«Доверие к тебе и другие ошибки» Николь Уильямс

Книга вне серий

переводчик и редактор — Лена Меренкова

русификатор обложки — Лена Меренкова

оформление — Лена Меренкова и Наталия Павлова

перевод выполнен для группы https://vk.com/beautiful_translation

Аннотация:

Для всех, кто когда–либо восставал из пепла, даже сгорев дотла.

ОДИН

В тысячный раз я заерзала на заднем сидении, пытаясь устроиться удобнее, но стоило догадаться: ничего этим летом не будет комфортным, даже кожаное кресло, которое обещало быть уютным и превратить любую дорогу в поездку мечты, как говорил мой отец, ничего не изменило.

После почти шести часов мучений на заднем сидении я могла с уверенностью сказать, что понятия мечта и кошмар у него пересекались.

Поток холодного воздуха кондиционера с переднего сидения наполнил Рендж Ровер семьи Эйнсворс. Там сидели родители, но с таким же успехом они могли находиться на разных полюсах планеты. Хотя все четыреста миль они так и делали.

Я установила подогрев сидения, покрутив регулятор, когда заметила, как мама переключила кондиционер с холодного на ледяной. Она тихо выдохнула, склонив голову к потоку воздуха. У любого другого человека из носа выросли бы сосульки от бьющего по нему ледяному воздуху, но мама махала рукой перед лицом, словно все еще было жарко.

Мои леггинсы и туника не защищали от холода, и я вынула из рюкзака свою толстовку с «North Shore Track&Field». Я надела капюшон и застегнула молнию. Несмотря на свитшот, озноб пронзил меня, пока сидение только нагревалось. Моя мать, может, и родилась на северо–востоке, но я была рождена и воспитана Калифорнией. Я не выходила, когда было ниже 15 градусов, без слоев дополнительной одежды.

– Мы почти на месте, – папа показал на знак у дороги, который я даже при желании не смогла бы разглядеть: он давил на газ со всей силы, еще когда мы отъехали от дома в Санта–Монике. – Все еще листаешь эту брошюру? – папа оглянулся на Гаррисона, моего десятилетнего брата, сидевшего около меня и листавшего брошюру нашего места назначения. Он выучил ее наизусть еще 15 листов назад.

Гаррисон или Гарри, как я называла его, несмотря на мамины возражения, что это имя слишком «обычное», поправил очки на носу.

– Фехтование – это когда люди в странных масках танцуют вокруг друг друга, да? – спросил Гарри.

– Точно. Так сражались на мечах в средние века. Но затупленным мечом не так легко ранить или изуродовать противника.

Он снова оглянулся на Гарри, и меня обеспокоило, что на опасном повороте он гнал почти пятьдесят миль в час.

– Как круто! – Гарри вынул розовый фломастер из бокового кармана и подчеркнул неожиданно ровной линией слово «фехтование» под списком активностей в брошюре. Он подчеркнул почти все в списке из нескольких десятков активностей. Все, кроме плетения корзин, папье–маше и украшения тортов было выделено разными цветами, зависящими от степени интереса Гарри.

У него было объяснение всему. Желтый цвет означал заинтересованность, зеленый – крайнюю заинтересованность. Оранжевый значил, что ради этого он даже поспит в палатке, ну, а розовый – что он пожертвовал бы щенками ради этого. Для ребенка, жизнь которого состояла из учебников, уроков музыки и компьютера, это было необыкновенное приключение, почти такого же масштаба, как выигрыш полета на Луну в лотерею.

А что же я? Для девочки–подростка, планировавшей провести ее последнее официальное лето на пляже, весь день играя в волейбол, а ночи проводя у костра, перед отправлением осенью в колледж, это было сродни пожизненному заключению в максимально охраняемой тюрьме, где надзирателями были ее родители, а тюремной камерой – убогая лачуга непонятно где.

Я хотела провести лето перед учебой в дурацком лагере в Флагстафе, Аризоне так же сильно, как быть запертой в той комнате с моим бывшим парнем, где я застала его с бывшей подругой на вечеринке пару дней назад. Китс – мой бывший парень, а теперь мудак – свалил всё на то, что перебрал текилы той ночью. Я же свалила все на его постоянный недостаток самоконтроля.

Кто бы ни был прав, исход был один. Мы расстались. До свидания. Скатертью дорога.

Это было моей мантрой, хотя моя уверенность иногда и отступала.

– Класс, класс, класс, – говорил Гарри, продолжая жадно листать брошюру.

– Гаррисон, пожалуйста, перестань вести себя так, будто прослушиваешься в рэп–клип.

Глаза моей мамы были закрыты, словно поездка уже подходила к концу. Сейчас она уже массировала виски, что говорило о надвигающейся головной боли. Она мучила ее с тех пор, как я себя помню. Мама связывала это с калифорнийским солнцем и ее неподготовленностью к такой жаре, хоть она прожила там двадцать лет. Со временем головные боли участились. И солнце уже не в чем было винить.

– Прости, мам.

Подчеркнув розовым слово фехтование, Гарри добавил пару восклицательных знаков по обе стороны слова.

– Фехтование одновременно вдохновляет как морально, так и физически.

Гарри улыбнулся маме, но она не заметила.

Он был ее копией, ее тенью на протяжении первых пяти лет его жизни и, по словам мамы, воплощением всех ее желаний. Я же всегда была очень похожа на отца, и раньше мне нравилось, что вся энергия и амбиции достались мне от него.

Но теперь я этого не чувствовала.

– Так что? Можно мне? – Гарри перевернул последнюю страницу брошюры.

Мама подвинулась на своем сидении так, чтобы можно было видеть нас, и открыла глаза.

Гарри был внешне очень похож на маму: светлая кожа, темные волосы, худощавая фигура. Все говорили, что у меня ее глаза. Сначала я гордилась этим, но теперь все изменилось. Женщина, которая была моей матерью, казалось, исчезла, и я не была уверена, что хочу быть чем–то похожа на человека, сидящего напротив меня.

Прежде чем мама взглянула на меня, я убедилась, что я как можно ближе придвинулась к двери и уставилась в окно, будто созерцание пальм и голубого неба было лучшим в первую субботу летних каникул. Ту субботу, когда все друзья собрались на Лагуна Бич, чтобы провести первую пляжную вечеринку этого лета. Я была в наушниках всю поездку, но слушала музыку только по пути от дома до границы Аризоны. Я не убирала их до конца, потому что они оберегали меня от всех неловких разговоров, что созревали в умах моих родителей в этот день.

– Можно что? – спросила мама, когда перевела взгляд на Гарри.

– Заняться фехтованием, – пожал он плечами.

Мама наморщила лоб и плотно сомкнула губы.

– Не думаю, что это хорошая идея. Как насчет занятия керамикой? Или украшения тортов? Разве это не звучит интереснее?

Гарри взглянул на маму так, будто она предложила ему надеть ледерхозе* и начать исполнять йодль**, но она этого не заметила. Мама уже устроилась на своем месте и сомкнула глаза, массажируя виски.

Гарри скрестил руки и сделал лицо в точности как у отца, когда он злился.

– Я не хочу провести все свое лето, обучаясь готовке. Или созданию тупых горшков. Мы направляемся в одно из самых наполненных приключениями мест в стране.

Он указал рукой на брошюру, в которой, я полагаю, он и прочел эту фразу.

– Я хочу заняться фехтованием, спуститься с горы на велосипеде, порыбачить и попробовать скалолазание…

– Скалолазание?

По правде говоря, если бы она еще сильнее давила на свои виски, то повредила бы себе мозг.

– Я так не думаю, Гаррисон. Будь благоразумен.

Было сложно продолжать слушать музыку и смолчать. Кто говорил десятилетнему мальчику быть благоразумным? И вообще были ли они таковыми?

Гарри обмяк в сидении рядом со мной. Брошюра упала ему на колени, пока он засовывал розовый фломастер в карман.

– Эй, посмотрим. Хорошо? Давай не будем спешить. Все сразу мне и не надо.

Отец протянул свою длинную руку и пару раз похлопал Гарри по коленке, словно это все, что он мог сделать, разбив детские мечты об идеальных каникулах.

Мне пришлось подвинуться и прикусить щеку, чтобы смолчать. Мои родители могли доставлять неприятности друг другу, сколько хотели, но если они втягивали в эту неразбериху Гарри, я теряла терпение. И в последний раз, когда я сорвалась, меня лишили мобильного на две недели.

Я отвлекла себя телефоном. За всю поездку я сыграла в такое количество игр, что могла претендовать на статус геймера, поэтому я решила быстро проверить соцсети. Отец заверил меня, что в лагере, где мы угробим кучу времени, будут Wi–Fi и телефон, но я не собиралась верить его словам. Они больше ничего не стоили. Я столько раз подлавливала его на лжи, что даже перестала считать.

Это мог быть мой последний шанс связаться с друзьями и сказать несколько слов, прежде чем исчезнуть на несколько месяцев.

Я ответила на несколько комментариев и постов, пытаясь отвлечься от того, зачем я правда зашла в сеть – чтобы проверить аватарку Китса. Она была все та же: мы с ним смотрели на закат, словно нашли способ остановить время. Я стала расслабляться и улыбаться, опустила телефон и тихо выругалась.

Этот парень не стоил моей улыбки. Мой телефон завибрировал на моем бедре. Когда я перевернула его, то увидела смс от своей лучшей подруги Эмерсон.

«Ты же не думаешь о нем, да?»

Я снова тихо ругнулась. Она утверждала, что у нее есть способность ясновидения. И я верила в это.

«Не думаю о ком?»

Эмерсон никогда не любила Китса только потому, что верила, что свидания с парнем, знающим, что он симпатичный, это как отдать свое сердце всей команде по регби.

Я защищала его, уверяя ее, что он терпеть не мог девчонок, бросающихся размять ему плечи в холле. Они могли караулить его у шкафчика, сидеть рядом с ним в классе, но Китса это не интересовало.

Оказалось, я зря все отрицала, когда я обнаружила своего «незаинтересованного» парня, которого от следующей фазы с «ней» отделяли пара клочков одежды. Что было самым отстойным, так это то, что девушка, которую я поймала, когда она терлась об него, была не из тех, о ком можно было сразу подумать, как об охотнице на чужих парней. Она была со мной в команде по легкой атлетике, хорошо училась. Ее любили и уважали все на Северном берегу. Было бы легче ненавидеть их обоих, если бы они имели репутацию лузеров. Но ни она, ни он таковыми не были.

Конечно, осознание этого заставило меня делать то же, что и все остальные девчонки: полторы недели я анализировала, что же произошло. Во мне ли дело? Или в ней? А, может, в нем? Было ли у нее что–то, чего у меня не было? Чувствовал ли он к ней то, что не чувствовал ко мне? Было ли причиной то, что я ему ничего не позволяла, и определенная часть его тела, по мнению Китса, давно могла увянуть, если бы он ждал еще дольше? Если бы зацикливание на одном событии стало бы видом спорта в старшей школе, то я бы стала капитаном команды и лидером на чемпионате штата.

У «нее», конечно, было имя, но я больше не произнесу его вслух снова. Она целовала парня хорошей подруги. И да, это автоматически перенесло ее в зону мертвых для меня людей.

«Хорошая девочка, – ответила Эмерсон, – Кстати, без тебя мое лето проходит просто отстойно».

По новой стратегии, что я придумала пару месяцев назад, я дала себе установку не улыбаться при родителях. Я не хотела, чтоб они подумали, что я счастлива в их присутствии. И уж точно, я не желала, чтобы они считали мое поведение проявлением радостного возбуждения от предстоящих летних каникул. Я периодически отступала от этого принципа, когда Гарри был рядом. Я не хотела, чтобы моя злость на них отражалась на нем.

Но, читая смс Эмерсон, я позволила себе улыбнуться.

«Мое тоже», – напечатала я, задержав дыхание, когда сообщение отправилось не сразу.

Мы ехали вперед по наклонной гравийной дороге. Тут уместилась бы только одна машина, и это заставило меня задуматься, есть ли тут другой спуск. Я бы хотела найти его и использовать. Через четыре месяца мне восемнадцать, я стану взрослой по закону. А родители все еще относились ко мне, как к ребенку, притащив сюда.

Телефон завибрировал в руке.

«Что у тебя там с семьей?»

Я огляделась и насупилась.

«А ты как думаешь?»

«Скоро все наладится»

Я заёрзала на сидении.

«Хуже уже некуда».

Эмерсон ответила через пять секунд. Ее сообщения поразили бы других подростков.

«Ты говорила с ними сама знаешь о чем?»

Я сжала руки в кулаки так, что мои костяшки побелели. С трудом разомкнув пальцы, я ей ответила:

«Нет. Не знаю, как начать этот разговор».

«Как насчет: Эй, мам, пап, что за извещение о выселении, что я нашла в куче неоплаченных счетов?»

Я тяжело сглотнула, пока набирала ответ.

«Ах, я бы хотела отрицать все так же, как и они».

Я взглянула на Гарри: он опустил голову на подголовник и прикрыл глаза.

Когда отец посмотрел в зеркало заднего вида, я случайно поймала его взгляд. Я вернулась к созерцанию природы, стараясь не корчить лицо. Мне уже поднадоели деревья вокруг. И как я собиралась провести 10 недель в их окружении и не сойти с ума? Скорее озоновый слой восстановится благодаря клеевому пистолету и пищевой пленке.

Телефон снова зажужжал.

«Тебе следует поговорить с ними об этом».

Я начала постукивать ногой.

«Это им следует поговорить со мной».

«Хорошо. Кто–то из вас должен это сделать».

Я ничего не ответила. Была слишком занята, отвлекая себя, чтобы не ударить кулаком по стеклу.

Отец потерял работу два года назад. Я понимала, как трудно это было для него. Но вместо того, чтобы собраться и взять волю в кулак, он решил пустить все на самотек. Отец все еще не нашел работу, деньги были на исходе, с матерью он общался лишь взглядами и криками, а теперь еще и это извещение о выселении.

Он потерял не только работу, но и все остальное из–за своего поведения.

Маму, в том числе. Однажды он был для меня героем. Сейчас же он едва занимал место в массовке моей жизни.

Единственная причина, по которой мы могли позволить себе этот отпуск, это то, что владельцем был старый друг отца. Он сделал нам скидку как друзьям, что означало, как я узнала позже, бесплатный отдых. Так что, да, мы не платили ни копейки. Наш домик был уже старым и больше не арендовался. Я как–то не хотела чувствовать себя объектом благотворительности.

Поэтому, да. Проблемы с доверием. Они у меня были. И весьма основательные. Побочный эффект вранья со стороны самых важных людей.

Рядом со мной слегка застонал Гарри. Конечно, это заметила только я.

– Эй, – я легонько сжала его коленку, – ты в порядке?

Он кивнул, с все еще прикрытыми глазами.

Я заметила, как Гарри заерзал на сиденье, будто ему было неудобно. Его лицо стало знакомо зеленеть, и он прикрыл рукой рот. Я видела это достаточное количество раз, что знать о том, что последует дальше.

– Пап, останови.

Я наклонилась к Гарри и отпихнула полдюжины его брошюр к подлокотнику. Через окно с его стороны доносился шум, поток свежего воздуха проник в салон. Для лета в Аризоне воздух был на удивление прохладным. Я ожидала, что будет страшно жарко и неприятно пахнуть. Но воздух был почти что бодрящим.

– Ау, прием, родители, – я щелкнула пальцами у уха отца. – Его тошнит. Останови.

Конечно, это его растормошило.

Отец обожал свою машину. Хотя она даже не была его, и не станет, потому что у него не было денег на продолжение аренды. Он не мог даже найти достаточно денег или взять кредит на покупку легковой машины со стоянки старых машин, мимо которой он проезжал, кривясь.

– Мне остановиться, Гарри?

Гарри потряс головой, подняв нос так, чтобы свежий воздух дул прямо в ноздри.

– Нет. Поезжай дальше. Мне станет легче.

– Гарри, – я убеждала его, зная, что он задумал. Он пытался быть сильным. Хотел, чтобы родители перестали относиться к нему, будто он был частью семейного фарфорового сервиза, который нужно было заботливо хранить. Для него было бы поражением остановить машину. Если он подавит завтрак, это станет для него победой.

По мне, это было провалом.

– Гаррисон? – вступила в разговор мама.

– Гарри?

Первое, на что взглянул отец, это нога Гарри на светло–бежевом покрытии.

«Да, правильно, пап. Волноваться о покрытии в машине, вместо своего сына, чье содержимое желудка вот–вот вырвется. Приоритеты расставлены правильно».

– Я в порядке. Просто двигай дальше, – проскулил Гарри, сжавшись в комок.

Взгляд отца снова вернулся к ногам Гарри, прежде чем он надавил на газ, ведь мы двигались не достаточно быстро, конечно же.

Гарри был близок к приступу судорог. Он отчаянно пытался доказать родителям, что он сильный и в состоянии не только подтирать себе зад и завязывать шнурки. Это было его лето. Раз моим летом ему не быть, я могла потратить время, чтобы помочь ему.

– Вот, это должно помочь…

Я повернулась и порылась среди сумок на третьем ряде сидений, пока не нашла мини–холодильник, где я хранила важные «Джунио Минтс»***, «Рэд Вайнз»****, содовую и… А, вот и оно. Я вытащила упаковку со льдом и приложила к шее Гарри сзади.

Гарри укачивало еще с того момента, как мы забрали его из роддома, там он срыгнул на свою новую одежду. Я не знала, почему, казалось, лишь я замечала, что каждый раз, когда он находился в машине дольше часа, его желудок взрывался, оставалось загадкой. Я перестала задавать вопросы, когда поняла, что ответов не последует. По крайней мере, хороших.

Минутой позже я вынула из холодильника Спрайт. Я открыла банку, и крошечные пузырьки долетели до моего лица.

– Выпей это. Укачивание не устоит перед ледяным Спрайтом.

Дыхание Гарри стало спокойнее, когда взял из моих рук банку с газировкой.

Я сжала пакет со льдом в руках и сильнее надавила ему на шею.

– Лучше?

Он сделал глоток, а затем еще один и облегченно вздохнул. Потом Гарри открыл глаза. Он улыбнулся мне, а я, проигнорировав свою стратегию, улыбнулась в ответ.

– Спасибо, Финикс. Спасибо, что всегда поддерживаешь меня.

Я улыбнулась еще шире. Гарри в свои десять лет пытался казаться мужчиной, потому запоминал слова и фразы, что он слышал от моих друзей.

Класс и поддерживать были лишь ничтожной частью этого.

Были и те, что я заставляла его забыть.

– И тебе.

Он подставил мне кулак. Я стукнула по нему своим и подмигнула ему. Плюсом этой семьи был только Гарри. Как этот маленький комок позитива и верности мог получиться у моих родителей, было просто восьмым чудом света.

Если и была хоть одна причина не думать, как сбежать из адского лагеря, так это был братишка, которого я не бросила бы людьми, намеренными пустить свои жизни под откос.

Я снова посмотрела на Гарри. Его кожа стала нормальной, он ровно дышал. Кризис миновал.

– Передай от меня привет Эмерсон, – он взглянул на экран моего телефона и допил Спрайт, смачно рыгнув.

– Гаррисон… – мама пригрозила ему тем тоном. Тем, которым она давала понять, что ни она, ни ее дети не рыгают, не испускают газы, не ходят в туалет и не ковыряются в носу.

– Прости, мам, – сказал он и посмотрел на меня так, будто избежал наказания за кражу грузовика с мороженым и играми «Майнкрафт».

Я повернула телефон так, чтобы Гарри увидел имя Эмерсон сверху. Гарри она нравилась. Он даже хотел на ней жениться. У него был хороший вкус, надо отдать ему должное. А она была достаточно сумасбродной, что могла всерьез задуматься над этим.

– Вот мы и приехали, – объявил отец и наконец снизил скорость, пока мы проезжали под деревянным знаком, подвешенным между двумя – неожиданно – деревьями. Лишь двумя. Спасибо, Господи. Это было странно.

«ЛАГЕРЬ КИСМЕТ» было вырезано по дереву большими буквами, что выглядело так, будто это сделал ребенок, умело обращавшийся с ложкой–нуазеткой. Название почти подтвердило мои ожидания от лагеря.

Гарри высунулся из окна, озираясь вокруг. Он указывал на столько вещей, что у него расплывались очертания руки. Отец опустил окно и выставил локоть. Даже мама открыла глаза и перестала тереть виски, чтобы осмотреть лагерь.

А я? Даже не собиралась. Сжавшись на своем месте, я надела солнцезащитные очки и поставила песни, что мы слушали на соревнованиях, на повтор. Увеличила громкость и отправила Эмерсон смс.

«Ненавижу свою жизнь».

Конечно, я написала это когда связь совсем исчезла, и я так и не дождалась ее ответа.

– Это будет самое крутое лето! – закричал Гарри, когда впереди появились бревенчатые домики. Великолепно. Я проведу все летние каникулы, изучая, как люди выживали в таких условиях.

Скрестив руки, я как можно глубже вжалась в свое сидение. Я не затаила дыхание в ожидании лучшего лета, а лишь скрестила пальцы, чтобы оно не было худшим

Ледерхозе* – кожаные штаны, национальная одежда баварцев и тирольцев.

Йодль** – особая манера пения без слов с характерным быстрым переключением голосовых регистров, то есть с чередованием грудных и фальцетных звуков.

Джунио Минтс*** – марка ментоловых драже в шоколаде.

Рэд Вайнз**** – жевательные конфеты в кислом сахаре.

ДВА

В коттедже был водопровод. И электричество. И стены, что разделяли помещение на комнаты, а также двери, которые их закрывали. Так что я была в лучших условиях, чем колонисты четыреста лет назад.

С того момента, как мы поселились в коттедже номер 13 – да, именно так – я старалась сосредоточиться на позитивных вещах, а не на негативных, которых была огромная куча. Мои родители снова начали свои типичные споры обо всем. Я наткнулась на паутину, пока шла к входной двери. Здесь было всего две спальни, что означало, что я буду делить небольшое пространство с десятилетним мальчиком. Так что соотношение минусов к плюсам было десять к одному.

Когда я вошла внутрь крошечной ванной, меня встретил запах прогнившей рыбы, и я поняла, что поторопилась с выводами.

Я вытащила третью кучу своих вещей из машины, пока мой отец открывал свой ноутбук на кухонном столе. Мама пропала в пахнущей форелью ванной. В крохотной спальне Гарри смотрел на двухэтажную кровать. Гарри с пяти лет просил такую. Но родители выступали против его просьб, объясняя это тем, что он точно упадет с верхней кровати и сломает себе шею. Для мальчика, который в следующем году перейдет в пятый класс, двухъярусная кровать была пределом мечтаний. А для семнадцатилетней девушки, которая нуждалась в свободе, это был словно ночной кошмар.

Но это лето было не для меня. Это было лето для Гарри.

– Думаешь, я выберу верхнюю кровать, да? – сказала я, опустив свой чемодан и чемодан Гарри на старые доски пола.

– А разве нет? – ответил он, все ещё не отрывая взгляда от кровати.

– Неа. Таким девочкам, как я, больше нравятся нижние полки, – я прокатила свой фиолетовый чемодан до кровати и подняла его на матрац.

– Правда? Нижние? – Гарри шагнул в сторону лестницы.

– Конечно. Так, если я встану посреди ночи, не придется переживать, что я рухну с лестницы.

Гарри кивнул и схватился ладошками за перила.

– Ты слегка неуклюжая. Нам обоим будет безопаснее, если я буду наверху.

– Я бы предпочла словосочетание «лишённая изящества». Спасибо за одолжение, – я взъерошила ему волосы, пока он лез наверх. – Мой потенциально разбитый череп и побитые бедра у тебя в долгу.

Добравшись до верха, он сразу улёгся на матрац.

– Уху–у–у! – завопил он, а пыль с внутренней стороны матраца обрушилась хлопьями на то, что было моей кроватью. Так что спать здесь я не буду, пока ее не очистят от пыли и не продезинфицируют. Дважды.

– Ага, веди себя тише, если не хочешь привлечь внимание надзирателя.

Почти сразу же он перестал смеяться и вопить, понимая, что мама положит конец его мечтам о двухъярусной кровати, если захочет узнать по какому поводу шум. Пока мы не будем шуметь и не попадем в поле зрения стандартного родительского радара, я лично знала, что никто из них не перешагнет порог комнаты этим летом.

Губы Гарри были сомкнуты, но он продолжал скакать. Ещё больше пыли сыпалось на мой матрац и чемодан.

– Эй, Финикс? – он перестал прыгать. Его голова появилась над кроватью, большие глаза моргали.

– Эй, Гарри? – ответила я.

– Все будет в порядке?

Мои пальцы застыли, пока я расстёгивала чемодан.

– Что ты имеешь в виду? – сказала я ровным тоном, стараясь не меняться в лице.

– Может мне и 10, но я знаю, что что–то случилось.

– Ничего не случилось. И тебе лучше перестать так свешиваться с кровати.

– Брось. Я знаю, ты в курсе, что происходит, – выдохнул он и плюхнулся на постель.

– Может, да. А может, нет, – я пожала плечами.

– Почему все в этой семье относятся ко мне так, будто я ребенок?

Я выставила всю свою обувь в ряд под кровать. Все четыре пары, что взяла.

– Эх, потому что ты и есть ребенок.

Ещё одно возмущение послышалось сверху.

– Судя по результатам моих тестов, у меня мозг тринадцатилетнего, что ближе к понятию подростка или взрослого. Может, мне и десять по календарю, но я не ребенок.

После того, как я расставила обувь по высоте – кеды, кроссовки на каждый день и сандалии – я открыла верхний ящик комода, стоящего рядом с кроватью. Я сжалась от предвкушения того, что там найду, но там не было ничего кроме чистого, пустого ящика и слабого запаха кедра. Никакой пыли и протухшей форели.

– По закону ты ребенок, – сказала я.

Он фыркнул.

– Не важно, – затем Гарри снова повис на краю кровати, – Мама и папа хотят развестись?

– Конечно, нет. С чего ты вообще это взял?

Я перекладывала стопку футболок, чтобы отвлечься. Я сложила их по цвету, от светлых к темным, сверху оказалась угольно–черная, а внизу – бежевая.

– Потому что они ведут себя так, будто ненавидят друг друга.

– Они не ненавидят друг друга. Просто пытаются уладить кое–что… Все наладится. Не переживай, ладно? – я склонилась к чемодану, чтобы взять ещё стопку футболок. Иногда я носила майки, порой – толстовки, но жила я в футболках. Они были удобными, родными – тем кусочком дома, что я могла брать куда угодно.

– Нас выгоняют из дома?

После шока от первого вопроса, я была готова ко всему. Я готовилась к такому.

– Конечно, нет. Людей просто так из дома не выгоняют.

– А как же семья Холлоуэй? Их выселили из дома в прошлом году. Я слышал, что Саймон даже не успел собрать своё Лего, прежде чем их выперли. И если это случится с нами, я не хочу оставлять своё Лего. Хочу убедиться, что все мои вещи сложены, прежде чем нам дадут пинок под зад.

– Никому не дадут пинка под зад.

– Я не хочу оставлять свой Лего, Финикс.

– Никто его не оставит!

Я не хотела кричать. Я же не была расстроена из–за Гарри. Меня даже его вопросы не бесили. Но я была зла на наших родителей. За то, что они все испортили и вовлекли нас в это. Как по мне, они сами вырыли себе яму. Так почему мы должны были упасть в нее вместе с ними? Это несправедливо.

– Прости, что накричала. Ты ни при чём. Это все долгий путь, и я бы предпочла быть дома со своими друзьями вместо того, чтобы быть в этом лагере… как его там. Я не хотела срываться на тебе, Гарри. Я прощена?

Он кивнул.

–Да, – ответил он взрослым голосом. – По крайней мере, ты можешь стать вожатой и заработать много денег. Держу пари, в конце лета ты сможешь купить себе Ламборджини или что–то в этом роде!

– Хоть ты и умный ребенок, ты не до конца понимаешь концепцию денег, – я раздавила паучка, ползущего по половице передо мной. Еще один пункт в копилку «против» лагеря Кисмет – это паукообразные в моей спальне. – Скорее, мне придется работать все последующие летние каникулы моей жизни, чтобы позволить себе такую машину. Но я могу выпросить Аккорд 90–х годов с пробегом полтора миллиона миль. Я надеюсь, – добавила я.

Я хотела этот ужасный автомобиль. Нет, он был мне просто необходим.

– Так ты сможешь уехать в колледж, – он сдержал вздох, но его было видно по лицу.

Вина знакомо впилась в мой бок. В последнее время я часто это ощущала.

– Скорее, так я смогу приезжать домой и навещать тебя, когда захочу.

Уголки губ Гарри дрогнули.

– Правда?

– Правда, – кивнула я.

Его улыбка была радостной, полной облегчения. Он не был в восторге от мысли, что застрянет один с родителями на целых восемь лет – вряд ли таких страданий кто–нибудь хотел.

– Просто к сведению, я с Эмерсон.

Как же без моей лучшей подруги?

– По какому поводу?

– Китс – это дебил, политый тупостью, – презрительно усмехнулся Гарри.

– Ты опять лазил в моем телефоне?

Я попыталась взглянуть на него в маминой манере. Но у меня не получилось.

Гарри пожал плечами.

– Было так легко, что я подумал, что ты не против.

– С чего это мне возражать против того, чтобы мой маленький брат рыскал в моем телефоне? – я закатила глаза и указала большим пальцем за свое плечо. – Я принесу остальные сумки. Скоро вернусь.

– Я помогу! – крикнул он, слезая с кровати. Я застыла, когда услышала звук, больше похожий на падение, чем на успешное приземление. Но Гарри выбежал в коридор за мной, так что сильных повреждений он не получил.

– Эй, мистер Изящество, – я снова взъерошила его волосы, когда он догнал меня.

Он убрал мою руку, поправил волосы. Гарри раздраженно взглянул на меня, но я знала, что ему втайне это нравилось. Как–то раз я шесть дней не делала этого, и он пообещал выполнять мою работу по дому весь следующий год, если я снова начну это делать.

Если это не был крик нужды в заботе, я бы номинировала мать с отцом на роль лучших родителей года.

Я подвинула дверь, Гарри следовал за мной к Рендж Роверу. Родители словно пропали, и, похоже, разгружать вещи никто не собирался.

Я потянулась за тем, что осталось от багажа, и поискала что–нибудь лёгкое для Гарри.

– Вот, можешь взять это.

Я схватила старый мешок для продуктов, в который мама сложила довольно много кремов от загара, спрея от насекомых, алоэ вера, этого хватило бы команде по хоккею на траве, чтобы провести лето, бегая по пустыне. Я отдала мешок Гарри.

Мама могла забыть о том, что ее сына укачивало, но не о своей бледной коже. Может, потому что бедный ребенок будто отражал свет, попадая под него?

– Гарри? – я тряхнула мешком, что я держала в руках, но он был слишком сосредоточен на группе мальчишек – его ровесников. Они пошли в нашу сторону, и я застыла на долю секунды. А Гарри – наоборот. Поправив очки и приглаживая волосы, он пошел к ним.

Я опомнилась. Я вылезла из машины и ринулась за ним. С таким я ещё не сталкивалась. Но если я не смогу спугнуть пятерых подростков, то какая же я сверхзаботливая сестра?

Когда мальчики подошли прямо к нам, Гарри снова поправил очки.

– Вы только приехали? – спросил у Гарри самый младший из всех, делая вид, что не замечает меня.

– Ага, мы приехали, – он взглянул на часы, – одиннадцать минут назад. Плюс–минус пятнадцать секунд.

Я переминалась с ноги на ногу. Обычно в такие моменты все шло наперекосяк. Если его не оскорбляли сразу, то насмешки начинались, когда Гарри начинал бормотать, приплетать научные факты, показывая, что он много времени проводил за учебой.

– Мы тоже недавно приехали. Несколько часов назад, – продолжил тот же мальчик, кивнув на остальных. – Плюс–минус пятнадцать секунд

Другой мальчик взглянул на свои часы. Дисплей не горел, и, судя по потрепанному виду и прорехе на ремешке, батарейки для таких перестали делать ещё в прошлом веке.

– Вы надолго здесь? – спросил самый толстый из ребят.

– Не знаю, – пожал плечами Гарри. – Думаю, надолго.

Когда он повернулся ко мне для подтверждения, я тоже пожала плечами.

– Плюс–минус пятнадцать секунд.

Гарри и остальные захихикал. Они смеялись. Все смеялись. Я позволила себе расслабить плечи.

– Мы идём к ручью, чтобы попробовать поймать гигантскую жабу. Хочешь с нами? – спросил один из мальчиков.

Гарри на секунду замер. А я приходила в себя дольше. Он уже почти шел за ними, когда бросил на меня взгляд.

– Скажешь маме, что я ловлю жабу?

Его голос звучал так неуверенно, будто он говорил на иностранном языке в первый раз.

– И как мне сказать, с кем ты ее ловишь? – прокричала я им вслед. Гарри уже бежал вприпрыжку по территории лагеря, хотя он мог и слышать.

Его голова повернулась, но прежде чем он сумел ответить, какой–то мальчик ответил за него.

– С его друзьями. Скажи, что он ловит жаб со своими друзьями.

– С его друзьями, – повторила я, смотря Гарри вслед, рассказывающему пару случайных фактов о жабах своим товарищам, ловцам пресноводных.

Мы не пробыли тут и десяти минут, а Гарри уже нашел себе пятерых друзей. Может, потому я улыбалась, когда с сумками направилась к домику.

Как только я подошла к двери, оттуда вышла мама. Две верхние пуговицы ее синего кардигана были расстёгнуты, на ногах не было лоферов.

– О, Финикс, – она оглядела меня, и в уголках ее глаз появились морщинки, когда она не нашла, что искала. – Где Гаррисон?

– Ловит жаб. Со своими друзьями.

Сейчас уже я звучала так, будто первый раз говорила на иностранном языке.

Мама снова посмотрела мне за спину, ее взгляд скользнул по Рендж Роверу, словно Гарри мог прятаться в багажнике.

– Друзьями?

Я посмотрела туда, куда ушли мальчики, и взмахнула руками.

– Друзьями.

Мама улыбнулась так, как в моем детстве.

– Может, когда мы вернёмся домой, он заведет друзей и там. Разве это не здорово?

Она говорила это скорее самой себе, но я вмешалась.

– Да, мам. Это здорово. Если, конечно, мы вернемся домой.

Я хотела обойти ее и занести сумки, когда мама схватила меня за руки, и я повернулась. Ничто на ее лице не выдавало эмоций, но глаза были шире, чем обычно.

– Что ты имеешь в виду? Конечно, мы вернёмся домой в конце лета.

Ее голос стал выше.

– Ничего. Просто забудь.

Бросив вещи на круглый кухонный стол, я задумалась, что делать дальше. Я хотела принести все из машины, а потом изучить место, которое станет моим домом на лето, но тогда снова придется проходить мимо матери. Вариант с пребыванием в пыльной спальне казался манящим.

Только я направилась к спальне, как услышала пронзительный грохот. Мой отец бил по ноутбуку.

– Бен сказал, что здесь есть Wi–Fi. Он обещал мне, – отец запустил пальцы в волосы, стал выглядеть как сумасшедший учёный. Он оттолкнул ноутбук, словно его присутствие было оскорблением.

Он снова взъерошил себе волосы, а мы с мамой застыли на месте: словно мы едва узнавали человека, теряющего самообладание перед нами.

Мы не спешили говорить, но должны были, пока отец еще не вышел из себя.

– Если Бен сказал, значит так и есть, пап.

Вместо того чтобы направиться в спальню, я пошла к двери.

– Наверняка, тебе просто нужен пароль. Я поищу.

Если он меня услышал, то не подал виду. Отец был слишком занят, проклиная монитор перед собой. Куда делся весёлый уверенный отец с постоянной улыбкой на лице?

– Финикс? – послышался мамин голос.

– Да, – я замедлила ход, но не остановилась.

– Не могла бы ты узнать, что нам могут предложить поесть? Из–за меня и твоего отца, не желающего даже остановиться, вы с Гарри, наверное, голодны. У них наверняка есть, чем перекусить до обеда.

– Я не хочу. Но найду что–нибудь для Гарри.

Ноги несли меня подальше отсюда. Я не знала, почему они вообще остановились. Такое бывало в последнее время: одна половина меня хотела пойти в одном направлении, а остальная в другом.

– Хочешь, возьму и для тебя? Что–нибудь нужно?

Она помедлила с ответом.

– Нет, не нужно, – ответила она, но все показывало, что это не так.

Я знала это чувство.

ТРИ

Я была готова возненавидеть этот лагерь. Таков был мой план.

Этому порыву стало сложнее следовать, когда я начала изучать это место. Тут было полно деревьев, а стены коттеджей были из грубого, необработанного камня, да и ощущала я себя не так, как в Калифорнии. Но все было не так уж плохо.

Не так плохо, как я представляла, когда из уст моих родителей вырвалось семейный лагерь и летние каникулы.

Я ходила всего несколько минут, потому что не хотела, чтоб мой отец превратил ноутбук в кучу мусора в ожидании своего драгоценного пароля от Wi–Fi. Но этого было достаточно, чтобы осознать: этот лагерь, как бы он ни назывался, мог оказаться куда худшим местом.

Это все равно не вызывало желание остаться здесь ещё на час дольше, чем мы планировали, но, по крайней мере, мое мнение изменилось с худшего лета моей жизни на худшее лето десятилетия.

Посмотрев окраины лагеря, я побрела по тропинке, ведущей к центру лагеря. Казалось, место по плану представляло собой велосипедное колесо: огромный круг из коттеджей, окруженных растительностью, и соединенных дорожками с сердцем лагеря.

Я миновала круг домов, и землю покрыла трава в центре лагеря. Мне захотелось снять свои сандалии и пройтись тут босиком, покачиваясь на носочках, чтобы травинки щекотали стопы. Я скучала по этому. Калифорния с ее сухим климатом не давала траве спокойно расти.

Я была бы рада вздремнуть тут, потому что прошлой ночью спала около трёх часов. Я медленно шла по лужайке, когда заметила большую группу туристов, столпившихся у входа в высокое здание.

Проблема была в том, что главный, если не единственный, вход в столовую был прямо позади отдыхающих, развалившихся на газоне и слушающих лекцию о сплаве на байдарках.

Я обошла их как можно дальше, надеясь, попасть в столовую незамеченной. Приближаясь, я услышала, как кто–то говорил с туристами. Это мог быть один из вожатых, но разглядеть я его не смогла. Я видела лишь ногу в испачканном грязью ботинке, а потом его предплечье, когда в поле зрения возникло движущееся желтое весло.

Я замедлила шаг и повернула, чтобы пройти поближе к группе на лужайке. Я прислушалась к их разговору. Через пару секунд я поняла, что они обсуждали, лишь спуск на байдарках. Он говорил, что делать в случае падения в реку. «Просто следуйте за течением», что бы это ни значило.

Я продолжила идти к столовой. Осталось чуть–чуть.

Я пыталась увидеть Инструктора по байдаркам и не заметила ступеньку у крыльца. Мое зрение упустило это из виду, но не носок.

Я рухнула сильно. И громко. Просто великолепно. Мисс Изящество собственной персоной.

Мне даже не надо было проверять, заметил ли кто мое падение. Повисшая тишина говорила сама за себя: не было лучшего способа влиться в лагерную жизнь и остаться незамеченной.

Руки и колени жгло так, будто кто–то прошёлся по ним наждачной бумагой, но я игнорировала эту боль. Когда я собиралась подняться, кто–то протянул мне руку.

– Ты в порядке?

Я смахнула пыль с колен и ладоней.

– Да. Я в норме, – ответила я, прежде чем взглянуть на говорящего. И правильно: потому что, как только я его увидела, то не смогла вымолвить ни слова.

«Ого…».

Инструктор по Байдаркам возвышался надо мной, протянув руку, словно я должна была ухватиться за нее. При нормальных обстоятельствах я бы позволила ему помочь мне, но ситуация была необычной, как и сам парень. Но в хорошем смысле.

Звучало странно, но я не знала, как описать его по–другому. Я не могла отвести взгляда, но не потому, что он вписывался в образ горячего парня, знаете, с той прической, улыбкой и крутой челюстью. Он был другим типом. С достаточным количеством странностей, что делало его интересным, и своими недостатками, притягивающими взгляд.

Его волосы были в полном беспорядке. Хотя кожа у него была чистой, его лицо пересекали два довольно больших шрама: один ровный над верхней губой и более грубый на виске. Горбинка на носу говорила о том, что он сломал нос хотя бы единожды.

Ну, сломал он пару костей и получил шрамы – удачи ему. У меня тоже были свои шрамы, просто не столь очевидные.

Я не могла понять карие у него глаза или зеленые, так же как и его волосы: блондин он или брюнет. Даже его фигура была неоднозначной: то ли подтянутой, то ли тощей.

– Уверена, что в порядке? – он нахмурился, когда я застыла, все ещё глядя на него, как идиотка.

«Возьми себя в руки. Он не первый понравившийся тебе парень».

Я заставила себя отвести взгляд, прежде чем ответить:

– Да. Я уверена.

– Ну, начало положено.

Я словно слышала улыбку в его голосе, которая заставила меня захотеть взглянуть на него. О да, его улыбка была так же великолепна, как и звучала. Немного кривая. Его глаза тоже смеялись.

– Остальным займешься позже.

Это заставило меня улыбнуться. Глупо, снова.

Я напоминала себе, что не была помешана на парнях. У меня не дрожали коленки, не пропадал дар речи. Я была независимой. Все делала сама. Я считала, что парни были прекрасным бонусом, но не вершиной всех мечтаний. Таким было мое кредо.

Так какого черта я вела себя как в глупом кошмаре, так ему улыбаясь? Особенно, когда мои прошлые отношения с треском провалились.

– Ты занята? – вдруг спросил он, взглянув на группу на лужайке.

«Да. Занята. Оцениванием тебя и упреками за это».

– Нет, – ответила я, позабыв обо всех своих делах, ждавших исполнения до того, как мое падение всполошило весь лагерь.

– Можешь помочь кое с чем?

– Да, – выпалила я, поздно осознав, что не знаю, на что согласилась.

– Мне нужна твоя помощь здесь, – он кивнул в сторону лужайки и туристов.

Когда он снова протянул руку в ожидании, я оттолкнулась от крыльца и поднялась. Я едва могла смотреть на этого парня – все пошло бы крахом, если бы я дотронулась до него.

Он направился к лужайке, оборачиваясь, чтобы убедиться, что я иду следом.

– С чем именно я должна помочь? – спросила я, стараясь не глазеть на то, как двигаются его бедра при ходьбе… или его зад в действии.

Мне нужно было вмешательство. Чертов удар реальности. Мне нужно было перестать замечать все прекрасное в этом парне и найти что–то плохое. Я начала повторять в голове одну и ту же фразу:

«Это слишком хорошо, чтобы быть правдой».

– Я хочу показать на тебе, как пользоваться спасательным жилетом.

Он потряс гигантским оранжевым жилетом в воздухе и поманил меня другой рукой.

«Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком хорошо», – бормотала я мысленно, подходя к нему.

Туристы любезно зааплодировали добровольцу–жертве падения. Он присоединился к ним и тоже захлопал.

Я сделала небольшой реверанс и напомнила себе, что обещала и не хотела знакомиться с парнями. Мне без того хватало проблем.

Он без раздумий встал позади меня и просунул мои руки в жилет.

– Чтобы убить время, сыграем в любимую игру лагеря Кисмет. «Узнать тебя поближе».

Я проглотила ком в горле. Лучше уж пройтись по горячим углям. Лицом.

– Не волнуйся. Это не больно.

Он выглянул из–за меня, словно знал, что я буду в панике от перспективы излить душу кучке незнакомцев.

– Откуда ты? – спросил он, уже стоя передо мной и застегивая жилет.

Я выдохнула. Не больно.

– Калифорния.

Послышался свист среди наблюдавших.

– Земляки, – он кивнул мне так, словно нас что–то связывало.

Я тоже кивнула, будто знала, что это значило.

– Из какой части?

– Санта–Моника, – ответила я.

Он присвистнул и застегнул пряжку на жилете.

– Должно быть, там хорошо. Песок и пляж.

Я не знала, дразнил он меня или говорил серьезно. Его лицо говорило о первом, но голос – об обратном.

– А откуда ты?

Вот так. Теперь это была честная игра.

– Оттуда, где нет пляжа и песка.

Он затянул следующий ремешок на моей груди, когда я кашлянула. Должно быть, они подумал, что это намек на его размытый ответ. И это сработало.

– Инглвуд, – ответил он. – Дом, милый дом.

– Оу, – сказала я, немного удивившись. Не то чтобы я провела там много времени или знала достаточно местных людей, но он не говорил и не одевался как те, кого я знала.

– Сколько тебе лет, Санта–Моника?

– Семнадцать. Почти восемнадцать.

Когда он застегнул последнюю пряжку, я вдохнула. Все это время я не дышала.

– А тебе, Инглвуд?

– Недавно исполнилось восемнадцать. Я родился в прекрасное время.

Он снова покачал головой, будто между нами возникла новая связь. Я сделала так же в ответ, все ещё ничего не понимая. Боже, какая я глупая.

Тихий смешок пролетел по группе туристов, о существовании которых в последние три с половиной секунды я забыла.

Я потрясла головой и дала себе знаменитый пинок под зад, чтобы выбросить из головы все это.

– Так, теперь мы знаем, откуда ты. Может, пора узнать и твоё имя.

Он поправил жилет на плечах. Грубо. Он не относился ко мне как к нежному цветку. Одной моей части это нравилось, но другая не была так уверена.

– Финикс, – ответила я.

Говорила ли я это лично ему или группе людей? На всякий случай, я сказала это достаточно громко, чтобы все могли услышать.

– Как мифическая птица, что восстала из пепла.

Он указал руками на жилет и взглянул на туристов так, будто сейчас было самое время для вопросов, если таковые имелись. Я никогда не думала, что использование спасательного жилета требует столь тщательной демонстрации. Это казалось очевидным.

– Моя мама говорит, что наши имена отражают то, чем мы становимся. Думаешь, она права?

– Это вопрос с подвохом, – ответила я

– Почему?

Судя по самодовольной ухмылке, что он мне послал, он знал ответ.

– Потому что если я отвечу, что она права, то подтвержу, что я птица, восставшая из пепла, а если нет, то оскорблю твою маму.

Он проверил, плотно ли сидит жилет, пару раз сильно дёрнув за застёжки и грубо встряхнув их.

– Подвоха нет. Клянусь. Просто вопрос.

Я вела беседу с милым парнем на глазах у десятка людей, стоя в оранжевом спасательном жилете. Впервые. Надеюсь, этот раз был и последним.

– Ну, я явно не похожа на птицу. Так что вот ответ на твой вопрос.

Он прищурился.

– Хочешь сказать, что моя мама ошиблась? Что она врет?

Мои плечи под жилетом опустились. Великолепно. Теперь я его оскорбила.

От отторжения до кокетства, а затем до оскорбления. Не думаю, что я когда–либо производила худшее впечатление.

– Что? Конечно, нет. Я имела в виду…

Он ещё секунду простоял с подавленным выражением лица, а затем оно исчезло и сменилось улыбкой. А потом он рассмеялся.

– Я просто подколол тебя.

Я хотела отпихнуть его руку. Снять жилет и убежать отсюда. Вместо этого, я продолжила стоять и дала ему закончить смеяться. И как тут оставаться хладнокровной?

– Не дай ему добраться до тебя, деточка! – крикнула пожилая женщина, похлопав рукой в воздухе так, словно хлопала меня по спине. – Со временем, ты разовьешь иммунитет к Кэлламу.

– Сколько летних каникул вы провели здесь, Мэри Джо? – спросил Кэллам, сощурив глаза, потому что солнце светило прямо ему в лицо.

– Двенадцать, дорогой.

– И когда же вы окончательно выработали «иммунитет» ко мне? К вашему сведению, я приезжаю сюда всего лишь восьмой год.

Мэри Джо слегка подтолкнула локтем мужчину рядом с ней, он явно был ее мужем. Такой вывод можно было сделать по стилю их спортивных костюмов: ее ужасающе фиолетового и его флуоресцентно–оранжевого.

Они переглянулись и засмеялись.

– Ближе к концу прошлого лета.

Он задел меня своим плечом.

– Поняла? Тебе нужно просто бывать возле меня на протяжении восьми лет, и тогда выработаешь «иммунитет» ко мне. Что бы это ни значило, – Кэллам посмотрел на Мэри Джо и ее мужа и пробурчал. – Мне нравится думать, что я передаю всем свой настрой, а не что ко мне нужно вырабатывать «иммунитет».

На секунду все замолчали, будто не веря своим ушам. А затем начали расходиться.

– Да, да, надеюсь, вы все внимательно наблюдали за использованием спасательного жилета, – добродушно прорычал Кэллам. – Ваши жизни зависят от этого.

Туристы продолжали смеяться. Он им нравился. Здесь была также пара девушек моего возраста, которые выглядели так, словно он им тоже нравился. Или, по крайней мере, та его часть, которой я не могла перестать восхищаться, когда он шел впереди меня.

«Внимание, шикарная задница». Так назвала бы это Эмерсон.

– Какой твой самый большой страх, Финикс? – спросил Кэллам, подняв весло с земли. Он держал его так, будто все ещё проводил инструктаж.

– А? – переспросила я

– Твой самый большой страх, – медленно повторил он, – если ты забыла, мы играем в «Узнать тебя поближе». Если вдруг у тебя плохая кратковременная память.

– Оу, – ответила я, размышляя. Это был личный вопрос. Слишком личный, чтобы рассказать об этом толпе незнакомцев, поэтому я и хранила молчание.

– Поражение. Вот мой главный страх.

Он продолжал рассекать воздух веслом.

– Поражение в чем?

Я ненадолго задумалась. Хотя мне и не надо было.

– В чем угодно

Он подошёл ближе, видимо, чтобы задать ещё вопрос, но я его опередила.

– А какой твой самый большой страх?

Если он и был удивлен этому вопросу, то не показал этого. Он все крутил веслом, так же плавно и уверенно.

– Поражение

– Поражение в чем? – спросила я

– Во всем.

На этот раз весло в его руках дрогнуло, никто этого не заметил, кроме меня. Я ждала этого. Как и я, он боялся поражения в чем–то определенном. Я знала о своём, но про его даже помыслить не могла. Боялся ли он этого по отношению к своему младшему брату, как я? Или к ещё кому–то важному? По отношению к самому себе? К физике? Тесту по вождению? Своим убеждениям?

Когда речь идёт о поражении, список бесконечен.

– А что значит твое имя, Кэллам? – крикнул муж Мэри Джо.

Я покачала головой и отошла на три шага, чтобы прочистить мозги. Все, что мне надо было сделать, это найти пароль от Wi–Fi и что–нибудь перекусить, вместо того, что бы заниматься чем–то другим.

Кэллам сжал губы и молчал.

–Ты выдал значение ее имени и заставил ее подтвердить его правильность. Перед группой незнакомцев, – мужчина в оранжевом костюме распростер руки. – Справедливо, если ты сделаешь то же самое.

Кэллам продолжал вертеть веслом.

– Я провожу инструктаж.

– Спасательный жилет ты уже показал, а управление веслом и хитрость «плыть по течению» мы уже запомнили, – он указал пальцем на всех людей. – Мы ждём.

Мужчина в оранжевом сдвинул косматые седые брови и продемонстрировал свою готовность.

Несколько криков поддержки послышалось среди сидевших, но Кэллам не собирался сдаваться. По крайней мере, пока не взглянул на меня, я скрестила руки поверх жилета. Скорее всего, я выглядела как сбежавшая душевнобольная в смирительном оранжевом жилете.

Он покачал головой, улыбаясь все это время, и прокричал в толпу:

– Голубь!

– Я их тут не видел, – прокричала один турист среднего возраста с огромным количеством биноклей на шее. Он кивнул на небо.

– В этой части страны нет голубей, – добавил другой турист, у которого было гораздо меньше биноклей на шее.

Кэллам упёр руки в бока и уставился на них так, будто не верил своим ушам.

– Мое имя, – медленно сказал он, – значит «голубь». И вы ошибаетесь, говоря, что их здесь нет. Голуби выносливые и плодовитые. Они могут успешно водиться в любой части страны.

– Голубь? – я сморщила лоб. «Кэллам» не вызывало у меня ассоциации с голубем.

Выражение его лица было очень серьезным.

– Голубь, – пожал он плечами. – Знаешь, распространенный вид птиц, относящихся к голубиным, известный всем своей несносностью и зловредностью.

Кэллам показал руками на себя, словно приводя доказательство.

– Так что, это то, кем я вырос.

В этот раз я засмеялась вместе с остальными.

Смех застал меня врасплох. До этого момента я думала, что летние каникулы я проведу уж точно без смеха. И всего лишь день спустя я уже разрушила эту теорию.

Могу сказать, что он пытался не смеяться, но ничего не вышло. Это было красиво. Один из самых красивых звуков, что я слышала за долгое время. Это был не притворный смех, а настоящий.

– Полагаю, мы – пара птиц, – улыбнулась я ему, задумавшись, оставлю ли я это место в конце лета лишь с деньгами на подержанную машину. Может, я покину его вместе с новым другом. Кэллам идеально подходил: не воспринимал себя серьезно, его юмор не был пошлым, он смеялся больше, чем вздыхал, знал, что такое честность и откровенность. Друг. Никаких сложностей, никакой драмы, никакой все портящей романтики… прямо то, что мне нужно. Друг, который сделает это лето более сносным.

Может, мне не надо было концентрироваться на его плохих сторонах, а искать хорошие. Да, он был привлекателен и, конечно, интересен. И, боже, мне нравился его смех, но это не значило, что я должна была начать с ним встречаться или притворяться, что его не существует. Друг. Думаю, с этим я могу справиться.

Улыбнувшись в ответ, он расстегнул мой жилет:

– Да, но ты – феникс, а я – голубь с вычурным именем.

ЧЕТЫРЕ

Я не чувствовала себя фениксом. По крайней мере, точно не мифической птицей. Восставшая из пепла? Ага, еще в себя не пришла после падения. Но родители не помогут, и шанса воскреснуть у меня не будет.

Если в падении был виноват кто–то другой, разве не он должен был знать обратный путь?

Но я отвлеклась. Люди пялились на меня, а Гарри наблюдал за мной. Он ещё не притронулся к обеду, а остальные туристы уже почти закончили. Некоторые уже даже выбрасывали остатки пищи со своих подносов в мусорное ведро, прежде чем разделить столовые приборы и кружки по соответствующим отсекам.

– Если ты надеешься, что холодным будет вкуснее, то ты глубоко ошибаешься, – я указала вилкой на поднос Гарри и опустила ее на свой поднос. Я попробовала немного пюре, но не была голодна.

– Я жду маму и папу, – он выпрямился на своей скамье. Его взгляд метнулся в сторону двери.

– Они не придут, Гарри. Ешь, – я мяла салфетку на коленях. Я устала говорить брату о жестокой реальности, чтобы у него не возникало ложных надежд. Я устала играть роль родителя, помимо роли старшей сестры, с которой справлялась на отлично.

– Ясно, – проворчал он, отправляя в рот большой кусок. – Ммм, – почти застонал он, – Вкусно.

Гарри никогда особо не любил есть. Даже самую малость. Он был ребенком, которого надо было уговаривать, заставлять или задаривать подарками, чтобы он съел хоть пару кусочков. Когда он только начал ходить, этот процесс был похож на переговоры насчет заложников. Три часа, а попытки увенчиваются крохотной горошиной.

А сегодня? Он мог сравниться с футболистами, вернувшимися домой после двух удачных игр, жадно поедающими все на своём пути.

– Хоть это пюре, ты все еще можешь подавиться им, – стукнула я своей вилкой об его.

– Я умираю от голода, Финикс, – пробормотал Гарри. Он не мог отчётливо произнести эти слова, так как рот его был полон.

– Это ясно.

Я попробовала немного и поняла, что он был прав – было вкусно. Я ожидала, что это будет на вкус как порошок из школьной столовой, но все было хорошо. Напоминало стряпню бабушки на День Благодарения – в желтой лужице масла и густо покрытое сметаной. Я взяла чуть больше.

– Видишь?

Он взялся за ребрышко на тарелке. Оно было темным, явно приготовленным на гриле, и в капельках густого соуса барбекю.

– Неплохо, – признала я, пытаясь не улыбаться, пока он ел ребрышко. Мы не готовили дома пишу, которую принято есть «нецивилизованно». Когда, у вас липкие пальцы, грязные лица и куча костей, оставленных на фарфоровом блюдце. Мама предпочитала употреблять белок из богатого на омега–3 филе лосося или из безвкусной жареной куриной грудки. – С чего это ты так проголодался? Ты провел десять лет своей жизни в равнодушии к еде, а тут ты внезапно решил стать настоящим американцем и наесться так, будто это последний день в твоей жизни.

Я отложила вилку и приступила к булочке с моего подноса. Еще теплая из печи, булочка разламывалась слоями мягкого теста.

– Знаешь, как много я сделал за день? Я умираю от голода. Мне нужна еда. Мне нужно подкрепить силы. Чтобы завтра день был таким же продуктивным.

Он махал едой, из–за чего несколько капель соуса упали на стол и на его светло–голубую футболку... где были пятна от грязи, травы и ещё черт знает чего.

– Если ты так потрудился, то съешь и мою.

Я подвинула к нему свой поднос, оставив себе половину булочки, потому что она была хороша. Я не мучила жаб и змей весь день, но я разгрузила целую машину, привела в порядок наше жильё и поучаствовала в крайне малоэффективной демонстрации использования спасательного жилета. Так что я заслужила половину булочки.

– Можно мне посидеть с друзьями?

Он поднял руку и помахал ею.

Все те же мальчишки помахали ему в ответ.

Я кивнула головой в сторону шумной компании.

– Убирайся отсюда. Побалуйся немного.

Гарри уже был готов вскочить со своего места и забрать свой поднос, но остановился.

– Немного, – повторила я. – Чтобы потом было просто разобраться. Никак иначе.

Гарри на секунду задумался.

– Договорились.

Поспешив по столовой так быстро, как только мог, чтобы не уронить поднос, он со скрипом затормозил. Когда он оглянулся на меня, на его лице застыла нерешительность. Я покачала головой.

– Все хорошо, – сказала я так, чтобы он услышал. – Повеселись со своими друзьями. Кроме того, скоро появятся мама и папа, – я махнула вилкой на пустой стол, за которым сидела, стараясь сохранить позитивное выражение лица.

Может, ему и было только десять, но он видел меня насквозь.

– Финикс...

– Гарри, – сказала я как можно решительнее. – Иди. Повеселились. Лови момент.

– Не упусти день, – улыбнулся он, а затем поспешил к своим друзьям.

Теперь, когда Гарри ушел, я снова погрузилась в раздумья. В отличие от моих родителей, я переключилась на другую тему.

Может, я его и не знала, но Кэллам был не такой, как все.

И это мне в нём нравилось. Или я уважала его за это, потому что с Кэлламом мне не стоило употреблять слово «нравится». Оно подразумевало под собой некую возможность, а с уважением все было просто и ясно.

Да, в этом был смысл.

Вздохнув, я принялась теребить кусочек булочки и делать вид, будто тот факт, что только я сидела тут одна, не заставлял меня чувствовать себя как под микроскопом, который передавали из рук в руки.

Я заерзала на месте и огляделась. Вокруг стола пусто. Слева тоже. И справа. Вот вам и семейный лагерь. Не то чтобы меня это заботило, но если мои родители не собирались принимать участие во всем этом, то почему мы не могли вернуться домой, к моим друзьям, где я привыкла сидеть одна?

– Можно присяду? – крупный парень в футболке лагеря Кисмет сел на то место, откуда убежал Гарри. Эта футболка не была такой же небесно–голубой, солнечно–желтой или зелёной, как трава, что я видела ранее. Она была кислотной и, судя по ее виду, не раз стиранной, тонкой, как бумага. Такую вещь многие давно бы уже выбросили в урну или порезали на лоскуты после столь продолжительной носки.

– Валяй, – наконец ответила я, хотя он ясно дал понять, что присядет в любом случае. По крайней мере, я больше была не одна, хотя, взглянув на него, я уже не была уверена, что он – лучшая альтернатива.

Средних лет, волосы стянуты в низкий хвост, ряд кожаных браслетов от запястья до трети предплечья. Может, я встретила первого хиппи в своей жизни. Настоящего хиппи, не фанатика, которыми была заполнена вся Калифорния.

– Я рад, что ты и твоя семья наконец здесь, Финикс. Ты не представляешь, как долго я пытался заставить твоего отца приехать к моей горе.

Его голос соответствовал его внешности: сначала грубый, но потом мягкий.

Мне не нужно было читать имя, вышитое у него на груди.

– Бен? – мой голос звучал так же удивлённо, как я себя чувствовала. Последний раз, когда я его видела, я была маленькой девочкой, но человек напротив меня не выглядел таким, каким я его запомнила. Тогда он отдавал предпочтение деловым костюмам и крутым тачкам и всегда ходил с телефоном в руке.

– Ага, я знаю. Выгляжу так же, как в последний раз, что ты меня видела, да?

Он сжал свою футболку и потряс головой так, чтобы «хвостик» качнулся из стороны в сторону.

Я откусила немного от булочки.

– Почему вы уехали из Калифорнии и оставили работу? Папа почти не говорил об этом, – спросила я. На самом деле, папа говорил об этом достаточно, начиная и заканчивая тем, насколько сумасшедшим был Бен, что бросил доход в семь цифр и предпочел с трудом жить в семейном лагере посреди Ничего в США.

Бен оглядел всю столовую так, будто в ней заключался ответ на мой вопрос. Не совсем.

– Потому что осознал, что жизнь – это не генеральная репетиция. Лучше, чтобы все вышло сразу, потому что ничего нельзя переиграть.

– Оу, – только и смогла сказать я. Я не понимала этого. По крайней мере того, что он добровольно ушел от цивилизации… туда, чем можно было описать лагерь Кисмет.

– Где твои родители? – он вытянул руки на пустом столе.

– Скорее всего, в коттедже, – пожала плечами я и сделала глоток молока.

– Они читали хоть одну из брошюр, что я присылал им в течение десяти лет?

Бен вытянул свои руки еще раз и снова оглядел шумную столовую.

– Это семейный лагерь. Тот, в котором люди вместе и ведут себя как семья.

Я снова пожала плечами. По–видимому, наш разговор теперь принял такой оборот: он протягивает руки, а я пожимаю плечами.

– На самом деле, вот так мы себя и ведём.

Я указала вилкой на пустой стол и ещё раз пожала плечами. Если я буду продолжать в том же духе, то уже с утра у меня будут болеть плечи.

– Может быть, вы ведёте себя так в Калифорнии. Но сейчас вы здесь. Время что–то изменить.

Я сдвинула брови.

– Что же такого невероятного в этом месте, если вы думаете, что люди, привыкшие есть в разных комнатах в разное время, вдруг соберутся вместе, чтобы съесть тарелку рёбрышек и жареных бобов?

На этот раз плечами пожал Бен.

– Потому что ты в лагере Кисмет.

Я закрыла глаза, чтобы не показывать, как далеко они могли закатиться.

– Давайте угадаю. Тут нас ждёт «наше призвание»? – процитировала я строку из стертой в конец брошюры Гарри. Дико избитая фраза.

Бен безмолвно глядел на меня пару секунд с долей улыбки на лице.

– Наше призвание всегда нас ждёт. Оно прямо впереди нас, всегда. Иногда нам просто нужно место и время, что бы вспомнить об этом.

Я заерзала на скамье.

– А что если это и есть мое призвание?

Я обвела взглядом пустой стол.

Бен склонился вперед. Его глаза были темно–карими, но в тот миг казались светлыми.

– А что если нет?

Я отвлеклась на поднос. Возможно, я должна была задать Бегу тот вопрос, который должна была задать родителям, но не верила, что они бы сказали мне правду.

– Почему вы разрешили нам остаться здесь на все лето бесплатно?

Бен сцепил руки.

– Потому что хочу. Потому что могу. Потому что у вас были нелегкие времена, и вам нужна передышка. Потому что я прошу оказать мне услугу, оставаясь в этом старом коттедже, чтобы туда не въехало семейство енотов и не установило там свою власть.

Он несколько раз постучал по столу, словно по двери, прежде чем встать.

– Кроме того, я бы не сказал, что вы тут полностью бесплатно, с того момента, как я лишился вожатого. Представить себе не можешь, как трудно находить вожатых каждое лето.

Я оторвала ещё один кусочек булочки.

– Уверена, трудно найти человека, который бы хотел получать зарплату, работая на улице все лето.

Бен сумел сохранить серьезное лицо.

– И не говори. Ты, кстати, делаешь мне одолжение, находясь здесь.

Уж я–то знала, кто тут делал одолжение, но точно не я и не моя семья. Но я воздала ему должное за желание помочь мне во всем этом. Бен был хорошим человеком.

– Вы получили все мои документы, да? Об оказании первой помощи и сертификат на проведение сердечно–легочной реанимации? Если что–то не так, я привезла папку со всеми бумагами. Я принесу их вам из дома.

Бен поднял руки, когда я начала вставать. Я не могла рисковать такой работой. Мне нужно было чем–то заниматься, чтобы отвлечься и отложить денег на машину.

– Твои документы в полном порядке.

Бен кивнул какой–то семье, узнав ее членов, отец семейства похлопал его по плечу, прежде чем пойти дальше.

– Просто хотел сообщить, кто будет твоим инструктором на следующие несколько недель.

– Инструктором? – повторила я

– Ну, знаешь, человеком, который сориентирует тебя и включит в работу, прежде чем ты вольешься.

Я покачала головой. Он понял меня неправильно.

– Я знаю, кто такой инструктор, и что он мне поможет, так как опыта в этой работе у меня нет.

Я показала «ноль» большим и указательным пальцем.

– Но я думала, это будете вы.

Его лоб наморщился в приятном удивлении. Я не понимала, почему.

– Я бы хотел провести пару сотен часов, обучая первенца моего друга, но мне надо управлять лагерем.

И в тот момент послышался оглушительный звук с кухни.

– А пока он сам не научится собой управлять, моя работа – это ещё три должности на весь день, неразрывно связанные с его функционированием. Все это необходимо.

Послышался ещё один звон, на этот раз более сильный.

Я вздрогнула, как и все посетили с персоналом. Я особо не думала о том, как много времени и усилий требует руководство лагерем в семьсот акров.

– Просто скажите мне время и место. Я там буду.

Бен медленно направлялся к кухне.

– Завтра утром в 7 часов на лужайке перед входом. Твоя первая обязанность как вожатого–ученика помочь подняться десятку туристов на Маттерхорн–Пик.

Я сглотнула. Во что я только что ввязалась? Ранний подъем? Десятки туристов? Маттерхорн–Пик? Ну что ж. Хождение по огню и забрасывание камнями казалось лучшей перспективой, чем провести все лето в коттедже с родителями.

Прежде чем Бен скрылся в кухне, я вскочила на ноги.

– Кто мой инструктор? Кого мне искать ярким и ранним завтрашним утром?

Бен приостановится. Он расплылся в улыбке и лишь потом ответил. Я уже угадала имя до того, как он его произнес.

– Кэллам. Кэллам О'Коннор, – ответил Бен. – Хочу, чтоб тебя учил лучший. А это он. И да, не воспринимай на свой счёт его колкости. Кэллам беспощаден к вожатым–ученикам, но это лишь потому, что он хочет, чтобы вы знали свою работу изнутри. Безопасность туристов в руках вожатых.

– Он не был так беспощаден ко мне ранее, – сказала я, вспоминая смешного и улыбающегося Кэллама, далёкого от серьезных вещей.

– Так вы двое уже встречались?

Я кивнула.

– Сегодня днём. Я стала несчастной жертвой демонстрации работы спасательного жилета.

Бен осмотрел столовую. Когда его взгляд остановился, я поняла, что смотрю туда же. Не одна я сидела в одиночестве.

Он был ко мне спиной, но его выдали непослушные волосы. Кэллам. Два других столика чуть ли не ломились от людей, но тот, за который он сел, был пустым.

Я попыталась сопоставить эту картину с ранней.

– Он беспощаден. Но это делает его лучшим в своей работе.

Бен указал подбородком на Кэллама, прежде чем посмотреть на меня.

– Можешь взять его.

ПЯТЬ

Я никогда не спала так, как в ту ночь.

Матрац уж точно не был создан для приятных сновидений, ещё и Гарри всегда храпел. Это должно было помешать мне спать. Встреча с Кэлламом и тот факт, что мы проведем чертовски много времени вместе, должны были помешать мне спать. Стук ливня по крыше должен был помешать мне спать.

Ничто, связанное с этой ситуацией, не предполагало мирной ночи и сна.

Я не спала так хорошо уже несколько месяцев. Лагерь Кисмет шутил надо мной. И весьма успешно.

Когда мой будильник зазвенел в 5:30 утра, я заставила себя встать с кровати. Недостаточно рано, чтобы позавтракать, привести себя в порядок перед первым днём в роли вожатого–ученика или В.У, как называл меня Гарри, но достаточно, чтобы я смогла успеть на утреннюю пробежку.

Международные соревнования были уже на носу, а это значит, что пора было приступать к тренировкам. Я бегала пять дней в неделю и обучалась смежным дисциплинам в оставшиеся два. У меня не было выходных. Я в них не верила. Отдохнуть один день – будто признать, что я слишком слаба или ленива, чтобы встать и начать работать. Девочки, с которыми я пересекалась в команде, тоже в них не верили.

Вот о чем я напоминала себе, когда поднималась с кровати, вместо того, чтобы отложить будильник. Я мысленно представляла себе первое место в рейтинге, представителей колледжа и получение стипендии, пока завязывала шнурки. Как только я вышла за дверь хижины и зашагала, напоминания перестали требоваться, я перешла на автопилот, когда побежала.

Инстинкт взял свое: пока я бежала те мили, мой разум был спокоен, потому что, хоть я и сомневалась во многом в своей жизни, бег туда не входил. Я была хороша в этом. И мне это нравилось. Я чувствовала себя сильной, когда бежала, и безмятежной те несколько минут после тяжёлой пробежки. Во время тех немногих или многих миль мой мир был нормальным.

После пробежки было уже 6:45, когда я вылетела из ванной, одетая, с мокрой головой после душа и обутая. Сновать в трясущейся и старой хижине, никого при этом не разбудив, было очень трудно. Поэтому вместо того, чтобы рыскать по ящикам, я схватила банан с буфета и вылетела за дверь.

Мне нужно продержаться до обеда еще пять часов и шесть миль с одним только бананом. Прекрасное начало первого дня.

Воздух был теплее, чем во время моей пробежки, но холодок остался, из–за чего я захотела накинуть толстовку поверх моей футболки для лёгкой атлетики из школы. Нужно не забыть об этом завтра утром, когда наступит моя вторая смена в эти ужасные часы.

На большой поляне не было ни души, когда я пришла туда. Ни одного живого существа, кроме шумных птичек, не было видно.

Роса на лужайке испарялась от света солнца, создавая при этом покров из тумана, нависший над травой. Я будто шла по облакам.

Я подошла к месту, где вчера сидели Кэллам и команда по рафтингу. Это, казалось, была точка сбора, но она была пуста. И даже моего самого лучшего тренера тут не было. Было уже 6:50. Бен сказал мне прийти в 7:00.

Когда я увидела на экране 6:55, я начала волноваться. Немного.

Прошла ещё минута, и тревога поселилась у меня в животе. И где же Чудо–Мальчик? Я не ожидала, что лучший вожатый в лагере опоздает на свою смену. Даже когда у меня не было ещё ни одной.

В этот момент я заметила, как кто–то неуклюже идет ко мне с другой стороны лагеря.

Кэллам выглядел уставшим, разбитым, будто спал минуты три. Даже отсюда я могла видеть его опухшие глаза и беспорядок на голове. Словно он запустил руку в волосы и максимально быстро взъерошил их.

Пройдя несколько шагов, он вынул из кармана бейсболку и надел на голову. Это скрыло его прическу, но не опухшие глаза и усталый вид.

– Ты, – сказал он. И далее ничего не последовало.

Это звучало как обвинение.

– Ты, – повторила я. Это звучало больше, как подтверждение.

– Вчера тебе следовало упомянуть, что ты – новый вожатый.

Он подходил все ближе, заправляя футболку в штаны.

– Кто–то был слишком занят разговором и прочим.

Он продолжал смотреть на меня, будто ждал чего–то. Я не знала, чего.

– Раньше работала вожатой?

– Нет.

– А вообще работала когда–либо?

Я покачала головой, пытаясь узнать, как смотреть на него, не пялясь при этом.

Он выглядел чертовски хорошо, если не считать причёски.

На нем были холщовые брюки карго, футболка, а поверх нее фланелевая рубашка, выцветшая от многоразовых стирок. Покрытые пятнами ботинки довершали образ Кэллама.

– Тебе 17, так? Идёшь в выпускной класс? – его голос звучал ниже этим утром, наверное, из–за того, что он только проснулся.

– Да и да. К чему ты клонишь?

– Лишь к тому, что я не знаю людей нашего возраста, которые бы никогда не работали.

Если бы его голос был чуть выше, а на лице – ухмылка, я бы восприняла это как оскорбление.

– Ну, я знаю достаточно.

– Держу пари, что да, Санта–Моника.

Кровь внутри закипела. Тот факт, что я никогда не работала, не означал, что я не старалась в других областях.

– Что за намеки, Инглвуд?

Он пожал плечами и двинулся в сторону большого ангара в стороне от столовой.

– О том, что нам нужно над многим работать следующие три недели. Надеюсь, ты быстро учишься.

– Да, – выпалила я, шагая за ним. – Надеюсь, ты достойный учитель.

– Да. Но Бен же уже сказал тебе об этом, да? – он оглянулся через плечо, ухмыльнувшись. – Что я лучший?

– Думаю, он использовал слово беспощадный. Или агрессивный. Не помню.

Он продолжал идти.

– Если ты думаешь, что не сможешь со мной поладить, то Бен будет готов предоставить тебе кого–то милее. Если это то, чего ты искала.

На этот раз я вышла из себя, все ещё следуя за ним.

– Я сумела поладить с людьми и похуже тебя. А вот ты уверен, что поладишь со мной? Или Бену нанять кого–то более покорного?

– Я тоже сумел. И, кроме того, я привык к сильным женщинам.

Он остановился у амбара и вытащил ключи из кармана.

Что я вообще увидела в этом парне?

– Дай угадаю. К твоим надзирателям?

Его взгляд устремился по направлению ко мне.

– К моей маме.

– Оу, – этого я не ожидала.

– Она вырастила меня, что автоматически даёт ей статус сильной женщины. И моего брата, что делает ее также и святой.

Первый ключ, который он вставил в скважину подошёл. А там висело около дюжины ключей без пометок.

– Старший брат или младший?– спросила я, когда он толкнул скрипучую металлическую дверь.

– Старший.

Я стояла снаружи, когда он вошёл в ангар. Там было темно и пахло сыростью.

– По возрасту, может быть. Но ты старше психологически, не так ли?

Огромный рюкзак приземлился около моей ноги с глухим стуком.

– С чего ты это взяла? – его голос будто отразился эхом.

Я отступила в сторону, на случай, если полетит что–нибудь еще, например, острый снаряд.

– Личный опыт.

– У тебя тоже есть старший брат?

Он кинул другую сумку.

– Нет. У меня младший брат. Я просто узнала этот покровительственный взгляд. Я живу с ним.

Я отошла в сторону, когда он выходил из ангара. Казалось, он не знал (или ему было все равно) про личное пространство.

– Твой брат все ещё живёт дома?

– Нет. Он переехал.

Кэллам закрыл дверь и запер ее на ключ.

– Вы все ещё видитесь?

– Да, конечно.

Его плечо поднялось, когда он клал в карман ключи.

– Каждую субботу во время часов посещения исправительных учреждений.

Он ещё раз пожал плечами, но по его голосу я могла сказать, что ему было далеко не так все равно, как он хотел бы показать.

– Надеюсь, ты лучше оберегаешь своего брата, чем я.

Я переминалась, не зная, что сказать. Я никогда не была в ситуации, когда человек сообщал, что его брат в тюрьме.

– Мы все делаем свой выбор, – ответила я.

Кэллам подбросил пакет так, будто в нем лежал зефир.

– Тогда позаботься, чтобы твой брат сделал лучший выбор, чем мой.

Я схватила сумку, предназначенную для вожатого–ученика. Я наблюдала за его действиями и все повторяла, стараясь не показать, что я не имею понятия, как поладить с этим грубияном. Раньше я бывала в походах, но в школьных, с рюкзаками, набитыми бутылками с водой, аптечкой и неприкосновенным запасом батончиков. Так что я никогда не ходила в настоящие походы.

– А что с твоим отцом? Какой он?

Он наклонился вперед и застегнул ремни на бедрах.

– Не знаю. Спроси его. Если сможешь найти его, чего не смогли сделать ни моя мать, ни штат Калифорния со времён, когда он ушел от нас, решив совершить благородное дело, не став выплачивать алименты.

Он говорил так, будто речь шла о недавно просмотренном фильме – крайне сухо. Это сбило меня с толку. То, как я узнала о грязных секретах Кэллама меньше, чем за сутки после нашей встречи.

– Должно быть, это паршиво, – сказала я, мысленно врезав себе за столь провальный ответ. – Мне жаль, – едва. Ли. Лучше.

Кэллам ответил, пожав плечами.

– Жаль из–за него? Нам лучше без него. Кроме того, мать всегда сама занималась нашим воспитанием.

Он легонько подтолкнул меня локтем.

– Бен сказал мне, что ты здесь со своей семьей. Это должно быть круто.

Я дважды оценила его выражение лица, прежде чем убедиться, что он не шутит.

– Эх, «круто» – не то слово. Вообще.

Он оглянулся, удивившись.

– Если бы не младший брат, я не могла бы представить лучшей летней работы, чем проведенной вне штата и вдали от родителей. А ещё лучше, вне этой планеты.

– Так ты говоришь, что у вас великолепные отношения?

Он проверил ремень на груди. Она была шире, чем у большинства парней его возраста. Не то чтобы я разглядывала.

Я улыбнулась, глядя под ноги.

– О, да.

– Так все в порядке?

Он подошёл ближе, когда я неуклюже пыталась справиться с ремешком. Он вставил его на место.

– Скорее, все не в порядке, – я кашлянула, пока он застёгивал ремни на моих плечах. Рюкзак стал намного легче, когда он прикрепил его к ремням. Теперь я не чувствовала себя так, словно в меня мизинцами вцепилась горилла, казалось, коала обнимала мою спину.

Нужно сменить тему разговора. Если буду говорить о семье, то разрыдаюсь. А я соблюдала политику не плакать перед незнакомцами.

– Как какой–то парень из Инглвуда стал главным вожатым в лагере Флагстафа?

Он взглянул на меня и тут же отвернулся. После вчерашнего зрительного контакта он избегал этого сегодня.

– Его мама привела сюда его и его брата, когда они были детьми, и он понял, что на открытом воздухе намного лучше, чем на игровой площадке в школе.

– Продолжай.

– Она лучшая.

Он расстегнул манжеты своей фланелевой рубашки и подкатил рукава до локтей, улыбаясь. Редкие парни сказали бы такое о своей маме, боясь, что посчитают маменькиным сынком. Но меня восхищало то, что ему было все равно.

– Но с ним все не так плохо кончилось, ведь так?

Он засмеялся, покачав головой.

– Мы налаживаем отношения? Потому что я поставил себе цель не заводить отношения с подчинёнными.

Я вскинула бровь.

– Я узнала это ещё вчера за обедом, – остановилась я, вспоминая ту сцену. – Почему ты сидел один?

– Я был в комнате, наполненной двумястами человек. Я не был один.

Я вздохнула.

– Окей. Почему ты сидел один за столом?

Он пожал плечами

– Не знаю. А почему ты сидела одна?

Когда я не ответила, он упер руки в бедра.

– Хоть игра в вопросы занимательная, нам нужно натренировать тебя, если хочешь работать сама через несколько недель. Время для развлечений идет после полдника за тихим часом. Ладно?

– Ладно.

Он отступил на несколько шагов.

– Не уверен, много ли с тобой обсудил Бен.

– Не очень.

Кэллам посмотрел на лужайку у столовой, где уже собирались туристы для похода.

– Ну, туристы прибывают сюда на две или четыре недели, а это значит, что вожатым приходится сталкиваться с тысячей людей каждое лето. С теми, у кого уже есть опыт, и с теми, кто не знает, как надежно зашнуровать ботинки, когда идешь в гору. Для вожатого важно уметь поладить с каждым.

Голова загудела.

– И как ты это делаешь?

– Знакомлюсь с ними. С работой. Делаю ее хорошо.

– Звучит пугающе.

Он кивнул в сторону туристов и последовал к ним.

– Давай.

Он убедился в том, что я следую за ним.

– Это легко. Придумай план. Следуй ему. Веселись. Остальное получится само собой.

Я скрестила руки.

– Проще простого.

Я не скрывала сарказма.

Он похлопал меня по плечам и склонил свою голову ко мне.

– Шаг за шагом. Вот и все. Я пойду впереди, чтобы задавать темп. Ты пойдешь сзади, будешь следить, чтобы никто не отставал. Будь начеку, следуй за мной, веселись и не позволяй никому отставать, – сказала он, загибая пальцы. – Я тебе доверяю.

Мое лицо расслабилось.

– Ты меня даже не знаешь.

– Это не имеет значения. В моём мире мы начнем с моего доверия.

Он сжал мои плечи, а потом отпустил.

– Все зависит от тебя.

– Но...

– Никаких но. Так ты научишься. На практике, а не сидя в классе, делая конспекты.

Кэллам указал жестом на туристов.

– Мы должны все уладить с походом, если не хотим обедать во время ужина. Есть ещё вопросы?

Я знала, что он имел в виду «лучше бы у тебя не было вопросов», но я должна была спросить.

– А что насчёт футболки для вожатого? Чтобы все знали, кто я.

Кэллам посмотрел на меня, словно задаваясь вопросом, есть ли у меня мозг.

Он сложил руки у рта и крикнул кучу туристов.

– Эй, народ! Доброе утро. Это Финикс, прямо как птица, восставшая из пепла.

Когда он радостно взглянул на меня, я пихнула его локтем. Это развеселило его еще сильнее.

– Она будет в походе вместе со мной. Так что если у вас есть вопросы, не стесняйтесь и спрашивайте любого из нас.

Я улыбнулась и помахала им.

До тех пор, пока они не спросили у меня чего–то сложного или не попросили наложить гипс, я должна была справиться с ролью. Я надеялась.

– Мы уходим через пять минут. Пожалуйста, сходите в уборную, дважды проверьте свои ботинки и бутылки с водой. Маттерхорн в трёх милях вверх и затем три вниз. Вы можете натереть мозоли, поэтому не ленитесь и ещё раз проверьте свою обувь.

Он взглянул на мои ноги, увидел старую пару кроссовок для бега и закатил глаза. Это, конечно, придавало уверенности.

– И, пожалуйста, удостоверьтесь, что у вас с собой, по крайней мере, два литра воды. День будет жаркий, а обезвоживание – злейший враг туриста.

Он ещё не закончил свою напутственную речь, а люди уже последовали его инструкциям. Большинство людей было вдвое старше Кэллама, но они слушали его так, будто он был президентом Соединённых Штатов Лагеря Кисмет.

Я была поражена. Я не могла заставить слушать меня даже родителей, когда пыталась сказать, что им звонят.

– Тебе следует сменить обувь, – сказал мне Кэллам, закатив глаза во второй раз. – У тебя есть пять минут, чтобы сходить к себе и переобуться. Сможешь?

– Не смогу, даже если бы у меня было двадцать минут, так как другой обуви у меня нет.

Я взглянула на свои старые кроссовки. Я не видела никакой проблемы. Я прошла в этих малышках пять сотен миль на тренировках и ещё пару сотен по знакомым тропам и пляжу. Они были надёжными и проверенными.

– У тебя нет других?

– Нет. Кроме сланцев и сандалий.

Он выдохнул через нос.

– Невероятно. Куда ты вообще ехала? В лагерь чирлидерш?

Внутри меня вспыхнул огонек. Возможно, потому что Китс изменил мне с одной из чирлидерш.

– Спасибо за твою заботу. Но я буду в порядке.

Кэллам поднял руку и отошёл в сторону.

– Твой выбор. Забудь, о чем я говорил.

Он двинулся в сторону туриста, который мучился, пытаясь надеть ботинок.

– Будь готова выходить через пять минут.

Я снова посмотрела на свою обувь. Они отлично подходили для прогулки в шесть миль. Почему же он так суетился?

Когда я взглянула на обувь всех остальных, то заметила общую тенденцию. Никто не был в том, в чем была я. Все они носили высокие, мощные ботинки. Они выглядели так, словно могли совершить длинный переход по всему земному шару. Если все из них были излишне подготовлены, то я была полностью не готова.

Мой взгляд остановился на чем– то знакомом: на паре ботинок, которые мы купили в большом магазине на новом шоссе недалеко от дома.

Гарри, прятавшийся за группой туристов.

Никого из родителей рядом не было, а если он прятался, то, значит, они не знали о его местонахождении.

Я поспешила к нему, не выпуская Кэллама из виду, чтобы я сумела разрешить все с Гарри, прежде чем он увидел бы это.

– Что ты здесь делаешь? – прошептала я, хватая Гарри за руку и отводя в сторону.

Если выражение его лица не высказало того, что он пойман, то голос сделал это.

– Собираюсь на пешеходную прогулку.

– А мать и отец об этом знают?

Я уже знала ответ, но хотела, чтобы он сказал это себе.

– Они... узнают, – начал он, почесывая голову, – по крайней мере, когда проснутся и прочтут записку на холодильнике.

Мои глаза округлились.

– Гарри? Ты серьезно? Как ты собираешься выпутываться из этого?

Гарри сморщил нос.

– Легко?

– Скорее всего, нет.

Я почесала лоб, размышляя.

Гарри был единственным, кто радовался этой летней поездке. Он завел друзей в первый же день. Более того, я за ним приглядывала. Мои родители всегда возлагали это на меня, так что изменилось?

Я притворилась, что обдумывала это, но приняла решение ровно в тот момент, когда он взглянул на меня своими большими, молящими глазами.

– Оставайся позади меня.

Его лицо просияло, словно он возглавлял теперь следующую миссию на Марс.

– Хорошо. Обещаю.

Он обхватил меня руками и уткнулся головой мне в живот.

– Спасибо, Финикс.

– За помощь в том, чтобы обмануть наших родителей и чертовски вывести их из себя? – пробормотала я, обнимая его в ответ. – Конечно. В любое время.

Кто–то появился позади нас.

– А это, должно быть, тот самый младший брат, о котором я так много слышал.

Голос Кэллама был дружелюбным, когда он наклонился к Гарри.

– Ага. Я – Гарри.

Он протянул ему руку, и Кэллам пожал ее без колебаний.

– А кто ты?

Кэллам выглядел оскорбленным.

– Хочешь сказать, что Финикс не говорила обо мне так же много, как мне о тебе?

Гарри покачал головой.

– Невероятно. Финикс не рассказывала мне о ее новых друзьях. Ей тут не нравится. Она не хотела приезжать.

Когда Гарри был уже на грани того, чтобы раскрыть все мои секреты, я вмешалась.

– Что насчёт той прогулки, на которую мы собираемся?

Кэллам и Гарри меня проигнорировали.

– Так ты говоришь, что твоя сестра не хотела сюда приезжать? – спросил он с недоверием. – Что ей тут не нравится? В лучшем месте в мире?

Гарри печально вздохнул.

– Ни чуточку.

– Вот облом, – Кэллам придвинулся к Гарри и наклонился, чтобы они оба могли смотреть на меня. – Может, если она даст этому месту шанс, то ей здесь понравится.

Гарри поднял одно плечо.

– Может.

Они снова взглянули друг на друга, прежде чем Кэллам выпрямился.

Его внимание переключилось с меня на Гарри.

– Твои родители здесь?

Он не осматривался, потому что знал ответ.

Гарри и я одновременно покрылись испариной.

Он потряс головой.

– Нет.

– Они подписали разрешение, позволяющее тебе участвовать в мероприятиях без них?

Кэллам смотрел ему прямо в глаза.

В горле у него застрял комок, глаза расширились, и, перед тем как ответить, он взглянул на меня. Не знаю почему.

Я собрала все своё мужество.

– Они подписали, – влезла я в разговор. – Ему можно с нами.

ШЕСТЬ

Две с половиной мили по горе Маттерхорн. Я знала, что это выше моих сил. И ещё я знала, почему эта гора называлась именно так: она была безумно крутой.

Тропа сама по себе была довольно чистой, почти полностью каменной и лишённой растительности, но там было намного опаснее, чем должно было. Моя задница горела, а сердцебиение приближалось к бешеной отметке.

А я ещё считала себя спортивной. До этого момента.

Кэллам шел, не торопясь, в ровном темпе передо мной. А я изо всех сил старалась не спускать глаз с туристов напротив меня и с Гарри.

Он бы хотел идти с Кэлламом Всемогущим, который стал в его глазах супергероем, но он знал, что лучше даже не спрашивать. Я все равно скажу нет. И с момента, как я соврала ради него, он мой должник.

– Как ты?– спросила я Гарри, похлопав его по руке, пока мы поднимались. Мы были близки к последней половине мили, и Кэллам пообещал, что путь скоро станет ровнее. Лучше бы ему не преувеличивать.

– Ты уже... 50 раз... спросила об этом, Финикс.

Гарри приходилось останавливаться, чтобы переводить дыхание.

Бедный ребёнок чуть ли не задыхался.

– Спроси ещё раз... я и закричу.

Я снова похлопала его по руке.

– Как ты?

Но вместо того, чтобы закричать, он сделал кое–что другое.

– Фу, Гарри, гадость, – я зажала нос и скорчила гримасу.

– Ты сказал, что крикнешь, а не сбросишь на меня вонючую бомбу.

Он уже вовсю смеялся над этим, но, когда увидел мое лицо и то, как я пытаюсь очистить воздух, он дал волю усталости. Гарри перестал обращать внимание на тропу, а два шага спустя, упал на колени и упёрся ладонями в землю.

– Гарри! – крикнула я, подбегая к нему.

Он уже поднимался с земли. Я отряхнула от пыли его колени, а он – ладони.

– Ты в порядке?

– Я только что упал, забираясь на Маттерхорн, и даже не заплакал, – Гарри сиял. – Я феноменален!

Он снова отряхнул свои ладони.

– Хотя для красочности истории не помешало бы немного крови.

– Тебе повезло.

Он поправил очки и пожал плечами прежде, чем продолжить свой путь. Он уставал и двигался медленнее. Может, это была не такая уж и хорошая идея, думала я, наблюдая за тем, как его улыбка сменилась хмурым видом.

После нескольких минут вертикального подъема ноги Гарри подкосились и он упал. Тяжело.

Я съехала к нему, чтобы узнать в чем дело.

– Что случилось? – спросила я, поднимая его за руки и проверяя ноги. – Что болит?

Он не смотрел на меня. Гарри был слишком занят, пристально вглядываясь в землю.

На самом деле, сверля ее взглядом.

– Ничего, – проворчал он, а затем шмыгнул носом.

– Никто ещё не плакал из–за ничего. Всегда есть причина, – я взяла его за плечо и сжала. – Расскажи мне.

Гарри вытянул обе ноги и посмотрел на них так, будто они были предателями.

– Я не могу это сделать. Что подумают мои друзья, когда узнают, что я не могу это сделать?

Он фыркнул и бросил камешек в дерево.

– Эм, что ты сделал все, что в твоих силах, и что тебе только десять, а ты уже почти вскарабкался на Маттерхорн. Туда, где каждый из этих туристов испытывает тошноту и ворчит всю дорогу.

Я нашла камешек приличного размера и дала его Гарри для броска.

Мне нравилось выпускать пар конструктивными методами. Бросание камней входило в их число.

Он забросил его далеко, что было удивительно для ребенка, достигшего пика своей усталости.

– Но не Кэллам. Я наблюдал за ним. Он ни разу не показал, что ему тяжело.

– Просто он, скорее всего, делал это несколько десятков раз.

Гарри скорчил гримасу, явно не успокоенный моим объяснением.

– А ещё у меня есть сильное подозрение, что он один из тех мутантов с безумной силой.

– С чего ты это взяла?

Ряд туристов почти скрылся из виду, когда я заметила, что кто– то приближается неестественно быстро. Гарри обернулся посмотреть, на что я так уставилась.

– Ого!

Я сама хотела это сказать.

Кэллам быстро бежал по тропе на скорости и с аккуратностью. Казалось, такое нельзя было совместить на такой тропе. При подъеме требовалась твердость характера, а при спуске – большая отвага.

Он затормозил, упав на колени возле Гарри.

– Что случилось?– спросил он, и даже его голос, как и дыхание, был ровным.

– Он устал, – ответила я. – Не уверена, что он сможет продолжить восхождение.

Кэллам кивнул.

– Что–нибудь болит?

Гарри вздохнул.

– Всё, – признался он, вздохнув ещё раз.

– Но ничего не сломано.

Кэллам подвинулся ближе, улыбка появилась на его лице.

– Вот это и значит хорошее восхождение.

Он несколько раз похлопал Гарри по спине, прежде чем осмотреть тропу.

– Ты сделал все возможное. Это то, чем надо гордиться.

– Это ни к чему не привело. Провал.

– Ты прошел две с половиной мили по трехмильному маршруту на Маттерхорн. По–моему, это не провал, и уж точно не твой.

Гарри фыркнул и вытер свое лицо рукой.

– Кроме того, если бы мы преуспевали во всем, жизнь была бы офигенно скучной.

Я скинула взгляд на Кэллама. Он пожал плечами, будто слово офигенно подходило для пятиклассника.

– У вас есть вода?– спросил он. Его голос стал более официальным. Он включил режим инструктора.

– Да.

– Вот, на всякий случай.

Кэллам отстегнул одну из своих бутылок и дал ее мне.

– Я попытаюсь поторопить их с обедом, чтобы бы смогли встретиться через час. Максимум два.

Я не была в восторге от того, что мы тут останемся одни, но выхода не было.

– Мы будем здесь.

Кэллам бодро кивнул.

– Ты в порядке?

Что–то в том, как он спросил у меня это, заставило мое сердце сжаться.

– Тело моего младшего брата его не слушается, мы посреди самой опасной части тропы, что я видела, и я уверена, что провалила свое задание, как вожатый, который не дал всем туристам закончить восхождение.

Прежде чем он ответил, я опередила его.

– Давай угадаю. Ты скажешь мне воодушевляющую речь о том, что я себя накручиваю, ведь так?

– О нет. Ты реально всё провалила, – ответил он, начиная взбираться на тропу.

– Но ты только что сказал...

– Я сказал это туристу. Ты вожатая. Правила другие, – он уже мчался вверх.

– Вы отстойно толкаете речи. Босс! – крикнула я, но он уже скрылся.

Сверху послышался смех. По крайней мере, у него было чувство юмора на работе.

– Что ты делаешь? – спросил Гарри, когда я начала снимать свой рюкзак.

– Поднимаю тебя на эту чёртову тропу.

Его брови поднялись чуть ли не до линии роста волос.

– Ну конечно, когда Супер Кэллам говорит, что это ничего, а когда я так говорю, ты смотришь на меня так, будто я совершила тяжкое преступление.

Я сняла рюкзак и положила его у дерева, откуда я смогу забрать его по пути назад.

Я размяла плечи и потянула спину, почувствовав себя так легко, словно вот–вот взлечу. Я склонилась рядом с Гарри и ждала.

– Ну, давай. Залезай на борт «Финикс Экспресс».

Гарри, наконец, понял, что я имела в виду.

– Нет. Я вешу слишком много. Эта дорога итак трудна и без меня у тебя на спине.

Глаза Гарри скользнули по тропе. Она была не просто наклонной, она была вертикальной.

– Мы это сделаем вне зависимости от того, как долго ты будешь сидеть здесь и собираться с мыслями. Сейчас или потом, но ты доберешься до вершины этой горы.

Он засомневался на несколько секунд, а потом взобрался на меня. Когда он обхватил мою шею руками, я напряглась и выпрямилась, взяв его за ноги.

– Не волнуйся. Я тебя держу. У нас все получится.

Я посмотрела через плечо и улыбнулась ему.

На его лице было такое беззаботное выражение, которого я не видела давно. Он лучезарно улыбнулся, смотря на тропу.

– Знаю. Я доверяю тебе.

СЕМЬ

Я чувствовала себя так, словно поднималась на гору с взрослым человеком на спине, в то время как всего лишь преодолела оставшуюся половину пути по выравнивающейся тропе с десятилетним ребенком на закорках. С маленьким десятилетним ребенком.

– Вау, Финикс. Только посмотри на это!

Дыхание Гарри восстановилось, он заерзал, и я спустила его на землю.

Я же дышала так, будто провела последние шесть часов в компании надувных матрасов и мячей для пляжных видов спорта.

– Это... – неглубокий вдох. Резкий выдох. И снова, – ...великолепно.

Неглубокий вдох. Резкий выдох. И снова. И снова.

– Отсюда видно все!

Гарри рванул к лугу, его стопы увязали в траве, сорняках и диких цветах.

– У тебя получилось.

Я была слишком занята тем, что заставляла свои лёгкие работать на пределе и смотрела на Гарри, и не заметила, как кто–то подкрался сзади.

Я не надеялась, что у меня получится выдавить что–то членораздельное, поэтому ограничилась привычным «пальцем вверх».

– Проголодались?

Кэллам потряс парочкой бумажных пакетов с едой, одарив меня, как мне показалось, обеспокоенным взглядом. Я снова подняла большой палец вверх. Я голодна не была – скорее всего, у меня бы был приступ тошноты, если бы я что–то засунула себе в рот, но я надеялась, что Гарри поест. Если бы он только перестал бегать по лугу так, словно его подключили к капельнице со сладким кофе.

– Тебе... ну, знаешь... ничего не нужно?

Кэллам выглядел так, будто не был уверен, что надо сделать. Надо полагать, в первый раз. Потому что всегда он был парнем, который мог дать ответы на все вопросы и, казалось, знал все на свете.

Так как мой «палец вверх» в этой ситуации бы не сработал, я заставила себя сказать несколько слов.

– Я... в порядке.

Успех. По крайней мере, теперь я делала два вдоха вместо пяти несколько минут назад.

– Спасибо.

Ещё один «палец вверх». Черт возьми. Что со мной не так?

– Но, Финикс, выглядишь ты не очень.

Кэллам слегка нагнулся, все еще хмурясь.

Наконец, я почувствовала, как пульс приходит в норму, достаточно, чтобы я смогла снова дышать носом, а не глотать воздух ртом.

– Я в порядке.

Дышать через нос, выдыхать через рот.

– Спасибо, что проверил.

– Ладно, – он покачал головой из стороны в сторону, обдумывая сказанное мной. – Теперь я верю. Вряд ли ты в порядке. Это больше тянет на «нормально».

Он потерял свою фланелевую рубашку, которая была ему явно велика, но надетая на него футболка казалась слишком маленькой.

Она натянулась на его груди, руках и даже немного на верхней части спины. Я притворилась, что не заметила. Притворилась, что если бы заметила, то мне бы все равно не понравилось.

Я была плоха в притворстве.

– Рад, что вы двое сделали это.

Он снова легонько толкнул меня локтем, что так меня раздражало и заставляло чувствовать, как внутри все тает. А сам затем направился к группе туристов, позирующих для фото с руками, будто поддерживающими вид за ними. Он не ушел далеко, когда его перехватили.

Один из туристов держал в руке рацию Кэллама, и уже по его лицу было понятно, что что–то не так.

Я подошла чуть ближе, но все равно не могла расслышать. Кэллам что–то сказал в рацию, ещё больше нахмурил свои брови.

Несколько секунд спустя, его выражение лица из обеспокоенного стало другим. В тот момент он встретился взглядом со мной.

Выпалив пару слов в рацию, он опустил ее и зашагал в мою сторону.

– Что случилось? – спросила я, отступив на шаг назад, когда он подошёл вплотную ко мне.

– В лагере пропал ребенок.

Его голос соответствовал его выражению лица. Он был в ярости.

– Правда? Кто?

Я сделала ещё один шаг, потому что осознавала, куда он клонит.

Он сделал шаг вперёд. Кэллам пытался загнать меня в угол. У него получалось. Затем он указал рукой на Гарри, который все ещё нарезал круги по лугу.

– Твой маленький брат.

ВОСЕМЬ

Попалась.

По полной. Те подписанные бумаги с разрешением были очень важны. Особенно, если та записка Гарри, прикрепленная к холодильнику, упала на пол прежде, чем родители ее увидели.

Как два самых эгоистичных человека на этой планете заметили, что их сын пропал, и подняли тревогу? Этого мне понять не дано.

Как только Гарри нашелся, все пошло хорошо. Мои родители подписали разрешение на самостоятельное участие Гарри в «неопасных» мероприятиях и исчезли в коттедже номер 13 прежде, чем мы вернулись с прогулки. Их переживания были слишком обременительными.

Так что родители это пережили, как и все остальные в лагере, кроме одного человека. Моего наставника. Я подвела его и знала это. Просто не понимала, как исправить ситуацию.

Когда мы добрались до лагеря к полудню, Кэллам хранил молчание, которым одаривал меня с момента инцидента на лугу. Когда я спросила, нужна ли ему помощь, то в ответ он лишь покачал головой. Я не знала, когда моя следующая смена, и что мне предстоит делать. Да я и понятия не имела, есть ли у меня все ещё работа после всего, что я наделала.

Поэтому весь день я была слегка встревожена. На обед не было ничего нового. Я заметила это, тяжко вздохнув, на своём подносе. Жареные куриные ножки, сладкий картофель в фольге, запечённый кукурузный початок и одна булочка. Было несколько проблем с этим меню: я не ем темное мясо, а батат так вообще оскорбление для всего семейства картофельных. Я также была против кукурузы, так как она не имела никакой питательной ценности. Похоже, сегодня на обед будет лишь булочка.

К счастью, я не была очень голодна.

Было довольно трудно чувствовать что–то кроме мучительного стыда после сегодняшнего дня.

– Эй, Финикс. Хочешь посидеть со мной и моими друзьями? – Гарри стоял впереди меня в очереди и направлялся к одному столу, в то время как я шла к совершенно другому, за которым мы сидели вчера.

Я бросила взгляд на стол его друзей. Он был длинным – мальчики сидели кучей вместе, а те, кто, по–моему, были их родными, примостились по краям. Я не была уверена, что впишусь туда.

– Спасибо за приглашение, но сегодня я побуду здесь.

Я поставила мой поднос на пустой стол и улыбнулась Гарри. Это было странно – его забота обо мне. Может, это было просто приглашение поесть с ним и его друзьями, но я знала, почему он это делал. Он просто не хотел, чтобы я оставалась одна.

– Уверена? Я не против, да и мои друзья тоже.

Я кашлянула, чтобы сдержать улыбку. Мы можем подменять друг друга в заботе.

– Уверена, но спасибо.

Он хорошенько вгляделся в меня, возможно, и я так делала с ним, и попытался определить, было ли сказанное мной правдой или ложью, прежде чем кивнуть.

– Ладно, но я вернусь, когда мама появится.

Я прикусила щеку изнутри.

– Думала, мы разобрались с этим вчера.

– Да, но она сказала, что точно придет. В этот раз обязательно.

Вместо того чтобы спорить с ним, я сменила тему.

– Повеселись со своими друзьями. Ты знаешь, где найти меня, если понадоблюсь.

Я помахала ему и скользнула на свое сидение. Только я подняла голову через долю секунды, как Гарри уже был на другой стороне столовой.

Не знаю, сколько я наблюдала за его гиперобщительностью, о существовании которой я раньше не подозревала, но кто–то сел рядом со мной и поставил на стол поднос.

– Прости. Я опоздала. Ждала твоего отца, надеясь, что он...

Мамин голос умолк в тот момент, когда она отвлеклась, осматривая зал в поисках Гарри.

Я бы показала ей, где он был, если бы не была так шокирована ее присутствием.

Когда минуту спустя на ее лбу пролегла морщинка, я указала ей в сторону Гарри.

– Он там. С группой варваров, которые звучат и выглядят так, словно вот– вот отрыгнут.

Мама нашла его как раз тогда, когда он приземлился на свое сидение, залпом выпил банку коды и издал звук, который отразился эхом на весь зал.

Я улыбалась, пока ковырялась в своей булочке. Он определено овладел этим «искусством».

– Гаррисон? – прошептала она, будто не могла сопоставить в своей голове мальчика, носящегося по кафетерию с руками в воздухе в знак победы, с тем, с кем провела десять лет, делая вид, что растит его.

Когда мама была на грани того, чтобы встать и остановить его, я схватила ее за руку.

– Не надо, пожалуйста. Он просто веселится. Позволь ему это сделать, хорошо?

Мама взглянула на свои руки, в которые я вцепилась ногтями. Что– то неизвестное отразилось на ее лице. Я не помню, когда в последний раз прикасалась к ней. Да и когда она прикасалась ко мне.

– Я не собиралась мешать этому, Финикс. Как бы тебе ни было тяжело поверить в это, но я не всегда стою на страже спокойствия.

Она, должно быть, заметила мою реакцию, потому что добавила:

– Ладно. Хорошо. Большую часть времени так и есть.

Она что улыбалась?

– Помимо того, что твой брат пропал, – она кашлянула, – как прошел твой день?

Мама взяла вилку и опустила ее в вареную фасоль.

– Это был твой первый день в качестве официального вожатого, не так ли? Как все прошло?

– Эх, да. Первый день.

Я разорвала булочку на кусочки и покрошила их в куриные ножки.

Мама опустила вилку.

– Это был плохой день.

Мне было интересно, почему сейчас, когда я хотела забыть обо всем этом, она решила нажать на кнопку родительской заботы.

– Он не был крутым, это уж точно, – пробормотала я.

– Что случилось? – она подняла бровь в свойственной ей манере.

– Кроме того, что мои родители словно сошли с ума, ища Гарри, хотя должны были знать, что он со мной. И что я соврала своему наставнику, Кэлламу, о том, что вы подписали разрешение? – пробурчала я, вздыхая. – Это все прошло плохо.

Мама молчала с минуту, наблюдая за мной.

– Ты совершила ошибку. Из которой, надеюсь, сделаешь выводы. Хорошо, что с Гарри все в порядке. Вот, что имеет значение.

Она взяла вилку, но снова замерла над своим подносом.

– Кто такой Кэллам?

Я спохватилась спустя минуту. Я не хотела разговаривать с мамой о нем, но больше, не хотела, чтобы она поняла это.

– Он просто ещё один вожатый. Бен поручил ему тренировать меня следующие несколько недель.

Она кивнула, но я знала одно. Она поняла, что я что–то скрываю. Мамы – профессионалы в этой области.

– Где он сидит?

Мама небрежно осмотрела столовую.

– Не знаю, – я начала осматривать помещение, как и она, притворяясь, что не представляю себе, где бы он мог быть. – Скорее всего, с другими вожатыми.

Я указала на столы, приготовленные для них. Два стола были заняты, и люди за ними шумели, разговаривая, а третий был тих и пуст, за исключением одного человека.

– Кто из них?

– А?

– Кэллам. Кто из них?

Когда она посмотрела на меня, то я поняла, что мама насквозь видела мою «не–понимаю–о–ком–ты» манеру поведения.

Поджав ногу под себя, я указала на него.

– Это Кэллам.

Она изучала его некоторое время взглядом, а затем обратила свое внимание на меня.

– Связывалась с друзьями?

Да. И нет. Они были заняты тем, что наслаждались летом. А я притворялась, что делаю то же самое.

– Я переписывалась с Эмерсон, но ты знаешь, она занята. Да и меня нет всего два дня.

Я накинулась на картофель так, словно это была кукла вуду, а моя вилка – булавкой. На удивление, это оказалось очень действенным.

Мама кивнула.

– Я уверена, что все думают о тебе.

Абсолютно.

Как долго она ещё будет сидеть здесь и допрашивать меня? Сколько мне ещё быть здесь, прежде чем я смогу уйти не так заметно?

– Я знаю, мы не особо говорили об этом, но как ты справляешься со всей этой ситуацией с Китсом?

Окей, мама подняла тему моих бывших отношений? Боль ещё не прошла, вот как я справлялась с этим.

– С Китсом? – я отодвинула поднос. – Ты про то, как он со мной расстался? Потому что я не знаю, что ты имеешь в виду. Для меня это было больше, чем расставание.

– Финикс… – мама протянула руку, словно пытаясь успокоить меня или что–то в этом духе. Но с меня хватит. Слишком много родительского вмешательства для одной ночи.

– Знаешь что, мам? У тебя есть мое разрешение, благословение и поддержка, чтобы притворяться родителем для Гарри. Он мал и все ещё невинен, чтобы понимать это твое поведение а–ля мать года.

Я стремительно встала со своего сидения.

– Я справлялась с этим сама два года без матери, которая притворялась, что заботится обо мне. И смогу ещё год, пока не уеду из дома, так что прибереги это для Гарри. Я уже наслушалась вашей с отцом лжи на всю жизнь.

Ее лицо было спокойно, пугающе спокойно. Ее глаза даже не вспыхнули от гнева. Если бы не тот факт, что ее грудная клетка двигалась быстрее, то ничего бы не выдало того, что ее только что отчитала перед лицами множества людей дочь–подросток.

Вместо того чтобы подняться и уйти, она взглянула мне в глаза.

– Знаю, – сказала она и, наконец, приступила к своей еде.

ДЕВЯТЬ

Я провалила свое первое задание в качестве вожатого–ученика на вчерашнем маршруте. Я не хотела повторять это на второй день.

Я проснулась в 5 утра, раньше, чем прозвенел будильник. В моей голове крутились образы людей, падающих со своих плотов прямо в реку. Я не могла забыть голос Кэллама, и те слова, что он сказал туристам на лужайке в полдень, когда инструктировал их на случай опасности.

Может, вчера я и облажалась, но не сегодня. Я учусь на своих ошибках и собираюсь стать лучшим чёртовым вожатым–учеником всех времён.

Мне полагалось сесть рядом с другими вожатыми за обеденным столом в столовой. Туристы появятся только через час, когда мы подготовим все плоты и технику. Расписание было распланировано словно одна из миссий морских сил, что меня никак не успокаивало.

Когда отец принял предложение Бена, я воображала себе, что вожатый в лагере поет песни у костра, собирает браслеты из бус и играет с детьми в охоту на бекаса. Если бы я знала правду, то ни за что за это не взялась бы. Я не была готова к тому, чтобы нести ответственность за людские жизни, в то же время пытаясь узнать все плюсы и минусы этой работы.

Как и вчера, я вышла на десять минут раньше, волосы развевались на прохладном утреннем воздухе, а мои ноги покрылись мурашками. Потому мне нужно было взять у мамы утром фен и надеть кофту из шерсти, потому что я мёрзла уже второе утро подряд.

– Одежда. Хотя бы попробуй носить ее.

Его голос застал меня врасплох прямо перед тем, как что–то пролетело в воздухе по направлению ко мне. Огромная, тяжёлая фланелевая рубашка упала ко мне в руки. Она была мягкой, словно ее стирали тысячу раз.

На этот раз я дрожала не из–за холода.

– Спасибо? – сказала я, в то время как он подошёл ближе, и всматривалась в его неясные глаза и взлохмаченные волосы. Прямо как в то утро.

– Не стоит.

Его голос, все такой же холодный, отдаленный, к чему я быстро привыкла, заставил меня задаться вопросом: не выдумала ли я веселую и светлую сторону Кэллама.

– Уверен, что не хочешь надеть? Все нормально.

Он не поднял головы, пока застегивал липучки на своих сандалиях, но напрягся, когда я двинулась в его сторону. Так сильно он меня ненавидел. Сначала утренние шутки, а теперь ярко выраженное отвращение. Так держать. Финикс. Так. Держать.

– Если бы я не был уверен, то не дал бы ее тебе.

Он поднялся и направился к старому грузовику с прицепом, в котором находилось четыре плота.

– Нужна помощь? – мне пришлось бежать, чтобы поспевать за ним. Когда он не ответил, отвернувшись от меня, чтобы проверить связанные ремни, я кашлянула. – Что от меня требуется?

Кэллам продолжал двигаться вокруг плотов.

– Просто не лезь.

Я вздохнула. Он явно не из тех, кто простит, забудет и будет идти дальше. Я с таким не справлюсь.

– Ладно. Почему бы тебе просто не сказать, что ты хочешь, и не разделаться с этим? – я развела руками. – Я слушаю.

Я пошла вслед за ним к другой стороне грузовика и смотрела, как он проверяет ремни и затягивает их.

– Ты соврала мне. Смотрела мне прямо в лицо и врала, – он хорошенько дёрнул ремешок. – Что ещё говорить?

– Не думаешь, что «соврала» – это немного жёстко?

Кэллам косо глянул на меня. Вернее, пронзил взглядом.

– И как бы ты это назвала? «Увиливала от правды»?

– Я не сказала тебе обо всем этом не для того, чтобы подорвать твое доверие, а чтобы сохранить доверие Гарри.

Он повернулся ко мне, смотря прямо в мои глаза.

– Ну, этот план провалился.

– Несомненно, – глядела я прямо на него. – Так что ты думаешь? Кроме того, что я ужасный человек, принявший плохое решение в сложной ситуации.

– Если я не могу доверять тебе, то можешь уволиться прямо сейчас, – не моргнул он.

– Да, может и уволюсь. Особенно, если ты собираешься вести себя так каждый раз, когда я ошибаюсь.

Кэллам дёрнул следующий ремешок сильнее, чем следовало.

– Слушай, есть правила, придуманные не просто так. По веским причинам. Если ты им не следуешь, то да, придется покинуть эту работу.

Чем больше он говорил об увольнении, тем больше я хотела сохранить это место.

– Так ты говоришь, что письменное разрешение так важно?

Я заметила, то, как двигался его кадык, когда он сглотнул, словно пытался сглотнуть целое яблоко. Он пытался быть терпеливым со мной. Я хотела отплатить ему тем же.

– Это защищает нас от судебных разбирательств, родителей – от шока, когда они не знают, куда пропал их ребенок. И даёт нам знать, есть ли у этого ребенка особые медицинские показания. Как астма. Или угрожающая жизни аллергия.

Он впился взглядом в мои глаза.

– Так что да, разрешение так важно. Вместе со всеми правилами, что у нас есть.

Я остановилась, чтобы дать себе минуту на обдумывание этих слов.

– Оу.

– Оу, – эхом отозвался он, словно понял, что его слова дошли до меня.

– Мне жаль, – я закусила губу, чувствуя себя ужасным человеком. – Я и не думала. Не понимала, почему это так важно.

– Я доверял тебе вчера. Но сегодня ты в минусе, – ответил он. – Что собираешься делать?

Я заерзала.

– Вернуть твое доверие?

Секунду он наблюдал за мной. А я за ним. Этим утром, в таком свете, его глаза были больше зелёными, чем карими.

– Ну ладно. Твое счастье, что я верю во второй шанс.

Кэллам махнул рукой в сторону прислоненных к гаражу весел.

– Почему бы тебе не сложить их в кузов?

– Уже выполняю, – сказала я, начав работать.

Неужели он простил меня? Он реально просто поверил мне на слово и дал ещё один шанс? Я не собиралась шататься вокруг него, чтобы он изменил свое мнение.

Я начала работать, так как там было, по меньшей мере, несколько дюжин весел. Едва я взяла одно из них, как они все упали на землю. Великолепно.

– Почему этот лагерь так ненавидит меня? – тяжело вздохнула я, задаваясь вопросом, был ли прав Кэллам в том, что мне пора уволиться. В любом случае я, кажется, ничего не могла сделать нормально.

Я ожидала, что он вздохнет и прочитает мне лекцию, но услышала кое–что другое. Смех.

Он смеялся надо мной? Когда я повернулась, чтобы проверить, он прикрывал рот, словно пытался спрятать свою улыбку.

– Ведешь себя, как придурок, – крикнула я.

– Знаю, – продолжал смеяться Кэллам.

Хруст гравия привлек мое внимание. Кэллам больше не улыбался.

– Все в порядке? Думаю, я слышал смех, – крикнул кто–то.

– Или звуки изощрённых пыток, – ответил другой.

Кэллам кивнул в сторону людей, направляющихся к нам. Надпись на их футболках дала понять, что это товарищи–вожатые.

– Какая разница.

– Что скажешь, новенькая? Смех или звук пыток? Может, смех, похожий на звуки мучительных пыток? – спросил один из двух парней, легонько толкнув локтем третьего вожатого – девушку, такую же уставшую и с красными глазами, как у Кэллама.

– Я собираюсь выполнить свою работу аккуратно и ничего не говорить, – ответила я, дёрнув один из ремешков так, будто я знала, что делаю.

– Перестаньте усложнять ей жизнь, – зевнула девушка и потянулась. – Ответит так, выведет своего начальника из себя. Если по–другому, то отдалит нас от себя. Дайте ей передышку. Сейчас едва ли семь утра.

Она устало улыбнулась мне, словно мы как–то оказались на одной стороне.

– Кстати, я Наоми. Этот парень, которого можно побить здоровенной палкой, и она сломается, Эван. А тот, что ещё уродливее, рядом с ним – Этан.

Наоми была одной из тех девушек в стиле бохо–шик. Она выглядела так, словно днём собиралась спасать мир, а вечером – пройтись по подиуму: поразительная прическа, поразительная улыбка, да и все остальное, но не в кричащей манере. Она уже мне нравилась.

Я получше вгляделась в парней. Они были близнецами. Может, одеты они были и по–разному: первый выглядел более дерзко, а второй, как типичная футбольная звезда; волосы первого были, несомненно, тщательно и ловко уложены, в то время как у качка они были очень короткими. Но лица их были одинаковыми: безупречная загорелая кожа, широко посаженные голубые глаза с длинными ресницами и выдающиеся скулы. Хорошо, что они оба были сложены как парочка гладиаторов, дабы уравновесить такие симпатичные лица.

– Привет, – сказала я, наконец, а Кэллам продолжил грузить вещи в грузовик. Мне стало интересно, почему он не окликнул нас четверых, чтобы мы присоединились.

Этан или Эван склонился ко мне. В его улыбке что–то было. Что–то, точно убивающее наповал бесчисленное количество девушек. Раньше, но не в этот раз.

– Выбирай, на чьей ты стороне.

Я была невозмутима. Я знала этот типаж. В Калифорнии их было полным полно. И ещё я знала, что чем быстрее дам ему понять, что не заинтересована в нем и никогда не буду, тем быстрее он переключится на другую особь женского пола с ногами.

– Я лучше осмотрю забор.

– А новенькая умна, – сказал качок–близнец, толкнув локтем своего братца.

– А новенькая горяча, – толкнул его в ответ Мистер Наглость и Развязность.

– У новенькой есть имя, – сказала я, заметив, что Кэллам высунул голову из–под тента.

– Я был бы дураком, если бы думал иначе, – сказал Этан или Эван. – Какое?

Я все ещё была невозмутима.

– Не заинтересована.

Один из братьев рассмеялся, пихнув своего близнеца. Второй выглядел так, словно в первый раз столкнулся с реальностью.

– Забавно. Так какое?

Кэллам из грузовика точно наблюдал за нами, слушал, но, казалось, не был заинтересован, чтобы внести свою лепту в разговор.

– Тебе так хочется знать? – ответила я, моргая. – Правда, Не заинтересована.

Близнец, устроивший допрос, чтобы узнать мое прекрасное имя, скрестил руки на груди.

– Думаю, я влюбился.

– Естественно, она же ненавидит тебя, – проворчал другой.

Улыбка другого брата не потускнела.

– Нездоровые отношения – это моя специальность.

Наоми наклонилась ко мне и прошептала.

– Скорее его Ахиллесова пята.

Мы обе широко улыбнулись, прежде чем Кэллам резко выскочил из прицепа.

– Время отправляться в путь, – сказал он.

Сильный голос, решительная походка, крепкие плечи.

Это был тот Кэллам, выполняющий свои обязанности, которого я знала. Забавный, заботливый, покладистый... это был Кэллам вне работы, как я думала. Полные противоположности. Северный и Южный полюс. Право, лево. Голова, хвост. Доктор Джекилл, мистер Хайд.

Кем был Кэллам вне этого лагеря? Какой он дома? Почему меня это волнует? Почему я хочу узнать это?

Вопросы: куча. Ответов: ноль.

– Я узнаю твое имя до обеда, – сказал Неумолимый близнец.

– Ты его уже знаешь, – ответила я.

– Скорее всего, оно начинается с буквы Д, – продолжал он так, будто не слышал того, что я сказала. – Джейми или Джейси, или Джули. Да, определенно с Д.

– Уймись уже, Этан. Новенькая не поддалась твоим уловкам, так что продолжай просто жить дальше.

Эван заполз на переднее сиденье грузовика, а второй красавчик скользнул на заднее сиденье.

Кэллам открыл дверь с водительской стороны и позвал меня на переднее сиденье. Думаю, это место не столько было привилегией, сколько наказанием.

– Спасибо, – сказала я Кэлламу, заползая на переднее пассажирское сиденье со старой обивкой.

Он не улыбался так, как могли заметить остальные, но его глаза – да. Рада, что он нашел все это забавным.

– Не за что, – только и сказал он.

Этан пошел к грузовику, выглядя так, словно его отвергли. Во второй раз. Пока я пристёгивала ремень безопасности, Кэллам наблюдал за мной со все той же улыбкой. Вернувшись на своё место, он открыл рот, несомненно, пытаясь отправить мой здравый смысл в нокаут, словно в шоу «Round 5».

– Этан? – сказал Кэллам таким тоном, который смог бы заставить даже президента встать по стойке смирно. – Закрой свой рот.

ДЕСЯТЬ

Он не сказал мне ни слова на протяжении всей поездки к реке. Так же как и остальным троим, так что, по крайней мере, мне не пришлось зацикливаться на том, почему он объявил мне бойкот.

Однако эти трое на заднем сиденье так и не заткнулись. Ни разу. Ни на долю секунды. Это раздражало. Но надо отдать им должное за их креативность в подборе тем для разговора: от того, как ладят между собой юные вожатые, до того какие трусы предпочитает Бен. Шорты или боксеры. Или какой из символов колледжей выиграл бы, если бы они все сошлись в смертельной схватке.

Наоми, Этан и Эван собирались в колледж этой осенью, и, судя по звукам, они были в шаге от того, что описаться от счастья. По крайней мере, у нас было что–то общее. У меня был ещё год и несколько месяцев перед тем, как я отправлюсь навстречу свободе. Обратный отсчёт уже шел.

Когда мы прибыли на парковку, троица вместе понесла плоты, оставив меня и Кэллама перенести другое снаряжение. Даже после плотов, весел, спасательных жилетов и остальной тяжёлой и громоздкой рухляди, которую Кэллам вытащил из–под тента и спустил к берегу реки, эти трое работали вместе, раскладывая всё снаряжение по местам.

У меня не было чувства, что они отгородились от Кэллама и от меня, потому что они были грубы, но скорее из–за своих близких отношений. Они привыкли заниматься своим делом, в то время как Кэллам занимался своим.

До меня быстро дошло, что он держится сам по себе, пока остальные вожатые отрываются вместе. Это заставило меня задуматься о том, зачем я вообще раскладываю вёсла рядом с ним в данный момент. Мне скорее нужно было понять намек на то, что ему нравится быть одному? Или всё дело в том, что он терпел меня... в своей запутанной и обескураживающей манере?

Больше вопросов, подумала я, бурча себе под нос. Больше никаких вопросов. Пока я не получу несколько ответов. У меня и так голова была забита загадками так, что я вот–вот развалилась бы на куски.

Я была в самом разгаре подсчитывания спасательных жилетов, проверяя, чтобы их количество совпадало с количеством весел в рафте напротив меня, когда из места, где расположилась троица, послышался смех.

– Чувак! Это выглядит так, словно я только что обмочил свои штаны!

Этан показал руками на свою промежность, где на светло–голубых шортах виднелось ярко выраженное тёмное пятно.

– Ты писался в постель, пока тебе не исполнилось десять. Это хотя бы оправдывает то, что Новенькая так унизила тебя, сыкуна, – смеялся Эван, указывая на шорты брата–близнеца, будто это было самое смешное, что он видел.

– Мы близнецы, ублюдок! – бросил Этан.

– Что скажешь? – слегка подтолкнул Эван Наоми, которая так старалась не смеяться, что даже побагровела.

– Ничего не изменилось с тех пор, как мама рассказала нам, как мы испортили наш первый памперс друг за другом менее чем за полсекунды. И в том числе писались в кровать до десяти лет.

Смех Эвана стих.

– Но ты старше, значит, писался в штаны дольше, чем я.

– Старше на 23 секунды, мудила, – Этан сжал шорты, пытаясь высушить их.

Когда Кэллам поймал меня за подглядыванием за ними, а не подсчётом следующих жилетов и весел, я приготовилась к тому, что он сделает мне предупреждение или, по крайней мере, устрашающе вскинет брови. Но вместо этого, он оставался молчалив и занимался своей работой.

Я кашлянула.

– Вау. Прекрасная команда.

Прямо сейчас Этан брызнул водой на шорты брата. Прям туда. Так что теперь они оба выглядели как подростки с идиотскими наклонностями.

Кэллам взглянул в их сторону, а затем вернулся к проверке плота недалеко от меня.

– Они хороши в своей работе. Поведение на свой возраст и очарование противоположного пола – требования для их работы.

Он выглядел так, будто вот–вот был готов улыбнуться, но тут не удавалось угадать.

– Это хорошо. В противном случае, их бы уже уволили.

Когда я посмотрела на него, то уже точно увидела улыбку. Небольшую, но все же удовлетворенную. Может из–за нее я и задала вопрос, который и не собиралась задавать.

– Почему ты не нравишься другим вожатым?

Вместо того чтобы исчезнуть, его улыбка стала ещё шире.

– Другим?

Он застал меня врасплох. Я ожидала, что он будет спорить, отрицать все или возмутиться, но не думала, что он задаст собственный вопрос, особенно этот.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Ты спросила, почему я не нравлюсь другим вожатым, подразумевая, что я нравлюсь одному из них.

Он не оторвал взгляда от узла, что завязывал, пока выражал свою мысль.

– Да, и я говорила о тебе самом.

Я широко ухмыльнулась в знак победы. Хорошая попытка. Он не сможет разобраться в моих словах и перевернуть их смысл до тех пор, пока я не задам этот вопрос снова.

– Оу, тогда боюсь, что ты ошибаешься.

Он сделал паузу, наверняка для драматического эффекта, чтобы добавить ещё кое–что.

– Потому что я себе не нравлюсь. Ничуть.

Я фыркнула.

– И почему мне сложно в это поверить?

– Потому что это неправда, – Кэллам неожиданно возник на скалистом берегу реки, встав с колен, и развел руки в стороны. – Я гадок.

Я собиралась снова фыркнуть, но вместо этого улыбнулась.

– Просто полон гадостей.

Кэллам тоже засмеялся, прежде чем мы услышали крик.

– Опять эти звуки мучительных пыток! В чем дело? Новенькая пытается тебя убить, босс?

Мы оба проигнорировали его.

– Так…? – надавила я.

Кэллам двинул плечом, направляясь проверить другой плот.

– Не знаю, ненавидят ли они меня так сильно.

– Это не то, что я имела в виду, – прервала я его, потому что было ясно, что они его не ненавидят, а просто сохраняют дистанцию.

– Странно быть в таком положении. Я человек, которому они отчитываются, но в то же время их сверстник. Легко переступить эту чёрту, поэтому я предпочел нарисовать одну жирную и не пересекаемую. Тем легче для них.

Я ожидала услышать парочку не особо искренних слов, но не такое.

– Но не для тебя, так?

Он пожал плечами и вернулся к работе.

– Бен не любит читать морали и нотации или тыкать пальцем. Ему не нравится сталкиваться с трудностями, чтобы управлять бизнесом, он просто притворяется, что мир – это голубое небо и радуга. Поэтому я взял на себя часть этой тяжёлой ноши, когда дело доходит до вожатых.

Я кивнула.

– Но это не так просто для тебя.

– Да, я не связываю свою жизнь с чем–то простым, так что это не так важно.

Внимание Кэллама переключилось на парковку, куда въезжал разрисованный автобус с логотипом лагеря Кисмет на оконной решётке. Первый раз за это утро, я начала нервничать.

– Кроме того, если я не занят работой, у меня есть другие дела. Так что времени на общение у меня нет.

Я вспомнила о тех двух днях, когда он выглядел так, словно не спал всю ночь. Что же так беспокоило его, что он не мог провести время с другими вожатыми после работы?

Я старалась взять себя в руки, но, то ли я не особо хорошо с этим справлялась, то ли он чувствовал мой страх, Кэллам прежде чем направиться к парковке, подошёл ко мне и слегка ткнул локтем.

– Все хорошо. Ты будешь в порядке.

– Что если случится что–то плохое?

Во рту пересохло, поэтому мой голос звучал ещё выше и слабее.

– Ну и что?– ответил он, идя к автобусу, – Значит, так тому суждено. Это твой выбор: плыви или умри.

ОДИННАДЦАТЬ

Синтия Эйнсворс сплавлялась по реке. Мама плыла с веслом в руке, среди брызг воды, но не кричала от ужаса, что ее волосы и блузка промокли, а смеялась. Не так громко или часто, как с Гарри рядом, но я давно не слышала, как мама смеялась. Я не знала, где был папа, хоть и догадывалась, что он сидел перед ноутбуком, прячась в домике.

Они были не там же, где мы с Кэлламом, и Кэллам сам сказал, что это было специально. Он решил, что мне лучше не нависать над ними, игнорируя остальных туристов. Он был прав. Хоть мне это не нравилось, он был прав.

Хотя я все равно следила за ними, даже если они сплавлялись под руководством Наоми. После нескольких взмахов веслом, проверив шесть туристов рядом с собой, я смотрела, улыбались ли они и дальше, не утонули ли.

Мама перед поездкой ясно дала понять, что не собирается участвовать в том, что интересовало Гарри. Интересовало десятилетних мальчиков. Типа сплавления на рафте. Круто, что она передумала, хотя бы в этом.

– Приближаемся к смене течения, – сообщил Кэллам из конца строя со спокойным и решительным видом. Река не была такой, что вызывала адреналин, говорили, потоки в ней считались вторым классом, но вода была быстрой, и пены было столько, что мне было не по себе.

Я не знала, сколько раз он сплавлялся по этой части реки, но он будто знал все изгибы и торчащие камни в воде, возможно, он провел последние десять лет, сплавляясь каждый день. Он был не просто хорош, а прекрасен в этом.

Не он один. Он был прав, сказав, что трое других тоже отлично справлялись. После утра я не подумала бы, что они могли воспринимать что–то всерьез, но ошиблась. Они знали реку не так хорошо, как Кэллам, но знали, что делали.

– Вы проходили до этого какое–то обучение вчетвером? – спросила я у Кэллама, когда мы попали на гладкий участок воды. Как и сто раз до этого, раздался хор недовольных стонов. Звучало так, словно они были зависимы от адреналина и не могли без него потерпеть и пяти минут.

– Ага. Мы прошли особое обучение и получили сертификаты, – Кэллам, пока вода была спокойной, вытер футболкой брызги с лица. И меня совсем не отвлекало то, что, пока он делал это, было видно половину живота. – Бен оплатил лагерь и сертификаты, но было тяжело.

Тяжело было на реке сейчас, и я могла лишь представлять, каким было обучение.

– Все вожатые могут руководить сплавом по реке? – спросила я.

Он покачал головой, глядя на воду вперед.

– Нет, только мы вчетвером. Было бы тратой времени и денег для Бена – обучать всех, так что он выбирает для этого регулярных вожатых.

– Сколько лет они уже вожатые? – я взглянула на другие лодки, помахала Гарри в миллионный раз, но он был занят, указывая на что–то то в одной стороне, то в другой.

– Это их третий год, – Кэллам перевел взгляд с реки на лодки в нашей команде. Он оглядел их быстро и тщательно, а потом вернул внимание на реку.

– Они вернутся следующим летом?

– Возможно. Некоторые вожатые, поступившие в колледж, возвращаются, некоторые – нет.

Я осторожно двигала веслом, разглядывая туристов, как Кэллам.

– Сколько лет ты – вожатый? – спросила я.

– Это мое третье лето.

Я помахала Гарри, и в этот раз он заметил. Он махнул рукой, будто отсалютовал. Мама улыбнулась мне и помахала с достоинством.

– Ты вернешься следующим летом?

– Наверное, – ответил он без паузы.

– А через лето? Когда будет первый год колледжа?

В этот раз была пауза. Долгая, я даже оглянулась через плечо на него. Он смотрел на реку, но мыслями был далеко.

– Наверное, – сказал он. Я не думала, что он что–то еще скажет, но тут он добавил. – Но я не уверен насчет колледжа.

– Как это?

– Вот так. Я не уверен.

Я осмотрела рафт. Туристы оказались послушными, мечтой вожатого. Они исполняли указания, ценили свои жизни, охали и ахали в нужных местах.

– Ты не знаешь, в какой хочешь поступать? – спросила я, убедившись, что все в порядке. Пока что.

– Я не знаю, хочу ли вообще.

Я взглянула на него, проверяя, серьезен ли он. Я пока еще не разобралась с его юмором, не понимала, когда он шутил, а когда был серьезен. Усложняло и то, что я будто имело дело с двумя личностями, борющимися за власть.

– Серьезно? – спросила я, решив, что он не шутит.

– Звучишь так, будто это мировые новости, – он поправил кепку, чтобы прикрыть глаза от солнца... или от меня. Одно из двух.

– Нет, я просто удивлена.

– Почему? Не я первый думаю не идти в колледж.

– Это понятно, но, не знаю... Ты просто кажешься таким... – я замолчала. Как правильно сказать? – Активным.

– К этому состоянию не относится прохождение стандартных экзаменов и четыре года, потраченные ради бумажки и долга.

Я не знала, почему – его лицо и голос были прежними – но я ощутила, что для него это больная тема. Такая, что человек предпочел бы бежать голым по лабиринту из кактусов, чем говорить о таком.

Конечно, от этого мне только сильнее захотелось говорить об этом. Кэллам одновременно казался человеком без секретов и с миллионом тайн.

– Где еще активничать, как не в колледже... – он кивнул, словно закрыл тему. Нет уж. – Но ты туда хочешь?

Он вздохнул.

– Не знаю.

– Ты не знаешь, – я посмотрела на него. – Многие знают. Они не знают, подойдут ли их оценки, будет ли финансовая помощь, наберется ли достаточно проходных баллов, но многие старшеклассники знают, хотят они попробовать колледж, или ни за что на свете.

Он пожал плечами.

– Значит, ты встретила того редкого, кто еще не знает, что делать, так что, может, опустим тему? Если обсуждать это с тобой по кругу, мне легче не станет.

Я развернулась и разглядывала туристов, когда добавила:

– А я хочу в колледж.

– Это должно и меня заставить захотеть?

В этот раз он явно шутил. Прогресс. Хоть и на скорости улитки.

– Нет, я так рассказываю личное о себе.

– Вот и молодец, – сказал он.

– Обычно другой человек отвечает тем же, – продолжила я, будто он ничего не сказал.

– Но этот человек так не сделает, – он изобразил улыбку и вскинул бровь. – Ты можешь делиться, чем захочешь, но это не означает, что я отвечу тем же.

Я опустила ладонь в воду, брызнула на него водой.

– Ты извращенец, ты в курсе?

– О, я в курсе. Спасибо за подтверждение, – его фальшивая улыбка начала превращаться во что–то искреннее, пока он вытирал воду с лица.

Я хотела брызнуть на него снова, но он сел прямее.

– Народ, – крикнул он туристам. – Остался последний участок бурного потока. Лучшее мы приберегли напоследок.

Мы добрались до поворота реки, и я увидела, о чем он говорил. Река впереди из стеклянной синей становилась бурной и пенной. Этот участок был самым белым из всех, что мы преодолели сегодня, я и остальные рафтеры крепче сжали весла.

Гарри в группе Наоми издал потрясенный вопль. Мама рядом с ним выглядела так, словно они плыли на эшафот.

– Не забывайте грести, сохраняйте спокойствие и слушайтесь меня, и вам будет весело, – говорил Кэллам.

Я взглянула на него, заметила слабый блеск восторга в его глазах. Он подмигнул и кивнул мне, подбадривая, потому что я могла лишь представлять, как выглядела в тот миг.

– Все будет хорошо. Спускайся дальше.

Я качнула головой, но он вряд ли уловил это. Я боялась не за себя, а потому что мама и Гарри тоже спускались по реке и еще шесть туристов, за которых я была в ответе. Я вдруг ощутила себя ребенком, получившим задание спасти мир от разрушения. Почему я возомнила, что могу это сделать? Почему притворялась, что знала, что делала, и могла быть в ответе за жизни остальных, когда в остальное время я с трудом несла ответственность за себя?

– Ладно, народ! – ему приходилось кричать, ведь вода бушевала. Вода напоминала большие мыльные пузыри, бьющиеся о камни, так что я собиралась представить большую ванну с пеной. Расслабляющую ванну с пузырьками...

Мы попали на первые потоки, и нос лодки опустился, а потом резко поднялся, и я уже не могла думать о хорошем.

– Гребите! – вопил Кэллам, брызги окружали нас. Почему остальные смеялись? Почему вопили, словно на американских горках? Почему они улыбались и склонялись вперед, словно ожидали того, что будет дальше?

Склонялись вперед? Нет. Так можно было слететь с рафта. Я знала, что нужно грести со всеми, но мне нужно было напомнить им, что важно удерживать равновесие, потому что они явно забыли, а капитан Адреналин был занят управлением рафта, следя, чтобы мы не разбились о лабиринт камней, торчащих из реки.

– Мэрилин! – закричала я женщине справа впереди меня. Может, если я привлеку ее внимание, она передаст послание Майку перед собой, а он – Коулу рядом с собой, и так далее. И да, я выучила имена, фамилии, группы крови и аллергии у всех в группе. На всякий случай.

Мэрилин не слышала меня, и это не удивляло. Я сама едва себя слышала.

Я взглянула на рафт Наоми, а она, как Кэллам, легко и спокойно двигалась по реке. Почему они были такими спокойными, когда мы прыгали, как камень, по реке? Они сошли с ума или я, раз не изображала радость?

Гарри пищал от восторга, двигал ручками так быстро, что весло стало размытым пятном. Мама рядом с ним выглядела так, словно шла по доске над морем. Не я одна паниковала. Мы с мамой ощущали одно и то же. Я не знала, что чувствовать насчет этого... Мы с мамой похожи? Я не на такую жизнь надеялась.

– Мэрилин! – снова закричала я, горло болело от громкости. Все еще ничего.

Если эти безумцы не подвинутся, то слетят с рафта. Я удерживала весло и умудрялась двигать им почти одновременно со всеми, пока двигалась к ней ближе, быстро и понемногу скользила коленями.

Я могла уже протянуть руку и похлопать ее по плечу, но хотела подобраться еще ближе.

– Финикс! Подними голову! – услышала я его крик, но даже так подняла голову на миг позже, чем требовалось. Рафт сильно занесло вправо, а потом отскочила назад, успешно сбросив меня.

Я ударилась о воду и погрузилась, холод реки впился в меня.

Поток бил по мне, утаскивал глубже, будто пытаясь разорвать при этом. Я застыла. На один ужасный миг тело замерло, а с ним и мозг.

Моя голова вынырнула – слава богу, богине и всем за спасательный жилет – и я пришла в себя, тут же отреагировала. Я принялась барахтаться, руки и ноги двигались в стороны, и пенная вода вылетала из–под меня.

Я не видела рафты. Сначала. А потом меня развернул поток, и я заметила их. Они были чуть позади меня, и все что–то кричали мне. Я слышала только рев реки, не могла различить даже грохот сердца в ушах.

Я заметила Гарри и маму в безопасности на рафте, и меня снова отбросило потоком. Вода несла мое тело, куда ей хотелось. И как бы я ни пыталась бороться и плыть к берегу, я застряла.

Я неслась мимо булыжника, торчащего посреди реки, попыталась ухватиться за него, но поток был слишком силен. Он стукнул меня о камень и смыл снова.

Тут началась паника, подогретая адреналином. Я умру. Вот и все. Река утащит меня в подводную могилу. Гарри. Я могла думать лишь, как он смотрел, как его сестра тонет перед ним в летнем лагере. Это оставит серьезный шрам.

Река снова развернула меня, один рафт оказался впереди других – тот, с которого я и улетела. Пара секунд, и потом развернул меня, но я успела заметить Кэллама. В отличие от других рафтеров, он не тревожился. Его взгляд было легко понять, потому что я уже несколько раз его видела. Его взгляд говорил: «Что ты творишь?».

Меня отбросило к камню, и я поняла. Он смотрел на меня так, словно я должна знать, что делать. И я знала.

Не бороться, а следовать за течением.

Его слова звенели в моей голове по кругу, пока я не смогла успокоиться на миг.

Я перестала размахивать руками и ногами. Я заставила тело расслабиться, глубоко вдохнула и поддалась реке.

У меня тут же пропало ощущение, что поток пытался утянуть меня на дно, или что волны хотели разбить меня. И вместо борьбы за жизнь я покатилась по волнам.

Бушующая вода вскоре закончилась, выплюнула меня на спокойный участок реки. Я помахала всем, что в порядке, направилась к песчаному участку пляжа, на который указал Кэллам. Рафты повернули в ту сторону.

Было поразительно просто плыть в спокойной воде. Поток немного тянул за ноги, но было просто сопротивляться. Хоть мышцы свело, я добралась до берега раньше рафтов.

Я плюхнулась на теплый песок и пыталась перевести дыхание. Я не успела, меня оттащил в сторону десятилетний мальчик, чья сила удвоилась за время в лагере.

– О, Финикс, это был кошмар. Ты в порядке? – Гарри сжал меня руками, как удав. – Я так испугался.

Гарри умудрился сбить меня, и половина моего лица была в песке. Я высвободила руку и обняла его.

– Тише, Геркулес. Как бы ни думали многие, я не из стали.

Его хватка ослабела. Немного.

– Прости, я так переживал. Если что–то случится с тобой...

Я крепко сжала его. Гарри охнул.

– Я в порядке.

В ответ он обнял меня сильнее. Теперь уже охнула я. Чем его здесь кормили?

– Эй, Гарри?

– Да?

– Можешь отпустить? Тело немеет.

Он отпрянул и поднял меня за собой. Я ощущала толстый слой песка на половине лица.

– Прости за это.

– Не стоит. Приятно знать, что кто–то будет скучать, если мне придет конец, – я растрепала его и без того лохматые волосы, попыталась оттереть песок с лица. Зато это было естественным скрабом для лица.

– Финикс Элизабет Эйнсворс, – мама подошла за Гарри, скрестила руки, но кусала губу. – Что там произошло?

Гарри плюхнулся на песок рядом со мной и обвил рукой мою шею. Он не собирался отпускать меня дальше расстояния вытянутой руки.

– Я упала, – я пожала плечами.

– Скорее вылетела, – добавил Гарри с улыбкой. Теперь, когда он знал, что я в порядке, он мог шутить. Может, стоило потянуть их потрясение.

Мама все кусала губу.

– Почему ты упала?

Перевод: «Никто не упал, так почему ты?».

– Я пыталась привлечь внимание рафтера. Не учла реку.

– Гаррисон пытался прыгнуть за тобой, – хоть мы с Гарри уже оправились, мама – нет.

– Ты пыталась прыгнуть первой, – возмутился Гарри.

– Что? – я удивленно взглянула на маму. – Ты собиралась спасти меня?

Она приподняла плечо.

– Хотела попробовать.

– Ты собиралась прыгнуть за мной? – я заметила, как изменился вид мамы. Ее волосы были в воде, прилипли к лицу. Тушь стекала по щекам. С ее спасательного жилета стекала вода. Ее штаны и блузка так промокли, что прилипли к ней. Мама была в полном беспорядке… и она пыталась прыгнуть в бушующую реку, чтобы помочь мне.

Я ощутила странные эмоции, нечто незнакомое кружилось во мне, путало мысли.

Она похлопала меня по ноге.

– Ты – моя дочь. Я бы пошла за тобой сквозь огонь, так что, конечно, я прыгнула бы в мелкую речку, чтобы спасти тебя.

ДВЕНАДЦАТЬ

Я была все еще в шоке от родительской заботы, когда в мою сторону направился Кэллам. После того, как рафтеров вытащили на пляж. После того, как рафты закрепили на берегу. После того, как всех сосчитали, чтобы убедиться, что никого не потеряли. И вытащив все припасы, чтобы все перекусили бутербродами.

Мне пришлось почти заставить Гарри и маму поесть, пытаясь убедить их, что я в порядке – нет физических или ментальных травм. Они ушли, пообещав принести мне еду.

Я едва оправилась от слов мамы, как Кэллам опустился на корточки передо мной. Он почти ухмылялся мне.

– Хорошо поплавала? – спросил он, скрывая эмоции.

– А ты так хорошо прыгнул и спас меня, – ответила я, пока он расстегивал маленький красный мешочек. – Главный вожатый.

Но я точно не смогла вызвать в нем вину. Он не смутился, а улыбнулся.

– Допустим, я прыгнул тебя «спасти». Как бы это выглядело?

Я не совсем понимала, на что он намекал.

– Героически?

Его улыбка стала шире, он вытащил салфетку со спиртом. Он держал аптечку? И зачем ему салфетка? Пока он не начал вытирать мои голени, вызывая дикое жжение, я не поняла, что истекаю кровью. И не в одном месте. Речные камни серьезно поранили меня.

– Я бы не назвал это героическим, – сказал он.

– А как бы назвал? – я сжала кулаки в песке, он раскрыл другую салфетку для второй ноги.

– Глупо.

– То, что для меня героически, для тебя – глупо?

Он не мешкал.

– Да, как–то так.

– Меня сбросило с рафта, и река решила поиграть моим телом в пинбол. Остальные подходили и спрашивали, в порядке ли я, похлопывали по спине. Почему ты поучаешь меня, что поступок героя, а что – нет?

Кэллам опустил окровавленную салфетку в тот же мешочек, что и другую, и взял тюбик мази.

– Потому что всем нам в жизни нужен кто–то, говорящий прямо, а не сочиняющий бред, да?

– Что–то мне не хочется отвечать.

– Почему? Потому что правда жестока? Или потому что ты – одна из тех, кому нравится бред? – он не спорил, а говорил даже искренне.

– На это мне тоже не хочется отвечать, – я напряглась, а он начал втирать мазь в порезы на моих ногах, но это не жгло. Было даже приятно, особенно то, как нежно он при этом касался меня.

– Допустим, я за тобой прыгнул, – он замер, открыл один из больших бежевых пластырей. – Что бы случилось с остальными рафтерами на нашей лодке? Что было бы с ними без проводника? – он выждал пару секунд, чтобы это впиталось, и продолжил. – Допустим, я нырнул за тобой и как–то поймал. Как бы я помог? Я не смог бы оттащить тебя в лодку. Я не смог бы оттащить тебя к берегу. Ты видела, что бывает, когда пытаешься плыть посреди бурного потока, – он накрыл пластырем один из самых больших порезов на моей левой ноге, взглянул на меня. Его мокрые волосы нависали на глаза, но я заметила за ними вскинутую бровь. – Я мог бы держать тебя за руку и говорить что–то приторное, типа «Не переживай, я с тобой» или что–то подбадривающее, типа «Мы сделаем это вместе», а то и что–то мужественное, типа «Я спасу тебя», но это не важно, потому что я не мог покинуть тот рафт, – он разгладил другой пластырь на моей голени. – Но, обещаю, когда и если тебе понадобится помощь, и я смогу ее предоставить, ты ее получишь.

Он говорил это, чтобы быть милым, но я заерзала на песке. Он звучал не так, будто просто говорил это. И выглядел не так.

– Я тоже упал один раз. Первым летом, когда был тут с мамой и братом, – он посмотрел на меня, проверяя, что я еще слушаю.

Я склонила голову набок.

– Ты, турист необыкновенный, упал в реку с рафта? Скажи, что это не так.

– О, это так.

– Что случилось? – спросила я, стараясь не замечать, как его пальцы гладят мою кожу, или как их тепло собирается во мне.

– Брат столкнул. Оттуда у меня это, – он провел большим пальцем по кривому шраму на виске. – Я врезался лицом в один из булыжников в воде.

Кэллам застегнул аптечку и опустился на песок напротив меня.

– Я был ребенком в то лето, когда упал в реку. Думала, я запаниковал? Ты бы меня видела, – он тряхнул головой, глядя на реку. – За лето до этого я только научился плавать, и мне еще было неуютно в воде. Особенно в той воде. Я не помнил, чему нас учил вожатый насчет падений. Я просто замер. В этом мой подвиг – я одолел реку, случайно последовав за течением.

Я коснулась пластырей на ногах. Он не упустил ни одной ссадины или царапины. Он позаботился обо всем. Тепло растекалось по мне.

– Ты явно хочешь, чтобы я уловила мораль истории.

Он пинал песок.

– Морали нет. Я пытался связать твой неприятный опыт со своим. Поделиться личным о себе с тобой, – он подмигнул и встал. – Теперь ты похожа на мумию ниже колен, моя работа здесь выполнена.

– Дай угадаю. Нужно проверить отдыхающих? Сосчитать весла и жилеты?

Он широко развел руками.

– Что скажешь? Работа главного вожатого никогда не заканчивается.

– Спасибо за мумифицирование, – крикнула я ему вслед.

Он не ушел далеко, остановился. Оглянулся на меня через плечо, и от его взгляда я сглотнула.

– Знаешь, что мне больше всего запомнилось в том дне? – он ждал, и я покачала головой. – Осознание, что, что бы ни произошло со мной, я справлюсь. И выберусь из этого. Ад или бурная река, – он пожал плечами, – я могу себя спасти.

Я взмахнула рукой.

– А вот и мораль истории.

Он сдвинул брови, стараясь выглядеть серьезно.

– Не знаю, о чем ты.

Я посмотрела на небо.

– Ясное дело.

Казалось, Кэллам хотел вернуться ко мне, но на меня упала тень. Этан.

– Эй, новенькая. Знаешь, что они говорят?

Я вздохнула. Теперь он не отвечал за шесть жизней на опасной реке, так что мог вернуться к роли очаровательного парня.

Этан скользнул по мне взглядом, закончив на мокром хвосте.

– В сплавлении… да и во всем в жизни, – он пошевелил бровями, – чем влажнее, тем лучше.

Я сморщила нос.

– Можно было и без этого, но спасибо, что подошел до того, как я поела.

– Я могу подойти и после обеда, добавить своих фразочек, – предложил он.

– Вообще–то я предпочитаю сохранять еду в себе. Спасибо.

Этан помрачнел. Я будто была первой, кто отказала ему.

– У тебя красивые глаза, – сказал он со странным видом, думая, похоже, что он сексуальный.

Но казалось, что ему что–то попало в глаз.

– Ах, спасибо. Давай угадаю, что дальше, – я широко улыбнулась, показывая зубы. – У меня красивая улыбка?

Он прищурился.

– В чем проблема, новенькая?

Почему он был таким настойчивым, я не понимала. Я не была красавицей, что выделялась из каждой толпы. Я была даже не милой. В лучшие дни я еще могла назвать себя такой, но Этан вряд ли интересовался милыми. Так зачем он лез ко мне?

Я огляделась и поняла ответ. Он приставал ко мне, потому что выбора было мало. Может, потому я и рявкнула:

– Моя проблема, Этан, в том, что я лучше поцелую сурка, чем тебя. Я не собираюсь заводить летний роман ни сегодня, ни завтра, ни когда–либо. Можешь оставить меня в покое?

Он не отвел взгляда, а сжался и пожал плечами.

– Кто говорил о романе?

Я застонала. Где же спасение?

Я не понимала, что Кэллам все еще был рядом, пока он не кашлянул.

– Этан? – он подождал, пока Этан кивнет ему. – Заткнись.

ТРИНАДЦАТЬ

В начале лета моя жизнь имела смысл. Странным образом, но она была предсказуемой. Я могла перечислить, что происходило каждый день, и как вели себя люди.

Лагерь Кисмет разбил все представление о жизни. Всего за неделю.

Мой мир словно перевернулся, и люди вели себя не так, как должны были. Все, кроме меня… и папы. Отлично. Теперь я была в одной куче с папой. Прекрасное лето.

Мама все еще вела себя странно, как старая версия, которая специализировалась на объятиях перед сном и записках на салфетках в коробках с обедом. Часть меня хотела верить, что прежняя мама возвращалась, но я не спешила надеяться.

И Гарри. Он все еще был хорошим умным ребенком, будто потомком Эйнштейна, а не Престона и Синтии Эйнсворс, но он начал новую страницу. Он был теперь смелым, охотился за адреналином.

У Гарри каждый день теперь был полон занятий, и он нашел себе множество друзей. Судя по тому, ка кони говорили, они словно прошли войну и сроднились.

Так прошла первая неделя лагеря. Мама стала… мамой снова. Гарри стал мистером Популярность, попробовал жизнь на грани опасности. И я напоминала папу и держалась до побеления костяшек за то, каким все было, и каким станет, когда мы покинем лагерь в конце лета.

И были проблемы с парнями. Не с Этаном, хоть он пытался стать проблемой, а с Кэлламом. Я не могла его понять. В одну минуту он шутил и улыбался, а потом рявкал на меня из–за неуклюжих узлов. В один миг я ему будто нравилась, а потом он едва терпел меня.

Он был современным Джекиллом и Хайдом, и это было не самым тревожащим. Я не понимала, к кому меня тянуло больше: к щедрому Джекиллу или опасному Хайду.

Так что мне нужно было в этом разобраться. Как можно скорее.

Потому этим утром я решила пробежаться. Я хотела пробежаться фартлеком, но выглядело это так, словно я просто бежала изо всех сил.

Но это было полезным, а боли в ногах можно было исправить парой мешочков льда.

Я добралась до развилки тропы, что могла отправить меня обратно в лагерь за одну милю, если повернуть налево, или за три, если повернуть направо. Я не знала, почему повернула направо. Я уже пробежала шесть миль и не хотела бежать больше семи сегодня, но уже разогналась. Так почему не выбросить план в окно?

Я так сосредоточилась, разогнавшись, что не заметила бы самолет в сотне футов над своей головой, даже не услышала бы. Потому и не заметила, что кто–то еще летел по тропе за мной. Я не слышала его. И не видела, пока он не стал обгонять меня.

Я удивилась, что он смог догнать меня. Он даже мог пролететь мимо меня. Но я любила соревноваться в беге.

– И зачем ты тут бегаешь так, словно за тобой гонятся копы, когда должна спать? – Кэллам чуть запыхался, но не так сильно, как я. Я бежала не в том темпе, что делал разговор удобным.

– Копы? – звучало относительно нормально, я еще не задыхалась.

– Так мы с братом говорили, когда тренировались вместе. У нас был темп «будто за тобой гонится питбуль», он быстрее, чем «убегать от копов», но медленнее, чем «убегать от мамы».

Как он мог все это говорить на такой скорости? Дыхание было трудным.

– Вы с братом бегали вместе? – я вдруг поняла, что вспотела. Но не только я – у него была мокрой почти вся футболка.

– Пока он не побежал от копов по–настоящему, но у них есть такие удобные и быстрые машины.

Я кивнула, он побежал впереди меня. В этом была сложность, когда любил соревноваться в беге – как бы быстро я ни бежала, кто–то всегда был быстрее.

– Вы бегали на соревнованиях?

– Легкая атлетика, – сказал он, мы пригнулись под веткой, висящей над дорожкой. – Он бегал полторы тысячи, а я – пять тысяч.

Это объясняло, почему Кэллам был быстрым, но я следила за ним всю неделю и не знала, был ли он хоть в чем–то плох.

– Он был быстрее, но ты…

– Мог бежать дольше, – я ощущала его улыбку в мою сторону. – Если ты не заметила, – я фыркнула и смотрела вперед. Я не могла не думать о его потном лице с улыбкой. Я едва смотрела на него, но эта картинка застряла в голове. – Что ты бегала? – спросил он, дыша почти нормально. Я знала, что он сдерживался, чтобы не бросить меня за собой. Мне не нравилось то, что его сердце билось почти нормально, а мое почти вырывалось из груди.

– Бег по пересеченной местности осенью и легкая атлетика весной.

– На какое расстояние?

Я не сразу ответила, пыталась отдышаться после прошлого ответа.

– Пять тысяч. Порой шестнадцать.

Хоть мы бежали, он умудрился ткнуть меня локтем.

– Пять. Так мы оба мазохисты?

Я не ответила, ведь было понятно, что люди сами не записывались на такие расстояния. Тренер умолял, упрашивал спортсменов состязаться на таких дистанциях. Но я не спрашивала Кэллама, выкручивали ли ему руку, чтобы убедить бежать, или он сам вызвался. Он любил вызов. Чем больше, тем лучше. Тут мы тоже были похожи.

– Почему ты бегаешь? – спросил он. – Убегаешь от чего–то или бежишь к чему–то?

На моем пути ничего не было, но я чуть не споткнулась.

– Не угадал, – заявила я.

– Значит, все сразу. Приятно знать.

Его тон бесил. Да и его лицо, но я не собиралась смотреть и подтверждать это.

– Почему ты бежишь? – парировала я, стараясь подражать его голосу. – От чего–то или к чему–то?

– Ни то, ни другое, – он явно улыбался.

– Значит, все сразу. Приятно знать, – я отпрянула в сторону, чтобы не споткнуться о камень на дороге, и я врезалась в Кэллама. Моя голая рука на его голой руке.

– Ты не спросишь, какие у меня достижения? – спросил он.

Я сверилась с часами. Через полторы мили будем в лагере. Я могла выдержать еще десять минут бега рядом с потным Кэлламом О’Коннором на безумной скорости. Я надеялась.

– Нет, потому что, судя по тому, как ты спрашиваешь, – я быстро вдохнула, – ты явно считаешь свои результаты впечатляющими.

– Это так.

– Тогда мне этого хватит.

– Оставишь все интересное воображению? – он ткнул меня снова. Мою кожу покалывало.

Я отодвинулась на тропе, напоминая, что он – мой наставник, у которого была борьба личностей, и он злил меня не меньше, чем интриговал. Но это не важно, потому что я не собиралась заводить летний роман. Ни за что. Мне хватало сложностей в жизни.

– А про мои результаты не спросишь? – я чуть ускорилась, мы добрались до последней мили.

– Да. Какие они?

Легкие пылали, но я терпела. Я не замедлялась, когда становилось неприятно. Я бежала вперед.

– Веселее оставить это воображению, да?

Он хмыкнул и догнал меня. Его грудь двигалась уже быстрее, но не как моя. Я вдыхала дважды за его один вдох.

– Хорошо учишься?

Я улыбнулась.

– Хорошо.

– И платят за это?

– Раз хорошо учусь, то платят.

Кэллам впечатлено кивнул мне.

– Разве ты не стремишься к совершенству везде?

– А ты? Как у тебя?

Кэллам пожал плечами.

– Смотря что ты имеешь в виду.

– Я про оценки.

Он покрутил шеей.

– Да, мои оценки достаточно крепкие, чтобы получать хоть немного.

– Отлично учишься?

Он молчал пару секунд.

– Только если подтянусь до уровня гения к экзаменам.

– Так ты говоришь, что плохо учишься?

– Так я говорю, что не все знаю на отлично, хоть и быстро бегаю.

Мы были близко к лагерю, и я видела некоторые домики.

– Я не привыкла к такой твоей скрытности.

– А я – к такому твоему вниманию к деталям.

Кэллам не был глупым. Но и не казался мне бездельником. Может, он получил раз в жизни четверку и считал, что это конец света.

– Так какой у тебя средний балл? – спросила я.

Он фыркнул.

– Это лучше оставить воображению.

– Правда?

– Правда, – он ускорился на последней сотне метров к лагерю. Я с трудом поспевала.

Я не давила дальше, но, когда мы остановились на большой поляне, он упер руки в колени, отдышался и сказал:

– Скажем так, у меня еще есть время поработать над этим. Но, даже если я все силы направлю на учебу, как в том году, результат будет средним.

Я медленно ходила кругами по траве, чтобы остыть, сжав руками голову, пытаясь отдышаться.

– Для того, кто не решил насчет колледжа, – выдох, вдох, – ты явно много думал об этом.

Он пожал плечами.

– То, что я не решил, не значит, что я не обдумывал варианты.

Я снова дышала нормально, жжение в ногах почти пропало.

– Хочешь позавтракать тут в десять?

Я не знала, что собиралась спросить, пока не сделала это. Как и первые несколько раз, Кэллам ел один все время. Я не знала, хотел он этого сам, или так сложилось. Может. Не стоило спрашивать, но я устала есть в одиночку. Мама присоединялась порой, и Гарри оставался на пару минут, а потом уходил за столик к друзьям–проказникам. И, хоть Кэллам О’Коннор был загадкой, он мне нравился.

Он покачал головой, капли пота слетели с его волос.

– Эй, спасибо за предложение, но мне на смену через час.

Я схватила ногу за спиной, чтобы размяться.

– Времени на душ и еду полно.

– Душ и еда ниже, чем сон, – сказал он, зевая. Он только что пробежал много миль, еще был потным, но зевал? Он устал после взрыва адреналина?

Я ощущала себя после бега так, словно могла захватить мир с кулаками, связанными за спиной.

– Ты не спал ночью? – спросила я, когда он зевнул снова и пошел к домикам работников.

– Нет. А ты? – он помахал и пошел дальше. – Спасибо за пробежку, Финикс. Мне нравится вызов.

– И мне, – крикнула я. – Хоть это не был вызов. Для меня.

Он рассмеялся, но явно разгадал мой блеф, судя по взгляду.

– В то же время завтра?

Я улыбнулась.

– Не опаздывай.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Два дня спустя он принес мне ботинки для похода в горы. Хорошие.

Они ждали на крыльце домика, когда я вернулась перед завтраком, с запиской «Мифической птице от Славного голубя» на коробке. К счастью, я обнаружила их раньше, чем родители или Гарри. Не хотелось объяснять ни записку, ни ботинки.

Не было обертки или карточки. Не было чека, и я не знала, сколько денег ему вернуть. Просто коробка с обувью, от которой я задумалась о цели этого подарка. Если вообще были причины. Ему было восемнадцать. Он должен был знать, что парень не должен оставлять девушке подарок без объяснений. Такие игры запрещались.

Я пыталась придумать, как лучше поблагодарить его, пока завтракала позже тем утром.

У меня был выходной из–за того, что Бен не стал вписывать меня в семейный день. Если бы он спросил у меня, то знал бы, что я бы с радостью поработала сверхурочно.

Он пока еще надеялся вернуть семью Эйнсворс, в отличие от меня, но со временем он сдастся. Человек не мог смотреть на то, как мы живем, и надеяться, что мы разберемся с этим.

Доза семейных пыток сегодня состояла из канатного курса, что меня устраивало, ведь я могла захотеть там повеситься к концу дня.

Я ходила на канатные курсы пару лет назад для объединения команды по бегу, это было весело и сплотило нас. Но то, что сближало одних людей, могло сказаться иначе на нашей семье. Я знала это по опыту. Рождество, дни рождения, события, что требовали собираться за столом… То, что у многих в мире было приятным событием, считалось редкой и жестокой формой пытки в моей семье.

Мы прошли к канатному курсу, все стали окружать Кэллама, который показывал, как надевать снаряжение. Как только он закончил, Кэллам разделил нас на три группы. Мы с Гарри оказались в его группе. Может, намеренно. Вряд ли нам бы вот так повезло. Я не знала, почему вообще задумывалась о таком.

– Финикс? – Гарри стукнулся кулаком о кулаки друзей и повернулся ко мне.

Я подавила желание обнять его. Я так скучала по нему. Он все время проводил с новыми друзьями, и я старалась не обижаться.

– Гарри? – ответила я.

– Мне нравится Кэллам, – сказал он, махнув на него, как на Зевса.

– Рада за тебя, – приходилось скрывать эмоции по двум причинам. Во–первых, я не хотела, чтобы он подумал, что я смеюсь над ним за восхищение Кэлламом, а во–вторых, я не хотела, чтобы он уловил, что и мне Кэллам, вроде бы, нравился.

– Он тебе нравится?

Конечно, он это спросил. Почему нет?

– Он мне не противен, – ответила я.

– Но это не значит, что он тебе нравится.

Я взглянула на него.

– Нет, я просто не хочу отвечать на твой вопрос.

– На какой вопрос ты не хочешь отвечать?

Я чуть не вылетела из новых ботинок, когда услышала его голос. Он был прямо за мной – в двух футах за мной.

– Ни на какой, – рявкнула я.

Я с предупреждением посмотрела на Гарри, а тот пожал плечами.

– На вопрос, нравишься ты Финикс или нет.

Кэллам фыркнул, словно пытался подавить смех. А потом посмотрел на мои ноги и улыбнулся.

– И? Какой твой ответ?

– Без комментариев, – буркнула я и вытянула ногу, раз он все еще смотрел на новые ботинки. – Спасибо, кстати, за это. Сколько я тебе должна?

– Это подарок.

– У меня не день рождения.

– Подарки дарят не только по этому поводу.

Я уперлась языком в щеку. Он был упрямым, таких я уже знала.

– Я бы хотела отплатить.

– А я бы хотел большую котлету, но порой приходится жить с разочарованием.

Гарри смотрел на нас по очереди, а потом опускал взгляд на мои ботинки.

Я скрестила руки на животе.

– С тобой сложно.

Он улыбнулся шире.

– Спасибо. Люблю комплименты, – он опустился рядом с Гарри. – Вернемся к теме... Что думаешь, Гарри? – он сделал паузу для драматического эффекта. – Я нравлюсь Финикс? Или она меня ненавидит?

Гарри поднял ладонь и помахал ею.

– Не знаю. Вряд ли она знает, – ответил он, поправляя очки на носу, поглядывая на меня. Я продолжала смотреть на него с предупреждением. – Но даже если она когда–то поймет, я не смогу тебе сказать. Кэллам пожал плечами.

– Почему?

– Потому что она – моя сестра, и я ее защищаю, – он махнул на меня, будто я сидела на роскошном троне. – А она защищает меня.

У меня возникло странное чувство, когда младший брат защищал меня перед парнем, что был вдвое старше него. Его так изменил лагерь? Или так уже было, но заметила я только в лагере?

– Я уважаю мужчину, что заботится о семье, – Кэллам похлопал Гарри по плечу. – Ты хороший. Не меняйся.

– О, я планирую вырасти на тринадцать дюймов и подумываю о контактных линзах. Кто знает? Может, я отращу бороду, – Гарри изобразил большим и указательным пальцами бороду из подбородка. Я прикусила губу.

– Это меняй, сколько хочешь. Главное, не меняй важное.

Гарри моргнул.

– Ты про теорию, что было раньше: курица или яйцо? Потому что я уверен, что именно. У меня есть целый блокнот доказательств.

Кэллам взглянул на меня. Я пожала плечами. У Гарри на самом деле был блокнот с исследованиями по теме.

– Не нужно менять это, если в тебе это вызывает такой пыл, но я говорил о верности и смелости. Береги это изо всех сил.

Гарри серьезно кивнул.

– А теперь простите, ребята, долг зовет, – Кэллам протянул руку, чтобы Гарри дал пять, и тот не мешкал, а громко шлепнул ладонью. Месяц назад он бы просто смотрел, если бы перед ним так подняли руку.

Мы с Гарри пошли за Кэлламом и другими туристами по короткой дорожке. Минуту спустя стало видно, откуда такой ажиотаж. Мы стояли на небольшом холме, и бревно, повисшее в двадцати футах в воздухе, выглядело не зловеще, а просто кошмарно.

Гарри запищал рядом со мной, сжал мою руку с силой. Конечно, мой страх был его восторгом. А у меня были проблемы с высотой.

Я не любила высоту.

Высота не любила меня.

– Мы заберемся на эту штуку, пройдем по ней дважды, а потом спустимся? – Гарри все еще верещал, почти оторвал мне левую ладонь. – Ущипни меня, – я не отреагировала, и он подтолкнул меня. – Ущипни, чтобы я понял, что не сплю.

– Может, лучше дать тебе подзатыльник?

Кэллам впереди говорил с группой. Балка висела меж двух больших деревьев, на которые можно было забраться по мелким металлическим ступенькам, выпирающим из ствола. Чтобы добраться до вершины, придется прыгать по ступенькам.

Супер. Просто супер.

Конечно, наверху – если человек доберется – нужно было пройти по узкой балке, развернуться и пройти обратно, а потом спуститься по лестнице Ада.

Я подумывала убежать. Кто–то заметит, если мы с Гарри пропадем? Можно изобразить боль в животе.

– Кто первый? – крикнул Кэллам толпе туристов, прикрепляя к снаряжению большую цветную веревку. – Хоть кто–то? – сказал Кэллам. – Обещаю, мы уже много лет не теряли никого из–за Балки, – он огляделся с улыбкой, но мне было не до смеха, звучавшего ото всех вокруг.

Рядом со мной взлетела рука. На миг я обрадовалась, что вызвался кто–то еще. А потом поняла, чья рука поднялась.

– Гарри Эйнсворс. Весь день подтверждает мою теорию о храбрости, – Кэллам подмигнул моему глупому и рискованному брату. А потом Кэллам покачал головой. – Прости, но мне стоило упомянуть, что нужно быть определенного роста и веса. Я должен был понять, что ты захочешь быть первым.

Я выдохнула с облегчением. Гарри обреченно сжался.

Люди вокруг нас с сочувствием улыбались ему, несколько пап похлопали его по плечам. Кэллам стыдился. Ему было больно ранить его. Через миг он позвал другого волонтера.

– Гарри... – начала я

– Все хорошо, Финикс. Правила есть правила, – он шмыгнул носом. – Я понимаю.

– Правда? – спросила я. Он вздохнул, но поднял голову, и я увидела, что он не плакал. – Это так... по–взрослому, – сказала я, приобняв его.

– Я учился, глядя на тебя.

– Учился чему? – спросила я. Как не плакать, когда хочется? Как выдавать одну эмоцию за другую?

– Как быть взрослым, – ответил он и обнял меня.

– О. Ого. Не знаю, как реагировать, но спасибо, – я трепала его волосы, когда кто–то подошел к нам.

– Простите, что опоздала. Что я пропустила? – мама почти задыхалась. Будто спешила сюда. Ее волосы были стянуты в хвост, на лице почти не было макияжа.

– Гарри первым вызвался пройти по той штуке, – ответила я, посмотрев на Балку, висящую высоко над нами. Там было сто футов, а не двадцать, как сказал Кэллам.

Мама проследила за моим взглядом и сглотнула.

– Только не говори...

– Не переживай. Он еще мал для этого, – сказала я.

Ее плечи расслабились.

– Но я подрасту к следующему лету, – отметил Гарри, потягиваясь. – Мы сможем вернуться? Ну, пожалуйста? Чтобы я прошел по Балке?

Мама ответила не сразу.

Я склонилась к ней.

– Не обещай того, что не сдержишь.

На миг она посмотрела на меня, как сделал бы любой взрослый. Она легонько сжала мое запястье и улыбнулась Гарри.

– Ладно, милый. Если тебе так это нравится, мы вернемся в следующем году, – Гарри подпрыгнул, словно у него был хвост–пружина. – Но я против того, чтобы ты ходил по этому бревну... доске... как ее там, – добавила она. – Но мы можем вернуться.

Гарри обнял ее, все еще подпрыгивая.

– Может, мы попадем в тот же домик, и Финикс снова будет вожатой, – он резко замер и посмотрел на меня. – Ты же тоже вернешься, Финикс?

Я замешкалась. Я боялась верить в то, что мама стала лучше.

– Не знаю, Гарри. Будет зависеть от того, где будет колледж, и когда будут начинаться занятия.

– Может, если ты попадешь в Нортуэстерн, занятия начнутся к концу сентября. И тогда ты сможешь быть вожатой следующим летом.

– Нортуэстерн? – мама повернула голову ко мне. Отлично. Попалась. – Я думала, ты оставила в вариантах УКЛА и Калифорнийский политех. Нортуэстерн в другой части страны, – ее голос изменился, стал слишком высоким, она почти паниковала. Странно.

– Теперь и я думаю про Нортуэстерн.

– Звучит так, будто ты не просто думаешь, – мама отвела нас в сторону от туристов. Ей не нравилось вести семейные разговоры при других людях. Это мешало потом играть хороших.

– Это на вершине моего списка.

Это удивило ее так, что она молчала две секунды.

– И ты рассказала Гаррисону об изменившихся планах насчет колледжа раньше, чем мне с отцом?

Первый турист прошел по Балке, и Кэллам отцеплял от него веревки. Кэллам явно следил за нами, но не открыто. Просто он расстегнул карабин с пятой попытки из–за этого.

– Гарри нашел заявление у меня на столе. Что мне было делать? Я не хотела врать ему, – я не знала, говорила ли все еще о заявлении или о документе, что я нашла на столе папы. Я злилась, потому что она возмущалась из–за того, что я скрыла изменившиеся планы на колледж? Или злилась из–за того, что они врали о доме, браке, папиной работе и кто знает, о чем еще? – И меня вряд ли туда возьмут. Потому я и не сказала вам. Не хотела шума из ничего.

– Ты врала.

– Избегала правды, – парировала я.

– Врала, – сказала мама уже тише, но не важно. Она обвиняла меня во лжи? Не на ту напала.

– Ты же эксперт в этом, – сказала я и пошла прочь.

Жаль, нельзя было так дойти до дома в Калифорнии.

ПЯТНАДЦАТЬ

Я сама себя наказывала. Официально. Потому и позволила Гарри затащить меня на последнюю часть дня сближения (пыток) семьи.

Когда я увидела папу своими глазами на скамейке в нескольких футах от мамы, я задумалась, не попала ли в другую реальность. Или я сошла с ума?

– Это он? Или брат–близнец, о котором мы не знали? – шепнула я Гарри.

– Думаю, это он, – ответил Гарри, помахав паре друзей, которых мы прошли. – Но он неряшливее, чем я его помню.

Я чуть не улыбнулась. Судя по его виду, он не брился днями, и его волосы столько же не встречались с расческой. Даже его одежда была помятой. Я не понимала, выглядел он как жертва оборотня или обращенный в оборотня. Я так отвлеклась на Кэллама и хорошее время для Гарри, что упустила влияние лагеря на папу.

– Слушай, Гарри, – начала я, замедлив темп, чтобы мы еще не дошли до них. – Прости за то, что было до этого. Я не хотела свалить все на тебя, но и не могла слушать, как мама обвиняет меня во лжи...

– Но ты соврала про колледж.

– Я не врала. Просто не сказала им, что передумала, – мы шли по комнате, и я поймала себя на том, что выглядывала кое–кого. Когда я поняла, кого выглядываю, то прекратила смотреть. Но успела уже увидеть его в начале зала, он говорил с несколькими туристами. – Я не врала ей, а если бы сделала это, то призналась бы, потому что ложь убивает доверие. Я воспринимаю это серьезно.

Гарри смотрел на меня с видом, будто он был умнее, хоть я была старше.

– Серьезно? Одна ложь – и прощай доверие?

Я посмотрела на него, напоминая взглядом, что я была старше и умнее.

– Да.

– То есть мама с папой не должны теперь тебе доверять, раз ты соврала о колледже?

– Я не врала о колледже.

Гарри закатил глаза.

– Допустим, они соврали о чем–то. Ты больше не будешь им доверять?

Я пожала плечами.

– Если ложь была большой, то скорее всего.

– Все так запутано.

– Для десятилетнего, – парировала я.

– А если бы я тебе соврал? Ты бы мне больше не доверяла? Никогда? – он ткнул меня, будто знал лучше.

– Разговор официально закончен, – пробормотала я. Мы подошли к родителям. Мама улыбнулась нам, папа, похоже, и не заметил нас.

– Вот вы где. Вовремя. Они как раз начинают, – мама отодвинулась подальше от папы, похлопала место между ними. Гарри сел рядом с мамой, и мне пришлось сесть рядом с зомби, что когда–то звался папой.

– Они сказали, что мы сегодня делаем? – Гарри поправил очки на носу.

– Мы можем лишь догадываться, – ответила мама, склоняясь, чтобы увидеть меня. – И, Финикс... – она заерзала. – Прости за наш прошлый разговор.

Еще раз? Мама, всегда властная, извинилась? Передо мной?

А потом я заметила потрясение и восторг на лице Гарри и поняла, что не ослышалась.

– Ничего страшного, – начала я, звуча как робот. – И ты меня прости.

Мир остановился во второй раз. Я извинилась перед мамой?

Жизнь, хватит издеваться, стань снова понятной.

– Как жизнь вожатой, Финикс? – я несколько дней не слышала, чтобы папа обращался ко мне не шипением или стоном, чтобы стало тише.

– Все хорошо, – сказала я так же, как ответила маме. С ними лучше останавливаться на простых ответах.

– Так тебе не нравится? – папа безумно стучал ногой, но остальное тело будто было статуей. Он смотрел вперед, пока говорил со мной.

– Это не так... – я разглядывала комнату, желая, чтобы они уже начинали. – Все хорошо.

– Значит, нравится?

Я вздохнула. Почему из всех возможных вопросов он зациклился на теме вожатой?

– Д–да, – медленно сказала я, надеясь, что он поймет и перестанет спрашивать.

Папа молчал мгновение, лишь топал ногой. А потом спросил:

– Ты уже завела друзей? Гарри, похоже, нашел целую кучу.

Я взглянула на Гарри. Тот смотрел на папу с чем–то, похожим на любопытство, потому что мы совсем не привыкли к таким разговорам с папой.

– Нет, – сказала я. – Я была занята работой, учебой и тренировками, так что времени на общение не было.

– Кэллам – твой друг, – отметил Гарри.

Я скрипнула зубами. Из–за Кэллама я и не хотела развивать тему вожатой с папой. Братишка вдруг решил вмешаться.

– Кто такой Кэллам? – спросил папа.

Я заерзала, этот разговор напоминал беседу с мамой во вторую ночь в лагере.

И тут заскрипел микрофон. Спас от разошедшейся активности семьи.

– Это Кэллам, – шепнул Гарри моему папе, Кэллам прошел в переднюю часть комнаты с Беном и фонящим микрофоном.

– Это Кэллам, – папа сдвинул брови. – Он не слишком взрослый, чтобы быть твоим другом, Финикс?

Я хотела умереть. Хотела провалиться сквозь землю.

– Мы оба пойдем в последний класс осенью, пап. Остынь.

Кэллам взял микрофон у Бена, настроил и вернул его. Противный звук прекратился.

– Он все равно взрослый для тебя.

Мое лицо пылало. Папа не встречал Кэллама. Он знал лишь, как тот выглядит, и что Гарри сказал ему, что мы дружим. Может, Кэллам был непростым, но он заботился об остальных, был трудолюбивым и любил приключения. Я видела, что Кэллам хороший.

– Кэллам – мой наставник, пап. Я не могу его избегать.

– Финикс... – в его голосе звучало предупреждение.

– И если ты хочешь быть моим родителем, то это занятие круглосуточное и все дни недели, а не работа на десять минут раз в пару месяцев, – я так обычно не говорила с родителями, а теперь сорвалась на обоих в один день.

Раздражение мелькнуло на его лице.

– Я – твой отец. Ты не будешь так со мной разговаривать, – рявкнул папа.

Мое лицо снова вспыхнуло.

– Ты – отец лишь на словах, папа, – едко сказал я. – И ты перестал подходить под требования этого статуса довольно давно, так что не жди, что я буду исполнять обязанности дочери, пока ты не придерживаешься своей стороны сделки.

И гнев папы внезапно пропал. От такой перемены на лице отца я ощутила стыд, захотелось стереть последние полминуты.

Я не знала, почему злилась на него после всего, но так было. Ему уже хватало провалов, мне не стоило добавлять провал в роли отца к безработному и почти бездомному.

Казалось, он хотел что–то сказать, но в комнате раздался голос Бена.

– Любви, света и мира, друзья! – прокричал Бен. Микрофон ему и не требовался. В комнате зазвучал хор приветствий. Никто с нашей скамьи не участвовал. Мы были отвлечены раздражением и смятением, обижались друг на друга и не старались изобразить радость. – Надеюсь, вас всем понравился день, и ваша семья смогла сделать важные выводы, – вокруг нас некоторые согласно кивали, а руки обвивали плечи. Эйнсворсы ерзали на своих местах. Я узнала о своей семье сегодня лишь то, что мама считала меня лгуньей, а папу можно было разбить парой едких слов от меня. Бен вряд ли говорил о таком. – Этой ночью мы припасли для вас настоящую награду – короля доверия. Вожатые покажут, что вы будете делать, а потом я отправлю ваши семьи в увлекательный путь к доверию, – Бен помахал нескольким вожатым присоединиться к Кэлламу, который улыбался так, словно это был лучший день в его жизни, не выделяющемуся в стандартной покрашенной футболке лагеря.

Бен выстроил вожатых по два в ширину и в длину, повернулся спиной к ним, закрыл глаза и совершил самый глупый поступок из всех, что я когда–либо видела.

Да. Упражнение по развитию доверия было названием добровольной жертвы.

Каждый должен был по очереди стать жертвой. Бен использовал другой термин, но жертва подходила лучше. Жертва становилась спиной к семье, закрывала глаза и кричала что–то дурацкое, типа «Я могу вам доверять?», и когда остальные в семье отвечали: «Ты можешь нам доверять», жертва должна была упасть, надеясь, что члены семьи ее поймают, не дав упасть на пол.

Идея была не плохой. Еще не придумали такое слово, чтобы описать эту идею.

– Сообщите, когда будете готовы, хорошо? – сказала я и повернулась спиной к ним. Ответа не было. Не лучшее начало, если учесть, что я собиралась упасть в руки двух людей, которые не уберегли бы мышку, куда там до человека. Я верила в Гарри, он всегда меня поддерживал. Вот только он был маленьким.

Может, если я быстро схвачу Гарри, и мы поспешим убежать, никто этого не заметит.

Но Бен снова закричал в микрофон:

– Если кто–то думает пропустить упражнение, знайте, что никто не отправится есть, пока все его не пройдут. Так что не спешите. Мы все будем рады ужину в полночь.

Глубоко вдохнув, я скрестила руки на груди, как делал Бен, закрыла глаза и крикнула:

– Я могу вам доверять?

Родители что–то сказали. Я ожидала не это.

Мое тело рухнуло мимо слабой хватки моих родителей, и я уже готовилась к удару об паркет, когда остановилась. Я жмурилась, кривилась, но не рухнула на пол. Кто–то поймал меня.

Я ощущала четыре руки, что не давали мне упасть. Две маленькие, знакомые, а две другие – большие и сильные.

Я услышала крики родителей, мама обвиняла папу, что он слабо держал, а он ее – за то, что она отвлеклась. Спор продолжался, но я перестала их слушать.

Я открыла глаза и сразу увидела Гарри. Он сосредоточенно хмурился, в глазах была тревога. Он улыбнулся, когда я открыла глаза.

– Спасибо, что спас меня, маленький мужчина. Я всегда говорила тебе, что ты – мой герой.

Он улыбнулся шире.

Потом я увидела его. Спокойного Кэллама. Будто он привык возникать и спасать.

– Неплохое падение, – сказал он, подталкивая меня, чтобы я могла встать.

– Хорошо поймал, – ответила я, спину покалывало от тепла там, где только что были его руки.

Кэллам сунул руки в карманы и пожал плечами.

– Я говорил тебе, что буду рядом, когда понадоблюсь. Я не мог нарушить обещание. Каким бы человеком это меня сделало?

Родители все еще спорили за моей спиной.

– Нормальным, – ответила я ему. – Но спасибо.

– Не за что, – кивнул Кэллам.

– Ты в порядке, Финикс? – спросил Гарри, разглядывая меня.

– Да. Стараниями вас двоих, – последнее я сказала чуть громче, чем нужно было, надеясь, что родители услышат. Но они были заняты, вопили друг на друга.

– Можно я пойду к Мэтту и Картеру? – спросил Гарри, указывая на другую сторону зала. – Их семьи закончили, и никто не разбил голову. Пусть лучше меня ловят их семьи, если нужно.

Я от души растрепала его волосы.

– Иди. Я тебя не виню, – я оглянулась, Кэллам оставался рядом, смотрел на меня. Мои родители не заметили, как ушел младший ребенок. Не будут скучать и по мне.

– Хочешь уйти отсюда? – вдруг спросил Кэллам.

– Ты еще и мысли читать умеешь?

Кэллам кивнул на дверь и дождался, пока я сделаю шаг. Он поравнялся со мной, когда я пошла.

– Не мысли. Людей.

ШЕСТНАДЦАТЬ

– Ты приехал на этом из Калифорнии и выжил? – я стояла у одного из домиков персонала и глядела на транспорт Кэллама.

– Так точно, – ответил он, вручая мне матовый черный шлем в царапинах и вмятинах.

– Родители будут в ужасе, – я взяла шлем, но не надевала на голову.

– Родители, которые только что чуть не дали тебе разбить череп? Ты про тех? – Кэллам улыбнулся, застегивая плотную фланелевую рубашку.

Я закатила глаза. Он был прав.

– Им не хотелось бы, чтобы я садилась в машины или на мотоциклы с какими–то парнями.

– Я не какой–то парень. Я тебя только что спас. И я сделал это не для того, чтобы через полчаса ты стала лепешкой на шоссе, – он махнул на шлем в моей руке, я надела его, и Кэллам прошел к одной из веревок для мокрого белья, снял еще одну фланелевую рубашку. – Ночью похолодает, а на этой штуке будет еще холоднее. Знаю, она на пять размеров больше, но теплая, – Кэллам протянул мне рубашку.

Я протянула руку, а он не отпустил рубашку, вздохнул и развернул ее.

Он наденет ее на меня? Что за...?

Я развернулась, и он надел рубашку на мои руки, потом на плечи. Пахло хозяйственным мылом, солнцем и им. И это сочетание нравилось мне сильнее, чем должно было.

– Вот, – он развернул меня и застегнул верхнюю пуговицу. Он явно подумывал застегнуть остальные, но остановил себя. – Готова уехать отсюда?

– А куда мы поедем? – спросила я.

– Туда, где круто.

– Название у этого места есть? – не унималась я, а он закинул ногу на мотоцикл и подвинулся, освобождая мне место.

– Это нужно испытать, а не описывать.

– Ты загадочен, знаешь?

– Это радует, потому что это моя главная цель в жизни. Быть тайной, загадкой, вопросом, – он помрачнел, оглянулся, ожидая. – Я готов, когда будешь готова ты.

– Ты не похож на байкера, – я подошла ближе и робко закинула ногу на мотоцикл. Я знала, что родители устроят извержение вулкана, если узнают, но Кэллам был прав. Он спас меня, а они – нет. Он мог защитить меня лучше них.

– Я не байкер, – Кэллам оглянулся через плечо. – Эта штука была дешевле всего, но при этом надежной. И с ним удобно, когда в Лос–Анджелесе час–пик.

Я посмотрела на свои ноги.

– Мне теперь еще хуже от того, что я приняла ботинки, что стоят, наверное, как эта штука.

Он повел плечами и завел двигатель. Я отпрянула на пару шагов. Мотоцикл звучал так, словно у него было несварение, отличался от мотоциклов, которых я слышала на дороге. У Кэллама он не ревел, не урчал. Он плевался.

– Где твой шлем? – крикнула я поверх шума.

– На твоей голове, – отозвался он. – Это покажет твоим родителям, что я думаю о безопасности?

– Вряд ли, ведь твоя голова открыта, только и ждет, когда твои мозги разлетятся по асфальту.

Кэллам рассмеялся.

– Но это будут мои мозги, а не твои. Тебе суждено величие в колледже.

Мотоцикл поехал, и я обвила Кэллама руками как можно быстрее и крепче.

– Я могу ошибаться, но то, что ты еще не решил насчет колледжа, не значит, что тебе не нужны мозги для того, что ты задумал в будущем.

– Нет, если я найду себе те работы для безмозглых, о которых я слышал, – он поехал по дороге мимо столовой. Я задерживала дыхание, боясь, что родители выйдут оттуда. Кэллам молчал, мы помчались по извилистой дороге к Флагстафу. Я никогда еще не была на мотоцикле, но было круто. Я ощущала себя свободной, живой, будто весь мир ждал меня в конце дороги, куда бы она ни вела.

Казалось, времени почти не прошло, мотоцикл замедлился во Флагстафе. Кэллам резко развернулся, из главной части города мы вскоре попали на парковку.

Я крепче сжала его руками, пока разглядывала парковку. Кроме фары мотоцикла, света не было.

– Мы остановились. Думаю, можно уже ослабить хватку. Или ты хочешь раздавить мою печень? – он припарковал мотоцикл и выключил двигатель.

Тут было так тихо. Ужасно тихо.

– Где мы? – я ослабила хватку, но не отпустила.

Он оглянулся через плечо.

– Ты не любишь сюрпризы?

– Не посреди темной парковки ночью.

Кэллам подавил улыбку.

– Еще восьми нет. Даже не страшное время.

Сова заухала в лесу. Я вздрогнула.

– Где мы вообще?

Он перестал подавлять улыбку.

– Обсерватория Лоуэлл. Безопасная, клянусь.

– Что мы обозреваем?

Кэллам ждал, пока я уберу руки, а потом слез с мотоцикла.

– Что тебе захочется, – он отклонил голову и посмотрел на небо.

Я проследила за его взглядом.

– Звезды? На это мы будем смотреть?

– Звезды, луны, планеты. Выбирай, – он помог мне расстегнуть шлем, когда я не справилась сама. – Это одно из моих любимых мест.

– В Аризоне?

– Вообще, – ответил он, вытащил фонарик из кармана и включил его. Он направил луч на дорожку и пошел туда, следя, что я иду за ним.

– Сколько раз ты тут был? – спросила я.

– Пару раз каждое лето. Было больше, когда я приезжал с семьей.

Я смотрела на свет впереди нас. С таким ярким лучом тьма не казалась такой уж густой.

– Так ты любишь астрономию? – спросила я.

– Можно и так сказать, – снова ухнула сова, но я едва вздрогнула. Присутствие Кэллама успокаивало меня. – Но я не знал, когда впервые оказался тут. Я стал увлекаться астрономией пару лет назад.

– Почему тогда ты пришел сюда впервые? – мы приближались к обсерватории, но она не выглядела как туристическое место.

– Это была идея Бена. Он знал, какие проблемы устраивал мой брат дома, и что я шел по его стопам. Он умеет как–то смотреть на человека и знать, что они думают или чувствуют. В первые пару лет в лагере он смотрел на меня и понимал, когда я собирался сделать то, о чем пожалею, – он замолчал и покачал головой. – Сначала я ненавидел Бена.

– А теперь любишь его, – я ткнула его, мы подошли к двери.

– Теперь я уважаю его. Я ценю то, что он делает, и зачем он это делает, – он выключил фонарик и открыл для меня дверь.

– Твоя мама привела бы тебя сюда посмотреть на небо, и твои проблемы решились бы?

Он тихо рассмеялся.

– Так говорил Бен. Говорил, что нет ничего лучше вида вселенной, чтобы проблемы стали пустяками.

– Я слышу в твоем голосе сомнения?

– Это тон «я знаю лучше по своему опыту», – Кэллам помахал женщине за стойкой и провел меня внутрь. Тут было темно, и я приблизилась к Кэлламу. – Бен старался помочь мне, но вид звезд или мысли о вселенной не делали мои проблемы меньше или не такими значительными. Они были того же размера, когда я выходил отсюда.

– Тогда почему ты возвращался? – спросила я, он замер за огромным телескопом.

– Потому что это отвлекало от мыслей, – тут же ответил он. – Давало сосредоточиться на другом, хоть уходил я отсюда с теми же проблемами, но они не казались такими невыполнимыми. Я мог с ними справиться.

Я не ждала, что он так откроется. Это становилось трендом с Кэлламом. Одну минуту он был самым закрытым в мире, а потом мог выложить все.

– И ты полюбил звезды, – я смотрела на него, а он глядел в телескоп, настраивая его.

– Потом – да, – он поправил еще немного и поманил меня. Хоть было темно, его глаза сияли. Я видела его в своей стихии летом, но не так. Если это не был пыл, то я не знала, что тогда видела.

– Значит, это место сыграло незначительную роль в твоей жизни? – я улыбнулась ему, подходя к телескопу.

– Совсем незначительную, – он отошел, чтобы я могла посмотреть.

Я собрала волосы на плече, закрыла глаз и склонилась, чтобы посмотреть в глазок. Я могла смотреть на звезды, планеты и луну. Проблемы от их размера не пропадали, но, как и сказал Кэллам, они не казались такими поглощающими. Такими сильными.

Чем дольше я смотрела, тем сильнее себя ощущала.

– Понимаю, – шепнула я через минуту, казалось, что вся вселенная глядела на меня в ответ.

Кэллам шагнул ближе.

– Я знал, что ты поймешь.

СЕМНАДЦАТЬ

– От миллиона звезд к миллиону вкусов мороженого, – я постукивала по подбородку, пока в десятый раз шла мимо длинной витрины. Может, их был не миллион, но близко.

– Это естественно, как по мне, – Кэллам уже выбрал, но ждал меня. Он уже ждал пять минут. К счастью, было поздно, и в «Апокалипсисе мороженого» не было людно, иначе я бы испытывала на прочность терпение клиентов за мной.

– Какое у тебя любимое? – спросила я еще раз, но стоило понимать. Он уже молчал в ответ, а потом посоветовал слушаться себя, выбирая среди вкусов, о которых я не слышала раньше. Клубника и базилик? Бекон и кленовый сироп? Лимон и мята? Васаби и лайм? – Какой вкус наименее популярный? – спросила я у продавщицы, что ходила за витриной следом за мной. В одиннадцатый раз. Я ощущала, как ее терпение лопается с каждым шагом.

– Тартар из тунца, – сухо сказала она, замерев у ведерка мороженого, которое я не взяла бы из–за серого цвета. Желудок сжался.

– А самый популярный?

Кэллам вздохнул у кассы, и я услышала в другом конце магазина.

– Ваниль и лаванда, – ответила она, сделав голос еще суше.

– Если возьмешь что–то с ванилью, я тебе это не забуду, – сказал он.

– Ты говорил слушаться себя.

– Если тебе хочется заказать ваниль в месте, что зовется «Апокалипсис мороженого», то тебе нужно проверить голову.

– Или живот? – я вскинула бровь и остановилась перед вкусом, что привлек мое внимание еще при первом проходе.

Кэллам постукивал кошельком по стойке, ожидая.

– И это.

– Я буду медовый халапеньо, – гордо сказала я, потому что выбор вкуса мороженого был в списке десяти самых гордых моментов.

По лицу продавщицы читалось: «Наконец–то».

– Одинарное или двойное?

– Или тройное? – добавил Кэллам, его тон совпадал с «Наконец–то».

– Двойное.

– Миска, сахарный или вафельный стаканчик? – спросила продавщица.

– Или вафельный рожок с шоколадной крошкой? – добавил Кэллам.

Я закатила глаза. Он поторапливал меня, но теперь лишь мешал.

– Вафельный, простой, – я ждала, если она решит задать еще вопрос, но она стала нагружать шарики размером с кулак в вафельный рожок. Допрос явно закончился. – Счастлив? – сказала я Кэлламу, другая продавщица дала ему его мороженое.

– Когда давление в крови восстановится, дам знать.

– Тебе нужно поработать над терпением, – сказала я, поблагодарила продавщицу за свое мороженое. Она быстро пропала, чтобы не иметь дела с моими вопросами.

– Тебе нужно поработать над принятием решений.

Другая продавщица сообщила цену, и Кэллам отдал ей двадцать раньше, чем я закончила копать в кармане.

– Я могу оплатить свое.

– Уже оплачено, – Кэллам забрал сдачу и оставил чаевые в банке, взял пару салфеток и вскинул брови. – Теперь ты мне должна.

Мы вышли наружу. Флагстаф был аккуратным городом. Не это люди представляли в Аризоне – тут не было кактусов, бесконечной пустыни или жары – это место больше напоминало Колорадо или Вайоминг. Открытое и приветливое.

Я привыкла к лагерю, но было приятно вырваться из него. Не быть вожатой или старшей сестрой 24/7 или спорить с родителями. Было приятно быть… собой. Финикс. Той, кто не ощущал вес мира на плечах.

– Значит, твоя семья не рада объединяющему духу лагеря, – начал Кэллам, глядя на меня, проверяя реакцию.

Я выдохнула и попробовала мороженое. Не рада? Скорее против.

– Ты понял это в зале, да?

– Ага. Еще как понял, – он замер у закрытой кофейни и повернулся ко мне.

Я шла. Я хотела двигаться, особенно, когда мы начали говорить о чуме под названием Эйнсворс.

– Спасибо, кстати. Я даже не успела толком поблагодарить за то, что ты спас…

– Твой череп?

Его резкие слова вызвали мой смех. Я бы не подумала, что могу смеяться в разговоре о моей семье.

– Это и мою гордость.

– Что с твоей семьей? Твои родители еще вместе, и у вас явно есть деньги.

– Все не просто, – Кэллам догнал меня после пары шагов. – Мои родители недолго еще будут вместе, если не прозреют, а наше имущество вот–вот продадут на аукционе.

Так говорить с человеком, которого я узнала всего две недели назад, было нереально. Я неделями набиралась смелости рассказать Эмерсон о ситуации дома, но тут рассказывала все парню, с которым даже не встречалась.

– Прости. Это больно для тебя, – он вдруг протянул мне свой наполовину съеденный рожок, словно предлагал попробовать.

Я не знала, почему – я достаточно много раз пробовала мороженое у других – но это ощущалось другим. Он словно предлагал кусочек него, и я не могла решить, принимать ли его. Странно.

– Спасибо, – я попробовала его мороженое. Это было просто мороженое, а не кольцо. – Неплохо. Я бы дала тебе попробовать свое, но мед – слишком сладкое для тебя.

Он сморщил нос, когда я поднесла к нему свой рожок.

– Все равно спасибо, – он покачал головой и отошел. – Что будешь делать, если они разведутся?

– Выживу. Подстроюсь. Сделаю все, пока не окончу школу и не уеду в колледж.

– Восстанешь из пепла, – я слышала ухмылку в его голосе, так что ткнула его локтем.

– Или я могу пачкать тротуары. Голубь, – я ткнула его локтем снова.

Он рассмеялся, отойдя от меня.

– Ты, похоже, все уже решила.

Я хотела ответить «Если бы». Но я молчала. Я часто задумывалась, решила ли хоть что–то. Когда дом заберут, где мы будем жить? Буду ли я в том же районе, где и школа? Придется переехать в другой штат? Я вообще увижу своих друзей? А как же Гарри и его частная школа?

– Кстати о планах… – начала я, зная, что пора сменить тему, пока у меня не началась паническая атака. – Что насчет тебя?

Его лицо исказилось, будто его поймали.

– Я запланировал все важное.

– Я про будущее, – не унималась я.

Он вздохнул.

– Ты настырная, да?

– Я знаю.

Он доел рожок, хрустя им, словно были проблемы с разжевыванием.

– Если ты так спрашиваешь о колледже, то я не решил. Я обдумывал это два года, так что вряд ли что–то изменилось бы за два дня.

Я замерла у магазина одежды. Он шагал.

– Эй, я открыла тебе свою жуткую жизнь. Ты не хочешь ответить тем же?

– Я не знаю, иду в колледж или нет. Я ответил тебе так раньше, и ответ не изменился, – он шагал, но уже медленнее. Ждал, пока я догоню.

– Итак, ты не знаешь, идешь ли в колледж. Я не это хочу знать, – я подбежала к нему и пошла в такт с его шагами. Он не смотрел на меня, но и не сверлил взглядом дыры в асфальте. – Но ты туда хочешь?

– Это тот же вопрос, – ответил он.

– Нет.

– Тот же.

Я доела мороженое.

– Это разные вопросы.

– Одинаковые.

– Разные.

Он застонал и посмотрел на меня.

– Ты упрямая. И раздражающая.

– И я жду… – я пожала плечами. – Ладно тебе. Я поделилась историей. Ответ – забота.

Он напрягся, словно готовился к удару.

– Я хочу в колледж, и я был бы первым в семье, – он плелся, словно тянул за собой семью слонов. – Но мое желание не важно, ведь я не смогу пойти в колледж. Я уверен.

– Почему нет?

Он раздраженно вздохнул, потому что мой вопрос был ожидаемым.

– Есть три причины.

Я сунула руки в карманы.

– Ты прогулял первые пару лет в старшей школе. Подумаешь. Так у всех, – Кэллам посмотрел на меня, не веря, что так у всех. – Ты трудился последний год, и постараешься в этом году, наберешь нормальный средний балл. И ты так сильно бегаешь, так что это должны учесть. Несколько уроков не удались – но это не повод бросать идею колледжа, если хочешь там побывать.

Кэллам остановился у старой католической церкви, судя по виду. Там было много широких ступеней, ведущих к большим деревянным дверям. Там даже была колокольня. Он уселся на одну из нижних ступеней, сцепил ладони.

– Не просто «несколько уроков», и это только первая причина.

– Какие еще две? – я опустилась рядом с ним, держась на безопасном расстоянии.

– Вторая – я не хочу бросать маму. Лето – одно дело, но четыре года – это много, а у нее остался только я. Папа… брат… они бросили ее. Я не могу так, – он сцепил ладони так, что вены проступили под кожей.

– Но ты будешь учиться. Сможешь приезжать. Выходные, праздники и так далее. Ты не бросишь ее, как твой папа, и не окажешься в тюрьме, как твой брат, – я начинала понимать, почему Кэллам был загадкой. – Я тебя понимаю, и это даже по–геройски, что ты хочешь заботиться о маме, но она не хотела бы, чтобы ты оставил мечты, чтобы быть с ней и ужинать вместе, – я посмотрела на него, а он глядел на небо.

– Это не самая великая причина в мире, но есть причины хуже, чем желание заботиться о маме.

Я кивнула. Он был прав. Я так трудилась, чтобы оказаться там, где была, и сколько раз я думала остаться ближе к дому, чтобы приглядывать за Гарри?

– А третья причина?

Стало тихо, и причина явно была большой.

Он сцепил руки и пожал плечами.

– Я проваливаю тесты.

– Проваливаешь? – медленно отозвалась я, словно ослышалась. – Какие тесты? Определенные предметы? – я подвинулась ближе.

– Любые. По всем предметам.

Я задумалась. Кэллам воплощал спокойствие под давлением во всех ситуациях, я не могла представить, как он теряет самообладание при тесте, опущенном перед ним.

– Правда? – спросила я.

Он кивнул.

– Но ты сказал, что прошлый год был хорошим. Для этого нужно было хорошо сдать тесты. Кошмаром был год до этого.

– Тот год был хорошим по сравнению в предыдущими, но я все равно провалился на тестах. Мне надоело, что учителя смотрят с жалостью, дают списывать или назначают дополнительные занятия, чтобы хоть что–то мне поставить, – он поднял воротник рубашки. – Старшая школа – это одно, в колледже такого отношения не будет. Я вылечу, не дойдя и до середины первого семестра.

– Какой оптимист, – буркнула я, потирая ладони.

– Я реалист, Финикс. Если я не могу писать регулярно тесты, то я и в колледже не справлюсь, так почему не избавить себя от страданий и не принять это? Есть много дел, что я могу выполнять без колледжа.

– Я не говорила, что это не так, но ты сам признался, что хотел бы в колледж, если бы мог.

– А я не могу, – его голос звучал уже не так раздраженно, как в начале разговора о колледже. Прогресс.

– Нужно перепрыгнуть пару барьеров. Подумаешь, – я склонилась к нему.

– Эти барьеры весь мир называет блокадами.

Я застонала, хотелось вбить в него разум.

– Даже если бы ты знал на сто процентов, что не потянешь колледж, разве не хочется хотя бы попробовать? – я замолчала, давая ему обдумать это. – Разве ты не будешь потом жалеть, что упустил шанс?

Кэллам задумался на минуту. А потом покачал головой.

– Дьявол на моем плече говорит «нет».

– А что говорит ангел на другом плече? – я ткнула носком ботинка его ногу.

– Что глупо даже думать об этом.

– Ладно тебе. Я могу помочь. Я – профи в тестах, – я постучала по своей голове, словно это все доказывало. Получалось не очень. – Ты научил меня хитростям лагеря, а я научу тебя, как побороть тесты.

Я думала, что он возразит. Но он молчал, словно обдумывал это.

– Ты уже весь день со мной учишься и бегаешь. Хочешь тратить еще время на меня?

Я отмахнулась.

– Я не против. И будет приятно покомандовать тобой. Рассказывать, что делать, а что не делать, – я покрутила пальцами. – Это будет круто.

Он заерзал на ступеньке, склонил голову ко мне.

– Ты уверена?

– Если ты не понял, это мое уверенное лицо, – я обвела указательным пальцем свое лицо несколько раз.

Он неуверенно смотрел на меня, и я показала ему язык.

И все–таки добилась его улыбки.

– Какая жизнь дома? – я сменила тему, потому что из–за тестов ему было неловко.

– В Инглвуде? – он пожал плечами. – Довольно мило, – я молчала. – Я понимаю. Люди слышат «Инглвуд» и думают о бандах, преступлениях и жестокой политике, но это все разговоры прессы. Есть духовная пища, и преступления там идут на спад. Там даже могут позволить себе ипотеку, – он пожал плечами. – Это дом.

– Какая твоя жизнь? – я придвинулась ближе.

– Разная. Одинаковая.

– Там к тебе тоже относятся как к божеству?

Он рассмеялся, качая головой.

– Нет. Там все на другом конце шкалы.

– Правда? – я не могла представить Кэллама менее привлекательным.

– Дома я работаю, учусь в школе, помогаю маме по дому. А тут я делаю то, что люблю каждый день, круглые сутки, – он отклонил голову и посмотрел на небо. Улыбнулся. – Дома я работник, а не божество.

– Ты не скучаешь по этому? По бурной воде в реке или камням горы?

– Скучаю, открытого пространства там не так много, – он руками показал тесное место.

– И что ты делаешь десять месяцев в бетонных джунглях?

В уголках его глаз появились морщины.

– Я часто хожу карабкаться по стене и бревну, бегаю на дальние дистанции, чтобы выбраться на выходных из города, и пытаюсь найти участок земли, что чуть выше всего вокруг.

Я вздохнула, мне было его жаль. Ему нужна была дикая жизнь, а не в рамках города.

– Как ты терпишь до лета? – спросила я.

Он сморщил лоб.

– Я делаю хорошие воспоминания тут, чтобы они помогали мне там.

– Ты про полеты на мотоцикле и проверке, сколько скорости из него можно выжать?

Он улыбнулся, кивая.

– Это. Или сидеть на ступенях старой церкви после мороженого с безумным вкусом с девушкой, которая еще не поняла, что от меня одни проблемы.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

– Тебя не было почти месяц, и моя жизнь стала ничем. Когда ты сбежишь оттуда? – скулила Эмерсон в трубке.

– Все не так плохо. И я зарабатываю, так что к концу лета у меня появятся колеса.

– «Все не так плохо», – повторила Эмерсон. – Где моя лучшая подруга, и кто ты?

Я закатила глаза и вышла из домика. Гарри был занят греблей на каноэ и учился делать вигвам, так что пришел после ужина. Папа с мамой заперлись в спальне и ругались, так что я отдала ему свои наушники, схватила рюкзак и поспешила к двери.

– Тебе стоит приехать. Так ты все увидишь сама. Это место не так ужасно, как я думала. Правда.

– Ну уж нет, – Эмерсон будто кривилась. – Жуки, грязь, змеи, семьи, поющие у костра, и мало красивых парней. Тут ничего нет для приятного лета.

– Кто сказал, что тут нет милых парней?

Эмерсон притихла, и я поняла, что выдала себя. Пока что я избегала с ней темы Кэллама, не зная, как объяснить его ей, ведь не могла объяснить его себе. Не могла объяснить его и себя. У нас что–то было? Он узнавал это, или взаимности не было? Если у нас что–то было, то будет ли развитие? Если будет развитие, что случится в конце лета? И если, вопреки правилам школьных романов, мы сохраним это и в выпускном году, что будет потом? Я пойду в колледж, он пока ничего не решил.

– Вот как, – зашипела Эмерсон. – Парень появился на горизонте, да?

Я скривилась. Я не могла врать лучшей подруге, но я не спешила обсуждать Кэллама и меня.

– Наверное?

– Я знала, – запищала Эмерсон. – Как его зовут? Где он живет, когда не в лагере в поеденной грызунами хижине в Аризоне?

– Домики не поедены грызунами. Они не для президентов, но и не так плохи, – я скрестила пальцы, надеясь, что она отвлечется на тему пространства, но сомневаясь в этом.

– Снова не так плохо… – я могла представить, как она постукивает по подбородку. – Ты же не превращаешься в хиппи, которые хотят жить на природе, не попала в культ, где едят семена и капусту и промывают мозги при каждом приеме пищи, запивая это чашкой «Kool–Aid»?

Я сдерживалась до этого, но теперь вздохнула.

– Я не люблю «Kool–Aid».

– Им будет плевать, нравится ли, пока это не отключит почти все внутренние органы.

– Эмерсон… – у меня был долгий день. Обычно от разговора с ней становилось лучше, но сегодня это явно было не так.

– Финикс, – парировала она таким же тоном. – Ладно тебе. Поговори со мной. Так делают лучшие друзья.

– Знаю, – я вытащила фонарик из кармана и включила его. Я не хотела сделать не тот поворот и провести ночь в лесу. – Просто можно столько всего рассказать, что я даже не знаю, с чего начать. Или как почти все это объяснить, – мои глаза слезились от мысли о семье и конце лета. Столько неясного.

– Это из–за твоих родителей? – в этот раз тон Эмерсон был мягким.

– А что было не из–за них последние два года моей жизни?

Тишина в трубке.

– Наверное, сейчас не лучшее время упоминать такое, Финикс, но я поклялась, что расскажу, как только мы свяжемся, – я приготовилась, и Эмерсон притихла. – Моя мама увидела кое–что в газете пару дней назад. Ты же знаешь, она все время деловая. Она увидела имена твоих родителей в списке банкротов…

Если увидели родители Эмерсон, но увидели и родители других моих друзей. И не друзей тоже. Вся школа будет знать к тому времени, как я пройду двери в начале выпускного года, что у моей семьи проблемы в банке и везде.

– Ты еще там? – спросила Эмерсон, я молчала. – Знаю, такое ранит.

Она пыталась вызвать мою улыбку или хоть немного приободрить Я слабо рассмеялась.

– Я знала, что в деньгах все не так хорошо. Но я не понимала, насколько все плохо.

– Судя по твоей реакции, они еще не рассказывали? – Эмерсон вздохнула. – Больно поднимать такое. Родители сказали, что я не должна. Но я не могла скрывать от тебя такое.

– Нет, все в порядке. Спасибо, что сказала. Потому ты моя лучшая подруга, – я прильнула к дереву у дорожки. Я старалась убедить себя, что злилась, но хотелось просто сжаться в комок и плакать. Жизнь разваливалась на глазах, и я не могла никак это остановить. – Знаю, было сложно рассказывать мне. Спасибо, Эмерсон.

– О, ты уже плачешь? – ее голос стал высоким от ужаса.

Я шмыгнула носом и топнула ногой по мягкой земле, чтобы сбросить эмоции. Это не дало слезам пролиться.

– Нет, я в порядке.

Судя по ее паузе, я знала, что за выражение лица у нее было.

– Ладно, может, я не в порядке, но я не плачу. И я буду в порядке, когда все разрешится, – я топнула еще несколько раз и оттолкнулась от дерева.

– Хватит о мрачном… Кто этот парень?

Я закатила глаза и пошла по дорожке.

– Спокойной ночи, Эмерсон.

– Ну, скажи хоть это!

– В следующий раз. У меня почти кончились деньги на телефоне, а я не хочу, чтобы родители обанкротились дважды.

– Тогда не рассказывай. Просто пришли мне фотографию.

– Фотографию, что стоит тысячу слов? – сказала я, стало видно сияние огней в конце тропы.

– Фотография милого парня стоит миллиона.

– Спокойной ночи, Эмерсон, – повторила я.

– Спокойной ночи. Приятных снов о парнях.

Стало тихо, но я была уверена, что проблемы были со связью, а не Эмерсон положила трубку.

Я сунула телефон в карман и пошла на свет. Я была в этой части лагеря лишь пару раз, но не ночью. Тут жил персонал, и хоть место не было недоступным, у меня не было повода приходить сюда. А сегодня был.

Рюкзак был тяжелым от учебников и справочников. Ссора родителей испортила шанс позаниматься в домике, но я знала, что в этой части много столов для пикника и скамеек.

Конечно, столы и стулья со скамьями были и в главной части лагеря, но я не хотела, чтобы мне помешал Бен, чтобы возникли разговоры, или чтобы дети решили разыграть не подозревающую жертву. А тут я буду одна.

Я так думала, а потом заметила, что первый столик был занят кем–то еще с книгами. Он постукивал карандашом по столу, словно играл на барабанах на рок–концерте.

– Ты предпочитаешь воображаемого учителя, а не меня. Это комплимент, – я прошла к столу.

Кэллам дочитал то, что изучал, и медленно посмотрел на меня.

– Воображение не топчет мое эго, а поддерживает его, – Кэллам подвинул свою стопку книг к себе и указал на скамью напротив него.

Я сняла рюкзак и бросила его на стол.

– Понятно. Но ты долго избегал меня насчет этого. Мне нужен напарник по учебе, – я села за стол и расстегнула рюкзак. – И свет.

– И кофе? – Кэллам постучал по кружке перед собой.

– Мне не нравится вкус, и от кофеина я дерганая, – сказала я, пожав плечами. – Так что буду.

Он улыбнулся и встал со скамьи.

– Минуту, – сказал он, побежал в домик за нами. В этом он жил. И спал.

Но мне ведь все равно.

Он миновал дверь, меньше, чем через минуту вышел с другой кружкой и чайником кофе.

– Раунд два и три, – он поднял чайник выше, нашел пустое место на столе для него. – На всякий случай, – он протянул кружку мне, наши пальцы соприкоснулись. Я не знала, перегибала ли я, но казалось, что он задержал пальцы дольше, чем нужно было.

Он отпустил кружку, кашлянул, сел за стол и вернулся к учебе, будто ничего не было.

– Ты изучаешь книги для экзаменов, – я указала на его книги и вытащила свои.

– Пытаюсь изучать.

– Почему ты так долго не просил меня о помощи, если я пообещала это пару недель назад?

– Технически я не прошу и сейчас. Ты сама пришла и села, пьешь мой кофе, – он прижал карандаш к губам, но не мог скрыть улыбки.

Я сделала небольшой глоток, стараясь не кривиться.

– У тебя невкусный кофе, и технически, – я повторила его тон, – я – часть персонала лагеря, так что могу посидеть за этим столиком.

Он сделал глоток и кивнул на мой рюкзак.

– Что у тебя там? Украла снова с кухни кусок сала?

Я сморщила нос, представив это.

– У меня книги, некоторые даже такие же, – я стала вытаскивать справочники друг за другом, пока передо мной не возникла высокая стопка.

Кэллам повернул стопку, чтобы видеть корешки.

– У меня есть или были такие, – он постучал ластиком на карандаше по нескольким. – Они не помогли.

– А мне помогают.

Кэллам перевернул страницу книги перед собой, продолжил постукивать по ней карандашом.

– Удивлен, что ты не сдала экзамен заранее, раз ты уже все решила.

Я вытащила карандаш из сумки и думала, с чего начать, выбрала самую сложную книгу.

– Я уже пробовала тесты, но, раз могу попробовать еще и набрать больше, почему не сделать это?

Кэллам посмотрел на меня, как на ненормальную.

– Потому что ты ценишь свое время и психическое здоровье?

Я покачала головой и открыла книгу на странице, где остановилась до этого. Там были закладки, и я собиралась проработать ее всю к тесту осенью. Я не собиралась добиваться желаемого без плана.

– Нужный колледж для меня важнее.

Кэллам делал вид, что изучает свою книгу, но я видела, что отвлекала его. Я понимала это, потому что он отвлекал меня. Теперь я сидела напротив него и сомневалась, что получится учиться.

– Почему ты избегал меня? – спросила я, прочитав один абзац в третий раз.

– Мы работали вместе каждый день. Как я тебя избегал?

– Помимо работы. Почему ты избегал меня? – не сдавалась я. Мы не столкнулись «случайно» на пробежке ни разу, и он точно пару раз развернулся и пошел в другую сторону, заметив меня.

– Я был занят, – он склонился над книгой.

– Ага, избегая меня.

– Не избегая, – сказал он. – Думая.

– О чем? – я поняла, что стучу карандашом, как он, и сунула его за ухо.

– О том, хочу ли пускать тебя на место в первом ряду в шоу «Кэллам – разрушитель тестов», – он поднял голову, почти выглядя смущенно.

– Слушай, если тебе неудобно из–за помощи мне, ничего. Обещаю, я не буду играть учителя, если ты против. Но мне нужно учиться, и если ты занят тем же, можно делать это вместе, – я прикусила губу и притихла. Почему так неловко было предлагать учиться вместе?

– Потому что страдать приятнее вместе?

Я улыбнулась книге.

– Как–то так.

Мы притихли. Лишь тихо гудели фонари и шумели сверчки. Я уже стала в пятый раз разбираться с проблемой, уже решая ее, когда Кэллам застонал.

– Ого. Я не думал, что учиться может быть тяжелее, а потом ты села напротив меня… – он захлопнул книгу.

– Обычно для учебы книги открывают, – я раскрыла его книгу.

– Если бы я думал, что это поможет, я бы принял твой совет, но лишь замена мозга поможет моим оценкам стать выше двенадцати процентов на экзамене. Я не хочу терять время, – он захлопнул книгу и отодвинул ее от меня.

Я вдохнула и сказала:

– Так в чем дело?

– У бабуина шансов сдать больше, чем у меня, – проворчал он, кусая ластик на карандаше. Конечно, у него были проблемы с текстами – пока он успокаивал себя, он пытался сгрызть карандаш.

– Ладно тебе, Кэллам. Ты умный. Тут кое–что еще, кроме пересадки мозга, – я не слушала, как он фыркал.

– Умные люди не ставят антирекорды, когда перед ними опускается тест.

Я закатила глаза. Я не привыкла его таким слышать. Мне это не нравилось. Мне нравился уверенный парень, что мог спасти мир и провести класс по бурной реке.

– Какая формула для площади поверхности куба? – вдруг спросила я.

Он в смятении прищурился.

– Что?

Я не моргнула и повторила.

– Площадь поверхности куба. Какая?

Он не моргнул и ответил:

– Шесть на эс в квадрате.

– Площадь круга?

Он не мешкал.

– Пи эр в квадрате.

– Порядок операций?

– ССУДПВ, – отозвался он, пожав плечами.

– А?

Он выдохнул.

– Скобки, степень, умножение, деление, прибавление, вычитание.

Я хотела задать еще вопрос, но перестала. Он знал это. Явно знал. Так в чем проблема?

– Знаю, – он будто читал мои мысли. – В этом нет смысла. Если я знаю тему, то и тест должен быть простым, да?

Я пожала вежливо плечами.

– Но во время теста у меня начинается туннельное зрение, и я не могу сосредоточиться на проблемах передо мной. Разум хочет думать обо всем, кроме вопросов в контрольной, – он опустил карандаш и потер лицо. – Я по десять раз читаю вопрос, но не понимаю чего от меня хотят. Порой кажется, что задания написаны на иностранном языке. Будто мозг собрал чемоданы и уехал в продолжительный отпуск.

Я кивнула, слушая его и думая.

– Так ты все знаешь, просто не можешь доказать тестом, – я замолчала, не зная, что делать. Когда я предложила ему помочь, я думала, что ему придется заучивать формулы и развивать понимание прочитанного. Я не знала, как помочь с таким. – Думаешь, ты просто отвлекаешься во время проверки, или у тебя боязнь тестов?

Кэллам развел руками, показывая на книги перед собой. Они были рваными, обтрепались по краям.

– Разве похоже, что я нашел ответ на этот вопрос?

Я кивала, а мозг искал решения или хоть какую–то помощь.

– Ты пробовал техники глубокого дыхания?

– Я о таких техниках и не слышал.

Я отметила это, как возможный вариант помощи.

– А как насчет позитивных утверждений, когда застрял? Ты такое пробовал?

– Если бы я знал, что такое, – он сморщил нос, словно я предложила нечто жуткое, – позитивные утверждения, может, я смог бы ответить.

– Ладно, ладно, – я медленно постучала карандашом по виску, шестеренки все крутились в голове. – Почему нам не провести небольшой тест, чтобы понять, как все происходит?

– Я уже знаю, как будет.

Я вскинула бровь.

– Я паду. От огня и без славы.

Я недовольно застонала.

– Нам явно нужно пополнить твой запас общими позитивными фразами, пока ты не застрял в пессимистах до конца жизни.

– Ненавижу быть как все.

– Да, это и так видно по твоим прическе и плейлисту.

Он снял кепку и тряхнул головой. Половина волос все еще была мокрой от душа, а другая половина торчала во все стороны.

– У меня нет прически.

Я цокнула языком.

– Вот именно.

После этого я сделала вид, что продолжила обучение. На полторы минуты.

– И все? Глубоко дышать и думать о хорошем? Так можно решить проблему?

Я вздохнула и, глядя на книгу, открыла его учебник и шлепнула по нему ладонью.

– Пока – да. Я посмотрю больше, когда окажусь перед компьютером, но пока попробуй глубоко дышать.

Кэллам за столом начал вдыхать и выдыхать так громко, будто рожал.

Когда он понял, что меня не отвлечь, он вернулся к книге. Он поерзал на скамье, вздохнул семь раз, простонал четыре раза, а потом застучал карандашом.

– Хватит уже стучать карандашом, – сказала я, опустив руку на карандаш. Конечно, он нее мог сосредоточиться – и я не могла из–за такого шума.

– Это меня успокаивает, – возмутился он.

– Правда? – я опустила карандаш в шов книги. – И поэтому ты отлично сдал все тесты.

Он нахмурился.

– Жестоко ты.

– Эй, я тут не для милости с тобой. Я тут, чтобы тебе помочь, – я широко улыбнулась ему.

Он не повелся.

– Эта «помощь» требует использования жестокой любви?

Я старалась не смеяться, ведь в остальное время он так обращался со мной. И он был хорош в этом. Я могла доказать это эмоциональными ранами.

– Думаешь, Хелен Келлер выучила язык знаков, потому что Энн Салливан была с ней милой и нежной?

Его рот раскрылся. Он моргнул.

– Ты сравниваешь меня с Хелен Келлер?

Я прикусила щеку изнутри, чтобы не рассмеяться.

– Это делаешь ты.

Он все смотрел на меня.

– У меня нет слов.

– Если придумаешь, можешь написать их у меня на руке.

Он покачал головой.

– Нет. Слов.

– Эй, меньше болтовни, больше дела, – я постучала по его книге и воспользовалась своим советом. Если я и дальше буду так на него отвлекаться, мы оба провалим экзамены.

Он пожал плечами, посмотрел на меня так, словно я была виновата в разговоре.

Я прочла два с половиной вопроса, когда одна из дверей домика открылась, и Наоми решительно выскочила на ступеньки. При виде нас она улыбнулась и помахала.

– Что вы тут делаете? У вас ночное рандеву? – она пошевелила бровями.

Я заерзала на скамье, словно меня застали за чем–то непристойным на столе. Кэллам закончил то, что он читал или пытался читать, и постучал по справочнику.

– Ночная учеба.

Наоми пожала плечами.

– Если захочешь заняться другим, хоть раз... – она смотрела на Кэллама, – мы собираемся в город, чтобы развлечься.

– Просто адски весело, но я – пас. Не горюйте без меня, – Кэллам помахал и вернулся к учебнику.

– Не знаю, почему я спрашиваю, – Наоми переглянулась со мной и помахала мне. – А ты, Финикс? Этан еще не определился, так что ты можешь оказаться с ним в компании или без него.

– Спасибо, но у меня тоже учеба, – я улыбнулась в ее сторону. Мне нравилась Наоми. Она явно знала, чего хотела, и не извинялась за это. – Повеселитесь.

Она застонала так, что умолкла лягушка неподалеку.

– Вы – пара зануд.

– Я предпочитаю термин «разумный», а не «зануда». Я веселюсь размеренно, порциями. Так я не пропаду раньше отведенного срока, – Кэллам перевернул страницу с каменным лицом.

В этот раз я покачала головой Наоми.

– Похоже, мне пора, – она подмигнула мне и пошла по дорожке из гравия с хрустом к машинам персонала. Она была на каблуках, ногти, скорее всего, были свежевыкрашенными – она на самом деле собиралась развлекаться.

Только Наоми из всех вожатых пыталась как–то привлечь Кэллама к другим. Я не знала, была ли она заботливой, или плохо понимала намеки. Может, имела место тайная влюбленность. Кэллам бывал странным, но для девушек он оставался красивым, безразличным и доступным.

Я решила проверить теорию с тайной влюбленностью.

– Вы с Наоми были... – я кашлянула, стараясь выглядеть естественно. – Вы с ней встречались... или что–то еще?

Или что–то еще? Серьезно, Финикс? Хорошо, что я собиралась готовиться и к экзамену по языку, потому что с ним явно появились проблемы.

Кэллам, судя по виду, повторял этот вопрос в голове. Сначала он растерялся. А потом смятение стало удивлением.

– Что? Нет, – он покачал головой. – Конечно, нет.

– Почему ты ведешь себя так, словно свидание с Наоми – высшее наказание? – спросила я, пряча улыбку.

– Не выдумывай. Я не говорил, что она не стоит свиданий. Просто она не подходит для меня, – Кэллам помахал карандашом, будто был против меня.

– Почему?

– Потому что мы работаем вместе, – он перевернул еще страницу и пожал плечами. – И я стараюсь избегать сложностей, а девушки их приносят, – он оторвал взгляд от книги. – А ты? Нашла кого–то здесь или дома, достойного свиданий?

Я напряглась на миг. Я не знала, совпадали ли у нас мотивы насчет этого вопроса – понять, доступен или недоступен другой человек.

Я пришла в себя и пожала плечами.

– С недавних пор моя политика схожа с твоей.

– Почему с недавних пор? – спросил он. – Если из–за Этана, можешь не объяснять.

– Это не из–за Этана.

– Тогда кто виноват в изменившейся политике свиданий? – Кэллам пытался сделать вид, что учился, но его взгляд не двигался по странице.

– О, после того, как я застала парня с другой. Было бы неудобно для него сначала порвать со мной, да?

Кэллам хмыкнул и покачал головой.

– Какой дурак, – он стиснул зубы, а потом кулаки. – Твои проблемы с доверием становятся понятнее, чем больше я узнаю тебя.

Я скривилась, не зная, как это воспринимать.

– Ура?

Я вернулась к книгам, сделала вид, что параграф про колонии был интересным в одиннадцать ночи, когда я сидела напротив единственного парня на планете, ради которого я пересмотрела бы свою политику не усложнять жизнь.

На бумаге он считался моим боссом, и летние романы ни к чему не приводили. И я знала, что не стоило искать новые отношения, когда недавно разорвала прошлые. Я знала, что он был вспыльчивым, а то и непредсказуемым. Он во многом раздражал меня, но и я с ним так поступала.

Но в тот миг, пока я сидела напротив него и притворялась, что учусь, я не думала о причинах, что мешали нам встречаться.

Я думала о поводах сделать это.

Я потянулась к чашке с кофе одновременно с ним. Наши пальцы поймали не ручки кружек, а переплелись между собой. Я застыла, не зная, что делать. Пусть он решает. Он мог отстраниться, мог продолжить держать меня за пальцы. Пусть он решает. Мне нужно знать. Я, как мне казалось, проявляла симпатию к нему. Он ничего не выдавал.

Пора было узнать, чувствовал ли Кэллам ко мне что–нибудь.

Сначала он застыл, как я, но через миг его лицо оттаяло, и он продолжил чтение. Он не убрал пальцы от моих.

Я пыталась учить дальше, пыталась. Но как мне сосредоточиться на истории на странице, когда я не могла понять даже первое предложение? Как мне учиться, когда мы держимся за руки... точнее, за пальцы?

Подушечки его пальцев были шершавыми, такими на вид казались и его ладони, но по бокам пальцы были нежными и гладкими. Я посмотрела на наши ладони, его пальцы казались вдвое больше моих, и это хорошо, ведь я не любила мелкие ладони. Его кожа была теплой, но не обжигала. Я словно прижимала ладонь к чистому одеялу, что только что вытащили из сушилки.

– Ты знаешь, что уже не тренируешь меня? – сказала я, поняв, что поучиться этой ночью не выйдет. Особенно, если мы продолжим держаться за пальцы. – Если ты переживал из–за этого.

Я не понимала, что Кэллам перестал стучать карандашом, пока он не опустил его на стол рядом с собой.

– Это входит в миллион моих переживаний, – он смотрел на меня все время, пока говорил это, но я заметила, что ему сложно было не отводить взгляд. Он словно стыдился слов. Я не знала, почему.

– А какие еще? – мне хотелось знать.

Кэллам посмотрел на наши ладони. Возле уголков его глаз появились морщины.

– Все остальное.

Я хотела ответить «Спасибо, что уточнил», но дверь домика распахнулась за нами. Знакомая фигура спрыгнула по ступенькам. Этан не заметил нас случайно, как Наоми. Казалось, он видел только нас.

– Поэтому ты прогоняла меня? – Этан пошел к нам с кривой улыбкой на лице. Как и Наоми, он был наряжен для развлечений. – Потому что тебе нравятся грубые и мужественные?

Я изобразила интерес к учебе.

– Мужественные – это точно, – пробормотала я так, чтобы он слышал.

Кэллам тихо посмеивался напротив меня.

– Ладно, не буду мешать вам учиться, – Этан подмигнул нам. – А я пошел охотиться на будущую девушку.

– Не мешкай на пути к судьбе из–за нас, – я махнула в сторону машин персонала.

– И все–таки что вы «учите»? – Этан склонился к книгам на столе. Но смотрел недолго, а потом вскинул брови в мою сторону. – Химию?

– Пока, Этан, – вздохнула я.

Он рассмеялся, отходя.

– Французский? – выпалил он следом. – Voulez–vous coucher avec moi? Ce soir?

Кэллам крепче сжал мою руку, его челюсть напряглась.

– Сам иди спать, – сказала я ему. – Ce soir. А потом еще. И еще.

– Ладно, не французский, – Этана уже почти не было видно, но голос еще доносился. – Понял. Вы изучаете... анатомию человека, да?

– Пока, Этан, – почти прокричала я в его сторону.

– Он настырный. Тут не поспоришь, – Кэллам закончил смеяться и поднял карандаш.

– Лучше бы он направил свою настырность в другое место, – вздохнула я и сделала запись в блокноте, не связанную с темой, которую я учила. Я потянулась за кружкой.

Далеко я не продвинулась.

Пальцы Кэллама обвили мои и удерживали ладонь на месте. Я забыла, что мы все еще держались за руки.

Кэллам мягко сжал мою ладонь, все еще удерживая ее на месте.

– Это меня успокаивает, – сказал он и продолжил читать страницу.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Я делала это. Возглавляла первое задание как только назначенная вожатая в лагере Кисмет. Это было сильным чувством.

Я была впереди, Эван замыкал строй, а посередине было пятнадцать туристов из лагеря с разной степенью опыта поездок на велосипеде по горам. Гарри был с нами, не собирался пропустить первое задание, что я выполняла сама, и хоть за лето он лучше освоился с велосипедом, он все еще немного нервничал, когда дело касалось технических вопросов. Да, все были на настоящих горных велосипедах, и мы ехали по тропам, почти не меняя высоту. Дорога была чистой, лишь порой попадались одинокие ветки или корни.

Сначала я обрадовалась, когда Кэллам сказал, что я поведу туристов, но после пары миль я боролась с зевотой.

Первые ребята за мной ныли про это уже десять минут, а теперь зевали вместе со мной. Я была во главе и подстраивала темп под самого неопытного в группе. Им был Гарри. Так что я ехала по ровной тропе со скоростью скутера бабушки.

Казалось, пять с половиной часов спустя мы добрались до отметки четыре мили. Вовремя, потому что половина группы была готова свалиться с велосипедов, уснув на рулях.

Пятнадцать туристов слезли с велосипедов и пристроили их к дереву, многие сели на землю. Эван посмотрел на меня, и я была уверена, что в пять утра он выглядел бодрее, когда мы проводили зарядку. Гарри был в нескольких велосипедах впереди Эвана. Я пошла посмотреть, как он.

– Как ты, Гарри? – спросила я, пытаясь помочь ему прислонить велосипед к дереву. Он скользнул вперед меня, чтобы сделать это самостоятельно.

Это было не в моем стиле, но я позволила ему сделать это самостоятельно.

– Хорошо, – он пожал плечами.

– Хорошо проводишь время? – уточнила я. Если кто и мог выразить истинные эмоции от поездки, то это десятилетний ребенок, который научился кататься без дополнительных колес два года назад.

– Неплохо, – он снова пожал плечами.

Он был спиной ко мне, и я обошла его. Все было, как я и боялась. Даже мой младший брат, наименее опытный в группе, заскучал до слез. До настоящих слез. У него были красные глаза и все такое.

– Боже, тебе совсем не весело, да? – я застонала и ударилась шлемом о дерево. – Все так плохо? Я думала, было... – я жевала губу, подбирая слово, – живописно.

– о, еще как живописно, – Гарри расстегнул шлем. – Времени, чтобы осмотреться, было полно.

– Ну, прости, я не знала, что говорю с профессионалом в катании по горам. Может, дальше стоит вести тебе, – я махнула на дорогу.

Гарри просиял.

–Правда?

Я нахмурилась.

– Нет, – я ворчала, пока шла к Эвану, который храпел. Я ткнула его в бок носком кроссовки. Он не двигался. Эван, – сказала я, ткнув чуть сильнее.

Все еще ничего.

Я схватила из корзинки велосипеда бутылку воды, открыла и вылила струйку на него. Туристы могли дремать, но он был на посту. Сон не позволялся.

Он не проснулся резко, как я ожидала. Эван застонал, вытянул руки над головой и открыл глаза.

– Спасибо. Я не успел принять душ с утра, а теперь могу вычеркнуть это из списка дел, – он вытер воду с лица и сел.

– Туристам скучно, – сказала я.

Эван посмотрел за меня на группу. Его брови поползли к волосам.

– Кошмар.

– Что мне делать? – я опустилась на корточки рядом с ним, надеясь, что у него будет волшебное решение. Я не хотела, чтобы меня потом избегали, как только по лагерю пройдет слух, что я была скучной вожатой. Я не хотела, чтобы меня понизили до рисования и поделок в столовой после обеда.

– Эм, не знаю... – Эван моргнул. – Не быть скучной?

– Есть предложения? – нетерпеливо спросила я.

– Ага. Хватит ползти. Это подсказка, – сказал Эван, зевая.

Я подавила желание стукнуть его по руке. Мне нравился Эван. Он был спокойным, всегда мог помочь. В отличие от его брата, он не смотрел на меня так, словно я стояла на витрине.

Он зевнул снова, и я стала сомневаться, что Эван нравился мне сильнее Этана.

– Кэллам сказал ехать шесть–семь миль в час. Я так и делаю, – я столько раз сверялась со спидометром за эти четыре мили, что болела шея.

– А если Кэллам скажет тебе завтра вести кружок наблюдения за ростом травы, ты и это сделаешь? – Эван вскинул бровь.

– Ты предлагаешь пойти против указаний? – я ощущала, как сморщила лоб. Эван не казался мне нарушителем правил. Казалось, он послушный.

– Есть разница между нарушением правил и внесением нескольких поправок, – он цокнул языком. – Я предлагаю внести небольшие поправки, пока в группе не началась революция.

Я сглотнула и посмотрела на Гарри. Он обмяк на земле, пинал корень дерева. Он выглядел так, словно я заставляла его смотреть марафон фильмов восьмидесятых в пижаме и тапочках с кроликами.

– Какие поправки?

– Тебе решать. Но удачи, надеюсь, к тебе запишется еще хоть кто–нибудь на второй и третий день, – он кивнул на одного туриста, дремлющего впереди. – Или тебе придется проводить тур для сонных и в следующий раз ехать в гору одной.

Я вскочила.

– Разве ты не должен поддерживать?

– Поддерживать. Прикрывать от солнца, – он широко улыбнулся мне и пожал плечами. – Эй, куда ты? – крикнул он, когда я пошла прочь.

– Вносить изменения, – ответила я достаточно громко, чтобы он услышал, и пошла мимо скучающих или спящих туристов. Теперь я злилась. Эван обвинил меня в том, что я была скучной, и все в группе зевали и не скрывали такого же отношения. Я злилась и на Кэллама – он назначил меня на эту поездку в мой первый день во главе. Я понимала, что он не даст мне сразу что–то продвинутое, типа сплава по реке, но все же это задание было для старших.

Я забралась на велосипед, сложила ладони у рта и закричала:

– Выезжаем! Проверьте шины и наденьте шлемы! Мы немного ускоримся, будьте готовы!

Один из парней впереди ткнул жену.

– Из темпа улитки в скорость черепахи? Не могу дождаться.

Я ждала, пока все наденут шлемы и проверят шины. Гарри улыбался мне, его глаза сияли. Это было первое восхищение в этом пути.

– Все в порядке? – крикнула я.

Некоторые ответили вслух, но многие кивнули. С неохотой.

Я забралась на велосипед, поехала по тропе медленно, ожидая, пока все последуют. Эван в конце группы зевал, обмахиваясь рукой. Я хмуро посмотрела на него и набрала скорость. Я уже ехала не шесть миль в час, а почти восемь.

Я оглянулась через плечо, но улыбок и больших глаз не было, почти ничего не изменилось. Так что же поразит этих людей?

Я знала, что там была развилка. Я не ездила там, но знала достаточно о дороге, первая ее половина была «восхищающей».

И когда развилка появилась быстрее, чем я помнила, я бросилась туда. Турист за мной не ожидал такого поворота и чуть не пропустил его. Я оглянулась, проверяя, что все следуют, а потом повернулась к дороге.

Эта тропа была узкой. Один велосипед еще мог там проехать, но не три бок о бок, как мы ехали по той дороге. Было не только узко, тропа еще и извивалась. Стоило повернуть руль в одну сторону, как через миг нужно было поворачивать в другую.

Я стала сомневаться – я взяла пятнадцать туристов с ровной дороги на такую – когда услышала звуки… восторга за собой.

Они веселились. Развлекались поездкой.

День. Спасен.

Я улыбнулась, похвалила себя – я справилась с проблемой сама в первый день, не побежав к Кэлламу. Я была прирожденным вожатым…

Я повернула и увидела, куда вела тропа – прямо вниз.

Моя улыбка пропала, а желудок взлетел к горлу. Я слишком разогналась, чтобы остановиться до спуска. Даже если я остановлюсь, остальные не успеют отреагировать на предупреждение, и мы рухнем кучей.

Мой велосипед прыгал по дороге, и я жала на тормоза, чтобы скорость не вышла из–под контроля, следя, чтобы при этом велосипед не застыл, выбросив меня в воздух.

В дополнение к извилистой тропе и спуску, снизу из земли торчали камни. Многие были мелкими, шины проехали по ним, но некоторые торчали так, что могли привести к падению.

Как только все спустились, я собиралась остановиться, оттащить Эвана в сторону и понять, куда я попала, и куда ехать дальше. Если тропа так продолжалась, то никто не доберется до лагеря целым. Я не могла представить, как мой брат выдержит такое, не навредив себе. Чем я думала, поворачивая на тропу, на которой не была, когда за мной следовал брат?

Вина еще не успела охватить меня, велосипед выехал на ровную землю. Я отъехала с дороги других велосипедистов, спрыгнула с велосипеда и отбросила его в сторону. Тропа была узкой, но я взбежала по ней, уклоняясь от несущихся мимо велосипедов. Восторг на лицах людей пропал. Ужас был почти у всех.

Я считала проезжающие велосипеды. Они все спускались на велосипедах, а не летели с них. Слава богу. Шлемы защитили бы их головы, но человеку нужна была броня на всем теле, чтобы пойти после падения на такой тропе.

– Ждите меня внизу склона, – кричала я, пока они проносились.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Я считала их по одному, тринадцатый проехал мимо, и появилась брешь. Никто не ехал. За мной был поворот, и я не могла увидеть начало спуска, но я надеялась, что Гарри просто нажал на тормоза и не последовал за сестрой. А потом я услышала.

Крик.

Его крик.

Моего младшего брата.

Я подавила свой крик, пока неслась вверх. Я споткнулась у поворота, упала, но не замедлилась. Я проползла, оттолкнулась и бросилась за поворот, а там увидела это.

Хаос.

Разрушение.

Худший кошмар.

Выбирайте.

– Гарри! – я взбежала по оставшейся части тропы, будто она не была на склоне. – Гарри! – закричала я снова, но он, если и слышал, не ответил.

Я бросилась к нему. Эван добрался до него за миг до меня вместе с парнем, что был за Гарри. Эван стал убирать велосипед с Гарри, а другой парень не знал, что делать.

Переднее колесо велосипеда Гарри изогнулось. Я старалась не думать, какая авария заставила колесо так сломаться.

– Эй, Рискованный, сколько пальцев ног я показываю? – Эван упал на колени рядом с Гарри, когда убрал велосипед.

Парень все глядел на Гарри, и я застыла как он.

Гарри не ответил, Эван щелкнул пальцами и снова показал три.

– Сколько пальцев ног я показываю, Гарри?

Гарри кашлянул.

– Три, – прошептал он.

– Это серьезно, – Эван выдавил улыбку, все показывая Гарри три пальца. – Это не пальцы ног.

Гарри нахмурился в смятении, а потом улыбнулся.

– Было круто, – сказал Гарри, но голос не слушался его.

Эван пожал плечами.

– Что–то болит? – он сохранял спокойствие, но явно переживал. Гарри пожал плечами, и Эван спросил. – Ты можешь пошевелить пальцами ног? – он выждал, пока Гарри пошевелит ногами. – А ладонями?

Гарри начал двигать ладонями и скривился.

– Запястье.

Эван кивнул.

– Можно я быстро проверю?

Гарри кивнул и протянул руку к Эвану.

Эван коснулся пальцами запястья Гарри, и он завизжал от боли.

– Хватит! Ему больно, – завопила я.

Он тут же отпустил.

– Девчонка, что повела группу новичков по продвинутой тропе обвиняет меня во вреде туристу? – Эван вскинул брови и продолжил. – Это ирония?

Я была слишком раздавлена, чтобы спорить.

– Ты сможешь сесть, парень? – спросил Эван у Гарри спокойно. Это напомнило мне Кэллама, как он сидел бы на коленях напротив меня. Конечно, Кэллам доверял своим вожатым. Но не мне.

– Думаю, да, – Гарри все еще шептал, но звучал уже сильнее. Шок проходил. Или он просто привыкал к состоянию.

Гарри попытался приподняться. Эван прижал ладонь к его спине и подтолкнул.

– Ты или вывихнул, или сломал запястье. Не знаю точно, и я не хочу щупать дальше, раз это больно, – Эван опустил голову к лицу Гарри. – Сделаем рентген, чтобы проверить, так что вернемся в лагерь.

Гарри кивнул, глядя все время на Эвана.

– Тебя донести до лагеря? Я знаю короткую дорогу, около мили, – Эван ждал ответа Гарри, но явно хотел поторопить его.

Гарри вдохнул.

– Я могу идти, – я хотела возразить, но он добавил. – Правда. Это только запястье, и так мы доберемся быстрее.

– Тогда пойдем? – Эван встал, вытянул руки, когда Гарри поднялся, опасаясь, что он упадет. – В городе днем работает милая медсестра. Если поспешим, я вас познакомлю.

– Ты уже там был? – спросил Гарри, забирая очки у Эвана, когда тот протер их футболкой. Я не знала, как они уцелели.

– Столько раз, что там знают мое имя, – Эван подмигнул и указал на шрам на предплечье, а потом задрал рукав на той же руке и показал длинный неровный шрам. – Это только левая рука. До полуночи придется все показывать, и милая медсестра к тому времени уже уйдет.

Гарри улыбнулся. По–настоящему, а не криво и в шоке.

– А велосипед?

– Оставь его. Я приду за ним позже, – Эван пнул переднее колесо велосипеда Гарри. – Молодец, кстати, что согнул шину. Профессионалы так делают лишь пару раз за жизнь. Ты умелый, юноша.

– Думаю, это скорее нехватка навыка… погнула колесо, но спасибо, – Гарри баюкал раненую руку у груди, глядя на согнутое колесо.

– Эй, ты в порядке? – Эван подошел ко мне и понизил голос. – Вряд ли запястье сломано, но оно точно растянуто. Мне нужно вернуть его, так что ты в ответе за остальных, – Эван ткнул меня. – Лучше без ран и разбитых велосипедов. Ты сможешь?

Он ждал моего ответа, но я не могла его дать. Как я могла доставить в лагерь целыми четырнадцать человек после такого?

– В десятой доле мили от низа холма есть тропа, что сворачивает направо. Туда и веди их. Ни за что не продолжайте путь вперед. Там обрыв еще сильнее, – Эван показал его рукой. – А если свернешь, то в лагерь вернетесь за полчаса.

Я не могла представить тропу хуже этой. Внизу холма. Десятая мили. Направо. Я повторяла указания в голове, чтобы они прочно закрепились.

– Я не уверена, что смогу, – мой голос звучал жалко, и я сама себя так ощущала.

– Тебе и не нужно верить. Просто сделай это, – Эван расстегнул шлем и повесил его на ручку. Он оставил свой велосипед и поломанный велосипед Гарри под деревьями в стороне от тропы, а потом пошел за Гарри, который уже шагал меж деревьев. – Увидимся в лагере.

Гарри ушел. Он не попрощался. Он даже не посмотрел на меня. Я не могла его винить. Он доверял мне, а я подвела его. Мне нужно быть осторожнее. Нужно было поступить иначе, но я знала, как исправить ошибку.

Я должна была взять себя в руки и сделать это.

Мне нужно быть сильной. А я никогда еще не ощущала себя такой слабой.

Я нашла парня у тропы.

– Ты сможешь взять велосипед и спуститься по тропе пешком?

– Да, думаю, да, – он не звучал уверенно, как и не выглядел так.

– Или просто пойдешь? Я спущу твой велосипед, – я добралась до велосипеда парня у края тропы. – После тебя, – сказала я.

– Я знал, что он упадет. Видел… – парень покачал головой и большими глазами. – Это худшее ощущение. Я видел, как упал ребенок, но не смог ему помочь.

Я заставила себя отвести взгляд от места, где упал Гарри.

– Проверим остальных. Они, наверное, переживают, – я пошла по холму с его велосипедом, и он зашевелился. Тропа была наклонной, и мы шагали медленно.

– Ты в порядке? – спросил он у меня.

Я думала о Гарри. О родителях. О своей жизни.

– Нет, – ответила я честно впервые за месяцы.

ДВАДЦАТЬ

Группа из четырнадцати приехала в лагерь пятьдесят две минуты спустя. Пятнадцать уехало. Четырнадцать из пятнадцати было неплохим результатом в некоторых ситуациях, как в опросе, но было неприемлемо, когда дело доходило до людских жизней в простой поездке на велосипедах.

В лагере было довольно тихо, когда мы вернулись, и это соответствовало настроению поездки. Все знали, что случилось с Гарри, и переживали, хоть я и пыталась сделать вид, что он будет в порядке, что он в хороших руках. Но внутри я была в ужасе. Я не дала себе бросить велосипед на землю, как только мы попали в лагерь, и поехать на первой машине в Флагстаф.

Мне не пришлось долго ждать, старый грузовик проехал к амбару велосипедов, когда я пристегивала последний. В этом грузовик мы возили рафты к реке, и на миг мое сердце замерло. Я не знала, что скажу Кэлламу. Я не знала, как все объясню, если вообще получу шанс.

И тут я заметила, кто был за рулем.

– Я собирался в больницу к Гарри. Хочешь со мной? – Бен уже склонялся и открывал дверь.

Я закончила запирать амбар и прыгнула в грузовик, надеясь, что Бен будет ехать быстро.

– Спасибо, – выдохнула я.

– Не за что. Твоя мама уехала с Гарри, и я ждал тебя, решив, что и ты захочешь его проверить, – Бен посмотрел в зеркало заднего вида и боковые и поехал. Вперед. Он не был быстрым водителем. Повезет, если мы будем ехать хотя бы уверенно.

– Папа с ними? – спросила я, пока грузовик полз по лагерю.

– Твой папа уехал до этого сегодня, так что его тут не было. Наверное, вернулся в Калифорнию по делам, – Бен пожал плечами.

– Я не знала, что он вернулся домой.

– Наверное, было срочно, – предположил Бен.

Я скрипнула зубами, старалась медленно дышать. Мне не стоило удивляться, что папа бросил нас, сославшись на «нечто срочное», и, может, я и не была удивлена. Но я злилась. Его идеей было приехать сюда, и он был все время в стороне, убежал без предупреждения в день, когда его сыну нужна была поддержка папы.

Вот так.

– Гарри… – начала я, проглотила ком в горле от его имени. – Он… в порядке?

– Выглядел неплохо. Гарри крепкий мальчик, – Бен улыбнулся, глядя на дорогу, по которой мы ползли. – Эван повез его в больницу, твоя мама была в состоянии паники.

Я опустила окно, прислонилась головой к дверце, чтобы вдохнуть свежий воздух.

– Вы меня уволите? – я заерзала. – Хорошо, если да. Я пойму. Я не уберегла группу.

– Нет, – Бен нажал на тормоза, когда бурундук побежал по дороге в сотне футов впереди нас. – Ты – человек, можешь ошибаться. Это нормально.

Я нахмурилась. Я не знала, зачем он так говорил, но я, похоже, не буду уволена. Пока что.

– Но… – начала я, не зная, сколько он услышал от Эвана и Гарри.

– Кэллам тоже много ошибался. Как и Эван. И мое имя можешь добавить в список, – Бен помахал рукой. – Так мы становимся лучше. Лучше как вожатая или старшая сестра. Или как человек. Ошибки на пути неминуемы. Это больно, но это часть процесса роста.

Я не знала, сколько можно было совершить ошибок, пока не уволят.

– Расскажете Кэлламу? Потому что он меня отчитает, как только увидит, – я прикусила губу. – Хотя я заслужила…

– Кэллам уже знает, но он видит в тебе что–то особенное. Потому для тебя у него планка выше.

Я повернула голову к Бену.

– Что–то особенное?

– То, как ты поднимаешься, отряхиваешься и идешь. Как ты заботишься о Гарри. Он больше от тебя ожидает, потому что ты способна на большее.

Я сжалась на сидении.

– Не уверена.

Бен остановился у знака стоп, три раза посмотрел по сторонам, а потом повернул к Флагстафу.

– Так обычно и бывает. Мы убеждаем сначала всех остальных, но сами последними понимаем, на что мы способны. Человеческая природа.

После этого я ничего не говорила, и мы почти прибыли в Флагстаф, так что я нервничала. Я уже хотела увидеть Гарри… Но при этом боялась увидеть его.

– Эй, знаешь, кто еще может ошибаться? – сказал Бен, когда мы остановились на красный свет.

Я ерзала на сидении, впереди уже было видно больницу.

– Разве не все?

– Папы. И мамы, – он не заметил, как я закатила глаза, раз продолжал. – Они ошибаются так же, как ты и я, потому что думают, что поступают правильно.

Я прикусила язык. Наши с Беном мнения не совпадали.

Он подъехал к больнице, я выпалила «спасибо» и бросилась к двери.

– Встретимся внутри, – крикнул он мне вслед, но я уже спешила.

– Гарри Эйнсворс? – сказала я, остановившись у стола приемной. Женщина указала пальцем, и я побежала в ту сторону.

Я слышала знакомый голос в нескольких дверях от себя. Гарри смеялся, и я была готова расплакаться от облегчения. Если он смеялся, то ему не было больно. Он будет в порядке. Смех это хорошо, верно?

А потом я услышала другой голос оттуда, узнала и его.

Я, не думая, ворвалась в комнату. Два лица удивленно смотрели на меня. Одно улыбалось, другое – нет.

Я застыла на месте.

– Я оставлю тебя с сестрой, Гарри, – Кэллам встал со стула и поднес ладонь к здоровой руке Гарри.

Гарри дал ему пять с такой силой, что звук шлепка заполнил комнату.

Кэллам покачал головой, будто она болела.

– Тише, Халк. Хватит и одного растяжения.

– Увидимся, Кэллам! – крикнул Гарри ему вслед, пока тот шел к двери. Хотя это больше напоминало марш.

– Больше никакой акробатики на велосипеде, ладно? – Кэллам не посмотрел на меня, проходя мимо. Я словно стала невидимой для него.

Гарри снова рассмеялся и помахал на прощание.

Кэллам помахал и покинул комнату, закрыв за собой дверь. Он даже мельком на меня не взглянул.

Кэллам ушел, и стало тихо. Я сглотнула и посмотрела на Гарри. Он сидел на краю стола для обследований, запястье было перевязано, и он смотрел на пол, раскачивая ногами и выжидая.

Я не знала, что сказать, так что заговорила о том, что первым пришло в голову.

– Прости, – я поспешила к нему, рыдая. – Мне так жаль, Гарри. Мне нельзя было поворачивать на тропу, которую я не знала. Стоило придерживаться плана и не глупить, – я рухнула на место рядом с ним и обвила его руками, прижалась головой к его плечу. Я все еще плакала. Вряд ли Гарри видел меня раньше в слезах. – Прости за то, что ты упал и поранился, за то, что оказался в больнице, и за то, что я такая безответственная кошмарная сестра, – я шмыгнула носом и перевела дыхание. – И прости, что испачкала слезами и соплями твою любимую футболку.

Гарри обвил меня рукой и похлопал. Нежно. Словно утешал.

– Все хорошо, Финикс. Все хорошо, – сказал он. – И ты не кошмарная сестра. Ты – лучшая сестра.

И мои тихие слезы стали всхлипами. Гарри хлопал меня по спине сильнее.

– Почему ты плачешь? Все хорошо. Даже лучше, потому что теперь у меня есть крутая повязка, – Гарри показал мне перевязанное запястье, от этого я зарыдала сильнее. – Теперь я могу рассказывать о приключениях.

– Я должна была уберечь тебя, а не посылать тебя на тропу, где тебя вообще не должно было быть.

– Ты не знала, что случится, – Гарри пожал плечами.

– Но ты доверился мне, а я тебя подвела, – я вытерла лицо рукой.

– Нет.

– Да, – возразила я.

– А вот и нет.

Я закрыла глаза и крепко обняла его. Я знала, что нам повезло сегодня. Все могло закончиться куда хуже растяжения. Велосипед принял на себя удар. В следующий раз Гарри могло так не повезти.

– Да. Ты больше не будешь мне доверять. И я не виню тебя за это.

Гарри перестал похлопывать меня по спине, но оставил руку там.

– О чем ты? Ты – моя сестра. Конечно, я все еще доверяю тебе.

– Правда?

– Конечно. Ты – моя старшая сестра. Это тебя оправдывает.

Я услышала, как к двери подошли плоские каблуки, но не отодвинулась от Гарри. Я была не готова слушать лекцию мамы об ответственности. Я ждала, что она отругает меня, но она лишь вздохнула. Утомленно, но и с облегчением.

– Можно я к вам? – она обвила руками нас с Гарри и крепко обняла. – Я вас люблю, – ее шепот был сломленным, но она крепче обняла нас.

Я пришла в себя от шока от этих слов, услышанных от мамы, и добавила:

– Я тоже тебя люблю, Гарри, – я попыталась вытереть глаза рукавом, чтобы она не увидела, что я плакала.

– Я и тебя в это включала, Финикс, – мама гладила ладонью хвост моих волос. Она так не делала годами. – Я и тебя люблю.

Гарри улыбался, словно это было забавное воссоединение семьи в парке развлечений. Он не заметил или не понял, что мы с мамой плакали.

– И я вас люблю, – пропел он. – Обеих, даже не сомневайтесь, – он стал раскачивать ногами. Он уже хотел уйти отсюда.

– Я тебя люблю, – прошептала я, посмотрела на маму и словно увидела настоящего человека, которого мне не хватало. Или она была там все время, просто пряталась. – И тебя, – добавила я.

Она улыбнулась, а я повела себя не в стиле дочери–подростка. Я улыбнулась в ответ.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Я выждала, пока Гарри уснет, и выбралась из комнаты. Я заметила горящую на кухне лампочку, когда уже сжимала ручку входной двери.

– Куда ты собралась в это время? – мама развернулась на стуле и опустила очки для чтения на носу. Она быстро собрала бумаги на столе и убрала их в папку, чтобы я не успела подойти и увидеть, над чем она работала.

– Учиться, – я развернулась, чтобы она увидела мой рюкзак. Он был полон книг и всего... хоть я не планировала особо учиться ночью. У меня были дела важнее. Например, разговор с Кэлламом.

– Для этого нужно покидать домик в... – мама повернула запястье, чтобы посмотреть на тонкие наручные часы, – пол одиннадцатого ночи?

– я занимаюсь кое с кем. Типа кружка учебы, – я надеялась, что лицо было невинным, как голос.

– И кто там будет?

Я облизнула губы, замешкавшись.

– Кэллам, да? – добавила мама через секунду.

Я отвела взгляд и пожала плечами.

– Да. И?

Мама развернулась на стуле, стала почти лицом ко мне.

– Может... лучше ему позаниматься учебой тут.

Мою кожу покалывало.

– Мы встретимся с ним у домиков персонала. За столиком снаружи. Даже не в домике... и мы не будем делать то, о чем ты подумала.

– Если бы я беспокоилась об этом, я бы заперла тебя в комнате, а не беседовала, думая отпустить.

Я застонала под нос.

– Мам...

– Я заметила, какая ты рядом с ним, Финикс, – она все еще управляла голосом. – И какой он рядом с тобой.

Я замерла.

– О чем ты? Какой он рядом со мной? – я уточняла, но мне просто хотелось знать, что не одна я заметила, как Кэллам иначе вел себя со мной.

Мама моргнула, словно не могла поверить, что я просила объяснений.

– Вы можете быть в разных концах столовой, но знать, где именно другой. Или то, как он смотрит на тебя, когда ты говоришь с другим парнем, а ты – на него, когда к нему подходит другая девушка.

Я была потрясена изменившейся мамой. Как могла та, что прошлой весной не заметила, что я покрасила волосы в синий после того, как наша команда о бегу победила в региональных состязаниях, теперь улавливать, как мы с Кэлламом смотрели друг на друга?

Я не считала, что мы открыто выражали чувства. Вряд ли она могла разгадать нас.

– Слушай, мам... – начала я, не зная, что сказать дальше.

– Я не ищу объяснений, подтверждений или отрицаний, – она покачала головой. – Я просто хочу, чтобы ты знала, что я заметила нечто между вами, и что я надеюсь, что ты подумаешь над этим прежде, чем зайдешь дальше. В конце лета вы расстанетесь. Помни это, когда будешь ощущать тех бабочек.

Я хотела упомянуть, что мы дошли только до невинных толчков локтями и прикосновений к рукам. Я отвела взгляд и прижала ладонь к двери.

– Хорошо, – только и сказала я, но думала куда больше. Я думала о ее правоте, и что, пока мы с Кэлламом не сделали следующий шаг, стоило ударить по тормозам и остаться друзьями. Наши жизни отличались. Нас ждало разное будущее... У одного из нас были планы, а у другого – одни вопросы.

– Я могу уйти? Мне нужно учиться, – она собиралась ответить, и я добавила. – И я подумаю над тем, что дальше, хорошо?

Мама начала улыбаться.

– Ты умная девочка... Я знаю, что ты все обдумаешь, но я не выполнила бы свою работу, если бы не упомянула это. О, и, Финикс? Я бы хотела поговорить с тобой о другом.

О другом. Многим детям эти слова показались бы поцелуем смерти. Особенно изо рта родителей. Но я почему–то расслабилась.

– И с Гарри? – спросила я.

– Пока только с тобой.

– Гарри – часть семьи. Он заслуживает знать, что происходит.

Мама обдумала это и вздохнула.

– И Гарри тоже.

– Завтра я работаю допоздна, может, ночью послезавтра? Моя смена заканчивается в пять. Может, после ужина? – было странно говорить так с мамой, будто мы сверяли календари и пытались подстроиться.

– Хорошо, – она помахала мне и вернулась на стул. – Не задерживайся.

Я поспешила по лагерю, рюкзак стучал по моей спине. Чем быстрее я туда попаду, тем меньше у меня будет времени передумать. Как и ожидалось, Кэллам сидел за тем же столиком, перед ним лежали учебники. Или он был занят, или притворялся, что Финикс не существует. Я была готова ставить на последнее.

– Это твой план? Игнорировать меня до конца лета? – начала я, подойдя на пару шагов.

Я ждала, что он что–то скажет, но он молчал. Он застыл. Плечи чуть напряглись, только и всего.

– Как учеба? – я посмотрела на то, над чем он работал, но он закрыл книгу. – Это реакция? На мои слова?

В ответ он стал собирать книги в стопку. Он собирался встать и уйти. Я не знала, чего ожидал, но не этого. Не того, что он уйдет, не дав мне и шанса объясниться и извиниться.

– Слушай, Кэллам, мне жаль, – я бросила рюкзак на стол, потому что он вдруг стал ужасно тяжелым. – Знаю, я налажала, подвела тебя и заслужила такое отношение, но я просто хотела, чтобы ты знал, что мне жаль.

Казалось, я говорила со стеной. Было проще, когда он сидел; было сложнее говорить с ним, глядя в глаза.

– Из–за чего тебе жаль? – холодно спросил он. – Что ты не сделала то, что должна была? Или что из–за этого пострадал твой брат?

Я сглотнула.

– Из–за всего.

– Что ж, прости, но мне сложно поверить. Ты все лето доказывала, что знаешь лучше, – Кэллам сорвал с себя фланелевую рубашку и бросил ее на скамейку. Он злился, но хотя бы говорил со мной.

– Прости, – я вскинула руки. – Мне нет оправдания, как и нет причины тому, что я сделала. Прости.

Он зажал переносицу, словно у него болела голова из–за меня.

– Почему ты не поехала по назначенному маршруту?

Сколько раз я задавала себе этот вопрос последние шесть часов?

– Не знаю. Потому что, – я опустилась на скамью, потому что стоять было сложно. – Я сломалась от обстоятельств. Я не думала, что будет так опасно. Я ошиблась. Я – человек. Так бывает.

Он тихо выдохнул.

– Ты совершила много ошибок.

Я пожала плечами.

– Человек во мне силен.

– Как я могу доверять тебе после этого? Сначала ложь про разрешение? Теперь это? Это все важно, Финикс. Мне нужно знать, что никто не пострадает из–за того, что ты решила поступить по–своему. Мне нужно доверять тебе. А тебе нужно верить, что мы с Беном знаем, что делаем, придумывая эти занятия.

– Но ты не можешь, – почти кричала я. – Я не пыталась так сделать. Так получилось. Я совершила ошибку, и мне жаль. Я буду больше стараться в следующий раз.

– Когда Эван сказал мне, куда ты повернула, – Кэллам покачал головой, – я не мог поверить.

– Почему? – я заморгала.

– Я разбил пару ребер, спускаясь по той тропе, два лета назад. И я знал, что делал. А ты там... – он замолк и отвернулся от меня.

Я уперлась руками в стол и кипела.

– Ты переживал за меня?

– Конечно, я переживал. Я переживаю за всех вожатых и отдыхающих, – он пожал плечами, словно это были пустяки, но его лицо выдавало его.

– Да, но ты не говорил о других вожатых и отдыхающих только что. Ты говорил обо мне, – я ткнула пальцем себя в грудь, – на тропе. Больше ты никого не упоминал.

Его плечи напряглись.

– Ты выдумаешь, – он старался не смотреть мне в глаза. Он старался не смотреть в глаза.

– Почему ты не можешь смотреть на меня? – спросила я, обойдя скамью.

– Я могу на тебя смотреть. Но не хочу этого делать.

Я закатила глаза.

– Ладно, Почему ты не хочешь смотреть на меня?

Он хрустнул шеей, повернув ее.

– Потому что ты выводишь меня из себя, Финикс, – его голос был напряженным. – В один миг ты шутишь со мной про бег утром, а потом ты ведешь группу неопытных по дороге самоубийц. Ты помогаешь мне с учебой, а потом игнорируешь в больнице.

– Погоди, – я подняла руку. – Это все мило, но это ты игнорировал меня в больнице.

– Я следовал примеру. Ты прошла в комнату и сделала вид, что меня нет, – он не выдержал и посмотрел на меня. – Я так злюсь на тебя, не управляю эмоциями... и могу поцеловать тебя... – он хмурился сильнее, чем я когда–либо его видела. – В том и проблема, Финикс. Я не могу тебя целовать.

– Почему? Ты мне нравишься, Кэллам. Теперь я знаю, что я тебе нравлюсь, – да, так ведь было проще. Или нет.

– Не надо, – он покачал головой и стиснул зубы. – Мы не можем нравиться друг другу, иначе я не смогу продолжать.

Мое сердце быстро колотилось.

– Что продолжать?

– Притворяться, что я ничего не чувствую к тебе. Я не могу продолжать, если ты тоже ощущаешь такое, – я двигалась быстро, чтобы он не успел вырваться. Я сжала его запястье.

Я подошла ближе, скользнула ладонью ниже, переплела пальцы с его, и он закрыл глаза.

– Не надо.

Я была близко, ощущала запах его помытых волос, а еще запах природы, прилипший к нему. Свежий и мускусный. Чистый и земляной.

– Почему нет? – спросила я почти шепотом. Если кто–то подслушивал.

– Потому что этого слишком много. Слишком быстро. И я не люблю спешить, – он прищурился, но сжал мои пальцы. Почему ему было так сложно думать о нас?

– А я не переживаю, – я прижала другую ладонь к его груди, проверяя, можно ли. Он не вздрогнул, а будто прильнул ко мне.

– А стоило бы.

Я вдохнула.

– Если ты меня не поцелуешь... – я прикусила губу, глядя на его губы, думая, как они будут ощущаться на моих, – я тебя поцелую.

Грудь Кэллама вздымалась быстрее под моей рукой. Он так тяжело не дышал даже после долгого бега.

– Не надо.

Я улыбнулась, зная, что выиграла спор между нами. Я подошла ближе, наши тела почти соприкасались. Я уже ощущала тепло, исходящее от него.

– Ты меня не остановишь.

И он открыл глаза. Борьба пропала в них.

– Знаю, – он притянул меня ближе рукой. Наши тела прижались друг к другу.

Мои пальцы сжались на его груди, сдавив футболку. Хотелось сорвать ее, но я подавляла гормоны. Пока что. Только поцелуй. Футболку можно снять позже.

Он сильнее прижался ко мне, и я отпрянула на пару шагов, ощутила за собой край стола для пикника. Все. Мы поцелуемся. Наконец–то. После недель флирта и увиливаний, улыбок и хмурых взглядов мы делали этот шаг.

Он замер так еще на минуту, смотрел на меня, словно чего–то ждал. Я отклонила голову.

– Что? – спросила я, потому что думала, что понятно объяснила, что он меня поцелует.

Он посмотрел на мои губы, его глаза стали немного темнее.

– Ты обещала. И я жду этого.

Все во мне трепетало, я не дала себе усомниться в себе, привстала на носочки и притянула его к себе, сжав футболку и глядя в его глаза, пока приближалась к его губам. Он не моргнул.

Его губы были сначала твердыми, почти неподатливыми, но оттаяли, как только я коснулась их своими губами. Его глаза закрылись, а потом и мои, и я поцеловала его.

Я целовала Кэллама О’Коннора. Нежного, сладкого и немного неуверенного.

Наконец–то.

И он поцеловал меня в ответ. С силой, с поразительной уверенностью.

Его ладонь легла на мою талию, он обвил меня рукой, прижимая к столу для пикника. Он был на вкус как солнце и буря, целовался так, словно у нас была вся вечность.

Он целовал меня так, как я хотела бы целоваться всю жизнь. Будто я была всем.

ДВАДЦАТЬ ДВА

Остаток ночи я думала о поцелуе. И о том, что было после. Хотя было там не так и много.

Мы приступили к учебе. Ненадолго. А потом вернулись к поцелуям. Я не знала, как мы будем учиться теперь, когда пересекли решительно черту, но это придется понять, ведь мне нравилось целовать Кэллама, но мне нужно было сдать экзамены.

Мама была в постели, когда я прошла на носочках перед рассветом. Я тут же уснула, как только забралась в кровать.

Будильник зазвонил час и сорок пять минут спустя. Не круто.

Я собиралась пробежать две мили разогрева, четыре мили быстро, а потом милю или две, чтобы остыть. Но быстро бегать стоило после хорошего сна, так что я готовилась к страданиям.

Схватив со стойки банан, я съела его за четыре укуса, проглотила, вышла за дверь и побежала к дорожке.

Я пыталась думать о темпе, дыхании, но не могла. Я могла думать лишь о Кэлламе.

О том, как он целовался. Как я целовала его. Как он ощущался. Как он меня касался. Как его руки были мозолистыми на вид, но нежными на мне. Я думала, как никогда еще не ощущала половины того, что было с ним, когда была с другими парнями. Как я хотела сделать больше, чем поцелуй. Я бы позволила ему, если бы он не был сдержан.

В отличие от Китса до него, который думал, что поцелуи обязательно вели к главному блюду, Кэллам был рад целоваться, сколько того хотела я. Он не торопил меня, его руки не лезли, куда не позволяли, и я не ощущала вину от того, что поцелуй никуда не вел. Он не бормотал, что я дразнила, что у парней были другие потребности. Он улыбнулся, поцеловал меня в лоб и проводил меня до моего домика. Он даже дождался, пока я не уйду за дверь, как и прошлой ночью.

Я не следила за ним, чтобы заметить, как он стал двигаться легче. И я не заметила, как он тихо воскликнул, когда почти пропал из виду. Нет, я еще не так сильно влюбилась. Конечно, нет.

Так я пыталась убедить себя, когда услышала знакомые шаги, бегущие за мной.

– Так ты использовала меня ночью и решила подразнить утром? – он догнал меня и замедлился до моего темпа. – Вот уж не думал, что ты такая.

Мои часы запищали. Я миновала две мили – разминка закончилась. Я сбавила темп, и Кэллам сразу же подстроился.

– Я думала, раз ты не спал до четырех утра, ты решишь поспать, а не бегать, – сказала я, пытаясь не улыбаться, потому что человек не должен был улыбаться, пока бежал быстро. Правильнее было плакать.

– А я думал, что ты решишь поспать, ведь ушла в четыре утра, – он ткнул меня локтем. Одно прикосновение, и мой позвоночник словно стал жидким. – А потом я вспомнил, кто ты, и что ты не дашь такому удержать тебя от тренировки, – он ткнул меня снова. – И вот я здесь.

Дорожка стала шире, и я смогла отвести от нее взгляд. Я посмотрела на Кэллама.

– Почему ты не в футболке? – мой голос стал выше на две октавы. Я еще не видела, чтобы Кэллам бегал без футболки. Учитывая, что мы целовались, он явно продумал это. Пытался победить меня в моей игре.

– Ты смогла ночью порвать мою футболку, и я не хотел повторения утром. Я взял с собой лишь несколько, их нужно беречь, – он рассказывал, как я разрушала его ценные футболки, но я не слушала, отвлеченная.

Он замер, чтобы перевести дыхание, а я убрала футболку за край шортов. Я знала, что он посмотрел на меня и увидел, что я тоже сняла футболку. Я знала это, потому что услышала резкий вдох, а потом он побежал, дыша так шумно, что мог разбудить весь лес.

Я застыла, посмотрела на время на часах, а потом поспешила за ним. Он растянулся на дорожке, листья и прутики торчали из его волос, грязь была на лице.

– Ай.

Я прикусила щеку, чтобы не смеяться, когда поняла, что он в порядке, лишь немного ободрал колени и ладони. О, и задел эго.

– Ты просто споткнулся? – я присела рядом с ним и убрала прутик из–за уха.

– Нет, просто упал.

– На дороге, которую знаешь как свои пять пальцев? – Кэллам часто говорил, что знал все холмы, долины и тропы в десяти милях от лагеря лучше, чем свои пять пальцев.

– Я отвлекся, – он тряхнул головой пару раз и посмотрел на меня. Точнее, на мою грудь.

Я поправила лямку спортивного лифчика.

– Ага. Сколько лет ты бегаешь? Сколько жил в Калифорнии? Там девушек в спортивных лифчиках столько же, сколько парней в кепках.

Кэллам приподнялся на локте, кривясь. Он сильно упал. Если бы я знала, что так будет, не сняла бы футболку. Или все равно сняла бы. Особенно, учитывая, как он сейчас смотрел на меня.

– Да, но с ними я не целовался предыдущей ночью.

Я толкнула его в грудь, но ладонь осталась там. Я касалась его груди сквозь футболку, но не так. Не кожей на его теплой коже.

Мое сердце уже колотилось от бега, но теперь разогналось еще сильнее, когда его ладонь накрыла мою, прижимая к его груди и удерживая там.

– Эй, мне еще три с половиной мили осталось. Думаешь, ты сможешь встать и продолжить?

Он не мешал мне убирать из его волос листья и прутики, и он не спешил шевелиться.

– Подняться сложно. Я серьезно упал. Кто знает, что у меня за раны. Может, вообще сотрясение.

Я вздохнула и отряхнула его лоб. Казалось, он рухнул в гору земли.

– Не знаю, как быть с парнем, что не так крепок, как я.

– А я не знаю, как быть с девушкой, что возомнила себя сильнее меня, – он покрутил головой и протянул руку. – Хоть помоги встать. И мы закончим эти три с половиной мили.

Я схватила его за руку, стала тянуть, но он дернул меня за руку, и я рухнула на него. Дыхание вылетело из меня от удивления, от падения и от того, что я была на Кэлламе. Пока он был без футболки, а я – в спортивном лифчике.

Я не понимала, что вспотела, пока моя кожа не легла на его, но теперь я замечала только это, и как моя кожа почти прилипла к его.

– Как теперь? – он улыбнулся мне, мое лицо было в сантиметрах над его. Я ощущала его дыхание своей шеей, теплое и ровное.

– Так нельзя, – я пыталась отвлечься от его ладони, рисующей у меня на спине. Смогла. Но вместо той ладони и сосредоточилась на другой, которая скользнула мне за шею, пальцы запутались в моих волосах. – Целоваться вместо учебы. Вместо тренировки. Если я не буду сдерживаться, мы будем только целоваться.

Он нахмурился.

– Разве это плохо?

Я толкнула его в грудь, но не отодвинулась.

– Только если ты не про заваленные экзамены и исключение из команды по бегу за ужасные результаты.

Он без предупреждения поцеловал меня. Поднял голову с земли, нашел мои губы своими и поцеловал. Так, как прошлой ночью, будто я была всем. Началом и концом.

Когда он целовал меня, было просто забыть, что лето скоро закончится. Половина почти прошла, и вскоре мои ночи с Кэлламом закончатся.

Я отодвинулась, и он отпустил меня. Я знала, что он мог удержать меня силой. Это путало меня. Он хотел, чтобы я осталась, но и отпускал меня. Он хотел одного, я хотела другого… и он уважал это.

– Что такое? – Кэллам поправил шорты, сев, и глядел, как я расхаживала в паре футов перед ним.

– Не знаю, – я кусала ноготь. Я не делала так годами.

– Что–то не так, – его голос был спокойным.

– Ничего подобного, – я все грызла ноготь, расхаживая так быстро, что поднималась пыль. – Или все не так. Не знаю. Не понимаю.

– Так давай вычеркнем ничего, потому что и разговора нет, если ничего нет. Что такое?

Я сплюнула кусочек ногтя. Гадко. Если Кэллам и посчитал это отвратительным, он не показал этого.

– А не ясно?

– Начнем с главного, – прошла минута. – Твой папа уходит? – тихо предположил он.

Я фыркнула.

– Мне плевать, что он делает.

Он смотрел на меня, словно видел насквозь.

– Потому ты будто расплачешься?

Я провела рукой по глазам на всякий случай.

– Просто это было его идеей – приехать сюда. И он уехал. Даже не попрощался.

Кэллам молчал мгновение.

– Может, у него важные дела.

– Может, с экраном компьютера ему просто интереснее, – я пнула камешек на дороге. – Из–за него все разваливается вокруг меня, и он даже не старается это исправить.

– Ты даже не знаешь этого, – он поднял плечо. – И не давай другим власти над твоей жизнью. Это сложно потом убрать.

Я смотрела на деревья.

– Личный опыт?

Кэллам покачал головой.

– Мой брат любил играть жертву. Винил во всем папу. Он ощущал себя бессильным, но он сам отдал свои силы.

Я стиснула зубы. Кэллам не утешал меня, как сделали бы многие, выслушав меня. Он не впервые бросал мне вызов вместо этого.

– Я не отдаю никому власть, но я все еще виню папу в том, что он испортил нам жизни и ушел.

– Если бы он ушел совсем, он не звонил бы проверять, понимаешь?

– Он и не звонил, – сказала я.

– Гарри сказал, что говорил с ним.

Мой рот раскрылся, но звуков не было. Почему Кэллам знал это, а я – нет?

– Почему он не звонил мне?

– А ты бы ответила? Или его ждал бы автоответчик? Ты бросила бы трубку? Или поговорила бы? Дала бы ему хоть слово сказать? – он загибал пальцы.

– Да, да. Ты уже все доказал четыре пункта назад, – я вздохнула, зная, что он прав. Я бы не ответила, если бы папа позвонил мне. Я не хотела говорить с ним. Но у меня был на то миллион причин.

– Так дело в твоем папе, – он сцепил ладони. – В чем еще?

– Во всем.

– Мороженое? Бабочки? Солнечные дни? Лютики? – он снова загибал пальцы.

Я оглянулась и скрестила руки.

– Ты ужасен.

Он улыбнулся шире.

– Рад помочь.

Я расхаживала.

– Я переживаю из–за запястья Гарри. Я переживаю из–за мамы, и не знаю, останется ли эта ее новая версия. Я переживаю, что туристы, Бен и другие вожатые не будут доверять мне после вчерашнего. Я переживаю из–за экзаменов, и я переживаю, что не смогу быстро бегать из–за всего стресса и отвлечений. Я переживаю из–за денег, что коплю на машину, и что я не смогу попасть в колледж. Я переживаю, что буду одна потом, и Гарри останется один… и мы не справимся.

Я могла продолжать, но не хотела звучать еще слабее.

– Много переживаний, – сказал Кэллам.

Я вскинула бровь.

– Неужели?

Он вдохнул.

– Но нет смысла переживать из–за того, что может и не произойти.

Он был прав, конечно, но это не меняло моих ощущений. Трата энергии и времени или нет, но я переживала из–за всего этого.

И я продолжила:

– Я переживаю из–за нас.

Я посмотрела на него, а он не был удивлен. Он сложно ждал, пока я это упомяну.

– Что тебя тревожит? – спросил он, топая по земле перед собой.

Я подошла ближе, а потом опустилась рядом с ним на дорожке. Я притянула к себе ноги, как он, и старалась не замечать притяжение. Мы были близко, но я хотела быть ближе.

– Что подумают люди, – начала я. – Что будет в конце лета. Как мы останемся вместе, не пропуская тренировки и учебу, когда мы не можем бежать больше двадцати минут и не открываем книги, – я постучала по часам, где светились двадцать минут. Мы бы уже закончили, если бы не остановились.

– Мне плевать, что думают люди, и тебе стоит так делать, – он замолчал, давая мне шанс возразить. Он был прав, мне не было до людей дела. – Если тебе будет лучше, можно запретить поцелуи на время бега и учебы. Может, сделать десятиминутные перерывы на это, – он улыбнулся.

– Пятиминутные.

– О, я забыл, что ты сдержанная, – он не закатил глаза, но голосом все показал. – И о конце лета переживать нет смысла. Мы не знаем будущего, так зачем тратить время на переживания из–за него?

Я обвила своим мизинцем его мизинец и кивнула.

– Есть что–то еще?

– Все так быстро, – я впилась языком в щеку. – Вчера днем ты не мог на меня смотреть в больнице, а утром мы целуемся почти без одежды сверху.

– Без одежды? – Кэллам скривился. – Ты в спортивном лифчике.

Я ощущала, как подступает улыбка. Худшее было позади.

– Сейчас – да, – Кэллам тоже улыбнулся, радуясь, что мы миновали тяжелую тему. – Просто мы ощущали что–то друг к другу определенное время, а теперь признались… – я почти краснела. Разговор с ним был неловким. – Я пытаюсь осознать происходящее. Но не знаю, могу ли доверять…

– Клянусь, – перебил он, глядя мне в глаза. – Я не сделаю ничего, не спросив у тебя разрешения. Хочешь просто целоваться? Хорошо. Хочешь просто держаться за руки? – он почти скривился. – Не совсем хорошо, но ладно. Я не буду давить, если ты не хочешь.

Я улыбнулась шире. Не потому что хотела от него подтверждения, а потому что ему было почти так же неловко, как и мне, когда я говорила об этом. Было приятно, что и Кэллам ерзал.

– Я знаю, – я склонилась к нему. – Я доверяю тебе. Я не доверяю себе.

Он изобразил удивление, открыв рот.

– Доверяешь мне? Да? И это говорит мисс Проблемы с доверием?

– Конечно. Ты еще не дал повода не доверять.

Кэллам смотрел на меня. Пристально.

– Может, я и заслужил доверие? – он ждал моего ответа. Я заставила его ждать дольше.

– Может, – я могла быть убедительнее, но все еще улыбалась ему.

– Ладно, если ты не знаешь, можно ли доверять себе рядом со мной, то я это понимаю, – я взмахнула рукой, словно хотела ударить его, но он поймал мою ладонь.

– Ты не помогаешь, – нарочито вздохнула я.

– Ладно, убираем грязные мысли из головы, – он тряхнул головой с силой и постучал по ней рукой. – Пытаюсь, – еще пара ударов, а потом его лицо прояснилось. – Как ты научишься доверять себе?

Мои плечи опустились, как и все остальное.

– Понятия не имею.

ДВАДЦАТЬ ТРИ

И наступил вечер разговора с мамой. Я боялась и ждала этого с ночи после падения Гарри. Часть меня была готова узнать, что грядет, но часть хотела спрятать голову в песок.

Я так спешила убрать после кружка рукоделия, что пролила клей из баночки, которая загадочно лишилась крышки. А потом еще и сбила коробочку с зелеными блестками, пока вытирала клей.

– Спасибо за помощь. Иначе я застряла бы на ночь, – я чуть не стала снова трепать волосы Гарри. Пару дней назад он сказал, что от этого ощущал себя ребенком. Месяц назад ему нравилось, а теперь это делало его ребенком. Он подрос. Это было хорошо.

– Точно, – Гарри посмотрел на повязку на запястье, теперь покрытую зелеными блестками.

– Не переживай. Я поменяю ее, когда мы придем в домик, – я поняла, о чем он думал.

Он пожал плечами.

– Почему вы с Кэлламом так странно смотрели друг на друга только что?

Я застыла на дорожке, ведущей к нашему домику.

– О чем ты? – я старалась сохранять спокойствие, потому что мы с Кэлламом были осторожны. Никто еще нас не разгадал. И уж точно не десятилетний мальчик.

– Вы были такие странные.

Я заставила себя идти.

– Как мы смотрели друг на друга.

Гарри сделал губы уточкой, пока думал.

– Так мы с друзьями смотрим друг на друга, когда пытаемся что–то сказать, но рядом есть тот, кто не должен услышать. Когда есть тайна, которую мы хотим сохранить.

А я–то думала, что мы скрытные.

– Мы с Кэлламом не так не смотрели друг на друга.

Гарри поправил очки и фыркнул.

– Что происходит? Он все еще злится из–за случившегося?

Я постаралась говорить убедительно, ответила:

– Нет.

– Все еще молчит, потому что ты подвела его?

Я вздохнула и ткнула его локтем.

– Ничего такого.

– А что такое? – теперь он остановился посреди дороги.

Я подошла ближе и огляделась. Только деревья.

– Нельзя никому говорить.

– Даже маме?

– Особенно маме.

Я вскинула бровь, чтобы он знал, что я настроена серьезно. Он вскинул руки.

– Ладно. Что?

Я прищурилась, думая, рассказывать ли ему. Гарри можно было доверять, но ему было десять. Многие десятилетние и не говорили о доверии, но я устала от тайн вокруг нас. Я не могла влиять на родителей в этом, но управляла тем, что скрывала от Гарри. Я хотела утаивать от него как можно меньше.

– Мы с Кэлламом интересны друг другу, – я уперла руки в бока, а потом опустила их.

Гарри сморщился.

– Интересны? – медленно сказал он. – Вы делали это с первой встречи?

Я не сразу поняла, на что он намекал. Да, я говорила с десятилетним. Я попробовала снова:

– Ты знаешь, что мы были серьезны?

Гарри моргнул.

– Поражает, Финикс. Но ты всегда серьезна, и Кэллам… тоже не кажется глупым.

Я покачала головой и огляделась снова. Деревья.

– Мы встречаемся, понимаешь? Интересуемся друг другом, становимся серьезнее… в свиданиях.

Лицо Гарри вытянулось от шока.

– Ого, – сказал он. – Это как парень и девушка?

– Я так не говорила.

Гарри оживился. Стал кружиться и ухать.

– Вот это да. Кэллам – твой парень?

– Вряд ли можно так сказать.

И тут рука сжала мое запястье, и он притянул меня к себе. Я бы выскочила из кожи, но была липкой после клея.

– Я не знаю, как ты это зовешь, но я бы звал тебя своей девушкой, – Кэллам улыбнулся мне и подмигнул, а потом подставил ладонь для Гарри.

Гарри даже не мешкал, вскочил и дал ему пять.

– Моя сестра встречается с самым крутым парнем лагеря. Обалдеть.

– Цель моей жизни. Встречаться с крутым парнем из лагеря, – сообщила я без эмоций на лице.

Кэллам поднял руку для Гарри, но я перехватила ее.

– Да, да, понятно. Вы отлично подружились. Чудесно. Но мы идем к маме, а ты, – я указала на Кэллама, – должен до ужина закончить с тестом.

Он заворчал, но я знала, что он это сделает. Он делал небольшие тесты каждый день, сколько мы учились, и его настойчивость и мое упрямство с поиском в интернете – у него была тревога из–за тестов – его оценки становились лучше с моей помощью. Но я не была готова рассказать ему о своей дополнительной помощи.

– Да, мэм, – Кэллам отсалютовал и улыбнулся, стал пятиться. – Надеюсь, разговор пройдет хорошо. Встретимся потом на пляже?

Кэллам показал мне частный пляж возле лагеря прошлой ночью, когда мы должны были учиться. Сработало все не так, как мы планировали.

– Для учебы?

– Для чего хочешь, – он широко улыбнулся. А потом пропал на тропе.

– Ты сказала ему написать тест, и он послушал, – Гарри щелкнул пальцами, моргая, глядя туда, где пропал Кэллам. – Ты – мастер дрессировки, Финикс.

– О, спасибо, – я поклонилась, обвила рукой плечи Гарри. Я хотела покончить с этим.

Домик был впереди, и я заметила, что Гарри морщится от тревоги.

– Финикс? Ты знаешь, что будет? Я много раз говорил с мамой раньше, но не так – с договоренным временем.

Я сжала кулак на его плече.

– У меня есть идея.

Гарри сглотнул.

– Мы будем в порядке?

– Конечно. Я тебя всегда поддержу. И всегда позабочусь, – я замерла у ступенек домика. – Ты же это знаешь?

Гарри смотрел на ступеньки, как на непреодолимые, но, когда взглянул на меня, его лицо просияло.

– Да, я знаю.

Я все–таки растрепала его волосы. Если он и злился, то не показал этого. Он выдохнул и поднялся со мной.

– Мама? – крикнула я у двери. Она была открыта.

– Тут! – позвала она, и я уловила запах… выпечки. Гарри понюхал воздух, мы переглянулись, словно не верили. Мама пекла пироги, печень и хлеб, но это было давно.

– Печенье, – вздохнул Гарри и поспешил в домик.

– Я вытаскиваю последние из печи, – мама стояла у плиты, умело высыпала печенье на тарелку. Овсяное с шоколадной крошкой. Наше с Гарри любимое. – Садитесь за стол. Я сейчас, – мама вытерла руки о джинсы, слизнув перед этим шоколад с пальцев.

Гарри подбежал к столу и рухнул на стул так быстро, что чуть не растянул другой запястье, но я стояла и смотрела на нее. Она словно стала мамой из моего детства, плясала по кухне под песню на радио, позволяла мне стучать деревянными ложками по кастрюлям, пока она пробовала новые рецепты. Мука в волосах, рукава закатаны до локтей, улыбка на лице… Мне захотелось подбежать и обвить ее руками, чтобы она успокоила, поцеловала и прогнала мои проблемы, как делала раньше.

Я напоминала себе, что проблемы семилетней отличались от проблем семнадцатилетней девушки. Это не сравнить.

– Финикс? – мама замерла, заметив меня у двери.

Я заерзала и не стала давать ей прогонять меня.

– Тебе помочь?

– Да, – она указала на стол, где Гарри уже собирал себе груду из печенья. На столе стояли три стакана молока. – Мне нужна помощь с поеданием печенья. Всего.

Гарри улыбнулся ей, его зубы были в шоколаде. Он поднял второе печенье.

Мама указала на стул рядом с Гарри и ждала меня. Я опустилась туда, и она посмотрела на нас, радостное спокойствие пропало с ее лица. Она села напротив нас, беспокойно ерзая. Я взяла печенье, но не ела. Сердце билось в горле.

– Я хочу, чтобы вы знали, что, несмотря ни на что, мы с вашим папой позаботимся о вас. Вы будете в порядке, и мы переживем это.

Мама посмотрела на часы на стене, как делала я, когда не могла дождаться конца урока. Она даже не начала говорить, а уже отсчитывала секунды, когда мы закончим.

Плохо дело.

– Вы знаете, что папа потерял работу два года назад, и с тех пор было… сложно.

Если «сложно» было шифром катастрофы, то да, было сложно.

– Ваш папа хорошо зарабатывал, и мы рассчитывали, что заплатим теми деньгами за дом, школу и многое другое, – она медленно крутила стакан молока, глядя на него. – Когда его уволили, он не смог найти другую работу, где платили бы примерно столько, сколько он хотел, и мы знали, что он мог или взять не такую престижную работу, и мы внесем изменения в планы, или он мог искать и дальше похожую по зарплате работу, а мы бы ждали… пока не кончатся сбережения.

– Деньги, – нетерпеливо сказала я. Мне не нужно было напоминать, мне нужно было знать, что ждет в будущем.

– И чтобы не переезжать, мы решили придерживаться того же образа жизни, надеясь…

Я фыркнула от «надеясь», пытаясь угадать, когда в разговоре появятся единороги и волшебные земли.

– Все сработало не так, как мы над… – мама замолчала, когда я снова фыркнула. – Как мы планировали. Ваш папа не смог найти такую работу, а… деньги кончились, – она смотрела на меня все время, но Гарри от этих слов отвлекся от печенья.

– У нас нет денег? – он проглотил кусок, что жевал. – Мы нищие?

Глаза мамы тут же стали стеклянными. Она собиралась плакать. Я смотрела, ждала первую слезу, но она подняла плечи, шумно вдохнула и выдавила улыбку для Гарри.

– У нас есть деньги, милый. Мы не нищие, – она не моргнула, говоря с ним. – Но мы не можем смотреть, как тают запасы, скрестив пальцы. Пора что–то менять. Я хочу об этом поговорить.

Гарри кивнул, но нервничал. Я так не выглядела, но тоже нервничала.

– Нам нужно переехать, – сказала она, стакан молока замер. – Оставить наш дом и перебраться в другой.

Гарри побелел.

– А мое Лего? Компьютер? Им конец, да? Я их уже не увижу?

Мама покачала головой с силой.

– Нет, Гаррисон, твои вещи в порядке. Потому папа и уехал. Он собирает вещи дома, чтобы мы забрали все нужное в новый дом.

– Новый дом будет в том же районе? – я подвинулась на стуле. Я знала, что мы потеряли дом. Я знала, что были проблемы с деньгами, но я надеялась, что дом будет в том же районе, чтобы мы с Гарри остались в своих школах.

Лицо мамы ответило вместо слов. Мои легкие сжались, и я не могла дышать.

– Мы этого хотели, Финикс. Мы старались найти место, чтобы вы с Гаррисоном остались в тех же школах, но наш район дорогой, – мама выдохнула и опустила взгляд. – Слишком дорогой для нас сейчас.

Я посмотрела на Гарри, но он не переживал. Он немного встревожился, но и все. Это мне казалось, что комната давит на меня.

– Куда мы переедем?

– Глубже… куда–то в округ Риверсайд. Ты будешь ходить в высшую школу Джефферсон, а Гаррисон… – мама покачала головой, прикусив губу. Она выглядела раздавлено, словно ее били много раз, и она не могла встать с земли. – Мы еще решаем это.

– Риверсайд? Джефферсон? – я сжала кулаки на коленях. Это было хуже, чем я думала. – Я никогда не слышала о школе Джефферсон. И меня ждет там выпускной год?

– Финикс, – предупредила мама, указывая на Гарри.

Гарри ерзал на стуле, глядя то на меня, то на нашу маму, словно мы играли в теннис.

Мои ногти впились в ладони до боли. Не помогло.

– У них есть команда по бегу? Стадион? Что подумает обо мне Лига Плюща, увидев, что я перевелась из одной из лучших школ штата в Джефферсон? – мой голос звучал так, словно Джефферсон была Алькатрасом. – Все, ради чего я старалась… всего год… и вы так со мной поступите? – я ударила по столу перед Гарри. Печенье загремело на тарелке. – С нами? – я представила Гарри в новой школе. Он будет постоянно попадать в урны и унитазы.

– Знаю, Финикс. Мне жаль, – в глазах мамы стояли слезы, но она управляла голосом.

– Нет, не знаешь! – я вскочила со стула так быстро, что колени ударились о край стола. Молоко из стакана пролилось по краям. Снова беспорядок. – И если тебе жаль, то можно было что–то с этим сделать, а не печь печенье.

Гарри на стуле выглядел так, словно заплачет, потирал губу, но я не могла остаться и успокоить его. Мне нужно было выйти. Уйти от нее, пока я не бросила тарелкой с печеньем в ее лицо. Печенье… да, это то, что нужно, когда портишь жизнь детям.

– Куда ты? – крикнула она, я бросилась к двери.

– Если бы я думала, что тебе есть дело, я бы сказала, – я толкнула дверь, замерла, чтобы пронзить ее мрачным взглядом. – Но тебе явно нет дела до моего будущего.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Жизнь стала нормальной.

Я снова не говорила с мамой. Она почти не говорила со мной. Может, потому что мы сказали достаточно, или нам было нечего добавить. Мы переезжали из района школы.

Я ощущала беспомощность. Жизнь забирали у меня. Я почти неделю старалась не думать об этом.

Было проще сказать, чем сделать… кроме тех моментов, когда я была с Кэлламом. Или была на пути к нему, как сейчас.

Я закончила долгий день декупажа и плетения браслетов дружбы, и только десять миль бега привели меня в чувство после такого творчества.

Недавно начался дождь, но, в отличие ото всех, кто схватил зонтики, я шла без него. Дождя не было неделями, и перемена погоды освежала, даже если не радовала. Но серое небо и дождь больше подходили к моему настроению, чем голубое небо и солнце.

Путь от столовой к домикам персонала длился всего пару минут, но я промокла, когда прошла на крыльцо домика Кэллама. Он вел перед этим группу опытных ребят в гору на велосипедах, но должен был вернуться пару часов назад. Обычно он заглядывал в столовую и проверял, не поранилась ли я во время создания папье–маше.

Но сегодня я его не видела. С утренней пробежки, которая, как всегда, состоялась. Без перерывов.

Пока что он придерживался обещания. Когда нужно было тренироваться, мы так и делали. Когда нужно было учиться, мы так и делали. Когда происходили пятиминутные перерывы… они растягивались до десяти. А то и до пятнадцати. Результаты Кэллама в тестах улучшались. Он старался, но помогали и мои изобретательные стратегии. Это работало. Мы с Кэлламом справлялись.

Только это в жизни и было в порядке.

Я постучала в дверь, но не услышала привычные спешащие шаги. Я не услышала ничего. Я попыталась заглянуть с крыльца в окно. Внутри никого не было видно. Ребята могли позвать Кэллама с собой куда–нибудь.

Я постучала еще раз, все еще ничего не было. Я повернула ручку двери. Было не заперто, так что я открыла дверь.

– Эй! – крикнула я. – Есть тут кто–нибудь?

Ответа не было.

– Кэллам?

Я хотела обсушиться и приняться за учебу, но тут дверь ванной в конце домика чуть приоткрылась.

– Заходи! – крикнул Кэллам, голова появилась в щели двери. – Я уже выхожу из душа. Устраивайся удобнее. Если ты можешь входить в домик четырех парней.

Он улыбнулся так, что у меня пересохло в горле. От его слов про душ я представила его голым за дверью, горло, колени и сердце отказывались работать.

Он уходил за дверь, но замер.

– Ты сюда по реке плыла? – он посмотрел на мое тело. Медленно окинул взглядом.

– Дождь. Хлопок, – я сжала рукав. Будто выжимала губку. – Бывает.

– Почему бы тебе не переодеться в мою одежду? Я недавно все постирал, одежды полный шкаф.

– Одежды не того размера?

– Сухой одежды, – он указал на шкаф возле его койки. – Заходи. Все ушли на ночь, так что не переживай, что кто–то увидит тебя не в модном наряде.

– О, да, ведь это важнее всего, – я провела ладонями по своему наряду. Футболка лагеря, джинсовые бриджи и сандалии. И спутанный хвост волос. Точно не для обложки журнала.

Кэллам рассмеялся, бросил на меня тот взгляд, что довольно часто бросал на меня в последнее время. От этого мне казалось, что он представлял меня так, как я сейчас представляла его. Пока он вел себя как святой. Ни разу не трогал там, где не позволяли, но его взгляд говорил о другом. Он управлял телом, но не мыслями.

И я хотела, чтобы было по–другому.

– Ты прекрасна, что бы ни надела. Даже если это мои старые рваные рубашки, – он снова указал на шкаф. – Средний ящик – футболки. Внизу штаны. Не стесняйся.

– Что сверху? – я пошла к шкафу, но не потому что мне было холодно в своей одежде, а потому что он настаивал. Моя мокрая одежда была как холодный душ, и это было необходимым для моих непристойных мыслей.

– Ты такое надевать не захочешь, – он приоткрыл дверь шире, когда я прошла к шкафу. Может, если я подвинусь еще немного…

Нет. Он не открыл дверь шире, но я заметила его живот, и это было уже неплохо. У бегунов были хорошие животы, но круче всех они были у бегунов на дальние дистанции. Эмерсон как–то шептала мне о парнях в моей команде по бегу.

Я думала, что она преувеличивала. Но тут я увидела мышцы живота Кэллама…

– Думаю, там то, что я была бы рада снять, – я вскинула бровь в его сторону.

Он облизнул губы, подвинулся, словно хотел выскользнуть из–за двери… а потом захлопнул ее за собой. Раздался вздох.

Мы ощущали напряжение. Плохо дело.

– Как сегодня прошел творческий кружок? – спросил он, я открыла средний ящик.

– Ужасно, – я поискала среди вещей и нашла любимую фланелевую рубашку в черно–красную клетку, в которой он напоминал лесоруба. – Как твоя поездка в горы?

– Жутко, – тут же ответил он. – Сущая пытка. Летели по горам сорок миль в час. Прыгали по булыжникам. Каждая миля была болью.

– Если ты пытаешься приободрить меня, это работает, – я оглянулась на дверь, что была еще закрыта, и сняла футболку. Она с хлюпаньем упала на пол. Я надела рубашку Кэллама, словно в состязании по скоростному одеванию. Я не знала, почему, но пока я стояла полуголой в его комнате у его кровати, а он был в душе, десять футов между нами казались угрожающими и соблазняющими. – Бен не доверяет мне занятия на природе, да? – спросила я, чтобы отвлечься, пока я снимала бриджи.

Кэллам притих за дверью.

– Ау? Не заставляй меня заходить и вытаскивать ответ силой, – я постучала по стене, как по двери, застегивая его рубашку. Она была мне как платье, так что я не стала брать штаны, а взяла шерстяные носки и надела на ноги. Вот. Сухая. Кроме нижнего белья, но я не собирала менять это на вещи Кэллама.

– Это угроза?

– Я не угрожаю, – ответила я, зная, что он уловил намек.

– Ты говорила с Беном об этом? – его голос стал выше – он явно уловил намек.

– Нет, но его послание понятно, – я закатала рукава рубашки Кэллама, осмотрела свои ладони. Под ногтями была грязь с начала лета, а теперь еще и глина с краской.

– Как ты считаешь? Ты готова вернуться туда и быть в ответе за группу людей, когда опасность – не просто растекшийся клей или булавка?

Я задумалась на миг. За это время я успела опустить футболку и бриджи сушиться у батареи.

– Что думаешь? – я вытащила несколько книг из рюкзака и прислонилась к батарее. – Ты бы освободил меня из ада поделок, если бы мог?

Он притих снова.

– Если ты считаешь себя готовой, то да.

– А если я не готова?

– Ты сама и ответила на свой вопрос, – дверь ванной открылась, и он вышел. Пар вылетел за ним. Я сглотнула и представила котят, что гонялись за бабочками. Только бы отвлечься от других мыслей.

Я и не знала, что у меня был такой грязный разум.

– Ты мне доверяешь? – я все еще сидела у батареи, собирала книги в стопку, но мне нужно было знать. Не было ничего важнее, даже мои гормоны, хоть они и спорили со мной.

Кэллам не заметил меня у батареи, когда вышел. А потом застыл.

– Ты без штанов.

Я не смущалась до этого. Пока он не посмотрел на меня так, словно я стояла перед ним в обрывке ткани и манила пальцем.

– Хватит отвлекать меня от темы, – я потянула за край рубашки, пока вставала.

– На тебе ничего нет ниже пояса, и я отвлекаю? – он закрыл дверь ванной и прислонился к ней, будто приклеился.

– Я ходила в шортах, что открывают ноги сильнее, чем это, – я провела рукой по рубашке, что заканчивалась над моими коленями. – И я не голая ниже пояса. Я в нижнем белье.

Кэллам потер лицо.

– Не помогает.

– Ладно тебе. Вопрос простой. Ты мне доверяешь? – я прислонилась к стене за собой и смотрела на него в другом конце комнаты. Мы опасались подходить ближе, он был только из душа, а я – в его рубашке.

– Сейчас это сложный вопрос. Голова кружится, и ты можешь спросить, как меня зовут, а мне будет сложно ответить, – он покачал головой, ударился ею о ладонь. Я рассмеялась.

– Ладно. Я прикроюсь одеялом, – я прошла к его кровати в его толстых шерстяных носках, что уже согрели мои ноги. Я откинула одеяло и забралась под него. Я оставила книги на столике у кровати. – Лучше? – спросила я, тщательно укутавшись.

– Да. Ты забралась в мою кровать полуобнаженной, – он оттолкнулся от двери и закатил глаза. – Намного лучше.

– Ты мне доверяешь?

Он прошел к обогревателю и поднял температуру.

– Как парень, что заботится о тебе, абсолютно.

– А как другой? Каким бы он ни был? – я смотрела, как он прошел к столу в передней части домика. Там мы обычно учились, но сегодня я забралась в его кровать. Там пахло им, и я представляла, как он тут спал, и как было бы спать тут с ним.

– Да. Другого нет, – Кэллам открыл книгу, на которой мы остановились прошлой ночью, и сел на стул. – То, кем я хочу быть, – это то, какой я с тобой. Парень, что заботится о тебе.

Я сжала книгу.

– Так ты доверяешь мне?

Он улыбнулся.

– Да, – он поднял книгу и ткнул в нее пальцем. – Продолжим?

Я подняла свою книгу.

– Математика. У меня от нее кругом голова.

– А я думал, это от меня.

– Сильно разочарование в нем, – сказала я лучшим своим голосом Йоды. Он рассмеялся, но со мной, а не надо мной.

Я едва прошла первую тему, когда Кэллам отклонился от книги.

– Как дела с твоей мамой?

Мои плечи напряглись. Тема родителей была болезненной после того, как я узнала, что мы с Гарри сменим район и школу, еще и на ту, что не прославилась оценками и спортивными командами. Район школы Джефферсон был известен количеством бросивших школу и беременных.

– Так же, как и вчера, когда ты спросил, – ответила я.

– Как Гарри справляется с этим?

Я стучала карандашом по тетради. Мы успели за это время друг с другом перенять привычки.

– Лучше меня.

– Тогда тебе должно быть немного лучше, – Кэллам говорил ровным тоном, но не потому, что он был безразличен, а потому что поддерживал меня. Он был расстроен, потому что я была расстроена, и мы расстроились, потому что в прежнем доме я была на час ближе к месту, где он жил с мамой. В районе бросивших школу к расстоянию между нами добавились два часа.

– Мне лучше от того, что он в порядке, но это не значит, что все хорошо.

Он кивнул и убрал мокрые пряди волос за уши.

– Знаешь, почему они не говорили?

– Потому что эгоисты?

– Они не хотели тебя беспокоить, – сказал он после смешка.

– Не сработало.

– Они этого не знали. Они надеялись, что исправят все раньше, чем ты или Гарри узнаете. Раньше, чем все изменится, – его голос был как теплые объятия, и я бы успокоилась, но не сейчас. Не с этим.

– Они соврали, потому что так проще. Путь меньшего сопротивления, – я притянула ноги к груди, чтобы он не видел мое лицо. Я не хотела, чтобы он видел мои слезы, а они уже подступали, хоть и злые.

– Врать дорогим тебе людям непросто, Финикс. Какой бы ни была причина, скрывать правду от человека, которого любишь, всегда непросто.

Он замолчал, я услышала, как шуршит по бумаге его карандаш, так что опустила колени и взглянула на него.

Кэллам сосредоточился на учебнике, методично читал вопросы. Как оказалось, информации, как преодолеть тревогу из–за тестов, было так много, что мы были перегружены ею несколько дней. Зато мы смогли потом найти способы, что помогали ему, и с каждым днем становилось все лучше. И каждый тест был все лучше.

Он надел легкую серую футболку, что прилипла к нему в нужных местах, и мои любимые джинсы. Все во мне уже трепетало, и я пыталась отвлечься чем–то другим. Математика не работала этой ночью.

Я посмотрела на тумбочку у кровати. Пара учебников, лампа и две фотографии. Я знала, что на первой была его мама, ее фотография была и в его кошельке. У Кэллама были такие же каштановые волосы, как у нее, и такая же улыбка. Она была красивой, хоть и выглядела опасно. Может, просто так проявлялась сила на ее фотографии.

Я могла лишь представить, как сложно вырастить двух мальчиков одной в Калифорнии, где много денег требовалось на жизнь.

А вторая фотография привлекла мое внимание.

– Это твой папа?

Кэллам не отрывал взгляда от книги.

– Ага.

– Я думала, ты не знал его, – их папа держал двухлетнего Кэллама одной рукой, его брата – другой рукой. Мальчики улыбались. Как и их папа.

– Я и не знал. Когда ему нужно было убежище или кончались деньги, он приходил домой. Как я позже понял, он приходил забрать деньги из копилки мамы, поесть домашней еды и бросить нас снова. Как раз, когда мы с братом привыкали к его присутствию, – Кэллам застучал карандашом по книге. – Он – еще тот гад.

– Но ты хранишь его фотографию у кровати, – тихо сказала я. – Значит, есть и хорошие новости.

– Я храню фотографию близко, чтобы помнить, каким я не хочу стать, а не из–за тепла к человеку, что играет в папу на фотографии.

Я посмотрела на него. Лоб Кэллама был сморщен, спина – напряжена. Он напоминал отца внешне, но был совсем другим.

– Ты хороший человек, Кэллам. Не переживай.

Он выдавил улыбку и вернулся к книге. Скорее делал вид. Я знала, потому что сама притворялась. В его кровать я залезла зря, ведь теперь могла думать только об этом. Его кровать. И я в ней. И нужно как–то заманить его.

Мне нужно было сесть за стол рядом с ним, если я хотела учиться ночью. Но я была в его рубашке, и хоть она прикрывала больше кожи, чем моя повседневная одежда в лагере, он смотрел на меня так, будто я бегала вокруг в нижнем белье. И я осталась на месте.

Карандаш из руки попал в рот, за ухо, снова в руку. Ноги покачивались, пока я пыталась сосредоточиться на теме, но в голове крутился другой вопрос. Я хотела его задать уже какое–то время, но боялась.

– У тебя уже был секс? – слова вылетели разом, звуча как «утебяужебылсекс».

Лицо Кэллама вытянулось, он медленно отвернулся от учебника.

– Это тут при чем?

Мои щеки пылали, точно были красными, но мне было все равно. Ему было неловко, почти как мне.

Кэллам отложил карандаш и закрыл книгу.

– Ты хочешь знать правду? Или надеешься подтвердить свои мысли?

Я вложила в книгу карандаш и закрыла ее.

– Это нужно спрашивать?

Он взглянул на дверь, а потом повернул ко мне стул.

– Я просто знаю по личному опыту, что, когда девушка спрашивает, был ли парень с кем–то, она обычно хочет услышать, что на него никогда не смотрели, его не трогали, и он ни с кем не был. Что он даже не думал о такой ласке.

Я вскинула плечи.

– Я не такая. Я готова слушать жестокую и холодную правду каждый раз.

Кэллам размял шею. Я услышала хруст. Он смотрел мне в глаза, давая шанс изменить тему, пока он не выложил холодную и жестокую правду.

Я не моргнула, глядя в ответ.

Он сцепил ладони.

– Да, у меня было несколько девушек, – он все еще смотрел на меня, и я старалась не проявлять то, что заставит его замолчать. – Но это было давно.

Сердце гремело в ушах, желудок сжался. И это было не от поцелуев с Кэлламом и его пальцев на моей пояснице. Все было другим.

– Тебе восемнадцать, – сказала я. – Как давно это могло быть? – мой голос звучал неправильно, и я кашлянула.

Он расцепил ладони и снова соединил их.

– Я рано начал.

Я не собиралась уточнять. Воображение отлично восполнило этот пробел.

– А потом? – мой голос звучал нормально, но слишком тихо.

– Из–за моего брата забеременела девушка, когда ему было шестнадцать, – он снова размял шею, она хрустнула два раза. – Это меня перепугало, и я понял, что не хочу заниматься сексом, если не могу представить, как завожу с той девушкой ребенка. Потому что это навсегда. Я не убегу, как папа.

Я прищурилась, пытаясь осознать это.

– И ты не хочешь заниматься сексом, пока не представишь девушку в счастливом браке с тобой? – я слышала много поводов против секса, но это звучало странно от парня.

– Нет, я просто не хочу, чтобы кто–то забеременел, когда еще не может о себе позаботиться, не то, что о ребенке.

Я не знала, что сказать. Мы говорили о таком?

– Ты много думал об этом, – я пошевелила носками под одеялами, прогоняя нервную энергию. Мы с Кэлламом говорили о сексе – нервной энергии было очень много.

– Я сделал все наоборот. Занимался сексом, потом подумал, но… – он пожал плечами. – Все вот так.

Неловкая тишина. Я схватила книгу и хотела отвлечься на учебу, чтобы не думать о неловкой паузе.

Я открыла книгу, когда он заерзал на стуле.

– Ты была с кем–то раньше?

Я уже не покачивала носками, а ударяла ступнями по матрасу. Он только что признался, что был с другими девушками. А я собиралась сказать, что у меня опыта, как у монахини.

– Хочешь знать правду? Или подтвердить свои мысли? – я оттягивала неминуемое. Я не смущалась из–за нехватки опыта в близости, но признаться Кэлламу было сложно, я будто делилась темной тайной, а не отсутствием таких отношений.

– Это нужно спрашивать? – его тонкая улыбка напоминала полумесяц.

Я медленно вдохнула ртом.

– Нет, – сказала я. – Близко, но до конца не было.

Кэллам склонился на стуле.

– И это правда?

Я повернула ладонь.

– Холодная и жестокая правда.

Он нахмурился.

– Правда?

Я закинула хвост на плечо. Волосы были еще мокрыми, оставили влажное кольцо на рубашке Кэллама.

– Откуда такое удивление?

– Потому что это необычно, – его ладони лежали на подлокотниках, а теперь сжимали их. Я смотрела, как его костяшки побелели. – Так если… – он пожал плечами, – я стал бы твоим первым?

Я сжала ноги. Он предлагал стать моим первым? Вызывался?

– А я буду у тебя четвертой или пятой, – я считала на пальцах. – Особенной.

– Эй, это ничего не значило, – он придвинул стул к концу стола.

– Говорит каждый парень, но это должно что–то значить, – я приподнялась на его кровати. Я не понимала, как далеко отклонилась. – Или ты бы не делал этого. Снова. И снова.

Кэллам выдохнул со смятением на лице. Он молчал минуту, глядел в окно на льющийся дождь. Его лицо вдруг прояснилось.

– Ты когда–нибудь ела портерхаус–стейк?

Я подумала, что ослышалась. Мы говорили о сексе, и теперь он упомянул стейк?

– Не понимаю.

Он смотрел в окно, а потом перевел взгляд на меня.

– Портерхаус–стейк – лучшее в мире. Нет ничего вкуснее в этой галактике и вне ее. Ничего.

Я не очень–то любила красное мясо, так что пожала плечами.

– Я тебе верю.

– Ты когда–то ела попкорн из пачки?

Я сморщила нос.

– Это я точно не ела.

– А я ел, – он увидел вопрос на моем лице. – Не спрашивай. Братья и споры – только это я и скажу. На вкус как химия и наждачная бумага. Худшее в мире.

– В этой галактике и вне ее?

Он улыбнулся мне.

– Именно.

– Ты что–то пытаешься доказать, но попкорн сбивает меня, – я прищурилась, пытаясь понять, как мы от секса перешли к оцениванию еды.

Кэллам смотрел на меня, словно ответ был очевиден. А потом указал на меня.

– Ты – портерхаус. Лучшее. А те девушки как попкорн из пачки, – он покачал головой, не отводя взгляда. – Они не привлекают. Да, я попробовал их, но больше не собираюсь.

Грудь болела. Я читала о такой тесноте в груди раньше, но не ощущала. Я догадывалась, как называлось это чувство, но я не была готова произнести его.

– Так я – большой кусок мяса?

Он рассмеялся.

– Я хотел показать, что они – попкорн в пачке, но да, – он приподнял плечо, – ты – лучший портерхаус–стейк в этой галактике и вне ее.

– Ты любишь свои аналогии, голубок.

Он заворчал и покачал головой, посмотрев так, словно я задела его.

– Хорошо. Все еще не убеждена? – он вдруг вскочил со стула, пересек комнату и оказался на кровати надо мной плавным движением, оттолкнулся и взлетел к стропилам.

Он сжал балку рукой, другая и его тело вытянулись, и Кэллам улыбнулся мне, все еще покачиваясь от безумного прыжка.

– Вот, – он указал на пол под собой. – Там другие девушки, а тут, – он ударил по балке рукой, покачиваясь на одной руке, – ты. Тут и выше, – он снова схватился за балку, опустил другую руку. Кичился. – Но каждый дюйм отсюда считается как миля. Или тысяча. Смысл в том, что они внизу, а ты сверху, – он посмотрел на пол, на крышу, а потом на меня. – Может, хватит об этом? Пока у меня не кончились аналогии, силы, и пока я не сломал шею?

Я невольно улыбалась, а он покачивался надо мной, как обезьяна. Когда я спросила у Китса, что он ко мне чувствует, он опустил мою ладонь на свой пах, показывая, что я с ним делала. Вариант Кэллама мне нравился больше.

– Ты все доказал, – крикнула я. – Слезай, пока не разломал домик.

Он пошевелил бровями, но не спрыгнул на кровать сверху, а рухнул на пол. Падение было не детским. Его ноги ударились об пол, и он резко выдохнул.

– Ты в порядке? – я приподнялась, убрала книги с колен. – Ничего не сломал или растянул?

Кривясь от боли, он пошатнулся, чуть не упал, а потом оказался надо мной. Я завопила, боясь, что он навредил себе, а потом одна рука обвила мою талию, притягивая меня ближе, а другая сжала изголовье, он опустил нас в горизонтальное положение.

Мои ноги сжались, когда он оказался на мне. Целиком.

– Сработало лучше, чем я планировал, – он опустил руку с изголовья на мой хвостик. Он намотал волосы на пальцы, прижал ладонь к моей голове.

– Ты в порядке? – выдавила я. Его губы двигались над моими, прижались ко мне. Одеяла и остальное все еще разделяли нас, но не очень–то все скрывали. Я все еще ощущала его.

– В полном, – он сжал сильнее мои волосы, и я думала, что он поцелует меня, а он остановился. Его глаза чуть прояснились. – Слушай, если тебе что–то не понравится, дай знать, хорошо? Я остановлюсь, – он нежно задел мои губы своими. – Ты устанавливаешь темп.

Я кивнула и высвободила руки из–под него. Он касался правильных мест, я хотела ответить тем же.

– Ладно, – ого. Я не ожидала, что мой голос будет звучать так хрипло.

– Можешь мне доверять. Ты же это знаешь?

Я прикусила губу, он подвинулся. Он пытался устроиться удобнее, но, когда его бедра задевали мои, я думала не об удобстве.

– Меня бы тут не было, если бы я тебе не доверяла, – я прижала ладонь к его затылку. – Все хорошо, – прошептала я, его губы опустились к моим.

Я застыла на миг, как всегда, когда он целовал меня, но он знал, как растопить меня. Его язык скользил по моим губам, раскрыл их и коснулся моего.

Я поцеловала его в ответ, другая ладонь двигалась по его боку. Я уже не была застывшей, теперь я не могла дышать. Не важно, что мы делали и как долго, я не могла пройти дальше этого этапа. Рык гудел в его горле, когда мои поцелуи стали пылкими. Его ладонь оставалась в моих волосах, другая – на талии, но я не хотела оставлять руки на местах.

Ладонь, что спускалась по боку, замерла на поясе его джинсов. Я просунула мизинец внутрь, задела его живот, замедлилась посередине. Его грудь сильнее вздымалась над моей. Когда я провела линию ниже, он задрожал.

Всего мизинец. Едва задевал его кожу. Если он дрожал от этого, я не знала, что будет, когда я сделаю что–то еще. Мне хотелось узнать.

Я не переставала целовать его, прижала ладонь к его животу, скользнула ею по мышцам пресса, остановила ее на его груди. Я сжала пальцы, пытаясь притянуть его ближе.

Его поцелуи углубились, словно он притягивал меня ближе.

Я не помнила, как потянулась к краю его футболки, как стянула через его голову. Не помнила, куда бросила ее, но помнила, как он нависал надо мной без футболки, приоткрыв рот, тяжело дыша, его грудь вздымалась так, словно из нее что–то хотело вырваться.

Он сел, сжимая меня ногами, стал расстегивать рубашку на мне. Он замешкался после первой пуговицы, смотрел на меня, проверяя, можно ли. Я едва кивнула, и он продолжил. Вскоре были расстегнуты все пуговицы. Сначала он застыл, глядя на меня с борьбой на лице. Я не хотела, чтобы он останавливался. Я не хотела пока заканчивать, но это не значило, что ему нужно было останавливаться.

Я приподнялась на матрасе, и рубашка съехала с моих плеч, я вытянула руки из рукавов.

Мы были на уровне глаз друг друга, и он пытался смотреть мне в глаза, но было так словно, что я почти видела капли пота у его волос. Гарри сказал бы, что у него самообладание мастера–джедая… но было неправильно думать о брате при таком занятии.

Я начала двигаться к нему, он поймал мой взгляд. Я не помнила, когда еще его глаза так пылали. Даже тогда на реке так не было.

– Боже, Финикс, я не могу дышать, когда я с тобой.

Он коснулся моей ладони, и я потянулась к нему.

– Когда я в твоей кровати и сняла рубашку?

Его пальцы обвили мою ладонь, он улыбнулся.

– Всегда, когда ты со мной.

Он притянул меня ближе – или это была я? – и дверь домика распахнулась, кто–то ворвался внутрь. Кэллам двигался быстро, накрыл меня одеялами.

– Твою…! – Этан застыл, раскрыл рот, насколько позволяла челюсть.

– Отвернись! – заорал Кэллам.

Этан не отворачивался, а я пыталась надеть рубашку Кэллама.

– Живо, идиот! – Кэллам заметил, что Этан еще смотрел.

Кэллам стиснул зубы, потянулся к чему–то на тумбочке. Он бросил в Этана парой скомканных носков и попал по лицу.

– Ох, вы сделали мне лето, – я не видела его из–за напряженной груди, закрывающей меня, но голос Этана был потрясенным.

Плечи Кэллама поднялись так, что его шея почти пропала.

– Заткнись, Этан.

Я застегнула последнюю пуговицу и выбралась из–за стены.

Кэллам схватил меня за руку и потянул, но я не сдалась, и он отпустил меня.

Этан улыбался от уха до уха, я схватила что–то с тумбочки Эвана, не думая, будет ли он рад, когда узнает, что я забрала это, когда услышит о том, как использовала.

– Разве тебе не сказали заткнуться? – я улыбалась, приближаясь к Этану.

– Возможно, – он пожал плечами. – Выборочный слух.

Я улыбалась, остановилась перед ним. Когда я вытащила то, что взяла у Эвана, лицо Этана стало меняться. Я слышала шаги Кэллама за собой, но он не встал между нами. Он не мешал мне разобраться.

Я поняла, что мне хватит, и оторвала ленту зубами. Она была прочной.

Этан нарочито поежился.

– Скотч? – он криво улыбнулся. – Не знал, что ты извращенка, новенькая, но вот и выдала себя. Давай, – Этан сцепил ладони и протянул руки для склеивания.

Но я не собиралась заклеивать это.

Я шагнула в сторону, подняла кусок ленты выше, мимо его шеи. Он не успел понять, в чем дело, а я заклеила ему рот.

Я потерла скотч, чтобы он хорошо прилип, и улыбнулась, будто была самой невинной на планете.

– Вот. Это извращенно?

Кэллам рассмеялся и прошел за мной к двери. Минуя Эвана, Кэллам похлопал его по плечу.

– Я тебя предупреждал.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

– Так неправильно.

Я слышала это весь день, и это было уже последней каплей.

– Так не будет держаться.

Гарри чуть подвинулся на скамье напротив, словно переживал, что был в худшем месте, если я взорвусь.

– Откуда ты знаешь, Гретхен? – я посмотрела на нее, обернувшись. Я возглавляла днем в столовой игру «Бревна Линкольна», но она все время мешала, будто знала все про поделки и игры, которые я проводила последние несколько недель.

Она была королевой развлечений в помещении.

– Основа, что вы построили, – она встала за мной и помахала на домик из бревен, который я строила уже три часа. – Фундамент неправильный. Все на нем не выстоит, если не будет правильного основания, – Гретхен махнула печально на мой дом, покачала головой и ушла дальше по ряду, рявкая предложения и комментарии, словно она управляла кружком.

Будто мне было дело.

Мне так надоело быть в столовой днями напролет, оттирать от столов засохший клей и собирать бисер с пола, что я ужасно хотела покинуть это место.

Если бы не утренние пробежки и вечерняя «учеба» с Кэлламом, я бы давно убила себя. У человека был предел творчества, и у меня он наступил в первый день.

Я не любила поделки. Я сравнивала творчество со средневековыми пытками.

Мне ничего не давали вести снаружи. Хоть я пожаловалась об этом Кэлламу, он сообщил, что мне нужно собрать листья и цветы для поделок, а потом мы закрылись в столовой и сушили их, положив под пресс. Я не так себе представляла занятия на свежем воздухе, но я знала, что он пытался приободрить меня, так что я позволила ему… правда.

Кэллам просто спасал меня, Гарри приятно отвлекал, папа все еще отсутствовал, а маму я избегала. Я не была готова говорить с ней после того разговора. Вряд ли я когда–то буду готова, да и о чем говорить? Я не могла спасти себя разговором. Ничего не изменить.

– Можно построить это так высоко, как хотите, но все развалится от малейшего толчка, – Гретхен обошла стол и была напротив меня, качала головой от моего «дома». – Стоит начать заново и сделать правильно.

Я скрипнула зубами. Гарри отодвинулся на скамье, толкая друзей за собой.

– Ничего. Спасибо… большое… за тревоги, но я нормально его построила. А что у тебя?

Намеки.

– Закончила, – Гретхен указала на конец стола, где стояло поместье из бревен. Я сверилась с часами на стене, подозревая, что как–то прошли семьдесят два часа, а не три. Нет. Еще и двух часов не прошло, и я собиралась взять два длинных кусочка этого конструктора и выколоть себе глаза. – А вот, что будет, если потрясти стол, – Гретхен схватилась за край стола, толкнула его. Немного, но этого хватило.

Мой домик развалился.

– Видите, о чем я? Если фундамент неправильный, то стоит начать сначала, – она пожала плечами, посмотрела на меня с сочувствием и жалостью, а потом пошла дальше.

Я схватила основание своего домика, бросила его на пол, оттолкнула скамью. Головы поворачивались ко мне, все забывали про постройку домов.

– Я сейчас вернусь, – сообщила я группе, но никто не смотрел в глаза.

Я прошла по столовой, ворвалась на кухню и не замерла, пока не постучала в дверь Бена. Я не могла терпеть. Если я так проведу последние две недели в лагере, он мог меня увольнять.

Поделки будут в моих кошмарах до конца жизни после этого лета.

– Войдите, – крикнул Бен.

Я уже открывала дверь.

– Финикс? – он был удивлен. – Разве ты не ведешь сейчас «Бревна Линкольна»?

– Потому я и здесь, – я стала расхаживать перед его столом. – Я не могу больше.

Бен отклонился в кресле и убрал руки за голову, словно расслаблялся. Хоть кто–то.

– Что не можешь?

– Вести дурацкие кружки поделок. Каждый день.

Если Бен удивился моим словам, то не показал этого. Он медленно повернулся.

– Я думал, тебе нравилось.

Мои глаза стали как блюдца.

– Кто это сказал? Или вы приняли меня за мазохиста?

Бен не ответил, покружился еще в кресле.

– Я так понимаю, ты рассказываешь мне об этом, чтобы я что–то с этим сделал?

Я вытерла руки о футболку. Я так злилась, что руки вспотели. Гадко.

– Да, но, если вы не можете, скажите сразу, чтобы я знала, что хоть пыталась.

Бен улыбнулся столу.

– Не потерпишь еще две недели?

Я вздохнула. Оставалось лишь две недели лета.

– Так мне творить дурацкие поделки до конца лета? Если уволите, я не буду переживать.

– Ты дала повод тебя уволить? – Бен сцепил ладони перед собой. – Потому что нынче нужна хорошая причина для увольнения. Иначе будут проблемы с законом.

Я думала об этом. Но не долго. Я сделала достаточно, чтобы меня уволили. Я только что бросила кружок.

– Выбирайте. Если есть способ сделать это сразу, у меня есть шансы.

Бен скривился.

– Так мы учимся. Мы не можем сразу сделать все правильно.

– Так вы снимете меня с поделок? – я остановилась перед его столом, не могла прочесть его лицо. Он мог испытывать нирвану, но мог и злиться. С Беном было сложно понять. – Или уволите меня?

Бен улыбнулся беспорядку на столе.

– Ты выражала свое недовольство Кэлламу?

Многие в лагере знали, что мы с Кэлламом были вместе. Не из–за того, что мы открыли это, а потому что Этан не мог молчать, скотча надолго не хватило. Бен знал о нас, потому что Кэллам сказал ему. Он не хотел, чтобы Бен думал, что мы делали это за его спиной.

– Да, каждый день, – ответила я. Кэллам терпел мои жалобы и скуление.

И улыбка Бена увяла, он нахмурился.

– Что? – я подошла ближе. – Что такое?

– Я ценю то, что ты сообщила это, ведь я хочу знать, когда мои работники несчастны, но, боюсь, ты пошла не туда, если надеешься, чтобы тебе изменили расписание, – Бен посмотрел на меня, увидел вопрос на моем лице. – Не я делаю расписание вожатых, – я не дышала, уже знала ответ раньше, чем он его произнес. – А Кэллам.

Знаете ощущение, когда вылетает из легких воздух? Такое было у меня раз, но я не могла забыть. Так я себя ощущала сейчас, но не из–за падения с дерева. Я упала с ветки сказки.

– Кэллам составляет расписания? – поразилась я.

– Я думал, ты знала, – Бен сел прямее. – Я думал, что ты была в столовой неделями, потому что попросила это. Я не знал, что он…

Бен не сказал, но я закончила за него:

– Врал мне?

Бен покачал головой.

– Я не это хотел сказать, – он тряхнул головой. – Я знаю о чувствах Кэллама к тебе, так что поверь, когда я говорю…

– Где он?

Бен повернулся к окну.

– Собирался провести несколько часов, лазая по камням. Занимается собой.

– Где именно? – я не знала, как могла звучать спокойно, когда внутри взрывались фейерверки.

– Гряда Паттерсона.

– Спасибо, – я прошла к двери. – Можете проверить кружок «Бревна Линкольна»? Гретхен неплохо его ведет, но если ребята решат, что с них хватит…

– Я прикрою, – Бен развернулся, пока я закрывала дверь. – Финикс? Он переживает за тебя. Что бы он ни сделал, какой бы ни была причина, он поступил так, потому что заботится о тебе. Помни это.

Я замерла на пороге.

– Вы путаете заботу и контроль.

Бен покачал головой.

– Это делаешь ты.

Я не хотела спорить с Беном, когда меня ждал разговор с Кэлламом. Закрыв за собой дверь, я побежала по кухне, столовой и добралась до главной лужайки. Я была без кроссовок, но неплохо бегала в сандалиях.

Гряда Паттерсона была в миле от лагеря, то место хорошо подходило, чтобы лазать по поверхности. Любимое место Кэллама. Он не водил туда туристов, зато сам часто проводил время там. Я присоединилась к нему на прошлой неделе и поразилась тому, как легко он взбирался по гладкому на вид камню. Он не использовал веревки и прочее снаряжение. Мне это казалось самоубийством, но он брал с собой матрас, устраивал под собой на земле. Если он соскользнет, это могло спасти его. Если упасть удачно.

Но сегодня я могла свернуть ему шею.

Я вскоре добралась туда, но не остыла за время пути, а распалилась еще больше. Когда я миновала последний поворот, передо мной появилась стена из камня в сорок футов, и я не знала, что чувствовала.

Кэллам был на середине стены, двигался над надувным матрасом. Он был в старых штанах и ботинках, но футболку оставил на ветке дерева. Его ладони побелели от мела, и даже отсюда я видела, как он вспотел. Он лез по горячей каменной стене в пик жары, ему повезло, что он не стал лужей.

Я хотела крикнуть, но проглотила его имя, увидев, что он добрался до сложной части. Там в стене торчал на пару дюймов камень, и так продолжалось несколько футов вверх. Миновать его можно было, только прыгнув.

Он проверил матрас под собой, сунул свободную руку в мешочек с мелом и вдохнул перед прыжком. Мышцы двигались на его спине, он прижал ногу к выступу, вытянул руку, прыгнув.

Мое сердце замерло, как и на прошлой неделе, когда он сделал это. Его пальцы не ухватятся, он плохо оттолкнулся.

Я хотела бежать и проверять, попадет ли он на матрас, а пальцы Кэллама впились в край. Вены выступили на его руке от веса, а потом его нога нашла трещинку.

Я не знала, что задерживала дыхание, пока не выдохнула с шумом.

Он не замер, чтобы отпраздновать. Он лез дальше, находя выступы и трещины, незаметные с земли.

Худшая часть подъема прошла, и я вспомнила, почему была тут. Не для того, чтобы увидеть, как он скользит по камню.

Я сделала шаг, хрустнула веткой посреди дорожки. Кэллам, хоть и был сосредоточен, услышал треск и замер.

Он уже улыбался, когда посмотрел вниз.

– День становится все лучше.

Я ощутила знакомое притяжение. Я словно была с ним, и все было в порядке. Я буду скучать по этому.

– Тебе лучше слезть оттуда.

Он поднял плечо.

– Ладно, – он вытащил камень из трещины, отпустил. Я поспешила, но он упал на матрас раньше, чем я сделала два шага.

Он не охнул, не замер. Он просто скатился с матраса и вскочил. Его улыбка не пропала.

– Видишь, – он показал на матрас. – Я взял матрас.

Я не смотрела туда. Я помнила, что мы делали на том матрасе на прошлой неделе, но, если думать об этом, решимость развалится. Нельзя. Нужно оставаться сильной.

– Ты врал мне.

Улыбка Кэллама не пропала.

– Не стоило приносить матрас? – он думал, что я играю с ним.

Я скрестила руки.

– Я серьезно, Кэллам.

Он указал на матрас и меня.

– Я тоже.

– Ты врал, что Бен составляет мое расписание, – и тут его улыбка стала увядать. – Потому что это ты составляешь расписание, и ты в ответе за пытки поделками.

Он выдохнул и опустил руки на бедра.

– Я не врал тебе, Финикс. Я не все упоминал, но не врал.

Я ощущала, как закипает кровь – гнев поднимался быстро.

– Ты заставил меня поверить, что Бен составляет расписания.

– Ты сама это додумала. Я просто не давал тебе повода думать иначе.

– Почему ты не сказал мне?

– Я боялся этого, – он махнул между нами, его ладонь оставила белый след над бедром. – Я переживал, что ты не поймешь, сначала разозлишься, а потом разберешься. И лишь потом простишь, – добавил он и покрутил шеей с хрустом, как делал при мне сотни раз.

– Ты был прав, – парировала я.

Он все еще был потным, тяжело дышал. Наверное, потому что ему хотелось пить после такого потоотделения. Я не должна была, но прошла к его металлической фляге с водой и бросила ему.

Кэллам смотрел на флягу в руке, хмурясь.

– Не понимаю, – он посмотрел на меня, я почти тряслась от гнева.

– Да, представь, как приятно узнать, то парень, который говорил – нет, обещал, что доверяет мне – тот же парень, что не доверил мне повести нескольких людей на прогулку к возвышению в двадцать футов, – он молчал, не двигался и не пил, и я топнула. – Ты сказал, что доверял мне!

– Я знаю, что сказал, – его голос был тихим.

– Но это явно не так.

Его глаза вспыхнули.

– Не говори о том, что я не делал и не думал, – он бросил флягу на матрас, словно играл роль.

Будто мне было дело.

– Ладно. Я спрошу еще раз, если не понятно, – я расслабила челюсти для следующей части. – Ты мне доверяешь? – он открыл рот, чтобы ответить мгновенно. – Даже не думай снова соврать мне.

Его рот закрылся, мышцы на шее напряглись.

– Я никогда не врал тебе, и это не изменится.

Я ждала. Пусть попробует выпутаться из этого.

Он прикрыл на миг глаза.

– Я доверяю тебе как твой парень, – начал медленно он. – Но как главный вожатый, ответственный за всех тут, я хочу, чтобы ты заслужила утраченное доверие.

Мои плечи опустились.

– Так ты не доверяешь мне.

Его глаза открылись.

– Я бы доверил тебе свою жизнь.

– Но не жизни остальных в лагере, – я отмахнулась, и это вывело его из себя.

– Есть много места между доверием и недоверием. Или ты еще не поняла?

– Не знаю. Я думала, что узнала достаточно о доверии сегодня.

– У тебя все черно–белое. Так или не так. И нет места для ошибок. Как жить с такими рамками?

– Слушай, это уже надоело, Кэллам. Я или доверяю тебе, или нет. Ты или доверяешь мне, или нет. Ты не можешь немного доверять. Прости, это так не работает.

Он хмуро смотрел на деревья, а я – на него.

– Самое время, – он прошел к рюкзаку у дерева, опустился и расстегнул его.

Я смотрела на него в смятении. Я была близка к слезам или взрыву, и я не понимала, что он делает.

– Еще неизвестно, кто кому не доверяет, – Кэллам вытащил руку из рюкзака. Он держал стопку бумаг.

– Я могу узнать, о чем ты? – я сделала шаг к нему, но поняла. Ему не нужно было приближаться, он протягивал руку так, словно собирался сжечь бумаги. – Кэллам, дай объяснить… – запиналась я. Я пришла сюда ссориться с ним из–за его поступка, а не оправдываться.

– О, ты отлично все объяснила, когда сочинила оценки всех моих тестов за этот месяц, – он разжал пальцы, и бумаги полетели на землю.

Я шагнула к бумагам, желая поднять их и объяснить.

– Как ты узнал?

– Когда я провел тест самостоятельно утром и вместо максимума, что уже легко мне давался, едва набрал две трети, – он прошел по тестам, вдавливая их в землю. – Я подумал, что просто день не сложился, так что вытащил старые тесты и вскоре понял, что таким был весь месяц. Как и вся моя жизнь.

– Это было для уверенности, понимаешь? Чтобы ты думал, что делаешь прогресс, и не сдавался, – я ощущала слезы. – Ты становился все лучше с каждым тестом. Ты старался этим летом.

– Но не на эти изменения ты надеялась, да? Это не для колледжа, да? – Кэллам прислонился к каменной стене. Он не смотрел на меня.

– Я пыталась помочь. Если бы я знала, что ты поймешь, то не сделала бы этого, – я все смотрела на разбросанные тесты. Я хотела как лучше, когда не отмечала некоторые неправильные ответы, но это уже не имело значения.

– Забавно, что я не хотел поднимать тему, – Кэллам пожал плечами, холодный и неприступный. – Я хотел прочистить голову днем, а потом сжечь все тесты ночью. Я понял, что ты пыталась, скорее всего, придать мне уверенности, – он прислонил голову к камню, смотрел на деревья. – Но ты напомнила, как в твоем мире работает доверие, и что ты или доверяешь, или нет, – он сделал паузу и фыркнул, звуча отдаленно. Я таким его еще не слышала. – Тогда и я могу или доверять тебе, или нет.

Я хотела побежать к нему. Обнять его и извиниться, постараться объяснить так, чтобы он понял, зачем я так сделала, и почему мне было так сложно доверять.

Я опоздала.

Кэллам оттолкнулся от камня, поднял рюкзак через миг.

– Считай, что я тебе не доверяю, – он не смотрел на меня, проходя мимо. – Я уже знаю насчет твоего доверия ко мне.

– Кэллам, – прошептала я.

Он не остановился.

– Не надо, – сказала я громче, глядя ему вслед.

– Что не надо? – он развернулся. – Мне хватило людей в жизни, которые думают, что я не справлюсь без их жалости. И мне не нужно, чтобы моя девушка так думала. Оставь меня, Финикс.

Я слышала эхо своего дыхания в ушах.

– Кэллам, прошу…

Он шел по дорожке. Я налажала. Серьезно.

– Мы всегда знали, что лето закончится, Финикс. Просто это произошло на две недели раньше, чем мы планировали.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

Теперь я бегала одна. Училась одна. Все делала одна.

Я понимала, что так будет, если доверял мне только мой младший брат.

Прошло двенадцать дней с разговора у гряды Паттерсон, и я ощущала каждую секунду. Все говорили, что время стирает боль, но я могла уверенно сказать, что это бред. Время не стирало боль, а усиливало ее. Делало ее острее. Заметнее. Страшнее. И все становилось болью.

Я не могла оправиться, как с Китсом. Потому что Кэллам был не просто парнем, а тем парнем.

Так что я развалилась за две недели. Я не знала, что со мной будет еще через две недели. Вид не был приятным.

Тем утром я опередила будильник. Я не могла спать, и это было еще одним эффектом того ощущения, будто сердце вырвали из груди и порвали на лоскутки.

Я вышла из комнаты, стараясь не будить Гарри, потому что он следил за мной в последнее время. Когда я ловила его взгляд, он будто следил за пленником, что мог убить себя, в облике его старшей сестры. Его запястье было все еще перевязано, но становилось лучше. К началу школы бинты снимут. Даже мама пыталась помочь мне в последнее время. Она не знала, что мне было нужно, но все равно пыталась.

Я не позавтракала привычно бананом или батончиком, я пошла по кухне, открыла скрипящий холодильник как можно тише.

Рано утром было холодно, прохладнее, чем вчера утром и до этого. Лето заканчивалось, и, хоть я старалась сделать вид, что это не так, я знала, что осталось два утра до возвращения… куда–то. В Калифорнию.

Я не была готова признать, что это конец. Не хотела махать белым флагом. У меня еще была пара дней. Два дня, чтобы разобраться в жизни.

Это ведь так просто.

Плечи опустились, я устроилась на ступеньке, чтобы обуться. Я не ждала, что он будет ждать меня, прислоняясь к старой сосне перед крыльцом домика, но все равно проверяла каждое утро. Часть меня надеялась, что он появится одним утром в кроссовках и с улыбкой, будто ничего не случилось. Я знала, что смогу забыть прошлое, если сможет он. Это уже не было важным – мы ранили друг друга. Старались как лучше, но не вышло, да?

Я знала это теперь… но почему не поняла это двенадцать дней назад, когда это могло все изменить?

Я со второй попытки завязала шнурки, заставляла себя мысленно встать со ступеньки, когда дверь заскрипела за мной. Я скривилась от пронзительного звука.

Я подозревала, что Гарри пришел меня проверить, но, когда оглянулась, чуть не упала с крыльца.

– Идеальное утро для бега впервые за два года, да?

Я обернулась и напряглась всем телом.

– Когда ты вернулся? – холод пробрался в мой голос.

– Поздно ночью. Или рано утром, это как посмотреть. Я не хотел будить тебя и Гарри.

Я хмуро смотрела на деревья.

– Мы уезжаем через два дня. Ты пропустил все лето. Зачем вернулся сейчас?

– И пропустить такое утро для бега? Это стоило шестичасовой поездки.

Я едва могла говорить с папой. Я так злилась на него и обстоятельства… ужасно злилась.

Я встала и пошла прочь.

– Приятной пробежки.

– Финикс, – его голос изменился, зазвучал по–настоящему. Я замерла, но не оглянулась.

Ступени скрипнули, он спустился по ним.

– Прости, – сказал он, его голос дрогнул на последней гласной. Ком подступил к моему горлу. – Мне так жаль, милая. Знаю, я подвел тебя, Гарри и вашу маму, но я сделаю все, чтобы исправить это. Я все исправлю… – он кашлянул. Казалось, в его горле тоже что–то застряло. – Если ты дашь мне второй шанс. Я не заслуживаю этого, но прошу.

Я не дышала. Я поняла это, когда вдохнула с шумом. Мои плечи дрожали, и я хотела убежать, но не могла пошевелиться. Ноги приросли к месту.

Не поздно ли? Все уже сделано – дом уже не наш, мы с Гарри меняли школы, оставляя друзей и все знакомое. Что осталось исправлять?

Я не знала, что он подходил ближе, пока его ладонь не легла на мое плечо. Сначала робко, словно он ждал, что я отойду или отобью его руку. Я не двигалась. Папа впервые за долгое время касался меня с чем–то, похожим на тепло. Я забыла, какими сильными были его руки, и как они придавали мне сил, словно рядом с ним мне ничто не могло навредить.

Я не знала до этого, что скучала по нему. Я так сосредоточилась на злости, предательстве и разочаровании, что закрывала этим суть проблемы – тоску по нему. По настоящему папе.

Я выдохнула, и все внутри расслабилось. Или все стало целым. Я не знала точно.

– Прости, – его голос дрогнул снова, он сжал мое плечо, и я развернулась. – Прости, – прохрипел он, кадык покачнулся. Он медленно обвил меня руками и притянул к себе. Это было нежно и сдержанно, он давал мне шанс вырваться, если я хотела.

Но мои руки обвили его в ответ. Я обняла папу. Он обнял меня.

Я плакала. И он плакал.

Я не знала, простила его или стала меньше бояться будущего, но папа вернулся, и этого хватало. Остальное я могла решить потом.

– Гарри… – я всхлипнула и подняла голову, чтобы посмотреть на него. Его глаза были мокрыми. – Он не может ходить в обычную школу, пап. Ты знаешь это? Он всю жизнь был в частной школе, и у него мозг старшеклассника в теле десятилетнего. Нельзя так с ним. Ты же знаешь?

Папа улыбнулся, и на лице появились морщины. Он побрился, даже немного загорел, но все еще выглядел старым – словно время схватило его и побило, состарило. Он вытер слезу с моего лица.

– Знаю, Финикс. И я это уже решил.

Я выпрямилась.

– Перевел Гарри в частную школу?

– Всего полчаса езды от нового дома. Он переведен, все оплачено. На три года, но за это время я должен встать на ноги.

Я не знала, сколько стоила прошлая школа Гарри, но немало. У семьи было плохо с деньгами, и я не знала, как папа смог оплатить три года вот так.

– Как? – спросила я.

– Я продал свой Мустанг. Даже торговаться не пришлось.

– Продал Мустанг? – я звучала ошеломленно. Папа любил машину, даже спал в ней пару раз. Некоторые люди спасли бы фотоальбомы или питомца из огня, а папа – Мустанг. Я не думала, что он продаст ее. Я думала, что его похоронят в ней.

– Еще даже чернила не высохли на документах, – он говорил, будто это были пустяки, но я знала лучше. Это было серьезно. Он продал самую ценную вещь, чтобы его сын смог учиться в хорошей школе несколько лет.

– Спасибо, – я вздохнула. Гарри будет в порядке. Школа будет другой, но того же типа. Летом он был общительным, так что найдет друзей и там.

– Не за что, – папа смотрел на меня минуту, словно ждал чего–то. Но он мог многого ждать.

– Что? – спросила я.

– Тебя больше ничего не беспокоит? – спросил он. – Никто не тревожит?

Я посмотрела на домик. Мы с мамой не помирились, но хотя бы говорили. Не сразу, но я поняла, что не могу злиться на нее, потому что она рассказала мне правду, когда я так долго от нее этого ждала. Она не была виновата, что правда оказалась горькой.

– Думаю, мама будет в порядке, да? Переезд будет сложным, как и для всех нас, но она сильная. Она будет в порядке.

На лице папы появилось изумление.

– Согласен, но я говорил о тебе.

Я переминалась.

– Ох.

– Вот–вот, – сказал он.

– Да, я переживаю из–за того, что будет, – я кашлянула и смотрела на домик. – Это выпускной год, и все меняется. Нужно многое решить.

– Это выпускной год, и я знаю, как ты много трудилась, – папа потирал подбородок, словно отращивал бороду. – Не справедливо будет менять школу и команды в последний год перед колледжем.

Я прикусила щеку изнутри, а не кивнула. Не справедливо, но в планах на жизнь справедливости было мало.

– Потому, если хочешь, семья Эмерсон готова принять тебя на год, чтобы ты закончила школу, – папа вскинул руки, словно сообщил, что я выиграла в лотерее, но я видела, что его радость была наигранной. Он не хотел, чтобы я покинула семью на год раньше, чем мы планировали.

Я минуту обдумывала это. Я могла провести год в той же школе, со своими друзьями, со своей командой. Я могла закончить одну из лучших школ штата, как и планировала. Я могла сохранить это… но покинуть при этом семью.

Они будут близко, но как можно не ужинать после школы с Гарри? Не ощущать запах кофе мамы по утрам, не засыпать от звука новостей из спальни родителей? Я буду скучать по этому? Их стоило бросить, чтобы остаться в той школе?

В начале лета я бы не сомневалась ответить. Я сказала бы да. С Гарри попрощаться было бы сложнее всего, но до остального мне не было бы дела.

Одно лето все изменило. Или изменило меня.

– Ты уже говорил с семьей Эмерсон об этом? – слеза покатилась по моей щеке. Столько всего свалилось, а еще даже солнце не встало.

– Я не могу тут ничего говорить, – папа кивнул на домик. – Это была идея твоей мамы.

– Мамы?

– Хорошая идея, да?

Ком в горле стал вдвое больше. Я кивнула, не могла выдавить ни слова.

– Это да? – папа ждал.

Я хотела сказать да. Потом хотела сказать нет. Решение было важным, и я не знала, что смогу выбирать, пять секунд назад.

– Я могу подумать?

Папа вздохнул, словно обрадовавшись.

– Конечно. Не спеши. Но постарайся решить до первого дня школы.

Я улыбнулась.

– Это я могу.

Он обнял меня. Это казалось таким естественным, словно так всегда было. Я обвила его рукой.

– Что насчет пробежки? Становится все светлее, – он посмотрел на горизонт, где уже подумывало проснуться солнце.

– Повезло, что день простой, – я вытянула руку над головой, потянулась, повторила с другой рукой.

– Не думай, что легко обгонишь меня, – он указал на свои кроссовки, которые были в моде лет десять назад. – Я был быстрее всех в школьной команде. Мой рекорд в забеге на милю так и не побили.

Я закатила глаза.

– Потому что ты закончил школу в классе из пятнадцати детей, и только ты был в команде по бегу в тот год.

Он рассмеялся, как бывало утром Рождества и на днях рождения.

– Мелочи.

Я сглотнула ком в горле. Он не пропал.

– Готов? – я указала на дорожку впереди.

Папа стал бежать на месте.

– Всегда готов.

Хоть я все еще печалилась из–за Кэллама, я рассмеялась. Папа снова шутил, вел себя так, словно его семья существовала.

Я побежала, папа двигался рядом со мной. Мы не пробежали далеко, а он уже задыхался. Мы даже не быстро бежали.

– Мы же всего на милю или две? – он тяжело дышал. – День ведь простой.

Я старалась не улыбаться.

– Одиннадцать или двенадцать. Простой по темпу, а не расстоянию.

Папа застонал так громко, что белка с воплями убежала от дерева у дорожки.

– Это все? – он пожал плечами, словно это были пустяки, но уже вспотел.

Я уже не скрывала улыбку. Я не бежала одна.

– Эй, пап? – я притихла на миг. – Спасибо за все.

Он посмотрел на меня и улыбнулся. Он улыбался всю пробежку.

– Спасибо за второй шанс.

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

Последний день роли вожатой в лагере. Я пришла сюда с ненавистью ко всему, а теперь собиралась уезжать, зная, что кусочек этого меня останется со мной на всю жизнь. Как и тут останется кусочек меня.

Для последней пробежки я встала пораньше, и папа присоединился ко мне, хоть я и говорила, что, если он не мог идти, не хромая, то и бежать не стоило. Но он настоял. Говорил, что нужно было прогнать боль, но это помогало бы от растяжения мышц. Но я была рада обществу. Я скучала по папе, с которым я ощущала, что могла сделать все, и даже если не справлюсь, это поправимо.

Было почти восемь, когда я пришла к шкафчику и достала предметы для поделок. Придумывать. Творить. Больше поделок. Они мне уже снились.

Не хотелось видеть акриловую краску когда–нибудь еще.

Сегодня тема была простой, даже я не могла все испортить. Мы украшали палки для церемонии ночью. Это была давняя традиция лагеря – в последнюю ночь отдыхающие и персонал собирались у костра, каждый вставал и говорил, чему научился за лето, и бросал палку в огонь.

Звучало не очень, но все говорили так, словно это было священным делом. Я не собралась делать палку или говорить, но должна была помочь отдыхающим.

Я схватила пару бутылок клея, фольгу и краски, а потом, хоть мне и не хотелось, несколько бутылок блесток. Я поставила сверху коробку с лентами и пошла к столовой, где было почти пусто после завтрака.

Кэллама не было на его обычном месте за столом. Может, он вел поездку рано утром, может, решил поспать на полчаса больше. Я не знала, увижу ли его. Должна была, да? Мы не могли уехать, не попрощавшись. После всего. От этой мысли мне было плохо.

Он избегал меня, игнорировал эти две недели, и я не мешала. Первую неделю я делала с ним так же. Но мне было все равно, как далеко он ушел с пути, чтобы не пересекаться со мной, этой ночью я с ним встречусь. Чтобы хотя бы попрощаться.

– Ты как шумная племянница Марты Стюарт, – кто–то сел за стол, который я убирала для занятия творчеством. – Поделки еще никогда так не привлекали.

Я заворчала под нос.

– Ты еще не вымер?

– Мир ведь еще кружится? – Этан улыбнулся, и это работало бы на всех девушках, но не на мне.

– Чего надо, Этан? Я занята.

– Кто сказал, что мне что–то надо? Почему я не могу нормально поговорить с тобой безо всяких желаний.

– Как ты и сказал, мир кружится…

Этан рассмеялся, глядя, как я тру стол антибактериальной салфеткой. Я вытащила еще одну и бросила ему.

– Будь полезен.

Он пару раз обвил пальцем лицо, улыбнулся.

– Я уже такой.

Я застонала и стала вымещать раздражение на столе. Он никогда еще не был таким чистым.

– Ты по какой–то причине тут? Или просто побесить пришел?

Этан тер стол со мной.

– Мне нужна другая причина?

– Когда ты уезжаешь? Надеюсь, скоро? – я села напротив него и перестала чистить. Все равно тут будет грязно через десять минут.

– Как только Эван подъедет на грузовике.

– Не останетесь на церемонию палочек?

– А зачем? Есть шанс закрутить с тобой? Тогда меня можно убедить, – Этан скрестил руки и постарался выглядеть серьезно. Получилось плохо.

– Счастливого пути, – я помахала ему.

Он рассмеялся и выглянул в окно. Он был рад уехать. Я бы тоже была, но что–то держало меня тут. Я не хотела уезжать, но должна была.

– Так вы с великим кахуной расстались? – Этан пошевелил бровями. – Это к лучшему. Для тебя.

Мы с Кэлламом не сообщали о разрыве, как и не сообщали, что встречались, но все поняли.

– Что такого безумного в моем желании быть с ним? – я пыталась убедить себя, что говорила о плюсах и минусах ополаскивателя для белья, а не про парня, который испортил для меня шансы на отношения.

– Не знаю. Ты кажешься амбициозной, – Этан сделал коробочку пальцами и посмотрел на меня сквозь нее. – Тебе суждено великое.

– А Кэлламу – нет?

Он поднял руки, словно я его в чем–то обвинила.

– Эй, мне нравится Кэллам. Я бы первым взял его в свою команду во время нападения зомби, но… это реальный мир.

Я решила защищаться.

– Ты говоришь, что в реальном мире такого рядом не хочешь?

Этан не отвернулся, хоть я и смотрела на него со злостью.

– Я не выбрал бы его первым.

Я собрала грязные салфетки и бросила в сторону урны. Попала – цель стала лучше.

– Вторым?

– Предпоследним.

– Жестоко.

Он пожал плечами, может, и стыдился, что сказал так, но он не врал.

– Я встречался с девушкой из школы Кэллама, – я буркнула «Не удивил», и Этан подмигнул мне. – Она знала все о Кэлламе О’Конноре.

– И она сказала, что он – катастрофа? – почему я захотела найти ту девушку и вырвать клок ее волос?

– Нет, она сказала, что он – хулиган в прошлом. Таких вся школа любит. Он там как здесь, но выделяется больше, – Этан выглянул в окно. Эван ждал в грузовике. Он повернулся на скамье и встал. – Милый. Хороший. Он рулит на улице, но в классе за партой… не его.

– Не его? – я сжала кулаки.

– Скажем так, лучшего ученика у них называют лучшим выпускником, знаешь? Хочешь знать, как они зовут ученика с низшими оценками?

– Нет, – я качала головой, но он все равно собирался мне сказать.

– Кэллам О’Коннор, – он не улыбался, не шутил, а говорил прямо.

Чтобы не ударить его кулаком в глаз, я стала открывать баночки для поделок и расставлять на столе.

Этан опустил ладонь на мою остановив меня. Он повернул мою ладонь и пожал ее. Все лето он пытался вывести меня, а теперь пожимал руку, словно так и планировал.

Почему парня в этом мире пытались серьезно сбить меня с толку?

– Рад был узнать тебя, новенькая. Удачи там, – он рассмеялся и убрал руку.

– Ты провел со мной лето, постоянно приглашал пойти с тобой, стоило посмотреть на тебя… – крикнула я, пока он шел к двери. – И я все еще новенькая?

– Не знаю, прилипло. Подходит, да? Ты пытаешься все понять. Будто вчера родилась. Новенькая.

– Я знала достаточно, чтобы не ходить с тобой!

Он рассмеялся и открыл дверь.

– Это точно, – Этан кивнул мне. – Увидимся в другой жизни, Финикс.

Я прислонилась к столу.

– Ты знаешь мое имя.

Эван загудел, когда Этан не вышел из столовой. Этан показал брату средний палец. Раздался еще гудок.

– Я знал еще до разговора с тобой, – Этан помахал и улыбнулся по–настоящему.

Я смотрела в окно, как уезжал грузовик Эвана. Я все еще смотрела в окно несколько минут спустя, а потом кто–то появился передо мной. Я подумала, что это первый из отдыхающих, пришедших украшать палки, но нет.

– Я, конечно, поощряю инициативу вожатых, но что ты делаешь тут, готовая к поделкам? – Бен махнул на стул и на меня в смятении.

– Жду отдыхающих, – сказала я, скрывая смятение. – Как было каждый день весь месяц.

– Ты думаешь, что сегодня занимаешься поделками, – сказал Бен, словно говорил с собой.

– Да?

– Ты не проверила расписание.

Я нахмурилась.

– Нет.

Бен вздохнул, полистал страницы, прикрепленные к планшету в его руке, и показал мне. Я посмотрела на колонку поделок.

– Наоми сегодня ведет поделки? Так у меня выходной? – спросила я.

Бен вздохнул и указал на другую колонку в расписании. Там было мое имя. Рядом с надписью «Последний поход сезона». Маршрут по Маттерхорну.

Я сглотнула. Я отбывала срок наказания в столовой с поделками и выходила в последний день. Я поведу последний поход лета. Из низшего места на высшее. Как это произошло?

– Спасибо, Бен, – ком поселился в моем горле. Я часто его ощущала в последнее время. – Большое спасибо. Вы не знаете, как это важно для меня. Ваше доверие после… моих неудач, – я опустила баночку с бисером. Больше никаких поделок.

– Я рад, что это так важно для тебя, но ты забыла? – Бен постучал по расписанию костяшками. – Не я составляю расписание.

Я не дышала. Как я могла забыть? Хоть на миг.

– То есть… он назначил меня на поход?

– Да.

Я повернулась и села на скамью. Колени не слушались.

– Где он?

Бен молчал.

– Бен? – я обернулась, чтобы видеть его. – Где Кэллам?

Он молчал еще миг, а потом переступил с ноги на ногу.

– Уехал. Прошлой ночью, составив расписание.

– Уехал? – я не понимала слово.

– Мне жаль, Финикс.

Я уткнулась лицом в ладони. Кэллам избегал меня две недели. Он позволил мне возглавить последний поход сезона. И уехал, не сказав ни слова? Не объяснив, почему?

– Уехал, – сказала я под нос, надеясь, что скорее смирюсь и пойду дальше. – Почему? – пальцы впились в кожу головы.

– Почему он уехал? – Бен подошел ближе, но явно не знал, что делать: похлопать меня по плечу или предложить взять себя в руки.

Я покачала головой.

– Почему он назначил меня на последний поход по горе?

Я заметила краем глаза, как Бен пожал плечами.

– Потому что ты заслужила его доверие.

Я не знала, что сказать. Что думать. Что делать.

– Ты будешь в порядке? Через несколько минут отдыхающие соберутся для похода.

Я моргнула пару раз и встала. Улыбка была на месте, когда я повернулась к Бену.

– Я буду в полном порядке.

Он просиял, указал на лужайку.

– Тогда вперед.

Я почти выбежала из столовой, вдохнула свежий воздух, словно годами была заперта в затхлом влажном подземелье.

Благодаря прохладному утру, я была в ботинках, а не сандалиях, так что нужно было только взять рюкзак в амбаре и наполнить пару бутылок.

Несколько туристов уже ждали на лужайке, когда я пришла с рюкзаком. Я проверила его дважды, чтобы там было все, что нужно на всякий случай… а потом проверила еще раз.

Пришли все четырнадцать ребят. Я заставила всех проверить воду, ботинки, лямки сумок, обошла их, пожимая руки и давая им пять. Я не просто научилась у Кэллама вести группу в поход, я узнала, как сделать так, чтобы им понравилось.

Я присела и проверила свои шнурки перед отправлением. Три мили вверх, три – вниз. Я должна была нервничать. Это было первое занятие не в столовой за недели. Последний поход лета. Катастрофа была в прошлый раз, когда я была в ответе за группу туристов.

Я не нервничала. Это было что–то еще. Что–то другое, новое, и я не могла его назвать. Уверенность? Смелость? Не совсем так. Близко, но нет.

Я знала путь. Знала, что нужно идти по нему. Знала, что все будет в порядке. Знала, что справлюсь, если что–то будет не так. Я знала, что мы дойдем до конца.

– Готовы? – я встала перед отдыхающими и ждала, пока привлеку их внимание. – Мы будем держаться вместе и работать вместе. Есть вопросы?

Один из старших в группе поднял руку. Он улыбался.

– Насчет вместе…

Все рассмеялись.

– Вместе. Это наш ритм сегодня.

Я сосчитала их еще раз, посмотрела в сторону тропы. Я проверяла темп, ребят за собой каждую минуту. Я проверяла, чтобы на тропе не было камней и корней. И так продолжала. Я знала, что делала. Меня учил лучший.

Кэллам. Я не могла не думать о нем, особенно в такой день, пока вела последний поход сезона, как мы делали с ним в первый день. Без него я не была слабее. Я сосредоточилась на нем в своей жизни, и это делало меня сильнее.

Я была не слабее из–за Кэллама О’Коннора. Я была сильнее.

Я сосредоточилась на походе и поднималась все выше с каждым шагом.

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

Я это сделала. Четырнадцать человек безопасно дошли до вершины. Четырнадцать безопасно спустились. Один вожатый тоже справился.

Последний поход лета закончился, чемоданы были собраны, и амбары были заперты. Лето кончилось. Почти.

Я была бы рада пропустить церемонию палочек, но остальные в семье Эйнсворс настояли, и мне пришлось согласиться. Я бы лучше провела ночь на пляже у озера, глядя на звезды, но они решили идти на церемонию. Только мне не хотелось при всех делиться откровениями и бросать палку в общий костер.

– Идем. Будет интересно, – папа ткнул меня локтем, мы нашли место в кольце отдыхающих. Костер не отличался от тех, к которым мы приходили за эти месяцы.

– Это как посмотреть, и, как по мне, это издевательство, – я ткнула его в ответ.

Мама развернула для нас одеяло. Она даже взяла мешок с попкорном и лакрицей. Мы не были в кино, но я ценила ее старания для нас. Гарри рухнул на одеяло, ворча. Он хотел на церемонию, но ворчал уже пару недель из–за другого. И в последнюю ночь ворчание побило все рекорды.

– Мое запястье в порядке. Врачи просто портят мне жизнь.

– Следующим летом, – я присела рядом с Гарри. Папа с мамой устали утешать его. – Ты подрастешь, сможешь забраться на дерево, и твое запястье будет в порядке. Год пролетит быстро.

– Нет. Он будет тянуться, – Гарри рвал траву здоровой рукой и смотрел на бинты на запястье так, словно они были виноваты во всем.

– Гарри, он пролетит. Обещаю, – я коснулась его плеча, но он тряхнул мою руку.

– Нет.

Я вздохнула, слов больше не было. Я знала, что он хотел полазать по веревкам, но вел себя так, словно это было жизненно необходимо. Я еще не видела его таким расстроенным, так не было, даже когда он узнал, что мы оставим свой дом и поменяем школы. Видимо, это было его мечтой, и он не достиг ее. То, чего он хотел больше всего, но не получил.

Я знала чувство.

И пока я думала, как его подбодрить, Бен прошел к костру. Ночь была холодной, все оделись теплее, кроме него. Он все еще был в футболке лагеря и шортах цвета хаки. Мне было холодно на него смотреть, и я плотнее укуталась в кофту.

Точнее, во фланелевую рубашку. Ту, что была на мне в ночь ливня. Ту, что я застегивала, а он расстегивал в своем домике в ту ночь. Он не попросил, чтобы я ее вернула, и я не собиралась ее отдавать. А теперь он уехал.

Я не знала, сколько буду думать о нем, уехав отсюда. Угаснут ли эти воспоминания, как проходит со временем синяк? Или он всегда будет там, как рана, что оставила шрам?

– Приветствую на церемонии, – Бен сцепил ладони и смотрел на толпу. – Мы собрались в конце лета, чтобы поделиться опытом. Некоторые говорят о том, что они узнали, другие признаются, некоторые описывают проблемы, – Бен повернулся к огню. – Не важно, что вы говорите, пока вы говорите, – Бен обошел костер пару раз, ничего не говоря. Все молчали, боялись пошевелиться. Бен хлопнул в ладони. – Начнем церемонию, – он махнул руками, словно приглашал всех говорить одновременно.

Никто не пошел. Так было минуту. Не секунду. Люди сжимали палочки, прятали под одеяла или садились на них. И даже те, кто постоянно болтал, закрыли рты.

Краем глаза я заметила, как Бен разглядывает группу. Если он был удивлен, что никто не стал раскрывать душу, он не показал этого. Ему не было неловко.

Все смотрели вперед, боялись поймать его взгляд. У некоторых на лбах выступил пот. Некоторые на окраине убежали, будто их не видели, но все заметили.

Прошло пять мину, никто не говорил. Я не делала палочку, но это была церемония, да? Я осмотрелась и нашла «палку». Если так ее можно было назвать. Это была ветка.

Я сжала ее пальцами, замерла на миг, давая другим шанс выступить. Никого.

И я встала с веткой в руке. Все посмотрели на меня. Общий выдох почти оглушал.

– Эй, народ, – помахала я, проходя мимо людей на пути к костру. Он уже почти превратился в угли. В пепел. – Я Финикс, если вы не знали, – я замерла, ощущая себя новенькой в клубе идиотов. Я была вожатой. Я знала всех по имени, многих – по фамилии. Конечно, они знали мое имя. Эта церемония меняла жизнь.

Что сказал Бен? Люди говорили о проблемах? О том, что преодолели? О том, чему научились?

Я посмотрела на толпу, собираясь с мыслями. Бен смотрел на меня выжидающе. А потом помахал рукой, подгоняя меня. Говори то, что нужно.

И я придумала.

Я выдохнула.

– Я многому научилась этим летом, но важнее было то, что я узнала о себе.

Бен улыбнулся мне, поднял вверх большие пальцы.

Я хотела бежать, но осталась. Я начала, нужно закончить.

– У меня есть проблемы с доверием. Были. Кое–кто помог мне разобраться с ними этим летом, – отдыхающие разглядывали толпу, искали его, ведь знали, они тоже чему–то научились у него. – Кэллам научил меня, что мне нужно было учиться доверять не остальным, а себе… потому что нельзя доверять другим людям, если не веришь себе, – я смотрела на огонь, на пепел, что вылетал из ямы. Пепел – прекрасное место для возрождения. – Мне нужно было понять, что я буду в порядке, что бы со мной ни случилось. Поверить, что мне хватит сил все выстоять. Я теперь это знаю. Он пытался объяснить мне это. Что я буду в порядке, – я смотрела на семью. Мы были в ужасном состоянии – переезд, банкротство, смена школы – и мы будем в порядке. Все мы. – Порой нужно идти по течению, когда ситуация хуже всего. Приберечь силы для нужного момента.

Я замерла у края костра, подумала о том, какой я приехала сюда, и какой уезжала. Сильнее… но и уязвимее. Я не изменилась бы без лагеря и Кэллама.

– Я многое узнала от Кэллама этим летом, но кое–что поняла и сама. Доверие – как любовь. Вряд ли одно может жить без другого, – я смотрела на угли. Их даже не было видно под пеплом. Я бросила палочку, и гора пепла взлетела облаком. Через миг прутик загорелся. Поражало то, как что–то так ярко горело среди мертвого пепла. Но так было. Пепел нужен был, чтобы вернуть к жизни. – И я люблю Кэллама О’Коннора.

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

Я сразу же ушла.

Говорить о любви при группе людей я не хотела, но, раз тот, кому я хотела признаться, отсутствовал, я могла сделать только это.

Было важно произнести это вслух. Сделать настоящим. Кэллам не узнает, но ничего, ведь знала я. Я влюбилась в него. Это лето должно было стать ужасным. Самым худшим.

Но лучше не придумаешь.

Я не переставала думать, что это последняя ночь в лагере. Совсем последняя? Я не знала, позволит ли Бен мне вернуться. Кто знал? Многое могло произойти за день, тем более, за год.

Я любила много мест в лагере, но одно было особенным. Возле общего пляжа у озера, но не так близко, чтобы прохожий его нашел. Там был маленький участок пляжа, окруженный деревьями. Было так темно, что я будто видела все звезды на небе. Кэллам говорил, что это место заменяло ему обсерваторию, когда он не мог туда попасть.

Для меня обсерватория была заменителем пляжа, куда я шла после церемонии. Лето было полным работы, бега и учебы, я побывала тут лишь пару раз, но этой ночью учебы не было.

Я различила серебряную рябь на озере от луны за деревьями. Я выключила фонарик и прошла дальше сама. Я хотела, чтобы глаза привыкли к темноте, чтобы звезды выделялись на пляже.

Но что–то еще сияло впереди. Я не заметила сразу, потому что была далеко, но сияние было ярким, оранжевым. И я ощутила запах.

Костер. Маленький, насколько мне было видно, но на пляже горел костер. Когда мы с Кэлламом бывали там, никто не приходил. Кэллам сказал, что ни разу никого тут не видел. Может, только мы с ним и знали об этой части пляжа. Так что я не должна была удивляться, что он был…

Тут.

Я увидела его, стоящего перед огнем лицом к лесу. Многие, разведя огонь на пляже, смотрели бы на воду. Он глядел на деревья. Словно ждал, что кто–то появится.

Я хотела бежать к нему. Я не могла поверить, что он был тут.

Я хотела застыть на месте по многим причинам. Зачем он был здесь? Ждал меня? Хотел ли он видеть меня после того, как вел себя две недели?

Сердце перебило разум, и я побежала по тропе. Я попала на пляж, и он не удивился мне. Он даже почти не вздрогнул, когда я вырвалась из–за деревьев.

Я не сразу отдышалась.

– Ты.

Он потирал шрам на виске.

– Ты.

Я сглотнула, надеясь, что сердце вернется на место.

– Что ты тут делаешь?

– Жду тебя, – он указал на меня и маленький костер.

– И ты знал, что нужно ждать в этом месте в это время?

– Я провел с тобой все лето. Если бы я не мог понять, куда ты пойдешь в последнюю ночь в лагере, то не понял бы тебя, да? – он нахмурился, когда я осталась на тропе, не подходя ближе.

– Но я думала, ты уехал. Бен так сказал.

– Я уехал. На половине пути развернулся.

Ноги ожили. Я сделала пару шагов ближе к огню… к нему.

– Почему ты вернулся?

Он переминался, глядел на огонь. Я видела огоньки, отражающиеся в его глазах.

– Потому что понял, – он опустился у рюкзака и что–то вытащил.

– Что понял?

– Зачем ты меняла оценки моих тестов, – он показал мне тесты – я тренировалась на них достаточно, чтобы узнать за милю. – Ты не вредила. Ты помогала мне.

– Но я так и сказала у гряды Паттерсон, когда мы… ты знаешь, – я замолчала. – Да, я поднимала оценки, чтобы помочь тебе, но это не отменяет того, что я врала об этом, – я прошла к костру, потому что было холодно, и потому что я хотела быть к нему ближе, пока он позволял. Еще две минуты назад я думала, что никогда его не увижу, а он был в десяти футах от меня и говорил со мной.

– Но ты делала это поэтому. Вот доказательство, – Кэллам постучал по верхней части теста, и я едва могла различить оценку.

– Максимум, – поняла я.

– Это настоящие оценки. Не улучшенная версия, – он развернул тест, посмотрел на оценку, качая головой, будто не веря.

– Ты это сделал, – я улыбнулась, присела у костра напротив него. – Я знала, что ты сможешь.

– Да, только ты и верила, – он отклонил голову и посмотрел на небо. Там было так много звезд, что небо казалось светлым, а не темным. Он медленно улыбнулся. – Я решил тест во время остановки, пока отдыхал на пути домой. Хотел отвлечься от мыслей об этом лете… о нас… – он взглянул мне в глаза. – О тебе. Я вытащил тест, устроился на скамье и не поднимал головы, пока не закончил. А потом проверил и не мог поверить. Я проверил еще раз, а потом и третий, – он вытащил что–то еще из рюкзака. Еще один тест. – А потом я написал еще тест. Чтобы удостовериться, что мне не просто повезло.

Я склонилась и прочла оценку там. Четверка.

– Не шутки.

Он покачал головой, глаза сверкали.

– Ты не обходилась со мной так, словно я ничего не добивался. Только ты смотрела на меня и верила, что я могу достичь того, что я хотел, – он встал и посмотрел на меня поверх костра. – Ты врала из–за моих оценок, – он поднял плечо. – Делала так, потому что заботилась обо мне. Ты бы сделала так еще раз, если вернуть ситуацию?

Я задумалась на миг, но долго думать не пришлось.

– Нет, я сделала выводы.

– Видишь? Это важно.

Я нахмурилась. Он говорил то, о чем я думала? Он простил меня? За ложь?

– Да?

– Это важно для меня, – он замолчал, сглотнул. – И я надеюсь, что это поможет тебе понять, почему я так поступил.

– Почему не сказал, что ты не пускал меня на занятия снаружи?

Кэллам схватил большую палку, стал шевелить угли. Он кивнул.

– Стоило сказать тебе, что я продумываю график вожатых. Стоило сказать, что это я поставил тебя на поделки, и почему я это сделал, – он закрыл глаза и потер лоб. – Я говорил себе, что могу разделять роль главного вожатого и парня, но не сработало.

Я смотрела, как искры сияли в воздухе, паря над костром. Они угасали.

– Я понимаю, зачем ты это сделал. Но знаешь? Я бы сделала так же, будь я на твоем месте, – я протянула руки к костру. Маленький, но он согревал меня. – Ты был в ответе за безопасность туристов. Я не была достойна доверия в этом, тебе пришлось так поступить. Я злилась, когда узнала, и, может, все еще немного злюсь, но потому что ты не сказал мне. Хоть я понимаю причину.

Кэллам посмотрел на огонь, хмурясь. Он словно пытался что–то прочесть, но не мог разобрать.

– Я в ответе за безопасность отдыхающих. Да. Но я и в ответе за безопасность вожатых. Я соврал бы, если бы не сказал, что особенно переживал за тебя. Я сделал так, потому что тебе нужно было заслужить доверие, – он выдохнул, словно признавался в преступлении, – а еще помешало сильное желание защитить.

Он многое объяснил, но я уцепилась за последнее.

– Ты так сделал, потому что заботился обо мне, – сказала я.

Это был не вопрос, но он все равно ответил:

– Да.

– Ты бы сделал так снова?

Он покачал головой.

– Нет.

Я подошла ближе к огню, но потому что хотела быть ближе к нему. Мы могли дотянуться друг до друга, если бы не костер между нами.

– Это важно.

– Да?

– Это важно для меня, – уголки моих губ дрогнули в улыбке.

– Это говорит девушка, которая не верила во вторые шансы в доверии? – он сунул руки в карманы джинсов.

– Та самая.

– Ты изменилась.

Я посмотрела на его рюкзак.

– Как и ты.

Мы молчали минуту. Еще много нужно было сказать, но пока нам хватало.

– Прости, Финикс, – он переминался с ноги на ногу, глядя на огонь. – Прости, что ушел в тот день и избегал тебя две недели, а потом уехал, не попрощавшись. Прости, что аж в Калифорнии все понял, – он пошел вокруг костра, приближаясь ко мне. Улыбка пыталась пробиться на его губах. – Если ты не заметила, я медленно учусь. Прости, что обвинил во лжи, не разобравшись.

Он не переставал двигаться, оказался передо мной. Он не остановился. Взял меня за руку. Жар охватил мою руку, охватив пальцы. Его большой палец погладил мои костяшки.

– А мне не стоило ругать тебя из–за проблем с доверием.

Я все еще пыталась проглотить сердце в горле, но теперь и другие органы не слушались. Как легкие. И мозг.

Наши пальцы переплелись сильнее. Я скучала по шершавости его ладоней, нежности между пальцев, силе, которую я ощущала от него каждый раз, когда он держал меня за руку.

– Знаешь, что? – начала я. – Может, это делает нас лучше – раз мы не боимся разбираться со своими проблемами.

Он задумался.

– Ты точно не боишься разбираться с моими проблемами.

– Да и ты с моими, – он рассмеялся, звук разнесся над озером.

Его лицо изменилось. Он притянул меня ближе.

– Мы во многом хороши, знаешь?

– Например? – я так быстро дышала, что грудь билась о его грудь на каждом вдохе.

Он посмотрел на мои губы.

– Я бы сказал, но лучше показать, – он сунул руку в рубашку, обвил мою талию, прижал ладонь к моей пояснице. Он подвинулся ближе, наши тела соприкасались от груди до ног, и мой рот приоткрылся.

Я не знала, я поцеловала его или он меня, но мы добрались до этого, и это было важно.

Мы целовались как за две недели. Будто за всю жизнь. Он сжимал мою руку, а другая моя ладонь скользнула по его груди, добралась до плеча. Такие поцелуи требовали крепкой хватки, потому что колени не выдерживали.

Он отодвинулся, тяжело дышал. Тяжелее меня. Я пыталась притянуть его к себе, но он замер и поднял ладонь. Он не убирал ее, пока обходил костер. Я следовала за ним. Он остановился и взял ветку. Он поднял ее и кашлянул.

Он смотрел на меня, бросил ветку в огонь. Она тут же загорелась.

– Я тоже тебе доверяю.

Я смотрела, как вся ветка загорается. Как моя.

– Ты был там.

– Увидеть, как ты признаешься в доверии ко мне всем? – он посмотрел на меня и улыбнулся. – Я бы такое не пропустил.

Он был там. Стоило понять. Стоило ощутить. Может, я отвлеклась из–за взглядов на мне.

– Я говорила о любви.

Кэллам сел на пляже и похлопал по месту перед собой. Я не ждала повторения.

– Да, но это одно и то же, да? – он согнул колени, устроил меня между своих ног и обвил руками. Он прижался подбородком к моему плечу. Мы смотрели на озеро.

– Где ты это услышал? – я не пыталась скрывать улыбку. Это было бесполезно.

Я ощутила, как он пожал плечами.

– От безумной девушки, которую полюбил.

Мое сердце замерло. Он прижался губами к моему виску и замер так, я закрыла глаза. Все было так правильно. Все в нас было правильным. Почему мы не поняли раньше?

– Ты завтра уедешь домой, Кэллам. А я… – я не была готова звать то место домом, – тоже уеду. Что будет?

Он не ответил сразу, обнимал меня, и мы дышали вместе. Я начала лето, думая, что хотела мир. Но я хотела теперь его. И вряд ли могла получить хоть что–то из этого.

– Не знаю, – его голос был тихим. – Но я знаю, что люблю тебя, и что у нас есть эта ночь. А про завтра будем переживать завтра.

Я развернулась лицом к нему. Я обвила его пояс ногами.

– А о ночи переживать ночью?

Он прижал меня ближе.

– Я выгляжу, как переживающий?

ТРИДЦАТЬ

Лето, что я считала худшим, оказалось самым лучшим. Мы покинули лагерь недели назад, но я знала, что не забуду это место. Оно останется со мной.

Сегодня был другой день – на крыльце, где я топала ногой, ожидая того, кто опоздает, если не появится в ближайшую минуту.

Я улыбнулась, услышав знакомое кряхтение его мотоцикла из–за угла. Кэллам никогда не опаздывал. Каким бы ни было движение на дорогах, он всегда прибывал вовремя.

Я не успела встать, заметила рисунок на носке моей кроссовки. Кэллам нарисовал его черным фломастером на нашем последнем свидании две недели назад.

Он написал наши имена и нарисовал птиц. Моей был феникс, а его – голубь, но они выглядели одинаково. Я не могла их различить.

Он был птицей. Я была птицей. Не важно, какой. Важно, что мы оба могли летать. И уже летали.

Он едва остановился, а я поспешила к нему. Мы виделись раз в две недели, каждая секунда была на счету.

– Ты, – он обвил рукой мою талию.

– Ты, – отозвалась я, придвигаясь ближе.

– Что хочешь сделать? – Кэллам притянул меня так, кто мои ноги прижались к его.

Я не останавливалась. Я закинула ногу на его мотоцикл, села лицом к нему, спиной к рулю. Я была больше на его коленях, чем на сидении. Хорошая идея.

Глаза Кэллама расширились, он посмотрел в сторону гаража и крыльца. Кэллам нравился моим родителям, но он оставался парнем их дочери–подростка, это делало его подозреваемым. Когда папа застал нас за поцелуем в прошлый раз, он кашлянул и сел на диване между нами. Кошмар.

– Папа на работе. Мама в саду. Гарри у Спенсера. Все хорошо.

Кэллам скользнул ладонью по моей спине, придвигая меня ближе. Теперь я вся была на его коленях.

– Удобно.

– Очень, – сказала я, все во мне трепетало.

– Так что мы делаем сегодня? – он кашлянул, когда я сжала его плечи и придвинулась еще ближе.

Я вскинула бровь.

Он сглотнул и отвел взгляд, но его пальцы сжались на моей спине.

– Кроме этого?

– Не важно. Я могу делать только это.

Кэллам рассмеялся, качая головой.

– Разве у тебя не было бега прошлым вечером? Ты не пробежала семьдесят миль за неделю? Откуда силы?

– Ты их мне прибавляешь.

Он стиснул зубы и отклонил голову, словно я мучила его.

– Кстати, поздравляю. Еще одна лента первого места в коллекцию.

– Спасибо, – я изобразила поклон. – Кто знал, что в Джефферсоне неплохая команда по бегу?

– Кто знал? – он дразнил меня. Я не мешала ему, ведь, хоть я переживала, все наладилось. Новая школа была не такой плохой, я завела друзей в команде по бегу, а еще поддерживала связь с некоторыми старыми друзьями. Новый дом был маленьким, но чистым и очаровательным, и Гарри нравилось в новой школе. Она подходила его уму, и он завел друзей, чего не было в прошлой школе. Папа нашел работу, и хоть я знала, что она не такая важная и выгодная, как прошлая, но он был рад. Пока что ему хватало.

Мама нашла работу секретаря в кабинете дерматолога. Ей нравилось выбираться из дома и так помогать. И она сказала, что бонусом были бесплатные средства для кожи.

Все было хорошо. Мы все–таки выстояли. Может, мы всегда были крепкими. Может, так будет и дальше. Может, важнее было то, как смотреть на ситуацию.

– Кстати, она убьет меня, если я забуду. Мама передавала привет, – сказал Кэллам.

– И ей привет. И мы рады ее видеть.

Он покачал головой.

– Она не упустит этого.

– Ничего. Твоя мама тебя родила и хочет для тебя лучшего, и она за то, чтобы ты пошел в колледж. Кто бы мог подумать?

– Закончила?

Я пару раз постучала по виску.

– Просто хочу напомнить, как она заплакала, увидев приглашения в колледж на твоем столе. Хорошее воспоминание.

– Невероятно. Ты не забудешь это, да? – он помахал рукой перед моим лицом, пока я продолжала вспоминать это. – Она хочет знать, когда снова тебя увидит.

Мама Кэллама была крутой. Как для мамы, оберегающей парня, с которым я встречалась. Я была в ее доме пару раз, но она всегда была мне рада.

– Раз я серьезно с ее сыном, то скоро.

Кэллам улыбнулся.

– Ехать долго.

– Да, но у меня теперь есть свои колеса, так что не только ты сможешь приезжать по выходным, – я кивнула на дорогу, где стояла серая Хонда, которой было лет двадцать. Она повидала много миль, не должна была работать, была побита снаружи и внутри, но была моей. Я заслужила ее, и она довозила меня до места всякий раз. Я бы не променяла ее на самую дорогую машину мира.

– Хорошая машина, но ей кое–чего не хватает.

Я посмотрела на его мотоцикл. Вот и нет.

– Что?

Кэллам притянул меня ближе. Он подвинулся подо мной, но это не расслабило мышцы моего живота.

– Места для этого, – он снова подвинулся подо мной, его улыбка стала кривой, я тихо выдохнула.

– Справедливо, – я звучала отстраненно, зная причину. – Сделаешь так снова, и я за себя не ручаюсь.

– Похоже, планы на день есть, – он цокнул языком и залез в рюкзак. – Но сначала подарок… – он вытащил что–то большое и блестящее из мешка и опустил между нами.

– Шлем? – я склонила голову.

– Не просто шлем. Твой шлем, чтобы ты не надевала мой старый. Этот можешь состарить сама, – он постучал по своему черному шлему и поднял новый.

Некоторые парни дарили девушкам цветы или сладости, но цветы увядали, а сладости съедались. А этот подарок сохранится.

– Я знаю, что ты можешь обо всем позаботиться, но я хотя бы сделал то, что мог, – он покрутил шлем в руках, и я заметила что–то, нарисованное на сияющей черной поверхности.

– Что это? – я склонилась, чтобы рассмотреть. Маленький рисунок напоминал абстракцию красного, оранжевого и желтого цвета.

– Что это, как думаешь? – палец Кэллама постучал над рисунком.

– Феникс, – я провела по нему большим пальцем.

– Не просто феникс. Возрождающийся феникс, – он надел шлем на мою голову.

– Снова символы? – я улыбнулась, пока он застегивал шлем.

– Не знаю, о чем ты, – он взглянул мне в глаза и подмигнул.

– Любовь вокруг нас и все такое, – я посмотрела на него, указала на нас.

Он рассмеялся.

– И все такое.

– Но ты знаешь, что они говорят… отношения на расстоянии не работают, – я пыталась скрывать эмоции.

Он тоже замкнулся.

– Знаю.

– Знаешь, что еще они говорят? – я вздохнула, будто солнце перестало сиять. – Школьные отношения не сохраняются.

Он вздохнул со мной.

– Знаю. Мы обречены, – его второй вздох был нарочитым. – Хватит уже, пора меня целовать, – пальцы Кэллама оставались на моем подбородке, приподняли его.

Я ощутила тепло его дыхания на губах, наши шлемы стукнулись, и мы рассмеялись. Мы попытались сдвинуться, но результат был тем же. Поцелуй в шлемах был вызовом.

– Как насчет этого? – предложила я. – Ты заходишь слева, а я – справа.

– Видишь, какой гениальный мозг я защищаю? – Кэллам подвинулся влево, а я двигалась справа.

Наши губы встретились. Его ладони оставались на моем лице, и он не переставал меня целовать, пока моя голова не закружилась. И это продолжилось.

– Какая у нас трагедия, – прошептал он в мои губы, легонько поцеловал их.

– Уйдем отсюда, – я закрыла глаза, растягивая момент.

Он повернул ключ в зажигании. Мотоцикл ожил.

– Я готов, когда скажешь. Но тебе лучше сесть за мной.

– Вряд ли, – я повернула ключ, и двигатель утих. А потом я вытащила свои ключи из кармана. – Теперь я поведу.

Он отчасти скривился.

– И сколько ты уже водишь?

– Месяц.

Он скривился полностью.

– И эту штуку проверили?

Я поцеловала его в щеку и слезла с его колен. Он пошел за мной.

– Идем, – я поймала мизинцем его мизинец. – Доверься мне.