, сэр, уши заложило. Мы видим ваши действия, но мы не верим ни единому вашему слову. Не надо этих шуток, потому что мы держим пальцы на кнопках пуска. Вам ясно?

То, что Делл оказался таким подозрительным, вовсе не удивило генерала Маккензи.

Он ведь тоже сделал себе карьеру в области бурно развивающейся торговли государственным кровопролитием, где благочестивые пошлости ценились дешево и все решалось превентивным ударом.

— Ясно.

— Вас понял. Конец связи, — заключил Делл, используя фразеологию радиопереговоров ВВС.

Когда он положил трубку, к нему обратился Фэлко.

— Я ни разу еще не слышал, чтобы так разговаривали, разве что по телевизору или в старых кинофильмах.

— Это верно, — согласился Делл, — Но у офицеров ВВС масса свободного времени, выпадающего им между войнами, так что они очень любят смотреть эти старые боевики. В конце концов, кинематограф такой же национальный вид искусства, как контрацепция и ковровая бомбежка — так?

— Я об этом никогда не думал. Сам понимаешь, я никогда особо не интересовался ни контрацепцией, ни ковровыми бомбежками. Я предоставлял это другим. А что ты скажешь, Вилли?

Чернокожий пожал плечами.

— Я стараюсь не забивать себе голову сложными вопросами, — доложил он. — Вряд ли я смог бы разбомбить ковровую дорожку, я же был на фронте всего лишь сержантом, сами знаете.

Очень мило.

Просто мило.

Шонбахер был на грани истерики, у Фэлко чесались руки прикончить его, бывший морской пехотинец развязал личную войну против старших офицеров и (или) белых, в то время как небольшая армия замыкала кольцо людей и бронетехники вокруг «Гадюки-3». Насколько мог судить Делл, единственным человеком, не создающим для него проблем в настоящий момент, был только святой убийца — но Делл не имел решительно никакой возможности предугадать, что может сотворить этот таинственный субъект.

Очень мило.

Примерно так же мило улыбалась его жена — в самом начале.

Она не была уже такой милой в последние три года, с тех пор как начала пить — и когда она умерла, ее привлекательное личико фотомодели было ему ненавистно как кошмарное наваждение. Вдруг она снова предстала перед его мысленным взором — на полу спальни, с фиолетовыми кровоподтеками на шее и остекленевшим взглядом мертвых, необычайно красивых глаз…

Делл снова сосредоточился на маленьком мониторе.

А в трех четвертях мили от «ямы» бригадный генерал со знаками отличия ВВС на мундире сидел в одном из фургонов связи сил быстрого развертывания и вел переговоры по рации. Силы были полностью выдвинуты на позицию, развернуты и готовы к выполнению поставленной задачи.

— Будьте на связи, — говорил генерал Стоунсайфер. — С минуты на минуту мы ожидаем приказ начать атаку.

Генерал воздушно-десантных войск обещал быть на связи.

А в это самое время в более чем шести тысячах миль к востоку диспетчер аэропорта Темплхоф в Западном Берлине заметил необычные пятнышки на своем радаре. В эти утренние часы не ожидалось никаких прилетов. Секунд двадцать он смотрел, не отрываясь, на эти пятнышки, проверяя оборудование на предмет неисправности, а затем вызвал начальника из соседнего кабинета.

Число точек на радаре росло, и все они сближались в воздушном коридоре, ведущем к Берлину со стороны коммунистической территории.

Шесть… девять… тринадцать.

Нет, четырнадцать — и все они двигались со скоростью, значительно превышающей скорость обычного пассажирского лайнера.

— И что вы думаете? — вежливо осведомился диспетчер у своего шефа.

— Я думаю, что нам лучше поставить в известность компетентные лица, — ответил старший диспетчер.

Даже в новой Германии люди привыкли по старинке «ставить в известность компетентные лица».

Спустя девятнадцать минут после обнаружения неизвестных светящихся точек на радаре башни «Темплхоф», в штабе ВВС США в Висбадене зазвонил телефон.

— Да, я знаю. На нашем радаре они тоже появились, — ответил дежурный офицер. — Да… Да, мы уже проверяем.

В соответствии с решением Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза операция «Ямщик» началась.

— С профессиональной точки зрения, мистер президент, Делл, пожалуй, наиболее интересный тип, — сказала женщина из Эйкрона.

В округе Колумбия было пять минут одиннадцатого вечера, и они только что закончили подробное психоаналитическое обсуждение Хокси и Шонбахера.

Оставался один Лоуренс Делл.

— И он, конечно, самый трудный, — добавил ее муж.

И тут зазвонил телефон «горячей линии» связи с Оффаттом. И Стивенс, поднявшись из черного кожаного кресла, пошел к своему столу.

— Да… да, генерал… У вас это очень оперативно получилось. Пожалуй, мне стоит вынести благодарность вам и людям в силах быстрого развертывания… Понятно… Нет, пока нет… Я дам вам знать. Нам не нужны необдуманные действия. Скажите: пусть ждут… Да, мне известен план и, честно говоря, я не в восторге от него… Я дам вам знать, возможно, в ближайшие час-два. А до тех пор пусть ждут и держат пальцы на спусковых крючках… Хорошо.

Он со вздохом положил трубку.

— Ударные силы прибыли на место и готовы к штурму, — сообщил Стивенс своему бывшему ведомому, — но я еще не готов пока.

— Я бы сказал, вы это дали понять очень ясно. Может, стоит связаться с майором Деллом немедленно?

— О жене Пауэлла нет сведений, Винс?

Бономи покачал головой. Хозяин Белого дома вернулся в кресло и приготовился выслушать рапорт психоаналитиков ЦРУ о бывшем зам. начальника разведки 168-го крыла САК.

— Поскольку вам известны факты, касающиеся его происхождения и семейных отношений, — начал Пинни, — позвольте мне лишь заметить, что он был средним ребенком — у него есть старший брат и младшая сестра, а средние дети, как считается, растут заброшенными, лишенными внимания родителей. Позвольте также сказать, что беседы с его родителями, другими родственниками, бывшими соседями и друзьями детства не дают нам оснований предположить, что Делл был забыт и не пользовался вниманием.

По всеобщему утверждению, у него было более чем нормальное детство, которое прошло в более чем нормальной семье, где он был окружен постоянной любовью заботливых родителей. Насколько нам известно, мальчик не испытывал дефицита любви и внимания после того, как на свет появилась его младшая сестра. Хотя, разумеется, между ним и старшим братом было обычное соперничество.

— Это Ричард, ставший биржевым, брокером, — заметила женщина.

— А что сейчас? Каковы у майора Делла с ними отношения сегодня?

Врачи переглянулись, прежде чем вынести свою оценку.

— Я бы сказал, что он с ними ладит, хотя надо сказать, он не больно-то сентиментален, — сказал уроженец Джорджии. — По меньшей мере раз в год он видится с родителями (его отец до сих пор практикует в Нью-Хейвене) и он не забывает поздравить своего брата и сестру с днем рождения и Новым годом. Это вряд ли можно назвать тесными семейными узами, но, конечно же, они не хуже, чем у многих других. Даже лучше, чем у многих других, и, возможно, он относится к своим ближайшим родственникам даже лучше, чем можно было бы ожидать от такого честолюбивого типа, как он.

— Это очень интересный случай, — подтвердила обладательница прекрасных ног. — Его амбиции и отношение к детям — все это очень интересно. Очень!

— Ну и каковы же амбиции этого майора Делла? — поинтересовался президент.

— Ну, вполне ясно… ясно, что ему всегда хотелось быть лидером, лучшим. И он стремился к этому. Ему казалось мало быть только хорошим питчером в школьной бейсбольной команде, он должен был стать лучшим в штате. Ему было мало ухаживать за хорошенькими девушками — он добивался благосклонности у первых красавиц. Ему было недостаточно быть лучшим в школе математиком, он умудрился выиграть почетную стипендию по математике для поступления в колледж. Он прошел по конкурсу в пять университетов, и я до сих пор не могу понять, почему он выбрал Академию ВВС. Не хочу вас обидеть, генерал, но он вполне мог бы поступить и в Массачусетский технологический или в Йельский университет.

— Я и не обижаюсь, — успокоил его Бономи.

— Возможно, он выбрал Академию ВВС, рассчитав, что там сможет с легкостью «заблистать», — предположил Стивенс.

Леди из Эйкрона просияла.

— Это очень тонкое наблюдение, мистер президент, — похвалила она.

— О, видели бы вы, как он показывает карточные фокусы! — встрял в разговор Бономи, причем судя по его голосу, он был немало раздражен их вежливо-покровительственными манерами.

— Спокойно, Винс! Продолжайте, док!

— Слово «заблистать» — это очень точно слово, — сказал Пинни, — ибо именно этого и добивался всю жизнь этот человек. У него изысканные манеры, он со всеми держится легко и непринужденно и, как говорится, «свой в доску», но все это напускное. Он мечтал блистать в обществе, мечтал стать всеобщим любимчиком, чтобы им восхищались. У него даже внешность кинозвезды, и он весьма склонен к театральным жестам — очень тонким. Никаких там дешевых и вульгарных штучек в духе эстрадных комиков… им движут те же самые импульсы, но в, так сказать, аристократической версии. Он никогда, конечно, ни у кого не одалживался. Он умница, трудяга и всю жизнь старался не наживать себе врагов.

— У начальника штаба ВВС не может быть врагов! — нараспев продекламировала женщина.

— Да-да, Делл поведал кое-кому из своих знакомых, что намеревается стать начальником штаба ВВС — получить высшую должность в военно-воздушных силах страны, — подтвердил Пинни, — и девушка, на которой он женился, была не просто необычайно красивой фотомоделью, но также еще и приходилась сестрой английскому графу.

Только самое лучшее для Лоуренса Делла!

— Вы что-то говорили о детях?

— Да, мистер президент, — ответил уроженец Джорджии, — похоже, он не особенно привязан к детям. Он явно выказывает лишь вежливый интерес к своим племянникам и племянницам, а его собственные девять лет брака не принесли никаких плодов. Поскольку за ним водится репутация страстного и удачливого любовника, еще с Колорадо-спрингс, когда он учился там в Академии, можно предположить что и в браке он предпочитал пользоваться во время половых актов контрацептивами.

Стивенс на мгновение смежил усталые глаза и снова их раскрыл.

— Точнее, что вы хотите этим сказать? — спросил он.

Доктор Осгуд многозначительно подняла вверх брови.

Но ничего ужасного тут не было.

Она же могла укоризненно скривить губы и вдобавок пожать плечами.

— Тут ничего нельзя утверждать с уверенностью, — ответила она. — Это может указывать на то, что было нечто, нечто в его детстве, о чем никто не знает и не помнит или же не хочет вспоминать. Учитывая же, насколько этот человек честолюбив и насколько он заботится о своем имидже, можно было бы предположить, что он и хотел бы иметь детей, ведь это улучшило бы его общественное лицо. Но у него нет детей.

— И почему это вдруг сын хирурга решил стать кадровым офицером ВВС? — задумчиво спросил Бономи. — Это как-то не вписывается в схему. По-моему, ни один сын хирурга из тысячи не избрал бы себе подобный жизненный путь. Деньги не шибко какие, да и статус не лучше. Что-то я не понимаю.

— Основываясь на тех скудных сведениях, которыми мы располагаем, генерал, — ответила женщина-психоаналитик, — мы тоже не можем понять майора Делла. Отсутствуют очень важные элементы. Все это очень интересно.

— Но что он способен сделать? Как он поступит? Почему? — настаивал президент.

— Именно сейчас? После всего того, как с ним обошлись в ВВС, что о нем писали в прессе, он способен на всякое. Он был блестящим офицером, ему удалось совершить головокружительный побег из камеры смертников, причем побег был очень лихо осуществлен, а что касается захвата им ракетной базы якобы неприступной, то тут вы сами можете вынести свое суждение.

— Я что-то не вижу в нем признаков большого гения, — возразил Бономи. — Убийство собственной жены — поступок не шибко дальновидный для человека такого непомерного честолюбия.

Оба врача снова обменялись взглядами.

— Что такое? — спросил президент.

Пинни, прежде чем ответить, прокашлялся.

— Мм, откровенно говоря, сэр, а кто утверждает, что он убил свою жену?

— Но его же осудили за это, — ответил Бономи. — Приговор был вынесен жюри присяжных, состоящих из таких же, как и он, граждан. Тут же не было никаких расовых предрассудков, док?

— Он был осужден на основании косвенных улик, и жюри понадобилось три дня, чтобы вынести окончательный вердикт. Конечно, как утверждает наш президент, проблема правосудия в данном случае может иметь лишь академический интерес. Однако, если вам интересно, я могу сообщить, что сказал осматривавший его судебный психиатр.

— Мне интересно!

— Мистер президент, судебные психиатры обнаружили две вещи, и только одна из них имела касательство к судебному разбирательству в штате Монтана. Прежде всего они объявили, что он вменяем и может быть предан суду, что он осознавал свои поступки и последствия своих деяний. Об этом было доложено суду. Во-вторых, тамошние врачи после многочасовых собеседований и не менее многочасового анализа этих собеседований пришли к выводу, что такой человек не мог совершить убийства своей жены.

Стивенс подался вперед.

— Так, и что же два весьма уважаемых врача ЦРУ хотят этим сказать? — спросил он.

Ответила женщина.

— Мы хотим сказать — можете верить или не верить, — есть веские основания полагать, что майор Делл никого не убивал.

— Но вы в этом не уверены?

— Нет, мистер президент, — ответила она честно. — Мы совсем в этом не уверены.

И тут затрезвонил телефон «горячей линии».

— Я узнал номер телефона, о котором вы просили, — сообщил главкомстратав.

Он разговаривал с президентом и поглядывал в зал из отсека боевого штаба на верхнем ярусе. Внизу все казалось обычным и будничным, как всегда, но Маккензи знал, что им там все уже известно. Мужчины и женщины, несущие вахту на КП, все знали и не показывали виду. Они знали, что происходит нечто необычное, и хотя они, возможно, не догадывались, в чем же дело, среди них, несомненно, было немало тех, кто понимал: дело серьезное. Главкомстратав все воскресенье провел в бункере с мрачным лицом, постоянно звонит «горячий» телефон, в отсеке боевого штаба суетятся высшие офицеры — все это не осталось незамеченным.

— Код зоны в Хелене 406, номер телефона 111 2012, — сообщил Маккензи президенту. — Это квартира в доме на две семьи на Джейн-стрит. Дом номер 317 по Джейн-стрит. Как сообщил мне генерал Стоунсайфер, миссис Пауэлл сейчас дома.

— Хорошо.

— Мистер президент, я вот подумал… может быть, предварительно связаться с ней и подготовить к вашему звонку? А иначе есть вероятность, что она не узнает ваш голос или просто не поверит, что ей действительно звонит сам президент…

— Идея хорошая. Как же вы это осуществите?

— Полковник Клэнтар, это начальник разведки в 168-м крыле, в настоящее время ведет наружное наблюдение за ее домом из машины. Мы можем связаться с ним по рации, и минут через десять вы ей позвоните. Он покажет ей свое удостоверение и переговорит с ней.

Дэвид Стивенс согласился и вернулся к тревожной дискуссии о Лоуренсе Делле. Он задавал вопросы, а два специалиста ЦРУ объясняли ему, каким образом пришли к заключению, что, судя по «психологическому портрету» Делла, он едва ли мог убить свою жену. Он был не тот человек, который легко выходил из себя или терял самоконтроль в стрессовой ситуации или в минуту гнева и ярости. Он всегда действовал в таких ситуациях рационально и эффективно, что странно. Верно, что Дайана Делл много пила и, вероятно, изменяла мужу, было столь же верно и то, что такой человек не стал бы, можно даже сказать, просто не мог подвергать риску свою карьеру подобным срывом.

— Я не хочу сказать, что майор Делл не способен к насилию, — особо подчеркнул уроженец Джорджии, — но подобный поступок — насилие по личным мотивам в отношении гражданского лица — просто не в его духе. Не в его кайфе, как сказал бы наш сынишка.

— Этот майор вполне способен уничтожить военно-воздушную базу или столицу вражеского государства, — объяснила доктор Осгуд, — и выбор военной карьеры подтверждает его склонность к массовому неиндивидуализированному насилию, то есть к насилию против большой и удаленной группы или территории.

— Однажды кто-то процитировал покойного Багси Зигеля: американцам, говорил он, нечего бояться организованной преступности, потому что гангстеры, как правило, убивают только друг друга! — вспомнил Стивенс. — Хотите ли вы сказать, что Делл может убить только иностранцев — безликих иностранцев, находящихся далеко?

— Примерно так, мистер президент, — согласилась она, — во всяком случае, именно об этом говорит нам его поведенческая схема.

— Значит, если дело обстоит так, доктор, — рассудил глава исполнительной власти страны, — то, следовательно, маловероятно, что он убил собственную жену, но зато вполне вероятно, что он способен запустить межконтинентальные баллистические ракеты.

— Совершенно верно. И учтите, мы же не утверждаем с полной уверенностью, что он был несправедливо осужден за преступление, которого он не совершал, — но такая вероятность определенно есть!

— Ну, и что же мы будем делать с этими чертовыми вероятностями? — взорвался Бономи.

Доктор Пинни озадаченно взглянул на него.

Доктор Осгуд была несколько разочарована.

— Ну, вы учтете их при принятии решения, генерал, — заявила она тоном, каким учитель обращается к тупому четырнадцатилетнему ученику.

— Вам придется принять во внимание все факторы, прежде чем вы примете разумное и логичное решение, — согласился ее муж.

— Какое решение?

— Ну, это уж вам решать и президенту, конечно, — ответил Пинни. — Наша задача собрать, просеять и интерпретировать сведения, чтобы люди, облеченные властью принимать решения и действовать, оказались во всеоружии для своих решений и действий. В случае же с этими пятью людьми у нас нет всей полноты данных. Мы даже не располагаем результатами теста Роршаха, мы опирались только на суждения о них, сделанные врачами, о которых мы никогда и не слышали. Мы же не волшебники, понимаете?

— Эдвард! — укоризненно воскликнула доктор Осгуд.

— Ну, конечно, нет! — повторил он несколько извиняющимся тоном. — Мы получили хорошее образование, имеем большой опыт, мы серьезные специалисты, которые уже продемонстрировали свои способности в сложной области создания «психологических портретов», но мы же не компьютеры. Мы не можем дать вам набор абсолютных и безошибочных ответов и простых формул. Мы же не те лосьоны против угрей, которые гарантируют девочкам-подросткам приобретение за девять дней ангельской кожи или возврат денег.

Президент послушно кивнул.

— Я понимаю, конечно, но ни у кого нет шансов получить свои деньги назад, если мы допустим здесь ошибку, доктор, — сказал он. — Ну что ж, мне остается только вас обоих поблагодарить, что я и делаю. Теперь мне надо сделать несколько звонков и принять решение.

Он снова поблагодарил их на прощанье и вернулся к своему вертящемуся креслу за историческим письменным столом.

— Они правы по крайней мере в одном, Винс, — задумчиво произнес он. — Делл из них самый интересный тип, самый умный и самый интересный.

— Возможно, и так, но, по-моему, у нас сейчас времени нет для подобных философствований. Мистер президент, приберегите это для своих мемуаров, если вы, конечно, доживете до того момента, как вам придется за них сесть.

Бономи был честный парень, преданный и работящий, но ему недоставало философской жилки. И это было его слабое место, хотя его обязанности и не требовали особо философского склада ума. У него были свои принципы и упрямство, но философии — никакой.

— И как же далеко может зайти Делл в своем страхе и гневе? — продолжал Стивенс. — Миллионы людей могут укрывать свои доходы от налоговой инспекции или изменять женам, но многие ли из них способны на убийство? Многие ли из них могут убить тысячи, миллионы, десятки миллионов?

— Эта проблема их не заботит, Дейв. Они эту проблему оставили профессионалам — мне, тебе и другим, чтобы они ее решали, а сами предпочитают элегантно зубоскалить насчет того, какие же они жестокие гады. Им легче легкого глядеть свысока на наемных помощников, но ведь не мы создали эти рабочие места и не занимаемся наймом на службу…

После долгих лет государственной службы, понял Стивенс, у Винса Бономи стали появляться и открыто проявляться сомнения. Он не отказывался от сделанного когда-то выбора профессии но, отдавая себе в этом отчет или нет, он начал задумываться. Да, все-таки и он предается философским раздумьям, возможно, это пришло к нему с возрастом.

А может быть, все дело в угрозе, исходящей от «Гадюки-3».

— Но ты же сам добровольно избрал себе путь в жизни, Винс, как и этот Делл. Если бы тебя после многолетней безупречной службы вышибли из ВВС, если бы тебя приговорили к смертной казни за один-единственный проступок, которого ты, может быть, даже и не совершал, ты бы смог запустить эти ракеты?

— Я же не он, — отпарировал Бономи.

— Нет, но ты профессионал, и у тебя за плечами такая же жизнь и такой же опыт. Ты бы смог?

Генерал затянулся сигарой и погрузился в раздумья.

— Чтобы сквитаться с обидчиками или спасти свою жизнь, хотя бы на короткий срок, ты бы смог запустить эти ракеты, Винс?

Бономи раздраженно затушил в пепельнице «корону».

— Нет, я же не идиот. Он куда башковитее меня и куда больший мерзавец! И куда больше затрахан жизнью. Может, я такой же, как и он, жестокий гад, но я бы не смог. Мы не похожи, хотя и носим одинаковую синюю форму. У меня четверо сыновей, а у него ни одного. Черт, да между нами огромная разница.

— Не сомневаюсь.

— Почему ты не звонишь, черт побери?

Президент снял трубку.

— Может, я бы и запустил, — пробурчал бывший ведомый. — Может, и запустил, окажись я на его месте.

— Нет, ты бы не смог. Возможно, есть еще девятнадцать генералов по обе стороны железного занавеса, кто смог бы запустить эти ракеты, но ты, Винс, не смог бы.

Прежде чем Бономи ответил, Стивенс продиктовал своей секретарше номер в Хелене и уже через полминуты разговаривал с женой Виллибоя Джастиса Пауэлла. Он вежливо говорил с женщиной, излагал ей суть проблемы, особо при этом отметив, что она могла бы помочь спасти жизнь ее мужа и многих, многих людей. Он говорил проникновенно и уважительно, не желая ни угрожать, ни шантажировать, ни приказывать и более всего стараясь не напугать ее. В ходе разговора он поймал себя на том, что невольно стал гадать, какая у нее внешность, и пришел к выводу, что она высокая, привлекательная и с чувством собственного достоинства. Белая она или черная, а может быть, индианка? По голосу трудно было решить.

— Если он… если они выйдут оттуда прямо сейчас, смертный приговор будет отменен, и ему придется отсидеть в тюрьме всего лишь несколько лет, я правильно вас поняла, мистер президент? — переспросила она степенно.

— Именно это я и сказал. И я даю вам слово…

Она поразмышляла несколько секунд.

— Но вы не сказали, что будет, если он не выйдет, если они все откажутся сдаться, — заметила она.

Теперь президент погрузился в размышления.

— Мне бы не хотелось об этом говорить, миссис Пауэлл, — наконец ответил он. — Это будет куда как менее приятно — для нас всех.

— Вы убьете их, не так ли?

— Миссис Пауэлл! — начал он.

— Неважно! Я знаю: вы убьете их. Я могу это предположить, встав на вашу точку зрения. Вам просто придется так поступить…

— Я этого не говорил, миссис Пауэлл!

— Нет, и это с вашей стороны очень благородно. Но вы их убьете. Я не имею в виду вас лично, но кто-нибудь в правительстве сделает это за вас, и я останусь вдовой с ребенком-безотцовщиной. Возможно, я даже не смогу получать за него государственную пенсию, да?

— Я позвонил вам не для того, чтобы угрожать, — откровенно признался президент. — Я просто пытаюсь спасти человеческие жизни — жизнь вашего мужа и жизнь миллионов других людей. Я понимаю, что ваш муж достоин спасения, что он не преступник по призванию.

— Вы же ровным счетом ничего не знаете о моем муже, — резко возразила она. — Да и незачем вам знать… Это ведь неважно. Я бы позвонила ему, если полковник Клэнтар сумеет это устроить. Боюсь, я не знаю, по какому номеру…

— Уверен, что он все устроит. Спасибо вам, миссис Пауэлл. Я надеюсь, он вас послушается.

Она мягко, печально усмехнулась.

— Это и доказывает, что вы совсем не знаете моего мужа, мистер президент, — сказала она на прощанье.

— Поразительная женщина! — воскликнул Бономи, когда Стивен повернулся к нему.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Она права, вот и все, что я хочу сказать. Даже если они сбегут оттуда, не притронувшись к стартовым кнопкам, с мешками денег, им не суждено насладиться этим богатством. Ваше правительство — любое правительство — не потерпит подобного унижения. Куда бы они ни направились, если только они не решат скрыться в коммунистическом Китае, люди Майклсона настигнут их. Рано или поздно, через пять месяцев или пять лет, его люди, ребята, которых ты называешь «моей родней», прикончат их. Ты об этом даже и не узнаешь.

— Ты с ума сошел, Винс!

Генерал покачал головой.

— Вовсе нет, Дейв! Они их сцапают рано или поздно.

— Нет, если я им прикажу оставить их в покое.

Бономи вздохнул.

— Но ты этого не сделаешь. Они убедят тебя, Дейв, а если даже не убедят, то просто ничего тебе не скажут и будут делать свое дело. Ты хоть имеешь какое-нибудь представление о том, сколько людей наши разведслужбы убили, вынужденно или по прямому приказу, за последний год? Я не знаю и не спрашиваю. А ты спрашивал хоть раз?

— Нет, я об этом как-то не думал.

— А тебе не следует об этом думать, мистер президент. Тебе не следует задавать вопросов и тебе не следует этого знать. Это не твое дело. Большие проблемы — бюджет, новое законодательство по гражданским правам, назначение федеральных судей и послов, переговоры по сокращению вооружений — это твое дело. Между прочим, если это может тебя утешить, русские и китайцы, возможно, убили за этот же период в девять раз больше людей — возможно, в шестнадцать раз больше!

— Это не Бог весть какое утешение, сукин ты сын! Не понимаю, зачем ты завел этот разговор…

— Прошу прощения, мистер президент, но вы всегда говорили, что вам нравится, когда я вызываю вас на откровенный разговор…

В дверь кабинета дважды постучали.

Вошел младший адъютант и доложил, что полковник Клэнтар собирается связаться с «Гадюкой-3» через коммутатор Мальмстрома, и генерал Стоунсайфер предлагает президенту послушать беседу Пауэлла с женой.

— Мы готовы подключить аппарат конференц-связи, — объявил капитан.

— Замечательно, — похвалил Стивенс.

Не прошло и минуты, как из небольшого переговорника на письменном столе президента зазвучали голоса.

Разговор был кратким и одновременно формальным и нежным, точно собеседники знали, что их подслушивают.

Миссис Пауэлл сообщила мужу, что она и сын в порядке, и потом передала на минутку трубку сыну. Пауэлл заверил обоих, что и он «в полном порядке» и добавил, что им не стоит беспокоиться о нем, потому что «все скоро утрясется». Она упрямо повторила, что все равно волнуется, и тут наконец бывший морской пехотинец понял, что военные взяли ее то ли под наблюдение, то ли в заложницы. На его прямой вопрос она ответила, что рядом с ней находятся офицеры ВВС, но ни ей, ни ребенку ничто не угрожает.

— Президент особо это подчеркнул, — сказала она.

— Президент??

— Да, он звонил мне несколько минут назад и попросил поговорить с тобой, милый, — сказала миссис Пауэлл, — и он дал мне слово, что вам, ребята, изменят приговор на несколько лет в тюрьме, если вы сейчас же выйдете.

Пауэлл поделился с женой своими соображениями относительно «слова президента», и она попросила его подумать о ней и о ребенке и всех прочих детях.

— Пусть о них подумает наш президент, он же получает двести тысяч в год за свои думы, — укоризненно ответил Виллибой Пауэлл. — Да он же только пытается нас испугать, детка. Он блефует. И мы знаем, что он блефует, а он знает, что ему придется платить! Менее чем через двадцать четыре часа мы покинем эту чертову страну, и вы оба присоединитесь к нам. Так что ты лучше пакуй вещички!

Раздался странный звук, возможно, женщина подавила рыдание.

— Мне кажется, они там просто хотят вас всех погубить, — прошептала она.

— Я точно знаю, что хотят, но у них ничего не выйдет!

— Вилли?

— А?

— Прошу тебя, Вилли!

— Увидимся завтра вечером, — твердо ответил он.

На этом беседа закончилась.

— Ну что ж, она пыталась, — заметил Стивенс извиняющимся тоном.

— Да ей не удалось даже внушить ему сомнение, Дейв! Она-то пыталась, но ей ничего не удалось сделать. Разумеется, я и не надеялся, что ей удастся.

Президент со вздохом прикрыл глаза.

— Сказать по правде, Винс, я тоже не надеялся. Да с чего ему кому-то верить? Я, конечно, лелеял надежду, что слово президента для него еще может что-то значить, но, похоже, и это для него пустой звук.

— Что ж, Дейв, об этом хорошо позаботились твои предшественники, которые фантастически лгали с трибуны ООН по телевидению. Естественно, в наше время уже никто не верит ни британскому премьер-министру, ни русскому генеральному секретарю, ни президенту Гарвардского университета. Я и не говорю… что ж, это в духе времени.

— С каждой минутой ты все больше ударяешься в философию, генерал!

— Ужас способствует моему взрослению, — заметил Бономи, и посмотрел на часы. — Через полторы минуты тебе должен звонить Маккензи или Стю Вудсайд.

— Почему, Винс?

— Мистер президент, я, возможно, в ужасе, но не в истерике. Я все еще отдаю себе отчет в происходящем. Маккензи будет испрашивать вашего разрешения на штурм, а Вудсайд будет просить перевести глобальную обороноготовность войск на четвертый уровень. Он же председатель комитета начальников штабов, и он просто обязан так поступить после того, как миссис Пауэлл не смогла уговорить своего мужа, а вам придется дать свое согласие на штурм «Гадюки-3»… Да не смотри ты такими невинными глазами, Дейв! Боже, ты же понимаешь, что они оба слушали ее разговор с мужем! К линии подключились двадцать генералов — здесь, в Вашингтоне, генералы Стратегического авиационного командования в Оффатте и Мальмстроме, и, возможно, подчиненные К. О. Уорсоу в штабе сил быстрого развертывания.

— Оборонительная ситуация четвертого уровня? — задумчиво произнес президент.

— Если бы я был председателем комитета начальников штабов, я бы просил у президента третьего уровня. Дейв, какие бы тут ни были затронуты вопросы морального или гуманитарного свойства, вся эта ситуация с точки зрения военных ядерный кризис!

— Именно! И только так они это все и воспринимают, и я не могу их за это осуждать.

— Эти сволочи просто выполняют свою работу, — подтвердил Бономи.

— Так на чьей же ты стороне, Винс, на их или на моей?

— Я и не знал, что тут две стороны в этом кризисе.

Тут позвонил главкомстратав, и после короткой дискуссии Стивенс нехотя дал свое согласие на штурм. Менее чем через две минуты генерал Стюарт С. Вудсайд перезвонил с просьбой дать согласие ввести четвертую степень обороноспособности. Будучи весьма искушенным мастером торга, каким и полагалось быть председателю комитета начальников штабов, он сначала просил третий уровень и в итоге «согласился» на четвертый.

В 22.49 (по вашингтонскому времени) вооруженные силы США в разных частях земного шара получили зашифрованный радиосигнал, предписывающий повысить обороноготовность до четвертого уровня.

Это сообщение было, разумеется, перехвачено и записано первоклассным оборудованием пунктов радиоперехвата советских и китайских разведывательных учреждений. Семь различных подразделений «электронного прослушивания» в Европе и Азии плюс два русских траулера, курсирующих вдоль берегов Новой Англии и Аляски, ощетинив свои многочисленные антенны, запеленговали и передали это сообщение в свои штабы. Через несколько часов опытнейшие шифровальщики в Москве и Пекине засели за головоломную работу, мобилизовав свои мозги и машины для расшифровки тайного смысла этого послания.

— Поехали! — сказал генерал Стоунсайфер пышущему здоровьем майору, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу в ожидании, которое длилось, похоже, куда больше двух часов. — Нам сказали: «поехали»!

Майор Дж. С. Лебо, у которого были отменные рефлексы вдобавок к знакам отличия воздушно-десантных войск и еще живые воспоминания о ландшафте близ восточной границы Камбоджи, «поехал». Сначала он отдал честь, а затем покинул кабинет Стоунсайфера и направился к джипу, который повез его на вертолетную площадку, расположенную в трех четвертях мили от здания штаба.

— Пора поднимать задницу, Норм! — гаркнул он колоритным новоорлеанским говорком.

Капитан Норман Типпетт, бывший всего лишь несколькими годами моложе и имевший еще более колоритный южный акцент, радостно просиял. Его лицо продолжало сиять, когда он отдал приказ сержанту: «Поднимай этих м…в!» Солдаты воздушно-десантного взвода, высыпавшие из ближайшего «караульного домика», рысцой устремились к двум ожидающим вертолетам и загрузились внутрь со своими автоматами, канатами и прочими штурмовыми приспособлениями.

— До встречи на крыше, Норм! — крикнул Лебо. Типпетт наблюдал, как последний солдат из его отделения залез в вертолет. — Погоди-ка, вот и наши спецстрелки — точно по расписанию!

Шестеро солдат выскочили из фургона — трое несли по пулемету, двое тащили металлические контейнеры, перехваченные ремнями. Шестой держал в руке планшетку и всем своим видом излучал деловитое трезвомыслие. Увидев эту картину, Лебо сделал вывод, что троим автоматчикам вменяется прикрывать двоих носильщиков ядерных зарядов, а тот, что с планшеткой, — командир. Прослужил несколько лет в сухопутных войсках.

У этого майора напрочь отсутствовало чувство истории. Ему впервые предстояло использовать «Тип 133А» в бою и впервые использовать ядерное оружие в западном полушарии. В такой исторический момент выражаться столь вульгарно… мда, все это было весьма печально.

— Один ящик твой, Норм, — заявил Лебо, — и смотри, обращайся с ним понежнее, я за него только что расписался. Ты меня понял: понежнее с этой штукой!

— Есть, сэр! Это ведь «Тип 133А»?

— Разорви мои кишки — точно «Тип 133А»!

Весьма печально…

— Нам выделили две штуки на тот случай, если одна из «стрекозок» выпадет в осадок, Норм, — объяснял Лебо. — Так что если моей «стрекозке» не повезет, бери свой ящик и неси его прямиком к той сраной стальной дверце в «яме», усек?

— Поставить таймер на десять минут и сваливать, так?

Лебо похлопал его по плечу.

— Хороший мальчик! Я же вам говорил, полковник, он знает, что делать. Итак, полковник, вы получили свою квитанцию, все путем и комар носу не подточит, а я получил ваши расчудесные ящички. Буду вам очень обязан, сэр, если вы сделаете пару шажочков назад, потому как через две минутки мы взлетим, а эти чертовы стрекозки подымают тучу пыли и ветра.

Полковник вдруг подумал, не пожелать ли им удачи.

В подобные исторические моменты всегда надо сказать что-нибудь подходящее, и уж коли такая мысль не пришла в голову этому невеже-десантнику, то инициативу следовало взять представителю 26-й роты специального вооружения.

— Майор Лебо! — начал полковник.

— До встречи! — заорал здоровяк-майор, и тут же рев двигателей заглушил все прочие звуки.

Печальный человек с планшеткой отошел ярдов на тридцать, и проводил взглядом вертолеты, взмывшие в воздух и растворившиеся во мраке ночи. Луна не появлялась, так как рваные клочья туч заволокли все небо, для атаки это было очень хорошо.

Вертолеты взбирались все выше и выше, их сигнальные огни мерцали во тьме точно крохотные рукотворные звезды. Полковник подразделения специальных вооружений смотрел ввысь, пока красные мерцающие точки не растаяли во тьме, и только потом он взглянул на часы.

Было 23.50 по местному времени, а через десять минут в «военный кабинет» Комитета начальников штабов в Пентагоне поступило сообщение, что все наземные телефонные линии, соединяющие Западный Берлин с внешним миром, вырубились.

— Вертолеты в воздухе! — доложил генерал Стоунсайфер по линии прямой связи в штаб САК в Небраске.

Это сообщение услышал Маккензи и члены его боевого штаба, услышал президент Стивенси его помощник Бономи, услышал и генерал К. О. Уорсоу, а также все, за исключением одного, члены комитета начальников штабов. Командующий корпусом морской пехоты генерал Н. Д. «Гончий» Питчер, все еще находился в военно-морском госпитале в Бетезде после перенесенной операции на желчном пузыре. Его замещал первый заместитель и зорко блюл законные интересы вверенного ему корпуса, на которые вечно посягали эти ублюдки из других родов войск. В «боевом кабинете» комитета также находились еще трое: министр обороны Дарби, глава Разведывательного управления министерства обороны и Ивен Майклсон. Майклсон предпочел бы следить за развитием событий из своего кабинета в штаб-квартире ЦРУ, но военные наотрез отказались установить прямую связь с Лэнгли по соображениям строжайшей секретности. Возможно, это только предлог, размышлял Майклсон, отговорка, имеющая своей целью выиграть очередное сражение в бесконечной межведомственной партизанской войне.

Он не ошибся.

В «боевом кабинете» не присутствовали ни члены фронта женского освобождения, ни члены руководящих органов «Студентов за демократическое общество», ни «Черные пантеры», ни «Дочери американской революции», ни члены польской миссии при ООН, ни даже члены рок-группы «Джефферсон-эйрплейн». В кабинете Пентагона собрались лишь представители узкого круга истеблишмента: ни одного младше сорока пяти, ни одного с бородой, ни одного с индейской налобной повязкой.

Правильно мыслящие и озабоченные.

Весьма и весьма озабоченные.

Об этом можно было судить по их напряженным сумрачным лицам.

— К телефону не подзывать! — распорядился председатель Комитета начальников штабов. — Это строгий приказ, полковник, — он обращался к своему адъютанту. — Я не хочу, чтобы нас прерывали или отвлекали от… если, конечно, это не будет сообщение НОРАД о ядерном нападении русских… или что-то столь же срочное. Вы меня поняли?

— Так точно, сэр!

— Отлично. Теперь соедините меня с командиром ударной группы «Иерихон».

«Иерихон» было кодовым обозначением частей быстрого развертывания, окружавших «Гадюку-3».

— Спутниковая телевизионная связь в рабочем режиме, сэр, — доложил майор корпуса связи. — Картинка сейчас появится на втором экране. Вот и она — видимость четкая.

Вудсайд и прочие взглянули на экран, где появилось изображение караульного домика на территории ракетной базы «Гадюка-3».

— Я полагаю, они поставили скремблер на этот канал, — тревожно произнес начальник штаба морских операций.

— Да, сэр. Мы дважды проверяли, — заверил его офицер связи.

— Пит, твои телики дают потрясающую картинку, — похвалил Крейна начальник штаба сухопутных войск. — Куда лучше, чем у моего домашнего «Панасоника».

— Этот телик стоит своих денег, черт побери, — процедил Крейн.

— Командир ударной группы «Иерихон» на связи, сэр!

Вудсайд снял трубку серого телефона.

— Здесь Вудсайд. Да, картинка четкая. Но я не об этом. У вас там все готово?.. Через минуту?

Пока он разговаривал, начальника штаба ВВС вызвали к другому телефону: переговорить с командующим Противовоздушной обороны Северной Америки.

Трехзвездный генерал в бункере НОР АД, погребенном в горах Колорадо, хотел уточнить, состоялся ли перевод глобальной обороноготовности на четвертый уровень.

— А что? — спросил Крейн.

— Что-то случилось, Пит?

— Да, можно так сказать, но больше не могу, Гарри. Мы сейчас пытаемся все выяснить.

— Насколько это серьезно?

— Это довольно серьезно, и если в ближайшие два часа нам не удастся как-то с этим разобраться, даю руку на отсечение, что к утру уровень обороноготовности повысится до «тройки». Только не говори никому! — посоветовал Крейн, но не успел он произнести последнее слово, как понял, что самое большее через девяносто секунд об этом уже будет знать добрая половина генералов НОРАД.

— Что ты предлагаешь, Пит?

— Сегодня я бы не выходил из лавки. И между прочим, я собираюсь хорошенько подкрепиться, с запасом на ближайшие восемнадцать часов или что-то около того, так, на всякий случай…

— Ага… Вот что, Пит, тебе бы надо об этом знать: на наших радарах вообще ни черта нет! Я уже дважды вызывал Гренландию, Аляску и Англию, обзвонил все сторожевые корабли и самолеты. У нас ничего нет — вообще ничего! Мне казалось, тебе надо об этом знать.

— Я это знаю. Послушай: ничего нет — пока! Ничего, что можно засечь радаром. Так что не распускай пары, Гарри, пока еще рано. Армейские считают, что все еще можно уладить.

И вдруг из динамика под телеэкраном номер два раздалось скрежещущее урчанье танков: это прорезался канал радиосвязи с ударной группой быстрого развертывания.

— Тут у нас началось, — повысил голос Крейн. — Я тебе позже перезвоню!

Это было то еще зрелище! Если процитировать искреннюю простосердечную прозу телекомментаторов, описывающих парады на День благодарения, президентские инаугурации и концертные номера в перерывах футбольных матчей, а также голливудские свадьбы, среднезападные торнадо, — это было то еще зрелище! Прожектора разрезали территорию ослепительными лучами, обычно ассоциирующимися с премьерой кинофильма или открытием нового автосалона. Сновавшие взад-вперед танки походили на заблудившихся носорогов, случайно забредших на съемочную площадку политической драмы. Шум и гам стоял невыносимый, все суетились, по экрану мелькали люди и бронетехника, из грузовиков и боевых машин пехоты выскакивали все новые и новые солдаты с амуницией.

Пятеро обитателей подземной капсулы наблюдали всю эту суматоху на своем крохотном мониторе, не ведая, что ту же самую картину наблюдают другие люди, находящиеся далеко отсюда.

— Что это они там затеяли? — забеспокоился Шонбахер.

— Понятия не имею, — признался бывший майор. — Что-то они там вдруг зашевелились, но это, по-моему, обычная суматоха, сопровождающая любую крупную военную операцию. Похоже, они подтягивают подкрепление и осуществляют перегруппировку сил.

— Мне это не нравится, — заявил Пауэлл.

— Мне это тоже не нравится, хотя они остаются за пределами ограждения. Между прочим, — заметил Делл, — кое-какие части, похоже, немного отошли. На этом малюсеньком экране трудно определить расстояние, но мне кажется, некоторые части отошли назад.

— Может, они хотят бомбить караулку? — предположил Фэлко.

Делл и Пауэлл, не сговариваясь, отрицательно замотали головами.

Это же бессмысленно.

Этим они ничего не добьются.

— Говорит КП «Иерихон», — произнес командир ударной группы, обращаясь к другой аудитории телезрителей. — Мы обнаружили приборами ночного видения вертолеты примерно в трех милях отсюда. Они приближаются в полном соответствии с планом.

Вертолеты должны были с потушенными огнями подойти на высоте трех с половиной тысяч футов, то есть выше уровня наблюдения обзорной телекамеры капсулы, достигнув «слепой точки» прямо над караульным домиком, обе винтокрылые машины должны были медленно и по возможности тихо снизиться до пятидесяти футов над крышей. Рев танков должен был заглушить шум вертолетных винтов.

— Вот они!

Два темных силуэта на пентагоновском телеэкране укрупнились, и через минуту стало ясно, что это транспортные вертолеты «Белл». Они приближались, прорезая ночную тьму, пока не оказались непосредственно над караульным домиком, на высоте тысячи ярдов, и начали медленно снижаться спиралью. Они опустились на пятьсот ярдов, после чего один из них завис, а другой снизился до двадцати ярдов над крышей. Из разверстого брюха вертолета вниз скользнул нейлоновый альпинистский канат, и спустя несколько секунд первый десантник начал осторожный спуск, размеренно перехватывая руками канат.

Он ступил на крышу, огляделся и махнул автоматом. Через секунду из вертолета сбросили веревочную лестницу и остальные бойцы отделения, нагруженные необходимым оборудованием для штурма, поспешили вниз.

— Пока все идет неплохо, — с надеждой произнес Маккензи.

Его адъютант, похоже, испытывал меньшее удовлетворение.

— Знаю, знаю, что тебя тревожит, Дуг, — заметил главкомстратав. — Сбой в системе. Ошибка в мерах безопасности, так? Раз наши стрекозки сумели проскочить в «слепую точку» над караулкой, значит, и вражеские стрекозки сумеют сделать то же самое, ведь так?

— Да, сэр. И нам придется заделать эту дыру!

Аналогичное наблюдение было сделано, в менее вежливой форме, и в Пентагоне, где начальник штаба сухопутных войск не без гордости отметил, что его «прыгуны» нашли-таки брешь в оборонительных укреплениях ракетной базы САК.

— Я не хотел тебя расстраивать, Пит, — заметил он на прощанье.

— Мы всегда приветствуем конструктивную критику в наш адрес, — холодно отозвался Крейн.

Теперь первый вертолет опустел и начал набирать высоту, и в пятистах ярдах от земли чуть подался в сторону, давая возможность второй машине снизиться по тому же невидимому вертикальному коридору.

— Ну, вот и они, — проговорил Вудсайд, увидев, как Лебо и его солдаты сбросили канаты с крыши караулки и начали медленно спускаться вдоль стены здания.

И в этот момент Делл повернул телеперископ, установленный на крыше.

— Давай-давай! — шептал офицер-десантник.

Трое… четверо… пятеро зависли у стены, а электронный глаз продолжал неторопливо прочесывать местность.

— Поторопитесь!

Шестой и седьмой десантник запутались в своих канатах.

— Уноси-ка свою задницу с крыши, Фарли! — зашипел Лебо сержанту, — а не то я дам тебе хорошего пинка!

Телекамера снова пришла в движение.

Сержант скрылся из виду — на крыше остались только Лебо и двадцатилетний солдатик из Канзаса.

— Если ты, Браймен, не можешь слезть, прыгай, — приказал майор.

Телеглаз уже почти впился в них.

Вняв словам командира, капрал, бывший большим докой по части падений, прыгнул. Как только он исчез за кромкой крыши, Лебо перелез через край, держа в руке ящик: за пять секунд до того мгновения, как телекамера нацелилась на него.

— Черт! Черт! Чуть не засекли! — шептал про себя Маккензи, наблюдая всю эту сцену.

В «боевом кабинете» Комитета начальников штабов весьма высокопоставленные военные высказывали весьма сходные мысли, хотя используемый ими для этого язык был весьма невыразителен.

Второй вертолет начал снижаться.

А первое отделение уже было на полпути к земле, вне зоны видимости установленного на крыше телеперископа. Один за другим десантники прыгали на землю, прижимались к стене караулки и проскальзывали в раскрытую дверь. Они двигались бесшумно, ибо на ногах у них были теннисные тапочки. Они стояли во тьме, переводя дыхание, пока Лебо быстро пересчитывал личный состав.

…Пять, шесть, семь.

Браймен?

Тот, который прыгнул.

Где, черт бы его побрал, Браймен?

Лебо услышал странный звук, передернул затвор своего автомата «М-16» и увидел, как кто-то вполз внутрь через порог.

— Это ты, Браймен? — тихо спросил он.

— Да, сэр.

— Ты в порядке, малыш?

— Я-то в порядке. Да, кажется, сломал ногу. А так в порядке.

— Болит?

— Зверски!

Лебо обдумал ответ капрала и принял решение.

Он передал раненому свою походную рацию.

— Ты, Браймен, оставайся здесь. Прикрой дверь — на тот случай, если эти ублюдки поднимутся из «ямы» не на лифте. Прикрывай дверь и держи связь. Если мне что-нибудь понадобится, передай им по рации, понял?

— Понял, сэр.

Лебо повернулся и, собравшись уже уходить, остановился.

— Эй, Браймен, как твоя лодыжка?

— Кажется, накрылась лодыжка. Не привык прыгать в тапках.

— С тобой полный порядок. Да-да, полный порядок! — повторил Лебо, точно его слова могли сращивать сломанные кости и порванные сухожилия.

И тут они услышали, что отделение Типпетта начало высадку на крышу.

— Браймен, скажи им по рации, чтобы они глядели в оба и не попали под объектив этой чертовой телекамеры. А ты, Фарли, подойди ко мне и возьми у меня это спецядерное устройство.

Он произнес последние два слова с нескрываемой иронией, передразнивая жаргон армейской разведки. Сержант подхватил контейнер с зарядом и последовал за узеньким лучиком фонарика Лебо в глубь коридора. Остальные молча шли следом, и через минуту они уперлись в массивную стальную дверь-гармошку грузового лифта.

Кабина лифта стояла на дне шахты.

— Черт! — процедил сквозь зубы майор Жан-Шарль Лебо.

— Вот тут есть кнопка, — прошептал сержант Фарли. — Наверное, можно вызвать лифт.

— Ага, и поднять тревогу. Все это заведение напичкано датчиками тревоги: сигнализация на сигнализации и сигнализацией погоняет… Нет, доставай-ка свои кусачки и перекуси дверные рейки. Проделай-ка в гармошке дыру, чтобы можно было просунуть руку и открыть дверь изнутри.

Фарли приступил к работе, а солдаты первого отделения стали слушать голоса своих боевых товарищей из второго отделения, которые топали по крыше и начали спуск по канатам.

— Браймен! — тихо позвал Лебо. — Передай-ка в штаб, что мы тут колупаемся с гармошкой двери лифта и что Типпетт спускается вниз.

— Что-то я ни черта не вижу, Ларри! — весело заметил Фэлко, находящийся девяноста восемью футами ниже. — Все та же ерунда, которой они уже полчаса как занимаются.

— Вот то-то меня и беспокоит. Должна же быть на то какая-то причина.

— Они что-то замышляют, — предположил пухлый насильник.

— Фигня!

— Нет, Жеребчик, не фигня, — не согласился Виллибой Пауэлл. — Все это очень странно. В кромешной тьме не может быть такой бешеной активности. Что-то там у них происходит. Так что я вынужден согласиться с Харви.

— На хрен этого Харви, с его потными ладонями и раззявистым хлебалом!

Делл продолжал вращать телеглаз на крыше.

— Оставь Харви в покое, слышишь, Жеребчик? — приказал он. — Он же неважно себя чувствует.

— Да хоть бы он и вовсе загнулся… Ладно, ребята, вы тут поглядывайте, а я иду спать. Если будет что-то новенькое на экране, дайте мне знать.

— Сладких снов! — бросил Делл.

— Нет, лучше эротических! — поправил его наемный убийца.

Его пожелание оказалось более жизнеподобным, ибо спустя пять минут после того, как «Жеребчик» Фэлко перенес лейтенанта Канеллиса на верхнюю койку рядом с Тауном, а сам растянулся внизу, он вновь переживал — в цвете! — потрясающий уикенд, который он провел с тремя клевейшими молодыми особами в апартаментах пуэрториканского отеля «Эль Сан-Хуан». Одна была рыженькая — настоящая рыжая, как он установил после тщательного изучения ее волосяного покрова. Это был чудесный сон, и хотя он не шел ни в какое сравнение с теми видеозаписями, которые можно сделать в спальне какого-нибудь затейливого чикагского издателя, он навевал ласкающие душу воспоминания о былом и сулил упоительное обещание возможного грядущего.

— Так, ну вот все внутри, — сообщил командир «Иерихона», — и пока что все идет как по маслу.

— А что дальше? — пробурчал начальник штаба сухопутных войск.

— Может, помолимся? — предложил Вудсайд.

Командующий сухопутными войсками задумчиво воззрился на председателя комитета начальников штабов, пытаясь определить, шутит тот или говорит серьезно.

— А ты что думаешь, Винс? — спросил президент в пяти милях от Пентагона.

— А я не думаю, я обильно потею.

— А я думаю, как нам удалось вляпаться в эту заваруху.

— Ты имеешь в виду «Гадюку-3» или глобальное ракетно-ядерное противостояние не на жизнь, а на смерть?

В Вашингтоне было около половины третьего утра, и президент Стивенс сидел с покрасневшими от бессонницы глазами. Он зевнул, вздохнул и опять зевнул.

— Да и то и другое, Винс…

— Уж не знаю, Дейв, — ответил Бономи, зевая. — Я даже ума не приложу, что такой милый парнишка вроде меня делает в этом кабинете.

— Да, для работы в Белом доме ты малопригоден, — согласился президент, — но ты не ответил на мой вопрос. На хрена нам все эти водородные бомбы, межконтинентальные ракеты, флотилии атомных подводных лодок, способных спалить все города мира своими ракетами. Что за мир мы создали, в котором какой-то задрипанный автомеханик болтает по телефону с женой, а двадцать генералов, затаив дыхание, слушают их беседу?

— Ну, отчасти, в этом виноват и он, Дейв. Если бы он остался в своем гараже и не показывался в том баре, никому бы не была интересна его семейная жизнь.

В ответ Бономи услышал глубокий вздох.

— Да, отчасти это его вина — но как насчет нашей вины?

Вдруг из телевизора прорвался голос капрала Браймена.

— Второе отделение входит в караульный домик!

Типпетт повел свое отделение через караулку по коридору к лифту, где Лебо наблюдал за работой сержанта с кусачками.

— Есть контакт! — доложил капитан Типпетт.

— Я рад что тебе это удалось, Норм. Погоди секунду. Похоже, Фарли сейчас раскурочит эту стальную решетку.

Типпетт опустил на пол спецядерный боеприпас, с видимым облегчением освободившись от сорокадвухфунтовой ноши.

Фарли вцепился кусачками в очередную рейку решетчатой двери-гармошки, с силой нажал и перекусил стальную полоску. Он просунул руку внутрь, пошарил там и, наконец, нащупав замок, откинул щеколду.

— Дверь открыта, — тихо сказал он.

Лебо отстранил его, рванул стальную гармошку вправо и устремил луч фонарика в шахту. В десяти ярдах внизу виднелась крыша кабины лифта. Куда ближе располагалось нечто более интересное: стальные тросы подъемника, по которым можно было достигнуть дна шахты. Лебо осветил тросы фонариком и заметил, как сверкнула их блестящая, смазанная маслом поверхность.

— Похоже, малость скользко, Норм, — сообщил он своему заместителю. — С табельным оружием в руке это еще куда бы ни шло, но как по тросам можно спуститься, держа в руке такой вот ящичек, я не представляю. Тут можно просто сверзнуться за милую душу.

— Хочешь, я попробую?

— Только без ядерного заряда, — твердо ответил Лебо.

Типпетт натянул рукавицы, потянулся к тросам, но не смог ухватиться.

— Ты же классный прыгун, Норм, — зашептал Лебо. — Попробуй прыгнуть!

Капитан отошел на несколько шагов, раз-другой качнулся взад-вперед на напряженных ногах и прыгнул в шахту, растопырив руки. Левой рукой он ухватился за один из тросов и по инерции сделал пол-оборота вокруг него, стараясь поймать другой трос правой. После десятка попыток это ему удалось. Он повисел, отдуваясь, и осторожно стал спускаться вниз, держась за оба троса. Это было опасное путешествие, состоящее из рывков, остановок и качания над пропастью.

Он добрался до крыши кабины, перевел дыхание и дал сигнал ожидающим вверху людям, что все в порядке.

— Нет, сэр, это слишком уж захватывающее дух мероприятие. Слишком уж захватывающее, — рассудил Лебо, — и слишком опасное. Доставайте-ка свои запасные канаты, парни.

Четверо, Лебо и трое других, собрались спускаться на белых нейлоновых канатах.

Четверо, двое из которых понесут ядерные заряды, а двое других будут их прикрывать с автоматами.

— Стоило сидеть в вертолете, чтобы потом лезть в шахту лифта, — пробурчал один из десантников, копошась со своим канатом.

— Тебя ждут лавры героя, Копецки! — пообещал майор. — Твоим именем, малыш, назовут какую-нибудь скоростную автостраду и общественный сортир.

Копецки не предпринял попытки соревноваться в остроумии со своим командиром, он просто полез вниз. Остальные последовали за ним. Спуск оказался несложным для тех, кто не был обременен «Типом-ІЗЗА». Для тех, кто нес ядерные заряды, это был кошмар с неимоверным напряжением всех сил. Путешествие длилось дольше двух с половиной минут.

Типпетт жестом указал на отверстие, которое он проделал в крыше кабины, вынув одну из панелей, и солдаты проникли в лифт первыми.

— Ты в порядке? — спросил Типпетт Лебо.

— Учитывая мой возраст, природную лень и несносный характер, все замечательно. Ну валяй, Норм, шевели задницей, янки на тебя рассчитывают!

Им повезло.

Дверь лифта оказалась открытой, так что им не пришлось ничего трогать, двигать или отпиливать, а это снижало риск наткнуться на какой-нибудь потайной контакт системы сигнализации. Жан-Шарль Лебо, приложив палец к губам, повел солдат к стальной двери. Да, это была здоровенная чушка, но один, ну в крайнем случае два спец-заряда «Тип 133А» разворотят ее и, конечно же, изумят всех засевших за ней.

Изумят?

Оценка была крайне нечестная и ужасно осторожная.

Взрыв, эквивалентный сотне тонн взрывчатки в замкнутом пространстве, почти наверняка уничтожит их всех, превратив в жидкое желе розового цвета.

Их всех — пятерых преступников и двоих офицеров 168-го ракетного крыла.

Эти двое — в их честь уж точно назовут государственные офисные здания и военно-воздушные базы ВВС США… Не просто общественный сортир им. Уолтера Рида или крематорий им. Пита Дженкинса. Черт, да ради этих несчастных стоит переименовать парочку общаг Академии ВВС — а вот Лебо если что и получит, то всего-то «серебряную звезду». Перспектива была не особенно радужная, поскольку у него уже была и «серебряная звезда», и золотой ретривер стоимостью 275 баксов, и девчонка Патти, вся бронзовая от загара — миленький пупсик, обожавший записи Джуди Коллинз. Загляденье, а не девчонка — так всегда говорил ей Лебо.

— Я ничего не разберу, — говорил Делл в девятнадцати ярдах от стальной двери. — Это все из-за прожекторов. Они постоянно направляют лучи на глазок нашего перископа, так что в таком ослепительном свете мало что увидишь.

— Думаешь, они это нарочно делают?

— Уж не знаю, Виллибой, трудно сказать.

А с внешней стороны четырехфутовой двери Лебо начал развязывать ремни, опоясывавшие ящик со специальным ядерным зарядом.

Через двенадцать, ну, тринадцать минут все будет кончено.

Две или три минуты, чтобы открыть контейнеры и установить часовой механизм, десять, чтобы вернуться к вертолетам. Нет, девять. Не стоило тут особо тянуть резину.

— Но там порядка тысячи людей! — прикинул Пауэлл, когда Делл опять стал двигать телекамерой. — У всех прямо руки чешутся нас убить.

— Но не у всех же руки чешутся убить нас, а?

— Не у всех, майор. У кого-то руки чешутся ноги помыть, у кого-то чешутся трахнуть телку, а у кого-то и вовсе не чешутся. Но у многих чешутся убить нас.

— Но я же ничего не сделал, — запротестовал бывший офицер САК. — С чего им меня убивать?

— Ты кое-что сделал. Ты жену убил.

Прежде чем майор Лоуренс Делл ответил, сержант Фрэнсис Фарли наклонился, чтобы освободить второй ящик от ремней и чуть не ткнулся плечом в гигантскую дверь. Он не дотронулся до металла, но этого и не нужно было.

Горячей волны от его вспотевшего тела было достаточно, чтобы потревожить датчик термостата системы сигнализации.

На командирской приборной доске в «яме» замерцала голубая лампочка и завыла сирена — с неприятным, нарастающим металлическим визгом.

Фэлко мгновенно проснулся и, вскочив с койки, увидел, как Пауэлл уже схватил автомат.

— Жеребчик, ты с Вилли прикрой дверь, — скомандовал Делл. — Эти суки сидят у нас под дверью!

Фэлко повернулся и наклонился, чтобы поднять свое оружие с пола, и как раз в этот момент капитан Стэнфорд Таун и лейтенант Филип Канеллис бросились на него с верхнего яруса.

Офицеры боевого ракетного расчета пытались завладеть вторым автоматом. Как им удалось освободиться от своих пут, теперь не имело значения. Сейчас имело значение то, кто первый успеет подхватить автомат: Фэлко или один из офицеров САК. Все трое отчаянно сражались, пустив в ход руки и ноги. Рукопашная продолжалась несколько секунд. И вдруг Канеллис отделился от клубка человеческих тел, крепко сжимая в кулаке приклад автомата, и, издав хриплый торжествующий вопль, повернулся к пульту управления.

И тут Хокси трижды выстрелил.

Святой убийца стрелял из краденого полицейского револьвера 38-го калибра, стоя в дверном проеме. Он поразил правую руку лейтенанта и плечо и проделал ему в правом бедре полудюймовую борозду, вырвав кусок мяса. Канеллис выронил автомат и с пронзительным криком упал. Кровь хлестала из всех трех его ран. Фэлко схватил автомат. Одним коротким движением он сильно ткнул стволом автоматным стволом Тауну в живот, и капитан переломился пополам.

— Все о’кей? — уточнил Делл.

— Все о’кей, — подтвердил наемный убийца, — спасибо Дьякону. У тебя меткий глаз, Дьякон.

Хокси что-то пробормотал в ответ, но Лоуренс Делл его не слушал.

Он уже разговаривал по телефону.

— Сейчас мы осуществим запуск. Мы уже сорвали пломбы со стартовых замков, и если вы не прекратите свой штурм, мы запустим ракеты ровно через две минуты. Через две минуты, — повторил он угрожающим тоном, — начиная с этой секунды.

— Вот что, Делл… — начал главкомстратав.

— Стартовые ключи — оба! — у меня. Немедленно прикажите этим ублюдкам уйти из «ямы» — немедленно!

Сказать, что в «боевом кабинете» Комитета начальников штабов началась общая паника, было бы не совсем верно. Высшее командование и директора разведывательных учреждений не поддаются панике, но некоторая нервозность имела место, наблюдались также излишняя крикливость, повышенное потоотделение и серия внезапных желудочно-кишечных приступов. В сущности наступило всеобщее оцепенение.

— Я начал отсчет времени, — услышали они заявление Делла. — Сто двадцать… сто девятнадцать… сто восемнадцать…

— Пусть они оттуда уйдут! — принял решение президент.

Бономи снял трубку телефона «горячей линии» и повторил вердикт хозяина Белого дома.

…Сто пять… сто четыре… сто три…

По всем каналам связи слышалось пронзительное завывание сирены тревоги.

— Генерал Вудсайд говорит, что на установку зарядов потребуется еще минута, — доложил Маккензи.

Президент Стивенс подскочил с кресла и сжал в ладони телефонную трубку.

— Я же сказал: убрать их оттуда! Это вам говорит президент! Выполняйте!

— Майор Делл, мы немедленно выводим наших людей из шахты, — пообещал Маккензи. — Однако, чтобы выбраться на поверхность, им понадобится минуты две или больше.

— Они могут воспользоваться лифтом! Всех убрать немедленно… Девяносто пять… девяносто четыре… девяносто три…

Оба ящика были уже открыты, когда Браймен передал в шахту полученный им по рации приказ.

— Президент приказывает покинуть место! Оставьте все как есть и поднимайтесь на лифте — побыстрее!

Ну вот — никакой тебе «серебряной звезды» для майора Лебо!

— Быстрее, быстрее! Эти психи собираются запускать ракеты.

Пятеро десантников бросились к лифту, поднялись наверх и побежали, увлекая остальных. Майор помог Браймену проковылять двадцать ярдов к двери караулки.

— Мы ведь уже все подготовили, все подготовили! — причитал сзади Типпетт.

…Тридцать восемь… тридцать семь… тридцать шесть.

— Шевелитесь! Шевелитесь! Все наверх! — рокотал из динамика голос командира ударной боевой группы.

Штук шесть мощных прожекторов ярко осветили лужайку, точно это были гигантские театральные подмостки, и сотни напряженных взглядов смотрели не отрываясь, как штурмовая бригада бежит к воротам базы.

— Ворота заперты, черт побери! — крикнул Лебо.

— Выключатель в правой стойке ворот! — ответил динамик.

…Семнадцать… шестнадцать… пятнадцать… четырнадцать…

Солдаты выбежали за ограждение и захлопнули за собой ворота.

…Девять… восемь…

— Они ушли, Делл, — доложил Маккензи. — Все до единого.

Бывший зам. начальника разведки ответил не сразу.

Он внимательно осмотрел все датчики и лампочки на приборной доске и снова поставил термостат системы сигнализации двери «ямы» в рабочий режим.

Сирена умолкла, и на мгновение воцарившаяся гробовая тишина показалась куда более угрожающей, чем ритмическое завывание сигнала тревоги.

— Все ушли? Без шуток? — переспросил Делл.

— Да.

Тишина.

Обзорная телекамера медленно обвела прилегающую к базе территорию, потом электронный взор устремился вверх и засек два набирающих высоту вертолета, которым предстояло возвращаться в Мальмстром.

— Посмотрим, — предусмотрительно сказал Делл. — Обратный отсчет времени приостановлен на восьми, генерал. И именно с восьми мы возобновим отсчет, если вы что-то предпримете. Сообщите это президенту. Мы начнем отсчет с восьми секунд.

— Я ему передам.

Больше им было нечего сказать друг другу.

А в Пентагоне собравшиеся в «боевом кабинете» Комитета начальников штабов генералы напряженно обсуждали то, что произошло, что могло бы произойти и что делать дальше, как вдруг пришло сообщение из Германии. Все телефонные линии Западного Берлина отсечены, советские МИГи заполнили воздушные коридоры к городу, восточногерманские войска заблокировали движение транспорта на всех автобанах из Западной Германии в бывшую германскую столицу.

Ситуация обострялась ежеминутно, и в каждом новом рапорте обстановка характеризовалась как «ухудшающаяся». Что же касается трех контрольно-пропускных пунктов, через которые люди переходили из Западного Берлина в Восточный и обратно, их перекрыли танки. Движение метро на линиях, связывающих обе части города, прекратилось.

Кризис обострялся, час от часу положение становилось все более серьезным, и никто не мог понять, что затеяли коммунисты и почему.

Возможно, уже необходимо переходить на третий уровень обороноготовности.

Утром, когда президент восстановит силы и будет чувствовать себя немного лучше, генерал Вудсайд спросит у него…

Должно было пройти немало времени, прежде чем Дэвид Стивенс смог почувствовать себя хотя бы немного лучше и хотя бы ненадолго. Пока же он пребывал в мрачном расположении духа, был взволнован и напряжен.

— Нет, они бы не запустили ракеты, — наконец высказал он свое мнение.

— Верно! — подтвердил Бономи.

— Они бы не запустили, потому что тогда у них больше ничего бы не осталось. Никаких козырей на руках.

— Верно, но ведь они обезумели… и перепуганы!

— Да, Винс, они обезумели и перепугались и теперь могут учинить все что угодно. Теперь они в отчаянии, теперь они на краю пропасти…

— Понял. Принято…

— И они больше не ощущают себя в безопасности. Предположим, они не знают в точности, что там делали эти десантники и что за оборудование они с собой принесли. Тем не менее эти люди в «Гадюке-3» все же знают, что солдаты проникли внутрь и добрались до двери капсулы, а сигнализация не сработала.

Бономи внезапно охватила волна усталости, пота, беспокойства и самое неприятное — ощущение, что ему надо побриться. Это ощущение, которое было наименее существенным, почему-то доставляло ему наибольшее неудобство.

— Может быть, они сейчас запустят? Ты это хочешь сказать, Дейв?

У сигары был премерзкий вкус. Эта была отличная канарская «корона» — пятьдесят центов за штуку, но вкус у нее был отвратительный, и в кабинете, в этом огромном кабинете, отвратительно пахло после целого дня нескончаемого курения.

— Именно это я и хочу сказать. Мне кажется, я допустил ошибку, дав согласие на этот штурм. Я не виню военных, пойми, но это была грубая ошибка — моя грубая ошибка. А я не должен делать грубых ошибок, Винс.

— Вы и не много их делаете, мистер президент. Если хотите знать, честно вам признаюсь, не просто как друг, вы их сделали чертовски мало. Но конечно, если сейчас вы лопухнетесь, то можете уничтожить весь мир, — усмехнувшись, заметил генерал, — но я бы не стал об этом беспокоиться.

— Я же не ты! Я беспокоюсь.

Для сведения тех, кто ведет статистику автокатастроф на шоссе в канун Рождества, уровня преступности среди школьниц в Калифорнии, самоубийств в Швеции и международных кризисов: в тот самый момент в разных уголках земного шара было несколько людей, которые тоже очень беспокоились.

В Бонне канцлера Федеративной республики серьезно беспокоили новости из Берлина.

В Москве пять высших маршалов Красной армии, включая и начальника Генерального штаба Барзинко и главного маршала бронетанковых войск Алексея Союзова, были взволнованы не меньше. Дешифровальщики ГРУ прочитали переданный американцами приказ о повышении глобальной обороноготовности США на четвертый уровень, и это, ясное дело, была их реакция на операцию «Ямщик».

Глупо, как глупо, как глупо…

Величайшей глупостью была и вся эта операция — попытка заварить очередной берлинский кризис, дабы за несколько недель до начала бухарестской конференции поразить страны коммунистического блока твердостью советского руководства.

Глупо, глупо, глупо…

Обуревавшие его мысли Алексей Союзов мог бы облечь в слова, если бы был уверен, что кабинет не прослушивается, но он, вероятно, прослушивался.

И тем не менее, все это так глупо!

«Ямщик» был глупостью, и американская реакция была глупостью, и ответ Центрального Комитета на их реакцию тоже, вне всякого сомнения, будет глупостью. И все оценки случившегося, которые появятся в газетах Лондона, Пекина и Мехико, тоже будут глупыми, хотя, по большому счету, несущественными. Существенно же то, что Центральному Комитету следует впредь действовать осторожно, прагматично, а не руководствуясь идеологическими соображениями или эгоистическими интересами.

— Сама по себе операция прошла отлично, — повторял торжествующе Барзинко. — И мы выполнили каждый этап плана точно по графику.

— Да, все провернули хорошо, — согласился главнокомандующий ВВС Красной армии.

— Мы добились цели плана, — продолжал Барзинко, — и теперь дипломатам и пропагандистам остается извлечь максимальную выгоду из нашего достижения.

— Ну конечно, — хором отозвались оба маршала.

Союзов промолчал.

— А ты не согласен, Алексей? — спросил один из них.

— У меня нога болит, — ответил тот уклончиво.

— Это погода, — напомнил Барзинко присутствующим, выказав отменное умение улаживать любые разногласия, умение, которому он и был обязан, главным образом, за свой взлет по службе. Он был мастером компромиссов, сглаживания острых углов, утрясания всяческих конфликтов. — Так вот я и говорю: операция увенчалась успехом, и я проинформировал министра обороны, а он доложил ЦК.

— А им кто-нибудь доложил, что американцы повысили уровень обороноготовности до «четверки»? — с вызовом спросил старый танкист.

Это был неуместный вопрос, заданный с неуместной прямотой, что было вполне в духе Союзова. Все в кабинете и так поняли, что маршал Барзинко передал донесение министру, а министр передал его ЦК. Такова была стандартная процедура. И об этом не было нужды тревожиться, как не было причин считать, что ЦК сделает что-то большее, чем просто примет информацию к сведению. Даже ввиду нажима со стороны китайцев, угрожающих то ли сорвать, то ли использовать к своей выгоде бухарестское совещание, Центральный Комитет, безусловно, не собирался предпринимать никаких рискованных шагов.

— Министру было доложено, — спокойно сказал Барзинко, — и можно предположить, что об этом он поставил в известность Центральный Комитет. Я однако не думаю…

Прибытие курьера от министра обороны прервало маршала. Краткое сообщение гласило: Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза выражает единодушное убеждение, что СССР не запугает реакция американских империалистов, которая не более, чем очередной блеф.

Четырем бронетанковым дивизиям Союзова в Польше вменялось выдвинуться — немедленно! — к западу и подойти на тридцать миль к западногерманской границе.

К двум утра почти все в Мальмстроме спали. Разумеется, полицейские ВВС, охраняющие территорию баз, и другие, стоящие у дверей изолятора госпиталя, не смыкали глаз, как и бригадный генерал Стоунсайфер и пять его полковников и дежурный офицер. Но почти все прочие, включая и доктора Стэнли Бигельмана, и избитого офицера ракетного расчета, и офицеров разведки, доставивших в Мальмстром доктора Лангера и сестру Келлеран, — все они спали. Бигельман беспокойно метался, досматривая сон, в котором действовали доктор Лангер и сестра Келлеран, пантомимически воспроизводившие последние главы «Фанни Хилл» с мастерством, способным поразить воображение Марселя Марсо. Зрелище было очень живое с приятным музыкальным оформлением в отличной стереофонической записи. В бодрствующем состоянии доктору Бигельману хватило бы здравого смысла понять, что Лангер никогда бы не осмелился спать с медсестрой в одной постели в палате госпиталя ВВС.

В семи ярдах от комнатки Бигельмана, где он мирно похрапывал, доктор Лангер и медсестра Келлеран сладко спали, заключив друг друга в объятья. На лице у фигуристой блондинки играла блаженная улыбка, порожденная ее женской интуитивной догадкой, что не пройдет и нескольких месяцев, как она станет миссис Лангер. Это, конечно, должно было доказать время, но она надеялась.

Пока она надеялась и блаженно улыбалась во сне, Делл мерял шагами тесное пространство капсулы, и на лице у него было выражение горького недоверия. Он понимал, что у него нет ни малейшего основания доверять кому-либо из них: ни генералитету, ни правительственным чиновникам, ибо его приговорили к смерти. А он и не доверял. Нет, теперь это было не просто недоверие. Это был гнев, уже более не подавляемый.

Он уже давно был разгневан — по целому ряду причин. Бремя недюжинного интеллекта, обаяния, усердия и удачливости лучшего среди равных и блестящего умом и лицом было лишь одной из причин. Были и иные, как и шок от серии внезапных атак, внутренних и внешних.

— Мы скоро будем заправскими костоправами, — объявил Пауэлл, закончив перевязку раненого Канеллиса.

— Как он?

— Он в порядке, майор. Не в лучшей форме, но вполне… Но о ком ты?

Фэлко расхохотался.

— Этот мерзавец должен радоваться, что жив остался, — заметил наемный убийца.

— А мы должны радоваться, что Дьякон не промазал.

— Верно, Ларри. Конечно, если бы у меня был контрактик, я бы его угрохал, — стал объяснять палач преступного мира. — Мне ведь никогда не платили за то, чтобы я ранил кого-то. Такого контракта у меня еще не было.

— Тебе бы надо было их обоих уложить! — рявкнул Шонбахер.

Чернокожий покачал головой.

От старого доброго Харви всегда можно услышать что-нибудь свирепое, он всегда поддержит беспричинное и неоправданно жестокое кровопролитие.

Старый добрый Харви, наверное, был грозой всех местных лягушек и кошек, когда ребенком бродил вокруг дома со своим скаутским перочинным ножичком.

— Они оба просто идиоты, — печально заметил Делл. — Безмозглые сопливые кандидаты в герои. Боже, как же я всегда терпеть не мог эту породу! Харви, может быть, на сей раз прав.

И без всякой причины, без всякого логичного повода он вдруг на долю секунды представил ее лицо. Дайана, какая она была в самом начале. Красавица!

— Майор, если бы ты был одним из тех, что лежат там связанные, — осторожно начал Пауэлл, — что бы ты сделал?

— Я бы не…

— Майор, разве ты бы поступил не так же?

Теперь гнев Делла стал почти осязаем.

Гнев был не только во взгляде и в выражении лица.

Все его тело было охвачено яростью.

— Эй, Ларри, — хохотнул Фэлко, — Виллибой считает, что у тебя тоже есть задатки героя. Так что нечего тебе раздувать пары.

— Все мы должны быть героями перед очами Всевышнего, — торжественно пробубнил Хокси, — ибо День Страшного суда грянет. Я слышу глас трубы, возвещающий об армагеддоне.

— Старик, я ни хрена не слышу, — признался Фэлко. — Может, мое ухо настроено на другую волну. Я слышу Тони Беннета — ясно и четко.

— Я уже сыт по горло всем этим — в особенности дешевым психоанализом, в котором подвизается автомеханик. Это ясно?

— Да, майор!

— И от этого твоего «майора» меня тошнит. Понял, Виллибой?

— Не разоряйся, Ларри, — строго сказал Фэлко. — В конце концов, Дьяк, может, и прав и не стоит накануне Судного дня брызгать слюной друг на друга и таить злобу. Остынь!

— Трубы несут весть! — подтвердил Хокси.

— Ну точно, — вмешался наемный убийца, — и ко вторнику вечером они заиграют «Девочку из Ипанемы».

— Это бразильская, — определил бывший морской пехотинец, — а мы едем в Перу.

— И в Перу есть девчонки, я вот сейчас пойду вздремну еще и они мне приснятся. Давайте будем собачиться утром, а?

Не дожидаясь ответа, Фэлко повернулся, бросил последний взгляд на телеэкран и, не увидев ничего нового, отправился на верхнюю койку. Минуту спустя он слез вниз, чтобы проверить, хорошо ли связаны пленники.

— По-моему, глупо лишать себя нижней койки из-за этих двух придурков, пускай они даже по уши в крови. — Он зевнул.

— Да! Эти коечки и нам сгодились бы! — пожаловался насильник.

Фэлко сбросил сверху две подушки.

— Вы, ребята, приклоните на них свои головы. Надеюсь, на полу вам будет не очень жестко.

Пауэлл смотрел, как Фэлко устраивается на верхней койке.

— А за какие такие заслуги ты получил право занять эту койку? — спросил он.

— А у меня котелок варит. Мне хватило ума захватить койку, пока вы, мудрецы, вели толковище да цапались. Это называется природный ум… Ну, спокойной ночи.

Шонбахер быстро завладел одной подушкой, унес ее в туннель и неуклюже примостился на линолеуме. Желая всем дать понять, как ему неудобно, он издал целую руладу душераздирающих вздохов и покряхтываний, официально удостоверяющих его неудовольствие. Хокси просто сел в углу, закрыл глаза и погрузился в свою благочестивую паранойю. Трудно определить, спит он или бодрствует, подумал Пауэлл, но это и неважно.

Делл все еще крутил ручку управления перископом, пытаясь определить расположение вражеских позиций.

— Есть что-нибудь? — спросил Пауэлл.

— Не знаю. Мы в прошлый раз ничего не заметили. Ума не приложу, как эти суки проникли сюда. Надо бы выяснить.

А не то они попробуют еще раз.

Бывший офицер САК не сказал этого, но ему и не надо было.

Если уж и существует на свете хороший офицер, размышлял Пауэлл, то Делл, несомненно, один из таких. Он мыслил на опережение, он обладал организаторскими способностями, он планировал реальные шаги и пытался предвидеть ответные шаги неприятеля. Он был хладнокровен, но и опытен. А враг? Врагом был Дэвид Стивенс, и Мартин Маккензи, и вся мощь вооруженных сил Соединенных Штатов, включая и корпус морской пехоты, в котором Пауэлл провел восемь лет жизни. Все в этой стране, белые и черные, молодые и старые, мужчины и женщины, все были теперь их врагами.

— Хотел бы я получше разбираться в устройстве этих ракетных баз, — подал голос сержант, — но они для меня темный лес.

— А я вот все знаю об устройстве этой ракетной базы… все досконально… и все же не могу понять… ведь я все знаю… всю систему безопасности, систему сигнализации… снизу доверху…

Потом Лоуренс Делл улыбнулся.

— Ах, вот оно что. Все верно. Они спустились с крыши, миновав поле видимости телекамеры.

— На вертолетах?

Делл закивал головой.

— Так и есть. Так и должно быть. Эти сволочи не смогли проникнуть сюда по земле, поэтому они выслали группу прорыва. На крышу, потом в караулку, а потом и в «яму».

— На лифте?

— Нет, Вилли, лифт стоял неподвижно. Если бы он сдвинулся с места, у нас на пульте загорелась бы контрольная лампочка. Они спустились по шахте на канатах или веревочных лестницах, вскрыли крышу лифта и подкрались к двери. Так оно все и было, но больше они этого не смогут повторить.

— Почему же?

— Да потому что они поднялись на лифте наверх, когда мы заставили их драпануть. А теперь они смогут проникнуть в шахту только на лифте, и мы об этом сразу узнаем!

— Значит, теперь мы в безопасности?

— Мы в безопасности!

Делл сиял.

Он теперь был уверен. Он снова контролировал ситуацию, он торжествовал маленькую победу.

— Бери вторую подушку и иди дрыхнуть! — приказал он. — А я посплю в командирском кресле. Бери подушку!

Да, Деллу ужасно нравилось красное командирское кресло.

— Я разбужу тебя через пару часиков и ты заступишь на вахту, — напутствовал Делл сержанта.

Как всегда, он заботился о своих бойцах.

Пауэлл прилег на холодный пол и тут же уплыл в ласковую тьму. С сияющей широкой улыбкой на лице — куда более широкой, чем та, что украшала личико спящей медсестры в изоляторе госпиталя в Мальмстроме, Лоуренс Делл откинулся на спинку кресла и стал следить за крохотными фигурками на телеэкране. Он не спал уже больше суток, но, наблюдая за этими пигмеями, он чувствовал себя превосходно. Теперь, когда он раскусил вражеский план, его враги снова превратились в пигмеев, и ему больше не было нужды злиться.

Его злость постепенно растворилась в тишине контрольно-пускового зала, которую нарушало лишь мягкое, почти неслышное урчание кондиционера.

Страх, страх и сопровождающий это чувство взрыв адреналина в крови, нахлынул вновь, и глаза налились болью.

Бензедрин.

Надо было бы им по пути сюда грабануть аптеку и добыть бензедрина. Мда, как это он не досмотрел… Делл двинулся к раковине, плеснул на лицо немного холодной воды, и ему полегчало. Он тщательно вымыл лицо и руки, и когда вернулся к креслу, сон уже почти окончательно отлетел.

Но через двадцать минут он заснул.

Шонбахер в течение нескольких минут вслушивался в ритмичное дыхание, изредка приоткрывая глаза. Так-так, усталость овладела всеми, все они спали, и теперь настала пора Шонбахеру позаботиться о собственном спасении.

Его пропуском станут стартовые ключи.

Насильник опасливо привстал на одно колено, огляделся по сторонам и выпрямился во весь рост. Это будет очень просто. Он разулся, лег на живот и бесшумно пополз вперед. Самое главное не шуметь. Он пополз к командирскому креслу, еще раз осмотрелся и вынул пистолет. Дважды он ударил Делла по затылку: красивая голова упала вперед на пульт управления.

Отлично.

Шонбахер сунул руку в карман Делла, пошарил там и наконец нащупал ключи. Достать их оказалось делом непростым, но в конце концов это ему удалось. Он со вздохом взглянул на спящих, тихо вышел из капсулы и зашагал по туннелю к стальной двери. План его был очень прост. Он передаст ключи военным, и правительство в награду дарует ему свободу. Прочие, те, что спят сейчас в капсуле, перестанут представлять опасность, и военные с легкостью уничтожат этих кретинов.

Он подошел к двери, опустил ключи в карман своего комбинезона и взялся за шпингалет огромной задвижки. Он надавил изо всех сил на шпингалет.

Щелк!

Щелчок оказался довольно громким, и бывший вьетнамский ветеран мгновенно проснулся. Пауэлл схватил автомат, обвел взглядом капсулу и заметил в конце туннеля у двери толстого насильника. Сержант тотчас оценил ситуацию и первой очередью убил Шонбахера наповал.

Толстяк еще не успел коснуться пола, а Пауэлл уже мчался вихрем по туннелю. Теперь самое главное — дверь. Бывший сержант осторожно обошел окровавленную кучу мяса на полу и задвинул огромную задвижку. Только после этого он взглянул на труп и сразу распознал знакомый силуэт стартового ключа, выпиравшего из кармана заляпанного кровью комбинезона.

— Сволочь! — сказал он, обернувшись к выросшему за его спиной Фэлко. — Этот гад взял ключи и уже собрался с ними сделать ноги…

Наемный убийца отозвался потоком нецензурной брани.

Пауэлл, глядя на жирное тело, думал, что ему до сих пор еще не приходилось никого убивать вне поля боя. Это ему показалось странным, о чем он и сказал.

— Ты просто давно не практиковался, Вилли, — усмехнулся Фалко.

Пауэлл вынул ключи из кармана Шонбахера, они вернулись в капсулу и стали приводить в чувство своего командира.

— Шонбахер стукнул его чем-то… вон, видишь? — бормотал палач преступного мира. — Наверное, сначала, стукнул, а после достал эти чертовы ключи.

— Харви всегда был склонен к насилию и к идиотизму, — ответил чернокожий, поднимая пальцами веки Делла: этому тесту он обучился у санитаров во Вьетнаме на передовой. — Этот идиот все равно далеко бы не ушел, даже если бы он и открыл дверь.

— Нет?

— Нет. Слушай, Жеребчик, намочи тряпку, а?

Фэлко секунд через двадцать принес требуемое, и Пауэлл приложил ткань к окровавленной ране на затылке Делла.

— Так почему он бы далеко не ушел, Вилли?

— Потому что он же не воздушный шарик. Ему бы никак не удалось вылезти на поверхность, даже если бы он проник за дверь, — объяснил Пауэлл. — Ведь лифт стоит наверху. Ну и идиот!

Делл заморгал, Веки Делла шевельнулись. Ну, ожил…

— Потеря невелика. Без Харви доля каждого существенно увеличилась, — подсчитал Фэлко. — А что, тебе еще не по себе от того, что ты угрохал толстяка?

Виллибой Джастис Пауэлл трезво поразмыслил над вопросом.

— Да, все еще не по себе, — ответил он.

В обычный день или в то, что в округе Колумбия считалось обычным днем, бригадный генерал Винсент Бономи просыпался в 7.00, принимал душ, брился, одевался и завтракал. В 8.00 за ним приезжали на машине ЦРУ. По этому графику, обычному по рабочим дням, когда Дэвид Стивенс находился в Вашингтоне, Бономи приезжал в Белый дом в 8.35, а в 8.45 делал доклад президенту.

Но в это утро понедельника все было по-другому.

Прежде всего, Бономи проснулся не у себя в спальне, а в гостевой комнате Белого дома. Во-вторых, когда он проснулся, было только 6.10 и после четырехчасового сна он находился не в лучшей своей спортивной форме. Но было еще и третье обстоятельство, наиболее существенное.

— Мне очень жаль, что поднял вас так рано, генерал, — извинился молодой адъютант, — но президент хочет видеть вас немедленно.

Может быть, ему было совсем не жаль.

Может быть, он был страшно рад возможности лишний раз потревожить генерала.

Ему ведь было всего двадцать шесть, этому капитану.

— Кофе, сэр? — предложил он весело. — Я принес кофейник и чашку.

Один из этих молодых да ранних. К тридцати годам он будет носить нашивки майора и женится на дочке конгрессмена. Хартунг. Эта фамилия была выбита на его именной планке. Майор Хартунг? Полковник Хартунг? Очень может быть, ибо уж больно он ретив, особенно в столь ранний час. Конечно, этот щеголеватый ублюдок не расхлебывал кашу вокруг «Гадюки-3» все воскресенье и не сидел без сна до двух утра накануне.

— С сахаром? — осведомился услужливый капитан, когда Бономи сел в постели и налил себе кофе в чашку.

Этот капитанишка, возможно, пьет без сахара, размышлял генерал. Этот капитанишка худой, наверняка сидит на диете, не курит и следит за собой…

Ну и хрен с ним.

— Два куска! — презрительно сказал Бономи.

Хрен с ними со всеми!

После второй чашки кофе Бономи почувствовал себя лучше.

— Где он?

— Президент, сэр?

— Нет, Марлен Дитрих! — раздраженно бросил Бономи, снимая пижаму, предоставленную ему администрацией Белого дома.

Капитан Хартунг мило улыбнулся.

Он считал, что все генералы, чиновники министерства сухопутных сил и члены сенатского комитета по военным делам отличаются остроумием.

— Президент в своей спальне наверху. Он уже с полчаса как на ногах, поскольку встал сразу же, как пришел телекс и позвонил государственный секретарь.

Бономи осмыслил услышанное, потом взглянул на скомканное белье, рубашку и мундир.

— Я осмелился позвонить вам домой, сэр, и мы послали туда машину, чтобы привезти вам свежую одежду. Надеюсь, вы не возражаете, генерал.

— Очень мудро с вашей стороны. Сейчас я быстро приму душ.

Бономи принял душ и побрился, но машина еще не вернулась, поэтому он надел мятую одежду и поспешил к Дэвиду Стивенсу. Стивенс был еще в пижаме и купальном халате и говорил по телефону.

— В девять часов, договорились, — закончил он и обернулся к Бономи.

— Да, генерал, вы выглядите просто ужасно в это славное утро понедельника. Вы что, спали в одежде?

— Я чувствую себя просто ужасно, и я спал не в одежде, но просто в эту самую минуту мой свежевыглаженный мундир находится в машине Белого дома, которая спешит сюда. Но ты же разбудил меня не для того, чтобы обсуждать мою внешность, а?

— Нет. Берлин!

Бономи заморгал.

— Русские полностью блокировали Берлин: поставили кордоны на всех автобанах, закрыли все КПП и заполнили все коммерческие воздушные коридоры своими МИГами.

— Лихо, ой как лихо!

— Колдуэлл, как мне доложили, будет выступать в программе «Сегодня» в 7.15 и, по слухам, он собирается осудить провокацию красных, задумавших продемонстрировать всему Западу военную слабость Соединенных Штатов. Ну, и как тебе это нравится?

— Ужасно нравится! Дейв, давай оставим пока Колдуэлла. Ты помнишь ту версию двадцать третьего псалма, который любит цитировать Билл Фрост? Господь — мой пастырь, так что пусть его мать и беспокоится. Вот и будем действовать в таком духе. Эта петрушка с Берлином: что случилось?

— Мы пока не знаем. Гросвинор считает, что они оказывают на нас давление, чтобы мы признали Восточную Германию, а вот Майклсон подозревает, что тут куда более коварные и неясные мотивы. Ну: конечно, он вечно во всем видит куда более коварные и неясные мотивы.

— А что вы думаете, мистер президент?

— Доброе утро, сукин ты сын!

Бономи покачал головой.

— Нет, серьезно… Что ты по этому поводу думаешь, Дейв?

— Еще не знаю… но у меня подозрение, что они ищут для себя выгоду, надеясь набрать пропагандистские очки как раз накануне наших выборов. Они считают, что как раз сейчас смогут чего-нибудь себе получить задарма, что мы будем посговорчивее и нерешительнее. Они будут выглядеть крепкими и опасными, а мы снова окажемся бумажным тигром.

— Ну и?

Президент встал, подошел к окну и выглянул на лужайку перед Белым домом.

— Нет, они сделали ошибку. Никаких тигров, ни бумажных, ни саблезубых. Выборы — не выборы, «Гадюка-3» — не «Гадюка-3», мы в панику не ударимся.

— Ты отчаянный парень, Дейв!

Стивенс благодарно кивнул.

— Я понимаю, что ты это говоришь просто в надежде выторговать для себя тепленькое местечко в правительственном аппарате, — поддразнил он своего помощника, — но мне все равно. Во всяком случае, даже если эта заварушка вокруг Берлина представляет опасность, я не считаю ее первостепенно важной. С военной точки зрения, если бы они намеревались нанести нам удар, они бы никогда не стали так грубо работать, правильно?

— Возможно, нет. Все мы по обе стороны, похоже, только и рассчитываем что на внезапный массированный превентивный удар.

Президент увидел собственное отражение в окне.

— Пойдем поговорим, пока я бреюсь. Мне хочется разобраться с этим и собраться с мыслями перед совещанием Совета нацбезопасности. Я назначил совещание на девять утра. К тому времени твой мундир будет здесь.

— Надеюсь, — ответил Бономи, — ибо мне совершенно не хочется смущать ни вас, ни ЦРУ, ни ВВС.

Дэвид Стивенс брился, мылся, одевался и разговаривал со своим старинным другом, а в 7.15 они смотрели, как сенатор Колдуэлл обличал «отдающую гнильцой администрацию Стивенса» в утренней программе «Сегодня» по каналу Эн-би-си. В 7.35 позвонил Рэй Гамбинер, чтобы обсудить политическую подоплеку нынешнего берлинского кризиса и намерения Колдуэлла в связи с ним.

— Вы идете голова в голову, Дейв, — предупредил он, — и ты не можешь позволить ему перехватывать инициативу в таком деле. Тебе следует сделать собственное заявление, и побыстрее. Чтобы оно успело попасть в дневной выпуск газет и вечерние новости.

— Рэй, я сделаю заявление, как только все тщательно обдумаю, — ответил спокойно Стивенс. — Я же не какой-нибудь сенаторишка-горлопан, только и мечтающий о Белом доме, уже нет. Я президент Соединенных Штатов, и когда я говорю, я говорю от имени и во благо Соединенных Штатов, так что я не могу просто изрекать патриотические благоглупости и трубить марши подобно Колдуэллу.

— Дейв, я понимаю: ты устал, — сердобольно заявил председатель национального комитета партии, — но решительное заявление, прямо сейчас, безусловно было бы в интересах страны. Ты не согласен?

— Насколько решительное и как быстро, вот в чем вопрос.

— Весьма решительное и весьма быстро, если ты хочешь остаться президентом. Ты должен показать народу, что ты не устал, не испугался и точно знаешь, что делать.

Президент Соединенных Штатов не смог удержаться от смеха.

— Ну, и что тут такого смешного, Дейв? — повысил голос Гамбинер. — Больше никто в этой стране не знает, как себя вести в любой ситуации, не только в ответ на наглость и хамство. И все хотят, чтобы президент оставался дееспособным, незапятнанным и пользовался доверием. Ты можешь доказать, что ты и то, и другое, и третье, даже если это не так, своим заявлением.

— Рэй, я не хочу наращивать конфронтацию. Я хочу, чтобы она не разрасталась, чтобы эмоции не брали верх над разумом, я не хочу поддаваться нажиму, но также не хочу и оскорблять или унижать другую сторону.

Пока Гамбинер доказывал, что Советы, вероятно, не отнесутся слишком серьезно ни к какому официальному заявлению американской стороны, Стивенс понял, что обсуждать «Гадюку-3» с партийным функционером просто бессмысленно. Вне зависимости от того, как эта проблема разрешится, слух о катастрофе на ракетной базе, конечно же, какой-нибудь доброхот раструбит как раз накануне выборов, и было бы, вне всякого сомнения, мудро, с политической точки зрения, известить Гамбинера об этом происшествии заранее, чтобы он смог потом потушить скандал. Однако, если известить об этом Гамбинера, то, вероятно, президенту будет трудно потушить скандал сейчас. Ведь вполне логично и даже необходимо ждать от председателя политической партии, что буквально на все события в мире он смотрит сквозь призму политики, воспринимая их в перспективе победы на будущих выборах, но Дэвиду Стивенсу приходилось также учитывать и иные соображения.

— Я поговорю с Гросвинором о заявлении, когда он приедет сюда к девяти, Рэй, — пообещал Стивенс. — Можешь в этом не сомневаться.

— Решительное заявление?

— Рэй, я хочу победы на этих выборах не меньше твоего, даже больше, если только ты можешь в это поверить.

— Тогда впарьте им, мистер президент, и впарьте им как следует!

В течение следующего часа президент получил еще несколько донесений и телефонных звонков, касающихся берлинского кризиса, и мундир Бономи прибыл как раз вовремя, и он успел переодеться до заседания Совета национальной безопасности. Государственный секретарь Гросвинор приехал с проектом заявления, отличавшегося искренностью, уклончивостью и изобиловавшего ссылками на международные договоры и прошлые официальные заявления американского правительства. Такое заявление с успехом мог бы сделать Питер Устинов, но для Дэвида Стивенса его было недостаточно. Министр обороны Дарби принес атташе-кейс, набитый планами военных действий в непредвиденных ситуациях. В Минобороны и в Комитете начштабов собралась уже целая библиотека «непредвиденно-ситуационных» планов и годовых подшивок журнала «Нэшнл джиогрэфик». Рассудив, что президент уже читал «Нэшнл джиогрэфик», Дарби предложил его вниманию три «непредвиденно-ситуационных» плана под кодовыми названиями «Пивная бочка», «Харпер-вэлли» и «Сэндс — пит», все предназначенные для разрешения берлинских кризисов. Лепта ЦРУ в общее дело представляла собой дайджест перехваченных телефонных переговоров между советским маршалом Кобрыниным в Восточной Германии и Генеральным штабом Красной армии в Москве плюс политический анализ возможных советских намерений, подготовленный Управлением русских дел. Это был, надо сказать, весьма проницательный анализ, предлагавший целую серию сценариев советского поведения в Юго-Восточной Азии и на Ближнем Востоке, а также секретную повестку дня переговоров между Советами и Китаем, запланированных на январь. Доклад Майклсона произвел сильное впечатление на присутствующих, но он ни в малейшей степени не содержал ответов на мучившие Дэвида Стивенса вопросы.

— Между прочим, — сказал в заключение Майклсон с тонко рассчитанным безразличием, — название этой игры «Кучер». По-русски «ямщик». Корбынин несколько раз употреблял слово «ямщик», и нам известно, что он является непосредственным руководителем операции. Агентство нацбезопасности за истекшие несколько месяцев неоднократно засекало упоминания о «ямщике», теперь, располагая стенограммой переговоров Кобрынина, можно не сомневаться, что это именно та операция, которую они уже давно готовили.

Знать название игры — это замечательно. Хорошо бы еще знать счет. «Кучер» — это мало что говорило. А русские, те вообще еще ничего не сказали. Если они затеяли свою обычную игру, то они будут ждать официальное заявление Вашингтона и затем разобьют его в пух и прах мощным потоком злобных и кичливых клише. Они могут себе позволить занять выжидательную позицию, ибо они блокировали Берлин и завладели инициативой.

— Джентльмены, хотя цели Советов неясны, — начал президент, — а я не хочу приуменьшить значения анализа, который мы только что услышали, нам необходимо подготовиться к ответным мерам. Но пока мы не перешли в контрнаступление, а это день-два, нам необходимо сказать что-то обнадеживающее нашим друзьям в Бонне и Берлине.

— Германский посол уже трижды звонил мне сегодня утром и просил у нас поддержки, — доложил Гросвинор. — Также английский и французский послы интересовались, что мы намерены предпринять.

— Что ж, очень на них похоже! — бросил министр обороны. — Сами они не пошевелят и пальцем, от них ничего не дождешься стоящего. Они ждут, что мы сами во всем разберемся, а потом их газетенки в любом случае взвалят на нас всю ответственность, а их режиссеришки будут подписывать петиции, осуждающие вмешательство США в европейские дела.

— Ты заговорил, как сенатор Колдуэлл, Боб! — уколол его Майклсон.

— Так вот, я говорю, — продолжал Стивенс. — Сегодня днем мы обнародуем заявление в госдепе. Мне пока что нет необходимости встревать в это дело, так что ты, Артур, и сделаешь это заявление. Созови пресс-конференцию в два, и тогда заявление попадет в дневные выпуски газет и в семичасовые новости. Сделай спокойное, но твердое заявление, которое даст нам оттяжку времени для обдумывания конкретных действий… Боб! — обратился он к министру обороны. — «Сэндспит», если я не ошибаюсь, предполагает создание воздушного моста… Сколько времени потребуется, чтобы мобилизовать транспортные самолеты и истребители сопровождения?

— Мы можем частично развернуть операцию такого рода в двадцать четыре часа, а еще через тридцать шесть часов мы уже развернемся вовсю, так что и «грузовики» будут приземляться в Берлине каждые четверть часа.

— Я склоняюсь именно к этому: тут минимальная опасность и наименьшая вероятность спровоцировать эскалацию конфликта. Так мне думается. Можем начать пока без истребителей сопровождения, но бросим их в случае необходимости.

Раздался стук в дверь. Вошел капитан Хартунг с донесением для Дарби, доставленным фельдъегерем Комитета начштабов.

— Мистер президент, создается впечатление, что русские уже полным ходом проводят эскалацию, — объявил министр обороны, изучив восемь строк машинописного текста. — Снимки, полученные нашим разведывательным спутником, показывают, что по меньшей мере три советские бронетанковые дивизии покинули свои базы в Польше. И, похоже, они направляются к западу. Две из них уже находятся на территории Восточной Германии.

Стивенс заметил, как Бономи пожал плечами, и согласился.

Трудно сказать, что все это значит — трудно сказать наверняка.

— Только в качестве предосторожности, — начал Дарби, — я бы предложил…

— Спасибо, спасибо! — оборвал его Стивенс. — Нет, мы пока будем наблюдать и оценивать. Пусть все разведывательные группы неотрывно следят за перемещениями этих дивизий, пусть только ведут наблюдение, и не более. Пока. Теперь я хочу обсудить ситуацию на «Гадюке-3». В настоящий момент там обстановка еще более угрожающая, чем в Берлине.

Артур Рендрю Гросвинор спал с лица.

— Артур, — укоризненно начал президент, — мы сталкиваемся с берлинским кризисом раз в два года. Это уже становится традицией, — как День труда. Теперь давайте обратимся к ситуации на «Гадюке-3».

— Мистер президент, министерство обороны и Комитет начштабов вплотную занялись этой проблемой и после тщательного изучения обстановки мы выработали новый план.

— Какой?

— В данном случае речь не будет идти о попытке захватить штурмом капсулу, оснащенную сложной и системой безопасности, — говорил Дарби. — Речь идет о способе предотвращении запуска ракет из шахты. Мы можем этого добиться с помощью танков М-60.

— Я слушаю, слушаю, — заметил президент.

Маршал Федор Барзинко также заинтересовался последними событиями, весьма необычными событиями, на ракетной базе САК в штате Монтана. Недавно поступил сигнал с советского рыболовецкого траулера «Орлов», несущего патрульную службу вблизи Ванкувера. Судно передало сообщение от агента в юго-западной Канаде, которому позвонила женщина из Грейт-Фоллз. Женщина, телефонистка коммутатора, сообщила, что на базе ВВС в Мальмстроме происходит что-то странное. Никому не позволено покидать территорию базы, и вся телефонная связь базы с внешним миром практически прервана. Но и это не все. Двухмильный отрезок шоссе вблизи ракетной базы «минитменов» был заблокирован для гражданского движения армейскими кордонами, и водителям, которых посылали в объезд, давали уклончивые объяснения, ссылаясь на какие-то тактические учения.

Все это было неправдоподобно.

Для проведения тактических учений САК не стало бы мобилизовывать армейские подразделения, ибо американские ВВС обеспечивали безопасность своими силами.

Маршал Барзинко решил, что хитроумные америкашки что-то замышляют — и этот вывод тотчас заставил его вновь вернуться к Берлину и глобальному повышению обороноготовности американских сил на четвертый уровень. Да, все-таки Центральный Комитет правильно решил выдвинуть эти танковые дивизии.

Возможно, уже необходимо двинуть дополнительные силы к западу и, вероятно, не помешало бы объявить повышенную боевую готовность во всей Красной армии.

А может быть, и полную боевую готовность.

— Я дам вам знать около часа дня, — пообещал президент Стивенс министру обороны, когда заседание Совета нацбезопасности завершилось.

— Стоит об этом подумать, правда? — заметил Дарби. — Мы запустим пятидесятитонные танки на бетонные колпаки ракетных шахт, одновременно, и компрессор не сможет открыть их для боевого запуска. Танки уже в пути. Они будут там как раз к часу.

— Я тебе сообщу, Боб, — повторил президент.

После того, как члены СНБ разошлись, в кабинете появился пресс-секретарь Белого дома и сообщил, что толпы журналистов интересуются, когда же глава государства издаст свое заявление по ситуации в Берлине. С тем же вопросом уже обратились многие видные конгрессмены и сенаторы. Стивенс поручил ему объявить, что государственный секретарь даст по берлинскому кризису пресс-конференцию в 14.00 и что президент внимательно изучает ситуацию, чтобы дать «свои собственные комментарии, как только ситуация в полной мере прояснится».

— Это, конечно, лучше, чем «комментариев нет», но все же не намного лучше, — заметил Тим Грассер. Тимоти Грассер давно работал на Стивенса и на протяжении последних одиннадцати лет занимался связями с общественностью. Его профессиональная компетентность не уступала его откровенности.

— Тим, не гони волну, — посоветовал Стивенс.

— Только между нами, Дейв, когда эта ситуация, по-твоему, «в полной мере прояснится»? Во вторник? В среду? Ты же знаешь: очередные дебаты с Колдуэллом состоятся в среду вечером.

— Я знаю, знаю, до свиданья, Тим.

— Ты в последнее время выражаешься, как истинный президент, — прокомментировал Грассер.

— Да, потому что я и есть президент. Что-нибудь еще, Тим?

— За дверью ждет Билл Фрост с меморандумом, о котором ты просил.

— Впусти его. Никогда не следует портить отношения с генеральным прокурором. Он же в любой момент может начать против тебя следствие.

На Грассера это поползновение на остроумие не произвело впечатления.

— Ну, я-то этого не боюсь. Я же не совершал никакого государственного преступления с тех пор, как в четырнадцать лет подстрелил из духовушки перелетную утку, а срок давности уже давно вышел.

— Впусти его, Тим!

Через минуту Фрост вручил президенту меморандум.

— Вот доказательство, что ты, вне всякого сомнения, имеешь право дать им требуемую сумму, — заверил он. — Тридцать девять страниц безукоризненных с юридической точки зрения обоснований, со ссылками на конституцию и с цитатами из решений Верховного суда. Тяжбы: «Уинстон против Джэкобсена», «Барр против Дальтона», «Маркелл против Соединенных Штатов». Знаменитые дела, которые ты, конечно же, изучал на юрфаке. Я полночи не спал и трудился над этим великолепным текстом вместе с моим гениальным правоведом Джерри Моррисом. Он когда-то преподавал право в Северо-западном юридическом колледже, что уже само по себе дает ему преимущество. Я считаю, что университетские крысы обладают особым талантом к крючкотворству и грязным делишкам.

— Это достаточно веско, Билл?

Генеральный прокурор имел неподражаемый дар удивленно поднимать брови, этот дар он продемонстрировал в данный момент.

— Возможно. Текст получился длинным, занудным и трудным для понимания. Только лишь по этой причине три четверти граждан страны и две трети от списочного числа конгрессменов должны принять его к сведению. Я старался сделать меморандум настолько длинным, чтобы даже «Нью-Йорк Таймс» не стала публиковать его полностью, но Моррис сказал, что это невозможно. Официальные документы не могут быть столь длинными. Однако я могу гарантировать одну вещь. Ни один комментатор во всех трех общенациональных телесетях не сможет расшифровать этот текст.

— Великолепно!

— Им придется обращаться за разъяснением к профессорам из Гарварда и Колумбийки, чтобы осмыслить хотя бы пунктуацию, — хвалился Фрост. — Кстати, я не хочу показаться любопытным, но все же, мистер президент, что у вас с «Гадюкой-3»?

— Ничего. Мы сидим и ждем. Военные прошлой ночью пытались взять капсулу штурмом, и это им почти удалось. Теперь у Дарби есть новый план, который, по мнению Комитета начштабов, безукоризнен. И вот теперь мы, все мы, сидим и рассматриваем этот вариант.

— Я не очень-то верю в стопроцентную надежность чего бы то ни было, мистер президент. А что вы думаете о новом плане, генерал?

Бономи полез в карман за сигарой и не нашел.

— Я не считаю этот план безукоризненным, но он может сработать. На словах все выглядит просто блестяще.

— Если так, то быть тебе героем, Дейв! — предсказал Фрост. — Это даже поможет тебе на выборах! Старый добрый Дейв Стивенс, оставшись хладнокровным и решительным, победил силы зла и спас мир от уничтожения! За четыре минуты до конца матча он пробежал девяносто три ярда по всему полю на хорошей скорости и забил неберущийся мяч!

— А если план не сработает, — задумчиво изрек президент, — эти преступники запустят ракеты, русские и китайцы нанесут ответный удар, и в этой стране уже некому будет голосовать. Что ты мне посоветуешь, Билл?

— Ты веришь в силу молитв?

— Не очень, — признался Стивенс. — Я знаю: глава государства в такие минуты должен обращаться к Всевышнему, но я не уверен, что Он меня услышит. А если даже и услышит, я не уверен, что Ему не будет наплевать. Может быть, я урод. Говорят, что до меня все президенты верили в силу молитв. Я не атеист, поймите, но подозреваю, что Дэвиду Стивенсу лучше попытаться разрешить эту проблему, не уповая на помощь царя небесного.

— А ты веришь в силу молитв? — с вызовом спросил Бономи у генерального прокурора.

— Я даже верю в пасхальные яйца, хотя и не христианин.

— Ты не ответил на мой вопрос, Билл.

— Мистер президент, я не знаю, как ответить на его вопрос — потому-то я так остроумно уклоняюсь от ответа. Политикам, участвующим в выборах, следует верить в силу молитв и во Всевышнего, или по крайней мере часто об этом говорить. Я никогда не боролся за выборную должность, так что мне не приходилось сталкиваться с этой проблемой.

— А ты серьезно предложил мне помолиться? — настаивал Стивенс.

— Наполовину. Это бы не помешало, вот что я тебе скажу. Я вовсе не воображаю, что ты увидишь сияние из куста или услышишь глас Господа с хором архангелов, но вдруг поможет. Некоторые люди, которых я весьма уважаю, считают, что это помогает, по крайней мере когда речь идет о моральных проблемах. Я сомневаюсь, что Всевышний вышвырнет этих зеков из «Гадюки-3», он же не работает вышибалой, — но молитва может тебе помочь собраться с мыслями и разобраться в своих убеждениях. У тебя не так-то много времени осталось.

Менее девяти часов.

— Я, пожалуй, еще раз поговорю с Деллом, — заявил Стивенс. — Может быть, я сумею ему что-нибудь предложить.

— Единственное, что он хочет, действительно хочет — это безусловное помилование, — ответил Фрост. — Я не думаю, что деньги так уж сильно его интересуют. Если у него есть мозги, он же должен понимать, что, получив деньги, он навлечет на себя беду, которая не стоит этих денег.

— Полное помилование? Я не могу пойти на это. Это же в компетенции губернатора Монтаны, а он дружок Колдуэлла.

Фрост погрозил президенту пальцем.

— Мистер президент, на свете есть сто тридцать девять вещей, которые губернатор Монтаны или любого другого штата хотел бы попросить у президента, а у президента есть сто сорок способов открутить яйца любому губернатору. Например, вы можете спустить на него ФБР или ребят из налоговой полиции — и они уж что-нибудь да найдут! Либо вы можете поддержать его идею постройки ГЭС, либо просто сделайте его послом. Можно назначить его нашим представителем в ООН или даже посадить его в Верховный суд.

— Уилкокс в Верховном суде? Да ты шутишь! — фыркнул Бономи.

— Если бы я был президентом, — спокойно заметил Фрост, — я бы наобещал ему гору и выполнил бы обещание в ответ на его услугу.

Стивенс некоторое время обдумывал эти слова.

— Не думаю, что они на это не пойдут, Билл, без денег! — наконец сказал он. — Н° лучше мне это лично узнать.

Воспользовавшись «горячей линией» САК, Стивенс позвонил на «Гадюку-3» и выдвинул новое предложение. Он изложил свои доводы просто и убедительно. Полное помилование и, если они хотят, гарантия беспрепятственного выезда из Соединенных Штатов.

— Понимаю… Понимаю… Ясно… В шесть часов по вашему времени… До свидания, майор.

Стивенс убрал красный телефонный аппарат в ящик письменного стола.

— Он не прогнулся. Он не верит ни мне, ни Уилкоксу, и не намерен отступить ни на дюйм.

— Он сказал «нет»? — разочарованно переспросил Фрост.

— Он сказал «нет». Никаких сделок кроме как на его первоначальных условиях.

Зазвонил телефон.

Это был председатель Комитета начальников штабов.

Танки «М-60» прибыли на место и могли атаковать шахты по первому слову президента.

— Будьте наготове. Вот и все, что я могу пока сказать! — ответил Стивенс и бросил трубку, прежде чем министр обороны вступил с ним в спор.

— Они собираются бросить туда танки, Винс.

— Ну, и чем же вы недовольны, мистер президент?

— Всем, черт возьми! Мне это не нравится, весь этот план! Инстинкт мне подсказывает, Винс, не лезть туда с этими дурацкими танками, а люди, которые вроде бы являются моими главными военными советниками, говорят мне прямо противоположное.

— Я некоторым образом неравнодушен к твоим инстинктам, Дейв. Возможно, в устах генерала ВВС это звучит ужасно, но в критической ситуации вроде этой, я бы больше доверял твоей интуиции, чем интуиции Дарби или Вуд-сайда. Это не просто пустая лесть, это мое искреннее убеждение.

— Понимаешь, эта идея запустить туда танки в общем не так уж и плоха, — размышлял вслух Стивенс.

— Верно. Уж куда лучше, чем предложение проутюжить «Гадюку-3» тактическими бомбардировщиками.

— Да, так куда меньше шансов не попасть по этим проклятым шахтам, — размышлял вслух президент, — и все же операция может сорваться.

— Правильно.

— Представь только! Вдруг у одного танка откажет двигатель или гусеница порвется, что тогда?

— Правильно.

Стивенс взглянул на друга.

— Слушай, Винс, что-то ты стал мне поддакивать.

— А какой смысл мне поддакивать, мистер президент? Я с грехом пополам получил одну звезду, и мне совершенно не светит получить вторую.

— Но готов поспорить, ты бы от нее не отказался! Я бы мог тебе это устроить без труда, сам знаешь. Две звезды: генерал-майор Винсент Бономи — звучит? Я бы мог сделать тебя своим военным советником.

Бывший летчик фыркнул.

— Только не меня, сукин ты сын! Я не выдержу всей этой тягомотины, которой вечно обставлены все большие игры в Белом доме. Я и так с трудом терплю ЦРУ. Так что давай-ка закончим этот пустой треп и вернемся к нашим танкам.

— Ладно, поговорим об этом как-нибудь в другой раз. Итак, что касается танков…

Затрезвонил зуммер переговорного устройства.

Из переговорника послышался голос Тимми Грассера.

— Я могу войти прямо сейчас? Это важно, очень важно.

— Валяй! — согласился Стивенс.

Через минуту пресс-секретарь Белого дома вошел и закрыл за собой дверь. На его лице застыло выражение напряженного недоумения.

— Мне только что звонил Дон Веллингтон. Он корреспондент Эн-би-си в Пентагоне и мой давний приятель. И собутыльник, — добавил Грассер.

— Так. И что?

— Он просто так трепаться не будет, не пустозвон. Я рискую показаться ханжой, но говорю вам с полной ответственностью: он серьезный журналист.

Президент кивнул.

— Он, похоже, знает что-то, чего не знаю я: речь идет о делах здесь. Он позвонил и попросил проверить.

— Тимми, давай-ка выкладывай все начистоту, не темни.

— Ладно, мистер президент. У него совершенно фантастическая байка о том, что банда беглых заключенных захватила одну из пусковых установок наших «минитменов».

— И все?

— Еще кое-что. Армейские хотят их разбомбить к чертовой матери, а вы слишком озабочены предстоящими выборами и не решаетесь дать им на это добро.

— Ну, накрутили! — попытался оправдаться Стивенс. — А что вы об этом думаете, генерал?

— Чушь собачья!

Стивенс покачал головой.

— Это не слишком конструктивное заявление, генерал.

— Но это правда? — настаивал Грассер.

— Ты можешь потянуть время, Тим?

— Не знаю. Но вы мне не ответили. Это правда?

Президент утвердительно кивнул.

— Матерь Божья! — воскликнул пресс-секретарь.

От этого легче не стало, но все же это куда менее вульгарно, чем «Мать твою богородицу!»

— Извини, Тим, мы тебя сразу не поставили в известность. В Вашингтоне об этом знают всего-то человек двадцать-тридцать, и мне не казалось необходимым посвящать тебя в это. Пойми, не то что бы мы тебя не уважали, но просто в интересах секретности.

— А откуда об этом мог узнать Веллингтон? — спросил Бономи.

— Он не сказал.

— Какой-то ублюдок в Пентагоне дал утечку, чтобы вынудить тебя, Дейв, согласиться с этим идиотским танковым планом, — свирепо заявил Бономи. — Какой-нибудь хитрожопый дядя с тремя а то и четырьмя звездами.

Президент Соединенных Штатов откинулся на спинку вращающегося кресла и вздохнул.

— Мы узнаем попозже, Винс. А пока нам надо выиграть время. Что ты сказал Веллингтону, Тим?

— Я сказал ему, что это бред, скорее всего слухи, распускаемые дружками Колдуэлла.

— Он это схавал?

Грассер отрицательно помотал головой.

— Не вполне. Он попросил меня проверить. Он сказал, что информация получена из очень достоверного источника. Я должен ему перезвонить в течение часа.

— Зови его сюда, — приказал президент. — Скажи ему, что ты все расскажешь, если он немедленно приедет в Белый дом. Мне лучше самому с ним поговорить.

Грассер ушел, а Дэвид Стивенс стал обсуждать с Бономи свой план, пояснив, чего он хочет добиться. План мог выгореть, а мог и не выгореть, поэтому Винс Бономи решил, что ему не помешало бы на всякий случай выработать собственный контрплан.

— Пойду-ка я перехвачу сэндвич и узнаю, какие новости из Берлина, — солгал он президенту. — Вернусь минут через двадцать.

Выйдя из кабинета, он не пошел есть и не стал никуда звонить. Он нашел капитана Хартунга в коридоре недалеко от президентских апартаментов.

— Капитан, мне может понадобиться пистолет. У вас нет лишнего ствола, Хартунг?

— Когда мы на дежурстве в Белом доме, генерал, мы не носим оружия, но у меня есть пистолет в ящике стола.

— Заряженный?

— Нет, но у меня есть обойма. Конечно, сэр, все сотрудники секретной службы вооружены. Если хотите, можете позаимствовать у них «тридцать восьмой».

— Нет, не надо лишних вопросов. Лучше я договорюсь с вами. Нам нельзя терять время на вопросы.

— Вы, похоже, торопитесь, генерал, — ловко переменил тему капитан Хартунг. — Так что пойду-ка я принесу вам пистолет.

— И найдите еще кого-нибудь из адъютантов, кого-нибудь вроде вас.

— Кого-нибудь, кто не задает лишних вопросов, сэр?

Бономи кивнул.

— Я хочу, чтобы вы оба побыли в приемной президентских апартаментов. Может возникнуть суматоха, и вы мне можете понадобиться. Вопросы есть?

— Нет, сэр. Если мне можно идти, то я постараюсь отыскать лейтенанта Макинерни. В прошлом году он стал чемпионом Академии по боксу в среднем весе.

Бономи улыбнулся.

— Я вижу, вы меня поняли, капитан.

— Надеюсь, сэр. По-моему, вы все очень ясно изложили, генерал. Ему захватить ствол?

— Нет. Возможно, никакой суматохи и не будет, просто я по своему обыкновению принимаю меры предосторожности.

Теперь настала очередь Хартунга улыбаться.

— Что-то я за вами такой привычки раньше не наблюдал, генерал.

— Несите пистолет, капитан.

В пять минут первого Дона Веллингтона ввели в кабинет президента Соединенных Штатов Америки. Высокий репортер «Эн-би-си», коротко стриженный, с привлекательным открытым лицом, был явно удивлен, но держался спокойно.

— Мистер президент, это мой старый друг Дон Веллингтон, — представил вошедшего Грассер.

— Рад познакомиться с вами, мистер Веллингтон.

— И я рад… и удивлен этой встрече, мистер президент.

— Прошу вас, садитесь. Садитесь и давайте поговорим откровенно… Откровенно, а? Если политик произносит это слово, значит, он сейчас будет брехать напропалую. Но, думаю, вам это и так известно.

— Я в Вашингтоне уже восемь лет, мистер президент, — многозначительно ответил Веллингтон и опустился в черное кожаное кресло.

— Хорошо, тогда мы можем отбросить формальности и политический политес. Разразился кризис, о котором мы пока не ставим в известность общественность. Генерал Бономи и я, тут президент кивнул головой в сторону своего бывшего ведомого, восседающего на кушетке, — вчера всю ночь пытались уладить этот кризис. Вместе с нами этим же занимались еще десять высших военных и гражданских должностных лиц.

— Ракетная база? Ее захватили бежавшие заключенные?

— Да. Вы хотите знать, что произошло. Пожалуйста. Подземная пусковая ракетная установка 168-го стратегического ракетного крыла в Монтане была захвачена пятерыми заключенными, бежавшими из камер «дома смерти» в тюрьме штата в Хелене. Один из них, бывший майор Стратегического авиационного командования, приговоренный к смертной казни за убийство жены. Полагаю, он объяснил своим сообщникам, как захватить базу. Его фамилия Делл, кодовое название капсулы «Гадюка-3». Она расположена в восемнадцати-двадцати милях от базы ВВС Мальмстром неподалеку от Грейт-Фоллз.

Веллингтон не сводил с него недоверчивого взгляда.

— Это все не для цитирования, мистер президент?

— Нет, это все для цитирования, и вы получаете эксклюзивное интервью.

— Я что-то не понимаю, мистер президент.

— Да слушай ты, Дон! — прикрикнул Грассер.

— Я слушаю…

— Больше того. Они угрожают нам запустить межконтинентальные баллистические ракеты, их там десять, если мы не заплатим им пять миллионов долларов и не вывезем из страны на «ВВС-І».

— Вы меня не разыгрываете?

— За всю свою жизнь я не был более серьезен и напуган. Я изложил вам то, за чем вы сюда пришли. Это важная новость, и американский народ имеет право ее узнать. Я это понимаю. Общественность имеет право знать правду, в особенности когда речь идет о столь важном событии.

Веллингтон покачал головой.

— Извините, мистер президент, но мне кажется, вы меня разыгрываете. Вы просто слово в слово цитируете мои статьи и приводите мои доводы.

— Нет, никого я не цитирую. Никто из здесь присутствующих не оспаривает права общественности получать полную информацию, как и вашу обязанность предоставлять общественности эту информацию. Единственный вопрос заключается: когда.

— А! Я так и знал, что тут есть какой-то подвох. Вы хотите, чтобы я «зарубил» материал.

— Нет, я прошу вас только помариновать его немного, день-два.

Веллингтон резко встал.

— Вы же умный человек, мистер президент. Сначала вы задабриваете меня, добровольно сообщая мне факты, чтобы раздобыть которые, мне пришлось бы разбиться в лепешку, а потом просите попридержать материал до тех пор, пока он не будет соответствовать вашим политическим планам.

— Нет, в этом нет политического расчета. Проблема заключается только в национальной безопасности, а возможно, и прошу простить меня за мелодраматичность, в спасении нации.

— Не верю! Вы чудовищно оконфузились и теперь боитесь, что это вам может стоить победы на выборах! Я слышал именно такую версию.

— Чушь!

— Спокойно, Винс! — посоветовал президент.

— А чего мне бояться? — возразил Бономи. — Я не боюсь Эн-би-си. Вы, приятель, зря ерунду говорите. Система безопасности ракетной базы, которая дала сбой, была разработана задолго до того, как Дэвид Стивенс стал президентом, и она была надежной, эта система. Уж не знаю, как эти бандиты сумели найти в ней брешь, но я только знаю, что кто-то ввел вас в заблуждение относительно нашего намерения воздержаться от штурма «Гадюки-3». Так ему и скажите.

— Тут все очень просто. Если штурм не увенчается полным успехом, то они могут запустить ракеты и начать третью мировую войну. И я прошу вас, мистер Веллингтон, лишь об одном…

— Если это будет очередной Залив Свиней, то прошу меня в это дело не впутывать! — прервал президента репортер. — Одному из ваших благорасположенных предшественников удалось уговорить благорасположенную «Нью-Йорк Таймс» попридержать статью о том секретном каперском вояже — и в итоге случилась катастрофа, и все опозорились! И не надо мне вешать на уши лапшу про ответственность журналиста и про патриотический долг, мистер президент. Я на эту удочку не попадусь!

— Слушайте, уже разразился очередной берлинский кризис, мы столкнулись с эскалацией напряженности с Советами, — спокойно доказывал Стивенс, — и как, по-вашему, они отреагируют, если узнают, что несколько американских баллистических ракет могут с минуты на минуту быть запущены в цель, по ошибке, конечно?

— Это уж ваши проблемы, мистер президент. Я считаю, что было бы куда разумнее поладить с ними и с кем угодно, если, конечно, вас сейчас заботит что-то иное, кроме выборов.

— Я прошу только двадцать четыре часа. Эта краткая оттяжка времени никак не повлияет на выборы, но за это время мы бы смогли выкурить их из капсулы, тем или иным образом.

— Мне очень жаль…

Стивенс взглянул на Бономи и с удивлением заметил, что его бывший ведомый сидит с равнодушным лицом.

— Мистер Веллингтон, — продолжал глава исполнительной власти. — Я готов предоставить в ваше распоряжение все материалы. Вот папка с биографиями всех пяти осужденных. Вы сможете найти здесь массу интересного для вашего репортажа.

Телекорреспондент принял папку, нахмурившись.

— Но скажите на милость, мистер президент, зачем вы мне это даете?

— Чтобы вы изложили все верно и без искажений. Мы же оба верим в правду и точность, не так ли?

Веллингтон пожал плечами и направился к двери.

— Дон! — воскликнул умоляюще Грассер.

Корреспондент Эн-би-си покачал головой и взялся за дверную ручку.

— Дон, ты с ума сошел, если хочешь это сделать! — предупредил пресс-секретарь.

— Я бы большим дураком, если бы поверил политику, ведущему предвыборную борьбу. Я бы просто из ума выжил.

— Боюсь, вас кто-то использует, мистер Веллингтон!

Корреспондент замер и обернулся.

— Мистер президент, меня использовали, подкупали, брали на понт, вешали лапшу на уши, говорили полуправду и прямую ложь и неоднократно имели самые что ни на есть патриотично настроенные профессионалы. В течение последних лет мой домашний телефон прослушивали, в моем доме ставили «жучки», мне вешали «хвост» — все что угодно. Я даже не знаю, какое правительственное учреждение этим занималось. Мне наплевать… А за эти биографии и прочую информацию спасибо.

— Где вы живете? — вдруг агрессивно спросил Бономи.

— В Арлингтоне. А какое это имеет отношение?

— Просто я думаю. Если русские сбросят одну из своих СС-11 на Вашингтон, водородная боеголовка достанет вашу жену и детей и в Арлингтоне.

— Ну и сукин же вы сын, генерал!

— Просто чтоб вы знали!

Веллингтон повернулся на каблуках, распахнул дверь и занес ногу через порог.

Потом он остановился, вернулся в кабинет и закрыл дверь.

— Ну вы и гад! — свирепо процедил он.

Потом он обратился к Стивенсу.

— Я вам не верю, не верю!

Он произнес эти слова таким тоном, словно собирался расплакаться.

— Благодарю вас, мистер Веллингтон.

— Я не верю ни единому вашему слову!

— Я очень ценю ваш поступок. Я понимаю, сделать такое было нелегко.

Веллингтон стоял и качал головой.

— Я просто схожу с ума…

— Ты герой, Дон! — возразил Грассер. — Дон Веллингтон, крутой мужик! Да ты настоящий патриот, Дон!

— Я идиот, болван, сентиментальный сопливый идиот!

— Сядьте, мистер Веллингтон, — наставительно заметил Стивенс. — Мы добудем для вас фотографии этих людей. Вы сможете их использовать завтра. За вами остается право на эксклюзивное интервью и на получение Пулитцеровской премии — послезавтра!

— Я делаю это не ради вас. Просто я терпеть не могу этого прожженного лгуна Колдуэлла и ненавижу, когда меня используют!

Он не стал упоминать о жене и детях, гордец!

— Винс, принеси мистеру Веллингтону все, что ему нужно, — попросил президент.

Бономи встал и быстро пошел к двери.

— Вы и в самом деле готовы были отпустить меня на все четыре стороны? — спросил журналист.

— Я не собирался, — ответил Бономи.

Он распахнул дверь и указал пальцем на двух вооруженных адъютантов.

— Они были готовы взять вас под белы руки.

— А если бы не смогли?

Бономи отвел полу кителя и кивнул на пистолет за поясом.

— Матерь Божья! — прошептал Грассер.

— Это я уже слышал. Да, я бы выстрелил в него — ранил бы, но не убил.

— Я был прав, — сказал Веллингтон. — Вы настоящий гад!

— Нет, просто сентиментальный патриот вроде вас.

— Не судите генерала Бономи слишком строго, — попросил президент.

— Почему же?

Стивенс забарабанил пальцами по столу и не сразу ответил.

— Ну, пожалуй, мне стоит вам кое в чем признаться. Там дальше по коридору стоят четыре агента секретной службы: я попросил их перехватить вас на выходе.

Веллингтон простер указательный палец в сторону президентского стола.

— И вы тоже гад порядочный, мистер президент!

— Мне казалось, вы это знали до того, как вошли в этот кабинет, не так ли?

Веллингтон кивнул.

— Да, знал — но не верил, — нехотя признался он.

И начал задавать новые вопросы относительно ситуации на «Гадюке-3».

В два часа государственный секретарь объявил официальную позицию США по Берлину с теми певучими новоанглийскими интонациями, какими и славился Артур Рендрю Гросвинор.

— Чудесно! — сказал в половине Третьего Рэй Гумбинер.

— Это обнадеживает, это по-государственному! — изрек западногерманский посол в 14.40.

— Лживые измышления! — сетовало «Московское радио» час спустя.

Немецкий дипломат и советский комментатор высказали суждение по поводу заявления Гросвинора, но Гумбинер отреагировал на известие, что президент Стивенс отбыл с военно-воздушной базы Эндрюс в штаб Стратегического авиационного командования вблизи Омахи. Замечательно. Тонко. Стивенсу и не понадобилось делать резкое заявления, ибо его инспекционный вояж в штаб САК, в сердце ядерных сил сдерживания США, все говорило само за себя. Соединенные Штаты никому не угрожали, но Стивенс ясно давал понять, что больше он никому не позволит навязывать себе чужие правила игры.

— Он просто гений! — заявил Гумбинер заместителю председателя партии.

— Он просто идиот! — сказал Делл, обращаясь к Фалко.

— Президент США — идиот? Да как такое можно говорить, даже если он и впрямь идиот?

— Ох, — вздохнул бывший майор, осторожно проводя пальцами по перевязанному затылку. — Ну и боль… А он идиот, если думает, что мы ему после вчерашнего поверим.

— Как твоя голова? — поинтересовался наемный убийца.

— Буду жить… Вилли, ты мастер по перевязке, и мне бы надо тебя особо поблагодарить. Кажется, я этого не сделал?

— Нет, но я не обижаюсь.

— И мы тебе обязаны за твою бдительность, за то, что ты успел перехватить Харви у двери.

— Бессознательный рефлекс. Я услышал шум, увидел его, навел на него ствол и нажал на крючок. Что тут особенно такого гениального?

— Гениального, ничего, но польза есть.

Пауэлл отмахнулся от комплимента.

— Ну вот, это меня и характеризует, — ответил уныло бывший сержант. — Не шибко умный, но полезный.

Продолжать этот разговор смысла не было, ибо Виллибой Пауэлл все еще, упрямо и открыто, вел свою партизанскую войну.

— А где Хокси? — спросил Делл.

Фэлко махнул рукой в направлении туннеля.

Хокси сидел в конце туннеля на полу около массивной стальной двери и молился над трупом.

— Он старается спасти душу Шонбахера, — догадался Пауэлл.

Наемный убийца тихо рассмеялся.

— Разве он не знает, что у толстяка Харви и души-то не было, — съязвил Фэлко. — Он был просто глупым и самовлюбленным слюнтяем, ни души, ни храбрости.

— А ты как думаешь, была у него душа? — спросил Делл у чернокожего.

— Не знаю. Что-то я ни разу не слышал, чтобы он пел.

Штука была не Бог весть какая веселая, но во всяком случае это был добрый знак, что Виллибой Пауэлл еще не полностью разучился смеяться.

— Я считаю, что у Харви была душа, — заявил майор. — Возможно, несчастная и истерзанная душа, но душа была, если, конечно, она есть, эта душа.

— Мне-то казалось, души тебя мало волнуют, — заметил Пауэлл.

— А я и сам не знаю. Но я этого, между прочим, не утверждаю. Я только сказал, что если душа есть, то старик Харви ее имел.

— Если так, то, может, она есть даже и у Лоуренса Делла?

— Вряд ли… но все возможно. Эй, а ты у нас философ, Вилли! Я и не думал, что ты философ, или ты просто пытаешься меня подколоть?

Пауэлл улыбнулся.

— Нет, зачем мне? — уклончиво заметил он. — Нет, я просто пытаюсь в тебе получше разобраться.

— И как успехи?

— Пока похвастаться нечем, но кое-какие проблески уже есть.

— Я бы не стал тратить усилия на такую ерунду, — посоветовал Делл, — поскольку завтра в это же время мы уже должны быть в Перу и, насколько я понимаю, еще через десять минут мы расстанемся навсегда.

— Ты все еще думаешь, что они вывалят бабки? — спросил Фэлко.

— Я уверен в этом. Я точно знаю. Я верю!

— Всей душой? — поинтересовался Пауэлл.

— Всей, если она у меня есть.

Один из раненых пленных издал стон, и Делл понес два стаканчика воды в спальный отсек.

— Знаешь, а ты, оказывается, не такой хладнокровный сукин сын, каким я тебя раньше считал, — заявил Пауэлл бывшему офицеру САК.

— Знаешь, а я ведь и о тебе так же думаю.

— Но это не значит, что ты мне нравишься, — предупредил Пауэлл.

Делл напоил обоих пленных.

— Не страшно, Вилли, я и не надеялся на это.

Потом Фэлко начал болтать про Перу, про антиамериканский настрой тамошнего революционного правительства, которое не допустит выдворения из страны беглецов и обеспечит им там развеселую жизнь.

— Одежа из ателье, красотки, шампанское… — мечтал он.

— Там пьют какую-то дрянь под названием писко, — заметил Делл. — Что-то вроде текилы. Не знаю, много ли шампанского ты найдешь в Лиме.

Но Фэлко не был обескуражен.

— Человек, имея в кармане один миллион двести пятьдесят тысяч американских долларов наличными, может достать шампанское где угодно, — уверенно проговорил он. — Меня, по правде сказать, проблема выпивки сейчас не волнует. Покоя мне не дает президент и те войска, что шастают у нас над головой.

— Стивенс заплатит, — твердо сказал Делл, — если только армейские не уговорят его согласиться на очередной штурм.

— А что если они сыграют с нами злую штуку? Пристрелят, когда мы вылезем наружу.

— Жеребчик, на такое мог бы пойти какой-нибудь генералишка-хитрован. Так бы поступил сенатор Колдуэлл, но до января ему не видать президентского кресла. Мне кажется, нынешний президент достаточно старомоден, чтобы держать данное им слово. Иначе говоря, я готов поспорить, что у Стивенса есть душа.

— Опять это мерзкое словечко! — пошутил Пауэлл.

Хокси запел псалом, скандируя строчки громким гнусавым голосом, дабы облегчить путешествие, в которое Харви Шонбахер так поспешно отправился.

— Неужели надо обязательно так завывать? — поморщился Фэлко.

Делл и Пауэлл кивнули.

Вне всякого сомнения, Хокси надо было обязательно так завывать, и отвлекать его от этого религиозного ритуала было крайне опасно. Наемный убийца принял это бессловесное объяснение, пожав плечами, и принялся наблюдать за перемещениями войск по монитору телеперископа. День выдался солнечным и ясным, и фигурки людей и бронетехника на экране были видны очень отчетливо. Камера, впрочем не засекла танки «М-60», ибо они заняли исходную позицию на расстоянии более трехсот ярдов от караулки. Вокруг базы теперь активность была куда меньше, чем накануне вечером. Все ждали слова президента.

Одним из тех, кто ждал его с нетерпением, был генерал Мартин Маккензи, который стоял неподвижно у кромки бетонного поля в Оффатте и смотрел на приземлившийся самолет «ВВС-1». Другой большой самолет, «Боинг-707», зафрахтованный службой освещения предвыборной кампании Стивенса, бежал по параллельной посадочной полосе метрах в ста позади президентского лайнера. Как только он остановился, подвезли трапы, и тучи фоторепортеров и журналистов высыпали на полосу запечатлеть прибытие президента на базу. Главкомстратав не обращал на них внимания, точнее, обращал меньше внимания, чем обычно — ибо его теперь интересовало только решение Стивенса относительно «Гадюки-3».

Вот он появился на трапе и сошел с борта «ВВС-1» в окружении агентов секретной службы и личных помощников. Маккензи с удивлением заметил в антураже президента человека в форме бригадного генерала ВВС. Командующий САК долго всматривался в незнакомое лицо.

— Это генерал Бономи, — тихо заметил Уинтерс. — Он летал на «восемьдесят шестых» вместе с президентом в Корее. Классный пилот, говорят.

— Насколько классный? — одними губами спросил Маккензи.

— Снайперская меткость, сэр! Восемь подбитых и пять вероятных, сэр.

Военный оркестр грянул «Звездно-полосатое знамя», и Маккензи быстрым шагом направился поприветствовать президента, пытаясь за улыбкой скрыть мучившие его вопросы.

Почему президент решил прибыть в штаб САК именно сейчас?

Почему он приехал с этим «классным пилотом», у которого на счету восемь сбитых самолетов и пять вероятных попаданий?

И самое главное: как он отнесется к плану штурма, предложенному комитетом начштабов?

— Добро пожаловать в штаб САК, мистер президент, — сказал Маккензи.

Щелчки затворов фотоаппаратов. Рукопожатие, повторенное четыре раза для фоторепортеров. Потом высокий гость и хозяин сели в лимузин и направились к зданию штаба. Там Маккензи повел гостя в подземный бункер. После неизбежного десятиминутного доклада об оперативной обстановке оба в сопровождении Бономи поднялись в боевой штаб.

— Я рад видеть, что САК находится в полной боевой готовности, — сказал Стивенс. — Но я приехал сюда не с целью инспекции. Я полагаю, что вы всегда находитесь в боевой готовности. Вы — наши основные ударные силы, и я на вас надеюсь.

— Благодарю вас, мистер президент!

— Вы уже знаете о плане Комитета начштабов заблокировать шахты тяжелыми танками?

Маккензи кивнул.

— Именно поэтому я и приехал. Ситуация вокруг Берлина постепенно накаляется и, как свидетельствуют последние рапорты, эти идиоты-русские двинули туда механизированные дивизии и танки и намерены развернуть в воздухе эскадрильи бомбардировщиков. Необходимо уладить эту катавасию с «Гадюкой-3» до того, как произойдет нечто совершенно немыслимое. И я обязан уладить все именно сегодня.

Главкомстратав снова кивнул.

— Я решил принять план Комитета начштабов, — сказал Стивенс и изложил свое видение того, что следует предпринять.

— Что скажете? — спросил он.

— Я полагаю, вы правы, мистер президент и, если вы позволите мне это сказать, я считаю, что вы очень мужественный человек. Вы не хотите, чтобы я пошел вместе с вами?

— Нет, вам лучше оставаться здесь. Если что-то пойдет не так, вам лучше быть здесь. Вы поняли, что я от вас хочу?

— Так точно, сэр. Я немедленно этим займусь.

Когда они подошли к двери из вестибюля на портик, где уже собрались десятки журналистов, с нетерпением ожидающих президента, Стивенс замедлил шаг, чтобы собраться с духом.

— Удачи, мистер президент, — сказал Маккензи.

— Она мне сегодня понадобится. Спасибо!

— Мистер президент, решение о боевом использовании наших ударных ядерных сил целиком возлагается на вас, — заговорил Маккензи, — но прерогативой главкомстратава является отдать приказ боевым экипажам наших дальних бомбардировщиков занять взлетные полосы и подготовиться к вылету. Я думаю, мне стоит отдать такой приказ, когда мне доложат, что вы прибыли в Мальмстром если, конечно, вы не возражаете.

— Понятно.

— Я не отдавал такого приказа со времени кубинского кризиса, сэр. Мне кажется, вам следует это знать.

Стивенс взглянул на своего бывшего ведомого.

— На радарах у русских это не появится, — заверил Бономи. — так что они ничего не заподозрят. Я бы даже так сказал: они не будут об этом знать весь завтрашний день, а потом это будет не так уж и важно.

— Хорошо, — осторожно согласился президент, — но подождите, пока я не покину Мальмстром, чтобы присоединиться к ударной группе. Ждите, пока позволяет обстановка.

Они снова обменялись рукопожатием и вышли к прессе, чтобы вновь изложить свое видение мощи САК как гарантии мира во всем мире и приверженности Америки к миру. Через двадцать минут самолет «ВВС-1» вырулил на взлетную полосу и улетел обратно в Вашингтон. За ним последовал самолет с представителями прессы. Через девять минут после взлета командир корабля объявил журналистам, что ему придется сделать вынужденную посадку из-за неполадок в электропроводке двух двигателей.

Журналисты с бессильной яростью наблюдали, как президентский самолет растворился вдали.

Они бы рассвирепели еще больше, узнав, что командир корабля им солгал.

Рассвирепели, похоже, все.

Высокопоставленный чиновник Китайской Народной Республики заявил в интервью Пекинскому радио, что берлинское дело было просто-напросто «дешевым и грязным фарсом, осуществленным подлыми американскими империалистами и циничными политическими проститутками из Москвы», что этот фарс имел своей целью «ввести в заблуждение социалистический мир». Дабы выказать чистоту своих марксистских убеждений, он заклеймил и США и СССР как «моральную кучу навоза, в которой ползают такие черви, как гангстер Стивенс и его приспешники из так называемого Центральною Комитета так называемой Коммунистической партии так называемою Советского Союза». Пекинское радио передавало это вдохновенное заявление каждый час, сопровождая дикторский текст песней «Алеет Восток» в исполнении трехтысячного хора.

В Москве маршал Алексей Союзов был куда более разъярен, но его проза отличалась меньшим лиризмом. Его заявление тем не менее было весьма красноречивым, и министру обороны пришлось признать его вполне логичным. Он не согласился, что маршал Барзинко «слабоумный осел», но пообещал довести требование Союзова закруглить операцию «Ямщик» до заместителя председателя Центрального Комитета. Но это обещание не успокоило танкиста ни на йоту, и Союзов вышел из кабинета министра с твердым убеждением, что министр ничуть не лучше Барзинко. Министр обороны также был в ярости из-за того, что Союзов поставил его в столь дурацкое положение и он оказался между молотом Генерального штаба Красной армии и наковальней Центрального Комитета.

В Вашингтоне тоже все были в ярости. Кандидат в вицепрезиденты, соратник сенатора Колдуэлла, губернатор Банкхед, выступая перед восемьюстами членами «Дочерей американской революции», заявил что «жалобный щебет пугливых либералов в администрации Стивенса» не ответ на «варварскую советскую агрессию против Берлина» и высказал еще целый ряд жестких оценок, каждая из которых могла бы украсить первую полосу любой провинциальной газеты в силу своей колоритности. Злобные замечания, высказанные рядовым Германом Обстлером в Пентагоне, были куда более колоритными, но многие из них вряд ли попали на страницы печати вследствие их непечатного свойства. Обстлер нес караульную службу у ограды знаменитого пятиугольного здания, когда мирно протекавшая демонстрация «Женского освободительного фронта» вдруг вылилась в акцию насилия. Кто-то ткнул ему в мошонку плакатом, вопрошающим: «Почему в Комитете начальников штабов нет ни одной женщины?», а потом его угостили двумя тумаками.

В Грейт-Фоллз редактор местной «Трибюн» был весьма раздражен тем, как нагло водил его за нос офицер по связям с общественностью в Мальмстроме. Возможно, он бы почувствовал себя менее уязвленным, узнав, что и редактор «Лидера», местной вечерней газеты, получал столь же уклончивые ответы на свои аналогичные вопросы, почему перекрыли шоссе. Впрочем, может быть, и не почувствовал бы, потому что у «Трибюн» был больше тираж и выходило воскресное приложение, отсутствовавшее у «Лидера».

На самой же базе капитан Бигельман «не понимал, в натуре, что вообще происходит», потому что его не выпускали за пределы изолятора госпиталя. Он с удовольствием повторял эту фразу, которую выучил вскоре после прибытия в Мальмстром, ибо она служила свидетельством того, что он тоже свой парень, но ему очень не нравилось сидеть взаперти.

— Надо бы мне позвонить брату, — плакался он. — Он адвокат. Он вышлет мне судебное постановление об освобождении из-под стражи! Надо бы мне послать заказное письмо в Американский Союз гражданских свобод. Они же не могут держать нас тут под замком! Этого нет ни в Билле о правах, ни в Хартии вольностей, и вообще нигде!

Ни доктор Лангер, ни медсестра ему не отвечали.

— Вы что, так и будете сидеть сложа руки и ничего не предпринимать? — возмущенно вопрошал Бигельман.

— Я могу пропеть первые два куплета «Марсельезы», — предложил Лангер.

— С очень хорошим французским прононсом, — добавила его веселая подружка-блондинка.

Бигельман вспыхнул и, поняв, что от этой парочки никакой помощи не добьется, пошел к зарешеченному окну. Выглянув на вечереющее небо, он заметил большой самолет нет, это был не «Б-52», совершивший посадку в миле от изолятора. Не будучи членом Американского общества психических исследований, он не смог догадаться, что могучая стальная птица была «ВВС-1».

Генералу Стоунсайферу и гадать не надо было.

Он знал о предстоящей посадке час назад, ибо ему позвонил главкомстратав, и он уже минут двадцать ждал этого самолет, находясь в одном из двух вертолетов. Когда шасси президентского лайнера коснулись земли, Стоунсайфер взглянул на часы: 17.35. Через две минуты ширококрылый лайнер остановился в сотне футов от вертолетов, и спустя полторы минуты сам глава исполнительной власти ступил на землю Мальмстрома. За ним из самолета показался однозвездный генерал с двумя большими брезентовыми мешками, в которых лежало что-то очень тяжелое.

Президент не был настроен на болтливый лад.

После краткого обмена рукопожатиями президент знаком пресек попытку командира Мальмстромской базы обсуждать танковую атаку на «Гадюку-3» и пошел прямо к вертолету. Генерал с мрачным лицом и двумя тяжелыми мешками двинулся за ним. Вертолет тут же взмыл вверх.

В 17.54 Фэлко сидел в туалете, Пауэлл разбавлял растворимый кофе кипятком, а Хокси без остановки декламировал свои любимые цитаты из Ветхого завета обоим пленным. Делл все еще сидел в красном командирском кресле, чувствуя легкий голод и необычайное нервное напряжение. Срок его ультиматума почти истек.

— Эй, загляни в холодильник, — крикнул он через плечо, не отрываясь от монитора. — Очень скоро надо будет подкрепиться.

Он заметил два вертолета, которые приземлились в ста ярдах от ограждения «Гадюки-3». Вокруг обеих машин тотчас образовалась небольшая толпа. Три минуты спустя толпа расступилась и двое людей быстрым шагом направились к воротам базы. Делл воззрился на одного из идущих: тот нес два тяжелых брезентовых мешка, и тут зазвонил телефон на пульте управления.

— Да… Да… О’кей… Он может спуститься вниз с мешками… но пусть второй подождет наверху около караулки снаружи, чтобы мы его видели, — сказал Делл в трубку.

Положив трубку, он улыбнулся своей фирменной, от «Уорнер бразерс», улыбкой.

— Джентльмены, угадайте, кто стучится в дверь ко мне? — обратился он к своим сообщникам.

Пауэлл, Хокси и Фэлко который вышел из туалета, застегивая ширинку, ждали ответа на заданный вопрос.

Делл указал на монитор.

— Президент Соединенных Штатов! Они победили.

В Москве Алексей Союзов проиграл. У министра обороны и начальника Генерального штаба лопнуло терпение из-за его «неуживчивого характера и неспособности работать в коллективе». Уже был подписан приказ о снятии его с должности главного маршала бронетанковых войск. Ведь нельзя было позволить какому-то упрямому танкисту сорвать операцию «Ямщик» по той лишь причине, что он не мог понять политических реалий дипломатии «холодной войны». Все согласились, что он был вспыльчив и неуравновешен. В сталинские времена его бы поставили к стенке.

— Нам все-таки удалось! Все-таки удалось! — в восторге запел наемный убийца.

— Мы их победили! — орал Пауэлл с недоверчивой радостью.

Улыбка Делла становилась все шире и шаре.

— А ты же не особенно-то верил, что нам это удастся, а? — заметил он бывшему морскому пехотинцу.

— Не особенно, парень! Нет, совсем не верил! — признался Пауэлл. — В «домике смерти» это казалось сладкой музыкой, но я и не думал, что все выгорит. Совсем не верил. Никому еще не удавалось взломать систему — никому вроде нас, во всяком случае.

— Мы их разбили наголову! — заявил Делл с нескрываемой гордостью. — Мы их всех поставили на колени — генералов, инженеров, политиков.

— Мы им мозги вышибли! — ревел Фэлко. — Пять миллионов баксов! Пять лимонов! И всего-то из-за каких-то вшивых ключей. Офигеть!

Бывший майор кивнул.

От этого и впрямь можно было офигеть, теперь уж не было нужды скромничать.

— Пять лимонов за два ключа, — размышлял он, доставая их из кармана. — Вилли, я знаю: тебе не хотелось их мне возвращать, но ты вернул. И ты поступил правильно, потому что мы и так уж из-за них натерпелись страху. И теперь в знак признания твоих заслуг за отважную беззаветную службу я награждаю тебя Орденом ключа.

И он отдал один ключ Пауэллу.

— Ты его заслужил, — передразнил Делл обычную фразу, которая сопровождает ритуал награждения фронтового героя.

А на телеэкранчике они видели президента, который, держа в руках два тяжеленных мешка, медленно подходил к караульному домику. Стоя в нескольких ярдах поодаль, Винсент Бономи тоже наблюдал за президентом. Это конец политической карьеры Дэвида Стивенса, размышлял бывший ведомый, ибо как только распустится слух о его капитуляции и уплате выкупа, Колдуэлл и Банкхед растерзают его в клочья. Они назовут его трусом. Профессионалы-оборонщики никогда не признают, что случившееся на «Гадюке-3» явилось результатом их ошибок, так что они все свалят на Стивенса и будут доказывать, что им выкрутили руки. Из всей этой шайки только у Маккензи хватит мужества и благоразумия не держаться за кресло и понять, что в таких ситуациях оружие не все решает. Но главкомстратав отличался необычайной независимостью и прямотой, он не принадлежал ни к чьему лагерю, и, вполне возможно, что когда Колдуэлл попадет в Белый дом, генерал уже не будет возглавлять Стратегическое авиационное командование.

— Перу! Перу! Женщины пачками — вот что дают нам эти ключики! — кричал Жеребчик Фэлко. — Жаль, Вилли, что тебе не удастся сохранить эти ключики в качестве сувенира, но мы сейчас их толкнем за приличную цену.

— Нет, не толкнем! — вдруг объявил Хокси.

Трое людей у приборной доски обернулись и увидели, что псих держит в руках по револьверу.

— Грех! Грех! Грех! Мир погряз во грехе и зле! — провозгласил Хокси.

— О чем это он? — удивился наемный убийца.

— Грех и продажность! Содом и Гоморра! Мерзость и ужас заполонили наши улицы! Богохульные оргии в наших храмах и домах!

— Чего это он несет?

— Спокойно, Жеребчик! — предупредил Делл.

— Господи, прости, я уже по горло сыт этим сельским умником! — раздраженно брякнул Фэлко. — Я терпел его завывания и дурацкие молитвы всю дорогу! Он мне осточертел!

— Огонь! Огонь! Настал час очищающего огня! — пронзительно кричал Хокси.

— Дьякон, — мягко начал Делл. — Все будет в порядке, Дьякон. Скоро мы окажемся на свободе, и у тебя будет своя молельня. Люди будут внимать твоим поучениям, Дьякон!

— Дай мне ключи.

— Не давай ему ничего, Ларри. Он совсем слетел с катушек, это псих чистой воды. Ты псих, Дьякон! — заявил Фэлко. — А я нет. И я не позволю чтобы какой-то маньяк испортил нам всю песню.

Хакси выстрелил из обоих револьверов.

— Чертов маньяк! — прохрипел Фэлко, зажимая ладонями две огнедышащие дыры у себя на животе.

Хокси еще раз спустил спусковые крючки, и наемный убийца повалился замертво.

— Дай мне ключи, Ларри, — повторил угрожающе Марвин Хокси.

Делл протянул ему ключи.

— Нет, положи их на пульт управления, а сам отойди к стене.

Бывший офицер САК повиновался и отошел к противоположной стене.

— И ты иди туда, Вилли!

Он говорил странно ласково, почти как добрый папаша с сыновьями.

— Армагеддон грядет, настал час очистить землю огнем, чтобы Господь смог начать все сначала, — объявил Хокси. Он положил револьвер, протянул руку и содрал предохранительную пленку с замков стартового зажигания.

— Я слышал, что ты сказал, Ларри. Если ракеты запустить, то начнется великая ядерная война и все в ней погибнут. Так вот, я сейчас запущу эти ракеты. Такова воля Господа.

Делл попытался было его урезонить, потом и Пауэлл попытался, и наконец они вдвоем стали взывать к его милосердию, моля пощадить невинных женщин и детей.

— Они не невинны! Все они заражены похотью, ненавистью и неверием в величие Господа, — отвечал тот упрямо.

И он стал один за другим вставлять ключи и поворачивать их.

Делл наблюдал за ним, не выказывая ни малейшего страха. Страх сковал Пауэлла.

— У него ничего не получится, — равнодушно заметил ветеран САК.

— В моих руках мощь гигантских армий! Это непобедимая мощь Господа!

— И ни у кого бы не получилось, — объявил Делл. — В одиночку эти ракеты не запустишь! Замки для стартовых ключей специально расположены на приборной доске на расстоянии восьми футов, никому не удалось бы одновременно дотянуться до обоих ключей. Система запуска так устроена, что запуск могут осуществить только двое!

— Я поверну сначала один ключ, а потом другой! — ответил коварный фанатик.

Его глаза.

Они были ужасны.

— Дьякон, надо повернуть оба ключа одновременно!

Хокси свирепо смотрел на них.

— Ты один не сможешь запустить ракеты, Дьякон, дай-ка мне ключи! Или, если хочешь, отдай их Вилли.

Хокси помотал головой.

— Я поверну один ключ, Ларри, а ты — другой. Если не повернешь, я тебя пристрелю.

Делл вздохнул.

— Похоже, тебе придется меня пристрелить, Дьякон.

Психопат повернулся к Пауэллу.

— Ты же поможешь мне, Вилли, — взмолился он. — Ты же сам знаешь, в каком ужасном мире мы живем. Ты же знаешь, как жестоко обращаются с твоим народом. Ты же знаешь, что это мир Антихриста. Помоги мне покончить с грехами, пожалуйста!

— Может, этот мир и не Бог весть что, — ответил чернокожий, — но другого нет. Это все, что у нас есть, Дьякон.

— Прошу тебя, Вилли!

— Нет, тебе придется и меня пристрелить, тогда у тебя никого не останется, кто бы мог повернуть второй ключ.

На пульте управления замигала лампочка, президент на лифте спускался вниз.

— Ничего не получится, — сказал Делл психопату. — Ты не сможешь выпустить на волю эти десять птичек.

— Тогда я взорву одну — ту в шахте, что соединена с капсулой через проход. Я убью всех этих солдат диавола наверху, этих негодных, отвергающих призыв Господа к миру.

Лоуренс Делл предпринял еще одну попытку.

— Убить во имя мира? Это не слишком оригинальная идея и не слишком здравая. Ты же отправишься прямиком в ад. Библия говорит: «Не убий!»

— Я сокрушу богоотступников!

Он повернулся, подхватил один из автоматов и помчался по проходу к расположенной примерно в девяноста ярдах ракете номер 8.

Делл и Пауэлл стали ждать, глядя друг на друга.

— Ну, что скажешь, Ларри? — спросил чернокожий.

Раньше он никогда не называл майора по имени.

— Пожалуй, надо его повязать, — ответил тот.

Они надели пуленепробиваемые жилеты, а Делл захватил гранаты со слезоточивым газом.

— Респираторы! — сказал он.

Надев респираторы, они взяли свое оружие и отправились по проходу к шахте. Идя по проходу, они услышали стук и выстрелы: псих тщетно пытался взорвать топливный бак ракеты или прострелить боеголовку. Похоже, все его внимание сконцентрировалось на ракете. Это было им на руку.

Но тут свинцовый дождь, хлынувший из дальнего конца прохода, заставил их лечь на пол, и они поняли, что все будет не так-то просто. Делл бросил одну гранату, потом другую. Хокси наугад выстрелил. Скоро слезоточивый газ окажет на него действие, подумал Делл. Он вытянул руку, нащупал Пауэлла и привалил его к стене.

Мокро.

У Делла была мокрая ладонь. И он понял, что бывший морской пехотинец ранен. Но Пауэлл уже исчез в клубах желтоватого газового облака: он пополз по-пластунски, точно вновь вернулся в свои джунгли. Делл осторожно двинулся вперед, прижимаясь к стене. Мимо просвистели пули. Загавкал автомат Пауэлла. Делл бросился вперед, увидел в дыму Пауэлла и выстрелил у него над плечом.

Раздался вопль, и оба выстрелили, метясь туда, откуда донесся крик.

Теперь было тихо.

Медленно, с опаской они пошли вперед, пока не увидели хвостовое оперенье «минитмена». Рядом лежал Марвин Хокси. Делл нагнулся, поднял автомат и перевернул тело лицом вверх. Он умирал или уже был мертв, теперь это не имело значения. Как не имело значения, кто из них уложил его. Возможно, оба сразу. Пауэлл вынырнул из газового облака и пошатнулся. Он упал бы, если бы Делл не подхватил его. Чернокожий был ранен в правое бедро. Рана оказалась серьезной, но не смертельной. Делл дотащил его обратно в капсулу. Там они сняли наконец резиновые маски.

— Ну вот, теперь моя очередь делать перевязку, — сказал Делл и с помощью Пауэлла начал накладывать жгут, чтобы остановить кровотечение.

Загудел зуммер.

По ту сторону стальной двери стоял президент.

— Он ждет нас с пятью лимонами и самолетом до Перу. Теперь это будет по два с половиной лимона на брата, — объявил Делл.

И они медленно потащились к массивной двери: Пауэлл опирался на руку Делла.

— Ну что нам теперь делать, Ларри?

— Ты имеешь в виду деньги?

Чернокожий кивнул.

— Если мы возьмем бабки, они нас рано или поздно пристрелят, — резонно заметил он. — Они нас выследят и прикончат.

Делл взглянул на перебинтованную ногу Пауэлла: весь бинт был в крови. Пауэллу требовался врач. Иначе он не долетит до Перу.

— О том и я думаю, Вилли.

Они уже были на полпути к двери.

— Вилли, что если я предложу тебе сдаться президенту?

Пауэлл остановился, подумал и вздохнул.

— Я скажу: лады! Мы им уже однажды натянули нос, но не может же так продолжаться до бесконечности. Еще не рождался на свет такой везунчик — даже ты, Ларри!

Смешно, да и только. И почему это он должен соглашаться с этим незнакомцем, которому он ничем не обязан?

— Даже я, — согласился он с удивительной легкостью.

Прямо по курсу темнел труп Шонбахера.

— Я хочу спросить у тебя одну вещь, Ларри. Только одну вещь.

— Валяй!

— Если бы они предприняли еще один штурм или если бы президент пришел без денег, ты бы запустил эти ракеты?

Делл тихо рассмеялся.

— А откуда я знаю, Вилли. Это как раз, чего никогда знать заранее нельзя. Я и сам не знаю.

Они добрались до двери.

— А мы победили все-таки, — сказал Пауэлл.

— Мы победили вчистую! — согласился устало Делл, отпирая дверь.

— Хотел бы я знать, что будет дальше, Ларри!

Человек с лицом кинозвезды снова пожал плечами.

— Что ты имеешь в виду?

— Обещание Стивенса помиловать нас и обеспечить беспрепятственный выезд из страны. Обещание еще остается в силе?

— А это мы сейчас узнаем! — ответил Лоуренс Делл, отодвинул засовы и раскрыл массивную стальную дверь, за которой стоял президент Соединенных Штатов Америки.

Репортеры светской хроники. (Здесь и далее примеч. пер.)

Пресыщенный (фр.).

Сумасшедший (фр.).

Киноактеры, прославившиеся участием в крутых боевиках.

Парадайз-сити — дословно: Райский Город (англ.).

Комедийный киноактер.

Следователь по особым делам, связанным с насильственной смертью, самоубийством и т. п.

Известные американские социологи.

Имеется в виду лозунг: «Лучше быть мертвым, чем красным».

Коктейль из виски, популярный в Новой Англии.

Американский генерал эпохи Войны за независимость, печально знаменитый шпион в пользу англичан.

Здесь и далее температура указывается по шкале Фаренгейта.

«Черная рука» — одна из итало-американских преступных организаций.

Канадский социолог, исследователь средств массовой информации.

Проступок, оплошность (фр.).

Популярный киноактер.

Отлично сработано (фр.).

Ставшее нарицательным название города, гнезда греха и разврата, изображенного в одноименном романе Г. Металлиус.

Иисус Навин (англ).

Дерьмо (фр.).

По Фаренгейту. 540 °C.

Известный в истории американской юриспруденции казус, когда Верховный суд США отменил обвинительный приговор по уголовному делу в связи с тем, что обвиняемому, некоему Миранде, было отказано в услугах адвоката сразу после ареста.

Остров в Карибском море.

Пятая поправка к американской конституции гарантирует гражданам право воздерживаться от показаний в ходе следствия, которые могут быть затем использованы против них.

Миниатюрный фотоаппарат, используемый разведслужбами.

Налет, вылазка (фр.).

Фешенебельный клуб в Нью-Йорке.

На полицейском жаргоне — «смертельный исход до прибытия» (оперативной следственной группы, судмедэксперта и т. п.).

Имеется в виду радикальная молодежная организация «Студенты за демократическое общество» (СДО).

На армейском жаргоне также «преданный» (родине, флагу и т. п.).

Отделение в американской тюрьме, где находятся камеры смертников.

20°С.

Имеется в виду бомбардировка Пёрл-Харбора японской авиацией.

Имеется в виду убийство президента Джона Кеннеди.

На армейском жаргоне — 60° к северо-востоку.

Адрес Белого дома — резиденции президента США.

«Мэд» — юмористический журнал, «Фри-пресс» — молодежная газета, «Конгрешнл рекорд» — официальный вестник конгресса США.

Имеется в виду знаменитая речь президента Авраама Линкольна.

Имеется в виду реклама покупки авиабилетов в кредит: «Сначала в полет, а оплата потом».

Национальное американское блюдо, символ патриотизма.

Армейская газета.

По-английски: справедливость, правосудие.

Международный справочник ресторанов.