На красной звезде — кровавый закат.

Разлетается красными брызгами.

В моем подчинении рота солдат.

В гимнастерках зеленых, замызганных.

Третий день что-то ждем — ни вперед, ни назад.

Что за фронт? Третий день без движения.

Только Первый сказал — не спеши, лейтенант.

Боевое как Божье крещение.

В миг затих певчих птиц золотой перезвон

И по сердцу корябнуло жалостно.

Сто юнцов по окопам. Две сотни погон.

Началось! Где-то ухнуло яростно!

Оглушительный рев как в чудовищном сне.

И земля вдруг взметнулась фонтанами.

Это бешеный реквием — ода войне.

Вместо нот — пули кляксами рваными.

Вот и вся обстановка — солдатский удел.

За страну да за родину малую…

Взрезав темень небес, белый голубь взлетел

Покружил и исчез за туманами.

Когда война заканчивается — демобилизованные солдаты едут по домам, если, конечно, эти дома сохранились. Уволенные в запас по ранениям офицеры устраиваются учителями и почтальонами. А генералы садятся за мемуары, пытаясь задним числом понять — как они выиграли или проиграли то или иное сражение. Не исключением будут и два полководца, столкнувшиеся друг с другом на высотах Синявино в августе-сентябре сорок второго года.

Один из них — Кирилл Мерецков — будет сухо объяснять читателю, что лесисто-болотистая местность не позволила войскам Волховского фронта прорвать немецкие позиции. Другой из них — Эрих фон Манштейн — тоже будет жаловаться на невероятные природные условия.

«Я редко встречал местность, менее удобную для наступления. У меня навсегда остались в памяти бескрайние лесные дали, болотистые топи, залитые водою торфяные поля и разбитые дороги. Трудной борьбе с противником сопутствовала не менее трудная борьба с природой. Чтобы воевать и жить, войска вынуждены были строить вместо траншей дерево-земляные заборы, вместо стрелковых окопов — насыпные открытые площадки, на протяжении многих километров прокладывать бревенчатые настилы и гати и сооружать для артиллерии и минометов деревянные платформы», напишет генерал армии Кирилл Мерецков.

Манштейн будет ему вторить: «…весь район котла был покрыт густым лесом (между прочим, мы никогда не организовали бы прорыва на такой местности), всякая попытка с немецкой стороны покончить с противником атаками пехоты повела бы к огромным человеческим жертвам. В связи с этим штаб армии подтянул с Ленинградского фронта мощную артиллерию, которая начала вести по котлу непрерывный] огонь, дополнявшийся все новыми воздушными атаками. Благодаря этому огню лесной район в несколько дней был превращен в поле, изрытое воронками, на котором виднелись лишь остатки стволов когда-то гордых деревьев-великанов».

Но, когда генерал ссылается на грязь, на болота, на дожди, на леса — это говорит лишь о его непрофессиональном подходе. Как будто бы они не знали — где им предстоит воевать. Ленинград находился в кольце блокады, не переставая сражаться ни на секунду. Было предпринято семь — семь! — попыток снятия этой удавки. Синявинская наступательная операция в августе сорок второго — была четвертой.

Только что, пару месяцев назад, вторая ударная протиснулась сквозь угольное ушко Мясного Бора. Дорогой смерти называли ее бойцы Красной армии. Просекой «Эрика» — немцы. А какой был красивый план! Выйдя к Любани, вторая ударная перерезала коммуникации группы армий «Север», замкнув в гигантский котел обескровленные дивизии вермахта. Не получилось.

Тогда Мерецков польстился на самое быстрое, как ему показалось решение. Прорвать блокаду в самом узком месте.

Шестнадцать километров. Такое расстояние отделяло берега Невы от передних окопов Волховского фронта.

Три часа прогулочным шагом. Час на велосипеде. Десять минут на автомобиле. Командующий сконцентрировал три эшелона на узком участке. Сначала шла восьмая армия, затем четвертый гвардейский стрелковый корпус, и добивала немцев многострадальная вторая ударная.

Ее бывший командир генерал Власов, блестя очками, уже начинает создавать армию иуд, так и не пригодившихся немцам. Он уже создает ярлык, который бросит тень на бойцов и командиров:

— Ты где воевал?

— Во второй ударной!

— Ааа… Власовец!

И даже удар костылем не переубедит.

Но это будет позже, а пока «развивая успех в бой пошла вторая ударная»…

Как же так получилось, что две армии и гвардейский корпус не смогли преодолеть эти шестнадцать километров?

Это наступление оказалось совершенной неожиданностью для немцев.

Одиннадцатая армия Эриха фон Манштейна должна была высадиться на Таманском полуострове, дабы принять участие в операции «Блау». И кто знает, может быть «героев Севастополя» не хватило «героям Сталинграда»? Гитлер, обрадованный успехами на южном фланге — еще бы! Кавказ у ног и «Вольга, Вольга, мутер Вольга» практически перерезана. Зачем там еще одна армия? — перебрасывает Манштейна под Ленинград.

На штурм голодного города.

Но Мерецков опережает своего визави на несколько дней, пытаясь отрезать «бутылочное горлышко». Отборные крымские дивизии прямо из вагонов вступают в бой. Только что они добивали моряков на мысе Херсонес, только что купались в кровавых водах Черного моря, только что нежились под южным солнцем, задымлёным пожарами. И вот приходится плашмя прыгать в ленинградскую грязь, в которой вязнут даже танки.

Вместо парада на Дворцовой площади, пришлось копать могилы у станции Мга.

Немцы не знали о готовящемся наступлении. Но и советское командование не знало о переброске одиннадцатой армии.

Два сюрприза с обоих сторон. Одним не удался прорыв, другие не смогли взять город.

А что было бы «если бы»?

Если бы Гитлер оставил Манштейна на юге? Смогли бы немцы взять Сталинград, Грозный, Махачкалу, Баку? Вполне возможно. И тогда не было бы Сталинградской победы.

Но тогда была бы снята блокада Ленинграда.

А если бы Мерецков не стал бы атаковать болота Приладожья?

Немцы завязли бы в осажденном городе, как чуть позже завязли в том же Сталинграде. Возможно, бои шли бы на Невском проспекте, на Лиговке, на Марата, дрались бы Петропавловка, Биржа и Зимний.

Но город бы не сдался.

И кто знает, не изучали бы сейчас немецкие историки трагическую судьбу одиннадцатой армии? А Манштейн? Не преподавал бы он тактику глубоких операций вместо Паулюса в академии Генерального штаба РККА?

Да что сейчас гадать… Случилось так — как случилось.

Волховский фронт…

Незнаменитый фронт.

Лишь в сорок четвертом, когда боевые товарищи на юге уже освобождали Украину, когда уже вздохнул с облегчением Киев, когда армия уже выходила к границам страны, лишь тогда волховчане, тяжело шагая по незамерзающей грязи северных болот, стала отодвигать немцев на запад.

Фронт, ставший повторением позиционного кошмара первой мировой.

Здесь не было стремительных прорывов.

Здесь были бои местного значения.

Поезда, поезда…

Почему я так люблю поезда?

Именно поезда? Не самолеты, не пароходы… Именно поезда. Почему?

Стук колес? Общежитие плацкарта? Мелькание пейзажей за окном?

Не знаю…

Нравится и все. Лежишь себе на полке и перемещаешься в пространстве. На самолете не то. Самолет он какой-то весь из себя деловой. Самолет — это символ делаварщины. Сел, поспал, взлетел-прилетел, дела порешал и обратно. Ну, по пути еще уши заложило. И стервадесса прелестями повиляет еще.

А лайнер — он всегда круизный. Отдыхать не спеша, поплевывая за борт и соблазняя скучающих туристочек.

А в поезде одновременное ощущение и путешествия, и отдыха, и предстоящих дел.

А какие у меня дела сегодня?

Да, собственно говоря, никаких особенных. Через пятнадцать минут поезд прибывает на Ладожский вокзал Города-на-Неве.

Жаль, что не на Московский. Я Московский вокзал больше люблю. Он такой… Питерский он такой. Московский — питерский… А Ладожский — он московский. Смешно, правда?

На Московском как? Идешь через длинный зал, подмигиваешь бюсту Петра, потом выходишь на площадь Восстания. Как правило, там кладут асфальт. Или на ней самой или на Лиговском проспекте.

Кстати, не могу я в Питере говорить так, как говорят все — Лиговка, Грибанал, Васька…

Слишком я… Люблю? Уважаю? Застываю в почтении — вот! — перед Питером. Лиговский, канал Грибоедова, Васильевский…

Питер не любит панибратства.

Поэтому он всегда меня встречает солнцем. Вот поди ж ты! Утром проснулся в Тихвине. Сумрачно. Низкие осенние тучи над дикими лесами Заладожья. А вот Волховстрой проехали — солнце стало раздвигать лучами хмарь неба.

Удивительно, но я не видел знаменитых питерских дождей. Только солнце, солнце, солнце!

Мимо меня потянулись к выходу пассажиры вагона.

А мне спешить некуда. Я своим рюкзаком поубиваю тут всех нафиг. Он у меня большой. На сто двадцать литров. В высоту это… Ну… Майклу Джордану по пояс будет. А мне по грудь.

Приехали, кажется?

Поезд замедляет ход…

Затягиваю шнурки на берцах…

Застегиваю молнию на штормовке…

Последняя пассажирка — двадцатилетняя девочка, косившая на меня своими оленьими глазами весь вчерашний вечер, когда я мимо нее ходил курить — презрительно вильнула круглой попкой, когда прошла к выходу. И нарочно — ну конечно же, нарочно! — задела меня своей спортивной сумкой.

Иди девочка, иди. Тебя ждет Питер. Тебя ждет Зимний, Ростральные, Петергоф, Невский, Царское Село.

Они меня не ждут.

Меня ждет война.

Выхожу на перрон. Закуриваю… Ну, здравствуй, Питер! Давно я тебя не видел. Целый год. С прошлой «Вахты Памяти».

Ах да. Я же забыл рассказать. Я — поисковик. Пятнадцать лет катаюсь на Великую Отечественную. Синявино, Чудово, Мясной Бор, Демянск, Севастополь…

Этой весной опять в Синявино.

Наши уже уехали туда еще в апреле. Двадцатого. Я вот подзадержался. Работа, знаете ли.

Кто-то работает для того, чтобы есть, кто-то ест, для того, чтобы работать. Я работаю — чтобы хоронить.

Сегодня уже первое мая. Сегодня уже буду работать.

Привет, эскалатор!

Нет, все-таки Ладожский — дурацкий вокзал. Надо подняться на второй этаж, потом пройти по нему и спуститься в метро. А чтобы выйти на улицу — необходимо по серпантину лестниц шагать вниз до пота под рюкзаком.

Все же, Московский лучше. И красивее.

Иду и по привычке отслеживаю ментов боковым зрением. Главное, на них не смотреть. Они как собаки — прямой взгляд вызывает агрессию и желание укусить, то бишь проверить документы. Впрочем, сейчас мне нечего бояться — я еду ТУДА. От меня еще не пахнет порохом. А будет пахнуть, будет…

— Один жетон, пожалуйста!

Не глядя, продавщица метрожетонов кидает мне в чашечку медный кругляшок. В Москве я боюсь турникетов. Они бахают с таким отвратительным звуком, что я непроизвольно принимаю стойку футболиста, стоящего в стенке, охраняя самое любимое для женщин место.

А Питере я их не боюсь. Он тут не по принципу гильотины работают. Они тут крутятся.

Из чрева метро меня обдувает теплым ветром. Спускаюсь вниз. Ехать долго — в Питере метро глубокое. А как же? На болотах живут. Я сажусь на ступеньку, достаю книжку, начинаю было читать.

А потом закрываю книгу. Не читается. Встаю. Начинаю разглядывать лица людей, которые поднимаются навстречу. Вы никогда не занимались этим видом спорта — разглядывать лица людей и гадать — кто они? А я люблю.

Вот парочка целуется. Весна! Щепочка на щепочку лезет! Того и гляди, прямо тут упадут! У обоих руки ниже пояса друг друга обнимают. Вжались друг в друга. Срослись. Слиплись. Видно, что невтерпеж им обоим. Улыбаюсь.

Пацан в галстуке. Дела свои решает по телефону. Важный какой. Торговый представитель. Наверняка. Я эту породу за километр чую. Ухмыляюсь.

Женщина с книжкой. Симпатичная, но неухоженная. Волосы цвета вороньего крыла. Немытые. Бледное лицо. Ярко-красно напомаженные губы. Глаза за стеклами очков. Давно на себя махнула рукой, уйдя в мир псевдоинтеллектуалов типа Коэльо. Грустно усмехаюсь.

Старик. Высокий. Сутулый. Смотрит перед собой, но внутрь себя. На груди орденская планка. Лицо морщинистое. Венчик седых волос как нимб. В нем отсвечивают тысячи пережитых дней. Не прожитых. Именно пережитых. Что там в этих днях спрятано? Спросить бы его… Да куда там… Мне вниз, ему вверх. Встречать кого-то едет? На День Победы гостей? Однополчан? Сослуживцев? Внуков? Кого? Я никогда этого не узнаю… Жаль…

Подхожу к краю платформы. Жду поезд до станции «Улица Дыбенко». Всего две остановки. Захожу в первый вагон. Тут обычно народа меньше. Ставлю рюкзак у сидения. Только хочу сесть — какая-то девчоночка, лет десяти, плюхается рядом с моим монстром. Потом вдруг смотрит на меня и отодвигается, освобождая мне место. Я, придерживая рюкзак, сажусь рядом. Она удивленно смотрит на меня:

— А вы турист? — очаровательная детская непосредственность в самом разгаре.

— Да, — машинально отвечаю я. А потом спохватываюсь. Ментам вру, детям-то зачем? — То есть, нет. Я — поисковик.

— Аааа… — вдруг уважительно отвечает она. — У меня папа тоже поисковик.

Я молча улыбаюсь в ответ.

Потом молчит. И, опасливо кивая на рюкзак:

— А он очень тяжелый?

Я стараюсь сделать серьезный вид, но не получается:

— Очень! Ужас, какой тяжелый!

— У моего папы тоже, — вздыхает она. — Мы с мамой его даже сдвинуть не можем.

Мы разговариваем через шум поезда, склонившись друг к другу головами. Моей — темно-русой с проседью. Ее — беленькой.

Со стороны, наверное, кажется, что разговаривают отец и дочь. Но нет. Мы просто попутчики. Длинный, тощий, бородатый мужик в камуфляже, держащийся за свой рюкзачище и десятилетняя девочка, положившая ранец на острые свои коленочки. Через несколько минут мы расстанемся и никогда больше не увидимся. Это мегаполис. Это его законы. И этим мне он напоминает…

Да, поезд.

В поезде можно быть любым. Можно изображать из себя кого угодно. Хочешь — будешь обедневшим олигархом в плацкарте, хочешь — начинающей кинозвездой в купе, хочешь — великим писателем земли русской, изучающим жизнь с изнанки в СВ. А чаще всего — остаешься самим собой. Ибо… Ибо зачем врать вот этой вот девочке, без опаски и с любопытством разглядывающую тебя?

А еще он напоминает мне войну. Встречи и расставания.

А через минуту мы расстаемся. Она теряется в толпе выходящих на свежий воздух питерских окраин. Но, перед тем как бархатный голос сообщил о прибытии на станцию «Улица Дыбенко. Конечная. Граждане, не забывайте в вагонах свои вещи!», она вдруг сказала мне:

— Спасибо.

А потом схватила свой ранец, весело разукрашенный покемонами — или смешариками? Вечно их путаю, — и умчалась.

А я слегка ошалел. После медленно подкинул рюкзак на колено, потом перехватился, всовывая руки в лямки спиногрыза и, тяжело ступая, отправился на выход.

Там меня ждал магазин и автобус до «Журавлей».

Нет.

Это не остановка. Остановка называется «Двенадцатый километр». Просто там стоит памятник. Красные звезды, превращающиеся в журавлей. Его поставили ребята из Казахстана. Мы так и называем сейчас эту остановку — «Журавли».

А в магазине…

Два блока сигарет, три литра водки. Да, три литра водки. И не надо тут фарисействовать. А еще я купил десять пар носков. Сухие ноги — в нашем деле самое главное.

Упихиваю все это дело в рюкзак, еще больше потяжелевший. Иду до остановки. Спрашиваю у водилы:

— До Мги?

— До Мги, дорогой, до Мги! — интересно, почему в Питере водители автобусов и маршруток — кавказцы?

— Через сколько поедешь?

— Через пятнадцать минут, брат!

Невольно вспоминается классика — Не брат ты мне…

Ухмыляюсь, но опять сдерживаю улыбку. Сегодня я пойду в лес — искать деда вот этого улыбчивого златозубого кавказца. И своего тоже.

Пятнадцать минут. Времени хватит на то, чтобы отлить в платном сортире, покурить и сказать:

— До встречи, Питер! Я еще вернусь! Я обязательно вернусь!

И через пятнадцать минут я еду в автобусе на заднем сидении. Почти никого нет — разгар выходного дня. Все кому надо — уже уехали по дачам. Передо мной виден горизонт. Мы наплываем на мост через Неву. Здесь когда-то — давным-давно, только вчера — прорывали Блокаду. Мы едем по мосту. Слева — стоял полковой оркестр. Весь состав погиб, накрытый крупнокалиберным снарядом. Справа — лупили по рабочим поселкам «Катюши». Это с ленинградского берега. А на волховском берегу — сейчас музей. По кольцу мы объезжаем танки — КВ, Т-34, Т-37, БТ… Их поднимают со дна Невы. Вместе с танкистами.

Крутимся по городу Кировску. Выезжаем на трассу. Где-то там, если по другой трассе ехать, Невский Пятачок. Земля, на которой до сих пор ничего не растет. Слишком много в ней металла и… И людей.

Но мне дальше. Ребят, простите, моя война нынче в Гайтолово. Это совсем рядом, десять минут на автобусе и еще час пешком.

И три года войны.

Странное ощущение. Какие-то километры, метры, сантиметры… Мелькают за окном как недолеты пуль. А ведь три года поливали их кровью…

Мусорный полигон проезжаем. Следующая остановка — моя.

Выхожу.

Автобус приветливо хлопнул дверью и помчался во Мгу по своим кавказским делам.

А я приехал.

Я приехал на войну.

Сейчас пройти пять километров пешком. Справа — поле. На нем запаханы тысячи моих дедов. Их запахали после войны. Справа — леса и болота, в которых деды воевали… Почему воевали? Они все еще воюют.

А мне, вдоль ЛЭП, до Чертового Моста через речку Черная. И только пыль, пыль, пыль из-под шагающих… Нет. Не сапог. Берцев.

А потом налево еще метров двести. Мимо каски на дереве. Мимо воронок. Мимо исковерканных железяк.

Я приехал на войну.

Я вернулся на войну…

День Первый

В лагере никого нет. Это и понятно. Все в поле. А чего-то дежурных не видать?

А не… Вижу. Чья-то пятая точка торчит из продуктовой землянки.

Да, кстати. Мы живем в землянках. Выкапываем яму, делаем нары, ставим крышу, оборудуем печку. Гораздо теплее, чем в палатке — это раз. Два — не надо тащить с собой палатки. И под продукты отдельная земляночка. Типа холодильника.

Жилые землянки стоят наверху. Сделали ступеньки вниз, на мысок, вокруг которого течет Черная речка. Черная — название у нее такое. По цвету она сейчас коричневая. Талые воды только сошли. Здесь Вторая ударная армия погибла второй раз. Все знают — что такое Мясной Бор. Никто не знает — что такое Черная речка. А по сути — тоже самое. Июнь ничем не отличается от августа. Июнь сорок второго… Август сорок второго…

Я спускаюсь по лесенке к столам. Тишина… Слегка развеваются тенты над ними, трещат дрова в кострах, ржавеет военное железо — стволы, каски, корпуса минометок и гранат, ящики, цинки, котелки, орудийные гильзы…

Отдельно лежат косточки под самодельным киотом. Горит лампадка. Это Рита сооружает. Она у нас командир отряда «Возвращение». А я кто? А я — дед. Нет. Не так. Я — Дед. Это у меня кликуха такая. Потому как давным-давно — в девяносто пятом году — был основателем сего отряда. А потом чего-то жизнь закрутила и некогда стало командирскими делами заниматься. А их очень много… Ну как в жизни и получилось. Мужик сделал и сбёг. Баба растит и воспитывает.

Рита же сегодня и дежурит в лагере. Это ее знакомая… кхм… спина торчала из продсклада. Учет и контроль, однако!

— Леха!!

Улыбаюсь, иду навстречу. Обнимашки-целовашки. Основной дефицит в лесу — это дефицит новых людей, новых лиц, новой информации.

— Как добрался?

— Нормально! Вы тут как?

— Нормально! Пока десять бойцов подняли.

Меня кормят обедом — овощной суп, макароны с тушенкой. За обедом трындим о всякой чепухе. Тянет в лес.

Быстро распаковываюсь — кидаю коврик и спальник в землянку, устраиваю из запасных теплых вещей подушку. Особо тщательно прячу носки. Сухие ноги важнее сытого желудка. Снимаю берцы. Натягиваю болотники. В рабочий рюкзак складываю банку гречневой каши типа с говядиной. Со смешным названием — «Губернаторская». Интересно было бы посмотреть хотя бы на одного губернатора, который умеет есть такую кашу. Нож. Хороший такой нож. Рабочий. Неподстатейный. Двухсотпятидесятиграммовая фляжка с водкой. Четвертинка буханки серого хлеба. Луковица. Три пачки сигарет. Два бинта. Ампула с промедолом и одноразовый шприц. Да знаю я, что это наркотик. В девяносто восьмом мне этот наркотик очень помог, когда по пальцу… Впрочем, это другая история. И совершенно не героическая. Как я его достаю — история третья и непечатная. Так… Что еще? Смена носков. Презервативы. Ржать не надо, да? В одном презике у меня соль. Во втором — спички. Третий — не распакованный. Случаи, они разные бывают. Пара полиэтиленовых пакетов — объяснять для чего? Лопатка на поясе. Щуп в руки. Миноискателем я не пользуюсь.

Можно идти.

Я работаю в свободном поиске. Пользуюсь своим дедовским авторитетом и положением. Куда хочу — туда и иду. Сегодня времени мало. Сейчас четырнадцать ноль-ноль. Погуляю до восьми вечера по лесу. Главное — не рассчитывать на удачу. Просто идти и искать.

Перехожу речку по самодельному мосту в три бревна. Все время боюсь с него свалиться. Речка неглубокая. Примерно по грудь в разлив.

А потом по тропе отправляюсь в лес. Тропа расстраивается. В смысле, на три дорожки расходится. Налево пойдешь — в баню попадешь. Про баню, я потом расскажу. Направо пойдешь — к соседям уйдешь. Про соседей — северодвинский отряд тоже позже. Мне сейчас не до них. Мне в лес надо.

Прохожу через чавкающую болотину. Поднимаюсь на пригорок. Здесь сухо. Странное тут место. Река в низине — берега до трех метров высотой. На берегах сухо. Чуть от реки отойдешь — и ты в болоте. А по верху болотной жижи… Камни. Да. Просто камни. Следы ледника. Почему эти камни не тонут? Для меня загадка.

Они же и мешают работать.

Беру щуп в руки. Схожу с тропинки в сторону. Речка остается за спиной на западе.

Поехали!

Иду и тыкаю щупом в землю, загоняя его сантиметров на двадцать-тридцать вглубь.

Стук… Стук-стук! Деревяшка. Она пружинит отдачей через щуп. Щуп — это тонкий металлический стержень, который загоняется в деревянную рукоятку. Длиной этот стержень — примерно сантиметров пятьдесят. Есть еще глубинники — длинные такие щупы до двух метров — для работы в воронках, траншеях, окопах… Чтобы найти верхового бойца достаточно обычного.

Стук. Стук-стук-стук… Камень, наверняка. Несколько раз махаю лопаткой — точно камень. Иду дальше. Рука быстро устает. Меняю руку. Дальше иду. Лезу под елки, тыкаю во все ямки.

Пусто, пусто, пусто… Стук-стук!

Осколок, язви его меть. И еще один. И еще. Тут еще ничего. Осколков немного. Вот на ЛЭП — там, где армия прорывалась из окружения обратно — там да… Земля железная. Как на ней там все растет? А тут немного. О! Еще осколок.

Я иду и размышляю, прислушиваясь к стукам щупа.

Странно как-то мы живем. Рождаемся, учимся, женимся, рождаем вместе — в коллективе так сказать. А перед смертью — пусть даже и на миру — все равно остаемся в одиночестве. Вот как я сейчас. Тишина. Кукушки только разорались — «ку» да «ку». Кукушка, кукушка, сколько я бойцов подниму в этом году?

— Ку-ку… Ку-ку… Ку-ку…

Камень, дерево, дерево, дерево, камень, осколок, осколок, камень… О! А это что за фигня?

Я встаю на колени. В четыре взмаха поднимаю дерн. Делаю квадрат. Достаю нож. Начинаю копаться в земле. Перчатки я не надеваю. Не люблю я в перчатках работать. Не чувствую. Цепляю хрень, вытаскиваю ее из жижи…

Громкий мат виснет на лапах елок.

Камень.

Смотрю на часы. Оказывается, уже два часа брожу. И все впустую.

Сажусь курить. Затягиваюсь, глядя в небо, затягивающее себя платьем из туч. Тут, под Питером, погода меняется чаще, чем настроение у девственницы.

Начинает покрапывать. Да и фиг с ним. Надо было, конечно, плащ ОЗК брать. Ну, помните в школе на уроках начальной военной подготовки — меряли зеленые резиновые плащи? Ах да… У вас уже не было НВП. И что такое ОЗК не знаете… Плащ. Зеленый. Резиновый. В него как в термос можно запаковаться. Только тяжелый, сволочь. Поэтому и не беру с собой.

Посидел. Покурил. Поплелся дальше.

А вот она — поисковая работа. Ходить по лесу и тыкать, тыкать, тыкать щупом. Здесь до меня проходили десятки раз. Но я все равно иду. Потому что…

ЕКЛМН!

Этот звук я никогда не перепутаю!

Сбрасываю рюкзак.

Дождь исчезает. Время исчезает. Только лопатка, нож и звук.

А потом я снова сажусь курить.

Потому что кость, которую я нашел — лошадиная.

Встаю. Иду дальше. Воронка. Еще… Тут десятки воронок на любой вкус. От огромных — глубиной в рост человека, это тут бомбами кидались. До маленьких, еле заметных, от полтинничков. Полтиннички — это минометные мины. Калибром полсотни два миллиметра. Вона хвостовик от такой валяется.

Дзынь!

Копаю. А вот и еще одна. Откопал минометочку. Ствол прошла. Не взорвалась семь десятков лет назад. И сейчас не взорвется. Складываю ее в рюкзак. Выкину в реку. Ибо… Ибо найдется какой-нибудь отрехолок и начнет взрыватель скручивать, чтобы потом тол выплавить и сувенир домой привезти. Надо — так-то — саперам сообщать. Чтобы они приехали и уничтожили ее. Да ведь не приедут. Лень им. Они забирают только то, что лежит в лагере. А лагерь нести нельзя, потому что нарушение техники безопасности и статьи двести двадцать второй Уголовного Кодекса Русской, твою мать, Федерации. Ой. Не русской. Российской. Оно мне это надо — с российскими ментами объясняться? Не надо. Я лучше ее в рюкзак, а потом в реку. Нарушение техники безопасности? Да мне по пофиг!

Через шаг еще одна. Торчит как морковка из земли.

Рюкзак сильно потяжелел. Надо облегчить.

Присаживаюсь. Закуриваю. Достаю фляжку. Глотнул разок. Другой.

Мужики, мужики…

Ну, где же вы, мужики?

С неба капает вода.

Это не я вас ищу. Это вы выбираете — кто вас найдет.

С неба капает тишина. Тишина… Даже кукушки заткнулись.

Поворачиваю на север.

Сейчас километр до мелиоративной канавы. Потом сверну на запад к реке, пройдусь вдоль канавы.

Ее в шестидесятых сделали. В отвалах до сих пор кости, медальоны, медали…

Прохожу холмик с крестом. Это не могила. Здесь, в прошлом году, мы подняли бойца. Это у нас традиция такая — на месте его смерти делать могильный холмик. Делать крест. Под крест складываем вещи бойца. Здесь лежит ржавая лопатка и труба от противогаза. И гильзы, гильзы, гильзы…

Где-то рядом еще лежат.

Но где?

В лагерь я возвращаюсь в восьмом часу.

Так ничего и не нашел. Два полтинника, утопил в реке, море осколков — один из них длиной сантиметров сорок, две трехлинеечные обоймы.

Ну, ничего. Вахта у меня только начинается.

Устал без толку бродить. В лагере уже суета. Все вернулись. Оказывается, не только у меня сегодня день в ноль прошел. Железа — море. Бойцов — нет. Настроение у всех…

Да обычное настроение. Рабочее. День на день не приходится. Нет бойцов? Зато проверена часть территории. Земля, конечно, каждый годы выталкивает кости. На одном и том же месте шерстим уже который год — и бойцы, бойцы, бойцы… Надеюсь когда-нибудь приехать на Вахту и не поднять ни одного бойца. Может быть, и доживу до такого.

Иду в землянку — переодеваться-переобуваться. Снимаю болотники. Ноги взопрели в резине. Меняю носки. Надеваю тапочки. Да, да. Тапочки. Дождя уже нет. В тапочках у костра — милое дело посидеть. Старые носки — один день всего походил — вывешиваю проветриваться на березу около землянки. Будет дождь? Постираются. Не будет — высохнут. Да и фиг с ними. Их у меня еще есть.

Иду к костру. Ужин уже готов. Гречка с тушенкой. Рита, в честь моего приезда, расстаралась на салатик. Я, правда, траву не очень люблю. Свою порцию отдаю школьникам. Им все равно чего жрать. А я лучше хлеба с горчичкой и салом.

Сидим, трындим. Я изображаю из себя старого деда, как и полагается. Ем, ворчу, кряхчу. Детям забавно. А мне тоже.

— Завтра Еж приедет, — говорит Ритка.

— Да ты что? — радуюсь я. Со школьниками, конечно, забавно. А с Ежом оно веселее. Еж он же — Еж. Да сами потом узнаете. — А с кем, один, что ли?

— Не. Еще Змей, Дембель, Буденный, Юди, Кудрявый… — перечисляет она.

Отлично. Компашка собирается что надо.

Еж — Андрюха Ежов. Мы с ним катаемся в «Поиск» уже лет десять. Ну, или десять с половиной. Про него рассказывать не получится. Его надо видеть и слышать.

Змей — Серега Загарских. Кликуха от того, что он носит очки. Сначала была «Змей Очковый». Потом стала просто Змей. Не потому что — хитрый. А просто так получилось.

Дембель стал Дембелем в прошлом году. Весной. Он тогда и впрямь был дембелем — сержант запаса Шемякин. Из армии приехал домой, переоделся и на Вахту. Вахта — она не отпускает. Я вечно его фамилию путаю с Шамриковым-младшим. Почему младшим? Да потому что тот ездит в Поиск вместе с отцом — дядей Вовой.

А почему Шамрикова-младшего Буденным называют? А он как-то купил себе буденновку и в одних трусах скакал вечером по лагерю со сменным стволом от немецкого «МГ» в руках. Причем трезвый скакал. А когда выпил — то залез на Дембеля и, изображая из себя Конную Армию, поскакал на нем в Северодвинск. В смысле, в лагерь ребят из Северодвинска. Не доскакали, ибо упали. Эх… Жаль, что не с моста. Веселее было бы. Просто упали в лужу. Поэтому и прилепилось — Буденный.

Юди — он же Женька Юдинцев. Гора мяса и плоти. Здоровый как накаченный бегемот. Терминатор рядом с ним — тощий узник Бухенвальда.

Ну и Кудрявый. Который вовсе не кудрявый. Просто фамилия такая — Кудреватых.

А почему клички у них? Да потому что по рации очень неудобно вызывать по именам и фамилиям. Считай, что клички — это позывные.

— Еж, Еж, Змей на связи. Как у вас?

— Змей, прием. Глухо. У вас как?

— Аналогично. Еж, Дембель фляжку достает. Мы у полутонной воронки. Бегом пока не кончилась.

— Змей, если фляжка кончится до моего прихода…

Дальше идет игра слов. Вполне себе переводимая, но непечатная.

У Ритки позывной — Мать. Очень удобно, кстати. Если, что можно послать к матери по матери.

А у меня какой? Хе… У меня много позывных в интернете. Зеленый, бывает, Годзилка бывает, Зубастый бывает…

А по рации я… Только громко не ржите.

Белоснежка.

Да, да. Белоснежка. Тоже как-то было… Сидим, значит, отдыхаем около раскопа. Перекуриваем. Еж мне и говорит, Лех, ты у нас писатель-сказочник? Расскажи-ка нам какую-нибудь сказку. Ну, я и рассказал порноверсию «Красной Шапочки». А там фантазия у мокрых, грязных, уставших мужиков, конечно же, разыгралась до групповухи с Белоснежкой. Ну, вот кто-то и ляпнул:

— Леха, ты же лучше Золушки с Белоснежкой сказки рассказываешь!

Хрен его знает, рассказывала ли когда-нибудь Белоснежка своим гномам эротические сказки, но позывной так ко мне и прилип. В отместку я их стал называть семь гомов. Именно гомов, а не гномов. Ибо не фиг изгаляться над Дедушкой.

Хорошо, что приедут. Нет, конечно, и с Юркой Семененко интересно, и с дядей Вовой, и с Матерью. В смысле, с Ритой.

Но с этими опездолами забавнее.

— Поезд у них в шесть утра, так что около двенадцати будут, — говорит Рита.

Я молчу, доедая остатки ужина, и киваю:

— Ну, хоть одну ночь нормально поспим. А какие планы на завтра, Мать?

— Так-то выходной решили устроить. Завтра спим до упора. Потом на Лехе едем в Питер.

Леха — командир еще одного нашего отряда.

Блин, я, наверное, всех запутал?

Представлю всех, пожалуй. Здесь, под урочищем Гайтолово, стоят много отрядов. Тамбов стоит, Северодвинск, Киров.

Кировских отрядов несколько. Из самого Кирова пэтэушники под командованием Юры Семененко. Слободской — Мать командует. Еще Котельнич — там Еж. Котельнич и Слободской вместе харчуются. Фаленки — Гоша Култышев, он же Мурзик. Зуевский отряд — их четыре человека — приехали в первый раз. И нолинский отряд Лехи Сунцова. Слободской, Котельнич, Фаленки, Зуевка, Нолинск — это районные центры нашей Кировской области.

Так вот. Нолинск приехал на «Соболе». Ага. Две тысячи километров. Сейчас он вывозит до трассы на машине желающих скататься до Питера. Иногда на нем катаемся за хлебом и за… И еще за хлебом. Значит, завтра выходной… Пойду завтра опять один.

Внезапно Рита говорит мне:

— Дед, завтра до обеда… Пойдем вместе?

Я согласен. Дети пусть скатаются. Да им и отдохнуть надо. Уже десять дней тут без выходных пашут. А я только приехал. Ритке тоже хочется в лес.

Так что идем завтра вместе.

А сейчас пора спать. Хотя еще и светло, но…

Но надо спать. Хочешь ты этого или не хочешь… Поднимаюсь к землянке. Из-за излучины реки, там, где стоит Северодвинск доносятся крики:

— Горько, горько, горько!

«Свадьба у них, что ли?» — думаю я, переодевая в очередной раз носки. С вечерних на спальные. Дети в землянке уже дрыхнут. Кто-то еще пишет СМС-ки домой. Я подкидываю дров в печку и забираюсь в свой спальник.

Хороший у меня спальник. Теплый. И только решаю перед сном почитать, как внезапно засыпаю…

День второй

Проснулся от того, что мне жарко. Вылез покурить. Все еще спят. Дети — глупые какие — спят под кучей пуховиков, одетые и у печки. Я в одних трусах у выхода. Лучше всего, конечно, спать в спарках. Это когда спальники сшиваются или пристегиваются один к одному. Тогда в два спальника входит три человека. Лучше спать разнополыми тройками. Девку посередь, по краям мужики. И пошлых тут мыслей — не надо. Бессмысленно. Просто так получается, что разнополые спарки лучше друг другу тепло отдают.

Но тут печка — можно спать в отдельном спальнике. Особенно если в печку дрова дневальный подкидывает. Но, увы. Печка холодная. Никто ночью не вставал и дрова не закидывал. Дети, чо…

А у меня спальник альпинистский. Легкий. Держит комфорт до минус десяти. В смысле — нагишом можно спать на снегу при температуре до минус десяти. При минус пятнадцати уже надо трусы надевать. И фуфайку. Бойцам бы нашим такие… В сорок второй…

Покурил. Растопил печь. Пусть детеныши погреются.

Один из них поднял голову. Тихо рявкнул на него:

— Чего не спишь?

— Я дежурный…

— Чего спишь? Геть на кухню завтрак готовить!

— Маргарита Олеговна сказала…

— Да мне наср…, что Мать вчера сказала! — я свирепо прищурил глаза и перехватил топорик. — Я! Хочу! Жрать!

Испуганный дежурный, перепутав обувки с правой на левую, судорожно выскочил из землянки. Я так-то добрый. Но не на вахте. А еще Рита детенышей накрутила, что Дед злой приедет. Приходится соответствовать. Хе-хе.

— Дед… Не ругайся, — из кучи спальников послышался сонный голос Риты.

— Спи-ко, — проворчал я.

— Угум…

Я вышел из землянки. Стою. На небо смотрю. Небо обещает быть дождливым. Тучи низко. Прямо над деревьями ползут. Влажность высокая. Ветер. Да и фиг с ним. Я уже старый и опытный. У меня есть пуховик и штаны. Теплые. Тоже пуховые. И вообще. У меня есть все, что надо в лесу.

Дежурный шебуршит у костра.

— Чего готовишь? — бурчу я.

— Манную кашу… — говорит школьник. Как его зовут? А черт его знает…

— Канную машу, говоришь…

— Что?

— Вари, вари!

От этой манной каши калорий хватает ровно настолько, чтобы ей в сортир сходить. Хорошо, что я вчера «Губернаторскую» гречку не сожрал. Достаю ее. Открываю. И ем ложковилкой. Трофейной. Копаной немецкой ложковилкой. Если я вам когда-нибудь буду рассказывать, что нашел ее воткнутой в глазницу немецкого черепа — не верьте. Это я так пугаю несведущих. На самом деле, мне ее подарила Мать. И вообще. Она не немецкая, а финская. Ложковилка, а не Мать.

Ем и давлюсь. Давлюсь, потому что не могу есть с утра. В обычной жизни я нездоровым образом жизни занимаюсь. До обеда только кофе и сигареты. Но сейчас ем. Потому что нужны калории. Нужно топливо. Так что я, в общем-то, не ем. Так. Дрова в печку закидываю. Главное, чтобы оно было калорийное.

Вот на завтрак и получилось. Банка гречки с прожилками мяса. Пара стаканов очень сладкого кофе. Полбуханки хлеба с горчицей. Пятьдесят граммов водки в кофе.

Пока жрал — все проснулись.

А пока ждал Мать — проголодался снова. Она могла бы выиграть чемпионат в поддавки по скорости собирания. В смысле, пока собирается — можно сбегать до китайской границы, покурить там с пограничниками и вернуться обратно. За все это время она сумеет переложить из одной сумочки в другую «очень важную» хренотень. Причем эта самая хренотень так никому и не пригодится потом. Но на всякий случай…

Бабы, чо!

В общем, вышли мы в лес только в десять утра. Сразу после того, как детей отправили в Питер.

— Лех, давай не далеко? — говорит Ритка.

Я согласен:

— Спина?

— Ага. Сил уже нет.

— Стареем, — почему-то в один голос говорим мы и смеемся.

Да. Мы начали поисковую работу пятнадцать лет назад. Только об этом никому не говорим. Да не любим, когда нас поздравляют с юбилеями.

А вот друг с другом разговариваем. Жалуемся друг другу. Вот уже наколенники Ритка носит, чтобы на сырой земле своими костями не стоять. Я — пока! — нет. Вот поэтому я против девок в Поиске. Жалею их. Жалею и ругаюсь. И на Ритку ругаюсь. Только бесполезно. Она упертая. Еще хуже меня.

Ходим там же, где я вчера. Только ближе к речке. Это около двух километров от лагеря.

— Позавчера здесь бойца подняли, — Ритка махнула щупом в сторону свежего, еще белого, креста.

— Представляешь? Парни мои возвращались домой. Сели передохнуть. Сидят, в «Города» играют. Один щупом ткнул и в косточку попал.

Я киваю. Бывает. Вона, Леха Винокуров тогда на щуп медальон поднял… Давно это было…

Постояли около холмика.

— Без?

— Пустой.

Это мы о медальоне.

Медальон — главная цель поисковика. Медальон — смысл нашего существования здесь. Медальон — мечта. Медальон…

Как мало их, как мало.

— Рит, давай еще пройдемся вокруг.

И мы начинаем щупами еще раз протыкивать землю вокруг холмика. Машинально. На автомате. Ничего.

Крест стоит на самом обрыве. Внизу пойма. Оттуда пару дней назад ушла вода. Спускаемся в пойму. Снова ищем.

Как обычно — одно железо. Осколки, гильзы. И камни, камни, камни.

И Ритка:

— Дед, посмотри, чего тут?

Ритка держит щуп. Я встаю на колени. Разрываю землю ножом. Потом лезу в раскоп рукой. Что-то острое по краю. Не железо. Плоское. Не камень. Не упругое. Не дерево.

Кость.

— Держи, Мать!

Она разглядывает красноватую, странноугольную — будто обрубленную — плашку в руках.

— Череп.

Да. Кусок черепа. Красно-коричневого цвета. Один из краев обломан неровными краями. Другие ровно зазубрены по швам.

Ну, вот и первый боец в этом году. Нашла его Рита. Начал поднимать я. Да какая, в сущности, разница?

— Мать, мать. Еж на связи. Прием! — вдруг забубнила рация в кармане Риткиной разгрузки.

— Иди-ко, встречай Ежину, — ворчу я.

Немного пикируемся. По привычке.

Но так и порешили. Она уходит. Я поработаю. Бойца нельзя оставлять тут одного. Если уж он нас нашел. Если он захотел, чтобы мы его нашли… Нельзя оставлять.

Обматерил Ритку и отправил ее в лагерь. Сам остался копать. Она тоже не могла уходить. Обычно так и бывает. Не важно — день, вечер, обед, ужин — пока не поднимешь бойца — не уходишь.

Я опять один. И снимаю землю сантиметрами.

Хорошо, что здесь место сухое. Прямо на склоне обрыва к пойме.

И, бляха муха, опять пусто!

Ничего! Только кусок человеческого черепа и осколки железа.

И проклятые корни. Разрубаю их лопаткой, раздираю плоть земли ножом. Вкапываюсь под корни. Пусто. Иногда корни растаскивают кости по сторонам. Мой раскоп уже идет примерно три на три метра по площади и сантиметров пятьдесят в глубину. Все равно пусто. Ничего нет. Пуля вот нашлась. Злой как черт кидаю ее в реку.

Откуда тут этот кусок черепа?

Могло осколком выбить и откинуть. Могло оттащить землей — за семьдесят-то лет. Могли «черные» выкинуть. Разное могло быть.

В итоге — пусто. Только кусок черепа.

Эх, боец, боец… Хорошо ты над нами пошутил.

Так вот и простоял, извиняюсь, «раком» четыре часа. Время здесь замирает и летит. Лишь часы тикают…

Подавленный, с человеческой косточкой в кармане штормовки, я возвращаюсь домой.

Когда подошел к нашему мосту — увидел Ежа, Змея, Буденного и прочую гоп-компанию.

— Леха! — заорал Еж.

— Белоснежка!!! — а это Дембель.

Я киваю и иду к нашим бойцам. Достаю кость. Подходит Ритка.

— Пусто, Мать… Думаю, что это того бойца, которого твои поднимали.

— Да, скорее всего. У него головы не было. Ноги полностью. Руки. Таз, пара ребрышек. Головы не было.

— Где он?

— Вот в этом мешке.

Я развязываю один из черных полиэтиленовых пакетов. Кладу туда косточку. От этого бойца она или нет? Я, думаю, они нам простят, если мы что-то попутаем.

Парни молчат. Вернее, сами с собой разговаривают. Понимают — что к чему.

А я просто перекрестился и завязал мешок.

Ну, вот теперь можно и сесть к столу…

— Как добрались?

— Нормуль, Белоснежка! — ржет Дембель. — Правда, чуть Питер не проехали из-за этого козла.

— А я-то чо? — громко изумляется Юди. — Это все Буденный — давайте еще по пиву, давайте еще…

— Между прочим, — восклицает Шамриков-младший, — никто против не был!

— Все матери расскажу! Будешь знать! — И батя ему всаживает подзатыльник. Оказывается, ДядьВова подошел на разговор у костра. — Что, Артемка, опять нажрался?

ДядьВова только с виду сердит, а сам добрейшей души человек. Артемка, он же Шамриков-младший, он же Буденный — это прекрасно знает. А потому ругается в ответ:

— Я мамке сам расскажу, что ты тут курил!

— Напугал ежа голой задницей… — хмыкает батя. — Я тогда твоей жене расскажу, как ты за девками тут бегал.

— Бегал, так не догнал же, дядьВов! — вступает Еж.

— Ну и дурак! — крякает старший Шамриков.

ДядьВова у нас штатный философ. Работает он трактористом в колхозе. И не пьет, кстати. Вообще. Ничего. Даже пиво. Даже кефир. Хотя, может быть, кефир и пьет. Но я не видел.

— Тут, вить, как? Бабе не важно — догнал ты или нет. Бабе важно — бегал ты или нет. Баба она как черепаха из Зеноновской апории. Догнать может и не моги, но догонять обязанный.

— Дядь Вов, ты это… — Еж почесал затылок. — Преподом работать не пробовал?

ДядьВова тоже чешет затылок и раскуривает свою трубку:

— Навоз возил, поле пахал, баб и тех на сенокос возил и там их пахал. А переподом не пробовал? Это чо?

Ржач за столом. Еж пускает полулитровую кружку с водкой по кругу:

— За Вахту, мужики!

Ну, вот и встретились. Странное дело. Живем в одной области, в одном городе, а встречаемся только здесь. Судьба? Судьба…

— Завтра Васька со Степкой приедут. Созвонились утром с ними.

А вот это вообще отлично. Васька, Степан. Если бы не они — хрен бы мы тут что накопали. Я так думаю, этим питерским ребятам надо памятник поставить. А еще Сашке Алексееву.

Но с Сашкой мы потом встретимся. Когда встретимся — тогда и расскажу.

А Васька с Степкой завтра! Это же МУЖИКИ!

— Волки приехали? — спрашивает Еж.

— Тамбовские? Да, приехали. Стоят там же. «Ингрии» нет в этом году. Стоят под Синявино.

Синявино от нас в пяти километрах севернее. Час ходьбы по лесу. По городским меркам — рядом. По лесным — еще ближе. По поисковым — день работы. По военным… Три года.

Отгоняю от себя внезапно навалившееся чувство ТОЙ реальности. Я вдруг начинаю слышать разрывы, крики, стоны…

Это продолжается несколько секунд.

И я возвращаюсь. Такое бывает. Не обращайте внимания. И еще не раз будет.

Что-то меняется у меня на физиономии. Ребята старательно не замечают меня. ЭТО и у них бывает.

— Может, в Тамбов сгоняем? — предлагаю я.

— Да ну… — отмахнулся Буденный. — Успеем еще.

Я с ним согласен. Я и сказал-то так. Для проформы.

Вторая кружка пошла по кругу. Так удобнее пить. Вот ребята. Вот кружка. Хочешь — пей ее половину. Хочешь — губы макни. А хочешь — передай другому. Никто никого не принуждает. Главное — чтобы ты не устраивал «пьяные концерты» и утром вышел на работу. А так — пей на здоровье.

— Планы?

— На Квадратную хочу сходить, — подал голос Юди.

— На Квадрат лучше с пацанами, — встрял Буденный.

— Тогда к ЛЭП, там погуляем. А пацаны во сколько будут?

«Пацаны» — это Ванька и Серега. Почему их ждем? Да потому что у них металлоискатели очень хорошие. Это во-первых. А во-вторых — они тут живут. Это мы… приехали-уехали. А они тут живут. Не в Питере живут. В Питере они ночуют и работают. А живут они тут. Приедут сюда и живут.

— Отзвонятся, — ответил Еж, прикуривая от костра. — Прогуляемся пока тут. Давай по третьей.

Третья для нас святая. Нет. Не за любовь. Не за «фил-, гео, — био» и прочие факи. Не за «тех, кто в море». И, даже, не за тех, кого с нами нет.

Третья за тех, кто с нами есть. Вы, наверное, не поймете. Да и не важно.

Я передаю кружку Матери. Та просто принюхивается, касается водки губами и передает Буденному.

И в это время с обрыва сваливаются галдящие дети — приехали, понимаешь, из Питера.

— Может все-таки, в Тамбов? — предлагаю я.

Словесного ответа нет. Даже Еж поморщился. Не сегодня. Сегодня дома. Дома. Именно так — Дома. С большой буквы «Д».

А ведь темнеет уже.

Дети жрать не хотят. В «Макдональдсе» отвечеряли, придурки. А мы с утроенной силой начинаем есть их ужин.

— Леха, спой!

Это мне.

— А нахуй не пойдешь?

Нет. Это не фраза моя. Это такой злой взгляд. Не могу. Не хочу. Не буду.

— Как там в Питере?

— А вот в «Икею» скатались и в «Маке» покушали!

— Дети-уроды! — ворчит Еж, отвернувшись к костру. И зло так ухмыляется. — И бабы — уроды!

— Бабы-козлы! — сплевываю я и закуриваю.

— Бабы — козлы. Да, — соглашается Еж.

— Еж, вместо того чтобы лаяться, лучше детям лекцию прочитай. Я пока тут штаны зашью ребенку, — флегматично говорит Рита.

— Какую еще лекцию? — удивился Андрюха.

— О Синявино, — отвечает Мать, вдевая нитку в иголку.

— Я чо, историк дипломированный? Вон, Дед пусть рассказывает.

Я смотрю на Ежа и улыбаюсь:

— Я здесь только второй раз. А ты уже лет семь сюда катаешься. Любого историка за пояс заткнешь. Рассказывай, давай!

Еж покачал головой и рявкнул на весь лагерь:

— Дети! Ну-ка бегом сюда! Сейчас папа жизни учить будет!

Рявкнул так, что лампочка под тентом закачалась.

Да. У нас есть лампочка. И розетки в землянке. У нас стоит генератор, который заводим вечерами, чтобы был свет над столами и электричество для зарядок мобил. А в этом году и для Риткиного нетбука. Мы крутые, да! Даже в интернет иногда выходим.

Постепенно дети собрались за столом.

— Телефоны убрали! — между прочим, папа Андрей может выглядеть таким суровым, что даже я его боюсь. — В Макдаке что жрали?

— Чикенымакнагетсы, — скороговоркой сказала какая-то девочка. Я их имена не запоминаю. Каждый год они новые. И одинаковые. — Мы и вам привезли, Андрей Евгеньевич!

— Нафнафигсы! Запихни это дерьмо себе в… рот запихни.

— Там, куда ты подумал, оно утром окажется, — флегматично сказал Дембель.

— Именно! Рита, не смотри на меня так!

Рита только покачала головой и продолжила что-то там штопать.

— Значит так, дети мои… Сколько, Алена, весит твой хренагетс?

— Не знаю, — растерялась Алена. Девочку, оказывается, Алена зовут. Она учится в девятом классе. Это все, что я о ней знаю. — Сто пятьдесят рублей он стоит.

— А коктейль молочный пила?

— Ага… Ааа…

— Бэ. Ты за час сожрала месячную норму блокадного ленинградца. Дети ели по сто двадцать пять грамм хлеба в день.

— А я вообще хлеб не ем! — крикнул кто-то из школьников.

— А у них больше ничего не было. Хлеб только. Иногда еще землю в магазинах давали.

— Зачем землю??

— В сентябре немцы бомбежкой уничтожили Бадаевские склады. Продуктов там было относительно немного. Пять-шесть суточных норм продовольствия для такого города как Ленинград — это мелочь. Там было масло, сахар, жиры. Все, что не сгорело — впиталось в землю. Вот эту землю зимой и выдавали иногда.

Над темнеющим лесом молчание. И только речка журчит, журчит…

Андрей продолжал:

— Продовольствие было подвезти сложно. Практически невозможно. Ладогу простреливали немцы. Самолеты доставляли каплю в море. Поэтому и выдавали только хлеб. Здесь, где мы стоим, пытались прорвать блокаду. Всего было семь попыток. Четыре из них вот здесь — Еж махнул рукой в сторону воронки, чернеющей метрах в трех от стола. Из воронки растут ивы.

— Здесь самое узкое место — шестнадцать километров от Волховского фронта до Невы. А там уже Ленинградский фронт. Вот и пытались тут прорваться. В августе сорок второго была четвертая попытка. Вторая ударная здесь прорвалась и почти дошла до Невы. Немцы двумя ударами по флангам отрезали ее. А потом методично уничтожали в котле.

— Это когда Власов командовал? — подал голос кто-то из «продвинутых».

— Нет. Власов ей командовал весной сорок второго. В мае-июне.

— Так они же там все на сторону фрицев перешли! — снова «продвинутый! Я не выдержал:

— Я тебе сейчас болотник вместо гондона на башку натяну!

— Леша! — оборвала мою несуразную тираду Рита.

Я заткнулся и вспомнил Мясной Бор…

Долина смерти…

Долина…

Смерти…

Смерти именно в том, самом страшном воплощении. Место, где не было земли и воды. Кровь и мясо — вот, что там было. Солдаты, лежащие слоями. Солдаты брошенные на убой сначала генералом Мерецковым, а затем и нами всеми, твердившими выдумку «огонькистов» образца восьмидесятых — вторая ударная «власовская» армия, сдавшаяся в полном составе в плен. Полегла она тогда, в полном — почти — составе. А те, которые остались в живых и не загремели по тыловым госпиталям, стали костяком новой, второго формирования второй ударной армией…

— В итоге, ни до Мги, ни до Синявинских высот наши так и не смогли тогда добраться. А с того берега — не смогли прорваться ленинградцы. На Невском Пятачке были?

— Нет, — разнобой голосов.

— Ах да… Вы же свинятину жареную жрать ездили…

— Ну, Еж! — снова возмутилась Рита.

— Молчи, мать! — оборвал ее Еж. — Сама лекцию просила! Значит, Девятого сходите. Кости пособираете.

Да, да. Это не опечатка. Именно так Еж и сказал — Девятого. С заглавной буквы. С большой буквы.

Мы все так говорим. Девятое это Девятое.

— В смысле пособираем?

А это уже только поисковик понимает. Костями тут никого не удивить. Вон, «продвинутый» — уже трех бойцов поднял тут. «Скелетированные останки» трех человек. И мечтает найти пряжку с «готмитунсом» — носить дома…

Накопать — можно, поднять, да. А вот пособирать — это как? А так, детишки, скоро узнаете, скоро узнаете…

— Речка Черная — естественный рубеж обороны, — продолжил Еж. А наступление шло вдоль ЛЭП. Нет. Не той, которая у поля. У другой. Да, в лесу, которая. Копали там? Нет еще? Ну, как-нибудь сходим. А теперь в землянку и спать. Через полчаса приду — кто не спать не будет — назначу дежурным у печки. Всем понятно?

Понятно всем. А мы остаемся сидеть. Еще по водочке принять.

— Лех, — говорит Змей.

— М?

— А вот объясни смысл, зачем тут четыре раза рваться? Я читал, что немцы выступ этот превратили фактически в крепость. Тут у них аж самый насыщенный войсками участок фронта был — четыре дивизии. На каждую по пять километров фронта. Какой смысл тут-то бить?

— А где? — закуриваю я. — Вот та самая вторая ударная. Она весной пыталась пробиться из-под Чудово. Не получилось. Здесь не получилось тоже. Любая ли атака заканчивается победой?

— Ну, это понятно… Но ведь могли бы подготовиться. Сил подкопить. Зачем так поспешно-то?

— Там дети умирали, Змей, — подал голос Юди.

И тишина махнула нам рукой….

А мы махнули водкой в ответ.

— Лех, слушай чего… — поворачивается ко мне Еж. — Я вот тут читал одну фигню… Есть версия, что блокаду можно было прорвать в сентябре-октябре сорок первого, когда маршал Кулик командовал Волховской группировкой, а Жуков — обороной Ленинграда. Якобы Жуков сознательно саботировал совместные действия с Куликом, использовав на Синявинском направлении всего одну стрелковую дивизию и одну стрелковую бригаду, а остальные части — более восьми расчётных дивизий — в боях под Пулково.

— Ну блин… И кто такую хрень сказал?

— Не помню уже. Где-то читал. Аргументы примерно такие…

Еж говорил долго, перемежая запомненные канцеляризмы народными эвфемизмами. За это время кружка два раза прошла по кругу.

— Вот смотри… Еще шестого сентября Гитлер отдал директиву, номер тридцать пять, кажется, объявляющую Ленинград «второстепенным театром военных действий». Командующий группой армий «Север» фельдмаршал Риттер Вильгельм фон Лееб должен был ограничиться блокадой города и не позднее 15 сентября передать группе армий «Центр» обе танковые группы и значительную часть авиации для предстоящего генерального наступления на Москву. Так?

— Так…

Действительно, штурм Ленинграда потребовал бы больших жертв и значительного времени, которого у Гитлера в преддверии зимы уже не было. Он решил постараться захватить главную стратегическую цель — Москву, рассчитывая овладеть Ленинградом позднее, когда его защитники будут истощены блокадой.

— Почему тогда Жуков готовился к обороне, а не к блокаде?

Ответить я не успел. Еж поднял руку и продолжил:

— Подожди, не спеши. Далее. Какую задачу поставила Ставка перед Жуковым? Оборонять город или прорвать блокаду?

И тут тоже Андрей прав. Ленинград нуждался в топливе, продовольствии, сырье, а воюющая страна нуждалась в продукции ленинградских заводов и многочисленных НИИ и КБ — тяжелых танках КВ, авиаприборах и радиостанциях, артиллерии и минометах. Задача прорыва блокады становилась первостепенно важной.

— И вот еще… Кулик тогда был маршалом. Это его позже уже разжаловали, не помню за что. А по мемуарам Жукова получается, что маршал действует на второстепенном Синявинском направлении, а генерал срывает захват города на Пулковских высотах. А, да… Еще и Ораниенбаумский, тьфу, язык сломать можно, плацдарм организовывает. Вот теперь — говори!

И что тут говорить? Это теперь просто анализировать — что. Как да почему. А тогда? Когда не знаешь ничего, а время, на принятие решений, — минуты. Что делать-то?

Ставим себя на место Жукова.

— Еж, я на память не помню даты и числа, к сожалению, — просто давай логически попробуем рассуждать. Что нам известно из тактики немцев? Ни разу до Ленинграда немецкие войска не практиковали длительное блокирование. Всегда, окружив город, немцы шли на штурм. Варшава, например. Так?

— Ну да, — соглашаются мужики.

— Итак, Жуков узнает, что немцы начинают переброску танковых дивизий на юг. Любому понятно, что под Москву. Бои в городе — это дело пехоты. Перебрасывают и часть авиации. Как ни странно, и это укладывается в логику штурма. Почему? Да потому, что Жуков прекрасно знает — каково состояние войск РККА. Их, практически, нет. Недаром же ополченцы держали фронт. Далее. Признаком подготовки к штурму служат именно Пулковские высоты. Что бы там безымянный автор не говорил — бои на этом рубеже были ОБОРОНИТЕЛЬНЫЕ. Немцы атаковали. Брали. Наши их вышибали. И так несколько раз.

Следующее — Жуков был талантливым генералом, и это нельзя отрицать. Он прекрасно понимал, что после падения Ленинграда у фон Лееба развязаны руки для удара в московском направлении. И понимал, что это понимают немцы. Откуда он мог знать о внутренних конфликтах между ОКХ и ОКВ, между вермахтом и Гитлером, между самими генералами? Для Жукова образца сентября сорок первого — немецкая машина монолитна. Большей глупости, чем блокирование Ленинграда немцы не могли придумать. Жуков об этом и подумать не мог.

— Тоже… Логично… — хмыкает Андрей.

— Теперь по поводу армии Кулика. Бутылочное горлышко только-только образовалось. Местность тут, сам видишь, аховая — болота, болота, болота, в которых, теоретически, невозможно просто так закопаться. Оборону тут приготовить — дело не одного месяца. Согласен?

— А то! Еще плеснуть?

— Давай. Дальше поехали… Естественное решение, которое возможно в этой ситуации сбить немцев, не успевших закрепиться в выступе. Что, собственно, Кулик и пытается совершить. Но делает это по-босяцки. Вместо одного мощного удара — два по расходящимся операционным линиям.

— Это как? — не понял Буденный.

— Это когда твоя правая нога к жене домой идет, а левая — к девкам.

— Ааа… И что дальше?

— Двести восемьдесят шестая стрелковая дивизия идет на Мгу, через эти места, и натыкается там на двенадцатую танковую дивизию немцев. Разницу между советской стрелковой и немецкой танковой надо пояснять? Это юго-западная операционная линия. Левая нога, так сказать. На северо-западной линии — наступление триста десятой и сто двадцать восьмой дивизий в направлении Синявино. Правая нога. Да, прорвать было можно. При условии оголения других участков фронта. Вопрос — каких именно, если ты, Еж, как командующий, уверен в предстоящем штурме?

— Да хер его знает, — чешет репу Еж.

В это время Мать разгоняет своих бойцов умываться и спать.

Мы зачем-то молчим.

Сидим за самодельным столом и смотрим — как дети разбегаются по спальным местам.

Да какой там разбегаются? Расползаются…

Устали за день.

А мы по последней и тоже спать.

И последняя мысль бьется в голове — как же они тут воевали?

Лейтенант Кондрашов лежал на охапке сена, постукивал босой ногой по доскам в такт стучащим колесам вагона и сочинял стихи. Сочинял уже давно. Со вчерашнего вечера. И сочинил уже две строчки — «эшелоны, эшелоны, кто-то плачет, кто-то стонет…». Дальше никак не шло.

Потому как он не видел, кто там стонал за досками того санитарного поезда. Они тогда стояли на станции со смешным названием Пикалево и лейтенант решил прогуляться — косточки поразмять. Но сделал это зря. Вагон, в котором на фронт отправлялся лейтенант со своим взводом, находился в самом центре эшелона. А тот стоял далеко не на первом пути. Между станцией и их составом стояло несколько поездов. Кондрашов застеснялся на виду у красноармейцев лезть под вагоны. Он вообще был стеснительным мальчиком. Впрочем, в этом он не признавался никому, даже самому себе.

Именно по этой причине он зашагал вдоль поезда. Пройдя три-четыре вагона, его вдруг остановил окрик откуда-то сверху:

— Эй, лейтенант!

Кондрашов вздрогнул, остановился и посмотрел наверх. Из открытого окна пассажирского вагона высовывалась голова. Абсолютно лысая и какая-то очень белая. Голова спросила:

— Лейтенант, махорочкой не богат?

А потом из окна донесся чей-то стон.

Лейтенант развел руками:

— Не курю, извините.

Голова беззлобно ругнулась:

— Что ж ты, лейтенант, раненому бойцу Красной армии махорки жалеешь?

— Но… Но я, правда, не курю! Честное комсомольское! — Кондрашев поправил фуражку, сползшую на затылок.

— Да верю, верю… — как-то без энтузиазма ответила голова. И спряталась в вагоне.

Лейтенант потоптался. Ему почему-то стало стыдно:

— Товарищ! — позвал Кондрашов. — Эй, товарищ!

— А? — снова высунулась голова.

— Я сейчас на станцию иду. Я принесу вам табака.

— Принеси, — голова засмеялась. — А то уже неделю не курим, сил больше нет.

Кондрашов суетливо сказал:

— Ага! — потом сделал было шаг, но вдруг остановился и спросил голову:

— Как там, на фронте? Давят наши немцев?

— Давят, — вздохнула голова. — Так давят, что я себе ногу отдавил по самое колено.

— Ага… — невпопад ответил лейтенант и побежал вдоль поезда. Он бежал и смотрел в окна. Некоторые были завешаны, а в некоторых мелькали лица. Разные лица — усатые и безусые, веселые и грустные, забинтованные целиком или только наполовину.

Потом он споткнулся об какую-то железнодорожную железяку и ему показалось, что эти лица засмеялись над ним. Тогда он все-таки поднырнул под вагон, потом еще под один, потом еще.

Потом он выскочил на станционный перрон и долго искал махорку у спекулянтов. Наконец, даже не поторговавшись, купил целый стакан и побежал обратно.

Но санитарный поезд уже набирал ход, ехидно подмигивая красным фонариком на последнем вагоне.

Кондрашов наругал сам себя самыми последними словами. Не вслух, конечно. Вслух он ругаться еще не научился. Просто тоскливо посмотрел на пасмурное, почти осеннее, небо и зашагал к вагону, стараясь выглядеть настоящим командиром. Подтянутым, строгим и с доброй мудростью во взгляде. И это у него получалось. По крайней мере, никто не смеялся, как на курсах, в первые дни. Тогда он запутался в шинели и упал прямо на плацу, во время строевой подготовки. Да, шинель слишком длинна была. Но понимать же надо — все лучшее фронту. И не надо обижаться на старшину, выдавшую огромную шинель малорослому курсанту Кондрашову. На себя надо обижаться — не справился с первой же трудностью и подвел взвод. Поэтому понял наказание от комвзвода как правильное и с усердием чистил от снега плац целых три дня.

И вот сейчас, лейтенант Кондрашов, вполне себе идет. Как настоящий красный командир. И снующие мимо бойцы не смеются над ним.

А из головы не выходил тот стон из окна вагона. Жуткий какой-то стон. Утробный какой-то.

И Кондрашов пообещал сам себе, что напишет стихотворение про этот вагон, про этот поезд. А махорку отдаст первому же раненому, которого встретит на своем пути.

Вот он и ехал вместе со своим взводом бить немцев, ехал и сочинял стихи:

Эшелоны, эшелоны…

Кто-то плачет, кто-то стонет.

Кто-то спит, а кто-то — курит,

Кто-то жив, а кто-то умер…

Кондрашов поморщился и зачеркнул последние две строчки.

— Товарищ лейтенант, а товарищ лейтенант! — перебил его мысли голос сержанта Пономарева, назначенного помкомвзвода.

— А? Что? — встрепенулся Кондрашов.

— Товарищ лейтенант! Вот рассудите нас! Мы тут спорим…

Пономарев — хитрый и рыжий челябинец — опять спорил с кем-то. Он был одержим спорами. Не важно на что и не важно о чем — лишь бы поспорить. Если выигрывал он, то щедро делил на взвод буханку или банку тушенки, проигрывал — не менее щедро подставлял лоб под щелбаны. И в обоих случаях — смеялся.

Лейтенант, стряхнув сено с шинели, поднялся и подошел к спорщикам.

— Вот рассудите, товарищ лейтенант! Я говорю, что мы в этом году войну закончим, а рядовой Сергеенок — в следующем! А? Кто прав?

Кондрашов почесал лоб, сдвинув свою фуражку:

— А на что спорим?

— На щелбан Гитлеру! — засмеялся Пономарев. — Разбивщику половина выигрыша!

— Это как? — удивился лейтенант.

— Ну… Вы замахиваетесь, а бьет кто-то из нас! — ответил Пономарев.

Белобрысый Сергеенок кивнул в знак согласия.

Кондрашов засмеялся:

— Я тоже не удержусь!

— Да бейте тоже, кому ж жалко-то? — улыбнулся в ответ сержант. — Так когда война-то закончится?

И тут Кондрашов вспомнил…

* * *

…День тот был жарким. Горячим был тот день. Весь выпуск лейтенантов стоял на том самом плацу под июльским солнцем, обливаясь потом. Стоял и слушал комиссара училища.

— Товарищи красные командиры! Сегодня вы уходите на фронт!

Голос комиссара разрывал теплую тишину летнего дня:

— Помните все, чему вас учили. А еще помните, что товарищ Сталин сказал — тысяча девятьсот сорок второй год — это год окончательного разгрома немецко-фашистских захватчиков! Но! Зависит это не только от товарища Сталина! Это зависит от нас с вами! Враг все еще стоит под Москвой! Его железная рука схватила за горло Ленинград! Фашисты рвутся к Кавказу! И только мы можем остановить его! Мы! И больше никто!

По щеке Кондрашова текла капля пота, щекоча его. Где-то жужжала муха. Но он — и не только он — слушал слова комиссара. Нет. Не просто слушал. Он думал над этими словами. Он внимал им. Он переживал их…

* * *

— А это, сержант Пономарев, от нас зависит. Побьем фрицев — закончим войну в этом году. Делов-то.

— А ну как не побъем? — выкрикнул кто-то.

Кондрашов шмыгнул носом:

— Так не бывает. И быть не может. Побьем, товарищи бойцы. От всей души желаю победы в споре сержанту Пономареву и готов ему уступить свою долю.

— Так немцы же уже под Сталинградом… — засомневался тот же голос. Взвод замер.

Лейтенант поправил ремень, подумав, и ответил:

— А вот в первую отечественную войну, тысяча восемьсот двенадцатого года, французы Москву взяли. А потом так побежали, что мы их только в городе Париже, столице Франции догнали. Чем мы хуже дедов? Значит, и мы Берлин возьмем! Не впервой!

— А что, брали уже?

— Брали! — жестко, внезапно для самого себя, ответил лейтенант. — Брали, берем и брать будем, если на нас опять нападут. А пока отдыхайте, товарищи бойцы, — лейтенант развернулся и шагнул к своей охапке сена. А сам, внутри себя, продолжал сомневаться — правильно ли он сказал? Нашел ли он ключик к сердцам своих бойцов?

Он ведь даже по именам не всех еще запомнил. Они и знакомы всего только неделю. После выпуска новоиспеченный лейтенант получил предписание отправиться в Вологду и добирался туда из далекого Кустаная целую неделю. Прибыл, получил взвод, запомнил сержанта Пономарева и практически тут же дивизию стали грузить в эшелоны.

До охапки сена лейтенант не успел дойти буквально шаг. Вагон тряхнуло так, что он попадало все на свете — котелки, винтовки, лопатки, люди. И Кондрашов упал на спину, больно ударившись затылком. И только потом громыхнуло что-то. Колеса заскрипели, поезд еще раз тряхнуло.

— Воздух! — заорал кто-то.

Потом открылись двери и бойцы ломанулись к выходу, выпрыгивая из вагона:

— Всем из вагона! Всем из вагона! — орал Пономарев.

Ботинки застучали по полу. Кто-то наступил на руку Кондрашова.

А потом ухнуло. Второй раз, третий.

Лейтенант, наконец, приподнялся и прыгнул из проема. Ему стало стыдно, что это не он подал команду, что он упал, что ему на ступили на ладонь.

— Взвод! — закричал он. — По самолетам противника… Огонь!

И, выхватив револьвер, стал палить вверх. Сначала одна, потом другая, потом третья винтовка стала палить в небо.

— Ууууффффыррррр… — мелькнула крестом тень. Потом еще одна. Рядом что-то грохнуло. Кисло запахло взрывчаткой. Бешеная стрельба во все стороны.

Время от времени лейтенант вжимался в землю, когда бухали взрывы. А потом он щелкал и щелкал наганом в небо, не замечая, что патроны уже давно закончились. Ему казалось, что он попадает, но он не попадал, потому что…

— Виииииуууухххх! — близкий взрыв подкинул лейтенанта вместе с насыпью, щедро цепанув горстью земли по лицу.

А после все закончилось, так же внезапно как и началось. Лишь где-то в вечернем небе угасал наглый звук немецких «Юнкерсов».

Лейтенант потряс головой, сбрасывая землю с лица. Потом приподнялся. Снова потряс головой.

— Взвооод! — услышал он сквозь туман. — Отбой воздушной тревоге! Становись!

Он попытался «становиться», но по голове словно било молотком, поэтому лейтенант смог лишь перевернуться и встать на четвереньки.

— Товарищ лейтенант! Живы? — рыжий челябинец вдруг мелькнул перед глазами. — Ранены?

Кондрашов снова потряс головой, вставая:

— Да вроде бы нет…

А голова слегка кружилась.

— Кондрашов? Все целы? — хлопнул его кто-то по плечу, отчего лейтенант пошатнулся.

— А? — оглянулся он.

Перед ним стоял товарищ старший лейтенант Смехов, командир роты. Только почему-то расплывался слегка. Только в этот момент комвзвода понял, что где-то потерял очки.

— Вроде целы…

— Вроде! — крикнул на него старлей. — Доложить о потерях через десять минут.

И тут же умчался к началу состава.

— Что, лейтенант! Познакомились с землей? — беззлобно пошутил сержант и протянул ему очки. — Вот, валялись под ногами. Хорошо, что никто не наступил.

Кондрашов взял свои «велосипеды», протер их рукавом гимнастерки и нацепил на нос. Мир снова стал нормальным. Кроме рук. Они немного дрожали. Совсем немного. Но Кондрашову вдруг показалось, что это дрожание видят все — убежавший комроты, улыбающийся замкомвзвода, ругающиеся бойцы, встающие с земли. Лейтенант засунул руки в карманы галифе, хотя раньше не позволил бы это ни за что.

— Вы слышали, что командир роты сказал? Проверьте личный состав, — скомандовал комвзвода. Голос тоже дрожал.

— Конечно, товарищ лейтенант, — неуставно улыбнулся Пономарев.

«Странно он как-то улыбается» — подумал Кондрашов: «Все время только левой половиной лица. Почему?»

— Взвод! Становись! — отвернулся от командира сержант.

Бойцы, беспрестанно ругаясь на фрицевские самолеты и погоду, начали выстраиваться в две шеренги.

Кондрашов, морщась от боли в голове, полез в вагон за документами.

Пока он ползал, ушлый сержант умудрился уже проверить наличие личного состава. Все были целы и здоровы. Не хватало только одного бойца.

— Рядовой Тиунов пропал, товарищ лейтенант!

— Как пропал? Куда пропал? — забеспокоился Кондрашов. Еще не хватало бойца потерять…

— Командир отделения говорит, что выпрыгивал со всеми, но…

— Надо найти! Непременно найти! — лейтенант сразу забыл и про головную боль и про бомбежку.

— Может его бомбой… — высказался кто-то из строя. — Бомба-то она совсем рядом легла!

— Взвод! — крикнул лейтенант. — Поотделенно! Цепью! Прочесать…

И только сейчас лейтенант увидел — где они остановились.

Поезд стоял на небольшой насыпи. Они ссыпались из вагона на левую, южную сторону. Буквально метров десять от насыпи — полоса отчуждения с торчащими пеньками вырубленных деревьев. И на этой полосе вонюче дымится воронка. А потом лес. Лес… Одно название. Кривоватые березки на жидкой, болотистой почве. То ли дело дома…

— Прочесать лес в глубину на сто… Нет! На двести метров!

Лейтенант пошел первым. За ним — взвод. Левой рукой Кондрашов держал наган. Правой — доставал патроны и заряжал его на ходу. Руки еще дрожали. Поэтому он уронил парочку.

И никого.

«Сбежал? Сбежал?» — билась лихорадочная мысль. Действительно. Никого нет. И следов нет.

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! — закричал кто-то за спиной.

Кондрашов, не раздумывая, бросился на крик.

Рядовой Тиунов лежал ничком ногами к поезду. По его брючинам растекалось темное пятно.

— Живой? — бросил лейтенант.

— Вроде дышит, — ответил санинструктор взвода, щупая пульс на шее раненого.

— Что с ним? — присел на корточки Кондрашов.

— Сейчас посмотрим… — санинструктор, Шмелев, кажется? — ловко выхватил нож и вспорол брючину вместе с кальсонами.

— Ух, мать твою! — пронеслось по взводу.

Осколок вошел в правую пятку Тиунова и прошел под кожей, выйдя на пояснице и распоров мышцы голени, бедра, ягодицы.

— В сознании? — спросил комвзвода.

— Не… — качнул головой санинструктор. — В госпиталь надо его.

Тиунова переложили на шинель и потащили к госпитальному вагону.

Зампомкомвзвода горестно качнул головой, провожая взглядом бойцов:

— Вот и отвоевался Ванька.

— Почему отвоевался? — не понял лейтенант.

— Пока он по госпиталям проваляется — мы и войну закончим!

— По вагонам! По вагонаааам! — понесся крик вдоль состава.

Лейтенант Кондрашов и его бойцы побежали к вагону, хлюпая сапогами по канавной жиже.

А сержант Пономарев крикнул на бегу:

— Не волнуйтесь за бойцов! В госпитальном доедут!

Когда эшелон тронулся, Кондрашов внезапно задремал. И в дреме он повторял про себя:

Эшелоны, эшелоны…

Тут платформы, там вагоны.

Здесь пиликает гармошка,

Там в котел кладут картошку.

Эшелоны, эшелоны…

Кто забудет, кто запомнит?

Кто-то ляжет на Неве.

Кто-то в дальней стороне.

Эшелоны, эшелоны…

От Приморья и до Дона

Едет на войну Россия.

Из Чукотки, из Сибири.

Эшелоны, эшелоны…

Танки, самолеты, кони.

Мужики со всей страны.

Эшелоны — кровь войны…

Эшелон прибыл ночью.

Взвод стоял, откровенно зевая, перед вагоном и дожидался команды. Лейтенант Кондрашов ходил перед строем и нервничал. Хотелось двигаться куда-то или спать лечь. Хуже нет — встать в три часа ночи и ничего не делать. А скоро рассвет — хоть и август, но это север. Скоро светать будет. А они все стоят и стоят.

— Товарищ лейтенант! Разрешите обратиться! — подал голос один из бойцов. — Куда приехали-то?

Если бы комвзвода знал бы сам — тогда бы непременно ответил.

Но он не знал, поэтому и ответил:

— Куда надо, туда и приехали, товарищ боец!

Сержант Пономарев подошел к лейтенанту и тихонечко сказал:

— Так может в вагоне пока посидим? Чего под дождем-то мокнуть? Вона, и гроза сверкает!

Лейтенант заколебался. И впрямь — чего стоять-то?

С другой стороны был приказ — выйти из вагонов, строиться и ждать. Сомнения прервались мгновенно — после того как вагоны дернулись и поплыли мимо взвода обратно на восток.

— Не курить! — закричал лейтенант, увидев огонек самокрутки.

А вагоны набирали ход. Вот они замелькали мимо… Вот поезд исчез в темноте августовской ночи сорок второго года.

За спинами солдат открылись какие-то дымящиеся развалины. Мимо них по перрону бегали люди в военной форме, что-то где-то гудело, фырчало, лязгало.

— Стоим и ждем, — скомандовал лейтенант. И снова зашагал вдоль строя. Ожидание затягивалось.

Кондрашов ходил туда-сюда и считал шаги. Двадцать туда — двадцать сюда. Он шагал, стараясь не ступать на трещинки асфальта на узком перрончике. Но трещинок было много, а он боялся показаться смешным, поэтому все ступал и ступал на трещинки.

Наконец, к нему подбежал адъютант командира роты:

— Товарищ лейтенант! Товарищ старший лейтенант собирает командиров взводов!

— Пономарев! — крикнул лейтенант. — За старшего!

И побежал к месту сбора.

— Здорово, Леха! Как добрался! — засмеялся, увидев однокурсника лейтенант Москвичев.

— Здравствуй, — сдержанно поприветствовал командира первого взвода Кондрашов. По мнению Кондрашова — Москвичев уж очень фамильярно себя вел. А, по мнению Москвичева, Кондрашов уж очень был серьезен.

— Плохо добрался. Раненого сняли после бомбежки, — сказал Кондрашов.

— А у меня все отлично! Представляешь, я немца чуть не сбил! Стреляю в него и чувствую — попал! Ну, ты же знаешь, как я в училище стрелял! И он в сторону. Думаю, сбил, а он…

— Трепло ты, Серега, — мрачно сказал лейтенант Павлов. И тоже Серега. Все трое — закончили ускоренные курсы и всем троим удачно свезло попасть не только в один полк, но даже и в одну роту. — Все бы тебе ржать.

Москвичев подкрутил усы а-ля Буденный и ответил:

— А чего грустить-то?

А вот у Кондрашова усы назло расти не собирались. Так. Пушок цыплячий.

— Товарищи командиры! — прервал их вечное шутливое пикирование командир роты. — Внимаем сюда…

И начал инструктаж.

— Эшелоны дивизии прибывают на станцию Войбокало. Наша задача на сегодня — марш-бросок до деревни… Деревни Гайтолово. Там ожидаем нового приказа.

— Долго идти? — поинтересовался Москвичев.

— А ты за спину посмотри, — прервал комроты новый голос. Командиры оглянулись.

И только сейчас они увидели багровые всполохи по всему западному горизонту. Только сейчас лейтенант Алексей Кондрашов понял, что это не гроза. И только сейчас он услышал глухие звуки канонады.

Лейтенант сглотнул, вдруг ставшей сухою, слюну.

— Вот туда нам и идти. Объясните бойцам — куда мы идем и зачем идем. Я так думаю, они и сами понимают. Но напомнить — не лишнее. Я, конечно, соберу парторгов и комсоргов ячеек. По всем линиям необходимо работать. Но, товарищи командиры, вы тоже должны следить за моральным состоянием своих бойцов.

Комиссар роты — старший политрук Рысенков — внимательно следил за лицами командиров взводов. А те молчали, не отрывая глаз от полыхающего горизонта.

Через полчаса батальон выступил навстречу этим всполохам.

Шагать пришлось по полю, изрытому воронками — дороги были забиты танками, грузовиками, повозками, медленно тащившимися на запад. Скорость транспорта была чуть выше, чем у пехотинцев, увязавших в торфяной грязи.

Но идти надо — никому не хотелось утро встретить в чистом поле. От «юнкерсов» с «хейнкелями» — как укрываться? Это сейчас дождь — а ну как прекратится? Поэтому и ротный, и взводные изо всех сил подгоняли бойцов.

Скользкая глина чавкала, время от времени кто-то не удерживался и падал в грязь. Сначала смеялись, потом перестали обращать внимание. Через несколько километров бойцов стало невозможно стало отличить друг от друга. Дольше всех держался сержант Пономарев, но и тот умудрился съехать в воронку, полную жижи. Сам же лейтенант споткнулся в темноте одним из первых. Второй раз Кондрашов упал, когда пытался протереть заляпанные грязью очки. Наступил на пятку впереди идущего.

— Поднажмем, ребятки! Поднажмем! — кричал ротный.

Рысенков, словно заводной, мотался вдоль колонны:

— Подтянуться! Дойдем до леса — отдохнем!

Бойцы это понимали и старались изо всех сил. Но ворчать не переставали:

— Эх, хорошо быть танкистом! Едешь себе, поплевываешь на пехоту!

— А если застрянет? Как вытолкать?

— У них и тягачи есть. Вытолкают.

— Не видел ты танкистов в госпиталях, — мрачный голос прервал мечты бойцов.

Кондрашов оглянулся на голос. Так и есть. Этот боец был на особом внимании у комвзвода. Нелюдимый, молчаливый, держался особняком. Во взвод прибыл из госпиталя. Огромного роста он был невыносимо худ. В личном деле его значилось, что был ранен в декабре сорок первого. Потом вывезен из Ленинграда в Вологду. На вопрос лейтенанта — кем и где воевал? — ответил просто:

— На Пулковских высотах. Пулеметчик.

А о себе ничего толкового не рассказал. Мол, жил как все, воевал как все. И точка. Рядовой Васильев Николай Дмитриевич. Шестнадцатого года рождения. Рабочий. Беспартийный. Вот и все, что знал Кондрашов о бойце.

— А ты видел? — спросил Васильева Пономарев.

— Видел, — коротко ответил тот. Потом добавил, — И слышал.

И больше в разговоры не вступал. Только упрямо шагал и шагал вперед, время от времени поправляя на плече своего «Дегтяря».

— Эй! Махра! Помоги толкнуть! — закричал кто-то с дороги.

Около странно накренившейся полуторки махал руками пехоте невысокий коренастый шофер.

— Поможем, бойцы! — крикнул Кондрашов и первым зашагал к грузовику.

Подойдя ближе, он увидел причину странного наклона машины. Оказывается, дорога представляла из себя настил из бревен, наложенных продольно, а поверху — попереком — лежали жердины. Полуторка съехала с этого настила и правым колесом воткнулась в землю, заднее же левое колесо поднялось в воздухе.

— Ребятушки! Родненькие! Помогите! Муку вот везу в хлебопекарню! Опоздаю, вы же без хлеба останетесь! Я чуть правца принял «эмку» пропустить, а оно тут вон оно как…

— Сейчас, браток, поможем! — успокоил шофера Пономарев. Бойцы поскидывали в грязь вещмешки и…

Первым, растолкав всех у машины вдруг оказался тот самый Васильев и схватился за бампер:

— Что стоишь! — рявкнул он на водителя. — А ну лезь в кабину!

Шофер суетливо бросился к двери, запрыгнул на сидение, и завел двигатель.

А Васильев стал приподымать грузовик. В одиночку. На лбу его налились синим жилы, он захрипел, оскалив зубы и…

Всем взводом они бросились на помощь Васильеву, приподнимая и выталкивая полуторку обратно на настил.

— Давай, давай, давай! — орали они друг на друга, приподнимая грузовик. Тот рычал, фыркал, плескал грязью, наконец, дернулся назад и выскочил на дорогу, едва не врезавшись задним бортом в такую же полуторку, объезжавшую застрявшего товарища. Сидевший на пассажирском месте командир погрозил бойцам и водителю кулаком, и что-то крикнул, но на него никто не обратил внимания.

— Спасибо, братцы! — радостно крикнул шофер, открыв дверцу. — В долгу не останусь!

Когда взвод отошел от дороги, Кондрашов подошел к Васильеву и спросил:

— Товарищ боец, а чего вы в одиночку-то стали поднимать?

Рядовой удивленно посмотрел на лейтенанта. А потом коротко ответил.

— Так хлеб же.

И снова зашагал вперед, не обращая внимания на усилившийся дождь. Хлеб? Надо же…

В лес они вошли уже во время утренних сумерек. Мрачных, серых сумерек. Почти осенних. Впрочем, почему «почти»? Конец августа под Ленинградом уже осень. И это хорошо. Потому как низкие, стремительно несущиеся, тучи, поливающие землю дождем, прикрывают собой пехоту от авиации.

На привале рота просто попадала от усталости. Бойцы даже задремали, не обращая внимания на воду сверху и воду снизу.

А Кондрашов пошел к ротному.

— Отдых — полчаса. За это время привести себя в порядок. Не куда-нибудь, в гвардейский корпус прибываем, — сказал старший лейтенант. — Должны выглядеть соответствующе.

— Ого! — удивился Москвичев. — Так мы сейчас что, гвардейцы?

— Еще нет. Доказать надо это звание, понятно, Москвичев?

— Докажем. Без проблем, товарищ старший лейтенант. Почти все бойцы обстрелянные, из госпиталей…

— Ага… Команда выздоравливающих, — буркнул Павлов. — Тащились по полю как стадо.

— Стадо, а дошли! И нормально дошли! — ответил Москвичев. — А ты хотел строевым шагом да с песнями?

Старший лейтенант Смехов прервал их:

— Москвичев прав. Дошли. Павлов прав тоже. Мы красноармейцы, а не банда Махно. Приведите людей в порядок. Всем все понятно?

Сказать, что бойцы были рады — нельзя. Но и что злы — тоже. Опять заворчали, но чистить себя стали.

«Точь в точь ворчуны наполеоновские», — подумал Кондрашов, слушая своих подчиненных и вспоминая книгу академика Тарле, читанную еще до войны:

— А пожрать не дадут, конечно…

— Дадут… Все бы тебе дали, Уткин. Солдат должон сам себе еду добывать!

— Я сейчас добуду. Я у тебя из мешка сейчас добуду!

— Я тебе добуду!

Чистились травой и лапами елок. Помогало плохо — больше растирали грязь с шинелей, чем счищали ее. Однако, в таких делах процесс важнее результата. Это Кондрашов понял еще по училищу.

И снова — в путь. До расположения они добрались лишь к обеду. Ротный убежал докладываться о прибытии, а взвода, замученные тяжелым переходом, снова улеглись на мокрую, истоптанную сотнями сапог траву.

Лес шумел. Шумел не ветром, не листвой. Он шумел гомоном сотен, а, может быть, тысяч голосов, ревом моторов, лязганием гусениц, ржанием лошадей. Дым полевых кухонь огромным полотенцем накрывал лес. Вкусно пахло — соляркой, осиной и кашами. Кондрашов слюну сглатывал, что было мочи. Слава Богу, ожидание продлилось недолго. Старший лейтенант Смехов вернулся и первым его приказом было:

— Покормить людей!

Взвода разбрелись по указанным местам и, вскоре, с удовольствием скребли ложками по котелкам.

— Уткин, а Уткин! — сказал Пономарев, вытирая стенки котелка свежим, недавно испеченным куском хлеба. — Это чего у тебя на ложке выцарапано?

— Имя, фамилия. Адрес еще. А что? — степенно сказал рядовой, тщательно прожевывая гречневую кашу.

— А это ты зачем сделал?

— Мало ли… — Уткин откусил хлеб, пожевал, подумал, добавил, — Мало ли… Потеряю еще. А тут и адрес домашний. Поди, пришлет кто домой?

— Делать нечего полевой почте, как твою ложку домой слать! — гоготнули бойцы.

— Эх… Сейчас бы грамм сто… — вздохнул Пономарев, укладываясь на землю.

— Грамм сто, товарищ сержант, получают бойцы частей, действующих в боевых действиях, — сказал лейтенант.

— А мы? Можно подумать, мы не действуем? — лениво ответил сержант, подставляя лицо под дождь.

— Еще не действуем. Мы, похоже, в резерве…

— Почта! Почта, мужики!

— Откуда почта? — удивился Кондрашов. Своего полевого номера они еще не знали.

Загадка открылась быстро. Оказывается, Рысенков получил письма на старый номер еще до отправки эшелона и раздавать письма не стал, дожидаясь прибытия на место. Теперь почтальоны бегали и раздавали треугольники и конверты бойцам.

— Степанчиков Иван! Здесь?

— Я!

— Корнеев! В каком взводу Корнеев?

— Здесь я!

— Туи… Туи… Туипбергенов!

— Тута я, таварища пачтальона!

— Васильев!

— Я! — гаркнул над ухом Кондрашова бас лениградца.

Самому лейтенанту письма не досталось. Ну, ничего… Будут еще. Хотя маленькая обидочка все же царапнула по сердцу. Кондрашов тут же подавил ее. Ну, в самом деле, война же идет! Ну не успело письма от мамы дойти. Почта же с перебоями работает. Дойдет еще. И от Верочки дойдет. Обязательно дойдет. Только вот… Надо первому ей написать. Он же тогда так и не смог ей сказать САМОЕ ГЛАВНОЕ. Вот она и не пишет. Впрочем, а чего ждать-то? Может быть, прямо сейчас написать?

Алеша Кондрашов схватился за свою командирскую сумку, стал расстегивать ее… Но вдруг передумал. А что ей писать-то? Вот когда в бой сходим, и фрицам наваляем, и медали получим за боевую отвагу и доблесть — вот тогда и напишем. А сейчас-то чего?

Размышления Кондрашова вдруг прервал крик. Страшный, утробный, дикий крик. Лейтенант вскочил, поправляя очки, и увидел…

Тот самый ленинградец Васильев бился на земле, сжимая огромным своим кулаком бумажный листочек:

— Ааааа! Аааа! ААААААА!

Он бил кулаками по земле и выл, выл, как воют только звери. Лейтенант оцепенел, увидав, как Васильев вдруг вскочил, схватил пулемет и побежал куда-то в лес. Сообразить успел лишь сержант, подставивший подножку бойцу. А потом прыгнул ему на спину и закричал:

— Помогайте!

Красноармейцы кинулись на помощь. Через несколько минут борьбы Васильев успокоился и глухо зарыдал, ткнувшись лицом в мокрую землю.

Лейтенант подошел к бойцам, удерживавшим Васильева и попытался разжать кулак. Получилось это с трудом. Пальцы рядового были сжаты стальной судорогой. Кондрашов пробежался взглядом по первым строчкам, написанным аккуратным девичьим почерком.

Побледнел.

Пономарев крикнул ему. Крикнул, совершенно не соблюдая субординацию:

— Да что там, лейтенант?

— Васильева к медикам. Я сейчас вернусь…

Кондрашов встал и пошел к политруку роты. Пошатываясь. Пономарев недоуменно проводил его взглядом, а потом скомандовал:

— Слышали приказ?

Бойцы связали руки и ноги Васильеву своими ремнями и потащили его в санбат…

Рысенков уже спешил на крики вместе с командиром роты:

— Кондрашов? Ну что тут у вас опять? — раздраженно рявкнул комиссар роты.

На слово опять комвзвода не обратил внимания. Он просто молча протянул письмо Рысенкову. Тот его взял, начал читать… Руки его вдруг затряслись.

— Рота! Становись! — голос старшего политрука подстегнул красноармейцев. Они зашевелились, загремели амуницией и оружием, загомонили…

Мимо строя шагали, вглядываясь в лица бойцов, старший лейтенант Смехов и старший политрук Рысенков.

Пройдя мимо всей роты, они вернулись к центру.

— Рррота! Смиррна! — рявкнул Смехов. — Товарищи бойцы!

И замолчал.

— Товарищи бойцы! — повторил за ним Рысенков. А потом замолчал. Потом из кармана достал тот самый листок бумаги.

Кондрашов закрыл глаза. Он понял, что сейчас будет.

— Товарищи бойцы… — голос старшего политрука, обычно уверенный и спокойный, вдруг показался лейтенанту хриплым и больным. Не в том смысле, что Рысенков вдруг простыл, а в том, что ему больно говорить.

— Товарищи бойцы… Это письмо… Это письмо получил один из наших товарищей. Сейчас я прочитаю его вам.

Рысенков расправил листок и стал читать его…

«Дорогой папочка! Пишу я вам это письмо во время моей болезни когда думала, что умру и пишу из-за того то я жду смерть, а потому что она приходит сама неожиданно и очень тихо. В моей смерти прошу никого не винить. Сознаться по совести виновата я сама, так-как не слушалась маму. Дорогой папочка я знаю, что вам тяжело будет слышать о моей смерти да и мне-то помирать больно не хотелось но ничего не поделаешь раз судьба такая. Я знаю, что трудно вам будет понять мою болезнь так я пишу вам ниже. Сильно старалась поддержать меня мамочка и поддерживала всем чем могла и что было. Она даже для меня отрывала и от себя и от всех по-немного но так-как было очень трудно поддержать пришлось поэтому мне помереть. Папочка болела я в апреле, когда на улице было так хорошо и я плакала, что мне хотелось гулять, а я не могла встать с кровати так спасибо дорогой мамочки она меня одела и вынесла на руках во двор на солнышко погулять. Дорогой папочка вы сильно не расстраивайтесь ведь мне то умирать больно не хотелось потому-что скоро лето да и жизнь цветет впереди. Пишу я вам это письмо и сама плачу, но сильно боюсь расстраиваться так-как руки и ноги начинает сводить судорога, а ведь как не заплакать больно жить хочется…»

В строю кто-то замычал. Сам же Рысенков быстро, и как ему показалось незаметно, утер слезы с глаз, и продолжил:

«Вот какая болезнь была у меня…»

Рысенков остановился. Сглотнул тяжелый, горький ком. И продолжил:

— Подчеркнуто здесь, бойцы. Слышите? Подчеркнуто!

«Вот какая болезнь была у меня. Сильно болели у меня кости и ноги я не могла ходить и поэтому все лежала. Спать я совсем не спала, а только приходила в забытье и мне начинало что-нибудь казаться. Хотелось мне одной тишины. Я сильно старалась, что-нибудь поделать что б не приходить в забытье но нет на это никакого желания лежу и каждый день жду вас, а когда забудусь то вы начинаете мне казаться. Я уже стараюсь ничего не думать, но мысли не выходят из головы. Ну дорогой папочка очень не расстраивайтесь и к словам моей смерти прошу относится похладнокровнее. Очень я благодарна одной только мамочке и сестренкам с братишкой за всю их заботу и уход за мной, а особенно мамочки, которой я не могла высказать словами свою благодарность, спасибо большое ей, ведь они меня поддерживала чем могла.

Прости папочка ваша Таня.»

Строй молчал. Только всхлипывал кто-то. И не один кто-то.

— Слышите, красноармейцы! — закричал вдруг Рысенков. — Дочка! Девочка! Прощения просит у нас! За то, что не дождалась! За то, что умерла там! От голода! От дистрофии! — он махнул рукой в сторону Ленинграда, — Умерла и не дождалась! Завтра! Завтра мы пойдем спасать ее сестренок и братишку. И сотни других детей, которые сейчас умирают в Ленинграде! Умирают и просят у нас прощения, за то, что умирают!

Потом Рысенков замолчал. Постоял, смотря перед собой в пустоту. И уже обычным, ненадрывным голосом сказал:

— Бойцы… Ребята! Кто готов спасти ленинградских детей от смерти — шаг вперед!

И рота сделала шаг вперед. Вся. А как же иначе-то?

— А теперь, — вступил Смехов. — Всем писать письма домой! В обязательном порядке! Помощники командиров взводов — проследить! Командиры взводов — ко мне! Разойдись!

Кондрашов побежал к командиру роты.

— Товарищи лейтенанты, за мной! — и старший лейтенант зашагал, не оборачиваясь.

Шли молча. Слов не было. И мыслей тоже. Даже у Москвичева.

Пройдя перелесок, они вышли на небольшую полянку. Там сидели тихо переговаривались друг с другом несколько десятков младших, старших и просто лейтенантов.

В центре сидел какой-то коренастый капитан, перебирая бумаги. Увидев Смехова и Рысенкова, он кивнул и подозвал к себе. О чем они говорили — слышно не было. Разговор был короткий и быстрый. Вот капитан спросил чего-то. Вот командир роты кивнул. Вот старший политрук протянул комбату письмо дочки Васильева. Вот капитан взял листок. Осторожно, даже ласково погладил его. Потом спрятал в планшетку. Потом встал и негромко кашлянул:

— Товарищи командиры!

Кто-то стал подниматься.

— Сидите, товарищи. Итак… Первое. Завтра наш корпус идет в бой. Прошу донести это до бойцов. В течение дня роты получат… Письмо получат. От ленинградцев. Комиссар батальона позаботится. А мы сейчас позаботимся о диспозиции, так сказать.

Комбат произвел на Кондрашова впечатление совершенно штатского человека. Командиры в училище были просты по-армейски — тверды и резки. А этот будто не командовал, а разговаривал с командирами рот и взводов.

— В усиление нам придали роту из триста двадцать седьмой стрелковой дивизии, познакомьтесь со старшим лейтенантом Смеховым. Товарищ Смехов! Как у вас бойцы? Не подведут?

— Нет, товарищ капитан, не подведут. Новобранцев только половина. Остальные под Любанью воевали весной.

— Значит, характеристика местности им знакома? Это хорошо. Наступать будем по болоту. Сами понимаете, какие условия. Ночью идем в прорыв, товарищи командиры. Первый эшелон, восьмая армия, выдохлись. Мы усиливаем натиск. За нами пойдет Вторая ударная. Задача батальона… Впрочем, слово начальнику штаба…

Долгий час командиры слушали и зарисовывали на своих картах позиции, направления атак, сектора и прочую военную мудрость. Батальону и роте Смехова предстояло сменить выдохшиеся подразделения восьмой армии в траншеях у «Чертова Моста». Затем, внезапным ударом вдоль дороги и ЛЭП прорвать оборону немцев за Черной речкой и занять ее. После чего обеспечивать оборону флангов наступающего к Неве корпуса со стороны Апраксина Бора и Мги. Оборона должна быть активной. Контратаки при возможности. При возможности — взять Апраксин Бор и перерезать железную дорогу.

— Смехов, как у вас с вооружением? — внезапно спросил комбат.

— Все в норме, — пожал плечами старший лейтенант. — Обеспечены всем. Боеприпасы тоже есть.

— С автоматами как?

— Маловато. По два на взвод.

— В течение дня обеспечить роту Смехова автоматическим оружием. Патронов тоже не жалеть, — повернулся комбат к начштаба. Тот кивнул и черканул что-то в своем блокноте.

«О как!» — изумился про себя Кондрашов. — «А в училище из «ППШ» стреляли только два раза…»

Долго еще обсуждали разные детали. Кто, где, куда, как… Больше всего ушло времени на решение вопросов снабжения. Все-таки, война это не только стрельба. Война, в первую очередь, именно снабжение. Какой бы ни был героический порыв, а идти в бой с пустой обоймой…

— Не комильфо, товарищ старший лейтенант!

— А? — обернулся Смехов.

— Идти в бой без патронов — не комильфо, говорю! — сказал лейтенант Москвичев. Комроты и три его комвзвода вместе с политруком шагали уже обратно, когда Смехов начал думать вслух. Эта привычка осталась у него еще с завода — разговаривать с самим собой в грохоте станков и лязге железа.

— Москвичев!

— Я! — крикнул лейтенант в спину командиру.

— Вот ты, Москвичев, умный, да?

— Эээ… Надеюсь, а что?

— На учителя учился до войны?

— Да. На учителя русского языка, литературы и истории! Два курса закончил до войны![1]

— Ну и молодец, Москвичев. А родом откуда?

— Из Кирова, товарищ старший лейтенант! Между прочим, Сергей Миронович — мой земляк! Бывали у нас?

— Земляк — это хорошо, — задумчиво сказал Смехов, продолжая месить сапогами грязь. А потом замолчал.

Москвичев удивленно пожал плечами. Помолчал. Потом снова сказал:

— А вы, товарищ старший лейтенант, откудова?

— Не откудова, а откуда, — поправил его немногословный Павлов, смешно пыхтя на ходу. Хотя и холодно было, и дождь шел — Павлов то и дело утирал лоб пилоткой. Комплекция обязывает потеть в любую погоду.

— Ой, ты больно грамотный! — огрызнулся Москвичев.

— Я не очень грамотный, — спокойно выделил голосом слово «очень» Павлов. — Просто у меня мама в книжном магазине работала. Читал много.

— А сейчас не работает уже? — поинтересовался Москвичев.

— В эвакуации сейчас. На фабрике работает, спокойно ответил Павлов.

— У меня тоже библиотека хорошая была, — вступил в разговор Рысенков. — Три тысячи томов. Сгорела… После войны снова собирать начну.

— Так вы, товарищ лейтенант, откуд… а? — споткнулся на последнем слове Москвичев.

— Я-то? — словно очнулся Смехов. — Издалека я.

И снова опустил голову, упрямо шагая по глиняной жиже.

— Не приставай к командиру, — Павлов ткнул кулаком в бок Москвичеву.

— Дык я тока поспрашивать для интересу!

А Кондрашов шагал позади всех, вглядываясь в каждую деталь, в каждое дерево, в каждое облако. Он старался запомнить все, чтобы потом, после войны, смочь рассказать об этом, смочь нарисовать. Каким-то еще неосознаваемым, бессознательным чувством он понимал — все, что происходит вокруг него сейчас — это очень важно. Это самое важное, что было в его жизни, а, может быть, и самое важное из того, что будет. Внезапно его осенило — а ведь в этом и есть тот самый смысл жизни. Да, вот в этом. В этом мрачном сентябрьском небе Приладожья, в этих воронках, наполненных коричневой жижей, в этих исхлестанных осколками деревьях. Вот в этих вот людях — невысоком, похожем на воробья старшем лейтенанте Смехове, в двух вечно спорящих друг с другом Павлове и Москвичеве, спокойном, мало улыбающемся старшем политруке Рысенкове. И в нем самом сейчас сосредоточена вся жизнь его, Кондрашова — это ради того, чтобы идти по изувеченному войной лесу — Алексей Кондрашов родился и рос, учился и влюблялся, смеялся и плакал.

Эта мысль — странная и парадоксальная, но от этого еще более острая — так поразила его, что он едва не упал, споткнувшись о незаметный корешок, торчащий из жидкой земли. Но не упал, потому что оперся на плечо шагавшего чуть впереди Смехова.

— Извините, товарищ старший лейтенант…

Но командир роты даже и не заметил толчка в спину, полностью погрузившись в свои думы. Только кивнул и продолжил что-то бормотать себе под нос.

Что именно — Кондрашов не разбирал.

— Осторожнее, ты… Кочетырка! Уронишь командира! — рявкнул командным голосом Москвичев. Кондрашов пожал плечами, а Павлов засмеялся:

— Смешной ты, Сережа…

— Чего это я смешной? — обиделся Москвичев.

— Просто так, — улыбнулся Павлов.

А Рысенков в этот момент думал, улыбаясь про себя: «Какие же они щенята… Им бы еще жить и жить. Кто из них…» — оборвал он мысль.

Старший политрук Рысенков помнил много таких лейтенантов — совсем молоденьких, веселых, уверенных… Раз! И нет лейтенантика… За одну неделю страшного московского октября сорок первого, тогда еще не старший, тогда еще просто политрук Рысенков похоронил трех таких лейтенантов.

Они первыми вставали в атаку, они первыми ложились в землю. Впрочем, нет. Третьего он тогда так и не похоронил. Миной накрыло того лейтенанта. И малым осколочком в спину Рысенкову. Осколок тот так и не достали — врачи не рискнули. Но спина, с тех пор, болела беспрерывно. Настолько беспрерывно, что Рысенков уже привык к этой боли и не замечал ее. Как привыкла, наверное, и мать того лейтенанта, поймавшего остальные осколки. Если к такому, конечно, можно привыкнуть.

Как, наверное, тяжело жить, понимая, что твой сын поймал пулю, которая предназначалась его матери?

Наверное, Рысенков не мало бы удивился, если бы узнал, что почти так же точно думает и лейтенант Павлов.

«Если я погибну… То, тогда, не погибнет кто-нибудь другой. А значит, мы победим. Потому что у фрицев не хватит металла, чтобы убить всех нас».

Он шел и представлял, как красиво падет в бою, уничтожив гранатой последний фашистский танк в самом Берлине, непременно около рейхстага. А потом война кончится. А лейтенанта Павлова похоронят прямо в самом сердце Берлина. И на памятнике напишут — «Лейтенант Сергей Павлов. Погиб в последнем бою последней войны». И его именем назовут ракету, на которой полетят коммунисты к будущего к марсианским Аэлитам. А учитель истории Москвичев будет про него рассказывать на уроках детишкам будущего.

Лейтенант Москвичев, впрочем, не догадывался — что ему предстоит. Он просто шел и старался за шутками спрятать от самого себя страх перед завтрашним боем. Еще он боялся, что этот страх увидят его бойцы, его товарищи. Еще осенью, когда аудитории института перевели под госпиталь, он впервые понял, что война, она не такая, как ее показывали в фильмах. В кино не показывали безногих и безруких, в нем не было запаха гноя в палатах, в нем умирали — красиво. В кино не показывали, как студенты пединститута таскали на себе телеги с умершими через весь город на кладбище. А номера шефских концертов заканчивались не аплодисментами, нет. Деревянным стуком костылей об пол бывших аудиторий заканчивались песни, танцы и декламации студентов. Сергею было и страшно, и стыдно одновременно — страшно за себя, стыдно перед ранеными. Стыд победил и Москвичев ушел в пехотное училище — учиться побеждать себя и немцев. Но победить себя, похоже, не получилось, ноги подрагивали с той самой минуты, когда лейтенант Москвичев увидел горящий и громыхающий горизонт. Теперь он шел и смертельно завидовал старшему лейтенанту Смехову, который, кажется не замечал ничего. Только бубнил, бубнил, бубнил…

А бубнил старший лейтенант Смехов по привычке. И бубнил всякую разную ерунду, сосредотачиваясь на подсчете пистолетов-пулеметов Шпагина, которые сейчас надо получить, на том, что бойцов надо перевести на довольствие корпуса, на том, что его раздражала непонятная подвешенность роты — с утра были во второй ударной, а теперь в четвертом гвардейском. Еще с Харьковского тракторного он привык, что техническое задание должно быть четким и понятным для бригады. Иначе — брак получится. А тут — не пойми чего. А еще армия… Впрочем, к армейскому бардаку он уже привык. Привык не в смысле примирился, а в смысле ожидал каждую минуту. Звание лейтенанта Смехов заслужил еще под Киевом в августе проклятого года, когда, будучи сержантом, принял на себя командование целым батальоном. И вывел его в сентябре почти без потерь из окружения. Свезло. Потом бывший слесарь-инструментальщик всю зиму скакал с курсов на курсы, пока в апреле не перевели во вторую ударную. Вот там-то лейтенант Смехов и насмотрелся на смертушку. Думал и сам погибнет, когда бежал со своими бойцами по просеке, выложенной трупами возле деревеньки с символическим названием Мясной Бор. Мяса там было… Целый бор… Но Смехов вышел. И вывел свой взвод. Не весь, конечно. Далеко не весь. Но вывел. И стал старшим лейтенантом. В августе же принял роту в той же, второй ударной. За год войны он понял одно — порядок! самое главное порядок! Не будет порядка и учета — не будет и победы. Смехов не думал о победе над Германией или снятии блокады Ленинграда. Он не думал над победой над собой. Он вообще не думал. Он считал — хватит ли его умения, умения его бойцов, а также боеприпасов и провианта, чтобы победить в одном бою. Завтрашнем. Потому что Большая Победа — она складывается из маленьких побед в маленьких боях.

Так и шли они, командир роты, ее политрук и три взводных. Шли и думали о конце войны. Войны, итог которой зависел от этих пяти человек, шагавших по грязи ленинградских болот и подтягивавших полы шинелей. От этих пяти и еще от миллионов других людей, защищавших свою Родину в других местах. В таких же маленьких, в таких же грязных, в таких же исковерканных полях, лесах, степях.

Такие же маленькие, такие же грязные, такие же исковерканные — рядовые, сержанты, лейтенанты, капитаны, майоры, полковники, генералы, маршалы…

Каждый — по-своему.

Каждому — по-своему.

Утро на войне не обязательно наступает с восходом солнца. Иногда оно начинается вечером. Вот именно в этот день рота старшего лейтенанта Смехова начала свое утро после заката.

Уже были получены пайки и новые автоматы, уже старшина Симбаев оприходовал продукты и спирт, уже санинструкторы в очередной раз проверили свои запасы… Но как не изворачивайся — времени всегда мало. Вот только улеглись под дождем, только задремали… А что еще солдату надо на войне? В любую свободную минуту — либо поесть, либо поспать. И чтобы баба рыжая приснилась.

Но вот и темнеет.

Каждому, кто открыл глаза после усталой дремы показалось, что он проснулся последним. Лес, затянутый осенним уже туманом, шумел сотнями голосов, гремел сотнями котелков, лопаток, винтовок, противотанковых ружей.

Рота старшего лейтенанта Смехова зашагала навстречу Чертовому мостику и Ленинграду.

— Товарищ лейтенант, а товарищ лейтенант? — крикнул Кондрашову один из бойцов.

Лейтенант оглянулся. Мелкий, белобрысый солдатик в натянутой по уши пилотке и все равно не спасавшей от струй дождя, бегущих по лицу, улыбался во весь рот:

— Товарищ лейтенант, а куда мы идем?

Вместо ответа лейтенант махнул рукой в сторону грохочущего горизонта.

Рядовой не отставал:

— Не, ну это понятно… Ленинград там, все дела… А куда конкретно-то?

Кондрашов снова махнул рукой и прикрикнул:

— Разговорчики в строю!

Бойца он помнил. Помнил, как он играл в «буру на интерес» в вагоне, как козырял своими татуировками, как хвастался самодельной «финочкой». На какой-то станции он выменял пайку хлеба на часы. Потом хвалился перед взводом:

— Бум-бил, бум-бом! Уже двенадцать! А в лагере обед дают! Товарищ лейтенант, чо как у нас с обедом-та?

Почти каждую фразу он начинал со слов: «Вот у нас в лагере…»

Командир взвода помнил, что этот рядовой сел в сороковом году за хулиганство на три года. Что в сорок втором пошел на фронт, добровольно поменяв барак на окоп. А вот как зовут этого «социально близкого» — не помнил. Очень уж у Кондрашова была плохая память на имена.

Белобрысый продолжал болтать:

— Уууу… Начальник! Молчаливый какой! Пономарев! Ты как приближенный к анпиратору, скажи!

— М? — отозвался замкомвзвода.

— Куда идем, грю?

— Знамо дело, на войну. Дыхание береги. Сдохнешь же.

— Да что бы Сашка Глаз да сдох бы? Вот у нас в лагере все знали — если я за что возьмусь — так сразу дело выгорит! Я удачный, небось не знал? Еще узнаешь!

— Не зуди ты, урка…

Кондрашов вспомнил как зовут рядового. Глазунов фамилия. Александр. Двадцать третьего года рождения. Вспомнил и опять забыл…

Вдруг свист разорвал черное небо.

— Ложись! — визгливо закричал кто-то впереди.

— Надеть каски! — заорали командиры взводов.

Бойцы бросились в разные стороны, валясь в грязь ничком. А грязь эта взметнулась грохочущими огненными фонтанами.

Артналет фрицев был короток. Пара-тройка разрывов и все. Даже и не зацепило никого. Только у Кондрашова горячим касанием осколка сбило фуражку. Форсанул перед взводом, ага. Пришлось, все-таки, каску надеть.

И снова рота зашагала к позициям, нервно и зло перешучивась. Зашагала, но недолго. Последний километр пришлось ползти, прячась по рытвинам и воронкам. Немец не спал. Он бил и бил по траншеям и окопам нашей передовой минометами, пулеметами, орудиями. Впрочем, наши отвечали тем же.

На передовой спокойной ночи не бывает. Потому как это передовая. Даже в самые тихие дни здесь идет война — разведка боем, охота снайперов, поиск языков… А уж в дни наступления — тем более.

«Чертов мост» оказался просто кучей раскиданных в разные стороны бревен. На черной поверхности Черной речки отражались осветительные ракеты, делавшие ночь — днем. И в этом синем, мертвенном дне изуродованная земля громоздилась могильными холмами.

Рота ползла по этим рытвинам к полоске траншеи, где ее ждали на смену измученные бойцы восьмой армии.

Прыгая в эту траншею, они не смотрели в глаза друг другу. Бойцам роты Смехова было страшно смотреть, а бойцам, продержавшимся в этом аду было… Все равно им было куда смотреть. В этих глазах плескалась опустошенность и усталость.

— Сядь, лейтенант! — крикнул Кондрашову какой-то сержант. — В ногах жизни нет!

Кондрашов послушно уселся в лужу на дне траншеи, поправляя каску.

— Блиндаж твой — там, — махнул он рукой. — Не блиндаж, одно название, конечно! Связь рвется каждые пять минут! Теперь смотри!

Сержант встал над бруствером:

— Смотри, говорю!

Кондрашов послушно встал, прикрывая каску рукой. Сержант заметил его смешной жест и немедленно засмеялся:

— Первый раз, что ли? Ничего! Тоже первый раз когда-то был! — потом сразу без перерыва он закричал дальше, — Смотри, пулеметы — там и там. Атака будет — в рост не ходи — ползком. Покрошат иначе.

— А? — не понял сержанта Кондрашов, пригнувшись от близкого разрыва.

— Покрошат, говорю! — крикнул тот в ответ. — И башкой думай! Да не ссы ты! Это у них бывает! Сейчас закончат! Да и слабо чего-то бьют сегодня!

И тут же сержант ловко перемахнул через бруствер и исчез в ночной темноте. И тут же фрицы обстрел закончили, словно ждали, когда незнакомый Кондрашову сержант уйдет с передовой.

Блиндаж, действительно, оказался одним лишь названием. Один накат бревен поверх прямоугольной ямы. На дне жерди, под которыми хлюпает вода. Сама яма узкая, стены ее не обиты досками — обычная глинистая земля. В проходе между земляными мокрыми выступами, служащими нарами, разойтись могут лишь пара человек и те — боком. На крохотном столике, у противоположной выходу стене, дымила коптилка, внезапно показавшаяся Кондрашову бабушкиной лампадкой. Возле той лампадки стояли три картинки — строгий бородатый дядька, грустная женщина с ребенком на руках и бравый усатый солдат, с заломленной набекрень фуражкой. Бабушка как-то рассказала Алешке, что тот солдат его дед — мамин отец, а та женщина — вторая его мама. А тот дядька — Бог. С тех пор Алешка знал, что Бог живет у них дома, в углу. Перестал он это знать, когда ему в школе объяснили, что Бога нет. И разве может быть две мамы у человека? Ерунда это все.

А вот у этой коптилки никого не было. Только черный дым из гильзы и неровные, бугристые стены блиндажика.

— Товарищ лейтенант! Комроты на КП вызывает! — запыхавшись, крикнул влетевший в дверь связной от Смехова. Да какую там дверь? Так… Дыра из глиняной ямы.

Кондрашов с каким-то облегчением вышел из блиндажа и тут же наткнулся на Пономарева:

— Слышь… Сержант! Приведи тут в порядок все. Я в роту!

Замкомвзвода сунул нос в блиндаж:

— Так в порядке все, вроде…

— Дверь хоть сделайте!

— Это мы могём… — кивнул Пономарев.

Когда лейтенант пропал в темноте, Пономарев сделал ему дверь в землянку — быстро и просто. Повесил свою плащ-палатку на вход и все дела. А потом отправился смотреть, как там бойцы взвода устраиваются. За тех, кто повоевал в марте-июне под Любанью, он не волновался. Те, кто прошел ад Мясного Бора — сможет выжить везде. Вот за новобранцами глаз да глаз нужен.

— Ну, чаво, пила на петлицах, скажешь? — командир первого отделения, ефрейтор Петя Воробченко, сержантом Пономарева звал только при начальстве. Пономарев не обижался. К своему званию он относился легко. Вот повезло стать сержантом, так чего ж, гордиться, что ли, этим? Гордиться будем после войны. Сейчас не до этого.

— Ни чаво не скажу, — передразнил Петьку сержант. — Ты лучше расскажи, как устроились?

— Да хреновенько. Вода сверху. Вода снизу. Надо окопы в порядок приводить. Полы перестелить, стенки укрепить.

— Немец тебе укрепит утром.

— Да знаю, — вздохнул ефрейтор. — Чай, не первый раз. На завтрак навалит каши осколочной. Видишь, поле какое?

Сержант кивнул.

— Молодые как?

— Нормально. Только этот… Зэченок…

— Глазунов?

— Ага…

— А что Глазунов?

— Да не люблю я эту публику. Ходит петухом, хорохорится. Я, мол, не я, черту не брат, богу не сват. Там, вона, пулеметная точка развалена снарядом, послал его в помощь расчету, помочь окопаться, так иду потом, сидит, байки свои лагерные балакает, палец о палец не ударит. Я энтих знавывал, они к честной работе не приучены.

— Поучил бы молодого кулаком! — посоветовал сержант.

— Я ж тебе говорю, я ж их знаю, он же жаловаться побегёт. Потом мне и влетит от политрука. Тьфу! — Воробченко сплюнул в лужу под ногами.

— Пойдем, посмотрим, — кивнул Пономарев.

Картина и впрямь была… Маслом.

В большой воронке копались лопатками первый и второй номер расчета, делая ниши, выравнивая стенки, засыпая лужу в центре.

Глазунов же сидел на корточках и покуривал «козью ножку», часто пыхая табаком:

— Политических мы во как держали! — показал он кулак. — Их в лагере четыреста было! А нас, социально близких, полсотни всего! А они нас боялись! А почему? Потому что мы — народ! Мы — сила! А они все порознь! Вечером как начнут собачится — троцкисты на бухаринцев, а те на троцкистов. И как начнут — правый склон, да левый склон, да позиции рабочие… Аж башка трещать начинает! А Паршак как рявкнет на них — затыкаются. Паршак — это наш законник был. Как батя вроде. Раз какого-то комиссара привезли. Так Паршак его узнал. Ничего не сказал нам. Ходил смурной. А ночью сам же его и зарезал. Так ничего! Никто не пикнул! А и не пикнут против народа! Потому что сила в нас!

— Что тогда не копаешь, сила? — насмешливо сказал Пономарев.

— А я сюда, гражда… ой, товарищ сержант, звиняйте, — по-клоунски снял пилотку Глазунов и поклонился. — Из лагеря попросился Родину защищать, не землю копать!

— Сидел за что? — спросил Пономарев.

— По бакланке почалился, командир! — ухмыльнулся Глазунов и длинно сплюнул.

— По-русски разговаривай с командиром, — жестко ответил сержант.

— Командир, че ты бычишь на меня? Я в разведку просился! Я лопату на зоне в руки не брал! По воровскому закону не положено! А на воле и…

Пономарев резко пнул, попав сапогом в подбородок рядовому. Ударил слабо, зная силу такого удара.

Не ожидавший такой подлянки Глазунов опрокинулся навзничь и заскулил:

— Командир, командир, ты че командир!

— За что, сука, сидел, говорю?

— Три года, чека впаяло! Ой! — снова взвизгнул урка, когда Пономарев наступил ему на руку. — Случайно я, по хулиганке залетел.

— Здесь тебе не зона. Понял? По закону военного времени, за неисполнение приказа вышестоящего командира, я тебя могу шлепнуть прямо здесь. Понял?

— Нету такого закона, товарищ сержант! — завопил Глазунов, свернувшись клубочком и прикрывая лицо локтем.

— Есть, тварь! Лопату в руки! Быстро! — рявкнул сержант и сделал шаг назад, освободив ладонь Глазунова.

Тот, всхлипывая и вытирая кровавые сопельки, дрожащей рукой достал лопатку и стал ковырять землю.

— Интенсивнее, урод! — опять рявкнул сержант и скинул автомат с плеча.

Глазунов стал рыть с такой скоростью, что ему бы позавидовала бы землеройная машина.

— Еще раз услышу про твой воровской закон, с моим воинским познакомишься. Понял!

— Понял, гражданин сержант… Ой!

Пономарев схватил зечонка за ухо:

— Не слышу!

— Да понял я, — сквозь слезы крикнул Глазунов. — Ну больно, гражданин…

— Отвечать по уставу!

— Да, товарищ сержант! Я понял!

— Копай, свинья…

Сержант подмигнул ефрейтору и отправился дальше. Потом вдруг остановился, повернулся к Глазунову и спросил:

— А в разведку почему хочешь?

— КОтлы, говорят, у немцев дюже богатые, товарищ сержант. Подняться можно на кОтлах-то… — подобострастно поднялся тот.

— КОтлы? — не понял Пономарев.

— Ну, часы…

— Шакал, — сплюнул замкомвзвода и пошел дальше, проверять другие отделения.

Отойти он не успел. Его догнал Воробченко.

— Ты это… Сержант… Осторожнее… Я эту публику знавывал….

— Слушай меня, Воробченко! — Пономарев схватил ефрейтора за ремень. — Здесь не зона. Здесь Красная Армия. Рабоче-крестьянская, напоминаю. А не воровская. Так что будет так, как я сказал! Понятно?

— Это-то понятно… Я балакаю, эти обид не прощают, мотри… Исподтишка пырнет ножичком…

— Мотри, мотри… — передразнил ефрейтора Пономарев. — Сам за своим отделением «мотри». И запомни — такие гниды силы боятся.

И зашагал по траншее, сопровождаемый дальним стуком пулеметных очередей и глухими взрывами.

Кондрашов вернулся почти под утро, когда его взвод уже мирно дрых в землянках. Боевое охранение сторожило сон метрах в тридцати от передней линии окопов. Как ни жалко было будить сержанта и командиров отделений — но пришлось. Где-то там в штабах решили, что пополнение не должно отсиживаться в окопах. Надо расширить горловину прорыва. Рота Смехова должна была выбить немцев из четвертого эстонского поселка и выйти на железную дорогу в районе Апраксина. Взвод Кондрашова идет с левого фланга — между старой дорогой и речкой Черной. Соседи слева идут на высоты за речкой. Справа — атакуют по полю. Прорвавшись к железной дороге — закрепиться и ждать подкрепления.

— Все понятно, товарищи командиры? — устало сказал лейтенант, то и дело протирая красные глаза.

— Чего тут не понятнее, — пожал плечами Пономарев. — Идем и убиваем немцев.

— Атака назначена на шесть утра. Немцы тут нас не ждут. Основные их силы на острие нашего прорыва. Если мы… — Кондрашов замялся и поправился. — Когда мы железку оседлаем, они не смогут перебрасывать резервы по ней. Задача нашего взвода — во время артподготовки вдоль речки подобраться к позициям немцев и ударить в штыки. Все понятно?

— Да ежу понятно, товарищ лейтенант. Поспите пока, часика полтора, — снова сказал сержант Пономарев. — Мы тут сами пока справимся. И блиндажик ваш готов.

Кондрашов согласился. И почапал в свою земляночку, где, рухнув на нары, уснул не раздеваясь. Ему ничего не снилось. Устал очень за этот дикий день. Проснулся он, как показалось, через минуту. Его потряс за плечо Пономарев:

— Ну, слава Богу, — улыбнулся сержант. — Я уж вас минут пять бужу, а вы не просыпаетесь! Думаю, как же без лейтенанта Ленинград освобождать! А тут вы и просыпаетесь!

Кондрашов спустил ноги на пол, поискал сапоги на полу. Не нашел. Обнаружил их на ногах.

— Час который? — хрипло сказал он.

— Половина шестого, товарищ лейтенант.

— Иди во взвод…

Пономарев кивнул и вышел.

Вслед за ним вышел и лейтенант под серое утреннее небо, поднял лицо под мерно падающий дождь. Потом вернулся в землянку, развязал вещмешок, достал баночку зубного порошка и щетку. Снова вышел. Смочил щетку водой, стекающей с крыши блиндажика, макнул ее в порошок и стал чистить зубы, время от времени сплевывая под ноги.

Потом поймал удивленный взгляд какого-то бойца. Сплюнул еще раз и вспомнил, как того зовут:

— Рядовой Сергеенок!

— Я, товарищ командир взвода!

— Зубы чистил? — сплюнул Кондрашов еще раз.

— Так война же… — растерянно сказал Сергеенок.

— Сергеенок… Мы к вечеру в Берлине будем, а у тебя зубы не чищены! Позор!

— Я… Сейчас я, почищу…

Сергеенок засуетился, доставая свои мыльно-рыльные принадлежности.

А лейтенант набрал воды в ладони и с наслаждением умылся, подумав: «Эх… В душ бы сейчас не мешало…»

Потом он пошел по траншее, проверяя взвод. Бойцы пристроились в своих ячейках, прячась от дождя под плащ-палатками. Кто-то курил. Кто-то, накрывшись, спешно черкал карандашом по бумаге. Кто-то торопливо ел тушенку. Кто-то беспрерывно травил байки. Кто-то что-то бормотал под нос. Кто-то вертел в пальцах патрон. Кто-то все время поправлял зеленую каску, сползающую на лоб.

Но у всех у них были одинаковые глаза. По этим глазам было видно, что бойцы где-то не здесь. Они словно не замечали лейтенанта Кондрашова, одновременно кивая ему. Таких глаз Кондрашов не видел еще ни разу. Здесь и не здесь. Сейчас и вчера. Вдруг, Кондрашову подумалось, что нельзя вспоминать вчера, что надо быть завтра, и тогда ты…

Додумать эту мысль он не успел. Потому что взлетели, зашипев, три красные ракеты.

И ад начался…

Где-то в далеком тылу громыхнули гаубицы и первые снаряды начавшегося дня взорвали землю на немецких позициях. Грохот был такой, что дождь стал сильнее. Или это только показалось?

Взвод Кондрашова, оскальзываясь, падая и утопая в жидкой грязи, рванул в атаку. Рванул — громко сказано. Люди больше падали, чем бежали.

И лейтенант Кондрашов, и сержант Пономарев кричали:

— Вперед, вперед, вперед! — пытаясь подстегнуть бойцов, но проклятая грязь Приладожья, жадно чавкая, буквально засасывала сапоги. Каждый шаг давался все с большим и большим трудом. И кругом воронки — свежие и уже подзатянувшиеся. Кругом тела — русские и немецкие вповалку. Кругом груды железа — изогнутого и изорванного чудовищем по имени «Война».

Взгляд Кондрашова словно раздвоился. Один взгляд видел, что они уже добрались до неглубокой ложбинки у речки, и что сейчас они будут в мертвой зоне для пулеметов, но останавливаться там нельзя, потому что у немцев есть еще и минометы. А для них мертвая зона — это все, что находится в зоне поражения. А другой взгляд был каким-то не настоящим — словно безумный киномеханик, дергая ленту, показывает не всю фильму, а лишь кадры из нее.

Вот из земли торчит штык. Какой-то боец не замечает его, спотыкается и плашмя, разбрызгивая грязь, шлепается на землю. Другой пытается на ходу отцепить от полы шинели кусок колючей проволоки. Третий, схватив винтовку словно ребенка, очумелым зайцем перепрыгивает небольшую воронку.

Взвод сбежал — нет — свалился и скатился в ложбинку. Шинели, лица, автоматы — все было одного цвета — черно-коричневого.

Кондрашов неожиданно заметил, что вспотел. «А вроде и не жарко», попытался удивиться он. Но удивляться было некогда.

— Взвод! За мной!

Надо было спешить. Пока боги войны забирают свою кровавую гекатомбу, пока гаубицы бьют — надо подобраться как можно ближе. И когда батальон вместе с ротой Смехова поднимется в атаку, неожиданно ударить немцам почти во фланг.

От взрывов огромных гаубичных снарядов дрожала земля. Осколки уже свистели над головами. Кондрашов очень надеялся, что пушкари не собьют свой прицел и к ним не прилетит подарочек от своих же.

С каждым шагом грохот приближался. Именно поэтому хлопок противопехотной мины остался сначала незамеченным…

* * *

— И все-таки, Николай Александрович, я бы рекомендовал перенести штаб в более безопасное место.

Генерал-майор Николай Александрович Гаген тяжело посмотрел на своего начальника штаба:

— Здесь веселее. Пули свистят, да и музыканты концерты дают. И давайте эту тему более не поднимать. Я не для того генерал, чтобы по тылам отсиживаться.

Музыкантами здесь, под Синявинскими высотами, называли немецкие бомбардировщики «Юнкерсы-88». За душераздирающий вой сирен, которые немцы включали, когда падали в пикирование.

Гаген распахнул полог, закрывавший вход в блиндаж.

— Разведку ко мне!

Командир четвертого гвардейского стрелкового корпуса был зол. Зол на командование фронта, на немцев и, конечно же, на себя.

С момента вступления гвардейцев в бой ситуация не улучшилась. Продвинувшись вперед на восемнадцать километров, бойцы восьмой армии и корпуса Гагена — остановились. Нет, они не отступали и не лежали в окопах. Они шли в атаку за атакой, уничтожая немцев, но те, словно лернейская гидра, отращивали и отращивали новые ядовитые головы. Самое обидное, что никак не могли взять нормальных пленных.

Гагена это здорово расстраивало. Он, профессиональный военный, понимал, что без разведданных он слеп и глух.

Это он понял еще на Первой мировой. Четырнадцатого января шестнадцатого года в чине прапорщика Николай Гаген, был уже на передовых позициях в районе сёл Барановичи и Ляховичи в составе Галицкого полка пятой пехотной дивизии Западного фронта. Провоевал там два месяца. А в марте был отравлен немецкой газовой атакой, контужен и оказался в госпитале в Москве, потом под Самарой. В конце июня побывал дома, а в июле вернулся в полк. В декабре он приехал в отпуск уже ротным командиром.

Весь пламенный семнадцатый год прошёл на фронте. В ноябре получил чин штабс-капитана, а в декабре был выбран адъютантом дивизии, по-современному, начальником штаба. Положение на фронте было тяжёлое, армия разваливалась на глазах. Но пятая дивизия дралась, хотя и отступала. И в феврале вместе со всем штабом попал в плен. Год Гаген провел в плену. Лагерь для военнопленных стал для него школой мужества и школой ненависти. К немцам, державшим русских военнопленных в ужасающих условиях. Сам немец, сын Александра Гагена и внук Карла Гагена, будущий генерал РККА считал себя, в первую очередь, русским.

А после плена вернулся домой, в ставшее родным село Промзино Симбирской губернии. Революция пощадила семью управляющего имением графа Рибопьера, но лишила их дома. Несколько месяцев Николай отдыхал, восстанавливая здоровье, а потом пошел на службу. Негоже молодому, в девятнадцатом ему, бывшему штабс-капитану, исполнилось двадцать четыре, сидеть на шее родителей в съемной квартире.

Поработав пару недель в народном образовании, вернулся к привычной стезе. Ушел в Красную армию. Поступил в Краснознамённую пехотную школу. Командовал взводом, ротой, потом батальоном. Но душа, отравленная войной, тосковала. Как-то он написал своей сестре Зое: «Празднуем вовсю, а на душе тоскливо. Шестого ноября вечером были орудийные выстрелы. Седьмого утром — народ и хождение по городу. Затем начались концерты, митинги, спектакли и прочее. Около старого памятника выстроили оригинальный памятник-пирамиду. Наши курсанты после призыва одного из ораторов согласились выгрузить с парохода двадцать пять тысяч пудов хлеба: работа тяжёлая, но работали хорошо… Восьмого вечером был у нас на курсах концерт-митинг и спектакль. Прошёл скучновато. Сегодня вечером пойду смотреть с курсами в театр «На дне»…».

Может быть, от тоски он женился в феврале двадцать первого?

Любит ли его Лиза? А он ее? Вряд ли… Слишком усердно она пилила его насчет продвижения по службе. Когда он вернулся из петропавловских боев с белоказаками, Лиза его не встретила, засидевшись у подруги. И он служил, пропадая в зимних и летних лагерях. Буквально жил на стрельбищах, а когда стал начальником Казанского пехотного училища, порой неделями ночевал в своем кабинете.

К высоким должностям и званиям он не стремился. Просто делал свою работу по-немецки обстоятельно и по-русски от души. Карьеризмом он не страдал. Может быть, поэтому он в партию вступил лишь в мае тридцать девятого, когда в воздухе ощутимо запахло новой войной. Хасан, Халхин-Гол, Финляндия — прошли мимо него.

А июнь сорок первого встретил, как и миллионы других, на западной границе. Никому и в голову не пришло снимать его с поста комдива сто пятьдесят третьей стрелковой дивизии. Немец, говорите? Научитесь воевать как этот немец, тогда и разговоры о снятии заводите. Семь дней он держал тридцать девятый моторизованный корпус немцев на Витебском направлении. Гитлеровцы разбили лоб об упрямого Гагена. Нарушив полевой устав, он занял оборону не сплошным фронтом, а растянул дивизию аж на сорок километров, прикрывая полками и батальонами наиболее возможные места прорыва. Орудия были, но было мало снарядов. Склады остались у границ. Тогда хитрый Гаген вооружил бойцов бутылками с бензином. И не смог корпус сломать дивизию. Жаль, соседи подвели. Чрез неделю дивизия Гагена оказалась в окружении. Немцы начали кидаться листовками, в которых писали: «Ваш командир — немец! Он специально завел вас в окружение!» Ну и стандартное — сдавайтесь, еда, комфорт и прочие радости плена.

Тогда Николай Александрович собрал расширенное заседание штаба. И рассказал о себе и своем плене. А потом спросил: «Если есть ко мне какие-либо подозрения, готов передать свои полномочия любому из командиров и встать в строй рядовым бойцом!» К вящему сожалению гитлеровцев, командиры дивизии выразили полную поддержку своему командиру. И Гаген повел своих бойцов на восток. Практически без боеприпасов, без продовольствия, под бомбами — почти обычная картина лета сорок первого. За одним исключением. Дивизия вышла практически без потерь и сохранила не только знамя, но и тяжелые орудия. А по сводкам германского командования дивизия числилась уничтоженной. В сентябре сто пятьдесят третья стрелковая стала третьей гвардейской.

В январе же сорок второго Николай Гаген стал командиром четвертого гвардейского корпуса. И теперь вот рвался освобождать Ленинград. Свою родину. Он же родился под Петербургом. В местечке под названием Лахтинское. Отец, Александр Карлович, тогда работал управляющим имения графа Стенбок-Фермора. А потом достраивал Сестрорецкий курорт. Вот такова прихотливая судьба солдата…

— Разведка, почему нет языков? — спокойно спросил генерал-майор у прибывшего в штаб майора Орехова.

Тот пустился в объяснения. Мол, линия фронта неустойчивая, обстановка меняется ежеминутно, людей не хватает…

— Майор, — остановил разведчика Гаген. — Меня не интересуют объяснения. Меня интересует — почему вы свою еду не отрабатываете?

Гаген редко повышал голос. Спокойный, выдержанный, доброжелательный, но памятливый и не прощающий ошибок. Ошибка на войне — это смерть. И чем выше чин, тем больше смертей. Он требовал от людей того же, что требовал от себя. И наоборот. От себя требовал то же, что от людей.

Внезапно воздух взорвался трескотней автоматных очередей. Казалось, что били отовсюду.

— Немцы! Немцы к штабу прорвались! — заорал кто-то рядом с блиндажом генерала.

Офицеры штаба, вслед за своим командиром, стали выскакивать на воздух, хватая свои автоматы.

— Пррррекратить панику! — рявкнул Гаген. Когда надо — его рев мог перекрыть вой «коровушек» — немецких реактивных минометов. На жену, вот, не мог рявкнуть так. Жена — это оружие массового уничтожения. Неуязвимое и беспощадное.

— Занять оборррррону!

Генерал-майор упал на бруствер, прижав приклад «ППШ» к плечу.

— Товарищ генерал, Николай Александрович, да уйдите вы отсюда, Христом-Богом прошу! — плачуще сказал Гагену старший лейтенант, командир взвода охраны, Витя Пересмешко.

— Цыц! Что же я за генерал, ежели ни одного врага самолично не убил? Учись, боец!

И Гаген выпустил пару коротких очередей в туман, повисший на кривоватых деревьях.

Старший лейтенант сплюнул от отчаяния и тоже прицелился.

— Между прочим, Пересмешко, я коммунист и в Бога не верю, — спокойно добавил Гаген.

— Это оборот речи такой, товарищ генерал-майор!

Близкий разрыв минометной мины накрыл их болотной землей. Старлей кинулся на генерала и, навалившись всем телом, уронил того на землю.

— А ну слезь! — заорал Гаген. — Слезай, кому говорят! Я тебе не баба!

— Хуже! Вы наш командир! — заорал в ответ Пересмешко.

Внезапно, стрельба закончилась так же, как и началась.

Старший лейтенант, наконец, слез с генерал-майора. Не удержался и буркнул:

— На бабе я еще успею, а на генерал-майоре когда еще?

— Язык оторву, — погрозил Гаген наглому старлею. В военном быту Николай Александрович мог многое простить. Да и сам шутки соленые любил.

— Товарищ генерал-майор! — внезапно раздался веселый ор майора Орехова. — Языка заказывали?

Гаген приподнялся, машинально отряхнув шинель от глины. Помогло мало — но привычка!

— Какого языка? Ты его где взял, майор?

— Честно сказать? Сам пришел.

Конвоиры из разведчиков спихнули в траншею рыжего и чубатого обер-лейтенанта, очумело глазевшего по сторонам.

— Где взяли, повторяю? — негромко спросил командир корпуса.

— Да я ж говорю — сам пришел. Это из просочившихся автоматчиков, товарищ генерал-майор.

— Просочившихся? — приподнял бровь Гаген. — Это каким же образом? Старший лейтенант — выяснить и доложить. Немедленно! А с этим… Я сам поговорю.

Гаген прекрасно знал немецкий язык, что и не удивительно. Когда штаб собрался в блиндаже Николай Александрович лично начал допрос.

Собственно, доклада от командира взвода охраны не потребовалось. Оказалось, что с левого фланга, вдоль Черной речки, там, где стояла танковая бригада, произошла обычное разгильдяйство. Командир бригады поставил в боевое охранение…

Танки. И не обеспечил их прикрытие стрелками. Немцы, воспользовавшись случаем, и проползли между бронированными машинами. На свое горе, правда. Не ожидали, что на штаб корпуса наткнуться.

Подобного Гаген не терпел и, через посыльного, отправил танковому комбригу приказ исправить ситуацию, а затем доложить о выполнении.

Танк в лесу — слеп. Без стрелкового прикрытия это лишь большая пушка на колесах. Повезло, что это была разведка, а не полноценная атака.

Впрочем, обер-лейтенант Курт… охотно рассказал и много другого интересного. Как оказалось, буквально несколько дней назад фриц купался в Черном море. После того, как Манштейн взял Севастополь его Одиннадцатую армию перекинули под Ленинград. Вообще-то, «севастопольские» немцы готовились к штурму Северной Пальмиры. По крайней мере, таково было настроение в войсках. Однако, Мерецков, командующий Волховским фронтом, упредил Манштейна на несколько дней, ударив войсками Восьмой армии в самое узкое место «бутылочного горлышка». Так немцы называли небольшое, в шестнадцать километров шириной, расстояние между Ленинградским и Волховским фронтами.

«Героев Крыма», так обозвал Гитлер своих вояк, пришлось кинуть вместо Ленинграда в эти болота, где русские почти соединились своими фронтами.

Однако, на войне — как в любви. Почти — не считается.

Манштейн отчаянно кидал в пекло Синявинских высот дивизию за дивизией. В конце концов, русская сталь завязла в немецком мясе. Как застревает отточенный клинок в литых доспехах. Более того, под Ленинград перекинули батарею сверхтяжелых орудий, совсем недавно бомбардировавших Севастополь. И еще… Ходят слухи, что вот-вот прибудут сверхтяжелые танки. С несокрушимой броней и огромным орудием. Вроде как «Тигры». Их в вермахте еще не видели, но говорят, что это настоящее чудо-оружие.

— Вундерваффе, вундерваффе… — пробурчал Гаген. — Налейте немцу водки. Может еще чего вспомнит?

Увы, не вспомнил. Единственное. Что он добавил, что он из пятой горно-егерской дивизии. И нет, нет! Он ненавидит СС, Гитлера, его папа голосовал за коммунистов и он сам считает эту войну крупной ошибкой Гитлера, которому непременно капут.

Гаген хмыкнул:

— Хоть бы раз в плен не антифашиста взять… С июня прошлого года одни коммунисты в плен попадают! Что ты будешь делать…

Полковник Богданов, начальник штаба корпуса, шутку не понял:

— Так, товарищ генерал-майор, фашистам сдаваться в плен оболваненное сознание не дает! Фашисты в плен не любят сдаваться, вот и…

Генерал-майор только усмехнулся на эти слова:

— Вот когда до Берлина дойдем, одни антифашисты и уцелеют. Помянешь мое слово еще на развалинах рейхстага.

— Согласен, — кивнул Богданов. — Пусть только антифашисты и уцелеют.

Гаген покачал головой, вздохнул и отдал приказание:

— Обер-лейтенанта в тыл. Пусть там его трясут насчет подробностей. И водки ему налейте. А мы… А мы будем готовиться к тому, чтобы Манштейну арийскую морду почистить!

* * *

Последние сутки лейтенант Кондрашов помнил плохо. Все переплелось — и день, и ночь, и марш по раскисшим дорогам и атаку по не менее раскисшему от дождей полю. Отчет по действиям взвода и по потерям он, естественно сдал в роту, но…

Такая вот память человеческая.

Как командир взвода, Кондрашов помнил все прекрасно — как поднялись в атаку, как нарвались на мины, как броском преодолели заминированный участок, как выбили немцев из траншей. Все это он помнил.

Но вот совершенно выпали из памяти детали этого боя.

Хлоп! И рядовой Сидорчук, катается по земле, судорожно отыскивая оторванную ступню. Санинструктор взвода бинтует культю, пока другие бойцы держат несчастного Сидорчука. Держат, закрывая ему рот ладонями. Лейтенант не помнил этого.

Не помнил и того, как опомнившиеся немцы стали фигачить трассерами поверх голов бойцов, укрывшихся за маленькими, но крутыми берегами речки Черной.

Кондрашов не помнил и как он закричал «Вперед!», когда взлетели ракеты над полем. Мины?

А какой выбор был у взвода? Отползать назад и требовать саперов? Лежать на месте и притворяться ветошью? Но немцы могли вот-вот накрыть их минометами. И тогда никакие берега не смогли бы помочь бойцам.

Кондрашов не помнил, как он высунулся над берегом. Именно в тот момент пошла в атаку остальная рота. И немцы мгновенно перенесли огонь в сторону новой опасности. Осталось лишь подняться и ударить фрицам во фланг.

Лейтенант не помнил, как он бежал по изувеченному полю в сторону небольшого леска, в котором сидели немцы. А за этим леском была та самая железная дорога, по которой гитлеровцы перекидывали подкрепления в горячие места. Апраксин Бор… Вот бы в мирную жизнь дойти до него? Чего там — час прогулочным шагом до электрички… Еще час — и ты в Ленинграде.

А вот когда между тобой и этой электричкой в окопах закопалась смерть? За сколько ты доберешься до жизни?

Лейтенант Кондрашов не помнил — за сколько времени они добежали до траншей? Каждый шаг казался вечностью и мог быть последним. Но добежали как-то! А еще он не помнил, как прыгнул, замахиваясь лопаткой, в немецкую траншею…

— Опять стихи пишешь? — осторожно пнул Кондрашова Москвичев.

— А? Ты… Как у вас?

— Полвзвода как корова языком, — зло сплюнул Москвичев и уселся рядом, навалившись спиной на стенку траншеи. — Если бы не ты — положили бы к херям на этом поле. Курить хочешь?

— Не курю я, знаешь ведь.

— Не волнуйся. Пройдет. Смотри, распогаживает!

— Что? — не понял Кондрашов.

— На небо, говорю, посмотри, звезды видать стало. Как рассветет музыканты концерт дадут. Зуб даю.

Кондрашов поднял голову. И впрямь — серое питерское небо вдруг разорвалось в облаках. И звезды замелькали в хвостатых обрывках низких туч.

Для пехоты нет лучше погоды — чем дождливая. Хотя бы сверху смерти не будет.

— Ладно… Я к себе во взвод. Думаю, немцы скоро в контратаку пойдут.

Москвичев зашлепал было по глине, но Кондрашов остановил его:

— Сереж, как там Павлов?

— Живой… Что ему будет?

И ушел.

Лейтенант Кондрашов тяжело встал. Надо найти Пономарева и заставить взвод копать щели — укрытия на случай бомбежки. А она будет? Она будет — точно. К бабке не ходи, как сказал бы Москвичев.

— А я ему — на в лобешник! А он с копыт! Ну я его финочкой и поласкал! На что хочешь забожуся!

— Глазунов? Опять ты хвастаешься?

— Не хвастаюсь, товарищ лейтенант, а опытом делюсь! Самолично пять немцев вот этим ножиком порезал.

Кондрашов хмыкнул.

Если верить этому бывшему зэку — так он половину гитлеровской армии перерезал в одиночку.

— Руки покажь, — внезапно раздался голос из-за плеча лейтенанта.

— Не надо, товарищ сержант, на честного батон крошить, — обиделся Глазунов, но рукава закатал.

— Молодец, — кивнул Пономарев. — Копай дальше.

— Можно, да? — взялся Глазунов за лопатку.

Вместо ответа сержант показал рядовому волосатый кулак.

Тот принялся копать.

— Сержант, ты рукоприкладством не занимайся, — сказал Кондрашов, когда они отошли от бойцов.

— А с этим по-другому — никак, товарищ лейтенант. Хуже немца. За спиной тебе в сапоги нассыт, пока спишь. И зачем эту шушеру в армию берут? Людей, что ли, не хватает? Этих-то зачем?

— Убитых сколько? — вопросом на вопрос ответил Кондрашов.

— Пятеро. И десять раненых, — вздохнул Пономарев.

— Половина взвода, понимаешь сержант?

— А делать-то что было, товарищ лейтенант? Лучше по минам, чем под минами.

Теперь очередь вздыхать пришла Кондрашову. Лейтенант остановился, дожидаясь, когда бойцы выкинуть из траншеи очередного ганса. Выкидывали немцев на бруствер. Лишняя защита, все-таки. Потом снова Кондрашов снова зашагал, проверяя свое маленькое взводное хозяйство.

— Под Мясным Бором так же было? — спросил он у помкомвзвода.

Пономарев помолчал и тяжко ответил:

— Хуже было. Там… Не приведи Господь, такое увидать. Потом вспомню. После войны.

— Пономарев, тебя как зовут? — внезапно для себя спросил Кондрашов.

— Будто вы не знаете, — хмыкнул рыжий челябинец. — Андреем, а что?

— А меня Сашей, сержант.

— Тоже неплохо. Товарищ лейтенант, а что насчет пожрать? Не мешало бы!

— Пока на трофеях. Как будет кухня, так и пожрать будет.

На том и расстались, если можно, конечно, назвать это расстоянием. Взвод лейтенанта Кондрашова занял узкую позицию в сто метров шириной. Справа — Москвичев, слева — Павлов. За спиной — Родина. Впереди — немцы. А за ними, немцами, грохот Ленинградского фронта. Вот рукой же подать! Сверху над всем этим старший лейтенант Смехов и старший политрук Рысенков. Над ними еще начальство и еще. Вплоть до Господа Бога.

Кондрашов, перекусив трофейной сухой галетой и запив ее трофейным же сухим вином, свернулся клубком в нише, накрывшись шинелью и приказав разбудить его ровно через час, когда светать начнет. Присниться ему ничего не приснилось. Не успел он сны посмотреть.

А вот сержант Пономарев, точно так же укрывшийся от промозглого ветра, сон посмотреть успел. Ему приснилась очередь за пивом. Во сне он вздрагивал и облизывал губы.

Начинался первый день осени — первое сентября. День, как говорится, знаний. Знаний о прошлом, а не о будущем. Кто из бойцов мог знать — чему научит их день грядущий? И только передовые дозоры не думали и не знали. Просто сидели и всматривались в клочья тумана, ползущие по громадному полю, раскинувшемуся между линией электропередач и Апраксиным Бором.

Первая ночь на передовой прошла удивительно тихо. Для опытных бойцов, естественно. Новобранцам ночь казалась сущим адом — то и дело шипяще взлетали ракеты, освещая мертвенно-синим светом жуткий пейзаж искореженного поля, сухо стучали пулеметы, где-то в тылу — и нашем, и немецком, — то и дело гулко бухали взрывы. За полночь отработали «Катюши» — из-за леса с жутким воем взлетели огненные пальцы реактивных снарядов и мгновенно исчезли за горизонтом. После залпа где-то в стороне Мги до самого утра полыхало багровое зарево. Нормальная фронтовая работа. Нормальная боевая тишина. Старший лейтенант Смехов совершенно не слышал всей этой тишины. Он крепко спал в наскоро оборудованном блиндаже.

Немцы — нация работящая, строить умеют. И на этих болотах умудрились целые крепости понастроить. Траншеи они копали так — вбивали по два ряда кольев с обоих сторон в человеческий рост, а между рядами насыпали землю. Дно же выстилали досками. Получалось относительно сухо. И, самое главное, прочно. Не каждый снаряд мог пробить такую фортификацию.

В блиндажах, однако, все равно было сыро. Вода капала с потолка, сочилась со стен, хлюпала под ногами.

Но Смехов спал, укрывшись с головой. Редкие минуты отдыха надо пользовать со всей отдачей и на полную катушку.

Проснулся он от того, что его осторожно подергали за ногу:

— Товарищ старший лейтенант! Тут до вас прибыли! — от голоса ординарца Смехов проснулся моментально.

— Ага… Кто? — протирая глаза, Смехов сел на лавке.

В блиндаж вошли двое. Политрук Рысенков и незнакомый лейтенант.

— Спишь? Смотри, так всю войну проспишь! — улыбнулся политрук.

— С удовольствием бы, — буркнул старший лейтенант. — Кто такой?

— Лейтенант Уткин, товарищ старший лейтенант. Командир взвода отдельного огнеметного батальона. Направлен из штаба армии для усиления обороны.

— Огнеметчики… Огнеметчики — это хорошо. Ну, проходи, лейтенант Уткин. Как зовут?

— Николаем.

— Срочную служил?

— С тридцать седьмого по сороковой. С началом войны снова призвали.

— Чем взвод вооружен?

— Десять фугасных огнеметов, товарищ старший лейтенант. Должно быть по уставу двадцать, но…

— Ого! И как эти бандуры тут ставить собираетесь? Ты на передовой был?

— Приходилось, — коротко ответил лейтенант Уткин.

По лицу лейтенанта было понятно, что да, приходилось. Спокойное такое лицо. И жесткое одновременно. И печать фронтовой усталости на этом лице. Смехов по этому выражению лица сразу угадывал фронтовиков — смеялись ли они, пели ли, рыдали ли, матерились, дрались — неважно. Эта военная усталость въедалась в кости и в жилы. Навсегда въедалась. Намертво.

— А где воевал?

— На Пулковских высотах, товарищ старший лейтенант.

— Так ты изнутри? — поднял брови Смехов. — Как там?

— Держимся. Товарищ старший лейтенант, разрешите осмотреть позиции. Мне до утра огнеметы надо вкопать.

— Рысенков, проводи лейтенанта к Кондрашову. А я еще посплю.

— Если победим — будить? — опять усмехнулся политрук.

— Не… Буди — если немцы барагозить начнут.

Смехов не успел донести голову до вещмешка, служившего командиру роты подушкой, как опять уснул.

А Рысенков и Уткин пошлепали под мелким дождем в сторону передовых позиций роты.

Кондрашову вот прилечь не удалось. Его взводу выпало в эту ночь сидеть в боевом охранении. То и дело он мотался туда-сюда, проверяя секреты. На очередном обходе и наткнулся на политрука роты с огнеметчиком.

— Кондрашов. Алексей.

— Уткин. Николай.

— О как! — удивился командир стрелкового взвода. — А у меня Уткин тоже есть. И тоже Николай. Не родственник, случаем?

— Вряд ли, — сухо ответил огнеметчик. — Давайте позиции осмотрим. А с тезками потом будем знакомится.

Добрый час они ползали по грязи, высматривая места для огнеметов. А потом началась работа.

Пятидесятидвухкилограммовые цилиндры закапывались в землю. На поверхности оставалось лишь замаскированное сопло. Достаточно было одного осколка, чтобы горючая смесь взметнулась в воздух. Но везло. Огнеметчки телами прикрывали туши своих «поросенков» при близких разрывах. Иначе — смерть. В зарядный стакан укладывали пороховой заряд, а поверх него — зажигательную шашку. В шашке помещали электрозапал. А оттуда уже тянули провода к расчетам.

Лишь под утро огнеметчики закончили свою работу.

— Перекусим? — предложил Уткину Кондрашов. — Чем бог послал, как говорится.

Тот молча согласился. Бог послал на завтрак пару банок тушенки, буханку хлеба и несколько луковиц из запасов одного лейтенанта и шматок сала да термос с теплым чаем из запасов другого.

Кондрашов искоса смотрел на Уткина, удивляясь странной манере еды огнеметчика. Тот ел молча, буквально вгрызаясь, внюхиваясь в хлеб. Сложив ладони лодочкой, он полуоткусывал, полуотщипывал губами хлеб, слизывая с него языком волокна мяса и кусочки жира. Уткин перехватил его взгляд и смущенно отвел глаза:

— Блокадная привычка.

И осторожно высыпал в рот крошки.

Потом он протянул Кондрашову кисет:

— Будешь?

— Я не курю, — мотнул тот головой.

К двум командиром, устроившимся в одном из углублений траншеи, подошел по траншее боец из взвода Кондрашова:

— Товарищ лейтенант! А что там с кухней? Когда горячего привезут? Известно что?

— Жди Уткин, жди. Подвезут. Обязательно подвезут. О! Кстати! — Кондрашов кивнул лейтенанту-огнеметчику на бойца. — Вот однофамилец твой.

Тот молча кивнул в ответ, даже не улыбнувшись.

— Да? — удивился боец. — А вы откуда родом?

— Из Костромы, — сухо ответил огнеметчик.

— И я тоже! — обрадовался боец. — С самой Костромы?

— Да.

— А я из Рославля. Земляки! — рядовой даже подпрыгнул от радости.

— Да. Земляки. — опять равнодушно согласился лейтенант Уткин.

«Сухарь какой», — неприязненно подумал Кондрашов, но вслух сказал:

— Иди, Уткин, иди.

Тот вздохнул, развернулся и потопал на свое место.

В это же время, один из бойцов боевого охранения, осторожно высунувшись, разглядывал раскинувшееся поле. Второй, пряча от мороси бумагу, тщательно выписывал на листке буквы зеленой, под малахит сделанной ручкой, аккуратно окуная ее в чернильницу, бережно поставленную в жидкую грязь.

— Вась, ну что там? — шепотом спросил второй.

— Тишина… — ответил первый.

Если, конечно, можно было назвать тишиной гулкий грохот разрывов, доносящийся со всех сторон. Черное небо полыхало разрывами.

— Ты скоро там?

— Вась, потерпи чуток…

Ни свиста снаряда, ни разрыва они не услышали. Просто мир вспыхнул. Лишь зеленая ручка, чудом уцелев в мгновенном аду взлетела, перекувыркнулась несколько раз и упала в жидкую землю рядом с телом одного из убитых до того бойцов Красной армии.

Это был первый снаряд, выпущенный немцами в ходе операции «Нордлихт» — что значит, «Северное сияние».

Грохот разрывов прекратился так же резко, как и начался. Не успел Рысенков стряхнуть липкую землю с мокрой плащ-палатки, как над окопами раздался крик:

— Немцы!

— Рота! К бою! — заорал полуоглохший от разрывов Смехов.

И понеслось по роте:

— Взвод! К бою!

— Отделение! К бою!

Бойцы, щелкали затворами, проверяя оружие, готовили гранаты и бутылки с зажигательной смесью.

— Ну что, политрук! Повоюем? Давай на левый фланг, к Кондрашову.

— А ты, командир?

— Пробегу до взвода Москвичева. Давай… Работаем, Костя, работаем!

Рысенков побежал по траншее, время от времени выглядывая из нее. Немцы шли медленно, даже не пригибаясь. Перед пехотой шли танки — пять штук. Какие именно — политрук не разглядел. До немцев было еще метров семьсот. А это еще что за хрень? Прямо перед окопами внезапно взметнулся густой оранжевый клубок огня. Весело!

Рысенков терпеть не мог эти минуты перед боем. Сидишь, смотришь, ждешь команды. И тебя — колотит от адреналина. Закусываешь ремешок каски, нежно гладишь спусковой крючок винтовки или автомата, трясешь ногой от нетерпения — не помогает. Ждать, ждать. Самое противное на войне — ждать.

Бежать было тяжело — дождь не переставал, поэтому дно траншеи превратилось в коричневую жижу, которую иногда пересекали ярко-красные ручейки — следы артобстрела.

Рысенков бежал и кричал бойцам какие-то ободряющие слова — мол, сейчас мы им всыплем, готовьтесь, ребятки! Иногда он шлепал рукой бойцов по мокрым шинелям, словно показывая им — здесь ваш политрук, здесь.

Зрение отдельными кадрами выхватывало пейзаж:

Вот боец связывает какой-то проволокой связку гранат.

Вот другой нервно курит самокрутку, а потом передает ее соседу.

Вот санинструктор вытаскивает из траншеи тяжелораненого бойца, хрипящего пробитыми легкими.

Вот второй номер противотанкового расчета суетливо крутит в руках здоровенный патрон.

— Кондрашов! Как у тебя?

— Нормально, товарищ старший политрук!

— Огонь по команде открывай. Метров с трехсот.

— Ага, — кивнул лейтенант совершенно не по уставу. Кондрашова потрясывало, как и всех.

Первыми не выдержали немцы. Один из танков остановился и гулко бахнул. Снаряд пошел выше, но Рысенков и Кондрашов почувствовали теплую волну, толкнувшую их с неба, и за спиной раздался взрыв. Танк взревел и рывком продернулся вперед. Открыла пальбу и пехота. Пули засвистели в воздухе. Одна из них взрыла бруствер между политруком и лейтенантом и воткнулась в заднюю стенку траншеи, тихо зашипев.

Руки нервно сжимали оружие.

— Эх, сейчас бы пушечек… — громко вздохнул кто-то из бойцов.

Увы, но артиллеристы так и не прибыли, завязнув где-то в тылу.

Тучи, казалось, опустились еще ниже, когда в них воткнулась красная ракета.

— Огонь! — заорали одновременно политрук и лейтенант. И траншея немедленно ощетинилась огнем.

Гулко забахали противотанковые ружья. Расчеты целились по уязвимым местам немецких танков — щели, гусеницы. Затарахтели станковые пулеметы и немцы немедленно попадали в грязь.

Рысенков предпочитал пистолету-пулемету карабин. Вообще-то, зрение у него было не очень. Но стрелял он, почему-то, хорошо. Просто он не целился. Он чувствовал оружие как руку. Он не стрелял, а словно дотягивался рукой до мишени. Раз… Два… Теперь третьего рысьим коготком… А, блин! Промазал! Еще раз!

Немцы, тем не менее, двигались и двигались вперед. Перебежками. И вот хрен же поймешь — кто сейчас поднимется, а кто вскочит и пробежит несколько метров.

Рядом загрохотал «Дегтярь» — лязг его затвора перекрывал стрельбу.

Немцы падали, спотыкались, шлепались в грязь, но шли и шли вперед. А из серой дымки выходили новые цепи, приближаясь к роте старшего лейтенанта Смехова.

Время от времени кто-то из бойцов падал, хватаясь руками за лицо. Замолчал взводный «Максим». Не надолго.

— Гранаты к бою! — заорал Кондрашов, когда немцы приблизились к дистанции броска. Их танки вдруг разделились. Два пошли в левую сторону, три в правую. Вот тут-то бронебойщики и врезали. Один из «Т-III», а это оказались именно они, вдруг закрутился на сбитой гусенице, второй просто остановился, чадно задымив. Рысенков успел снять танкиста, неосторожно высунувшегося из люка.

Немцы уже приблизились метров на сто к позициям роты, когда внезапно полыхнула стена огня. Это лейтенант Уткин привел в действие свои фугасные огнеметы. Зрелище было потрясающим — квадрат сто на семьдесят метров буквально превратился в геену огненную. Жаль, что сработали не все. Где-то перебило провода. А где-то огнемет разорвало осколком снаряда. Точно. Именно взорвавшийся огнемет был тем самым пламенным облаком, впечатлившим Рысенкова в начале боя.

Отбились?

Пламя не давало немцам подойти к позициям роты. Страшная штука эта зажигательная смесь. Как-то один боец себе случайно капнул на ладонь — так пока капля не прожгла насквозь мясо и кости — не потухла. Еще дотлевала потом в земле. Обозленные немцы снова начали обстрел. А после того, как пламя успокоилось — снова пошли в атаку.

— Танки! Наши! — вдруг пронесся крик по траншее. Старший политрук облегченно выдохнул и обернулся.

Действительно, со стороны Чертового Моста, взревая моторами, разворачивалась танковая рота — десять машин с красными звездами на башнях.

И Рысенков громко выругался.

«Т-38».

Экипаж — два человека.

Вооружение — пулемет.

Толщина лобовой брони — восемь миллиметров.

Этакая бронированная тачанка, которую переворачивало даже противопехотными минами. Да и чем она бронированная-то? Бронелисты держат пулю со ста метров — вот и вся броня. И, тем не менее, немцы развернули свои танки на нового врага. Они подставили борта бронебойщикам роты Смехова, прикрывая собой свою пехоту, упрямо ползущую вперед.

И как на полигоне стали расстреливать «тридцатьвосьмерки».

Бензиновые костры заполыхали один за другим. Один из «Т-38» вдруг замер и пулемет его заглох. Немецкий «Т-III» остановился и спокойно навел свою короткую пушку на заглохший советский танк…

— Да бейте же его, твою богадушумать! — вдруг заорал старший политрук.

Бронебойщики, словно расслышав отчаянный крик Рысенкова, зацвинкали по броне немца. Еще мгновение и… И немец вспыхнул от попадания в бензобак. Но, перед этим, успел выстрелить и наш танк разлетелся на куски. Как раз в тот момент, когда открылся люк…

Узкие гусеницы советских танков постепенно завязали в жидкой глине. Они останавливались, расстреливаемые как на полигоне, но продолжали поливать из пулеметов залегшую, наконец, немецкую пехоту.

Ненадолго залегшую.

Со второй немецкой густой цепью шли самоходки. Те, не обращая внимания, на своих и чужих танкистов, начали вести огонь по траншее роты.

— Командира убило! — вдруг пронесся крик после очередного разрыва.

Сквозь грохот, лязг и свист Рысенков поднялся во весь рост, не обращая внимания на виз осколков:

— Рота! Слушай мою команду! Примкнуть штыки! Вперед! В атаку!

— Да пошел ты, — взвизгнул кто-то под ногами. Без промедления старший политрук выстрелил в бойца, свернувшегося в калачик на дне окопа.

Рысенков выскочил из траншеи:

— За Родину, сынки! За Ленинград!

Пробежать он успел несколько шагов, когда мощный разрыв приподнял его и обрушил на землю. Поэтому, он не увидел, как остатки роты рванули в штыковую, опрокинув немецкую пехоту рукопашным боем.

Странно, но немцы побежали от русского штыка. И ни уцелевшие танки, ни самоходки не помогли им.

Русский штык — страшное оружие. Втыкаешь его в низ живота, чуть доворачиваешь, перемешивая внутренности и вытаскиваешь обратно. Вроде бы и ранка-то небольшая. Маленькая четырехугольная дырочка. А в животе врага — хаос и мешанина. Очень страшная, мучительная смерть. Недаром, на Гаагской конференции девятого года русский штык приравняли к негуманному оружию. Но когда война приходит в твой дом — какое тебе дело до гуманности?

Тяжело контуженного Рысенкова оттащили в траншею уже после боя.

От роты осталось тридцать человек. По странным вывертам судьбы уцелели все три комвзвода. Даже ранены не были.

Рысенков оглох, поэтому доклад в полуразрушенном блиндаже читал по бумажке. Правда, буквы двоились, но это ничего, ничего…

Где-то немцы прорвались. Стрельба слышалась в тылу. Рысенков этого тоже не слышал, но так доложили ему лейтенанты. Окружение…

Дождь не прекращался. Серое небо накрыло ленинградскую землю темнотой.

Приказа отступать — не было. Но и держаться было нечем. Еще одна атака — и все.

В конце концов, после долгих раздумий, приказал готовиться к прорыву. Вдоль Черной речки к Чертовому мосту мимо Южной ЛЭП, а там уходить в лес на соединение со своими.

Его под руки вывели из блиндажа. Сильно болела голова. В ней словно колокол бился. Тошнило. И в ушах пульсировало.

Черное небо полыхало, хотя канонады он не слышал.

Полыхало везде.

Старший политрук снял каску и молча ощупал вмятину на своей зеленой каске. И тут его столкнули на дно траншеи, а земля снова брызнула грязью в лицо. Рысенков скорее догадался, чем понял беззвучный крик лейтенанта Москвичева — минометы!

Приказа отступать не было, да. Но и обороняться было уже нечем. Собрав раненых, рота начала ползти в тыл.

Утром же, пятая горнострелковая дивизия вермахта пошла в очередную атаку. Но русские внезапно ушли, поэтому горнострелки осторожно стали прочесывать изувеченные воронками траншеи. Время от времени, раздавались сухие щелчки выстрелов — немцы стреляли во всех, показавшихся им живыми. На всякий случай. К этому они привыкли еще с прошлого лета. Русские воевали неправильно — идешь себе в атаку на разбитые артогнем, перепаханные бомбежкой, отутюженные панцерами окопы — там уже и нет никого, вроде бы. Никто не стреляет — только дымятся воронки. Подходишь… Лежат большевики в тех позах, где нашла их смерть, выкованная тевтонским богом войны. Лежат, не шевелятся, присыпанные землей. Ни одного живого! Идешь дальше — и вдруг выстрел или разрыв гранаты или пулеметная очередь по спинам. Сколько Гансов, Куртов, Эрихов остались лежать в русской земле, сраженные предательскими выстрелами в спину… Проклятые фанатики!

Командир взвода Юрген Мильх научился добивать русских в первую же неделю. Арийская жизнь дороже. А под Севастополем он убедился в фанатичности русских. Эти славяне просто не понимали того, простейшей аксиомы — лучше жить в плену, чем умирать за клочок выжженной земли. Война закончилась бы раньше, если русские понимали бы это. Увы, они слишком тупы для этого.

— Лейтенант! Герр лейтенант! — внезапно раздался крик. — Тут живой и руки поднял!

Надо же… И среди большевиков разумные люди попадаются! Впрочем…

— Стоять! Не подходить к нему! Держать на прицеле!

Странное ощущение дежавю вдруг накрыло лейтенанта Мильха. Это уже было. На Мекензиевых горах в июне сорок второго. Они точно так же прочесывали разбитые русские позиции, когда вдруг из одной воронки встал русский моряк с поднятыми руками. Тельняшка его была изодрана, в левой руке он зажал бескозырку с болтающимися черными ленточками. Солдаты его взвода с шуточками стали подходить к нему. Тот молча скалился в ответ. Мильх споткнулся о вывороченный взрывом камень, что и спасло его, когда моряк уронил бескозырку на каменистую землю. Вместе с гранатой уронил. Себе под ноги. Трое погибших, четверо тяжелораненых.

Держа карабин на перевес, лейтенант осторожно приблизился к русскому солдату. Слава фюреру, у этого в руках ни бескозырки, ни каски не было. Невысокий, белобрысый русский тянул к пасмурному небу трясущиеся грязные руки. Мильх осторожно подошел к нему. Тот чего-то быстро забормотал на своем варварском языке. Говорил он быстро, и лейтенант выхватывал лишь отдельные слова:

— Сталин капут, камрад, великая Германия…

— Связать его. И в тыл!

Сашка Глазунов был несказанно рад, что для него война закончилась. Лагерь был совсем не сказкой, но война оказалась еще хуже. Вместо лихих атак и геройских вылазок в тыл врага, бывший зэк внезапно получил бесконечное перекапывание земли и ужас летящей с неба смерти. Лежа под адским грохотом, он внезапно понял, что очень хочет жить. Разве для этого его родила мама? Разве для того, чтобы лежать в болоте и вжиматься от страха в жижу? К чертям собачьим такую жизнь! Сашка не подписывался на такое! Ну вас всех на хрен с вашей войной!

В лагере Сашка плюнул бы любому, кто сказал бы, что Глаз с удовольствием будет подставлять руки, когда его вертухаи крутить будут. А вот поди ж ты — стоит и улыбается. А что такого? Против силы ломить, что ли? Что он, дурак? Не, Сашка Глазунов — не дурак. Немцы нация культурная. Война закончится — он домой вернется, да еще и Европу посмотрит, может и приподнимется там на бюргерах-то… Матери там отрез какой привезет. Сашка Глаз никому не говорил, что сел он после того, как по пьяни сам же ее и избил. Врал всем, что защищал ее, да крайним оказался для поганых ментов. Так врал, что сам же себе и поверил.

…Рядовой Уткин очнулся, когда рядом услышал гортанные голоса. Он осторожно приоткрыл глаза — и точно. Немцы. Прочесывают позиции. А где же наши-то? Лежат наши… Кто-то где-то стонет. Выстрел. Стон прервался. Внезапно Коле Уткину стало жутко. Неужели война закончилась для него? А даже выстрелить не успел. В самом начале его контузило близким разрывом, а потом засыпало землей. Так засыпало, что ногами невозможно шевельнуть. Вот и вся война. И вся жизнь. Коле стало страшно еще и от того, что он так глупо, так бессмысленно прожил свою небольшую жизнь. Ну что там было-то этой жизни? Три класса закончил, потом мамке помогал, потом устроился на завод и пошел в «фабзайцы». Только-только успел вступить в комсомол и влюбиться — как тут война. Первый бой и последний. Как же он маме в глаза посмотрит, когда вернется? Спросит его мама: «Ну что, Коленька, сколько ты вражин убил?» И что Коля ответит? Покраснеет и отвернется. Не… Так дело не пойдет. Еще не хватало — перед мамой краснеть.

Немцы осторожно шли в сторону рядового Уткина. А тот так же осторожно подтягивал к себе трехлинейку. Лишь бы не попортилась, родимая!

Внезапно из одной воронки встал какой-то боец. Кто это? Присмотревшись, Коля разглядел Сашку Глазунова — хохмача и весельчака, борзого и наглого на предмет добычи еды. Сашка поднял руки и сам осторожно шагнул навстречу к немцам. Те чего-то заклекотали на своем басурманском, осторожно обходя бойца с разных сторон.

Сначала Уткин не понял — что это Сашка делает? Он же всем хвалился своими подвигами и мечтал о разведке, может он сейчас…

То, что Глазунов сдается в плен, Уткин понял, когда немцы стали тому вязать руки его же ремнем.

— Ах и самка собаки же ты, — отчаянно прошептал Уткин и рывком подтянул к себе винтовку. Щелкнул затвором — цела, слава богу. Стал целиться в спину предателя. В глазах немного двоилось. Выстрел! Мимо! Коля передернул затвор и сместил прицелочную планку.

А Сашка, волосы которого взметнула пролетевшая пуля, понял, что вертухаи стреляют по нему. Он вдруг взвизгнул как заяц и побежал, огромными прыжками перескакивая через воронки.

Уткин и какой-то немец выстрелили одновременно.

Кто из них попал — никто никогда не узнает. Глазунова швырнуло ударом пули на землю. Он еще был жив и еще слышал короткую перестрелку, закончившуюся хлопком гранаты. Потом он услышал шаги и зажмурился.

— Шайзе… — последнее, что услышал он перед тем, как его мозги обрызгали сырую землю.

Лейтенант Мильх скомандовал остановку. Надо было перебинтовать плечо одному из солдат. Чертовы русские — пока один отвлекает, изображая сдачу в плен — второй стреляет. Хорошо, что не убил никого.

Лейтенант подошел к очередному русскому трупу и брезгливо посмотрел на него. Удивительно. Как он еще был жив такое долгое время? Ноги оторваны — рядом валяются. А ведь стрелял! Мильх сплюнул: «Когда это все закончится? Скорее бы…»

Легкий ветерок шевельнул светлые волосы на мертвой голове русского и скользнул по стальному шлему немца.

Лейтенант повернулся было к своему взводу и тут его желание внезапно исполнилось.

В нескольких метрах от него пришел в себя еще один Уткин. У России Уткиных много. На этот раз — лейтенант. У него не было никаких мыслей, кроме одной — два огнемета были разбиты во время артобстрела, один высадил струю в подходящую пехоту противника, а один должен был еще отработать. Расчет его погиб, но лейтенант-то жив! Немец топтался около закопанного как-раз в этом месте ФОГа. «Лишь бы сработало! Лишь бы сработало!» — молился про себя лейтенант Уткин. Наконец, немец сделал шаг в сторону и огнеметчик замкнул контакт.

Чудеса случаются. Огнемет не был поврежден, сохранив в своем могучем теле двести литров зажигательной смеси. И провод не перебило стальным дождем горячих осколков. Осколки достались людям.

Огненная струя мгновенно сожгла немца, доплеснувшись чадным пламенем до скучившейся толпы фашистов.

Дикие крики суетящихся факелов развеселили Уткина и он хрипло захохотал, радуясь пламени, очищающем это избитое поле от нечисти.

— Горите, самки собаки! — встал он на колени и стал грозить им грязным кулаком.

Из такого же пламени его вытаскивали зимой прошлого года, когда зажигательная бомба вспыхнула на чердаке госпиталя.

Крики сгоравших заживо стали для него еженощным кошмаром. А теперь вот — сладостной музыкой.

Потом он сел на землю, достал кисет и, с трудом свернув самокрутку здоровой рукой, закурил. Синий дым махорки смешивался со сладким запахом догорающих тел. Докурив, он потушил, зачем-то, дотлевающий уголек о подошву сапога. Встал и побрел в сторону своих позиций. Туда, откуда он пришел всего лишь вчера.

* * *

— Это кто там такой умный? — генерал-майор Гаген с интересом смотрел на небольшой лесок, откуда время от времени лупила «Катюша».

Штабные только пожимали плечами. А удивляться было чему. С утра установилась ясная погода. Ни облачка на небе. Немцы этим, естественно, воспользовались. Эскадрильи Люфтваффе начали долбить по окруженным частям восьмой и второй ударной армий и по гвардейцам Гагена. Аэродромы были недалеко — поэтому, пока одни отрабатывали жуткой воющей каруселью по дымящимся остаткам Синявинского леса, другие успевали заправится и перевооружиться. В редкие минуты отдыха начинала бить артиллерия немцев.

Однако, и советские бойцы не молчали. Одна из уцелевших «Катюш» выезжала на одно и то же место и давала залп по немецким позициям. Буквально через минуту на позиции ракетчиков обрушивался смертоносный шквал. Но спустя какое-то время ракетчики снова давали короткий залп. Так продолжалось несколько раз. Взбешенные наглостью русских, немцы обрушили на рощицу удар сразу двух эскадрилий пикирующих бомбардировщиков. В течение часа бомбы перемешивали землю. Когда налет закончился — «Катюша» снова дала залп. И опять с того же места!

Гаген, наконец, послал автоматчиков к позициям ракетчиков. Через полчаса перед ним стоял растрепанный и слегка ошалевший лейтенант:

— Лейтенант Горошков, — приложил он руку к голове. Потом, обнаружив, что «голова пустая», покраснел. — Ой, извините…

— Ну, рассказывай, — не обратив внимания на уставное нарушение, добродушно сказал Гаген.

— Что рассказывать? — не понял лейтенант.

— Про стрельбы твои рассказывай.

— А… Так это…

От всего дивизиона уцелела лишь одна установка. Зато снарядов осталось хоть пятой точкой жуй. При таком интенсивном обстреле склад реактивных снарядов — лакомая цель для противника. Ну и решили выпустить по максимуму. А делали так. Заряжали «Катюшу». Подъезжали на точку. Давали залп в нарушение всех инструкций. Машину надо бы глушить и водителю в укрытие бежать. Но залп давали, не глуша мотор и тут же — задний ход и сматывались.

— Немцы, наверняка не рассчитывали, что мы с одного и того же места бить будем. Мы же обычно меняем диспозиции.

— А по каким точкам били? — спросил командующий корпусом.

Горошков потупился:

— Ну… Сначала отработали по старым координатам. А потом я поправки внес небольшие и по самой Мге стал работать…

— Сам внес? Без приказа…

Лейтенант молча кивнул.

— Кем на гражданке был?

— Студентом мединститута, товарищ-генерал майор, — не поднимая глаз, ответил Горошков. — Педиатром хотел быть…

— А как в артиллеристы занесло?

Вместо ответа тот пожал плечами. У войны хитрые пути. У военкоматов — тем более.

— Представлю к награде. Весь расчет, — кивнул Гаген. Потом обернулся к своим штабистам и коротко сказал. — Учитесь.

Недаром генерал-майора Гагена называли в корпусе Батей, совершенно не обращая внимания на немецкую фамилию. Впрочем, на этот факт никто внимания не обращал. Ни особисты, ни фронт, ни Ставка. Воюет? И пусть воюет. Тем более что воюет хорошо…

* * *

Три дивизии ударили по горловине прорыва с юга и три с севера. Затем Манштейн стал перепахивать Синявинские леса артиллерией и авиацией. Число самолето-вылетов порой достигало семи тысяч в день! Через несколько дней лесистый массив превратился в выжженную металлом пустыню. Тем не менее, советские войска продолжали драться и даже атаковать. Корпус генерал-майора Гагена продвинулся дальше всех. Еще бы чуть-чуть — и гвардейцы соединились бы с Невской оперативной группой. Но вот этого «чуть-чуть» — не хватило.

Немцы тоже на месте не сидели — атакуя и контратакуя советскую пехоту. Бывалые ветераны первой мировой качали головой, сравнивая болота Синявино с Фландрией, Верденом, Ипром. В течение суток одна и та же траншея переходила из рук в руки десятки раз. Земля стала красной от крови. Впрочем… Какая земля… Мостовая из трупов. Хоронить их было некогда, да и некому. Воевали — все. В конце концов, котел превратился в слоеный пирог. В роще Круглой сидели в окружении немцы, на Квадратной поляне — русские. Было совершенно не понятно — кто, где и откуда атакует.

Огромная масса ожесточенных людей убивающих друг друга…

* * *

Остатки роты старшего политрука Рысенкова, вместе с оставшимися в живых огнеметчиками, закрепились около Чертового моста. Сам политрук пытался установить связь с командованием, однако делегаты связи или не возвращались, или возвращались ни с чем. Повсюду были немцы. Странно, но они на какое-то время оставили в покое роту. В один из тихих моментов бойцы наблюдали, как параллельно их траншее — примерно в километре от речки на запад — куда-то прошли немецкие танки и до пятисот человек пехоты. Затем, где-то вдалеке, разгорелся нешуточный бой.

Первой мыслью Рысенкова было желание ударить атакующим немцам в тыл, но он подавил порыв.

Конечно, порой и соломинка верблюжью спину ломит. И полсотни бойцов могут оказаться очень даже нужными в нужный момент. Так сказать, засадный полк.

Но раненых придется бросить здесь. А это — семьдесят человек, из которых не менее половины — тяжелые.

Рысенков прекрасно понимал — что значат эта канонада со всех сторон. Немцы прорвали фронт и окружили их. Через это он уже проходил под Любанью. Необходимо было немедленно двигаться назад и прорывать пока еще непрочное кольцо. Искать выход к своим. С другой стороны — приказа на отступление еще не было. И приказ «два-два-семь» никто не отменял.

Что же делать, как же быть?

Он собрал своих лейтенантов — Кондрашова, Москвичева, Павлова, — и обсудил ситуацию.

Все высказались за удержание обороны в районе моста. Особого смысла для немцев в этом мостике не было. Они спокойно могли перебрасывать свои войска по железной дороге, пересекавшей Черную южнее. Но этот мост мог пригодится нашим, если бы они возобновили наступление. На том и порешили. Лейтенанты уже собирались расходиться по своим обескровленным взводам, когда бойцы привели четверых человек — двух немцев и двух советских бойцов. Причем, немцы тащили на себе оружие. У одного в руках был «МГ» и коробка с патронами, у другого — ящик гранат. Немцы были двумя здоровяками, опасливо поглядывающими на измазанные глиной лица красноармейцев. Те в руках держали винтовки наперевес. Держали твердо, несмотря на зачуханный вид — мокрые шинели, растоптанные сапоги, натянутые до бровей пилотки. Обоим на взгляд было не менее пятидесяти.

Немцев немедленно разоружили и связали, а Рысенков стал расспрашивать красноармейцев. Рассказывать начал один, который побойчее, второй только крутил седые усы «под Буденного» и изредка вставлял уточняющие детали.

Солдаты оказались ездовыми, лишившимися транспорта и начальства в один из первых дней окружения.

— Бонбой лошадёв убило, — мрачно пояснил усатый. — Начальство сбегло.

Вот они и шарахались по кустам, пытаясь найти своих.

И вот утром…

— Тутошним утром, — мрачное уточнение.

— И вот утром — слыш? — говор немецкий. Глядь-поглядь — эти верзилы идут, машинку несут и ящики каки-то. Ну мы из кустов — хенды, мол, в хох! Они все и побросали. Я их стрельнуть хотел…

— А что не стрельнул? — спросил политрук.

— Патронов-то у нас пяток осталося. Жальча на их тратиться. А с машинкой мы не умеем. Взяли, занчицца, немцы машинку да ящики и потошшыли, куды им сказано было.

— А как они поняли? — без тени улыбки спросил Рысенков.

— Да у Феди больно кулак тяжел, лошади и те приседали. Как даст, так любой присядет!

— Показать? — буркнул Федя.

— У нас лошадей нет.

— А я на фрицах покажу!

— Позже. Продолжайте, товарищ боец!

— Ну и повели их, куды толы зырят.

— И куда глаза глядели?

— Дык куда надо, коль на вас выползли.

— А если бы на немцев?

— Тогда не судьба была бы.

— За языков, отцы, вам спасибо. И за машинку тоже. Поступайте в распоряжение к лейтенанту Москвичеву. До выхода к нашим. Я доложу о вас начальству.

— Не надо! — испугался Федя. — Мы ж нечаянно!

— Идите, бойцы, — на этот раз Рысенков позволил себе улыбнуться.

Допрос немцев был короток. Собственно, они ничего особенного не сказали. Единственное, что нового узнали командиры — то, что против них свежие дивизии, переброшенные из Крыма.

Шлепнули немцев, отведя за мост. А что с ними делать еще? Нянькаться и делиться остатками продуктов? Вот еще…

И вовремя шлепнули. Потому как внезапно началась атака.

Впрочем, что там этой атаки было?

На грунтовке, ведущей к мосту, внезапно появились несколько мотоциклистов и броневик. Подпустили поближе и ухлопали в несколько залпов.

— А вот теперь немцы полезут по серьезному, — задумчиво сказал лейтенант Павлов, наблюдая местность в бинокль. Вернее, то, что от него осталось — правый окуляр разбило осколком еще во время первого боя.

«Штатный философ» роты, как в шутку его называл Москвичев, оказался прав. Немцы, обнаружив заслон у моста, взялись за них по взрослому, как говорится.

Долбать начали с воздуха. Как назло, погода установилась ясная. Более-менее ясная, конечно. Циклон проходил, оставляя за собой тыловые перистые и дезертировавшие кучевые облака, сквозь которые пробивалось к земле солнце.

В первый же налет мост был разбит прямым попаданием бомбы. Обломками досок убило серьезного ездового Федю. Судьба, однако. Военная судьба. После первого налета последовал второй, потом третий. Фрицы не жалели бомб. Но на третьем налете появились наши истребители. Они не дали прицельно отбомбиться фрицам — те порскнули в разные стороны, даже не успев войти в пике. Один из «юнкерсов» задымил, с нарастающим ревом падая на землю. Потом второй. А потом на наших ястребков откуда-то из-за рваных облаков упали «мессеры».

Москвичев впервые в жизни видел воздушный бой, разгорающийся над головой. Порой самолеты пролетали так низко, что лейтенанту казалось, что они вот-вот заденут землю. Он едва успевал крутить головой, пытаясь уследить за виражами и бочками. И наши, и немцы, стреляли коротко и осторожно, стараясь приблизиться друг к другу на минимальнейшее расстояние. «Юнкерсы», тем временем, выстроились поодаль в большой круг, настороженно выжидая финал боя истребителей.

А те клевали друг друга, роняя на землю куски обшивки. Вот задымил один. Наш? Немец? В кутерьме непонятно!

Немец!

А вот и наш задымил…

Одуванчик купола раскрылся синем небе прямо над Москвичевым. Раскрылся и тут же потух, смятый воздушной волной от пролетевшего рядом «мессера». Маленький черный комочек с ужасающей скоростью понесся к земле и…

Пикирующие бомбардировщики, тем временем, не выдержали бесцельного кружения и скинули бомбы по старым позициям. Там, где остался командир роты. Одна из бомб, почему-то, не разорвалась, воткнувшись здоровенной тушей в мягкую землю. А немецкие истребители, тем временем, сбили еще одного нашего.

Бой закончился так же внезапно, как и начался. На огромных скоростях пронеслись и исчезли и «мессеры», и «яки».

— Два-один, — выдохнул Москвичев. — Проиграли, блин.

— Дурак, что ли? — раздался за спиной голос Павлова.

— А?

— Они нас защитили. Бомбежку сорвали. Понял?

— Действительно… — буркнул Москвичев. — Сам знаю! А все равно — обидно!

Вот так они и воевали, наши летчики. Ценой своих жизней, срывая атаки на свою пехоту. Лучше один летчик, чем похороненный под бомбами взвод. Страшная алгебра войны.

Договорить они не успели. Посыльный от Рысенкова передал приказ — «Немедленно уходить от моста всей ротой вдоль речки на север…»

Ушли. И правильно сделали.

Потому как минут через двадцать по мосту стала работать фрицевская артиллерия, перепахивая металлом метр за метром землю Приладожья.

Бойцы отходили, бросая все, что казалось ненужным — противогазы, например. Понятно, что это потеря военного имущества. Но так легче идти, когда не тащишь всякую фигню. Лопатки, вот, не бросали, прикрепляя их на ремне на посередке живота, прикрывая тонким железом мужскую силу. Без руки еще можно домой вернуться. И без ноги тоже. А без силы-то как? Кто детей-то после войны делать будет?

Рота отошла метров на двести от моста, спустившись с откоса берега к реке.

— Неплохо тут! — сказал Рысенков, оглядывая мысок, на который спустилась рота.

— Да… — согласился Кондрашов. — Землянки бы отрыть, отлежаться. Люди устали, товарищ старший политрук.

Рысенков бросил взгляд на бойцов. И впрямь, устали люди. Тащат на себе раненых, не жрамши толком который день.

— После войны отдохнут. Лейтенант Павлов! Со своим взводом вперед! Вдоль берега. Привалимся на отдых около северной ЛЭП. Оттуда к нашим рванем. Вперед, бойцы!

Павлов подозвал остатки взвода и…

— Товарищ старший политрук, а тут речка петлю делает, мы как бы, на западной стороне, получается…

— Вброд, лейтенант, вброд.

Осенью ленинградские речки подсыхают, несмотря на дожди. Поэтому вода доходила лишь до пояса. Это тоже неприятно, но не смертельно.

Внезапно, лейтенант Павлов вспомнил, как в детстве играл в солдатиков. Рос он болезненным пацаном, а иногда и просто хитрил, чтобы не ходить в школу. На сахар йодом капал, как его в классе научили. И горло красное и температура за тридцать семь.

Когда мама уходила на работу, он и начинал играть.

Из книг он строил крепость. Из шашек сооружал танки. На стенах крепости расставлял шахматные фигурки. В атаку шли бочонки лото. Пулял он сжеванными бумажками. В резинку, натянутую на пальцы вставлял мокрый снаряд и пулял. Иногда резинка срывалась и больно хлопала по пальцам.

Но чаще шашковые танки разваливались, шахматные защитники падали, опрокидывались лотошки…

Когда бой заканчивался — Сережка начинал все сначала, воскрешая своих солдат.

Эх, если бы все войны были такими…

Высоко, высоко… За белыми облаками ангелы разжигали ежевечерние свечечки. Души поднимались над разорванными ивами. И слова торопливые…

— Вперед!

— А куда там вперед-то? Вверх да ввысь.

И тоскуют души. И песни поют да молятся. Каждая по-своему. И покоя нет, нету покоя над Синявинской гнилой землей. Мерцает невечерний свет. Вздыхает болото волнами. Зачем все это? Никто свою смерть не видит. Не успевает. Успеть бы место для смертушки заметить — а как? Не принять ее нельзя, и принять ее гостем невозможно.

Стон. Стон… Стоннн… Колоколами над изувеченными деревьями.

Впереди идущий боец вдруг остановился и поднял руку.

Стон.

Откуда-то из-под земли.

И опять пошел дождь. Дождь, дождь, дождь. Взвод Павлова занял оборону по кругу вдоль заваленных взрывами блиндажей.

Остальные принялись копать сырую землю. Лопатками и руками. Увы, но откопали только одного бойца. Остальных немецкие снаряды похоронили в блиндажах полевого госпиталя. Молодой пацан разучился говорить — сильнейшая контузия. А жив он остался только потому, что его накрыло бревнами наката. Ударная волна оставила ему чуть-чуть воздуха для жизни. Последний из санинструкторов сильно забеспокоился, увидав у откопанного струйки крови изо рта и ушей. Типичная картина перелома основания черепа.

Не жилец.

Но не оставлять же его тут? Как же можно оставить-то своего? Сделали носилки из шинели и жердей. Кое-как уложили. И отправились снова в путь. Недолгий путь. Метров через сто — лес закончился, превратившись в дымящуюся пустыню переломанных деревьев.

Рысенков подумал и принял решение — ждать ночи и по темноте прорываться дальше.

Но ночь все не шла и не шла. Рота расползлась по воронкам, покуривая в рукав. Тела убитых выкладывали по периметру, прикрываясь ими от осколков. Немецкие тела, русские тела. Какая разница сейчас? Для живых-то?

И высоко-высоко, за холодными облаками, ангелы продолжали зажигать свои желтые фонари.

Кто-нибудь! Погасите Луну!

Никто не слышит… Некому… Некогда ангелам слышать. В неярких отблесках заката стерегут они души павших за Родину.

Роты имя им. Батальоны. Полки. Дивизии.

Волховский фронт — святой фронт.

Густой, серый туман молчаливо повис над огромным полем. Туман пах дымом, сгоревшей взрывчаткой, гарью горелого железа и человеческим посмертием.

Поле было искорежено рваным металлом так, что не было ровного места. Воронки, воронки, траншеи, снова воронки. Здесь, на этом поле, знаменитая солдатская примета «Снаряд в одну воронку не падает» — не работала. В одни и те же воронки падали и падали новые снаряды, новые мины, новые бомбы, снова и снова переворачивая землю, перемешивая ее с останками людей, лошадей, ящиков, гильз, осколков, винтовок. Лишь обугленные палки, когда-то бывшие деревьями, редко торчали из этой мешанины. Торчали молчаливыми горестными стелами к небу, которое в ужасе спрятало свои глаза за смрадным туманом.

Противогазные трубки извивались мертвыми червями, изорванные осколками лопатки валялись тут и там, россыпи гильз мрачно блестели ровным ковром, ржавели сотнями брошенные винтовки. Из одного заваленного взрывом окопа вертикально вверх торчал изогнутый ствол противотанкового ружья, на котором глубокими шрамами война высекла свои следы. И каски… Расколотые, пробитые, вывернутые наизнанку.

И тела, тела, тела…

Разорванные, простреленные, а, иногда, внешне целые. В летних выцветших гимнастерках, в серых фуфайках, в грязных полушубках.

И в серо-зеленых валяются рядом. Получили ту землю, которую им обещали. И сейчас эта земля постепенно переваривает их.

Кажется, что на этом поле нет никакой жизни. Лишь крысы шныряют между телами.

Но проходит секунда, другая и в тумане слышится чье-то покашливание, постукивание, переругивание. Постепенно, словно кроты из-под земли, появляются — живые. Они снова берут винтовки и пулеметы и снова готовятся начать бой.

Еще несколько мгновений и туман колышется от свиста первого в этот день летящего снаряда.

День начинается. Продолжается война.

— А ну — тихо! — толкнул спящего бойца сержант Пономарев.

— А? — встрепенулся тот и моментально получил по каске ладонью.

— Тихо, говорю! Храпишь тут как немецкий танк. Ползет кто-то, слышишь?

Боец кивнул и облизал губы — воды кругом полно, а пить хочется. Только вот ту воду, которая вокруг — пить нельзя. Слишком много трупного яда в ней. Прокипятить бы… А как? Вкоруг слоеный пирог — немцы, наши, наши, снова немцы. Откроют огонь по дыму все. Так, на всякий случай. Когда был сухой спирт — кипятили воду в котелках и консервных банках. Но она все равно воняла тухлым мясом. А потом и таблетки закончились.

А к огромной воронке, в которой ночевали остатки взвода лейтенанта Кондрашова, и впрямь кто-то полз. Кто? В клочьях тумана не было видно.

— Смотри! — пихнул сержанта судорожно зевавший боец, с лица которого стекала ручейками жидкая грязь. — Вон ползут!

Сержант прицелился. Его «ППШ» был давно разбит, и он подобрал немецкий «Маузер» где-то у Черной речки. Хорошая машинка, кстати. Тяжеловатая, но зато перезаряжать её быстрее, чем «мосинку». У той ручка затвора торчит в сторону и при перезарядке приходится винтовку опускать вниз, к поясу. А «Маузер» хорош тем, что его затвор можно на бегу, не опуская карабин, передергивать. Скорострельность выше. Не намного, конечно, но… Но в бою выигрывает тот, у кого на полсекунды больше времени. Или хотя бы на четверть.

Сержант прицелился…

— Свинарка! — из тумана донесся тихий голос.

Пономарев ругнулся и так же тихо крикнул в ответ:

— Пастух!

Но винтовку не опустил. Пароль паролем, а береженого Бог бережет.

Через несколько минут в воронку свалились Москвичев с одним из своих бойцов.

— А… Сержант, — ухмыльнулся в усы лейтенант. — Кондрашов где?

— В соседней воронке — метров тридцать отсюда. Вон в ту сторону, — махнул рыжий замкомвзвода.

— А что не со взводом? — удивился Москвичев.

— А на всех места в одной яме не хватило, — буркнул челябинец. — Что там на верхах слышно, товарищ лейтенант? На прорыв когда идем?

Москвичев усмехнулся:

— Пономарев, тебя как мама звала до войны?

— Ко… Хм… Николаем. А что?

— Вот, Пономарев, назвали тебя в честь святого, можно сказать, человека, а ты вопросы не по уставу задаешь. Когда комроты решит — тогда и пойдем на прорыв.

— Так его ж убило, товарищ лейтенант? — подал голос кто-то из бойцов.

— А заместо него у нас Рысенков ныне, понятно? Так, я дальше пошел…

Москвичев перепрыгнул небольшую коричневую лужу на дне воронки и пополз было по откосу, как Пономарев дернул его за ногу:

— Тихо, товарищ лейтенант! Слышите?

В тумане зашевелился разбуженным медведем гул мотора.

— Танки!

— Этого добра еще не хватало, блин! — выругался Пономарев. — Надеюсь, не сюда!

В тумане звуки разносятся во все стороны и очень далеко. Совершенно было непонятно — откуда и куда двигаются танки. И самое главное — чьи они? Оставалось надеяться, что железные твари пройдут мимо. Но грохот постепенно усиливался. Казалось, он надвигается со всех сторон, отражаясь от горизонта и сталкиваясь волнами в единственной точке земного шара — воронке от полутонной бомбы, в которой скорчились десять бойцов, два ефрейтора, один сержант и один лейтенант — обычный стрелковый взвод РККА образца сорок второго года. Впрочем, тоже самое ощущали и в соседней воронке — там, где устроился лейтенант Кондрашов со своими ранеными. А моторы взрыкивали, фырчали, ревели, отдаваясь мурашками по коже.

— Сюда ползут, лейтенант, — у Пономарева внезапно сел голос. И было отчего — гранаты-то противотанковые — закончились. И расчеты ПТР — выбиты. Вместе с ружьями. Пехоту, конечно, отсечь можно. Отсечь и положить. А танки? С ними-то что делать?

Пономарев высунулся из воронки, пытаясь разглядеть…

— Идут!

Туман заколыхался, словно мокрое белье в реке. Постепенно стали проявляться силуэты немецких солдат — шли они не пригибаясь, слегка опустив стволы карабинов и автоматов.

— Как на фотографии, — шепнул Москвичев.

— Что? — не понял сержант.

— Я до войны фотографией увлекался. Вот кладешь фотобумагу в кювету — это такая посудина с проявителем — и на ней постепенно появляются силуэты…

Москвичев говорил нервно, постоянно облизывая уголки губ, покрытые какой-то белесой пленочкой. Его никто не слушал и не слышал, но он говорил, говорил, говорил, потому что ему так было спокойнее. Он говорил сам себе, пытаясь заглушить грохот, лязг и скрип немецких танков, железными ящерами ползущих по изувеченному болоту. Голос его становился все тише и тише, а лязганье гусениц все громче и громче, а ему казалось, что все наоборот — голосом он перекрикивал войну, и та вдруг становилась все меньше, меньше и меньше…

Из тумана высунулись три орудийных хобота — сначала один по центру, затем два по бокам. А за ними и силуэты.

И если немецкие самоходки типа «Штуг-третий» Пономарев узнал, то центральную черную громадину он видел впервые.

Огромная железная хрень медленно приближалась, покачивая хоботом ствола на выбоинах. Время от времени гигант останавливался, и, вслед за ним, останавливались и «штуги» с пехотинцами. Танк, скрипя железом, словно древний ящер, неторопливо оглядывал башней поле боя и вновь дергался вперед, выфыркивая густые клубы сизого дыма.

— Это, млять, что? — сам у себя спросил Пономарев.

Ему никто не ответил. Бойцы отчаянно смотрели на приближающуюся смерть. Капельки пота стекали на мокрые носы, пробегали по небритым, заросшим щетиной щекам.

Все.

Кажется, все.

— Ну что, сержант, помирать будем? — нехорошо ухмыльнулся Москвичев.

Пономарев кивнул в ответ и крикнул своим бойцам:

— Гранаты есть у кого?

Гранаты нашлись. Обычные РГД, которые такому слону, что дробина.

— Связки делайте! Да хоть ремнями, мать твою! Быстрее! Лейтенант, слышь, что скажу…

— Что? — повернулся к сержанту Москвичев.

— Ты давай, по пехоте шмаляй, плотненько так. А по гробине этой из пулемета фигачь. Только пусть пулеметчик вона в ту воронку отползет. Слышь, Ефимов! Ползи в ту воронку! По команде лейтенанта по смотровым щелям лупи, понял?

— Понял, Коль! Ну ты это… того… Прощевай, если что!

Пулеметчик, толкая широкой грудью жирную грязь сноровисто пополз в сторону, указанную Пономаревым.

— Зачем это? — не понял Москвичев.

Сержант, принимая две связки гранат от пожилого усатого ездового, пояснил молодому лейтенанту:

— Он по щелям влупит, а вы пехоту к земле прижмете, ну я на расстояние броска и подползу.

— Так…

— Танк его выцеливать начнет. Ну и остановится. А я подползу. Будь спок, командир.

— Коль! Пономарев! А где щели-то у него? — раздался крик Ефимова.

— Разберешься, не маленький! — гаркнул в ответ сержант.

— Его же убьют, сержант, — внезапно схватил за телогрейку побелевший лейтенант.

— Всех убьют. Его убьют. Меня убьют. Тебя убьют. Только некоторых раньше, а других позже. Живи пока, студент!

Челябинец надел каску на рыжую свою шевелюру, ловко выпрыгнул из воронки и, ужом извиваясь, пополз навстречу громыхающей железной скотине.

Это была первая боевая атака русского пехотинца на немецкий танк «Тигр». Держа в руках две связки гранат, наскоро перемотанных кусками колючей проволоки, в изобилии валявшейся по болотам, он полз, шепча про себя странную помесь церковнославянских молитв, русского мата и красноармейских песен:

— И от тайги до британских, мать твою, морей, Красная Армия, спаси Блаже, душа наша, всех сильней… Так пусть же, блядота ты такая, Красная, сжимая властно, Господи помилуй, свой штык мозолистой…

Три «Тигра» из четырех не дошли до передовой. Не смогли выдержать густой русской грязи и поломались по дороге. Один вот, в сопровождении пехотной роты и взвода самоходок, осторожно полз, куда его бронированные глаза глядят. А куда они глядят? А вот прямо на Пономарева и глядят. И все бы ничего, да не повезло железной кошке. Сержант Пономарев понятия не имел, что перед ним знаменитый «Тигр». Впрочем, знаменитым он еще не стал. Рыжий челябинец понятия не имел про уязвимые места, про толщину брони, про калибр орудия и количество пулеметов. Он даже про командирскую башенку ничего не знал. Да и знать не хотел. Он просто примеривался — надо обязательно попасть связкой из трех противопехотных гранат под гусеницу этой громадины. А если успеет — то и вторую связку туда же засандалить.

Ефимова жалко. И всех жалко. И себя, честно говоря… Стоп! А вот себя жалеть нельзя. Себя пожалеешь — испугаешься и тогда всем капец. Он залег, притворяясь трупом среди трупов, наблюдая из под каски, как мертвые тела пережевывает гусеницами танк. Ничего нет на белом свете. Только вот эта гусеница, вминающая в мягкий грунт когда-то живых людей. Крови-то из них совсем уже нет. Стекла уже в речку Черную. В пору ее Красной называть, да…

Немцы идут рядом со своими железяками. Не спеша идут. Изредка постреливая, так, для порядка. Эти пули не страшны Пономареву. Они поверху идут. Ему вообще больше ничего не страшно. Отбоялся уже свое в Мясном Бору. Пусто в душе, пусто в сердце, в голове. Вот она как смертушка-то приходит. А говорят, что вся жизнь перед глазами. Врут. Очевидно — врут. Вся жизнь нынче — вот эта гусеница. На ней уже прилипшие куски земли с травинками видны…

Ну, Ефимов… Что ж ты молчишь то? Готов я уже!

Густой воздух внезапно лопнул взорвавшимся стеклом. Сначала взрыв — потом уже свист пролетевшего снаряда. Черная земля фонтаном вздернулась вверх. Пехота фрицев немедленно попадала кто куда — громадные куски земли зависли в воздухе и… И тупым грохотом обрушились на броню железных чудовищ.

Прямым попаданием разнесло на куски одну из самоходок. Пономарев, приоткрыв рот — нет, не от удивления, чтобы ухи не заложило, — смотрел, как кувыркается подкинутый мощным взрывом ствол ее пушки. Вторая немедленно остановилась, качнув своим стволом. Попыталась развернуться, но один снаряд рванул настолько близко, что та нелепо завалилась на бок и сползла в дымящуюся воронку. Попыталась дернуться, но еще один снаряд вдарил ей по корме и, грохотнув где-то внутри, разорвал ее на две части.

Здоровенный танк, тем временем, резко ускорил свой ход, попытавшись развернуться навстречу опасности. Немецкий же офицер вдруг заорал: «Алярм! Алярм!». Фрицы залегли и открыли густой огонь по сторонам, пытаясь сообразить — откуда ведется артобстрел. Несколько — несколько десятков! — пуль немедленно зацвиркали над Пономаревым.

— Бляди вы все! — с чувством выругался сержант, ткнувшись мордой в грязь.

Танк развернулся и…

И еще один разрыв сбил с него ту самую гусеницу и выбил катки. Железный зверь жалобно взревел, скрипнул и гулко выстрелил в ответ, немедленно получив в морду еще один снаряд.

— Ну вот и наша работа пошла! — ухмыльнулся сержант и, выждав, когда первый танкист спрыгнул на землю, метнул первую связку. И словно по команде бойцы за его спиной наконец открыли свой огонь.

Как выяснилось позже — чудеса на войне случаются.

Экспериментальный немецкий танк, танк, которых еще не появлялось на фронте, пополз проверяться в боевых условиях приладожских болот. Додавливать окруженные советские войска, ага. И нарвался на батарею стодвадцатидвухмиллиметровых орудий, застрявших без транспорта на южной оконечности «Электропросеки» — северной линии ЛЭП. И положили бы батарейцев немецкие пехотинцы, кабы не заблудившаяся к месту стрелковая рота политрука Рысенкова.

Это все выяснили бойцы и артиллеристы, когда весело и нервно обкуривали и обсуждали скоротечный бой — пятнадцать минут всего! — около дымящегося трупа железного чудовища.

— Прямо Змей Горыныч! — дивился кто-то дыму, клубящемуся из ствола орудия вонючей чернотой.

— Тигра, как есть тигра. Я дома на тигров ходил — тоже крадется. Главное — тебе первому его увидеть, а то…

— Да где ты тигров-то видал, аника-воин? В зоопарке, ли чо?

— Дык я с Уссурийска, хаживал на тигру, бывало!

— А ну! Отойти всем! — к махине спешил политрук Рысенков с артиллерийским капитаном. — Рванет не дай Бог!

Рвануть скотина могла. Напоследок, так сказать. По крайней мере, продолжала дымить изо всех щелей, как ломаный утюг. Лениво, правда.

Пехота и артиллеристы отошли подальше от стальной фашистской скотины.

— Москвичев! Кондрашов! Ко мне! — скомандовал Рысенков.

— Товарищ…

— Капитан Непийвода, — кивнул на артиллериста политрук. — Стоптали бы вас, кабы не не его орудия.

Кондрашов кивнул. А Москвичев растер по лицу грязь и… И тоже кивнул.

— Что это за хренотень? Знаете? — показал подбородком на дымящийся танк артиллерист.

— Откуда? — удивились одновременно лейтенанты.

— Вот и я говорю, товарищ старший политрук. Экспериментальная техника. Необходимо доставить сведения в штаб фронта о… об этом. Немцы, несомненно, попытаются эвакуировать танк. Нужно держать оборону.

— Понимаю, товарищ капитан, — согласно кивнул Рысенков. — Только вот что… Там в танке должно быть руководство по эксплуатации.

— Думаете немцы такие идиоты? Посылать в бой экспериментальный экземпляр с полным руководством? — удивился Непийвода.

— Не думаю. Знаю. Не первый день на фронте. И не первый раз в окружении. Мы под Любанью, в мае где-то, немецкого обер-лейтенанта в плен взяли. Так у него в бумагах был приказ о запрете весенней охоты на зайцев, подписанный гебитскомиссаром.

— И что? — поинтересовался Москвичев.

— Приказ в санбат отдали. На подтирку раненым. Поносили они здорово. Вместе с другими бумагами. А лейтенанта того… Ну… В воронке его притопили, после расстрела. Так что — немцы — они идиоты. Проверить надо машинку. Москвичев!

— Я! — лейтенант поскользнулся, но выпрямился.

— Бойцов сколько во взводе осталось?

— Шестеро, товарищ старший политрук!

— Ну тогда готовься к прорыву. Сейчас обыщем хм… танкетку — если документы какие есть — донеси любой ценой. Понял?

— Так точно!

— Кондрашов!

— Я!

— Обеспечь взвод Кондрашова боеприпасами и… И с танком разберись. Только быстро!

— Есть!

Когда лейтенанты побежали выполнять приказ, Рысенков спросил капитана:

— Курить есть что? А то жрать хочется так, что переночевать негде.

Вместо ответа Помогайло вздохнул и посмотрел на небо:

— Туман расходится. Фрицы сейчас в атаку пойдут… Хрень свою отбивать… А жрать нечего. Два десятка снарядов только.

— Ничего. Поделимся. Мои бойцы уже немчиков пошерстили по карманам.

Артиллерист поморщился.

— Ну не хочешь — не будем делиться! — развел руками Рысенков.

— Пойдем — посмотрим…

…Когда туман окончательно рассеялся, семь человек во главе с лейтенантом Москвичевым отправились в сторону деревни Гайтолово, где должен был находиться штаб Второго Гвардейского корпуса генерал-майора Гагена. Не факт, конечно, что он там находился…

Они несли с собой толстенный том «Руководства по эксплуатации» танка «Тигр».

Взвод Кондрашова улегся боевым охранением вокруг батареи капитана Помогайло. Больше всех бегал и матерился сержант Пономарев, которого смерть сегодня обошла кривым взглядом два раза — второй раз, когда он лазал в вонючий люк немецкого танка за какими-то бумагами. Найти их было невозможно сложно. Но он нашел! Зряшно ему, что ли, сержанта дали?

Взвод Павлова с приданными ему «приблудами», как выражался Рысенков, занял круговую оборону вокруг «Тигра». А хрен его знает — откуда фрицы атакуют. А они непременно атакуют…

* * *

Он вытер сапоги о подножку «эмки», прежде чем забраться в нее.

Как ординарец не старался, а смысла не было — грязи было столько, что через пару шагов блеск хромовых сапог моментально покрывался коричневой грязью.

Вот и сейчас — пришлось несколько раз скребануть подошвой по подножке «эмки», прежде чем счистить с подошв налипшую землю.

Кирилл Андреевич мрачно смотрел на размытую дождями и разбитую снарядами дорогу. И это не тучи, не грязь Волховского фронта раздражали его. Он понимал, что операция деблокирования Ленинграда — провалилась. Он понимал, как понимали это и офицеры штаба фронта. Невесть откуда взявшийся Манштейн просто невероятной массой войск сначала замедлил наступление советской ударной группы, а затем и вовсе отрезал ее от основных частей фронта.

Сценарий повторялся. Полгода назад Вторая Ударная завязла под Любанью и попала в мешок. И вот опять.

А кто будет отвечать за провал операции, за понесенные потери? Он и будет отвечать — Кирилл Александрович Мерецков, генерал армии.

Ответит ли? Может быть, опять пронесет мимо?

Один раз «хитрый ярославец», как назвал его Хрущев, уже глядел в глаза смерти. Нет, это было не на фронте.

Смерть смотрела пистолетным зрачком из глаз следователя в июне сорок первого года. Тогда его и арестовали. После показаний Павлова арестовали. Кирилл Александрович читал их. Павлов, этот веселый крепыш, с которым они тогда выпили немало, все запомнил и все выложил на допросах и на суде:

«Председательствующий. 21 июля 1941 г. вы говорите:

«Поддерживая все время с Мерецковым постоянную связь, последний в неоднократных беседах со мной систематически высказывал свои пораженческие настроения, доказывал неизбежность поражения Красной армии в предстоящей войне с немцами. С момента начала военных действий Германии на Западе Мерецков говорил, что сейчас немцам не до нас, но в случае нападения их на Советский Союз и победы германской армии хуже нам от этого не будет».

Такой разговор у вас с Мерецковым был?

Подсудимый. Да, такой разговор у меня с ним был. Этот разговор происходил у меня с ним в январе месяце 1940 г. в Райволе.

Председательствующий. Кому это «нам хуже не будет»?

Подсудимый. Я понял его, что мне и ему.

Председательствующий. Вы соглашались с ним?

Подсудимый. Я не возражал ему, так как этот разговор происходил но время выпивки. В этом я виноват».

Его могли арестовать еще после Испании. На него тогда дали показания сорок человек. Но… но ареста не было. Его не было и в финскую войну. Ленинградский округ, которым Мерецков тогда командовал, не смог сломить линию Маннергейма. Пришлось — вместо северного Халхин-Гола — разворачивать полноценные боевые действия. Только в итоге — не победитель японцев Жуков стал начальником Генерального Штаба, а он — Мерецков. Под его началом и разрабатывали план развертывания Красной армии к лету сорок первого.

Арестовали его летом. После тех самых показаний павлова, командующего провалившимся Западным фронтом. Северо-Западный — где главкомом был Ворошилов — устоял, медленно отходя к Ленинграду. Юго-Западный — где Кирпоносом командовал Буденный — тоже. А вот Западный — рухнул.

Рухнул и Кирилл Афанасьевич. До сентября рухнул. И лишь тяжелые слова Сталина:

— Как вы себя чувствуете, товарищ Мерецков, — вернули его к жизни.

И был Волховский фронт. Главная цель этого фронта, главная и основная задача — деблокирование Ленинграда. Он старался. Он старался изо всех сил.

Красивая была операция по отсечению противника в Шлиссельбургско-Синявинском выступе. Неожиданный удар в подбрюшье группе армий «Север» — и победа! Увы. Вторая Ударная не смогла дойти до Любани, застряв в болотах. А тут еще этот Власов…

Мерецкову тогда повезло. В самый разгар операции — Волховский фронт был ликвидирован. Его превратили в Волховскую оперативную группировку Ленинградского фронта. Увы. Ставка тогда ошиблась. Бывшего командующего фронтом отправили тогда командовать тридцать третьей армией. На фронт — Западный. Впрочем, он, сначала, должен был быть заместителем Жукова, но сам напросился на армию. Подальше от начальства.

Прокомандовал недолго. Всего полтора месяца.

В эти самые полтора месяца и случилось страшное.

Генерал Хозин, командующий Ленинградского фронта, не смог нормально руководить из окруженного города бывшим Волховским. Пришлось спасать положение и возвращать Мерецкова обратно.

Но было уже поздно. Кольцо захлопнулось и Власов сдался в плен.

И вот… Опять…

Снова Вторая Ударная, на этот раз под командованием генерал-лейтенанта Клыкова в окружении. На этот раз — не одна. С Восьмой армией генерал-майора Старикова и Четвертым гвардейским корпусом…

А еще там, в кольце, замкнутом Манштейном — командует гвардейцами генерал-майор Гаген.

Немец.

Если он попадет в плен — фашисты сделают все возможное, чтобы еще один генерал — тем более немец! — был выставлен перебежчиком.

Тогда Мерецкову прощения больше не будет.

Никогда.

Внезапно тряска под колесами «эмки» прекратилась.

— Что такое? — удивился Кирилл Афанасьевич.

«Зубодробилками» называли дороги Приладожья бойцы. Почему? А потому что зубы от тряски выбивало порой…

— А это саперы наши постарались! — повернулся к комфронта командарм Стариков. — Полковник Германович со своим начштаба Софроновым. Раньше ведь как? Просто на грунт жердины бросали. А теперь? А теперь под настил, — продолжил Стариков, — подсыпается грунт. Ложась на него, жерди уже не вибрируют. Если теперь покрыть настил хотя бы тонким слоем гравия с землей, то тряска исчезнет, причем значительно возрастет скорость передвижения.

— Молодцы! А это — тоже работа инженеров? — Мерецков кивнул на тридцатиметровую вышку, возвышавшуюся над штабом армии, к которому подъезжал небольшой — всего три машины — его кортеж.

— Нет, это предложили операторы и артиллеристы, а построили, конечно, инженеры. В хорошую погоду с нее просматривается почти вся местность до Синявина. Мы ее используем для наблюдения за полем боя, корректировки артиллерийского огня и авиационных ударов. Правда, туман и лесные пожары дальность наблюдения снижают…

За разговорами вышли из машины.

Мерецков внезапно остановился и посмотрел на вышку:

— И не бомбят?

— Не без этого, — серьезно ответил Стариков. — Но пока стоит.

Комфронта неуклюже, что было понятно при его комплекции, повернулся к адъютанту:

— Наградные листы на инженеров подготовь. А мы пока хозяйство Старикова посмотрим.

И смотрел. Мерецков добрался и до переднего края, за что всегда ругал своих подчиненных. Не дело командарма и даже комдива по траншеям ползать. Что там можно увидеть? Командующему нужна целостная, объективная картина, а не кусочки поля боя из окопов.

Но Кирилл Афанасьевич не боялся смерти от пули на передовой. Он другого боялся. Поэтому еще до отъезда в войска приказал со Ставкой его не соединять. И даже обрадовался, когда, вернувшись с поля боя, увидел свою «эмку» догоравшей после прямого попадания немецким снарядом.

В блиндаже он первым делом подписал приказ о снятии генерал-майора Гагена, Николая Александровича, с должности командующего Четвертым гвардейским корпусом. Приказ был продатирован первым сентября. Никто на эту деталь не обратил внимания. Не до этого было. Надо было думать — как войска из «мешка» выводить.

Ставка приказа на отвод войск не давала.

Там еще не знали об окружении. И Ленинград еще не знал.

— И так, товарищи, сегодня у нас двадцать пятое сентября…

Голос командующего прервал близкий разрыв снаряда. С потолка командирского КП посыпалась земля, которую тут же стряхнули с карт адъютанты.

* * *

— Лес кокой странный, да, товарищ лейтенант? — устало перемешивая глину сапогами спросил боец Москвичева.

— Кокой… — передразнил бойца лейтенант. — Вологодской, что ли?

— Горьквоской, — вздохнул в ответ боец.

Москвичев вдруг споткнулся, зацепившись полой шинели обо что-то непонятное. Приглядевшись — понял — кусок пережеванной взрывом колючки вцепился зубцами в мокрую ткань.

— А вы полы-то подберите и зацепите за ремень, — посоветовал лейтенанту второй боец.

Москвичев кивнул, помедлил и сделал по совету бойца. Шагать и впрямь, стало легче. Он шмыгнул носом, утерев просыревшим рукавом отросшие усы и обогнал взвод.

Взвод… Три бойца и он — комвзвода. Остальные там остались. На передовой. Вот и шагают четыре пары сапог по исковерканной земле, обходя воронки да перепрыгивая через траншеи.

Время от времени машинально пригибались, а то и падали в жидкую грязь под серым ситом дождя.

Рысенков отправил лейтенанта с бумагами, найденными в немецком тяжелом танке на прорыв. Делов-то. Пройти три километра да сдать эти бумаги — два толстенных тома — командованию. А рота? А рота осталась держать оборону вместе с артиллеристами.

Отчего-то Москвичеву было очень стыдно. Будто сбежал он. Но стыд стыдом, а приказ приказом. Идти — надо. Вот и шел, глядя по сторонам и под ноги.

Нет. Не мины.

Люди.

До самой стены тумана, вон до того дерева, на переворочанной земле сотнями лежали вперемешку — люди. Русские люди и немецкие тоже. Несколько дней — а может быть и часов? — назад — здесь схлестнулись в рукопашной враги, убивая друг друга. И серый дождь над шинелями немецкого покроя и сибирскими ватниками.

Сколько их здесь?

Время от времени над полем смерти пролетает новым богом смерти очередной снаряд и взрывается где-то там — на границе тумана — между тьмой и светом. Чей это был снаряд?

Целых тел, практически, не попадается. Слишком долго тут идет война. Слишком много стального града упало в человеческое месиво. И падает, падает еще.

Падает и Москвичев, падают и его бойцы.

На земле, в маленьких ямках плещется под каплями дождя — скисшая кровь. И Москвичев тыкается в нее носом — потому как хочется жить.

Иногда раздается — то там, то тут — стон. Первое время бойцы, да и сам лейтенант, думали было бросаться на стоны, но…

Приказ.

Четыре волка, крадущиеся по кладбищу.

Не слышать. Не видеть. Красться. Слышать и видеть только опасность.

Упасть! Свист! Успел! Взрыв! На поясницу «что-то» упало. Стряхнуть «что-то» со спины. Подняться и шагать дальше, обтирая от крови руку о грязные галифе. Не от своей крови. От чужой, упавшей на тебя с неба этим самым «что-то». Кусок чего «это» было»?

В конце концов, стон слышен прямо перед бойцами и Москвичевым. Обойти воронку? Опять близкий разрыв и взвод — четыре человека — прыгают в нее. А там сидит уже один.

Немец.

Инстинктивно бойцы хватают «ППШ», но…

Молодой такой парнишка. Видно по верхней половине лица. По голубым глазам, мучительно безумным. По светлым волосам, липко распластавшимся по мокрому лбу.

Нижней половины лица — нет.

Кровавая каша, в которой торчат белым фарфором острые осколки зубов и болтается длинный язык, с которого капают красные капли.

Немец тяжело дышит, руки его сжимают грязь, так что она сочится между пальцев. Он что-то пытается сказать, но из груди его — лишь мычание. Утробное такое.

Лейтенант закрыл глаза, чтобы не видеть.

Вот она — смерть. Прямо перед тобой сидит. Сидит и капает кровью на грудь сама себе. Щелкнул сухой выстрел. Такой незаметный на фоне канонады Из аккуратной дырочки на немецком лбу — потекла черная кровь. Немец замер. А грязь все еще сочилась сквозь сжатые кулаки.

«Горьковской» спрятал трофейный «парабеллум» в карман шинели.

— Идем, идем. Да. Идем, — тоскливо кивнул Москвичев, пряча глаза от внимательных взглядов бойцов.

Война…

«Война — никогда не заканчивается», вдруг понял лейтенант. Разве может она закончится? Нет. Будет Победа. Она будет. Обязательно будет. Будет же, правда?

Но этот немец… Это поле… Это — все? Разве это все закончится? Как это все забыть? Как потом любить и рожать?

«С нее никто никогда не вернется» — вдруг ясно, с острой тоской, понял лейтенант. — «Даже если она зацепила тебя самым краем — ты больше не вернешься. Ты уже обожжен ей навечно. Отныне — она живет в тебе».

Он, вдруг, остановился и стал смотреть в низкое небо, с которого, целясь прямо в глаза, неслись капли сентябрьского дождя. И пусть там где-то чего-то рвется — снаряды, мины, не важно — важны вот эти самые капли падающие в еще живые глаза.

— Лейтенант! Лейтенант! — дернули его вдруг за рукав. — Землянка там целая! Мотри!

И впрямь. Землянка. Среди обрубков деревьев четко виднелся разверстый черный зев.

— Есть там кто? — спросил вполголоса Москвичев, возвращаясь на землю.

— Неа, проверили уже, может пожрем чего?

Землянка была суха, просторна и пуста. Только на одной из нар валялась какая-то накидка.

— Опочки! — удивился «горьковской». — Генеральскоя!

На кожаном плаще и, впрямь, мрачно темнели генеральские звезды защитного цвета. Однако! Оказывается, на командный пункт чего-то нарвались… То ли армии, то ли корпуса.

Только почему тут пусто?

* * *

Генерал Гаген лежал в воронке уже сутки, ныряя в черно-коричневую жижу с головой. Он нырял, задерживая дыхание, когда слышал рядом знакомые звуки родного языка.

Сдаваться он не собирался. Он не какой-то там Власов. Он — Гаген. Он — русский генерал немецкого происхождения. Он, между прочим, присягу давал. Впрочем, Власов тоже давал присягу. И что?

Нет, Гаген сдаваться не собирался. И без толку бросаться с пистолетом и гранатой на бегающих, а порой и ползающих, гитлеровцев тоже не собирался. Потому как он важен для страны именно как командующий корпусом, гвардейским, между прочим. Важен как генерал.

Поэтому и нырял в вонючую жижу, притворяясь трупом. И это не трусость. Это — рациональное и практическое — вполне себе немецкое! — понимание того, что он, генерал-майор, просто не может позволить себе погибнуть, после того, как Советская Россия вложила в него столько сил. Он обязан вернуть их Родине сполна.

А нырять… Этому он еще в Первую империалистическую научился. Немцы, кстати, тогда посильнее были. Кайзеровские немцы, в смысле. Два фронта держали и еще умудрялись наступать то там, то тут.

Только вот не надо делать вывод, что РККА образца сорок первого слабее царской армии образца четырнадцатого.

Тогда мы еле-еле держали фронт против австро-венгров, турок да части рейхсвера.

А сейчас? Тут тебе и немцы, и австрийцы, и венгры, и румыны, и итальянцы. Да еще финны. Турок, правда. Нет и то хорошо. Зато есть — французы, норвежцы, датчане, голландцы, фламандцы, эстонцы, латыши, испанцы и прочая сволочь. А на заводах еще и поляки с чехами тыл Гитлеру обеспечивают. Вот как такую силищу сломать?

Как-то надо… И чтобы сломать — надо выжить. Главное на войне — это не убить самому, а выжить. Тогда сможешь убить.

Фрицы же словно сговорились. Шастали туда-сюда мимо воронки, в которой изображал убитого Гаген.

Сначала он прислушивался к их разговорам, но ничего особенного не слышал. Только немецкий мат, злые шуточки да команды фельдфебелей. Время от времени вспыхивала недалеко стрельба, Гаген было напрягался, ожидая того, что вот-вот ударят наши и можно будет выбраться, наконец, но стрельба так же быстро затихала, а потом снова, уже в другом месте, возникала с новой силой.

Даже ночью покоя не было — война тут не останавливалась ни на минуту. Какой-то гребаный ракетчик, расположившийся совсем рядом, запускал шипящие ракеты одну за другой, даже не дожидаясь, когда потухнет предыдущая.

Гаген был упрям как все немцы, поэтому еще и оставался жив, не собираясь рисковать собой. Ну и военная фортуна к нему не поворачивалась задом. Впрочем, с фортуной надо как с другими женщинами — если она отвернулась — надо нагибать ее и пользовать от души.

Опять… Опять голоса. На этот раз они приближаются с запада. И, похоже, направляются именно к этой воронке. Так… Патроны, может, и отсырели — проверить и почистить свой «ТТ» никакой возможности у Гагена не было. Но «лимоночке» то, что будет? Умирать нельзя, да. Но лучше смерть — чем плен. Что такое немецкий плен — бывший штабс-капитан прекрасно помнил.

Голоса приближались.

Что они говорили — было непонятно. Дождь усилился и барабанил так, что свое дыхание было не слышно.

Ладно, сволочи…

Приближайтесь.

Сейчас вы узнаете, как умеют умирать русские генералы немецкого происхождения.

* * *

— Кажись уже подходим, товарищ лейтенант!

Лес был так измолочен артиллерией обоих армий, что больше казался похожим на лунный, или даже марсианский пейзаж. Но, все таки, это был лес. А вот теперь впереди расстилалось небольшое поле. Ну как небольшое? Метров пятьсот в ширину. И его надо как-то пересекать. Что такое пять сотен метров в мирное время? Пять минут прогулочным шагом. А на войне? Одна секунда между жизнью и смертью. И если тебя здесь убьют — никто даже не похоронит. Некому. Тут убивать-то не успевают, когда ж хоронить-то?

Одно хорошо — дождь. Льет как из ведра. Идти, конечно, тяжело. Но зато завеса дождя прикрывает тебя от пулеметчиков и снайперов. Причем от всех пулеметчиков и снайперов. И наших и фрицевских. Поди разбери, кто там бредет, утопая по уши в грязи?

Но идти — надо.

Ну и пошли. Где ползком, где перебежками. Как бы до наших добраться? И главное — понять, где они наши-то?

Слышно, что где-то вспыхивают перестрелки — то там, то тут — но…

Тише идешь — дальше придешь.

Перед огромной воронкой от авиабомбы, пришлось упасть мордой в грязь. Кто-то решил обстрелять поле — и пара снарядов шлепнулись в грязь рядом с отделением Москвичева. Повезло тем, что первый не взорвался, зашипев белым паром. Поэтому и успели упасть. Второй накрыл комьями жидкой грязи. Осколки куда-то унеслись в разные стороны.

— Вперед! — скомандовал лейтенант.

И поползли было дальше, но из этой самой воронки вдруг послышался спокойный, негромкий. Но очень уверенный голос:

— Стой, кто идет?

Москвичев тормознул бойцов, махнув рукой. А потом, лежа на пузе, крикнул в ответ:

— А ты кто такой?

— Назовите себя! — голос стал требовательнее и суше.

— Лейтенант Москвичев.

Из воронки выполз невероятно грязный человек, в форме… А хрен его знает в какой форме.

— Я генерал-майор Гаген.

— Ахренеть! — сказал кто-то из бойцов.

— Документы предъявите, товарищ генерал-майор!

Один лежащий человек протянул другому удостоверение, замазанное в волховской грязи.

Несколько секунд Москвичев смотрел на фотографию, читал каллиграфические буквы надписей и подписей.

А вот так бывает, что лейтенант у генерала документы проверяет. Это война — здесь бывает все.

— Товарищ генерал-майор, извините… — Москвичев начал было подниматься, но Гаген движением руки остановил его:

— Лежите, лейтенант. И ваши документы покажите!

Москвичев показал свои. Только после этого Гаген обратно зажал усики чеки у «эфки».

— Куда идете? — спросил Гаген.

— Выполняем приказ, товарищ генерал-майор. Временно исполняющий обязанности командира роты политрук Рысенков приказал доставить захваченные у гитлеровцев документы в штаб фронта. Вот, посмотрите!

— Приказал? Доставляйте. А смотреть я не буду. Приказано товарищу Мерецкову доставить? Вот ему и доставляй.

Гулко бахнула мина где-то в дождливой мороси. Опять ткнулись мордой в грязь. Полежали.

— Но, товарищ генерал-майор… А вы?

— А я временно прикомандировываю сам себя в состав взвода лейтенанта Москвичева. Или тебе письменный приказ нужен? Извини, у меня ни стенографистки, ни печати нет под рукой. Командуй, лейтенант!

Москвичев несколько смутился. Командовать генералами ему еще не приходилось.

— Но по званию-то…

— Лейтенант, тебя учили командовать взводом? Вот и командуй. Я когда-то тоже так начинал. А теперь разучился. Теперь мне меньше, чем дивизию — не подавай. Так что давай, работай, лейтенант.

Пришлось взять себя в руки:

— Тогда, товарищ генерал-майор, вот… Вещмешок мой возьмите. Я впереди пойду… поползу, то есть. Два бойца по краям вас прикроют. Третий — тыл прикроет. А вы — в центре. Только вы это… Плащ-то свой возьмите тоже.

— Или так, — покладисто согласился Гаген.

И поползли. А что? Не лежать же тут до морковкиного заговенья, как выразился боец из города Горького. Кстати, как у него фамилия?

* * *

Мерецков упрямо оставался на КП дивизии, не обращая внимания на артобстрелы. Фрицы иногда так наглели, что подбирались на расстояние минометного залпа. Пока их отбрасывали, но был и случай, как гитлеровцы почти прорвались к штабу. Кирилл Афанасьевич уже нервно сжимал рукоятку пистолета и облизывал сухие губы, готовясь к бою. К последнему в своей жизни бою.

Но немцев отбили.

А жаль. Лучше было бы погибнуть в бою, чем вернуться подследственным на Лубянку. А он вернется. Он опять провалил операцию. Чтобы не говорили потом кабинетные историки, но сейчас-то виноват он — Мерецков. А кто еще?

И он ждал и ждал случайного снаряда, но те все время падали мимо. Бойцы второй ударной, четвертого гвардейского и восьмого стрелкового все еще выходили из окружения, а это значит, что он должен оставаться на командном посту именно здесь, почти на передовой. А Ставка все еще не знает, что войска выходят. Делегатам связи из штаба фронта он только кивал головой. Генштаб, которым Мерецков руководил всего лишь два года назад, требовал отчета, но Кирилл Афанасьевич не мог дать им ответ.

Ему нечего было отвечать, кроме…

Он бы сам себя расстрелял и был бы прав.

Но…

Не все еще потеряно. Не все.

Промозглый ветер Балтики и Ладоги внезапно ворвался в блиндаж.

— Товарищ генерал-лейтенант! Там это…

Мерецков грузно повернулся на голос. На посиневшем, с красными пятнышками, носу адъютанта висела мутноватая сопливая капля.

— Что это, полковник?

— Там это!

— Да что именно? — повысил голос комфронта.

Полковник шмыгнул носом ровно мальчишка:

— Это… Того…

Мерецков потерял терпение и вышел из блиндажа.

* * *

Поле перешли без особых приключений. Какие там могут быть приключения, когда ползешь по сантиметру мордой в грязь, замирая при любом близком разрыве или пулеметной очереди.

Москвичев никогда не думал, что в мокром тумане так красивы пулеметные очереди, огненными строчками прошивающие воздух.

Вот ты лежишь, утопая в грязи, и шмыгаешь носом, чтобы эта самая грязь в нос не попала. Иначе — захлебнешься. И смотришь перед собой, стараясь не поднимать голову. Впереди — серая промозглая хмарь, через которую несутся длинными тире разноцветные смертельные черточки.

И вот стоит тебе приподнять голову — все. Конец всему. Иногда даже хочется встать и пусть все закончится. Пусть они порвут тебя, но лишь бы скорее все закончилось.

И сам себе — Лежать, сука! Ползи, скотина! Работай давай, работай!

Особенно страшен звук…

Нет, не звук.

Щемящее шипение горячей пули, упавшей рядом с тобой.

Она могла остыть в твоей крови, но так получилось — кто уж там распорядился? Ангелы-хранители или его величество математическая вероятность? — она зашипела, поднимая струйку пара из лужицы, скопившейся в маленьком следу чьего-то ботинка.

Наконец, из тумана показался лесок.

Что там встретит лейтенанта Москвичева и его взвод? А никто ответить не может. Надо просто ползти.

До леска оставалось уже буквально пара десятков метров, когда фрицы, зачем-то, решили обстрелять минами видимое и невидимое ими пространство. Одна за другой железные хреновины то взрывались, поднимая фонтаны жидкой земли, то просто тонули в ней.

Москвичев не выдержал в какой-то момент, чуть приподнялся, оглянувшись — как там бойцы и генерал? — и крикнул:

— За мной!

Одним рывком, чего бы и нет? Осталось-то — рукой подать! И бойцы, а вместе с ними и Гаген, послушно дернулись за командиром. Буквально пару шагов до спасительного леска оставалось, когда вдруг что-то лопнуло на бедре у лейтенанта и нога перестала слушаться, он было упал. Потом чуть приподнялся, сделал еще шаг и снова упал. Больно не было. Просто нога одервенела.

Его подхватили под руки бойцы и затащили в лес. А потом стащили с лейтенанта штаны, осматривая окровавленное бедро.

Оно было исполосовано стеклянными осколками поясной фляжки. Некоторые так и торчали из ноги.

Москвичев очень долго ругался плохими словами, когда Гаген своими ручищами вытаскивал эти осколки, а потом бинтовал их, разорвав индпакет. Ругался лейтенант не на генерал-майора, а вообще. Так часто мужчины ругаются.

Потом Гаген снял с себя многострадальный свой плащ, бойцы уложили на него раненого своего лейтенанта Москвичева и вчетвером потащили его дальше. Куда-то на восток.

* * *

— Генерал-майор Гаген из окружения вышел. Управление корпусом потерял. Поставленные задачи не выполнил. Цели не добился.

Упрямый, набычившийся Гаген стоял, смотря исподлобья на Мерецкова. С плаща его стекала под струями дождя кровь потерявшего сознание того лейтенантика, которого утащили в санбат, как только взвод генерала добрался до линии фронта.

Комкор Гаген ждал чего угодно. Трибунала. Пули в лоб. Чего угодно. Но только не внезапного порыва командующего фронтом, обнявшего Гагена при всех.

Генерал-майор снял вещмещок и протянул его генерал-лейтенанту. Тот было протянул руку, но, в этот момент, подошел полковник и громко, так что Гаген услышал, шепнул:

— Кирилл Афанасьевич, там опять Ставка!

Мерецков помрачнел, но кивнул:

— Передайте, что я сейчас подойду.

Да, подойти надо. Рано или поздно — надо. И пусть, что хотят, то и делают. Не справился. Виноват. Готов понести ответственность.

— Что у вас, генерал-майор?

Гаген, держа в руках вещмешок Москвичева, ответил просто:

— Посмотрите сами…

Через несколько часов последние резервы Волховского фронта пробили коридор к окруженным частям ударной группировки. Коридор узкий, простреливаемый насквозь. Но через этот коридор наши «КВ» умудрились вытащить из трясины болот новейший тяжелый немецкий танк «Тигр». Почти неповрежденный.

Как они это сделали?

Не важно, главное, что сделали.

А через полгода эти же бойцы все-таки прорвут блокаду. А еще через полтора — окончательно снимут ее.

И останется от немцев лишь огромное кладбище во Мге, да следы от осколков на телах бойцов и постаментах под конями Клодта.

И еще изувеченная земля под Синявинскими высотами.

Но это будет потом, а пока…

А пока три бойца, оставшихся так и неизвестными, жадно едят гречневую кашу с прожилками тушенки, а лейтенанта Москвичева оперируют на столе, а генерал-майор Гаген устало спит на лавке, а комфронта Мерецков докладывает в Ставку о срыве немецкого наступления на Ленинград, что, собственно говоря, истине не противоречит.

* * *

Лейтенант Кондрашов тяжело хрипел простреленной грудью. Рядом, в коричневой луже на дне окопа сидел челябинец Пономарев и набивал трясущимися от напряжения руками очередной диск для своего «ППШ». Еще одну атаку отбили. Шестую, вроде бы. А людей все меньше и меньше. Как там Москвичев? Дошел ли? Смог ли? Должен дойти. Обязан дойти.

Сержант подал своему командиру автомат и помог приподняться. Кособоко Кондрашов прислонился к земляной стене. Тяжело положил дуло «ППШ» в выемку бруствера. И стал ждать.

Где-то хлопнула мина, потом еще одна и еще. Ага. Сейчас пойдут. Точно. Маленькие фигурки проявились через дождевую хмарь. И какой-то рокот где-то за спиной. Так, так, так… Подпустить метров на сто пятьдесят. Иначе бесполезно высаживать диск. А вот винтовки наши уже захлопали. Вот одна из фигурок упала, вот вторая. Когда же я-то?

Подождем под дождем.

А рокот все громче и громче.

Сил обернуться нет.

Ну! Идите уже быстрее!

Затарабанил пулемет. Последний из оставшихся. Так, так, так…

Главное, короткими очередями.

Понеслась!

Кондрашов скупо бил по приближающимся немцам, радостно отмечая упавших. «Еще один!»

Когда в наспех вырытую траншею прыгали бойцы, когда тяжелые наши танки разворачивались для буксировки «Тигра», Кондрашов уже потерял сознание и на губах его пузырилась кровь. Но палец рефлекторно продолжал жать на спусковой крючок. Патроны уже кончились, но он продолжал жать.

И небо завертелось в странном танце дождевых моросящих капель.

День третий

А утром мы уже собрались на работу. На настоящую работу. Не такую как дома. Дома — там мы работаем, чтобы жить. Здесь мы работаем — для того, чтобы совесть была чистой. Не все так думают. И все так не говорят. Слишком это пафосно звучит, я знаю. Но мне надоело прятать себя под броней цинизма. Я, слишком сед, для того чтобы врать. Времени-то все меньше и меньше. Поэтому надо успеть сказать правду. И делать то, что ты считаешь должным. Считайте это пафосом. Мне наплевать.

С одной стороны — мы живем не будущим, а прошлым. Это страшно. У нас нет будущего. У нас только прошлое. С другой стороны, у многих и прошлого-то нет. Только сегодня. Только «здесь и сейчас». Так и меня когда-то учили на факультете психологии — «живи здесь и сейчас». С точки зрения психолога, это, может быть и правильно. С точки зрения меня — нет. Потому что человек тем и отличается от зверя, живущего в его душе — он помнит прошлое и делает будущее. Быть зверем — легко. Быть человеком — тяжелее. Но к этому надо, хотя бы, стремиться. Иначе всем нам каюк.

Если бы не эти бойцы, которых я пойду сегодня искать — мы были бы рабами третьего рейха.

Если бы не эти бойцы, я стал бы потреблядью, живущей ради очередного ломтя хлеба повкуснее, телевизора побольше, авто понавороченнее.

Они воюют до сих пор. Воюют за меня. За мою душу…

— Леха, опять книгу сочиняешь? — мощный удар в плечо едва не уронил меня с бревна, на котором я сижу и курю, бездумно глядя на пеплом подернувшиеся угольки утреннего костра…

— Блин, Юди! Я чуть сигарету не сожрал из-за тебя!

— Чего сочиняешь-то?

— Ничего.

Я не соврал. Я не сочиняю. Я вижу костер, морщась от сизого дыма. Я вдыхаю ароматный запах кофе с водкой. Я слышу кукушек, отсчитывающих минуты и часы до домовины тем, кто поливал огнем и кровью речку Черную, урочище Гайтолово, ЛЭП, Синявинские высоты… Кукушка, кукушка, сколько я в этот раз бойцов подниму? Молчит, сволочь…

— Жень, куда идем?

— Белоснежка, ты с нами, что ли? — кричит Дембель, старательно упаковывающий в разгрузку свои причиндалы — нож, лопатка, фонарик, аптечка, фляжка, тушенка. Зачем фонарик? А ни зачем. Темнать тут начинает аж в десять вечера. А сейчас девять утра. Неужели не вернемся до темноты? Да, конечно, вернемся. Но фонарик взять надо. Потому что, Поиск не прощает разгильдяйства. Уходишь на час? Возьми еды на сутки. Сколько раз бывало, когда бойца находили перед тем, как уже время идти в лагерь. И любой поисковик — нормальный поисковик — никогда не уйдет с раскопа, пока не поднимет последнюю махонькую косточку. Ох, и орал как-то Еж на Риту, когда она с детьми как-то пришла в час ночи.

И принесли они тогда трех бойцов. В темноте просеивали на ощупь землю. Искали. Дособирали. Утром, когда вернулись на место, чтобы поставить крест ребятам из сорок второго, снова перебрали землю — тяжелую, глинистую. Не нашли ни одной косточки.

И медальон тогда не нашли.

— С вами, Дембель! Куда ж вы без меня-то?

— Без тебя-то? За водкой и по бабам!

— Ну, тогда я точно с вами!

— Дед, — кричит Еж, проверяя рации. — Тебе-то куда по бабам, ты же седой и старый!

— Старый конь, он детка, борозды не портит, — важно говорю я.

— И глубоко не вспашет, — меланхолично говорит Ритка, заполняя очередной акт эксгумации.

— Что Рита, и твою борозду Дед глубоко не вспахал? — замирает Еж, изображая удивление.

— Как и твою… — так же меланхолично отбривает Мать.

Еж аж закашлялся.

От смеха.

Вот так у нас всегда. Не подначишь, не поешь.

От души я ему врезаю по спине. Чтобы больше не кашлял.

— Куда идем, Еж?

— Да вот, думаю на Квадратную.

Квадратная поляна…

Страшные там были бои. Очень страшные. Впрочем, как и высота «Огурец», как и «Невский пятачок», как и весь Ленинград.

Кстати, странно… Я этот город называю или Питером, или Ленинградом. Санкт-Петербургом только в кассах вокзалов.

— Туда, где вы в прошлом году нашли Штугу.

Штуга — «STUG-III». Немецкая самоходка. Ее прямым попаданием на куски. Ствол мы тащили вшестером два часа километр до дороги. А там загрузили на зыкинский «Соболь». А потом привезли в Киров, где он и валяется сейчас в музее. Посетители нашего музея непременно пинают эту дуру. Правильно и делают.

У меня, внезапно и резко, начинает болеть голова. Странно, обычно в лесу голова у меня не болит. Это дома бывают приступы — остаточные явления инсульта. И снимают их, как правило, либо цитрамон, либо алкоголь. Либо и то, и другое. В лесу ближе алкоголь. Он за пазухой. Во фляжке.

Глоток. Медленно легчает. Только в висках стучит.

— Дай-ка… — протягивает руку Еж.

— Это лекарство, — даю ему фляжку.

— Я знаю.

— Вечером дождь будет.

— Башка?

— Угу.

— Пить надо меньше, — он делает еще глоток. — Как тебя жена терпит?

— Она меня не терпит. Она меня любит, — парирую я.

— Мы тебя тоже полюбим вечером, Белоснежка! — Дембель, подслушав последнюю фразу, внезапно шлепает меня чуть ниже спины, отбирая, одновременно, фляжку из рук Ежа.

— Старый ты уж, со мной рядом спать, — и подмигиваю пацану, с рядом с которым сплю в землянке. — Вона смотри. В этом году Ванька мой любимец!

Тот краснеет и отпрыгивает в сторону. Все ржем. Даже Рита, которая пытается нахмуриться:

— Мужики, иди-ка вы на работу, а?

И мы уходим.

Еж. Я. Дембель. Змей. Буденный. Юди.

До поляны пара километров. От Чертова моста по дороге на восток. Слева лес. Справа поле, потом тоже лес. В лесу мелькают палатки — вот Тамбов, вот Северодвинск. Остальных не видно с дороги. По пути таблички — «Мемориальная Зона! — Въезд запрещен!»

Захотел бы — не проехал бы иначе, чем на танке. В некоторых местах почти до колена грязи. Инстинкт поисковика заставляет скользить взглядом по обочинам. Кукла «стопиццот»-летнего возраста — типичный пупс из детства восьмидесятников. Автомобильный номер — он-то откуда взялся? Бутылочка из-под йгоурта. Пустая полторашка пива. Презерватив. Когда-то и здесь было сухо. Пустой корпус от снаряда. Сто пятьдесят два миллиметра.

Когда-то и здесь была война.

Не верится…

А что тут веровать-то? Вот они — вороночки вдоль дороги.

А вот и она — Квадратная Поляна.

И только входим на нее — сюрприз сразу же. В центре поляны могильный холм. В прошлом году его не было. А на холмике — воткнут кем-то крест. На кресте приколочена табличка.

На табличке фломастером:

«Здесь покоятся останки трех бойцов РККА. Поисковики, похороните их!»

— Мать, Мать… Еж на связи.

— Чо надо? — отвечает рация.

— Не чо надо, а позывной говори, — выключив «прием», Еж добавляет пару неласковых.

— Мать на приеме, скотина колючая!

— Давно бы так. Двух баб на Квадратную нам пошли.

— Еж, ты не уху ел?

— Мать, три бойца.

— Так поднимайте!

— Тут легкие, мы дальше упремся. Девок хватит.

Молчание. Шипение в эфире.

— Мать! Мать, Мать!

— Наташка к вам пойдет с Аней. Еще Катька приехала, тоже к вам пойдет.

— Да мне насрать кто. Через сколько придут?

— Через полчаса.

— Отбой связи.

Еж запихивает рацию в карман своей разгрузки:

— Дед, ты тут остаешься.

— Как же мы без Белоснежки-то? — возмущенно орет Дембель.

— Я-то чо? — возмущенно ору я.

— Ты старый. И ты нас найти сможешь. Примерно в километре на северо-восток. Валим.

И они исчезают в лесу.

Я остаюсь. И правильно остаюсь. Я, хотя тут и второй всего раз, не заблужусь. У меня какое-то идиотское чувство ориентации. В лесу я не теряюсь. А в городе — запросто. Бывает такое. Я — лесной человек. Жена так меня и называет ласково — волк. И как меня не корми, я смотрю в лес. В Демянский лес, в Новгородский, в Ленинградский…

Блин, как же башка болит. Точно дождь будет. Кидаю плащ от ОЗК. Укладываюсь на него около могилы. Достаю фляжку, дополненную водкой перед выходом. Банку тушенки открываю ножом. Хлебнул водки, не чокаясь. Не потому, что не с кем. А за вас, мужики. Закуриваю.

А вот ведь странное дело. Именно за такой случай нас называют гробокопателями.

Кто-то нашел останки трех человек. Решил, что это бойцы РККА. Принес сюда их. Закопал. Сделал могилу. Ну и оставить их уже в покое? Чего носить-то с места на место?

А кто их нашел? Грибники? Охотники?

Нет.

Ребята их нашли, которых называют «черными». Которые копают хабар. Потом продают и живут на него. А найденных бойцов прикапывают вот на таких местах.

Это нормальные «черные». Я и сам-то «черный». Удивлены? Не удивляйтесь. Официально, по документам, я сейчас нахожусь в Старорусском районе Новгородской области. Здесь меня по документам нет. И если сейчас — вдруг! — приедут русские человеки в голубовато-серых мундирах покроя «аля вермахт», то вполне меня могут посадить меня по двести двадцать второй статье — «Хранение оружия и боеприпасов». И правильно сделают. Потому что у меня в руках сейчас пять патронов тем самым калибром семь и шестьдесят два. Я в нее ножом попал, после того, как банку открыл и в землю его воткнул. Патроны, правда, гнилые. Но это пока экспертиза докажет… Бывали случаи, бывали…

Да что же так башка-то болит? Точно портится погода. Был дождик — будет дождище. Люблю погоду. Любую. Лишь бы голова не болела. Приходится еще бахнуть. Запивая водкой три таблетки цитрамона.

Цитрамон, цитрамон…

Зачем мы сейчас этих бойцов будем поднимать?

Они же уже похоронены!

Нет.

Там, на мемориале, к ним будут приходить гости. Мы будем приходить. Туристы будут приезжать на мощных автобусах. Не то, что тут — глухой лес и никому не добраться.

Кому-то кажется, что никакой разницы в этом нет? Они же мертвые! Они же — ВСЁ!

Ага.

Они-то всё. А мы только начинаем.

Это не мы их ищем. Это они выбирают — с кем из нас лечь в настоящую домовину.

Если я не похороню их — меня тоже выкинут на обочину. С тротуара, где я внезапно умру. Вот иду-иду — взял да умер. Как в Ленинграде зимой сорок второго. Тогда увозили на кладбище. На Пискаревку. Еще куда-то. Много куда.

Да и сейчас бомжей увозят.

Бомжей увозят и закапывают под безымянными, с номерами, железными кольями.

А мужиков этих не увозят.

И не закапывают. Их бросили в лесах и болотах. Мы бросили. Да, да. Мы. И нечего валить на Сталина, Ленина и прочих Берий.

Это я не похоронил их.

Потому что — Россия — это я.

Повторюсь.

Россия — это я.

Нет, не государство аки Людовик Какой-То-Там.

Я — это страна. Потому что меня когда-то так учили — если не ты, то кто? Потому, что Россия состоит из таких, как я. За единую и неделимую? Тогда не делите ее судьбу на всех. Каждый из нас — это Россия. И каждый из нас — несет ответственность за судьбу России. Ровно в одинаковой степени — что бомж, что президент. Потому что…

Россия — это я.

Я буду хоронить своих отцов и братьев, чего бы мне этого не стоило.

А ты — как хоронил своего отца?

Так же будут хоронить и тебя.

Можете считать это манией величия. Мне все равно.

— Дед! Чего разлегся?

А вот и Наташка с Анькой.

Киваю на крест.

Протягиваю им банку с мясом, хлеб, луковицу. Есть надо всегда, пока есть еда. Иначе — смерть. Джек Лондон, чо. И практика. Эти девки — молодцы. Хотя и дуры. Молодцы, потому что допинывают тушенку, смачно заедая луком. Дуры — потому что ездят сюда. Не бабское это дело…

Пока они доедают мой обед — я начинаю копать, доставая бойцов из земли.

Снимаю дерн.

Потом рыхлую, и что странно, сухую землю.

А вот и…

Полиэтилен.

Мешок, черный такой. Я его, немедленно, рву лопатой.

А потом мы достаем кости.

Одну за другой.

Бедренные откладываем отдельно. По ним считаем бойцов.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть….

Три бойца.

Шесть бедренных костей.

Здоровые такие. Больше, чем у меня. А у меня рост — сто восемьдесят.

Голени идут. Анька вверх пошла по костям. Хотя тут все перемешано. Ребра вместе с ступнями. Череп — один — в тазовых костях. Наши ли? Может, немцев «черные» прикопали? И пошутили?

Наши, наши…

Фаланги пальцев ног в валенках. «Черные» их так и подняли. Не стали доставать косточки из смеси корней травы и войлока.

И еще наши пуговицы.

Впрочем, пуговицы — это отдельный рассказ. Не те, которые на шинелях, а те которые на нижнем белье. Есть с четырьмя дырками, есть с двумя, а есть даже и с тремя.

Какие чьи?

Вы, пока погадайте, а мы поднимать будем дальше.

Ребра россыпью.

Череп, более-менее, целый — один. Нижней челюсти нет. В верхней только один зуб. Других нет. Только ямки. Сама голова без повреждений. Даже черепные кости — ой, я знаю, что это не по паталогомедицински — по швам срослись без семидесятилетних проблем разложения. Кажется, вот тут даже хрящик сохранился на шве? Складывай, давай! И медальон ищи! Дед, да не бубни, ты, ладно? Ладно.

А вот плечевых костей только две. Странно. Обычно тоже сохраняются. «Черные» потеряли? Или в бою от потери крови из выдранных плечевых суставов умерли они?

Мы не плачем по ним.

Мы просто копаем и собираем бойцов по косточке. Одного за другим.

И не разобрать — где чья?

Но вы не волнуйтесь.

Мы вас всех троих в одном гробу похороним восьмого числа.

А пока вот так — в два черных мешка. В каждый мешок — уже в лагере — засунем бумажку, на которой Рита напишет — «Три бойца. Квадратная. В один».

По этой записке мы потом и разберемся.

А пока мешок с мелкими костями я складываю в полевой рюкзак — маленький такой, литров на тридцать, ношу там все нужное, — а два, с костями большими, на плечи и домой. В лагерь. Потому что две девки не донесут в руках пятьдесят килограмм костей.

А я потом дерну до наших мужиков в лес…

На раскопе время летит незаметно. Только начал работать — глянь, уже три часа прошло. Так что, когда вернулись, внезапно наступил обед. А после обеда — так же внезапно — полил дождь. Затяжной такой, мелкой сеточкой накрывший деревьица.

Лес тут какой-то смешной. Не то что — наш. У нас там деревья. Чисто энты толкиновские. Здесь же… Какие-то недоростки, право слово. Редко попадаются высокие деревья. Словно когда-то здесь был лесоповал. А потом на этом лесоповале, густо удобренном человеческим мясом, выросли вот эти вот — тополинки, осинки, елочки…

По ним сейчас и барабанит дождь. Плащ ОЗК я опять не взял. Не люблю я его. Длинный, ходить в нем не удобно. И он резиновый — не дышит. Закутаешься в него — и потеешь как в бане. Для бани мы их и берем. А сейчас я иду сытый и довольный по мокрому снизу и сверху болоту, жирно чавкая сапогами.

Вообще-то по дороге, хоть и дальше, но удобнее. Напрямки тут километр. Но местами приходится по колено в болотной жиже шагать.

Но я люблю лес под дождем. Идти легче. Да и работать легче, чем под солнцем. Под солнцем потеешь как негр на плантациях — тяжело дышать. А сейчас вот самое-то — мелкий такой дождик. Нечастый. Я люблю дождь. Впрочем, я солнце тоже люблю. И снег люблю. И даже морозы люблю. Я вообще погоду люблю. Любую. Потому что еще жив. Перестану ее любить — когда умру. А может и не перестану.

Умрем — все узнаем. А пока остается только верить.

Пока размышляю над тайнами бытия и погоды, дождик заканчивается. И я выхожу на Квадратную. Мужиков нет.

— Еж, прием. Белоснежка на связи. Я на квадрате, вышел с юго-западного угла.

— Привет, любимая. Метров сто на восток продернись. Услышишь много мата — не подходи.

— Понял. Конец связи.

Много мата я услышал почти сразу. И, конечно же, пошел на этот самый мат.

Ругался Дембель.

Он закопался почти по плечи в землю. Время от времени пропадал в яме. После чего мат раздавался снова и оттуда вылетала мина калибром восемьдесят два миллиметра. Ее ловил Юди, меланхолично покуривая на бруствере раскопа, потом складывал минометку к своим товаркам.

— Чо приперся, старый пень, сказали же не подходи! — Юдинцев возлежал аки турецкий султан, наблюдающий за невольниками на каторге.

— Юди… Ты где видел русского человека, который увидев надпись «Осторожно, покрашено!» не потрогает пальцем?

— Ты не русский. Ты немец. А немцам положено быть законопослушными.

— Я русский немец. И, значит, подчиняюсь законам тогда, когда хочу. И вообще, от деда у меня только печень.

Дед у меня и впрямь — немец. Самый настоящий немец. Матерый такой. Фашистский. Попал, собака в плен, и батю моего бабушке заделал.

В это время Дембель вышвыривает еще одну мину.

— Пятьдесят три.

Я, сначала, не понял, что за калибр такой.

Только потом дошло — это порядковый номер.

Мины лежат в рядок по десять штук. Рядом двенадцать снарядов калибром семьдесят шесть миллиметров.

А Еж со Змеем таскают поросенков по сто пятьдесят два миллиметра. Здоровые. Восемь штук уже стоят рядком.

Все это добро, как выясняется, не стрелянное. Артобоз, что ли тут накрыло? Ну да… Скорее всего. Больше тут ничего нет. Только ВОПы — взрывоопасные предметы.

Вопы, вопы — всем нам… Рифма нам, в общем. Ежели что. Даже хоронить будет нечего. Кроме Буденного. Он копается почти в сотне метров от взрывоопасной полянки.

— Дед, я флягу твоего деда нашел, смотри!

Фляжка и фляжка. Немецкая.

— Деда мне лучше найди.

— Нету тут твоего деда. И моего нет. Только фляжка. А ты ее переверни, переверни…

Я переворачиваю немецкую фляжку. А на ней надпись.

«Отнята у немца в бою».

И звезда.

— Еще есть чего?

— Неа. Только фляжка.

Вот так бывает. Отобрал у фрица фляжку. В бою. А потом потерял ее. Бывает. Дай Бог, если этот боец дожил до Победы.

Нет, не так.

Дай Бог, ЧТОБЫ этот боец дожил до Победы.

А если он и погиб тогда — пусть его смерть была красна. Не обязательно на миру. Но обязательно — правильная.

Вот так вот живешь-живешь и вдруг понимаешь — смерть бывает правильная и неправильная. Вот сосед у меня как-то умер. От алкоголя. Два года лежал на кровати и пил. Больше ничего не делал. Потом и вставать перестал, чтобы в магазин сходить. Всех просил. Дружки ему носили. Меня просил. Я, по первости, брал для него. Потом перестал. Так он схитрил. Говорил мне, что сердце у него болит, врачи мне валокордин прописали. Возьми, а, пару пузырьков, я его в чай капаю. А потом выяснилось, что он их тупо выпивает — конечно, семидесятипроцентный спирт.

Вот так и помер лежа. В загаженной, обосранной комнате. В темноте. В одиночестве. И, самое странное, что я не помню — как его зовут? А ведь хоронил в прошлом году. Или позапрошлом? Или?

А вот своих бойцов помню.

Алешка, Витька, Иван.

Калимов. Трошин. Сергеев.

Чудово, Демянск, Демянск.

Архангельск, Воронеж, Чита.

1942, 1942, 1942.

1995, 1998, 2000.

Трех бойцов я нашел опознанных за пятнадцать лет. Всего трех. Извините, больше не получилось. Пока не получилось.

Вот такие бывают смерти.

Так что, после того как Буденный перерыл землю вокруг фляжки, мы возвращаемся на «рыбное» место.

Лучше уж от восьмидесятки, чем от валокордина.

Быстрее и честнее.

А тем временем, Дембель идет на рекорд. Уже сотня минометок. Я такого еще не видал. Бывало всякое. Как то нарыли пулеметное гнездо гансов — там гильз от французского «Гочкиса» было столько… Что когда собрали их в кучу — куча выросла мне по колено. А я длинный! Сто восемьдесят сантиметров по вертикали. А вот такое количество снарядов и мин в одном месте — первый раз вижу.

— Юди, а ты что не копаешь?

— Лень! — флегматично отвечает наш здоровяк.

— Да они, ссуки, вниз идут. Тут вдвоем нечего делать… — Дембель выкидывает еще одну мину — А Юдинцеву тут вообще… Он тут застрянет.

И впрямь. Раскоп похож на шурф. Тоннель к центру земли.

Попеременно мы лазаем туда, сменяя компактного маленького Дембеля. В итоге, через два часа все вырыли.

Шестьдесят две мины калибром полсотни два. Сто двенадцать мин калибром восемьдесят два. Снарядов не прибавилось — двенадцать — семь-шесть и восемь поросенков.

А потом мы засекаем координаты GPS. Пусть саперы сами вывозят это барахло. И мы идем в лагерь, с сожалением оглядываясь на кучу убийственного железа. Почему с сожалением? Да потому что мы и сами можем бахнуть. Выкопать хорошую яму. На дно сначала слой хвороста. Потом все это слоями складывается. Вниз поросенки, потом средний калибр, потом полтиннички, между слоями и сверху — снова хворост. Потом это все заливаем бензинчиком. Делаем дорожку метра на три. Поджигаем и… БЕЖИМ!!!

Пока там все прогревается — свалим метров на пятьсот. А там уже и не опасно. Осколки вниз уйдут. Проверено. Зато БАХ! Будет такой, что в Питере услышат. Вот из-за этого и не подрываем. Еще ночного визита ментов нам не хватало…

И выходим домой. Не потому, что темнает. Тут темно становится после одиннадцати — белые ночи, практически. И не потому, что устали. Некогда тут уставать. А потому, что снова пошел дождь. И на этот раз уже сильный. Почти ливень. Согреться у нас, конечно, есть чем. Но вот земля… Мгновенно превращается в болото.

А вот это плохо.

Жаль, что день прошел насмарку…

А в лагере ждал сюрприз. Даже два сюрприза. Во-первых, сегодня — совет командиров. А во-вторых…

Васька со Степаном приехали.

Парни сидели за столом, закидывая в себя топливо — гречку с тушенкой. Ну а потом мы начали обниматься, хлопать друг друга по спинам и жать руки — обычные мужские ритуалы, выражающие радость после годовой разлуки.

Мужчины не любят «выражать эмоции» — мужчины живут. Если мы рады друг другу — мы обнимаемся. Если не рады — оскаливаемся в якобы приветливой улыбке. Впрочем, о чем это я?

Васька достает канистру из-под стола. Пятилитровую:

— По маленькой, мужики?

Еж хмыкает:

— А большая у тебя какая?

— Вот такая! — Степка достает уже десятилитровую. В одной коньяк, в другой водка. В третьей — тоже «маленькой» — наливка для девчонок.

— Идите-ка к палаткам, мужики, сейчас совет командиров тут б-будет. Саша п-приедет, — а вот и наш главнокомандующий появился. Юра Тимофеевич Семененко. Мужик строгий, серьезный, справедливый и…. Непьющий. И к этому делу относящийся сугубо отрицательно. И в этом он абсолютно прав. Пьяные дебоши, ор у костра и кидание патронов в костер — дело весьма неприятное. Самое смешное, что мы — вятские водкохлебы — пьем совершенно по-другому.

Для тепла, расслабления и разговора. А вот пьяных дебошей у нас не бывает. Впрочем, вру. Бывают. Иногда. После таких истерий — виновник просто выгоняется из отряда. Навсегда. И безоговорочно. Без права апелляции.

Устал пить? Иди спать.

— Думаешь, всё выжрут? — с сомнением смотрит Еж на спиртное. — Надо тогда перепрятать.

— Да неудобно просто. Давай, сначала дела все решим, а п-потом уже сидите тут.

— На самом деле, мужики, идите-ка в лес!

— Рита, мы только что оттуда, — это Змей подал голос.

— Ладно, мужики, пойдем, правда, посидим у нашей палатки, — Степан — серьезный такой мужик — вставляет свое веское слово.

Парни набирают еды-закуски в свои котелки и отправляются к палатке Васьки и Степки.

Они не входят ни в какой отряд. Они — сами по себе. Прямо как я. Рассказывать я про них не буду. Потому что не знаю про них ничего. Не потому что, они такие все из себя «черные» — а потому что мне это не надо. Мы встречаемся на Вахте, на Вахте и расстаемся.

Мы просто работаем вместе. Работаем… Воюем. Только у нас вместо автоматов — лопаты в руках. Похоронные команды…

Парни поднимаются на обрыв и исчезают за поворотом. Я и Еж — остаемся. Еж — потому что он все-таки командир. А мне просто интересно.

И еще… я же говорил, что официально меня тут нет? Меня нет ни в одном списке ни одного из отрядов. Я не написал, в двадцатый уже раз, заявление о вступлении в поисковый отряд, который когда-то сам создал! Я не расписываюсь в журнале техники безопасности. Я не подписался под распиской «О существовании статьи двести двадцать второй — предупрежден!» У меня нет справки из областного УВД — «По статье два-два-два не привлекался». Да, да… Для того, чтобы искать бойцов — сейчас необходимо доказательство того, что ты не привлекался за хранение боеприпасов и огнестрельного оружия. А если тебе нет восемнадцати — еще и разрешение от родителей, заверенное нотариусом. Я просто приехал и копаю. Меня нет. Я вне закона. Это местные власти придумали, что я вне закона. А мне пофигу. Не для них я работаю. Для себя. Для своей совести.

А вот и Тамбов пришел. Почти одновременно с ними — Архангельск-Северодвинск. Еще Тула, Рязань, Пермь, Питер…

Наших командиров аж шесть штук:

Юра — командир кировского отряда. Ритка — командир слободского «Возвращения», Ежик — Котельнич. Гоша Култышев — Фаленки. Леха Зыкин — Нолинск. Зуевский еще отряд. Командира пока не знаю — как зовут. Еще толком не познакомился с ним.

А что вы хотели? У нас шестнадцать поисковых отрядов из Кировской области. Из сорока двух районов. Здесь шесть — остальные в Новгородской области.

А я из какого отряда? А не из какого. Я сам по себе. Семнадцатый я.

А вот и Сашка — командир всей синявинской поисковой экспедиции. Наши вятские отряды — все — подчиняются Юре Семененко. Юра за нас за всех перед Сашкой отвечает. Все просто. Как в армии.

Садимся за стол. Мы заводим генератор — лампочка над столом немедленно загорается. Так-то светло еще. Но — пусть будет еще светлее.

— Значит так, — начинает Сашка, сдвигая фуражку военного образца на затылок. — Есть две новости. Одна плохая…

— А вторая, соответственно, еще хуже… Начинай с ху… С очень плохой, — встревает Еж.

— Чтобы просто плохая — хорошей показалась? — засмеялся Юрка.

Хороших новостей от начальства не бывает. Даже в день зарплаты. А тут у нас зарплат нет. Тут мы платим.

Сашка пожимает плечами:

— Как скажете, товарищи командиры. Просто плохая новость — транспорта на захоронение не будет. Добираться будете сами. Я, конечно, попытаюсь…

Потом Сашка долго рассказывает, где он может достать транспорт, для того, чтобы поисковики добрались до похорон. Все ржут. Я улыбаюсь — новость как новость, ничего плохого. Первый раз, что ли? От нашей стоянки до кладбища — всего семь километров по прямой. В прошлом году ходили, в позапрошлом. Сейчас что, не доберемся, что ли?

— Новость очень плохая, — Саша держит паузу как хороший актер, дожидаясь, пока утихнут смешки за столом.

— Захоронение будет шестого числа…

Отлично. Замолкли все. Тишина мертвая.

Обычно, захоронения весной всегда восьмого мая. Перед Днем Победы. Вахта заканчивается в этот день.

— А с-смысл в чем? — Юра первым озвучил общий вопрос.

— Смысл, Юрий Тимофеевич, в том, что восьмого числа на торжественные мероприятия, посвященные Дню Победы приедет кто-то из на наших снусмумриков, — и Саша ткнул пальцем в тент.

— В смысле, Валька Матвиенко, что ли? — не понял Еж.

— Нет. Кто-то из президентов. Этот или тот — не знаю. Захоронение переносится на шестое — в целях безопасности. Поисковикам просили передать, чтобы носа не показывали из своих палаток. Иначе будут проблемы. Большие.

— Понятно. Как обычно — мы тут лишние, — это командир из Архангельска-Северодвинска голос подал. — Мы значит тут в грязи, сырые, голодные копаем, а эти. Это же нельзя так оставить, он же, они же…

И завел речь на тему, что кто-то предал Россию.

Это он любит.

Зато не любит Саша. И я тоже не люблю эти глупые разговоры. Если тебе не нравится что-то — иди и делай. Что делать? А я откуда знаю? Я тоже не знаю. Но сидеть и возмущаться на нетрезвую голову — более чем глупо. Или и закладывай фугас направленного действия. Одного сегодняшнего склада хватит на весь кортеж, вне зависимости от бронированности лимузинов.

И тут меня осеняет.

Они же нас боятся.

Нет, не только Снусмумрики. И не только поисковиков. Все они всех нас боятся. Не мы их — они нас. И мне вдруг становится приятно.

Меня — уставшего, грязного, мокрого, — они — довольные, сытые, толстые — они меня боятся. Потому что мне уже нечего терять. Почти нечего. Кроме своей семьи. И мне становится понятно, почему унижая свой народ правой рукой, левой они поощряют культ семьи — материнский капитал и все такое. Потому что человек, любящий свою семью будет держаться за нее. Это последний якорь в государстве, которое относится тебе как к рабу. Они не понимают одного. Того, что мы когда-нибудь снимем и этот якорь — зажмуримся и пойдем отвовевывать для своих сыновей нормальную жизнь.

Жизнь, в которой их внуки не будут их искать дедов, брошенных на мусорных свалках. Жизнь, в которой можно работать, а не зарабатывать. Где не нужно быть эффективным, а можно быть полезным. Где можно уметь, а не иметь.

Чего это меня на философствование-то потянуло?

— Машина за останками придет пятого в обед, — продолжает Саша. Мне его жалко. Потому что он сам понимает маразм происходящего, но ничего сделать не может.

— А дальше?

— А дальше оставаться в лагерях…

— Саш, работать-то можно?

Мать твою… Можно ли хоронить людей?

— Разрешения до какого числа?

Администрация Кировского района Ленинградской области выдает разрешения на «земляные работы».

— Пятнадцатое.

— Шестнадцатое.

— Четырнадцатое.

Голоса вразнобой. Командиры сообщают — до какого числа они получили разрешение на поиск. Кто как просил — все, на всякий случай, «напопозже».

— А с найденными что делать?

— Как обычно, времянки.

Времянка… Нашли. Похоронить их не имеем права. Складываем останки в полиэтиленовый мешок. И снова закапываем около стоянки. На следующий год похороним. Когда можно будет. Когда чиновники разрешат.

Теперь понимаете, почему я все «чернею» и «чернею»?

Я не могу, не имею морального права хоронить только тогда, когда мне разрешат. Я имею право похоронить ребят тогда, когда я их нашел. Вернее, не так. Ребята имеют право лечь в домовины в любое время года и суток. Когда ОНИ захотят. А никак не хемули со снусмумриками. Потому что если бы не ребята — лунтики и пунтики сейчас работали бы оскопленными евнухами на фермах Тысячелетнего Рейха. Если бы вообще родились… Не помнящие родства и помнить не желающие… А ведь у одного из наших Главных деда тут нашли пару лет назад. Именно здесь. Под Синявино. Но ему, похоже, все равно.

А потом разговор идет об обычном — кто, где и как работает. Нормально работаем. Кто-то десять бойцов поднял. Кто-то еще ни одного. Саша подбивает итоги — на второе мая всей экспедицией подняли уже сто двенадцать бойцов. Опознанных мало. Очень мало. Один.

Грустно от этого. С другой стороны — это же не грибы. Они не растут снова и снова. И то, что каждый год их становится все меньше — это наша работа. Только я не представляю — как мы будем жить после этого Дня? Это как с солдатами. Воюешь, мечтаешь вернуться домой, дожить до Победы. Доживаешь. Возвращаешься. А дальше-то что?

А дальше надо жить тихой мирной жизнью. Где места для подвига гораздо больше. Где подвиг — не одноразовый рывок на амбразуру, а нудный и рутинный — ежедневный! — труд. Причем, как правило, никем неоцениваемый.

А ведь многие, из тех, кто вернулись — таки не смогли перестроиться. Может быть, потому что ничего не умели, кроме того, как убивать.

Так-то это страшно. Двадцатилетний пацан, который только и умеет — как правильно убивать. А ведь в мирной жизни нужно совершенно другое… И некому тебя научить этой самой мирной жизни.

У нас всех попроще. На войну мы ездим как в отпуск. Кто-то раз в год, кто-то два. Это здесь мы — Змей, Еж, Буденный, Белоснежка, Мать…

А дома мы — юрист, инженер, журналист, спасатель, педагог…

Так что все нормально с нами будет. Наверное. Если сможем остаться людьми, а не функциями.

Собственно говоря, на этом совет и заканчивается. Командиры разбредаются по своим отрядам, с привычной злобой ругая все и вся.

Сашка остается ночевать у нас. В землянке места достаточно. И мы идем к Ваське со Степой.

Там как раз решают — куда идти завтра.

Питерские предлагают идти на поле за дорогу. У них минаки классные — до пяти метров в глубину берут. А поле это — перепахано было после войны. Вместе со всем железом и людьми.

После первой же вспашки трактористы местного колхоза отказались там работать. После нескольких подрывов.

Если выстроиться цепочкой — можно пройти по этому полю — пять километров в длину, пять в ширину — и просто пособирать кости с земли. В прошлом году прошли через него наискосок. Набрали два десятилитровых мешка костей. Где-то берцовая кость. Где-то лучевая. Где-то нижняя челюсть. Где-то ребро.

Как их всех хоронить? Как учитывать?

Никак.

Это доборы.

Есть такой термин — добор. От слова «добрали». Ну, например. Идешь по лесу — старый раскоп. Прошлогодний. А в отвале земли косточка сереет. Просто вот не заметили в прошлом году. Бывает такое — неаккуратно сработали. Наша вина, я знаю. А бывает, что прямое попадание — и кости по лесу разбросало. Или ногу-руку оторвало-выкинуло. Или перепахали — как на том поле… Вот это все и есть доборы. За бойца мы их не считаем. Просто вместе со всеми и хороним останочки.

— Мы на поле не можем идти, разрешения на него нет, — говорит Еж.

— Мга разрешения не дала, что ли, — удивляется Степан.

— А мы там и не спрашивали ни разу за семь лет.

Поле — в другом районе. Чтобы там поработать надо — получить разрешение уже не в Кировском районе, а в Мгинском. Граница идет прямо по дороге. Все время представляю себе, что вдруг граница бы шла по лесу. И нашли бы мы бойца, ноги которого в Кировском, а голова во Мгинском. И не имеешь права подымать то, что лежит в другой административной единице. А я не шучу. Начальник Мгинского РОВД за этим следит как за своим огородом. Караулит. Да не шучу я! Два года назад его архаровцы остановили нашего парня, только из леса вышедшего и решившего сократить путь через это проклятое поле.

Наряд его там и цепанул.

Особых страстей не было. Отделался часом в «бобике» и заполнением протокола. Слава Богу, патронов в карманах не было. Три патрона — основание для задержания. А ежели эти патроны рабочие — основание для пяти лет лишения свободы. Это как экспертиза покажет.

Это мы все прекрасно знаем.

Но решаем идти, все же, на поле. Почему? Да потому как там мало кто копает. Потрудиться там надо. Не. Не как в лесу. Труднее. В лесу легче работать. И не из-за Эти… На Этих нам наплевать. Там…

— Может траншею завтра проверим? — подаю я голос, садясь у костра.

— А качать ее как? Там же задница.

— Как-то надо, — пожимаю плечами.

— Траншея? Какая траншея? — Сашка берет из моих рук кружку с водкой.

— Не доходя мелиоративной канавы метров триста. Перпендикулярно к речке выходит.

Сашка хлебает глоток, передает кружку дальше. Отблески костра на лицах. Дым идет вверх. Если бы не питерская природа — я бы сказал, что день завтра будет солнечный.

— А что там?

— В прошлом году двух бойцов на брустверах подняли, гильз куча, как обычно, Дед фляжку немецкую оттуда поднял. Мы тогда пытались ее перекрыть и воду отчерпать ведрами, но там ключи из дна бьют. Она наполняется, зараза, на глазах. Только сел перекурить — снова полная, — это Артем-Буденный голос подал.

— Помпа нужна. Без помпы там делать нехрен, Белоснежка скажи!

— Нехрен! — соглашаюсь я с Юдинцевым. — Там воды мне почти до средины бедра. Вот странное дело — река ниже. Траншея на холме. А вода в реку не уходит.

— Здесь везде так, — Сашка опять сдвигает фуражку на затылок и открывает свой планшет.

— Копаный? — немедленно прищуривается Еж.

— Нет. Но аутентичный. От деда остался с войны. Руки убери, потом покажу! — Сашка достает блокнот и делает какую-то запись в нем.

— Блокнот тоже аутентичный? — немедленно язвит Еж, слегка обиженный тем, что планшетку в руки не дали.

— Блокнот как раз копаный… — флегматично отвечает Сашка. А потом сразу переходит к делу. — Помпу могу послезавтра привезти. Только с условием — бензин ваш.

— Да у нас дядя на бензиновой фабрике работает. Жрать нечего — один бензин в доме. А он все шлет и шлет, сволочь такая! — Дембель это все говорит так серьезно, что я бы ему поверил бы. Если бы не знал его. Вот точно так он и девок охмуряет.

Саша нас уже знает, а потому на провокации не поддается.

— Значит с вас бензин, с меня помпа. Откачаем траншею — покопаемся там. Леха, а ты петь сегодня будешь?

Это уже мне.

Вот блин, опять… Ну не люблю я петь. Хот я и умею. Ну ладно… Все равно от вас не отвязаться. И я беру гитару в руки. Смотрю на костер. На лица моих друзей. На лес. И…

Roter Sand und zwei Patronen:

Eine stirbt in Pulverkuß.

Die zweite soll ihr Ziel nicht schonen,

Steckt jetzt tief in meiner Brust…

— Бля… — потрясенно говорит Еж. — Это вот что ты сейчас сделал?

— Ууу… Немчура проклятая… — протрубил Юдинцев, прикуривая от обугленной веточки из костра.

— Будете смеяться, но это «Раммштайн», — эту песню я выучил на языке предков еще пару месяцев назад.

— Белоснежка, ты бы еще «Хорст Весселя» спел!

Я закрываю глаза и повторяю припев. Теперь уже на русском.

Красный песок и два патрона:

Один умрёт в поцелуе пороха,

Второй же цель не пощадит,

И глубоко мне грудь пронзит…

А потом, без перерыва:

Если я в болотах от поноса не умру,

Если русский мне снайпер не сделает дыру,

Если я сам не сдамся в плен,

То будем вновь

Крутить любовь

С тобой, Лили Марлен,

С тобой, Лили Марлен.

Вот такая я скотина. Ага. Немецкие песни пою. А потом мы все ржем. Над чем ржем? А Бог его знает. Над звездами, наверное, которые, внезапно, высыпали веснушками на ночном лице неба. Днем эти веснушки исчезают…

— Значит, завтра на поле, послезавтра на траншею?

— Вы бы, мужики, не ходили бы туда… — советует Саша.

— Да хрен с имя, — по-вятски отвечает Еж. — Отбрехаемся, как-нибудь.

— Ну, как хотите… Мое дело предупредить.

Мы допиваем последнюю кружку. А потом разбредаемся по землянкам и палаткам. Я захожу последним. Пока все заползают в спальники — я забиваю печку дровами. В землянке, вроде, и так тепло. Но под утро это тепло уйдет. Так что пусть она пока гудит — наша печечка, которую мы притащили за тысячу двести километров из далекого Кирова. Второй раз, причем. Первую кто-то стыбздил. Обратно тащить лень — вот и закапываем ее после вахты рядом с землянкой. То ли на чермет сдали, то ли домой утащили. Ну, ничего — еще стыбздят — еще привезем.

Люди, все-таки, уроды. Это моя последняя мысль на сегодняшний день. После этого я залезаю в свой спальник. Под голову кладу пуховик, вывернутый наизнанку. Я лежу крайний у выхода. Оттуда слегка поддувает. Но мне пофиг. Потому как печка — работает, водка — греет, а спальник сшит из термофайбера.

Ах ты, ек-макарек! Носки забыл сменить на ночные, вязанные… Так в обычных хебешных и уснул…

День четвертый.

После завтрака идем нарушать закон. Мать со своими на Гонтовую Липку. Юра туда же. Двух своих бойцов-петеушников с нами отправил. Посмотреть как матерые работают.

А погода жуткая. Ровно осень — низкие тучи несутся с запада. Такое небо у меня почему-то ассоциируется со сценой из фильма «Александр Невский». Нет. Не из новой поделки, а старого шедевра. Это когда псы-рыцари свиньей атаковали нас.

Ну, псы свое получили, и тучи когда-нибудь закончатся.

Идем по полю в сторону железной дороги и станции «Апраксин бор».

Слева — огромная яма — будто копали экскаватором. Рядом с ямой бомба. ФАБ-500. Только почему-то пустая. В смысле, нет ни тола, ни взрывателя. Только один корпус. Кто ее выкопал? Зачем? Как? И как ее обезвредили? Для меня все это загадка, интереса не представляющая. Ну, нашли. Ну, выкопали. Ну, обезвредили. Ну, так и оставили. Ну и мы — мимо идем.

Некогда нам на всякие железяки любоваться.

Правда, пэтеушники юрины побежали фотографироваться. Да пусть их. Детишки…

Когда-нибудь им это надоест. Мне же надоело!

Юди подходит ко мне и спрашивает:

— Ты чо, срань старая, молчишь?

— Думаю.

— Опять про меня хрень всякую напишешь, сучка бородатая?

— А ты как думал…

— Правильно. Пиши. А то забывается.

А потом ветер и легкий дождь. Слезами на очках.

На поле вышли гуськом. Потому как впереди Васька со Степкой со своими охрененно крутыми мианками. Сколько такие стоят? В смысле аппараты, а не Васька со Степкой. Много такие стоят.

Рублей шестьдесят, наверное. В смысле, шестьдесят тысяч.

Ну…

Понеслась.

Мы идем по полю за парнями, свистящими своими крутыми аппаратами. Идем навстречу ветру, секущему тебя плетьями воды.

Очки, постоянно приходится протирать. Ни черта не видно. В конце концов, снимаю их и прячу в карман пуховика.

Там где Васька или Степка останавливаются и начинают крестить невидимыми щупальцами минака землю — определяя место залегания — кто-то из нас останавливается и начинает копать.

Один, другой, третий…

Минометка, цинк с лентами для «максима», гнутая трехлинейка…

Мне опять достается «семь-шесть», прошедший через ствол. И я опять, пытаясь его выдернуть из земли, влупливаю со всей дури ему по башке — по взрывателю. Почему-то он опять срабатывает. Хорошие у меня ангелы-хранители. Добрые и сильные. Сильные — это точно. Гитлера в свое время заломали. Неужто меня от какого-то снаряда не спасут?

Грязно матерюсь и иду дальше.

Через полчаса все заняты своим делом. Кроме меня и Буденного. Мы закуриваем в очередной раз. Кажется, уже раз пятый за эти полчаса — нормально покурить не успеваем. Дождь убивает огонек сигареты. Руки замерзают. Зажав сигарету в кулак, немножко греемся. Заодно согреваем и внутренности из фляжки.

Говорят, что это алкогольное тепло — субъективная штука. Что на самом деле, организму холодно. Да пофигу на организм. Главное, чтобы мне теплее было.

В этот момент, Степка вдруг подает голос из-за спины:

— Кто бойца поднимать будет?

Мы оглядываемся.

Степка остановился на звуке минака. И пока мы стояли — поднял сначала диск «Дегтяря», а рядом лопатку саперную. А из-под лопатки торчит бедренная кость.

— Я! — орем мы оба с Буденным и бросаемся к костям.

Время останавливается. Исчезает ветер. Замирает дождь. Есть только ты, нож, лопатка и боец. Степка уходит дальше.

Поисковики делятся по предпочтениям на две категории — одни любят ходить и искать. Другие сидеть и копать. Степка, Тимофеич, Вася — первые. Я из вторых.

Буденный копает ноги. Я начинаю с головы.

Раскоп не глубокий. Всего сантиметров тридцать. И парню повезло — он не перепахан тракторами. Почти целый лежит. Как так получилось?

Под ножом скрежет металла.

Каска.

Осторожно достать ее не получается. Заплыла ленинградской тяжелой глиной. Да еще и прогнила. Половина каски отламывается в руках. Вторая еще там, внизу. Эх, блин… Черепа нет. Череп сгнил. На внутренней стороне каски — волосы. Короткие. Черные.

Сажусь рядом с раскопом на пендель — кусок пенопропиленового коврика — он же пеналь, он же поджопник, он же сидушка. Гемеррою не хочется.

Начинаю разбирать землю — полукруглый холмик из-под каски. Землю, бывшую когда-то человеческой головой. Человеком. Мокрые волосы собираю и складываю в пакет к костям. Складываю? Мокрые, они прилипают к ладоням, к одежде. Складываю вместе с землей.

Семьдесят лет прошло…

А они все еще живые, эти волосы. Ни одного седого…

А костей черепа нет. И челюстей тоже. И зубов нет. Каска. Земля. Волосы.

Постепенно протыкиваю землю ножом, спускаясь ниже. Есть ключичка. Ребро. Второе. Тут очень тщательно, очень! Тут медальон может быть. Тут нагрудные карманы…

Пусто. Ничего.

Артем, в это время, добрался до тазовых костей. Те раздроблены в хлам. Тоже перебирает жирную землю руками, там карманы брючные. Ничего. Подсумок — пустой. Ничего.

Почти сталкиваясь лбами, разрываем землю еще ниже — под бойцом.

Пусто.

Ищем вправо-влево, взрывая землю сначала лопатой, потом ножом. Ничего.

Ноги полностью, кроме стоп. Руки тоже — кроме кистей. Осколки таза. Несколько ребер. Ключица. Волосы.

Потом пакет с бойцом складываем в мой рюкзак. Легкий он — боец. Не тяжелый.

А прошло аж два часа, оказывается. Рассказывать об этом быстро. Со стороны наблюдать — долго. Работать — в один вздох время летит.

Два часа стояли раком, подставив свои пятые точки под небесную мокрую кручину. Кручину из кручин. И незаметно-то как. Только спина и штаны, все-таки промокли.

Глоток водки за помин души. Плеснули маленько на раскоп. Второй для сугреву. Закуриваем.

— Наши-то где? — когда говорю, идет пар изо рта.

Буденный кивает мне — слепошарому в залитых дождем очках — наши устраиваются на привал у мусорного отвала.

Мусорный отвал — это кучи земли, столканной зачем-то бульдозерами. Метра по четыре высотой — курганы на поле. За одним из них мужики и устраиваются, укрываясь от ветра. Оказывается, пока мы бойца поднимали — Заяц прискакал.

Заяц — в смысле, поисковик наш. Он наш штатный портной. Учится на модельера. Надеюсь, отучится и станет нормальным модельером, а не как эти… «звезды в шоке…». Он обшивает нас всех — кому камуфляж подогнать, кому разгрузку сшить. Ездит он с батей — с Петровичем. А зовут… От тыж блин! А я не помню как Зайца зовут! Заяц и Заяц. Ну, пусть так и остается — Зайцем.

— Заяц! Ты чего к взрослым дядям пришел?

По лицу стекает дождь.

— Нельзя что ли?

— Нельзя, — солидно встревает Степан. — Без водки тут никак нельзя. А ты водки принес?

— А я не пью! — отвечает Заяц.

— Кого ипет чужое горе? Мы-то пьем!

— Ну… Вы б сказали, я б принес… — Заяц еще маленький. Он еще не улавливает тонкую разницу между мужским грубым юмором и мужской грубой злостью. А еще не понимает то, что если мужики в поле под дождем, то водки им все равно не хватит.

— Значит, для того чтобы согреться мы тебя сейчас женщиной сделаем… — подмигивает Женька Юдинцев Зайцу.

Мне остается метров пять до разлегшихся на земле мужиков. Скоро мы все будем мучаться спинами, коленями и прочими суставами. Но это будет после Вахты. На Вахте болеть некогда.

Делаю еще шаг и вдруг вижу под ногой что-то белое.

Кость.

Берцовая.

Человеческая. Белая-белая.

— Тем, положи в рюкзак, — останавливаюсь я.

— Ага…

Он засовывает кость в пакет с бойцом, торчащий из моего рюкзачишки.

А потом и мы устраиваемся на привал.

— Подняли?

— Подняли.

— Медальон?

— Пусто.

— Тогда водку доставай.

Я достаю фляжку, пустую уже наполовину.

Она и так-то маленькая — двести пятьдесят. Оказывается, взяли все — тушенку, хлеб, лук, сало. А водку забыли в лагере. Васька и Степка притащили свое, конечно. Но мало. Всего пол-литра.

— Дед, у тебя же всегда водка есть! — возмущается Еж.

— А это что? — возмущаюсь я.

— Мало! — рев брутальных мужиков гаснет в дожде.

Надо отправлять гонца в лагерь. Идти никому не охота.

А чуть позже выясняется, что до магазина ближе.

Складываемся по сотне. Рублей, конечно.

Где сей магазин находится — знаем теоретически мы и практически — Васька со Степкой. Но их посылать нельзя — у них аппаратура. Пока гонцы бегают — мы часик еще тут походим.

Посылаем юриных петеушников. На тех смотреть жалко — мокрые, соплястые.

Васька объясняет им как дойти. Те — тупят. «Ак чо, мы это, того…»

— А им и не продадут. Двадцати одного нету. Нету?

Мелкие облегченно кивают:

— Нету!

Боятся заблудиться, что ли?

В итоге, иду я. Самый старый с самыми молодыми.

Ну, во-первых, хоть согреюсь. Во-вторых — посмотрю на этот самый Апраксин. В-третьих — узнаю, где тут магазин. В-четвертых — посмотрю расписание электричек. И, наконец, в-пятых — куплю нормальной водки. И нормально куплю. Не одну бутылку.

Достаю солдата из рюкзака. Оставляю мешок пока тут. Чего его с собой таскать? Поднимаюсь на отвал. Едва не сбрасывает ветром — чего-то он усилился.

И снова нагибаюсь под ноги. Еще одна кость. На этот раз предплечье. А рядом вторая. И берцовочки вниз. И мелкие — от ступней.

Пошли поисковика за водкой — он бойца и поднимет.

— Эээй! — ору. — Кто бойца подымать будет?

Потом встаю на колени, проверяю землю. Дождь стучит по капюшону и козырьку кепки. Рядом с бойцом — чернильная ручка малахитового цвета с латунным пером. На пере — серп и молот и число «1936». Один из мелких — Антон, кажется — остается тут.

Мы идем дальше.

Вот он — Апраксин Бор. Метрах в пятидесяти от косточек — дачи стоят. На косточках и стоят. Интересно, а когда дачники свои огороды копают — они бойцов находят тут?

И через десять минут мы в центре цивилизации. Асфальт. Машинки проезжают. Музыка из этих машинок. «Тынц, тынц, тынц!» Я — попаданец. Из сорок второго в две тысячи десятый. На нас — мокрых и очень грязных — не обращают внимания. Бомжи и бомжи. Мало ли тут таких? Ага…

Нормально все, жители двадцать первого века. Мы сейчас вашего спирта купим — обратно в свой двадцатый. Мы живем в прошлом. Не волнуйтесь. Мы тут так — в гостях.

— Здрасьте, барышня! — это я продавщице в магазе. — Водка есть в литровых? Желательно, паленая…

— Есть, пожалуйста, «Белуга».

Белуга стоит тут восемь сотен за литр. Подозрительно дешево. Пэтеушник едва в обморок не падает от цены.

— А чо эта дорого-то так, эта, а? Чоа?

— А это мы с базы напрямую возим, — машинально отвечает «барышня» и тут же понимает, что фигню сморозила.

— А она точно паленая? — с серьезной миной продолжаю я.

— Да, конечно, еще никто не жаловался…

Я хихикаю про себя.

И беру какой-то «Кедровой» по сто восемьдесят за литр. Пять литров. И флегматично запихиваю бутылки в рюкзак. Потом внезапно вспоминаю старый анекдот и прошу две конфетки. Поворачиваюсь к петэушнику и говорю ему:

— Три брать не будем. А то опять стошнит.

Он не знает этого анекдота и замирает от ужаса. А потом берет полторашку пива. Дурак. Пиво на таком ветру нельзя пить. Только водку. Паленую.

Когда я вышел, то пацан спросил. Торжественно так спросил. И как-то сакрально:

— А зачем так много?

— Конфет-то? Так нас же много…

После этого он молчит всю дорогу, и о чем-то размышляет.

А я просто возвращаюсь в сорок второй.

Пока ходили — ничего не произошло. Бойца с ручкой добрали. Подняли и еще одного. Зайцу повезло — наткнулся на лимонку. На щуп нашел. А лимоночка — в кармане. И полный набор — крупные кости и даже с черепом. Медальона опять нет.

Ну, вот теперь можно и нормально пожрать.

И только сели за курганом — дождь внезапно закончился. Ангелы решили, что мы заслужили пообедать без воды сверху…

Степка достал две упаковки армейского пайка.

Мы — банку тушенки, пять головок лука, буханку хлеба. И трехлитровый термос с чаем. Его Змей с собой таскает. Ну и сало, само собой. Без сала в такую погоду жить невозможно.

Петеушники ничего с собой не взяли. Дети — уроды. Прав Еж. Жрут больше всех, а еду добывать не умеют. Пришлось обматерить. Впрок. Так-то бы, чисто педагогически, оставить их голодными — будут думать в следующий раз.

На пайки молодежь сделала стойку — интересно им — а что там такое? Консерва рыбная, консерва мясная. Галет кучка, пакетик чая, парочка кофе. Витаминный напиток.

И еще таблетки сухого спирта.

Юди делает ямку под него. Степка, тем временем, открывает банки.

Разводим в ямке огонь. Ставим на него сначала одну банку. Дожидаемся, когда сало растает.

А потом макаем в нее хлеб, передавая банку по кругу. Заедаем дольками лука. Запиваем чаем с водкой. Вот это — самая вкусная на свете еда — макать хлеб в растопленный жир тушенки и запивать его горячим сладким чаем с водкой. И ни какие суши с профитролями рядом не стояли.

И разговариваем.

— Слышь, пацан, а ты на кой хрен пиво взял?

— Так вкусно же!

— Ты же обоссышься сейчас со вкусного-то! — лошадино ржем над пареньком.

— А мы водку не пьем…

— Хе… Ты вообще… Первый раз что ли?

— Ага! — в голосе пэтеушника жизнерадостный восторг щенка.

— Ты, вообще, зачем сюда поехал? — спрашиваю я, с хрустом пережевывая лук с салом.

— Пряжку хочу найти. Немецкую. Чтобы там надпись — «Гот минс унс».

— Мит унс, — машинально поправляет его Васька и ухмыляется.

А мы замолкаем… Только я продолжаю:

— А нах?

— В городе носить буду! На ремень надену!

— Встречу в городе — уебу лопаткой, — Буденный не смотрит на пацана. Он макает хлеб в горячий жир тушенки. Потом утирает подбородок и повторяет — Уебу. Понял?

— А чо? А? — удивляется пацан.

— Ничоа, блять ты такая. Просто так.

— Нацик, что ли? — спокойно говорит Еж, хрумкая галетой. Когда Еж спокоен — жди беды.

Парень вдруг теряется.

— Нацик… — констатирует факт Юди. — Тут его прикопаем или?

— Оглянись, что видишь вокруг? — это уже я подал голос.

— Ээээ… Поле.

— А кто на нем лежит?

— Мы вот сейчас лежим…

— Идиот ты, — говорит Дембель.

Я продолжаю разговор, не обращая внимания на реплики:

— Бойцы тут лежат. Русские бойцы. Так?

— Ну… Да…

— А ты хочешь носить пряжку немца, который этих бойцов убивал? Что бы они, эти бойцы с тобой сделали, если бы встретили в Кирове сорок второго?

Молчание. Только ложки скребут по банкам.

— Позже прикопаем. После захоронения, — опять вздыхает Юди. — И билет сдадим. А бабло пропьем!

Васька ухмыляется. Найти эту пряжку тут — дело тяжелое. А носить ее… Последнее дело.

И, конечно же, начинаем спорить.

Спорить о том, что видим вокруг.

О том, что нужно ли было класть солдат в этих болотах? Так ли был бессмысленен Невский пятачок? Может быть, стоило просто держать оборону, дожидаясь побед под Сталинградом?

— Немцы бы оттащили отсюда резервы и тогда можно было бы прорывать. Ведь в итоге так и получилось!

— Ага… Получилось бы… Это кто ж в августе сорок второго года знал о Сталинградской победе? Немцы были так уверены в своей победе на юге, что одиннадцатую армию фон Манштейна перекинули не на юг, а именно сюда. Под Питер. И если бы наши тут просто сидели в болотах, что бы было?

— И что? Потерь бы было меньше!

Я не выдерживаю и вставляю свои пять копеек:

— А тоже самое, что и во Франции. Сидели себе за линией Мажино — в футбол гоняли. Потери были минимальны. Какого-то капрала шлепнули через два месяца после начала войны. Немцы, наверное, долго извинялись перед родственниками. А потом раз! И нет Франции.

— На войне стреляют, знаешь ли… — это Степка прожевал кусок хлеба с салом.

— Не… Ну так это понятно. Зачем толпой на пулеметы-то бегать?

— Можно подумать, немцы так не делали. Или англичане с американцами. Леха, скажи!

И я говорю:

— Потери американцев в Первую мировую войну только убитыми — двести тысяч человек. За два месяца. Сто тысяч в месяц. Потери России за три года убитыми — девятьсот тысяч. Двадцать пять тысяч в месяц. Ну ладно, это Первая мировая. Во Второй мировой, при высадке на Сицилии янкесы сами себя разбомбили, а потом едва не сбежали, когда их три дивизии немцы одной контратаковали.

— Зато они жизни солдат спасали!

— Зато наши солдаты спасали жизни своих детей.

Спор вечен. Вечен и бесконечен. Солдат, поймавший пулеметную очередь — жертва бестолкового командира или герой, приблизивший Победу на несколько секунд?

Кто из нас прав — я или мой оппонент?

Да никто. Солдат — прав. Жаль, я никогда не узнаю — что думал он перед боем, чем жил, как чувствовал?

Жить — можно. И нужно. Но если нужно — бывает такое — то надо и умереть. Чтобы другие — жили.

А иногда надо и замолчать.

Перекуриваем обед.

И снова вперед.

Змей и Юди — подымать блиндаж. Васька насвистел им трубу от печки. На помощь им отправляем пэтеушников.

А мы дальше — цепочкой по полю.

Вернее, змейкой. Со стороны забавно, наверное, смотримся. Бегает мужик со странной хренью в руках. Время от времени хрень гулко гудит. Толпа других мужиков отарой бродит за ним. Если отара услышит гудок — ускоряется и бежит с лопатками на перевес. Кто первый — тот копает. Маньяки…

А погода, тем временем, внезапно улучшается. Тучи ровным строем уходят на восток. И за этим строем ползут — высоко — перистые штабные облака. Впрочем, иногда и кучевые подносчики боеприпасов тоже ползут за фронтом. Низко, кажется можно щупом достать.

Сыро. Ветрено. Солнечно.

Я улыбаюсь солнышку, скидывая мокрый капюшон.

— Леха! Тут! — Васька крестит миноискателем землю. Буденный пристраивается рядом.

У меня ржавая саперная лопатка в земле. У Буденного — подсумок. Пустой. Кожа хорошая. Отдадим Зайцу — пусть шьет чего-нибудь. А костей опять нет…

Вдруг я слышу за спиной резкий хлопок и машинально падаю мордой в мокрую землю. Потом оборачиваюсь — Артем сидит с побелевшими глазам и матерится. Оказывается, он со всей дури втопил «фискарем» — это лопата такая — в землю, а в ней лежал взрыватель от «эфочки».

Взрыватель взял и хлопнул. Работа у него такая — хлопать.

— Аж лопату подкинуло! — а потом долгая матерная тирада. Забористая такая русская молитва.

Я протягиваю фляжку — адреналин погасить. Артем хлебает лекарство как воду. Потом вытирает вспотевший лоб дрожжащей рукой.

— Третий раз уже, бляха муха!

Артем — спасатель. Работает в МЧС. Вроде, привыкнуть должен, скажете? Не… К этому не привыкается.

— Идем?

— Идем…

И мы шагаем дальше…

У каждого свои враги на вахте. У кого-то взрыватели, у меня вот снаряды.

— Хорошо, что не шар ампулометный, — говорит Степан. — было дело, у нас пацан щупом пробил его. Еле отскочит успел.

— Бахнуло?

— Пыхнуло. Волосы опалило. И хорошо, что не попало на него. Хрен потушишь эту смесь.

— Из чего ее делали-то?

Степка рассказывает. Я не запоминаю. Не хочу знать эту херню.

Случаев таких — много. Но Бог бережет дураков. Дураков, но не идиотов. Еслы ты будешь подкидывать взрыватель от противотанковой гранаты и долбать по нему лопаткой — рано или поздно ангел подправит осколок в нужную сторону, дабы спасти остатки мозга посредством черепно-мозговой травмы. Хотя одному мудаку каким-то образом в задницу осколок прилетел. Ангел-хранитель явно ругался, спасая своего идиота. Осколок-то горячий — все пальцы обжег. Потом, наверное, крыльями устал махать на ожоги.

Или вот бутылка как-то хлопнула с зажигательной смесью. Тоже тогда парень отскочить успел, только капля на ладонь попала. Мы его втроем держали, когда он руку сунул в зеленую воду болотной воронки. Один хрен — не помогло. Пока капля ладонь не прожгла насквозь — не потухла.

Идем мимо раскопа на блиндаже.

— Дед! На тебе подарок! — Юди протягивает бутылку.

Накаркали.

Вот и он. Тот самый коктейль того самого Молотова. И, главное, почему Молотова? Какое отношение к сему химическому продукту нарком иностранных дел имел? А вот вошел же в историю таким странным образом…

И вот куда его девать?

В лагерь — нельзя. Тут оставлять — нельзя. Уничтожать — нельзя.

— А вона саперы шляются. Им и отдадим, — Еж махнул лопатой в сторону дороги.

Пока мы тут ползали — нарисовалась группа разминирования МЧС. Кой черт их принесло? Рояли, блин, из кустов. Посылаем, было молодого к ним с подарком. И тут же останавливаем его.

Молодого пошлешь — а он или бутылку разобьет по дороге или его саперы повяжут. Тем более, вместе с ними могут быть и менты. А тут — напоминаю — другой район. Мгинский. Разрешения нет… И слово «нашел» — не прокатит.

Идем мы с Ежом. Но только делаем пару шагов, как «уазик» едет к нам. Отлично.

— Плесни-ка на пару пальцев… — Еж достает складной стаканчик. Я — фляжку.

— На пару — вдоль или поперек? — вспоминаю я бородатую шутку. Никто не смеется. И не отвечает. Хлопнули по граммульке…

И ведь никто не пьянеет, что удивительно. Кроме пэтеушников. Те пиво допили и снова послали своего гонца в магазин. Тот им притащил две полторашки какого-то жуткого ядовитого коктейля. По-моему, он еще хуже молотовского. Тот хоть просто горит. А этот еще и пахнет рвотой.

— Здорово, мужики! Чьих будете? — из «уазика» высовывается какой-то луноликий мужик в форменном комбезе МЧС.

— Кировские мы, а чо? — вятское «чо» «чотко» идентифицирует нас как не местных. Однако, стереотипы мышления срабатывают — кировские тут означает «Из Кировска», а не с Вятки.

— Аааа… Есть чего увезти? — интересуется сапер.

— Нна! — внезапно вытягивает руку Еж. Бутылку он прятал за спиной. И теперь, сделав выпад как д, Артаньян, выпучил глаза, пытаясь напугать водилу.

— О! — сапер непроизвольно откидывается на сидении. — А больше ничего нет?

— Семь-шесть. Вооон около той ямки! — вступаю я, показывая направление щупом.

— Пузырь бери, давай! Бесплатно. Пока добрые! — настаивает Еж.

— Да ну ее… Разбейте где-нибудь, доносится голос из машины. Там их трое оказывается. Я сразу и не разглядел.

— Будет сделано, товарищ командир, о крыло можно? — Еж делает вид круглого дурака. Это он умеет.

В машине ржут. И уезжают в сторону моего снаряда.

— Уроды, блин, — смеется Еж им в след. Это не ругательство. Это он ласково.

В это время из блиндажной ямы выбирается Змей.

— Пусто. Больше нет ни хрена.

Только труба на дне валяется. Ее вытаскивать не стали. Зачем нам труба? Не надо нам трубу.

Вот об нее Еж и разбивает бутылку.

Он успевает сделать несколько шагов в сторону — как раскоп превращается в вулкан. Пламя какое-то… Адское. Бело-желтое. И чадит сильно. Даже в нескольких метрах чувствуется жар. Хорошо. Тепленько стало. Еж приблизил лето на несколько секунд, чуть-чуть нагрев окружающую среду. В яме стало что-то тихо хлопать.

— Там патроны были. Винтовочные, штук двадцать. Гнилые, я даже доставать не стал.

— И ты Змей, тоже урод, — констатирует, и опять ласково, Еж, глядя на пламя.

Юди ржет.

— И ты, Юдинцев, тоже.

Между прочим, мы сейчас уничтожаем имущество министерства обороны Российской Федерации. Да. Это все юридически принадлежит армии. Правда, оно ей нафиг не нужно. Тем не менее.

Погревшись, отправляемся дальше. То тут, то там поднимаем всякие железяки и косточки. Железяки отпинываем. Косточки — складываем в пакеты.

Так незаметно приходит вечер.

Пора идти на ужин.

С первых еще вахт сохранилось правило — после восьми в лес ни ногой. Раньше это делалось, когда саперы прямо в лесу — на месте находки — делали подрывы. Сейчас они увозят барахло, а привычка осталась.

Быстро как время летит. Вроде ничего и не делали особо. Даже и не устали.

А вот потому как не устали — парни пошли в баню после ужина.

Там у нас сделан вигвам. На него плащи ОЗК накинуты. Рядом костер, на котором дежурные греют воду и камни. Когда камни нагреются — их в парилку. Там водой поливают. Холодненькой. Из речки. А горячую воду — в душ. Помост между трех деревьев, на помосте тридцатилитровый мешок. К мешку приделывается шланг, который заканчивается нормальным таким душем. На шланге краник. Я, правда, в лесу не моюсь. По старой туристской привычке. Слишком легко в лесу после бани простудиться. А мужики моются. Как говорится, каждый хозяин — сам себе татарин.

Я сижу у костра, читаю книгу, грею воду и камни. Перевариваю гречку с мясом. Мужики орут, прыгая в речку.

Жить — хорошо.

Только вот — зачем?

Холод бывает разным…

Кто-то из знаменитых полярников сказал, что к нему нельзя привыкнуть. Когда Вика первый раз прочитала об этом, то сильно удивилась.

Что такого страшного в этом холоде? Оделся потеплее — и все! Вике всегда нравилась зима — елка, горки, мандарины, лыжи и коньки. Это же здорово! Особенно здорово пахла мама, когда возвращалась домой с работы. Свежий запах морозца в теплой квартире.

А папа пах табаком и машинным маслом.

Папа пропал без вести еще осенью. Его самолет сбили за линией фронта.

А потом пришел холод. Настоящий военный холод. Безжалостный.

И разный…

На улице он жесткой балтийской фанерой скребет по лицу, забираясь под шарф, распахивая пальто. Злой и всемогущий.

Дома он другой. Подлый и коварный. Он сочится струйками из заколоченных окон — стекла вылетели еще в сентябре. Он ядовитыми змеями ползет по ледяной батарее парового отопления. Бывшего отопления. Потом крадется по мерзлому полу и бессильно тает около маленькой буржуйки, чадно дымящей вечерами.

Около этой печки теплится жизнь. На ней кипятится суп — кипяток, в котором размочена дневная пайка хлеба. Как-то мама достала сахара. Маленький кулечек. Боже! Как это вкусно! Кипяток, хлеб и чуть-чуть сахара!

Вика уже и забыла, что так вкусно бывает. Впрочем, в ее жизни само это слово «вкусно» — исчезло. Разве может еда быть невкусной? Какая же она была дура, когда до войны не любила овсянку. Разве можно не любить еду? Сейчас бы Вика съела целую кастрюлю — да что там! — целое ведро этой овсянки!

Голод грыз изнутри, разъедая тело, сжирая душу. Холод вцеплялся когтями снаружи. Два врага, которых Вика ненавидела сильнее, чем проклятых немцев. Она уже привыкла к ежедневным обстрелам и бомбежкам. Но к холоду и голоду привыкнуть никак не могла.

Она ругала себя последними словами, укоряла, что готовилась к вступлению в комсомол, а комсомолка должна быть готова к любым лишениям!

Но не могла оторвать взгляда от черненького ломтя кислого хлеба, который мама резала тонкими пластинками на ужин.

Однажды, когда мамы не было дома, а школа была закрыта, Вика, отчаявшись, побрела на кухню — в десятый, а может быть в сотый раз проверять шкафы и ящики.

Но банки уже давно были вылизаны, а крупинки круп аккуратно собраны. Пальцем их собирали. По одной.

Зачем-то в тот день Вика полезла за кухонную плиту. И нашла там сокровище! Целую картофелину! Засохшую, сморщенную, но картофелину! Вика даже заплакала от счастья. Она представила, как обрадуется мама. Когда она придет — Вика нажарит на печке тоненькие ломтики — и у них будет царский ужин!

Она взялась за нож и начала тоненько-тоненько строгать ее. Вышло пятнадцать ломтиков. Таких прозрачных, что через них можно было смотреть.

Но пятнадцать же не делится на два? Мама будет отдавать этот ломтик Вике, а Вика маме. И жадными глазами будут смотреть на него, сглатывая тягучую слюну. Потом они его уронят, случайно наступят на него и ломтик испортится и они поссорятся. Нет уж!

Вика осторожно взяла самый маленький пятнадцатый ломтик и положила его в рот. Боже ты мой! Как вкусно! И зачем ее жарить или варить? Когда война закончится, Вика будет есть только сырую картошку! Ведь у нее вкус хлеба! Правда, кожурка немного хрустит, но это даже пикантно, как сказала бы их соседка артистка со съедобной фамилией Лимонова.

Очнулась она тогда, когда все ломтики закончились.

Как-то вот так взяли и закончились. Сами собой. Неожиданно и бесповоротно. Окончательно. Не помня себя от стыда, Вика снова бросилась на кухню и снова стала искать за плитой, в углах, в столе. Даже попыталась отодвинуть тяжеленный посудный шкаф. Но у нее, конечно, ничего не получилось. Даже папа двигал его вместе с дворником дядей Маратом, когда маме приспичивало вымыть полы под ним.

Но картофелин больше не было.

Этот маленький, сморщенный, коричневый привет из довоенной жизни оказался единственным. Как она туда закатилась, эта картошечка? Как она там не сгнила, дождавшись злого января сорок второго года?

Эх, картошка-тошка-тошка… Пионеров идеал.

Вике было нестерпимо стыдно. Она так и проплакала весь день до прихода мамы. Даже Жюль Верн так и остался сиротливо валяться на ледяном полу.

Вика побоялась признаться в своем преступлении.

Нет. Мама бы ее простила, конечно. И даже похвалила бы — потому что… «Ты еще молодая и тебе надо жить и расти. Поэтому тебе надо кушать больше!»

Но в глазах ее мелькнул бы голод. Это голод рождал в людях зависть и ненависть. Это были не мамины чувства, но они иногда мелькали в ее глазах.

А с едой становилось все хуже.

В январе перестали выдавать хлеб. Совсем.

Вика перестала ходить в школу. Она вставала в четыре утра и брела из дома занимать очередь в магазин, что на бывшей Владимирской площади.

Очередь стояла часами — покорно и безмолвно дожидаясь открытия магазина. Но он не открывался.

Питались они в те дни плиткой столярного клея, которую мама украла с работы. Клей варили и давали ему остыть. Тогда он превращался в студень.

А вчера хлеб дали. Но только за один день. За пропущенные выдавать не стали. Хлеба просто не было.

Сто пятьдесят блокадных грамм Вике как иждивенке и сто пятьдесят маме как служащей.

Это было огромным счастьем, когда двадцать шестого декабря подняли нормы хлеба. На целых двадцать пять грамм! Вот оно какое — счастье!

Жаль, что сестре это не помогло.

Вчера вечером они ели хлеб с остатками клея и смеялись от счастья. «Мама, помнишь ты мне говорила, чтобы я не налегала на мучное?» «Доча! Я ошибалась!»

Утром же пришел новый холод. Холод, которого Вика еще не знала.

Этот холод тянул из нее иззябшееся тепло. Под тремя одеялами, накрытые маминым пальто, они спали, тесно прижавшись друг к другу. Грели друг друга. Маленький узелочек жизни в море холода. Маленький огонечек двух сердец.

И вдруг этот огонек исчез.

Вика нашла в темноте руку мамы. Ледяную руку.

Тогда девочка выбралась из груды одеял, взяла спички и зажгла небольшой огарочек парафиновой свечи. Взяла подсвечник и поднесла к маме.

Желтый свет пугающе заскакал по истончившемуся лицу женщины. Бледному, тонкому, прозрачному.

Глаза ее были открыты. Большие синие глаза. «В глаза твои я и влюбился!» — смеялся когда-то папа — «Они как мое любимое небо!»

Когда пришла война, глаза ее стали еще больше. Потом еще и еще.

Вика не знала, что в веках хранится последний запас жира у человека. Когда эта жировая прослойка исчезает — глаза становятся просто огромными. Это значит то, что человек начинает питаться самим собой. И его уже не спасти. Никакими медикаментами. Никаким усиленным питанием. Ничем. Вика этого не знала. Она поняла только то, что мама умерла.

Девочка выбралась из-под одеял. Изо рта валил пар и растворялся в темном воздухе комнаты.

Она взяла свечку, открыла дверку буржуйки. Начала туда кидать наструганные щепки бывшего стола. Потом вырвала несколько страниц из так и недочитанных «Пятисот миллионов бегумы». Зажгла их. И, прислонившись к стене, стала ждать, когда лед в кастрюльке превратится в воду и хоть немного согреется.

Тогда можно будет позавтракать.

Мама всегда оставляла кусочек хлеба себе и Вике на утро.

Теперь Вике достался ее завтрак.

Мама умерла. А Вика будет есть ее хлеб. До конца месяца еще пятнадцать дней. Значит, целых пятнадцать дней Вика сможет есть мамину долю.

По правилам, эти карточки надо сдать. И тогда кто-то из людей спасется этим дополнительным пайком. Например, раненый с фронта. Но почему не Вика? Почему Вика не должна спастись? Чем она хуже?

Нет. Она не пойдет сдавать карточки. Сейчас она позавтракает и пойдет за хлебом. А потом вернется и покушает еще раз.

Теперь у Вики целых двести пятьдесят грамм хлеба на день! Двести пятьдесят! С одним условием — если маму не везти в покойницкую.

Мама поняла бы и простила бы. И она поступила бы так же.

Вика не плакала. У нее просто не было сил на слезы. Смерть стала таким же привычным явлением, как война.

За полгода с начала блокады их дом опустел.

Кто-то ушел на фронт. Кто-то смог эвакуироваться. Кто-то умирал.

Смерти начались в конце октября.

Нет, до этого тоже умирали. От болезней там. Или от старости.

И погибали. Однажды снаряд попал в трамвай на Невском. Когда Вика выходила из бомбоубежища — дворники уже смывали кровь из шлангов. Их метлы звенели осколками стекла и металла. Сердитая милиционерша, возрастом чуть старше Вики, покрикивала на любопытных. Проходите, мол. Не мешайте! Разорванные взрывом тела были заботливо укрыты белоснежными простынями, моментально намокавшими кровью.

Вот тогда Вике стало очень страшно. Когда она посмотрела на скрюченные женские пальцы, словно пытающие вцепиться в асфальт, а на одном из них блестел солнечным зайчиком перстень… Она едва не упала в обморок.

Тогда было страшно. А потом Вика привыкла. Привыкли и ленинградцы.

Первыми от голода начали умирать мужчины. Просто шли и падали. Садились на скамейки и не вставали.

«Потому что мужчины слабее» — объяснила ей мама.

Да. Мама, как всегда, оказалась права. В их доме, что на улице Марата, мужчин не осталось совсем.

Потом стали уходить старики и дети.

Мертвое тело на улице стало обыденностью. Через них просто перешагивали, не обращая внимания. Они могли лежать часами, днями, порой неделями, пока измученные бойцы похоронных команд не подбирали их.

Потом куда-то увозили.

Сложнее всего было с теми, кто умирал на лестницах. У соседей уже не было сил, чтобы просто вытащить труп на улицу. Телефонная связь не работала. В их доме, на площадке третьего этажа, две недели пролежало в декабре тело старого библиотекаря Моисея Рувимовича. Хорошо, что было морозно.

Похоронщики просто спихнули тело в пролет. А потом, осторожно держась за стенки и шатаясь от усталости, еле-еле закинули его в грузовик, набитый такими же счастливцами, вырвавшимися через смерть из блокадного кольца.

Вода закипела.

Вика вздрогнула.

Сняла с печки кастрюльку.

Потом макнула туда промерзшую за ночь корочку хлеба. Потом осторожно сунула ее в рот и начала посасывать. Как младенец.

Позавтракав, пошла за хлебом. С единственной мыслью — хоть бы дали этот хлеб.

Самое сложное для Вики было вот это. Спуститься с четвертого этажа в парадное.

Когда перестали работать водопровод и канализация, ленинградцы стали носить ведра. Наверх с водой. Вниз с отходами. Идти было тяжело. Вода плескалась, когда человека пошатывало. Она стекала по стенам, по ступеням и постепенно намерзала крутыми наледями. Вика сама как-то подскользнулась и уронила тяжелое ведро. Хорошо, что это были нечистоты, а не вода из Невы. Иначе, пришлось бы снова идти до проруби.

Скалывать этот лед было уже некому. Дворник дядя Марат погиб в октябре, во время очередного ночного налета, когда сбрасывал зажигалки с крыш. Смешной он был… Все время шутил — «Я потомственный татарин, потомственный дворник и потомственный ленинградец! Поэтому в честь меня и назвали нашу улицу!»

Да и не смог бы он.

Смог бы он долбить ломом лед?

Идти приходилось, вцепившись обоими руками в лестничные перила. Хорошо, что папа подбил маме валенки кожей. Теперь девочка ходила в маминых валенках. А мама — в папиных унтах. Довоенную зимнюю обувь Вики они выменяли на Владимирском рынке. На кусок свиной кожи. Ее потом нарезали как лапшу — так и варили и ели.

Ходить в ботиночках было невозможно. Нет, не потому что холодно.

Люди пили много воды. Простой воды, лишь бы горячей. Кипяток создавал иллюзию сытости. Но на холоде отказывали почки. Все время хотелось в туалет. И опухали ноги. Они просто набрякали этой водой, становясь похожими на бледные белые бревна.

Однажды, когда еще были силы, Вика и мама пошли в баню. Они все еще работали. В целях экономии, одно отделение было закрыто. И мужчины, и женщины теперь мылись в одном.

Сначала Вике было очень стыдно раздеваться.

Во влажной, парящей раздевалке прямо напротив нее сидел какой-то старик и с кряхтением натягивал кальсоны на узловатые, в извилистых синих полосках, ноги.

Старик никакого внимания не обращал на нее, бесстыдно пряча интимное в в одежду.

А она стеснялась обнажиться.

Мама же спокойно сняла свою сорочку. Медленно и аккуратно сложила ее в шкафчик. Взяла шайку и, сгорбившись, пошлепала в моечное. Потом оглянулась и хрипло сказала:

— Ну что же ты, доча? Завшиветь хочешь? Это некрасиво!

Краснея, Вика торопливо разделась.

В моечном было чуть теплее. Парилка не работала. Люди стояли в очередь к единственному крану с горячей водой.

Разговоры в банной голой очереди были точно такие, как и в очереди хлебной и одетой.

О войне. О продуктах. О том, что «- Клавка устроилась хлеборезчицей и теперь крошки домой носит! — Повезло! — Да…»

В смутном тумане раздавался густой мужской бас, уверявший всех, что блокаду прорвут не позднее последней декады декабря, к Новому Году, это точно, у него знакомый водителем при штабе работает!

Люди обессилившими руками несли тазики на скамьи. Потом натирались серыми кусочками мыла. Потом тщательно смывали его тряпками, намоченными в воде, выдававшейся по норме. «Одна шайка на одно помытие!» — так сообщала грозная красная надпись над краном.

Никто ни на кого не обращал внимания. Постепенно привыкла и четырнадцатилетняя девочка Вика.

Напротив ее сидела мама. Рядом с мамой какой-то маленький лысый мужчина фыркал, растирая мыло по лицу. Он сидел, широко расставив ноги. От этого Вике стало почему-то противно.

Себя она смогла помыть, когда лысый ушел.

Выступающие ребра. Опухшие животы. Острые локти. Обвисшие груди. Сморщенные лица. Вот там Вика и разглядела свои ноги — большие, неестественно толстые, синие какие-то. Ткни пальцем в нежное девичье бедро — остается белая-белая вмятина, которая постепенно наполняется ленивой кровью и расправляется…

И разговоры, разговоры… Где-то там выли сирены, грохотали разрывы. А тут разговоры. Одна тетка сетовала, что посадила картошку под Сестрорецком и что ее давно уже выкопали. А она дура, а муж ее вдвойне дурак, Царствие ему Небесное, как ушел в ополчение в сторону Луги так и не вернулся. Почему дурак? Так все уверял — войны, мол, не будет в этом году, а если и будет…

Когда они вышли из моечного в раздевалку, тот старик так и сидел, натянув кальсоны и рубашку. В руках его была зажата гимнастерка. Открытым ртом он уставился в потолок, с которого капала отпотевшая с помытых тел вода. Один зуб старика блестел золотом.

Они уже успели одеться, когда приехали похоронщики.

Больше Вика в баню не ходила. Она готова была дойти с ведром до Невы, но больше никогда-никогда не видеть страшных голых людей, совершенно не похожих на тех атлантов, держащих Эрмитаж.

А еще ноги оборачивали бумагой.

Бумага была большой ценностью. Если ты упадешь с ведром и опрокинешь воду на валенки — это верная смерть. Высушить их почти невозможно. Нужно сидеть около печки и смотреть, чтобы обувь не сгорела. Стоит уснуть — и все. Спасала как раз бумага. Газетная, оберточная, листовочная — любая. Когда немцы кидали листовки — ленинградцы радовались как дети. Листовками можно растопить буржуйку. Можно использовать… Ну… Когда идешь в отхожее ведро. Можно обмотать ногу бумагой вместо портянок. Ну и сушить обувь лучше, когда напихаешь ее внутрь на ночь.

Иллюзия тепла.

Весь Ленинград жил этой иллюзией тепла.

Когда тикает метроном. Когда Ольга Берггольц свои стихи читает. Когда стоишь в очереди или сидишь на уроках. Когда замерзает хлеб за пазухой и чернила в непроливашке. Все время кажется, что где-то совсем рядом у людей горит очаг, там тепло и светло, там стоит борщ на столе и котлеты на второе. Ведь и впрямь — счастье рядом. Как они с мамой радовались, когда наши начали наступление под Тихвиным и освободили его… Казалось вот-вот и наши освободят Ленинград! Освободят от голода и холода. И станет легче.

Почему-то стало еще тяжелее.

Сегодня хлеб давали.

Вика встала в конец очереди.

Теперь люди молчали в очередях.

До войны ленинградцы были не такими. Они были веселыми, смешливыми, порой легкомысленными.

Сделав уроки, Вика неслась во двор, шептаться со взрослеющими сверстницами и ругаться на бестолковых мальчишек, то и дело норовящих дернуть с косички в перерывах между своими штандерами.

Как только у папы выдавалось время, они обязательно шли в театр! Вике нравился этот свет, этот праздник, эта сцена, эти страсти! А в мае ее старшая сестра Юта завела роман с курсантом из Военно-Морской академии.

Он был высок, строен, черняв и остроумен. Вика очень-очень завидовала Юте. Когда в прошлом июне начались белые ночи, они, всей компанией, бывало, ходили гулять по ночному Ленинграду.

Ютин моряк брал гитару и пел романсы на Поцелуевом мосту.

Его друзья приглашали на танец Ютиных подруг.

Один раз на вальс пригласили и Вику. Ее плечи вздрагивали под сильными руками улыбчивого курсанта, который рассказывал ей о своем первом походе в море.

Мама потом ругалась на запоздавшую дочь. Папа усмехался в усы. А губы горели от первого поцелуя.

Юта умерла тридцать первого декабря сорок первого года.

А ее курсант ушел на фронт.

А тот, который поцеловал Вику первый раз — написал ей целых два раза. Последнее письмо было датировано сентябрем. Пришло оно в ноябре. Больше вестей не было.

Продавщица механически взяла деньги и отрезала два квадратика от карточек.

Потом завернула четверть буханки в серую бумагу и протянула Вике.

Девочка спрятала ее за пазуху. Бывали случаи, когда хлеб выдергивали прямо из рук в толчее очереди. Бывали, да…

А теперь долгий путь домой…

Долгий, потому что тяжело идти, держась за стены домов. А еще потому, что нужно бороться с искушением — хлеб!

Мама учила когда-то Вику — «Нельзя есть на ходу. Так поступают лишь животные и опустившиеся люди».

Мама была права.

Опустившиеся — умирали быстрее. Стоило позволить себе расслабиться — и человек моментально превращается в животное. В соседнем подъезде сошла с ума женщина. Она убила своих детей — трехлетнюю дочку и пятилетнего сына. Убила, чтобы жить на их детские карточки. Убила и сошла с ума. Она ходила по двору и кричала шепотливым хрипом: «Машенька! Петюня! Домой! Ужинать!» Карточки не спасли ее при артобстреле.

Артобстрел… Еще одно страшное слово. Впрочем, это слово претерпевало странные метаморфозы.

Первый раз оно было жутковатым, но интересным. Было непривычно сидеть в подвале, спешно переоборудованным под бомбоубежище. В тусклых лампах то накалялись, то угасали желтые ниточки электрического огня. Тряслись стены. От близких взрывов с потолка сыпалась старинная пыль. Старшие ругались, крестились, вскрикивали. А Вике было интересно.

Потом это слово стало страшным. Потом, это когда Вика вышла из убежища. В соседний дом попал немецкий снаряд. Из разбитых окон густо клубился дым, поднимаясь к пасмурному небу Ленинграда. Стены дома зияли дырами, бесстыдно распахнувшими внутренности прошлой жизни. Суетились пожарные, разматывая кишки шлангов. И молчаливая толпа жильцов обреченно стояла возле бывшего своего дома. Куда они пойдут? Но мама не ответила, пряча взгляд. И Вика стала бояться. Не смерти, нет. Не грохота. Не трясущихся стен.

Она боялась прийти к дому, которого больше нет. Боялась стоять и смотреть на огонь, сжирающий твой дом. Боялась превратиться в статую, исполненную молчаливым отчаянием.

А потом слово «артобстрел» стало привычным. Как неизбежная деталь жизненного пейзажа. К тому времени ленинградцы уже научились переходить на безопасную сторону, определять районы, по которым будут бить педантичные гитлеровцы. Ленинградцы выучили военное расписание смерти не хуже довоенного расписания трамваев.

А вот и двор…

Снова карабкаться по леднику подъезда, вцепляясь варежками в заиндевелые стены.

Страшно стучало сердце. Темнело в глазах. Острые иголки кололи изнутри по коже ладоней.

Главное — не поскользнуться. Поскользнешься — не встанешь. Ляжешь — умрешь. А умирать нельзя! Потому что только глупый человек может умереть, когда у него за пазухой целых двести пятьдесят грамм хлеба. Настоящего хлеба! Ну и пусть, что там жмых и целлюлоза. Главное — это хлеб.

В квартире — пусто. Мама так и лежит в кровати, скорбно приоткрыв рот.

Вика тщательно закрыла дверь в комнату.

Снова растопила буржуйку. Снова поставила греться воду.

И только потом достала хлеб, непроизвольно сглотнув слюну. Разрезала кирпичик на две части. Одну она скушает сейчас. Вторую оставит до вечера и разделит еще на две части. Вот тебе ужин, а вот тебе завтрак.

Вика покосилась на маму. Вдруг девочке, почему-то, стало стыдно, словно отобрала этот кусочек жизни у мамы.

Вот она лежит. Глаза ее закрыты, а рот открыт. Словно она просит хлеба. В какой-то момент Вике вдруг подумалось, что мама не умерла, а просто потеряла сознание, и если ей сейчас дать хлеба, то мама непременно проснется! Конечно же! Она просто не может проснуться! У нее просто нет сил, чтобы проснуться! Вика схватила обеденный кусок и на четвереньках поползла к кровати. Потом вскарабкалась на постель и легла рядом с мамой. Откусила сама кусочек, остальное ткнула маме в синегубый рот.

— Кушай, мамочка! Кушай!

Но мама упрямо не хотела брать хлеб из рук дочери.

«Какая же я дура!» — сердито и отчаянно подумала Вика. «Она же спит! А раз спит, она же не может жевать!»

Вика откусила еще кусочек и начала жевать промерзлый хлеб. Не удержалась и проглотила жидкую кашицу, мгновенно провалившуюся в ненасытные глубины тела. Еще раз откусила…

Потом выплюнула — Боже, сколько усилий надо приложить к тому, что бы выплюнуть хлеб! — разжеванную массу в узкую свою ладошку и осторожно поднесла к лицу мамы. Потом тягучей струйкой влила жизнетворящую густоту в ее рот.

После чего свернулась клубком и обняла маму, ткнувшись ей под бочок.

Девочка грызла хлеб, дожидаясь — когда мама проснется.

Девочка грызла хлеб. По потолку метались тени огня, отбрасываемые буржуйкой. Словно немое кино…

Девочка грызла хлеб и слышала, как кипит вода на печке.

Эти звуки, это бульканье преломлялись в ее дремотном, оголодавшем сознании в звуки человеческой речи, в биение сердца мамы.

А тени превращались в лица, в улыбки, в карусели…

— …На карусели будешь кататься?

— Буду! Папа! Купи мне мороженого! Только пломбир не бери, я крем-брюле люблю!

— Куплю, доча, куплю! А мама что у нас хочет?

— Хлебушка бы мне, Витя…

Эти слова грохотом разорвали дремоту.

Вика резко подняла голову.

Печка уже потухла. А мама так и не проснулась. В руке был зажат недогрызенный кусочек хлеба. Жаль, что горбушка не досталась. Корочка — сытнее…

Вика тяжело села на кровати. Машинально откусила еще кусочек. Потом еще один. Потом последний. Потом аккуратно слизала крошки с ладони. Только после этого снова посмотрела на маму. Все-таки она умерла.

Недавно они поссорились. Мама, словно бы в шутку, сказала Вике — «Когда я умру, сними с меня одежду и продай!». Вика от этих слов заплакала и стала кричать на маму. Кричала. Что не надо было Юту отмечать как умершую, что можно было целый месяц жить по ее карточкам. А мама заплакала и сказала вдруг:

— Нельзя наживаться на мертвых!

Потом они обнялись и долго плакали уже вместе, но без слез. На слезы не было сил.

На пальто Юты они смогли выменять кусочек маргарина.

А теперь у Вики есть мамино пальто. Несколько кофт. И даже валенки. А это что? На шее мамы Вика обнаружила веревочку. До войны мама носила цепочку, подаренную на очередную годовщину свадьбы папой. А теперь — веревочку. А на веревочке — кольцо. Обручальное кольцо. Последняя драгоценность. Последнее, что осталось от мамы и папы для Вики.

Мама верила в то, что кольцо надо сохранить. Она не раз говорила Вике:

— Наш папа — летчик. Его сбили за линией фронта и он попал в плен. Когда мы победим — папа вернется домой. Как же он посмотрит на меня, если я его встречу без обручального кольца?

Вика сняла с мамы веревочку. Надела ее на свою шею. Спрятала на своей груди. Потому что пока кольцо с ней, то это значит, что папа — вернется! Он обязательно вернется, если Вика сбережет его. Если она не будет обманывать и наживаться на мертвой маме. Нужно сообщить, что мама умерла, чтобы ее хлеб достался всем, а не только Вике. Иначе папа — не вернется.

Самым трудным оказалось завернуть маму в простынь. Она уже закоченела и руки-ноги не слушались. А у Вики не хватало сил, чтобы запеленать тело. Изрядно устала, когда снимала кофты и штаны. В конце концов, после нескольких перерывов, получилось.

Девочка, тяжело шаркая, вышла в коридор. Взяла санки. Поставила их у кровати. На этих санках они весело катались с горок прошлой зимой. На этих санках они везли Юту несколько дней назад. Теперь вот маму… Теперь надо примотать к ним веревкой белый кокон. А это еще сложнее. Пришлось даже отрезать еще хлеба, чтобы чуть-чуть восстановить силы.

Папа, папа… Где ты, папа? Почему ты так долго не идешь? Почему ты не спас твоих девочек? Юта — умерла. Мама — умерла. Осталась одна Вика. Где же ты, папа?

А хлеб надо взять с собой. Нельзя его оставить здесь. В пустоте и одиночестве.

Санки заскрипели по каменному полу. Как же тяжело одной тащить…

В прошлый раз их спускали вниз, придерживая, что было сил, вдвоем. Теперь Вика одна, а мама тяжелее Юты. На первом же пролете девочка поскользнулась и санки с грохотом полетели вниз, хрустко ударившись мамиными ногами о стенку.

Потом еще один пролет. И еще, и еще…

Вика подтаскивала санки по лестничной площадке, а потом просто сталкивала их вниз. Они скакали на ледяных неровностях и гулкие звуки эхом разлетались по подъезду.

А теперь тоже трудное — выйти во двор. Дверь была на пружине. Мальчишки раньше любили со всей силы оттянуть ее и хлопнуть так, чтобы на верхних этажах было слышно. За это на них все ругались, но особенно дядя Марат. Парадное заколотили еще в октябре. Дядя Марат успел пружину перенести на черный выход.

Вот теперь эта пружина, спасая чуточку тепла, превращалась в целое испытание, когда открываешь дверь с ведром в руках. Или с тяжелыми санками за спиной. Дверь и так задевала нижним краем за наросшую наледь. А тут еще…

Вика открыла дверь и прижалась к ней, с трудом перетягивая санки за порог.

Когда же наконец вытянула маму во двор — долго сидела рядом, тяжело выдыхая морозный пар в январский воздух блокадного Ленинграда.

Теперь уже будет чуточку легче.

Надеть веревку на грудь, чуть наклонится и идти, идти, идти…

Идти придется далеко. Но бросить маму нельзя. Потому что мама бы Вику не бросила. Главное — сделать первый шаг.

Ленинград… Как хорошо, что ты построен на болотах! Как хорошо, что у тебя нет холмов! Как хорошо, что можно тащить санки по ровным как стол твоим улицам! Конечно, хорошо кататься с холмистых ледяных горок… Но ведь на эти холмы еще и подниматься надо.

Под ногами скрипит снег. Веревка впивается в тело. Вика ее пропустила подмышками. И держит, чтобы она не сползала на нежные девичьи холмики. Когда-то она так радовалась, когда начало жечь, начало расти… Она стала превращаться из девочки в женщину. А сейчас она проклинала свою гордую радость. Как же больно, когда обледенелая веревка огненным бичом впивается в нежность. Даже через пальто — больно.

Хорошо, что хоть ежемесячные болезни прекратились. Где-то в средине ноября они были последний раз.

У тела не было сил истекать кровью. Оно — мудрое и красивое создание природы — берегло себя для жизни.

Когда-то Вика испугалась испачканных трусиков, как пугается этого любая девочка, превратившаяся в одночасье в девушку. Мама научила ее не бояться крови — неизбежной спутницы жизни и смерти. «Просто ты так плачешь!» оказалось, что женщины плачут кровью, когда хотят дать жизнь. Мужчины же кровью не умеют плакать. Они ей истекают, когда отнимают жизнь у других или у себя. Такой вот диалектический материализм…

А город пуст.

Скрипит лед на улице Марата. И этот скрип волнами отражается от старинных домов Санкт-Петербурга, Петрограда, Ленинграда… Города белых ночей и сумеречных дней.

Город сумраков… Сумраков, которые развеивали фонарями и витринами, смехом и праздниками. До войны этот город был мечтой и праздником. Стал — фронтом и могилой.

Окна слепо щурятся пожелтевшими бумажными крестами. Ветер, вечный балтийский ветер выдувает снежными сугробами из подворотен. Дома словно склонились над улицами, пытаясь закрыть своими телами теплящуюся человеческую жизнь.

Не слышно собак. Кошки не шныряют по своим делам. Голуби больше не украшают памятники.

Только шаркание человеческих ног по заледенелым мостовым — ширк, ширк, ширк…

Это ленинградцы спешат на работу, едва переставляя опухшие ноги. Они идут в библиотеки и музеи, хватаясь за промерзлые стены домов. Они стоят в очередях, слушают черные тарелки, они везут своих мертвых на гигантские кладбища. Еле заметный пульс метронома настойчиво летит сквозь чудовищно морозную зиму:

— Так… Так… Так… Так…

Так — жив странный город. Несмотря ни на что. Он жив. Искры жизни медленно передвигаются по его мостам и проспектам, сталкиваясь на узких тропках, падая в огромные сугробы, падая и поднимаясь. И страшные слова отсчитывают каждый шаг этих людей:

Сто. Двадцать. Пять. Блокадных. Грамм. С огнем. И кровью. Пополам.

Они еще не прозвучали в эфире. Они витают над городом, в перекрестье прожекторов. Эти слова уворачиваются от хищных тел чужих самолетов. Их пронизывают насквозь равнодушно смертельные снаряды. Они промерзают инеем сквозь сердца. Их еще нет, они еще не написаны. Но они уже есть, тяжелым стуком отдаваясь в висках:

Сто. Двадцать. Пять. Блокадных. Грамм. С огнем. И кровью. Пополам.

Каждое слово — один шаг в неизвестность. Шаг, который делает девочка, волоча за собой санки с телом матери.

Один шаг.

Очень тяжело поднять ногу. Приходится шаркать по заснеженным камням. Весь город шаркает. Этот звук, неслышимый, затерявшийся в грохоте войны, один из символов блокадного Ленинграда.

Шаркают все.

Мастера и рабочие, несущие на тонких руках к своим станкам болванки снарядов. Пожарные, отчаянно поливающие тонкими струйками дымные очаги смерти. Санитарки, тяжело катящие подносы с белесым горячим киселем по коридорам госпиталей.

И девочка Вика, которая тащит свою маму по заснеженным тротуарам улицы Марата.

На углу Невского Вика свернула в сторону Литейного проспекта. Она, как и многие ленинградцы, так и не привыкли называть главную улицу «проспектом имени двадцать пятого октября». Невский и Невский.

Переименование не изменило его. Его изменила — война.

В первые ее дни на Невском вдруг появились бесчисленные лотки букинистов. Найти можно было все — от дореволюционных учебников латыни и энциклопедий Брокгауза и Ефрона, до современнейших изданий Алексея Толстого и Анатоля Франса. На любой вкус, на любой выбор. Тогда Вика купила за бесценок «Аэлиту». Прочитала ее четыре раза. А потом «Аэлита» сгорела в прожорливой пасти буржуйки. И не только она. Книги Ленинграда, создававшие иллюзию других миров, внезапно стали иллюзией тепла. Дым над городом… Дым пожаров, дым взрывов, дым книг…

В июле и августе Невский превратился из беспечного, вечно праздничного проспекта в плац. По нему грохотали траками танки, корежа асфальт, мерно шагали бойцы и винтовки раскачивались над их головами. Мужчины Ленинграда шли оборонять свой дом.

Затем стали появляться беженцы. Из Эстонии, Пскова, Луги… Сухое равнодушное слово «эвакуация» металось по Невскому, сгущаясь отчаянным облаком вокруг стендов с газетами. А затем эвакуированные стали возвращаться. В глазах их плескался страх, некоторые из них в последние минут выскальзывали из немецких лап. Так было с соседями Викиной семьи. Их пятилетнего сына эвакуировали вместе с детским садом еще в средине августа. Но в начале сентября дети вернулись.

Автоколонна с детским садом прибыла на станцию Лычково. А там уже шли бои с передовыми отрядами вермахта. Снаряды уже рвались между путями, когда эшелон, куда перегрузили детей, тронулся в сторону Бологого, а оттуда обратно в Ленинград.

Жизнерадостный болтун Ёська после возвращения говорил мало. Не получалось. Ему не нравилось заикаться и он начинал плакать, когда не мог сказать что-то очень важное для себя и для других. Заикание не проходило, он молчал все чаще и чаще, и слезы уже кончились, когда Ёська замолчал насовсем. На Смоленском кладбище. Потом замолчали и его родители. Отец на Кировском заводе, когда отказался уйти в бомбоубежище. А мама по пути на работу…

Ее зарезали грабители.

Вика больше всего боялась этих крыс в человеческом обличии. Она ни разу не видела грабителей, но представляла их именно так. Как в «Щелкунчике». На балет с волшебной музыкой последний раз они ходили ровно год назад.

Они выходили по ночам и шарили по пустым квартирам, нападали в темных переулках, которыми Ленинград богат, отбирали хлеб, карточки и последние ценные вещи.

А ценностью стало все. От обручальных колец до массивных шкафов. От кусочков сухарей до вязанных носков.

Их убивали как крыс. На месте преступления. Милиция, военные патрули, порой и сами жители. Но они появлялись снова и снова. По крайней мере, так все говорили.

Вика понимала, что надо вернуться домой до темноты. Если, конечно, получится вернуться. Если хватит сил, если она не попадет под обстрел или бомбу. Если… Как много этих если!

Конечно, путь далек и для мирного времени. Но что стоил бы такой путь в мирное время? Так… Пары мозолей… Это если в туфельках, а не в теннисках. А теперь против Вики не только расстояние… Слишком много врагов для четырнадцатилетней девочки. Слишком много…

Вот и трамвай, занесенный снегом до самых окон. Трамвай… Когда он остановился, Вика шла здесь, мимо кинотеатра «Художественный». Просто закончилось электричество. Совсем. И для всех.

Но трамвай… Трамвай было жальче всех. Человек может зажечь свечу или сидеть у распахнутой печки. А трамвай — он не может ничего.

В тот день Вика ощутила войну всей кожей. Да, взрываются снаряды. Да, по ночам воют сирены. Да, уже ограничены нормы продовольствия. Да, уже мужчин стало меньше. Да, уже папа пропал без вести. Это все война. От нее страх и боль. От нее пустота в груди. Но, пока ходили трамваи, война была где-то там.

А теперь она невидимой злой старухой вселилась в Ленинград, щерясь выбитыми зубами обрушенных домов.

Вика любила трамваи. Они весело звенели, мчась по улицам и проспектам, они важно притормаживали на поворотах. Их пропускали вне очереди на перекрестках. На них катались мальчишки, схватившись за резиновую «колбасу» на хвосте. Вика, как и все девчонки, закрывала от волнительного страха лицо ладошками, когда одноклассники гроздьями висели на этой колбасе и на подножках. Но это был другой страх, не военный. Поэтому Вика тихонечко раздвигала пальчики, чтобы подсмотреть — а кто из мальчишек самый смелый?

И вот этот веселый трамвай стоит, замерший под грудой снега.

И вокруг — тишина. Только из репродукторов — метроном.

Да редкие прохожие, держась за стены, куда-то медленно бредут по своим странным делам. Во взглядах — пустота. Кажется, Чапек описал таких странных железных существ, назвав их «роботами»?

Вот такими железными существами и казались Вике встречные. Спокойные. Без-страстные. Уже умирающие, но еще живые.

Кто-то вдруг останавливается.

Сползает по стене и замирает на снегу.

Словно человека выключили.

Через выключенное тело медленно и равнодушно перешагивают другие, еще живые.

Вике сложнее. Она с санками. Ей нельзя перешагивать. Ей приходится обходить.

Раньше она боялась мертвецов. Особенно, когда ночью читала Конан-Дойля. Под одеялом и с фонариком. Юта всегда ругалась на нее за это, но маме не рассказывала. Самым страшным рассказом Вике казался — «Пестрая лента». Там как раз про двух сестер! Думала ли тогда Вика, что она привыкнет к мертвым людям? Она даже и не подозревала, что будет везти маму на кладбище и стараться не задевать санками вытянутые ноги мертвеца, упавшего почти на самом углу с Литейным. Не задевать — это не от страха. А потому что не будет сил перетащить санки через заледенелые бревна чужих ног.

Человек, говорят, привыкает ко всему. Правильно говорят. С одним небольшим уточнением. Или привыкает, или умирает, или сходит с ума. А впрочем, где здесь разница?

Теперь нужно перейти Невский и отправиться дальше по Литейному. Передохнуть бы… Да нельзя останавливаться. Остановка — это смерть. А если Вика умрет — кто тогда маму похоронит? Как тогда мама с папой встретятся?

А еще надо идти быстрее. Сейчас Вика переходила на опасную сторону. Да, на северной стороне Невского чаще рвались снаряды. Они же летели с юга, от немцев. Конечно, если снаряд пробьет крышу дома на южной стороне — это тоже опасно, но ведь не зря белой краской на синих квадратах написали: «Граждане! Эта сторона наиболее опасна при артиллерийском обстреле!». На Литейном тоже опасно. Он же поперечный проспект. Но каждый шаг на север города — это все дальше и дальше от фрицев.

Немцы…

Они Вике казались какими-то неземными, неестественными чудовищами. Багровое пламя озаряло небосвод — это немецкая злоба. Падающие в обморок учителя — это немцы. Лужи детской крови, занесенные осенними листьями — и это немцы.

Вика не сомневалась, что если она увидит немца, то вцепится ему в горло изо-всех силешек. За папу, за маму, за Юту. Но учитель математики Грабер — тут не причем. Он немец, но… Но он не немец. Потому что, он тоже погиб от осколка, когда дежурил вместе с мальчишками из девятого класса на крыше школы. Он подлежал эвакуации, но не успел на несколько дней.

— Филипп, подвинься чуть-чуть, — вдруг услышала Вика чей-то голос. Она повернулась.

Прямо перед ней стоял какой-то старик и в руках держал кусочек хлеба. Дневную норму.

Вика с трудом отвела взгляд от черного богатства, уместившегося на грязной варежке и посмотрела на старика.

Лицо того, словно стекало с головы, готовясь обнажить белые кости черепа.

— Проходи, девочка, проходи, — перед стариком стоял такой же отекший лицом мужчина, державший в слабых руках тяжелый фотоаппарат.

Вика послушно шагнула, обходя странных мужчин стороной.

Интересно, кто они? Наверное, фотокорреспондент. А зачем они снимают? Разве это можно снимать? Разве можно об этом рассказывать? А что, если этот старик умрет — разве можно его фотографировать? Вот когда она, Вика, умрет, ее тоже будут фотографировать? И рассказывать всем, что она, Вика, умерла прямо тут и лежит сейчас мертвая и никому не нужна?

Кому это нужно? Надо скорее от всего избавиться и все забыть. Забыть — как дурной, очень дурной и страшный кошмар. А если не рассказать и забыть? Избавиться от кошмара — и все!

Вдруг Вика поняла, осознала всем своим существом, что «ЭТО» — забывать нельзя. И если она останется жива, что вряд ли, конечно, она посвятит свою жизнь тому, чтобы помнили. Все помнили. Всегда помнили.

А по Литейному — идти еще тяжелее. В начале морозов тут лопнул водопровод. Застоявшаяся в трубах вода залила льдом проспект. Какое-то время жители окрестных, и не только окрестных, домов ходили сюда за водой. Совершенно не обращая внимания, что рядом, вмерзшие в лед — лежат трупы.

Морозы…

Немногочисленные «труповозки» не успевали собирать тела горожан с улиц, дворов, парков Ленинграда. Мороз, убивая одних, спасал других от эпидемий.

Санки скрипят полозьями по льду Литейного. Сил нет, чтобы остановится. Надо идти, надо идти…

Вдруг Вика вспомнила Джека Лондона. Белое безмолвие… Да… Город превратился в белое безмолвие.

Где-то прогрохочет по льду асфальта полуторка, где-то послышится рев самолетов, где-то заскрипят доски обрушенных пролетов… но все это вместе — безмолвие.

Вдруг, Вика вспомнила один из рассказов американца. Там один дядька вез на Аляску пять тысяч яиц. Или не пять? Или не пять тысяч, а пять тысяч дюжин? А какая разница? Вез, вез… А они взяли и протухли. Пять тысяч яиц! Ну пусть и протухших! Ну, пусть хотя бы одно!

В ноябре Юта достала овсянки — двести грамм. Они два раза сварили из нее овсяный кисель. Да. Именно так. Два раза. Процедили первый раз — отжали через тряпочку. Оставшееся в тряпке — проварили еще раз. Из оставшейся соломы сделали лепешки. Вот вам и обед из трех блюд.

Если бы она могла, то девочка потрясла бы головой, чтобы отогнать мысли о еде. Но сил не было. Может быть поэтому, а может быть потому, что она была закутана в несколько платков так, что торчал только нос да глаза, Вика не услышала, как тот фотограф, сделав несколько нетвердых шагов, щелкнул своей камерой ей в спину.

Она просто шла и шла по Литейному проспекту.

А над ней смыкались крышами дома Ленинграда.

Глазницы окон были перекрещены бельмами газетных полос, были выбиты огнем пожаров и, вздымая опаленные брови, дома изумлялись людям — «Люди! Что же вы делаете с нами!».

Десятки, сотни, порой тысячи килограммов тротила обрушивали их. Мороз трещал кирпичами и бревнами. Снег продавливал крыши. Но дома держались, как держались люди. На последнем вздохе, на последнем издыхании. Дома принимали удары бомб на себя, порой не выдерживая и погребая осколками своих тел людей.

Но город… Город держался.

Держалась и Вика, шаг за шагом приближаясь к Литейному мосту через Неву.

Шлагбаум был, почему-то, закрыт. Она постояла, тяжело выдыхая морозный воздух.

Подошла к часовому, навалившемуся на гранитную стену набережной.

— Дяденька!

Часовой молчал, в светлых глазах его отражалось пасмурное небо Ленинграда.

— Дяденька! На петроградку бы нам пройти!

Часовой молчал.

— Дяденька, у меня пропуска нет, а маму похоронить надо.

Вика подергала часового за рукав. Тот выронил винтовку и, гулко стукнувшись затылком, так, что слетела шапка, упал на мостовую. На замерзшие его глаза тихо падали редкие снежинки. И не таяли.

— Дяденька, вы меня извините, пожалуйста. Вы на меня не ругайтесь.

Вика, тяжело нагнувшись, прошла под шлагбаумом и потащила санки за собой.

Мертвый часовой. Мертвый мост. Мертвый город. Мертвая мама. Живая девочка. Мертвая Нева.

Да такая ли Нева мертвая?

Вот — то тут, то там — пробиты проруби. К ним тянутся бесконечные вереницы ленинградцев.

Чернеет купол Исаакия. Биржа и Ростральные огни на стрелке Васильевского. Вдалеке, у Адмиралтейства, виден вмерзший в лед корпус какого-то крейсера.

Шпиль тоже стал из золотого — черным. Черное и белое — цвета войны для Ленинграда.

На другой стороне горбатого моста Вику встретили живые.

— Эй, бабка! А ну иди сюда! — заорал лейтенант. Если бы Вика не была дочерью летчика, она бы не догадалась, что это разводящий караула.

— Пропуск давай, старая, — не обращая внимания, рявкнул лейтенант. Возрастом чуть старше Вики.

Она в ответ покачала головой:

— Дяденька лейтенант, у меня нету пропуска.

И стащила платки с лица.

— Я маму на кладбище везу, дяденька лейтенант.

Она внимательно, как смотрят младенцы на пороге жизни и старики на пороге смерти, посмотрела на военного.

Тот осекся. Сглотнул:

— Документы-то есть?

Она молча смотрела на него.

— Сколько лет-то тебе? — у лейтенанта задергалась щека.

— Четырнадцать, товарищ лейтенант. Можно, мы пойдем, а то нам некогда…

— Сидорчук… Сидорчук! — опять рявкнул лейтенант.

— Туточки! — отозвался один из бойцов.

— Проводи ее в караулку. Напои хоть кипятком, что ли…

— Дык опять же нарушение… А! — махнул рукой Сидорчук. — Иди сюда, доча, иди за мной. Мамку тока у дверей оставь. Ничо ей уже не сделается.

В караулке было тепло. Так тепло, что Вика стащила платки с головы.

Сидорчук усадил ее около печки. Чего-то пошебуршал в своем сидоре. Вытащил оттуда кубик сахара и протянул его Вике.

— Вприкуску давай. Вприкуску — пользительнее.

И отвернулся, наливая кружку кипятка.

— Спасибо, — прошептала Вика, схватившись за сахар.

Тепло, внезапно, ударило со всех сторон. Захотелось, вдруг, спать. Спать, спать, спать…

— Э! — вдруг ударил ее по щеке Сидорчук. — Ну-ка, держи себя в руках. На, пей.

Он протянул ей горячую кружку с обжигающим кипятком.

— Тебя как зовут, девочоночка?

— Вика, — прошептала в ответ Вика.

— Нукось, жри давай, Вика, — протянул он ей тоненький кусочек хлеба.

— Спасибо, дяденька, у меня есть, — с этими словами она медленно показала ему свой хлеб.

— На потом оставь. Жри, что дают. Потом — не будет.

— Сержант, ну как она? — распахнулась дверь.

— Квелая совсем, товарищ лейтенант.

— Эй!

— Вика ее зовут, товарищ лейтенант.

— Вика!

Та кивнула, тщательно пережевывая хлеб.

— Вика, маму оставь тут. Послезавтра будет машина. Увезут твою маму до Пискаревки. Я — обещаю. Иди домой, девочка.

Она промолчала в ответ. Боялась выронить крошку изо рта. Когда прожевала — ответила:

— Нет, я обещала…

— Кому ты обещала, Вика?

— Маме обещала, Юте, папе. Я одна осталась, товарищ лейтенант… Простите меня, пожалуйста…

— А… А папа?

— Пропал без вести. А Юта — умерла тридцать первого декабря. Я одна осталась, товарищ лейтенант. И часовой ваш умер на той стороне. Извините, пожалуйста.

Тщательно и аккуратно слизнув крошки с ладони, Вика встала, снова закуталась в свои платки и подошла к двери.

Потом остановилась, словно впитывая в себя тепло, посмотрела на солдат. И, еще раз извинившись, исчезла в морозном тумане, белым клубком ввалившимся в караулку.

Потом она было натянула веревки санок и попыталась сделать шаг. Но на плечо ее вдруг опустилась рука.

— Доча, дай-ка я. Мне сподручнее. Провожу тебя маненько.

Сидорчук осторожно перехватил веревки и сам впрягся в санки. Так и пошли по Арсенальной Набережной — боец и девочка.

Она молчала, глядя под тяжело шаркающие ноги. Сидорчук чего-то бурчал в усы, заледеневающие на глазах.

По Неве бродили в разные стороны люди, черными точками темнея на белом льду. Поднялся ветер и поземка оплетала ноги.

Сидорчук опять что-то буркнул.

— Что? — не поняла Вика.

— Я тебя недолго провожу, чай в карауле мы. Вона до дота того. Видишь?

Вика помотала головой.

— Ну, вона куча у ворот в тюрьму, видишь? Это и есть дот. Знаешь, что тут тюрьма-то?

Вика кивнула. Она знала, что это тюрьма. Кто же не знает — что такое «Кресты»? Раньше здесь томились народовольцы и большевики, потом враги народа. Интересно, а кто сейчас там сидит?

— Не боишься, девочка?

Она удивленно посмотрела на Сидорчука:

— А зачем? Они же в тюрьме!

Сидорчук хмыкнул. Действительно… Бояться надо бандитов, которые на свободе. Да и сажают сейчас не всех. Бандитов и людоедов расстреливают на месте. Нечего на них хлеб переводить. Сидорчук лично расстреливал двух бандюков, которых случайно поймали на месте преступления. Напали на женщину, решив отобрать продукты. Да та успела крикнуть перед смертью. А взвод мимо проходил. Ну и… Не дрогнула рука и сердце не шевельнулось.

— И правильно, — сказал боец. — Чего их бояться? Они под охраной. Не бойся, доча, не бойся.

Охрана… В те жестокие дни охрану самой знаменитой тюрьмы несли женщины да старики. Остальные — ушли на фронт. Но побегов не было. Всю войну — не было. Или просто некуда было бежать?

У дота они и попрощались.

Вика перехватила веревки и пошла дальше в сторону Смоленской набережной и проспекта Ленина.

А Сидорчук осторожно обнял девочку, прижавшись к ее щеке ледяными усами, и долго стоял, глядя ей в след.

Девочки, девочки… Это вы, девочки, выиграли войну и сняли блокаду. Если бы не вы, хватило бы сил и злости у мужчин?

Вика шла и шла по ледяной мостовой, глядя перед собой.

Когда она уставала, то начинала считать шаги. Десять, двадцать, сто, двести, тысяча. Иногда ее бросало в жар, но чаще озноб мерзлым льдом скреб по костям.

Вдруг она споткнулась о какой-то мешок и едва не упала.

Мешок вдруг пошевелился и тихо, как котенок, запищал.

Девочка бросила веревки и нагнулась. Мешок, а вернее мешочек, оказался ребенком лет пяти.

Серое лицо его было почти безжизненным, лишь какая-то синяя жилочка билась на лбу под полупрозрачной бледной кожей.

— Кто ты? Как тебя зовут? — ребенок открыл глаза. Огромные глаза. Он что-то прошептал, но Вика не поняла. Тогда она нагнулась и попыталась поднять ребенка. Сил ее хватило на то, чтобы подтащить к решетке набережной и кое-как навалить его на ажурный чугун.

— Кто ты? Как тебя зовут? — спросила она, высвободив уши из-под платка.

— Миша, — прошептал мальчик.

— Миша, ты куда идешь? Откуда?

— К маме иду…

— А мама где?

— Мама дома…

— А дом где?

— Там, где мама…

Большего добиться от него не получилось. Он просто не мог думать, не мог говорить, он стоять даже не мог.

Хлеб! У нее же осталась вечерняя порция! Она же поела у бойцов! И это нечестно есть, когда другие — голодны. Значит, значит надо поделиться! Сильный должен помогать слабому, иначе — смерть!

Она стянула варежки с опухших рук. Машинально сунула левую в карман, а правой потянулась за пазуху… Стоп! Что это?

В кармане она нащупала тонкую прямоугольную плитку, вытащила ее…

Соевый шоколад! Оказывается, Сидорчук на прощание незаметно сунул его ей в пальто.

Вика лихорадочно распечатала плитку и сунула шоколад прямо в лицо мальчику:

— Кушай, Миша!

И он, не поднимая рук, вцепился зубами в шоколадку. Откусил и лихорадочно, почти не прожевывая, стал глотать ее. Он ее ел и ел, словно щенок, словно маленький звереныш. Маленький язычок судорожно облизывал потеки сладкого на синих губах.

Вика закрыла глаза. Ей тяжело было смотреть — как он ест. Исподтишка мелькали гадкие мыслишки: «Стоп! Ему хватит! Он маленький! Ему хватит! Ему много нельзя!» Но она гнала эти мыслишки. Ведь они были гадкими. Открыла она глаза, когда мальчик стал облизывать ее замерзшие пальцы.

— Тетя, дай еще, — попросил мальчик.

Она не удержалась и тоже лизнула свою руку. Там, где остались следы шоколада.

— Больше нету, Мишенька. Иди домой.

Маленькое лицо вдруг сморщилось. Ребенок превратился в старичка.

— Еще дай, дай, дай!

Она прижалась к нему, обхватив руками, и горячо зашептала прямо в кричащее лицо:

— Домой иди, Мишенька, домой, там мама волнуется, Мишенька. У нее еще есть.

Внезапно мальчик успокоился. Что его успокоило? Слово «мама»? Или вспыхнувшая безнадежная вера, что у мамы «еще есть?»

Вика поставила мальчика на ноги. Отряхнула шубку. И подтолкнула его:

— Иди, Миша, иди.

Она шла не оглядываясь. Она боялась оглянуться. Боялась, что мальчик бредет за ней. А еще больше боялась, что оглянется и увидит, что он снова лежит и умирает. Она даже ускорила, на сколько хватало сил, шаг. И санки продолжали скрипеть морозным снегом. Она так и не оглянулась.

Не успела.

Внезапный разрыв белым фонтаном взметнул лед Невы. А потом еще один и еще.

Немцы начали обстрел.

Еще вчера Вика бы не испугалась. Они бы вместе с мамой собрались бы и спустились в подвал, переоборудованный под бомбоубежище. А сегодня?

Сегодня маму не пустят. А Вика не сможет ее оставить на улице. Вика будет ее везти на кладбище, чего бы это ей не стоило. И пусть рвутся снаряды. Пусть даже бомбы падают.

Прямо на глазах в один из домов попал снаряд. Дом вздрогнул, выдохнул клубом пыли, громко заскрипел и грузно осел, сложившись тремя этажами в груду дымящихся обломков.

Почти одновременно завыли сирены тревоги.

А она шла. Шла через грохот и начинающуюся метель, таща за собой санки с мамой. Теплой волной от близкого разрыва ее швырнуло на снег, но Вика, упрямо помотав головой, встала и зашагала дальше.

Из подворотни выскочила какая-то девушка в синей, милицейской шинели и что-то закричала Вике, но, за грохотом разрывов, ее не было слышно. Девушка упала, когда осколком ее ударило в спину и Вика пошла дальше.

Налет был недолог. Минут пятнадцать-двадцать. Может даже и тридцать. И вика злорадно подумала, что у фашистов просто кончаются снаряды. Она вдруг поняла, что Ленинград, ценой жителей, ценой своих домов, принимая смертельный металл на свою грудь — спасает всю страну. Ведь каждый снаряд, выпущенный по ней, по Вике, это снаряд, который не залетит в окоп с нашими бойцами. А это значит, что они останутся живы. И, когда у фрицев закончатся снаряды, наши бойцы пойдут к Берлину и возьмут его. Ведь это — наша общая война. И воюют на ней все. Потому что — все для фронта и все для Победы. А ведь Победа будет, правда? Победы — не может не быть. Потому что как же без нее-то?

Еще дымились воронки, еще пахло в воздухе сгоревшей взрывчаткой, а ленинградцы снова вышли на улицы.

Кто-то тушил пожары, кто-то отправлялся на работу, кто-то нес службу на постах воздушного наблюдения. А кто-то шел хоронить своих мертвецов.

Не всем в те дни выпадала такая роскошь.

Многих просто подбирали на улицах специальные грузовики. Мимо Вики прогрохотала, тщательно объезжая свежие воронки такая полуторка. В ее кузове тряслись кучей, наваленной выше бортов, тела умерших. Куча была прикрыта брезентом. На брезенте сидели, съежившись, бойцы похоронной команды. Грузовик не остановился. У них было приказание подбирать бесхозные тела на улицах. А если кого-то везут на санках — значит еще есть кому позаботиться об умерших. А если не дойдет? Что ж… На обратном пути подберут вместе с санками. И похоронят обоих. А пока… Иди, Вика, иди.

Они и шла.

Со Смоленской набережной она свернула на проспект Ленина. Оставалось дойти совсем чуть-чуть. Но уже смеркалось. Ранние зимние сумерки серой шалью окутывали черный купол Исаакия и заколоченных досками сфинксов. Изувеченные набережные, избитые дома, голодные люди — все это скрывалось в серых сумерках черных дней. Белые ночи… Где же вы, белые ночи? Ночи, в которых хочется жить. На смену вам пришли дни, в которых приходится умирать.

А проспект, ведущий к Пискаревскому кладбищу, был заполнен людьми. Одинаковыми людьми — каждый из них тащил за собой сани, ящики, листы фанеры, некоторые даже гробы, в которых лежали дорогие, родные, единственные и любимые.

Шарканье ног под мерное тиканье метронома. Если бы ад существовал — он был бы таким.

Капельки людей смыкаются в ручейки, а затем в общий поток — серый, коричневый, черный от горя поток живых и мертвых. Первые везут вторых. И кто-то завтра повезет первых. Жаль, что Вику некому будет везти.

В Ленинграде было много кладбищ. Смоленское, Малоохтинское, Большеохтинское, Волковское, Серафимовское… И эта молчаливая людская река была лишь одной из многих.

Если бы Вика могла взлететь в серое, смерзающееся сумерками небо, она бы увидела эти реки. Впрочем, однажды она видела такой сон — люди, безмолвно бредущие по улицам, набережным и проспектам молчаливого, пустого города. Юта, пока еще могла, работала сандружинницей при районном штабе ПВО. Однажды им выдали ведро пива. Юта принесла свою порцию в трехлитровой банке. Это было в конце октября. Или в начале ноября? Впрочем, так ли это важно? Пиво было горьким и ужасно невкусным. Но после него стало тепло и чуть-чуть сытно. Жидкий хлеб, все таки. Тогда Вике и приснился этот сон. Она хотела его занести в свой дневник, который забросила двадцать второго июня. Война началась. Какие тут могут быть дневники? Тетрадка с неуклюжими стихами, разрисованная кружевами розочек, сгорела в прожорливой пасти печки. Вместе с засохшим цветочком — приветом из довоенной жизни. Откуда взялся тот цветочек? Вика не помнила. Какой-то мальчик ей подарил? Или это она сама его сорвала у папиного аэродрома? Цветочек тоже сгорел. Вспыхнул моментально и моментально истлел.

Как все они. Вспыхнули и истлели. В ледяном огне блокады. Ах. Как хотелось бы в жарком пламени любви…

Почему-то в то мгновение Вику охватила судорожная жалость к себе, к Юте, к маме с папой. И она зарыдала.

Мама обняла ее за плечи и тоже заплакала. Но тихо-тихо. С другой стороны прижалась Юта.

Три женщины плакали в темной комнате и тени их метались по стене.

— Он вернется, доченьки, он вернется к вам, — шептала мама. О ком она шептала? Об отце. О Ютином курсанте. О мальчиках, которые спасают своих девочек. Спасают и не могут спасти.

Мальчики! Ну где же вы, мальчики?

Молчат ваши мальчики. Мальчики, миллиметр за миллиметром, отодвигают смертельную удавку от горла Ленинграда. Мальчикам некогда.

Мальчики погибали на Лужском рубеже, на Пулковских высотах, под Тихвином и в Ораниенбауме.

Мальчики еще будут погибать в Мясном бору и на Синявинских высотах.

Погибать и убивать.

Потому что лучше умереть, чем оставить своих девочек на развлечение врагу.

Конечно, лучше бы всем остаться живыми. Но война не выбирает.

Ленинград, Ленинград…

Город-символ победы. Победы жизни над смертью.

Вика не знала и знать не могла, что каждым своим шагом она и другие ленинградцы перечеркивает всю медицинскую науку. По всем законам, по всем расчетам — они должны быть мертвы. Мертвы, потому что нельзя, невозможно жить на ста двадцати пяти граммах хлеба в день. И на ста пятидесяти — невозможно. И на двухстах.

Но они были живы. И не просто живы. Ленинград — работал. Он читал стихи на всю страну. Он делал снаряды. Танки Кировского завода отправлялись на Большую Землю.

Все это — было невозможно. Но это — было.

А еще он воевал. Воевал, схватив за руки группу армий «Север», не давая той шагнуть в сторону Москвы.

Ничего этого Вика не знала.

Она просто везла свою мамочку на санках по проспекту Ленина.

Она даже не догадывалась, что каждым небольшим своим шагом чуть-чуть, но тоже приближала Победу. Да. Она тоже приближала. Просто тем, что все еще была жива.

В ней теплилась капелька жизни и за эту капельку бились бойцы Ленинградского, Карельского и Волховского фронтов.

Потому что из этой капельки все еще могла расцвести новая жизнь.

Внезапно, Вика пошатнулась, в глазах ее резко потемнело и она упала в сугроб.

Вставать очень не хотелось. Сердце стучало пойманной птицей о клетку ребер, стремясь вырваться наружу. На лбу выступил липкий, холодный пот. Она закрыла глаза и подумала: «Ну, вот и все. Прости, мамочка. Я не смогла». Мимо нее шли люди. Никто не мог наклониться и спросить — девочка, что с тобой? Потому что им самим нечем было помочь.

Вике вдруг стало тепло. Где-то там, на задворках сознания, вдруг мелькнула слабенькая мысль, что вот опять как у Джека Лондона — замерзать не страшно и не больно. И это же хорошо, что она умирает тут. Вместе с мамой. Их подберут. Не сегодня, пусть завтра или послезавтра. Зато похоронят вместе. Хоть кто-то из всей семьи будет лежать рядом друг с другом.

Слабое ее дыхание чуть-чуть подтаяло снег у лица. Напоследок она пожалела, что отдала шоколадку тому мальчику. Но тут же застыдила себя. Застыдила и вспомнила:

Хлеб!

У нее же осталась вечерняя порция!

И эта мысль вдруг так ее обрадовала, что она немедленно перевернулась на спину и села в сугробе. А потом достала из-за пазухи кусочек промерзлой жизни и начала его грызть. Грызла как волчонок, непрестанно оглядываясь по сторонам.

И с каждым отгрызенным кусочком жизнь стала возвращаться. Медленно, не спеша, чуть-чуть улыбаясь.

Уже стемнело. Люди шли и шли. Где-то снова грохотали разрыва снарядов, где-то объявляли воздушную угрозу, где-то шла война, а она все грызла и грызла хлеб.

После кое-как поднялась. Снова нацепила веревку на грудь. И опять пошла.

Как оказалось, она чуть-чуть не дошла до железной дороги, за которой начиналось Пискаревское кладбище.

Странно, но взрывы доносились и оттуда. Но не такие, как снарядные или бомбовые. Глухие. И какие-то… Не страшные.

Вика с трудом перевалила санки через рельсы. А потом, повернула налево. Вот уже и кладбище.

Входа с воротами, как на других, старых кладбищах, тут не было.

Люди просто подходили к ряду ветвистых деревьев. И складывали своих покойников в большую кучу. Разворачивались и уходили обратно. А какие-то бойцы в длинных шинелях собирали трупы в безлошадные сани. А потом, сами впрягаясь в оглобли, тащили их куда-то в глубь кладбища.

Вика подошла к людям в шинелях:

— Дяденьки! А куда мне маму положить?

— Брось тут. Мы увезем, — отрывисто сказал один из могильщиков.

— Я не могу маму бросить, — упрямо ответила Вика.

— Тогда сама тащи! — раздраженно ответил бородатый высокий дядька, повернувшись к девочке. От него чувствительно пахло перегаром.

— А куда?

— Иди прямо. Потом свернешь налево. И еще раз налево, на первом повороте. Потом опять все прямо. Там сама увидишь. А лучше оставь тут.

— Нет, — упрямо ответила девочка. — Я — сама.

Бородач пожал плечами и отвернулся.

Она чуть-чуть подождала. Сани нагрузили покойниками и потащили. Вика пошла за ними.

Но только она сделала несколько шагов, как за спиной загудела машина. Пришлось сделать несколько шагов и прислониться к большому, покрытому снегом, штабелю дров, образовывавшему целую улицу, концы которой терялись в темноте. Моргнув синими, светомаскировочными щелями фар, полуторка медленно поехала за санями.

«Зачем им столько дров на кладбище?» — удивленно подумала Вика. «Эх, если бы набрать домой… Может быть попросить у кого-то?»

Она зашагала по узкому коридору между штабелями.

Затем, как и говорили, повернула налево. «Здесь можно заблудиться», — подумала девочка. Но полуторка ехала медленно. Она не могла обогнать сани. Поэтому Вика не теряла ее из вида.

Зимой, даже когда нет света, видно хорошо по ночам. Снег, он же белый…

Веревка, наверное, уже натерла синяк на груди. Но она обещала!

Снова где-то рядом грохнул нестрашный глухой взрыв.

Вика снова повернула.

Сани и грузовик темнели около какой-то большой ямы. Кто-то громко ругался на кого-то. Бойцы начали разгружать сани и грузовик, складывая замерзшие тела около дровяных штабелей. Некоторые покойники были, почему-то, в гробах. Тогда гроб раскрывали. Доставали оттуда труп и складывали его к остальным. Сам же гроб откладывали в сторону. К нему подходил человек с топором и разрубал его на доски, отбрасывая их в отдельную кучу.

Вика подошла к ругающемуся человеку в шинели и дернула того за рукав.

— Тебе что? Кто ее сюда пустил? — опять заругался дядька.

— Мне бы маму похоронить, — тусклым голосом ответила Вика.

— Дура, что ли? — рявкнул на нее дядька.

— Я — Вика! Мне бы маму похоронить!

— У всех мамы! Иди ко входу, там оставляй!

Вместо ответа Вика села на снег. Никуда она не пойдет. Пока маму не похоронит.

Дядька опять выругался, на этот раз нецензурно.

— Заберите у нее труп и оприходуйте со всеми.

Несколько человек шагнуло в сторону девочки.

Тогда она обняла маму, всем видом показывая, что не отдаст последнее дорогое, что у нее пока есть.

— Не дам!

Кто-то ее осторожно взял за руки и оттащил от санок. Она заплакала.

Маму отвязали от санок и белым столбиком положили в штабель. Только теперь Вика поняла, что это не дрова, нет.

Это — люди.

Двухметровая в высоту, бесконечная в длину поленница людей. Ругливый дядька схватил ее за локоть и потащил куда-то.

— Смотри!

Сквозь лед слез она увидела гигантский ров, наполовину заполненный людьми. Здесь были разные. Завернутые, как мама, в простыни, голые без всего, как в бане, вытянутые и скрюченные, молодые и старые, мужчины и женщины. С одного края лежали обрубки и осколки людей — мешанина из рук, ног, голов и туловищ.

Прямо под ногами.

Вытянутая, белая до голубой прозрачности чья-то рука тянулась к Вике, словно пытаясь выбраться из котлована. Словно пытаясь вернуться к жизни. Словно крича ей, ругачему дядьке, Сидорчуку, мальчику с набережной, дяде Марату, Юте — всем! — мы еще живы! Мы еще здесь!

Но бойцы, один за другим, постепенно складывали тела в штабели, а из других штабелей в длинную яму, над которой замер, подняв руку с ковшом, экскаватор, похожий на древнего динозавра.

— Здесь мы твою маму похороним. Документы на нее есть?

Вика помотала головой. Она совсем забыла, что человеку нужны документы даже после смерти.

— А зовут как?

Вика ответила.

— Петрович! Запиши! А ты… Домой иди, девочка. Иди домой.

И опять матерно заругался на кого-то.

Почему-то Вике захотелось прыгнуть в эту яму и лечь там, прижавшись телом к телам ленинградцев, умерших, но живых.

Но ее толкнули, сунули в руки веревочку от санок, как-то внезапно полегчавших, и отправили домой.

Она шла между длинных людских штабелей и каждый шаг ее слабел. Обледенелые лица мертвых людей смотрели на нее со всех сторон. Они тянули к ней руки. Пытались выбраться, высовывая голые пятки, на которых не таял снег.

Она не могла отсюда уйти. Она чувствовала, что ее место здесь. Словно эти штабеля, ее мама, та рука — вцепились в нее и не давали уйти.

Когда она вышла к сортировочной яме, вдруг поняла, что не сказала ругливому — как зовут маму. Как она ее будет искать здесь? Куда она будет приходить? Почему она жива, когда все мертвы?

Вика бросила санки прямо на дороге и пошаркала обратно.

Но дойти не смогла.

Просто упала на снег, вытянув руки вперед, словно боец в атаке.

Она просто тянулась к маме.

День Пятый.

Утром я просыпаюсь от того, что чешется левая лопатка. Сильно, блин чешется. Верчусь и так и эдак, нащупывая чертов прыщ.

Ан нет. Не прыщ. Клещ, скотина, цапнул. Выбираюсь из землянки. Над миром — туман. Подхожу к столу. Дежурные варят овсянку. Прав Еж. Дети — уроды, а бабы — козлы. Рита сидит за столом и чего-то пишет. Остальные еще дрыхнут. Еж храпит так, что труба у печки ходит.

— Рит, я этот клейстер жрать не буду… — угрюмо говорю я, подойдя к столу. — По трем причинам. Я не англичанин, я не Ксюша Собчак, и у меня аллергия на нее.

— На Ксюшу?

— На кашу!

— Ну не жри… — флегматично отвечает Рита. — Хочешь я тебе «Губернаторской» каши дам?

— Давай. Две, — соглашаюсь я.

— А две за что? — Рита не отрывается от твоих бумаг.

— А меня клещ цепанул и у меня этот… как его… бруцелезз. Нет… Ботулизм. А! Менингит!

— Энцефалит у тебя. Подожди, протокол допишу.

Рита заполняет протокола эксгумации. С каждым годом они становятся все больше и больше. В этом — уже на четырех страницах формата «а-четвертый». Каждый год что-то новое. Если внесение координат GPS еще можно понять, то, как понять графу «Определение возраста останков по сохранности черепных швов»? Как правило, подобные графы заполняем от балды.

— Я ж сдохну на глазах! — возмущаюсь я для вида. Сам же набираю кипятка и делаю себе кофеек. Чтобы уничтожить поганый вкус обочин бразильских дорог, максимально переслащиваю его. Ну и из фляжки плескаю немного…

— Может, бальзаму тебе?

— Нафиг. Детям оставь. Я все одно сдохну сегодня-завтра. Уже начинаю. Между прочим!

— Ага… — кивает Рита.

— Вы меня прихороните около землянки, ладно? Я буду по ночам приходить, девок щупать.

Рита смеется:

— Мы кол забьем в могилку, чтобы не ползал тут старый ты хрыч.

— Тебя тоже щипну, не волнуйся.

— Тьфу! Детей бы постыдился! — Рита «как бы» укоризненно смотрит на меня. Сама смеется.

— Кого стыдиться? Этих стыдиться? — киваю я на дежурных. Дежурят сегодня пацан по имени… А и не помню. И Светка — симпатичная девица семнадцати лет. Ничего такая. Глупенькая, правда, но как все в этом возрасте. Подрастет — поумнеет. В дочки мне уже годится.

— Да эти всю ночь шубуршали в своем углу. Вон, у Светки губы до сих пор пухлые и покусанные…

— Чегоооо? — возмущается Света.

Я, сам для себя неожиданно, выдаю:

— Эх ты, Света, Света — губы для минета…

И тут же получаю по лбу ложкой. От Риты:

— Старый ты хрен!

Света краснеет и раздувает ноздри, пацан хихикает, Рита сдерживает смех и изображает гневное лицо, а я ворчу:

— Вот уж… Перед смертью и помечтать нельзя…

— Маргарита Олеговна! — Светка воспринимает мои слова как очередной похабный комплимент и возмущенно смотрит на Ритку, ища спасения. Она машет рукой и продолжает писать.

А я равнодушно пью свой кофей.

И решаю поразвлекаться.

Когда Светка нагибается, чтобы помешать овсянку — я демонстративно поворачиваюсь к ней лицом и громко цокаю:

— Тц, тц, тц…

— Что!? — оборачивается она.

— Ни что. Красиво.

Девка злится. Отходит в сторону, но туда идет дым. Отходит в другую, снова нагибается, чтобы помешать овсянку. А то пригорит же!

Мне лень сидеть просто так. Поэтому я встаю, захожу с тыла и снова цокаю.

Светка аж подпрыгивает.

— ЧТО?

— Ни что! Не красиво!

Светка пыхтит изо всех сил, не зная что сказать.

— Никогда не поворачивайся ко мне задом, — нравоучительно говорю я.

— Почему? — задает наивный вопрос девчоночка.

— Скоро уже узнаешь, — опять ляпаю я.

На этот раз Рита не выдерживает и бросает ручку:

— Иди-ка сюда Дед, я тебе клеща вытащу. А то завтрак пригорит.

— Вот давно бы так… — удовлетворенно ворчу я и стягиваю свитер с футболкой.

Операция шла ровно минуту. Через эту минуту невинно убиенный клещ был брошен в костер, а ранка замазана зеленкой.

— Рита, — интересуюсь я. — А клеща-то ты живого, поди, в костер кинула? Ему же больно там!

— Он сдох от твоей крови, — немедленно парирует она. И продолжает водить зеленкой по спине.

— Стой так! — командует она мной.

Я покорно стою. Я догадываюсь, что она сейчас сделает. Сфотографирует спину с надписью «Я — козел!» Старый прикол.

Пусть фотографирует.

Это я только делаю вид, что ворчу.

На самом деле, я люблю их всех. И если они захотят посмеяться надо мной — пусть смеются. Мне ни капли не обидно. Наоборот. Даже приятно.

— Теперь у меня еще и воспаление легких… — бурчу я, натягивая футболку и свитер.

— Олигофрения у тебя. И старческий маразм, — парирует Рита, опять садясь за свои бумаги.

— И спермотоксикоз. Есть чего-нибудь от него?

— Жена от таких болячек помогает… — вставляет Света и тут же нарывается.

— Ты-то откуда знаешь, дитя порока? — изумляюсь я.

Сразу сообразить она не успевает. Я ей не даю думать:

— Небось, Ваньку от него сегодня лечила? — О! Я нечаянно вспомнил имя паренька.

Парень хоть и мелкий, но в игру включается:

— Да что там помогала, всего две процедуры было…

Теперь его очередь настала. Я тут же переношу огонь:

— Что Вань? Рука устала? Вот такие они девки, да… Помурыжат и в кусты сбегают. А кустах кто? А в кустах ленивый Дед лежит…

— Дед, я, между прочим, все жене расскажу, — грозится Рита.

— Ей понравится, да! — довольно киваю я.

Жена у меня с замечательным чувством юмора. И эта угроза не имеет никакой силы. Впрочем, Рита это прекрасно знает.

За разговорами я делаю кофе и Ритке. Не в благодарность за клеща. Просто так. Щедро плескаю ей того самого бальзама на сорока травах.

И тут из-за спины Ритки нарисовывается Наташка. Да не просто Наташка. А такая же похабница как и я. Афоризмы из нее сыплются еще больше чем из меня.

И тихим таким голосом затягивает песенку из репертуара девяностых. Только со своими словами:

— Женское пьянство — это не излечишь! Рита, ты же жизнь свою калечишь!

— Да тьфу на вас всех! — ржет Рита уже во весь голос. Красивый у нее голос, кстати. И поет она красиво. Вечерами. Как-нибудь, надо будет спеть с ней. После Вахты.

Вот так и проходит время от подъема через завтрак.

Мужики снова собираются сходить на поле.

Я — остаюсь в лагере. Жду Сашу с его помпой. Обещался же привезти. Вот и сидим, ждем. Я снова читаю книгу, и курю, курю, курю… Иногда почесываю спину. Скотский клещ… Прививки от энцефалита у меня нет. Да и клещ-то меня кусает второй раз в жизни. За двадцать лет походной жизни. Вру. За двадцать два года. Из них пятнадцать поисковых. Пока пятнадцать, дай Бог.

Мужики ушли. Наташка подсаживается рядом:

— Чего читаешь?

Я молча показываю ей обложку. На ней написано: «Константин Симонов. Живые и Мертвые». Другие книги тут не читаются.

— Ааа… Тебя тут тоже клещ цапнул?

— Угу, — киваю я.

— Меня тоже неделю назад. Дед, а ты знаешь, что клещей никто не ест?

— В смысле? — заинтересовываюсь я.

— В прямом. Их птицы не жрут. Вообще. Они — вершина пищевой цепочки.

Наташка юрист. Она работает в суде и знает много умных слов. Например, что такое УПК. Я, наивный, всегда думал что эта аббревиатура означает — учебно-производственный комбинат. Ан нет. Это — уголовно-процессуальный кодекс. Во как!

И тут нас обоих осеняет:

— Мы — ЗОМБИИИИИ!!!!! — кричим мы в дурной голос на весь лес.

— Точно, энцефалит, — чешет затылок, уходящий в поле Еж и ржет, глядя на нас.

— Лишь бы не триппер, как у некоторых! — а это Натаха пальцем в Ежа ткнула.

Ритка, уходящая в лес, обернулась и выразительно покрутила пальцем у виска.

Экое сегодня утро пошлое.

Саша приехал только в десять часов. К этому времени я вместе с политруком Иваном Синцовым попал во второе окружение.

А Саша привез помпу. Значит, траншею сегодня все же качнем…

Помпа — она тяжелая. Аж полцентнера. Шучу, конечно. Какая там тяжесть? Нести неудобно — километр по лесу. Да еще и ручки ребристые. Придется перчатки надеть пацанам-пэтеушникам. Пусть тащат молодые.

Обратно — мы понесем. Старички. Потому как силы умеем распределять. А эти еще не умеют. Обратно у них сил не будет.

Тащимся по лесу — проходим мимо свежих крестов на могильных холмиках. Тут никого нет.

А вот и Ритка копается.

— Боец, Мать? — кричит кто-то.

— Да фиг знает… Лучевая одна и все.

Бывает… Опять — добор. Удачи вам, девчата! Идем дальше.

На правом плече — «фискарь». На левом — щуп. За спиной — рюкзак с едой, водкой и пакетами.

А может, никакой войны и не было?

Может быть, мне все это снится?

Эти ямы под ногами — может быть, это просто ямы? Не воронки, не блиндажи, не траншеи?

Тропа широкая. Натоптана как следует.

По ней ходим в сторону ЛЭП — основного места прорыва несчастной второй ударной. Там, куда мы идем — миноискатели не нужны. Они там бесполезны. Там железа больше, чем земли. Ведро осколков с одного квадратного метра. И это только на полштыка лопаты вглубь — не хотите ли?

Вдоль изгибистой Черной речки мы идем по войне, на которую попали спустя шестьдесят пять лет назад.

Почему-то хочется в голос зарыдать.

Но я об этом не скажу никому. Просто бывает у меня — иногда. Накатывает такое. Иногда я жалею, что жив.

Был бы Еж с пацанами рядом — я бы чего-нибудь спошлил, типа:

— Еж! В рот возмешь?

И получил бы в ответ дозу отборного мата.

И стало бы легче на душе.

Но Еж снова ушел на поле.

Мы не ангелы. Но мы и не бесы.

Мы — человеки.

— Ставь, — командует Сашка пацанам.

Пришли.

Вот уж себе лучшей доли себе невозможно пожелать. У нас есть — траншея — одна штука. Идет строго с востока на запад. Или с запада на восток? А… Не важно. Траншея неглубокая, воды всего лишь, по колено — зимняя. В смысле, ее зимой рыли. Кто? Да хрен его знает. Может — гансы, может — наши.

Тут и немецких гильз, и наших…

В прошлом году на бруствере этой траншеи подняли двух бойцов. И я еще нашел тут фалангу какого-то пальца.

Пока Сашка готовит помпу — бензином заправить, шланги раскатать — мы делаем плотину чуть выше места откачки. Или отсоса. Очень уж эта хреновина забавно сосет, да… Плотину, потому как траншея идет под уклон с холма к реке.

И не спрашивайте меня — почему вода в реку не уходит.

Вот холм. Вот траншея по склону холма. Она спускается к реке. И вот, представьте себе, полна воды. И вода не стекает в речку. Чудо, твою мать.

Вот так! Так же как и камни на болоте, которые не тонут в этой жиже. Люди в ней тонут, а камни — нет.

Помпа заработала. К высасывающему концу — поставили паренька Юркиного, чтобы тот следил за всякими ветками, плавающими в траншее. Иначе фильтр забьет.

Ну все. Опять можно отдыхать. Видите, ничего тут особо напряжного нет. Лежишь на травке и ждешь — когда помпа отфрицкционирует воду из траншеи. Это примерно час отдыха.

В прошлом году мы попробовали ее в ручную откачать — двое ведрами качали — трое ползали раками по дну траншеи, выбирая кости в ледяной воде.

А сейчас валяемся, курим, ждем — когда чудо техники осушит шрам из прошлого века.

А небо вдруг очистилось.

И солнце греет.

Ветер кончился…

Стало вдруг тепло и лениво.

Лень даже пуховик расстегнуть. Какое сегодня число? Четвертое мая? До этого момента, казалось, что четвертое ноября.

Руки не мерзли только благодаря какой-то пчелиной мази. А сейчас даже жарко стало… Я как кот. Разлегся на травке… Дремлю… Клещей ловлю… Опять… Да…

Будит меня запах вишни.

Это ДядьВова рядом сел. ДядьВова — батя Буденного. Именно так. ДядьВова. Слитно и с большой буквы. Потому как он весь цельный, в отличие от нас. И весь — с Большой Буквы.

Как будто он из сорок первого вынырнул…

Вот такие и победили в той войне.

Не выиграли. Именно — победили.

В покер выигрывают. В преферанс. В морской бой.

А на войне — побеждают.

— На-ко, Геннадич, затянись… — протягивает он мне трубку, набитую ароматным табачком.

— На фиг. Трубка что жена. В чужие руки — давать нельзя, — опять пошлю я. Сажусь и достаю свою «Приму». Закуриваю. Первый затяг запиваю водкой. ДядьВове не предлагаю. Он не пьет. Вообще. Как и Юра Тимофеевич. За ДядьВову сын его — Артем — отрывается.

— Нельзя… Вот у нас в деревне случай был… — И ДядьВова начинает рассказывать очередную байку про свою деревню.

ДядьВова у нас как кот Баюн. Слышать его необязательно. Его слушать надо. Слушаешь и дремаешь под урчание матерого такого кота. Какой только фигни не на рассказывает…

— А Ванька тогда нажрался и упал в навозный отстойник…

— Какой отстойник?

— Ну, тудова коровьи говёхи с фермы возят, агась. Утром приходит — от него так дерьмецом пованивает. А он, главно, не помнит. Мы ему — Вань! Ты же обосралси! А он — не… То ты чо та нето базлаешь, я всю ж ночь с чей-то бабой обнималси! А он, понимаешь, кучку себе сгреб да и спал в обнимушку…

ДядьВову можно слушать бесконечно. Нет. Не так. «Безконешно». Как музыку. Он — как кусочек того самого корня, благодаря которому — мы — русские! Мы — русские, да… На развалинах страны… А солнышко всех греет одинаково.

Меня — внука немецкого военнопленного, ДядьВову — сына пропавшего без вести красноармейца…

Нас всех.

Нас.

Всех.

— Готово! — по лесу крик.

Помпа высосала воду из траншеи.

Да как сказать — высосала? Так… На дне траншеи — густая коричневая жижа. Глубиной, примерно, по щиколотку.

Мы по очереди шлепаемся туда, как лягушки. Только с лопатами. И начинаем ковыряться в земле, докапываясь до дна траншеи. Ворочать глину тяжело — не видно, что там в жиже. Одновременно расширяем стенки. Ноги увязают в этой каше. Как же они тут воевали-то?

Через полчаса нас не отличить от чертей. Мы смачно шлепаем пластами земли по брустверам. Там их разбирают в поисках чего-нибудь стоящего.

Ручками, ручками разбирают. Берется комок глины, сжимается в кулаке. Она выползает между пальцев.

За это нас мамы в детстве ругали. Вот, дорвались!

Юрка берет видеокамеру. Поснимать этот процесс.

Тут Антон, сын Тимофеича, садится на бруствер — перекурить. Ноги в траншее. И он ногой нащупал что-то.

Он долго ковыряется в грязи, закатав рукава по локоть.

А потом вытаскивает бедренную кость. Здоровую! Человеческую. Красноватого такого оттенка.

Юрка не успевает снять момент и кричит сыну:

— Антон, положи ее обратно! Сейчас заснимем!

Антон пожимает плечами и кладет ее обратно.

— Дубль два, кадр двадцать восемь! — кричит кто-то.

Съемка снова началась.

Антон, выплюнув сигарету, опять поднимает кость.

Другую. Лучевую.

— Ну, блин… А бедро где?

Начинает шарить в земле. Потом достает это бедро. Потом другое. Потом… Третье. Три бедренных кости. Два бойца.

Азарт снова захватывает нас.

Теперь уже никто не ворчит на грязь.

Один из пацанов загребает жижу в ведро, притащенное из лагеря. Относит его в сторону — выливает. Потом копается там, вылавливая останки или медальон.

Мелких косточек не попадается. Видать, все растворились.

Только конечности. И то не полностью. Три бедра. Две голени. Лучевых четыре штуки. Ребер штук пять. Одно тазовое крыло. Лопатка — одна. И очень маленькая. Словно подростковая или девичья.

А вот бедра огроменные — ясно, что мужские. Впрочем, нет. Мужицкие. Самое длинное бедро сантиметров восемьдесят в длину. Два других — чуть покороче. Не сочетается эта малюсенькая лопатка с бедрами. Так не бывает анатомически.

Ясно, что тут останки трех человек. Но по документам пойдут двое. Хотя… Разберемся. Может быть еще, косточки пойдут.

Антону удается добраться до дна траншеи — земля пошла твердая.

Это дно мы называем — материк. Иногда — Евразия. Там, где война заканчивается — начинается нормальная жизнь. Для нас она заканчивается на дне траншеи. На материке.

Надо же! Пара фаланг нашлась. Тщательно, очень тщательно, буквально по горсточке просеиваем земельку. Просеиваем? Выжимаем!

В ладонь втыкается что-то острое. Патрон. Русский. Винтовочный. Гнилой. Горлышко гильзы тут же ломается, когда я сбоку давлю на пулю. Внутри, к сожалению, порох. А проверять надо. Как-то достали такой патрон, только пуля воткнута в гильзу наконечником внутрь. А в гильзе записка.

Пласт жирной земли, медленно отделяется от стенки траншеи и с плюхом шлепается в жижу.

Его немедленно обозвали самыми плохими словами все, к то стоял рядом. Особенно, ДядьВова. Этот загнул так забористо, что я не понял и половины. Надо так же научиться. Вдруг пригодиться выразить эмоции в культурном обществе? Хотя, слово «залуподрищ» явно будет лишним. Его ДядьВова употребляет в особо серьезных случаях. Например, когда брызги грязи гасят папиросу.

Вырыли в итоге большущую яму. Перешерстили жидкую землю по два-три раза.

Все. Больше нет ничего в этом месте.

Продолжаем раскопы в разные стороны по траншее.

Не фига нет. Кроме военного железа — осколков, пуль, патронов, каких-то пряжек. Я поднимаю фляжку. Немецкую. Долго чищу ее в ближайшей воронке. Под горлышком нахожу две немецкие буквы «о. t».

— Дедушкина, — важно заявляю я, возвращаясь к траншее. — Его звали О.Т. Вот!

— Очень тупой… — флегматично расшифровывает надпись ДядьВова. — Был бы умный, он бы в Союз не поперся.

Я с ДядьВовой согласен, но для веселья продолжаю спорить:

— Молчи, унтерменш! Как ты разговариваешь с настоящим арийцем?

— По-русски, — немедленно парирует ДядьВова. — Как отец научил. Правда, он по-другому с фрицами разговаривал.

— Это как же? — интересуюсь я.

ДядьВова степенно оглядывается:

— Сейчас оглоблину выломаю и по хребтине арийской пройдусь. Это у нас, у русских, в генах.

Я согласен с ДядьВовой.

— А я убегу по традиции, до Берлина!

— Или так, да… Соблюдем заветы предков!

И все это без единого смешка. Кто бы со стороны послушал — решил бы, что поисковики с ума сбежали.

Хрен вам. Это мы смеемся внутри себя. Не слышно так смеемся.

Вот поржали друг над другом — и как-то полегчало.

Юрка все это снимает. Последние кадры в фильм не войдут. Его для тех, кто тут не бывает, снимают. Для чиновников, например.

Я, лично, этот фильм смотреть не буду. Нет ничего скучнее, чем фильм о поиске. Поиск — дело не зрелищное. Поднятие одного бойцы — это трех-четырех часовое стояние на четвереньках вверх пятой точкой. И ковыряние в земле. Неинтересно, если в этом не участвуешь. О Поиске невозможно рассказать с внешней точки зрения. Его надо пережить изнутри. Как сектанты, блин…

Когда я вернусь — а я непременно вернусь! — меня спросят: «Ну как скатался?» Я пожму плечами и отвечу — нормально скатался.

Будут жаждать рассказов о найденных танках и самолетах, о том как кто-то где-то подорвался, о черных поисковиках.

Все гораздо обыденнее. Поиск — это центнеры перевернутой земли и тихая боль в груди.

Все остальное — внешнее. И лишнее.

А в траншее так и нет ничего.

— Да б-бросайте это дело! — махает рукой Юра. — Здесь осенью надо копать будет. К-когда вода уйдет.

В принципе, дело говорит. Даже если и дожди будут — грунтовая вода уйдет в реку.

Соглашаемся с ним. Начинаем немедленно валяться на проклевывающейся травке и опять перекуривать.

А потом собираем помпу. Два шланга еще к ней прилагается. На всякий случай я походил в том месте, куда был кинут шланг, из которого эякулировало сие чудо техники. А ведь пятнадцать лет назад мы касками и ведрами вычерпывали воронки… Походил я там для того, чтобы посмотреть — не выплюнула ли помпа чего-то ценное? Там хоть и сидел паренек на контроле, но мог же пропустить чего-нибудь. Нет. Не пропустил. Нормально все.

А потом тащимся в лагерь.

Теперь уже наша очередь тащить волшебную железяку. Блин… Какой идиот делает ручки не круглыми, а квадратными? Ребра впиваются в ладони. Жалею, что без перчаток хожу.

Ладно… Допрем как-нибудь.

И допираем, пару раз меняя руки.

Самый ответственный момент — перенос помпы через мост. Два бревна перекинуты через Черную. По правую руку перила. Если кто-то е… Если кто-то упадет — не утонет. Глубина тут чуть больше метра. Помпу жалко — дорогая штука. Саша ее купил, собирая копеечку к копеечке.

Вчетвером тут не пройти. Несут Тимофеич и ДядьВова. Самые опытные.

Фу!

Все…

Прошли. А там и мы за ними.

В лагере еще нет никого. Все люди как люди — работают. Мы, вот только, приперлись. Ужин к восьми, а сейчас только шесть. Как раз есть время, чтобы себя в порядок привести.

Болотники отмыть — ерунда. Три минуты. Куртку вот постирать придется. И штаны. И харю свою.

Только сначала помпу до Сашкиной машины утащить. Впрочем, нет. Сашка решил пока остаться у нас. Посидеть, отдохнуть… И проинструктировать.

— Значит, завтра раскладка по гробам будет. От вятских люди будут?

— Конечно, будут. А как же? Рита поедет, наверняка. Ну, еще пара человек. У нас в этом году немного — пока тридцать четыре. К вечеру точное число скажем. Когда все вернутся.

Блин… Вот когда Тимофеич успевает так быстро себя в порядок привести? Он уже умылся и переоделся. А я так и сижу с сигаретой в зубах и с грязью на морде. Курить надо меньше, наверное.

— Значит, завтра за вами придет «Урал» от пайбата…

Пайбат — иначе паебат — Поисковый батальон Министерства Обороны. Вояки. Армия включилась в поисковые работы несколько лет назад.

Поисковики их не любят. Хотя сами солдаты тут не причем. Генеральские звезды в штабах не понимают, что кости — это не грибы. Они не растут из земли. И если в этом году батальон поднял, например, пятьсот бойцов — то на следующий год им выставляют план — шестьсот. А где их брать-то? А если план не выполнен — начинается традиционная армейская забава. Имение младших старшими. С лишением премий, с выговорами, с выволочками. Надеюсь, хоть до падения звезд с погон не доходит.

В итоге, пайбат подымает кости со старых кладбищ. И хоронит останки заново. Вот так безвозвратные потери РККА увеличиваются за счет деревенских кладбищ.

Вот так бывает, да…

— Погрузитесь вместе с Северодвинском и Тамбовым и вас до места привезут, — продолжает Саша, отхлебывая горячий, почти черный чай.

В парок от кружки залетает комар и, ошпарив крылья, в панике летит в сторону леса.

Первый комар в этом году.

Глядя на комара, вдруг вспоминаю про клеща. Оказывается, все еще болит в месте укуса. Надо посмотреть — нет ли красного пятна вокруг укуса. Ну, сейчас-то есть, наверняка. Главное, чтобы к утру это пятно не расширилось. Если расшириться — симптом болезни Лайма. Весьма неприятная штука. Рожу перекосит и мочевой пузырь отключит, сволочь такая. Ладно… Утром посмотрим. Главное — не расчесывать.

Вдруг, совершенно спонтанно, решаю завтра ехать.

Да. Поеду. Я еще ни разу не раскладывал кости в гробы.

Решил и пошел смывать с себя траншейную грязь.

Сначала взял переодежду. Потом поперся на стиральный валун — есть у нас такая штука. Валун — огромный такой, весом в двадцать меня — приткнулся после ледника подле берега. В разливы его не видно. Сейчас он торчит из речки как прыщ. На нем удобно стоять и умываться. Снял грязную одежду. Проверил карманы — нет ли там чего? Нашел в карманах десяток патронов. Выбросил их в речку. Завязал штанины узлом — накидал туда камней и пустых, выжженных пятидесяток. Так же поступаю с курткой. Затем грязную одежду кладу на дно реки. Через пару часов будет чистая одежда. Старый дедовский метод. Потом умываюсь, переодеваюсь в сухое и иду к столу.

Ужин уже готов и мы начинаем жрать.

Пока жрали — начинают возвращаться другие. Группа Ежа подняла еще одного бойца. Юдинцев умудрился. И почему-то бросил свое барахло и ушел отчищать какую-то железку к воронке.

Группа Риты подняла двоих, бродя по берегу.

Количество мешков под киотом все увеличивается.

Киот — это уголок с иконами. Где горит лампадка. Это ветки, сложенные помостом. Над ним натянут полиэтилен. На нем стоят несколько образов.

Оттуда печально смотрит Богородица. Мама…

Под иконой черные пластиковые мешки. В мешках — люди.

Вот уже аккуратной кучкой — тридцать девять человек.

И Ей все равно — атеисты ли под Ней, или мусульмане. Все мы Ее дети. Даже те, кто от Нее отказался. Даже те, кто знать Ее не хочет. Она-то нас знает.

Эх, Синявино, Синявино…

Выпить, что ли?

Вовремя кружка подошла. Отхлебываю водку.

Пока заедаю ее салом, луком и хлебом — к столу подходит Юди и кладет ложку на стол.

— Смотрите…

И мы смотрим. Эту ложку он поднял вместе с бойцом. А на ложке выцарапано мелкими-мелкими буквами…

Еда в сторону. Водка тоже. Тут же заводим генератор — включаем свет. Включаем еще и все фонари.

Как хирурги в операционной склоняемся над солдатской ложкой.

— Л-т… Лейтенант, наверное. Уткин. Николай Алексеевич… — читает, разбирая буковки на алюминии Тимофеевич. — Один… Девять… Один… Шесть… Тысяча девятьсот шестнадцать. Год рождения, скорее всего. Кострома. Костромской РВК. Ро… Ро… Рославль, что ли? Ленина… Восемьдесят восемь.

Вот мужик — молодец.

Выцарапал на ложке все свои данные. Тут же звоню в Питер. Сереге Москвичеву — другу моему из города на Неве. У него безлимитный интернет. Нам слишком дорого через нетбук выходить на базу данных…

— Привет, Кислый!

— И тебе не хворать, Зеленый!

Это у нас свои приколы. Объяснять их сложно, долго, нудно и не нужно. Чтобы было проще — на этой линии связи — свои позывные.

— Сереж, нагугли сайт ОБД «Мемориал». Пробей там Уткина Николая Алексеевича.

— Сделаем… Позвоню, как пробью.

Всем не терпится узнать — есть ли какая-нибудь информация по костромичу лейтенанту Уткину.

Пятнадцать минут тянутся резиной.

Звонок.

— Зеленый, записывай!

— Угу!

— Уткин Николай Алексеевич. Шестнадцатого года рождения. Командир взвода двести девяносто шестого полка тринадцатой стрелковой дивизии. Записываешь?

— Пишу, пишу… Еще что есть?

— Это анкета на семью, получающую пособие по приказу заместителя НКО номер сто сорок дробь сорок два. Второй приказ от двадцать восьмого февраля сорок восьмого. Об исключении из списков. Здесь Уткин ваш — командир взвода отдельного огнеметного батальона Седьмой Гвардейской армии. В РККА с тридцать седьмого по сороковой. Потом с сорок первого. Пропал без вести в ноябре сорок третьего. Опять же — шестнадцатого года рождения… Записываешь?

— Угу…

— Костромич. Мать — Уткина Анна Петровна. Рославль. Ленина — восемь-восемь. Понятно? Больше данных нет.

— Записал!

— Как вы там?

— Живы! Спасибо, Кислый!

— Удачи, Зеленый!

Вот и разбирайся сейчас… Где же ты и как воевал, Николай Алексеевич?

Ладно… Разберемся дома. Отправим запросы в военкоматы и архивы. Проверим по интернетам.

Знаем главное — в одном из мешков для мусора лежат кости Коли Уткина из Рославля.

Я не успеваю сесть на лавку, как телефон снова звонит.

Смотрю — снова Серега.

— Не спишь еще? Тут что-то странное…

— В смысле? — отвечаю я.

— Седьмая гвардейская была сформирована первого мая сорок третьего.

— И чо? Как раз по датам совпадают, — пожимаю я плечами.

— Ничо! Она начала воевать на Курской дуге. В ноябре сорок третьего была на Правобережной Украине. Понял?

— О как! — удивляюсь я.

— Сейчас еще веселее будет. Тринадцатая дивизия не входила в состав Седьмой Гвардейской. В Седьмую входили — 15, 36, 72, 73, 78-я и 81-я гвардейские стрелковые дивизии, которые затем были объединены в 24-й и 25-й гвардейские стрелковые корпуса.

— Так… А Тринадцатая?

— А Тринадцатая была под Питером.

— Отлично! Теперь проще…

— Фиг там проще… До декабря сорок третьего Тринадцатая стрелковая находилась в составе Пятьдесят Пятой армии Ленинградского фронта.

— И что? — продолжаю тупить я.

— Ничего. Тринадцатая стрелковая находилась внутри блокадного кольца.

А вот это сюрприз из сюрпризов…

Мы-то работаем с внешней стороны блокады.

— Тринадцатая стрелковая стояла под Пулково.

Еще сюрпризнее… Это западная сторона кольца. Мы — с восточной. И как же лейтенант Уткин попал из своей Тринадцатой стрелковой на Волховский фронт?

Побежал прорывать блокаду в районе «Бутылочного горлышка» со своим огнеметным взводом? Прибежал и умер на позициях…

«Бутылочное горлышко» — это то самое узкое место блокады. Между Волховым и Невой. Между жизнью и смертью.

— Думайте там. Если что — еще позвоню.

Да… И что тут надумаешь? А может этот солдат вовсе и не Уткин? Может быть, махнулся не глядя, как на фронте говорят?

И тут внезапно на меня накатывает какая-то волна. Мне вдруг кажется — что никакой войны не было. Что все это сон. И никакого поиска нет. И что я занимаюсь нормальным, человеческим делом. И пусть мертвые хоронят своих мертвецов.

Что-то меняется в моих глазах. Так, что от взгляда отворачиваются другие — живые.

И вдруг приходит понимание — я тоже мертвый. Именно поэтому я и хороню своих мертвецов.

И не важно. Совершенно не важно, что грудь разрывает болью, а волосы седеют.

И тут же все проходит. И только сердце начинает бешено стучать. Иду вытаскивать простиранные потоком воды камуфляжки. Потом вывешиваю их на сушилке — веревках, натянутых между двух берез.

В это время договариваются — кто поедет на раскладку.

Змей, Мать, Заяц, Мурзик и я.

Вспомнил!

Зайца зовут — Пашка!

А потом иду в землянку и пытаюсь уснуть.

А в голове вертится…

Как?

Ну как он смог погибнуть здесь?

И так вертится до утра… Даже во сне… Как часто я вижу эти сны…

День шестой

Зато выспался. Утром все ушли работать, а я дремал в свое удовольствие.

«Урал» придет не раньше десяти утра. Так что, раньше восьми утра можно не вставать.

Разговаривать с утра лень.

Бродим по лагерю как зимние мухи по старому навозу.

На войне — как на войне. Есть время расслабиться? Расслабляйся. Если есть возможность бежать — беги. Если стоять — стой. Если сидеть — сиди. Если лежать — лежи. Жить? Живи.

Вот я и живу на вытащенном из палатки спальнике. Лежа живу. Кофеек попиваю. Книжку читаю. Покуриваю. Тишина… Красота!

Солнышко светит сквозь веточки полуобнаженных деревьев…

Ну что еще человеку надо?

Какую книжку читаю? А так… Богомолова. «Момент Истины». Совершенно по-другому она воспринимается здесь. Не там дома, а здесь. Когда ты под голову себе подложил пробитую каску, а босые ноги опустил в холодную воду заплывшей от времени воронки.

Красота…

Вот Ритка бродит вокруг стола, чего-то высчитывает. Вот Змей чего-то на столе вырезает ножиком. Вот Мурзик совершенно невозмутимо смотрит куда-то в лес и курит, курит. И Заяц бегает туда-сюда. Зачем он туда-сюда бегает? А он Заяц — обязанность у него такая. Бегать.

Расслабление… Нирвана… Солнце… Сегодня будет жаркий день… Жаркий… Да…

Вдруг Мурзик из-за пазухи достает пилотку. Надевает ее. Из кармана достает наган. А потом встает и идет в лес. И только желваки на его лице играют. И какой-то он весь переломанный… Еле идет… И холод штыка на теле…

Просыпаюсь я от окрика:

— Подъем, Дед!

— А? — подскакиваю я.

— Машина пришла.

Зашнуровываю берцы. Спальник и книгу тащу в землянку. Хотя небо и без облачка — это Питер. Дождь может налететь внезапно. С Ладоги или с Балтики — какая нам тут в лесу разница? А потом идем на дорогу.

Ветерок такой легкий, что даже не гаснет спичка, от которой прикуриваю. Благодать…

Идем. И тащим на себе мешки с костями. Нет. Мешки с бойцами. Сегодня мы их уложим в гробы.

Забираемся в кузов грузовика. Грузим мешки сюда же. И долго — очень долго! — ждем Тамбов. Лена со своими ребятками, как обычно, опаздывает. Тамбовский командир — чемпион по опозданиям.

Прибегают как раз в тот момент, когда у прапора из пайбата заканчивается терпение.

Он только завел машину — эти прибежали.

Ну и поехали.

На дне кузова лежат убитые в сорок первом-втором-третьем.

Мы, живые из десятого года, сидим на лавках.

Пока живые.

А они, пока, мертвые. Никто, более чем они, не заслужил жить. Но живем мы. А они мертвые.

Ничего.

Это ненадолго.

Едем себе едем. По заднему борту хлопает тент. Машина прыгает на кочках. От того, что нечего делать — высовываюсь за тент и начинаю считать столбы линии электропередач.

Одиннадцать… Двадцать семь… Тридцать… Сорок два…

Сорок два столба.

И поворот у «Журавлей». Где-то здесь мы в сорок втором остановились.

Машина вышла на трассу. Стало чуть меньше трясти. «Урал» прибавил скорости.

Скучно… Нет никаких приключений. Ну не считать же приключением то, что мы на ходу привязываем тент к крыше кузова? А то не видно «фольксов» и «тойот», обгоняющих армейский «Урал».

Просто едем.

Вот еще поворот. Машина притормаживает — дорожники шлепают горячим асфальтом по ямам. Кисло пахнет битумом. Точно кто-то из чиновничьих снусмумриков приедет завтра. А мы им шоу обеспечиваем. Готовим кости для пиара.

Солнышко греет лицо. Я млею как старый кот, подставляя небритую свою морду под горячие лучи. На небе ни облачка…

Еще поворот.

Проехали Молодцово — странная деревенька на краю войны и мира. Три хрущевки и кучки молодых алкоголиков, зорко восседающих у подъездов. Один магазин. Надо будет сюда заехать на обратном пути.

Еще поворот. Въезжаем на мемориал. Машина тормознула. Приехали.

Выпрыгиваем из кузова, щелкая каблуками берцев по асфальту. Блин. Я уже отвык от асфальта.

Мимо идут какие-то люди. В гражданской одежде. В чистой одежде. Я, внезапно, обнаруживаю, что я весь грязный. Руки умудрились в себя впитать прах той войны и почернели. Безымянный и средний пальцы на правой руке вообще желтые — от «Примы». Про одежду и говорить нечего. Вроде бы, отстирал вчера? Ан нет. Прошелся от лагеря до машины — вот уже и ботинки в грязи. И на внутренних сторонах штанин — глина.

И, вдруг, я понимаю, мне эта глина, эта грязь, эта земля — наша земля на моих ногах! — важнее любых наград.

На моих ногах — прах моих предков.

Вот так.

Идем к главной площадке мемориала. Слева и справа — мраморные и гранитные плиты. На плитах имена, звания и даты. ИХ так много… их ТАК много… их так МНОГО…

Синявинские высоты — одно из самых страшных мест на земле.

Странные холмы в центре болот. Здесь сидели немцы и долбили по Дороге Жизни. Сюда шли те, которых мы сегодня привезли сюда в «Урале».

Здесь… Здесь страшно. Даже сейчас, в мирное время.

Мы выгружаем мешки из кузова.

Тащим их к гробам. Саша их уже расставил по порядку.

— Пока двести восемьдесят бойцов со всей экспедиции, — говорит он нам. — Может быть, еще кто поднимет сегодня?

Может, конечно.

Все в этом мире бывает.

Снимаю обтянутую красной тканью крышку с одного из гробов.

Внутри мягонько. По-настоящему сделали.

Крышку складываю на соседний гроб. Их тут ровно сто штук. Обычно складывают троих в одну домовину. А иногда и одного. А иногда и десятерых.

Подтаскиваю мешок. Начинаю выкладывать. На белую подкладку гроба падают кусочки земли.

А потом о дерево стучат кости.

В мешке останки четырех бойцов. Выкладываю большие кости — конечности — так как они должны лежать у человека. Ноги внизу. Руки вверху. Осколки черепа на подушку. Зубы россыпью чуть ниже. Вместе с землей. Ключички выкладываю — как должны быть. Нотной стройкой — ребра. Из одного ребра торчит пуля. Не трогаю ее…

Вдруг, за спиной кто-то говорит полушепотом. Но я слышу:

— Мама, смотри… Скелеты!

Резко, словно вынырнув из какого-то липкого сна, я возвращаюсь в реальность. Оглядываюсь. За спиной стоят две женщины. Старшей — лет сорок. Младшей — на двадцать лет меньше. Обе с каким-то суеверным ужасом смотрят на череп в моих руках. К ним подходят еще несколько человек — краснолицый мужик и несколько детей. Подойдя, они замирают, словно споткнувшись о невидимую стену и не дойдя до гробов буквально полшага.

Я отворачиваюсь и продолжаю свое дело. Понятно, очередную экскурсию привезли.

— А, так это поисковики! — со знанием дела говорит мужик. В руке его бутылочка пива. Жарко, понятно. Тоже пива хочу. — Вот новых нарыли и хоронят.

Чувствую себя клоуном на арене.

— Тут наши оборону держали…

Меня едва не подбрасывает от этих слов.

— …а немцы атаковали и никак не могли взять Синявинские высоты.

Очень патриотичненькая версия истории. От которой тошнит.

— Папа, а почему они воевали тут?

Раньше мы спрашивали — за что они воевали…

— А это потому что два диктатора — Гитлер и Сталин — не могли поделить Европу и стали из-за этого воевать друг с другом.

У меня в руках бедренная кость. Хочется развернутся и вдарить мужику по морде этой костью.

— А они плохие были, да папа?

— Да, дочка. Очень плохие.

Я не выдерживаю и поворачиваюсь:

— Извините, но Вы мешаете.

Мне мешаете. Мужикам мешаете. Всем мешаете.

Я жду типичного наезда — «Да чо, брат, мы посмотрим брат!».

Не брат ты мне…

Мужик хочет сказать что-то подобное. Но у него не получается. Его за руку дергает дочь:

— Папа, пойдем еще погуляем? А-то тут страшно…

Я возвращаюсь к костям своих предков. Мне тоже страшно. За будущее.

Зачем мне это все? Что я тут делаю? Меня называли гробокопателем. Меня называли мародером. А я как тот ныряльщик, знающий цену глотку воздуха. Передо мной… Вокруг меня… Смерть. Поэтому я ценю жизнь. Ту, которая у меня есть.

Кости стучат по дереву.

Один гроб полон, второй, третий… Накрываем их крышками.

Лейтенанта Уткина в отдельный. Пусть даже это и не он… У него на лобовой кости черепа аккуратная дырка. Снайпер работал. Или случай, что на войне часто равнозначно.

Кости у него черные. А зубы белые, молодые. Сколько ему было в сорок третьем? Двадцать семь всего.

Землю, оставшуюся в мешке, высыпаю в гроб — это земля, которой лейтенант Уткин стал. Да. Он стал быть землей. Быть землей. Быть. Стал. Точка.

Накрываю гроб крышкой. Больше я тебя не увижу, лейтенант Уткин. Или кто ты на самом деле?

И так ли это важно?

Какие-то птички щебечут над кладбищем. У них брачный сезон. И солнце жарит, что есть мочи.

Как-то даже непривычно.

Сажусь на гроб перекурить. На пустой, естественно. Пока в нем нет людей — это просто ящик. Смотрю на часы. Блин… Опять час исчез. Когда берешь в руки кости — время и пространство сжимаются в какую-то сверхплотную точку. И вне этой точки — ничего нет.

Только сейчас я обнаружил, что Рита и мужики сложили уже всех остальных по своим новым постелям.

Да. Для меня гроб — это постель. Последняя. Не крайняя… Именно, последняя.

Ну, вот и все Раскладку закончили. Разложили косточки.

Можно собираться домой. Еще успеем покопать.

Но Сашка просить помощи. Бойцы его отряда работают. Тамбовцы и Северодвинцы все еще со своими найденными разбираются. Казахи из Алматы уже свалили. А ведь надо могилу под сотню гробов копать. Да не в ручную! Не! Экскаватор ждет команды на копку. Администрация Кировского района обеспечила. Чиновники обеспечивают все, что касается их репутации. Представьте себе — журналисты с журналюхами приедут завтра — а могилы нет!

Шутка. Мы и сами бы выкопали. Чай, опыт есть. В тех местах, куда чиновники не добираются, сами копаем.

Шайтан-машина ждет отмашки.

И Саша отмашку дает. Каждый вывороченный кусок земли мы быстро проверяем рабочими ножами.

Экскаватор рычит и выворачивает для нас все новые и новые порции.

В одной из них — доска. Пока «поисковый терминатор» заносит ковш над постепенно разрастающейся могилой, мы разглядываем ее. На ней ничего нет. Следующая порция приносит обрубок бревна.

Понятно.

Блин.

Блиндаж, в смысле.

Скорее всего, немецкий. Не потому, что бревно арийское, а потому, что здесь гансы оборону держали почти год.

А наши их тут убивали.

Блин, ты даж твою меть… Как же не хочется гансов-то поднимать. Господи! Ну пусть блиндаж пустой окажется!

Господь где-то там ухмыляется в седую бороду и делает блиндаж пустым.

Ничего нет, кроме бревен наката и дощатого пола.

Железяки не в счет.

Когда экскаватор выкапывает здоровенную квадратную яму — мы прыгаем туда. Тщательно просматриваем стенки будущей могилы. Еще осколки. И еще. А тут ключом бьет вода. Грунтовые воды, знаете ли. Пока экскаватор делает вход в могилу — по этому пологому входу мы завтра будем носить гробы — таскаем на дно хвойный лапник. Зачем?

Так красивее.

— Стоооой! Стооой, твою мать! — резкий крик за спиной. Я оборачиваюсь.

Очередным гребком экскаватор зацепил бедренную кость. Человеческую, конечно. Она торчит, словно палец из земли. Мужик за рычагами не видит ее. Он замахивается ковшом на следующий копок. За рычанием мотора он не услышал крик Мурзика.

Гоша кинулся к кости. Из кабины его не видно, он распластался по земле, разглядывая находку. Ковш неторопливо опускается на его спину. Гошке все равно. Потому как нам — похоронной команде, опоздавшей на семь десятков лет — важнее они, чем мы. Как им когда-то. Им дети Ленинграда были важнее своих жизней. Мы берем пример с них. Как уж получается.

И только наш ор, свист, мат и махание руками остановили увлекшегося экскаваторщика.

Он выпрыгивает из кабины.

Молча подходит к яме.

Заглядывает.

Потом кивает и говорит:

— Я отъеду. Когда подымете — свистни, Саш!

Сашка сдвигает фуражку на затылок, вытирает потный лоб:

— Да нормально все, сейчас бойца поднимем — сами тут спуск сделаем. Отдыхай.

Экскаватор — наш поисковый танк — разворачивается, лязгая гусеницами и прочим железом, а потом медленно чапает в гараж. Рокот двигателя постепенно исчезает за березками. Весенняя молодая зелень на них пропитывается запахом сгоревшей соляры.

Но мы этого не замечаем. Нам некогда. Змей бежит за лопатой к ребятам из Питера.

— Замечательно! Значит, пока копайте, я позже подойду, — Александр убегает решать свои дела. У него их море — завтра захоронение.

Я снимаю нож с пояса — протягиваю его Гоше. Кто нашел — тот и поднимает. Это не обязанность. Это привилегия.

Я, в этот раз, сижу и проверяю отвал.

И снова запах земли, запах сырости, запах жизни после смерти.

Пока мы вытаскиваем одну кость за другой, солнце неуклонно наступает на запад.

Через два часа мы поднимаем семерых бойцов.

Да. Семерых.

Четырнадцать бедренных. Четырнадцать голеней. Четырнадцать предплечий. Семь черепов. Зубы у всех беленькие-целенькие. Лежали тут друг на друге. Наши. Патроны, пуговицы, ремни — наши.

Вот так бывает — копали могилу. Подняли семь бойцов.

Завтра они лягут рядом — буквально в метре от места подъема.

И снова безымянные.

Змей вытирает нож о штаны. Протягивает мне. Я его сую в ножны. Не зря взял. Как знал.

Тащим мешки к гробам. Потом кости складываем в два гроба. Резервные — оставшиеся пустыми. Как будто там, наверху, все знали заранее. Впрочем, почему «как будто»? Знали. Им сверху видно все.

Подходит Сашка:

— Пойдемте, перекусим, ребята.

Мы идем полдничать. Да просто — жрать.

Садимся за столом.

Милая девушка молча наливает нам по паре половников супа. Сашка распоряжается выдать по банке тушенки каждому.

Суп вкусный, но очень горячий. Только что сварился. Нарезаем сало, которое с собой взяли. Лучок, чесночок.

Жду, когда суп подостынет.

Смотрю на длинный, кажется, бесконечный ряд надгробий, которые начинаются метрах в десяти от стола.

Под ними сотни, тысячи мужиков, которые могли бы жить, строить, делать сыновей. Наши деды успели нас родить. А многие из тех, кто тут лежит — не успел. Не успел ничего, кроме как поймать ту пулю, которая не досталась твоему деду. Большинству из них уже восемнадцать-двадцать. Мне, всего лишь, тридцать семь.

Вот памятник от армян, вот от казахов. Вот мусульманский полумесяц. Вот православный крест. А над всем этим, невидимые в белом от жары небе — звезды.

Мои размышления прерывает миленькая повариха:

— Жуй давай, остынет.

Я извиняюсь:

— Очень горячо, милая барышня. Вкусно, но горячо.

— На холодненькой, — протягивает мне кружку Саша.

Ну, когда ж мы отказывались от холодненькой?

Без тоста. Здесь, на кладбище, все тосты — третьи.

Впрочем, здесь везде кладбище.

Помянем же.

Передаю кружку по кругу.

— Саш, завтра какие планы?

— За вами машины придут от поибата. Одна точно. К десяти. В одиннадцать начало. Сначала митинг, потом панихида, потом похороним.

Понятно. Все, как обычно.

Сидим, трындим. Всякую хрень собираем. Лишь бы не принимать близко к сердцу то, что вот этими руками, которыми едим сейчас, только что уложили в гробы несколько десятков человек. Что вот тем ножом, которым только что подняли семерых красноармейцев, мы режем хлеб и открываем консервы.

— Ну что, прощаемся? Сейчас ребята подбросят до лагеря вас.

Еще раз прикладываюсь к кружке.

Потом идем к машине. На борту ее смешная надпись — «Бог любит пехоту». Да. Согласен. Бог любит пехоту. Именно ее он забирает, в первую очередь.

Мы загружаемся в нее. Змей, Рита, Мурзик, я. Тамбовцы — тьфу, тамбовчане — еще остаются тут. Северодвинские закончили раскладку и умчались в магазин.

Так что едем. Белесый, почти альбинос, водитель врубил «Гражданскую Оборону» и мы несемся по асфальту, а потом по грунтовке, подпевая Летову:

— Шла война к тому Берлину!

Да не подпеваем, а орем. Орем, порой так, что не слышно самого Летова. Орем, для того, чтобы выораться, чтобы забыть, хотя бы на минуту, костяной стук о дерево гроба.

Орем так, что не слышно двигателя.

На лобовом стекле у нас бумага. На ней — «Вахта Памяти».

Шла война к тому Берлину…. Господи, да когда же она закончится?

До лагеря добрались, сорвав глотки. Идем от дороги и смеемся друг над другом, над Сашкой, над землей, под небом.

Натужно смеемся, стараемся смеяться. Но смеемся.

При виде своих землянок, меня почему-то оставляют душевные силы. И я, не разговаривая ни с кем, бреду домой. Почитать перед сном. И спать. Завтра очень тяжелый день. Очень.

И только засыпаю, меня дергают за ноги:

— Леха! Нас в Тамбов приглашают!

Матерясь больше для вида, я натягиваю болотники. Почему не берцы? А потому как Тамбов стоит по ту сторону дороги. Во Мгинском районе. Чтобы до них дойти, надо пройти по маленькому болотцу кювета. По разлукам. По горю. По слезам.

Оказывается, к ребятам из Тамбова приехали их земляки — офицеры из бригады ГРУ.

Мы идем втроем — Еж, Ритка и я.

— Еж, как поработали?

— Да никак… Нулевый день…

Бывает.

А потом мы долго знакомимся, пьем, веселимся.

Вот Ритка настраивает гитару.

Вот капитан в полушубке хвастается нам:

— Ботинки сегодня копнул. Немецкие. Качество — супер! Вот надел и не жужжу!

А мы ж вяццкие валенки, мы ж всему верим…

Еж протягивает руку:

— Дай-кось посмотреть, ни разу не видал-от…

— Так-то да… — помогаю я Ежу играть тупого.

Рита пристально смотрит на нас. В глазах ее явно читается — «Э… Мужики… Не наглейте!»

А мы и не наглеем. Мы просто хотим копаные ботинки посмотреть, чо…

Еж крутит в руках левый ботинок.

Я капитану:

— Слушай, дай померять, а? Интересно!

Капитан, ничтоже сумняшеся, снимает второй ботинок, отдает его мне и при этом прикрикивает на Ежа:

— Э! Ты на зуб-то не пробуй!

Когда ботинок оказывается у меня в руках, мы с Ежом смотрим друг на друга и…

— Бежим!!! — орем в один голос и выпрыгиваем из-за стола.

Сначала пауза, а потом Еж протягивает ботинок гереушнику и говорит:

— Хучь ты и капитан, а с вяццкими не связывайсо!

А потом все начинают ржать. Свой ботинок я придерживаю. Когда смех утихает, говорю:

— Слушай… А давай махнемся! Ты нам ботинки, мы тебе Ритку. А?

Теперь Рита возмущается уже в голос:

— Э… Мужики! А вы не это??

— Ачоа? — перебивает ее Еж. — Ты — замуж, ботинки — нам. Всем — хорошо! Вот ты женат?

— Нет… — ошарашенно говорит капитан.

— Ща женим… Да не тяни ты пакши свои к лаптям! Лучше толы на Ритку разуй! Эвона кака баска девко-то!

Капитан аж в ступоре.

Потом я прекращаю шутку, отдавая ботинок. И мы пьем, пьем и пьем, снимая давление реальности на наши души.

А потом мы стреляем из ракетницы в черное небо, потом поем, потом идем домой, по очереди перенося Ритку через лужи на руках…

И ни разу не роняя ее…

Потом все расползаются по спящим землянкам. А я еще долго сижу у костра, гляжу на пламя, подкидываю дрова, пламя двоится, потом оно охватывает все небо и весь мир, я что-то шепчу про себя… А потом я засыпаю. Прямо у костра и засыпаю.

И снится мне, почему-то зима. И горки. И с этих горок катаются люди и смеются. И только я плачу. Без слез, потому как они замерзли ледышками где-то глубоко внутри… Но я плачу.

Потому что так легче дышать…

Кашель — замучал. От сырости постоянно першило в горле. Вода была везде — на дне траншей мутной жижей, в блиндажах под досками, Она бесконечно падала с низкого неба, словно серая рыболовная сеть. А когда дождь заканчивался — висела в воздух влажной взвесью.

Самое противное — этот постоянный барабанящий звук капель по каске. Китайская пытка, прямо.

И кашель, кашель.

Еще кашлялось от ядреной трофейной махорки, которую солдаты роты предпочитали родному эрзац-табаку. Огонек сигареты — не грел, но создавал иллюзию тепла. Курить приходилось по очереди — один прятался на дне траншеи и, зажимая самокрутку в ладонях, пыхтел как паровоз. Второй, в это время, продолжал следить за изувеченным лесом.

Снайперы не дремали. Они, словно ангелы смерти, подбирались к траншеям и стреляли на любой огонек, на любое шевеление, на любой звук. Их убивали, вызывая огонь минометов на указанный участок. Но русские, словно болотные призраки, появлялись снова и снова.

Иногда Курту казалось, что там, в глубине тумана, живет какая-то огромная гидра, которой отрубают одну голову за другой, но она никак не убивается. Даже наоборот — новые и новые головы лезут и лезут из серой тьмы.

Время от времени, Курта потрясывало — окопная лихорадка давала о себе знать. Проклятые вши… Бороться с ними было бесполезно. Они, словно русские снайперы, появлялись буквально через несколько часов после бани. А когда Курт последний раз мылся в бане? Недели три назад. На другом краю земли — в Севастополе.

Там тоже были тяжелые бои — очень тяжелые. Но лучше четыре раза взять Севастополь, чем сидеть раз в этих проклятых болотах.

Курт уже считался ветераном роты. Впрочем, на русском фронте ветераном становится тот, кто пережил хотя бы один бой. Пусть даже тебе всего лишь — девятнадцать лет. За спиной был учебный лагерь в Позене, за спиной была Украина, за спиной был благословенный Крым. Да, там, на Мекензиевых высотах рота потеряла половину своего состава. Русские моряки дрались как фанатики, не желая сдаваться. Но немецкая машина сломила даже их.

Когда они, победители Севастополя, ехали на север, никто не сомневался в том, что они едут брать Москву. Однако, погода портилась, а они все ехали и ехали. Стало понятно, что цель — Ленинград — сердце Советов. Нет, конечно, начальство ничего не говорило, но солдатская молва — она, порой умнее генеральных штабов всех вместе взятых.

Ленинград… Камрады из группы армий «Север» опозорились в прошлом году, не сумев взять его, лишь замкнув кольцо блокады. И теперь парни Манштейна должны их научить — как брать большевистские крепости.

А погода портилась от километра к километру. Портилось и настроение — особенно когда встречались санитарные эшелоны и составы с битым металлоломом. Нет, конечно, Курт уже навидался раненых и разбитой техники насмотрелся. Но одно дело, когда это ты видишь на поле боя — там это привычная деталь пейзажа. Совсем другое дело, когда…

Вот едешь ты, разглядывая бесконечные поля и леса, за спиной пиликает губная гармошка — фельдфебель Шнайдер учится играть. Шульц, Хоффер и Вайнер смачно шлепают картами, на которых голые девки нарисованы, по дощатому ящику, застеленному газетой. Толстый Краузе жрет сало, нарезая его трофейным русским кортиком. И ласковый ветер шевелит волосы.

И на очередной станции, напротив твоего вагона, останавливается санитарный эшелон. Оттуда выглядывают забинтованные лица, слышны стоны и ругательства. И густой запах гниения и каких-то лекарств.

Или платформа останавливается. На ней искореженные куски разнообразного металла — танкового, самолетного или вообще не пойми какого. И от этих останков — пахнет горелым мясом.

И чем ближе приближались они к фронту, тем больше мрачнели лица. Вместо парада на Дворцовой площади пришлось прямо с перрона какой-то станции «MGA» идти в бой. Русские прорвали фронт «бутылочного горлышка», отделявшего Ленинград от страны. Героям Севастополя пришлось медленно, метр за метром, ползти по чертовым болотам, зажимая большевиков в смертельное кольцо окружения.

Капля упала на нос, и Курт вздрогнул, очнувшись. Потом, не глядя, пнул напарника:

— Фриц! Оставь покурить!

Ответом была тишина.

— Фриц!

— А? — встрепенулся тот.

— Уснул, что ли? — ругнулся Курт.

Фриц был еще совсем мальчиком. В роту он прибыл с пополнением на третий день «сражения в болотах» — так называли между собой солдаты эти безумные дни. Дни… Дни, отличавшиеся от ночей только сумеречным светом, едва проникавшим через низкие тучи. Фрицу повезло — он остался в живых после безумной атаки русских на их позиции. Тогда пришлось отступить — ввязываться в рукопашную с большевиками солдатам строго запрещалось. Это Курт узнал на своей шкуре еще под Севастополем — лопатка какого-то моряка едва не снесла ему череп, скользнув и содрав волосы на левом виске. Говорили, что русских специально годами, начиная с самого детства, учат драться кулаками. Как это… «Stenka na stenku», кажется. Варвары, что с них взять? Если русские доберутся до окопов — это конец. Вы когда-нибудь видели, как русский орудует штыком? Видели и выжили? Тогда вам повезло. Русский штык — четырехгранный. Он легко входит в живот, он не застревает в ребрах. Немножко довернуть его — и кишки перемешиваются, оставляя человеку шанс на мучительную, долгую смерть. Негуманное оружие. Но очень эффективное. И, зараза такая, легко вытаскивается, в отличие от немецких плоских штык-ножей. С другой стороны, им сало нельзя резать. Да и в замкнутых тесных помещениях им не помахаешь.

— Не… Задумался что-то, — вздохнул Фриц. — Держи!

Он протянул самокрутку товарищу. Курт немедленно присел и с наслаждением затянулся могучим табаком.

— Не высовывайся только, — буркнул он Фрицу. Тот послушно хлопнул коровьими пушистыми ресницами и полез к брустверу траншеи.

— Что там?

— Тишина вроде…

Тишина — это хорошо. Это — безопасно. С другой стороны, тишина — это неизвестность. Это — плохо.

Курт навалился на стенку траншеи, коленями упав в мокрую грязь. Сидеть на корточках — не получалось. От местной болотной воды его замучала дизентерия. Понос, попросту. Впрочем, не только его. Кипяти, не кипяти эту жижу — все равно пронесет. А как тут ее кипятить? Хорошо, что сухой спирт еще есть. Вот и сидишь, жрешь сухари, запивая их горячей коричневой водой. Повар, толстая свинья, не появлялся на передовой уже четыре дня. Русские ему не дают. Они — везде. Слева, справа, с тыла, с фронта. Кишкам от этого не легче. Они бурлят водой и сухарями, судорожной резкой болью заставляя скручиваться ужом на дне траншеи.

До отхожего места добраться — просто не успеваешь. Приходится не носить нижнее белье — все равно не успеваешь штаны сдернуть. Так под себя и ходишь, словно парализованный старик. Вонь стоит — невыносимая. А от хлорных таблеток еще хуже становится.

Уголек обжег желтые пальцы. Накуриться не успел. Пришлось сворачивать еще одну сигарету. Эх, вот у взводного хорошая машинка есть для заворачивания папирос. Когда его убьют — Курт заберет ее себе. А его убьют. Их всех здесь убьют. Потому что здесь, в этих болотах, нельзя жить.

Мой Бог, как же свербит между ягодицами!

— Курт! Курт! Там ползет кто-то!

Курт недовольно посмотрел на самокрутку и сунул ее в нагрудный карман. Свинская собака…

Потом привстал, испортив вонючий воздух новыми миазмами.

— Смотри! — Фриц кивком показал в сторону огромной воронки, появившейся вчера, после падения чьего-то снаряда и немедленно наполнившейся темной водой.

Курт осторожно высунулся над бруствером. Точно. Шевеление. Кто-то ползет. Причем, вдоль траншеи. Кто? Русские? Немцы?

Хм…

А какая разница? Шевелятся какие-то клубки, перекатываясь по очереди. Ну и пусть перекатываются.

— Ракету давай! — шепнул Курт. Фриц послушно кивнул, сполз на дно траншеи, зарядил ракетницу и пульнул ей в мрачное утреннее небо.

Толку от нее было мало. В принципе, лишь обозначили свой передний край. Силуэты замерли, вжимаясь в землю. Русские, наверное.

Курт передернул затвор и скомандовал:

— Поднимайся!

Фриц послушно встал. Тоже передернул затвор. Сдвинул прицельную планку. Молодец!

— Готов?

— Готов!

— По моей команде…

Когда ракета погасла — силуэты снова зашевелились.

— Огонь!

«Маузеры» внезапно захлопали, разгоняя туманную тишину приладожских болот. Один из силуэтов нелепо дернулся, потом другой, третий…

Из левофланговой ячейки рядовых немедленно поддержал басовитый голос машиненгевера. Пулеметчики не упустили шанс поразвлекаться. Правда, их очереди пошли гораздо выше и левее. Проснулось и охранение с правого фланга — там тоже захлопали карабины.

Из блиндажа выскочил заспанный фельдфебель — один из немногих оставшихся в строю севастопольских ветеранов.

— Русские?

— Уже нет, господин фельдфебель! — ухмыльнулся Курт. — Были, но закончились.

— Фу… — потряс головой Шнайдер. — Такой сон оборвали. Баба снилась. Вот с такими сиськами!

Фельдфебель изобразил руками гигантские арбузы.

— А куда стреляли-то?

Курт и Фриц одновременно кивнули в сторону болота. Фельдфебель слегка высунулся над бруствером, разглядывая местность.

— Точно русские?

Тревога его была понятна. В этой мешанине советские и немецкие войска перемешались слоеным тортом «Наполеон».

Ответить Шнайдеру Курт не успел. Тяжелая винтовочная пуля, выпущенная с расстояния в сто метров, обгоняя звук, расколола каску и череп и откинула фельдфебеля на противоположную сторону траншеи. На полсекунды позже прилетел резкий щелчок русской винтовки.

Траншея, в ответ на выстрел, вскипела огнем. Пулеметов и карабинов. Кто-то даже гранатами начал кидаться, отражая русскую атаку.

Свинцовый ураган прервали только свистки лейтенанта Беккера. И то не сразу.

Через несколько минут по нейтральной полосе заработали минометы.

Под их прикрытием фельдфебеля выкинули за тыловой бруствер. Предварительно, Курт вытащил из его карманов карты, табак и отцепил трофейную стеклянную фляжку с ромом, которой Шнайдер так гордился. Потом уже сломал медальон, сунув половинку в свой карман. На больной взгляд Фрица он лишь ухмыльнулся и протянул ему фляжку.

Живое — живым.

Потом их сменили.

Расплескивая грязную воду, покрывшую дно блиндажа, Курт и Фриц буквально рухнули на свои места.

— Шнайдер — все, — сообщил Курт.

В ответ кто-то всхрапнул. А Хоффер лишь меланхолично кивнул, продолжая перечитывать письмо. Он его получил прямо перед боем подо Мгой.

Бледный отсвет коптилки желто-красным светом резко выделял грязные разводы на бумаге.

Курт достал из ранца последний кусок хлеба. Открыл прямоугольную баночку с ветчиной и стал есть. Доесть не успел — просто уснул. В одной руке ложковилка, в другой — хлеб.

Сон — это самое важное, что есть у солдата. Еду, ее можно достать. А вот сон…

Увы, поспать не получилось. Орудия большевиков устроили адский концерт на позициях роты. Особой опасности не было — траншеи и блиндажи выдерживали удары артиллерийского молота. Потому как строить надо уметь. Здесь, в этих болотах, закопаться было невозможно — вода, вода, кругом вода. Поэтому траншеи наращивали. Укладывали двойным забором бревна, оставляя метровое пространство между ними, которое засыпали землей. Получалась могучая стена, в которой застревали пули, осколки, мины, даже снаряды.

Нет. Конечно, например, прямое попадание какого-нибудь русского гаубичного снаряда стены не выдерживали. Но, слава Богу, у Советов было немного крупнокалиберной артиллерии. Хотя, конечно, и одного снаряда на двенадцать сантиметров блиндажу хватит. Но это военная лотерея. Судьба! А от нее куда денешься? Только в рай. Или в Вальгаллу. Но, говорят, туда только СС попадает. А простой пехоте из вермахта — только в рай.

Курта непроизвольно передернуло от этих мыслей и от близкого разрыва.

«Нет, надо все же подремать» — кое-как он стащил с себя мокрую одежду. Аккуратно расстелил ее на нарах. Под голову положил сапоги. На полу их оставлять нельзя — кто-нибудь пнет, уронит — и на тебе! — полные воды. А носки уже все дырявые. На гвоздик, вбитый в бревно, держащее потолок, повесил свой медальон.

Ну вот, можно укладываться. Лечь на мокрые тряпки цвета грязного фельдграу и подсушить их теплом своего тела. Стоп! Сначала посыпать порошком от вшей. Вонючий, зараза! А что делать? Приходится спать, дыша дерьмом и порошком от вшей. Хотя, он ни разу не помогает. Проклятые «КВ» ползают и, похоже, питаются этой химией. А иначе, от чего они такие толстые?

Проклятая война. Проклятая Россия. Проклятые большевики.

Курт забрался под шинель. Поднатужился. Громко выпустил газы. Так теплее. И это… Своим дерьмом не пахнет.

Зачем они собирались на нас напасть? Что им мешало? И так им отдали половину Польши… Фюрер, Бог нации, тогда сказал, что русские собираются взять сторону Англии. Хотят влезть в европейские дела. Идиоты. Сидели бы в своей Азии… Кому она нужна? Здесь могут жить только русские. Но теперь — нет. Теперь, Германия дойдет до Урала и азиатская угроза больше не будет нависать над Европой. Да еще эти комиссары…

Под каким-то крымским селом их взвод расстрелял комиссара. Тот чего-то кричал по-своему и грозил им кулаком. А потом как все — задергался на пыльной земле. Это был первый выстрел Курта на настоящей войне. А потом был благословенный Крым и чертов упрямый Севастополь.

Тогда Курт думал, что не может быть ничего хуже войны на скальных тропинках Крымских гор. Увы. Ошибался.

Болота, болота… Проклятые болота…

Он почти уже уснул, когда плащ-палатку распахнул Шейдингер и в блиндаж ворвался холодный ветер, крупными каплями мазнувший по лицам солдат.

На него заорали все и гефрайтор торопливо запахнул вход. Но сон — сорвало.

Курт повернулся лицом к стенке, разглядывая капли влаги, стекающие по лицу какой-то бумажной красотки, выдранной покойным фельдфебелем из журнала и приспособленной на ржавые кнопки. Одна из кнопок красовалась чуть-чуть повыше белых трусов. Почти в центре композиции.

Шейдингер бесцеремонно плюхнулся на нары, двинув Курта локтем в поясницу.

— Двигайся!

— Иди в задницу! — буркнул Курт, но подвинулся. — Как там?

— Жопочка, — ответил гефрайтер, стягивая промокшую майку с мускулистого тела.

— В смысле? — не понял Курт.

— Вода поднимается. В низине у парней ее по колено уже в траншее. Представляешь?

— Угу…

— Ты подвинешься или нет?

— Угу…

Курт подвинулся.

Шейдингер тесно прижался к голой спине Курта своей голой спиной. Накрылся своей шинелью.

Вот теперь — точно можно греться. Два индейца под одним одеялом не мерзнут.

— Болотные солдаты… — хихикнул вдруг Шейдингер.

— М? — не понял Курт.

— Песню эту знаешь? Болотные солдаты, несем с собой лопаты!

Курт приподнялся на локте:

— Точно! Про нас же! А ты слова помнишь?

— Ну так… Это вот помню…

И два голых, зябнущих от холода и сырости, человека затянули сиплыми голосами:

Auf und nieder geh´n die Posten,

keiner, keiner kann hindurch.

Flucht wird nur das Leben kosten,

vierfach ist umzäunt die Burg.

А потом заорали:

Болотные солдаты.

Несем с собой лопаты.

В лес.

Они орали в бревенчатый, грязный потолок блиндажа, с которого им на лица капала коричневая вода и падали комочки земли, встревоженной близкими разрывами.

Однако мы не сетуем,

зима не может быть бесконечной.

Когда-нибудь мы радостно скажем,

наш дом принадлежит снова нам.

Они бы и дальше стали орать, но на припеве, где болотные солдаты должны были вернуться домой, в певцов прилетел сапог.

— Эй! Вы охренели, что ли? Может еще «Интернационал» споете?

— Иди на хер, — опять приподнялся на локте Курт, глядя в глаза Хофферу.

Тот, скомкав письмо, покрывшееся фиолетовыми разводами чернил, и сунув его за пазуху, быстро стрельнул глазами в сторону выхода. А потом выразительно постучал себя по лбу. Легко спрыгнув на грязный пол, он подошел к лежанке Курта и Шейдингера, шлепая пятками по коричневой воде.

— Идиоты! В штрафдивизию хотите? — шепнул он, чуть наклонясь к ним.

— А что? — не понял Курт.

— Идиоты! Вы хоть знаете, что это за песня?

— Да, вроде, еще с Той Войны. Мне говорили, что ее во Фландрии пели, в шестнадцатом году…

Хоффер поморщился:

— Это гимн концлагерников-коммунистов, идиоты.

От близкого разрыва снова задрожали стены.

— А ты откуда знаешь?

Вместо ответа Хоффер снова постучал себя по лбу желтым от табака пальцем и ушел на свою лежанку.

Шейдингер пожал плечами и перевернулся на другой бок. И тихонечко, чтобы услышал только Курт, снова запел:

Wir sind die Moorsoldaten

und ziehen mit dem Spaten ins Moor.

— Заткнись, на всякий случай, — буркнул Курт.

— А что будет? — поинтересовался Шейдингер и округлил голубые глаза. И без того детская наивность его лица, резко контрастировавшая с язвительностью его же характера, превратилась в какую-то белобрысую… Непосредственность, что ли?

— В штрафдивизию не хочешь попасть?

Да уж… Из штрафдивизий не возвращался никто. Приговор — до конца войны. Выход один оттуда — смерть. Или победа, по случаю которой, наверняка, объявят амнистию. Ходят слухи, что русские взяв пример с немцев, завели у себя штрафные подразделения. Курт был более чем уверен, что против их подразделения дерутся как раз штрафники, набранные в «Гулаге» — этом ледяном отражении ада. Слишком уж упертые они. Наверняка за каждым стоит комиссар с еврейской физиономией и размахивающий «наганом». Только почему они не сдаются? Лучше уж в плен попасть, чем умереть от комиссарской пули в спину.

— Да откуда тут партийные? — удивился Шейдингер. — Они же на дух передовой не выносят.

— Мало ли, — пожал плечами Курт.

— Дерьмо! Не толкайся! — взвизгнул гефрайтер. — Я же упаду!

А потом помолчал и шепнул:

— Думаешь, донести кто-то может?

Курт покосился на Шейдингера, подмигнул ему и отвернулся к сырой стенке, наблюдая, как стекают крупные капли воды по серым доскам.

Близко что-то ахнуло и с потолка опять посыпались жирные шматки земли. Один из них угодил точно в висок. Молча Курт стер его с лица, заодно поймав еще одного вшивого «партизана».

— Фриц! — крикнул Курт.

— Спит он, — отозвался кто-то из ветеранов.

— Фриц! Срать пойдешь?

О! Такое обыденное дело, о котором даже не задумывались там, дома, в Германии, вдруг превратилось в аттракцион. Ежели по легкому можно было просто пометить любой угол или поворот траншеи, то вот посрать…

Отхожим местом служило дырявое и ржавое ведро, которое берегли как зеницу ока. Остроязыкий Шейдингер обозвал его «королевской вазой».

— Фриц!

— М? — наконец откликнулся юнец.

— Прикрой меня.

Командир медицинской службы полка заставил вырыть выгребную яму в ста метрах от позиций. Вырыли. И вырыли ход сообщения к ней. Это чтобы дизентерии не случилось. Однако, беда заключалась в том, что яму пришлось рыть на вершине холма и любой, кто подымался из траншеи по ходу сообщения, немедленно попадал под прицел русских. А еще, так же немедленно, выяснилось, что против местной темной воды не помогают ни хлорные таблетки, ни чистые руки, вообще — ничего. Живот крутило по какому-то сатанинскому расписанию — кишки не зависели ни от времени суток, ни от количества еды. Впрочем, одна зависимость была. У Курта начинало крутить живот прямо перед боем. И ни разу, сволочь такая, не ошибался.

Срать приходилось прямо в блиндаже. В ржавое ведро. А потом, чтобы не воняло… Шейдингер как-то обмолвился, что запах дерьма добавляет некую изысканность в атмосфере. «Одна живая струйка свежепереваренной пищи диссонансом оттеняет аромат тухлого мяса и запах гари. Настоящие немецкие духи!» Да… Дерьмо, трупы и порох — вот чем воняет война. А потом, чтобы не воняло, дежурный по блиндажу бежал с этим ведром к сортиру. Посравший же должен был его прикрывать.

Фриц только вздохнул, натягивая сапоги.

Курт ловко спрыгнул ступнями в воду и вытащил ведро из-под лежанки. И присел над ним, стараясь сморщенным от холода и сырости членом не коснуться ржавого края ведра.

— Фриц! — внезапно окликнул рядового Хоффер.

— Что? — тот меланхолично натягивал на голое тело китель.

— А у тебя баба была?

— Ну… Да… — отрешенно ответил Фриц.

— А какая?

— Ну… Такая… — Фриц попытался показать мягкие окружности, но зацепился за ремень «Маузера» и уронил винтовку в лужу на полу. Курт, от удовольствия, громко выдал неприличный звук задними губами, с шумом выпустив из себя очередную жидкую струйку коричневого дерьма.

— Эх… А вот у меня баба была… — замечтал, глядя в бревенчатый потолок Хоффер, — По сраке ее шлепнешь утром — жопа до вечера колыхается. А как раком ее поставишь — она так сожмет, еле-еле ходишь в ней. Туда-сюда, туда-сюда… А титьки? Титьки, что голова младенца! Вот как у Фрица, ей-богу — не вру!

— Хоффер, заткнись, — просипел Курт, тужась и глядя на покрасневшее лицо Фрица.

— Расслабиться не можешь? — приподнял голову Шейдингер.

— Да иди ты! — отмахнулся Курт.

А солдаты заржали. Коротко так и быстро. Словно взрыв малого калибра.

Наконец, бурление в животе закончилось. Причем, так же внезапно, как и началось. Курт встал, подошел к лежанке, шлепая босыми ступнями по воде цвета дерьма, поколебавшись, посмотрел на одежду. А смысл? Смысл ее надевать? Он натянул сапоги на голые ноги, а на голову — стальной шлем.

Застегивая ремешок под щетинистым подбородком он вдруг поплыл. Ему вдруг привиделось то, что он уже видел. Он вдруг увидел, как Шейдингера раздует воздухом из пробитых легких и он будет лежать на окровавленной земле, раздуваясь с каждым вздохом и русская пуля будет ворочаться в его груди. А Хоффер будет собирать кишки вместе с грязью и засовывать их в распоротый живот. А Фриц — Бог мой, как же у него фамилия? — лопнет расколотым черепом под русским прикладом. И никто, никто из них никогда не вернется домой, потому что дома — больше нет. Их дом отныне — Россия.

Курт потряс головой и видение исчезло. Он глянул на висящий на гвозде медальон и вдруг понял: «Надену? Погибну!». И не надел.

— Милый, что тебе приготовить на ужин? — сонно прошептал голый Шейдингер, ежась под мокрой шинелью.

— Куропаток по-французски.

Бог мой… Мой Бог? Мой ли этот Бог, засунувший меня, молодого парня в эти проклятые болота, заставивший меня пятиться по траншее голым с винтовкой наперевес? Мой ли это Бог, заставивший меня прятаться от своего собственного дерьма? Мой ли это Бог, убивший русскими руками моих друзей? Ханс, Петер, Франц — скажите мне — мой ли это Бог?

Или этот Бог — русский?

Гот мит унс? Найн. Прав был сумасшедший философ. Бог — умер. Нет. Бог — не умер. Он — перебежчик. Он перебежал в тот самый день, когда мы бросили его сами. В тот самый длинный день. А может быть, еще раньше? В тот день, когда дети пошли в школу? А может еще раньше? В тот день, когда ОН стал вместо НЕГО Богом нации?

За спиной журчало выливаемое кишачье из ведра, когда вдруг Курт увидел как из серой тьмы, словно порождения тьмы, освещаемые внезапно выглянувшим закатным, цвета багровой крови, солнцем, вырисовались жидкой цепью силуэты в ненавистных длинных шинелях с трехлинейками наперевес.

— Алярм! Алярм, ферфлюхте швайнехунд!

Загрохотали пулеметы боевого охранения с флангов, защелкали редкие — пока редкие! — карабины, но вот уже разворачивают ротные и батальонные минометчики свои машинки, вот уже из блиндажей и землянок начинают выскакивать камрады, срывая длинноручные гранаты…

Вот уже и сам Курт мчится к брустверу, шлепая по мокрым бедрам мужским дос…

Да не было у Курта Женщины. Ну не считать же за Женщину ту польскую проститутку из Позена? Он даже не успел толком испугаться тогда, когда все закончилось. Она даже не вспотела. И он навсегда запомнил ее презрительный взгляд.

Как же ее звали? Барбара? Магда?

Нет… Магдой звали ту девочку на Рейне. Ту девочку. На том Рейне. В тот день.

Прости меня, Магда… Жаль, что так и не смог стащить с тебя трусики. Жаль, что ты так и не стала Первой Женщиной. Жаль, что я испугался быть твоим Первым Мужчиной. Жаль… Жаль…

Как жаль… Жаль, что все так случилось. Магда, Магда, как ты, Магда? Какая же у тебя была фамилия? Какая же была у меня фамилия?

Этого всего Курт никак не мог вспомнить. Ему некогда было вспоминать, потому как он вдруг голым выскочил на бруствер траншеи с «Маузером» наперевес и побежал навстречу большевикам. Каска больно била по вискам и затылку, но он бежал.

Где-то там, далеко в тылу, обескровленные взводы первой линии поднялись за голым своим собратом в контратаку, такую же бессмысленную и беспощадную, как вся эта война. А еще дальше кто-то в витых погонах начал перебрасывать дополнительные резервы на участок прорыва. А еще дальше — совсем-совсем далеко — кто-то бесноватый орал на своих генералов.

Штык, русский штык, вошел Курту прямо в солнечное сплетение. Последнее, что он услышал в своей короткой жизни, было:

— Совсем фрицы охренели, голыми в атаку бегают.

Он не увидел, как русские взяли первую линию траншей, как вели Шейдингера, поднявшего руки и молившегося про себя — «Аве, тебе Мария, кончилось все!», как дострелили тяжелораненного Хойфера, как врубили саперной лопаткой лейтенанту Беккеру поперек лица, как добили прикладом Фрица…

Бог мой, как фамилия у тебя, Фриц?

Фамилии, фамилии… Семьи, в переводе с немецкого.

Фамилии…

А фамилии в эти минуты собирали посылки. «Вот тебе вязанные носки, Фриц, шерсть мы получили по разнарядке от партайкомитета, как семья фронтовика. Я связала их сама из украинской шерсти…», «Курт, мы тебе посылаем французские оливки, до войны мы не могли тебе позволить, но сейчас…», «Дорогой отец! У нас все хорошо, мы ходим в школу и уже получили свои первые отметки, а сосед наш, Хайнц, попал в госпиталь, потому что…»

А потом были черные строки, вымаранные военной цензурой. И строки эти постепенно пухли, пухли, расширяясь, растекаясь чернильным пятном зрачков по белкам глаз.

Фриц, Курт, Франц, Ханс…

Курт же смотрел неживыми глазами в низкое русское небо, серой шинелью раскинувшее свои полы над мертвыми полями.

Кого-то встречают ангелы.

Кого-то — черти.

Никто и никогда не узнает — какая была твоя фамилия, Курт.

Все кончилось, Курт.

Все — кончилось.

Все.

Кончилось.

Магда, Магда… Где ты, Магда?

А Петербург? А нету больше этого Петербурга. И не будет никогда. Только Ленинград и…

И только Магда, Магда…

С кем ты, Магда?

День седьмой

Ровно к десяти приходит «Урал». Один. Нас тут всех человек семьдесят. В кузов мы ни разу не входим.

Решение принимаем просто и быстро. Сначала мужики набиваются как сельди и нас везут до трассы. Там мы выгружаемся. Машина возвращается за детьми и женщинами. Мы шагаем в сторону поворота на Синявино. Стоять и ждать автобус — неохота. Хочется идти. Потому как хочется побыстрее закончить этот день. Мы его так ждем — захоронение — и почему-то так ненавидим, одновременно. Солнце щиплет щеки. Мы шагаем по трассе. Время от времени махаем руками.

Странно, но все, у кого есть хотя бы одно место, останавливаются. По одному мы запрыгиваем в «фольксвагены» и «тойоты». Здесь понимают, что такое война и кто мы тут такие, на этой войне.

Останавливается пустая «Газелька». Мы нагло оккупируем ее. За рулем кавказец. И тут мы узнаем его.

Этот парень нам возит продукты с оптовой базы. Ритка считает продукты, звонит в Кировск на базу, делает заказ. Этот парень привозит нам его.

— На захоронение едити, да? — с сильным акцентом спрашивает он нас.

— Туда, брат, туда! — перекрикиваем мы грохот раздолбанного кузова и мотора.

— Я вас до Молодцова подкину, дальше дойдете, да?

На это мы даже не рассчитывали.

Там от Молодцова пара-тройка километров до Синявино. До предчувствия бессмертия.

Парень за рулем извиняется и ругается одновременно. Если бы мы позвонили им заранее, то они чего-нибудь придумали и отвезли бы нас всех.

Я ему верю. Потому как каждый год от этой базы нам привозят бесплатно минералку и какие-нибудь плюшки-печенюшки. И тут же наглею:

— Так мы в четыре будем обратно добираться?

— В четыри?? — протягивает кавказец. — Я передам.

Потом мы едем молча, слушая какой-то азербайджанский рэп, долбящий из колонок.

В Молодцово он нас высаживает. На прощание белозубо улыбается:

— У меня тут дедушка ваивал!

— Тут лежит? — спрашиваю я.

— Нэт! На Родина лэжыт!

Потом машина пылит по дороге в сторону Кировска, а мы идем к мемориалу.

Гастарбайтеры, говорите? Ну-ну…

Прошли буквально метров сто. Остановился «Камаз». За рулем пацан-сержантик. Просто кивает нам. Без разговоров мы забираемся в крытый кузов. Там какие-то мужики в камуфляжах. Наши, похоже.

— Вологда!

— Вятка!

— Земляки!

Вот и познакомились.

За пять минут уничтожаем фляжку с разведенным спиртом. И тут же приехали. Чего там ехать-то?

Идем по аллее. Снова справа и слева могильные плиты с именами. С десятками, сотнями имен.

Какие-то работяги в оранжевых жилетах все еще докрашивают белилами бордюры. Из колонок, что около могилы, грохочет какая-то невыносимо траурная музыка. Всюду распорядители, направляющие приехавших людей к месту торжественного митинга:

— Какой отряд?

— Киров-Вятка.

— Ваше место там, — нам указывают, где стоять.

Детенышей ставим в строй. Сами сматываемся. Час нам тут делать нечего. Будут речи, будут клятвы, будут стихи.

Мы ушли к роднику — водички попить да ботинки почистить.

Там и сидим. Перебираем всякую фигню. Но думаем все об одном и том же.

— Пару лет назад, — рассказывает Юди, — жара была дикая. Трава в момент высохла. Кто-то окурок кинул — огонь пошел. Мы гробы несем — минометки в логу стали хлопать. Рита-то как орала на Змея…

— А Змей-то тут причем? — удивляюсь я.

— А это дурак спасать всех побежал, огонь тушить.

— Да я просто отлить хотел, — смущается Змей.

Где-то мимо нас несутся казенные фразы:

«…священная земля…»

«…ничто не забыто…»

«…победа…»

«…своею смертью искупили…»

Мы стараемся не вникать в смысл этих слов. Потому как его там нет. Смысл в словах есть только тогда, когда говорящий — верит в них.

На этой священной земле строят мусорный полигон.

Ничто не забыто, потому как нельзя забыть то, что не знаешь.

Праздник Победы, как способ отмыва и отката, а искупление как повод.

Своей смертью они искупили нашу жизнь. Только мы этого не знаем.

Облака плывут, облака…

Под облаками вдруг несется бархатный бас священника. Началась панихида.

Я возвращаюсь к митингу. В жарком воздухе лениво колыхаются наши флаги — флаги поисковых отрядов. Между ними чего-то делает флаг «Молодой Гвардии».

Я возвращаюсь. Потому что «смертию смерть поправ». Потому как ««сущим во гробех — жизнь даровах!»

А если не даровав — работа наша суетна и тщетна. Если бойцы не живы сейчас, если они не стоят сейчас в сторонке и не улыбаются, куря в кулаки по привычке — какой смысл во всем этом? Какая тогда разница — где их кости — на мусорной свалке или на кладбище? Какая тогда разница — кто победил тогда?

А потому:

— Сущим во гробех — жизнь даровав.

Это мы — сущие во гробах. Они из этих гробов уже вышли, когда легли в них. Все. Православные, мусульмане, атеисты. Вот такая вот — неевклидова реальность.

Они крещены в крови своей. Они — святые наши мощи.

Они — это не кости.

Они — это души наши. Ангелы наши. Хранители наши. Мы живем ими. Свои души мы еще не заслужили.

Спаси, Блаже, душа наша…

Есть очень правильная фраза — это нужно не мертвым, это нужно живым. Живым нужно искать своих мертвых. Наши мертвые — давно нашли нас. И смерть их — это наша жизнь.

Когда батюшка отслужил — из строя выходят казахстанцы. Встают на колени перед гробами:

— Бисмилляхи-р-рахмани р-рахим! Аллаху ля иляха илля хВаль-хайуль-каййуум! — начинают они свою, исламскую молитву. Молодцы, ребята. И почему мы, православные, так стесняемся стоять на коленях перед своими святынями? А ведь это наши, общие святыни!

Может быть, поэтому я вижу, я слышу, я чувствую, что они стоят рядом?

Православные… Мусульмане… Атеисты…

Перед Богом и пулей — все равны.

Переминаются в своем невидимом строю с ноги на ногу, подшучивают над нашими девчонками, передают самокрутки друг другу.

— Товарищ лейтенант! А наркомовские?

— После похорон, сержант.

— Ну, товарищ лейтенант…

— Будем приказы обсуждать? В небесную гауптвахту захотели?

— Есть после похорон…

— Прибудем на место — нальют.

— Есть!

Христос воскресе из мертвых. Иначе нет смысла.

Ну…

Ну, вот и все. Ну, вот и самое главное.

Поисковики сломали строй, распределяясь по четверо у каждого гроба.

Это — НАШЕ. Только мы имеем право… Да! Именно право! Не обязанность.

Поднимаем гробы на плечи. По очереди несем их в огромную могилу.

Первый, второй, третий, двадцатый…

Гроб необыкновенно легкий. Еще вчера, на раскладке костей, казалось, что они очень тяжелые. А сейчас — как перышко.

Терпеливо ждем очереди.

Рядом рядовой-паибатовец. За спиной двое поисковиков — я их не знаю. За нашим гробом — Еж и Дембель. Где-то еще дальше — Змей, Тимофеич, Антон, Юди, ДядьВова с Буденным, Степка с Васькой, Заяц, Петрович…

Вот и наше отделение начинает спускаться. Шагаем берцами по спуску — вчера здесь мы поднимали семерых. Сегодня они лягут в паре метров от предыдущей постели.

На дне — жижа. Вода набежала за ночь, и даже еловый лапник покрылся водой. Ставим гробы один на другой. Штабелем. Я трижды перекрестился и поклонился. Как на икону. Надо бы встать на колени и поцеловать гроб. Святые мощи. Но, почему-то не решаюсь.

В могиле Сашка помогает укладывать гробы, сдвинув, как обычно, фуражку на затылок.

— Саш, помочь с укладкой? — шепчу я, проходя.

— Справимся, — так же шепотом отвечает он.

Парни на выходе терпеливо ждут.

Я выбираюсь. Потом иду вокруг могилы, вслед за паибатовцем. Мы бросаем по горсти земли на длинный, двухэтажный ряд гробов. Я иду и шепчу:

— Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас!

Именно так. БеЗсмертный. Без смерти.

Меня не слышно. Над нами — над могилой, над гробами — витает мелодия. И только отойдя от костей своих дедов я вдруг начинаю узнавать ее.

Штраус. Который Иоганн. Который «Младший». Который — «Сказки Венского леса».

— Парам-парам-парам — пам-пам!

Сквозь Штрауса — певчие:

— Веечная паааамять!

— Парам-парам-парам — пам-пам!

— Веечная паааамять!

Прохожу мимо очереди с гробами.

Идем к столикам, где разливают наркомовские. И чашку гречки еще дают с бутербродом из хлеба и ветчины.

Я прохожу мимо столика. На столике — ноутбук. К нему прицеплены колонки через усилитель. За компом сидит «ди-джей». Раскладывает пасьянс. Рядом с буком коробка от диска — «Сто золотых хитов классической музыки». Жду Вагнера и Мендельсона.

Но все еще Штраус:

— Парапара-пам-пам-пам! Парапара-пам-пам-пам! Пам-парарам! Пам-парарам!

За спиной:

— Веечная паааамять…

И стук гробов в могиле.

Хочется ударить по ноутбуку кулаком, палкой, лопатой — да чем угодно.

Но я этого не делаю. Я — трушу. Я ухожу к столикам. Бросьте в меня камень. Обезболивающая жидкость протекает водой. Еще раз подхожу. Еще раз.

А это уже «Маленькая ночная серенада» Моцарта? Тоже ничего.

Все-таки — я трус. Поэтому, делаю вид, что все так и надо. Подходят тамбовские офицеры. Мы договариваемся на встречу вечером у них в лагере.

Аве, Мария… Грация плена… Мария, грация плена…

Наконец, гробы уложены. Комья земли скинуты. Экскаватор, заглушая «Аве Марию», а потом «Зеленые рукава», рычит ковшами, укладывая могилу аккуратным прямоугольником.

Через несколько минут, под звуки шотландской народной музыки — в исполнении Лондонского симфонического оркестра — могила почти готова.

Почти…

Остается малое.

Поисковики в своих поношенных камуфляжах плотным кольцом окружают могильный холм. Плечом к плечу. Без команды встаем на колени. Чиновничья музыка, наконец-то, выключается. За спиной клацают затворы «калашей».

Запеваем, после трех выстрелов холостыми…

Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто умирал на снегу,

Кто в Ленинград пробивался болотами,

Горло ломая врагу.

Тихо поем…

Слеза сбегает по щеке. Кто-то рядом тоже всхлипывает. Не могу больше. Отхожу в сторону. Сажусь на краю немецкой траншеи, куда они так стремились. Закуриваю. Потрясывает.

Будут навеки в преданьях прославлены

Под пулеметной пургой

Наши штыки на высотах Синявина,

Наши полки подо Мгой.

Две сигареты бросаю на могилу. Закуренную — втыкаю в могильный холм.

Солдатская свеча медленно тлеет над свежей землей…

По кругу идут поминальные фляжки. А на следующем куплете кто-то замолкает. Кто-то отворачивается. Кто помнит о том, что из песни слов выкидывать нельзя и продолжает:

Выпьем за тех, кто погиб под Синявино,

Всех, кто не сдался живьем,

Выпьем за Родину, выпьем за Сталина,

Выпьем и снова нальем!

— Слава России! — вдруг орет кто-то. Меня словно выдергивают из войны.

— Слава России! Потому что — мы — русские!

Пьяный до потери сознания какой-то поисковый козел начинает орать непотребщину про «жидов и масонов».

Майдан Кусаинов, командир алматинского отряда — тот самый, кто поставил «Журавлей» на повороте — мягко пытается остановить ужравшегося в хлам придурка:

— Слава и Казахстану тоже… Мы же тоже…

Козел его не слышит, выкрикивая бессвязное:

— Россия! Слава! Смерть всем, кто против!

Я дергаюсь, но чья-то рука останавливает меня.

Ритка держит. И правильно. Убивать на могиле — неправильно. А не убить я сейчас не могу.

И я ей подчиняюсь. И зажмуриваюсь, что было сил. И, вдруг, резко понимаю — зачем нам на Вахте девоньки. Спасать нас и таких вот придурков.

Кто-то пытается перекринуть урода:

— Слава СССР!

Но всех перебивает тихим голосом мудрый Майдан:

— Здесь птицы не поют… Деревья не растут…

Идиота уже не слышно за мощным ревом поисковиков:

— А значит нам нужна одна Победа!

Одна на всех…

Я не выдерживаю и отхожу в сторону.

Сволочи мы все…

Урод — потому как он урод.

И я — потому как просто трус.

Душу выворачивает наизнанку.

И я ухожу подальше от всех. Падаю на траву и курю, курю, глядя в облака. Потом мы набьемся в два «Урала» паибатовцев. Потом мы будем ехать и орать песни, выплескивая бесконечную, тянущую боль. Потом мы пойдем в лагерь тамбовчан. Потом мы забудемся в наркозе хохм и шуток. Это все будет потом. Вечером. А утром мы снова пойдем искать.

А пока мы здесь и сейчас. Провожаем наших ангелов-хранителей, спасающих нас до сих пор. От самих себя…

Мы за ценой не постоим?

День восьмой

Всю ночь мне снятся какие-то идиотские сны. То Ритка вытаскивает обожженых японцев из блиндажа, то Еж гоняется по полю за «Тигром» и яростно матерится, то Дембель упорно пытается залезть на березу, доказывая, что оттуда он до самого Берлина из снайперки достанет. А потом вдруг пламя вокруг. Одно пламя и больше ничего. И из этого пламени выходит немец с автоматом наперевес. А я падаю на землю и смотрю на него. Немец наводит на меня свой автомат, я гляжу в дуло, гипнотизирующее меня как змея. Вдруг немец нагибается, дергает меня за ногуи говорит женским голосом:

— Вот так живут наши поисковики — герои сегодняшнего дня…

Я аж подскакиваю, от чего немедленно ударяюсь башкой о жердины потолка. Прямо в лицо бьет свет.

— Пару слов для наших телезрителей! — из света возникает рука, держащая чего-то длинное, с круглой черной штукой на конце.

Пару слов я сказать не могу. Я только одно могу сказать. Его и говорю:

— Бл…

После паузы гаснет свет. И я вижу странную пару, неведомым образом оказавшуюся в нашей землянке. Девчоночка в приспущенных джинсах и ярко-красной курточке держит микрофон на перевес. Пацанчик в кожанке с большущей видеокамерой на плече.

— Какого ху… дого! — орет проснувшийся Еж. К Ежу с утра вообще лучше не подходить. Пока он не покурит и не выпьет кофе с ромом. Или с коньяком. Или с водкой. Или со спиртом. Кажется, им мы вчера догонялись? Мы начинаем сонно выбираться из спальников. Девчоночка, тем временем, задает вопрос:

— А вы тут живете, да?

Нет, блин… Мы тут дискотеки устраиваем. Диски крутит пулеметчик Ганс, ага.

— Это кто? — спрашивает Ежа Дембель, зевая во всю пасть. Глаза у него красные, морда мятая — идеальный типаж для фильма ужасов. Как, впрочем, и мы все.

— Баба какая-то, — мрачно отвечает Еж.

— Баба? Где? — моментально оживлятся Буденный.

— Да вон стоит… — хриплым голосом говорю я. — Кто бабу вызывал?

— Я о ней думал ночью, — включается Юди точно таким же голосом. — Прямо материализация желаний.

Девчонка вертит головой, пытаясь вникнуть в утренний разговор только что проснувшихся мужиков — разговор бессмысленный и беспощадный, как похмелье.

— А мне что не надумал? — спрашивает Змей, сев в спальнике.

— Я тебе мужика с херней на плече надумал…

— Урод ты, Юдинцев! — расстраивается Змей и обратно падает на лежанку…

Изумление девчонки доходит до предела. Она хлопает глазами и не знает — что сказать. А даже если бы и было бы что сказать — она не успела бы. Вятский язык отличается высокой скоростью речи. А когда разговаривают несколько мужиков, озабоченных переполнением мочевых пузырей… Да и просто озабоченных…

— Одной мало… — вздыхает кто-то. В это время откидывается дверной полог — на него пустили плащ-палатку.

— Эй, мужики! Подъем! Вот, журналисты приехали! — в землянку ворвалась Рита, совершенно нечаянно ткнув оператора локтем в область поясницы.

— Какие в задницу журналисты! Я же со сна! — орет в ответ Еж.

— Дуб ты, а не сосна! — спокойно язвит Рита. — Завтрак готов.

— Слушайте, бабы… Да, Рита! И ты тоже! Идите все… К костру идите! — мы сейчас.

Рита утаскивает журналистов к столу. Мы же одеваемся, переругиваясь тихонечко.

— Кой черт с такого со сранья их принесло? — ворчу я.

— Дед! Время уже девять! Какое сранье в девять часов?

— Физиологическое…

Через несколько минут из землянки по очереди выползают бледные тени вчерашнего дня и гуськом, отправляются в поисковый ватерклозет. А потом ходячие обмороки ополаскиваются в речке. И только после этого превращаются в людей.

И начинают мрачно пить кофе за столом. Журналистка с опаской посматривает на нас. Действительно. Один Еж в шинели на голое тело чего стоит. Да и я не лучше — в пуховике, но без штанов. Буденный — в тельняшке и шортах. На голове у него та самая буденновка. Только Змей более-менее прилично выглядит. В очках. На его лице хотя бы отблески интеллекта, в отличие от наших.

На наших рылах — щетина. В наших рылах — дымящиеся сигареты. В наших руках кофе с чем-то крепким. На наших руках — царапины и ссадины. А в сердцах — вчерашний день. Впрочем, кого это волнует, кроме нас самих?

После первой кружки кофе Еж, наконец, говорит, тупо глядя на стол:

— Слушаю вас внимательно…

Журналистка тут же оживляется как воробей, увидавший бесхозную корочку хлеба на заплеванном асфальте:

— Добрый день! Мы журналисты с канала «Петербург — ТКГ», делаем репортаж о поисковиках. Нам посоветовали приехать к вам, сказали, что вы очень колоритно живете…

— Запихать бы этому советчику… — начинает бурчать Юди. Но тут же замолкает, потому как получает от Риты поварешкой по лбу.

Оператор индефферентен к происходящему. Это у них профессиональное, наверное. Они мир воспринимают только через объектив.

— Делайте, — милостиво разрешает Еж.

И они начинают делать. Снимают землянки. Задают вопросы детишкам, снующим туда-сюда. Вопросы, как правило, дурацкие. Типа, а чем вы здесь занимаетесь? Дети иногда впадают в ступор, но потом, все-таки, отвечают — типа мы тут работаем. Типа, а как вы тут работаете — а, типа, руками. Расскажите! Очень интересно!

А мы, оказывается, не умеем рассказывать. Да и как тут рассказать — поиск это нудная, грязная и кропотливая работа. Это надо изнутри переживать…

— Давайте мы лучше покажем! — дергает меня какой-то черт за язык.

Журналистка немедленно соглашается. Еж закатывает глаза. Буденный стучит себе по лбу указательным пальцем. Тем же пальцем Змей крутит у виска. А Юди показывает мне огромный свой кулак. Однако слово — не воробей. Нагадит — не отмоешься.

Поэтому через полчаса мы отправляемся в лес с полным рабочим снаряжением и журналисточкой. Оператор все-так же равнодушен ко всему. Он снимает все, что попадается — старые раскопы блиндажей, траншею, в которой мы недавно ковырялись, окопчики, холмики с крестами.

В одном месте приходится перетаскивать журналисточку на руках. Она приехала в туфлях, а тут ходят люди в сапогах. Очень уж болотисто. Ее с удовольствием хватает в охапку Дембель, немедленно прошедшийся по всем выпуклостям своими лапами. Журналисточка повизгивает, но не вырывается. А куда она денется со своими беленькими туфлями посередь размешанной нашими сапогами грязищи? После трясинки Дембель с видимой неохотой отпускает ее. А потом, отвернувшись от девочки, показывает большой палец и ухмыляется.

— Я б ей вдул… — бормочет Змей, завидуя Дембелю. — А ты, Дед?

— Она мне во внучки годится… — ворчу я, а сам рассматриваю обтянутые джинсой полушария ниже ее голой талии. Ничего такие полушария. Выдающиеся.

Наконец, мы приходим на место. Небольшая сухая полянка. На ней много железа — осколки. Одни осколки. Проверяли ее десятки раз. Молодняк тут учится на щуп отличать железо от дерева. Хотя чему тут учится? Элементарные вещи — дерево пружинит, металл звенит. Камни тоже звенят. Но немного глуше. Кости…

Кость!

Пока Еж втирает журналистам про ожесточенность боев под Ленинградом, мой щуп находит косточку.

Все рады. Особенно журналисты. Еще бы…

Мгновенно делаем раскоп. Ищем, ищем, ищем. Я сижу рядом, рассматриваю фалангу пальчика. Именно пальчика. Косточка маленькая. Одновременно трындю в камеру замогильным голосом:

— Кость человеческая, возможно здесь лежат останки бойца Красной Армии. Погиб он не раньше сентября сорок первого и не позже января сорок четвертого…

— Как вы определили? — удивленным голосом спрашивает девица.

Я теряюсь от вопроса. Кто-то подает голос:

— Он экстрасенс!

— Правдааа? — глаза журналисточки становятся больше полушарий.

Историю учить надо!

— Это года блокады Ленинграда. А здесь места попыток этой блокады… — тоном усталого профессора математики я объясняю что такое «сложение» первокласснику.

— А скажите, может быть стоило объявить Ленинград открытым городом, дабы избежать ненужных жертв?

Над полянкой вдруг тишина, которую называют зловещей. Желание втопить саперкой промеж красивых разлётистых бровей, видимо, отражается на моей морде так, что журналистка отшатывается:

— Давай заканчивать, — говорит она оператору. Потом встает полубочком, принимая нужную позу и на фоне нас, ковыряющихся в грязи, говорит:

— Вы смотрели репортаж с места прорыва блокады Санкт-Петербурга. С вами была…

Имя девицы я не расслышал, изумившись новому термину. Ага… А переломная битва была Волгоградской…

— Мальчики! А можно еще вопрос? — спрашивает она.

У всех одна и та же мысль: «Спрашивай и вали уже…». И только Дембель мечтает снова перенести ее через трясину. Это видно по его похабной улыбке.

— Мальчики, а как вы тут отдыхаете, развлекаетесь?

Лежавший на пузе, Еж встает на колени. Вытирает грязь с лица. Перегарно выдыхает:

— В бегемотиков играем…

— Это как? — интересуется журналистка и тут же дает знак оператору — «включай, мол, камеру».

— Сейчас покажем… Юдинцев!

— М?

— Идем покажем девушке бегемотиков?

Юди, самый большой и самый тяжелый из нас, понимает все и сразу соглашается:

— Идемте, барышня…

Они подводят ее к воронке, заполненной болотной водой.

— Вот тут вставайте, иначе не поймете…

Они ставят ее на самом краю. Диспозиция готова.

Оператор увлеченно снимает. Мы увлеченно наблюдаем за Ежом и за Юдинцевым. Оба отходят на несколько шагов.

— Три-четыре…

— БЕГЕМОТИКИИИИ!!! — орут они на весь лес и разбегу плюхаются в воронку. Мощный всплеск окатывает барышню с головы до тех самых туфелек.

Она разевает рот как рыба, а мы ржем на весь лес. Оператор и тот хмыкает. Вот такие у нас тупые шутки. Еж и Юди, словно крокодилы, лезут на берег — все мокрые, в ряске и грязи. Журналистка стирает грязь с лица рукой, потом лезет в сумку, достает салфетку и начинает вытирать личико. И тоже хихикает. Натужно так.

А потом такой дурацкой толпой, смеющейся на весь лес, мы провожаем журналистов до лагеря. Откуда журналисты сматываются еще быстрее, чем приехали.

Но, перед тем как исчезнуть в лесу, она вдруг оборачивается и говорит.

— Спасибо вам!

По-человечески так говорит.

— Я двадцать пять лет в Питере живу, не знала такого…

В глазах ее блестят жемчужинки слез. Настоящих слез.

Надо же…

А потом она исчезает — красивая девушка в грязно-белых туфельках…

А мы ждем, когда Юди и Еж переоденутся, слушаем рассказ Дембеля про «У нее такие булки!».

А костей на той поляне так, кстати, больше и не было. Один пальчик.

Набрав сухпая, вместо обеда, мы снова разбредаемся по лесам. Я иду один. Хочется одному побыть. И я снова в лесу. Бреду от воронки к воронке, от горя к горю. Щуп то по камням стучит, то по осколкам бренчит, то от корней отпрыгивает.

За спиной журчит Черная речка. Мне — тридцать семь. Это моя — Черная речка. У каждого она есть. У Пушкина была своя. У меня эта…

Щуп уткнулся во что-то большое. И какое-то странное. Вроде бы и мягкое, а стучит металл. Странно. Сердце обрадовалось. А потом еще больше обрадовалось. Подсумок. А в подсумке…

Взрыватели в подсумке. Для противотанковых гранат. Ртутные. Осторожненько их в сторону… Так… Значит надо копать… Размахиваюсь с силой. Втыкаю лопатку в дерн.

Последнее, что я вижу, вспышку и летящий прямо в лоб черенок малой саперной…

…На голове мокрые волосы. «Кажется, дождь пошел» — думаю я словами Пятачка. Дождь и впрямь идет. Постепенно прихожу в себя. Дерганной болью стучит правый висок. Я машинально прикасаюсь к нему. Потом слизываю кровь с пальцев. Чем это меня? На лопатке небольшая выбоина. Постепенно догадываюсь. Еще один взрыватель был. Был и хлопнул. Достаю фляжку с водкой. Потом бинт. Зубами раздираю упаковку. Нож вытираю о штанину. Плещу водкой на бинт. Протираю им нож. Потом отрезаю этим ножом кусок бинта. Щедро плескаю на этот кусочек. Потом протираю ранку-царапинку. Лоб, блин, болит. Синяк будет, наверно. Ранку на виске щиплет. Иду к речке. Долго умываюсь, фыркая как морж, снова протираю. Снова умываюсь. Потом достаю таблеточки цитрамона. Сжираю сразу шесть штук. Запиваю водкой. А руки-то дрожжат… Кровь, вроде бы, не идет больше. Поэтому достаю из рюкзака банку с кашей и начинаю жрать. Еда в горло не лезет, но я заставляю себя работать челюстями.

А потом трясти начинает. Нет, я не думаю типа «А если бы на пару сантиметров левее…» Трясет просто так.

Фляжка пуста наполовину. После этого я встаю и иду обратно. Надо досмотреть место. Кстати, а на чем это я так удобно сидел?

Твою мать.

Если бы я читал сейчас книгу — то непременно бы заорал — «автор! Это перебор! Так не бывает!»

Согласен. Так не бывает в книгах. Так в жизни бывает. Все это время, пока жрал гречку с прослойками мяса, я сидел на противотанковой мине, вымытой недавним паводком из берега. Я смачно плюю на нее и начинаю нервно смеяться. Ну, ежели меня и противотанковые не берут… Не, ну шучу я. Не возьмет, конечно. Веса маловато.

И с каким-то остервенением я снова начинаю копать на месте подрыва. Мой ангел-хранитель, наверное, поседел, перекладывая с раскопа всякие-разные взрывчатые штуки. Поэтому их больше и не было. А я копал и копал, ожесточенно втыкая лопатку в землю.

Ничего там больше не было.

Потом я шел в лагерь, орал песни про трех танкистов и про катюшу. И ощупывал ранку, беспокоясь, как бы жена дома не заметила вырванный клок волос.

Первыми меня встретили менты. Впрочем, нет. Не менты. Полицаи. Прямо в лесу. В погонах, бронежилетах и с автоматами. Как их сюда занесло?

— Ваши документы… — небрежно козырнул мне лейтенант. Еще двое стоят по бокам. Блин. Чувствую себя преступником.

Я удивляюсь:

— Эээ… У меня с собой нет. В лесу-то мне зачем? Они — в лагере.

— В каком лагере? — рассматривает мое лицо милиционер.

— Поисковом, отсюда метров двести. Там, где землянки. Видели?

— Рюкзак покажи, — командует он.

Я ухмыляюсь. В рюкзаке ничего нет. Снимаю, протягиваю ему. И тут же думаю — «Блин! Сейчас подкинет чего-нибудь». Но нет. Поковырялись в рюкзаке. Достали, зачем-то фляжку, потрясли.

— Распиваешь? — без тени улыбки шутит лейтенант.

— Исключительно по праздникам, товарищ лейтенант! — я продолжаю ухмыляться.

— Ага… Зязев! Проводи до лагеря поисковичка. Документы посмотри у него.

Я надеваю рюкзак и мы идем по тропе. Рядовой милиции Зязев за спиной. В башке вдруг мелькает дурная мысль — интересно, чего будет, если я побегу?

Я от нее отмахиваюсь, как черт от ладана. Еще не хватало так пошутить.

— Товарищ рядовой, а чего за облава-то? — обернувшись на ходу, я спрашиваю мента. Тот молчит. Только показывает своим укоротом — шагай, шагай!

Переходим через речку. А в лагере суета. Милиции понаехало… Сверка списков, документов. Твою мать, а я в списках — не значусь!

На меня никто не обращает внимания. Просто идем до землянки.

— Чего, дед! В плен попал? — орет заметивший меня Дембель. — Сейчас тебя в концлагерь отправят! Будешь знать, сволочь фашистская!

Достаю свой паспорт, протягиваю рядовому. Он долго и внимательно изучает его. Потом козыряет:

— Оставайтесь здесь, в лагере. В лес не выходить.

Разворачивается и уходит обратно.

Я иду к столу. Ритка, Юра и Еж копаются в своих отрядных документах — списки, заявления, разрешения, справки, инструктажи…

— Чего происходит-то? Шо за ахтунг? Партизанов ловят что ли?

— Уйди — не мешай! — отмахивается Рита. Я пожимаю плечами и отправляюсь к костру.

Около него стоят мужики и курят.

— Мужики, таки шо происходит с бедными поисковиками? Кому стали нужны наши грязные носочки?

— Снусмумрики завтра приезжают, — говорит ДядьВов, пыхтя трубочкой.

— Который из них?

ДядьВова долго смотрит на меня, а потом выдает:

— Не скажу!

— Это еще почему?

— А ты же немец фашистский! Ну как из фаустпатрона убьешь всех? А? Вот приехали в серых мундирах, ищут тебя.

— Кстати, да. Форма у ментов на немецкую похожа, — встревает Юди.

— Полицаи, одно слово, — фыркает Буденный.

— У немцев — серо-зеленая, — пыхтит ДядьВова.

— Фельдграу, — поправляет его Змей.

— Чего? — переспрашивает его ДядьВова. — Какое еще ельдфрау?

— Фельдграу. Цвет такой, — Змей умным жестом поправляет очки.

— Я такого слова в русском языке не знаю. Серо-зеленый и точка. Фельгравами твоими пусть немцы свою форму называют. А я русский человек — и по-русски называть буду. Они же морпехов наших по-своему называли — шварцентодт. Вот и я буду ихнюю форму серо-зеленой называть. А то удумали… Шпрингминен, фельдграу… Тьфу!

ДядьВова смачно плюет в костер. Тот шипит в ответ.

— Да не ворчи ты, дядьВов… — говорю я. — Толком скажи — чего случилось-то?

— Завтра официальные мероприятия на Синявинском мемориале. Приедет кто-то из этих — тычет он в небо. — Кто — не знаю. Приехали вот, с проверкой. Из лагеря велено не выходить.

— Ну, блин… — сказать, что я расстраиваюсь — ничего не сказать. Тут меня осеняет:

— А в Питер уехать можно?

— Сегодня — можно. Завтра уже нельзя. Дороги, сказали, перекроют. Мы сейчас на лехином «Соболе» до Кировска махнем. Затаримся на пару суток мясом и…

— …и еще мясом, — заканчивает фразу Дембеля Буденный. — Ты с нами?

— Ага. Оттуда в Питер выберусь.

— На кой фиг тебе с нами тогда? — говорит Юди. — Васька со Степкой собираются тоже ехать. Подбросят тебя до города. Тебе ночевать-то есть где?

— Есть, — киваю я. В Питере у меня много друзей, у которых можно переночевать.

И бегу наверх, к палатке Степана и Васьки. Они уже сложили ее. Укладывают в видавшую виды «шестерку» барахло. Договариваюсь с ними. Потом бегу складывать свою шнягу.

И уже через пятнадцать минут мы выезжаем на грунтовку, ведущую к «Журавлям». Вспоминаю, что не попрощался со всеми. С другой стороны, чего прощаться-то? Десятого в поезде встретимся.

Оглядываюсь на уплывающий лес. Сердце вдруг начинает ныть.

Так бывает, когда ты видишь на улице котенка, гладишь его, кормишь с руки. А потом уходишь от него, а он бежит за тобой и пищит. Вернее, он кричит, просто его крик тебе писком кажется. А тебя дома ждет жена с аллергией на кошачью шерсть.

Оно у меня всегда ноет, когда я уезжаю из леса. Да еще так неожиданно. Как будто я предал всех. Бросил, что-то важное. Умом я понимаю, что завтра в лес не удастся выйти, что лучше уж уехать сегодня, что повидаюсь с питерскими друзьями.

Сердце…

А сердце остается под Синявино…

Дембеля спали на своих боковых полках плацкартного вагона, медленно трясущегося между Тихвиным и Волховстроем.

Сергей Викторович, улыбаясь, посматривал то на них, то в окно.

А там, за окном, медленно плыли кривые и корявые деревья болот Заволховья. Впрочем, вот и Волхов. А деревья не изменились. Такие же — кривые и корявые. И дембеля не изменились — храпят пьяными глотками на весь вагон.

Сергей Викторович опять улыбнулся. И начал одеваться.

Делал он это не спеша и со вкусом. До Ленинграда еще два часа — куда спешить? Но… Ему не терпелось.

Он должен войти в город как подобает.

Впрочем…

Еще пара лет и пара болезней — начать придется переобмундирование еще за Тихвином. Иначе просто можно не успеть.

Вы никогда не были стариком? Ничего. Еще успеете. Если успеете.

Когда Сергей Викторович застегнул последнюю пуговицу — мимо прошел проводник с криком: «Туалеты закрываю! Подъем!»

Изверг, честное слово.

Один из дембелей поднял похмельную головушку и с изумлением увидал… А потом треснулся лысой башкой о верхнюю полку.

— Товарищ…

Сергей Викторович обернулся.

Второй дембель приоткрыл левый глаз и едва не сверзился с верхней полки:

— О, бляха муха, виноват, тащ…

Гвардии подполковник запаса Сергей Москвичев осторожно сел на свою нижнюю полку:

— Вольно, ребятки. Собирайтесь уже. Город-то — вот он уже.

И откуда у парней силы взялись? Ведь так вчера нажрались, рассказывая Москвичеву о тяготах военной службы в полку внутренних войск под Череповцом. Ведь целый год караулы несли! Понял, дед?

Дед кивал и отнекивался от очередного стакана водяры:

— Сердце, знаете ли.

— Дед, ты че не служил, что ли?

— Было маленько…

— А мы целый год!

Гвардии подполковник — запаса, конечно — звякнул орденами на очередном толчке вагона. Дембеля же, спешно вернувшись из прокуренного тамбура, торопливо натягивали свои ботфорты, кителя и прочие белые сопли с аксельбантами, с уважением поглядывая на «Отечественную войну», на «Красную Звезду» и даже «Богдана Хмельницкого».

«Чисто павлины» — усмехнулся про себя подполковник Москвичев.

Целый год, да…

А вещи они помогли ему вынести.

А что там тех вещей-то? Чемоданчик один. Это нынешние привыкли с баулами ездить, а старому служаке и чемоданчика хватает.

Жаль, что прибыли на Ладожский вокзал.

Теперь придется долго подниматься, потом долго спускаться разными кривулями. Вот то ли дело на Московском — вышел — и сразу в городе.

А тут еще и в метро надо…

Дембеля помчались к киоску с пивом, а Сергей Викторович спустился в зев метро.

На самобеглой лесенке, прямо перед ним, стоял какой-то длинный парень с большим рюкзаком на спине. От парня неуловимо пахло…

Молодостью.

Да, молодостью Сергея Викторовича.

Порохом и тленом.

Парень зачем-то вертелся из стороны в сторону и Москвичев едва успевал уворачиваться от его рюкзака. Один раз по носу все-таки прилетело. Сергей Викторович не выдержал и придержал вертуна в камуфляже за плечо.

Тот резко обернулся, приоткрыв рот, но осекся и покраснел:

— Извините, товарищ гвардии подполковник…

Потом парень захотел было еще что-то сказать, но эскалатор внезапно закончился и толпа, бегущая к вагонам, их разминула.

Какое-то время Москвичев даже спиной чувствовал взгляд этого парня, но вот он вошел в вагон, и вагон тронулся и вот уже ласковый голос сообщает:

«Станция метро «Достоевская» Следующая станция «Садовая». Переход на станцию…»

Ласковый голос не успел договорить, как Сергея Викторовича опять вынесло толпой на перрон станции.

Вообще-то Москвичев любил именно здесь выходить. Чтобы пройти до Невского по Марата, а оттуда уже на площадь Восстания. Чтобы…

Его вдруг толкнули и он, не удержавшись, толкнул плечом какую-то девочку лет семидесяти.

Да, именно так.

А вы не знали, что у девочек возраста не бывает?

Виктория Павловна оперлась на трость, чтобы не упасть.

— Умоляю, простите, — неловко улыбнулся ей какой-то гвардии подполковник.

Она совершенно сухо, совершено по-ленинградски, кивнула ему в ответ и тяжело захромала дальше. Ноги…

После Блокады ее ноги так и не восстановились. Каждую весну и каждую осень они опухали и она с трудом шла в свою библиотеку — выдавать детям Жюля Верна и Конан-Дойля. Врачи ей еще в пятидесятых советовали сменить климат. Но как она могла сменить его, когда тут, в Ленинграде, осталась Юта и мама?

И четыре раза в год — в день смерти Юты, в день ухода мамы, в день снятия Блокады и в День Победы она шла по своему маршруту. От старого своего дома по улице Марата до Пискаревского кладбища. Виктория Павловна не знала — там ли Юта? Но там точно лежала мама.

Шли годы и девочка старела, но ходила и ходила вдоль Невы сквозь промозглый город, меняющий имена быстрее человеческой жизни.

Потом она ходила три раза в год — прости, Юта! Потом два раза — мамочка, извини! — после один раз — простите, ленинградцы. Все простите! Сил больше нет…

Но в День Победы — обязательно.

Как бы тебе трудно не было — пройти тебе, Вика, надо. Ведь тогда ты смогла? Значит — сможешь и сейчас!

— ПОБЕДААААА! — заорал кто-то прямо над головой.

Виктория Павловна вздрогнула — она так и не перестала бояться резких звуков. Может быть, поэтому она выучилась на библиотекаря? Или потому, что так и не успела дочитать «Пятьсот миллионов бегумы»? А ведь так и не смогла ту книжку прочитать… Слишком явственно Вика слышала хруст разрываемых страниц и шелест огня в печке…

А тот мальчик с погонами подполковника… Как он похож…

Да, мальчик. И пусть ему восемьдесят или около того.

А вы не знали, что у мальчиков возраста не бывает?

Вика медленно, переваливаясь словно утка, неспешно перешла Невский проспект. Ровно по тем следам, невидимо впечатавшимся в Ленинград. И пусть память подводит, но следы-то остаются.

Они на стенах. Они на душах. Они остаются в глазах детей и внуков. Уцелевших детей и выживших внуков.

Вот словно у того паренька в камуфляже и с маленьким рюкзаком за спиной.

Глаза у него… Как у наших…

Она слегка улыбнулась — по-девичьи осторожно, и задела его плечом — по-старчески небрежно. Тот вежливо отшагнул в сторону и чуть кивнул, мимолетом глянув.

Парень, возвышаясь над веселящейся толпой на голову, смотрел…

Да, я больным взглядом смотрел на людей, празднующих Победу.

Они — имеют право. Ведь это и их Победа. Да, вот этих вот менеджеров и работяг, журналистов и кассиров, банкиров и сантехников.

Это — их Победа. Ведь они — дети, внуки и правнуки пацанов, которые победили.

Это наша Победа. Она всегда будет нашей.

Но…

Это не моя Победа.

Я свою войну еще не закончил. И моя Победа — еще впереди.

Бабушка, опершаяся на меня рукой, и грустно улыбнувшаяся мне, уже исчезла в глубине Литейного.

Ну и мне пора.

На вокзал, за рюкзаком и на поезд.

И я иду навстречу толпе, радостно шагающей с георгиевскими ленточками на штанах и шариками в руках на Дворцовую.

Хватит думать. Не хочу больше думать. Мне надо в одиночество. Челюсти сжимаются так, что зубам больно.

Иду, расталкивая плачами толпу.

Господи, как же нам повезло, что у нас такие деды!

Как же нам повезло, что мы живы!

Какие же радостные у нас лица сегодня! И какие мелочные проблемы нас ждут завтра.

Как же нас еще много!

И все благодаря тому подполковнику, которого я задел рюкзаком на эскалаторе «Ладожской» станции. Эх, знать бы… Как он воевал тогда? Где он воевал? А ведь он воевал. Одни нашивки за ранения чего стоят.

Вот подхожу к площади Восстания. Вот и Московский вокзал. Пора домой. Пора домой…

Нет, подойду еще к шайбе метро. Посижу еще, покурю, посмотрю на людей — всем Ленинградом идущим на главную площадь.

Праздновать.

Да. Праздновать. И правильно.

Сажусь на корточки, закуриваю предпоследнюю сигарету. Последняя — будет на перроне.

Рядом стоят три старика и обнимаются. Да какие они старики? Мужики! Просто немножко постарели. Вот этот, например, подполковник который…

О!

Так это ж…

Бросаю взгляд на часы. Еще есть время и придвигаюсь поближе, чтобы услышать. Рев толпы и грохот музыки перебивают ветеранов, но я пытаюсь слышать, и я хоть что-то слышу:

— Серега! А помнишь!

Подполковник, гремя медалями, хлопает по плечам капитана:

— Так точно, товарищ политрук! А ты, Павлов, как?

А потом они стоят, обнявшись втроем и говорят, говорят о своем, поправляя друг друга:

— Да миной тогда тебя накрыло!

— Снайпер это был, только косой, товарищ политрук, после мины я бы…

— А твой осколок как, лейтенант?

— Да так и похоронят с ним, товарищ политрук…

— Кондрашова жалко…

— Так кабы не лейтенант Кондрашов, мы бы с Павловым…

И вздох тонет в реве толпы:

— Волховскому фронту — ура?

— УРАААААА!!!!

И пусть они кричат, то ли наобум, то ли наугад — совершенно не зная, кто командовал этим самым Волховским фронтом, и где этот фронт был и что он делал — это сегодня не главное.

Сегодня главное — УРА.

Имеем полное право. Мы — дети тех, кто победил. И не надо тут вздохов, что не заслужили.

Мы многое, что не заслужили.

Но Победу надо помнить.

Там, где не помнят Победу — начинается смерть.

Ведь это нас с вами убивали.

Шесть миллионов восемьсот восемьдесят пять тысяч сто раз убивали нас на полях боев от Москвы до Берлина. Мы умирали в медсанбатах, сгорали в танках, падали с небес.

А еще три миллиона триста девяносто шесть тысяч четыреста раз нас травили собаками и морили газами в Треблинках, Освенцимах, Бухенвальдах и прочих безымянных шталагах.

И…

И тринадцать миллионов шестьсот восемьдесят четыре тысячи шестьсот девяносто два раза нас сжигали в Хатыни, расстреливали в Бабьем Яру, вешали в Смоленске…

Но мы — живы.

Ведь русский народ это — мы.

Русский народ — это я. Я — русский народ.

Это меня убивали, морили, сжигали, вешали.

Но я — жив.

И я помню.

Война приходит туда, где ее забывают.

Но я ее помню.

Иначе, эта кровавая сука вернется.

17.05.2010–29.04.2011.

Киров-Москва-Санкт-Петербург-Синявино-Киев-Одесса-Москва-Киров

Действительно, до войны эти дисциплины изучали на одном факультете — историко-филологическом. Впрочем, многое зависело от конкретного ВУЗа.