Шагая по Большой Пироговской к Девичьему Полю, Костя всякий раз нетерпеливо поглядывает вперед. Стоит ему свернуть в сквер напротив Олсуфьевского переулка, как в то же время (с запозданием очень редким) на противоположном конце аллеи появляется девушка в клетчатом пальто нараспашку.

Вот и сегодня…

Поскрипывает под микропоркой только что просеявшийся последний мартовский снежок. Хорошо, почерпнув его ладошкой, выжимать прямо в рот ледяную, ломящую зубы влагу. Снежок мягким серебром оттенил черноту ветвей, притих на бровях девушки, отчего ее глаза потемнели и светятся глубоким озерным блеском.

Они встречаются на развилке аллей и, бегло взглянув друг на друга, расходятся в противоположные стороны.

«Почему мы так часто встречаемся? Случайность? Конечно!» И Костя старается не думать о девушке. Но встречи стали его занимать. Хочется, поравнявшись с девушкой, крикнуть ей что-нибудь дружески-беззаботное, метнуть заранее припасенным снежком — берегись! Наверно, он так бы и поступил, если бы однажды не глянул в ее настороженно-внимательные глаза близко-близко, в глаза, точно пропустившие его сквозь себя…

Если в первые дни Костя уносил с собой облик незнакомки всего лишь на десяток метров, то с приближением весны это расстояние стало возрастать в геометрической прогрессии: девушка в клетчатом пальто нараспашку (ей, казалось, всегда было жарко!) незримо шла рядом, вместе с ним входила в больничную палату, где лежал его друг однокурсник Ладо Квачадзе, проникала в стены академии, и Костя, задумавшись, начинал ощущать как бы разлитое вокруг себя свечение ее глаз.

— Ты чего улыбаешься? — спросил его как-то в такую минуту Денис Решетов, конопатый здоровяк с Южного Урала.

— Тебя увидел.

— А ну не темни… Почему меня не берешь к Ладо?

— Тебе бы не в агрономы, а в следователи! — без причины вспылил Костя и взъерошил рукой густые, торчком растущие волосы. — Сиди в читалке, чем колесить туда да обратно. Будешь на зачетах молоть вроде Славки Дупака: «Существуют два способа посева семян — гнездовой и полосатый».

Денис оглушительно захохотал.

Добродушного Дениса легко было провести. Но не таков был Ладо.

— О! Ты один? Почему опять один? — воскликнул он, едва Костя переступил порог палаты.

— Денис грызет науку, а ты рубай свои лепешки, — Костя извлек из кармана чурек, который ему удалось купить в магазине «Грузия».

— Ай, ай, бедная наука!

— Бедный Денис. Еще не известно, кто кого осилит.

— Ха-ха! — Ладо любит шутку. — А ты, я замечаю, какой-то не такой стал, Костя. Веселый! Почему?

— Ты на поправку пошел.

— Ай, ай, какой хороший друг! Спасибо, Костя! Почти каждый день стал ко мне приезжать. Тронут. Сердечно тронут. Только почему ты глазами все в коридор косишь? Не понравилась ли тебе какая-нибудь сестричка?

— О другом ты, конечно, не можешь?

— Ох, Костя, тут есть такие милые девушки! Обрати внимание, когда пойдешь мимо лаборатории. В белых халатиках, в белых шапочках. По-моему, это самый прекрасный наряд для женщины.

— Ну, это кому как, — улыбнулся Костя. — Мне больше нравится, когда… в клеточку.

— А! — Ладо с силой хлопнул его по плечу, и они засмеялись, отлично понимая друг друга…

За черемуховыми волжскими поймами, быстрыми речушками-девчушками и угористыми полями осталось родное Костино село Журавлево, откуда он грузовиками и поездом приехал в Москву. Сутолока и бензинная гарь столичных улиц повергли его, сельского жителя, в растерянность, но ненадолго. Он накупил карт столицы, путеводителей и стал часто бывать всюду, особенно в музеях. Все это бессистемно: сегодня — в Третьяковке, завтра — в Бахрушинском и Зоологическом. Заглядывал в планетарий, если путь лежал мимо. Нередко его можно было увидеть на грохочущей улице перед каким-нибудь неуклюжим древним особняком — облупившимся дворянином, — окруженном легкими современными зданиями. «Где тут ампир и где модерн?..» «Проходите, гражданин, не задерживайтесь», — вежливо провожали его милиционеры, когда он не в меру долго разглядывал гербы и флаги на фасадах иностранных посольств. Мосты через Москву-реку, театры, стадионы, выставочные залы — все входило в его планы, везде хотелось побывать. К зачетам готовился прямо в троллейбусах. С оттопанными ногами возвращался в общежитие на Лиственничной аллее и бухался на кровать. Но снились ему все-таки песчаные плесы, вересковые пригорки с искорками земляники в траве и… тишина.

Встречи на Девичке — так коренные москвичи любовно называют сквер Девичье Поле — выбили Костю из привычной колеи. Ему не хотелось больше трястись куда-нибудь в Химки, на Поклонную гору или осматривать гробницы царей в Кремле. Его тянула к себе Большая Пироговская.

«Кто она, эта девушка? Студентка или нет? Если работает, то где?.. Хотя бы самую малость узнать о ней!»

Заговорить с девушкой без всякого предлога он не решался. Для Ладо это «айн момент», а он так не может.

Косте вспомнилось, как на репетиции студенческого драмкружка режиссер заставлял его придумывать своему герою подробнейшую биографию. Роль-то досталась «без ниточки», и он пыжился-тужился, — все для того, чтобы Денис и Ладо после спектакля вдоволь натешились над его игрой. Но сейчас он вспомнил об этом уже без досады, а в голове мелькнула забавная мысль: почему бы не воспользоваться советом режиссера?

«И в самом деле! Шансов на успех теперь куда больше! Передо мной не бескровная тень, а живая девушка! Я встречаю ее. Вижу, как она идет, как она одета — значит, могу судить о ее привычках, вкусах, характере. А глаза! Это же окна, через которые видны мысли, толпящиеся в голове, — так говорил еще Бальзак!»

И он тотчас пустился брать барьеры.

«Зовут ее…»

Костя был искренне обескуражен, когда обнаружил, что далеко не всяким именем он может окрестить незнакомку. Стоило сказать Лариса — и сразу же возникал образ холодновато-вежливой, надменной девушки, столь непохожей на ту, которую он встречал. Не мог назвать и Жанной: девушка с этим именем в его представлении почему-то… курила! Почему? Он и сам это не мог объяснить. Курила сигаретку за сигареткой, нервно комкая пачку тонкими наманикюренными пальцами, и могла часами болтать об искусстве заученно-восторженными фразами. Порой одно и то же имя, но в разном употреблении рождало прямо-таки противоположные образы: так, Марией, в его понимании, могла называться лишь женщина героического склада, а Маша, Машенька, такая кругленькая и ласковая, тотчас же переносила воительницу из грозной сечи в уют домашней обстановки, где вкусно пахнет пирожками, а на ковре, перед диваном, стоят теплые, чуть стоптанные тапочки.

«Чудно!» — удивлялся Костя.

Перебрав десятки имен, от земной и телесной Матрены до полунебесной Элеоноры, он остановился на двух — Нине и Ирине, которые почему-то наиболее подходили к незнакомке. Не зная, какому из них отдача предпочтение, он так и стал называть ее двойным именем. На франко-испанский манер.

«Нина-Ирина живет неподалеку от Девички, — преодолев первый рубеж, фантазировал Костя. — Она не бежит к троллейбусу и вообще идет не торопится. Такое впечатление, что отдыхает. Ну да, вышла подышать. Деньки-то стоят мировейшие!

Работает она или учится? Я встречаю ее в такой час, когда рабочий день еще не закончен… Учится! Скорее всего — учится! У нее и вид студентки. Наверно, с лекций идет…

А вдруг Нина-Ирина замужем? За каким-нибудь профессором лауреатом! А? Разлучила бабушку с дедушкой… Ну, нет, нет! Девушку с такими… с такими глазами не купишь за нейлоновые шубки. Да у нее их и нет! И что это за дичь лезет мне в башку? Ясно — она одна. А вот родители-старики у нее есть. Это точно. Есть и братишки с сестренками. Их даже много. Это ничего. Люблю пацанов. Но Нина-Ирина в семье старшая. И когда она уходит в институт, пацаны провожают ее, а потом ждут не дождутся…»

После всесторонней и детальнейшей проработки прошлого и настоящего девушки Костя почувствовал себя настолько к ней приближенным, что, завидев ее, тайно ликовал в душе:

«Я о вас, Нина-Ирина, кое-что знаю. А вы и не подозреваете…»

И он смелее глядел в ее глаза-озера. Девушка выдерживала его взгляд.

«А что, если и она так же сочиняет? Как-то меня назвала? Не Агафоном ли?»

Смеялся, счастливый.

Так шли день за днем, не нарушая порядка встреч молодых людей. Не зная друг друга, они уже были знакомы, и каждый из них чувствовал: вот-вот еще немного, самую чуточку — нужен только предлог! — и они однажды скажут:

— Добрый день!

— Здравствуйте!

* * *

Столица встречала весну. В руках у прохожих запестрели пахучие веточки мимозы. В сквере Девичье Поле в эти дни часто можно было увидеть двух молодых людей — юношу и девушку, остановившихся посреди аллеи, немножко смущенных, с трудом завязывающих разговор. Юноша ковыряет носком туфли грязный ноздреватый снег, девушка щурится от нестерпимо-яркого солнца, спустив с плеч на локти клетчатое пальто. Пар от асфальта и обогретых стен колеблет голубоватый воздух, деревья нежатся в его восходящих потоках, и пахнет уже оттаивающей корой лип, бражно-прелым дерном.

Иногда они приносят с собой в карманах хлеб и скармливают его воробьям. Это позволяет им побыть вместе дольше обычного.

— Глядите! Глядите! — показывает девушка на одного из воробьев. — Этот опять прилетел!

— Который?

— Да вот! Вот! — девушка смугла, худощава, стремительна в движениях, как стремительная ласточка, у которой нет ничего лишнего, мешающего полету.

— Как вы их различаете? Невозможно…

— Этого я всегда узнаю! Грудка у него широкая и держится он как-то с достоинством. Ишь академик какой! Прыг-прыг! Прыг-прыг!

И они снова крошат хлеб.

Воробьи стараются вовсю. Они довольны, топорщатся, драчливо налетают друг на друга.

— О-го-го, какой кусище потащил мой академик! — смеется девушка. — А что, если еще увеличить дозу?.. А вот этот — малюсенький — напоминает мне Петю Живкова. Был у нас такой ученик в классе. Выскочка. Учительница только спросит задание, а ему уже не терпится: «Я знаю! Я знаю!»

Выскочка тем временем схватил корку явно не по силам, отчаянно замахал крылышками, набирая высоту, и все-таки достиг карниза.

— Вот голубей я не люблю кормить, — неожиданно заявил юноша и тряхнул густыми волосами.

— Почему? — девушка вскинула на него удивленные глаза.

— Дармоеды! До того разленились, что и за город, в поля не хотят летать. Сдобное им теперь подавай из Елисеевского магазина!

Девушка смеется глазами, но слушает внимательно.

— В деревне голуби лучше. Те сами себе еду добывают. А эти со временем и совсем летать разучатся.

— Уж вы скажете!

— Точно-точно! Будут вроде домашних уток! Да вот, — и юноша, отступив в сторону, пропустил мимо себя полнотелую молодую женщину с лоснящимся лицом, всю точно налитую жиром. — На готовеньком не то что летать, и ходить можно разучиться. Ишь, уже одышка… — усмехнулся, провожая ее недобрым взглядом.

— Может, она просто больна, — сочувственно произнесла девушка.

— Больна? Уткой домашней стала — вот и вся причина! — и он швырнул остатки булки в словно взорвавшуюся кучу воробьев.

То ли оттого, что молодые люди подолгу топтались на одном и том же пятачке, то ли потому, что солнце тут припекало сильнее, только снег в сквере раньше всего растаял на месте их встреч — сначала небольшим кружком (земля выступала бурой овчинкой, кинутой им под ноги); потом стал расползаться, словно они стояли в самом центре весеннего таяния. Грязно-пенистые потоки зазмеились к вспучившимся прудам, вскрылась Москва-река, и по ее маслянисто-рыжей воде потянулись подновленные за зиму буксиры.

— Вы учитесь в медицинском? — спросил в одну из встреч юноша.

— Да… Вы откуда узнали? — удивилась девушка.

— Значит, узнал… — и он озорно, по-мальчишечьи улыбнулся. — Отгадал.

— Как это вам удалось?

— Очень просто. Вы недавно сказали «увеличить дозу», когда кормили воробьев… Да и где еще тут можно учиться? Целый медицинский городок. Даже улицы — Первая клиническая, Вторая клиническая…

— А где учитесь вы?

— Попробуйте тоже угадать.

— В строительном?

— Нет.

— В университете?

— Нет. Я отсюда далеко. В Тимирязевке.

— А-а… была как-то. В парк ездила. Там у вас тоже целый городок! И фермы, поля, питомники.

— Да уж зелени побольше, чем здесь. Одна Лиственничная аллея что стоит!

— Зато у нас Лужники близко и Ленинские горы!.. Погодите, а почему вы в нашем районе так часто бываете? — с некоторой подозрительностью спросила она.

— Товарищ у меня болен. Вот и навещаю. Конспекты привожу.

— А что с ним?

— Затемпературил как-то… Мы с Денисом — это тоже мой друг — ему и молоко кипятили с медом, и кагор давали. Не помогает! Вызвали врача — желтуха. Да какая-то редкая, — научный интерес представляет. Вот его и сюда.

— Чудаки! Разве можно больного желтухой поить вином!

— Так мы же не догадались. Ладо — кавказец, кожа у него смуглая, поди разберись. Теперь вот он лежит, а мы с Денисом на положении «смертников».

— Как это? — не поняла девушка.

— Известно! Ладо увезли, а нам градусник оставили, чтобы мы целый месяц температуру меряли. Как будто и мы тоже… чепуха, конечно!

— Можете заболеть.

— Сразу не заболели, так теперь ничего не стрясется!

— Да вы же не знаете, что за болезнь желтуха! Она инфекционная! Вполне можете! Где лежит ваш друг?

— Вон в том корпусе.

— Я там бываю на практике.

И на следующий день сообщила:

— Видела вашего Ладо. Ну чудак! Всех в палате смешит! — девушка не выдержала и звонко рассмеялась. — Есть у него бабушка Марико, а может, и прабабушка, совершенно допотопная старушка. Когда он начинает рассказывать, как она его учит уму-разуму, можно с хохоту умереть! Так и видишь ее! — примолкла на минуту и вдруг спросила: — Вас зовут Костей?

— Да. А вас?

— Ниной.

— Ниной?! — крикнул Костя, да так, что девушка выронила из рук папку. — Правда, Ниной?

— А что?

— Я… Я потом как-нибудь расскажу, потом… — и Костя торопливо и взволнованно начал задавать вопросы: — Вы москвичка?

— Н-нет.

— А живете здесь с родителями?

— Одна.

— Но у вас есть младшие братья и сестры?

— Нет у меня никаких сестер и братьев! — все больше недоумевая и уже сердясь, ответила девушка.

Костя сокрушенно вздохнул и широко развел руками.

— Не получился из меня гениальный психолог.

— Да в чем дело? Почему вы все это спрашиваете?

И Костя был вынужден рассказать, как он гадал, кто она и откуда, где учится.

— Но главное я все-таки угадал — вас зовут Ниной!

— Ниной-Ириной!

— Это неважно. Второе имя — привесок!

— Интересно… — и Нина изучающе, чуть исподлобья посмотрела на него.

А Костя не унимался:

— Но живете вы действительно отсюда близко?

— Недалеко. У тети. Вот она — коренная москвичка. А приехала я сюда… — и Нина назвала областной город к северо-востоку от Москвы.

— Так мы с вами земляки! Да, да! — еще больше обрадовался Костя. — Я тоже оттуда, только из села. Село Журавлево! Не приходилось слышать?

— Журавлево?.. — медленно повторила Нина, вслушиваясь в слово. — Погодите, это не рядом с Кувшинским?

— Конечно рядом! Как не рядом! Всего в двенадцати километрах!

— Так я жила там — в Кувшинском! Всю войну! У Максима Потаповича. Это врач. Папин друг. Отец с мамой осенью сорок первого уехали на фронт, а меня увезли в Кувшинское. Почти четыре года я там жила!

— Знаю я и Максима Потаповича — он в наших местах славится, и Полину Алексеевну, его жену, хорошо знаю.

— Ой, как здорово!

— Каждое лето их вижу.

— А я, как уехала, так и не бывала.

Кувшинское… Одно только слово, а как много возникло в памяти: пыльная дорога посреди лужайчатой улицы, березы и рябины вдоль изгороди, бревенчатые дома, прокопченные овины, где по ночам так таинственно потрескивали огни, шатер крытого соломой тока с запахами ячменя, гречихи, тресты, — хорошо там было прятаться меж снопов! Вспомнились вьюжные зимы военных лет, когда при красноватом свете раскалившейся железной печки — керосин был дорог, берегли, — без конца хотелось слушать рассказы инвалидов о боях под Ржевом и Тихвином. Как все это было давно!..

Нина разволновалась и стала вспоминать все то, что сохранилось в ее памяти, — имена людей, названия деревень, рек, а Костя подтверждал, дополнял… Незаметно за разговором подошли к Фрунзенской набережной. Остановились у парапета, дрожащего от нескончаемого движения грузовиков и самосвалов. Везли щебенку, панели, перекрытия. Выхлопной газ стлался по асфальту, сизыми клубами возносился ввысь, но и он, приторно-сладковатый, едкий, не мог испортить ликующего весеннего денька, а только еще больше усиливал голубизну воздуха.

— Глядите! — Нина указала вверх, где серебристая стрела реактивного самолета будто вспарывала небо и оттуда сыпался белый нежный пух.

Воспользовавшись тем, что Нина отвлечена, Костя без опаски глянул в ее глаза. Они и темно-серые и влажно-зеленоватые — от близости воды, а когда длинные ресницы сближаются, чтобы защитить их от солнца, то кажутся черно-бархатистыми. Без конца бы погружаться в их переменчивую бездонность… Но девушка заметила, что он давно уже глядит не на самолет, а на нее, и смутилась.

Словно пойманный с поличным, Костя перевел взгляд на плещущуюся рябь воды и почувствовал, что теперь уже Нина осторожно изучает его лицо.

* * *

Однажды их встретил Денис. Это случилось на Цветном бульваре, как раз напротив цирка.

Денис скучал. Кроме того, он был разозлен только что происшедшей стычкой. Билетов в кассе не было, и какой-то хрипатый тип предложил ему билет за двойную цену. Денис крутанул его за ворот и хотел сдать милиционеру, но барыга винтом вывернулся из рук и кинулся в толпу. Раздосадованный Денис еще некоторое время поторчал возле кассы, увидел лоточницу с пончиками, смачными, щедро исторгающими мясной дух, взял полдюжины и пошел на скамейку под деревья — свершить вечернюю трапезу.

— Увалень! — взвизгнул кто-то за его спиной.

— Извините, — кротко буркнул Денис, не оглядываясь и виновато сутуля плечи.

Он ходил враскачку, имел привычку задумываться на ходу, отчего встречные часто страдали.

Пончики были мигом уничтожены. Денис скомкал промасленную бумагу в мячик, ловко швырнул его в урну и снова заскучал.

«Куда теперь идти? Чем заняться?»

Денис привык к тому, что Костя и Ладо таскали его по Москве. Дружки, не в пример ему, всегда знали, где и что интересное — состязания, диспуты, выставки, — и он, тяжеловатый на подъем, даже ворчал на их непоседливость. Но вот он один и только теперь понял, как это скверно.

После жирных пончиков захотелось пить. Отыскав в кармане пятак, Денис направился к газировщице. И тут до его слуха донесся знакомый голос.

В затенении под деревом, на изрезанной мальчишками скамейке, сидел Костя с незнакомой девушкой и что-то азартно рассказывал ей. Глаза не хотели верить, но это был он — Журавль! А ведь говорил, что поехал к Ладо!

Девушка заливисто смеялась, приподняв тоненький подбородок, немножко пьяная от смеха.

Денису лучше бы пройти мимо и потом, наедине, отчитать друга за обман. Но не таков был Денис. Он остановился перед парочкой и стал в упор глядеть на Костю.

Нина первая заметила его угловатую фигуру в сбитой на затылок шляпе и указала на него Косте взглядом.

— А-а… это ты? — как-то странно произнес Костя.

— Я-а-а, — чуть заметно передразнил его Денис.

— Нина, это Денис. Я тебе о нем уже говорил.

Денис пожал протянутую ему узкую теплую ладонь и снова замер в позе Каменного гостя.

— Ну что же ты, садись, — Костя дернул его за рукав, и Денис опустился на скамейку с видом человека, боящегося ослушаться. — Какой волной тебя занесло сюда?

— Да вот… Газировки захотел выпить… — он метнул в воздух пятак и ловко поймал его жесткой сильной рукой.

— За этим и приехал? — с усмешкой спросил Костя.

— За чем приехал — это мое личное дело, я Ладо в подобные истории (ему хотелось сказать «шашни») не впутываю.

Костя сделал вид, что эти слова никакого отношения к нему не имеют, и стал беззаботно раскачивать ветку клена.

Третий был явно лишним. Нина, искоса наблюдавшая за Денисом, не выдержала:

— А ведь я поначалу вас за борца приняла. Думала, вы из цирка.

— Почему? — удивился Денис.

— Пальто на вас в плечах широты необъятной. Такие только чемпионы носят.

— Это не мое пальто.

— Не ваше?

— Мы на практику ездили, в Саратовскую область, — оживился Костя, радуясь возможности подтрунить над Денисом. — Он улегся спать и всю свою флотскую амуницию развесил в купе. Утром хвать — нет бушлата! А дождь сечет, грязища, и нам сорок километров от станции. Вот над ним и сжалился один дядя, сбыл по дешевке. Пожалуй, он и в самом деле был из циркачей. Огромного дога вез с собой.

Костя всем своим видом показывал, что Денису пора «откалываться». Посидел немного для приличия — и ступай. Совесть имей. Но Денис не спешил… Пришлось провожать Нину вдвоем.

Возвращались молча. Костя ждал упреков. Это дало бы ему самому право обрушиться на него: какого черта прилип? Кто тебя просил?.. Но Денис, словно не замечая бури в душе друга, шел ровным, неторопливым шагом.

Молчали и в трамвае. Точно незнакомые. И только когда выпрыгнули, Денис неожиданно спросил:

— Как ты теперь? Жениться будешь?

Костя, не успев сделать очередной шаг, замер в нелепейшей позе: одна нога на сухом месте, а вторая, высоко поднятая, замерла над лужей.

— Ты… ты долго варил эту мыслишку в своем котелке?

— А что? — не задерживаясь, простодушно откликнулся Денис из темноты. — Разве я что плохое сказал?

— Дурак! — Костя не сбалансировал и плюхнулся ногой в воду. Он был оскорблен, поражен бестактностью друга. В его душе в эти дни было такое цветение, и никаких планов на будущее он не строил. Просто хотелось, чтобы это состояние продолжалось вечно! И вот его друг вопросом совершенно неуместным — идиотским! — свел их отношения с Ниной к какой-то обыденности. — Да я!.. Мы и знакомы-то с ней без году неделя! Дружим! Понимаешь, вахлак? Или это выше твоего понимания?

— Правильно, не женись, — как бы одобряя все сказанное, произнес Денис, и Косте захотелось стукнуть его по голове. — Девушка она эффектная, ничего не скажешь, в этом отношении тебе здорово повезло, старик. Но ведь пойдут дети. Горшочки, пеленки. А отдельную комнату ты навряд ли скоро получишь…

— Замолчи! — Костя догонял Дениса, забавно дрыгая в воздухе промокшей ногой.

Их нелепая ссора могла закончиться только одним — хохотом и веселой потасовкой, но Косте не хотелось снижать тона.

— Да ты что? Ты что? — Денис как бы испугался и обиженно надулся, а в его хитроватых рысьих глазах копился смех. Да, он брал реванш, мстил за то, что Костя так долго водил его за нос. И Костя это понимал.

В общежитии Денис докрасна растер веснушчатые бицепсы и грохнулся на кровать так, что сетка провалилась чуть не до полу. Миролюбиво предложил:

— Ложись тоже.

— Не хочу.

— Будешь переживать? Испортил я тебе свидание, да?.. А вот — не темни…

И Денис отвернулся лицом к стенке. Казалось, он уже заснул, но послышалось подозрительное хрюканье в подушку, и он весь затрясся. Костя швырнул в него боксерской перчаткой, врезал по заду туго скрученным полотенцем — Денис не унимался. Тогда Костя прыгнул на него, и они свились в клубок, крича, рыча, и так барахтались до тех пор, пока аспирант Клубинин из соседней комнаты не забарабанил кулаком в стену.

— Тсс… — Денис, поверженный не столько силой, сколько щекоткой, поднял вверх указательный палец. — Не будем мешать будущему светилу придумывать новую систему земледелия. Ну сдаюсь, сдаюсь. Кто она?

— Система?

— Молодой человек, вам салазки давно не загибали?

— В медицинском учится.

— На котором курсе?

— Вместе закончим, в один год.

— Эх, и везет же тебе!

— Опять подковырочки?

— Идеальная семья: жена — сельский врач, муж — сельский агроном.

— Чудило! Где ты встречал городских агрономов?

— Да разве мало нашего брата киоскерами да мороженщиками работает?.. Слушай! — Денис кулаком подбил под себя подушку. — Был я сегодня в парткоме и узнал цифры потрясающие! Из прошлогоднего выпуска сто сорок семь человек не прибыли на место назначения! Как в воду канули! А? Вот отсевчик!

— У нас будет не меньше.

— Пожалуй… А не кажется тебе, что с образованием вообще чушь какая-то получается? Ну зачем лезут в юридические, педагогические, если наперед знают, что ни судьями, ни учителями не будут? — Подождал ответа. — Вот и меня ведь (помнишь, я как-то тебе говорил?) батя устроил в училище связи. Учусь год, чувствую — что-то не то. Не лежит душа к розеткам-штепселям. Тоскую по степи! Я и подался в сельскохозяйственный. Явился к директору. Так и так, хочу у вас учиться. Глянул он на мою форму: «Из училища связи?» «Так точно». «Не возьму. У меня и своих хулиганов достаточно». Понимаешь, не поверил, что я сам пожелал. Думал — исключили! Едва убедил его. Правильно я сделал?

— Молодец, молодец. Дай я тебя по головке поглажу, умница.

Денис посмотрел на Костю, и улыбка растеклась по его широкому лицу.

— Э, да ты все еще там… витаешь. — И вдруг басисто запел: — Выбор твой я, отрок, одобряю! Патриаршее благословение прими. А чтоб не было смуты в нашей келье святой, испроси его и у Ладо, епископа грузинского.

— Ну, хватит.

— Хватит так хватит.

После этого Денис и в самом деле быстро заснул, а Костя подложил под спину подушку и начал «переживать» — в мельчайших подробностях вспоминать все то, что произошло при встрече с Ниной. Теперь это стало для него привычным — перед тем как заснуть, еще раз мысленно увидеть ее глаза, улыбку, услышать ее слова, находя в них какой-то особый, не сразу открывающийся смысл. Бодрствования эти иногда затягивались за полночь; по утрам поламывало голову, приходилось обливаться холодной водой, проделывать усиленную гимнастику с гантелями, — и тем не менее он не мог отказать себе в этом удовольствии.

«Если бы у меня была ее фотография… Попросить? Она — мне, я — ей. Как-то по-мещански получается…»

Взял со стола карандаш, блокнот, в котором конспектировал органическую химию, и быстро сделал набросок Нининого лица. Ему удалось передать овал ее лба, тоненький подбородок, разлет широких, точно хвойные веточки, бровей… Но глаза! Он так ясно видел их на белом листе — совершенно живыми, пробовал обозначить карандашом — получалась какая-то несуразица: есть ресницы, веки, зрачки, но все это разъединенно, мертво.

«Где-то у меня была бумага для рисования».

Нагнувшись, вытянул из-под кровати чемодан с разбитыми углами. Порывшись в несложном имуществе, перекрутив рубашки, белье, вытащил со дна вздувшийся альбом. В нем хранились письма от матери и председателя Журавлевского колхоза Артема Кузьмича Полозова, с которым он изредка переписывался.

На колени упала маленькая чуть пожелтевшая фотография.

Костя взял ее на ладонь и обмер.

На него смотрела полнолицая девушка. Глаза — блестящие пуговицы — устремлены в объектив, мягкие губы растянуты в улыбке. Девушка счастлива уже тем, что ее фотографируют. Пушистые волосы по этому случаю гладко причесаны, на плечо накинута белая косынка.

На обороте карточки была надпись, сделанная округлым ученическим почерком:

«Лучше вспомнить и поглядеть, чем поглядеть и вспомнить. На долгую память Косте Журавлеву от Вали Швецовой».

«Как же это случилось, Валя?..»

Там, в далеком селе, он ходил с ней рука в руке на деревенских гуляниях, ветреными звездными вечерами провожал до дому и даже целовал у ворот. Переписывался, когда служил в армии. Но начались встречи на Девичке — и он вспоминал ее все реже и реже, как будто все то, что происходило у него с Валей, было с кем-то другим, не с ним. Писать перестал. Правда, и от нее письма больше не шли, но это объяснимо: она обиделась на его молчание.

«Валя, Валя… что же это такое?» — спрашивал Костя девушку на фотографии, в своей душе на находя объяснения случившемуся.

Он еще раз перечитал надпись.

«Вот… Все так и получилось, как тут написано», — подумал виновато.

Больных еще кормят завтраком, когда Дмитрий Антонович появляется в палатах. Он не любит эти часы в клинике — пахнет картошкой, соусами, «харчевня какая-то», — и все же заставляет себя приходить. Важно понаблюдать больных и за самым будничным занятием — едой. Кто и как встречает новый день? На кого можно положиться и за кем нужен глаз да глаз?

К тому же после отъезда дочери в Москву одному в квартире тягостно, хочется побыстрее уйти на работу. Комната Нины опустела; ни белых и синих — ее любимые цвета — платьиц на спинках стульев, ни книжек и тетрадей, раскиданных на подоконнике. В гардеробе лишь те вещи, из которых она выросла.

«Отдать кому-нибудь?.. Пускай висят. Память».

И кабинет кажется теперь неуютным, казенным. Только громоздкая мебель, только шкафы с туго спрессованными книгами — от стены до стены. Прежде он ворчал на дочь, что она захламляет его кабинет волейбольными мячами, нотными тетрадками, ветками черемух и рябин, которые в избытке тащила из лесу, а теперь почувствовал — этого-то как раз ему и не хватает.

Дмитрий Антонович овдовел рано. В марте 1945-го… Это случилось в Польше, под Катовицами, где он и его жена Надежда работали в госпитале.

Тот серый мартовский день ничем не отличался от прочих.

С фронта прибыли машины с ранеными, и перед зданием госпиталя темной массой двигались люди — усталые, наспех перебинтованные, еще не успевшие отмыть фронтовую грязь. Тяжелораненых санитары поднимали в душевую на носилках, другие шли сами.

Дмитрий Антонович с утра был в операционной и, работая, время от времени поглядывал на улицу. Прикидывал: «Сумеем ли всех разместить? Не занять ли и соседний дом под госпиталь?..» Там, на улице, среди суетящихся людей он видел жену, и видеть ее было радостно.

Надежда, переходя от машины, к машине, распределяла — кого в палаты, кого немедленно на операцию, — и бойцы, встретив ее, приветливую, уверенную, подтягивались, бодрились, кто-то уже шутил.

«Как бы она не простыла, — тревожился Дмитрий Антонович. — Вышла в одном халате. А ветер холодный».

Никто не заметил, как из-за острых черепичных крыш, преследуемые нашими истребителями, появились два немецких бомбардировщика. Один из них, сделав крен, ушел на бреющем полете в сторону фронта, другой, охваченный пламенем, сбросил бомбы на скопище людей и, пролетев еще метров триста, упал за вокзалом.

Надежду ранило крупными осколками в легкие.

Когда Дмитрий Антонович подбежал к ней, она, приподымаясь, пыталась что-то сказать ему, но стоило ей чуть приоткрыть рот, как кровь начинала пузыриться у нее на губах.

— Ни… Нина… — разобрал он и понял, что не боль причиняла ей в эту минуту страдание.

Он ли не знал, как соскучилась она по дочери за четыре года войны! Как мечтала она о встрече, верила, что это произойдет скоро! И вот сейчас, в этот момент, поняла, что это уже никогда не случится…

— Ты будешь жить! Будешь жить! — кричал он и целовал ее в лоб, в щеки.

Как бы поверив ему, она несколько секунд неимоверным усилием воли словно удерживала что-то в себе, — и вдруг ослабла, уронила набок голову.

Мимо шли санитары. Втаскивали в подъезд искалеченных, окровавленных бойцов. Слышались крики, стоны.

Потрясенный, еще не очень понимая то, что случилось, Дмитрий Антонович пошел вслед за ними. Свернул в коридор, усыпанный битым стеклом, неприятно потрескивавшим под ногами. Всюду лежали люди. На носилках и прямо на полу. Глядели на него — человека в белом халате — с мольбой и верой, а он шел не останавливаясь. Спустился в какой-то подвал по узкой винтовой лестнице и был готов идти дальше и дальше — в глухоту! в черноту! чтоб никого не видеть, ничего не слышать! — но голос сверху звал его в операционную…

Нина жила тогда в Кувшинском, у Максима Потаповича.

Пересилив горе, Дмитрий Антонович написал ей спокойное письмо, умолчав о гибели матери. И удивительно: если опытные в житейских делах Максим Потапович и Полина Алексеевна ничего не заподозрили, то Нина встревожилась. «Папа, а почему мама мне ничего не написала?» — спрашивала она. Дмитрий Антонович ответил: «Мама очень занята. У нее много работы». «Ну, тогда пусть хотя одно словечко напишет! Одно словечко! Папа, что с мамой?»

Как тут было поступить? Попытаться подделать почерк?..

После войны он, взяв отпуск, тотчас же приехал в Кувшинское. На память о матери привез Нине никелированный ящичек, в котором лежали ее хирургические инструменты.

Взяв его из рук отца, она, так много слышавшая о войне, видевшая ее на экране, только тут поняла, что это такое. Мертвенный холод железа, казалось, проник ей в сердце, и она, не спуская с отца глаз, все хотела о чем-то спросить его и никак не могла. Лицо ее побагровело, как при удушье. Максим Потапович и Полина Алексеевна, суетясь, стали разыскивать нашатырный спирт, а Дмитрий Антонович схватил дочь на руки и начал ее трясти.

Наконец глубокий вздох расковал ее легкие, и она, так и не заплакав, припала к его груди. Он отнес ее на кровать, сам раздел, разул и долго сидел рядом, слушая слабый пульс.

А из соседнего дома, из распахнутых настежь окон, неслись звуки трофейного аккордеона, и кто-то захмелевший пел: «Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех!..»

В тот день в село прибыли первые демобилизованные.

И слушая радостный шум, глядя на бледное лицо дочери, Дмитрий Антонович думал, что он уже никогда не будет вот так радоваться. Та высшая точка счастья, которая бывает доступна человеку, у него далеко позади, и теперь ему оставалось одно — работать, работать, заглушая свою боль, и воспитывать дочь.

«Она должна быть счастливой, — говорил он себе. — Я сделаю для нее все, все, что будет в моих силах… Ведь именно об этом просила меня Надя…»

* * *

Только на миг заглянув в ординаторскую, Дмитрий Антонович тотчас же прошел в седьмую палату.

Там его поприветствовали сдержанно. Кровать в углу — пуста. Она свежезаправлена, опрятна и тем не менее отпугивает от себя взгляды.

Дмитрий Антонович, остановившись на пороге, обратился к юноше, что лежал, облокотившись:

— Игорь! Что это такое?.. Половина порции на тарелке. А вчера добавку просил!

Игорь ничего не ответил, продолжал медленно перелистывать журнал.

— Нельзя же одними статьями питаться. В наш атомный век нетрудно и в хилых головастиков переродиться, если не укреплять свое здоровье. А?

Игорь молчал… В палату ночью на кошачьих лапах входила смерть. К чьей-то кровати она прокрадется завтра?

Дмитрий Антонович подошел к Жихареву, танкисту в годы войны, поступившему в клинику с саркомой сухожилия. Жихарев жизнью кручен-перекручен, видел смерть и понимает, что нельзя винить только врачей. Сумрачно уставился на мосластые ступни ног, мелко потряхивает стриженой седой головой.

— Прохор Иванович, деньков через пять думаю вас выписать.

— А? — не сразу вышел из оцепенения Жихарев. — Насовсем? — дернулся, вскочил на ноги. Пятка к пятке, плечи широко раздвинуты. Вот так он стоял по окончании войны, когда ему объявили о демобилизации. — Ой, спасибочко, Дмитрий Антонович! А то я уж приуныл, ко всему готовился… Жене напишу! Глядите, задушила вареньем, — целая батарея под кроватью! Сад у нас свой! — и вдруг опасливо оглянулся на врача. — А эта штука не повторится?.. Всяко тут болтают. Мол, вырежут, а потом…

— У вас не повторится. Вовремя к нам пришли.

Разговор с Жихаревым расшевелил и остальных. Все как бы наглядно убедились, что дорога из этой палаты не только к праотцам, «в демонтажную», как говорит Игорь. Дмитрий Антонович шутил, выслушивал жалобы: «Овощей бы в меню поболе», «Почему телевизор не отремонтируют? Вчера был концерт Райкина!». Но вот его лицо передернулось, как от досадной мысли, — через открытую форточку в палату влетел надтреснутый, неохотно истаивающий звук. За ним — второй, третий…

— Вот уже и душеньку на небеса возносят, — первым прокомментировал заутреню сутулый старик с обвисшей на щеках кожей.

— В этом заведении, насколько мне известно, не только отпевают, но и новорожденных крестят, молодых венчают! — пытался Дмитрий Антонович удержать больных от тоскливых размышлений, чувствуя, что весь успех разговора с Жихаревым в один миг сведен на нет.

«И когда только я добьюсь нового помещения! Подальше от этой поминальни!»

Из коридора его позвал к себе Казарин, молодой хирург.

— В чем дело, Андрей Олегович?

Тот ударил ребром ладони по крепко сжатому кулаку, из которого пучком торчали трубочки фонендоскопа.

— Она… отказывается оперироваться.

— Кто — она?

— Гриценко. Из двадцать третьей палаты.

— Что за причина?

— Понятия не имею… — уклончиво произнес Андрей Олегович, но рассердился на себя за эту ложь и еще сильнее стукнул ладонью по кулаку. — Кто я для нее? Вчерашний студент!

— Ну, ну, это зря. Тут что-то другое. Наверно, летальный исход в седьмой палате стал ей известен? А? — Дмитрию Антоновичу хотелось поддержать молодого коллегу, который ему нравился. — Я поговорю с ней. И не надо отчаиваться. Такое ли бывает на первых порах…

К ним подбежала операционная сестра Женя Самойленко — крепенькая, юркая, минуты не постоит спокойно, все словно пританцовывает.

— Дмитрий Антонович, вас какая-то женщина спрашивает!

— Что ей от меня надо?

— Не знаю. Не спросила. — Женя весело взглянула на Андрея Олеговича и пошевелила кокетливо плечиками. — Разодета так, будто на концерт пришла.

— Проводите ее в мой кабинет. Я сейчас.

— Будет исполнено! — и Женя бойко побежала по коридору, чем-то очень напоминая собой кулика на речной отмели.

Стараясь отвлечь Андрея Олеговича от невеселых мыслей, Дмитрий Антонович заговорил о постороннем:

— Ну, как вы привыкаете к нашему городу после Москвы?

— Понемногу привыкаю.

— Ваша мать тоже, кажется, недавно приехала к вам? Она актриса?

— Да. Будет играть здесь.

— Что же вы не познакомите меня с ней? Приходите как-нибудь. Скоротаем вечер. Жаль, Нины нет дома…

— На каникулы она снова домой приедет? — несколько оживился Андрей Олегович.

— Ну конечно. Куда же еще?

— Будете писать — передайте от меня привет…

Что-то не договорив, Андрей Олегович разжал кулак, и трубочки фонендоскопа розовыми змейками опутали его руку.

— Обязательно передам. Приходите!

— Спасибо…

«Кто бы это? Наверно, опять из облздрава? — строил догадки Дмитрий Антонович, подходя крупным военным шагом к своему кабинету. — Подавай им цифры, отчеты, а вот новое здание не выпросишь!»

Едва он открыл дверь, как с дивана поднялась стройная женщина с покатыми плечиками. Дмитрий Антонович не сразу рассмотрел ее. Ему только бросилось в глаза, как она взволнованно потирала пальцы рук, и этот жест показался ему знакомым.

— Чем могу быть полезен? Здравствуйте.

Он прошел за широкий стол, указав женщине на кресло. Посетительница оказалась лицом к свету, и Дмитрий Антонович с изумлением узнал в ней Маргариту Алексеевну — пианистку, у которой Нина училась в музыкальной школе.

«Что ей нужно? Неужели снова о Нине?.. Пора бы ей знать, что Нина давно уже в институте».

— Здравствуйте, Дмитрий Антонович, — прерывающимся голосом произнесла Маргарита Алексеевна и неуверенно протянула ему руку в ажурной капроновой перчатке. — Я, очевидно, не вовремя?

— Да… то есть, нет. Операции мы начинаем в десять. — Хмуро глянул на бронзовые часы. — Слушаю вас.

«Если она снова с тем же, то я просто встану и уйду!»

— Дмитрий Антонович… — с трудом начала Маргарита Алексеевна, стягивая быстро перчатки. — Я давно собиралась к вам, но… И не думала, не гадала, а вот… пришлось прийти к вам, как к врачу.

— А-а, — облегченно вздохнул он, и в то же время что-то остро кольнуло его в сердце: вот и еще одно ЧП в человеческой жизни. — Что у вас? Да присаживайтесь. В ногах правды нет.

Маргарита Алексеевна слабо улыбнулась.

— Я как-то проверялась. Не здесь, в Майкопе, когда гостила у мамы, и есть заключение, что у меня… — слово «опухоль» не было произнесено, но Дмитрий Антонович прочел его по дрогнувшим губам.

— Где она? В каком месте?

— Где? — Маргарита Алексеевна запнулась на ответе. Ее глаза пугливо округлились. — Тут написано. — Поспешно протянула смятую по углам бумажку и стала смотреть в окно.

«Да она, наверно, старая дева… До чего же стыдлива! Раскраснелась, как семнадцатилетняя».

Он уже знал не читая что и где, но тем не менее с сосредоточенным видом углубился в строки врачебного заключения.

— Вот я и пришла к вам…

«Ага, милая. Ты — к нам, а не я — к тебе. Еще и к Нине не раз обратишься. А ведь сбивала с пути истинного…»

— Это злокачественная? — спросила она пересохшими губами, и на ее лбу выступил легкий пот.

— Ах, черт побери! — неожиданно воскликнул Дмитрий Антонович и вышел из-за стола. — Все помешались на злокачественных! Прыщик, на который прежде бы и внимания не обратили, теперь злокачественный! Родинка — непременно! Тут же написано — вот! И не по-латыни!

— Написано бывает одно, а на самом деле…

— Если не верите диагнозу, давайте сделаем повторные исследования. Судя по вашему виду, вы вполне здоровая женщина.

— Сделайте, пожалуйста! Мне советовали ее удалить, но я…

— Правильно советовали.

— Это очень опасная операция? Дмитрий Антонович, я могу попросить, чтобы ее сделали вы?

— Хм… — он проиграл барабанную дробь по стеклу шкафа. — Честно говоря, у меня на очереди много таких, где дело обстоит гораздо сложнее.

— Дмитрий Антонович!

— Ну… хорошо, — согласился он, подумав. — И когда это?

— Изучим, увидим. Возможно, и нет необходимости оперировать. Бывает, что опухоль рассасывается от лечения.

— Я… я не верю, чтобы она сама, — Маргарита Алексеевна снова с таким испугом посмотрела на него — куда только девалась ее прежняя колкость! — что Дмитрию Антоновичу даже стало ее жалко. Нелегко ей было отважиться прийти к нему. Ведь они в последний раз расстались почти врагами. И ее сегодняшний приход был в некотором роде признанием ее поражения.

«Конечно, я все сделаю сам. Это и на Нину произведет хорошее впечатление».

— Вы не отчаивайтесь. Все обойдется, — мягко произнес он.

— Спасибо.

— Еще раз исследуем и тогда решим, как быть. И если… — он не договорил, что может скрываться за этим «если», — то вам придется лечь в нашу клинику.

Маргарита Алексеевна заметно побледнела и скомканной перчаткой провела по влажному лбу.

«Фу, вот так противник у меня! А я-то тогда опасался… Или она только сейчас так беспомощна?»

— Извините, что я оторвала вас от работы.

— Что вы, что вы.

Она пожала ему руку горячими хрупкими пальцами и торопливо вышла.

Оставшись один, Дмитрий Антонович постоял некоторое время посреди кабинета, покачиваясь из стороны в сторону на широко расставленных ногах. Усмехнулся. Собственно, он был доволен, что Маргарита Алексеевна пришла к нему. Вот, знай наших! И в то же время она чем-то растрогала его — то ли своей горячностью, то ли явно преувеличенными страхами. «Наверно, и не спит, бедняжка… И о Нине даже ничего не спросила…»

Глянул в окно.

Маргарита Алексеевна вышла из подъезда и, не оглядываясь, быстро-быстро пошла прочь — мелкими шажками, чуть склонившись вперед. Пышный розовый шарфик, выбившись из-под воротника, парусил на ветерке.

«Эх, как улепетывает!»

Дмитрий Антонович еще раз усмехнулся и направился в двадцать третью палату, чтобы поговорить с Гриценко. До начала операций оставалась четверть часа.

— Нина, к телефону!

— Ау, тетя Вера! Слышу!

Теряя тапочки на бегу, Нина поспешила в кабинет.

«Кто бы это? Неужели Костя?»

Вчера они долго бродили по городу. От Кропоткинской площади пошли по бульварному кольцу до улицы Горького. Там повернули к телеграфу. Полночный бой курантов застал их на Красной площади. Расставаться не хотелось. На прощанье обменялись номерами телефонов: он дал ей институтский, она — свой домашний…

Вера Антоновна подала Нине трубку и снова села за стол — старинный, двухтумбовый, на котором плотными стопками лежали ученические тетради. Откинулась на спинку стула, слушая, как в смежной комнате Эдик и Зоя повторяют гаммы. Это Нина вызвалась учить их музыке. Однажды привела со двора, и теперь они два раза в неделю приходят к ней заниматься.

— Кто звонил? Маша? — спросила Вера Антоновна, когда Нина положила трубку.

— Да, Маша.

Разочарованная, Нина подошла к зеркалу и стала сильными движениями руки расчесывать волосы.

— Куда вы сегодня?

— Дорогой решим.

— Выезжаете из дому и не знаете — куда?

— Но ведь в Москве мне все интересно. А Маша — великолепный гид. Если бы не она, ну разве бы я побывала в мастерской у Коненкова, на репетиции в Большом театре…

— А как у нее мамочка сохранилась, — перебила племянницу Вера Антоновна. — Помнишь, приезжала зимой?

— Алла Ивановна? Конечно помню.

— Вся словно из розовой пастилы… Когда-то мы с ней подругами были.

— Были? — Нина отошла от зеркала. — Мне показалось, вы и теперь дружны.

— Ох, девочка! — рассмеялась Вера Антоновна и привлекла к себе Нину. — Слова зачастую всего лишь облатка для горьких пилюль. Вот и у тебя есть подруги. Пройдут годы, и тебе интересно будет узнать, как-то сложились их судьбы, что с ними. Не из зависти, по-человечески интересно… А ее приезд ко мне — это «блистательный триумф»: на плечах — накидка из соболей, платье из моднейшей ткани; у подъезда — своя машина… А вспомни-ка ее разговор: «Люба Зуева скопила деньжат на чешский гарнитур, но квартирка так тесна, что и поставить некуда… У Гали Новак муж вернулся из Воркуты, а человек, который его оклеветал, работает в том же учреждении, и Анатолий запил с обиды». Всех перебрала. Всех! И она, разумеется, самая удачливая…

— Тетя Вера, она же искренне их жалела! Когда заговорила о Гале, даже заплакала.

— Да? — Вера Антоновна с чуть заметной улыбкой глянула на племянницу и не стала ее разубеждать.

В приоткрытую дверь заглянули Эдик и Зоя.

— Мы уже повторили…

— Иду, иду, — и Нина продолжила урок, но думала совсем о другом.

«А мне Алла Ивановна понравилась. Ласковая, трогательная. Богато одета — ну и что? Разве это плохо? А может, тетя Вера завидует ей, потому так и говорит?..»

— Нина! Опять к телефону! — Вере Антоновне не нравятся эти звонки, отрывающие ее от работы.

— Алло… — Нина прикрыла мембрану ладошкой. — Маша, это ты? Я выхожу.

Быстренько переодевшись, Нина выбежала на улицу и увидела стоящую возле арки «Волгу». Маша, пригнувшись, с заднего сиденья помахала Нине тонкими пальцами и сама открыла дверцу. Завидно красивая, в меховой накидке, со свежей прической в виде плотно уложенных, чуть изогнутых перьев. За рулем сидел Стась, ее постоянный спутник. Поэт. Это его машина. Сухопарый, рослый, с короткой стрижкой жестких волос. Толстый свитер с голубыми крестами по белому полю придавал ему вид скандинава.

Стась повернул голову назад и спросил глазами: «Куда?»

— Сейчас посоветуемся с Ниной.

— Если вам все равно, то я бы хотела в зал Чайковского, на вечер фортепианной музыки… Что, вам не хочется? Опять я предлагаю что-то провинциальное?

Стась перевел взгляд на Машу.

— Сегодня в Доме кино просмотр английского фильма. На широкий экран он, возможно, и не выйдет.

— А нас туда пустят?

— Ну, если я предлагаю… — и Маша обменялась улыбкой со Стасем. — А на концерт мы сходим завтра. Сейчас заедем в кассу и возьмем билеты. Вези нас через центр.

По сторонам поплыли серые вечерние здания. Двигалась пестрая плотная толпа. Кабина отражала шумы, и в ней было уютно, даже тихо. Вот и Девичье Поле. Нина, прильнув к стеклу, увидела ту аллею, где они встречаются с Костей. Среди суматошной московской жизни эти встречи для нее совсем особенные: они — оазис-островок, сохранившийся от детства, когда все было иначе, когда и время текло в десять раз медленнее.

Как хорошо, возвращаясь усталой с лекций, остановиться и поговорить о птицах, о Кувшинском, о разных смешных случаях из школьной жизни, позабыв на время, что надо бежать в библиотеку, в магазины, чтобы помочь тете Вере по хозяйству. С каждой встречей Нине хочется видеть Костю все чаще и чаще, и она уже жалеет, что он приходит на Девичку через день, а то и через два.

«А что, если он еще позвонит?»

Был такой момент, когда она готова была остановить машину и вернуться домой.

На Манежной площади в глазах зароились тысячи огней, разноцветные рекламы Аэрофлота с контурами сверкающих лайнеров, освещенные окна гостиницы «Москва». Машина развернулась и, мягко покачиваясь, поплыла по улице Горького.

Приятно, откинувшись на сиденье, смотреть на неоновые витрины, где блестящие сумочки, зонтики, точеные трости, шляпы, перчатки разбросаны как бы невзначай, а изящные манекены своими позами говорят: если и есть что в жизни важное, так это — умение хорошо одеваться и быть всегда элегантным. Мощные прожектора с крыш, точно глаза циклопов, заливают голубоватым светом квадраты площадей, памятники на них. Небо — без звезд и синих разрывов — нависло серым потолком над коридорами улиц, оно не манит ввысь, в туманную неопределенность, — не потому ли все интересы людей сосредоточились внизу, на конкретном: люди толкутся у прилавков и касс, в тесных гардеробах кафе, что-то тащат, что-то жуют…

Но вот толпа, словно в нее кинули какой-то реактив, все больше выкристаллизовывает внутри себя парочки, — влюбленные у кинотеатров, влюбленные под деревцами на бульварах… Заботы, часы ожидания позади, и можно спокойно глянуть друг другу в глаза, безмолвно спросить: каким ты стал за время разлуки? Изменился? Все тот же? Или же просто: кто ты?..

* * *

Прыгая через две ступеньки, Костя спустился в вестибюль, где его поджидали Ладо и Денис.

Ладо, осунувшийся, с истончившимся за время болезни лицом, рассказывал что-то девушке-гардеробщице, и та фыркала, виновато оглядываясь на старушку напарницу. Денис, сидя за журнальным столиком, неодобрительно поглядывал на них. Все в том же широченном пальто и серой шляпе, сбитой на затылок, он мог бы сойти за иностранца в этом внушающем уважение здании, где бесшумно движутся лифты, то и дело распахиваются массивные двери с захватанными до сияния бронзовыми ручками.

— Ну что? — Денис неохотно поднялся с низкого кресла.

Ладо, попрощавшись с девушкой, как со старой знакомой, тоже подошел к Косте, вопрошающе дернув сросшимися бровями.

— Будет напечатано, — ответил Костя, натягивая плащ.

— А какой заголовок?

— «Кого они обманывают?»

Друзья вышли на улицу и, пройдя метров сто, враз оглянулись на высящееся в косматом тумане здание редакции, где за льющими наружу свет огромными окнами незнакомые им люди редактируют статьи и фельетоны, вычитывают газетные полосы, изготовляют клише, читают с телетайпных лент вести со всего мира.

— Ну… будет шуму! — не без злорадства произнес Денис и угрожающе натянул шляпу на лоб.

— Чего добивались, то и получат! Я бы таких и дня в академии не держал! — добавил Ладо.

А произошло следующее: несколько дней назад в курилке — во время перерыва — Славка Дупак и Вадька Селиванов прикидывали, где бы им провести нынешнее лето. Студентов посылали в учхоз, в колхозы, совхозы, но Славка и Вадька там подолгу не задерживались. В прошлом году, когда бригада Дениса собирала типовой зерносклад в целинном совхозе «Восток», у Вадьки начались головные боли, а Славка получил письмо из дому, куда его звал больной отец. Ребята, поверив им, отпустили их, рабочий день удлинили на два часа, обжигались под знойным степным солнцем, а Славка с Вадькой, оказывается, укатили на все лето в Пицунду — развлекаться подводной охотой, и теперь, не стыдясь, похвалялись обманом, как некой доблестью.

Костя, присутствовавший при этих откровениях, зло поругался с ними и на факультетском собрании выступил с разоблачением «рыболовов-подводников». Промолчать он не мог: ребята из бригады — Саша Усенко, Газиз Ерикеев — действительно были больны, но не бросили работу, потому что видели — уже идет жатва, и зерно ссыпается прямо на землю. А эти…

Академия зашумела. Вскрылись еще случаи, когда студенты занимались обманом — удирали с практики и привозили фальшивые справки. Приехал корреспондент и попросил Костю написать об этом статью. Теперь статья была уже набрана в очередной номер. Костя только что читал гранки.

— Не податься ли тебе в журналистику? — Ладо, конечно, не мог упустить случая, чтобы не поострословить. — Отточишь стило на студенческих темах, потом перекинешься на газировщиц с дипломами, мелкопоместных дворян-дачников.

— Про Аденауэра и Франко опять же, — поддержал Денис.

— Ладно вам! — отозвался Костя. — О газировщицах да спекулянтах и тебе бы, Ладо, писать. На твоей благодатной родине это репье тоже встречается…

Друзья доехали на троллейбусе до Пушкинской площади. У кинотеатра «Центральный» Костя должен был встретиться с Ниной.

— Ты уверен, что она придет? — спросил Ладо.

Костя ничего не ответил.

Ладо не раз уже говорил, что встречал Нину с другими — в кафе, у театральных подъездов. Костя верил и не верил…

Пожалуй, Ладо прав. Вот сегодня: он позвонил ей и пригласил на восьмичасовой сеанс, но она, помедлив, согласилась только на шестичасовой. Наверно, вечер у нее уже кому-то обещан.

Костя утешался тем, что ругал себя: «Так тебе и надо! Ты обманываешь ни в чем не повинную девушку, почему же другая не вправе водить тебя за нос? Получай!»

— Ты поговори с ней, — предложил Ладо, нервно переступая с ноги на ногу. — Такая девушка! Хочется ей верить, а она…

— Ну что она? Кто я ей?

— Ты с ней дружишь! Имеешь право, чтобы она ни с кем больше не встречалась!

— А иначе чик-чик?

— Костя, ты же не был на Кавказе. Зачем так говоришь? — с обидой, укоризненно заговорил Ладо. — Зачем путаешь наших людей с хулиганами?

— Ребята! Вы меня давно ждете? — звонко крикнула Нина, внезапно вынырнув из толпы.

Запыхавшаяся, она так радостно глянула на Костю, что все подозрения мигом развеялись.

— А я торопилась, думала, опоздала! Ах! — поморщилась вдруг она. — И пообедать не успела, в желудке так сосет, так сосет, даже попискивает что-то! — и Нина засмеялась.

— Вот что, — предложил Денис. — Вы с Костей идите в кафе, а мы с Ладо за билетами.

— А успеем?

— Конечно! В запасе сорок минут.

Костя с Ниной взялись за руку и под самым носом двинувшихся машин перебежали улицу — к молочному кафе. Сели за столик возле самого окна — отсюда была хорошо видна вся площадь.

— О чем вы так жарко ораторствовали? — спросила Нина, быстро орудуя вилкой.

— Да так, пустое…

Он неотрывно глядел на ее свежее, чуть влажное от тумана лицо.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

— Нет, — уклончиво ответил Костя, думая о том, что нехорошо вот так — он встречается с ней, не повидав Валю, не выяснив к ней свое чувство.

— А я получила письмо от отца, — Нина порылась в сумочке и достала конверт. Вместе с ним выдернула на стол крошечного стеклянного грачонка, хотела тотчас же спрятать обратно, но Костя посадил его себе на ладошку. — Вот. — Нина быстро пробежала по строчкам. — Пишет, что Маргарита Алексеевна, это моя учительница, собирается лечь в клинику, он будет делать ей операцию. Я волнуюсь, очень-очень, и в то же время мне радостно.

— Почему?

— У них такие отношения… Однажды они крупно поссорились из-за меня. Маргарита Алексеевна хотела, чтобы я и дальше училась музыке, а отец был против. Ох, как я тогда ее подвела! Говорила, что согласна, и мне самой очень хотелось, а когда она к нам пришла… Ну, струсила, словом. Как я хочу, чтоб они помирились!

— А что у нее за болезнь? — спросил Костя, рассматривая грачонка, его глаза — черные точки, белый носик, неумело расправленные для взлета крылья.

— Миома. Опухоль. Ну да он-то справится. Это я неумеха. Гляжу на больного, а сама думаю черт знает о чем! О концертах, мелодии всякие вспоминаю… На меня даже покрикивают. — Вздохнула быстро-быстро и тоже стала глядеть на грачонка. — Нравится?

— Забавный.

— Талисман, — важно произнесла Нина.

— Ну-у?

— Стоит мне забыть его дома, как непременно что-нибудь приключится.

— Да откуда же он такой всемогущий?

— Его подарила мне мама. В самый что ни на есть последний момент. Целовала меня, целовала… Солдаты уже в вагоны попрыгали, а она все тормошит меня, шарф поправляет, пальто на все пуговицы застегивает. «Что бы тебе дать?» — говорит. Порылась во всех карманах, и вдруг достает из нагрудного вот этого грачонка: «Береги. Он хороший!» — Нина помолчала и неожиданно закончила рассказ словами: — Если бы он был с ней, она бы и не погибла…

— Ну, так не бывает, — чуть заметно улыбнулся Костя.

— Знаю, что не бывает, но… случается же, что какая-то безделушка очень дорога человеку. И когда она с ним, он увереннее себя чувствует. А не возьмет ее с собой, и… Этот грачонок был ей чем-то дорог. Иначе почему бы в такой момент он оказался в кармане ее гимнастерки?

В окно сильно ударили, точно кинули камнем. Костя и Нина мгновенно повернули головы и замерли в изумлении: напротив их столика к запотевшему стеклу были прижаты чьи-то рожи, расплющенные, гримасничающие. Потом кто-то перчаткой начертил несколько вензелей, и Костя увидел компанию человек из шести — парни, девушки в ярких шарфах, с непокрытыми головами.

— Да это Стась с Машей! Заходите сюда! — Нина помахала им рукой. Она была рада их появлению. Ей уже давно хотелось познакомить с ними Костю. Это, думалось Нине, помогло бы ему избавиться от некоторой угловатости, расширило бы круг его интересов и, кроме того, они могли бы тогда чаще встречаться.

Компания, пересмеиваясь, ввалилась в кафе.

— Нельзя в зал одетым! Нельзя! — запротестовал гардеробщик.

— Не бузи, папаша, — кротко произнес Женька Хазанов, Нинин однокурсник.

«Папаша» побагровел и с проворством, неожиданным для него, выбежал из-за барьера.

— Мы на айн момент, папаша.

— Я вам уже заявил!

— Ха-ха! Он заявил! Смотрите, какой политический деятель. Ноту протеста вручил, да?

Гардеробщик кинулся к двери, чтобы позвать милиционера, но Эдвард, брат Маши, сунул ему рублевку, и он, вдруг переменившись, принялся услужливо снимать со всех плащи и пальто.

— То-то дед. Знай, с кем ссориться.

В тихом кафе, где до этого слышался только шорох газет да звон посуды, стало шумно.

Чтобы сесть всем вместе, начали стаскивать стулья от соседних столиков. Теперь запротестовали официантки.

— Не нарушайте порядок! Нельзя!

— И это нельзя! А что тогда можно? — высокомерным тоном заговорил Стась. — Мы хотим по-человечески поужинать, и все вместе.

— О, да ты не одна? — Маша мельком взглянула на Костю.

— Познакомьтесь.

Нина представила Костю и вдруг подумала: «А не напрасно ли я это затеяла?»

— Эдвард.

— Станислав.

— Маша.

Женька пробормотал что-то нечленораздельное.

— Мое имя прошу не называть! Оно мне не нравится, а новое я еще не придумала, — произнесла девушка с восточными чертами лица.

— А что же ты, Слава? Невежливо, — шепнула Маша одному из парней, который не захотел подойти к Косте.

Это был Славка Дупак, «рыболов-подводник».

— Мы знакомы. Кабальеро Журавлев настолько любезен, что даже собирается популяризировать мое имя через центральную прессу.

— Так это тот самый? — присвистнул Женька.

— Энтузиаст. Будущий колхозный вожак. Навоз, кукуруза, аммиак — самые нежные у него слова. Фанатично верит, что и нашу «дяревню» можно вытянуть из трясины.

— Ох, нелегкая это работа — из болота тащить бегемота! — бойко продекламировал Эдвард, и все засмеялись.

Костя напрягся, как при ударе, с силой сжал стакан с недопитым коктейлем.

— Как ты мог с такими взглядами поступить в Тимирязевку? — спросил он Славку.

— А что? Где бы ни учиться…

— Понятно… — глаза Кости полыхнули насмешливым огоньком. — То-то ты и угощаешь экзаменаторов подобными перлами: «У большинства копытных вошло в обычай иметь рога; длинная шея журавля обусловливается глубиной болота и резвостью лягушек».

Молоденькие продавщицы в синих халатиках, сидевшие за соседним столиком, дружно прыснули.

— А что, — пробормотал Эдвард, — юноша мыслит оригинально, не по учебнику. «Резвостью лягушек» — в этом что-то есть. Образ! Поэт, как считаешь?

Славка стоял красный, с туго сжатыми кулаками, и глаза его были слепы от ненависти.

— Ребята, давайте о чем-нибудь другом, — торопливо заговорила Нина, стараясь разрядить обстановку. — Куда вы собрались? Где вчера были?..

Но ее словно никто не слышал.

— А ты, я вижу, парень колкий, — Женька по-свойски привалился к Косте и задышал в самое ухо. — Только туда ли ты свои шипы направил? Ну чем тебе помешал этот бедолага? Что ты там настрочил о нем в газету? Забери-ка обратно. Тебе же лучше будет! — в голосе его зазвучала угроза. — Экое разоблачение! Ну, выгонят его! Ну и что? Судьбы мира от этого изменятся?

— В какой-то степени — да.

— Да не будь примитивом! Эх, как тебя вышколили в разных там комитетах! Смотри на жизнь шире. Ты… стреляешь по воробьям. Чему тебя научили, то и твердишь! А сейчас надо все просеивать через эту штуку! — и Женька, многозначительно щуря глаза, постучал себе сигареткой по виску. — Целые пласты сдвинулись. Понимаешь?

Было время, когда Костя робел, очутившись в подобной компании, пасовал перед бойкими на язык, разбитными парнями. Но после недавней истории в академии он увидел их вдруг совсем иными, — и не растерянность теперь овладевала им, а злость.

— Пласты сдвинулись — горами стали, — ответил он и отодвинул от себя Женьку плечом. — А для просеивания у меня, может, больше оснований, чем у вас. Мой отец… — голос его осекся. «Стоит ли открываться перед ними?..»

— Ну, что же ты?.. — насмешливо произнес Стась.

— Да что с ним говорить! — словно взорвался Славка. — Он же мужичок-тягачок! Таким, как он, все по ндраву, лишь бы кормили досыта да подхлестывали! Главное — подхлестывали! Они это любят!

Удар, что опрокинул Славку, был неожиданностью не только для всех сидящих за столом, но и для самого Кости. В тот момент, когда Славка загремел вместе со стулом на пол, Костя ясно понял случившееся и не пожалел: «Если бы мне пришлось это обдумывать час, день, я бы сделал то же самое!»

— Зарежу! — взревел Славка и стал хватать упавшие со стола вилки.

— Не ори, — тихо сказал Костя. — Знаешь, что схлопотал правильно.

Он встал из-за стола и взглянул на Нину, чтобы позвать ее с собой, но его поразило выражение ее глаз.

Нина смотрела на него, как бы не узнавая.

— Ну… пойдем, — неуверенно произнес он.

Маша обняла Нину, прижала ее к себе.

— Сеанс через десять минут…

Нина не двигалась с места.

Он кинул деньги на стол и быстро направился к выходу.

Посетители, вскочившие с мест, расступались перед ним, и ему было стыдно, что в их глазах он выглядел самым обыкновенным хулиганом.

«Как же она?.. Останется с ними?» — Костя замедлил шаг, но не остановился.

Женька Хазанов рывком поднял с полу Славку и кинулся за Костей. Догнал уже в гардеробной и отвел руку для удара, но Ладо, только что вошедший с улицы, схватил его за кисть, крутанул, и Женька, как-то нелепо согнувшись, сунулся к стене, в кровь разодрал скулу.

— А где Нина? Где Нина? — тревожно спрашивал из дверей Денис.

— Пошли отсюда! — торопил Ладо.

— Милиция! Милиция!.. — кричал им вслед багроволицый гардеробщик.

* * *

Лекция шла своим чередом. Профессор Уваров, седовласый, розоволицый, заученно говорил о туляремии, описывая различные клинические случаи, а газета — измятая, согнутая так, что можно было прочитать только колонки под крупно набранным заголовком «Кого они обманывают?» — странствовала по аудитории, и каждый, кто ее получал, на миг делал неестественно внимательное лицо, а затем упирался взглядом в колени.

От Олега Ижорина она перекочевала к Рае Ишутиной. Та, ничего не подозревая, передала ее Женьке Хазанову.

Нина вытянулась вперед. Она уже знала, что статья написана Костей, и сердилась, что не первая прочитала ее.

Женька брезгливо поморщился и хотел спустить газету под ноги, но его остановил недоуменно-вопрошающий взгляд Таджа — суданца.

Тадж читал долго. Длинными шоколадными пальцами разглаживал страницы. Его крупные губы медленно шевелились.

Газету в аудиторию принесла Римма Урванцева и теперь с удовольствием слушала, как она шуршит, передаваемая от студента к студенту. Ее удлиненное лицо со следами ожога на щеке (ездила с экспедицией по Алтаю и попала в лесной пожар) приподнято. Ей уже не терпится начать с кем-нибудь спор.

Щупленькая Лен-си, китаяночка в толстых роговых очках, проглотила статью абзацами, ни на минуту не переставая конспектировать лекцию.

Лишь за несколько секунд до перерыва Нина получила газету и читала уже в коридоре, куда ее вынесла волна спорщиков.

Римма нашла-таки себе противника. Женька Хазанов истошно орал на весь коридор, что автор статьи доносчик и вообще подлая личность.

— Подлая? — голос Риммы звонок и неуступчив.

— Да! Славка мой друг, и я знаю эту историю… Ему по-дружески, а он…

— Сколько же человек будет раздваиваться? Говорить — одно, а делать — другое?

— Человек сложен!

— Человек всегда должен быть естественным и правдивым!

Их обступили, теснили. Каждый доказывал свое. Лен-си выныривала то тут, то там. Честно или бесчестно поступил автор статьи — не это ее занимало. Главное — отлынивание от практики. Как же это так? Учиться, чтоб не работать? А государственные деньги, отпущенные на ученье?

Тадж, посасывая трубку, следил за спорщиками жаркими глазами. Ему нравилось всеобщее возбуждение. В этом было что-то от гнева толпы там, на знойном континенте.

— Значит, искренность и правдивость превыше всего?

— Да! — Римма не почувствовала подвоха.

— А разве ты скажешь больному с перитонитом, что его шансы?..

— Женька, не передергивай! — оборвал его Олег. Он подошел к Женьке вплотную, рванул его на себя. — Ты скажи, кто тебя разукрасил? Может, добавить?

— Ну-ну! Локальная может перейти в мировую!..

Парни расцепили их, развели в разные стороны.

«Ведь это я должна была защищать Костю! Ну, кто он для Риммы? Она его даже и не знает! А мне он близок, — думала Нина. — И не мог он поступить подло. Женька злится на него из-за Славки, потому так и говорит. Но ведь Славка первый оскорбил Костю…»

Уже через номер в газете появились отклики. Писали студенты, молодые специалисты: «Таких, как Дупак и Селиванов, надо разоблачать! Им не место в институтах!» Нина читала и соглашалась. Но вот в газете появилось еще одно письмо, которое ее просто ошеломило: «Для чего люди учатся». Написано оно было Риммой Урванцевой.

«…У нас есть студенты, — писала Римма, — которые учатся лишь для того, чтобы отдалить на пять-шесть лет встречу с жизнью. Но ведь эта встреча все равно рано или поздно произойдет!..

И еще среди студентов встречаются такие, которые учатся формально, по-школьному — от и до. Ради оценок. Не познают специальность глубоко, всесторонне, не уделяют должного внимания практике. А ведь любое дело без поиска, без творческого отношения к нему мертво!..»

И тут Нина — даже кровь прихлынула к лицу — увидала свою фамилию. Она — в газете? За что?

Словно все рассыпалось в голове. Хотелось изорвать, спрятать газету… Ее прочитают все в институте, прочитают тетя Вера, отец!.. Заслышав скрежет ключа в замке, она проворно скрылась в своей комнате и села к батарее, зажав руки между колен, чтобы они не вздрагивали от нервного озноба.

Вернулась из школы Вера Антоновна. Тяжело отдуваясь, сняла теплые боты, пальто, прошлась по квартире и приоткрыла дверь.

Нина чуть скосила глаза и сразу поняла — ей все известно.

— Дома?

— Дома, — ответила Нина, сдерживая дрожь и сердясь на нелепый вопрос: «Если хочет что-то сказать, так сразу бы и начинала».

— Ох, уж этот четвертый этаж да мои ревматические ноги… Устала. Фу! Было время — ветром наверх взвивалась. А теперь и ползу, и ползу черепахой… Надо будет почитать объявления, не меняется ли кто ниже этажом…

«Ну зачем она это говорит? Ведь ясно, что отсюда не уедет. Тут все ей дорого, жизнь прошла в этом доме».

— Вечером никуда не пойдешь?

— Н-нет.

— Ну и ладненько. Хоть посидим вместе, посумерничаем на старый лад… Ох, нынешняя семья. Есть муж, сын, а где они? Леонид, как уехал в Красноярск, так и не показывается. И женился там… — видимо, поняв состояние Нины, Вера Антоновна подошла к ней и провела ладонью по ее щеке. Щека была мокрая. — Ну, что ты? Ну! И ничего в том нет такого…

— Ничего?.. — вскричала Нина и тряхнула головой. — Да я!.. Я!.. — мысли стремительно завьюжились в голове, наскакивая одна на другую: «За что ославили на целый свет? За что? Раньше мое имя появлялось в газете только как отличницы. Я получала подарки, грамоты… С таким же усердием учусь и здесь! Даже Римма отстает по оценкам! И однако ославила меня! Поставила в один ряд с теми, кто откровенно бездельничает!..»

— Кто эта Римма?

— Б-бессовестная она! Зависть ее берет!

— М-да… А по-моему, она девушка мыслящая. Ты и в самом деле учишься как-то очень…

— По-школярски? Там так сказано!

— Да. Бездумно, легко.

— Уж как умею!

— Напрасно сердишься. Мне кажется, Римма высказала вслух то, в чем ты сама себе признаться не смеешь.

— В чем?

— А ты подумай, — уклончиво ответила Вера Антоновна. — Любишь ли ты свою будущую профессию?..

— Те-тя Ни-на! Те-тя Ни-на!

— Ни-на Дмит-рев-на!..

Это кричат со двора Эдик с Зоей, ее подопечные. Они стоят под окнами, задрав головы, маленькие человечки с огромными папками для нот в руках.

Нина слабо улыбнулась и помахала им: идите, можно. Пошла к крану, чтобы освежить лицо…

На следующий день ей не хотелось идти на лекции.

Лен-си, встретив Нину в дверях института, подхватила ее под руку и повела по коридору, не давая оглянуться назад.

— Ниночка, я хочу тебе что-то подарить.

«Утешает», — подумала Нина, прислушиваясь к шуму за спиной. Возле окна, в противоположном конце коридора, снова звучит голос Риммы — все такой же неуступчиво-резкий.

— Вот, — и Лен-си, лукаво щуря глаза, протянула ей изящную шкатулочку.

— Зачем же? Нет, нет!

— А ты попробуй ее открыть! Если сумеешь, то я беру ее обратно.

Нина изучающе осмотрела шкатулку. Нигде ни малейшего намека на потайной замочек, но шкатулка несомненно открывалась — в ней что-то брякало.

— Не можешь? Не можешь? — смеялась Лен-си, ее округлые щечки покрылись морщинками. — Ага! Значит, она твоя! Твоя!..

— Спасибо, Леночка! — так Нина иногда называла подружку. — Ну какие же у вас в Китае искусники!

— Да, у нас есть очень искусные мастера, — с достоинством подтвердила Лен-си. — И все же было бы лучше, если бы у нас была развита тяжелая индустрия!

К ним подошла Римма.

— Ты на меня не сердишься?

— Нисколько! — при одном взгляде на нее обида холодом хлынула в душу.

— Я долго сомневалась, писать ли о тебе, или…

— Сказать ты ей не могла? Да? — с укоризной спросила Лен-си.

— Да вы поймите меня! Это же вопрос принципиальный! И касается не ее одной! Нина, ты учишься хорошо, это верно, но… как-то легко, бездумно…

— Такая уж я бездумная! («У нее те же самые слова, что и у тети Веры!»). Дружи с теми, кто в аспиранты метит! А мы… где уж нам! Не всем же открытия делать, кому-то надо и оспу прививать, порошки от кашля выписывать!

— Ни-на! — этим тоном была изумлена даже Лен-си.

А Нине вдруг захотелось дерзить, быть вызывающей, резкой! Довольно — она была и покладистой, и прилежной, — так пускай узнают ее другой! «Старалась, и что из этого?.. Заслужила славу зубрилки! Теперь что запомнится — того и хватит! В жизни есть много такого, чему можно отдать свободное время!»

Вечером ей позвонили.

«Костя?»

Она в растерянности медлила взять трубку, не зная, что скажет ему. Ей захотелось встретиться с ним, чтобы поделиться своими смятенными чувствами — «ведь я и в самом деле учусь по обязанности, не испытывая никакой радости!» — и в то же время он ей был чем-то неприятен сейчас так же, как и Римма Урванцева. «Вот бы с ней ему дружить, а не со мной! Два сапога пара!»

Звонила Маша. Приглашала на вечер, где будет много молодых художников. Успокаивала, что все неприятности скоро забудутся, надо только отвлечься и не думать о них.

Стоя перед трюмо, Нина оделась в черное с блестками платье, то самое, которое берегла для исключительных случаев. Вдела в уши сережки — тяжелые, цыганистые, свободно расчесала пышные волосы. Зачем она так старательно прячет этот буйный вихор на лбу, который причиняет ей столько мучений, — приходится смачивать его водой, заплетать в тугие пряди — пускай свисает на глаза. Это нынче даже модно.

Уже у выхода она вдруг остановилась и, глядя на дверь кабинета, где был телефон, быстро проговорила:

— Ну позвони! Позвони!

И в эту минуту верила, что тот, к кому она обращается, услышит ее.

Но телефон молчал…

Две машины — сверкающая, осанистая «Волга» и нарядный, верткий «Москвич», — вырвавшись из заградительных огней светофоров, стремительно мчались по ночному шоссе. Позади остался столб с надписью «Москва», и нельзя уже было различить за собой отдельные огни — низкое зимнее небо вспухало над городом золотисто-оранжевым облаком.

На передней за рулем сидел Стась, сосредоточенный, замкнутый. Рядом с ним — Нина, укрыв лицо и горло воротником. Ветер, играя мехом, щекотал кожу, заставлял щуриться. За их спинами полулежа устроились Маша и Женька.

Когда не было встречных машин, «Москвич» шел бок о бок с «Волгой». Эдвард, недавно получивший права, делал рискованные виражи, демонстрируя свою «классность».

Стась неодобрительно покачивал головой.

Машина подошла совсем близко, и Халида — девушка с восточными чертами лица — передала Женьке бутылку вина. Эдвард тотчас же дал полный газ — и поджарый голубой «Москвич» рванулся вперед, скрываясь за снежной пылью. Халида смеялась, показывая знаками — догоняйте! Ну что же вы?.. Но Стась не менял скорость.

Женька зубами открыл бутылку (пробка была, как на пивной, жестяная), извлек из кармана хрустальную рюмку на тоненькой ножке и начал всех обносить, расплескивая вино. Оно было кислое и холодное.

Когда очередь дошла до Стася, тот отказался.

— Боишься полисменов? На, соси лимон.

Но Стась не стал пить. Сегодня он был на редкость неразговорчив и хмур.

За последнее время Нина свыклась с дорогами, быстрой ездой, и кабина авто стала для нее чем-то обычным, даже необходимым, как и та комната, в которой она жила. Хочется постоянно быть в движении, видеть перед собой изгибающуюся ленту асфальта, огни встречных, с шумом разрывающих воздух машин. Это помогает ей забыть свою неустроенность, развеять мучительное ощущение одиночества…

Уже многие месяцы Нина не встречается с Костей и его друзьями. Прошли летние каникулы, снова начался учебный год, — и Костя ни разу ей не позвонил.

«Почему?.. Рассердился, увидев, с кем я дружу? Нельзя же так сразу, не поговорив!.. Или встречи на Девичке для него ничего не значили?»

Дважды она пыталась позвонить ему сама, но ее удерживала гордость.

«А что я ему скажу?.. Буду навязываться?.. Насильно мил не будешь… Да, да, — убеждала она себя, — все то, что связано с ним, это прошлое. Оно дорого, как и годы, прожитые в Кувшинском, но ничего не вернешь…»

И на душе было пусто, холодно.

«Костя, Костя… — думала она, глядя на быстро меняющийся пейзаж. — В нем много от славного сельского паренька, наивного, доверчивого; но есть в нем и то, что мне чуждо. Он жесток. Его жизнь в детстве и юности была труднее, чем у тех, с кем я сейчас близка, так разве в этом они повинны?.. Костя судит о человеке только по тому, какую ценность он представляет сейчас, сию минуту!.. Нет, человек, рано уверовавший в себя, в свои силы, часто несправедлив к тем, кто плутает».

Летом Нина проделала по автострадам тысячи километров. Побывала в Риге, в Крыму. Ее попутчиками были Стась и Маша. А дома в ее распоряжении находилась машина отца, которую он недавно купил, и Нина за короткий срок научилась ее водить.

Дмитрий Антонович радовался приезду дочери, но многое его и огорчало. Нина выделялась среди других яркостью платья и чем-то новым в манере держаться. По улицам ходила, словно никого не замечая, какой-то плывущей походкой, глядя поверх голов. В шуршащей короткой юбке, в кофте с открытыми плечами, она — хотела того или нет — казалась нескромной. Дмитрий Антонович однажды осторожно пошутил над ее туалетом. Нина, словно не поняв, объяснила: «Солнцем надо пользоваться. Мы так мало видим его». «М-да… в Москве это, может, и ничего, но у нас…» — начал было Дмитрий Антонович и замолчал, уловив на себе снисходительно-насмешливый взгляд. «Кто ее поймет — нынешнюю молодежь, щеголяющую разными причудами в одежде, жаргонными словечками…»

У отца с дочерью с трудом завязывался профессиональный разговор. Жадный до всего нового, Дмитрий Антонович расспрашивал: «А что нового в диагностике рака? О чем пишут зарубежные онкологи?..» Нина информировала, и не более. Со знанием дела, но сдержанно, сухо. Он, как на праздник, провел ее в новое помещение клиники — светлое, просторное! — наконец-то ему удалось избавиться от соседства с церквушкой; показал только что открытое отделение гамматерапии. Искал на лице дочери радость — и не находил. Что это — пресыщенность жителя столицы, которого на периферии трудно чем-либо удивить?.. Где тот полный любви и сострадания взгляд, который прежде загорался у нее, едва она переступала порог палаты?

По вечерам — в кино, в театр — Нину сопровождал Андрей Олегович. Они вместе уезжали за реку. Но больше ей нравилось бывать с его матерью, Клавдией Владимировной. Наверное, потому, что, рассказывая о себе, та охотно иронизировала, не выставляла свою жизнь за образец для подражания. Рядом с ней хотелось думать, сопоставлять.

…Мчится машина. Мелькают столбы, деревья. С ревом проносятся колонны грузовиков с затянутыми брезентом кузовами. За ящиками — люди в тулупах, заснеженные, иззябшие.

Стась начинает читать стихи — ровным бесстрастным голосом, чуть нараспев. Это даже не стихи — какие-то длинные ритмические периоды, возможно, тут же импровизируемые.

У него есть поэма о человеке, который впервые полетел в космос и затерялся там, не сумев вернуться на землю. Вечный холод и чернота неба вокруг; за стеклами иллюминаторов открываются незнакомые миры — пустыни из камня и песка, дышащие огнем; в оранжевых слепящих коронах они, облекаясь в форму огромных шаров, уплывают в бездонность пространства, чтобы превратиться в крошечные звездочки. И он снова один носится, носится, неприкаянный, не подвластный времени; наконец-то находит обитаемую планету, где все давным-давно идеально, законченно и прекрасно, но ничто не роднит его с ее счастливыми обитателями, и он без жалости покидает райские кущи, и опять один в пустоте; тоска студенит его взгляд, белит волосы, тоска по милой земле с ее кувшинковыми озерами, душистыми травами…

Нина смотрит на белесое небо, редкие звезды Стожаров, и ей кажется, что это она там заблудилась.

С Верой Антоновной у них давно нет понимания. Они не ссорятся, но какой-то холодок постоянно сквозит в их отношениях.

— Я старше тебя, и в моей жизни тоже не все было гладко. То, что происходит с тобой, наверно, знакомо и мне. Я бы охотно помогла тебе… — как-то попыталась Вера Антоновна вызвать ее на откровенность.

— Мне не нужно никакой помощи, — отчужденно ответила Нина.

— Хорошо. Буду откровенна… — Вера Антоновна помедлила, затрудняясь, нужно ли это говорить. — Твой отец поручил мне тебя. Он просил подробно обо всем сообщать ему, ничего не скрывая.

— Сообщайте. Пожалуйста.

— Я никогда и ничего не писала, кроме как — у нас все в порядке, Нина здорова. Но дальше скрывать не могу. Ответственность ляжет и на меня.

— Ах, ответственность, ответственность! А нельзя ли без нее? Дайте человеку возможность просто пожить! Самому! Не учите без конца, как и что делать! Растут же деревья в лесу!

— А сколько там уродливых, изогнутых или совсем погибших на корню?

— А эти, что в скверах, однообразные до убожества, чем они лучше? Их поливают, подстригают, о них заботятся, а мне они противны! Противны!

— Да что с тобой происходит?

— Не знаю!..

Нина и в самом деле не знала, что с нею такое.

…Дорога выгнулась и круто пошла на подъем. Впереди показались густые клубы черного дыма. Они поднимались как раз над полотном шоссе.

— Что это? — спросила Нина.

Стась недоуменно приподнял и опустил плечи.

— Завод? Но откуда тут завод?

— Пожар?..

— Братцы! — завопил Женька. — А что, если это атомный гриб? А что, если уже началось? Последний миг, короткий миг, тебя мы не упустим! — и он прямо из горлышка стал лить вино в рот себе и Маше. — Целуй меня! Целуй, пока еще не поздно!

Машина взлетела на холм и дым приблизился, но надо было сделать еще несколько спусков и подъемов, чтобы понять, что же это такое. Черные клубы спиралеобразно ввинчивались в небо, потом, прибиваемые ветром, расстилались едкой хмарью по земле. Последние сто метров машина шла словно в дымовой завесе. Нестерпимо пахло жженой резиной. И тут глазам неожиданно открылось печальное зрелище — остов догорающего «Москвича». У Нины кольнуло в сердце: «Неужели Эдвард…» Неведомо откуда взявшиеся пожарники хлестали легковушку из шлангов — вяло, по привычке, понимая, что проку от этого никакого. Чертыхались. А в стороне, огненно-кумачовая, начищенная до блеска, стояла их машина. Было такое впечатление, что здесь произошел поединок, и она, вышедшая невредимой, победно гудела, злобно глядя глазами-фарами на поверженного врага.

— Эдвард! — крикнула Маша, и все увидели, как на обочине, по колено в закоптившемся снегу, стоит Эдвард, не принимая никакого участия в тушении, а чуть левее — пугливо съежившаяся Халида. Пожарники то и дело отпускали в их адрес соленые словечки.

— Что случилось? — Стась вышел из машины, сильно хлопнув дверцей.

— Я… с мотором что-то… — начал объяснять Эдвард. Руки его скрючились от мороза. — Я поднял капот и стал осматривать, а тут… вспыхнуло. Едва успел отбежать.

— Идиот! Что же ты не сбивал пламя?

— Я не знал, как…

Пожарники быстро закончили свое дело. Старший спросил хрипловато-простуженным голосом:

— Отцовская? Без спросу брал?

— Нет… Почему же… У меня права… — Эдвард лез посиневшей рукой в карман и никак не мог попасть.

— Ты… Со всеми потрохами не стоишь загубленного добра! — зло ругнулся один из бойцов, мешковато-громоздкий, с сердитым выражением рябого лица.

— Митрофанов, не выражаться! — оборвал его старший.

Бойцы скатали рукава и заняли свои места в машине.

— А как же с ними? — старший озабоченно поскреб щетину на скуле.

— Пускай тут ночуют!

— Драпайте пешочком!

— В лес бы их, на обрубку сучьев! В колхоз!..

Стась подошел к старшему и сказал:

— Они поедут с нами.

Эдвард и Халида, обрадовавшись, тотчас же залезли в машину.

— Вы что же — одна компания? — насторожился старший, обходя вокруг «Волги». — А ну, покажь документы! Куда едете? Вшестером нельзя!

Но Стась уже включил скорость, и машина ринулась в темноту.

Эдвард сидел в ногах — оцепенело, прижав застывшие кулаки к подбородку. Все понимали его состояние. Загубил новенькую машину! Что ждет его дома? Что скажет отец? А мать?..

Маша с тревогой и каким-то брезгливым состраданием смотрела на брата.

Никто не оглянулся на место катастрофы, где чернел скелет сгоревшего «Москвича».

— Не травмируй себе мозги, старик. Все идет к одному концу, — вяло утешал Эдварда Женька.

И снова лента дороги, укатанная до блеска, бегущая по неподвижной зыби заснеженных холмов.

«Куда мы сегодня едем?» — подумала Нина, но не стала спрашивать: не все ли равно — куда. Главное — не сидеть дома… А на душе от случившегося было неприятно.

Свернули с шоссе на узкую дорогу, огороженную с одной стороны дощатым забором, и стали углубляться в лес… Легкий толчок…

— Приехали.

Стась губами извлек из пачки сигарету. Его глаза были напряжены и ни на кого не глядели.

— Ты надолго? — обратилась к нему Маша.

Она, очевидно, была в курсе его дел и тоже заметно волновалась ожиданием чего-то одинаково важного как для него, так и для нее.

— На час, если не задержит, — ответил он, поджигая сигарету. — Да тише вы! — прикрикнул на Женьку и Халиду, которые затеяли возню, сталкивая друг друга в сугроб.

Нина только сейчас обратила внимание на ворота: «Дом творчества композиторов». Надпись ниже воспрещала вход посторонним лицам, еще одна — грозила злыми собаками.

Эдвард, последним выбравшийся из машины, зябко нахохлившись, обошел вокруг «Волги», остановился в нерешительности возле мотора.

— Отойди! — крикнул Стась, и он послушно удалился. — Прекрасный пол, следуйте за мной, чтоб не застыть. Женька, а ты останешься с ним.

— Что-о?

— Пешком обратно пойдешь, если он еще раз учудит?

— Да я тут сдохну от скуки! Пусть и она тоже! — и он схватил за руку Халиду.

— Ну нет, Женюрочка! Нет! — смеясь, вырвалась она. — Такой случай я не могу упустить даже ради тебя! Маэстро с мировым именем! А вдруг я ему понравлюсь, и он напишет — «Я помню чудное мгновенье».

Ворота были закрыты, но Стась знал лазейку — он здесь уже бывал, — и девушки вслед за ним проникли на территорию Дома творчества.

В лесу стояли острокрышие коттеджи, соединенные узкими дорожками. Вдоль них — кое-где лавочки, полузанесенные снегом. Следы чьих-то ног, лыжня. Сугробы усыпаны еловыми шишками и хвоей. Тихо, пустынно. Слабый ветер осыпает с вершин сухой, как песок, снег.

Подошли к одному из коттеджей, поднялись на крылечко. Изнутри доносились звуки рояля. Кто-то упрямо повторял начало музыкальной фразы, неожиданно обрывавшейся на одном и том же месте. Возможно, продолжение еще и не существовало.

Стась скомкал сигарету и постучал в дверь.

— Хэлло! Кто там? — раздался властный голос, и буква «о» прозвучала широко, как у оперного певца.

— Я, Виталий Львович!

— А, Станислав. — Дверь распахнулась. — Заходи, заходи! О, да ты в сопровождении фей-вдохновительниц?

В домике были открыты окна, и свежий морозный воздух вливался в него вместе с запахами хвои и снега. Всюду разбросаны ноты. На стуле электрическая плитка, а на ней — в ковшичке — кипятится кофе, крепко заваренный, черный. Хозяин, среднего роста, плечистый, одет в желтую меховую куртку. Он то ли сердит, то ли у него постоянно такое выражение. Брови кустистые, голова лохматая, и весь какой-то заросший. Линии носа, губ и бровей таят в себе что-то львиное.

Нина с интересом разглядывала обстановку — так вот где творят композиторы!.. Маша, быстро освоившись, восторженно-приподнятым тоном заговорила о новой музыке, о русской природе, всегда вдохновлявшей художников, но композитор, послушав с полминуты, бесцеремонно перебил ее и обратился к Стасю:

— Так получилось, дружище, что я взял для кантаты другие слова. Твои… — пощелкал пальцами обеих рук, — не рождали мелодию, жестковаты. И там есть такое, с чем я просто не согласен. В тексте подчеркнуто, увидишь.

— Неужели по-прежнему все — ура? — вспылил Стась, и на его худых скулах задвигались желваки.

Композитор поморщился, как бы говоря: «Ну вот, опять ты!»

— Можно и без ура, но… зачем же этакая дразнящая гусей интонация? Она у тебя во всех стихах! Во всех! Этим ты и жив! Ты наловчился, как бы точнее выразиться… — снова пощелкивание пальцами. — О! Подавать эффектные реплики во время скучного доклада. Аудитория это любит, и на тебя обратили внимание. И от тебя уже ждут настоящего слова! Так встань и скажи, если можешь!

— И скажу! — все упрямство Стася собралось вокруг тонких поджатых губ.

— Ради бога! Ради бога! И тогда приходи! А сейчас мне некогда! Очень некогда!

На крыльце Стась задержался и торопливо — на мелкие клочья — разорвал возвращенный ему текст. Порхая белыми мотыльками, клочки бумаги садились на снег. Стась был разозлен, расстроен. Нине хотелось поднять клочки и прочитать — что же такое он сочинил и почему у него это забраковали?..

Все медленно, цепочкой, возвращались к машине. Стась молчал, молчала и Маша. Она тоже была огорчена.

— Хамло! — ругнулась Халида. — Даже не соизволил познакомиться! Да и чем он знаменит? Чем?.. Ну, кто его знает на Западе?..

Из коттеджей, мимо которых они проходили, слышались то веселые, то торжественные звуки, и не трудно было догадаться, где сочиняется опера, где симфония, а где непритязательная песенка для эстрады.

Что-то вдруг больно-больно защемило в душе Нины…

* * *

Смолье пылало жарко. Огонь долго таился за клубами дыма, едкого, забивающего горло, и казалось, что затея разжечь костер напрасна — сучья сырые, а вокруг метровые сугробы снега. Но вот с ветки на ветку начали перебегать рыжие зверьки, пламя рванулось ввысь, и дыма как не бывало.

В тот же миг все изменилось вокруг: небо из белесого стало темно-синим, серый сумрак ночи — черным, полным таинственности. Отойди на несколько шагов — и тьма поглотит тебя. А огонь уже полощется над головой. Пожухлые прошлогодние листья раскидистой березы корежатся от жары, свертываясь в трубочки, и неожиданно вспыхивают яркими звездочками.

— Кидайте еще! Больше! Больше!.. — кричит Стась, и первый лезет в темноту, треща валежником.

Это ему пришла в голову мысль развести в лесу костер, рядом с шоссе. Никто его не поддержал, но он упрямо остановил машину и полез в сугробы. Когда образовалась мало-мальски пригодная тропинка, Маша принесла из машины картонку, в которой оказались бутерброды, банки с консервами, несколько бутылок вина.

— Стась! Что же ты молчал? — вопил Женька.

— А сладкое что-нибудь есть? Сладкого!.. — смеясь, звонко кричала Халида и по-детски хлопала в ладошки.

Эдвард с того момента, как его посадили в машину, еще не произнес ни единого слова, и теперь также молча таскал хворост, разгребал ногами снег. Когда Стась разлил в картонные стаканчики вино, он схватил свой, чуть не раздавив, и торопливо опрокинул в рот, не дожидаясь тоста.

— Друзья! — приподнято начал Стась, вытянув руку со стаканчиком к огню. — Мы первые люди, что, потерпев крушение, высадились на неведомой никому планете. Вы видите эти причудливые деревья медно-красного цвета! Видите снега, словно окрашенные кровью! Мрак вокруг нас, и никто не знает, что ожидает нас завтра. Эй, кто подстерегает нас в этой кромешной мгле? — крикнул он в ночь, и мурашки побежали у всех по телу. Халида тонюсенько взвизгнула и прижалась к Нине. — Мы ничего не боимся! Нам нет возврата назад, мы все погибаем, но — гори, наш костер!

— Гори-и!.. — дружно подхватили все, кроме Эдварда.

От первого глотка у Нины заломило зубы, но жидкость проникла внутрь — и тепло опьянения ударило в голову. И ей вдруг все стало нравиться: и костер, и эта затея с ужином на морозе. Молодец Стась! Другой привез бы в ресторан, где все привычное, обыденное. А он такое придумал — пить среди сугробов у костра! И она вместе с другими кричала «Гори!».

— Стась, а если это Марс? Как думаешь, есть тут свой Бродвей? Прошвырнуться бы с марсианкой! — возбужденно острил Женька.

— А чем это не марсианка? — и Стась подтолкнул к нему восторженно взвизгивающую Халиду.

Расселись вокруг костра — кто на корточках, кто на притащенные коряги. С аппетитом вычищали консервные банки, и даже приторное масло вымакивали кусками хлеба. Казалось, не будет конца этому насыщению.

— Что еще можно съесть?

— И мне колбасы! И мне!

— Хлеба-а!

— Если мне больше ничего не дадут, я займусь людоедством! — прорычал Женька, с раскрытой пастью набросившись на Халиду.

— А где сладкое? Где сладкое? — закатывалась она от смеха.

Стась, страшно всех интригуя, неторопливо стал извлекать что-то из коробки. В руках у него оказались пачки сибирских пельменей.

— А-а! — завыли и застонали все.

— А в чем варить?

— Да! В чем?

— Где взять воду?

В машине нашелся и котелок. В нем растопили снег. Скоро вода забила ключом, и в нее опустили первую порцию пельменей.

— А ложка где? Вилки?..

— Ложки и вилок нет! Зачищайте ветки! Вот нож!

— Еще вина!

— Всем водки! И марсианкам!..

Нина глянула на Машу, и ее поразило, что та стала какой-то безучастной ко всему. Подперев руками щеки, глядела, не мигая, на алые языки огня.

— Маша, я хочу с тобой выпить!

— Не надо больше, — ответила Маша тихо.

— Хочу! Белого!

Им налили. Но Маша чуть отпила и плеснула остатки в костер. Спирт вспыхнул на углях голубым пламенем. Нине это понравилось, и она последовала ее примеру.

— Что вы делаете? — запротестовал Женька.

Отобрал у них бутылку и остатки разделил с Эдвардом.

— Маша, почему ты такая?

— Да так… Костер… Хорошо. Когда-то мы вот так же у пионерского костра сидели… в Артеке.

— Зачем ты об этом сейчас?

— Вспомнилось… — усмехнулась грустно.

— Не надо.

— Не надо, — согласилась она; помолчав, продолжила: — Вот я… рисую, леплю, а потом… — словно что-то разорвала и кинула на снег.

Меж тем Женька поддел сырой пельмень на ветку и сунул его на угли. Он подрумянился, засочился соком. Женька, обжигаясь, рыча, стал уверять, что ничего подобного еще не едал. Другие стали делать то же.

Эдвард, так долго молчавший, неожиданно с диким мяуканьем полез на ближайшую березу и прыгнул оттуда вниз головой. Застрял в снегу, дрыгая ногами. Это всех рассмешило. Стась включил дорожный радиоприемник, настроился на какую-то синкопированную музыку.

— Стась! А что тебе сказал этот классик? — спросил Женька.

— Не хочу об этом!

— Не в его духе? Да? — настаивал Женька.

— Да, не в его.

— Пошли ему морду набьем! — угроза была нешуточной.

Стась досадливо поморщился.

— Ты начхай на его мнение!.. То, что делают старики, дряхло, как мир, и никому не нужно! Да! И ты еще докажешь свое! Засели лауреаты на Олимпе и поют без конца про радугу-дугу да Наташ с голубыми косынками за околицей!.. Ты видел когда-нибудь эту околицу? И я нет! Зато околесицей сыт! По горло! Сейчас надо все другое! Иначе!.. Прочти, что у тебя забраковали!

— Да, да, прочти!

Стась упирался недолго — прочитал, и это всем понравилось.

Еще выпили вина и начали кружиться вокруг костра. Но снег рыхлился и ничего, кроме топтания, не получалось.

— Маша, пошли на дорогу! — предложил Стась.

— Не хочу.

— Почему?

— Я еще у костра посижу…

Стась обиделся, — он всегда становился обидчивым и капризным после чтения своих стихов; схватил за руку Нину, и они побежали в темноту.

Ночное шоссе было безлюдно. Темнеющей полосой оно пересекало белую равнину. Музыка сюда доносилась слабо, зато грунт под ногами был твердый, и они начали бешеное кружение.

Порой из мрака выкатывалась автомашина, еще издали тараща на них слепящие фары, и ими овладевал восторг: что подумают люди, увидев парочку, танцующую на пустынной дороге, в ста километрах от города? Не примут ли они их за лесных духов, прокравшихся сюда из чащоб и оврагов?.. Машины объезжали стороной, но один шофер — на чадящем соляркой самосвале, — очевидно разозлившись, дал полный газ и чуть не сбил их. Отскочили из-под самых колес. Свалились в снег — и им стало еще веселее от этого. Смерть была рядом, но они ее не испугались!

И эта ночь, и снега, и танец на дороге, и звезды над головой — все было столь фантастическим, что Нине подумалось: может, она и впрямь на другой планете?.. Никогда еще она не выпивала за один раз столько вина… Вечно бы так кружиться и кружиться, ни о чем не думая…

Неожиданно ей показалось, что на них кто-то смотрит из темноты. Да, да, смотрит настойчиво, упорно. Следит за их кружением. Нина встряхивала головой — что за мистика! — и еще громче смеялась, но это ощущение усиливалось, перерастало в уверенность.

Она замедлила движение, остановилась.

Возле дороги — метрах в десяти — посреди снежной чистоты и нетронутости стоял… (Нина напрягла зрение) стоял солдат с автоматом в руках, в плащ-палатке; голова его была обнажена и чуть склонена…

Ночь и мороз. Люди все в селах и городах. Ужинают. Спят. Семьями. В тепле. А он, один в зимней ночи, стоит недвижимо. Над теми стоит, кто вот в такие же холода, может, в такую же глухую пору, пал под пулями…

Что-то величественное было в его неподвижности, в его окаменелости. Он как бы чутко прислушивался, как бы чувствовал тех, кто был под ним, каменным солдатом — их подобием, их надгробием…

— Ты что, Нина? — Стась дернул ее за руку. — Чего испугалась? Ну!

Нина вырвалась из его рук, отбежала на несколько шагов — и как-то по-иному, совсем другими глазами посмотрела вокруг себя.

Снега, снега… Чернеют перелески. Звезды над головой немерцающие, тихие. И везде, во всем — такое молчание, такое спокойствие. В этой ночи все словно сговорилось не тревожить печаль каменного солдата по его товарищам, по самому себе… И как же дико режут эту тишину сиплая, квакающая музыка и вопли, несущиеся от костра, где рыжее пламя пожирает ночь! Звон стекла — это бьют бутылки о стволы берез Женька и Эдвард. Они дикарями топчутся у костра, орут, визжат, мяукают, гавкают. «Да тише вы! Как вы смеете?» — хочется закричать Нине. Она никак не может оторвать глаз от каменного солдата.

— Ну, что же ты? Что? — Стась, недоумевая, глядит то на нее, то на памятник. — Ну!

Она вновь отстранилась от него.

— Куда ты? — еще раз попытался он удержать ее возле себя, но Нина резко вырвалась и пошла прочь по пустынной дороге.

Стась, оставшись один, молча глядел ей вслед, пока ее фигурка не растворилась в мглистом сумраке…

Нина не прошла и километра, как увидела еще один памятник — на склоне поросшего лесом холма. К нему вели каменные ступени, кем-то заботливо расчищенные от снега. А вокруг — та же печаль, то же молчание… Сюда уже не доносились крики — и Нина, не шелохнувшись, долго смотрела на солдата, как бы силясь понять, что же он сейчас чувствует, о чем думает…

«Я в тех местах, где шли бои за Москву… В октябре сорок первого. Я жила тогда в Кувшинском… Так вот они, эти места! Каждое утро мы слушали радио… да, да, о том, что происходило на этих полях…»

Стоять бы так же бездыханно, долго, как и он, слушать ночь, слушать шелест елей и сосен, шорохи поземки — и тогда, может быть, и она уловила бы то, к чему так чутко прислушивался каменный солдат, то, чего не улавливала она, живая…

* * *

Иногда ночь может затянуться до бесконечности. Наверно, в такие ночи по земле бродит отчаяние, когда до рассвета еще далеко, все живое, спит, только ты глядишь в потолок сухими от бессонницы глазами, и мысли, мысли горячат сердце, а оно — устало, бьется с перебоями, и голова тоже устала. Но ты никак не можешь уснуть и клянешь себя, придумываешь разные хитрости, чтобы заманить сон — шепчешь цифры, глядишь в одну точку, не мигая, до ломоты в глазах…

Нина встала с постели и подошла к окну. Город показался ей пустым, точно вымершим; крыши домов — словно каменные надгробья, высотные дома — обелиски из мрамора…

Села на стул, подтянув коленки к подбородку, как любила делать в детстве. Тогда, в Кувшинском, ее тоже мучила бессонница. Отец с матерью уехали на фронт, и она тосковала, оставшись у чужих людей, долго не могла к ним привыкнуть.

Боясь скрипнуть половицей, в надернутых на босу ногу подшитых валенках подходила к окошку и глядела на переметенную синими суметами деревенскую улицу. Где-то поблизости лязгают гусеницы танков, рвутся бомбы, — начинало чудиться ей, — ползут оврагом к домам раненые. Куда бы их спрятать?.. На сеновал! Да, на сеновал! Там не найдут!» И она тащит их по крутой лесенке, изнемогая от усталости. Ей помогают Ваня Петряев и Нюся Колобова. Вдруг в деревню врываются на мотоциклах фашисты! Они почему-то Нине никак не представлялись живыми людьми, это — скелеты в касках и мундирах. «Ты партизанка?» — грозно спрашивал главный, с желтыми зубами. На его груди награды — повешенные человечки. «Да! Я партизанка!» И она гордо умирала под выстрелами, прижимая к горячим ранам, как цыганка Радда, окровавленную косу…

И часто только пение петухов выводило ее из мира этих фантазий. А по утрам даже не болела голова, и весь день проходил как-то легко. Она помогала Полине Алексеевне пилить дрова, разгребала деревянной лопатой тропу во дворе.

А сейчас и по утрам, и весь день ломит голову. Трудно на чем-либо сосредоточиться. Лишь в те часы, когда к ней приходят ее подопечные — в ее «филиал», — она оживляется. А так — тоскливо, гадко…

Нина машинально взяла со столика шкатулку — подарок Лен-си. Повертела в руках. Что в ней?.. Где потайной замочек, все еще не разгаданный?..

Вот так же трудно порой разгадать и себя. Что-то есть в тебе, чем ты ценен, неповторим, — но что?

А стеклянный грачонок куда-то исчез. Пропал. Нет его ни в карманах, ни в комнате.

«Где я доставала его в последний раз?.. В кафе. Да, в кафе, когда ужинала с Костей. Значит, там и потеряла. Начался скандал — и его уронили, растоптали…»

И хоть глупо верить в чудодейственную силу чего бы то ни было, ей не по себе от мысли, что подарок матери потерян.

«Тетя Вера наверняка заметила тогда, что я вернулась из загородной поездки пьяная. Сообщила ли она об этом отцу?..»

Ночью Нину тошнило; несколько раз, крадучись, она пробиралась в туалет. А потом — бессонница. В голову лезло что-то невообразимое: наполовину — явь, наполовину — бред…

Давно Нине хочется побывать в Польше — на могиле матери. И вот ей кажется, что ее желание сбылось: трепетная, с пучком полевых цветов она приходит на могилу, где тишину стережет каменный солдат с автоматом. Наклоняется, чтобы поцеловать холодные плиты. Но тут появляется Стась с компанией, и она, увидев их, первая кидается в дикий танец. Крутится, извивается, делая бесстыдные движения. И в ее руках уже не цветы — бутылки! Она разбивает их о надгробье. «Выродки!» — кричит каменный солдат (у него лицо того разгневанного пожарника) и строчит по ним из автомата…

По ночам тетя Вера подходит к ее дверям.

«Неужели я кричу во сне?..»

А за завтраком тетя Вера все словно хочет о чем-то спросить, но не решается. Очевидно, помнит прежнюю неудачу.

Звонила несколько раз Маша, потом и Стась. «Почему тебя не видно? Наша явочная там же — Маяковская, на ступенях перед метро!» Но Нина сказалась больной. Так ответила раз, два, это звучало уже отказом, и они оставили ее в покое.

И вдруг Нине захотелось повидать Костю, побыть с ним. Пройтись рядом знакомыми бульварами, спросить, что же произошло меж ними, если он ни разу за эти полгода — ни разу! — не вспомнил о ней.

«Ведь было же у нас что-то настоящее! У меня, во всяком случае, — да! И я не хотела разрыва.

Что же произошло с ним?

И разве может он судить обо мне по таким, как Женька, как Славка? Я и сама знаю им цену.

Выходит — не любит. Не любит… Да, во время нашей последней встречи — в кафе — он слушал меня, а сам думал о чем-то другом…

Ну, и не надо. Не надо.

А что, если он, как Ладо, заболел, а я ничего не знаю об этом? Разве не могло такое случиться? Поехал на практику — и заболел! Возможно, его и в Москве сейчас нет…»

В один из таких тревожных декабрьских вечеров, когда Нина обдумывала все это — в сотый, в тысячный раз! — она, уже приготовившаяся ко сну, встала с постели и начала торопливо одеваться.

— Я скоро вернусь! Мне надо найти одного человека! — ответила она на безмолвный вопрос Веры Антоновны и выбежала на улицу.

Еще совсем недавно Маргарита Алексеевна воспринимала окружающее лишь в мрачных тонах: она сердилась на сестер и нянюшек, которые были внимательны к ней в палате, а за стеной шушукались, хихикали, разговаривая о разных пустяках, и это здесь, где десятки людей живут в мучительном ожидании смерти.

Но вот операция прошла, страх за жизнь осел, как муть в протоке, и в душе, умиротворенной, успокоившейся, все вновь стало отражаться удивительным разноцветием. И Маргариту Алексеевну уже не раздражали смешки за стеной, наоборот — она чутко прислушивалась к тому, о чем там говорили.

— Грачей-то! Грачей-то опять сколько! — восклицает Женя.

— Зорить надо гнезда, — ворчит няня Глафира Ефимовна, собирая склянки с анализами. — Никакого покоя больным от оглашенных.

Женя тонюсенько смеется и рассказывает:

— В прошлом годе зорили, так умора!.. Дмитрий Антонович нанял парней из гаража. Целый выходной лазили по деревьям. Один все штаны в ремки исполосовал! Пришли в день получки за расчетом, а Дмитрий Антонович им: «Давайте-ка, молодцы, я на вашу работу посмотрю». Вышли на крыльцо, а там — все гнезда на прежних местах! «Что же это вы, братья-разбойники, обманом занимаетесь?» А парни и глаза вылупили: «Дмитрий Антонович, мы все посбросали: ни одного не оставили!» — Женя очень точно передавала строгость Дмитрия Антоновича и изумление незадачливых парней. — А оказывается, грачи-то не будь плохи — всю паклю да ветки, что у них поскидали, обратно за это время подняли. И пошла опять работа! Все пришлось сжечь на кострах, чтобы еще раз не сыграли такую шутку!..

Когда в палату входит Дмитрий Антонович, Маргарита Алексеевна потихоньку натягивает простыню до подбородка, и ее глаза округляются. Она все еще не может привыкнуть к мысли, что этот человек видел ее наготу. Обычные вопросы смущают, и она почему-то волнуется. Это состояние передается и ему: если других женщин он осматривает всегда сам, то ее осмотр часто поручает Андрею Олеговичу. И она — удивительно — бывает совершенно спокойна, когда ею занимается молодой хирург.

Маргарита Алексеевна, теряясь, испытывая смущение, все никак не может найти удобный момент, чтобы поблагодарить Дмитрия Антоновича за свое избавление от страха. Так и хочется тронуть его за руку — крепкую, с сильными пальцами.

«А ведь он совсем не такой, каким я представляла его после первой встречи!»

Крупный, с резкими чертами лица, он слушал тогда ее вежливо, не перебивая, убежденный в душе, что весь их разговор ни к чему — простая трата драгоценного времени, — но как хозяин дома и родитель дочери-ученицы, не мог этого выразить вслух. Маргарита Алексеевна, интуитивно почувствовав это, обиделась, впрочем, тоже не подала виду и заторопилась, ловя себя на мысли, что робеет перед этим человеком, о котором много слышала и чья профессия вызывала у нее смешанное чувство боязни и уважения.

Если бы она вела эту беседу в школе, то держалась бы иначе, увереннее, а тут окружающая обстановка угнетала ее стеллажами книг с непонятными названиями, массивной мебелью из мореного дуба; кресло с высокой спинкой и подлокотниками словно обхватило ее за бока и не намерено было отпускать.

— Вы лестно отзываетесь о моей дочери. Это приятно, — Дмитрий Антонович провел рукой по коротко подстриженным волосам. — Но ведь Нина уже давно решила стать врачом.

— Сама?

— Разумеется.

Маргарита Алексеевна подумала, что ей, если она не намерена сдавать свои позиции без боя, лучше не смотреть по сторонам, а особенно на руку хирурга — худощавую, с длинными пальцами. При взгляде на нее поневоле мерещились простыни в пятнах крови, вспоротые скальпелем животы.

— И давно Нина так решила?

— Я уже сказал. Это ее мечта детства.

— Да?

— Да.

Короткие, колкие вопросы раздражали Дмитрия Антоновича, но Маргарита Алексеевна уже не могла удержаться. Ее, в свою очередь, начинал раздражать самоуверенный вид этого человека, и ей хотелось разрушить его каменную непроницаемость.

— Мечта детства… Хм! Не кажется ли вам, что это звучит немножко забавно по отношению к четырнадцатилетней девочке?

— Не кажется. В юности мы все увлекаемся, и прежде всего тем, что лежит на поверхности и сулит аплодисменты. Кто из нас не баловался стишатами, не пробовал петь, танцевать, рисовать?

— Вы считаете, что все это легко дается? — уже задыхаясь от охватившего ее возмущения, перебила его Маргарита Алексеевна, но он, как бы не расслышав вопроса, продолжал прежним тоном:

— Кто не мнил себя новым Лермонтовым, Чайковским, Репиным, Ермоловой? И если хотите знать мое мнение, то да — легко. Повторяю: легко! Мальчик Моцарт имел мировую славу, безусые юнцы поэты создают шедевры. Что-то я ничего подобного не наблюдал в другой области человеческой деятельности… ни мальчиков Пироговых, ни юнцов Ньютонов. Погодите! Дайте мне сказать! — остановил он ее жестом. — Вот и Нина. Это все от возраста. И я ее нисколько не осуждаю. У девочки выработались тонкие артистические руки, что в нашем деле немаловажно. («Уж не для этого ли он учил ее музыке? Чудовище!»). Но мы с вами умудрены опытом и должны видеть дальше. Я не сторонник того, чтобы моя дочь увеличила число неудачников и дилетантов. И зачем, если у нее истинный талант к медицине?

— А если обнаружится, что это не так?

— Ну, знаете ли… мне лучше знать. Я ее отец.

— А я семь лет учила Нину!

Разговор все меньше походил на тот, на который рассчитывала Маргарита Алексеевна, когда шла сюда. Ей думалось, что он будет задушевный, вполне откровенный, побуждаемый обоюдным желанием помочь девочке найти призвание.

Была ли в этом виновата она, не сумевшая задать верный тон беседе, или же он, холодноватый и властный, только разговор все больше уклонялся от существа. Маргарита Алексеевна уже не могла не перечить. Она видела у Дмитрия Антоновича профессиональную кастовость: только медицина и только то, что имеет к ней непосредственное отношение, заслуживает внимания.

И она, всю жизнь отдавшая музыке, не могла не возмутиться. В ней самой заговорила та же кастовость.

— Меня поражает ваш взгляд на искусство! Да я, если хотите знать, не верю ни в одного вашего ученого, если он не плакал, слушая симфонию Чайковского! Да, да!.. (Дмитрий Антонович вежливо рассмеялся, и Маргарита Алексеевна глянула на него с ненавистью). Он будет сух в своей области и… просто бездарен! Без-дарен! — от обиды, что она ничего не может доказать, у нее на глазах выступили слезы. — Ну, ладно. Ну, ладно… — успокаивала она себя. — Предположим, Нина не будет ни композитором, ни пианисткой, но из нее — я абсолютно уверена! — получится хороший педагог.

— Вот видите! — торжествующе перебил ее Дмитрий Антонович. — Вы уже сделали шаг назад. А что, если жизнь вынудит отступить еще дальше? Где гарантия, что из нее выйдет педагог?

— А где ваша гарантия, что из нее получится врач?

— Есть! Она есть! — твердо произнес Дмитрий Антонович и приподнялся из-за стола. — В нашем роду не было ни одного музыканта-профессионала, а вот всех врачей, пожалуй, и не перечтешь! Это у нас в крови!

Маргарита Алексеевна чувствовала, что ей ни в чем не переубедить этого человека. И все же она верила в свою победу: ведь Нина возьмет ее сторону! Непременно возьмет!..

Сейчас, вспоминая обо всем уже без горечи, она не испытывала неприязни к Дмитрию Антоновичу. Кто знает, — возможно, прав был он. Ведь труд врача так прекрасен!

— Дмитрий Антонович, что же вы ничего не расскажете мне о Нине? Как она учится? — однажды спросила Маргарита Алексеевна ровным, спокойным голосом, зная наперед, что этот вопрос и этот тон будут ему приятны. Это значит, что все старое позабыто, между ними мир. Ей и в самом деле не хотелось больше бороться, отстаивать свою правоту.

— У Нины все отлично. Надеюсь в скором времени увидеть ее здесь своим помощником.

— Я рада, — ответила Маргарита Алексеевна.

Она и действительно была рада. Пускай все в мире будет ясно и гармонично! Хотелось видеть вокруг себя как можно больше счастливых людей… В палате умерла женщина. Она лежала давно, ей сделали несколько безуспешных операций. И даже этот факт не испортил настроения Маргариты Алексеевны. Все объяснялось просто: женщина была стара, придет старость и ко мне, но сейчас я еще достаточно молода, чтобы жить и радоваться этому.

По просьбе выздоравливающих открыли дверь на веранду, и Маргарита Алексеевна часто уходила туда. Ее предупреждали, что она может простудиться, но трудно было оставаться в пропитанной йодоформом палате, когда на улице вприпрыжку бежали ручьи, солнце топило последние снега, и на припеке, сквозь прошлогодние листья, из почвы пробивались первые травинки.

Взяв книгу, Маргарита Алексеевна садилась поближе к стене, в закуток. Но читалось с трудом. Все ее отвлекало.

Проехала подвода. Это везут белье в стирку. Брызги из-под копыт лошади разлетаются во все стороны. Широкая спина ее лоснится от пота. Перебежала дорогу пятнистая кошка, прыгнула через лужицу на сухое место и брезгливо отряхнула лапки-подушечки.

Отчего это слезы так и накатываются на глаза? Виноваты ли в этом слепящие белизной, высвеченные до сияния страницы или же эта лошадь-работяга, бодро шагающая по размытой дороге, кошка на прогретой лучами завалинке или же зеленые острия травинок — все то живое, что сродни ей, человеку?

В перерывы между операциями на веранду иногда выходит Андрей Олегович. Он останавливается всегда на одном и том же месте — возле колонны; взявшись за нее рукой, смотрит на голубой клин неба, вычерченный крышами, но глаза его не отдыхают, в них — напряженная мысль; сигарета, машинально извлеченная из кармана, остается неприкуренной.

— Андрей Олегович! Вы опять здесь? — это кричит Женя. Она зовет его обратно в операционную, каждый раз кидая в сторону Маргариты Алексеевны взгляд, полный мрачной подозрительности.

— Больная, шли бы в палату! Вот простынете — тогда отвечай за вас! — обращается Женя уже к ней.

Судя по интонации, ей нравится произносить слово «больная».

«Уж не ревнует ли она ко мне? — грустно усмехается Маргарита Алексеевна. — Чудачка. Ему от силы лет двадцать семь, а мне…»

И так всякий раз: стоит Андрею Олеговичу задержаться на веранде, как следом вбегает быстроногим куликом Женя — ловкая, аккуратненькая. И Маргарите Алексеевне стало жаль девушку. Вот — любит, а он и не замечает этого. А ведь она миленькая, всегда жизнерадостная. Ямочки на ее щечках не исчезают даже тогда, когда она хмурится. Маргарите Алексеевне захотелось как-то помочь Жене.

— Андрей Олегович! — окликнула она однажды хирурга, когда тот появился в дверях.

Андрей Олегович подошел к ней, вопрошающе глядя в глаза и в то же время не переставая думать о чем-то своем.

— Вышли чистым воздухом подышать?

— Да, — ответил он не сразу. — Когда глотнешь кислороду, эта система работает исправней, — дотронулся рукой до лба.

Маргарита Алексеевна рассмеялась.

— У вас, я вижу, хорошее настроение? — его глаза тоже чуть потеплели.

— Разве весной оно может быть плохим?.. Глядите, морозец еще сковывает лужицы. Хорошо рано утром идти на работу. Да? Идешь — словно леденцами хрустишь. Так вкусно! — снова засмеялась. — А под ледком ручеек торопится вместе с тобой. И травинки в воде колеблются, будто тоже бегут.

— У меня настроение от времени года не зависит.

— От чего же оно у вас зависит?

— От чего? — помедлил он с ответом. — Работа ладится, вот и настроение соответствующее. Ну, а если нет, то никакие травинки и ручейки не исправят.

Из дверей выглянула Женя — деловито-строгая, тоненькие бровки вытянуты в прямую линию. Она хотела уже позвать Андрея Олеговича, но Маргарита Алексеевна неожиданно опередила ее:

— Женечка! Иди тоже сюда!

Девушка подошла, поглядывая с недоверием: «Что вам от меня? И что это за фамильярность — Женечка!»

— Отчего ты так, выскочишь — и обратно? Не постоишь на солнышке.

— Кабы было свободное время, так постояла, — не очень дружелюбно ответила Женя.

— Ох, вам ли, молодым да здоровым, жаловаться на недостаток времени? Отработали смену — и идите куда хотите. Это мы тут, хворобы, кукуем… Говорят, какая-то новая итальянская кинокартина идет. Посмотрели бы вы ее! — обратилась Маргарита Алексеевна сразу к обоим и с радостью увидела, как переменилась Женя: ее бровки изогнулись веселыми дужками.

— Какая кинокартина? — спросил Андрей Олегович, доставая сигарету.

— Кажется, «Гектар неба».

— А! Так это не новая. Мы с Ниной видели еще прошлым летом, когда она была на каникулах, — оживился Андрей Олегович. — Где же? Дай бог память… — постучал пальцами по виску. — А-а! Ездили за город и зашли в сельский клуб. Там киномеханик крутил ее для десяти человек. Ну да! А на обратном пути мы попали под ливень, застряли. Хорошо, что шла автоколонна, и нас вытащили…

Женя долго сдерживалась, покусывая острыми зубками губу, принуждая себя слушать и улыбаться, потом круто повернулась и убежала. А через минуту появилась в дверях и, не глядя в их сторону, крикнула сухим официальным тоном:

— Товарищ хирург, вас в операционную!

Маргарита Алексеевна осталась одна.

— Ну вот… она любит его, а он — другую. Банальная ситуация…

Маргарита Алексеевна вздохнула, вспомнив свое прошлое. В задумчивости взяла газету, оторвала от нее листок, машинальными движениями пальцев сложила в треугольник, проделала еще несколько манипуляций и очень удивилась, когда у нее получился кораблик — точно такой, какие она делала в детстве. Повертела перед глазами, изумляясь памяти рук.

Вдоль стены, узкой канавкой, бежал светлый ручеек, бомбардируемый с крыши бойкой капелью. Маргарита Алексеевна перегнулась через перила и бросила кораблик, но неудачно: он упал на дерн. Тогда она сделала еще один — с трудом, потому что уже обдумывала каждый сгиб листа, — но и его порыв ветра из-за угла откинул на землю. Она смастерила третий — и в тот момент, когда кораблик благополучно шлепнулся на воду и помчался, покачиваемый волнами, за ее спиной раздался громкий голос:

— Что вы тут делаете?

Она резко обернулась, спрятав руки с бумагой за спину.

Перед ней стоял Дмитрий Антонович.

— О… как вы меня напугали.

— Вы не из храброго десятка! — Он увидел бумажные кораблики. — Э, да у вас тут целая флотилия! А почему эти не плывут?

— Кораблестроитель неудачно спустил их на воду.

— Понятно: вы пренебрегли традицией.

— Какой традицией?

— Вам следовало разбить о борт бутылку шампанского.

— А-а!

— Чем бы их столкнуть?.. — Дмитрий Антонович посмотрел вокруг, отыскивая палку или шест. Не нашел. Тогда он легко перемахнул через перила, нагнулся совсем по-мальчишечьи и пустил кораблики один за другим по течению.

Маргарита Алексеевна не удержалась от смеха.

— Вот если бы кто-нибудь из сотрудников увидел вас за этим занятием!

— А чем это занятие плохо? — он так же легко вернулся на веранду, потопал ногами, стряхивая брызги. — Э, мы все не знаем сами себя! Считаем, что человек в десять лет имеет право пускать кораблики, а в семнадцать — влюбляться, в сорок — только работать, как вол. А я вот думаю, что человек задерживается на каком-то рубеже, самом дорогом для него. И внешне он может быть солидным, степенным, тогда как в душе… Я вот нередко ловлю себя на том, что мне двадцать пять — тридцать лет, никак не больше!

— Ну, если это относится и ко мне, то мое развитие остановилось на рубеже семи-восьми лет, — усмехнулась Маргарита Алексеевна, снова мастеря кораблик.

— Вполне может быть, — подтвердил он шутливо, и сразу же спросил озабоченно: — Маргарита Алексеевна, а почему вас никто не навещает из родных? Только ученики.

— Я здесь одна. Мама далеко, в Майкопе. Я не стала ее тревожить, она ничего не подозревает.

— Да! Вам большущий привет от Нины. Она очень рада, что все тут у нас благополучно… Желает вам скорейшего выздоровления.

— Спасибо.

— Она очень-очень тепло вспоминает о вас в письме.

— Передайте и ей привет от меня. Надеюсь, что из нее выйдет хирург не хуже, чем вы.

— Это несомненно. Дети должны опередить отцов. И в этом нет ничего обидного. Закономерность. Ведь наше поколение шло к образованию совсем иначе. Через рабфаки, а то и через ликбез. Ну, а детям — путь прямой, расчищенный…

Так разговаривали они несколько минут, и когда Дмитрия Антоновича позвали, он с откровенным сожалением ушел с веранды.

— А тут у вас хорошо. — Задержался на миг в дверях. — Опять будете кораблики пускать?

— А что же мне еще делать?

И они улыбнулись друг другу.

* * *

«Что за нелепое волнение! Ну, отдам ноты, верну. Извините за дочку, что она… И все тут! Чего же зря волноваться, вбивать себе в голову то, чего нет?» — и Дмитрий Антонович крупными шагами еще раз прошелся вдоль чугунной узорчатой ограды, за которой зелено закипал городской сад.

Здесь он должен был встретиться с Маргаритой Алексеевной.

Выписываясь из клиники, она растроганно прощалась со всеми, обняла и поцеловала Женю, Глафиру Ефимовну; и в тот момент, когда, очутившись перед ним, вскинула на него глаза, полные счастливого сияния, — он съежился, как это делает улитка, попавшая на солнце, что-то хмуро пробормотал и быстро пошел по коридору, отдавая на ходу распоряжения. Но Маргарита Алексеевна догнала его.

— Дмитрий Антонович!.. — произнесла она прерывистым голосом.

«Ох, только бы без глупостей! Еще бросится на шею со слезами, с поцелуями…»

— Дмитрий Антонович… во-первых, спасибо вам за все… а во-вторых… не осталась ли у Нины моя тетрадка с пьесами Шопена? Я кому-то отдала и никак не вспомню…

Он ясно видел, что она хочет сказать что-то другое, и на короткий миг пожалел, что ничего такого не случилось — она не обняла его, не поцеловала, а сказала только эти слова.

Порывшись дома в Нинином столе, он обнаружил какие-то пьесы Шопена. Позвонил в музыкальную школу, и они договорились встретиться после работы возле городского сада, где пересекались их пути.

«Без пяти минут шесть. Еще опоздает, наверно. У женщин это в обычае…»

Дмитрий Антонович нетерпеливо поглядывал на улицу, откуда должна была появиться Маргарита Алексеевна. Среди прохожих случались знакомые, и он обменивался с ними кивками.

«Черт знает, что могут подумать… Скажут, на свидание пришел».

Чем ближе была минута встречи, тем больше он волновался:

«Действительно ли Маргарите Алексеевне нужны эти ноты? И почему она вспомнила про них лишь через несколько лет?..»

Покосился на длинноногого паренька в ковбойских брюках, тоже нетерпеливо шагающего взад-вперед. В руках у него были два синеньких билетика, которыми он, как медиатором, ударял по пальцам, играя плутоватыми глазами, и Дмитрий Антонович был уверен, что он насмехается над ним.

— Олик! Я здесь!

Худенькая девушка в белом капроновом платьице, делавшем ее похожей на стрекозу, подбежала к пареньку. Прежде чем скрыться под аркой, он что-то шепнул ей, и она обернула к Дмитрию Антоновичу тонкую смешливую мордочку.

«Фу, черт! Этого еще не хватало. Надо уйти. Время вышло: шесть. И на уличных часах — шесть. Позвоню завтра, что не дождался. Спешил». Но Дмитрий Антонович снова направился вдоль ограды. «Это уже в последний раз!» И в тот же момент за его спиной раздалось:

— Дмитрий Антонович!

Он резко обернулся, вскинув голову, и тут же увидел ее — Маргарита Алексеевна шла по высокой стороне улицы, напротив голубого павильона «Соки — воды». Двое неторопких, брюхатых мужчин с заложенными назад руками мешали ей пройти, и она поднималась на носки, махала ему белой перчаткой.

Дмитрий Антонович сошел на булыжник проезжей части, чтобы сократить путь, и то же сделала она.

— А я думал, вы уже не придете!

— Здравствуйте, Дмитрий Антонович!

— Здравствуйте, Маргарита Алексеевна!

Они точно не виделись много лет, и оба радостно смотрели друг на друга, она — слегка задохнувшись от быстрой ходьбы, он — совершенно вдруг успокоившийся и равнодушный к тому, кто и как может все это истолковать.

— Вы давно меня ждете?

— Да нет… — соврал он.

Маргарита Алексеевна была в красном с покатыми плечиками костюме, без единой морщинки облегавшем ее узкую талию. Снежно-белый воротничок обрамлял ее шею.

— А меня ученики задержали! Уж вы извините… Знаете, всегда столько новостей, когда долго не видишься! Они вызвались меня провожать до дому, и я… еле-еле отбилась. Вы прямо с работы?

— Да.

— Опять было много операций?

— Как всегда.

— Вы устали?

— Д-да нет… — односложно отвечал он, не переставая радоваться той независимости и молодости, которые вдруг вселились в него.

Стоять на одном месте было неловко. Промчался грузовик, и они отбежали в сторону, на асфальт.

— Вот я принес вам.

— Спасибо.

Она взяла, даже не глянув на желтый переплет.

— Не побродить ли нам по аллеям? — неожиданно предложил Дмитрий Антонович и подумал про себя: вот он, двадцатипятилетний-то, и выскочил из меня!

— Охотно! — согласилась Маргарита Алексеевна.

В саду, где им навстречу то и дело попадались парочки — в обнимку, рука в руке, — он снова стал испытывать смущение и неловкость.

— Я вас не задерживаю?

— Нет, нет! — Маргарита Алексеевна шла примолкшая, глядя прямо перед собой, и тоже старалась не замечать все эти знаки любви: темные от загара руки парней на талиях девушек, склоненные друг к другу головы.

«А ведь у меня все это уже было… Было и прошло… — Дмитрий Антонович сбоку посмотрел на профиль Маргариты Алексеевны. — И у нее, конечно, тоже было. И тоже прошло, хотя она и моложе меня лет на десять. Почему же она одинока? Ведь я о ней ничего не знаю. Учительница — и все тут».

Присели на береговую скамейку возле белой восьмиколонной ротонды. Внизу светилась огнями пристань, от нее только что отошел пароход, спрессовав воздух зычным гудком.

— Все собираюсь сплавать до Астрахани и обратно, — проговорила как бы про себя Маргарита Алексеевна, — да как-то не удается…

— Это стоит сделать.

— А вы плавали?

— Я?.. — он запнулся на ответе и в тот же миг разозлился на себя, разозлился за то, что таит от этой женщины, в общем-то для него чужой, память о погибшей жене. И неожиданно он заговорил жестковатым голосом, как бы досаждая кому-то: — Да, я плавал. Это было за год до войны… Да, за год. Хотя у нас была дочка, но мы по-прежнему чувствовали себя молодоженами. Чудесное время! Все ночи проводили на палубе!

— Вы очень любили свою жену?

— Очень!

— И она вас?

— Да. И она меня… (Чуть опять не сказал — очень. Ему вдруг захотелось как можно чаще вставлять в разговор это слово). Мы любили друг друга и были счастливы! Очень! А что?

— Да так…

Дмитрий Антонович по тону ответа понял, что чем-то обидел Маргариту Алексеевну.

«И что это я хвалюсь? Может, она глубоко несчастна, а я…»

— Расскажите мне что-нибудь о себе, — попросил он ее.

— А мне особенно не о чем… Все очень обычно. (И слово «очень», вставленное не случайно, прозвучало как отместка за причиненную боль). Детство, школа, консерватория…

— Вы выступали в концертах?

— Нет. Я сразу пошла на педагогическую работу.

— Маргарита Алексеевна… простите за нескромный вопрос. А почему вы не замужем?

— Я была замужем. Мы расстались. И очень быстро. — Слабая, словно виноватая, улыбка мелькнула на ее лице.

— Извините.

— Уже поздно… Идемте-ка по домам.

Дмитрий Антонович не стал ее задерживать.

Дорогой Маргарита Алексеевна развеселилась, шутила, но Дмитрий Антонович чувствовал, что их разговор не прошел для нее бесследно, и жалел, что затеял его.

— Дальше не нужно. Нет, нет! спасибо! — запротестовала она, когда он вызвался проводить ее до дому. — Вам рано вставать, а надо еще непременно выспаться. У вас такая ответственная работа!

Отойдя на несколько шагов, Маргарита Алексеевна снова помахала ему перчаткой, но как-то неуверенно, без той еле сдерживаемой, выплескивающейся радости, которая заполняла всю ее в момент встречи.

«Зачем я ее обидел? Зачем? — ругал он себя. — Заладил, как попугай: очень, очень!»

Давно Дмитрий Антонович не возвращался домой в таком смятении. Беспричинно останавливался и чертил носком туфли по асфальту какие-то линии и овалы. Закинув голову, смотрел на углубляющееся с заходом солнца небо, жадно вдыхал воздух.

И вдруг ему снова так захотелось жить — жить щедро, без расчетливости и опаски! Жить не только для работы!

«Да разве я так стар, чтобы ничего не видеть, кроме своих оглобель, и довольствоваться лишь тем, что сам же приготовил для себя в кормушке? А все то, что раскинулось влево и вправо от колеи, разве это уже не для меня?..»

Услышав из распахнутых, ярко освещенных окон ресторана музыку, он, не раздумывая, направился к его подъезду.

— Припоздали, — осклабился швейцар. — Свободных мест нет. Но у меня там работает племянница, я…

— Найду сам!

Шагая через две ступеньки, поднялся наверх, мельком глянул на свое отражение в широком, чуть припотевшем зеркале, и провел пальцами по вискам.

Увидев только что освободившийся столик возле колонны, прошел к нему и подозвал официантку.

— Сейчас, гражданин. Еще не убрано… — недовольно сказала она. — Видите, приходят чаи распивать, а дома перед соседями, наверное, похваляются — в ресторане были!.. Вы один?

— Один.

Стряхнув последние крошки, она достала из кармашка блокнотик, что-то со злостью перечеркнула в нем.

— Мне коньяку… ну… граммов двести, — взглянул на соседний столик, где на тарелках лежали шашлыки. — И жаркое! Мяса, словом. С перцем.

С наслаждением ел, пил. И радостно было, что в нем еще много силы. Он может есть острую, возбуждающую пищу, пить крепкое вино и не пьянеть, словно и не было за спиной долгой, трудной жизни.

С интересом разглядывал сидящих за соседними столиками.

Потнолицый мужчина в тюбетейке обнял волосатой ручищей блондинку. Она хохочет. А по соседству щупленький старичок нашептывает что-то своей молодой спутнице, трогая ее за обнаженную руку деликатно и пугливо.

Эти были просто противны. И Дмитрий Антонович стал смотреть в другую сторону.

А вот и те молодые люди — юноша и девушка, которых он видел у входа в сад. Они здесь, сразу видно, впервые. Робеют. Особенно девушка. Их ужин скромен. Еле заметно коснулись друг друга лбами. Дмитрий Антонович дружески кивнул им, и они заулыбались. Тоже узнали.

— Еще столько же.

— Сию минутку.

— И еще что-нибудь поесть… Шашлык! И с луком! Побольше зелени!

— Будет исполнено! — официантка повеселела, старается. Приятно обслуживать, когда клиент не заглядывает в шкалу цен. Цветущая, в ямочках, она не прочь была и расшалиться. — Вы командировочный?

— Нет.

— Тогда вы военный.

— Почему так решили?

— Ну… к нам иногда и генералы приходят в гражданском. Вроде вас — солидные, с сединой.

— Тогда считайте меня за генерала.

— Вот видите! Я сразу угадала, у меня взгляд наметанный. — Отмахнулась от соседнего столика: — Дайте же работать спокойно! Видите — обслуживаю!

И через минуту, когда на столике появился вновь наполненный графинчик:

— А почему же вы без генеральши? А?

— Генерал овдовел.

— О-о…

Дмитрий Антонович хотел продолжить шутливый разговор, но уж слишком откровенно было ее заигрывание. И ему вдруг так захотелось, чтобы возле него сейчас оказалась Маргарита Алексеевна — милая, немножко грустная.

Сидеть бы рядом! И вот так же, как эти молодые люди, касаться друг друга.

— Рассчитайтесь со мной.

— Вы спешите?

Вопрос был задан капризным тоном: толстуха несомненно уже входила в роль генеральши.

— Да. Спешу, — Дмитрий Антонович вылил содержимое графинчика в фужер и выпил залпом.

— А как же шашлык?..

Только поднявшись, Дмитрий Антонович понял, что он опьянел. К выходу шел, держась подчеркнуто прямо, видя перед собой только широко распахнутую двустворчатую дверь, а по бокам, как в тумане, белые овалы столиков.

«Маргарита Алексеевна… Маргарита Алексеевна… — пьяно повторял он про себя, шагая по проезжей части улицы и держа шляпу в руке. — Почему я так быстро расстался с ней? Почему?»

Вспомнил с умилением, как торопливо она шла сегодня к нему, почти бежала, и махала перчаткой. Вспомнил ее кораблики. Совсем как девочка… Интересно, а как же ее звали тогда, когда ей было семь-восемь лет?.. Ритой? Ну да — Ритой. Он повторял теперь это имя, и ему уже не казалось странным, что он может ее так называть: «Рита… Рита…»

«А что, если пойти к ней, постучать в окно и сказать: Рита. И больше ничего. Ри-та… Но я не знаю, где она живет. Как же так?.. — остановился, покачиваясь. — А вот тот длинноногий мальчуган, наверно, все знает о своей стрекозе».

Войдя в свой подъезд, привычным движением извлек из почтового ящика газеты. Из них выпало два письма в одинаковых конвертах. Нагнулся и поднял.

От кого бы?

Близко поднес к глазам. Одно письмо было от Нины, второе — от сестры Веры.

Не раздеваясь, прошел в кабинет, зажег настольную лампу и грузно опустился в кресло.

Нина писала, что из нее никогда не получится хороший врач, что это она поняла окончательно. Строчки были нервно-обрывисты, невмещающиеся слова спиральками свешивались по краю письма.

«Это еще что?!»

Дмитрий Антонович с раздражением откинул письмо, не дочитав.

Сестра сообщала, что с Ниной творится что-то неладное, она мечется, надо ей как-то помочь разобраться в себе…

«Какая чепуха! В чем разбираться, в чем, когда институт почти окончен?.. Уж не вздумала ли она на Нине проверять свои педагогические эксперименты? Все это от Веры! Да, да! Это ее влияние на Нину!..

Просит приехать… Ну, хорошо! Я приеду! И все тотчас же встанет на свое место. Потому что все это чепуха и блажь!»

Дмитрий Антонович прошелся по квартире. С силой толкнул ногой кресло. Его стала вдруг угнетать тишина. Хоть бы чей-то голос! Сколько можно так жить?..

Хмель все еще не проходил.

Увидел пианино, которое давно уже было под чехлом. Сорвал пыльный чехол и, придвинув стул, ударил враз обеими руками по клавишам. Нелепая музыка заполнила квартиру. Дмитрий Антонович, подражая пианистам, высоко вздымал расслабленные кисти рук и с силой опускал их. Басы гудели, а клавиши справа дребезжали — тонкие, писклявые, точно жалующиеся на что-то, и он мощными ударами левой руки глушил их:

Бум! Бум!..

Какого черта жить сомнениями-треволнениями, когда все так ясно! Ясно для него — сильного, здорового человека! И все то, что вот так пищит и жалуется, надо покрывать могучими басами: бум! бум!..

— Не могу привыкнуть, что на свете есть еще мужчины, которые называются твоим именем! — весело говорила Нина, держа Костю за руку. Они быстро шли от Пушкинской площади к залу Чайковского. Только что пробрызнул вечерний дождичек, и черный асфальт сверкал огнями витрин и реклам. — Услышу за спиной «Костя», оглянусь, а это вовсе не ты!

— А я иду сегодня по Арбату, вижу — девушка впереди! И на тебя похожа! Догнал — и мне даже толкнуть ее плечом захотелось!

— За что?

— А зачем она такое же, как ты, пальто носит?

И они смеялись, радуясь тому, что снова вместе.

Оба переживали ту счастливейшую пору, которая даже у людей, сохранивших цельность чувства до старости, уже не повторяется. Это — сознание, что выбор сделан, среди трех миллиардов мужчин и женщин они нашлись, отыскали друг друга. Хотелось быть вместе каждый миг свободного времени. Они сердились, если им мешали, и для них на земле существовали лишь два человека с именами Нина и Костя.

…В тот вьюжный декабрьский вечер, когда Нина пришла в общежитие, где жили Костя, Ладо и Денис, она своим внезапным появлением изумила их не менее, чем если бы вместо нее к ним вошла дочь Весны и Берендея. Снег пластами лежал на ее плечах, пуховым платком покрыл голову.

Дежурная, задержав ее у входа, крикнула зычно на весь коридор:

— Эй, вы, из двенадцатой! К вам!

Первым увидел Нину Ладо.

— Ниночка, Нино! — воскликнул он и бросился счищать с нее снег, повел в комнату. Ему помогал Денис, суетясь и в своем усердии роняя все на пол. Только Костя стоял неподвижно, и они некоторое время молча смотрели друг на друга, отмечая каждый про себя ту перемену, которая произошла с ними за это время, — то ли оба стали старше, то ли затаеннее в своих чувствах.

— А у нас праздник, Нино! Садись, будем угощать!

— Праздник?

— Вчера на товарной станции подкалымили — это раз, — пояснил Денис, пригибая крючковатые пальцы. — От бабушки Марико пришла посылка с фруктами и хванчкарой — это два!

— Ты у нас в гостях — три! Тебе лучшее яблоко, тебе первый стакан хванчкары!..

Никто ни о чем не спрашивал Нину, все были просто рады ее приходу, и она это видела. Суетились, грели чай, накрыли на стол.

Дружно ели, пили.

Затем Ладо с Денисом начали торопливо натягивать на себя пальто.

— Куда вы? — спросила Нина.

— О, у нас дела, Нино! — важно произнес Ладо.

— Да, да, дела, — подтвердил Денис, озабоченно поджимая крупные губы и глядя в угол на веник.

— Нет, нет! Не уходите! Никаких дел у вас нет! — и она обратилась к Косте: — А вот мы пойдем. — В ее глазах была настойчивая просьба.

Костя тотчас поднялся.

Ладо и Денис вышли без шапок на завьюженное крыльцо, прокричали в рупоры ладоней:

— Продрогнете, так возвращайтесь! Чай будет горячим!

— И в бутылке еще осталась хванчкара!

Они неторопливо шли Лиственничной аллеей, осыпаемые сухим снегом. Костя ждал: им предстоял разговор, и начать его должна она… Но и Нина молчала — никак не могла набраться духу, и тогда он решил ей помочь.

— Как жила это время?

— Плохо, — выдохнула она ответ.

Костя быстро глянул на нее — тревожно, даже испуганно, но не стал спрашивать, отчего плохо.

— Куда ездила летом? — произнес холодноватым тоном, скрывая за ним свою взволнованность.

— Была на юге, была дома… — И после долгой паузы: — А ты? Как всегда, на практике?

— Да. И тоже был дома.

— В Кувшинское не заезжал?

Слово «Кувшинское» прозвучало как зов о спасении: «Не встретил ли ты там меня прежнюю, какой я была?»

— Заезжал.

Голос густел и уже с трудом сдерживал волнение.

— Как там Максим Потапович с Полиной Алексеевной?.. — надо бы еще сказать «поживают», но слово отсеклось — уж слишком оно казалось ей старомодным, а другое для Максима Потаповича и Полины Алексеевны никак не подходило.

— Хорошо. Привет тебе от них. Зовут в гости. Тебя там еще многие помнят.

— Помнят?..

И Нина, ничего не утаивая, сбивчиво рассказала, как жила это время.

Костя слушал, не перебивая, и, как показалось Нине, безучастный к ее самобичеванию.

— А ты… ты не вспоминал обо мне все это время?

— Вспоминал.

— Почему же не попытался найти?

— Я… я не мог этого сделать.

— Не мог?

— Н-нет, не совсем так… Я запрещал себе видеть тебя.

— Запрещал? — все больше недоумевала она, и голос ее доносился словно из пустоты — голос человека, падающего в пропасть.

— Да. Когда я познакомился с тобой, то не все сказал о себе, Нина. Не все… Но теперь могу рассказать. — Он остановился. — До встречи с тобой я любил другую девушку, Нина.

— Что, что? — быстро переспросила она и приблизила свое лицо к нему. Слова пролетели где-то мимо ушей, невнятным эхом, и не они сейчас были важны — важен был взгляд! Удержит он ее возле себя или же оттолкнет — и тогда падение будет уже неминуемо. И она вся напряглась, чтобы не ошибиться.

— Другую девушку. Понимаешь? — продолжал Костя. — А когда встретил тебя, то вдруг забыл о ней. Так уж получилось. И мне нужно было время, чтобы разобраться во всем этом. Может быть, — так думалось мне, — я по-прежнему ее люблю, и забыл лишь потому, что она далеко. И я решил — пусть и ты некоторое время будешь от меня далеко…

Некоторое время они шли молча.

— Это было не так-то просто, поверь мне, — продолжал Костя.

Нина остановилась.

— Ты сказал — любил. Значит?..

Его кивок был ей ответом.

— А откуда у тебя такая уверенность?

— Я тебе уже говорил, что летом жил дома. И там я снова видел ее каждый день. Почти каждый. Близко. Но это уже ничего не изменило. Я не мог быть с ней прежним. Рядом с ней я думал о тебе.

На ее глазах заблестели слезы. Как все в жизни трудно! И любить трудно!

— И тогда я понял, что люблю только тебя, — тихо и как-то безнадежно проговорил он.

— И я! Я тоже люблю только тебя! Тебя одного!

— Нина! Нина! — закричал Костя и стал торопливо целовать ее холодное от мороза лицо, инеем подернувшиеся ресницы.

— Э-ге! Переусердствуете! — кто-то захохотал за деревьями и пустил в них рассыпавшийся на лету снежок.

Они побежали по переметенной дороге, спотыкаясь о сугробы.

— Почему же ты не пришел ко мне? Не сказал, что любишь? — спрашивала Нина.

— Я приходил! И не раз! Но видел, как ты уезжала с теми, и решил, что я — лишний…

— Люблю! Люблю!

Он снова стал целовать ее.

Машина, вынырнувшая сбоку, в упор брызнула на них фарами. Женщина, сидевшая за рулем, нажала на клаксон, но они ничего не видели и не слышали… «Вот чумные!» — улыбнулась чуть грустно и объехала их стороной.

— Костя! — с трудом отрывая губы от его губ, проговорила Нина. — Я отнимаю счастье у другой! И нам надо очень дорожить друг другом!

— Надо! И мы будем дорожить!.. Что же ты так долго не приходила за своей пропажей?

— Какой пропажей?

Костя поднес ладонь близко к ее глазам. На ладони сидел стеклянный грачонок.

— Откуда он у тебя? — изумилась Нина.

— А он все время со мной. Тогда в кафе — помнишь? — он лежал на столике среди посуды, и я его взял. Держи крепче да не теряй! А то опять будет худо!

— Спасибо! — Нина крепко-крепко зажала грачонка в кулаке, подышала на него. — Теперь я его уже никогда не потеряю. А значит — и тебя!

— Пускай он у нас будет общим!

— Пускай!

— Ты только посмотри на него: такой крохотуля, ножки подогнул и крылышки раскинул кое-как, боится оторваться от земли. Но он взлетит. Непременно взлетит!

— Хорошо бы… — Нина улыбнулась.

— Может быть, твоя мать об этом и думала, когда дарила его тебе на перроне? Ты остаешься беззащитная, маленькая, кругом война, но ты должна взлететь. Должна!

— Постараюсь… Костя, а что же случилось с твоим отцом? Ты тогда не досказал. За что его?..

— Да ни за что! — некоторое время он шагал молча. — В Германии, где стояла его часть, он по крестьянской привычке приглядывался ко всему, что да как. Истосковался за войну по работе, по земле, — ведь он был, как говорится, природный пахарь. Ходил, запоминал. А дома стал рассказывать мужикам, что за границей землю лучше сдабривают и на фермах порядок другой… Да тебе, может, это не интересно?

— Нет, нет, интересно. Говори.

— Ведь в те годы как бывало? Кинут коровам сена, воды нальют — и живите, буренушки. Они и жили, да молока-то много ли давали? А на полях что?.. И сейчас-то в этом деле еще нет порядка, а тогда… Вот и не понравились его рассказы кое-кому. Стукнули в район. Преклоняешься перед Западом? Ну и…

— Он не вернулся?

— Где там. Три тяжелых ранения перенес на фронтах, а тут еще эта… контузия…

Долго в ту ночь они ходили по Лиственничной аллее, совсем позабыв о размолвке, говорили о многом, словно узнавали друг друга заново, а Ладо и Денис терпеливо их ждали, подогревая чай.

И сейчас, шагая по шумной сверкающей улице, вспомнив ту ночь, Нина вдруг испытующе взглянула на Костю.

— Ты и правда больше не любишь ту девушку?

— Валю? Я тебе говорил.

— И даже не вспоминаешь?

— Ну… мозг — не магнитофонная лента, не сотрешь. Что было, то было.

— Вот видишь!

Нине хотелось, чтобы он безраздельно принадлежал ей одной.

— Я, по крайней мере, никогда не напоминаю тебе о ней, а вот ты все уши прожужжала о своем Андрее Олеговиче.

— О своем? — рассмеялась Нина.

— А почему он так часто бывает с тобой?

— Не знаю… — в раздумье произнесла Нина и впервые усомнилась, что у Андрея Олеговича к ней отношение только товарищеское. «А ведь он мне нравился, нравились и другие, пока я не встретила тебя, — созналась в душе Нина. — Но сейчас у меня есть ты! Один ты!»

— Любишь меня?

— Люблю!

Она плотно зажмурила глаза, не боясь, что в людской сутолоке наткнется на кого-нибудь: ведь рядом — его плечо, и они идут, как один человек.

Шуршат скаты машин по мокрому асфальту. Лужицы точно взрываются вспышками пороха.

Они свернули за угол. На площади производились какие-то работы: рычали бульдозеры, дробно переговаривались отбойные молотки, подъемные краны высоко вздымали свои клювы, и монумент поэта вписывался в этот рабочий пейзаж властным прорабом, отдающим приказания.

На ступеньках перед метро Нина увидела знакомую фигуру. Стась, прислонившись затылком к колонне, скучающе смотрел поверх голов на площадь, на скопище машин. На нем — неимоверно яркий малиновый шарф, повязанный галстуком. Рядом — Маша, Женька и Халида. Женька что-то рассказывает им, Халида смеется, а лицо Маши непроницаемо. Проходящие мимо мужчины оглядываются на нее, и она это чувствует — замерла, и даже взгляд недвижим.

Женька заметил Нину, толкнул Халиду в бок и хотел было протиснуться к Нине, но вовремя заметил, что она не одна. Халида что-то шепнула Стасю. Он повернул голову, встретился глазами с Ниной и весь как-то потянулся к ней, словно ему надо было что-то сказать…

* * *

Концерт открыла Светлана Нечаева.

Недавняя выпускница Московской консерватории, она уже завоевала всеобщее признание, на международных конкурсах неизменно получала первые призы. Нина и на концерт пришла только ради нее.

— Выступает лауреат… — важно, нараспев заговорил ведущий, приподнимая концы слов, и Нина заволновалась. Ее волнение возросло еще и оттого, что едва пианистка вышла на сцену, как Нина уловила в ней что-то от себя — в походке, во внешности — тот же вихор на лбу, та же неровность шага, — и впоследствии все время воспринимала ее, как своего двойника. Костя тоже отметил это сходство. Изумленный, он хотел что-то сказать, но Нина крепко сцепила его пальцы.

— Не надо. Молчи.

И в выборе репертуара было общее. Нина тоже больше всего любила вторую Венгерскую рапсодию Листа.

Затем выступали виолончелисты, скрипачи, певцы, но Костя все думал о Светлане и сбоку поглядывал на Нину. Она сидела тихо, хлопала мало и редко и, как заметил Костя, лишь после тех номеров, которые оставляли ее равнодушной. Прослушав взволновавшее ее произведение — замирала, чуть прикрыв глаза, и как бы повторяла его еще раз про себя…

— Костя! А ты знаешь, почему я оказалась в компании тех ребят?

Они прогуливались в антракте по фойе, а следом за ними — чуть поотстав — шагали Ладо и Денис, только что появившиеся из буфета.

— Почему?

— Ты думаешь, там собрались одни бездельники?.. Нет, Костя, нет. И не спорь! Стась много работает. Маша хочет быть художницей. Только у них, как и у меня, что-то не ладится… Стася часто критикуют. Называют эпигоном, формалистом. Ну, а у Маши, по-моему, просто таланта маловато… Словом, у каждого — свое. И эта неуверенность в себе как-то озлобляет, отталкивает от других… Вот ты с кем дружишь в академии? Славка и Вадька тебе неинтересны. Верно? Тебя тянет к тем, кто учится с полной отдачей и уже сейчас думает о работе. А вот меня, например, к Римме Урванцевой никогда не тянуло. А ведь она настоящая! Будет прекрасным хирургом!

— Зачем же ты поступила в медицинский?

— Эх, как у тебя все просто! Даже позавидуешь… А тебе не приходилось наблюдать такое: растет деревцо, так — обыкновенное. И вдруг возле вершинки одна ветка быстрее других пойдет в рост! Поначалу кажется — она лишняя, а пройдет год-два — и уже не разберешь, которая тут настоящая вершинка. Не замечал? Ну, понятно. С тобой подобное не случалось, — Нина глубоко вдохнула воздух и продолжала: — А я как росла? С детства меня приучали к мысли, что я буду врачом. Знакомые отца — в основном врачи, и я плевриты, менингиты вот такой крохой знала! Ну… отцу лестно. И вдруг в квартире появилось пианино! Я могла все-все забросить и часами сидеть, трогать клавиши. Сама придумывала песенки. Ведь ноты — как птицы на проводах! Тут-то Маргарита Алексеевна и обратила на меня внимание. В тот день, когда она пришла говорить обо мне к отцу, я слушала их через дверь и сама не знала, как же быть? И кто в споре верх берет, на ту сторону и склоняюсь. Бесхарактерная такая!

— Отца своего за это поблагодари.

— Ты так думаешь?

— Да это же ясно, как божий день! Надломил он тебе настоящую-то вершинку!

— Отец меня очень любит.

— Одно другое не исключает…

— Вот так… — Нина пружинящими пальцами сталкивала руки перед собой и быстро разъединяла. — Так и живу до сих пор, не зная, что же во мне то единственное, самое сильное, без чего я — не я! — в упор глянула на Костю. — Ты представляешь для себя другую профессию?

— Нет.

Нина резко остановилась, поджидая Ладо и Дениса.

— Денис! А ты хотел бы себе другой работы?

— Другой? Зачем это?

— Ты же служил на флоте! Избороздить все океаны — это так интересно! Побывать в Полинезии, на Мадагаскаре…

— Не хочу, — категорически отказался Денис. — На кой черт мне зыбь морская!

— Ну а ты, Ладо?

— Я?.. — Ладо сморщил лоб и тяжело вздохнул. — Я, Нина, долго агрономом не проработаю.

Костя и Денис изумленно посмотрели на него.

— Меня, Нина, в тюрьму посадят.

— За что?

— За то, что я не удержусь и тресну кого-нибудь по башке, если мне под руку будут чушь говорить! Нет! Почему это так? Почему? — взорвался он и начал размахивать руками. — Мы изучаем землю! Так ее исследуем, как хирург человеческое тело! Но ведь к хирургу не лезут с указаниями — когда делать операцию и как ее лучше провести! Ведь правда — не лезут? Уж лучше бы мне тоже быть врачом.

— Даже неудачным? — спросила Нина.

— Что значит — неудачным? В медицине все строго! Есть признаки болезней, есть лекарства. Знай лечи.

— Почему же тогда врачи бывают хорошие и плохие?

— Плохих нет, есть нерадивые!

— Вот-вот! А нерадивость появляется там, где нет любви к делу!

Денис сильно хлопнул себя по шее и взъерошил пятерней волосы.

— Ты чего? — покосился на него Костя.

— Да разбередил он мне душу! — Денис кивнул на Ладо. — Ведь и в самом деле… Эх, братцы, и нахватаем же мы с вами строгачей мешок и маленькую котомку! — вдруг звонко и с какой-то непонятной восторженностью воскликнул он.

— Мешок — тебе, а котомку — нам с Костей! — подмигнул Ладо. — Ты парень дюжий, ну и иди на таран! А уж мы постараемся ладить… Сеять кукурузу в грязь? Пожалуйста! Свеклу растить на глине? Как вам будет угодно!

— Ну, оба заныли! — засмеялся Костя. — Ветер теперь дует в нашу сторону!

— Флюгер заведи — не ошибешься!..

Перекидываясь колкими фразами, снова вернулись в заполняющийся, как улей, зал. Шум быстро затихал.

— Нина, а что, если…

— Нет, нет! — она поняла его мысль с полуслова. — Теперь поздно! Прошло столько лет! Да разве я смогу, как Нечаева!

— И все же, если посоветоваться?

— С кем?

— Ну… Маргарита Алексеевна — это один голос. А пусть еще кто-нибудь скажет. Здесь, в Москве.

Нина задумалась. Вспомнила про композитора, к которому ездила со Стасем, и сказала Косте о нем.

— Так это же здорово! Известный! Уж он-то, конечно, определит, есть ли у тебя данные! Только как его разыскать? Поехать в Дом творчества?

— Не думаю, чтобы он все еще там жил.

— Нина, я разыщу его! Разыщу! Я все сделаю, чтобы ты с ним встретилась!

— Стоит ли… — и Нина подумала про себя: «Не будет он заниматься мной. Ведь он и тогда, честно говоря, просто выставил нас за дверь».

— Стоит! Попытка — не пытка! По крайней мере, ты услышишь еще одно мнение.

* * *

Сначала им казалось, что они в зале — огромном, непривычно пустом — одни, но по тому, как дирижер время от времени оглядывался назад, догадались, что тут есть еще кто-то. В седьмом ряду, с самого края, сидел грузный мужчина. Это и был композитор.

С каким трудом Костя разыскал его! Звонил в Союз композиторов, на квартиру, дежурил у концертных залов. Ему отвечали: «Виталий Львович занят», «Виталий Львович на пленуме», «Виталий Львович выехал за границу». И по тому, с каким значением все это произносилось, Косте начинало казаться, что его затея напрасна: Виталий Львович становился существом не совсем реальным. Все же Косте удалось связаться с ним по телефону. Это был поздний час. Трубку подняла жена, а потом подошел и он.

Глуховатый усталый голос вызвал у Кости во всем теле дрожь.

— Что у вас ко мне?

— Я… это… могу объяснить только при встрече.

— Вы музыкант?

— Нет.

— Ну, ладно, — подумав, ответил композитор и назвал час и театр, где его можно будет найти…

Дирижер, постукав палочкой по пульту, остановил хор. Заглянул в ноты и снова дал знак начинать.

Мелодия разучиваемой песни Нине показалась знакомой, особенно то место, где басы умолкали, а тенора и сопрано взлетали в немыслимую высь и там истаивали, как пар в синеве, после чего басы снова начинали рокотать. И казалось, что басы — это земля, а тенора и сопрано — летучий ветер, что свободно носится над ней. Уж не эту ли песню сочинял тогда композитор?..

В перерыве хористы разбрелись по освещенной сцене, кое-кто спустился в первые ряды партера, а Костя взял Нину за руку и повел к композитору. Тот, не видя их, грузно поднялся и совсем было уже исчез за тяжелой плюшевой портьерой, когда Костя остановил его.

— Здравствуйте, Виталий Львович.

— Это вы мне звонили? — спросил композитор, хмуро взглянув на них.

«Уж не ошибся ли Костя? К тому ли человеку он привел меня?» — Нина не узнавала композитора. Тот был заросший, взъерошенный, а этот весь какой-то гладкий, с тщательно причесанными волосами. Щеки отливают синевой. Но это был он! Он! Та же интонация голоса, та же прямота и некоторая грубоватость в обращении. Странно, что тогда, со Стасем, она была совершенно спокойна, — не потому ли, что ей ничего не нужно было от этого человека?

— Да, я звонил, — ответил Костя.

— Чем могу быть полезен?

— Вы не узнаете меня? — спросила Нина, чувствуя, что это не то, не те слова! Но с чего-то надо было начинать.

Композитор всмотрелся в ее лицо и ответил:

— Нет. Не узнаю.

— Я как-то приезжала к вам, со Стасем… В Дом творчества.

— А-а… феи-вдохновительницы? Так что же? Вы тоже пишете тексты? Давайте, посмотрю. С кем из вас я должен вести разговор?

— С ней, — и Костя подтолкнул вперед Нину.

— Я к вам не с текстами… Я училась музыке, пробовала кое-что и сама сочинять…

Лицо композитора поскучнело, он стал смотреть по сторонам.

— Где ваши ноты?

— У меня нот нет.

— Тогда о чем же говорить?

— Она вам сыграет! Виталий Львович!

— Ну, хорошо.

Нина поднялась на сцену, ощущая зыбкость пола, покачивание стен и потолка. Она — на сцене, она будет играть в настоящем концертном зале. Глянула в черноту, увидела на первых рядах хористов, с любопытством следящих за ней, и окончательно растерялась.

Сыграла несколько своих мелодий. Сыграла плохо. Торопливо.

Костя посмотрел на композитора — его лицо было равнодушно. Сознался самому себе, что и ему все то, что играла Нина, нисколько не понравилось.

— Ну… а еще… — буркнул композитор и, взяв что-то в рот, начал вкусно сосать.

«Еще?..» — повторила про себя Нина и, чувствуя, что она безнадежно проваливается, опозорена перед Костей, перед этими людьми, с силой ударила по клавишам. С этого резкого аккорда она всякий раз начинала дома импровизации, когда, вернувшись из института, садилась за рояль и давала волю своим чувствам. Да — все глупо и нелепо, как бы говорила она себе, и жизнь получается какой-то нескладной, но она не будет жаловаться, она будет заглушать в себе то дорогое, что в ней есть, — и звуки сильные, жесткие торжествовали над отчаянием. Но то ли от того, что молодость и надежды были сильны, то ли потому, что жесткие звуки вызывали в ее душе все лучшее на поединок с ними, только голос сердца постепенно креп, обретал силу, и в музыке уже плескалась радость!

Бурная, стремительная импровизация каждый раз облекалась у Нины в новую форму — в зависимости от настроения, но мелодические ходы все более укреплялись, получали развитие. Тетя Вера любила, когда она вот так фантазировала… Сегодня что-то горячее нахлынуло в душу, и тема расширилась. Теперь Нина уже сама не знала, как и чем завершить свою игру…

К роялю подошел из-за кулис дирижер. Нина оборвала исполнение, сильно хлопнув крышкой. Поднялась со стула и спустилась в зал, ни на кого не глядя.

— Я помешал? — дирижер растерянно посмотрел на композитора. — Я думал, это наш концертмейстер…

— Ничего, ничего! Давайте продолжим работу! — проговорил композитор, продолжая причмокивать, и наклонился к Косте. — Подождите конца репетиции.

Костя догнал Нину у выхода из зала и удержал ее за руку.

— Куда ты? Он сказал, чтобы мы подождали!

— Нечего ждать! Я все знаю!

— Нина! Нина!..

Он силой усадил ее рядом с собой.

— Ты играла хорошо! Я даже не ожидал! — взволнованно шептал Костя, сжимая ей руку. Он и в самом деле, пораженный смелой импровизацией, вдруг увидел Нину совсем другими глазами и с этой минуты поверил в ее талант, был готов ринуться за нее в бой. Он не знал, какое впечатление осталось у композитора — его лицо по-прежнему оставалось равнодушным, — но судя по тому, как хористы неохотно поднимались с мест и выстраивались на сцене, глядя в темноту, как бы отыскивая там Нину, Костя видел, что исполнение тронуло не его одного.

После репетиции композитор жестом подозвал их к себе.

— Давайте вместе пообедаем. Там и поговорим.

Они согласились.

В машине композитор не проронил ни слова. Как бы играючи, крутил баранку, хмурился, мурлыкал про себя, вспоминал звучание хора и пробовал что-то изменить…

Он привез их в ресторан «Русская кухня».

— Выбирайте. Угощаю я, — протянул карточку.

— Зачем же? — смутился Костя. — У меня есть деньги.

— А я в этом не сомневаюсь.

Косте не терпелось, когда же он начнет говорить, но композитор оглядывал не спеша соседние столики, кое-кому кивнул, долго переговаривался с официантом и заказал уйму блюд.

— Ешьте грибную икру. Это единственный в Москве ресторан, где ее можно найти.

И только после того, как он съел икру, намазывая ее на черный хлеб, за ней — порцию семги, выпил залпом стакан боржоми, обратился к Нине:

— Ну, а теперь… подробнее о себе. Кто вы? Словом, как и что?

И Нина рассказала все, что могла: о своей жизни, о музыкальной школе, о разногласиях отца с учительницей.

— Так, так… И вы хотите, чтоб я выступил в роли арбитра? Трудная роль… Что я могу вам сказать? Вы умеете играть. Эмоциональны. Кое-что у вас и действительно проскальзывает свое. Но я боюсь сбить вас с пути. О чем вы играли?.. О юности, о радости, которую не заглушит никакая беда. Так?.. («Так», — согласился в душе Костя). Вы молоды, и это естественно для вашего состояния. Так поют птицы по весне. Но согласитесь, что это еще далеко от искусства, от осмысления жизни. С возрастом это может укрепиться, а может исчезнуть. — Щелкнул пальцами. — Если бы вы сразу поступили в училище, потом в консерваторию, то, возможно, стали бы человеком, полезным в искусстве. Но вы пошли по другому пути и проделали уже много километров. И начинать все сначала?.. — композитор замолчал, на время забыв о еде.

Косте нравилось то, что он говорил, — действительно, это сложно. За его словами стоял опыт, размышления зрелого человека. Но не слишком ли он осторожничает? Имеет же человек право на риск!

— Что же мне делать? — упавшим голосом спросила Нина.

— Что? — весело откликнулся композитор. — Не терять веру!

— Веру?

— Запомните, девушка, и вы, молодой человек: никто и нигде не может гарантировать успеха! Главное — труд, труд и труд! Дилетанты отсеиваются уже там, где пахнет потом. Надо работать!.. Я бы не советовал вам бросать институт. Но почему не подумать о вечерней музыкальной учебе?

— О вечерней?

— Да!

— Но ведь это очень трудно.

— Трудно! Еще как! Вот тут-то вы себя и проверите, случайное это у вас или нет! Трудно — бросите, а может, эта трудность как раз и подымет в вас ту силу, которая сейчас дремлет! Сознайтесь, ведь вы занимались музыкой любительски, от случая к случаю?

— Да.

— А теперь вас ждут пот и тернии!

Нина внутренне замерла, слушая эти слова, как бы проверяя — есть ли в ней та сила, чтобы идти суровым, кремнистым путем?

— А вы, молодой человек, кем хотите быть?

— Агрономом.

— Вас в сторону не бросает?

— Нет.

— Это хорошо! Да что же вы, друзья, не едите? А ну, дружно, дружно!.. — и он разлил пузырящуюся воду по фужерам. — А теперь еще скажу: есть два пути для человека. Первый, когда он идет, не отклоняясь, по гладкой дороге. И второй — когда он плутает, ошибается; обстоятельства не сопутствуют ему, но он ищет. Те и другие приходят к цели. Но, честно скажу, я большего жду от последних!

На этом и закончился их разговор.

— Всего хорошего. Тороплюсь! — композитор проворно поднялся с кресла. — Извините, что я даже не узнал ваши имена. Скажу чистую правду — все равно забуду. Можете считать меня невежей. И если на улице увижу и не поздороваюсь — тоже думайте, как хотите. Кручусь-тороплюсь, и никак не могу остановиться! Но если еще я вам потребуюсь, то разыскивайте! Разыскивайте с тем же упорством! Разрешаю!

Он крепко пожал им руки и двинулся к выходу.

Брат и сестра не спеша пили чай, тихо о чем-то переговариваясь.

Всякий раз, когда Дмитрий Антонович приезжал в Москву, в дом, где он родился и вырос, ему приятно было посидеть с сестрой вот так — вдвоем, за чашкой чая. Со всех сторон его обступал уют знакомых с детства вещей.

Отхлебывая ароматный чай, Дмитрий Антонович смотрел на сестру и думал, что с годами она все больше делается похожей на мать. Тоже располнела к пятидесяти. А ведь в детстве была как тростинка.

— Как твое здоровье? — его беспокоили голубоватые отеки под глазами сестры. — Все ревматизм?

— С сорок первого, когда на картошку с учениками ездила. Обувь-то городская, а там — грязь, снег с дождем.

— На пенсию не собираешься?

— На костылях, но в школу побреду. Работа и жизнь должны кончаться вместе. Разом.

Вера Антоновна подлила заварки и усмехнулась:

— Сходи-ка для интереса на Тверской бульвар. Посмотри, как там почтенные пенсионеры с утра до ночи в домино сражаются. Крепкие мужики, не чахоточные какие-нибудь. Оденутся потеплее — и пошло! Ох, не дай бог такого конца! Она посмотрела на брата и продолжила:

— А ты, Дмитрий, все такой же, как был: поджар и подвижен. Даже помолодел.

— Может быть… — неопределенно произнес Дмитрий Антонович и подумал с радостью: «Это все Маргарита Алексеевна. Это она принесла мне вторую молодость. Рассказать или не стоит? Еще посмеется… А может, и позавидует?»

— Не сегодня-завтра вернется Василий. Звонил из Новосибирска. Повидаешься с ним. Сколько дней пробудешь в Москве?

— Дня четыре. Схожу к склифосовцам, на операциях поприсутствую.

«Спросить, что тут с Ниной? Откуда у нее это?.. Нет, сам разберусь».

— А я как соломенная вдова… — Вера Антоновна облегченно вздохнула: разговор о Нине откладывался. — Василий все в разъездах. То на совещания, то с комиссией для разбора жалоб. Много обид и неурядиц накопилось… Ох, как вспомнишь двадцатые годы… Бывало, в косыночке идешь, в сапогах сбитых, а — всем миром владеешь! Спор ли, диспут ли — птицей взлетаешь! А теперь… приходится и такое слышать: «И что это вы, старики, все выдумываете? Дайте просто пожить. Без демагогии». Без мечты хотят жить! Понимаешь?

— В семье не без урода. Такие были и будут.

— А не мы ли отшибли их? Казенщиной да начетничеством? А? Загляни-ка в себя.

— О чем это ты? — недовольно поморщился Дмитрий Антонович.

— Я как-то с подозрением поглядываю на тех, чья жизнь протекала слишком гладко, без сучка без задоринки, и все по восходящей. Наверно, мнительной становлюсь. Да и точно, знаю: нельзя всех на один манер, а вот — думаю: не покрылась ли ржой душа?

— Ну, моя карьера не так уж блистательна! — отшучивался Дмитрий Антонович. — От рядового хирурга до руководителя клиники. Такое сплошь и рядом.

— Важна не высота, а то, как ты смотришь на себе подобных.

— Да никто вроде не жалуется.

— Вроде? — переспросила Вера Антоновна.

— Да ты что, не на шутку в чем-то меня обвиняешь?

— Не нравится мне твоя самоуверенность, Дмитрий…

— А мне не нравится, когда из жизни изгоняют строгость!

— Строгость или жесткость? — снова уколола его сестра, и он замолчал, обидевшись.

Прозвенел звонок — слабо, прерывисто. В квартиру вошли девочка и мальчик с картонными папками на длинных тесемках.

— А где Нина Дмитриевна? — спросил мальчик, худенький и лопоухий.

— Она еще не пришла.

— Не пришла? — удивилась девочка. — Уже без пяти семь.

Вера Антоновна раздела их и провела в комнату Нины.

— Зачем они к ней? — спросил Дмитрий Антонович, приятно удивленный, что дети называют его Нину по имени-отчеству.

— Заниматься. Нина тут у нас настоящий филиал музыкальной школы организовала. Родители страшно довольны.

«Вот оно что!»

— Сама придумала?

— Разумеется, — ответила Вера Антоновна, наблюдая за выражением его лица.

— И давно?

— Давно.

«Опять музыка… И мне ни слова об этом», — с досадой думал Дмитрий Антонович, слушая, как мальчик с девочкой по очереди выстукивали «Игру в лошадки».

— А я ведь и не знала, что это ты ее по медицинской линии двинул, — усмехнулась Вера Антоновна.

— Мне надоело на эту тему разговаривать.

— Тебе надоело, а у нее впереди — жизнь.

— Начнет работать, еще спасибо скажет.

— Вот она, ржа-то, и проступает? Сам все знаю! Будет так, как я хочу! Вы только слушайтесь — и будете счастливы… Да отнимешь у человека инициативу — отнимешь и радость! Ему и жить будет неинтересно!

— Хватит…

— Нет, не хватит. Давно я хотела с тобой об этом поговорить… Ты, я вижу, из категории тех родителей, которые стараются продумать жизнь своего дитяти от его первого до последнего дня. Все учтено, все принято во внимание. Только живи да радуйся!

— А разве это плохо?

Вера Антоновна несколько секунд помолчала, пристально глядя на брата.

— Если бы мне довелось умирать, — заговорила она, — оставляя своих детей и внуков в таком состоянии, когда у них все есть и им не к чему стремиться, когда за них все давно решено другими, то мне было бы страшно за них.

— Ну, тут нам с тобой не сговориться!

— И очень жаль!

Дмитрий Антонович, не слушая, подошел к окну и, отодвинув штору, посмотрел на улицу. Спросил:

— Что же… она всегда так запаздывает?

Вера Антоновна ответила сдержанно:

— Наверно, ушла к товарищам. Ты сообщил нам о своем приезде.

В последние дни у Веры Антоновны состоялся-таки откровенный разговор с Ниной, и в их отношениях наметилась близость друг к другу.

«Я поручил ее тебе! Чтоб ты следила за ней! А вы тут…» Чувствуя, что лот-вот еще немного, и он поссорится с сестрой, Дмитрий Антонович оделся и пошел побродить по улицам. Тревога не покидала его. А вдруг несчастный случай? Просто поразительно, как равнодушна Вера.

«Филиал открыла… Филиал!» — это слово вдруг стало для него бранным, и он точно расплющивал его о мостовую в такт своим шагам.

Устав от бесцельного кружения, изрядно продрогнув, вернулся к дому.

«Неужели и сейчас Нины нет?»

Через широкую арку, ведущую во двор, увидел возле подъезда, освещенного тусклой лампочкой, парня с девушкой.

Они только что поцеловались. Так, по крайней мере, показалось ему. Девушка чему-то засмеялась, — и Дмитрий Антонович узнал дочь! Шагнул в тень, хотя они и без того не заметили бы его, настолько были заняты друг другом.

Из арки дул пронизывающий ветер, шурша обрывками газет. Нина была легко одета и начала подпрыгивать на носках, а парень держал ее за кисти рук и командовал:

— Выше! Еще выше!..

Подхватил ее — и поднял над собой. Руки у Нины ослабли, и она соскользнула вниз, вдоль его туловища, — щека к щеке.

Дмитрий Антонович резко повернулся и пошел прочь. В эту минуту он был возмущен, разозлен и на дочь, и на сестру, и на всю Москву.

«Стоило только отпустить ее от себя, передоверить другим, как все пошло кувырком. А я-то, дурак, думал, что Вера будет ей второй матерью. Разводит философию и не видит того, что под носом творится!..»

Трижды обошел квартал, прежде чем немного успокоился, но во двор снова войти не решался. Остановился посреди улицы, глядя на оранжево-зелено-голубую мозаику освещенных окон.

У балконных дверей на втором этаже слабо колыхнулась штора. Женщина, гладко причесанная, с шарфом на плечах, появилась там, точно вписалась в золотистую рамку, и стала в задумчивости смотреть в холодную темноту. Дмитрию Антоновичу в этот миг она чем-то напомнила Маргариту Алексеевну, и он невольно залюбовался грустным выражением ее лица.

Долго ли он так стоял? Время летело, как бы не задевая сознания, и Дмитрию Антоновичу казалось, что все это длилось две-три минуты. Он не чувствовал неловкости от того, что подглядывал за чужой жизнью; просто ему стало хорошо, и он смотрел бы еще и еще, если бы не чьи-то шаги за спиной.

Оглянулся. Двое парней в пиджаках с поднятыми воротниками стояли в темной арке и, поглядывая на него, словно о чем-то советовались.

Дмитрий Антонович медленно пошел от дома, как бы прогуливаясь. Те двое двинулись следом.

«Это еще что? Пожалуй, влипнешь в историю».

Чувство самосохранения заставило его пойти быстрее — прибавили шаг и те. Он свернул за угол — свернули и они.

Дмитрий Антонович обошел квартал и снова очутился под окном, где стояла женщина. Она и сейчас была там, все такая же тихая и задумчивая.

«Закричать?.. А если все это блажь, расшатавшиеся нервы?»

Он шел дальше — не отставали и парни. Теперь уже не было сомнения, что за ним охотятся. И Дмитрий Антонович разозлился — этого еще не хватало, чтобы он удирал, как кролик! Наглецы!

Резко повернулся — им навстречу.

«В Дарнице, в сорок третьем, вот так же двое нарвались на меня, а потом хлюпали носами в комендатуре.. Правда, я был тогда моложе. И с пистолетом…»

Парни шагали по краям проезжей части дороги, не приближаясь друг к другу, а он оказался посредине.

«Что они замышляют?.. Это какой-то обманный маневр. Наверно, поравнявшись со мной, бросятся с двух сторон. Или попросят для начала закурить?..»

Теперь он видел их уже совсем близко. Молодые, довольно крепкие на вид. Особенно тот, что справа. Тяжеловес.

Но как они идут… Их взгляды устремлены прямо перед собой. Приблизившись к нему метров на пять, они, как на строевых занятиях, изо всех сил ударили подошвами об асфальт, скосив напряженные лица в его сторону, словно им кто-то скомандовал: «Равнение на центр!» — и вдруг, оглушительно захохотав, исчезли под аркой.

«Что за чепуха?»

Дрожь ожидания предстоящей схватки билась в каждом его мускуле. Дмитрий Антонович остановился, недоумевая. Провел ладонью по вспотевшему лбу. Мысль, что его дурачили, наполнила его бешенством, и он, не раздумывая, побежал за парнями. А навстречу ему из арки неслись голоса:

— Что? Что?

— Да там!:. Ха-ха-ха!.. Какой-то пижон!

— Пришел под окна к своей любимой! Доктор Фауст — к Маргарите!.. Мы полчаса ждали, когда он запоет арию!

— Наверно, жену чью-то выманивает!..

Среди раскатистых мужских голосов слышался и звонкий — Нинин.

Дмитрий Антонович появился на середине двора, и все увидели его. Смолкли.

— Вот он.

— Папа? — слабо вскрикнула Нина.

Дмитрий Антонович, тяжело дыша, подошел к парням.

— Папа! — закричала Нина и повисла у него на шее.

Он обнял дочь, не ощущая никакой радости. В его ушах все еще звучали гулкие шаги и хохот. Хохот над ним!

— Ребята! Это же мой папа!.. Познакомьтесь.

Парень в свитере и спортивной куртке, с которым стояла Нина, протянул руку.

— Извините нас…

— Просим прощения… — заговорили разом и те двое.

«Мерзавцы!» — хотелось закричать Дмитрию Антоновичу, но он сдерживал себя, боясь показаться истеричным.

Парни еще что-то бормотали, растерянные, переминались с ноги на ногу, а он, так и не подав им руки, не глядя на дочь, повернулся и исчез в подъезде.

За спиной — полнейшая тишина. Словно там никого и не было. Когда он поднимался уже на третий этаж, внизу послышался дробный стук каблуков. Это его догоняла Нина.

* * *

— Кто эти шалопаи? — спросил Дмитрий Антонович, едва они вошли в Нинину комнату и зажгли свет.

— Папа… — Нина была смущена случившимся, смотрела на рассерженного отца, не зная, с чего начать. — Папа… они славные парни. Не сердись.

— Славные? — крикнул он.

— Ну… любят, правда, пошутить.

— Хорошие шутки — нападать на человека!

— Да разве они?..

Он понял, что хватил через край.

— И потом… они ведь не знали, что это ты.

— Ага! Не со всеми проделывают это? Ах, как благородно! Хулиганье! Музыкантишки джазовые!

— Почему музыкантишки? — Нина изумленно посмотрела на отца. — Это студенты из Тимирязевки.

— Из Тимирязевки? — переспросил Дмитрий Антонович, и это слово вдруг так же, как и «филиал», приобрело у него характер ругательства. — Что же у тебя общего с этими… из Тимирязевки?

— Общего?.. Мы дружим. А Костя… Костя наш земляк.

— Костя — это тот, с кем ты была?

— Да.

— Странная дружба… О чем хоть вы говорите? Я не удивлен, что у тебя снова сомнения. Среда, с которой ты общаешься… Уж не хочешь ли в ветеринары податься?

— Папа! — голос Нины задрожал от обиды. — Я же тебе писала, как мне трудно…

— Ничего бы этого не было, если бы не тратила силы на никому не нужную дружбу!

— Мне она нужна! Нужна!

— Что же ты намерена делать? Бросить институт?

— Нет. Бросать поздно… Попробую ходить на консультации по композиции и… хотя бы немного наверстать…

— Нина! Не делай этого! Это окончательно распылит твои силы. Если ты по вечерам свой досуг будешь отдавать музыке, из тебя никогда не выйдет хороший врач.

— Это я уже знаю!

— Ты прирожденная медичка! Твоя мать…

— У мамы был свой путь, у меня — свой!

Дмитрий Антонович крупно шагал из угла в угол, а Нина в упор смотрела на него — какая-то чужая, неподдающаяся, готовая защищаться до конца.

— Не понимаю… — мягче заговорил Дмитрий Антонович, чувствуя, что напористость тут не поможет. — Именно в тот момент, когда ты уже у цели… Я сегодня побывал у профессора Беляновича, советовался и с Евгением Даниловичем Уваровым. Они тоже удивлены и никак не разделяют твоих сомнений. Скажу более — они за то, чтобы ты осталась в аспирантуре.

— Они или ты?

— По-моему, я сказал ясно. И ты сделаешь большую глупость, если не воспользуешься этой возможностью. С Евгением Даниловичем мы старые товарищи, и он…

— Мне? В аспирантуру? — перебила отца Нина, как-то горестно и устало усмехнувшись. — Мне, тогда как есть Римма Урванцева и Олег Ижорин?

— Думай прежде всего о себе!

— Не-ет, — Нина покачала головой.

— Тебя сбивают с пути! Пойми это! — снова вскипел Дмитрий Антонович. — И, наверно, больше всех этот… земляк!

— Папа, ты же и словом не обмолвился с ним, а уже судишь!

В дверь бесшумно вошла Вера Антоновна, в цветастом новом халате, невыгодно подчеркивающем усталость ее лица.

— Хватит, Дмитрий, бузить. И что это ты на нее накинулся? Шел бы лучше с Василием поздоровался.

— С кем? — не сразу понял Дмитрий Антонович.

— Дядя Вася приехал? — догадалась Нина.

— Только что из Внукова. Полощется в ванной. Ложись, Нина. Спи. А ты ступай. «Уж больно ты грозен, как я погляжу», — и она выпроводила брата в кабинет, где для него на диване была приготовлена постель, после чего сразу же вернулась к Нине.

Донесся быстрый шепот и, кажется, всхлипывание.

«Да они все тут против меня!» — с раздражением подумал Дмитрий Антонович, срывая с шеи галстук.

Вышел из ванны Василий Захарович. Обнаженный по пояс, распаренный, с широченным — в розах — полотенцем на плечах. Он был невысок, но из-за мускулистых бицепсов и лобастой седой головы казался крупным. Пофыркивая и растирая до красноты волосатую грудь, заговорил:

— Здравствуй, Дмитрий. Извини, что я так… То в вагонах, то в кабинетах. Соскучился по воздуху.

— Давно приехал? — все еще хмурясь, спросил Дмитрий Антонович.

— Ты ушел, а я тут как тут. Вера сказала, что самую малость не застал. — И с неожиданным переходом: — Дмитрий, ты когда-нибудь бывал в Сибири?

— Нет.

— Съезди! Ну, как же ты? Слушай, съезди! Не повидать Сибирь — это не знать страны! Россия до Урала — это всего лишь верхнее дыхание. Чтоб шагом идти налегке. А Сибирь — меха! Ме-ха! — и как бы демонстрируя свою мысль, он набрал воздуха в легкие до отказа. — С такими можно кладь взвалить на плечи грандиозную!

— Сына повидал?

— Как же! Истый стал сибиряк, даже говор усвоил. Ленька молодец, нюхом почуял, куда ему податься!

— А тебя по каким делам туда посылали? — спросил Дмитрий Антонович, по-прежнему прислушиваясь к женским голосам.

— Дел много. Дела радостные. А вот одно… — и Василий Захарович поморщился, извлек из портфеля блокнот, но, даже не заглянув в него, спрятал обратно. — Был я там на одном предприятии. Гордость нашей индустрии! Продукцию выдает высшего класса! И народ хорош! Но случилось такое… двое рабочих — из новичков — в день получки напились и избили одного паренька. Крепко избили. А паренек тот… Мировецкий, скажу, паренек… — Василий Захарович тепло улыбнулся, словно увидел что-то очень дорогое сердцу. — Вот бывают же такие! У родителей — один. Они его берегут, стараются сохранить для себя, а он — рвется! Решил раз и навсегда — буду летчиком-реактивщиком! О полетах на другие планеты мечтает! И не просто мечтает… Спортом занимался. Книгами по физике и астрономии всю квартиру завалил. И вот… набросились, избили. Да так, что из него не то что летчик, а и вообще для армии стал негож. Родители, конечно, в отчаянии. Мать прибежала в военкомат в день призыва: «Ради бога, не говорите ему правду! Это его убьет!» И там с ним обошлись деликатно. Так, мол, и так. В пехоту хоть сейчас. А если в летное, то лишь через годик. Сейчас набора нет. Ну, как? «Подожду», — отвечает…

Василий Захарович поджег папиросу и глубоко затянулся.

— Тех подлецов судить надо! Без пощады! Так нет! Сидит в парткоме дура — Бурденко фамилия: «У нас предприятие коммунистического труда, и мы их возьмем на поруки». Народ, который знает все это, возмущен. И справедливо! Что же это за подход? Какая-то секта получается! Ну, и дирекция какое-то время шла на поводу: не хотелось терять марку. Да разве бы их авторитет пострадал, если бы они отсекли гнилое?.. Так поди ж ты! Шире — дале. Рабочие сами написали письмо в ЦК!

Василий Захарович, погасив недокуренную папиросу, подошел к столу.

— Ничего, если я поработаю? Надо кое-что приготовить до утра.

— Работай.

— Я с настольной лампой, не помешаю…

Дмитрий Антонович разделся и лег. Судьба молодого паренька взволновала его. Но было в разговоре с Василием Захаровичем, как и в беседе с сестрой, что-то раздражающее.

«Устарел я там, в провинции, что ли?.. Или они здесь живут как-то иначе — до всего им есть дело… Зачем они выкладывают все это для меня — сначала она, потом он? У них работа воспитательная, идеологическая, ну и занимайтесь на здоровье… Нужно мне все это или не нужно?..»

Он заснул, так и не решив для себя этого вопроса. И спал тревожно. Слышал шелест бумаги и скрип пера, слышал шепот.

«Неужели Вера все еще у Нины? О чем они там?..»

Получив телеграмму от Нины, Дмитрий Антонович и Маргарита Алексеевна вдруг утратили душевную окрыленность, которую они вдруг ощутили с того самого дня, как стали близки.

Проснувшись рано, почти с посвистом птиц — они спали с открытым балконом, и свежий воздух вливался в комнату вместе с шелестом тополей — долго лежали молча, радуясь погожему утру, близости друг к другу. Сегодня воскресенье — значит, можно не спешить, немножко понежиться.

Ветер с реки, приятно холодя открытые руки и плечи, парусом надул широкую тюлевую штору, взметнул со стола листы бумаги и понес белыми чайками по квартире.

Аврал!

Вскочив, как по команде, вместе хватали листы, вместе делали зарядку, маршируя друг за другом вокруг стола; с шутками и смехом: «А ну, не ленись!» — сдвинули диван-кровать. Потом вместе готовили завтрак. Было так молодо, беззаботно на душе. Но вот в дверь постучали, — звонок, видимо, испортился, — и почтальон, раскосый мужичище в очках, с карандашом, привязанным к пуговице нагрудного кармана, вручил им телеграмму.

Пока Дмитрий Антонович расписывался и читал, почтальон, открыв в ухмылке прокуренные зубы, довольно игриво поглядывал на Маргариту Алексеевну.

— Пока! Желаю всего наиприятнейшего! — и он неуклюже выполз за порог, не переставая ухмыляться. Маргарите Алексеевне показалось, что он на прощание ей подмигнул.

— Наконец-то! Наконец-то!.. — Дмитрий Антонович жужжал электробритвой, торопился — надо заправить машину, купить вино, угощенье; в магазинах, конечно, уйма народу. А Маргарита Алексеевна, такая беззаботная всего полчаса назад, сидела за столом уже не хозяйкой, а гостьей, робея, то и дело поправляя распахивающийся на коленях халат.

— Что же ты ничего не ешь? — неестественно бодрым голосом спросил Дмитрий Антонович, заметив эту перемену. Сам он всячески делал вид, что ничего особенного не произошло.

— Не хочется, Дима.

— И кофе не выпила. Это уже никуда не годится!

— Кофе я выпью. Горячий.

— Да что с тобой? Что, Рита?

Они совсем недавно стали называть друг друга по имени, и это доставляло им радость. Им казалось, что они близки давным-давно, чуть ли не с юности.

Дмитрий Антонович подошел к ней, и она, не вставая со стула, прижалась к нему, крепко-накрепко обхватив руками за пояс.

— Рано или поздно это должно было произойти, — словно извиняясь, произнес Дмитрий Антонович. Шумно вздохнул и приподнял лицо жены за подбородок.

— Я понимаю.

Она глядела ему в глаза снизу вверх — не мигая, растерянно, чуть улыбаясь грустной улыбкой стареющей женщины.

Да, они знали, что это произойдет, нередко говорили об этом, и все же приезд Нины застал их врасплох.

— Чего нам бояться? Слава богу, не маленькие! Вправе распоряжаться собой! Так или не так? — с нарочитой грубоватостью спрашивал Дмитрий Антонович.

— Так, — ответила она, и тем не менее у них был вид людей, которым в чем-то придется оправдываться.

— Тебе надо было написать ей. Теперь она бы уже все знала.

— Какая разница? Не знает — узнает! Вчера или сегодня — вот чепуха! Да я уверен, вы еще и подружками будете!

— Ты забываешь, что она моя ученица.

— Ай! С годами это сглаживается и забывается. Она даже рада будет, когда узнает, что мы… Обязательно подружитесь! Помнишь, как сообща, с двух фронтов жали на меня? Вот здесь ты тогда сидела — в шляпе, в перчатках, чопорная, как английская леди!

— Ох, как же я тогда тебя ненавидела! — невольно воскликнула Маргарита Алексеевна, отстранившись от мужа. — Ненавидела этот стол, эти книги, эти кресла!

— Не обольщайся, прекрасная леди. Я платил тебе той же монетой.

— Правда?

— Даю честное слово никогда никому не лгавшего джентльмена.

— И я тебе в тот момент нисколечко не нравилась?

— Ты — мне? О-го-го!.. Да я был рад и на порог тебя не пустить!

Маргарита Алексеевна заметно обиделась, но ненадолго.

— Когда же все это у нас началось? — спросила она.

— Не знаю.

— И ты не знаешь?

— Пожалуй… с того самого дня, когда ты пускала кораблики.

— А ты помогал мне.

— Ага…

Маргарита Алексеевна поднялась на носки и поцеловала мужа в подбородок слабым, чуть слышным прикосновением губ. Но вот их взгляды снова потянулись к телеграмме.

— Как быстро идет время… — произнес Дмитрий Антонович и отметил про себя: «И как все меняется в жизни. Ведь я, провожая Нину в институт, мечтал об этом дне! Именно о сегодняшнем! Как хотел, чтобы он скорее настал! А теперь… вроде и не рад… вроде и сожалею…» Вслух сказал: — Вот и диплом у нее уже на руках.

Маргарита Алексеевна быстро проговорила:

— А все-таки и тебе пришлось немножко отступить!

— Отступить? В чем? — Дмитрий Антонович вопрошающе дернул вверх густые с проседью брови.

— А помнишь наш спор? Нина будет хирургом. Только хирургом! Это у нас в крови! А вот и нет. И не помышляет о хирургии. Всего лишь терапевт!

— И все-таки медик, а не музыкантша!

— Еще неизвестно, в чем бы она более преуспела, если бы послушалась меня!

— Это кончилось бы для нее катастрофой!

— В чем совершенно не уверена я!..

Они снова спорили, доказывая свою правоту, но сейчас оба были слишком счастливы, чтобы ссориться из-за этого по-настоящему.

— Если ты так ненавидишь музыку, каменный ты человек, то зачем на мне женился? — уже шутливо спросила Маргарита Алексеевна.

— Кто сказал, что я каменный? — закричал Дмитрий Антонович, заключая жену в объятия… И тут же поймал себя на мысли, что и он теперь скован в своих действиях. Телеграмма, лежащая на столе, словно имела глаза и уши. Да, в присутствии Нины им придется в какой-то степени маскировать свое счастье, хотя бы ради памяти ее матери.

Дмитрий Антонович оделся и ушел, а Маргарита Алексеевна вымыла посуду, сменила халат на платье. И как-то само собой получилось, что все свои вещи она незаметно собрала возле чемоданов, которые совсем недавно были внесены сюда. Когда Дмитрий Антонович вернулся с покупками, он тотчас же обратил на это внимание.

— Ты что? — удивился он, сваливая грудой на стол кульки и пакеты.

— Не знаю, — чистосердечно призналась она, и ее светло-голубые глаза влажно заблестели.

— Глупышка…

— Наверно, нам уже никогда не будет так хорошо! — вдруг вырвалось у нее.

— Да почему? С чего ты это взяла? Все останется по-прежнему!.. — разубеждал ее он и сам не верил своим словам.

В голову лезли назойливые мысли, что, бывает, и хорошие люди не уживаются. Начнется с какой-нибудь ерунды…

«Но у нас до этого не дойдет! Не допущу! Да и что нам делить? Что?»

— Пора ехать, — объявил он, взглянув на часы.

— Дима…

— Да?

— Поезжай один.

— Почему один?

— Я буду чувствовать себя… Пойми мое положение! Ведь она ничего не подозревает. Я для нее только учительница. И вдруг… Ты встретишь ее, привезешь домой и все расскажешь. Может, даже не сразу.

— Как это не сразу?.. Глупости-глупости! Я хочу именно вдруг! Почему мы должны таиться? Да если она узнает об этом не от нас, а от соседей, то черт-те что подумает о наших отношениях! И где ты будешь все это время?.. Я не позволю, чтобы ты была где-то одна и мучилась! Знаю, какие дикие мысли полезут тебе в голову! Нет-нет, и не упорствуй! Я хочу — именно сразу!

— На перроне?

— Хотя бы и на перроне!

И Дмитрий Антонович начал раскидывать ее вещи. Доставал из чемоданов платья и развешивал их на книжные шкафы, швырял на спинки кресел сорочки, чулки, и Маргарита Алексеевна, ужасаясь его действиям и вместе с тем радуясь, что он ни на минуту не хочет оставить ее в одиночестве, собирала все это обратно, умоляла:

— Дима! Дима! Что ты делаешь? Ну, хорошо. Я согласна. Но я вовсе не хочу показаться твоей дочери неряхой!..

Они заранее приготовили стол, расставив рюмки, вазочки, кремовый торт — бледно-розовый, пышный. Шампанское убрали в холодильник.

Когда они уже садились в машину, Дмитрий Антонович спохватился:

— Ах! Забыл позвонить Андрею Олеговичу.

— Зачем?

— Как же, он давно спрашивает о ее приезде.

— Ты уверен, что они?..

— Еще сомневаешься?

— Ну, а как у Нины с тем парнем? — осторожно спросила Маргарита Алексеевна.

— С каким парнем?.. А-а! Да никак! Студенческая дружба. Они слишком разные. Я ей об этом прямо тогда сказал, и она, надеюсь, поняла. Как же быть?.. — Дмитрий Антонович поставил на землю ногу в новенькой туфле. — Вернуться и позвонить?

— Стоит ли?.. — в задумчивости обронила Маргарита Алексеевна. — Разве можно знать все наперед?

— Ладно, потом! — Дмитрий Антонович нажал на акселератор. — Вот увидишь, они так будут заняты друг другом, что на нас и внимания не станут обращать. Живите, божьи старички, как умеете. А старичкам только этого и надо! А?

— Да! — засмеялась Маргарита Алексеевна.

— А не махнуть ли нам на время отпуска на Волгу? До Астрахани и обратно! Помнишь — тебе хотелось.

— Хорошо бы! — с готовностью поддержала она и подумала: «Это будет наше свадебное путешествие».

Машина скатилась по булыжнику на асфальт и помчалась по широкому проспекту. Светлые, только что заселенные дома с балконами, тонконогие деревца с зелеными чубчиками, шеренгами выстроившиеся вдоль пути, — все было свежо, нарядно, только начинало жить, и потому так весело было смотреть по сторонам.

В цветочном киоске купили букет гладиолусов, нежных, влажных; немного помедлив, Дмитрий Антонович взял еще один — точно такой же, улыбнулся, и Маргарита Алексеевна просияла, как девушка.

Новенький зеленый «Москвич» снова влился в поток машин. До прихода поезда оставалось десять минут.

* * *

— Костя, ты не спишь? — шепотом спросила Нина, вытягивая голову из-под простыни. Она проснулась как-то вдруг, с настроением бодрым, светлым, увидела свесившуюся с верхней полки клетчатую фуражку Кости, и ей стало еще радостнее.

Костя склонил вниз голову, сонно улыбающийся, с густыми — торчком на макушке — выгоревшими волосами.

— Проснулся… — ответил хрипловатым баском и протянул Нине руку. Они долго пожимали друг другу пальцы, как бы проверяя — все ли они тут, и каждый думал в такт колесам: «Мы едем вместе! Едем вместе!..»

Слепящее солнце, пронизывая светом вагон, будто пересчитывало сосны, растущие вдоль насыпи. Нестерпимо было для глаз, как оно мелькало за медно-сизыми стволами. Нина глядела на Костю, прикусив нижнюю губу.

Костя мотнул головой: «Ты чего?»

— У тебя на щеке отпечаталась пуговица от моей кофточки.

— О-о? — Костя потер щеку. Вытянув из-за подушки кофточку, повесил ее на крючок, откуда она упала ночью.

— Это клеймо. Теперь никуда не денешься…

— Я не собираюсь.

Проводница стала разносить чай. В соседнем купе послышался шум вращающегося диска, скрежет тупой иглы и — «Одинокий я! Одинокий я!..».

Семья цыган, ехавшая с патефоном в соседнем купе, развлекала пассажиров от самой Москвы. Все они — человек десять — ехали всего лишь по трем билетам. Садились и через окна передавали билеты оставшимся на перроне. Эту хитрость раскусили поздно — поезду было дано отправление. В Петушках в вагон вошла дорожная милиция. Остроносая цыганка с впалой грудью, когда могучего склада милиционер потребовал у нее билет, швырнула в него грудным ребенком. Представитель власти, поймав кудрявого голыша, стоял в глупейшем положении, не зная, что делать, осыпаемый руганью, и, после того как мать соизволила взять свое дитё обратно, поспешно ретировался из вагона.

— И до чего же бродяжная у них кровь! — восхищенно сказал мужчина в синей гимнастерке. — Указы-приказы, ничего не заземляет! На Ту-104 скоро будут кочевать. Вон молодой-то… в армии служил. А опять в табор вернулся.

— Но к цивилизации, как-никак, приобщился, — заметила женщина с массивными золотыми сережками в ушах, занимавшая нижнюю полку с сыном — розовым ангелочком. — Что песни и пляски под гитару? Устарело! Представляете — ночь, шатер, кони пасутся, а возле костра патефон с набором пластинок Утесова, Шульженко и Раджа Капура! Тоже своего рода модерн! — и она заколыхалась от смеха. — Что ни говорите, а мне лично будет даже чего-то недоставать, если это бродяжное племя переродится!

— Вам лично? — с усмешкой переспросил Костя, спрыгнув с полки и доставая пасту и мыло.

По вагону, цепляясь за бахромчатый подол матери, собиравшей с пассажиров утреннюю дань, бегала цыганочка лет шести-семи, шустрый зверек с черными глазками и ровными белыми зубами. Пела, пританцовывала. Если мать давала ей что-нибудь вкусное, она обнимала ее, обхватив за шею. Но стоило матери шлепнуть ее за шалость, как этот бесенок плевал ей в лицо и с хохотом убегал.

— Сколько тебе лет? — спросила Нина, поймав девочку за тонкую грязную ручонку.

Та в ответ только смеялась, извиваясь и выкручиваясь ящеркой.

— В школу пойдешь учиться?

На лице все та же живость зверька, не понимающего слов.

— Хочешь коврижку? Вот, садись к столику.

Но девочка цепкой лапкой схватила угощение и с визгом, боясь, что ее удержат, убежала. Вскоре, однако, появилась снова. Ее манили целлулоидные игрушки, лежащие вокруг толстого мальчика, который, равнодушный Ко всему, сонно смотрел в окно.

Нина достала из чемодана остаток материи — метра полтора нарядного крепа — и отдала его матери цыганочки.

— Сшейте ей платьице.

Подарок цыганка взяла с благодарностью, но тут же заявила:

— Зачем ребенку новое да дорогое? Все изорвет, извозит. — Осуждающе указала на мальчика, одетого в шерстяной костюм из трикотажа: — Разве можно так баловать? Ой, барином он у тебя вырастет! Ой, барином!

— Зато не побирушкой! — оскорбленно заявила полная женщина.

— А ты не обижайся, красавица-царица, — зачастила цыганка, высвободив из-под шали тощую, унизанную перстнями кисть. — Каждому свое ремесло от рождения. А твой сынок ничего не принесет тебе в дом, кроме горькой горести. И люди будут им гнушаться, и умрет он рано от сердечной боли, у него и сейчас уже в жилах застой!

Полная женщина истерично закричала на нее, стала суетливо собирать вещи, хотя сходить ей было еще не скоро.

Никто в купе не возмутился пророчеством цыганки, и она поплыла дальше царственной походкой победительницы.

— У него и в самом деле слабенькое сердечко, а она… — всхлипывала женщина, сморкаясь в кружевной платочек.

— Вам бы на природу его, — посоветовала Нина.

— А я откуда везу? Из Кисловодска!

— Лучше бы в деревню.

— В деревне так скверно с питанием. Молоко да яйца…

Костя, войдя в соседнее купе, попытался завести разговор с молодым цыганом.

— Ты, правда, служил в армии?

— Служил, — неохотно ответит тот.

— Где?

— На Украине.

— Пехотинец?

— Ну…

— А куда сейчас едешь?

Цыган поскреб заросшую шею и ответил уклончиво:

— К своим.

— Это твоя жена с девочкой?

— Ну…

— До армии женился?

— До армии, — ответил цыган и протяжно вздохнул.

Тут их разговор прервали бородачи. Они потянули Костю к столу, крича, хлопая его по плечу. Сухопарый старик, весь буро-черный, будто вырезанный из корневища («чириклери» — вожак), налил Косте граненый стакан водки. «За русских!.. — крикнул растроганно, и все мужчины по его примеру стали чокаться с Костей. — Если бы не русские, Окаянный Гитлер, — чтоб ему в смоле кипеть, — всех бы нас поубивал!.. Пей до дна! Пей до дна!..»

Как ни упирался Костя, а пришлось ему выпить.

— А какая у тебя девушка красивая! — искристо сверкнув глазами, продолжал старик, и все хором стали расхваливать Нину. Он тем временем церемонно поднес стакан и ей. Нина отказалась, только пригубила. Тогда вожак пошел с ним к Косте, и тот пулей вылетел из их купе.

Так ему и не удалось узнать, куда едет молодой цыган. Но он не отступил от своего. Как-то странно улыбаясь, — хмель ударил-таки ему в голову, — сел возле прохода и в тот момент, когда цыган проходил мимо, грубовато-резким движением, удивившим Нину, дернул его за руку и усадил рядом с собой.

— Как зовут-то тебя?

— Григорием, — вяло ответил тот.

— Что же ты скитаешься, а? У тебя жена, дети! У нас в селе еще до войны осело несколько семей. И живут! В своих домах! Наш председатель… эх, если бы ты знал, что это за человек! — хмель все больше распалял Костю. — Артемом Кузьмичом его зовут! Запомни. Душа у него… да он, может, один такой и есть на всю нашу область!

Цыган косил серым глазом на полную даму, прикрывающую собой мальчика, как курица-наседка, на сухоскулого старичка с зонтиком, слушающего этот разговор с улыбкой.

— Значит, Григорий?.. И имя-то у тебя русское, а ты… Приезжай! — и он сообщил ему адрес. — Артем Кузьмич даст тебе линию! Он к каждому человеку… Да вот о себе скажу, — и Костя вдруг обнял молодого цыгана за плечи. — Кончил я семилетку. Так? Дальше меня учить — нет у матери средств. Отец… Ну, об этом не будем. Пошел я работать, где и что попало. Но Артем Кузьмич взял меня на прицел! Слышишь? К агроному прикрепил, вроде помощником. Среднюю школу помог закончить. Если бы не Артем Кузьмич, я и в глаза бы не видел Тимирязевку! Да он… он сердце из тебя достанет и покажет всем — вот, глядите, какое золото!

— Так его! Так!.. — похохатывал мужчина в гимнастерке, а Нина смотрела на Костю изумленными глазами.

В тот момент, когда старик цыган поднес ему расплескивающийся стакан, она ужаснулась, не зная, как выручить Костю из беды. «Неужели выпьет?» И когда он выпил, подбадриваемый криками, — рассердилась. Но сейчас, позабыв обо всем, она глядела на него проказливо-счастливая, будто сама ввергла его в подобное состояние. Так вот еще каким может быть ее Костя!

* * *

Вчера вечером Костя с Ниной ужинали в вагоне-ресторане. День прошел в сутолоке, в сборах, и оба проголодались.

— Выпьем немножко вина? — предложила Нина, глянув на весело позванивающие бутылки в буфете, красиво обложенные стопками шоколада и лимонами.

— Давай!

Насмешив официантку, заказали крошечный графинчик цинандали и много-много всяческой еды.

— За нашу первую дорогу!

Они вдвоем, они вместе! И это уже на всю жизнь! Позади Москва — суматошно-кипучая, звездно-огнистая. Там институты, там Девичка, на которую они снова придут — так решено — совсем старенькими-седенькими…

Вспомнились проводы на вокзале.

Денис, торжественно-приподнятый, в новеньком костюме, придававшем его плотной фигуре начальственный вид («Быть тебе директором совхоза!» — не мог не воскликнуть Ладо), вручил Нине самодельный конверт. Нина тут же распечатала — в нем оказались рисунки, сделанные карандашом, и она узнала на них себя. Оказывается, в ту вешнюю ночь, когда Костя рисовал ее по памяти, он незаметно заснул, и листки рассыпались по полу; утром Денис, проснувшись раньше, собрал их и сохранил.

Ладо, откупорив за несколько минут до отправления поезда бутылку «Гратиешти», произнес всех изумивший тост:

— За желтуху!

Все смотрели на него, пожимая плечами.

— Ах, тупицы! Все вам разжуй да в рот положи! Да ведь если бы я тогда не заболел желтухой, то Костя не ходил бы на Пироговку, и они никогда бы не встретились!

— И действительно! — поразилась Нина.

— За желтуху! — крикнули хором, осушая картонные стаканчики и швыряя их в урну.

Как не хотелось расставаться! Нина полюбила Дениса и Ладо. Славные парни! Денис получил назначение в южноуральские степи, в молодой совхоз, а Ладо — в Краснодарский край, на селекционную станцию. И сейчас, когда экспрессы уносят их в разные края, радостно думать, что есть у тебя друзья на свете. Ты помнишь их, а они где-то вспоминают тебя…

В вагоне-ресторане за одним столиком с ними сидел мужчина с усталым лицом, в потертом костюме. Много курил, пил маленькими глотками коньяк, вяло тыча вилкой в закуску, и все глядел в окно на проносящийся каруселеобразно пейзаж. Рассчитавшись с официанткой, небрежно скомкал сдачу и сунул в боковой карман. Поднялся и, перед тем как уйти, неожиданно сказал Косте, кивнув на Нину:

— Береги ее. — Помедлил, о чем-то думая, и добавил: — А ты люби его.

И пошел к выходу, чуть пошатываясь.

Костя и Нина недоуменно переглянулись: что это значит?..

Выходит, он слушал все их разговоры, наблюдал за ними, а они в своем счастье и не заметили этого! Кто он и почему сказал им эти слова? Случайны они или выношенные, выстраданные?.. Как бы то ни было, им было приятно, что чужой, совершенно не известный им человек понял, как они нужны друг другу. Скорее всего, сам он был неудачлив в личной жизни, возможно, недостаточно берег, недостаточно любил — и вот не мог не сказать им в назидание этих слов…

— Костя, пробуй мой салат. Такой вкусный!

Они ели из одной тарелки, и это тоже было чем-то новым в их жизни, сближающим их.

В вагоне, в котором они ехали, все считали их за молодоженов. И как же иначе? Все — пополам, каждый миг — вместе. Женщины нарочно проходили через их купе, чтобы посмотреть на них. Ночью Нина не раз внезапно просыпалась, чтобы удостовериться: правда, Костя едет с ней, или это только снится?.. «Вместе! Вместе!» И этого было ей сейчас достаточно, все остальное отошло на второй план. Она трогала свесившуюся Костину руку. Костя тотчас же отвечал на пожатие, и они долго так лежали, пока стукоток колес не убаюкивал их.

Появились знакомые станции, и это Нину огорчило:

— Оказывается, мы скоро приедем?

— Скоро.

— А я бы могла так ехать до самого Тихого океана!

— Когда-нибудь съездим и туда.

Вагон заметно опустел. Сошла и полная женщина с мальчиком. Ее полку на одном из полустанков занял парень с лихо завитыми кудрями и три бабы с корзинами-плетушками. Садились с визгом, с шумом, окликая друг друга по имени: «Марья, не отстань!», «Полинка, скачи скорей!..»; попали не в свой вагон — в плацкартный, но проводница смилостивилась: все они ехали на близкое расстояние.

Бабы чинно уселись рядком, приглядываясь к пассажирам. Парень-кудряш, борясь с сонливостью, посматривал на багажную полку — не забраться ли туда? На одной из станций сбегал за пивом; притащил четыре бутылки. Пил не спеша, солидно отдуваясь, посыпая край стакана солью.

— Куда едешь? — спросил его Костя.

— Я?.. А на работу. Домой.

— Откуда?

— Откуда?.. А дома был, — как-то бестолково отвечал парень.

Бабы разом хмыкнули.

— Где же дом-то у тебя?

— В Пахмутове. От разъезда пять верст. А теперь в леспромхозе живу. Хлысты разделываю.

— А домой чего ездил?

— На субботу. По субботам-то у нас в селе вечерки.

— Разве в леспромхозе скучно?

— Да нет. Кино крутят. И танцы. Только дома-то послободнее. Как заладим кадриль, так хоть до утра жарь, никто слова не скажет.

Отвечая, парень все время поглядывал на Нину. Костя заметил это.

— Не женат?

— Да нет пока.

— А скоро женишься?

— В армию надо сперва, а там видно будет, — и он опять глянул на Нину.

— Брал бы мою сестру, — предложил Костя. — Не нравится?

— Я что! — парень понимал шутку. — Сама, чай, не пойдет.

— Пойдет! — уговаривал Костя. — Сколько получаешь-то?

— Да разно бывает, — серьезно ответил парень. — В первую получку пятьсот, да потом еще… Все от леса зависит. Как пойдут дрова, осинник да трухляк, так тут заработка большого не жди.

— Значит, по рукам? Человек ты, я вижу, обеспеченный.

— Ладно тебе. Чай, не дурак, вижу, какая она тебе сестра…

Бабы заулыбались, поосмелев, тоже начали подшучивать:

— Опохмелка, что ли? Болит головушка-то?

— Лихо, видать, поплясал. Каблуки-то как срезанные!

Парень добродушно отшучивался.

— А почему в селе не работаешь? — продолжал спрашивать Костя.

— Работал, — хмуро обронил он. — Надоело без денег-то.

В купе только что вернулся из ресторана мужчина в гимнастерке, Раскрасневшийся, с отвислым брюшком, он сел, скрестив тонкие, в щеголеватых сапожках ноги, высасывая из зубов остатки еды. Услышав конец разговора, тотчас же напустился на парня:

— А зачем тебе деньги, чудак человек? Хлеб и овощи дают в колхозе! Корова своя!

— А деньги-то есть, так и купить все можно! На производстве отработал часики — и гуляй, в ус не дуй. Дождь ли, засуха ли — тебе все едино. Заболеешь — по болезни платят, и пенсия гарантируется по старости, — отвечал, как заученное, парень.

— Видали! Видали, как чешет! — восхищенно обратился мужчина ко всем. — Практик какой, а! Тебе сколько лет-то? Ведь восемнадцать, не более. А ты уже и о пенсии заботишься! Ну и народ пошел — дока! Все параграфы знает! Твой дед землю пахал?

— Ну, пахал.

— А отец?

— И отец.

— Что же ты?.. Земля — это же кормилица! Наш базис! Ее любить надо!

— Любить, любить… — сердито заговорила длиннолицая, бурая от загара женщина, не выпуская из рук корзину. — Было время, колами проламывали друг дружке головы при дележе, аршин уступать не хотели! А теперь… одна любовь-то к ней, как у этих цыган! Ездят туда-сюда, туда-сюда! Все поезда забиты! А зачем?.. Ты вот где работаешь? Ну-ка, давай тебе зарплату поубавим, так усидишь на месте? Ты-то разве о пенсии не заботишься?

Заговорили и ее подружки — враз, заволновавшись. Вспомнили войну, пьяниц-председателей, как работали задарма.

— Да вы что на меня-то, бабоньки? — шутливо отмахивался мужчина. — Ну, было искривление, верно. Все это теперь осуждено.

— Без тебя знаем, — строго заметила длиннолицая. — А ты не бередь сердце. Потому и напустились, что ты больно уж видом-то да речами похож на тех, кто понужал народ: «Давай-давай!», а себе в сладком кусочке не отказывал!

— Никогда я не был таким! — возмутился мужчина.

— А ну-ка, где ты служишь?

— У меня две контузии!

— Про войну я тебя не пытаю. В войну-то и мы, бабы, контуженными были. От горя глохли, от слез слепли. Как узнала я, что муж да три сыночка… по избе не могла пройти, чтобы за заборку не держаться. Ты про позднее время скажи.

— И скажу! Лектором работаю.

— А председателем колхоза тебя, случайно, не ставили?

— Ну… был.

— И высоко ли то хозяйство поднял? Или только чуть-чуть приподнял да и грохнул?

Ее подружки засмеялись.

— С вами поднимешь! — лицо мужчины побагровело. — По базарам шляетесь! Спекуляцией промышляете, вместо того чтобы вкалывать! Что это у вас? — и он сильно ткнул кулаком одну из корзин. На его крик выглянули пассажиры из соседних купе, даже цыгане примолкли и сбились в проходе.

— Не шибко толкай, милый, — невозмутимо ответила длиннолицая. — Яйца тут. Разбить можешь.

— А! — обрадовался мужчина. — Что я говорил?

— Угадал, все как есть угадал, — продолжала спокойно женщина. — Продавать будем. Только они не перекупные. Своего хозяйства яйца.

— Это большой роли не играет!

— И едем мы не специально на базар, на совещание едем. Понял?.. Вот она, — женщина указала на подружку, что была помоложе, — с трибуны будет говорить. Доярки мы. И в том, что мы попутно яйца продадим, ничего зазорного нет. — Женщина быстрым, чуть нервным движением поправила платок. — Колхоз нас кормит. Сыты мы. Но надо и одеться, избу починить. Дети опять же. Вот когда колхоз своим доходом удовлетворит, мы, может, и от коров сами откажемся, и от приусадебного участка!

Поезд затормозил ход, мелькнули за окнами станционные постройки — закоптившееся депо, водокачка, дома железнодорожников. Парень-кудряш рассовал порожние бутылки по карманам, а бойкие доярки, подхватив корзинки, пересмеиваясь, поспешили к выходу.

— Спасибо, девонька! — кричали, спрыгнув с подножки, проводнице. — Доехали, как в мягком!

Увидели мужчину в окне.

— Приезжай, милый! Может, лекцию прочитаешь?

— О пенсиях!

— Про базис! — радостно захохотав, добавила молодайка.

Он глядел на них сузившимися глазами.

— Смелые, чертяки… Распустился народ. Всякое уважение теряет…

— К кому? — насмешливо спросил его Костя.

Мужчина дернулся, хотел что-то ответить, но промолчал и, оттеснив плечом пассажиров, двинулся по коридору.

На следующем полустанке в вагон снова сели колхозницы, и Костя сразу пустился с ними в разговоры.

Наблюдая за ним, слушая, с какой дотошностью он расспрашивает и об урожаях, и о председателях, Нина вдруг уловила в душе чувство, сходное с ревностью. Чем ближе они подъезжали к дому, тем все более менялся Костя и порой, казалось, совершенно забывал про нее.

«Ему хорошо… — подумала она. — Он весь устремлен к своей работе… А как-то сложится моя жизнь? Ну кто я?.. Посредственный врачишка, недоучившийся музыкант…»

— Костя… — начала она, еще не зная, как оформить появившуюся обиду словами, но ее перебил старичок с зонтом.

— Молодой человек, — обратился он к Косте, — вы, как я понял, закончили Тимирязевскую академию?

— Да.

— И куда едете?

— В село.

— Похвально, похвально… — сметанно-белые брови старичка поползли ввысь, округлив помолодевшие глаза. — Я в свое время тоже закончил ее. Да, да. Лично знал Прянишникова, Вильямса. И те места мне так же родны, как, верно, и вам. И опытные поля, и парки, и Лиственничная аллея!

— Когда закончили? — Костя подсел к старичку, снова оставив Нину одну.

— Давно, разумеется. Но все в памяти! Все живо! Даже слова, сказанные нам на прощальном вечере профессором Каблуковым: «Несите знамя культуры в народ, сим победиши!.. Под культурой я разумею образование не только ума, но и сердца!..» — Пергаментные виски старичка порозовели, засветились. — Помню практику на фермах. Мы, студенты, на лошадках пахали. Обыкновенным плугом.

— А где вы сейчас работаете? — Костя проникся нежностью к старичку: «Ведь он, как и я, тимирязевец!»

— Где? Хм… тоже работал в селе. И порядочно. А потом… — старичок тонко усмехнулся. — Стал выслуживать пенсию. Канцелярист…

— Почему же вы ушли от земли? — с ноткой разочарования спросил Костя.

— Да по той же причине, что и большинство… Ведь агроном моих лет — в поле редкость. Экземпляр почти ископаемый. Я вот смотрю на вас, молодой человек, и завидую. Да, да! А знаете почему?.. Вам, возможно, удастся иначе построить свою личную жизнь. Целиком отдаваясь творчеству! Не заботясь, будет ли в нужный момент определенное количество справочек для получения гарантированного пропитания по старости.

Старичок замолчал, всматриваясь в лицо собеседника.

— Вы, я вижу, настроились ко мне скептически? И это понятно. Вы молоды. Потом есть такие вещи, которые вы пока что не принимаете во внимание. Например, обязательства перед семьей. А итог моей жизни грустный. Этого я не скрываю. Ученым не стал. Писать никому не нужные диссертации мне претила совесть. Я — практик, и, вступая в жизнь, мечтал, что буду до последнего часа связан с землей. И вот… поле для меня сейчас — это палисадник с десятком кустов малины… Да, было время, работал в крупном хозяйстве, с умницей председателем. Но тут война. Он погиб. И последовала целая вереница совершенно сатирических… вроде этого мужлана…

— Почему же вы не взяли хозяйство в свои руки?

— Я не организатор, я — только агроном.

— А вот я не мыслю агронома, который не руководил бы людьми, не радовался бы тому, что в его руках техника!

— Это ваши индивидуальные качества. Можно только позавидовать… Да и кто со мной считался? Кто? — голосом, полным обиды и горечи, заговорил старичок. — Что сеять, когда сеять — все сверху! Лишь бы отчитаться! Агроном превратился в затычку, в фигуру совершенно неавторитетную! Как же так можно работать?.. Агроном, как и учитель, мудреет с годами! Это надо понимать! А ведь если старых учителей мы встретим везде и всюду, то поищите-ка старого агронома! Днем с огнем! Перевелись, батенька! Я говорю — стали ископаемыми!..

— Костя! Мы приехали! — вдруг закричала Нина, прижавшись виском к стеклу и глядя вперед.

— Что? — не сразу понял Костя. Ему снова стал интересен старичок.

— Да наш город! Смотри! Вон элеватор! Вон трамплин!..

Они засуетились, собирая вещи.

— Желаю вам, молодой человек, сполна получить ту радость, которая поднимает человека… — как бы стыдясь своей недавней горячности, уже спокойнее заговорил старичок. — Надо полагать, что положение на селе в ближайшее время изменится. Вы меня понимаете? — он крепко пожал Косте руку своей, сухой, костистой. — И еще… если не обидитесь…

— Говорите, — буркнул Костя. Он все еще никак не мог уяснить свою позицию к старичку: и осуждал его, и в чем-то понимал. Разве не об этом же они говорили в академии?..

— На пути человека много соблазнов. И часто самые благие начинания гибнут от… — старичок коснулся рукой горла, и Костя понял: это был намек на стакан водки, выпитый у цыган; покраснел. — Не надо! Опасайтесь! Помните слова профессора: «Под культурой я разумею образование не только ума, но и сердца!..» Впрочем, вам говорили, наверно, что-нибудь более свежее, современное!

Они распрощались.

Нина неотрывно глядела на приближающийся перрон. Сердце забилось сильными тугими ударами. Приближалась встреча с отцом. Как-то он отнесется к тому, что сделала она?..

Подошел Костя, и она крепко-накрепко сжала ему пальцы.

— Наклонись, — тихо шепнула, — что-то скажу.

Он приблизил к ней ухо. В сутолоке сборов никто не заметил, как она поцеловала его в висок.

Вагон проплыл мимо, и Дмитрий Антонович побежал вслед, проворно огибая носильщиков и их тележки, а Маргарита Алексеевна, по-прежнему испытывая неловкость, чуть поотстала и не торопилась догонять.

Едва проводница откинула площадку, как Нина спрыгнула. Отец подхватил ее за локти, но не сдержал; оба засмеялись, удерживая друг друга от падения. Обретя равновесие и отступив на шаг, Дмитрий Антонович протянул дочери букет гладиолусов.

— Рад! Поздравляю! Очень рад, дочка. С окончанием! Желаю всяческих успехов… — еще раз поцеловал и усиленно заморгал глазами: — А где же твои вещи? Что это я сразу в речи ударился! Надо вынести из вагона…

— А они уже здесь, — сказала Нина, глянув на отца исподлобья и чуть виновато.

— Здесь?

Только тут Дмитрий Антонович заметил стоящего рядом молодого человека ростом под стать себе, в темном костюме и свободно распахнутой на груди белой рубашке. Его лицо с широко расставленными черными глазами показалось ему знакомым.

«Ах, вот кто! Один из тех, что были тогда ночью? Провожающий из Тимирязевки?..»

Костя спокойно улыбался, и Дмитрий Антонович отметил про себя, что в фигуре парня исчезла некоторая сутуловатость («Возможно, я тогда его плохо рассмотрел»), загорелая шея стала крепче. Шея мужчины.

— Здравствуйте, Дмитрий Антонович! — громко произнес Костя и протянул твердую в кисти руку.

— Здравствуйте, — суховато ответил Дмитрий Антонович, поспешно высвобождая ладонь от энергичного пожатия. Коротко взглянул на дочь — Нина смотрела все так же исподлобья и словно изучала выражение его лица.

«Они приехали вместе. Что это означает?»

— Костя, ты все забрал? Ничего там у нас не осталось?

— Да нет. Все наше с нами, — ответил он, улыбнувшись.

Слова «у нас», сказанные Ниной умышленно — для отца, и весь этот диалог улыбок не ускользнули от Дмитрия Антоновича. Но он не сразу придал этому полное значение, сбитый с толку случившимся, и отыскивал глазами жену, не зная, как ему дальше быть — позвать ее, или…

Маргарита Алексеевна стояла шагах в двадцати, в сутолоке встречающих, и, нервно перебирая ремешок сумочки, пугливо глядела то на них, то на окна вагона, как бы кого-то там отыскивая.

— Маргарита Алексеевна! — неожиданно увидела ее Нина и, кинувшись к ней, закружила, осыпая поцелуями. — Вы тоже кого-то встречаете, да?

— Д-да… я… — голосом продрогшего человека проговорила Маргарита Алексеевна; у нее даже губы стали вдруг фиолетово-стылыми.

— Идемте к нам! Там папа! Идемте!.. — и Нина потянула ее за руку. — Папа, здесь Маргарита Алексеевна! А это Костя! Знакомьтесь! Костя, помнишь, я рассказывала тебе о своей учительнице музыки? Так это она самая! Папа, ты с машиной или нам взять такси?

— С машиной, — все больше холодея, ответил Дмитрий Антонович. От того приподнятого настроения, с которым он ехал на вокзал, не осталось и помину. Все складывалось не так, как он намечал.

— Ну, как вы здесь живете, Маргарита Алексеевна? Поехали с нами! Нет, нет, я не отпущу вас! Это просто, здорово, что вы оказались на вокзале! Костя! — скомандовала Нина. — Тащи багаж!

Костя легко поднял увесистые чемоданы и шагнул вперед, через рельсы, а Нина подхватила под руку отца и Маргариту Алексеевну, повела их в обход.

«Она не порвала отношения с этим парнем. Приехали вместе… Что означает «у нас»? — наслаивал одну мысль на другую Дмитрий Антонович, с неприязнью глядя на далеко обогнавшего их Костю. Ему не понравилось и то, как тот, по-хозяйски открыв багажник, совал туда чемоданы (и свой, разумеется), потом обошел вокруг «Москвича», критически попинывая скаты.

— Папа, машину может вести и Костя! У него есть права.

— Нет, — жестко ответил Дмитрий Антонович. — Я никому не доверяю руль.

Резко включил мотор, резко взял с места, сидел неестественно прямо, внутренне окаменевший, и ему через зеркальце было видно: Маргарита Алексеевна, зажатая с обеих сторон, пытается улыбаться, а на лице — вымученная гримаса.

Маргарита Алексеевна и действительно сидела как на иголках. Окажись сейчас такая возможность, она бы с радостью выскочила из машины. То, что Костя и Нина близки, она поняла сразу же, едва увидела их рядом, и теперь с обмирающим сердцем ждала, как они все вместе придут на квартиру, как Нина увидит ее вещи… Последует нелепейшее объяснение — двух парочек! — где они с Дмитрием будут просто смешны. Потешны!

— Я непременно приду в школу, Маргарита Алексеевна! Ах да, сейчас каникулы… Я приду к вам домой. Можно? Вы не переехали?.. Сейчас так много строят. В Москве просто невозможно уследить! Раз — и панорамное кино, два — и Новые Черемушки!.. А еще я вам скажу… — тут Нина наклонилась, что-то шепнула ей в самое ухо, и по тому, как Маргарита Алексеевна реагировала на это, Дмитрий Антонович понял случившееся. Первое, что он ощутил, — это был гнев. Хотелось остановить машину и наговорить резких, грубых слов и дочери, и этому развалившемуся сзади на сиденье самоуверенному нахалу!

— У-у, че-орт! — ругнулся он: машина только по счастливой случайности не врезалась в самосвал, мотнулась бешено в сторону.

— Это вы сами сплоховали, — мягко заметил Костя.

Дмитрий Антонович чуть не рявкнул: «Без указчиков знаю!» Смолчал, а в душе уже завихривалась буря. Итак, дочь не вняла его опыту, не послушалась его предостережений. Они не приедут сейчас домой втроем, он не объявит ей то непредвиденное, новое, что случилось в его жизни. Он представлял себе, как она была бы поражена, может, даже всплакнула, но потом непременно поздравила бы их. И они, сев за праздничный стол, отметили бы получение диплома, их скромную свадьбу, и вообще дивно зажили бы втроем! А теперь — все под откос! С ними едет этот четвертый — лишний! И как теперь все обернется, разве только черту ведомо!..

«Не позвонил Андрею Олеговичу — и то ладно, положение было бы почище, чем в фарсе!»

Больше всех болтая и смеясь, Нина все еще надеялась завязать общий разговор, легко перебрасывающийся, как мяч в игре, но напряжение передалось и ей. Смех стал неровным, обрывистым. Нина время от времени с испугом поглядывала на манекенно застывшую спину отца и крепко тискала руку Кости: «Держись!» А он сидел невозмутимо спокойный, даже благодушный, — до поры до времени! Нина знала за ним эту черту: терпеть-терпеть — и взорваться.

Машина, по-собачьи взвизгнув тормозами, замерла возле подъезда. Костя деловито начал выгружать чемоданы, а Маргарита Алексеевна вдруг набралась отчаянной решимости. Все, все, что угодно, только не быть смешной! Она готова страдать, снова отчаяться, но быть смешной?! Костя и Нина — молодожены. С секунды на секунду жди — скажут об этом во всеуслышание. И вот они, пожилые люди, вместо того чтобы поздравить их, сами в этот час — подходящий, нечего сказать! — объявят о своей женитьбе. Как не расхохотаться! Нарочно этакого не придумаешь!

— Извините… но я… — заговорила она вязким, непослушным языком, ни на кого не глядя. — Я пойду…

— Куда вы, Маргарита Алексеевна? — Нина взяла ее за руку.

— Пойду! Да!.. — Маргарита Алексеевна вырвала руку, чем очень поразила Нину. — Мы еще увидимся… поговорим… А сейчас мне некогда. Очень некогда!

И она панически побежала прочь.

— Рита!.. Маргарита Алексеевна! — Дмитрий Антонович сделал несколько шагов за ней, но тут же решил, что в создавшейся обстановке ему будет лучше без нее. Предстоит разговор, трудный разговор, и он всю тяжесть возьмет на себя.

— Папа, что с ней?

Ничего не ответив, Дмитрий Антонович взял Нинин чемодан и понес его по лестнице, а Костя с Ниной, недоуменно переглянувшись, пошли следом.

— Проходи, Костя! Вот наша квартира. Прохладно как, правда? Это потому, что солнце к нам заглядывает только к вечеру. Тут кабинет. На книги не засматривайся, художественных нет… А там моя комната, — и Нина увела Костю за дверь, продолжая объяснять: — Вот он, мой старый дружище! Не запылился, не рассохся от тоски?

Откинув с инструмента чехол, она промчалась пальцами по всем клавишам. По квартире будто прокатились волны: прибой, неистово пенясь, рокотал глубинными, шедшими из самого нутра океана басами, отлив тенькал слабыми нотками, нежно журчал.

Дмитрий Антонович, поставив чемодан, провел ладонью по лбу, как бы утирая пот, но кожа была сухая, горячая. Прикрыл плащом вещи жены. Нужные для разговора слова никак не шли на ум; впрочем, в этом и не было необходимости — все снова получилось не так, как он хотел.

В Нининой комнате стало подозрительно тихо — полный штиль. Они вышли из нее как-то боком, присмиревшие, особенно она. Глядя чуть лукаво и виновато, взяла Костю за пальцы левой руки.

«Вот оно! Начинается! — догадался он. — И все в квартире будто приготовлено к этому случаю! Стол накрыт, вино, цветы!»

В его душе поднялся еще больший протест.

— Папа… мы с Костей… — начала Нина, словно подражая интонациям маленьких, и тут увидела, что отец как-то странно закрутил головой — будто при удушье.

— А! — она подбежала к нему; он с силой прижал ее к себе, заговорил прерывисто, с хрипотцой:

— Доченька… я же просил… предупреждал…

— А! — снова вскрикнула Нина и теперь уже рванулась из его рук, но он крепко удерживал ее возле себя.

— Я же предупреждал… Зачем ты без моего совета?..

Нина все же вырвалась и, пораженная тем, что он ей говорит, закричала:

— Я люблю его! Люблю!

— Вижу, — тихо и почти скорбно продолжал отец. — Но это еще не все. Можно выйти по любви и быть несчастной. Я человек с опытом, поживший, лучше разбираюсь в людях, и…

— Но я счастлива! Счастлива!

Тут заговорил Костя:

— Вы, я вижу, постоянны в своих антипатиях, Дмитрий Антонович. — Заговорил внешне спокойный, только руки его намертво вцепились в массивное дубовое кресло. — Не думал я, что тот нелепый случай так врежется вам в память.

— Какой случай? — небрежно кинул вопрос Дмитрий Антонович. Ему вообще не хотелось бы замечать этого «четвертого», ему неприятно было даже и то, что он называет его по имени-отчеству.

— На улице. Ночью… Но ведь то, что проделали с вами мои друзья, ко мне не имеет никакого отношения. Вам это известно. Шутка была дикая, нелепая. И я, если хотите, прошу у вас извинения — и за Ладо, и за Дениса. Но за что же вы меня так возненавидели? — густым, настоянным на обиде голосом спрашивал Костя.

Массивное кресло в его руках с легкостью — враз, всеми четырьмя ножками — поднималось в воздух и снова мягко соединялось с полом.

— Возненавидел?.. Да я просто равнодушен к вам. И никаких извинений мне не надо, — звенящим голосом отвечал Дмитрий Антонович, будто швырял милостыню. — Я… я просто знать вас не хочу, настолько мы разные люди! Однако вы пришли… — и он как-то неопределенно указал руками на квартиру. — Вы воспользовались ее слабостью…

— Ничем я не пользовался! И не пришел — меня привели! Знать не хотите? У меня тоже мало желания находиться с вами рядом! — Кресло гулко ухнулось на пол, сдвинутое с навсегда установленного ему места. — Я ухожу!

— Костя!

— Можешь найти меня в гостинице, если… потребуюсь.

Обида, хлеставшая из него, ударила и по ней — незаслуженно, больно, но эта обида была понятна.

— Я иду с тобой!

— Нина! — Дмитрий Антонович готов был удержать дочь силой, но Костя, загородив ее плечом, проговорил, зло усмехаясь:

— Кожа, скальпели, трепанация и резекция живота! А у человека есть еще душа! Где она у вас тут? — махнул рукой на темнеющие корешками книг полки.

Так хлопнул дверью, что она чуть не раскололась.

— Хулиган… — беззвучно произнес Дмитрий Антонович. — Ну и хулиган… «Кожа, скальпели, трепанация и резекция живота», — повторил он, морща лоб и потирая виски. — Что это? О чем он?.. С-сумасшедший… Бешеный! Да он в два счета загубит Нину!

Хотел бежать вслед — и не смог. Ноги ослабли, вздрагивали в коленках. Так это и есть весь разговор, к которому он готовился? Такова благодарность за многолетнюю заботу о дочери?.. Какой-то хам сказал: «Я ухожу», и она, не раздумывая, ответила: «Я с тобой!»

Давно смолк удар двери в ушах, а бутылка на столе и рюмки все еще тонко позванивали. За окнами профырчала грузовая машина — и они опять усилили свое дребезжание. Дмитрий Антонович посмотрел на этот праздничный стол, на этот пошлый в своей расцветке бело-розовый торт, на позвякивающие колокольчиками рюмки, — и ему вдруг захотелось вскинуть сдвинутое с места кресло, ударить им сверху, чтоб все вдребезги!

* * *

Быстро, чуть ли не бегом, не глядя по сторонам, они пересекли несколько улиц. Возле гостиницы милиционер, завидев, как они лезут в самое пекло, отчаянно засвистел. Но они, вынырнув невредимыми из сизых клубов бензинного чада, уже скрылись за углом.

Наконец Нина не выдержала:

— Я не успеваю за тобой!

Костя сбавил шаг.

— Ты очень расстроен?

— Я? — Костя усмехнулся и перекинул из руки в руку чемодан. — Я, конечно, не ожидал, что он раскроет объятия, но чтобы так….

— И я… Ну, будет недоволен, поворчит, но чтобы так!.. — голос ее задрожал, глаза засверкали слезами. — Ну почему? Почему я должна все делать, как ему хочется? Ведь жить-то мне!

— Паинькой росла, вот он и привык диктовать.

— Не росла я паинькой!

— Оно и видать.

— Что видать? Что видать? — глаза у Нины потемнели, будто налились чем-то тяжелым. Ее гнев, как и Костина обида, тоже обрушивался не по назначению. — Не знаешь, а говоришь!

— Ну ладно. Слезы-то утри, храбрячка…

Чуть не поссорившись, они свернули в проулок, за каменной стеной стадиона нырнули в каменную арку, продуваемую сквозняком, и оказались в каком-то тупике. Похоже — старый монастырский двор. Стены добротной кладки, узенькие окна, крылечки, веранды, балкончики, — все древнее, обветшалое. Бывшие кельи и молельни заселены, перепланированы под обыкновенные квартиры. Во дворе масса лепящихся друг к другу дощатых сараев, поленницы дров, развешано белье. На ступеньках и лавочках сидят старухи и что-то вяжут, ветками сгоняя мух с разметавшихся во сне младенцев. Девчонки с мальчишками, затеяв игру, визжат, орут оголтело.

— Ну, а куда же теперь? — спросил Костя, оглядываясь вокруг. Он почти не знал города.

— Куда?..

Они посмотрели друг другу в глаза, подразумевая под этим вопросом нечто большее, и неожиданно захохотали: столько в их глазах было недоумения, растерянности, что все это вызвало обратную реакцию. Смеялись до слез, до боли под ложечкой, и каждый взгляд, мельком кинутый на другого, вызывал новый взрыв смеха.

Старухи в холодке, на крылечках, прекратили свое сонное занятие; детишки, бросив на середине игру, несмело окружали Костю и Нину со всех сторон, с самодельными пиками, саблями в руках — это придавало им, загорелым, босоногим, вид карликов, обнаруживших на своей территории иноземцев. Хмурились, перекидывались взглядами: что это — какие чудные эти тетя и дядя. Вбежали во двор, будто от кого-то удирая, а теперь вдруг остановились и хохочут. Чего им так весело?.. Смеются над нами? Нет… И улыбки, робко-несмелые, блуждающие, стали передаваться от одного к другому; девочка в синем сарафанчике хмыкнула в кулачок, и все это африканское войско вдруг тоже завизжало, потрясая в воздухе палками.

Заметив, какую странную реакцию вызвали они своим появлением, Костя с Ниной на миг обомлели, глядя на вопящих детишек, затем снова грохнули, чем привели тех в окончательный восторг, и бросились бежать, преследуемые чернокожим войском по пятам; сунулись в какой-то узкий проход, еле-еле выбрались и неожиданно очутились на откосе высокого берега. Будь у них крылья, они прямо с разгону взмыли бы с кручи и понеслись над пакгаузами, стрелами портовых кранов — туда, где ширится даль реки, к песчаному мелководью, к блинчатым островам, к сосновому бору, вдоль серебристой полоски шоссе, уводящей оранжево-желтые автобусы к дымчатым деревенькам.

— Вот наш парк! — указала Нина на сосны, темно-зелеными гривами набегающие к реке.

— А там пристань?

— Да!

Нина все еще не могла отдышаться от быстрого бега. Воздух из-под вздымавшейся над рекой кручи обтекал ноги, раздувал юбку парашютом.

— Здорово тут! — не удержался от восклицания Костя. Он так стосковался по родным просторам. В Москве только с Ленинских гор открывается панорама далей — вид непередаваемо-дивный, — но там его глазу не хватало полей, лесов. Скученность великого множества каменных домов — хотя глаз и радовался впечатлению — давила на мозг напоминанием того, как сейчас душно на улицах города.

Костя обнял Нину, и они долго стояли так, совсем позабыв про ту ссору, которую только что пережили.

Дети тоже появились на круче. Сбились в кружок, о чем-то советуясь. Мальчишка с бурыми полосками засохшей крови на расцарапанной щеке отделился от товарищей и крикнул весело, с вызовом:

— Вы артисты?

— Что?.. Почему ты так решил? — изумились они.

— А вон она сказала, — и он показал пальцем на девочку в синем сарафанчике. — Они, говорит, ре… репетируют.

Девочка потупилась и спряталась за подруг.

— У нас здесь кино снимали. В городском саду. Тоже носились сломя голову. Им скажут: «Начали!» — они и хохочут, как ненормальные!

Детишки подступили ближе.

— Нет, мы не артисты, — разочаровала их Нина. — Ну, как вам тут живется?

— А чо?.. Купаемся, — ответил за всех исцарапанный. Его интерес к ним сник, и он спросил уже просто так, от нечего делать: — Чемодан-то зачем таскаете?

— А ну, мелкота, все сюда! Получайте угощение! — сев на траву, Костя достал из чемодана коробку соломки. — Берите, берите!

— А чо это? Разве едят?

— Конечно, едят, — разъяснила девочка в синем сарафанчике. — Вы из Москвы приехали?

— Угадала.

Ребята дружно хрустели соломкой, изучая ее на вкус, переговаривались мимикой: «Ну, как?» «Не так, чтобы очень, но жевать можно…»

Прервав молчание, исцарапанный спросил Костю, ловко подвинувшись к нему на руках, как это делают ползунки:

— А вы там видели, как спутников запускают? С Красной площади, да?

— Не-ет… с чего ты это взял? Их запускают в безлюдном месте. Температура-то термическая. Еще повыше! В городе это делать нельзя.

— А почему все собак запущают? Легче они, да? Ведь можно и человека нетяжелого подобрать.

За вопросом скрывалось что-то затаенное.

— Подобрать-то можно… — ответил Костя, с хитрецой глядя в серые глаза мальчишки. — Да где такого взять? Надо, чтоб сам пожелал — это раз. И чтоб храбрости у него было не меньше, чем у взрослого, — это два. Тебе кто щеку-то раскровенил?

— Никто, — коротко буркнул мальчишка и, не по-доброму, с предостережением взглянув на своих товарищей, побрел по берегу. Но стоило ему отойти несколько шагов, как те засмеялись.

— Ха-ха-ха! — передразнил он их и пошел быстрее.

— Он вчера храбрость испытывал! Будет ли голова кружиться, если его… — давясь смехом, рассказывала девочка в сарафанчике. — Залез в бочку да и в овраг! Уж так его мчало — даже бочка не выдержала! Обручи соскочили!

— Мы прибежали, а он в беспамятстве лежит!

— Эй вы! Айда! — крикнул мальчишка издали — уже весело, явно что-то замыслив, и все прыснули к нему наперегонки.

— Вожак, — ласково сказал Костя, глядя им вслед.

Нина сидела на траве, положив подбородок на коленки и слабо покачиваясь.

— О чем думаешь?

— А так… интересно. Ведь вот есть уже этот человек, который туда… — указала глазами на небо. — Ходит, смеется, самый обыкновенный. А кто он? Случайный, или?.. Случайный в том смысле, что по здоровью подошел, астрономию знает. Или это будет такой, который сызмальства мечтал об этом? Начитался Жюль Верна, Циолковского! И тоже в бочке в овраг скатывался!

— Не случайный, — убежденно произнес Костя. — Ничего стоящего случайными людьми не делается.

Прерывисто-зычный гудок из-под берега, уплотняя воздух, заглушая все прочие звуки, прокатился по реке.

— Поплывем к нашим на пароходе! — предложил Костя. — Разве пароходом можно?

— Наше село от пристани в километре.

— А нас там не встретят так же?

— Ну, вот еще… Там я хозяин!

— Ого!

— Не сидеть же нам здесь?

— Так поехали! — согласилась Нина, вскакивая с земли. Ей сейчас, пожалуй, было безразлично, куда ехать, где быть — только бы вместе!

Глубоким логом, по проложенной по его дну дороге, они спустились к пристани, чтобы узнать, когда отправляется пароход.

До отплытия оставалось три часа.

— Костя, мне придется сходить домой.

— Зачем?

— А вещи?.. Ведь все мое в том чемодане. Надо собраться… Тебе не хочется меня отпускать?

— Не хочется, — откровенно сознался он.

— Да ты не бойся…

— Я провожу тебя.

— Хорошо. Но домой лучше не заходи… Что ты ему сказал?

— Кому?

— Отцу. В самый последний момент.

— По-моему, ничего.

— Ну, как же… я прекрасно помню выражение его глаз, когда ты…

— Убей — не помню. Что-то крикнул, верно.

— Это все потому, что мы точно посходили с ума. У меня до сих пор болит голова…

Назад шли не спеша, останавливались у газетных витрин, читали афиши.

— Ну, вот… — грустно произнесла Нина. — Рушатся мои планы… Я хотела тебе показать весь город, сводить в театр, в парк… А что, если нам на день-два остановиться у Маргариты Алексеевны? У нее две комнатки. Одна, правда, крошечная. Зайдем? Это рядом, почти по пути.

— Нет, — запротестовал Костя. — Лучше поедем. И потом… мне твоя учительница показалась какой-то странной.

— Да! Представь! Убежала почему-то…

Костя помедлил, что-то обдумывая.

— Скажи, а какие отношения у нее с твоим отцом?

— Отношения?.. Да никакие!

— Почему же они вместе тебя встречали?

— Вместе? Ты что-то путаешь.

— Они стояли рядом, когда поезд подошел к перрону.

— Костя, не фантазируй! Она же стояла от него далеко!

— Это потом. Правильно — далеко! Он побежал за вагоном, а она поотстала. Тебе из-за проводницы не видно было, а я… Стой-стой! Слушай дальше! Если бы они были не вместе, то почему она не поздоровалась с ним, когда подошла? Если бы встречала кого-то, то почему уехала с нами, так никого и не встретив?

— Действительно…

— В машине нервничала, и вообще… А когда побежала, он назвал ее Ритой.

— Ритой?

Нина рассмеялась, глядя на Костю, как на выдумщика.

— Назвал! — упрямо стоял на своем Костя. — Он сказал «Рита» и поправился: «Маргарита Алексеевна!»

— Тогда он просто оговорился.

— Возможно.

— Ну какие у них могут быть отношения? Что ты имеешь в виду?.. Я же тебе рассказывала, у них была неприязнь друг к другу. Из-за меня. Потом… он сделал ей операцию. Ну… несколько раз передавал мне от нее приветы. А ты что об этом думаешь?

— Да ничего.

Все сказанное Костей Нина никак не принимала: ну, не поздоровался, ну, оговорился… Но одно наблюдение — свое личное — ее поразило: отец в момент встречи был какой-то щеголевато-ловкий, будто помолодевший. Возможно, это шло от нового костюма и лакированных туфель?.. Прежде он не очень-то любил наряжаться, бывало, и на работу, и в гости — все в одном, а тут и накрахмаленная рубашка, и свежий галстук. И усы подправлены, и волосы — колючие, торчащие — вдруг мягким зачесом легли на бок. В какой-то миг — это ощущение ей очень запомнилось — она восприняла его на перроне не просто как отца, а как мужчину, довольно-таки эффектного, пожившего, но еще не утратившего способность нравиться женщинам. Это ощущение тотчас же переросло в гордость за своего отца: «Вот он у меня какой!» — и она больше об этом уже не думала, но теперь он снова стоял у нее перед глазами.

«А что, если я престо плохо знаю его?..»

Сколько раз Нина птицей взлетала на это крыльцо — возвращаясь из школы, из пионерского лагеря, — наперед зная, что ее ждет за дверью, а теперь шагнула на его каменные ступени со страхом.

— Я буду здесь, — шепнул Костя, подбадривая и как бы касаясь ее на расстоянии протянутой вслед рукой.

* * *

В жизни Дмитрия Антоновича редки были случаи, когда он терялся, позволял застигнуть себя врасплох, обычно он наперед предвидел худшее, каждый будущий день представлялся ему в нескольких вариантах, и он всегда выбирал самый каверзный. Это вооружало его твердостью, терпением. Но сегодняшнее столкновение настолько вышибло его из привычной колеи, что он некоторое время метался по квартире, напоминая человека, которому надо срочно ехать на вокзал, а билет куда-то пропал, вещи не собраны и, в довершение всего, дверь снаружи заперта, не выйдешь.

Догнать дочь?.. Но он не может взять свои слова обратно, чувствуя себя во всем правым, а унижаться, хитрить — это не в его характере. Пойти к Маргарите Алексеевне и посоветоваться?.. Последнее время у него стало входить в привычку делиться с ней своими затруднениями, Но навряд ли она чем поможет ему сейчас. Ей самой нужна помощь.

«Так мне и надо! Ах, началась счастливая полоса в жизни! Можно и рот разинуть!.. Вот булыжник тебе и влетел!.. Ну как я мог довериться и выпустить ее из-под контроля два последних года?.. «Кожа, скальпели, трепанация…» А, черт! Как привязались ко мне эти идиотские слова!»

Позвонил телефон. Дмитрий Антонович поднял трубку и, едва приложив к уху, тотчас же бросил ее на рычажки. Звонил Андрей Олегович. Наверное, по делу, но он может спросить и о Нине. Солгать, что она еще не приехала, он не мог, а сказать — значит еще больше усложнить положение. А ведь могли так хорошо сидеть сейчас все за этим столом!..

Внезапно Дмитрий Антонович успокоился — увидел оставленный Ниной чемодан. Никуда она не уедет без вещей, не зайдя домой. Наверняка зайдет одна, и тогда он поговорит с ней уже спокойно. Урок получен изрядный, теперь осторожность превыше всего. Он сдернул галстук, теснивший шею, по-домашнему распахнул ворот рубашки и стал ждать.

Он не ошибся в своих расчетах.

Нина вошла в квартиру не позвонив — в сумочке оказался ключ; остановилась в дверях кабинета, отыскивая взглядом чемодан, который Дмитрий Антонович заблаговременно переставил подальше. Увидев отца, стоящего в тени гардин, скользнула по нему взглядом, будто он был всего лишь частью обстановки — креслом, шкафом…

— Нина… — произнес Дмитрий Антонович как можно мягче. — Поговорим спокойно… Я так ждал тебя. Извини, что погорячился… Все так внезапно…

— Поговорим.

Она остановилась боком к отцу.

— Я так соскучился по тебе, доченька…

Нина не шевельнулась. Прежде ему стоило только сказать, как он тосковал по ней, — и она порывисто подбегала к нему, обнимала; ничего подобного сейчас не произошло, на ее бледном вытянувшемся лице не было даже намека на потепление.

Она быстро пересекла кабинет, заглянула за шкаф.

— Ты что-то ищешь? — спросил Дмитрий Антонович, тая тревогу, и невольно скосил взгляд в тот угол, где лежали вещи Маргариты Алексеевны.

— Мне нужно кое-что взять с собой.

— Зачем?

— Я уезжаю.

— Куда? — спросил он, стараясь говорить спокойно, без раздражения.

— К его матери.

— Так вы пожени… решили пожениться?

— Я тебе уже говорила об этом. Вернее, пыталась сказать, но ты… — голос ее снова задрожал.

— Нина!.. — ему вдруг стало так жаль дочь, запутавшуюся, подпавшую под влияние этого чужого им человека. «С кем не бывает ошибок?.. А я и в самом деле был с ней резок». — Нина, я верю, что ты любишь его. Верю. И не хочу оскорблять твое чувство. Но зачем такая поспешность? Надо всем поближе узнать друг друга. Ехать куда-то из дому…

— Не куда-то, а на его родину. И как же ты поближе узнаешь его, если выгнал?..

— Да, я погорячился, но… Ты преувеличиваешь…

Нина, не отвечая, тяжело дышала.

— Вы зарегистрировались?

— Нет… И какое это имеет значение?

— Конечно, никакого. — «Они не зарегистрированы. Еще не поздно повлиять на нее». — Послушай меня, Нина. Я вовсе не хочу тебе зла. Вы с ним длительное время были вместе. Так?.. Но, чтобы испытать чувство, необходима и разлука. Пускай он уедет один, а ты поживешь дома. И если…

— А нам не хочется разлучаться! Не хочется! И все это у нас уже было: и разлука, и проверка!.. — по ее щекам текли слезы, и она утирала их ладонью. — Ты ведь даже не поинтересовался, давно ли мы дружим. А предлагаешь, советуешь!

Она была права, и Дмитрий Антонович умолк, не зная, как вести разговор дальше.

Нина наконец-то увидела свой чемодан, полуспрятанный в углу, за столом, и торопливо раскрыла его. Щелкнули замки, крышка, откинувшись, стукнула по стеклу книжного шкафа.

— Значит, едешь? — спросил Дмитрий Антонович, не решившись сделать ей замечание.

— Да.

— Совсем?

— Совсем.

— А как же направление?.. Тебя направили в распоряжение облздравотдела. Чтобы затем… ко мне.

— Все это легко исправить.

— Ты так думаешь?.. Когда тебя направляли сюда, то, очевидно, знали, где ты нужнее.

— Я от работы не укрываюсь. Наоборот, еду туда, где врачей недостает. А здесь на мое место охотники всегда найдутся.

— Не сомневаюсь. Но ты недооцениваешь того, что для тебя, молодого врача, полезно некоторое время поработать бок о бок с опытными специалистами. Твои знания теоретические, и ты постоянно будешь испытывать необходимость совета знающего человека. Вот Андрей Олегович: поговори-ка с ним! Как это благотворно сказалось на его работе!..

Дмитрий Антонович пристально посмотрел на Нину, но упоминание имени Андрея Олеговича никак не отразилось на ее лице.

«Неужели у нее не было к нему никакого чувства?» — с горечью подумал он.

— Если ты считаешь, что молодому врачу так необходимо посидеть под крылышком старшего, то почему же это не учитывается при распределении? — уже овладев собой, заговорила Нина. — Наоборот, большинство отправляется на самостоятельную работу. В аймаки, в дальние селения, где больницы, только что открываются. Я не хочу быть исключением.

— Я не собираюсь тебе создавать условия исключительные. Но ведь ты сама не очень уверена в своих знаниях и обеспокоена этим. Плохо, когда в душе страх. Профессия врача ответственна. За нашу ошибку люди порой расплачиваются жизнью…

Дмитрий Антонович понимал, что пользуется приемом запрещенным, нечестным, но он уже не имел иных средств.

Думая только об одном — удержать, во что бы то ни стало удержать дочь, он упустил из виду то, что Нина свободно двигалась по комнате — от чемодана к шифоньеру и обратно, рассортировывая вещи: что взять, что оставить, — и спохватился лишь тогда, когда она вдруг замерла спиной к нему. Глянул сбоку — в руках у нее было платье Маргариты Алексеевны.

Дмитрий Антонович глотнул воздух, оборвав фразу на полуслове. Наступило тягостное молчание. Нина не оборачивалась, ни о чем не спрашивала. Руки, сжимавшие платье, тоже замерли. Ну вот, сейчас произойдет еще одно объяснение, которого все равно не миновать. И кто знает, — может, это даже сыграет добрую услугу…

Он сделал шаг к дочери, но тут Нина резко обернулась к нему.

— Папа! — громко воскликнула она, и ее глаза вновь наполнились слезами. — Папа! — повторила она. — Я же не вмешиваюсь в твою жизнь! Не вмешиваюсь! Живи, как считаешь нужным! Но позволь и мне распоряжаться своей жизнью! Я давно не ученица! Я отвечаю за себя, и…

Он растерялся, не зная, что сказать. Нина смотрела на него глазами, полными горя и еще чего-то… пожалуй, упрека — да, упрека! И все те слова, которые он приготовил, показались ему ненужными.

Все последующее произошло в считанные секунды. Нина зачем-то кинулась в его кабинет, быстро вернулась и, схватив чемодан, выбежала из квартиры.

— Нина! Нина!..

Он бежал по маршам лестницы, чтобы догнать, все объяснить. И когда очутился у подъезда, — увидел, что Нина стоит рядом с Костей.

Костя взял из рук Нины чемодан, и они быстро пошли прочь, не оглядываясь.

Дмитрий Антонович вернулся в квартиру, прошел в кабинет. Бросилось в глаза: фотографии матери Нины — в рамке орехового дерева — на рабочем столе нет.

— Тезка Саня-я! — орал Санька на всю улицу.

Он сидел верхом на каурой кобыле, ударяя голыми пятками по ее лоснящимся после купания бокам. Сзади трусил тонконогий жеребенок.

Александра Климовна распахнула створки, чтобы отругать непутевого, — ишь, взял моду «тезкой Саней» кликать. А Санька прямо с лошади бухнул ей на подоконник два связанных ремнем чемодана.

— Откуда это? — удивилась она, а сердцем уже обо всем догадалась.

— Костя приехал! С пристани идет! — Санька неказисто-клещеног, посинел от купания. — А с ним…

Лошадь дрогнула, испугавшись кота, выпрыгнувшего из подвального окошка, и понесла. Александра Климовна не расслышала последних слов.

Повязав голову выутюженным — из сундука — платком, побежала огородом к реке. Остановилась на крутизне, возле иссохшей, искривленной ветрами сосенки, приставила ладонь к глазам, но нигде не могла увидеть сына. Солнце полудило реку; берег был пуст; вниз по течению, за остров, бойко убегал пароход.

«Где же он?»

А Костя с Ниной тем временем не спеша поднимались в гору, но не тропой, а логом.

Сойдя с парохода, они разулись на теплой гальке и по колено вошли в воду. Умылись, почистили зубы, положив мыло и пасту на корягу-осьминога. Вода была по-утреннему ласковая, прозрачная. По-над берегом носились стрижи, торопясь позавтракать нерасторопным комарьем.

Мелкая рыбешка набежала стайкой из глубины на запах мыла, тыкалась носами в корягу.

— Как мне одеться для встречи? — спросила Нина.. — Какую форму прикажете? Платье, кофточку?

Она немного волновалась.

— Останься в том, в чем есть.

Нина засмеялась.

Она была в купальнике.

— Вот будет сенсация, если я прошествую так по селу! Учти, весь позор ляжет на твою голову! — она приладила зеркальце на ивовый куст и стала расчесывать волосы. — А что, если нам и здесь от ворот поворот? Куда еще подадимся?

— Выстроим шалаш на берегу и будем тут с тобой жить.

— Нет, нетипично. Махнем на целину!

Костя связал чемоданы ремнем, вскинул на плечо и направился к тропе, желтым ручейком сбегавшей с крутояра, но Нина увидела лог, заросший земляничным листом, и они свернули туда.

За спиной раздался топот. Оглянулись. Перед ними стоял, картинно замерев, жеребенок. Ножки — струнки, шея изогнута, фиолетово-черный глаз косит. Следом из-под горы выехал подросток на коне — босоногий, мокрый.

— Но-о! Ласточка! Но-о!

Не поздоровавшись, не сказав и слова, только открыв в улыбке белозубый рот, издавший какой-то восторженный звук, подросток почти выхватил из рук Кости чемоданы и помчался галопом.

— Но-о! Но-о!

Сверкали промытые росами подковы.

— Кто это? — спросила Нина.

— Да Санька! — улыбаясь, ответил Костя, и для него в этом имени было все, что можно сказать о мальчишке.

Они поднялись на гребень горы совсем не в том месте, где ждала их Александра Климовна. Она увидела — какая-то парочка прогуливается по ельничку. Кто бы это?

Вроде не время для гулянок. А может… Но вот они подошли поближе, и она узнала Костю.

Мать и сын быстро пошли друг другу навстречу. Поцеловались. Костя что-то шепнул матери, и Нина заметила, как она словно не поверила услышанному. Подошла несмело к Нине, протянула темную в жилках руку.

— Здравствуй, дочка…

То ли от волнения, то ли от голоса этой незнакомой темнолицей женщины, назвавшей ее дочкой так просто, в горле у Нины что-то перехватило, захотелось ответить: «Здравствуй, мама!» И только память о матери погибшей, настоящей, единственной, вдруг воскресшей в памяти при слове «дочка», помешала ей это сделать.

Нина обняла Александру Климовну, и они обе заплакали легкими, радостными слезами.

— Ну вот и познакомились… — Костя кашлянул, приосанился.

Александра Климовна утерла щеки передником, и вдруг слезы уже нешуточные хлынули из ее глаз. Она прикрыла лицо руками.

— Что с вами? Что с вами? — встревожилась Нина, не зная, чем это объяснить. — Костя!

А он, покусывая губу, махнул ей: «Оставь в покое. Пускай».

— Что же мы на жаре-то стоим? — быстро заговорила Александра Климовна. — Уж извините меня… Радость-то радостью, а горе захлестывает… Отец-то не дожил до этого дня… Пойдемте в избу. Уж я сколько дней жду. Письмо-то от тебя, сынок, считай, до сенокосу пришло. Приеду-приеду, жди… А о ней и не прописал ничего… — покачала укоризненно головой и тотчас попросила: — Давайте, Нина, сумку-то. Устали, небось.

— Да где же устать? На пароходе плыли.

— А гора-то наша! По ней ходить — ой-ой, большую привычку надо.

— Нет, нет, спасибо. Я сама.

— Молоденьким-то, конечно, все нипочем. Я, бывало, подол в руки — да и деру. А теперь сердце в висках.

«Совсем как тетя Вера о лестнице говорит…»

— А вы не торопитесь…

Две женщины — пожилая и молодая, ставшие вдруг родными, шли рядом, перехватывая друг у друга сумку, разговаривая, смеясь. А Костя, поотстав, шел сзади, счастливый тем, что все получилось так гладко, мать рада, Нинины страхи были напрасны. И он истосковавшимся, обласкивающим взглядом смотрел на холмистые поля, открывшиеся с кручи, где сразу же различил кудреватый горох, голубеющий лен, редкие в нынешнем году озимые.

* * *

Позавтракав, Костя пошел в правление.

Нарочно стуча по ступенькам каблуками, взбежал на крыльцо. Уж очень радостно было сознавать, что он — дома! Напротив правления — ремонтные мастерские. Земля пропитана мазутом. Увидев Гурьяна Антиповича, старейшего в селе тракториста, ныне механика, Костя высоко взметнул руку. Когда-то он работал с ним, и этот угрюмый с виду человек приучил его любить машины.

Гурьян Антипович что-то разглядывал в моторе и не заметил его. Костя не обиделся: с такой же радостью он приветствовал сейчас и эти грудастые трактора, выстроившиеся фронтом: уж они-то наверняка заметили его, ишь как выпучили фары-глазищи!

«Ну вот и конец учению-вразумлению… Прощай, Москва!..» — словно только сейчас он выдохнул из себя остатки городского воздуха.

Поздоровавшись с Руфиной Власовной — колхозным финансовым богом, и не обратив внимания на то, как настороженно она замерла у дверей председательского кабинета, Костя распахнул дверь. А оттуда, шипя и оглядываясь, выскочил узкоплечий мужчина с портфелем.

— Ко всем чертям! — звонко, почти по-девичьи кричал ему вслед Артем Кузьмич.

— Удельного строишь! Укажут! Нарушать постановление никому…

— Чеши в райком, в обком! Жалуйся! А ко мне больше ни ногой! Ни в каком качестве!

Артем Кузьмич проворно выбежал из-за стола и сам захлопнул дверь.

— Здравствуй, Константин! Проходи! Не обижайся, что такой канонадой встречаю! — крепко обнял Костю и потянул его за собой, шумно дыша. — Ах ты, змей многошкурный! В новом обличье явился. Вразумлять, наставлять… И ведь какую важность государственную на себя напустил! Заботой так и пропитан! Да не ты ли, — погрозил кулаком в окно, — не ты ли носился осенью по району, выколачивал мясо: «Режьте! Сдавайте!» И губили молодняк, коров дойных! А теперь, когда по шее нахлопали, приехал вразумлять. Двух телок, видишь ли, мы пустили на мясо. А телки-то выбракованные. И документ от ветеринара есть… Приехал специально! И командировку дали! Да телки-то с их шкурами не стоят того, что ты на эту поездку ухлопал!

Артем Кузьмич остановился напротив Кости и некоторое время молча смотрел на него в упор.

— Это он… твоего отца…

— Он? — сразу взволновавшись, переспросил Костя.

— Ну… не в прямом смысле, но думаю, что от него все началось. Приехал к нам на партийное собрание — в райкоме только начинал работать, инструктором, — услышал, как Андрей крыл наши непорядки, чистосердечно, конечно, без всяких задних мыслей… На собрании-то у нас промолчал, только карандашом по бумаге пошаркал, а на районном активе как выдал! Такие формулировочки приклеил… Не мудрено, что Андрея и заприметили…

— Не знал я это… Поговорили бы…

— Еще поговоришь, поговоришь, — с усмешкой утешил его Артем Кузьмич. — Теперь он уже в областной аппарат продвинулся, в управление сельского хозяйства.

Вошла Руфина Власовна и положила на стол банковские счета. Артем Кузьмич нацепил очки. Рука его вздрагивала и точно клевала острием пера бумагу.

— Не могу, Руфина Власовна… Испорчу, не тот завиток получится. Оставь. После обеда оформлю. Да вот и гость у нас! Надо потолковать. А мы вот как, — ну, что тут сидеть? Не ровен час, еще кто нагрянет! — поехали-ка по бригадам.

— Поехали, — охотно согласился Костя.

Они вышли на крыльцо, где механизаторы собрались на перекур.

— Артем Кузьмич, что это ты за мазь держишь в конторе? — открыв по-щучьи острые зубы, спросил Аркашка Марьин. — Портфельщик-то давеча выскочил, как наскипидаренный!

— Мазь — куда не следует — не лазь! — повеселев, отшучивался Артем Кузьмич. — Вот в престольный праздник не выйдешь на работу, так на тебе испробую.

Все захохотали.

— С приездом, Константин Андреевич! — подошел к Косте Гурьян Антипович.

— Здравствуйте, Гурьян Антипович! Я ведь хотел к вам подойти, да вижу — заняты. С мотором что-то?

— С мотором… Вот беспощадный-то, — хмуро кивнул на Аркашку. — Что в руки попадет, то и пропадет. Человек ли, машина ли…

— Ты, дядя Гурьян, за работу меня песочь, а в семейную жизнь не лезь! — огрызнулся Аркашка и отошел, попыхивая папироской.

Костя крепко пожимал протянутые ему руки. Было как-то неудобно, что пожилые, много поработавшие люди называли его по имени-отчеству. Он столько перевидал за эти годы, где только не побывал, а они все тут, все в деле. Сев, уборка… Опять сев… Как по кругу. Хотелось отблагодарить их, передать им то, что вобрал в себя.

— Мне за руль или ты сядешь? — Артем Кузьмич подошел к газику.

— Давайте я.

По пыльной дороге машина мягко внеслась на холм, где стояла мельница с расщепленными крыльями — нехитрый дедовский агрегат, вся механизация старого села.

— Верно ли говорят, что не один прибыл?

— Уже разнеслось?

— Наши бабы, что сороки! Кто она? Медицинский работник?

— И это известно?

— Поди, думаете-гадаете, как быть с работой?

— Да.

— А мы вот что: давно люди жалуются — накладно ездить в Кувшинское. Не пора ли нам свой врачебный пункт открыть? А? Думаю, что пора. Вот поеду в район и буду торпедировать.

Костя улыбнулся, услышав любимое выражение Артема Кузьмича, привезенное им еще с гражданской. Какая бы загвоздка ни случилась в работе — плохо с горючим, с запасными частями, — он неизменно говорил: «Буду торпедировать».

— Ну а как теория-то? Впрок пошла? Мозги не набекрень?

— Думаю, что нет.

— Уж очень легко ваши ученые мужи позиции-то свои меняют. С вечера талдычат одно, а утром уже другое. Ох, статью-то переписать — не поле перепахать! Тут и перепашешь, так не знаешь — то ли вырастет, то ли нет. А там — выводы, итоги — все подбито. Пожалуйте ученую степень. — Артем Кузьмич хитровато глянул на Костю. — Наверно, только за кукурузу да свеклу будешь держаться? А клевер и овес начисто выведешь? Есть такой слушок, что гонение на эти культуры намечается.

— Я толоконник! И кисель овсяный люблю! — отшутился Костя.

— А! Любишь! От «Геркулеса», наверно, и москвичи не отказываются?

— В магазинах не всегда найдешь.

— То-то и оно! Ты, Константин, корнем здешний. А вот приезжают издали да в больших чинах. То он руководил сельским хозяйством на Кавказе, то в Уссурийском крае. В одном месте у него бахчи, в другом — гаолян. Вот он к нашим-то коренным культурам — ржи да льну — и не имеет почтения. Скоро совсем останемся без волокна и муки. Как еще на картошку не ополчатся, диву даюсь!

Артем Кузьмич положил руку на плечо Косте.

— Стой!

Старичок, шедший им навстречу по обочине и всматривающийся в машину, остановился, когда она пронеслась мимо, и теперь как бы обдумывал: идти дальше или нет? Скреб бороденку.

— Кажись, ко мне человек. Сдай машину. Сдай.

Старичок, перебравшись через канаву, трусил к газику.

— Артем Кузьмич, второй раз на этой неделе к тебе…

— Ну, здравствуй… — всматриваясь в старичка и что-то не договорив, председатель протянул ему руку. — По каким таким делам? Выкладывай.

— Я заявление приносил. Не передали, выходит?

— О чем заявление? От кого заявление?

— От Игнатия Ермолаевича Кошкина. Я из Нагорного.

— Ах, от Игнатия Ермолаевича? Так бы и сказал! Лежит на столе. Как же. Да ты расскажи на словах. И залазь, Игнатий Ермолаевич, в машину. Все поменьше печет.

Старичок проворно взобрался на сиденье.

— Дело-то невелико, да ответственно, коли что не так. Топоры и багры растаскиваются. Без присмотра. А ну, коли огонь! У нас с торфяника кажинное лето огонь наведывается. А ноне там близко рожь. Я и говорю Турышкину — дай лошадь, опашу помаленьку. А он — не суйся, теперь ты на пенсии и от пожарного дела отстранен. — Старичок переглотил и помедлил, сбившись с мысли. — А? — Поморгал растерянно глазами. — Ну да. Отстранен. Не суйся, значит. Я день подождал, второй — мер никаких. Артем Кузьмич, может, я что по неграмотности не так понимаю, так вы поправьте, но поскольку мне пенсия от колхоза пожизненная выделена, так выходит и я пожизненно к тому делу приставлен, которым занимался. Что же я без дела-то?

— Понимаешь ты, Игнатий Ермолаевич, очень правильно. Дай бог каждому высокообразованному такое разумение иметь.

— Вот я и прописал.

— Я укажу Турышкину. Сегодня же. Дети-то есть?

— А?

— С кем живешь, спрашиваю, с сыном или дочерью?

— Не-е… старуха жива.

— Вон оно что.

— Жива! Лешак ей сделается! По полгоду гостит то в Тагиле, то в Барнауле. Сыновья у нас там. Домой, как на дачу, только наведывается. Совсем избаловалась. Без телевизору да без ванны, говорит, нет никакого желания.

— Ну? Ха-ха-ха!.. Верно, избаловалась… Ты сиди, сиди, Игнатий Ермолаевич, подвезу.

— Не-е. Я через лесок да на луга. Шел да смотрел, как сено мечут. Ну, срамота! Руки бы за такое дело обломать! Пласты кидают безо всякого соображения. Да кто же так стог вершит? Середина пустая, дождем промочит. Ну, дожили! Солому в наши места на корм с Кубани стали возить! Такого еще не бывало! Свои травы гниют, а мы… — старичок крепко, заковыристо ругнулся и, опять перебравшись через канаву, потрусил межой к лесу.

Артем Кузьмич долго глядел ему вслед, придерживая Костю за руку, чтоб не трогал машину.

— Вот ведь как… Он меня — Артем Кузьмич, а я… ну, не знаю человека. Не знаю. Ох, грех! Как дальше работать? Столько деревень присоединили. Я и смолоду-то в Нагорное только на вечерки наведывался. Неуправляемо стало хозяйство: восемьдесят семь населенных пунктов! Сорок два довоенных колхоза! А? Поля запущены, сорняками забиты. Верно, срамота. В порядок надо приводить. И все это, Константин Андреевич, на твои плечи теперь ложится. Назначаем тебя главным агрономом. На правлении уже согласовано…

Взмахнул рукой. Машина снова запылила по проселочной дороге.

— А теперь продолжим наш разговор. Я новые культуры не отвергаю. Экспериментируй. Но обосновывай. Я еще так скажу: что сеять и как сеять — это, пожалуй, мы и без науки знаем. У практиков выспросим. А вот ты сумей, Константин, людей подыскать да на свои места расставить. Любовью их зарази! Чтоб уж кукуруза так кукуруза! Найди такого охотника, чтоб она, проклятая, ему и ночью снилась! Без любви — все мертво. Вот старичок-то. Эвон как за свое дело стоит. Таких надо открывать. Отыскивай себе дружков-товарищей, чтоб уж на всю жизнь! Ты думаешь, кто колхоз-то организовывал? Дружки-мечтатели! Твоих лет были! Теперь, известно, состарились… — Помолчал, прощупывая цепкими глазами пробегающие поля и луговины. — На две трети мое воинство старики да инвалиды. И как вам, молодым, не грешно покидать нас? — в голосе зазвучала обида. — Или вам хлеб больше не нужен? Может, в лабораториях научились производить? Химическим путем? И мясо, и молоко! Так вы нам скажите! И мы не будем зря землю царапать!.. Вот, приходится молодых агитировать. А как мяч гонять да через палочку прыгать — желающих хоть отбавляй!

— Артем Кузьмич, не все же через палочку прыгают.

— Еще на школу нашу я в большой обиде, — продолжал Артем Кузьмич, как бы не расслышав возражения. — Учат, учат, а чему?.. Школа в селе, дети наши, крестьянские, а что им в душу вливается?.. Полистал я эти учебники. Все там есть. И как серную кислоту добывать, и как уголь коксовать — все. А машины наши? Агротехника, зоотехника? Тоже не согласен?

— С этим я согласен.

— А про палочку я вот почему упомянул… — на морщинистое лицо Артема Кузьмича легла усмешка. — Ездил я как-то в наш областной центр. Мотался весь день. Счеты-подсчеты, Сельхозснаб, удобрения. Еле к вечеру до гостиницы дотянул. Месту рад. А места мне нет. Все занято. Ну, думаю, придется в кресле ночевать, если вообще не вытурят. Гляжу — по лестнице девица спускается в темных очках. В руке мешок на шпагате. Остановилась она напротив меня. «Артем Кузьмич!» Всматриваюсь, кто бы такая. «Очки-то, барышня, снимите». Батюшки, Танька Подымиглазова! Вот так раз! Радости большой не чувствую. Ленивая девка была в работе, помучались мы с ней. Но как-то на соревнованиях эта Танька прыгнула выше других. Ноги уж, видать, у нее так приделаны. Вот и стали ее возить! Туда-сюда! А тут и совсем куда-то года на три пропала. «Ну, Таня, — спрашиваю, — как живешь? Учиться куда поступила или работаешь? Может, замуж вышла?» Нет, ничего я не угадал! Отвечает, что за эти три года улучшила свой рекорд. Еще на сантиметр там или на два выше прыгать стала. Тьфу! — Артем Кузьмич враз стукнул кулачищами по сиденью. — А? Вот картина! Старый, намотавшийся человек сидит — ему нет места в гостинице! А для Таньки Подымиглазовой забронировано! И с ванной! Попрыгает — и пенсию государственную получит! А вот Игнатию Ермолаевичу мы платим считанные рубли. Ну там харч еще кое-какой да дровишек воз. Больше не можем. Да разве же он не государственный? Да он за свою жизнь такую высоту брал, какая той Таньке и не снилась!..

Машина пересекла границы прежнего Журавлевского колхоза и очутилась словно в иной климатической зоне — тощая рожь на выветрившихся угорах, и косить не надо — перепахивай; черепком торчащие пары, заросшие лебедой и осотом; кукуруза в отличие от той, мимо которой только что проезжали — двухметровой, с початками — торчит одинокими стебельками. Дома в деревеньках наполовину заколочены, кое-где подперты жердями, щели замазаны глиной. Угрюмо, как после бомбежки, стоят каменные дома, покинутые хозяевами. Рамы и двери сорваны, полы и крыши выломаны. Фермы — на двадцать — сорок голов каждая — развалюхами прилепились к косогорам.

— Ох, Константин, горько мне это видеть, горько… А ведь веселыми были деревеньки до войны. Наличники крашеные, народ гуляет. Поубыло мужиков — и осиротели гнезда. А сколько тут председателей перебывало, лихоимцев, прощелыг разных!.. Сумеем ли мы все это вернуть в прежний вид?

— А зачем в прежний? Я бы не восстанавливал. Снес бы остатки — и землю под пашню. Удобрена… А взамен этих деревенек — новые села.

Артем Кузьмич покачал головой. Сказал в раздумье:

— Нет у вас, молодых, почтения к старому. Ведь это же все древние русские селения. Может, каждому лет по триста — пятьсот. Сама история. Русиново, Светляки, Нагорное… А ты — перепахать!

— Да никто в них все равно не будет жить, если даже и восстановим в прежнем виде!

— Не будет? Почему?

— Артем Кузьмич, вот вы только что говорили — ищи дружков-товарищей, опору, чтоб на всю жизнь. А согласятся ли мои сверстники жить на этаких хуторках?.. Я в Москве, бывало, затоскую. Думается: нет ничего лучше рубленой избы с прохладными сенями, широкой доброй печкой. А приедешь, глянешь — старо уж это! И печка, и полати — раздолье для тараканов! Не хочу!

— Значит, на снос?

— На снос!

— Без телевизора и ванны — никак? — с ехидством спросил Артем Кузьмич.

— Никак! — рассмеялся Костя.

— Ну, валяйте, валяйте. Вам жить, вам и стены возводить. Только тоскливо как-то…

Они проехали по нескольким бригадам, и Артем Кузьмич сделался снова весел, подвижен, поражал Костю осведомленностью, напористостью в спорах. Но когда вернулись в Журавлево — вновь устало проговорил, сетуя:

— Да… вот ведь как… Он меня — Артем Кузьмич, а я не знаю… ну, первый раз вижу человека…

Старчески кряхтел, отряхивая пыль с брюк.

— Константин, — задержал Костю за руку. — Знаю, что у тебя отпуск, ну и… медовый месяц. Не имею права тревожить. Но если пораньше впряжешься, буду только рад. Жатва надвигается. И чем нас погода порадует, не то что богу, самому центральному бюро прогнозов неизвестно.

— Я готов начать хоть завтра.

— Сегодня в четыре часа партийное собрание. Если будет времечко, загляни.

— Обязательно приду.

— Передай привет жене.

— Спасибо.

* * *

— Что же ты меня не взял с собой? Обещал все показать! — встретила Костю у ворот Нина.

— Так уж получилось.

— С первого часу — один…

— Хочешь на тот берег на лодке сплавать?

— Хочу!

— К обеду только не припоздайте! Да не утоните, упаси бог! — прокричала им вслед из окна Александра Климовна.

Они бегом спустились к избушке бакенщика, взяли там лодку. За весла сели вместе и некоторое время гребли молча, испытывая во всем теле радостное напряжение.

— Ну ты, наверно, сразу подметил все недостатки, увидел массу нереализованных возможностей, и уже через год колхоз будет миллионером?

— Такое бывает только в книжках.

— За проявленную инициативу тебя переводят в область на руководящую должность, и ты уже наливаешься жирком, тучнеешь.

— Вот такое случается и в жизни! — рассмеялся Костя.

— Я возле тебя хожу тоже гладкая, сытая, с двойным подбородком. Оба мы в пальто с каракулевыми воротниками!

Они сбились в ударах, и лодку закружило, понесло по течению.

— Давай лучше я одна.

— Нет я.

— Ну как хочешь.

Она пересела на корму и, примолкнув, внимательно посмотрела на раскинувшиеся речные дали.

— Хорошо… — подобрала юбку, спустила ноги за корму в воду. — А я, пока ты ездил, узнала массу новостей. Оказывается, Пронька тетки Глаши сватался к Варьке, да она отказала. Уж больно он непрыток, из-за угла мешком ударенный. А дедушка Аверкий чуть не помер, речь у него отнялась, но по дому он все делает сам и даже сено грести ходил.

Костя смеялся, далеко откидывая назад голову.

— Полная изба баб набилась, и все на меня уставились, только что не щупают. Пришлось дать подробнейшее интервью, кто я и откуда. И знаешь, что я еще узнала… — повернула голову к Косте. — Валя замуж вышла. Валя, — повторила со значением.

— За кого? — для Кости это действительно была новость.

— За какого-то… Аркашу Марьина.

«Вот, значит, на что намекал Гурьян Антипович».

— Ты огорчен?

— С чего бы? — Костя прикинулся равнодушным.

«Зачем она за него вышла? Зачем?»

Нина незаметно наблюдала за выражением его лица. Помедлив, спросила:

— Костя, если ты сразу войдешь в работу, что делать мне?

— Отдыхай.

— Буду кататься на лодке да загорать?.. Меня же тут все возненавидят!

— Артем Кузьмич обещал похлопотать, чтобы в селе открыли врачебный пункт.

— Не думаю, что это ему быстро удастся.

— Ты его плохо знаешь.

— Да?.. Давай пристанем к этому островку, — Нина указала на выступающую со дна отмель.

Края у островка темные от воды, а середина уже прокалена солнцем. Песочек ровный, без единого штриха, даже птицы не успели его исследить.

Костя втянул лодку в крошечный заливчик, кишащий пескарями. Достал весла из уключин и воткнул одно в центре островка. Нина, скинув одежду, повесила на него полосатую кофточку, сразу же наполнившуюся ветром.

— Салют! Мы открыли никому не ведомую землю!

— Как же мы ее назовем?

— В честь первых открывателей — свободное государство Костя-Нина! И смерть тому, кто захочет нарушить его суверенитет!

— Костя-Нина — си! Янки — но!..

С разбегу кинулись в воду, вспенивая ее. Упали, чтобы плыть, но воды оказалось по колено. Захохотали и вперегонки бросились вперед, пока вода своей властной массой не замедлила их движения, не понесла, оторвав ото дна.

Плавали долго, испробовав все известные им приемы, послушно отдавались воле течения, и оно несло их. Потом Костя начал нырять. Исчезал надолго, и Нина в испуге озиралась кругом — не утонул ли? А он выныривает этаким чудищем — волосы закрывают лицо, фыркает! — бросается на нее, и она удирает, отчаянно крича, бьет воду руками, как птица-подранок. Быстрые ноги мельтешат в пузырящейся воде. Настигнув, он несет ее в глубину, посадив себе на плечо и крепко держа за похрустывающие от прикосновения тугие ноги. Вода заливает уже ему рот, глаза.

— Костя, бросай меня! Костя, не держи!

Он погружается с макушкой, удерживая ее, и выносит на мелкое место — задохнувшийся, сверкающий на солнце.

— Так нельзя! Я больше не хочу! — Нина выбежала на отмель и стала отжимать волосы, а Костя — у него только голова торчит из воды — лежит поблизости.

— Выходи! Хватит купаться! — звала она его на песок, а он не решался выйти из воды, всячески отвлекал себя от ее дразнящего тела — снова нырял, крутился винтом, поднимая мириады брызг, и только устав, покрывшись гусиной кожей, выбежал, сразу же плюхнулся грудью на песок.

Отогревались долго, посыпали друг друга струистым песочком. Солнце, поднимаясь к зениту, нестерпимо давило на темя, вызывая сонливость. Пришлось снять «флаг», отправиться дальше в плавание. И островок — теперь уже весь исслеженный босыми ногами — обезлюдел.

Нина сидела в купальнике, подложив под себя одежду. Ее круглые коленки притягивали взгляд Кости. Он греб изо всех сил, крутил головой, следя за пролетавшими низко чайками — и, вдруг кинув весла, бросался за борт, долго плавал вокруг лодки.

— Да ты что? Как можно так часто купаться? — не понимая его состояния, спрашивала Нина.

— Жарко! — смеялся он. И еще несколько раз окунулся, прежде чем они достигли ивняка.

Привязали лодку к кустам и пошли в глубь дубовой рощи.

Дубы здесь росли длинными гривами. Меж ними — заводи темной воды, расцвеченной лилиями, кувшинками и черноголовником, — мир, где в густых травах и листве неистово звенели и стрекотали птицы, стрекозы, кузнечики.

На пути встретилось несколько полян с подкошенной травой. Под раскидистыми дубами-патриархами, растущими в центре полян, дремали косцы, спасаясь от зноя. Трава подсыхала мигом, и уже можно было ее ворошить. На сучьях висели берестяные пестерьки-плетушки с едой. Кто-то бродил в кустах, собирая землянику.

Тропинка-змейка со свежими следами копыт повела их в гору, где приветливо шумели березы, а три сосны — тонкостволые, от одного корня — зонтом высились над ними. По сторонам — шиповник, волчьи ягоды.

Открылась полянка — чистая, застеленная метелкой и нежным мхом. На полянке стоял огромный чугунно-черный лобастый бык. Стоял неподвижно, приподняв морду и прислушиваясь к шагам.

Они невольно залюбовались его словно вылепленными мускулами, зеркально отсвечивавшей шерстью.

— Торо, — шутливо произнесла Нина, взмахнув в воздухе Костиной красной майкой.

Бык только качнулся, не в силах преодолеть инертность своего огромного тела.

— Торо! — громче крикнула Нина.

— Что ты делаешь?

Костя попытался вырвать майку, но Нина — точно бес в нее вселился! — выскочила вперед и побежала полукругом возле самой морды быка, не переставая выкрикивать:

— Торо! Торо! Торо!

— Нина!

Бык сдвинулся и пошел за дразнящим его человеком, пригнув до самой земли рогатую голову.

Костя осмотрелся вокруг — чем бы пугнуть? На беду — ни палки, ни ветки.

— Торо! — с отчаянной веселостью кричала Нина, делая по поляне новый полукруг.

Свирепые глаза уже близко, бык переходит на бег… И Костя, выдернув Нину за руку из-под самых рогов, повлек ее за собой назад по тропе. А бык уже настигает! Хлюпая, проседая, быстро несет он свое грузное тело. Все слышнее храп, треск сучьев под копытами. Громада набирает скорость и теперь уже несется все сокрушающим тараном!

— Нина, скорей! Скорей!

«Только бы не упасть! Не споткнуться! Растопчет!»

Наконец-то засветилось зеленоватое окошечко освещенного солнцем луга. Лишь миновали они последние деревья, как Костя что было силы рванул Нину на себя — и в сторону! И в тот же миг из-за их спин на поляну, где паслось стадо коров, вырвался разъяренный бык. Затормозил бег, пропахав дерн до черной земли. Втянул воздух. С его морды клочьями падала пенистая слюна.

— Вот ты где, Метеор проклятый!

На лужайку из болотистой низины вышла девочка в сереньком платьице с бичом, перекинутым через плечо. В руке у нее был пучок дикого лука, и она, шагая по сочной, в пояс, траве, время от времени наклонялась, чтобы сорвать под корень понравившиеся ей стебельки.

Бык угрожающе пригнул мохнатую голову.

— Девочка, не подходи! — закричала Нина.

Но та, даже не сменив своего ленивого шага, приблизилась к быку и щелкнула бичом. Бык снова замотал головой, раскидывая пену. Девочка щелкнула еще раз, коснувшись кончиком его потного бока, и бык трусливо побежал в сторону коров, где вскоре стал мирно щипать траву.

— Вот молодчина!

— Ну, спасла нас!

— Браво, тореадор!..

Костя с Ниной хохотали до слез.

— Будешь еще дразнить?

— Нет! Не буду!

А рыжая девочка смотрела на них медно-желтыми глазами — пристально, без тени улыбки.

— Он летось самого председателя чуть не забодал.

— Ну-у? Ай да Метеор!

— Костя, пойдем еще туда, дальше!

— Зачем?

— Мне хочется!

— А если опять что-нибудь случится?

— Все равно хочется!

Было что-то щекочущее, возбуждающее нервы в происшедшей стычке, и они, держась за руку, снова двинулись той же тропой. Манила неизведанность. Шли, опасливо глядя вперед на каждом изгибе тропы — вдруг еще напасть! — и пугали друг друга выкриками:

— Ой, змея!

— Гляди, рысь на сучке!

Видимо, не зря их манила к себе та полянка. Белоногие девушки-березки раскинули над ней трепетную кружевную ткань. Блекло-голубой мох, поросший травой и кукушкиным льном, ласков для ноги и податлив, зовет к себе. Ветер на одной ноте, томительно-длинной, волнующей, свистит в вершинах трех сестер сосен.

Они упали на мох.

— Ты себя видишь в моих глазах?

— Вижу.

— И я. Даже ветки и листья на фоне неба…

— Э, да тебе ни за что не побороть меня! Не вырвешься! Нет!

Костя лежал на спине, а Нина удерживала его за широко распростертые руки, смеялась. Выждав удобный момент, он изловчился, перекинул ее через себя, и тут произошло то, чего они никак не ожидали. Юбка зацепилась за что-то и распоролась, Нина, вскрикнув, вскочила на ноги, а Костя, разгоряченный борьбой и тем чувством близости, которое уже давно овладевало им, вдруг обхватил ее за обнажившиеся бедра и стал осыпать их поцелуями.

— Костя! Костя! — вырывалась Нина. — Костя! — рванулась и упала навзничь, подломленная в коленях.

* * *

Александра Климовна не на шутку всполошилась, когда молодые припоздали к обеду. Солнце пошло уже на закат, а их все нет и нет. И в печи давно еда упрела. Сердце кольнула мысль — не случилась ли беда? Вон недавно в Карево приехал моряк-отпускник. Уж какой бравый! А пошел купаться — и утонул. В океане уберегся, а в обмелевшей реке — поди ж ты! Разогревшийся, правда, был, прямо из-за стола, от гостей. Два дня искали — пропал с концом. И сеть тянули, и баграми прощупывали. А на третий день бакенщик Иван поехал фонари тушить и поддел веслом мертвое тело в тине. Мать прибежала, все деревенские. Такой плач стоял, что за версту было слышно.

Два раза Александра Климовна выбегала на кручу — нигде не видать лодку. То ли заплыли за острова, то ли привязали ее в глухой протоке.

Бабы одна за другой шли в избу, наперебой выпытывали о невестке, кто да откуда. Только она и сама-то мало что знала. Ну врачиха, Ниной звать.

— Из городских, что ли?

— Ну да.

Бабы глубокомысленно поджимали губы, покачивали головами, как бы говоря: «Ох, как-то эта себя поведет… Не везет, Александра, тебе на снох».

— Да что тут худого, коли городская? Нынче и деревенские выучатся, так домой-то на аркане тащи! А все, скажу я вам, в характере человека да в его совести!

Подбадривала себя: уж больно страшно было допустить, что и последнего сына уведут от нее. Ведь сама-то она — сдобным калачом мани — не уедет, если и будут звать. Куда на старости лет из насиженного гнезда?

— Валюшку-то, поди, жаль? — не отставали дотошные.

— Эть! Да мне-то какая печаль? Не для меня ведь выбирал. Ему бы лишь по нраву, а мне что, — отвечала она, но Валюшку и в самом деле было жалко: как-никак своя, на глазах выросла. Зря девушку обидел Костя, зря. Как почувствовала она его измену, так и сказала подружкам: «Кто первый посватается, за того и пойду». Вот и вышла за парня баламутного. Какая уж к такому любовь?..

Александра Климовна завидела их на тропе и сразу же определила — что-то у них стряслось. Какими веселыми убегали, а тут идут друг за другом поодаль. Невестка голову понурила, а сын сечет палкой репей налево и направо.

— Обед готов? — крикнул Костя еще издали.

— Как не готов! Заждалась! Всякое на ум-то лезло…

И она, делая вид, что ничего не заметила, стала рассказывать про моряка из Карева, но Нина, не слушая, торопливо исчезла за ширмой, где у нее стоял чемодан.

— Не поссорились ли? — тихо спросила мать.

— С чего бы? Давай есть. Все на стол! Где хлеб, где ложки?

— А чего она?.. Нездорова, может? — Сын, не отвечая, сам тащил все из кухни. — Не солнце ли напекло?

— Солнце. Ага, солнце… В лесу и то нет спасения.

— Да ты-то куда глядел? Разве можно городскому человеку так долго на жаре быть? — и повеселев, Александра Климовна предложила Нине: — Давай плечи сметаной намажем. Не ровен час, кожа вздуется, да облупится.

За обедом без умолку рассказывала деревенскую хронику — за год накопилось. Выпили по рюмке вина, и Нине смертельно захотелось спать. Веки так и слипались. С трудом прожевала кусок.

«Какой длинный день… Неужели это сегодня мы приплыли на пароходе?»

— Мне к четырем на партсобрание, — Костя поднялся из-за стола и глянул на Нину.

— Иди, — ответила она, не поднимая головы.

Он накинул пиджак и ушел.

«Чего это, спрашивается? Неужто так в руки взяла, что без спросу и уйти не может?» — подумала мать.

Она все еще не могла определить характер невестки. Вроде бы и обходительная, а как сын-то перед ней робеет. Видать, крепко любит. Любовь — это хорошо, да худо, когда через эту любовь человек человеком помыкать начинает.

«Надо поговорить с Костюшкой, чтобы не очень волю-то… — и тут же спохватилась: — Ой, а ладно ли это я? Сунешься — навредишь. Ну-ка, нравилось ли мне, как свекровь-то нашептывала Андрюше? А ведь и я за то же берусь. Ох, мать есть мать, и свое дитя ей всех дороже. Только и у нее есть мать, тоже, чай, сердце-то изболелось: как-то в новой семье? Не обидят ли?»

— Да сама я приберусь! Сама! Тут и делов-то на пять минут! — запротестовала Александра Климовна, когда Нина начала убирать со стола. — Ну тогда вытирай тарелки… Вот И две хозяйки в доме. Люди говорят: где две бабы, там и содом. А я так думаю: что делить-то? Было бы согласье, а эти ложки, плошки — да пропадите вы пропадом! Ведь что получается — к черепкам любовь, а к человеку нету! — косвенно намекала она на своих двух невесток. — А с кем твои родители, Нина, живут?

Узнав, что росла без матери, всплакнула.

— Вот и тебя, выходит, проклятая война коснулась. Сиротой росла. От отца какая ласка? У мужчин совсем другое понятие…

Обнять бы ее, как дочку, потужить вместе, сев рядышком, да больно уж она какая-то не здешняя. Красивую Костя взял. Видом, как из кино. Ой, по себе ли рубит дерево?..

— Костюшке-то, Нина, тоже всякое пришлось испробовать. Ведь отчего худ? Нет, худ, худ! Хоть и поправился за последние годы, до отца ему далеко. Тот был литой. Придет с тяжелой работы, и ну во дворе двухпудовкой играть! А Костя… Ну-ка, в пятом классе учился, а на работу ходил наравне со взрослыми. Сам ниже мешка, а подлазит под него, на воз вскидывает. И прицепщиком работал. Придешь на пахоту — его и не видать за пылью. Не жаловала я его, нет! Возможности такой не было. Хлеб да картошка, щи пустые. Молока разве плеснешь, чтобы замутить…

— Александра Климовна, простите… меня так и валит. На пароходе не выспалась, а тут еще солнце… — Нина слабо улыбнулась и тряхнула головой.

— Да ты иди, иди в полог! И кому какое дело? Отдыхай. — Она проводила Нину в прохладные сени. «По имени-отчеству величает, как в учреждении». — А уж я Костю наругаю. Ну-ка столько времени держал на жаре!

— Он тут ни при чем.

— Не обижает он тебя, Нина? — вдруг серьезно и прочувствованно спросила Александра Климовна.

— Зачем же? У нас все хорошо.

— Ну и ладно. Главное, чтобы у вас, а уж я… — и слезы снова заблестели у нее на глазах.

Александра Климовна спустилась во двор, села на последнюю ступеньку и горестно подперла рукой голову.

«Ох, если бы Андрюшенька был жив, кабы он вернулся, так разве бы я так цеплялась за вас?.. — К ней подошел, выгибая спину, кот Мирза. Курица Рябуха навострила глаз: не посыплет ли хозяйка зерна или картофельных очистков? — Уж мы бы с ним скоротали свою старость, не обидели бы друг дружку. Вот по этим приступочкам ты спустился тогда с мешочком, сокол мой ненаглядный, за эти ворота вышел — да и все… Будто приснился. Я, как утка подбитая, прыгаю вокруг гнезда, суечусь. А жить-то для кого?..

Вспомнив, что Ксюшка, ее напарница, хотя и получила наказ, но непременно заболтается с шоферами и не даст пойло телятам — ишь, уже мычат, бедные! — Александра Климовна сменила передник и шустро побежала по горячей пыльной дороге к ферме. Костя вернется не скоро. Нина спит. Так чего же дома-то делать? На что он нужен ей, выходной!

У Нины появились знакомые: Санька и та рыжая девочка, которую встретили на лугах. Девочка стеснительная. С трудом удалось узнать ее имя. «Тая», — произнесла чуть слышно. Зато Санька развязен, все знает, среди своих голопятых дружков он — верховод, и от него попахивает уже табачком.

Костя все эти дни возвращается с работы поздно, а утром чуть свет снова уезжает на мотоцикле в поля, по бригадам. Он почернел от солнца, осунулся, но всегда весел, и Нина ловит себя на мысли, что завидует ему.

Еще недавно село сливалось зеленью огородов, берез и черемух с раскинувшимися вокруг полями, а теперь оно превратилось в кудрявый остров, омываемый желтыми, будто расчесанными волнами ржи. И в ее чуть душноватом аромате, усиливающемся к вечеру, в ее мерном шелесте так и слышится: «Я — хлеб. Я — хлеб».

Как-то проходя по пыльной, каленой улице, Нина обратила внимание на длинное, точно с надломленным хребтом, здание, у дверей которого уборщица выбивала голиком лузгу и окурки.

Нина вошла в прохладный зал, уставленный скамейками, увидела на сцене за выцветшими кулисами угол рояля и потянулась к нему, как голодный человек к хлебу.

— Можно мне?.. — досказала жестом.

— Валяй, коли способна. Да погодь, а то обмазюкаешься, — и уборщица уже хотела обмакнуть тряпку в ведро.

— Что вы делаете? Мокрой-то!..

Старуха, иронически скривив истрескавшиеся губы, наблюдала за тем, как приезжая любовно обтирала полированные бока городскому инструменту.

Нина попробовала звучание. Средние клавиши фальшивили и на двух из них перламутр был уже сбит.

— Ключа для настройки у вас нет?

— Какого ключа?

— Для настройки! Струны подтянуть! Ключ надо, бабушка, ключ!..

Ее волнение передалось старухе, и та засуетилась: «А вдруг я что-то неладно сотворила да испортила дорогую вещь?» Она открыла конторку в кабинете заведующего, и там, среди ржавых замков, нелистанных методических пособий, пивных бутылок и сдохших мух, Нина увидела то, что искала.

Настойчивые однообразные звуки более часу вылетали из дверей клуба.

— Силовна! Кто это долбит? Аль опять Кругликов? — спрашивали голоса с улицы.

— Да не! Приезжая эта. Жена Константина Андреича.

Наконец-то удалось выровнять звуки, и Нина проиграла несколько популярных песенок. Растерла пальцы и немного помедлила, прежде чем начать прелюд Рахманинова.

— Кто это? — снова пытали старуху, и она отвечала:

— Да приезжая!.. Сначала ладно было заиграла, а теперь и не поймешь, что к чему — ни песни петь, ни пляски плясать.

Старуха, отставив ведро, даже попробовала отбивать такт.

Раздвинув локтями сгрудившихся в дверях зевак, в клуб по-хозяйски вошел долговязый жилистый человек, чем-то напоминающий собой общипанного петуха. Увидев Нину за роялем, уставился на нее маленькими желтыми глазками, часто-часто задышал и вдруг оглушительно чихнул.

— Силовна! Сколько раз тебе указывать, чтобы ты сбрызгивала пол, коли уж надумала мести!

— Коли, коли… — ворчливо передразнила его старуха. — Будто не кажинный день мету…

Затем мужчина легко взбежал по крутым ступенькам на сцену и деликатно спросил:

— Вы жена Константина Андреича?

— Да, — ответила Нина.

— Так я и предполагал! — обрадовался он, протянул ей длинную в веснушках руку и представился: — Кругликов. Третий год заведую. Вы, надеюсь, надолго в нашу местность? — Не успела Нина ничего ответить, как он уже задал второй вопрос: — Играете по нотам?.. Ценно, ценно! Я сызмальства освоил гармошку — нашу, хроматическую, постепенно перехожу на баян, занимаюсь и роялем, только времени для тренировки в обрез. Сами понимаете — боевые листки, куча прочих дел.

«Так вот кто тебя истерзал…»

Нина погладила клавиши, все еще не понимая, что нужно от нее этому человеку.

— Артем Кузьмич — наш председатель — прошлой зимой купил этот рояль и комплект духовых инструментов. Набрали мы и людей для систематического обучения, а где нотный руководитель? Подыскали нам в городе одного, приехал он на два месяца и разучил два марша. Торжественный — для собраний, и траурный… ну, понимаете. А молодняк требует танцы! Польку, фокстрот, танго!.. Позвали мы его снова, а он уже двойную цену ломит! Рвач!.. Молоко бесплатное с фермы получал? Получал! Масло и мед? Отказу не было! До бесчувствия напивался и пьяным на репетиции приходил? Приходил! И все ему мало!.. Духовым оркестром, вы, конечно, тоже умеете руководить?

— Нет, не умею.

Нине делалось смешно.

— Ну, ничего, не беда, — утешил ее Кругликов. — Рояль — инструмент тоже основательный, усидчивости требует. Вы не поможете нам?

— В чем?

— С нас областные организации классику требуют. Если, говорят, не освоите классику, то и на смотр не вызовем. Колхоз ваш крепкий, пора приобщаться к высотам искусства. Будто мы сами не знаем, что пора. Только как классику под гармонь?.. Да я и не нотный. Станет тут нотный за мизерную оплату работать! Артем Кузьмич приказал мне в шестимесячный срок овладеть роялем. Ты, говорит, член партии и считай это партийным заданием.

Нина рассмеялась, а Кругликов был озабочен не на шутку.

— Я задание, само собой, выполняю. Срок только коротковат. Вы не позанимаетесь с нашими солистами? Вам хорошо заплатят, поскольку вы нотная.

— Ничего мне не надо. А солистов, если они есть, приводите.

— Как не быть! Сегодня же пригоню! Откуда и быть талантам, как не из народа! А насчет оплаты вы не беспокойтесь!

— Я и не беспокоюсь.

— Ну, а духовым оркестром категорически отказываетесь руководить?

— Категорически!

— Зря. Могли бы добавить еще полставки. — Кругликов помедлил, выжидая другой ответ. Нина, чтобы не расхохотаться, низко склонилась над клавишами. — Так сегодня же вечером! Не забудьте!

И он исчез.

Силовна, как старой знакомой, поведала Нине о Кругликове:

— Беспрокий человек, бескорневой. Бригадиром был — не удержался. С фермы тоже убрали. Теперь вот тут на должности. Ребятишек наплодил целую ораву, и все в него — рыжие. Поди приметила? Едят кое-что, одежонку один после другого дотаскивают. Но так-то он мужик безвредный, бесхитростный, и все, что ему растолкуют, сделает.

— Нина Дмитриевна, вас обедать ищут! — крикнула из дверей Тая.

«Так вот ты чья, рыжая», — улыбнулась Нина и позвала:

— А ну, иди сюда. Иди-иди, смелей.

Девочка, боязливо косясь на Силовну, поднялась на сцену.

— Петь умеешь?

Тая потрясла головой.

— А играть на чем-нибудь?

— Отвечай! Чего зенки-то выпучила? — прикрикнула на нее Силовна. — Как не умеет! Умеет! И на хромке, и на баяне. Вперед отца выучивается.

— Тогда садись. Садись рядом со мной. И попробуй. Ну?

Девочка, помедлив, бойко пробежала правой рукой по клавишам.

— Э, да ты тут и раньше бывала. А ну еще, еще. Все, что знаешь. У вас в школе музыку преподают?

— Не-е…

— Вот эта нота «до», эта — «ре». До-ре-ми… А черненькие клавиши — полутона…

— Ого! Филиал продолжает свою работу? — в дверях клуба стоял Костя и улыбался.

— Костя, у нее исключительный слух! Сама подбирает мелодии! И с безработицей в нашем селе — могу тебе доложить — покончено: получила приглашение на должность колхозного концертмейстера! Жалею, что ничего не смыслю в духовых инструментах, а то бы меня взяли на полуторную ставку!

…Широкой луговиной, от реки, где чернеют покосившиеся баньки, ветерок бежал меж кустов, трогая их за листья. Утянулась в поля поднятая стадом пыль, отзвенели в подойниках тугие струи молока, и перед клубом — на лужайчатой площадке, в очерченный козырьком лампочки круг света, — начали собираться парни и девушки.

Кругликов вышел на крыльцо — торжественный, при галстуке — и объявил, что «танцы сегодня отменяются, поскольку будут вестись занятия по классическому пению». Венька-гармонист демонстративно заиграл «Прохожую» и почти всех увел с собой к пожарке, под липы — крутить кадриль. Остались только четыре девушки, удержанные Кругликовым.

— А разве парней поющих нет? — спросила Нина.

— Пьющих? — умышленно переврала толстогубая, и девушки прыснули. — Наши парни — козлы, друг с дружкой смелы, драться-бодаться умеют, а на люди выйдут — сразу немеют.

— Мы даже в спектаклях мужчинами наряжаемся!

— Бороды сажей рисуем!

Толстогубую звали Клавой, а три другие были сестрами — Поля, Тина и Катя Яранцевы.

Нот никаких не было. Нина попробовала было кусочки из арий, прочно осевших в памяти, но девушкам это скоро наскучило, они попросили сыграть знакомые им песни и запели сразу же слаженно — на два голоса. У сестер было сопрано, легкое, нежное, а у Клавы оказалось неожиданно такое густое меццо, что хоть сейчас с ней разучивай арию Марфы из «Хованщины».

Постепенно в клуб собрались и все те, кто уходил к пожарке. Стали полукругом, слушая, а потом и сами запели. Последним явился Венька, заглянул в дверь, обиделся и увел свою залеточку к реке, в черноту ночи.

Среди подпевавших парней Нина подметила двух с баритонами и одного со слабеньким, но приятным тенорком. Попросила их посолировать, но они вспыхнули, стали отнекиваться. И снова раздался командирский окрик Кругликова:

— Я вот Артему Кузьмичу доложу, если будете у меня артачиться!

— И доложи, доложи!

— Что он нам сделает?

— Это дело добровольное!

— Добровольное?.. А на Низовые луга не хотите поехать на месяц? Осоку косить, комарье кормить?.. Как не стыдно! Человек добровольно вызвался учить вас классическому пению, а вы рыло воротите! Некультурно!..

Угроза Низовых лугов подействовала, и парни согласились ходить на репетиции.

Разошлись все уже за полночь, с «Рябинушкой», а обиженный гармонист еще долго бродил по-за одворицами, и, уже засыпая, Нина все еще слышала ласково воркующую гармонь; подумала: надо подружиться с ним.

Утром проснулась с радостным чувством — у нее тоже есть дело. Смеясь, рассказывала за завтраком, как Кругликов насаждает классику; попросила у Кости мотоцикл, чтобы съездить в райцентр за нотами, и уже надела брюки, защитные очки, как в избу вошла босоногая, неряшливо одетая женщина. Она вызвала Александру Климовну в сени и стала что-то нашептывать ей на ухо.

Нина по взглядам догадалась, что женщина к ней.

— Что у вас?

Ефросинья, так звали колхозницу, опасливо косясь на Костю — «не дай бог, услышит», — начала рассказывать про свою «болесть» долго и путано.

— Почему же вы в больницу не обращались?

— Была я в больнице. Как не была. Заглянула в кабинет, а там — парень молодой. Пересмешник, поди. Я и Максима-то Потапыча стесняюсь, а ведь он уж в преклонном возрасте, можно сказать, не мужчина.

— Но у меня нет ни лекарств, ни инструментов.

— Ты, молодуш, только скажи, зря я тревожусь али не зря, чтобы уж если идти срамиться, так не напрасно.

Пришлось осмотреть ее. Увеличение печени, рези в желудке. Все застарелое. Нина строго-настрого приказала женщине показаться Максиму Потаповичу и сдать анализы. Только спустилась во двор, как пришел тракторист с рассеченной зубилом ладонью.

— Вы бы в Кувшинское съездили!

— На что нам Кувшинское, когда свой доктор дома! — улыбнулся, сверкнув белыми зубами, бородатый, весь пропахший мазутом мужик. — Работа стоит, Нина Дмитриевна! Неужто йод и бинт не раздобудем?

То и другое, конечно, раздобыли, и Нина тщательно обработала рану.

«Надо будет позвонить Максиму Потаповичу, рассказать про Ефросинью…»

Вот и рядом те дорогие места, по которым она соскучилась, а все никак не соберется туда. Костя занят, откладывает поездку со дня на день, а уж если ехать в Кувшинское, так вместе с ним.

* * *

В предрассветный час, когда до всеобщей побудки остаются считанные минуты, какая-то удивительная глухота наваливается на село: ничто нигде не брякнет, не звякнет, мертвецки спят люди, не шевельнется в стойлах скотина, даже птицы, всегда упреждающие зарю, молчат. И человеку, появившемуся в этот час на улице, бывает как-то не по себе, словно ему суждено увидеть то, что природа тщательно от него скрывает.

Костя выкатил мотоцикл за ворота и поставил ногу на стартер, но раздумал и еще метров сорок тянул машину на себе — не хотелось будить Нину: вчера из райцентра вернулась поздно, усталая, а он поднялся ни свет ни заря.

Дома в сером сумраке стоят подслеповатые, сонные, и в стеклах, что обращены к востоку, еле-еле намечается розоватость.

Пригнувшись к рулю, он на предельной скорости гнал машину на самые дальние участки.

С холма, от разбитой, полуразрушившейся мельницы, открылись не отдохнувшие за ночь поля, окутанные чадным перегаром почвы.

«Нет, это не может долго продолжаться: где-то уже близки ливни. А вдруг с вихрями?.. Перекрутят хлеба, такой перманент наведут, что только с серпом и подступишься…»

Целищев, бригадир Каревского участка, удивился, увидев агронома. Он еще не совсем отошел ото сна и сладко позевывал, наблюдая за сыном, как тот вытаскивал из сеней удилища, проверял в баночке накопанных с вечера червей.

— Сколько лафетов вышло? — спросил Костя, не сходя с мотоцикла.

— Лафетов?.. Да вы, Константин Андреевич, видать, не покемарили сегодня.

— Давайте о деле. Время дорого.

— Лафеты что… начать можно, да жалко зерно потерять. Яровые не выдались. Если еще на ржи потеряем…

— Потеряем, если будем тянуть.

— Да ведь зелена, Константин Андреевич. Погодить бы.

— Что же, начинать все от печки, Аверкий Миронович?.. Последние дни колос питается за счет соков стебля. Корень отмер и уже ничего из земли не берет. Спросите сына-школьника, он и то знает… А зерно дойдет в валках.

Целищев неодобрительно покосился на сына, как бы говоря: зачем же малолетков-то вовлекать в наш мужской разговор? Свернул цигарку.

— Начать, ясное дело, можно… Разве я против? Пойду будить. Боюсь только, как бы престол окаянный нам не подгадил.

— Вчера выходной был у всех. Разве мало?

— Оно не мало, да ведь привычка закоренелая.

Костя не уехал до тех пор, пока лафеты не положили первые рядки. На Рябинкинском и Нагорском участках повторилось то же самое, лишь с небольшими вариациями. Значит, бригадиры на правлении соглашались только для виду, а сами думали: рано, надо погодить.

Мотор раскалился — более семидесяти километров накручено. Солнце, вылупившись из черной гари, словно привалилось к спине. Искупаться бы, напиться воды из родника. Но он гнал и гнал машину — назад, в село, чтобы повидаться с Геннадием Шевелевым. Как-то в Светляках и Шерстнях? Туда уехал Геннадий, парторг колхоза. С ним Костя был дружен еще в школе — вместе росли, но потом их дорожки разошлись: Геннадий служил в авиации, летал на реактивных, а год назад у него что-то сделалось с сердцем — видать, не выдержало сверхзвуковых скоростей, — и он вышел «на гражданку». В тот день, когда на правлении Костю утверждали главным агрономом, Артем Кузьмич подвел его и Геннадия к секретарю райкома Багрову, положив тяжелые руки им на плечи. «Вот, Павел Макарыч, мои лейтенанты! Так что генералу-ветерану можно и белые погоны надевать». Старик был весел, но чувствовалось, что он завидует молодым, и Багров подметил это, ответил в тон: «Да у тебя же только темя лысое, а душа еще кудреватая! Ну, а вдруг у этих лейтенантов все наоборот?»

На луговых тропинках Костя увидел велосипедистов, стайки нарядных девушек. Все они двигались по направлению к Журавлеву.

Итак — все впустую! Праздник скоро захлестнет село!

Из года в год на заседаниях принимались решения — не допустим, выйдем все на работу! Не помогало. Нынче решили клин выбить клином — перед престольным праздником во всех бригадах объявили выходной. Но люди идут, едут, — и это не помогло!

Геннадий еще не вернулся с объезда, и Костя подрулил к своему дому, чтобы позавтракать.

Половики в сенях и в комнатах были сменены, половицы еще не просохли после мытья.

Мать, виновато глядя на сына, оправдывалась:

— Все как-то руки не доходили…

На кухонном столике — горка стряпни. Пирожки и ватрушки лаково поблескивали, смазанные топленым маслом. Пирог-рыбник отдыхал после жаркой печи под белой салфеткой.

— Ты разве тоже гостей позвала? — спросил Костя.

— Нет! Куда там! Да ведь всякое может статься. Не ровен час, нагрянут. Мало ли родни-то! И поставить на стол нечего будет.

— Я им так нагряну, что и в будние дни зарекутся приходить!

— Что ты, что ты, Костенька! Потом всю хулу не переслушаешь! Скажут, пожадничали.

— А мне наплевать, что обо мне скажут! Сено еще не везде сметано! Рожь созрела, день-другой — и перестоит! Что за гуляния в страдную пору?

Звякнула щеколда, и за окошками во дворе промелькнула голова Нины.

— Костя, ты уже дома? — Нина с ходу, залпом, выпила стакан холодного молока, и на верхней губе у нее образовались белые усики. — А я бегала к Кругликову. Что такое? Все куда-то подевались. Хотела кое-что разучить, подготовить к вечеру, но Кругликов ушел на весь день в лес и ключи от клуба с собой унес.

— Что ему приказали, то и сделал.

— Кто приказал? Зачем?

— Вот что. Давно мы с тобой собираемся в Кувшинское, давай сегодня и съездим на часок-другой. А то из-за этого престола здесь все равно носа из дому не высунешь.

— Так вот в чем дело! — догадалась Нина. — Костя, а если нам немножко задержаться и посмотреть?.. Я ведь понятия не имею о деревенских гуляниях.

— Нет, нет.

— Но почему?

— Конечно, побудьте, — обрадовавшись, поддержала Нину Александра Климовна и стала собирать на стол. — Народ изо всех деревень придет, Нина. Ох, в прежнее-то время что было! Вот бы тебе на прежнее-то посмотреть! Тыщи, ну прямо тыщи собирались! Да все нарядные, да веселые! А молодежи-то! За руки возьмутся — и ходят по селу из конца в конец! Будто венком заплетаются!

— Пьянка да поножовщина, — перебил ее Костя.

— А? Ну да. И я про то говорю, — сникнув, вздохнула мать. — Пьянка да поножовщина остались, а все веселье куда-то ушло…

Они сидели еще за столом, когда с улицы раздался ликующий голос Саньки:

— Михайловские идут! Михайловские!

Санька стоял на крыше крайней избы и размахивал руками.

Из распахивающихся окон его спрашивали:

— Чьи, Саня? Чьи?

— Разве не слышите?.. Васькина гармошка-то!

Дорогой, обрамленной с боков рожью, к селу катился пестрый сплав велосипедистов и пешеходов. Полем шли и ехали кто как — путь немалый, десять верст, — но перед селом все подтянулись, сбились в кулак, набрали полный ход и в село ввалились напористо. Вот — знай наших! Не чьи-нибудь — михайловские! А ну, освободите дорогу!..

А с другого конца уже слышится:

— Из Петровок идут! Из Петровок! Борька Демьянов ведет!

— Ну, схлестнутся!

— Это почему?

— Разве не знаешь? Васька михайловский на Борьку давно зол! Тинку не хочет ему уступить!

— А вон и шерстневские!..

Узнавали по удали, по главарям, по игре на гармонях.

Каждая группа проходит улицу из конца в конец, будто с вызовом на бой. Гармони пронзительно режут воздух, и каждая играет свое. По бокам едут велосипедисты. Девушки, сцепившись шеренгами, не отстают от парней, и у них тоже боевой вид. Сделав «почетный круг» и как бы представившись, все мирно останавливаются. Договорившись о месте и часе встречи, расходятся по родне, кто с кем гостится.

Нину захватила стихийность, разноголосица.

— А мне это нравится!

— То ли еще будет, — усмехнулся Костя.

— Пойдем на улицу!

— Чтобы завтра в райкоме разбирали персональное дело коммуниста Журавлева?

— За что?

— За участие в религиозном празднике.

— Да что же тут религиозного?

— А вот. У нас так: не смей показываться!

— Тогда я пойду одна.

— Ну хорошо. Авось больше выговора не влепят.

Костя накинул на плечи куртку — надеть новый костюм отказался, как мать ни просила, и это ее обидело; долго ворчала вслед:

— Пошли обтрепышами, будто и нарядиться не во что. От соседей стыдно…

За распахнутыми настежь окнами на столах дымятся только что разрезанные рыбники. Кувшины с пивом, вынутые из холодных погребов, отпотели. Водка уже разлита по граненым стаканам. Идет чинный, обстоятельный разговор. Гости передают приветы от стариков, сверяются о здоровье, о заработках. Хозяйкам все кажется, что никто ничего не ест.

— Гости дорогие! Беседа беседой, а еда едой! Ужо вот мы придем к вам в ильин день да так же будем кочевряжиться, — ну-ка, по нраву ли будет?

— Степан! Илье-то Митричу наливай, Степан! С пустым сидит! Он, чай, не баба, чтоб очередь соблюдать!..

В избах душно, тесно, и девушки — им за столами не сидится — первыми выпархивают на улицу.

Нина вдруг почувствовала, как Костя потянулся вперед взглядом и тут же с кажущимся безразличием стал смотреть куда-то в сторону.

Навстречу им шел кадыкастый парень в хромовых, до блеска начищенных сапогах и вел под руку жену — круглолицую, наверно, на пятом-шестом месяце беременности.

«Она! Валя!» — как-то необъяснимо догадалась Нина.

Они поравнялись. Нина спокойно посмотрела на нее — ей просто интересно было увидеть первую любовь Кости, — а Валя с какой-то надменностью глянула на разлучницу, но это у нее не получилось, и она, смутившись, вдруг запела высоким, раненым голосом:

И петь нельзя,

И не петь плохо!

Люди горюшко подметят —

Начинают охать.

Нина и прежде знала, что деревенские переговариваются частушками, но эта откровенность поразила ее. Ведь муж все поймет! И зачем она в таком виде вышла на гулянье? Живот у нее приподнял платье, обнажились колени…

Нина ничего не сказала Косте, но по его лицу видела, что и на него эта встреча произвела тяжелое впечатление.

Народу на улице все прибывало, появились первые пьяные.

— Виталий! А ну, остановись! — Костя шагнул наперерез двигающимся парочкам.

Длинношеий паренек, увидев агронома, кинулся было от девушки, с которой шел об руку, но понял, что бегства не поможет — попался, и замер, страдальчески морщась.

— Как же это ты… кинул лафет?

— Ничего не кинул…

Паренек потянул носом воздух, как при насморке.

— Почему же не на работе?

— Почему?.. Поломка произошла.

— Поломка?

— Да.

Было видно, что парень врет.

— Тогда поехали, посмотрим. Слесаря захватим.

— Константин Андреевич! — кто-то из-за спины заступился за паренька. — Пускай погуляет. У него залеточка из Шерстней. Когда он ее еще увидит, если не сегодня!

Широкоскулый верзила с лицом, словно нахлестанным крапивой — так оно все горело и вздувалось от возлияний, положил руку Косте на плечо.

— Ты, журавлевский, нашего Витюшку не замай. Сам-то ты на гулянку пришел!

— Руку убери.

— Ну-ну!

— Силы у тебя, я вижу, как у трактора, а вот с рулевым управлением что-то не слава богу.

— Ты!.. — парень хотел было взъяриться, но все вокруг засмеялись, и это охладило его пыл.

Вдруг Борька Демьянов, низкорослый, но страшной силы человек, кинулся к клубу, рассекая толпу, крича и матерясь.

— А где Кругликов? Где Кругликов? Почему клуб закрыт? Народ веселиться хочет!

И все скопом хлынули туда.

— Устраивай танцы!

— Давай оркестр! Радиолу! На наши кровные куплены!

— Ишь, спрятался! Ищите его у бабы под юбкой!.. Ха-ха-ха!..

И кто-то уже колотил сапогами в двери кругликовского дома.

— Ну, насмотрелась? — спросил Костя Нину.

— Да…

— Я же говорил, что не надо было идти.

— Но ведь все это есть! Существует! И мы не можем, как страусы, прятать от этого голову.

— Я и не собираюсь прятать.

Косте было обидно, что жизнь села, которую он любил и в своих рассказах немного идеализировал, вдруг обернулась для Нины неприглядной, дикой стороной.

* * *

Геннадия они встретили на полпути к Кувшинскому. Он сидел на бугорке, возле межевого столба — метрах в ста от дороги — и разминал в ладонях колосья. Рядом валялся велосипед с моторчиком.

Костя остановил мотоцикл и прямо через рожь пошел к нему.

— Ты чего тут? Мы тебя с повертки увидели.

Геннадий смахнул с брюк мякину и ответил совсем не то:

— Был в Шерстнях — шерстил, в Светляках — просветлял. Двенадцать лафетов вышло и три комбайна. А как у тебя?

— Выехать-то выехали. Но надолго ли?

Геннадий пробуравил Костю маленькими настороженными глазками. Густоволосый, широкобровый, он походил на крепко сбитого медвежонка.

— А я немного погодя еще раз проеду, проверю.

— Побереги нервы.

— Поблажки никому не дам!

— У каждого над душой с утра до вечера стоять не будешь, Геннадий…

— Так что же делать?

— Об этом вместе давай подумаем.

Геннадий собрал все зернышки в кучку и швырнул их в рот.

— Да ты ел ли сегодня?

Костя вдруг понял его положение: дом, наверное, полон гостей, и ему, парторгу, нельзя показаться.

— Смешно? — спросил Геннадий, хотя Костя и не думал смеяться. — Я теще строго-настрого наказал: никаких гостей! А тут вижу — косяком прут! Свояки, свояченицы… Попробуй явись да не сядь с ними за стол!..

Теперь Костя не мог не рассмеяться: уж очень нелепа была эта обида, как и то положение, в которое попали они, вожаки. Толкнул Геннадия в грудь, но тому было не до шуток.

— Ну я молодой работник! Не тяну. Знаю, — продолжал он. — Но ведь Артем-то Кузьмич тридцать лет на этом месте! Куда он смотрел?.. У него в доме приготовления к «престолу» за месяц начались! А колхозники на кого равняются?

— Слушай, Гена, — Костя сел рядом с Геннадием на бугорок и сорвал былинку. — Давай не будем очень-то наседать на Артема Кузьмича. Спасибо ему за то, что в такие годики дело свое тянет. И неплохо. Да и не по его вине те приготовления велись! Знаешь ведь, каково ему живется в семье.

— Я с себя ответственность не снимаю.

— Урок мы сегодня получили изрядный, и надо, чтобы это не повторилось.

— Легко сказать…

— Дали людям выходной! А как его организовали? Да никак! А люди хотят встретиться, поговорить друг с другом. В городах для этого есть сады, парки, а у нас что?.. На «престол» не придешь, так действительно полгода знакомого человека из соседнего села не увидишь! Вот и бегут. Да и потом, какой это «престол»? Ни икон, ни молитв! — Костя перегрыз былинку и сложил ее пополам. — Одними запретами мы ничего не добьемся, Гена.

— Понимаю…

— Вот сейчас там пьяный разгул, кто во что горазд, а на улице ни учителей, ни правленцев. Игнорируем! А на самом деле мы просто отрываемся от людей, теряем на них влияние и потому смешны! Да, да, смешны!

— Давай будем парк строить, — предложил Геннадий. — Общеколхозный.

— Я за это.

— С лодочной станцией, с футбольным полем!

— Старые-то обычаи мы рубим легко — под корень, а новое не так-то быстро вырастает…

Нина настойчиво погудела с дороги.

— Куда это вы поехали?

— К Максиму Потаповичу. В Кувшинское.

— Возьмите меня с собой.

Геннадий проворно поднялся с земли.

— Конечно, поехали. А то… обессилеешь с голоду.

Они вместе вышли на дорогу.

— Что вы там так долго делали? — спросила Нина.

— Вот этот индивидуум изучал, способен ли современный человек прожить сутки на подножном корму.

— Ну и как? — Нина протянула руку Геннадию.

Геннадий откликнулся на шутку:

— Современный человек, Нина Дмитриевна, окончательно испорчен цивилизацией. Мечтаю о замшелой хлебной корочке.

— Ах, не догадалась я с собой захватить! Такие пирожки на столе были — во рту тают!

— М-м, — застонал Геннадий, и все засмеялись.

И снова дорога — раскаленная, пылящая — понеслась им навстречу.

Нине не терпелось увидеть Кувшинское, и она с волнением глядела вперед, на волнистые поля. Она не знала, в какой именно момент откроется село, но твердо помнила, что оно расположено в ложбине, меж высоких гор, на берегу широкого пруда, а с северной стороны к нему подступает дремучий сосновый лес, в который она боялась ходить одна.

— Вот оно! — крикнул Костя, чуть скосив голову.

— Где? — спросила Нина и захлебнулась ветром. Волосы так оттягивало назад, что было больно шее.

— Да вот! Это!

Нина увидела зубчатую линию крыш вдоль заросшего ряской пруда, дуплистые ивы на берегу — все что-то отдаленно знакомое, — но где же высокие горы? Где дремучий лес?.. Вокруг села — пологие холмы, а на севере — прореженный просеками и гарями жидкий лесок.

Легкое разочарование тронуло сердце. Она ждала, что все случится иначе — Кувшинское откроется как-то вдруг, вместе с воспоминаниями, и будет что-то торжественное в этой встрече: ведь здесь все, каждая деталь — это она сама тех далеких лет, и потому Нина заранее волновалась. А тут — обыкновенная деревенька, каких она видела немало, и пруд как пруд, ничего в нем нет особенного. И это она боялась в нем утонуть? Ей ли было страшно скатываться на лыжах с этих холмиков?..

Костя остановил мотоцикл, и Нина сразу же узнала дом Максима Потаповича — по резным подзорам на окнах, по колодцу, осененному черемухой. Подошла к воротам. Сердце забилось толчками. Итак, круг замкнулся. Круг многолетний, тысячекилометровый.

Из этих ворот она вышла пятнадцать лет назад длинноногой девчушечкой и теперь возвращается взрослой. Так не встретятся ли сейчас эти два существа? Неужели та, маленькая, с торчащими косичками, больше уже не живет в этом доме, не помогает тете Поле колоть дрова, поливать грядки?

Медленно нажала на щеколду, бесшумно вошла во двор. Костя и Геннадий, чуть отступя, следовали за ней. Им передалось ее состояние.

— Вам кого? — спросила Нину хрупкая седенькая женщина, кормившая из решета цыплят.

— Мне… — Нина уловила в ней тоже что-то отдаленно знакомое. — Да это же… тетя Поля!

— Ниночка! — звонко вскрикнула женщина, уронила решето и уткнулась лицом Нине в плечо.

«Опять все не так… Мне казалось, это я припаду к ней, как делала не раз. Но она же совсем маленькая…»

— Тетя Поля… Тетя Поля…

Они как бы поменялись ролями, и теперь Нина утешала ее, гладила рукой по волосам.

С крыльца между тем не сбежал, а скатился Максим Потапович — все такой же округлый и подвижный. Он заключил Нину в объятия широким размахом рук, звонко чмокнул в губы, за компанию и жену, чем рассмешил ее.

— А это, надо полагать, твой муж, Константин Андреевич? Все знаем, все знаем! И с Геннадием Семеновичем мы давненько уже знакомы!

— Проходите же, проходите, — суетилась Полина Алексеевна, утирая слезы. — Долго вы к нам собирались.

И снова Нина первой пошла вперед — медленно, останавливая взгляд на каждом предмете. Открыла дверь и переступила через порог. Убранство комнат все то же. Возле окна стоит конторка Максима Потаповича, старомодная, на витых ножках. А вот и тот столик, где она, школьница… Что это? Нина так и обмерла: за столиком спиной к ней сидела девочка с косичками и читала книгу.

— Наша дочка, — пояснила Полина Алексеевна. — Как, разве ты не знала? Люся, познакомься с тетей Ниной.

Девочка встала. Нина крепко обняла ее и зажмурила глаза: в этот момент она обнимала сама себя — ту прежнюю ученицу-длинноножку, которую уже не встретишь нигде на свете.

— В котором классе учишься?

— В пятый перешла.

— В пятый?..

Нина неотрывно смотрела на девочку. Как все чудесно на свете! Нет маленькой Нины, но есть маленькая Люся, и значит мир вокруг все так же таинствен и непознан — холмы высоки, пруд широк, а лес за селом полон волшебств!

— Садитесь же! Нина, Константин Андреевич, Геннадий Семенович!.. Хватит ли всем стульев?

Люся выскользнула на кухню за табуреткой, и Полина Алексеевна шепнула Нине:

— Из детдома взяли. Привыкли тогда к тебе и тоскливо стало жить вдвоем.

— Ну, коллега! Рад за тебя, рад!

Максим Потапович усадил Нину рядом с собой.

Полина Алексеевна суетилась возле стола, меняла скатерть, и глаза ее радостно сияли.

— Жизнь-то, жизнь-то как быстро проносится! Ну, давно ли мы, кажется, молодыми сюда приехали, а вот… Где работать, Нина, будешь?

— Очевидно, в Журавлеве. Там собираются свой врачебный участок открыть.

— Давно пора! В такую даль к нам ездят!

— Я и сейчас уже… Извините, Максим Потапович: сами обращаются.

— Какие могут быть извинения! Это твой долг. Прямой долг. Одобряю, что начинаешь свой путь в селе! Да, да. Здесь как-то сильнее чувствуешь ответственность за человека. Болен ли кто, умер ли — близко к сердцу принимаешь, ведь тут всяк либо твой сосед, либо знакомый. Ох, насмотрелся я недавно на одну поликлинику в городе. Сидит в кабинетике врач, к нему очередь с талончиками. Впервые он видит человека, лица не рассмотрел, а уже лекарства выписывает. Не пришел вторично — не вспомнит. На улице встретит — не узнает своего пациента. А у нас все в куче!..

На столе появилось все то, что обычно бывает в таких случаях, и Максим Потапович торжественно поднялся с рюмкой в руке, произнес с некоторой церемонностью:

— За тебя, коллега! Желаю тебе того же счастья, которое сам испытал, — постоянного ощущения, что ты нужна людям!

А Полина Алексеевна, встав между Ниной и Костей, вдруг запела вздрагивающим от волнения голосом:

Друзья молодые,

Вам жить не тужить!

Да бурь не бояться,

Да крепче дружить!

Люся, пораженная столь неожиданным поведением матери, взвизгнула от восторга, и все за столом зашумели, начали чокаться, поздравлять Костю и Нину. Геннадий громко крикнул «горько», и они поцеловались, чем вызвали на глазах Полины Алексеевны новые слезы.

— У вас, я вижу, направление не к нам…

— Но разве вам врачи не нужны?

Нина сразу почувствовала, что человек, с которым ей предстоит разговор, чем-то насторожен.

— Почему вы выбрали наш район?

— Я здесь жила в войну.

Вчетверо сложенной бумажкой он постучал себе по ногтю. Врачи, конечно, нужны. Штаты не укомплектованы. Но два дня назад был звонок из облздравотдела. Звонил сам Лисовский. Справился о работе тубдиспансера, а в конце разговора как бы между прочим обронил, чтобы он, Самарин, ни в коем случае не оформлял на работу молодых специалистов с направлениями в другие места. Уж не эту ли фифу он имел в виду? Сама подкатила на мотоцикле. В брюках. Занятная штучка…

Тяготясь молчанием, Нина добавила:

— Кроме того, сюда назначен мой муж.

— Ваш муж? А кто он?

«За рядового служащего такая не пойдет».

— Журавлев. Константин Андреевич.

— А-а, — Самарин с облегчением вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Так это мне о вас сообщали?

— Что сообщали?

— Как же, как же. Был сигнальчик. Зафиксировано. — Он перевернул несколько календарных листков назад. — Принимаете больных на дому.

— Ко мне обращались за помощью.

— Но вы у нас не работаете.

— Ну и что?

— В колхозе «Заря» нет врача.

— Я врач. Вот мой диплом, у вас на столе.

— Но вы у нас не в штате! — повысил он голос, поражаясь ее непонятливости.

— А если несчастный случай? Что же, я не имею права оказать помощь только потому, что у вас не в штате?

Самарин, опершись на подлокотники, медленно, поднялся с кресла и уже вобрал в себя воздух, чтобы начать: «Частная практика без соответствующего на то разрешения…», но тут его взгляд упал на диплом.

«Странно, что Лисовский сам звонил. Не столь уж часто такое случается. Разговор о диспансере был, пожалуй, только для видимости. И обычно он радуется, когда специалисты оседают в нашем комарином царстве…»

— Вы, случайно, не однофамильцы с хирургом Озеровым Дмитрием Антоновичем?

Нина рассмеялась.

— Я хотел сказать, не родственники? — быстро поправился Самарин и с досады покраснел. — Нина Дмитриевна… — словно на вкус пробовал он ее имя и отчество. — Так вы его дочь?

— А кем вы мне приходитесь?

— Не понимаю…

— Уж очень по-родственному обрадовались этому открытию.

— А-а!.. — затрясся Самарин радостным сипловатым смешком и вышел из-за стола, сел в кресло напротив, как бы говоря, что официальный разговор закончен и теперь начнется мирная беседа двух коллег. — Прекрасно знаю вашего отца! Прекрасно! Да и кто его не знает? Такое вытворяет в области, на что и в столице не каждый решится. Вот не знал, что у него взрослая дочь! Пироговский закончили?.. Завидую, завидую. Сам когда-то мечтал учиться в Москве, но военное время, всякие трудности…

— Разве не все равно, где учиться, чтобы заведовать отделом? — не удержалась Нина от колкости, отлично понимая причину столь резкого потепления.

— Но разве инженер, возглавляющий производство, уже перестает быть инженером? — со снисходительной улыбкой старшего спросил Самарин. Ее дерзость задела его самолюбие, но он уже знал наперед, что не допустит ответной резкости, что бы она ни сказала.

Дверь из коридора кто-то сильно толкнул, и на пороге возникла рослая фигура Артема Кузьмича. Свет из окна ударил ему в глаза, и он прикрыл их тяжелой ладонью.

— Артем Кузьмич, вам в сельхозотдел? — Самарин бойко поднялся ему навстречу. — Так это рядом.

— Нет, я к вам, — твердо произнес Артем Кузьмич. — Вы ведь у нас по медицинской-то части бог.

— А-а, вот именно, бог! Присаживайтесь, Артем Кузьмич. По какому делу? Редкий вы у меня гость, редкий.

— Что верно, то верно. А дело у меня с ней одно, — и Артем Кузьмич положил руку Нине на плечо.

— Одно? — удивился Самарин и нервно побарабанил кончиками пальцев по краю стола. Практика долгой службы приучила его к тому, что нельзя в прямой форме ни в чем отказывать людям, имеющим влияние и вес. — Но, Артем Кузьмич… она направлена не к нам. Я бы и рад, да… есть боги и повыше! — радуясь спасительной фразе, он высоко вверх простер руки, отчего его голова смешно втянулась в плечи.

— Она сама к нам пожелала. С этим надо считаться! Не разлучать же ее с мужем.

— Но если бы я и принял ее в наш штат, то… разлука неминуема. — В слово «разлука» Самарин вложил какой-то особый, паточно-сладкий смысл, отчего сразу же стал неприятен Нине. — Вакантные места есть только в сорока — пятидесяти километрах.

— Так давай в Журавлеве откроем свой пункт! Сколько времени люди тратят на езду в Кувшинское! Транспорт опять же. За год накладно получается. Да и Максим Потапович стар везде успевать.

— Стар. Согласен с вами. Вот выйдет на пенсию — освободится место поближе.

— Максима Потаповича не трожь, — строго произнес Артем Кузьмич. — Таким, как он, отдых только в земле. И намекать не смей! Смертельно обидишь.

— Но не могу я в Журавлеве пункт открыть! Нет штатных единиц, нет ассигнований.

— Колхоз все расходы возьмет на себя.

— Да нельзя, нельзя.

— Вот заладил!

— Снабжение медикаментами, оборудованием… Это же государственное дело! — заметив, как резко прореагировал Артем Кузьмич на слово «государственное», Самарин заторопился: — Ну, хорошо, давайте вместе ходатайствовать. Напишем в область, в министерство.

— Вот это другой коленкор. Заготавливай письмо, а я еще зайду к Багрову.

Артем Кузьмич поднялся со стула не сразу — с раскачкой, с трудом преодолевая инертность своего большого тела, но по коридору шел завидно-сильный, кряжистый, и никак ему нельзя было дать семидесяти лет.

Ласково попрощался с Ниной.

— Не расстраивайтесь, Нина Дмитриевна. Все станет на свое место. Такое уж наше дело — торпедировать.

Нина была на крыльце, когда ее догнала небольшая загорелая женщина в темно-синем жакете.

— Вы из Журавлева? Нина Дмитриевна, кажется?

— Да.

— Ой, зайдите к нам на минуточку!

— К кому к вам?

— В отдел культуры.

«Ну вот, — усмехнулась про себя Нина, — и здесь, наверное, меня будут наставлять, что я не имею права заниматься в клубе, не числюсь у них в штате…»

Они вошли в комнатку, почти сплошь заставленную конторками. Узкие проходы позволяли двигаться только боком. На стене — карта района, утыканная флажками, множество кинореклам. Под улыбающимся Жераром Филиппом сидел в углу язвенного вида седой мужчина и «прорабатывал» паренька-киномеханика за срыв сеанса в одном из колхозов. Одутловатая женщина в платке щелкала костяшками счет, время от времени поглядывая на хозяйственную сумку, стоящую у самых ее ног.

— Садитесь, Нина Дмитриевна, — маленькая женщина протянула ей руку. — Очень рада, что встретила вас. Хотела даже ехать в Журавлево, чтобы познакомиться. Хорошо, что вы оживили там работу в клубе. А то ведь Кругликов… Да что с него взять! Приезжала девушка из культпросветшколы — тоже не справилась. Сбежала. И знаете, куда устроилась? В чайную! Я вот буду в области на совещании, так скажу, какие кадры они там готовят!

— Платили бы больше, так не сбежала бы, — проговорил киномеханик, теребя фуражку. — Там хоть сыта.

— Ты, Метелин, помолчи! — тотчас же оборвала она его. — Тебе-то на заработок грех жаловаться, а работы тоже не видать! — И с внезапным переходом к Нине: — Уж мы так добиваемся, чтоб учителя и медработники принимали участие в клубной работе! Не скажу, что везде плохо. Есть положительные примеры. В Новожилихе, в Кругляшах. Нынче все лето агитбригада по колхозам ездит. Фая, где она сегодня? — обратилась заведующая к только что вошедшей девушке с веселыми голубыми глазами.

— В Петровках, Раиса Семеновна.

— Держи в поле зрения. И чтобы никуда не отклонялись от утвержденного маршрута. Так и скажи Груздеву! Пускай не своевольничает!

Девушка подошла к телефону, с интересом рассматривая Нину, а заведующая продолжала жаловаться:

— Клубов много, а работать некому. Мала зарплата, верно. И приезжим, у кого огорода нет, трудно. Вот и в «Прогрессе», и в «Ленинском» нет работников.

— В Поляковском, — подсказала бухгалтерша, не поднимая головы от ведомости.

— А Пенкин?

— Продавцом в сельмаг ушел.

— Ну! А я что говорю? — вдруг взбодрился киномеханик. — Не по моей вине сеанс сорвался! Пенкин и афиши даже не расклеил! Я приехал, а там никто и не знает, что кино сегодня!

— Алло, алло, мне Петровку! Алло! Почему не даете Петровку? — как аккомпанемент всему этому разговору звучал голос девушки.

Заведующая сидела расстроенная новым сообщением, пригорюнившись и покусывая ноготь.

— Евсталия Ивановна, где вы мясо покупали? — обратилась она к бухгалтерше, глядя на ее сумку, но явно думая о другом.

— На базаре. Только что телку разрубили. Бегите, так успеете!

Но Раиса Семеновна не тронулась с места, словно не расслышала ее слов, и вновь перевела взгляд, беспомощный и усталый, на Нину.

— Меняются кадры, уследить не успеваю… Раньше на моем месте Евгений Данилович был, энергичный такой, напористый, так его секретарь живо заприметил и в инструкторы перевел. — Снова покусала в задумчивости ноготь. — Один пианист на весь район. В шести местах ведет хоры. То тут сорвет репетицию, то там. Жалобы не успеваю разбирать. Семинар общественников второй год не можем провести. У нас ведь везде — хоры. Ведущий жанр. Помогли бы вы нам этот семинар провести!

— Хорошо, я согласна.

Нину тронула искренность маленькой женщины. Видно, что бьется человек.

— У нас есть хор, организованный еще до революции, — с гордостью произнесла Раиса Семеновна. — Более ста песен у них в репертуаре. На все смотры в область ездят!

— Это в каком селе?

— В Елани.

— Далеко отсюда?

— Километрах в двадцати. Песни поют все старинные.

— Я, пожалуй, съезжу туда.

— В Елань ходит автобус.

— У меня мотоцикл.

— Ну, тогда вы мигом! Фаечка! Фая! Объясни Нине Дмитриевне, как проехать. Там вас встретят хорошо! Настасья Михайловна, руководительница хора, женщина приветливая.

— Могу я от вас, Раиса Семеновна, в Журавлево позвонить?

— Ну конечно.

Нина взяла трубку из рук голубоглазой девушки и заволновалась. Всего четыре часа, как она рассталась с Костей и уехала не бог весть куда, а такое ощущение, будто они на разных концах света.

— Алло! Мне Журавлево, пожалуйста. Правление. Главного агронома… Костя! — и уже ни стука счетов, ни быстрого говорка заведующей не слышала она — только радостный голос Кости, звучащий в этой удивительной трубке, крепко зажатой в кулаке. — Да, я, я!.. Была у Самарина. Неудачно. Подробности все расскажу при встрече. Я не отчаиваюсь. Туда заходил Артем Кузьмич, обещал посодействовать. А знаешь, почему произошла неудача? — Нина засмеялась, почувствовав, как там насторожился Костя, и произнесла чуть слышно: — Пропал наш грачонок. Да-а… Теперь и ты жди неприятностей. Ведь он у нас общий… Что? Где мы его потеряли? — Нина еще больше приглушила голос. — А ты не догадываешься?.. Река, тропинка к полянке… — Чтобы подавить волнение, снова засмеялась. — Ну, разве найдешь… Но ты не трусь! Не пропадем! Или и ты поверил в его всемогущество? — Костя тоже смеялся в трубке. — Костенька, я сейчас еду не домой, а в Елань. Там, говорят, интересный хор, поет старинные песни. Мне тоже хочется дела! Де-ела!..

Вышла на крыльцо, сопровождаемая голубоглазой девушкой.

Глянула на небо. Вот через эти крыши, через эти деревья долетал сюда Костин голос. Ах, денек-то какой погожий! Вынырнувший из белого облака реактивный самолет тянет через все небо раскручивающуюся нить… А какие красивые глаза у этой девушки — весенние, другого слова не подберешь! Почему она так смотрит на меня, словно чему-то завидует?

Нина сняла с шеи шарфик и подала его девушке.

— Возьмите!

— Зачем? — удивилась девушка.

— Очень идет к вашим глазам.

Нина была уже метрах в ста от крыльца, когда девушка, не сразу опомнившись, побежала вслед, размахивая голубым шарфиком и крича:

— Все прямо и прямо по шоссе! Спасибо вам! Спасибо-о!..

Накалившийся на солнце железный конек, фырча, мчал ее мимо бревенчатых и каменных домов, взлетел на холм, где под раскидистыми березами кривились кресты и белела полуразрушившаяся кладбищенская церковь. Встречный ветер гонит седую пыль, поднятую грузовиками. По тропинке бредет старик с палкой, девочка с туеском собирает землянику возле берез. Березы кряжистые, екатерининских времен. У некоторых выжжены дупла — то ли молниями, то ли мальчишками-пастухами. Сидит на вершине ворон и словно ударяет клювом по металлической пластинке.

— Спасибо-о-о, — это уже не голос девушки, это ветер в ушах. «О-о-о», «а-а-а». Он звучит на все лады, как вокализ, только что рожденный вот этими разметнувшимися полями, зелеными расплывами лугов, светлой ленточкой реки. Как хорошо, что перед глазами не геометрические линии улиц, утомляющие, закованные в камень и бетон, а холмы, рощи. Хочется взлетать на угоры, спускаться в ложбины, мимо незнакомых деревень, лесных опушек, озер, заросших осокой, и слышать это нескончаемое:

— О-о-о… А-а-а…

* * *

— Настасью? Какую Настасью? — босоногая женщина, сидящая на раскаленном зноем крылечке магазина, тупо уставилась на Нину. — Есть Настасья доярка, есть почтальонка…

— И все Михайловны?

— С чего бы? Почтальонка Зотовна.

— Я сказала — Михайловну.

— А-а… Ну да, есть и Михайловна. Учительница. А если, к примеру, взять продавщицу, то…

— Где она живет?

— Продавщица-то? Да вон дом под железом. Ну-ка скоро уж час как жду! Услыхала, вишь ты, поросенок завизжал, и ушла кормить. Будто у меня своих делов нет. Никакого порядка не соблюдает, хоть бы вы, гражданочка, повлияли.

— Мне Михайловну! Учительницу!

— Ой, извините, гражданочка. Так голову и распекло, ну никакого соображения. Настасью Михайловну, выходит?.. Вон ее домик. Сирень-то в палисаднике. Видите?

— Вижу. — От этого разговора и палящего солнца у Нины тоже заломило в висках. Посоветовала сочувственно: — Сели бы вы в тень.

— Ну да! — вдруг зло огрызнулась женщина. — И просидишь целый день! Так-то хоть она увидит из окна, скорее обернется!

Нина не выдержала и засмеялась.

Зеленый дворик, куда она вошла, встретил ее протоптанными по траве-мураве дорожками, — так и захотелось разуться и пробежать по ним. У изгороди валялись старые тележные колеса с выломанными спицами, какие-то чурбачки. Паренек лет пятнадцати, не по годам рослый, крупнолицый, раздевшись до пояса, мастерил планер из бамбуковых палочек.

— Мама дома?

— Нет, — баском ответил он. — В город уехала.

«Ах, разминулись! Какая досада!»

— А когда она вернется?

— Завтра. — Некоторое время они молча смотрели друг на друга. — Да вы зайдите в дом. Там бабушка.

Нина без особого желания поднялась в прохладные сени, уставленные кадушками, ларями; на болтах и крюках, воткнутых в щели, висели салазки, лыжи, плетеные корзины.

Широкая приземистая дверь, обитая войлоком, бесшумно открылась. Нина переступила через порог и сразу же ткнулась в стоящую боком к дверям русскую печь.

С кухни, по-утиному раскачиваясь на ходу, вышла сухонькая, сгорбленная старушка в старомодном сарафане, светлыми округлившимися глазками немигающе нацелилась на гостью.

— Здравствуйте! Мне Настасью Михайловну.

— А ее нету. Нету ее! Уехала! — громко заговорила старушка. — Уехала дочка моя! Седни утром! А какое у тебя к ней дело, скажи. И откуда ты? — старушка вплотную подошла к Нине.

— Из Журавлева я, бабушка.

— Из Журавлева? — глаза старушки стали еще более цепкими. — А чья ты там? Какого роду? Я всех знаю.

— Я приезжая, бабушка. Недавно живу. А к вам приехала, чтобы песни старинные послушать. Сказали мне, что вы много их знаете.

— Старые мы, потому и поем старинные. Как не знать? Знаем. Зимой-то исправно собирались, а теперь все в разгоне.

Нина в нерешительности топталась у порога. Можно бы уже и уйти, но удерживали слова старушки: «Как не знать? Знаем». Не поговорить ли с ней? Да очень уж дряхла бабка.

— У вас записей тех песен нет?

— А?.. Есть где-то, есть, записано. Да ты проходи, проходи, чего нищенкой-то у дверей топтаться.

И старушка бойко засеменила в горницу. Выдвинув верхние ящики комода, достала из них какие-то листки, тетрадки, проверяя их не столько на глаз, сколько на ощупь. Тут же были конверты, квитанции, выкройки из «Работницы».

— Смотри сама. Я не шибко в писаном-то разбираюсь. Песни надо с голоса брать, а не с бумаги. Было где-то, ищи. Вот так же однажды попросили почитать да и умыли с концом. Бают — потеряли.

— Я ничего не возьму. Не бойтесь.

Среди рассыпанных бумаг Нине попалась фотография, на которой она узнала Артема Кузьмича. Был он тут лет на двадцать моложе, статней. Новенькая гимнастерка плотно облегала его литые плечи.

— Что это ты? Аль нашла?

— Артем Кузьмич, — проговорила в недоумении Нина.

— Ах ты! — старушка тотчас же отняла у нее фотографию, сунула себе под кофту, но передумала и переложила в книгу, что лежала на комоде.

— Смотри, не проговорись Анастасии-то, что видела. Гневаться на меня будет». Ах, беда, ничего не вижу. Ну, а не это? Может, в другом ящике…

Им удалось-таки найти тетрадку с песнями. Почерк один, но записи делались в разное время — то карандашом, то чернилами. В тетрадку были вложены программы выступлений на смотрах. Песни разбиты по разделам: плясовые, гулевые, шуточные…

— Бабушка, а нельзя ли послушать мелодии этих песен? Мелодии! Напев!

— Какой песни? — явно обрадовалась старушка. — Сказывай слова.

— Да хотя бы этой: «Я по бережку похаживала».

Старушка облокотилась на стол сухонькими руками с просвечивающимися сквозь кожу венами, пригорюнилась, стала медленно покачиваться и неожиданно запела высоким и еще довольно чистым голосом:

Я по бережку похаживала,

Чернобыль-траву заламывала,

Чернобыль-траву заламывала,

Я серых гусей заманивала…

Нина, слушая, сличала текст. Старушка ни разу не ошиблась. Закончила песню и деловито обтерла уголки рта платочком.

— Бабушка, еще вот эту.

— Сказывай, сказывай, как начинается-то.

Нина произносила первую строчку, и старушка безошибочно пела песню. Мелодия, как дорожка, вела ее и вела.

Со двора пришел внук. Он сел на диван и, вытянув шею, стал слушать, чуть смущенный тем, что бабушка так распелась. Шевелил губами.

— Артемий, подпевай! — старушка игриво ткнула его кулаком в бок.

Он заулыбался и потряс головой.

— Стесняешься? — спросила его Нина. — Тогда давайте все вместе…

Она уже не жалела, что приехала в Елань. Эта старушка — истинный клад! Было очевидно: если Настасья Михайловна что и знает, так все переняла от нее. Нина, торопясь, записывала мелодии и тексты.

Отдыхали за разговором.

— Бабушка, а сколько вам лет?

— Лет-то?.. Восемь десятков да прибавь еще девять годиков. — Указала рукой на висящий в простенке портрет Ленина. — С Ильичем-то мы почти ровесники. Вот бы ему мои годики! Девяносто мне будет в покров день.

— А вы еще совсем молодая.

— Да не жалуюсь. Вот только уши закладывает к непогоде да еще левый глаз мутится. А так-то бегаю. Ничего. Дочка-то чаще мово хворает.

— Может, на сегодня хватит? Вы устали?

— Петь-то? — поразилась старушка и всплеснула худенькими руками. — Да ведь петь — не лес рубить! Ох, раньше-то… по лужку, в сарафанах. Как баско было! Нынешние-то ничего не умеют. Толкутся комарами-толкунцами, ты-на-ты-на, ты-на-ты-на. А коли мы что покажем, так дивуются…

Пришла почтальонка и принесла газеты.

Старушка ловко проверила — все ли?

— Газетки — хорошо, а письмецо — лучше. Ну, что нынешним людям не жить? На дом вот носят. А мы, солдатки, в ту-то войну за семь верст в волость бегали за письмами. Прямо с полосы, соберемся кучей, да и впробегушки. А дома-то детишки ждут, скотина некормленная…

— Вы здесь коренные жители?

— Теперь коренные. А так-то в давнишние времена вывез нас сюда барин. Я уж и не знаю откуда. Надумал здесь спиртной завод строить, вот и привез. Барские мы. Чай, заприметила, строения-то в нашем селе похуже, чем в других местах. Лесу не было. А барским где взять? Из кола да из тычины и лепили. Кое-как. Много еще старых-то домов. Но я-то родилась уж вольная. Муж мой препаратчиком на заводе том работал. Земли было мало, полторы души…

Сама история смотрела на Нину древними, черно поблескивающими глазами, и она жадно слушала про старое житье-бытье, — как хороводы водили, как муж старушки — Анны Петровны — «по двенадцати часов у препарата выстаивал», а потом еще по дому и в поле работал; как ушел на войну с «ерманцем», и она тогда сама пахала поле; как барин «опанкрутился», а в революцию сбежал и будто бы застрелен был своим деревенским в Казани.

Смеркалось. Старушка поставила самовар, накрыла на стол. Потом снова пела, а за окнами мчались грузовики, вспыхнула вдоль дороги цепочка электрических огней. Два времени наслаивались одно на другое, два времени уживались в этом усыхающем старом теле. Старушка не сетовала, не брюзжала, в сегодняшней жизни все ей было интересно, она радовалась, что живет, видит то, во что прежде бы «ни в жисть не поверили». Расспрашивала Нину про разные разности, которые самой не удалось увидеть, и горячей, чем ее внук, реагировала на поражавшие ее новости.

— Бабушка, я к вам еще приеду. Завтра же.

— Так что, приезжай. Авось и дочка вернется, соберет баб, послушаешь. Ой, ведь когда много-то да на разные голоса, так больно хорошо… И в церкви так не споют!

Вышла с внуком проводить Нину за ворота.

— Ну и конь-огонь у тебя! Сама ездишь? Ой, смела! Прокатилась бы я с тобой, да боюсь рассыпаться. — Утерла платочком поблескивающие слезами глаза. — Девка, а на этаком не боишься… Артемку-то прокати! Артемку-то! Садись, не трусь, мужиком расти! Держись за нее покрепче!..

* * *

Концерт уже начался, когда Артем Кузьмич вышел из правления.

Ворота во дворе вдовы Марфы Марковны широко распахнуты и ярко освещены. Зрители сидят прямо на улице — кто на траве, а кто на скамейках, вытащенных из клуба, находящегося неподалеку. Клуб для собравшихся был тесен, и кто-то предложил провести концерт агитбригады прямо на улице, под небом. Так, широко распахнутые ворота заменили собой сцену. Наскоро соорудили настил из досок. Из-за надвигающейся грозы стемнело рано, подвешенные на столбы лампочки слабо освещали артистов, но шофер Игнат пригнал грузовик и включил фары — освещение стало не хуже, чем в театре. Подъехали подводы с мукомолки. Возчики торопились — боялись попасть под ливень, да сделали остановку, — не так уж часто их зрелищами балуют, — и тотчас же из поставленных полукругом телег образовался амфитеатр. Парни с девушками уселись на мешки, мальчишки — верхом на лошадей, которые хотели было пощипать траву, но необычность обстановки, хохот, рукоплескания насторожили их. Они косили взгляд туда же, куда глядели люди — на ярко высвеченный квадрат, и в их фиолетово-черных глазах отражались огни электричества.

Артем Кузьмич сел с краю, поблизости от сцены, у его ног сбились кучкой ребятишки, и он, слушая концерт, время от времени как бы случайно касался рукой чьего-либо плеча или вихрастой головы.

Как-то трудно ему сегодня дышалось. Ночь черна. Воздух словно уплотнен выползшими из-за леса тучами. Трепетно вспыхивают в черноте молнии, но гром еще не доносится. И слушал ли он баяниста, ловко выделывающего вариации на русские темы, или же басни в исполнении руководителя агитбригады Груздева, ему все думалось, все не шло из головы:

«А сосны-то засохли…»

Потом выступали подружки-частушечницы — продергивали лодырей, и он вместе со всеми смеялся, но тут же ловил себя на мысли:

«А сосны-то засохли…»

— Что это я? Ну засохли — и черт с ними! Значит, отжили. На дрова пойдут. Туда им и дорога. Только как же это, почти каждый день ездил мимо и не приметил, что они отжили, взяли свое от земли?..

Два дня назад он возвращался домой из райцентра, с сессии. Августовский день был сух, насыщен запахами твердеющего зерна, свежей соломы. За рулем сидел Костя. Они весело смеялись, вспоминая забавный случай, происшедший в дороге. Неожиданно Артем Кузьмич забеспокоился, заоглядывался и, распахнув дверцу, закричал что есть силы:

— Что вы, разбойники, делаете?!

Едва Костя остановил машину, как он выскочил и побежал назад, за канаву, где на повертке с большака к Журавлеву два мужичонка неторопливо разделывали топориками на плахи только что спиленные сосны.

— Я вот вам!..

Обычно уравновешенного и не охочего на бранное слово, его было не узнать.

Мужичонки струхнули, и тот, что помоложе, пустился было наутек, но, пробежав метров десять, остановился.

— Ах, разбойники! Ах, разбойники! Что вы наделали?

Артем Кузьмич то вскидывал, то опускал тяжелые руки, крутясь на месте и глядя на поверженные стволы.

Когда рубщики уяснили, в чем их обвиняют, они осмелели, и старший начал:

— Артем Кузьмич, так ведь сосны-то усохшие были…

— Как это усохшие?

— Э-э, давно уж. Третий год не то что шишку, и хвою-то не выбрасывали.

— Что ты врешь!

— Гляньте сами, как кора-то лупится.

Артем Кузьмич с недоверием осмотрел стволы, пни, подержал в руках хрупкие ветки с торчащими шишками, — и вдруг примолк, стих. Что-то беспомощное и жалкое появилось в его крупной фигуре. Стянул с головы картуз и утер тыльной стороной руки потный лоб.

— Знамо, жалко, Артем Кузьмич, да что делать-то? Отжили свое, отдежурили…

— Мы не своевольничаем, — заговорил и молодой. — Надо чем-то зерносушилку топить, вот Константин Андреевич и приказал.

Артем Кузьмич, не слушая, побрел по стерне дальше, к большаку, потом обернулся, и взгляд его скользнул не по земле, не на спиленные сосны, а туда, где еще совсем недавно наполнялись звоном их вершины — кудрявые головушки. Замер, что-то пробормотал и пошел в обход рубщиков к машине — шагом тяжелым, будто вязнущим. Сел на заднее сиденье, стараясь не видеть Костю, и до самого села не проронил ни слова…

На сцене — снова Груздев, вихляющийся, длинноволосый. Что он только не вытворяет — поет «под Утесова», исполняет райкинские миниатюры, выстукивает ногами ритмический вальс. Употел, откидывает назад волосы перенятым от эстрадников движением, и на поклоны выбегает по нескольку раз, церемонно раскланивается, прикладывая руку к сердцу, и глядит не на зрителей, а куда-то поверх голов, словно он выступает в огромном, многоярусном зале.

Зрители здесь не избалованы и хлопают дружно — рук не жалеют, думают, что все так и надо делать.

Артем Кузьмич глядит на упивающегося аплодисментами парня, а сам все неотступно думает о соснах. Привык он к ним и представить не может, что на повертке к Журавлеву теперь пусто — торчат только догнивающие пни.

Куда бы судьба ни забрасывала его, в какое бы время года он ни возвращался — по ним, по этим соснам, он узнавал свое Журавлево еще издали, за несколько километров. В двадцать первом году, намотавшийся по белу свету, исколесивший всю Украину, Кубань, израненный, в разбитых сапожищах и истрепанной шинелишке, он целую версту бежал к ним с холма и только тогда успокоился, когда вслушался в посвист ветра в их раскидистых вершинах — был этот посвист какой-то особенный, ни с чем не сравнимый.

«Как же это они?.. С чего бы?.. Сила, что ли, в корнях кончилась?..»

Во дворе, за занавесом, какая-то непонятная возня, пыхтение. Выскочил Кругликов и позвал мужиков из первых рядов «подсобить». Мальчишки повскакали с мест, им не терпится: что еще покажут? И вот торжественно сверкающий, черный, под стать этой обложенной тучами ночи, на дощатый настил выкатился клубный рояль.

Все очистили сцену, расселись по местам, только Кругликов еще суетился, хотел что-то объявить; смешался и указал на рояль рукой: сами, мол, услышите.

Рояль все больше завладевал вниманием присутствующих, притягивал к себе взгляды. И Нина, еще не выйдя на сцену, почувствовала эту настороженность, — от нее, и только от нее сейчас зависело: признают эти люди его своим, таким же близким и нужным, как хромка, как баян, проникнутся к нему любовью — или же разойдутся с ухмылочками, и какой-нибудь остряк бросит: «Большая натура, да дура!»

Нина вышла в простом черном платье и чуть растерянно улыбнулась сидящим в трех метрах от нее людям — загорелым, с буро-желтыми руками, спокойно лежащими на коленях.

Ничего не объявляя, она придвинула стул и мягко, напевно заиграла народные песни, точно повела слушателей с одного лужка на другой по причудливым мостикам, под которыми серебряно журчала вода. Песни были всем знакомые, были тут и еланские. Но вот в звуках послышалось озорничание — глаза у Нины на миг скосились в сторону слушателей, — и в этот необычный зал под куполом неба хлынула такая удаль частушечных наигрышей, с которыми местные гармонисты приходят на гуляние, что у всех дух перехватило: те же мелодии и не те! На гармошке такое ни в жизнь не выделать! Словно в село собрались все лучшие гармонисты с округи — и журавлевские, и Михайловские, а из Шерстней, и из Карева! Они перебивают друг друга, они состязаются, но не мешая, а как бы сплетая из лент разных цветов что-то яркое, праздничное. Это — ярмарка звуков! Это нарядная карусель, что закружила всех, понесла, и нет этому движению предела!..

Бум-бум!.. И Нина резко откинулась на спинку стула.

Загоревшиеся глаза устремлены на нее и еще чего-то ждут. Аплодисментов не было… Но все вдруг почему-то захохотали, закричали, размахивая руками, — и только после этого уже зааплодировали — дружно, долго.

— А теперь послушайте такое…

И зрители поняли: сейчас будет что-то совсем не похожее на то, что было прежде. Они поняли это по тому, как Нина стала строже лицом, как замерла с поднятыми над клавишами руками, точно выбирая, по которым из них вернее ударить.

Артем Кузьмич, как и многие, не знал, что это такое, но тоже насторожился и замер, а музыка сильными аккордами ударила его и точно прошла насквозь — по телу пробежали мурашки, ударила еще и еще раз, все с большей силой и беспощадностью, а потом напевно повела куда-то, завладев всем его существом. И радостно было подчиняться ей, радостно было сознавать, что после тех ударов все мелкое, незначительное осело, утонуло, а с низов, из глубин, неведомых тебе самому, стала подниматься высокими волнами та возвышающая человеческая сила, обладая которой ты обидчику своему, судье неправому кинешь в лицо слова презрения, а недруга давнего простишь, если только увидишь, что раскаяние его искреннее.

Сдавленность, мучившая Артема Кузьмича с утра, исчезла, вздохнулось легко, глубоко, и то ли от этой музыки, то ли от всего происходящего, только к глазам у него неслышно подступили слезы. В его родном селе, видевшем-перевидевшем столько разных-разностей — и пожары, и мор, и чуму, — на этой улице, обшарпанной в прошлом лаптями, укатанной скрипучими телегами, где прощались, рыдая навзрыд, с кормильцами, где встречали их, возвращавшихся калеками, где сплетались и расплетались сотни судеб, — люди впервые вот так слушали рояль. И хотя устали они за длинный крестьянский день и забот у них на завтра того больше, но люди не расходятся, слушают новую для них музыку, и в ней — их душа, светлая, поднимающаяся для новых дел…

Раза два Артем Кузьмич провел шершавой ладонью по щекам, но никак не мог унять волнение. И тогда он тихонечко поднялся с места, пошел к дому…

Дома ему снова стало душно, в нос ударило елейным чадом. С минуту постоял, послушал бормотание жены из-за заборки. С кем она там? Опять со своим богом? Все чаще на нее находит это исступление. Увидала, наверно, как люди собрались у ворот «тешить похоть, душу вечную на суету разменивать», и затеплила свои огарки, бьет поклоны, чтобы господь всех, всех до единого покарал. Давно ее страх берет, что не дождется она этого часа, сама раньше ляжет в сыру землю, а грешники будут ходить по-над ней, песни распутные петь, ее кости плясками вглубь втаптывать. И овладевает ею в такие минуты ненависть страшная ко всему живому, кажется, своими бы руками передушила всех.

Артем Кузьмич тяжело вздохнул. Зачерпнул из кадушки воды ковшиком и напился, но вода не освежила его.

Он взял подушку с постели.

«Полежу в клети, пока не вернутся с концерта Зиновий с Августой».

Улегся на голых досках, расстегнул ворот рубашки, открыв ночному воздуху широкую грудь.

«Тоже, видать, сила кончается… Устаю к вечеру».

Не хотелось в том признаваться, но он не раз уже замечал: стоило ему сесть, — в кабинете, в машине ли, — как тело само расслаблялось, и уже не хотелось напрягаться. А работа не ждала, требовала действий. И тогда он разжигал себя мыслями, ворчал: «Что же это я, трухлявый пенек, расселся? На ферму обещал зайти, доярки ждут!» Он вновь поднимался, ходил, давал указания, шутил — и уже боялся где-нибудь присесть…

Музыка доносилась и в клеть. Звуки ударялись в карниз, резонировали под крышей и были так явственны, будто рояль стоял рядом, возле уха. На душе снова стало легко и покойно, и он уже без оттенка горечи проговорил вслух:

— А сосны-то засохли…

«Что же, видать, всему свое время. Отшумели… Не догадались вот мы рядышком молоденьких подсадить. Это плохо. Не по-хозяйски. Скучная теперь будет повертка к Журавлеву. Не догадались. А сами они почему-то не дали молодняка.

Постой-постой! Как это не дали? А с чего бы вдруг за Шерстнями на песчаном угоре, бросовой земле, соснячок поднялся?.. Земля безродная, вся в оврагах, а теперь глянь — целый борок. Сосенки крепенькие, одного возраста, по весне точно свечками все утыканы, хоть спички бери да поджигай. Уж не с повертки ли туда семена занесло? А что, ветры чаще всего в ту сторону дуют…»

Артем Кузьмич стал вспоминать всех тех, кто на его памяти уехал из села. Соседей, своих сыновей. Ехали в Комсомольск, в Мурманск, на Алтай, в Челябу, учиться в институты. Много уезжало и до войны, ну а после войны — особенно. Редкий парень из армии возвращался домой, а девки — как жить без женихов? — всякими хитростями старались получить паспорта. В прежнее время в селе было людно, и старики в общей массе терялись, а теперь куда ни сунься — все они, как обабки-переростки, и для глазу это безрадостно. Копошатся по привычке, кое-что еще делают, усыхают на корню. А в далеких землях образуются семьи, вырастают дети с фамилиями Журавлевы, Полозовы, Яранцевы и со временем даже знать не будут, откуда занесены они в те края. Много народу уехало, ох как много! И грешно всех винить. Сама жизнь поднимала людей с насиженных мест строить города, заводы, — а деревня издавна давала силу, каждый потомственный рабочий в корне крестьянин, но много сдвинулось с места мужиков, вросших в землю, понимающих и любящих ее. А вот это уже обидно. Ох как обидно…

Обвалом каменным громыхнул над крышей гром, точно рванули поблизости гору камня-хрусталя, и он зазвенел колотыми глыбами и осколками.

«Только бы ливневый дождь прошел. Только бы не обложной. Затянется уборка яровых…»

И Артем Кузьмич стал вспоминать во всех подробностях прожитый день — все ли он сделал, что наметил, и что надо непременно не забыть завтра. Прожитый день, как и все прочие, был полон забот больших и малых, встреч, стычек. Через его руки протягивались сотни ниточек изо дня сегодняшнего в день завтрашний, и надо было ни одну не затерять. Сложное хозяйство, сотни человеческих судеб требовали неустанного внимания, и от него во многом зависело — будут те ниточки наращиваться или же скукожатся, стянутся петельками-узелками, образуются прорехи, которые не так-то просто залатать.

Ему вдруг захотелось вспомнить всю свою жизнь, но начать это не с первого дня, когда затеплилось его сознание, а с последнего — высвеченного солнцем, шумливого, прожитого с ясным пониманием каждого шага.

У каждого дня было свое лицо, но вспомнить он их мог не больше десятка, дальше они сливались в события, виделись то непогожей весной, то засушливым летом. Так по мере подъема в гору перестаешь видеть отдельные деревья в низине, они сливаются в лес, а его путь был постоянно в гору — с высоты сегодняшнего дня он видел это особенно явственно, — путь тяжелый, но радостный. И двигался бы он легче и спорее, если бы не заносы да калужины, в которые подчас загоняли воз не в меру ретивые погоняльщики. Каждый холмик впереди им представлялся чуть ли не конечной целью пути, где откроется разом земля обетованная, и они не щадили ни себя, ни других, — давай, жми, абы скорей, не бойся издержек и скрипу, все перемелется! И когда приходило отрезвление, то обнаруживалось, что за тем холмом еще большие увалы, и нужна сила, чтоб их одолеть, а воз разболтан, и вот бери колья, подпирай, подбадривай себя и других…

Так случалось при организации коммун, в коллективизацию. Веками вынашиваемая мечта жить в единении, согласно рождала новые формы, и это само по себе уже было удивительно. Но кое-кому не терпелось ускорить этот процесс, и они бухали все в кучу, без разбора.

«Ох, уж эти процентщики-погоняльщики…» — вздыхает про себя Артем Кузьмич. Пуще всего он остерегается теперь людей этой породы и потому внимательно приглядывается к каждому, кому доверено стоять у руля, насторожен и к Косте, хотя выпестовал его сам.

Самому Артему Кузьмичу жизнь преподала жестокий, горький урок, и он до сих пор не может себе простить, что не всегда поступал в согласии со своей совестью…

Ведь как жил! Равный среди равных, бился за новое, но люди признали его вожаком. Выходит, оценили за бескорыстность, поверили. Уж это само по себе — награда. Значит, не зазнавайся, по-прежнему людей к самому сердцу допускай.

Но точно ударил тут кто-то медными тарелками, и такой трезвон начался… «Не по-ленински это было», — понимает теперь Артем Кузьмич, а в те годы душу распирала гордость, и поневоле думалось: «Разве не поднялся я тоже из низов, из лапотного роду? А вот — на виду!» И уже верилось в свою избранность, уже как-то неудобным казалось с людьми советоваться, делиться тревогами: вдруг разуверятся в тебе? — ведь ты должен все знать наперед! И хотя Артем Кузьмич — не в пример иным — не бывал оскорбительно груб, но все-таки отдал дань самовластности, и теперь несмываемым укором носит это в себе.

Да, жизнь сложилась, как тот ствол у сосны — дуплистой, коряжистой, в изгибах и сучьях…

И еще в его душе был камень, не рассасывающийся, затвердевающий все больше с годами. Семья у него получилась не такой, какую он хотел бы иметь. Глупым парнем женили его родители. Все еще бегал босиком — нескладный, большеголовый, — и вдруг нарядили, повезли. Нужна была лошадь в хозяйстве, своя пала, а с приданым ее обещали, и этим соблазнились старики. Высватали неровню, перестарку. Уж как рад он был, когда настала призывная пора.

Пять лет служил на флоте, потом одна война, другая, — вернулся в двадцать первом. Вот бы самое время по своему разумению гнездо свивать, а его уже ждало готовое, с тремя ртами.

Не любил он свою жену и не мог скрыть этого. Если бы еще не ее спесивость: «Я роду справного, в опорках не росла, как ты!..», если бы не заскорузла она в своей тяге к сундукам, можно было бы жить ради детей, но она и их тянула к тому же. А он был горяч, неуемен, насмешлив в речах, и пошла у них из-за детей вражда, каждый на свою дорожку хотел их вывести. Ему в этом помогала сама жизнь, и жена от бессилия становилась все желчней, все злей. Пристрастилась к церкви, иконы на своей половине развесила. Дети от такой жизни пошли все в разгон, и живет теперь поблизости, в Кареве, только дочь Августа с мужем.

В войну Артем Кузьмич прирос сердцем к вдове из Елани — Настасье Михайловне, учительнице начальной школы. Полюбили они крепко друг друга. Оба были уже немолоды, оба намыкались, и так хорошо им было встречаться. «Вот чего мне всю жизнь не хватало, — понял он, — словно воздуху на земле стало больше». И решился он на крайнее — уйти из дому, к ней, в Елань. Но дело так повернулось, что хоть прощайся с партийным билетом и бросай с трудом созданное хозяйство артели в ноги какому-нибудь прощелыге, развалившему уже не один колхоз. Настасье Михайловне тоже пригрозили лишением права учительствовать. Так побились они — и смирились. Оба враз как-то постарели. А жена с той поры иначе и не называет его, как псом похотливым. Два раза ему в еду сулему подливала. Здоровье выдержало, спасся. И знают об этом только он да она. Даже дети не догадываются.

«Да разве же разврат я в жизни искал? Душу родную! Чтоб на всю жизнь рядышком!»

Растет у него в Елани теперь сынок. Недавно встретил его на дороге. Вытянулся-то, когда только успел! Долго стояли, молча разглядывали друг друга.

«А вот возьму и уйду! Завтра же! Пропади все пропадом. Да и не снимут нынче меня, не вышибут из колеи, — думал он, чутко улавливая ухом, как сталкивались в воздухе шепоток жены и все усиливающиеся раскаты музыки.. — Ведь если и стоит для чего на свете жить, так для любви, для согласия…»

Все глубже уходил он в воспоминания и видел себя уже босоногим свинопасом, над которым подсмеивались на вечерках: «От тебя щетиной пахнет». Засела в памяти чья-то свадьба, на которую его, пятилетнего, привел крестный Устин. Посадил на полати — гляди сверху! — и давал сладкое со стола. Хороший был крестный. Это он научил его плавать — кинул в реку и закричал: «Моряком будешь!»

А что же, что еще было? Или жизнь — только то, что сохранилось в памяти?..

Дождь, дружно, разом хлестнувший, разогнал людей с улицы. Захлопали калитки, затопали по дощатым настилам сапоги и босые ноги. Забежала Августа домой. Муж Зиновий где-то поотстал.

— А где тятя? — спросила она мать.

— Ищи, коли надо. Откуда мне знать, куда его, греховодника, занесло.

Августа увидела открытую дверь в клеть и вошла туда.

— Тятя, ужинать будешь?

Он не ответил. Капли воды, просочившиеся сквозь крышу, падали на его широкую, грудь и уже собирались лужицей.

— Тятя! Тятя! — Августа затормошила его. — Мама!.. Зиновий! Люди!… — закричала она и побежала под дождем с непокрытой головой. — Люди! Люди!

Артем Кузьмич лежал не двигаясь. Прохлада обрушившегося ливня была долгожданной для истомленного духотой тела.

В последних числах августа Нине пришлось уехать из Журавлева.

Отпускное время кончилось, а Самарин так и не сообщил ничего утешительного. Работу в Журавлеве она могла получить, наверно, через полгода, не раньше, а пока что приходилось выбирать одно из двух: или ездить за сорок километров (было вакантное место в Патрушах), или же вернуться в город и поступить в железнодорожную поликлинику, куда направлял ее облздравотдел.

После долгих советов с Костей было решено, что она вернется домой, временно поживет у отца. Не ездить же каждый день в Патруши. Сорок километров туда да сорок обратно — так и вымотаться можно. А если в Патрушах снять комнату и там жить — так это та же самая разлука.

Не хотелось Косте отпускать Нину, но он утешал себя тем, что время пролетит быстро. Да и понимал, что Нине надо побывать дома: прошло два месяца, страсти остыли, и нельзя было жить в вечной ссоре с ее отцом.

— Возможно, он уже и пожалел, что так вел себя, — предположила Нина.

— Возможно, — без уверенности согласился Костя.

В селе Нина часто думала об отце и решила, что ничего страшного не произошло. Жизнь идет вперед и глупо ее останавливать. Да, все вышло непредвиденно. Да, обидно за мать, что на ее долю выпало мало радости, но ведь в этом отец не виноват. Он долгие годы был одинок, и ему, конечно, еще хочется счастья. Удивительно только то, что он сблизился с Маргаритой Алексеевной. Уж очень они казались ей разными.

Она вернулась домой неожиданно, без предупреждения, и застала отца и Маргариту Алексеевну за ужином.

Нина поставила чемодан и шагнула вперед.

— Поздравляю… — произнесла громко, с нарочитой бодростью, стараясь смотреть на них прямо, открыто, только глаза все косили куда-то в сторону…

Отец обрадовался, засуетился, а Маргарита Алексеевна расплакалась, как ребенок. Они усадили ее за стол, распечатали бутылку мадеры, привезенную из поездки по Волге, и долго мирно беседовали.

В кабинете отца Нина увидела фотографию матери — другую. Значит, он вовсе не забыл мать, хранит в памяти, — и ей стало стыдно за свой поступок. Она поставила увезенную фотографию на прежнее место. Неизвестно, заметила ли это Маргарита Алексеевна, но отец это воспринял как полное примирение.

В первый же день Нина сказала отцу, что она не собирается оставаться в городе — уедет в Журавлево, как только там утвердят штатную должность. Отец не возражал, но и не спросил ничего о Косте. Точно его и не существует на свете. И это Нину обидело.

Но уже на следующий день она вышла на работу, и все семейные дела отодвинулись на второй план.

В поликлинике у нее узенький, об одном окне кабинет с видом на какой-то двор, заваленный бочками. Конторка оттеснена в угол тахтой и ширмой, без которых никак не обойтись. Десятками предшественников тут была выработана единственно возможная, в своем роде классическая планировка, посягнуть на которую было бы безрассудством.

— Сле-ду-ю-щий, — по слогам выговаривает сестра Марфа Матвеевна, пригнув голову, глядя на дверь поверх очков, и голос ее здесь так же слит с обстановкой, как и поскрипывание двери.

Мужчины входят по двое. Пока Нина осматривает одного, второй зябко ежится в ожидании. Женщины, как правило, стараются побыть с врачом с глазу на глаз — без случайных свидетелей, жалуются чаще всего сразу на несколько болезней, и трудно бывает определить, что же главное.

С непривычки Нина очень устает. Много писанины: истории болезней, направления на анализы… И все ей кажется, что она ошиблась в диагнозе, выписала не то лекарство, да и принимает больных медленно, не укладывается во времени. По дороге домой силится вспомнить лица пациентов и не может. Какие-то незнакомые люди стали учтиво раскланиваться с ней на улице. «Мои подопечные?..» С горечью вспомнила слова Максима Потаповича: «Только бы по талончикам всех пропустить!»

Из соседнего кабинета к Нине часто заходит Стефания Львовна — пышная розоволицая блондинка с выпуклыми серыми глазами.

— Милочка! Что же ты все берешь на себя? — на правах старшей поучает она Нину. — Чуть что непонятно, отсылай к специалистам. Слава богу, у нас есть невропатологи, урологи, онкологи. За что же они будут получать деньги, если все болезни станут лечить терапевты?

Сама она то и дело разводит больных по кабинетам. Ходит по коридору, никому не уступая дорогу, широко и решительно распахивает двери, и дли больных, сидящих в ожидании приема, она — главный врач или же какой-то весьма важный консультант, — такой уж у нее представительный вид.

Стефания Львовна не прочь «перекинуться с коллегой парой слов», она знает сотни городских новостей, люди у нее не живут, а совершают перемещения с должности на должность (поднимающиеся вверх вызывают одобрение, опускающиеся — язвительные усмешки).

Марфа Матвеевна, послушав ее минуту-две, замечает:

— Больные ждут, матушка.

— А с вами не разговаривают!.. — тонкие ноздри Стефании Львовны негодующе раздуваются. — Пришли, так подождут! На то они и больные! — и она покидает кабинет.

— Пых-пых, — передразнивает ее Марфа Матвеевна. — Видели, Нина Дмитриевна?.. Со своими она уже управилась. Побежала совмещать. В заводскую поликлинику, потом еще в садик… О-ох, только бы деньги грести…

Нина по вечерам редко выходит из дому. Хотя в облздраве ей и подтвердили, что дело с ее переводом решится не раньше, чем через полгода, — она чувствует себя здесь временной, мысленно продолжает жить в Журавлеве.

Костя пишет часто. Его письма — это дневник, из которого можно все узнать о Журавлевском колхозе. О себе он рассказывает только через других:

«С Гурьяном Антиповичем облюбовали место, где будем строить машинный парк, теплые мастерские, чтобы ремонтники не стыли зимой. Словом, все как на заводе. Цех! А силосные ямы нынче так морозом сковало, что хоть костры разжигай. Думаю в будущем году силосовать курганами».

И вдруг:

«Разлуку с тобой ощущаю, как физическую боль. Такая потребность увидеть тебя, что бежал бы бегом все двести верст! А там, где мы бродили с тобой на лугах, все хочется крикнуть: Нина!.. Вдруг появишься?.. Слушай, что произошло вчера. Обсуждали на правлении перспективный план. В кабинете народ, каждый высказывает свои соображения. Я сижу, вникаю, думаю, а что бы об этом сказал Артем Кузьмич. Потом отвлекся, стал слушать ветер, о тебе вспомнил — что-то ты в эту минуту делаешь?.. Меня спрашивают: «Достанем ли шифер?» Я вопрос ясно слышу, но почему-то не отвечаю, точно меня тут и нет. Вопрос повторили, и я ответил. Гляжу — все как-то странно заулыбались, запереглядывались, а Василиса Глебовна, заведующая фермой, — ты ее знаешь, — слезу смахнула. Что бы такое?.. А я, оказывается, ответил: «Буду торпедировать». Никак не забыть нам Артема Кузьмича! Трудно без него. Ох как трудно! Тысячи дел начатых и неначатых! Райком председателя еще не подобрал, и все мы озабочены одним: хорошо бы найти такого же, как наш Артем Кузьмич».

Ответственность! Ответственность перед людьми!

Впервые Нина почувствовала это там, в Журавлеве, у могилы Артема Кузьмича.

В то прозрачное августовское утро, когда хоронили Артема Кузьмича, небо снова очистилось, засияло, но тепло уже не вернулось. Подуло осенью, и на деревьях запестрели желтые листья.

Люди, собравшиеся на кладбище, молча смотрели на свежеразрытый песчаник — плотный, на всю глубину пронизанный корнями сосен. Обрубленные лопатами, они белыми глазками проглядывали из пластов, кое-где свешивались, словно нащупывая что-то в воздухе.

Колхозники, а с ними и дети Артема Кузьмича, съехавшиеся на похороны, не позволили вдове Меланье Деевне поставить над могилой Артема Кузьмича крест, и она с привезенным из Рудки попиком, робко озирающимся по сторонам, стояла возле телеги с крестом, вся в черном, сухонькая, светлоглазая, и тонкие губы ее были плотно сжаты.

На могилу поставили обелиск с красной звездой.

Люди расходились медленно, неохотно, все оглядывались, как бы не веря, что тот, кого они там оставили, не поднимется и не пойдет с ними. А в стороне, за грядой травянистых могил и ветхих решеток, стояла учительница из Елани с сыном. Парень, еще большее вытянувшийся за лето, старался не глядеть на проходивших мимо людей, ворошил ногой прелые листья и все звал мать:

— Ну пойдем… Хватит уж…

Но она пошла не туда, куда он ее звал, а — к могиле. Остановилась, тихо опустилась на колени и стала разглаживать ладонями неровности песчаного холмика. Так разглаживают руками морщины на лице любимого человека.

Нина видела это и вдруг ослепла от слез. Заторопилась, побежала догонять Костю.

Костя шел рядом с Багровым. В их молчании таилось начало какого-то разговора, важного для обоих, и она пошла, чуть отступив, стараясь им не мешать.

До нее донеслось:

— Константин Андреевич… придется вам пока замещать Артема Кузьмича.

Костя ответил не сразу. Поднял с земли сухую ветку, и она треснула в его руках.

— Павел Макарович… справлюсь ли? С чего начать?.. Ведь очень трудно…

Багров испытующе взглянул на него.

— А разве то, что сделали лучшие из старшего поколения, такие, как Артем Кузьмич, это уже вершина?.. В чем же тогда будет заключаться ваша роль — нашей смены?

Он снова внимательно посмотрел на Костю и, как бы спохватившись, добавил:

— Но это я так, из области теории. Вы, конечно, еще молоды… Председателя мы подыщем.

И вот — все нет председателя… Прежде Нина, бывало, скользнет равнодушным взглядом по страницам областной газеты — уборка, силосование, удои, — все для нее скучно, неинтересно, а теперь всматривается, отыскивает: не упомянут ли колхоз «Заря»? Как-то там Костя? Удержит хозяйство, или?.. Такая ответственность на плечах! Давно ли беззаботным студентом бродил с нею по шумным московским улицам — и вдруг столько дел! Знают ли об этом Ладо с Денисом?.. Надо им написать. И скорее, скорее в Журавлево, чтобы быть с ним рядом!

И Нина отвечает Косте. Пишет о себе, о работе. Запечатав конверт и сунув его в сумочку, чтобы утром не забыть, садится к инструменту и приводит в порядок свои записи еланских песен.

Маргарита Алексеевна иногда бесшумно проникает в ее комнату.

— Я не помешаю?

— Нет, пожалуйста.

Она садится поблизости и слушает. Однажды спросила:

— Что это у тебя за мелодии?

— Записи народных песен.

— Любопытно…

Маргарита Алексеевна посмотрела ноты и нашла, что обработка сделана квалифицированно.

— Не жалеешь, что стала врачом?

Нина промолчала.

— Ты не сердишься на меня?

— За что, Маргарита Алексеевна?

— Ну… что я… я очень счастлива, Ниночка! Очень! Ты даже не представляешь… Не вини меня ни в чем! Я не взяла чужого! — и она вдруг обняла Нину. — Ты не знаешь мою жизнь, ты ничего не знаешь…

Она разоткровенничалась и рассказала, как вскоре после войны выходила замуж и была оставлена — без всякого повода с ее стороны. Муж, летчик, избалованный успехом у женщин, придрался к пустяку. У нее хранились письма товарища по школе, которого она проводила на фронт, где он и пропал без вести. Любила ли она его?.. Наверно, любила. Но зачем же ревновать к человеку, которого, может, нет и в живых?.. Не могла же она выкинуть его письма. Это была ее юность… Муж, оскорбившись, ушел к другой, потом сменил еще нескольких, стал пить, опустился и был уволен из армии. А у нее на долгие годы остался страх перед жизнью.

Нине жаль было Маргариту Алексеевну. Хорошо, что кончилось ее одиночество. Но это откровение почему-то не вызывало в душе горячую волну близости, потребность также поделиться своим.

Нина интуитивно чувствовала, что она стала в квартире лишней, стесняет их, и Маргарита Алексеевна борется с собой, чтобы это не прорвалось наружу.

Вуалетки и плоские шляпки, строгие платья-костюмы для классных занятий, придававшие Маргарите Алексеевне вид старой девы, сменились новыми нарядами, она пополнела, порозовела. И отец — как замечала Нина — тоже во многом изменился: стал мягче, покладистей, вечерами уже не задерживался в клинике, торопился домой и всякий раз приносил из магазинов что-нибудь сладкое, а в дни получки звал их: «Идемте в универмаг! Видел на витрине какие-то редкие ткани. Нейлоны-перлоны. Обеим по платью!»

— Ниночка, ты не огорчайся, что он не поладил с Костей, — говорила Маргарита Алексеевна, женским сердцем угадывая обиду. — Все уладится. Ведь у тебя с Костей все по-прежнему? Вы не поссорились?.. Это главное! А здесь все устроится. Верь мне. Я помогу вам. Буду чаще напоминать ему о Косте. Он ведь только снаружи крутой, строгий. О, я его уже изучила! — и она радостно смеялась, как человек, нашедший отгадку в сложной задаче. — Вспомни, уж какие мы с ним были враги из-за тебя, а вот… гора с горой не сходятся, а люди… Скажи честно, вы твердо решили жить там, не думаете сюда перебраться?

За этими расспросами Нина угадывала волю отца, но это ее не беспокоило. Решимость ее была неизменной. Волновало другое: скоро придется работать в иных условиях, одной. «Буду чаще ездить к Максиму Потаповичу», — успокаивала она себя. Но, думая о работе в селе, она не видела там себя в качестве врача, — ей хотелось скорее встретиться с девушками из колхозного хора, еще поездить по окрестным селам, собирая старинные песни.

В те часы, когда Нина подолгу просиживала за инструментом, Маргарита Алексеевна на своей половине говорила Дмитрию Антоновичу:

— А все-таки выходит по-моему… у нее талант. Талант и настоящее призвание. Моя вина, что я не одержала верх в том споре…

Дмитрий Антонович слушал не возражая.

* * *

— Ну и накурил же ты, дружок! — Клавдия Владимировна вошла в комнату сына и словно веером помахала в воздухе листками, на которых была отпечатана ее новая роль. — Не могу понять этих дохтуров! Заботятся о здоровье других, а к себе относятся по-варварски!

Андрей Олегович сидел за письменным столом в свежей белой рубашке и, облокотившись, угрюмо смотрел на перечеркнутые крест-накрест строчки.

— Не дается? — посочувствовала мать.

— Лучше бы я сто операций сделал, чем это! Напишешь научно — засушил, с художественной приправой — так я же не журналист!

Он скомкал исписанные листы, сознавая, что суть его плохого настроения кроется совсем в другом: просто разболтался, запутался, утратил ту ясность отношений с людьми, которой он всегда дорожил.

— А газета уже торопит?

— Да.

— Ты плохо выглядишь в последнее время. — Она положила руку ему на лоб и почувствовала, как под ее ладонью запрыгала пульсирующая жилка. — Возвращаться стал поздно. Неужели так много работы?

— Много.

— А я встретила сегодня Нину Озерову.

Андрей Олегович поднял глаза на мать, как бы силясь в выражении ее лица прочесть нечто большее, чем она сказала. Спросил с некоторой отчужденностью в голосе:

— Откуда она объявилась?

— Как откуда? Надо полагать, Нина давно уже дома.

— Она приезжала, затем опять куда-то уехала.

— И ты не знал — куда? — Сын ничего не ответил. — Я встретила ее в троллейбусе. Мне надо было уже выходить, и мы так и не успели поговорить. Я пригласила ее сегодня к нам.

— И она придет?

— Почему бы нет? Раньше она часто к нам заходила. А сегодня у меня вечер почти свободный: занята только в первом акте. Посидим, поговорим. Андрюшка, ты почему мне ничего не рассказываешь?.. Я моталась по области на гастролях и ничего не знаю, а в городе столько новостей! Случайно узнала, что Дмитрий Антонович женился. Случайно узнала и о Нине, что она куда-то уезжала.

Андрей Олегович, рассеянно слушая мать, положил руку на трубку.

— Мама, я бы еще поработал.

— Ну, ну, извини, если помешала… И, пожалуйста, не кури.

Клавдия Владимировна ушла к себе, а Андрей Олегович, проследив взглядом, плотно ли она закрыла дверь, тотчас поднял трубку и набрал номер. Терпеливо пережидал долгие гудки. И хотя к телефону никто не подходил, он набрал тот же номер еще и еще раз. Потом достал из пиджака записную книжку и позвонил по другим номерам. Ему отвечали: «Стефу?.. Нет, она не заходила. А кто это?.. А-а…» И он всех просил об одном и том же:

— Пожалуйста, передайте ей, если зайдет, что я уехал в район по вызову. Меня дома не будет. Обязательно передайте.

Прошелся по комнате, собрал в стопку раскиданные по дивану книги и положил на этажерку. Рука потянулась к сигаретам, но он скомкал пачку и кинул в корзину, хотя она была искурена только наполовину.

Скоро здесь будет Нина!.. А что, если она действительно отдыхала у каких-то старичков-врачей, как сказал ему Дмитрий Антонович?

Но почему она уехала столь срочно, в тот же день, не дав о себе знать?

Чем больше Андрей Олегович думал об этом, тем все больше склонялся к мысли, что тут что-то не так, от него что-то скрывают.

Познакомившись с Ниной четыре года назад и полюбив ее, Андрей Олегович был с ней осторожен, не торопился высказать свое чувство, боялся отпугнуть — ведь девушкам ее возраста разница в пять-шесть лет кажется очень заметной; терпеливо ждал, когда она закончит институт, втайне надеялся, что за ее ровным, дружеским отношением к нему таится нечто большее. И вот как все это обернулось…

Открытие, которое он сделал для себя, его ошеломило:

«Нина ко мне просто равнодушна! Иначе как бы она могла куда-то уехать, не повидавшись со мной? Она любит кого-то другого, о чем я даже не подозревал. Ведь рассказывала же она мне, что дружит там с какими-то парнями! Возможно, к одному из них и уехала!»

Подозрения переросли в уверенность…

В тот день, когда все это произошло, он долго бродил по городу, не находя себе места. Встретил на площади у сквера Герберта и Уно — инженеров-эстонцев, с которыми был знаком уже около года. Оба они холостяки, примерно его лет, и всегда держались парой, но сегодня почему-то нарушили устав мужской компании и были с девушками.

Познакомили с ними Андрея Олеговича. Одну из них — розоволицую, с выпуклыми серыми глазами — звали Стефой (она оказалась врачом, знала Андрея Олеговича, и меж ними сразу завязался разговор), вторую — нескладную, с длинными руками — Тамарой.

Впятером пришли к Стефе — у нее была однокомнатная, небрежно обставленная квартира. Из магазина принесли несколько бутылок вина, сыр, шпроты. Когда все это было уничтожено, хозяйка извлекла из шкафа флакон с медицинским спиртом. Прикончили и его. Начался галдеж, суетня, какие-то немыслимые излияния в дружбе.

От обиды, которая жгла злее спирта, Андрею Олеговичу вдруг захотелось выместить на ком-то свою неудачу.

«Я так верил!.. Так был бережен с ней. И вот…»

Во время танцев под радиолу Андрей Олегович сел рядом со Стефой и нагло положил ей руку на колено. Она не оттолкнула его руку, а тотчас же сжала ее маленькой цепкой ручкой. Так сидели они, а Герберт с противоположной стороны стола подливал им в рюмки, ни о чем не догадываясь. Уно с Тамарой, не переставая танцевать, на короткие мгновения выключали свет, и Андрей Олегович привлекал к себе Стефу и целовал. Свет зажигался — они сидели как ни в чем не бывало, только Стефа смеялась громче обычного.

В полночь, когда пора было расходиться, Андрей Олегович прикинулся окончательно опьяневшим и вяло осел на диване.

— Андрей! Надо идти! Пожалуйста, встань! — нервничал Герберт, поднимая его за руку. Он верил и не верил в его опьянение.

— Пускай полежит, — вступилась Стефа. — Куда он пойдет такой?

— Но очень поздно. Ему рано на работу.

— Я разбужу его через час, и он уйдет.

Уно с Тамарой были уже на лестнице, а Герберт все еще с подозрением глядел на Андрея Олеговича и тряс его за плечи. Попрощался со Стефой, договорился о встрече и уже переступил через порог, но еще раз быстро вернулся в комнату. Андрей Олегович лежал, не меняя позы.

Щелкнул английский замок. Стефа подошла к дивану и склонилась над Андреем Олеговичем. Он обхватил ее за шею и привлек к себе. Она громко захохотала.

Уже утром Андрей Олегович понял, что ему не следовало так поступать. Но было что-то в этой женщине — жадной и сильной — привораживающее, и он приходил к ней снова и снова.

Во время операций у него стали вздрагивать руки, он нервничал, покрикивал на сестер, и Женя, чутко реагировавшая на его настроение, тревожно спрашивала:

— Что с вами, Андрей Олегович? Вам нездоровится?

«Надо кончать, надо кончать», — говорил он мысленно и находил в себе силу не идти к Стефе день, два, три. Но она была неотлипчива и ухитрялась вернуть его к себе, а вчера сказала, что придет к нему, чтобы познакомиться с его матерью.

«Придет сюда? Зачем?.. Она хочет закрепить случайную связь. Но я не пойду на это! Не пойду, потому что не люблю ее! Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы она встретилась здесь с Ниной».

Он продолжал звонить. Стефа дома не появлялась. Тогда он оделся и решил выйти на улицу, чтобы перехватить ее. Тихо прошел коридором. Мать за стеной вполголоса повторяла роль. Открыл дверь и, переступив через порог, хотел было тихо ее прикрыть, — как вдруг увидел на лестничной площадке Нину. Она возникла, как дух, и некоторое время он даже не верил в ее реальность. Он был абсолютно уверен, что в тот момент, когда открывал дверь, ее здесь не было. Бесшумной птицей она влетела сюда и вот стоит, улыбается, темнолицая от загара.

— Здравствуйте, Андрей Олегович! — громко произнесла Нина. — Вы куда-то уходите? А Клавдия Владимировна дома?

— Здравствуйте, — растерянно пробормотал он и подумал: окно с площадки во двор распахнуто, сейчас она улетит обратно… Глупость этой мысли еще больше усилила его растерянность, и он не ответил на вопрос.

— Здесь я! Здесь, Ниночка! — Клавдия Владимировна услышала ее голос и спешила навстречу. — Заходи! Ох, как солнцем-то тебя прокалило! Не из Африки ли прилетела, ласточка? — Они поцеловались. — Совсем нас забываешь. Андрей, ты куда собрался?

— Я сейчас вернусь. За сигаретами, — неудачно сочинил он.

— Ни шагу! Мало у нас этого яду в квартире?.. Возьми мои, если у тебя кончились! — Андрею Олеговичу ничего не оставалось, как пойти за ними. — Ну, где же ты была? Я все это время моталась по области и ничего не знаю. Садись сюда.

Клавдия Владимировна усадила гостью в низкое кресло, сама села напротив и взяла ее за руки.

— Я жила в деревне. Я… — Нина не закончила фразу, не успела сообщить о том важном, что произошло в ее жизни, как раздался звонок.

— Андрей, открой, пожалуйста. Наверно, из театра.

Андрей Олегович уже знал, кто это.

В квартиру вошли Стефа с Тамарой в сопровождении двух рослых морских офицеров. Оба выбритые до синевы, источающие запахи шипра и сигарет, в разутюженных костюмах.

Клавдия Владимировна удивленно приподняла брови.

— Что же, Андрей, ты не предупредил, что у нас будет так много гостей?

Удивилась и Стефа, увидев Нину:

— О, коллега?

«Они знакомы». Андрей Олегович внутренне окаменел и потому вопрос Тамары, простодушно обращенный к нему: «А ты сказал, что тебя не будет дома?», нисколько не смутил его.

Начались традиционные рукопожатия, сопровождаемые шуточками Тамары: «О, кого-то женим!» Все испытывали скованность. Моряки теснились друг к другу, словно боясь потерять строй. Андрей Олегович не понимал, зачем Стефе нужно было приводить их сюда. Впрочем, их присутствие несколько облегчало его роль.

Первой освоилась в незнакомой обстановке Стефа. Заложив руки за спину и выступая по ковру точеными сильными ногами, она стала рассматривать фотографии, рисунки, на которых Клавдия Владимировна была запечатлена во многих спектаклях.

— Клавдия Владимировна, это вы в «Анне Карениной»?

— Да.

— Не в нашем театре?

— В Харьковском.

— Так и надо полагать. Разве у нас поставят что-нибудь стоящее?.. А здесь вы в какой роли?

— Есть такая пьеса — «Жена солдата». Французское название «Мадам Сан-Жен». Я любила в ней играть.

— Георгий, мы видели эту пьесу! — обрадованно заговорил худощавый моряк с зеленоватыми глазами. — В Севастополе! Помнишь, всем экипажем ходили? Ну как же?.. — он огорчился, что на лице товарища ничего не отразилось.

— Не помню, — по-военному четко произнес тот.

— А это тоже вы? — Тамара указала на давнишний снимок, где в потускневшем от времени овале сидела хрупкая девушка в белом платье.

— Нет, это уже не я… — слабо улыбнулась Клавдия Владимировна.

— А кто же? — не поняла ее грусти Тамара, и Стефа сердито стиснула ее руку, заговорила громко, напыщенно:

— Клавдия Владимировна, я должна вам признаться, что вы моя самая любимая артистка! Вы даже не представляете, как оживился наш театр с вашим приходом! Говорю это вполне искренне!

— Искренность не нуждается в заверениях, — с некоторой насмешливостью произнесла Клавдия Владимировна и защелкнула чемоданчик, куда только что положила листки с текстом своей роли.

— Вы куда-то уходите?

— У меня спектакль. Пусть мой уход вас не смущает. Я скоро вернусь.

— Как все-таки трудна ваша профессия! — Стефе определенно хотелось обратить на себя внимание Клавдии Владимировны, и она неотступно следовала за ней по квартире. — Утром — репетиции, вечером — спектакль. Я бы такое не выдержала! У нас, у врачей, иначе: отведешь часы и спокоен душой и телом.

— Наша профессия ничем не труднее любой другой… Вы, надеюсь, читали об одном враче-французе? Он, стремясь доказать, что люди, потерпевшие кораблекрушение, гибнут не столько от недостатка пищи, сколько от страха, переплыл один в лодке через Атлантический океан.

— Но это же фанатик! Согласитесь, что это не норма для всех?

— Есть нормы службы и есть нормы творчества.

— У нас — служба! — внезапно выпалил плотнолицый моряк. — Прикажут — сутками леденеем на ветру, дадут увольнительную — не отказываемся.

— Георгий, говори, пожалуйста, о себе, — мягко заметил его товарищ.

— Нет уж, я бы через океан в лодке не поплыла, если бы мне даже дали сопровождающими морских офицеров, — засмеялась Тамара.

Клавдия Владимировна, закончив сборы, пошла к выходу (в ее взгляде, когда она посмотрела на сына, было что-то укоряющее). Шепнув Нине: «Непременно меня дождись», вышла. Один из моряков по сигналу Стефы тотчас же извлек из кармана бутылку вина и водрузил ее на стол.

— Из последнего плавания! Греческое!

— Вот это другое дело! А то… служба, творчество, — и Тамара достала из серванта рюмки, словно она здесь хозяйничала уже не раз. — Умствование портит пищеварение, а плохое пищеварение вызывает хандру!

Проходя возле Андрея Олеговича, Стефа шепнула ему:

— Не сердись. Эти флотцы — Тамарины знакомые. Приехали в отпуск и не знают, как убить время.

Андрей Олегович с холодной иронией посмотрел в ее сузившиеся глаза. Теперь он уже знал, зачем она привела с собой этих моряков. Хочет разжечь в нем ревность. И хотя он говорил себе, что ей это сделать не удастся, его все же покоробило, когда Стефа усадила возле себя плотнолицего моряка, и тот, подвинувшись к ней со стулом как можно ближе, опустил вниз руки.

«Они хотят проделать со мной то же, что я с Гербертом… Ну и пусть».

Он старался не смотреть на них. Обратился к Нине:

— Я и не знал, что вы вернулись… Давно?

— Да. Порядочно.

— Теперь насовсем?

— Зачем же? — Нина улыбнулась. — С полгодика поработаю, а потом переведусь в село.

Громкий хохот прервал их разговор. Смеялся плотнолицый моряк, радостно взвизгивала Тамара. Она кричала, стуча вилкой по бутылке:

— Не думайте, что только вы, моряки, умеете травить анекдоты! Стефа, исполни-ка свои знаменитые зарисовки с натуры! Ой, товарищи, это бесподобно! Я уже сто раз слышала и не перестаю восхищаться!

И Стефа, утрированно копируя местный выговор, стала представлять своих пациентов, рассказывать со всякого рода двусмысленностями о том, чем богата врачебная практика и что обычно умирает тайной в стенах кабинетов.

Нина почувствовала, как что-то нестерпимо горячее, сжигающее стыдом переполняет ее.

— Стефания Львовна… — произнесла она укоряюще.

— Что? — на нее смотрели нагловатые серые глаза.

Нине стало неприятно здесь находиться. Она поднялась и быстро вышла из квартиры. Андрей Олегович не успел даже задержать ее. Когда он выбежал за ней вслед, дверь на площадку была открыта и Нины там не было, словно она и в самом деле улетела через распахнутое окно.

Андрей Олегович вернулся и, ни на кого не глядя, прошел в свою комнату. Через дверь услышал, как возмущалась Тамара: «Такое ли рассказывают?.. Цаца!» Ссорились из-за чего-то между собой моряки, а Стефа выпроваживала их вместе с Тамарой, говорила торопливо: «Завтра все объясню, завтра!» И плотнолицый упорствовал, злился. Потом все разом стихло.

Стефа неслышно и как-то боком вошла к Андрею Олеговичу, порывисто обняла его сзади.

Он остался безучастным, но и не нашел в себе силы, чтобы оттолкнуть ее.

— Что с тобой? Что с тобой? — зашептала она, поворачивая его к себе и ластясь к нему. — Уж не полюбил ли ты эту?.. Почему сказал, что куда-то уехал? Полюбил?.. Ну и люби, люби. Но ведь и я тебе не чужая! Я прошу от тебя совсем немного. Ты свободен…

— Так же, как и ты?

— О чем ты? — словно не поняла она его, а глаза радостно полыхнули: ага, подействовало! — Но это Тамарины знакомые. Ты же видишь… я с тобой… с тобой…

* * *

— Вам кого? — Нина открыла дверь и не сразу узнала в стоящем напротив мужчине Кругликова. В полушубке, в лохматой шапке-ушанке, он стоял иззябший, скукожившийся, и только глаза-бусинки радостно сияли.

— Кругликов! Милый Кругликов! — обрадовалась и Нина. Она тянула его за собой, а он упирался, махал руками.

— Куда вы, Нина Дмитриевна!.. Наслежу.

На ногах у него были огромные валенки, втиснутые в самодельные галоши из автомобильных камер.

— Идемте! Идемте!

Таким он и предстал перед Дмитрием Антоновичем и Маргаритой Алексеевной.

— Раздевайтесь, садитесь!

— Нет, нет, я на минутку…

Но Нина сама, смеясь, стянула с него полушубок, шапку и шарф.

Видать, не часто Кругликову приходилось бывать в подобных квартирах, уставленных дорогой мебелью, застланных коврами, — и он ступал осторожно, шаги делал большущие, словно переходил по камням через ручей.

— Знакомьтесь. Это Кругликов. Из Журавлева. Заведующий клубом.

Дмитрий Антонович и Маргарита Алексеевна поднялись из-за стола и пожали ему руку.

— Садитесь с нами пить чай, — предложила Маргарита Алексеевна.

— Спасибо. Благодарствую. Сыт, — отказывался он, но горячий душистый чай завораживал его взгляд. — Разве только для обогрева.

— Ну конечно.

— Ох и дорога, скажу вам, — Кругликов бочком примостился на стул. — Думали, и не пробьемся. Суметы выше изб. Не столько ехали, сколько толкали. И как теперь выступим, одному богу известно.

— Так вы на смотр? — догадалась Нина.

— Само собой. На смотр.

Кругликов наполнил блюдце и шумно отхлебывал. Было видно, что он промерз и уже давно не пил горячего.

— Кто же приехал?

— Да все, с кем вы занимались. И Клава Полозова, и сестры Яранцевы. Всего-то из района семьдесят человек. На двух машинах. Еланский хор в полном составе.

— И Настасья Михайловна?

— Как без нее!

— А бабушку не прихватили?

— Ну, куда ей… Привезли бы сосулькой.

Нина резко обернулась к отцу и Маргарите Алексеевне.

— Если бы вы видели эту старушку! Уж до чего стара, ходит — за стены руками держится, а спросишь про песни, глаза заблестят, и ну одну за другой!.. Откуда только берется! — и снова к Кругликову: — Где же вы остановились?

— В техникуме. В гостинице-то местов не хватило, вот и таскаем сейчас кровати, матрацы. — Кругликов отодвинул чашку и заговорил с озабоченностью должностного лица: — Приехать-то мы приехали, а нас тут спрашивают: аккомпаниатор у вас есть? Отвечаем — нету. Ну, тогда, говорят, придется все ваши номера из программы вычеркнуть: где мы вам подберем аккомпаниатора за такой короткий срок?.. Вот мы и обращаемся к вам, Нина Дмитриевна, поскольку вы с нами занимались и в курсе дела.

— Ну конечно! Сейчас же пойдем!

— Нина, дай ты человеку обогреться как следует, — остановила ее Маргарита Алексеевна.

Дмитрий Антонович задал Кругликову несколько вопросов — об урожае, о заработках колхозников, — спрашивал с осторожностью городского человека, не очень уверенного в предмете разговора. Кругликов отвечал обстоятельно, несколько раз упомянул Костю, отзываясь о нем уважительно, и Нина по глазам отца видела, что это произвело на него впечатление.

— Председателя еще не подобрали? — спросила она.

— А зачем он нам? Чужой-то? Нам Константин Андреевич в самый раз.

— Как хоть он там?

— Жив, здоров. Правда, последние-то дни я его не видел.

— Почему?

— Наши мужики лес рубят в Мезенском заказнике. Строительство большое затеяли, вот Константин Андреевич и уехал туда. Чтобы побольше заготовить да вывезти.

— Ну а сюда он не собирался?

— Как не собирался! Да ведь не разорвешься, Нина Дмитриевна! Однако нам и пора…

Они оделись и вместе вышли на улицу.

Снегопады, обрушившиеся на город, сделали его более уютным, словно укутали белыми заячьими шкурками.

Кругликов шел, озабоченно оглядываясь: «Не заблудиться бы». Нина вела его не теми улицами, которые он приметил, когда разыскивал ее. Но она взяла его под руку, и он приосанился, выпрямился: идти под руку с красивой городской женщиной ему было приятно.

Помещение техникума, куда они вошли, напоминало разворошенный муравейник. Из классов в коридоры вытаскивали столы, ставили их один на другой в несколько этажей. «А где матрацы? На чем спать будем?» — слышалось отовсюду. Матрацы, кинутые кучей, валялись у самых дверей — запорошенные снегом, только что привезенные из гостиницы. Кто-то уже тренькал на балалайке, забравшись на столы под самый потолок, кто-то пробовал голос.

— Слушайте, слушайте! — кричала, надрываясь, девушка, инспектор из управления культуры. — Одеговский клуб выступает после Осинкинского! Так?.. Предварительный просмотр завтра! В десять утра! Чтоб не получилось прошлогодней неразберихи!..

Журавлевцы, увидев Нину, кинулись к ней.

— Нина Дмитриевна!

— Здравствуйте, Нина Дмитриевна!..

А она радостно пожимала им руки.

— С приездом, девушки! С приездом!

— О-ой! — громко ойкнула Поля Яранцева.

— Что с тобой?

— Ничего у нас не выйдет, Нина Дмитриевна!

— Это почему?

— Позабыли мы все, что летом разучивали! Ведь столько времени прошло!

— Вспомните!

Клава Полозова просипела:

— На позор только приехали. Машины-то тыр-пыр да и буксуют. А мы толкали, орали, как оголтелые. Вот и застудились.

— Ничего, Клава, ничего. Это пройдет. Надо только попить теплой воды с содой.

— А где мы будем заниматься? Здесь к роялю и не подступишься!

— Я уведу вас домой, там и вспомним все не торопясь. Еще так выступите, что и на заключительный концерт оставят!

— В Москву повезут!

— А что!

— В Большой театр!

Вездесущий Груздев. — он и здесь выделялся смелостью, манерами заправского эстрадника — закричал на весь коридор:

— Выступает застуженная артистка колхоза «Заря» Клавдия Полозова!..

Девушки кинулись к нему, затолкали в пустой класс и прихлопнули дверь.

— А где еланцы? — спросила Нина.

— Еланцы?..

— Где-то здесь были.

— Пошли к ним в гости!..

Еланцев отыскали на втором этаже. Старушки не теряли напрасно время: раздобыли у сторожихи меднопузый самовар, вскипятили и теперь степенно отогревались, скинув шубы и валенки.

Настасья Михайловна, поздоровавшись с Ниной, смущенно пояснила:

— Тоже боятся обезголосеть мои народные-то… Винца купили.

— Садитесь с нами, Нина Дмитриевна!

— Да я же не продрогла!

— Эка причина!

Они усадили ее с собой, поднесли вина, и пошли разговоры: как живешь-поживаешь, торгуют ли в магазинах ситцевыми платками да велики ли очереди за сушкой.

Нина отвечала, смеялась, и ей было радостно видеть этих людей. Это было свидание с чем-то очень родным, что вошло в нее еще в детстве запахом черного хлеба, дубленых полушубков, говором русской речи. Это было свидание с Костей.

* * *

Косте очень хотелось поехать с участниками художественной самодеятельности, и он собирался (разлука давала себя знать; кроме того, надо было побывать в Сельхозснабе). Но обстоятельства так сложились, что от поездки пришлось отказаться, как это было ни заманчиво. Трудно было выкроить даже один свободный день.

Нынешняя осень в Журавлеве началась дробным стуком топоров.

Частые тугие удары будили мглистое утро. Они, точно шарики, летели в морозном воздухе и со звоном лопались возле уха. Запах сосновых опилок проникал через форточку в кабинет. Золотистые колечки стружек, раздуваемые ветерком, катились по улице, цеплялись за ноги. А из-под горы, по очугунелой от холода грязи, поднимались тяжело груженные бревнами машины. Лес везли к пруду, где строилась крупная типовая ферма — этим ликвидировались мелкие в Голоднице, в Песчанке и Рудке; лес везли к машинному парку, в село, где бульдозер расширял улицу. Здесь сносились избухи-развалюхи и возникал новый порядок домов.

Костя по нескольку раз на день забегал к плотникам.

Трудно было стоять с опущенными в бездействии руками, когда рядом рубили, тесали, и он не выдерживал, тоже брался за топор — ошкуривал только что привезенные бревна, вырубал пазы: плотничать научился, когда студентом уезжал на практику в Казахстан. Увлекшись, забывал, что хотел только поразмяться, отдохнуть от бумаг и телефона.

Плотники подшучивали:

— Да вы никак и в самом деле в нашу бригаду записались?

— Придется за работу вам начислить!

— А вы думали, я без корысти?

Смеялись, а когда он уходил (надо было еще заглянуть на ток, где провеивали семена), то Силантий Иванович, бригадир строителей, свертывал цигарку и, глядя ему вслед, ронял скупо:

— Молодой… Еще не успел зазнаться.

— Не все же индюками пыжатся! — возражали ему.

И в перекур затевался разговор о том, каким должно быть начальство и каким оно, к сожалению, не всегда бывает.

Сселение деревень, разбросанных, словно чертом из лукошка, началось сразу же, как покончили с полевыми работами.

Как и предполагал Костя, мало кто сетовал, что зорились насиженные гнезда. Вздыхали только старики, да и то не все, а молодой люд стремился жить кучно, весело, поближе к магазинам, к школе. В нынешнем виде Журавлевский колхоз — если на него глянуть с самолета — напоминал архипелаг: деревеньки-острова отрезаны одна от другой оврагами, перелесками. Не в каждой есть электричество — дешевле было те домишки свезти, чем тянуть к ним линии; люди жили без газет, без кино. Случись беда — надо за несколько километров посылать нарочного. А если весенняя распутица или пурга?.. Находились, правда, и противники сселения, из тех, кто привык жить бирюком на хуторке, подальше от глаз, промышляя на стороне, но их возражения всерьез не принимались. По утвержденному правлением и общим собранием колхозников плану восемьдесят семь деревень свозились в четыре села — Журавлево, Михайловское, Карево и Шерстни.

Но легко, казалось бы, начатое дело сразу же осложнилось. Не всякий дом можно было тронуть с места. Стоит с виду крепкий: крыша не протекает, венцы не осели, а начнут разбирать — крошится трухой, рассыпается на гнилушки. Много свежего лесу потребовалось. Не один вечер Костя провел с Руфиной Власовной, выискивал деньги на строительство. Доход получен от льна, хорошие были удои в летнюю пору, а вот урожай зерновых ниже прошлогоднего, он вообще падает год от году, и это тревожит.

«Каким-то он будет в будущем году?»

По утреннему морозцу, когда почва схватывалась корочкой и можно было идти напрямки, Костя далеко уходил в поля, на самые окраины хозяйства; осматривал пустоши, кружился на склонах, обращенных к полуденному солнцу, трогал землю, прикидывал, что и где лучше сеять. Перламутрово-белый ледок в яминках, из которых вода ушла вглубь, к корням, похрустывал под сапогами, звонко крошился, стерня серебрилась инеем и шуршала.

Он останавливался и подолгу смотрел на озимь — смерзшуюся, седую. Думал:

«Сколько еще страхов в нашем крестьянском деле! Вовремя посеять — это, пожалуй, единственное, в чем ты по-настоящему властен. А дальше?.. Засуха — не жди хороших всходов. Выпадут осадки сверх меры — размоет пашню ручьями. Ударят морозы без снега — опять беда: истрескается почва и нарушатся корни. Затянется бабье лето — разведется в теплой земле червь и поест все…»

Иногда ему думалось, что если бы в древнейшие времена в первую очередь развивалось производство не сельскохозяйственное, а промышленное, где все под крышей, не зависит от ветров и гроз, то люди, наверное, и не выдумали бы бога.

Осенние поля всегда унылы и будят в голове много разных мыслей. Все живое, чем украшает себя земля, — густые травы, хлеба, медвяный клевер, голубой колокольчатый лен — срезано, повыдергано, увезено, и она, ограбленная, тоскливо съежившаяся под коркой льда, кажется мертвой, уже неспособной к чуду. Но что-то происходит в ее толще, где-то копятся тайные силы, — и она, отдохнув, сладко выспавшись под пуховыми одеялами зимы, снова брызнет радугой разнотравья, накормит и оденет! Но и человеку в этом ее извечном стремлении к щедрости нельзя оставлять землю одну.

«Много удобрений и торфа потребуется! Много! Окислились земли, поросли тощим хвощом. Известковать придется. Хорошо бы навозу побольше! Да где его взять, если солома идет не на подстилку, а в корм?..»

Уходил с ним в поля и Геннадий — не стало Артема Кузьмича, и они все больше тянулись друг к другу. Потом как-то захватил с собой Зою Викторовну — учительницу-химичку. И вот уже третий месяц в наскоро оборудованной лаборатории — заняли пустующую избу — Костя при содействии Зои Викторовны делает анализы почв. Им помогают ученики-старшеклассники: Аня Швецова, Игорь Ануфриев, внук Гурьяна Антиповича, в четырнадцать лет научившийся водить трактор, и Геля Яранцева — четвертая из сестер. Дело трудоемкое, нужны сотни анализов, и число помощников все увеличивается. Сначала Костя хотел всю работу возложить на районную агрохимлабораторию, но побывал там, посмотрел, какими темпами это делается, и отказался от такой мысли.

Топится в просторной избе подтопок — отремонтировали своими силами, и по вечерам, вернувшись из рейдов за образцами, парни и девушки обогреваются возле огня. Огонь — это маленькое солнце, к которому можно протянуть иззябшие, нахлестанные ветром руки. С ближайших полей образцы уже взяты, и помощники, вооружившись рюкзаками и лопатами-бурами, уходят и уезжают теперь на дальние участки. Надо успеть до морозов, пока земля не окаменела.

«Как быстро выросли!» — думает Костя, присматриваясь к парням и девушкам. В тот год, когда он заканчивал среднюю школу, они учились в первых-вторых классах, и вот уже взрослые.

«Как же дальше они будут жить? Неужели тоже разъедутся?.. Мало молодежи в селе. Мало! И прав был Артем Кузьмич, когда высказывал свою обиду».

Из последнего выпуска в селе остались только двое: Вера Шерстнева да Виталий Быстров. И то лишь потому, что не прошли по конкурсу в политехнический. Со многими из них Костя беседовал, пытался увлечь работой в колхозе, но все напрасно: ребята мечтали о новостройках, охотно ехали на целину, готовы были поступить в любое ремесленное училище, только бы не оставаться в селе. И Косте стало ясно:

«Нет, когда у них решение уже созрело, уговаривать поздно. Надо раньше находить к их сердцам ключ…»

Однажды он встретил на улице директора школы и заговорил с ним:

— Аркадий Зотыч, не пора ли вам расширить ваши плантации?

— Плантации? Какие плантации? — пробормотал директор, и тоненькие брови-кисточки удивленно приподнялись на его лице.

— Да школьный участок. Десять грядочек моркови, десять грядочек репки — ведь все это было еще десять лет назад!

— А-а… вас, я вижу, тоже распирает дух экспериментаторства? — Аркадий Зотыч хитро сощурил глаза. — Не хватает рабочей силы, и вы хотите школу превратить в одну из колхозных бригад?

— Я хочу, чтобы молодежь оставалась в селе.

— Ну и пожалуйста! Разве я против?.. Вот будет выпускной вечер — приходите. Предоставим слово. Бывшему нашему ученику, а ныне…

— И вы считаете, это подействует?

— Ну… все будет зависеть от вашего красноречия.

— Да никакое красноречие не поможет! Надо, чтоб ребята сердцем к делу прилипли! Если и уедут, так чтоб вспоминали, тянулись назад… Аркадий Зотыч, сейчас я вам открою все свои карты. В колхозе тысяча двести человек трудоспособных. Из них больше половины — старики. Пройдет шесть-семь лет, и мы встанем перед проблемой из проблем. Некому будет работать! Не спасет и механизация. Ведь новая техника легче всего дается молодым, а вот их-то у нас и не будет!..

Аркадий Зотыч вскинул голову.

— Не нам эту проблему решать. Правительство, я уверен, достаточно осведомлено, и в ближайшее время положение на селе изменится.

— Само собой?

— Ну, не само собой, конечно…

Костя с укором смотрел на Аркадия Зотыча.

— Сколько же вы думаете выделить нам земли? — спросил тот.

— Гектаров сорок.

— Сорок? — брови-кисточки на лице директора приняли почти вертикальное положение.

— Для начала.

— Да вы что! Вы что!.. Вместо того чтобы учить детей, давать им разностороннее образование, мы будем…

— Одно другому не помешает, Аркадий Зотыч! Я по себе знаю, как тоскливо на уроках, когда начинается весна. Хочется в поле!

— Вы и удирали.

— Что было, то было. Аркадий Зотыч…

— Нет, нет и нет! — категорически заявил директор. — Вы не можете сказать, что школа не помогает колхозу! Весь сентябрь мы работаем в поле! Безвылазно! Роем картошку, скирдуем…

— Но это для ребят вроде принуждения! А когда у них будет свой участок, где они от начала до конца все станут делать своими руками, то это же совсем другое дело! Я берусь лично руководить их работами.

Аркадий Зотыч был непреклонен. Его вызывали в партком, рассказывали, что в других сельских школах подобное уже практикуется. Все напрасно.

«Какой неповоротливый человек! Словно из чугуна», — и Костя с нежностью думал о молоденькой учительнице, которую даже не пришлось уговаривать, стоило только объяснить, как это нужно для хозяйства.

Зима еще начиналась, а Костя уже весь жил предчувствием весны: ведь все то, что делалось в колхозе — сортировка семян, ремонт тракторов и комбайнов — было связано с ней. Это будет первая весна, которую он встретит агрономом в родном селе, и ему хотелось ничего не упустить, все сделать надежно. И Гурьян Антипович, завидев его чуть свет в мастерских, подшучивал:

— Константин Андреевич, вы так всех торопите, будто завтра надо выезжать в поле!

В последних числах декабря погода переломилась. Подуло с северного Урала, и снег, сыпавшийся мягко, ровно, вдруг полился белыми струями, в которых уже невозможно было различить отдельные снежинки.

Так продолжалось два дня, а на третий — дороги сравнялись с полем, тропинки исчезли, и след человека, пробежавшего из избы в избу, исчезал почти мгновенно. Порой снежные потоки были настолько сильны, что сшибало с ног.

Ушел санный поезд, и нет от него никаких вестей. Напрасно Костя звонит в те села, мимо которых он должен возвращаться. Ответ один: «Не видали». Закончился подвоз леса, и топоры разговаривают уже не так бойко. Однако плотники, невзирая на стужу, не бросают работу.

Поднявшись на холм, к мельнице, Костя всматривается в крутящуюся мглу — не засверкают ли фары? Не донесется ли гул тракторов? Но вокруг пляска снега, и деревня, притаившаяся в ложбине, кажется погруженной на дно огромного разбушевавшегося океана.

Нина уехала, никого не предупредив, — ни отца, ни Маргариту Алексеевну. На столе осталась телеграмма — все поймут. Пригородный поезд, побрякивающий, поскрипывающий, служивший верой-правдой еще в войну, до отказа был набит базарниками, возвращавшимися из города с пустыми корзинами, и несколько перегонов Нина стояла в тамбуре — не хотелось входить в сизый от табака вагон.

«Что могло случиться с Костей? Что? И опасно ли это?»

Александра Климовна, ничего не объясняя, сообщала, что Костя болен, просила приехать.

«Надо было мне на аэродром! Когда я доберусь с этой колымагой? А там со станции еще более ста километров…»

Нина досадовала на остановки чуть не у каждого столба, завидовала обгоняющим их поезд снарядоподобным экспрессам.

Перелески — черно-зеленые ельнички — закончились, и глазам открылись заснеженные холмы, слюдянисто сверкающие на солнце, с синими боками сугробов, и везде — стылость и прозрачность, почти арктическое безмолвие.

Гривастый белый конь, запряженный в розвальни, бодро трусит по гребню холма. На фоне ослепительно синего неба он кажется богатырским — самому Илье Муромцу под стать! Но виляющая дорога свела его вниз, к насыпи, и он тотчас же убавился в размерах. Обыкновенная лошадь-трудяга, плохо накормленная, понурая, с обреченностью в заиндевевших глазах.

Снова и снова сверкание снега, белая волнистость полей…

Но вот состав медленно зеленой гусеницей прополз сквозь железную клетку громыхающего моста, остановился у деревянного вокзала, и Нина, завороженная холодом снегов, как-то не сразу сообразила, что она уже приехала, надо сходить.

Кинулась бегом к автостанции, расположенной поблизости от вокзала, но автобусы уже ушли.

После часового кружения по незнакомым улочкам станционного городка ей, уже отчаявшейся в поисках, все-таки удалось отыскать попутный грузовик. Она была и ему рада, на все согласна: ехать в кузове, заплатить, сколько запросят!

Долговязый кадыкастый шофер — его едва вызвали из чайной — глянул по-птичьи на небо, попыхивая папироской, что-то буркнул краснолицему пузану в очках, с которым угощался за столиком, и тот, стараясь не замечать сидящих в кузове женщин, просеменил в кабину.

— Ну, все в сборе?

— Трогай! Заморозил ты нас! — ответили ему.

Шофер поднял капот, что-то поправил в моторе и завел машину — все это резко, рывками.

— Нету совести у людей. Была, да вся вышла, — ворчала сидевшая на дне кузова баба в мужской шапке-ушанке. — Ишь, поставил пол-литру — и в кабину пожалуйста. А мы тут продавай дрожжи…

Рядом с ней молча лежал мужчина в тулупе. Укутал голову и чадил самосадом — запасался теплом. Иногда из-под его лохматой овчины выходило наружу столько дыму, словно он там что-то поджег.

Баба оценивающим взглядом покосилась на Нину.

— Очень уж вы легко одеты, девушка. Как бы не простыли.

— Ничего! Лишь бы доехать!

— Вот и я тороплюсь. Кабы не торопилась, так ни за что бы не рискнула этак-то. Но доедем ли мы седни — не уверена.

— Почему?

— За лесом, в поле, поземка, должно, есть. Ветровей. А машина-то порожняя. Смекай! Кабы водочкой-то кадыкастого не поманил этот брюхай, так черта лысого он бы рискнул ехать на ночь глядя…

Машина фыркнула, чихнула — и вдруг точно кинулась, чтоб кого-то боднуть. Лихо сдала назад, развернулась, чуть не подмяв коз, воровавших сено с воза, и понеслась мимо завьюженных теплых домиков к большаку.

Не успели выехать из города, как врезались в сугроб. Шофер, забористо матюгнувшись, достал лопату и начал проворно разгребать снег. Потом машина, пятясь, выползла на укатанное полотно и снова кинулась изо всех сил вперед. Сигналила, не щадя аккумуляторов, и теперь уже нисколько не уклонялась с середины дороги. Мужики на подводах едва успевали повернуть лошадей, застревали в целине, грозили вслед кнутовищами.

— Ну, бес! — восхищенно произнесла баба. — Не расшибемся, так доедем.

За два часа отмахали семьдесят километров.

Дорога все шла лесом, и было тихо, но вершины деревьев метлами загребали воздух, раскачивались, постанывая, — значит, самое страшное было еще впереди. Баба знала, что говорила.

Холод пригнул Нину, она тоже села на замусоренное древесной трухой днище, притянула леденеющие коленки к самому подбородку. Встречный воздух ледяным пламенем врывался в кузов, обжигая щеки, запястья рук, пронизывая суставы. Труха, подхваченная ветром, завихряясь, лезла в глаза. Но все это было еще терпимо, да и радовала скорость. Если и дальше будет такая, то уже недолго ей ежиться, дуть в рукава и завидовать мужчине в тулупе: тот как лег, так и не шевельнулся. У него огромные черные, кустарной катки, валенки, — в них, наверное, ногам тепло, как в печке…

Заскрипели пронзительно тормоза, оглушительно хлопнула дверца кабины.

Нина вскочила на ноги и осмотрелась вокруг.

Черная полоса леса осталась позади. На опушке тут и там раскиданы домики — белые куропатки, зарывшиеся по самые глаза в снег. У обочины дороги — голубой магазинчик, построенный совсем недавно, грузовики, возле них люди, а впереди — по курсу следования — гора.

Шофер крикнул, указывая на нее рукой:

— Ну, как Ползучая?

Ему ответили с разных сторон:

— Поползешь, так узнаешь.

— Вернулись, разве не видишь?

— Ну-у?

— Чисто катушка ледяная. Так и тянет назад. Того и глади, перевернешься.

— А где же колонна с кирпичом?

— Те час назад прошли. Им что — груз давит.

— А может, рискнем?

— Давай рискуй, мы уж испробовали. Вишь — пар от полушубков идет.

Шоферы выпускали закипевшую воду из радиаторов и, купив съестного в магазинчике, один за другим расходились на ночлег по домам.

Долговязый исчез в кабине, о чем-то посоветовался с пузаном, и машина так же лихо метнулась от деревеньки.

Так вот она, Ползучая гора, известная на всю, область, — наказание для шоферов, одно из испытаний ада, гора, словно окаменевшая от матерщины и прочих ласковых словечек в адрес Дорстроя и самого бога. Тут каждую зиму бьются смертно, застревают, скатываются обратно. На полкилометра влево и вправо от дороги — снежные траншеи, ямины, потому что впрямую ее никто уже не решается штурмовать. Всюду торчат жерди и доски, чернеют следы костров. Никакой ветер не в состоянии изгнать с нее запахи солярки, бензина, расплавившихся скатов.

С гудением несется порожний грузовичок к Ползучей горе — рассерженный шмель, атакующий слона. Издали гора — белая, горбатая — и в самом деле похожа на слона. Неискушенный пассажир, незнакомый с ее нравом, не прочь ею и полюбоваться. Домишки с дымком над трубами так живописно разбросаны под нею, хоть бери бумагу и рисуй.

За ветхим мостиком с разбитыми перилами, под которым речка только угадывается, сразу же начинается подъем. Гора придвинулась и нависла. Шофер сделал переключение. Крутой поворот влево — и кузов накренился. Толчки, рывки, провалы… Сидеть в кузове уже невозможно, все повскакали, вцепились руками в борта. Снег из-под скатов бьет, как опилки, — желтый, с песком. Крутизна нарастает, машина ползет боком, того гляди, опрокинется и закувыркается к весело зажигающимся огонькам в деревне.

Все натужнее и злее воет мотор, но машина катится уже не вперед — назад. Замерла на тормозах…

Шофер пулей вылетел из кабины и подсунул под колеса чурбачки. Тяжело дышит. Смотрит на гору.

Она взята только наполовину.

Несколько попыток тронуться с места — и кузов заворачивается в огромную ямину-воронку, в которой уже погибла не одна машина.

А огоньков внизу становится все больше. Они манят к себе, и шофер не прочь бы вернуться, но тот, кто платил за угощение, молчит. Горделивое сознание власти на его лице. Кажется, он уплатил и за душу водителя.

Вытянут из кузова смерзшийся жесткий брезент. Мужчина в тулупе помогает шоферу. Он на этих дорогах не новичок и знает, что к чему. На пару они растянули брезент под машиной, подсунули под задние скаты. Машина чуть заметно и, как показалось Нине, бесшумно двинулась по нему, вдавливаясь в похрустывающий снег. Так три метра пути — и опять то же. Шофер с мужчиной перетаскивают брезент, укладывают его, а Нина с бабой разгребают впереди снег до земли.

— А что же этот не помогает? Филином сидит! — крикнула рассерженная баба.

Шофер сделал вид, что не расслышал, и баба, проходя мимо кабины, с силой плюнула на стекло, за которым сидел, поблескивая очками, краснорожий божок-владыка.

Метр за метром… Работали не разгибаясь. Не ехали, а ползли. Все употели, и мужчина давно уже скинул тулуп. У шофера с головы свалилась шапка, и ему некогда было ее поднять. Уже давно была ночь, и огоньки в деревеньке один за другим исчезали…

И наконец подъем взят!

Нина увидела перед собой равнинное поле, и ветер, ударивший ее с этой равнины, показался ей горячим.

Прощай, Ползучая гора!..

Ритм напряженной работы и одна цель — выбраться, одолеть преграду! — как бы породнили Нину с незнакомыми ей людьми, и она уже не чувствовала себя среди них случайным попутчиком. Спустилась вниз, отыскала шапку шофера, принесла ее. Он, простуженно засмеявшись, подхватил Нину на руки и закинул в кузов. Бородатый мужчина распахнул полы тулупа.

— Садись, дочка!

Обхватил ее ручищами и прижал к себе. И не было в этом ничего неловкого. Родным казалось его тепло и даже тот махорочный дым, которым отдавала овчина.

Машина шла легко. Свежие сугробы волнами набегали на дорогу, но они были не высоки, и машина разрезала их, подпрыгивая. Путь ей был расчищен идущей впереди колонной. В низинках валялись измолотые колесами ветки, изгрызанные цепями жерди, и припоздай всего на часок — пришлось бы пробивать дорогу заново.

И вот они догнали колонну. Но она уже не двигалась: застряла, черные фигурки людей тащили с поля охапки соломы, выломанные жерди.

Нина выпрыгнула из кузова и побежала в голову колонны, где разгребали занос. Взяла кинутую кем-то лопату и опять стала работать.

Проехали метров тридцать и снова сели.

— Что же ты разгон не взял? Балда! — ругают все шофера с ведущей машины.

— Попробуй возьми! Еле сдвинулся! — огрызается он и больше всех суетится.

Опять работа.

— Ну, жми!

Все дают ему советы, но шофер медлит и суеверно, со страхом, глядит вперед. Руки его вздрагивают. Кто-то догадался:

— Леньку Копылова зовите! Леньку!

— Ленька-а-а!..

— Копылов!.. — от одного к другому передают в хвост колонны.

Прибежал коротконогий плотный паренек в полушубочке нараспашку.

— Ленька, давай ты первый!

— Да вы что, мужики! Разве я машину сюда проведу?

— Тогда садись на его!

— На чью это? Кто ему разрешит?

— Ты давай помалкивай! До утра нам тут сидеть из-за тебя?..

Шофер с ведущей еще отругивается, но только для виду. Он уже не верит в себя и уступает место за рулем.

Ленька пружинисто прыгнул в кабину, потрогал рычаги, педали. Впился по-рысьи острыми глазами в высвеченную фарами дорогу, точно приготовился к прыжку.

Машина тронулась тихо, не буксуя, и тотчас же набрала скорость. Миновала разгребенный участок. Снова сугробы! Ее кидает, заносит, но она все же выскакивает, движется вперед, и красный огонек на кузове истаивает в снежной пыли.

Шоферы кидаются к своим машинам. Колонна тронулась. Нина, уцепившись рукой за борт одной из машин, бежит, чтобы согреться.

Через полкилометра — вновь заминка: Ленька заблаговременно остановился перед очередным заносом.

— Разгребать? — спрашивают его.

Он, не отвечая, уходит вперед, всматривается в дорогу, точно ищет что-то потерянное.

Вернулся бегом, бросил недокуренную папироску, но не сел за баранку — остался перед ней на ногах, вытянулся к стеклу. И снова толчки, нырки, провалы… Машину словно кто-то злобно хватает за бока, а она увертывается, отбрыкивается. Так, наверно, уходит от остервенелых волков сохатый.

Призрачно вырисовывается сквозь мглу деревушка в низинке. Сугробы вровень с покосившимися сараями, вровень с карнизами домов, — и машина входит как бы в туннель. Середина дороги раскопана до грунта, но ветер из-за домов намел косы. Машину почти опрокидывает, тянет назад, она завыла истошно и, кажется, умоляет глазищами фар: «Ну, помогите же! Утопаю!» Точный поворот руля — и она ползет, неожиданно набирает разгон, чтобы кинуться с разбегу на очередную косу, и победительницей выныривает на другом конце деревеньки!

Ленька выскочил из кабины и ждет, как-то проплывут через эти рифы его товарищи.

Следом идущая машина села. Ленька попятился на своей в ухабины, из которых только что еле выбрался, и вытянул ее на буксире. Прошла половина колонны. Но тот невезучий шофер, на чьей машине теперь Ленька, опять застопорил все, и его матерят нещадно. Ветер и обида вышибают из глаз мужика слезы. Шоферы ломают заборы, волокут со дворов слеги, оглобли. Кто-то из жителей хутора выскочил на крыльцо в одних подштанниках — тощий, вихляющийся — и пальнул из ружья в воздух, но выстрел не произвел никакого эффекта. Многие из-за воя моторов его просто не расслышали, и заборы продолжали разбирать. Тявкнула где-то испуганно дворняжка и смолкла.

Машину общими силами выволокли, но в глазах у тех, кому настала очередь испытывать свою долю, страх, и они обращаются к Леньке заискивающе:

— Лень, проведи мою.

— И мою!

Этот коротконогий плотный паренек вырос вдруг в фигуру мифическую, почти неправдоподобную. Он для всех — герой, сосредоточивший в себе веру людей, и ему теперь все нипочем! Он и сам уже заражен этой верой, распалился — цепок, напорист, и действует, словно в экстазе.

— Лень, и мою! Двести грамм, так и быть, за мной!

Он, не торгуясь, ведет. Возвращается к очередной пешком, изучая выбоины, и, как опытный лоцман, снова и снова кидается через них…

Колонна вышла в поле. Нина села в кабину к Леньке, неотрывно следит за ним. Свою веру она тоже полностью отдала ему, и каждое его движение для нее так много значит, даже то, как он откидывает сгибом локтя наползающую на глаза шапку, как по-свойски улыбается ей истрескавшимися от мороза губами.

Высокий березовый лес плотно обступил дорогу с боков. Деревья словно сбегаются на гул моторов, но пучки фар раздвигают, теснят их. Среди берез, царственно-хрустальных, величавых, попадаются ели, будто бровастые, с глазами, скрытыми в гуще веток, с бородами, вросшими в снежные толщи. Никогда еще Нина не видала лес при искусственном освещении. Он был и прекрасен, и страшен. Освещенные до мельчайших подробностей деревья вдруг таинственно исчезали в черноте, но тотчас же возникали впереди, словно перебегали, — и казалось, что они что-то замыслили, ждут от кого-то им лишь ведомый сигнал, чтобы разом стиснуться и раздавить людей и машины…

В двенадцати километрах от Журавлева — по выходе из леса — колонна снова застряла, и теперь уже прочно. И Ленькин гений не помог. Толстые пласты наметенного снега перекрыли дорогу, — надо прокапываться. Белая пряжа поземки стлалась меж ног, пели пронзительно провода. Ни у кого уже не осталось сил для штурма, поэтому люди забились по двое, по трое в кабины и по очереди — лопат было мало — выходили раскидывать снег. Где-то близко брезжило утро. Из синей мглы с ветром отчетливо доносился петушиный крик.

Не найдя себе попутчиков, Нина пошла одна. Пусть труден, неимоверно труден путь, — она не может ждать!..

* * *

— Ты ли это?.. О, господи!

Александра Климовна кинула в снег лопату и побежала навстречу Нине.

Разгребая тропу от калитки, она еще издали увидела, как с угора, от мельницы, идет какая-то женщина, засунув глубоко руки в рукава и пригнувшись вперед. Местные жители так легко одетыми в эту пору не ходят, и она уже не спускала с нее глаз.

— Как же это ты? Неужто пешком? — обняла невестку и повела в тепло.

Брови и волосы у Нины отдавали сединой, шарф, которым было повязано лицо, намок от дыхания и так промерз, что сделался ломким.

— Снегом руки потри! Снегом! И щеки!

— Я… не обморозилась. Я озябла только, — с трудом выговаривала Нина.

— Не по нашей зиме ты одета. Ой, не по нашей. Морозы-то вон какие подскочили! Прямо стеклянные! Да с ветром. Тут девчонки в школу пошли. Только поднялись на гору, а оттуда с ревом обратно…

Нина прошла вперед, окинула взглядом избу.

— А где же Костя?

— Костя?.. — глаза Александры Климовны враз наполнились слезами. — Да ведь он… в больнице районной.

— В больнице?

— У-увезли… — губы Александры Климовны сморщились, глаза плотно закрылись.

— Давно увезли?

— Позавчера-а… Уж не серчай на меня, Ниночка. Совсем голову потеряла. Надо бы добавить в телеграмме-то два слова, а я… Да куда же ты?

Нина, не отвечая, натягивала на себя промерзшее пальто.

— Не пущу, не пущу! — Александра Климовна заступила дверь. — И не смей! Это еще что? Застынуть-то совсем? — отняла у Нины пальто и утащила в закуток. — Чаю попей, обогрейся. Потом уж решим, как нам быть…

— Что же случилось, мама? Почему он заболел?

Слово «мама», впервые произнесенное Ниной, снова вызвало у Александры Климовны слезы. Она быстро заговорила:

— Не по силам, Ниночка, ношу он брал. Не по силам. А все потому, что в отца. Все хочется, как побыстрее. Ну что бы с ними, с окаянными, сделалось, если бы месяцем позже их вывезли!..

— С чем — с ними?

— Да с бревнами! С лесом! Нарубить-то нарубили, а как его вывезти в эку пору? Ушли туда наши трактора, и ни слуху ни духу. Костя на лыжи да к ним. Я-то думала, он дня за два извернется, а он там остался. У Гурьяна Антиповича с глазами, вишь, беда приключилась. Куриная слепота. Ведет ночью трактор и на дерево наворачивает. Костя и повел колонну. Пробили путь к большаку, ему бы домой, а он опять на лыжи да в лес, к рубщикам. Нешибко те старались, мало заготовили, так он решил их подбодрить. Вот и подбадривал… пока жар не свалил. И никого-то ведь там не было, чтобы помочь! Как отрезанные. В чадной землянке жили. Когда машины-то по второму разу пришли, он уж в беспамятстве был. Глаза мутные, никого не узнает…

Александра Климовна вдруг уткнулась лицом Нине в колени.

— Да что же это вы? Он поправится! Непременно поправится!

— О-ой… и не знаю, поправится ли, Ниночка! Максим-то Потапыч как посмотрел на него, так и велел сразу же в больницу. Чтобы дома и часу не держать. Глаза мутные-мутные…

— Это не страшно. Это не страшно, — успокаивала Нина Александру Климовну, а сердцем ее овладевала тревога.

— Я вторую ночь глаз не смыкаю и из дому не выхожу… Сегодня глянула — дом-то наш будто выморочный стоит. И следу к нему нету… — и она проговорила с трудом: — Давно ли Артема Кузьмича схоронили, а вот теперь и другой председатель…

— Что вы такое говорите! Как вы можете так думать! — возмутилась Нина.

Она вдруг почувствовала прилив сил. Отчаяние и беспомощность Александры Климовны вызвали в ней решимость — надо действовать! Надо спасать Костю!

— Когда Костя заболел? Давно?

— Никто толком не знает. Поначалу-то думали — устал, притомился от недосыпания. А потом уж видят — заговаривается…

— У него, наверно, воспаление легких. А это нынче не страшно.

В избу вошел Геннадий Семенович. Кто-то из деревенских уже видел Нину и сообщил в правление. Сдернув шапку, он протянул Нине руку.

— Что же вы, Нина Дмитриевна, не позвонили? Мы бы машину выслали.

— Спасибо. Сама добралась. А теперь вот мне машина потребуется. Я не знала, что Костя в больнице. Думала — здесь, дома.

— Сейчас все организую. Я тоже с вами поеду.

И он так же внезапно исчез.

Нина выпила два стакана горячего чаю и в нетерпении прошлась по избе. Остановилась перед Костиным столом.

Тут он работал по вечерам. Вот его книги по мелиорации, по рыбоводству… Проекты ферм, мастерских… Какие-то расчеты, сделанные его рукой. Начатое письмо — ей…

Нина склонилась над столом и вдруг почувствовала тошноту.

— Доченька… ладно ли у тебя? — Александра Климовна, утерев слезы, внимательно смотрела на нее. — Ой!.. Давно ли?

— Уже три месяца.

— Три месяца!.. А Костя-то, Костя-то знает?

— Нет…

— Ой, милая ты моя! Ой, доченька!.. Да как же мы жить-то теперь будем?

— Все будет хорошо! Костя обязательно поправится!

Машина не заставила долго ждать. Под окошками раздались гудки. За рулем сидел Геннадий Семенович.

Александра Климовна дала Нине теплую шаль, валенки, уложила в узелок разной стряпни: «Может, уже пришел в сознание, так поест», — и долго стояла у ворот, пока газик не свернул в проулок.

Нина попросила Геннадия Семеновича, чтобы он заехал в Кувшинское. Максим Потапович первым осматривал Костю, и ей было важно поговорить с ним.

Дорогой Геннадий Семенович сокрушенно вздыхал.

— Вот ведь как непредвиденно-то, Нина Дмитриевна… Любит Константин за все сам браться. Будь бы в его силах, один все дела переделал… В лесу, говорят, до рубашки раздевался.

— А зачем вам столько лесу потребовалось?

— Как зачем! — Геннадий Семенович озабоченно поджал крупные губы. — Что ни тронь — хоть фермы, хоть склады, хоть жилье у колхозников — все обновления требует. Раз укрупняться начали не формально, а по существу, тут уж все перекраивать надо.

— И кто же теперь… заменять будет Костю?

— Да как-нибудь обойдемся… И недолго же это продлится! Ну, месяц, ну, два, — убежденно проговорил Геннадий. — Еще пока Константин был здоров, привозили к нам кандидата со стороны. Так и так — любите и жалуйте. А колхозники все против. Но и Константина райком все еще не утвердил. Тянут. Теперь, думаю, нажим усилят…

Некоторое время ехали молча, и каждый думал о своем. Морозный воздух опалял лица.

— Люди-то нынче, Нина Дмитриевна, к руководству повышенные требования предъявляют. Натерпелись от болтунов-краснобаев да транжирщиков-карьеристов. И ценят руководителя, если он не свою выгоду, а общую соблюдает. Это ведь сразу видно, и в Константине эту черту подметили. Предложили мы ему: давай тебе новую избу поставим. А он — нет, будем в первую очередь многодетных переселять, вдов… А вот случай из другой оперы… — глаза Геннадия Семеновича засветились насмешливо. — Открыли в Нижнеречинске минеральную воду — слышали, наверное? Начали строить санаторий. Обратились за помощью к одному директору завода — помогите трубами. Он помог. Но выторговал себе право каждое лето всей семьей туда приезжать. С детишками, с тещей. Вот ведь как. Делу помог, но и себя не забыл. А если ковырнуть поглубже, так лишь для себя и старался. Вот такие-то руководители в народе только раздражение вызывают…

Максим Потапович встретил Нину строгим испытующим взглядом, и разговор их был недолог.

— Да, у Кости пневмония. К тому же воспалена гортань. Помощь ему оказали несвоевременно.

Заложив руки за спину, Максим Потапович шагал от стола к окну и обратно.

За невысокой заборкой, отделявшей его кабинет от приемной, сидели больные, и среди них Нина узнала Ефросинью из Журавлева.

— А ведь этого могло и не быть! — Максим Потапович остановился перед Ниной. — Один из рабочих ходил на лыжах в леспромхоз и был там у врача. Звал его с собой; тот отказался: «Не мой участок! Везите домой!..» Негодяй! — Максим Потапович взял со стола листок бумаги и потряс им в воздухе. — Я вот пишу в облздрав, требую, чтобы этого убийцу лишили права называться врачом!

Прибежала от роженицы Полина Алексеевна, быстрая, суетливая, и стала звать Нину и Геннадия Семеновича пообедать. Но Нина торопилась.

Теперь к Косте! Скорее к Косте! Той уверенности, которая переполняла ее в разговоре с Александрой Климовной, оставалось все меньше и меньше. Тревога переходила в панику. Оба легкие и гортань! Долго находился без помощи!.. Почему так испытующе глядел на нее Максим Потапыч? И случайно ли у него вырвалось — «этого убийцу»?

Нина пыталась представить Костю больным, немощным, но это у нее никак не получалось. Он был на ногах, куда-то мчался на мотоцикле, шутил… Силой воли она укладывала его в кровать, под белую простыню, и тихо входила в палату. Он тотчас же вскакивал и кричал: «Нина! Наконец-то приехала!..» И целовал ее, подхватывал на руки! И она уже не могла не улыбаться… Ловила на себе недоумевающий взгляд Геннадия Семеновича, твердила себе: «Он болен. Он опасно болен». И опять страх переполнял ее, но был он какой-то беспредметный, не вызванный видением больного Кости. И потому в тот момент, когда в больнице ей накинули на плечи халат и подвели к кровати, — молодой мужчина, которого она увидела лежащим с высоко поднятым подбородком, был для нее совсем не Костя — незнакомый человек.

Лицо воспалено. Глаза чуть приоткрыты…

Она даже глянула на соседние кровати: «Не ошиблась ли сестра?» Но тут Костя резко глотнул воздух и, словно почувствовав ее присутствие, — а возможно, это было продолжение все усиливающегося бреда, — улыбнулся, и она, вмиг узнав, обхватила его за плечи.

— Костя! Костя!..

— Что вы делаете! Что вы делаете!

Медсестра загородила собой Костю, а Нина, отталкивая ее, кричала:

— Я тоже врач! Тоже врач! Не имеете права! Он увидел меня! Он увидел меня!.. — и ей почему-то казалось, что то, что он увидел ее — и есть самое главное, что может его спасти.

— Успокойтесь. Вам нельзя тут быть…

Нину вывели в коридор, и с этого момента все в ее сознании куда-то поплыло, мысли путались, сделалось нестерпимо жарко, словно она попала в парную баню. Она никак не хотела терпеливо сидеть на диване, куда ее усадили, все порывалась встать, чтобы идти к Косте, и Геннадий Семенович, удерживая ее, поражался той силе, которая обнаруживалась в ней.

— Я врач… Я врач… — слезы застилали ей глаза. — Он видел меня, я это сразу поняла… Пустите меня к нему!..

Но ей категорически запретили входить в палату, и они весь день провели в вестибюле. Геннадий Семенович, махнув рукой на все свои дела, не отходил от нее ни на шаг. Успокаивал, как мог. Та разительная перемена, которая произошла с Ниной — переход от спокойной уверенности к отчаянию — настолько поразила его, что он не знал, чем это объяснить. Щеки у нее горели, взгляд метался с предмета на предмет.

Им принесли по стакану горячего чаю. Нина, чуть глотнув, вдруг спросила тревожно:

— Скоро?

— Что — скоро? — не понял он.

— А-а… — она провела рукой по лицу; ей показалось, что они все еще в пути…

В сумерках в вестибюль вошел с мороза мужчина, в котором Нина узнала заведующего райздравотделом Самарина и окликнула его:

— Борис Романович!

Самарин замедлил шаг, оглянулся.

— Борис Романович, помогите ему! Прошу вас!..

— Что, что? Кому помочь? — не сразу узнал ее Самарин. — Ах это вы?.. Нина Дмитриевна? Как вы здесь оказались?

Геннадий Семенович вкратце рассказал, что произошло с Костей.

— Так, так… Ну конечно, мы сделаем все от нас зависящее. У нас опытные врачи. А где вы остановились? — спросил он Нину.

— Я… я здесь, — не понимая, ответила Нина.

— Но не будете же вы тут ночевать.

— Можно устроиться в Доме колхозника, — предложил Геннадий Семенович.

— Вряд ли там есть удобные места… — Самарин немного помолчал, что-то соображая. — Минуточку. Я сейчас поговорю с женой.

И он, скинув пальто, пошел по длинному коридору.

* * *

Островерхие бровастые ели и раскидистые березы полукружьями набегают с боков, и впереди меж ними нет никакого просвета, но лучи фар упираются в деревья — и они раздвигаются, пропускают машину, чтобы тотчас же сомкнуться за спиной. И так без конца. Без конца. Все нарастающий гул моторов оглушает, отдается в раскалывающейся от боли голове, и хочется крикнуть: «Хватит!» Но только откроешь рот, как морозный воздух, до предела насыщенный выхлопным газом, проникает в горло и потому постоянно подташнивает.

Нина с трудом разомкнула глаза и удивилась. Деревьев нет, и она не в кабине грузовика. Но рокот мотора явственен. Еще усилие воли — и она понимает, что находится в какой-то комнате, На широкой кровати с огромными пуховиками, а лес и заснеженная дорога ей снятся, потому что под окнами дома только что промчался с грохотом грузовик.

«Где я? У кого?»

А сон наваливается на веки, и нет сил ему противиться…

Опять дорога, лес. Она — в кабине. И рядом с ней не Ленька, а Костя. Он тоже уверенно ведет машину через заносы и ямины, привстал, вытянувшись к ветровому стеклу, и она тоже восхищается им. Но взглянула на него пристально — и поразилась: он в одной рубашке! Это на сорокаградусном-то морозе! И глаза у него мутные-мутные… Да он слеп, ничего не видит, и машину со страшной скоростью ведет прямо на деревья!

— Ко-о-стя!.. — пронзительно и долго кричит Нина и окончательно просыпается.

«Где же я? У кого?»

Голова тяжела, невозможно оторвать от подушки, а в горле все та же горечь тошноты.

За дощатой стенкой, увешанной коврами, слышится повелительный женский голос:

— …Надо быть полным идиотом, чтобы не воспользоваться этим случаем.

В ответ неразборчивое:

— Бу-бу-бу…

— …Ты никогда не умел жить, поэтому мы здесь и прозябаем. Личные контакты — это великое дело.

— Бу-бу-бу-бу…

— Если уж ты сам не способен, так положись на меня!..

«Кто это? О чем они? — силится понять Нина. — А-а… я у Самариных. Да, да. Они привезли меня к себе из больницы, а Геннадий Семенович уехал обратно в село… Сколько же времени я спала?»

Она только хотела скинуть с себя одеяло, чтобы встать и одеться, как послышались шаги и в дверях появилась полная кудреватая женщина с ямочками на щеках.

— Вы проснулись? — ласково обратилась она к Нине. — Добрый день.

— Добрый день… — Нина смотрела на женщину, смутно припоминая ее лицо.

— Э, да нам, я вижу, придется заново знакомиться, — рассмеялась женщина. — Крепко, видать, поспали.

— Простите… Я действительно все заспала.

— Да и не до меня вам вчера было, это также надо учитывать. Ну что ж, давайте снова знакомиться, — и она протянула Нине руку. — Валентина Семеновна. Тоже врач. Ну, а этого гражданина вам представлять не нужно, — с чуть заметной иронией она указала на мужа, выступившего на миг из-за ее спины. — Уж я так ругала его тогда, когда он после вашего к нему визита не пригласил вас к нам. Мне очень хотелось познакомиться с вами.

— Скажите, который теперь час? — быстро спросила Ника.

— Четверть второго.

— Я так долго спала?

— Да.

Нина потянулась рукой к стулу, на котором лежала ее одежда.

— А вот этого вам не следует делать, — и Валентина Семеновна отодвинула стул подальше.

— Почему?

— Сейчас узнаете…

Валентина Семеновна взяла с тумбочки градусник и поставила его Нине под мышку.

— Вы больны. Да, да. Не удивляйтесь. Надышались в дороге морозного воздуху и простыли. Острый бронхит. Ваше счастье, что не схватили, как ваш муж, двустороннее воспаление легких.

— Как он? Что с ним? — все события прожитого дня встали у Нины перед глазами.

— Не надо волноваться. Не надо.

— Вы видели его?

— Ну конечно. Я только что оттуда.

— Я пойду к нему! Я чувствую себя здоровой! Вполне здоровой!

— А это что? — и Валентина Семеновна поднесла к ее глазам термометр с высоко поднявшимся ртутным столбиком. — Вам, Нина Дмитриевна, нельзя выходить на улицу. Запрещаю категорически!

— Но я столько ехала, чтобы быть возле него!

— Вы навредите себе и ничем не поможете ему. Там нужен терпеливый, кропотливый уход, тогда как вы… Мне передавали, насколько вы оказались способны к выдержке.

— Это было в первые минуты! Так все неожиданно! Теперь же я…

Резкий натужный кашель прервал ее речь. Кровь прихлынула к шее, к лицу, казалось, все разрывается внутри, и она, чуть поутихнув, бессильно упала на подушки.

— Вот… Я же вам говорила, что надо лежать и лежать. Отдыхайте, накапливайте силы.

Очевидно, вместе с лекарством Нине дали какое-то снотворное, потому что глаза тут же стали слипаться. Да и усталость после дороги все еще сказывалась.

Проснулась Нина поздно вечером, поужинала и снова заснула.

Утром следующего дня Валентина Семеновна внимательно ее осмотрела, прослушала.

— Ну вот, положение улучшается.

— А как он?

— Не беспокойтесь… Надо только ждать…

— Кризис еще не миновал?

— Нет.

— Валентина Семеновна… — умоляюще просила Нина. — Я пойду к нему… Оденусь потеплее и…

— Что вы, что вы! Ни в коем случае! Хотите получить осложнение?.. Посмотрите, какие морозы стоят! Сорокаградусные! Что я скажу вашему отцу, если вас не уберегу?.. Вчера я разговаривала с ним по телефону. Все рассказала. Утром он хотел позвонить сам.

Из соседней комнаты раздались резкие, настойчивые звонки.

— Наверное, он! Что ему передать?

— Ну… вам виднее.

Валентина Семеновна побежала к телефону, оставив дверь открытой, и Нина услышала:

— Здравствуйте, Дмитрий Антонович!. У нас все хорошо… Да, хорошо. Нина проснулась. Хотите с ней поговорить?.. Минуточку. Она в постели. Сейчас укутается в одеяло и подойдет…

Нина взяла трубку.

Отец взволнованным голосом спрашивал, как она себя чувствует. Просил, чтобы она во всем слушалась Валентину Семеновну.

— …Положись на нее, — неслось из трубки сквозь какие-то потрескивания. — Она опытный врач и сделает все, что нужно, и для тебя, и… для него. И не волнуйся, я на него не сержусь! Ты меня слышишь? Слышишь?..

Перебои на линии прервали их разговор.

— Алло, алло!.. — кричал Дмитрий Антонович. — Нина, я не могу сейчас к тебе приехать, много работы, но Маргарита Алексеевна скоро будет у тебя!

— Не надо! Зачем же? Не надо! — возражала Нина, чувствуя, как от слов отца о Косте слезы наполнили ее глаза.

— Нет, нет! Она уже собирается. Привезет тебе все теплые вещи! Жди! Вдвоем будет веселее! Желаю вам скорее обоим поправиться! Целую!

И на следующий день, после обеда, в доме появилась Маргарита Алексеевна.

— Ниночка! — воскликнула она радостно.

С мороза румяная, бодрая, она как бы вытеснила собой запахи лекарств из комнаты.

— Все будет хорошо, Ниночка!

Голубые глаза ее сияли счастьем, и вся она была так свежа, так полна каких-то ей лишь известных надежд на будущее, что Нине, глядя на нее, стало вдруг легче.

* * *

На диване, что стоял напротив кровати, разместилась Маргарита Алексеевна, и с этого дня Нина оказалась под ее постоянным наблюдением. Маргарита Алексеевна готовила еду, подавала лекарство и вообще вела себя как наилучшая медицинская сестра. Тщетно Нина пыталась высвободиться от этой зависимости.

— Маргарита Алексеевна, я не настолько уж слаба, чтобы ровным счетом ничего не делать.

— О чем может быть речь?.. Ты больна. Неужели ты не помогла бы мне, окажись я на твоем месте?

— Но вы из-за меня оставили занятия в школе.

— Я договорилась с директором, и меня на время заменят. К тому же скоро каникулы.

— Вас попросил приехать отец?

Маргарита Алексеевна даже обиделась.

— Причем тут отец?.. Как только я узнала, что ты заболела, так и собралась. Сразу же! Ох, уж как мне в самолете было жутко! Я ведь до этого никогда не летала. Он все летит прямо-прямо, и вдруг его как понесет в сторону! Ну умирала от страха! — и она, смеясь, принималась за какое-нибудь очередное дело.

— Вот видите. И все из-за меня.

— Да ты только поправляйся, а на это не стоит, обращать внимания. И главное, не надо отчаиваться.. — Она села рядом, взяла Нину за руку. — Я ведь тебе рассказывала о себе. Помнишь, каково мне было одно время, думала и не жить. А все обернулось к лучшему…

Декабрьские морозы еще набирали силу, стены домов потрескивали, воздух был дымен. Печи приходилось топить по два, а то и по три раза.

Кашель у Нины ослабевал, но температура держалась. И она с нетерпением ждала, когда начнется потепление: уж тогда-то она непременно пойдет к Косте!

Нина знала, что он пришел в сознание, но очень, слаб. Отправила ему записку и получила короткий ответ:

«Знаю, что ты здесь. Не смей высовывать носа, пока не поправишься. А я выкарабкаюсь. Верь!»

Неровные строчки были нацарапаны жестким карандашом.

Несколько раз Нину навещала Александра Климовна. Она чувствовала себя на незнакомых людях как-то неловко и все сидела молча, горестно вздыхала и, оставив кое-что из стряпни, незаметно исчезала. Большую часть времени Нина проводила в разговорах с Маргаритой Алексеевной. Остро испытывая одиночество, она много рассказывала ей о себе, о Косте, о том, как они подружились на Девичке, о Ладо и Денисе, об учебе в институте.

После одного из осмотров Нины Маргарита Алексеевна о чем-то тихо побеседовала с Валентиной Семеновной. И когда вошла в комнату к Вине, то выглядела какой-то встревоженной.

— Что случилось, Маргарита Алексеевна?

— Да так… ничего…

Помолчав, сказала:

— Нина… мне стало известно от Валентины Семеновны, что ты беременна.

— Да.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

— А что? — спросила Нина.

— Да так просто… Я ведь не знала.

— А-а…

— Было большим риском в таком состоянии ехать сюда. С такими трудностями… Валентина Семеновна говорит, что могут быть плохие последствия…

Вечером того дня Маргарита Алексеевна долго вполголоса разговаривала по телефону с Дмитрием Антоновичем. Оставшись вдвоем с Ниной, села на край кровати и возобновила разговор:

— Нина… пойми меня правильно. Я желаю тебе добра. Только добра. И твой отец тоже… Обстоятельства сейчас, Нина, таковы, что тебе, может быть, лучше повременить с материнством?

— Почему? — Нина приподнялась на локте.

Маргарита Алексеевна ничего не ответила.

— Почему? — повысила Нина голос.

— Ну… ты должна бы понимать…

Она еще что-то говорила, но Нина, уже не слушая ее, вскочила с постели и начала натягивать на себя одежду.

— Нина! Куда ты?

— Вы что-то от меня скрываете! Скрываете! Я пойду к нему!.. Он умер, да? Он умер, да?

— Нина! Даю тебе честное слово, с ним ничего не случилось! Он жив, жив!

— Почему же тогда я должна это сделать? Почему? — кричала Нина. — Он будет жить! Будет! И не смейте так говорить! Не смейте!… А если даже и нет, я… все равно… все равно…

Рыдания сотрясали ее тело, и она с силой прижала к лицу подушку, чтобы заглушить их.

— Вот ведь как ты меня поняла… Я совсем не то хотела сказать… — От волнения у Маргариты Алексеевны на глазах тоже появились слезы. Она обняла Нину. — Ты посуди сама: муж — после тяжелой болезни, за ним нужен уход, а тут ты с ребенком…

— Это велел сказать мне отец? — спросила испытующе Нина.

— С чего ты это взяла?.. Он, конечно, придерживается такого же мнения… И будь бы сейчас здесь Костя, будь он способен трезво оценить положение, он сказал бы тебе то же самое.

— Не верю!

— Ну, смотри сама… Мы ведь не настаиваем. Мы просто советуем, а уж ты поступай, как знаешь… Но тебе бы следовало прислушаться к нашим словам. У вас вся жизнь впереди, и вы еще будете иметь детей. Будете. А сейчас рано, рано. Ребенок тебя свяжет, у тебя ни минутки не останется для того, чтобы помогать Косте… Да и твоим состоянием Валентина Семеновна встревожена серьезно…

Начав этот разговор, Маргарита Алексеевна уже не выпускала ниточку.

— Нина… я ведь теперь для тебя вроде матери. Так неужели же я тебе посоветую что-то плохое, во вред твоему счастью? — голос ее задрожал, и Нина не могла не поверить в искренность ее слов. — И к отцу ты напрасно таишь в себе предубеждение. Он говорил тебе, что уже не сердится на Костю?

— Да.

— Вот видишь…

— Но зачем же так торопиться?

— Валентина Семеновна сказала, что еще несколько дней — и будет поздно.

— Я посоветуюсь с Костей. Напишу ему.

— Ну, пожалуйста… посоветуйся. Только вправе ли мы сейчас, когда у него и без того все силы напряжены, волновать его?.. Как бы не навредить…

— Но так же нельзя, Маргарита Алексеевна! Так нельзя!

— Да что же в этом трагического? Десятки женщин делают это и не при таких обстоятельствах…

В эти разговоры включилась и Валентина Семеновна.

И так каждый день, каждый день…

По утрам море покрыто нежной дымкой. Она смягчает горизонт, и все, что видится вокруг, бывает охвачено ее прозрачной голубизной. Голубые расщелины скал, голубой лес на подъеме к Ай-Петри, голубоватые дома в тени монахов-кипарисов… Постепенно солнце высвобождается из тумана, и море начинает сверкать. Каждая волна — зеркало. Прибой ударяется неистово вздыбленной грудью о каменные зубцы и отползает, льстиво изогнувшись в спине.

Нина сидит на берегу, обхватив руками голые колени, и смотрит на море.

Место уединенное. Хаос гранита. Редкие кусты, два-три деревца, но их листья не в силах заслонить палящего солнца. Кожа, обдуваемая морским бризом, потемнела, покрылась пепельным налетом. Тронешь губами — соленая. Возле босых ног, на колкой траве, — книги, защитные очки, полотенце. На берегу не читается. Голубая даль словно вбирает в себя, вызывает оцепенение. И даже плотно смежив ресницы, Нина отчетливо видит мол, знакомые скалы по грудь в пенящейся воде, контуры замерших на горизонте эсминцев.

Она приходит сюда и по вечерам, когда склоны гор делаются аспидно-черными, а огни домов светятся из этой черноты, как отверстия пещер. Невольно приходят на ум воинственные племена тавров, некогда заселявших этот древний берег. Море тускло мерцает. В космах водорослей камни-кругляши выступают из его мертвой зыби, будто головы подплывающих к берегу чудищ. Где-то вдруг по-шакальи завоет сирена — надрывно и голодно. Мечи прожекторов прощупывают каждый выступ берега. И часы бегут, и невозможно освободиться от гипнотизирующего влияния природы — ощущаешь себя ее частичкой.

…Ступенчатой тропой, цепляясь за кусты, на кручу взбежал медно-красный мужчина с выгоревшими лимонными волосами. Он с пляжа, в одних трусах. Увидев одиноко сидящую девушку, картинно замер на обрыве: правая нога, чуть согнутая в колене, поставлена на камень, взгляд устремлен в неопределенную даль; затем пружинисто побежал по тропе к Нине и в трех шагах от нее деланно выразил удивление:

— О! Не думал, что тут кто-то есть. Я вам не помешал?

Нина промолчала.

— Вам не скучно одной?

— Не скучно.

— Что это вы читаете?

Нина снова ничего не ответила, и он сам поднял с земли книги.

— «Илиада» и… глазам своим не верю! — «Конец осиного гнезда». Ха-ха-ха! Антика и детективчик! Странное соседство! И ничего — уживаются?

— Они — да, мы — навряд ли.

— О, вы, я вижу, не из болтливых. Давно здесь?

— С сотворения мира…

Холодность и колкость ответов дают почувствовать, что знакомство не состоится, и мужчина уходит чуть раздосадованный, прыгает с камня на камень.

Нине до отвращения надоели подобные диалоги, и она предпочла пляжу это диковатое место. Впрочем, и здесь покой не гарантирован…

Перед обедом Нина спускалась к морю и купалась. Леденящий холод еще не обогретой воды приходилось побеждать резкими, сильными движениями. Выйдя на берег, снимала резиновую шапочку и молча шла через пляж к себе, на скалистую кручу.

У Нины не было знакомых, и она их не искала. Только с хозяйкой дома, у которой снимала комнату, сошлась поближе. Старая одинокая женщина часами дремала, сидя на ступеньках крылечка возле канатостволой глицинии. Вернувшись с моря, Нина помогала ей готовить обед, и Ганна Николаевна неторопливо рассказывала про свое житье-бытье, и про радость, и про горе, но всегда словами одинаково ровными и бесстрастными.

— Уж и не знаю, Ниночка, когда мои деды-прадеды приехали сюда из России. Одному богу ведомо. Только давно. Очень давно, при какой-то царице… Дом-то мой перестроен, а был тут ранее старый, с окнами во двор, и принадлежал он турку. Когда турок выгнали, был он даден моему прадеду за долгую службу на флоте. Да, на флоте… В нашем роду все моряки, и мой муж, и сыновья. Море-то сызмалетства в глаза глядит, сманивает…

В войну Ганна Николаевна осталась одинокой. Муж и два сына погибли под Феодосией. Были десантниками.

— Поначалу-то немцы даже ласковыми прикидывались. Как понаехали на машинах, на танках, все в пылище, грязнущие. Кричат: «Крим! Крим!» Сбрасывают амуницию — и в воду. Они так предполагали: на севере будем воевать, а в Крым — на отдых. Оттого нас, местных, и старались приручить. Только мало они нашли тут слуг, недолго погоготали со своими шлюхами. Как наши с гор начали шерстить! То дорогу взорвут, то колонну обстреляют. Фрицы осатанели. Комендантский час установили. После семи из дому никуда не смей. Телефонные провода понавешали, и если кто их напротив твоего дома перережет — тебе отвечать. Расстреляют. Да… А пуще всего голод донимал. Голод, Ниночка… Два раза я в степной Крым, в Саки ходила. С тачкой. Барахлишко кое-какое погружу и на пшеничку менять. Обратно-то шла ночами, боялась, что отберут… А партизан было немало. Немало, Ниночка. И одежду мы для них собирали, и еду. О-ох, сколько их там порасстреляно… — и Ганна Николаевна указала взглядом в сторону зубцов Ай-Петри. — А двух братьев у нас на площади повесили. Приметь акацию, как будешь проходить возле почты. Зимой повесили, а по весне она ни единого листочка не выпустила. Так и стоит черная…

Какое удивительное совпадение, подумала Нина. Конечно, совпадение, а Ганна Николаевна говорит об этом, как о чем-то само собой разумеющемся, и для нее было бы противоестественно, если бы акация по весне расцвела.

— Что же я все свое да свое… Почему, Ниночка, ты мне ничего о себе не расскажешь?

— Мне не о чем, — отвечала Нина, мрачнея.

— Так уж и не о чем?

— Вы рассказываете о Крыме, о партизанах, у вас свое и общее вместе, потому и слушать интересно. А вот у меня… только свое.

Несколько раз Ганна Николаевна пыталась узнать что-нибудь о своей странной квартирантке, но безуспешна. Привез ее сюда отец, если посчитать, месяца два назад, когда на севере, в России, еще зима была. «Видать, избалована, коли в такую рань на юг. — Но присмотрелась и решила: — Больна. Не иначе». Бледненькая, и ничего-то не ест. Отец ей и то, и другое, а она будто не слышит. Глаза в темных впадинах, большущие. Сидит тихо-тихо, а потом как вздохнет — глубоко-глубоко. Недели через три отошла немного, и отец уехал, наказав приглядывать за ней.

Ганна Николаевна привыкла к Нине, полюбила ее, и во дворе только и слышалось:

— Ниночка, приходи пораньше… Ниночка, в магазин я сама схожу…

Приезжие, снимающие квартиры у соседей, даже считали их за мать и дочь.

* * *

Прошло много времени, а Нина все еще живет прошлым, в мельчайших подробностях снова и снова вспоминает она события, которые привели ее сюда.

…По белой переметенной дороге она шла в больницу к мужу. Морозы ослабли, негреющее яркое солнце слепило глаза. Шла, чуть согнувшись, запахнув руками полы пальто, всем своим существом ощущая, что из нее изъято что-то живое, беспомощное.

Скинула в гардеробе пальто, натянула халат и, волнуясь, поспешила в палату, где лежал Костя. Это была их первая встреча после того, как он пошел на поправку.

Костя лежал на кровати возле окна и свернутой в трубку газетой счищал со стекла белую наледь.

— Костя… — позвала Нина из дверей, и голос ее задрожал.

Он повернулся к ней, высоко вскинул коротко стриженную голову и некоторое время смотрел молча, оторопело.

— Костя… — повторила она его имя, и дрожь губ передалась рукам, всему телу.

Он скинул с ног одеяло, чтобы встать, но она опередила его — подбежала к нему и обняла.

Узкогрудый больной в сером халате с шахматной доской под мышкой заглянул из коридора в палату, хотел что-то сказать Косте, но тотчас же ретировался и плотно прикрыл за собой дверь.

— Ко-стя… — без конца повторяла Нина, а он целовал ее мокрые щеки, посиневшие губы.

— Что с тобой, Нина? Что с тобой?

— Н-не знаю… — сквозь дрожь выговорила она, силясь улыбнуться, и тем еще усилила искажавшую лицо гримасу.

Он обнимал ее, растирал ее скрючившиеся в кулаки пальцы.

— Ну, успокойся, успокойся. Теперь все будет хорошо!

— Д-да… хорошо…

Нервная дрожь проходила, и Нина уткнулась лицом ему в плечо. Обильные слезы хлынули из глаз.

— Ну не надо. Не надо.

— Не буду…

Она глубоко вздохнула и, вдруг отстранившись, глянула на Костю глазами, ослепленными слезами и счастьем.

— Живой?

— Живой!

Они обнялись и засмеялись.

— А я тебя ждал! Сердцем чувствовал, что скоро придешь!… Сильно болела, да?

Нина кивнула.

Он тогда не знал еще, что уже не простуда удерживала ее в постели — совсем другое. А Нина боялась начать разговор об этом и со страхом думала: все равно, такая минута придет…

— Мне мать рассказывала, как ты ехала на попутной и простыла… Ну, здравствуй! Здравствуй!.. — Он осыпал ее поцелуями. — А ведь все думали, что мне уже каюк! Так?

— Нет… не так.

— А я вот! Выкарабкался! — Он потряс ее за плечи, как бы убеждая в возвращающейся к нему силе. — Уже начинаю понемногу ходить! Мы еще с тобой поживем! Поживем! Скоро весна!..

— Зачем же ты так необдуманно поехал тогда в лес? — спросила Нина. — И не собрался как следует.

— А ты ехала ко мне обдуманно?

— Я торопилась.

— Вот и я торопился!

С этого дня она уже не покидала его. Приходила утром и вечером. У Самариных ничто не задерживало ее. Маргарита Алексеевна вернулась домой. Она уехала, полная уверенности, что все сделала так, как надо. Выполнила свой долг. Обещала Валентине Семеновне и ее мужу помочь им перебраться в областной центр, о чем супруги Самарины, оказывается, давно уже мечтали.

— Вы так хорошо отнеслись к нам. Я расскажу Диме. Он поможет вам. Непременно.

Нина часто встречала в палате Александру Климовну и Геннадия Семеновича. Тогда Костя еще более оживлялся, расспрашивал их о селе, о делах и людях, сетовал, что так не ко времени заболел.

Прошел январь. В феврале день стал заметно длиннее. На южных скатах крыш появились первые сосульки, и Косте уже не терпелось выписаться из больницы. Но Нина уговаривала его не спешить.

Они вместе написали письма Ладо и Денису. Ладо телеграфировал, что высылает посылку с мандаринами. «Совсем свежие. Из запасов бабушки Марико. Выздоравливай скорее!» А Денис приглашал друга к себе в южноуральский совхоз на весенний кумыс, от которого, по его словам, все болезни исчезают.

— Не поехать ли и в самом деле? — спросил, смеясь, Костя Нину.

— Поезжай.

— А потом к Ладо на фрукты! Вот и буду кататься!.. А кто же будет работать?..

В одну из встреч, когда Нина пришла к Косте сразу же после Александры Климовны, он встретил ее какой-то особенно радостный, взял за руки, усадил рядом и заговорил тихо, как бы не поверив окончательно в то, что только что узнал:

— Нина…

По тому, как он произнес, ее имя — мягко, с особой заботливостью, — она поняла, что сейчас наступят самые тяжелые минуты их объяснения. Уж лучше бы тут был кто-нибудь из посторонних! Все-таки отсрочка!.. Но те больные, которые лежали в одной палате с Костей, всегда оставляли их вдвоем.

— Нина… — еще мягче повторил он и скользнул взглядом по ее фигуре. — Мне мать сказала, что ты… беременна. Это правда?

— Правда, — ответила она. И, немного помедлив, добавила: — Была беременна…

«Почему я не солгу? Почему?»

— Была?.. Как же так? — выражение радости на его лице сменилось растерянностью. — Где же…

Нина с трудом подняла ставшие вдруг свинцовыми веки, взглянула в темноту Костиных глаз.

— Его нет…

— Как — нет?

— Нашего ребенка нет…

Он не понимал то, что она сказала ему, и продолжал спрашивать с той же растерянностью:

— Это случилось из-за твоей болезни?

— Д-да… — ответила она без уверенности.

Костя внимательно посмотрел на нее.

— Ты от меня что-то скрываешь?

Нина молчала, не находя слов для ответа.

Руки его, сделавшись вялыми, чужими, медленно уползали из ее рук. Он выпрямился, приподнял голову на тонкой шее и смотрел на нее каким-то странным взглядом.

— Ты… ты не верила, что я… и решила разом, чтоб нас ничего не связывало?

— Костя! — с отчаянием крикнула Нина.

Он встал с кровати.

— Костя, я люблю тебя! И я верила! Верила! Не смотри на меня так! Они… они и минуты не давали мне покоя! Говорили, что это нужно и для тебя, и для меня…

Он быстро ходил по палате — от окна к двери и обратно.

— Костя, выслушай же меня!.. — умоляла Нина. Только теперь она поняла, что ее поступок может быть истолкован двояко. «А ведь я думала лишь о том, чтобы тебе было лучше…» — Костя!..

Он резко повернулся к ней и обнял.

— Прости меня!.. Сам не знаю, что говорю! Я тебе верю.

Он усадил ее на кровать, целуя и успокаивая.

— Почему же ты со мной-то не посоветовалась?

— Ты… ты был болен. Я боялась за тебя, — всхлипывая, говорила она.

Расстались они поздно вечерам, примиренные, веря, что все пройдет, забудется. На следующий день Костя был с ней по-прежнему заботлив, предупредителен и ласков. Но Нина видела, что он потрясен случившимся…

Настало время ему выписываться из больницы.

Костя встретил ее в коридоре, усадил в кресло. Сам сел напротив.

— Нина… я, пожалуй, и в самом деле поеду к Денису на кумыс. Врачи советуют.

— Ну конечно, поезжай.

Он взял ее за руку.

— Нина… я по-прежнему тебя люблю… и то, что произошло, не должно нас разъединять.

Она молчала.

— А где ты будешь это время? — спросил он. — Живи у моей матери.

— Я вернусь на работу…

— Не хочется мне отпускать тебя к отцу… Впрочем, — Костя горько усмехнулся, — больше, чем он нам навредил, уже навредить нельзя…

Утром следующего дня они расстались. Он уехал в Оренбург.

Нина вернулась домой, но не смогла работать. Днем еще как-то крепилась, а ночью тихо плакала, уткнувшись лицом в подушку. Дмитрий Антонович с Маргаритой Алексеевной не на шутку всполошились, догадываясь, из-за чего все это происходит.

Было решено, что Нине надо сменить обстановку.

Так она оказалась на юге.

* * *

В Крыму рано наступили теплые дни, зацвел миндаль, и Нина стала уходить к морю.

До этого она сутками не покидала постель.

На берегу старалась уединиться. Сев на камень, подолгу прослеживала взглядом пути белоснежных, как из детских сказок, кораблей, стаи кувыркающихся дельфинов.

Стала много читать. Да, выбор книг был довольно необычен, но не случаен. «Илиада» своими волнообразными гекзаметрами уносила ее в жизнь отвлеченную, давнюю, откуда страдания, боль и радость людей доносились лишь как отзвук навсегда ушедшего, отзвучавшего. Детективы цепко стягивали внимание, не позволяя думать. Если и в них встречался хотя бы намек на подлинность человеческих переживаний, она тотчас откладывала книгу.

С юга, перелетом из Турции, начали возвращаться журавли. Они достигали берега уже в сумерках — позади целое море! — долго с курлыканьем кружились, выбирая место для отдыха. Потом прилетели неисчислимой стаей какие-то незнакомые Нине птички, похожие на попугайчиков. Тупоносые, с острыми хохолками на гребешке. Они настолько ослабли в пути, что более часу неподвижно сидели на ветках. Их даже трудно было спугнуть. Отдышавшись, стали жадно клевать почки. Оголив дерево, перелетали на другое.

И при виде их, истощенных, торопящихся съесть как можно больше, Нина однажды тоже ощутила острый приступ голода. До этого ей была противна всякая еда, запахи жареного мяса, лука. И вдруг ей захотелось черного хлеба с солью. Она, как и птицы, отдохнула. С трудом дождалась обеденного часу. Так сосало под ложечкой — до тошноты, до боли! За столом кусала хлеб маленькими кусочками, а хотелось рвать его зубами! С этого дня аппетит уже не проходил. Есть хотелось постоянно. Той еды, что подавалась на стол, было мало, и она сразу же после обеда шла в курортную столовую, где съедала еще один обед, боясь, что Ганна Николаевна как-нибудь застанет ее там.

Море и голод были ее исцелителями. За короткий срок она объехала почти все городки южного берега Крыма: Мисхор, Ливадию, Алушту, Гурзуф — автобусами и катерами. Возвращалась усталая, крепко спала, а утром — новый маршрут. Ее манили не достопримечательности. Без особого интереса осматривала роскошь Воронцовского дворца, диковинные деревья Никитского ботанического сада. Ей нужна была сутолока дорог, быстрая смена впечатлений. Как тогда, в Москве, ей теперь не сиделось на месте…

Вспомнилось, как года три назад вместе со Стасем и Машей Краснянской она поднималась на зубцы Ай-Петри — встречать солнце в горах. И Нине захотелось то состояние, которое она пережила тогда, испытать еще раз.

На автобусной станции нашла случайных попутчиков — седовласого полковника с женой. Им тоже хотелось побывать на Ай-Петри. Взяли такси. Но сейчас все уже было не так. Все, за исключением, пожалуй, одного: как тогда Маша вдруг вздумала ревновать к ней Стася без всяких на то причин, так теперь осанистая полковничиха с подозрением поглядывала на молодую спутницу, заподозрив во всем этом скрытую авантюру.

Дорога местами была разрушена оползнями, весенними потоками, а на высоте переметена снегом. Ночью здесь бушевал налетевший с севера буран. Недаром вершины гор заволакивались клубами серых туч. Турбаза на Ай-Петри оказалась закрытой, чебуречная — тоже. Под ногами — черепки изъеденного солнцем льда, грязь. Ну, где тут переночуешь, чтоб встретить солнце? Разве только у сотрудников метеостанции.

А как здесь было весело три года назад! Народу тогда набралось много: туристы, отдыхающие из санаториев, «дикие». После парной Ялты, где на бульварах нежились мимозы, на горах встретил всех леденящий ветер, и даже не верилось, что там, внизу, люди сейчас купаются, загорают, изнемогают от невыносимой жары.

…Полковник стоял, обнажив голову, и читал надпись на обелиске: «Народным мстителям, партизанам Крыма, отдавшим жизнь…» Жена нетерпеливо ждала его возле такси, не решаясь идти к памятнику по льду и грязи.

«Хорошо бы сложить балладу о тех братьях и о той акации, что не расцвела весной, — думала Нина. — Хорошо бы с головой уйти в работу и забыть про себя! Работать с утра до ночи и кидаться в постель, зная, что завтра тебя опять ждет работа! Много работы! Нужной, спешной!..»

Как она в эту минуту завидовала всем, кто нашел свой путь в жизни: отцу, Маргарите Алексеевне, Вере Антоновне, Косте… Даже тем, кто лежит под этим обелиском, прожив нелегкую, но славную жизнь…

Нина медленно поднялась на холм, где был установлен репер — географический знак с отметкой 1913 года. Чугунный глобус на каменном столбе весь в пробоинах от пуль. Это развлекались фашисты. Те, что расстреляли героев. Будь бы у них сила, они вот так же продырявили бы и земной шар…

Полковник тоже подошел к реперу, что-то поднял с земли, возможно, расплавившуюся пулю.

— Митя! — кричала ему жена. — Ну, что ты там нашел? Лучше набери снегу, да побелее! В Ялте — жарынь, а мы привезем снег! Вот будет фурор!

«Да, надо работать. Надо… Это единственное, что мне может помочь… Я слишком много воли даю своим чувствам, а нужно управлять ими…»

И Нина обратилась к полковнику:

— Не пора ли нам возвращаться назад?

— Да, пожалуй…

И снова крутые повороты, тревожные гудки — предупреждения встречным машинам…

Сначала в купе ехали только вдвоем. Внизу расположилась миниатюрная брюнетка. Бойко рассовав свои вещи — чемодан из желтой кожи, множество сумок (все это у нее было на «молниях», так же, как и брючки и свитер), она стала устраивать собачонку, которую везла с собой.

— Вы далеко? — спросила у Нины.

— До Москвы.

— О, значит, вместе до конца. Мы тоже до Москвы. Да, Мими?.. Хуже нет, когда пассажиры меняются. Только привыкнешь, и уже надо расставаться.

Нина хотела было тоже занять нижнюю полку, но раздумала: вверху будет спокойнее, не обязательно поддерживать разговор с болтливой соседкой. К тому же лохматая собачонка — этот вертящийся клубок шерсти — то и дело лезла лапами на колени, тыкалась носом в руки.

— Не бойтесь, вы ее не бойтесь! — говорила брюнетка. — Она вас не запачкает. Лапки у нас чистые. Да, Мими? Их можно даже целовать. Вот так! Вот так! Прямо из комнаты я в сумке принесла ее в вагон, а перед этим мы искупались в ванной, да, Мими?.. Сиди спокойно! — Но собачонка прыгала, вертелась, глядя черными пуговками глаз сквозь свесившуюся шерсть.

У Мими был свой багаж: сумка, в которой хозяйка носила ее, узкий поводок из дорогой кожи, сковородка со специально для нее приготовленными котлетками.

— Гу-у, моя чистенькая, гу-у, моя хорошенькая…

Брюнетка терлась лицом о собачонку, целовала ее в мордочку. Поела сама, накормила Мими, потом достала из несессера расческу, ножницы — тоже специальные — и стала расчесывать ее, подстригать, не переставая гукать и разговаривать с Мими, как с ребенком.

— Вы и билет на нее брали? — спросила Нина.

— А как же! Мими, тебя спрашивают! Ты едешь по билету, да? Ну, скажи, скажи тете! — добивалась она до тех пор, пока Мими не тявкнула, что означало — да.

Брюнетка еще долго болтала с собачкой, художественно обрабатывая ее ножницами и щеточками, а Нина поднялась на полку и притворилась спящей.

Закрыла глаза — и сразу же увидела море, зыбучее, сверкающее…

К вечеру в вагоне похолодало. Нина свесила голову с полки и посмотрела в окно — шел дождь со снегом.

«А в Москве, наверное, и совсем еще холодно. В этом Крыму я все перепутала…»

На одном полустанке, когда поезд замедлил ход, она отчетливо услышала в темноте журавлиные крики.

Летят на север в непогодь. Торопятся, устали. Их ждут разливы рек, студеная, с ледком, болотная вода, в которой горьковатый ивняк, мохнатые сосенки, березки — все полнится соком, пьет настой из прелых трав, отогревается на солнце. Там черемуха, камыши, травы на пригорках. Там мальчишки жгут костры, обогревая промоченные в ручьях ноги…

Ночью почти не спала. Все думалось.

Сквозь дождевые завесы поезд мчал ее в Москву. Прежде чем вернуться домой, Нине хотелось повидаться с Верой Антоновной.

Утром в купе ввалился крупный мужчина с девочкой лет пяти, маленькой и хрупкой, как одуванчик. Он шумно дышал, втаскивая пузатые чемоданы, заботливо снял пальто с девочки, сменил ей носки. Мими тотчас же полезла к ним, но мужчина не очень вежливо загнал ее ногой под лавку.

— Не бойтесь, она вас не запачкает, — все так же любезно заговорила брюнетка, подняв с пола зло взвизгивающую Мими и посадив ее на колени. — Мими всегда чистенькая. Да, Мими?

— Что вы! Это я боюсь, как бы мы ее не испачкали, — буркнул мужчина, продолжая переодевать девочку.

Брюнетка почувствовала колкость и как старой знакомой улыбнулась Нине — вот, а было так хорошо! Но ей не молчалось, и она с той же интонацией, с которой разговаривала с Мими, обратилась к девочке:

— О-о, какой заботливый у тебя дедушка.

Мужчина повернул к ней крупное лицо и сказал тихо, но внятно:

— Она мне не внучка. Она моя дочь.

— Неужели? — чему-то обрадовалась брюнетка. — От которого брака?

— От первого, мадам.

— О-о! Так я вам и поверила! У нас сосед ваших лет, видный химик, так у него дети от трех жен. Старшие уже в университете учатся, а от последней жены — совсем крохи.

— Химик — молодец. Нынче химики вообще преуспевают. Ну а я нерасторопен оказался.

— Да, пожалуй… — тихо улыбаясь и вовлекая глазами в разговор Нину, пропела брюнетка.

— А у вас дети есть?

— У меня?.. Еще успею. Нанянчусь.

— Ну конечно, конечно. Главное, чтобы практика была, навыки приобрести, — и мужчина указательным пальцем стукнул по носу Мими.

Собачонка зарычала, открыв зубки-шильца, а ее маленькая хозяйка повторила лицом ее злое выражение.

— Поосторожнее! А если я так вашу… — Спохватилась. — У вас, как я догадываюсь, практика была богатейшая, если вы так поздно женились!

— Да-а, богатейшая! Жизнь прожита бурно! Трех любовниц зарезал!

— Не мелите ерунду! — брюнетка оскорбилась и, подхватив Мими, вышла в коридор.

Мужчина захохотал, выпрямился во весь свой исполинский рост и, глянув на Нину, в ее тоскливо-пустые, лишь со слабым намеком на усмешку глаза, спросил:

— Мы вас потревожили?

— Нет.

— Я не хам. Я покладист, но иногда приходится хамить… Ничего, если я обращусь к вам с просьбой? Побудьте с Натой, пока я сполоснусь немного.

— Давайте ее сюда.

Мужчина, словно перышко, поднял девочку на полку и, взяв мыльницу, полотенце, оставил их вдвоем.

— Я не упаду, — девочка тихохонько повела плечиками, освобождаясь от поддерживающих ее рук.

— Как тебя зовут?

— Разве вы не слышали?.. Натой. А еще папа меня называет Натальей Константиновной. Это если у нас есть гости и у папы хорошее настроение.

Девочка говорила рассудительно, слова произносила отчетливо, как обычно говорят дети, недавно научившиеся связной речи.

— Натальей Константиновной? — без тени улыбки переспросила Нина, сделав ударение на отчестве.

— Да… Вы меня где-то уже видели?

— Нет, не видела.

Они смотрели друг на друга, девочка — с настороженностью, Нина — как бы узнавая в ней что-то близкое, родное и навсегда потерянное.

— А вот и я! Быстро?

Мужчина вернулся раскрасневшийся, с брызгами в курчавых волосах. И как не упорствовала Нина, он усадил ее к столику, достал из чемодана всяческую снедь, шумно разговаривал, стараясь вывести ее из состояния отрешенности.

К вечеру купе укомплектовалось полностью — вошла женщина лет тридцати пяти, высокая, с приятным, чем-то озабоченным лицом. Ее трогательно и бережно провожал муж, очкастый, в сером игольчатом пальто с поднятым воротником: шел мелкий дождь.

— Все будет отлично, — говорил он. — И пожалуйста, будешь ложиться спать — опусти штору, а еще лучше — головой к двери. Не простудись!

Поезд тронулся, а он все еще был в вагоне. Поцеловал жену, точно клюнул своим крупным толстым носом, выскочил на ходу и еще долго бежал возле окна.

Женщина положила чемодан на полку, но в купе не вошла. Села в коридоре на откидной стульчик, закурила. Под глазами у нее были коричневые дуги.

Следующую ночь Нина спала крепко. Но где-то за полночь, возможно, уже под утро, проснулась от приглушенного разговора в купе. Открыла глаза. Темно, синеватый свет сверху, чем-то сразу же напомнивший зимнюю звездную ночь.

Разговаривали седовласый мужчина с новой пассажиркой. Брюнетка с собачкой спали, обе свернувшись калачиком под одним одеялом, безмятежно спала и девочка, а отец сидел возле нее. Большой и грузный, он не мог поместиться с ней на одной полке и решил бодрствовать.

— Займите мое место, — предложила женщина.

— Что вы, что вы? — он протестующе махнул рукой.

— Я все равно не лягу.

— И напрасно. Почему вы не хотите лечь?

— Не заснуть. Только измучаюсь. Как сладко спит ваша девочка… — с нежностью проговорила женщина и, помедлив, точно выдохнула: — А вот у нас нет ребенка…

— Отчего так? Извините за бестактный вопрос.

— Да тут и нет ничего бестактного. Вопрос обыкновенный, житейский. У меня и у мужа сложная работа в исследовательском институте. Загружены до предела, — говорила она привычно, заученно, а закончила просто, будто жалуясь: — А ребенка нам очень хочется иметь. И мне, и мужу. Да вот… все откладываем с году на год.

— И напрасно. Я вот дооткладывал — дедушкой называют. А причины у меня были те же: работа, наука. Крупными стройками заправлял, жизнь кочевая. Не скажу, что жил аскетом. Все было: и любовь, и просто женщины, которые нравились. Но без подлости, без обману. Заключали, так сказать, полюбовный союз и расставались без слез. Один только раз… Ну да уж слушайте, коли начал! Все равно нам с вами, я вижу, не спать. — И мужчина широкой ладонью потер себе бугристый затылок. — В войну это было. Командовал я саперами. Когда отступали — взрывали, а тут начали восстанавливать. Главным образом — мосты. Задержались как-то в белорусском городке, встали на квартиры. И познакомился я там на вечеринке с одной вдовушкой. Еще до войны она мужа схоронила. Сошлись мы быстро, легко, будто давно знали друг друга, и я перешел на житье к ней. Все хорошо, но заканчиваются наши работы — и надо уезжать. На запад, ближе к Польше. Она просит: «Возьми меня с собой! А если нельзя — вернись, буду ждать!» Не поверил я в ее чувство, в ее слова… «Ну, тогда дай мне на память фотографию, я ее буду хранить всю жизнь!» Усмехнулся я — «всю жизнь»… Нашла простачка. Слова-то какие говорит, будто из старинного романа. Но фотографию ей дал. И вот прошли годы, я постарел и, честно скажу, все призабыл: и городок тот, и вдовушку. Снова работа, броски с места на место… Отдыхаю как-то в Сочи. Иду к морю, спускаюсь по лестнице, а навстречу — экскурсанты. Прохожу мимо, но вдруг отделяется от той группы женщина — полненькая такая, глаза близоруко сощурила и глядит на меня. «Константин Михайлович?» Да, говорю, с кем имею честь?.. «Не узнаете?» И тут она называет тот городок. А!.. Ну, поздоровались, гляжу я на нее — женщина здоровая, не страдающая, не высохшая от любви, и стало мне весело. Смеюсь и спрашиваю: «А помните, вы говорили, что будете всю жизнь хранить мою фотографию?» «Да, конечно». Открывает сумочку, перебирает в ней что-то… И вы подумайте — достает!.. Показывает мне, а сама плачет. Ой, как мне горько стало! Горько и стыдно!.. Вот вам и старинный роман. Старые-то романисты тоже не все сочиняли. Десять лет, выходит, я мучил зря хорошего человека и сам жил пеньком… — мужчина сокрушенно вздохнул.

— Теперь она ваша жена? — тихо спросила женщина.

— Да. Хотите иметь о ней представление — вглядитесь в Нату. Такая же беленькая и пушистая. Да я могу вам и ее фотографию показать.

Мужчина извлек из пиджака блокнот, а из него — фотографию.

— Теперь и у вас — на всю жизнь? — улыбнулась женщина.

— На всю! — счастливо засмеялся мужчина. — Забавно, да?

— Ничуть…

— Да, в природе все должно идти своим чередом… У каждого возраста — свои радости. У детства и юности — узнавание мира, у зрелых лет — стремление сделать все, что можешь сделать только ты, и никто другой. Ну, а старость я не мыслю вот без них…

Голоса утихли. Мерное покачивание вагона усыпило мужчину, задремала и его собеседница, а Нина еще долго обдумывала, как по-разному складывается жизнь людей.

«Если бы мне вовремя встретился такой советчик, который бы поддержал в трудную минуту…

Если бы…»

* * *

— Граждане пассажиры, выход в город с левой стороны вокзала. Не доверяйте вещи случайным людям… — устало вещала дикторша.

«Где я слышала этот голос? — припоминала Нина, спускаясь по эскалатору в метро. — Страшно знакомый. Где?..»

Она не спешила на квартиру. Выйдя из метро, медленно шла, отдыхая от дум, от самой себя, останавливалась и читала рекламы, объявления, информацию в свежих газетах. Был восьмой час, и улицы быстро наполнялись людьми. Автобусы и троллейбусы плотно набиты, на остановках — длинные хвосты очередей. Москва все та же, разве только в нарядах женщин произошли кое-какие перемены: высокие шляпки-горшки заменены платочками, еще больше стало пестроты, клеточек, броских геометрических линий в расцветках пальто и плащей.

Вот и знакомая арка. Перекинув чемодан в другую руку, Нина вошла в квадрат слабо освещенного солнцем двора.

— Нина Дмитриевна! — кто-то маленький, лохматый сунулся ей в колени, обхватил за ноги.

Нина поставила чемодан и наклонилась. Это была Зоя Макарова. Она подпрыгивала и кричала на весь двор:

— Нина Дмитриевна приехала! Нина Дмитриевна приехала!

Прибежал Эдик Сахновский.

— Тетя Нина! Нина Дмитриевна!.. — повторяли они на разные голоса и лезли ее обнять. Это настолько растрогало Нину, что у нее выступили слезы.

— Ну, как вы здесь? Хорошо? Не забыли меня?.. А я вам кое-что привезла! — и она, раскрыв чемодан, стала оделять детишек морскими камушками диковинной формы, раковинами с нарисованными на них видами Крыма.

— Вы к нам насовсем?

— Опять будете с нами заниматься? Мне папа купил пианино! — похвастался Эдик.

— А меня в музыкальную школу приняли! — сообщила с гордостью Зоя. — А вон и бабушка Вера на вас смотрит!

Нина глянула вверх.

Вера Антоновна стояла у окна и смотрела пристально на копошившихся малышей: «Что за писк? Кого они окружили?» Взяла со стола очки — и радостно замахала рукой, засуетилась.

Нина подняла чемодан и вошла в подъезд.

— Ну, наконец-то! Наконец-то! — Вера Антоновна встретила ее на лестничной площадке, обняла. — Что же это происходит? Я ведь до сих пор ничего толком не знаю. Сколько ни спрашивала Дмитрия в письмах, он одно — «нездоровится, уехала отдохнуть». А ты — просто ни слова! Болела?.. Неужели так серьезно, что пришлось оставить работу? Почему не писала?.. Да ты раздевайся. Позавтракай.

— Я не хочу.

— А у меня ангина. Не хожу на работу. Леонид приехал. Да ты не смотри так — места хватит. Занимай свою комнату, а его я переведу к отцу в кабинет. Так что же, что было?..

Вера Антоновна слушала не перебивая; отметила про себя, как изменилась Нина за этот год — свежее, девичье уходило с лица, нежная припухлость щек и губ сменилась строгостью, бледностью, и это сделало ее тоньше, одухотвореннее и даже интересней, — но за всем этим могла прийти ранняя блеклость, усталость.

— Да… постарались твои попечители. И Дмитрий все скрыл! Все! — лицо Веры Антоновны было гневно.

Она прошлась по комнате, набрала из стакана в рот полоскания, ушла в ванную и сердито выплюнула в раковину. Нина сидела неподвижно, ожидая дальнейших вопросов.

— Ты сейчас едешь к Косте?

— Да… Он возвращается домой и зовет меня. Но… мне страшно.

— Чего же ты боишься?

— Я не знаю, будет ли у нас все, как прежде.

— Я понимаю, что это ранило Костю. Но все обойдется.

Нина с сомнением покачала головой.

— Я неудачница… По дороге сюда на одной станции наш поезд долго стоял. Что-то с путями случилось. Я вышла на перрон и глядела, как грачи вьют гнезда. Таскают прутики, мох. И вдруг заметила одну странную пару… Они никак не могли положить основание для своего гнезда. Положат веточку — она свалится… А рядом — веселье, суетня. Все вьют гнезда, устраиваются. Некоторые даже воруют друг у друга ветки, дерутся. Словом, все, как у людей, — усмехнулась Нина. — А те двое — типичные неудачники…

— Как ты можешь сравнивать их с собой!

— Конечно, я бы сумела приладить те палочки… Но у человека многое посложнее!

— И все же то, что ты мне рассказала, еще не трагедия. Все поправимо!

— Все? — вырвалось у Нины. — А вы знаете, у меня после того, возможно, больше и не будет детей… — слезы перехватили ей горло.

— Ну не надо, не надо! — Вера Антоновна положила ее голову себе на плечо. — Я думаю, ты ошибаешься… Тебе надо успокоиться. Что это я сразу и за расспросы? Прими ванну, отдохни с дороги…

То ли от горячего душа, то ли от слез Нину вдруг потянуло на сон. Обтирала мохнатым полотенцем разогревшееся тело, а сама чуть держалась на ногах. В голове тяжесть. Легла в кровать и сразу же заснула глубоким ровным сном, точно поплыла куда-то по прохладной, без единого всплеска реке.

…Многоквартирный дом, словно пароход в миг отчаливания, гремел топотом ног, криками, музыкой динамиков. Нина села на кровати, ничего не понимая. Что происходит?.. Позвала Веру Антоновну — никто не откликнулся. Зато из-за стен неслось что-то необычное, нарастающее, как гул в оркестре, когда в ход пускаются все инструменты. По лестницам, как по трапам, бежали вниз-вверх, стучали в двери, распахивали настежь створки окон. Звучали голоса:

— Слушайте радио!.. Слушайте радио!.. Человек в космосе!.. Человек в космосе!..

«Что, что?»

Кто-то на лестничной площадке закричал совсем явственно:

— Человек в космосе!

Нина рывком скинула с себя одеяло.

«В космосе?..» — и все личное, что переполняло ее, вдруг растворилось в значительности свершившегося.

«Которое сегодня число?»

Глянула на календарь: 12 апреля.

— Человек в космосе!.. — неслось со всех сторон.

Наверно, она не меньше была бы поражена, если бы ей сообщили, что на землю с другой планеты приземлилось человекоподобное существо!

А ведь когда-нибудь произойдет и такое!

И хотя в последнее время, после успешного запуска спутников, все уже знали, что полет человека в космос близок, эта новость потрясала.

Нина торопливо натянула чулки, платье, наскоро причесалась. Распахнула окно.

Во дворе словно собралось шумное вече. Люди кричали, размахивали руками, обнимались. Там была и Вера Антоновна. Она тоже что-то говорила, прижимая шарф к простуженному горлу.

— Тетя Вера! — крикнула Нина.

— Правда! Правда! — ответили ей в несколько голосов и замахали. — Иди сюда!

Человек в космосе!.. Мечта дерзновенная, почти несбыточная сбылась! К полетам спутников, к этим милым блуждающим звездочкам, не раз перечеркивавшим московское небо, Нина быстро привыкла и относилась к ним, как к чему-то должному: ведь они связаны траекторией с землей. Но в тот день, когда она узнала, что новый спутник запущен в направлении солнца и там затеряется, никогда не вернется назад, ей стало жутковато: кусочки металла, сделанные руками человека, согретые человеческой мыслью, не вернутся на землю! И вот — на орбите человек! Человек — это значит я, ты, он! Человек — это все мы! Ну а если он не вернется? Мало ли что может случиться, хотя все и продумано, рассчитано… Где он там — первый, отважнейший из отважных?

Небо было обычное, такое же, как вчера, позавчера, как тысячу, миллион лет назад, и скрывало своей безмятежной голубизной проносящийся в сотне километров от земли космический корабль…

Нина накинула плащ и тоже спустилась во двор. Там уже знали имя космонавта — Юрий Гагарин. Летчик. Майор. Диктор торжественным голосом рассказывал биографию героя.

* * *

Улыбка приветливая, таящая отгадку таинственного, улыбка, озаренная отсветом никем прежде не виданного, с этого дня стала называться космической. Лицо Гагарина как бы говорило: милые мои земляне, я действительно облетел наш шарик. Он не так уж велик. Я видел черноту бездны, прожженную огненными точками звезд, и вокруг меня была пустота, падай миллион лет — никуда не упадешь, и наша земля действительно ни к чему не прикреплена, это говорю вам я, облетевший вокруг нее, но она никуда не падает, она величаво и таинственно вращается в той пустоте, ни капли не проливая из своих морей-океанов. И как же она прекрасна с высоты, вся в голубом и белом!

Казалось, детская радость первого шага была на его лице, и люди тоже по-детски радовались этому шагу — шагу в космос! Да, там пустота, отвечали они ему взглядом, и тебе, наверно, бывало жутко порой, хотя ты и очень смелый человек, Юра, но ты не растерялся, ты вернулся на землю жив и невредим, и мы рады встречать тебя! Ты — первый разведчик, прорвавшийся сквозь космический потоп, вслед за тобой полетят другие, такие же смелые, и они непременно достигнут иных миров…

— Молодец, Юра!

— Слава космонавту! — кричали толпы людей, проходившие мимо Мавзолея. Они несли знамена, портреты, воздушные шарики, несли детей, посадив их себе на плечи, и указывали:

— Вот он! Вот!..

Нина с великим трудом проникла на площадь. Пробивалась, как могла. По дороге в толпе потеряла Василия Захаровича и Леонида — из дому вышли втроем, Вере Антоновне все еще нездоровилось. Боковые улицы, впадающие в улицу Горького, были перекрыты автобусами, милицией. Пристроилась к одной из колонн, но мужчина в синем плаще и синей шляпе, шедший сбоку, оттеснил ее: «Вы не наша! Слышите, кому говорят?» Нина чуть не нагрубила ему: даже в такой день делит людей на наших и не наших! Возле телеграфа, куда ей удалось пробиться, толпа, набухая, прорвала кордон милиции и потекла вниз, к Манежной площади, веселая, шумная, а навстречу ей белым гривастым валом двигалась конная милиция. Кони шли бок к боку, звонко чеканя подковами асфальт, задирая взнузданные морды. И толпа остановилась, спрессовалась возле гостиницы «Москва».

— Гражданочка! Так же нельзя! Нельзя! — говорил Нине молодой редкозубый милиционер, к которому ее притиснули стоящие сзади. Держась за руки с другими милиционерами, он ограждал быстро идущую колонну. Глянув в его озорноватые глаза, Нина пригнулась и проскочила под руками, втиснулась в ряды. Теперь ее уже никто не задержит! И она вместе со всеми через узкую горловину прохода выплеснулась на площадь, стараясь как можно ближе держаться к трибунам.

— Ур-ра-а!..

— Гагарину слава! Га-га-ри-ну сла-ва! — скандировали люди.

Неожиданно шум толпы прорезал крик:

— Юра! Приходи в гости!

И смех, добрый, ласковый смех прокатился над головами.

Если сверху глядеть — масса людей, как рожь под ветром, перекатывается волнами. Вот люди на миг задержались против трибуны — и вдруг, под напором хлынувшего сзади потока, побежали вперед. Желающих повидать космонавта великое множество! Будь бы это возможно — все население планеты прошло бы сейчас перед Мавзолеем!

Допоздна в тот день Нина ходила по улицам Москвы, переполненная впечатлениями и словно кого-то отыскивая. Ей и в самом деле хотелось увидеть своих прежних друзей — Стася, Машу, Женьку Хазанова. В душе было такое ощущение, будто она некогда начала с ними спор, спор об очень важном, и вот теперь ей надо было его продолжить.

И она встретила…

Из телефонной будки возле «Известий» вышел долговязый мужчина в меховой шапке с опущенными ушами. Неловко попятившись, толкнул ее и, быстро проговорив «Прошу прощения», хотел пройти мимо, но задержался.

— Нина?

Увидев ее недоуменный взгляд, он стянул с головы шапку, открыв слежавшиеся льняные волосы.

— Стась! — обрадованно воскликнула она.

Они крепко пожали друг другу руки.

— Откуда ты в таком виде?

— Оттуда же, — указал он рукой на небо. — Только парил пониже. Не на той орбите. Прямо с аэродрома, не успел переодеться. Хотел тоже попасть на встречу, но — увы — опоздал.

Его обычно апатичное, бледноватое лицо было темным от загара.

— Ты торопишься домой?

— Нет.

— Может, вместе поужинаем, — предложила Нина.

Ей не хотелось расставаться со Стасем, не поговорив с ним по душам.

Они вошли в «Русскую кухню», сели за тот же столик, где когда-то Нина обедала с Костей и композитором. Недолго выбирая, заказали по ромштексу, немного вина. Стась, выпив, сразу же набросился на салат. Он был голоден и уничтожал хлеб ломоть за ломтем. Нине тоже не терпелось что-нибудь съесть, но она пристально смотрела на Стася, поглощенная своими мыслями.

— А человек-то вернулся! — сказала она голосом напористым и звонким.

— А? — не понял он и приподнял голову от тарелки.

— Вернулся! — повторила она, все еще не прикасаясь к еде. — Помнишь, у тебя была поэма. О человеке, заблудившемся среди миров, застывающем одиноко в космическом холоде.

— Да, вернулся, — подтвердил он и, отложив вилку, зажег сигарету.

— Это мы блуждали тут — на земле, среди трех сосен!.. А он уже тогда верил в свой путь, работал, искал!

— Ты права, — согласился Стась, а ей хотелось, чтобы он с ней спорил.

— Что ты все это время делал? — спросила Нина, видя, что он уже во многом не тот. — Стихов твоих, признаться, я давно не читала. Как-то было не до того.

— Да я и редко печатал.

— Что так? Количество переходит в качество?

— Вряд ли… Произошла осечка.

— Осечка?

— Да. Как-то я на досуге пересмотрел все написанное и увидел, что ничего, почти ничего не создал истинно художественного… Я метался, начинал то одно, то другое. Мне пророчили гениальность, и я становился заносчив, дерзок; а когда оставался один… делалось страшно.

Стась сидел, весь сосредоточившийся во взгляде, и короткими затяжками сжигал сигарету. Потом, помолчав, продолжил:

— Та ночь многое для меня открыла, Нина…

— Какая ночь?

— А помнишь — костер у дороги, солдат над могилой?

— А-а… Значит, и ты? И ты тогда понял?

— Да, понял. Хотя некоторое время еще и жил прежней жизнью… Сейчас я работаю в молодежной газете. Много мотаюсь по белу свету. Думаю, что пригодится.

— Я рада за тебя, Стась! Рада!.. — Нина горячо пожала ему руку. — Ну, а что стало с остальными… с нашими? Где Маша?

— Маша работает диктором на вокзале…

— Диктором?..

«Так вот чей это был голос».

— Мать хотела, чтоб она стала художницей. Ничего не получилось. Потом — писала рецензии, бойкие, но в общем-то пустые, ненужные…

— Вы встречаетесь?

— Редко. И у нее, и у меня на душе какая-то тяжесть. Вероятно, потому, что вместе предавались самообману… Ну, кто еще?

— Халида.

— Ничего не знаю, совсем потерял из виду.

— А Женька Хазанов?

— Женька из медицинского перешел в юридический.

— Это еще при мне.

— Затеял какую-то вечеринку дома, надрызгался и, похвалясь, что ему все нипочем, выстрелил из отцовского пистолета в окно противоположного дома. Пуля прошла в сантиметре от головы сидевшего за столом человека.

— От Женьки это можно было ожидать.

— Ну, судили. Однокашники, будущие юристы, представь, хотели взять его на поруки. Не помогло. Сейчас отбывает где-то срок… А Машин брат, Эдвард, взялся за ум, поступил на часовой завод. Ну, а как у тебя с тем парнем, Нина? Помнишь — знакомила в кафе. Где он теперь? На орбите?

— Да, он на орбите.

— В нем было что-то настоящее. Да, чуть не позабыл! Есть еще один экспонат, имеющий прямое отношение к нашему вечеру воспоминаний! Сейчас покажу, если он работает в эту смену.

Стась поискал взглядом по столикам и указал Нине на официанта, в котором Нина сразу же узнала Славку Дупака. В черном костюме и белой рубашке с бабочкой, он уверенно лавировал между столиками.

Нина долго смотрела в его сторону, и он почувствовал этот взгляд. Не переставая работать, покосился на их столик, и, как показалось Нине, лицо его налилось кровью.

«Остался в Москве… Что ж, профессия официанта тоже нужная… Только стоило ли для этого учиться в Тимирязевской академии?»

И Нина снова подумала о Косте:

«Да, он на орбите. На настоящей».

— Ну, а как твои дела? — спросил Стась.

— Похвалиться особенно нечем…

— Может, мы снова будем встречаться?

Нина медленно покачала головой и отняла руку, к которой он прикоснулся.

— Почему?

— Стась… все мы, вступая в жизнь, допускаем ошибки. Это неминуемо. У каждого свое. Наше поколение, возможно, допускало их больше. Но теперь мы взрослеем. И мне кажется, не должны быть друг к другу беспощадными. А?

— Ты о Маше?

— Не только о ней… Ты не оставляй ее. Ей сейчас гораздо труднее, чем тебе. А ведь она тебя любит. И оба вы любите друг друга, и у вас было много хорошего.

— Я подумаю…

Долго они сидели в тот вечер, о многом говорили. Стась читал свои новые стихи, и Нина попросила его написать балладу о братьях-партизанах из Крыма. Он обещал выслать ей текст.

Они расстались у выхода из ресторана. Разъединенные десятками спешащих людей, еще раз обернулись друг к другу и помахали руками, как бы говоря:

«Что бы ни случилось, надо быть упорным и стойким!»

В райкоме Костя задержался недолго. Едва вошел в приемную первого секретаря, как Багров увидел его через раскрытую дверь и крикнул:

— Журавлев, заходи!

Шагнул ему навстречу, держа в руках раскрытую газету и как бы сравнивая того, кто был напечатан в ней во множестве снимков, с ним, стоящим на пороге.

— В строю?

— В строю, Павел Макарович.

Они обменялись крепким рукопожатием.

— В дополнительном отдыхе не нуждаешься?

— Весна, Павел Макарович!

— Весна… в самом широком смысле весна! Ну, а коли так, то и сидеть нам в четырех стенах нечего! — Он сунул Косте в руки газету, всю испещренную словами «Юрий Гагарин», «космос», и начал быстро натягивать плащ. — Зависть, наверное, берет, а? Сознайся, ведь думаешь: почему не я?

— Мне туда лететь только в том случае, если там залежные земли обнаружатся, — ответил Костя.

— Это хорошо, что своей линии держишься, не соблазняешься чужой славой! Хотя эта слава — и наша! Без хлебушка-то не полетят!

Костя спросил:

— Павел Макарович, разрешите, я от вас позвоню в Журавлево?

— Зачем?

— Хочу машину вызвать.

— Не надо звонить. Вместе в село поедем. И сегодня же проведем собрание. Будем тебя утверждать. Да, да! Хватит, походил временным! Не откажешься?

Он еще раз крепко стиснул Косте руку и подтолкнул его к выходу.

Это решение — доверить крупное хозяйство молодому специалисту — возникло в последние дни, и Багров отлично понимал, чем оно вызвано.

Всматриваясь в лицо Гагарина, в его улыбку, излучающую радость первооткрывателя, он поймал себя на мысли, что вот это выражение полноты счастья он видел у кого-то здесь, и совсем недавно. Стал вспоминать, и вспомнил: у нового агронома из Журавлевского колхоза. Та же устремленность, вера в свои силы.

Багров умышленно притушевывал впечатление: «Нет, нет, надо повременить, присмотреться. Наверное, в жену влюблен без памяти, отсюда и восторженность. Как бы не остыл, когда войдет в полосу будней». Да и слова Бурмакина помнил: «Нельзя ему доверять большое дело, рано. Пускай на низовой работе обкатается. Только тот ферзь надежен, который произошел из пешек». И вдруг родилась уверенность — не рано!

Федю Субботина, райкомовского шофера, они застали за необычным занятием: он вырезал из газеты портрет космонавта и наклеивал его на ветровое стекло.

— Я быстро, Павел Макарович! Не задержу!

Бегом отнес ножницы и клей в канцелярию, привычно занял место за рулем, и газик, разбрызгивая талую воду, побежал к кинотеатру, оттуда — широким трактом — в поля, мимо молочного завода, деревообрабатывающего комбината и кладбищенской церквушки.

— Вот выдал Юра! А! — никак не молчалось Феде, и он то и дело запрокидывал назад свое обветренное, скуластое лицо. — Облетел вокруг шарика, как ласточка вокруг колокольни! Я все думаю: а если бы неудача?.. Не-ет, такое, конечно, не могло произойти. Там все обмозговали. Ну а если бы?.. Ведь настроение-то у людей сейчас было бы совсем другое! Жуть! Полетел и сгорел!.. Значит, слабаки мы, люди! Значит, сидеть нам на земле и не рыпаться!..

Вешние поля, как жилами, изрезанные ручьями, были светлы и просторны. Вода, еще не замутненная, лилась по стылой земле, клокотала в логах, под мостами. Воздух — без единой пылинки, и кажется, что вдыхаешь в себя ослепительной голубизны свет, и он своими лучами покалывает в носу, в горле.

— На Оренбургщине, наверное, уже совсем тепло? — спросил Багров.

— Да, тепло.

— Никогда не приходилось мне бывать в тех местах. Вот в Челябинске был. В войну. За танками с фронта приезжал. А что же ты один домой возвращаешься? Почему жену не прихватил?

— Скоро приедет.

— Штатную единицу мы выхлопотали. С осени можно приступать к работе в селе.

— Хорошо.

Багров глянул с боку на Костю. «Болезнь, видать, парня повымотала. Ничего, отойдет… Да, неладно что-то в нашей работе, если люди, как машины, год-два — и в ремонт. Вот и молодой, да резьбу сорвал… Так что же говорить о таких, как Артем Кузьмич?..»

Вслух сказал:

— Ты, Константин Андреевич, первое время поостерегись. Весна — время обманчивое. Не все сам, побольше на бригадиров наседай.

Они ехали мимо деревень, в которых, как и в Журавлеве, рубились новые дома, обновлялись старые — свежими тесовыми крышами, венцами из смолистых бревен. Всюду были раскиданы доски, кирпич, мох. Старухи собирали щепу для подтопков.

— Не очень-то радуют меня эти новостройки… — вполголоса проговорил Багров.

— Почему? — Федя снова запрокинул назад скуластое лицо.

— Ну кому в городе вместо разрушившихся мещанских и купеческих домов с их каменными воротами да мезонинчиками придет в голову строить точно такие же?.. Отжило свой век — и на снос! А мы восстанавливаем то же самое. И еще в газетах об этом с гордостью сообщаем.

— По одежке протягиваем ножки, — рассмеялся Федя.

Костя взглянул на секретаря райкома: он сейчас выразил его мысли. «Конечно, тут бы не с топориком да с пилой, по старинке, а целый строительный комбинат подключить. Повсеместно дедовские хоромы приходят в ветхость».

Багров понял его взгляд и ответил:

— Да, разрыв большой образовался. Надо подтягивать тылы… А все в доходы упирается, Константин Андреевич. В доходы. Вот есть у нас возможность получать сборные типовые дома. Можно бы ускорить застройку, да председатели не очень-то раскошеливаются. Сколько возьмешь?

Узнав цену, Костя сказал:

— Три.

— Что так мало?

— Нужно закончить строительство машинного парка. Туда все свободные деньги уходят. Осенью купим побольше. Возможно, десяток.

— Дом культуры закладывать не собираешься?

— Подождем.

— Почему?

— Когда новый председатель начинает свою деятельность с Дома культуры, колхозники говорят так: возводит фасад, прикрывает голый зад.

Багров и Федя разом захохотали.

— Клуб у нас и в самом деле неважнецкий, — продолжал Костя, — еще в тридцатые годы построен, но постоит. Изба красна не углами, а пирогами. Главное, чтобы в нем работа велась. Будем в первую очередь сносить те избы, в которых потолки проваливаются. На прошлой неделе у вдовы Марфы Марковны чуть детей не задавило. Хорошо — русская печь спасла, всю тяжесть приняла на себя…

Разговаривая с Костей, Багров отметил про себя, что тот до тонкости знает все, что происходило в колхозе в его отсутствие, и это утвердило Багрова в правильности своего решения.

Машина, обогнав тяжелый молоковоз, на полной скорости свернула с большака на проселочную дорогу — к Журавлеву, и Костя невольно оглянулся.

— Ты что? — спросил его Багров.

Костя ответил не сразу.

Вот тут, на этой повертке, произошла та сцена с Артемом Кузьмичом, которая крепко врезалась ему в память и сейчас еще волновала его. Здесь Артем Кузьмич, остановив машину и перебравшись через канавину, бежал к рубщикам, крича и размахивая руками. Здесь он стоял возле поверженных кряжей, утирал пот, вздыхал. И Костя до сих пор чувствует за собой какую-то вину, словно это он сам подрубил Артема Кузьмича под корень.

— Павел Макарович… вот о чем я хочу с вами посоветоваться. Колхоз наш, как известно, называется «Заря». Много таких названий по России…

Багров недоумевающе смотрел на него.

— В нашем селе с первого дня организации колхоза за его рулем стоял Артем Кузьмич. Весь он тут. И надо, чтоб люди помнили, кто эту зарю зажигал.

— Колхоз имени Артема Полозова?

— Да.

— Надо посоветоваться с колхозниками. Лично я не против. Полозов, действительно, один из тех, кого забывать грешно. Самоотверженный был хозяин. Себя под удар ставил, а колхозное хозяйство — никогда.

— Колхозники нас поддержат.

Машина проскочила через мост, по крутому глинистому подъему — мимо черных бань, покосившейся изгороди — взбежала на угор и остановилась возле правления.

Костя первый вышел из машины и, сделав шаг, осмотрелся вокруг, как бы не веря, что он снова дома, на своей деревенской улице, у старых дуплистых верб. Да и было ли все это — долгая вьюжная зима, болезнь, далекие южноуральские степи?..

Из окна его увидела Руфина Власовна, всплеснула руками, что-то крикнула, и все, кто находился в бухгалтерии, высыпали на крыльцо.

— С приездом, Константин Андреевич!

— А мы-то думали, вы еще не скоро!

— Ждем не дождемся!

Пожимали ему руку.

Был среди встречающих и Гурьян Антипович, но он держался за спинами других, и Костя сам подошел к нему.

— Здравствуйте, Гурьян Антипович.

— С возвращением вас, Константин Андреевич.

Старик гулко кашлянул в мозолистый, темный от металла кулак.

— Как здоровье? Как глаза? Не подводят больше?

— Да я-то что… и ослепну — беда не велика… А вот вы… из-за меня ведь тогда.

— Ну, что старое вспоминать! — и Костя обнял его.

Без фуражки, взъерошенный, на крыльцо выскочил Геннадий Семенович.

— Где? Где? — спрашивал он и натягивал на ходу пиджак, никак не попадая в рукава.

Увидев Костю, подбежал к нему и обнял.

— Наконец-то!.. Приехал? Ну, в самое время! Замещали тебя, как могли! Что, чертушка, будешь еще на морозе до рубашки раздеваться, а?

Когда шум поутих, Багров, стоявший до этого в стороне, выступил вперед и заговорил, пряча улыбку:

— Вот еще одного кандидата в председатели привез. Неужели и этого отвергнете?

— Этого примем! Примем! — раздалось сразу несколько голосов.

— Уламывать не придется?

— Не придется! Нет!..

— Костенька! — послышалось издали, и Костя увидел, как от фермы, одетая в рабочее — холстинковый фартук, латаную телогрейку, — бежала мать. Ноги у нее путались в длинной юбке, скользили по льдистому черепку.

— Да вот он, твой Костенька! Целешенек! — крикнул кто-то с крыльца.

Костя быстро пошел навстречу матери.

* * *

День прошел в сутолоке, в разговорах, собрание затянулось, и домой Костя попал только к полуночи. Сидел на кухне, ужинал, просматривая областную газету, а мать подкладывала блины, яички всмятку, подливала в стакан кипяченое, с пенками, молоко, и ее радовало, что сын ел много, не спеша, как человек, изрядно поработавший и теперь восстанавливающий силы.

— А что же ты? — он пододвинул ей тарелку с блинами.

— Я потом, потом. Успею, — проговорила она, и на глазах у нее выступили слезы.

Они теперь у нее появлялись легко и без видимой причины. Одиночество, немота опустевшего дома настолько угнетали ее, что всякое ласковое слово, малейшее проявление заботы о ней вызывали слезы, и она никак не могла с ними совладать. Нынешняя зима заметно состарила Александру Климовну. В ее суетливости появилось что-то старушечье.

«Да неужто я еще поживу семьей? Неужто порадуюсь, на них глядя?» — думала она сейчас и рассказывала, как месяц назад в село приезжали Миша и Петр, старшие Костины братья, узнали из писем про его болезнь, думали повидать; хочется им вернуться в деревню, и работа в мастерских как раз есть, да жены, Фая и Зинаида, ни в какую, привыкли жить на станции.

Костя слушал молча. Он еще зимой писал братьям, звал их в село и теперь сердился на их бесхарактерность.

Александра Климовна мельком глянула на тот стул, на котором обычно сидела Нина, — сейчас он был отставлен к посуднику, — и спросила:

— А когда же Нина приедет? Ты ее видел?

— Нет… Соскучилась?

— Ты к ней не заезжал?

— Не заезжал.

— Разве?.. — Она смешалась. Ее испугало его нежелание говорить о том, что напрашивалось само собой: ведь Нина должна была вот-вот рожать. Так как же можно было ее не навестить? — Ну… а когда она?..

Он поднял на нее темные, непроницаемые глаза.

— Ты ошиблась.

— Ошиблась? — не поверила мать.

Минуту-две они молча, не отводя глаз, смотрели друг на друга. Наконец Александра Климовна вымолвила:

— Правду ли ты говоришь, Костя?

— Правду…

Он поднялся и ушел к себе в комнату, сел за стол, на котором лежали книги, бумаги — еще с зимы, а мать осталась одна на кухне, притихла.

Костя рассовал книги по полкам. Под толстым томом «Агрохимии» увидел начатое им письмо к Нине и, не зажигая настольную лампу, склонился над ним.

«Пишу тебе ранним утром. Седьмой час. Проснулся в надежде, что непогодь за ночь улеглась, да не тут-то было. Метет и метет. Значит, и сегодня санный поезд в село не пробьется.

Как-то ты там? Что нового? Пиши чаще! В эти дни, когда работа застопорилась и люди сидят по избам, мне особенно тоскливо без тебя. Но не вечно же наша разлука будет продолжаться! Потянет с юга весной — и кончится наконец мое одиночество!..»

На этом строчки письма обрывались.

Он хорошо помнит, что сделал после того, как отложил листок. Проверил в сенях крепления на лыжах. Натянул на себя толстый свитер, поверх его фуфайку, вышел с лыжами в огород — и кинулся сквозь снежные завихрения к реке, а оттуда крутым спуском в лес. За тридцать километров. Как удивились трактористы, когда он, продираясь через чащобу, вышел к ним — заиндевевший, разгоряченный скоростью бега так, что от спины шел пар!..

На кухне слабо позвякивает посуда. Мать, так и не поужинав, убирает со стола. Ее растерянность и тревога ощущаются даже через заборку.

«Если не лечь и не притвориться заснувшим, она придет сюда…»

Он открыл постель и погасил свет.

Звуки на кухне все тише и тише. Вздохнув, мать прошла мимо его изголовья к себе. Скрипнула деревянная кровать. Еще вздох, и вешняя ветреная ночь с дождем всецело завладела его вниманием.

Плескалась под окном вода, стекая широкой канавиной в овраг, где-то совсем рядом, возле уха, тренькал на одной ноте крошечный ручеек-водопад, а старая кособокая черемуха скреблась ветками о раму.

Ночь жила предчувствием чего-то значительного, свершающегося под ее покровом — набухали почки деревьев, отогревались в земле семена, — и он, лежа с открытыми глазами, растворялся в этих шорохах, в этом плеске, как бы с огромной высоты видел ночное село — избы, мельницу на горе, бани, изгороди, овраги и ручьи, закипающие водой; все это было окрашено в спокойные серые тона; и вдруг что-то красное полыхнуло перед глазами, и он услышал:

— Костя, я люблю тебя!.. Костя, выслушай же меня!..

Сердце тугими толчками погнало кровь в голове.

Он приподнялся на локоть. Только теперь Костя понял, как сильно он соскучился по Нине, как она нужна ему. Он упрекал себя, что был к ней недостаточно чуток, что в те дни не взял ее с собой. Конечно, ей было трудно все это время. Не случайно она уехала от отца…

Едва дождавшись рассвета, Костя оделся и вышел во двор.

Замычала корова, услышав его шаги, вскочили с подстилки овечки и потянулись к нему шершавыми губами — не принес ли хлеба, посыпанного крупной солью?

Влажной тропинкой, вдоль черностволых лип и рябин, растущих в огороде, он вышел на крутой берег реки к искривленной ветрами сосенке и долго смотрел на дымящиеся окрестности, на затопленные луга, на дубы, стоящие по колено в зеркально отсвечивающей воде.

Не переставая думать о ней, он шел краем берега и вспоминал в подробностях весь тот путь, каким они тогда, в такое же тихое, ясное утро, приплыли сюда. Как всю ночь провели на верхней палубе парохода, — закрылись зонтом от встречного ветра, обнялись, и им нисколько не хотелось спать.

Жарко трещали рыбацкие костры, распространяя над водой запахи свежей ухи, подпаленных трав. В одном месте пароход проплыл, почти касаясь бортом свесившихся с кручи черемух. На высоком взлобке виднелись шалаши из сена, пасущиеся на лугу лошади. Играла гармошка, и чей-то мужской голос выводил:

С неба камушек свалился

На зеленую траву.

А на камне том написано:

Опять запировал.

Лирический запев частушки-нескладушки никак не соответствовал последним строчкам, произнесенным отрывисто, с лихостью и тотчас же встреченным дружным хохотом.

Шутник сидел на телеге, скрестив ноги и еле-еле шевеля мехами. Тонкий месяц, кочующий над берегом, на короткий миг застрял в высоко взбитых волосах парня. В темноте, на копнах сена, пестрели платья девушек. От покинутого всеми костра, налакомившись остатками еды, к реке спустилась собака и жадно лакала воду.

— Как хорошо… — тихо произнесла Нина. — Я ведь такого еще никогда не видела…

Вода за бортом тихо и сонно плескалась. Над головой, невидимые глазу, слабо попискивали летучие мыши. Пароход, покорный причудам русла, послушно огибал песчаные плесы, спотыкался на перекатах, и город после нескольких часов плавания все еще время от времени показывался мерцающей россыпью раскинутого на берегах кочевья. Рубиново горели огни трамплина, телевизионной башни. Все ярче пылали костры, возле которых рыбаки спасались от наседающего комарья. Чистыми звездочками светились огни бакенов, пыхтящих землечерпалок, работяг-буксиров. И все это дробилось в мелкой ряби воды пурпурными, желтыми, зелеными искорками, бежало навстречу цветастыми самоткущимися дорожками.

— Посмотри, — Нина легонько тронула его за подбородок.

Возле борта стояла девушка-здоровушка с темной от загара шеей, а мимо нее взад-вперед с точностью маятника ходил парень в синем пиджаке с повисшими, как щенячьи уши, лацканами. Девушка не оборачивалась к нему, но всякий раз замирала, когда шаги приближались. Парню, наконец, надоело мотаться, и он тоже встал возле борта, метрах в двух от девушки, сразу же принявшей мечтательную позу.

— Когда-нибудь они будут вспоминать этот пароход так же, как мы Девичку, — сказала, улыбаясь, Нина. — Подойди и скажи им…

— Что?

— Пусть она его любит, а он ее бережет.

Они весело рассмеялись.

И сейчас, вспомнив это — слова-напутствие пассажира из вагона-ресторана, — Костя ощутил в сердце горечь.

«Вот там мы сошли с парохода… Там, у этих коряг, умывались, ловили руками пескарей…»

Ему словно хотелось отыскать ее следы на земле.

Он спустился вниз, к избушке бакенщика.

— Здравствуй, дядя Иван!

— Здорово, коли не шутишь.

Бакенщик, глуховатый, хромой, мастерил на досуге из березовых рогатин вилы.

— Лодку мне надо! На тот берег!

— Лодку?

— Да.

— Ну так бери. А весла на крыше. Зимой новые вытесал.

Костя взял весла и пошел к лодке, к той самой, на которой они тогда плавали. За ним увязалась собака Майка, тощая, в репье — самой приходится добывать еду: хозяин не то чтобы скуп, просто у него не бывает ничего лишнего, себе только-только.

Поставив передние ноги на борт, она несмело помахала некогда красивым лисьим хвостом.

— Что? Тоскливо тебе? — спросил Костя, и Майка задвигалась всем туловищем. — Ну тогда садись, вместе поплывем.

Майка тотчас же заняла свое привычное место на носу. Пересекая течение наискосок, Костя направил лодку к противоположному берегу. Грести было нелегко, и он скоро устал, но не повернул обратно.

Вода — мутная, илистая, — залопотала, заговорила, рассказывая человеку что-то свое; она наскакивала с лету и дробилась миллионами брызг. Плыли мимо кусты, вывороченные с корнями деревья. Река раздвинула плечами тесные берега и все, что похитила, награбила, теперь несла на своей широкой спине в низовья, к морю.

Гортанно крича, пронеслись чайки, закружились над лодкой, и Майкой овладел восторг. Она звонко залаяла на птиц.

— Тише ты! Свалишься.

«А вот и то место, где был остров, на котором мы тогда загорали, развесив одежду на весла… Свободное государство Костя-Нина…»

Он посмотрел влево, вправо — всюду вода и вода, тяжелая, холодная, неприветливая.

Остров исчез, погрузился. Да и будет ли он нынче снова? Течение размоет легкий песок, унесет его, и возникнет остров, где-нибудь ниже, и кто-то другой, счастливый, откроет его, исследит босыми ногами…

Майка, подчиняясь настроению человека, тоже крутила головой — влево, вправо, открыла розовую пасть с белыми чесноковинками зубов и как бы спрашивала: «Что ты потерял?.. Скажи мне, я найду».

Не менее получаса добирался Костя до противоположного берега. Привязал лодку и пошел топким лугом в сторону дубняка, обходя старицы и протоки. Майка носилась вокруг, вынюхивала кротовые норы; она то припадала на лапы и тявкала: «Ну, вылезайте вы! Чего спрятались?», а то, лизнув Косте руку и выразив ему умными карими глазами всю полноту своей преданности, убегала далеко вперед.

«А вот здесь мы встретили ту рыжую девочку-подпаска. Здесь, пропахав землю копытами, замер тот бык…»

Постояв немного в задумчивости и как бы кого-то поджидая, Костя пошел знакомой тропой в глубь леса.

Густой и плотный летом, сейчас он легко просматривался. За стволами дубов и молодой порослью липняка виднелись овраги, озера. Валялись разбитые лодки, остовы-скелеты мелких суденышек. Река из года в год приносила их сюда, здесь они застревали в кустах и прели, гнили. Тропа уже не казалась длинным-предлинным коридором, из которого никуда нельзя было свернуть. Ветви с редкими прошлогодними листьями были черны, и на каждой почке вздрагивали от шагов человека бисеринки дождевых капель.

А вот и та полянка, поросшая мхом ягелем и кукушкиным льном, где они потеряли тогда грачонка. Те же сосны-сестры, растущие из одного корня. Они не изменились. Так же зелены, так же приветливы, и ветер, почти неощутимый внизу, посвистывает в их вершинах все так же волнующе и призывно…

Костя вскинул голову и долго вслушивался в этот знакомый посвист.

* * *

Каждый, кто в то утро входил к нему в кабинет, вносил с собой ощущение солнечности апрельского утра, его умытую дождями улыбку.

Бригадир Целищев сел на подоконник, распахнул створки настежь и смотрел, как мальчишки носятся по лужам, а потом, как ошпаренные, выскакивают на завалинки — обогреть на солнце онемевшие, синие ноги.

— Константин Андреевич, не вы ли нынче на тот берег плавали? — спросил Целищев.

— Я, — ответил Костя. Он только что вернулся с лугов и был рад, что в кабинете много народу.

— То-то мне мой архаровец сказывал… Со спиннингом ходил, так видел… Уж не луга ли осматривать ездили? Вроде бы рановато.

— Вот и рановато, да захотелось.

— На пойме трава, по всем приметам, должна быть добрая. Воды много.

— На воду только и надеемся. А там ивняк да ольха так и лезут изо всех болотин.

— Это так. Лезут, окаянные. Работа предстоит немалая. Но ведь и мелиораторы должны нам помочь.

В кабинет входили бригадиры, заведующие фермами, колхозники. Начинался новый день — новые заботы.

Кладовщик Степан Минеевич, крутолобый, темнолицый мужик, перекинул через порог ногу-деревяшку — своя осталась под Смоленском — и, ни с кем не поздоровавшись, спросил:

— Газеток не было?

— А зачем тебе? На раскур?

— И на раскур, и почитать сначала. Ночью еще одного не запустили?

— На Луну?

— На Луну или на Марс — не мне, кроту земляному, знать. То ученым виднее. Мужики! — повысил он голос и обвел всех сидящих в кабинете — на стульях, на потертом дерматиновом диване — чуть раскосыми серыми глазами. — А что такое апогей и перигей? Растолкуйте мне. Я ведь, вы знаете, закончил только три класса, четвертый коридор, так что в этом самом предмете не успел досконально разобраться. Отсталость свою признаю.

Ему растолковали, кто как мог, а он стоял посреди кабинета и неторопливо свертывал цигарку твердыми, негнущимися пальцами.

— Верно ли они талдычат, Константин Андреевич? — обратился он к Косте, выслушав всех.

— Верно, — Костя улыбнулся. Он уже знал, что Степан Минеевич что-то замыслил и сейчас так повернет разговор, что все грохнут.

— Эге… — раздумчиво и как бы удивляясь, произнес Степан Минеевич, и его правая кустистая бровь приподнялась. — Значит, высшая и низшая точки полета… Понятно… А что, мужики, там, у запускателей ракет, может ли произойти такое? Ракета, положим, еще не готова, не все проволочки к ней подведены, а приезжает уполномоченный Бурмакин и командует: «Запускай!»

Мужики захохотали.

— Пустят его туда! Жди!

— Нужен он там, как заноза в пальце!

— А почему не пустят? Почему? — будто защищал Бурмакина Степан Минеевич.

— Да что же он там понимает? Там, поди, одних только лампочек тыща, если не более, и каждая — к делу!

— А что же он в нашем деле понимает? Однако же его пускают!

— Вот потому у нас и перигей!

— Как, как ты сказал? — Степан Минеевич поднес ухо к Целищеву.

— Перигей, говорю! Только-только подниматься начнем, и опять рылом в землю!

— А разве перигей и перегиб — одно и то же? — с изумлением спрашивал Степан Минеевич. — Городишь бог знает что. Вижу теперь, что ты в тонких науках еще меньше моего разбираешься…

Мужики смеялись. Всем было ясно, что он еще с вечера обкатал новое для него слово, подвел разговор к точке, а сам как бы ни при чем.

Целищев встал с подоконника и подошел к столу.

— Константин Андреевич, а ведь если погода не переменится, так через недельку и сев начинать можно.

— Вот и хорошо. Значит, не надо мешкать. Получайте семена. Накладные уже готовы… Гурьян Антипович!

— А? — приподнялся тот с дивана.

— Направьте на станцию четыре машины за удобрением. Привезите свое и то, что отгружено «Авангарду». Багров вчера сказал — забирайте, так же пропадет. Суперфосфат и селитра нам нужны.

— Сейчас направлю, Константин Андреевич. Да вот беда, с покрышками у нас туго. Того и гляди, разутыми останемся.

— Но ведь Сельхозснаб обещал.

— С той поры на обещалках и ездим.

— Сейчас буду звонить…

Закончив дела в конторе, Костя обошел фермы, строителей, побывал в Кареве, в Шерстнях, — на дальние участки раскисшие дороги не пускали. Когда вернулся в правление, там его поджидали учительница Зоя Викторовна и старшеклассники — Игорь Ануфриев и Аня Швецова.

— Ну, как вы тут без меня? Продолжали работу или надоело? — Костя радостно пожимал им руки.

— Вот, Константин Андреевич… — Зоя Викторовна раскинула на столе похрустывающий лист ватмана, весь расцвеченный красными, зелеными и коричневыми полосами. — Это кислые почвы. Это бедные свободным фосфором. Выполнено, конечно, любительски. Не было сушильных шкафов, реактивов мало. Обследовали только часть земель… Вообще я вам должна сказать, что колхозу необходимо иметь постоянную агрохимлабораторию. Эти сведения уже через год могут устареть.

— Да, да, я об этом думал… — Костя, склонившись над картограммой, внимательно изучал ее. — Ну, спасибо вам! Вооружили!.. А то ведь я походил на командующего без карты. Не смейтесь, — ответил он на улыбки Ани и Игоря. — Я теперь вижу, куда везти калийные удобрения, куда фосфаты. Вот если бы вы всегда так помогали! Союз колхоза и школы, а?

— Говорите, что еще, — баском произнес Игорь.

— Ну а директор ваш, Аркадий Зотыч, не переменил свое мнение относительно школьной производственной бригады?

— Переменил, — ответила Зоя Викторовна. — Пришла директива из области. Собирается прийти к вам для беседы.

— Ах, директива! А без нее никак?.. — Костя посмотрел на учительницу, потом на ребят. — Да вы, я вижу, этому не рады?

— А чему радоваться-то, Константин Андреевич? — бойко, без смущения заговорила Аня. — Было свободное лето — теперь не будет.

— Кто вам такое сказал?

— А что, разве не так?

— А вот и не так! Совсем не так! Да вы садитесь, садитесь поближе. Разговор у меня с вами будет не короткий… — и он сам пододвинул к столу стулья. — Когда я возвращался домой, то заехал в село Ильинское, где школьная производственная бригада существует уже третий год. Познакомился со всем — интересно! Ребята живут лагерем. В палатках. На всем готовом. Разбиты на три смены. Одна смена работает, а две другие отдыхают. Вот ты, Аня, говоришь — «лето свободное». А многие ли уезжают из села на каникулы? Слоняются, не зная, чем себя занять. Да у ильинских ребят отдых куда интереснее! На машинах коллективно ездят в театр, в музеи, уходят на экскурсии по области! В прошлом году побывали даже в Москве на вырученные деньги. И работают не так уж много, четыре-пять часов в сутки, а потом — в лес, на луга, спортом занимаются!

— И что же они выращивают?

— Рожь. Шестьдесят гектаров. Кукурузу, мальву, свеклу, подсолнечник. Председатель там не очень-то дорожил удобрением: «Берите, не жалко!» — а ребята все пустили по назначению, и урожай у них выше колхозного. Ржи намолотили по двадцать три центнера с гектара! Не верите?.. Я и сам не верил, пока приходные квитанции не показали. Да вы соберитесь группой и поезжайте туда! Командирую!

— Константин Андреевич, а технику нам дадут? — спросил Игорь.

— Конечно!

— А не получится так — вспашут нам, посеют, и останется только сорняки выдирать да колоски собирать?

— Все будете делать сами, от начала до конца! Ну, конечно, под руководством агронома. Возможно, я сам возьмусь вам помогать.

— Тогда я согласен! А что? — обратился Игорь к Ане. — Летом все равно в колхозе работаю, так чем в помощниках ходить, на подхвате, я — сам за руль. Трактор и комбайн водить умею.

В окно заглянул Геннадий Семенович. Он был в резиновых сапогах и брезентовой куртке, в руках держал лопату.

Увидев в кабинете Игоря и Аню, крикнул с нарочитой строгостью:

— Вы почему тут? Все уже у реки!

Игорь и Аня выбежали из кабинета. Зоя Викторовна тоже поднялась со стула.

— Зоя Викторовна, — обратился к ней Костя, — хочу узнать, как вы устроены с жильем в нашем селе?

— С жильем?.. Да никак. Снимаю угол у колхозницы.

— Угол?.. Скоро мы построим несколько типовых домов, и в первом же для вас будет комната.

Зоя Викторовна засмеялась.

— Вот уж не думала, что моя помощь колхозу так обернется! А я, оказывается, расчетливая!

— Это мы выгадываем! Ну, еще раз спасибо! — он протянул ей руку, и они попрощались.

— Я тебе помешал — вспугнул ребят? — спросил Геннадий Семенович, когда учительница вышла из кабинета.

— Да нет… ничего… О школьной бригаде толковали.

— А-а… я так и подумал. А мы парк уже строим. Выкорчевываем пеньки. Чуть подсохнет, пустим бульдозеры выравнивать площадки.

— Я мельком видел, когда на ферме был. Место выбрали удачное.

— Пошли, поближе посмотришь.

— Пошли!

Костя глянул на улицу, убедился, что никого поблизости нет — только на другом конце села видны какие-то старухи, — и прямо через окно выскочил из кабинета.

Геннадий громко захохотал, и они вместе направились под угор, где парни и девушки с лопатами, с топорами, смеясь и галдя, выкапывали, выдирали из земли замшелые коряги.

* * *

За несколько дней до начала сева в колхозе побывал Бурмакин. Это был его первый приезд после смерти Артема Кузьмича. Разговаривая с Костей, Бурмакин то и дело пересаживался с места на место, вставал, ходил по кабинету.

— Так, так… Значит, руководим?.. Большая честь для молодого специалиста… Большая честь.

Костя пришел в кабинет из машинного парка, где тракторы выводились из-под навеса, и мысленно был еще там. Обдумывал, правильно ли распределены машины по участкам. От его рук и одежды исходил запах солярки.

Бурмакин достал из портфеля какие-то разлинованные бумаги и перелистывал их.

— Значит, с семенами дело обстоит неплохо?

— Семена есть, — ответил Костя, прислушиваясь к рокоту машин.

— А деньги механизаторам на зарплату?

— Не больше, чем в любом из соседних хозяйств.

— Не больше?.. Все потому, что не научились умно хозяйствовать, — колко заметил Бурмакин.

«Ну научите, если умеете?» — взглядом спросил его Костя.

— Не надо было свиней сдавать в ноябре. Подержали бы еще месяц-два, и сдали бы с большим привесом.

— А получилось бы наоборот, — усмехнулся Костя. Не раз он уже слышал такие советы, в которых все было дельно, кроме одного: в них не учитывались возможности. — Осенью у нас была свекла, картошка, жмых, и мы все это скармливали интенсивно. А если бы растянули на зиму, то…

— Зачем же тогда уменьшаете посев кукурузы? Вот они — недостающие корма!.. Нынче по всей области королева полей шествует победно, а у вас…

— Да, мы площадь под нее займем меньшую, но землю подготовим. Обеспечим надлежащий уход.

— Это что же? Все та же линия? — При очередном переходе с дивана в кресло Бурмакин остановился перед Костей. — Те же излюбленные тормоза?

Не позволяя себе закипать, Костя ответил спокойно:

— Тормозное устройство не отменяется и в космических ракетах… Немало я видел хозяйств, где пренебрегали этим, Их надолго вышибало из колеи.

— Вот что, Журавлев! Вы не Артем Кузьмич, чтобы гнуть по-старому! У вас просто нет должного влияния, авторитета в области!

— А вы считаете, что если я буду гнуть по-вашему, то авторитет у меня появится? — не удержался Костя.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

— Да, я не Артем Кузьмич, — продолжал Костя. — В этом вы правы. Но вот перед вами цифры. С ними-то вы не можете не считаться. Из них видно, что нам приносила кукуруза на больших площадях — доход или убыток.

— Так это же составлено еще при Артеме Кузьмиче! — Бурмакин лишь мельком взглянул на столбцы цифр.

— А разве он имел обыкновение брать их с потолка?

— Журавлев, не забывайтесь!.. — вспылил Бурмакин, но удержал себя и заговорил укоряюще, недоумевая: — Не понимаю… Молодой специалист, выпускник известной на всю страну академии, а держите сторону стариков-домоседов, которые дальше своего угла не бывали и всякое начинание встречают в штыки.

— Не всякое.

Но Бурмакин как бы не расслышал реплику и продолжал тем же тоном:

— А ведь вам, агроному, не надо объяснять, кто такой Гарст, как ведется животноводство, например, в Дании. И вместо того чтобы перенимать лучшее, вы…

Глаза Кости колюче сверкнули. Ему давно уже хотелось ударить этого человека резким словом, ударить за прошлое, за ту боль, которая неистребимо жила в сердце, но он не знал, как это сделать, и вот он сам ставил себя под удар.

— Когда-то здесь один человек говорил примерно то же самое… — Костя отошел от окна, и теперь свет бил прямо в Бурмакина. — Он ничего не знал о Гарсте, не читал заграничных журналов. Война солдатом закинула его в чужедальний край, и пришлось ему побывать в Германии. Плохое он там увидел плохим, хорошее — хорошим. Вернувшись, вот в этой конторе рассказывал мужикам обо всем увиденном, и… того человека не стало.

Бурмакин непонимающе смотрел на Костю.

— Помните этого человека?

— Я?.. Нет.

— Ну конечно. Если бы он был один. Наверно, и в других селах вы выкорчевывали таких — неугодных, инакомыслящих…

— Тогда было другое время… Многие побывали за границей, и кое-кто поддался враждебной нам идеологии…

— Не смейте клеветать на моего отца! — вскричал Костя, и все в нем слилось в один мускул. — Он был коммунист! Он добровольцем ушел на фронт! Еще и раны не зарубцевались, а он уже работал в колхозе!

В кабинете стало тихо-тихо, и было слышно, как на улице, у колодца, о чем-то разговаривают женщины; звякнула цепь, соскальзывая в сруб.

— Если бы не выкорчевывали, то… мы бы уже, наверно, обошли тех, у кого вы теперь призываете перенимать опыт… — с горечью произнес Костя. — Да, я учусь у Артема Кузьмича. Почему вы укоряете меня этим?.. Он мне дорог своим сердечным отношением к делу, и я хотел бы на него походить. А с кого, интересно узнать, берете пример вы?

Бурмакин был уже у дверей, собирался уйти, но последние слова остановили его, и в его глазах проглянуло что-то живое, словно он задумался: а в самом деле, с кого?

— Вы не назовете мне этого человека, — продолжал Костя, — и я скажу вам, почему! Артема Кузьмича нет, но он жив во всем. Походите по избам, поговорите с людьми. А тот, с кого вы «делаете жизнь», состоит из словесной шелухи и потуг что-то значить! И вы можете подражать карьере такого человека, но не его делу!

Живое выражение глаз Бурмакина подернулось ледяной стылостью.

— Журавлев… вы поворачиваете разговор в опасную плоскость. Это что же… долой руководство?

— Нет, это вы поворачиваете его!.. Я хочу дельных советов, — продолжал Костя уже спокойнее. — Я за руководство, и вы не торопитесь уезжать, поживите у нас, вникните во все. Вот недавно здесь был Павел Макарович Багров, он действительно мне помог, и я благодарен ему за это.

Бурмакин вернулся от двери, кинул портфель на стол.

— Ну что у вас? В чем затруднения?

Но они просидели не более часа. Реальность цифр никак не совпадала с тем, что было привезено Бурмакиным, и он сердился, нервничал. Откуда-то был звонок — и он поспешно собрался, уехал в другой колхоз, где без него никак не могли обойтись.

Геннадий, которому Костя передал этот разговор, сказал:

— Тебе председателем, наверно, долго не быть… Бурмакин — человек мстительный.

— А я и не собираюсь удерживаться в председательском кресле ценой развала хозяйства.

— Ну а лучше будет, если в него сядет случайный человек?

— Что же я должен был делать?.. Во всем ему поддакивать?.. Да, клеверища распашем! Да, овес и вику долой! Все — под кукурузу! И земли будут пустовать, зарастать сорняками! Да, огороды обрежем! И люди побегут из колхоза, потому что…

— Я тебя на это не толкаю! — лицо Геннадия покраснело, и весь он ощетинился, как еж. — Сам знаю: чем быстрее такие, как Бурмакин, делают себе карьеру, тем труднее нам.

— В чем же я неправ?

— Ты хотя бы… подипломатичнее. Себе навредишь и колхозу…

— Гена, но мне противно… Совесть моя корчится при мысли, что с человеком, который мной руководит, я должен быть настороже, себе на уме… И это вместо того, чтобы видеть в нем друга, советчика, которому можно во всем довериться? Ну почему так?..

— Я тебе объясню… — губы Геннадия застыли в недоброй улыбке. — Если бы все, кто состоит на должности, думали прежде всего не о чинах да наградах — как выхвалиться побольше, а о том, будет ли, к примеру, у Анны Изместьевой взамен развалившейся избы новая, или когда дети Марфы Марковны пойдут в садик, то такое положение не возникало бы.

— Значит, я прав?

— Прав-то ты прав… Но теперь держись!.. И не бери ты, пожалуйста, всю ответственность на себя, Константин. Чуть что, зови меня, зови правленцев!

— А я только на это и рассчитываю, — улыбнулся Костя.

В доме отца Нину ждали большие перемены. Она вошла в коридор и не сразу узнала свою квартиру. Все в ней было перевернуто, сдвинуто с привычных мест. Грузчики, пыхтя и переругиваясь, тащили вниз — в стоящую у подъезда машину — отцовскую конторку, кресла, кушетку. Какая-то старушка, согнувшись и что-то бормоча себе под нос, собирала в совок мусор. А вперемежку со старой громоздкой мебелью стояли новенькие, пахнущие лаком стулья на тонких ножках, сервант, кровати с поролоновыми матрацами.

— Ниночка! — воскликнула Маргарита Алексеевна. Она вся так и светилась счастьем. — Дима! Ты посмотри, кто к нам приехал! Ниночка! — и она порывисто обняла ее, поцеловала.

Дмитрий Антонович появился из-за книжного шкафа, употевший, раскрасневшийся. Руки у него были в пыли, и он, подойдя к дочери, растерянно и словно виновато улыбаясь, сделал какой-то неопределенный жест, указывая на беспорядок в квартире, хотел что-то сказать, но лишь провел грязной рукой по лбу.

— Дима, — натянуто засмеялась Маргарита Алексеевна и начала вытирать ему лицо полой халата. — Да нагнись же! Ты у меня как ребенок. Все-то за тобой надо смотреть, — говорила она, не переставая улыбаться. Обратилась к Нине: — Ну, в самый разгром ты к нам явилась! Ни раньше ни позже!.. Мама, где ты?

— Иду, иду, — послышалось с лестничной площадки, и в квартире появилась та самая старушка с совком.

— Поздоровайся. Это Нина. Наша Нина.

Старушка закивала головой, несмело протянула руку.

— Видишь, что мы тут учинили! И он еще противился, жалел старую мебель! — Маргарита Алексеевна снова кинула на мужа взгляд, как на капризного, привередливого, но горячо любимого ребенка. — А что в ней хорошего, такой тяжелой? Купили чешский гарнитур! Кресло на мизинчике поднимаю! Прелесть!..

Нина слушала ее молча, как бы раздумывая, куда ступить дальше, куда поставить чемодан и вообще нужно ли было сюда приезжать.

— Ты, наверно, устала, — заговорил Дмитрий Антонович.

— Да, да, конечно, устала! — подхватила Маргарита Алексеевна. — Ниночка, ты располагайся в своей прежней комнате. Чемодан оставь здесь. Мы там уже вымыли и все, что вносим, подвергаем, так сказать, обработке. Мама, оботри, пожалуйста, Нинин чемодан от пыли. А вот тряпка для ног, — и она подала пример, как надо тщательно обтирать ноги, прежде чем войти в ту комнату. — Устраивайся. Спать можешь на диване. Мы его пока сохранили, не хочется отдавать за бесценок. А тебе, мама, придется поспать на раскладушке.

Старушка с готовностью, словно только того и ждала, стала перетаскивать свои вещи с дивана, но Нина остановила ее:

— Не надо. На раскладушку лягу я.

— Уж извини, Ниночка, что вам придется устроиться тут вдвоем. Диме обещают другую квартиру, трехкомнатную, тогда всем хватит места. А не вызвать маму я никак не могла, — и ее голубые глаза полыхнули тайной радостью.

Нина стояла, не чувствуя себя дома. Так бывает на вокзале, когда стоишь и думаешь: садиться или уж подождать поезд на ногах?..

— Да ты проходи, раздевайся!

Дмитрий Антонович принял у старушки из рук чемодан — заблестевший, влажный — и сам внес его в комнату.

Голос грузчика позвал из коридора:

— Ну, что еще выносить, показывайте!

— Ниночка, мы пошли, — заторопилась Маргарита Алексеевна. — Уж извини, так все навалилось сразу. Дима, пойдем. Ты мне там нужен.

Она как бы боялась оставить его наедине с дочерью.

Все вышли.

Оставшись одна, Нина еще раз осмотрела комнату. Странно — совсем чужая. Словно никогда тут и не жила. Прежде ей казалось, что ей вечно дороги будут эти стены, этот подоконник, на котором она любила учить уроки, поставив ноги на трубы отопления… Все чужое, ничто не трогает, даже пианино.

«Вокзал… вокзал…»

— Осторожнее вы! Так и поломать недолго! — слышался голос Маргариты Алексеевны. — Собьете углы — кто починит?

— Да уж стараемся, хозяюшка.

— Дима, пока есть грузчики, давай вытащим твои старые шкафы в коридор.

— Но книги мне нужны в кабинете.

— Возьми самые необходимые на стол.

— Мне они все необходимы.

— Ну тогда будешь выходить в коридор и брать их. Это даже полезно — время от времени вставать во время работы. Ну не можем же мы рядом с новой мебелью держать этих уродов! Вот купим новые шкафы, тогда все поставим по-старому. Ну не упрямься! Право, ты у меня как ребенок! — и поцелуй закрепил ее полную победу.

«Свивают гнездо», — усмехнулась Нина.

Вошла старушка и присела на диван.

— Отдохнули бы вы с дороги, — сказала она Нине.

— Я не устала, спасибо.

— А вот я заморилась… То так, то этак… Сервант на шестое место ставим. Смолоду-то в счастье не пожила, так теперь и не нарадуется, — говорила старушка, и чутко прислушивалась к голосам из-за двери. — Никак, зовут?

— Нет.

— Показалось, значит… У меня в Майкопе домик был свой. Садик… Продала. Приезжай, говорит, с нами поживешь, отдохнешь на старости.

— Вас как зовут?

— Эммой Владимировной.

— Эмма Владимировна, вы прилягте. Там и без вас все сделают.

— Нет, нет. Я успею еще, отдохну. Вот устроимся — тогда. Да и рассердится она. Уж я так рада, так рада за нее! Пусть поживет по-человечески, как следует.

— Мама!

— Иду, иду! — и старушка сползла с дивана, опять засеменила в коридор.

Нина переоделась и пошла в город.

— К обеду не опоздай! — крикнула ей вслед Маргарита Алексеевна.

* * *

Улицы родного города показались Нине чужими. Знакомые, увидев ее, не сразу с ней здоровались, некоторое время словно вспоминали.

Вышла на крутой откос, к пристани, где некогда они с Костей стояли и смеялись, окруженные босоногим воинством с деревянными саблями и пиками.

«Надо дать Косте телеграмму, что я здесь и завтра выеду». Да, завтра!.. Предстоящая встреча и радовала, и пугала ее. Побывав на почтамте, она еще долго бродила по улицам, зашла в кинотеатр, по-дневному полупустой, посмотрела какую-то комедию и тотчас же забыла ее содержание.

Домой вернулась к вечеру, когда в квартире все уже было вымыто, расставлено. Люстры сверкали.

— Что же ты не пришла обедать? — спросила Маргарита Алексеевна. — А мы так ждали.

— Мне не хотелось.

— Тогда садись ужинать. У нас тут что-то вроде новоселья получилось.

На столе пестрели закуски — ветчина, тонко нарезанная краковская колбаса, патиссоны, стояла бутылка сухого вина. Отец суетился — минуты не посидит на месте, — сам шел за хлебом, за вилками, во всем помогал Эмме Владимировне.

Нина глянула на рабочий стол отца, тоже новенький, поблескивающий лаком, увидала свою фотографию, по другую сторону чернильного прибора — Маргариты Алексеевны, а фотография матери исчезла, перекочевала, очевидно, в ящик. И это, конечно, уже навсегда…

Чокнулись и выпили. Больше всех говорила Маргарита Алексеевна. Она была весела, деятельна, и только чуть настороженный взгляд то в сторону Нины, то в сторону мужа выдавал ее внутреннее беспокойство.

— Фу, словно гору своротили! — смеялась она. — Даже не верится. Теперь все-таки не так уж трудно обстановку переменить, все в магазинах появилось. Ну, а одеждой, так все универмаги завалены. А как прежде жили! Мама, ты помнишь, как я в сорок третьем году на танцы в подшитых валенках бегала?.. И ничего! Даже офицеры приглашали. Бывало, купить новое платье — целая проблема!

«Она и в самом деле жила трудно, много перестрадала, — думала Нина. — Почему же меня не радует ее счастье?»

— Ниночка, хоть бы ты повлияла на отца. Представляешь, ему предлагают пост заведующего облздравотделом, а он отказывается!

— Ну зачем мне этот пост? Зачем? — Дмитрий Антонович втыкал вилку в кружок колбасы и никак не мог его поддеть. — Я хирург и занят своим прямым делом!

— А ты согласись на год или на два! По крайней мере, получим квартиру. А то ведь и вокруг пальца могут обвести. Я не считаю, что это такая уж большая жертва…

Слушая этот разговор, в продолжение ужина варьировавшийся не раз, Нина испытывала стыд за отца — куда делась его прежняя неуступчивость, которой было хоть отбавляй! Поднялась из-за стола и ушла к себе. Маргарита Алексеевна тотчас же пришла за ней вслед.

— Нина… а Костя тебе писал? — спросила она.

— Писал…

— Я ведь ему сразу сообщила твой крымский адрес… Ты от нас к нему?

«Не обо мне ты думала, когда сообщала ему адрес, — усмехнулась Нина, не отвечая на вопрос Маргариты Алексеевны. — Просто я здесь стала лишняя, и ты боишься, что я тут застряну».

— Вы что… в ссоре? — продолжала добираться Маргарита Алексеевна. — Тогда ты живи у нас… Только, прошу тебя, не показывай отцу, что тебе тяжело. Он так много перенес за это время. Я думала, кончится инфарктом. Побереги его, это так нам необходимо…

«Обо мне ты, конечно, не думаешь, не видишь, каково мне сейчас…»

— Ниночка… я сейчас скажу тебе то, во что и сама еще не совсем поверила… — Она подошла к ней вплотную. — У меня должен быть ребенок… А ведь мне уже тридцать семь. Но я на все решусь, на все готова, только бы он был! Ты ведь знаешь, как я была одинока и вот теперь… теперь у меня будет настоящая семья.

Словно помутнение произошло в голове Нины. Она крепилась, сдерживая себя, чтобы не закричать, и все-таки крик вырвался:

— Да оставьте вы меня в покое! Слышите! Какое мне дело до ваших детей? Если вам так нужен ребенок, что вы готовы ради него на все, так почему же меня-то!.. Меня!.. — рыдания перехватили ее горло. — Уйдите! — И Нина, не помня себя, швырнула на пол подушку, какие-то книги. Глаза ее потемнели и ничего не видели. — Уйдите! Уйдите!

Она кинулась на диван, уткнулась в подушку, готовая забиться в щель, сжаться в комок, исчезнуть.

Маргарита Алексеевна была поражена этим взрывом. Она никак не ожидала такой реакции на свои слова и перепугалась. Ей показалось, что Нина сейчас бросится на нее. Отступив к двери, она порывисто обняла за шею только что вошедшего на крик Дмитрия Антоновича.

— Зачем ты ей об этом сказала? — спросил он голосом глубоко страдающего человека; подошел к дочери. — Успокойся. Не плачь.

Он положил ладони на ее вздрагивающие, как в ознобе, плечи. На глазах у него тоже выступили слезы.

— Разве я что плохое сказала? Разве я что плохое сказала? — твердила Маргарита Алексеевна.

— Оставьте меня одну! Уйдите! — Нина подняла голову и смотрела на них страшными темными глазами. — Вы все сами… все сами… Так дайте же и я — сама! Сама!.. — голос ее снова поднялся до крика. — Проживу как-нибудь!.. У вас — все!.. Все!.. А я… я…

Она вскочила и побежала. Чуть не сбив с ног в коридоре Эмму Владимировну, рванула на себя дверь и стремительно понеслась вниз по маршам лестницы.

Отец бежал за ней и звал:

— Нина! Нина, вернись!

Она выскочила на улицу. Пересекла полотно дороги, чуть не попав под такси. Не замедляя бега, подбежала к автобусной остановке и, едва распахнулись дверцы только что подошедшего автобуса, первая вскочила в него, не замечая длинный хвост очереди. Лицо ее, напряженное, в слезах, было бледно. Линии губ затвердели.

Дмитрий Антонович сел в тот же автобус.

Пассажиры молча смотрели на них.

На первой же остановке Нина выскочила, и за ней — отец. Он с трудом догонял ее; ему казалось, что она готова кинуться под скаты проносящихся мимо с ревом грузовиков.

Только теперь он понял, как был неправ. Все его усилия обернулись бедой. С горечью он вспомнил слова сестры, предупреждавшей его об этом. С горечью подумал о том положении, в какое попал сам, женившись вторично. Второй брак не принес ему той радости, на которую он рассчитывал. С удивлением он обнаруживал в жене качества, которых прежде не замечал. Неуемную жажду счастья, — в этой неуемности было что-то уродливое. Счастья — для себя! Счастья, которое прежде ей было недоступно…

«Да, в некоторых случаях, — возникла вдруг мысль, — когда за спиной человека остается очень хорошая полоса жизни, лучше, пожалуй, жить памятью о ней, чем начинать новое сомнительное счастье…»

Дмитрий Антонович догнал дочь и усадил ее в сквере на скамейку.

— Ну прости меня, прости за все… — торопливо говорил он, ощущая, как слезы бегут у него по щекам, и она — беспомощная, задохнувшаяся — прижалась к нему, и в эту минуту он снова был для нее самым дорогим человеком — отцом.

Долго они сидели так, не говоря ни слова, затихшие, и оба думали о той, что некогда соединяла их в единое целое — семью, о времени, когда всем им было так хорошо.

На небе высыпали тусклые летние звезды. Все меньше появлялось пешеходов на аллеях.

— Пойдем домой, — позвал наконец Дмитрий Антонович.

— Нет…

— Но как же?

— Иди один.

— Я тебя не оставлю.

Снова сидели и молчали, понимая, что эти минуты — минуты близости — будут последними в их жизни.

— Тебе холодно?

— Нет.

— Но не будем же мы тут сидеть всю ночь…

Она поднялась, и они пошли к дому сумеречными пустынными улицами.

Маргарита Алексеевна встретила их на лестничной площадке: дежурила у окна и увидела, как они идут. Открыв дверь и кутаясь в халат, она быстро что-то говорила Нине — кажется, просила прощения, — и силилась улыбнуться, но в глазах ее, устремленных на Нину, было отчуждение.

«Она ревнует ко мне отца, — поняла Нина. — Она завладела им, и он принадлежит теперь только ей, никому более. Он нужен ей — для себя, для будущего ребенка, для положения в обществе. Она долго была несчастна, и вот теперь хочет взять полной мерой все то, чего у нее прежде не было. Она и умереть ему не даст по той причине, что не все еще взяла от него, что он может дать…»

Она прошла к себе в комнату и увидела, что Эмма Владимировна протягивает ей телеграмму.

— Мне?!

Нина торопливо развернула ее. В телеграмме было написано:

«Грачонок наш нашелся. Встречаю. Костя».

Это было 18 октября 1955 года. На сцене Кировского областного драматического театра впервые шла пьеса Юрия Петухова «На родных берегах». Вместе с другими зрителями спектакль смотрели двести председателей-тридцатитысячников, которых партия послала в отстающие колхозы. Им близок был образ колхозного вожака коммуниста Василия Яранцева, созданный в пьесе. После спектакля состоялось обсуждение. С живой заинтересованностью говорили о пьесе и ее постановке люди, о которых рассказывал молодой драматург.

«Это было мое второе рождение, — писал впоследствии Ю. К. Петухов. — В тот день я родился как литератор…»

К первому своему драматургическому произведению писатель пришел с немалым жизненным опытом. Уроженец деревни Макары Санчурского района Кировской области, Юрий Петухов весной сурового 1942 года закончил девять классов средней школы в поселке Санчурск. Летом того же года восемнадцатилетний юноша добровольцем ушел на фронт. Был тяжело ранен под Сталинградом. После операции и лечения в госпитале снова вернулся в армию.

Демобилизовавшись по окончании войны, Юрий Петухов самостоятельно продолжил учебу, сдал экстерном экзамены за десятый класс. Работал актером и помощником режиссера в Котельничском передвижном, Березниковском городском театрах. Потом был директором заводского клуба, возглавлял Кировский областной Дом народного творчества.

Еще в юности, в школе, начал писать стихи. Писал их и на фронте, и в госпитале. Они публиковались в газетах. Работа Юрия Константиновича в театрах привлекла его внимание к драматургии. А связь с родной деревней, которая никогда не прерывалась, дала материал для пьесы. Работая над ней, он неоднократно выезжал в колхозы области.

Рост Ю. К. Петухова как драматурга был быстрым и уверенным. Уже вторая его пьеса — лирическая комедия «Двадцать свадеб в один год», появившаяся через несколько лет, привлекла к себе самое широкое внимание. Ее поставили около шестидесяти театров страны, в том числе театры Москвы, Ленинграда, Горького, Харькова… Пьеса была напечатана в альманахе «Современная драматургия», переведена на аварский, марийский, татарский, чувашский языки. В 1960 году драматург был принят в члены Союза писателей. Известный чехословацкий театральный деятель Вениамин Миклаш перевел его пьесу на словацкий язык. Она была издана в Братиславе, поставленный по ней спектакль неоднократно передавался там по радио.

Комедия «Двадцать свадеб в один год» посвящена молодежи. Действие в ней происходит в одном из окрепших колхозов. «Работал я над пьесой с увлечением, — писал автор в областной газете «Кировская правда». — Материала было более чем достаточно. И все свежее, сегодняшнее! Бодрый, жизнерадостный тон пьесы мне подсказала жизнь…»

Многообразна тематика произведений, созданных драматургом в последующие годы и также привлекших к себе большое внимание театров и зрителей. По-прежнему близкой остается Ю. Петухову жизнь деревни. В 1972 году на конкурсе Министерства культуры СССР была отмечена премией его пьеса «Вожак», поднимающая проблемы сегодняшней жизни колхозного села. Это пьеса о новых вожаках — молодых специалистах, людях с глубокими знаниями, о сселении маленьких старинных деревень в большие современные поселки. Сельской интеллигенции посвятил писатель пьесу «Синие дожди». Ю. К. Петухову близки люди, которые верны своему призванию, работают творчески. Таковы учителя Полина Метелева, Алла Орешко. Иной, духовно пустой жизнью живет старая учительница Серафима Ивановна, не устоявшая перед трудностями, погрязшая в мелочных, обывательских заботах.

Бой обывателям дает драматург в комедии «Участковый из Чудинова». «С удовольствием знакомишься с веселой и острой комедией Ю. Петухова, — писал в «Советской культуре» театральный критик В. Пименов. — Своеобразный Фигаро — участковый милиционер, недавно назначенный в район, остроумно и сердечно помогает людям преодолевать их недостатки, бороться с нарушениями норм советского общежития». К высокой принципиальности в повседневной жизни, ответственности каждого человека перед теми, кто живет рядом с ним, зовет пьеса «Наши семьи».

Со всей отчетливостью проверяются качества людей в пору испытаний. По-разному проявились они в войну у братьев Карташовых — персонажей романтической драмы «Твой ровесник». Горячий, порывистый Ленька поднимается до самопожертвования во имя Отчизны. Ему стал примером старший брат, прямой и честный Григорий, который служит в армии. А вот у другого брата, расчетливого Саши, ощутимо проявляются обывательские черты. Предателем оказывается трусливый и хитрый Мокей. Но это одиночки, — весь советский народ обнаруживает непреклонную волю к борьбе и победе.

Характеры людей раскрываются и в мирные дни. Очень интересна философская драма «Течет Волга… (К морю-океану)». Выпущенная в 1965 году издательством «Искусство», поставленная многими театрами, она была переведена на украинский и словацкий языки, издана в Братиславе.

«Каждое лето я уплываю по Вятке в низовья, — писал о своей работе над пьесой Ю. К. Петухов. — Знакомые песчаные плесы, знакомые пристани с поэтическими названиями — Медяны, Разбойный Бор — бегут навстречу. Вятка раздвигает лесистые берега, делается шире. Это втекают в нее Великая, Молома, а впереди по курсу — Кама, Волга; и сколько бы раз ты не проделал этот путь, на душе всегда радостно, все внове, и глядишь, не уставая, как пароход обгоняет караваны плотов… Уже давно мне хотелось написать о людях, чья жизнь тесно связана с рекой. Я еще не знал, о чем будет эта пьеса, только видел, как мои герои плывут из малой речки в большую, из большой в еще более раздольную, и по мере их движения будет нарастать масштаб конфликта. Так возникла драма „Течет Волга“».

Идет плот по могучей реке. На нем — пять мужчин, две женщины. «В приятности поплывем», — говорит лоцман Филипп. Но сталкиваются разные характеры, разные взгляды на жизнь. «Каждый хочет жить для себя», — заявляет один из плывущих, смекая, как бы поживиться за счет народного добра. Однако жизнь сильна правдой честных и сильных духом людей. «Речка в речку — так и море полнится, — говорит моторист Игнат. — А если каждый для себя, так это что же — одни лужицы? Закиснешь в тине, душа испарится, сожмется и коркой покроется. Никогда моря не достигнешь…»

Многогранна галерея героев пьес Петухова. Но кто бы ни были они, в каком бы ключе ни решался конфликт — писатель всегда стремится показать, как в труде и борьбе формируются характеры настоящих людей, подлинных борцов за новое.

Это стремление характерно и для прозаических произведений Юрия Петухова, которым он отдает также немало сил. «Не все наблюдения, которые давала мне жизнь, укладывались в драматическую форму, — писал в своей автобиографии Юрий Константинович. — И тогда я обращался к жанрам новеллы, повести».

Первой книгой его прозы был сборник рассказов «Любимая», изданный в Кирове в 1958 году. Критика отмечала недостатки отдельных рассказов, их языка. Но в целом книга была встречена с одобрением.

Уже в следующем году вышла в свет новая книга — «Опаленные». Как и в драматургии, вторая работа писателя свидетельствовала о его уверенном творческом росте. Произведения, вошедшие в сборник, объединяла тема огромных бед, тяжких утрат, которые принесла война. Небольшая повесть, названная «Поэмой о стариках», — это с сердечной теплотой переданная история трудной жизни крестьянина Андрияна Поликарповича и его жены Авдотьи Денисовны. Невозвратимые потери понесла их семья. Погибают на войне сыновья Михаил и Василий. Больным, покалеченным возвращается в родные места Алексей. Но через все трудности и утраты проносят советские люди душевную стойкость и мужество.

В рассказе «Опаленные» перед читателями предстали хорошие, много пережившие люди — Григорий Данилович и Галина Федоровна. Война опалила их души, разрушила их семью: каждый получил в свое время ошибочное известие о гибели другого… Волнующа светлая и трудная встреча этих людей через несколько лет после войны.

Рушится в тяжелое время и другая семья, о которой поведал писатель в рассказе «Пелагея Акимовна». Муж покидает жену и детей… Пелагея, сильная, добрая, не сгибающаяся в горе, одна держит семью. А потом — принимает и больного, осознавшего свою вину Евсея, и чужих детей…

Этот рассказ (под названием «Заблудший») был напечатан в альманахе «Наш современник», вошел в изданный «Советским писателем» сборник лучших рассказов 1960 года. А позднее по сценарию, написанному по просьбе «Мосфильма» Юрием Константиновичем, был снят художественный фильм «Заблудший» («Гнезда») с Николаем Крючковым и Лидией Смирновой в главных ролях.

Фильм с успехом прошел на экранах кино и телевидения, демонстрировался на Пражском и Киевском кинофестивалях.

Произведения, составившие сборник «Опаленные», вошли в 1969 году в новую книгу Ю. К. Петухова — «В одном эшелоне», вышедшую в Волго-Вятском книжном издательстве. А открыла эту книгу новая повесть, давшая название сборнику. Подобно тому, как в пьесе «Течет Волга…» писатель показал группу людей, где столкнулись правда и ложь, подлинная философия нашей жизни и собственническая «житейская философия» обывателя, так и здесь перед читателями предстал небольшой разнородный коллектив. Четверо призванных в армию сопровождают эшелон с боеприпасами, идущий к фронту. Команду возглавляет молодой сержант Николай Жигулев, фронтовик, человек с ясным чувством воинского долга. К нему тянется пожилой колхозник Прокоп Минеевич. А у проворовавшегося в торговле Дан Даныча находится общее с бывшим уголовником Мишкой Прониным — и в эшелоне они стремятся найти себе «теплое местечко». И частнособственническая психология сталкивается с высоким чувством ответственности перед Родиной.

Наиболее значительным из произведений Ю. К. Петухова, связанных с войной, явился его роман «Меж высоких хлебов…», вышедший в Волго-Вятском книжном издательстве в 1973 году. Писатель рисует небольшое село одной из северных областей России. Мирными заботами и делами живет Елшино. Весело празднуют односельчане свадьбу двух хороших людей — Аркадия и Гути. И вдруг, как тяжелый удар, — весть о войне. Круто меняется жизнь. Один за другим уходят на фронт мужчины. Тяжелая ноша ложится на плечи женщин, стариков и детей. В армию уходит и уважаемый всеми Прохор Иванович, более десяти лет руководивший колхозом. Ему суждена гибель в бою… Председателем колхоза становится Капитолина Ярцева, властная, самолюбивая женщина, не считающаяся с мнением людей. Ухудшается колхозное хозяйство. Но люди, одолевая огромные трудности, терпя лишения, не отрывают свою судьбу от судьбы всей страны, стремятся своим трудом помочь воинам. Обаятелен образ Августы Курдюмовой, молодой колхозницы, возглавившей в военную пору бригаду, убедительно переданы ее рост, развитие характера. Гутя чутко относится к людям, и люди тянутся к ней. Не забудется читателями и умудренный жизнью старый кузнец коммунист Савелий Степанович, человек высоких нравственных принципов.

Роман «Меж высоких хлебов…» привлек внимание критики, встретил ее положительную оценку. Жизнь деревни военных лет, читаем мы в статье Феликса Кузнецова «Во глубине России» («Литературное обозрение», 1973, № 12), исследуется в этой книге в живой плоти реалистических характеров, жизненных обстоятельств, конфликтов и противоречий. Как отмечает Ф. Кузнецов, роман «написан человеком, в совершенстве знающим быт, условия жизни своих героев, их образ мышления и их колоритную, наполненную диалектизмами речь». И хотя роман не лишен недостатков («автор пока что не очень умело строит сюжет крупнопланового произведения, нередко мельчит, дробит его»), они не заслоняют «ни самобытных характеров, ни той правды, с которой рассказано в романе о тягостном военном времени». Критик относит книгу Ю. Петухова к тем произведениям, которые «трогают своей суровой и трезвой правдой о жизни деревни тех лет, правдой народных характеров, как они проявили себя в грозный час испытания».

С живым интересом встретили роман «Меж высоких хлебов…» читатели. Мне вспоминаются слова читательницы на одной из многочисленных конференций, посвященных обсуждению книги: «Очень достоверно написано».

Эта оценка верна и для других произведений Петухова.

Большой читательский интерес вызвал и роман «Влюбленные», который впервые был издан в 1966 году, — книга о юношах и девушках шестого десятилетия нашего века, о волновавших их проблемах. Читателям полюбился Костя, молодой агроном, человек цельный и целеустремленный, идущий по жизни ясной, прямой дорогой. Их взволновали чувства Нины, которая проходит сложный путь возмужания, становления характера. Пример каждого из них, как и других героев романа, поучителен. Думается, что и сегодня книга будет близкой читателям, вызовет раздумья о жизни. Ведь вопросы, поставленные писателем, — о поисках верного трудового пути юных, вступающих в самостоятельную жизнь, о призвании и долге перед Родиной, о воспитании молодежи, о любви и верности, о семье и ответственности родителей за своих детей — остаются важными и актуальными и в нашей сегодняшней жизни.

Произведения Ю. К. Петухова волнуют читателей, заставляют размышлять о сложных жизненных проблемах. В каком бы жанре ни работал писатель, для него характерно пристальное внимание к новым чертам советских людей, их труду, их чувствам, стремление глубже раскрыть внутренний мир современников. Его произведения отличаются постановкой актуальных проблем, подлинным знанием жизни, быта героев, самобытными характерами. Творчество Юрия Петухова питает его родная вятская земля. В языке своих книг и пьес писатель добивается простоты, доходчивости, выразительности. В прозе, — в этом виден драматург, — он любит обращаться к диалогу, к речевой характеристике героев.

В июле 1974 года Юрию Константиновичу Петухову исполнилось пятьдесят лет. В пору своей творческой зрелости он, всегда требовательный к себе, в полной мере сохраняет молодость души. Он работает много и неустанно, на его рабочем столе — рукописи нового романа о наших днях, новых пьес.

Впереди — новые встречи с героями его произведений. И верится: эти встречи, как и прежде, оставят глубокий след в сердцах читателей.

Вл. Заболотский