Перед вами двухтомник фантастической прозы «Выдумки чистой воды» — издание, появление которого несколько загадочно. Нет, не для читателей. Для всех без исключения авторов сборника.

Чтобы пояснить смысл этой загадочности, попытаемся задаться таким вопросом: почему фантастическая литература для подавляющего большинства писателей-реалистов — понятие третьестепенное?

«Иначе и быть не может! — подымает здесь бровь суровый критик. — Настоящая литература — отражение многовекового народного быта и бытия. Тогда как фантастика порождена дьявольскими ритмами новейшего времени, образы ее легковесны, рассчитаны на непритязательный вкус толпы, отсюда и популярность, вплоть до бешеного спроса на черном рынке.

Да, приключения летучих галактических банд или злоключения несчастных роботов щекочут нервы обывателям. Однако уважающий себя прозаик не станет плодить подобное чтиво. Единственное исключение, пожалуй, это Алексей Толстой с его „Аэлитой“ и „Гиперболоидом инженера Гарина“. Вот уникальный пример слияния фантастической фабулы и тщательно прописанных реалистических образов!»

Суровость критика понять можно. Несколько последних десятилетий его собратья по жанру дружно «выводили» всю русскую фантастику из Уэллса и Жюля Верна, неизменно указуя на ее «слабость», «вторичность». Лишь сравнительно недавно плотину забвения вдруг прорвало: вышли один за другим несколько сборников дореволюционной нашей фантастики — и сразу переворот в общественном сознании! Оказывается, к этой отрасли словесности причастны и Пушкин, и Гоголь, и Тургенев, и Достоевский, и Лесков, и Владимир Одоевский… В одном только XIX столетии — десятки и сотни авторов — от классиков до ныне забытых беллетристов — отдали дань фантастике. Вряд ли они подозревали, что наследуют традиции, которой не менее… тысячи лет.

Да, начиная с Нестора-летописца, в любом веке значатся произведения сугубо фантастического свойства, будь то «Хождение Богородицы по Мукам» (XIII в.), «Повесть о путешествии Иоанна Новгородского на бесе в Иерусалим» (XIV в.) или «Повесть о бесноватой жене Соломонии» (XVII в.). Недаром же издательство «Советская Россия» уже объявило о выпуске двадцатитомника «Русская фантастика XI–XX столетий». Так что пропасть, отделяющая нас от древности, со временем, даст Бог, исчезнет.

Еще одна пропасть зияет и в нашем столетии. Начиная с середины 20-х годов, фантастическое, иррациональное начало вытравливалось, выкашивалось, каленым железом выжигалось из литературы — и это на жизнь целого поколения. За чтение запрещенных сочинений Циолковского, Блаватской, Крыжановской, Булгакова, Николая Федорова, Замятина, Чаянова ссылали в концлагеря. К печати допускались лишь суррогаты в виде «фантастики ближнего прицела» или «антиимпериалистические памфлеты». Они-то, эти унылые поделки, и наложили на всю фантастику печать легковесности, жалкого чтива. Печать, не смытую и доселе.

Первым, кто попытался вернуть фантастике ее тысячелетнее достоинство, стал Иван Антонович Ефремов — палеонтолог, философ, энциклопедист, один из великих учителей «школы русского космизма». Это он, борясь против воспевания зла, бездушия, уродства, провозгласил на все последующие времена: «Красота — это своеобразный мост в будущее, по которому художник-фантаст должен совершать свои странствия в грядущие времена. Его призвание — по крупинке, по зернышку собирать все то прекрасное, что рассеяно ныне по лику нашей планеты… Изображение будущего — это колоссальный труд собирания Красоты».

Автор «Туманности Андромеды», «Лезвия Бритвы», «Таис Афинской» безуспешно пытался «пробить в инстанциях» разрешение на издание журнала фантастики (и по сей день нет ни единого на всю трехсотмиллионную державу!). Всемирно признанный прозаик, чьими ранними рассказами восхищался тот же Алексей Толстой, тщетно подвигал литературных наших воевод открыть семинар фантастов в Литературном институте, дать место отверженным на Всесоюзных совещаниях молодых писателей: пусть-де отверженные получат возможность стать вровень со сверстниками-реалистами.

Увы, увы, увы. Ничего такого при жизни Ефремова не сбылось: народ еще в древности незапамятной высказался, каково на Руси одинокому в поле воину… Но крепко, видать, поднасолил Ефремов власть предержащим, если сразу после его смерти в квартире Мастера учинился обыск (12 молодцев трудились 18 часов!); приказали печатно забыть, что он основал науку тафономию, а роман-антиутопию «Час Быка» запретили аж на 18 лет. Хотели, так сказать, преподать урок последователям великого мыслителя: призадумайтесь, мол, юноши, вознамерившиеся странствовать в грядущее в поисках Красоты!

И все же Иван Ефремов победил. Он основал целое направление, девиз которого: «Фантастика — прежде всего литература…» Вот почему ефремовские ученики — Сергей Павлов, Владимир Щербаков, Василий Головачев, Олег Корабельников — вступали в Союз писателей как прозаики.

«Школа Ефремова» складывалась четверть века. И вот наконец оформилась организационно. 18 мая 1988 года появилось Всесоюзное творческое объединение молодых писателей-фантастов при ИПО ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» — свыше 150 авторов из трех десятков городов. Через год после основания «Школа» уже опубликовала десять книг — и это не клянча ни грамма бумаги у Союза писателей, а в наборе находилось еще около двадцати сборников.

И тут руководители Союза писателей СССР приняли решение судьбоносное: пригласить, наконец, учеников «Школы Ефремова» на Всесоюзное совещание молодых.

И пригласили.

И обсудили.

И приняли прямо на совещании в члены Союза писателей Елену Грушко из Горького и Виталия Пищенко из Новосибирска (у каждого из них уже было, между прочим, по три книги прозы).

И вынесли вердикт: издать под одной обложкой произведения фантастов — участников совещания.

Надо ли объяснять, что к такому загадочному повороту колеса Фортуны вечно гонимые фантасты не были готовы психологически…

Вот так и появились «Выдумки чистой воды» — первая серьезная попытка лучших учеников «Школы Ефремова» стать вровень.

Насколько она удалась — судите сами.

ЮРИЙ МЕДВЕДЕВ

Я оставила знаки на этой стене:

Синева, киноварь и кусок желтой меди —

Чтоб узнали когда-нибудь вы обо мне —

И в безумии жить, и в преддверии смерти.

Мы пришли к вам с веселой косматой Звезды.

Космолет наш покрылся окалиной ржавой.

Мы не ведали, что доведем до беды

Всемогущую, древнюю эту державу.

Что плохого творили? Дарили огонь.

Календарь объяснили и карту чертили…

Но на пульт управленья упала ладонь:

Взлет, родные!.. Недолго у вас погостили.

Вы казнили публично нас на площадях.

Вы сжигали, танцуя, вселенские книги.

Вы брели к космолету, в снегах и дождях

Пронеся окаянные ваши вериги!

Вы каменья бросали в округлую твердь!

И корабль загудел клепкой кованой стали!..

На Звезде мы не знали, что есть в мире смерть.

О, спасибо вам — мы это чудо узнали.

И, пока космолет содрогался в огне,

Собираясь обратно в небесные сферы,—

Я оставила знаки на грязной стене

Молоком и овчиной пропахшей пещеры.

Чтобы поняли те, кто заглянет сюда,

И в безумии жить, и в преддверии смерти —

Что Бессмертие есть и пребудет всегда:

Синева, киноварь и кусок желтой меди.

Ночью со стены снова заметили темную тушу свирепня. Выйдя из леса, зверь неторопливо затрусил прямо к воротам — наверное, понял, что здесь самое слабое место. Он не торопился. Попробовав ворота клыком, недовольно заворчал и принялся разгребовать передними лапами снег.

Сторожа, притаившись наверху, со страхом глядели на быстро углубляющуюся яму под воротами.

— Никак до земли дошел! — пискнул Мозгляк.

— Тише! — зашипел на него Дед. — Чего верещишь?

— Так подроет же! — Мозгляк отодвинулся от края стены и втянул голову в плечи.

— Очень даже просто, — сказал Шибень, снимая рукавицу и вдевая ладонь в ременную петлю на рукояти палицы. Не для драки, конечно, какая уж тут драка. Просто с дубиной в руке он чувствовал себя немного уверенней.

— Не вздумайте копья кидать! — предупредил Дед. Но и без него все знали, что копьем свирепня не возьмешь, только беду себе накличешь. По городу до сих пор ходила история про Псана-добытчика и его сыновей. Те повстречали свирепня как-то раз весной на охоте, когда еще никто не знал, что это за зверь, и Псан кинул в него свое копье. Они стояли на самой вершине Оплавленного Пальца и считали себя в полной безопасности. Свирепень ушел, не обратив на них особого внимания, но той же ночью все четверо захворали странной болезнью: кожа на руках и на лицах у них потрескалась и стала сползать рваными лоскутами, глаза перестали видеть, и тяжкая рвота выжимала желудки. На рассвете, первым из четверки, умер Псан, а до вечера нового дня не дожил никто.

— Гляди, гляди, чего-то он нашел! — зашептал Дед, указывая на свирепня.

Шибень и Мозгляк высунули головы из-за зубьев стены и увидели, как зверь, кряхтя от натуги, выворачивает из земли не то бревно, не то какой-то длинный брусок. Вытащив его на снег, свирепень долго отдувался. На выдохе его пыхтение переходило в рык.

— Болванка свинцовая, не иначе, — сказал Шибень.

И действительно, в лунном свете на поверхности бруска металлическим блеском отливали следы, оставленные клыками свирепня.

Отдышавшись, зверь снова ухватил зубами болванку и, поминутно продавливая крепкий наст, потащил ее к лесу.

Таких брусков немало можно было накопать в округе: остались от недостроенных убежищ, брошенных бункеров и просто в погребах и подвалах живших здесь когда-то, говорят, еще до войны, людей. Тогда все старались натащить домой побольше свинца. Наверное, думали, что это их спасет…

Бруски пригодились много лет спустя, когда в домах остались одни истлевшие скелеты, а люди, впервые осмелившиеся выглянуть из убежища, стали рыть Город, чтобы жить в нем хотя бы летом. В то время как раз начались набеги зверей из леса, и бруски стали собирать и использовать для строительства стены. Их укладывали в фундамент и просто в кладку — куда придется. Наверное, зарыли и под воротами, чтобы не вышло как-нибудь подкопа.

Сторожа глядели вслед свирепню, пока его черная туша не слилась с темной полосой леса.

— И зачем ему эта болванка? — спросил Мозгляк.

— Известно зачем, — ответил Дед, — грызть будет. Видал, как на Большой Яме колпак изгрызли? Теперь весь зверь такой пошел: свинец грызут, некоторые светиться могут. И болезни от них.

— Что же это будет теперь? — Мозгляк сел на дощатый настил и, кутаясь в шкуру, все качал головой. — Скоро совсем за ворота носа не высунешь. Как жить-то дальше? Околеем мы тут, за стеной…

— Околеем, — задумчиво произнес Дед, — за стеной непременно околеем. Но я вот все думаю: откуда в наших краях свирепень? Ведь год еще назад и следу не было, никто и не слыхал про такого. Откуда же он взялся? Не из-под земли же вылез эдакий зверюга! Опять же, возьмем быкарей. Эти, наоборот, пропали. А какое стадо было! Спрашивается: куда оно делось?

— Померзло, — сказал Шибень, натягивая рукавицы. Палица лежала у его ног.

— Как же, померзло! — затряс бородой Дед. — Раньше морозы-то посильнее были, это уж последние лет тридцать потеплело, а то всю зиму в подземелье сидели, одними старыми припасами перебивались. А быкарь и тогда был, ходы под снегом делал, кору глодал, но пасся — переживал зиму. Голов в тысячу стадо было, не меньше.

— Да разве же непонятно, — заныл Мозгляк, — свирепень пожрал, всех — до одного! И до нас доберется!

— Так-таки все стадо и пожрал? — усмехнулся Дед. — Ну, это ты, парень, загнул! Нет, брат, тут дело иное. Ушел быкарь из наших краев, вот как я понимаю.

— Ну и что? — спросил Шибень.

— А то, что, значит, проход есть через Мертвые Поля, — сказал Дед, — иначе куда ж ему идти? С самой войны не было прохода, а теперь, стало быть, есть…

Улисс стоял, зажав дубину подмышкой, у края борозды, проделанной в снегу свирепнем, и внимательно разглядывал следы. С восьми лет он ходил с охотниками по всему краю, видел и океан, и Брошенный город, и Предельные горы, из-за которых день и ночь поднималось изумрудное свечение Мертвых Полей. Но ни разу до нынешнего лета не встречались ему следы свирепня. Откуда же он взялся, этот невиданный хищник, погубивший за полгода семерых лучших охотников Города? Не из океана же, в самом деле, вылез. Зверь, по всему видно, сухопутный, лесной, да и свинец грызет… Нет, как ни прикидывай, а прав Дед — есть где-то проход через Мертвые Поля.

— Так и я говорю — есть! — сейчас же отозвался Дед, топтавшийся неподалеку. — Вот кабы его разведать… Может, там земли здоровые, богатые, а может, и люди, а?

— Далеко это, — сказал Улисс, — не дойти.

— Вот и я говорю — далеко, — закивал Дед, — кто ж пойдет? Шансов нет… Да и охотники уже не те. Виданное ли дело, через Мертвые Поля идти? Вот если бы Псан был жив…

— Что тебе Псан, — сказал Улисс. — Проход-то один, а Предельные горы на сколько тянутся? Никто ведь не мерил… Вдоль них идти, может, месяц надо, да и неизвестно, в какую сторону. А там на второй день уже кожа чешется, на третий — во рту солено, а на четвертый — кто не ушел, тот уж насовсем остался…

— Лесом, лесом надо идти, — сказал Дед, — быкарь лесом ушел. И свирепень, опять же, из леса появился…

— Свирепень, — повторил Улисс угрюмо. — Он только того и ждет, чтобы кто-нибудь в лес забрал.

— Это да, — согласился Дед, — я же и говорю — шансов нет.

Улисс повернулся и пошел назад к воротам. Дед семенил за ним.

— Вот если бы вдесятером пойти, — говорил он, — или хотя бы впятером. Пятерых-то, небось, свирепень разом не заглотит…

Город понемногу просыпался. Из маленьких черных отверстий в снегу поднимались сизые дымы. Из отверстий побольше — выползали люди. Одни, с мешками для дров за спиной, брели к воротам, другие аккуратно срезали лопатами тонкий верхний слой снега и сыпали его в ведра. Последний снегопад был хороший, снег выпал чистый — растапливай да пей, а то до этого всю неделю сыпала какая-то ледяная крупа, серая, вонючая и вредная. Снегом запасались впрок, надолго, подземные воды для питья не годились.

Навстречу Улиссу, пыхтя, проковылял мальчишка с санками. Других детей не было видно. Их вообще стало меньше в последние годы, словно старая болезнь, передававшаяся во многих семьях от родителей к детям, накопила достаточно сил и решила, наконец, покончить с Городом. Большинство детей рождались либо совсем нежизнеспособными, либо… Улисс невольно поежился. Либо такими, как Увалень, теткин сын…

Старики говорят, что дело можно было бы поправить, если бы в Город пришли люди со стороны. Да уж больно далеко они, те люди, а может, их и нет совсем.

Улисс нырнул в узкий лаз, на коленях протиснулся через дверь, в небольшом тамбурке снял верхнюю куртку и, наконец, вошел в дом.

Здесь было тепло и душно. Ржавые кирпичные стены, прикрытые кое-где шкурами, поблескивали от сочившейся из почвы влаги. Тетка, ворча, возилась у печки, в дощатом загоне храпел Увалень, а у стены на низком топчане, укрытая шкурами, лежала Ксана — сестра Улисса.

— Дрова-то принес, нет? — рявкнула тетка, не оборачиваясь. В руке у нее была деревянная ложка с дымящимся варевом, и Улисс сразу вспомнил, что вчера ему так и не удалось ни разу толком поесть.

— Днем схожу, — ответил он и зачерпнул из ведра полковша теплой воды. Вода была совершенно безвкусная, а значит — хорошая.

— Где ж ты шатался все утро, что и дров ни хворостинки не мог прихватить?

— Сторожа позвали, — сказал Улисс, — свирепень ночью приходил, под воротами рыл…

— Ох! — Тетка уронила ложку в горшок с варевом. — Да что же это! Страх-то какой! Разве мало на нас всякой гибели? Уж и так заживо гнием, ни еды, ни питья не видим. — Она выловила ложку и стала снова мешать в горшке, причитая:

— Ой, как пойдет он дома рыть да людей таскать! Ой, смерть наша!

— Не пойдет, — сказал Улисс, вылив недопитую воду обратно в ведро. — Теперь ворота на ночь будем свинцовыми чушками заделывать. Свирепень их больше мяса любит.

Он подошел к топчану и сел на край. Ксана не спала, ее большие глаза пристально смотрели на него из глубины зловещих черных кругов. Улисс вспомнил, какая она была красивая и здоровая, и ему снова стало невыносимо тоскливо.

Когда-то весь Город завидовал их матери, считая, что двое нормальных детей в семье — это чудо. Редко кому выпадает такое везение, почти каждого проклятая судьба наделила каким-нибудь уродством или врожденной болезнью, но дети продолжали рождаться — природа оказалась сильнее человеческого страха.

За свою жизнь Улисс не раз видел, как умирают знакомые и близкие люди, смертью стремительной и необъяснимой или медленной и мучительной, но никогда еще он не чувствовал так остро, что теряет часть самого себя. Почти каждую ночь Ксана снилась ему висящей над пропастью, и не было сил удержать ее и спасти.

Они всегда были вместе, Улисс и она, — веселые, сильные, неустрашимые.

Беда случилась прошлым летом — во время охоты Ксана упала в реку. Чудом ей удалось выбраться на берег и отползти подальше от воды, но подняться она уже не смогла. Никогда.

Улисс сидел, уставившись бессмысленным взглядом на потрескивающий фитилек светильника, и вроде бы ни о чем не думал, но сестра, с трудом разомкнув помертвевшие губы, вдруг тихо спросила:

— Уходишь?

Улисс опустил голову.

— Ухожу.

Снова шевельнулись губы Ксаны, словно хотели шепнуть: «А как же я?», но ни звука не вылетело из них, и Улисс ничего не услышал.

— То есть как это — «ухожу!» — оторвалась от плиты тетка. — С ума сошел? Тут за ворота не выйдешь, страх такой, а он — «ухожу!» Жить надоело? Да и куда идти? Зачем?

— Где-то в Мертвых Полях проход в другие земли…

— Да что тебе те земли? Чем они лучше наших? Везде одно и то же — зараза и гибель. Да и не дойти до них через Мертвые Поля, это ж мальчишке ясно, лучше уж сразу в реку кинуться.

— Быкари ушли, — сказал Улисс, — значит, есть хороший проход. Уж они-то к Мертвым Полям никогда и близко не подходили.

— Как же ты пойдешь один? А свирепень?

— Ну, почему один, — Улисс пожал плечами, — найдутся люди.

— Да кто ж с тобой пойдет-то? Мимо свирепня, да в Мертвые Поля!

— Ну, Дед пойдет, — неуверенно сказал Улисс.

— Тьфу ты, в самом деле, — разозлилась тетка. — Дед! Нашел компанию! Да я бы этого звонаря старого за грибами не взяла! Шерсторог ощипанный! И не пойдет он, не рассказывай ты мне. Что я, Деда не знаю, что ли? Подзуживает только вас, дураков молодых. Ты лучше затею эту из головы выбрось, успеешь еще шею свернуть. О нас вот с ней, о родных лучше подумай, а то на уме дурь одна…

Улисс не спорил. Да и о чем спорить? Верно тетка говорит — все это одна дурь. Сам ведь только что Деду доказывал, что дурь. Плюнь, забудь и живи, как жил. Да в том-то и дело, что жить, как жил, больше невозможно. Сил нет. Разве можно жить, глядя на вымирающий Город? Легче уж пробираться Мертвыми Полями. Разве можно жить, прикидывая, сколько дней осталось до смерти Ксаны? Лучше уж с копьем на свирепня…

— Жениться тебе надо, — тихо произнесла Ксана.

— На ком? — равнодушно спросил Улисс. Он вдруг подумал: как, наверное, хорошо было раньше, лет пятьдесят назад, когда всем казалось, что жизнь понемногу налаживается, что Город — это надежно и надолго. Люди охотились, чтобы иметь припасы на будущее, женились для создания семей, рожали детей для продолжения рода, строили стену ради жизни Города.

Теперь все то же самое делается с единственной целью — отодвинуть немного неизбежный конец, который все равно скоро наступит. Будущего теперь нет. Его, конечно, не было и пятьдесят лет назад, но тогда об этом никто не знал. Было ли оно вообще когда-нибудь у людей, это будущее? Наверное, было, только очень давно, когда от них еще что-то зависело. От тех, что остались после войны, не зависит уже ничего.

Война не уничтожила сразу всех, как это, вероятно, намечалось по плану, но люди все-таки добились своего — послевоенное столетие будет последним для человека. Или, по крайней мере, для Города. Возможно, население каких-нибудь других, далеких земель протянет дольше, но какое это имеет значение для Города, отрезанного от них Мертвыми Полями и таким же мертвым океаном?

— Да что же, на ком? — заговорила тетка. — Хроманя вон подрастает. Девка работящая, и ты бы, глядишь, остепенился…

— Так она и без меня работящая, — пожал плечами Улисс, — я-то здесь причем?

— Ну, как это — при чем? — сказал тетка. — Может быть, дети у вас будут…

Тяжелый удар вдруг потряс дощатую перегородку в углу, послышалось громкое сопение, звякнула цепь, и над перегородкой показалась голая безглазая голова Увальня. Он потянул воздух ноздрей, широко разинул рот и, роняя слюну, издал пронзительный вопль.

— Сейчас, сейчас! — Тетка кинулась к плите.

Улисс налил в плошку воды и, сунув ее в трехпалые лапы Увальня, вышел за дверь…

Солнце ярко светило сквозь голые ветви деревьев, было морозно и тихо, только вдалеке посвистывала какая-то птица. Снег в лесу свежий, рыхлый, не то что плотный наст в полях вокруг Города, и если бы не дедовы лыжи, Улиссу пришлось бы барахтаться в нем по пояс.

Он уже немало прошел с тех пор, как рано утром, простившись у ворот с Дедом, отправился в путь.

— Может, еще с мужиками потолкуем? — говорил Дед, помогая ему укрепить на спине мешок. — Собрать хоть человек пять, ну, хоть троих — путь-то не близкий… А?

Улисс промолчал. За последние десять дней он переговорил чуть ли не со всем Городом, убеждал, объяснял, соблазнял, ругался, просил, но только окончательно убедился — с ним никто не пойдет. Одни откровенно сознавались, что боятся свирепня и Мертвых Полей, другие просто не верили в новые земли. Были и такие, которых затея Улисса встревожила, они назвали ее вредной дурью и пригрозили принять меры, если он не выкинет этот бред из головы.

— Эх, я бы сам пошел, — в отчаянии махнул рукой Дед, — но куда! Под ногами только путаться. Не гожусь уж ни на что, свирепню разве на корм? Тьфу, не будь перед дорогой помянут!

— Пора, — сказал Улисс, подавая ему руку, — ты к моим заходи, не бросай их.

— Не беспокойся, — закивал Дед, — без дров, без мяса не оставим. Сам только возвращайся.

— Ладно, пошел я, — Улисс взял копье, оттолкнулся им, как шестом, и выехал за ворота.

— Ты, это…! — крикнул ему вслед Дед.

— Ну?

— Если людей встретишь, ты скажи им!

— Что сказать?

— Ну… Скажи им, что мы… тут. Понял?

— Понял, скажу! — крикнул Улисс и побежал, скользя лыжами по сверкающему снегу.

Места, по которым он теперь проходил, были ему хорошо знакомы. Улиссу приходилось бывать здесь и во время охоты на быкарей, и в те редкие летние дни, когда снег на лесных прогалинах почти совсем исчезал, и из земли, распространяя вокруг себя вкусный аромат, появлялись и на глазах росли пузатые синие грибы.

Стаи клыканов, истребляемые охотниками ради шкур, становились все малочисленнее и были уже почти не опасны. Пожалуй, эти места еще год назад можно было назвать обжитыми — повсюду здесь попадались охотничьи кочевья, а в Большой Яме — глубоком многоэтажном подвале, накрытом свинцовым колпаком, — поселилась даже целая семья из пяти человек. У них было общее прозвище — Канители, неизвестно за что данное, как и многие другие прозвища в Городе. Яму они обживали быстро и с умом, нашли трубу, проходящую через все этажи, чуть не в каждой комнате сложили из кирпича добрую печь, и за одно прошлое лето битком набили папоротником, грибами и дичью огромный ледник. Зиму пережили так, будто нет наверху трескучих морозов и страшных зимних ураганов, а весной вдруг одна за другой стали обрушиваться на Канителей беды. Неведомый зверь появился возле Ямы, когда отец и мать были на охоте. Три дня грыз он свинцовый колпак и рыл землю у входы в Яму. Старуха Канитель с двумя внучками отсиживалась в глубине подземелья, не надеясь на прочность двери. На четвертый день вернулись добытчики и попали прямо в лапы зверю… С тех пор и появилось у него имя — свирепень. Лес вокруг Ямы скоро совсем обезлюдел, но старуха не хотела перебираться в Город — припасов у нее было еще навалом.

Этой же весной старшая дочь Канителей, Осока, полезла зачем-то в самые нижние, не расчищенные еще этажи подвала и не то заблудилась, не то провалилась в какую-то шахту — в общем, больше ее не видели. Младшая же умерла от какой-то болезни совсем недавно, но в Городе об этом ничего точно не знали, ходили какие-то слухи, неизвестно кем и как доставленные. Однако старуха Канитель по-прежнему жила в Яме — это Улисс знал точно, и именно к ней-то он и хотел добраться до наступления темноты.

Соваться без оглядки в те места, где чаще всего видели свирепня, было бы неосторожно, поэтому Улисс решил остановиться у Оплавленного Пальца, передохнуть, закусить и осмотреться с его вершины.

Солнце уже начало спускаться к закату, когда за деревьями показалась, наконец, узкая прямая скала с округлой, как у гриба, шляпкой и горбатая спина каменной россыпи у ее подножия. Улисс поднялся на безлесый холм и, отыскав среди огромных валунов удобное, укрытое от ветра местечко, освободился, наконец, от мешка и лыж. Он развязал мешок, вынул из него кусок сушеного мяса и теткину лепешку, еще теплую, потому что хорошо была укутана, смахнул снег с подходящего камня и, удобно на нем устроившись, неторопливо принялся за еду. Палец поднимался над ним черной и гладкой, без трещин, колонной с редкими каменными наплывами, тропа, ведущая к вершине, была пробита с противоположной, более пологой стороны.

Запив мясо и лепешку очищенной водой из фляжки, Улисс прихватил на всякий случай копье и двинулся в обход скалы. Лыжи и мешок он оставил под валуном, тащить их с собой на вершину было неудобно, да и ни к чему.

Подъем занял немного времени — Палец был невысок сам по себе, но стоял на холме, и от этого вершина его поднималась выше самых высоких деревьев. Голый лес открывался отсюда, как на ладони, чуть не весь. Где-то на западе, у кромки леса, остался Город. Если бы дома строились теперь такие же высоченные, как когда-то, он был бы, наверное, виден отсюда. На север, казалось, до самого океана, тянулись все те же заросшие деревьями холмы, а на юге и востоке, за невидимыми еще, укрытыми белесой мглой Предельными горами, раскинулись безбрежные Мертвые Поля.

Улиссу не удалось отыскать среди деревьев колпак Большой Ямы, она была еще далеко и наверняка засыпана снегом, да ему и не было в этом особой нужды. Дорогу он знал хорошо, и сейчас его больше интересовало то, что происходит в лесу. Медленно переводя взгляд с холма на холм, от болотца к болотцу, от прогалины к прогалине, он внимательно рассматривал каждое пятнышко, каждую крапинку на снегу, старался не пропустить ни одной мелочи — ведь эта мелочь могла оказаться свирепнем. Но все было спокойно и пусто в лесу. Там вообще не ощущалось никакого движения, только ветер разгуливал по верхушкам деревьев.

А ведь раньше было не так, подумал Улисс. Он вспомнил стада быкарей, бродивших здесь год назад, выводки клыканов, спешивших присоединиться к стае, мелкую, скрытую лесную возню, которая все же была заметна опытному глазу охотника.

Окинув еще раз взглядом бесконечную даль, которую ему предстояло преодолеть, Улисс стал спускаться вниз. Надо было торопиться — солнце все ниже клонилось к западу, в сторону оставшегося позади Города. Пробираясь среди камней к своему валуну, Улисс решил, что теперь самое главное — побыстрей выйти на дорогу к Большой Яме и, по возможности, нигде не останавливаться, пока свирепень спит в какой-нибудь своей берлоге или бродит где-то далеко от этих мест. Старуха Канитель не раз угощала их с Ксаной папоротниковым супом в жаркой кухне Ямы, наверное, она будет рада Улиссу или хотя бы вспомнит его и пустит переночевать.

Улисс обогнул валун и вдруг остановился как вкопанный. Снег на том месте, где он отдыхал, был весь перерыт, там и сям из него торчали мелкие щепы, бывшие когда-то Дедовыми лыжами. Вокруг валялись клочья мешка. Все припасы и фляжка с водой исчезли.

Улисс испуганно огляделся, боясь увидеть притаившегося среди камней свирепня или какого-нибудь другого зверя, поджидавшего добычу, но никого не увидел. Осторожно повернув назад, он сделал широкий полукруг и вышел к валуну с другой стороны, но убедился лишь в том, что поблизости никого нет. Мало того, он обнаружил вдруг, что ни один след, кроме его собственной лыжни, не ведет от леса к подножию Оплавленного Пальца, и это было уж и вовсе необъяснимо. В снежном месиве никак нельзя было понять, что за зверь учинил здесь разгром, был он один или целой стаей, откуда они взялись и куда подевались. И никаких следов! Улисс с отчаянием смотрел на одинокую лыжню, тянущуюся от леса.

Лыжня! Как легко и быстро можно было бы по ней бежать! Как весело и ловко извивается она среди деревьев в лесу, как ровно ложится на поле! Эх! Улисс только теперь осознал, чего он лишился.

Идти без лыж — значит барахтаться в глубоком снегу, выбиваясь из сил и едва продвигаясь вперед, значит ночевать в лесу под носом у свирепня и продрожать всю ночь от холода, не имея ни крошки еды для восстановления сил. Хорошо хоть осталось копье! Улисс замахнулся им на невидимое чудовище. Ну, попадись мне только эта скотина!..

В камнях гулял ветер, сдувал с них мелкую снежную пыль. Оставалось одно — как можно скорее пуститься в путь и идти в сторону Большой Ямы, пока хватит сил. Может, и повезет, здесь ведь не так уж далеко. С копьем на плече он двинулся вперед, инстинктивно стараясь держаться лыжни. Гладкая и прямая как стрела, она уходила к лесу, глубоко врезалась в мягкий снег.

Улисс вдруг остановился. В самом деле, почему она такая гладкая? Такой не может быть лыжня, проложенная одним человеком по рыхлому снегу! Она же так накатана, будто по ней ездили туда-сюда несколько раз! А это значит… Улисс в растерянности опустился на снег. Это значит, что здесь были люди! Люди обокрали его! Они пришли сюда вслед за ним, сломали лыжи, забрали продукты и, тщательно уничтожив следы, укатили обратно в лес. Но кто? Кто мог это сделать? И зачем? За что? Никогда ни у кого в Городе не возникало между собой такой вражды. Даже из-за женщин. Неужели это чужие? Но что им было нужно от него? Если они видели в нем врага, почему бы просто не подстеречь его и не убить? Значит, им нужно было только лишить его возможности идти дальше? Почему?

Улисс не находил ответа ни на один из этих вопросов. И самое главное, он не знал, что теперь делать. Прятаться от врагов? Или искать их и драться? Или попробовать объясниться? Но на все это нужны силы, нужна способность быстро передвигаться, а какое может быть движение по колено в снегу?

И все же нужно идти к Яме, решил Улисс, другого выхода нет. Высоко поднимая ноги, он двинулся наискосок по склону холма, постепенно удаляясь от таящей теперь опасность, ведущей к врагам лыжни…

Улисс сидел, прижавшись спиной к дереву, и тяжело дышал. Было уже совсем темно, ветер утих, и в лесу стояла мертвая тишина, по крайней мере, Улисс ничего не слышал, кроме лихорадочного стука собственного сердца. Он миновал уже первые развалины — остатки построек в окрестностях Большой Ямы, но до нее самой все еще оставалось отчаянно далеко.

Когда-то здесь тоже был город, думал Улисс. Жители строили странные большие дома со стеклянными окнами и двери делали во весь рост, а то и больше, словно не боялись ни вредных дождей, ни ураганов, ни холодов. Правда, говорят, тогда было теплее, солнце чаще появлялось на небе и совсем не было пыльных бурь. Кто знает? Может, и не было. Теперь разного наговорят, только слушай, да не верится что-то во все эти россказни.

Ведь это когда было? До войны. А те, кто войну пережил, умерли почти все еще в Убежище, наружу и носа не показывали. Это уж потом дети да внуки их насочиняли, как до войны было хорошо, да как тепло, да какая чистая вода. Да если бы уж так им было хорошо, разве взорвали бы они все это собственными руками?

Со стороны громоздящихся невдалеке развалин вдруг послышался шум, будто со стены посыпались мелкие камешки. Улисс насторожился, вглядываясь в темноту. Иззубренные обломки здания черной кучей проступали на фоне чуть более светлого неба и мерцающего под ним снега. Шум повторился. Снег заскрипел под чьими-то грузными шагами, и от развалин отделился темный громоздкий силуэт.

Свирепень, отрешенно подумал Улисс. Ну, вот и все. Зверь приближался, двигаясь не прямо к нему, а немного в сторону, видимо, он еще не заметил Улисса. Но у свирепня отличный нюх: старый Дым, за которым зверь шел три дня и три ночи, мог бы подтвердить это, если бы на четвертый день, у самой стены Города, свирепень его не догнал.

Вот сейчас он учует поблизости человека, остановится, принюхается и резко повернет сюда. Улисс замер, изо всех сил прижавшись спиной к дереву, словно пытался врасти в него, и, скосив глаза, — страшно было даже подумать о том, чтобы повернуть голову, — не отрываясь следил за темной тушей, приближавшейся большими прыжками. Уже совсем близко это огромное черное пятно, и слышен его храп, и кажется, что земля и дерево за спиной сотрясаются от его прыжков, и хочется вскочить и с криком броситься ему навстречу и бить, бить, бить копьем в его тупую, равнодушную морду и в ненасытную пасть!

Но Улисс не вскочил и не закричал. Впившись ногтями в шершавую кору дерева, он продолжал неподвижно сидеть, лишь беззвучно шевеля губами.

И свирепень прошел мимо. Уже стих вдалеке его храп и не слышно было шума прыжков, а Улисс все не мог оторваться от дерева, он забыл, куда и зачем шел, и чувствовал лишь, как ползет по шее холодная капля пота.

Прошло немало времени, прежде чем он снова получил возможность нормально соображать. Осторожно поднявшись, Улисс огляделся по сторонам. Ни малейшего движения не было заметно вокруг, мертвая тишина снова установилась в лесу. Свирепень ушел. В том, что это был он, Улисс не сомневался, ему уже приходилось видеть со стены Города тяжелые прыжки зверя и слышать его храп, эхом разносящийся над снежным полем. Как мог он не учуять человека, пробежав мимо него в каких-нибудь десяти шагах? В это трудно было поверить. Впрочем, опасность еще не миновала, зверь оставался где-то поблизости. Тревога снова охватила Улисса, ведь свирепень ушел в сторону Большой Ямы, как раз туда, куда и ему нужно было идти. Ходить по пятам за свирепнем — не самое здоровое занятие, но другого выхода нет.

Не спеша и словно бы нехотя, он снова зашагал или, вернее, пополз по снегу и скоро приблизился к пропаханной зверем борозде. Идти здесь было немного легче, и Улисс двинулся вперед быстрее, но все еще неуверенно. Не стоит торопиться, думал он, когда идешь вслед за свирепнем.

Но что это? Совсем рядом со следом Улисс заметил вдруг ровную прямую полосу, убегающую в ту же сторону, куда ушел свирепень. Лыжня! Опять лыжня! И ведет, конечно, прямо в Большую Яму. Так вот почему зверь не заметил его. Он бежал по свежему следу человека! Но кто был этот человек? Не тот ли, что ограбил Улисса днем? Уж не поселились ли в Яме какие-нибудь новые жильцы? Что ж, похоже на то. Может быть, они даже не из Города. Может быть, они оттуда. Из-за Мертвых Полей.

Улисс прибавил ходу. Нужно с ними встретиться. Кто бы они ни были — ему нужно с ними поговорить.

След привел Улисса прямо ко входу в Яму, однако лыжня исчезла раньше — свирепень затоптал ее. Самого его тоже не было: судя по следам, он покрутился перед входом, погрыз колпак и ни с чем убрался в лес. Маленькая круглая дверца оказалась незапертой, и Улисс протиснулся в тесный тамбур. Дошел, подумал он. Все-таки дошел. Что бы тут ни творилось, свирепень остался снаружи.

Он отыскал вторую дверцу, ведущую из этого тамбура в другой, побольше — с горящей свечой на подставке и с крюками для одежды. На крюках висело несколько старых, облезлых курток и тулупов. Улисс стянул свою куртку, хорошенько вытряхнул ее и тоже пристроил на крюк. Пришлось оставить и копье, бродить с ним по тесным, извилистым коридорам Ямы неудобно, и пользы от него мало, да и непривычно как-то входить в дом с оружием, охотиться пришел, что ли? Улисс пристроил копье в углу и, отвалив тяжелую металлическую дверь, выбрался в коридор, кольцом охватывающий помещения верхнего этажа.

В коридоре было пусто, но из старухиной кухни (Улисс хорошо знал, где она находится) доносилось позвякивание посуды и тихий стук ножа по доске. Улисс направился туда.

Дверь в кухню была приоткрыта, и он увидел саму старуху Канитель, спокойно нарезающую какую-то зелень для супа. На плите перед ней стоял большой ворчащий горшок, накрытый крышкой. Из-под крышки вырывался белый пар, чудный мясной запах наполнял всю кухню. Улисс сглотнул слюну.

Он открыл скрипучую дверь, вошел и остановился у порога. Старуха искоса взглянула на него, но продолжала работать ножом…

— Ну, чего пришел? — проворчала она. — Вниз иди, нечего тебе тут делать!

— Бабушка Канитель, ты меня не узнаешь? — спросил Улисс.

Старуха вдруг замерла, выронила нож и медленно повернула к нему голову.

— Улисс, сынок! — ахнула она, всплеснув руками. — Да это, никак, ты!

— Я, бабушка, — облегченно рассмеялся Улисс. Увидев, как обрадовалась старая Канитель, он почти забыл все свои тревоги. — Конечно, я! А ты думала, кто?

— Да как же ты выбрался ко мне? Вот радость-то! — продолжала старуха, пропустив его вопрос мимо ушей. — А Ксаночка-то где же? — Она вдруг осеклась. — Ах, да…

Улисс промолчал.

Канитель пригорюнилась, словно что-то вспомнила. Выцветшие ее глаза смотрели куда-то вдаль.

— У тебя кто-нибудь живет? — спросил Улисс.

Старуха покачала головой.

— Нет. Кому тут жить? Одна я теперь осталась. И пора бы помирать, да все смерть не берет. Молодых вон берет, а меня — нет…

— Странно. А я видел, лыжня к двери подходит…

— А, это!.. — Старуха махнула рукой и отвернулась.

— Навещает кто-нибудь? — спросил Улисс, глядя, как Канитель бесцельно перекладывает с места на место кучку сушеных грибов.

— Нет, — снова ответила она, — никого тут нет.

— А как же лыжня?

Старуха пожала плечами.

— Ну, как… Сама это я… За дровами ходила. Печку-то надо топить, нет? Ты лучше скажи, — она внимательно посмотрела на Улисса, — просто так пришел, проведать? Или по делу?

— По какому делу? — не понял Улисс.

— Ну, откуда ж мне знать, какие у вас, у молодых, дела? Тебе небось видней.

— Да я и по делу тоже, — сказал Улисс, — тут вот какая история, бабушка…

И он принялся рассказывать ей о том, куда идет и что случилось с ним сегодня. Старуха только качала головой, слушая его. Затем, ни слова не говоря, подошла к плите, налила большую миску супа с мясом, поставила ее на стол и вручила Улиссу деревянную ложку. Жадно прихлебывая и обжигаясь вкусным горячим варевом, он продолжал рассказывать.

Проход через Мертвые Поля не произвел на Канитель особого впечатления. Гораздо больше заинтересовал ее тот факт, что Улисс собирается завтра утром покинуть Яму и идти дальше.

— Ну, правильно, — сказала она, как показалось Улиссу, обрадованно, — раз уж пошел, чего здесь сидеть? С утра-то, за целый день, можно далеко-о уйти! А лыжи я тебе найду, не беспокойся. У меня хорошие есть, от сына еще остались.

На ночь Канитель устроила Улисса в одной из комнат второго подземного этажа.

— Ну вот, — говорила она, растапливая маленькую железную печку, — тут тебе и лежанка, и одежа кой-какая, холодно будет — подкинь полешко-другое, а я соберу в дорогу что-нибудь поесть…

Она направилась шаркающей походкой к двери, но, выходя, обернулась, словно хотела и не решалась что-то сказать.

— Утром я тебя разбужу, — заговорила, наконец, старуха, — а ты вот что… Тут на двери защелочка есть, так ты ее накинь… Я когда приду, постучусь вот так — ты и откроешь…

— Да зачем все это? — удивился Улисс.

— Ну, как зачем? — пожала она плечами. — От сквозняка, понятное дело. Тут иной раз, бывает, так дунет, что еле на ногах устоишь.

Улисс что-то не помнил таких случаев из прошлых посещений Большой Ямы, но спорить не стал. Теперь, после сытной еды, ему больше всего на свете хотелось спать. Потому, закрыв дверь за старухой, он повернул защелку и, повалившись на лежанку, сразу уснул.

Его разбудил шум в коридоре. Что-то тяжелое прокатилось по полу и, ударившись о стену, со звоном раскололось. Послышались быстро удаляющиеся шаги, и все стихло, но из-под двери потянуло вдруг едким противным запахом. Улисс поднялся с лежанки, зажег в печи от еще тлеющих углей короткую свечу и, приоткрыв дверь, выглянул в коридор. На полу возле двери он увидел лужу темной маслянистой жидкости и осколки стеклянного сосуда. Улиссу редко доводилось видеть настоящее стекло, поэтому он опустился на корточки и с интересом стал рассматривать эти удивительные осколки, прозрачные, как льдинки, и острые, как нож. Но испарения темной жидкости нестерпимо били в нос и заставляли слезиться глаза. Улисс закашлялся и отошел от лужи. Кто-то здесь все-таки есть, подумал он.

Неожиданно в глубине коридора, со стороны лестницы, ведущей в нижние этажи, раздался раскатистый, с хрипотцой хохот, послышались неуверенные шаги по металлическим ступеням, затем тяжелый удар, грохот падения и новый взрыв хохота — уже откуда-то издалека.

Подняв свечу повыше, Улисс направился к лестнице. На площадке уже никого не было, но снизу доносились отдаленные звуки и голоса. Улисс стал осторожно спускаться по ржавым ступеням и вдруг увидел на одной из них глубокую свежую вмятину. «Ого!» — подумал он, наклонившись над ней. Головой такую выемку не сделаешь, нужно жахнуть изо всех сил дубиной, окованной железом, или, на худой конец, камнем. Улисс пожалел, что не прихватил чего-нибудь в этом же роде, но продолжал спускаться. Он твердо решил выяснить, что за люди обитают в Большой Яме. Старуха Канитель сказала ему неправду, но, как казалось Улиссу, не для того, чтобы его обмануть, а для того, чтобы уберечь от чего-то. От чего? Похоже, сейчас это станет ясно.

В коридоре третьего подземного этажа тоже было пусто и тихо, только капала где-то вода. Порыжевшие железные двери с болтами, рукоятками, иногда с наружными запорами, тянулись по обеим сторонам коридора. Интересно, почему во все это время здесь так никто и не поселился, подумал Улисс. Целый город погиб в двух шагах от Большой Ямы, и никому из жителей не пришло в голову спастись. Может быть, они не успели? Или ничего не знали о Яме? А может быть, их просто не пустили сюда? Дед как-то рассказывал, что Яма была закрыта, когда охотники наткнулись на нее неподалеку от развалин города. Не один месяц пришлось повозиться, прежде чем удалось в нее проникнуть. Но никаких припасов в Яме не оказалось, наверное, перед войной их не успели завезти.

— Ох! — явственно послышалось вдруг из-за ближайшей двери.

Улисс вздрогнул.

— О-о-ах! — повторял кто-то таким голосом, будто обливался ледяной водой, задыхаясь от восторга.

— Кто там? — громко спросил Улисс, пытаясь открыть дверь. Но она была заперта. Голос смолк, слышалось лишь чье-то напряженное сопение. Улисс ударил в дверь кулаком.

— Откройте, эй!

Никто не ответил ему. Вместо этого из-за соседней двери раздался вдруг протяжный стон. Улисс метнулся туда, но и эта дверь была заперта изнутри. Стон повторился. С другого конца коридора донесся чей-то надрывный кашель.

— Кто там есть? Отзовитесь! — кричал Улисс, колотя во все двери. Одна из них подалась, и он неожиданно оказался в тесной пустой комнате с низким потолком и бетонными стенами. Грязный худой человек сидел на полу комнаты, сжимая в руке маленький флакончик из тонкого стекла. Увидев Улисса, он поспешно сунул флакончик в рот и с хрустом принялся его жевать. На лице его появилась блаженная улыбка.

— Ты кто? — спросил Улисс, отступая.

— Тсс! — Человек приложил палец к сочащимся кровью губам. — Разве ты не знаешь? Осока снова выбралась из шахты. Она бродит по этажам и собирает всех, чтобы увести с собой. Слышишь? Она идет сюда!

Улисс вдруг в самом деле услышал приближающиеся шаги.

— Осока идет сюда, — повторил человек и, не отрывая взгляда от двери, ползком попятился к противоположной стене. Улисс обернулся. Он был настолько ошеломлен происходящим, что, наверное, не удивился бы, если бы в самом деле увидел погибшую весной старшую дочь Канителей.

Но в дверях появилась не она. Поигрывая огромной, окованной железом палицей, в комнату вошел Шибень, старый приятель Улисса, один из городских сторожей.

Улисс расхохотался:

— Шибень! Ты как здесь? Решил все-таки со мной идти? Вот молодец! Тут у них, знаешь, что-то странное творится, я чуть не тронулся — ничего понять не могу.

Шибень остановился у двери и, прищурившись, с ног до головы окинул Улисса насмешливым взглядом.

— Ты зря становишься на задние лапы, свирепень, — произнес он каким-то чужим, сдавленным голосом, — от этого ты стал только меньше, и я все равно убью тебя.

Он поднял дубину и начал осторожно подступать к Улиссу. В глазах его застыла спокойная уверенность, как у опытного лесоруба, примеривающегося свалить подходящее дерево.

— Что с тобой, Шибень? — испугался Улисс. — Ты не узнаешь меня?

— Просто удивительно, — сказал Шибень, медленно приближаясь, — как ты похож на одного парня. Ты всегда становишься похожим на тех, кого сожрал, свирепень?

Улиссу стало страшно. Он боялся не дубины Шибня, а его глаз, бессмысленно-задумчивых, будто незрячих. Он почувствовал вдруг страх перед этой комнатой, перед худым, грязным человеком, бьющимся в судорогах у испачканной кровью стены, он почувствовал себя погребенным в Большой Яме, как в могиле.

— Шибень, ты что? Очнись! — повторял он в отчаянии. — Это же я, Улисс!

— Улисс, — задумчиво произнес Шибень, продолжая наступать, — Улисс был настоящий охотник, да! Он ничего не боялся, даже в новые земли собирался идти… Только потом передумал.

Я, говорит, лучше пойду в Большую Яму. Старуха Канитель меня любит, она отдаст мне все ящики, и я открою их, и все ампулы будут мои! — В глазах Шибня загорелся ужас, он перешел почти на крик. — И я, говорит, буду разламывать их, одну за другой, и пить их! И никому! Никому! Никогда! Ни капли не дам попробовать!

Он выкрикивал слова и трясся как в лихорадке. Слезы текли по его щекам, дубина выпала из рук, но он этого даже не заметил.

— Одну за другой! — кричал он, беспорядочно размахивая руками, будто отбиваясь от невидимого врага. — Никому! Ни капли! Он все выпьет сам! Так нельзя. Неправильно так! Все хотят! Я хочу, я!

И, закрыв руками лицо, Шибень разревелся. Он долго, всхлипывая, бормотал что-то неразборчивое, а затем вдруг умолк, поднял глаза на Улисса и спокойно произнес:

— И тогда мы убили тебя, Улисс. Выследили и убили. Сначала сломали твои лыжи и унесли еду, а потом разбудили свирепня…

— Но зачем?! — прошептал Улисс. Он испытывал и жалость, и ужас одновременно.

— Мы боялись, что ты заберешь наши ампулы, — просто сказал Шибень, — старуха и так дает их очень редко. А тебя она любила и могла отдать сразу все.

— Да какие еще ампулы? — Улисс схватил Шибня за плечи и тряхнул изо всех сил. — Ты можешь мне объяснить, что это такое?

— Я объясню, Улисс, — послышалось вдруг от двери. В комнату вошла Канитель.

— Вот, посмотри.

Она протянула Улиссу уже знакомый ему стеклянный флакончик. Точно такой же на его глазах сжевал неподвижно лежащий теперь на полу грязный человек.

— Это называется «ампула», — сказала старуха. — Осока нашла несколько ящиков таких штук где-то в нижних этажах. Она попробовала этот сок раз-другой, а потом стала всем говорить, что он очень вкусный, угощала и Шибня, и Вихра, и Проныру тощего, да и других… В общем, всем, кто тогда к нам приходил, она этого сока дала отведать. Одни плевались и больше не хотели и пробовать, другие говорили, что, мол, ни то ни се, но потом снова приходили и просили угостить. Когда-то я такие ампулы видала, еще в Убежище, и было в них лекарство, поэтому и не ждала никакой беды, думала даже, полезные они. Мне ведь невдомек было, отчего Осока стала вдруг меняться на глазах, есть ничего не хотела, исхудала вся…

А по ночам встанет и ходит, будто ищет что-то. Окликнешь — не обернется, только разговаривает сама с собой. Пробовала я ее лечить, да все без толку. Одна ей радость — разломить ампулу: сок высосет и уходит скорей куда-то в нижние этажи. Забиралась в самую глубь, да однажды и совсем не вернулась. Бросилась я искать, к шахте спустилась, но нашла только одежды клок да пролом в настиле — гнилой он совсем, перекрытие ржавое, а под ним ничего нет до самого дна.

А эти, — старуха кивнула на Шибня, — как и раньше, что ни день приходят и требуют, дай им ампулу, и все тут. Мясо приносят, дрова, воду чистую где-то достают, последнее из дому волокут — только ампулы давай. Да и не дай попробуй. Бешеные ведь делаются — убьют и не заметят.

Уж как я обрадовалась, что ты не за гадостью этой пришел, что уходишь завтра и с компанией здешней не свяжешься! Ведь никак мне с ними не справиться — звери уже, а не люди. Плюнула бы на все, да и ушла, куда глаза глядят, да боюсь, ящики они эти найдут и в Город притащат. Что же будет тогда? Конец Городу. Он и так еле жив, а то и вовсе вся жизнь прекратится…

— Жизнь! — просипел вдруг Шибень. Он не отрываясь смотрел на ампулу в руках Улисса. — Что ты городишь, старуха? Никакой жизни не бывает! Только сны. Два сна. Один страшный, длинный — там снег, холод, свирепень, уроды. Целый город уродов! Там кругом отрава, и Яма, и старуха, и ампула, и стены, и потолки, и темень, шахта! Там страшно. И хочется только проснуться… А другой сон… Там не так. Там солнце и тепло. И цветы. Знаешь, что такое цветы? И я не знал, а там увидел. И земля там — огромная, и никаких Мертвых Полей, беги куда хочешь. Или лети. Я там летаю много… Летишь! А под тобой цветы. И вода — прямо из ручья. И небо — не серое и не черное, как у вас, а такое, знаешь… Другое совсем.

А ты тут… Эх! Не надоело вам? Так и будете всегда в одном сне? Удавиться ведь легче! Проснитесь, дураки! Как же вы не понимаете, что лучше там умереть от счастья, чем сдохнуть в стылой конуре? Как же вы… Эх! Да что с вами говорить!

Шибень вдруг бросился к Улиссу и выхватил у него из рук ампулу. Потом, проворно отбежав в дальний угол, он дрожащими пальцами отломил стеклянную головку и стал поспешно высасывать из ампулы содержимое.

— Не надо, Шибень, не пей, погоди! — крикнул Улисс. Но Шибень уже не обращал на него внимания. С отсутствующей улыбкой он лег на пол, отвернулся к стене и замер.

…Ящики оказались удивительно тяжелыми. Улиссу приходилось брать их по одному и осторожно, чтобы не рассыпать ампулы, спускаться по крутым железным ступенькам. Он боялся надолго оставить их без присмотра, хотя знал, что в Яме все спят, успокоенные новой порцией «сока». Последней порцией, подумал Улисс, нащупывая ступеньку. Как хотите, ребята, а больше вам этой отравы не пить.

«Ну почему — отравы? — возражал голос Шибня, все еще звучавший в ушах. — Ты сам-то пробовал? Ты попробуй сначала, а потом уж говори — отрава… Дурак! Зачем куда-то идти, зачем искать новые земли, когда я тебе и так могу сказать: да, новые земли есть. Да еще какие! Без конца-края, без снега, без горя! Вот они, у тебя в руках! Разломи только ампулу — и они твои, твои!»

Улисс мотал головой, отгоняя голос, но он не отставал:

«Одну только ампулу! Ну что тебе будет от одной? Заглянешь — и назад. А уж остальные можешь выбрасывать, бить и топтать сколько влезет. Потом!»

— Нет! Нельзя! — рычал Улисс, борясь с очередным ящиком, не входившим в узкий дверной проем. — Если я не выброшу их сейчас, больше уж никто не сможет!

И ампулы попадут в Город, подумал он. И Город умрет. И не станет больше детей, как будто зря уцелели в войну их предки, как будто зря они сами приспособились к жизни на холодной и отравленной планете.

Протащив последний ящик по коридору, ведущему к шахте, Улисс, кряхтя, взгромоздил его на остальные и в изнеможении опустился на пол.

— Ну, вот и все! — сказал он, вытирая пот со лба.

Все пять ящиков стояли теперь один на другом у самого края пролома. Стоило легонько толкнуть эту башню плечом…

Но Улисс не спешил. Тихий голос Шибня снова зазвучал у него в ушах:

«Ты боишься, что Город умрет. Но ведь он и так умирает. Долго умирает, мучается. А зачем? Спроси у любого умирающего, где ему больше хочется прожить последние дни — в вонючем подземелье или на солнечной поляне у ручья? Спроси у Ксаны!»

Улисс застонал. Поднявшись на ноги, он медленно подошел к ящикам, протянул руку и взял из самого верхнего ампулу.

«Попробуй, попробуй, — убеждал Шибень, — и Ксане дай попробовать, увидишь — ей будет легче. И меня не забудь…»

— Но я должен найти проход через Мертвые Поля! — закричал Улисс.

«Какой проход? Зачем? Выдумки все это, нет никакого прохода и земель никаких нет. Да и не нужны они тебе».

— Мне люди нужны, — возразил Улисс.

«Люди! Ты же сам не веришь, что найдешь людей!»

— Верю, — сказал Улисс, — верю, потому что для Города это последняя надежда. А надежду нельзя заменить ничем.

И он решительно положил ампулу на место.

«Что ты делаешь?! — рыдал Шибень. — Ну одну, одну хоть оставь! От нее же не будет вреда, от одной!»

— Нет, — сказал Улисс и, отступив на шаг, ударил ногой в середину башни.

Прошло несколько дней с тех пор, как Улисс покинул Большую Яму. Он быстро шел вперед и уже видел встающие на востоке вершины Предельных гор. Лес все редел, стройные высокие сосны совсем исчезли, вместо них попадались лишь уродливые низкорослые деревца. Зверей почти не было видно, даже следы на снегу встречались очень редко. Ночью небо на востоке слабо светилось, подернутое бледно-зеленой пеленой.

Улисс напрасно искал хоть какие-нибудь приметы, указывающие на проход через Мертвые Поля. Он видел только, что все больше углубляется в опасную, необитаемую и непригодную для жизни страну.

«Куда же девалось зверье? — с досадой думал он, сидя ночью у костра. — Ведь если придется остаться в этих местах надолго, совсем не мешает пополнить припасы».

Когда-то Улисс уже бывал здесь вместе с другими охотниками и помнил, что дичь все-таки попадалась им изредка, теперь же полное запустение царило кругом. Может быть, все звери ушли за Мертвые Поля? Но как найти этот путь, если следы давно занесены снегом, если нет возможности охотой добывать себе пищу?

«Неужели придется возвращаться ни с чем? — думал Улисс, с тоской глядя на сплошную, непреодолимую горную гряду впереди. — Почему мне казалось, что стоит только добраться сюда, и проход обнаружится сам собой? Дед убедил меня в этом. Да я и сам себя убедил, лишь бы поскорей бежать из Города…»

Низкий рев, прокатившийся вдруг над заснеженной равниной, заставил его вскочить на ноги. Отойдя на несколько шагов от костра, Улисс долго вглядывался в темноту и, наконец, заметил вдалеке приближающуюся редкими скачками неясную фигуру. Зверь был гораздо меньше свирепня, но, пожалуй, крупнее обыкновенного клыкана, поэтому Улисс поспешил вооружиться копьем и дубиной, взятой у Шибня.

Рев повторился. В нем слышалось нетерпение изголодавшегося хищника, завидевшего, наконец, добычу. Улисс приготовился к бою. Он был неплохим охотником и не раз вступал в схватку сразу с несколькими клыканами, но этот зверь никогда не попадался ему раньше на охотничьих тропах, и Улисс чувствовал, что для поединка с ним, возможно, понадобится вся его сила и ловкость. Кроме того, он и сам был голоден.

Теперь, когда тысячелетия истории планеты превратились в давно забытые выдумки, человек и зверь снова стали равноправными участниками борьбы за существование и встречались, не зная заранее, кто из них охотник, а кто добыча. Копье и дубина против клыков и когтей — все так же, как сотни тысяч лет назад, если не считать блеска Мертвых Полей да черного, иззубренного силуэта какого-то высокого здания на фоне Предельных гор.

Шагов за сто от костра хищник остановился. Бока его тяжело вздымались. Он приглядывался к Улиссу, словно стараясь оценить силу противника. Улисс тоже внимательно рассматривал его мощные когтистые лапы, массивное туловище, покрытое облезлой, с проплешинами, темной шерстью, шишковатую, в буграх и наростах, голову и вытянутую пасть, из которой во все стороны торчали одинаково длинные и острые зубы.

С пронзительным, устрашающим шипением зверь двинулся в обход костра, зорко следя за человеком. Улисс понял этот маневр и старался поворачиваться так, чтобы костер все время оставался между ними. Хищник постепенно приближался, все ускоряя бег, и наконец бросился в атаку напрямик. Улисс, опустив копье, стоял неподвижно. Из пасти зверя вырвалось нетерпеливое рычание, он собирался уже, сделав последний прыжок, всей массой обрушиться на добычу, как вдруг человек резко поднял копье и нанес молниеносный удар.

Хищник не смог сразу остановиться, и вонзившийся в его горло наконечник копья проникал все глубже, разрывая сосуды и мышцы. Зверь захрипел, осел назад и ударил копье лапой. Древко с хрустом переломилось, но рана от удара стала только шире, из нее потоком хлынула кровь. Зверь тяжело опустился на передние лапы. Улисс не дал ему времени прийти в себя. Подхватив тяжелую, обитую железными пластинами дубину, он изо всех сил ударил хищника по голове.

Раздался треск. Зверь замер, словно прислушиваясь к чему-то, а затем рухнул на землю и, уткнувшись носом в снег, затих. Улисс перевел дух. Он не чувствовал усталости — победа вернула ему силы. Кроме того, он был теперь надолго обеспечен мясом, если только оно съедобно. Во всяком случае, стоило продолжать путешествие.

Разделывая тушу и снимая с нее шкуру, Улисс вдруг обнаружил на задней лапе зверя не зажившую еще рану с запекшейся вокруг нее кровью. Он сделал надрез и извлек маленький металлический предмет, состоящий из помятой, надорванной оболочки и более твердого сердечника. Улиссу никогда не доводилось видеть пули, но он понял, что такое можно изготовить только человеческими руками.

Люди! Они где-то не очень далеко. Значит, он на верном пути, значит, нужно идти вперед, что бы ни случилось.

Два следующих дня не принесли изменений. Улисс приблизился к самому подножию Предельных гор и теперь двигался вдоль гряды на север, с опаской поглядывая на изумрудные сполохи, загоравшиеся в небе по ночам. Считалось, что воздух здесь вредный и дышать им долго нельзя.

Если через день-два не обнаружится каких-нибудь признаков прохода, подумал Улисс, придется отойти на безопасное расстояние и некоторое время переждать. Вот только неизвестно, какое расстояние здесь безопасное, а какое опасное. Пока никаких неприятных ощущений, кроме постоянной, привычной уже тревоги, он не испытывал, но кто знает, не будет ли поздно, когда они появятся? Кроме того, назад, может быть, придется идти и из-за дров. Здесь ничего не росло, а запас, принесенный из леса, кончался.

Поздним вечером, на второй день своего путешествия вдоль Предельных гор, Улисс остановился на ночлег на склоне невысокой конусообразной горы. Прежде чем лечь спать, он решил забраться повыше на гору и хорошенько оглядеться, пока окончательно не стемнело. Он сбросил мешок и лыжи и, прыгая с камня на камень, стал подниматься по склону. Небо на западе еще светилось багровой полосой, но уже разгоралось над вершинами гор зыбкое зеленое сияние. Оно ничего не освещало, наоборот, равнина внизу казалась из-за него погруженной в черную, непроницаемую тьму, и только на обращенных к закату склонах еще можно было что-то разглядеть.

Улисс вскарабкался на гладкий каменный выступ недалеко от вершины и стал внимательно рассматривать поднимавшуюся перед ним гряду.

Если и есть в этой сплошной стене пролом, как можно найти его, не зная, где искать? Да и куда он ведет? Может быть, в новые земли, а может быть, в самую глубь Мертвых Полей.

А настоящий, безопасный проход лежит в двух днях пути отсюда на юг. Или на север. Как узнать?

Улисс повернулся в ту сторону, куда предстояло ему идти завтра, и замер. Там, далеко впереди, на погрузившихся уже в темноту склонах, ярко светились четыре оранжевых огонька. Да ведь это костры! Словно светлее вдруг стало вокруг, и теплом повеяло от далеких огней. Горы перестали быть мертвым, холодным миром — в нем появились люди.

Люди, думал Улисс. Наверное, охотники. Только не наши, из Города сюда давно уже никто не ходит. Нет, они пришли оттуда — из-за Мертвых Полей! Они собираются охотиться в нашем лесу, а может быть, уже возвращаются обратно. Нужно обязательно посмотреть на них вблизи. Посмотреть и поговорить, если получится. Скорее! Главное — не потерять их из виду.

Он почти бегом спустился к своей стоянке и, нацепив кое-как лыжи, быстро покатился с горы. Огоньки все ярче разгорались с наступлением ночи, и Улисс, глядя на них, все ускорял бег. Единым духом он перемахнул крутой заснеженный отрог, лавируя среди камней, миновал широкую осыпь и спустя некоторое время оказался на краю неглубокой лощины, поднимавшейся куда-то в горы. Огни виднелись на дне лощины и еще выше по склону; вероятно, Улисс в спешке потерял направление, и ему, чтобы добраться до них, предстояло теперь подняться немного в гору. Оттолкнувшись копьем (новым, вырезанным взамен того, что было сломано зверем), он скатился на дно лощины — там было побольше снега и совсем не попадались камни — и зашагал туда, где светились костры. Вместо четырех он видел теперь только два из них и начал беспокоиться, не гасят ли их охотники, собираясь в дорогу.

Улисс пошел быстрее. Несмотря на довольно крутой подъем, идти по плотному снегу было легко, и он широко шагал, помогая себе копьем. Преодолев за короткое время немалое расстояние, он с удивлением обнаружил, что костры ничуть не приблизились, даже как будто стали дальше. Улисс остановился и, тяжело дыша, с обидой глядел на далекие огни. Убегают они, что ли? И вдруг он увидел: один из огней разделился надвое, и обе светящиеся точки, чуть подрагивая, разбрелись в разные стороны. Спустя некоторое время они слились снова и снова разделились, и тогда Улисс заметил, что они действительно удаляются. Нет, это не костры, подумал он. Это, пожалуй, факелы. Но зачем им факелы, когда дорогу видно и так? Может, у них со зрением плохо? А может, этим беднягам так досталось во время войны, что они до сих пор не знают, что такое кремень и огниво? Нет, нет, все не то… Тут что-то совсем другое…

А! Ну, конечно! Улисс ударил себя кулаком по лбу и быстрее прежнего кинулся вверх по лощине. Скорее! Скорее! Только бы не отстать! Теперь он понял: факелы нужны. Они просто необходимы. Ведь путь через Мертвые Поля проходит, оказывается, под землей! Да и где же еще ему проходить? Просто удивительно, как можно было столько дней ломать голову и не додуматься до такой простой вещи!

Сердце Улисса бешено колотилось, но не из-за сумасшедшей гонки: впервые за все время своего путешествия он был уверен, что идет по правильному пути. Впервые он по-настоящему чувствовал, что с каждым шагом приближается к проходу, ведущему в новые земли. Как он мечтал об этом в Городе! Как часто видел во сне эти горы, расступающиеся перед ним и пропускающие его в залитую солнцем страну. «Там солнце и тепло, — вспомнил он слова Шибня, — и цветы… И земля там огромная… И вода — прямо из ручья…» Должно же это хоть где-нибудь быть на самом деле!

Края лощины поднимались все выше. Скоро они вообще сомкнутся, думал Улисс. Лощина тогда превратится в пещеру. Делать нечего, нужно побыстрей догнать людей, иначе придется ползти в полной темноте.

— Эге-гей! — закричал он что есть силы. — Подождите!

Огни спокойно двигались вдалеке, выстроившись гуськом и не особенно торопясь. Но едва голос Улисса разнесся по лощине, они дрогнули и вдруг, как по команде, бросились врассыпную. Один из них стал быстро удаляться в прежнем направлении, а трое других принялись карабкаться на откос.

Улисс в растерянности остановился. Что с ними? Почему они так испугались? Может быть, это ловушка и они хотят его окружить? Но ведь он на лыжах, а у них, судя по цепочке следов, лыж нет. Он легко уйдет от них в случае опасности, так что этого можно не бояться. Улисс приблизился к проложенной людьми тропе и стал разглядывать следы. До сих пор ему было не до них, он видел только, что это не лыжи, а большего при мутном, неверном свете Мертвых Полей и увидеть было нельзя. Теперь же он склонился над тропой и внимательно всмотрелся в след.

Что такое? Улисс с ужасом поглядел в сторону быстро удаляющихся огней. Не может быть! Все следы были отпечатками раздвоенных копыт! Он бессильно опустился на снег. Это не люди!

В голове его сам собой всплыл давний рассказ Деда. Есть такой зверь особенный, говорил Дед, у этого зверя шкура светится в темноте прямо как огонь. Зачем ему это, неизвестно, и почему такое может быть, тоже неведомо. А пасется он, говорят, на Мертвых Полях и жрет камни, потому как ничего там, понятное дело, не растет.

Улисс не очень поверил тогда Дедову рассказу. Да и сейчас, убедившись, что Дед не выдумал странного зверя, он думал о другом. Ведь как прекрасно все складывалось, как ясно выходило одно из другого все, что он предполагал! Увидел костры — значит, рядом люди. Факелы — значит, путь проходит под землей. А куда он ведет? Ну конечно же, в новые земли! И вот из-за этих проклятых светящихся тварей рассыпалось самое первое звено. Они оказались не кострами и не факелами людей, а всего лишь бродячим семейством безмозглых скотов. Улисс чувствовал себя так, будто какая-то сила отбросила его назад, к самому началу путешествия. Он уже увидел было людей, и снова потерял, и не знал теперь, как и прежде, существуют они или нет. И новые земли, казавшиеся уже такими близкими, исчезли в одно мгновение. Пропал, будто обрушился, и подземный ход.

Впрочем, тут еще оставалась маленькая надежда. Ведь куда-то же шли эти звери? Если верить Деду, выходит, что лощина может привести прямо в Мертвые Поля. Бежать, значит, надо отсюда, пока не поздно… Да вот никак не верится, что в Мертвые Поля кто-нибудь может по своей воле ходить. Нечего там делать ни человеку, ни зверю, будь он хоть светящийся, хоть распросветящийся. Смерть там, и дороги туда нет, и лощина наверняка не туда идет. А куда? Хорошо бы узнать. Не поворачивать же, в самом деле, назад! Сил ведь не хватит снова что-то искать, не зная даже толком, что именно.

Улисс поднялся, поправил лыжи, подтянул мешок, как следует укрепил на спине дубину и снова двинулся в путь. Он шел теперь медленно, будто устав от дальней дороги, на сердце у него было тяжело.

Долина открылась внезапно и во всю длину. Вернее, даже не долина, а глубокое ущелье, наполненное клубящимся паром, красным от лучей встающего на востоке солнца. Слева и справа высоко поднимались почти отвесные стены, заслоняющие долину от сияния Мертвых Полей. Среди камней пробивались зеленые кустики, а дальше, под слоем тумана, угадывалась сплошная темная масса зелени. Тысячи запахов плавали во влажном разогретом воздухе. Чувствовалось, что жизнь бурлит здесь, как жирная похлебка на жарком огне. Еще не веря своим глазам, Улисс стал медленно спускаться по каменистой тропе. Ему казалось, что он погружается в странный сон, не то в мечту, не то в кошмар, и ощущает чью-то смутную угрозу, а может быть, и не угрозу, может быть, обещание, и боится, ужасно боится этой неизвестности, но еще больше боится проснуться.

Впервые в жизни его теплая меховая куртка показалась ему тяжелой и неудобной. Он чувствовал себя глупо в этой влажной жаре с лыжами под мышкой. Он понимал, что здесь, в долине, все по-другому, все не так, как в привычном ему мире, и это сулит массу неожиданностей, а потому надо быть очень осторожным. Впрочем, неожиданности могут быть и приятными. Например, это тепло, идущее из-под земли, или густая, сочная трава, указывающая на то, что здесь много чистой воды. Да, если таким оказался проход в новые земли, то какими же будут они сами! Улисс уже не сомневался, что путь в новые земли лежит через открытую им долину, ему даже казалось, что когда-то давно, в неясных мечтах, он именно так себе его и представлял.

Туман на дне ущелья оказался не очень густым, кроме того, с наступлением дня он все больше рассеивался, и когда Улисс приблизился, наконец, к зарослям высокого кустарника, они уже совсем не казались опасными. Солнце играло на широких влажных листьях, его лучи яркими пятнами ложились на тропу, продолжавшуюся под зеленым сводом. Улисса поразило птичье многоголосье, раздававшееся со всех сторон. Поначалу он тревожно вертел головой, пытаясь разглядеть каждую птицу, но постепенно привык и уже не вздрагивал, если поблизости вдруг раздавалась громкая трель.

Спустя некоторое время заросли стали расступаться, и впереди заблестела неширокая речка. Улисс в нерешительности остановился. Он хорошо знал, как коварны бывают реки, несущие прозрачную, но смертельно опасную воду с Мертвых Полей, или мутную, гнилую и ядовитую воду со стороны брошенного города. Но у тех рек были голые, каменистые или покрытые вонючей слизью берега, а здесь… Здесь изумрудная травка росла у самой воды, и прибрежные кусты, склонившись над рекой, окунали в нее свои сочные продолговатые листья.

Улисс засмотрелся на эту неправдоподобную картину и не сразу заметил, как чуть в стороне от зарослей, боязливо озираясь, вышло крупное животное с тремя толстыми короткими рогами на голове.

«Быкарь»! — чуть не закричал Улисс, увидев его. Вот он, без вести пропавший кормилец, столько лет снабжавший население Города мясом и одеждой. Нашелся, беглец! Но куда это его несет? Там же река, он что, не видит? Странно. Всегда быкари реку чуяли за полдня пути и ближе не подходили, хоть убей. А этот… Нюх потерял, что ли? Пропадет же, туша бестолковая!

Но быкарь не проявлял ни малейшего беспокойства. Приблизившись к реке, он нагнул голову и стал пить воду с таким видом, будто никогда в жизни не приходилось ему, подолгу принюхиваясь, осторожно слизывать языком тончайший слой снега и таким образом утолять жажду.

Улисс застыл. Этого не может быть, думал он. Это обман. Ведь река — она и есть река. Любой ребенок знает — ничего нет страшнее и опаснее реки. Она просто заманивает его, чтобы убить…

Он стал медленно пятиться назад по тропе, но никак не мог оторвать взгляд от ярких солнечных бликов на поверхности воды.

«И вода — прямо из ручья», — зазвучал в ушах голос Шибня. Улисс остановился. Он вдруг почувствовал, что ему мучительно хочется пить.

Нет, нельзя, говорил он. Она притворяется, это просто такая река, у нее такой способ убивать. Одни одурманивают ядовитыми парами, другие заманивают на предательски обваливающийся берег или разбрасывают вокруг камни, с виду совсем как настоящие, но на самом деле — пузыри с едкой дымящейся жидкостью, мгновенно сжигающей и кожу, и дерево, и даже металл, а эта река действует по-своему — прикидывается безобидной и желанной, как сон. Все они одинаковые, ото всех нужно держаться подальше!

Но, повторяя это про себя, Улисс снова двинулся вперед и сам не заметил, как оказался на берегу. Опустившись на колени, он протянул руку и осторожно тронул воду. Она была прохладная и чистая, длинные бурые водоросли медленно колыхались на дне, среди них, посверкивая чешуей, сновали мелкие рыбки. Улисс наклонился и, ощущая дрожь во всем теле, коснулся воды губами. Жив, подумал он. Почему я все еще жив? И вдруг начал пить большими глотками, не останавливаясь, чтобы понять, наконец, обман это, или сон, или неожиданно сбывшаяся мечта, в которую никогда до конца не верилось…

Ночь наступила сразу, едва солнце скрылось за высокой скалой на западе. Снова опустился туман, и в лесу стало совсем темно. Птицы смолкли, слышались только отдаленные шорохи и иногда треск сучьев, приглушенный туманом. Улисс поднялся с земли и, сладко потянувшись, искоса посмотрел на лежавшие в траве вещи: мешок, дубину и лыжи. Сон на берегу реки вернул ему силы, но снова взваливать на спину весь этот громоздкий и, кажется, совершенно бесполезный здесь груз ужасно не хотелось. Пробираться в полной темноте извилистой тропой, цепляясь лыжами за кусты и ветки деревьев, — зачем? Улисс решил здесь же, на берегу, и переночевать, только осмотреть предварительно окрестности, набрать дров и развести костер. Он двинулся вдоль реки, подбирая по дороге обточенные водой и иссушенные солнцем обломки деревьев, которые заметил еще днем.

Неожиданно из глубины леса донесся низкий протяжный вой. Улисс, только что выдернувший из песка большую корягу, уронил ее в воду и замер, испуганно вглядываясь в темную чащу. Этот вой, почти рык, был ему хорошо знаком. Так мог выть только один зверь — свирепень. Улисса охватила тоска. И здесь он, этот проклятый убийца!

В лесу послышался приближающийся треск сучьев, это зверь, не разбирая дороги, пробивался сквозь чащу к берегу реки. Улисс наконец спохватился. Он бросил собранные дрова и, даже не вспомнив о мешке и лыжах, побежал к лесу. Однако, прежде чем ему удалось скрыться в зарослях, за спиной раздался оглушительный победный рев, и на противоположном берегу появился свирепень. Улисс понял, что зверь заметил или учуял его и теперь не остановится, пока не догонит. Огромная черная тень быстро приближалась к реке. Не помня себя от ужаса и отчаяния, Улисс бросился в заросли, чтобы только не видеть этой скачущей туши и кровожадной морды. Он бежал, как ему казалось, во весь дух, но понимал, что на самом деле едва продирается сквозь кусты, которые свирепень может подминать под себя целиком. Позади уже слышался громкий плеск — зверь переходил речку вброд. Сейчас он выйдет на берег, в несколько прыжков достигнет зарослей, а там…

Улисс на ходу оглянулся и в то же мгновение налетел плечом на какое-то препятствие. Вскрикнув от боли, он резко повернул в сторону, но вытянутая рука и здесь натолкнулась на твердую холодную преграду. Перед ним была стена. Улисс застонал. Неужели здесь и придется умереть? Он стал лихорадочно ощупывать руками шершавую поверхность стены, в надежде отыскать ее край или какое-нибудь отверстие. Снова послышался хруст ветвей — свирепень вошел в чащу.

Неожиданно Улисс почувствовал под рукой холодный металлический прут, сильно изъеденный ржавчиной. Над ним обнаружился еще один и еще — целая лесенка! Приглядевшись, он заметил узкую темную щель, уходящую куда-то вверх, это была полоска обнажившейся арматуры. Как высоко она поднимается и доходит ли до края стены, Улисс не знал, но, не задумываясь, ухватился за прутья и полез вверх. Если лестница сейчас кончится, думал он, свирепню не придется даже наклоняться, добыча будет как раз на уровне его морды…

Но лестница не кончилась. Улисс поднимался сначала торопливо, цепляясь за что попало, обдирая колени и больно ударяясь об острые края щели, а затем все медленнее, тщательно выбирая надежный пруток, прежде чем повиснуть на нем всей тяжестью. Он не знал, на какую высоту успел забраться, но, судя по доносившемуся треску кустов, зверь был где-то далеко внизу, может быть, под самой стеной. Неожиданно стало светлее, и Улисс понял, что поднялся уже выше деревьев. Странно, как он не заметил эту стену днем?

Скоро стала чувствоваться усталость в руках. Пальцы задеревенели и с трудом разгибались. Вдобавок, трещина начала вдруг сужаться, и Улиссу едва удалось вцепиться в очередную перекладину. Он чувствовал, что на спуск у него уже не хватит сил, даже если бы он и хотел спуститься. Но спускаться нельзя — свирепень не уходит так быстро. Он будет бродить поблизости и день и два — сколько понадобится. Лучше уж просто выпустить перекладину из рук, когда не сможешь больше держаться. Пасти зверя все равно не избежать, так хоть лишить его удовольствия рвать на куски живое тело.

И вдруг что-то произошло. Улисс не сразу понял, почему он никак не может нащупать следующую перекладину, потом удивился, что это его нисколько не расстраивает, и только после этого сообразил — стена кончилась. Ухватившись обеими руками за край, он подтянулся и лег грудью на горизонтальную площадку. В темноте нельзя было разобрать, что это за площадка и какого она размера. Немного отдохнув, Улисс осторожно пополз вперед и сейчас же наткнулся на какую-то сложную металлическую конструкцию. Из темноты выступала массивная опора, на которой была укреплена горизонтальная труба, окруженная крупными и мелкими деталями. Один конец трубы торчал в сторону леса, другой был упрятан в длинный ящик-кожух. На кожухе Улисс обнаружил две рукоятки, похожие на дверные ручки, какие он видел в Большой Яме. Он взялся за них, и вся конструкция вдруг легко повернулась, не издав ни малейшего скрипа. Улисс поспешно вернул ее в прежнее положение. Труба снова уставилась вглубь леса, и он невольно поглядел туда же. Палец сам собой лег на небольшую пластинку между рукоятками. Улисс легонько нажал на нее, потом потянул на себя, но пластинка не поддавалась. Он стал осторожно ощупывать покрытый маслянистой пленкой механизм, стараясь понять, для чего может служить все это железо.

Какой-то крючок соскочил вдруг под его пальцами, и сейчас же ночная тишина взорвалась оглушительным пульсирующим грохотом!

Улисс с ужасом смотрел, как из трубы, трясущейся в его руках, один за другим стремительно вылетают яркие огни и, впиваясь в темную чащу, озаряют ее ослепительными вспышками. Срезанные ими верхушки деревьев беззвучно валились вниз, и там, куда они падали, из кустов сейчас же поднимались языки пламени. Улисс наконец пришел в себя и рванулся прочь от страшной машины. Сейчас же грохот оборвался, так же внезапно, как и начался, и эхо, в последний раз пролетев над долиной, утихло вдалеке. Слышно было только, как трещит огонь в лесу да хрустит где-то в кустах улепетывающий свирепень.

Вот это да, подумал Улисс. Видно, это и есть «довоенная техника», как ее называют старики. Ему много раз приходилось слышать рассказы о гигантских силах, которыми управляли люди до войны. Он видел даже обломки каких-то машин и непонятных аппаратов, но все это было давно испорчено, проржавело, и никто не знал, что с этим делать. Впервые Улиссу попалась машина из тех странных, забытых времен, которая почему-то осталась целой и работала. Да как работала!

Только теперь он представил себе, какую звериную ненависть друг к другу, какой злобный, отчаянный страх должны были испытывать люди, чтобы изобрести эту холодную железную штуку, способную беспощадно уничтожать все, на что ее направляют. Даже свирепень боится ее, потому что она не знает, в кого плюет огнем, не чувствует боли своей жертвы, ей безразлично, кого убивать, лишь бы убить.

Стараясь держаться подальше от зловещего механизма, Улисс опустился на колени и в поисках края площадки стал осторожно ощупывать растрескавшийся бетон. Пожар в лесу угас сам собой — было слишком сыро. Стена снова погрузилась во тьму. Некоторое время он медленно продвигался вперед, но до края так и не добрался, видимо, площадка была очень широкой. Наконец терпение его лопнуло, он поднялся на ноги и вдруг совсем недалеко впереди увидел освещенное мягким красноватым светом окно.

Этот свет поразил его больше, чем все остальные чудеса удивительной долины. Когда-то в брошенном городе он видел множество домов, огромных и маленьких, но ни в одном из них не было освещенного окна — все они были давным-давно покинуты и мертвы. И вот теперь этот светлый прямоугольник, неожиданно появившийся в кромешной тьме!

Это люди, подумал Улисс. Уж на этот раз точно — люди. Что ж, давно пора. Он зашагал вперед смелее, потому что свет из окна хоть и казался слабым, все же немного освещал путь. Улисс понял, что находится на обширной, поросшей травой, кустами, а кое-где даже деревьями, террасе у подножия скал. В центре ее стояло серое приземистое строение, как видно, из бетона. Бетонная же дорожка тянулась к строению от края террасы и упиралась в стену с длинным рядом низко расположенных окон. Свет горел в третьем справа окне.

Стеклянный светильник под потолком, показавшийся Улиссу необычайно ярким, освещал красноватым светом большую запыленную комнату. Посреди комнаты стоял заваленный книгами стол, а вдоль стен — шкафы со стеклянными дверцами. Разглядеть сквозь пыльное окно что-либо еще Улиссу не удалось, но он убедился, что в комнате никого нет. Внимательно оглядевшись по сторонам, он нажал на створки окна, и они вдруг открылись с неожиданной легкостью. Улисс не стал долго раздумывать и, опершись руками о подоконник, влез в комнату.

Интересного здесь было мало. В шкафах за стеклом тоже оказались книги, они стояли нескончаемыми рядами, занимая все четыре стены, оставив место только для окна и двери. Столько же книг он видел как-то раз в одном подвале в брошенном городе и тогда еще удивлялся, зачем они нужны. Он никак не мог себе представить, для чего их можно использовать, кроме растопки.

Бегло оглядев комнату, он подошел к двери и потянул за ручку. Дверь была заперта. Улисс дернул сильнее, а затем, навалившись на дверь плечом, попытался выдавить ее наружу.

— Напрасно стараешься, парень, — послышался вдруг низкий хрипловатый голос со стороны окна, — заперто надежно!

Улисс стремительно обернулся. К нему, держа наперевес что-то вроде машины, плюющейся огнем, только поменьше размером, приближался высокий широкоплечий человек, одетый в лохмотья и совершенно лысый. Лицо его поразило Улисса. Оно было темно-багровым, почти черным, без ресниц и бровей, словно его только что опалило пламенем. Остановившись шагах в пяти от Улисса, человек махнул своим оружием и произнес несколько слов на непонятном языке.

Улисс ничего не ответил. Он был захвачен врасплох и все еще не мог прийти в себя. Так глупо попасться! Наверняка этот человек давно следил за ним, может быть, с тех самых пор, как услышал грохот на краю террасы, а потом заманил его в эту комнату, как бестолкового жука, летящего на свет. Вряд ли удастся вырваться силой — железяка в руках у черного человека убивает, пожалуй, быстрее, чем шибенева дубина, оставшаяся где-то на берегу реки. И все же… Улисс не испытывал страха. Когда прошел первый испуг, он всмотрелся в глаза незнакомца и не увидел в них того, что должно быть в глазах врага, — ненависти. Острый, цепкий был взгляд, в то же время чуть насмешливый и снисходительный.

— Ты что, не понимаешь? — спросил человек.

— Нет, — ответил Улисс.

— Из какого же ты леса появился, такой… первобытный?

Последнего слова Улисс опять не понял, но в общем вопрос был ясен.

— Я не из леса, — сказал он, — я из Города.

— Из города? — удивился человек, недоверчиво разглядывая его наряд. — А из какого именно города?

Улисс пожал плечами.

— Город один, — сказал он, — в старых городах никто не живет. У них и названий нет, потому что туда редко кто ходит.

Глаза незнакомца стали вдруг серьезными.

— Один город, — медленно произнес он, — и это все?

— В наших краях — все. На севере и на западе — океан. На юге и на востоке — Мертвые Поля. Ты этого не знаешь?

Человек задумчиво покачал головой.

— Не знаю. Я ничего не знаю, хотя именно мне-то и следовало бы знать…

— Но разве никто из вас, живущих здесь людей, — удивился Улисс, — никогда не ходил на запад?

Незнакомец усмехнулся и, опустив оружие, оперся на него рукой.

— Нет, малыш. «Никто их нас» никогда туда не ходил, потому что «всех нас» ты видишь перед собой. Я живу в этом ущелье один, как перст, уже добрую сотню лет…

— Сотню лет, — пробормотал Улисс. Он подумал, что перед ним сумасшедший. — Но ведь это значит — со времен войны!

— Как ты сказал? Со времен? — Человек хмыкнул. — Черт возьми! Вы там, у себя в городе, видно, решили, что были времена войны. Вам кажется, что для уничтожения мира требуются времена! Ничего подобного, малыш! Эта война была самой короткой за всю историю планеты. Она длилась один день. Потому что все было готово заранее. Десятки лет все было готово для проведения войны за один день. Она всегда висела над миром на тонком ненадежном волоске. И когда волосок оборвался, никто уже не мог ничего изменить.

В тоне незнакомца чувствовалась уверенность.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил Улисс.

— Еще бы мне не знать! — сказал тот. — Я ведь и сам участвовал в этой игре. И до сих пор участвую, хотя никого из моих врагов, наверное, уже нет в живых. Все эти мертвые поля появились из-за меня, из-за того, что здесь придумывалось, делалось и хранилось самое смертоносное на планете оружие. А они… Они хотели все это уничтожить первым ударом, но не смогли, а потом им стало уже не до того, они увидели, что им самим и всему миру приходит конец. После первого удара мир сошел с ума. В безумной надежде уцелеть каждый спешил уничтожить всех возможных и невозможных врагов, посылая ракеты наобум. Было несколько взрывов севернее и южнее, а один — прямо на востоке. Долина избежала прямого попадания, но все же и ей здорово досталось. Кроме меня, все погибли, да и я уцелел только чудом. Выгорели деревья, перемерла живность, а вот монитор, трижды проклятая болванка, нашпигованная ракетами со смертью, остался невредим.

Улисс слушал черного человека и не знал, чему верить. Взрыв на востоке. Значит, нет никакого прохода в новые земли? И земель нет, кроме этой щели в скалах? И он говорит, что все это из-за него, из-за каких-то его «ракет»? Улисс слышал о «ракетах» в детстве, но привык относиться к ним как к чудовищам из страшной сказки, которых давно уже не бывает.

— Кто ты? — спросил он незнакомца, задумчиво глядящего куда-то мимо него.

— Кто я? — переспросил тот. — Я сам думал над этим много лет. Когда-то меня называли громкими именами: «выдающийся ученый», «крупный физик», но потом… Потом я понял, что это ложь. Я всегда был выдающимся убийцей, крупным людоедом, изобретателем смерти. Сотрудники моей лаборатории, солдаты, офицеры Управляющего Центра — они все погибли в тот день. Я потом часто задумывался: кого считать их убийцами? Таких же солдат, сидящих в таком же Центре на другом континенте? Ерунда! Ведь неизвестно даже, откуда именно прилетели сюда ракеты. Да, мир сошел с ума, и все палили во всех, но использовали при этом оружие одной, самой совершенной тогда системы. Моей. Я долго обдумывал это и понял, что настоящий убийца — это я. Такие как я наводнили своими дьявольскими изобретениями планету и космос, мы набивали свои карманы деньгами, свой дом — роскошью и не думали о том, что на самом деле набиваем свои желудки человеческими трупами… Иногда мне бывает очень плохо, я начинаю сходить с ума, боюсь и ненавижу сам себя. Но мертвым не нужен надгробный плач убийцы, они хотят мщения. И мстят. За свои злодеяния я обречен на жизнь.

Сто лет я сижу в этом ущелье, не смея отлучиться из своего подземелья больше чем на час, чтобы снова не стать убийцей. Не понимаешь? Я объясню тебе. Это просто, как все преступное. Это тоже мое изобретение. Изобретение, которое я проклинаю сто лет. Оно приковало меня к этому бетонному мешку… Вот и сейчас, — он вдруг насторожился, словно прислушиваясь к чему-то, — да, пора. Идем, я покажу тебе!

Черный человек положил оружие на плечо и приблизился к Улиссу.

— Видишь ли, парень, — сказал он, и глаза его блеснули. — В сущности, это ведь здорово, что ты пришел. Это может все изменить. Но я еще боюсь поверить… Если бы нам удалось… Ладно, потом. Как тебя зовут? Улисс? А я Полифем. Так меня и называй, понял?

Он отпер ключом массивную дверь и повел Улисса сначала по коридорам куда-то вглубь здания, потом вниз по винтовой лестнице, снова по коридорам, открывая и закрывая за собой тяжелые железные двери с многочисленными рукоятками и задвижками, совсем такие же, как в Большой Яме. Улисс с удивлением смотрел на рубиновые огни, освещавшие лестницы и коридоры. Несколько раз они проходили через гулкие полутемные залы, наполненные различными механизмами, или пустые, с холодно мерцающими экранами вдоль стен, и, наконец, спустившись уже глубоко под землю, вошли в небольшую комнату, вся обстановка которой состояла из стола с торчащей посередине кнопкой и полукруглого циферблата на стене перед ним. На полу валялись вороха льняного тряпья, служащие, как видно, постелью, посуда, разобранное оружие и несколько книг.

Полифем прежде всего подошел к столу и нажал кнопку. Стрелка, находившаяся в правой части циферблата, резко рванулась влево и замерла в крайнем положении.

— Вот здесь я и живу, — сказал он, поворачиваясь к Улиссу, — живу с того самого дня, когда наступил конец света. Садись-ка вот сюда и послушай, это не лишено интереса — рассказ о конце света. Может быть, ты в нем ничего не поймешь. Но это не важно — я должен, наконец, выговориться, слишком долго мне пришлось ждать такой возможности… Да и мясо успеет как следует свариться, у четверорогих козлов оно, знаешь ли, жестковато. Итак, слушай.

Место, где мы с тобой находимся, называлось когда-то Управляющим Центром. Отсюда можно подавать команды огромному монитору-истребителю. Сам он находится в шахте на другом конце долины, но стоит приказать — и он взлетит, поднимется в космос и будет кружить над планетой, нанося удары по заранее указанным ему местам, а также по всем подозрительным объектам на территории «противника». Это страшная штука, самая страшная из всех, что были придуманы для уничтожения людей.

Но нас, его создателей, тогда это мало тревожило. Мы построили монитор, и гордились им, и продолжали совершенствовать, делая его все неуязвимее и смертоноснее. Во всем мире тогда изобреталось новое оружие, лаборатории работали уже прямо на стартовых площадках, и эта гонка казалась нам захватывающей, потому что мы всегда оказывались впереди.

В тот день я работал в самой глубине шахты — нужно было проверить работу нового, только что установленного оборудования. Неожиданно раздались сигналы тревоги. Пол под ногами задрожал — это двигались стальные плиты, изолирующие отсеки друг от друга. Я поспешил к лифту, но он уже не действовал, пришлось карабкаться по лестнице через монтажный аз. Гул моторов скоро прекратился, и наступила непривычная тишина.

Мне стало страшно, на учебную тревогу это не походило — она никогда не объявляется так внезапно, по крайней мере, я бы знал о ней заранее. Скорее всего, думал я, какая-нибудь авария или пожар, ничего другого мне даже в голову не приходило.

В отсеке верхнего этажа никого не оказалось — даже часового не было на месте. Тут уж я испугался по-настоящему. Сомнений не оставалось: случилось что-то очень серьезное. Не разбирая дороги, я бросился в тамбур и с ужасом обнаружил, что входная дверь заперта. Я понял — обо мне просто забыли в начавшейся суматохе. Но из-за чего она возникла? Неужели все-таки настоящая тревога? Что же теперь будет со мной? Оставалось одно — колотить в дверь что есть силы, там, снаружи, кто-нибудь еще, может быть, есть.

Я стал искать подходящий твердый предмет, как вдруг далеко-далеко, где-то в глубине шахты, послышался нарастающий вой. У меня подкосились ноги — я узнал шум установок, защищающих монитор от всего того, что несет ядерный взрыв. Этот новый вид защиты был изобретен здесь же, но я не стану объяснять тебе, что там к чему, все эти излучения и поля только собьют тебя с толку. Так вот. Никто никогда не испытывал эту защиту на людях, да и вряд ли такое могло прийти кому-нибудь в голову — она считалась безусловно смертельной для человека. Зато технике обеспечивалась почти полная безопасность!

Я понял, что мне конец. Дышать стало тяжело, голову словно сдавил стальной обруч, перед глазами все поплыло. Волна нестерпимого жара захлестнула меня, и я, корчась и вопя от боли, упал на пол. Жар становился все сильнее, кажется, я почувствовал, как вспыхнули волосы на голове, но в этот момент страшный удар потряс шахту и отбросил меня далеко от двери. Я потерял сознание…

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я пришел в себя. Думаю, не очень много. Я очнулся от легкого покалывания во всем теле и обнаружил, что в тамбуре происходит что-то странное. Яркие светящиеся шары медленно плавали в воздухе. Иногда они сталкивались друг с другом, и раздавался громкий сухой треск. Тогда покалывание становилось чуть сильнее. Я оглядел себя и едва снова не потерял сознание. Вся бывшая на мне одежда превратилась в пепел, стены тамбура стали гладкими и блестящими, как стекло, и при всем этом я оставался жив! Пепел въелся в мою кожу, навеки сделав ее багрово-черной, но никакой боли я не испытывал. Все тело казалось наэлектризованным, опутанным невидимыми нитями, которые рвались при каждом движении.

Я был напуган до такой степени, что не мог ни о чем думать, мне хотелось лишь как можно скорее бежать отсюда, выбраться наружу, к людям. Я вдруг вспомнил, что через монтажный лаз можно попасть в бункер рядом с шахтой, куда загоняют на время разгрузки тягачи и где стоят вездеходы охраны. Осторожно, чтобы не коснуться светящихся шаров, я подполз к лестнице и спустился на два этажа. Затем по узкому коридору монтажного лаза добрался до люка и дрожащими руками взялся — за рукоятку. Она подалась неожиданно легко, люк распахнулся, и я оказался в бункере.

Здесь никого не было. В грузовом зале стоял неуклюжий гусеничный вездеход, я влез в него и запустил двигатель, потом пошел к воротам. Однако сколько я ни дергал рубильник и ни жал на кнопки, ворота не открывались. Пришлось взяться за ручной ворот. Тяжелая плита дрогнула и медленно поползла, открывая узкую щель. И сейчас же раскаленный пыльный вихрь ворвался в бункер снаружи, посыпалась земля, и я увидел вздыбившиеся обожженные плиты, которыми раньше был выложен спуск к воротам.

Даже не вспомнив об опасности, грозящей мне под открытым небом, я вскочил в вездеход и вывел его из бункера, желая как можно скорее добраться до людей. Но то, что я увидел, заставило меня забыть о собственных мытарствах.

Зловещая черная туча вставала на востоке. Ее пронизывали языки оранжевого пламени. Почти вся растительность в долине превратилась в пепел и была унесена ураганом вместе с почвой. Я увидел догорающие развалины лаборатории, вдали чернела опаленная стена Управляющего Центра. Мне сразу стало ясно, что произошло, если не в шахте, то, по крайней мере, здесь, снаружи. Это был, без сомнения, ядерный взрыв, уж я-то в таких вещах разбирался. Удар пришелся восточнее ущелья, но целились, конечно, сюда, других объектов, достойных ядерного оружия, в округе не было.

Вездеход мчался по голой равнине, усыпанной обломками скал, — там, где всего несколько минут назад был лес. Я обернулся и увидел обнажившуюся круглую крышку шахты. Ее лепестки были закрыты, значит, ответный удар не готовился. А может быть… Я подумал о людях, сидящих в Управляющем Центре. С ними-то что?

Камни были раскалены, воздух дрожал над ними, как над печкой, но я не чувствовал ни температуры, ни действия наверняка высокой радиации. Что-то произошло со мной в шахте, тело мое стало совсем другим, будто я состоял теперь не из мяса и костей, а из какого-то упругого огнеупорного материала, не поддающегося, к тому же, и жесткому излучению. Но тогда я не думал об этом, нужно было следить за дорогой, лавировать среди скал и стараться не потерять нужного направления. «Скорей, скорей!» — подгонял я себя, но увеличить скорость не мог. К счастью, невдалеке показалась узкая щель на склоне горы, по ней проходила дорога к Управляющему Центру.

Вдруг яркая вспышка ослепила меня, и сейчас же мотор вездехода заглох. Наступила долгая, неестественная тишина. Приоткрыв глаза, я увидел нестерпимый блеск камней и протянувшиеся от них глубокие, черные, как на Луне, тени. Это был второй взрыв.

Большой обломок скалы, скатившийся, как видно, по склону после первого взрыва, закрывал меня вместе с вездеходом от вспышки, я видел только отраженный свет, но и он был режуще ярким. Шипение и треск послышались со всех сторон, пар белыми столбами поднимался от земли.

Через несколько минут клубящиеся тучи заслонили всю южную половину неба, и стало совсем темно. Тогда я выбрался из вездехода и бегом бросился вверх по склону. Дорога, проходящая по узкой расщелине, почти не пострадала, и я довольно быстро достиг бетонной коробки — верхнего этажа центра.

Трупы стали попадаться, едва я проник через аварийный люк внутрь. На всех этажах, начиная от надземного и до самого нижнего, где размещался командный пункт, лежали люди, застигнутые мгновенной смертью. Не помогли ни бетонные перекрытия, ни свинцовые перегородки, ни герметически закрывающиеся двери. Первым делом я спустился в командный пункт и убедился, что монитор остался на месте и совершенно невредим. Приборы говорили о его готовности стартовать в любую минуту. Тогда я включил аппараты связи и попытался поймать хоть какие-нибудь сигналы из внешнего мира. Радио не работало совсем, да и не могло работать в таком аду, а по специальным каналам кое-как шел только прием. Столица молчала, но мне удалось услышать несколько чужих станций. Они кричали о всеобщем сумасшествии, молили о помощи, угрожали друг другу немедленной местью.

Тогда только до меня дошли масштабы происшедшей катастрофы. Планета гибла, и ничто уже не могло ее спасти. Даже те участники, которые не подвергались бомбардировке непосредственно, будут неминуемо заражены спустя какое-то время через воду и воздух. Единственная возможность уберечь хоть что-то — немедленно прекратить любые дальнейшие взрывы. Чем меньше их произойдет, тем больше шансов останется у тех, кто еще жив. Поймут ли это люди? Я не знал. И ничего не мог им сказать. Да и кто бы стал меня слушать? Я выл от отчаяния, от бессилия что-либо исправить, сделать так, чтобы все это оказалось только сном. Мир погибал на моих глазах, станции замолкали одна за другой.

И вдруг я вспомнил — меня будто кипятком обдало — я вспомнил об этой вот кнопке, об этом проклятом механизме, который я сам за два года до того предложил включить в стартовую систему. Тогда война представлялась всем нам забавной игрой, в которой нужно заранее рассчитать ходы противника, но о том, что когда-нибудь придется делать ходы по-настоящему, никто всерьез не думал.

То, что один человек нажатием кнопки может уничтожить целую страну, никого в то время уже не удивляло. Но как быть, если его опередят? Если он сам будет убит, похищен, выведен из строя?

И я придумал вот это. Взгляни. Если нажать эту кнопку, монитор НЕ взлетает. Но если никто не нажмет ее в течение часа, произойдет автоматический старт. Космический корабль, нашпигованный новейшим оружием, поднимется над землей и начнет войну. К чему это приведет? Не знаю. Если конец цивилизации уже наступил, то тогда, наверное, наступит конец жизни вообще…

Да, так вот. За два года до войны эта комната была оборудована, здесь установили дежурство, и скоро я почти перестал о ней вспоминать. А в тот день вдруг вспомнил. Вспомнил в последнюю минуту. Это было и счастьем, и проклятьем для меня. Когда я вбежал в комнату, стрелка уже коснулась вот этой красной черты. Вся дежурная смена была, конечно, мертва. Оставались, может быть, какие-то секунды до срабатывания системы автоматического старта. От ужаса я закричал, бросился, перепрыгивая через тела, к столу и нажал на кнопку. Я давил на нее всей своей тяжестью и никак не мог отпустить, хотя видел, как стрелка прыгнула влево и снова начала свой часовой путь к красной черте.

Я успел. Успел! Поначалу лишь одна эта мысль гудела в голове, и, забыв о гибели мира, о том, что ждет меня впереди, я плясал от радости под неподвижными, недоумевающими взглядами мертвых офицеров. Я не стал убийцей хотя бы сейчас, в этой общей мясорубке, я оставил шанс тем, кто, может быть, уцелеет в войне. Я уже не делил людей на «противников» и «союзников», неизвестно было, кто первым начал войну и против кого ее повел, все были теперь равны и одинаково беззащитны перед смертью, разве только одних она возьмет за горло раньше, а других позже…

Но этот шанс, который я подарил миру, дорого стоил мне самому. Отныне я был привязан к комнате с кнопкой навсегда. Я не мог отключить механизм — он находится там, на стартовой площадке, а до нее не меньше двух часов ходу. Я не мог прижать кнопку чем-нибудь тяжелым, так, чтобы она всегда оставалась во включенном положении, — это ничего не даст, счетчик времени сбрасывается только при нажатии кнопки в последние десять минут. Кроме того, нажимать ее может только человек — за этим следят специальные датчики, и перенастроить их мне не удалось. Я оказался бессилен перед собственным изобретением.

С тех пор я живу возле него, никогда не отлучаясь и не засыпая больше чем на час. Я видел бесчисленные отравленные дожди и ужасные метели небывалой зимы, наступившей после войны. Если бы не горячие источники, согревающие ущелье, оно было бы доверху засыпано снегом. Но тепло источников делало свое дело. Несколько десятилетий спустя жизнь мало-помалу стала возвращаться, правда, она неузнаваемо изменилась, но осталась жизнью — чудом, которого, может быть, нет больше нигде во Вселенной. Сначала появились растения — пышные, причудливые, быстро меняющиеся от поколения к поколению. Потом с гор стали спускаться не менее удивительные животные. Они приходили оттуда, где по ночам видны зеленые отсветы. Там, в горах, что-то происходит, идет какая-то медленная реакция. Как я мечтаю сходить туда! Узнать, почему пришедшие оттуда звери могут не только переносить радиацию, но и сами довольно сильно излучают.

Труднее всего было в первые годы. Я ужасно страдал от голода, от лютых холодов, от приступов каких-то неизвестных болезней. Порой мне хотелось умереть, чтобы прекратилась эта нескончаемая мука, но я понимал, что вместе со мной погибнет все живое на планете, и продолжал час за часом, день за днем, год за годом терпеливо отодвигать смерть и снова ждать ее приближения. Обычному человеку, конечно, не удалось бы выжить в таких условиях, и иногда, в то проклятое время, когда холод свирепствовал особенно сильно и долго не удавалось раздобыть никакой пищи, я жалел, что не погиб вместе со всеми от первого взрыва. Пусть бы уж планета сама заботилась о своей безопасности.

Однако позже я понял, что не случайно остался жив, не случайно живу до сих пор, не случайно успел нажать кнопку в первый раз…

Не то от тепла, которое окружало его весь день, не то от сознания надежности этого убежища Улисс ощутил усталость. Усталость человека, справившегося с трудной работой. Он присел на деревянный ящик у стола и сонными глазами смотрел на Полифема, сыпавшего непонятными словами:

— Эх, нам бы только с монитором разделаться! Мы бы тут такую жизнь организовали! Город ваш сюда переселили бы, антенны бы починили, связались бы с миром. Людей-то много еще на планете, да как добраться до них через все эти мертвые пространства, где их искать? Ну да это второй вопрос. Главное — связаться, а там что-нибудь придумаем. Может быть, у кого-нибудь даже самолеты остались… — не переставая говорить, он нажал кнопку на столе, и стрелка, подошедшая уже к последним делениям шкалы, снова отпрыгнула в ее начало.

— Здесь тоже есть кое-какая техника, — продолжал он, — испорчена только сильно. Если ее наладить да починить старую дорогу, можно будет разъезжать… Ты слышишь? Эй, парень! Что с тобой?

Комната вдруг поплыла перед глазами Улисса, неудержимая тошнота подступила к горлу. Он попытался ухватиться за край стола, но только беспомощно шарил руками в пустоте. Пол закачался, быстро приближаясь, и больно ударил прямо в лицо.

…Улисс очнулся от нестерпимой горечи во рту и открыл глаза. Он лежал на полу, Полифем, стоя на коленях рядом, по капле вливал ему в рот какую-то жидкость из темного пузырька.

— Ты что это, парень? — взволнованно говорил он, приподнимая одной рукой голову Улисса. — Где это тебя угораздило дозу схватить? Осторожней надо с такими вещами!

Ужасно болели глаза, клочья черной пелены медленно кружились по комнате, застилая свет. Кожа на лице и руках горела огнем. Совсем как у Ксаны, подумал вдруг Улисс. Она точно так же чувствовала себя в первые дни после падения в реку. Только ожоги у нее были по всему телу… Снова подкатила тошнота. Улисс скорчился на полу и закашлялся, давясь рвотой. А вот этого у нее не было, отрешенно думал он. А было у кого-то другого. Совсем недавно. У кого же? И куда он потом делся? Ах, да, Псан-добытчик и его сыновья! Все то же самое… Только ведь они не прожили и суток…

И вдруг он понял. Свирепень! Ну конечно, он напугал зверя огнем и грохотом страшной машины, а тот в ответ поразил его своим невидимым ядом. «Когда надоест жить, — поучал молодых Дед, — кинь копье в свирепня». Улисс застонал. Это смерть. Он с трудом поднялся, снова сел на ящик у стола и, закрыв лицо руками, чтобы свет не резал так нестерпимо глаза, сказал Полифему:

— Иди к своему монитору. Я все понял, буду нажимать кнопку, когда нужно. Только торопись, мне недолго… осталось.

Полифем не ответил. Улисс поднял голову. В комнате никого не было. Где же он? Неужели этому столетнему дураку не ясно, как дорого сейчас время?

В коридоре раздались шаги, и в комнату вошел Полифем с черной коробкой в руках.

— Сейчас, сейчас, потерпи! — сказал он Улиссу и, поставив коробку на стол, принялся перебирать в ней разные склянки и блестящие металлические детали.

— Скорее иди к монитору, — снова заговорил Улисс, тяжело дыша, — скорее, пока я еще могу нажимать кнопку. У нас осталось мало времени, понимаешь? Мне скоро конец, свирепень отравил меня. Свирепень… Такой зверь…

— Да, да, — ответил Полифем, не слушая, — сейчас все будет хорошо, сейчас…

Улисс вздрогнул: что-то острое впилось вдруг ему в руку.

— Ничего, ничего, — повторял Полифем, — это просто укол. Будет немного кружиться голова, но ты не пугайся. Ложись-ка вот сюда, на постель.

Улисс поднялся, но вдруг почувствовал, что у него отнимаются руки и ноги. «Поздно, — подумал он, — умираю». И как подкошенный рухнул на кучу тряпья у стены.

…Уже который день он идет вдоль отвесной стены Предельных гор, смотрит не отрываясь на зарево, разгорающееся над ними, и никак не может понять, почему оно не зеленое, как всегда, а красное. Там, за стеной, новые земли, это он знает точно, но попасть туда невозможно, потому что в стене нет ни единой щелочки, в которую можно было бы пролезть или хотя бы зацепиться и подняться наверх. Стена нависает над ним и мерно колышется в такт отдаленному рокоту, идущему из глубины гор.

Нет, это не горы, это свирепень развалился на дороге в новые земли и спит. И пока он не проснется, туда не попасть, а когда проснется, всем землям придет конец — и новым, и старым, и не будет никаких…

Но что это? На вершине стены появляется яркая оранжевая искра и быстро растет! Это люди забрались на тушу спящего свирепня и подают сигналы! Они развели там костер и все подкладывают, подкладывают в него дрова, огонь разрастается, ширится, набухает… И вдруг раздается страшный грохот — проснулся свирепень. Разгневанный зверь поднимается на ноги, и огонь, сорвавшись с его спины, падает на землю тяжелой каплей смертельного яда…

Улисс проснулся. Он лежал на постели Полифема, все в той же комнате. Стена, возвышающаяся во сне слева, оказалась боковой стенкой деревянного ящика, на котором стояли большой стеклянный сосуд с водой и светильник, прикрытый красным колпаком. Через край сосуда свешивался кончик тряпки, и на нем, медленно набухая, разгоралась оранжевым светом капля воды. Вот сейчас она сорвется и упадет. Улисс зажмурился.

Что-то не так, подумал он. Ничего этого не должно быть — ни комнаты, ни красного света, ни водяных капель, — все это стало невозможным после того, что случилось. А что, в самом деле, случилось? Надо бы вспомнить… Скверное что-то. Такое, что хуже некуда. Удивительно! Осталось воспоминание о безнадежном каком-то отчаянии, а вот отчего оно происходит, Улисс забыл. Ксана? Нет, не то. Вернее, Ксана тоже, но она далеко, о ней ничего не известно… Свирепень! Да, он перегородил своей тушей проход в новые земли… Нет, это был сон. И все-таки свирепень. Его невидимый яд. Кого-то он этим ядом убил. Кого?

Стоп! Улисс приподнялся на постели, удивленно оглядываясь. Он все вспомнил, но от этого стал понимать еще меньше. Он жив? Как же так? Почему исчезла боль в глазах? Куда девалась тошнота? Прислушиваясь к своим ощущениям, Улисс осторожно встал. Он чувствовал только слабость в ногах и сильный голод — больше ничего. Болезнь исчезла.

Полифем дремал над книгой у стола. Улисс подошел к нему и коснулся плеча — не для того, чтобы разбудить, просто ему хотелось еще раз убедиться, что он видит этого человека наяву. Полифем вздрогнул и открыл глаза. Он бросил быстрый взгляд на циферблат — стрелка еще не достигла середины шкалы, — а затем уже повернулся к Улиссу.

— Поднялся? — произнес он, улыбаясь. — Ты себе не представляешь, парень, как это здорово — знать, что есть живой человек, который может хлопнуть тебя по плечу! Давненько не испытывал ничего более приятного! Однажды, правда, я почувствовал на своем плече руку, но тогда за спиной у меня стоял мертвец и ждал, чтобы я оглянулся. Не помню, чем это кончилось, кажется, у меня тогда был бред… Ну-с? Ты, я вижу, совсем поправился, сынок? Наклонись-ка поближе, я хочу посмотреть на твои глаза. Не робей, все уже позади. Можешь мне доверять, за сто лет я неплохо поднаторел в медицине, по крайней мере, теоретически, — Полифем сладко зевнул и захлопнул книгу. — Интереснейшая, черт возьми, наука!

— Я ничего не понимаю, — просипел Улисс. В горле у него было сухо. — Что со мной случилось? Я думал, это свирепень…

— Свирепень, — задумчиво повторил Полифем, — может, и свирепень… А ну-ка, скинь куртку.

Он поднялся и обошел вокруг Улисса, внимательно его разглядывая.

— Не знаю уж, что там за свирепень, но получил ты вполне достаточно, чтобы твердо обосноваться на кладбище.

Полифем вернулся к столу и взял стоявшую на нем черную коробку.

— Если бы не регенератор, — сказал он, снимая крышку и показывая Улиссу уложенные рядами ампулы, — дело могло бы обернуться для тебя очень скверно. Но это волшебное средство творит прямо-таки чудеса. И, вдобавок, замечательно сохраняется. Оно появилось у нас всего за несколько месяцев до войны, слишком поздно, конечно. Нигде в мире его еще не было, а ведь оно могло бы многих спасти.

Улисс с удивлением смотрел на ампулы. Почти такие же он выбросил в шахту Большой Ямы, они лишь немного отличались формой и цветом. И в этих склянках помещается сила, способная излечить человека, смертельно отравленного невидимым ядом! Они могли бы поставить на ноги всех тех, кто умирал, попав под розовый дождь, или был застигнут наводнением в лесу и умер через несколько месяцев, или отбивался копьем от свирепня… Они могли бы вылечить Ксану! Если только…

Да, есть одно условие. Ведь Полифем не вылечил никого из тех, кто был здесь в день войны. Лекарство помогает только живым, оно не может воскресить мертвого. Если Ксана еще жива, ее можно спасти, а если… Нужно бежать немедленно к ней! Нельзя терять ни минуты!

Да, но как же он уйдет? Ведь Полифем снова останется один на один со смертью, грозящей людям. Дождется ли он возвращения Улисса? Сколько времени придется ему ждать? Нет, в Город идти рано.

— Когда мы сможем покончить с этим монитором? — спросил Улисс.

— Скоро, малыш, — ответил Полифем, — теперь уже скоро. Но сначала ты должен восстановить силы, больше всего тебе сейчас нужен хороший бифштекс. Пойдем-ка, я угощу тебя кое-чем, дичи здесь, слава богу, хватает, да и боеприпасами я обеспечен еще на сотню лет.

Среди разбросанных по комнате вещей стоял натянутый на проволочный каркас мешок с двумя широкими лямками. Полифем называл его рюкзаком и постепенно набивал всякой всячиной — инструментами, различными деталями, мотками проволоки, патронами и свертками с едой.

— Одному богу известно, что там теперь делается, — говорил он, укладывая в рюкзак фляжку, — наверное, будет не просто попасть внутрь, да и в самой шахте ползать не легче. Тамошние коридоры никогда, в общем-то, не предназначались для прогулок, а сейчас и вовсе могут оказаться непроходимыми. Так что все это, — он приподнял рюкзак и хорошенько его встряхнул, — может очень пригодиться… Уж теперь-то я доберусь до этого проклятого механизма! Если понадобится — зубами прогрызу к нему дорогу. Мы посчитаемся еще за сотню лет, которую я здесь проторчал. Сколько сделать можно было! Сколько людей спасти, научить, уберечь, эх!..

Ну, кажется, все, — Полифем завязал рюкзак и с помощью Улисса водрузил его на спину. — Подай-ка мне автомат. Да не бойся, это еще не самое страшное, что тут есть! Вот так. — Он повесил автомат на шею и, подойдя к Улиссу, положил ему руку на плечо.

— Пожалуй, пора. Счастливо, малыш. Главное, не забудь про кнопку. Что бы ни случилось, главное — это кнопка. Я постараюсь управиться побыстрей, но, может быть, мне понадобится несколько дней. Придется потерпеть, сынок. Только никуда не уходи из комнаты. Еды у тебя навалом, можешь дремать вполглаза — мой будильник разбудит мертвого… Все понял?

Улисс кивнул. Ему было не особенно приятно оставаться одному в этом каменном мешке под землей, но, в общем, он считал свои обязанности простыми. И потом, это ведь ненадолго. День-два, и Полифем вернется. С монитором будет покончено, и они вместе уйдут в Город. И никакой свирепень им будет не страшен.

Полифем еще раз окинул взглядом комнату и с затаенной тревогой посмотрел на циферблат, по которому, медленно приближаясь к красной черте, ползла стрелка.

— Ну, все, пошел. Прощаться не будем. Увидимся… — Он решительно повернулся и вышел из комнаты.

Улисс остался один. Пока в коридоре были слышны шаги Полифема, он все стоял посреди комнаты и глядел на дверь, потом подошел к столу и сел в мягкое кресло. Теперь главное — терпение, подумал он. Надо ждать. Ждать, как в карауле на стене. Как в засаде на охоте. Только там с ним были Дед, Шибень, Ксана, а сейчас ему придется ждать одному.

Нет, не так. Ксана тоже ждет. И весь Город. И все люди, где бы они ни жили. Все, кто еще жив, ждут возвращения Полифема. Только мертвым все равно, их уже не спасти, а живым можно помочь…

Улисс вспомнил далекий голос, звучащий в ящике, который ему показывал Полифем. Сквозь хрипы и свист доносились незнакомые, неизвестно что означающие слова, но главное — это была человеческая речь. Где-то там, за Мертвыми Полями и еще дальше, живут люди. Нужно что-то починить, и тогда они смогут нас услышать, говорит Полифем. Можно добраться до людей или позвать их сюда и тогда вместе хоть что-то исправить, восстановить хоть часть уничтоженного сто лет назад мира…

Стрелка медленно ползла по циферблату. Когда она приблизилась к красной черте, Улисс нажал кнопку и вернул стрелку в начало шкалы. Все очень просто, когда нужно проделать это один раз. Труднее будет каждый час нажимать кнопку несколько дней подряд… А ведь Полифем делал это столько лет!

Откуда-то вдруг послышался отдаленный стук. Улисс насторожился. Где-то хлопнула дверь, и металлический пол загудел от частого, отчаянного топота. Звук все нарастал, и, наконец, в комнату, хрипло дыша, ворвался Полифем. Он был без рюкзака и без автомата, на плече болтался выдранный из куртки клок. Первым делом Полифем подскочил к столу и, выкатив глаза, уставился на циферблат. Он долго, не отрываясь, смотрел на него, а потом вдруг закрыл лицо руками и разрыдался.

— Что случилось? — спрашивал Улисс, усадив Полифема в кресло. — Где твое оружие? Где мешок? На тебя кто-нибудь напал?

Но тот лишь всхлипывал, отрицательно мотая головой. Улисс дал ему воды. Полифем хлебнул и закашлялся.

— Погоди, — выдавил он, — дай мне отдышаться, сейчас все расскажу.

Он долго сидел, обхватив голову руками и чуть покачиваясь из стороны в сторону.

— Оказывается, это не так просто, как я думал… — заговорил он наконец. — Все дело во мне. Миллионы раз я в деталях представлял свой поход к шахте и совершенно упустил из виду одну мелочь. Нажимать кнопку — для меня это не просто привычка. Это стало уже инстинктом, жизненной потребностью. Я слишком долго этим занимался и привык считать это самым главным. И вот теперь не могу уйти от нее. Я чуть с ума не сошел, когда подошло время нажимать кнопку. Я заставлял себя идти дальше, обзывал трусом, бился головой о камни, но все бесполезно. В конце концов я бросил и рюкзак и автомат и прибежал сюда… Будь ты проклято, дьявольское изобретение! Из-за тебя я ни на что уже не гожусь! Я способен только следить изо дня в день за этой трижды осточертевшей стрелкой!

Полифем ударил кулаком по столу и отвернулся. Некоторое время он молчал, уставившись в стену и тяжело дыша, а затем повернулся к Улиссу с грустной улыбкой.

— Ничего, малыш, это пройдет… Я попробую еще раз, только мне нужно немного прийти в себя…

Выбравшись из чащи, Улисс поднялся на пригорок и сейчас же увидел крышу шахты — круглое, поделенное на сектора поле, отливающее металлическим блеском. Полифем говорил, что когда-то оно было покрыто тонким слоем почвы и замаскировано растительностью, но во время взрыва все это было снесено, и только крышка осталась невредимой, готовой в любую минуту раскрыть свои стальные лепестки и выпустить в небо снаряд, который начнет новую войну — войну со всеми, кто еще жив.

В лесу послышался шорох, и Улисс резко обернулся, вскинув автомат. О этим оружием он никого не боялся, но пока его путь проходил через лес, ему никак не удавалось отделаться от впечатления, что кто-то следует за ним по пятам. Вот и сейчас…

Нет, в чаще было снова тихо. Если за ним и наблюдают, неожиданного нападения можно не опасаться — широкое открытое пространство отделяет его от леса. Улисс стал спускаться к шахте, внимательно разглядывая голую глинистую равнину вокруг нее. Теперь главное — найти вход в шахту, который называется монтажным лазом. Где-то здесь, как говорил Полифем, есть врытый в землю бетонный блиндаж. Теперь, когда верхнего слоя земли не стало, он должен быть хорошо виден. Внутрь блиндажа ведет мощеный плитами спуск, а в глубине его находится стальной люк. Это и есть монтажный лаз.

Он хорошо запомнил наставления Полифема. Он умел обращаться с автоматом и инструментами, знал на память все каналы и ответвления монтажного лаза и освоил, больше десятка способов отключения механизма автоматического старта. На обучение пришлось потратить немало драгоценного времени, но другого выхода не было — Полифем так и не смог заставить себя надолго оторваться от комнаты с кнопкой.

Улисс решил обойти шахту слева — блиндаж должен находиться где-то там. Однако разглядеть его пока не удавалось: мешали разбросанные повсюду обломки скал и непонятные, насыпанные из глины и песка валы, тонкими лучами расходящиеся от шахты в разные стороны. Улисс подошел к одному их них поближе. Глина была рыхлой, значит, насыпь сделана не очень давно. Кому же она могла понадобиться?

Чтобы идти дальше, нужно было перебраться через насыпь, и Улисс осторожно ступил на сыпучий склон. Ноги вязли в мягкой податливой почве, но, в общем, подъем не составлял особого труда. К тому же и вал не был высоким — вряд ли выше человеческого роста. Улисс быстро вскарабкался на гребень насыпи и уже хотел было съехать по ее противоположному склону, как вдруг почувствовал, что теряет опору под ногами, почва вокруг покрылась трещинами, стала быстро проседать и наконец рухнула, увлекая Улисса в черный подвал.

Не успев даже испугаться, он упал на мягкую рыхлую кучу, и льющийся сверху песчаный поток чуть не засыпал его с головой. Когда он прекратился, Улисс кое-как освободился от рюкзака и, отплевываясь, выбрался из кучи. Он увидел низкий овальный ход, ведущий в сторону шахты. Отверстие с противоположной стороны было почти засыпано песком, осталась только узкая щель. Улисс наконец понял — вал, на который он взбирался, был сводом прорытого в глине коридора.

Но куда он ведет? Может быть, по нему можно быстрей и проще попасть в шахту? Или лучше не рисковать? Он подошел к стене и попытался вскарабкаться по ней наверх.

Поначалу ему удалось сделать ножом несколько ступеней в глине, но выше начинался слой песка, и едва тронув его, Улисс был сброшен на дно новым обвалом. Похоже, это надолго, подумал он. Делать нечего, придется идти через тоннель. Остается, правда, неясным, кто его прорыл и стоит ли соваться в эту темную нору, не зная, что ожидает в глубине? Но Улисс уже решился. Он извлек из песчаной кучи свой рюкзак, достал из него свечу и спички — все это Полифем изготовил сам и очень гордился своими новыми, мирными изобретениями.

С зажженной свечой он двинулся по подземному коридору в сторону шахты. Идти по твердому глинистому дну тоннеля было даже легче, чем на поверхности. Улисса немного беспокоила возможная встреча с каким-нибудь живущим здесь зверем, но с помощью оружия он надеялся одолеть кого угодно. Вдобавок тоннель казался вполне безопасным, похоже, им никто не пользовался уже давно, следов на полу не было, наверное, их смывал поток, бегущий здесь во время дождей. Стояла глубокая тишина, только раз Улиссу послышался сзади слабый шум, но это, вероятно, снова обвалился песок.

Прошло немало времени, прежде чем однообразно тянущийся коридор закончился у входа в какую-то более обширную подземную полость. Ступив туда, Улисс почувствовал, что мягкая глинистая почва под ногами сменились ровным и гладким каменным полом. Он поднял свечу повыше и радостно вскрикнул — его окружали бетонные стены! Это был, без сомнения, блиндаж. Но ведь вход в него должен выглядеть совсем не так!

Улисс обернулся к тоннелю. Ровное круглое отверстие было проделано прямо в бетоне, лишь короткие огрызки прутьев арматуры выдавались наружу. Да, подумал он. Не хотелось бы иметь дел с зубами, прогрызшими эту дыру. Он двинулся дальше, но вдруг заметил что-то смутно белеющее у стены и свернул туда. Пламя свечи выхватило из темноты кучу костей и покрытый клочьями полуистлевшей шкуры трехрогий череп. Это был дочиста обглоданный скелет здоровенного быкаря.

Рука непроизвольно потянулась к автомату. Зверь, который одолел такого гиганта, да еще и затащил его в эту нору, был наверняка очень опасным противником. Улисс долго вслушивался в тишину, озираясь по сторонам, но никаких признаков чьего-либо присутствия поблизости не уловил и постепенно успокоился. Он пошел дальше, стараясь понять, в какой части блиндажа находится и как отсюда попасть к монтажному лазу. Скоро это стало ясно. Хорошо зная план блиндажа, Улисс уверенно направился по коридорам прямо к люку. Здесь его ждала новая неожиданность — массивная железная дверь монтажного лаза была, что называется, с мясом сорвана с петель и валялась неподалеку, покореженная и покрытая толстым слоем пыли. Улисс даже присвистнул от удивления, теперь ему стало ясно, что соваться в шахту вовсе не так уж безопасно. И все же, кто бы там ни поселился, нужно идти дальше, и пройти придется именно здесь, другого пути нет.

Улисс шагнул в люк. Передвигаться здесь можно было только сильно согнувшись, к тому же пол коридора был завален землей, обломками дерева и каким-то гнутым железом. Шагов через сто, однако, этот завал кончился, и на полу заблестели клепаные металлические плиты. Улисс пошел быстрее, но вдруг почувствовал, что пол у него под ногами ходит ходуном, и чем дальше он идет, тем сильнее становится качка, словно железная труба коридора болтается в пустоте, ни к чему не прикрепленная. Похоже, что так оно и было, сломались крепления, удерживающие трубу монтажного лаза, огибающую шахту по кругу, все сильнее чувствовался уклон вниз, о котором Полифем ничего не говорил. Улисс продолжал осторожно двигаться вперед. Больше всего он боялся увидеть впереди конец коридора — изломанный срез, уставившийся в черную бездну шахты.

Но увидел он совсем другое. Труба перестала раскачиваться и снова стала горизонтальной, однако форма ее изменилась. Под тяжестью неизвестного груза потолок просел, кое-где в нем зияли дыры, на полу опять появились железные обломки. Улисс сделал еще десяток шагов и остановился. Теперь ему стало ясно, что произошло. Невообразимый клубок металлических прутьев, ферм и листов обрушился здесь на коридор, проломил потолок и перегородил проход.

Этого только не хватало, с тоской подумал Улисс. Полифем ничего не знал об этом обвале, он говорил, что монтажный лаз цел и невредим. Да и как бы иначе он прошел здесь? Но за сто лет в шахте, видно, многое изменилось… Что же теперь делать? Он просунул голову и руку в отверстие в потолке и долго всматривался в переплетение железных обломков. Границы кучи скрывались в темноте, и никаких путей обойти ее не было видно. Она висела на трубе монтажного лаза, как на веревке, протянутой над пропастью, и в любой момент могла ее оборвать. Все же Улисс попытался, выбравшись на крышу лаза, пройти несколько шагов по торчащей из кучи ажурной ферме, и только жуткий скрежет проседающего металла заставил его повернуть назад. Ему стало ясно, что пройти здесь не удастся.

Так что же, выходит, всему конец? Значит, зря он шел сюда, зря заучивал с Полифемом план шахты, никому и ничем он не может помочь, и нужно возвращаться назад? Сидеть в Городе за стеной и ждать, чем все кончится? Нет! Так думать нельзя. Должен быть выход. Зубами буду стены грызть, подумал Улисс, правильно Полифем сказал.

Он вернулся к люку и тщательно осмотрел весь блиндаж, потом снова проделал путь к месту обвала, пытаясь пролезть или хотя бы заглянуть в каждую пробоину в стене. Но все напрасно — безопасного прохода не было. Разве только… Стоя перед завалом, Улисс осветил беспорядочное нагромождение ржавого железа. Пытаться преодолеть его сверху бесполезно, вся конструкция шатается от малейшего прикосновения. А вот снизу… У самого пола изогнутые балки, перекрещиваясь, образовали узкую щель. С рюкзаком и автоматом в нее не протиснуться — нечего и пробовать, но если оставить все это здесь, можно, пожалуй, пролезть под кучей, ничего не задев. Если, конечно, под ней вообще есть сквозной проход…

Улисс опустился на колени и заглянул в узкое треугольное отверстие. Он увидел иззубреный обломок трубы, упирающийся в пол, и второй — чуть дальше, но один можно будет обогнуть слева, а другой справа, тонкий металлический лист, свисающий до самого пола, можно, пожалуй, приподнять, а дальше… Ну, да там видно будет.

Он снял автомат и прислонил его к лежавшему у стены рюкзаку. Из всех инструментов у него остался только маленький топорик. Лежа на спине и держа в одной руке свечу, он осторожно протиснулся в проем под нависающими над полом балками и медленно пополз вперед — туда, где в темноте густо переплетались ветви железных зарослей…

— У-у-ли-исс!

Голос был слабый и далекий, но такой зовущий, полный отчаянья, что, услышав его, нельзя было ни минуты оставаться на месте.

— Я здесь! — закричал Улисс. Он попытался вскочить, но острый край плиты уперся ему в грудь и не дал даже шевельнуться.

В чем дело? Улисс некоторое время не мог сообразить, что произошло. Наконец, он вспомнил. Ф-фу! Все понятно. Кажется, просто уснул. Он протянул руку и нащупал в темноте толстый проволочный жгут. Да, да. Все правильно. Нужно ползти вдоль него. Там, впереди, виднелась какая-то дыра. Но почему сейчас ничего не видно? Ну да, свеча погасла. Сколько же времени прошло? Он полз под огромной кучей металла, находил проходы, попадал в тупики, возвращался и снова продвигался вперед, а может, и не вперед, — сохранять здесь направление было очень трудно, — пока, наконец, не обнаружил этот жгут и не решил двигаться вдоль него.

Все верно, только нужно зажечь свечу, а для этого хорошо бы выбраться в какое-нибудь более просторное место, где можно хотя бы перевернуться со спины на живот и достать спички. Улисс подался чуть вперед и вдруг почувствовал, как пол под ним дрогнул от тяжелого беззвучного удара. Он насторожился. За первым ударом последовал второй, третий, плита над ним ритмично вздрагивала, и Улисс вдруг вспомнил, что так уже было. Он уже слышал, вернее, ощущал эти удары перед тем как уснул. Нет не уснул, а потерял сознание! Едва вспомнив все это, Улисс почувствовал, что у него снова кружится голова, он уже не мог определить, где верх, а где низ, ему показалось, что пол коридора проваливается, и он летит, кувыркаясь, в бездонную глубину шахты…

…Белый холодный свет… Нет, просто несколько светящихся точек где-то там, в невообразимой вышине… Наверное, звезды. Значит, опять сплю, подумал Улисс. Ну и хорошо.

Эти несколько звезд светили с неба специально для него, лежавшего на самом дне бездонного колодца… Колодца? Нет, шахты. И не на дне, конечно, что за ерунда? Улисс попытался поднять голову, но сейчас же в затылке отозвалась такая боль, что зарябило в глазах. Он потрогал затылок рукой и нащупал огромную шишку. И все-таки жив, подумал он. Опять жив. И, кажется, остался на том же месте. Да, вот трубы, вот плита, а вот и проволочный жгут, вдоль которого нужно ползти. Только звезды… Откуда они взялись? Он зашевелился, окончательно выбрался из-под плиты и, застонав от боли в затылке, сел. Можно считать, что все в порядке, руки и ноги слушаются, крови вроде бы нет, а на остальное наплевать… Он поднял голову. Звезды сияли в темноте, ничего не освещая, ко всему равнодушные и неподвижные; наверное, совсем так же они висели над планетой и до войны, и войны никакой не заметили, и не знали, что теперь с планеты их можно лишь изредка увидеть в разрывах багрово-серых туч.

Значит, уже ночь, подумал Улисс. А звезды видны через какую-то дыру. Интересно, можно ли до нее добраться? Это очень бы пригодилось. На обратном пути.

Он зажег свечу и, осмотревшись, обнаружил вдруг, что все вокруг изменилось, и прохода, которым он добрался сюда, больше не было. Зато баррикада из переплетающихся труб впереди стала гораздо реже, прозрачней, в ней появились большие темные проемы. Похоже, все, что могло обрушиться здесь на пол, обрушилось от последнего удара, и подпирало кучу теперь только то, что держалось по-настоящему крепко.

Повезло, подумал Улисс. Легко отделался. Сколько железа упало вдруг! Этого хватило бы, чтобы раздавить сотню человек. В крупу, в пыль… Отчего же случился обвал? Может быть, виноват таинственный обитатель подземелья?

Улисс нырнул в один из проемов и сейчас же обнаружил длинный низкий проход под опустившимся почти до пола, но все же целым потолком монтажного лаза. Завал здесь кончался, ползти было легко, и он быстро продвигался вперед. Коридор пошел вверх, стены его постепенно распрямились, он приобретал свою первоначальную форму. Кажется, пробрался, думал Улисс. Все-таки пробрался! В азарте он ударил кулаком в стену. Пролез ведь! Прополз, просочился! Вот здесь где-то должна быть лестница вниз, а там уж пустяки! Он пополз быстрее, не обращая внимания на боль в затылке, забывая о том, что обратная дорога отрезана, может быть, навсегда…

Скоро по правой стороне в стене коридора обнаружилось темное круглое отверстие. Заглянув в него, Улисс убедился, что он на верном пути: вертикальная металлическая лестница вела вниз, вглубь шахты. Спуск предстоял долгий, но это его не пугало, даже если лестница окажется разрушенной, он сумеет спуститься — здесь уже есть обходные пути. Свечу пришлось погасить — чтобы держаться за перекладины, нужны обе руки, но чем ниже спускался Улисс, тем сильнее разгоралось внизу красноватое свечение. Значит, Полифем не ошибся — аварийное освещение исправно проработало сотню лет, и маленькие тусклые лампочки все еще горели в помещениях нижнего этажа.

Улисс зашагал вперед по коридору, отсчитывая попадавшиеся изредка двери и люки. Три, четыре, пять… Следующая! Да, вот она, широкая двухстворчатая железная дверь, ведущая в помещение с распределительным пультом. Так говорил Полифем. Улисс не знал, что это за пульт такой, да ему и не было до него дела, он должен только поддеть одну крышку и добраться до толстых черных проводов. Но для этого нужно сначала попасть в комнату… Он взялся за ручку двери и потянул. Закрыто. Все правильно, чтобы ее открыть, нужно перепилить вот эту скобу или отвинтить вон те три болта наверху. Но инструменты остались в рюкзаке, до них теперь не добраться. Если только топор. Маленький, удобный топорик из прочной стали. Ничего, как-нибудь… Он просунул лезвие топора под скобу, слегка ее отогнул, потом ударил сверху, снова отогнул, снова ударил… Скоба изгибалась все легче, вот появилась на ее поверхности трещина, и, наконец, жалобно звякнув, железная полоска переломилась. Створки двери распахнулись, и в глаза Улиссу ударил яркий свет…

Черный человек привычным движением нажал кнопку, даже не взглянув на циферблат. Еще один час. Ночь подходит к концу. Где же парень? Почему застрял? Перепиливает засовы? Или заблудился в лабиринте монтажного лаза? А может быть… Нет, только не это. Если Улисс погиб, он даже не сможет ничего толком узнать. Снова потекут годы беспросветного сидения в подземной тюрьме. Тюрьме без решеток и запоров, и оттого еще более мрачной и холодной.

— Господи, помоги ему!

Человек встал и заходил по комнате.

— Растяпа, слизняк! — шептал он, обращаясь к себе. — Почему ты не пошел сам? Куда ты отправил его, зеленого мальчишку, почти дикаря! Старый трусливый убийца!

И вдруг под потолком вспыхнула и замигала белая лампочка, заверещали, запели сигналы тревоги, и бесцветный синтетический голос произнес: «Внимание, авария в системе контроля напряжения. Авария в системе тепловых датчиков. Авария в системе автоматического старта. Автоматический старт невозможен. Внимание…»

Человек медленно опустился в кресло.

— Ну, вот и все, — произнес он, обращаясь к циферблату на стене, — ну, вот и все.

Слезы текли по его щекам, черным от въевшегося в них пепла войны.

«Я говорил Улиссу, — думал он, — что война длилась один день. Я обманул его. Она кончилась только что. Она шла, не переставая, все это время, потому что пока опасность висит над головами людей, война продолжается».

Он еще долго сидел, глядя в пространство, а потом вдруг вскочил, как ужаленный.

— Да что же это я? Ему ведь, наверное, нужна помощь? Скорее туда, к нему!

Он подхватил стоявший у стены автомат и бросился было к выходу, но у двери остановился и, обернувшись, поглядел на циферблат. Конечно, этот механизм не играет теперь никакой роли, но стрелка продолжает двигаться, и уйти сейчас, когда она снова приближается к красной черте…

— Хорошо, — сказал себе человек, — я останусь и дождусь этого момента. Главное — вытерпеть всего несколько минут. Это излечит меня сразу от всех страхов.

Он сел в кресло и впился взглядом в циферблат. Стояла глубокая тишина, белая лампочка продолжала вспыхивать и гаснуть. Стрелка медленно приближалась к красной черте. Вот уже не толще волоса зазор между ними. Пальцы человека стальной хваткой стиснули подлокотники кресла. Глаза его готовы были выскочить из орбит.

И вот стрелка коснулась красной черты, наползла на нее, миновала… и, упершись в правый конец шкалы, замерла. Тишина ничем не нарушалась. Последний снаряд войны уже не мог взлететь.

Солнце уже поднялось, когда Улисс и Полифем выбрались, наконец, из тумана. Улисс оглянулся и увидел долину совсем такой же, как в первый раз. Высокие отвесные стены, освещенные восходящим солнцем, казались розовыми, туман клубился кипящим морем. Улисс перебросил автомат за спину и, бережно прижимая к груди коробку с ампулами, зашагал в гору. Ксана, думал он. Жива еще, может быть, Ксана!..

Ветер серое небо качает.

Вьется вьюжное веретено.

И латунный фонарь освещает

Площадь. А в подворотнях — темно.

Пахнут постной селедкой афиши.

У Луны — азиатская стать.

Космы свесили белые крыши,

Как в товарном — солдатская мать…

Все толпятся у «Иллюзиона»,

Все желают теперь посмотреть,

Как во тьме, где рыданья и стоны,

После Взрыва мы будем гореть.

Разве может про это — искусство?!

«Все мы смертники, — думаю я.—

Только пусть так же снег валит густо

За чугунным крестом бытия.

Пусть — над свежей отцовой могилой,

Что затеряна в гулких полях,

Снег встает живописною силой,

Обращая страданье во прах…

Пусть летит на румяные лица —

Почернеть им не скоро дано,—

В перекрестья, в проулки столицы,

Где за стеклами — елки, вино!

Эти жесткие зимние звезды,

Этот Космос, где холодно нам,—

Чистым снегом, суровым и грозным,

Пусть нас бьет по щекам и губам!

Мы живые. Живые. Живые!

Губы кутай в дырявый платок!

…А восстанут столбы огневые,

Опрокинется звездный лоток —

Всей гражданской слепой обороной,

Изучаемой присно и встарь,

Белым пламенем Иллюзиона,

Где глядели в экран, как в алтарь.

Криком девочки в затхлом подвале,

Факелами горящих ступней —

Встанет все, что мы Жизнью назвали,

Перед тем, как проститься нам с ней».

В одном большом и шумном городе на берегу океана жил да был один купец. Купец был глубоко несчастен.

Нет, дело вовсе не в том, что он был беден; купец, напротив, слыл достаточно богатым человеком. У него было шестнадцать больших и малых кораблей и девять караванов по тридцать четыре верблюда в каждом. Случались, правда, штормы, и кораблей становилось меньше. Бывало и такое, что караван не возвращался из пустыни. В те далекие времена песчаные кроты обитали в пустыне едва ли не повсеместно, и поэтому часто можно было услышать, что тот или иной путешественник увлечен под землю этими ненасытными чудовищами. Да, что и говорить, торговые предприятия бывают подчас не столь выгодны, сколь разорительны. Однако, когда дело поставлено широко, то доходы непременно покрывают расходы. Так было и с нашим купцом. Потеряв в одном предприятии, он втрое обретал в другом, и на полученные барыши взамен погибших кораблей строились новые, на смену старым съеденным верблюдам покупались молодые и непуганные, еще не знавшие коварства песчаных кротов.

Конечно, купец мог бы владеть куда большим числом кораблей и верблюдов, но он не желал этого. Он опасался, что тогда у него совсем не останется времени для того, чему он посвятил всю жизнь.

Купец, я повторяю, был несчастен. Он был болен. Болезнь его была столь же странная, сколь и неизлечимая. Стоило лишь купцу выйти за порог своего дома, как он тут же начинал задыхаться. В доме он был совершенно здоров, но даже перейти улицу и проведать соседа он был не в силах. Самые умудренные лекари и самые искусные мудрецы и заклинатели ничего не могли поделать с его диковинным недугом. Купец был обречен до конца своих дней безвыездно и безвыходно пробыть в стенах родного дома.

И, наверное, поэтому купец год от года отсылал свои корабли и караваны во все более и более дальние страны.

Вернувшись из дальней страны, капитан — или же караван-баши — спешил к купцу поведать о виденных диковинах, а уж потом беспокоился о сохранности доставленных грузов и ценностей.

Воссев на благоуханный таммузский ковер, торговый посланец принимал из рук хозяина полную чашу птичьего молока и начинал свой рассказ.

Не мне вам говорить, сколько в те далекие времена ходило по свету всяких небылиц о дальних и неизведанных странах. Люди любили посудачить об острове вечной весны или об источнике молодости, о странах, над которыми никогда не восходит солнце, или же о людях без голов, но с ушами. Однако купец желал слушать только правду. И если посланец хотел рассказать о чем-либо необычном, то он должен был подтвердить истинность своих слов. Так, когда седобородый караван-баши поведал о встреченной им на пути стране говорящих пчел, то он не преминул открыть небольшую шкатулку, на дне которой сидело одно из этих диковинных насекомых. Говорящая пчела ублажила купца разговором и пением на неведомом языке, караван-баши был одарен двумя сотнями полновесных монет, а любознательный купец подрезал пчеле крылья еще долгие месяцы наслаждался ее непонятными, но весьма благозвучными речами.

С превеликой радостью купец рассматривал волшебный кристалл, сколотый со скалы Нетленной Памяти. Яркие, непрерывно сменяющиеся картинки повествовали купцу о жизни давно забытых людей из некоей неведомой страны — скала Нетленной Памяти хранила в себе память обо всем, когда-либо случившимся на свете. Некоторым счастливцам удавалось найти и отколоть кристалл собственной жизни, однако это случалось крайне редко.

С неменьшим интересом купец разглядывал летучую собаку и подводную лошадь — подводные люди успели разбежаться, и капитану досталась только лошадь…

Одним словом, шестнадцать кораблей и девять караванов привозили купцу столько диковин, что он временами напрочь забывал о своей болезненной привязанности к дому. От зари до зари купец, как малое дитя, забавлялся невиданными чудесами; у него едва хватало времени поддерживать торговые дела.

Шли годы. Купец старел. Он увидел и познал столь многое, что все труднее и труднее стало удивлять его. Все чаще вспоминал он о своей болезни, все чаще становился грустен, а порою и мрачен. Не раз уже случалось такое, что новоприбывший капитан — или же караван-баши — был с позором изгоняем из покоев купца. Изгнанные дивились крутому нраву купца — ну чем не чудо таракан величиною с собаку, ну разве не достойна восхищения рыба, живущая в гнездах, как птица?!

Но старый купец был непреклонен. Он требовал чудес.

А тех, казалось, уже и вовсе не осталось на свете.

И все же…

Однажды новоприбывший капитан воссел на благоуханный таммузский ковер, принял из рук купца полную чашу птичьего молока, медленно выпил ее до дна, а потом, после долгого молчания, осторожно развернул пергамент… и показал купцу травинку.

Маленькую, желтую, высохшую травинку.

— Что это? — удивился купец.

— Трава.

— Чудесная?

— Нет, обыкновенная.

Купец гневно свел брови, и капитан поспешно объяснил:

— Эта трава выросла там, где никто еще не был.

Купец некоторое время молчал, а потом осторожно спросил:

— Что это за страна?

— Там никто еще не был, — также осторожно ответил капитан.

— А это правда?

— Я ничем не могу подтвердить правоту своих слов. Ты просто должен поверить мне или нет.

Купец долго молчал, внимательно рассматривал травинку, потом сказал:

— Иди.

И все. Капитан не получил награды, но он и не был изгнан из покоев, что, надо признаться, тоже почетно.

Капитан ушел, а купец еще долго рассматривал засохшую травинку и думал: вот частичка страны, в которой никто еще не был, никто ничего там не видел и не слышал. Об этой стране он, прикованный к дому, знает не меньше, чем те, кому под силу обойти весь свет… Нет, он при желании может узнать об этой стране неизмеримо больше любого смертного — ведь только у него одного имеется частичка этой никому не доступной страны.

Купец заперся в покоях и приказал не допускать к себе никого, кроме своих новоприбывающих посланцев.

Но так как ближайший караван ожидался не ранее будущей весны, то купец добровольно отрекся от мира на четыре долгих зимних месяца.

Должен вам сразу сказать, что это добровольное затворничество оказалось весьма и весьма плодотворным. Поначалу, после долгих раздумий и сличений с коллекциями трав, доставленных ему из дальних стран, купец убедился, что травинка сорвана с подорожника. Сей подорожник был не совсем похож на другие, ранее известные подорожники, однако никакому другому растению травинка принадлежать не могла. Если же это так, и если, кроме этого, учесть, что в таинственной стране не обитают люди, то можно смело предположить, что травинка росла не при дороге, а возле звериной тропы. Быть может, тропа эта протоптана оленями или антилопами… Нет, скорее всего антилопами, ибо если судить по тому, что травинка весьма сильно высохла, то получается, что она росла не в лесу, а на открытом месте… и в жаркой стране.

Купец прикрыл глаза и представил себе бескрайнюю степь, густую траву и тайную тропу антилоп, ведущую к водопою.

А что, если там… Купец поднес травинку к своим слабым глазам…

И ему показалось, что в его покои ворвался свежий морской ветер. Ну да, конечно же, травинка пахла морем! Далеким, неизвестным морем. В этом диковинном, дотоле неведомом запахе угадывался шумный прибой, цветущие водоросли и еще нечто такое, о чем купец не знал и даже не догадывался.

Однако запах моря был очень приглушенным, он перебивался запахом знойной равнины, шуршанием неведомых трав. Несколько дней купец расхаживал по покоям, разглядывал травинку и представлял себе далекое, необычайно синее море, летучих рыб над горизонтом, трусливых, торопливых крабов у самой линии прибоя. Капли воды блестели на их массивных панцирях, тонкие лапки ловко семенили по песку, трепетали длинные упругие усы…

А сразу же от берега начинались холмы. Трава давно уже пожухла под ярким и знойным солнцем. В траве стрекотали цикады, суетились термиты…

Но что если все это вовсе не так? Что если это плод ничем не подкрепленного воображения? Долго не решался купец проверить свою догадку. Несколько раз подходил он к заветной шкатулке, доставал ключик, проворачивал его в замочной скважине, слушал мелодичный звон потаенного секрета… и так и не решался открывать крышку.

Нет, лучше мечтать! В мечтах все было ясно, красиво и, главное, так, как ему хочется.

И тем не менее по прошествии известного времени купец открыл-таки шкатулку, достал оттуда рогатую заморскую раковину…

Приложил ее к уху…

И услышал голос далекого моря. Того самого моря, в котором водились подводные люди, подводные лошади и странные рыбы, жившие в гнездах, как птицы. Купец прислушивался и явственно услышал непонятные речи подводных людей, ржание подводных лошадей и нежные трели тех самых странных рыб, что жили как птицы. Убедившись, что рогатая раковина вполне исправна, купец осторожно опустил в нее заветную травинку, немного подождал, а затем, умерив волнение и сердцебиение, припал левым, более чутким ухом…

И услышал шум прибоя, шуршание краба, ползущего по песку. Услышал он и то, как шлепались в воду игривые летучие рыбы, и как ядовитая медуза подкрадывалась к стае беспечных бархатных рыб, и то, как вздыхала старая, беззубая акула.

Три дня он слышал одно лишь море. И только на четвертый день, когда переменился ветер, купец услышал берег…

Какой-то зверь крадучись спустился к морю, постоял немного, подождал, потом ударил по воде — и вытащил краба. Потом еще и еще одного. Зверь довольно урчал…

Но что это за зверь, купец не знал. Он отчетливо слышал, как под ногами зверя скрипел прибрежный песок, как волочился по земле пушистый длинный хвост… А вот что это за зверь, купец так и не смог догадаться.

Ну что ж, неведомые земли на то и есть неведомые, чтоб в них водились невиданные звери. Утешая себя таким образом, купец не спеша открыл потайную дверцу и достал из чудесного шкафчика волшебную трубку. Быть может, она поможет раскрыть тайну неведомой страны?

Волшебная трубка была такова, что стоило лишь навести ее на какой-либо предмет, как тот представал в весьма и весьма увеличенном виде, что и позволяло дойти до его исконной, часто неведомой сути.

Однако на сей раз волшебная трубка, увы, оказалась бессильной. Напрасно любознательный купец дни и ночи просиживал за столом, рассматривая травинку посредством приблизительных и умножительных стекол, вставленных в волшебную трубку. Да, он смог досконально рассмотреть таинственную травинку, изучить ее до мельчайших частиц и даже проникнуть в ее внутреннее строение, однако увидеть, что окружало травинку в неведомой стране, он так и не смог. Быть может, виной тому было несовершенство волшебной трубки, быть может, неудача заключалась в том, что травинка была чрезмерно сухою, а может, просто любопытство было сковано незначительною зоркостью самого наблюдателя. Но как бы там ни было, вскоре — через месяц — купец отложил волшебную трубку в дальний ящик и надолго задумался.

Решение пришло к нему лишь поздним вечером. Он вдруг подумал, что днем его разум бодрствует и переполнен догадками одна невероятней другой… Но так только кажется! Ничего невиданного купец измыслить не может, он только преувеличивает, изменяет или же искажает в лучшую сторону все то, что ему привиделось или прислышалось ранее. Днем, как это не прискорбно, мысль принадлежала не купцу, а его капитанам, караван-баши и прочим рассказчикам, которые и заполонили его воображение. А ночью… Никто не может увидеть чужой сон, никто не в силах вмешаться в него, изменить. Во сне — вот где купцу откроется тайна неведомой земли!

Перед тем как отойти ко сну, купец положил заветную травинку себе под подушку, и сон его был приятен и крепок. То же самое повторилось и на следующую ночь, и на пятую, и на десятую. Травинка лежала под подушкой и не шевелилась, купцу же снились волшебные, невероятные сны, в которых он переносился в ту самую далекую страну, где никто еще не был. Однако…

Вся беда была в том, что каждый раз, проснувшись утром, купец ничего не мог вспомнить. Совсем, ровным счетом ничего! Который раз он просыпался счастливый и радостный, вставал, улыбался… И вдруг понимал, что вновь ничего не помнит. Где-то в глубине души замирало почти незнакомое, но очень желанное чувство, и снова купец оставался один, без мечты, которая исчезла, рассеялась, опять ускользнула, и все.

Долгое время купец не знал, как же ему быть, как обрести доверие у скрытной травинки. Быть может, она опасается, что он таит какие-либо недобрые намерения по отношению к стране, в которой никто еще не был? Отнюдь и еще раз отнюдь! Сердце купца преисполнено одним лишь любознанием. И, дабы таковое уверение не казалось голословным, он аккуратно уложил травинку в маленький сафьяновый мешочек, который — на золотой цепочке — повесил у себя на груди, рядом с сердцем, и стал ждать.

День. Ночь. Неделю. Месяц.

Купец был уверен, что рано или поздно сердце согреет травинку своим теплом, разбудит стуком — и тогда он увидит и услышит о таинственной стране все, что ни пожелает.

Однако время шло, а травинка молчала. Кончилась зима, стихли знойные песчаные метели и наступила весна — похолодало, прошли первые дожди, и расцвели земляничные деревья за разноцветным узорчатым окном…

Как вдруг как-то под утро купец проснулся, схватился за сердце… и почувствовал непривычное жжение, исходившее из-под сафьяна. Удивленный купец поспешил к окну, к свету. Там он снял золотую цепочку, развязал сафьяновый мешочек…

И положил на ладонь травинку из неведомой страны. Травинка была горячая и… не сухая и желтая, а сочная и зеленая. Так, значит, травинка согрелась и ожила! Так, значит…

Но тут травинка медленно, едва заметно шевельнулась.

Отделилась от ладони.

Поднялась еще немного, и еще.

А после развернулась и полетела… нет, скорее поплыла к распахнутому окну.

Травинка летела медленно, так что ничего не стоило ее остановить, однако купец не стал ей препятствовать. Он стоял, склонив голову набок, и смотрел… как травинка выплыла из окна, перелетела через двор, взмыла над крышами соседних домов…

И больше никогда уже не возвращалась.

Купец же некоторое время молча расхаживал по покоям, а потом позвонил в колокольчик, призвал слуг и объявил им, что отныне он будет жить как и прежде, не затворяясь от мира. И было по сему.

На следующей неделе вернулся посланный купцом караван, груженый белым песком из сахарной пустыни, а также листьями блинного дерева. Купец весьма благосклонно встретил седобородого караван-баши, щедро потчевал его птичьим молоком и ублажал мирной беседой. Караван-баши в свою очередь поведал о том, какой величественный пряничный город повстречали они посреди белосахарной пустыни и как тамошние жители весьма дешево меняют листья блинного дерева на железные ножи и серебряные колокольчики.

Купец улыбнулся и кивал.

С тех пор, слушая приезжих путешественников, он неизменно был к ним благосклонен, ибо чувствовал себя равным среди равных — он ведь тоже видел такое, чего не видели другие. Да, он при этом потерял целую страну… Нет, почему же! Он не потерял, а подарил травинке целую страну, в которой никто еще не был. О той стране никто ровным счетом ничего не знает, а посему, зажмурившись, ее можно представлять такой, какой захочешь. Купец так и делал. И улыбался.

А в остальном он был по-прежнему богат и несчастен.

Квардилион — это я. Я командир, и под моим началом двадцать воинов. Пять квардилий — штандарт, пять штандартов — колонна. Когда колонна входит в город, улицы пустеют. В городе пыль, тишина. Только слышится:

— P-раз!.. Р-раз! — и дружный топот наших ног. Да еще лязгают латы, скрежещут, сшибаясь, щиты. Щиты у нас высокие, широкие, и в сомкнутом строю колонна — как змея, покрытая железной чешуей. В колонне мы неуязвимы.

А поодиночке мы в город не ходим.

Здесь круглый год жара. Ветер с пустыни приносит песок. Песок под ногами, песок на зубах. Когда смотришь на небо, то солнца почти не видно — все небо в пыли. Зачем здесь построили город? Кривые улицы, дома без окон, стаи голодных собак, на перекрестках нищие — гнусавые, кривые, в язвах. Когда я вывожу свою квардилию в дозор, то всякий раз кричу при виде нищих:

— Бей их!

Их бьют, они не ропщут — расползаются. А если мы входим в дома, то и там нам никто не перечит.

Ночами я почти не сплю: мне душно. Я прослужил в этом проклятом городе уже шесть лет и ни разу не видел дождя. Деревья и трава здесь тоже не растут, здесь сохнет и крошится даже камень.

Каждое утро под звуки трубы мы выбегаем из казармы. Похлебка, сыр, кружка воды — и в строй. До обеда муштра. В обед опять похлебка, сыр, кружка воды — и в строй. Два раза в месяц мы ходим в дозор. И так от весны до весны. Весной, назавтра после… Да! Весной приходит пополнение. Всех воинов меняют; мы, квардилионы, принимаем новобранцев. День-два знакомимся, а после вновь: похлебка, сыр, кружка воды — и в строй.

Порой мне кажется, что все это мираж. Быть может, я давно убит — еще тогда, в сражении при Кардах, — мое тело сожгли, а душа переселилась в Город Мертвых. Здесь нет живых людей, одни лишь тени. А я? Разве я человек? Я не способен чувствовать — ни радости, ни боли, ни добра, ни страха. Я одичал, я — зверь. Шесть лет я не видел дождя, и я уже не помню, что такое лес, деревья, трава.

Правда, однажды…

Однажды в тени за казармой я увидел маленький росток. Росток был чахлый, серый, запыленный. Но я был несказанно рад: я наконец-таки увидел жизнь! Я опустился на колени и осторожно стер с травинки пыль. Я взрыхлил вокруг нее землю ножом. Я поливал травинку дважды в день. Вода у нас, конечно, привозная, и выдают ее строго по норме, но я не жалел; травинка выпивала половину моей доли. На пятый день она зазеленела, на восьмой… засохла.

Вот так я умер во второй раз. Теперь я точно знал, что нет ни города, ни жителей, ни гарнизона, ни меня, а есть лишь тени мертвых. Казалось бы, жизнь кончена и можно успокоиться, пора в конце концов привыкнуть. Ведь у меня на плече шесть нашивок — шесть раз я встречал здесь весну… О, будь она навеки проклята!

Когда-то я служил на севере; дождь там замерзает в белую колючую крупу. На севере все ждут весну — и природа, и люди. А здесь, накануне весны…

Мы встаем до рассвета. Похлебка, сыр, кружка вина — и в строй. И муштра до обеда. А вечером кружка вина — и в дозор. Ночью снова муштра.

А за три дня до равноденствия колонна входит в город и идет по улицам. Двери и ставни закрыты, кругом тишина. Лишь пыль, да выкрики «р-раз!.. р-раз!», да дружный топот наших ног.

И за два дня до равноденствия…

И за один…

Мы маршируем от рассвета до заката. Молча. Мы ни о чем уже не думаем, мы отупели от жары и от муштры. Меня качает… Нет! Я присягал! И я иду. По мне ровняют шаг.

Когда из строя смотришь на дома, то кажется, что город пуст. Нет, город полон жителей, и все они сейчас приникли к щелям и глазкам, они смотрят на нас и страшатся. Несчастные! Они такие же, как я, их привезли сюда и поселили…

Но мне до этого нет дела. Я исполняю долг. Я устрашаю духов прошлого. Я мертв. Я ничего не чувствую.

И тем не менее…

В ночь перед равноденствием я оживаю!

Надрывно играет труба, мы выбегаем из казармы, строимся. Короткие команды, перекличка — и колонна, укрывшись щитами, выходит из лагеря.

— P-раз! — кричат. — P-раз!

И я подхватываю:

— Р-раз!

И чувствую: во мне клокочет ненависть! Я жив! Шире шаг, шире шаг! Меня сослали в дальний гарнизон, и я глотаю пыль, пью протухшую воду — за что?! Кто ответит за это?! Отвечу я сам.

Вступаем в город. Город пуст. И только где-то впереди, над площадью, небо краснеет огнем. Это они. Что ж, нам не привыкать! Мы прибавляем шагу. Лязгают латы, скрежещут щиты. Ряды плотно сомкнуты. P-раз! P-раз! Поворот, и еще поворот…

А вот и площадь. На площади — они. Толпа. У каждого в руке горящий факел. Поют, но голосов не слышно.

Когда-то здесь стоял Храм Солнца, но после известных событий его разобрали, а из оставшихся камней построили казармы. Нам. За городом.

Толпа стоит как раз в том месте, где раньше был Храм. Пылают факелы, открыты рты. Говорят, что как только покажется солнце, гимн сразу станет слышимым. Но, слава бессмертным богам, до рассвета еще далеко. Мы перестраиваемся в линию, обнажаем мечи и начинаем бить ими по щитам. Толпа неподвижна. Поют. И тогда…

Из сотен наших глоток вырывается клич:

— Барра! — Глубокий вдох, и снова: — Барра! Барра!

И мы идем на них. Стена щитов, лес поднятых мечей…

Да это, скорей, не мечи, а железные палки. Настоящий меч для боя должен быть коротким, он чуть длиннее локтя и остро заточен. А этот — длинный и тупой. Мы не воюем с толпой, мы ее разгоняем. Подойдя к ней вплотную, мы снова кричим и начинаем бить собравшихся по головам. Толпа отступает, но не разбегается. Одни из них поют, другие поднимают факелы, что-то кричат — крика тоже не слышно. А мы, плечом к плечу, тесним их все дальше и дальше и, укрываясь щитами от факелов, бьем, вновь тесним… И вот в нас полетели камни. Камни гремят по щитам, мы кричим и тесним, бьем длинными тяжелыми мечами. С каждым годом разгонять толпу становится сложнее. Вот кто-то, неловко укрываясь щитом от камня, упал. Мне самому разбили щеку.

— Барра! Барра! — Мы подражаем крику разъяренного слона.

Толпа хоть и медленно, но отступает. Плечом к плечу, меч вверх — меч вниз, меч вверх…

И они наконец побежали. Прекрасно. Шире шаг. Расслабиться. Меч вверх…

И град камней! Какие точные и сильные удары! Крик, ругань, и кто-то споткнулся, упал… И снова град! Я едва успел укрыться. Опять кто-то упал. Мы сомкнули ряды и закрылись щитами. Я осторожно выглянул…

А, вот оно что! Это пращники. Они дружно выбегают из толпы, дают по нам весьма прицельный залп и вновь скрываются. Увы, такого прежде не было.

Но ведь и мы им тоже что-то приготовили! Наш строй вдруг расступился, и…

Откуда-то издалека слышится топот и ржание. А вот уже ближе. Еще. И еще. И…

Мчатся колесницы! Четверки сытых лошадей, возницы в латах, ступицы утыканы кривыми острыми ножами. Колесницы на полном ходу врезаются в толпу и давят, топчут, мнут! Возницы хлещут лошадей, кричат… и уносятся прочь. Грохот и лязг замирают в ночи…

Толпа стоит. Растерзанная, сломленная.

— Барра! Барра!

И, сомкнув ряды, мы вновь идем на них. Меч вверх — меч вниз, меч вверх — меч вниз. В нас бросают камнями, а мы крушим, тесним, кричим. Крик опьяняет нас, крик помогает нам не замечать ударов, не спотыкаться о тела убитых и даже…

Он размахнулся пращой и метнул. Я укрылся щитом. Он прыгнул на меня — я упредил его мечом. Он упал. Я склонился, ударил — он дернулся и замер. Я посмотрел ему в лицо — и ужаснулся! Я встал перед ним на колени… Нет-нет! Я подскочил и громко крикнул:

— Барра!

Крик разъяренного слона сильнее памяти. Я снова поднял меч и двинулся дальше. Меч поднимался, опускался, поднимался, опускался. Строй был давно уже нарушен, каждый бил в одиночку. Спешили. К рассвету все должно быть кончено. Ведь если хоть один из них останется в живых и запоет при виде солнца, то, говорят, случится нечто страшное. Я поднимаю, опускаю меч. Я поднимаю, опускаю — и толпа редеет, падают последние. Никто из них не убегает, они, как и прежде, надеются, что хоть один из них увидит солнце, и тогда…

Напрасно. Мы стоим на площади. Я командир, и под моим началом восемнадцать воинов, квардилия. Пять квардилий — штандарт, пять штандартов — колонна. Тот, кто бросался на меня, лежит с открытыми глазами. И все они лежат. Мы победили.

— Барра! Барра!

Короткая команда, левое плечо вперед — и, сомкнутым строем, укрывшись щитами, мы покидаем площадь.

В городе ни огонька. Перепуганные жители не спят, они все как один следят за нами сквозь щели ставен. Несчастные! Зачем их пригнали сюда? Кому понадобился этот пыльный жаркий город? Не будь здесь никого, его давно бы занесло песком. И пусть тогда бы духи мертвых собирались, и пели, и строили бы новый Храм, и снова пели.

Мы покидаем город.

— Р-раз! P-раз!! Р-раз!!!

Нас ждет горячая похлебка с маслом и двойная порция вина.

А на востоке розовеет небо.

…Все это было вчера. Сегодня мои воины ушли. Привели новобранцев. Я говорил с ними, шутил. Двух или трех из них убьют в ночь перед равноденствием, а кто-нибудь сойдет с ума. Те, что ушли сегодня, были белые как мел. Шутка ли — сражаться с духами!

Да, воинов меняют, квардилионы остаются. Словно мы не люди! Что я, ничего не понимаю, что ли? Да я его сразу узнал! Прошлой весной он шел со мной рядом, кричал. А вчера…

Толпа бы никогда до этого не догадалась. Стояли бы, словно бараны. И вдруг — обученные пращники! Строй. Дисциплина. Навык. И, главное, это лицо — шрам на правой скуле. Я еще как-то спросил у него… А вчера ночью он хотел меня убить, только я упредил, а потом наклонился, узнал… Я ошибся? Что ж, можно вернуться на площадь…

И не увидеть ничего. Площадь будет пуста — ни распростертых тел, ни крови, ни даже следов. Когда восходит солнце, тела исчезают — тех, из толпы, и наших воинов. А ровно через год они уже вместе выходят на площадь. И двое из моей квардилии, которые вчера были убиты, на следующий год будут стоять в толпе. И двое из соседней — там же. И десять от штандарта, от полусотни, от колонны. Это уже не толпа, а смелые, обученные воины. И если их товарищи на этот раз составили отряд отменных пращников, то через год…

И мне не страшно, нет. Но это же безумие! Я не могу сражаться со своими! Сейчас я встану и возьму свой меч — короткий, боевой — и выйду на плац. Ночь, все спят. А я опущусь на колени, прижму меч к животу и упаду ничком. Так я умру в третий раз. Но перед смертью громко крикну:

— Барра!

На самом краю далеких, не всеми достижимых пределов, в одной из самых глухих провинций благословенного султаната Роа, проживало немногочисленное племя ловцов бесхвостых ящериц. Бесхвостые ящерицы — зеленые, шестилапые, с умными бордовыми глазами — в великом изобилии водились в ближайшем заливе и были на редкость доверчивыми существами, так что охота на них являлась сущей забавой. Мясо у ящериц было нежное и питательное, а икра их считалась изысканным лакомством и посему подавалась лишь к пиршественному столу. И если кому хоть раз удавалось отведать зернистой, рассыпчатой икры, сдобренной салатом из пряных водорослей…

Но, сами понимаете, не так-то просто снизойти до пищи полудиких рыбаков, и поэтому, отправляясь на базар, они везли с собою не икру бесхвостых ящериц, а бурдюки, полные самого лучшего, самого верного, самого смертоносного яда, слава о котором гремела не только по благословенному султанату, но и далеко за его пределами. Стрелы, смазанные этим чудесным снадобьем, не знали пощады. А добывали яд…

Когда-то это было великою тайной, которая теперь — увы! — доступна слишком многим…

А добывали яд из сока весьма и весьма благоуханных плодов, которые тяжелыми гроздьями покрывали тамошние непроходимые заросли. Плоды считались горькими и несъедобными, но если их прокипятить в специальном отваре, то получался весьма чудесный и ужасный яд, не знающий противоядия.

Мало того — зерна благоухающих плодов, сваренные в ядовитом отваре, набухали и становились круглыми, твердыми и блестящими, как жемчуг. Жители собирали их, несли в храм и слагали к ногам шестирукого идола, покровителя ловцов бесхвостых ящериц.

Храм был маленький, службы в нем отправлялись простые, как и сама жизнь полудикого племени, так что за всесильным идолом присматривал всего один служитель. Был он молод, сух, невзрачен и неразговорчив. Приняв подношения соплеменников, служитель падал ниц и просил у идола удачи в охоте — делал он это гнусаво, торопливо и, признаться, без должного уважения к божеству, — а затем вставал и молча выпроваживал из храма молящихся. Молящиеся не возражали.

Оставшись один, служитель брал опахало из павлиньих перьев и принимался подметать храм, подбирая раскатившиеся по углам ядовитые жемчужины и сбрасывая их к подножию идола, который, кстати, уже утопал в них по самые колени, а потом…

Потом он уходил на берег моря и сидел там до самой темноты, смотрел куда-то поверх горизонта и напряженно думал. Бесхвостые ящерицы шныряли вокруг него, а те из них, что посмелее, даже взбирались ему на плечи и пытались заглянуть в глаза.

Служитель ящериц не видел, не видел он и моря, он видел — в мыслях — далекий океан, тот самый, что омывает земную твердь. Порою служителю удавалось даже представить себе весь земной диск — со всеми землями и островами, морями и океанами. Служитель закрывал глаза и видел, что диск покоится на спинах трех слонов, слоны стоят на черепахе, а черепаха…

Но что это за море, в котором плывет черепаха? На этот вопрос никто не знает ответа ни здесь, в поселке, ни во всем благословенном султанате, ни даже далеко за его пределами. Все лишь говорят, что море это бесконечно и неизведанно. Но если имеется море, то оно имеет глубину, имеет берега… и, возможно, в этом море плавает не одна черепаха, а множество, бесконечное множество — ведь море-то бесконечно! Те черепахи, несомненно, разные, и диски на них разные. Хотя… Среди великого множества людей иногда встречаются два человека, похожие один на другого, как близнецы. Так что вполне возможно, что где-то в бесконечном море плавает такая черепаха, которая несет на себе диск, как две капли воды похожий на земной, и там, возможно, тоже есть султанат, ничем не отличимый от султаната Роа, и есть там племя ловцов бесхвостых ящериц, и храм, и служитель.

Вот если бы увидеть того служителя! Им, наверное, было бы интересно вдвоем. И он, здешний служитель, рассказал бы тамошнему о своей догадке, и тот, тамошний, не рассмеялся бы, не стал тыкать пальцем и обзывать безумцем.

А здесь… В благословенном султанате…

Темнело. Служитель вставал и возвращался к храму, а в спину ему светили далекие и непонятные звезды.

Так продолжалось восемь лет. А на девятый служитель вышел к морю, сел… и увидел на горизонте корабль. Большой корабль с большими парусами и яркими вымпелами. Подобных кораблей служитель раньше не видел. Он встал и, загородившись ладонью от солнца, присмотрелся внимательнее. На палубе диковинного корабля стояли бледные, наверное, весьма нездоровые люди, одетые в странные, стесняющие движения одежды. Повязка на бедра, чалма на голову и пояс для ножа — что еще нужно человеку? А эти… Пожав плечами, служитель развернулся и собрался уходить; он надеялся, что тогда уйдет и этот глупый, бессмысленный мираж.

Но тут раздался грохот. Служитель обернулся. От корабля отделилось маленькое белое облачко. Грохот — второе облачко, грохот — третье, четвертое, пятое… Затем грохот раздался в поселке: там разлетались вдребезги легкие бамбуковые хижины ловцов бесхвостых ящериц. О, если это так, то грохот чужеземцев куда опаснее прославленного снадобья для смертоносных стрел! Охваченный страхом, служитель поспешно вернулся в храм, пал ниц перед всесильным шестируким идолом и в ужасе подумал: а что если и там, в том недостижимом мире, где живет похожий на него служитель, тоже есть большие корабли, болезненно-бледные пришельцы и смертоносные громы? Что тогда?!

Мысли одна безумнее другой снедали служителя, и он, дабы успокоиться, крепко обхватил руками голову и заставил себя забыться.

Погруженный в насильственный сон, служитель не слышал, как чужеземные громы окончательно разметали поселок, как болезненно-бледные пришельцы с гиканьем уселись в маленькие лодки и причалили к берегу. Не слышал он и того, как охваченные ужасом соплеменники тщетно молили о пощаде, как чужеземцы, во славу собственного идола, рубили несчастных. Служитель пришел в себя лишь от удара под ребра. Он поднял голову и увидел, что чужеземцы уже проникли в храм. Трое из них, стоя на коленях, перебирали ядовитый жемчуг в поисках настоящих драгоценностей, а четвертый — тот, что ударил его под ребра, — четвертый спросил:

— Где золото? Камни? Где украшения?

Странно! Чужеземец разговаривал на понятном ему языке. Выходит, ложь, будто на свете есть народы, которые изъясняются между собой столь непонятно, что…

— Где золото?! — повторил чужеземец.

Служитель пожал плечами. Золота в поселке не было. Зачем оно? Его не съешь, им не согреешься, ножи из него быстро тупятся. В обмен на знаменитый яд ловцы бесхвостых ящериц брали пригодные в хозяйстве вещи. Служитель так и объяснил. Его ударили. Он повторил. Его ударили еще и еще. Потом он ничего не помнил…

…И очнулся на палубе диковинного корабля. В море темнело, а на берегу было еще достаточно светло — там догорал бамбуковый поселок. Служитель со связанными руками сидел, прислоненный спиной к мачте. Неподалеку толпились болезненно-бледные чужеземцы, а совсем рядом, заглядывая служителю в лицо, стоял тот самый, что заговаривал с ним в храме. И он опять заговорил. Спросил:

— Ты служишь в храме?

— Да.

— Кто твой отец?

— Двенадцатирукий.

— Где он?

Служитель улыбнулся. Двенадцатирукий отлит из чистого золота, он выше чужеземного корабля и по колени усыпан настоящим жемчугом и драгоценными камнями. К храму Двенадцатирукого четыре дня пути по берегу моря, потом пять вверх по реке, шесть по болоту, семь через горы, а потом… Служитель улыбнулся. Нет, он не скажет. Не потому, что он чтит Двенадцатирукого, духовного отца всех служителей, смотрителей и вершителей таинств. Нет, просто он смотрел на догорающий поселок и улыбался. Он знал, что где-то далеко есть еще один такой поселок, который не сгорел.

— Чему ты улыбаешься? — воскликнул чужеземец. — Я прикажу, и мои люди убьют тебя.

Служитель вновь улыбнулся и тихо ответил:

— Здесь ты убьешь меня, а там — никогда.

— Где это там? — насторожился чужеземец.

Стемнело. Поселок догорел. На небе сверкали звезды.

Служитель подумал, что это его последняя ночь… и рассказал, как умел, о трех слонах, о черепахе, о бесконечном числе черепах и еще об одном служителе, расправиться с которым чужеземец не в силах.

Тот некоторое время молчал, с удивлением глядя на служителя, а потом обернулся, выкрикнул какие-то непонятные слова… и после некоторого ожидания один из его болезненно-бледных спутников принес диковинный шар, раскрашенный разноцветными и неровными пятнами. Чужеземец повертел шар перед глазами служителя, а потом раздраженно спросил:

— Ну и где же твои три слона? Что им здесь подпирать своими серыми спинами?!

Теперь уже служитель ничего не понял, и пришла очередь чужеземца пускаться в объяснения. Он рассказал, что земля не диск, а шар и что его соплеменники не раз уже пускались в плавания вокруг этого шара туда и обратно, но нигде не видели края земли, ни тем более трех слонов, не говоря уже о черепахе.

— Земля кругла, как шар! — сказал чужеземец. — Она одна во всем мире. Одна! Кругом только солнце да звезды. Нет второй черепахи, нет второго султаната Роа, нет второго служителя. Пойми же, глупый дикарь: если ты не укажешь нам дорогу к Двенадцатирукому, то мы убьем тебя, и всё! Всё! Ничего для тебя больше не будет и никого! Пойми!..

Служитель смотрел на дивный шар и молчал. Он верил чужеземцу, потому что на таком большом корабле, как у него, действительно можно обогнуть всю землю, какой бы большой она ни была. Так что же, мир только один и нет другой земли, и не может быть такого, что где-то жизнь устроена лучше, нет места, куда бы можно было скрыться от чужеземцев с их смертоносным громом?!

Служитель молча смотрел по сторонам и более уже ни о чем не думал.

— Так ты поведешь нас к главному храму? — спросил чужеземец.

Их? Тех, что отняли его мечту? Ни за что! И служитель покачал головой.

Чужеземец вновь что-то выкрикнул, служителя схватили за плечи и подтолкнули к борту.

Море за бортом было спокойное и гладкое. Служитель смотрел на звезды, отражавшиеся в воде, и ждал. Ждать пришлось недолго — его толкнули в спину, и он упал в море.

Руки его были связаны, и он быстро пошел ко дну. Уже задыхаясь, он глянул вверх, и ему показалось, что он видит звезды, множество звезд. И перед самой смертью он успел подумать: а что, если звезды — это такие же солнца, только очень далекие? Что, если каждая звезда светит для своей земли, а так как их бесконечное множество, то где-то обязательно есть такой же, похожий на него служитель, который когда-нибудь непременно придет и спросит:

— Кто посмел убить моего брата?! Ты?! Ты?! Или ты?!

Господин обер-префект! По независящим от меня причинам я прибыл в город только поздно ночью. Явившись по указанному адресу, представился и объяснил свою задачу. Наш человек тут же выдал мне старый солдатский мундир без нашивок, восемьсот карворадо ассигнациями и подробную карту города. Я закрылся в дальней комнате, переоделся и до утра изучал карту, а затем ушел через окно на крышу соседнего дома и дальше, по задворкам, к площади. Агент мне показался ненадежным, что вскоре — увы! — подтвердилось.

А вот одежда, коей он меня снабдил, пришлась как нельзя кстати — в городе полно беглых солдат, и я легко затерялся в толпе.

Пройдя на рыночную площадь, я принялся ждать. Невзирая на то, что возница был ранен, дилижанс из столицы прибыл почти без опоздания. Пассажиров было много, однако я сразу узнал поднадзорного — испитое лицо, соломенные кудри, синие глаза. Но вот одет он был безукоризненно: сюртучная пара, трость, белые перчатки, цилиндр. Он щелкнул пальцами и подозвал носильщика. Носильщик взял два саквояжа, и они пошли к извозчику. Я двинулся следом. И вдруг…

Вокруг все закричали и забегали. Я понял — облава. Хватали мешочников. А поднадзорный садился в пролетку. И я побежал. Пролетка тронулась, я прыгнул на запятки…

И меня схватили. Сбили с ног и начали топтать. Я подскочил, меня вновь сбили, связали и, то и дело пиная в бока, поволокли.

В участке меня, ни о чем не спросив, затолкали в подвал, полный всякого сброда. Я долго стучал — не открыли. Тогда я стал кричать, что у меня есть пачка ассигнаций — никто не ответил. Зато сидевший у двери мешочник засмеялся и сказал, что здесь не дураки и разноцветные бумажки брать не станут. Я замолчал.

Как потом оказалось, наш человек обязан был выдать мне деньги в тяжелой монете, а он подсунул ассигнации, чем затруднил мое освобождение. Словоохотливый мешочник объяснил, что стучать и просить бесполезно, что вечером и так всех вызовут, проверят документы, изобьют, отнимут ценности и вытолкают прочь. Но я никак не мог так долго ждать! Я опасался, как бы поднадзорный не исчез из города. И я опять стал стучать и на сей раз кричать, что я от Паршивой Собаки. Дверь тут же открыли, схватили меня под руки и отвели к начальнику.

Начальник сидел за столом и жевал чертов корень. Я еще раз сказал, что служу у Паршивой Собаки. Он засмеялся, не поверил. Тогда я сказал, что в пакгаузе двадцать шестого квартала мы обнаружили склад контрабанды, охрана малочисленна, и мы…

Начальник обещал подумать. И пока его люди проверяли верность моих слов, мы жевали чертов корень и беседовали. Чертов корень здесь, кстати, продают открыто и намного дешевле, нежели в столице. А когда мы расставались, то начальник предложил свои услуги. Памятуя ваши наставления, я отказался. К тому же я почти не сомневался, что при первой же возможности они сдадут меня на растерзание боевикам Паршивой Собаки.

Выйдя из участка, я, не теряя времени, стал обходить ближайшие гостиницы и говорить привратникам, что у меня срочное письмо к постояльцу такому-то. В шестой гостинице мне было сказано, что час назад такой-то вышел в город. Узнав, в каком он номере остановился, я повернул за угол, поднялся по пожарной лестнице, открыл окно, прошел по коридору, вскрыл нужную дверь и, запершись изнутри, произвел досмотр.

Досмотр ничего не дал. Трость, трубка, пепел, бумажник, в нем деньги. Я вскрыл саквояжи; в обоих — земля. Обыкновенная земля, суглинок — больше ничего. Просеял через сито — тот же результат. Не имея никакого повода к аресту, я не остался в номере, а вышел по пожарной лестнице и стал ждать вечера.

Как я уже сообщал, агент вручил мне ассигнации, а это все равно что ничего. Целый день я, голодный, слонялся по городу.

Кстати, общие женщины здесь ведут себя весьма пристойно и не оскорбляют сограждан своим доступным внешним видом, а носят одеяния монахинь. И грабежей почти что нет — отряды самообороны патрулируют кварталы, хватают подозрительных и расправляются с ними на месте. Здесь, к слову же, решительно искореняют пьянство. Так, на моих глазах ударники из Ордена Разумных громили тайный винокуренный завод. Жгли здание, карали виноделов. Затем возмездие перенесли и на соседние дома, и ни полиция, ни отряды самообороны не решились унять избиение. Орден — значительная сила в городе, что говорит о нравственном здоровье населения. Но, правда, ходят слухи, будто Орден полностью на содержании у гильдии торговцев чертовым корнем.

Но я отвлекаюсь. Дождавшись вечера, я вышел к реке и, миновав игорные кварталы, спустился в Харчевню Поэтов. В столице полагают, будто бы Харчевня недоступна для непосвященных, но, поверьте, стоит лишь сказать при входе тайные слова «перо и муза», как вас тут же беспрепятственно пропустят в зал, а там нальют вина и подадут закуску. Поэтам нравится таинственность, и все они считают, будто ремесло стихосложения доступно только избранным, а избранных должны преследовать.

Но к делу. Спустившись в зал, я сел за крайний столик и стал наблюдать. Здесь как всегда было людно и шумно. Собравшиеся пили, читали стихи, жевали чертов корень, курили оламму. Компания прелестных общих женщин, одетых на сей раз довольно светски, плясала на эстраде. И там же, возле самого камина, я увидел поднадзорного.

Я до сих пор не понимаю, что могло его там привлекать; как нам доподлинно известно, он в каждый свой приезд все вечера просиживал в Харчевне. Но, видимо, у каждого есть слабость. Одни пропадают на скачках, другие играют на бирже, а кто-то слушает надрывные и глупые стихи.

И тем не менее я был настороже. В Харчевне дважды начиналась потасовка: один раз из-за женщины, второй — из-за стихов, но оба раза все кончалось скорым примирением. Поэты — словно дети или женщины; им главное — внимание к своей персоне, а не к своим делам. И после обоюдных оскорблений они как ни в чем ни бывало курили оламму, читали стихи и походя ласкали общих женщин.

А поднадзорный сидел в стороне. Он не участвовал в общей беседе, не пил. Он, как мне показалось, настороженно смотрел по сторонам, покашливал в кулак и думал.

С эстрады читали стихи, а из зала над ними смеялись. Собравшиеся топали ногами, свистели, улюлюкали. И дело было не в стихах, а просто здесь так выражают общую беспечность и довольство жизнью. Но тем не менее я понял, что сейчас что-то случится, и посмотрел на поднадзорного.

Он резко встал и вышел на эстраду.

И в зале тут же наступила тишина. Здесь многие знали его уже немало лет и, как и я, давно отметили, что он сегодня сам не свой, а это значит… Однако что все это значит, знал наверняка лишь я. И, чтоб не быть застигнутым врасплох, я взвел курки.

Однако поднадзорный, молча осмотрев собравшихся, так ничего и не сказал, не сделал, а спустился с возвышения и, никому не отвечая на вопросы и приветствия, поспешно вышел из Харчевни.

И я, стараясь не привлечь внимания, пошел за ним.

Была уже поздняя ночь, а здесь с одиннадцати вечера и до шести утра объявлен комендантский час. Окрестные селяне вот уже четвертый месяц не подвозят в город продовольствия и, мало того, по ночам собираются в шайки и грабят окраины. Стрелки отрядов самообороны сидят по чердакам и, должен вам сказать, несут свою службу исправно — я шел довольно осторожно, но трижды по мне открывали пальбу.

Когда я подошел к гостинице, его окно уже светилось. Войдя в соседний дом, я поднялся на крышу и стал наблюдать.

Сквозь жалюзи я четко видел поднадзорного. Он был без сюртука и галстука, ворот расстегнут. Стоял посреди номера.

Босой. Это меня насторожило. Я перезарядил оружие и взвел курки. Рука дрожала, я боялся промахнуться.

Поднадзорный стоял неподвижно — должно быть, собирался с силами. И вдруг — я видел это ясно и отчетливо — он всплыл, именно всплыл на пол-локтя над полом и замер!

Конечно же, я мог стрелять. И расстояние, и освещение благоприятствовали мне. Но я не сделал этого.

Он опустился на пол, походил по комнате, вновь замер, всплыл и снова опустился. Затем сел к столу, взял перо и бумагу.

А я едва ли не скатился вниз, метнулся через улицу, поднялся по пожарной лестнице, открыл окно, прошел по коридору, вскрыл дверь и, не давая поднадзорному опомниться, одним прыжком сбил его на пол, ударил в висок — и он лишился чувств.

Возможно, в спешке я чего-то не учел, однако и на теле поднадзорного я ничего особенного не обнаружил. Тогда, связав его, я еще раз обследовал номер. Все было как и прежде, лишь только по ковру рассыпана земля из саквояжей. По приезду я представлю образцы этой земли, но, смею вас уверить, что земля нам ничего не объяснит. Дело в самом поднадзорном. А посему я принял то единственно разумное решение, которое не даст возможности возникнуть вздорным слухам о его якобы — хоть я и сам их видел — сверхъестественных способностях…

Поднадзорный был по-прежнему без чувств. Я взял ремни от его саквояжей, связал их воедино, встал на кровать, перебросил ремни за трубу отопления и закрепил. Затем, спустившись, перенес бесчувственное тело в угол, поднял и, захлестнув петлю на шее, отпустил. Поднадзорный повис.

Я сел к столу, взял приготовленные им бумагу и перо, и, подражая его почерку, начал было писать, но тут же смял и бросил на видное место. Затем я встал и тщательно обследовал весь номер, чтоб ненароком не оставить за собою нежелательных следов.

А поднадзорный висел. Уже восемь минут. Глаза закрыты, бледное лицо, а на губах улыбка.

И вот тогда я испугался! Бросился к нему, взял руку…

Пульс!

Я, весь дрожа, проверил петлю — правильно. И отскочил. Я чуть было не выбежал из номера, но вовремя сдержал себя. Что делать? Он не умирает. Он даже и без чувств не тяжелеет и не тянется к земле. Его нельзя повесить! И если я его так и оставлю, то утром все узнают, что случилось, и в наше смутное время, когда любая искра может вызвать самый непредвиденный пожар… Да что тут объяснять!

И все же вы меня поймите, господин обер-префект, мне было очень страшно. Я подошел к нему и, обхвативши за ноги, повис на поднадзорном.

О, если бы кто знал, о чем я только не успел подумать за то время, пока обнимал его! Конечно, человек не должен забывать, что он всего лишь человек и что обязан жить как все — служить и бунтовать, грешить и каяться. Так, может быть, и преступленье поднадзорного — это тоже лишь грех, пусть самый страшный грех, но все-таки никак не покушение на недоступную нам святость?! Что, если спустя много лет и даже много поколений…

Простите, господин обер-префект, я забываюсь. Хотя я все уже сказал. Потом, когда все кончилось, я вышел, запер дверь, прошел по коридору и спустился по пожарной лестнице. Никто меня не видел, акция прошла успешно. Примите мой рапорт и проч.

Шел по дороге бродяга. Но не просто бродяга, а бродячий мастеровой, и все же будем называть его для краткости бродягой. Так что вот шел по дороге бродяга, и не было у него с собой ничего, кроме котомки за спиной, а в котомке — немудрящий столярный инструмент. Нет, даже не столярный, а просто так, безделица: ножики, буравчики, стамески на четыре случая, ножовка, молоток и, конечно, нутромер. Дело в том, что наш бродяга промышлял щепным товаром, мелочью, а более всего любил он делать флюгер петушком. Для этого он брал горбушку — желательно, осины — и резал, вытачивал, сверлил как надо, а на хвосте у флюгера распушал кудрявые стружки — и получался почти что настоящий петушок. Петушка поднимали на крышу, и там он вертелся на ветру, а по утрам, с восходом солнца, флюгер громко кукарекал. Звонко и красиво. Вот такой был этот бродяга, бродячий мастеровой.

Да вот только беда была в том, что подобные флюгеры за большое мастерство не считались. Делать-то их несложно — стоило лишь в клюв петушку вставить короткую стружку от древесного хмеля, а дальше… Всходило солнце, подсыхала роса, стружка начинала едва заметно трепетать и заводить зубчатку, потом зубчатка срывалась, открывала голосники, и флюгер кричал зарю. Вот и все, забава и только. А если б бродяга, подобно другим мастеровым, умел делать замок на чужие шаги или механическую лошадь — ее не нужно кормить, — или хотя бы самогорящий очаг, вот тогда бы его везде встречали с почетом. А так… флюгеры были почти в каждом доме, спроса на них почитай что никакого, да и стоили они дешево.

Но он другого не умел. А еще больше не любил, и даже учиться другому не хотел — говорил, что не лежит душа. Но флюгеры в те годы были не в чести, и поэтому шел наш бродяга от селения к селению, и больше как на два дня нигде не останавливался. И кошелька он себе пока что не заводил. Да что там кошелек, если огнивом и то он пользовался крайне редко.

Вот так и в тот памятный вечер бродяга остановился в лесу при дороге, хотел было развести костер, да передумал — ужин готовить было не из чего, а холода он не испытывал — лето в тот год выдалось теплое. Тогда бродяга наломал мягких веток и совсем было собрался лечь… Но спать не хотелось. Бродяга вздохнул, сел прямо на землю и подумал, что зря он, наверное, стал бродягой. Вот был бы он художником или, что еще лучше, поэтом, тогда совсем другое дело. К художникам и поэтам, когда им плохо, являются музы и утешают их. Но только какой из него, из бродяги, художник? Его петухи… Да что и говорить! А поэт? Тут лучше вовсе молчать. Молчать и думать: так кто же явится к бродяге, когда ему совсем, по-настоящему плохо?! Наверное, никто.

И тут он увидел… что из-за ближайшего дерева к нему выходит незнакомая — а бродяге, признаться, все были незнакомые — незнакомая фея. Фея была… Как бы вам это сказать? Да что я думаю; феи всегда прекрасны и им всегда по восемнадцать лет!

Итак, прекрасная фея, придержав полу своего воздушного платья, села подле бродяги и вопросительно посмотрела на него. Бродяга заробел, но не растерялся; он мигом сложил костер, развел его, но садиться не стал — при феях садиться не принято. И он так и стоял бы над нею всю ночь, пряча руки с мозолями за спину, но, послушный жесту гостьи, бродяга осмелился опуститься рядом с нею, и подумал…

Что вот не зря он все-таки делал флюгеры, которые уже который год кричат зарю. И что еще как хорошо, что он не бросил это неприбыльное, но зато любимое занятие — упрямым, но честным людям всегда улыбается счастье: одному раньше, другому… тоже раньше, но не очень. Как вот, к примеру, ему…

А фея спросила:

— Отчего ты молчишь?

Голос у нее был доброжелательный, и бродяга ответил:

— Я думаю.

— О чем?

Вопрос был непростой, бродяга боялся напутать в ответе, а потому посчитал за лучшее промолчать. Тогда фея сказала:

— Может быть, ты не узнаешь меня?

— Узнаю. Ты… вы фея.

— И все?

— Все.

Тогда фея улыбнулась и сказала:

— Удивительно. Стоит мне предстать перед людьми, как они сразу же начинают просить меня о самом заветном. Я думала, что и ты захочешь, чтобы я раскрыла тебе все премудрости твоего ремесла.

— Зачем? — удивился бродяга. — Это будет нечестно. Я лучше сам… Если получится.

Фея ненадолго задумалась, а потом сказала:

— Когда я слышу просьбы, я ухожу. Но сегодня… Скажи мне три своих желания.

И как ни был бродяга удивлен встречей с феей, — а надо признаться, что подобное с ним случается впервые, — однако он решил не торопиться, а загадал пока что одно желание. Легкое.

— Простите, но я, честное слово, проголодался, — вот что сказал наш скромный, но практичный бродяга.

И не успел он произнести эти слова, как у его ног на белоснежной скатерти появился ужин, достойный сновидения: нектар, амброзия, душистая пыльца в гиперборейской чаше, мед из-за пределов ойкумены и еще… Однако названия прочих изысканных блюд бродяга не знал, а только сожалел о том, что в свои двадцать три он видит все это впервые.

Итак, повторяю, бродяга был сильно, очень сильно голоден, но он не потерял головы, а первым делом пригласил фею разделить с ним ужин. Фея согласилась.

Поначалу бродяга был очень вежлив и весьма ловко ухаживал за дамой, и даже успевал поддерживать легкую непринужденную беседу, но вскоре голод взял свое. Так что когда был выпит последний бокал, то бродяга увидел, что ужин он заканчивает в одиночестве. И даже без скатерти. Бродяга опустил бокал на землю, и бокал тоже исчез. Тогда бродяга подумал, что в следующий раз нужно быть повнимательней, а пока…

Но сон не шел к бродяге. Всю ночь он так и не уснул, вспоминая недавнюю гостью. Фея была красива, умна и доброжелательна. Она с интересом слушала пространные рассуждения о поющих флюгерах и ни разу не обмолвилась о том, что бродяга занимается пустяками. К тому же она благосклонно принимала его шутки и улыбалась, и тогда на щеках у нее появлялись маленькие ямочки… Нет, ямочки появлялись у дочери мельника три недели тому назад, а эта… а это была фея! И если бы он был чуточку воспитанней и не хватал со скатерти обеими руками, а стал бы на одно колено…

Да что теперь! Теперь одно — вперед, в дорогу!

И в первый же день бродяга пришел в селение, где ему заказали сразу четыре флюгера. Бродяга очень сильно старался и сделал таких петушков, которые кричали не только на заре, но еще и после дождя и просто предвещая хорошую погоду. Бродягу сытно накормили и даже дали с собой.

Более того: в тех местах, в которые он тогда зашел, мало кто умел делать флюгеры, и работы у бродяги прибавилось. Он шел уже не так быстро, как в первую половину лета, и вскоре забыл про голод. Но зато свою добрую фею бродяга вспоминал каждый день. Да и не просто вспоминал, а думал, что вот только они встретятся, и он…

Но что будет при встрече, бродяга пока что не знал. Однако ему казалось, что на сей раз он не будет столь невнимателен, а скорей наоборот. И вот однажды вечером, хоть его и приглашали остаться ночевать, бродяга вышел из селения и шел до тех пор, пока совсем не стемнело. Тогда бродяга остановился, развел при дороге костер и принялся ждать.

Фея не появлялась. Нужно было, конечно, позвать ее. Но как? Они ж не договаривались. Так что оставалось только ждать и надеяться на счастливый случай. То есть если фея вдруг случится рядом, завидит костер, а при костре бродягу. Тогда он станет на одно колено и скажет… Потому что фея — самая прекрасная и самая добрая, и еще потому, что она… Но была уже глубокая ночь, и бродягу — а он работал целый день почти без отдыха — бродягу стало клонить ко сну…

И тут ему показалось, что рядом, совсем рядом, у едва теплившегося костра, кто-то сидит. Бродяга оглянулся…

Да, это была фея. На сей раз она была без скатерти, да и бродяга не был голоден.

— Здравствуй, — сказала фея и улыбнулась. А потом спросила: — Ну, как ты поживаешь?

И бродяга ответил, что теперь он поживает хорошо. Потом не удержался и похвалился, что флюгеры у него стали получаться куда красивее и голосистее прежних. Фея слушала его внимательно и согласно кивала. А потом они заговорили просто так, почти ни о чем, о разных мелочах. Спроси их, и они не повторили бы сказанного даже на треть. Но это не важно, потому что, говоря о пустяках, каждый из них чувствовал, что это почему-то важно, очень важно. Но что? Быть может, важен был не столько сам разговор, сколько улыбки, интонации или что-то еще, порой ускользающее при пересказе. Так оно или не так, но разговор этот весьма волновал бродягу и, наверное, поэтому, когда фея вдруг стала серьезной и спросила:

— А каким будет твое второе желание? — то бродяга растерялся. Он замолчал и подумал…

Но сразу вот так вот взять и подумать у него не получилось. Тогда он как следует собрался с мыслями и вспомнил, что у него ведь не было и по сей день нет дома. И что все свое добро он носит на своих же плечах и ничуть не ощущает тяжести, а даже скорее наоборот. И что поэтому никакая уважающая себя девушка, а тем более… Да, никакая уважающая себя девушка и не посмотрит на него.

Тогда бродяга посмотрел на фею, хотел сказать… хотел сказать одно, но от смущения сказал совсем другое:

— Я… нищ, — и замолчал. Для того, чтобы потом триста, а может и четыреста раз вспомнить об этих глупых словах, покраснеть и устыдиться. А устыдившись пока что в первый раз, бродяга вполне справедливо ожидал, что фея тут же исчезнет.

Но нет. Фея улыбнулась, повела рукой… и у ног бродяги оказался маленький, но весьма красивый и еще более тяжелый сундучок. Такой тяжелый, что одному его не унести. Да бродяга и не собирался это делать; он поднял крышку, увидел в сундучке…

Ослепительно сверкавшие перстни, тончайшую паутину золотого шитья, весьма прелестные и не менее драгоценные броши, диадемы, кулоны и еще какие-то украшения…

И подумал, что ему всего этого и не нужно. А нужно ему всего лишь несколько монет, и если не серебряных, то хотя бы медных. Тогда в ближайшем же селении он смог бы купить себе приличную одежду и раздобыть новый, лучший инструмент. Ведь хорошо известно, что прилично одетого мастера приглашают в приличные дома, а лучшим инструментом работаются и лучшие флюгеры. И случись все это, бродяга непременно заведет себе кошелек, потом построит дом, а после этого станет на одно колено…

Подумав так, бродяга склонился к сундучку, выбрал в нем четыре монеты поплоше, потом аккуратно закрыл крышку и посмотрел на фею.

Но феи не было. Бродяга оглянулся — не было и сундучка. Тогда бродяга устыдился во второй раз. Размахнулся — и все четыре монеты разлетелись на все четыре стороны.

После всего, что случилось, не то что спать, но сидеть на месте и то не хотелось. Бродяга встал, забросил котомку за плечо и пошел вперед.

Наутро бродягу пригласили в большой приличный дом, где ему было заказано сразу восемь флюгеров. Бродяга работал с великим усердием, и все восемь флюгеров получились весьма удачными: петушки кричали… нет, они очень даже складно пели утром, после дождя, к хорошей погоде и вечером. Вечернее пение было самым красивым и к тому же навевало приятные сны. Хозяин оценил работу бродяги по достоинству, и тот на заработанные деньги купил себе новую приличную одежду и лучший инструмент.

Во втором, третьем, и так до десятого селения повторялась та же история. Бродягу везде приглашали и везде его работу хвалили и очень ценили. Мало того, что в тамошних местах подобные флюгеры были в большую диковину, но и сам бродяга с каждым днем работал все лучше и лучше. И с каждым же днем он все чаще и чаще вспоминал свою прекрасную фею.

Воспоминания эти бродяга любил и не любил одновременно. Любил он потому, что — будем откровенны — бродяга без памяти полюбил прекрасную фею, а не любил потому, что при последней встрече с ней он вел себя еще хуже, чем в первый раз — его ведь обуяла жадность! Так думал бродяга.

И думал он об этом непрестанно, но, странное дело, петушки, сработанные им, пели все веселей и веселей, а заказов на них становилось все больше и больше.

Но бродягу это не радовало. И он, как и в прошлый раз, отказался он ночлега, ушел в ночной лес, развел костер и принялся ждать фею. Бродяга насуплено молчал и был полон решимости сказать прекрасной фее о своей любви.

На этот раз фея явилась под утро. Она неслышно подошла к костру, села рядом с бродягой и осторожно тронула его за плечо. Бродяга тут же проснулся, смущенно поприветствовал гостью… и замолчал.

Фея была грустна. Казалось, что-то тревожило ее. Она долго молчала, а потом робко спросила:

— Ты хочешь сказать мне свое третье желание?

Но бродяга ничего не ответил. Он почувствовал, что былая решимость покинула его. Кто он такой, бездомный бродяга, чтобы предлагать руку и сердце… И кому?! Нет, лучше молчать и придумать что-нибудь поскромнее.

Но ничего другого бродяга не хотел. Тогда, быть может, сказать все как есть, но не прямо, а как-нибудь иносказательно? Захочет — поймет, а нет — так что поделаешь! И после долгих размышлений бродяга несмело сказал:

— Я… одинок.

— Одинок? — не поверила фея.

— Да. Совсем одинок. И у меня нет никого, — сказал бродяга и стал ждать ответа.

Но ответа он не услышал. Фея осторожно вздохнула… и исчезла.

Оставшись один, бродяга подумал, что так оно, может быть, и к лучшему. Они ведь не пара, это ясно как солнечный день. И, опять же, фея непременно поможет ему. Не так, как он бы хотел, но все-таки поможет.

Так оно и случилось. На третий день, ближе к обеду, бродяга встретил на дороге девушку. Девушка была очень красива и даже чем-то похожа на фею. А еще… она спросила, кто он такой, и бродяга тут же, при дороге, вырезал если и не самый большой, то уж наверняка самый красивый в своей жизни флюгер. Этот флюгер, как потом оказалось, кроме прочих случаев пел еще к завтраку, обеду и ужину — для этого бродяга встроил в петушка еще одну зубчатку, которая чуяла дым очага.

Но это потом. А поначалу… Девушка взяла флюгер в руки, рассмотрела его со всех сторон и сказала, что петушка нужно обязательно раскрасить. Бродяга согласился. В ближайшем селении они купили множество самых разных красок и две кисточки, обе колонковые. После этого они сели прямо на краю рыночной площади и раскрасили флюгер как можно интереснее. Петух получился красивый и почти как живой, а особенно удачным у него получились глаза и крылья. И, наверное, поэтому флюгер сначала удивленно заморгал, потом бойко захлопал крыльями и закричал во все горло. Но не так чтоб оглушительно, а очень даже мелодично. Тотчас со всего рынка сбежались любопытные, стали наперебой хвалить петуха и предлагать за него любую цену. Но бродяга и девушка вежливо всем отказали, а вот просто заказы принимали с охотой.

А через три месяца бродяга и девушка обвенчались, а после венчания вошли в свой первый дом, над крышей которого был поднят их первый разноцветный флюгер.

К тому времени над многими соседними домами вертелись подобные же петушки, а те из соседей, у кого их еще не было, ждали, когда же наступит их очередь и бродяга сделает им такой же амулет. Да, именно амулет. Потому что было замечено: разноцветные живые флюгеры приносили в дом мир и согласие. И как это так получалось, бродяга и сам не знал. Тем более, что у него в доме не было особенного счастья.

А ведь поначалу все было хорошо. Жена была красива, умна, добра, она была прекрасная хозяйка и в то же время успевала еще помогать бродяге в его работе. И все же… Шло время, и бродяга стал все чаще ловить себя на мысли, что жена его хоть и похожа на фею, но… она как все, хоть и немного лучше, да не более того. А фея… Волосы у нее были мягкие и голос нежнее. А как она улыбалась! Как грустила… С каждым днем, с каждой ночью бродяга стал все чаще вспоминать свою прекрасную фею. А потом наступило время, когда ни о чем кроме феи он думать уже не мог. Бродяга стал медлителен, рассеян и отвечал невпопад, а то и вовсе отмалчивался.

А потом, как-то под утро, бродяга вдруг понял: а ведь женился-то он только потому, что девушка была похожа на фею — по крайней мере так ему тогда казалось. Но теперь, когда он окончательно убедился в том, что это не так, что фея несравненно умнее, добрее, красивее… Тогда зачем все это? Зачем?!

Бродяга осторожно, чтоб не разбудить жену, поднялся, оделся, сложил в котомку свой немудрящий инструмент и вышел на крыльцо.

Начинало светать, блекли последние звезды. Бродяга вздохнул. И услышал…

— Прости меня!

Бродяга оглянулся. На пороге стояла жена. Лицо у нее было грустное и немножко растерянное.

— Прости меня, — повторила жена. — Я не сумела исполнить третье желание. Может, ты скажешь четвертое, и тогда я попробую…

Бродяга покачал головой. Но и не двинулся с места.

А в это время из-за леса показался самый верхний краешек солнца, и все окрестные флюгеры завертели головами, захлопали крыльями и прокричали зарю.

…Он огромный и тяжелый.

С дегтем, с чернью заодно.

И клеймом на плоти голой —

Это Красное Пятно.

Сотни тысяч астрономов

Умирали, не узнав

В юпитерианских громах

Атомный его состав!

Господи… Какая сила

Через копоть, чад и дым

По Земле меня носила —

По вокзалам огневым?

Чай пила и булку ела.

Выгибала над пургой

В шубе спрятанное тело

Коромысловой дугой!

А когда по мерзлым шпалам

Грохотал состав чумной,

Та звезда опять вставала

И блистала надо мной.

Человеческие жизни,

Крепких тел печальный прах!

Вы по зимней по отчизне

Нагоститесь в поездах.

Всяк из нас ладонью вытер

Рот, отпив свое вино.

И уже горит Юпитер,

Дышит Красное Пятно.

И уже я плачу: это

Поднимается вдали

Та Великая Планета,

Что впитала кровь Земли.

…Подлетаем к седому Нептуну.

Вот он, новый, неведомый мир.

Облака — атмосферные руны!

Он синеет в ночи, как сапфир!..

По нему полосами — узоры,

Ветви, молнии, блики, круги —

Будто песни незримого хора

В январе, когда ночью — ни зги…

Мы все дальше от Солнца уходим!

Вот оно — тусклой лампы язык

В придорожном кафе, в непогоде,

Где над кружкою плачет старик…

Ходят по небу звезды! И хором,

И сиротским нам хором кричат:

Будь в парче ты царем или вором,

Все равно не вернешься назад!

Пусть Нептун по орбите проходит

Год земной хоть за тысячу лет,—

Ты — на Площади в зимнем народе,

И тебе утешения нет.

Паровоз заухал, зашипел, зафыркал, пустил дым, дернул разноцветные вагоны, и они поплыли мимо поручика Сабурова, навсегда уносясь из его жизни. Поезд длинно просвистел за семафором, и настала тишина, а дым развеяло в спокойном воздухе. «Чох якши», — мысленно сказал себе по-басурмански Сабуров, и от окружающего благолепия ему на глаза едва не навернулись слезы. Для здешних обывателей тут было скучное захолустье, затрюханный уезд, забытый богом и губернскими властями. А для него тут была Россия.

Ему вдруг неизвестно почему показалось, будто все это уже было в его жизни — красное зданьице вокзала с подведенными белыми полуколоннами и карнизами, пузатый станционный жандарм, изящная водонапорная башенка с кирпичными узорами поверху, сидящие поодаль в траве мужики, возы с распряженными лошадьми, рельсы, чахленькие липы. Хотя откуда ему взяться, такому чувству, если Сабуров здесь впервые?

Он подхватил свой кофр-фор и направился в сторону возов — путь предстоял неблизкий, и нужно было поспешать.

И тут сработало чутье, звериное ощущение опасности и тревоги — способность, подаренная войной то ли к добру, то ли к худу, награда ее и память. Испуганное лицо мужика у ближнего воза послужило толчком или что другое, но поручик Сабуров быстро осмотрелся окрест, и рука было привычно дернулась к эфесу, но потом опустилась.

Его умело обкладывали.

Пузатый станционный жандарм оказался совсем близко, позади, и справа надвигались еще двое, помоложе, поздоровше, ловчее на вид, и слева двое таких же, молодых, ражих, а спереди подходили ротмистр в лазоревой шинели и какой-то в партикулярном, кряжистый, неприятный. Лица у всех и жадно-азартные, и испуганные чуточку — как перед атакой, право слово, только где ж эти видели атаки и в них хаживали?

— Па-атрудитесь оставаться на месте!

И тут же его замкнули в плотное кольцо, сторожа каждое движение, сапогами запахло, луком, псарней. А Сабуров опустил на землю кофр-фор и осведомился:

— В чем дело?

Он нарочито не добавил «господа». Много чести.

— Па-атрудитесь предъявить все имеющиеся документы, — сказал ротмистр — лицо узкое, длинное, щучье.

— А с кем имею?

Он нарочито не добавил «честь». А вот им хрен.

— Отдельного корпуса жандармов ротмистр Крестовский, — сообщил офицер сухо и добавил, малую толику веселее: — Третье отделение. Изволили слышать?

Издевался, щучья рожа. Как будто возможно было родиться в России, войти в совершеннолетие и не слышать про Третье отделение собственной его императорского величества канцелярии! Лицо у ротмистра Крестовского выражало столь незыблемое служебное рвение и непреклонность, что сразу становилось ясно: протестуй не протестуй, крой бурлацкой руганью или по-французски поминай дядю-сенатора, жалуйся, грози, а то и плюнь в рожу — на ней ни одна жилочка не дрогнет, все будет по-ее, а не по-твоему. И поручик это понял, даром что за два года от голубых мундиров отвык — они в действующей армии не встречались. Теперь приходилось привыкать наново и вспоминать, что возмущаться негоже — глядишь, боком выйдет…

Документы ротмистр изучал долго — и ведь видно, что рассмотрел их вдоль-поперек-всяко и все для себя определил, но тянет волынку издевательства ради. А орденка-то ни одного, а у меня три, и злишься небось, что в офицерское собрание тебя не пускают, подумал поручик Сабуров, чтобы обрести хоть какое-то моральное удовлетворение.

— По какой надобности следуете? Из бумаг не явствует, что по казенной.

— А по своей и нельзя? — спросил поручик, тараща глазенки, аки дитятко невинное.

— Объясните в таком случае, — сказала Щучья Рожа. Бумаги пока что не отдала.

Поручик Сабуров набрал в грудь воздуха и начал:

— Будучи в отпуске из действующей армии до сентября месяца для поправления здоровья от причиненных на театре военных действий ранений, что соответствующими бумагами подтверждается, имею следовать за собственный кошт до города, обозначенного на картах как N. и в документах таковым же значащегося…

Он бубнил, как пономарь, не выказывая тоном иронии, но с такой нахальной развальцой, что ее учуяли все, даже состоящий при станции пузатый.

— …в каковом предстоит отыскать коллежского советника вдову Марью Петровну Оловянникову для передачи оной писем и личных вещей покойного сына ее, Верхогородского драгунского полка подпоручика Оловянникова, каковой геройски пал за бога, царя и отечество в боях за город Плевну и похоронен в таковом…

— Ради бога, достаточно, — оборвал его ротмистр Крестовский. — Я уяснил суть анабазиса вашего. Что же, дали мы маху, господин Смирнов?

Это тому, партикулярному. Партикулярный чин (а видно было, что это не простой уличный шпион — именно статский чин) пожал плечами, вытянул из кармана потрепанную бумагу:

— Что поделать, Иван Филиппович, сыск дело такое… Смотрите, описание насквозь подходящее: «Роста высокого, сухощав, белокур, бледен, глаза голубые, в движениях быстр, бороду бреет, может носить усы на военный манер, не исключено появление в облике офицера либо чиновника». Подполковника Гартмана, царство ему небесное, наш как раз и упокоил, в офицерском мундире будучи…

— Интересная бледность — это у девиц, — сказал поручик Сабуров. — А я, по отзывам, всегда был румян.

— Может, это вы попросту загорели в целях маскирования, — любезно сообщил господин Смирнов. — А несчастного Гармана бомбою злодейски убивая, были бледны.

— Господин Гартман, надо полагать, из ваших? Отдельного корпуса то бишь?

— Именно, Питаете неприязнь к отдельному корпусу?

— Помилуйте, с чего бы вдруг, — сказал поручик Сабуров. — Просто я, как-то так уж вышло, по другой части, мундиры больше другого цвета — хоть наши запылены да порваны иногда…

— Каждый служит государю императору на том месте, где поставлен, — сказала Щучья Рожа.

— О том самом я и говорю, — развел руками поручик. — Чох якши, эфенди.

Губы Щучьей Рожи покривились:

— Па-атрудитесь в пределах Российской империи говорить на языке, утвержденном начальством! Па-атрудитесь получить документы. Можете следовать далее. Приношу извинения, служба.

И тут же рассосались жандармы, миг — и нету, воротился на свое место пузатый станционный страж, Крестовский и Смирнов повернулись кругом, будто поручика отныне не существовало вовсе, и Сабуров услышал:

— Отправить его отсюда, Иван Филиппыч, чтоб под ногами не путался.

— Дело. Займитесь, — кивнул Крестовский, ничуть не заботясь, слушал их Сабуров или нет. — Выпихните в N. до ночи сего вояжера. Черт, однажды уже нахватались в заграницах такие вот гонористые, дошло до декабря… Закрыть бы эту заграницу как-нибудь…

Смешок:

— Так ведь императрицы — они у нас как раз из заграниц, Иван Филиппыч…

— Все равно. Закрыть. Чтоб ни туда — ни откуда.

— Ну, этот-то — от турок. Азия-с.

— Все равно. И там свои вольтерьянцы. Правда, там их можно на кол, попросту…

И ушли. А Сабуров остался в странных чувствах — было тут что-то и от изумления, и от гнева, но больше всего от ярости. Выглядел поручик в этой истории как нижний чин; ему вахмистр хлещет по роже, а он в ответ — упаси боже, руки по швам и молчи…

Плюнул и решил выпить водки в буфете. Подали анисовую, хлебушка черного, русского (у болгар похож, а другой), предлагали селянку, но попросил сальца — чтобы с мясом и торчали зубчики чеснока, пожелтевшего уже, дух салу передавшего. Выпил рюмку. Еще выпил. Медленно возвращалось прежнее благодушное настроение.

О чем шла речь, он сообразил сразу. Давно было известно по скупым слухам, что в России, как в Европе, завелись революционеры. Как в Европе, кидают бомбы и палят по властям предержащим, пытаются взбунтовать народ, но ради чего это затеяно и кем — совершенно непонятно. Никто этих революционеров (называемых также нигилистами) не видел, никто не знает, много их или мало, то ли они в самом деле наняты Бисмарком, жидами и полячишками, то ли, как пятьдесят четыре года назад, мутню начинают люди из тех, кто, по тем же слухам, вписан в Бархатную книгу — а разве такие люди наемниками быть могут? Но вот какого рожна им нужно, если и так выполнено все, за что сложили головы полковник Пестель со товарищи, — крестьян освободили, срок службы сбавили и произвели всевозможные реформы? Поручик Сабуров не знал ответов на эти вопросы. В Болгарии все было просто и ясно, там он понимал все сверху донизу, а в этих слухах сам черт ногу сломит…

— Господин Сабуров!

Смирнов стоял над ним, улыбаясь как ни в чем не бывало.

— Собирайтесь, господин Сабуров. Оказию мы вам подыскали. Не лакированный экипаж, правда, ну да разве вам привыкать, герою суровых баталий? Никто нас не упрекнет, что оказались нечуткими к славному представителю победоносного воинства российского.

Сабуров хотел было ответить по-русски и замысловато, но посмотрел в эти склизкие глаза и доподлинно сообразил, что в случае отказа или ссоры следует ожидать любой пакости. Да бог с ними… Лучше уж убраться от них подальше. Он вздохнул и полез в карман за деньгами — уплатить буфетчику.

— А вот скажите, господин Смирнов, — решился он, когда вышли на воздух. — Эти ваши… ну, которые бомбами…

— Государственные преступники? Нигилисты?

— Эти. Что им нужно, вообще-то говоря?

— Расшатать престол в пользу внешнего врага, — веско сказал Смирнов. — Наняты Бисмарком, жидами и ляхами, — он подумал и добавил: — И французишками.

Все вроде бы правильно, и Смирнов был человеком государственным, облеченным и посвященным, да уж больно мерзкое впечатление производил сыщик, нюхало, стрюк, разве может такой говорить святую правду?

Оказия была — запряженная тройкой добрых коней купецкая повозка из N. Гонял ее сюда купец Мясоедов со снедью для господского буфета — то есть купец владел и хозяйствовал, а гонял повозку за сто верст приказчик Мартьян, кудряш-детина, если убивать — только из-за угла в три кола. Да еще безмен с граненым шаром под рукой, на облучке. Иначе и нельзя в этих глухих местах, где вовсю пошаливают, такой приказчик тут и надобен…

Сенцо было в повязке, Мартьян его покрыл армяком, повозка — вроде ящика на колесах, что же не ехать-то?

На прощанье попутал бес, поручик достал золотой, протянул Смирнову с самой душевной улыбкой:

— За труды. Не сочтите…

Глядя Сабурову в лицо, Смирнов щелчком запустил монетку в сторону, в лопухи — блеснул, кувыркаясь, осанистый профиль государя императора. Сыщик улыбнулся, пообещал:

— Бог даст — свидимся…

И ушел.

— Это вы зря, барин, ваше благородие, — тихонько, будто самому себе, не особо-то и глядя в сторону седока, сказал Мартьян. — Эти долгопамятные…

— Бог не выдаст — свинья не съест. Кого ищут?

— А кого б ни искали, все лишь бы не нас. — Он весело блеснул зубами из цыганской бородищи. — Тронемся, ваше благородие, аль как? Три дня здесь торчу, пора б назад. Мясоедов в зверское состояние придет.

— А что ж ты три дня тут делал? — спросил поручик для порядка, хотя ответ на лице приказчика был выписан.

— Да кум тут у меня, вот и оно…

— Ну, трогай, — сказал Сабуров. — В дороге налью лудогорского.

— Это какое?

— Там увидишь.

— Э-эй!

Тронулись застоявшиеся сытые лошадки, вынесли повозку из огороженного жердями заплота, остались позади и мужики, с оглядкой искавшие в лопухах улетевший туда золотой, и стеклянный взгляд Щучьей Рожи. А впереди у дороги стоял человек в синей черкеске и овчинной шапке с круглой суконной тульей, держал руку под козырек по всем правилам, и это было странно — не столь уж привержены дисциплине казаки Кавказского линейного войска, чтобы нарочно выходить к дороге отдавать честь проезжающему офицеру, да еще чужого полка. А посему Сабуров велел Мартьяну попридержать и присмотрелся.

Казак был, как все казаки, — крепкий, с полным почтения к его благородию, но смышленым и хитроватым лицом исстари вольного человека. Себе на уме — одним словом, казак и все тут. Свернутая лохматая бурка лежала у его ног, и оттуда торчал ружейный ствол в чехле. На черкеске поблескивали два знака отличия военного ордена святого Георгия — совсем новенькие крестики на черно-оранжевой ленте.

Вот что выяснилось после беглого опроса. Платон Нежданов, урядник Тарханского полка Кавказского линейного казачьего войска, участник турецкой кампании, был командирован сопровождать военный груз при штабном офицере. На здешней станции по несчастливому случаю вывихнул ногу, спрыгивая на перрон из вагона, — непривычны казаки к поездам, на Кавказе этого нету, объяснял он. (Поручик, правда, подозревал, что дело тут еще и в вине, к которому казаки как раз привычны.) Был оставлен офицером на станции, неделю провалялся в задней комнате у буфетчика. Невольный наем сего помещения, лекарь, еда и принимаемая в чисто лечебных целях, для растирания больного места, анисовая — все это, вместе взятое, оставило урядника совсем без капиталов. Вдобавок на вокзале не имелось никакого воинского начальства — ближайшее находилось лишь в N. Таким образом, чтобы выправить литер на бесплатный воинский проезд, приходилось отправляться за сто верст, но что тут поделаешь? Не продавать же господам проезжающим черкесскую шашку в серебре? Они-то купят, да жаль ее, и казаку бесчестье.

Словом, урядник, встав на ноги, собрался подыскать оказию, помня, что на Руси служивого жалеют и помогут, если что. Но тут он как раз оказался свидетелем геройской атаки господ жандармов на господина поручика, потом усмотрел господина в партикулярном, подрядившего Мартьяна везти его благородие в N. Так что вот… Он, конечно, не наглец какой, но господин поручик, быть может, не сочтет за труд уделить местечко в повозке военному человеку, прошедшему ту же кампанию? Что до бумаг, то — вот они, в полном порядке…

Бумаги действительно были в порядке. Поручик Сабуров, сидевший уже без фуражки и полотняника[1], проглядел их бегло, приличия ради. Все ему было ясно: какой-то тыловой хомяк в чинах чего-то там нахапал и благодаря связям отправил домой под воинским сопровождением. Казак наверняка, дабы поразить воображение населения женска пола, красовался на всех остановках при полном параде, а здесь соскочил на перрон, углядев достойную осады фортецию. Офицер-сопровождающий, несомненно, тоже какая-нибудь интендантская крыса (строевой не бросил бы на вокзале покалечившегося, а велел бы занести в вагон), не хотел лишних хлопот с больным, погань тыловая.

Место, понятно, нашлось, его бы еще на четверых хватило. Вскоре поручик Сабуров достал оплетенную бутыль лудогорского. Мартьян малость похмелился — на лице его обозначилось, что эта водичка — без должной крепости и все ж не то, что добрая очищенная; но из вежливости, как угощаемый, да еще офицером, промолчал. Платон же Нежданов, наоборот, отпробовал болгарского как знаток и любитель, с некоторым форсом. Употребил немного и Сабуров.

Гладкие лошадки бежали ровной рысью, Платон пустился в разговоры с Мартьяном — про болгарскую кампанию да про турок. Привирал, ясное дело, нещадно — и насчет янычар, которые-де, если их накажут, должны перед пашой отрезать собственные уши и тут же съесть с солью, и насчет своих успехов у тамошних баб, которые, друг Мартьяша, и устроены-то по-иному, вот, к примеру взять…

Трудно сказать, насколько Мартьян верил — тоже был мужик не без царя в голове, но врать, согласно пословице, не мешал. Сабуров тоже слушал вполуха, бездумно улыбаясь неизвестно чему. Лежал себе на армяке поверх пахучего сена, рядом аккуратно сложен орденами вверх полотняник, повозку потряхивало на кочковатой российской дороге, вокруг тянулись леса, перемежавшиеся пустошами, а кое-где и болотинами. Болота здесь были знаменитые — правда, единственно своими размерами и проистекающей отсюда полной бесполезностью. Оттого и помещиков, настоящих, многоземельных, как мимоходом обронил Мартьян, здесь сроду не водилось. Мелких было несколько, что правда, то правда.

— Так что, и не жгли, поди? — съехидничал Платон.

— Да кого тут жечь и за что… Жгут в первую голову из-за земли, а народ у нас не пашенный. У нас — ремесла, торговлишка, так оно сейчас, как и до манифеста было. А господа… Ну вот один есть поблизости. В трубу небеса обозревает, скоро дырку проглядит, право слово, уж простите дурака, ваше благородие. И ездят к нему такие же блажные…

— А такого случайно не было? — в шутку спросил Сабуров, испытывая свою прекрасную память. — Роста высокого, сухощав, бледен, глаза голубые, белокур, в движениях быстр, бороду бреет, может носить усы на военный манер, не исключено появление в облике офицера и чиновника…

— Что-то вы, барин? Про себя говорите, ведь все приметы ваши, окромя бледности? — Мартьян вылупил глаза, будто и впрямь дурак дураком, но в лице его что-то дрогнуло, в глазах что-то блеснуло. И правда, не за то Сабурову платят, чтобы помогал господам в голубом, которых зацепил стихом поручик Тенгинского полка Лермонтов. Да и офицерской чести противно соучаствовать тем стрюкам…

Они ехали остаток дня, ехали. Болтали, молчали, опрокинули еще по стаканчику, и путь помаленьку стал скучен — оттого, что впереди оставалось больше, чем позади. Вечерело, длинные тени деревьев ложились поперек дороги там, где она проходила лесом; а болотины покрывались редким пока что, по светлому времени, жиденьким туманом. Солнце укатилось за горизонт.

— Блажной барин говорил как-то, что земля круглая, — сказал Мартьян с плохо скрытым превосходством тороватого и удачливого над бесталанным и блажным. — А я вот езжу — сто верст туда, сто верст назад. И везде земля — как тарелка. Ну, не без горок кой-где, но чтобы круглая…

— Оно так… — лениво поддакнул Платон. — Но вот если возьмем…

Его прервал крик, долгий вопль на одной ноте, донесшийся издалека. Затих, потом вновь зазвучал и приблизился. Человеческий крик. Но звучал он не так, как если бы человек нос к носу столкнулся с чем-то страшным — словно кто-то давно уже вопит после какой-то ужасной встречи, давненько орет, подустал даже…

Поручик Сабуров извлек из кофр-фора кобуру, из кобуры вытянул «смитт-вессон» и взвел тугой курок. В кофр-форе лежал еще великолепный кольт с серебряными насечками, взятый у чернобородого юзбаши трофей, но пусть себе лежит. Оружия и так достаточно для захолустных разбойников.

Дорога заворачивала, по ней завернула и тройка, и они увидели, что навстречу движется человек — то бежит, то бредет, то снова побежит, и машет руками неизвестно кому, и мотает его, как назюзюкавшегося…

— Тю! — сплюнул Мартьян. — Рафка Арбитман, и таратайки его при нем нету…

— Это кто?

— Да!.. Разной ветошью торгует-продает. — Мартьян вроде и поскучнел чуточку. — Шляется тут туда-сюда. Вот ты господи, у него ж и…

Он осекся.

— Что, хошь сказать, у него и брать-то нечего? — подхватил смекалистый Платон. — Думаешь, придорожные подраздели? Знаешь поди кого?

— Да ничего я не знаю, отзыдь! Прр! — Мартьян натянул вожжи. — Эй, Рафка, чего у тебя там?

Старик подошел, ухватился за борт повозки, поручик Сабуров, оказавшийся ближе, наклонился к нему и едва не отпрянул — таким из этих библейских глаз несло ужасом, смертным отрешением тела и духа от всего сущего.

— Слушайте, — сказал старик. — Едьте отсюда совсем скоро, иначе среди здесь будет дьявол, как лев рыкающий, он придет, и смерть нам всем. Все кричат на старого еврея, что он продал Христа, и я вот думаю: может, какой один еврей когда и продал немножко Христа — иначе почему и откуда на старого Рафаэла выскочило такое… Молодые люди, вы только не смейтесь и не держите меня за безумного — бежать нужно, иначе мы умрем этим ужасом!

Они переглянулись и покивали друг другу с видом людей, которым все ясно и слов не требуется.

— Садись вот, бог с тобой, — сказал Мартьян и положил безмен на колени, освобождая место на облучке.

Старик подчинился, вожжи хлопнули по гладким спинам, и лошади рванули вперед; но торговец, едва убедившись, что назад они не поворачивают, скатился с облучка и с диким воплем кинулся прочь, махая руками. Они кричали ему вслед, но старик не остановился.

— Да ладно, — махнул рукой Мартьян. — Не хочет с нами, пусть пешим тащится. Медведей с волками тут от Мамая не бывало, никто его ночью не съест. А в болото ухнет — на нас вины нет. Честью приглашали. Но-о!

Двенадцать копыт вновь грянули по пыльной дороге. Поручик Сабуров положил «смит-вессон» рядом, стволом от себя, а Платон, ради скоротания дорожной скуки, негромко затянул песню.

Вдруг лошади, заржав, шарахнулись в сторону, повозку швырнуло к обочине, Сабуров треснулся затылком о доску, и в глазах действительно притуманилось. Мартьян удерживал коней, кони приплясывали и храпели, а Платон Нежданов уже стоял на дороге, взяв ружье на руку, пригнувшись, зыркал туда-сюда.

Сабуров выскочил, держа револьвер стволом вниз. Хлипконькая двуколка торговца лежала в обломках, только одна уцелевшая оглобля торчала из кучи расщепленных досок и мочальных вязок. Возле валялась ветошь и разная домашняя рухлядь. А лошади не было: так, ошметки — тут клок, там кус, там набрызгано кровью, и таращит уцелевший глаз длинная подряпанная голова. Сгущались сумерки, с болот наплывал холод.

— Ваше благородие! — выдохнул урядник. — Это что ж? И медведь так не разделает…

— Да нет у нас медведей! — закричал Мартьян с облучка.

— Я и говорю. Но кто-то же разделал?

Он глянул на Сабурова, по долголетней привычке воинского человека ожидая команды от старшего, коли уж старший находился тут, но что поручик мог приказать? Он стоял с тяжелым револьвером заграничной работы в руке, и ему казалось, что из леса пялятся сотни глаз, что там щерятся сотни пастей и в каждой видимо-невидимо клыков, а сам он, поручик, маленький и голый, как при явлении на божий свет из материнского чрева. Древний, изначальный страх человека перед темнотой и неизвестным зверем всплывал из глубины, туманил мозг. Перед глазами секундным промельком вдруг возникло то ли воспоминание, то ли морок — что-то огромное, в твердой чешуе, шипящее, скалящееся…

Все же он был боевым офицером и, прежде чем отступить, скомандовал:

— Урядник, в повозку! — запрыгнул сам и крикнул: — Гони!

Лошади дернули, погонять не пришлось, Мартьян стоял на облучке, свистел душераздирающе, ухал, орал:

— Залетные, не выдайте! Господа военные, пальните!

Громыхнуло черкесское ружье, поручик Сабуров поднял револьвер и выстрелил дважды. Лошади летели во весь опор, далеко разносились свист и улюлюканье, страх холодил спину. Бог знает, сколько продолжалась бешеная скачка, но наконец тройка влетела в распахнутые настежь ворота постоялого двора, и на толстых цепях заметались, зайдясь в лае, два здоровущих меделянских кобеля.

Хозяин был, как все хозяева придорожных заезжих мест, где хиляки не сгодятся, — кряжистый, с дикой бородой, жилетка не сходилась на тугом брюхе, украшенном серебряной часовой цепкой; на лице извечная готовность услужить чем возможно и невозможно. Мартьяна он встретил как давнего знакомого, но, услышав про лошадиные клочки, покачал головой:

— Поблазнилось, не иначе. Медведи-волки еще при Катерине перевелись.

Хозяин стоял у широкого крыльца рубленного на века в два этажа постоялого двора, держал в руке старинный кованый фонарь, которым при нужде нетрудно ушибить насмерть среднего медведя, и был похож на древнюю степную каменную статую, и все вокруг этого былинного кожемяки: дом, конюшня, тын с широкими воротами, колодец, коновязь, сараи — казалось основательным, вековым, успокаивало и ободряло. Недавние страхи показались глупыми, дикая скачка с пальбой и криками смешной даже, стыдной для балканских орлов. И орлы потупились.

— Ну а все-таки? — не глядя на хозяина, спросил Сабуров.

— Да леший, дело ясное, — сказал хозяин веско. — У нас их не так чтобы много против Волыни или Мурома — вот там кишмя, но и наши места, чать, христианские, лешего имеем.

— А ты его видел? — не утерпел Платон.

— А ты императора германского видел?

— Не доводилось.

— Так что же, раз ты его не видел, его и нет? Люди видели. Есть у нас леший, обитает вроде бы за Купавинским бочагом. Видать, он и созоровал.

Мартьян, похоже, против такого объяснения не возражал. Сдавалось поручику, что и Платон тоже. Сам Сабуров в лешего верил плохо, точнее говоря, не верил вообще, но, как знать, вдруг сохранился от старых времен один-единственный и обитает в этих местах? Люди про них рассказывают вторую тысячу лет, отчего слухи эти держатся столь долго и упорно, не бывает ведь дыма без огня?

В таких мыслях было виновато, не иначе, это подворье — бревна рублены и уложены, как при Владимире Святом, живой огонь мерцает в кованом фонаре, как при Иване Калите, ворота скрипят, как при Годунове они скрипели, словно не существует за полсотни верст отсюда ни паровозов, ни телеграфа, словно не полсотни верст отсчитали меж вокзалом и постоялым двором, а полсотни десятилетий…

Поручик Сабуров мотнул головой, стряхивая с себя оцепенение, звякнули его ордена.

— Прошлой ночью, баяли, огненный змей летал в Купавинский бочаг, — добавил хозяин. — Непременно к лешему в гости.

Сообщение это повисло в воздухе, не вызвав возражений, что-то не тянуло спорить о лесной нечисти, а хотелось поесть и завалиться на боковую. Вечеряли наскоро, в молчании, сидя на брусчатых[2] лавках у толстенного стола. Подавала, тоже молча, корявая баба, ввергнувшая урядника в разочарование, — он явно надеялся, что хозяйская супружница окажется попригляднее.

Разошлись. Поручику Сабурову досталась «господская» во втором этаже, с тяжеленной же кроватью и столом, без всякого запора изнутри. «У нас не шалят, нам это не надобно», — буркнул хозяин, зажигая на столе высокую свечу, — Сабуров ее выговорил за отдельную плату.

Кто его знал, не шалят или вовсе наоборот. Темные слухи о постоялых дворах кружили по святой Руси с самого их устройства — про матицу, что ночью спускается на постель и душит; про тайные дощечки, что вынимаются, дабы просунуть руку с ножом и пырнуть; про раздвижные половицы, переворотные кровати, низвергающие спящего в яму с душегубами; про всевозможные хитрые лазы, кучи трупов в подвалах, а то и пироги с человечиной, подаваемые следующим гостям. В большинстве своем это, понятно, были враки.

И все же Сабуров положил на стол «смит-вессон» со взведенным курком, а потом, бог весть почему, вытащил из ножен саблю, недавно отточенную заново, но зазубрины остались, не свести даже со Златоустовского клинка следы встречи с кривым ятаганом или удара о немаканую голову.

Он поставил саблю у стола, чуть передвинул на другое место револьвер. Непонятно самому, чего боялся, — сторожкий звериный сон, память от Балкан, позволил бы пробудиться при любом подозрительном шорохе, а местные душегубы наверняка неуклюжее янычар-пластунов. А зверя почуют собаки — во дворе как раз погромыхивали цепи, что-то груболасково приговаривал хозяин, спуская меделянцев. И все равно, все равно — страх, непохожий на все прежние страхи, раздражавший и мучивший как раз потому, что не понять, чего боишься…

Он проснулся толчком, секунды привыкал к реальности, отсеивая явь от кошмара, свеча сгорела едва наполовину, вот-вот должен был наступить рассвет, потом понял, что пробудился окончательно. Протянул руку, сжал рукоятку револьвера и ощутил скорее удивление — настолько несшиеся снаружи звуки напоминали давнее дело, ночной налет янычар Рюштю-бея на балканскую деревушку. В конюшне бились и кричали лошади — не ржали, а именно кричали; на пределе ярости и страха надрывались псы.

Потом понял — не то, другое. Дикие вопли принадлежали не янычарам, а до смерти перепуганным людям — и в доме, и во дворе. Опасность, похоже, была всюду. И еще несся какой-то странный не то свист, не то вой, не то клекот. Что-то шипело, взвывало, взмяукивало, то ли по-кошачьи, то ли филином… да слов не было для таких звуков, и зверя не было, способного их издавать. Но ведь кто-то же там ревел и взмыкивал!

Поручик Сабуров, не тратя времени на одевание, в одном белье вскочил с постели. Голова стала ясная, тело все знало наперед — он натянул лишь сапоги, сбил кулаком свечу и прижался к стене. От сабли в тесной комнате толку мало, и потому ее Сабуров взял в левую руку, изготовившись колоть, а правой навел на дверь револьвер. Ждал с колотящимся сердцем дальнейшего развития событий, а глаза помаленьку привыкали к серому предрассветному полумраку.

Лошади кричали почти осмысленно. Псы замолкли, но какое-то шевеление продолжалось во дворе; и вопли утихли, но что-то тяжелое и огромное шумно ворочалось внизу, в горнице, грохотало лавками, которые и вчетвером не сдвинуть.

Поручик Сабуров передвинулся влево и сапогом выбил наружу раму со стеклами, обеспечив себе отступление. Адски тянуло выпрыгнуть во двор, но безумием было бы бросаться в лапы неизвестному противнику, не увидев его прежде.

Дверь отошла чуть-чуть, и в щель просунулось на высоте аршин полтора от пола что-то темное, извивающееся — будто змея, укрыв голову за дверью, вертела в «господской» хвостом. Потом змея эта, все удлиняясь, стала уплощаться, и вот уже широкая лента зашарила по стене, по полу, подбираясь к постели, к столу. Сабуров понял, что ищут его, и рубаха на спине враз взмокла. Медленно-медленно, осторожно-осторожненько, боясь чем-то потревожить и вспугнуть эту ленту, похожую на язык, поручик переложил револьвер в левую руку, а саблю в правую. Примерился и сделал выпад, коротко взмахнул клинком, будто срубал на пари огоньки свечей.

Темный лоскут отлетел в сторону, лента молниеносно исчезла за дверью, и поручик успел выстрелить вслед. Внизу словно бы отозвалось визгом-воем-клекотом, тяжелым шевелением, и тут же совсем рядом громыхнуло ружье. Жив урядник, воюет, сообразил Сабуров, отскочил к окну и выпустил три пули в неясное шевеление во дворе — он не смог бы определить, что видит, одно знал: ни человеком, ни зверем это быть не может.

Кусочек двора озарили прерывистые вспышки пламени, будто заполыхало что-то в одной из комнат нижнего этажа. Огонь разгорался. Зажаримся тут к чертовой матери, подумал Сабуров, нужно на что-то решаться, вот ведь как…

Внизу все стихло, только во дворе что-то ворохалось, гарь защекотала ноздри.

— Поручик! — раздался крик Платона. — Тикать надо, погорим!

— Я в окно! — заорал Сабуров.

— Добро, я в дверь!

И в этот миг с грохотом рухнули ворота. Сабуров прыгнул вниз, присел, выпрямился, осмотрелся, но ничего уже не увидел — что-то темное, большое, низкое скрывалось за высоким забором, и что-то — вроде бы смутно угадываемое человеческое тело — волочилось следом, как пленник на аркане за скачущим турком. Сабуров выстрелил вслед, вряд ли попал. Во дворе повозка лежала вверх колесами, земля была в бороздах и рытвинах. Пламя колыхалось в окне хозяйской комнаты, в конюшне бесновались лошади. Сабуров нагнулся посмотреть, на чем он стоит левой ногой, — оказалось, на мохнатом собачьем хвосте, а самих собак нигде не было видно, ни живых, ни мертвых. Поручик кинулся в дом, пробежал через горницу, мимоходом отметив, что неподъемный стол перевернут, а лавки разбросаны. Черепки посуды хрустели под ногами.

Урядник уже таскал воду ведром из кухонной кадки, плескал в хозяйскую комнату — там, должно быть, разбилась керосиновая лампа и зажгла постель, занавески, половики. Повалил едкий дым, и они, перхая, возились в этом дыму, наконец затоптали все огоньки, забили их подушками, сорвали голыми руками, обжигаясь, горящие занавески. Вывалились на крыльцо, на воздух, плюхнулись на ступеньки и перевели дух — измазанные копотью, усыпанные пухом, мокрые. Долго терли глаза, кашляли.

— Хорошо, стены не занялись. А то бы…

— Ага, — хрипло сказал поручик.

Они глянули друг другу в глаза, оба в нижнем белье и сапогах, грязные и мокрые, и поняли, что до сих пор были мелочи, и лишь теперь только настал момент браться за настоящее дело. Мысль эта не радовала.

— Оно ж их утянуло… — сказал Платон. — Всех. И собак. Собак не видно.

— Ко мне в комнату — лента…

— И ко мне. Стрельнул, оно утянулось.

— Я — саблей…

Сабуров вспомнил и побежал наверх, урядник топотал следом. Отрубленный кусочек ленты отыскался у кровати. Поручик осторожно ткнул его концом сабли, наколол на нее, и это словно бы вызвало в куске последнюю вспышку жизни — он вяло дернулся и обвис. Так, на сабле, поручик и вынес его на крыльцо, где светлее.

Острожно стали разгадывать, морщась от непонятного запаха — не то чтобы омерзительного, но чужого, ни на что не похожего. Лента толщиной с лезвие сабли, и на одной стороне множество мелких острых крючков, похожих на щучьи зубы, словно бы пустых внутри.

— Значит, как зацепит — и конец, — сказал поручик. — Этих щупалец у него ведь не одно. Два самое малое — и к тебе лезло в комнату, и ко мне. И — зубы. Должно быть, у него зубы — ту клячу в клочки, у пса хвост отгрыз… Мартьян где?

— Нету Мартьяна, упокой господи его душеньку. Один безмен остался. — Урядник перекрестился, за ним и Сабуров. — Смотрите, вашбродь…

Граненый шар безмена оказался перепачканным чем-то темным и липким, пахнущим в точности, как кусок щупальца.

— Отчаянный был мужик, — сказал Платон. — Это ж он с безменом на чудо-юдо…

— Чудо-юдо?

— Так не черт же, — Платон смотрел грустно и строго. — Что ж это за черт, если его можно безменом хлопнуть и кусок от хвоста отрубить? Да и черт вроде бы серой пахнет, а этот не поймешь чем, но не серой, право слово, не пеклом. И пули он боится. И железа острого опасается. Нет, барин, зверюга это, хоть и непонятная. Вот оно, стало быть, как…

Поручик отыскал штоф, и они хватили по доброй чарке за упокой христианских душ. Похрустели капустой, помотали головами, набираясь смелости.

— Три православных душеньки загубил, сучий потрох, — сказал Платон. — Вольно ж ему бегать…

— Воинскую команду бы… — сказал поручик Сабуров.

Но тут же подумал: какая в N. воинская команда? Инвалиды при воинском начальнике, стража при тюрьме, да пара писаришек. Может, интенданты еще отыщутся — вот и все. Небогато. Да сначала еще нужно тащиться за сотни верст и доказывать где следует, что они с урядником не страдают помрачением рассудка от водки, что по здешним лесам в самом деле шастает что-то опасное! Придется сначала уломать какое-нибудь провинциальное начальствующее лицо, чтобы хоть прибыло сюда и обозрело, а что такому лицу предъявить в качестве вещественного доказательства — кусочек щупальца, безмен в вонючей жиже?

Жандармы, что на вокзале? Слабо в них, как в слушателей и союзников, верилось, точнее, не верилось совсем. Вот и получается, что помощи от начальства ждать нечего. Должно быть, чудище объявилось недавно, рано или поздно оно наворочает дел, и паника поднимется такая, что дойдет до губернии, и зашевелится она в конце концов, и поверят шитые золотом вицмундиры, а тогда и возможности изыщут, и вытребуют войска, и леса обложат боевой кавалерией, эскадронами и сотнями, а то и картечницы Барановского подтянут — как всегда, после драки замашет кулаками Россия-матушка… Но допрежь того немало воды утечет, немало кровушки, и кровушка будет русская, родная. А присягу они с урядником принимали как раз для того, чтобы защитить отечество от любого врага.

— Так что же? — сказал Платон. — За болгарских христиан столь крови выцедили, а тут свои…

Светало. И подступала минута, когда русское молодечество должно рвануться наружу — шапкой в пыль, под ноги, соколом в чисто поле, саблей из ножен. Иначе — не носить больше саблю, воином не называться, самому себе не простить. Раз выпало — грудь в грудь, до виктории или геройской смертушки…

— Урядник, смир-на! — сказал Сабуров.

Урядник опустил руки по швам. Оба они были в нижнем белье и сапогах, но это не имело значения. Как-то в восемьсот двенадцатом казаки голышом опрокинули французов, так что не в штанах дело.

— Слушай приказ, — сказал поручик Сабуров. — Объявившуюся в здешних местах неизвестную тварь, как безусловно для людей опасную, отыскать и уничтожить. Выступаем немедля.

— Слушаюсь, ваше благородие! — рявкнул урядник.

И у обоих стало на душе чуточку покойнее. Теперь был приказ, были командир и подчиненный, теперь — воинская команда.

— Соображения есть? — спросил Сабуров.

— Как не быть? Большое оно, чудище-то… Вон как столы-лавки перебулгачило. Гренадерскую бомбу бы нам…

— Где ж ее взять…

— Местности мы не знаем, вот что плохо. Проводника бы нам, какого ни на есть…

— И подзорную трубу, — сказал Сабуров. — Помнишь, Мартьян говорил про блажного барина, что на звезды смотрит?

— Помню. Думаете?

— Да уж смотрит этот барин в небеса не так просто. Только где ж его искать? Черт, ничего не знаем — и где какие деревни, и где что… Ну ладно. Давай собираться.

Сборы заняли около часа, а потом они выехали шагом на неоседланных Мартьяновых лошадях, приладив самодельные уздечки — невелика воинская команда. По опыту своему поручик Сабуров знал, как мало значат их ружье и два револьвера, но что поделаешь…

Наклонившись с конской спины, Платон разбирал следы, и вскоре последовало первое донесение:

— Ну что — какие-никакие, а есть лапы. И лап этих до этакой матери, прости господи, — чисто сороконожка. И ясно ведь, что тяжелое, вон ворота не выдержали, как через них лезло, а бежит легко. Это как понять?

А вскоре они наткнулись на место, где валялись повсюду клочья собачьей шерсти, обрывки одежды — и кровь, кровища там и сям… Перекрестились, еще раз помянув несчастливых рабов божьих, Мартьяна и двух других, по именам неизвестных, и тронулись дальше, превозмогая тягу к рвоте.

Нервы стали как струны: упади с дерева лист, коснись — зазвенят тревожным гитарным перебором…

— Неужто не заляжет, нажравшись? — сквозь зубы спросил Платон и вдруг натянул повод. — А вон там? Ей-богу, вижу! Вижу!

Но Сабуров и сам уже видел сквозь деревья: что-то зеленое, не веселого травяного цвета, а угрюмого болотного, шевельнулось там, впереди, на лугу. У неширокого ручья паслась пятнистая коровенка, а неподалеку…

А неподалеку замер круглый блин аршинов трех в поперечнике и высотой с человека — ну, под мужское достояние, не выше. По краю, по всей окружности блина, чернели непонятные комки, штук с дюжину, меж ними синие, побольше, числом с полдюжину, а в середине опухолью зеленело вздутие с четырьмя горизонтальными черными щелями, и над ними, на макушке бугорка — будто гроздь из четырех бильярдных шаров, только шары были алые, в черных точках. Сабурова вновь замутило, так неправилен, неуместен на зеленом лугу под утренним солнышком, чужд всей окружающей природе был этот живой страх, словно и впрямь приперся из пекла.

Блин колыхнулся, множество ножек, сокращаясь, вытягиваясь, понесли его вперед со скоростью идущего шагом человека, и коровенка, только сейчас заметив это непонятное создание, глупо взмыкнула, вытаращилась, задрала вдруг хвост, собираясь бежать.

Не успела. Взвихрились черные шишки, оказавшись щупальцами аршин в пять каждое, жгуты превратились в широкие ленты, и весь пучок оплел корову, сшиб с ног, повалил, синие шишки тоже взвились щупальцами, только эти были покороче и потолще, кончались словно бы змеиными головами, только безглазыми и с длинными пастями, и зубов там — не перечесть. Зубы и щупальца рвали коровенку, пихали кусками в черные щели… Рев бедолажной животины вмиг затих.

Сабуров не выдержал, перегнулся с прядавшего ушами коня — все сегодня съеденное и выпитое рванулось наружу. Рядом то же самое происходило с Платоном.

— Ну, видел? — прохрипел Сабуров. — Куда там в шашки — опутает, вопьется…

Платон соскочил с коня — как ни разозлен был, а сообразил, что непривычный крестьянский конь выстрелов над ухом испугается. Пробежал десяток шагов до последних деревьев, обернулся:

— Коней держите, вашбродь! Мне с ружьем сподручнее!

До чуда-юда в самом деле было шагов двести, от револьверов на такой дистанции толку никакого. Урядник приложился. Целился недолго.

Чудо-юдо от выстрела содрогнулось, зашипело — пуля явно угодила в цель. Алые, в черную крапинку, шары заколыхались, стали подниматься вверх — будто со страшной скоростью вырастали красные цветы на зеленых стеблях. Вот стебли уже вытянулись на аршин. Шары качались, то ли принюхивались, то ли приглядывались, мотались в разные стороны, и вдруг все потянулись, наклонились в одном направлении — в их сторону, господи боже!

— Урядник, назад! — крикнул Сабуров.

Но урядник клацнул затвором, заложил новый патрон и выстрелил. Должно быть, он целил в те шары, но промахнулся. Черные и синие щупальца одно за другим отрывались от раскромсанной коровьей туши, чудище шипело, притопывая ногами, словно злилось на свою неповоротливость. Тогда только урядник с разбегу запрыгнул на коня, перехватил поводья у Сабурова, и они поскакали прочь, пронеслись с полверсты, оглянулись — никто не преследовал. Натянули поводья, и кони неохотно остановились.

— Ну, видел? — спросил Сабуров. — Нет, саблями никак невозможно. Вплотную не подступишься. Хреновые из нас Добрыни Никитичи, Платоша…

— Так что ж делать, подскажите, вашбродь! По шарам бить разве что…

— Одно и остается, — сказал Сабуров. — А ты заметил — ведет он себя так, будто в него сроду не стреляли, не сразу и сообразило, что оглядеться следует. Непуганое…

— Господи ты боже мой! — взвыл урядник. Его конь всхрапнул и дернулся. — Ну откуда оно на нашу голову взялось, и почему непуганое? Не должно его быть, в мать, в Христа, в трех святителей вперехлест через тын! Не должно!

— Да, ори не ори, а оно есть, — сказал Сабуров. — И положение наше хуже губернаторского во всех рассмотрениях. Пешком подходить — не успеем ему гляделки расхлестать. Верхом — лошади подведут, не строевые. Чересчур часто по нему палить — смотришь, и поумнеет, раскинет что к чему. Засада нужна. А как устроить?

В их тревожные мысли ворвался стук копыт, и незадачливые ратоборцы повернули головы. Трое, нахлестывая лошадей, скакали напролом, спрямляя торную извилистую дорогу, — снова голубые вездесущие мундиры, стрюки. Но все же это была вооруженная сила, власть. Сообразив это, поручик дал шенкеля своему коньку, вымахнул наперерез, закричал.

Кони под теми взрыли копытами землю, взнесенные резко натянутыми поводьями на дыбы, заплясали. Ружейный ствол дернулся было в сторону поручика, но опустился к руке. Поручик узнал знакомую Щучью Рожу, и сердце упало, на душе стало серо и мерзко.

— Па-азвольте заметить, что вы, будучи вне строя, тем не менее имеете на себе пояс с револьвером в кобуре, — сказал Крестовский, словно бы ничуть не удивившись неожиданной встрече. — И второй револьвер, заткнутый за пояс, противоречит всякому уставу. Где ваша фуражка, наконец?

Поручик невольно схватился за голову — не было фуражки на ней, буйной и раскудрявой; бог знает, где фуражку оставил, когда уронил. Но не время пикироваться. Он заспешил, захлебываясь словами, успевший подъехать урядник вставлял свое, оба старались говорить убедительно и веско, но чувствовали — выходит сумбурно и несерьезно.

— Так, — сказал ротмистр Крестовский. — Как же, слышал, слышал, чрезвычайно завлекательные побрехушки… Оставьте, поручик. Все это — очередные происки нигилистов, скажу я вам по секрету. Никаких сомнений. Вы с этим еще не сталкивались, а мы научены — все эти поджоги, слухи, подложные его императорского величества манифесты, золотыми буквами писанные, теперь вот чудо-юдо выдумали. А цель? Вы, молодой человек, не задумывались, какую цель эти поползновения преследуют? Посеять панику и взбунтовать народонаселение против властей. Позвольте мне, как человеку, приобщенному и опытному, развеять ваши заблуждения. Цель одна у них — мутить народ да изготовлять бомбы. Знаем-с! Все знаем!

Он выдернул из-за голенища сапога свернутую карту и с торжеством потряс ею перед носом поручика. Сунул обратно — небрежно, не глядя, поторопился разжать пальцы — и карта, скользнув по голенищу, упала на землю. Нижние чины не заметили, а поручик заметил, но не сказал, он подумал, что им с Платоном иметь карту местности совершенно необходимо, а стрюк справится и так, коли ему по службе положено иметь верхнее чутье, как у легавой…

Сочтя, очевидно, тему беседы исчерпанной, ротмистр обернулся к своим:

— Рысью марш!

И они тронулись, не обращая внимания на крики поручика с Платоном: забыв недавнюю стычку и неприязнь к Щучьей Роже, поручик орал благим матом, ничуть не боясь, что его примут за умалишенного, и Платон ему вторил: иначе нельзя было, на их глазах живые люди, крещеные души, какие-никакие, а человеки, мчались, не сворачивая, прямехонько к нелюдской опасности. В их воплях уже не было ничего осмысленного — словно животные кричали нутром, предупреждая соплеменников.

Но бесполезно. Три всадника скакали не задерживаясь, вот уже за деревьями исчезли голубые мундиры, вот уже стук копыт стал глохнуть… и тут окрестности огласились пронзительным воплем, бахнул выстрел, страшно заржала лошадь, донесся уже непонятно кем исторгнутый крик боли и страха. И наступила тишина.

Они переглянулись и поняли друг друга — никакая сила сейчас не заставила бы их направить коней к тому леску. Платон пошевелил губами:

— Упокой, господи…

Поручик развернул мятую двухверстку — неплохие карты имелись в отдельном корпусе, следовало признать. Даже ручей, что неподалеку отсюда, был указан. Три деревни, большая дорога. И верстах в десяти отдельно стоящий дом у самых болот — на него указывала синяя стрела, и синяя же линия дом обводила.

— Вот туда мы и отправимся, — сказал поручик.

Платон спросил одними глазами: «Зачем?»

А поручик и сам не знал в точности. Нужно же что-то делать, а не торчать на месте, нужно выдумать что-то новое. Похоже, в том именно доме и живет барин, обозревающий небеса в подзорную трубу, что подразумевает наличие известной учености. А разве в безнадежном положении помешает им, запасным строевикам, исчерпавшим всю военную смекалку, образованный человек? Вдруг и нет. К тому же была еще одна мыслишка, не до конца продуманная, но любопытная…

Дом оказался каменный, но обветшавший изрядно, облупленный, весь какой-то пришибленный, как мелкий чиновничек, которому не на что опохмелиться, хотя похмелье выдалось особо гнетущее. Три яблони — остатки сада. Построек нет и в помине, только заросшие травой основания срубов. Одна конюшня сохранилась.

Они шагом проехали к крыльцу, где бревно заменяло недостающую колонну, остановились. Прислушались. Дом казался пустым. Зеленели сочные лопухи, поблизости звенели осы.

— Тс! — Урядник поднял ладонь.

Поручик почувствовал — что-то изменилось. Тишина с лопухами, солнцем и осами словно бы стала напряженной. Словно бы кто-то наблюдал за ними из-за пыльных стекол, и не с добрыми чувствами. Слишком часто на них смотрели поверх ствола, чтобы они сейчас ошиблись.

— Ну, пошли, что ли? — сказал поручик и мимоходом коснулся рукоятки кольта за поясом.

Платон принялся спутывать лошадей, и тут зазвучали шаги. Молодой человек в сером сюртуке вышел на крыльцо, спустился на две ступеньки, так что их с поручиком разделяли еще четыре, и спросил довольно сухо:

— Чем обязан, господа?

Недружелюбен он, а в захолустье всегда наоборот, рады новым людям. Ну, мизантроп, быть может. Дело хозяйское.

Поручик поднял было руку к козырьку, но спохватился, что козырек отсутствует вместе с фуражкой, дернул ладонью, и жест выглядел весьма неуклюже:

— Белавинского гусарского полка поручик Сабуров. Урядник Нежданов сопутствует. С кем имею честь, с хозяином сего имения, надо полагать?

— Господи, какое там имение… — одними уголками рта усмехнулся молодой человек. — Вынужден вас разочаровать, если вам необходим был хозяин, — перед вами его гость.

А ведь он не отрекомендовался, подумал поручик. Они стояли истуканами, разглядывая друг друга, и наконец неприветливый гость, обладавший тем не менее уверенными манерами хозяина, нарушил неловкое и напряженное молчание:

— Господа, вам не кажется, что вы выглядите несколько странно? Простите великодушно, если…

— Ну что вы, — сказал поручик. — Под стать событиям и вид.

Гость неизвестного хозяина не проявил никакого интереса к событиям, приведшим военных в такой вид. Вновь повисло молчание. Словно осветительная ракета в кромешной тьме лопнула перед глазами поручика, и он заговорил громко, не в силах остановиться:

— Роста высокого, сухощав, бледен, глаза голубые, белокур, бороду бреет, в движениях быстр, может носить усы на военный манер…

Полностью отвечающий этому описанию молодой человек оказался действительно быстр в движениях — в его руке тускло блеснул металл, но еще быстрее в руках урядника мелькнул ружейный приклад, и револьвер покатился по ступенькам вниз, где поручик придавил его ногой. Платон насел на белокурого, сбил его с ног и стал вязать поясом, приговаривая:

— Не вертись, ирод, турок обратывали…

Поручик не встревал, видя, что подмоги не требуется. Он поднял револьвер — паршивенький «бульдог», — осмотрел и спрятал в карман. Декорации обозначились: палило солнце, звенели осы, на верхней ступеньке помещался связанный молодой человек, охраняемый урядником, а шестью ступеньками ниже — поручик Сабуров. Ну, и лошади — без речей, как пишут в театральных программках.

Положение было самое дурацкое. Поручик вдруг подумал, что большую часть своей двадцатитрехлетней жизни провел среди армейских, военных людей, и людей всех прочих сословий и состояний, вроде вот этого, яростно зыркающего глазищами, просто-напросто не знает, представления не имеет, чем они живут, чего от жизни хотят, что любят и что ненавидят. Он показался себе собакой, не умеющей говорить ни по-кошачьи, ни по-лошадиному, а пора-то вдруг настала такая, что надо знать языки иных животных…

— Нехорошо на гостей-то с револьвером, — сказал Платон связанному. — Нешто мы в Турции? Ваше благородие, ей-богу, о нем жандармы речь и вели. За него вас и приняли, царство ему небесное, ротмистру, умный был, а дурак…

— Да я уж сам вижу, — сказал поручик. — А вот что нам с ним делать, скажи на милость?

— А вы еще раздумываете, господа жандармы? — рассмеялся им в лицо пленник.

— Что-о? — навис над ним поручик Сабуров. — Военных балканской кампании принимать за голубых крыс?

— Кончайте спектакль, поручик.

И хоть кол ему на голове теши — ничего не добились и за подлинных военных приняты не были, оставаясь в ранге замаскированных жандармов. Потерявши всякое терпение, они матерились и орали, трясли у него перед глазами своими бумагами — он лишь ухмылялся и дразнился, попрекая бесталанной игрой. Рассказывали про разгромленный постоялый двор, про жуткий блин с щупальцами, про нелепую кончину ротмистра Крестовского вкупе с нижними чинами отдельного корпуса — как об стенку горох, разве что в глазах что-то зажигалось. Как в горах — шагали-шагали и уперлись рылом в отвесные скалы, и вправо не повернуть, и слева не обойти, остается убираться назад несолоно хлебавши, а драгоценное время бежит, солнце клонится…

— Да в такую богородицу! — взревел Платон. — Будь это язык мусульманский, он бы у меня давно пел, как кот на крыше, а такой, свой — ну что с ним делать? Хоть ремни ему из спины режь — в нас не поверит!

Ясно было, что все так и есть — не поверит. Нету пополнения, у невеликой воинской команды, выходит, что и не будет, игра идет при прежнем раскладе с теми же ставками, где у них — медяк против горстки золотых, двойки против козырей и картинок…

— Ладно, — сказал поручик, чуя в себе страшную опустошенность и тоску. — Развязывай его, и тронемся. Время уходит. А у нас мало его. Еще образованный, должно быть… Что стал? Выполняй приказ!

Развязали Фому неверующего и в молчании взобрались на коней. Поручик, немного отъехав, зашвырнул в лопухи «бульдог» и не выдержал, крикнул с мальчишеской обидой:

— Подберешь потом, вояка! А еще нигилист, жандармов он гробит! Тут такая беда…

В горле у него булькнуло, он безнадежно махнул рукой и подхлестнул коня. Темно все было впереди, темно и безрадостно, и умирать не хотелось, и отступать нельзя никак, совесть заест; и он не сразу понял, что вслед им кричат:

— Господа! Ну, будет! Вернитесь!

Быстрый в движениях нигилист поспешал за ними, смущенно жестикулируя обеими руками. Они враз остановили коней.

— Приношу извинения, господа, — говорил, задыхаясь от быстрого бега, человек в сером сюртуке. — Обстоятельства, понимаете ли… Находиться в положении загнанного зверя…

— Сам поди себя в такое положение и загнал, — буркнул тяжело отходивший от обиды Платон. — Неволил кто?

— Неволит Россия, господин казак, — сказал тот. — Вернее, Россия в неволе. Под игом увенчанного императорского короной тирана. Народ стонет…

— Это вы бросьте, барин, — угрюмо сказал урядник. — Я присягу давал. Император есть божий помазанник, потому и следует со всем возможным, почтением…

— Ну а вы? — Нигилист ухватил Сабурова за рукав помятого полотняника. — Вы же человек, получивший некоторое образование, разве вы не видите, не осознаете, что Россия стонет под игом непарламентского правления? Все честные люди…

Поручик Сабуров уставился в землю, покрытую сочными лопухами. У него было ощущение, что с ним пытаются говорить по-китайски, да вдобавок о богословии.

— Вы, конечно, человек ученый, это видно, — сказал он неуклюже. — А вот говорят, что вас, простите великодушно, наняли ради смуты жиды и полячишки… Нет, я не к тому, что верю в это, говорят так, вот и все…

Нигилист в сером захохотал, запрокидывая голову. Хороший был у него смех, звонкий, искренний, и никак не верилось, что этот ладный, ловкий, так похожий на Сабурова человек может запродаться внешним врагам для коварных усилий по разрушению империи изнутри. Продавшиеся, в представлении поручика, были скрючившимися субъектами с бегающими глазками, крысиными лицами и жадными растопыренными пальцами — вроде разоблаченных шпионов турецкой стороны, которых он в свое время приказал повесить и ничуть не маялся оттого угрызениями совести. Нет, те были совершенно другими — выли, сапоги целовали… Этот, в сюртуке, на виселицу пойдет, как полковник Пестель. Что же, выходит, есть ему что защищать, что ли?

— Не надо, — сказал поручик. — При других обстоятельствах мне крайне любопытно было бы вас выслушать. Но положение на театре военных действий отвлеченных разговоров не терпит… Кстати, как же вас все-таки по батюшке?

— Воропаев Константин Сергеевич, — быстро сказал нигилист, и эта быстрота навела Сабурова на мысль, что при крещении имя тому давали все же другое. Ну да бог с ним, нужно же его хоть как-то именовать…

— Значит, и Гартмана вы — того…

— Подлого сатрапа, который приказал сечь заключенных, — сказал Воропаев, вздернув подбородок. — Так что вы можете… по начальству…

— Полноте, Константин Сергеевич, — сказал Сабуров. — Не до того, вы уж там сами с ними разбирайтесь… Наше дело другое. Представляете, что будет, если тварь эта и далее станет шастать по уезду? Пока власти зашевелятся…

— Да уж, власти российские, как указывал Герцен…

— Вы вот что, барин, — вклинился Платон. — Может, у вас, как у человека умственного, есть соображения, откуда эта казнь египетская навалилась?

— Соображения… Да нет у меня соображений. Знаю и так, понимаете ли…

— Так откуда?

— Если желаете, сейчас и отправимся посмотреть. Вы позволите, господин командир нашего партизанского отряда, взять ружье?

— Почел бы необходимым, — сказал Сабуров.

Воропаев взбежал по ступенькам и скрылся в доме.

— Что он, в самом деле бомбой в подполковника? — шепнул Платон.

— Этот может.

— Как бы он в нас чем из окна не засветил, право слово. Будут кишки на ветках колыхаться…

— Да ну, что ты.

— Больно парень характерный, — сказал Платон. — Такой шарахнет. Ну да раз сам мириться следом побежал… Ваше благородие?

— Ну?

— Непохож он на купленного. Такие если в драку, то уж за правду. Только вот неладно получается. С одной стороны — есть за ним какая-то правда, прикинем. А с другой — как же насчет священной особы государя императора, коей мы присягу ставили?

— Господи, да не знаю я! — сказал в сердцах Сабуров.

Показался Воропаев с дорогим охотничьим ружьем. Они повернулись было к лошадям, но Воропаев показал:

— Вот сюда, господа. Нам лесом.

Они обошли дом, оскользаясь на сочных лопухах, спустились по косогору и двинулись лесом без дороги. Сабуров, глядя в затылок впереди шагавшему Воропаеву, рассказывал в подробностях, как все обстояло на рассвете, как сдуру принял страшную смерть великий любитель устава и порядка ротмистр Крестовский со присными.

— Коемуждо воздастся по делам его, — сухо сказал Воропаев, не оборачиваясь. — Зверь. Там с ним не было такого кряжистого, в партикулярном?

— Смирнов?

— Знакомство свели?

— Увы, — сказал Сабуров.

— Значит, обкладывают… Ну да посмотрим. Вот, господа.

Деревья кончились, и начиналось болото — огромное, даже на вид цепкое и глубокое. И саженях в трех от краешка сухой твердой земли из бурой жижи торчало, возвышалось нечто странное — словно бы верхняя половина глубоко ушедшего в болото огромного шара, и по широкой змеистой трещине видно, что шар внутри пуст. Полное сходство с зажигательной бомбой, что была наполнена горючей смесью, а потом смесь выгорела, разорвав при этом бомбу — иначе почему невиданный шар густо покрыт копотью, окалиной и гарью? Только там, где края трещины вывернуло наружу, виден естественный, сизо-стальной цвет шара.

Поручик огляделся, ища камень. Не усмотрев такового, направил туда кольт и потянул спуск. Пуля срикошетила с лязгом и звоном, как от первосортной броневой плиты, взбила в болоте фонтанчик бурой жижи.

— Бомба, право слово, — сказал Платон. — Только это ж какую нужно пушку — оно сажени три шириной, поди… Такой пушки и на свете-то нет, царь-пушка и то не сдюжит.

— Вот именно, у нас нет, — сказал Воропаев. — А на Луне или на Марсе, вполне вероятно, отыщется.

— Эт-то как это? — У казака отвалилась челюсть.

— Вам, господин поручик, не доводилось читывать роман француза Верна «Из пушки на Луну»?

— Доводилось, представьте, — сказал Сабуров. — Давал читать поручик Кессель. Он из конной артиллерии, знаете ли, так что сочинение это читал в целях профессионального любопытства. И мне давал. Лихо завернул француз, ничего не скажешь. Однако это ведь фантазия романиста…

— А то, что вы видите перед собой — тоже фантазия?

— Но как же это?

— Как же это? — повторил за Сабуровым и Платон. — Ваше благородие, неужто можно с Луны на нас бомбою?

— А вот выходит, что можно, — сказал Сабуров в совершенном расстройстве чувств. — Как ни крути, а получается, что можно. Вот она, бомба.

Бомба действительно торчала совсем рядом, и до нее при желании легко было добросить камнем. Она убеждала без всяких слов. Очень уж основательная была вещь. Нет на нашей грешной земле такой пушки и таких ядер…

— Я не спал ночью, когда она упала, — сказал Воропаев. — Я… м-м… занимался делами, вдруг — вспышка, свист, грохот, деревья зашатало…

— Мартьян болтал про огненного змея, — вспомнил Платон. — Вот он, змей…

Все легко складывалось одно к одному, как собираемый умелыми руками ружейный затвор, — огненный змей, чудовищных размеров бомба, невиданное чудо-юдо, французский роман; все сидело по мерке, как сшитый на заказ мундир…

— Я бы этим, на Луне, руки-ноги поотрывал вместе с неудобосказуемым, — мрачно заявил Платон. — Вроде как если бы я соседу гадюку в горшке во двор забросил. Суки поднебесные…

— А если это и есть лунный житель, господа? — звенящим от возбуждения голосом сказал Воропаев. — Наделенный разумом?

Они ошарашенно молчали.

— Никак невозможно, барин, — сказал Платон. — Что же он, стерва, жрет всех подряд, какой уж тут разум?

— Резонно, — сказал Воропаев. — Лунную псину какую-нибудь засунули ради научного опыта…

— Я вот доберусь, такой ему научный опыт устрою — кишки по кустам…

— Ты доберись сначала, — хмуро сказал Сабуров, и Платон увял.

— К ночи утонет, — сказал Воропаев. — Вот, даже заметно, как погружается. И никак его потом не выволочь будет, такую махину.

— И нечего выволакивать, — махнул рукой Платон.

— Вот что, господин Воропаев, — начал Сабуров. Он не привык к дипломатии, и потому слова подыскивались с трудом. — Я вот что подумал… Тварь эту вы не видели, а мы наблюдали. Тут все не по-суворовски — и пуля дура, и штык вовсе бесполезен. Не даст подойти, сгребет…

— Что же вы предлагаете?

— Поскольку господина Гартмана вы, как бы деликатнее… использовав бомбу… я и решил, что в места эти вы, быть может, укрылись приготовить схожий снаряд… Что вы ночью-то мастерили, а?

И по глазам напрягшегося в раздумье Воропаева Сабуров обостренным чутьем ухватил: есть бомба в наличии, есть!

— Я, признаться не подумал, поручик… — Нигилист колебался. — Это вещь, которая, некоторым образом, принадлежит не мне одному… Которую я дал слово товарищам моим изготовить в расчете на конкретный и скорый случай… И против чести организации нашей будет, если…

— А против совести твоей? — Сабуров развернулся к нему круто. — А насчет того народа, который эта тварь в клочки порвет, насчет него как? Россия, народ — не ты рассусоливал? Мы где, в Китае сейчас? Не русский народ оно в пасть пихает?

— Господи! — Платон бухнулся на колени и отбил поклон. — Ведь барин дело требует!

— Встаньте, что вы, — бормотал Воропаев, неловко пытаясь его поднять, но урядник подгибал ноги, не давался:

— Христом богом прошу — дай бомбу! Турок ты, что ли? Не дашь — весь дом перерою, а найду, сам кину!

— Хотите, и я рядом встану? — хмуро спросил Сабуров, чуя, какое внутреннее борение происходит в этом человеке, и пытаясь это борение усугубить в нужную сторону. — Сроду бы не встал, а вот приходится…

— Господа, господа! — Воропаев покраснел, на глаза даже навернулись слезы. — Что же вы на колени, господа… ну согласен я!

…Бомба имела облик шляпной коробки, обмотанной холстиной и туго перевязанной крест-накрест; черный пороховой шнурок торчал сверху. Воропаев вез ее в мешке на шее лошади, Сабуров с Платоном сперва держались в отдалении, потом привыкли.

Справа было чистое поле, и слева — поле с редкими чахлыми деревцами, унылыми лощинами. Впереди, на взгорке, полоска леса, и за ним — снова открытое место, хоть задавай кавалерийские баталии с участием многих эскадронов. Животы подводило, и все внутри холодело от пронзительной смертной тоски, плохо совмещавшейся с мирным унылым пейзажем, и оттого еще более сосущей.

— Куда ж оно идет? — тихо спросил Сабуров.

— Идет оно на деревню, больше некуда, — сказал Платон. — Помните, по карте, ваше благородие? Такого там натворит… Так что нам выходит либо пан, либо пропал. В атаку — и либо мы его разом, либо оно нас.

— С коня бросать — не получится, — сказал Воропаев. — Кони понесут…

— Так мы встанем в чистом поле, — сказал Сабуров отчаянно и зло. — На пути встанем, как деды-прадеды стаивали…

Они въехали на взгорок. Там, внизу, этак в полуверсте, страшный блин скользил по желто-зеленой равнине, удалялся от них, поспешал по невидимой прямой в сторону невидимой отсюда деревни.

— Упредить бы мужиков… — сказал Платон.

— Ты поскачешь? — зло спросил Сабуров.

— Да нет.

— А прикажу?

— Ослушаюсь. Вы уж простите, господин поручик, да как же я вас брошу? Не по-военному, не по-русски…

— Тогда помалкивай. Обойдем вон там, у берез. — Поручик Сабуров задержался на миг, словно пытаясь в последний раз вобрать в себя все краски, все запахи земли. — Ну, в галоп! Господин Воропаев, на вас надежда, уж сработайте на совесть!

Они далеко обскакали стороной чудище, соскочили на землю, криками и ударами по крупам прогнали коней, встали плечом к плечу.

— Воропаев, — сказал Сабуров, — бросайте, если что, прямо под ноги! Либо мы, либо оно!

Чудо-юдо катилось на них, бесшумно, как призрак, скользило над зеленой травой и уже заметило их, несомненно, — поднялись на стебельках алые шары, свист-шипенье-клекот пронеслись над полем; зашевелились, расправляясь, клубки щупалец, оно не задержало бега, ни на миг не приостановилось. Воропаев чиркнул сразу несколькими спичками, поджег смолистую длинную лучинку, и она занялась.

Поручик Сабуров изготовился для стрельбы, и в этот миг на него словно нахлынули чужая тоска, непонимание окружающего и злоба, но не человеческие это были чувства, а что-то животное, неразумное. Он словно перенесся на миг в иные, незнакомые края — странное фиолетовое небо, вокруг растет из черно-зеленой земли что-то красное, извилистое, желтое, корявое, сметанно-белое, загогулистое, шевелится, ни на что не похожее, что-то тяжелое перепархивает, пролетает, и все это не бред, не видение, все это есть — где-то там, где-то далеко, где-то…

Сабуров стряхнул это наваждение, яростно, без промаха стал палить из обоих револьверов по набегающему чудищу. Рядом загромыхало ружье Платона, а чудище набегало, скользило, наплывало, как ночной кошмар, и вот уже взвились щупальца, взмыли сетью, заслоняя звуки и краски мира, пахнуло непередаваемо тошнотворным запахом, бойки револьверов бесцельно колотили в капсюли стреляных гильз, и Сабуров, опамятовавшись, отшвырнул револьверы, выхватил шашку, занес, что-то мелькнуло в воздухе, тяжело закувыркалось, грузное и дымящее…

Громоподобный взрыв швырнул Сабурова в траву, перевернул, проволочил; словно бы горящие куски воздуха пронеслись над ним, словно бы белесый дым насквозь пронизал его тело, залепил лицо, в ушах надрывались ямские колокольцы, звенела сталь о сталь…

А потом он понял, что жив и лежит на траве, а вокруг тишина, но не от контузии, а настоящая — потому что слышно, как ее временами нарушает оханье. Поручик встал. Охал Платон, уже стоявший на ногах, одной рукой он держал за середину винтовку, другой смахивал с щеки кровь. И Воропаев, который не Воропаев, уже стоял, глядя на неглубокую курившуюся белесой пороховой гарью воронку. А вокруг воронки…

Да ничего там не было почти. Так, клочки, ошметки, мокрые охлопья, густые брызги.

— А ведь сделали, господа, — тихо, удивленно сказал поручик Сабуров. — Сделали…

Он знал наверняка: что бы он дальше в жизни ни свершил, чего бы ни достиг, таких пронзительных минут торжества и упоения не будет больше никогда. От этого стало радостно и тут же грустно, горько. Все кончилось, но они-то были.

— Скачут, — сказал Платон. — Ишь, поди целый эскадрон подняли, бездельники…

Из того лесочка на взгорке вылетели верховые и, рассыпаясь лавой, мчались к ним — человек двадцать в лазоревых мундирах, того цвета, что страсть как не любил один поручик Тенгинского полка, оставшийся молодым навечно. Триумфальные минуты отошли, холодная реальность Российской империи глянула совиными глазами.

— Это по мою душу, — сказал Воропаев. — Что, господа, будет похуже лунного чуда-юда. Ничего, все равно убегу.

К ним мчались всадники, а они стояли плечом к плечу и смотрели — Белавинского гусарского полка поручик Сабуров (пал под Мукденом в чине полковника, 1904), нигилист с чужой фамилией Воропаев (казнен по процессу первомартовцев, 1881), Кавказского линейного казачьего войска урядник Нежданов (помер от водки, 1886), — смотрели равнодушно и устало, как жнецы после страды, как ратоборцы после тяжелой сечи. Главное было позади — оставались скучные хлопоты обычного дня и досадные сложности бытия российского, и вряд ли кому из них еще случится встретиться с жителями соседних или отдаленных небесных планет…

Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Так утверждали древние, но это утверждение, похоже, не для всего происходящего в нашем мире справедливо.

Гола была пустыня и суха.

И черный ветер с Севера катился.

И тучи поднимались, как меха.

И холод из небесной чаши лился.

Я мерз. Я в шкуру завернулся весь.

Обветренный свой лик я вскинул в небо.

Пока не умер я. Пока я здесь.

Под тяжестью одежд — лепешка хлеба.

А черный ветер шкуры туч метал…

Над сохлой коркой выжженной пустыни

Блеснул во тьме пылающий металл!

Такого я не видывал доныне.

Я испугался. Поднялись власы.

Спина покрылась вся зернистым потом.

Земля качалась, словно бы весы.

А я следил за варварским полетом!

Дрожал. Во тьме ветров узрел едва —

На диске металлическом, кострами

В ночи горя, живые существа

Смеялись или плакали над нами!

Огромный человек глядел в меня.

А справа — лев лучами выгнул гриву.

А там сидел орел — язык огня.

А слева — бык, безумный и красивый.

Они глядели молча. Я узрел,

Что, как колеса, крылья их ходили.

И ветер в тех колесах засвистел!

И свет пошел от облученной пыли!

Ободья были высоки, страшны

И были полны глаз! Я помолился —

Не помогло. Круглее живота Луны,

Горячий диск из туч ко мне катился!

Глаза мигали! Усмехался рот!

Гудел и рвался воздух раскаленный!

И я стоял и мыслил, ослепленный:

Что, если он сейчас меня возьмет?

И он спустился — глыбою огня.

Меня сиянье радугой схватило.

И голос был: — Зри и услышь меня —

Чтоб не на жизнь, а на века хватило.

Я буду гордо говорить с тобой.

Запоминай — слова, как та лепешка,

В какую ты вцепился под полой,

Какую съешь, губами все до крошки

С ладони подобрав… Но съешь сперва,

Что дам тебе.

Допрежь смертей и пыток

Рука простерлась, яростна, жива.

А в ней — сухой пергамент, мертвый свиток

Исписан был с изнанки и с лица.

И прочитал я: «ПЛАЧ, И СТОН, И ГОРЕ».

Что, Мертвое опять увижу море?!

Я не избегну своего конца,

То знаю! Но зачем опять — о муке?

Избави мя от страха и стыда.

Я поцелуями украсить руки

Возлюбленной хочу! Ее уста —

Устами заклеймить!.. Я помню, Боже,

Что смертен я, что смертна и она.

Зачем Ты начертал на бычьей коже

О скорби человечьей письмена?!

Гром загремел. В округлом медном шлеме

Пришелец тяжко на песок ступил.

«Ты зверь еще. Ты проклинаешь Время.

Ты счастье в лавке за обол купил.

Вы, люди, убиваете друг друга.

Земля сухая впитывает кровь!

От тулова единого мне руки

Протянуты — насилье и любовь.

Хрипишь, врага ломая, нож — под ребра.

И потным животом рабыню мнешь.

На злые звезды щуришься недобро.

На кремне точишь — снова — ржавый нож!..

Се человек! Я думал, вы другие.

Там, в небесах, когда сюда летел…

А вы лежите здесь в крови, нагие,

Хоть генофонд один у наших тел!

Я вычислял прогноз: планета гнева

Планета горя боли и тоски

О где, равновеликие, о где вы.

Сжимаю шлемом гулкие виски

Язычники отребье обезьяны

Я так люблю беспомощные вас

Дерущихся слепых поющих пьяных

Глядящих морем просоленных глаз

Орущих в родах кротких перед смертью

С улыбками посмертных чистых лиц

И тянущих из моря рыбу — сетью

И пред кумиром падающих ниц.

В вас — в каждом — есть такая зверья сила

Ни ядом ни мечом не истребить

Хоть мать меня небесная носила

Хочу жену земную полюбить

Хочу войти в горячечное лоно

Исторгнув свет во тьме звезду зачать

Допрежь рыданий прежде воплей стонов

Поставить яркой Радости печать

Воздам сполна за ваши злодеянья

Огнем Содомы ваши поражу

Но посреди звериного страданья

От самой светлой радости дрожу:

Мужчиной — бить

И женщиной — томиться

Плодом — буравить клещи жарких чресл

Ребенком — от усталости валиться

Среди игры

Быть старцем что воскрес

От летаргии

И старухой в черном

С чахоткою меж высохших грудей

Что в пальцах мелет костяные четки

Считая сколько лет осталось ей

И ветошью обвязанным солдатом

Чья ругань запеклась в проеме уст

И прокаженным нищим

И богатым

Чей дом назавтра будет гол и пуст

И выбежит на ветер он палящий

Под ливни разрушенья и огня

И закричит что мир ненастоящий

И проклянет небесного меня

Но я люблю вас

Я люблю вас люди

Тебя о человек Езекииль

Я улечу Меня уже не будет

А только обо мне пребудет быль

Еще хлебнете мерзости и мрака

Еще летит по ветру мертвый пух

Но волком станет дикая собака

И арфу будет обнимать пастух

И к звездной красоте лицо поднимешь

По жизни плача странной и чужой

И камень как любимую обнимешь

Поскольку камень наделен душой

И бабье имя дашь звезде лиловой

Поскольку в мире все оживлено

Сверкающим веселым горьким Словом

Да будет от меня тебе оно

Не даром — а лепешкой подгорелой

Тем штопанным застиранным тряпьем

Которым укрывал нагое тело

В пожизненном страдании своем»

…И встал огонь — ночь до краев наполнил!

И полетел с небес горячий град!

Я, голову задрав, себя не помнил.

Меж мной и небом не было преград.

Жужжали звезды в волосах жуками.

Планеты сладким молоком текли.

Но дальше, дальше уходило пламя

Спиралодиска — с высохшей земли.

И я упал

Сухой живот пустыни

Живот ожег мне твердой пустотой

Звенела ночь

Я был один отныне

Сам себе царь и сам себе святой

Сам себе Бог и сам себе держава

Сам себе счастье

Сам себе беда

И я заплакал ненасытно жадно

О том чего не будет никогда.

МАРГАРИТЕ…

…и хотя сами мы не знаем, правда ли эти рассказы, но мы знаем точно, что мудрые люди древности считали их правдой.

Снорри Стурлусон «Круг земной»

I

Я, Хохи, прозванный Чужой Утробой, сын Сигурда, владетеля Гьюки-фиорда, расскажу о том, что было со мною и спутниками моими после того дня, когда направили мы на север бег коня волны. Вас зову слушать, братья мои Эльдъяур и Локи, сыновья моего отца, не любившие меня. И вас, побратимы, что пошли со мною, не принужденные никем. И тебя, Бьярни Хоконсон, скальд, последний из нас, кто еще жив, не считая меня самого. Трудно говорить о необычном: ведь много серых камней-слов хранят люди, но не каждому дан премудрыми асами[3] дар слагать из них кёнинги[4], сверкающие на струнах подобно алым каплям в венцах конунгов[5] Юга; оттого мало саг говорю я, Бьярни, спутник мой, рожденный от семени славного скальда Хокона: возьми детей языка моего и уложи их по-своему, как подскажет тебе кровь отца, уложи одно к одному, чтобы под небом фиордов засияла новая сага, сага Воды и Огня…

II

Отто Нагеля пригласили в кабинет рейхсфюрера немедленно по прибытии. Он даже не успел удивиться; увидев же лицо Гиммлера, — испугался. Видимо, что-то случилось. Но что?

За свой отдел Нагель был спокоен: спецкоманда для того и существует, чтобы быть готовой в любую минуту. Так что сам по себе срочный вызов не сулил неприятностей. Однако в таком состоянии Нагелю видеть железного Генриха еще не доводилось. Глаза, обычно мертвенно-спокойные, жили сейчас какой-то особой, непонятной жизнью.

— Нагель! — Рейхсфюрер вышел из-за стола и подошел почти вплотную. — Вы хорошо знаете Норвегию?

— Я служил там полгода в сороковом, рейхсфюрер!

Быстрота и четкость понравились. Здесь любили определенность. И ценили умение сохранить выдержку.

— Очень хорошо, Нагель. Приказываю: срочно подобрать участок побережья севернее Бергена, выделить охрану и затребовать строительную команду. Из тех, кого потом не придется жалеть. Ответственный — лично вы. Остальные дела сдайте заместителям.

— Яволь, рейхсфюрер.

— Далее. Сотрудник, непосредственно руководящий охраной объекта, должен быть очень… — близорукие глаза Гиммлера скользнули по лицу замершего Нагеля, — вы понимаете, очень надежен.

— Понимаю, рейхсфюрер.

— И еще. Любая дополнительная информация, касающаяся объекта, необходима лично мне. — Гиммлер помолчал и с нажимом повторил: — Лично мне. Вам ясно, мой Друг?

— Так точно, рейхсфюрер!

Рубашка на спине промокла насквозь и, казалось, прикипела к коже. Если этот человек просит информацию у подчиненного, значит, всех данных не имеет никто. И, следовательно, кому-то выгодно, чтобы Гиммлер знал только то, что знает. Но если так… О Господи, храни раба твоего…

Не сводя с побелевшего лица Нагеля глаз, вновь ставших тусклыми и равнодушными, рейхсфюрер подошел ближе и, протянув узкую ладонь, добавил почти участливо:

— Идите, мой друг. И запомните, за любую неудачу вы, именно вы, а потом уже все остальные, ответите головой…

…Из Управления бригаденфюрера Отто Нагеля выпустили только к вечеру, когда дежурный врач счел, что сердечный приступ купирован.

III

Финнбогги, погибший от данской секиры, был сыном Аудуна, сына Гунтера, сына Эйрика, от отца же героев Одина сороковым. Третий сын его, Инге, за буйный нрав прозванный Горячкой, убив в поединке Фрольва Бессмертного, бежал от кровавой мести из родительского фиорда и, уходя, взял по согласию отца одну ладью на пять пар гребцов и тех викингов, что признали его ярлом[6]. Тридцать зим и еще семь прожил он и оставил сыну Бальгеру Гьюки-фиорд, взятый по праву меча у прежнего владельца, и три ладьи, носившие пять десятков гребцов, а также горд, сложенный из прибрежных камней, с очагом и полями. Бальгер Ингесон приумножил нажитое отцом и, породив Агни, завещал ему пять ладей с веслами на тринадцать десятков гребцов, причем ни один рум в походе не пустовал[7]. Сыном же Агни Удачника стал Сигурд, родивший меня, тот, которого на восемнадцатой весне нарекли Грозой Берегов, а ныне; вспоминая, говорят просто: Сигурд Одна рука. Матери же своей я не помню.

Чужой Утробой прозвали меня люди Гьюки-фиорда, но нет в этом моей вины, как нет и лжи в прозвище. Валландской рабыней рожден я, Хохи, рабыней и пленницей, и рождение мое стало смертью матери моей. Потому не видел я ее, но знаю: Сигурд-ярл любил валландку и, не велев трудиться в усадьбе, поселил ее в своем доме и приходил к ней по ночам, наскучив надменностью жены своей Ингрид, дочери Улофа Гордого из южных свеев. Зная об этом, Пустым Ложем прозывали меж собой свейку люди фиорда, и гневна была Ингрид на мою мать; после смерти ее, не простив, перенесла свой гнев на меня. Признанный Сигурдом, рос я, как один из сыновей, но жизнь моя не была легка, ибо от зимы до зимы бродил ярл по путям волн, люди же фиорда сторонились меня и не мешали Ингрид говорить недобрые слова, иные — из страха перед долгой памятью дочери Гордого, а многие из неприязни к валландской крови, половиной доли разбавившей мою. Злее же прочих были братья мои Эльдъяур и Локи: ведь обида матери стала их обидой, как и положено для добрых сыновей. Локи, острый на язык, назвал меня впервые Чужой Утробой, и смеялась Ингрид, и окликали братья меня так, не боясь моего гнева, ибо их было двое, а я один, возрастом же Эльдъяур превосходил меня на зиму и лишь на две зимы уступал мне Локи. Люди же фиорда, глядя на воду жил, текущую по моему лицу после встреч с братьями в укромном углу, судачили, смеясь: «Видно, охота была пошутить асам, если залили они в жилы валландке кровь цвета нашей!» Отцу же, когда приводил он на зиму коня морей, не говорил я о своих обидах, думая так: и вправду ведь я — Чужая Утроба; за что ему упрекать сыновей? И еще думал я: пусть говорят Эльдъяур и Локи; придет время и моему гневу.

Двадцатую зиму встретил я, когда раньше времени вернулся из похода Сигурд-ярл, вместо добычи привезя с собой правую руку, завернутую в мешок из тюленьей шкуры. Притихли было люди Гьюки-фиорда, не зная, что будет теперь, когда проведают соседи об увечии? Не придут ли со злом? Но смеялся Сигурд: «Что с того? Со мной моя рука, вот лежит она в мешке. А что не на плече, так это и удобнее: рукавица не нужна!» И поняли свою ошибку соседи, когда пришли, но для многих уже не было выгоды в мудрости: головы их остались на столбах у моря даром вороньему роду, детям священного Мунира, Птицы Одина, отца героев. Обилен был пир, и долго благодарили вороны нас отрывистым криком, когда, отягченные пищей, улетали с побережья.

Но, хоть и смеялся Сигурд-ярл, иссякали силы его; сваны-оборотни, приходя незримо, сушили отца. И, почувствовав предел жизни, призвал ярл людей фиорда, и пришли они на зов, толпой став у крыльца, опершись на мечи. Когда же стих говор, вышли к ним старейшие, ведя Сигурда; сам не мог уже стоять прямо. И вызвал ярл из толпы нас, сыновей. Эльдъяур первый подошел на зов, по праву старшего, видевшего два десятка зим и еще две. Сказал Сигурд: «Старшего право — лучшая доля!» И, сказав так, отдал Эльдъяуру ведьму щитов, секиру отца своего Агни Удачника, с насечками на древке, и было этих насечек ровно сто, по числу побед, принесенных ее деду моему. Когда вернулся к викингам Эльдъяур, шагнул я к крыльцу, ибо вторым был по старшинству, но опередил меня Локи, младший, — и не по закону был такой поступок. Но не возразили викинги, и промолчали старейшины, и усмехнулась Ингрид-свейка, взглянув на меня; Сигурд же ярл также не отослал Локи на его место, видя, что люди фиорда не встанут за валландского выкидыша: так еще называли меня за спиной. Сказал Сигурд: «Младшего доля — верный защитник». И, молвив так, отдал Локи луну ладьи, щит, сохранявший еще прадеда моего Бальгера, сына Инге, и изгрызен был обод щита: известно ведь, что, унаследовав нрав Горячки, берсеркером[8] был Бальгер, забывавший в гневе боль и изгрызавший в ярости свой щит. С торжеством усмехнулась Ингрид, люди же сказали: «Поистине, велика любовь ярла к младшему сыну: старшему славу недавних дней передал Сигурд, для Локи же древней славы не пожалел». И посмотрели на меня, ибо мне пришло время идти к отцу, даром же мне мог быть лишь меч, поданный старейшими. Хороший меч, тяжелый, в ножнах, изукрашенных серебром, славный меч отца моего Сигурда, принесший ему славу Грозы Берегов, — но с предками не связывал обладателя; потому младшим оставался я навсегда, получив его.

Сказал Сигурд: «Ярла желанье — Одина воля, сыну любимому — доля по праву!» Удивились люди фиорда длинной речи, но уже принял ярл у старейшины меч и, обнажив, мне подал. И вскрикнули стоящие толпой, ибо не Сигурдов меч поднял я! Ворон это был, славный Ворон, черный клинок предка Финнбогги, взятый им из рук Аудуна Убийцы Саксов, принявшего меч тот по воле Гунтера; Ворон, клык руки, держал я, черный меч, что сорок и четыре поколения предков хранили бережнее жены и надежней весла, ибо откован клинок отцом героев Одином и Один же дал ему имя Ворон, в честь и на радость чернокрылому Муниру, вестоносцу Валгаллы[9].

Умолкли викинги, глядя на меч, и не смеялась уже Ингрид, и братья мои молчали, потеряв слова; отец же, Сигурд, шагнул вперед, желая говорить с людьми Гьюки-фиорда, — и упал, и уронил голову к ногам стоящих, а когда подняли его, лишь тело лежало на руках слуг, душа же стремилась к воротам Валгаллы. Так отдал фиорд свой сыновьям Сигурд-ярл, сын Агни, сына Бальгера, сына Инге, сына Финнбогги, сына Гунтера, сына Эйрика, от прародителя Одина сорок четвертый; в ряду же владетелей Гьюки-фиорда четвертый по счету, но не последний по славе. Так ушел он в Чертог Асов, оставив сыновьям своим Эльдъяуру, Локи и мне, Хохи, прозванному Чужой Утробой, людей фиорда и ладьи, которые еще предстояло делить.

IV

Веселым людям жить легко, а смешным трудно. Как жить? — каждый выбирает сам. Юрген Бухенвальд сделал свой выбор в тот день, когда, закончив вчерне расчеты, понял, что он — гений. С тех пор над ним смеялись все и всегда. Кроме Марты, разумеется. Но Марта умница, золотая душа, именно поэтому Юрген посмел сделать ей предложение и никогда не имел повода пожалеть о своем решении.

Коллеги на кафедре едва не заболели от смеха, когда Юрген рискнул предложить их вниманию свои наметки. Они даже не пытались спорить, они хохотали, утирая глаза платочками. Отсмеявшись, профессор Гейнике сообщил ассистенту Бухенвальду, что университет дорожит своей репутацией и он, заведующий кафедрой, не считает себя вправе пользоваться услугами прожектера и («уж простите старика за прямоту, герр Бухенвальд…») потенциального шарлатана. На бирже труда тоже изрядно веселились, когда в дверях возникала нескладная фигура, уныло выклянчивающая любую работу. Непризнанные гении, как правило, не умеют работать руками, а времена были нелегкие. Кризис! Без работы маялись тысячи специалистов, и на фоне их, бойко потрясающих перед агентом блестящими рекомендациями, Юрген Бухенвальд был смешон вдвойне. Боже, Боже! Марта вытянула его из петли; она разрывалась между орущим Калле и случайными клиентками с их дурацкими выкройками. Милая Марта, счастливый билет! Только она верила в Юргена и в наступление лучших времен.

Потом работа отыскалась. С казенной квартиркой, с жалованьем — небольшим, но стабильным. Листки с формулами прочно осели в столе; Марта не позволяла их выбросить, но Юрген знал, что все это уже в прошлом. Бывают ли гениями преподаватели гимназии? Преподавал же он добросовестно, но уныло, отчего и стал посмешищем для учеников. Правда, дети смеялись беззлобно. Что делать, если учитель и впрямь похож на циркуль! А так, что ж? Все наладилось. Калле подрастал. Ах, сын… В кого только пошел? Ни в мать, ни в отца — это уж точно. Ладный, смелый, не давал себя в обиду; в доме вечно шум, друзья, девушки. Никто не смеялся над Калле, и отец подумывал уже показать ему пожелтевшие тетрадки. Да, это была неплохая жизнь, но Калле призвали, а вскоре Марта вынула из почтового ящика коричневый конверт с рейхсадлером вместо марки.

С того дня причуды Циркуля усилились: физик мог подолгу искать неснятые очки, иногда застывал, глядя в одну точку, среди урока. Отдадим должное: сотрудники с пониманием отнеслись к горю семьи Бухенвальд и постарались окружить герра Юргена вниманием и заботой. Чуткости в рейхе пока что хватало, ведь похоронки были еще редкими птичками. Но знать, что Калле больше нет, было невыносимо. Юргена спасли формулы; они возникали перед глазами везде: на улице, в гимназии, дома. А дом и держался-то на хозяине. Марта с сентября тридцать девятого лежала пластом и молилась, прося Господа покарать поляков и, если можно, вернуть сына.

Марта и формулы. Формулы и Марта. Больше ничего. Дивизии рейха резали Европу, как нож масло; обрезки этого масла появились в лавках, но Бухенвальд не сопоставил причины и следствия. С него было достаточно того, что масло полезно жене. Жизнь ползла, как мутный сон: гимназия, аптека, лавка, дом; масло, картофель, сыр, сердечное, компрессы, счет от кардиолога. И формулы, чтобы не думать о сыне, чтобы найти силы жить во имя жены.

Когда в дом постучался улыбчивый толстяк и попросил Марту проследовать с ним для выяснения некоторых («…поверьте, фрау, весьма незначительных…») деталей, Юрген помог супруге подняться, одел, застегнул боты, закутал в платок и проводил до самого отделения гестапо. Час, и два, и три сидел он, ожидая, но Марта все не выходила. Дежурный не располагал сведениями. Наконец, уже к семи, все тот же толстяк выглянул и предложил герру Бухенвальду идти домой.

Что было дальше? Все — сон. Он, кажется, кричал, умолял, требовал. Она арийка, ручаюсь! Вы слышите, арийка! При чем здесь прапрадед, господа? Мы честные немцы, мы преданы фюреру, наш сын отдал жизнь во славу нации в польской кампании! Где моя жена? У нее больное сердце, вы не имеете права! Уберите руки, мерзавцы! С ним пытались говорить — он не слушал. Видимо, в те минуты, не сознавая ничего, Юрген позволил себе дурно отозваться о фюрере. Во всяком случае, его повели в отделение и долго били. Били и смеялись.

Но смешнее всего было лагерному писарю.

Упитанный, рослый, из уголовной элиты, он прямо-таки катался по полу. Нет, это же надо: Бухенвальд в Бухенвальде! Скажите-ка теперь, что на свете нет предопределений!

Писарю вторила охрана.

Живой талисман!

Ясное дело: промысел божий!!

Его надо беречь, ребята!!!

А Юргену было все равно. Он замолчал. Терял вес. Оставленный при кухонном блоке, заключенный № 36792 даже не пытался пользоваться выгодами своего положения. С метлой в руках, бессмысленно глядя в пол, шаркал по бараку, затверженными движениями наводя чистоту. По ночам ему снились формулы. Только формулы. И Марта.

В один из дней его вызвали в управление. Там некто в сером костюме спрашивал о чем-то. Какие-то бумаги, какой-то реферат… Юрген Бухенвальд не отзывался. Он стоял перед столом в положенной позе — руки по швам, носки врозь — и глядел в стену отрешенными глазами. Серый костюм горячился, бранил коменданта, тот оправдывался, справедливо подчеркивая, что этот заключенный находится в достаточно привилегированном положении, охрана его балует, а по уставу лагерь не богадельня, и никаких особых инструкций относительно номера 36792 не поступало. Комендант, сильный и уверенный офицер, говорил тоном человека, сознающего свою невиновность, но не смеющего настаивать. Видимо, приезжий из Берлина располагал немалыми полномочиями.

Юрген помнит: по багровому лицу коменданта катился крупный горох пота. Да-да, это он помнит отлично, потому что сразу вслед за этим человек в сером вышел из-за стола и, подойдя вплотную, протянул ему фотографию:

— Вы узнаете, герр Бухенвальд?

И тогда формулы, наконец, исчезли, потому что на фотографии была Марта. Исхудавшая, измученная, но безусловно Марта!

— Где моя жена?

За полгода это были первые слова, произнесенные Юргеном Бухенвальдом.

— Она в полной безопасности и довольстве. Только от вас, профессор, зависит ее и ваша собственная судьба.

Гость из Берлина прекрасно знал, что стоящий перед ним недоумок никогда не поднимался выше ассистента. Но за красноречие ему платили, равно как и за сердечность интонаций. Приказ найти в Бухенвальде заключенного Бухенвальда («…ваши ухмылки неуместны!») и склонить его к сотрудничеству был категоричен и исходил из инстанций наивысочайших. Неисполнение исключалось категорически.

Юрген слушал и постепенно принимал к сведению. Марта жива, это главное. Происхождение ее прапрадеда может быть забыто, это, в сущности, чепуха, равно как и непродуманные высказывания самого герра Бухенвальда. Неужели?! Он попытался поцеловать руку господину в сером, тот ловко отшатнулся и, протянув портсигар, предложил «профессору» присесть и серьезно поговорить.

Впрочем, беседа была недолгой. Все что угодно, добрый господин. Все, все! Разумеется! Да, этот реферат принадлежит мне. Написан давно. Да, единодушно отклонен кафедрой. Нет, вполне уверен, что теоретическая часть верна. Практика? Но у меня никогда не было подобных средств. Не знаю, наверное, много. Думаю, в течение полугода. Да, конечно, готов служить, готов, готов, искуплю, понимаю, как виноват, но я искуплю, клянусь всем святым…

Простите, ради Бога, один только вопрос: позволят ли мне повидаться с женой?

…В комнате нудно пахло сердечными каплями. Марта спала неспокойно, изредка тяжко всхлипывая. Потихоньку, стараясь не делать резких движений, Юрген Бухенвальд опустил ноги на пол и нащупал войлочные туфли. Подошел к окну. Раздвинул шторы.

Серый рассвет медленно выползал из-за холмов, стекая по прибрежной гальке к свинцовым волнам, опушенным белыми кружевами. Море негромко рокотало. Сквозь размытую предутреннюю пелену с трудом различались очертания катера, покачивающегося вблизи от берега, и темная громада главного корпуса. Когда выглянет солнце, позолота на фасаде засверкает, а пока что это просто пятно, черное на сером. Любопытно, что сказали бы рыбаки, выселенные отсюда год назад, поглядев на главный корпус? Позолота и граненое стекло; подделка, но какая! Еще бы: полмиллиона марок только на оформление. Как один пфенниг… А во сколько обошелся сам проект? И ведь затраты еще предстоят…

В человеке, стоящем у окна, вряд ли кто-то признал бы прежнего Циркуля. Удивительно, что делают деньги! Не дурацкие бумажки, но материализованное признание твоей исключительности. Сегодня Юрген Бухенвальд знал себе цену: в десять миллионов по смете оценила родина его гениальность. Дубовые головы с кафедры, если бы вы могли полюбоваться на проект! Вы смеялись? Так извольте же взглянуть на дело рук изгнанного вами «шарлатана». Только взглянуть, понять все равно не сможете! Куда вам… Нужно иметь прозорливые умы вождей, чтобы оценить в полной мере мое открытие! На базе Юргена именовали «профессором», и он имел право, минуя эсэсовцев из охраны, проходить всюду. Без исключений! Он шел, заложив руки за спину (проклятая лагерная привычка…) и высоко подняв, голову. Ее, право же, стоило нести гордо.

К сожалению, первый опыт был не вполне удачен. Что ж, случается. В аппаратуре, видимо, что-то разладилось. Это проверяется быстро. Главное: теория полностью подтверждена практикой и, следовательно, Юрген Бухенвальд доказал рейху, что он и Марта вполне лояльны. Здесь, в Норвегии, хорошо и спокойно: ни налетов, ни перебоев с продуктами. Марта рядом, она окрепла и уже выходит гулять. Доктор Вебер прекрасный кардиолог, и если он говорит, что к осени жена поправится, значит, так оно и будет. Да и письмо от Калле сыграло свою роль.

Бухенвальд приоткрыл окно и осторожно закурил, выпуская дым в щелку. Святая ложь! Этот грех он возьмет на себя во имя Марты; она не должна страдать. Милый Руди был очень удивлен просьбой, но — умный человек! — понял и кивнул. Письмо пришло спустя две недели. Рваное, мятое, но почти настоящее: почерк Карла-Генриха Бухенвальда копировали истинные профессионалы. Сын сообщал через добрых людей, что был ранен, попал в плен к русским на востоке Польши, что сейчас в лагере, бедствует, но не слишком и умоляет матушку крепиться и ждать победы. Марту это письмо оживило, она словно забыла пережитый ужас, за который, впрочем, уже были принесены извинения, а виновные строго наказаны. С каждым днем жена становилась все бодрее.

Когда солнце взошло над фиордом и серая гладь воды замерцала сине-зелеными переливами, персонал аппаратной был уже в сборе. Профессор Бухенвальд, накинув на плечи синий отутюженный халат с монограммой на нагрудном кармашке, сидел за столом, изредка прерывая выступающих короткими ясными вопросами. Он был доволен и не считал нужным скрывать это. Неудача первого эксперимента — частичная, но все-таки… — оказалась на поверку всего лишь следствием халатности дежурного техника. Тупица забыл проверить напайку клеем третьего блока. Что ж, во всяком случае, аппаратура доделок не требует. Бледный до синевы, техник попытался оправдаться — Бухенвальд отмел невнятный лепет взмахом руки.

— Об этом, Крюгер, вам придется говорить со штандартенфюрером. Все. А что показывает блок слежения?

Одетые в одинаковые рабочие халаты, сотрудники были молоды и вдохновенны. Они-то хорошо понимали, под чьим руководством работают! Кандидатуры утверждались лично Юргеном Бухенвальдом и, разумеется, Руди Бруннером. Но штандартенфюрера интересовала главным образом надежность кандидата, профессионализм же во внегласном конкурсе всецело оценивался профессором. Только таланты! И только молодежь. Старикам не постичь благородного безумия, сделавшего возможным воплощение проекта в жизнь. После проверки и утверждения счастливчиков доставляли сюда. И Бухенвальд с радостью видел, насколько был прав: молодые люди включались в работу безоглядно, с восторгом. Среди этих ребят в синих халатах Юрген Бухенвальд был богом. Но, как ни странно, ему это оказалось не слишком по нраву.

Ровно в десять заглянул Бруннер. Поздоровался. Осведомился о самочувствии фрау Бухенвальд. Выслушал жалобу на дурака-техника, нахмурился и пообещал примерно наказать. Профессор поговорил с Руди не без удовольствия: штандартенфюрер вне службы становился чудесным молодым человеком, скромным и почтительным. Женись Бухенвальд на двадцать лет раньше, у него мог бы быть такой сын. Во всяком случае, они с начальником охраны неплохо понимают друг друга. Не то, что с сухарем фон Роецки, директором проекта. Тот — просто жуткий тип, у Марты болит сердце, когда она видит его бороду.

Когда штандартенфюрер ушел, профессор приступил к анализу сводки. Судя по всему, повторный эксперимент мог начаться в любой момент, и к этому следовало быть готовым. Что-то подсказывало, что ждать оставалось недолго, а интуиция гения, господа, что-нибудь да значит! И действительно: сразу после полудня на столе мелодично заворковал телефон. Дежурный техник проинформировал о сигнале готовности номер один.

Спустя несколько минут Юрген Бухенвальд занял место у главного пульта. Сотрудники, прекратив разговоры, напряженно следили за показаниями датчиков, заставляя себя не отвлекаться, не смотреть на экран, по которому медленно ползла только что появившаяся в правом верхнем углу точка. Она продвигалась вниз, по диагонали. Профессор, не глядя на экран — казалось, он один здесь совершенно спокоен, — сутулился на стуле, и лицо его было беззащитным и немного смешным. У дверей сипло дышал фон Роецки, спешно вызванный в аппаратную из директорского коттеджа. Он, видимо, бежал, а человеку с его привычками это довольно трудно.

— Профессор… это они? — скрипучий, неприятно-высокий голос.

— Полагаю, да.

— Но на этот раз… Вы гарантируете?

Бухенвальд досадливо дернул плечом. Бессмысленный разговор. Сейчас он не имеет права отвлекаться. Поймите же, наконец! И директор понял, замер у дверей, похожий на статую Одина в прихожей главного корпуса, но Одина худого и бледного, как раковый больной. Застыл. Проглотил слова. Правильно, барон. В эти минуты здесь главный не вы.

— Начинайте отсчет!

— Три. Два. Один. Ноль! — эхом отозвались операторы.

Две белые линии скрестились на экране, поймав в перекрестье ярко-синюю точку. Худая рука, вся в желтых пятнах преждевременной старости, легла на пульт и, секунду помедлив, рванула рубильник. Вот так! Гордись мужем, Марта! Калле, сыночек, спи спокойно под проклятой Варшавой: ты погиб не даром. Твой папа встал в строй и сумеет отомстить за тебя — за тебя и тысячи других немецких мальчиков. Ну-ка, глядите, люди: вот она, история — перед вами! Кто сказал, что ее нельзя изменить? Можно! Если очень сильно любить и очень крепко тосковать…

Разве есть невозможное для гения?

Нет!

Так говорю вам я, Юрген Бухенвальд, смешной человек!

V

Высок был погребальный костер отца моего Сигурда-ярла, Грозы Берегов, и любимая ладья его, «Змееглав», повезла героя в дальний путь. Жарко пылали дрова, и в пламени извивались связанные рабы, служившие отцу при жизни вернее других. Достойные, они заслужили право сопровождать ярла, чтобы прислуживать ему и там, в высоком чертоге Валгаллы, где у стен, украшенных золотым узором, ждут викинга, ломясь от яств, длинные столы. Я, Хохи, валландская кровь, поднес факел к бревнам, обильно политым смолой и китовым салом, ибо это — право любимого сына, в праве же моем никто усомниться не мог: ведь не другому из сыновей отдал меч-Ворон отец, готовясь уйти в чертоги героев. И долго пылал костер; когда же истлели последние головни, собрали мы втроем — я, Эльдъяур и Локи — пепел, отделив его от угольев, и бросили в море, чтобы слился благородный прах со слезой волны.

А люди фиорда, выбив днища бочек, пили пиво, черпая резными ковшами и, мешая ветру рыдать, пели песни недавних дней, вспоминая по обычаю славу Сигурда-ярла. Говорили иные: «Громом гнева был Сигурд для Эйре, зеленого острова. Я ходил с ним там, и хороша была добыча», прочие же подтверждали: «Хороша!»; вновь пили и вновь говорили, в утеху душе отца: «Мы ходили с ним на саксов; страшен был саксам Гроза Берегов!». И полыхали костры вокруг бочек, трещали поленья, прыгали искры — это душа Сигурда-ярла пировала вместе с людьми фиорда, радуясь хорошим словам.

Хохон Седой, скальд, тихо сидел у огня, не теша себя ни пивом, ни сушеной рыбой. Лучшие слова он и укладывал, шевеля губами, в ларец кёнингов: ведь должно родиться новой саге, саге о Сигурде Грозе Берегов, и в этом долг побратима-песнопевца.

Рекой лилось пиво, падали с ног прислужники, силясь угодить пирующим, и не утихала жажда в утробах, ибо много пива нужно викингу, провожающему своего ярла туда, где встреча неизбежна. И сказал некто, чье лицо не заметил я в пляске искр: «Страхом сердец был Сигурд-ярл для жителей Валланда. Ходил я с ним в те края и видел, как покорялись они ему!» И засмеялся сидевший рядом: «Хейя! Все видели: каждую ночь покорялся Валланд Сигурду-ярлу!» И смеялись люди фиорда, глядя в мою сторону, ибо мне упреком было сказанное; я же молчал. Ведь тот, кто насмехался, был Хальфдан Голая Грудь, берсеркер, свей родом, вместе с Ингрид пришедший в Гьюки-фиорд. У порога покоев Ингрид спал Хальфдан, и сыновей ее он учил держать меч; никому, кроме ярла, не уступал дорогу берсеркер, прочие же не становились на его пути, зная, как легко ярость затмевает разум Голой Груди и как коротка дорога в палаты Валгаллы тому, кто обратит на себя гнев безумца. Потому не услышал я злой шутки, но понял: не на моей стороне Хальфдан, но на стороне Эльдъяура и Локи; прочие же не скажут, кого хотят, боясь ярости Хальфдана. И верно: сидевшие рядом отошли, сели у других костров, и один остался я; только Бьярни, сын Хокона-скальда Седого, остался со мною, но Бьярни был другом моим со дней короткого роста и вместе со мной разорял птичьи гнезда, когда еще малы для вражды были мы с сыновьями Ингрид. Да, лишь Бьярни не ушел от меня, но что за поддержка юный скальд, когда против Чужой Утробы сказано слово берсеркера?

Трижды по смерти Сигурда-ярла садились люди фиорда на берегу и пили пиво, поминая отца; на исходе же третьей ночи Хокон-скальд, прозванный Седым, запел сагу об ушедшем, рожденную в ларце песен его; восславил Хокон Сигурда Грозу Берегов, странника волн, ужас саксов и англов беду, сокрушителя зеленого Эйре, и блестели кёнинги в ночи, как сталь секир, взметнувшаяся к солнцу, как золотой узор палат Валгаллы; сияли они на радость Сигурду, и говорил отец тем, кто пировал с ними в обители Одина: «Слышите ли? Жива в Гьюик-фиорде память обо мне!» И, выслушав сагу о Грозе Берегов, разошлись люди фиорда, ибо теперь ушедший получил положенное и пришло время живым думать о живых. Тинг созывали назавтра старейшие и, собравшись, должны были решить люди фиорда: кого назвать ярлом-владетелем?

Утром, когда поднял Отец Асов свой щит, сделав серое зеленым, сошлись люди на лугу за гордом; не малый тинг, круг старейших, но большой, алль-тинг[10], созывали мудрые и, ударяя в натянутую кожу быка, звали всех мужей Гьюки-фиорда; ведь всего раз за жизнь поколения собирается алль-тинг, где каждому дано право говорить, что думает, не страшась мести или злобы. Собрались мужи: молодые и старцы, викинги и немногие бонды[11], что жили близ горда и, в море не уходя, брали добычу со вспаханной земли: сегодня и им возволялось говорить. Лишь женщин и детей не допускал обычай; только Ингрид явилась по праву жены и дочери ярлов, матери сыновей Сигурда, а также потому, что этого захотел Хальфдан Голая Грудь, молочный брат ее; он привел свейку за руку, и среди мужей не нашлось желающего оспорить.

Сказали старейшие: «Вот, покинул нас Сигурд Гроза Берегов, славный владетель. Скажет ли кто, что плохо было нам с ним?» И не нашлось таких. «Назовем же нового ярла, — сказали мудрые, — ведь трех сыновей оставил Сигурд, ярл же может быть один, иным — простыми викингами быть, с местом на руме и долей добычи по общему праву». И сказал Хальфдан Голая Грудь, берсеркер: «Эльдъяур ярл!».

Промолчали люди; ведь каждому ясно было, что, ярлом названный, станет глядеть сын свейки глазами матери и говорить ее языком; женщине же подчиниться для мужей позорно. Тогда посмотрели люди фиорда на меня, и впервые не видел я насмешки в глазах, но никто не назвал моего имени, потому что Хальфдан, подбоченясь, стоял в кругу и глядел, запоминая. И вновь сказал Голая Грудь: «Эльдъяур ярл!», озираясь по сторонам: кто возразит? Снова промолчали люди. В третий раз открыл рот берсеркер, чтобы по закону Одина утвердить владетеля, но помешал ему Хокон-скальд, подняв руку в знак желания говорить. Сказал Хокон: «Хорош Эльдъяур, не спорит никто. Но можем ли забыть: меч-Ворон у Хохи на ремне!» И растерялся берсеркер. Слово скальда — слово асов; кто поднимет руку на певца? И безумцу такое не придет в голову, ибо убийце скальда закрыт путь в чертоги Валгаллы; а что страшнее для викинга?

И заговорили люди фиорда, когда умолк Хальфдан; день спорили они и разошлись, не сговорившись, и следующий день спорили, и вновь разошлись, на третье же утро решили: «Пусть в поход пойдут сыновья Сигурда: первым — Эльдъяур, старший; вторым — Хохи; третьим же Локи пойдет. Чья добыча больше будет — тот ярл». И было справедливо. Но сказал Локи, наученный матерью: «Эльдъяур-брат, что мне с тобою делить? Ты ярл. Вместе пойдем. Мою добычу тебе отдам». И смеялся Хальфдан Голая Грудь: ведь две ладьи больше одной и гребцов на них больше; за двоих привезет добычи сын Ингрид, мне же не сравниться с ним. Но не нарушил Локи закон, и решение тинга подобное не возбраняло.

Потому остался я ждать возвращения сыновей свейки, они же, снарядив две ладьи, ушли по пенной тропе на север, к Скаль-фиорду, владетель коего, по слухам, стал охоч до пива и не думал о незваных гостях; глупец! — ведь золотом, добытым предками его, был известен Скаль-фиорд.

И долго не возвращались братья. К исходу же первой луны пришел по суше на ногах, стертых до крови, один из ушедших с ними, Глум, и, дойдя до ворот горда, упал. Внесенный в палаты, долго пил пиво Глум, а выпив — спал. Когда же проснулся, рассказал, что не вернутся братья мои Эльдъяур и Локи, и те не вернутся, кто пошел с ними, ибо взяли их асы в чертог Валгаллы. Странное говорил Глум. Так говорил: «Плыли мы вдоль берега уже три дня, правя на Скаль-фиорд; к исходу же третьего, уже во мраке, сверкнуло впереди. Дверь была перед нами, блестела она и сияла, и вокруг была ночь, за дверью же открытой — день, и близок был берег; на берегу, видел я, стояли ансы[12] в странных одеждах, а дальше высился чертог. Горд Валгаллы то был, и золотом сияли стены его. И сказал Эльдъяур: правь к берегу, кормчий. Меня же взял страх, сердце заморозив, и прыгнул я в воду, когда приблизилась Эльдъяура ладья к кровавому порогу, за которым был день; прыгнул в воду во тьме и поплыл к берегу, где чернела ночь. И видел я, как вошли ладьи в день и закрылась дверь, и только ночь окружала меня…»

Никто не усомнился в правде рассказа: ведь сознался Глум, что из страха покинул рум и весло, лгать же так на себя викинг не станет. Словно птица у разоренного гнезда, крикнула Ингрид, дослушав трусливого, и, крикнув, упала наземь без чувств. Хальфдан же берсеркер стоял в растерянности, не ведая, чем помочь, ибо далеки боги и не страшен асам благородный гнев.

Молчали люди фиорда, и понял я: вот пришел мой час, иного не будет; решится ныне — быть ярлом мне или навеки идти гребцом. Ведь долг викинга — встать за брата, пускай даже сами асы обидчики; забывший же обиду презрен. К богам пойдя, братьев вызволив, — над кем не вознесусь? И сказал я: «Хочу идти искать братьев. Наши обиды пусты, если кровь Сигурда в беде!» Ответил Хокон-скальд: «Правду сказал ты, Хохи. Иди. Сына посылаю с тобой, Бьярни, радость седин». И сказал берсеркер Хальфдан Голая Грудь, свей: «Хохи-викинг, Сигурдов сын ты — воистину. Сам с тобой пойду. Чужой же Утробой впредь никому называть тебя не позволю!» Ингрид же, дочь Гордого Улофа, очнувшись, сказала так: «Вернись с удачей, сын…»

И отплыл я, взяв боевой отцовский драккар[13], лучших из людей взяв, отплыл на север. Спокоен лежал путь воды, и когда угас третий день, открылась пред носом друга парусов круглая дверь. День был за нею, и сияла она, окаймленная багрянцем. И направил я драккар, заложив руль направо, из лунного света в солнечный, и сомкнулась за кормой нашей сияющая дверь…

VI

Все — ложь. Все — тлен.

Лгут жены. Лгут друзья. Лгут старики.

Прахом опадают башни, и в тлен обращаются знамена.

И только руны[14] не могут лгать. Только они нетленны.

Пяти лет не было Удо фон Роецки, когда, забредя в отдаленный покой отцовского замка, он увидел картину. Огромная, в потемневшей раме, она нависла над головой, пугая и маня. Рыжебородый воин в шлеме с изогнутыми рогами, отшвырнув кровавую секиру, протягивал к мальчику руки. На темных мозолях светлели граненые кости. Странные знаки кривились на гранях, и в глазах воина стыла мука.

Прямо в глаза Удо смотрел воин, словно моля о чем-то. О чем? Мальчик хотел убежать, но ноги онемели и морозная дрожь оцарапала спину. Прибежав на крик, испуганный барон на руках вынес из зала потерявшего сознание сына.

Картину сняли в тот же вечер, и Удо никогда больше не видел ее. Но изредка, когда вдруг начинала болеть голова — от висков и до темени, воин приходил к нему во сне, садился на край постели и молча смотрел, потряхивая костяными кубиками.

Став старше, Удо нашел в библиотеке замшелую книгу. Целый раздел уделил автор толкованию рун. И ясен стал смысл знаков, врезавшихся в детскую память.

Вэль. Гагр. Кауд.

Сила. Воля. Спасение.

Но и тогда еще не понял Удо своего предначертания. Много позже, студентом уже, забрел фон Роецки в лавку дядюшки Вили, антиквара. Оставь Вилли пять марок — ответишь на пять. Традиция! И вот там-то, под стеклом, лежали они — четыре граненые кости, желто-серые с голубыми прожилками, меченые священными рунами.

Какова цена, дядюшка Вилли? Ого! Ну что ж, покажите…

И он бросил кости.

Легко упали они на стекло.

Покатились.

Замерли.

Вэль. Гагр. Кауд.

И четвертая: норн.

СУДЬБА!

Так спала пелена с глаз. И предначертанное открылось ему.

Порвав с приятелями, Удо уединился в доме, выходя лишь в библиотеку и изредка, по вечерам, на прогулку. Он бросил юриспруденцию, посвящая дни напролет пыльным рукописям. Часто болела голова, но боли были терпимы: они предвещали сон и приход Воина. Ночные беседы без слов были важнее дневной суеты. И не хотелось просыпаться. Спешно вызванный теткой отец ужаснулся, встретившись взглядом со взором наследника рода Роецки.

Почтителен был сын и говорил разумно, но голубой лед сиял в глазах и сквозь отца смотрел Удо, словно разглядывая нечто, доступное ему одному. Врачи прописали покой и пилюли. На покой юный барон согласился, снадобья же выбрасывал. Он здоров. Не только телом, но и духом.

Больна нация. Нацию нужно лечить.

В одну из ночей Воин, не присев, встряхнул кости, и одна из них, блеснув в лунном луче, упала перед Удо.

Вэль!

На следующий день кайзер издал приказ о всеобщей мобилизации.

Воспрянула германская Сила, прибежище Духа. И, с потеплевшими глазами, фон Роецки сел писать патриотическую поэму, которой суждено было остаться недописанной. Кайзер лопнул как мыльный пузырь. Германский меч, рассекший было прогнившее чрево Европы, завяз, и безвольно разжалась рука, поднявшая его.

Калеки и вдовы.

Голод и стрельба по ночам.

Весь мир оскалился на воинов Одина — и одолел.

Ибо чего стоит сила, лишенная воли?

Горе побежденным!

Разгром и позор Удо фон Роецки воспринял спокойнее, чем ожидал лечащий врач. Барон предполагал нечто подобное. Лишь волей будет спаяна Сила. И Волей же спаянный и вспоенный, возродится Дух.

Это следовало обдумать. Это надлежало понять.

И поэтому вновь — книги. Старошведские. Старонорвежские. Легенды германцев? Сказки для детей. Нет, саги! Только они. В чем была тайна непобедимости викингов, воплотивших славу и дух Севера? Где истоки ее? Как влить юную кровь в дряхлые жилы нации?

Аристократию Удо перечеркнул сразу. Не им, сгнившим заживо обрубкам генеалогических древ, поднять такую глыбу. Вырожденцы! Даже лучшие из них прожили жизни, торгуясь и выгадывая. Барон стыдился своего герба. Презренная порода. Все — мелки. Все — сиюминутны.

Фридрих? Оловянный солдатик!

Бисмарк? Грубый бульдог!

Чернь же, уличная пыль, — вообще не в счет.

И все же: они немцы. А значит, они — Сила.

Сила без Воли…

В одну из лунных ночей Воин вновь бросил кости.

Гагр!

Спустя несколько часов, прогуливаясь, Удо вышел к воротам парка. На площади ревела толпа. Вознесенный над головами, вещал, заглушая рокот, человек, и люди рычали в ответ, но только ледяные глаза фон Роецки узрели вокруг чела оратора синее сияние Воли.

Воля и Власть истекали от него, зажигая толпу единой страстью.

Что же! — руны не лгут.

Пришел вождь.

…Ранним утром явился Удо фон Роецки туда, где собирались сторонники человека с синим сиянием аса на челе. Присутствующие недоуменно переглянулись. Но что было фон Роецки до них, смертных, если он шел к вождю, приход которого предрек в своих статьях? Обрывок фразы («…карету, что ли вызвать…») скользнул мимо слуха. На Удо давно уже оглядывались прохожие. Он привык не замечать жалких.

Высокий, иссохший человек с ледяными синими глазами, одетый в странную меховую накидку на голое тело, преклонив колено, вручил фюреру меч предков, состояние отца и кипу статей о Духе, не увидевших свет по вине завистников. Это был первый аристократ, открыто признавший вождя. Что с того, что барон оказался со странностями? Зато он был богат!

Опекуны перестали докучать Удо. Новые друзья прогнали злых стариков. Фон Роецки водили на митинги. Темнобородый, лохматый, он впечатлял толпу, даже молча. К чему слова? Ему не сказать так, как фюреру. Его дело — найти истоки Духа. И помочь вождю возродить в смраде и гнили здоровое дитя!

И когда должное свершилось, Удо фон Роецки по велению фюрера принял руководство над Институтом Севера. Теперь он мог заниматься настоящими исследованиями: лучшие молодые умы направила партия на великое дело Познания Истины. Одно лишь беспокоило директора, мешало сосредоточиться: все сильнее становились головные боли, и викинг с бородой цвета огня приходил наяву, не дожидаясь ночи.

Все чаще входил он в кабинет и садился напротив, заглядывая в глаза: тем чаще, чем медленнее двигались армии рейха. Вторично увязал в мясе врага германский меч. Теперь Удо фон Роецки было вполне ясно: его народ, увы, болен неизлечимо. Даже стальная Воля вождя в синем сиянии своем оказалась бессильна спаять Силу, возрождающую Дух. Где же выход? Где?! Отец Один, скажи!

И в черный день, когда траурные флаги плескались на улицах и Сталинград перестал упоминаться в сводках, опять бросил священные кости Воин.

Кауд!

И никто иной, а Удо фон Роецки стал директором проекта «Тор»!

Знакомясь с бумагами, он понял: свершилось. Если даже Сила и Воля не смогли вернуть германцам величие, значит, начинать нужно сначала. Открытие Бухенвальда откроет дверь в прошлое. И в этом — спасение.

Абсурдно?

Но бароны фон Роецки всегда верили в невозможное.

Возможно все, что угодно Одину!

В девственном мире, мире сильных страстей и чистых душ, мире крови и стали, германцы должны возвыситься над всеми — изначально! Их Сила не разжижена вековой спячкой. Им не хватает подлинного вождя. Зигфриды и Аларихи — всего лишь аристократы, не ощущающие зова крови. Значит, нужно спасти фюрера. И грядет великий поход…

Прибыв в Норвегию, директор Роецки трудился не покладая рук. От работы над сценарием, к сожалению, отвлекало слишком многое. Никак не удавалось сосредоточиться. Но и мелочами пренебрегать не следует, если хочешь строить Храм!

Немало труда стоило очистить от грязи базу, начиная с верхушки. Профессора Бухенвальда директор забыл сразу после знакомства. Недочеловек. Запуганная мышь, несущая крошки в норку. Тля. Военного коменданта Бруннера — патологически возненавидел. Животное. По его милости двух сотрудниц группы «Валькирия» пришлось списать по беременности. Бруннер пытался скандалить, но Удо быстро поставил его на место. Остальные — чернь. Бедный фюрер! Как можно надеяться на победу с таким материалом. В них мертв Дух!

Все реже с континента поступали хорошие новости.

Титулованные подонки подняли лапы на фюрера. Грязные саксы высадились в Нормандии, земле героев. Варварский вал неудержимо наползал с Востока на границы Империи.

Все гибло. Все рушилось.

И значит — кауд.

Спасение.

Спасти вождей — спасти все.

И начать снова!

Первые две ладьи из прошлого не оправдали надежд. Что-то не получилось у Бухенвальда, и, поднявшись на борт, Удо фон Роецки нашел лишь мертвецов. Еще теплые, с удивленными лицами, викинги будто спали, но ни одну грудь не вздымало дыхание. Мускулистые руки и в смерти сжимали оружие — тяжелые прямые мечи, двулезвийные секиры. Восторг, великий восторг испытал Удо. Ни с чем не сравнимое чувство: ласкать ладонью оружие, косматые кудри, шершавое дерево весел. От всадников рума пахло настоящим мужским потом: едким и сладким одновременно.

Одно из лиц потрясло директора. Юное, загорелое, оно было прекрасно даже в смерти и напоминало лицо Воина. Вот только муки не увидел Удо в широко распахнутых серых глазах. Там обитал Дух, который так давно искал барон фон Роецки. На коленях стоял директор, моля юношу пробудиться хотя бы на миг. Но молчал викинг, Удо же не в силах был расстаться с ним.

И тогда, вдохновленный Одином, сделал он то, что подсказал Отец Асов…

А после, когда было собрано оружие и образцы одежды, когда, облив бензином, поджигали ладьи с мертвыми телами, он стоял у самой кромки воды, обнажив голову и вдыхая запах горящего дерева, прорывающийся сквозь тяжкий смрад дымящихся героев. Порой ветер, усиливаясь, бил в лицо, и дышать становилось невозможно, но директор не отворачивался. Слезы текли по его щекам, и это удивляло. Он не прятал их от подчиненных. Кого стыдиться? Не те, горящие, мертвецы. Мертвы стоящие рядом. Пусть же смотрят, жалкие, как Удо фон Роецки провожает в последний поход героев своей мечты…

Образцы, собранные в ладьях, после должной обработки ушли специальным рейсом в Берлин. Да будет известно вождю, что избранный путь ведет к цели! Себе директор оставил лишь секиру и щит. Он знал толк в дарах Одина и понял, увидев, что расстаться с ними не в силах. В спальной комнате повесил он луну ладьи и ведьму щитов прикрепил к ней наискось, как учил старый оружничий в отцовском замке. Самое же заветное, волею Одина взятое с ладьи, установил в кабинете, дабы глядеть не отрываясь.

Больше ничего не взял себе Удо фон Роецки.

Он жил и ждал. И ожидание не затянулось. Когда зажглась сигнальная лампа, возвещая начало нового эксперимента, директор не медлил. Скинув презренные чужие одежонки, облачился он в пурпурно-черную безрукавку с нашитым поверх скрипучей кожи солнечным диском и набросил на плечи сине-зеленый, цвета свирепой волны, плащ. Рогатый шлем из легированной стали надел на голову, укрепив жестким ремнем. Пояс, снабженный роговой пряжкой, затянул потуже. И жезл с агатовым вороном взял в правую руку, прежде чем выйти на берег.

Все смертные, свободные от дежурств, уже толпились у кромки прибоя, жадно рассматривая приближающуюся ладью. Но не просто ладья вплывала в фиорд! Драккар, зверь воды, величаво рассекал багровую полосу двери сквозь время. Красив был он! Даже из решетчатого загона, где ютилась особая команда, донеслись удивленные возгласы. Шел драккар из ночи в день, и языки волн, обходя его, рвались в бешенстве к берегу, дробясь о подводные камни. Хищноклювый ворон смотрел с круто изогнутого носа, и весла путали кружева пены на бурунах. Люди же, замершие на берегу, жадно вглядывались туда, в тысячу или больше лет назад, но ничего не могли разглядеть, кроме светлой северной ночи и краешка луны, выглядывающего из-за багрового порога.

Шел драккар, вырастая с каждым мгновением. Двадцать пар весел мерно взлетали в воздух, искрящийся радугой, и, чуть помедлив, слаженно, почти без брызг, падали в густую, обрамленную искристой пылью пены, гладь. Надменно плыл вороноглавый конь бурунов, постепенно смиряя свой бег, и не видно было гребцов, укрытых щитами, что плотно прижались один к другому вдоль бортов. И запах мчался к берегу, опережая ход драккара, тяжелый запах смолы, пота и крови, загустевшей в пазах боевого корабля. И слышен был уже размеренный, слаженный крик: «Хей-я! Хей-я!», когда взметались и падали тяжкие весла.

А на носу, возвышаясь над вороньей головой, стоял человек в рогатом шлеме, и светлые космы, выбиваясь из-под кожи и железа, развевались, на ветру. Одной рукой держался он за воронье темя, другой опирался на обнаженный меч. И не блестела сталь под лучами солнца.

— Хей-я! Хей-я! Хей-я!

Удо фон Роецки очнулся. По ладони, свободной от железа, текла кровь: не сознавая себя, впился он ногтями в руку. Вот, Удо, смотри: уже заводят катер, чтобы идти навстречу драккару. Он приближается, вымечтанный тобой. На тебе — куртка, подобная безрукавкам викингов, черно-багровая с золотом, как повествуют саги об одеянии Мунира, вестника асов, и золотой жезл в твоей руке, знак службы Мунира. Иди же в катер, Удо! Сделал свое дело недоносок Бухенвальд. Завтра начнет исполнять долг червь Бруннер. А ныне — твой день. Иди и заставь простодушных героев поверить, что им воистину выпала честь живыми вступить в чертоги асов!

Удо фон Роецки медленно двинулся к катеру. Ему было легко идти по осклизлым камням, и он не оступался. Ведь рядом с ним, поддерживая, шел Огнебородый и смеялся, сотрясая нечто в правой ладони. И знал Роецки, что увидит он, когда распахнет викинг пальцы.

Кость со знаком.

И будет этот знак — НОРН.

Судьба!

VII

Правду говорил Глум, но не всю правду; малодушный, остался он во мраке, не вступил за кровавый порог, оттого не увидел воочию Валгаллу. Мы же — узрели и первым — я, ибо стоял на носовой палубе у клюва Мунира, чье имя имел драккар. Фиорд открылся нам; лицо его обычным было, от лиц иных фиордов отличалось, как отличаются лица людей, не более. Близок был край земного круга, и умерили гребцы размах: ведь прежде чем ступить, разумно увидеть.

Истинно: Валгалла открылась нам! Вдали высился Золотой Чертог, сияя узорами, вьющимися вдоль стен: медведи и волки, кракены и вороны сплелись в вечной схватке, и окна чертога сияли, залитые твердой водой. Ларцу из южных земель подобен был Дом Асов; рядом тусклым казался горд, ансов обитель, хотя в стране смертных не всякий ярл имел дома, равные красотой и размером. Сказал Хальфдан Голая Грудь, что греб один парой весел, не прося подмоги: «Поистине, дом ярла — хижина перед жилищами ансов; не ярлы ли прислуживают богам?» И ответил Бьярни Хоконсон: «Половинна правда твоя, Голая Грудь; подобны ярлам прислужники богов, но не ярлы. Героев место в чертоге; подле асов кормятся, там же и спят. Всякому известно!» И промолчал Хальфдан, потому что истину сказал сын Хокона.

И еще увидел я: страж-башня царит над гордом, но необычен ее облик; сияет она под солнцем, как гладкое железо, сложена же из тонких бревен. Подсилу ли людям такое? Нет, лишь бессмертным доступно. И стояли боги на берегу толпою, глядя на нас, и был их вид, как вид смертных, лишь одежды отличались. От берега же к драккару плыла ладья и песню пела на ходу, подобную грохоту камней в миг обвала; шла ладья без паруса и весел, дыша дымом, и прыгали руки солнца по бортам, отскакивая в глаза. Да! — стальная ладья плыла к нам, и невиданным дивом было такое для людей фиордов; даже саги не поминают подобное, а кто, как не скальды, знают о необычном все, если случалось оно в круге земном? Хальфдан сказал: «Всегда жалел, что страха не знаю; быть может, ныне устрашусь?» И ответил Бьярни Хоконсон: «Не проси страха, берсеркер; кто знает — на добро или зло послана Могучими стальная ладья?» И молчали викинги, подняв весла, пока не приблизилась ладья к нам.

Мунир, вестник асов, стоял на палубе, приняв облик смертного; клюв сбросив и черные перья, накинул на плечи куртку багряно-черную, свежей кожей пахнущую. Еще раз скажу: доступно ли смертному, хоть и умельцу из умельцев, подобное? Ведь окрась кожу, пахнуть свежатиной не станет; запах сохраня, багряной не будет. Всем известно! И сияло обильно золото на вестнике Одина, как и сказано в сагах: диск солнечный на груди и жезл враноглавый в руке; на второй ладони заметил я следы крови, и не говорили о таком скальды. Сверкающим шлемом покрыл голову ас Мунир, рога же шлема сверкали; где такие быки водятся? Только в лесах небесного круга!

Сказал вестник: «Кто ты, ярл? Назовись!» Ответил я: «Хохи имя мое, Хохи сын Сигурда, прозвища же своего назвать не желаю; и не ярл я, но сын ярла, названный викингами вождем в этом походе. Со мною же побратимы мои; их имена просты и не нужны приславшим тебя. Скажу лишь, что плывут со мною Хальфдан свей Голая Грудь и Бьярни, семя Хокона скальда Седого, младший сын его и последний живой из семерых. Что до драккара, то имя ему „Ворон“».

Сказал вестник: «Зачем в Валгаллу пришел, Хохи хевдинг?[15] Отчего не повернул? Говори!» Ответил я: «Живым в обитель асов кто рад уйти? Нет таких. Но и назад повернуть не мог: братьев ищу, Эльдъяура и Локи. Глум Трусливый Пловец сказал: вами взяты. Верните братьев, бессмертные. Без них не уйду!» Смехом ясным, как сталь ножа, рассмеялся Мунир: «Здесь братья твои, здесь; желанными гостями вошли в чертог, ныне же пошли в поход по воле Одина. Хочешь увидеть — дождись; столы ждут!» И сказал Хальфдан: «Хочу отведать пищи богов!» Прочие же согласились: «Хотим!»

Укрепив весла, покинули мы драккар; на твердую землю сошли, и не отличалась она от нашей земли: тверда и покрыта травой. В чертоги вошли, где стояли столы, ломясь от обилия яств, как и сказано в сагах. И сели мы к столам по слову Мунира, не робея более, ибо голодны были и не терпелось отведать, что за еда на столах Валгаллы. Блюдо к блюду стояли там, покрывая доски, и на всякой гортани вкус пища манила взгляд скитальца морей: привычное, дымилось мясо, мягкое кабанье и жесткое медвежье; рыба желтая, сухая, и с каплями жира алая, и мелкая зернь, цветом подобная смоле и рябине. Все это знакомо; чему дивиться? Иное изумляло: белый песок, тающий меж губ, как снег, но снег сладкий; сладкие же камни многих цветов; не для мужей такая еда, но, правду сказать, подобной сладости не ведают смертные. Ели викинги, блюд же не убывало: сновали меж столами прислужники, заменяя опустевшие; иные из ансов стояли вдоль стен недвижно: черны были одеяния их и жезлы из темной стали висели на шейных ремнях, прильнув к каждой груди.

И пили викинги от щедрот асов, напитков же не перечислить; назову немногие: пиво светлое, подобное нашему, лилось ручьями, но редкие из нас подставляли кубки; и темное было, сходное с напитком алль, гордостью островных саксов; и ромейских ягод кислый сок, что мудреет с годами; и с каплями воска мед, привозимый на торжище русами. Мало испили мы всего, о чем сказано, ибо по нраву побратимам пришлось иное, невиданное: вода на вид, на вкус же огонь. Хлебнувший неосторожно, терял дыхание и не скоро мог вдохнуть всей грудью; глотнувший с умом, весельем сердце наполнял, и огонь воды стекал в жилы, очищая разум, но связывал без ремней руки и ноги.

И молчал Мунир, ласково глядя, но голосом его вещали круглые рты, те, что щитам подобно висели вдоль стен: «Ешьте и пейте, воины Одина, ведь радостно будет асам увидеть вас, живых, за своим столом, ведь почетно для ансов прислуживать вам!» Взглянув на сомкнутые уста Мунира, удивился я: «Как говоришь?», и ответил мудрый вестник: «Не говорю; то дух мой вещает!» Когда же уставал говорить Муниров дух, медь гремела из ртов и плакали струны, словно многие скальды сидели на языках стен; но не было, видел я, скальдов. И спросил я: «Но где же асы, Мунир? Где Один, Отец Богов, и мудрый Хорд, и Норн, дева судьбы, и хранитель весны Бальдур? Где их давние гости: Сигурд, родитель мой, и Агни-ярл Убийца Саксов, отец отца, и иные предки, мои и чужие; не здесь ли их место?» И еще добавил я: «Где братья мои, Эльдъяур и Локи? Не ты сказал разве, что здесь?» Но смеялся в ответ солнечным смехом вестник Валгаллы: «Что толку печалиться, когда время ликовать? Что толку грустить, когда время радоваться? Ешь, Хохи хевдинг, и пей; ныне ты гость, завтра же беседовать станем!»

Когда же переполнились утробы побратимов, сменили рты стен медь на свирели, хлопнул в ладоши Мунир — и вбежали в чертог девы-валькирии; лишь волосы медвяные, лишь косы соломенные прикрывали их красоту, рассыпаясь по плечам, и полные груди манили голодный взгляд; пахло же от розовых тел так, как не пахнет и от цветов в лугах круга земель. Смело к викингам на колени садились божественные, с великим уменьем шелковыми бедрами шевеля; плечи руками обвивали, смеясь. Помню Хальфдана: рыча, опрокинул берсеркер валькирию на подстилку из шкур и владел ею, воя в восторге, подобно волку; она же смеялась громко и стонала, змеей оплетая могучее тело, содрогаясь в страсти. Хватали викинги дев и любили здесь же, у столов; каждому досталась валькирия, усталых же сменяли новые искусницы и оттого не было причин для ссор. Там, на скамьях Валгаллы, изведал и я страсть неземных дев; скуп мой язык, но скажу: как плевок в лицо после их ласк любовь жен во фиордах; ведь душиста кожа валькирий, сладки губы и бесстыдны руки, лоно же сладостнее последнего удара. Среди крика и смеха уснул я, наутро же чисты были столы и вновь полны блюда, но исчезли, словно не были, напитки; лишь немного светлого пива стояло в кувшинах из твердой воды.

Вошел Мунир и встал на пороге, говоря: «Вот для чего впустили вас в чертог свой бессмертные асы! Оборвала нить пряжи своей Норн-Судьба и, полны коварства, двинулись войною на фиорд Валгаллы силы тьмы: лесные боги русов и распятый, коему поклоняются саксы; с ними и духи Валланда. Близится Рагнаради, дети фиорда![16] Земной круг защищая, бьются асы, но вот — изнемогли. Крепка ведь сила чужих. В помощь себе призвал Один героев и пошли они, все, кто пировал здесь: там ныне и отец твой, Сигурд-ярл, и дед Агни, и прочие, коих долго перечислять. Но и герои слабеют, ибо в злобе своей смертных колдунов призвали злые; колдуну же не страшен небесный меч. Лишь смертный викинг сразит колдуна. И бьются там, за багряной тучей, смертные братья твои, Хохи, со смертными властелинами чар. Что скажете, коли и вас призовет Один?»

Умолк Мунир, и погасли свечи, словно ветром пахнуло на них; на миг мрачно стало в чертоге, затем вновь вспыхнуло: две звезды зажглись наверху, у балок; одна синяя, другая алая, и мигали они, уступая дорогу одна другой.

И сказал я: «Один Отец, мы дети!», и викинги подтвердили мои слова, крикнув: «Хей-я!», Хальфдан же берсеркер добавил: «Хочу видеть колдуна; посмотрю, страшен ли?»

Ответил Мунир: «Радостно слышать; но в бой не пошлю вас. Иная судьба выпала вам; прежде чем узнать ее, надлежит людям фиордов познать силу асов. Вложите в ножны мечи и секиры привесьте к поясам, ибо ныне, по Одина воле, вручу вам жезлы быстрого грома!» Так сказав, велел привести раба. И привели; Мунир же, взяв у черного анса жезл, навел на приведенного. Полосатая куртка была на рабе, и окрасилась она кровью во многих местах, когда в руках Мунира грянул гром, частый, как невод, снаряженный на ловлю трески; гром прогремел, и упал раб, весь в крови, и умер у ног наших. Сказал Хальфдан: «Вот страшная смерть: не видеть, откуда, не знать, кто. Воистину, жестоки асы!» Но усмехнулся Мунир: «Что жалеть раба; муж ли он? — нет. Вам, отважным, громы даю по воле Отца Асов. Наставит же вас в искусстве быстрого боя Врун; чтите его!»

И ушел Мунир. Брун же, сияя серебряными листьями, повел нас из чертога вдоль воды, к одному из низких домов. Шли мы, топча траву, и великий гнев загорался в сердцах, гнев и ярость: ведь Один, Отец наш, изнемогает в битве, мы же здесь и бессильны помочь; роптали викинги, и белым огнем пылали глаза Хальфдана Голой Груди. Так подошли к дому, и отпер двери Брун малым ключом, но не позвал нас туда; слуги его в одежде с рунами из серебра вошли внутрь и, вынеся сундуки, распахнули их. Жезлы быстрого грома лежали там, и каждому из нас, никого не пропустив, дал Врун по одному…

VIII

Больше всего в этой суетной жизни Руди любил пиво и девочек, причем пиво предпочитал светлое, а девочек, наоборот, темненьких. Более всего не любил Бруннер гомосексуалистов и аристократию; впрочем, особенной разницы между ними, на его взгляд, и не было. Очень не нравилось ему также рубить головы топором, но — что поделаешь! — приходилось. Правда, не часто. Раза четыре, максимум пять. Он тогда возглавлял образцовую команду в Югославии, а балканских туземцев, как выяснилось, лучше всего убеждали бифштексы с кровью. Поработав, Рудольф подолгу полоскался в лохани, отплевываясь и безбожно матеря проклятые горы и сволочей-диверсантов, из-за которых он, веселый Руди, вынужден пластать живых людей, как свиные туши. А вообще-то штандартенфюрер СС Рудольф Бруннер, Руди для девочек из шантана и Руди-Муди для очень близких друзей, был совсем не злым парнем.

Изредка наезжая в Штутгарт, Руди выгуливал матушку по аллеям Грюн-парка: вперед-назад, калитка-пруд, пруд-калитка. Старушка семенила, крепко держа сына под руку и часто останавливаясь. Гутен таг, фрау Мюллер. Гутен таг, Аннемари. Это ваш мальчик, милочка? Какой славный сынок у вас, Аннемари, и как похож на бедного покойного Фрица… Ты вылитый папа, Руди! М-да. В Штутгарте Бруннер выдерживал не более трех дней: беседы со старыми маразматичками дурно влияли на потенцию. Бедный Фриц, бедный Фриц… да сколько же можно, в конце концов?! Вспоминать отца Рудольф не любил. Фридрих Бруннер весь век копил марки, а когда накопил, наконец, достаточно для спокойной старости, идиот-кайзер просрал войну и бумажки с его усами стали годны разве что на растопку. Узнав о крахе рейхсбанка, старый колбасник не перенес удара. Он выпил бутылку мозельского, написал супруге записку («Все дерьмо, а ты — в первую очередь!») и прыгнул с пятого этажа, завещав сыну клетчатый выходной костюм, Библию с закладками и тяжелые кулаки.

Много позже, сжигая подрывную литературу, Руди наскоро пролистал книжку из общей кучи. Так, для интереса. История трех ребят с автомобилем не увлекла, но удивила.

Ведь это про Руди говорилось! Это он мотался по голодной стране, подворовывал и приторговывал, увлекся было кокаином, но быстро понял, что на «пудре» долго не протянешь, и соскочил, бегал на посылках, бил морды клиентам, если те обижали кисок, и сам бывал бит конкурентами. Впрочем, не сильно: Руди-Муди многое прощалось за радостную готовность жить самому и другим не очень мешать. Только полицейские вели себя по-скотски: они работали сапогами, а убедить их в своей безобидности стоило слишком дорого. Ничего удивительного, что молодой Бруннер одним из первых записался в штурмовики. А что? Форма задаром, пиво с сосисками ставит партия, да и деньжат перепадает, хотя и немного. Подружкам же Руди не платил из принципа, полагая, что они сами могли бы приплачивать за море удовольствия.

Впрочем, те, кто видел в Бруннере жизнерадостного кретина, сильно ошибались. Могучий нюх потомственного штутгартского колбасника безошибочно находил выход из любых передряг. Во всяком случае, вовсе не страсть к тряпкам заставила его натянуть черную форму еще в те дни, когда люди Рема обзывали эсэсовцев «угольщиками» и «негритосами». Старые приятели оскорбились. Руди был даже побит, но быстро прощен. Приятные парни! Бруннеру было совсем не по вкусу расстреливать их на пустыре, когда фюрер решил очистить партию от зажравшихся свиней в коричневых рубашках. Он стрелял от бедра и старался думать не о работе.

Ах, Руди-Муди-весельчак! Всем известно: безотказен, исполнителен, не скуп. Жизнелюб, но не извращенец. Доведись Бруннеру заглянуть в личное дело, он, право же, был бы польщен, но не удивлен. Все верно! Только насчет «бесстрашен» явный перебор; просто Рудольф верил в свою звезду. Парнишки, выжившие на голодных улицах послевоенного фатерланда, непросты, о нет! Это живучие скотинки, черт возьми! Вот почему на призыв ехать в оккупированные районы для организации правопорядка именно он откликнулся едва ли не первым, причем абсолютно добровольно!

И не прогадал: руководство запомнило бойкого парня, а менее шустрые все равно поехали, но уже по приказу — и под Смоленск. Что касается Бруннера, то он попал в райский уголок с видом на море и горы, населенный премилыми дикарками. А работа — лентяю на заказ: чистить территорию приходилось зеленым, черные[17] отвечали только за профилактику. Бруннер не подвел. За интересную идею о топоре как средстве психологического воздействия оберштурмбаннфюрера досрочно представили к очередному званию. Правда, за то же самое местные бандиты приговорили его к смерти, но как-то обошлось; срок командировки истек, и Рудольф отбыл в Штутгарт радовать фрау Аннемари кленовыми листьями на мундире.

Новым местом назначения оказалась Норвегия. Надо думать, именно репутация добросовестного профессионала, славного парня и полнейшего дебила, старательно взлелеянная лично Рудольфом, сыграла главную роль в назначении именно его комендантом и ответственным за охрану базы проекта «Тор».

На освоение стрелковых премудростей рыжикам потребовалось меньше трех недель. Конечно, не все шло гладко, но меньше семи мишеней из десятка на контрольных стрельбах не выбил ни один. С холодным оружием ребята и так умели обращаться. Основные занятия теперь шли по подрывному делу и, как ни странно, по тактике. Образцовый телохранитель обязан уметь атаковать, рыжие же парни никак не могли усвоить принцип наступления цепью. Сомкнутым строем — сколько угодно. А врассыпную — никак. Инструкторы выходили из себя, но старались сдерживаться. Нарываться не стоило. Глядя в прозрачные, очень спокойные глаза рыжиков, обижать их не хотелось. Впрочем, парни старались. В их личные дела Бруннер с удовольствием вписывал наилучшие отзывы наставников.

Итак, дело шло на лад. Построившись в цепь, рыжики уже не разбегались в разные стороны, паля в кусты наобум длинными очередями, как случалось поначалу. Две неприятности со смертельным исходом заставили их быть осторожнее и прислушаться к полупонятным объяснениям анса Бруна: так пареньки нарекли Рудольфа. Еще пару недель — и ребятишек не стыдно будет вести на дело. Стрельба по неподвижной цели, по цели движущейся, по цели сопротивляющейся — это, можно считать, отработано. Атака и залегание — тоже. Дошлифовать можно и после, тем паче, что мишеней второго уровня почти не осталось. Отработаны. Удивительная морока: оприходовать материал из особой команды. Но, увы, иначе никак. Комендатура Освенцима затаскает по инстанциям, если не дать полного отчета о представленной в распоряжение базы группе заключенных.

Потягивая пиво из маминой фарфоровой кружки, Рудольф Бруннер неторопливо размышлял. Жить можно: главное — не желать зла другим, чтобы другие не желали зла тебе. Вот и весь секрет! Покладистый парень пролезет в любую дырку. Вот ведь и рыжики: дикари дикарями, а взгляни ближе — ребята хоть куда, не чета боснийским бандитам. И выпить не дураки, и с бабой не теряются. И никакой зауми, что главное! Бруннер с ними быстро сговорился, особенно с Хальфданом. Вот парень! Такой не пропадет в голодуху. На той неделе Руди затащил громилу к себе, и они чертовски славно повеселились, особенно когда подключились котятки из группы «Валькирия». А любопытно, какие глаза сделал бы герр Роецки, загляни он в тот вечер на квартиру коменданта!

Куда там! Не сунется. Отношения с директором сложились прескверно, и плевать… Он, Рудольф Бруннер, штандартенфюрер СС, может назвать педика педиком в лицо, и пусть ему будет хуже. А то, что барон из этих — тут Руди готов заложить свою бессмертную душу и век пива не пить. У него на такую мерзость особый нюх. Навидался. И вообще, фон этот самый с придурью, самую малость, однако заметно. Как это он над жмуриками в лодках стоял? Смердит, как на помойке, то ли мочой воняет, то ли не разобрать чем, — а этот козел слезами обливается. Нет, право слово, ну педик же! Иное дело, скажем, профессор Бухенвальд: солидный человек, уважительный. И супруга у него приятная дама, жаль, что сердцем хворает. Ну, так уж всегда: хорошим людям вечно не везет.

Нарушив медленные мысли, за окном ударил колокол. Один. Два. Три. Четыре. Шестнадцать ноль-ноль. Личное время. Рыжие парни отобедали и сидят сейчас, небось, на камнях под часами. Дались им эти часы! От катера уже не шарахаются, к радио привыкли, а часы никак в толк не возьмут. Дети и дети.

Штандартенфюрер выбил пробку из восьмой бутылки и направил в кружку тугую светло-желтую струю. Это когда ж Хальфи придет? Ага, к семи, договорено так. С валькириями тоже разговор был, подойдут. Мне, значит, Лорхен, а Хальфи, как в тот раз, двоих. Или сразу уж четверых заказывать, чтобы без мороки? Ладно, там поглядим, в конце концов, сбегают, позовут.

Рудольф Бруннер крепко надеялся на сегодняшний вечер. Под пивко с Хальфданом можно будет, наконец, поговорить серьезно. Хватит играть кретина! Там, в Берлине, зря надеются, что Бруннер обслужит начальство и утрется. Не-е-т! Он, добряк Руди, никогда не давал себя в обиду, а теперь и подавно не даст. Скоты! Устроили бойню на весь мир, нагадили — и в кусты? Как заведено? Ясно. Они-то ноги унесут, да так, что не достанешь. У кайзера научились. А отвечать простым парням. Вот только Руди-Муди не «бедняжка Фриц» и с ним такие штучки не пройдут! Много ума не надо, чтобы понять, кому это нужны телохранители по классу «А». Тем более, если Роецки каждый вечер перед рыжиками концерты устраивает. Вокруг портретов заставляет плясать! А на портретах-то — фюрер, отец родной, и начальничек наш, мразь очкастая, и вся свора. Да не просто так, а под рыжиков одетые. А одежка-то, кстати, где? Да здесь же она, в первом блоке, за оружейной! И какие выводы из всего этого?

То-то, братцы. Вы, ясное дело, на Руди плюете. А зря!

Справедливости ради отметим, что самому Рудольфу такие выводы делать было все же не по разуму. Очень помогли неспешные беседы за чашкой чая с профессором Бухенвальдом; фрау Марта пекла к приходу гостя замечательные крендельки с тмином и накладывала в розетку побольше варенья. Ешьте, Руди, ешьте, наш Калле так любит этот сорт, если хотите, я запишу рецепт для вашей матушки. Руди искренне привязался к старикам и с постоянным сожалением думал о пометке «икс» в их личных делах. Чету Бухенвальд надлежало ликвидировать немедленно по завершении операции. Нет уж, пусть живут милые люди. У Руди-Муди иные планы. Он не намерен еще раз наведаться в Боснию, но уже в тюремном вагоне. А ведь могут еще и летчиков припомнить… эти сволочи англосаксы злопамятны, а шила в мешке не утаишь, свидетели остались. Нет уж, не надо! Зачем висеть, если можно без этого обойтись? Вождики смыться хотят? Сколько угодно! Но только вместе с Руди. Как там Роецки блеял? «И фюрер возглавит мир, и мир станет германским!» Пожалуйста. Меня ваши дела не касаются. Но жить хочу и буду. Я ни в чем не виноват. А что приказы исполнял, так все исполняли. Вот Роецки ваш, чистюля чистюлей, а загляните к нему в кабинет… Бр-р-р… Да меня бы там на второй день удар хватил!

Итак, решено: он переговорит с Хальфи. Тот, вроде, по корешам с шефом ихним, этим самым Хохи (тоже, кстати, скотина: ходит надутый, ни здрасте, ни до свиданья, второй Роецки; может быть, из той же публики? Плевать! Мне с ним не жить, мне б только там, у рыжиков оказаться. Пригожусь. Устроюсь как-нибудь. Что, Руди Бруннеру больше всех надо, что ли?).

После пяти ударов и еще одного Бруннер поднялся и заправил койку. Семнадцать тридцать. С минуты на минуту Лорхен подойдет. Все же вечеринка какая-никакая, приготовить нужно. Да и размяться не грех для разгону. Руди-Муди, понятно, не жадный, но рыжики совсем обнаглели: что ни вечер, тянут девок в кусты, да если бы еще по одной на брата, так нет же, во вкус вошли. А о людях подумать — мозгов не хватает. Мало того, что охранники без баб звереют, так еще и коменданту раз в неделю перепадает, разве что Хальфи притащит, как тогда…

Ага. Стучит. Умница Лорхен, кошечка Лорхен… иди сюда, моя девочка. Вот так. М-м-м-м. Хорошо тебе? Соскучилась по старому Руди? Вот и ладно, лапушка, вот и чудненько. Еще немножечко… а это что за синячище? A-а., ну свиньи, что со свиней спрашивать…

Так. Хватит. Оставим кое-что на потом. Семь уже, сейчас Хальфи придет. Что у нас есть? Шнапс для рыжика, это само собой, шампанское для девочек, святое дело, дюжинка пива, как положено. Полный арсенал. Будем ждать.

Хальфи так и не соизволил явиться. До трех ночи Руди рассеивал досаду, затем отключился и проснулся лишь тогда, когда по лицу хлестнуло брызгами щепок и стеклянным крошевом. За окном стреляли. Еще не успев понять, что происходит, Бруннер скатился с койки и увидел, как ползет по стене, мучительно изогнувшись, Лорхен; рот ее был распахнут в беззвучном вопле, синие глаза выцветали с каждой секундой, коротенький фартучек набухал красным, а в руках как-то очень ровно держался поднос, и над чашечками вился медленный прозрачный дымок.

С берега били по окнам. Подобные штучки были знакомы: боснийские бандиты обожали расстрелять в упор честно отдыхающего солдата и подло уйти в горы. Но здесь? Тонко звякнуло стекло: Лорхен, наконец, упала, и капли горячего кофе обожгли порезы на щеках Рудольфа. Впрочем, боли не было. Не до того. Стараясь не высовывать голову выше подоконника, штандартенфюрер дотянулся до стула, сорвал со спинки автомат и, всем телом распахнув дверь, кинулся вниз по лестнице к выходу, где уже ни на секунду не стихала перестрелка…

IX

Уже полную луну сражался свет с мраком, изгоняя его с моря богов, а мы обитали в чертоге Валгаллы, и все было там так, как говорят саги, и сверх того многое увидели мы, о чем неведомо мудрейшим из скальдов: ведь с чужих слов слагают они кёнинги в ожерелья песен, мы же узрели воочию.

Знаком нам стал круг небесный не хуже Гьюки-фиорда, был же он таков: холмы, заросшие кустарником и луг под холмами; меж морем и лугом берег, усыпанный камнями до самой пристани, где прыгала на волнах железная ладья. У подножия холмов высился чертог; поодаль дома ансов теснились, числом два больших и один малый, обитель Мунира; и еще один, облитый каменной кожей, серой, как рассвет. Загон же для рабов, быстрому грому обреченных, в счет не беру, ибо опустел он к исходу луны.

Невелик был фиорд и мало ансов насчитал я; Мунир и Брун властвовали тут в отсутствие Одина, под рукою же их ходили ансы-воины с быстрыми громами на ремнях, числом дважды по десять и еще пять, да еще один, что обитал на страж-башне. И валькирии подчинялись воле Вруна; было же дев семь десятков без двоих. И юные служители, чьи накидки цвета вечерней волны: эти внимали словам старца без волос. Спросили Вруна: «Кто старик сей?» Брун же ответил: «Страж двери».

На третий день от прихода собрав нас, сказал Мунир: «Худые вести в устах держу; сразу говорить не хотел, пир портить гостям недоброе дело. Но свершилось: пришел час Рагнаради и побеждены асы; герои же пали вторично и не возродятся вновь; с ними и смертные легли. Плачь же, Хохи хевдинг, сын Сигурда, ведь не увидишь ты больше братьев своих». И, повысив голос, вскричал: «Но живы асы и скоро придут! Велено сказать: изгнанные с круга небесного, в круг земной уйдут. С вами жить будут в Гьюки-фиорде. Готовы ли, дети Одина, Отца своего встретить и от бед хранить?» И ответил я за всех: «Можем ли иначе? Не для того ли вручен нам быстрый гром?». Тогда показал Мунир лик на щите, сказав: «Вот прислал Один тень лица своего; смотрите!» И иные щиты показал, говоря при этом: «Вот юный Бальдур, а вот Хорд Слепец, а это Тор, ярость битвы!» Так скажу: иначе видел я во снах своих лики асов и саги иными их называли. Мыслимо ли: толст Бальдур? Возможно ли: худосочен Тор? Но что толку в сомнении? — ведь невиданной работы были тени-лица, живые на щите: глядели с улыбкой и сияли глаза. Что ж: увидев невиданное, узнали неслыханное. На то асов воля.

Быстрым громом владеть учили нас ансы и твердые плоды раздали; бросивший такой плод вздымал землю к небу, и там, где оседала земля, засеяна она была железом. И старательно подчинялись мы Бруну-оружничему, он же не был горд и снисходил к смертным, особо выделяя Хальфдана, сильнейшего: валькирий делил с ним и огонь воды подносил; побратимы же не завидовали Голой Груди — ведь и вправду из всех первым он достоин был дружбы анса.

Не жалея тел своих, познавали дети фиордов тайную мудрость божественной битвы и уменье хранить асов от злых козней также постигли, заплатив жизнями двоих: имена же неудачливых таковы: Рольф Белые штаны, сын Бьягни Скаллагримсона, и Гондульф Безродный, что пристал к дружине Сигурда-ярла в стране англов. Когда пробегали часы ученья, проводил время каждый по-своему: иной к валькириям шел, другой у столов садился, требуя мяса и сладких камней; ни тем, ни другим не препятствовал я.

Бьярни же Хоконсон, уйдя в холмы, бродил до тьмы, шепчась с духами земли и воды, и не звали его к себе друзья, видя: ищет скальд кёнинги для саги, ибо первым из певцов увидел он чертог Валгаллы и последним: ведь настал час Рагнаради и время пришло асам уйти с круга небес. И не тревожили. Что нарушит уединение вещего? Сами ансы, чтя обычай, не препятствовали скальду видеть, что желал; лишь к обители Мунира не было ему пути, и еще от серокаменного дома отогнал служитель, грозя быстрым громом: там, говорили, лежит ключ от сияющей двери, видеть же его заповедано смертным.

И вот пришел ко мне Бьярни, говоря: «Сагу сложить хочу; твоя сага будет, Хохи! Кто другой, не став ярлом, сагу имел? Нет таких. Сплел я слова в венок, кёнинги огранил; и сверкают. Но нет среди них одного и распадается цепь. Хочу видеть жилище Мунира; помоги, ярл!» Так назвал меня Бьярни, с которым разорял я в детстве птичьи гнезда, и не мог я отказать. На отшибе от прочих стояла обитель аса: невысока, в один накат; окна плотная ткань прикрывала и твердая вода, дверь же вестник богов запирал: без засова, без замка стояла дверь, но не играл ею ветер. Сказал Бьярни: «Кинжалом сломать запор нетрудно; прошу тебя войти со мною. Ушел Мунир, и мы войдем и уйдем; коли вернется ас и увидит меня одного, проклянет; тебя же простит, ибо ты Сигурда сын и Одину не чужой». И правда была в словах Бьярни, разумного не по числу пройденных зим, но по воле богов.

Решив, сделали: кинжалом открыли дверь обители Мунира и вошли; мрака полог разогнали, засветив звезду в потолке. Скудно жил вестник богов, но скудость жилища была достойна мужа: много железа, мало золота. Три двери предстали взору; первой ближнюю открыл Бьярни, но не было в малой палате чудес: стол да табурет, да ящик, умеющий говорить. И огорчился Бьярни: «Что в сагу вплести? Дверь сломали, стол увидели; беден, вижу, Мунир ас». Ответил я:

«Горевать не спеши: ведь еще одна дверь пред нами, а вот третья. Не там ли чудеса?» Вторую дверь распахнул Бьярни; и вошли. Узкое ложе открылось нам, покрытое серой тканью; над ложем лик Одина, подобный виденному нами в руках Мунира, но больший, и в странных одеждах был Отец Асов. Другая стена не видна оказалась, укрытая тканью багряной; в середине отметина, белый круг, на белом же — черный знак, схожий с пауком. На третьей стене оружие висело и, не поверив глазам, трижды закрыл я их и открыл: ведь знал я эту радость битвы.

Спросил: «Бьярни, что видишь?» И ответил Хоконсон так: «Вижу то, что говорят глаза: секиру брата твоего Эльдъяура, взятую им из рук Сигурда-ярла; от Агни Удачника счет зим той секире. Вижу и щит брата твоего Локи; не спутать его с иными: ведь изгрызен край зубами Бальгера Злого Воина, пращура твоего. Вот что вижу». Говорю я: «Значит, правда: странно, откуда они здесь? Спрошу Мунира». Третью дверь отворил Бьярни; и переступили порог. Странным был третий покой: полки вдоль стен, на полках же, тесно одна к другой теснясь, шкатулки слов, писаные не рунами. Такие видел я в походе на Эйре: ценят их тамошние и полезно взять такую добычу, ибо придут черные слуги креста, прося: «Верни». И вернет викинг, взяв выкуп, ведь нет пользы мужу от шкатулок слов. Говорю я: «Что за нужда асу в подобном?» Бьярни же ответил: «Постичь ли?» И не было чудес; лишь на краю широкого стола стояло нечто, укрытое тканью. «Что ж, — говорит Бьярни, — коль и здесь ничего, не сплести сагу». Так сказав, откинул покров.

И взглянул мне в лицо брат мой Эльдъяур! Чаша из твердой воды скрывалась под тканью, наполненная водой обычной; крышкой была накрыта чаша и плавала в воде светлокудрая голова сына Ингрид-свейки. Раскрыт был рот брата, словно кричал сквозь воду Эльдъяур нечто, и так громок был крик, что не слышал я сквозь него слова Бьярни, лишь видел: шевелятся губы скальда. Бьярни же, поняв, приблизил рот к плечу моему и укусил; так сумел заставить меня не слышать жалобу брата. И сказал Хоконсон: «Что стоишь, Хохи, словно замерз? Не видишь разве: обман вокруг и смерть; не чертог асов здесь, но сванов[18] берлога, оборотней, рожденных слюной Фенрира, волка зла. Ведь викинг, голову врагу отделив, с почетом ее воронам отдаст; глумиться же не станет. Кто, если не сван, оружие похитив, надругается так над мужем ладьи?» Еще сказал: «Слышал же: не наш язык у тех, кто в личинах ансов; лишь Мунир ясно говорит, да Врун немного. Видел же: лики богов поддельны, не таковы, как в сагах описаны. И кровь у Мунира красна: помнишь ли встречу? Видно, ждет нас зло; спасемся ли? Пора уйти, но не выпустят!» Ответил я: «Не выпустят — убьем. Сам поведу».

И, покинув логово поддельного аса, послал я Бьярни сказать побратимам обо всем. Вернулся, говоря: «Сказал. Согласны они с тобой. Хорошо придумано, сказали». Придумал же я вот что: сванам вида не подавать до утра; утром же, приняв пищу, убивать. Руками, пока не ждут; после — быстрым громом. Ключнику же так говорить: за дверь — жизнь; откроет — пощадим его и дев. И откроет, гнусный; кровь своих жен и свану дорога. Вот что придумал я; викинги, по словам Бьярни, ответили, подумав: «Умно»; Хальфдан же добавил: «Я начну; страж-башню обезглавлю. Хохи мой ярл». Да, так он сказал, и было мне приятно слышать это.

X

Рыжики бродили по берегу, стаскивая тела своих в одно место и укладывая их штабелем. Одиннадцать штук осталось их, а вдоль побережья, на шестах, укрепленных меж камней, скалились головы. Какая выше, какая ниже. Тридцать пять голов, и вокруг каждой — драка. Тяжелые иссиня-черные птицы, хрипло бранясь, суетились в воздухе, отталкивая одна другую, и на месте глаз у многих голов алели провалы. Руди Бруннер вздрогнул и, отойдя от окна, вновь сел на пол, прислонившись к пульту. Тридцать пять за двадцать восемь. Хороший расклад. Особенно если учесть, что эти скоты начали резать без предупреждения, все разом. Страшно подумать, что было бы, сумей они пробраться в оружейную. Могли ведь! Но решили сначала с огнем побаловаться…

Казарму рвануло уже тогда, когда Руди ввалился в аппаратную и запер за собой дверь. Зазвенело в ушах, качнуло, посыпались стекла, но не больше: бетонный щит удержал взрывную волну, и стальные жалюзи тоже сделали свое дело. Удача опять, в который уже раз, не оставила Руди Бруннера. Если и было место на базе, где вполне можно было отсидеться, так это именно аппаратная. Еще надежнее, конечно, было бы в огневой точке на холме, но поди добеги до нее в этом аду. Кто попытался, лег. Так что спасибо и на этом.

Перед любым судом Рудольф Бруннер может быть спокоен: он не нарушил присягу. Драться до конца? Таков долг. И штандартенфюрер кинулся в аппаратную только тогда, когда умолкший автомат пришлось выбросить. Драться до смерти? А зачем? Кому будет хорошо, если славный парень Руди Бруннер ляжет на камни, как остальные ребята, и из его глаз будут кормиться вороны? Ни в какой присяге об этом нет речи. Он сделал, что мог. Теперь нужно ждать. Наверняка рыжики добрались в радиорубку уже после начала стрельбы, ведь казарма держалась до самого взрыва. Значит, радист дал сигнал. Помощь придет, это несомненно. Просидеть в аппаратной пару часов — пустяки, этим скотам сюда ни за что не добраться. А там пускай выясняют, с чего это вдруг рыжикам вздумалось бунтовать…

За спиной заворочался профессор. Он уже был здесь, когда в аппаратную ввалился Бруннер. Вместе с ним сидел парень в синем халате. Халат свисал клочьями, и из-под плеча на грудь сбилась кобура парабеллума. Техник трудно дышал, ему прострелили грудь, и жить оставалось недолго. Мучительным шепотом, отхаркивая кровавую мокроту, он просил штандартенфюрера сберечь профессора. «Это гений, господин Бруннер… это гений… таких больше не будет…» Сейчас парнишка умолк. Крупные мухи ползают по застывшим зрачкам, но техник не чувствует. Конец. Что ж, лучше мухи, чем вороны. Бруннеру пришлось ударить профессора: тот рвался наружу и бормотал что-то про Марту. Бил Руди, конечно, не сильно, но умело: получив по затылку, Бухенвальд обмяк и перестал действовать на нервы. Теперь он медленно приходил в себя, пытаясь поднять голову с колена техника, куда, удобства ради, пристроил ее Рудольф.

На берегу продолжалась работа. Притащив канистру с бензином, рыжики сноровисто обливали трупы своих, уложенные слоями. Точно так, как учили инструкторы поступать с движущимися мишенями по окончании стрельб. Научили на свою голову! Закончив дело, рыжие парни отошли в сторону, оставив у костра двоих; прищурившись, Бруннер поглядел в щель. Точно: Хохи, скотина. Факел держит. А кто с ним? Нет, не различить. Песню поет. Ну, давай-давай, певун, разоряйся, пока наши не прилетели.

— Ма-арта… Где ты?

Так. Профессор очнулся окончательно. Сейчас опять начнет проситься наружу. Да пойми ты, чудак-человек, мне ж не жалко тебя выпустить, мне тебя самого жалко. Или тебе на шест захотелось?

— Ма-а-арта!

Кричит. Понятно, горе такое, но зачем по мозгам долбить? И так на пределе. Бруннер протянул руку, ухватил Бухенвальда за ворот и подтащил к окну.

— Смотрите, профессор! Какая, к дьяволу, Марта? Мужайтесь…

Удо фон Роецки бежал по камням, спотыкаясь, падая, вновь поднимаясь и снова оскальзываясь на мокрых валунах. Рюкзак он бросил почти сразу, бежать с тяжестью на плечах было невозможно. За холмами, где только что утихла беспорядочная стрельба, вздымались в небо густые языки дыма, и среди черной пелены прорезывались порой желтобагровые проблески. Горела база.

Проклятие!

В последние дни все сильнее мучили директора головные боли; сквозь радужное стекло, застилающее глаза, неясным силуэтом маячил Воин. Он приходил с недавних пор очень часто и не просто так, нет! — он хотел сказать что-то очень важное, но головная боль мешала не только понять, но и услышать. Ни в коем случае нельзя было принимать таблетки. Стоит принять — и боли уйдут, но уйдет и Воин. Надолго. Так уже было, давно, когда еще Удо подчинялся опекунам и глотал всякую гадость, прописанную шарлатанами.

Нет, у него есть иное лекарство! Небо, и море, и камни, поросшие мхом. Собрав самое необходимое: немного еды, медвежью накидку, чтобы постлать на время сна, меч (без него он не выходил никуда уже очень давно), фон Роецки покинул базу. Вперед, только вперед; шагать и не думать ни о чем, вдыхать прозрачный соленый воздух и видеть перед собою желто-зеленые холмы, освещенные неярким северным солнцем. И так до тех пор, пока голова не станет чистой, как лунный свет.

Он зашел далеко, много дальше, чем когда-либо. Мысли становились яснее, и сверлящий звон в висках сменился тупым нудным шорохом. Еще немного — и можно возвращаться. У костра провел Удо ночь, то задремывая на несколько минут, то встряхиваясь. Огонь потрескивал на ветвях, сырое дерево разгоралось неохотно, дым щипал глаза, но все это, взятое вместе, становилось лучшим лекарством, единственным достойным мужчины. Когда же рассеялась короткая ночь, Удо фон Роецки аккуратно скатал шкуру, уложил ее в рюкзак и, съев галету, запил студеной водой из фляги.

Ветер дул с моря, швыряя в лицо брызги. И в его хриплом вое не сразу различил Удо отдаленное потрескивание. А потом над холмами взвился дым, растекшийся по небу, и медленное солнце стало серым, запутавшись в темной кисее.

Да, это горела база. Там гибнут викинги! Проклятые охранники, тупоголовые мерзавцы… они ответят за каждую драгоценную жизнь детей Одина! Они ответят — или он не потомок Роецки, никогда ни о чем не забывавший!

Как трудно, оказывается, бежать по прибрежным камням, именно бежать, а не идти… сбивается дыхание, пот заливает глаза, а остановиться нельзя… и брошен на месте ночлега альпеншток, который так помогает удержаться на скользких мхах.

Отец Один, помоги! Братья гибнут там, а я, одинокий, здесь и нет сил добежать, и ничем не могу помочь… Один, услышь!

И услышал Отец Асов мольбу Воина своего и, в дымной пелене, пронизанной молниями, опустились на плечи Удо белоснежные крылья, упруго затрепетав на ветру.

И помчался Роецки, не касаясь земли, паря над валунами, словно песчинками они были, каких тысячи тысяч на дне.

Все ближе база, все горше дым. Но не деревом пахнет воздух, но горящим мясом. Гибнут, гибнут викинги, братья мои, я же не с ними… Горе мне, позор мне и печаль! Скорее несите меня, крылья!

Когда же приблизился чадный смрад, оглянулся по сторонам Удо фон Роецки и увидел: стоит он на холме. Нет больше крыльев. И нет базы. Черными пятнами лежат обгорелые стены, и кровля Валгаллы, провалившись, вмяла в песок позолоту. Обезглавленные тела валяются повсюду, и нагие девы бредут к серому дому, гонимые викингами.

Кто совершил зло, ответь, Отец?

Но молчал Один, молчало море, ветер молчал, и лишь синий крик рвался из глаз Воина на холме. А на траве, светлая, лежала кость, помеченная руной. Нагнулся Удо взять ее, но не далась, священная. И лишь темнел отчетливо знак, ясный, как знамение.

И смысл знака был: норн.

СУДЬБА!

Одну за другой рыжики ставили девушек на колени, и меч падал на нежные шеи, прикрытые лишь спутанными волосами. Рудольф Бруннер сдержанно рычал, прильнув к щели. Многих из этих девочек он обнимал, они ласкали его грудь тонкими пальчиками, а сейчас их убивают — и он ничем не может помочь. Когда очередная голова падала в красный слипшийся песок, подонок Хальфи делал знак — и обезглавленное тело оттаскивали прочь, подведя другую. Боже, эту кровавую мразь я считал другом! Вновь поднимался меч, и, прежде чем Хальфи опускал его, Хохи, стоящий прямо против окна, разевал поганую пасть. Море пыталось заглушить слова, но рыжая свинья вопила слишком громко и даже скудный запас норвежских слов, которым располагал Бруннер, позволял понять, чего хотят скоты.

— Дверь! Дверь! Дверь! И — жизнь!

Прижавшись к Рудольфу, смотрел в щель профессор Бухенвальд. Он уже вполне пришел в себя, хотя и выглядел очень скверно. При первом взмахе меча его вырвало прямо на пол, но он не отходил от окна, словно завороженный. В профиль он казался высохшим и остроносым, похожим скорее на труп, нежели на человека. Девушки плакали, вырывались, звали на помощь, но это было бесполезно: их держали руки, откованные из стали. Ну ничего, зверюги, погодите, наши придут… Дверь вам? Смыться хотите? Как же! Я — ответственный за охрану объекта. Если вас не будет, кто ответит? А? А если останетесь — выкручусь. То-то. Поэтому рубите, детки, рубите, пока не надоест. А мы потерпим.

— Дверь! Дверь! Дверь!

И — истерически:

— Юуууургееен!!!

Дым, черный дым окутал развалины. Угасшее пламя не кормило его, и рассеивался дым по фиорду, прижимаясь к воде и не поднимаясь ввысь. Удо фон Роецки, глядя прямо перед собою, шел с холма к пепелищу, и дым отступал, сталкиваясь со льдом неслезящихся глаз. Дым и пламя. И тела на траве. Судьба!

Он шел, не разбирая дороги, но камни казались гладью, словно сами по себе поудобнее подставляясь стопе. Отделившись от остальных, один из викингов двинулся навстречу, на ходу поднимая секиру. И когда солнечный луч, ударив в глаза, растопил лед, Удо фон Роецки очнулся.

Вот — правда. Вот — суть.

Смеясь, скинул он куртку и потянул из ножен меч предков, снятый со стены отцовского замка.

Иди ко мне, брат, и убей, и погибни сам, чтобы возродиться вместе со мною в чертогах истинной Валгаллы, и вновь сразиться, и вновь пасть, и вновь…

Да!

Удо взмахнул мечом, но меч вырвался из руки, словно столкнувшись с летящим валуном, и мертвенный холод, мимолетно коснувшийся лба, проник в мозг. И исчезло все, лишь открылись взору врата Золотого Чертога; девы, изгибаясь, манили Удо к себе, и ясная тропа вела к широким воротам.

И шагнул Удо вперед…

Хальфдан Голая Грудь отшвырнул секиру, оскверненную кровью свана, и неторопливо пошел назад, к побратимам.

Самолет прилетел ближе к вечеру, когда творящееся на берегу стало зыбко-расплывчатым. Он сел, и его не стало видно, но Рудольф Бруннер отчетливо представлял, как в распахнувшийся люк прыгают ребята из спецкоманды и, едва коснувшись сапогами земли, рассыпаются в цепь, паля от животов веером по всему живому. Рыжики рассыпались по камням. В их автоматах больше не было патронов и поэтому им оставалось лишь бежать, бежать к воде. Только друг Хальфи кинулся в другую сторону — туда, откуда наступали спасители. Бруннер видел, как он сделал несколько шагов, подняв меч над головой, — и остановился, и стоял долго-долго (или это показалось, что долго?), а пули рубили его на куски, вырывая клочья мяса, и, наконец, голова разлетелась, как орех в маминых щипцах, и обезглавленное тело рухнуло в песок, извиваясь и пытаясь ползти.

Руди возился с замком и хохотал. Вот так! Только так! Мы, колбасники из Штутгарта, живучий народ! Профессор Бухенвальд глядел в спину смеющемуся штандартенфюреру стеклянными глазами, и разбухший язык виднелся меж редких зубов, словно старик решил подразниться напоследок. Сам виноват! Когда рыжики вытащили к окну старую суку и она заверещала, этот маразматик кинулся к пульту. Как же, как же… Дверь — жизнь! Чья жизнь, позвольте узнать? Этой дуре все равно недолго оставалось, а спросят за все с парня Руди! Нет уж. Он отшвырнул кретина в угол, но было поздно: дырка над фиордом уже сверкала, будто лампочка. Как выключить? Как?! Как?! Профессор молчал и только хихикал. Честное слово, он сам напросился… Парень Руди добряк, но у всякой доброты есть разумные границы. Под пальцами хрустнуло, профессор дернулся и показал язык, а Бруннер схватил табурет и что было сил ударил по проклятой коробке. Еще раз, посильнее! Еще!

И щелкнуло! И дырка пропала!

Пропала, не оставив никаких шансов рыжим извергам, зато вернув хоть какую-то надежду Рудольфу Бруннеру.

…Из одиннадцати рыжиков до моря добежали пятеро. Сейчас их головы покачивались на воде, приближаясь к длинной лодке, на которой они приплыли. Эсэсовцы, выстроившись вдоль берега, посылали очередь за очередью вслед плывущим. Вот один из них нырнул и не вынырнул. Еще один. Руди Бруннер выкарабкался из двери и пошатываясь побрел к десантникам. Только сейчас он понял, как устал и, чего уж там, насколько перепугался. Шнапса бы…

— Эй, парни!

Ребята в черном продолжали свое дело. Лишь один, оглянувшись на голос, опустил автомат и двинулся навстречу Бруннеру. Черт возьми, ну и сюрприз… Отто Нагель! Дружище Отто, здравствуй… Вот мы и в расчете. Помнишь, когда продулся в покер, кто тебя выручил? А? Вот-вот. Все, приятель, ты ничего не должен старине Руди. Отто, Отто, молодчага… ты что, не слушаешь меня? Что? Извини, я не слышу…

Очень редко терял Рудольф Бруннер осторожность. Но сейчас у него уже не было сил следить за собой, а то бы он увидел, что Отто Нагелю вовсе не до нежностей, а увидев, постарался бы ответить на вопросы поподробнее.

— Где профессор? Где барон фон Роецки?

Штандартенфюрер Рудольф Бруннер медленно попятился.

Отто, похоже, не узнавал старого приятеля. Лицо шефа спецкоманды было серым и твердым, как бетон. И голос тоже оказался чужим, сдавленным и ненавидящим:

— Что с аппаратурой?

Рудольф Бруннер в ужасе мотнул головой и попытался упасть на колени.

— Стоять!

— Отто…

В горле защемило, захотелось высунуть язык, чтобы не мешал вздохнуть. Вот почему профессор поступил так… Он вовсе не дразнился. Нет сил. Мамочка… мама… Боже, какой большой у меня язык! О-о, мне худо. Не надо, Отто, не надо, дай дохнуть…

И Отто Нагель дал Рудольфу вздохнуть, прежде чем выпустил поперек живота ублюдку длинную-длинную, на весь магазин, очередь.

XI

Да, это была славная буря стрел, сладкая битва; подобных не видел земной круг от начала фиордов. Открылась сияющая дверь и закрылась она; тогда те, кто сомневался, духи ли зла вокруг, утратили сомнения: ведь только оборотень не пощадит женщин своей крови. Я, Хохи Гибель Сванов, говорю: скоро идти нам в последний поход, и не найти спасения. Отцовский драккар качает волна, зовет в путь; но куда плыть, если лишь четыре руки у нас двоих, весел же двадцать пар? Мы бились и разбиты; против железной птицы разве устоит смертный? Вот небесные сваны стоят на берегу, готовя ладью. Я же безоружен, и побратимы мертвы. Идите спокойно в Валгаллу, мужи весла: в ясном костре сгорели ваши тела, и не осквернить сванам благородных голов, как сделано ими с моим братом. Нас же некому проводить. Так что ж: пусть кремень и кресало породят искру; ярка и голодна, пойдет пировать дочь огня, и пищей ей станут смоленые ребра коня волны. Спешат сваны, снаряжают свою ладью; смеюсь над ними, жалкими: ведь не успеть им. Бежит по бортам огонь, по рунам бежит, ползет огонь по веслу, тщась поджечь море, и гаснет, шипя, в паутине пены. Гудит пламя, стеной скрывая берег, и не кричать нашим лицам в чашах из твердой воды. Запевай же песню, Бьярни-скальд, сын Хокона, сплетай кёнинги — сколько успеешь; пусть раньше наших душ взлетит в небо песня твоя, тревожа богов. Пой, Бьярни, громче пой, а я помогу тебе, как сумею; мы вплывем в Валгаллу на пылающем драккаре, и это будет новая сага, сага Воды и Огня; в ней не будет ни слова лжи и поэтому ее никогда не споют…

Ложилась разлаписто мятная мгла.

Река серебрилась тяжелой змеею.

Во тьме над хранящей улыбку землею

Парили широкие ветра крыла.

Стояла с любимым на склоне крутом.

Вздымались и гасли небесные стяги.

Над прорвой рокочущего оврага

Маячила церковь со ржавым крестом.

И вдруг увидали мы: из темноты,

Из мрака, уже недоступного глазу,

Летели два шара такой красоты,

Что плакать и петь захотелось — все сразу.

Огней несчислимо по ободу шло.

Молочным туманом окутало сферы.

Они источали такое тепло —

Надежды и боли, желанья и веры.

Они приближались. Они подошли.

Возлюбленный медленно сжал мою руку.

«Куда бы ни взяли нас с этой Земли —

На страх и на радость, на счастье и муку —

Терпи, о любимая! Так суждено.

Быть может, то ангелы, чьи именины —

Все наше застолье: пирог да вино,

А им — до рассвета парить над равниной…

Быть может, то ангелы, что сохранят,

Что злато сердец упасут от коросты…»

Мы поняли — нету дороги назад.

И сразу все стало велико и просто.

Двух сложенных вместе сияющих рук

Раскрылись морозные белые створы.

И поднял нас ветер в зияющий люк,

В горячую жалость незримого хора.

Так жарко и горестно пел этот хор,

Так шлемы мерцали подкупольным чудом

Что поняли мы: и убийца, и вор —

Любимыми были и смертными будут.

И звездная карта на белой стене,

Пред тем, как уйти нам в небесную бурю

Напомнила яростно Спаса — в огне

Алтарного Солнца и чистой лазури!

Но что с нами было в далеких мирах,

В скитаньях на воле, в иных измереньях —

В молчанье ушло. Обратилось во прах.

В улыбку покоя. В забвенье.

Надоело качаться листку

Над бегущей водою.

Полетел и развеял тоску…

Что же будет со мною?

Ю. Кузнецов

Ранним утром, когда холодно бледнело небо над Обимуром, какой-то человек в серой куртке стоял на берегу, спиной к Городу, и смотрел на синие глыбы сопок вдали. Рассвет наступал стремительно, и вот уже уполз туман, открыв взору стеклянную чистоту заречных просторов. Розовое солнце растопило редкие облака, воздвигло над рекой голубой купол и осияло обимурские волны подобием тепла, потому что какое же может быть тепло в девятом часу утра при последних вздохах сентября?

Серая вода сонно льнула к подножию утеса. Тяжелой она была, словно свинцовая ткань. И последнее, что испытал человек ранним утром на берегу, было летучее опасение: пробьет ли он эту толщу? И вот его тело преломилось о парапет, медленно вошло в гладкую воду… Волна разверзлась и сомкнулась.

* * *

Ледяное солнце размазало по мутному стеклу Обимура свои лучи. Девка-водяница, что просыпалась прежде всех, когда еще только-только расцветала заря небесная, метнулась к поверхности воды, к солнцу потянулась, плеща руками и чешуйчатым хвостом, но тут же спохватилась: надо же посмотреть ночной улов Обимура.

Едва приблизилась она к скользко-брадатым камням утеса, как чуть ли не на белы рученьки ей опустилось нечто: две ноги, торчащие как бы из серого мешка. Оно покойно легло на илистое, грязное прибереговое дно, и тут речная девка поняла, что это одеяние утонувшего вздыбилось, а когда оно сникло, стало видно мутное, нахмуренное лицо. Почудилось, губы шевельнулись — и русалка испуганно завесилась зеленой прядью чудных кудрей своих. Но нет, нечаянный гость не искал воздуха в судорожных захлебах воды, не рвался из тяжких объятий реки. Покорно лежал он, словно ждал чего-то.

Водяница, расширив глаза, с восторгом коснулась пальчиком бледной щеки человека — и сообразила: он пришел сам! Он не хочет уходить!

Не веря удаче, оглянулась, однако в обимурских прибрежных водах ничего не увидишь дальше вытянутой руки. Но, похоже, можно не опасаться завидующего взора: еще спит великий Обимур, спят его жители, никто не отнимет добычу! Подхватив легкого, как вода, человека, зеленокосая вильнула хвостом — и устремилась в глубины.

Увы, напрасно радовалась моргунья-русалка. Неведомо кто узнал, негаданно кто угадал, а что по воздуху, что по воде слухи-сплетни плывут одинаково скоро и споро. И водянице оставалось только досадливо прищелкнуть языком, когда из-за поворота реки выкатился навстречу целый клубок ее подружек и родственниц-шутовок, которые не позволили вкусить славы в одиночку, а так все вместе и ввалились на царское подворье.

Обимурский владыка жил, как водится, в прекрасном дворце, построенном из цветного стекла, злата-серебра и драгоценных каменьев. Их было множество, что в стенках, что в полу, что в многобашенной крыше, однако наидрагоценнейший из всех, камень-самосвет, лежал посреди тронного зала. Он-то и озарял дно речное сиянием немеркнущим. В подводном мире царил вечный день — оттого, видно, и любят так водяные и водяницы ноченьку.

…Темень. Рогоногий месяц качается на небесных качелях, ночь неслышно бродит по берегу. Вот без звука раздвинулась вода-студеница, и острая, блестящая щука высунула из волн голову. Щука?.. Ничуть не бывало! Медленно поднимается над водой сам царь Обимурский — широкоплечий мужик, длиннорукий, а меж пальцев перепонки, а тело да хвост серебряно-чешуйчатые, а борода да кудри зеленые, что речная трава.

Бросит Водовик окрест неуловимый, текучий взор свой — да как шлепнет по темной искристой воде большой ладонью! Раз, другой, третий! Летят звучные удары далеко по плесу. Возопит с перепугу выпь в камышах на дальней заводи, сожмется в сонном страхе браконьер у невода, пограничник от неожиданности вопьется пальцем в курок… А уж снова тишина, уж нет Водяного на прежнем месте. Вороным шелком отливает река. Но вот опять вспенится гладь, выскочит из нее Чуда Обимурский, да в тот же миг сокроется, а чуть ли не в полверсте вновь заклубится вода, и вновь явится он мимолетному взору…

Так описывают русские всеведы повадки Водяного.

* * *

Царь Обимуру достался опальный. Когда-то владычествовал он над чистым и светлым озером, где росли огромные розовые цветы. Нет чтобы млеть в покое и довольстве — искал кого крепче себя разумом. «Кто, говаривал, меня мудрее сыщется, перетаскает из рек да морей весь песок — тот разгонит мою тоску». Ну а на такое, понятно, сам Царь-Владыка морской не способен: песок куда ссыпать? Вот то-то и оно.

Мудренее не нашлось, зато хитрее сыскался: явился какой-то пришлый Водяничек, видом тих да смирен, а на деле блядослов[19], каких ни в морях, ни в землях не видывали, ни при полной луне, ни при солнышке. Напел он в уши Владыке Морскому — тот за пустые забавы да лишние мечтания и повелел нашему герою отправиться в Обимур на вечное поселение. Ну а срамословец в вотчину себе получил светлое озерушко.

Житье в Обимуре было не в пример беспокойнее: обживались берега людьми, а где люди, там и тайге разорение, и воде помутнение. От них и прежний царь Обимурский смерть принял: пришлые перегородили протоки тугими сетями (как раз кета на нерест шла), а он возьми да влети в сетку… Не вынес поношения, когда человек грубо лапнул его за серебряное царственное тело. Так, сетью опутанный, и умер средь подданных своих, не вернувшись в собственное обличье. Швырнул рыбарь снулую рыбку в Обимур, унесли волны владыку своего.

Хоть новый властитель Обимурский без охоты в ссылку сплавлялся, однако гордыня его была непомерной, и обиды своей он никому не показал. Правда, уровень в реке поднялся не по-старому, не по-прежнему. Как перебрался Водовик в Обимур, так вода вся из его озера за ним и перехлынула. Остался на мели доноситель поганый! Даже островок малый — любимый, зеленый, ласковый, с берегами каменистыми — увел Водяной с собою. Но пока приживался царь Обимурский на новом месте, пока смотр производил владениям своим, на том островке краесветном люди завелись. Сперва малым числом. Потом поболе. И стал островок — Городом.

Трудно мирился Водяной с этим соседством. Не раз и не два волной паруса рвал. Ни малой провинности не прощал: чуть упомянут рыбаки про зайца или свистнет кто по рассеянности на воду — тут же буря! Штормяга! Деревья в дугу гнутся, камыши шумят! Ночка темная еще темней и страшней кажется! Мало ведь кто старину помнит да траву Петров крест (заячий горошек) при себе имеет, а только ею и можно уберечься от разгневанного Водяника.

Но мало-помалу привыкал наш герой к соседству. И чем далее, тем более брало его любопытство: что же за существа — люди? Зачем живут в дереве и камне, а не селятся в вольных Обимурских водах? Дорого дал бы владыка, чтобы на соседей своих поближе посмотреть, их житухи глотнуть, да вот как?..

Люди же на острове множились. Человечьи жены плодовиты оказались — не то что русалки. Те хоть белотелы, крепкогруды, но — холоднокровны, им бы только позабавиться. Да и то сказать, сам Водяной забавником слыл великим. Мастером он был себе рыбу из других рек переманивать. Однако и шалопут этот промашку давал. Жила когда-то в Обимуре ауха: рыба красоты невиданной, сказочной — разве что речной жар-птицей назвать ее можно. Так нет, наш-то продул, продул ее в камушки какому-то ухарю мимоплавному! Была ауха — да вся в чужую речку и сплыла. Добро бы хоть в свою, российскую, ан нет!

Впрочем, обитатели Обимурские владыке своему не перечили, ям ему не рыли, воду вокруг него не мутили. Может, думали, что от добра добра не ищут. Может, нраву его строптивого опасались. А вообще-то, говорят же знатцы, из какой реки воду пить, той и славу служить!

Вот таков был Обимурский царь, которому стылым сентябрьским утром принесли девки-водяницы гостя — самовольного утопленника.

* * *

Обычно спор затевался: определит царь новосела подводного песок перемывать, или воду переливать, или камни с места на место перетаскивать? Но тут о пустоделье и речи быть не может: заложный покойник, самоубийца, достоин лучшего! Может, государь его ко двору определит? Может, над водяницами поставит? Или еще какую службу почетную сыщет?

Словом, ждали девы Обимурские, что царь будет доволен, но такого предвидеть не могли. Крупное лицо Водяного при виде нечаянного гостя побледнело в просинь, напугав зеленоликих дев, и громом ударил приказ:

— Омутницу сюда! Без промедленья!

Взвилась тотчас же легонькая перламутровая коляска, запряженная тройкой резвейших сомов из личных царских рыбален, и, заложив крутой вираж, устремилась в пучины, где было заповедное волхвище: там жила обимурская колдунья Омутница… И вот уже заклубились зеленые водяные вихри, и сомы, ворочая покрасневшими от натуги и быстродвижения глазами, замерли на царском дворе, а из коляски величаво выплыла сама Омутница — белоликая, почти насквозь прозрачная от старости и мудрости, серебряновласая, с позолоченной (в знак непревзойденного всеведовства) чешуей длинного, что у Змея Морского, хвоста.

Русалки ткнулись носиками в песок от суеверного страха, да и сам Водяной отвесил почтительный поклон, произнеся ритуальные слова подводного приветствия:

— Кланяюсь тебе, Омутница, до струи воды, до желта песка! Низко кланяюсь!

Омутница устремила серые глаза на владыку, проникнув в самую глубь его души, угадав журчанье заветных мыслей.

— Ох, царь-батюшка! — вздохнула она. — Предрекала же я, что не доведут тебя до добра сидения на утесах да хождения по темну. Ночных ради мечтаний на лихое, опасное дело решился ты!

Водяной опустил зеленые ресницы, а девки-моргуньи позволили себе выпрямиться и насторожить любопытные свои чистенькие ушки.

— Исполнена есть земля дивности, — робко молвил царь. — Дай мне увидеть ее.

— Аль не видел? — пожала Омутница сквозящим от старости плечом.

— Меж людей бы пройти! Их глазами посмотреть, их руками жизнь потрогать! Понять!..

— Замучаешься! — едва приоткрыв уголок рта, буркнул утопший.

Водяной вздрогнул, а Омутница тотчас же склонилась к гостю:

— Почему от людей уплыл, селезень ты мой сизокрылый?

Но лик пришельца был по-прежнему неприветен, неохотно разомкнулись губы для загадочного ответа:

— Померкло мое солнце, закатилось мое счастье, истекло мое терпение, прежде чем успел я все оплакать и махнуть на все рукой.

— Чего оплакать-то? На что махнуть?! — аж застонал Водяной, и гость-нахмура показал один глаз:

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Мало тебе своей доли — на чужую потянуло? А этот кус сладок только лишь издалека да изглубока. Я вон как отяжелел — виселицу сломал, пока на дно камнем не канул! Замучаешься, рыбка ты моя.

— Истину речешь, — сурово согласилась Омутница, — достремливый человек, слушай его, царь-ба…

— Моя царская воля — на земле побывать! — грозно перебил Водяной. — Слыхала, старая ведьма? И не моги перечить!

— Так ведь я жалеючи! — выговорила Омутница столь скорбно, что у молоденьких шутовок зачесались носы, а из глазок скатным жемчугом посыпались слезинки. Повыплывали тут скрипучие касатки, хранительницы царской сокровищницы, и, шлепая широкими губами, жемчуг тот с песка проворно посбирали да унесли во дворец. И на подворье чистота-порядок, и казна растет!

А Омутница настойчиво продолжала:

— Погляди на себя, царь Обимурский! Не молоденек, чай! Месяц уж полон, на ущерб тянет![20]

— Да и он не вьюноша, — справедливо отметил Водяной, кивая на утопленника.

— Тридцать пять, а что? — обиделся тот. — Поживи с мое — заморишься!

Наконец-то встал. Огляделся, скинул куртку:

— То ли у вас тут теплынь, то ли у меня кровь простыла?

— Вот что, сударыни мои! — повелел Водяной шутовкам. — Угомоните Омутницу в ее строптивости, инако… сам вас всех оберну рыбой-кетой. А у людей ведь сентябрь. Путина! — произнес он грозное слово, и печальная участь бывшего царя Обимурского живо представилась каждой водянице ее собственной явью, и воздели они тугие белые зады, моляще ткнувшись лицами в отборный песок:

— Матушка, Омутница! Уважь цареву прихоть, исполни государеву волю!

— Хоть на денек! — прошлепал губами Водяной, словно малек недоразвитый, и Омутница сдалась:

— Ин быть по-твоему! Но… кто же на царстве вместо тебя останется?

Недолго думая Владыка Обимурский кивнул на гостя:

— А вот с ними жребиями и обменяемся. Не зря ведь я именно заложного покойничка дожидался. С пленником обмена не произведешь, еще сбежит. А согласен ли ты, гость дорогой, поцарствовать?

— Согласен ли он! — высокомерно произнесла Омутница, но человек равнодушно дернул плечом, а златую, с самоцветами, корону, которую ему тут же радостно нахлобучил Водяной, небрежно сдвинул на затылок: не велика, мол, честь, зато хлопот не оберешься!.. И наставительно произнес, протягивая Водяному свою куртку:

— Гляди не потеряй. И чтоб не сперли! Импортная. Такие все сейчас носят.

— Все? — удивился Водяной. — Так кому ж она спонадобится, коль у всякого есть?

— Есть?! — вытаращил глаза гость. — Эх ты, дитя природы! Что б ты понимал! Короче, без куртки не возвращайся, вник?

— Запомни, батюшка, — настойчиво касаясь широкого царского плеча худыми перстами, говорила ведьма. — Ничего своего не утрать в странствии. Кто владеет частью, тот владеет целым! С утра и до утра полную чашу человечью выпьешь в обличье гостя нашего. Только… потом не кляни меня. Запомни: ни раньше, ни позже, а завтра в этот же час возвращаться тебе.

Она хлопнула хвостом по песку, и откуда не возьмись — колода карт раскинулась.

— Ох, дальняя дороженька… казенная, поздняя! Доставит тебе неприятные хлопоты благородный король. Его ты бойся, зло-человек это и твой супостатель. Множество пустых хлопот ложится тебе… А в конце дороги встретится тебе трефовая дама, получишь ты от нее марьяжный интерес да сердечную скуку.

Водяной нетерпеливо пожал плечами.

— Будешь ты по кругу кружить! — схватила Омутница его ладонь. — И направо пойдешь, и налево повернешь, и по темному коридору побредешь. В одну дверь войдешь, в другую выйдешь — и на прежнее место вернешься. Словно волна — щепку, будет швырять тебя причуда твоя. А того, что искал, все равно не сыщешь. Только душеньку растревожишь!

При этих словах Чуда Водяной так и вздрогнул. Вот оно! Вот, оказывается, зачем рвется он из родимых, обжитых глубин на высокий берег! Вот зачем пойдет путем людей!

Разогнать бы тоску! Сонное колыханье вечного покоя души прискучило ему. Омутница, наверное, подумала, что испугала его всеведущим прикосновением? Нет, чудное пророчество зажгло ладонь, летучим огоньком сорвалась с нее мечта и замерцала зовуще. Душу растревожить! То ли вихрь подводный тронул его волосы, то ли Судьба тихо усмехнулась за плечом?..

— Что впереди?! Одумайся! У того беда на носу висит, кто не чтит примет да не слушает старых людей! — опять завела было Омутница, но Водяной свел брови — и она махнула рукой: — Тебя, вижу, не своротишь… Ну, слушай далее. Раньше часу урочного тебя Обимур не спознает, позже — обратно не примет. Явись на утес, возопи: «Обимур! Обимур! Человек! Возьми свою долю, верни мою волю!» — и опять в свое царство воротишься.

— Обимур… возьми свою долю… мою волю… — пробормотал, запоминая, владыка подводный.

И начала ведьма ворожить! Как волшвение происходило, никто не видал: волна с волной в реке сошлась, вода с песком сомутилась — где было разобрать! Только слова древние, чудные, заговорные прорывались сквозь шум испуганной реки:

— …тем моим словам губы да зубы замок, язык мой ключ. И брошу я ключ в море, останься, язык, во рту. Бросила я ключ в сине море, щука-белуга подходила, в морскую глубину ушла и ключ унесла. Будь по-моему!..

Едва молвила это Омутница, как в девятом часу утра на исходе сентября стал у подножия утеса человек в серой куртке, сроду словно не топился, тут и стоял всегда.

Как же так? А время, которое миновало, пока Водяной на исполнении своего каприза настаивал? А пока длилось колдовство? Куда девалось это время, спросите вы?..

Время! Что такое время! Оно, как и прочая мера, придумано для нас с вами, а Водяной, да и прочие существа стихийные живут вне понятий меры. Так говорят русские всеведы…

А теперь вернемся к нашему герою, который только что, бросив прощальный и неуверенный взгляд Обимуру, обители своей, вне себя от восторга, что желание его увенчано, ринулся вверх по лестнице, ведущей от набережной в парк. Повелитель реки сделал свои первые шаги в мире людей.

* * *

Водяной поначалу путался ногами в ступеньках, но шел да шел, и вот наконец пред ним открылся… Город? Нет, сперва (предглаголание Города!) — открылся перед ним парк.

День был будний, время — довольно раннее, и тихая пустота алеек огорчила нашего героя, который уже держал душу наизготовку для встречи с людьми. Никого!

Хотя нет, вот… Появились!

Да, появились — самое подходящее здесь слово. Они не вошли в каменно-железные ворота. Они не поднялись с набережной. Не свалились с неба. Явление их произошло из-под низкого деревянного помоста старой карусели.

Сначала на свет божий выбрался мужчина. Нагнулся, помог вылезти женщине. Стряхнув друг с друга мусор, они поцеловались, обнялись и медленно потянулись вверх по крутому асфальтированному склону, к выходу из парка.

Водяной зачарованно смотрел им вслед. Люди! Живые! Что-то было в обличье этих двоих… что-то было отличное от обличья знакомого Водяному человека. Тот словно бы носил на себе собственную тень, а эти двое тихо светились обнаженными телами.

Право слово! Может быть, кожа их была усыпана алмазными брызгами? Может быть… и тут Водяной, осененный догадкой, ринулся прямиком к загадочной конуре. Он вспомнил камень-самосвет из своего дворца: прислонишься к нему — сам светиться начинаешь ненадолго. Весело потом озарять ночную тьму взмахом сияющей руки под носом перепуганных рыбарей!.. Неужто и здесь затаен такой камень?

Водяной пал на колени перед помостом и сунулся было в махонькую дверцу, да не тут-то было: страж уединения, толстый ржавый гвоздь, осуждающе схватил его за плечо куртки.

Водяной осторожно высвободился, вспомнив при этом, с каким огорчением расставался гость подводный со своей оболочкой. Повредить ее — огорчить бедного утопленника еще больше. И наш герой аккуратно снял курточку, аккуратно свернул и аккуратно положил ее, а сам, вспомнив, как вплывал, бывало, в самые причудливые гроты, ввинтился на животе под помост.

Широкий, сотканный из танцующих пылинок луч на мгновение ослепил его. Самосвет! Самосвет? Ох, боже ты мой, не то. В подстилку из смятой травы упирался луч солнца, проникающий сквозь щелястый помост карусели. Луч — и больше ничего.

Надо сказать, наш герой был легковерен, а потому захватил сколько мог света в пригоршни, омыл ими лицо, побрызгал на одежду и, прытко развернувшись в тесноте, ринулся к выходу, точнее, к вылазу. Распрямил на воле ноги, разогнул спину, оглядел себя. Пыли, трухи, паутины нацеплял он в достатке, это точно. А сияние осталось там — в конуре, грязном и постыдном убежище Любви Бесприютной.

Водяной уставился вслед тем двоим, мерцание которых еще не истаяло за парковой оградой. Если б он был человеком, он брезгливо сморщился бы. Но он не был человеком, а потому схватился за сердце, которое пронзила жалость. Даже плечи холодком прохватило!

Водяной протянул руку за курткой… потом перевел туда взор… потом пал на колени и обшарил то место. Напрасны старания! Куртка исчезла!

* * *

В подводном мире свои порядки, и Водяной, конечно же, не был бы царем Обимурским, не отличайся он проворством мыслей и движений. Он вмиг сообразил, в чем дело, и ринулся ловить вора.

Проскочив сквозь тяжелые ворота парка, он очутился на широкой-преширокой площади. Посередине, на постаменте, стоял какой-то черный человек с ружьем и в тяжеленной чугунной шубе, которая лишь чудом не падала с его плеч.

Хоть был наш герой и ограблен, он все-таки успел бросить неподвижному великану цветок восторженного взора. Водяному даже захотелось взобраться на просторный пьедестал и свести с монументом знакомство покороче: перенять повелительность жеста, величавость осанки — и он положил непременно, непременно вернуться на площадь, едва найдет пропажу.

Но, видно, не судьба ему была скоро настигнуть вора! Пробегая мимо памятника, он ощутил, что нога его за что-то зацепилась, — и с разгону повалился на асфальт.

Это было больно. Наш герой с тоской вспомнил свой гибкий хвост и поднялся, недоумевая, за что же это он мог запнуться доставшимися ему в пользование неуклюжими, слишком длинными подставками. Ничего подозрительного на земле он не обнаружил и попытался продолжить путь, как что-то холодное и серое стиснуло его ноги. Водяной обмер. Это была гигантская рука, вернее, тень руки, сползшая с асфальта, где она только что распластано лежала, как и подобает тени. Однажды, на заре туманной юности, наш герой запутался хвостом в рыбацкой сети. Вот разве что с этим страхом сравним был ужас, охвативший его сейчас.

Между тем сдавление серых пальцев стало нестерпимым, Водяной огляделся в поисках спасения… И взор его померк.

Тень, полонившая его, принадлежала тому самому бородачу в шубе, который возвышался посреди площади. Но самое ужасное… самое непостижимое заключалось в том, что руки… руки, тень которой и впилась в Водяного… этой руки у памятника не было!

Да, да, да! Судя по всему, она когда-то властно тянулась к Городу, распростертому невдалеке, как бы у подножия этого памятника. А теперь рука почти до самого плеча отсутствовала. Неровный серый слом — вот и все, что осталось.

Наш герой в тенях и отражениях разбирался плохо. Как и всякая нежить, он вовсе не отражался в зеркалах, кроме зеркал рек и озер, и не отбрасывал тени. Но тень несуществующего… это уж совсем невероятно!

Между тем серая призрачная удавка вздернула его на воздух и подтянула к самому лику монумента. О-о!.. Вблизи оно отнюдь не вызывало восхищения. В пыли, десятилетиями копившейся меж бровей, свили гнезда мыши.

«Вот он… супостатель… благородный король…» — мелькнула перепуганная мысль.

Губы-булыжники разомкнулись. Казалось, от звука трубного гласа разлетися вдребезги город, но и слабый листок не шевельнулся на полуголом тополе, и воробушек, придремнувший на стволе замшелого ружья, не встрепенулся. Это была лишь тень былого голоса.

— А!.. Попался, мерзавец! — прорычала она. — Сейчас я с тобой расквитаюсь!

— За что? — слабо пискнул Водяной, но тут же устыдился своего голосишка, похожего на жалкий касаткин скрип. — А ну-ка, отпусти меня! Знаешь ли ты, кто я есть? Я — царь!

— Царь?! — изумился монумент. — Чего царь? Природы, что ль? Х-хе! Где она, ваша природа!.. Ах ты ж козявка человечья! Знаешь ли ты, кто есть я?! Да у меня с ковра, понимаешь, народ с инфарктами уносили! Одно мое имя чернеть со страху заставляло! Находились разные… называли волюнтаристом. А я плевал! А знаешь ли ты, что, когда я скончался, эти вахлаки чуть всю работу не завалили? Разом диссиденты головы подняли! Свобода слова им! Свобода голоса! Вообрази, собрали по этому поводу внеочередное собрание-заседание! В этом самом доме, откуда я! столько дней! столько лет! всех их! вот так держал! в том самом кабинете! Ха-ха!

Ну, смех был все-таки значительнее, чем глас: одна пылинка в ноздре чугунной слегка всколебнулась.

— Заседание! Да что они могли высидеть? С их отношением к работе? Я не мог этого так оставить! Мое остановившееся сердце забилось. Я из морга явился председательствовать на их заседании. Я им показал, что такое настоящий руководитель! Бурные, продолжительные аплодисменты. Все встают. Зал в едином порыве поет… А ты говоришь — царь. Царей, понимаешь, когда-а еще в Обимуре потопили. Которые в слаборазвитых странах остались, так и тех скоро сметет волна народного негодования.

От этой галиматьи исчезли последние силы у Водяного. Непонятное — оно пуще всего страшит!

— А, испугался! — плотоядно пророкотал памятник. — Понял, ничтожество, на кого покушался?!

— Я-а?.. — полуобморочно простонал наш герой, задыхаясь от боли и безнадежности. — Когда?!

— Когда-а? — возмутился чугунный образ бывшего руководителя Города. — Да нынче ночью! При луне! Кто на моей длани, простертой повелительно в светлые дни грядущего, вешаться пытался? А??? Скажешь, не ты? Вон и удавка твоя валяется! — И Водяной, мученически скосив глаза, и впрямь увидел у подножия монумента веревку с петлей. — Пристроился, понимаешь! Нашел место! — Пустые очи сверлили Водяного. — Не припомнил, как под твоей поганой тяжестью моя рука сломалась и ты грохнулся у ног моих? Сам-то целехонек, а моя правая, руководящая… — Изморось слез навернулась в каменных глазницах. — Она-то вдребезги! Я тебя сразу признал. Задница обтянута, патлы… Попался бы ты мне в доброе старое время, я б тебя в двадцать четыре часа… без права проживания… Думаешь, телогрейку свою снял, так мимо проскочишь? Наше поколение бдительности не утратило!

И еще что-то, что-то еще провозглашал велеречивый кумир, блестя чугунной лысиной, но в помутившейся голове Водяного вспыхнуло понимание:

«Телогрейка? На том человеке, который сломал его руку, была телогрейка! То есть куртка! И… и мой гость самозванный, утопленник, молвил: „Я так отяжелел, что виселица рухнула“. Вот кто сломал руку этому монументальному кошмару!»

Надежда на торжество справедливости придала сил нашему герою, он встрепенулся было, и тут сомнение еще более скомкало чугунное лицо:

— Не пойму, однако… Это как же так может быть? Ночью ты неподъемный был, а сейчас я тебя запросто одной только тенью сграбастал. Что за чудеса науки и техники? Неужто ты — не ты? Неужто я промашку дал?

— Дал, дал! — возопил наш неразумный, жизни не знающий герой. — Промашку!

Словно бы молния просверкнула в черном взоре.

— Я-то? Я — про-маш-ку? — потрясенно прогудел чугун. — Ты соображаешь, что болтаешь? Обо мне — такие слова! Да смерть тебе!

И тут… и тут раздался раскалывающе-звонкий удар грома.

* * *

Гром! Последние силы оставили при этом звуке нашего героя. Водяные, надо заметить, грома вообще боятся, потому что в грозу их видно: беззащитны они в эту пору перед человеческим взором. И стоило представить Водяному, что его истинная природа сейчас станет явной, что будет он, при всех знаках отличия Обимурского владыки, при серебряном хвосте, зеленой бороде и роскошных кудрях, полузадушенно извиваться в плену у монумента, подобно жалкой рыбке-плетешке… как возмутилась вся его сдавленная гордость, он рванулся, намереваясь дорого продать свою жизнь, и… брякнулся на асфальт, потому что тень торопливо разжала пальцы.

— Ну, твое счастье! Опять ты от меня уходишь! — еле слышно раздалось в вышине. — Но уж на третий раз не уйдешь!

А гром ударил еще раз, и еще, и повторился, и приблизился, и заполонил собою площадь, и еле живой царь Обимурский понял, что нет никакого грома, нет никакой грозы (какая же это может быть гроза в конце сентября!), — а есть медный грохот литавр и рокот барабанов. Громоподобный марш бил в дома, в асфальт, в облака!

На площади уже печатал шаг оркестр, а за ним тянулась нестройная колонна молодых людей. То есть колонна эта изо всех сил пыталась быть нестройной, она рассыпалась бы, кабы не шли обочь старики и не поддерживали равнение, не понужали молодых держать строй.

Водяной кинулся было прочь, подальше от памятника, но невольно взор его приковался к лицам идущих. А посмотреть было на что!

Так, в колонне двигались лица самые что ни на есть разноцветные. Розовые, белые, голубые, желтые, зеленые! Даже серо-буро-малиновые. Встречались лица в полосочку или в клеточку. У тех же, кто направляли колонну к стройности, лица были прозрачно-восковыми, однако все как одно пламенели кумачовым румянцем, придававшим старикам вид неувядаемой бодрости, негаснущего задора и вечного стремления вперед. Однако… однако и молодежь, как заметил Водяной, была не столь проста. Если задние ряды щеголяли противоречивостью окраски, то идущие впереди тоже горели румянцем.

Водяной и сам не заметил, как ноги его пошли за музыкой и людьми. По счастью, тело от ног не отставало, да и глаза тоже двигались туда, приметив при этом прелюбопытнейшую деталь: густой румянец у некоторых молодых людей был… накладной!

Насладившись игрой красок, наш герой вспомнил наконец-то, кто он вообще и чем занят, и решил пойти своей дорогой познавать людей и искать пропажу, тем более, что слух его уже пресытился боевитой музыкой, однако решение решением, а остановиться он не мог.

Что за дела? Ну что за дела? Напущено на него, что ли?

Отчеканив против воли несколько шагов, Водяной с ужасом понял: так оно и есть. Права, права была Омутница, наставляя: «Ничего своего не утрать в странствии. Кто владеет частью, тот владеет и целым». Да, не только на ветер, на след, на землю, на лягушку, на голубиное сердце, на кладь и оговор чаруют злые кудесники. Захватив какую-то вещь, они могли сделать ее хозяина верным своим рабом. Горе, горе Водяному! Едва избавился от хватки черного монумента, как снова попал в полон. Видно, тот ворожбит, который скрал его одежду, шел сейчас среди цветноликих или обочь их. А кто — поди угадай. К вящей печали нашего героя, куртки, схожие с утраченной, носили действительно многие и многие.

Страх вполз в душу Водяного и свернулся там, подобно зловещему угрю-рыбе…

* * *

Тем временем колонна, понукаемая румяными стариками, образовала каре у подножия памятника. В центре встал грузовик, перегруженный лопатами, ломами, граблями и строительными носилками. «Может быть, это подарки молодым?» — подумал Водяной, однако особой радости в разноцветье лиц не увидел. Среди сопровождающих возникла заминка, в рядах колобродили. Старики словно не знали, что теперь делать.

Колонна разошлась! Позванивала тихая струна, заглушая однообразие барабана, молодцы и девицы душевно пели. Несколько человек серьезно, истово дрались. Одни были увешаны цепями разной толщины, другие — утыканы многочисленными булавками. Если побеждали первые, они тут же опутывали противника цепями, ну а вторые, соответственно, ущемляли его одежды булавками. Водяной увлекся и начал сочувствовать то одной, то другой группе, только удивился, почему это люди так-таки хотят видеть вокруг только себе подобных, ведь куда интереснее разнообразие…

Его обоняние встревожил горьковатый дымок: юнцы разложили костерок, и уже что-то бурлило над ним в котелке, а рядом достраивали шалашик из сорванных здесь же, на клумбе, кроваво-красных цветов, примороженных сентябрьскими утренниками. Двое жарко обнимались, упав в клумбу, и снова почудился нашему герою чистый алмазный блеск, и взор его затуманился, потому что теперь он был как бы человек, а всякий человек мечтает о любви…

И вдруг раздался вой сирены. Бодрость вновь взыграла на старческих щеках, расшалившуюся молодежь мигом сгуртовали, а на площадь выскочила белая с красным крестом машина, и два молодца из самого-самого первого ряда извлекли из той машины древнего старика. Неземное синее играло на бортах его пиджака, озаряя лицо и придавая чертам вид возвышенный и вдохновенный. Да что там говорить — хорошее, доброе, светлое лицо было у старика, и даже румянец вроде бы не так уж на нем буйствовал, но чувствовалось что-то такое в этом лице… странность какая-то…

Ничего себе какая-то! Да явно спал старик!

Спал, спал он непробудным сном и не шевельнулся, когда два молодца несли его почтительно к грузовику, водружали меж лопат и носилок, да так и стали позади, бережно поддерживая, чтобы Спящий, не дай Бог, не рухнул с высоты.

Тем временем люди в белых халатах («Ну истинные волшебники!» — подумал восторженный Водяной) опутали голову Спящего проводами, а концы тех проводов подключили к огромному белому экрану, загодя установленному на площади. Что-то вспыхнуло на экране, по нему побежали цветные пятна, затем поползли расплывчатые тени, и наконец замелькали с невероятной быстротой картины, картины!

Сначала загорелось вдали светлое зарево, и понеслись к нему лихие всадники, и сердце Водяного защемило при воспоминании о доброй старине, когда, лишь только вскрывалась река, люди приносили ему, владыке, в жертву немалую лошадку да крепенького гусака… Но тут же наш герой встряхнулся, напомнил себе, что теперь он — человек, и вновь устремил взгляд на неистовствующий экран. А творились на нем подлинные чудеса!

Так, всадники свое уже отскакали, и пошли все к тому же зареву уже другие люди. Иные из них праздно чеканили шаг, а большинство непрестанно мостило дорогу. Но вот в чем диво: те, чеканные, шли себе впереди, работники — позади, а просторная, гладкая дорога почему-то возникала именно перед праздноидущими! Те же, кто ее строил, вынуждены были опять и опять править колдобины, заравнивать ямы, засыпать лужи. Да еще незадача: эти строители то одного, то другого собрата своего выхватывали из своих же рядов и сердито, даже злобно отшвыривали на обочину. Надо сказать, многих они так пошвыряли, будто мусор, однако порой вдруг кидались к вышвырнутым, заботливо подбирали их, стряхивали пыль и возвращали в строй, но в прежнем ритме мостить дорогу могли не все ранее отвергнутые, потому что из них кого покалечили на обочине, а кого и насмерть прибили.

Водяной глаз не мог отвести от необычайного зрелища. При всей странности происходящего, была в нем какая-то притягивающая, великая сила. Душу его словно бы судорогой сводило, когда видел он гибель, настигающую многих и многих в этом устремленном вперед потоке, когда видел сонмища врагов, пытавшихся уничтожить и самих строителей, и дело их рук. И слезы исторгло его сердце, и ожгла тоска, что беззаботно наслаждался он обимурским привольем, ужалила зависть, что изначально не родился он человеком…

Чувствуя, что боль в сердце не дает спокойно смотреть на экран, Водяной окинул взором колонну и то же выражение тоски и гордости уловил на некоторых молодых лицах.

Правда, чем далее менялись картины на экране, тем более меркли лица. Высокое чело Спящего подернулось печалью. Нервно сжались сонные пальцы, и человек в белом халате озабоченно взял его за запястье. А на экране люди все строили да строили свою дорогу, светлые дали все также манили, а идущие впереди, толстея на ходу, все отбивали да отбивали шаг…

Немыслимо лохматый юнец, что стоял неподалеку от Водяного, вдруг рванулся из рядов, добежал до деревьев, окаймляющих площадь, взлетел на самое высокое — да ка-а-ак свистнет!

Сорвалась с тополиных веток стая листвы, взвилась в поднебесье. Влипла в землю привядшая трава, осыпались остатки цветов на клумбах, а с плеч памятника едва не сорвало шубу — чудом успел он подхватить чугунный мех обломком руки да принять прежнюю величавую стойку. И Водяной различил ненависть в его на миг ожившем взгляде…

А на свист прилетели Четыре Брата-Ветры, заметались над площадью, снимая окаменелость плакатов и транспарантов, шалым порывом сорвало провода с головы Спящего — и экран погас.

Спящего бережно впихнули в машину и стремительно умчали куда-то, где, наверное, многие старики спят вечным сном памяти, не ведая и не желая ведать, что происходит наяву. Колонну развернули и куда-то вновь повлекли, причем впереди, под гром оркестра, шествовал грузовик с лопатами, и Водяной догадался, что та дорога продолжает строиться и по сей день…

Он посмотрел вокруг. Парня на дереве уже не было. Может быть, слез под шумок — да и был таков. А может, Ветры-хулиганы подхватили его, унесли на крыльях.

Однако негоже было мешкать и царю Обимурскому. Памятник вновь устремил на него свой черный, ужасный взор, и наш герой, ощутивший свободу, когда люди разошлись, пустился с опасной площади во всю прыть, радуясь, что достались ему такие длинные и проворные ноги, и отметив, справедливости ради, что хвост, конечно, хорошее дело и величавость придает, однако на суше все это без надобности. Ну что же, всем нам рано или поздно свойственно открывать для себя то, что называется прописными истинами!

* * *

Между тем наш герой миновал уже два квартала главной улицы, названной именем того самого великана в вечной шубе, который караулил с ружьем Город. Имя его было… да Бог с ним! Оно не имеет для нас значения. Главное, что по этой улице Водяной достиг старинного, еще прошлого века, двухэтажного здания с изваяниями на крыше. Это был главный городской гастроном.

Чудилось, внутри его происходит нечто необычное. Мужчины и женщины, обгоняя друг друга, взбирались по сточенным временем ступенькам, на миг застревали в дверях, толкались, норовя обойти соперников, — и исчезали в магазинных недрах. Это напоминало движение ручейков, питающих могучую реку.

Входили все. Не выходил никто. Возможно, там происходило великое событие? Возможно, похититель там? А что если в толкотне удастся вернуть куртку?.. И, подумав так, царь Обимурский (инкогнито) ввинтился в дверь, получая при этом тычки во все места, куда только мог получить.

Внутри Водяного пнул густой дух раздраженных людей. Осмотревшись, наш герой увидел, что по всему первому этажу гастронома струились три человеческих потока. Люди в них сбились плотно, как бы готовясь к осаде, а тот, кто пытался этот монолит разбить, натыкался на обороняющий крик: «Вы здесь не стояли!» — и отпадал к хвостам этих трех змей, потому что очередь — это и есть змея, которая берет людей в полон и выгрызает из них человеческое достоинство.

— Что дают? — жалобно кричали при входе.

— Мясо привезли! Говядину разгружают! — огрызалась очередь, а в ответ ширилось и росло:

— Кто крайний?!

Померк свет в высоких окнах. Гам разламывал потолок, вспучивал стены. Водяной схватился за горло…

— А н-ну! Ти-ха! — раскатился женский голос и накрыл толпу, словно колпаком. Над прилавком вздыбилась грязнобелая фигура с круто замешанным лицом и ворохом черных пружинок на голове. — А н-н-ну!.. Не шуметь в торговом зале! Продажи еще нет! Соблюдать порядок! Сейчас всех на улицу! Там и шумите! Н-ну! Ти-ха!

— Ти-ха, ти-ха… — Словно листодер прошумел над очередью, сорвал азарт с лиц, пустил по ним умильную истовость. — Тиха, ти-ха…

В покорной тишине послышался скрежет отворяемых дверей, и к прилавку медленно прошествовала… корова.

Буренка была, по всему, яловая, но мощномясая. Лоснились тугие бока, однако, похоже, собственное дородство красавушку не радовало, потому что томные очи ее хранили скорбное выражение, даже жвачку свою она не пережевывала, а лишь меланхолически роняла слюну, издавая невнятные, непохожие на мычание звуки. Видно, не нравилось чернопестрой рогатой скотинке в гастрономе, крепко не нравилось!

Однако вид ее настолько зачаровал истомившихся по мясу людей, что никто не обращал внимания на странные серебристые костюмы «пастухов» — ну, тех, кто корову в зал ввел, — на их запечатанные в полупрозрачный пластик головы, на непрерывное теньканье, сопровождавшее каждое их движение.

Вдруг что-то упало у самых ног Водяного, и он подобрал некий предметик: небольшой, узенький, вроде аккуратной палочки. Так ведь это он жужжит и попискивает! И переблескивает на нем красный огонечек. Чем ближе корова — тем громче писк. Чем дальше — тем он тише.

— Что это? — спросил Водяной, показывая находку ближнему своему соседу.

Тот бросил мимолетный взор — и словно ослеп, и лицо его разом приобрело монолитную схожесть с другими лицами, растворилось в них и потерялось.

Все в очереди знали о том, что это была за «штучка» и почему она стрекотала рядом с роскошной коровой. Но так велика была боль от знания, что знание от себя гнали. Бывают в нашей жизни вопросы, ответы на которые давать не положено. Кем не положено? Это никому неведомо. Нельзя. И точка.

А знание-то состояло в том, что в тех краях, где эта коровка еще недавно паслась в лугах, случился взрыв огромной машины. По предсказаниям, она должна была в избытке обеспечить светом и теплом великие пространства древней и щедрой земли, прокормить множество людей. Но нечаянный взрыв подорвал великие планы и отравил всех тех, кто лелеял надежды на помощь многоглавого и многотелого чуда техники. Нет, сразу же взрыв погубил немногих — близстоящих. А другие вдохнули запах медленного ужаса… Вдохнули его и животные. И птицы. И травы, и листья, и плоды, и злаки. Вобрала его в себя и земля, осужденная вновь и вновь наделять этим наследством детей своих.

Ну и что? На месте взрыва воздвигли Гору Памяти. И горькая горечь пошла гулять по стране. Заразную беду поделили на всех. Велики владения царя Обимурского, а Русь того шире, того просторнее. Не пропадать же добру! Вот и до острова краесветного добралась говядинка, от которой пищит-заливается приборчик, названный по имени ученого, его придумавшего…

Ничего этого Водяной не знал и знать не мог, а потому кинул стрекотливую палочку в угол и вновь начал наблюдать за людьми.

Очередь меж тем сплоченно сглотнула: над толпой пронесся бодрый шепоток:

— Вон на ней сколько квадратиков. Нынче должно всем хватить! Можно стоять!

Недоумевая, о чем речь, Водяной пригляделся — и с великим изумлением узрел, что вся корова была аккуратно расчерчена на множество квадратиков. Что бы это значило?.. Представление в гастрономе обещало быть интересным, и хоть душно, тесно было Водяному, он не двинулся с места. Даже про куртку позабыл, бедолага.

Та, грязно-белая, с волосами-пружинками, зычно провозгласила:

— Начинаем аукцион по продаже говядины населению! Изначальная цена за кило — один рупь девяносто коп. Кто больше?

Очередь взволнованно молчала, многие зажимали рты соседям, норовившим что-то выкрикнуть.

— Рупь девяносто копов — раз, рупь девяносто — два, рупь…

И тут из дальнего угла некто невидимый Водяному бросил:

— Три рупя и пятьдесят копов!

Очередь дрогнула.

Грязно-белая, пружинистоволосая, завела глаза к потолку и ощутимо напряглась, бормоча:

— Так… задачка… в корове 400 порций, сдать надо 760 рулей. А поделена корова из расчета по рупю девяносто копов за часть. А ежели брать за порцию по три рупя с полтиной, стало быть, надо уже не на 400 частей делить, а на… — она еще сильнее напряглась: — на 217 целых, 14 сотых. Ну, сотые пойдут на премирование работников прилавка, значит, делим на 217! — И, выдернув откуда-то ведро с водой и большую тряпку, она споро обмыла корову, будто покойницу, и с нечеловеческой скоростью испещрила ее значительно меньшим числом квадратов.

В очереди раздались стоны, и Водяной заметил, как множество старичков и старушек, видом куда менее бодрые, чем те, давешние, с площади, понуро зашаркали к выходу. Чудилось, ветер выметает из углов опавшие, иссохшие листья.

— Котлетки… котлеточки… — шамкала согбенная старушка, подбирая слезы из морщин. — Ничо-о! Картохи намну — и то ладно.

После ухода стариков в торговом зале стало значительно посвободнее. Водяной расправил плечи и перевел дыхание. Однако удивило его, что никто особо не радовался наступившему простору. Напротив! Лица вокруг еще более посмурнели.

— Три рупя пятьдесят копов — раз, три пятьдесят — два… — выкликала Пружинистоволосая, когда ее перебил тот же голос:

— Шесть рупей!

Громкий детский плач пронесся по очереди. Теперь зал освобождали поблекшие женщины, за подолы которых цеплялись малыши. Ребятишки размазывали по бледным щекам слезы, а мамы всхлипывали, утешая:

— Не плачьте, детки, я вам кашки сварю. Кашки-малашки! А мясо — кака, мясо пускай бяки едят!

В зале еще больше поредело. Померкло все в зале без детских лиц!

Действо меж тем ускорилось. Невидимый голос из угла так и сыпал рулями и копами, все набавляя цифры. Пружинистоволосая малость сбросила в теле, умаявшись мыть коровушку, напрягаться для счета, линовать бессловесную животину на все меньшее и меньшее количество квадратов и вновь выкликать: «…раз… два… кто больше?», а из зала уходили, уходили, уходили люди, и со всех сторон доносились до Водяного печальные реплики:

— Опять в столовке пельмени из хека жрать!

— Ну ты гляди! У нас же теперь в точности как за бугром!

— Что ж, на макароны сесть?! Как же с такой диеты конкурентоспособной остаться?!

— Как же я, бедная, ночку нынешнюю продержусь? Одна надежда, что и клиент без белка теперь ослабнет!

— Говорил я тебе, что фантастика — та же прогностика. Мясо из нефти… чую, чую его приближающийся запах!

— Ну, теперь пускай кто другой вздымает выше наш тяжкий молот!..

Богатырь, произнесший это, вышел последним, так громыхнув дверью, что пустой зал содрогнулся. И тогда из укромного уголка выскочил неприметный человечек с блуждающим взором и, подбежав к прилавку, проворно начал выгребать из многочисленных карманов заклепанной рубахи, из линялых штанов, тряпичных башмаков, из узелков на носовом платке смятые рупи и потертые копы, торопя при этом Пружинистоволосую:

— Считай скорее, дорогуша, тайм из мани, мне еще к поставщику подскочить, задумал на корню пшеничное поле взять, то-то пирожков напечем — мясо да рис — рупь за штучку!..

Тут Пружинистоволосая бросила считать, уткнула руки в крутые бока и завопила не своим голосом:

— Коопцы проклятые! Развелись, городские миллионеры, на нашу голову! Нету на вас продразверстки!

Крик ее был изнурительно-пронзителен, и Водяной зажал уши. Теперь чудилось, что Пружинистоволосая раздирает рот в зевоте. Рефлекторно начал зевать и Водяной. Более того! Корова, от непрерывного мытья сверкающая, словно огромный черно-пестрый брильянт, вдруг завела очи и тоже широко зевнула.

Это оказалась удивительная корова. У нее не было языка!

От изумления Водяной опустил руки, и слух его был взрезан воплем покупателя:

— А язык-то где ж? Уже вырезала деликатес, торгашка несчастная?! А может, у коровки и ливер уже тю-тю?! Знаем мы вас!..

Он схватил с прилавка вострый нож и замахнулся им на корову, словно тут же, не сходя с места, намеревался проверить комплектность покупки. Пружинистоволосая взвыла, и тут Водяной услышал странные звуки…

Похоже было, что неведомое существо обиженно, с подвывом, выкрикивает: «Уй-ю-ууу! Уй-ю-ууу!» Синий призрачный свет замелькал в потоке автомобилей, и хоть наш герой ведать не ведал, что значат эти пронзительные вопли и это мигание, он счел за благо пойти прочь…

* * *

Однако легко сказать! А где это самое прочь находится? Эх, ничего-то здесь не знал и не понимал Водяной. И он почувствовал себя таким вдруг покинутым и никому не нужным, что с надеждой поглядел на солнце.

Где там! Оно едва доползло до полудня, а это значило, что до возвращения в родимый Обимур еще много, много времени, и неизвестно, куда забросит его волна чудодейства Омутницы. Хоть бы злодей-ворожбит вновь объявился — все ж не так одиноко будет!

«Как это все они мимо бегут? — с досадой подумал наш герой, поглядывая на людей. — Неужто я им вовсе неинтересен? Небось если б знали, если б ведали, кто пред ними… — Он представил, что случилось бы, окажи он свое естественное обличье, но тут же снова поникнул головой: — Да, для них это диковинка. А ведь и у них, у каждого, наверное, своя диковина есть. Да только кому это надо? Чего люди так ненавидяще друг на друга глядят, словно тошно им от вида ближнего своего?»

Простим нашему герою его наивность!

Да, а между тем словно бы некто всеведущий учуял его грустные думы и послал ему собеседника. Тихий вежливый голос спросил:

— Гражданин, разрешите обратиться?

Водяной радостно улыбнулся, оборачиваясь. Перед ним… перед ним стоял высокий и худой человек, настолько худой, что Водяной с ужасом вспомнил скелеты утопленников, которые иногда приносило течением в его царство. Точно так же, как, бывало, на тех, моталась одежда и на этом незнакомом человеке. Ветры свободно гуляли в рукавах, брючинах, под полами.

— Спросить хочу, — повторил Скелет. — Стар стал. Забываю многое. Вот взялся писать… — В его пальцах была зажата ручка. — Сообщить, говорю, взялся, а слово забыл.

— Какое слово? — полюбопытствовал Водяной, но Скелет досадливо прищелкнул языком:

— Так ведь вот! Знал бы — не спрашивал бы вас. А ведь знал, знал, сколько раз им подписывал!

— Что? — спросил наш герой.

— Письма, — понизил голос Скелет.

— Кому?

Скелет значительно прижмурил один глаз:

— Члену правительства. Лично. Секретно!

— Он вас просил?

— Кто? Он? Меня?! Да он меня сроду в глаза не видел. Он даже имени моего не знает.

— А что потом? — допытывался Водяной.

— Ну что… меры принимают, очевидно, — туманно ответил Скелет. — Мое дело — дать сигнал, а там, наверху, знают, как реагировать. Это уж меня не касается.

— Так зачем же писать?

— Не могу молчать! — страстно заявил Скелет. — Как где что не так, пальцы судорогой сводит, пока не вскрою нарыв на теле общества, не напишу, не сообщу, не доложу.

— Так, выходит, вы свое имя забыли?

— С чего бы мне его забыть? Оно у меня овеяно почетом и уважением. Персональная пенсия мне на него идет. И еще зарплату на это имя получаю. С чего бы мне его забывать, сами посудите?

— А как же вы свои письма подписывали тогда? Что-то я ничего не пойму!

Скелет покачал головой:

— Вы что, гражданин, с луны свалились? Кто ж такие письма настоящим именем подписывает? Что я, контуженный, свои честные инициалы под всякое дерьмо лепить? Знали бы вы, про что излагать приходится! Какие на свете хышники бывают! — Он завел глаза. — А сколько еще недостатков не искоренено?! Рассказал бы вам, да боюсь, дорогу перебежите, сами куда надо сообщите. Сейчас знаете какой народ пошел? Хлесткий факт из зубов вырвут. Каждому охота этим… как его… прослыть.

— Да кем же? — недоумевал Обимурский царь.

— Так вот! — Аж пот прошиб Скелета от натуги воспоминаний. — Это-то я и забыл! Подскажите, как тот называется, кто все видит и слышит…

— Шпион? — предположил Водяной.

— Эй, поосторожнее. Кто непримирим к слабостям других…

— Фарисей? — предложил Водяной вариант.

— Ну, вы у меня нарветесь на неприятности! Кто чужих тайн не таит от общественности…

— Сплетник! — обрадовался Водяной.

— Да как вы смеете!.. Кто недостатки других выковыривает и предает гласности…

— Доноситель! — наконец-то догадался Водяной.

— Милицию позову, что оскорбляешь активного члена общества!

Тощее лицо Скелета побагровело.

Водяной еще не знал, что такое милиция, но почему-то, как давеча, при звуке «Уй-ю-ууу!», невольная дрожь прошла по его телу, он инстинктивно попытался привести себя в порядок: оправил рубашку, проверил, на месте ли носовой платок… В кармане рука его наткнулась на гребешок, и он машинально причесался.

Ох, не стоило бы! Все-таки не смог Водяной абсолютно перевоплотиться в человека! С волос его, лишь коснулся их гребень, полилась вода, как и полагалось у водяного обитателя.

Глаза Скелета алчно блеснули. Он вырвал из кармана черные потертые перчатки, вздел в них руки, метнулся к стене, прислонив к ней листок бумаги, занес ручку — и по листку тотчас поползли, как змейки, корявые буквы, выведенные почему-то левой рукой.

И вдруг Скелет радостно, на всю улицу, заорал:

— Вспомнил слово! Вспомнил! Доброжелатель!..

О родной мой язык. Сколь богат, велик и могуч ты, бедный ты мой…

* * *

Скелет поскакал к почтовому ящику, а Водяной — в противоположную сторону. Нет, не доноса он испугался! Он вдруг ощутил неодолимое желание самому схватить левой рукой перышко и быстренько про кого-нибудь написать. «А что я, хуже других? — мелькнуло в голове. — Написали про тебя — и как бы дали право на существование. А когда ты не пишешь и про тебя не пишут, это какая-то ущербность получается». Этой мысли Водяной и испугался так, что бросился бегом.

Он пролетел по улице, потом кинулся вниз, потом, задохнувшись на крутом подъеме, вверх, куда-то повернул, заскочил в какой-то дворик…

Здесь было тихо. Солнце дремало на пятачке земли. Ветерок качался на качелях. Большой белый петух задумчиво скреб лапой песок… На задворках у широкоплечей каменной громады притаился домик в четыре окошка, огражденный невысоким, темным от старости забором. Да и сам дом был побит ветрами и дождями. Ставни его покосились, но маленькие окна смотрели светло. Гортензии пышно синели на подоконнике. Палисадник порос предзимней, яркой травушкой. Доцветали высокие георгины — белые, как бы заснеженные, спело чернел паслен.

Водяной завороженно притворил калитку, с которой свисали лохмушки хмеля. Дорожка к крыльцу была выложена дощечками. Они подгнили и растрескались, они устало бормотали под ногами, но ни одного шагу не сделал еще наш герой с такой легкостью в Городе, как по этому старенькому пути.

Когда видишь такой дом, кажется, что ты здесь уже был. Ты — или твои воспоминания. Так же почудилось и нашему герою.

Его словно бы кто-то приглашал за собой. Он взошел на невысокое и тоже изрядно утомленное крылечко и через беленую кухню прошел в комнату, немного пахнущую пылью, немного — сыростью, дровами, сложенными у печки, старой мебелью, пожелтевшими цветами, вышитыми на небольшой подушке…

Подушка лежала на диване, а рядом — тяжелый альбом, глянув в который, Водяной увидел множество лиц: детей, женщин, мужчин, стариков, старух. Он начал переворачивать страницы, беспорядочно листать их, открывать наугад, но незнакомые лица не утрачивали своего гостеприимного выражения, словно бы не только они были интересны Водяному, но и он им — тоже. Он все безвозвратнее уходил в мир чужих улыбок и взглядов, и пожатий рук, и чуточку напряженных поз, и его не покидало непостижимое ощущение, что он глядит на старые фотографии через плечо какого-то почти знакомого ему человека.

Наконец он поднял голову. Комната смотрела на него. Солнце вошло сквозь белые тюлевые занавески, коснулось стен, тоже прилегло на диван. Котенок, крошечным клубком приткнувшийся к вышитой подушке, замурлыкал сквозь сон и перевернулся на спину, открыв тепленькое розоватое брюшко.

Водяной прикрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул, чтобы унести с собою как можно больше этого тихого запаха. Огляделся, прощаясь… и заметил дверь. Не ту, в которую вошел, а другую, прикрытую неплотно, словно бы второпях. Ему захотелось увидеть тех, кто живет в этом доме. И он отворил дверь.

* * *

Водяной попал в какую-то каморку, и глаза сперва растерялись в полумраке. Однако уши освоились быстро и различили шепот:

— Ну тащи, тащи!.. А то скоро звонок, не успеем посмотреть!

— Я не могу, попробуй теперь сам.

— Ну что же такое?.. Вчера запросто выдергивался. Может, его кто-то забил?

— Ой, ведь вчера приходил Соловей-разбойник. Я ему сказала, что мы опять смотрели, а он говорит, что это все равно никому не нужно, так зачем душу травить?

— Соловей так сказал? Да ведь он сам нам это показал!

Наконец-то Водяной рассмотрел тех, кто шептал. В самом темном углу стояли на коленях двое детей и что-то пытались вытащить из стены. Их плечи, спины, головы выражали такое отчаянное старание, что Водяной ощутил неодолимое желание помочь им.

— Давайте-ка я попробую, — предложил он… и словно бы кто-то отбросил его к противоположной стене, так резко обернулись дети, так перепугано уставились на него, так всполошенно забились в угол, силясь что-то загородить собою.

Водяному перехватила горло обида — и жалость. Он стоял неподвижно, и дети стояли в своем углу. В каморке словно бы сгустился мрак.

Шли минуты. И вдруг Водяной увидел, что тихий, тихий, тише предрассветного, свет начал медленно струиться от детей — к нему. Вслед за светом отошла от стены девочка и, приблизившись к Водяному, внимательно заглянула снизу в его огорченные глаза.

Ее волосы были заплетены, но распушились и раскудрявились. Девочка задумчиво подергала себя за косичку, словно решаясь на что-то, и, обернувшись к мальчику, все еще вжатому в стенку, кивнула:

— Кажется, ему можно. Ты видишь?..

Теперь уже и мальчик стоял возле и разглядывал Водяного, закинув голову и слегка хмурясь.

Полутьма совсем рассеялась. Светлые глаза девочки будто гладили Водяного по лицу.

— Пойдем, — сказала она наконец, и впрямь погладив его руку своей ладошкой. — Помоги, а? Ты можешь вытащить вот этот гвоздь?

И Водяной увидал в углу, где недавно возились дети, вбитый прямо в стену большой гвоздь. Наверное, раньше на нем висели вещи, которые теперь кучей лежали на полу.

Водяной взялся пальцами за гвоздь, потянул, но шляпка слишком плотно прилегала к стене, пальцы сорвались.

Дети разом тихо вздохнули за спиной.

Водяной опять коснулся гвоздя… Ему вдруг показалось, что там, за стенкой, стоит некое живое существо. И оно тоже, как эти дети, прониклось к нему сейчас доверием, а потому перестало удерживать гвоздь и даже наоборот — подтолкнуло его.

Гвоздь вышел, и в узком отверстии мелькнула темнота. Дети упали на колени, прижались лицами к стене, Водяной сделал то же, и отверстие, только что казавшееся крохотным, широко распахнулось перед его глазами.

* * *

Темно там было, темно! Никакому воображению не постигнуть этой тьмы, которая студила щеки и прерывала дыхание! Мгновение страха — и вдруг Водяной ощутил, что он вместе с притихшими детьми несется куда-то с невероятной скоростью, а может быть, это тьма надвигается, теряя от быстроты силы и постепенно рассеиваясь.

Сначала свет угадывался, а не светил на самом деле. Но вот Водяной увидел мириады светляков… да это же звезды! Сколько раз смотрел он на ночное небо, сколько раз читал его сверкающие письмена! Но здесь узоры созвездий постоянно менялись, танцевали, играли, шалили. Немыслимая радость зажгла сердце, и Водяной расслышал тихий и счастливый смех то ли звезд вдали, то ли детей рядом.

— Что это, что? — крикнул Водяной, чувствуя, как его раскачивает и несет волна восторга.

— Смотри! — Мальчик схватил его за руку. — Вот он, смотри!

Меж звезд возникло словно бы туманное облачко. Оно приблизилось, обретая четкие очертания, и Водяной увидел пляшущего человека. Был он одет чудно, на плечи накинута шкура, в руках прыгал бубен, и Водяной узнал шамана. Да уж, немало таких повидал он на своем веку! Сколько раз заглядывали они в темные воды Обимура, словно бы искали там ответов на неведомые Водяному вопросы! При этом царь реки чувствовал великий страх, который испытывали эти люди, касаясь воды и даже просто отражаясь в ней. А странно! Ведь их-то царь Водяной не чуждался, как других людей, а, всматриваясь сквозь толщу воды в их глаза, он думал, что шаманы — из той же породы, что деревья, камни, травы, вода и, может быть, они даже не шли бы на дно Обимура, а растекались, растворялись в его волнах, возвращаясь к живой, изначальной силе. Об этой силе пели их бубны. Может быть, сами шаманы и не ведали о ней, а если ведали, то боялись и ее и себя…

Шаман вновь промелькнул перед Водяным, на миг заслонив звезды.

Дальние голоса, певшие слаженным хором, обратились группой людей в длинных, странных одеяниях. Это были все мужчины, строголикие, печальновзорые, но туманили их, чувствовалось, не простые тревоги или тяготы, а некие мысли, слагавшиеся в бремя мудрости. Они стройно стояли в полете, прижавшись друг к другу, словно всегда должны быть вместе, неразрывно, все двенадцать, как некий символ всепонимания, и, распевая что-то протяжное, светлое, пронеслись вдаль, туда, где серебряно светилось темноглазое усталое лицо, при виде которого Водяной зажмурился, сердце его заколотилось… А когда, слегка успокоившись, он открыл глаза, чудный хоровод кружился пред ним! И русалки, и драконы, и атласные кони, и вреднючие лешие, и белокрылые дети, и венки из диковинных цветов, и светлые девы со скромно потупленными взорами, и озера чистой, чистой воды, и березы махали зелеными крыльями, и пылало яблоко на ладони лукавоокой белоплечей женщины, и жар-птица мелькала, роняя перья! И все это пело, реяло, дурманило голову, и пела темнота между звезд! И свет ярче звездного возник вдруг, и Водяной, счастливый, опять увидел тех двоих, сверкающих, что, обнявшись, тихо шли и шли.

— О, смотри! — воскликнула девочка. — Это ты!

И впрямь! Себя, себя увидел Водяной на крутом Обимурском гребне, при всех знаках величия своего и сана, в короне и волнистой бороде, и улыбнулся он себе самому, и устремил взор в свои глаза, и махнул себе рукой.

А на голос девочки обернулись алмазно-чистые двое, и Водяной узнал повзрослевшие черты тех двух сероглазых детей, которые стояли сейчас рядом с ним, открывая забытые тайны.

— Гляньте! — удивился он. — А ведь…

Безумный крик прервал его! В этом крике не разобрать было ни слова, но внезапностью и бесповоротностью своей он ужасал. Чудные фигуры рассеялись без следа, и звезды исчезли, будто внезапно обернулись своими темными сторонами. Одна, запоздалая, прокатилась по небосклону, да вскоре и погасла.

А неожиданный крик оказался далеким звоном.

— Ну вот, пора в школу, — невесело сказал мальчик, осторожно вставляя гвоздь в стенку и навьючивая на него охапку старых вещей.

— Пошли скорее! — испуганно вскочила девочка.

— В школу?! Что же вы там делаете? — как во сне спросил Водяной, не постигая, во имя чего можно отказаться от сказочного зрелища.

— Ну, нас учат, что дважды два — четыре. Что после дня бывает ночь, а после лета — зима. И что Волга впадает в Каспийское море, — важно ответила девочка.

— А главное, что «Я» — последняя буква в алфавите, — ответил и мальчик. — Самая-самая последняя! И самая никудышная. А это… — он коснулся стенки, — говорят, что это уже никому не нужно.

— Кроме нас, — уточнила девочка, глядя на Водяного.

— А слушай, — сказал мальчик, когда все трое уже вышли на улицу, — ведь сегодня, наверное, опять уроки отменят.

— Морковку убирать, да? — вздохнула девочка. — Или на стройку пойдем?

— По радио утром передавали: опять горит план, — произнес мальчик, и с каждым словом голос его взрослел. — До конца квартала остались считанные дни, а расхлябанность строительных подразделений вынуждает отрывать от работы трудовые коллективы Города и снимать школьников с занятий…

Водяной споткнулся. Он стоял один посреди улицы. В конце ее слышался грохот, звон, музыка, громкие голоса; а над всем этим весело клубилась пыль.

* * *

Да уж, пыль была так пыль! Стеной стояла, валом валила, даже с водой глубокой сравнимая, вот только плыть в ней оказалось невозможно. Водяной попробовал, конечно, — да тут же, в размашке, и натолкнулся на кого-то. Человек вскрикнул, что-то упало… Водяной и неизвестный повалились на колени, принялись шарить по земле.

— Чего ищем-то? — виновато спросил наш герой, которому под руку попадались то обломки кирпича, то мраморная крошка, то осколки стекла, то еще что-то острое и режущее, но, пожалуй, недостойное столь тщательных поисков.

— Очки, — буркнул незнакомец. — Я без очков ничего не вижу.

Пыль временами расходилась, и наш герой помаленьку рассмотрел того, на кого налетел.

Был незнакомец слаб, прост, русоволос, глаз не подымал. Много таких вот лиц, обращенных как бы внутрь самих себя, встречал Водяной нынче. Что они там, в себе, видели? Было ли это важно и нужно кому-нибудь, кроме них самих? Водяной не знал, не думал, да и не шибко заботило его все это. А вот сейчас озаботило. Почему? Да потому, что это лицо напомнило ему облик его нечаянного гостя… а теперь, значит, и его самого!

Он смотрел на бледные, несильные руки, беспорядочно хлопавшие по земле.

— Неужели вы совсем ничего не видите? — с жалостью спросил Водяной.

— Абсолютно, — последовал мрачный ответ. — Вы загляните мне в глаза, — обратил человек к Водяному свое лицо. — Они незрячи.

Водяной глянул…

— Что? — изумленно выкрикнул он. — Да ведь глаза ваши закрыты!

Что-то влажное проблеснуло меж крепко сжатых век, но человек не вымолвил ни слова, продолжая шарить в пыли. То же самое машинально делал и Водяной.

Из обступившей их пылищи вдруг вывалился кто-то с лопатой и едва не упал на Водяного и того, другого.

— Чего мешаетесь! — с досадой выкрикнул он, опять растворяясь в сером плотном облаке. — Расселись тут без пользы!

Слепой согнулся еще ниже.

— Взор мой обожжен, — тихо произнес он. — Правда, врач сказал, что у меня близорукость усталости глаз, но я-то знаю…

Он поднял запыленные пальцы к лицу и попытался раздвинуть веки.

— Нет, не могу. И слава Богу, и слава Богу! Зато теперь мне спокойно. Вот только бы найти очки… Открою вам секрет, — сказал он, усаживаясь поудобнее среди битого камня. — Я всю жизнь притягивал к себе неприятности. Как одинокое дерево среди поля — молнию. За что бы я ни брался! За что бы ни брался… Должен вам сообщить, — произнес он с оттенком важности, — что некоторое время я трудился в Отделе Распределения Благ, в секторе агитации за светлое будущее. Мечтая об этом светлом, я смотрел на людей и думал: почему они живут как живется? Почему утрачено стремление стать лучше, чище, благороднее? Наверное, решил я, все дело в неправильной работе моего отдела. И решил начать с малого. Однажды я велел сорвать все лозунги и плакаты в Городе, все эти выполним-перевыполним, догоним-перегоним, все эти проценты, тонно-километры… а вместо них появились призывы: «Люби ближнего своего!», «Все мы: люди, животные, растения — дети одной матери-Природы!», «Родители! Уважайте души детей своих!», «Любящие — это армия двоих. Не предавайте любимых!» Ну и все такое. С вечера мои плакаты были развешаны на центральных улицах города. К восьми утра поехал на работу Первый Руководитель Отдела Распределения благ. К половине девятого старые плакаты висели на прежних местах, а своих… своих я больше не видел.

— Вас выгнали? — понимающе спросил Водяной, вспомнив свои поиски мудрости и последовавшую расплату. Кроме того, «армия двоих» крепко засела у него в голове.

— Нет, — усмехнулся Слепой. — Тех, кто хоть немного поработал в Отделе, не выгоняют, а переводят. Меня перевели Главным Выпускающим Радиопередач. И я подумал: «Зачем с утра и до вечера рассказывать людям про неотремонтированные теплосети, грубых продавцов, нерадивых начальников и проклятых империалистов? Они это и так знают и видят. А вот если бы с утра и до ночи передавать прекрасную музыку… читать чудесные стихи… рассказывать древние легенды… неторопливо беседовать о душе… Моя идея прожила день. „Вы что, гражданин? — сказали мне. — От вашей музыки и поэзии человек очень быстро станет человеком. Зачем тогда будет нужна наша мощная государственная машина обучения, воспитания, образования, пресекания, наказания? А там ведь тоже люди работают, им на что-то жить надо, семьи кормить! Сократить их всех, что ли?!“».

Короче, сократили меня, вернее, опять перевели: заведовать Домом Создания Книг. Вот тут, подумал я, как раз место бранить несовершенства общества, давая работу той самой машине. Поразительнее всего, что нашлись книгосоздатели, которые поддержали меня и тотчас начали писать всю правду, как она есть. «Что?! — сказали мне. — Кто вам позволил заниматься очернительством нашей действительности?» — «Господи, — сказал я, — да вы газеты читаете?» — «Газеты в столице издают, — сказали мне, — мало ли какие у них там могут быть новации, а наш островок — краесветный…»

В этот миг на них упали носилки, по счастью, пустые, а за ними возник тот же некто с могучими руками.

— Все сидите? — хмыкнул он. — Беседуете? Ин-тел-ли-ген-ция!

Он поднял Слепого, перекинул его с руки на руку, пошлепал по заду — и швырнул на прежнее место.

— Ты что?!.. — пролепетал Водяной, потеряв от возмущения голос. — Да как ты?..

— Дурака если не учить, он дураком и помрет. Спасаем человека! — был уверенный ответ, и великан с натруженными руками исчез в клубах пыли.

Водяной кинулся было за ним, но где там… Слепой остался понуро сидеть.

— Пусть его, — тихо сказал он. — В конце-концов этот парень по имени Человеко-Час хорошо делает свое дело. Он куда более полезен обществу, чем я со своим отягченным воображением. Впрочем, я стараюсь это побороть. Но как совместить желание приносить пользу с бесполезностью всяких усилий?

Водяной не знал.

Слепой снова обратил на него веки.

— В конце концов я понял, что моя беда — в глазах. Я слишком внимательно смотрел, что ли… Смотрел — и видел яд, который таится во всех взорах. Мог разглядеть распадающиеся души… И ресницы не скрывали моего отвращения к таким людям. «Что ты выискиваешь несовершенства у других? — сказали мне. — На себя посмотри!» Я посмотрел. И решил: зачем осложнять свою судьбу? Сменю-ка я выражение глаз. Увы, я не знал тогда, что в жизни только так: пойдешь на одну уступку — и конца этой ведущей вниз лестнице уже не будет. Когда глаза мои смотрели весело — мне завидовали, потому что люди не любят видеть других счастливыми, от этого тяжелей переносить собственные беды. Я смотрел печально — от меня отворачивались, потому что люди не любят чужого горя, которому не могут помочь. Я смотрел злобно — меня избегали, потому что люди только за собой признают право на злость и обиду. К тому же, злых боятся, а я не могу переносить зрелища чужого унижения. И вот устали глаза мои, и я закрыл их и начал носить очки. В них и вижу прекрасно, и ко мне никто не цепляется. Да вот же они!

Слепой что-то поднял, старательно протер носовым платком и надел, повернув к Водяному уже зрячее лицо.

Стекла его очков оказались белыми, непрозрачными. В оправе были нарисованы глаза: тоже белые. И зрачки были белыми, пустыми…

Бросив на Водяного прощальный взор никаких глаз, Слепой растворился в пыли.

* * *

«Да чем они так пылят? Что они там делают? — чуть не закричал Водяной, чувствуя, что вот-вот умрет в этом непроницаемом одиночестве. — Веревки вьют из песка? Тучи перегоняют из одной земли в другую? Срывают горы? Засыпают моря? Или дразнят слонов, на которых держится Земля?!»

Внезапно где-то рядом ударил оркестр. Музыка реяла, словно весенний ветер. Она разметала по задворкам грязь и мусор, и открылась площадь — светлая, просторная, нарядная. В центре ее вздымалось беломраморное здание — до того огромное и глазастое, что наш герой вообразил его неведомым чудовищем и едва не ударился в бегство. Однако люди, которые толпились кругом, взирали на здание с некоторой надеждой, во всяком случае, без страха.

Из облаков, тоже чистых, снежно-белых, вырвался самолетик, сверкнул серебряно на фоне голубого неба — и красиво сел на крышу мраморного дворца. Из самолета вышел невысокий человек — и толпа вокруг Водяного замахала руками, зашумела, приветствуя его.

Человек покачал над головой сцепленными руками — и люди ответили еще более радостными криками. Неведомая сила витала над площадью, как бы отрывая всех от земли. Этого человека слушали так, будто вот сейчас, немедленно, ждали от него провозглашения чего-то жизненно важного.

— Друзья! — крикнул человек со своей недосягаемой высоты, и Водяной подивился, как его голос сразу установил полную тишину. — Друзья! Сегодня у нас радостный день: закончено переоборудование Отдела Распределения Благ в вашем Городе. Как вы знаете, прежнее здание имело множество обширных кабинетов для непомерно раздутого штата сотрудников, а сам отдел размещался в каморке. Теперь здание переоборудовано. Сотрудники Отдела, оставшиеся после сокращения штатов, будут сидеть все вместе в маленьком кабинете, а остальное место займет огромный зал, где и будут распределяться Блага.

Воздух пронзили счастливые крики.

Водяной стоял тихо, украдкой оглядывался. Даже накануне, когда ему было одиноко и тревожно, не проклинал он себя так за нелепую затею. Ох, до чего же прав был горемычный утопленник, говоря, замучаешься, мол, от жизни людской. Замучился, замучился Водяной. Замучился от своею непонимания. То, что виделось ему лишь разрозненными, странными кусочками жизни, на самом деле, как смутно догадывался он, держалось одно за другое, словно звенья некоей цепи, и именно в сцеплении, бесконечности ее, наверное, и крылась та сила, которая помогала людям день за днем перебирать все новые и новые звенья, опять и опять сцепляя их своими жизнями. Что-то же значат для них слова человека на крыше, а для Водяного это все — просто знаки без значения, обличье без содержания, потому что не понимает он, откуда эти слова родились, куда канут, зачем произнесены именно сейчас, а ни раньше, ни позже. Надо быть человеком, чтобы знать это, понимать и бесконечно надеяться и верить.

— Памятник тому, кто довел ваш Город до теперешнего состояния, кто поощрял застой в распределении Благ, мы свергнем! — провозгласили с крыши.

Вдали послышался грохот, словно что-то тяжелое уронили на землю, и Водяной при этом закричал едва ли не громче и радостнее других, потому что догадался: свергнут его утренний супостат, «благородный король», можно теперь не опасаться хватки его ужасной тени.

Наконец овации, повинуясь жестам человека в вышине, несколько поутихли.

— Надо признать, что у нас еще много недостатков! — донеслось сверху. — И вот я решил придти к вам и так прямо и сказать: у нас еще много недостатков! И никто не знает, когда мы их искореним.

Люди вновь обрадовались. Водяной озирался да озирался, силясь хоть что-то постичь, когда заметил, что по стене мраморного дворца вьется неприметная узкая лестничка, а по ней медленно, одышливо карабкается на крышу какой-то немолодой лысый человек.

— Волею народа, властью, данной мне вами, я лишаю должности и привилегий прежнего руководителя Отдела Распределения Благ! — провозгласил оратор и простер руку к лестнице. — Ему здесь не место, вы согласны?

Народ одобрительно загудел. Оратор вновь заговорил о том, что не все недостатки еще изжиты. А Одышливый, который, как наконец догадался Водяной, всю жизнь шел в прикос с совестью, покорно двинулся обратно к лестнице и нетвердо начал спускаться. Чуть ли не на каждой ступеньке он останавливался, снимал со своего пиджака разноцветные ленточки, во множестве украшавшие его, и цеплял их к перилам. Братья-Ветры оказались тут как тут и затеяли игру с этими лентами. Цветные тряпочки порхали над площадью, словно легкокрылые птицы.

Кто-то засвистел призывно, и Водяной увидел рядом того самого буйноволосого парня, что еще утром помешал выступлению Спящего, выпустив на волю братьев, которых он теперь не мог утихомирить, так они разошлись-разгулялись.

Одышливый, который не спустился и до половины длинной-предлинной лестницы, повернулся, услышав свист Соловья-Разбойника, помедлил, хватаясь за перила, и, прощально махнув рукой, вдруг рухнул вниз!

Нет, он не рухнул, он долго падал, долго и медленно, и в глазах потрясенного Водяного все менее и менее переставал быть собою — Человеком.

Вот так диковина! Чудилось, облик его складывался из множества предметов! Полетели в разные стороны две машины — одна черная, надменно сверкающая, другая грязнобелая, обшарпанная. Багажник ее распахнулся, оттуда выпали старые колеса, какие-то железки, вывалилась, истошно визжа, собака… Блеснули золотые горлышки темных бутылок, из которых выплескивались пенистые струи, летели коробки с обувью и почему-то женское белье, дробились паркетные дощечки, реяли радужными бабочками денежные бумаги, парили, словно птицы, книги, книги в ярких обложках, клацали дверцами шкафы и буфеты, воздушными червями кружили колбасы… И много, много там было всякого, и среди всего этого неописуемого ералаша испуганно метался обшарпанный, когда-то белый голубь. Чудовищное изобилие вещей лопалось, подобно мыльным пузырям, и голубь тоже лопнул, не успев взмыть к облакам, и до земли долетел почему-то только один толстый рулон желтого, в коричневых разводах, линолеума.

Рулон рухнул на площадь с тяжелым, погребальным гулом — и застыл, словно мертвое тело.

Набежали какие-то люди, нацепили на линолеум черные одежды, впихнули в неведомо откуда взявшийся гроб — и так же стремительно скрылись, унося его.

Толпа оживленно шумела, но тихий плач послышался Водяному, плач веселого свистуна, Соловья-Разбойника.

Не разбирая дороги кинулся наш герой за ним, чтобы хоть у него спросить, понять… и в это время… и в это время его настигло очередное «вдруг».

* * *

Несомненно, другие люди ходили, глядя себе под ноги, да и все ямы-колдобины на своем пути они, конечно же, знали наизусть, а Водяной…

В шуме и толчее не обращал он внимания, куда ступает, вот и потеряли ноги опору, поехали по какому-то склону, и… рухнул наш герой куда-то вниз, в овраг! И такой это овраг оказался, что не за что было на склонах уцепиться: не щетинились они травами да кустами, а жгли и кололи испуганные ладони, и, лишь съехав на самое дно, рассмотрел потрясенный Водяной, что овраг-то весь заснежен! Да, именно заснежен, хотя до зимы еще жить да жить, хотя наверху являет свою усталую щедрость осеннее солнце, и трава еще не пожухла, и лист еще трепещет, и Обимур не трогали забереги. И все-таки — снег!

Белые сугробы, ледянки среди них. В толстом куржаке дерево, что принагнулось над ленточкой светлой водицы, тихо струящейся из подножия оледенелого, слюдяного склона. Заиндевелая жердочка над пузырчатым студенцом. Глиняная кружка в снегу — подходи, зачерпни воды…

Озноб пробрал Водяного — не от зимней нежданной-негаданной стужи, не от того, что легко одет. Родимая, душа его и жизнь, вот она! Соскучился он по воде за этот тяжкий день, словно дитятко малое по родительнице своей! Пал на колени в чистый снег, потянулся всем телом к запаху свежести… И услышал, как за спиной тихо скрипнули шаги.

Водяной вскочил, оглянулся. Кто это?.. Как он сразу не приметил?

Рядом с ним в белой глубине потайного овражка стояла женщина. Не молодая, не старая — на исходе бабьего веку. Ростом не мала и не велика, но статная, сильная. Румяная, сероглазая, с тонкой дорожкой пробора в русых, с сединками, волосах. Приметив взгляд Водяного, она надвинула на лоб белый сбившийся было платочек, а сверху принакрылась большой черной шалью, перекрестив ее концы на груди. Одета женщина была в потертый тулупчик, на ногах — валенки. Рядом в снегу лежал клетчатый узелок, к стенке оврага прислонился посох-помощник. За пояс заткнуты варежки пушистые. И весь вид у нее такой, будто забрела она сюда на своем далеко лежащем пути, да и задержалась невольно. В руках странница держала баклажечку, бока которой темно сверкали брызгами.

— Матушка, — сказал Водяной, и настороженные брови незнакомой женщины разошлись. — Скажи пожалуйста, что здесь такое?

— Спасибо тебе на добром слове, — вместо ответа поклонилась женщина.

— За что? — удивился наш герой.

— Что матушкой назвал, — чуть улыбнулась она суровыми, обветренными губами. — Старухой, бывает, кличут. Темной да безграмотной, лапотницей. Вечно голодной, безжалостной к детям своим. Иной, плачучи, наречет вековечной горемыкой. А чтоб матушкой… Разве что пред смертию. Когда для красы такое молвится — я не верю. Истинных сынов все менее. Кого чужеземцы выбили, кого свои же враждолюбцы изломали. А кто и сам отворотился от меня.

Голос ее взял Водяного за самое сердце. Словно бы всю жизнь слушал он его в плеске волн, поступи ветра, шелесте звезд.

— Матушка, — вскричал он, — кто ты! Откройся!

— Где ж моему сыну меня признать! — не то усмехнулась, не то всхлипнула она, и Водяной снова подивился: в глазах ее не было обиды, а усмешка не таила зла. Словно пожалела… — Все вы нынче вон той кралей любуетесь!

Она подняла взор, и увидел Водяной наверху, на краю оврага, чудо-красавицу с пшеничной косой, эмалированными глазами и свекольными щеками, одетую в алый сарафан. Девица привычно гнула в радушных поклонах налитое тело, распускала приветные улыбки, до земли роняла спелую косу, уже порядком запыленную, напрягла шею лебединую, чтоб не свалился с головы пряничный кокошник. Перед собой раскрасавица держала пышный каравай, а на нем — расписную солонку.

— Тот каравай давно мыши проели, а в солонке не соль, а горькие слезы, — вздохнула Странница. — Тяжко ей, младешенькой! А велят, куда денешься! Вот и являет миру вечную улыбку да простоту свою.

— Кто ей велит? — спросил Водяной.

— А погляди-ка! — молвила Странница и указала ему на противоположный край оврага, где на золоченых стульях восседали наряженные, очень спокойные люди. При всей сонливости своих глаз они были велеречивы и говорили, говорили наперебой, иной раз — нестройным хором, не слушая ни себя, ни соседей.

— О чем они? — силился разобрать хоть одно слово Водяной, и та, которую называл он матушкой, покачала головой:

— Ох и долгий спор у них, никак не возодолеет один бахарь другого блазня. Но об одном пекутся, вражеугодники. Стерегут они мой чистый источник, никому из него испить не велят. Ты не чаял, как сюда попал, верно? А сколько народу бьется… Не пускают эти-то, бояре, не ведаю, как по-нынешнему их назвать. Ишь, вылгали себе мирские почести!

— Но они поди думают, что охраняют источник от загрязнения, — предположил наш герой, однако Странница снова покачала головой:

— Да уж конечно, грязных бы рук тут не мыть. Сердцем путь сюда должно выстонать… Но погляди на их лица, сынок! Вкус этой живой воды они давно позабыли, а другим испить ее не дают. Лучше ли детям моим к иноземным истокам припадать? Слаще ли вода в чужих родниках? Ох, бездушники! Вон ту чучелу, набеленную, навапленную, в безверстве своем они народу кажут. Не дадим, мол, из чистого родника пить, не то замутится он. Ох, погляжу на них — так и трясет меня, словно ворогуша бьет. Лихоимцы бесчеловечные! Да ведь ежели тропу не торить, ее трава возьмет, виялица заметет. Коль из родника не пить, его тина затянет, муть засосет.

— Ты скажи им свое слово, матушка! — вскричал Водяной.

— Где им расслышать мое горькое вытие! Новое себе сыскали заделье!

И увидел Водяной: то один, то другой из верхних бояр со своих золоченых стульев соскакивает, крепко в грудь себя бьет, истово рвет волосы (у кого их еще не слизнула лысина)… Иные, разойдясь, не только себя уничижали, но и норовили, в ретивости своей, соседа слюной обрызгать и грязью облить. Кто охотно клонил голову, кто обороняться норовил, но толку с того мало было, грязью оказались заляпаны все, один более, другие — менее.

— Что это они, болезные, с собою делают? В каких грехах каются? — возопил Водяной жалеючи.

— Да уж, согрешили они… — нахмурилась Странница. — Да ведь равно страшно от души грешить — и не от сердца каяться. Эти спесивцы норовят и в моем горестном похмелье славу себе стяжать… О! — тяжко застонала она вдруг, будто раненая. — Ты погляди, что деют, звери лютые!

Меж тем особенно ретивые истязатели выбрались из свалки, деловито очищая комья грязи и приглаживая то, что у кого еще осталось на голове, и прытко помчались к румяной девахе в кокошнике. Она, горемыка, все кланялась и цвела улыбкою, а бояре, хихикая и подталкивая друг друга, начали вдруг задирать ей подол шелкового сарафана, да все выше, все бесстыднее…

— Смилуйтесь, детушки! — возопила Странница, падая коленопреклоненно в снег. — Хоть и в грязи рожала я, но ведь вас, вас родила! Смилуйтесь же над моими муками!

От ее горючих слез таяли сугробы, от стенаний дрожали склоны овражные, но по-прежнему вершилось дьявольское действо… Забился Водяной, не в силах видеть этого, зарылся в снег, но вот твердая, теплая ладонь коснулась его плеча, заставила подняться, отерла слезы с его щек.

— Не горюй, сынок, отольются им мои слезы горькие. Как жестоко лук натянешь, так струна скоро порвется.

Поглядел Водяной в сухие очи Странницы — и от блеска их пробрала его дрожь дрожкая.

— О… а я думал, ты добра.

— Добра! — горько молвила Странница. — Что ж, по-твоему, добро, соколик мой? Терпение? Жалость? Снисхождение? Признай ближнего слабым, убогим, пожалей его за это — вот что добром называют? Да? Признай, стало быть, его плоше, ниже себя? Снизойди до него? Нет, сыночек, не то, не по мне такое добро, чтоб гноище лелеять. Подыми упавшего, отмой грязного, не боясь грязи и заразы, но при этом не в выспредальной покажи ему блистаницу, а зажги ее, светлую, в его душе. Это — добро, истинное человечество! Однако что же делать, если дети мои назад умны…

— Что же делать, матушка? — застонал не знающий ответа Водяной. И, повинуясь ее руке, он опустился в снег и с неведомым чувством коснулся губами студеного истока. Словно истины души своей коснулся. Новая сила забродила в нем.

Перед тем как уйти, он замешкался, не зная, какое слово сказать напоследок. «Прощай»? Но как прощаться с самим собой?..

Поклонился земно — и Странница тоже склонилась перед ним.

— Прости, — сказала она, и наш герой легко поднялся наверх, полный тоски по вечно заснеженному овражку с вечной струей чистой воды.

* * *

Едва ступил Водяной на площадь и увидел отвернутые людские лица, как захотелось ему опять скатиться по склону, но, оглянувшись, не увидел он оврага, зато опять ощутил неодолимый зов своей нынешней судьбы. Сердце его рвалось к Страннице, а ноги — ноги бежали вперед. После бесплодных попыток обуздать их Водяной догадался: где-то близко ворожбит, похититель куртки, а значит, царь Обимурский снова в его власти!

Задыхаясь, наш герой проскочил через площадь, потом свернул в крутую и горбатенькую улочку, и вот увидел он внизу, на просторном бульваре, темную толпу. Вдали, над Обимуром, косилось к закату солнце.

— Ты заря моя, зоренька, ты заря моя вечерняя! — воззвал Чуда Водяной. — Ты поспеши, моя ласковая! Приведи ночь, а за ней примани утро долгожданное!

Зов куртки стал нестерпимо влекущим, и Водяной с разбегу приклеился к толпе.

Однако неразбериха здесь была кажущаяся, и наш герой вспомнил виденных утром змей. Правда, здешняя очередь в основном состояла из мужчин. Были они замкнуты, объединенные при этом какой-то общей мечтой, но Водяной с изумлением почуял, что мечта у них — та же, что у него: разогнать бы тоску! Но почему для этого нужно так долго и молча стоять в затылок друг другу? Так нелюдимо молчать? Так ревниво коситься на тех, кто выходил из узкой двери, прижимая к груди заветную сумку или просто держа трепетную руку за пазухой? Нет, гнет нестерпимый давил Водяного, а уйти он не мог: куртка не отпускала. И завел он глаза, и покорился судьбе, и отдался на волю поддерживающих его плеч.

В голове медленно плавали мысли. Как странно — только что испытал он причащение к тайнам светлой воды, а теперь бездумно топчется во власти неизвестного злодея. Нет, слишком уж суровым узлом стянула Омутница его земной путь! Сколько бед города испытал сегодня, сколько нанес глубоких царапин душе своей! Ох, если бы отрешиться от непрерывности пути, отогреться сердцем!..

Между тем очередь, будто волна, несла да несла его, и наконец вынырнул Водяной из своего забытья.

Солнце ушло, высь наливалась синевой, и в зенит восходил до жути прозрачный диск луны. Под этим немигающим взглядом с высоты такое несказанное одиночество стиснуло горло Водяного, что только сдавленный всхлип вырвался, хотя на свободу рвался вой.

Стоящие перед ним трое (между прочим, все в одинаковых, точь-в-точь похищенная, серых куртках), обернулись сочувственно:

— Потерпи, мужик! Уже близка цель заветная!

— Да что за цель! — раздраженно бросил мрачный и темноволосый. — Два часа стоять за одной!

— Скажи спасибо, что два часа! — радостно провещал другой соочередник, кучерявый, с веселым взором за очками. — Вчера в «стекляшке» мужики четыре часа толклись, а ничего не достали, весь лимит выбрали.

— Лимит?! — заволновался третий, изморщиненный и дрожащий. — А ну как и здесь выйдет?!

— Говорил я, надо было справку взять. Пока ведь дают на похороны, этот крантик еще не перекрыт, — гудел мрачный.

— Ну что там дают! — отмахнулся второй. — Что слону дробина.

— Говорят, в Приморье с двух часов и почти без очереди, — оживленно сообщил морщинистый.

От него отмахнулись:

— Не трави душу!

Дверь, даром что узкая, исправно засасывала людей, и вот уже втянула в свое чрево тех троих, а следом и Водяного, и через несколько минут толкотни, выложив на прилавок, по примеру других, красную бумажку, оказавшуюся, на счастье, в кармане брюк, наш герой стал обладателем узкогорлого желтоголового сосуда, в котором холодно переливалась прозрачная жидкость.

Выйдя на крыльцо, Водяной разом застыл в этой атмосфере нетерпеливых, завидущих взглядов, и замер, прижав к груди добычу, не зная, куда с ней податься, готовый вновь вернуться в тесноту магазинчика, где было тепло, где лица расцветали довольными улыбками, но, обернувшись, понял, что это невозможно, дверь стерег какой-то сине-серый.

— Эй, друг, — окликнул приветливый голос, и Водяной опять увидел тех троих. — Ты что, без коллектива??

Водяной, поняв значение незнакомого слова, кивнул, чуть удерживая слезу.

— Я так и понял! — Морщинистый доверчиво заглянул в его лицо. — Пошли с нами, а? Твоя выпивка — наша закуска. Ты, я вижу, не шибкий питок, да?

— Не шибкий, — с готовностью кивнул Водяной.

— Тем лучше. Понимаешь, сегодня его родич навернулся, — он кивнул на мрачнолицего, — похороны, правда, завтра, но ведь надо помянуть, а что наши три бутылки, верно?

Водяной опять кивнул, счастливый, что кончилось его одиночество, и они все вместе быстро пошли куда-то по быстро темнеющим улицам, а зов куртки не утихал, из чего наш герой заключил, что один из троих новых знакомцев и есть его властелин, но до того он был измучен сегодняшним днем, что думы эти от себя прогнал. Властелин так властелин, что же поделаешь. Зато не в одиночестве ночку коротать!

Душа его медленно согревалась, и, вспомнив своего утопленника, Водяной подумал осуждающе: «Экий же ты нетерпеливый оказался! Человек-то, получается, ко всему привыкает!»

* * *

Наступила ночь — ранняя, осенняя. В бытность обимурскую, подводную наш герой эту пору крепко любил и без страха взирал поэтому на меркнущее небо. А вот на блеклые улицы, по которым Водяной и его новые знакомцы быстро шли меж фонарных столбов, обращать взоры не хотелось. Опасность чудилась за каждым углом, но, как ощущал Водяной, опасность не столь грозная, сколь гнусная: похоже было, что плывет он путем незнаемым меж затонувших кораблей, иллюминаторы которых почему-то светятся, а пассажиры еще не ведают о своей свершившейся судьбе.

Порыв сквозняка хлестнул Водяного по лицу и прогнал ненужные мысли. Сквозняк хозяйничал во дворе и всех входящих подвергал обыску и допросу. Едва отбившись от его назойливости, вошли в дом.

Подъезд еще более напомнил владыке Обимурскому подводный каньон, только вот вода… то есть воздух в нем был мутен и слоист. Кое-где на площадках слабо мерцали лампочки, и в их свете Водяной с любопытством разбирал на стенах загадочные письмена и имена. Вдруг он увидел начертанное большими буквами: «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ», словно бы ни к кому не обращенное, и сердце его дрогнуло. Он вспомнил «армию двоих»…

На пятом этаже путь им преградила дверь. Печальный голос встретил Водяного и его новых знакомцев. Сначала Водяной подумал, что Голос одинок, но вскоре в полумраке разглядел женщину с мягким, словно бы разбавленным слезами лицом и грустными губами. Водяной вспомнил слова о смерти, увидел завешенное черным платком зеркало — и низко поклонился хозяйке…

Все вместе они пошли сначала на кухню, где начали что-то есть, то и дело произнося: «Ну, давайте!» — и сдвигая рюмки. Потом появились какие-то женщины, и Водяной понял, что встретившая была здесь вовсе не хозяйкой, потому что вновь пришедшие мигом вытащили гору посуды и кучу еды и начали варить, жарить, печь, стучать, резать, лить, мешать, толочь, рубить, кромсать, сыпать, мыть, греметь, бранить, бросать, ворчать, и в конце концов мужики забрали свои тарелки и рюмки и большую кастрюлю с какой-то едой и пошли искать другого пристанища.

Люди в квартире словно бы возникали из стен. В каждой комнате курили, ругались, плакали, недоумевали, опасливо оглядывались, умолкали. В коридорном закутке Водяной вновь увидел печальную женщину, которая, сама плача, пыталась утешить сгорбленного юнца — его уже явно встречал где-то Водяной… Но новые друзья вели его дальше, и наконец они вошли в полутемную комнату, где было тихо, но посредине стоял длинный черный ящик.

Гроб!

— Ничего, — успокоил других веселоглазый. — Ничего, мужики… Мы тихонько.

— Да, пусть он нас простит, — усмехнулся мрачнолицый. — За него, в конце концов, выпиваем.

Изморщиненный испуганно кивнул.

Они опять ели и пили, лица плавали в дыму и полусвете, их становилось все больше, словно люди со всей квартиры собрались сюда, и каждый нес сосуд, как будто посвятил вечер толкучке очередей. Водяной с изумлением разглядел на полу маленькую беленькую девочку, которая что-то строила из спичечных и папиросных коробков. Люди толклись туда-сюда, ее строение распадалось, девочка тихо вздыхала, убирала за ушки неровные светлые прядки и снова, снова ставила коробочку на коробочку.

Водяной приткнулся в углу диванчика, опасливо поглядывая на гроб. Впрочем, похоже, это соседство никому не мешало. Уже какой-то постноликий, с прилипшими ко лбу волосами, с вывертом щипал гитару. Его прокуренный хрип на какое-то мгновение заставил всех умолкнуть, но тут же о нем забыли, и певец горько пожаловался сидящему рядом Водяному:

— Вот так всегда! Позовут, а потом себя слушают. И опять, и опять зовут. Я на части рвусь, а надо это им? Кони пр-ри-вер-ред-ливыя… Нет мне покоя, знаешь ли, и в вечном покое!

От его темного стылого взора застыл и Водяной. Хриплогласый взял гитару под мышку и ушел.

Водяной посмотрел на пыльную лампочку и увидел в ее серединке дрожащую, белую от усталости спираль. Зарябило в глазах, он зажмурился, слушая сумятицу слов:

— …мировой… а вы… илы! Свой кар… вый дирек… рак! Все ду… Кроме нас… изм!.. соны прокля… Что, где, ког… А он ему: товаришч!.. илы… ильство… Пам… Но вчера!.. Продались, су… Народ?!.. изм!.. ство…

Водяной уснул.

* * *

Сон его был быстр и страшен, словно наш герой нечаянно вбежал в чужую жизнь и тут же, ужаснувшись, из нее выскочил.

Ему снилось, что он — медведь, превращенный в человека, но превращенный не каким-нибудь чародейством, а как бы во врачебном кабинете, где с него была содрана шкура, его кости подпрямлены, осанка выравнена, лицо облагорожено. При этом Водяной знал, что где-то рядом превращают в человека другого медведя. Наконец он был одет в человеческое платье и отпущен на свободное житье. Житья во сне он не помнил. Он только ощущал, как в этом житье постепенно каменеет его гибкое лицо, деревенеет стройное тело, и вот, на непослушных ногах, он вернулся к врачам и, еле двигая костенеющими губами, взмолился вернуть ему прежний, звериный облик, ощущая, как неподвижность все крепче сковывает его. Странно, услышал он ответ, тот, другой, только что пришел в больницу с такой же просьбой!..

Водяной пробудился. Он сидел скорчившись, уткнувшись в жесткую спинку дивана, и с трудом мог разогнуть замлевшую шею. Губы и наяву еще какое-то время продолжали быть одеревеневшими.

Он осмотрелся. Людей в комнате сделалось еще больше! Беленькая девочка все строила свой теремок, сосредоточенно шевеля губами. Рядом с ней сидела Печальная и тихонько смахивала слезы.

Слова и дым оплели комнату сквозным прядевом, а рядом с собой, на диване, увидел Водяной тоненькую, чернобровую, с длинными, к вискам, черными глазами и косой черной челкой. Черноглазая отгоняла дым, звеня браслетами, и разговаривала с каким-то разомлевшим, и из этого разговора Водяной наконец-то понял, что в гробу лежит тот самый человек, который сегодня в его глазах свалился с мраморного саркофага на площади. Узнав, что лишается всех почестей, несчастный предпочел сам сойти со своего жизненного пути, чтобы спасти карьеру сына, а главное — уйти от укоров внука.

— Что же они теперь будут делать? — спросил Водяной Черноглазку.

Она закурила.

— И вы тоже задаете вопросы? — усмехнулась краешком губ.

— Что?

— Вот именно. Что? Что делать? Кем стать? Послушайте только!

Водяной послушал. Из мутных глаз, из влажных ртов и впрямь лилось одно и то же:

— Кто виноват?.. общество… илы… исты… Па!.. Куда идти?.. вперед!.. назад!.. Когда же придет настоящий день?..

— О, не могу, не могу! — сдавленно выкрикнула вдруг Черноглазка, уткнув растрепавшуюся голову в тонкие руки. — Не могу больше это слушать! Вселенский треп! Двадцать, двадцать пять лет друг друга спрашиваем, где выход!

Водяной посмотрел, где выход. Дверь была близко. Ему захотелось взять Черноглазку за серебряный звон браслетов и вывести в эту дверь, и найти овраг с источником…

А она опять мерцала на него глазами и тихо выпускала дымок слов:

— Мы свое время проговорили. Зато души сберегли. Нет, не все. Некоторые продались желудку. Теперь они заядлые срамословцы куда ветер дует. А мы самосохранились. А что дальше? Мы так тихо говорим, себе под нос. Страшно далеки мы от народа! Свои голоса пропели, прокурили…

И она негромко, хрипловато, но в то же время мягко, мягко — так, что у Водяного задрожало в горле! — вдруг пропела:

Заезжий музыкант целуется с трубою,

Пассажи по утрам так просто, ни о чем.

Он любит не тебя, опомнись, бог с тобою,

Прижмись ко мне плечом, прижмись ко мне плечом!..

Беленькая девочка подняла лицо.

Й-й-имщик, не гони лошад-дей!..

— взревел в углу изморщиненный человек, и ему тоненько подвыли:

Мне-a малым мало спало-ось,

Ох да во сне привидело-ось…

Печальная всхлипнула:

На Муромской доро-ожке

Стояли три сосны…

— и схватилась за сердце:

— Жалко, Господи! Как всех жалко!..

— Чего за-вы-ли! — крикнул мрачноликий. Он еще больше стемнился. — Зовите Соловья! Пусть он споет! Они, молодые, знаете, как? Молотом тяжелым!..

В комнату втолкнули насупленного юношу, и Водяной узнал Соловья-Разбойника. На его послушный посвист, толкаясь, задевая всех крылами, ввалились Четыре Брата-Ветры.

Сперва они стеснялись, забились по углам, но изморщиненный щедро налил им из огромной, в половину его роста, бутыли, где сладко пенилась какая-то гнилая ягода, и Ветры разом ошалели, пошли бушевать, толкаться, рвать друг у друга перья из крыл… Один толкнул другого так, что тот ввалился в книжный шкаф. Звон! Брызги осколков! Ветер жалобно завыл, вздымая окровавленное крыло. Соловей засвистал, закрыв глаза, не утирая слез.

— За такое полагается в три места, — укоризненно провозгласил кто-то в гуще шабашного сборища. — В харю, в спину и в двери.

— Да ладно, мужики. Хрен с ним, стеклом. Было бы здоровье, остальное за деньги купим, — гудел мрачноликий. — Тесно же, ступить негде, а тут этот ящик! — Он злобно стукнул кулаком по гробу: — А ну, несите его вон! Разлегся тут. На балкон, что ли? Чтоб не мешался. А ну, раз-два, взяли!..

Гроб с натугой подняли, потащили. Взвизгнул Соловей-Разбойник, заголосила Печальная. Черноглазка прижала ладонь к щеке… Водяной схватил ее за звенящее запястье и, не зная зачем, повлек за собой из комнаты. Беленькая девочка нагнулась над своими домами, прикрывая их.

* * *

Сквозь людей Водяной и Черноглазка куда-то побежали, где было пусто, и она прихлопнула дверь.

— Ой, не могу! Надоели, трепачи! Душно.

Она расстегнула пуговку на груди, и Водяного словно ударило по глазам. Чистый, чистый блеск алмазный, вот он, рядом!

Не зная, что делать теперь, протянул куда-то руки, и пальцы легли ей на плечи.

Черные глаза так сияли, что слезы прошибли Водяного.

— Ну что ты, — сказала она. — Ну что ты!

Он всхлипнул, не зная, что говорить, не помня себя, чувствуя, что сейчас разольется морем нежности.

Она опустила голову, закрыла руками лицо, а показалось — всю себя.

Тянул, тянул ее к себе, а она упруго гнулась, противилась, и вдруг как-то сразу сникла, сдалась, заблистала в его руках.

— Я тебя люблю! — вспомнил Водяной заветные, недавно подсказанные кем-то неведомым слова, и взмолился, утыкаясь губами в ее струной натянувшуюся шею: — Я тебя люблю!

Она что-то слабо прошелестела. Его сердце вылилось в слезах, струилось меж ее грудей! А она то сторожилась, то оплетала его своим алмазно-чистым телом.

Водяной бился, бился, словно рыба на берегу. Задохнулся совсем, но вот кончился колючий песок, вот она, вода!

— Я люблю тебя! — вновь выкрикнул он, а она, с закрытыми глазами, измученным ртом простонала:

— Ох… Господи! Милый, уйди! Не смотри! Ми-лый…

Водяной, холодея, поднял глаза.

Никого. Никого нет. Кого молит, кого гонит она, все еще вздрагивая?!.. Тело ее погасло. Осталась только темная тень меж простыней.

Повинуясь человечьему навыку, оставшемуся в наследство, Водяной оделся и вышел, оставив… кого? чью?

Вышел и пошел, горло пересохло. На кухне было грязно, но безлюдно. Глухая ночь. И спорщики утихли. Ощупью нашел Водяной кран. Тот злобно фыркнул, выпуская на волю струю.

Водяной захлебнулся.

— Водица! Родненькая! — завыл он. — Спаси! Нет сил!.. — Он с трудом выталкивал слова меж глотков. — Родимая! — Он бил руками по холодной железяке, но кран никак не пускал его к воде, а та, которая попадала в рот, была уже давно мертвой, задохшейся среди ржавых труб.

Оттолкнув кран, Водяной выскочил в коридор. Дотлевала под потолком лампа, и в свете ее он увидел среди вороха одежды на вешалке серую куртку, с левой полы которой… тихо-тихо, незаметно… капала вода.

* * *

Да как же он мог забыть?! Вот ведь еще примета, по которой знатцы могут признать Водяного, принявшего человеческий облик! Его куртка, она!..

Схватил ее, оболокся, словно влажной чешуей, — и сразу стало легче дышать. Вцепился в замок, наконец одолел — и бросился вон, оставив на двери красные вмятины от своих пальцев.

Беленькая девочка выглянула в коридор и помахала Водяному, но тот ее уже не видел.

Старый Ветер, сокрушитель деревьев, мчался по улице. Листодер посвистывал вслед.

— Деревья! Травы! Птицы! Это правда, что в прошлой жизни вы были людьми? Скажите о них хоть слово доброты!

Газоны стали дыбом, деревья рухнули в аллеях. Дятел в отчаянии заколотил по фонарному столбу:

— Нет, нет. Нет!

Водяной закинул голову, рванулся к звездам:

— На вас смотрят люди. На вас и в небо! Что же воздвигли они свой Город, словно кривое зеркало Вселенной?

Водяной бросился дальше, не дождавшись ответа. Он бежал, и ему все время хотелось вывернуть карманы, потому что туда, казалось, набился весь его сегодняшний день.

— Ветер! Вымети мои глаза или дай мне слез, облегчи!

Но Ветер сгинул уже где-то в темной ночи, а хмельные братья спали меж людей.

Что гнались-то, гнались за тем добрым молодцем

Ветры полевые.

Что свистят-то, свистят в уши разудалому

Про его разбои…

— донеслось как будто из-под земли, и закричал Водяной:

— Да как же можно так каждый-то день?!

Никто не ответил, только земля прослезилась.

И, словно бы все тяготы позабыв, возжелал наш герой пасть на колени и осушить эти слезы, но сердце подсказало: только поддайся жалости… только оглянись назад… и уже не уйдешь отсюда, вечно будешь утешать землю… И он рванулся вперед.

Скользя и чуть не падая, Водяной все же одолел луной затопленную площадь, ввалился в парк. И вот уже одна аллея осталась, а там лестница… утес…

И тут кто-то схватил его мертвой хваткой.

— А, попался! — сладострастно прорычала черная фигура, заткнутая в густой бересклет.

— Ты?! — разом обессилел Водяной. — Да ведь тебя же…

— Свергли? Спихнули? — захихикало чудовище. — Эти штучки ненадолго! Нашлись верные люди… подняли! Прах отрясли! Стерегут мой покой! — И он тяжелым кивком указал на сторожко дремлющего у его ног человека.

Глянул Водяной — это же Скелет, любитель писем! Да, от него помощи не дождешься!..

Забился, задергался наш герой, но все теснее сжимается ледяная удавка. Отставив ружье, уже не тенью, а всей своей чугунной лапой стиснул его монумент. Выше и выше тащит, труднее и труднее дышать… И вдруг…

Вдруг что-то тихо треснуло — потом громко хрустнуло — и рука, державшая Водяного, отломилась у самого плеча. Раскололась на части!

И под крик статуи: «Отяжелел-то как!.. Не удержать!..» — наш герой рванулся — и кубарем по склону, по лестнице, по ступеням — и облегченно рухнул у подножия утеса. У воды!

* * *

Обимур! Родной! Близехонько, вот. Бежит меж берегов, словно верный конь вороной.

Не веря себе, погладил Водяной шелковую волну. Господи, как хорошо. Как спокойно!

— Да, мне хорошо, мне спокойно, — ответила ему глубина голосом гостя незванного, утопшего вчера утром. — Затем я сюда и явился.

— А, это ты! — вскричал Водяной и с холодком счастья увидел, что дали за Обимуром просветлели: значит, уже начала разводить свои костры заря. — Я прошел твоим путем. Ноги сбил! И знаешь, среди людей я не встретил никого, кто признал бы тебя. Или они все уже тебя забыли?

— Вот и хорошо, — вздохнула пучина. — Вот и чудесно. Я и не пойду отсюда. Я тут останусь. Тобой.

— Что-о?!

В ответ тихо всхлипнула волна и ушла, оставив на камне мокрый след.

— Ты пожалел о прошлом? Так уходи, пусти меня! — взмолился Водяной.

— Нет, я жалею тебя, — был ответ.

— Пус-с-ти! — пнул Водяной волну, и она рассыпалась пеною.

Тишина. Молчание воды.

А ночь блекла, блекла, и вот наконец-то рассвет рванулся в небо. И, воздев руки, заголосил Водяной в стеклянную стынь:

— Обимур! Обимур! Человечище! Возьми свою долю, верни мою волю!

— А-а! — взревела глубина. — А! Не хочешь там? Не можешь? И я не могу!

И пошла вода!.. Всколебалась река, сшиблась волна с волной, и вышли они на берег, и рванулись к Городу. Ну а ведь известное дело: заберет силу вода, так ее и Белый царь-Огонь не уймет.

И скоро не стало островка краесветного, не стало Города и его обитателей — под хрустальным куполом сентябрьских небес расплескалась одна только чистая гладь, и внимательный взор мог прочесть в причудливых ее переливах эту сказку.

* * *

Нет. И я не могу так! Если бы мир, который окружает меня, был ледяным, я протаяла бы его ладонями. Будь он каменным, я бы разбила его. Ну а с живым-то что делать? Ведь есть еще дети… И можно разглядеть в ночи игры Вселенной. И чистый родник бьется, бьется из-под тяжелого снега…

— Обимур! Верни мою волю! — воззвал Водяной — и камнем рухнул с берега. Расступились гладкие волны, приняли его и вновь сомкнулись. Солнце воздвигло над рекой и Городом чистый голубой купол.

А в Обимуре с тех пор повелись два Чуды Водяных.

сентябрь-октябрь 1987, Хабаровск

…И вырвалась она из рук

Владыки Трех миров подлунных.

Снега предвечные мели и мощно и печально пели,

Когда на сем краю земли, в еловом выстывшем приделе,

Среди коров, среди овец, хлев озаряя белым ликом,

В тряпье завернутый, малец спал, утомленный первым криком.

В открытых на холод дверях колючим роем плыли звезды.

Морозом пахли доски, шерсть и весь печной подовый воздух.

Обрызгал мальчик пелены. На них мешок я изорвала…

И были бубенцы слышны — волхвы брели, я поджидала.

Они расселись вкруг меня, дары выкладывая густо:

Лимоны — золотей огня, браслеты хитрого искусства,

Парчу из баснословных стран, с закатом сходную, с восходом,

Кораллы — дарит океан их, пахнущие солью, йодом…

Склонили головы в чалмах — как бы росистые тюльпаны,

И слезы в их стоят глазах, и лица — счастьем осиянны:

«Живи, Мария!.. Мальчик твой — чудесный мальчик, не иначе:

Гляди-ка — свет над головой, над родничком…» А сами — плачут.

Я их глазами обвожу — спасибо, милые, родные!

Такого — больше не рожу середь завьюженной России.

Изветренная мать-земля! Ты, вся продрогшая сиротски!

Ты — рваный парус корабля, извечный бунт — и шепот кроткий!

И дуют, дуют мне в лицо — о, я давно их поджидала! —

Собой пронзив ночей кольцо, ветра с Ветлуги и Байкала,

Ветра с Таймыра и Двины, ветра с Урала, Уренгоя,

С Елабуги, Невы, Шексны — идут стеной, рыдая, воя…

И в то скрещение ветров, в те слезы без конца-без краю,

В ту злую ночь без берегов — пошто я Сына выпускаю?!

И вот уж плачу! А волхвы, стыдясь меня утешить словом,

Суют небесной синевы громадный перстень бирюзовый

И шепчут так: «Носи, носи — ведь бабам бирюза от сглазу!»

Ну, коли так, меня спаси!.. А не спасешь — уж лучше сразу…

Ведь будет горе — знаю я. Его к доскам прибьют гвоздями.

И Сын — кровиночка моя! — отныне вечно будет с вами.

Лицо ногтями разорву. Прижмуся ко Кресту главою.

И — словно чей-то труп во рву — себя увижу молодою.

И снова снег, и темный хлев, и снова теплый запах хлебный,

И снова ворожит, присев, волхв над травою над целебной…

И тельце Сына в пеленах, как белый мотылек, сияет,

И сквозь ладони-облака кроваво звезды не зияют!..

И сено пряное шуршит, и тяжело волы вздыхают,

И снег отчаянно летит, и зверь в дубраве завывает.

Когда Раст впервые увидел нависающую над городом тень, он не осознал, насколько это открытие перевернет всю его жизнь и как это скажется на судьбах других жителей Хэйанко — города Мира и Спокойствия.

Увидев тень, он просто послал мысленный импульс своему напарнику — «Смотри, мол!» (раса, к которой принадлежал Раст, общалась телепатически). Напарник посмотрел вверх и ответил удивленным мыслеимпульсом: «На что смотреть?» — «Ну как же, — заволновался Раст, — вот, неужели не видишь, там над нами какая-то тень в небе». — «Над нами только небо», — ответил напарник, и теперь его мыслеимпульс был окрашен тонами подозрительности и скрытой угрозы. Он не видел тени. Раст был так поражен, что не находил слов и не знал, как выкрутиться из ложного положения. Он видел тень отчетливо.

«Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь», — достиг их головных антенн повелительный мыслеимпульс. Дюжинный Стад вмешался очень вовремя. Раст и его напарник взвалили на плечи бревно и потащили к месту, где остальные члены дюжины трудились на отведенном им участке строительства очередного внешнего купола Хэйанко.

В этот день Раст уже не пробовал ни с кем говорить о тени, лишь изредка подымал глаза, чтобы убедиться, что она все еще там. Она была там, хотя никто другой ее, похоже, не видел.

Все это следовало хорошо обдумать, но время для размышлений появилось только вечером, когда он вернулся в свою комнату-келью, в 4-м кольцевом коридоре 8-го уровня.

В келье, как обычно, приготовлена уже была свежая подстилка из растительных волокон и вечерняя пища в корзинке из сочных, съедобных листьев. На отдельном листочке была насыпана кучка янтарных кристалликов, вызывающих приятные грезы. Как обычно, поглощая пищу, он размышлял, кто же ее приносит, кто меняет подстилки. Говорили, что такими делами занимаются деклассированные сервы, но Раст их никогда не видел. Все это происходило, когда он был на работе.

Кристаллики для приятных грез он обычно проглатывал после ужина и быстро засыпал. Сегодня он решил с этим повременить.

Он валялся на подстилке, глядел в потолок и размышлял. Он видел тень над городом. Больше ее не видел никто. Большинство ошибаться не может, значит, лгут его чувства. Значит, с ним что-то не в порядке, он ненормален. Раст пару раз сталкивался с ненормальными ари, которые по каким-то причинам плохо работали и нефункционально себя вели. Их забирали стражники, и больше их никто не видел. Что с ними делают, Раст не знал. Слухи ходили всякие. Может, они становятся сервами. Должен ли он сообщить о своей ненормальности дюжинному? Но ведь то, что он видит тень, не мешает ему правильно функционировать и выполнять свою работу. Раст гордился своей работой, он не хотел становиться деклассированным сервом. Зачем он только задрал голову? Зачем глядел в небо? Зачем вообще глядеть в небо? Проклятая тень как бы заклеймила его, выделила и отделила от других ари. А для ари нет худшего, чем почему-либо стать непохожим на всех.

Мысли ползли по кругу, становились вялыми, тяжелыми, не прийдя ни к какому решению, он незаметно уснул.

Тень не оставила его и ночью. Она бесконечно долго падала на него и не могла упасть, она несла с собой темный ужас и гибель, не было вокруг ни города, ни других ари, он был один против тени и ничего не мог сделать, а она охватывала его со всех сторон и давила, давила… Кроме того, из тени, из самой черной ее глубины, приходили мыслеимпульсы, они были чуждыми и их странность таила угрозу. Эти импульсы казались чудовищно могучими и бесконечно далекими в одно и то же время. Темные мыслеформы сплетались в невиданные узоры и путем многоступенчатых трансформаций преобразовывались в оглушительные акустические колебания, грохочущие, как огромные валуны по деревянному настилу. Раст непонятно откуда знал, что эти звуки — тоже речь. В Хэйанко никому бы и в голову не пришло, что можно общаться таким образом. В Хэйанко всегда царили мир, покой и тишина. Звуки издавала дикая природа — выли, визжали, рычали дикие звери, шумели под ветром деревья, ревели ураганы… Но это было общение двух невидимых, скрытых во мраке, там, наверху.

— …следует четко различать рассудок и разум…

— …мне казалось — это одно и то же…

— …что вы, это разные вещи. Рассудок оперирует уже готовыми правилами, шаблонами. Но не он формирует эти шаблоны и не он устанавливает правила. Он подобен тупому школяру, выполняющему только то, чему его обучили. Он наделен несомненным здравым смыслом, но пороха не выдумает. Новые правила устанавливает разум, он добывает новые знания о мире и решает новые, ранее не встречавшиеся задачи — делает то, на что рассудок не способен. Разум — это интуиция, озарение, пламенный прорыв в новое, неведомое, отчаянный прыжок в пустоту непознанного. Разум открывает новые истины; рассудок же их упорядочивает, придает им логическую, доказательную форму, превращает в истины расхожие и избитые, в стереотипы мышления, в затертые штампы, среди которых он дома…

Голоса говорили о священном даре, отличающем ари от диких зверей, о невидимом и неосязаемом, как будто это можно было потрогать и разобрать на части. От этого становилось жутко…

Раст очнулся от кошмара совершенно разбитый. Через никогда не закрывающийся овальный вход в келью он видел тени, проходящие по слабо освещенному коридору. Ари направлялись в общий зал своего уровня, где они получат завтрак и дневное задание.

Впервые в жизни Раст не испытал бодрого подъема сил и желания немедленно влиться в общие ряды. Он вяло поднялся и вдруг сообразил, что стал преступником. Кристаллики для сладких грез лежали нетронутыми. Ну, не преступником, нет, это слишком сильно. Янтарные кристаллики — дело добровольное, никакого закона, что их обязательно надо употреблять, не было. Но Раст никогда не слышал, чтобы кто-нибудь от них отказывался. Так не делали. Это было не принято.

Раст воровато огляделся и выбросил кристаллики вместе с листочками в канализационный люк. И понял, что его вина усугубилась — мало того, что не съел, так еще и намерен это скрыть…

Завтрак в общем зале и развод прошли как обычно. Дюжине Раста был, выделен вчерашний участок, и он с усердием принялся за работу, твердо решив вверх не глядеть и ничем от остальных не отличаться. Излишнее рвение, однако, его подвело. Работал он отвратительно. При переноске бревен он никак не мог попасть в такт напарнику и постоянно сбивался с ритма, заставляя того дергаться. При составлении крепежного раствора он перепутал пропорции, так что вся дюжина с удивлением смотрела на получившуюся в результате жидкую грязь.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, но Раста выручил дюжинный. Он вернулся откуда-то из-под купола Хэйанко, из сектора, где собиралось начальство среднего звена. Не вникая в происходящее на участке, он ткнул в первого попавшегося (им оказался Раст) и отдал приказ отправляться на разведку.

— Завтра переходим на новый участок, — пояснил он. — Погляди там, что и как. Разведай запасы древесины, проведи анализ грунтов. Ну, сам знаешь…

Он объяснил Расту, куда идти, и тот рванулся прочь. Он позволил себе расслабиться и замедлить ход, лишь когда участок дюжины остался далеко позади и когда он вышел из поля досягаемости телепатических импульсов дюжинного, а стало быть, и всех остальных членов бригады. (В Хэйанко общественное положение ари определялось радиусом действия его телепатических возможностей. Чем мощнее телепатический импульс, тем выше положение ари в социальной иерархии).

Раст брел вдоль периметра недостроенного внешнего купола, не глядя перед собой и пытаясь унять дрожь. На волосок, на тончайший волосок был он от того, чтобы попасть в разряд деклассированных, а может быть, и того хуже. Он ясно понимал, что спасла его лишь случайность. Из тех, что происходят раз в жизни. Если он срочно не возьмет себя в руки, то завтра его можно считать конченым ари. Чудеса не повторяются. (По правде сказать, Раст был уверен, что они вообще не происходят).

Раст чувствовал, что если он не поделится с кем-нибудь своими горестями, не найдет ари, у которого можно попросить совета, то он пропал. Беда была в том, что круг его общения полностью исчерпывался его дюжиной, во главе с дюжинным начальником. Не изливать же душу первому встречному… Никогда в жизни он не чувствовал себя так одиноко и скверно. Проклятая тень! Он невольно поднял голову, но тени не увидел. Над его головой высились вертикальные трубчатые конструкции с навешанными на них плоскостями хлорофилловых плантаций. Сам того не замечая, он забрел в область фермерских хозяйств.

— Фермерские хозяйства, — сказал он сам себе.

И тут его озарило.

Расх! Ну конечно же! Как он мог забыть?! Дружище Расх, старый добрый Расх, соученик по яслям-школе, верный соратник во всех детских играх и шалостях, надежный друг и товарищ, с которым они так часто мечтали и спорили о своем взрослом будущем. Раст склонялся к тому, чтобы стать строительным рабочим, но у него были поползновения и к другим профессиям, Расх же, не по летам серьезный, твердо знал, что его предназначение — агрикультура и никогда в этом не сомневался…

Где-то здесь его можно найти. Нужно найти. Даже если придется обойти все хлорофилловые плантации одну за другой.

Расту повезло. Друга Расха он встретил на первой же плантации, на которую поднялся, вскарабкавшись по главной трубчатой опоре. В дальнем от Раста крае плантации паслось несколько ленивых тласко, поглощая сочную зелень, а Расх шел навстречу Расту, неся подрагивающий белый шар — комок уже загустевшего сладковатого молока тласко, некоторые фракции которого шли на изготовление кристалликов для сладких грез, а все остальное — в пищу малолеткам.

— Расх! — воскликнул Раст. — Здравствуй, Расх! Как я рад тебя видеть. Ты узнаешь меня?

Ответный мыслеимпульс, окрашенный тонами хмурого замешательства, неуверенно:

— Ты — Раст…

Констатация или вопрос? На выбор.

— Ну, Расх, дружище… Вспомни ясли-школу, наши проделки, как мы строили планы на будущее… Неужели, старина, не узнаешь своего однокашника и лучшего друга?

— Ты — Раст.

Твердая уверенность, но никакой радости, никаких теплых сентиментов от встречи с другом юности.

— Я помню тебя, — сказал Расх, — ты — Раст. Но что ты здесь делаешь? Ты — строительный рабочий, а это — фермерская зона.

Раст начал выпаливать сбивчивые, торопливые мыслеформы, с отчаянием сознавая, что коротко он ничего объяснить не сможет, а долго говорить ему не дадут.

— Слушай, Расх, мне необходимо с тобой посоветоваться… больше просто не с кем… я, кажется, попал в беду… если ты мне не поможешь, то я уж и не знаю… понимаешь, я чувствую, что городу угрожает опасность, но доказать не могу…

— Ты — строительный рабочий, — сказал Расх, — что же ты здесь делаешь? Почему ты не на работе? Это все попахивает нефункциональным поведением, твое место в другой части города.

Раст осекся. Он почувствовал, как новая волна черного страха леденит его внутренности. Он поднял голову. Тень отсюда была видна, она была на месте, черная, с отчетливо обрисованными краями, огромная, гораздо больше, чем вчера.

— Расх, — закричал он отчаянно, — опомнись! Ведь это же я, Раст! Неужели и ты мне не поможешь? Неужели и ты этого не видишь?! Посмотри наверх — ведь она нависла над нами и становится все больше и больше!..

Расх с достоинством уверенного в своей правоте ари поднял голову.

— Над нами небо и другие плантации. Больше ничего. Раст, ты нефункционален! О тебе следует доложить надлежащим лицам. Сейчас я не могу этого сделать, я занят, но будь уверен, что вечером…

Раст бросился бежать. Им владело одно желание — где-то затаиться, спрятаться от всего мира, переждать, пересидеть. Может, все как-то образуется…

Он нашел укрытие в самом центре фермерской зоны, где трубчатые опоры стояли густым лесом и где не видно было неба.

Он сидел, свернувшись калачиком, уткнув голову в колени и обхватив ее руками. Он был абсолютно одинок. Мыслеформы складывались в стон. «Нефункционален… изгой… пария…» Все было против него, и Расх тоже. Расх! Внезапно зародилось сомнение. Слишком быстро он его отыскал. Может, это не он, а какой-то другой Расх? В конце концов, всех рабочих фермерской зоны зовут Расх, что сокращенно означает рабочий сельскохозяйственный. Да, но ведь он признал его, Раста? Ну и что? Всех строительных рабочих зовут Раст. Это тоже сокращение. Просто у этого Расха в детстве тоже был приятель, ставший Растом. Только и всего. Это был не тот, не его Расх. Если найти того… Надо найти…

Раст даже не шевельнулся, а продолжал сидеть, согнувшись в три погибели, ощущая, как всего его заковывает лед одиночества. Он не найдет своего Расха. Это фикция, иллюзия. Его Расх ничем не отличается от других, а значит, не существует. Безразлично, тот это был Расх или не тот. Все они будут отвечать одними и теми же заученными словами, никто из них не спасет и не поможет.

Нет, не может быть, должны же они как-то различаться. Должны? Зачем? Разве его дюжинный Стад выделяет как-то членов своей дюжины? Если ему нужно приказать что-то сделать, он подзывает первого попавшегося. Его, Раста, или другого Раста. Все равно.

Расту вдруг показалось, что его не существует, что все это происходит с кем-то другим, и его нынешние беды — это не его беды, а кого-то другого.

«Но я не они! Я — вот здесь, тут. Это я здесь сижу и думаю. Это мне плохо, а не им. Значит, я существую…»

Все его тело ныло от тоски и отчаянья, а голова раскалывалась от страшных и непривычных мыслей. Ему хотелось только одного — поскорее попасть в свою келью и заснуть, приняв средство для сладких грез, и чтобы назавтра все оказалось лишь страшным сном. Поскорее попасть в свою келью… В свою келью! Да есть ли у него хоть что-нибудь свое?!

Он вспомнил, как, возвращаясь вечером с работы, они идут длинной цепочкой по коридору и один за другим ныряют в кельи. Но, наверное, и кельи все совершенно одинаковы, и какую ты займешь, зависит лишь от твоего положения в цепочке. Коридор кольцевой, и когда стоишь у входа в келью, то можешь видеть еще два таких же входа впереди и два сзади. Можно ли говорить, что он каждый раз ночует в одной и той же комнатке?..

Начинало темнеть, он поднялся и двинулся к своему сектору Города, надеясь влиться незамеченным в общие ряды возвращающихся с работы ари. Остаться на ночь вне Города означало верную гибель. Это знал каждый.

Он без приключений добрался до своего уровня, очень удачно пристроился к цепочке Растов и, дорвавшись наконец до свободной кельи, быстро проглотил вечернюю пищу и рухнул на подстилку, не прикоснувшись к янтарным кристалликам. Так закончился день второй и началась…

Тень заключила его в свои объятья, а темный ужас породил твердую уверенность, что Городу угрожает смертельная опасность, и снова страшно спокойные и рассудительные голоса вели свой абстрактный диалог:

— …мне не вполне понятен тезис о том, что в разуме заложена тенденция к самоустранению…

— …вам не приходилось мучительно размышлять — выключили ли вы свет, уходя из дома?

— Приходилось, и что?

— Знаете, почему это происходит? Потому что разум, выработав раз и навсегда правило — уходя, гасить свет, — в этом процессе уже больше не участвует. У него другие задачи, он доверяет эти действия рассудку. О таком пустяке не стоит уже размышлять. В свою очередь, рассудочное действие — исполнение выработанного разумом правила — становится чисто рефлекторным, и в памяти такое действие не откладывается. Потому и приходится гадать после — погасил свет или нет…

Теперь применим это рассуждение в глобальном масштабе. Разум борется с энтропией окружающей среды, упорядочивает среду так, чтобы она оптимально отвечала его потребностям. Представим на миг, что ему удалось полностью преобразовать окружающую среду так, что она идеально подходит для обитания носителей этого разума. В этой среде можно отлично существовать, придерживаясь уже выработанных правил, и не возникает ничего нового и неожиданного. Не надо больше решать никаких новых задач. Разум, таким образом, лишает сам себя пищи, а без нее он быстро исчезает, трансформируясь в рассудок, а позже и в рефлекторную деятельность, в инстинкт. Социум превращается в огромный, хорошо отлаженный, но совершенно бездумный механизм, где у каждого винтика есть свой шесток и свой набор предписываемых действий, но нет никакой личной воли, никакой свободы выбора, никакого…

Он проснулся раньше времени.

Сон не принес ни успокоения, ни облегчения. Голова раскалывалась от огромных чужих мыслей. Мыслей, которые не могли принадлежать ни одному ари. Кто из ари может сказать о себе, что он способен «погасить свет»? Раст знал только два вида света. Первый — бледное сияние, которым светились стены коридоров и залов Хэйанко, а второй — свет, лившийся с неба. Первый никогда не гас и освещал внутренности Хэйанко с незапамятных времен, с самого основания Города. Второй регулярно сменялся ночной тьмой, но это считалось явлением природных сил… И вот эта фраза: «погасить свет», и эта тень… Неужели?! Об этом и подумать было страшно…

Он поднялся, когда в коридоре показались первые тени. Вяло проследовал вместе со всеми в зал утреннего развода, совершенно автоматически занял место в своей шеренге, одной из многих, выстроившихся перед длинными циновками, на которых с равномерными интервалами лежали уже порции утренней пищи. С привычным отупением он внимал ритуальным Мудрым Наставлениям, с которых начинался каждый новый день в Хэйанко, механически в надлежащих местах произнося вместе со всеми ответное Благодарственное Слово. Мысли Мудрых Наставлений, гладкие и обкатанные, скользили мимо, не задевая сознания и не вызывая никаких чувств. Он задрал голову и разглядывал своды зала и темные, деревянные балки и колонны.

Поглощая завтрак, он вяло размышлял, что все же не так они уж и неразличимы. Вот ведь знает же он, что это его дюжина, и начальник Стад тоже знает, где его команда, а где чужая. Сейчас трапеза закончится и начнется развод, вот уже и дюжинные вышли в зал и приготовились дать утренний инструктаж…

Трапеза закончилась, дюжины собрались кучками. Дюжинный Стад шел к своей команде, на ходу обводя взглядом ее членов, как бы пересчитывая или отыскивая кого-то.

Раста как будто по голове ударили, и он присел от внезапной слабости.

Разведка!

Ведь его вчера послали обследовать новый участок!..

Стад был уже близко. Сейчас спросит, кого он вчера посылал с этим заданием и…

Панический ужас помрачил сознание Раста, и он бросился бежать, топча циновки и расшвыривая попадавшихся на пути ари. Краем глаза он успел заметить, что несколько стражников отделились от стен и, пока еще ничего не предпринимая, провожают его взглядами.

Раст нырнул в первый попавшийся коридор, не понимая, куда он бежит и зачем. Он знал только одно — он пропал. Погони еще не было, но через пару мгновений она начнется.

Он бежал сломя голову, шарахаясь от стражников, распугивая каких-то робких ари, про которых он и не знал — кто они, сворачивая без всякой системы в боковые переходы, перебегая с уровня на уровень. Он всей шкурой ощущал, как за его спиной разливается волна слепящего эмоционального подъема, пробуждающегося древнего охотничьего инстинкта. За ним гнались. Теперь уж точно.

На очередном уровне он напоролся на засаду из трех стражников, заметался, чудом избежал острых деревянных копий, рванулся в боковой переход, прыгнул в люк, ведущий куда-то вниз, оказался в небольшом зале, из которого выходили пять коридоров, метнулся в первый попавшийся, промчался длинным, извилистым проходом, с облегчением заметил, что от стражников он оторвался, но в то же время понял, что заблудился окончательно. Этой части Города он не знал.

Извилистый коридор закончился тупиком. Потрясенный Раст бессмысленно пялился на глухую стену, не веря собственным глазам. Хэйанко был слишком рационален и функционален, чтобы допустить такое — строить никому не нужные коридоры. Такого не могло быть. Коридоры и туннели делаются, чтобы куда-то вести…

Стена.

Бегство окончено. Если стражники знают план этой части города, то им не надо даже и гнаться за ним — достаточно подождать в том зале, пока он сам не выйдет.

Выбора не было — остаться здесь и умереть от голода или идти назад и сдаться стражникам…

Ошеломленный Раст топтался на месте, вертя головой по сторонам. Взгляд его вдруг запнулся на странной детали рельефа справа от него. В шероховатой, слабо светящейся стене шла тонкая, темная линия. Он проследил ее взглядом — линия образовывала большой замкнутый овал.

Какое-то время Раст напряженно разглядывал овал, медленно, но верно постигая концепцию дверей. Внутри Хэйанко дверей не было. За ненадобностью. Каждый ари твердо знал свое положение, в городе, свои уровни, свои залы и коридоры, и ходил только в этих, отведенных ему пределах. У выходов, ведущих в особо важные части города, стояли стражи. Но работы у них не было…

Раст, конечно, знал, что проходы, ведущие из города наружу, на ночь закрываются. Но как это делается, он никогда не видел.

«Может быть, и это, — думал он, — путь наружу. В крайнем случае можно будет им воспользоваться, выйти из Города и… И что? Что делать снаружи?..»

На него снова навалилась равнодушная, холодная тяжесть одиночества. Идти было некуда. Снаружи он проживет не больше одного дня. Ари не может существовать вне Города и без Города. А внутри ему места тоже не было.

Темная линия внезапно расширилась и засветилась. Участок стены внутри нее отошел назад и в сторону. В проеме, в золотистом теплом сиянии, стоял очень старый ари с необычно большой головой.

— Входи, юноша, — послал он доброжелательный мыслеимпульс, — хранитель памяти Знар приветствует тебя. Долго, однако, они раскачивались, прежде чем прислать мне, наконец, ученика…

— Итак, юноша, — сказал Знар, — ты говоришь, это какая-то ошибка и тебя никто не присылал. Странно. Что-то же тебя привело ко мне!

— Это… получилось случайно… Это… долгая история.

— Вот и прекрасно. Мне спешить некуда. Сейчас я тебя угощу квилом, и ты мне расскажешь эту свою историю. Присаживайся, присаживайся…

Раст покорно присел на указанную подстилку, оглядываясь по сторонам. Такого помещения он сроду не видывал. Даже стены здесь светились не так, как в других частях Хэйанко. Свет был теплым, золотисто-розовым и более ярким. В комнате было множество предметов, совершенно ему незнакомых. Например, многочисленные дощечки, покрытые желобками, черточками, насечками, в расположении которых угадывалась какая-то система. Как завороженный, глядел он на деревянную фигурку, изображающую… ари. Он был как живой и казался погруженным в какие-то мысли. Только что этот деревянный ари был гораздо меньше настоящего.

— Нравится? — спросил Знар, опускаясь на подстилку и выставляя перед собой две лиственные корзинки с незнакомой Расту пищей. — Это называется скульптура.

— Но… для чего она нужна? В чем ее функция?

— Ни для чего. Или, если хочешь, — чтобы доставлять удовольствие. Угощайся, это квил.

Такой пищи Раст еще никогда не пробовал. Она таяла во рту, оставляя после себя целый букет небывалых вкусовых ощущений.

— Из чего это сделано? — спросил он.

— Из молока тласко. Особенным образом обработанного. На высших уровнях — это обычная еда. Но ты, кажется, не с этих уровней.

— Нет, я — Раст.

— Понятно… Так что же тебя привело в эту часть города?

Раст проглотил последнюю порцию квила и, помолчав немного, начал рассказывать. Поначалу он запинался, робел, но потом, увидев, что Знар его не перебивает и слушает с большим вниманием, заговорил уверенно и твердо.

— Да, — сказал Знар, когда Раст замолчал, — много историй из прошлого Хэйанко хранится здесь у меня, записанными на этих дощечках. Как часто я размышлял о былых временах, когда происходили события странные и удивительные. Я считал тогда, что времена великих деяний давно минули и сейчас уже нечему случаться. И уж никак не думал, что сам окажусь замешан в историю, о которой не грех оставить память на письменных дощечках…

Раст никак не мог взять в толк, как это память можно сохранять на каких-то дощечках, но спросить побоялся.

— Хотя твоя история, — продолжал Знар, — совершенно неправдоподобна для восприятия нормального ари, но, как ни странно, я тебе верю. Последние дни я и сам ощущаю гнет какой-то необъяснимой тревоги. Я даже хотел выбраться наружу, чтобы докопаться до ее причин. Но мне нельзя покидать свой пост.

— Но кто же ты такой? — воскликнул Раст. — В чем твоя функция?

— Я ведь сказал — Хранитель Памяти, Знаток Архивов.

— А зачем хранить память?

— Действительно, — с горечью произнес Знар. — Зачем? Если ничего не происходит и ничего не меняется, если один день сменяется другим, в точности таким же, то память о них хранить ни к чему. Но когда-то, давным-давно, хотя и не на моей памяти и даже не на памяти десятков других моих предшественников, все было иначе. Должность Хранителя была одной из самых почетных, и высшие сановники на самых верхних уровнях не гнушались приходить к нам за советом…

— Выходит, пусть случайно, но я попал в нужное место. Уж если твои предшественники давали советы таким важным ари, то ты сможешь как-нибудь помочь простому Расту.

— Возможно, юноша, возможно. Я как раз об этом и размышляю. Ну, а у самого тебя какие-нибудь идеи есть?

— Не знаю… я как-то не думал… я знаю только, что Город в опасности, и все.

— И чем же можно помочь живущим в нем ари?

— Ну, сначала хотя бы предупредить всех, чтобы они поверили…

— А потом?

— А потом… может быть, вывести всех из Города… в безопасное место, пока угроза не минует.

— Что ж, юноша, ты делаешь успехи, постигая науку логического мышления. Продолжим. Итак, первое: нам надо предупредить население Хэйанко; второе: вывести его из Города. Но предупредить не удается — угрозы никто, кроме тебя, не видит, и никто поэтому тебе не верит. Что же делать?

Раст потерянно глядел на Знара. Он было уже и сам начал восхищаться внезапно открывшейся у него способностью строить умозаключения. Но эта способность тут же начала сбоить.

— Не знаю, — робко ответил он.

— Зато я знаю, — важно произнес старик, — затем мы, Хранители, и существуем. Тебе следует убедить ари из самого высшего уровня, словам которого все другие ари поверят, даже если они будут противоречить их ощущениям. Лучше всего, конечно, тебе выйти на Царствующую Особу — Верховного Ари.

— А он действительно существует?

Раст не знал социальной структуры Хэйанко, ибо никогда над ней не задумывался. Его мир был дан ему изначально, он был, как считал Раст, таким от века и всегда был таким, каким он был. Он попросту был. Мир Раста ограничивался его уровнем, его дюжиной и его дюжинным Стадом. Он, конечно, знал, что и над Стадом есть начальники, да и в утренних Поучениях тоже упоминались какие-то Всевидящие Мудрые, но это уже все тонуло в мифологическом тумане.

— Конечно, — ответил Знар, — да ты сам посуди — положение ари в Хэйанко тем выше, чем мощней его разум, чем дальше он может послать свою мысль, чем глубже он может прочесть душу других ари. Дюжинный начальник потому и называется дюжинным, что может держать под контролем дюжину ари. А его начальник уже дюжину дюжин, а там…

Раст перебил:

— Так, значит, Царствующая Особа — Верховный Ари — может проникнуть в душу и держать под контролем каждого ари?

— Да! Царствующая Особа силой Своей Августейшей Мысли пронизывает весь Хэйанко.

— И ничего в Хэйанко не происходит без его ведома?

— Ну разумеется!

— Он всезнающ и вездесущ?

— Конечно же…

— Тогда он должен знать, где я сейчас нахожусь… Почему бы ему не направить сюда стражников?

Знар выглядел ошарашенным.

— Неожиданный поворот мыслей, юноша, — выдавил он наконец. — Но… но логичный. Я, признаться, как-то не задумывался…

— Может, и стражники за мной гнались не для того, чтобы покарать, а чтобы доставить к Верховному Ари? Ведь если Он знает, что происходит что-то неладное и если Его беспокоит судьба Хэйанко, то Он просто должен со мной поговорить… Может быть, мне надо выйти и добровольно сдаться стражникам, чтобы они меня к Нему отвели?..

Подхваченный порывом, Раст вскочил на ноги, вполне серьезно намереваясь выскочить в коридор и отправиться на поиски стражников.

— Стой! — воскликнул Знар отчаянно. — Погоди, юноша, не торопись!

Было видно, что он растерян и лихорадочно подыскивает какие-то аргументы.

— Не торопись, — бормотал он, — не спеши, тут надо все хорошо обдумать… Сядь…

Раст подчинился, выжидательно глядя на старика.

Знар мрачно о чем-то размышлял и наконец пришел к какому-то решению. Когда он вновь обратился к Расту, его мыслеимпульсы несли в себе заряд твердой убежденности.

— Не так все просто, юноша, в этой жизни. Часто жизнь и наши представления о ней не вполне совпадают. Может быть, то, что я скажу, покажется тебе ересью, но я думаю, ты поймешь. Мне кажется, что ты предназначался для иной участи, нежели быть простым Растом.

— Как это? — удивился Раст. — Разве в Хэйанко не царит совершенная справедливость? Разве каждый ари не занимает именно то место в жизни, которое определяется его способностями, данными ему от рождения?

— Конечно же, все именно так! Да — так… Почти так…

— Почти — значит, не вполне?

— Да. Скажем, твое место в Городе действительно полностью определяется твоими способностями, в этом ты прав. Но ты не знаешь того, что твои способности специально формируют, чтобы ты занял именно это место и никакое другое.

— Но кто и когда это делает?

— Делается это в яслях-школе.

— Но там нас учили, что все наши способности даны нам от рождения, раз и навсегда, и их нельзя изменить…

— Это ложь. В яслях-школе работают, конечно, умные ари, они свое дело знают и знают, что надо внушать ученикам. Но все дело в том, что никто не знает, как можно определить способности юного ари, только-только попавшего в ясли из инкубатора. Да никто и не пытается их определять. Просто известно, что Город нуждается в таком-то количестве, скажем, аграриев и строителей и в таком-то количестве надзирателей. Берут соответствующее количество малышей и воспитывают их в соответствующем духе, внушая им, что это и есть их предназначение и что ни для чего другого они не пригодны.

— Но, Знар, ты же сам говорил про силу мысли! Чем она мощнее, тем выше положение ари и больше его ответственность…

— Силу мысли можно контролировать. Для чего, по-твоему, служат янтарные кристаллики? Только для того, чтобы видеть приятные сны?

— Так что же, если бы я или другие Расты не принимали бы на ночь этих кристалликов, то у нас сила мысли была бы не хуже, чем у Стада, а может быть, даже…

— Да, да… Конечно, для разных категорий ари и кристаллики разные, и концентрация, но суть одна — подавлять силу мысли и сделать так, чтобы ари был доволен своим положением и не хотел ничего другого.

— Но это чудовищно! И ты, зная это, ничего не делаешь, чтобы рассказать, чтобы открыть глаза?!

Гнев не давал Расту найти нужных слов.

— Раст, — сурово сказал старик. — Кто ты такой, чтобы решать, что верно, а что нет, и кто я такой, чтобы пытаться изменить порядок, существующий от века? Что важнее — эмоции одного ари или существование и процветание всего Хэйанко в целом? Если существующий порядок хорош для Хэйанко, значит, он справедлив. Интересы Города превыше всего. И, в конце-концов, твои собратья-расты… и другие… они ведь счастливы и не хотят себе другой участи. Так или нет?

— Да, так… — пробормотал обескураженный Раст.

— Это только ты у нас такой… особенный. Да и то только потому, что увидел эту тень и почувствовал угрозу для Города. Твое поведение — нарушение законов Хэйанко, но оно оправдывается интересами Города же…

— А кристалликов я уже две ночи не принимал, — не совсем к месту брякнул Раст.

— A-а, вот оно что. А я уж начал думать, что тебя поначалу воспитывали для более высокого положения и только потом понизили статус.

— А такое бывает?

— Точно не знаю. Доходили до меня иногда слухи о каких-то интригах там, наверху… Не знаю, не знаю…

Он замолчал. Раст ждал новых откровений, но Знар, казалось, забыл о нем, погрузив взор в какие-то мрачные глубины.

Только для того, чтобы продолжить разговор, Раст спросил:

— Знар, вот насчет янтарных кристаллов… Почему в этих приятных грезах мне часто снятся какие-то странные ари, каких в жизни не существует? Они немного не такие, как мы, но меня к ним почему-то сильно тянет в этих снах, почему-то с ними мне очень хорошо, хотя, проснувшись, я не могу никак понять, в чем тут дело.

— Это, юноша, — проворчал Знар, стряхивая оцепенение, — у тебя атавизм: Тебе снятся женщины.

— Кто?

— Женщины. Ты никогда не задумывался — откуда ты взялся, откуда появился в этой жизни?

— Как откуда? Из Инкубатора, это все знают…

— Ну, а в Инкубаторе ты как появился?

Он смотрел на Раста, Раст молчал.

— Женщины, — продолжал Знар, — это ари, способные производить на свет себе подобных. В глубокой древности население Города разделялось на два пола, и количество мужчин, то есть нас, и женщин было примерно одинаково и все жили вперемешку. Население разбивалось на пары, и каждая пара, состоявшая из мужчины и женщины, путем… м-м… определенных действий создавала маленьких ари. Но потом было решено, что в интересах Города следует поставить этот процесс под контроль, чтобы размножение не было стихийным и чтобы Хэйанко всегда был твердо уверен, что в нужный момент получит нужное количество работников той или иной категории…

— Так что, они, то есть женщины, еще где-то существуют?

— Не скажу. Может быть, да, а может быть, научились обходиться вовсе без них… Все, связанное с Инкубатором и процессом воспроизводства населения, окружено строгой секретностью самого высокого уровня. Это вторая из двух великих тайн Хэйанко.

— А какая первая?

— Первая — это местонахождение Царствующей Особы — Верховного Ари…

— Верховный Ари! — воскликнули они одновременно, уставившись друг на друга, и одновременно засмеялись.

— Да, юноша, — добродушно сказал Знар, — большой круг мы описали, чтобы вернуться к тому, с чего начали — как тебе попасть к Верховному Ари. Такова логика — одно понятие влечет за собой другое, из второго вытекает третье, и вот оказывается, что не мы ведем беседу, а она влечет нас по цепочке силлогизмов, выстроенных в порядке, подчиненном предмету беседы. Но разве не обогатили мы своих душ на этом пути?

— Да! — воскликнул Раст. — Я столько нового узнал…

— И теперь тебе уже не покажутся ересью мои слова относительно Царствующей Особы. Я не рискну сомневаться в том, что Верховный Ари может держать под контролем весь Хэйанко и каждого живущего в нем ари. Но «может» не означает, что он действительно это делает. В конце-концов, есть же у него и другие важные дела… Ты улавливаешь мою мысль?

— Кажется, да…

— Следовательно, не стоит добровольно сдаваться охранникам. Те, к кому они тебя приведут, могут не разобраться в твоих мотивах и принять неверное решение, которое может стать роковым и для тебя и для Хэйанко.

— Так что же делать?

Знар помрачнел.

— Делать, — пробормотал он. — Вот именно — делать…

Он вздохнул.

— Наша беседа была прекрасна. Я уже и забыл, каким удовольствием является простое общение. Но сейчас не время наслаждаться созерцанием движения мыслей в сфере отвлеченных понятий. Нужны реальные действия в этом грубом мире, полном тяжести и страданий. Что ж…

Знар поднялся и прошел в дальнюю часть помещения, туда, где стояли полки, заваленные письменными дощечками, статуэтками, какими-то чашами, камнями… Он наполовину скрылся за одной из полок, что-то там делал, что-то передвигал и перекладывал. Наконец распрямился и вернулся к Расту, неся в руках странный, невиданный предмет. Длинный, узкий, тускло блестящий…

— Металл! — выдохнул Раст мыслеформу, окрашенную какой-то древней жутью. Само понятие было ересью.

— Да, — сурово проговорил Знар. — Металл. Это меч — древнее оружие. Дошло до нас из тех диких времен, когда наши предки впадали в технологическую ересь и увлекались изготовлением разных предметов из мертвой материи. Темные времена — смертельная борьба, смуты, убийства… Только поворот на биологический, естественный путь развития вырвал нашу цивилизацию из мрака варварства. Держи.

— Но что я с ним буду делать? — испуганно пролепетал Раст, не прикасаясь к оружию.

— Если понадобится, то и сражаться. Но я вижу, ты колеблешься. Ты не уверен в своей правоте? Не уверен в том, что Хэйанко угрожает опасность?

— Я… не знаю… я ее видел, но…

— Хорошо.

Знар осторожно положил меч на подстилку между собой и Растом.

— Проведем последнюю проверку. Постарайся увидеть тень отсюда.

— Как? Над нами столько сводов…

— Если бы ты видел тень глазами, то ее видели бы и другие. Ты улавливал ее внутренним взором. Значит, безразлично, что находится над твоей головой — чистое небо или своды города.

— Но в фермерской зоне, там, где плантации заслоняли небо, я ее не видел!

— Вздор. Самовнушение. Внутреннее зрение отключалось именно из-за твоей уверенности в том, что в этот миг ты не должен видеть тени. Так что давай…

— Но что я должен делать?

— Сядь поудобнее, расслабься, обрати взгляд внутрь себя, вслушивайся. Постарайся ни о чем не думать. Я буду вслушиваться вместе с тобой, может быть, смогу помочь…

Раст послушно выполнил указания старика. Какое-то время он отдавался ощущениям своего тела, добиваясь, чтобы нигде не оставалось ни малейшего напряжения. Полностью расслабившись, он вглядывался в темноту и вслушивался в пустоту, заполненную едва уловимым шорохом и шелестом чужих мыслей — обычным, теплым, живым фоном Хэйанко. Видимо, мягкая и доброжелательная атмосфера жилища Знара так повлияла на него, что Раст засомневался — а была ли тень? Не приснились ли ему все эти ужасы, не пустая ли это выдумка, плод воображения больного разума? Ему было хорошо здесь, и все страхи казались чем-то ненастоящим…

Удар был силен и страшен своей внезапностью. Он почувствовал, как все его тело превратилось в сплошной, туго стянутый узел, а в самой сердцевине возник и мгновенно разросся кристалл черного льда. Мрак обрушился сверху, и через миг он барахтался в океане темного, животного ужаса. Кажется, он кричал…

Во тьме возникло слабое световое пятнышко — лучик надежды, и душа Раста, не рассуждая, бросилась к нему.

— Очнись, Раст, приди в себя, очнись!..

Сквозь мглу он разглядел склонившегося над ним Знара. Старик тряс его изо всех сил.

— Очнись!

Раст пришел в себя. Знар облегченно вздохнул и вновь уселся на свое место.

— Да, — сказал он, — время не ждет. Угроза реальна, я это видел, хотя природа ее мне не ясна. Только полная эвакуация спасет население. Ты обязан пробиться к Верховному Ари. И у нас нет времени, чтобы убеждать всех начальников, на всех уровнях иерархии, снизу доверху. Только решительные действия могут нас спасти. Слушай и запоминай. Исследуя записи своих предшественников, я наткнулся на упоминание о тайном ходе, ведущем, как там было сказано, «к самому охраняемому месту Хэйанко». Ясно, что речь идет либо о резиденции Верховного Ари, либо об инкубаторном комплексе. Более точных указаний, к сожалению, нет. Придется положиться на удачу и рискнуть. Пройдешь этим ходом, а там… Или победа, или конец. По крайней мере, мы сделали что могли… Чтобы пройти ко входу в этот потайной туннель, тебе придется выбраться наружу и подняться на купол Хэйанко, на самую верхушку… Сможешь?

Раст еще не вполне оправился от пережитого ужаса, но все же он не смог сдержать кривой ухмылки.

— Не будь таким самонадеянным, — сказал Знар. — Идти ведь придется ночью, чтоб тебя никто не задержал.

Раста пробрала дрожь.

— Попытаюсь, — ответил он.

— Попытайся. Вход в туннель заделан, вскроешь его мечом. Там не должно быть много работы — тонкая крышка из обычного строительного материала. Бери меч.

Раст послушно взял оружие и с удивлением обнаружил, что непривычная тяжесть в руке придает ему сил и уверенности.

— Запомни, — сказал Знар, — Верховного Ари постоянно охраняют два стражника. И они вооружены мечами, точно такими же как этот. А теперь слушай и запоминай приметы, по которым ты найдешь туннель…

Впервые в жизни Раст вышел за пределы города ночью. Знар вывел его наружу через короткий личный туннель, шедший прямо из его жилища. Раст последний раз обернулся, поглядел на темный силуэт старика на фоне бледного свечения и, сжимая в руке меч, шагнул во тьму. В памяти его всплывали все те ночные ужасы и кошмары, все хищники и чудовища, порождения мрака, которыми так любили запугивать друг друга простые ари. Он был готов ко всему. Он двинулся в обход периметра, как только глаза привыкли к темноте и он стал различать неясные формы вокруг себя. Он держал меч наготове и вертел головой, вслушиваясь в ночь. Но слышал он только шум ветра. Если во мраке и водились чудовища, то до поры до времени они занимались своими делами. Дойдя до старой части купола, он полез наверх и тогда только понял, что главная опасность заключается не снаружи, а внутри него самого. И еще он понял, почему ари не может жить вне Города и погибает, если его оторвать от других ари. Выйдя за пределы общего городского психополя, складывающегося из тысяч индивидуальных психополей, Раст начал слабеть и замерзать. Силы оставляли его с катастрофической скоростью. Сколько времени понадобилось бы ему, чтобы забраться на купол днем? Всего ничего, ведь купол превышал его рост всего лишь в 60–70 раз. Не то было сейчас. Масштабы изменились. Путь наверх неимоверно разросся и нависал над ним неразрешимой задачей. Распластавшись по шероховатой поверхности и цепляясь за выступающие деревянные балки, Раст медленно, мучительно медленно подтягивал тело вперед, чтобы отхватить очередной клочок пространства, рухнуть и застыть, копя силы для следующего рывка. Временами он испускал короткий стон. Тяжелый меч превратился в громоздкую обузу, но он не бросал оружие, хотя и речи не могло быть ни о какой самозащите, если бы на него кто напал.

Раст впал в полнейшее отупение. Весь огромный мир съежился и свелся для него к почти неразличимым деталям рельефа, которые попадали в его сузившееся поле зрения и в которые он почти утыкался головой. Время остановилось, исчезла вся его прошлая жизнь и потеряло всякий смысл понятие будущего, осталось лишь одно мучительное, бесконечно длящееся настоящее. Только в редкие моменты просветления он улавливал, что ветер становится все сильнее и, значит, он все-таки не стоит на месте, а ползет и забирается все выше и выше.

Постепенно рельеф становился все более пологим и наконец под ним оказалась горизонтальная площадка, а ветер усилился настолько, что порывы его угрожали оторвать Раста от купола и сбросить во мрак. Он понял, что дополз. У него хватило сил поднять голову, и привыкшие ко тьме глаза различили вдали трубчатые конструкции и сотрясаемые ветром плоскости хлорофилловых плантаций, а еще дальше темные, громадные массы окружающего город леса.

Сильный порыв ветра толкнул его в бок, он перевернулся на спину, развалился плашмя, раскинув руки-ноги и цепляясь за ближайшую деревянную балку, чтобы не быть унесенным прочь. Если бы он не был измотан до последнего предела, если бы он был еще способен хоть что-то чувствовать, то его ожидал бы неминуемый шок, ибо Раст никогда не видел звезд, а Знар забыл его предупредить о их существовании. Поэтому он просто лежал в смертельном оцепенении и в спасительном равнодушии к собственной участи глядел вверх, а мрак разглядывал его миллионами ярких, мигающих глаз. Раст провалился в полусон, полу-обморок, и в его голове тут же загрохотали чужие голоса.

— …неутешительная картина… все так пессимистично — разум стремится к самоубийству…

— Ну, не так все мрачно. Я сказал, что есть тенденция к самоустранению, а это еще не самоубийство. К тому же это лишь одна сторона процесса.

— Есть и другая?

— Конечно. Вот нисходящая линия: разум — рассудок — рефлекс — инстинкт… Нечто трепетное и живое, горячее, подвижное, постепенно остывает, затвердевает, одевается в жесткий костяной панцирь, умирает… А потом возрождается как Феникс…

— Каким же образом?

— Не забывайте, что разум — орудие выживания. Животное стало разумным, чтобы выжить. Развитый мозг потребовался, чтобы лучшим образом реагировать на изменения среды, на внешнюю угрозу. Но вот среда преобразована, внешней угрозы нет, и разум, это острое оружие, постепенно притупляется, погружается в спячку и… и теперь ему грозит внутренняя опасность — опасность деградации, вырождения в инстинкт. И тут же срабатывает механизм защиты — раз есть опасность, разум обязан пробудиться. Ему ведь все равно — внешняя угроза или внутренняя. Главное — опасность.

— Но как конкретно работает этот защитный механизм?

— Могу привести аналогию из теории вероятностей. Есть там одна теорема. Допустим, имеется некая система, состоящая из множества элементов, и каждый элемент характеризуется неким численным параметром. Параметры могут принимать совершенно разные значения. Так вот, когда значения параметров начинают стремиться к какому-то одному и тому же числу, то есть элементы теряют свою индивидуальность, то повышается вероятность появления флюктуации. Это значит, что параметры каких-то немногих элементов станут резко отличаться от общего, среднего значения.

— И что это означает на языке социологии?

— Ну, когда общество превращается в хорошо отлаженный механизм, а его члены в лишенные индивидуальности винтики, резко повышается вероятность появления гениев, пророков, бьющих тревогу, не дающих социуму впасть в окончательную спячку.

— Пророки? Это уже что-то из области мистики.

— Не придавайте слишком большого значения термину. Можно сказать так: личности с обостренным чувством будущего, наделенные вторым виденьем, даром улавливать смутные картины будущего. Может, они не умеют правильно эти картины интерпретировать, но они пытаются заразить своей тревогой окружающих…

— Все равно пессимистично. Что может одиночка, пусть даже и гениальная? Вы не хуже меня знаете, как принято поступать с пророками, особенно если они предсказывают неприятности.

— …

Раст очнулся, когда взошло солнце. Ощущал он себя так, как будто весь вчерашний день его избивали дубинками. Он лежал на спине, бездумно пялился в глубокую синеву и чувствовал, как под действием солнечного тепла в закоченевшее тело возвращается жизнь. Не хотелось ни о чем думать, ничего не хотелось делать. Лежать бы так и лежать и смотреть в чистое синее небо. Никакой тени над головой, никакой угрозы.

Он вздрогнул.

Тень! Где…

Он не успел завершить мысль, а тень уже нависла над ним — черная, отчетливо видимая, жуткая и совсем, совсем низко. Она была, она угрожала…

Раст схватил валяющийся рядом меч, вскочил на ноги. Он огляделся. Приметы, названные Знаром, совпадали. Где-то здесь. Он принялся лихорадочно долбить свод купола вокруг себя. После очередного удара меч провалился в пустоту. Несколькими ударами он расширил лаз, перебросил перевязь меча через плечо и погрузился в узкий туннель, ведший почти вертикально куда-то вниз. Он спускался с максимальной скоростью, цепляясь за выдолбленные в стенках туннеля лунки, почти застревая в самых узких местах. Вскоре слабое, светлое пятнышко осталось далеко вверху. Ему снова стало холодно, но он знал, что это не от сырости и темноты, а от страха. Тень нависала слишком, слишком низко.

Когда погас последний слабый лучик света, туннель внезапно расширился, и нога Раста не нащупала очередной выбоины. Он тщетно пытался разглядеть хоть что-либо под собой, сделал неловкое движение, перенося центр тяжести, и сорвался вниз. К счастью, высота была не слишком большой. Он плюхнулся на твердый пол и сразу же вскочил на ноги. Не видно было ни зги. Вытянув вперед руки, он сделал пару шагов и уткнулся в стену. Передвигаясь наощупь вдоль стены, он быстро понял, что попал в очень небольшое, замкнутое помещение. И никакого намека на выход, кроме верхнего, который теперь был недоступен. Раст еще раз пошел вдоль стены, методично, через небольшие интервалы, тыча в нее мечом. Звук ударов был безнадежно глухой, но на очередном шаге стена отозвалась гулко и протяжно. Раст ударил в это место сильнее, и меч пробил тонкую перегородку насквозь. Еще несколько яростных ударов, и Раст вместе с остатками стены вывалился в соседнее помещение, с трудом удержался на ногах и замер.

Стены помещения светились приглушенным розоватым светом. Пол был покрыт узорными подстилками, а на них во множестве валялись в разнообразнейших позах ари. Все спали. Никто не отреагировал на его появление. Раст расслабился и, держа меч наготове, пошел к дальнему краю комнаты, где светился голубоватым сиянием вход. Он осторожно ступал между спящими телами. Тут и там его взгляд натыкался на остатки пищи, недоеденной или почти нетронутой. Он узнал только квил. Всего остального он и в глаза никогда не видел. И повсюду, повсюду лиственные корзинки с кристалликами для сладких грез, и кристаллики тоже были самые разные — янтарные, желтые, золотые, бурые, темно-коричневые, пурпурные. Раст никогда и не подозревал о существовании такого разнообразия!

У входа он остановился, пораженный внезапным приступом малодушия. Сейчас перед ним должна была открыться истина, сейчас ему предстоит узнать, не напрасны ли были все его усилия. Для этого надо было сделать всего лишь шаг. И он боялся сделать этот шаг. Он проанализировал свое состояние. Что-то необычайно тревожило его. Тень? Ну да, да — это само собой. Она, казалось, легла уже ему на плечи, пронизывая страхом все уровни Хэйанко. (Неужели только он один чувствует ее приближение?..).

Но было еще что-то, кроме тени, что беспокоило его, и он вдруг понял, что уже знает ответ, знает, что ждет его впереди. Они со Знаром ошиблись и сделали неправильный выбор — это не резиденция Верховного Ари. Но почему он так в этом уверен? Ответ возник в мозгу почти одновременно с вопросом. Психополе. Даже их дюжинный Стад излучал психополе, несущее повышенный заряд энергии и авторитета. В резиденции, где обитает Верховный Ари в окружении Всевидящих Мудрых, психополе должно достигать высшей степени напряженности. Попадая в его сферу, простой ари должен был трепетать от благоговейного ужаса и священного экстаза. Здесь же — самый обычный фон.

Как бы в ответ на его мысли, мимо входного проема прошла в голубом сиянии вереница каких-то бледных ари, и каждый из них осторожно тащил в руках нечто овальное, живое, мягкое и медленно пульсирующее. Зародыши, из которых позже в инкубаторе вырастут маленькие ари!

Сомнений не оставалось. Раст подождал, пока последний из вереницы не скроется с глаз, и вышел в заполненный голубым светом огромный зал. Сладкую жуть испытывал бы он в другое время от мысли, что сейчас прикоснется к самой жгучей тайне Хэйанко и увидит место, где возникает новая жизнь. Но сейчас он ощущал только беспредельную опустошенность и равнодушно оглядывал обширный зал с низкими потолками и нечто огромное в центре зала, вокруг чего бесшумно суетилось множество ари. У Раста не было нужного слова, он не знал, как назвать то, что он видит перед собой.

Это нечто было огромным, вытянутым в длину, диаметром в несколько ростов среднего ари. Оно почти касалось потолка. Оно было поделено на сегменты, и сверху по его блестящей упругой коже ползали несколько ари — не то чистили, не то массажировали. Раст медленно шел вдоль этой твари или этой живой вещи, чувствуя на коже жар, исходящий от огромного тела. Суетившиеся вокруг ари мельком поглядывали на Раста, но, увидев его меч, тут же отводили взгляды в сторону и огибали Раста стороной.

Сегменты пышущего жаром тела стали уменьшаться в диаметре. Он вышел к началу этого существа и замер, пораженный. Эта штука… это гигантское тело сужалось и завершалось торсом самого обычного ари. Да — голова, руки, грудная клетка, а ниже талии — вот это огромное, чудовищно разросшееся образование.

Но не это открытие потрясло его больше всего. По обеим сторонам этого чудовищного гибрида стояли два стражника и у каждого был меч, в точности такой же, какой сжимал в руке Раст.

Царствующая Особа! Верховный Ари!

У головы гибрида стояла цепочка робких сервов, держа наготове корзинки с пищей. Один из них закладывал порции еды в равномерно движущиеся челюсти. В пустых глазах создания не отражалось ни единой мысли.

Верховный Ари! Царствующая Особа! Она же — матка, поставляющая городу Хэйанко его население…

Тяжелый удар потряс стены и своды зала. По потолку побежали трещины, с него посыпался песок, падали куски свода. Стражи напряженно глядели вверх, сервы беспокойно шевелились. Раст горько засмеялся и отбросил ненужный меч. Ночью он готов был сражаться с чудовищами, но их не оказалось, и сражаться пришлось с самим собой. Прорвавшись в святая святых, он готов был убеждать и доказывать, но убеждать оказалось некого. Царствующая Особа оказалась просто машиной для воспроизведения потомства, а весь Хэйанко — безмозглым, хорошо отлаженным механизмом, единственной целью существования которого было поддержание этого самого существования. А те ари, дрыхнувшие в комнате с розовым сиянием, — может, это и есть Мудрые Всевидящие?..

Страшно, как будто под огромной тяжестью, затрещали деревянные балки, с потолка валились целые глыбы. Сервы метались по залу, испуская панические мыслеимпульсы.

Раст гневно задрал голову вверх, в бессильной ярости потрясая руками.

И в следующий миг своды Хэйанко, Города Мира и Спокойствия, обрушились на него всем своим весом…

Двое идут по лесу. Солнечный сентябрьский денек хорош. Воздух чист и прохладен, лес еще по-летнему зелен. После недавних дождей в нем полно грибов. Двое пришли сюда именно за ними. На них длинные плащи, а в руках посохи и корзинки. Но корзинки пусты. Занятые интересным философским диалогом, о грибах они и думать забыли. Они идут сквозь кусты, не разбирая дороги, не обращая внимания на окружающую красоту, не замечая ни того, что вокруг них, ни, тем более, того, что осталось позади.

Позади, за их спинами…

Растоптанный муравейник. След сапога.

Карл тяжело пробудился. Он кряхтя и постанывая поднялся — все тело ныло после сна на импровизированном ложе — и вышел из спасательного модуля. Островок был пуст, детей нигде не видно, поэтому он не стал утруждать себя переходом к кособокой будке на удаленном мысе.

Оправив рубашку, он постоял в нерешительности, прислушиваясь к себе. Нет, спать уже не хотелось.

Тяжело ступая босыми ногами по сыпучему песку, он побрел к воде. Ровный, сильный ветер трепал полы рубахи, развевал его седые волосы, путался в бороде. Идти стало легче лишь на узкой темной полоске, где песок был влажным и плотным и где слабо колыхавшаяся соленая влага лизала берег.

Осторожно нащупывая дно, он забрел по колено в воду, к ближайшему садку, извлек несколько раковин, привычно раздавил их в шершавых ладонях и позавтракал скользкой, отдающей йодом мякотью.

Вышел на берег, бросил пустую скорлупу в солидную уже кучу, накопившуюся за многие годы. «Пирамида, — подумал он с глухой иронией, — след человека…» Бросать пустые раковины в воду он давно уже отучился, после того, как несколько раз резал себе ступни об их острые края.

Как всегда после моллюсков захотелось пить, и он двинулся к самой высокой точке острова, бывшей в то же время и высшей точкой планеты. Целых пять метров над уровнем океана. Может, даже шесть.

Сооружение, воздвигнутое человеком на вершине острова, этот рекорд природы превышало раза в три. Воткнутая в песок раздвижная, решетчатая ферма, опирающаяся на невысокий шкаф приемо-передатчика и увенчанная зонтиком солнечной батареи, экзотическим подсолнухом тянулась к белому диску местного светила. Батарея питала приемник и опреснитель морской воды.

Старик тяжело опустился на песок у опреснителя, открыл краник и терпеливо дожидался, пока тонкая, слабая струйка не наполнит пластиковый стаканчик в нише. Надо бы взять ведро и залить в бак свежей воды, но Карл решил оставить это на потом. Стаканчик наполнился, и Карл медленно осушил его маленькими глотками. Отставил стакан, оглянулся.

У передней панели передатчика была тень от зонтика солнечной батареи. Карл поднялся, едва не потеряв равновесие под порывом ветра; чтобы удержаться на ногах, сделал несколько быстрых шагов. Под ступней что-то хрустнуло. Он пристально осмотрел песок и чем больше вглядывался, тем сильнее хмурился. На песке, перед лицевой панелью передатчика, большую часть которой занимала огромная рельефная маска из серого с искрой металлита, выложены были изощренные узоры из раковин и пустых панцирей местной морской фауны.

Багряные, пурпурные и бурые панцири крабообразных мужественно топорщили крепкие клешни, грозные шипы и отростки. Ритмическому порядку смены цвета подчинялись хрупкие экзоскелеты морских звезд — белых, кремово-розовых, как бы светящихся изнутри, и особенно красивых, яркошафранных с траурной, черной каймой. Двустворчатые раковины тоже чередовались — одни, с затейливыми спиральными рисунками на боках, как стыдливые девственницы, держали створки плотно прикрытыми, другие же были раскрыты как шкатулочки, демонстрируя на своем перламутре матовые шарики жемчужин: крупные — в одиночку, мелкие — горсточками. Среди них тяжелые спиральные раковины смотрелись дородными матронами, умело и зазывно раскрывающими свое розовое нутро. Ветер тихо гудел в их крепких стенках и закатывал внутрь песчинки.

«Опять за свое», — подумал Карл. И мрачно сказал вслух:

— Мне это не нравится.

Он поглядел на металлитовую маску, на ее нарочито огрубленные черты, огромные, закрытые глаза, скорбно опущенные уголки чувственного рта — как у героев античных трагедий, — и повторил:

— Мне это не нравится…

Перед тем как усесться в тень, он еще раз оглядел море от горизонта до горизонта. Детей видно не было. В последнее время они завели привычку уплывать на несколько дней, и ничего с этим нельзя было поделать.

«Адаптировались, — думал Карл, — хорошо адаптировались… А ведь поначалу мы думали, что вообще никто не выживет…»

Он вспомнил тошнотворный визг сирен и мигающий красный свет в доке спасательных модулей корабля. Как он, ломая ногти, активировал автоматику модуля, а Татьяна загнала в модуль стайку перепуганных, ревущих малышей и бросилась за следующей партией… А потом… потом он потерял сознание и уже никогда не узнает, как там все было, он пришел в чувство, уже когда автоматика благополучно посадила модуль на один-единственный на всей планете островок — вершину огромной океанской отмели, простирающейся на сотни, если не тысячи километров во все стороны…

Татьяна погибла. А с ней и сотни других — экипаж и пассажиры, взрослые и дети… Мертвые останки корабля кружат вокруг планеты, и только в нескольких отсеках еще теплится жизнь, и Теофил год за годом пытается связаться с каким-нибудь кораблем или обитаемым миром, чтобы вызвать помощь, и единственное, что скрашивает его одиночество — это сеансы связи с Карлом, когда они могут поболтать и отвести душу, обсуждая новости из перехваченных Теофилом отрывков галактического вещания. Новости в последнее время были какими-то совсем убогими и плоскими, так что Карл начал подумывать, а не изобретает ли их Теофил для его утешения, а помощи все не было и не было. Конечно, трудно было надеяться, что их разыщут немедленно. Они и сами не знали, в какую часть Галактики забросило их странствие по «кротовой норе». Погибли пилоты и штурманы, и некого спросить — как они ухитрились в эту самую нору провалиться, совершая заурядный рейс в хорошо обжитых пространствах…

Карл покосился на застывшую в скорбном молчании маску. Когда очередной сеанс? Он дернулся было посмотреть на солнце, но оборвал движение с ощущением почти физической боли от его бессмысленности. Здешнее солнце не двигалось. Оно было намертво впаяно в небосвод. В единственных часах Карла давным-давно села батарейка, и время в этом мире стояло. Карл старился, дети росли, дул ветер, но время стояло, и над островом нависал вечный полдень.

Карл неподвижно сидел в центре почти круглой, четко очерченной тени солнечной батареи, спиной к передатчику, лицом к морю. Над его головой ветер развевал длинные пряди сухих, разноцветных водорослей, привязанных к ферме (явно работа Мервина, как и узоры из раковин и панцырей), гудела под ветром туго натянутая на зонтичный каркас ткань солнечной батареи; море оставалось пустым — и ничего не происходило.

«…да, хорошо адаптировались, — думал Карл, — кто мог бы подумать… особенно когда кончились запасы пищи и пришлось приучаться к местной живности…»

То были кошмарные дни. Карл с содроганием вспоминал все эти болезни, которые неизвестно как и чем надо было лечить, расстройства желудков и поносы, их плач и полное свое бессилие и отчаянье.

«…теперь я им и не нужен — сами управляются… и море — как на заказ — температура воды 36 °C, можно сутками из него не выползать без опасности переохладиться или перегреться… хорошо, на отмели, вроде, особо опасных тварей нет, но рано или поздно они доплывут до глубоких мест, и кто им там может встретиться!.. Черт! рано или поздно… о чем я думаю… ведь отыщут же нас когда-нибудь… или я и сам уже не верю?.. Они уже почти взрослые… у Владимира и Клода волосы под мышками и на лобке появились… Мервин отстает в развитии, но смышлен, хитроват, на лету все схватывает… у Владимира ум другой — глубокий, основательный… прирожденный лидер… Клод, пожалуй, сильнее его, но во всем подчиняется, туповат… и девочки растут… скоро надо будет им про месячные объяснять, чтобы не пугались… что за комиссия, создатель!.. если помощь еще на несколько лет задержится — придется и роды принимать… интересно — сами догадаются, что у них для чего, или рассказывать понадобится?..»

Громкий трубный звук с моря заставил его напрячься. Что-то неуловимо изменилось во всем мире. Воздух стал как плавящееся стекло. Резкие звуки каких-то варварских труб доносились уже со всех сторон, а Карл сидел придавленный тяжелым, темным страхом и не было у него сил распрямиться и посмотреть, что происходит на море.

Наконец смог он поднять тяжелую голову, чтобы увидеть, как они выходят на берег. Сотни, тысячи, неровными рядами, повторяющими очертания береговой линии, ступали они на песок, и вода стекала по их нагим телам, капала с мокрых бород мужчин и длинных, распущенных волос женщин. А за их спинами, он ясно видел, все море до горизонта было усеяно человеческими головами, плывущими к острову. Тысячи рук сверкали на солнце, вздымаясь и опускаясь для очередного гребка, блестела кожа резвящихся между людей дельфинов. Многие из вышедших на берег мужчин были вооружены короткими, крепкими шипами или зазубренными, длинными костяными мечами меч-рыбы. На женщинах были ожерелья из мелких пурпурных ракушек, затмевающих яркостью подрагивающие соски, многие носили переброшенные через плечо пучки мягких водорослей, в протянутых вперед ладонях они несли горстки жемчуга, яркие веточки редких кораллов, причудливые раковины. Те, что уже были на берегу, пели какой-то гимн, и звуки его все крепли и нарастали по мере того, как к поющим присоединялись выходящие из моря. Высокие женские голоса выпевали длинную мелодичную фразу, слов которой Карл не мог разобрать, а когда фраза, уходя в звенящую высоту, резко обрывалась, мужские голоса как бы ставили за ней точку, выдыхая низкое, грозное А-УУ-МММ, после чего раздавался варварский трубный рев длинных, закрученных винтом раковин…

Они приближались к Карлу, но, казалось, его не замечали. Их взгляды были устремлены на металлитовую маску на панели передатчика. Впереди всех двигалась невысокая, худощавая фигурка. Карл с трудом узнал Мервина. В растянутые мочки ушей мальчика были вставлены веточки черного коралла, грудь закрыта рядами ожерелий и панцырем громадного краба. В правой руке — посох или жезл из длинной, извилистой ветви того же твердого, тяжелого коралла.

Мервин поднял руку, и первые шеренги остановились, сдерживая напор идущих сзади рядов. Мальчик подошел ближе к передатчику, не отводя глаз от неподвижной маски, медленно опустился на колени. Положил черный посох на белый песок, протянул вперед руки и обратился к маске распевным речитативом. И снова Карл не мог понять слова. Маска оставалась застывшей, рот ее был искривлен в издевательской ухмылке, глаза закрыты. Мервин повторил свой призыв. Он как будто ждал чего-то и не получал ответа. Глаза его скользнули вниз, и он увидел раздавленную Карлом раковину. Лицо мальчика исказилось гневом, и он впервые посмотрел прямо на Карла. Его глаза горели жутким огнем.

«Святотатство!» воскликнул Мервин тонким голосом, и заледеневший от страха Карл услышал грозный рев толпы: «Святотатство!»

Ужас не давал Карлу пошевелиться, он знал, что пришел его конец, он не мог даже кричать, и ему ничего не оставалось, как прибегнуть к единственному способу спасения. Он проснулся.

Он вскочил на ноги, все еще трясясь от пережитого, и дико озирался вокруг.

Солнце и ветер. Белый песок и пустое море.

Гулко гудит солнечный зонт.

Он пришел в себя. Сердце перестало колотиться в груди, дыхание выровнялось. Он отметил, что решетчатая ферма опять сдвинулась к самому краю шкафа. Это была вечная его забота — не дать ей упасть. Зонт солнечной батареи сильно парусил под ветром и постоянно норовил спихнуть ферму с передатчика. Закрепить ее было нечем. Карл хотел толкнуть мачту назад, на середину, но чувствовал себя слишком слабым.

«Ладно, подержится еще. Дети вернутся — передвинем».

Веки серой маски на панели передатчика дрогнули и раскрылись. Зрачки-объективы обшарили горизонт, сфокусировались на Карле. Губы маски зашевелились.

— Привет, Карл, — сказала маска приятным низким, но явно искусственным голосом.

Карл с ненавистью посмотрел на нее.

«Убить мало идиота, который додумался снабжать вокодеры лицом, да еще и с мимикой, — подумал он, — наверное, воображал, что это ужас как забавно и остроумно…»

— Что с тобой, Карл? Ты скверно выглядишь, старина, — сказала маска. — Что-то случилось?

Карл подумал, что давным-давно забыл, как звучит настоящий голос Теофила, да и лицо, если честно, тоже. Теофил для него был теперь этим лицом и этим голосом.

— Посмотри вниз, перед собой, — сказал Карл наконец.

Мимика маски выразила удивление, глаза опустились и пробежались по ракушечно-панцырным узорам.

— Ну что — красиво…

— Мервина затея?

— Они все этим занимались, но, в общем-то, да, его. А что?

— Так они, значит, тут были, пока я спал? И меня не разбудили…

— А зачем? Они ненадолго, а потом снова ушли в море.

Карл мрачно смотрел в песок. Он проспал возвращение детей и сеанс связи. То и другое — главные составляющие его жизни на острове. И вот он проспал, и его не удосужились разбудить.

Со связью вообще было дело темное. Карл никак не мог уловить закономерности, когда передатчик начинал работу. Теофил что-то объяснял про необходимые условия, про необходимые слои в ионосфере, про особенности орбиты мертвого корабля… В данном случае, значит, связь была несколько часов назад. А бывало, что между сеансами проходило несколько стандартных суток, по крайней мере, по внутреннему ритму организма Карла.

— Мне это не нравится, — мрачно сказал Карл.

— Что?

— Вот эти узоры.

— А по-моему, очень мило.

— Узоры хороши, но мне не нравится то, что за ними стоит.

— Что же?

— Культ, вот что! Все это сильно смахивает на ритуальное жертвоприношение. И у меня ощущение, что ты это поощряешь.

— Ты опять за свое, Карл!

— У меня есть убеждения, и я от них никогда не отступлюсь.

— Но ведь это игра, Карл.

— Это опасная игра. И я тебе уже говорил, к чему она может привести.

— Слушай, Карл, мы с тобой уже не раз спорили об этом, я не хочу попусту сотрясать воздух. Пойми, ты воюешь с ветряными мельницами. Если нас в скором времени разыщут, то вся проблема решается сама собой. Если же нет — ты ничем не сможешь помешать им в создании своей мифологии и религии…

— Я этого не допущу!

— Да пойми же ты, папа Карло, тебе это не под силу. Законы социальной психологии так же незыблемы, как законы физики. Вспомни древнюю историю. Не было на Земле народа без мифологии и религии…

— А здесь будет!

— Упрям ты, Карл… Хорошо, представим, что нас никогда не разыщут. Детишки уже неплохо приспособились; начнут плодиться и размножаться… Жить им, конечно, придется в море, на острове места не хватит… Ну, да они уже и так в воде большую часть времени проводят… Эволюционируют в каких-нибудь дельфинов или тюленей. И может статься, что вообще перестанут быть разумными — если слишком хорошо приспособятся к среде. Много ли ума надо, чтобы за рыбами гоняться да моллюсков собирать? Для этого и инстинктов хватит…

— Вот потому я и хочу дать им знания и как можно больше, чтобы они не забыли, кто они и откуда.

— Знания? Какие знания? Надеюсь, ты согласишься, что в плане добывания пищи ты их ничему научить не можешь. Ничего практически полезного из твоих речей они не извлекут. Ты можешь только рассказывать им сказки про огромные города, летающие корабли и людей, умеющих делать чудесные вещи.

— Но мы-то знаем, что это не сказки!

— Мы знаем, а им остается только верить твоему честному слову, что все это правда. Пифагорейский аргумент — Учитель сказал! Давай, насаждай авторитарный стиль мышления.

— Я обучу их принципам научного мышления.

— Да на кой черт они им нужны? Все это будет чистейшей абстракцией. А что конкретного ты им можешь показать? Два основных принципа научного метода познания — это повторяемость изучаемого явления и воспроизводимость этого явления в эксперименте. Ты можешь объяснить им устройство этого передатчика и создать еще один такой же? Или хотя бы второй стаканчик для опреснителя?

Поскольку Карл не отвечал, Теофил продолжил:

— У нас тут все уникально. Один-единственный на всю планету остров, на нем один старик с длинной седой бородой и при нем одно говорящее лицо и один упавший с неба ковчег. Уникальность и неповторимость — это уже атрибуты чуда и сфера интересов религии. Плюс твои рассказы про летающих среди звезд людей и о том, что мы сами пришли сюда с неба. Кстати, о звездах, ты уже пытался им объяснить, что это такое? Ведь увидеть их они смогут, лишь доплыв до обратной стороны планеты…

Карл и на этот раз ничего не ответил.

— Словом, тут у нас есть все компоненты для вполне приличной религии, которая и должна иметь дело с уникальными феноменами — со всем миром в целом, и с уникальным и неповторимым «я» каждого из нас… Знаешь, у большинства примитивных народов прошлого описание рая, куда отправляются души умерших, совпадало с описанием местности, откуда некогда пришли их дальние предки. В нашем случае любящие родители будут объяснять своим детишкам, что их предки жили в раю, на небесах (и это, заметь, будет чистой правдой!), в странном месте, где было больше суши, чем воды…

Карл все так же угрюмо молчал, и маска на панели передатчика после паузы заговорила с мечтательной интонацией:

— А ведь, ей-богу, неплохая религия получится! Они будут совершать паломничества к святой земле, которой для них станет наш островок… Думаю, это лучше всех твоих наставлений поможет им сохранить память о своем происхождении и знание того, что жизнь — нечто большее, чем просто добывание пищи. В каком-нибудь поколении у них отыщется гений, который сможет изложить систему этой веры в возвышенной и поэтической форме… Чувствую, это будет великолепная эпическая поэзия, что-нибудь на уровне Бхагавад-гиты… А я у них буду чем-то вроде оракула…

— Ты так говоришь, как будто наверняка знаешь, что меня переживешь, — угрюмо проговорил Карл, пристально глядя на маску.

Теофил очевидно смутился.

— Э-э… не обращай внимания, это я так — фантазирую.

Карл яростно ткнул пальцем в маску.

— Я твои фантазии насквозь вижу! Так вот, запомни, — не бывать тебе у них богом!

— Ты что, Карл! Я разве претендую?! Я только хочу, чтобы они верили в небесного бога, а еще лучше — во многих небесных богов и ни в коем случае не сотворили бы бога на земле… то есть, тьфу, в воде, чтобы не было у них культа кого-либо из своих — история показывает, сколько крови тогда проливается… Особенно история XX века.

— Не собираюсь препираться с тобой, Теофил, ты кого хочешь уболтаешь. Но запомни одно — я не допущу никаких богов и религий. Я не допущу, чтобы реальность они подменяли иллюзиями. Знаниями и только ими они будут руководствоваться в своей жизни, знаниями, а не верой. Ты понял? Знаниями, а не верой!..

— Понял, Карл, да ты не волнуйся, успокойся, пожалуйста…

Маска вдруг приняла совсем другое выражение, глаза-объективы нацелились куда-то за спину Карла.

— А-а! — закричал Теофил радостно. — Вот и дети… Боже, что это они тащат?..

Карл обернулся. Все пятеро были уже на берегу, вода стекала ручьями по их смуглой коже, покрытой белой соляной коркой. Владимир и Клод, тяжело дыша, тащили над собой и чуть впереди себя громадную, жуткого вида рыбину, насаженную на два костяных меча. Как будто хоругвь несли. Мервин опасливо держался в сторонке, Лила и Хельга радостно визжали, приплясывали и хлопали в ладоши.

Рыба казалась окончательно смирившейся со своей участью, но когда ребята свалили ее на песок у ног Карла, вдруг забилась и задергалась. Карл осторожно отступил от нее. Судя по грозному виду, по костяному щипастому воротнику у жаберных щелей, по всем топорщащимся отросткам, шишкам и буграм на панцырных пластинах, создание было безобидным, не хищником, однако на шипах мог оказаться яд.

Владимир и Клод исполняли вокруг твари дикарский танец, размахивая в воздухе костяными мечами; бессвязно и бестолково, перебивая друг друга, выкрикивали историю своего подвига.

Карл только переводил глаза с одного на другого, пытаясь хоть что-то уразуметь.

— …она за рифом, а я как нырнул…

— …а я ее сбоку, а она…

— …она как рванется…

— …а я ее бац! а гарпун соскочил…

— …а тут я…

— …врешь, я!..

— …сам врешь! Я ее точно под жабры, а он…

— …это ты врешь! Дядя Карл! Он все врет! Я первый…

Они уже не плясали, а стояли друг против друга, обмениваясь злобными взглядами. А в руках костяные мечи.

— Ребята, — сказал Карл, — успокойтесь, вы что?..

— Это я вру?! — кричал Владимир, наступая на Клода. — Ты, слизняк, повтори, что ты сказал!..

— Дядя Карл, скажите ему…

— Так ты еще и ябедничать!..

Владимир толкнул Клода в грудь, тот отлетел назад, затылком ударился о ферму солнечной батареи и сшиб ее со шкафа передатчика. Ферма упала на грунт с глухим звуком, спицы зонтика солнечной батареи погнулись. Клод лежал навзничь, вытаращив глаза, на лице его застыло глупо-изумленное выражение. Карл с ужасом увидел, что из-под его затылка на белый песок вытекает струйка крови. Карл впал в бешенство, в голове у него помутилось. Он шагнул к Владимиру и, трясясь от ярости, заорал:

— Ты… ты, ублюдок! Вон с глаз моих!..

Владимир выронил костяной меч и метнулся прочь. Девочки испуганно жались друг к дружке и всхлипывали. Бледный Мервин медленно пятился в сторону модуля.

«Успокойся, болван, — приказал себе Карл, — ведь это дети… они еще дети…»

Он обернулся и наклонился над Клодом. Его все еще трясло.

Клод уже подымался все с тем же глуповатым выражением на лице. Карл запустил руку в его густую шевелюру, поднял волосы на затылке, осмотрел рану. Ничего страшного — просто рассек кожу.

— Иди в модуль, — хмуро приказал ему Карл, — там есть еще пластырь в аптечке, пусть Мервин или девочки заклеят…

Клод поплелся к модулю, на каждом шагу оглядываясь.

Карл тяжело опустился на песок, держась за сердце. Прямо перед ним оказалась тупая, страшная морда рыбы. Губы ее шевелились.

До ушей Карла донесся шепот:

— …Карл, скорее… я умру… поторопись, Карл…

Карл глядел на рыбу, вытаращив глаза.

Только через пару секунд до него дошло, что шепот доносится со стороны передатчика.

Серая маска на панели трагически искривившись шептала:

— Карл, скорее… скорее поставь назад ферму… энергия иссякает… я умру…

Карл с трудом разлепил обезвоженные губы.

— Что ты несешь, Тео? От чего это ты умрешь? Поставим мы сейчас ферму, но надо же сначала зонт выправить… Ну, разрядится аккумулятор… пропустим пару сеансов связи…

— Дурак!.. Я же здесь… здесь…

Карлу стало страшно.

— Ничего не понимаю. Что значит — здесь? В передатчике?

— Боже мой, да неужели ты ничего за эти годы не заподозрил? Неужели не понял, что все эти новости я сам выдумывал?! Я думал, ты давно догадался, только поддерживаешь игру… Нету никакого корабля там, наверху, он испарился при взрыве… нету никакой связи… То, что перед тобой — это не только передатчик, это еще и бортовой когитор. Моя личность записана в его памяти. Я только здесь и больше нигде…

— Ты лжешь! Это невозможно!

— Перед самой катастрофой я работал с большим корабельным когитором. На мне был шлем Дойлида, я находился в прямом контакте с процессором. Через психополе. Мое тело погибло сразу же, после первого взрыва. А я остался там… в памяти большого когитора. А за секунду до гибели корабля он перекачал информацию с записью моей психики, то есть меня самого, в память бортового когитора спасательного модуля… Я здесь, а там, на орбите, ничего нет… Скорее, Карл, поставьте ферму…

Карлу показалось, что небо стало тяжелым и низким, оно обрушилось на него и прихлопнуло к маленькому островку. Его пробрал озноб, крупная дрожь прошла по телу. Вот уже больше десяти лет он топчет свою будущую могилу. Корабля не было, надежды не было, над головой пустота, мир стал плоским, его вертикальное измерение никуда не вело, небо замкнулось.

Карл снова ощутил, как красная пелена застилает ему глаза, кровь гулко стучала в черепе, он не видел маски, но знал, что ее глаза-объективы умоляюще глядят на него.

— Ты лжешь, Теофил! — Слова вырывались из глотки с каким-то клекотом. — Ты лжешь! Я сейчас поставлю ферму, но только если ты признаешь, что все это — очередная твоя дурацкая шутка! Слышишь, Теофил, шутка, выдумка, ложь!.. Скажи, что это ложь, иначе я не буду ставить ферму…

Тихий, еле слышный шепот:

— Да, Карл, ложь. Прости меня — это дурацкая шутка…

Тишина.

Карл нашел в себе силы встать, подозвал Владимира и Мервина. Они быстро расправили зонтичные спицы и водрузили мачту на место.

Только после этого он посмотрел на неподвижную маску. Ему не нравилось ее выражение. Гримаса отчаянья, искривленный в сардонической ухмылке рот.

— Дурак, — сказал вслух Карл. — Нашел время шутить. Выскажу я все, что о тебе думаю, во время следующего сеанса…

Он уже успокоился, пришел в себя. День выдался беспокойный, но все ценности его маленького мира снова выстроились в гармоническое целое. Над головой летел корабль, и Теофил, этот черный юморист, рано или поздно свяжется с каким-нибудь миром или кораблем и вызовет помощь… Все в порядке. То, что маска молчит, ничего не значит — просто корабль зашел в область радиотени…

Вечный полдень над островом.

Надо только тщательно следить, чтобы мачта снова не свалилась.

Ему показалось, что в стороне, противоположной солнцу, он видит яркую светящуюся точку. Несомненно, это корабль. Раньше ему никогда не удавалось его увидеть. Точка быстро прорезала небосклон и ушла за горизонт.

Пророки, архангелы, Иоанн Креститель,

Кто на Крещенье бил в лицо железным снежком!

За то, что забывала вас, — вы меня прострите!

Я нимбы нарисую вам яичным желтком.

Я ночью прокрадусь сюда. Вот киноварь в банке.

Вот бронза сусальная — для ангелов она.

Допрежь маханья кисти я повторю заклятье:

Все ваши золотые, дорогие имена.

Кого я позабыла? — что ж, не обессудьте:

Какое Время длинное — такая и родня!..

Вы глянете в меня со стен, любимые?.. — нет, судьи!

Хоть не судимы будете — вы судите меня.

Святой мой Николай — родитель мой бесценный…

На кухне спишь, уткнувши лоб в сгиб сухой руки.

В моей крови идут твои отчаянные гены:

Гольфстримом — сурик! Тихий свет индиговой реки…

Тебя пишу одним мазком. Темно и сыро в храме.

Опасно свечи зажигать — увидят меня.

Но первую свою любовь пишу в алтарной раме —

Наощупь, бешено, светло, во мраке, без огня.

Святой Григорий Богослов, ты говорил прекрасно!..

В гобой консерваторский дул. Мне воблу приносил.

Я киноварью плащ тебе малюю — ярко-красный.

И улыбаюсь над собой — ведь плакать нету сил.

Была я дерзкой девушкой. Не верила в Бога.

Святой мой Игорь покупал перцовку и табак.

От наших тел-поленьев свет стоял в жилье убогом!..

А в белой полынье окна — аптека и кабак…

Святой архангел Михаил! Прости мне, если можешь.

Мой грех был. И на свете нет ребенка от тебя.

Но ребра, твой худой живот я помню всею кожей.

Сошел с ума ты. Души врут. Правдивы лишь тела.

Святой целитель Валентин — блатняга в куртке голубой!..

Познавший суд и решетки ржавой вкус!..

В тюрьме немых морщин твои рисую губы.

Но не боюсь. И не люблю. И даже не стыжусь.

А там, в квадрате золотом, кто затаился в синем?..

Иркутский рынок, синий снег — за грозными плечьми…

А улыбка — детская. Святой ты мой Василий,

Благодарю, что в мире мы встретились — людьми.

Но снова в горы ты ушел. Байкал огромный вымер.

Я вздрагиваю, слыша в толпе — прощальный крик!

Псалом утешения мне спел святой Владимир,

Серебряный Владимир, певец, седой старик!

О, как же плакала тогда, к нему я припадала!

О, как молилась, чтоб ему я стала вдруг — жена!..

Но складки жесткие плащей я жестко рисовала,

Швыряла грубо краску там, где злость была нужна.

И на доске во тьме златой толклись мои фигуры —

Неужто всех их написать мне было по плечу?.. —

Бродяги, пьяницы, певцы, архангелы, авгуры,

И каждый у груди держал горящую свечу.

Да что же у меня, однако, получилось?

Гляди — Икона Всех Святых на высохшей доске…

Гляди — любови все мои, как Солнце, залучились!

Я с ними — разлучилась. Лишь кисть — в кулаке.

Лишь эта щетка жесткая, коей храм целую,

Закрашивая камень у жизни на краю!

Икону Всех Святых повешу одесную.

Ошую — близко сердца — только мать мою.

1

В последнее время Кирилл стал плохо спать. Вечером, когда их всех привозили из Головомойки, когда голова раскалывалась, разламывалась, разваливалась от сверлящей мозг боли, он, с трудом, пересиливая тошноту, выхлебывал свой бачок устричноподобной склизлой похлебки, шатаясь от усталости, выстаивал вечернюю поверку, затем добирался до барака, валился на свое место и мгновенно засыпал. Но уже под утро, еще затемно, собственно, еще ночью, он просыпался и до самого подъема неподвижно, без сна, лежа на поросших грубой древо-шерстью нарах, мечтая о куреве. Он перебирал в уме все марки сигарет, которые ему доводилось курить: от легких болгарских, ароматизированных и витаминизированных, с традиционным фильтром, до контрабандных турецких с голубым табаком, с кашлем затягивался деревенским самосадом-горлодером и даже опускался в самую глубь воспоминаний, в детство, когда они вдвоем с дружком Вихулой забирались в дальние уголки виноградников и тайком от всех, а главным образом прячась от сторожа деда Хрона, курили крупно протертые сухие виноградные листья. Сейчас бы он курил любые — дубовые, кленовые, любой лиственный эрзац, но здесь, в лагере, не росло ничего, кроме деревьев-бараков, а о листьях редкого местного лесочка, начинавшегося сразу же за усатой оградой, можно было только мечтать.

Он перевернулся на другой бок — раздразнил себя, даже засосало под ложечкой, — и, уставившись в сереющую предрассветную мглу, постарался не думать, забыть, выбросить из головы все о сигаретах, папиросах, сигарах, трубках, мундштуках, самокрутках, листовом и нарезном табаке, заядлых и посредственных курильщиках… вплоть до последней затяжки, последнего глотка крепкого, сизого табачного дыма. Энтони никогда не курил, в его время еще не курили — он здесь давно, девять лет, «старичок», старожил местный, можно сказать, обычно в лагере больше семи лет никто не протягивает; Нанон забыла, что такое курить… и Портиш тоже, а Михась, как сам говорил, так вообще не брал в рот этой отравы, и Лара не пробовала… Ну а пины, так те совсем не знают, что это такое, тоже не пробовали, не нюхали табаку… Да и откуда им знать, что это такое?! Да и сам ты, Кирилл, давно перегорел, перетерпел, забыл о нем и вдруг — на тебе! — вспомнил, всплыло в памяти, засосало, разбередило душу… Он застонал и судорожно вцепился в деревянную шерсть нар. Боже, не думать, только не думать, выдавить из себя, пересилить!.. Клещами впивается и сосет, сосет, накатывается тошным клубком темноты, началом сумасшествия, «пляской святого Витта»… Когда всех в очередной раз привезут из Головомойки и все вылезут из драйгера как люди, как пины, живые, пусть шатаясь от ноющей пустоты в голове, с прочищенными, опустошенными мозгами, ты, лично ты — Кирилл Надев! — с выпученными, налитыми кровью глазами грянешься с борта на твердый, серый, со скрипящей, как тальк, пылью плац и начнешь по нему кататься, судорожно извиваясь, завязываясь в узлы, и выть, выть по-звериному сквозь бешеную пену, хлопьями летящую изо рта… А все будут молча стоять вокруг тебя неподвижным скорбным кругом: худые, изможденные, с потухшими пустыми глазами — небритые серые мужчины, ссохшиеся корявые женщины и пучеглазые пины. И никто не поможет тебе, не схватит, не скрутит, не надает пощечин — очнись! — потому что это бесполезно, ни к чему, уже пробовали… А затем подоспеет смерж, эта падаль, этот слизняк, полупрозрачная манная каша, разгонит всех и направит на тебя леденящее душу жерло василиска. И только тогда ты наконец замрешь, успокоишься — навсегда! — закостенеешь скрюченной статуей, монументом боли — вечным проклятием смержам, лагерю, Головомойке…

Сигнал подъема сорвал его с нар, швырнул на пол, еще дурного, всего в холодном поту, и, болью взрываясь в голове, погнал на плац. С верхнего яруса нар, постанывая и всхлипывая, сыпались пины, с нижнего, крича от боли и отчаянно кляня все на свете, вскакивали люди, и все вместе бурлящей толпой выносились из барака.

Уже рассвело. Рыжий холодный туман, ночью окутывавший лагерь, последней дымкой уползал сквозь усатую ограду в лес. Деревья-бараки, выращенные правильными рядами на территории лагеря, резко очерчивались мокрыми и черными от росы боками.

Все выстраивались в две шеренги — люди, пины, лицом друг к другу, согласно номерам: четный — пин, нечетный — человек. Стояли молча, зябко ежась, переминаясь с ноги на ногу. Большинство тоскливо смотрело, как последние клочки тумана беспрепятственно просачиваются сквозь ограду.

Поверка началась с восемнадцатого, углового барака. Учетчик-смерж неторопливо полз между шеренгами, часто останавливался, дрожа мутным белесым холодцом, и снова катился дальше. Он распустил восемнадцатый барак, семнадцатый, шестнадцатый зачем-то оставил стоять, пятнадцатый тоже отпустил и, наконец, подобрался к четырнадцатому, крайнему на этой линии.

«Слякоть ты вонючая, — кипятился Кирилл. — Ползешь, выбираешь, оцениваешь… А мы стой и не шевелись, вытянись в струнку и молчи, как в рот воды… Жди, пока ты сосчитаешь и соизволишь распустить всех, а то еще и оставишь стоять, как шестнадцатый барак».

Смерж медленно продефилировал вдоль строя, подкатил к Портишу и остановился. Портиш вытянулся как новобранец, затаил дыхание — ну, чего встал, чего тебе от меня надо? — а смерж тихонько подрагивал под прозрачной оболочкой варилась манная каша, набухала и, наконец, лопнула воздушным пузырем. Портиш судорожно вздохнул, из глаз покатились слезы. Он еще сильнее вытянулся и застыл. Смерж удовлетворенно заурчал, будто пустым желудком, и покатился дальше. По шеренге распространилась слезоточивая вонь.

«Ах ты дрянь! Клозет, сортир ходячий! — сцепил зубы Кирилл. — Ничего, придет время, мы с тобой за все, за все посчитаемся! Дай только случай!»

Смерж дополз до конца строя и остановился. Затем собрался в шар. По его поверхности кольцами заструились радужные бензиновые разводы. Строй пошатнулся, словно от удара взрывной волны, кое-кто застонал. В головы ударила тупая ноющая боль, и тотчас по лагерю далеким эхом прокатился низкий, без всяких интонаций, Голос:

— Четырнадцатый барак. Тридцать седьмого нет. Где? Где?

В строю зашевелились, приглушенно заговорили.

Тридцать седьмой… Нечет, нечетный. Человек. Кого нет? Кого? Лариша… Кого? Лариша нет! Куда его черти унесли? Стоять теперь часа три, как шестнадцатому, еще и жрать не дадут… Голову откручу, сволочи!

Голос назвал наобум несколько нечетных номеров, и они бросились искать. Собственно, все было ясно. Искать Лариша было бесполезно. Его не было. Его просто уже не могло быть. Никто еще не выдерживал зова утренней поверки. По крайней мере, из живых.

Болван, молодой, зелень буйная, тоже мне, нашел выход. Всего полгода в лагере, а уже умнее всех — вот, мол, я какой, не вы все, не вам всем чета, не хлюпик какой-нибудь… Вы тут как хотите, сгнивайте заживо, сушите себе мозги в Головомойке, хлебайте грибную склизлую бурду, вытягивайтесь строем перед смержами, пусть они высасывают ваш разум, ваши мысли… А я не могу так. Не хочу. Не желаю! Я… пошел. И бац себя самодельной бритвой по венам. Или по горлу. Или как-нибудь еще… Только ты болван, поросль зеленая, не уйдешь ты так ни от кого, никто так еще не уходил, ни один. А пробовали… Но пока в тебе еще что-то есть, пока еще хоть что-то можно высосать из твоей головы, пока ты способен еще читать и думать и не осталась от тебя только пустая безмозглая шелуха, не отпустят тебя смержи просто так, за здорово живешь, ни в какую не отпустят, восстановят как миленького, как новенького, будто только мать родила, без царапинки, без заусеницы, свеженького как огурчик… И запрут в Головомойку суток на двое для профилактики. И выйдешь ты оттуда как шелковый, тише воды, ниже травы, высосанный, высмоктанный, уже не человек, а ошметья человеческие. Полуидиот. Как Копье, как Васин. И уже не захочешь себе резать ни вены, ни горло…

Лариша нашли за бараком. Бенц и Энтони вынули его из петли и, подхватив под мышки, поволокли между шеренгами. Они неуклюже семенили, шли не в ногу, и распухшая, багрово-синяя голова Лариша раскачивалась из стороны в сторону на вытянувшейся шее, поочередно кивая то пину, то человеку.

Подкатил малый белый драйгер, и Лариша взгромоздили на верхнюю платформу. Водитель-смерж повертелся в седле, развернул драйгер и неторопливо тронул его на Слепую дорогу.

Машина медленно поползла по земле, переваливаясь на ухабах, и труп Лариша заерзал по платформе, качая большими плоскими ступнями ног.

«Вот и все», — тоскливо подумал Кирилл. Драйгер подошел к воротам, приостановившись подождал, пока они не распахнулись, и, резко, с места увеличив скорость, погнал по дороге к Головомойке, подняв тучи пыли. Тело Лариша запрыгало по платформе, как большая тряпичная кукла пелеле, и в лагерь донеслось гулкое грохотание листового железа. Вот и все… Драйгер въехал в рощу и скрылся из глаз. Тарахтенье мотора и грохот железа сразу стали глуше и на тон ниже. Кирилл прикрыл глаза. Прощай…

Кто-то толкнул его в бок, он вздрогнул от неожиданности и резко повернулся. Рядом стоял Портиш и внимательно, чуть снизу из-под мохнатых бровей, смотрел на него.

— Чего надо? — окрысился Кирилл.

Портиш удивленно выпучил свои и без того навыкате глаза, задержался взглядом на лице Кирилла, затем увел глаза в сторону.

— Чего, чего… Стоишь как истукан, — сказал он. — И глаза закрыл. Уж я чо подумал…

Кирилл хотел огрызнуться, но тут увидел, что на плацу стоят только они вдвоем. Он растерянно огляделся. Не было даже шестнадцатого барака, оставленного за какую-то провинность. И четырнадцатого барака тоже не было… Под землю они провалились, что ли? Он посмотрел на Портиша.

— Где все? — хрипло спросил он.

Портиш подозрительно покосился на Кирилла:

— Что — где?

— Ну все. Лагерь где весь?

Портиш наконец понял.

— Спал ты, что ли? — Он зло сплюнул в пыль. — Отпустил учетчик всех. Как подарочек преподнес…

Он ожесточенно заскреб свою цыганскую буйную бороду, а затем, собрав ее в кулак, немилосердно дернул и, охнув, удовлетворенно зашипел. То ли от боли, то ли от удовольствия.

— Все равно ж гад припомнит нам этот подарочек! Не на плацу, так в Головомойке или в самом бараке…

Портиш ожег Кирилла взглядом, словно это он был учетчиком-смержем, и вдруг заорал:

— Ну, чего стоишь, блястки выпялил?! Идем! Скоро давать жрать будут…

Кирилл тоскливо посмотрел в сторону ворот. Со Слепой Дороги, издалека, уже только чуть слышно долетало буханье стальных листов платформы. Значит, никто тебя, кроме меня, не провожал. Никто. Все разбежались… Он тяжело вздохнул и зашагал вслед за сильно косолапящим Портишем. Хоть бы меня в свое время кто-нибудь вот так же проводил взглядом…

Солнце поднялось уже довольно высоко и стало слегка припекать. Последние клочки тумана исчезали, высохли намоченные росой стены деревьев-бараков, их окна и двери начали постепенно зарастать, чтобы вечером, когда все вернутся из Головомойки, вновь открыться и принять в вонючее логово на жесткие насесты нар усталые, измученные тела.

За бараком, на жестком, как обрезки белоснежного пенопласта, мхе уже сидело несколько человек и пинов. Безрадостное это было зрелище. Унылое. Пины забились в куцую тень барака и о чем-то приглушенно пересвистывались. Люди же понуро молчали. Кто сидел на корточках, поджав под себя ноги, кто полулежал, облокотясь на руку. Словно ждали чего-то. Спрашивается, чего можно ждать? Разве что утреннюю баланду…

На Портиша с Кириллом никто не обратил внимания, только Пыхчик бросил косой взгляд, когда разбитые всмятку ботинки Кирилла остановились возле его лица.

— Ну? — сказал Кирилл.

Пыхчик молча подвинулся.

Кирилл нагреб мха под стену барака и сел. Портиш опустился рядом на колени, пошарил у себя за пазухой и достал тряпичный сверток.

— Сыграем? — предложил он, заглядывая в глаза Кириллу. В свертке затарахтели костяные фишки.

Кирилл покачал головой, прислонился спиной к стене барака и прикрыл глаза.

— Ну, во! А чо я тебя ждал?

Кирилл только пожал плечами. Хотелось прилечь и подремать, но с правой стороны лежал Пыхчик, а слева сидели Михась с Ларой. Лара уткнулась Михасю в плечо, в ветхую, разлезающуюся просто на глазах куртку и плакала. Он успокаивающе гладил ее по спине.

— Ребеночка хочу! — всхлипывала она. — Слышишь, хочу! Маленького, кричащего… Я родить хочу!

Кирилл поморщился. Опять завела! По три раза на дню… Портиш фыркнул.

— Бабе что надо? — рассудительно произнес он. — Бабе мужика крепкого надо.

Лара вздрогнула и впилась в Портиша опухшими от слез глазами.

— Ты, пенек кривоногий! — с ненавистью крикнула она ему в лицо. — Это кто — ты мужик крепкий?!

Она вскочила. Михась хотел ее удержать, но она его оттолкнула.

— Мужики! — крикнула она. — Знаю я всех вас! Все вы одинаковы!

Михась вскочил рядом с ней, схватил за плечи.

— Да пусти ты меня! — Она снова попыталась отпихнуть его. — Глаза б мои вас не видели! Мужики! Тоже мне!.. Вам что надо?

Она наклонилась над Портишем.

— Вам только одно и надо — и довольно! Тьфу на вас!

Плевок застрял у Портиша в бороде, глаза у него налились кровью, он вскочил:

— Ты что, баба, сдурела?!..

Может быть, он и ударил бы, но тут из-за барака вынырнула сухопарая фигура Льоша в пестрой, переливающейся всеми цветами неснашиваемой курте, смотревшейся в сравнении с тряпьем остальных лагерников откровенно вызывающе и являющейся не только отличительной приметой Льоша, по которой его узнавали издалека, но также и предметом зависти большинства. Льош мгновенно оценил обстановку и положил руку на плечо Портиша.

— Докатились, — сдержанно сказал он. — Уже кидаемся друг на друга, как звери…

Он сильнее надавил на плечо Портиша.

— Сядь.

— А я что, — забубнил Портиш и поспешно опустился на землю. — Я ведь ничего… Она все. Сказать, право, нельзя…

Лара снова уткнулась в плечо Михасю и, давясь слезами, что-то пытаясь сказать хрипящим, сорванным голосом, зарыдала.

— Ну, что ты, что ты, — безуспешно принялся утешать ее Михась, одной рукой гладя ее по волосам, а другой легонько похлопывая по спине.

Льош отстранил Михася, взял лицо Лары в ладони и стал массировать ее виски. Через мгновенье спазм отпустил ее горло, руки безвольно, плетьми, повисли вдоль тела — она теперь только еле слышно всхлипывала, а затем и вовсе затихла.

— Вот и все, — пробурчал Портиш. — А шуму-то, шуму…

Корявыми пальцами он принялся, как гребенкой, вычесывать плевок из бороды.

— Да, шуму действительно многовато, — вздохнул Льош и передал Лару в руки Михасю.

— Посиди с ней немного, пока успокоится.

— А в том, что она хочет ребенка, — проговорил он уже Портишу, — даже здесь, в этих условиях, ничто не смешно и не предосудительно. Произвести на свет нового человека никогда не было смешно. И родить его — не только высшее и прекраснейшее предназначение женщины, но и огромнейшее счастье.

— Особенно здесь, — желчно подхватил Кирилл. — Смержам на потеху…

Льош грустно посмотрел на Кирилла.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имел в виду, — тихо, глядя в глаза Кириллу, сказал он. Затем перешагнул через вытянутые ноги Пыхчика и направился к пинам.

Пины прекратили пересвист и выжидательно повернули к нему головы.

— Привет честной компании! — шутливо поздоровался Льош и присел рядом с пинами на корточки. Ослиные уши пинов доброжелательно зашевелились.

— Здравствуй, Василек, — персонально поздоровался Льош с крайним из пинов и что-то быстро просвистел ему.

Пин внимательно склонил голову и вдруг, подпрыгнув, вскочил на короткие десятисантиметровые лапки и закачался на них. Льош выжидательно замолчал.

— Не знаю, — наконец сказал Василек патефонно-хриплым писклявым голосом. Будто и не он сказал, а старую, заезженную пластинку поставили на большую скорость. — Я думаю, что следует посоветоваться с Энтони…

Кирилл устало закрыл глаза. Хотелось спать и страшно хотелось курить. Опять какая-то авантюра… С тех пор, как Льош появился в лагере, какие-то месяца четыре собственно, вечно он о чем-то шушукается то с пинами, то с Энтони, составляя немыслимые планы побега, будто и не зная, что за все существование лагеря, сколько его помнят «старички», еще не было ни одного побега. Ни одного. А он… Прыткий больно. Впрочем, посмотрим, во что все выльется на этот раз.

Кирилл поудобнее примостился, чтобы полулежа, прислонившись к стене барака, можно было немного вздремнуть. Пока Голос не позвал обедать и не приказал строиться для отправки в Головомойку. Слева Лара вновь затянула свои всхлипывания и причитания, и он недовольно поморщился. Хоть бы кто-нибудь объяснил ей, что не виноват из нас никто, что она родить не может. На Земле были мы все люди как люди, даже некоторые семейные были, с детьми… А почему в лагере никто не рожает, так ты лучше у смержей спроси — им виднее.

Кирилл немного вздремнул, но тут опять ночной кошмар толкнул его в голову, и где-то внутри засосало, засвербило… Он заворочался и открыл глаза. Спросонья, по давно забытой привычке, толкнул соседа в бок и попросил:

— Дай закурить.

И увидел перед собой вытянувшееся, поросшее редкими волосами, грязное лицо Пыхчика. Глаза Пыхчика округлились, он начал медленно, не отводя взгляда, отодвигаться.

— Чего? — бабьим дискантом протянул он.

Кирилл встряхнулся и как следует протер глаза. Наконец-таки проснулся.

— Да нет, ничего, — хрипло успокоил он. — Это я так… Приснилось черт знает что. Да не бойся ты, не буду я плясать «святого Витта», не зашибу! Пора б давно уже знать, что пляшут только по возвращении из Головомойки. Закурить просто…

Пыхчик на всякий случай встал и пересел куда подальше.

— Тьфу, болван! — в сердцах сплюнул Кирилл и отвернулся.

На место Пыхчика сразу же кто-то грузно плюхнулся и стал тяжело отсапываться. В нос ударило кислым и затхлым, будто сел не человек, а шлепнулась груда гнилого тряпья. Кирилл недовольно посмотрел и увидел Микчу, взмокшего, как после марафонского бега, и астматически всхлипывающего. От него несло так, будто он дневал и ночевал в хлеву, причем непременно в самом стойле.

— Как мать родила, так в последний раз и мыла, — поморщившись, пробормотал Кирилл. — Правильно я говорю?

Микчу поднял осоловелые, навыкате глаза и медленно моргнул. Затем, все так же тяжело дыша, вытер лицо лохмотьями своей рясы.

— Чего?

— Чего, чего… Заладили, то один, то второй. Весишь ты, спрашиваю, сколько? Чего!

Микчу замялся, плечом снял каплю пота, висевшую на ухе.

— Не помяну… Давне бьило каки-то. — Он внимательно посмотрел на Кирилла. — А чего?

— Воняет от тебя, монах, как от тонны…

— Чего?

— Дерьма, вот чего!

Микчу неуверенно заулыбался — он не понял. Да и откуда ему понять, жил-то небось в веке пятнадцатом-шестнадцатом, еще до метрической системы мер и весов.

— У тебя закурить есть?

— Розигришь, да? — недоверчиво спросил Микчу.

— А!.. Кой там розыгрыш. Курить хочу — сил нет. — Кирилл отчаянно потянулся, зевнул и сел. — Жрать бы уже скорее давали, что ли…

— Тебе прямо в Головомойку не терпится, — насмешливо проговорил кто-то над самым ухом. Кирилл недовольно поднял глаза и увидел перед собой Энтони. «Старичка» Энтони, седого старого негра, выдернутого смержами с Земли бог знает какого года одним из первых (разумеется из людей — пины тут были уже до того) и брошенного сюда, в этот лагерь, в эту дробилку человеческих душ, нечеловеческую круговерть. Он жил в лагере дольше всех, знал о нем больше всех, его одежда давно обветшала, износилась, и теперь на нем было лишь только какое-то подобие набедренной повязки, но, тем не менее, он, в отличие от многих, не потерял себя, не ушел в себя, не закопался, как страус, в самом себе, а смог собрать, сплотить, как-то организовать этот разноплеменный, выуженный смержами из разных веков Земли человеческий экстракт, и, можно сказать, что только благодаря ему, его уму, его организаторским способностям, его активной инициативе, наконец, просто его природной доброте и человечности, чудом уцелевшим в столь нечеловеческих условиях, люди в лагере еще не потеряли способность быть людьми.

— Здравствуй, Кирилл, — поздоровался Энтони и сел на мох рядом с ним.

Кирилл кивнул.

— Ты что-то в последнее время осунулся, даже здороваться перестал. Ночью как спишь?

Кирилл вздохнул и принялся ладонями растирать задубевшее от дремы лицо.

— А никак я не сплю, — пробурчал он. — Вечером вроде бы засну, а ночью как кто толкнет — просыпаюсь, а в середке что-то сосет, сосет… Просто невмоготу. И курить страшно хочется, словно вчера бросил, а не черт знает когда.

Энтони помолчал, покивал головой.

— Это бывает, — успокаивающе сказал он. — Мне самому как-то целую неделю запах фиалок мерещился. В бараке — пахнет, в Головомойке сижу, читаю, так кажется, что все папирусные и пергаментные свитки нарочно пропитаны ароматическими маслами — до того разит. И не поймешь, то ли от запаха голова трещит, то ли от того, что из нее все высасывают… Представляешь, даже в сортире мне фиалками благоухало!

Энтони явно пытался поднять у Кирилла настроение, и Кирилл кисло улыбнулся.

Микчу пододвинулся к ним поближе и принялся просительно заглядывать в глаза то Энтони, то Кириллу. Он определенно хотел что-то сказать.

— Ну? — сумрачно буркнул ему Кирилл.

— Чой-то я видел счас, а?! — смакуя, протянул Микчу трясущимися мясистыми губами. Чувствовалось, что его просто распирает от этой новости.

— Лохань с водой и мылом, — неразборчиво буркнул Кирилл и, демонстративно сморщив нос, отпрянул от Микчу.

— Не, правда! — выдохнул Микчу и, еще больше подавшись вперед, доверительно зашептал: — Вы знайоте, чьому смержи распустили нас усех? А я вот знайу!..

Кирилл только хмыкнул и передернул плечами.

— Ха! — Толстое лицо Микчу расплылось в самодовольной улыбке. — Таме, у углу, иде смерды растят новине бьяраке, новинькие явились. Зеленавы таки, главы треуглавы, глазы — бусины, а за глазами уси длинны и усе бегайут. А первы лапы длинны, много разов сломаны и усе како пилы с зубами!

Микчу говорил сочно, брызгая слюной, выкатив глаза, — где не помогали бедный словарный запас и устрашающая интонация, пробел восполняли живописная мимика и жестикуляция.

— Ага, — умно кивая головой подтвердил Кирилл. — А заглястцы жигурить димножил?

Микчу осекся, недоуменно захлопал жидкими ресницами.

— Чего?

— Жигурить, спрашиваю, димножил?

— Перестань, — осадил Кирилла Энтони. — Шуточки твои сейчас совсем не к месту…

Непонятно почему Энтони вдруг разволновался, даже лицо посерело. Он приподнялся, повертел головой, нашел глазами пеструю куртку Льоша и громко позвал. Льош все еще сидел на корточках среди пинов и оживленно пересвистывался с ними. Махнув Энтони рукой, чтобы немного подождал, Льош еще минуты две попересвистывался и только затем встал. Пины что-то просвистели ему на прощание, он коротко кивнул и направился к Энтони.

— Здравствуй, Энтони, — поздоровался он, подходя. — Здравствуйте, Кирилл, Микчу…

Льош поздоровался со всеми за руку, и руку Микчу чуть задержал в своей.

— Послушай, Микчу, — проговорил он, — я, конечно, понимаю, что условия в лагере, мягко говоря, не способствуют образцовому поддержанию гигиены. Но я тебе уже говорил, и мне хотелось бы, чтобы ты понял: чем меньше ты обращаешь на себя внимания, тем больше ты забываешь, что ты человек, а чем больше ты это забываешь, тем ближе твой конец.

Микчу насупился и, выдернув свою руку из руки Льоша, отвернулся к стене барака.

— Какой ты сердобольный, — фыркнул Кирилл. — Мне хотелось бы довести кое-какие факты до некоторых рьяных поборников гигиены, — насмешливо заметил он. — Так вот, в средние века среди христиан, а в особенности монахов, довольно распространенным явлением был обычай давать различные обеты, как то: ношение власяницы, пудовых гирь, прикованных как к рукам, так и к ногам, бичевание… А также, в частности, и строгое несоблюдение личной гигиены. Вы не находите, Льош что чужие убеждения нужно уважать?

Льош пристально посмотрел в глаза Кириллу.

— До чего же ты меня невзлюбил, Кирилл, — сказал он. Обращения на «вы» он просто не принял. — Только я вот никак не могу понять, за что?

— За гигиену, — желчно ответил Кирилл.

Льош только пожал плечами и повернулся к Энтони.

— Что ты хотел?

Энтони посмотрел на одного, на другого и покачал головой.

— Именно ссоры нам сейчас и не хватало, — вздохнул он. И, уже обращаясь непосредственно к Льошу, сказал:

— Смержи в лагерь новеньких привезли. Микчу видел.

Микчу снова пододвинулся к ним.

— Ага, — горячо выдохнул он. — Зеленавы таки, главы треуглавы…

— Я их тоже уже видел, — кивнул Льош. — Теперь, если верить пинам, нам предоставляется целый день отдыха. Ты меня для этого звал?

— Ну? — оживился Кирилл. — Так нас сегодня в Головомойку не повезут?

— По идее… — выдохнул Энтони и принялся нервно растирать руки, словно они у него замерзли.

— Так ты все знаешь? — спросил он Льоша.

Льош кивнул головой.

— Ну и?..

Льош хмыкнул и пожал плечами.

— Вот именно, что сейчас все дело в «ну и…»

Он приподнялся и, повернувшись к пинам, позвал:

— Василек!

Крайний из пинов повернул голову.

— Иди сюда, Василек.

Пин привскочил на лапках и быстро засеменил к ним, переваливаясь с боку на бок, совсем как настоящий антарктический пингвин, только рыжий и непомерно волосатый.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался пин патефонным голоском и плюхнулся на землю рядом с ними. Словно ноги его не держали.

— Послушай, Василек, — начал Льош, — ты мне говорил, что когда в лагерь прибыла первая партия людей, то пинов не возили в Головомойку. Так?

Длинные губы пина, свернутые в трубочку, казалось вытянулись еще больше.

— Да.

— И что вы делали весь день?

— Мы? — Василек растерянно зашевелил ушами. — Ну… ходили… подсматривали, что смержи делают с людьми…

— То есть были предоставлены сами себе?

— Как это?

— Вас не заставляли ничего делать?

Пин замотал головой.

— Хорошо… Это хорошо. Спасибо, Василек, — кивнул Льош.

— Хорошо? Да это просто здорово, черт побери! — заорал Портиш и захлопал себя по ляжкам. Он дернул свою бороду, привычно охнул и, вскочив на ноги, принялся отплясывать среди груды лежащих и сидящих тел какую-то немыслимую джигу.

— Нас сегодня не повезут в Головомойку! — орал он.

Из-под ног у него вспугнутым зайцем выскочил Пыхчик и стремглав скрылся между бараками. Все встревоженно зашумели, испуганно подтягивали ноги, вскакивали, боясь, что Портиш отплясывает «пляску святого Витта».

Льош спокойно проводил его взглядом, затем спросил:

— Кто-нибудь умеет водить драйгер?

Кирилл оторвался от зрелища — Портиш произвел почти полное опустошение между бараками — и хмыкнул.

— Смержи умеют, — бросил он.

— А из нас?

— Что, опять какая-то авантюра? Ну, я. Водить, правда, не водил, права здесь не выдают, — Кирилл не удержался, чтобы не съязвить, — но месяца три присматривался, как это делается.

Он хотел добавить: «Когда был таким же деятельным, как ты», — но потом решил, что не стоит.

— Значит, ты сможешь завести драйгер и управлять им, да? — все тем же спокойным голосом спросил Льош.

— Все-таки авантюра… — устало выдохнул Кирилл и, откинувшись назад, снова прислонился спиной к бараку.

— Возможно, — согласился Льош. — Но никакой шанс, как бы не мала была его вероятность, я упускать не собираюсь.

— Давай, давай…

— Что ты предлагаешь? — хриплым голосом спросил Энтони и прокашлялся. — Если это действительно шанс, то я за Кирилла ручаюсь. Он сделает все, что нужно. Сдохнет, но сделает.

Льош посмотрел на Энтони, на Кирилла.

— Что, убеждаешься, на самом ли деле сдохну? — съязвил Кирилл.

Льош покачал головой.

— С тобой не соскучишься, — усмехнулся он. — Но, может быть, это и к лучшему…

Он подтянул под себя ноги и сел по-турецки.

— Здесь, за бараком, — сказал он, — у усатой ограды стоит драйгер. На платформе у него лежит партия василисков — утром привезли, очевидно, подзаряжали в Головомойке. Смержи еще не успели разобрать…

— Прямо подходи, бери, — снова съязвил Кирилл.

— Помолчи! — оборвал его Энтони. — Пусть говорит.

— Все смержи сейчас, — продолжал Льош, — в другом конце лагеря возятся с новенькими…

— Ага! — радостно подтвердил Микчу. — Кругом стали, а зеленавы посеред, и все усами бегайут, лапами сучают!

— …А у драйгера остался только один смерж.

— Только один? — переспросил Кирилл.

— Да, один.

— В таком случае, желаю удачи. Хотя, впрочем, я тоже с тобой пойду. Постою в сторонке, посмотрю да посмеюсь в свое удовольствие. Давно я в лагере хорошо не смеялся!

Энтони вздохнул.

— Ты не обижайся, Льош, — сказал он, — но тут Кирилл прав. Не выйдет у тебя ничего. У смержей психоэкран. Метра на три ты еще подойдешь к нему, а дальше будешь топтаться на месте, как несмелый кавалер вокруг барышни…

Льош усмехнулся.

— Если только в этом все ваши возражения, то беспокоиться особо незачем. Я пройду. Дело в другом. Во времени. Слишком мало его, чтобы Голос не опередил нас болевым ударом. И вот здесь уже все будет зависеть только от тебя, Кирилл, от твоих возможностей и сноровки. Три-четыре секунды мне потребуется на смержа; секунд пять — пока ты добежишь до драйгера; еще секунд пять-восемь — завести его и секунд пять — развернуть и направить на ограду. Итого: минимально — я подчеркиваю это слово: минимально! — секунд двадцать. Думаю, что этого будет достаточно и нас не успеют опередить. Но, на всякий случай, всем остальным, чтобы исключить всякую возможность риска, придется прыгать в драйгер на ходу.

Кирилл отлепился от стенки барака.

— Не знаю, насколько все это продумано, — проговорил он, — но посчитано хорошо. Можно даже сказать, со знанием дела…

Он стер со своего лица язвительную усмешку.

— А теперь давай поговорим серьезно. На твои подсчеты и секунды мне, собственно говоря, наплевать. Я сделаю все, что смогу и на что способен, но меня все же интересует один вопрос: как ты справишься со смержем?

Льош широко улыбнулся.

— Пусть это пока останется моей маленькой профессиональной тайной.

Кирилл скривился, как от зубной боли.

— С авантюристами, пройдохами и проходимцами дел не имел и иметь не желаю! — отрезал он.

— Прекрати бобчать! — заорал вдруг Энтони. — Не будет он, видите ли! Будешь! Все будешь делать, что прикажут! Тоже мне, праведник нашелся! Как баран на бойне, только когда на мясо тянут — сопротивляешься, а сделать что-нибудь до этого — мозги не варят! Пойми, это наш первый и по-настоящему большой шанс. И, может быть, последний… Во всяком случае для меня — уж в этом я уверен точно.

— Ладно, — сказал Льош. — Хватит.

Он встал и отряхнул брюки.

— Пока мы тут обсуждаем прожекты и личности, время идет.

Энтони неопределенно махнул рукой, но она так и застыла на полпути.

— Что, прямо так сразу и?.. — Он удивленно вскинул брови.

— А что ты предлагаешь? Сидеть здесь и вырабатывать обстоятельный план, чтобы он был без сучка, без задоринки? Извини, но размусоливать некогда. Или сейчас, или… Или упираться всеми копытами на бойне.

Льош шагнул в сторону, но тут же остановился и обернулся к Кириллу.

— Идем, Кирилл, — сказал он. — Остальных попрошу не высовываться из-за бараков, пока я не покончу со смержем. Незачем его настораживать.

Кирилл нехотя поднялся, глянул на Энтони. Негр молча кивнул. И Кирилл побрел, огибая барак, вслед за Льошем. Из-за угла высунулся Пыхчик, столкнулся с ним к носу и, ойкнув, тотчас скрылся.

— Тьфу, черт! — сплюнул Кирилл. Что-то не лежала у него душа к затее Льоша, и хоть он в приметы не верил, не то, что, например, Евлампий из шестнадцатого барака, который пребывание в лагере приписывал проявлению высшего провидения, божьего перста, десницы и черт знает чего там еще, но столкновение с Пыхчиком почему-то вызвало у него примерно такие же ощущения, какие у верящего в приметы человека вызывает вид черной кошки, перебегающей дорогу, и еще более утвердило Кирилла в бесполезности и бесперспективности очередной попытки побега.

— Стой здесь, — бросил через плечо Льош и зашагал прямо к смержу.

Кирилл остановился. Смерж увидел их — тьфу ты! видят они нас или просто чувствует чье-то приближение, как слепые?! — радужные переливы в студнеобразном теле исчезли, смерж резко дернулся, словно медуза от прикосновения, и собрался в полусферу. С земли прямо сквозь тело на глянцевую поверхность смержа медленно всплыл василиск.

Льош не дошел до смержа шага три — натолкнулся на его психоэкран и застыл. Затем поднял руки в стороны, словно ощупывая невидимую преграду, и стал медленно топтаться на месте.

«Умник! — зло фыркнул Кирилл. — Это мы уже видели! Тоже мне, укротитель смержей нашелся! Потопчись, потопчись, пройдоха, на потеху смержу… Они это любят!»

Смерж булькнул огромным пузырем и заурчал на все лады. Жерло василиска дернулось, поплыло в сторону и начало погружаться в тело смержа.

Кирилл злорадно хмыкнул, сплюнул на землю и хотел уже было отвернуться и уйти, да так и застыл на месте. Прыжка Льоша он так и не увидел. Он даже не понял сразу, что произошло. Стоял Льош напротив смержа, топтался, раскинув руки, и вдруг, как-то сразу, он уже очутился лежащим на смерже, обхватив его руками. Смерж глухо ухнул, но спружинить почему-то не смог, а неожиданно стал быстро оседать, расплываясь мелко булькающим газированным киселем.

— Давай! — сдавленно крикнул Льош.

Кирилл зачем-то оглянулся. Из-за бараков выплеснулась толпа людей и пинов и устремилась к драйгеру.

— Чего стоишь? — заорал на бегу Энтони.

Оцепенение наконец отпустило Кирилла. Как пелена с глаз пала. В три прыжка он достиг драйгера и, схватившись за борт, забросил свое тело в блюдце водителя. «Так! — лихорадочно стучало в голове. — Теперь…» Он обхватил руками край блюдца и со всей силы крутнул. Руки обожгло как крапивой, тело свело судорогой, но драйгер сразу же взревел на полных оборотах.

— Мой! — кажется, заорал Кирилл. — Мо-о-ой!!!

Он рванул на себя левый край блюдца, но драйгер дернулся носом в сторону бараков, и он тотчас же рванул правый, развернул драйгер по направлению к лесу и тогда уже всем телом налег на передний край. Драйгер страшно рыкнул, встал на дыбы и, подпрыгнув на развороченной земле, устремился к ограде. Ограда мгновенно ощетинилась усами, и драйгер, влетев в живую сеть, надсадно заревел.

— Ну давай, давай, давай! — умолял Кирилл машину, сцепивши зубы сквозь прокушенную губу, и с остервенением давил на блюдце. — Еще! Еще немного!..

Но тут усы ограды нащупали его, оплели, и тело забилось в конвульсиях.

2

Вначале появилась боль. Нудная, свербящая, она постепенно нарастала, толчками сгустившейся крови разливаясь по всему телу, разрывая его на части, крепла, ширилась… и вдруг оборвалось где-то на нестерпимой ноте. Он вынырнул из небытия, темень в глазах сменилась густой пеленой тумана, которую прорезали прыгающие, быстро разбегающиеся полосы, и, наконец, зрение окончательно восстановилось. Полосы оказались тонкими стволами деревьев, расталкиваемых и подминаемых драйгером, затем лавиной прорвался звук, и сквозь рев машины и грохотание платформы Льош услышал противный сырой скрип упругой древесины.

«Лес, — умиротворенно подумал он и прикрыл глаза. — Лес… Вот и свершилось». — Он приподнялся на локтях и прислонился спиной к борту. И тотчас все мышцы отозвались ноющей болью отпустившей судороги.

«Да, — подумал он, — силен лагерь. Не ожидал, что рецепторы ограды обладают такой мощью болевого шока. Недооценил. Можно сказать, на авось пошел. Какие мы самоуверенные — Голос нам нипочем, а на психозащиту смержев так нам вообще наплевать — мы ее просто так, голыми руками, да в бараний рог, ну а уж усатая ограда, так это совсем чепуха, фикция, туман, дым. Дым… Скрутило, как котенка, да щупальцами-усами по самоуверенной физиономии. Просто счастье, что прорвались».

Драйгер заваливался то на один бок, то на другой, вздрагивал, натужно ревел, если на его пути вставало большое дерево, и от этого груда тел людей и пинов раскачивалась и подпрыгивала на платформе, как куча гигантских резиновых игрушек. Через некоторое время из этой груды послышались стоны, то одно, то другое тело начинало биться в судорогах, люди и пины приходили в себя и отползали к бортам платформы. Посередине обнажились закрепленные в штатив василиски. Прямо под бок Льошу приполз Пыхчик, он жалобно смотрел на него собачьими глазами и визгливо всхлипывал. («А этот как еще сюда попал? — недоуменно подумал Льош. — С перепугу, что ли?») Далее лежала Лара. Судороги еще не отпустили ее, она билась, стонала, но тем не менее машинально поправляла у себя на коленях старенькую, до самых пят, гимназическую юбку. Еще дальше, сцепившись между собой, словно в борьбе не на жизнь, а на смерть, катались по платформе, рыча друг на друга, Портиш и Микчу; за ними совершенно неподвижно распластался Энтони; и, наконец, в самом углу платформы, судорожно, до побеления пальцев вцепившись в ее борта, сидел посеревший от боли Испанец из шестнадцатого барака и, выпучив глаза, не отрываясь смотрел, как его собственные ноги в грубых сапогах явно армейского образца непроизвольно подергивались. Из пяти пинов, сидящих у противоположного борта, Льош узнал только двоих — Василька и Фьютика, — остальные, очевидно, были из других бараков.

Он перегнулся через борт и увидел в блюдце седла скрюченного, зацепеневшего Кирилла. Изо всех сил он вцепился в край блюдца и только мотал головой, увертываясь от веток. Льош хотел пододвинуться к нему поближе, схватился за борт, но тут же отдернул руки, словно обжегшись крапивой. Кисти рук были красные, опухшие, в прозрачных пластиковых перчатках, стянувших руки по запястьям. Льош на мгновение оторопел: откуда перчатки? — но тут же понял, что это просто высохшая слизь смержа. Он попытался ее содрать, но слизь намертво приклеилась к коже и отрывалась с трудом и только маленькими кусочками. Тогда он на время оставил свое занятие, не обращая внимания на жжение, пододвинулся к Кириллу поближе и положил ему руку на плечо. Кирилл обернулся.

— Как ты тут? — озабоченно слросил Льош.

Из-за рева драйгера Кирилл его не расслышал, но расплылся в улыбке и поднял кверху большой палец. Льош нагнулся пониже:

— Как себя чувствуешь?!

— Отлично! — прокричал ему в ухо Кирилл. — Теперь бы закурить — и полный порядок!

Льош хмыкнул, похлопал его по плечу и, отвернувшись, принялся сдирать с рук засохшую слизь смержа. Интересно, сколько же мы провалялись без памяти на платформе? Или это слизь быстро засохла?

Болевой шок, вызванный усатой оградой, наконец отпустил всех. Лара пододвинулась ближе к борту платформы, прислонилась к нему и вымученно улыбнулась.

— Вырвались… — тихо сказала она и обвела всех взглядом. — Господи, неужели мы вырвались?

Она тихонько засмеялась, а затем резко, словно ее прорвало, рассмеялась во весь голос.

— Эй, — встревоженно спросил Микчу и с опаской тронул ее за плечо. — Ты чего?

— Да вырвались мы! Вырвались из лагеря! — счастливо закричала она. — Понимаешь ты это, монах мой немытенький?!

Она схватила его руками за голову, притянула к себе и поцеловала в заросшую щеку.

— Ты эт чо? — буквально отпрыгнул от нее Микчу.

Лара рассмеялась, но тут же ее лицо исказилось, она уронила руки и заплакала.

— И… и теперь я смогу иметь ребенка, — всхлипнула она.

— Тьфу, ты баба! — сплюнул Портиш. — Опять о своем за-талдычила.

Льош улыбнулся и подсел к ней.

— Что же ты теперь плачешь? — Он потрепал ее по щеке. — Все уже позади.

Лара всхлипнула, подняла на него глаза.

— Ведь правда же, что я теперь смогу иметь ребенка?

«Вероятно», — подумал Льош, но вслух сказал:

— Правда.

Лара несмело улыбнулась.

Льош подбадривающе погладил ее по волосам и повернулся лицом к пинам. Они сгрудились в кружок и, подпрыгивая вместе с платформой на ухабах, отчаянно размахивая коротенькими лапками и непомерно длинными ушами, оживленно пересвистывались.

— Помощь не требуется? — крикнул Льош, стараясь перекричать рев мотора, но они не обратили на его крик никакого внимания, и тогда он просвистел то же самое на сильбо пинов.

Галдеж оборвался, кружок распался, и пины молча, недоуменно уставились на Льоша огромными немигающими глазами.

— Нет, спасибо, — наконец прошепелявил Василек. — У нас все в порядке.

Лара вдруг прыснула.

— Василек, — давясь смехом спросила она, — а ты кто: мужчина или женщина?

Пин непонимающе задергал носом, затем что-то коротко вопросительно просвистел пинам, но получил такие же короткие недоуменные ответы. Василек в нерешительности пожевал губами:

— Не знаю, Лара… Я не смогу, наверное, объяснить. У нас нет такого.

— Господи! — рассмеялась Лара. — У них нет такого! Ну вот ты сможешь родить маленького, ушастенького, пушистенького и губастенького, как ты сам, пина? Пинчика?

Казалось, и без того круглые огромные глаза пина еще больше округлились. Он что-то невнятно просипел, и Лара буквально зашлась смехом.

— Господи… — лепетала она сквозь спазмы смеха. — Господи, а сконфузился-то как! Да не стесняйся! Ну? Здесь все свои!

Василек смущенно дернулся, повернул голову к пинам, и между ними завязался оживленный пересвист. Свистели они быстро, кроме того, их сильно глушил рев двигателя, и Льош разбирал только обрывки фраз. «Что она… кажется… наше воспроизводство… нет таких слов… постарайся… о шестиричном древе семьи… клан глухих… грубые хвостачи… надпочвенное сотрудничество…» Порой Льош улавливал целые фразы, но абсолютно не понимал их — очевидно, эти слова в сильбо пинов были глубоко специфичны и не имели аналогов в человеческом понимании. Впрочем, и слушал он их вполуха — его начинало все сильнее и сильнее беспокоить состояние Энтони. Негр все еще не пришел в себя и, по-прежнему распластавшись, лежал у бортика платформы.

Льош мельком глянул на Лару. Она подтянула под себя ноги, обхватила их руками и, уперев в колени подбородок, с любопытством наблюдала за пинами.

— Боюсь, что они не смогут объяснить тебе, каким образом они размножаются, — сказал он. — Разреши-ка, я пролезу.

— Почему? — удивленно посмотрела на него Лара и посторонилась.

Льош, придерживаясь рукой за борт платформы, стал на коленях пробираться к Энтони.

— Потому что у них не половое размножение, — бросил он. — Для них это такая же чушь, как для нас, например, почкование.

Драйгер сильно качнуло, и Льош чуть было не упал прямо на Энтони. Он выбросил вперед свободную руку, удержался, и его лицо оказалось прямо напротив лица Энтони. И он понял, что помощь ему уже не нужна. Старый негр Энтони был мертв.

Лицо было спокойным и уравновешенным, и на нем застыла тихая счастливая улыбка. Девять лет ты прожил в лагере. Дольше всех. Сколько ты мечтал об этом побеге… Все вынес, все перетерпел, только бы дожить, только бы вырваться… Другие не выдерживали, вешались, резали себе вены, сходили с ума, в нервно-мозговом истощении заходились на плацу в предсмертной «пляске святого Витта»… А ты пережил все, пережил всех, даже самого себя, жил только одним — мыслью, мечтой о побеге. В тебе не осталось ничего живого, не организм — пепел сухой, не человек — тень человеческая, но искра жизни в тебе тлела, и не гасла, и еще долго бы не угасла… Но ты уже отмерил свою меру жизни, твоя тяга к свободе с течением лет, проведенных в лагере, постепенно свелась к одному — побегу, и это стало целью твоей жизни, твоей путеводной звездой, самой твоей жизнью. И когда это свершилось, когда твоя мечта стала явью, последняя искра, теплившаяся в твоем истлевшем теле, угасла. И ты умер. Умер тихо и спокойно, как и подобает человеку, и как никто еще не умирал в лагере, ибо в лагере не умирают, а гибнут. И мечта твоя сбылась, и был ты счастлив.

Новый сильный толчок бросил Льоша на борт, он ухватился за него и сел. Драйгер засыпало сухими листьями и обломками веток. Пины встревоженные защебетали, кто-то, кажется, Портиш, злобно выругался, а Лара вновь весело засмеялась.

— Ну так что, пинчик, как же все-таки вы размножаетесь?

В бок Льошу ткнулся Пыхчик и застыл на четвереньках. Широко раскрытыми глазами он не отрываясь пялился на Энтони, затем медленно, совсем по-собачьи, на локтях, подполз к мертвому старику, нагнулся над ним и протянул дрожащую пятерню к его лицу. Было видно, как он пытается заставить себя дотронуться лихорадочно прыгающими пальцами до Энтони, но пересилить себя так и не смог. Лицо Пыхчика, старческое, по-бабьи безволосое, вдруг перекосилось, разверзлось беззубым впалым ртом, и он, издав тихий, протяжный, жуткий вой, стал быстро пятиться на четвереньках. Возможно, он так бы и пятился до переднего бортика платформы и там бы затих, забившись в угол, но на его пути высился штатив с василисками. Со всего маху он ткнулся задом в острый край штатива, от неожиданности захлопнулся рот и сел, ошарашенно оглядываясь. Взгляд его, тоскливый и жалкий, как у загнанного, измученного зверя, запрыгал по платформе от человека к человеку, от пина к пину, но, не встретив ответного, который бы смог задержать его, остановить, остудить воспаленный мозг, вновь как магнитом притянулся к телу Энтони. Глаза его вновь остекленели, челюсть отвисла.

Пыхчик панически боялся мертвецов. В лагере, когда после возвращения из Головомойки очередная жертва вдруг сваливалась с драйгера и начинала биться в конвульсиях «пляски святого Витта», он стремглав слетал с платформы и, умчавшись в свой барак, забивался в угол на самый верхний ярус, откуда, сжавшись там в комок, дрожа и всхлипывая, не слезал до тех пор, пока Голос не возвещал о времени приема вечерней баланды. Он боялся мертвецов, боялся их вида, их присутствия, но на драйгере, в отличие от лагеря, спрятаться было негде, и вид мертвого завораживал Пыхчика, обволакивая животным ужасом. Наконец ужас настолько овладел им, что сломал на своем пути все заслоны, запеленал его мозг и окончательно поглотил Пыхчика со всеми его потрохами. И тогда он, движимый этим ужасом, желанием избавиться от мертвеца, вызвавшего этот ужас, освободиться от самого ужаса любым путем, завыл тонко и пронзительно, сорвался с места и, подскочив к телу Энтони, подхватил его и перебросил через борт.

— Ты что?! — вскочил Льош.

Пыхчик стоял перед ним, шатался, крупно дрожа всем телом. Затем силы оставили его, и он рухнул на колени.

— Кирилл, — крикнул Льош, — останови драйгер!

Рывком он отбросил Пыхчика в сторону и, не дожидаясь остановки машины, перепрыгнул через борт платформы. Распрямившиеся из-под драйгера ветки больно хлестнули его, но он, не обратив на боль внимания, стал пробираться сквозь бурелом туда, где, застряв между ветвей, зависло тело Энтони.

Драйгер сзади взревел и умолк, и оттуда донеслись невнятные выкрики, Льош добрался до Энтони, подхватил его под мышки и так, задом наперед, потащил тело к драйгеру. И тут с платформы драйгера послышался испуганный вскрик Лары и приглушенные удары. Льош остановился и повернул голову.

На краю платформы, широко расставив ноги и сжав кулаки, стоял Испанец. Лицо у него было злое и неподвижное, словно грубо вырезанное из дерева, смотрел он куда-то в сторону, в лес, и только узкий, словно прорезь, безгубый рот еле заметно шевелился, цедя какие-то слова.

Льош посмотрел по направлению взгляда Испанца и увидел в стороне от драйгера на редколесье согбенную фигуру Пыхчика. Он пробирался между покрученными тонкими деревьями, правой рукой прикрываясь от веток, а левой размазывая по лицу кровь, и часто оглядывался.

— Стой! — крикнул Льош.

Пыхчик оглянулся на него, что-то сдавленно крикнул и стал еще быстрее уходить в лес.

— Да остановите же его! — снова закричал Льош и, пыхтя от натуги, заспешил к драйгеру.

На платформе никто не пошевелился, Все молча стояли и смотрели вслед уходящему Пыхчику.

Наконец Льош добрался до драйгера и опустил тело Энтони на землю. Пыхчик тем временем ушел еще дальше в лес и приблизился к свободной от кустарника и бурелома проплешине между деревьями, поросшей то ли мхом, то ли густой мелкой травой, бархатно-зеленой, как на старом земном болоте. В развилке между двумя деревьями в самом центре зеленого пятна виднелась белесая точка. Льош прикинул расстояние от Пыхчика до этой странной кочки, и его охватила неясная тревога. Со стороны Пыхчика ее видно не было — закрывали деревья.

— Стой! — в беспокойстве закричал Льош. — Пыхчик, остановись!

Пыхчик оглянулся и ступил на зеленую прогалину.

— Да стой же ты! Куда ты дурень ле…

Ноги у Пыхчика подкосились и он, широко раскинув руки, стал падать на мох, но еще не коснувшись его подстилки, распался на куски и кровавым месивом разбрызнулся по лужайке. До слуха донесся резкий шипящий звук, над останками Пыхчика поднялось легкое облачко пара, и вся поляна вдруг оказалась затянутой редкой серебряной паутиной, развешенной между деревьями сантиметрах в двадцати-тридцати над землей.

«Межмолекулярная деструкция», — машинально отметил Льош. Он повернулся к драйгеру. Все оцепенело смотрели на поляну, и только у Портиша под окладистой бородой беспрерывно дергался кадык.

Паутина вибрировала и звенела малиновым звоном, словно ее теребил лапой гигантский паук, а из ее центра, из той самой странной белесой точки, медленно, клубясь туманом, конденсировался огромный молочно-белый шар с прозрачными прожилками. Наконец он окончательно оформился и двинулся в сторону останков Пыхчика. В малиновый звон вибрирующей паутины вмешались частые резкие звуки лопавшихся струн — длинные осевые нити, крепившие паутину к основанию деревьев, вытягивались и, достигнув предела натяжения, отрывались от деревьев и исчезали в шаре. А шар тотчас беззвучно выплевывал новые нити, которые с силой, так что тонкие деревья вздрагивали, впивались в подножья их стволов.

С драйгера острожно спустился Микчу.

— Че эт, а? — шепотом спросил он, заглядывая в рот Льошу. Льош промолчал. С трудом оторвавшись от жуткого зрелища, он только вздохнул.

— Смерж? — спросил снова Микчу.

— Нет, — буркнул Льош и неожиданно подумал, что белесый шар действительно очень похож на смержа. — Кажется, нет… Будем надеяться, что это местная форма жизни.

— Когда кажется, надо креститься, — сказал Кирилл. Он слез с блюдца драйгера и теперь косолапо, разминая затекшие ноги, пробирался к ним, держась за борт машины. — Почему ты так думаешь?

Льош вспыхнул и сцепил зубы. Выдержка впервые покинула его.

— Тебе по пунктам перечислить, или как? — прищурившись процедил он.

Кирилл стушевался.

— Извини, — сказал он, отводя глаза. — Характер у меня такой, въедливый… В лагере я считал тебя просто беспочвенным прожектером…

— Мягко сказано, — сардонически усмехнулся Льош.

— Извини, — снова сказал Кирилл и посмотрел прямо в глаза Льошу. — Но все же, почему ты так думаешь? Как я понимаю, ты хотел сказать, что смержи к этой планете не имеют никакого отношения?

— В том-то и дело, что имеют… — тяжело вздохнул Льош. — Но это не родина смержев — слишком уж велико различие между флорой леса и лагеря. Скорее всего, здесь что-то вроде базовой планеты смержей.

— В общем-то для меня не имеет большого значения, где мы находимся. На планете смержей или еще где-то, — проговорил Кирилл. — Но умереть я предпочитаю на свободе, пусть даже так, как Пыхчик. Но не в лагере. А еще лучше — с василиском в руках.

Лара перевесилась через борт драйгера.

— А я вообще не собираюсь умирать, — тихо сказала она.

«Ну, что ж, правильно, — подумал Льош. — Многие, очень многие хотят вырваться из лагеря, чтобы жить. Просто жить. Бороться их нужно еще учить…»

Из-за бортика платформы высунулась голова Василька.

— Что мы будем делать дальше, Льош? — просипел он.

— Уходить в лес. Пешком. Драйгер пора бросать.

Беглецы стали осторожно слезать с драйгера на землю.

После тряски на железной платформе земля казалась мягкой и податливой, как на болоте. От драйгера никто не отходил — после гибели Пыхчика ощущение свободы, предоставленное лесом, сменилось боязливым предубеждением к нему. Портит остался на платформе и принялся подавать василиски. Испанец перебросил ремень одного василиска через плечо, крякнул от тяжести и взял еще один.

— Любопытно, — проговорил Кирилл, беря в руки василиск, — зачем у василисков сделаны приклады и, тем более, зачем смержам нужны на них ремни?

Он вопросительно посмотрел на Льоша, но тот промолчал, и тогда Кирилл, отойдя в сторону, на свободную от бурелома прогалину, принялся долбить раструбом василиска твердую землю.

— Кирилл, что ты там делаешь? — удивленно спросила Лара.

— Могилу рою, — спокойно ответил он. — Надо же Энтони похоронить по-человечески…

Льоша словно ударило. Похоронить Энтони… А Пыхчик? Он подхватил василиск под мышку и зашагал к его останкам.

— Куда, ты, Льош? — крикнула ему в спину Лара, но он не обернулся. И тогда вслед за ним кто-то, с треском ломая бурелом и отчаянно сопя, стал продираться сквозь заросли.

Льош не дошел шагов двадцать до места гибели Пыхчика — здесь уже все было затянуто звенящей паутиной, а над останками пучился медузой мутный белесый колпак, и сквозь его толщу были видны страшные кровавые куски, подпрыгивающие и дергающиеся, словно варящиеся в мутном желе.

«Все, что я для тебя могу», — сцепив зубы подумал Льош и поднял раструб василиска.

Он нажал на спуск, и малиновый звон, источаемый паутиной, тотчас смолк. Медузообразный комок мелко задрожал, а на его поверхности, в том самом месте, куда был направлен раструб василиска, образовалась небольшая воронка. И все. Льош повел василиском в сторону, воронка переместилась по поверхности белесого колпака, но и только.

— Diablo![21] — чертыхнулся рядом с ним Испанец, и Льош от неожиданности вздрогнул. От слышал, что за ним кто-то продирался сквозь чащу, но что это будет Испанец…

— Un momentito, amigo![22] — бросил Испанец Льошу и сорвал с плеча василиск. По белесому колпаку заструилась вторая воронка, затем, через некоторое время, третья.

Льош опустил василиск.

— Идем, — сказал он, глядя в сторону. — Мы ничего здесь не сделаем, только разрядим василиски.

Он посмотрел на Испанца, стоявшего широко расставив ноги и с трудом удерживающего на локтях два тяжеленных ствола, и положил руку ему на плечо.

— Идем.

Испанец разъяренно что-то прорычал в ответ сквозь сцепленные зубы и отрицательно помотал головой.

Льош вздохнул и, повернувшись, зашагал назад к драйгеру.

Могилу, неглубокую, сантиметров сорок, уже выкопали, а Портиш соорудил крест — две корявые палки, перевязанные какой-то лианой. Хоронили Энтони молча. Только когда Льош с Кириллом осторожно опускали тело Энтони в могилу, Лара тихо проговорила:

— Что же мы его так, голого… Хоть бы веток подстелить.

Микчу, сопя, опустился перед могилой на колени, аккуратно сложил руки Энтони на животе и двумя пальцами закрыл ему глаза. Затем оторвал кусок полы от своей рясы и прикрыл им лицо.

В ногах поставили крест и могилу стали осторожно засыпать землей. И в лесу вырос могильный холмик. И была тишина. Неземная, без щебетания птиц, шелеста листвы, и даже паутина не звенела. И все стояли вокруг могилы, опустив руки, и молчали. И нечего было сказать. И тогда Микчу снова опустился на колени перед свежезасыпанной могилой, выудил откуда-то из-под рясы замусоленный молитвенник и раскрыл его.

— Domine exaudi vocem meam…[23] — сладким тягучим фимиамом повеяла над могилой латинская речь. Казалось, слова не исчезают, а зримо, овеществляясь рукописной вязью, медленно плывут в воздухе, окутывая своей пеленой. Кирилл выпрямился, и взгляд его был устремлен куда-то далеко-далеко, сквозь чащу леса. Лара как-то сразу постарела, осунулась и стала похожа на монахиню в своей длинной гимназической юбке. Она стояла, потупив взор и сложив руки у груди, — наверное, молилась. Портиш сгорбился еще больше, исподлобья уставившись в могильный холм, и было видно, как под бородой у него по щекам ходили желваки. Испанец застыл у изголовья, широко расставив ноги в армейских сапогах, и обеими руками опирался на василиск, стоявший между ног. Как воин, прощающийся со своим соратником. Пины сгрудились чуть в стороне тесной группкой и молча смотрели на людей.

— Reguiem aeternum… — плыло над могилой. — Dona eis Domine…[24]

«Я не знаю, кем ты был на Земле, в каком веке ты жил, — склонив голову, думал Льош. — Но был ты человеком огромного интеллекта и гуманизма. И не закрывала твой мозг пелена повиновения необъяснимому и сверхъестественному. Ты смог вникнуть в сущность происходящего и, если даже и не понял, что собой представляют смержи, чего они добиваются, заставляя сутками сидеть в Головомойке и читать подряд все манускрипты твоего времени, начиная с любовных записок, доносов, рецептов придворных знахарей и кончая жизнеописаниями и трактатами жрецов о сущности суть несуществующего, то ты понял главное: смержи не духи, и не боги, и не демоны. И ты не захотел так жить, влачить свое существование в лагере, только ради того, чтобы существовать. И, самое главное, ты не захотел, чтобы так жили другие».

— Amen, — заключительным аккордом прокатилось над поляной, и Микчу, закрыв молитвенник, встал с колен.

Льош поднял глаза. Все теперь смотрели на него.

«Прощай, — вздохнул он. — Sit tibi terra levis…»[25]

— Пошли, — коротко бросил он и, закинув ремень василиска через плечо, зашагал в лес.

Он прошел метров двадцать чуть наискось от того направления, которое указывал нос драйгера, и оглянулся. Неровная цепочка людей и пинов вытянулась за ним.

— Всем идти гуськом только по моим следам! — крикнул он назад, продолжая идти. — Кирилл, будешь замыкающим.

Льош прошел еще немного и, не услышав ответа, остановился.

— Кирилл?

— Сейчас! — услышал он издалека голос Кирилла, и тотчас утробным рывком взревел драйгер и заворочался на месте огромным монстром, круша и ломая деревья.

— Стой! — во всю мощь легких заорал Льош. — Не сметь!

Он бросился сквозь чащу наперерез драйгеру. Драйгер развернулся на месте, натужно заревел, приседая на корму, и, подпрыгнув, ринулся в сторону поляны, затянутой звенящей паутиной. Льош увидел, как из седла выпрыгнул Кирилл и, чуть не попав под машину, откатился в кусты, а драйгер, сразу сбавив обороты, медленно вкатился в паутину. Под ним что-то зашипело, поднялся легкий пар, пахнувший жженым металлом, и драйгер стал проседать, словно в болоте. Когда он просел почти до платформы, откуда-то из-под седла стало медленно разгораться малиновое свечение. Паутина наконец не выдержала, и, потрескивая, как сучья в костре, начала лопаться. Малиновое свечение разгоралось все сильнее, и Льош попятился, почувствовав его дурную теплоту.

— Уходить! — закричал Льош. — Немедленно всем уходить отсюда!

Кирилл, прихрамывая, но довольный и улыбающийся, быстро подошел к нему.

— Как он, а? — спросил он, кивнув в сторону драйгера.

— Мальчишка! — процедил Льош, хотя, в общем-то, понимал его. Он повернулся и зашагал в голову колонны.

Уходили они быстро, насколько позволяли пины, семенившие в середине группы. Вначале Льош повел прямо, словно продолжая путь драйгера, но минут через пятнадцать резко свернул в сторону и заставил всех карабкаться на высокую, но довольно крутую сопку, открывшуюся слева от них. И только перевалив через сопку, он позволил себе снизить темп.

«Успели-таки», — облегченно подумал Льош.

И тут сзади что-то негромко ухнуло, и звук, гулким эхом прокатившись по лесу, обогнул сопку с двух сторон. Цепочка людей и пинов остановилась, и все как по команде повернули головы. Редкие облака за сопкой окрасились в малиновый цвет.

«Ну, это нам уже не страшно…» — подумал Льош.

— Чего это там? — спросил Портиш, яростно теребя бороду, — Смержи?

Он вперился взглядом в Льоша. Льош покачал головой.

— Драйгер взорвался.

— Чо? — переспросил Микчу в конце цепочки.

— Драйгер наш на небеса вознесся! — доходчиво объяснил Кирилл.

— А?

— Время дорого. Идемте. — Льош мотнул головой и зашагал вниз по склону.

За сопкой местность была относительно ровной, но сильно заросшей колючим кустарником и хилыми тонкими деревьями с редкими кронами. Льош вел отряд по самой чащобе, далеко обходя небольшие, черные, мертвые с виду болотца и зеленые прогалины с белесыми кочками. Странно, но, кроме смержеподобного паука, никаких других существ, даже насекомых, в лесу не было, хотя отряд еще раз натолкнулся на поляну, где паук переваривал какую-то пищу. Судя по повадкам паука, устраивающего засаду на прогалинах, а также жуткой мощи его ловчего оружия (несомненно, нити паутины обладали деструкционной способностью — ни один другой инструмент просто не смог бы с такой быстротой разрезать человека на части и, тем более, справиться с металлом драйгера), в лесу должны были водиться монстры с бронированными панцырями. Но если монстры и существовали, то, очевидно, в виде каких-то бестелесных тварей, поскольку, пробираясь по девственному бурелому леса, следов после себя не оставляли. В остальном же: кустарником, деревьями с их стволами и листьями, лианами, дерном — лес напоминал земной, и как Льош ни старался провести параллель между флорой леса и лагеря, ничего общего он не находил. Конечно, трудно предположить, что где-то действительно в естественном виде существуют деревья-бараки, скорее всего, эта биологическая форма растительности специально создана, но в лесу Льош просто не смог обнаружить хотя бы приблизительных аналогов, из которых можно было бы вывести такую популяцию. Это касалось и усатой ограды, и лопухов Слепой Дороги. Впрочем, еще в лагере Льош, анализируя деятельность смержей, пришел к выводу, что ничто: ни драйгеры с водительскими блюдцами, с первого взгляда, казалось бы, созданными специально только для смержей; ни василиски с ремнями, явно предназначенные для ношения через плечо; ни аппаратура в Головомойке — ничто не могло быть продуктом цивилизации смержей. Все было заимствовано, причем настолько беспардонно, что не делалось ни малейшей попытки приспособить хоть что-нибудь специально для смержей. Даже водительские блюдца драйгеров были для них малы, мелки, с внешним наклоном, так что смержей иногда при сильной встряске машины на ухабах просто выбрасывало из блюдец, почему они и вели драйгеры задом-наперед, не обращая внимания, а, может, просто не видя, что освещают пройденный путь похожим на бамбер прожектором в инфракрасном диапазоне. Но краденые аппаратура и транспортные средства были лишь сопутствующими факторами, определяющими паразитическую сущность смержей. Такой вывод напрашивался сам собой из использования людей и пинов в Головомойке в качестве своеобразных ретрансляторов информации, накопленной каждой из цивилизаций. Причем, как все больше и больше убеждался Льош, смержей скорее интересовала на сама информация, а ее эмоциональная окраска. Как они получали ее от пинов, Льош не знал, точнее, еще не успел узнать, но как это делалось с людьми, прочувствовал на своем опыте. Людей просто заставляли читать, и одновременно, по мере восприятия и осмысливания человеком прочитанного, смержи снимали эмоциональный фон. Операция была не из приятных. К концу такого двенадцатичасового сеанса выкачиваний эмоций человек оказывался выжат как губка, голова раскалывалась от невыносимой боли, и, иногда, по возвращении в лагерь, после сонной дури Слепой Дороги, нервная система человека не выдерживала, и он заходился в «пляске святого Витта»… Единственное, в чем смержи, пожалуй, проявляли хоть какую-то осмысленность, так это в краже людей с Земли. Они выбирали полиглотов, хорошо знающих несколько языков, выдергивали их из разных эпох и доставляли сюда, в Головомойку, где в копиях находилась, наверное, вся письменная информация Земли, начиная с палеографических рисунков, клинописных табличек, узелкового письма и заканчивая книгами и кристаллофонными записями. Вряд ли смержи могли передвигаться во времени — люди появлялись в лагере в соответствии с хронологической последовательностью эпох, — скорее всего, они каким-то образом «прессовали» время, поэтому в лагере, забываясь в кошмарных снах плечом к плечу на нарах в бараке, иногда оказывались люди, чью жизнь на Земле разделяло до трех тысяч лет. И все же была в краже людей одна странность. Смержи извлекали с Земли только погибших, причем погибших при пожарах, наводнениях, землетрясениях, извержениях вулканов, эпидемиях чумы и холеры, — когда останки невозможно было обнаружить, либо когда от трупов шарахались. Возможно, поэтому в лагере, особенно среди европейских средневековых книгочеев, и утвердилось мнение, что лагерь — это Чистилище. Но у Льоша было другое мнение. Смержи просто боялись. Боялись быть обнаруженными. И еще они боялись людей высокоразвитого общества. Иначе чем объяснить, что ранее люди появлялись в лагере чуть ли не каждый день, но вот уже четыре месяца, как ни добавлялся ни один. И Льош был последним.

Часа через два ходьбы они вышли к узенькому мелкому ручейку с желтой пузырящейся водой. Льош остановил всех, осторожно пробрался к ручью и попробовал воду. Вода была теплой, газированной, с сернисто-железистым вкусом, но пить ее было можно. И Льош решил устроить здесь коротенький привал.

Все сидели молча, тесной группкой, устало прислонясь к перекрученным, покрытым черными наростами, деревьям, растущим по обе стороны ручья.

— Пожрать бы, — протянул Портиш и, в который раз нагнувшись над ручьем, стал пить воду, черпая ее пригоршнями. Железистая вода не утоляла жажду.

— «Nell mezzo del camin di nostra vita mi ritrovai in una bosca oscura…»[26] — неожиданно продекламировала Лара. Она сидела, расслабленно откинувшись на пружинящие ветки, и затуманенным взглядом смотрела куда-то под кроны деревьев.

— Из чистилища да в ад, — раздраженно резюмировал Кирилл. Он резко поднялся и пошел вглубь леса от ручья.

— Ты куда, Кирилл? — спросил Льош, настороженно провожая его взглядом.

— Я сейчас.

Было слышно, как Кирилл бродит по бурелому недалеко от ручья, затем послышался треск сухой ветки, и он вернулся назад, таща ее за собой. Усевшись на свое место, Кирилл принялся обирать с ветки сухие листья.

— У кого-нибудь есть чем зажечь? — мрачно спросил он.

Портиш долго копался в карманах и, наконец, вытащил самодельное кресало. Льош протянул стерженек высокотемпературного резака, предварительно отрегулировав его на минимальную мощность — единственное, что у него было в кармане куртки в момент катастрофы.

— На кнопку нажми, — посоветовал он.

Кирилл нажал на кнопку, и из торца стерженька выпрыгнуло тонкое огненное жало. Кирилл одобрительно хмыкнул и вернул Портишу кресало.

— Эй, монах! — Он толкнул локтем задремавшего было Микчу, Микчу привскочил и ошарашенно затряс головой.

— Э? Чево?

— Книгу свою гони!

Микчу отупело уставился на Кирилла, осмысливая требование, затем отчаянно замотал головой.

— Не! Не надобно!

— Ну?!

Микчу недоверчиво протянул молитвенник. Кирилл положил книгу на колени, открыл и безжалостно вырвал страницу.

— Э-э! — сдавленно закричал Микчу и попытался вырвать молитвенник из рук Кирилла.

— Не верещи! — оборвал его Кирилл, и, отпихнув Микчу, спрятал книгу за пазуху.

Микчу обиженно засопел.

— Ничего, — съязвил Кирилл и принялся растирать сухие листья над листочком бумаги, — если еще раз сподобишься в Головомойку — другую свистнешь.

Льош поднял один сухой лист, размял между пальцами, подышал на него, понюхал, затем потер о манжет куртки. Ткань слабо зафлюоресцировала. Он поднял брови и удивленно хмыкнул. Манжеты куртки были устроены по принципу простейшего индикатора — это свойство придавалось для экстремальных случаев в судьбе космодесантника. По реакции нельзя было определить точный состав анализируемого вещества, но разбивку по группам: белкам, углеводам, алкалоидам — манжет давал прекрасную. Полученный же сейчас результат оказался обескураживающим.

— Что там еще? — Кирилл бросил недовольный взгляд на Льоша.

— Да так… Не советую тебе курить много этих листьев.

— Что так? Считаешь — крепкие?

— Да нет, — улыбнулся Льош. — Пронесет тебя просто здорово.

Лара конфузливо рассмеялась. Испанец непонимающе перевел взгляд с Кирилла на Льоша, на Лару и протянул руку к Кириллу.

— А не боишься, что и тебя пронесет? — пробурчал Кирилл, но лист бумаги разорвал пополам и дал половину Испанцу.

Они скрутили самокрутки, причем Испанец проделал это весьма профессионально, и закурили. Сизый дым слоистым облачком повис над головами. Некоторое время все молчали, затем Портиш протиснулся поближе и завистливо спросил:

— Ну, как?

— Ничего, — сипло ответил Кирилл. — Дерет немного… С непривычки. Хочешь?

Он протянул самокрутку Портишу. Портиш жадно посмотрел на самокрутку, сглотнул слюну и, казалось, против воли покачал головой. Пины, до сих пор молча сидевшие в сторонке, при первых клубах дыма зашевелились и принялись отрывисто пересвистываться. Наконец один из них, Василек, подпрыгнул на своих лапках и, переваливаясь с боку на бок, неспешно подошел поближе к Кириллу. Первое время он просто наблюдал, как Кирилл и Испанец затягиваются дымом, затем спросил:

— Что это вы делаете?

— Курим, пинчик, — ответил Кирилл и плутовато добавил: — Попробовать не хочешь?

Василек растерянно посмотрел на Кирилла, на Льоша, снова на Кирилла.

— Не знаю, — нерешительно прошелестел он.

— Попробуй. Ничего страшного в этом нет, — заверил Кирилл и сунул ему в рот самокрутку.

Пин вдохнул, поперхнулся дымом и отчаянно замахал руками. Но ручки у него были маленькие и не доставали до сильно вытянутого вперед рта, и тогда он попытался выплюнуть окурок. Однако бумага приклеилась к губе, и пин только еще больше наглотался дыма. Вконец отчаявшись избавиться от окурка, пин запрыгал, замотал головой, и окурок, наконец, вылетел изо рта, шлепнувшись рядом с Ларой на нарост на стволе дерева.

Все смеялись.

— Ты только не обижайся, Василек, — улыбаясь во весь рот, попросил прощения Кирилл и потрепал пина за шерсть на спине.

— Зачем же так… — смешно чихая, обиженно просипел пин.

Лара вдруг оборвала смех и стала принюхиваться, вертя головой.

— Пахнет… Вы чувствуете? — Она привстала с земли, и взгляд ее застыл на окурке, лежащем на наросте дерева. — Сыром пахнет…

— Угум-м… — поддакнул Микчу, усиленно, как паровик, сопя носом.

Портиш первым оценил ситуацию и вьюном, прямо по коленям Лары, пробрался к наросту, на котором лежал окурок. Рукавом он смел окурок с нароста и стал тщательно обнюхивать обожженное место.

— Ей-богу, сыром пахнет, — благоговейно заявил он.

— Стоп! — оборвал Льош поднявшийся было галдеж. Он отобрал у Кирилла резак, увеличил его мощность и аккуратно срезал ближайший к нему нарост. Нарост с шипением отделился от дерева, и в воздухе ощутимо запахло сыром. Льош теранул срезом о манжет, посмотрел на проявившуюся реакцию, затем осторожно лизнул и также осторожно попробовал на зуб краешек нароста. Это действительно было похоже на старый засохший сыр.

«Вот так, — усмехнувшись, подумал он. — Не знаешь, где наймешь».

— Кажется, это можно есть, — сказал он.

Но наесться вдоволь Льош никому не дал. После стольких лет питания жидкой лагерной баландой он не знал, как будет действовать столь грубая пища. Поэтому, разрешив съесть каждому не более четвертушки нароста, он приказал набрать с собой их как можно больше (кто знает, повезет ли еще в лесу наткнуться на что-нибудь съедобное?) и сразу же двинулся в путь.

И снова они шли по странно-тихому лесу, и снова огибали черные гнилые болота и манящие зеленью прогалины. Колючий кустарник рвал и без того ветхую одежду, царапал руки, лица, цеплялся за немилосердно оттягивающие плечи василиска, но Льош больше не делал привалов и продолжал упрямо вести отряд беглецов. Он рассчитывал вывести отряд к Слепой Дороге и расположиться недалеко от нее. Чем ближе к смержам, тем меньше вероятность, что их именно там будут искать. Однако вскоре все выбились из сил, и Льош понял, что до цели их не доведет. Он уже принялся подыскивать место для привала, но тут прямо перед ними сквозь чащу леса вырисовалась огромная желтая поляна.

Льош остановил отряд, а сам стал осторожно пробираться к ней. Поляна была огромной, с километр в поперечнике, почти круглой, и вся усыпана крупным желтым щебнем. Словно кто-то специально засыпал ее, а затем прошелся по щебню гигантским плугом, оставив огромные борозды. Почти в центре поляны высилось большое, толстое, засохшее дерево с раскидистой кроной — первое большое дерево, встреченное в лесу. Да и то — сухое.

Льош ступил на поляну и прошел по щебню несколько шагов. Щебень, нагретый солнцем, отдавал свое тепло, и здесь, после сырого воздуха леса и его полумрака, было непривычно сухо, тепло и светло. Льош позвал всех на поляну, и они прошли к засохшему дереву, где и остановились в одной из рытвин.

«Прямо готовый окоп», — подумал Льош и прилег спиной к насыпи.

Невдалеке от него Портиш и Микчу приглушенно ссорились из-за еды, настороженно косясь на него, Лара снова стала приставать к пинам с расспросами, а Кирилл задымил с Испанцем самокрутками. Ссора между Портишем и Микчу постепенно стихла, Кирилл, докурив самокрутку, аккуратно затушил ее и ушел куда-то, а Льош все лежал на насыпи и думал, пытаясь заново, в который уже раз, осмыслить все происходящее здесь, на этой планете. И твердо решить, что же делать дальше. Жаль, конечно, что он оказался последним из землян, выуженным смержами, — чересчур слабые у него ощущения психополей и сила сопротивления их воздействию — несомненно, у последующих поколений они будут сильнее. Но то, что землян больше здесь не будет, Льош понял давно. Слишком осторожны смержи, слишком они боятся. И все же, несмотря на сверхосторожность, именно с ним, с Льошем, смержи просчитались. Жадность к информации, наверное, превысила их осторожность. Забыли, что жадность ведет к несварению. И уж Льош теперь просто обязан стать такой костью, которой смержи подавятся…

По насыпи спустился Кирилл и сел рядом с ним. В руках он держал обломок ветки и что-то выстругивал из него резаком.

— Ну, и куда мы дальше? — спросил он.

— Туда, — Льош махнул рукой. — К Слепой Дороге. Меньше вероятность, что именно возле нее нас будут искать.

Кирилл даже привстал и посмотрел в ту сторону, куда указал Льош.

— Ты уверен, что Слепая Дорога именно там? — недоверчиво переспросил он.

— Уверен. Чувство ориентации меня никогда еще не подводило. Километров двадцать пять… — Льош прикрыл глаза и зашевелил губами, словно что-то подсчитывая. — Точнее, двадцать семь с хвостиком.

— Верю, — кивнул Кирилл. — Теперь я тебе верю.

Льош усмехнулся.

— Что это будет? — в свою очередь спросил он, кивнув на обстругиваемую Кириллом палку.

— Трубка, — коротко ответил Кирилл и снова принялся за работу. — А почему бы нам не остановиться здесь? Место вроде бы неплохое, обзор хороший, спрятаться есть где — рытвины, что твои окопы! Если погоня выйдет на нас, то здесь их встречать лучше, чем в лесу.

— Насчет окопов — это ты верно, — кивнул Льош. — Мысли у нас сходятся… А ты уверен, что драйгеры и василиски — это все, что есть у смержей?

Кирилл удивленно поднял брови.

— Вроде бы ничего другого я у них не замечал, — осторожно ответил он.

— Тогда ты, может быть, объяснишь мне, каким образом ты попал сюда? Не святым же духом?

Кирилл прекратил вырезать трубку и настороженно смотрел на Льоша.

— И вообще, откуда у тебя такая уверенность, что именно смержи будут организовывать за нами погоню? Что именно они являются нашими хозяевами? Потому, что они нас охраняют, и ты больше никого не видел? Но тогда, может быть, ты объяснишь, почему смержи тоже застывают на месте, когда в лагере звучит Голос?

— Черт его знает! — зло сплюнул Кирилл. — Задаешь ты задачи… В наше время встречу с другими цивилизациями представляли совсем по-другому. Они — такие же как мы; цветы, объятия, обмен делегациями, достижениями и черт его знает чем еще, но только непременно высокогуманным; гигантский скачок науки, техники, культуры… И вот оно — братание!

— Ты из двадцатого века? — спросил вдруг Льош. — Где-то из середины?

— Да, — подтвердил Кирилл. — Год гибели — тысяча девятьсот шестидесятый. Сель… У нас в горах это часто бывает…

— Мечтали вы тогда, прости, однобоко. Но и понять вас было можно. Человеку всегда хотелось, чтобы его будущее было светлым, чистым и добрым. А о том, что могут быть негуманоидные цивилизации, или, как эта, паразитические…

— Я не совсем понимаю термин негуманоидные, — перебил Кирилл, — но насчет паразитических — так смержей можно сравнивать с уэллсовскими марсианами. Только смержи пьют не нашу кровь, а наши мысли. Но мне, лично мне, наплевать на то, кто из меня тянет соки: марсиане, смержи или те, кто стоит за ними! Пока у меня есть василиск, пока у меня есть руки, кулаки, зубы, я буду драться за свою свободу до последнего вздоха!

И тут внезапно все сместилось перед глазами Льоша. Он еще видел Кирилла, который продолжал что-то гневно выкрикивать, но уже не слышал его. Острое чувство близкой опасности охватило его, он почувствовал, что через мгновенье сердце его остановится и сознание померкнет. И еще он понял, как озарением на него нашло, что есть от этой опасности странный, нелогичный способ защиты, но им он воспользоваться не успеет…

Льош упал лицом прямо в щебень, но затем с трудом приподнял голову. И у него было уже другое лицо — набрякшее, посиневшее; тусклые глаза невидяще смотрели на Кирилла.

— Ку… кур… — прохрипел он, пытаясь протянуть к Кириллу ставшую чужой, непослушной, руку.

Гигантская тень пронеслась над поляной, на мгновенье закрыв солнце, и ушла в лес.

3

Кирилл вскочил. Огромный серебристый диск скользнул над лесом, накренился, вошел в вираж и снова стал разворачиваться для нового захода над поляной.

«Вот оно, — екнуло сердце. — Атака!»

Он бросился за своим василиском, но не удержался на крутой насыпи и съехал вниз, в рытвину. Да так и остался стоять на коленях.

В импровизированном естественном окопе стояла непонятная статичная — без единого движения — тишина. Люди и пины, скорчившись, вперемешку лежали на дне рытвины, там, где их застала тень серебристого диска. И только Испанец, согнувшись в три погибели, с василиском наизготовку, напряженно следил за маневрами диска над лесом.

«Что же это делается? — отрешенно подумал Кирилл. Его охватила апатия. — Значит, все насмарку… Их побег, мытарства по лесу… Завтра снова лагерь, Головомойка и все вернется на круги своя?»

Казалось, все чувства оставили Кирилла, кроме зрения. С каким-то тупым безразличием он видел, как из окопа медленно, страшно медленно встает Испанец, так же медленно, с василиском наперевес, и в беззвучном крике ощерив рот, взбирается по откосу и бежит навстречу надвигающемуся из-за леса серебряному диску.

Диск, медленно вращаясь, шел над поляной и вдруг, словно споткнувшись обо что-то невидимое в воздухе, накренился и заскользил навстречу бегущему Испанцу. Они встретились метрах в десяти от окопа. Смяв выставленный вперед василиск, диск ударил Испанца в живот, и его тело, согнувшись пополам, скользнуло по ободу диска и тряпичной куклой отлетело в сторону. А диск, пролетев еще несколько метров, всей своей многотонной мощью вонзился в бруствер окопа. Волна щебня, вздувшись перед ним, с грохотом обрушилась в рытвину.

Этот грохот вырвал Кирилла из состояния небытия. Точно пружиной вышвырнуло его из окопа, и он, до боли в пальцах давя на спуск василиска, бросился к диску.

— Гад! — кажется, орал Кирилл, судорожно притиснув приклад василиска к бедру и поливая диск невидимым огнем. — Гады! Братья по разуму! Я покажу вам братство! Я покажу вам контакт! Ага, шелушишься? Получай еще! На!

Серебристая поверхность диска сползала с него лоскутьями тонкой кожицы, открывая другую, бурую и пористую. Наконец, задняя часть диска, торчавшая над землей, дрогнула и грузно шлепнулась на щебень, согнув диск пополам.

Кирилл опустил василиск. Над поляной звенела тишина. Палило немилосердно солнце, и не было ни ветерка, ни малейшего движения, только пыль, поднятая падением диска, медленно оседала на щебень.

«Вот и все», — устало подумал Кирилл. Он взобрался на гребень рытвины и остановился. Он уже знал, что там увидит, но все равно содрогнулся.

На дне рытвины полузасыпанные щебнем, покрытые желтой пылью лежали трупы. И никого живого…

«Почему они все?.. Почему?! И почему я остался?»

Кирилл снова окинул взглядом рытвину. Все лежали на дне, странно скрючившись, и только Льош на откосе раскинул руки.

«Льош… Почему же и ты умер? Ты, на которого не действовали ни Голос, ни психоэкраны смержей, ты, который чувствовал опасность за милю, лечил только прикосновением рук, ты, который мог разобраться в происходящем, лишь мельком взглянув, который знал больше нас, больше всех нас, всех нас вместе взятых, человек нашего будущего, какими мы хотим стать и какими мы в конце концов будем, несмотря ни на что! И ты… Ты умер?!»

Кирилл спустился по откосу к Льошу, грузно, устало сел на щебень и закрыл глаза. «Так почему же ты все-таки умер, а я живу?» Он вспомнил последние минуты перед атакой диска: они сидят с Льошем и беседуют, и вдруг Льош падает лицом вниз на щебень, затем приподнимается, но уже не Льош, а другой какой-то человек, синий, опухший, не человек — маска человеческая, слепок, и тянет к нему такую же синюю, набрякшую руку, и что-то хрипит. Что же он хотел? И тут же перед глазами встала другая картина: он стоит на коленях на дне рва, все уже мертвы, лежат на щебне, скрючившись, и только Испанец напряженно, на корточках, весь собравшись в прыжке, наблюдает за виражом диска, затем срывается с места и, с василиском наперевес, бежит навстречу диску, раздирая горло страшным атакующим воплем.

Кирилл вскочил на ноги. Курить, вот что просил Льош! Значит, не только слабительное было в сухих листьях…

Кирилл поднялся на гребень рытвины, бросил взгляд по поляне и сразу же увидел Испанца. Испанец лежал на боку, сломанной пополам, одеревенелой статуей, правая рука, неестественно вывернутая из-под тела назад, за спину, продолжала сжимать искореженный василиск.

«А ты в это время спокойненько сидел на дне рытвины и только хлопал глазами», — стиснув зубы подумал Кирилл. Он вспомнил, как они вышли из леса, сели здесь на щебне друг напротив друга и закурили. И как он, улыбнувшись Испанцу, поднял к виску зажатую в кулак руку, и подмигнув, сказал: «No pasaran!..»[27], но Испанец только скользнул по нему холодным взглядом, и тогда он, подумав, что Испанец, там, на Земле, мог быть отнюдь не республиканцем, а, вполне возможно, фалангистом, тоже одарил его холодным взглядом и, встав, пошел вырезать себе трубку.

Кирилл подошел к Испанцу, осторожно поднял окровавленное тело, взвалил на себя и понес ко всем. Зря он его тогда так — Испанец был из соседнего барака, латиноамериканского, и, может быть, понятия не имел о гражданской войне в Испании. В Латинской Америке достаточно своих проблем. Кирилл положил Испанца на дно рытвины рядом с Ларой и, выпрямившись, окинул поле брани скорбным взглядом.

«Вот и вторые похороны за сегодняшний день, — подумал Кирилл. — Меня хоронить будет некому… Я не знаю, в каком точно веке жил каждый из нас, и какие тогда существовали обряды погребения — в этой области истории я не больно-то силен, — но похороню я вас по-земному. В земле».

Он начал укладывать тела на дне рытвины, лицом вверх, складывая руки на груди. «Все, что я для вас могу…» И тут подумал, что хоронить их в щебне — это, в общем-то не совсем по-земному. Но большего для них он и правда сделать не мог.

Он уложил людей, рядом с ними пинов и опустошенно опустился на щебень, у изголовья пока еще открытой братской могилы. Один. Вот он и остался один. Он вдруг почувствовал, что боится их засыпать. Их соседство, пусть мертвых, лиц, рук, тел, создавало ирреальное, призрачное чувство, что он не одинок в этом чужом, ненавистном мире. Когда же он их засыпет…

Кирилл поднял голову и, переводя взгляд с одного на другого, стал прощаться. И вдруг заметил, что губы одного из пинов, сильно вытянутые вперед, расшлепанные, чем-то похожие на раструб василиска, чуть заметно подрагивают. Благоговейный ужас захлестнул Кирилла — он оцепенел, волосы на голове зашевелились, лицо оросило холодная испарина. Мгновение он сидел, наблюдая за подергивающимся телом пина, затем бросился, буквально прыгнул к нему.

— Пин, пинчик, миленький, родненький! — кричал он, тормоша пина и чувствуя его слабое дыхание. — Ну приди же в себя, ну приди в себя, ну очнись, ну что же ты?!..

Пин тихо постанывал, еле слышно дышал, конвульсивно дергался, но в себя не приходил. Кирилл бросился к другим, к людям, к пинам, тоже пытался их тормошить, но тела были холодны и тверды, и он понял, что все они уже мертвы, мертвы безвозвратно, кроме этого пина. И тогда Кирилл снова вернулся к нему и принялся теребить его яростно и немилосердно.

— Ну вставай же ты! — бил его Кирилл по губам. — Вставай! Мать твою… Ва… Василек! — Кирилл узнал пина. — Василек, вставай! Ну, хватит тебе уже! Ну?

Но пин не приходил в себя. Кирилл, наконец, оставил тело в покое и обессиленно сел на гравий.

«Василек… Василек! Ведь он тоже курил с нами там, у ручья!» — внезапно пронеслось в голове у Кирилла. Он лихорадочно зашарил по карманам, вытащил трубку, непослушными прыгающими пальцами набил ее сухим листом, даже не растирая его, не шелуша, и принялся раскуривать, часто и глубоко затягиваясь. Трубка раскуривалась плохо, но затем зашипела, зашкворчала, у Кирилла даже закружилась голова, и тогда он сунул трубку в рот пину. Первая затяжка сразу оказала свое действие. Пин задергался, засучил лапками, наконец открыл глаза, увернулся от трубки и с силой отпихнул от себя Кирилла.

Пин вскочил и, сильно покачиваясь, принялся ошарашенно оглядываться. Кирилл схватил его в охапку, усадил рядом и, захлебываясь нервным восторгом, принялся щебетать ему что-то умиленное и глупое и не мог остановиться.

Первое время Василек настороженно слушал его, пытаясь хоть что-нибудь понять в словесной околесице Кирилла, но, так ничего и не уразумев, снова стал оглядываться. Наконец он освободился из объятий Кирилла и сипло спросил:

— Что с ними? Что здесь произошло?

Блаженная улыбка сползла с лица Кирилла.

— Погибли все, Василек… — тяжело роняя слова еле выговорил он.

Василек вскочил, его затрясло, он не знал, что делать, в лихорадочном возбуждении пробежал вдоль тел, затем назад и с хриплым стоном снова сел на щебень. И застыл. Вид у него был взъерошенный и жалкий. Его трясло. Кирилл смотрел на него и ничего не мог сказать в утешение. У него не было слов.

Постепенно дрожь у пина стихла, и Кирилл услышал тихий тоскливый свист, словно заунывную песню далекого ветра. Василек пел прощальную песню и тихонько покачивался.

Кирилл опустил голову.

— Ничего, Василек, — процедил он сквозь зубы, — мы за них еще посчитаемся со смержами…

Свист оборвался, и пин, шатаясь, встал на ноги.

— Нет, — прошелестел пин, глядя куда-то в сторону. — Я не смогу. Ты прости меня, Кирилл…

И он медленно побрел прочь. По пути он споткнулся о василиск, нагнулся, схватил его за ремень и поволок за собой по щебню.

Кирилл недоуменно уставился ему вслед. Пин уже почти добрался до леса, и только тогда Кирилл словно очнулся, и его охватила неудержимая яростная злоба.

— Ах ты тварь! Предатель! Гнили же в лагере вместе!..

Он вскочил на ноги, в руках у него откуда-то очутился василиск, поднял ствол… и опустил его. Ярость схлынула также быстро, как и появилась.

«Как же это я так? Как я смог поднять на него василиск? Ведь он же свой. Такой же как я, как они… Как все в лагере…»

Кирилл понурил голову. Вольному — воля. И тут его мозг озарила яркая вспышка.

— Василек! — закричал он и, отбросив василиск в сторону, стремглав побежал за ним. — Василек, обожди!

Василек остановился и обернулся. Кирилл подбежал к нему и, запыхавшись, принялся судорожно рыться в карманах.

— Вот, на… это тебе… — Он совал пину в лапы сухие листья, затем вытащил трубку и тоже отдал. — Кури! Обязательно кури! Тогда смержи с тобой ничего сделать не смогут. А вот этим — прикуривай…

И он отдал пину и высокотемпературный резак Льоша.

— А ты?

— А я… У Портиша есть кресало — я возьму. — Кирилл перевел дух. — А может быть, все-таки…

Пин отвернулся.

— Нет, — прошелестел он. — Я не смогу… Извини меня, Кирилл.

И побрел в лес. Кирилл постоял немного, вздохнул и зашагал назад.

Он собрал все василиски, перенес их в лес и спрятал, оставив себе один. Затем он взял у каждого все, что мог, все, что могло пригодиться. У Лары — две иголки, у Портиша — кресало, у Испанца — сапоги и остро отточенный, выправленный нож, очевидно, Испанец им брился, у Льоша — куртку. У Микчу же и у пинов ничего, кроме «сырных» наростов не было, но он их взял тоже.

— Вы меня простите, — говорил он, засыпая могилу. — Я не мародер. Вы бы меня поняли…

Затем он долго стоял над могилой — простым холмом щебня — и не мог заставить себя уйти. Был бы у него в руках обыкновенный немецкий шмайссер — какие он, еще будучи мальчишкой, находил с ребятами у себя в горах, на Земле: партизанские бои в горах были ожесточенные, и еще долгое время после войны там находили подобные трофеи, — он разрядил бы его весь без остатка в небо с ненавистью и болью. А так… Даже нечего было положить на этот скорбный холм, а крестов на братских могилах не ставят…

Солнце уже садилось за лесом, когда Кирилл, так ничего и не сказав над могилой, ушел с поляны. Ночевал он у какого-то ручья с железистой, насыщенной углекислотой водой: идти ночью по лесу опасался — как бы не попасть в паучью ловушку. Спал он плохо, все боялся пропустить рассвет, а когда рассвет серым туманом пополз по лесу, быстро вскочил на ноги, ополоснул лицо, съел два «сырных» нароста, запил водой и пошел дальше, на ходу скручивая самокрутку.

На Слепую Дорогу он наткнулся буквально сразу же. Оказывается, он и ночевал-то невдалеке от нее, метрах в пятистах. Кирилл приблизился к обочине, выглянул на дорогу, затем выбросил окурок и затушил его сапогом. Рядом в траве лежал какой-то слизняк, коричневый, длинный и плоский. Кирилл тронул его носком сапога, но он даже не пошевелился, и Кирилл отшвырнул его ногой вглубь леса. Слизняк вдруг ожил и, складываясь поперек, как гусеница, быстро пополз прочь.

«Ага, — хмыкнул Кирилл. — Значит, на меня Слепая Дорога уже не действует». Но на всякий случай свернул еще одну самокрутку и, закурив, вышел на дорогу.

Вдоль Слепой Дороги телеграфными столбами стояли огромные лопухи, широченными листьями закрывали ее сверху. «Значит, вот в чем тут дело», — понял Кирилл и поднял василиск. Но тотчас передумал и опустил раструб. Не стоило пока выдавать смержам свое присутствие.

Кирилл прошел немного по дороге, увидел на противоположной стороне густую заросль кустарника и забрался в нее.

«Здесь я и буду ждать», — решил он, устраиваясь поудобнее. Он уложил василиск на развилку ветви и улегся сам.

Ждать пришлось долго. Очевидно, сейчас в лагере шла утренняя проверка, затем у всех был час свободного времени, когда, сидя за бараками, можно было поболтать друг с другом, побриться, постирать одежду или просто поспать; потом раздача утренней похлебки и, наконец, отправка в Головомойку.

Кирилл все это время нервно курил одну самокрутку за другой, морщась от усиливающейся рези в желудке. Все-таки прав был Льош насчет этих самых листьев. Да и вообще он во всем был прав, что вначале очень бесило Кирилла в лагере. И смержи жестоко просчитались, выудив Льоша с Земли в лагерь. Недаром людей из более далекого будущего нет в лагере. Боятся их смержи, ох как боятся! Но и на Льоше они споткнулись. И пусть он погиб, пусть они сумели с ним в конце концов справиться, но он уже сделал свое дело. Такое наворотил, что теперь смержам на этой планете спокойно не будет! И он, Кирилл, в этом постарается!

Издалека послышался рокот драйгеров, и Кирилл, отбросив в сторону окурок, прильнул к прикладу василиска. Теперь только не спешить, пропустить пару драйгеров…

Рокот нарастал, и вскоре Кирилл увидел колонну. Драйгеры шли на средней скорости, мерно переваливаясь на ухабах, поднимая легкое облако пыли. Кирилл уже хорошо различал передний драйгер и лагерников, сидящих как статуи на платформе. Некоторых он узнал: краснокожего Индуса из четвертого барака, Нанон, японку О-Суми, здесь же было несколько пинов и двое длинных зеленых насекомоподобных с огромными фасетчатыми глазами и длинными усами.

Первый драйгер прополз мимо, и Кирилл увидел, наконец, рулевое блюдце с распластавшимся на нем смержем («Без василиска!» — радостно отметил он). Он поймал раструбом василиска смержа и стал напряженно следить за ним.

«Как только второй драйгер поравняется с кустами, — решил Кирилл, — и я увижу и второго смержа…»

Вдруг кусты на противоположной стороне дороги затрещали, и оттуда высунулось жерло василиска, а затем показалась голова Василька, со свисающей изо рта дымящейся трубкой.

Василек! Брови у Кирилла радостно подскочили, и тотчас смерж с переднего драйгера выпал из блюдца на дорогу, но не подпрыгнул, как бывало раньше, когда смержи выпадали из блюдец на ухабах, резиновым кулем с водой, а раскололся на куски, подобно ледяной глыбе. Драйгер развернулся и стал поперек дороги.

— Тогда мой — второй! — крикнул Кирилл и направил василиск в сторону другого драйгера.

И еще один смерж рассыпался по дороге ледяными осколками, а драйгер, не останавливаясь, врезался в борт первого, и на землю неживыми куклами посыпались тела лагерников.

— Это еще не все, — процедил Кирилл и полоснул из василиска по широким листьям лопухов, нависающим над дорогой. Листья мгновенно скрутились, как от сильного жара, и Кирилл увидел, как лагерники зашевелились на земле, приходя в себя от сонной одури.

— Бегите все в лес! — закричал Кирилл, выламываясь из кустов. Он схватил за шиворот какого-то пина, поднял с земли и подтолкнул его к обочине. — Слышите?! Уходите в лес!

А сам с василиском в руках бросился к третьему драйгеру…

1974 г.

Это бедное тело должны схоронить.

Комья мерзлые — кинуть со стуком…

Это знанье я знала. Про то, что я жить

Не престану. Про новую муку…

Странно сверху глядеть на рыдающих вас.

Слезы ветер со щек вам сдувает!

…Сколько раз погребали меня… Сколько раз.

А я — вот она. Вот я — живая.

На толпу неутешную сверху смотрю.

Вижу — курит могильщик увечный.

Слышу — колокол бьет поперек декабрю

О любви вознесенной и вечной.

И живая, смеясь, из высот я кричу:

— О родные! Не плачьте по телу!

Закопают!.. А душу зажгут, как свечу,

Потому что я так захотела!

И хотя онемела навеки, хотя

Бессловесна, приравнена зверю,

Хриплым пламенем в маковках сосен свистя,

Вот теперь-то я в Бога поверю!

Потому что Он дунет с небес на меня,

Оживляя для воли и силы,

И промолвит: — Живи воплощеньем огня —

Ибо в сердце его ты носила!

И народ, что близ ямы столпится, скуля,

Вдруг увидит летящий отвесно

Яркий огненный шар! И зажжется земля

От моей колесницы небесной!

Милый Боже, спасибо! Да только за что?!

Я же грешница, грешница, грешни…

…Только мама рыдает в осеннем пальто,

Ибо холоден ветер нездешний.

В этот день все было обычно. В десять вечера ОН не спеша вышел из дома. Безлюдные улицы в ночной мгле, тени бездомных дворняг и мерцающие в отдалении факелы стражников, совершающих ночной обход. «Жена и Анна уже поди улеглись, — отрешенно подумал ОН, размеренно шагая по привычным проулкам. — Завтра надо зайти на рынок пораньше. Пеппи обещал оставить вырезку из свежатинки. А потом можно будет посидеть за кружечкой светлого пивка, посплетничать…»

Через час ОН был на своем рабочем месте. Проходя посты охраны, степенно кивал знакомым стражникам, обменивался короткими фразами о здоровье и плоскими шуточками. Перед массивной железной дверью достал из складок серого плаща связку ключей, не глядя, автоматическим движением нащупал нужный и открыл свой «кабинет». Разделся в малюсенькой каморке до исподнего, затем облачился в красный балахон и прошел в помещение побольше, где стояли массивная дубовая скамья и глубокая лохань под ней. В углу, на приземистом трехногом табурете, таз с чистой водой. На небольшой полке над скамьей потертый футляр из кожи «нелюдя». Бережно раскрыв его, взял в руки топор с отполированной от многих прикосновений рукояткой. Провел пальцем по лезвию — не затупился ли? Нащупав зазубринку, недовольно качнул головой. Вернулся в каморку, несколько раз с силой нажал на педаль ножного привода, примерился, легонько провел лезвием по вращающемуся точильному кругу. Проверил лезвие — нормально.

В дверь постучали. Нетвердым шагом вошел начальник исполнителей, как всегда под мухой, красное отечное лицо — огнедышащий горн, под левым глазом синяк.

— Готовы, Мастер? — осведомился он, окидывая хмельным взглядом коренастую, точно вылитую из камня, фигуру в красном.

— Как всегда, капитан, — привычно ответил ОН, разминая на ходу пальцы.

— Сегодня по плану восемь. Управимся до пяти?

— Должны.

— Хлебнуть хочешь? — Капитан вытащил флягу, выхватив зубами пробку, глотнул для пробы первым.

— Нет.

— Тогда начнем…

Два здоровенных охранника втащили, а вернее, внесли, голого лысого человечка. Он нелепо сучил ножками в воздухе. В помещении резко запахло мочой и застоявшимся потом.

Человек в красном холодным, безразличным взглядом скользнул по синюшному, залитому слезами личику, дряблым ручкам и белесому ватному животу.

«Мозгляк-чернокнижник, а может, ученый-червь… Гнилая порода… Сколько таких мокриц перевидал на своем веку, а все равно противно…»

Пока стражники аккуратно, не торопясь, привязывали верещавшего бессвязные слова человечка к скамье сыромятными ремнями, ОН отвернулся к маленькому круглому оконцу, приютившемуся под самым потолком, и там, совершенно неожиданно для себя, впервые в жизни заметил звезду, светившую ровным голубым светом, как драгоценный карбункул на черном бархате.

— Готово, Мастер! — пробасил один из стражников.

— …За что… не хочу… нельзя… как же так… все сказал… обо всех… все подписал… опознал… нельзя же… обеща…

Хрустящий звук лезвия, крошащего позвонки. Две алые струи крови, пульсирующими потоками ниспадающие в лохань.

— Зайдите, когда стечет. Я позову, — бросил ОН, тщательно ополаскивая руки и лицо в тазу.

Один из стражников, что помладше, неожиданно громко икнул; белый мазок лица на фоне темной двери.

«Молокосос! В штаны со страху наложил… Ничего, привыкнет… В жизни пострашнее бывает, и ничего… А работа, так она и в подземелье работа…»

ОН прошел в каморку, присел на деревянный топчан. Теперь можно и отдохнуть…

Следующей оказалась девушка. Белый балахон до пят, черный крест спереди и сзади. Синюшные пальцы на ногах от долгого пребывания в оковах. Сама легла на скамью. Он откинул капюшон, густые каштановые волосы прикрывали шею, будто пытаясь охранить хозяйку от нависшей беды.

«Как у Анны… Такая же белоснежная, с синеватыми прожилками кожа, такие же густые каштановые волосы… Анна… — ОН отвернулся на секунду, машинально глянул вверх, в оконце. — Что за чертовщина?!? Звезда стала намного ярче, как будто увеличилась в размерах. — Чепуха…»

Удар. Кровь. Отдых.

«Не забыть бы сегодня на рынке присмотреть сережки жене. У Бабука в загашнике всегда найдется что-нибудь подходящее… А то все уши прожужжала, окаянная… Зануда… Баба… Все зло от них… Анна у меня не такая, а впрочем…»

Когда осталась последняя «разделка», снова заглянул капитан. Брезгливо сморщил нос:

— Ну и воняет у тебя! Хуже чем на скотобойне. Мои ребятки уже еле дышат. Хлебнуть, случаем, не хочешь?..

— Ты же знаешь — на работе не пью!..

— Неужели так и не смогу тебя искусить? — рассмеялся капитан, прикладываясь к фляге.

— Попробуй, кто его знает, может, и уговоришь, — свистящий смешок Мастера, напоминающий заунывный посвист ветра в вербном осеннем лесу.

— Страшный ты человек, — капитан натужно ухмыльнулся, отвел осоловевший взгляд в сторону, поднялся, подхватив полы плаща…

— Работа такая… Уборщикам напомни, чтобы не тянули, я долго ждать не могу…

— Напомню…

Здоровенный парень лет двадцати. Вместо пальцев на руках кровавые обрубки. Лицо — сплошной кровоподтек. Под ребрами следы от крючьев. Куски кожи, рваными полосами свисающие со спины, сплошь покрытой коростой и гноем.

— Сколько раз вам говорить, ублюдки недоношенные! — ОН злобно рявкнул на стражников, привязывающих смертника к скамье. — Прежде чем сюда вести — обмыть надо. Здесь вам, между прочим, не нужник и не свинарник. Больше предупреждать не буду. Доложу куда следует — получите по двадцать горячих, небо с овчинку покажется…

— Так мы же, как лучше, быстрее хотели, — начал оправдываться тот, что постарше, обиженно сопя в усы. — Скоро светать начнет, а ночка нелегкая была…

— Хватит…

ОН, сам того не желая, вновь глянул вверх. Звезда заслоняла уже половину оконца, слепила глаза…

Рука Мастера едва заметно дрогнула. Жуткий, надрывный хрип из уст отлетевшей головы… Молодого стражника стошнило на каменный пол…

— Убирайтесь! Вам бы скатерти да юбки вязать… Бабы!..

ОН скинул балахон здесь же, заботливо протер полой лезвие, попробовал на палец — не затупилось. Бережно уложил инструмент в футляр, закрыл его и аккуратно водворил на место. Прошел в свою каморку, присел на скамью…

«Нервишки шалят… Может, заболел… Пошлю-ка сегодня жену за лекарем… Пусть посмотрит глаза, чего-нибудь успокоительного даст… Руки дрожат… Старею…»

Пока по камере шныряли уборщики, выносили и промывали лохань, меняли воду, оттирали скамью, каменные стены и пол, ОН сидел в каморке, прикрыл глаза в каком-то странном неземном забытьи.

Ровно в шесть ОН, как всегда, плотно закрыл за собой железную дверь, поднялся на цокольный этаж. Рабочая ночь осталась позади. Кивком простился с полусонными охранниками у ворот башни и неторопливо зашагал в сторону рынка. «Купить вырезку, посмотреть сережки…»

Грубый стол из неплотно пригнанных еловых досок. Кружки с пивом, кувшин вина, куски сыра и сочащейся соком ветчины в глиняной щербатой тарелке. Четверо раскрасневшихся заматеревших мужчин, распустив пояса, развалились на колченогих стульях в самых причудливых позах.

— …Вливаю в нее один кувшин, второй, третий, и все хмель не берет. Наконец, смотрю, готова… Валю на скамью, одну юбку на голову, а там еще… другую, опять юбка… Пока все задрал, аж вспотел… Целых пять умудрилась на себя напялить, крольчиха этакая… Ну и порезвился…

— …А я этому паскуде, значит, и говорю, что ты хлебало свое разеваешь?! Вмиг отпишу, куда следует! Тоже мне, значит, купец нашелся… Сидел бы себе в своей Нормандии вшивой и молчал бы в тряпочку, и в мир бы не высовывался… Так нет же, пытается, значит, гниль, свою никудышную подсунуть, вампир недоделанный, и все, значит, лепечет: лучшего качества, высшего… божится, гнида…

— Слушай, у тебя знакомый звездочет или астролог какой завалящий на примете имеется?

— Рехнулся ты совсем, Петер, на старости лет. Сколько раз ведь говорил, предупреждал — не доведет ночная работенка до добра! И сам замараешься, и вся семья безвинная ни за так под нож пойдет! Или думаешь: подмогнут? Зря надеешься! Какие-такие уж в наши времена астрологи, тем паче звездочеты. Тише! Сам не бери грех на душу и меня за собой в ад не тяни, шесть голов по лавкам сидят, трое под столом ползают! Ведь сам же прекрасно знаешь, по указу Ее Величества всю эту нечисть по стране на корню изводят. Или — если я писарь Канцелярии, так я враг себе, что ли? Уймись, друже! Я со святыми отцами в церкви предпочитаю общаться, а не в священном суде или вашем «богоугодном заведении». И тебе, дурья голова, советую, не искушай бога, а дьявола тем паче. Да и зачем тебе эти мозгляки дались? Такой соврет — недорого возьмет. А потом — на самого папу порчу навели… Без них и чертовых их книжонок точно не обошлось… Так что ты это, не очень… Да, смотри, дома не ляпни. Бабы — они дуры. Язык без костей. Разнесут по свету, жалеть будешь, да поздно…

— Ну, а тут появляется этот ее жеребец. В дверях встал, да и застыл, как столб соляной… И вдруг ротик раскрыл и зачирикал, и зашелся, как дворняга под плеткой. Я аж онемел и портупею с мечом от удивления со скамьи наземь спихнул. Ну, думаю, пропой свою песенку заупокойную, последнюю, самую сладкую… Встал, пояс нацепил, сапоги подтянул, взглянул… И, видно, чего-то его душонка смрадная учуяла. В ноги мне бух. Сапоги целует, слюной брызжет, за руки хватает: не хотел… не разобрал… Смилуйся… Двинул его по зубам легонечко пару раз, сапоги потом час пришлось отмывать от слюней поганых да кровянки… Я до дверей дошел, обернулся, а он к ней с кнутом подкрадывается, точь-в-точь как хорь к курятнику… А дура лежит на скамье, растопырилась, словно утка разомлевшая… Хотел вернуться, поддать ему еще разочек, да лень…

— …Посмотрел я, значит, на него, посмотрел. Сел и написал все, как оно есть. Взяли сразу же, пикнуть не успел. Прямо с торжища и повели «родненького». И товары его говенные за ним. Доказательства, значит. Ну, он сначала крылья распускал, я да я, да ложь все это… А как гвоздиком под ноготочками поковыряли маленько, сразу в себя пришел, очнулся, значит, мил человек… И ну в ногах ползать, значит, приноровился. И все в мою сторону своими глазенками гадючьими зырк да зырк… Присудили пятнадцать горячих, с полной конфискацией всего барахлишка, и из столицы чтоб до ночи упростался… А с судейским я свой парень — с детства нос к носу росли, — потом, значит, барахлишко-то его поделили… Да там и глазу на что упасть не было, так, труха одна… Зря только время потерял…

ОН вернулся домой около полудня.

— Опять где-то полдня шлялся! — Визгливый голос жены, словно ржавой пилой по бруску.

— Заткнись! Сколько раз тебе повторять, дура набитая! Не смей беспокоить меня после работы. Знаешь, что не терплю, и все равно долдонишь одно и то же, как недоношенная индюшка! Куда это Анна запропастилась?

— В лавку пошла. Обед стынет. Уж и в башню сбегала. Говорят: отработал и ушел. А я тут, как дура, дома сиди — голову ломай: может, какой вражина подкараулил да башку проломил… И ведь седина в висках уже у кобеля старого, а все к своим друзьям тянешься, как щенок к титьке… Никакого сладу с тобой нет…

— Обедать не буду… Лекаря позови… С глазами что-то… Да и вообще неймется… Пойду прилягу…

Сна не было. Уставился в засиженный мухами потолок, по которому медленно передвигался солнечный блик. «Старею… Выходит, придется работенку менять, уже не по плечу… Звезды… Откуда они, зачем они, кому нужны и для чего светят? Прости, Господи, мои мысли грешные! Все, что ты сотворил — благо!.. А может, это испытание свыше? Может, десница Господа упала на раба грешного, малого, на слепого земного червя недостойного? И все же зачем они светят?..»

…Летний прохладный вечер. За тонкой деревянной стеной шумно вздыхает корова. В широкую щель виден ее чуть влажный, темный бок. Треск неутомимых сверчков за печью… Наружная дверь скрипнула, распахнулась… Рука отца — большая и теплая, как печь в зимнюю стужу… Пойдешь со мной за лошадью, сынок?.. Пойду, папа… Тропинка петляет по старой буковой роще… Темно-бархатный ковер неба выткан яркими переливающимися блестками. Луна круглая-круглая, как пышный пасхальный кулич. Папа, а что там, наверху? Там царство Божье, сынок… А зачем так много на небе светлячков?.. Это маленькие факелы, которым ангелы освещают путь земной и небесный, сынок… Теплые губы коня, аромат клевера кружит голову, плеснула в реке рыбина… Протяжное уханье донеслось из леса… Папа, а что это?.. Это души заблудших и грешных людей одиноко бродят во тьме, сынок, ищут дорогу на небо и не могут найти… Оттого и плачут…

ОН очнулся от того, что хлопнула входная дверь внизу. Скрип шагов по шаткой узкой лестнице. Гладкий лоснящийся подбородок вошедшего, пухлые ручки с розовыми ноготочками… Жирный, скользкий угорь…

— На что жалуемся, сын мой?

— Глаза… болят… И нутро горит, будто огонь развели… Плохо… Руки не слушаются…

— Не волнуйся. Господь милостив! Молись, почаще обращайся к Богу, все мы в руках его… Этой мазью натрешь руки. Завернув в чистую тряпицу, ее же к глазам прикладывать надобно… А вот это от внутреннего жара, примешь с водой утром и вечером… Воды чистой, колодезной пей побольше… Завтра к вечеру зайду еще раз…

К ужину ЕМУ полегчало. Жена и дочь сидели в углу непривычно притихшие. Подошел — коснулся щеки дочери, нежно поправил густую шелковистую прядь, упавшую на глаза… Анна… Анна… Девочка моя…

— Отец, может не пойдешь сегодня? — В карих глазах девушки тревога. — Я могу сбегать, предупредить, собаку возьму, тут недалеко… Скажу начальству — неможется, заболел, пусть заменят… И так уже каждую ночь Божью… и сколько лет?!.. Страшно…

— Не надо… Я пойду. — ОН тяжелой походкой подошел к окну. Глянул на небо, сплошь затянутое тучами. — Все будет хорошо, дочь… Все будет хорошо, жена… Лекарь, молодец, помог… Да и звезд сегодня не видно… Пойду я…

ОН не спеша вышел из дома. Безлюдные улицы в ночной мгле, тени бездомных дворняг и мерцающие в отдалении факелы стражников, совершающих ночной обход. «Жена и Анна уже поди улеглись, — отрешенно подумал ОН, размеренно шагая по привычным проулкам. — Завтра надо будет зайти на рынок пораньше. Пеппи обещал оставить вырезку из свежатинки. А потом можно будет посидеть за кружкой светлого пивка, посплетничать…»

ОН резко остановился, будто наткнулся на странную незримую преграду.

«Но ведь эти мысли уже были, — пронеслось яркой вспышкой в его мозгу. — Вот так же шел, такой же был вечер, те же собаки и те же стражники, те же мысли…»

У входа в башню остановился. Глянул на небо. Звезд не было. Удовлетворенно кивнул каким-то своим потаенным мыслям и начал спускаться…

— Готовы, Мастер? — осведомился начальник исполнителей, как всегда под мухой, красное лицо — огнедышащий горн, под левым глазом фингал, под правым — свежий синяк.

— Как всегда, капитан, — привычно ответил ОН, разминая пальцы.

— Сегодня по плану пять. Закончим пораньше? — прозвучал стандартный вопрос.

— Должны.

— Хлебнуть хочешь? — Капитан вытащил флягу, выхватив зубами пробку, глотнул для пробы первым.

— Нет.

— Тогда начнем…

Юноша с золотистыми кудрями. Едва заметный пушок над губой. Голубые глаза — два дерзких, непокоренных горных озера. Странным неуловимым, скользящим движением вывернулся из рук матерых стражников.

«Эти пол не обгадят… Бывалые ребята… Приятно работать с такими…»

Юноша сам лег на скамью. Спокойная, расслабленная поза. Будто устроился на ложе в ожидании возлюбленной. Но здесь к нему могла прилечь только одна возлюбленная — Смерть…

— Что же ты медлишь, палач? — тихим ровным голосом спросил юноша, слегка повернув голову в ЕГО сторону.

ОН взмахнул топором, но, когда руки были еще на подъеме, непроизвольно глянул в сторону оконца и замер в нелепой позе. Там, над головой, совсем близко, вновь ослепительно ярким светом сияла звезда…

С глухим звериным воплем ОН нанес удар. Стражники удивленно переглянулись, переминаясь с ноги на ногу.

— Что-то с ним сегодня не того, — шепнул один другому. — Посмотри, какой неверный удар! Да и не орал ОН раньше никогда, как бык, которого кончают на бойне. Всегда степенный, солидный, спокойный… Профессионал!

В наступившей тишине подземелья глухо и зловеще прозвучал ЕГО голос, словно зов раненого вепря в пору гона:

— Что там за окном, скажите мне? Что видите?

Стражники еще раз переглянулись, поспешно задрали головы вверх:

— За окном? — они ответили почти хором. — Но там… ничего нет… Ночь… Темно… Тучи…

— Уходите… Следующего через час…

«Завтра же переговорю со святым отцом… Надо уходить… Сколько лет без продыху… Свое отработал… Смена готова… У Криса хороший удар, хоть и чересчур сильный… Молодость, ничего не попишешь, сил девать некуда… Ничего, приноровится… Ян — будто с топором в руке родился… Сердцем чует железо… Нервишки иногда подводят… Но это не большая беда… Молодой, пооботрется, душа мхом подзарастет, привыкнет, никуда не денется… Старею…»

Следующей оказалась черная, мерзкая, высохшая старуха с дряблыми мешочками грудей и запавшим ртом. Она шипела, как скорпион на огне, корчилась в крепко державших ее руках. Проклятия бурным потоком срывались с потрескавшихся лилово-синих губ:

— Што ше ты м-медлишь палач?..

Ее тело, отделенное от головы, дергалось в конвульсиях и тогда, когда камера уже опустела.

«Мегера… ведьма проклятая… Не рубить ее, сжечь как полено… Святые отцы тоже куда смотрят?… Завтра же обязательно подам рапорт… Непорядок…»

ОН сидел в свое каморке совершенно обессиленный. Перед глазами мелькали красные круги. Никак не унималась дрожь в ослабевших руках. На этот раз ЕМУ удалось заставить себя не смотреть в проклятое окно. Однако теперь ОН ощущал жаркое дыхание ненавистной голубой звезды и не оборачиваясь. Ее огненные жала раскалили голову, где, извиваясь в безумном танце, корчилась боль. Мысли спеклись в бурый клубок. Даже прикосновение к ледяной стене не смогло полностью остудить нестерпимый жар, бушующий внутри. ОН приложился к кувшину с ключевой водой. Нестерпимо заломило зубы, однако опустошил сосуд до дна. Немного полегчало.

Медленно направился к двери:

— Заберите тело… — пронесся ЕГО глухой голос по мрачным лабиринтам подземелья. — Заберите тело…

Следующего смертника уже привели. ОН отчетливо слышал как нетерпеливо переминались за дверью стражники, изредка отпускал забористое словцо. ОН приподнял капюшон, еще раз ополоснул лицо:

— Введите! Следующего!

Третьим оказался человек среднего возраста, небольшого роста, с мелкими, почти невзрачными чертами лица. Было бы в нем что-то от мелкого стряпчего или писаря, если бы не глаза. Грозный и в то же время насмешливый, пронзительный, всепроникающий взгляд. И этот, уже второй за ночь, умудрился освободиться из рук стражников и сам направился к скамье. Увидев сгустки почерневшей крови на ней, брезгливо поморщился и тихо произнес:

— Мог бы и подчистить скамейку, палач… Все-таки в последний путь отправляешь… Или совсем уже совесть потерял?

ОН хотел грязно выругаться, отдать приказ стражникам, бестолково топчущимся у дверей, самому заткнуть рот этой нахальной твари, которая так скоро превратится в безобразный обрубок, а затем и вовсе в ничто… И не мог. Взгляд завораживал и отталкивал одновременно. ЕГО руки и ноги превратились в стопудовые кувалды — не поднять, не оторвать от земли.

Тем временем смертник медленно опустился на скамью, откинул глубокий капюшон, обнажая шею. Все это время он неотрывно следил за человеком в красном балахоне, опирающемся на топор.

— Так вот какой ты оказывается, Ревельштадский палач, Великий Палач, — тихо произнес смертник. — Тридцать лет беспорочной службы… Немало… Тридцать лет из ночи в ночь на своем боевом посту… — Человек на скамье замолчал и вдруг приказал: — Открой свое лицо, палач!

— Я не могу этого сделать! — после секундной паузы глухо ответил ОН.

— Можешь… Я жду…

И тогда изумленные стражники увидели, как судорожно вскинулась рука и сброшенный балахон обнажил крупную, с густой проседью, голову.

Волчий оскал, зловонное дыхание мрака, черные, пустые глазницы смерти…

— Вот так и будешь делать свое последнее дело, палач! — вновь тихим и ровным голосом произнес человек, сидящий на скамье.

— Кто ты? — Страх послышался в ЕГО голосе. — Как посмел ты, отребье, командовать мною? Подумай лучше о том, что истекают твои последние минуты…

— Не переживай за меня, — ответил смертник, вытягиваясь на скамье. — Лучше вспомни о тех несчастных, кто прошел через мясорубку твоих рук. Вспомни… Самое подходящее время вспомнить… Исчадие ада и грязи, отродье дьявола и всех его химер… Вспомни!

— Ты лжешь! — гневно заорал ОН. — Ты лжешь! Все эти годы я делал богоугодное дело во славу Господа нашего и пастыря заблудших — святой церкви. Это подтвердят все…

— И Анна тоже… — выдохнул лежащий на скамье.

Руки с занесенным лезвием замерли над головой.

— Что же ты медлишь, палач…

Шепот, словно летний туман в капельке росы, нанизанной на луч солнца.

И тогда ОН взглянул вверх. Вместо оконца нестерпимым голубым блеском сияла звезда. От нее в ЕГО сторону протянулся тонкий, похожий на лезвие меча, луч и пронизал голову нестерпимой болью и светом. И ОН распался на части, и палач превратился в Ничто. Но мгновением раньше ОН успел обрушить топор на четко рассчитанное место, туда, где находилась шея смертника.

Во имя Господа нашего…

Скованные ужасом стражники увидели, как смертоносное лезвие ударило по шее лежащего на скамье и разлетелось вдребезги.

Человек поднялся со скамьи. В его правой руке нестерпимым для человеческого глаза светом блистала голубая звезда. Ее лучи пронзили замшелые своды подземелья. Во все стороны посыпались раскаленные камни, и уже громовой, а не тихий голос произнес:

— Что же ты медлишь!..

Ветры пустынные, серые дули.

Мучил мороз обнаженную Гоби.

Звезды летели из черного улья

И погибали в бездонной утробе.

Два астронома у стен монастырских

Жадно глядели в полночные сферы.

Мехом лисицы, пылающим, стылым,

Не согревались ни тело, ни вера.

— Милый Сю Шу, заприметь это поле —

Между Драконом и Злыми Огнями…

— С Новой звездой — снова беды и боли!

Снова — пожар в императорском храме…

— Снова — великие войны с Востока…

— Снова — рожденье детей чернокожих!..

…Что же ты, что же, горящее око,—

До слепоты, до отчаянной дрожи?..

Что двум закутанным людям пророчишь —

На холоду, в суховейной пустыне?..

Смерть? Не избегнет никто этой ночи.

Счастье? Но Солнце нас тоже покинет!

Мрак и поземка! И лица задрали

К небу — раскосые два человека!

Воины, дети, цари — умирали…

Эта Звезда — до скончания века!

Только вдруг скорчился юноша в плаче:

— О, я расстался с любимой!.. Расстался…

Будь же я проклят! Звездою горячей

Лучше бы в черных прогалах остался!..

Ветер свистел. Проносились столетья.

Брат, успокойся. Земля еще дышит.

Ты еще любишь. И в мертвенном свете

Плач твой пустыня великая слышит.

Мой Бог железный! Век мой слабый!

Старик — пророк — сосед слепой!

…В огромной шубе —

Скифской бабой —

Стою над гулкою толпой.

В фонарном свете люди — братья.

Тугая, кровная родня!

Но обернутся дикой ратью,

Чтоб завтра затравить меня.

И на автобусной стоянке,

Где вой спиральной толкотни,

Кругла, румяна, как с гулянки,

В ушах — сапфирные огни,

Бензин вдыхая,

Проклиная,

Шепчу: над общею бедой

Взорвись скорее, Тьма ночная,

Одной Сверхновою звездой.

Желтое солнце коснулось горизонта. Собаки бежали по следу Кряла цепочкой, высунув языки, жадно вынюхивая запах ускользающей добычи.

За ними, сжимая в лапе верное ружье, скакал Фрумас. Его охотничий костюм состоял из оранжевого кафтана со множеством карманов, высоких сапогов и маленькой шапочки со вставленным в нее перышком птицы Хойхо, вечной и умирающей каждую секунду, живущей далеко за черной пустыней, там, где небо соединяется с землей, а доверчивые звезды касаются загадочных островов своими нежными лучами.

Поначалу след вел на север, к великой реке, которая катит свои сонные воды в страну сладостей и смуглогрудых женщин. Через полчаса он свернул к старым оврагам, где по утрам поют иволги и ржавеют останки какой-то машины, прилетевшей неизвестно откуда и непонятно почему оставшейся здесь навсегда.

А когда солнце наполовину скрылось за горизонтом, Крял побежал к пещерам у подножия сиреневых гор, вздымавших свои вершины на такую высоту, что за них задевали даже летучие медузы, которые по понедельникам прилетали в этот мир из страны вечных воспоминаний, вчерашних снов и бесплодных мечтаний.

Увидев это, Фрумас гикнул, пришпорил своего коня и, сняв верное ружье с предохранителя, поскакал еще быстрее, пытаясь настигнуть добычу до того, как она скроется.

Копыта коня взрывали дерн. Ветер свистел в ушах. Ветка голубой березы хлестнула Фрумаса по морде, едва не сбросив на землю…

Он настиг Кряла возле входа в одну из пещер и, осадив запыхавшуюся лошадь, выронив расшитую магическими камешками перчатку, прицелился. Оставалось только нажать спуск, но что-то помешало Фрумасу это сделать. Словно невидимая ладонь сжала его мозг, мешая думать и действовать. Бессильно опустилось и выскользнуло из рук верное ружье…

Увидев это, Крял оскалил клыки и, неловко помогая себе пятой ногой, нырнул в пещеру.

Фрумас же медленно соскользнул с коня и, покачнувшись, посмотрел по сторонам остекленевшими глазами.

Тем временем желтое солнце скрылось за горизонтом и, когда погас последний лучик, Фрумас, опустившись на четвереньки, пополз в сторону ближайших кустов. С него соскользнули сапоги и охотничий кафтан. Шапочка с перышком птицы Хойхо зацепилась за куст казурии и осталась висеть на нем. А Фрумас, почувствовав, что освободился от этих, теперь ненужных вещей, радостно зарычал…

И наступила ночь…

Через шесть часов синее солнце показалось из-за горизонта. Как только его лучи упали на изумрудную траву у подножия гор, из пещеры выполз Крял. Медленно, словно неживой, он пошел вперед и вскоре оказался перед домиком, из которого восемь часов назад выехал на охоту Фрумас.

Он отворил скрипучую калитку и, миновав аккуратный дворик, вошел в дом. Там он поднялся на второй этаж и лег в кровать, которую четырнадцать часов назад покинул Фрумас. Но спал он всего лишь минуту, а когда она миновала, откинул одеяло и, потирая единственный глаз четырехпалым кулаком, сказал:

— Мюс побери, ну и утро!

Он оделся и, спустившись на кухню, приготовил себе завтрак, который со вкусом и съел. А после завтрака что положено?

Крял вышел из дома и, сев на маленькую скамеечку в саду, выпустил первый, утренний — самого высшего сорта, из тех, что продаются только в столице, на углу улицы Воздвижения и Застоечной, по одному миражу сотня, — десяток мыльных пузырей.

После этого можно было приниматься за работу. Крял добросовестно вскопал весь огород, осторожно работая лопатой и внимательно разглядывая рыхлую землю. Не дай бог пропустишь хотя бы одну личинку параграфа — останешься без урожая.

Когда же с этой работой было покончено, он отправился на луг и до обеда успел скосить приличную кучу сухопутных водорослей. Увидев, что на сегодня сделано достаточно, он согнал скошенные водоросли в стог, чтобы они просохли, и отправился на обед.

Вернувшись домой, он мгновенно приготовил глазычницу, а когда она была готова, попробовав и добавив в нее щепотку бертолетовой соли, сел и заморил червячка.

Потом он устроился в саду и, выпустив очередной десяток мыльных пузырей, увидел, что солнце уже опустилось к горизонту и пора отправляться на охоту.

Что ж!

Крял надел оранжевый охотничий кафтан, высокие сапоги и шапочку с перышком птицы Хойхо. Снял со стены верное ружье и пошел седлать коня, уже застоявшегося в конюшне. Увидев его, конь радостно заржал сразу обоими ртами и тотчас же захрустел кусочком горного хрусталя, который ему кинул Крял.

Итак, вперед!

Поначалу он ехал не спеша весело поглядывая на собак, обогнавших его метров на десять. Но вот впереди мелькнула волосатая спина. Добыча! Настоящий, великолепный, молодой Фрумас!

Оранжевая кровь ударила Крялу в голову. Он пришпорил коня. А собаки уже шли по следу, радостно воя и едва не хватая зверя за хвост.

Сначала они бежали к реке, потом к большим оврагам, а когда голубое солнце почти исчезло за горизонтом, свернули к горам.

И настигнув Фрумаса возле пещеры, Крял прицелился, но не выстрелил. Верное ружье упало на траву. Охотник сполз с коня и, потеряв одежду, скрылся в кустах.

Наступила ночь…

Утром же из пещеры вылез Фрумас и отправился домой. И полежав в собственной кровати всего лишь минуту, он, может быть, в тысячный раз, проснулся, предвкушая глазычницу и первый десяток мыльных пузырей.

Может быть, в стотысячный раз он позавтракал, а потом славно поработал. Когда же наступил вечер, он поехал на охоту и, опять не убив Кряла, уполз в кусты. А утром Крял отправился домой и, может быть, в миллионный раз проснулся в собственной постели, уже предвкушая вечернюю охоту…

И если некоторое время наблюдать эту карусель со стороны, то становится совершенно ясно что Крял и Фрумас — представители двух разумных рас, каждая из которых разумна только тогда, когда светит одно из солнц.

А виновата в этом эволюция, которой случалось выкидывать штуки и похлеще.

Но если бы кто-нибудь ночью пришел к дому, в котором поочередно живут Крял и Фрумас, он бы увидел странные вещи.

С наступлением темноты во всех его комнатах зажигается свет. И если прижать лицо к оконному стеклу и заглянуть внутрь дома, то можно увидеть комнату, в которой за столом сидит с десяток странных созданий. А если приложить ухо к замочной скважине, то можно услышать, как они, поглощая продукты Кряла и Фрумаса, весело смеются и поют песенки, ведут застольные беседы и рассказывают анекдоты.

Насытившись, они начинают веселиться и играть в странные игры. Тогда из дома доносится топот и хлопки, звон посуды и громкие здравицы.

Но едва только на неб появляются первые робкие лучики одного из солнц, в доме наступает тишина.

На крыльцо выходит верное ружье. Оно торопится полюбоваться утренним небом. Следующими появляются собаки. Они шумно прощаются с верным ружьем, и одна из них обязательно говорит ему, чтобы оно не ошиблось и вечером, когда охотник заглянет в прицел, сделало все как надо. И тут на крыльце появляется конь и говорит, что вообще хорошо бы изловчиться и загипнотизировать этих двоих не на один день, а на целый месяц. Честное слово — утомительно каждый день скакать за добычей и возвращаться, неся одежду и шапочку с перышком птицы Хойхо. А все ради того, чтобы охотник посмотрел в прицел.

Ружье, конечно же, важно кивает и обещает постараться и когда-нибудь сделать так, чтобы гипноз действовал целый месяц. Но пока…

И они начинают расходиться.

Конь становится в с стойло. Собаки уходят на псарню. А ружье остается на крыльце одно и некоторое время смотрит на дорогу, по которой должен пройти Крял или Фрумас, черными, пронзительными глазами. И нет в них радости, одна тоска. Почему так случается именно по утрам, ружье не знает. Правда, оно знает причину тоски. Дело в том, что ему хочется выстрелить. Ну хоть когда-нибудь. Всего лишь раз.

А время идет. И вот-вот должен появиться Крял или Фрумас.

Ружье вздыхает и уходит с крыльца, аккуратно закрыв за собой дверь. В комнате оно подходит к стене, в которую вбит гвоздь, и прежде чем на него повеситься, снова вздыхает и думает, что когда-нибудь все же выстрелит. Обязательно… Может быть, даже завтра…

Розовые колонны дворца право-прямо-и-левосудия медленно тонули во тьме. Наконец с тихим плеском они исчезли окончательно, и наступила тишина. Сначала на ногу Ипату, а потом на хвост сиамской, с отрезанными ушами и блудливой мордочкой, кошки. Ее вой прорезал темноту и затерялся в кривых переулках, в ожидании того, кто пожелает его найти. Между тем половинки темноты рухнули и прошел день. Он был очень вежливый, этот день, даже не забыл вытереть о горизонт ноги.

И все начиналось хорошо, но кончилось плохо. Потому что небо затянуло тучами и на землю посыпались веники. На лету они сдирали побелку со стен домов, а с деревьев сшибали листья, и по тротуарам текли неопрятные ручьи, которые собирались в неопрятные потоки, низвергавшиеся в неопрятную реку.

А еще у Ипата болел зуб. Да так, что хоть на стенку лезь. Он подумал-подумал, плюнул да и действительно полез. Но легче от этого не стало. Даже тогда, когда он лег на потолок и, чтобы отвлечься, стал вспоминать… вспоминать…

Например, что жена укатила куда-то на Эльфу-Ариадну и пообещала вернуться через пару тысяч лет. Очень мило с ее стороны. Прекрасный способ увильнуть от супружеских обязанностей, которые обычно состояли в том, что она жарила тривиальную яичницу и не менее получаса в день зудела, чтобы он не курил в комнате, а выходил для этого на лестничную площадку.

А вчера был скандал на работе, и он назвал шефа старой, гунявой каракатицей. Тот со злости выпустил чернильное пятно и под его прикрытием исчез в собственном кабинете. Теперь будет отсиживаться там недели две, не меньше. С кем тогда в сорокаградусный покер играть?

И завтрашний компот получился из рук вон плохо. Главное — у кого? У всеми признанного мастера завтрашних компотов. Черт знает что такое.

Он хорошо помнил, что сделал все правильно. С филигранной точностью представил, как будет его варить завтра. Потом тщательно вымыл кастрюлю и осторожно-осторожно, с присущим ему мастерством и умением, проколов сущность, с меткостью снайпера просунул шланг в завтрашний день. Теперь оставалось только перелить компот из «завтрашней» кастрюли в «сегодняшнюю». И все! Дело сделано. Причем правильно, грамотно и хорошо. Вот только почему же компот получился невкусный?

Ипат даже попробовал ради развлечения поразмыслить над парадоксом, который возникает при изготовлении завтрашнего компота. Действительно, откуда все-таки берется компот, если завтра он его варить не будет?

Но тут зуб задал ему такого жару, что Ипат скатился с пололка и, бросившись к аптечке, стал искать в ней анальгин. И, конечно же, перепутав, принял вместо него стрихнин. А обнаружив это, меланхолично подумал, что умирать когда-нибудь все же придется.

И умер.

Лежать на полу и умирать от стрихнина было жутко неприятно, но Ипата поддерживала мысль, что теперь проклятый зуб болеть уже не будет. И точно, как только он умер окончательно, зуб болеть перестал. Совсем.

После этого Ипат некоторое время лежал на ковре и радовался, что все прошло удачно: и умер как человек, и зуб больше не болит. Однако вскоре ему это надоело, и тогда он стал прикидывать, когда же его все-таки найдут. Ему представились собственные похороны, от которых уже заранее хотелось зевать, и он решил обойтись без них вовсе.

Для этого он сказал: «Чур, не игры!», встал и, тщательно заперев входную дверь, позвонил своему лучшему другу Бангузуну.

— Привет, — сказал Бангузун на другом конце провода.

— Привет, — с трудом двигая непослушной нижней челюстью, ответил Ипат.

— Представляешь, я диплодока купил, — радостно сообщил Бангузун.

— Поздравляю, — сказал Ипат.

— Да, но в магазине меня надули. Диплодок оказался с купированными ушками и хвостом.

— Какая жалость, — посочувствовал Ипат.

— Да, но я все же решил, что оставлю его себе. Он такой милашка…

Они помолчали, потом Бангузун спросил:

— А ты как поживаешь?

— Да так себе, — сказал Ипат, — где-то между плохо и очень плохо. И вообще, передай всем нашим, что я улетаю минимум на год, на побережье черной дыры. Отдохнуть хочу. Так передашь?

— Передам, — рассеянно сказал Бангузун и отключился.

Все, дело сделано.

Ипат снова лег на ковер, но только на этот раз так, чтобы видеть себя в огромном настенном зеркале. Потом вздохнул последний раз и стал наблюдать за появлением трупных пятен на собственном лице. Это было забавно. Например, одно из пятен очертаниями сильно напоминало австралийский континент.

А вообще-то это было здорово! Лежать и ничего не делать. И он лежал… лежал… лежал…

И за год постепенно освободился от плоти, покрывавшей его костяк, и, увидев это, облегченно вздохнул.

Все получилось как нельзя лучше И даже червей, съевших его мясо, склевывали птицы, прилетавшие в окно, которое он мудро забыл закрыть. Так что о чистоте можно было не беспокоиться.

Он встал, побрякал суставами и, довольно ухмыляясь, пошел в ванную. Помылся. Правда, вытираясь полотенцем, он порвал его об одно из ребер, но что поделаешь, такие неприятности теперь будут подстерегать его на каждом шагу.

А день-то какой чудесный!

Он сварил себе кофе и выпил его целую чашку. Правда, все, что попадало в рот, тотчас же выливалось на стол, но от этого кофе не становился хуже. Напротив!

Напившись, Ипат тщательно вымыл чашку и позвонил Бангузуну.

— У, вернулся, — радостно сказал Бангузун.

— Вернулся, — не менее радостно сообщил Ипат.

— Ну и как?

— Отлично, все отлично… Что ты сейчас собираешься делать?

— Сейчас… — Бангузун на секунду задумался, потом сказал: — Сейчас я иду гулять вместе с диплодоком.

— Ну вот и хорошо. Значит, я тебя жду, заходи — вместе погуляем.

— Заметано, — сказал Бангузун.

Ипат положил трубку и огляделся по сторонам. Так!

Как вихрь пронесся он по дому, надевая на себя белье, штаны, рубашку с подписью от правого плеча к левому «серебристый хек в томатном соусе». Старый плащ с пятью рукавами и почти новую стетсоновскую шляпу. Потом он распихал по карманам бутерброды и пиленный сахар, браунинги и чековые книжки, двадцать четыре тома Большой Советской Энциклопедии и восемь ниток бисера. А также многое другое. Один Аллах знает, что может понадобиться на прогулке.

На улицу он выскочил несколько рановато и поэтому, до того как пришел Бангузун, успел помочь одной старушке перейти через дорогу. У бедняжки болела третья нога.

А потом появился Бангузун, за которым топал диплодок, и оба они Ипату очень обрадовались. Да так, что от избытка чувств Бангузун толкнул Ипата, и тот, совершенно случайно, повалил газетный киоск. И пока киоскер бегал и ловил листы «Местной сплетницы», с которыми баловался еще не совсем проснувшийся утренний ветерок, Ипат выбрался из-под обломков киоска и, радостно хохоча, толкнул Бангузуна так, что тот сбил с ног диплодока. Тут уж захохотал диплодок, и они, все втроем, устроили прямо на улице небольшую «кучу малу», во время которой Бангузун оторвал на одежде Ипата все пуговицы и сыграл на его ребрах «лунную сонату», а диплодок сорвал с одной из голов Бангузуна шапку и тотчас же ее слопал, а Ипат измазал диплодока чернилами с ног до головы, так что тот стал похож на ягуара.

Так могло продолжаться долго, но прохожие стали возмущаться, и пришлось «кучу малу» прекратить. Тогда Бангузун стал знакомить Ипата с диплодоком, теперь уже всерьез. И диплодок кланялся и даже сказал, что он — «покорный слуга» Ипата на все оставшееся время. А потом наступил ему на ногу. Совершенно случайно. От неожиданности Ипат закричал и увидел, что Бангузун, превратившись в оборотня, оскалил полуметровые клыки. И тогда Ипат почувствовал запах. Горьковатый запах Лемурии…

И проснулся.

Он долго лежал на своей узкой холостяцкой кровати и пытался понять, что же это ему приснилось. Не было у него раньше таких снов. А что было? Детство, кусок юности и Лемурия, которую он помнил, в отличие от детства и юности, очень реально, потому что вернулся из нее всего лишь две недели назад. Вот она-то действительно все еще была с ним, жила в каждом его движении, глядела его глазами, говорила его губами, и довольно часто этот благополучный мир, в котором он теперь жил, особенно тогда, когда Ипат доставал из старого шкафа свою военную форму и любовался погонами, петлицами и наградами, казался нереальным и ненастоящим, словно сделанным из папье-маше… Ткни пальцем, и под плотной оболочкой окажется пустота.

Тогда Ипат часами сидел возле шкапа, прислонившись к его полированной стенке, почти не двигаясь, разглядывая что-то широко открытыми, неподвижными глазами, пока звяканье проезжавшего по улице трамвая или запевший за стенкой арию Иоланты сосед не приводили его в чувство, и он, вздрогнув, медленно освобождался от дурмана воспоминаний.

Как правило, после этого он вешал форму обратно в шкаф, на сделанную в виде скелетика летучей мыши вешалку, и шел прогуляться или же садился пить чай с рогаликами.

А вечерами он лежал на диване, курил папиросу за папиросой и думал о том, что вот проходит время и надо бы устраиваться на работу, а также забыть о том, что было. Потому что теперь у него другая, мирная жизнь. И можно даже познакомиться с какой-нибудь девушкой. Если, конечно, она захочет иметь с ним дело. А захочет ли?

Когда он задавал себе этот вопрос, ему вдруг становилось плохо, хотелось плакать, пить вино, чтобы забыться, и стрелять в холодную мертвенно-бледную луну из крупнокалиберного пулемета, чтобы хоть кому-то отомстить. За то, в чем были виноваты все. Все, кто — вокруг, кто спешил по утрам на работу, рассеянно поглядывая на часы, думая о девушках и танцах, которые будут вечером. А также те, кто возил своих детей в колясочках по набережным и бульварам, рассеянно присаживаясь на скамейки, небрежно покачивая маленькое, завернутое в пеленки, сопящее во сне чудо, которого у него не было. А почему? Почему?

Уж не потому ли все знакомые при встрече с ним прятали глаза, говорили дутые жизнерадостные слова и норовили поскорее от него отделаться? Может быть, они чувствовали себя виноватыми? В чем?

Да в том, что он был в Лемурии, а они — нет. И потому для них он стал живым напоминанием. А кому понравится напоминание о такой вещи, как Лемурия?

Именно поэтому он и не мог познакомиться ни с одной девушкой. А может, просто забыл, как это делается. С ней же надо о чем-то говорить. А о чем? О рейдах, противопехотных минах, убитых товарищах и двух годах юности, которые вырвали из его жизни напрочь, а оставшееся место заполнили кровью, грязью и пороховым дымом?

И можно было только надеяться, что со временем все наладится. А пока он ждал. Если бы его спросили, чего, он бы не смог ответить. Просто была в нем эта уверенность, что вот-вот что-то изменится, перевернется…

Так было до сегодняшнего утра, когда он, очнувшись от странного, чужого сна, долго глядел в девственно-чистый потолок, а потом повернулся на правый бок и вспомнил о бабке Маланье.

Да, когда-то давно, тысячу лет назад, еще до Лемурии он ездил к ней каждое лето и подолгу гостил. Разглаживая ладонью скомканные за ночь простыни, он вдруг вспомнил ее старую хижину, на пороге которой она так любила сидеть, задумчиво глядя на волны, подкатывающие почти к самому порогу, на суматошных чаек и еще на что-то, что должно было принести рыбакам богатую добычу. Это у нее работа была такая, у бабки Маланьи, — глядеть на море, чтобы рыба ловилась лучше.

А еще у нее были теплые, шершавые руки, и когда она усаживалась на пороге хижины, Ипат мог уходить куда угодно, на целый день.

Что он и делал.

Поначалу он бродил по берегу моря, любуясь волнами и собирая все интересное, что оно выбрасывало на песок. Но потом пристрастился к «походам вглубь побережья». Происходило это так: он уходил как можно дальше в дюны и садился на песок, в ожидании дождя. Иногда ему приходилось ждать час, два, полдня, но рано или поздно дождь все же начинался, и тогда происходили удивительные вещи.

Под ударами тяжелых, мутноватых дождевых капель ветки съеденных зноем акманов оживали, покрываясь молодыми клейкими листочками. Из земли мгновенно вырастали шары шумов. В подземных пещерах просыпались грогусы. Они выскакивали наружу и, приветствуя дождь мощным ультразвуковым криком, скакали по камням, безжалостно сдирая с них голубой мох. И пили, пили, пили воду, раздуваясь, а достигнув предела — разлетались разноцветными брызгами, которые тоже начинали поглощать воду и расти, расти… А боруны уже выкапывались из песка и, разлепив огромные желтые глаза, осторожно переступая десятью мохнатыми и костистыми лапами, набрасывались на грогусы и жадно их поедали. Тотчас с них сползала старая шкура и, свернувшись тугим комочком, убегала на поиски зеленого песка для самообновления.

Дождь, собственно, был коротким, на полчаса, не больше. И когда он кончался, в небо взмывали бледно-розовые нежнейшие бариморы. И спинокостные размеры, почистив панцыри внутренними щетками и выкинув наружу лишний песок, пускались в путь, легко отталкиваясь от гибких ложноножек охотников за летунами. Шаловливый ветер тем временем забрасывал Ипата семенами размеров и хомоков, а также спорами драко. И поднимал на недосягаемую высоту икру мудрахов, делительницы джоэдов и похожие на точеные китайские пагоды колыбельки фамсов. Разглядывая все это, можно было сидеть целый день, но когда наступала темнота, вся эта праздничная жизнь умирала. Тогда Ипат возвращался в избушку Маланьи и, устроившись у окна на твердом топчане, долго не мог заснуть, слушая глухие, мерные удары моря…

Вспомнив все это, он встал с кровати и тщательно побрился. Так, теперь остается только одеться и собраться в дорогу.

Застегнув последнюю пуговиц, он сунул в карман нераспечатанную пачку сигарет, зажигалку в форме льва и толстый кожаный бумажник. Карман заметно оттопырился, став похож на хорошо набитый живот. Может быть, даже слишком…

Наверное, поэтому, когда Ипат вышел на улицу, с твердым намерением отправиться в аэропорт и сегодня же улететь к бабке Маланье, карман стало пучить. Шагов через десять у кармана разыгрались колики. Так как без сигарет обойтись было невозможно, Ипат вытащил бумажник и швырнул его в ближайшую канаву.

Тотчас же тень какого-то проходящего мимо гражданина соскочила с тротуара и метнулась туда, куда он упал. Но ее хозяин был очень воспитанный. Он решительно взял тень за руку, и как она ни упиралась, как ни протестовала, потащил ее в сторону. На перекрестке тень все же зацепилась правой рукой за телеграфный столб, и пока гражданин пытался ее от него отодрать, сумела вывести на ближайшей стене большим пальцем правой ноги: «Свободу угнетенным…» Но тут гражданин изловчился и, скрутив ее приемом «двойной нельсон», благополучно утащил за угол. Оттуда через несколько секунд выскочила трехногая бабушка с диким криком: «Убили! Убили!»

Кто кого из них там убил, Ипата не интересовало. Никак не прореагировав на вопли бабуси, он пошел по улице дальше, рассеянно поглядывая по сторонам, чуть прикрыв глаза и побаиваясь в глубине души лишь того, как бы улица не возмутилась и не пошла в аэропорт по нему. Это было бы не очень хорошо. Можно сказать даже, что не совсем удобно. Кроме того, несомненно, в аэропорт он сегодня бы опоздал. А какой интерес приходить в аэропорт не с утра? Так и мест хороших не получишь, и потолкаться как следует не успеешь, да и последних новостей не услышишь. Однако обошлось. Улица с утра, очевидно, была в хорошем настроении, поэтому асфальт очень мягко, благожелательно ложился Ипату под ноги. И даже не пробовал столкнуть его в ближайшую канаву.

На небе светило треугольное солнце И время от времени лопоухий медвежонок-панда вылезал из своей норы и тщательно протирал солнечный треугольник мягкой замшевой тряпочкой, смахивая космическую пыль и мелкие метеориты. Крупные он просто бросал вниз, на радость местным мальчишкам. Еще бы, ведь у старьевщика на метеориты можно было выменять заржавленный мушкет или проволочную саблю, а то и целую пригоршню орденов государства Бульдонезии.

А на земле все шло своим чередом.

Возле киоска «Союзпечати» суетились продавцы счастья, раскладывая свой товар на дощатые прилавки, поправляя полосатые тенты, прикрывавшие его от солнца, и рассеянно обсуждали между собой вчерашний футбольный матч. На устилавших прилавки вчерашних газетах вырастали кучки любовного счастья, счастья творчества и счастья игроков. А также огромные кучи счастья дураков.

Заспанные дворники гладили асфальт березовыми вениками. Очевидно, асфальту это нравилось, потому что иногда он чуть заметно вздрагивал и приглушенно хихикал. А по дороге шли дома, которых хозяева отпускали на ночь за город — попастись. Резво скакали деревянные бараки. Весело попыхивая трубами, валили трехэтажные общаги. И совсем уж солидно, вперевалку, топали блочные пятиэтажки, тяжело помахивая подвалами, забитыми по самые двери ароматным луговым сеном.

Ипат даже остановился, став одним из этих домов, почувствовав, как приятно возвращаться обратно в город после ночи, проведенной на широком лугу, где ты почти один и только иногда в ночном тумане мелькнет бок какой-нибудь глупенькой одноэтажки, которой не сидится на месте, а хочется побегать и полаять на луну. Просто так. То, что луна может ответить ей тем же, такое несерьезное строение сообразить уже не может. А жаль…

Наконец последний дом свернул за угол. Ипата отпустило. Он снова был человеком. Рост метр восемьдесят шесть. Лицо открытое, спокойное. На подбородке небольшой шрам. Без определенных занятий). Он даже улыбнулся молоденькой продавщице «пепси-коки», которая в ответ ему тоже улыбнулась.

И, наверное, поэтому Ипату совсем расхотелось улетать.

Собственно говоря, почему бы не остаться? Можно даже познакомиться с этой двушкой. Вечером сходить с ней на танцы. А там глядишь и… Но нет.

Одно дело просто улыбаться, другое — знакомиться. И, скорее всего, она его отошьет. А потом, часа через два, город скроется в оболочке сажи и копоти. Станет другим. Тем временем утро будет упущено, и он уже не улетит. А завтра еще черт его знает, что случится. Может, инопланетяне нападут? Да и пройти-то, собственно, осталось совсем немного. Рукой подать. Вот только завернуть за угол. Так, а теперь нырнуть в этот проходной двор. Слегка переждать, чтобы не попасть под копыта индрикотериев. Прошли. Ну вот, можно и дальше. Поворот. А сейчас прямо… Вот он, аэропорт.

Все же он немного опоздал. Десятка два энтузиастов уже отирались у касс, радостно похихикивая, и для разминки требовали у кассирши билет до Альфа-альдебарана или до загадочной планеты Силэб. Кассирша вяло от них отмахивалась, хорошо понимая, что это так — семечки, и сладко позевывала в ожидании утреннего чая.

Ипат протиснулся к кассе и попросил, чтобы ему дали самый большой билет до бабушки Маланьи. С раздражением отложив в сторону помаду, которой подкрашивала нос, кассирша извлекла из стола пачку бланков, ножницы, пистолет марки «кольт», баллончик слезоточивого газа и, с ожесточением взявшись за работу, ровно через минуту и тридцать семь секунд вручила Ипату билет.

Где-то невдалеке натужно ревел совершающий посадку самолет. Ипат отошел от кассы и увидел, что, пока он получал билет, людей в зале ожидания набилось столько, что — яблоку негде упасть. Сквозь толпу продирались озабоченные мороженщицы. Возле ног Ипата уселся какой-то грязный, в телогрейке и кирзовых сапогах, тип и, вытащив из уха гитару, ударил по струнам. По-блатному растягивая слова, да так, что некоторые с треском лопались, он запел старинную дворовую песню. Тотчас же толпа вокруг него уплотнилась. Ипата стиснули, и он понял, что попал в ловушку. А гитарист заливался соловьем, вкусно выводя: «А я тебя, и-эх, да поцелую, а потом, и-эх, да зарублю!»

И ничего другого не оставалось, как пройти по головам. Иначе так, у кассы, и прокукарекаешь до самого вечера.

Ипат ухватился руками за плечи своих соседей, подтянулся и забросил сначала одну ногу, потом другую. Выпрямившись, он вытянул для равновесия руки в стороны и пошел, пошел, пошел туда, где народу поменьше. Он шел по головам и внимательно смотрел под ноги: не дай бой, попадется лысый. Тогда все — неминуемо подскользнешься. Но бог миловал, и через минуту он уже спрыгнул на пол в противоположном конце зала и зачем-то вытер руки.

Эх-ма! Ну, вот и все. С билетом покончено. До самолета еще уйма времени. Можно и развлечься.

Он прошелся по залу, провожая внимательным взглядом неправдоподобно красивых стюардесс, которые так и шастали вокруг. Потом остановился возле сидячих мест и полюбовался, как толстая ворона охмуряет какую-то девчушку лет пятнадцати. Делала она это профессионально, проникновенно заглядывая своей жертве в глаза, покаркивая от возбуждения и елозя по исцарапанной скамье, на которой сидела, длинными, худыми, костистыми лапами. Когда девушка отдавала ей деньги, ворона от жадности помахивала полуощипанным хвостом и, спрятав их куда-то под крылья, снова хватала жертву за руку и шептала ей про любовь, кровь, про роковую судьбу и бубновую злодейку, которая обязательно навредит, но которую можно победить, стоит только позолотить крылышко…

С раздражением плюнув, Ипат пошел дальше. Тут уже ничем не поможешь Даже если вмешаться — выйдет только хуже.

Он остановился возле девушки, которая бойко распродавала свежие номера «Местной сплетницы», и подмигнул ей. Та не осталась в долгу и ответила тем же. И некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза, а потом Ипату подмигнул очередной номер «Местной сплетницы», и пришлось идти дальше.

Возле центрального фонтана он остановился и, усевшись на его мраморный край, закурил. Рядом, тоже присев на краешек, судачили две бабуси. Сначала они говорили о погоде и засолке грибов, потом придвинулись друг к другу ближе, и одна из них громким шепотом сообщила:

— А вчера-то что было! Но Молокановской улице оборотня милицайты подстрелили…

— Да что ты! — выдохнула вторая бабуся.

— Истинный крест! Вот как бог свят… Иду я, значит, за молочком очередь занимать. Внучек, понимаешь, молочка требует. Уросливый пацаненок, надо сказать, но я к нему уже приспособилась. Главное, что молоко любит. А это для здоровья первейшее дело. Так вот, иду я, значит, за молоком, Петровну встретила Покалякали о том, о сем. Ну, пошли каждая в свою сторону. И только я за угол свернула… Вдруг: бах, тара-рах — шум выстрелы. И потом два милицайта волокут его, сердешного, за ноги по асфальту. Как есть оборотень. Все человеческое, а голова волчья. Ужас! Я так и обомлела. Стою ни жива, ни мертва. Где-то, знаешь, только в селезенке у меня екает. Ну, думаю, дожилась. А один из милицайтов обернулся и говорит мне этак, знаешь ли, с усмешечкой: «Ты дескать, бабуся не волнуйся. Это один из Лемурии пробрался. Пользуются, гады, что война, вот и лезут». И потащили они его. Страх-то какой, господи! А я постояла, да и дальше за молочком пошла.

Ипат усмехнулся.

Ведь как пить дать врет, старая. Делать ей нечего, вот и врет.

Он выкинул окурок в фонтан и, резко вскочив, быстро пошел к выходу из вокзала. За спиной хлопнула дверь, и Ипат, окунувшись в жару привокзальной площади, остановился.

Мимо шли и бежали люди. Вот торопится маленький старичок, помахивая длинной белоснежной бородой. За спиной у него огромный рюкзак, из которого высовывается головка огнетушителя. За дедом шествовала элегантная парочка. Провожавшие их родители плакали навзрыд и совали молодым в карманы пачки потертых денег. Какой-то жулик ловил всех за руки и предлагал прокатиться по городу. Совсем дешево, но зато какие красоты, а еще есть женщины… И еще… И еще… Кто-то кричал, а кто-то истерически смеялся. И все это людское море двигалось, шумело, торговалось, схлестывалось и рассыпалось в стороны, а потом снова собиралось в шевелящиеся комки.

Махнув рукой, Ипат вернулся в здание вокзала и протиснулся к телевизору. Передавали последние новости.

Сначала показывали обычный винегрет. Кто-то кого-то лупил резиновой дубинкой по голове, а над всем этим танцевали полуобнаженные красавицы, тут же прораставшие пшеницей и клонившиеся к земле тугими колосьями, по которым барабанил грибной дождичек, падавший обильным потом с плеч двух дюжих негров, безостановочно танцующих самбу на могильных плитах, украшенных витиеватой надписью «колониальное рабство», из-под которых во все стороны расползались жуки-рогачи, мгновенно взмывавшие в воздух и с утробным воем устремлявшиеся к Антарктиде, неся под своими надкрыльями атомные бомбы, готовые в любую минуту распуститься жгучими тюльпанами, чтобы устроить на всей земле, на веки вечные всеобщую тишину.

Потом мелькнули голубые полосы, и вдруг показали Верховного Предводителя, бессменного борца за демократию, человека, укравшего созвездие Павлина. Он давал напутственное слово новобранцам, тем, что должны были отправиться служить в Лемурию. Два мужика с квадратными лицами стояли возле него и бережно держали на шелковых подушечках напутственное слово. Оно было большое, затейливое и сверкало самоварным золотом. Из карманов Верховного Предводителя, как черти из коробочки, выскакивали фотографы и снимали его в фас и в профиль, сверху и снизу, на трибуне и возле… Снимали то, как он, вытянув руку вперед, увешанный наградами, как рождественская елка, чуть хлябая нижней челюстью, особенно когда употреблял длинные слова, пережевывал заученную жвачку, которую говорил и год, и два, и три, и пять лет назад. О демократии и международном долге. О том, что мы не должны оставить в беде маленькую страну Лемурию, где никак не может установиться демократия и где она должна быть, так как без нее не могут восторжествовать великие идеалы. А они неминуемо должны победить. И это невозможно, пока в Лемурии не существует даже правительства, а так, вече какое-то. Поэтому там некому командовать и некому исполнять, а также рапортовать и отчитываться. И что это такое, как не попрание демократии, когда простой лемурский народ лишают самых элементарных прав управлять и подчиняться. И они, те, кто туда идут, являются истинными носителями прогресса и гуманности. Они смело протягивают руку помощи маленькой, заблудившейся в прошлых веках стране…

А внизу сдавленно дышала толпа новобранцев. Ипат же, забыв обо всем, внимательно в нее вглядывался и искал себя, такого, каким он был два года назад. Наголо остриженною пацаненка, которого выловили на улице, остригли и снабдили новеньким автоматом. Да, тогда-то он верил в эти слова и благоговел. А потом действительно пошел защищать демократию. Еще бы не пойти, когда в руках автомат. Всамделишный. Из него даже можно было стрелять. И патронов сколько угодно. С серебряными пулями…

А сейчас, два года спустя, Ипат глядел на этих будущих «защитников» и думал о том, что же с ними будет дальше. А что там думать? Дальше — просто. Загрузят в машины и повезут.

Ипат закрыл глаза и, опершись о стену вокзала, оказался снова в Лемурии…

Они ехали по самой обыкновенной дороге. Но чем ближе к кордону, тем она становилась чуднее. А после кордона — одни лишь сгоревшие становища и бескрайняя пустыня. Голубой песок. Тишина, покой и безмолвие. А еще длинная колонна машин И в каждой из них: солдаты, солдаты… И каждый думает сейчас о своем. И вспоминает… Может быть, старый дом, знакомый с детства двор и маму. Безусловно, какую-нибудь девчонку с расцарапанными коленками, которая будет писать ему поначалу каждый день, но уже через полгода забудет напрочь…

А по ом на горизонте мелькнет гигантская мохнатая тень, да из кустов вылетит отравленная стрела и вопьется в горло твоему товарищу. Считай — повезло. И не только потому, что остался цел. Просто теперь ты знаешь, что едешь не к теще на блины, а действительно — воевать. И это понимание даст тебе пусть мизерный, но все же добавочный шанс выжить. И вернуться…

А впереди, там, куда уходила колонна, бушевал закат. Иначе и не скажешь. Лучи заходящего солнца странным образом искажались в воздухе Лемурии и теперь походили на тысячи кровавых рук, которые тянулись к цепочке двигавшихся им навстречу машин. Это было странно и боязно. А еще существовала дорога. И на закате она начинала что-то нашептывать, поначалу едва слышно, но чем темнее становилось, тем громче. Когда же наступала ночь, шепот переходил в явственное бормотание. И так до самого рассвета, пока не вставало мрачное, всклокоченное солнце. И тогда становилось видно, как туго приходится передним машинам. Об этом говорили то и дело мелькавшие на обочине дороги еще дымящиеся, полусожженные трупы. И чем дальше в глубь Лемурии, тем этих трупов становилось больше…

Временами казалось, что это будет продолжаться вечно, что они миллионы лет будут вот так ехать, ехать… ехать… миллионы лет… ехать…

И каждые два часа у какого-нибудь новобранца сдавали нервы. Тогда он начинал палить по дороге или же заливался идиотским смехом, колотя чем попало по головам своих товарищей. Колонна останавливалась, новобранца успокаивали и снова трогались в путь… путь… путь… И угрюмое молчание. Потому, что говорить не о чем. И только иногда кто-нибудь сплевывал на дорогу и вздыхал:

— Эх, самолетом бы…

Но все уже столько раз это слышали, что даже не поднимали глаз на говорившего, и только если он повторял это как заведенный, снова и снова, кто-нибудь лениво говорил:

— Заткнись.

И опять ехать… ехать… ехать…

И думать о том, что, действительно, самолетом все было бы проще. Но нельзя. Так уж устроено небо Лемурии, что ни один самолет не может в нем летать. Камнем падает вниз, на границе. Говорят, будто в старину какой-то великий маг наложил на Лемурию проклятье. Это, безусловно, чепуха, бабушкины сказки. Но самолеты между тем не летают. Падают. И поэтому путешествовать по Лемурии можно только пешком или на автомобиле…

Ипат отвернулся от телевизора и, присев на край кадки, в которой стояла худосочная пальма, подумал, что, из-за невозможности летать над Лемурией, она так долго и была страной, о которой в прессе упоминают раз в год, да и то как о каком-то курьезе. Дескать, есть вот даже и такая. Ну и черт с ней.

А потом что-то изменилось в окружающем мире. Почему это случилось, так никто и не понял, но достоверно известно, что в один прекрасный день Верховный Предводитель, бессменный борец за демократию, человек, укравший созвездие Павлина, имел пятичасовую беседу с министром внешней политики. А на следующее утро весь мир узнал, что в Лемурии, оказывается, большие беспорядки. И все газеты стали об этом писать. Подробно и красочно. А потом Великий Предводитель повелел ввести в нее войска. В целях защиты демократии. И наступил покой. Правда, по ночам стали приходить цинковые гробы, да на улицах появились молоденькие, увечные парни, у которых на груди поблескивали совсем новенькие ордена. И тогда по всей стране пошли гулять слухи. Они множились, мгновенно обрастая невероятными подробностями, и в скором времени никто уже не мог понять, где правда, а где вранье. А тем временем с экранов телевизоров упитанные дяди и тети-красавицы продолжали твердить, что все нормально, обстановка стабилизируется, и вообще, вся Лемурия с восторгом встречает войска, которые пришли ее освободить… и может, даже спички в магазинах подешевеют…

А по ночам, гулко шлепая деревянными ножками по мостовой, приходили цинковые гробы и стучались в чьи-то двери. И все делали вид, будто их на самом деле нет. И все отлично. Многие в это даже верили. Год, два, пять… За это время обстановка в Лемурии стала еще лучше. И даже слухи утихли. К чему слухи, если и так все ясно? Даже гробы стали восприниматься как нечто привычное…

Ипат очнулся и ошарашенно посмотрел по сторонам.

Эх!

Он оттолкнулся от стены и пошел прогуляться по зданию вокзала, рассеянно перешагивая через ребятишек, которые прямо на полу играли своими прошлогодними снами. А их мамаши сидели на скамеечках и монотонно вязали длинные, скучные сплетни, тщательно отсчитывая петли и стараясь не пропустить ни одной достоверной подробности. Время от времени какая-нибудь из них поднимала то, что у нее получилось, повыше и спрашивала у своих подруг:

— Ну как?

И те одобрительно кивали, не отрываясь от работы, чтобы, не дай бог, не пропустить свою очередь похвастаться сделанным. Иногда самая толстая из них просовывала ногу под скамеечку, на которой сидела, и, тщательно прицелившись, пинала в корму собственного крохотного мужа, который с такими же мужьями других женщин прятался там. Мужик мгновенно летел вверх тормашками, но уже через пять минут, всласть наматерившись, снова присоединялся к тесному кружку таких же, как и он, обездоленных браком, чтобы спокойно попить пивка, посудачить о женщинах и перекинуться в картишки.

Ипат уже сворачивал за угол, к буфету, когда сквозь шум вокзала пробился крик: «Проворонили, гады!» Наступила мертвая тишина. И в этой тишине все услышали отчетливый шум мотора взлетающего самолета, который постепенно перешел в клекот и стал удаляться.

Вокзал охнул и встал на дыбы. Воспользовавшись этим, Ипат проскочил под стеной в том месте, где она приподнялась над полом метра на два, кстати — вовремя. Стена мгновенно опустилась. А в зале аэропорта поднялись душераздирающие вой и крик. Сквозь обширные окна можно было видеть, как толпа ринулась к окошечкам касс. Несколько человек подскочили к служебному входу и стали палить в него из старинных дуэльных пистолетов. Прямо из стены вдруг выпрыгнула группа милицайтов, закованных в старинные рыцарские латы и вооруженных дубинками и ночными горшками. Толпа встретила их нестройным залпом, который, впрочем, не причинил милицайтам никакого вреда. А из дверей багажного отделения и буфета, видеокооператива и комнаты отдыха лезли уже другие, вооруженные штакетинами, милицайты.

Напрасно седой мужчина в лиловом парике размахивал веревкой и кричал: «Линч!» Напрасно худая девица, одетая в штормовку с протрафареченной на спине надписью «Беломор-канал», щедрой рукой рассыпала по сторонам бомбочки из магния и бертолетовой соли. Напрасно двое десятилетних пацанов швыряли с верхней галереи цветочные горшки, подбадривая друг друга индейским улюлюканьем Напрасно…

Толпу быстро и организованно смяли, и она побежала. Под напором людских тел входные двери были сорваны с петель, послышался звон стекла. Словно паста из тюбика, толпа выдавливалась на улицу, где побоище сейчас же прекратилось. Милицайты занялись патрулированием пустого зала, а те, кто оказался вне вокзала, стали искать автоматы для продажи газированной воды.

— А что, собственно, произошло? — спросил Ипат у одного из пассажиров, одетого в штаны из мешковины. Больше ничего на нем не было, если не считать майки, нарисованной масляной краской прямо на голом теле.

— «Что, что», — передразнил он. — Непонятно разве? Летающий крокодил втихаря сел на взлетную площадку и прикинулся пассажирским самолетом. А аэродромщики его проворонили, и сто двадцать пять человек как корова языком слизнула.

— А сбить не пробовали? — ошарашенно спросил Ипат.

— Сбить? Сбей его попробуй если он над самой землей, на бреющем полете… Слушай, ты не знаешь, где тут можно попить?

Ипат пожал плечами. Парень махнул рукой и растворился в толпе.

Минут через пятнадцать народ вокруг вокзала рассосался. Милицайты тоже успокоились. Несколько человек даже подняли забрала и, усевшись у самого входа, мирно покуривали, время от времени спрашивая у тех, кто был на площади: «А здорово мы вас?» Им отвечали неразборчивыми ругательствами.

Ипат подошел и спросил у одного из милицайтов, щит которого был украшен замысловатым вензелем и гербом, где изображались толстая книга, очевидно, свод законов, бутылка и что-то здорово похожее на женский лифчик:

— А самолеты сегодня больше летать не будут?

Тот задумчиво оглядел его с ног до головы, потом бросил окурок в урну и, прежде чем надвинуть забрало сказал:

— Господи, ну конечно, будут. Еще минут пятнадцать, все успокоятся, и начнем запускать… Так что не волнуйся.

— А я и не волнуюсь, — сказал Ипат и ушел на поиски чего-нибудь съедобного.

Вернулся он через полчаса, сытый, рассеянно ковыряя в зубах заостренной палочкой.

Вокзал снова был полон. И кто-то что-то уже покупал, кто-то куда-то спешил и толкался, кто-то улыбался, а кто-то плакал…

Ипат понял, что о похищенных людях уже забыли. А может, и не забыли, просто поручили разобраться в этом деле кому нужно. А уж кто нужно в этом разберется…

Так что не стоит и волноваться.

И можно лететь… можно лететь… можно… лететь… Лететь?

Он вдруг понял, что лететь ему на самом деле никуда не нужно. Зачем? Он должен остаться здесь и найти ребят, с которыми был в Лемурии.

Как-то так получилось, что, вернувшись в свой родной город, они рассеялись по дворам и улицам, потеряли друг друга. Если сейчас ничего не сделать, они больше не встретятся, прочно запутавшись в паутине будней и забот. Да, он должен их, своих друзей по Лемурии, найти. По одному. Обязательно. О чем они будут говорить, когда встретятся? Да черт его знает! Возможно, ни о чем. В этой мирной жизни, где все так похожи и все так похоже и есть только одна забота — достать как можно больше денег, о чем они, собственно, могут поговорить? Нет, скорее всего, они просто посидят вечером на крыльце и помолчат. На теплом, нагретом за день крыльце. И этого будет достаточно. Потому что тогда он, наверное, сумеет понять что-то, для него совершенно непонятное…

И может быть, станет другим, совсем другим… А там…

Итак, кто первый? Андрей? Рыжий, круглолицый Андрей по кличке Трассер. Что же, он — так он. Теперь остается его только найти.

Закрыв глаза, Ипат сосчитал до трех, и когда кончилась бесконечно долгая пауза, почувствовал, что держит в правой руке что-то. Открыв глаза, он увидел, что это золотистый волосок, который убегал все дальше и дальше и где-то там, квартала через два, сворачивал за угол.

Как это получилось, он не знал. Просто этому его научила бабушка Маланья. Она говорила, что все люди — единый организм. И нити связывают их между собой. И если сумеешь увидеть нужную нить, то она приведет к нужному человеку. Вот и все.

На ощупь нить была очень мягкая. Легко пропуская ее между пальцами, Ипат пошел вдоль по улице, потом свернул за угол и, попав на перекресток, стал его переходить. На радость вынырнувшему из-за угла трамваю, который победно встопорщил все укрепленные на нем флажки, предчувствуя расправу над неосторожным человеком. Ипат ловко увернулся от него, и трамвай, разочарованно грохоча, понесся дальше. Собственно, кто другой, возмутившись, высадил бы ему обломком кирпича заднее стекло, но Ипат лишь вздохнул и пошел дальше.

Он шел и шел туда, куда его вела блестящая нить, и мимоходом думал, что, может быть, и не стоило так уж сильно уклоняться от встречи с трамваем. Может, стоило сделать ему такой подарок. Он ведь тоже хочет, пусть небольших, но все же…

Да и кто сказал, что от этой встречи Ипату стало бы нехорошо? А вдруг этот трамвай был самоубийца? Может, он надеялся, что от удара об человека сойдет с рельсов? Впрочем, что толку гадать! Теперь уже ничего не поделаешь.

Квартал, в который Ипат попал, был какой-то странный. Все близлежащие дома казались облитыми сахарной глазурью, которая ярко блестела на солнце, разбрасывая по сторонам тысячи зайчиков и бликов. У подъездов стояли черные правительственные «альбатросы», в которых обедали усатые шоферы, запивая крепким кофе толстые бутерброды с первосортной копченой колбасой. За чугунными оградами парков, под внимательными взглядами нянечек, деловито играли расфуфыренные, как на праздник, дети. Время от времени кто-нибудь из них, с достоинством помахивая ведерком, провозглашал: «Все как один, во главе с сыном Бориса Глебовича, на постройку песчаных куличей!» — или: «Берите пример с передовика детского труда, сына Ивана Пафнутьевича, во внерабочее время сконструировавшего улучшенный образец камнеметательного механизма под названием рогатка!» И тогда все остальные дружно хлопали в ладоши, а потом возвращались к прерванным играм.

Ипат даже остановился, чтобы понаблюдать, как два карапуза дерутся из-за лопатки, на черенке которой латинскими буквами было выведено «суперкинд». Оба они громко ревели, призывая своих нянюшек, которые как раз куда-то отлучились. Минут через пять им это надоело. Тогда, крепко уцепившись за лопатку обеими руками, они стали поносить друг друга на великолепном английском языке. Последнее, что слышал Ипат, уходя, было «гнилостный червяк, сын прачки и консерватора».

— Ну и ну! — покивал он и подумал, что если Трассер здесь живет, то ему «явно повезло».

Но нет. Сахарные кварталы кончились, а нить все тянулась и тянулась. Время от времени Ипат останавливался подкрепиться и перекурить, а иногда любовался, как бригады горилл выкорчевывают телеграфные столбы. Некоторые из столбов пробовали возражать, и тогда их приходилось усыплять хлороформом.

А нить все не кончалась. Ипат свернул в верхние кварталы, потом в нижние, а под конец попал даже в кварталы сбежавших от вероятностной волны.

Это было странное место. Кривые, грязные улочки, прорезанные косыми заездами, заканчивающимися глухими тупиками. Из окон высовывались и провожали их взглядами небритые мужчины и пьяные бабы.

Наступил вечер, и тут нить наконец-то уперлась в деревянные, покосившиеся ворота, за которыми угадывался полуразвалившийся, вросший в землю домик. С трудом отворив скрипучую калитку, Ипат увидел просторный двор.

И тишина…

Осторожно, ступая как по минному полю, Ипат направился к избушке. Но когда он был уже на середине двора, на пороге появилась дородная женщина в цветастом платье и больших кирзовых сапогах.

— Чего? — недобро рассматривая Ипата, спросила она.

— Андрей дома?

— Нету его и не будет. Уехал он, далеко уехал.

Она смерила Ипата взглядом. Потом повесила этот взгляд на шею, точь-в-точь как портные вешают метр, и презрительно усмехнулась.

Проглотив душный комок, неожиданно оказавшийся в горле, Ипат спросил:

— А куда?

— Куда? — Женщина вдруг шагнула к Ипату и твердо глядя ему в глаза, процедила: — Не знаю.

И тут с Ипатом случилось что-то странное. Ему вдруг стало дурно, и окружающий мир подернулся туманом, а сам он, словно робот, повернулся и пошел прочь от этого дома, этого двора, этой улицы…

Очнулся он квартала через три, в каком-то скверике, на скамейке. И тотчас же стал шарить по карманам, доставая из них сигареты, спички, неиспользованные автобусные абонементы, тут же пряча их обратно, и только минуты через две понял, что хочет закурить. И закурил…

Докурив сигарету до самого фильтра, он выкинул окурок и, откинувшись на спинку скамейки, попытался понять, что же все-таки произошло. И к нему пришло мгновенное, пронзительное ощущение страха и любопытства, чувство, что взгляд той женщины разбудил кого-то, кто живет у него внутри. И тот проснулся всего лишь на секунду, чтобы улечься поудобнее и тотчас же уснуть…

А ведь было еще что-то, очень странное и знакомое. Но что? Запах! Ну конечно же! Странный какой-то, как будто поблизости находился сильный, хищный зверь. Медведи так пахнут, и еще…

Да, а кроме того, пока он разговаривал с этой женщиной, за ее плечами что-то появилось и тут же исчезло. И оно совсем не походило на человека. Но что это было? Ясно одно — почему-то оно показалось очень знакомым… Почему?

Он выкурил еще одну сигарету, но так и не смог вспомнить, что же все-таки видел.

А потом накатило безразличие.

Ну видел он что-то. Ну и что? И какая разница, кто это был? В конце-концов, его-то какое дело? Она женщина свободная и может принимать у себя кого угодно. И вообще, это ее сугубо личное дело, в которое нечего совать нос посторонним людям.

Ипат постарался отвлечься и не думать об этой женщине. Он скрестил руки на груди и стал наблюдать за молодящимися бабусями, которые прогуливали своих взрослых внучек, крепко сжимая обрезы и с подозрением оглядывая всех встречных молодых людей. Время от времени бабуси с угрожающим видом щелкали затворами. Для профилактики, наверное.

Наблюдая за ними, Ипат несколько успокоился и даже стал обдумывать план умыкания одной из внучек, той, что «покрасивше». Но тут снова одна из бабусь щелкнула затвором, и, очевидно, от этого звука на Ипата накатило…

Он снова увидел Лемурию, рейд, ясно и подробно, как в кино.

Из гарнизона вытягивалась колонна машин, наполняя воздух пустыни гудением моторов и запахом выхлопных газов. Черная лента дороги, по которой они ехали, делила пустыню пополам и исчезала в затянувшем горизонт жарком мареве, над которым висело огненное чудовище — солнце.

Медленно и неудержимо, как тонущий океанский лайнер, исчезал гарнизон, съедаемый горбатыми спинами барханов. Через час от него осталось лишь несколько спичек наблюдательных вышек.

Солдаты, которые сидели в кузовах машин, надвинув на глаза панамы и крепко сжав коленями автоматы, некоторое время еще спорили, пытаясь определить, сколько уже проехали, но потом, когда последнюю черную черточку съела желтизна песков, замолчали…

И только песок… Автомат… Глоток теплой, солоноватой воды… Марево… Смерчики на горизонте… Сосед закрыл глаза и уснул… Локтем в бок… Нельзя… Нужно быть наготове… Рейд…

И снова жара… песок… автомат… марево…

Рейд…

И опять дорога… раскаленное небо медленно стекает в ручей времени, омывающий подножье утеса равновесия этого бренного мира.

Жара… Сосед справа закрывает глаза и падает, падает, падает в бесконечную темноту… темноту… в конце которой находится его дом с петухами на крыше и старой, надломленной грушей в саду, под которой так приятно лежать, жмурясь от яркого летнего солнца… А можно еще пойти на речку и, раздевшись, окунуться в ее прохладу… Но мешает падение, падение, падение в бесконечную темноту… темноту… в конце которой…

Песок… Он струится, раздумывая мимоходом, лениво и спокойно, спокойно, спокойно… о том, что минуло. О былых гордых замках и могущественных магах, в тишине подземелий творящих добро и зло, подкрепляющих его самыми ужасными клятвами из всех известных на земле, создающих из ничего золото и драгоценности, а также маленьких живых человечков под названием гомункулюсы…

Автомат… Самое главное — это надежность и безотказность, единственная гарантия в этом мире сдвинутого времени, сумасшедшего неба и забытых ужасов, которые, как серная кислота, разъедают все чужое… чужое… чужое… И поэтому здесь единственная гарантия — надежность и безотказность…

Марево… Они лежат там, в глубине, под защитой веков, сковавших их движение и мысли. Но вот приходит что-то, и они просыпаются… просыпаются… просыпаются… проверяя: так ли еще остры клыки и когти?.. Так ли еще сильны крылья?.. Хорошо ли видят глаза и действуют лапы?.. Просыпаются…

Рейд…

А из-за горизонта выглядывало огромное лицо, ощерившееся в зверской улыбке. У него острый, похожий на клюв нос и глаза как две кровавые пещеры.

Машины остановились. Солдаты стали прыгать через борта, передергивая затворы автоматов и беспокойно оглядываясь. С одной из последних машин ударил ротный миномет. Гигантское лицо вспухло и взорвалось, разлетевшись пылающими кусочками.

И тут зашевелилась пустыня. Чудовища, вампиры, нетопыри, циклопы и тролли, щеря желтые клыки, появлялись из песка и с рычанием лезли на дорогу. Солдаты били по ним короткими очередями. Пули рвали синее, полуразложившееся мясо. Чудовища хрипели, корчились и падали обратно в песок, чтобы сейчас же возникнуть снова и, оскалив клыки, кинуться к машинам. А потом из песка высунулись длинные, многосуставчатые руки и зашарили по дороге, хватая все, что подвернется.

С воздуха на дорогу пикировал кто-то огромный, косматый, с утробным ревом размахивающий огромным огненным ятаганом. Вот он полоснул по головной машине, и та мгновенно взорвалась. По пустыне пронесся радостный вопль. Но со второй машины уже били по чудовищу из крупнокалиберного пулемета. И Ипат на мгновение увидел необыкновенно сосредоточенное лицо пулеметчика и лицо его второго номера, который лихорадочно снаряжал пулеметные ленты патронами с серебряными пулями.

Не долетев до второй машины пяти метров, чудовище сломалось, развалилось на сотни летучих мышей, которые с жалобным писком взмыли вверх, на секунду закрыв солнце.

Отбросив в сторону пустой магазин, Ипат попытался вытащить полный, но тут кто-то дернул его сзади за ногу. Рывок был настолько силен, что он выронил автомат, едва успев ухватиться за колесо машины.

Так, следующий рывок оторвет его от этой опоры и утащит в песок, из которого уже не вернешься. Он оттолкнулся от колеса и, выхватив нож, обернулся. И увидел двухголовое чудовище, мертвой хваткой вцепившееся ему в ногу. А потом из-за машины выпрыгнул Трассер и вогнал длиннющую очередь в эту зверюгу, которая дрогнула и, мгновенно рассыпавшись, растеклась в стороны ручьями черной крови.

Перезарядив автомат, Ипат срезал гигантского аспида, пытавшегося напасть на Трассера сзади. В этот момент справа из песка показался бок василиска.

Как только эта тварь повернет к людям морду…

— Внимание! — крикнул Ипат и швырнул в василиска гранату. Они с Трассером упали на мокрую от чьей-то крови дорогу. Раздался взрыв.

Когда они вскочили, василиск был уже мертв и погружался в песок.

— Эх… твою мать! — крикнул Трассер, расстреливая какого-то зомби, который тянул к нему свои полусгнившие руки. Но тут грузовик, к которому они прижимались спинами, покачнулся. Оглянувшись, они увидели Тролля.

На секунду Ипату показалось, что мир остановился. Он ясно увидел его гигантское лицо, ногу, которая медленно, как при подводных съемках, приближалась к машине.

В этот момент на груди Тролля взорвался Птурс. Взрывом ему оторвало голову, и она, дико вращая глазами и что-то яростно вопя, упала далеко в пустыню и исчезла в песке. А безголовое тело рухнуло на машину. Ипат едва успел оттолкнуть Трассера в сторону и отпрыгнуть сам, как на то место, где они только что стояли, обрушился огромный кулак. А из песка уже лезла очередная тварь, выпучив слепые бельма и изрыгая огонь…

Кое-где пустыня еще клокотала и шевелилась, но на поверхности уже никто не показывался и было ясно, что нападение отбито.

Что ж, остается только забрать с собой тела погибших, столкнуть с дороги сгоревшие машины и двигаться дальше.

Ипат сидел, привалившись к колесу, и вяло смолил сигаретку, чувствуя, что какое-то странное отупение навалилось на него, начисто прогнав все мысли. Хотелось сидеть вот так, покуривая, до бесконечности и поглядывать на горизонт, ясный и безоблачный, как будто ничего особенного не произошло… так, взрослые дяди поиграли в войну.

Трассер пристроился у соседнего колеса и тоже закурил. Потом блаженно потянулся и спросил:

— Ну что, воин, как самочувствие?

— Да пошел ты… — сказал Ипат.

— Ну вот, сразу и посылает…

Он выпустил дым в небо и, повернувшись к Ипату, доверительно спросил:

— А знаешь анекдот про то, как одна женщина купила шкаф?

— Нет, — вяло сказал Ипат и выкинул окурок.

— Ну так слушай… Одна женщина купила шкаф, а так как гражданка она была самостоятельная, стала его тут же собирать. Ну, собрала, все по инструкции. Тут по улице прошел трамвай, звякнул. Шкаф и развалился. Женщина его опять собирает. Следующий трамвай звякнул — шкаф опять развалился. Она зовет соседа, чтобы помог. Тот собрал, подождал. Трамвай опять звякнул. Шкаф развалился. Тогда сосед и говорит, что надо бы посмотреть изнутри. Ну, собрал, залез внутрь и ждет. А трамвая все нет и нет. Приходит с работы муж. Смотрит: жена какая-то разгоряченная, возле шкафа чьи-то ботинки. Открывает дверцу, а внутри сосед. Он его спрашивает: «Ты что тут делаешь?» А тот отвечает: «Честное слово, не поверишь — трамвай жду»…

И Ипат неожиданно захохотал. А Трассер тоже… Они хохотали как безумные, забыв про все и вся, не замечая неба, которое мгновенно окрасилось в зеленый цвет, колдовской дымки у самого горизонта и того, что передние машины уже заводят моторы.

А еще они не видели того, что сквозь щель в досках кузова просочилась струйка крови, и тяжелые красные пятна падают им прямо на плечи…

А потом Ипат оказался на обыкновенной скамейке, в обыкновенном садике. И на нем была гражданская одежда, а Лемурия осталась где-то невообразимо далеко… далеко… Вот только почему сосет под ложечкой, словно поблизости притаился василиск и надо смотреть в оба, чтобы выстрелить прежде, чем он повернется к тебе мордой?..

На город между тем упали сумерки. Черным лохматым свертком рухнули они с темнеющего неба, и когда ударились об асфальт, земля вздрогнула. От удара сумерки ничуть не пострадали и стали медленно расползаться по улицам, переулкам, постепенно захватывая весь город, а также лес, который был за ним. И поля, которые были за лесом. И реку, которая текла между полями.

В темноте, на соседней скамейке, засветились огоньки сигарет. Забренчала гитара. Кто-то засмеялся высоким голосом.

А Ипат все сидел и пытался понять, почему же он не может быть вместе с другими? Чем он хуже? Почему он не может, как они, играть на гитаре и смеяться, рассказывать анекдоты, смешные и не смешные, вполне приличные и похабные?

Но нет. Что-то удерживало его.

Он казался себе очень старым. Очень. И боялся девушек. Он, умевший услышать почти бесшумный шаг вампира, мгновенно разглядеть притаившегося в расщелинах скал дракона!

В соседних кустах возились и целовались. Потом кто-то сказал басом: «Ой, наступила», и что-то там зашуршало.

Ипат смолил очередную сигарету, ощущая горечь во рту, и не мог ответить на простой вопрос — что он делал в этой богом забытой стране и зачем отдал ей то, что обычно называют верой в будущее, светлыми идеалами и прочее… прочее…

Еще он думал о человеке, приказ которого стал началом этой Лемурийской авантюры. Вот если бы его можно было судить! Но какое же тогда придумать наказание? К стенке? Да нет, вроде бы маловато. Тогда как же? А может, потратить месяц на изучение китайских учебников для палачей? Как известно, они в этом деле были большие мастера. Можно сказать, непревзойденные.

Нет, положительно пора было уходить. Оставаться дальше просто неприлично. Те, в кустах, наверное, бога молят, чтобы он поскорее освободил скамейку.

И Ипат ушел. Побродил по набережной и, перегнувшись через парапет, стал смотреть вниз.

А потом возле него остановилась легковая машина и его осветили фонариком.

— Документы, — потребовал начальственный голос.

Ипат вздохнул и полез в нагрудный карман.

Из машины вылез милицайт и, забрав у него паспорт и военный билет, некоторое время их рассматривал. Потом крякнул и, убрав фонарик, вернул документы Ипату.

Теперь можно было разглядеть его погоны. Ишь ты, старший милицайт города. Недурно.

— Вот что, — сказал старший милицайт. — Садитесь в машину. Это хорошо, что вы из Лемурии. Вы-то нам и нужны.

— А в чем, собственно, дело? — поинтересовался Ипат.

— Садитесь, садитесь, — милицайт открыл дверцу. — По дороге расскажу. Времени почти нет.

В машине сидело четверо. На переднем сидении шофер и милицайт. На заднем — двое в штатском. Один из них потеснился, Ипат, усевшись рядом, захлопнул дверцу. Машина тронулась.

— В общем, так, — милицайт повернулся к Ипату. — Нужна помощь. В городе оборотень. Каким образом он пробрался через Лемурийский кордон, установить не удалось. Но он здесь. Уже есть жертвы. Возможно, он не один. Хотя вряд ли. Оборотни обычно ходят поодиночке. Так что: его надо взять. И как можно быстрее. Это я говорю вам, человеку, служившему в Лемурии. Понятно? Это не просьба, это приказ. Город надо спасать.

— Так, — сказал Ипат. — Ну что же…

— Понятно, — перебил его милицайт. — Держи…

Пошарив у себя под сиденьем, он вытащил и протянул Ипату автомат. А также битком набитый подсумок. Ипат вынул один из магазинов и, увидев, как блеснули серебряные пули, невесело усмехнулся.

— Так, я готов, — сказал он. Голос его был, пожалуй, излишне спокоен, но это не имело никакого значения. Он снова ощутил, как вернулся нервный азарт боя, странная жажда охоты, которую он чувствовал там, в Лемурии.

Офицер со странной полуулыбкой разглядывал его. Проплывали за окном машины, дома. Освещенные проемы. Фонари. Люди. Повороты. Пылающие рекламные щиты «Покупайте жареные утки. Наша газета выпекает лучшие жареные утки». Постовой на перекрестке, в каске и с автоматом наизготовку.

— Вы только не думайте, что он обязательно вам попадется, — говорил милицайт. — Город большой… Шансов мало… Но если попадется — стреляйте без разговоров.

Машина остановилась, и они стали выгружаться.

Город словно бы вымер. Ишь ты! А ведь это за полчаса, что они ехали. Значит, получается, осадное положение? Ну что же. Мера разумная. Очевидно, там, наверху, кто-то уже сталкивался с оборотнями и знает, что такой зверь может наделать в ночном городе.

Ипат стал рассматривать тех, с кем ему предстояло патрулировать. Так… один, несомненно, рабочий. Староват, но сила еще есть. Пожалуй, на него можно положиться. Второй — жидковат. Шляпа, пижонские усики. И автомат держит как дубину. Ну и черт с ним. В принципе, оборотня можно завалить и в одиночку. Вот только надо бы за ребятами присмотреть. Пусть будут рядом. Для них же лучше.

Они построились в одну шеренгу, и милицайт пожал им всем руки. Проверил, все ли у них в порядке с оружием, и сказал, что утром по домам их развезет специальная машина. А сейчас они должны патрулировать такой-то и такой-то квартал. И службу нести бодро, бдительно… Прежде чем стрелять, убедиться, что действительно оборотень. Впрочем, с ними товарищ лемурец. Он человек опытный и в таких ситуациях бывал…

Милицайт сел в машину и уехал.

Они же взяли автоматы наизготовку и пошли по маршруту С улицы Дерзаний, где все стены был оклеены пробитыми пулями плакатами: «Даешь!», на улицу Великого Горного Орла где каждое окно было плотно закрыто тяжелыми шторами. Следующей была улица Обновления, которая постепенно переходила в переулок Разумных Авантюр. А дальше расстилалась пышная Застоечная. Правда, к концу она становилась беднее и беднее. Потом был крутой поворот, и начиналась улица Второго Обновления, в конце которой виднелось помпезное здание театра Разговорников. И тут кольцо замкнулось. Они снова переходили на улицу Дерзаний. Некоторое время спустя они остановились на углу Застоечной и Дерзаний покурить. Интеллигент все пытался объяснить, как оборотень умудрился прорваться через кордон. Рабочий кивал и поминутно говорил «угу». А потом он сказал, что лучше бы, конечно, эту Лемурийскую войну не начинать. Интеллигент возмутился и возразил, что этого требовала международная обстановка. И вообще, высокая политика — это ведь необычайно сложная вещь…

Ипат слушал их и вспоминал последний день в Лемурии.

Машины катили к кордону. Ярко светило солнце. Настроение у всех было приподнятое. Чемоданы с дембельским барахлом весело прыгали по кузову. За машинами поднимались столбы пыли. А они, дембеля, болтали какую-то чепуху и думали о том, что это — все. Через несколько часов они пересекут кордон и тогда можно будет снять с автомата руку и уже не бояться ничего. А потом будет гражданка и возвращение. И каждый постарается забыть эту дорогу, эти годы, эти рейды, вообще — все. Если сможет.

Когда до границы осталось совсем немного, в небе появилась огромная надпись: «До свидания!». Между словами «до» и «свидания» было большое расстояние, и все его занимала страшная морда, отчаянно кривлявшаяся и поминутно высовывавшая длинный, тонкий, змеиный язык…

Рабочий и интеллигент разом выкинули окурки, а Ипат не спешил. Он докурил до самого фильтра. Звездочка сигареты канула в темноте. Они повернулись и пошли дальше, а когда свернули на улицу Дерзаний, Ипат вдруг вспомнил, что именно здесь живет тот самый Семен Бредихин из третьего взвода. И к нему надо обязательно зайти. Ну хотя бы на пять минут.

А может, вытащить его из дома? А что? Они бы ходили всю ночь по улицам и молчали. И этого было бы достаточно.

Что ж, надо действовать.

Он оставил своих товарищей под ближайшим фонарем, а сам вернулся…

Дом был одноэтажный, деревянный. Полусгнивший забор. Скрипучая калитка. Двор посыпан белым песочком. Дверь в дом оказалась почему-то не запертой.

Он включил фонарик и шагнул внутрь.

Итак: прихожая. Продранный диван, старые стулья. На стене гипсовая пастушка с нарисованной улыбкой на глупом лице. А это что? Кухня? Расшатанный стол, два табурета, довольно новая газовая плита. А это? Гостиная: обитые бархатом диваны, картинки с целующимися голубками. Телевизор под кружевной салфеточкой. Но окнах герань и алоэ. Мило.

Спальня. Железная кровать, старый матрац. На стенах полуобнаженные девушки из журналов. Шкаф. В нем несколько гражданских костюмов и военная форма. Из-под кровати выглядывает дембельский чемодан.

Спальня была последней комнатой в доме, и здесь он задержался дольше, внимательно разглядывая смятую постель и валявшееся на ней мужское белье. А потом посветил в сторону подоконника и вздрогнул. Что-то было на нем, что-то знакомое, какое-то пятно… Он подошел поближе и, поднеся фонарик к самому окну, увидел, что это след. Волчий. Огромный отпечаток когтистой лапы.

И все встало на свои места. Ипат вдруг понял значение «до свидания», виденного, когда он уезжал из Лемурии, смысл этого следа на подоконнике и многое другое. А еще он понял, что нельзя вести войну за пределами своего государства так, чтобы она не пришла к тебе домой. Нет локальных войн. И то, что происходило в Лемурии, безусловно, вторжение, которое идет полным ходом и уже не первый год. Только не мы вторглись в Лемурию, а она ежедневно вторгается к нам, через тех, кто из нее вернулся. И нельзя увильнуть от ответственности. Мы посеяли эту войну. Плоды ее будем пожинать мы же. А кто еще? И вот один из этих плодов. Вот он. На подоконнике.

И словно под воздействием того, что он понял, живое существо, спавшее у него в груди, вдруг проснулось и, развернувшись, рванулось наружу.

Мир взорвался, расплескался разноцветными брызгами, а потом обвалился на него, как гора из сотен тысяч кирпичей, и наступило беспамятство…

Очнувшись, он понял, что лежит на полу, и попытался встать хотя бы на четвереньки. Это ему удалось. Он подумал было о фонарике, но обнаружил, что глаза у него уже привыкли к темноте и фонарик не нужен.

Теперь остается только встать. Потому что надо идти. Там, на углу, его ждут интеллигент и рабочий. И надо спешить. Потому что след на окне указывает, что оборотень близко и может в любой момент накинуться на них. Вот только надо найти фонарик и автомат.

Ипат снова попробовал встать и упал. Что-то происходило с ним. А может быть, и не только с ним, а со всем миром. Что-то очень странное.

Он поглядел вниз и увидел, что вместо ног у него волчьи лапы. И ничего в этом удивительного не было. Наоборот, все было абсолютно правильно.

Еще секунду он не верил в случившееся, а потом, осознав до конца, что это все же не сон, клацнул зубами и протяжно завыл…

Сидя на пригорке, Аристарх пытался вспомнить недавний сон, в то время как Крокен, размахивая сковородкой, гонялся за зеленым лучом. Аристарх подумал, что отдаваться такому пустяковому занятию всей душой можно только в юности, и ему стало грустно.

Луч тем временем остановился. Немного помедлив, Крокен подсунул сковородку, извлек из вещмешка кусок жира, несколько квадратных яиц — и через минуту яичница была готова.

Ощутив болезненный укол, Аристарх сейчас же погладил правый бок, боль утихла, и это было хорошо. Посмотрев на голубое треугольное солнце, поерзал, стараясь сесть поудобнее, и снова попытался вспомнить сон, но безуспешно. От огорчения Аристарху захотелось есть, и он, недолго думая, отправился на поиски гриба-грозовика: благополучно его обнаружив, воткнул два пальца в белую мякоть. Послышался треск.

Насыщаясь электричеством, Аристарх замер, чувствуя, как окружающий мир смещается, и тут же увидел себя со стороны, потом кусты, увлеченно уплетавшего яичницу молодого кентавра, и дальше… дальше… дальше…

Приятно покалывая, Энергия насыщала тело, заставляя закрыть глаза, что позволило увидеть долину полностью. Она была небольшая, продолговатая, километра полтора в длину, метров триста в ширину, ограниченная слева непроглядной стеной дождя, справа — горными пиками, усеянными ледниками и трещинами.

А мысли бежали и бежали.

Почему-то он подумал, что можно жить только для себя. И это удивило Аристарха, но одновременно и разозлило. А ведь действительно, сколько можно? Вытирать чужие носы и мирить смертельных врагов, помогать, помогать, помогать, и все что угодно, до бесконечности, не считая попыток вести планомерный поиск, на который совершенно не хватало времени. Да и еще бы его хватало, когда забот полон рот?!

Однако чем-то это все должно кончиться? В конце концов неважно, вымрут все или приспособятся настолько, что в его помощи не будут нуждаться. Возможно также, его поиск увенчается успехом, но и это ничего не изменит, потому что неизбежность какого-то решения рождает очень простой вопрос. А что дальше?..

Гриб рассыпался в пыль. Аристарх вскочил на ноги и, подтягивая мешковатые штаны, стал смотреть на приближавшегося Крокена.

«Что может быть красивее скачущей лошади, танцующей женщины и чайного клипера под всеми парусами?» — вспомнил он.

Скачущий кентавр.

Невдалеке от Аристарха Крокен встал на дыбы, взметнувшись почти на трехметровую высоту. Гикнув, взмахнул руками, словно пытаясь улететь, и легко-легко, даже чуть замедленно, опустился на землю, чтобы шагнуть вперед и прижаться прохладным лицом к бороде Аристарха.

— Идем?

— Идем, идем, — Аристарх закинул на плечо рюкзак.

Остановившись возле дождевой стены, так близко, что на лице стали оседать водяные брызги, Крокен спросил:

— А кто там живет?

— Увидишь, — ответил Аристарх, проходя мимо. Бросив последний взгляд на долину, Крокен присвистнул и поскакал догонять Аристарха, который уже скрылся за струями дождя…

Они шли по колено в липкой жиже, а сверху на них падали бесчисленные удары водяных кулаков — целую вечность.

Потом провалились в яму, в которой долго барахтались, и, окончательно выбиваясь из сил, так добрались до более твердого места, после которого находилась очередная яма…

Размеренно передвигая ноги, пробираясь сквозь вязкую субстанцию, временами погружаясь в нее по пояс, Аристарх пригасил сознание, отдавая власть над телом инстинкту, что всегда выручало его в подобных ситуациях.

Крокену приходилось хуже, но его спасало то, что он загодя привязал себя к Аристарху короткой веревкой, вовремя сообразив, что самое главное — не потеряться. Правда, силы его были уже на исходе. Веревка, свободно провисавшая в начале пути, натянулась, и теперь Аристарх фактически тащил кентавра на буксире.

Наконец настал тот момент, когда Аристарх почувствовал, что сил больше нет и даже на инстинкте далеко не уедешь.

Но тут впереди что-то блеснуло. Нет, не граница дождевой полосы. Посредине дождя стоял цилиндрик света. Метра три в диаметре.

Легко преодолев пленку дождя и оказавшись на свету и в тепле, они как подкошенные рухнули на траву. Через секунду из воды появилась зубастая пасть, но только чуть высунулась и тут же спряталась обратно.

— Господи, как хорошо-то, — простонал Крокен, пытаясь расчесать пальцами слипшиеся от грязи волосы. Мокрая шерсть на его теле торчала клочками.

Поглядев на него, Аристарх аж скрипнул зубами.

Его-то я зачем с собой поволок? Вот дурак. Поддался на уговоры, посчитал, что для малыша это будет жизненным уроком. Хорош урок — захлебнуться грязью. Нет, положительно дал я тут маху. Дождевая стена — это только начало. А дальше? Мне-то что, я и не такое видывал. А он? Старый я дурень. Попутчика захотелось… Ну, вот и получил… Что теперь с ним делать? Нет, надо было еще в горах отправить его обратно. Посчитал, что втянется. Как же, втянется… Ему бы по зеленому лужку скакать, а не грязь месить…

Ну ладно, что теперь поделаешь. Раз взял, придется, брат, за него отвечать.

Он сорвал пучок травы, вытер им лицо, спросил:

— Что, тяжко?

— Да нет, ничего. Вот маленько отдохнем — и дальше…

— Ну отдохни, отдохни… Осталось немного, меньше, чем прошли. А там такая же долина… Солнышко… Все что угодно. Вот там и отдохнем.

— А кто там живет?

— Там?.. О, брат, там интересные создания живут: Леший и Автомат для продажи газированной воды… Они довольно самостоятельные, так что помощь им вряд ли потребуется.

Теперь они глядели вверх.

Полное ощущение, что лежишь на дне узкого, необычайно высокого колодца.

Аристарх повернулся лицом к кентавру:

— Знаешь что? Это я тебя прошу на будущее. Если где заметишь что-нибудь странное, мне говори. Ну… там ход какой под землю или что-то похожее на люк… Ладно? А впрочем, тут все странное, поди разберись.

— Почему — странное? Что же у нас странного? Я пока ничего…

— Да я так, — спохватился Аристарх. — Конечно, ничего такого у нас нет. Все нормально. Это я пошутил так.

— Что-то необычные у тебя шутки.

— Да уж какие есть, — буркнул Аристарх и отвернулся. Разговаривать ему больше не хотелось.

Некоторое время Крокен испытующе смотрел ему в затылок, но Аристарх так и не обернулся.

…Когда впереди посветлело, зверь отстал. Очередная яма… Еще один глоток жижи… Рывок из последних сил… И он вывалился на сухое, ровное место!

Машинально сделал еще несколько шагов, обернувшись, увидел радостное лицо Крокена и в изнеможении сел на ближайший пригорок. Потом стащил сапоги, снял с себя одежду — отжал и повесил сушиться. Крокену было проще, он ограничился тем, что расчесал свои длинные волосы и коротко подстриженный хвост.

Размеры долины определить было трудновато. Обзор закрывали яблони, кактусы, лиственницы и баобабы.

Аристарх прилег. Солнце слепило глаза, хотелось заснуть, и вообще стало как-то на все наплевать. Свернувшись поудобнее, он подтянул ноги к животу, успев подумать, что нужно бы еще подзарядиться. Засыпая, почувствовал, как рядом пристроился Крокен, повернувшись, ткнулся лицом в его мокрую шерсть и провалился в другой мир.

…Взрывались галактики, и пространство перекручивалось штопором…

…А потом он увидел ноги. Одни лишь ноги, без туловища. И в них была какая-то диспропорция, которая тем не менее казалась необычайно знакомой…

И только когда отрывок сменился и перед ним уже корчился и исходил огненной рекой космический монстр, Аристарх вспомнил, что эти ноги — его собственные. Нет, не те, что сейчас, а те, что были раньше, в мире, который исчез… давно, очень давно…

Фрагмент сменился. Он падал в хищную, протянувшую к нему пальцы протуберанцев бездну. Длилось это вечность, и только когда прекратилось, он понял, что прошла лишь секунда…

Дверь. Легкий толчок, и она распахнулась.

Нломаль стоял в центре заполненного людьми амфитеатра. Произнося речь, он суетливо размахивал руками и время от времени поглаживал пышные, несуразные бакенбарды:

— А теперь, с помощью некоторых предпосылок, представим себе примерную ситуацию, при которой наш мир поменяет свой знак. Причем это будет не зеркальное отображение материи, как вы могли бы подумать, а принципиальное изменение ее сущности. В этом случае будет наблюдаться деформация физических и других законов. Ну и, естественно, явления трансцендентности могут увеличиться до невероятных размеров.

Каким образом может возникнуть данный феномен?..

…Проклятый песок, он хватал за ноги не хуже волчьего капкана!

И Аристарх уже чуял смрадное дыхание нагонявшего зверя. А оглянуться не было сил, их хватало лишь на то, чтобы бежать вперед, задыхаясь.

…Сделав паузу и внимательно оглядев кворум, Нломаль продолжил:

— Безусловно, одним из условий будет возможность путешествий на машине времени. Исходя из этого, можно представить, как некто отправляется в прошлое, с целью воздействия на определенный отрезок времени. В силу эффекта затухания временных возмущений последствия его работы должны иметь глобальный характер.

Например: можно изменить силу гравитации и расположить ее так, чтобы в определенных районах она возрастала, а в других уменьшалась. Кстати, одним из результатов будут любопытные атмосферные явления.

Но, в первую очередь, подобные опыты приведут к тому, что изменится дальнейшее развитие жизни. С увеличением подобных воздействий последующий мир будет отличаться от первоначального варианта все больше и больше…

…Он стоял на середине пустой комнаты, обливаясь холодным потом и ощущая на себе внимательный нечеловеческий взгляд, который, казалось, пронизывал насквозь.

И не было больше сил выдерживать эту пытку. Хотелось закричать, сжаться в комок и забиться в угол. Тем не менее он оставался недвижим, хорошо понимая бесполезность любых действий. А взгляд словно бы уплотнялся, концентрируясь в одной точке — напротив сердца.

В ожидании выстрела остановилось время. Сердце захлебнулось на середине такта.

Ну же… Ну!.. Сухо щелкнуло, и мир стал выворачиваться как чулок, постепенно и неотвратимо бледнея…

— …Кому это нужно?

Тот, кто пойдет на подобный эксперимент, попросту исчезнет из нашего мира. Но тогда изменений не будет, и он все же окажется существующим. А значит, будет вносить изменения. И так далее, по кругу, до бесконечности, замыкая временную петлю. Но только для данного объекта. Весь остальной мир ничуть не пострадает.

Другое дело, если на подобные действия отважится существо из другого мира, который в результате их возникнет. В таком случае парадокса нет.

Безусловно, мои слова могут показаться отвлеченными фантазиями. Но стоит в том варианте будущего, который не имеет пока права на существование, построить машину времени, как наш мир станет нереальным…

…Переворачиваясь, акула показала свой белый живот и разверстую пасть, Аристарх рванулся, отчаянно лопатя воду руками и ногами, но черная дыра, усеянная по краям блестящими кинжалами, надвигалась на него неумолимо…

Безусловно, это был всего лишь кошмарный сон.

Проснувшись, Аристарх разлепил веки и увидел Лешего, который сидел напротив, копаясь в длинной грязно-белой бороде, и кротко вздыхал. Одет он был в новенькие, усеянные заклепками джинсы с блестящими цепочками, висюльками и прочими обязательными для такого рода одежды цацками. Улыбнувшись, Леший суетливо вытащил из кармана джинсов очки в золотой оправе и увенчал ими свой картофелеобразный нос:

— Ну что, пришел?

— Пришел, пришел, — ответил Аристарх, протирая глаза.

— Ну, ты, брат, даешь! Когда успокоишься? Пора уже. Взял бы да осел у нас в долине. Ты по сторонам посмотри — благодать! А впрочем, что я говорю! Человек ты самостоятельный, решай сам. Хотя здорово бы получилось, останься ты с нами.

— Угу, здорово, — согласился Аристарх. — Но как будет с теми, кто живет не так хорошо, как вы?

— Да я ничего. Дело твое. Но тут твое имя переделали. Агасфером называют.

— Ну, Агасфер так Агасфер, — Аристарх поглядел на Крокена, который тоже проснулся и, обнажив в улыбке длинные клыки, разглядывал Лешего.

— А это кто с тобой? — спросил Леший, озабоченно протирая замшевой тряпочкой очки.

— Это? Да вот напросился со мной… Мир повидать желает. А с кем иначе? Крокен его зовут.

— Это хорошо. Пойдем, там Газировщик ждет.

— Жив курилка? И ржавчина его не осилила?

— Самым чистым репейным маслом смазываю…

Аристарх и Леший пошли в глубь долины, а Крокен рванул и понесся кругами — сшибая листья с могучих яблонь и распугивая крохотные, молодые тигрокустики.

Словно пылевая пелена затягивала Солнце, окрашивая края огненного квадрата в тускло-багровый цвет, постепенно подбираясь к центру. Темнело. С тревогой поглядев на небо, Аристарх спросил:

— И часто у вас случаются выпадки?

— Да что-то последнее время часто. Наверное, опять с неба валенки будут падать… Впрочем, я ошибаюсь, сегодня ничего не будет… Видишь, края квадрата снова разгораются? Нет, ничего не будет… Вот неделю назад… Представляешь, птеродактиль заявился. Пока из ротного миномета не обстреляли, ну хоть тресни — и с места не двинулся! Однако когда в тебя летят чушки, наподобие тех, что ротник бросает, — шутки плохи… Хочешь не хочешь — пора уходить.

— Что же вы так, — посочувствовал птеродактилю Аристарх. — Тоже ведь тварь божья. Жить хочет, и все такое.

— Да так, — Леший пожал плечами. — Больно уж пакостно кричал. Да и запах от него тяжелый. А уж почавкать — дай бог.

— И куда он теперь… бедолага?

— А куда? Куда-нибудь… Ты не беспокойся… Он ведь из этих… Приспособится… А уж потом начнет хапать, да побольше — уже поверь.

Крокен выскочил из-за ближайших кустов, разнес в труху попавшийся под копыто гнилой пень и, легко отталкиваясь от земли самыми кончиками копыт, высоко подпрыгивая в тех местах, где сила гравитации была меньше, ворвался в другую группу кустов и стал их безжалостно утюжить. Через минуту они превратились в кучу изломанных прутиков, и довольный кентавр стал горланить одну из наимоднейших среди молодежи песенок:

Сынко, в небе синем пролетая,

не забудь же, милый, каску надевать.

Голову надежно прикрывая,

можно каракатиц с неба собирать.

А, не дай же бог, увидишь бегемота,

за собою в дом его ты не пускай.

Он лягушек любит и мостить болота,

он такой гунявый, в общем — негодяй.

Если же, хиляя, будешь неподкупен,

уловить сумеешь ложкою луну,

мрак тебе вечерний станет недоступен,

и тогда в субботу я к тебе приду.

И тогда увидишь ты галактик туши,

загребешь копытом солнечный эфир,

и свои любимые пальмовые уши

в свежий, неразбавленный обмакнешь кефир…

При последних словах Крокен так поддал пробегавшему мимо тигрокусту, что тот отлетел метров на десять, успев все же выпустить облачко черного дыма, которое сгруппировалось в нечто вроде огромной физиономии с широким, усеянным зубами ртом.

— Что, с маленьким справился, да? — спросила физиономия и, обругав Крокена балбесом, тупицей, рыжим тараканом, петухом гамбургским, плевком цивилизации, осколком унитаза и парализованным змеем, медленно растаяла.

Крокен сейчас же спрятался за спиной Аристарха и осмелился покинуть это убежище лишь тогда, когда дым рассеялся полностью…

Заросли сарсапарелля кончились, и они оказались на эллиптической полянке, разделенной пополам шустрым ручейком. Возле самой воды возвышался автомат для продажи газированной воды.

Аристарх остановился и стал его рассматривать с видимым удовольствием.

Обыкновенная сверкающая хромированным железом и цветным стеклом жестяная коробка. В нише — чистый стакан. Выше — надписи: «Газированная вода — полторы копейки», «Вода с эюпсным сиропом — три с четвертью копейки».

И так легко было покориться иллюзии, что вернулся навсегда исчезнувший мир… Но в следующее мгновение автомат скривил нишу и, подогнув короткие металлические ножки, быстро-быстро засеменил им навстречу, радостно восклицая:

— Кого я вижу! Аристарх! Да еще и с молодым человеком! Я ведь как знал… Честное слово! Вчера два десятка моркусов закопал. Ведь как чувствовал, что придете. Ну ничего, сейчас мы чего-нибудь сварганим. Где скатерть? Лешак, опять ты ею гусениц отлавливал? Сдались они тебе? Пешком надо ходить… Ладно, скатерть будет. Тащи сюда моркусы. Да поживее!

Леший исчез за деревьями. Оттуда послышался скрежет, звон, потом Леший ругнулся, и наступила тишина.

Со стороны ручейка прилетела стайка мигвистеров. Они уселись на ближайшее дерево и заверещали:

«Ау, Селк захромал на левое плечо… Хх-ха, пиво есть пережиток прошлого, в наличии не сохранилось… И слава богу, а то пришлось бы взрывать все это к чертовой матери… А жаль, куда он укатился? Тут Брандер охотится… Он самый, с тремя лапками. А сверху колючки…»

— Ишь, заявились, — сообщил Газировщик. — Кыш, кыш! Ну, теперь они надолго. Черт! Теперь смотри в оба… Да, а что это я? Сейчас… Сейчас…

Газировщик с натугой загудел… Ближайший к ним пенек треснул, половинки раздвинулись, и из его нутра появился краб-акселерат.

Бешено вращая стебельковыми глазами и припадая на правый бок, где не хватало одной лапки, он засунул бронированные клешни в середину пня и вытащил из него накрахмаленную скатерть. Развернув, расставил на ней извлеченные оттуда же свертки с бутербродами, аккуратно нарезанную колбасу на жестяной тарелочке, связку баранок, банку консервированного перца, три баночки «хека», серебряный консервный нож с изумрудом в ручке, полпалки колбасного сыра и еще какие-то свертки, мисочки, чашечки, лохани, тарелки, доверху заполненные неизвестно чем. Проделал он это быстро, сноровисто, повторяя, как треснувшая пластинка: «В любой неурочный час готовы обслуживать вас». Кончив свой нелегкий труд, взобрался на пень, пробормотал: «Чтоб вы сдохли», — и скрылся в трещине. Пень с треском захлопнулся, по нему прошла судорога. Некоторое время он бешено скреб землю обрубками корней, потом затих.

— Ну, вот и ладненько, — пропел Газировщик. — Присаживайтесь… Устали?

Крокен грохнулся возле скатерти и вольготно вытянул ноги. Схватил бутерброд и, откусив, пробормотал: «С кракенской колбасой…» Мгновенно его прикончив, потянулся к следующему.

Аристарх сел степенно, сначала сняв с головы шляпу и пригладив длинные седые волосы. Он вытащил из сапога деревянную ложку и осторожно зачерпнул что-то желеобразное из ближайшей мисочки.

— Что, брат, это тебе не электричество? — спросил Газировщик.

— Электричество — электричеством, а настоящая еда — сила, — пробормотал Аристарх, не спеша пережевывая желе, оказавшееся довольно вкусным. Из чего оно сделано, он так и не смог распробовать, а спросить не рискнул. Кто его знает, может, из каких-нибудь дохлых жуков?

Из-за деревьев показался Леший. Гусеница ростом с лошадь катила за ним тележку на резиновом ходу, заполненную грушевидными предметами. Очевидно, это и были моркусы.

Уложив их на середину скатерти, Леший отпустил гусеницу, и та радостно пошлепала прочь, таща за собой тележку, которая почти тотчас наскочила на пень и перевернулась. Досадливо махнув лапкой, гусеница пнула тележку и исчезла за деревьями.

— Ну что же, — сказал Газировщик. — Теперь все готово. Будем есть и пить, также вспоминать и оплакивать нашу злосчастную судьбу, которая…

— Не иронизируй, — оборвал его Леший, опускаясь на колени, с вожделением разглядывая миску с колбасой.

— А это что? — спросил Крокен, взяв в руки один из мор-кусов и внимательно его рассматривая.

— Ого! Это штука! — Леший отломил у моркуса верхушку и припал к нему ртом.

Аристарх некоторое время смотрел, как он пьет, а потом отломил верхушку у своего моркуса. Жидкость показалась ему холодной, но через мгновение он понял, что это почти кипяток, и стал пить осторожнее, смакуя каждый глоток. И вдруг ему стало хорошо.

Нет, это совсем не походило на опьянение. Просто у Аристарха странным образом изменилось зрение. Он видел, как левая рука Крокена, та самая, на которой ноготь большого пальца был сломан, тянется к упавшему моркусу, из которого вытекает молочного цвета жидкость.

Одновременно он видел, что Леший и Газировщик, обнявшись, поют старинную песню:

На краю большой Галактики

жил простой единорог.

Знал законы космонавтики

и любил мясной пирог.

И рассеянно гуляя

по планете вновь и вновь,

жил легко, не ожидая

птицу редкую — любовь…

Причем по правой штанине великолепных джинсов Лешего стекал моркусный сок, а передняя дверца Газировщика была распахнута, и можно было увидеть, что в бак для сиропа ныряют махонькие зеленые человечки.

Кроме того, Аристарх видел, как по небу нескончаемой вереницей плывут серебристые облака. На одном примостился небольшой космолет, из крайней дюзы которого торчали сиреневые ноги, в количестве трех штук. Очевидно, пилот был занят ремонтом. А может, и спал.

Еще он видел, как возле ручья из осоки выглянула крокодилья морда, сказала «ку-ку» и тотчас спряталась.

А потом огромные стены окружающего мира обрушились. Свет погас и снова загорелся. И это был нормальный мир.

Газировщик оборвал песню и мечтательно сказал:

— Да, а ведь раньше все было по-другому… Моркусы — хорошая вещь, но было еще что-то, уже и не вспомнишь…

Крокен встрепенулся:

— Раньше? А что было по-другому?

— Не обращай внимания, мой мальчик, — сказал Газировщик. — Раньше все было по-другому, но ты этого не видел. Ты родился уже в этом мире. Может быть, это здорово — ничего не помнить. Ведь самое страшное в воспоминаниях — это то, чего никогда не помнишь целиком. И никогда не уверен — правильно ли помнишь… Потому что остальные помнят совсем по-другому. И все эти воспоминания — словно ощупывание слона в тумане. Есть такой классический пример. Откуда, не помню, но есть. Так вот, я держу хобот, а он — ногу, а третий — хвост. И мы не можем угадать, что это такое? Одно это животное или несколько? Вот в чем трудности… Спроси у Аристарха, он знает. Но не скажет. Так что можешь не спрашивать…

Леший с хрустом прожевал капустный лист и, утвердительно кивнув сказал:

— А ты плюнь… Есть такие вещи, которые знать не следует — легче дышится… И будущее не такое страшное.

— Но-но, — возмутился Аристарх. — Давай о другом. Вы мне мальчонку испортите. А ведь нам идти.

— Да, идти, — мечтательно сказал Газировщик. — И я бы пошел с вами хоть к чертовой матери. Искал бы эту бетонную крышку, цветок черного мака, а может, и беспочерковоронную куратаму!

— Я ничего… Однако это обидно, — заявил Крокен, пытаясь встать, но копыта у него разъезжались.

Аристарху стало страшно.

Что они делают? Что они делают? Нет, точно, парня надо спасать.

— Газировщик, тебе привет от Дракоши, — сообщил Аристарх.

— Да? — удивился Газировщик. — Так она еще жива? Ну и как себя чувствует?

— Превосходно. Только радикулит донимает. Да клык мудрости сломала. А так — отлично. Вот какого молодца вырастила, — Аристарх показал на Крокена.

Тот снова попытался встать, но ничего не вышло. Тогда он наклонил голову и, выпрямившись, стукнул себя кулаком в грудь так, что она загудела.

Газировщик вспоминал:

— Да, брат, сильна Дракоша. Эх, как вспомнишь ранешние времена… Жизнь — жестянка… Как мы с ней гуляли… Эх, как же он назывался?.. А!.. По Бродвею!.. Тогда это называлось: «Прошвырнуться по Бродвею». Только что это — убей не знаю.

Леший даже жевать перестал. Его хлебом не корми, дай вспомнить старое, хоть и помнил он с гулькин нос, а туда же…

— Да, — говорит. — Раньше еще кино было. Тоже — штука. Там, помню, жизнь показывали. И эту… любовь. Такие все красивые — спасу нет. Особенно женщины… Они ведь, женщины, и влюблялись. То в одного, то в другого. А первый, ясное дело, мучается. И как надоест — возьмет пистолет и хлоп соперника. А то и ее, и соперника. А если кино уж совсем интересное, то в конце и себя. Ну, это уже в конце. Да и не каждый, ясное дело — жить-то хочется.

У Крокена аж рот раскрылся. Он слушал и боялся дохнуть.

И только Аристарх сидел злой, как два птеродактиля, и клял себя.

Ну и дурак. Ведь знал же, чем это кончится. Нет же, понесло. Старых друзей решил проведать. Вот — проведал. Доволен? Ведь они сейчас все и разболтают… А уж поздно, ничего не изменишь. И бросать Крокена нельзя, Дракоше слово дал. И придется его тащить за собой всю дорогу. И что это будет за дорога? Страшно даже представить. Вопросами замучает. Куда не надо соваться — будет. И нарвется… А как тогда Дракоше в глаза смотреть? Вот в чем штука.

Ну ладно. Сам виноват, сам и будешь расхлебывать. Эх, если бы один Леший, я бы его отвлек от этого разговора… А там — спать до самого утра. А потом быстренько-быстренько, собрались и — ходу. Вот бы и обошлось…

Но ведь еще Газировщик. Так что можно не рыпаться. Газировщика вокруг пальца не обведешь. Да и помнит ничуть не меньше меня, а может, и больше. Да только поди узнай, молчит — слова не выдавишь. А иногда как скажет — хоть стой, хоть падай.

Аристарх подумал, что пропадать — так с музыкой, хлебнул еще моркусного сока и зажевал колбасой. Вопрос Крокена прозвучал громко, и видно было, что парня зацепило и теперь он не отстанет:

— А как раньше-то было? И почему все стало таким как сейчас?

И тут Аристарх окончательно уверился, что все пропало. Да и прах с ним! Будь что будет!

Он стал ждать, что ответят Леший и Газировщик, которые молчали совсем недолго, но этого хватило, чтобы Аристарха охватила звериная тоска по статичному миру. Потому что нестатичный мир был обильным и интересным, вроде бы привычным, но все же бесконечно чужим, что ни придумывай, как ни храбрись. Он понял, что Лешему и Газировщику тоже плохо, а может, и хуже. И только Крокен весь подался вперед, и глаза его светились любопытством, а руки чисто машинально крошили булку. От напряжения он вспотел и облизывал зубы раздвоенным языком.

Не так он был и глуп, этот Крокен. Он понимал, что имеет единственную возможность узнать все. И упустить ее было невозможно.

Газировщик закашлялся. Внутри у него зажглась и погасла какая-то лампочка, словно бы он подмигнул.

— Видишь ли… — начал Газировщик, и голос его был задушевным, простым. Так обычно начинают долгий разговор.

Аристарх даже обрадовался. Рассказывать — так все.

— Видишь ли… Когда-то весь окружающий мир был другим… Это был удивительно статичный мир, где полено оставалось поленом и не имело возможности неожиданно превратиться в телевизор. Так же и разумные… Насколько я помню, они не умели делать то, что умеем мы, но обладали таким могуществом, что нам и не снилось. А потом произошло нечто, и этот мир превратился в наш. Понятно?

Крокен быстро кивнул и спросил:

— А мыслящие?

— Они изменились и живут теперь в нашем мире.

— Где? Их можно увидеть?

— Можно. Посмотри вокруг. Мы трое и есть бывшие мыслящие. В том мире мы были абсолютно одинаковые и назывались очень странно. Как — точно установить не удалось. Но что-то похожее на «лутти» и «щеловеки». Самое страшное то, что, изменившись, мы утратили нашу память. Остались только противоречивые обрывки воспоминаний и снов. Поэтому облик статичного мира восстановить необычайно трудно.

— А что с ним случилось?

— Невозможно сказать. Есть множество гипотез, но все они имеют недостатки… Могу их тебе перечислить, кто знает, вдруг сумеешь узнать, какая правильная… Так слушай…

— Да брось-ка ты, — вдруг ожил Леший и проворно взял один из моркусов. — Затянул… Давай, брат, лучше… Да, были раньше веселые деньки. А сейчас еще лучше.

Он свернул голову у моркуса и сунул его Крокену в руку. Действуя как автомат, открутил головку у следующего, высоко его поднял и сказал:

— Прошлое?! Будь оно неладно…

И все остальные тоже стали пить моркусный сок. А потом Леший поймал Крокена за гриву и, пригнув его голову к себе, стал рассказывать, как ходил в черный замок. И, конечно, безбожно врал.

— Представляешь — захожу. А там, вот провалиться, тридцатиметровые потолки… А у хозяйки нос добрых два метра. Берет она этим носом ножи и начинает точить.

И тут же бубнил Газировщик:

— А теперь представим, что в данное уравнение мы подставили минус единицу. Всего-навсего. Но конечный результат будет иметь не одно решение, а бесконечное множество. Вот так и наш мир имеет множество решений, — из приоткрытой дверцы Газировщика нескончаемым потоком тянулись маленькие лягушата. Зеленая лента двигалась по земле и исчезала в ручье.

— А если допустить, что кто-то изобрел что-то, под названием «бомба»… Что это такое, я тебе потом скажу. Но, поверь, это самое страшное на свете. И эта штука где-то падает и взрывается. Он и есть минус единица. Когда ее подставили в уравнение жизни, мир стал иметь бесконечное множество решений. Вот так…

— Все это странно, — сказал Аристарх, пытаясь согнать с плеча грустную летучую мышь, которая никак не хотела улетать, а все чесала и чесала когтистой лапкой его длинные волосы. Ненадолго ему тоже стало грустно, но потом он разозлился и, воткнув в землю два пальца, объявил, что ртом питаться безнравственно. А боженька все видит и накажет всех.

Но Крокен крикнул, что еще в прошлом году выбил этому типу все зубы, так что он сидит на своем небе и не рыпается.

И тогда Леший спросил: «Подеформируем?» Аристарх испугался, но почему-то согласился. А Крокен молча кивнул.

Леший вытащил из кармана черную коробочку и швырнул ее на скатерть. Разбив две чашки, она остановилась и оглушительно взорвалась.

Это было странно, необыкновенно странно. Время и пространство сливались в единое целое. Когда же это случилось, стало возможным измерять пройденный путь в секундах и минутах, а время — в метрах и километрах. И это было печально, невообразимо печально. Хотелось плакать, но он держался, вспомнив, что совсем еще недавно жил в невероятно статичном мире.

Время сделалось видимым и ощутимым, свиваясь в полосы и закручиваясь в петли. Чисто случайно одна из них схватила Аристарха за шею и потянула за собой в сырую и темную бездну, наполненную горестными вздохами и слезной капелью, где по углам спряталось отчаяние и клубился туман печали.

Безгранично скорбя, он упал на дно, ощущая, как туман и слезы разъедают глаза. Он взмахнул руками. Наверное, это было воспринято как знак. Неизвестно откуда грянул хор опечаленных голосов. Туман рассеялся…

Вокруг расстилались унылые пески, и лишь на горизонте виднелись горы. Аристарх пошел к ним, с каждым шагом пенье становилось все тише и тише. Но легче от этого не было. Хотелось покончить с собой. Веревку можно скрутить из одежды, но где взять дерево?

Однако природа предусмотрела все. В пяти километрах пополудни, отмахав около шести-восьми часов, он упал от солнечного удара и километра через полтора умер.

Солнце высушило его труп и обнажило кости. А когда все рассыпалось в прах и остался лишь один белый череп, ближайший камень сказал ему голосом Газировщика:

— Стоит представить, что основная часть каждого человека находится в четвертом измерении… И вот, в силу каких-то причин, положение четырехмерного человека изменилось. Для обитателей трехмерного мира человек исчез и возникло что-то другое: Кентавр, Леший или Газировщик… Естественно, и сам человек стал воспринимать окружающий мир по-другому…

Чем не объяснение? Вполне правдоподобно. И попробуй опровергни!

Безжизненное солнце покрылось голубыми пятнами и сказало голосом Лешего:

— Да наплюй ты на эти объяснения. Дерни-ка лучше еще один моркус.

И ему вторил раскаленный ветер, едва слышно прошептав голосом Крокена:

— Как интересно. Но почему никто раньше мне об этом не рассказывал? Почему, Аристарх?

Аристарх хотел ответить, но только скалил зубы.

Ветер пригнал тучу, и она пролилась дождем, и пустыня зазеленела. Все тянулось вверх, распускалось и цвело. Оставаться в стороне от этого было неудобно. Аристарх пророс.

Тоненький стебелек быстро вырос в огромное дерево. Почувствовав свою силу, Аристарх выдрал корни из почвы и отправился гулять. Сколько можно стоять столбом? Так недолго и забыть, для чего ты предназначен.

Утром он шел на восток, к обеду на север, после обеда на запад и к вечеру на юг. И так — день за днем.

Весело перепрыгивая через ручьи, распугивая сновавших под прозрачной пленкой воды ихтиозавров и плезиозавров, он штурмовал горные вершины и, радостно напевая приветственные гимны, прыгал в пропасти, плавно опускаясь в горные реки, принимавшие его в свои холодные объятья. Вероятно, им хотелось, чтобы он остался, но Аристарх решительно карабкался по отвесным стенам и снова пускался в путь. На восток! На север! На запад! На юг!

Вскоре он уже шел по узкой тропинке, которая постепенно превратилась в дорогу. Самое приятное было в том, что она предугадывала каждый его шаг, поспешно сворачивая в нужную ему сторону.

И тогда он понял нехитрую истину: «Главное — идти».

И шел, хорошо понимая, что, лишь достигнув цели, сможет понять, чем она является.

До цели оставалось совсем немного (все признаки говорили об этом), когда дорогу ему загородил хитроватый мужичок и после небольшого разговора срубил Аристарха под корень. Потом отделил лишние ветки, распилил ствол и поколол его на дрова. Ветки использовал на колья для виноградных лоз, дровами стал топить печь, а листья и мелкие веточки остались на земле — гнить. Дрова сгорели и превратились в дым и золу. Колья поддерживали виноградную лозу. Листья и веточки стали перегноем, который был удобрен золой. Дым унес ветер. Виноград созрел. Мужичок его собрал и превратил в вино. А перегной был вспахан и засеян пшеницей.

Ветер летел по свету, вино бродило в бочке, пшеница созрела. Ее собрали и смололи в муку.

Однажды мужичок испек из муки хлеб, откупорил бочку, налил вино в стакан и сел на скамеечку перед домом. Он сделал вдох, и та часть Аристарха, которую носил ветер, попала в его легкие и осела там. Потом он откусил хлеб, и другая часть Аристарха вошла в его желудок. Потом он выпил вино и приобрел последнюю часть Аристарха.

Так он и сидел на лавочке, дышал, пил вино, ел хлеб и постепенно становился Аристархом. Пока не почувствовал, что он и есть Аристарх…

Аристарх открыл глаза и увидел краба, который собирал в кучу грязную посуду. Неподалеку лежал Крокен, неловко разбросав копыта, громко всхрапывая и пуская сонную слюну. Вдруг он проснулся, застонал и, схватив краба, засунул его себе под голову и затих. Краб что-то яростно шипел, таращил глаза, но двинуться с места не мог и в скором времени успокоился.

Ноги Лешего торчали из ближайших кустов. Газировщик стоял прямой и строгий, полыхая в лучах заходящего солнца всеми хромированными частями. И только приоткрытая дверца размеренно колыхалась.

— Ну, вот и все, — сказал Аристарх, проваливаясь в сон…

Стена тумана. Она колыхалась, словно пытаясь нарушить границы своих владений. Иногда туман прореживался метра на два, и тогда можно было угадать там, в его глубинах, какое-то смутное движение. И, кроме того, из тумана слышались звуки: щелканье, скрип, протяжные стоны, заунывный вой.

— Что, мы туда пойдем? — спросил Крокен.

Аристарх кивнул.

— А вдруг там что-нибудь страшное?

Аристарх пожал плечами.

Леший, который сидел рядом, неопределенно хмыкнул и, сорвав травинку, стал разрывать ее на части.

— То, что сказал Газировщик, — правда? — спросил Крокен Лешего.

— Это ты про что?

— Ну, про наше прошлое.

— А-а-а… Про прошлое… Понимаешь, это его версия. Что именно тогда случилось — неизвестно. Каждый строит догадки на основе того, что знает. Мне, например, кажется, что ничего этого не было. Просто лет пятнадцать назад в атмосферу из космического пространства попали какие-то вещества, которые вызвали изменения в нашей психике. Говоря проще, тот мир, о котором вы так много говорите, — не существовал никогда. А воспоминания, с которыми вы так носитесь, продукт массового гипноза или галлюцинации… Именно так…

— Ну, ты хватил… — сказал Аристарх, поправляя лямки вещевого мешка.

— Не обязательно. Подумай, ведь никто не может вспомнить точных подробностей статичного мира. Каждый представляет его по-своему. Где же статичность? Разве это не доказательство?

Аристарх что-то буркнул, нашел гриб-грозовик, сунул два пальца в его мякоть. В воздухе запахло озоном.

Со стороны ручья послышались клекот и крики. Над деревьями взметнулись и опали огромные кожистые крылья. Потом дробным грохотом рассыпалась пулеметная очередь. Леший вскочил и рывком подтянул джинсы.

— Я побежал. Счастливого пути! — крикнул он, исчезая за деревьями.

— Может, поможем? — предложил Крокен.

— Нет, сами справятся, — Аристарх с треском выдернул пальцы из грозовика и вытер их о штаны.

Они помолчали. На секунду из тумана выплыла крокодилья морда, ехидно улыбнулась и сгинула.

— А что там, за туманом? — спросил Крокен.

— За туманом? — Аристарх почесал бороду. — О, там точно такая же долина, и в ней живет трехголовый грифон с семейством. Боюсь, что оно еще увеличилось… Они постоянно ссорятся. К сожалению, кому-то нужно их мирить. А кому, как не нам. Придется попотеть.

— А дальше?

— Дальше? Дальше идет полоса снежной пурги. Будет зверски холодно, но она не широкая. За ней долина, где живет шестимерный паук. То есть вроде бы их много — сотни. Но на самом деле он один. Представляешь, что будет, если у одного заболит лапка? Все остальные завоют от боли. Кошмар. Так что там будет еще хуже.

А потом идет полоса болот и новая долина, где живет еще кто-то, кому мы нужны. И еще долина, и еще. И везде мы нужны. Так что научишься всему. А как ты думал? Назвался груздем — полезай в кузов.

Крокен вздохнул и стал осматривать свои копыта. На одном вылетела пара гвоздей, но подкова еще держалась. Осторожно ощупывая гвоздь, он спросил:

— А как ты думаешь, что случилось в самом деле со старым миром?

Аристарх вздохнул и подумал, что теперь уже можно рассказать действительно все.

— Понимаешь, я не думаю, я знаю… Это был эксперимент. Была построена установка, с помощью которой определенные люди пытались получить нужный в научных целях эффект. Но что-то у них не сладилось, и вместо ожидаемого эффекта возник совершенно иной. В результате — наш мир стал мнимой величиной. Но только не для нас, его обитателей.

— И ничего нельзя сделать? — Крокен напряженно смотрел на Аристарха. Наверное, он ждал, что Аристарх произнесет заклинание и мир изменится.

— Можно… — Аристарх лег на траву и стал смотреть в небо. — Можно, но для этого надо найти лабораторию и выключить рубильник. И тогда все станет, как прежде.

— А сама она выключиться не может?

— Нет, автономное питание.

— Ну так пойдем и выключим…

— Думаешь, просто? Ее сначала надо найти. А попробуй? Может быть, сейчас сидим на ее крыше и даже не подозреваем об этом. Ты думаешь, чем я занимался последние десять лет? Именно поисками. Пока безрезультатно. Но у меня есть кое-какие идеи…

— Как хорошо, что я пошел с тобой, — задумчиво сказал Крокен. — Так много узнаю! Погоди, а откуда узнал это ты?

— У меня память сохранилась лучше, чем у других. Я помню очень много. А кроме того, десять лет назад я встретил одного из тех умников, которые проводили опыт. Он сказал, что в момент возникновения эффекта они испытали нестерпимый ужас и бежали из лаборатории. А наверху — кто сразу сошел с ума, кто умер. Только он остался нормальным, хотя и не может найти вход в лабораторию. Он мне рассказал все. Отключить я сумею.

— И где он теперь?

— Видишь ли, когда я его встретил, он имел облик эдакого слона с собачьей головой, и, кроме того, его неотвратимо влекло к морю. Туда он и ушел, да и сгинул.

Крокен закрыл глаза и спросил:

— А почему ты не расскажешь все это остальным?

— Они не поверят. У них свои идеи.

Неожиданно Крокен сел.

— Аристарх, а ты помнишь, как они выглядели в статичном мире?

— Помню, — сказал Аристарх и тоже сел. — Леший был ученым-физиком. Что-то там невероятно сложное, понятное только узким специалистам. Звали его Нломаль. А Газировщик был простым дворником в том институте, где работал Нломаль.

— А моя мама, Дракоша?

— Ну что же, — Аристарх прищурился. — Это была стройная черноволосая девушка. Мы жили с ней на одной площадке и каждое утро здоровались.

Остановиться он уже не мог, выкладывал все, что знал, зорко наблюдая за тем, как Крокен реагирует на его слова. Он понимал, что для кентавра это будет жестоким ударом, но решил рассказать все.

— А что такое институт, площадка, девушка?

— Узнаешь когда-нибудь потом. Долго объяснять. А нам пора в путь.

— Хорошо. Тогда скажи мне, кто мой отец? Я про него ничего не слышал, но ведь где-то он должен быть?

— Должен, обязательно должен. Мы его скоро увидим. Это шестимерный паук, про которого я только что рассказывал.

— Правда?

— Да.

Крокен словно выключился, ушел в себя. Еще бы, после такого сообщения. Он обхватил ладонями колени, замер и думал, думал, думал…

А Аристарх думал о том, что у него появился помощник и можно вести более интенсивный поиск.

Он поглядел, как колышется, сплетается в огромные ватные комки туман, и неожиданно понял, что боится продолжать эти поиски.

Он понял, что даже если и найдет лабораторию, выключит рубильник и все пойдет по-старому, рано или поздно кто-нибудь повторит эксперимент. Он понял, что возврат к статичному миру принесет с собой загрязнение окружающей среды, истребление фауны и флоры, перенаселение и так далее. И когда-нибудь очередной верховный маньяк нажмет кнопку, и с неба начнут падать ракеты, что станет окончательным, бесповоротным концом…

Если рубильник не выключить, все останется по-старому. Но не деградируем ли мы в этом мире? Ведь разум — продукт статичного мира. Здесь же можно обойтись и без него.

А как же те, кто страдает от своего облика и мечтает вернуться в человеческий? Есть еще и новое поколение, которое появилось уже в этом мире. Он для них родной…

То, во что Аристарх верил все эти пятнадцать лет, вдруг покачнулось и утратило четкие очертания. Впервые он усомнился. А правильно ли я поступаю? И имею ли я право единолично решать судьбу этого мира? И что мне теперь делать? Как вернуть уверенность в своей правоте? И в чем она?

Было ясно, что только сейчас и никогда больше он должен-раз и навсегда решить для себя этот вопрос. Именно сейчас.

Когда он найдет Лабораторию (а рано или поздно он ее найдет), решить все это беспристрастно будет уже невозможно. Появится грузик, который выведет чашку весов из равновесия. И грузиком этим будет вполне нормальный рубильник, который можно выключить.

Крики и выстрелы стихли. По небу плыли серебристые, в желтую полоску облака.

— Ну что, идем? — спросил Крокен.

— Идем, — ответил Аристарх, но с места не двинулся. Сидел, рассеянно ковырял землю пальцем и поглядывал на туман. Прежде чем идти — надо было додумать. Додумать и решить.

Официальная летняя одежда офицера — белый мундир чуть выше колен. Введен в 1860 году для всех родов войск.

Изготовленные из цельного бруса.

Асы — боги (сканд.)

Кёнинг — торжественное иносказание (сканд.) Например: щит — луна ладьи; секира — гроза щитов; битва — буря меча.

Конунги — короли (сканд.)

Ярл — князь, военный вождь (сканд).

Рум — скамья для гребца (сканд.)

Берсеркер — воин, одержимый боевым безумием (сканд.)

Валгалла — обитель асов, рай героев (сканд)

Тинг — собрание; алль-тинг — всеобщее собрание (сканд.)

Бонд — свободный полноправный крестьянин (сканд.)

Ансы — добрые духи, полубоги; слуги асов; обитатели Валгаллы (сканд.)

Драккар — большая боевая ладья; корабль ярла (сканд.)

Руны — предписьменные знаки древней Скандинавии; каждая руна, обозначая понятие, считалась священной и использовалась при гадании.

Хевдинг — знатный воин; вождь; сын ярла (сканд.)

Рагнаради — битва, в которой, сражаясь с силами зла, падут боги и герои; в переносном смысле — конец света (сканд.).

Зеленые (по цвету формы) — солдаты полевых СС; черные — эсэсовцы, персонал зондеркоманд.

Сваны — демоны зла; оборотни, порабощающие людей (сканд.)

Блядослов — словоблуд (др.-рус.)

Как известно, возраст Водяного переменчив. На перекрое месяца он молод, на ущербе — стар.

Дьявол! (испан.)

Минутку, друг! (испан.)

Боже, услышь глас мой… (латинск.)

Вечный покой… Воздай им, господи… (латинск.)

Да будет земля тебе пухом… (латинск.)

«Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…» Данте Алигьери. «Божественная комедия». Перевод М. Лозинского.

Они не пройдут!.. (испан.)