29 марта 1894 года в семье одесского мелкопоместного дворянина Ивана Николаевича Соколовского родилась девочка. Назвали ее Соней. (Елена Кирилловна — подпольная кличка, которая с двадцатых годов стала официальным именем и отчеством Соколовской).

Отцу Сони, Ивану Николаевичу, родители дали блестящее по тому времени образование. В 26 лет он получил ученую степень кандидата прав. Служил присяжным поверенным при Одесском судебном округе и был членом консультационного бюро при Одесском городском съезде мировых судей.

Мать Сони — Людмила Ивановна (урожденная Лысенко) — тоже высокообразованная женщина, служила на Одесской бактериологической станции, организатором и главой которой был великий русский ученый Илья Ильич Мечников.

Родители Сони в молодости принимали участие в народническом движении. Людмила Ивановна привлекалась царскими властями к ответственности по делу русского революционера, ученика Н. Г. Чернышевского, Германа Александровича Лопатина и находилась в административной ссылке.

Рассказы родителей, особенно матери, об участии в революционном движении, их работа в воскресных школах, народных домах и в других либерально-просветительных организациях Одессы оказали влияние на формирование мировоззрения Сони.

«Мне особенно запомнились рассказы матери о Германе Александровиче Лопатине,— вспоминала впоследствии Соколовская. — Мне было пять лет, но я наизусть знала биографию Лопатина и рассказывала всем, кто меня просил, об этом необыкновенно смелом и решительном человеке. Я не знала тогда, кто такой Карл Маркс, но рассказывала о том, как к нему ездил Лопатин, и тот поручил ему освободить из иркутской тюрьмы Чернышевского, о котором мне тоже много рассказывала мать. В то время я делила всех людей на добрых и злых. К добрым я относила, прежде всего, Лопатина, Чернышевского, неизвестного мне Маркса, моих родителей и их знакомых. Кто такие злые люди, я конкретно не знала, но понимала, что они где-то находятся, всегда хотят сделать плохое добрым людям».

В детских играх Соня всегда была в компании мальчиков. С ними она ходила на морское побережье, забиралась в катакомбы. А однажды группа мальчиков, избравших Соню своим капитаном, на старом баркасе ушла далеко в море. Все окончилось благополучно только благодаря рыбацкому паруснику, заметившему незадачливых мореплавателей.

Автограф рукописи Сони Соколовской (1912 г.)

Отец Сони часто болел. Врачи рекомендовали переменить климат, настойчиво предлагая ему переехать в среднюю полосу России. Осенью 1903 года Соколовские окончательно решили оставить юг. Новым местом жительства был избран Чернигов.

В Чернигове, как и в Одессе, Людмила Ивановна много внимания уделяет Соне и Алеше, который был на год моложе сестры.

«Не знаю, из своей ли жизни, из книг почерпнула, или сама сочиняла мама, но ее рассказы в вечерние часы были для нас увлекательнее волшебных сказок,— писала в своих воспоминаниях Елена Соколовская.— Героем многих рассказов матери был один молодой человек непреклонной логики, находивший выход из самых сложных положений, в которые он нередко попадал в борьбе за правду на земле. «Куда бы судьба вас не забросила, в какое бы трудное положение вы не попали — поищите хорошенько и всегда найдете какой-то выход» — эту мысль часто повторяла мама, и она осталась в моей памяти».

Еще в Одессе в пятилетнем возрасте Соня научилась читать и писать, а также изучала первые действия арифметики и французский язык. В Чернигове Соню определили в 1-й класс женской гимназии в августе 1904 года. «Приготовилась в гимназию я без труда,— писала Соня,— но была робка и нерешительна на экзаменах».

Революция 1905 года вносит новые моменты в формирование мировоззрения Сони. Под влиянием революционных событий в семье Соколовских складываются два непримиримых взгляда на революцию. Мать Сони, Людмила Ивановна, становится на позиции большевизма. Она сторонница поражения царизма в русско-японской войне, выступает за вооруженное восстание и свержение самодержавия. Отец, Иван Николаевич, тянет к кадетским позициям. Соня была на стороне матери.

В 1906 году отец Сони получает наследство и становится помещиком. В 1908 году умирает мать. Горе, как стрела, сразило никогда не знавшую, что такое болезнь, девушку. Врачи опасались за ее жизнь. Почти четыре месяца Соня не могла продолжать учение. Медленно, постепенно поправлялась, а выздоровев — с еще большей напористостью взялась за учебу.

В одной из своих автобиографий Соколовская написала: «После смерти матери семья перестает быть для меня источником революционных идей».

Члены черниговского революционного кружка. Справа Соня Соколовская.

И начинаются поиски нового источника революционного вдохновения. По традиции со времен народничества в Чернигове существовали среди передовой учащейся молодежи гимназические кружки. Кружки эти не имели четкой политической ориентации. Но один кружок привлек внимание Сони тем, что находился под сильным влиянием семьи великого украинского писателя и общественного деятеля, революционного демократа Михаила Михайловича Коцюбинского. В этот кружок и вступает Соня в 1908 году.

Кто же состоял в этом кружке? Юрий и Ксения Коцюбинские, сын и дочь М. М. Коцюбинского; Юрий Коцюбинский стал впоследствии главнокомандующим Вооруженных Сил Украинской Республики, находился на дипломатической работе, являлся заместителем председателя Совнаркома Украины; Виталий Примаков — будущий видный советский военный деятель, герой гражданской войны, организатор и руководитель красного казачества на Украине; Алексей Стецкий — впоследствии крупный партийный деятель, член ЦК партии, заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б); Ксения Листопад — активная участница гражданской войны, партийный и советский работник; Алексей Соколовский — брат Сони, будущий командир партизанского отряда; В. Лапина — впоследствии видный партработник. Слушатель кружка Е. Журавлев стал генерал-лейтенантом Советской Армии.

Руководителем кружка был Андрей Гриневич (приезжавший на каникулы в Чернигов), ставший видным партийным и советским работником; он был членом ВЦИК и ЦИК СССР, работал заместителем председателя Верховного суда РСФСР.

В 1910 году в январе в Чернигов к Соколовским приехал из Одессы их старый знакомый Василий Иваненко и привез несколько экземпляров «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и Энгельса, изданного в 1905 г. в Одессе под названием «Буржуазия, пролетариат и коммунизм». Соня не только сама прочла эту небольшую книжечку, но и дала ее читать своим товарищам по кружку.

Позже, уже после победы Октябрьской революции, Соколовская напишет о гимназических годах: «Навсегда в моей памяти остались незабываемые последние два гимназических года. К занятиям в гимназии в эти годы я относилась с меньшим интересом, зато до самозабвения читала Маркса, Энгельса, Каутского, а в кружке разбирали аграрный вопрос по Ленину. Какие были жаркие баталии. Много было в наших головах идеологической путаницы, но зато мы собственными силами избавлялись от нее, постепенно прозревали и потом с неукротимой силой обрушивались на тех, кто не по заблуждению, а сознательно проповедовал мелкобуржуазные иллюзии».

Участники кружка учащейся революционной молодежи не только изучали марксистскую литературу. Они издавали нелегальный рукописный журнал, изучали ораторское искусство, разучивали революционные песни.

Выпускной класс Черниговской женской гимназии. В первом ряду сидит пятая слева Соня Соколовская.

Весной 1911 года в Чернигов приезжал царь Николай II. Власти распорядились, чтобы в торжественной встрече самодержца участвовали все гимназисты. Члены социалистического кружка в своих гимназиях провели митинги, на которых призвали гимназистов и гимназисток не принимать участия во встрече Николая И. Все же большинство учащихся пошло встречать царя. А члены кружка отправились за город и на берегу Десны провели нелегальное собрание. Под колокольный звон всех черниговских церквей участники собрания произносили речи, в которых слово «царь» соседствовало с прилагательным «кровавый».

Участие Сони Соколовской в социалистическом кружке не осталось незамеченным. На эту тему между начальницей гимназии В. Татищевой и отцом Сони — Иваном Николаевичем происходил какой-то разговор. «Администрация гимназии внешне не показывала виду, что ей известны наши нелегальные собрания. Но однажды мой отец провел со мной длинную назидательную беседу, из которой я поняла, что Татищева такую же беседу вела с моим отцом»,— так писала Соколовская в 1925 году.

В 1911 году Соня оканчивает 7 классов гимназии с серебряной медалью. «В 8-м классе оставаться было мне тяжело, так как мне за 7 классов дали серебряную медаль, а я всегда училась на золотую и сочла оскорблением серебряную»,— написала она в июне 1912 года.

Что же делать дальше? Аттестат на звание учительницы начальной школы, полученный Соней после окончания женской гимназии, не давал права поступления в высшее учебное заведение. Надо получить аттестат зрелости. Всю зиму Соня усердно готовится самостоятельно к экзаменам на аттестат зрелости. Трудно было работать дома, но упорства и терпения Соне не занимать. Все время она посвящает штудированию учебной литературы. Да еще не перестает посещать революционный кружок. «Каждое посещение нашего кружка,— писала Соня,— как бы прибавляло мне настойчивости и желания одолеть нелегкую науку».

В одном из ленинградских архивов сохранилось удостоверение, выданное Соне директором гимназии Еленевским. В нем говорится: «Согласно прошения Соколовская с 26 апреля по 1 июня 1912 года подвергалась испытанию вместе с учениками VIII класса по русскому языку, математике, физике, латинскому и французскому языкам и выдержала это испытание весьма удовлетворительно».

«Слава богу, все сошло благополучно, и я — вольная птица!» — с радостью пишет Соня, выдержав экзамены за полный курс мужской гимназии и получив аттестат зрелости. Теперь ей уже открыты двери в высшее учебное заведение.

После экзаменов Соня поехала с экскурсией в Прагу. Поездка произвела на нее глубокое впечатление. Впервые Соня знакомилась с жизнью за границей, интересны были встречи с чешской молодежью. После возвращения из Праги Соня напишет следующее: «Не хотелось возвращаться в бедную Россию. Но теперь, когда я уже дома и живу не в пыльном городе, а в родной деревне, я не хочу никуда уезжать из России и мечтаю лишь о том, как я буду учиться медицине в Петербургском институте».

Летом 1912 года Соня прощается со своими черниговскими друзьями. Особенно грустно расставаться с товарищами по революционному кружку. В последнее время кружок стал превращаться в подпольную партийную организацию, все четче и яснее становилась его политическая линия. Вначале Соня считала себя сочувствующей партии социалистов-революционеров. Правда, ей многое не нравилось в программе этой партии. На занятиях кружка Соколовская часто вступала в дискуссию с «идейными», как она говорила, эсерами.

Политические споры происходили между Соней и Василием Элланским [1]. Что же не воспринимала Соня из программы социалистов-революционеров? Позже она на этот вопрос ответит так: «До 1912 года я считала себя сочувствующей партии с.-р. с «поправкой» на признание роли экономического фактора в истории и передовой роли пролетариата в революции».

Как видим, это весьма существенная «поправка». Она приведет Соколовскую в первые же месяцы пребывания в Петербурге в ряды большевиков. Но об этом позже, а сейчас давайте поинтересуемся подготовкой Сони к отъезду в Петербург.

Как уже читатель знает, Соня мечтает поступить в Петербургский медицинский институт. Казалось, теперь уже нет преград к осуществлению мечты. И Соня приступила к оформлению необходимых бумаг. Написала прошение на имя директора института, составила свое «жизнеописание», собрала другие нужные бумаги с гербовыми печатями. Но, как поется в песне: «Чисто вписано в бумаги, но забыли про овраги».

В последний момент оказалось, что Соня не может поехать на учебу в Петербург. Она числилась в каких-то губернаторских протоколах «политически неблагонадежной». Крушение мечты? Отказаться от того, к чему стремилась многие годы?

Соня и Алеша Соколовские.

Отец Сони, мировой судья, помещик, уважаемый человек в обществе черниговской знати; дядя Сони, Сергей Николаевич Соколовский, тоже помещик, хлебосол и любитель покутить, ведут «наступление» на губернатора. Пожалуй, наибольшее влияние на начальство может оказать Сергей Николаевич. В его небольшом имении в селе Великая Весь Городницкого уезда не раз бывал губернатор (эти визиты, может быть, и способствовали тому, что вскоре имение Сергея Николаевича было продано с торгов за долги!).

Точно неизвестно, кто и чем мог убедить губернатора в том, что барышня Софья Соколовская не принадлежит к числу ниспровергателей существующего в стране общественного строя. На плотной, матовой бумаге, на которой и положено писать губернатору, в адрес директора Петербургского женского медицинского института Черниговский губернатор пишет: «Имею честь уведомить Ваше превосходительство, на случай поступления от Соколовской ходатайства, что она в нравственном и политическом отношении сомнений не представляет».

Август 1912 года. Соколовская зачислена слушательницей Петербургского женского медицинского института. Свободное до начала занятий время Соня решила посвятить знакомству с городом на Неве. В тот год август в Петербурге стоял холодный. Он напоминал Соне ноябрь или даже декабрь в Одессе. «Я так торопилась быстрее попасть в город Петра, что вырвалась из дому в летнем платье, теплые вещи привезут недели через три»,— сообщала Соня в письме своей подруге.

Соня знала, что в Петербургском университете учится Андрей Гриневич, ее земляк, в течение двух лет в каникулярное время руководивший черниговским кружком. Она встречается с ним и просит связать ее с кем-либо из революционеров.

Гриневич — юноша энергичный, решительный. Он обрадовался, что его землячка не ради простой любознательности посещала черниговский кружок, и пообещал, что ее просьба будет выполнена в самое ближайшее время.

При очередной встрече с Соней Гриневич сообщил ей, что на Бестужевских женских курсах, которые являлись как бы филиалом Университета, готовится летучая сходка. В 1912 году в Севастополе готовилось восстание Черноморского флота, но оно было провалено провокаторами. Царские власти жестоко расправились с революционными матросами, из них 17 человек были приговорены к расстрелу. Сходка посвящалась этому событию.

31 октября Соня впервые присутствует на сходке слушательниц Высших женских курсов, но есть здесь и студенты Университета, Горного института. Сходка летучая, проводится она в течение нескольких минут. Сходка принимает резолюцию протеста против смертного приговора черноморским матросам.

Осенью 1912 года происходили выборы в IV Государственную думу. Петербургские рабочие в избирательной кампании выступали под лозунгами большевистской партии. С помощью Андрея Гриневича Соня втягивается в работу организации социал-демократов большевиков. Она знакомится с передовыми рабочими, участвует в распространении газеты «Правда», которая стала выходить с 22-го апреля (5 мая) 1912 г., распространяет листовки.

«Эта связь и знакомство с передовыми рабочими Петербурга,— писала Соня в биографии,— помогли мне постепенно освободиться от идеологической путаницы и мелкобуржуазных иллюзий, во власти которых я была».

Февраль 1913 года в медицинском институте стал бурным месяцем. — «В петербургских высших учебных заведениях,— пишет Соколовская,— прошла волна студенческих выступлений. Студенты выдвигали требования автономии высшей школы. Помню, как я всю ночь писала резолюцию для принятия на студенческой сходке. Память сохранила такой эпизод: я написала, что до сих пор неудачи студенческих выступлений объяснялись неорганизованностью студентов и что надо создать в институте нелегальные группы. Заканчивалось воззвание примерно такими словами: «Свободная высшая школа может быть только при полном освобождении страны от гнета». Утром организаторы сходки, прочтя написанное мною, заявили, что последний пункт воззвания надо исключить, так как он может вызвать репрессии со стороны властей. «Опасный» пункт изъяли, но на сходке его все-таки прочли, что вызвало переполох у устроительниц сходки».

В институт пришел циркуляр попечителя учебного округа гофмейстера двора его императорского величества графа А. Мусина-Пушкина: «увольнению за участие в недозволенных сходках подлежат устроительницы сходок». Но сколько не билась администрация института, «устроительниц» сходки выявить ей не удалось. Однако две слушательницы все же были исключены.

Летом 1913 года Соколовская в составе группы студентов совершила экскурсионную поездку в Финляндию. «Это была замечательная поездка,— писала Соня одной своей подруге. — Такой богатой, могучей вольной природы я еще никогда не видала. Но природа, леса и озера дали только половину впечатлений, может быть, даже меньшую их долю. Главный эффект — встречи с людьми. Нас тепло встречали, поселяли в особые, подготовленные для русских туристов помещения, всюду выделяли руководителей, хорошо знающих русский язык. Почти все время нас сопровождал интеллигентный господин. Рассказывая о местных достопримечательностях, он не упускал случая дать экскурсантам объяснения о свободе и равноправии национальных отношений, о демократизме и единстве рабочих всех наций. У зеркально-голубых озер и на лесных опушках устраивали привалы, и тогда разгоралось жаркое обсуждение политических вопросов».

Письмо Соня закончила словами: «Те из нас, кто был заражен грязной болезнью капиталистического идеализма, получили изрядную дозу революционного социал-демократизма».

7 ноября 1913 года на Бестужевских курсах проводился полулегальный вечер, посвященный памяти Л. Н. Толстого. Гриневич снова взял Соню на этот вечер. Здесь он познакомил ее с членами революционной группы курсов. Теперь Соня стала бывать в Бестужевке сама, она познакомилась с несколькими слушательницами, посещала кружок, где изучался I том «Капитала» Карла Маркса.

Через два-три месяца Соня получает задание организовать пропагандистский кружок из слушательниц медицинского института, в котором и ведет занятия. В январе 1914 года Соня стала руководить кружком женщин-работниц на Васильевском острове.

Неожиданно в феврале 1914 года Соню вызвал к себе директор института Верховский. Оказалось, ему было многое известно о том, где бывает Соня во внеучебное время, с кем встречается. Верховский заявил, что Соня «подлежит увольнению из института». Оставить Петербург, не достигнув поставленной цели? Бросить свою пропагандистскую работу?

Прежде всего Соколовская попыталась выяснить, располагает ли администрация института какими-либо конкретными доказательствами ее нелегальной деятельности.

— В институтском здании я не допускала нарушений установленных правил. За пределами института противозаконных действий с моей стороны не было. Чем же вызвано столь суровое решение?

— А распространение воззваний? Разве это не противоправительственные действия? — строго произнес директор.

Листовки действительно были направлены против самодержавия, но Соня весело воскликнула:

— Да это же воззвания общества трезвости! Они призывают к благоразумию, а не к смуте. Хотите, я их принесу, они еще остались в моей комнате.

Такие воззвания, отпечатанные на синеватой бумаге, на самом деле находились у Соколовской. В целях конспирации наряду с политическими листовками революционно настроенная молодежь брала с собой и воззвания различных просветительных обществ и благотворительных организаций.

Оставив в стороне вопрос о листовках (из чего Соня сделала вывод, что он не знает об их подлинном содержании), директор перешел к пропагандистскому кружку.

Соня не отрицала, что она некоторое время посещала кружок, которым руководил студент университета. О том, что она сама руководила кружком, Соня умолчала, чтобы убедиться, много ли известно директору.

— Занятия в кружке показались неинтересными, и весной я перестала их посещать,—сказала Соня.

— А нельзя ли точнее? Наступило каникулярное время, и занятия в кружке приостановились? — заметил директор, и Соня поняла, что о кружке у него тоже нет точных данных, так как кружок не прекращал своей работы.

Помолчав, директор широко усмехнулся и спросил:

— Кстати, что в кружке вам не понравилось? Программа? Метод? Участники?

— Все! — громко выпалила Соня и уже тише добавила: — Меня интересует медицина и больше ничто.

— В кружке вы тоже рассчитывали овладеть лекарским искусством? — иронически улыбаясь, спросил директор.

— В некотором смысле программа кружка имела косвенное отношение к врачебной науке, но я уже высказала свое мнение по этому вопросу,— ответила Соня.

Соколовская убедилась, что прямых улик против нее у директора нет, что администрация института не хочет широкой огласки. И она решила использовать это.

Она сказала директору, что очень больна, может представить свидетельство о болезни и поэтому просит уволить ее из института по болезни, а пока предоставить отпуск для поездки к отцу.

Верховский согласился.

Хотя формально Соня еще и не вступила в партию, но в подпольной организации она считалась своим человеком, выполняла многие партийные поручения (не говоря уже о кружке работниц). Друзья по революционной группе в Бестужевке посоветовали Соне из Петербурга не уезжать, а попытаться устроиться в другое учебное заведение. В эти дни в Бестужевке готовилась очередная сходка протеста против запрещения празднования юбилея Т. Г. Шевченко и произведенных в связи с этим арестов и обысков. Сходка превратилась в митинг. Соня участвовала в нем. Потом она съездила в Чернигов и привезла оттуда выданное Черниговской земской больницей свидетельство: «болеет катаральным воспалением легких, и ей необходимо систематическое лечение на юге».

Свидетельство о болезни Соня передала Верховскому с просьбой переслать ее документы... Высшим женским курсам на юридический факультет.

Верховский сказал, что передаст в Бестужевку все документы, а с такими документами ее на курсы не примут.

Но Соня знала, о чем просила. Пока она была в Чернигове, товарищи все уладили с ее поступлением на Бестужевские курсы.

В последних числах августа 1914 года Соня получила извещение, в котором говорилось, что она принята слушательницей на юридический факультет курсов и 6 сентября должна явиться на занятия.

Высшие женские Бестужевские [2] курсы — это по существу первый женский университет. Здесь учились Н. К. Крупская, К. Н. Самойлова, Н. М. Москвина и многие другие выдающиеся политические деятели большевистской партии. Во главе курсов последние годы находился выдающийся ученый-языковед С. К. Булич, который не боялся выступить с критикой распоряжений властей, если эти распоряжения имели реакционный характер.

В Бестужевке Соня снова включается в активную нелегальную деятельность и выполняет ряд заданий Объединенного комитета студенческих социал-демократических фракций г. Петрограда.

До первой мировой империалистической войны студенчество Петербурга на сходках, митингах, в листовках выдвигало революционные требования. С началом же ее многие студенты революционные лозунги сменили на патриотические, оборонческие. Здесь сказалась не столько идейная незрелость студенческой массы, сколько то, что от царских репрессий больше всего пострадала большевистски настроенная молодежь. Все же небольшая группа студентов-большевиков уцелела и не сложила оружия, разъясняя ленинские тактические лозунги по отношению к империалистической войне.

На Бестужевских курсах осенью 1914 года существовала «Объединенная социал-демократическая группа», в которую входили слушательницы — большевички и меньшевички. Соня сочувствует большевикам. Выступает на легальном диспуте о войне, посещает нелегальный кружок, куда входили слушательницы Бестужевки и студенты Горного института.

Одно из новых зданий Бестужевских курсов (Средний пер., 43) в конце 1914 года передается военному ведомству под лазарет на 1000 коек для раненых. Соня принимает активное участие в разных культурно-просветительных мероприятиях, которые проводятся слушательницами курсов в лазарете, в частности, ее назначают ответственной за организацию лекций для раненых.

Пройдя курсы медицинских сестер, Соня работает в лазарете сестрой милосердия, одновременно участвуя в литературных вечерах. Не прерывает она работу и в женском рабочем кружке.

Наступил 1915 год. «Социал-демократическая группа» Бестужевки постепенно все шире и шире развертывала свою деятельность. Объединенный комитет социал-демократических фракций высших учебных заведений (он работал на правах районного комитета) принимает Соню Соколовскую в члены большевистской партии.

Еще в марте 1915 года царской охранке удается получить некоторые сведения о работе «Социал-демократической группы» Бестужевских курсов. В одном из документов охранки говорится, что «члены социал-демократической фракции Бестужевских курсов, как равно и Лесгафта, помимо деятельности своей в стенах своего заведения, приняли на себя функции по работе в женских рабочих кружках, являясь там пропагандистками, и по организации дела издания подпольного женского журнала, намечаемого к выпуску 4-го апреля». Но кто конкретно входил в группу охранка тогда не знала. Зимой 1916 года полиции становятся известны имена некоторых слушательниц-большевичек, а 27 марта производятся аресты. Многие члены группы, в том числе руководитель Соня Стриевская, оказались в тюрьме или были отправлены в ссылку. Соколовскую репрессии не затронули.

Весной 1916 года Соколовская выезжала в Финляндию с партийным поручением. «Вторая моя поездка в Финляндию была чисто деловой, задание комитета выполнила без особых трудностей». Эта сохранившаяся запись Соколовской не раскрывает содержания и характера выполненного задания.

После возвращения из Финляндии Соня участвовала в подпольном диспуте, организованном Объединенным комитетом социал-демократических фракций. Обсуждался вопрос о совместных действиях студенческих организаций. По сохранившейся стенограмме воспоминаний бывших слушательниц Бестужевки собрание проходило примерно так.

Докладчик от левой фракции эсеров утверждал, что революция 1905 года якобы подтвердила их программное положение о том, что революционный процесс в России будет проходить под руководством несоциалистических сил. Отсюда, по мнению оратора, социалистические партии должны сами, без масс, «вырывать своей борьбой политические, правовые и хозяйственные реформы», а «вырывание реформы» должно сопровождаться «вырыванием наиболее ненавистных представителей самодержавия», т. е., проще говоря, путем применения террора. Не скупясь на псевдореволюционные фразы, оратор сделал несколько выпадов по адресу большевиков.

Прения проходили бурно. Полемика показывала, что блока большевиков с левой фракцией социалистов-революционеров не получится. Взяла слово и Соколовская. О характере ее выступления рассказала Александра Лихачева. В ее передаче Соня очень взволнованно говорила:

— Здесь нам говорили о «вырывании представителей царизма» и обвиняли большевиков в преклонении перед идейностью или, как выразился докладчик от социалистов-революционеров, в «подмене боевой работы мыслесловием». И песня старая и поется на старый лад. Мы стоим на другой позиции. Обезвредить самодержавие и буржуазию можно только оружием не в переносном, а в прямом смысле слова. Не так страшна буржуазия, как страшны мелкобуржуазные партии, они — самая решительная часть буржуазии, авангард мелкой буржуазии. Идеи мелкобуржуазной идеологии могут быть обезврежены только идеями, в идею из ружья не стреляют. У партии пролетариата ни один вид оружия не должен ржаветь; ни материальное, ни духовное.

В апреле 1916 года Объединенный комитет социал-демократических фракций высших учебных заведений утверждает на Бестужевских курсах новую большевистскую группу в составе С. И. Соколовской, В. Н. Лапиной, П. Добряковой, сестер Н. Г. и Т. Г. Толмачевых, А. Лихачевой. Эта группа работала до победы Февральской революции.

Осенью 1916 года Соне было поручено еще одно важное задание. Объединенный комитет студенческих большевистских фракций готовился к открытию своей нелегальной типографии для печатания антивоенных листовок. Печатная машина уже была приобретена, но со шрифтами произошла заминка. Через словолитню без разрешения полиции шрифты приобрести нельзя было, все попытки купить их у владельцев типографии не увенчались успехом.

...В кабинете владельца типографии Венке сидело двое молодых людей. Они беседовали с одним из ее хозяев г-ном Биллоном. Молодые люди — Софья Соколовская и студент Горного института Вячеслав Ковалевский.

Визит подходил к концу, и напоминал он деловой разговор давно знакомых людей, а начался этот разговор не совсем обычно.

Войдя в кабинет Биллона, Соколовская и Ковалевский сразу же изложили цель своего посещения.

— Вас может удивить наше обращение к вам. Пришли мы по решению одной здешней политической организации,— начала уверенным тоном Соколовская.— Нам нужны шрифты. По ряду обстоятельств приобрести их через словолитню мы пока не можем. Нужна ваша помощь.

Соколовская шла на определенный риск, избрав такой прием. Из петроградских газет она знала, что хозяева типографии Бенке два или три раза пошли на уступки требованиям рабочих (о повышении зарплаты, об удалении с предприятия штрейкбрехеров). Очевидно, они лучше других своих собратьев чувствовали предреволюционную грозу, которая неотвратимо приближалась. На это и рассчитывала Соколовская.

Придя в себя после столь неожиданного предложения, Биллон выразил сожаление, что он, несмотря на свое желание помочь, не может отпустить шрифтов, так как все они находятся в производстве.

— Мы это знали,— перебила Биллона Соколовская,— и не имели в виду, чтобы вы из своей типографии продавали нам шрифты. Достаточно вам оформить заказ в одну из словолитен Питера и с доверенностью на мое имя передать нам.

Видя нерешительность и колебания Биллона, Соколовская продолжала:

— Если вы соглашаетесь оказать нашей организации эту услугу, то назначьте день, и я заеду за документами. Стоимость услуги будет оплачена наличными или внесена на банковский счет. Ваш отказ заставит нас обратиться к госпоже Фроловой. А она не откажется. Но наша организация вполне полагается на ваше благоразумие.

— Господа, я даже не знаю, о какой организации идет речь, а вы уже так рассуждаете, как будто все решено,— с обидой, но с доверительной улыбкой произнес Биллон.

Дальше переговоры приняли чисто деловой тон.

Через три дня Соколовская и Ковалевский получили от Биллона оформленный по всем правилам заказ на шрифты. Спустя некоторое время они же и получили их на словолитне.

— Как вы думаете, почему Биллон так сравнительно легко согласился пойти на риск ради организации, совершенно ему незнакомой? — спросила Соколовская своего спутника, когда они возвращались из словолитни.

Ковалевский, немного подумав, сказал:

— Флюгер меняет свое направление в зависимости от ветра. Подул революционный ветер, и Биллон повернул в соответствующую сторону. Перед грозой даже волки по характеру становятся схожи с овцами.

— Нет,— смеясь сказала Соколовская,— здесь другое. Вы заметили, как изменилось настроение у Биллона при упоминании госпожи Фроловой? Ее типография ведет жесточайшую конкурентную борьбу с типографией Бенке. Вот где собака зарыта!

— Не очень убедительно,— горячо возразил Ковалевский.— Наживы-то от нас он не мог получить?

— Разве дело только в наживе? Ведь хищная рыба бросается на крючок и без наживки,— весело ответила Соколовская. — Отец часто брал нас с братом на рыбную ловлю в Одессе. Мы видели своими глазами и никак не могли понять, почему это красавица-скумбрия бросается на пустые крючки?

И, сделав небольшую паузу, продолжала:

— Безотчетное побуждение собственника-эксплуататора толкает его часто на безрассудные действия; только бы обскакать конкурента. Хотя и в вашей идее флюгера и революционного ветра есть рациональное зерно.

— Это ваше настоящее дело. Выполнить его не легко, но можно,— сказали Соне в комитете, когда давали задание добыть шрифты. И она выполнила партийное поручение.

А зимой 1916 года снова потребовался шрифт. На этот раз Соня его добыла через свою знакомую Таню Славутянскую, работавшую в типографии «Просвещение».

Много сил и времени отнимало у Соколовской руководство Бестужевским филиалом «Красного Креста», одним из наиболее деятельных в Петрограде.

«Красный Крест» (он имел еще и другое название: «Общество помощи политическим ссыльным и заключенным») — революционная организация, основной задачей которой являлось оказание помощи политическим заключенным и ссыльным при царизме. Софья Соколовская вовлекла в его работу большинство курсисток. Часть средств в фонд «Красного Креста» поступала от прогрессивной буржуазной интеллигенции, но основная масса — от сборов среди рабочих фабрик и заводов. Сложность работы «Красного Креста» состояла в том, что сбор средств в пользу арестованных и сосланных проводился нелегально, ибо политический «Красный Крест», руководство которым в годы войны перешло к большевикам, преследовался самодержавием.

Летом 1916 года, как и в предыдущие годы, на каникулы Соколовская приехала в Чернигов. Привезла несколько антивоенных листовок, изданных в Петрограде, рассказала, что партийная фракция Бестужевских курсов доставляла их в маршевые роты, которые после формирования отправлялись на фронт.— Действенность таких листовок очень высока,— говорила Соколовская.— Кроме того, и это весьма важно, царской охранке труднее обнаружить место издания, так как листовки распространяются не там, где выпускаются. Местная большевистская организация решила и у себя наладить издание марксистской литературы. Для этого был создан комитет. В него вошли Юрий Коцюбинский, Софья Соколовская, Семен Туровский и еще два большевика.

В Чернигове были запасные части. Особенно большой интерес представляла команда выздоравливающих. Из этой команды солдаты отправлялись на фронт. Если установить связи с солдатами этой команды, то с ними можно будет отправлять антивоенные листовки фронтовикам.

Комитет принялся за дело. Семен Туровский через одного своего земляка познакомился с двумя солдатами команды выздоравливающих, бывшими тульскими рабочими. Они согласились подобрать группу солдат, которая будет доставлять листовки в Действующую армию. Соколовская подготовила тексты листовок. Возник вопрос — от чьего имени издавать листовки? Ставить подпись Черниговской организации было нецелесообразно — листовки распространялись за пределами Черниговщины. Решили подписывать их так: «Южная военная оранизация».

Группа солдат Черниговской команды выздоравливающих по своей инициативе связалась с солдатами таких же команд в Черкассах, Кременчуге и Киеве и передавала им часть листовок для пересылки на фронт.

Комитет «Южная военная оранизация», в котором Соколовская играла видную роль, издал пять листовок тиражом в тысячу экземпляров каждая.

Февральская революция застала Соколовскую в Чернигове, куда она приезжала на несколько дней. Черниговские друзья пытались уговорить ее остаться у них, но она рвалась в Петроград. «Я стремилась быстрее возвратиться туда,— читаем в ее воспоминаниях,— где проснулся и начал действовать революционный вулкан».

Все же в Петрограде Соколовская не задержалась. Уплатив 13 мая 1917 года взносы за обучение на Бестужевских курсах, она во второй половине мая уже была в Чернигове. В ее воспоминаниях и в архивных документах нет указания на то, по своей воле или по директиве партии оставила она столицу и возвратилась в родные края. Да это и не имеет значения, важно то, как ее встретили черниговские большевики. Сразу же по приезде Соколовская была введена в состав губкома партии и губревкома, избрана депутатом Черниговского Совета, а 20 августа на собрании рабочей секции Совета была избрана членом исполнительного комитета Совета. А еще раньше, 30 июля, местная газета «Известия» опубликовала список № 2 по выборам в гласные городской думы. Кандидатом в гласные от большевиков значилась Соколовская.

Общественная жизнь в Чернигове после Февральской революции была довольно пестрой. Действовал губернский исполнительный комитет — орган Временного правительства, который ничего не мог предпринять без губернского комиссара Временного правительства А. А. Бакуринского (он, как бы подчеркивая свое всевластие, устроился в доме, где ранее проживал губернатор Н. А. Маклаков, заменивший в свое время Столыпина на посту министра внутренних дел). Что-то делал здесь и губернский комиссар Центральной рады Д. И. Дорошенко, будущий министр иностранных дел в гетманском правительстве. И совсем непонятно, кого представлял М. Д. Искрицкий, тоже «губернский комиссар», избранный особым губернским избирательным собранием с согласия комиссара Временного правительства.

Все эти «губернские комиссары» и их многочисленные помощники «от имени и по поручению» князя Львова, Керенского, Винниченко и Петлюры «углубляли революцию». На митингах и собраниях соловьями заливались. Призывали «государственномыслящих» граждан поддерживать Временное правительство и Центральную раду, давали обещания, что скоро вся губерния «покроется сетью общественных комитетов, которые помогут Временному правительству отразить искусного и сильного врага». Но витиевато-слащавый тон их речей мгновенно переходил в злобно ругательный, когда ораторы вспоминали большевиков, этих «не организаторов дела, а его расстроителей».

«Расстроители дела» тоже митинговали. Однако они были непримиримыми противниками цветистого пустозвонства. Их речи, порой корявые и нескладные, не повисали в воздухе, как паутина соглашательских и буржуазно-националистических разглагольствований.

Отец Софьи Соколовской имел в Чернигове собственный дом (ул. Стриженская № 1). Он был превращен как бы в партийный клуб. Здесь большевики готовились к манифестациям и митингам. Девушки-революционерки на красных знаменах вышивали большевистские лозунги, проводили спевки, разучивая пролетарский гимн «Интернационал», «Смело, товарищи, в ногу» и другие революционные песни».

Архивы хранят воспоминания активных участников революционной борьбы на Черниговщине, в которых много хороших слов говорится о деятельности в те дни Сони Соколовской. Она часто выступает с докладами о текущем моменте, инструктирует молодых большевиков, выезжает в уезды губернии.

8 июля 1917 года состоялось общее собрание Черниговской организации РСДРП (б). Присутствовало 53 человека, председательствовал Андрей Гриневич, только что приехавший из Петрограда. С докладом о текущем моменте выступила Соколовская. Доклад вызвал оживленный обмен мнений, в котором приняли участие Александр Гриневич, Ксения Листопад, Сергей Урин и др.

В принятой по докладу Соколовской резолюции собрание отметило, что политика Временного правительства завела страну в тупик. «Выражая свое горячее сочувствие петроградским рабочим и солдатам,— говорилось в резолюции в связи с июльскими событиями,— мы призываем всех товарищей рабочих и солдат, не взирая на происки контрреволюции, собрать все свое хладнокровие, не выступать неорганизованно, а укрепить свои организации путем усиления революционной работы в массах, переизбрания членов Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, не отвечающих желанию солдат и рабочих». Собрание подчеркнуло, что только переход власти в руки Совета рабочих и солдатских депутатов может вывести страну из тупика.

Участники собрания единогласно приняли резолюцию против травли и преследования Временным правительством и буржуазной прессой вождя революции В. И. Ленина.

Ввиду позднего времени ряд вопросов повестки дня перенесли на следующий день. В том числе на второй день обсудили и вопрос о выборах в городскую думу.

Хотя городская дума находилась в руках мелкобуржуазных партий, большевики Чернигова решили принять участие в выборах и выдвинули своим кандидатом в гласные думы Соколовскую.

«В Чернигове большевики не имеют никакой силы и значения» — такой вывод сделал губернский комиссар Центральной рады Дорошенко в первые дни своего пребывания в этом городе.

А месяц спустя он пишет: «Чувствуется слабость нашей власти. Причина слабости — наличие другой власти, власти революционных рабочих, предводительствуемых большевиками».

Что же заставило Дорошенко так быстро изменить свое мнение о большевиках?

На окраине Чернигова располагался 13-й запасной пехотный полк. Большевики вели среди солдат агитацию еще до февраля. После Февральской революции солдаты этого полка поддерживали тактику большевиков. Только небольшая часть полка находилась под влиянием Центральной рады. Понимая, что их влияние с каждым днем падает среди солдат, националисты начали устраивать большевистским агитаторам всякие козни. Однажды они даже пригрозили учинить расправу над большевиками. В другой раз украинские националисты попытались сорвать собрание рабочей секции Черниговского Совета рабочих депутатов.

Вопрос о вызывающем поведении сторонников Центральной рады в пехотном полку Соколовская поставила в Совете солдатских депутатов. Там на это не обратили никакого внимания. Тогда Соколовская пришла к губкомиссару Центральной рады и попросила его привести в чувство распоясавшихся националистов. Дорошенко, ехидно улыбаясь, ответил:

«Вы давайте своим агитаторам больше сала, тогда им не страшны будут украинцы!»

Что произошло дальше, мы узнаем из трех документов, сохранившихся в архиве.

Первый — отрывок из воспоминаний Соколовской: «Дорошенко на мою просьбу ответил грубой шуткой, посоветовав кормить наших агитаторов салом. Я сказала, что лучше мы сделаем так, чтобы вы ели меньше сала да и хлеба. Созвали рабочую секцию Совета. Договорились прекратить доставку в украинскую часть (тогда Центральная рада приступила к формированию в Чернигове подчиненной ей воинской части из кулацких сынков и других буржуазных и мелкобуржуазных элементов) продуктов питания и топлива, фуража для лошадей, перекрыть водопровод, отрезать телефонные провода, выключить электрическое освещение. Все это выполнялось с помощью рабочих-большевиков, профсоюзов, ревкома. Директива Совета была выполнена. Дорошенко побежал сначала в городскую управу, затем к комиссару Временного правительства. Бакуринский сказал ему, что без Совета ничего не может сделать и, узнав детали этого вопроса, направил украинского комиссара к нам. Пришел, стал извиняться, пообещал навести порядок среди своих молодцов. Проучили, как полагается, националиста».

Второй — выписка из доклада губернского комиссара А. А. Бакуринского Временному правительству от 29 сентября 1917 года: «На днях произошел конфликт между уполномоченным Центральной рады Дорошенко и местным Советом. Последний распорядился ничего не давать воинскому подразделению Центральной рады, ни хлеба, ни воды, отключили электропровода и телефон, обслуживающий персонал из вольнонаемных не явился в часть. При моем участии недоразумение устранено».

Третий — отрывок из мемуаров Д. И. Дорошенко, опубликованных в 1930 году. «Лидером их (большевиков) являлась молоденькая барышня Соколовская, дочь местного мирового судьи. Она выступала и в Совете рабочих депутатов, и в городской думе как гласный новой демократической думы. Когда мне на одном заседании указали на нее, я не мог сначала поверить, что эта совсем юная, миловидная барышня, почти подросток, является «лидером», да еще большевиков! Когда я познакомился с ней, она мне очень жаловалась на «грубость» украинцев, с которыми ей приходилось сталкиваться».

Как видим, бывший министр иностранных дел в правительстве гетмана Скоропадского и спустя много лет помнил, как Соколовская разрешила вопрос о «сале». Правда, написать все так, как это было на самом деле, он счел не совсем уместным...

Социалистическая революция, победившая в Петрограде 25 октября 1917 года, в Чернигов пришла только 19 января 1918 года. Восставшие рабочие и крестьяне Украины, при братской помощи русского народа, под руководством большевистской партии разгромили войска контрреволюционной Центральной рады и изгнали петлюровское правительство из Киева.

Первым председателем большевистского Черниговского Совета рабочих депутатов была избрана Софья Ивановна Соколовская.

Черниговским большевикам впервые приходилось брать в свои руки руководство хозяйственной и культурной жизнью города и губернии. Перед председателем Совета открывалось широкое, неизведанное поле деятельности. Первый шаг всегда труден. С чего начинать? Как начинать? Кого привлечь к работе? Каким образом построить работу Совета, его отделов? Все эти вопросы имели жизненное значение. Например, дискуссия о том, какие создавать при Совете отделы началась вечером и закончилась утром, а ясности так и не было. Зато работали без устали, радостно, на каком-то небывалом душевном подъеме.

Морозный, январский день. К зданию Совета непрерывно подъезжают парные городские сани-козыречки. Не спеша поднимаются, осматриваются по сторонам и медленно направляются к подъезду солидные люди в шубах, поддевках. В комнатах Совета встревоженный, нестройный гомон. Наконец все приглашенные съехались. Начинается заседание. Говорит Соколовская:

— Мы собрали сюда ту часть граждан нашего города, которая знает цену деньгам и умеет их считать. Не у всех, конечно, тугой карман, но кое-какие деньжата у вас есть. Городская касса — пуста, прежние хозяева города постарались, чтобы народной власти ничего не осталось. Однако власть может обойтись без денег, а школы, больницы, благотворительные учреждения, городские бытовые службы — не обойдутся... Не найдем средств — завтра прекратится поступление воды, остановится электростанция, закроются больницы и школы, в детском приюте дети останутся без обеда... Исполком Совета подсчитал, что на первых порах, так сказать, для обзаведения, требуется шестьсот тысяч рублей. По нашим временам это не так много. Всю эту сумму в трехдневный срок внесете вы. Как это сделать, решите сами. Исполком Совета рекомендует сейчас же, не выходя из этого зала, избрать комитет из наиболее уважаемых вами лиц. Он установит, кому сколько нужно внести денег. Это касается всех, кто здесь присутствует. На час я отлучаюсь, избирайте комитет или бюро, решайте дело так, чтобы сегодня к вечеру в казначейство поступила одна треть намеченной суммы.

Собравшиеся не ожидали такого краткого доклада председателя Совета и тем более такого заключения. Но когда ровно через час Соколовская вновь появилась в зале, ей был передан список участников собрания с указанием суммы и срока взноса.

Черниговский Совет много делал для оказания продовольственной помощи Советской России. Первый железнодорожный состав с хлебом был отправлен в подарок рабочим Петрограда.

Большим злом являлись спекулянты-мешочники, запрудившие все железнодорожные станции. Соколовская провела через исполком решение о создании заградительных отрядов на всех станциях, уполномочив их конфисковывать хлеб у спекулянтов.

В феврале Совет утвердил четыре инициативные группы из крестьян-бедняков, добровольно пожелавших объединиться для совместной обработки земли. Это были первые ростки коллективных хозяйств.

Еще в декабре 1917 года в Чернигове был создан отряд Красной гвардии. После установления Советской власти стали раздаваться голоса, что Красной гвардии делать нечего, и ассигнований на ее содержание отпускать не следует. При обсуждении этого вопроса в Совете Соколовская внесла предложение не только расширить отряд Красной гвардии в городе, но и создавать отряды, ревкомы по всей губернии. Предложение председателя Совета принимается единогласно: большевики понимали, что без борьбы эксплуататоры власть не уступят.

Находясь однажды в городе, Соколовская зашла в казармы бывшего 13-го запасного пехотного полка. Там она узнала, что под арестом содержится большое число офицеров царской армии. Командир партизанского отряда, охранявший офицеров, сообщил, что скоро вся эта «золотопогонная банда» будет отправлена на тот свет.

На следующий день в Совет были приглашены те, кто собирался расстрелять офицеров. Рассмотрев списки арестованных, разобравшись с обвинениями, которые им предъявлялись, Соколовская пришла к выводу, что за исключением 3-х офицеров, действительно виновных перед революцией, все остальные 75 человек не совершили преступлений, которые караются смертной казнью. Офицеров выпустили, многие из них пошли на службу Советской власти.

Один раз Соколовской сообщили, что к ней уже дважды приходил протоиерей местного собора, но никак не может захватить ее в Совете. Пришел и в третий раз. Он обратился с просьбой о выделении средств на содержание соборного хора и отправление церковных служб. Протоиерей убеждал председателя Совета, что у церкви и Совета «почти» одни и те же цели, что служители церкви будут вместе с большевиками «идти вперед к светлому будущему» и т. д. Долго объясняла Соколовская посетителю, что Совет не имеет средств, и, если бы имел, то все равно не мог бы отпускать их церковникам. Протоиерей ушел с обидой, сказав, что он будет жаловаться в высшую инстанцию.

Много было дел у первого председателя Черниговского Совета. Намечались планы восстановления и расширения промышленных предприятий, благоустройства города. Но все эти перспективные наметки пришлось временно отложить до более благоприятного времени.

Угроза немецкой оккупации нарастала. Известно было, что оккупанты жестоко расправляются с коммунистами. В конце февраля 1918 г. руководящее ядро большевиков обсуждало вопрос о создании подполья на случай оставления Чернигова. Почти все присутствующие полагали, что во главе подполья надо оставить работников, которые менее известны в организации. «Если оставить тех, кто широко известен, то они быстро будут выловлены контрразведкой врага»,— говорили участники заседания.

Обсуждался вопрос и о том, как лучше законспирироваться, чтобы иметь большие возможности для работы и в то же время не попасть в руки врага. Вносились предложения: изменить фамилии и переменить местожительство; изменить внешность; жить в полном смысле этого слова в подполье, нигде не появляться, выходить только по ночам.

Выступление Соколовской не совпало с мнениями, высказанными предыдущими ораторами. Она выдвинула совершенно иной принцип построения подпольной организации. Быть в подполье — это не значит обязательно менять фамилии, изменять внешность, скрываться в тайниках. Подпольщик будет работать среди масс, поэтому он должен быть на виду, но свою организационную и политическую работу должен вести конспиративно. Во главе организации должны находиться не второстепенные работники, или, как их тогда называли, «средние», а основные руководители, люди, имеющие большой опыт работы в массах, уже знакомые с формами и методами нелегальной деятельности.

— Думаю, что никто из всех здесь присутствующих не считает, что работать в подполье менее сложно, чем в легальных условиях.

Этими словами закончила свою речь Соколовская. А потом добавила:

— Что касается моей персоны, то я уезжать из Чернигова не собираюсь, останусь здесь.

Неожиданное предложение Соколовской вызвало большое оживление среди присутствующих. Алексей Соколовский (брат Софьи Соколовской) спросил:

— Хотел бы я знать, как ты законспирируешься? Тебя же знает каждый встречный и поперечный в городе. Или все время будешь сидеть в погребе?

— А она вырядится бабушкой, вот только внучку где найдет? — бросила Ксения Листопад.

— Почему обязательно в погребе? — сразу же парировала Соколовская. — В лесу можно еще лучше устроиться. Но я предлагаю другое.

И Соколовская изложила свой план создания подпольной организации.

— Никуда я не буду прятаться. Всем известно, что я председатель Черниговского Совета. Но и при Временном правительстве я была товарищем председателя этого Совета [3]. Вместе с тем я и сейчас числюсь статистиком Земской управы. Если сюда придут немцы, буду продолжать работать статистиком. У нас есть коммунисты в земских и городских учреждениях, в продовольственной управе, в кооперативах, в профессиональных союзах, на бирже труда. Некоторые из этих учреждений сейчас, правда, не действуют, но формально они не распущены, наши товарищи числятся там. Как только придут оккупанты, эти учреждения возродятся, и мы их сделаем опорными пунктами в подпольной деятельности. Я не исключаю и того, что некоторым работникам действительно придется укрыться в лесах, может быть, даже преобразиться в бабушек и дедушек.

Мысль, высказанная Соколовской, пришлась по душе многим. Говорилось, что работа коммунистов в городских и земских учреждениях, функционирующих при оккупантах, позволит им (коммунистам) периодически бывать в селах и волостях и проводить политическую работу среди сельского населения.

На этом же совещании были намечены и руководители будущих подпольных организаций. Предполагалось, что Виталий Примаков и Ксения Листопад возглавят губпартком, Софья Соколовская — губревком.

Прошли еще две недели. Немецкие войска, с согласия Центральной рады занимавшие Украину, 14 марта 1918 года подошли к Чернигову. Партизанские отряды не могли вступать в бой с превосходящими, хорошо вооруженными силами оккупантов. 15 марта Чернигов был оккупирован. Большевики перешли на нелегальное положение. Начался новый этап борьбы.

Члены Черниговского подпольного военно-революционного комитета в начале мая 1918 года разъехались по губернии для проведения нелегальных собраний коммунистов и руководителей красных партизан. На собраниях обсуждались два вопроса: о собирании революционных сил на борьбу с немецкими оккупантами и о выборах делегатов на губернскую нелегальную партийную конференцию.

Соколовской предстояло провести два собрания: в районе Куликовской волости, на полпути между Нежиным и Черниговым; и в селе Ивот Новгород-Северского уезда.

Первая поездка прошла без приключений, если не считать того, что Соколовская и ее сопровождающий немного проблуждали в лесу, разыскивая подпольщиков.

Собрание проходило на небольшой поляне, окруженной густым кустарником. Лес и ночь изменили голос Соколовской, они же скрыли изящество, грацию и красоту оратора. Но ясность мысли, внутренняя убежденность в правоте своего дела, невидимая, но всеми чувствуемая твердость и чистота характера Соколовской, оставляли след в сознаний слушателей.

Соколовская говорила, как всегда, коротко. Рассказала о том, что губком партии и губревком главное внимание в настоящее время уделяют подготовке сил, которые способны изгнать оккупантов из черниговских земель.

— Что для этого требуется? — ставила вопрос Соколовская. И тут же формулировала четкие конкретные задачи перед собравшимися.

— Превратить малочисленные отряды в массовые. В каждом селе отряд, а в этом отряде — если не все, то большинство взрослого мужского населения. Надо приобретать оружие — у многих припрятаны ружья, сабли, штыки; привести это все в порядок; всеми путями добывать оружие и патроны у немецких оккупантов. Сделаем это — сольем все разрозненные отряды в крупные соединения, выделим командующих, установим единый во всей губернии день выступления. И тогда пусть неприятель рассчитывается за все то, что он сделал на нашей земле.

После Соколовской выступали местные работники, командиры партизанских отрядов. Линия губкома партии большевиков получила одобрение. В конце собрания Соколовскую попросили рассказать о текущем моменте. Расходились, когда уже светало, и лесную тишину нарушили мелодичные голоса пернатых.

18 мая 1918 года Соколовская на пароходе «Рассвет» по реке Десна выехала в Новгород-Северский. Этот путь считался у подпольщиков более безопасным, чем по железной дороге, где на каждой станции хозяйничала немецкая фельджандармерия. До пристани Макошино пароход шел без приключений. Но только он отошел от Макошино, как среди пассажиров начался переполох.

«Бандиты на пароходе!» — разнеслись панические возгласы.

Софья Соколовская и Ксения Листопад (она ехала этим же пароходом до Новгород-Северского, чтобы отправиться в Почеп) стояли на палубе, ожидая с минуты на минуту появления бандитов. Но они орудовали среди спекулянтов и торговцев, расположившихся в кают-компании. Нагрузившись награбленным, бандиты спустились в шлюпку, а пароход продолжал свой путь.

На пристани в Новгород-Северском снова произошел не весьма приятный случай. Не

успели отойти Соколовская и Листопад и десяти шагов от парохода, как их остановил оклик:

— Прошу извинения, госпожа Соколовская?

— Что вам угодно?— спросила Соколовская, увидев рядом с собой офицера комендантского патруля.

— Рад, что не обознался, мы с вами знакомы.

Полтора месяца тому назад, когда Соколовская по делам статбюро была в губерниальной комендатуре, с ней пытался заговорить офицер, стоявший сейчас перед ней.

— Какая счастливая судьба вас к нам привела, надолго ли? Где ваш багаж, мои молодцы с вашего любезного согласия доставят его туда, куда вы укажете,— не унимался офицер.

Назойливость гетманского офицера переходила уже границы приличия.

— Прошу оставить нас, господин офицер, в покое,— резко ответила Соколовская.— Если ваше любопытство вызвано служебными обязанностями, то отвечу: по предписанию земской управы приехали на один день, сегодня этим же пароходом возвращаемся домой.

Офицер что-то еще пытался говорить, но Соколовская и Листопад, не слушая его, ушли. Три дня спустя, возвращаясь в Чернигов, Соколовская снова встретилась с этим офицером, он, поклонившись, молча проследовал своим путем.

Собрание коммунистов с участием командиров партизанских отрядов уезда проходило в селе Ивот, верстах в 10-ти от Новгород-Северского. Здесь подпольщики и партизаны чувствовали себя свободнее, чем в других уездах губернии,— рядом находилась граница Советской России, а часть волостей Новгород-Северского уезда не была захвачена германскими войсками. Однако конспирация соблюдалась строго.

Обсуждение доклада Соколовской о текущем моменте приобрело на собрании острую форму.

— Чего ждать? — говорил подпольщик из Шостки Евтихий Площенко.[4]— Мы будем накапливать силы, и германцы спать не будут. И неизвестно еще, кто больше накопит. Каждый день идут в Германию эшелоны с нашим хлебом, салом, сахаром, скот забирают. Дождемся, что и наших людей германцы увезут к себе. И получится, как говорят люди, ждала сова галку, а получила палку. Нет, нельзя ждать, надо выступать. Мы выступим, и из «нейтральной» зоны придет подмога. [5]

Евтихия Площенко поддержал Иван Буковшин [6] из Воробьевки. Обращаясь к Соколовской, он говорил:

— С горы всегда виднее, что делать: ждать или выступать. Тут спорить не о чем. Мы своими боками чувствуем, что самый раз подняться. В нашем селе двенадцать гетманцев власть правят, а шестьдесят мужиков, как стоячая вода, протухают. Наши бабы ультиматум заявляют: если мы и дальше будем дурня околачивать, то они возьмут в руки рогачи и без нас расправятся. Моя берданка вон уже начинает ржаветь.

От партизан Ивотской волости выступил Демьян Коротченко [7]. Он говорил о том, что население всех окрестных сел горит желанием быстрее восстановить Советскую власть. Крестьяне вооружаются, бывшие фронтовики обучают владеть оружием тех, кто не был на войне.

— Можем ли мы своими собственными силами изгнать гетманских бандитов? — задавал вопрос Коротченко. И тут же отвечал: — Да, можем. Я согласен с Площенко и Буковшиным, которые говорили здесь, что они сами справятся с гетманцами. Так требует сердце, а вот думка с ним не согласна. Думка говорит другое. Кто посадил на шею Украины гетмана Скоропадского? Немцы. Их штыками он и держится. Гетман слаб, да немец силен. Нет у нас сейчас силы, чтобы разбить двух врагов... Вот когда не только новгород-северские, а все черниговские выступят, когда вся Украина поднимется — тогда другое дело. И чтобы командовал всеми партизанскими отрядами один штаб.

Выступление Демьяна Коротченко поддержали ивотские партизаны Анисим Моисеенко и Павел Демидов.

В споре «сердца с думкой», как выразился Демьян Коротченко, победила думка.

Почти все участники собрания проголосовали за резолюцию, предложенную Соколовской. В конце собрания избрали делегатов на первую губернскую подпольную конференцию. В Чернигов Соколовская возвратилась вместе с делегатами конференции.

Губернская партийная конференция состоялась в последних числах мая 1918 года. Проходила она ночью, в пустовавшем бараке около железнодорожной станции. Конференция избрала подпольный губком партии. Все члены губкома вошли в состав губревкома. Председателем Черниговского губернского военно-революционного комитета конференция утвердила Соколовскую.

После создания губкома партии и губревкома рост подпольных партийных ячеек и партизанских отрядов значительно усилился.

Рожанов, начальник осведомительного отдела при губернском старосте, получил донесение, что в черниговской губернской земской управе работает статистиком Софья Соколовская, возглавлявшая Черниговский Совет рабочих депутатов при большевиках. Рожанов был удивлен, он не поверил бы этому, если бы донесение не исходило от губерниального коменданта. Гетманским властям известно было, что все видные большевики ушли из Чернигова за день до вступления в него германских и петлюровских войск. Рожанов распорядился об аресте Соколовской.

«Губерниальный комендант» арестовал Соколовскую, а на следующий день Рожанов решил сам сделать ей допрос.

— Надеюсь, известны причины взятия вас под стражу? — добродушно усмехаясь, спросил Рожанов.

— Речь может идти не о причинах, а о мотивах ареста,— резко сказала Соколовская.— Но мотивы вам лучше известны, чем мне,— с иронией добавила она.

— Разве вы отрицаете, что всего два месяца тому назад находились во главе большевистского комитета? — с той же добродушной усмешкой продолжал Рожанов, хотя едва заметная тень пробежал по его лицу.

— Вы введены в заблуждение, никакого большевистского комитета я не знаю, а вследствие этого и не могла его возглавлять,— твердо сказала Соколовская.

— Странно, непонятно. Посмотрите это предписание, оно подписано Соколовской. Получается, что вы меня вводите в заблуждение,— явно нервничая, сказал Рожанов, передавая Соколовской папку, в которой она увидела одно из распоряжений Черниговского Совета о мобилизации гужевого транспорта на доставку дров из лесного массива.

— Совет рабочих депутатов и большевистский комитет — это разные вещи,— решительно произнесла Соня.— Но, прежде всего, прошу внести ясность, что здесь происходит — дознание или следствие? — И далее продолжала:— Мне известно, что дознание имеют право проводить чины милиции городской думы, а следствие — судебный следователь. Насколько я разбираюсь, вы не принадлежите ни к первым, ни ко вторым. Но раз уж меня допрашиваете, я хотела бы знать, на основании каких статей уголовного или гражданского права я арестована?

Начальник осведомительного отдела понял, что перед ним человек, сведущий в правоведении. Он долго объяснял Соколовской, что «новые условия» призвали к жизни новые судебно-следственные органы, в том числе и Осведомительный отдел, что милиция городской думы вливается в державную варту, которая одновременно является и уголовным, и политическим органом, а варта в свою очередь действует под непосредственным руководством германской фельджандармерии. По словам Рожанова выходило, что Соколовская арестована как председатель Совета рабочих депутатов.

— Разве этого недостаточно для того, чтобы вас привлечь к ответственности? — заключил Рожанов.

— Да, совершенно недостаточно,— уверенно заявила Соколовская.— Совет рабочих и солдатских депутатов возник в результате свержения самодержавия. Совет избирался всеми слоями населения, и он являлся представительным органом всего народа. По рекомендации городской думы, гласным которой я являюсь, меня избрали товарищем председателя президиума Совета, позже стала председателем. Вопрос же о партийной принадлежности — это личное дело каждого гражданина свободной страны. Если бы я чувствовала себя виновной в каком-то преступлении, то не осталась в Чернигове.

— Вы подозреваетесь в том, что, будучи председателем Совета, собственноручно подписывали приказы об аресте офицеров,— промолвил Рожанов, роясь в папке с бумагами.

— Советская власть офицеров не арестовывала, если они не вели против нас борьбу. У вас нет ни одного доказательства, подтверждающего предъявляемые мне обвинения. Если обнаружите хотя бы один ордер на арест офицеров за моей подписью, готова нести любую ответственность.

Найдя в папке какую-то бумагу, Рожанов читает: «В дни господства большевиков в Чернигове Соколовская работала рука об руку с советским начальником гарнизона гор. Чернигова Порядиным, расстрелявшим целый ряд лиц, собственноручно подписывала и отдавала приказы об аресте офицеров».— Ну, что вы скажете на это?

— Даже показания одного свидетеля недостаточно для обвинения в таком преступлении, вы же пользуетесь, откровенно говоря, подметными письмами какого-то негодяя,— с возмущением произнесла Соколовская.— Еще раз настаиваю: предъявите хотя бы один подписанный мною приказ об аресте офицеров.

— Мы с вами, сударыня, одного сословия, и я считаю совсем неуместным обвинение меня в нечестности. Я честный человек и пользоваться подметными письмами не могу.

— Как же так? Считая себя честным человеком, вы пытаетесь обвинять без доказательств? При таких обстоятельствах трудно говорить даже об обычной бухгалтерской честности, а есть еще и рыцарская честь, что не одно и то же.

— Допустим, что у нас нет прямых доказательств об арестах офицеров по вашему приказанию, но как вы объясните такой документ,— сказал Рожанов и неожиданно спросил: — Кто председательствовал на заседании Совета рабочих и солдатских депутатов, на котором постановлено наложить на город Чернигов шестьсот тысяч рублей контрибуции?

— Председательствовала я, но контрибуция была наложена не на город Чернигов, а на крупную черниговскую буржуазию, объявившую саботаж местной власти.

— На какие нужды большевиков были направлены суммы денег, полученные по контрибуции? — продолжал допрос Рожанов.

— Можете получить справку у городской управы. Она подтвердит, что все деньги пошли на сиротский дом, в котором немало детей и офицеров, и на содержание других благотворительных заведений.

— У вас есть в городе сообщники? — вдруг вырвалось у явно начинавшего нервничать Рожанова,— то есть я имею в виду в смысле друзей,— поспешил добавить он.

Ответы Соколовской все более и более приводили в замешательство начальника осведомительного отдела. Уже прошло более полутора часов, как он начал допрос, а результатов не было никаких. Еще больше растерялся Рожанов, когда он прочел принесенную делопроизводителем какую-то голубоватую бумагу [8]. Пытался он предъявить Соколовской обвинение в том, что она при ликвидации дел Совета рабочих и солдатских депутатов в качестве председателя ликвидационной комиссии уничтожила многие документы и скрыла печати Совета, и в том, что имеет в своем распоряжении крупные денежные средства, оставленные ей большевиками, но результат был один и тот же: дознание не подвинулось вперед ни на шаг. В конце концов Рожанов позвал делопроизводителя и предложил ему взять у Соколовской подписку о невыезде из Чернигова и, обращаясь к ней, произнес сухо:

— Можете быть пока свободны. Но скажу вам откровенно: я не уверен, что в политическом отношении вы порядочный человек. В тон ему Соколовская сказала улыбаясь:

— Вы особенно не огорчайтесь. Распознать политическое лицо человека нелегкое дело, тем более женщины. Недаром французы говорят: «Нет ничего более трудного, как распознать хороший арбуз и порядочную женщину».

Дав подписку о невыезде, Соколовская покинула помещение осведомительного отдела.

Работа черниговских подпольщиков, особенно по формированию партизанско-повстанческих отрядов, приобретала все более широкий размах. Ни немецко-оккупационные власти, ни гетманцы не могли подавить все нарастающее возмущение народных масс. Поэтому органы державной гетманской варты и немецкая полевая жандармерия летом 1918 года усиливают репрессии против тех, кого они считают организаторами и руководителями партизанско-повстанческого движения. Особый отдел департамента державной варты прилагает все силы к тому, чтобы заслать свою осведомительную агентуру в подпольные революционные организации.

28 июня чинам державной варты удается арестовать в Чернигове связного Нежинского уездного военно-революционного комитета Бескоровайного С. П. Из документов, обнаруженных у него, было видно, что на Черниговщине уже существуют организации, ведущие подготовку вооруженного восстания, а также то, что русские эсеры и украинские эсеры предлагают большевикам войти во временный блок в целях координирования предстоящих боевых действий.

Департаменту державной варты стали известны и некоторые сведения о приезде в Чернигов к Соколовской связных из ЦК партии. 5 июня 1918 года директор департамента державной варты сообщал министру внутренних дел Кистяковскому, что Соколовская «поддерживает связь с зарубежными, т. е. московскими, большевиками, и в этом отношении агентурой устанавливается, что в период с 25 апреля по 27 мая сего года Соколовская имела 4 свидания с великорусскими эмиссарами в гостинице «Бристоль».

Две недели спустя, 17 июля, директор департамента с грифом «Совершенно секретно» и «Весьма срочно» доносил министру Кистяковскому, что его агентура установила в Чернигове наличие 4-х социалистических организаций и что «наиболее опасной является, безусловно, большевистская. Она сильна своей организованностью на местах и в центре, большой определенностью и простотой своей программы, своей решительностью... В настоящее время эта организация работает над подготовкой вооруженного восстания... Из отдельных членов партии в настоящее время, кроме описанной в рапорте от 5 июля с. г. [9] Софьи Ивановны Соколовской, выясняются еще следующие члены партии: 1) Ксения Листопад, в отсутствие Соколовской заменяет в комитете последнюю, исполняя обязанности секретаря и казначея, петроградская курсистка; 2) бывший прапорщик Алексей Иванович Соколовский, брат Софьи Соколовской; 3) Владимир Кушаков, окончил Петербургскую школу прапорщиков, был личным секретарем у главковерха Крыленко; 4) Вера Лапина, петроградская курсистка...»

Над руководителями Черниговского подполья нависла прямая угроза провала. Об этом свидетельствовал и рапорт, направленный 5 июля 1918 г. директором департамента державной варты Аккерманом министру внутренних дел гетманского правительства:

«Наибольшим влиянием и авторитетом в партийной среде г. Чернигова пользуется Софья Ивановна Соколовская, являющаяся руководительницей группы большевиков. С декабря месяца 1917 года Соколовская состояла товарищем председателя местного Совета солдатских и рабочих депутатов. Когда под давлением украинских и германских войск большевики вынуждены были очистить Чернигов, то Соколовская, надеясь на свои связи и знакомства, осталась в городе... В настоящее время Соколовская продолжает служить центром, вокруг которого группируется наиболее активный и непримиримый большевистский элемент, и даже, не стесняясь, афиширует свое положение...

...Положение в Черниговщине, благодаря организованности преступного элемента, объединившегося, как это видно из доклада, вокруг личности Соколовской, является угрожающим государственному порядку и общественной безопасности.

По приведенным соображениям я испрашиваю Вашего распоряжения о немедленной ликвидации как самой Соколовской, так равно и группирующихся вокруг нее элементов и привлечения к законной ответственности».

На Украине развертывалась ожесточенная борьба рабочих и крестьян против гетманщины и австро-германских оккупантов. Центром этой борьбы была Черниговщина.

В этих условиях угроза провала руководящей группы большевистского подполья по своим последствиям была особенно опасна. А то, что такая опасность существовала, руководители подполья знали. Свое освобождение из-под ареста под подписку Соколовская сама расценила так: «Освободили, чтобы установить негласный надзор за мной и теми, кто будет общаться со мной и, как следствие — ликвидировать всю нашу организацию».

О том, что за ней установлена слежка, Соколовская заметила на второй день после освобождения из-под ареста. Опытной подпольщице не составляло особого труда обнаружить за собой «хвост», тем более, что провинциальные шпики намного уступали столичным в хитрости и ловкости.

Вскоре стало известно, что какие-то неизвестные личности появляются у дома Соколовской на Стриженской, № 1, у дома губернского земства на шоссейной улице, где жила Ксения Листопад, и у дома Веры Лапиной — угол Гончей и Николаевской.

Вопрос о создавшейся обстановке рассматривался на заседании губкома партии. Было решено основному руководящему составу подпольщиков оставить Чернигов и установить свое новое местопребывание в одном из уездных городов.

Как раз в это время пришло указание об избрании делегатов на Первый съезд Коммунистической партии Украины. В числе избранных была и Соколовская. Она оформила себе подложные документы на имя Елены Кирилловны Мрийской и выехала на съезд.

I съезд большевистских организаций Украины состоялся в Москве 5—12 июля 1918 г. Работу съезда направлял В. И. Ленин. «Делегаты съезда встречались с Лениным, внимательно прислушивались к его советам, обещали проводить их в революционную практику»,— писала Соколовская. Съезд организационно объединил большевиков Украины.

Возвращаться Соколовской в Чернигов уже было нельзя. В дни работы съезда стало известно, что Ксения Листопад, Алексей Соколовский и ряд других подпольщиков были арестованы.

ЦК КП(б)У направляет Соколовскую на руководящую работу в Киев, где она входит в состав Киевского губкома партии, работает секретарем губревкома, а несколько позже и секретарем Киевского обкома КП(б)У. Обстановка в Киевской губернии тоже была очень сложной. Всеукраинский центральный военно-революционный комитет 5 августа 1918 года издал приказ № 1 о всеобщем немедленном восстании против гетманского правительства и австро-германских оккупантов. Это было преждевременное и ошибочное решение. Подпольные партийные организации и ревкомы не были готовы к восстанию, начавшиеся боевые действия партизанских отрядов, несмотря на героизм повстанцев, не имели успеха. В целом выступление цели не достигло, были большие потери.

Главное внимание Соколовская, работавшая в подполье под именем Елены Кирилловны Мрийской, обращает на восстановление разгромленных и создание новых подпольных партийных комитетов и ревкомов. При непосредственном участии Соколовской в Киеве была создана подпольная газета «Коммунист».

О работе Соколовской в Киеве рассказывает делегат I съезда КП(б)У Л. И. Тилис:

— Соколовская предложила мне принять участие в организации явочной квартиры на Жилянской улице (ныне улица имени Жадановского). Мы арендовали магазин. Мне, как столяру по специальности, партийный комитет поручил переоборудовать магазин в кофейню, а подсобное помещение — в комнату для приема подпольщиков, сбора информации, передачи директив и т. д. Скоро «кофейня» стала важным центром в работе киевских большевиков. Это была одна из многих явочных квартир, где Соколовская считалась хозяйкой, но бывала в ней только в определенные дни. Однажды полиция учинила налет на «кофейню». Соколовская успела уйти через черный ход.

На видных местах в Киеве появились объявления: австро-германская фельджандармерия разыскивает владельца «большевистской кофейни». За его голову назначено крупное вознаграждение. Правда, в объявлении указываются приметы... мужчины.

...На исходе август. Квартира интеллигентной семьи. Вечереет. Хрупкая обаятельная девушка с голубыми глазами и золотистой косой спокойно говорит с жандармским ротмистром на немецком языке. Она очень удивлена тем, что в ее квартире будет проведен обыск. Но если это требуется, то пожалуйста, все к вашим услугам. Девушка, полная достоинства, не спеша раскрывает шкафы, чемоданы, какие-то ящики. Ни на шаг не отходит от жандармов и тут, буквально на глазах у них, печать губревкома сунула в банку с мукой, виртуозно прячет подпольные документы. Ротмистр извиняется:

— Я сам не верил в целесообразность обыска, но служба, милая барышня...

Жандармы уходят.

А на следующий день жандармский ротмистр узнает, как искусно его провела «милая барышня», что это именно она была тем «опасным большевиком», за которым два месяца охотилась австро-немецкая фельджандармерия.

И снова, как это было в Чернигове, в критический момент Соколовская избегает ареста. Она в числе делегатов от Киевской партийной подпольной организации выехала на II съезд КП(б)У.

На II съезде КП(б)У, который тоже проходил в Москве (октябрь 1918 года), Соколовская была зарегистрирована под партийной кличкой Елена Мрийская. Она была избрана в президиум съезда и являлась одним из четырех его секретарей. На второй день работы съезда первой от Киевской организации выступила Соколовская (Мрийская). Она подвергла критике приказ № 1 о начале вооруженного восстания на Украине, так как на тот момент восстание еще не было подготовлено организационно и технически [10]: «По получении приказа № 1 все силы были направлены к его выполнению,— говорила Елена.— Он нас застал врасплох. Не было достаточной организованности, не было руководителей. Выступление было в Родомышльском уезде, но, не получив поддержки со стороны, оно было ликвидировано. Массового выступления не было. После неудачи наступило естественное разочарование, многие организации были разбиты, казалось, что все рушится... Крестьяне все же не отказываются от идеи восстания, партизанские отряды нападают на немецких солдат».

Рассказав о трудностях работы, Соколовская сообщила, что теперь уже восстановлены партийные комитеты и ревкомы, проведена губернская партийная конференция, созданы райкомы. «Настроение боевое!» Этими словами она закончила свое выступление.

Однако в докладе Соколовской были и ошибочные положения. Она заявила: «Среди крестьянства нет совершенно национальных тенденций».

Такое утверждение можно было допустить только в результате недостаточно глубокого изучения и анализа практики разрешения национального вопроса. Конечно, тогда крестьянство было недовольно восстановлением на селе старых порядков и отношений, которые устанавливались гетманскими и оккупационными властями, у крестьян была ненависть к помещикам, возвращающимся в свои имения, к кулачеству, нажившемуся на Февральской революции и продолжавшему наживаться на контрреволюции. В таких условиях на первый план выдвигался социально-классовый вопрос. Но из этого никак не следовало, что движение украинского крестьянства против австро-германских оккупантов и гетманцев не включало национальных моментов. Украинские буржуазные националисты использовали борьбу за самостийность Украины не как самоцель, а как средство отгородиться от пролетарской революции, победившей в России. И эти взгляды среди определенной части украинского крестьянства безусловно имели распространение. Позже сама Соколовская признавала ошибочность своей позиции в национальном вопросе.

На съезде высказывалась мысль, что «опасность для Советской Республики идет с юга придет из Одессы, из Николаева, из Севастополя, с берегов Черного моря» (Христиан Раковский).

В один из дней работы съезда в президиум съезда для Соколовской была передана записка. Я. М. Свердлов просил ее зайти к нему после заседания съезда. Когда она пришла к Свердлову, у него уже были два делегата съезда — Иван Федорович Смирнов и Иван Евдокимович Клименко. Затем пришли В. Затонский, Ф. Сергеев (Артем), И. Сталин и Я. Яковлев. На этом совещании было решено, что И. Смирнов, Е. Соколовская и И. Клименко сразу же после окончания работы съезда в свои партийные организации не будут возвращаться, а выедут на руководящую подпольную партийную работу в Одессу, так как там нескольких членов областного комитета арестовали, другие, которым тоже грозил арест, были вынуждены уехать из Одессы.

В последний день работы II съезда КП(б)У все делегаты были приглашены в Колонный зал Дома Союзов на объединенное заседание ВЦИК, Московского Совета, фабрично-заводских комитетов и профессиональных союзов. Все участники заседания с огромной радостью, громкими нескончаемыми аплодисментами и криками «ура» встретили появление в президиуме Владимира Ильича Ленина. Он выступил с докладом о международном положении. Это было первое выступление В. И. Ленина после выздоровления.

В. И. Ленин в своем докладе дал развернутый анализ международного и внутреннего положения молодой Советской Республики. Он, не скрывая, рассказал о той опасности, которая надвигалась на Страну Советов. Ленин на конкретных фактах, показал, что англо-французские империалисты исподтишка готовятся напасть на Россию. Ильич, предугадывая планы империалистических хищников, заявил, что теперь они попытаются нанести удар с юга, с Черного моря, либо через Болгарию и Румынию.

Зная, что на заседании присутствуют делегаты II съезда КП(б)У, Ленин большое внимание в своем докладе уделил положению на Украине. Он призвал украинских большевиков к повышению бдительности против коварных замыслов иностранных империалистов и местной контрреволюции, остановился на конкретных задачах, стоящих перед Коммунистической партией Украины.

Слушая Владимира Ильича, Соколовская еще сильнее почувствовала ответственность за то поручение, которое доверила ей партия, направляя на руководящую подпольную работу в Одессу. Под впечатлением доклада Ленина она находилась и все дни перед отъездом на юг Украины.

12 ноября 1918 года, в пять часов дня, на перроне железнодорожной станции Одесса-Главная скопилось много пестрой публики. Несколько минут тому назад прибыл пассажирский поезд из Киева, что не часто случалось в то беспокойное время. На юг редко приходили поезда, на север же, через Одессу непрерывно отправлялись эшелоны австро-германских войск — гетманская власть доживала свои последние дни, австро-германские оккупанты вынуждены были убираться восвояси.

Сквозь толпу встречающих вслед за носильщиком пробиралась миловидная барышня. Ее юное лицо выражало какое-то удивительное сочетание беспечности и глубокой вдумчивости. Изредка бросая едва заметный взгляд по сторонам, приезжая, казалось, пыталась кого-то увидеть.

— Вот и приехали,— громким голосом сказал носильщик, остановившись у извозчика, дежурившего у тротуара на привокзальной площади.

Когда приезжая хотела расплатиться с носильщиком, то он с пренебрежением сказал:

— Оставьте себе эти бумажки, мадемуазель, не оскорбляйте меня.

— Но ведь это деньги Украинской державы,— с искренним удивлением и тревогой в голосе произнесла барышня.

— Одесса не Украина.

— А что же вы?

— У нас Одесса! — важно произнес носильщик.

Новоприбывшей ничего не оставалось, как договориться с носильщиком, что она занесет ему деньги через полтора-два часа, с чем он согласился.

Вообще-то Елене Соколовской (а это была она) не нужен был и носильщик. Его она взяла только для того, чтобы пройти по перрону менее замеченной. Теперь, взяв легкий саквояж, она отправилась по адресу, полученному в Москве.

Елена Соколовская (Светлова) Одесса, 1918 год

На явке (столовая на Греческой улице) Елена Кирилловна Светлова (под этой партийной кличкой она находилась в Одессе весь период англо-французской интервенции) встретилась с членами областного комитета Павлом Онищенко и Борисом Юзефовичем (Северным). Подпольщики сообщили ей нерадостную весть. Гетманская жандармерия разгромила большевистскую типографию и арестовала в Николаеве посланного туда из Одессы одного подпольщика, а через него арестовано несколько других подпольщиков в Николаеве и в Одессе. Всего гетманцы арестовали 37 человек, и неизвестно, не будут ли дальше продолжаться аресты.

Вскоре в Одессу приехали направленные ЦК партии И. Ф. Смирнов и И. Е. Клименко. Смирнов приехал с паспортом на имя купца 1-ой гильдии Николая Ласточкина. Ожидался приезд и других работников. ЦК партии, Ленин придавали Одессе особое значение и поэтому направляли сюда наиболее опытных, проверенных и закаленных на подпольной работе большевиков.

Прибывшие в Одессу работники на первых порах решили не устанавливать широких связей с местными подпольщиками. Они сочли целесообразным переменить и явки, так как неясны были причины провалов явок и арестов подпольщиков, происшедших в конце октября в Одессе и Николаеве.

Это была какая-то загадочная история. При очередной встрече Соколовской с Павлом Онищенко он рассказал ей следующее.

Руководитель «Моревинта» [11] Е. Г. Макар-Лиманов направил в Николаев 23 октября подпольщика Ш. В. Шелюбского, который должен был передать члену областного комитета Е. Г. Поликарповой-Андреевой («Лизе») важные документы. Встреча Шелюбского с «Лизой» должна была состояться на явке в доме № 143 по Херсонской улице. До Николаева он добрался благополучно, побывал на явке. То ли Шелюбский перепутал пароль, то ли по другой какой-то причине, на явке его не приняли и документов адресату он не вручил; потом он пошел на почту и отправил телеграмму такого содержания: «Одесса, Прохоровская, 47, квартира 57. Любе Иванковской. Товар продан». Этим он извещал, что прибыл в Николаев. Затем Шелюбский отправился в гостиницу «Венеция», где и был ночью арестован гетманской вартой (жандармерией). В руки врага попали материалы о дислокации партизанских отрядов и ревкомов в Болыше-Буялыкской, Куртовской, Фесторовской волостях и в с. Гниляково Одесского уезда. На первом же допросе Шелюбский сообщил, как и где он вступил в подпольную большевистскую организацию, кто вручил документы и направил его в Николаев. Выдал он и явку в Николаеве, на которой варта устроила засаду. В течение 4-х дней на явке было арестовано 18 подпольщиков, среди них два члена Одесского обкома партии. У арестованных были обнаружены печати обкома, чистые бланки паспортов, записные книжки с адресами, списки сел, где имелись подпольные группы и партизанские отряды, отчет Херсонского ревкома за август — сентябрь о боевых действиях партизан против немецких оккупантов и гетманцев. Несколько подпольщиков было арестовано и в Одессе.

Гетманские власти передали Шелюбского оккупационным германским войскам. 12 ноября газета «Одесские новости» сообщила, что Шелюбский по приговору военно-полевого суда расстрелян. И самое странное, необъяснимое в этом деле то, что после сообщения «Одесских новостей» о расстреле Шелюбского его... видели два подпольщика на Молдаванке.

В день приезда в Одессу И. Ф. Смирнова и И. Е. Клименко Елена рассказала им об этой загадочной истории. При распределении обязанностей (председателем обкома партии утвержден Смирнов-Ласточкин, секретарем — Клименко) Соколовской поручили руководство иногородними революционными организациями и одновременно — распутать дело Шелюбского.

«Вместо тов. Елены секретарем областкома избран тов. Сергей,[12] писал Ласточкин в первом отчете в ЦК.— Для нее появилась другая, более оперативная и, я бы сказал, в данный момент более ответственная работа. На эту работу потребовался работник, имеющий революционный опыт и знание юриспруденции. И еще одно — к этой неожиданно возникшей работе более приемлема женщина, она вызовет у неприятеля меньше подозрений».

Несколько дней Елена затратила на выяснение «загадочной истории» с Шелюбским. Найти его не удалось, но нашлись подпольщики, которые видели его и даже разговаривали с ним. По словам Шелюбского, он в Николаев не ездил, а по поручению подпольной организации передал свои документы (свидетельство о рождении, выданное одесским городским раввином) одному молодому человеку с Молдаванки. Этот человек по фамилии Иванковский не являлся подпольщиком, он отправился в Николаев и там провалился. Его оккупанты и расстреляли.

В этой истории для Елены оставалось неясным многое. Если действительно вместо подпольщика Шелюбского был послан с ответственным поручением не работавший в подпольи человек, то с какой целью это было сделано? Чтобы не рисковать жизнью подпольщика? Но ведь вся жизнь подпольщика — сплошной риск, риск ежедневный, ежечасный, ежеминутный. Да и для выполнения важного задания, связанного с поездкой в другой город, руководители подполья привлекают лиц, не связанных с организацией? Нет, такие поручения даются наиболее опытным, смелым и мужественным участникам подполья. А вручение подлинных документов подпольщика человеку случайному, не проверенному на боевой революционной работе, в случае его провала (а возможность провала для него более вероятна, чем для закаленного и опытного подпольщика) разве не является большей угрозой для организации, чем посылка с поручением самого подпольщика?

Все эти вопросы вставали перед Соколовской, но ответа пока на них не было. И до тех пор, пока эти вопросы остаются без ответа, подпольная организация не может быть гарантирована от всяких неожиданностей. Надо было продолжать распутывание дела, но тут надвинулись новые события.

Приближался конец контрреволюционной буржуазно-помещичьей диктатуре на Украине. Марионеточное «правительство» гетмана Скоропадского, державшееся на штыках немецких оккупантов, как и сама оккупационная власть, трещало по всем швам.

Наступило оживление в революционно-повстанческом движении на Одесщине. Соколовская, оставив все дела, выехала в Николаев, Херсон, Очаков, побывала в волостях и деревнях. В Николаеве провела нелегальный съезд волостных военно-революционных комитетов.

Областном укрепляет партизанские отряды, члены областного ревкома все время находятся в уездах и волостях. Соколовская выезжает для инструктирования местных ревкомов в Тирасполь, Ананьевский уезд. Большую работу ведут Лаврентий Картвелишвили, Калистрат Саджая, Павел Онищенко, Иван Клименко.

Политическая обстановка на юге страны с конца ноября 1918 года стала резко изменяться. На смену немецким оккупантам, войска которых после победы ноябрьской революции в Германии полностью утрачивают свою боевую мощь, приходят англо-французские интервенты.

Перед областным комитетом партии встают новые задачи. Соколовская утверждается секретарем обкома и на нее возлагается руководство пропагандой и агитацией.

«Дело, которым я занималась сразу после приезда сюда (в Одессу — В. К.) и замысел создания на периферии руководящего центра партизанского движения, видимо, придется отложить. «Слабый пол» передвигается на «более подходящее ему место», как шутя (а может и всерьез?) сказал мне Лаврентий (Картвелишвили — В. К.). Пришлось согласиться» — это выдержка из письма Соколовской Виктору Орловскому.

В. И. Ленин дал глубокий марксистский анализ сложной и трудной международной обстановки, которая сложилась для нашей страны после свержения власти капиталистов и помещиков.

В борьбе с внутренней и внешней контрреволюцией молодая Республика Советов в 1918 году добилась серьезных успехов. Но Ленин учил, что чем сильнее развивается революция, тем сильнее сплачивается буржуазия, что империалисты не оставят в покое страну, власть в которой принадлежит трудящимся. Вождь пролетарской революции с научной точностью разгадал и новые захватнические планы англо-французских интервентов.

Коммунистическая партия, руководствуясь указаниями В. И. Ленина, собирала силы народа для отпора новому врагу.

Одесский обком партии, возглавляемый И. Ф. Смирновым (Ласточкиным), распространял свое влияние на все города юга Украины, Крым, Бессарабию, куда посылались работники, нелегальная литература, денежные средства. Областной комитет созывал нелегальные конференции и инструктивные совещания партийных работников, информировал их о получаемых из ЦК партии важнейших директивах.

События в Одессе развивались стремительно. 22 ноября в город прибыл французский консул Энно. Вслед за ним — военные корабли Франции, Англии, Италии, США. 29 ноября в Одессу вступил эшелон сербских войск, а 3-го декабря в порту выгрузился корпус польских легионеров, сформированный Деникиным в Екатеринодаре. В этот же день состоялась передача союзникам германского флота в Черном море. А потом в Одессу начали прибывать солдаты Антанты — 3000, 5000, 8000 человек. Дредноуты, линкоры, крейсеры, миноносцы интервентов заняли все порты Черного моря от Одессы до Батуми. 50 тысяч антантовских войск, большое количество военных кораблей, артиллерия, танки — все это предназначалось для борьбы с Советской Республикой.

Кроме того, в Одессе стоял гетманский корпус под командованием генерала Бискупского, теперь открыто симпатизирующего Деникину, и белогвардейская бригада во главе с генералом Ненюковым. 11 декабря в Одессу вступили петлюровские войска. Деникин назначил генерал-губернатором Одессы своего генерала Гришина-Алмазова.

12 декабря 1918 года состоялось экстренное заседание областного комитета партии. Обсуждался вопрос о положении, создавшемся в городе, и тактике большевиков. Доклад сделал Ласточкин. Три враждебные силы находились в Одессе: белогвардейцы, петлюровцы и иностранные интервенты. Этим контрреволюционным силам противостоял рабочий класс Одессы, часть которого пока еще шла за соглашателями.

Ласточкин отметил, что долго такое положение оставаться не может. В ближайшие дни произойдет вооруженное столкновение между белогвардейцами и петлюровцами. Кто выйдет победителем, того поддержат войска Антанты, основные силы которых еще находились на подходе к Одессе. Не исключена возможность, что интервенты не будут ждать, кто победит, а окажут помощь белогвардейцам или петлюровской Директории. Ласточкин свой доклад закончил вопросом: «Какую же тактику нам избрать?»

Первой выступила Елена. Она утверждала, что большевики не располагают такими силами, чтобы помешать высадке десанта интервентов (некоторые работники до заседания комитета считали, что можно не допустить оккупации). Соколовская поставила вопрос так: «С кем нам лучше иметь дело — с петлюровцами или с белогвардейцами?» И сама отвечала: «Было бы лучше, если бы петлюровцы изгнали из Одессы деникинцев и сговорились бы о сотрудничестве с иностранными интервентами». По мнению Елены при петлюровцах большевики работали бы легально, они имели бы больше возможностей для организации агитации и пропаганды в войсках иностранных интервентов и одновременно в войсках Директории. «Петлюровское движение, т. е. крестьянские массы, идущие за Петлюрой, пропитаны большевистским духом,— говорила Соколовская.— У Петлюры только голова буржуазная, а хвост большевистский. Нам не будет стоить особого труда отрубить этот «хвост».

Надо только влить наши партизанские отряды в петлюровские массы».

Иван Клименко и Павел Онищенко поддержали Соколовскую. Лаврентий Картвелишвили считал, что не следует пассивно ожидать, кто выйдет победителем из схватки двух враждебных группировок, а надо сразу же оказать своими силами поддержку петлюровцам, помочь им оправиться с белогвардейцами. «А пока,— сказал Лаврентий,— надо воспользоваться многовластием, чтобы вооружить рабочих». Филипп Анулов и Мартын Лоладзе считали, что надо поднять восстание против белогвардейцев, и на помощь большевикам придут петлюровские отряды.

Ласточкин предостерег участников заседания против иллюзий, порождаемых псевдосоциалистической демагогией главарей Директории и изложил свои взгляды, легшие в основу решения.

Комитет принял решение, в котором говорилось, что, несмотря на острую ситуацию, восстание в данный момент является несвоевременным. Отклоняя идею восстания, подпольный областной комитет исходил из того, что противник имеет подавляющий количественный и технический перевес, а Одесса находится на значительном удалении от линии фронта Красной Армии. Областной комитет считал также, что в случае восстания произойдет объединение сил петлюровцев и белогвардейцев, и они сообща выступят против большевиков. Было принято еще одно очень важное решение: использовать неминуемое вооруженное столкновение обоих враждующих контрреволюционных группировок для добычи возможно большего количества оружия, чтобы вооружить рабочих в тот момент, когда придет время восстания.

Эта позиция областного партийного комитета была разъяснена всем членам областного военно-революционного комитета, руководителям районных комитетов партии и подпольных боевых организаций.

Линию областного комитета партии поддерживали все партийные подпольные организации.

Спустя 10 лет, вспоминая о Ласточкине, Елена писала: «Ласточкин, видно, из соображений такта не раскритиковал меня, но, говоря об иллюзиях в отношении петлюровского движения, он имел в виду, прежде всего, мое выступление. Позже все мы убедились, что он был прав».

На второй день после прибытия антантовского десанта, когда на улицах Одессы шли бои между петлюровцами и деникинцами, в доме №63 по Болгарской улице, на Молдаванке, собрались члены подпольного областкома партии и военно-революционного комитета.

Перед отъездам в Одессу Ласточкин получил в ЦК партии ряд заданий, но среди них было главное: подобрать из местных работников преданных товарищей, владеющих иностранными языками, и создать из них строго законспирированную группу для работы в войсках интервентов.

На заседании областного комитета Ласточкин говорил:

— Не все французы одинаковы. В солдатских шинелях прибыли в Одессу французские рабочие и крестьяне. Офицеры, конечно, постарались внушить им, что в Россию они едут бороться с большевиками. Но не может быть, чтобы французские пролетарии, увидев, за что борются рабочие и крестьяне нашей страны, не стали им сочувствовать. Да мы это уже и видели на примере австро-германских войск... Главным нашим оружием в борьбе с интервентами будет правдивое большевистское слово.

Агитационно-пропагандистская группа получила название Иностранной коллегии. Руководство коллегией было возложено на секретаря областного комитета Елену Соколовскую.

На заседании областного комитета очень долго обсуждался вопрос о тактике по отношению к анархистам и левым эсерам. Затем Елена достала из своей сумки колбасу и хлеб, купленные на базаре, и заседание закончилось коллективным обедом, во время которого Соколовская рассказала о случае, происшедшем с ней в этот день. Утром Соколовская направилась из центра города на Пересыпь, где должны были собраться на заседание члены областкома. Благополучно пройдя ряд кварталов, она уже считала себя в безопасности. Но недалеко от Пересыпского моста ее остановил белогвардейский пикет. Офицер не устоял перед просьбами красивой светской девушки и пропустил ее. Елена пошла дальше и за мостом наткнулась на второй патруль. На этот раз она решительно вступила в пререкания с офицером. Смелость и настойчивость Елены, видимо, пришлись по душе офицеру, он предложил ей вступить в их отряд.

— Благодарю, но мне с вами не по пути,— ответила Соколовская.

— Как это понимать? — подозрительно взглянул на нее офицер.

— Очень просто, мне нужно на другую улицу,— мгновенно нашлась Елена.

На явке товарищей не оказалось. Разыскивая их, она, несмотря на ожесточенную стрельбу в городе, возвратилась на Ришельевскую улицу, а оттуда, узнав на явке, что областком заседает на Болгарской, пешком отправилась в другой конец города — на Молдаванку, по пути зашла на базар.

Когда члены областкома и ревкома покинули свой штаб, они встретили на одной из улиц города идущую по мостовой роту французских солдат. Усталые, они шли медленно. Многие из них, особенно пожилые, сгибались под тяжестью ранцев и другой амуниции.

— Куда идете, товарищи? — обратилась к ним по-французски Елена Соколовская.

«Они,— писала Соколовская,— услышав звуки французской речи, пришли в необычайное волнение и сразу забросали нас тысячью вопросов: «Кто вы такие?», «Что сегодня произошло?», «Между кем был бой?» и т. д. Мы отвечали, что мы рабочие, бой произошел между белыми, монархическими организациями и республиканцами».

Между Соколовской и одним солдатом завязался разговор. Отвечая на вопрос девушки, куда они идут, солдат сказал:

— Идем в казармы, это, говорят, где-то здесь недалеко.

— А откуда прибыли?

— Из Салоник. Прямо из окопов.

— Что вы будете здесь делать?

— Русские просили помочь прогнать немцев.

— С немцами мы сами справимся. Возвращались бы лучше домой.

— Солдат — человек казенный, ведут его, не спрашивая.

— Вы будете стрелять в русских рабочих?

— О, нет! Как можно?

Французы сгруппировались вокруг советских людей, впервые встреченных ими на незнакомой для них земле. «Мог произойти митинг,— отмечала Елена,— но ведший их офицер отдал приказ построиться и идти, не вступая ни с кем в разговор. Это был весьма характерный момент, обнаруживший, что французы совершенно не понимали, для чего их сюда привезли».

Это была первая встреча представителей рабочих Одессы с солдатами Антанты.

Елена рассказывала, что в день высадки французского десанта Одесский комитет обратился к французам с воззванием, написанном на их родном языке. По воспоминаниям Лаврентия Картвелишвили, это была листовка с обращением В. И. Ленина и Г. В. Чичерина и начиналась она вопросом: «Зачем вы пришли на Украину?» «Обращение было получено на английском языке,— пишет Картвелишвили,— мы его перевели на французский и 18 декабря вечером отпечатали в типографии».

С какими же словами обращались Ленин и Чичерин к солдатам антантовских армий?

«Цель союзнической интервенции в Россию,— говорилось в воззвании,— уничтожить социалистическую республику в России и восстановить царство капиталистов и помещиков. Вы, конечно, не можете иметь представления о громадных изменениях, имевших место в России. Мы уничтожили капитализм и помещичье землевладение. Земля принадлежит всему народу. То же сделано с заводами, шахтами, железными дорогами и всеми средствами производства... Мы строим новое общество, в котором плоды труда пойдут тем, кто работает...

Товарищи, если бы рабочие Англии или Америки совершили революцию, стали бы вы их подавлять? Вы бы этого не сделали. Вы были бы на стороне своего собственного класса. Мы — тоже рабочие, мы принадлежим к тому же классу, что и вы. Будете ли вы теперь бороться против нас?»

А на третий день после высадки десанта подпольщики (издали листовку, написанную Альтером Заликом.

«С этого началась наша деятельность среди французских войск»,—писала Елена.

Вокруг истории создания Иностранной коллегии возникло много различных наслоений, путаницы, искажающих подлинные исторические факты. Не вступая в полемику с теми, кто вольно или невольно явился автором этих наслоений, хотел бы объяснить одну из главных причин этой путаницы. В Одессе существовало две Иностранных коллегии. Одна из них — нелегальная, работала с декабря 1918 года по апрель 1919 года, т. е. в период англо-французской интервенции. Эта Иностранная коллегия и вошла во все энциклопедии, справочники, в историческую литературу. Деятельность этой Иностранной коллегии связана с именами И. Ф. Смирнова-Ласточкина, Е. Соколовской, Жанны Лябурб и других видных революционеров-профессионалов.

Другая Иностранная коллегия — легальная, работала с апреля по август 1919 года, т. е. после изгнания из Одессы иностранных интервентов. Председателем этой коллегии являлся В. А. Деготь, он же работал первое время и в нелегальной коллегии. Задача легальной коллегии состояла в том, чтобы вести работу среди тех иностранных матросов и солдат, которые еще находились или на кораблях в Черном море, или на территории Румынии. В этой коллегии, кроме В. А. Деготя, работали Жак Садуль, А. Балабанова, Кузнецова и др.

Наличие двух организаций под одним и тем же названием и привело к тому, что некоторые авторы воспоминаний (а за ними и некоторые историки) при освещении деятельности нелегальной Иностранной коллегии допустили смещение событий во времени, возвеличение одних подпольщиков и незаслуженное замалчивание других.

Как возникла и приступила к своей деятельности Иностранная коллегия рассказала в 1922 году Елена Соколовская.

« Первое соприкосновение с французскими войсками заставило нас немедленно взяться за организацию пропаганды среди них... Нам, областному комитету, стало ясно, что надо разыскать товарищей, которые могли бы специально заняться этим делом, которые хорошо знали бы язык французского народа. Скоро товарищ Николай [13] связался с группой товарищей эмигрантов из Франции, которые подали докладную записку в областной комитет, содержавшую краткий план работы среди французских солдат. Обком в основе этот план утвердил и работа началась. Ответственным представителем облкома в организующуюся группу была послана я.

Первый раз мы собрались на квартире у тов. Деготя, где я с ним впервые познакомилась. Там встретила тов. Залика — члена Румынской коммунистической группы и т. Мишеля (Штиливкера). Мы разобрали план технической постановки работы коллегии, обсудили темы для выпуска ряда листовок, решили выпускать еженедельную газету, рассмотрели и одобрили первую листовку к французским солдатам и матросам, написанную Заликом... Собирались мы регулярно, два раза в неделю по понедельникам и четвергам».

Соколовская рассказывает, что в течение двух недель был создан весь аппарат подпольной организации, подобраны работники, создана типография в катакомбах, и в первой половине января 1919 года у Иностранной коллегии были хорошие связи с матросами и солдатами антантовских войск.

Это была не обычная подпольная организация. Строилась она по интернациональному принципу. Низовыми ее ячейками (группами) являлись национальные объединения: французская (самая массовая), польская, румынская, сербская, греческая и английская. Руководящим центром всех этих групп была Иностранная коллегия, в состав которой входили: Е. К. Соколовская, В. А. Деготь, Я. Л. Елин, М. Штиливкер, француженка Жанна Лябурб, румын Альтер Залик, польская коммунистка Гелена Гжелякова, сербский коммунист Стойко Ратков, греческий коммунист Анатас Иоаниди и др.

Иностранная коллегия делилась на два отдела: литературно-издательский, который выпускал газеты и листовки на иностранных языках, и агитационно-организаторский, ведавший устной агитацией и пропагандой. Строгого деления работников по этим двум отделам не было, так как на практике одному и тому же товарищу приходилось работать в редколлегии газеты и проводить беседы среди солдат интервентов.

Такая структура организационного построения Иностранной коллегии вытекала из конкретных задач, стоявших перед нею, и из условий работы в подпольи. Нельзя не учитывать того, что в Одессе находились 13 контрразведок (не отделений, а именно контрразведок), каждая из которых охотилась за большевиками, а шесть из них «специализировались на вылавливании агитаторов-интернационалистов», как отмечалась в одном из донесений в штаб Деникина.

Многообразны были формы и методы работы Иностранной коллегии. Помимо издания газет и листовок, широко велась устная пропаганда и агитация. Работники Иностранной коллегии проникали в воинские части и на корабли интервентов; проводили с солдатами и матросами беседы; приглашали их в семьи рабочих; устраивали вечера танцев, на которых вручали солдатам и матросам газету «Le communiste» и воззвания.

Группа подпольщиков вела агитацию в войсках интервентов под видом переводчиков, мастеров по ремонту часов, правщиков бритв, разноcчиков-продавцов. В казармы подпольщики проникали в качестве электромонтеров, водопроводчиков. На средства местной буржуазии для интервентов в Одессе издавалась газета «Франция» на французском языке. Многие продавцы этой газеты вместе с нею распространяли «Le communiste».

Непосредственно Иностранной коллегией руководил областной комитет партии. Кроме Иностранной коллегии, под его руководством работали городской и пять районных «комитетов партии, военно-революционный комитет, редколлегия газеты «Коммунист», издававшаяся на русском языке.

Какую же роль играла в Иностранной коллегии Елена Соколовская?

В начале 20-х годов Елена Соколовская написала «Заметки о Южном подполье» и «Историю Иностранной коллегии». В предисловии, написанном на французском языке, указывалось, что эти работы «публикуются, так как мы сознаем ту важность, которую они могут иметь для истории революционного движения пролетариата в России, а также из-за их литературной ценности». Но в печати ни «Заметки о Южном подпольи», ни «История Иностранной коллегии» не появились (во всяком случае обнаружить их публикацию мне не удалось), сохранились только рукописи [14].

Ознакомившись с рукописями Соколовской, группа активных участников борьбы за власть Советов в Одессе в 1925 году писала в коллективном письме: «В интересах более полного представления этой маленькой картины большой революционной работы, мы должны рассказать о деятельности товарища Елены Соколовской, их автора, во французской коллегии. Мы можем сказать, что она была душой этой организации. Литературная работа так же, как и техническая работа, хорошая организация так же, как и пропаганда,— все это несло на себе следы ее энергии, ее справедливого, обдуманного и в то же время горячего духа. Если мы не осмеливались ничего решать без ее мнения, это происходило совсем не потому, что она представляла среди нас областной комитет, а потому, что это мнение, в большинстве случаев, было решающим.

Пусть эти страницы будут стимулом и поддержкой для тех, кто их прочитает, примером смелости, идейности и самопожертвования». (Подчеркнуто в рукописи. В. К.).

Сама Елена не раз говорила, что в период англо-французской интервенции до ареста и гибели Ласточкина она главное внимание уделяла деятельности Иностранной коллегии.

Работа в Иностранной коллегии отнимала действительно много времени и сил у Елены. Но это не все. Круг обязанностей этой неутомимой революционерки был необычайно широк. Как секретарь областного комитета партии, она ведала налаживанием конспиративной работы, установлением связей с подпольными большевистскими организациями других районов и городов. Кроме того, она активно работала в редакциях газет «Коммунист» и «Le communiste», писала статьи, листовки и обращения к солдатам и матросам. На ее ответственности было распространение нелегальной литературы на территории Одесской области и доставка ее в Николаев, Херсон, Елисаветград, Измаил, Севастополь и другие города. Связь с крымскими большевистскими организациями поддерживалась через брата В. И. Ленина — Дмитрия Ильича Ульянова, который работал врачом в Евпатории и был одним из руководителей революционного движения в Крыму.

Видный деятель Коммунистической партии и Советского правительства Я. А. Яковлев писал, что его в Соколовской поражало чудесное сочетание внешней беспечности с глубокой вдумчивостью, радостного наслаждения жизнью с большой выдержанностью и поглощенностью делом.

«Маленькая, изящная, хрупкая,— писал Яковлев,— с всегда смеющимися лукавыми зеленовато-карими глазами, по внешнему виду так не похожая на стойкого революционера. Но какое мужественное, какое героически-самоотверженное сердце скрывалось под этой внешностью. Всегда на посту, всегда спокойная, в любой момент готовая взять на себя самую трудную, самую опасную работу».

Эти проникновенно теплые слова о Соколовской были написаны тогда, когда Яковлев находился на подпольной работе в Киеве и Харькове, и ему как представителю ЦК партии приходилось изредка встречаться с Соколовской. Несколько лет спустя Елена станет женой Яковлева, и они вместе пройдут свой жизненный путь.

Некоторые авторы статей, посвященных Елене Соколовской, пишут о том, как она распространяла нелегальные газеты и листовки, расклеивала на видных местах воззвания и обращения областного комитета партии, выступала на многочисленных митингах.

На самом деле этим Соколовская, как и Ласточкин, и другие руководители подпольной организации не занимались и не могли заниматься. Обязанности распространителей нелегальной литературы и расклейщиков листовок и воззваний выполняли другие лица, в большинстве случаев комсомольцы, рабочая молодежь. Что касается митингов в нашем представлении, то в условиях подполья их вообще почти невозможно было проводить. Тогда практиковались летучие сходки (как при самодержавии). «Вместо массовых митингов мы восстановили летучие сходки, которые заканчивались раньше, чем полицейские или другие карательные органы успевали узнать о них», — писала Соколовская.

Летучие сходки проводились на заводах и фабриках, в воинских частях, на кораблях, в деревнях. Для проведения сходки в подпольи в выделялась специальная группа работников. Изредка их проводили Ласточкин, Соколовская, Клименко.

Вот как, например, проходило собрание рабочих консервной фабрики накануне 9 января 1919 года. Собрание было назначено сразу же после окончания работы. На собрание пришли Ласточкин и Соколовская. В столовой собралось очень много рабочих. На всякий случай опустили шторы, а заводская ячейка у входа на фабрику выставила пикет. Не избирался президиум, никаких записей не велось. Участники собрания разбились на две группы и началась беседа.

«Я помню,— писала Елена,— что тогда рабочие больше всего интересовались Советской Россией, организацией производства и всевозможными бытовыми вопросами». Участники беседы спрашивали, как живут рабочие в городах, где установлена Советская власть, какую они получают заработную плату, кто управляет фабриками и заводами, какое положение на фронте, далеко ли от Одессы находится Красная Армия. Соколовская, сидевшая в кругу рабочих, отвечала на все эти вопросы и в свою очередь интересовалась их жизнью, работой, участием в профсоюзах, порядками на фабрике. Ласточкин беседовал со своей группой рабочих.

В конце беседы обе группы объединялись. С краткой речью о методах борьбы с интервентами и белогвардейцами выступал Ласточкин.

Вспоминая об этом собрании, Соколовская рассказывала:

«...Мы, загнанные в подполье и стоящие под дулом винтовки и надзором белогвардейской охранки, мы все-таки имели возможность днем совершенно свободно пройти на эту фабрику, причем, я знаю, что администрация этой фабрики была осведомлена о нашем приходе, ибо рабочие заранее заявили, что к ним-де придут товарищи из большевистской партии, которые хотят с ними говорить и, чтобы об этом никому не сообщалось. И администрация действительно молчала».

Бывали, конечно, и более сложные положения...

Однажды на рассвете Соколовская заканчивала статью для очередного номера «Коммуниста»; вдруг в дверь громко постучали. Обычно, строго соблюдая правила конспирации, Елена не держала у себя на квартире ничего, что могло бы ее скомпрометировать, но на этот раз, как на грех, захватила с собой все расписки, чтобы отчитаться перед областкомом за подотчетные денежные суммы. Едва успела она засунуть эти расписки в пружины матраца, как стук снова повторился. На пороге стояли пять белогвардейских офицеров. Заняв все ходы и выходы, они стали переворачивать квартиру вверх дном. Когда стали ворошить кровать, из матраца выпали расписки и другие документы о расходовании партийных средств.

— Что это? — поинтересовался офицер, руководивший обыском.

— Не знаю, до меня здесь кто-то жил,— спокойно ответила Соколовская.

— А может, это бумаги ваших знакомых? С кем вы водите знакомство?

— Мои друзья — курсистки, студенты. Есть и знакомые офицеры.

— Вас знают и матросы,— сказал офицер.

Соколовская поняла. Накануне в областной комитет прибыл из Тирасполя матрос, которого в организации знали под именем Кости. Он заявил, что его задержали полицейские, которые требуют крупный выкуп, и попросил денег. Этому никто из подпольщиков не поверил. Поручили двум товарищам перепроверить сообщение Кости. Было установлено, что Костя, став на путь предательства, шантажирует комитет. Он мог провалить многих, поскольку знал некоторые явки и работников комитета. Пришлось поручить дружинникам устранить изменника. Однако этот ночной обыск убедительно говорил о том, что он уже успел сделать свое черное дело. Надо было выпутываться, чтобы самой избежать ареста и предупредить товарищей об опасности.

— Меня знают матросы? — сделала удивленное лицо Елена. — Это какое-то недоразумение. Стану я якшаться с матросами, когда за мной ухаживают офицеры. И Елена назвала несколько фамилий известных белогвардейцев.

Ничего не найдя, контрразведчики хотели все же арестовать Елену. «Но когда офицер показал ордер,— рассказывает Елена, то подпись почему-то была закрыта, а было сказано, что поручается произвести обыск у Елены Кирилловны Светловой. Я сказала, что у них есть ордер только на обыск». Тут энергично вмешался хозяин квартиры, ненавидевший белогвардейцев. Он решительно вступился за Елену, подтвердив, что он лично готов поручиться за добропорядочное поведение девушки и ее лояльность по отношению к существующей власти. «Старший среди офицеров,— писала Елена,— немного сконфузился и предложил хозяину дать за меня расписку, каковую он и дал». Офицеры сложили расписки в портфель и удалились. А через два часа посыльный принес Соколовской портфель со всеми отобранными у нее бумагами и с запиской такого содержания: «Во-первых, мы щадим вашу молодость, а во-вторых, вы, конечно, мало замешаны, и пока мы вас оставляем, но берегитесь таких друзей, как матрос Костя».

Как объяснить столь необычный поступок контрразведки? Сообщение Соколовской на заседании комитета о случившемся вызвало серьезную озабоченность у подпольщиков. Кое-кто утверждал, что поступок контрразведки можно объяснить тем, что в ней имелись офицеры, сочувствующие большевикам. Ласточкин высказал мнение, что сделано это было явно с целью. Оставив Елену на свободе, контрразведка рассчитывает, что ей удастся выследить всю организацию.

Соколовской все же удалось узнать, кто ей написал записку и почему ее не арестовали. Записку написал офицер Орлов, сообщили подпольщики, связанные с контрразведкой. «Мне сказали,— рассказывала Елена, что он меня оставил для того, чтобы проследить через меня всю организацию».

Елене пришлось оставить квартиру.

В ноябре 1918 года на Украине была создана Директория — контрреволюционное буржуазно-националистическое правительство во главе с В. Винниченко и С. Петлюрой. Директория, являясь органом буржуазно-кулацкой диктатуры, вела борьбу с Советской Россией и, одновременно, заигрывая с Антантой, стремилась передать Украину под протекторат Франции. Рабочие и трудящиеся крестьяне под руководством большевиков вели борьбу за восстановление Советской власти на Украине. Применяя репрессии и террор, Директория пыталась прекратить эту борьбу, но успеха не имела. Тогда она вздумала подменить рабоче-крестьянские Советы кулацкими «трудовыми советами». С этой целью Директория решила созвать так называемый «Конгресс трудового народа» («Трудовой конгресс»). На местах в спешном порядке проводились выборы делегатов на конгресс, организаторами выборов выступали буржуазно-националистические партии — украинские эсеры и социал-демократы.

Дня за три до нового, 1919, года на заседании областного комитета партии обсуждался вопрос о посылке делегатов на «Трудовой конгресс». Ласточкин считал, что «Трудовой конгресс» надо так использовать для разоблачения затеи Директории, как раньше большевики использовали трибуну Государственной думы. Клименко был против. Он считал, что Директория не допустит политических выступлений на конгрессе. Разгорелся большой спор. «На заседании областного комитета, на котором ставился этот вопрос, мне быть не пришлось,— пишет Соколовская.— Голоса разделились поровну, так что некоторое время этот вопрос висел в воздухе». Далее Елена рассказывает, что спор снова возобновился на следующем заседании комитета, которое проводилось под видом встречи Нового года. «В конце концов Ласточкин меня уговорил»,— замечает Елена. Решающим в принятии постановления о посылке делегатов на конгресс было то, что Ласточкин предполагал в ближайшие дни получить через своих людей очень важный документ о связях французского командования и белогвардейцев с Директорией. Оглашение этого документа на конгрессе привело бы к разоблачению петлюровщины.

Такой документ Ласточкин действительно достал. Это был договор, заключенный в Одессе между представителями Директории, деникинской армии и Антанты о совместной борьбе против Советской власти на Украине и в России. Ласточкин передал этот документ в Киев, и он был опубликован Киевским обкомом партии специальной листовкой 15 января 1919 года, т. е. за 10 дней до открытия «Трудового конгресса».

Сильнейший удар был нанесен по Директории, Деникину и Антанте. То, что держалось в тайне,— стало широко известно. Французское командование согласилось подписать договор о совместной борьбе с Советами при условии, что Франция получит концессию на 50 лет на все украинские железные дороги; Директория дает обязательство уплатить Франции все долги царя и Временного правительства, приходящиеся на долю Украины; вся финансовая, торговая, промышленная и военная политика Украины на протяжении пяти лет со дня подписания договора будет проводиться под непосредственным контролем представителей французского правительства.

После опубликования этого договора каждый, даже не искушенный в политике человек, видел, что буржуазные националисты продавали Украину иностранным капиталистам. Договор вызвал сильное возмущение против Директории не только среди трудящихся, но и среди других слоев населения. Французское командование вынуждено было опубликовать «опровержение».

«В последнее время,— говорилось в нем,— циркулируют фантастические слухи о договоре, якобы заключенном между союзниками и некоторыми партиями. Французское командование сообщает, что союзники прибыли в Россию для того, чтобы оказать русским помощь в водворении порядка. Союзники в России никакой политикой не занимаются. Заключение соглашения с местными властями имеет целью военную помощь и стремление к поддержанию порядка и лишено всякого политического характера».

Обелить себя французскому командованию все же не удалось. На второй день после опубликования французского «опровержения» одесские газеты опубликовали письмо с грифом «Совершенно секретно», адресованное Директорией французскому командованию:

«Директория, признавая сделанные ею ошибки, просит французское командование о помощи в борьбе против большевиков. Директория отдает себя под покровительство Франции и просит представителей Франции взять на себя руководство управлением Украины в областях военной, дипломатической, финансовой, экономической и судебной в течение всего времени, пока будет продолжаться война с большевиками. Директория надеется, что Франция и другие державы Согласия проявят великодушие, когда после окончания борьбы с большевиками возникнут вопросы о территориях и нациях».

Дальше идти было некуда. Директория соглашалась превратить Украину в иностранную колонию, лишь бы не допустить победы Советской власти.

Как же попал в газеты этот позорнейший документ?

Сохранилась анкета, заполненная Еленой Федоровной Гребенниковой 14 мая 1919 года. На вопрос: Ваше участие в революции, какие выполняли задания, кто может подтвердить? — Гребенникова ответила: «Находилась на явке, выполняла различные поручения Соколовской. По ее заданию вошла в доверие полковника Глобачева — начальника контрразведки при градоначальнике Гришине-Алмазове, работала переводчиком с французами. В числе других материалов, представлявших интерес для нас, передала Соколовской копию ноты Директории генералу Ансельму о передаче французскому командованию всех прав на управление Украиной. Ласточкин ноту передал в Москву. Подтвердить может Елена Соколовская».

Так раскрывается еще одна страничка из жизни Соколовской.

Во время пребывания в 1916 году в Финляндии Елена узнала, что одна революционная организация в Гельсингфорсе имела собственное бюро переводчиков, с помощью которого вела пропаганду своих взглядов в студенческих экскурсионных группах, приезжавших из России. На заседании Иностранной коллегии, проходившем в начале января 1919 года, Соколовская предложила применить опыт финских революционеров. Подпольщикам, владевшим иностранным языками, рекомендовалось завязывать знакомства с солдатами союзных армий под видом переводчиков. Было создано нелегальное бюро переводчиков, которым стал руководить Жорж де Ла-Роз. [15] На первых порах дело пошло хорошо. Увидев на улице солдат, о чем-то опрашивающих на своем языке, подпольщик подходил к ним и говорил:

— Господа, вы, очевидно, нуждаетесь в услугах переводчика? Я могу вам помочь.

Солдаты обычно с радостью соглашались. Вначале «переводчик» добросовестно исполнял свои обязанности, но постепенно, по мере знакомства, он начинал выяснять взгляды своих новых знакомых и незаметно переводил беседу на политические темы. Это был удобный и наименее опасный прием установления связей. Таким путем французской группе Иностранной коллегии удалось привлечь на свою сторону даже нескольких офицеров, которые потом сами вели большевистскую пропаганду среди солдат.

Однако вскоре французское командование стало догадываться, что под видом переводчиков действуют большевистские агитаторы. Оно предупредило офицеров, чтобы те установили строгий контроль за лицами, которые добровольно и без вознаграждения оказывают услуги переводчиков.

«Переводчикам» работать стало значительно тяжелее. Что же предпринять? Отказаться от этой формы деятельности подпольщикам было жалко. Продолжать пользоваться услугами нелегального бюро переводчиков становилось опасно.

А что если нелегальное бюро «переводчиков» превратить в легальное?

Эта мысль, высказанная Соколовской на заседании Иностранной коллегии, была принята за шутку. Но это была не шутка. Елене потребовалось всего две недели на то, чтобы осуществить свой замысел.

Прежде, чем рассказать о том, как ей это удалось сделать, прочтите три небольших письма.

Письмо 1-е. Порталь — Логвинскому

«Разные сомнительные лица, предлагая свои услуги в качестве переводчиков, работают над тем, как ослабить дисциплину в союзной армии. Пользуясь симпатиями среди г.г. офицеров и солдатской массы, эти лица направляют их на опасный путь неповиновения командованию и присоединения к идее советского управления. Обстоятельства требуют, чтобы в ближайшем будущем при Вашем участии была создана организация, объединяющая переводчиков, целиком стоящих на позициях согласованных действий русской армии и союзных держав».

Письмо 2-е. Логвинский — Гришину-Алмазову

«Ввиду того, что союзники неоднократно сообщали, что темные личности часто пристают к солдатам и даже офицерам на улицах с предложением услуг в качестве переводчиков и при удобном случае начинают агитировать среди солдат, считал бы необходимым для действительных переводчиков иметь отличительный знак, уведомивши об этом союзное командование.

Знак мог бы быть либо национальных цветов — повязка на рукаве, либо в виде знака на груди — русский и французский национальные флаги».

Письмо 3-е. Жорж де Ла-Роз — Гришину-Алмазову

«Прилагая при сем рекомендательное письмо городского головы г-на Брайкевича, осмелюсь просить Вас о разрешении открытия в Одессе весьма нужного в наше время предприятия — бюро переводчиков по обслуживанию господ офицеров и низших воинских чинов союзных нам держав, пребывающих ныне в нашем городе. Свои услуги бюро будет представлять как за минимальную плату, установленную городской управой, так и безвозмездно, неся полную ответственность за политическую благонадежность переводчиков. Надеюсь на Ваш благожелательный ответ».

На последнем письме — резолюция военного генерал-губернатора Гришина-Алмазова: «Не возражаю против этого патриотического начинания».

История этих писем такова. Во французской контрразведке несколько офицеров были связаны с Жоржем де Ла-Роз и еще двумя подпольщиками. Соколовская поручила Жоржу де Ла-Роз через близких к нему контрразведчиков подсказать начальнику контрразведки французского командования полковнику Порталю, чтобы он поставил перед начальником контрразведки военного губернатора Гришина-Алмазова Логвинским. [16] вопрос об упорядочении дела с переводчиками.

Узнав через своих людей в деникинской контрразведке, что Логвинский после получения письма Порталя направил свое донесение Гришину-Алмазову, Соколовская при содействии М. И. Туган-Барановского [17] получила на имя Жоржа де Ла-Роз рекомендательное письмо Брайкевича, согласие городской управы на открытие бюро переводчиков и подготовила прошение на имя Гришина-Алмазова.

Получив согласие Гришина-Алмазова, — подпольщики сняли в аренду помещение из 2-х комнат в доме по Дерибасовской улице и открыли легальное бюро переводчиков, где большинство переводчиков являлось подпольщиками. Владельцем бюро переводчиков стал «штаб-ротмистр в отставке» Жорж де Ла-Роз — чекист-подпольщик.

Подпольщики при помощи бюро переводчиков провели большую работу среди солдат и матросов антантовских войск. Живое, правдивое слово большевиков-агитаторов не пропадало бесследно.

Явка в помещении союза официантов и работников гостиниц. Тут (всегда многолюдно, одни приходят, другие уходят. Есть небольшая комнатушка с буфетом, для солидности ее называли «бар». Кроме большого зала, есть несколько небольших комнат. В определенные часы, установленные на каждую неделю, здесь встречаются Соколовская, Жанна Лябурб. Только «хозяйка» явки Лена Гребенникова, занимавшая в союзе какую-то должность, знает, что в «мужские дни» (понедельник, вторник, четверг) Соколовская приходит на явку в первой половине, а в «женские» (среда, пятница, суббота) — во второй половине дня. Адрес этой явки (улица Кондратенко, между Карантинной и Канатной) известен в Москве. Поэтому связные ЦК (чаще девушки) встречаются с руководителями подполья на этой явке.

Между Еленой Гребенниковой и Еленой Светловой есть какие-то личные «секреты», что является обычным для девушек-подруг. Из рассказов Гребенниковой многие знают, что обе они происходят из дворянских семей, вместе где-то учились. Иногда их можно увидеть вместе на Дерибасовской в шикарных шубках и изящных сапожках. Поговаривали, что обе Елены и живут в одном доме на Ямской. Изредка их можно встретить в обществе молодого полковника, брата Елены Гребенниковой. И в помещении союза, и на прогулках разговор двух Елен вращается вокруг современной моды, кинематографа, французских духов, которых всегда в Одессе было немало (как правило, подделок), а сейчас, после прихода французской армии, просто изобилие.

Наедине тема их разговора всегда одна и та же — подполье и подпольщики. Гребенникова сообщает Соколовской, кто хочет с нею встретиться, какие поступили донесения или просьбы от иногородних подпольщиков, что нового среди распространителей нелегальной литературы и т. д. Через Гребенникову поступает информация для областного комитета партии от Ильи Кравца (подпольная кличка Янишевский), Антона Познанского, Дуси Зельдович (Киреева), работавших в городской партийной разведке.

Через Гребенникову Соколовская назначает день, час и место встречи с подпольщиками. Если подпольщик, желающий встретиться с секретарем обкома, приходил на явку в союз, то встреча ему назначалась уже на другой явке.

Иностранные интервенты встретили на юге страны ожесточенное сопротивление всего народа. Красная Армия не только героически отражала все попытки врага продвинуться в глубь страны, но и переходила в наступление, уничтожала военную силу международного империализма. Советские люди, оказавшись в тылу интервентов, создавали партизанские отряды, не давали иноземным захватчикам ни продовольствия, ни фуража для лошадей.

Никакие угрозы и репрессии интервентов не могли сломить волю народа к сопротивлению. Тогда командование антантовских войск стало распускать слухи, что скоро в Одессу будет доставлено новое секретное оружие. Из Беляевки и Овидиополя в областной комитет партии от подпольщиков пришло сообщение, что там на стенах домов появились приказы французского командования, в которых сообщалось, что ожидается прибытие «танков-ослепителей», оборудованных специальными прожекторами с фиолетовыми лучами. Вскоре такие приказы были обнаружены и на окраинах Одессы. Сообщения о «фиолетовых лучах» появились и в деникинских газетах.

В воспоминаниях участника подполья Ильи Горшкова, на квартире которого жила Жанна Лябурб, говорится: «Мы читали приказ командования, расклеенный на улицах, о том, что против большевиков будут пущены фиолетовые лучи, ослепляющие человека даже и тогда, когда он стоит к ним спиной. В приказе предлагалось населению прятаться в подвальные помещения, погреба. Секретарь областкома Елена Соколовская поручила группе подпольщиков проверить, в каких воинских частях города имеются такие «ослепители». Жанна Лябурб написала листовку французским солдатам, чтобы они отказывались применять фиолетовые лучи против населения».

Попытка подпольщиков установить, где находятся «танки-ослепители», не увенчались успехом. Слухи же о них продолжали распространяться. Передавали, что председатель Директории Винниченко официально подтвердил наличие у союзников секретного оружия. Нашлись и «очевидцы», которые якобы видели красноармейцев, ослепленных фиолетовыми лучами.

Как закончилась история с «фиолетовыми лучами», рассказал в своих воспоминаниях Альтер Залик, редактор газеты «Le communiste»:

«Один раз на моей квартире я и Соколовская рассматривали план очередного номера газеты. Все шло как обычно, прочли материалы, имевшиеся в редакционном портфеле, наметили авторов будущих статей. Елена уже собиралась уходить, как пришел Жак (Елин). Он рассказал, что только что встречался с солдатами французской части у Стрельбищного поля, и они ему сообщили, как они будут пугать Красную Армию танками с фиолетовыми прожекторами. На танки установили, помимо фар, по одному небольшому прожектору с обычными, в фиолетовый цвет окрашенными стеклами. Включив прожектор на одном танке, солдаты продемонстрировали Жаку полную безвредность «секретного» оружия. Соколовская тут же набросала информацию о «фиолетовых лучах» для передачи Ласточкину, чтобы он переправил ее командованию Красной Армии».

Вот и вся история с «фиолетовыми лучами». Провокация интервентов была разоблачена.

«Приходите в художественный театр!», «2 февраля состоится суд над Лениным»,— такие призывы запестрели на афишных тумбах Одессы в январе 1919 года. По городу разнесся слух, что Ленин якобы тайно приехал в Одессу, и его арестовали чины генерал-губернаторской охранки.

Что же происходило на самом деле?

Началось с того, что лидер одесских меньшевиков А. Сухов предложил большевику Калистрату Саджая провести закрытый диспут по некоторым внешнеполитическим и внутриполитическим вопросам. Большевики отказались от предложения Сухова, объяснив это неравноправным положением своих организаций. Меньшевики, как «государственно мыслящая организация», находились на легальном положении, а большевики были в подполье. «Была и другая причина отказа,— указывает Соколовская.— Ласточкин, я и еще кое-кто из нашего областкома и облревкома находились в глухом подполье, меньшевики о нашем пребывании в Одессе не знали, они только догадывались, что кого-то ЦК прислал к одесским большевикам. Проводить диспут — значит, нам нужно было объявиться».

Тогда меньшевики стали готовить открытый диспут. «До нас доходили слухи,— пишет Елена,— что меньшевики надеются на стихийное выступление большевиков на диспуте, а если они, мол, не выступят, то идеи Ленина будет «выдвигать и отстаивать» меньшевик Гарви. Свой спектакль соглашатели назвали «Судом» над Лениным.

Вопрос о «суде» над Лениным обсуждал областком. Оставить без внимания эту затею большевикам нельзя, но и открыто выступить с разоблачением меньшевистской комедии не могли. «Областком поручил мне,— пишет Елена,— сговориться с Е. Н. Щепкиным и просить его выступить на «суде» легальным защитником Ленина».

Евгений Николаевич Щепкин, русский историк, вырос в семье, где свято соблюдались традиции его деда — великого русского артиста М. С. Щепкина. С 1905 года Евгений Николаевич вступает в активную общественно-политическую жизнь, был членом ЦК партии кадетов, потом выступил с разоблачением кадетской партии и присоединился к партии левых эсеров, но и с ней порвал. После победы Октябрьской революции сближается с большевиками, выступает с пропагандой идей Советской власти. Если он раньше смело выступал против самодержавия, то в годы гражданской войны он мужественно разоблачал политику внутренней контрреволюции и иностранных интервентов.

Встреча Елены Соколовской с Е. Н. Щепкиным состоялась за два дня до так называемого «суда» над Лениным. Между ними произошел такой разговор:

— По уполномочию одной политической организации я хотела бы узнать ваше, Евгений Николаевич, мнение о предстоящем диспуте в Художественном театре,— сказала Елена.

— Я не сказал бы даже, что это Шемякин суд. Комедия? Тоже нет, хотя его организаторы предстанут в смешном виде. Скорее всего, глупейшая провокация.

— Почему провокация?

— Судьи, то бишь меньшевики, выльют на Ленина ушаты помоев, большевики не выдержат, встрянут в диспут, их тут же заберут...

— С какой же целью затевается эта провокация?

— Меньшевики и эсеры жаждут свержения Советской власти. Сделать это, по их мнению, может только Добровольческая армия при вооруженной помощи союзников.

Но при чем здесь этот пресловутый «суд»? Какова цель меньшевиков?

— На мой взгляд, главное в том, чтобы очернить Советы, посеять семена недоверия в рабочем классе. Сам ли Сухов пришел к мысли устроить «суд» над Лениным или ему подсказали — значения не имеет.

— Последний вопрос к вам. Наша организация уполномочила меня просить вас выступить на «суде» легальным защитником Ленина. Как вы на это смотрите?

— Почему ваша организация обращается ко мне?

— Нам известно, что в годы царствования Николая II вы единственный из депутатов Государственной думы выступили с предложением отдать царское правительство под суд... К тому же и теперь выступаете на политические темы.

— Не знаю, смогу ли выступить с позиций вашей партии. Я предполагал изложить на «суде» свою, беспартийную, точку зрения. Ваша просьба усложняет мое положение.

— Выступайте, Евгений Николаевич, со своей позиции, может, она совпадет с нашей.

— Что ж, согласен.

— На прощание — последний вопрос: чем объяснить, что вы, не поинтересовавшись, с кем беседуете, были так откровенны?

— С первых слов догадался, какой организацией вы уполномочены, сударыня.

Вспоминая о беседе со Щепкиным, Елена указывает, что вначале она хотела выяснить его отношение к «суду». Этим и объясняется характер вопросов, которые она поставила перед ним.

В (назначенный день здание Художественного театра не могло вместить всех желающих попасть в него. «Несмотря на то,— указывает Соколовская,— что интеллигенция и одесская обывательщина стремились попасть туда, зал был переполнен рабочей публикой. Это показывало, насколько рабочие чутко реагировали на этот вопрос. Я помню, что рабочая аудитория горячо реагировала на речи обвинителей и профессора Щепкина, причем мы сами не ожидали таких непосредственных выступлений и выкриков, которые раздавались с рабочих скамей. Атмосфера так накалилась, что рабочие кричали, свистели и чуть ли не плевали в лицо меньшевикам».

Меньшевики предполагали, что в начале «суда» выступят «обвинители», то есть Сухов и Рихтер, а защитник Ленина будет выступать после них. Но когда было объявлено, что защищать Ленина будет профессор Щепкин, то собравшиеся в зале потребовали, чтобы первое слово предоставили Щепкину. Соколовская отмечает, что «рабочие встречали Щепкина шумными аплодисментами потому, что он выступил в защиту Ленина, то есть в защиту Советской России».

После профессора Щепкина выступил известный в то время журналист меньшевик Канторович, затем что-то пытались говорить лидеры одесских меньшевиков Сухов и Рихтер. Как их встречали рабочие — сказано выше.

О содержании речи Е. Н. Щепкина мы частично узнаем из донесения агента «Азбуки» [18] от 5 февраля 1919 года в штаб Деникина.

«Профессор Щепкин,— сообщал агент под кличкой «Око»,— вначале говорил о том, что правительства Львова, Керенского и других являлись правительствами «без позвоночного столба» и что единственно большевики олицетворяют твердую власть за все время революции и что народ в массе идет за ними. Щепкин открыто защищал Ленина и так умело подвергал разбору все обвинения, выдвинутые против Ленина, что огромная аудитория Художественного театра ответила шумными аплодисментами».

«В Одессе была дважды арестована, но оба раза бежала от белогвардейской расправы»,— это строки из автобиографии Елены Соколовской.

Один арест Елены известен. К белогвардейцам она попала в первый день высадки деникинского десанта. А когда она еще была арестована? Может, это оговорка в автобиографии? В своих воспоминаниях Елена совсем не упоминает о своих арестах. Некоторый свет на этот вопрос проливают воспоминания подпольщика Саввина С. Д. Он возглавлял в период англо-французской интервенции одну из «пятерок» городской партийной разведки. Он рассказывает:

— Елена Светлова, секретарь подпольного областкома, назначила одному из подпольщиков встречу на явке по Кузнечной, 50, квартира 12 и не пришла. Такого с нею еще никогда не было. Не явилась она и на заседание областкома, которое состоялось на второй день утром. Об этом я узнал от руководителя городской партийной разведки Ильи Кравца (Янишевского). Он поручил мне и другим руководителям «пятерок» выяснить все, что удастся узнать по этому делу. Соколовской не было несколько дней, все были очень встревожены. Около Дома трудолюбия встретил Деда Трофима (А. В. Трофимова). Не помню сейчас весь наш разговор, но хорошо помню, что он сказал: «Не беспокойтесь, Елена вынырнет». И Соколовская действительно «вынырнула». Она была арестована белыми офицерами.

В архиве института истории партии ЦК КП Украины хранится письмо Виктора Орловского Елене Соколовской. Он, находясь в штабе XIII армии, писал 12 декабря 1919 года:

«Наконец-то после полугодового перерыва я собрался написать Вам пару слов привета, душевно радуясь неверности полученных было сообщений о Вашем расстреле в момент занятия Одессы белыми. Второй раз в этом году мне приходилось переболеть душой о Вашем существовании и, к великой радости, собираясь уезжать из Москвы, узнал от т. Станислава (С. Косиора. — В. К.) о том, что Раковским получено сообщение, что Вы целы и невредимы и находитесь в Одессе. Можете себе представить, что пришлось мне пережить в эту минуту, столь для меня радостную».

В другом письме, адресованном Станиславу Косиору, Орловский писал: «Я отправляюсь в те края, куда выехала Ксения Листопад. Если увижусь с ней, обрадую ее известием о том, что Елена цела... Если не повесят,— я думаю вскоре увидеться с нею и с тобой».

Итак два свидетельства о том, что Соколовская подвергалась аресту в период англо-французской интервенции. Но в каком месяце, при каких обстоятельствах и как ей удалось вырваться от белых — ничего не было известно. Когда я писал книгу «Схватка у Черного моря», то решил не упоминать о первом аресте Елены.

Летом 1967 года я снова работал в архивах Москвы. На этот раз меня интересовали материалы к теме «Ленин и революционная Одесса». Однажды за весь день в тетради не прибавилось ни одной записи (бывают у исследователя такие «пустые» дни), собирался уже закончить просмотр архивных дел. Но неожиданно на глаза попадается письмо офицера французской службы из Одессы своему товарищу в Севастополь от 21 февраля 1919 года. Прочел и снял с него копию.

В начале письма сообщается обстановка на фронте, говорится, что союзные войска не хотят воевать в России. А потом читаю:

«Третьего дня контрразведывательная организация князя Кочубея, ранее служил при гетмане в Киеве, арестовала симпатичнейшую большевичку и московского агента с документами на имя штаб-ротмистра Жоржа де Ла-Роз. Взяли их на Николаевском бульваре и отвезли в Петроградскую гостиницу, там штаб Кочубея. Наблюдение за агентам Московской ЧК велось около месяца, он владеет французским языком, поэт, при нем найдены его собственные стихи — и недурные. И, представляешь себе, пока князь лично допрашивал поэта-шпиона (настоящее свое имя он отказался назвать) и читал его стихи, большевичка сбежала, а это, говорят, была не просто большевичка, а вождь местных большевиков — бежала не без помощи сотрудников «Осведомительного политического отдела», который находится также в Петроградской гостинице. Скандал на всю Одесскую империю! Князь Кочубей так расстроился, что потерял сон и аппетит».

Так случайно был обнаружен документ, раскрывающий еще одну тайну одесского подполья.

В письме агента французской контрразведки сказано, что Соколовская бежала «не без помощи Осведомительного политического отдела». Да, разведка под этим именем действительно находилась в Петроградской гостинице. Характерно, что в этой гостинице размещались три контрразведки: штаба генерала Гришина-Алмазова, князя Кочубея и «Осведомительный политический отдел» (в Одессе еще имелись следующие контрразведки: французского командования, английского командования, румынская, польская, при штабе III-го корпуса, при Одесском градоначальнике, «Союза русских людей», полковника фон Кубе, поручика Брауде, содержавшаяся на его собственные средства, и греческая).

Но, по всей вероятности, «Осведомительный политический отдел» к бегству Соколовской не имел отношения. О том, как удалось Елене вырваться из цепких рук кочубеевской разведки, рассказала Соколовская Жаку Елину, а он все слышанное передал за несколько дней до своей гибели своему другу детства Илье Горшкову.

«Привели Елену в гостиницу,— пишет И. М. Горшков в своих воспоминаниях,— предложили снять пальто и посидеть в комнате, где находился один офицер. Пока начальник контрразведки князь Кочубей был занят с де Ла-Роз, офицер интересуется, как это такая молодая и интеллигентная барышня стала большевичкой. Елена с удивлением смотрит на офицера и спрашивает:

— Почему вам пришла в голову мысль, что я большевичка?

— Мой патрон сказал это.

— А он откуда знает, кто я?

— Наша организация лицами других партий не интересуется.

— Но где то мерило, которым вы определяете, кто является большевиком, а кто кадетом? Я имею в виду тот случай, когда человека без всякого с его стороны повода хватают на улице.

— В этом городе столько большевиков, что если задержать двух идущих по тротуару людей, то одно лицо наверняка будет большевиком.

— Руководствуясь вашей концепцией, можно утверждать, что вы тоже большевик.

— Я имею честь, к несчастью, принадлежать к тому классу, который вы, большевики, осудили на исчезновение с земли русской.

— Скажите, господин офицер, а вы ничего не находите заманчивого, увлекательного у большевиков?

— Нет, ничего такого не вижу. У вас иное мнение?

— Не скрою, у большевиков много притягательного. Вдумайтесь в их главный лозунг: сделать всех рабочих господами своего положения, властителями всех ценностей. Если бы вы были рабочим, у которого ничего нет, кроме своих рук, разве вы бы не пошли за большевиками? А у них еще есть идеалы...

— Здесь вы в некотором смысле рассуждаете рационально...

— Теперь судите сами: я дочь черниговского помещика, имение отца разграблено крестьянами, отца нет уже в живых. Доктрина большевиков обрекает меня на плаху, как образно сказано во вчерашнем «Одесском листке». Но пока я на свободе, от меня зависит, идти ли мне на большевистскую плаху, или своими, хотя и слабыми, силами содействовать уничтожению этой плахи.

Елене показалось, что офицер начинает ей верить. Она подумала, что сейчас как раз тот момент, когда надо прекратить разговор, что она и сделала, сославшись на усталость. Офицер предложил Елене выпить чаю. После двух-трех глотков Елена оказала, что ей дурно и попросила разрешения выйти в дамскую комнату. Офицер, уверенный, что без пальто она никуда не уйдет (на улице вьюга), разрешил выйти. Соколовская опустилась на первый этаж, в вестибюле было холодно. Увидев около одного номера даму, Елена сказала: «Нет ли у вас чего-нибудь накинуть на плечи, в вестибюле холодно, а подниматься наверх нет охоты. Через несколько минут верну». Та дала ей плащ. Елена спокойно вышла из гостиницы, увидела извозчика и резко бросила: «На вокзал, быстрее». Так она вырвалась на свободу».

А кто такой Жорж де Ла-Роз, что упоминается в письме офицера французской контрразведки? Нам уже известно, что он принадлежал к большевистскому подполью, где играл не последнюю роль. Известно также, что он был присужден военно-полевым судом к расстрелу.

Поиски дали немного: в контрразведывательной сводке деникинского командования от 6 марта 1919 г. указывается, что «большевистский шпион де Ла-Роз появился в Одессе вместе с Салтыковой-Огаревой, раскрывшей офицерский заговор в Совдепии».

Итак, что же известно о де Ла-Роз?

Сотрудник ВЧК, приехавший в Одессу.

Владеет французским языком.

Поэт (при обыске найдены собственные стихи).

Работал в подполье, арестован вместе с Соколовской, расстрелян деникинцами.

Запомните, читатель, все, что стало известно о штаб-ротмистре Жорже де Ла-Роз и прочтите повесть А. Н. Толстого «Похождения Невзорова или ибикус». Алексей Николаевич Толстой рассказал писателю Льву Никулину, что прототипом романтического героя повести графа Шамборена послужил сотрудник ВЧК поэт Жорж Лафар, с которым Никулин встречался в Москве. Несколько лет тому назад Лев Никулин сообщил об этом в «Неделе».

Вот что писал тогда Л. Никулин:

«Алексей Николаевич описал Жоржа Лафара приблизительно верно, он мог его увидеть в Москве весной 1918 года, и не в популярном в то время кафе «Бом» на Тверской, а в странном месте, которое называлось «Дворец свободного искусства». На самом деле это был «Эрмитаж» — известный всем жуирам ресторан Оливье. В начале 1918 года группа поэтов завладела рестораном «Эрмитаж», торжественно переименовав его в «Дворец свободного искусства». На их собраниях иногда появлялся молодой человек, красивый блондин с вьющимися пепельного оттенка волосами, светло-серыми, почти белыми, глазами. Он был не художник, как в «Ибикусе», а поэт, читал с эстрады свои переводы из книги «Эмали и камеи» Теофиля Готье и поэму о мировой революции. Звали его Жорж Лафар. Только два-три человека знали, что он сын обрусевшего француза, что он сотрудник ВЧК и ведет расследование по заговору Локарта, Гренера и Рейли, английского разведчика. И любители поэзии, и сами поэты не знали, что в Париже в газете «Матэн» печатались статьи о Лафаре, он изображался страшилищем, фанатиком революции.

Мне запомнился романтический облик Лафара, было в нем что-то от Сен-Жюста, сподвижника Робеспьера, разделившего его судьбу.

Погиб Лафар в Одессе, куда был послан на подпольную работу. Пламенный пропагандист, агитатор, он вел работу среди французских моряков и солдат. В то время интервентами командовал генерал Д’Ансельм. Лафара выследила деникинская контрразведка, и он был расстрелян по приказу французского командования. При аресте Лафар оказал героическое сопротивление и поразил палачей своим мужеством».

Можно предположить, что Жорж Лафар появился в Одессе под кличкой Жоржа де Ла-Роз, ибо подпольщика под именем Лафара никто из ныне здравствующих участников подполья не знал, не упоминается он и в архивных материалах и мемуарах. Но, может быть, это и разные лица. Исследователям открыта дорога для дальнейших поисков.

Много сил отдает Елена работе в нелегальной большевистской печати. Она была редактором газеты «Коммунист», которая продолжала выходить с июля 1918 года. «Перед тем, как выпустить номер,— рассказывала Соколовская,— мы обыкновенно устраивали заседание редакционной коллегии и обсуждали материал. Затем составляли номер и через секретаря редакции передавали в типографию. Первое время постоянного секретаря редакции не было, и обычно материал передавать приходилось мне...».

В одном лице и редактор, и секретарь газеты.

И это в условиях, когда за каждым шагом подпольщика неусыпно следят агенты нескольких контрразведок. Не так просто собраться членам редколлегии, но еще сложнее передать материалы в нелегальную типографию, которая находилась в 8-ми километрах от Одессы в катакомбах на Куяльнике. А сколько надо силы воли, мужества, непреклонности, даже дерзости, чтобы глубоко под землей днем и ночью (хотя там всегда ночь) при тусклом освещении карбидных фонарей набирать, верстать, вычитывать и печатать газету, которая вселяет смертный страх в души интервентов. Над входом в подземную типографию самым подходящим девизом были бы дантовские слова:

Здесь нужно, чтоб душа была тверда.

Здесь страх не должен подавать совета.

И это в те дни, когда на видных местах города и в деникинских газетах появились объявления, сулившие 100 тысяч тому, кто укажет, где находится большевистская типография, и 10 тысяч рублей за каждого обнаруженного рабочего-полиграфиста из нелегальной типографии. Секретарь областного комитета партии Елена через курьеров-связных ЦК Анастасию Поланко и Фелицию Жуковскую направляет доклад, в котором сообщает: «В городе выходит газета «Коммунист» на русском, французском и польском [19] языках. Намечается выход сербской газеты (для нее собираются материалы). Газета выходит почти каждые три дня».

Закончив подготовку номера газеты «Коммунист» на русском языке, Елена сразу же приступила к «Le communiste».

Первая газета рассчитана на трудящихся города, на население сельской местности и отчасти на солдат Добровольческой армии. Газета на французском языке издавалась для солдат-интервентов. Для каждой газеты готовятся разные материалы, работают две редакционных коллегии, но Елена неизменно участвует в обеих редколлегиях. Все работники Иностранной коллегии считали своим долгом доставить в редакцию материалы и письма, помочь в обработке корреспонденций.

Нелегко подготовить и отпечатать газету, но еще сложнее доставить ее тому, кому она адресуется. Вполне понятно, что ни почтальоны, ни продавцы газет не могли распространять нелегальную печать. Единственный выход — создать свой нелегальный аппарат распространения большевистских газет и листовок. И Елена создает его.

Из катакомб газеты и листовки привозились в город на крестьянских подводах и на транспорте союза извозного промысла, в котором работали сочувствующие подпольщикам люди.

В центре города, в доме № 14 по Торговой улице — табачная лавочка. Из типографии сюда привозили газеты и листовки, упакованные в ящики из-под папирос. Зайдя в лавку будто бы купить папирос, выделенные облаcткомом партии люди получали газеты и листовки и доставляли их на другие явки, где вручали распространителям.

Молочная лавка. «Торговец» бойко, с шутками и прибаутками разливает молоко хозяйкам, похваливает его, зазывает покупателей. К молочной подъезжает телега, уставленная бидонами. Возчик, сгружая бидоны, некоторые отставляет в сторону. «Торговец» знает, какое там «молоко». Получив литературу, он тотчас дает знать об этом разносчикам, и те, улучшив момент, когда в лавке нет посторонних, забирают подготовленные для них пакеты. Явки, куда поступали газеты и листовки, назывались в подполье «складами».

День и час поступления газет и листовок из типографии на «склад» Елене известен. С ней связаны и те работники, которые доставляют литературу со «окладов» на явки. Теперь самое главное и опасное: распространитель должен взять на явке газеты или листовки и вручить их по назначению. Распространителями литературы были комсомольцы. Объединялись они в «тройки» и «пятерки». Только один из них знал, в какое место доставлена литература, он забирал и раздавал ее остальным членам своей группы. Последние же доставляли газеты на фабрики и заводы («Коммунист» на русском языке), в кафе «Открытые Дарданеллы» и другие явочные квартиры Иностранной коллегии или непосредственно вручали матросам и солдатам («Коммунист» на французском и польском языках, листовки на разных языках). В подполье были явки, куда доставлялась литература только на одном определенном языке.

Подпольные газеты и листовки распространялись и теми работниками, которые вели устную агитацию среди антантовских солдат и матросов. Пропагандист передавал газету тому, кто уже сочувственно относился к большевикам.

Весь аппарат распространения нелегальной большевистской литературы работал под непосредственным руководством Соколовской, и он, отмечала в своих мемуарах Елена, «работал слаженно, без серьезных перебоев, оставался весь период подполья неизменным. Ни одному провокатору не удалось проникнуть в наши ряды. Врагу иногда удавалось вырывать из наших рядов отдельных товарищей, они гибли, не проронив ни слова, и на смену им приходили другие».

За распространение большевистских газет и листовок белогвардейцы и интервенты расстреливали без всякого следствия и суда. В феврале 1919 года появились такие сообщения:

«В порту задержан неизвестный молодой человек, раздававший прокламации на французском языке. Неизвестный был на месте расстрелян».

«Молодой человек, интеллигентного вида, распространял газеты большевиков возле памятника Пушкину. Военный патруль застрелил его на месте преступления».

«Два молодых человека расстреляны у входа в Александровский парк при попытке передать коммунистическую газету французским солдатам».

Все чаще публикуются в буржуазных газетах сообщения о расстрелах за распространение нелегальных газет и листовок. Однако ряды подпольщиков не только не уменьшались, а с каждым днем росли. Пренебрегая опасностью, многие коммунисты и комсомольцы показывали чудеса храбрости, выдержки, находчивости.

«В этом отношении отличались работницы фабрики Попова,— писала Соколовская. — Там работала одна работница, товарищ Петренко, она владела французским языком и объединяла вокруг себя группу работниц. Все они занимались распространением газеты, а сама она отчасти занималась пропагандой».

Соколовская в подполье была связана с десятками работников. В ее опубликованных и неопубликованных воспоминаниях названы фамилии лишь нескольких подпольщиков, в том числе и Петренко — работницы табачной фабрики братьев Поповых. Почему именно о Петренко вспомнила Елена, когда писала свои воспоминания?

Передо мной черновой набросок какой-то статьи или, может быть, дополнение к стенограмме, написанное рукой Соколовской. Судя по содержанию, оно относится к началу 20-х годов. Читаю: «Лиду мы особенно берегли. Ей запрещалось посещать наши явки. Французский «Коммунист» ей приносил опытный конспиратор Зяма. Как-то произошла неприятная история. Лиде вместо французской передали греческую газету (греческую газету, как и польский «Коммунист», пока обнаружить не удалось. В. К.). Незнание языка могло привести к провалу. Мы изрядно переволновались. Слава богу все кончилось счастливо. И все же Лиду мы не уберегли... Не спасли Лиду даже ее трубочки...»

Среди подпольщиц, распространявших большевистскую литературу, по крайней мере, известны были три Лиды. Но о какой же Лиде писала Соколовская? Поиски в архивных хранилищах, беседы с ветеранами революции достоверного ответа не дали. Пришлось в книге, которую я тогда писал, умолчать об этом факте. Прошло десять лет. Я встретился со старым большевиком, ветеранам табачной фабрики Афанасием Михайловичем Лалакиным. Разговорился с ним. Он хорошо знал Лиду Петренко [20], бывшую работницу табачной фабрики. Афанасий Михайлович сам много раз выполнял поручения секретаря обкома Елены Соколовской. Он любезно разрешил мне ознакомиться с письмами Лидии Ивановны Петренко, с которой он переписывался. В одном из писем Афанасию Михайловичу читаю: «Приблизительно с конца 1918 или начала 1919 года к нам начала поступать газета на французском и один, кажется, раз на греческом языке. Я работала одна. С греческой газетой мне было трудно: языка я не знала, греческих солдат видела мало, эти газеты я подбросила часовым на постах, где-то внизу Колонтаевской улицы. С газетами на французском языке мне было легче».

Так вот она, кто такая Лида! Но почему ее так оберегала Елена, не разрешая получать газеты на явках? Оказывается, Лида Петренко обладала каким-то дерзким бесстрашием. Она смело заговаривала с французскими солдатами на улице, приглашала их на фабрику как бы для осмотра. Они соглашались — фабрика ведь табачная. И возвращались оттуда с газетами и листовками в карманах. Нередки были случаи, когда солдаты сами разыскивали «мадемуазель Лиду» и просили у нее французскую коммунистическую газету. Это уже было опасно, и Соколовская приняла необходимые меры, чтобы оградить неустрашимую девушку от возможного провала.

И газеты с листовками Лида распространяла тоже по-своему. Вот стоит она на трамвайной остановке. Увидев, что на задней площадке подошедшего вагона стоят французские солдаты, она быстро входила в вагон и пристраивалась рядом с ними. Перед самой остановкой Лида неожиданно обращалась к французам на их родном языке.

— Не хотите ли вы почитать вашу газету?

Солдаты с удивлением смотрят: совсем еще молоденькая, бедно, но опрятно одетая девушка говорит по-французски. Пока солдаты соображают, что же им ответить, проходит несколько секунд. Этого достаточно, чтобы Лида вытащила из сумки много раз перегнутую, свернутую до размеров спичечной коробки газету, всунула ее в руки солдата и моментально сошла на остановке. Лида так точно рассчитывала время, что от ее вопроса до остановки трамвая проходило 5—6 секунд. Между прочим, не было ни одного случая, чтобы солдаты пытались ее задержать.

А что это за таинственные «трубочки», упоминаемые Еленой? Долго оставались они неразгаданными. Секрет трубочек раскрыла участница подполья Лидия Остаповна Олесько (до замужества Котлярова). В 1927 году она писала в своих воспоминаниях:

«Много хлопот было с распространением прокламаций. Они по формату небольшие, бумага тонкая или шероховатая, слипнутся листовки — никак не отделишь одну от другой... Однажды Соколовская показала нам, как распространяла она небольшие листовки в Петрограде. Их скручивали в маленькие трубочки, похожие на папиросы «Сальве». Такие трубочки очень удобно было брать и быстро передавать матросам и солдатам».

Оказывается, и Лида Петренко превращала листовки в «папиросы». Она даже упаковывала их в папиросные коробки — так было надежнее.

Лида Петренко была дочерью народного учителя. Окончив гимназию, где изучила французский язык, примкнула к революционному движению, пошла работать на табачную фабрику, скоро стала фрезеровщицей. Шестнадцати лет вступила в большевистскую партию. В 1918 году партийная организация привлекла Лиду к распространению листовок на немецком языке среди австро-германских оккупационных войск. Доставляла она и газету «Коммунист» на русском языке на фабрики и заводы. При англо-французской интервенции Лида не только умело распространяет нелегальную литературу среди французских солдат и матросов, но и занимается пропагандистской работой.

В воспоминаниях Соколовской упоминается арест Лиды. Произошло это так. После вечерней смены Лида вместе с Саввой Вольманом, Настей Ухановой и другими работницами шла домой. Она получила в тот день большую пачку французской газеты. Начиная от угла Большой Арнаутской и Ришельевской улиц навстречу стало попадаться много французских солдат, вероятно, возвращались из кинематографа в свои казармы. Лида стала раздавать газеты, но они не были еще свернуты как обычно, поэтому она не успевала. Тогда Лида передала часть газет Савве Вольману, и он с Настей Ухановой стал раздавать газеты на другой стороне улицы. Солдаты прошли, но откуда-то, словно из-под земли, выросли жандармский офицер и городовой. Все трое были арестованы. По пути в полицейский участок в тени деревьев Лида незаметно выбросила 2—3 оставшихся у нее номера газеты. Военно-полевой суд осудил ее к четырем годам тюремного заключения. У суда не было никаких улик, и еще учли, что она не достигла совершеннолетия.

Красная Армия вступила в Одессу, и Лида вышла на свободу.

Лида Петренко окончила Ленинградский металлургический институт (была единственной студенткой во всем «мужском вузе»). Стала инженером. Работала в Нижнем Тагиле и первой из женщин приехала на Кузнецкстрой.

Лидия Ивановна Петренко награждена двумя орденами Красного Трудового Знамени, орденом Отечественной войны I степени, орденом «Знак Почета» и медалями. 20 лет она проработала на мартене, единственная женщина начальник цеха Кемеровского металлургического комбината. Сейчас она на заслуженном отдыхе, но продолжает вести активную общественную работу.

Елена только один раз выезжала из Одессы в Николаевский уезд, когда проводила в Николаеве нелегальное совещание военно-революционных комитетов. Но и сейчас еще на Николаевщине ныне здравствующие участники этого совещания помнят и рассказывают о Соколовской истории, которые звучат как легенды. В декабре 1966 года николаевская областная газета «Южная правда» опубликовала статью «Легендарная Елена», в которой, между прочим, рассказана одна из таких историй, почти дословно воспроизведенная в сборнике «Женщины русской революции», изданном Политиздатом в 1968 году, а до этого в одной из республиканских газет. Документов, подтверждающих этот эпизод из жизни Соколовской, в архивах не обнаружено. Может быть, это одна из легенд, каких немало рассказывается о Соколовской, но поскольку эта история широко распространилась, воспровожу ее по последней публикации.

...Привлекая внимание очаковских жителей, роскошный фаэтон, запряженный парой великолепных лошадей, каких уже давно не видели в городе, прогромыхал по булыжной мостовой и остановился перед комендатурой. Расторопный кучер вихрем сорвался со своего места и помог выйти элегантной молодой даме в шляпе с вуалью. Дама направилась к подъезду, украшенному аляповатыми скульптурами, которые по замыслу местного архитектора, должны были изображать нечто античное.

— Пропуск! — преградил ей дорогу невысокий солдат в папахе набекрень.

— Я к коменданту.— Дама небрежно отстранила оторопевшего вояку и легкой походкой проскользнула в здание.

Комендант невольно поднялся навстречу светловолосой красавице в роскошной шубе.

— Чем могу служить, сударыня?

— Я вдова херсонского помещика Лысенко. Мужики не дают мне покоя — грабят имение. А моя охрана плохо вооружена. Я надеюсь, господин офицер поможет женщине. В Очакове, я слышала, много оружия.

В волнении молодая вдова путала русские фразы с французскими, доставала из сумочки аккуратно перевязанные лентами документы мужа и принималась раскладывать их на столе.

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь,— успокаивал ее комендант,— конечно, мы вам поможем.

Рыцарство рыцарством, но за оружие он потребовал большие деньги. Вдовушка повздыхала, однако выложила требуемую сумму.

В тот же день «служащие помещицы» вывезли из Очакова пять подвод оружия, а сама она в благодарность за помощь согласилась погостить у коменданта. Но вот беда: красавица оставила при себе управляющего — черноусого атлета, который, как тень, следовал за своей госпожой. Комендант злился, но прогнать атлета не решался. Так втроем и отправились они на пирушку.

На другой день в полдень коменданта нашли в гостинице мертвецки пьяным. Ни соблазнительной помещицы, ни ее управляющего там не было. Подняли тревогу. Оказалось, что еще ночью они уехали из города.

Так Елена и ее помощники по подполью Евсевий Чикваная и Павел Черников добыли оружие для партизан.

Мне остается еще только добавить, что по данным краеведа-историка В. А. Загоруйко это оружие было передано партизанским отрядам Марка Потрываева и Никифора Урсулова.

...Для Соколовской этот день начался так. Придя утром на Коблевскую, 39, где была явка для встречи с курьерами, приезжающими из Москвы и Курска, Елена встретила там Ласточкина. Это была неожиданная встреча, так как в утренние часы Ласточкин на этой явке не должен был находиться.

— Кто из наших людей имеет связи с командой броненосца «Жюль Мишле»? — вопросом встретил Елену Ласточкин.

— Конкретно никто. Матросы с него почти ежедневно бывают у Лолы [21]. А что случилось?

— С крейсером «Эрнест Ренан» кто связан? — спросил Ласточкин, не отвечая на вопрос Елены.

— Жак. Но в чем дело? Что произошло?

— В Румчероде [22] стало известно, что на этих судах готовится заваруха.

Большевики-подпольщики считали, что их агитация и пропаганда тогда достигнет цели, когда команды всех или большинства кораблей англо-французской эскадры на Черном море по возможности одновременно откажутся воевать против Советов и потребуют возвращения домой. Разрозненные, одиночные выступления на флоте к победе привести не могли. Этим и объясняется встревоженность Ласточкина, получившего сообщение о преждевременном выступлении матросов.

Елену не удивило то, что сказал Ласточкин. Он всегда все знал, во все входил сам, у него сосредоточивались сведения о войсках и кораблях противника, их перемещении, настроениях.

— Надо сегодня же уточнить,— продолжал Ласточкин.— Если действительно что-то затевается, то все сделать, чтобы не допустить преждевременного выступления.

Соколовская понимала, что стихийное выступление может привести к ненужным жертвам. Она не сомневалась, что и на этот раз, как бывало и раньше, у Ласточкина точные данные. О брожении на «Эрнесте Ренане» и «Жюле Мишле» рассказывали матросы, приходившие на рождественскую вечеринку, которую устраивала Иностранная коллегия в профсоюзе швейников. Знала она и о том, что на дредноуте «Мирабо» тоже неспокойно.

— Принимать меры надо,— сказала Елена.— Но с кем? Где же обещанные работники? Придется опять самой идти.

Елена имела в виду сообщение, полученное из ЦК КП(б)У в конце первой недели января 1919 года. Артем (Сергеев) и Сталин (их задание выполняла связная ЦК Анастасия Попенко) просили передать, что в Одессу прибудет группа работников, владеющих иностранными языками, во главе с ответственным работником ЦК РКП(б), которого нужно ввести в руководящий коллектив подпольной организации. Но шла уже вторая неделя, а никто не появлялся.

Ласточкину понятно было беспокойство Елены. Он уже неоднократно обращался с просьбами в ЦК КП(б)У о присылке людей. Нельзя сказать, что эти просьбы оставались без внимания. Работники приезжали, но в большинстве случаев они были «безъязыкие», то есть не знали ни одного иностранного языка. И теперь Ласточкин также с нетерпением ожидал прибытия новых работников. А пока ему самому приходилось заниматься и организационной работой, и разведкой, и ревкомом, и быть казначеем. А Соколовская, секретарь областного комитета, работает в Иностранной коллегии, в редакционной коллегии, выполняет уйму других обязанностей.

Перед уходом Ласточкин все же предупредил Елену, чтобы сама она реже встречалась с иностранными солдатами и матросами.

Днем никаких встреч с подпольщиками не предвиделось. Она осталась на явке. Три дня тому назад белогвардейское подразделение напало на партизанский отряд в районе Вознесенска, не смогло развить наступление и вынуждено было отступить. Находившаяся вблизи французская воинская часть пришла на помощь деникинцам, и партизаны понесли большие потери. Соколовская по этому случаю стала писать воззвание к французским солдатам, рассчитывая вечером встретиться с матросами, чтобы выполнить поручение Ласточкина.

«Этим своим поступком,— писала Елена,— ваши товарищи предали пролетариат Франции, который ведет классовую борьбу с буржуазией. Они выступили против русского пролетариата, который ценой колоссальных жертв и неслыханных усилий выковал пролетарскую революцию. Они предали международный пролетариат, надежда и цель которого достичь солидарности рабочих и крестьян всех стран!»

Окончить воззвание в этот день Елене не удалось. В полдень на явке стали появляться работники, командированные из Москвы.

Первым пришел сербский коммунист Стойко Ратков, потом еще три человека. Последней явилась Жанна Лябурб, французская коммунистка, секретарь Французской коммунистической группы при ЦК РКП(б).

— Как хорошо, что я узнала это все. Я теперь смогу нашим французским товарищам-коммунистам передать, кто такой этот удивительный Чапаев и как рабочие и крестьяне защищают свою революцию. О, если бы я могла рассказать это французским солдатам и морякам, которых французская буржуазия направила в Одессу и Севастополь для покорения русской революции... Во французской армии находятся такие же рабочие и крестьяне, как ваши чапаевцы, а буржуазия надеется покорить вас их руками — не бывать этому! Французский рабочий не станет палачом русской революции, а будет ей всемерно помогать!

Так горячо говорила Жанна Лябурб в Москве в конце 1918 года старой большевичке Раисе Борисовне Борисовой, когда она рассказала ей о народном полководце В. И. Чапаеве. Разговор происходил в партийной школе, созданной Центральным Комитетом партии для уездных партийных и советских работников, где Жанна Лябурб сделала доклад о Парижской коммуне.

В середине января 1919 года Жанна Лябурб снова пришла в школу, чтобы проститься с Р. Б. Борисовой. Взволнованно и радостно она сказала:

— Вот, товарищ Раиса, еду на фронт, только не к вашему Чапаеву, а на более сложное дело. Я получила задание от нашего Ленина и Центрального Комитета партии. Задание это я выполню, если даже это мне будет стоить жизни!

«Говоря это,— вспоминает Р. Б. Борисова,— Жанна как бы светилась внутренним огнем».

— Когда вы увидите вашего Чапаева, скажите ему, пожалуйста, что французская коммунистка берет с него пример, как нужно драться за дело социализма.

Преодолев нелегкий путь из Москвы в Одессу, усталая, но в бодром настроении пришла Жанна на партийную явку.

Встреча Соколовской с Жанной произошла весьма своеобразно. Из описания Стойко Раткова Елена уже знала ее приметы и то, что у нее на руках нет мандата в Одессу.

— Мне сказали, что здесь можно узнать о месте домашней учительницы французского языка,— сразу же с порога проговорила Жанна. И, увидев перед собой девушку, спросила: — Куда мне пройти? С кем можно разговаривать?

— Вы не ошиблись. Учительницы нужны. Проходить вам никуда не нужно, раздевайтесь, начнем разговаривать.

И, внимательно посмотрев в лицо приезжей, продолжала, слегка улыбаясь:

— Будем знакомы, товарищ Жанна. Елена — секретарь областкома. Пароль у вас, между прочим, на квартиру не для явки, а для ночевки, но и там он уже снят.

Без широкополой фетровой шляпы и уже не нового мехового пальто Жанна выглядела по-домашнему простой, располагающей к себе. Стройная, ее черное прилегающее платье с белоснежным воротничком ей очень шло. Одухотворенное лицо с лучистыми карими глазами производило неизгладимое впечатление.

Жанна сначала никак не могла поверить, что перед нею секретарь подпольного областного комитета большевиков, она давала Елене не более 16 лет (это было общее мнение всех, кто впервые встречался с Еленой). Потом разговор между ними получился обстоятельный. Жанна досконально, во всех подробностях интересовалась положением в Одессе, расспрашивала о работниках, о работе в войсках Антанты, о настроениях солдат и особенно матросов французской эскадры. Соколовская интересовалась московскими новостями.

Жанна рассказала о том, как она была у Ленина, как Ильич долго не соглашался отпустить ее из Москвы, говорил о важности той работы, которую вела Жанна в англо-французской коммунистической группе как ее секретарь, о трудностях и опасности поездки в тыл врага. Но Жанна так настойчиво просила Владимира Ильича направить ее для работы среди войск Антанты, вступивших на территорию Советской Республики, что он в конце концов дал согласие на поездку Жанны. Елена, которая слушала доклад В. И. Ленина 22 октября 1918 года во время пребывания на II съезде КП(б)У, в свою очередь рассказала Жанне, как Ленин за несколько месяцев до военной интервенции Антанты абсолютно точно разгадал планы империалистов и направление интервенции и сообщил об этом в своем докладе на Пленуме московского Совета.

Жанна попросила Елену, чтобы ей нашли квартиру в рабочем районе города. Ее поселили у рабочего авиационного завода Анатры Ильи Мариусовича Горшкова, проживавшего в доме на углу улиц Московской и Церковной.

Елена Соколовская

Жанна Лябурб

Альтер Залик

С приездом Жанны Лябурб была проведена некоторая реорганизация структуры подполья. Иностранная коллегия получила больше автономии. Ее руководящим органом стал президиум, утвержденный обкомом в составе Елены Соколовской, Жанны Лябурб и Альтера Залика. Утверждены были руководители национальных групп коллегии: французской — Жанна Лябурб, румынской — Альтер Залик, польской — Гелена Гжелякова, сербской — Стойко Ратков, греческой — Аристарх Иоаниди, английской — Альберт Кузнецов. [23]

С полным презрением к опасности, с глубокой убежденностью в правоте своего дела Жанна Лябурб вступала в беседы с французскими солдатами и матросами, убедительно разбивала доводы тех, кто верил демагогическим заявлениям правительств Антанты и США, на словах выступавших за мир, а на деле развязавших позорную войну против Советской Республики. Разоблачая истинную сущность империалистической интервенции, Жанна напоминала солдатам и матросам о революционных традициях французского рабочего класса, о Парижской коммуне, о пролетарской солидарности.

Жанна обладала незаурядным даром оратора и пропагандиста. Хорошо зная жизнь французского народа, его традиции и обычаи, она умела задеть слушателей за живое, пробудить в них гражданскую совесть и классовое чутье. Елена близко сошлась с Жанной, они очень удачно дополняли друг друга в сложной и опасной работе подполья. Вдвоем они умели быстро находить среди солдат и матросов сочувствующих Октябрьской революции, поручали им распространение большевистских газет и воззваний, создавали с их помощью на кораблях и в сухопутных воинских частях «группы революционного действия», которые впоследствии возглавили восстание французских матросов и солдат.

Каждый день Жанны Лябурб был загружен до предела. Помимо бесед, она писала листовки и статьи в газету «Le communiste», просматривала и редактировала типографский набор, посещала кабачки и кафе, где собирались военнослужащие. И всюду призывно звучала сильная и красивая речь Жанны, всегда полная захватывающего революционного порыва.

Нередко после бесед с Жанной солдаты срывали свои знаки отличия, заявляя, что считают сейчас позором называться французами.

Карие глаза Жанны загорались радостью.

— Я верю в нашу Францию,— говорила она.— Я горжусь Францией — отечеством революции.

И даже те солдаты, которые не во всем соглашались с ней, относились к Жанне сердечно и с уважением, как к старшей сестре.

Елена рассказывала, что постоянный наряд Жанны — широкополая фетровая шляпа и старенькое меховое пальто — делал ее очень приметной в толпе нарядных завсегдатаев кафе, где ей часто приходилось бывать, встречаясь с французскими солдатами и матросами. Товарищи настаивали, чтобы она сменила одежду на более богатую, предлагали ей деньги для этого. Но в ответ Жанна смеялась и встряхивала коротко остриженными кудрями:

— Наплевать. Скорее французские генералы расстанутся здесь со своими головами, чем я со своей шляпой...

Подобрать нужного работника, проинструктировать его, снабдить литературой — это очень важное и трудное дело в условиях подполья. Но это еще не все, а половина дела. Главное, как работник сумеет выполнить задание, какие он найдет наиболее верные пути и методы донесения идей партии до сознания тех, с кем он работает. Не бывает дня, чтобы Соколовская не встречалась с подпольщиками. Конечно, есть общие директивы, инструкции, принципы. Но у каждого свой подход к делу, свои навыки.

Разные люди работают в подполье. Один — жизненно умудренный человек, с характером, с ясной бесстрашной головой. Другой — волевой, настойчивый, но революционной практики не прошел, пороху не нюхал. Третий — с виду нерешительный, замкнутый, всегда в тени, не проявляет инициативы к самостоятельным поступкам, но если получит задание даже исключительной трудности,— выполнит, если надо, то ценой жизни. У четвертого — лучшие человеческие качества еще находятся где-то под спудом, а может быть, природа их совсем не заложила в него. Поэтому энергия и сила такого работника иногда направляется не в ту сторону.

Все это учитывает Елена, анализирует, делает выводы. Вопрос о формах и методах агитационно-пропагандистской работы в войсках интервентов обсуждается на президиуме Иностранной коллегии. Ласточкин однажды провел под видом собрания любительского хора инструктивно-методическое совещание агитаторов, работающих в сухопутных войсках интервентов. Елена дважды проводила такое совещание с подпольщиками, работавшими среди матросов французской эскадры. Оба раза эти совещания проводились в приемной врача, сочувствующего большевикам. Использование приемной врача для встреч подпольщиков практиковалось часто.

Наиболее сложным и опасным в работе подполья было посещение военных кораблей.

Сохранились воспоминания участника подполья Владимира Елина, брата Жака Елина:

«Поездки эти обставлялись следующим образом. Портовый райком нашей партии поручал отвозить на корабль Жака двум или трем морякам. Ночью они ждали его с лодкой. Он приходил и переодевался быстро в форму французского матроса. Он становился совершенно неузнаваем, ничем не отличаясь от любого матроса-француза (он сам немало плавал на судах). Тихо подъезжал к броненосцу. Там его уже ждали. Ему бросали канат, и он взбирался на борт корабля, оставаясь там несколько часов. На корабле он имел широкую аудиторию жадно слушавших его матросов. Через несколько часов подъезжала лодка и забирала Елина на берег. Он побывал почти на всех крупных судах...»

Владимир Елин при встрече со мной рассказывал, что среди подпольщиков много было желающих вести агитацию на кораблях, но Елена очень осторожно подходила к этому. Кроме Жака, на судах бывало еще только два человека.

Работал в подполье Дмитрий Сидоров. Выглядел он тихим, застенчивым, впечатлительным пареньком. Со стороны посмотреть на него — никому в голову не придет мысль, что у этого юноши смелости хоть отбавляй. Он работал в партийной разведке, руководил боевой группой, играл не последнюю роль в областном повстанческом ревкоме. Не знаю, приходилось ли ему встречаться в подполье с Ласточкиным или Соколовской (сам он об этом не писал и не говорил), может быть, он с ними непосредственно не сталкивался. Но читаем у Соколовской: «Наша работа разрослась неимоверно. Безлюдье стало невыносимым. Тогда Ласточкин согласился часть боевых работников, ревкомовцев, использовать на пропаганде. Они так сжились с ревкомовской работой, что некоторые из них никак не могли войти в новую колею, большинство же до самозабвения отдалось новой работе. Особенно выделялись находчивостью и смелостью Саша Огородник и Сидоров (фамилия последнего мне стала известна в советское время), хотя на иных их поступках сказывались элементы беспечности, свойственной нашей молодежи».

Соколовская рассказывает, что многие молодые подпольщики при выполнении заданий революционного комитета иногда входили в такой азарт, что забывали об основном правиле конспирации — не допустить, чтобы за тобой увязался «хвост».

Дмитрий Александрович Сидоров, член КПСС с июня 1917 года, не зная о том, что писала о нем Елена Соколовская, в январе 1961 года рассказывал:

— Многие из нас склонны идеализировать все, что мы делали, и рассматривать себя как марксистов-ортодоксов, зрелых политических деятелей. Но это, конечно, неправильно. Мы отдавали и некоторую дань легкомыслию. Следует лишь оговориться, что оно занимало в нашей работе небольшое место.

Однажды Дмитрий Сидоров и Дуся Зельдович (Дина Киреева) получили большое количество листовок на русском языке. Шли они по Болгарской улице во второй половине дня и раздавали встречным листовки, вынимая по одной из-под пальто. Прошли Болгарскую, вышли на Новорыбную, а оттуда, увлекшись,— на Преображенскую. Это многолюдная улица, здесь не то, что на Болгарской — рабочие и молдаванская беднота. На Преображенской можно встретить буржуа, великосветскую знать, полицейских и офицеров. Не заметили, как вручили одну листовку офицеру. «Вдруг перед моими глазами что-то сверкнуло золотым блеском и исчезло,— рассказывал Д. А. Сидоров.— Мы прошли еще шагов десять, потом я оглянулся. Недалеко от нас стоял необычайно высокий белогвардейский офицер и с удивлением на лице читал нашу листовку, держа ее впереди себя на вытянутых руках. Словно каланча, он возвышался над толпой, затем обернулся в нашу сторону и стал пробираться к нам. Спасло то, что выбраться офицеру из плотной толпы было не так просто, и мы, воспользовавшись этим, свернули за угол и скрылись».

Выход подпольщиков на улицу, где не допускалось непосредственное вручение нелегальной литературы встречным пешеходам, мог бы закончиться и не так благополучно.

Типография в катакомбах работала круглые сутки. 15 наборщиков и печатников обеспечивали бесперебойный выпуск газет, листовок, воззваний. С февраля 1919 г. Соколовская редко бывает в типографии — ее заменяют там Соня Яновская и Гелена Гжелякова. Связной между Соколовской и Альтером Заликом, редактором газеты «Коммунист» на французском языке, успешно работает молодая девушка Рита Ярошевская.

По-прежнему много хлопот у Елены с организацией распространения литературы. Партийная разведка, работавшая под руководством Ласточкина, сообщала о том, что газеты и листовки большевиков нерегулярно поступают в пункты за пределами Одессы. Областной комитет постановил создать группу агентов, специализирующуюся на доставке литературы к иногородним адресатам. Соколовская подобрала в эту группу М. И. Краснова, В. Г. Горелова, Э. П. Мочульского, В. Т. Кривенко, Н. Э. Костовецкую, И. И. Приходько и В. У. Зайченко, последние два — матросы. Теперь большевистские газеты и другие издания систематически направлялись в Севастополь, Очаков, Аккерман, Елисаветград, Николаев, Херсон, Раздельную, Тирасполь. «Набив два кожаных чемодана до половины газетами и листовками, а сверху — сахаром,— рассказывает В. Т. Кривенко,— я отправился в Очаков. Соколовская узнала, что я имею дело с сахаром, всыпала мне как следует. Пришлось менять маскировочный груз, чтобы в случае проверки, он не вызвал подозрений и не был конфискован».

Зайченко и Краснов доставляли газету «Le communiste» и листовки на французском языке в Севастополь. Несколько рейсов были удачными. Литература сдавалась на условленной явке, а оттуда при посредстве французских матросов она поступала на корабли. На броненосец «Жюстис» газеты проносил, по всей вероятности, матрос Лербетон. В архивных материалах деникинской осведомительной службы есть такое сообщение: «Коммунистическую литературу на «Жюстис» несколько раз проносил Лербетон. Он отправлен в Константинополь для ликвидации». На сообщении дата — март 1919 г. В воспоминаниях Краснова упоминается, что он в начале марта рассказал Соколовской о провале одной явки в Севастополе, где изъято много литературы. К этому же времени относится сообщение деникинского осведомителя Кирничникова из Крыма о том, что большевики ведут агитацию «распространением невероятно большого количества литературы на русском и французском языках, которая, как теперь установлено агентами русской и английской контрразведок, получается в Севастополь пароходом регулярно два раза в неделю из Одессы».

Большое поле деятельности для большевиков было в Бессарабии. «Наш план: охватить все побережье Черного моря и Бессарабию, на последнюю мы обращаем самое серьезное внимание»,— докладывал в ЦК КП(б)У Николай Ласточкин. Значение Бессарабии состояло в том, что на ее территории стояли многие французские, румынские и сербские части. Подпольщики Борис Гумперт (Гриб), Надежда Костовецкая, Максим Костовецкий совершали поездки с литературой в Кишинев, Тирасполь, Бендеры, Аккерман, а бессарабские большевики Генрих Понятовский (Галайда), Андрей Сасов приезжали к Соколовской и увозили домой увесистые чемоданы.

«Мое первое знакомство с Еленой Соколовской,— пишет Н. Э. Костовецкая.— произошло на конспиративной квартире (Прохоровская, 12, кв. 22). Здесь я получила от нее первое задание... Я должна была свезти в Тирасполь очередной номер подпольной газеты «Коммунист»... Перед отъездом на вокзал Елена Соколовская ознакомила меня с простейшим шифром, каким были зашифрованы подпольные явки в городе Тирасполе и в селе Плоском, а также фамилии некоторых подпольщиков. Для шифровки были использованы стихи Пушкина из так называемой «Дешевой библиотеки». Привезенную мною из Одессы литературу раздавали связным, а те доставляли ее в деревни и села. На нашей явке с Соколовской встречались Понятовский Генрих и Сасов Андрей. Товарищ Сасов увозил от нас всегда много литературы, очевидно, для всего бессарабского подполья».

Кроме большевиков, на нелегальном положении в Одессе находились и анархисты. Они выпустили две листовки на английском и французском языках за подписью «Интернациональная группа». Представитель анархистов Григорий Борзенков встречался с большевиком Мартыном Лоладзе и заявил, что анархисты работают на советской платформе и хотели бы вести пропаганду среди иностранных солдат совместно с большевиками.

Предложение анархистов обсуждалось в областном комитете партии. Единого мнения по этому вопросу не сложилось. Ласточкин был против сотрудничества с анархистами, Соколовская считала возможным временное соглашение с ними. В это же время в Одессу приехали анархисты Черный и Петровский. Они просили организацию большевиков о выделении средств на издание газеты для французских солдат. Просьба была удовлетворена, и скоро вышла их газета «Последний бой» на французском языке. Газета издавалась от имени «Интернациональной группы революционных рабочих». Печать анархистов в борьбе против иностранных интервентов вначале выступала с правильных позиций, но потом стала пропагандировать анархистские взгляды. Вышла листовка на русском языке, в которой высказывалось несогласие с тактикой большевиков, заканчивалась она словами:

Свободно жить!

Бороться — пасть!

Чтоб мир любить —

Убить нам власть!

Снова заседал областной комитет большевиков. Соколовская сообщила, что анархисты не только в печати, но и организационно закрепляют свою особую линию. Они создали «Иностранное бюро» в противовес Иностранной коллегии. Елена признала, что надежды на совместные выступления против интервентов не оправдались. «Сотрудничество с анархистами,— говорила она,— может привести к ослаблению наших сил». Областком единодушно решил не вступать в блок с анархистами. Их газета после двух номеров прекратила свое существование, а сами они, отказавшись от пропаганды и агитации, создали свою контрразведывательную организацию. Отдельные работники отказались от своих анархистских взглядов и активно работали с большевиками.

Еще на одном из первых заседаний Иностранной коллегии, выдвигая задачу создания групп пропагандистов-агитаторов, Елена Соколовская высказала предложение, чтобы в состав этих групп входили и те представители трудящихся зарубежных стран, которые выступали против иностранной военной интервенции.

— Главная тяжесть борьбы с интервентами ложится на советских людей,— говорила Елена,— но поддержка зарубежных интернационалистов облегчит нашу борьбу. Пролетарская международная солидарность разрушит контрреволюционные планы иностранных империалистов и свергнутых эксплуататорских классов России. Правдивое слово коммунистов-подпольщиков и революционных интернационалистов рассеет туман злобной клеветы и обмана, с помощью которых американские и англо-французские миллиардеры пытаются заставить своих солдат и матросов сражаться против рабочих и крестьян Советской России.

Бывший радист французского линкора «Жан Бар» Фернан Лёз, [24] активный участник восстания французских моряков на Черном море в 1919 году, в 1961 году приезжал в Одессу. Стоя на ступенях Потемкинской лестницы, он вспоминал:

— Когда мы были на пути в Одессу, многие из нас не знали, что происходит в России и зачем нас везут туда. Офицеры говорили: «Мы идем наводить порядок. На Украину пришли немцы, мы поможем русским освободиться от них». По прибытии в Одессу мы установили связь с подпольщиками. Среди них была и наша соотечественница Жанна Лябурб. Они доставляли нам газету «Le communiste», проводили с нами беседы. Все, о чем говорили и писали одесские товарищи, было понятно и близко нам. За короткое время наши матросы стали друзьями большевиков. У нас даже появилась тогда песенка «Одесский вальс». Начальство грозилось строго наказать того, кто будет ее петь, но мы распевали ее в кубриках, насвистывали за спиной офицеров. Я даже и сейчас помню отрывок из нее:

С офицерней осатанелой

Французских бросили солдат

В братоубийственное дело...

Ведь большевик солдату брат!

Вы, жрецы барыша,

Чья наживой душа

Отравилась!

Нас угодно ль сменить

И самим послужить,

Ваша милость?

А солдат на войне

Нахлебался вполне

Горькой муки.

Нет, мы в бой не пойдем,

Братски мы подаем

Братьям руки.

Первыми не пошли в бой против советских партизан, захвативших в конце января 1919 года г. Тирасполь, солдаты 58-го пехотного полка.

С 58-м полком Иностранная коллегия имела крепкие связи. Здесь находились два солдата, которые называли тогда себя «французскими большевиками». Они встречались с Жанной Лябурб и Соколовской. В этом полку была распространена листовка, в которой воскрешались перед солдатами славные революционные традиции французского народа: «Франция была колыбелью всех великих идей. Вы должны одними из первых поднять знамя полного освобождения пролетариата. Создавайте в вашей армии Советы солдатских депутатов, таким образом вы станете хозяевами положения... Будьте достойны вашего прошлого и вашего имени в дни, когда пролетариат всех стран приступает к социалистической революции. Переходите на нашу сторону в этой борьбе против буржуазии».

Об отказе 58-го полка выступить с оружием против советских войск областной комитет партии узнал буквально на второй или третий день. Неизвестно как, с какой оказией в Одессу из Бендер, где находился 58-й полк, прибыли оба «французских большевика» Марсель Тондю[25] и Луи Тома[26] и сообщили Иностранной коллегии о том, что у них произошло. У Соколовской об этом есть такая запись: «Ласточкин предложил немедленно написать и издать большим тиражом специальную листовку с благодарностью французским солдатам за их смелый поступок. За ночь все было сделано, и утром наше воззвание поступило на явки для дальнейшего распространения».

В этой листовке Елена писала:

«В соответствии с желанием французского народа 58-й полк, получивший приказ осуществить на деле преступные замыслы международной буржуазии, отказался сражаться на Тираспольском фронте.

Мы хотим думать, что это является лишь началом братского единения французских и русских войск на фронте, созданном буржуазией помимо нашего желания. Мы знаем, что вы стремитесь только к миру и возвращению к себе на родину. Но, чтобы добиться мира, нельзя начинать новую войну. Требуется единение и мужество тех, которые познали все ужасы войны».

О том, что солдаты 58-го пехотного полка отказались сражаться с советскими войсками, вскоре узнала вся Франция. 24 марта 1919 г. Марсель Кашен, выступая во французской палате депутатов, говорил: «Эти солдаты вернулись в свои казармы. Когда на следующий день им приказали возобновить в крупных масштабах наступление, не удавшееся накануне, можете себе представить их настроение. Они отказались выступать. Разве вы, французские депутаты, бросите им упрек за это? Что касается нас, мы твердо заявляем, что они поступили правильно... Такова будет впредь судьба всех попыток насилия, направленных против народов».

Нежелание воевать против Советской России проявляется у французских солдат и матросов сначала в форме нарушений дисциплины, пассивного выполнения приказов, возмущения против офицеров, допустивших несправедливое отношение к солдатам или советским рабочим. О многом говорил факт убийства французского офицера в первых числах февраля. Несколько французских солдат читали газету «Le communiste». Проходивший мимо французский офицер выхватил газету у одного из солдат и ударил его. Собравшаяся толпа французских солдат убила офицера и бросила его в море.

Примеру 58-го полка стали следовать другие французские подразделения. От революционно настроенных солдат, участвовавших в распространении большевистской литературы, областной комитет получал сведения об отказе наступать против Красной Армии отдельных частей 19-го Нимского артиллерийского полка, 175-го пехотного полка, инженерного полка.

Тесные связи Иностранной коллегии были с солдатами 7-го саперного французского полка, дислоцированного в Одессе. Солдаты Люсьен Терион, Альберт Манги, Наво Ламбер систематически получали в Иностранной коллегии газеты и листовки, они сами проводили агитацию среди своих товарищей. Люсьен Терион рассказал на явке, что в их полку есть коммунист Лесюэр, пользующийся огромным влиянием у солдат. Он организует митинги, где выступает с пламенными речами, нередко вступает в спор с офицерами, и они ничего не могут с ним сделать (на большевистские явки Лесюэр сам не ходил).

Где-то в середине марта Терион пришел на явку за очередным номером «Le communiste» и попросил, чтобы его связали с руководителями большевиков по особо важному делу. Ему пообещали организовать встречу через два-три дня. Терион говорил, что дело неотложное, что на следующий день у них назначен большой митинг, на котором должен выступать представитель большевиков. Сообщили об этом Соколовской, она встретилась с Терионом. Повторилась уже привычная для Елены история. Терион твердил, что ему нужен «президент одесских большевиков, а не какая-то девушка».

Все еще бросая недоверчивый взгляд на Елену, он сообщил о предстоящем митинге, где солдаты-саперы хотят послушать доклад «Что такое большевизм?». Дальше беседа продолжалась в таком плане:

— Кто разрешил проводить митинг?

— Сами себе разрешили.

— Какое мнение о митинге у командира?

— Никакого.

— Почему?

— Командира не будет.

— Куда же он денется?

— У командира полка день ангела.

— Дежурные офицеры-то будут?

— С ними займется Лесюэр.

— Унтер-офицеры?

— Они с нами будут слушать президента большевиков Одессы.

— Президенту нельзя идти на митинг.

— Можно вице-президента, если он не девушка, а мужчина, извините, мадемуазель.

— Почему обязательно вам нужен мужчина?

— Традиции. Во Франции президенты муниципалитетов, синдикатов, комитетов партии — все мужчины.

— У нас эти «традиции» ушли в прошлое.

— Мы расскажем об этом во Франции.

— Есть гарантии, что докладчик не подвергнется аресту?

— Да, безусловно.

— Какие гарантии?

— Сначала пришлось бы арестовать весь дивизион, а потом докладчика. Нас арестовать нельзя.

Во французских пехотных и артиллерийских полках и на кораблях, принявших участие в интервенции, еще до приезда в Одессу имелись небольшие революционные группы действия, революционные комитеты. Создавались они под влиянием идей Великой Октябрьской социалистической революции, которые проникали во французское революционное движение. Участники революционных групп действия сразу же по прибытии в Одессу установили связи с одесскими большевиками. В 7-м саперном полку была сильная, авторитетная группа. Отказаться от выступления у саперов Соколовская сочла невозможным. Согласиться — заведомо пойти на риск, даже при той уверенности, которую высказал Люсьен Терион. Ставить под возможный удар кого-то другого — не в манере Елены. Она решила отправиться в саперный полк сама, заранее предвидя, что ее товарищи по работе снова будут говорить, что «Елена сама упорно лезет на Голгофу».

Пока офицерский состав был занят именинным пирогом у командира полка, а руководитель группы революционного действия Лесюэр чем-то отвлек дежурного офицера, Соколовская сделала доклад на французском языке и ответила на многочисленные вопросы об устройстве Советского государства, о Конституции Республики, положении рабочего класса и др.

А три недели спустя 7-й саперный полк поднял восстание. «Вчера распоряжались вы, сегодня командуем мы,— говорил Лесюэр [27] командиру полка. Солдаты не хотят воевать против русских и требуют возвращения на родину!»

Явка Морского комитета. Недалеко от Пересыпского моста. Дом выходит на Нарышкинский спуск и Приморскую улицу, что очень удобно: при необходимости можно скрыться в четырех направлениях.

На явке собрались почти все члены Морского комитета — Александр Александров, Яков Черняк, Михаил Трюх, Федор Харченко. Отсутствуют только Борис Гумперт, его областком командировал в Бессарабию в помощь местным коммунистическим организациям. Здесь же Соколовская.

Соколовская сообщила членам Морского комитета о том, что в руки подпольной партийной разведки попал важный документ. Командующий всеми морскими силами Антанты на Востоке адмирал Аме дал секретные инструкции командующему отрядам морских сил интервентов, базирующихся на Одессу, французскому адмиралу Леже и командующему отрядом морских сил, базирующихся на Севастополь, английскому адмиралу Кельторну подготовиться к эвакуации.

Елена сообщила участникам заседания, что обкому стало также известно заявление адмирала Аме: «Все, что не успеют взять французы, будет уничтожено, дабы им не воспользовались большевики».

Речь Елены не содержала никаких директив. Свое сообщение она закончила вопросом: чем можно помешать интервентам осуществить их дьявольские замыслы?

Наступило молчание. Подпольщики давно стали замечать какое-то беспокойство, неуверенность среди интервентов, однако никак не предполагали, что чужеземному нашестви уже приходит конец. И Красная Армия как будто бы еще далеко от Одессы...

Начинаются прения. Члены комитета, отвечая на вопрос секретаря обкома, высказывают практические предложения. На многих русских пароходах и транспортах, которые захвачены интервентами, команды находятся под полным влиянием большевиков. Эти команды хоть завтра сойдут на берег. Некоторые пароходы находятся в плавании или в других портах, их командам будет сообщено, чтобы они требовали возвращения в Одессу или покидали суда в местах стоянки. Морская боевая дружина, сформированная в подполье, возьмет под охрану объекты и имущество в порту. Механики и машинисты снимут такие части и детали пароходных машин, без которых суда не смогут выйти в рейс.

Со всеми этими предложениями Соколовская согласилась и сказала, чтобы они рассматривались как директива обкома партии. Она только посоветовала, чтобы команды покидали свои суда не ранее как за день до выхода на рейд. У интервентов тогда не будет времени набрать новых матросов.

Меры, принятые обкомом и Морским комитетом, дали свои результаты. Хотя при отступлении интервентам удалось разграбить портовые склады и увести свыше ста русских торговых судов, часть пароходов и транспортов, команды которых сошли на берег или где были выведены из строя судовые машины, осталась в Одесском порту.

Были и такие случаи. На транспорт «Кронштадт» французское командование погрузило награбленное в Одессе имущество. За день до выхода на рейд команда оставила судно. Командир транспорта, капитан 2-го ранга Светлик объявил пассажирам, что если среди них не найдется желающих выполнять обязанности членов команды, судно никуда не уйдет. Стремление удрать за границу было настолько велико, что из числа белогвардейских офицеров, одесских фабрикантов и банкиров нашлись добровольцы. «Кронштадт» ушел из порта, но у Санжейки сел на мель. Команда парохода «Россия» покинула его в Батуми. На корабль были направлены английские солдаты, но увести «Россию» английским интервентам все же не удалось.

С сумерками город замирал. Из-за недостатка топлива электростанция работала с перебоями, улицы освещались по очереди: сегодня одни, завтра другие. Но на партийных явках работа не приостанавливалась и вечерами, особенно в кафе и кабачках, содержавшихся на партийные средства. В один из таких вечеров на заседании областного комитета Елена делала доклад о работе Иностранной коллегии.

В каждой воинской части и почти на всех кораблях есть уже группы преданных делу революции работников. Жак Елин среди французских моряков теперь свой человек. Он посещает корабли, имеет связи с матросскими группами революционного действия и революционными комитетами. Михаил Штиливкер и Александр Валельник посещают казармы французских солдат, куда их ухитряются проводить французские товарищи из пехотных и артиллерийских частей. Неутомимо работает Жанна. Ее знает почти весь французский гарнизон. Рассказывая об этом, Елена подчеркивает, что некоторые подпольщики, среди них и Жанна, иногда забывают о том, что город кишит контрразведчиками.

Соколовская сообщает и о хороших результатах работы Стойко Раткова со всеми сербскими товарищами. Многие сербы уже заявили, что они хотят перейти на сторону Советской власти и ждут только приближения Красной Армии, чтобы вступить в ее ряды. Ян Вимут-Гжелек, Гелена Гжелякова и другие товарищи из польской коммунистической группы добились тоже больших успехов — некоторые польские части стали уже полностью небоеспособными. В греческих и румынских частях действуют революционные комитеты.

— В этой обстановке подъема нашей работы,— говорит Елена,— у некоторых товарищей зародились интересные, но нереальные планы. На одном из заседаний президиума Иностранной коллегии Жак Елин и Михаил Штиливкер заявили, что если областной комитет и ревком дадут в их распоряжение вооруженный отряд в несколько десятков человек, то они вместе со своими французскими товарищами захватят белогвардейских и французских главарей, рабочие Одессы поддержат это выступление, и власть перейдет к Совету.

Жак и Михаил, находившиеся на заседании комитета, стали горячо доказывать, что следует, не дожидаясь прихода Красной Армии, признать одесских рабочих к оружию и при поддержке распропагандированных солдат и матросов антантовских войск восстановить в городе Советскую власть. Выступил Ласточкин.

— Дни интервенции сочтены,— сказал он.— К Одессе неуклонно двигаются части Красной Армии, успеху которой способствует в значительной степени утрата боеспособности распропагандированных подпольщиками иностранных войск. Но следует ли в этой обстановке начинать вооруженное восстание, которое может стоить много крови, привести к гибели многих нужных партии товарищей и не дать желаемого результата?

Участники заседания решили отклонить предложение о немедленном восстании. Решено было только провести совещание представителей всех революционных групп действия французских частей и кораблей с участием членов областкома партии, военно-революционного комитета и Иностранной коллегии, чтобы обсудить сложившуюся обстановку, дать четкие указания подпольщикам на ближайшее время их деятельности. Вся подготовка совещания, назначенного на воскресенье, 2 марта, поручалась президиуму Иностранной коллегии.

Днем 1 марта заседал президиум Иностранной коллегии. На заседание были приглашены все руководители национальных групп коллегии. Еще раз были уточнены вопросы для обсуждения на совещании. У всех было приподнятое, бодрое настроение, никому не приходила в голову мысль о надвигающейся опасности.

В условиях постоянной слежки подпольщикам приятно было почувствовать себя в среде верных друзей и товарищей, с которыми можно поговорить по душам, поделиться своими мыслями и планами на будущее. Расходиться никому не хотелось, все слушали Жанну Лябурб, которая вдохновенно говорила о ближайших перспективах.

— Несомненно, революция скоро победит. Тогда я обязательно вернусь во Францию. Я хочу рассказать всем правду о русской революции. Это моя заветная мечта!

После заседания Иностранной коллегии Жанна Лябурб отправилась на свою временную квартиру (Пушкинская, 24) — прежнюю пришлось оставить по конспиративным соображениям.

А на следующий день, 2-го марта, стало известно об аресте и расстреле Жанны Лябурб, Жака Елина, Михаила Штиливкера. Потом снова провал — были арестованы Александр Вапельник, Исаак Дубинский, Александр Винницкий.

Рабочие Одессы устроили Жанне Лябурб торжественные похороны. Многие фабрики и заводы остановились. Тысячи людей пошли на кладбище с венками, увитыми красными лентами. На одном из венков надпись: «От областного комитета РКП(б). Смерть убийцам».

Участник похорон, близко стоявший к работе Иностранной коллегии Михаил Гарин рассказывал, что когда обком партии решил возложить на могилу Жанны Лябурб венок, то Соколовская сама отправилась его заказывать. Он ее спросил:

— Елена, разве кто-либо другой не может выполнить это задание?

— Где опасность, туда других не посылают. Самой надо пойти,— ответила Соколовская.

«Погребение было бесконечно грустным, но и торжественным,— писала Соколовская.— Масса венков с красными лентами была возложена на могилы. А кругом нас, собравшихся около могил, была цепь вооруженных, злобно смеявшихся солдат, отпускавших грубые замечания, вроде: «Чего плачете, это не первые и и не последние».

Речей не произносили — кругом было полно шпиков и переодетых полицейских, которые прислушивались к каждому слову.

Во время похорон произошел опасный инцидент. В числе других, венок от областного комитета несла Елена. Один из полицейских схватил Соколовскую за руку. Михаил Гарин оттолкнул полицейского. Полицейский бросился на него. Владимир Елин и другие большевики, находившиеся рядом, оттащили полицейского в сторону.

Сразу же после похорон подпольщики стали расходиться. Елена, Михаил Гарин и две девушки шли вместе. За воротами кладбища они заметили, что за ними увязался «хвост». Тогда Елена взяла первого попавшегося извозчика и быстро поехала. Когда она оглянулась, то увидела, что ее товарищи разбегаются в разные стороны, а шпик пытался взять дрожки, чтобы догнать Елену, но на дрожки вскочило несколько рабочих парней, и незадачливый детектив остался на бобах. Соколовская проехала несколько улиц и была уже вне слежки.

Весть о трагической гибели Жанны Лябурб дошла до Москвы. Делегаты VIII съезда РКП(б), проходившего в марте 1919 года, стоя, спели похоронный марш в память героической дочери французского народа. Вместе со всеми делегатами съезда стоял и пел Владимир Ильич Ленин.

В докладе на VII Всероссийском съезде Советов Владимир Ильич говорил:

«Мы знаем, что имя француженки, тов. Жанны Лябурб, которая поехала работать в коммунистическом духе среди французских рабочих и солдат и была расстреляна в Одессе,— это имя стало известно всему французскому пролетариату и стало лозунгом борьбы, стало тем именем, вокруг которого все французские рабочие, без различия казавшихся столь трудно преодолимыми фракционных течений синдикализма,— все объединялись для выступления против международного империализма» [28].

Трудящиеся Одессы свято чтят память французской героини, отдавшей свою жизнь за счастье всего человечества. К ее надгробному памятнику часто приходят советские люди и иностранные туристы. Не один раз побывали у могилы Жанны Лябурб ныне покойный генеральный секретарь Французской коммунистической партии Морис Торез и другие руководители французских коммунистов. «В истории Франции,— говорил Морис Торез,— было две героини — Жанна д’Арк и Жанна Лябурб... Ее имя является символом борьбы, символом пролетарского интернационализма ».

Через две недели после расстрела Жанны Лябурб и ее товарищей был арестован и умерщвлен руководитель коммунистического подполья Иван Федорович Смирнов (Николай Ласточкин).

Большевистское подполье Одессы возглавила Елена Соколовская.

Тяжелое испытание, выпавшее на долю большевиков, не сломило их дух и волю к борьбе. 30 марта 1919 года Елена сообщила в ЦК КП(б)У: «Удалось восстановить Интернациональную коллегию и снова завязать связи с французами... Есть связь и с румынскими солдатами. Выпускаем листовки на всех языках, включая и греческий. К сожалению, сейчас мы принуждены сокращаться во всем из-за недостатка средств...»

Через два-три дня после похорон Жанны Лябурб начал действовать пока еще нелегально Одесский Совет рабочих депутатов, избранный еще до прихода англо-французских интервентов. Первым председателем Совета был избран Николай Ласточкин. После его гибели вначале во главе Совета находился президиум в составе Елены Соколовской, Павла Онищенко, Филиппа Болкуна, Александра Фельдмана и Александра Александрова, а в конце марта председателем Совета избрали Болкуна.

2 апреля Соколовская, Болкун и еще два-три депутата Совета отправились к командующему войсками Антанты французскому генералу д’Ансельму, чтобы предъявить ему ультиматум.

Соколовская и Болкун в своих воспоминаниях рассказывают, как произошла эта встреча. Было два часа ночи. Тьма стояла непроглядная. В гостинице «Лондонская», несмотря на поздний час, все было залито светом, бегали, суетились, таскали чемоданы. Цвет контрреволюции готовился к бегству. На лестницах и в коридорах, ведших к номерам, занимаемым д’Ансельмом, стояли часовые из африканских частей. Кто-то из участников делегации громко спросил:

— Что же это, они своим французским солдатам не доверяют?

Выйдя к делегации, д’Ансельм спросил:

— С кем имею честь говорить?

— С представителями Совета рабочих депутатов.

— Позвольте, как с властью я с вами говорить не могу, потому что законной властью считаю городскую думу.

Все же д’Ансельм согласился выслушать требования представителей Совета.

Делегация потребовала от д’Ансельма немедленно разоружить польских легионеров и «добровольческих» офицеров, а оружие передать Совету рабочих депутатов. Представители Совета также заявили, что оккупанты не должны уводить русские морские суда и увозить запасы продовольствия из порта. Генералу было сообщено, что на следующий день власть в Одессе переходит к Совету.

— Если эти требования не будут выполнены, мы не ручаемся за то, что вам удастся спокойно эвакуироваться.

Командующий войсками не ожидал столь решительных требований. Не мог он смириться и с тем, что большевистские руководители, за которыми столько времени безуспешно охотились несколько контрразведок, сейчас открыто явились к нему во дворец и, чувствуя за собой внушительную силу, диктуют условия эвакуации. Поразило д’Ансельма и то, что члены делегации очень молоды. Французский генерал даже поинтересовался, сколько лет Елене Соколовской и, узнав, что ей всего 24 года, был сильно удивлен, стал говорить, что он никак не мог предполагать, что во главе большевиков находится юная девушка. В ответ на требования членов делегации д’Ансельм в заключение беседы с раздражением и угрозой заявил:

— Я знаю, что вы разложили половину моей армии, но все же я надеюсь, что остальная половина осталась незатронутой. У меня есть на рейде флот и вдобавок сюда приходят американские корабли. Если вы не дадите мне спокойно эвакуироваться, я не оставлю в городе камня на камне, в полчаса снесу всю Одессу.

Французскому генералу, конечно, нелегко было признаться, что он остался генералом без армии. Но и то признание, которое вырвалось у него, достаточно примечательно. Что же касается угрозы д’Ансельма, то делегация не могла принять ее всерьез. Соколовская решительно сказала:

— Если вы снесете Одессу, то революционный пролетариат Франции утопит вас у своих берегов. Да и вряд ли ваши матросы согласятся стрелять по Одессе.

3-го апреля на Старапортофранковской улице в здании Народной аудитории открылся пленум Одесского Совета. От имени областного комитета партии Елена сделала доклад о задачах, стоящих перед Советам. Она говорила о положении на фронте, о скором вступлении Красной Армии в Одессу и об уходе интервентов. Рассказала Елена и о том, что матросы линкора «Франс» поручили передать одесским рабочим: «Французские матросы не будут воевать против республики Советов и в ближайшие дни отправятся к себе на родину».

— Так что,— подытожила Соколовская,— генерал д’Ансельм не сможет открыть огонь по Одессе.

Призвав депутатов Совета к деловой организаторской работе, Соколовская сказала:

— Партия коммунистов есть прежде всего партия не слов, а дела.

Присутствовавший на пленуме Совета член областного военного революционного комитета Ф. Анулов записал в своем дневнике: «Речь Соколовской покрывается несмолкаемыми аплодисментами. Рабочий класс г. Одессы любил эту девушку-вождя. Рабочие устроили ей овацию».

Одесские газеты 4 апреля опубликовали следующее заявление генерала д’Ансельма:

«Заявляю, что до ухода последнего солдата союзных войск (французских, русских, греческих, румынских, польских) власть в городе принадлежит мне и нарушение порядка будет подавляться силой оружия. На случай серьезных нарушений порядка судам будет приказано открыть огонь по городу».

Угроза не подействовала. 4 апреля вооруженные рабочие отряды заняли помещение деникинской контрразведки и полиции, телеграф, почту, банк, арсенал. На следующий день в газете «Известия Одесского Совета рабочих депутатов» было опубликовано официальное сообщение:

«Совет рабочих депутатов доводит до сведения всего населения г. Одессы, что с 12 часов дня 5 апреля власть в Одессе и ее окрестностях перешла к Совету рабочих депутатов».

Союзные войска и буржуазия в панике грузились на суда.

«Домой, в Марсель!», «Конец войне!», «Хорошие ребята большевики — постарались, чтобы мы скорее домой попали!» — с радостью говорили французские матросы.

6 апреля ушел миноносец «Протэ» с офицерами штаба французского командования. Среди матросов —разговоры: «Столько набралось офицеров, что можно затонуть с таким «грузом»!»

1.5 апреля линкор «Франс» покинул Одесский порт. Матросы увозили с собой газету «Le communiste», «Письмо рабочим Европы и Америки», написанное В. И. Лениным и переведенное на французский язык. Накануне отплытия возвратившиеся с берега матросы десантной роты принесли листовку, изданную в Одессе 6 апреля. Обращаясь к французским солдатам и матросам, Одесский Совет рабочих и крестьянских депутатов сообщал, что власть в городе теперь принадлежит рабочим и призвал их отказываться от военных действий против Советской власти, встать на защиту революции. Листовка переходила из рук в руки, многие вслух читали обращение Совета. Среди экипажа все громче и громче раздавались голоса: «Когда нас демобилизуют?», «Почему нас продолжают держать в России?», «До каких пор мы, будучи сами рабочими, будем убивать тех, кто восстал против рабства?», «Мы не хотим воевать против русских рабочих!»

От берегов Одессы в Севастополь направлялся военный корабль, экипаж которого был уже небоеспособен. Достаточно было искры, чтобы вспыхнуло восстание. Командир корабля впоследствии заявлял, что пропаганда во время стоянки в Одессе оказала огромное воздействие на экипаж.

Неспокойно было и на крейсере «Вальдек Руссо», ставшем на якорь в Одесском порту 6 апреля. Матросы уже знали, что Одесса занята красными войсками, и поэтому приказ командира корабля зарядить и навести на город орудия был встречен враждебно. Многие артиллеристы отказались готовить орудия: «Мы не будем стрелять по рабочим Одессы!» Матросский революционный комитет принял решение: «Отказаться стрелять, если будет дан такой приказ. Восстание готовить, обратить главное внимание на вооружение матросов».

Революционно были настроены экипажи стоявших на Одесском рейде и других французских кораблей.

19-го апреля на военных кораблях французской эскадры в Черном море началось восстание. Хотя оно не было достаточно организованным, господствовала стихийность, но это было грозное предупреждение империалистическим силам. Командование пошло на уступки.

Эскадра взяла курс на запад. Во главе ее под красным флагом шел линкор «Франс».

А прель-август 1919 года. «Второй период Советской власти» — так называются эти месяцы в краеведческой литературе об Одессе. В это время Елена работает секретарем губернского комитета партии (председателем был Ян Гамарник), входит в президиум губисполкома.

Трудными были эти 140 дней Советской власти в южном городе. Нелегкими они были и в стране. Шел второй год Октябрьской революции. Терпя всяческие лишения, рабочие и крестьяне героически отражали удары внутренней контрреволюции и международной империалистической буржуазии. Старый мир никак не хотел согласиться на существование рядом с собой нового мира — Советской Социалистической Республики. Щедро снабжают деникинские армии империалисты Антанты. Оружие, боеприпасы, шинели, сапоги, консервы — все это и многое другое нескончаемым потоком поступало в арсеналы и склады белогвардейцев.

Летом 1919 года газеты и радио капиталистических стран во весь голос трубили, что начинается провозглашенный Черчиллем «поход 14-ти государств», который, по мысли его организатора, завершится захватом сердца России — Москвы.

Подчеркнув, что наступил самый критический момент социалистической революции, великий Ленин призвал коммунистов, советских работников, всех честных рабочих и крестьян Советской Республики напрячь все силы, чтобы отразить и разгромить деникинское нашествие.

Одесские большевики перестраивали работу всех учреждений и организаций на военный лад. Укреплялось побережье Черного моря от Очакова до Днестровского лимана. На заводах и в мастерских проводился ремонт боевого оружия. Швейные фабрики изготовляли белье для красноармейцев. Сокращался аппарат, чтобы высвободить работников для направления в Красную Армию. Один работал за двоих и троих. Секретарь губкома партии Соколовская работала заведующей отделом юстиции, а потом и секретарем губисполкома.

Ленинское требование превратить страну в единый военный лагерь не на словах, а на деле означало, что эта задача должна была решаться в каждом районе страны. В Одессе же в этом направлении, несмотря на усилия партийной организации, что-то дело не клеилось. Наметит губком и губисполком меры по укреплению береговой линии, начнет их осуществлять, и вдруг словно какая-то невидимая рука все расстроит. То же случилось с проведением мобилизации.

Кое-кто из работников объяснял это распрями между окружным военным комиссаром А. Т. Кривошеевым и командующим советским Черноморским флотом А. И. Шейковским. Чтобы разобраться во всем этом, губком и губисполком создали специальную комиссию во главе с Еленой Соколовской. Комиссия работала около месяца. Елена и военный работник В. Г. Недашковский выезжали в Николаев, где находился штаб командующего Черноморским флотом. Комиссия установила, что окрвоенком Кривошеев своевременно ставил вопрос о неправильных действиях Шейковского. Материалы комиссии показывали, что командующий флотом действует не в интересах Советской власти. По делу Шейковского сохранилось несколько документальных материалов [29]. А вот выдержки из протокола допроса Шейковского председателем комиссии Еленой Соколовской в присутствии В. Г. Недашковского:

Елена. Почему вы не выполнили распоряжения окрвоенкома Кривошеева о передаче, орудий с завода «Россуд» для Нижнеднепровской флотилии?

Шейковский. Я не знал об этом распоряжении.

Елена. Но вот этот документ, на нем резолюция: «Командующему доложено, ответ не дан».

Шейковский. Не помню, чтобы мне докладывали...

Елена. С какой целью разрешили представителям с французского корабля осмотреть николаевские судостроительные заводы?

Шейковский. Такого разрешения не давал.

Елена. Перед нами пропуск для представителей Антанты на право осмотра заводов. На нем надпись: «Выдан по устному разрешению командующего».

Шейковский. Пропуск выдан за моей спиной.

Елена. Почему ,не выполнено указание о минировании Днепровско-Бугского лимана?

Шейковский. Не было мин.

Елена. Мы проверили, мины есть в Николаеве и Александровске.

Шейковский. Вредно для каботажного плавания.

Елена. Выдвините и третью причину? Было указание о заграждении реки у Русской косы, оно тоже не выполнено.

Шейковский. Такого указания не было.

Елена. Было, оно у меня, здесь резолюция: «Доложено, но ответ не дан».

Шейковский молчит.

Елена. В деле есть приказ о заграждении фарватера Буга потопленными баржами с углем, чтобы иностранные суда не могли войти в него. Он тоже не выполнен.

Шейковский. Фарватер Буга будет охранять подводная лодка «АГ-22».

Елена. Специалисты утверждают, что малая глубина Буга не позволяет войти в него подводной лодке.

Шейковский. Глубину не измерял, проверим.

Елена. С какой целью переставляются орудия с одного корабля на другой?

Шейковский. Из-за целесообразности.

Елена. Но в чем эта целесообразность?

Шейковский. Надо посмотреть на месте.

Елена. Вы получили приказание об использовании девяти гидросамолетов, прошел месяц, гидро стоят без движения.

Шейковский. Отсутствует бензин.

Елена. Неправда. Бензин есть. Вот официальная справка.

Шейковский читает справку.

Елена. Исходили ли от вас приказания о формировании боевых единиц для охраны побережья?

Шейковский. Из Киева по этому вопросу не было указаний.

Елена. На Украине была объявлена мобилизация матросов. Почему вы самочинно, превысив свои права, дали телеграмму губернским и уездным комиссарам об отмене мобилизации?

Шейковский. Флота у нас мало, нам не нужны десятки тысяч матросов.

Елена. На Украине 40 тысяч матросов не используются для комплектования Красной Армии.

Шейковский. Я никак не предполагал, что мобилизация матросов объявлена для комплектования Красной Армии. Считал, что это для флота.

Комиссия Соколовской представила аргументированные материалы, уличавшие командующего Советским Черноморским флотом Шейковского в предательстве. Но пока дело Шейковского рассматривалось в ряде инстанций, он скрылся и перешел на сторону деникинцев [30]. По словам Шейковского, расследование Соколовской вызвало против него «взрыв негодования в высших военных кругах и среди политических работников Одессы».

Стояло трудное и жаркое лето 1919 года. Решалась судьба завоеваний Великой Октябрьской социалистической революции. На юг страны рвался лютый враг. Коммунисты находились в гуще широких масс, своим примером и большевистским словом звали их на борьбу с Деникиным, на защиту социалистического Отечества.

В конце июня состоялась Одесская губернская партийная конференция. 30 июня в Центральный Комитет КП(б)У из Одессы пришла телеграмма: «От имени партийной организации губернии,— говорилось в телеграмме,— обещаем отдать все силы на фронт и для фронта. Мы создали коммунистические ядра во всех частях. Мы пойдем впереди наступающих войск. С этой целью конференция постановила мобилизовать 50% действительных членов партии и предписывает во исполнение приказа ЦК провести это в срочном порядке. Секретарь губкома Соколовская».

В июле в окрестностях Одессы вспыхнуло кулацкое восстание. 12 тысяч мятежников, в большинстве немецкие колонисты, под руководством белогвардейских генералов и офицеров окружили Одессу. Вся парторганизация, комсомол, все трудящиеся встали на защиту своего города. В эти трудные дни Елена, продолжая работать секретарем губкома партии, много сил отдает Совету обороны, во главе которого стал И. Е. Клименко.

Конец июля. Губком партии ведет подготовку партийного подполья. Елена Соколовская, Иван Клименко, Ян Гамарник имели большой опыт работы в подполье в период австро-германской и англо-французской оккупации. Они понимали, что подполье будет иметь свои особенности. Эти особенности четко стали видны после ознакомления с письмом Центрального Комитета РКП(б), написанным В. И. Лениным,— «Все на борьбу с Деникиным».

В. И. Ленин, Центральный Комитет партии предупреждали партийные организации, что Деникин — один из самых главных и серьезных врагов Советской власти. Состоящая из офицерства и казачества деникинская армия не рассчитывала на поддержку рабочих и крестьян, поэтому она не задумывалась над последствиями, шла на различные авантюры, прямые грабежи, совершала зверства и надругательства над населением. Для запугивания населения деникинцы применяли провокации, сеяли панику.

Деникинская власть держалась главным образом на массовом терроре и штыках «Добровольческой» армии. Уничтожить ее можно было только путем разгрома вооруженных сил. А задача эта была не из легких. Деникинскому квалифицированному офицерскому составу не раз удавалось осуществить дерзкие операции против Красной Армии, командные кадры которой еще только накапливали опыт.

Все это надо было учитывать при формировании подполья в деникинском тылу. В задачу большевиков-подпольщиков входило: вести работу среди мобилизуемых, чтобы они не шли к Деникину, чтобы помощь союзников не доходила до белогвардейцев, а рабочие и крестьяне не снабжали их армию продовольствием, одеждой; военная разведка в помощь Красной Армии; уничтожение баз военного снабжения; разрыв коммуникаций противника; развертывание партизанской борьбы; политическая подготовка рабочего класса, чтобы он готов был поднять вооруженное восстание в деникинском тылу.

Особенности организационного построения подпольной большевистской организации вытекали из местных условий. В Одессе много было деклассированного населения, люмпен-пролетариата, что создавало благодатную почву для различных авантюристических проявлений, провокаций, шантажа. Существовали различные социал-соглашательские организации, которые громко именовали себя партиями. Они оказывали сильное влияние на профсоюзы и кооперацию. Эти организации использовались меньшевиками для борьбы против Советской власти.

Губком партии при формировании подпольной организации учитывал все эти особенности. Рекомендовалось будущим подпольщикам не увлекаться широкими планами, вести всю работу сугубо осторожно, строго соблюдая конспирацию.

Елена Соколовская и Иван Клименко знали личные качества многих десятков коммунистов, с которыми они уже находились в подполье, прошли нелегкие испытания. Но оставлять в новом подполье многих работников, широко известных в городе и губернии, нельзя было: тонко разработанная белогвардейцами система провокаций могла погубить эти кадры партии. Поэтому губком формировал подполье из работников, уже имевших большой опыт нелегальной работы, и молодых, менее известных коммунистов. Отбирались наиболее стойкие, дисциплинированные. В подпольной организации должна была быть военная дисциплина, неуклонность в выполнении распоряжений и приказов, а сами распоряжения должны быть четкими и точными.

За две недели до оставления Одессы были подобраны и утверждены подпольные группы: городская в составе 5 человек и пять районных — по 3—5 человек.

Предполагалось, что во главе Одесской подпольной организации будут Владимир Логинов и Леонид Тарский — опытные партийные работники. Об этом Лаврентий Картвелишвили информировал и ЦК КП(б) Украины 19 сентября 1919 года из Житомира. Но Картвелишвили не знал тогда, что в Одессе сложилась несколько иная обстановка, которая внесла свои коррективы в наметки губкома партии.

Соколовская в июле и августе получила из ЦК КП(б)У две телеграммы с вызовом для работы в Зафронтовом бюро[31], но Елена не хотела уезжать из Одессы.

— Слишком срослась я с одесской работой, не могу уехать отсюда в это тревожное время,— сообщила Соколовская в ЦК, и с ней согласились.

Деникинские армии стали угрожать Одессе. Губком партии считал, что Соколовской нельзя оставаться в подполье: она была самым популярным работником в Одессе. Ей предлагали уехать. Соколовская стала доказывать, что ей не следует уезжать. Повторилось то, что было в Чернигове перед приходом австро-германских оккупантов.

— Не поеду никуда! Оставить моих друзей — ни за что! Ничего со мной не случится. Вот Лаврентий говорил, что бывалая птичка в тенета не попадает, а если попадает, то выбирается из них,— смеясь говорила она, хотя знала, что и Лаврентий Картвелишвили настаивал на ее выезде.

...Неожиданно на рассвете 23 августа у Люстдорфа высадился белогвардейский десант.

Утром 23 августа в губком партии стали приходить руководители районных партийных организаций. Елена Соколовская уточняла, что сделано для будущей подпольной работы и кто из коммунистов остается в подпольных организациях.

Докладывает председатель Морского районного комитета Борис Гумперт, или, как все его зовут по партийной кличке, «товарищ Гриб». Для подпольной работы остаются надежные и опытные работники — Николай Кремлянский, Иван Калабин, Климент Чеснулевич, Франц Богуш. Это руководящая группа.

— А как вы, товарищ Гриб, остаетесь? — спрашивает Соколовская.

— Наш комитет обсуждал этот вопрос. Признали, что мне оставаться нельзя,— отвечает Гумперт.

— Лично вы как думаете?

— Хотел бы остаться. Правда, комитет считает, что уж очень я приметен, не удастся изменить свою внешность.

Елена смотрит на ладно скроенную фигуру сидящего перед нею моряка. Открытое лицо, гордо поднятая голова, могучие плечи. «Такого не перекрасишь и не загримируешь»,— думает она.

— Губком учитывал это обстоятельство,— продолжает Соколовская.— И все же решил оставить вас в Одессе. Вы здесь будете очень нужны. Нет в городе более важного участка, чем порт.

И тепло обняв Гумперта, Соколовская говорит ему:

— Скажу, но только лично для вас: и меня оставляют в Одессе. Будем снова вместе сражаться с врагом, как и при французских интервентах. Нам не привыкать!

...Соколовская продолжала работать. Надо было окончательно уточнить списки коммунистов, остающихся для борьбы в тылу врага, явки, пароли, еще раз рассмотреть составы подпольных районных комитетов. Если для возможного перехода в подполье партийная организация готовилась заблаговременно, то сам момент эвакуации был внезапным. В последние часы, когда противник уже пытался прорваться в город, выяснилось, что некоторые работники, уходившие в подполье, остались без конспиративных квартир, без документов и паролей. Внезапность эвакуации неизбежно внесла элементы поспешности, растерянности. В губком непрерывно звонили.

В 4 часа дня здание губкома партии опустело. Соколовская отправилась на вокзал — хотела проводить уезжающих товарищей.

Руководящие работники партийных, советских и хозяйственных организаций города выезжали последними. Рассаживались они по вагонам последнего железнодорожного состава. Здесь же находилась и Соколовская. Все, кто ее видел, считали, что она тоже эвакуируется.

За несколько минут до отправления поезда к Соколовской подошел член губкома партии Александр Верхотурский и передал записку. Рабочие главных железнодорожных мастерских писали: «Мы думали, что вы останетесь с нами, как это было при французах... А Вы оставляете нас одних... Прощайте...»

Наскоро простившись с товарищами, Соколовская пошла в город к тем, кто прислал ей записку.

В городе уже началось восстание контрреволюционных сил. Один из отрядов заговорщиков арестовал Елену, когда она на Пироговской улице беседовала с заместителем председателя ЧК Калистратом Калиниченко (Саджая). Член Одесского губисполкома Павлов видел, как Елену и Саджая схватили, усадили на пролетку и увезли.

Комитет обороны г. Одессы предпринял попытку освободить ее. Помощнику губернского военкома Иванову было предложено организовать крупный вооруженный отряд, чтобы вступить в бой с мятежниками, арестовавшими Елену. Набралось всего около 40 человек курсантов с тремя пулеметами. «Само собой разумеется,— писал И. Е. Клименко,— с такими силами освобождать чуть ли не весь город, вступать в бой с противником было безрассудно».

Об обстоятельствах ареста Елены ходило много различных версий. Председатель комитета обороны г. Одессы И. Е. Клименко в своем докладе в ЦК КП(б)У от 23 октября 1919 г. сообщал, что Соколовская арестована вместе с начальником боевого участка Е. И. Чикваная, член Одесского губисполкома Павлов видел лично сам, что Елена арестована с К. Г. Калиниченко (Саджая), об этом он официально сообщил в ЦК КП(б)У 30 сентября. Но еще раньше, 20 сентября, была составлена сводка № 4 для членов ЦК КП(б)У, в которой указывалось: «По сообщениям ответственных товарищей, прибывших из Одессы, Елена Соколовская и товарищ председатель Одесской ЧК (Саджая) арестованы отрядом во главе с правым эсером Китниковым».

Широко была распространена версия, что Соколовскую белогвардейцы расстреляли.

Эти противоречивые данные стали известны из материалов, написанных в период между 20 сентября и 23 октября 1919 года. А не было ли документов более ранних? И кто же первым сообщил сведения об аресте Соколовской?

Начались поиски. Сотни архивных дел, часто объемистых, были тщательно исследованы. Наконец, попадаются телеграфные бланки с записью разговора по прямому проводу командующего «Южной группой» И. Э. Якира с командиром 47 дивизии Николаем Лагофетом. Дата разговора — 26 августа 1919 года. Вот его содержание:

Якир. Доложите обстановку, что у вас произошло?

Лагофет. Отстаивали Одессу до последней возможности. Артиллерийским огнем противника с судов, которые стояли вне сферы нашего огня, городу причинено много разрушений. Вскоре после вашего отъезда в городе вспыхнуло восстание. Наши военные силы были брошены против белогвардейского десанта, но город оказался в руках бандитов.

Якир. Какие у вас имеются силы?

Лагофет. Какими силами мы располагали, вы знаете. Не имели связи вправо с отрядом товарища Чикваная и не знаем, где находится этот отряд. Не знаем и места пребывания штаба отряда. Сам Чикваная был арестован и, кажется, расстрелян.

Якир. С вами ли Иванов, Клименко? Вышли ли курсанты?

Лагофет. Иванов и Клименко с нами. Курсанты-артиллеристы большей частью перебиты. Курсанты-пехотинцы частью перебиты, а человек 60 выехало с последним эшелоном.

Якир. С вами ли Елена?

Лагофет. Елена была арестована с Чикваная. Есть сведения, что она расстреляна. Также расстрелян Савицкий[32].

Какой вывод можно сделать, анализируя этот документ? Прежде всего тот, что первым об аресте Соколовской вместе с Чикваная сообщил Лагофет на второй день после оставления Одессы. Во-вторых, сообщение Лагофета было неточным. Соколовская не была расстреляна, Савицкий Иосиф Тимофеевич тоже был жив. В-третьих, Клименко находился вместе с Лагофетом, поэтому то, что сообщал Лагофет о Соколовской, было известно и ему, и эти данные он изложил в своем докладе в ЦК.

А дальше события развивались так. Сообщение Лагофета Якир передал Центральному Комитету. На заседании Центрального Комитета КП(б)У С. В. Косиор сообщил о гибели Елены. У одного члена ЦК была фотокарточка Елены. Сделали с нее несколько репродукций и роздали на память всем членам ЦК. На заседании Всеукраинского Центрального Исполнительного комитета по предложению Григория Ивановича Петровского память Соколовской почтили вставанием. Газеты опубликовали некролог [33].

А Елена была жива.

Что же произошло? Как ей удалось вырваться из белогвардейских лап?

Когда пролетка с Соколовской и Саджая, которых сопровождали три вооруженных заговорщика, выехала на Пушкинскую улицу, ее остановил небольшой отряд конников, следовавший по направлению к вокзалу. Это были красноармейцы из караульного полка. Узнав Елену Соколовскую и Калистрата Саджая, они освободили их, а у конвоиров отобрали оружие. В сопровождении своих освободителей Саджая и Соколовская проехали по Пушкинской до Успенской (ныне Чичерина), затем по Успенской доехали до Стурдзовского переулка (ныне Купальный). Здесь Соколовская сошла и отправилась на конспиративную квартиру. К. Г. Саджая и три красноармейца проехали в порт, достали шаланду и вышли в море.

Через неделю после захвата деникинцами Одессы, 30 августа, в доме № 2 по Стурдзовскому переулку (над обрывом у самого моря) собралась небольшая компания молодых людей. Соседи по дому знали, что отмечался день рождения очаровательной барышни Лизы Веселиной, прибывшей из Екатеринодара к своей дальней родственнице. В вечеринке участвовали юрист Павел Миславский (В. Ф. Логинов), журналист Леонид Тарский, сотрудница одной общественной культурно-просветительной организации Нюра Палич и еще два-три человека. На празднично убранном столе стоял большой букет полевых цветов, бокалы с вином, ваза с фруктами. Но если бы в комнату неожиданно вошел посторонний, он удивился бы необычной обстановке: нетронутые бокалы, серьезные лица и деловой тон беседы ничем не напоминали веселую встречу друзей. Но посторонних тут не могло быть. Здесь собрались коммунисты-подпольщики.

— Пора нам приступить к работе,— говорит Елена Соколовская (теперь по паспорту она Лиза Веселина),— а то, неровен час, наши люди в самом деле поверят, что белые всех большевиков уничтожили.

Елена имеет в виду сообщения одесских газет последних дней. В экстренном выпуске «Одесского листка», посвященном пребыванию в Одессе генерала Деникина, крупным шрифтом было напечатано сверху второй страницы:

«Наконец-то наш город очистился от большевистской эпидемии. В Одессе с большевиками все покончено. При столь энергично и быстро проведенных арестах не могли уцелеть даже такие видные и опытные вожди местного большевизма, как знаменитая комиссарша Елена Соколовская, Калиниченко, Котовский. Выемка и ликвидация второстепенных подпольщиков завершается». Другие газеты утверждали: «Местный большевизм уже не способен на активные выступления», «Большевики, если и остались, то в катакомбах, но никакой опасности уже не представляют», «Большевистская агитация нам уже не страшна», «В окрестностях Одессы большевизм исчез», «Катакомбы очищены от коммунистов».

— Самое лучшее средство доказать массам, что коммунисты не сдались и ведут борьбу,— издание своей подпольной газеты,— продолжала Соколовская. — Из нашей газеты рабочие будут узнавать правду, она станет ярким маяком во мраке деникинской ночи.

На заседании решили все организационные и технические вопросы, выработали план работы на ближайшее время, наметили темы для первого номера газеты. Решено сохранить то же название, которое имела газета и в легальное время,— «Одесский коммунист».

— Нам не удалось собрать всех членов подпольного комитета,— заканчивала свое выступление Соколовская. Это вы сделаете, Павел [34], сами. На этой квартире мы больше собираться не будем, здесь я буду постоянно находиться. Проверьте все явки, свяжитесь со всеми районными тройками, а главное — с заводскими комячейками. Действуйте самостоятельно, со мной на первое время никакой связи комитет не должен иметь, я сама буду связываться с отдельными работниками.

Десять дней добирался в Одессу агент зафронтового бюро ЦК КП(б)У Юрий Павлов. Он перешел линию фронта, пробирался через деникинские заставы, преодолел много трудностей и вот теперь три дня находится в городе и не может найти секретаря подпольного губкома партии. При направлении Павлова в Одессу секретарь ЦК КП(б)У, он же руководитель Зафронтового бюро, С. В. Косиор рассказал ему о положении там. В Одессе произошли провалы, ряд ответственных работников подполья арестован. Соколовская сообщила, что все старые явки для связи с центром могут быть под надзором белогвардейской контрразведки, они считаются ликвидированными, а новых явок и паролей не передала. Павлов хорошо знал Соколовскую, за короткий срок работы в Одессе он несколько раз встречался с ней на заседании губисполкома. Поэтому перед ним нелегкая задача: найти в городе Елену, передать ей директивы ЦК, деньги и получить информацию о работе коммунистов в тылу врага. Особенно важно было получить материалы о настроениях солдат деникинской армии и бывших пленных солдат царской армии, которых в Одессе насчитывалось несколько тысяч.

К концу третьего дня Павлов нашел в Одессе своего знакомого, который выполнял отдельные задания Пересыпского райкома партии, но о Соколовской он ничего не слыхал. Прошел еще один день безуспешных поисков. На пятый день знакомый подпольщик привел Павлова на явку, где его встретила Нюра Палич. Вечером он увиделся с Еленой, передал ей директивы, пакет с деньгами и два письма: Юрий Коцюбинский и Ксения Листопад, земляки Соколовской, работавшие в Зафронтовом бюро, прислали коротенькие записки, в которых выражалась радость, что слухи о ее гибели оказались ложными.

Елена созвала совещание секретарей районных комитетов партии с участием работников областного военно-повстанческого штаба. Она передала им содержание директивного письма Зафронтового бюро ЦК КП Украины.

— До сих пор мы вели работу,— говорила Елена,— среди мобилизуемых, чтобы они не шли к деникинцам, чтобы население не снабжало белогвардейцев одеждой, обувью, продовольствием. Принимались некоторые меры, чтобы помощь Антанты, поступающая через наш порт, не доходила до Добровольческой армии. Теперь перед нами ставятся еще две задачи: вести работу среди солдат вражеской армии и усиливать саботаж и диверсии на заводах, выполняющих заказы деникинских властей. Если первую задачу мы в известной мере решали, то со второй дело слабо продвигалось.

Коллективно, по-деловому намечаются меры по выполнению директив Зафронтового бюро. Через три дня связной ЦК Павлов отправится в свой обратный опасный путь. Информация о положении в Одессе должна быть точная и, по возможности, исчерпывающая. С этой целью

каждый работник получает конкретные задания.

Елена и раньше хотела сама побывать в казармах, где размещались бывшие русские военнопленные[35], но все что-то задерживало ее. Теперь она решила отправиться туда, чтобы выяснить настроение бывших солдат царской армии.

Но как это сделать?

В Одессе издавалась газета деникинского направления «Современное слово». В числе почетных издателей этой газеты числился академик Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский, хотя он ничего не писал.

Овсянико-Куликовский читал курс лекций на Бестужевских высших женских курсах по истории древних культур и религий. Елена как бывшая курсистка, попросила его помочь устроиться в газету. Высказав неодобрение содержанию газеты, Дмитрий Николаевич замолвил слово за Елену. Она получила удостоверение репортера на гонораре (без жалованья). Писать в газету Елена не собиралась, да для газеты и не требовались ее корреспонденции (она заполнялась официальными материалами и большими статьями своих штатных работников), но удостоверение могло пригодиться.

Оно и открыло перед Еленой двери казарм русских военнопленных на Таможенной площади и на Среднем Фонтане. В течение двух дней она встречалась с людьми нелегкой судьбы и установила, что большинство русских военнопленных — на стороне Советской власти. Это подтверждалось и другими данными.

Материалы, которые увозил с собой связной Юрий Павлов, свидетельствовали о большой, плодотворной работе одесских коммунистов в деникинском тылу. Сергей Ингулов, Владимир Ачкасов, Леонид Тарский имели связи с коммунистическими ячейками в I уланском Петроградском полку, в Одесском пехотном батальоне, в I одесском отряде броневых машин. Имелись случаи выступлений солдат против офицеров, невыполнения приказаний командиров.

После посещения казарм русских военнопленных Соколовская написала листовку от лица бывшего военнопленного солдата Василия Черного. Она называлась «Как русских солдат к Деникину вербовали» и получила широкое распространение.

В Одессе и уездах белое командование держало почти 20-тысячную армию. Командный состав строго следил за тем, чтобы между солдатами и местными большевиками не было общения, чтобы в воинские части не проникла нелегальная литература, газеты, листовки. Был издан приказ Шиллинга, гласивший: «Большевистских агитаторов, обнаруженных в расположении воинских частей, рот и эскадронов, расстреливать на месте».

Одно из заседаний подпольного комитета посвящено было обсуждению вопроса о работе среди деникинских войск. Елена предложила использовать опыт большевистского подполья во время англо-французской оккупации. Правда, нынешние условия отличались от прежних, но было и много общего. Прежде подпольщикам приходилось вести агитацию и пропаганду среди солдат различных национальностей, необходимо было знать иностранные языки. Теперь политическую работу предстояло проводить, главным образом, на русском языке. Но усложнялись условия деятельности агитаторов, намного возрастала опасность. Все подпольщики понимали, что белогвардейцы — это не французы.

Губком отобрал тех работников, которые уже ранее находились в подполье и обладали опытом агитационной работы среди солдат вражеских войск. С каждым из них беседовали Соколовская и Логинов. Вскоре агитаторы-большевики стали появляться в воинских частях, в казармах.

Среди многих обязанностей, лежавших на Соколовской, одной из главных была работа в редакции газеты «Одесский коммунист». Уже в первом подпольном номере газеты опубликована статья Соколовской, в которой по-ленински остро и убедительно разоблачается «интимный» союз одесских меньшевиков с бравыми царскими генералами и полицейскими».

Кем была Елена Соколовская для редакционного коллектива «Одесского коммуниста», лучше всех знает тот, кто работал тогда в подпольной большевистской газете. Берет слово академик — историк Анна Михайловна Панкратова — Нюра Палич.

«Она была самым аккуратным членом редакции. Не желая мириться со своим положением окончательно «проваленной», тов. Елена наперекор всяким белогвардейским стихиям показывалась на улице в виде «шикарной барышни», как она сама о себе говорила, и в редакцию приходила в точно назначенный час. С газетой ее связывала любовь к ней, ибо т. Елена была, если не редактором, то неизменной сотрудницей «Коммуниста» с первых ее номеров.

В редакцию тянулись все нити нашей организации, а т. Елена, как ближе всех раньше стоявшая к партийной работе, помогала нам ориентироваться в ней сейчас, и особенно к привлечению и работе тех или иных искавших с нами связи товарищей».

О том, как Елена стала «окончательно проваленной», речь пойдет чуть позже.

В 11 часов вечера 24(11) октября 1919 года командующему войсками Новороссии генералу Шиллингу доложили, что его хочет видеть по весьма важному делу дочь дворянина Елизавета Веселина. Несмотря на поздний час, Шиллинг распорядился пропустить ее.

— Ваше превосходительство, у меня необычное дело,— начала посетительница сразу же, как вошла в кабинет.— Правда ли, что по приказанию военных властей в тюрьме находится поручик Чикваная Евсевий Игнатьевич?

— Чем вызвано это любопытство?

— Буду краткой. В 1916 году на русско-германском фронте мой брат получил ранение в ногу. Его вынес на своих плечах поручик Чикваная, хотя он и был ранен в том же бою. После излечения в госпитале брат с Чикваная ненадолго приехали к нам в имение...

— Кем вы уведомлены об аресте Чикваная?— прервал Шиллинг рассказ посетительницы.

— Я получила от его матери, живущей на Кавказе, письмо, в котором она сообщает о постигшем ее горе.

— Вам угодно обратиться с какой-то просьбой?

— Да, ваше превосходительство. Смею просить вас о свидании с арестованным.

— Это невозможно. Дознание окончено, виновность установлена, приговор вынесен. Дело сугубой секретности... Понимаю ваши романтические чувства, к несчастью, помочь не в силах.

— С юридической точки зрения моя просьба вполне законна?..

— Она запоздала... Приговор приведен в исполнение.

— Не может быть!

— К несчастью, да.

Посетительница резко поднялась. Лицо ее вспыхнуло. Глаза загорелись ненавистью. Вместо робкой девушки перед генералом стояла пламенная революционерка.

— Вы бесчеловечны, генерал! Разве вы не слышите, как трещат кости безвинных людей, раздираемых на части в ваших застенках? Бойтесь, придется расплачиваться за все содеянное!

— Дамская вспышка, да еще в вашем положении, сударыня, извинительна,— произнес Шиллинг.

Не знал генерал, что брошенные ему слова были не «дамской вспышкой» дворянской дочки, а обвинением, произнесенным руководителем большевистского подполья Одессы Еленой Соколовской, которая с гордо поднятой головой покидала кабинет Шиллинга.

О своем необычном и рискованном визите в самое логово белогвардейского хищного зверя Соколовская никому не рассказывала. Она написала о нем только в письме матери Евсевия Чикваная Кесарии Чикваная в 1923 году. Из этого письма мы узнаем и о причине, побудившей Соколовскую пойти на такой большой риск.

Большевики принимали самые энергичные меры, чтобы освободить Чикваная. Но ничего добиться не могли, так как Чикваная почти все время находился в заключении не в тюрьме, а при штабе Шиллинга. Знакомые офицеры, за крупные суммы денег освобождавшие отдельных политзаключенных, получили взятку, но тоже ничего не сделали. Стало известно, что Чикваная 24(11) октября приговорен военно-полевым судом к расстрелу и переведен в тюрьму. В этот же день работники Красного Креста предприняли новую попытку освободить Чикваная. И снова неудача.

Спасти талантливого военного полководца не было никаких возможностей. Тогда друзья Чикваная решают любой ценой выиграть время, задержать приведение приговора в исполнение. Рассматривались разные предложения, но все они наталкивались на одно и то же — надо добиться свидания с главнокомандующим белогвардейскими войсками Новороссийской области генерал-лейтенантом Шиллингом. Но все пути к нему для подпольщиков закрыты. Тогда Соколовская и решает пойти на рискованный, но единственно возможный шаг. Уже по пути к штабу Шиллинга она сочинила версию о мотивах своего посещения главнокомандующего. Но деникинцы боялись держать Чикваная в тюрьме. В тот же день они его расстреляли.

Елене сообщили, что в Одессу из Кишинева прибыл подпольщик. Ему известны были адрес явки комитета и пароль На тонком полотне, зашитом в подкладку пальто, химическими чернилами было написано письмо о работе Кишиневского партийного комитета. Устное сообщение прибывшего и доставленное им письмо рисовали правдоподобную картину, но поведение подпольщика вызвало сомнение. Он интересовался, находится ли в Одессе Елена Соколовская, где с ней можно встретиться, как печатается «Одесский коммунист». Своими вопросами он показывал, что или не знает элементарных правил конспирации, или же он провокатор. Создалось сложное положение.

Елена попросила устроить ей встречу с приезжим товарищем в 12 часов дня в кафе «Марсель», что на углу Тираспольской и Нежинской. Соколовскую долго отговаривали от встречи, предупреждали, что беседа с ним ей ничего не даст, все сказано в письме. Она настояла на своем, встреча состоялась. Соколовская убедилась, что приезжий не провокатор, знает он и условия конспирации.

— Зачем же он интересовался тем, что не положено ему знать? — спросили у Елены.

Она ответила, что перед отъездом из Кишинева товарищи по подполью просили его узнать, как это в Одессе удается в таких тяжелых условиях издавать газету, нельзя ли наладить выпуск газеты и в Кишиневе.

На вопрос, насколько она уверена в благонадежности приезжего товарища, Елена сказала:

— В таких делах даже огромная вероятность нам не подходит. Тут нужна безусловная уверенность. Вот вы обратили главное внимание на содержание письма, а я на глаза. В глазах приезжего я прочла то, о чем нельзя написать ни в каком письме.

Среди работников Одесского городского комитета партии возникла идея провести подпольную общегородскую партийную конференцию. Соколовская была против. Она считала, что это может привести к ослаблению конспирации. Но под давлением большинства членов она согласилась, но с тем, чтобы на конференции не присутствовали некоторые работники, особенно те, кто был занят на военно-повстанческой работе. Елена решила участвовать в конференции, подготовила предложения.

Подпольная конференция Одесской организации КП(б)У состоялась 2-го ноября. Присутствовало 26 делегатов, представлявших 290 членов партии. Конференция обсудила вопросы: 1) Текущий момент, 2) Доклад Красного Креста.

Делегаты послали приветствие Красной Армии, в котором выражалась уверенность, что деникинские войска будут отброшены к берегам Черного моря.

Решения конференции определяли ближайшие задачи: дезорганизацией вражеского тыла облегчить положение борющихся советских братьев — русских рабочих и крестьян. Для этого необходимо усилить работу в деревне, объединить силы, выступающие против деникинцев, развить партизанскую войну с целью захвата власти и восстановления диктатуры пролетариата.

Конференция приняла решение о перестройке и усилении деятельности военного отдела, улучшении издания нелегальной литературы, о немедленной посылке работников в деревню, о проведении агитации в войсках деникинской армии.

— Словно крылья выросли,— говорили подпольщики после конференции.

Районные и общегородская партконференции, проведенные в условиях тяжелейшего подполья, избрание партийных комитетов — все это внесло новую живительную струю в деятельность коммунистического подполья. Заметно поднялась партийная работа на заводах и фабриках, в предместьях города и в уездах.

Зафронтовое бюро 19 ноября 1919 года направило в Центральный Комитет партии доклад, в котором сообщалось:

«Из Одессы в Киеве было два человека. Настроение самое отрадное. Имеют хорошую связь с предприятиями и селами. Руководит работой в области Елена».

Сама Соколовская во время деникинщины находилась в более глубоком подполье, чем в период англо-французской интервенции. Не случайно поэтому многие участники подполья узнали о том, что во главе подпольного губкома партии находилась Елена, только после изгнания белогвардейцев из Одессы.

Одесский общегородской комитет, избранный на партийной конференции 2 ноября, не смог развернуть свою деятельность. На четвертый день после конференции начались новые аресты. Деникинцы арестовали секретаря комитета Розу Лучанскую. В руки контрразведки попали некоторые документы и печать комитета. Причины провала не были установлены. Высказывалось мнение, что отдельные делегаты конференций были выслежены шпиками.

Над подпольной организацией большевиков нависла угроза провала. Елена Соколовская дала указание немедленно произвести смену паролей, явок, конспиративных квартир. Некоторым подпольщикам было предложено на несколько дней уйти в глубокое подполье. Наступили тревожные дни.

Агентам государственной стражи удалось напасть на след подпольщиков, охранявших арсенал в катакомбах. Несколько пулеметов, 200 винтовок и другое военное снаряжение оказалось в руках врага.

Репрессии продолжались. Но борьба против контрреволюционных сил нарастала.

Положение Елены усложнялось. В застенки контрразведки попали работники, с которыми Соколовская часто встречалась, выполняли ее задания. Схвачены и расстреляны Митрофан Клименко, Андрей Широкоступ, Владимир Березенцев, Борис Вальдман, Филипп Александрович. Особенно встревожил Соколовскую арест Елены Гребенниковой, устроившейся по заданию обкома партии на службу в общежитие деникинских офицеров «Золотая рыбка» по Преображенской, 48.

Гребенникова, работавшая в Одесской ЧК с мая по 24 августа 1919 года, установила, что с деникинской контрразведкой сотрудничает бывший секретарь Одесской ЧК Вениамин Сергеев и еще два предателя, тоже бывшие чекисты. Переданные Гребенниковой сведения были очень кстати: кое-кто из подпольщиков, не зная о предательстве Вениамина и его сообщников, пытался держать с ними связь. Разоблачение предателей спасло многих участников подполья от провала.

С Гребенниковой (в подполье она работала под кличкой Ларисы Далиной) Елена Соколовская встречалась несколько раз и неизвестно было, не попала ли и она в поле зрения контрразведки? Во всяком случае надо было уходить в более глубокое подполье.

Скоро стали известны подробности суда лад Гребенниковой. Перед судом с Гребенниковой встретились два ее брата — офицеры белой армии. Они пытались убедить сестру, что если она расскажет всю правду о подполье, ей будет сохранена жизнь. Елена с гневом отвергла предложение братьев, так же она поступила и при встрече с отцом.

Елена Гребенникова проявила стальную волю. Она отказалась отвечать на какие бы то ни было вопросы контрразведчиков. Ее пытали, снова допрашивали, опять пытали и не вытянули из нее ни одного слова. Поэтому судили ее за то, что она служила ранее в ЧК. Перед вынесением приговора ей было предоставлено последнее слово. Речь Гребенниковой стала известна подполью. Она говорила:

— Меня обвиняют в том, что я якобы собственноручно расстреляла не то тысячу, не то две тысячи белогвардейских офицеров, что я садистка. На предъявленные обвинения отвечаю коротко. Советская ЧК офицеров не расстреливала и не расстреливает. И горжусь тем, что я не садистка, а чекистка. Сама я никого не расстреливала, но рассматривала дела врагов Советской власти, предателей и, если они заслуживали расстрела, то докладывала их дела. Я целиком и полностью признаю красный террор, который будет оправдан, но не вами, кучкой капиталистов-белогвардейцев, а историей борьбы рабочего класса. Если бы вам пришла в голову сумасбродная мысль меня освободить или оставить в живых, я бы и в дальнейшем делала то же самое, не считаясь ни с моим социальным происхождением, ни с мольбой моих братьев-офицеров. Я иду по правильному, большевистскому, пути, хотя родилась дворянкой. Я умираю преданной чекисткой.

Елену Гребенникову деникинцы повесили 4 декабря. Гибель мужественной подпольщицы тяжело переживали ее товарищи. Потрясена была Соколовская.

Через неделю последовал новый удар по подполью. Были арестованы работники областного военно-повстанческого штаба Александр Хворостин, Анатолий Рюмин, Сергей Швец, Маркус Гитерман и другие. Все они после нечеловеческих пыток были расстреляны. В печати появились сообщения о расстреле лиц, совсем не причастных к большевистскому подполью.

На созванном после ареста Хворостина заседании губкома партии Соколовская сделала анализ причин провала последнего времени. Не исключая наличия в организации провокатора (кроме разоблаченного Вениамина), Елена считала, что главной причиной ареста подпольщиков являлось все же нарушение правил конспирации. «Тайна — между двух. Узнал третий — будут знать все» — этим положением должны руководствоваться все участники подполья. Однако, по мнению Елены, кроме усиления конспирации, надо показать врагу, что большевики больше не будут мириться с кровавым террором деникинцев. И, по предложению Соколовской, губком принял постановление: «В ответ на чудовищные пытки и расстрелы политических заключенных, на убийства людей, непричастных к революции и не совершивших никаких действий по отношению к установленному режиму, объявляется красный террор против белогвардейских палачей».

О красном терроре было объявлено специальной листовкой и в газете «Одесский коммунист».

17 декабря на углу Успенской и Маразлиевской по постановлению Одесского военно-повстанческого штаба был расстрелян генерал Кононович [36]. Некоторое время спустя боевая организация военно-революционного штаба расстреляла еще 7 работников белой контрразведки. Такая же участь постигла еще двух агентов уголовного розыска, истязавших арестованных рабочих.

В начале декабря Елена знакомится с сотрудницей деникинской контрразведки Аполлинарией Черносельской (кличка «Местная»). Знакомство произошло случайно, но Соколовская решила им воспользоваться. При встречах Черносельская рассказывала Елене о том, как трудно работать в их организации. Большинство работников контрразведки по нескольку месяцев не получали жалованья, поэтому не считалось предосудительным контрразведчику пользоваться деньгами или ценностями, обнаруженными у арестованных при обыске. Все агенты-осведомители были платными, причем платили им в зависимости от их преуспевания: кто больше «разоблачит» большевиков, тот больше получит. От своей знакомой Елена узнала о том, что иногда контрразведка получает от высшего начальства задание: «В 24 часа раскрыть подпольную большевистскую организацию». Тогда контрразведчики хватают, кого попало, и в течение нескольких часов успевают произвести обыск, допросить «с пристрастием», вынести приговор военно-полевого суда и расстрелять. Так, например, было в Николаеве. Генерал Слащев приехал вечером, приказал к утру «разоблачить» большевистскую организацию. Агенты контрразведки отобрали в тюрьме и в полицейских участках 61 человека, в том числе детей, и к утру всех расстреляли на одной из площадей города.

Для Елены стало теперь ясно, почему в одесских газетах часто появляются сообщения об аресте «губкомов», «областкомов» и других организаций большевиков, а арестовываются чаще всего люди, непричастные к подполью.

Черносельская рассказывала Елене и о настроениях в Добровольческой армии. Не только среди мобилизованных, но и в кадровых: частях зрело недовольство политикой Деникина. В одну из встреч Черносельская передала Елене письмо, написанное офицером из ставки Деникина Всеволодом Мурилевым своему приятелю — следователю контрразведки. Мурилев был в командировке в Одессе, возвращался пароходом в Туапсе, на котором, судя по письму, находились русские солдаты, бывшие военнопленные. Это письмо было настолько интересным, что Елена посчитала нужным опубликовать его в печати.

Офицер описал картину, которую он наблюдал на пароходе во время плавания. «Солдаты,— писал Мурилев,— называют друг друга «товарищ», восхваляют Советскую власть. Русские солдаты, солдаты славной старой армии, вдребезги распропагандированные за рубежом и вконец отравленные ядом большевизма местными коммунистами.

Три дня я прожил на пароходе «Черномор»... Проходя ночью по палубе и путаясь ногами среди дремлющих тел, можно было часто слышать:

— Товарищ Ленин говорил...

— Ленин всегда выручит...

Пытался заговорить с экс-солдатами присяжный поверенный Петров. Они молча выслушали его, обнаруживая свои истинные симпатии лишь в злобных огоньках, то и дело мерцавших в глазах, а затем заявили коротко и определенно:

— Ну вот что, господин,— вам направо, а нам налево. Идем, товарищи...

И показали Петрову спины.

На вторые сутки путешествия, подойдя к одной группе, я спросил:

— Где вы слушали агитаторов?

— У нас не было агитаторов,— последовал уклончивый ответ.

— Русские газеты читали?

— Читали.

— Какие?

— Разные...

— Что же, названия забыли?

— Почему же, помним: «Правда», «Известия» из Петрограда. И люди серьезные рассказывали о Советской власти.

Мне начинали нравиться ответы. Продолжаю допытываться:

— А еще другие газеты были?

— Была еще: «Русский солдат — гражданин во Франции». Большевиков все ругала.

— А «Единая Русь», «Утро России», «Сын Отечества», «Южная Русь» попадали к вам?

— Это деникинские-то?

— Да.

— Не интересовались.

Поди же ты! Сколько газет из нашей Ставки посылается, а ими даже «не интересуются».

— Я слышал ваши разговоры... Почему вы считаете, что Ленин за народ, а Деникин против народа?

Молчание. Недоверчиво-пытливый взгляд, затем осторожно:

— А вы где служите?

— В ставке главнокомандующего всеми войсками Юга России.

— Это у Деникина-то?

— Да.

Подозрение возрастает еще сильнее. Минута-две молчания. Наконец один решается:

— А как бы вы объяснили такое: зайдем, бывало, в русскую церковь, а там все панихиду по Николаю Второму служат. Сначала по Николаю, а потом многолетие Колчаку и Деникину... Тут каждый сообразит, что Николай, что Колчак с Деникиным — все одно и то же, два сапога пара.

И вдруг вопрос:

— А скажите, правда, что весь наш «Легион чести [37] перешел к большевикам?

— Не слыхал.

— Гм,— ядовито усмехается собеседник,— а мы слыхали, что весь... Конечно, офицеры разные бывают...

Слишком прозрачный намек... Я ретируюсь».

Узнала Елена от Черносельской и о том, что в контрразведке готовятся новые массовые аресты и что эти репрессии против большевиков будут объявлены как «окончательное уничтожение одесского большевизма».

Больше всего Елена беспокоилась о работниках военно-повстанческого областного штаба и сообщила Лазареву о том, что ей рассказала знакомая контрразведчица.

Здесь следует упомянуть, что с первых дней работы в деникинском подполье было введено строгое правило: работники военного штаба не должны лично встречаться с теми подпольщиками, которые непосредственно не занимались военной и боевой деятельностью. Это правило неукоснительно соблюдалось. Елена за весь период подполья ни разу не виделась с Хворостиным, Корнюшиным, Плисом, Ачкасовым, она встречалась только с Лазаревым.

Вскоре Елена замечает, что за ней ведется какое-то наблюдение. Не каждый день, но все чаще и чаще в разные часы дня она встречает одного и того же человека. По опыту царского подполья Соколовская знала, что такие «встречи» означают.

Елена Соколовская. Италия, 1920 год

Подозрение Елены оправдывается. Она заметила, что теперь уже не один, а два «хвоста» держат ее в поле своего зрения. Она не встречается с подпольщиками, перестает появляться на улице, уходит со своей квартиры и на несколько дней остается на явке редакции газеты «Одесский коммунист». В одном из последних дней декабря из Москвы в Одессу прибыл связной. Он передал Елене директиву выехать в январе 1920 года с конспиративными заданиями в Италию и Францию. Елена считала себя «окончательно проваленной», поэтому не стала ждать января. При содействии Овсянико-Куликовского Елена получает в итальянском консульстве визу на выезд в Италию и на французском пароходе отправляется выполнять новое задание.

В феврале 1921 года Елена возвращается в Россию. Незадолго перед этим в системе Наркомпроса был создан Главный политико-просветительный комитет и его местные органы. Руководил он массовым коммунистическим просвещением взрослых, а также партийным просвещением. Партия посылала в органы Главполитпросвета лучшие свои кадры, имевшие достаточную теоретическую подготовку (председателем Главполитпросвета была Н. К. Крупская). В марте 1921 года Соколовскую утвердили заместителем заведующего Мосгубполитпросветом. Ведала она комвузами и советскими партийными школами.

1924 год. Январь. Коммунистическая партия, рабочий класс потеряли вождя, учителя, друга — Владимира Ильича Ленина. Смерть Ленина всколыхнула, потрясла, пробудила новые силы, таившиеся в недрах рабочего класса. Волна неслыханного подъема прошла по всей стране, и начался могучий прилив в большевистскую партию новых бойцов. На первое место выдвигается работа с членами партии ленинского призыва. В соответствии с этим партия считает важнейшей задачей — укрепление партийными силами рабочих районов. XIII съезд РКП(б) принял решение направить в рабочие районы «действительно выдержанные марксистские силы... главной их задачей должна быть пропаганда основ ленинизма».

Елена в это время училась на курсах марксизма-ленинизма при ЦК РКП(б). В апреле ее вызвали в Московский комитет партии. Разговор был короткий. Секретарь МК сообщил, что принято решение снять с учебы часть коммунистов, имевших возможность получить за последние годы некоторую подготовку, и направить их в партийные фабрично-заводские ячейки. МК считает Соколовскую вполне подготовленной.

Соколовская поехала на Коломенский паровозостроительный завод. Это было крупнейшее промышленное предприятие страны с богатыми революционными традициями. Партийная организация РСДРП возникла на заводе еще в 1901 году, в 1905 году на этом заводе возник Совет рабочих депутатов.

У Елены были веские причины, чтобы не уезжать из Москвы (муж находился на ответственной работе в ЦК РКП(б), но она и словом не обмолвилась об этом. На заводе, расположенном на берегах рек Москвы и Оки при их слиянии, куда в мае приехала Елена, партячейка за три месяца возросла почти в три раза. В партию во время ленинского призыва пришло много работниц. Соколовская работает пропагандистом и заведующей организационной работой ячейки. К этому еще нелегкая работа по бытовому раскрепощению пролетарок.

Работа в заводской ячейке обогащает Соколовскую опытом работы в массах. В 1928 году она пишет брошюру «Ячейка на предприятии», которая выдерживает два издания. МК рекомендует брошюру для широкого изучения. В брошюре не только подан опыт организационной и агитационно-пропагандистской работы заводской партийной ячейки, но сделаны теоретические обобщения, выводы. В рекомендации о брошюре было сказано: «Брошюра содержит продуманное и четкое изложение системы партийной работы на предприятии... Красной нитью проводится мысль о приближении всей партийной работы к массам, о повышении самодеятельности», самой первичной клеточки партийного организма — цеховой ячейки».

«Вся история Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков),— писала Соколовская в брошюре,— есть история борьбы за освобождение пролетариата не только от политической и экономической власти буржуазии, но и от влияния буржуазной идеологии на рабочий класс». Этот вывод в брошюре подкреплен многочисленными яркими примерами из жизни заводской партячейки.

Затем Елена работает инструктором Московского комитета партии, в редакции журнала «Массовик», в «Крестьянской газете». Она часто выступает с докладами на общедоступные темы. Сохранилась афиша следующего содержания: «27 марта 1928 года в парткабинете МК ВКП(б) состоится консультация в форме вопросов и ответов: «Массовая работа в цеху». Консультант тов. Соколовская Е. К.».

Интересные статьи Елены появляются в печати в это время. Вот побывала она на заводе «Красный пролетарий». Многим интересовалась, во все вникала. Ее советы и рекомендации, основывающиеся на личном опыте работы в заводской ячейке, конкретны, исполнимы. Увидела стенгазету, а в ней раздел «Ответы на вопросы рабочих». Внимательно прочла, и в очередном номере журнала МК ВКП(б) «Массовик» появляется статья Соколовской.

«Дело, несомненно, хорошее и указывает на чуткость к запросам рабочих,— пишет Елена об ответах на вопросы. — Теперь посмотрим на существо дела. Рабочие задали такой вопрос: «Почему мастеру можно прийти на работу в пьяном состоянии и ему за это ничего не будет, а рабочему за это влетает?» Ответ гласит: «Надо заявлять туда, куда заявляет в таких случаях мастер». Дальше. Вопрос: «Может ли администрация завода проводить рационализацию, не советуясь с рабочими?» Ответ краток, но «вразумителен»: «Может». Рабочие спрашивают: «Почему никто из руководителей администрации не здоровается с рабочими?» Ответ: «В функции восьмичасового рабочего дня это не входит».

Какой же вывод делает Соколовская?

«Примеры можно бы умножить. Но приведенные нами достаточно говорят о том, что бюрократизм не есть признак только старого чиновника; зачастую он проникает в самые живые уголки пролетарских организаций, проявляется и у массовых работников... Самокритика означает не только критику другого, но и критический подход к себе, к своей работе, к своим недочетам. В этом деле партийный актив должен быть не только «разъяснителем» лозунга самокритики, но и зачинщиком, организатором, инициатором исправления недостатков».

Доклады и беседы для рабочих и работниц, с которыми выступает Соколовская, актуальны, злободневны. Приведем названия некоторых из них:

«Что мы строим?»

«Какая разница между рационализацией в капиталистических странах и у нас?»

«Какие мы имеем достижения в развитии новых отраслей производства?»

«Что такое рационализация производства?»

«Чем объясняется недостаток сельскохозяйственных продуктов на городском рынке?»

«Почему у нас не хватает шерстяных тканей?»

«Как живут работницы в капиталистических странах?»

В 1930 году Соколовская переходит на ответственную работу в ЦК ВКП(б). Она избирается делегатом и участвует в работе XVI съезда ВКП(б). Избирается на съезде членом ЦК — ЦКК, работает председателем Центральной комиссии по чистке советского аппарата. В июле 1934 года Соколовская утверждается заведующей отделом изб-читален Наркомпроса и работает под непосредственным руководством Н. К. Крупской.

В феврале 1935 года Елену Соколовскую направляют на киностудию «Мосфильм», где она сначала работает заместителем, а потом директором. В этот период «Мосфильм» создает такие замечательные кинофильмы, как «Ленин в Октябре», «Партбилет», «Мы из Кронштадта», «Цирк», «Дети капитана Гранта» и др.

Елена Соколовская. Москва, 1936 год.

На посту директора киностудии «Мосфильм» жизнь Елены трагически оборвалась.

В те годы, когда Елена от имени Коминтерна приветствовала съезд Итальянской социалистической партии и находилась в командировке за границей, в советской печати появился второй некролог.

«В Елене партия потеряла,— говорилось в нем,— не только прекрасного мужественного революционера-работника,— в Елене погиб несомненно будущий крупнейший работник и руководитель партии. Ей было только 24 года». Елена прожила еще двадцать лет и всей своей жизнью оправдала написанное о ней.

* * *

О Елене Соколовской и ее товарищах по подполью написано немало. Ее образ нашел отражение в пьесе Л. И. Славина «Интервенция» (секретарь обкома Орловская) и в кинофильме «Эскадра уходит на запад». В 1959 году в Москве была издана книга «Женщины в революции», в предисловии к которой говорилось: «Первой среди героинь большевистского подполья Украины мы должны назвать Соню Соколовскую (Елену)».

Видный деятель российского и международного революционного движения, секретарь ЦК РСДРП(б) в 1917—1920 гг., Е. Д. Стасова и советский историк, академик Академии наук СССР А. М. Панкратова писали о ней: «Мы знали Соколовскую несколько десятков лет как безупречно честного человека и глубоко преданного партии коммуниста. В годы гражданской войны на Украине она беззаветно боролась за Советскую власть и играла руководящую роль в организации всенародного отпора белогвардейцам и империалистам».

Жива и священна память о человеке, который отдал всю свою жизнь делу служения революции, великой партии Ленина.

Старые названия — Новые названия

1. Греческая — Карла Либкнехта

2. Болгарская — Буденного

3. Канатная — Свердлова

4. Кондратенко — Ласточкина

5. Карантинная — Лизогуба

6. Кузнечная — Челюскинцев

7. Коблевская — Подбельского

8. Новорыбная — Спуск Короленко

9. Нарышкинский спуск — Чижикова

10. Николаевский бульвар — Приморский бульвар

11. Преображенская — Советской Армии

12. Прохоровская — Хворостина

13. Ремесленная — Осипова

14. Спиридоновская — М. Горького

15. Стурдзовский переулок — Купальный переулок

16. Торговая — Красной гвардии

17. Успенская — Чичерина

18. Церковная — Деда Трофима

19. Ямская — Островидова

Василий Михайлович Элланский (Блакитный — это псевдоним, ставший потом его официальной фамилией) в марте 1920 года, после распада партии «боротьбистов», был принят в ряды Коммунистической партии; он один из организаторов пролетарского литературного движения на Украине, член ЦК КП(б)У, член ЦИК СССР.

Названы так по имени их основателя К. Н. Бестужева-Рюмина. Курсы сыграли важную роль в развитии высшего женского образования в России. Существовали с 1878 по 1918 год.

Здесь небольшая неточность: товарищем председателя Черниговского Совета рабочих депутатов Соколовская была избрана в начале декабря 1917 г., т. е. при господстве Центральной рады.

Площенко Евтихий Петрович в 1920 г. вступил в партию, все последующие годы работал на одном из заводов Харькова.

«Нейтральная зона» — территория шириной в 10 км между границами Советской России и оккупированной австро-германскими захватчиками Украины. В «нейтральной зоне» находились отряды украинских партизан, которые осенью 1918 г. вошли в состав украинских советских дивизий.

Буковшин Иван Афанасьевич работал в Брянске в железнодорожном депо. Получив увечье, приехал на Черниговщину. В 1919 г. погиб под Нежиным в боях с петлюровцами.

Коротченко Демьян Сергеевич, член КПСС с 1918 г., член Политбюро ЦК КП Украины, Председатель Президиума Верховного Совета УССР, умер 7 апреля 1969 г.

Как было установлено позже, Рожанову во время допроса Соколовской был передан протест Черниговской городской думы, в котором указывалось, что арест гласной думы С. И. Соколовской без ведома думы расценивается как нарушение авторитета и прав думы, как угроза ее самостоятельности.

В 1967 г. в издательстве «Наукова думка» вышел сборник документов и материалов «Гражданская война на Украине», том I, книга 1-я. На стр. 24—26 этого издания опубликовано цитируемое мною донесение, а в примечании сказано, что рапорт о Соколовской от 5 июля не обнаружен. Мною этот рапорт найден в делах ЦГАОРа УССР, выдержка из него приводится на следующей странице.

В некоторых литературных источниках указывается на якобы непоследовательность Соколовской, что она, мол, раньше поддерживала тактику немедленного восстания на Черниговщине, а на съезде выступила против этой тактики. Это какое-то недоразумение. Не обнаружено ни одного архивного документа, из которого бы явствовало, что Соколовская выступала за немедленное вооруженное восстание на Украине. Бывший член Черниговского подпольного губкома партии и губревкома Н. И. Точеный в опубликованных воспоминаниях рассказывает, что когда на заседании губревкома обсуждался приказ № 6 Черниговского военно-повстанческого штаба о немедленном начале восстания, Соколовская заявила, что начинать восстание преждевременно и требовала отмены приказа, приказ № 1 Центрального Военно-Революционного комитета был издан несколькими днями позже упоминаемого выше приказа № 6.

«Моревинт» — Молодой Революционный Интернационал — подпольная молодежная организация, существовавшая в Одессе в период австро-германской оккупации.

Сергей — подпольная кличка И. Е. Клименко. Перед выездом из Москвы в Одессу было предварительно решено, что секретарем областного комитета будет Елена Соколовская.

Николай — Николай Ласточкин (И. Ф. Смирнов).

В 1927 году в Одессе был издан сборник воспоминаний «Октябрь на Одесщине». В сборнике опубликованы воспоминания Соколовской «Одесская эпопея конца 1918 и начала 1919 г.», написанная, вернее застенографированная в 1927 г., когда под рукой Соколовской не было первых 2-х ее рукописей. В предисловии сборника говорится, что воспоминания Елены Соколовской «являются ценнейшим вкладом в историю героического периода гражданской войны и подполья Одесской организации... Являясь активнейшей участницей в работе областного комитета партии большевиков, Соколовская освещает целый ряд важнейших моментов в подпольи».

В первых числах января 1919 г. из Москвы в Одессу на явку Соколовской (Спиридоновская, № 16/23) прибыл работник с мандатом на имя Жоржа де Ла-Роз, безукоризненно владевший русским и французскими языками. Войдя в подпольную организацию, он установил связи с французской и деникинской контрразведками.

Гришину-Алмазову подчинялась еще одна контрразведка полковника Глобачева. Она являлась контрразведкой штаба командующего войсками Добровольческой армии в районе Одессы.

Туган-Барановский М. И. — один из лидеров «легального марксизма» — был министром Центральной рады, при интервентах находился в Одессе, выступал с лекциями против Советской власти. Умер в Одессе от тифа. Соколовская его знала по Бестужевским курсам.

«Азбука» — так называлась осведомительно-разведывательная деникинская организация, во главе которой находился известный монархист В. В. Шульгин. Такое название этой контрразведывательной организации было дано потому, что ее агенты работали под кличками «Аз», «Буки», «Веди», «Зело», «Око» и т. д. В январе 1919 г. центр «Азбуки» перенесен был в Одессу.

Авторы сборника статей «Зарубежные интернационалисты в рядах борцов за власть Советов на Украине», Киев, 1967 г. пишут: «В. Г. Коновалов считает, что Иностранная коллегия в подполье издавала газету на польском языке. На самом же деле польская группа подготовила два номера газеты на польском языке «Коммуна», которые должны были выйти в феврале и марте 1919 г. К сожалению, во время господства интервентов эти номера так и не увидели света. Об этом говорится в четвертом номере газеты «Коммуна», издание которой началось в апреле 1919 г. после освобождения от оккупантов». Что касается газеты «Коммуна», издававшейся группой СДКП и Л, то она действительно в подполье не выходила. В моих книгах «Иностранная коллегия» и «Герои Одесского подполья» идет речь не о «Коммуне», а о «Коммунисте», который издавался на польском языке Иностранной коллегией. Об этом сообщали в ЦК партии в феврале и марте 1919 г. И. Ф. Смирнов (Ласточкин), Е. К. Соколовская. Об этом несколько раз доносила Деникину белогвардейская контрразведка из Одессы. Все эти документы сохранились в архивах. Кстати, группа СДКП и Л в Иностранную коллегию не входила.

Л. И. Петренко в подполье знали под двумя партийными кличками — «Ольги Кожуховой» и «Прасковьи Никифоровны Мельник». На эти фамилии ей были выписаны паспорта, хотя она пользовалась ими только при выполнении партийных заданий, связанных с командировками. В период деникинского нашествия под именем Ольги Кожуховой Лида Петренко по поручению Нюры Палич (А. М. Панкратовой) сопровождала из Одессы в Москву члена французской коммунистической группы при ЦК РКП(б) Розалию Барбаре.

Лола — Лоладзе Мартын Артемьевич, член большевистской партии с 1904 г., «владелец» кабачка «Открытые Дарданеллы» в Колодезном переулке, открытом на партийные средства.

В доме № 9 по Приморскому бульвару в 1917 — 1918 гг. находился Румчерод. Французское командование в этом здании разместило свой штаб. Когда речь шла о штабе французского командования, подпольщики употребляли старое название Румчерод.

Кузнецов — подпольная кличка, эмигрант из Англии, подлинную фамилию пока установить не удалось.

Фернан Лёз — за участие в восстании отбывал тюремное заключение. В 1922 г. вступил во Французскую коммунистическую партию. В период второй мировой войны сражался в рядах Сопротивления. В настоящее время на пенсии.

Марсель Тондю вернулся в 1919 году во Францию коммунистом, в 1957 г. он был избран председателем контрольной финансовой комиссии отделения в Нейли Французской коммунистической партии.

Луи Тома тоже стал коммунистом, в 1957 Г, был советником муниципалитета в Гарж-ле Гонесэ.

В июле 1919 г. военный трибунал судил группу французских солдат. Председательствующий обвинил Лесюэра в том, что сам он коммунист и потому сочувственно относится к русским большевикам и по их заданию поднял восстание саперов. На все эти обвинения Лесюэр отвечал: — Я такой же рабочий, как и они. Я смотрю на все открытыми глазами и действую согласно своим убеждениям.

В. И. Ленин. Полн. сбор, соч., т. 50, стр. 249.

Один из этих материалов почти полностью опубликован в книге «Схватка у Черного моря».

Шейковский эмигрировал в Турцию, где и умер в 1934 году.

Зафронтовое бюро ЦК КП(б)У создано в июле 1919 года во главе с секретарем ЦК Косиором С. В. для руководства подпольными партийными организациями Украины и Крыма.

И. Т. Савицкий — комендант г. Одессы. В своих мемуарах, опубликованных в 1966 г., Савицкий писал, что начальником 47 дивизии в последний момент был назначен Евсевий Чикваная, и он был убит. Там же сказано, что Соколовская была арестована Китниковым.

Этот некролог, написанный членом ЦК КП(б)У Я. А. Яковлевым, перепечатывался потом дважды в сборниках «Памяти борцам пролетарской революции» (в 1922 и 1925 гг.).

Логинов В. Ф.

Во время первой мировой войны русские солдаты, попавшие в немецкий плен, отправлялись на работы в Эльзас-Лотарингию. Во Франции находились и солдаты русской армии из особого экспедиционного корпуса, присланного царем по просьбе французского правительства. Осенью 1919 г. большая часть этих солдат была перевезена в Одессу.

Один из главных организаторов репрессий, выступавший в печати с угрозами усиления расправ над подпольщиками.

Экспедиционный корпус русской армии, направленный царем во Францию по просьбе французского правительства для участия в войне с Германией.