Иосиф Келлер СУРОВЫЕ ДНИ

Роман

Роман

1

Железная дорога на участке Вятка — Пермь была забита товарными составами, санитарными и пассажирскими поездами, платформами с казенным имуществом. Все это двигалось с востока на запад, подолгу задерживаясь на станциях и разъездах.

Начальники эшелонов осаждали кабинеты начальников станций, ловили их на путях, в залах и, размахивая мандатами, ругались, просили, требовали. Но ошалевшие от бессонных ночей железнодорожники были бессильны. Пропускать по одноколейному пути, да еще зимой, такое количество поездов, соблюдая справедливую очередность, невозможно.

Висящие возле кассы расписания поездов покрывались эпической пылью. Сами кассы тоже оказались ненужными. Билетов не продавали: места в вагонах занимали с боя. Кто посильней и ловчей — лезли на полки. Счастливцы, они спали лежа!

Днем в таком вагоне еще ничего. Ночью же приходилось туго. Вагоны не освещались. В кромешной тьме наступали на лежащих. Спотыкались, падали. Нещадно ругались, хотя и понимали, что это не поможет, да и виноватых не было. Все-таки от ругани делалось легче.

Поезд полз, словно издыхавший червь. Схваченные морозом колеса жалобно скрипели. Каждый поворот доставлял им чудовищные страдания. Когда, наконец, показывались станционные постройки, вагоны, судорожно вздрогнув, замирали. Вот он, покой после мучительного пути!

В Москве, при помощи военного коменданта, Сергей устроился на верхней полке. Но в Ярославле ему захотелось хоть немного подышать свежим воздухом. Возвратившись в душный вагон, Сергей увидел — его полка занята! На ней лежал, похрапывая, солидный, благообразный мужчина, заверивший Сергея, что тот может гулять совершенно спокойно:

— На вашу полочку никого не допущу…

Сергей попробовал возмутиться, но ни у кого из пассажиров не нашел поддержки. А один из них философски заметил:

— Сейчас в жизни, как в синематографе: места не нумерованы. Кто понахальнее, тот и занимает…

Первое время частые остановки раздражали Сергея. На исходе третьих суток он с ними примирился. Ему даже начинало казаться, что ехать придется еще долго-долго и неизвестно когда наступит желанный конец.

В вагоне не смолкал шум.

Давно замечено: в поезде люди на редкость общительны и разговорчивы. Само ли движение причина этого? Или просто в вагоне делать нечего? А может, и то, что случайный собеседник больше никогда не встретится и можно откровенно все рассказывать о себе?

Сергей с интересом прислушивался к разноголосице. О чем только не говорили! Но больше всего — о политике.

И сколько в вагоне людей, столько мнений и суждений.

Одни ругают большевиков последними словами, другие — хвалят и защищают. Одним по сердцу то, что они свершают, другим — кажется светопреставлением! Для одних революция — начало жизни, для других — конец. Находились, конечно, и такие, кто пытался оставаться в стороне, не соваться «поперед батьки в пекло».

— А кто мне ногу вернет, что я на Карпатах оставил?! — надсадно кричал простуженный голос.

Сергей не видел говорившего, но представлял горестное лицо этого фронтовика, с такой неистребимой болью искавшего виновников своего несчастья.

— Что царя с помещиками сбросили — ладно. А вот землицу делить — дудки! — степенно гудел чей-то бас.

— Человек существо индивидуальное! Самой природой в нем заложен инстинкт разрушения. А большевики…

— Ну, ты! Очкастый! Большевиков не трожь.

Женщина, сидевшая на мешках в проходе, успокаивала плачущего ребенка:

— Несмышленыш мой. Кушать хочешь? Потерпи, родной. Потерпи. Домой доедем — попьешь молочка.

С верхней полки отозвался веселый тенорок:

— Покуда домой доберешься, мальцу не молочка, а самогона сможешь дать.

Вагон грохнул дружным хохотом.

На фронте Сергей научился терпеливо сносить тяготы окопной жизни. Спать где и как придется, неделями не умываться, подолгу обходиться без горячей пищи. Но и ему стало невмоготу затянувшееся пребывание в душном вагоне. К тому же легкое недомогание, чувствовавшееся в первые дни, постепенно усиливалось. Болела голова, ломило ноги и спину, все чаще и чаще клонило ко сну.

Сергей старался скрыть, что он захворал. Свирепствовал тиф, и можно было не сомневаться, что перепуганные пассажиры немедленно высадят его из вагона.

Приткнувшись к холодной стенке и подняв воротник шинели, Сергей сидел в полузабытьи.

…Пыльная улица и внизу, под горой, у реки, широкой и сверкающей на солнце, — окутанный дымом завод.

Черемуха в палисаднике перед домом, выстроенным еще дедом, пришедшим сюда из демидовского Невьянска.

Крыльцо с шестью скрипучими ступенями. Комната. Кровать, застланная пестрым одеялом. Окно, выходящее в огород. Старые липы. В их прохладной тени хорошо лежать, читая книгу.

Кухня в доме Таганцевых. Нарядная плита, выложенная белыми глянцевитыми плитками. Вкусные запахи и куски пирогов, мяса, рыбы и еще чего-то такого, что таяло, исчезало во рту. У плиты его мать — искусная стряпуха, полновластно хозяйничавшая на этой, казавшейся сказочной, кухне.

…Первое знакомство с Асей, прибежавшей выклянчить горячий пирожок.

Ася!

Книги в красивых переплетах, которые она давала читать. По ночам к нему приходили бесстрашные мушкетеры, Том Кенти в королевских одеждах, благородный рыцарь из Ламанчи, неунывающий Робинзон и неумолимый мститель Монте-Кристо. Чудесные спутники далекого детства! С ними он скакал на диких мустангах, влезал на неприступные скалы, плыл по волнам бушующего моря, защищал угнетенных, спасал прекрасных девушек, которые всегда оказывались удивительно похожими на Асю!

…Ася!

Тоненькая, с длинными черными косами и удивленно раскрытыми большими глазами. Ростислав Леонидович ласково звал Асю Цыганочкой. Когда Сергей уезжал в Петербург поступать в технологический институт, Ася еще училась в гимназии.

Было воскресенье. Сергей зашел к Таганцевым проститься. У них вечером собирались гости, и Варвара Лаврентьевна послала Асю в город купить шоколадных конфет.

Сергей пошел с Асей.

Из поселка в город ездили поездом.

Спускаясь к станции, они услыхали паровозный гудок. Чтобы не опоздать, побежали, весело перескакивая через весенние лужи, и успели заскочить в последний вагон.

Народу в праздничный день ехало много. Полно было и на площадке. Стояли, тесно прижавшись друг к другу. Первым вскочив на высокие ступени, Сергей сильным рывком втащил Асю в вагон. Ее рука так и осталась в его руке.

Сергей был не очень разговорчив. А тут, когда его лица касалось легкое Асино дыхание, а пальцы ощущали теплоту ее ладони, он и совсем стал молчалив, хотя именно сегодня, перед отъездом, Сергею хотелось говорить необыкновенные слова.

В городе, прежде чем отправиться в кондитерскую француза Нажэ, они пошли посмотреть на ледоход От вокзала улица поднималась к бульварчику, с которого летом жители города любовались речными просторами. На бульварчике оставалось еще много нестаявших сугробов. А внизу, на реке, почерневшие льдины, яростно сталкиваясь, налезали одна на другую. И солнце слепило глаза, и в лицо бил шальной апрельский ветер.

Ася! Какая она теперь? Ведь прошло более пяти лет с того дня…

Каждый поворот колес приближал его к долгожданной встрече… Но ждет ли она так же жадно и нетерпеливо, как он? Тревожно забилось сердце, когда он услыхал в ЦК, что его посылают в Пермь, чтобы оттуда пробраться через линию фронта в Екатеринбург. Стыдно признаться: тогда он сперва подумал не о встрече с родителями, а о ней — Асе!

У калитки особняка, любезно предоставленного правителю местным богачом, чернел, словно большой жук, автомобиль. Офицер-шофер стучал замерзшими ногами и ругал полковника Волкова, приказавшего так рано приехать сюда. Но выйти из машины согреться офицер не решался. С минуты на минуту в калитке мог показаться адмирал Колчак.

Столь же нетерпеливо ожидал адмирала еще один человек — Альберт Ричардович Ольшванг.

Он ходил по гостиной, дымя сигарой, бесцеремонно стряхивая пепел на дорогой текинский ковер и не замечая хрустальных пепельниц на столике из карельской березы и на рояле.

Всякий раз, как трюмо отражало его сухопарую фигуру, Ольшванг останавливался, будто впервые видел лицо, заканчивающееся квадратным подбородком, черные стрелки усов, казавшиеся приклеенными к пергаментной коже, и выбритую голову.

Ольшванг ждал уже около часа.

Верховный правитель спал!

Вернувшись в Омск вчера вечером из инспекционной поездки, Колчак еще на вокзале получил от американского генерального консула Гарриса текст речи президента Соединенных Штатов Америки, переданный датским международным телеграфом, проходившим через Сибирь и Урал.

Как и все, что говорил Вудро Вильсон, эта речь больше походила на воскресную проповедь пресвитерианского священника, чем на выступление государственного деятеля.

Колчак красным карандашом дважды подчеркнул в речи президента фразу: «Союзные державы не имеют более намерения придерживаться пассивной тактики по отношению к большевизму; в нем они видят единственного врага, против которого следует ополчиться». В этом открытом вызове Советам Колчак увидел приказ: наступай! Тем более, что из-за океана шло все новое и новое вооружение.

Колчак срочно созвал совет министров и решительно заявил: приспело время активизировать боевые операции против красных! Ждать нельзя!

Когда экстренное совещание закончилось и министры разъехались, Колчак вместе с начальником штаба генералом Лебедевым долго изучал на карте театр будущих военных действий. Целью наступления был захват Волги и выход на юг. Правда, существовал еще вариант генерала Пуля: двигаться через Пермь — Вятку на Котлас, куда одновременно должны наступать войска Архангельского правительства. Однако Колчаку не терпелось объединить под своим началом все военные силы белых. А как раз на юге собрались наиболее известные генералы, командовавшие в недавней войне против Германии армиями и фронтами.

Уезжая ночью домой, Колчак приказал генералу Лебедеву разработать план наступления Сибирской армии на юг.

Да, на юг!

После горячей ванны особенно приятна прохлада накрахмаленных наволочек и простынь… Колчак закрыл глаза. Погружаясь в дрему, видел знакомую штабную карту. Черные кружки больших и малых городов. Толстые и тоненькие нити дорог. Густая паутина рек. Голубые пятна озер и морей. Знакомые очертания Черного моря… Крымский полуостров… Севастополь!

Севастополь… Вернуться в этот город. Вернуться не командующим Черноморским флотом, как тогда, а верховным правителем России. Ее спасителем. Ее надеждой.

Это будет реванш. За незабываемые минуты страха и стыда, пережитые там, лицом к лицу с бунтующей матросней. За бегство, за горечь унижения на службе в Англии и Америке на незаметных должностях, где его держали из милости.

Севастополь!

Карта вдруг закружилась. Сперва медленно. Потом — яркой каруселью, быстрей и быстрей. Кружки и линии слились в одно цветное пятно.

Верховный правитель спал.

Замерзший офицер-шофер не выдержал и выпрыгнул из автомобиля.

Ольшванг перестал ходить по гостиной. Он решительно вошел в соседнюю комнату, где скучали адъютанты.

— Разбудите адмирала!

Адъютанты удивленно уставились на него. Правда, адмирал предупредил: утром приедет господин Ольшванг. Но…

Ротмистр барон Штиглиц, любимец адмирала, переглянулся с капитаном Осекиным и хорунжим Снежковым: будить или нет? Осекин пожал плечами. Снежков отрицательно покачал головой.

— Мне надоело ждать! — резко сказал Ольшванг.

Адъютанты поняли человек, который так говорит, имеет на это право.

Барон Штиглиц пригладил безукоризненный пробор и одернул френч.

— Попробую…

Осторожно приоткрыв дверь в темную спальню, барон прислушался. Тихо. Штиглиц в нерешительности остановился. Фарфоровые часы с пастушками мелодично отзвонили одиннадцать ударов. Им ответили густым, солидным звоном часы в кабинете.

Барон больше не колебался и раздвинул тяжелые шторы. В широкое окно, выходящее на набережную Иртыша, ворвался яркий солнечный свет.

Колчак открыл глаза.

— Ваше превосходительство! Одиннадцать часов.

— О! Я непозволительно долго спал.

Колчак потянулся сильным худощавым телом.

— Вас ожидают.

— Господин Ольшванг? — Колчак быстро поднялся. — Извинитесь и скажите: через полчаса я к его услугам.

Барону показалась странной поспешность, с какой адмирал собирался принять раннего посетителя.

Прошло тридцать минут, и господин Ольшванг сидел в кабинете адмирала, куда было приказано подать завтрак.

Пока вестовой наливал кофе и раскладывал на тарелочки ломтики поджаренного хлеба, ветчину и сыр, хозяин и гость молчали, изучая друг друга. Но как только они остались наедине, Ольшванг заговорил по-английски:

— На всем пути от Владивостока до Омска двигаются на запад эшелоны с иностранными солдатами. Я видел шотландские пледы, синие береты французских стрелков, фетровые шляпы американских парней… Имея таких надежных союзников, можно смело наступать.

— Наступление решено!

Ольшванг внимательно посмотрел на Колчака. Убедившись, что адмирал полон решимости и это не просто красивая фраза, он положил кусок ноздреватого сыра между двумя ломтиками поджаренного хлеба.

— К весне большевизм исчезнет! — уверенно произнес Колчак.

Отпивая маленькими глотками душистый черный кофе, он старался догадаться, зачем пришел Ольшванг, о приезде которого многозначительно сообщил вчера на вокзале Гаррис.

— Прошу. Сибирская закуска. — Колчак подвинул вазочку с зернистой икрой.

Ольшванг не заставил себя упрашивать и ложечкой брал икру прямо из вазочки. Когда она опустела, гость вынул сигару и закурил.

— Значит, наступление решено?

— Оно начнется в ближайшее время.

— На юг или запад?

Колчак никак не ожидал этого поставленного в лоб вопроса. Чашечка с кофе слегка дрогнула в его руке. Он сразу насторожился. Но, помедлив, ответил, изображая предельную искренность:

— Не могу сказать точно…

— Военная тайна? — улыбнулся Ольшванг.

— Нет. Вопрос еще не решен.

Ольшванг притворился, что поверил адмиралу.

— Тем лучше. Я не опоздал…

Теперь перед Колчаком сидел другой человек. Исчезло ласковое добродушие. Прищуренные глаза колючи. Говорит — будто отдает команду.

— Большевики, национализировав уральские заводы, хотели вышибить нас из седла. Но мы сидим крепко… Урал должен быть освобожден в первую очередь.

Колчак с трудом сдержался, чтобы не вспылить. Разговаривает, как с подчиненным! И кто? Инженеришка! Адмирал резко поднялся с кресла. Но Ольшванг, дымя сигарой, остался сидеть, закинув ногу на ногу.

— Решение, которое мне как верховному правителю надлежит принять, прежде всего должно исходить из интересов России.

Адмирал бросил быстрый взгляд на Ольшванга — какое действие произвела патетическая фраза. Но Ольшванг будто и не слышал. Он продолжал спокойно, не обращая никакого внимания на взволнованность адмирала:

— Группа американских банков: «Киддер Пибоди энд компани», «Гаранти трест компани», «Нейшнл сити бэнк оф Нью-Йорк» организуют «Уральский банк». — И, чтобы объяснить, какое это имеет непосредственное отношение к адмиралу, добавил: — Промышленность Урала, отныне связана с этим могущественным финансовым объединением.

Ольшванг встал и подошел к Колчаку.

— Меня уполномочили передать, адмирал: одним из акционеров и членов правления банка являетесь вы… — Ольшванг положил тяжелую руку на золотой адмиральский погон. — Хотя вы человек военный, но поймете, какие доходы принесут акции «Уральского банка», когда ваша доблестная армия очистит Урал от большевиков. А? Этого с нетерпением ждут ваши коллеги в правлении банка… — Голос Ольшванга зазвучал торжественно: — Морган, Рокфеллер и мистер Форд… — Добродушная улыбка вновь появилась на лице Ольшванга. — Не смею больше задерживать, адмирал. Вас ждут государственные дела. Желаю успехов.

— Благодарю. — Колчак крепко пожал руку Ольшвангу. — Где вы остановились?

— В гостинице.

— Вас сейчас отвезут туда. — Колчак хотел нажать кнопку звонка.

— Не беспокойтесь, адмирал. Это недалеко. К тому же скромному служителю фирмы «Сандэрс энд Родерс», коим являюсь я, неудобно ездить в личном автомобиле верховного правителя.

— Как угодно. Всегда к вашим услугам.

— Ловлю вас на слове!

— А именно?

— Когда Сибирская армия возьмет Пермь, фирма «Сандэрс энд Родерс» обратится с просьбой передать в аренду казенный завод. Разумеется, на самых выгодных для вас условиях.

— Обещаю!

Колчак проводил Ольшванга до дверей. Потом заходил по кабинету.

Уральский банк! Член правления. Рядом с Фордом и Рокфеллером. Равный среди некоронованных владык мира. А как же Севастополь? Реванш?

Колчак решительно нажал кнопку звонка. Мгновенно, словно он ожидал возле дверей, появился Штиглиц.

— Машина здесь?

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— В штаб.

Колчак сам занялся подготовкой Пермской операции. Он понимал: удача поднимет его авторитет.

Ежедневно во время докладов председателя совета министров Вологодского Колчак требовал сурово наказывать мошенников, наживающих баснословные барыши на военных поставках.

— Повесьте десяток мерзавцев! Хватит миндальничать! Вчера господин Гаррис возмущался: разворовали половину ботинок и шинелей, присланных из Америки! Каково было это слушать?!

Колчак вплотную подходил к своему премьеру и говорил свистящим шепотом что-нибудь оскорбительное, вроде «тряпки», «слюнтяя» или еще похуже. Вологодский покорно слушал разгневанного адмирала. Вытирая платком крупные капли пота на побагровевшем затылке и теребя пышную бороду, он думал: «Ты, голубчик, не хуже меня знаешь — ежели вешать взяточников, начинать надо с Ваньки Михайлова, нашего министра финансов. На его текущем счету в «Лионском кредите» не одна украденная тысяча!»

Но, подумав такое, тут же ощущал неприятное сердцебиение. И сам не безгрешен! Через его руки прошли договоры на снабжение армии полушубками, существовавшими только на бумаге.

Вологодский смотрел на Колчака по-собачьи преданными глазами и, по старой адвокатской привычке, выспренно говорил:

— Всемерно пресекая преступную деятельность подобных субъектов, мы добились заметного прогресса. Если прикажете, затребую у министра юстиции справку о количестве прослушанных дел и мерах наказания. К сожалению, гражданское судопроизводство лишено юридических прав вешать за подобные преступления. Приходится ограничиваться каторжными работами.

Вологодский, конечно, умалчивал, что еще ни один из крупных аферистов не только не отбывал каторжных работ, но и не садился на скамью подсудимых.

Но самое неприятное начиналось, когда Вологодский знакомил Колчака с секретными рапортами губернских начальников охраны. Сообщая о крестьянских восстаниях, вспыхивающих то в одном, то в другом уезде, они настоятельно требовали подкреплений, не имея возможности собственными силами справиться с бунтовщиками. Первое время, слушая Вологодского, Колчак считал, что опасность партизанского движения преувеличена. Да к тому же в процессе подготовки решающего наступления нельзя ослаблять армию ни на один батальон. Но папка с донесениями день ото дня разбухала. И Колчак, наконец, внял мольбам своего премьера и решил просить союзников взять на себя проведение карательных экспедиций, тем более, что иностранные гарнизоны фактически контролировали всю сибирскую магистраль.

Не хотелось, но ради этого пришлось навестить генерала Жанена.

Колчак всегда был честолюбив. Он ревниво следил за служебной карьерой своих сверстников, болезненно переживая, если кто-то из них раньше получал повышение в чине или очередной орден. Колчак умело скрывал свои чувства за внешней холодностью и сдержанностью. Недаром он слыл человеком английской складки, лишенным сильных страстей. С Жаненом они знакомы еще по Петербургу, где Жанен учился в военной академии. Судьба снова свела их вместе в Омске, куда Жанен приехал главнокомандующим союзными войсками.

Создалось странное положение. Колчак — верховный правитель, осуществлявший, казалось, всю полноту власти на исконно русской земле, на деле зависел от французского генерала! И хотя Жанен держался очень корректно, Колчака раздражало в нем все: и фамильярный тон, и затаившаяся в уголках рта снисходительная улыбочка, и закрученные кольчиком усики, придававшие генералу весьма легкомысленный вид.

Жанен не заставил себя долго упрашивать. А этого Колчак особенно опасался.

— Будем приводить русских мужиков в христианскую веру. — Жанен весело рассмеялся. — Как сказал их дикий предок: земля наша большая, а беспорядка еще больше! — Снова смех. — Не так ли, мой адмирал? Сейчас союзные войска в Сибири — весьма внушительная сила. Сто тысяч солдат! Можете быть спокойны за тыл. Мы наведем порядок!

В первых числах декабря Сибирская армия Гайды — чешского поручика, ставшего в белой армии генералом, — начала наступление.

Почетная задача занятия Перми была доверена командиру Средне-Сибирского корпуса молодому генералу Пепеляеву, чей родной брат был начальником департамента полиции и правой рукой верховного правителя.

Разрабатывая план новой операции, генерал Лебедев определил, что Гайда, в течение одной недели разгромив Третью красную армию, займет Пермь и откроет путь на Москву.

Узнав эти сроки, Ольшванг выехал в Екатеринбург. Отсюда легче установить связь с нужными людьми, находящимися в Перми, и руководить их действиями. А едва пепеляевский корпус вступит в Пермь — незамедлительно переехать туда.

В Екатеринбурге Ольшванг очутился на четвертые сутки.

Он вышел из вокзала на просторную заснеженную площадь. Напротив возвышалось здание мукомольной фабрики, сложенное из красного кирпича и казавшееся неестественно большим в окружении деревянных домиков.

Наняв извозчика, Ольшванг спросил, какая гостиница получше.

— «Полурояль» способнее всего.

— Ну что ж. Вези… в «Полурояль».

Мохнатая лошаденка, посеребренная инеем, бойко помчала санки по широкой прямой улице, ничем не отличавшейся от подобных улиц многих сибирских городов, с такими же частыми вывесками китайских прачечных.

Потом улица пошла круто вверх. Стали появляться солидные особняки. Слева открылась строгая, величественная колоннада дома, поразившего богатством архитектуры и пышностью главного фасада, увенчанного куполом. Это было так неожиданно, что Ольшванг не обратил внимания на одноэтажный особняк, стоящий наискосок, под горой, на углу узенького проулка.

Извозчик в рыжей собачьей дохе с трудом повернулся и показал кнутом на малоприметный дом.

— Ипатьевых дом. Сам-то к япошкам подался. А при красных царь туто квартировал. В подвале его планида и закончилась…

У Ольшванга по спине прошел неприятный холодок. Дом Ипатьевых? Почему это знакомо? Ипатьев? Ипатьев…

Ольшванг отличался великолепно натренированной памятью, хранящей сотни адресов, фамилий, кличек, шифров. Но сейчас хваленая память не могла прийти на помощь. Где же он слышал эту фамилию? Ипатьев?

Ольшванг зажмурился, чтобы сосредоточиться на чем-то неясном, что назойливо вертелось, дразнило, но никак не давало поймать себя… Ипатьев…

Санки, подскочив, остановились. Извозчик удивленно посмотрел на седока.

— Барин! А барин! Проснитесь!

Ольшванг вздрогнул.

— Что?

— Приехали… Вылазь…

В «Пале-Рояле» дежурный, увидев в вестибюле извозчика с чемоданами, сразу закричал:

— Номеров нету!

Ольшванг показал иностранный паспорт. Дежурный придирчиво рассматривал замысловатую печать, потом вздохнул и вернул паспорт обратно, повторив, однако более мягко, ту же фразу.

Ольшванг невозмутимо положил на конторку трехдолларовую бумажку. Дежурный, испугавшись, что бумажка столь же внезапно, как и появилась, исчезнет, привычным движением отправил ее в карман.

— Нияз! Проводи господина в шестнадцатый номер!

Номер оказался над рестораном. Внизу музыканты играли «Гайда, тройка»… Ольшванг не ел с утра и велел коридорному принести карточку-меню.

Американец осмотрел номер. Широкая двуспальная кровать в алькове. Бархатный полог. За шелковой ширмой — мраморный тяжелый умывальник. Фаянсовый таз и такой же кувшин. Между двух окон, выходящих на Главный проспект, письменный стол. Здесь он проживет несколько дней, которые понадобятся генералу Пепеляеву, чтобы занять Пермь.

Неслышно появился коридорный и молча положил перед Ольшвангом ресторанную карту. Ольшванг заказал холодную севрюжку, индейку по-французски и черный кофе с ликером. Однако коридорный не уходил, чего-то выжидая.

— Ты что? Не запомнил?

Коридорный хитро улыбнулся и кивнул на стену соседнего номера!

— Красавица… Княгинь раньше был. Теперь актрыс. Хочешь, скажу? Скучаешь… Придет. Ужинать вместе будешь.

Ольшванг подумал: провести одному вечер в номере и впрямь не очень весело.

— Красавица, говоришь?

— Пальчик оближешь!

— Черт с тобой! Приглашай!

Ночью Ольшванг проснулся от изжоги. Ужасно хотелось пить. Ольшванг зажег лампу. На столе пустые бутылки. Окурки со следами губной помады.

Ольшванг тревожно подумал: не оставит ли неприятные последствия случайная встреча? А с другой стороны, знакомство с этой женщиной оказалось полезным. Она была близка к полковнику принцу Ризе-кули-Мирзе — коменданту города. Ради этого стоило рискнуть.

Он долго засыпал, ворочаясь под пуховым одеялом.

Ипатьев… Ипатьев… Чертова навязчивая фамилия снова мучила его! И вдруг в хаосе сменяющих одна другую мыслей вспышкой молнии мелькнуло то, что так долго не удавалось вспомнить. Конечно — Ипатьевский монастырь! Колыбель династии Романовых!

Ипатьевский монастырь. Отсюда началось более чем трехсотлетнее шествие русских царей и цариц, бесславно закончившееся в подвале Ипатьевского особняка. Какой злой каламбур истории!

…Пребывание Ольшванга в гостинице «Пале-Рояль» затянулось. Уже прошли сроки, торжественно объявленные верховным правителем дипломатическому корпусу и переданные датским телеграфом во все европейские столицы, а победных реляций о взятии Перми не появлялось. Конфуз! Колчак разносил своего начальника штаба генерала Лебедева, грозя понижением в должности; в свою очередь Лебедев требовал от Гайды решительных действий, не то… Гайда понимал, что полетит с поста командующего армией, и гневно обрушивался на Пепеляева: в случае дальнейших неудач не видать ему корпуса, как своих ушей! Пепеляев отводил душу на генерале Редигере, разговаривая с любимцем вдовствующей императрицы так, будто он, барон Редигер, командует не дивизией, а батальоном.

Пока вся эта суматошливая и безрезультатная перебранка проделывала сложный путь от канцелярии верховного правителя в Омске до штаба дивизии Редигера, Ольшванг времени зря не терял.

На патриотическом концерте в оперном театре он познакомился с полковником принцем Ризой-кули-Мирзой. Принц, отчаянный картежник и кутила, пригласил иностранного коммерсанта в свою ложу.

На сцене, у рояля, стояла предельно декольтированная женщина. Это была соседка Ольшванга по номеру в гостинице. Завывая и закатывая подведенные глаза, она читала стихотворение, сочиненное местным поэтом, ходившим в старомодной крылатке и отпустившим баки а ля Пушкин.

Ты слышишь ли звон погребальный?

Разносит он скорбную весть,

Что родины нашей печальной

Хоронят свободу и честь!

Риза-кули-Мирза, смачно похохатывая, рассказывал Ольшвангу непристойные подробности об этой женщине, подобранной им в Харбине, а ныне, благодаря его высокому покровительству, ставшей примадонной местной драматической труппы.

Хохочет, смеется Иуда,

Скликая зверей и ворон;

Они неизвестно откуда

Примчались из разных сторон!

Актриса еще не кончила чтение стихов, а Риза-кули-Мирза, с места в карьер, попросил у Ольшванга взаймы крупную сумму, дав слово гвардейского офицера возвратить ее не позднее завтрашнего дня.

— После концерта крупная игра у заводчика Поклевского-Козел. Убежден: не только отыграюсь, но и обштопаю всех грандиозно! — шептал, дыша коньячным перегаром, полковник.

Ольшванг, притворившись, что поверил, дал деньги. С этого вечера между ними установились самые приятельские отношения. Риза-кули-Мирза был с ним на «ты» и таскал с собой на благотворительные вечера, маскарады, банкеты и феерические кутежи. Ольшванг завел обширный круг знакомств, в том числе и с господином Дикопольским, одним из руководителей уральских эсеров.

Знакомясь с новым человеком, Ольшванг прежде всего старался распознать, нет ли у него каких-либо тайных пороков: пристрастия к женщинам, вину или картам, склонности к широкой жизни не по средствам, ревности или зависти, эгоизма или тщеславия. Эти «крючочки» помогали Ольшвангу ловить очередную жертву.

Уже по первому разговору с Дикопольским Ольшванг понял: этот уездный честолюбец, жаждущий министерского портфеля, пригодится в игре, которую начал представитель фирмы «Сандэрс энд Родерс». А игра обещала стать крупной.

Предложив как-то Дикопольскому запросто поужинать в номере, Ольшванг, после второй распитой бутылки, убедился, что не ошибся: Дикопольский — тот человек. Без особенного труда его можно заставить работать на щедрых хозяев.

Они быстро столковались.

Запасливый пассажир вытащил из мешка свечку и зажег ее.

На потолке вагона заплясали причудливые тени.

Полный мужчина с завязанной щекой, в бекеше с потертым мерлушковым воротником, спавший напротив Сергея, положив голову на столик, проснулся.

— Поехали?

— Нет.

— Все еще стоим? — Он осторожно вынул часы. — Мы приехали на эту станцию в шестом часу. Я нарочно обратил внимание. А теперь… — Он чиркнул спичкой. — Теперь… скоро десять.

Он подышал на замерзшее стекло. Потом толстым пальцем старательно потер образовавшийся кружок и посмотрел в него.

— Ни черта в волнах не видно. У каждой водокачки останавливаемся. Где мы?

— Зуевка это… — подал голос недавно появившийся пассажир.

— Сие мне ничего не говорит. А вам? — обратился человек в бекеше к Сергею.

Но Сергей не успел ответить. Вмешался тот же пассажир, судя по всему знакомый с железнодорожными порядками:

— Отсюдова до Перми положено двенадцать часов ходу. Ну, а этот горемычный поезд когда отправят — одному богу известно.

— Ты, браток, панику не сей.

— В депо ни одного паровоза. Все подчистую забрали для военных эшелонов. На восток гонят. С Колчаком драться. Прет Колчак — не остановить!

В вагоне зашумели.

— Ай-ай-ай!

Человек в бекеше озабоченно покачал головой и, подняв руку к лицу, сделал движение, каким обычно разглаживают усы. Сергей с тех пор, как человек в бекеше появился в вагоне, не раз замечал этот странный жест. Как видно, он раньше носил усы. Потом сбрил. А привычка осталась. Еще Сергей обратил внимание, невольно приглядываясь к соседу, — как только в вагон заходили проверять документы, зубная боль у него усиливалась. Он хватался за щеку. Нервничал. А с чего — непонятно. Искали дезертира, но человека в бекеше по возрасту это уже не касалось. В свою очередь Сергей также заинтересовал человека в бекеше. Тот исподволь присматривался к Сергею, а разговаривая, старался разузнать поподробнее, куда он едет, чем занимается.

— Ай-ай-ай! Этак, пожалуй, до Перми никогда и не доберешься! — пошутил человек в бекеше. Но чувствовалось: такая перспектива ему не улыбалась. — Пойду разузнаю. А вы, молодой человек, — обратился он к Сергею, — покараульте местечко и мешочек вещевой заодно.

Человек в бекеше, проталкиваясь, двинулся к выходу.

Сергей опять задремал.

…В госпитале, устроенном в бывшей женской гимназии, в палате, где лежал раненый Сергей, осталась классная доска. Когда Сергею разрешили вставать и ходить, опираясь на костыль, он мог часами просиживать возле этой доски, набрасывая на ней мелом различные формулы… Он иногда так увлекался, что не слышал, как дежурная сестра входила в палату звать раненых обедать… Вот и сейчас Сергей быстро-быстро писал осыпающимся мелком длинный столбец цифр.

А сестра тормошила его за плечо и почему-то мужским голосом говорила:

— Послушайте… Товарищ!.. Товарищ!!!

Сергей с трудом открыл глаза.

Человек в бекеше торопливо шептал, что вскоре отойдет на Пермь санитарный поезд. Вагоны пустые. Раненых еще нет. Он договорился с санитаром. Согласен пустить. Требует помимо денег две буханки хлеба.

— Деньги у меня есть. А с хлебом плохо. Всего полбуханки. И то черствый. А у вас, заметил случайно, в мешке хлеб. Не возражаете войти в компанию? Я — деньги, вы — буханки? Как? Согласны?

Сергей был готов отдать все, лишь бы поскорей лечь, вытянуть затекшие ноги и заснуть… Заснуть…

— Согласен!

— Тогда торопитесь!

Многие не понимали, почему Таганцев упрямо не хочет переезжать в город, а живет по-прежнему в поселке, неподалеку от завода.

— Неужели вам, Ростислав Леонидович, не надоели заводские гудки, шум и грохот? — удивлялась мадам Соловова. — Пожалейте свои нервы и нервы милейшей Варвары Лаврентьевны!

Но разве объяснишь, что именно то, что действовало на нервы другим, навсегда вошло в повседневный быт Ростислава Леонидовича. Он не представлял жизни без всего этого.

Ростислав Леонидович по давней привычке проснулся в половине шестого. Знакомый заводской гудок возвещал начало первой смены.

По своему служебному положению Таганцев мог приходить на завод к десяти, но Ростислав Леонидович любил работать в домашнем кабинете в ранние утренние часы. Голова удивительно свежая. Ее еще не утомили служебные заботы со всевозможными отчетами, совещаниями, деловыми письмами и обязательными неприятностями, большими и малыми, без которых не обходился ни один день.

Тихо выйдя из спальни, чтобы не разбудить жену, Таганцев, прежде чем пойти умыться, как всегда, задержался возле Асиной комнаты. Постоял. Прислушался. Спит…

В любое время года Ростислав Леонидович обтирался холодной водой. Потом брал чугунные гири и делал гимнастику. Поэтому, несмотря на свои пятьдесят лет, он быстро и легко двигался, был неутомимым ходоком и не расплылся, как, например, главный инженер Викентий Львович. Тому только перевалило за сорок, а пыхтит, поднимаясь на третий этаж.

Быстро позавтракав, Ростислав Леонидович засел за чертежи нового проекта.

Имея многолетний опыт, казалось, что волноваться? Это позволительно новичку, а не ему, инженеру Таганцеву. А он волнуется! Да, да. Волнуется. До сих пор не научился завидному спокойствию многих своих коллег. Каждый раз, когда он приступает к повой работе, кажется: ничего путного не получится. Все не клеится. Главная нить ускользает, и никак ее не поймаешь. Но обо всех мучениях, колебаниях, потерянных и вновь обретенных надеждах знали только жена и дочь.

Вот и сейчас два года поисков и сомнений остались позади. Можно, наконец, приступить к изготовлению опытной модели. Но вновь и вновь придирчиво, как бы посторонним глазом, проверяет Ростислав Леонидович чертежи. Нет ли какого просчета?

В кабинет заглянула Ася.

— Папа! Девять часов! Все еще отыскиваешь ошибки?

— Последний раз!

Ася засмеялась.

— Клянись.

— Клянусь!

Из дома они вышли вместе. Рядом с Ростиславом Леонидовичем, одетым в широкую меховую доху и бобровую шапку, Ася казалась еще меньше. Когда узнавали, что Ася дочь Таганцева, — не верили. Так мало она на него походила. Зато даже незнакомые люди, если видели Асю и Варвару Лаврентьевну, сразу догадывались: это мать и дочь.

Все — смуглое лицо с большими серыми глазами, вьющиеся волосы, манера разговаривать, даже тембр голоса — повторяло, как точный слепок, Варвару Лаврентьевну такой, какой Таганцев знал ее, будучи еще студентом. Но характер у Аси был таганцевский! И это с лихвой вознаграждало Ростислава Леонидовича за чувство досадного недоумения, которое он всегда испытывал, стараясь отыскать во внешнем облике Аси хоть какую-нибудь свою черточку.

— Папа, нужен твой совет.

Таганцев хотел пошутить, но у Аси так озабоченно сдвинуты брови и две морщинки (опять как у Варвары Лаврентьевны!) так глубоко прочертили лоб, что он сдержался.

— Слушаю. — И замедлил шаг.

— У нас в больнице полнейшая междоусобица. Особенно все усложнилось последнее время. Вчера дело кончилось чуть ли не дракой. Большевистски настроенные служащие требуют бойкотировать профессора Чупилова. За его реакционные взгляды. Ну, а другие возражают. С пеной у рта. Как ты посоветуешь — бойкотировать Чупилова или нет?

Таганцев остановился.

— М-да… Дилемма сложная. А этот… Чупилов хороший профессор?

— О! Прекрасный хирург. Но человек… Действительно дрянной. На последнем зачете студентам-евреям, хотя они прекрасно отвечали, выставил плохие оценки. С этого, собственно, все и началось. А теперь профессор перестал скрывать свои реакционные убеждения.

Ася ждала от отца совета. Таганцев ответил не сразу.

— Больница — не Государственная дума или Учредительное собрание. В ней лечат, а не играют в политику. Самое важное, Цыганочка, стать знающим врачом и приносить людям пользу, а не числиться эсером или… как их… большевиком. Вспомни, что получилось с Сергеем Пылаевым? Способнейший юноша! А его в начале войны исключили из института. За политику.

— Значит, не бойкотировать?

— Безусловно!

Морщинки на лбу Аси стали резче. Таганцев понял: она еще колеблется. Но, убежденный в своей правоте, Ростислав Леонидович счел нужным, хотя он явно опаздывал и место для серьезного разговора было весьма неподходящим — с реки дул колючий холодный ветер, сказать Асе еще несколько слов.

— Революцией занимаются неудачники или озлобленные люди. Главная же цель человека — принести максимум пользы своею деятельностью. Да, да. Деятельностью! Я никогда не произносил никаких красивых речей. Не выступал на митингах. Но с чистой совестью скажу: послужил русскому народу верой и правдой. И принес кой-какую пользу. Точно так же поступай и ты. Трудись честно и добросовестно на избранном поприще и тем самым, поверь, сделаешь больше, чем все вместе взятые говоруны! А теперь — решай сама…

Таганцев поцеловал Асю и быстро зашагал к управлению завода. Ася смотрела вслед удалявшемуся отцу и думала: а если бы за таким же советом она обратилась к Сергею? Как бы он ей ответил?

Днем санитарный поезд подошел к пермскому вокзалу.

Санитар долго, по очереди, тормошил своих двух пассажиров, которые, как только отъехали от Зуевки, легли и крепко заснули.

Первым проснулся Сергей.

Подвешенные койки. Стены выкрашены белой масляной краской. Острый запах карболки, одинаковый во всех госпиталях. Первая мысль: его опять везут раненого с фронта. Сколько времени воевал — и ничего. Выходил цел из самых серьезных переделок. А тут и боя настоящего не было. Пошли в разведку под Ростовом. Напоролись на белых. Пуля попала в ногу. Хорошо — кость осталась цела…

Лежал, не раскрывая глаз, и думал: значит, все, что было в Москве в ЦК, душный вагон и странный человек в бекеше — только сон? Или все еще продолжается бред? Но человек в бекеше лежал на соседней койке и разминал затекшие руки.

— Здорово задали храповицкого!

И, сняв со щеки повязку, засунул ее в карман. Заметив удивленный взгляд Сергея, засмеялся:

— Поспал по-человечески, и зуб перестал болеть… Намучился с ним. Ну, а вы как себя чувствуете? Лучше?

— Кажется, да.

Поблагодарив санитара, они вышли на перрон.

— Теперь куда? — спросил человек в бекеше. — Если в город, нам по пути.

— Нет, мне в рабочий поселок.

— Ну, тогда, как говорится, не поминайте лихом. Спасибо за компанию.

2

Завод получил срочный заказ штаба Третьей армии — отремонтировать орудия для фронта.

Первые дни поработали хорошо. Но потом произошло неожиданное осложнение. Никита Черноусов, сменный мастер, послал новичка-рабочего в заводоуправление подписать требование. Тот ушел и вернулся только через час. Черноусов сердито заметил, что из-за него вся работа задержалась. Рабочий огрызнулся:

— С голодухи не набегаешься!

— А мы, по-твоему, булки французские лопаем? — спросил новичка старый рабочий Ляхин по прозвищу Пташка Певчая.

— Я чужим животам не учетчик, — мрачно ответил новичок.

На этом, может, все и кончилось бы, но масла в огонь подлил Пятишин.

— На хозяйственного мужика плюнули. А мужик — Расея! Без мужика далеко не уйдешь. Мы, что ли, сеять будем? — сказал он громко, чтобы и остальные слышали.

Раздались голоса:

— Хлеб — дело мужичье…

— А наше дело — рабочее!

— Верно!

— Во-во! — обрадовался Пятишин, увидев, что нашлись единомышленники. — А мужик не сеет! Не хочет! Мол, погляжу, как без хлебушка обойдетесь!

Теперь Пятишина слушал весь цех. А он, разойдясь, заговорил, как на митинге:

— Мы что? Ничего! Попривыкли! — Голос у него жалобно задрожал. — А детишки как?! Их мировой революцией не накормишь! Дите кушать хочет!

Вокруг одобрительно зашумели. Черноусов, возмущенный словами Пятишина, хотел ответить, но его опередил Ляхин.

— Эким ты, Пятишин, жалостливым стал. Бабу свою с малыми детьми бросил. К любовнице ушел — Анке-рыжей. По вывеске, — Ляхин показал на круглое, упитанное лицо Пятишина, — видать: харч у нее подходящий!

Многие засмеялись.

— Ты-то сыт, а мальчишки твои на улице милостыньку просят, — добавил Ляхин.

— Сам им подавал, — подтвердил Пискунов.

Теперь Ляхин обращался ко всем:

— Своих не замечает, а по чужим слезу крокодилью пускает. Шкура!

Жирное лицо Пятишина побагровело.

— Ты димагогию брось! Тебя, Пташку Певчую, каждая собака в поселке по брехне знает!

Ляхин улыбнулся.

— Собачьи дела по твоей части! Не зря народ тебя величает сукиным сыном.

— Меня? Пострадавшего за свободу?

И Пятишин подскочил к сухонькому Ляхину. Тот строго посмотрел на него поверх стареньких в оловянной оправе очков.

— Не бреши! Знаем, за что в тюрьме держали.

— Что?! Да я тебе… — Пятишин сжал тяжелые кулаки и полез в драку.

Но Никита Черноусов шагнул вперед и прикрыл тщедушного Ляхина.

— Ну-ну! Полегче.

Едва Черноусову удалось наладить прерванную работу, как вбежал мастер Шумков.

— Ребята! Инструментальный и ремонтный стали! Айда на митинг! Хлеба требовать!

— Хлеба!

Когда Никита Черноусов и Ляхин пришли в инструментальный цех, обстановка там уже накалилась. Счетовод Сенцов — председатель заводского комитета — с трудом устанавливал порядок. Первым выступил рабочий по фамилии Клеменс. Он потребовал увеличить хлебный паек.

— Пущай комиссары меньше жрут! А каждому рабочему должны выдать по пятьдесят фунтов хлеба и разрешить свободный провоз муки!

— Верно! Верно! — особенно одобрительно зашумели новички, недавно пришедшие из деревни.

Черноусов пытался напомнить рабочим о том, что они и так получают паек больше, чем другие горожане. Клеменс и его дружки, подняв свист и крики, стащили Черноусова с помоста. Заранее подготовленные Клеменсом молодцы один за другим влезали на помост и орали, надрывая глотки:

— Требуем немедленно снять с комиссаров кожаные куртки! Обувь для детишек из них пошить! — кричал один.

— Хватит комиссарам на лихачах кататься! — истошно вопил другой.

— Давай свободу слова и собраний! — размахивая кулаками, требовал третий.

— Отменяй заградительные отряды! — истерически визжала растрепанная баба.

Улучив удобную минуту, Клеменс вскочил на помост и, покрывая шум, закричал:

— Товарищи! Пока не удовлетворят наши требования — работать не будем!

Сергею пришлось долго ждать пригородного поезда. Эти минуты, после утомительной дороги от Москвы до родного города, были особенно тягостны. Он то и дело смотрел на круглые часы, висевшие над входом в вокзал. Черные стрелки двигались непозволительно медленно, словно спотыкаясь на каждой черточке и застывая возле каждой цифры. Свинцом наливались ноги, и тупо болел затылок.

Но вот подали состав. Сергей не вошел в вагон, а остался на площадке. Он не замечал ни холода, ни колющих лицо снежинок. Навстречу двигались, проплывая мимо, знакомые здания. Вот и колокольня собора, белого и величественного. На солнце блестит золото купола.

Наконец, показался завод. И не было сейчас для Сергея ничего красивее этих старых стен, черных от оседающей на них годами копоти. Неожиданно Сергею припомнились строки, выученные еще в гимназии: «И дым отечества нам сладок и приятен».

Когда справа открылась панорама поселка с деревянными домиками, то круто спускавшимися в широкие овраги, то карабкавшимися по крутым подъемам, Сергей стал жадно искать среди них: а где же родительский дом?

Деревянный дом Пылаевых стоял на каменном фундаменте. В полуподвале, разделенном перегородкой, одна половина, с русской печью, считалась кухней, другая — столовой. Десять крутых деревянных ступеней вели через «западню» — люк с откидной крышкой — в верхние две комнаты. Меньшая из них — Сергея. И хотя скоро пять лет, как он уехал, в комнате все как было при нем.

Варвара, тщательно вытирая пыль на этажерке с книгами, услыхала, как скрипнули в соседней комнате половицы. Невольно замерло сердце. Показалось: сейчас войдет Сергей! Варвара повернулась. В дверях, придерживаясь за косяк, стоял Прохор.

— Зачем встал? Зачем оделся?

— Значит, надо.

— Куда собрался?

— На завод.

Прохор сделал несколько шагов к западне, но Варвара опередила его и, спустившись вниз, схватила с вешалки теплое полупальто, шапку и забросила их на полати. Прохор, прихрамывая, спустился. Варвара как ни в чем не бывало стояла возле окошечка. Прохор увидел, что вешалка пуста, и попытался сам найти спрятанные вещи. Потом подошел к Варваре и обнял ее.

— Варварушка! Только узнаю, как дела на заводе, и обратно.

— Забыл, что Асенька вчера наказала?

Прохор засмеялся.

— Ей, как врачу, положено всякими бедами пугать. Ну, Варюша?

Варвара не отвечала.

— Не дашь? Ладно! Я и так пойду.

И повернул свободной рукой ключ. Варвара схватила Прохора. Силой потянула от двери.

Куда Варваре против мужа? Разве удержишь? Но только Прохор освободился резким рывком, как сразу, крякнув, обмяк. И если бы не Варвара, еще сильнее прижавшая к себе Прохора, опустился бы прямо на пол, так снова резанула проклятая поясница.

А начала она болеть четыре дня назад. Прохор проснулся в середине ночи от сверлящей боли. Подумал: повернулся не так, сейчас пройдет. Но боль не утихала… Сквозняком, верно, прохватило или разгоряченный вышел из цеха на мороз — вот и свернуло.

Прохор лежал на спине, с открытыми глазами. Рядом спала Варвара. Разбудить ее? Но потом решил: авось, обойдется. Пусть спит. А боль не отпускала. Прохор кряхтел и порой чувствовал обиду: он мучается, а Варвара ничего не слышит, продолжая спокойно посапывать.

Ночь казалась бесконечной. Только под утро немного полегчало.

Прохор попытался лечь на бок. Сделал движение и, не выдержав, застонал.

— Прохор?! — встревоженно спросила Варвара. — Приснилось что?

— Спи. Спи. Ниче… — Но тут же опять застонал. Железные когти вцепились в ногу и рвали на куски.

Сегодня с утра дело как будто пошло на поправку. И Прохор решил непременно, хоть ненадолго, заглянуть на завод. История с забастовкой не на шутку встревожила Прохора. Он чувствовал, что вина в значительной мере лежит на нем. Можно ли после всего этого спокойно отсиживаться дома?

— Варюша! Хочешь быть настоящим другом? Проводи на завод!

— Не на завод, а в кровать тебя провожу!

Как раз в это время дверь раскрылась. И с улицы сперва вошел Никита Черноусов, а за ним какой-то незнакомый человек. Они остановились, удивленно глядя на застывших в тесных объятиях посреди комнаты Пылаевых.

Неловкое молчание нарушил Черноусов.

— Решили больного проведать. А больной-то ишь каким соколом!

Сконфуженный Прохор сел на табуретку. Варвара не выдержала и пожаловалась:

— Своевольничает. На завод собрался, раздетым. Ему в тепле лежать велено. Одна надсада с ним.

— Что же вы, товарищ Пылаев, установленный режим нарушаете? — улыбаясь, сказал незнакомый человек.

Только теперь Прохор и Варвара обратили на него внимание. Он улыбался тепло и дружески, как давний хороший знакомый, а глаза его ласково поблескивали.

— По праздникам ребята из литейного к дому Тимофея Ивановича Пестова ходили. Играли на гармони. Песни пели. Чего не делали, чтобы дочка его, Варвара, из оконца выглянула.

Варвара и Прохор удивленно переглянулись: откуда ему все известно? А тот, улыбаясь, продолжал:

— Только зря старались. Выбрала Варвара Тимофеевна не нашего брата-литейщика, а Прошу Пылаева из инструментального цеха.

Варвара, пытливо всматриваясь в незнакомое лицо, старалась угадать: кто же из ее давних ухажоров стоит перед ней?

— Не припомнить личность вашу…

— И не мудрено. Парней было много. Общих собраний не проводили. Друг дружку знали плохо. Гуляли ватажками. А тут еще меня вскорости по делу Пузырева в Сибирь укатали.

Варвара протянула руку.

— Смешно в жизни получается, — сказала она. — Через сколько лет познакомились.

— Моя фамилия Бормотов.

— Пошли, товарищи, наверх.

Прохор хотел подняться, но не смог.

— Поговорить можно и здесь, — сказал Бормотов.

Прохор многозначительно посмотрел на Варвару. Она подошла к двери, заперла ее на ключ и ушла наверх. Бормотов взял табуретку и сел рядом с Прохором.

— Забастовка дело рук контры. Мелкую рыбешку поймали, а до китов еще не добрались. Вчера нашли в поселке тайный склад оружия. Организовал его бывший горный начальник Темников с помощью брата-офицера… Нужно на заводе наладить внутреннюю охрану. Следить за каждым подозрительным типом. Проверять машины. Особенно — паровой молот. Без него завод не завод. Ясно?

— Ясно…

Сильный стук в дверь заставил насторожиться. Стук повторился. Сверху быстро спустилась Варвара.

— Кто там? — закричал Прохор.

— Я… Проша… — донесся знакомый голос Пташки Певчей.

Пылаев вопросительно посмотрел на Бормотова: открывать?

— Это Ляхин, — сказал Черноусов.

— Алексеич!

Бормотов так произнес это имя, что Варвара сама догадалась: дверь открывать можно.

— Беда! Завод хотят вывозить! — еще с порога закричал Ляхин.

Прохор рванулся с табуретки, но Бормотов остановил его, и он сел обратно.

— Кто сказал? — глухо спросил Прохор.

— Говорят, в конторе бумажка получена… Все главные машины в ящики и — по вагонам! А завод наш в землю врос. Не оторвешь. На колеса не поставишь.

Варвара не выдержала:

— Неужто так плохо?

— Плохо, Варварушка! — быстро заговорил Ляхин, словно боясь, что ему не дадут договорить до конца. — Силища-то какая прет! У них — золото, оружия вдосталь. А у нас? Пуговицы, прости господи, нету к штанам пришить. Гвоздей не найти. На заводе угля не хватает…

И, захлебнувшись, замолк.

Нарушил молчание Бормотов:

— Картину ты, Алексеич, нарисовал в общем правильную. Но краски наложил уж больно мрачные. По-твоему, выходит — конец Советской власти пришел? Так, что ли?

Ляхин молчал.

— Насчет завода проверить надо. Не провокация ли это. Но, может, и правда. Дела на фронте, чего скрывать, неважные. Все может случиться…

В дверь снова постучали. Варвара, находясь под впечатлением услышанного, машинально, не спросив, можно или нельзя открывать, повернула ключ.

Дверь раскрылась — и на пороге появилась фигура в солдатской шинели, запорошенной снегом.

— Чего, товарищ, надо? — спросил Прохор некстати появившегося человека.

А тот, закрыв за собой дверь, повернулся и снял старую солдатскую папаху.

— Не узнал, отец?!

— Сережа! Сереженька! — вскрикнула Варвара и, плача, припала к колючему шинельному сукну. — Сыночек… Родной… Наконец-то.

— Серега! — Прохор поднялся и широко раскрыл руки.

— Здравствуй, отец.

Они крепко, по-мужски, обнялись.

— Здравствуйте, товарищи.

А Варвара смотрела и все не верила. Сколько времени вестей не подавал. Чего только не передумала за эти годы! Сколько седых волосков от дум материнских проросло! И вот он, рядом. Сын! Жадно всматриваясь в черты изменившегося лица, знакомого и в то же время какого-то нового, Варвара встревожилась: похудел как! И румянец лихорадочный, нехороший… Его кормить и кормить надо, а чем? Сами впроголодь сидим. Варвара, не скрывая радостных слез, то, как бы невзначай, касалась сыновьей огрубевшей руки, то расправляла складочки на выгоревшей гимнастерке, то откидывала непослушную каштановую прядь Сережиных волос…

Пока Варвара помогала Сергею снять вещевой мешок, Ляхин думал: неужто Сергей не признал его?..

Сергей шагнул к нему:

— Алексеич!

— Нагнись! Нагнись! Я тебя расцелую… А то придется скамеечку подставить!

Сергей низко нагнулся. Ляхин, прослезившись, громко чмокнул его в щеку и, оглядев, обратился к Прохору, который, сохраняя сдержанный, даже суровый вид, нет-нет да и поглядывал на сына гордо и нежно.

— Весь в тебя, Прохор! Точь-в-точь каким ты в цех наш впервые пришел… Варварушка! Помнишь, как вашу свадьбу играли? Дым коромыслом. Душа нараспашку. Вся округа знала: Пылаевы гуляют.

И запел неожиданным для маленького роста густым баритоном:

Пойдем спляшем, пойдем раздокажем,

Постороннему народу выходку покажем!

Как только Сергей Покинул санитарный поезд, словно неведомая сила завела в нем таинственную пружинку. Натянутая до предела, она помогала ему преодолеть противную слабость, звон в ушах, подступающую к горлу тошноту.

Но едва Сергей очутился под родительской кровлей — свернутая в колечко тугая пружинка распрямилась. Завод кончился! Сергей сразу ослаб. Тело покрылось липкой холодной испариной. Закружилась голова.

Варвара, заметив, как он неожиданно побледнел, испуганно вскрикнула:

— Сереженька!

Сергей, уже никого не видя, все же успел сказать:

— Не говорите… что я… здесь…

Что было дальше, он не помнил.

Все, конечно, хорошо слышали, что сказал Сергей, теряя сознание. Правда, причина конспирации осталась неизвестна, но, очевидно, была основательной. А как быть с врачом? Решили позвать Асю.

Варвара пошла в больницу.

Выйдя в вестибюль и увидя Варвару, Ася решила: Прохору Константиновичу хуже — и поэтому прежде всего спросила, как он себя чувствует. Когда Варвара сказала, что, слава богу, получше, — Ася удивилась: зачем же она вызвала ее с дежурства, раз нет ничего серьезного? Варвара шепотом объяснила: в доме у них появился еще больной. Чувствует он себя очень плохо. Но никому другому сказать об этом больном Варвара не может.

Асе вся эта таинственность показалась бы смешной, если бы не заплаканные глаза Варвары и весь ее до крайности встревоженный вид.

— Хорошо. Я приду… И не бойся, тетя Варя, буду нема, как могила!

Ася пришла к Пылаевым поздно вечером.

Варвара поднялась с ней наверх. Там в своей комнате лежал Сергей. В забытьи он бредил. Но понять смысл невнятного бормотанья было невозможно.

Хотя в дороге Сергей оброс бородой, а болезнь изменила черты лица, — Ася сразу узнала: он!

Все эти годы Ася верила в неизбежность встречи с Сергеем и даже иногда мысленно представляла, как все это может быть. Но что первая встреча произойдет вот так — ей ни разу не приходило в голову. Она врач, а Сергей ее пациент!

И было странно, что Сергей не обрадовался, не протянул ей дружески руку, не улыбнулся, ни разу не взглянул на нее, не заговорил, когда, приложив ухо к пышущему жаром телу, она напряженно вслушивалась в суматошное биение его сердца.

— Асенька! Не испанка ли это?! — тревожно спросила Варвара.

— Не думаю… — желая успокоить ее, сказала Ася, хотя сама в этом еще не была уверена.

— Господи! — Варвара заплакала.

Прибрежная часть города гориста и неровна. Улицы то опускаются вниз к реке, где вдоль берега вытянулись склады и проходит железнодорожная линия, то круто поднимаются к площади с собором, стройная колокольня которого видна почти отовсюду.

Рядом с собором каменный дом с окнами, закрытыми на первом этаже решетками. Здесь жил благочинный.

Пожилой, небольшого роста, с лицом смуглым, как у святых на рублевских иконах, человек властный и крутой, он занимался не только церковными делами. Пользуясь авторитетом среди верующих, почитавших его за страстные проповеди и благочестие, архиерей всемерно старался опорочить власть Советов. Но если раньше делал он это осторожно, исподволь, намеками, иносказательными примерами из Ветхого завета, то ныне повел себя гораздо смелее.

К этому дому, спрашивая у встречных старушек дорогу, и шел с вокзала человек в бекеше.

Дойдя до соборной площади, настороженно и внимательно осмотрелся и только потом направился к каменным воротам.

В личных покоях благочинного жарко. После улицы ударил в голову приторный аромат церковных благовоний. Человек в бекеше распорол подкладку пиджака и вынул оттуда свернутую трубочкой папиросную бумагу. Благочинный, прочитав, порвал ее на мелкие клочки.

— Чем могу быть полезен, полковник?

— Ваше преосвященство, мне надо устроиться на работу и установить контакт с нужными людьми.

Благочинный мысленно перебирал знакомые фамилии, решая, к кому лучше обратиться, чтобы наивыгоднее для дела пристроить полковника.

Рекомендация «Комитета спасения России» обрадовала духовного пастыря. Приехал человек, имеющий опыт борьбы с большевиками. Это сейчас очень ценно.

— Что вы скажете, полковник, о скромном месте в управлении казенного завода?

И благочинный рассказал полковнику Елистратову, что ставка заговорщиков на восстание в рабочем поселке оказалась битой. Правда, рабочих удалось толкнуть на забастовку. Но уже буквально на второй день в их настроении наступил перелом. Первым возобновил работу кузнечно-котельный, потом чугунолитейный цех, а через четверо суток работал весь завод. Чека арестовала главарей подготовляемого восстания.

— Упокой, господи, души убиенных рабов твоих!

Благочинный истово перекрестился и ближе подвинул к полковнику свое кресло.

— Получена секретная инструкция из Екатеринбурга. От важной особы, пожелавшей скрыть подлинное имя за вымышленным — Дядюшка.

— Дядюшка! — живо воскликнул полковник.

— Вам оно известно?

— Да.

— Теперь насчет контакта. Сегодня вечером у доктора Любашова собираются его близкие друзья, — благочинный улыбнулся, — поиграть в преферанс. Я предупрежу их о вашем приходе.

Сказать, что Никтопалион Аркадьевич Любашов играл в преферанс, слишком мало. Это была страсть! Никтопалион Аркадьевич по субботним вечерам собирал таких же, как он, испытанных преферансистов. В хозяйском кабинете их ждал раздвинутый ломберный столик с идеально расчерченным зеленым сукном, две новые, нераспечатанные колоды карт и отточенные мелки.

Играли всю ночь. На письменном столе стоял вместительный графин, чтобы, не прерывая игры, выпить рюмку водки и закусить маринованными грибами.

Тасовал ли Никтопалион Аркадьевич колоду, решал ли остановиться на «семи без козыря» или торговаться дальше, — он священнодействовал, не допуская горячности азарта и дилетантизма, а особенно разговоров, не касающихся непосредственно самой игры.

Подобного же жреческого отношения Никтопалион Аркадьевич требовал от партнеров, которых выбирал крайне придирчиво. И казалось: установленный годами ритуал нерушим. Но случилось иначе.

Февральскую революцию, свергнувшую царизм, Любашов как истый либерал встретил восторженно, но привычный порядок, царивший во время преферанса, нарушился. Началось с графина: прозрачную «смирновскую» сменила мутная самогонка. Потом не оказалось новых колод — и впервые пришлось играть старыми картами. Во время игры в торжественную тишину врывались посторонние разговоры; и даже сам Никтопалион Аркадьевич обсуждал политические события! Как грозное предзнаменование надвигающихся бурь, воспринял Никтопалион Аркадьевич внезапный отъезд в Сибирь одного из старейших партнеров — Дикопольского. «Крысы бегут с тонущего корабля», — мрачно подумал он и стал искать среди знакомых четвертого игрока.

Но страшная катастрофа разразилась, когда к власти пришли большевики. В банке реквизировали частные вклады, и доктор Любашов потерял сорок тысяч! Было отчего возненавидеть «грабителей-товарищей» и их совдепы! А тут, вдобавок, сократилась обширная врачебная практика. Большинство богатых пациентов спешно покинули город, устремившись во Владивосток, а оттуда в Японию или Америку.

Среди немногих оставшихся был благочинный. Любашов навещал его регулярно. И если Никтопалион Аркадьевич как опытный терапевт умело лечил старческие недуги, то духовный отец не менее успешно врачевал душевные раны Любашова, внушая, что священный долг истого христианина бороться с исчадием сатанинским — Лениным и его слугами.

Так Никтопалион Аркадьевич стал участником контрреволюционного заговора. Теперь в его врачебном кабинете велась другая, запретная игра, более волнующая, чем академический преферанс, игра, ставка которой — власть.

На зеленое сукно ломберного столика, с расчерченной для конспирации пулькой, ложилась карта — план города. Заговорщики намечали, в каких местах лучше начать вооруженное выступление, тем самым облегчив генералу Пепеляеву занятие Перми. Отсюда исходили директивы агентам тревожить население слухами и небылицами, вербовать подкупом недовольных и обиженных, провокационной стрельбой сеять панику, убивать из-за угла советских работников и красноармейцев, портить, вредить, разрушать.

Последнее время к Любашову зачастил начальник отдела перевозок штаба Третьей армии Стогов.

Инженер-путеец, выходец из богатой московской семьи, он жаждал любыми путями очутиться за границей. Ради этого Стогов добровольно вступил в Красную Армию, чтобы при первом же удобном случае перебежать на сторону белых. Прикидываясь исполнительным службистом, Стогов втерся в доверие к начальству.

По своей должности он был в курсе всех продвижений воинских эшелонов. Для белого командования такой агент — сущий клад.

Благочинному поручили установить со Стоговым деловую связь. Нашелся и удобный предлог — освобождение лошадей епархии от мобилизации. Свидание состоялось. Узнав, что Стогов не умеет играть в преферанс, благочинный порекомендовал ему постичь эту премудрость у опытного преферансиста доктора Любашова.

К Любашову должен был прийти и полковник Елистратов.

Устроившись с помощью бухгалтера Любомирова в заводской конторе, Елистратов, не задерживаясь, поехал обратно в город разыскивать доктора Любашова.

Любашов жил недалеко от театра, который Елистратов, поднявшись от вокзала, узнал сразу.

Фонари на улицах не горели, но полковник быстро нашел нужный дом, прятавшийся за деревянным забором. Елистратов щелкнул зажигалкой. На калитке медная позеленевшая от времени дощечка с выгравированной надписью: «Врач Н. А. Любашов. Внутренние болезни». Рядом — кнопка звонка.

Калитку открыл сам Любашов.

— Мы вас ждем.

В кабинете Елистратов познакомился со Стоговым и Валюженичем, начальником артиллерийской бригады.

Если первого, несмотря на защитный френч и синие галифе, каждое суетливое движение выдавало как сугубо штатского человека, то во втором, даже если бы и не было на нем военной формы, по безукоризненной выправке, по энергичному сдержанному рукопожатию, по тому, как сидит — прямо, не касаясь спинки стула, — сразу угадывался кадровый офицер.

— Теперь нас полный квартет. — Любашов потер пухлые руки, словно вытирая их после умывания. — Можно приступить к делу. Начнем пулечку! — Он хихикнул. — С разбойником!

Елистратов сразу заговорил тоном человека, привыкшего командовать другими:

— Из Екатеринбурга получено письмо, подписанное, как и предыдущие, Дядюшкой. Нам настоятельно рекомендуют узнать, собираются ли большевики эвакуировать казенный завод. Если да, — приложить максимум усилий и помешать этому. Господа, необходимо договориться, что следует предпринять каждому из нас в этом направлении.

3

С первых дней наступления Гайды 29-я дивизия приняла на себя основной удар белых. Особенно тяжело приходилось Камышловскому полку. Полк, с боями, медленно, отходил вдоль горнозаводской железной дороги, теряя людей не только в боях, но и от лютых морозов.

Под станцией Выя тяжело ранили любимого командира полка Швельниса, и командование принял на себя начальник штаба бывший штабс-капитан царской армии Лохвицкий.

Наконец полк дошел до станции Азиатской, где, по расчетам Лохвицкого, должен был находиться штаб дивизии. Лохвицкий, не спавший все эти дни и державшийся на ногах огромным усилием воли, был уверен, что в Азиатской отведет потрепанный полк на отдых, в тыл. Но штаба дивизии в Азиатской не оказалось. Он выехал в сторону Чусовской.

Комендант станции вручил Лохвицкому ожидавшую его со вчерашнего вечера телефонограмму, подписанную начальником политотдела Мулиным. Мулин приказывал Камышловскому полку задержать белых, прикрыв отход остальных частей.

Соединившись по телефону со штабом дивизии, Лохвицкий долго объяснял Мулину, что люди обморожены, что в исправности только четыре орудия, что нужны подкрепления.

— Валентин Михайлович! Поймите… Это свыше человеческих возможностей… Что? Как вы сказали?..

Но ответа начальника политотдела Лохвицкий не услыхал. Связь с дивизией прервалась.

Совещание с комиссаром полка горновым Верх-Исетского завода Слаутиным длилось недолго. Комиссар считал: приказ надо выполнить.

Полк на три четверти был укомплектован екатеринбургскими рабочими, и комиссар не сомневался в их боевом духе. Оставляя родной город, каждый поклялся перед кумачовым знаменем: пока не вернется обратно — винтовку из рук не выпустит! И слово камышловцы держали свято. Даже сраженные насмерть сжимали винтовку окоченевшими пальцами.

Изучив прилегающую к станции гористую местность, Лохвицкий так распределил позиции между батальонами, чтобы встретить белых кинжальным огнем. Он понимал: измотанный в непрерывных боях, полк долго не продержится.

— Эх! Один бы свежий батальон! — с тоской думал Лохвицкий.

Но увы! Резерва ждать было неоткуда.

Вдали ухнули взрывы. Это подорвали мост, чтобы помешать белому бронепоезду подойти к станции. Вскоре на правом фланге застрочил пулемет. Потом второй. Третий… Перестрелка усиливалась. Белые пустили в ход артиллерию. Бой нарастал по всей линии камышловцев. Но орудия красных молчали. Снарядов мало, и Лохвицкий берег их для решающих минут.

Колчаковцы, уверенные, что полк полностью деморализован и неспособен к серьезному сопротивлению, попытались с ходу прорваться к станции, но, встретив меткий огонь, откатились.

Наступило затишье. Изредка раздавались одиночные выстрелы. Лохвицкого более всего страшило, что Редигер нащупает уязвимое место обороны — на стыке батальонов.

Вскоре началась повторная атака. Белые шли во весь рост, несколькими цепями.

Вдруг откуда-то сбоку (Лохвицкий даже не заметил, как они появились) выскочила сотня казаков и с диким криком, пришпорив маленьких лохматых лошадей, поскакала по твердому насту туда, где ее не мог встретить пулеметный огонь. Произошло то, чего опасался Лохвицкий. Казаки очутились в тылу камышловцев.

Вот он — конец! Лохвицкий знал: плен — это мучительная смерть. Генерал Редигер публично заявил, что посадит своего бывшего однокашника по кадетскому корпусу, а ныне красную сволочь Лохвицкого на кол для всенародного обозрения. Такого удовольствия Коко Редигеру Лохвицкий не доставит! Дудки! Он вынул наган и расстегнул полушубок.

Но что это? От станции, навстречу казачьей сотне, осадив ее на всем бешеном скаку, хлестанул ружейный залп. Деловито застучали длинные пулеметные очереди. На снегу зачернели неподвижные тела казаков. Заметались одинокие лошади. А кто-то во втором батальоне — умница! — догадался повернуть часть бойцов и встретил отступающую сотню метким огнем. Теперь казаки метались в смертельной западне, тщетно пытаясь вырваться.

Лохвицкий жил дружно со своим комиссаром. Но был у Лохвицкого порок, против которого яростно, но пока безуспешно боролся старый большевик Слаутин. Командир полка носил нательный золотой крестик. Но это полбеды. Пусть бы носил. Кроме Слаутина, ночевавшего с Лохвицким и ходившего с ним в баню, никто в полку этого не знал. Но, что хуже всего, комполка при всех случаях — радостных и печальных — осенял себя крестом!

Вот и сейчас: спрятав в кобуру наган, Лохвицкий снял мерлушковую офицерскую папаху и перекрестился.

— Благодарю тебя, господи!

Но благодарить надо было командира интернационального батальона, состоявшего из венгров, чехов, сербов и китайцев и также с тяжелыми боями отходившего к Перми. Командовал им Ференц Габор.

Лохвицкий обнял смуглого маленького Габора и, прослезившись (сказывались годы), ткнул в его небритые щеки свои пышные усы, покрытые сосульками.

Оказав помощь камышловцам, Габор, конечно, мог продолжать прерванный путь. Но, сразу поняв сложность обстановки, в которой очутились камышловцы, и посоветовавшись со своими помощниками — чехом Вошгликом и китайцем Лу Фаном, решил остаться и защищать Азиатскую, о чем и доложил Лохвицкому как своему новому командиру.

Четыре дня не могли колчаковцы взять станцию.

Четыре дня барон Редигер, кусая тонкие губы, читал на телеграфных лентах нецензурную брань Пепеляева.

Сибирский корпус no плану, утвержденному Колчаком, должен быть в Чусовском, крупном железнодорожном узле горнозаводского района, 9 декабря. Но на письменном столе в кабинете адмирала уже оторван листок календаря с цифрой «14», а Азиатская все еще в руках красных. Удачно начатое наступление, похожее на триумфальное шествие, срывалось.

— Виноваты вы! Четыре дня возиться с оборванцами?! Не жалейте геморроидальной задницы и сами пойдите в атаку! Это последний разговор, — выстукивал аппарат, повторяя слова Пепеляева.

Молокосос, получивший фуксом генеральские погоны, выскочка — так разговаривает со свитским генералом, носившим до революции флигель-адъютантские аксельбанты! И Редигер решил не позднее завтрашнего утра любой ценой, но овладеть проклятой станцией.

Комиссар Слаутин впервые крупно поспорил с командиром полка. Слаутин считал: полк выполнил задание. На четыре дня белые застряли возле ничем не приметной станции на рубеже, отделяющем Европу от Азии. Теперь можно отойти.

А Лохвицкий настаивал на защите Азиатской, хотя не хуже комиссара понимал: полк продержится самое большее еще сутки. Но, представляя, как бездарь Коко Редигер напишет хвастливое победное донесение, Лохвицкий готов был лучше умереть, чем отступить. Слаутин угадывал это.

— В вас, Федор Иванович, старый офицерский гонор. Помереть нетрудно, Труднее победить. А мы на это поставлены. Набил полк белым морду? Набил! И еще раз набьет! Не здесь — в другом месте.

Но Лохвицкий упрямо не соглашался. Чтобы доказать Слаутину свою правоту, попросил Ференца Габора высказаться по сути их спора. Зная храбрость Габора, Лохвицкий не сомневался: венгр, конечно, станет на его сторону. Габор внимательно выслушал того и другого, немного подумал и неожиданно для Лохвицкого поддержал Слаутина. Отступление было решено.

Лохвицкий крайне огорчился. Но старая привычка к дисциплине взяла верх. Он готовился отойти так, чтобы белые не сразу заметили. Для этого надо оставить небольшой заслон, которому надлежало выполнить ту же задачу, какую выполнял полк, обеспечивая отход дивизии.

Но кому из командиров доверить такое дело?

Разрешить сложный вопрос снова помог Ференц Габор. Он попросил оставить его батальон. Лохвицкий никак не ожидал такой просьбы. Присматриваясь к людям разных национальностей, с трудом понимавшим друг друга, Лохвицкий удивлялся: что заставляет их сражаться здесь, вдали от своей родины, своего народа? О чем думает каждый из них, лежа на холодном снегу? Какая сила объединяет в едином порыве сербов, китайцев, чехов и мадьяр, встающих во весь рост под пулеметным огнем, чтобы броситься на колчаковцев, казалось, никакого касательства к ним не имеющих? Что проходит перед их тускнеющим взором в последние минуты жизни, когда они умирают рядом с русским рабочим?

Лохвицкий смотрел на Ференца Габора. Молодое улыбающееся лицо. Черные красивые глаза, с какой-то особенной жадностью старающиеся вобрать в себя все прекрасное в окружающем мире. И никакого позерства, ухарства не ощущалось в словах Габора, доказывавшего, что прикрыть отход камышловцев надо поручить интернациональному батальону. Габор говорил спокойно и убежденно. Так говорят люди, твердо уверенные в своей правоте.

Поздно вечером, уже далеко отойдя от станции, Лохвицкий услыхал поднявшуюся в той стороне стрельбу. Это барон Редигер бросил в решающую атаку все силы, не подозревая, что разрушенные станционные здания защищает только горстка людей.

Лохвицкий, шагавший рядом с мрачно нахохлившимся Слаутиным, снял папаху и хотел перекреститься. Но… не сделал этого. И не потому, что его остановил суровый, осуждающий взгляд комиссара. Нет. Лохвицкий вдруг понял: Ференц Габор и его товарищи, принимающие сейчас последний неравный бой, знают то, что не дано пока еще знать ему, хотя за его плечами долгая честно прожитая жизнь.

И Лохвицкий решительно нахлобучил папаху.

Дела на фронте складывались для Третьей армии с каждым часом тяжелей и тяжелей.

Помимо того, что командный состав белых опытней, полки укомплектованы кадровиками, а отдельные части целиком — офицерами, решающее значение в успехах Гайды имело большее число артиллерии и, главное, боеприпасов, которыми щедро снабжали колчаковцев заморские покровители.

В губкоме заседание шло всю ночь. Обсуждались вопросы, связанные с создавшимся положением на фронте и непосредственной угрозой городу.

Под утро, по прямому проводу, запросил сводку Яков Михайлович Свердлов. Многие из присутствующих на заседании помнили товарища Андрея еще по пятому году. Как ни тяжела была тогда обстановка, какие ухищрения ни придумывали охранники и жандармы, чтобы задушить большевиков, товарищ Андрей не унывал.

Так и теперь. Переданная сводка ничего хорошего не сулила. Положение по-прежнему оставалось крайне тяжелым. Но Свердлов посоветовал не нервничать, не допускать паники, сделать все возможное, чтобы отстоять город. В то же время, не теряя головы, необходимо готовиться к худшему. Надо уже сейчас выделить опытных и надежных товарищей для организации подпольной работы и типографии. И в конце Яков Михайлович передал распоряжение товарища Ленина подготовить основное оборудование казенного завода к эвакуации.

— Враги не должны застать вас врасплох!

Когда секретарь губкома читал эти слова на телеграфной ленте, ему казалось: в комнате зазвучал знакомый бас председателя ВЦИКа товарища Андрея.

Секретарь видел глаза всех сидящих и, угадывая, о чем они сейчас думают, сказал дежурному телеграфисту:

— Передай в Москву. Большевики не падают духом. Заверяем Центральный Комитет: бороться будем до последнего дыхания.

Когда все разошлись, секретарь попросил Бормотова остаться. Они знали друг друга еще по Нарымской ссылке, где отбывал срок и Яков Михайлович Свердлов.

Секретарь устало закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Бормотов догадывался, о чем пойдет разговор, но не хотел начинать первым. Было тихо. Прошло несколько минут. Казалось, секретарь уснул. Но вот он пошевелился, провел ладонью по лицу, снимая усталость последних суток, когда беспрестанно мучила мысль: все ли сделано, чтобы отстоять город? Как ни трудно, но приходилось признаться самому себе: нет, не все! От этого становилось еще горше.

— Если будем уходить, некоторым придется остаться. — Секретарь посмотрел на Бормотова.

— Все ясно, Филипп. — Бормотов улыбнулся.

Секретарю вдруг вспомнилось, как ему с Бормотовым поручили готовить побег Свердлова из Колпашова.

Яков Михайлович должен был на маленькой лодке-«обласке» подняться вверх по Оби до Парабела, где они его ждали, чтобы спрятать в трюме парохода, направлявшегося в Тобольск. Вместе со Свердловым бежал еще один ссыльный, умевший отлично грести. А погода, как назло, испортилась. Задул свирепый ветер. Одна на другую набегали тяжелые пенистые волны.

Двое суток ждали Свердлова. Наконец, увидали вдали черную точку. Они! Лодка приближалась. Вдруг высокая волна ударила в борт и опрокинула «обласок». Беглецы очутились в воде.

Свердлов отлично плавал, но его товарищ плавать не умел. Не мог же Свердлов бросить его и поплыть к берегу. И он одной рукой стал поддерживать слабеющего товарища. Пока спускали лодку, Бормотов бросился в ледяную воду и поплыл на выручку. А здоровье у него и без этого было слабым…

— Как, Семен, себя чувствуешь? — участливо поинтересовался секретарь.

— Здоров.

— Подыщи комнату и переезжай.

Секретарь выдвинул ящик письменного стола, вынул паспорт и протянул Бормотову:

— Получайте, господин Журавлев, вид на жительство. Работа высшего класса. Комар носу не подточит! Самый придирчивый чинуша останется доволен.

Секретарь встал и подошел к Бормотову.

— Я запрашивал Москву насчет Сергея Пылаева. Он должен был через линию фронта пробраться в Екатеринбург. Но из-за болезни задержался. Теперь выезд его отменяется. Остальное он узнает от Черноусова. Ты тоже будешь связь держать через него. Черноусов работает в бывшем ресторане «Королевских номеров».

Секретарь обнял Бормотова.

— Придется, Семен, вспомнить молодость.

— Такое никогда не забывается, Филипп.

— Да. Ты прав.

Они крепко пожали друг другу руки.

Кто знает, предстоит ли еще встретиться?

Выйдя из губкома, Бормотов с удовольствием, глубоко вдохнул утреннюю морозную свежесть. И тут же почувствовал в правом боку острую боль. Словно воткнули тонкую иглу. Яркое голубое небо сдвинулось с места. Улица то сжималась, то становилась такой широкой, что не видно конца.

Бормотов прислонился к чугунному столбу подъезда. Так он стоял, пока не утихла боль… Давно не появлялась! Он даже стал позабывать о болезни — и вдруг в самое неподходящее время появились ее предвестники.

Стараясь поменьше вдыхать морозный воздух, сдерживая обычно быстрый шаг, Бормотов отправился на поиски подходящей комнаты.

Это оказалось не таким легким делом. Он посмотрел несколько, но каждая чем-нибудь его не устраивала. Только в середине дня, промерзнув и устав, нашел подходящую, в доме вдовы банковского служащего. Угловая комната одним окном выходила на улицу, а другим 44 на крышу соседнего дровяного сарая, спрыгнуть на который, в случае надобности, не представляло риска.

Хозяйка — Неонила Никифоровна — аккуратная, веселая старушка жила в обществе ангорского кота и разжиревшего фокстерьера. Обо всем договорившись и заплатив вперед за два месяца, Бормотов оставил для прописки паспорт. На вопрос старушки, чем он занимается, Бормотов — теперь житомирский мещанин Савелий Тимофеевич Журавлев — ответил, что работал коммивояжером швейной фирмы «Зингер».

— Слыхали про такую?

Старушка затряслась в беззвучном смехе.

— Насмешили. Зингеровскую машину мой Зот Мартынович еще в тринадцатом годку приобрел. Может, у вас и купил?

— Вполне возможно.

— А теперь, полюбопытствую, служите?

— Страховой агент. Часто бываю в разъездах.

Взяв у квартирной хозяйки ключи, Бормотов отправился на старую квартиру, где, попрощавшись, сказал, что уезжает совсем из города. Вещей у Бормотова было настолько мало, что они умещались в маленьком видавшем виды саквояже.

Во многих уральских рабочих семьях повелось: подрастет сын-первенец — идет на выучку к отцу, а тот передает ему многолетний опыт и дедовскую сноровку. Так и у Черноусовых. Старший, Никита, с двенадцати лет стал подручным рядом с отцом. Младшего — Алексея, слабого здоровьем и часто хворавшего, пристроили, по настоянию матери, к ее родному брату в кухмистерскую. Здесь Алексей Черноусов от мальчишек на побегушках дошел до положения солидного и опытного официанта.

Алексей с детства привык — над ним верховодил сильный и ловкий Никита, забияка и драчун, державший в трепете всех ребят их улицы. И много лет позже, когда Никита вместе со своим дружком Прохором Пылаевым вступил в социал-демократический кружок, как-то само по себе получилось, что туда же был вовлечен и Алексей.

В кухмистерской всегда многолюдно и шумно. Поэтому было удобно и наиболее безопасно поддерживать через Алексея связь между членами комитета. Сколько случалось провалов и арестов, но в материалах следствий и допросов имя Алексея Черноусова не фигурировало. Он оставался вне подозрений, продолжая незаметную, но крайне важную работу связного. Незадолго до войны Алексей перешел в ресторан при гостинице, носившей громкое название «Королевские номера», хотя пошло оно всего лишь от фамилии ее владельца Королева.

Вот сюда и пришел Бормотов под вечер того дня, когда переехал к симпатичной и хлопотливой Неониле Никифоровне. В ресторане, превращенном в общедоступную столовую Нарпита, тускло, вполнакала, горела люстра, высвечивая роскошную лепку потолка и отражаясь в овальных зеркалах, обрамленных позолоченными багетами. Огромная буфетная стойка была пуста. Давно исчезли украшавшие ее винные бутылки и блюда с затейливыми закусками.

Посетителей в зале было мало. Осторожный Алексей усадил Бормотова в крайнюю нишу бывшего отдельного кабинета и подал тарелку с пшенной кашей и стакан морковного чая. Ничего другого в меню не было.

Они договорились встречаться у Бормотова по утрам, в воскресенье, когда набожная Неонила Никифоровна уходит в церковь. На случай надобности еще одно место явки — домик на Второй Береговой, в рабочем поселке.

Чего боялась Варвара, то и случилось. Сергей заболел испанкой. На беду через пару дней заболела и Ася. Стала Варвара лечить сына по-старинному, как лечили, бывало, ее самое. Поила крепким отваром малины, на ночь натирала скипидаром с гусиным салом. То ли от этого, то ли по другой причине, но температура стала спадать. Дело пошло на поправку.

Когда Сергей узнал, что приходила Ася и осматривала его, он, не сдержавшись, упрекнул мать:

— Зачем ты ее позвала? Разве я просил тебя?

Варвара удивилась:

— Ася свой человек. Болтать про тебя никому не станет. Я ведь предупредила ее.

Ну как Сергей мог объяснить матери, что от одной мысли, что Ася видела его немощным, в жару, становилось ужасно стыдно!

В тот день, когда он, покачиваясь от слабости, стал ходить по комнате, пришел Алексей Черноусов и передал распоряжение обкома никуда не уезжать, остаться в городе и устроиться на казенный завод. Об остальном Сергей узнает позже.

После ухода Черноусова Сергей долго обдумывал, как половчее выполнить все то, о чем так подробно и обстоятельно говорил Алексей. Потом разработал план дальнейших действий. Но когда продумал его во всех, самых мельчайших деталях, то в первую очередь посвятил в него отца.

Отец не сразу понял, чего от него требует Сергей. Прохору показалось стыдным разыгрывать перед посторонними людьми такую комедию.

— Это в цирке такое представлять можно… А я в клоуны, Серега, не нанимался! — недовольно бурчал Прохор, все еще не давая согласия. — Да и как ты сам-то в глаза людям смотреть будешь? А?

Сергей улыбнулся, но ничего не ответил.

4

В Петербурге, недалеко от Литейного проспекта, были две тихие улицы — Фурштадтская и Сергиевская. По мим не проходило трамвайных линий, сюда не допускались ломовые извозчики. Деревянная торцовая мостовая делала почти бесшумной езду автомобилей и экипажей. Здесь в особняках жило родовитое русское дворянство, а в солидных красивых домах снимали многокомнатные квартиры банковские воротилы и биржевые тузы.

В одном из таких домов второй этаж занимала петербургская контора фирмы «Сандэрс энд Родерс», которая управляла из столицы Российской империи заводами и рудниками, находившимися на Урале. Яростно конкурируя с другими иностранными фирмами и стремясь играть в промышленной жизни России главенствующую роль, «Сандэрс энд Родерс» непрестанно изыскивала к этому наиболее эффективные пути, исходя из принципа — цель оправдывает средства. Поэтому в министерствах и ведомствах, имеющих непосредственное отношение к промышленности, фирма имела верных людей. Они постоянно держали ее в курсе важных дел. Это обходилось фирме в изрядную сумму, но, как говорится, игра стоила свеч.

Так однажды попала на Фурштадтскую улицу копия записки инженера Таганцева «Об использовании неизведанных недр», расцененной начальством как вымысел провинциального чудака и положенной под сукно.

Но в конторе «Сандэрс энд Родерс» к ней отнеслись иначе. Срочно подробная информация ушла из Петербурга в Нью-Йорк. Вскоре был получен лаконичный ответ: «Тщательно проверьте факты Таганцева. В случае подтверждения немедленно реализуйте».

Выполнить щекотливое поручение доверили Роману Захаровичу Соловову, не только знающему и энергичному горному инженеру, но и весьма ловкому человеку, пользующемуся особым доверием одного из шефов общества.

В случае успешных переговоров с Таганцевым пребывание Соловова на Урале должно было затянуться. Поэтому он выехал туда с семьей.

И вот зимой в городе появился инженер Соловов с женой Татьяной Аполлоновной.

Соловов тщательно разузнал все, что касается Таганцева, и, составив о нем вполне ясное представление, решил действовать не спеша и осторожно. Неверный шаг — и дело испорчено. Прежде всего необходимо познакомиться с Таганцевым. И лучше лично, не прибегая к посредникам. Но как это сделать?

Соловов обдумывал различные варианты и, наконец, остановился на одном, как ему казалось, самом верном.

Его старший сын Вадим еще заканчивал дипломный проект, а Роман Захарович, благодаря обширной протекции, уже приготовил ему отличное место в правлении синдиката «Продамет», объединяющего металлургическую промышленность юга России. И вдруг он объявил Вадиму, что придется покинуть Петербург и поступить на казенный завод. Вадим заранее предвкушал, как, обладая солидным положением и соответствующим окладом, шикарно заживет в столице, а тут неожиданный приказ отца обрекал на скучное прозябание в провинции. Вадим попытался возражать, спорить, но Роман Захарович был неумолим. Крупная операция, затеваемая фирмой «Сандэрс энд Родерс», в перспективе куда выгоднее для Вадима, чем служба в «Продамете».

— Петербург не уйдет. А практика на заводе полезна для будущего.

Итак, предлог для визита к Таганцеву найден: совет и помощь в устройстве Вадима на завод.

Расчет Соловова оказался верным. Вопреки тому, что говорили о крутом нраве Таганцева, Ростислав Леонидович оказался весьма любезен. В беседе выяснилось: они имеют общих знакомых по студенческим годам. Вспоминали различные курьезные истории и расстались почти друзьями.

Вадим начал работать на заводе в непосредственном подчинении у Таганцева. А вскоре между двумя семьями установилась тесная связь. Вадим долго не мог примириться с тем, что основательно застрял в этом провинциальном городе и вынужден чуть свет вставать и ехать в поселок на работу, казавшуюся смертельно скучной. Единственное утешение, что отец ничего не делает зря. Значит, надо страдать ради какой-то пока еще скрытой от Вадима, но несомненно важной цели. Когда она будет достигнута — надобность в пребывании здесь минует и наступит желанное возвращение в милый сердцу Петербург! А пока? Пока приходилось терпеть. И Вадим втянулся в работу. Он аккуратно выполнял свои обязанности — особенно, если это касалось поручений Таганцева. Постепенно молодого Соловова стали считать способным, подающим надежды инженером.

В это время Ася заканчивала гимназию.

Вадим часто ходил с ней в оперу, на концерты в общественное собрание, иногда они вдвоем катались на коньках. Несколько раз Ася приглашала Вадима на гимназические балы. Подруги с нескрываемой завистью смотрели, как Ася танцует с интересным инженером, манеры которого сразу выдавали в нем столичного человека. Асе, конечно, льстило, что на них обращают внимание, и она, кокетничая, принимала покровительственные ухаживания Вадима. Как-то в праздничный день Татьяна Аполлоновна и Варвара Лаврентьевна, обходя гостиные ряды, заметили Асю и Вадима, стоявших возле оперного театра и читавших афишу. Вадим держал Асю под руку, и они оживленно разговаривали.

Татьяна Аполлоновна многозначительно улыбнулась.

— Ну чем не жених и невеста?

Варвара Лаврентьевна, ранее не придававшая значения тому, что их дети бывают вместе, запомнила эту фразу и потом всякий раз, когда Вадим заходил к ним домой, придирчиво оценивала: а и впрямь, пожалуй, верно.

Роман Захарович получил уже несколько писем из Петербурга. На Фурштадтской интересовались, в каком положении дело Таганцева. Но Соловов, как опытный охотник, не торопился. Он хотел бить наверняка. Роман Захарович как бы невзначай, при каждой встрече вызывая Таганцева на нужный разговор, постепенно узнавал новые подробности. Оставалось перейти к главному.

Но как раз когда долгожданный решающий момент должен был наконец-то наступить, Роман Захарович однажды на улице почувствовал себя дурно. Его привезли домой, где он, не приходя в себя, скончался.

Неожиданное горе, постигшее семью Солововых, еще более сблизило Асю и Вадима. Они теперь виделись каждый день. На смену прежнему снисходительному отношению к смуглолицей гимназисточке, незаметно превратившейся в интересную девушку, пришло новое чувство. Он не сразу понял, что это не быстро проходящее увлечение, а любовь. И, поняв, стал смотреть на Асю восторженно и восхищенно. И даже маленький рост, делавший ее похожей на подростка, придавал Асе, как казалось Вадиму, еще большее обаяние.

Шутливое предположение, высказанное Татьяной Аполлоновной, начинало, кажется, сбываться. Многие всерьез считали Вадима Соловова женихом Аси.

Сперва Ася, узнав это, сердилась. Потом ей стало смешно. И она сама часто шутя говорила Вадиму: «О! Мой будущий супруг!» Но прошел год, потом второй, и, привыкая все больше к Вадиму, Ася сама стала относиться к этим разговорам серьезно.

И вдруг приехал Сергей! Едва Ася увидела его, больного, в горячечном бреду, не похожего на себя, — все, что казалось уже продуманным и решенным, разлетелось, как разлетается карточный домик от одного чуть заметного дуновения.

Обедать не садились, пока не пришел Прохор.

Растирая все еще побаливающую поясницу, Прохор, прежде чем сесть за стол, рассказал, что дела на фронте ухудшились. Наступление белых продолжается… В здании театра было собрание коммунистов города. Единогласно решили ввиду серьезности положения создать районные партийные дружины, переведя большинство коммунистов на казарменное положение. На этом собрании секретарь горкома предложил Прохору сесть в кабинет управляющего и руководить заводом.

— Я отказываться: мол, товарищ секретарь, институтов не кончал. Грамоту и ту плохо знаю. А он и слышать ничего не хочет. Говорит: «Товарищ Пылаев! Мы на Урале первыми погнали капиталистов, сделали заводы народными. А холуи господские попрятались, как тараканы. Болеют! Думают: ни черта у рабочих не получится. А ты как красный директор докажи, на что способен рабочий класс!..» И тут же добавил, что я отвечаю за эвакуацию завода.

— Значит, будете вывозить? — переспросила Варвара.

— Будем! — Прохор стукнул кулаком по столу.

— Ну, а ты, отец, понимаешь, что завод вывозить надо? — поинтересовался Сергей.

Прохор посмотрел на него и ответил не сразу:

— Тут, — Прохор показал на голову, — понимаю… А тут… — он приложил ладонь к груди, — все переворачивается.

Пообедали молча и быстро. Когда Варвара убрала со стола и унесла посуду, Сергей снова вернулся к своему плану.

— Скажи, что ты болен, и собери завком завтра здесь, у себя…

— Ох, Сергей, мудруешь ты…

— Это надо, отец!

— Надо… надо… Все надо! А человек-то один…

Сергей подошел к отцу и положил ему на плечо свою исхудавшую, легкую после болезни руку.

В управлении Ростислав Леонидович Таганцев обратил внимание — опять несколько столов пустует. Не было на обычном месте и секретаря Юлия Генриховича Шульца. На вопрос Таганцева, где он, один из служащих ответил: болен. Пройдя в кабинет, Таганцев хотел раздеться, но зазвонил телефон. Таганцев взял трубку.

— Слушаю…

— Доброго утра. Звонил вам домой… Варвара Лаврентьевна сказала, вы уже ушли… — заикаясь, говорил Викентий Львович.

Чем он так взволнован?

— Что стряслось, Викентий Львович?

— Товарищи будут эвакуировать завод…

— Что?

— Есть решение обкома…

— Как же вы, главный инженер, думаете поступить?

— Как? Очень просто… Заболел! Еще вчера… — Викентий Львович хрюкнул. — Советую, Ростислав Леонидович, поступить так же… Желаю здоровья!

Таганцев посмотрел на чертежи. Если вывезут оборудование, опытную модель не сделаешь — и все, над чем он трудился, останется на бумаге. Будет спокойненько лежать. А в это время за границей сделают что-либо подобное. Там ведь тоже не дураки. Умеют шевелить мозгами. И теперь, когда можно утереть им нос, неожиданный сюрприз.

Вывезут оборудование!

Так вот почему пустуют столы в конторе. Болезнь Викентия Львовича оказалась весьма заразительной. Последовать их примеру? Подобно страусу спрятать голову под крыло?

Нет! Надо придумать что-то иное. Сейчас же позвонить к Викентию Львовичу.

Надо бороться.

Телефонистка долго не отвечала. Ростислав Леонидович нетерпеливо стучал по рычажку и дул в трубку. Наконец его соединили с квартирой главного инженера, но там к телефону не подошли.

— Болен! А что же делать мне?

Служебная карьера Таганцева сложилась бы куда успешнее, если бы не характер, портивший его взаимоотношения с начальством. Он не улыбался любезно, если человек не нравился; не говорил приятное, замалчивая плохое; не соглашался с сильными мира сего, когда они пороли заведомую чушь.

После того как Таганцев отказался переехать в Петербург в одно из ведомственных учреждений, а остался на заводе, за ним утвердилась репутация оригинала. Но нельзя было не считаться с авторитетом Ростислава Леонидовича как талантливого и крупного инженера, и ему снисходительно прощали «тяжелый нрав», но пользовались любым поводом, чтобы отомстить за его непреклонность.

Верный своему характеру, Ростислав Леонидович и тут решил не прибегать к дипломатии.

Викентий Львович струсил, сгущает краски. Это, верно, пока еще слухи. Много их каждый день, один другого нелепее, разносят по городу. Одна мадам Соловова чего стоит! Может, никто и не собирается вывозить оборудование.

Таганцев пошел в канцелярию. Там ответили, что приказ об эвакуации пока не получен.

— Почему пока? — недовольно спросил Таганцев.

— Говорят, из Москвы уже звонили… по этому поводу.

Ростислав Леонидович вернулся в кабинет. Он все еще был в шубе. Но только хотел ее снять, внезапная мысль заставила его остановиться. Как же раньше не подумал? Сложнее отменить уже подписанное распоряжение; а раз его нет, то еще есть возможность доказать красным властям, что такой приказ не нужен. Даже вреден. Скорей в город! Должны, черт побери, посчитаться с мнением инженера Таганцева. Кто лучше знает завод? Он или они?

Служащие удивленно посмотрели на Таганцева, когда, не закрыв за собой дверь кабинета, в распахнутой шубе, он стремительно прошел через контору, не сказав, как обычно, куда пошел и когда вернется.

Всю дорогу от завода до пылаевского дома члены завкома спорили между собой. Одни поддерживали конторщика Сенцова, другие были на стороне Никиты Черноусова, третьи пытались найти золотую середину.

Явилось столько народу, что Варваре пришлось, пока все раздевались, принести сверху стулья.

— Завод взбудоражен приказом. Сама жизнь ставит перед нами вопрос. Правильный ли он? Не допущена ли ошибочка? Что-то неладно получается, товарищи… Машины вывезем, а рабочим что делать? Без работы останутся? — горячась, говорил Сенцов. Оратор он был прирожденный.

Но Ляхин давно раскусил Сенцова. Как-то, выступив на митинге, он сказал: «Язык у Сенцова, как ботало, блям-блям… Говорит — уши развесишь, слушаешь. А после хочешь сердцевинку припомнить, не можешь. Ничего от нарядных слов не осталось. Шелуха!»

— Подумайте, что получается, — продолжал взволнованно Сенцов. — На заводе эсеры зашевелились. Собирают рабочих. Заводят темные разговоры: мол, большевики машины вывезут, а вы тут с голоду пухнуть будете.

Все повскакали с мест, зашумели, заспорили.

— Без поддержки мировой революции нам не продержаться! — покрывая шум, закончил Сенцов.

— Тише, товарищи! — зычно крикнул Черноусов. — Пусть скажет Прохор. Он теперь директор. Его наша власть назначила… Как он скажет, так и сделаем!

Стало тихо. Прохор обратился к Сенцову:

— Насчет мировой революции ты, Сенцов, говорил и когда против Брестского мира бушевал.

— Спорить не хочу. Кто прав, покажет будущее. — Сенцов встал, резко отодвинув табуретку. — Можешь, Прохор, дальше не говорить. Твоя позиция ясна. Ты на стороне тех, что хотят выбросить рабочих на улицу! — Сенцов обратился ко всем: — Товарищи, кто солидарен со мной — пошли! Здесь нам не место! — И, не став одеваться в комнате, схватил пальто, шапку и ушел.

Пятишин поспешил вслед за ним. В дверях задержался и, обернувшись, зло сказал:

— Повыбирали ругателей всяких в комитет! Хватит с меня унижений!

— Уходи! Воздух чище будет! — крикнул Ляхин.

Пискунов пошел к вешалке.

— Ты куда, Илья? — спросил Прохор.

Пискунов остановился. Прижимая к себе тулуп, он дышал так, словно на него навалили непомерную тяжесть.

— Мы в пятом году вместе кровь проливали. Вроде как побратались. Горстка нас была. А сейчас? Республика своя, — тихо говорил Прохор, будто не с Пискуновым разговаривал, а сам с собой. — Власть теперь рабочая… Кому, как не нам, о судьбе рабочей думать? Но не так, как думает Сенцов, а в будущее заглядывая.

— Замолчи! — Пискунов тоскливо посмотрел вокруг и прошептал: — Без того тошно. — И, махнув рукой, закричал: — Пропади все пропадом!

Хлопнула дверь. Жалобно звякнула посуда в стеклянной горке.

— Еще кто уйти собрался? — спокойно спросил Прохор. Никто ему не ответил. — Товарищи! Вывезти оборудование завода решили не здесь, а в Москве…

— А всей контре, что по квартирам отсиживается да больными прикидывается, то же лекарство прописать, что Николашке Романову прописали! — закипятился Ляхин.

— Романов это Романов. А люди, Алексеич, разные, — возразил степенно Никита Черноусов. — А ты всех — ррр-аз! В одну кучу…

— Ну, зачем, голуба, всех… По выбору!

Все рассмеялись. А Ляхин неожиданно пропел:

Трудновато стало жить,

Худые распорядочки!

Хозяин мой лежит,

А я сижу на лавочке!

Но тут дверь распахнулась — и стремительно вошел Таганцев. Его лицо раскраснелось, меховая доха была расстегнута. По всему видать — торопился.

Покинув утром управление завода, Ростислав Леонидович поехал в город. До этого ему не приходилось посещать находившиеся там советские учреждения. Тем более было затруднительно решить, куда обратиться по поводу злополучного приказа. Раньше у вокзала стоял пышноусый, важный городовой, у которого, конечно, можно было спросить любой адрес. Но городовые исчезли вместе со старыми порядками, и Таганцев, медленно поднимаясь по гористой улице, не знал, что же предпринять.

Внимательно присматриваясь к встречным прохожим, выбирал, кого бы попросить помочь отыскать нужное учреждение. Но все, кто проходил мимо, не устраивали Ростислава Леонидовича. Наконец, он увидел, как на другой стороне улицы из калитки вышла дама, держа на цепочке бульдога. Это была жена присяжного поверенного Дудника. Таганцев так стремительно подошел к даме, что бульдог, зарычав, рванулся, пытаясь схватить его за брюки. Когда дама успокоила собаку, Таганцев, извинившись, объяснил, что собственно нужно. Но дама прежде всего стала жаловаться. Прекратились громкие процессы, дававшие мужу крупные гонорары, и его заставляют выступать бесплатно, а в их квартиру вселили по ордеру семью чекиста. И теперь они живут как на вулкане.

Таганцев повторил вопрос. Дама посоветовала немедленно пойти в городской совет, помещающийся в бывшем губернаторском доме.

— Но предупреждаю… Антр ну суа ди! Там сидят одни разбойники. Берегитесь их! — Дама таинственно зашептала: — К счастью, осталось недолго терпеть.

В горсовете Таганцев переходил из комнаты в комнату, снова и снова объяснял причину посещения. Одни, едва только он начинал говорить, отсылали его «по инстанции» в соседний отдел; другие, выслушав, разводили руками, но на всякий случай рекомендовали обратиться к более влиятельному товарищу. Когда он безрезультатно обошел все отделы и, запутавшись, вернулся опять туда, куда заходил в самом начале, ему посоветовали с таким делом, негражданского характера, обратиться в штаб армии.

Штаб армии занимал особняк пароходчика. Аляповатая роскошь огромных комнат явно не вязалась с напряженной, по-военному суровой обстановкой.

Таганцев долго простоял возле окошечка дежурного. Беспрерывно звонил телефон. Дежурный куда-то отлучался. Приносили срочные пакеты… Наконец, дежурный выслушал Таганцева. Служебное удостоверение казенного завода сыграло решающую роль. Пропуск выписали к начальнику служебных перевозок Стогову.

Стогов был мил и любезен.

— Приказ подписан высшим начальством. Я только исполнитель. Могу посочувствовать, но помочь… Увы, гражданин Таганцев! Единственно, что посоветую, хотя, честно говоря, шансов на успех не вижу: обратитесь в губком партии. Все под ним ходим. Авось, там…

В губпарткоме шло экстренное заседание. Когда оно кончится, никто не знал. Но молоденькая девушка, печатавшая на машинке, была очень внимательна, даже помогла Таганцеву снять шубу.

— Подождите. Я доложу секретарю.

Таганцев сел возле дверей. Мимо проходили озабоченные люди. Из раскрывающихся дверей вырывались возбужденные голоса… Но вот Таганцева попросили зайти в кабинет. Ростислав Леонидович назвал свою фамилию. Один из присутствующих (Таганцев решил: самый главный) извинился, что заставили долго ждать.

— Может, чаю хотите с конфеткой?

Поблагодарив, Таганцев, волнуясь, сбивчиво объяснил причину своего прихода. Чем старательней Таганцев доказывал, что вывозить оборудование нельзя, тем строже и отчужденнее становились лица тех, кто его слушал. Но никто не останавливал, не перебивал Ростислава Леонидовича, хотя всем было неприятно, что этот пожилой человек не понимал: иначе решать судьбу завода нельзя.

Когда Таганцев откровенно высказал все до конца, ему твердо заявили: приказ о вывозе оборудования продиктован интересами Советской Республики и отменен быть не может. Таганцев, вспылив, закричал, что пойдет хоть к дьяволу на рога, но добьется отмены преступного приказа.

— Слыхали? — еще с порога спросил Таганцев.

Никто ему не ответил. Но и без этого стоило только Ростиславу Леонидовичу посмотреть на собравшихся у Пылаева, чтобы понять: им все известно.

— Ну, как думаете поступать? А?

Все повернулись к Прохору Пылаеву, сказав этим молчаливым движением: говори!

И Прохор сказал:

— Приказ выполним.

— Что? — крикнул Таганцев. — Кто-то одним росчерком пера решил погубить завод, а вы соглашаетесь!

— Сами подумайте, Ростислав Леонидович, белые заняли Чусовской. Враг близко…

— Форменная ахинея! — еще более раздражаясь, продолжал Таганцев. — Завод есть завод! Он должен работать при любых обстоятельствах! А вы растащите его по частям!

Таганцев вплотную подошел к сидящему Прохору и стоял над ним, огромный в дохе и шапке. Теперь он должен сказать все, что накипело за сегодняшний день.

— Я закончил проект. Модель сделать надо, а вы палки в колеса вставляете. Да, да! Думаете, за границей глупее нас? Ждать будут, пока мы глупостями занимаемся? — И, вспомнив утомительные блуждания по горсовету, беседу в штабе с любезным начальником перевозок и, наконец, сухой, почти враждебный ответ секретаря губкома, Таганцев не выдержал: — Не хочу! — и несколько раз топнул ногой. — Да, да, не хочу, чтобы нас обскакали!

Каждое слово Таганцева отзывалось болью в сердце Прохора, но он молчал, опустив голову.

Из-за перегородки вдруг вышел Сергей. Все удивленно посмотрели: кто такой? А Сергей подошел к Таганцеву и спокойно предложил ему снять шубу.

— Вспотеете… простудитесь…

Таганцев недовольно взглянул на Сергея:

— Не извольте, батенька, беспокоиться. Сам как-нибудь за собой догляжу.

Ляхин громко рассмеялся.

— Ростислав Леонидович! Это Пылаевых сынок! Серега. Не узнали?

Таганцев отступил назад, вглядываясь в Сергея. Неужто действительно Сергей?

— Ну, здравствуй, Аника-воин, искатель правды! Все еще не угомонился?

Сергей вздохнул и виновато ответил, что угомонился.

— Видишь, что творится?

Сергей чуть-чуть улыбнулся и взглянул на отца.

А Таганцев продолжал допытываться:

— И что ты на это скажешь?

Все насторожились, ожидая ответа Сергея.

— С эвакуацией завода торопиться нельзя.

Это прозвучало так неожиданно, что в комнате наступила удивительная тишина. Ее прервал радостный возглас Таганцева:

— И я говорю: не трогайте завод! Да, да! Не трогайте!

Прохор встал и жестко отчеканил каждое слово:

— Тронем завод. Сдвинем с места!

— Посмотрим, как без нас, инженеров, обойдетесь! — язвительно засмеялся Таганцев. — Ни черта у вас, друзья, не получится. Да, да! Ни черта!

И, продолжая улыбаться, Таганцев, не попрощавшись, ушел так же быстро, как и появился.

— А все же хороший мужик Ростислав Леонидович! — вздохнул Ляхин.

— Товарищи! — обратился Прохор Пылаев к членам заводского комитета. — Надо сейчас же провести на заводе митинги. Рассказать рабочим все, как есть… Большевики правды не страшатся…

Все стали быстро одеваться.

Прохор обратился к Сергею:

— Айда с нами на завод. Народ на борьбу с Колчаком поднимать.

— Не пойду. — Сергей нарочито небрежно сел на табуретку. — Надоело все, хватит… навоевался!

— Ты что дуришь? — сердито сказал Прохор сыну, — Люди и впрямь подумают: ты в кусты подался.

— И в кустах посидеть неплохо.

— Что?!

— Отдохнуть хочется, — сказал Сергей, словно не замечая волнения отца и матери и осуждающих взглядов остальных. — Ни о чем не думать… хорошо!

Варвара подошла к Сергею и обняла его.

— Сереженька! Верно, после болезни не в себе еще?

— В себе, мама.

Прохор взял Варвару за плечи и отстранил от сына. Сергей убежденно сказал:

— Зря, отец, все затеваете… За Колчаком — Европа… А мы? Одиноки… Поэтому… — Сергей замолчал. Но потом, как бы решившись, докончил прерванную фразу: — сомнут нас!

Варвара ахнула. Прохор скрипнул зубами. Но Сергей повторил еще громче:

— Сомнут!

— Слышала? — обратился Прохор к Варваре. — Не наш это Сергей! — И, резко повернувшись к сыну, зло сказал: — Вернусь — чтоб духу твоего здесь не было!

Сергей, прихрамывая, ушел за перегородку, где на гвоздике висела его шинель. Прохор первым покинул комнаты. За ним последовали остальные. Один Ляхин замешкался возле вешалки.

Варвара тихо плакала. Как жадно она ждала возвращения Сергея. И вот как все обернулось… Вместо счастья — горе и стыд.

А Ляхин, видя ее слезы, мысленно ругал Прохора и Сергея за то, что не предупредили ее… Он подошел к Варваре и, погладив ее вздрагивающие плечи, тихонько запел:

То не солнышко закрыло тучкой грозовою —

Затянуло кари очи горькою слезою…

Сергей вышел из-за перегородки. Он снова был в шинели и старой солдатской папахе. Через плечо перекинут вещевой мешок. Варвара бросилась к сыну.

— Сережа. Дождись отца. Поговори. Он отходчив, простит. Сереженька… Не уходи!

Она гладила Сергея по щеке. Сергею было тяжело слышать прерывающийся жалобный голос матери.

— Мама, перестань… Мне надо уйти… Понимаешь, надо. Ни отец, ни я иначе поступить не могли…

Сергей поцеловал мокрое от слез лицо матери.

Когда он вышел на крыльцо, ни отца, ни его товарищей на улице не было видно. Все получилось лучше, чем он предполагал. Но куда теперь пойти? Надо искать пристанище на эту ночь. И где? В родном городе. Конечно, можно пойти к Таганцевым, переночевать у них. Но встретиться с Асей после болезни — стыдно. Сергей задумался. Он и не слыхал, как рядом появился Ляхин. Маленький, в стареньком, с заплатками тулупчике и картузе, повязанном башлыком, он насмешливо спросил:

— Что, голуба, плохи дела? Родитель-то из дома выгнал? — А потом добавил с укором: — А мать упредить надо было…

— Алексеич, разреши переспать у тебя!

Ляхин вынул из кармана ключ.

— Помнишь, где живу?

— Не забыл.

— На. А я на завод. Меня не жди. Ложись.

— Спасибо. — Сергей крепко пожал сухонькую руку Ляхина. — И еще просьба. Постарайся, чтобы побольше народу узнало про ссору с отцом. И не жалей красок… Особенно напирай на то, что он меня выгнал…

— Ладно. Пташка Певчая расщебечет по всему поселку.

Раздеваясь в прихожей, Таганцев почувствовал запах валерьяновых капель.

Варвара Лаврентьевна лежала на диване. Увидев Ростислава Леонидовича, радостно протянула навстречу руки, словно не видались долгое время, и стала громко всхлипывать.

— Целый день где-то пропадал. Чего только не передумала.

Варвара Лаврентьевна несколько раз провела ладонью по торчащим во все стороны жестким волосам Таганцева, упрямо не поддававшимся стараниям привести их хотя бы в маломальский порядок.

— Совсем седой, Славик. Тебе надо непременно отдохнуть. Слишком много работаешь…

— Летом заберусь в какую-нибудь глушь.

И подумал: очевидно, так и случится. Завод большевики увезут, делать будет нечего.

Можно вдосталь поплавать на лодке по Чусовой или Вишере, как бывало…

Это была мгновенная мысль, но Варвара Лаврентьевна сразу заметила: Ростислав Леонидович чем-то расстроен. Недаром прожито вместе четверть века!

— Славик, у тебя неприятности?

И столько было в голосе жены теплого, дружеского участия, столько нежной заботливости, что горькая обида, упрятанная в сокровенные тайнички, вырвалась наружу.

Таганцев говорил сбивчиво, волнуясь, то как бы продолжая спор с людьми, не внявшими его доводам, то жалуясь на тех, кому верил, а они отказали в поддержке, то гневно обвиняя.

Варвара Лаврентьевна понимала: мужу нужно не утешение или сочувствие, а вот эта возможность высказаться до конца. И она слушала, крепко сжимая в руках горячие пальцы Ростислава Леонидовича.

Ужинали теперь на кухне. Там от топившейся русской печки теплее, чем в столовой — угловой комнате с большими окнами. Как ни замазывай, из них всегда дуло.

За стол села и Ася. Она сильно похудела и, казалось, стала еще более хрупкой.

Мурлыкал незамысловатую песенку самовар. Ростислав Леонидович любил пить крепкий чай, наколов сахар аккуратными маленькими кусочками. Но сахара давно не было. Приходилось пользоваться сахарином, заранее разведенным в бутылочке. Сахарин имел особый металлический привкус, привыкнуть к нему Ростислав Леонидович никак не мог.

Варвара Лаврентьевна, чтобы сделать мужу приятное, достала из буфета два куска рафинада, сбереженные на всякий случай, и положила перед мужем.

Таганцев в полной мере оценил порыв доброй, преданной души и благодарно поцеловал руку Варвары Лаврентьевны.

Ася поняла это по-своему, весело закричала:

— Награда папе за законченный проект! — и, взяв щипчики, стала колоть сахар.

Проект! Можно ли винить Асю, что она сказала слово, вызвавшее беспокойство, от которого удалось ненадолго избавиться? Лицо его снова помрачнело.

Таганцев вдруг вспомнил разговор с дочерью на холодном ветру.

— Забыл спросить, как ты поступила с профессором?

— Я не последовала твоему совету, папа… Мне кажется, что… как тебе сказать… Нельзя жизнь человека брать изолированно от его деятельности…

— Изолированно? Гм… Мудрено… Какое касательство имеет высказанное изречение к профессору?

— Можно ли питать уважение к человеку, если он подлец?

— Ася! — умоляюще подняла руки Варвара Лаврентьевна.

Ася не обратила на нее внимания.

— Я запомнила речь Ленина. Ее недавно в газете напечатали. А профессор называет Ленина немецким шпионом. Ленина!

Сегодня эту фамилию Ростислав Леонидович уже слышал, но сказал его другой, не Асин, голос. Сказал сурово и жестко. Голос секретаря губкома: «Приказ о вывозке оборудования дан товарищем Лениным… Лениным…»

Ростислав Леонидович отодвинул подстаканник.

— Пойду лягу… Устал.

Таганцев проснулся от страшного ощущения, что падает в какую-то пропасть. Сна больше не было. Интересно, который час? Ростислав Леонидович приподнялся и повернул выключатель, но тут же вспомнил: из-за нехватки угля поселок после полуночи погружался во мрак.

Когда во время ужина Таганцев сказал, что устал, он действительно почувствовал странную слабость, а в глазах замельтешили черные точечки. Он с трудом дошел до кровати и сам попросил сердечные капли.

Неожиданная просьба мужа не на шутку перепугала Варвару Лаврентьевну. Она хотела позвать Асю, но Таганцев попросил этого не делать.

— Ты, Славик, как Дон-Кихот, упрямо воюешь с ветряными мельницами… Зачем было вмешиваться в эту историю с заводом? Викентий Львович поступил умно. Сидит дома. А ты? Сколько раз тебя учила жизнь: начальству перечить нельзя. — Варвара Лаврентьевна поцеловала его в лоб. — Бедный ты мой рыцарь печального образа! Спи.

Сна больше не было. Верно, пора уже вставать. Да, уже половина седьмого. Сейчас он услышит заводской гудок, если только часы не спешат… Ага! Вот! Загудел.

Если бы одновременно гудело с десяток других гудков, Ростислав Леонидович все равно распознал бы «петушка». Давно, не вспомнить, кто-то назвал этот гудок ласково — «петушком». Так прозвище и осталось.

Надо вставать. А может, сегодня остаться дома? Обрадовавшись такому решению, Таганцев устроился поудобнее, подложил руку под щеку и закрыл глаза… «Я на самом деле болен. Болен по-настоящему. Могу лежать в постели, не обращая внимания на «петушка». И ни о чем не думать. Ни о чем…» Ростислав Леонидович закрыл ухо маленькой подушечкой-думкой.

То ли он заснул, и ему приснилось, то ли показалось, но Ростислав Леонидович услыхал вкрадчивый шепот в самое ухо:

— На заводе никто не поверит твоей болезни… Особенно после стычки с Пылаевым. Решат: подражаешь начальству и саботируешь…

Фу, какое противное слово! Ростислав Леонидович отбросил подушечку. Похоже так… Любой скажет: инженер Таганцев струсил. Залез в норку.

Нет, только не это. Он пойдет на завод.

Ляхин вернулся домой поздно. Между ним и Сергеем состоялся долгий разговор, за которым незаметно пролетели ночные часы. Загудел «петушок». Сергей быстро оделся. Он хотел застать Таганцева дома, до его ухода в контору.

Ничего не изменилось в поселке за эти годы! Были войны, революции. Рушились вековые устои, обычаи, порядки. На смену одной власти приходила другая, а вдоль улиц стояли те же почерневшие деревянные дома. Над их крышами в зимнее безветрие поднимались вверх частоколом дымки.

Уже порозовело небо, но еще не исчез бледный контур полумесяца. В воздухе пахло печеным хлебом. Женщины на коромыслах несли ведра с водой, стараясь не расплескать.

Сергей шел по неровным улицам, и ему казалось: никуда он отсюда не уезжал. И не было долгих лет разлуки.

Вот и каменный особнячок Таганцевых. Пооблупившаяся затейливая лепка на карнизах. На застекленной веранде кое-где выпали цветные стекла. Их заменила фанера. С пузатых колонн по бокам ворот отлетела штукатурка, выглядывал красный кирпич.

Сергей остановился. Широкое окно — кабинет Ростислава Леонидовича, а крайнее — комната Аси. И опять, стоило только о ней подумать, тревожно забилось сердце. Сколько раз он поднимался на крыльцо по этим ступеням к парадной двери или заходил в ворота, чтобы попасть на кухню, к матери…

Он пошел через двор. В темных сенях нащупал дверную ручку, нажал ее и шагнул в кухню. Невольно подумал: сейчас увидит раскрасневшееся от кухонного жара лицо матери. Но его нелюбезно встретила незнакомая пожилая женщина.

Сергей спросил, встал ли Ростислав Леонидович. Но женщина боялась уйти и оставить его одного: украдет еще что-нибудь! Сергей объяснил, что его мать провела в доме Таганцевых пятнадцать лет возле этой плиты. Женщина стала приветливей и пошла посмотреть, проснулся ли хозяин. Сергей осмотрелся. И здесь мало что изменилось. Все на прежнем месте. Все как было…

Вошел Таганцев, обрадованно обнял Сергея и повел с собой в кабинет. Сергей, извинившись, что потревожил в такую рань, попросил устроить его на завод, рассказав про свою ссору с отцом.

— Кем же ты хочешь работать? — поинтересовался Таганцев.

— Хоть простым рабочим.

— Рабочим? — Таганцев взмахнул руками, сделав в воздухе какое-то замысловатое движение. — Не понимаю! Тебя с таким трудом удалось определить в гимназию. Дать среднее образование. Я сам, на собственной шкуре испытал, что значит выбиться в люди. А ты? Вместо того чтобы учиться, полез в революцию! Без тебя, что ли, не обошлись бы? Дурак!

Сергей не обиделся и виновато признался, что многого не понимал тогда…

— Но, если говорить откровенно, старался следовать вашим советам.

Таганцев удивленно посмотрел на Сергея. Сергей улыбнулся.

— Вы же сами каждое лето, когда ездили на лодке по Чусовой и Вишере, брали меня с собой. Вот и наслушался разговоров о справедливости.

— Справедливость! — Таганцев запустил руку и свою шевелюру. Сергей хорошо знал этот жест Ростислава Леонидовича как знак смущения. — Справедливость! Мало ли что ночью у костра не наговоришь!

— А я хорошо помню, Ростислав Леонидович, эти ночи у костров.

— Да… Чудесная штука! — И, словно жалуясь Сергею, грустно сказал: — А я давно не путешествую. Да, да! Давно.

— А ваши записи?

Таганцев махнул рукой.

— Посылал в Петербург. Мечтал: обойдемся без варягов. На Урале куда ни плюнь — иностранцы: Уркварты, Сендерсы, Роджерсы… Хозяйничают, как в собственной вотчине. Платину захватили, медь, изумруды…

— А что ответил Петербург? — спросил Сергей.

— Ничего! Когда сбросили бездарного Николашку, думал: теперь-то записи пригодятся. Какое там! Нынче одна работа — разрушать. Как поют в теперешней модной песне: «До основанья, а затем…»

Сергей вынул из кармана шинели свернутые трубкой школьные тетради.

— В армии, когда случалось свободное время, занимался вопросами баллистики…

Таганцев взял тетрадки и попытался их расправить, но они упрямо свертывались обратно.

— А, черт! Вот что, батенька, будешь работать у меня. Идем в контору оформляться!

Таганцев сам занялся этим вопросом. Не прошло и часа, как все документы были оформлены. Сергей Пылаев получил служебный пропуск. Пока все это происходило, за Сергеем внимательно следил Елистратов, скромно сидевший за одним из конторских столов. Когда Сергей вышел в коридор, Елистратов быстро поднялся и пошел за ним.

— Гора с горой не сходятся, а человек с человеком обязательно! — весело воскликнул Елистратов и хлопнул по-приятельски Сергея по плечу. — Вместе ехали, а теперь вместе работать будем! Перст судьбы!

Сергей тоже обрадовался встрече с этим человеком, еще в вагоне показавшимся не тем, кого он старательно изображал.

— Зуб-то как? Не беспокоит?

Елистратов свистнул:

— Э-э! Забыл про него. Не дай бог заболит. Ай-яй-яй! Что же мы: разговариваем, а как звать друг друга не знаем. — И, шаркнув ногой, представился: — Елистратов Игорь Николаевич!

Сергей, подражая ему, произнес не менее важно:

— Пылаев Сергей Прохорович.

У Елистратова чуть-чуть поднялись брови.

— Пылаев? А у вас на заводе однофамилец имеется. Важная персона. Наш красный директор.

— Это… — Сергей запнулся, — мой отец. — Но тут же с горячностью поправился: — Бывший отец.

— Как бывший? — не понял Елистратов.

— Выгнал меня из дома.

— За что же такое жестокосердие?

— Разошлись в политических убеждениях.

Елистратов сочувственно обнял Сергея и, придав лицу скорбное выражение, вздохнул. Потом спросил, на какую должность принят он на завод. Узнав, что Сергей определен к Таганцеву, снова заулыбался.

— Повезло! Паек увеличенный получите… А я, — он развел руками, — в конторе штаны протираю.

Сергей сумрачно смотрел куда-то поверх Елистратова, от которого это не ускользнуло.

— Не печальтесь, юноша! Обойдется.

— Возможно… Но пока может показаться смешным: в родном городе вынужден искать, где бы поселиться.

Елистратов метнул на Сергея быстрый взгляд.

— Знаете что… Не возражаете разделить со мной холостяцкую берлогу? Комнатка подходящая. Недалеко от завода. И диванчик свободный. Коротковат, правда, но…

Сергей обрадованно схватил руку Елистратова:

— По гроб вам обязан.

Елистратов засмеялся:

— Нет, не зря мы с вами в вагоне познакомились. Планида!

5

Ася много рассказывала Вадиму про Пылаевых: о Варваре, поступившей кухаркой к Таганцевым задолго до того, как Ася родилась; о Прохоре — молодом рабочем, познакомившемся с Варварой в их доме; об их сыне Сергее — верном друге детства. Сперва Вадим слушал со снисходительным равнодушием. Потом (Вадим не мог вспомнить, когда именно) все интереснее становились подробности жизни Аси в годы, когда они жили в разных городах, не подозревая о существовании друг друга.

Вадим все отчетливей представлял Асю такой, какой она была тогда. Задира и егоза, лихо играющая с мальчишками в лапту, бесстрашно, на равных правах, участвующая в дерзких набегах на соседские огороды. У Вадима ранее бывали сердечные увлечения. Даже был роман с продавщицей из кафе «Де-Гурмэ» на Невском, куда он ежевечерне заходил съесть пирожное. Но по-настоящему полюбил Вадим только теперь.

Для него стало необходимостью бывать все время с Асей. Если он долго не видел ее, а это случалось особенно часто после того, как, получив диплом врача, она стала работать в заводской больнице, — то, раздражаясь по любому поводу, впадал в мрачную меланхолию. И тогда упоминание о Сергее, занимавшем такое место в прошлом Аси, вызывало неприязнь. Вадим боялся признаться себе, что это ревность.

Однажды Вадим не выдержал. Он сказал, что идеальные качества Сергея — в значительной мере плод Асиной фантазии. Встретившись ныне, она вряд ли обнаружит в нем черты романтического героя.

Возражая Вадиму, Ася утверждала, ссылаясь на авторитеты ученых-биологов: в каждом с пеленок уже заложено зерно характера, и — в зависимости от того, таит ли зерно плохое или хорошее начало, — оно, развиваясь, определяет пороки или добродетели человека. На иронический вопрос Вадима: а какое же «зерно» таится в Сергее, — Ася, хотя и почувствовала насмешку, ответила убежденно:

— Отвращение к несправедливости! Даже мальчишкой Сергей как умел боролся с ней.

Потом Ася несколько дней дулась. Вадим понял: лучше щекотливого предмета не касаться, тем более, что Сергей Пылаев исчез и уже давно ничем о себе не напоминал.

Вадим привык с утра, прежде чем зайти в кабинет к Таганцеву, побывать в цехах и проверить, как идет работа. Так он поступил и сегодня. Часть рабочих разбирала машины, а другая — ремонтировала орудия, привезенные на завод прямо с фронта. Если вторые спешили закончить работу поскорее, то первые делали все не спеша, явно стараясь протянуть время.

В конторе, зайдя в кабинет Ростислава Леонидовича, Вадим увидел сидящего за письменным столом незнакомого человека, что-то вычерчивающего на листе ватманской бумаги. И где? На столе самого Таганцева! Вадим от неожиданности растерялся.

— Что вы тут делаете?

Человек поднял голову, спокойно посмотрел на Вадима.

— Работаю.

И снова стал чертить.

— Вам известно, чей это кабинет?

— Известно, — ответил человек, не отрываясь от работы.

— Без специального разрешения хозяина кабинета, — Вадим повысил голос, — никто не имеет права здесь находиться!

— Мне это тоже известно.

Спокойный тон ответа окончательно возмутил Вадима.

— И все же вы находитесь тут?

— По желанию самого Ростислава Леонидовича. А для успокоения — пожалуйста! — и человек протянул Вадиму заводской пропуск.

Вадим раскрыл его. На пропуске четким каллиграфическим почерком написано: Сергей Прохорович Пылаев. Сергей Пылаев? Он вернулся?

— Что с вами? — встревоженно спросил Сергей.

— Ничего, — с трудом ответил Вадим и, заставив себя улыбнуться, сказал как можно приветливее: — Наконец, познакомился. Анастасия Ростиславовна так много рассказывала о друге детства, что кажется: я знаю вас очень давно.

В кабинет вошел Таганцев. Обрадовавшись, что молодые люди познакомились, он высказал уверенность, что между ними установятся дружеские отношения. Тем более, что они на редкость дополняют друг друга. У одного знания, у другого врожденная хватка изобретателя. А вместе они для него сущий клад! Таганцев решительно заявил:

— Надо немедленно засесть за чертежи опытной модели, чтобы основательно их переделать.

Заметив, как у Вадима удивленно поднялись брови, Таганцев сказал:

— Да, да. Во фронтовых тетрадках Сергея великолепные догадки. Грех, если они останутся на бумаге. Ими надо воспользоваться!

Таганцев хлопнул Сергея по плечу.

— Не возражаешь?

— Наоборот, Ростислав Леонидович! Рад, что они хоть в чем-нибудь пригодятся.

— Гм! — Таганцев запустил пальцы в свою густую шевелюру. — Ну что ж, спасибо… Тогда, господа, за дело!

И они сели за чертежные столы.

Таганцев, увлекаясь работой, не замечал, как идет время, и всегда злился, если кто-нибудь напоминал, что пора сделать хоть небольшую паузу, отдохнуть.

Изучив характер Таганцева, Вадим молчал, хотя уже давно кончилась первая смена. А еще вчера Ася пригласила Вадима на обед по случаю именин Варвары Лаврентьевны. Короткий зимний день быстро шел на убыль. Вадим как бы невзначай спросил: не нужно ли зажечь электричество? Таганцев невольно посмотрел на большие часы, стоящие в углу кабинета. Пять часов! Ростислав Леонидович вспомнил, что обещал жене быть не позже четырех. Ее именины! Таганцев заторопился.

— На сегодня хватит!

Из конторы вышли втроем. Когда Сергей стал прощаться, Таганцев не хотел его отпускать.

— Пойдешь к нам. Признайся: ты забыл не только вкус именинного пирога, но даже как он выглядит. Ему, конечно, далеко до пирогов, что стряпала твоя мать, но по нынешним временам он — королевский! Идем. Варвара Лаврентьевна и Ася будут рады этому сюрпризу.

Сергею очень хотелось пойти к Таганцевым, услышать Асин голос, заглянуть в ее глаза, но, поблагодарив, он отказался от приглашения.

Прежде чем отправиться ночевать к Елистратову, Сергей решил заглянуть домой. Совсем стемнело. Это хорошо.

Дверь открыла мать и радостно вскрикнула. Сергей прежде всего спросил, где отец, и, узнав, что на работе, зашел, но шинель не снял. Даже не сел на табуретку.

— Покушаешь, сынок?

На столе, накрытом скатертью, тарелки, ложки. Мать ждала отца. В комнате пахло чем-то вкусным. Варвара удивительно искусно готовила самые затейливые кушанья, каких в лучшем ресторане города не закажешь. Бывало, у Таганцевых гости едят — не нахвалятся. Сам пароходчик Любимов сманивал Варвару от Таганцевых. Хорошо бы дождаться отца, вместе сесть за стол, как садились бывало. Сегодня мать именинница. Но нельзя. Надо уходить. Еще заметит часом кто из соседей, что он заходил домой и виделся с отцом.

— Поздравляю, мама. — И Сергей крепко поцеловал Варвару. — А покушаю в другой раз. Хорошо?

Весть о случившейся в доме Пылаевых размолвке быстро разнеслась по поселку. Постарался Ляхин. Он повсюду повторял, не пропуская самых мелких подробностей, о чем спорили старый и молодой Пылаевы, как Прохор выгнал на улицу единственного сына.

— Из-за политики разошлись. Сергей-то вроде кадета. За версту контрой пахнет! Потому и квартирует не дома, а у конторщика Елистратова.

Об этом заговорили во всем поселке, где Пылаевых хорошо знали.

Когда в день именин Варвары Лаврентьевны Вадим за столом начал рассказывать эту историю, Ася прервала его:

— В больнице на эту тему судачили весь день. Слушать вторично сплетни, даже в твоем блестящем изложении, скучно!

Возвращаясь домой, Вадим вновь ругал себя, что не поборол соблазна развенчать Сергея в глазах Аси. А ведь он дал зарок никогда не касаться отношений Аси к этому человеку. Но пока не было Сергея, это получалось. А теперь, когда Сергей неожиданно, как оживший мертвец, появился и, что хуже всего, работает у Ростислава Леонидовича, — сдержаться трудно. И вот результат! Черт бы побрал Сергея Пылаева!

Но внешне Вадим всегда приветливо и дружелюбно разговаривал с Сергеем. Со стороны казалось — это два давних приятеля. Ростислав Леонидович, вначале опасавшийся, что между ними возникнет соперничество, радовался таким отношениям. А на самом деле Вадим все время следил за Сергеем. Он выискивал малейшую возможность причинить ненавистному человеку любую неприятность.

— Разрешите задать один вопрос, — спросил однажды Вадим, зайдя в кабинет, где Сергей работал за специально поставленным для него по распоряжению Ростислава Леонидовича столом.

— Хоть десять!

— После политехнички вы попали на германский фронт?

— Да, как попадали туда неблагонадежные господа студенты.

— Но после революции с вашей пролетарской родословной вы могли сделать блистательную военную карьеру, почище прапорщика Крыленко.

Сергей рассмеялся:

— Карьера? Мне надоела шинель, осточертела! Год войны — это триста шестьдесят пять дней, каждый из которых может стать последним. У меня было три таких года. Понимаете, три! — Сергей закрыл глаза, словно его ослепила вспышка страшных воспоминаний. — Хватит! Я хочу работать, а не трястись за свою жизнь.

В кабинет вошел литейщик Алеша Баранов — такой широкий в плечах и такого большого роста, что кабинет стал сразу тесным. В детские годы они вместе с Сергеем купались, ездили тихонько от взрослых на лодке, гоняли голубей, мастерили хвостатых воздушных змеев. Поступив в гимназию, Сергей не прерывал с ним дружбы, он терпеливо учил Алешу грамоте, а позже арифметике.

Они сразу узнали друг друга. Сергей встал и, улыбаясь, шагнул навстречу Баранову. Но тот будто не заметил этого движения.

— Товарищ Соловов, — сказал он, обращаясь к Вадиму, — айда в цех. Машины-то мы разбираем, а ремонт сложный: как теперь управиться, не знаем.

— Сейчас приду…

Баранов вышел, так и не взглянув на Сергея. За эти дни Сергей привык, что многие рабочие, встречаясь на заводе или на улице, не здороваются с ним. Ему не прощали разрыва с отцом. Но презрение Алеши Баранова было невыносимо.

— Видали экземпляр? — насмешливо спросил Вадим. — Мой цербер! К каждому из инженеров приставили стража — про-ле-та-рия, в том числе и к моей скромной особе — Баранова Алешу. Сей полуграмотный рабочий контролирует каждый мой шаг. Без его корявой каракули ни одна бумага, подписанная мной, не имеет силы. Раз, не выдержав, я заявил: «Садитесь и работайте вместо меня!»

— Ну, а он?

— Положил на плечо тяжелую длань и изрек: «Ты работаешь — и работай, а я должон, — Вадим, копируя Алешу, сделал нарочитое ударение на последнем слоге, — понимаете: должон? — тебя проверять от имени рабочего классу».

Сергей живо представил огромного Алешу рядом с распетушившимся Солововым, и вместо обиды на неуклюжего великана в нем поднялось такое теплое чувство, что Сергей весело засмеялся.

— Боже, как я завидую воробью! Обыкновенный воробей, ей-богу, счастливее нас. Прыгает куда захочет, и никто не заставляет его чирикать по-другому, — разглагольствовал Вадим.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Сергей.

Вадим оглянулся и сказал шепотом:

— Скоро станем свободными. Я избавлюсь от моего, — Вадим, изображая рожки, приставил два пальца ко лбу, — мм-мэ-э! мм-мэ-э! Баранова. Однако бегу в цех, а то он наябедничает вашему родителю, что я плохо работаю… Никак не могу привыкнуть. В кабинете управляющего большим заводом ныне восседает в том же кресле товарищ Пылаев-отец.

Сергей знал: служащие в конторе с нескрываемым любопытством, перешептываясь, наблюдают за ним и отцом. Как они посмотрят друг на друга, что скажут? Если нужно было по делу зайти в кабинет управляющего, Сергей демонстративно просил кого-нибудь в конторе сделать это вместо него.

А Прохор Пылаев, когда вокруг было много разного народа, не раз признавался:

— Только уважая Ростислава Леонидовича, согласился принять сына на завод, а не то прогнал бы.

Елистратов радовался. Обстоятельства сложились наиудачнейшим образом: Сергей попал жить именно к нему. Исподволь, осторожно Елистратов вел разговоры, касающиеся политической обстановки. Он хотел узнать, какую партийную программу разделяет этот молодой рабочий, в котором такое участие принимает Таганцев.

Беседы происходили ночью и постепенно становились все более откровенными. В результате Елистратов выяснил: Сергей верит в могущество союзников, в их неограниченные технические возможности, поэтому борьбу большевиков считает лишенной реальной почвы: «Только зря проливаем народную кровь!»

За очередным «преферансом» Елистратов рассказал о Сергее Пылаеве сообщникам:

— Сын пошел против отца. Главное, он не деревенщина. Потомственный рабочий! Вдобавок — самородок! Мы из юноши сделаем фигуру — пальчики оближешь!

Отношение Валюженича к большевикам было куда сложнее, чем у того же Елистратова или Стогова. Февральская революция застала Валюженича в Петрограде. Он лежал после тяжелого ранения в офицерском госпитале, существовавшем на средства баронессы Клейнмихель. В роскошных залах ее особняка на Дворцовой набережной с темных полотен старинных мастеров безмятежно смотрели обнаженные наяды и психеи, чья целомудренная нагота вызывала у раненых похабные шутки.

Валюженич еще не выходил из госпиталя и следил за бурными событиями, развертывающимися в Петрограде, по газетам и разговорам выздоравливающих офицеров, бывавших в городе. Офицеры гадали, кто из генералов разгонит Советы, а «товарищей-депутатов» повесит на фонарных столбах, благо в столице фонарей достаточно.

Принадлежа к либерально настроенной части офицерства, Валюженич верил: Временное правительство создаст конституционную монархию по английскому образцу. Он был не настолько глуп, чтобы считать за правду все небылицы, которые приходилось читать и слушать в эти дни. Но в одно он верил убежденно и непоколебимо: большевики ввергнут Россию в беспросветный хаос.

Потом пришло письмо от матери. Крестьяне сожгли их родовое имение Отрадное. Боже мой! Отрадное… Наивное и безоблачное счастье детских лет. В нем знакомо каждое деревцо и кустик, каждая скамья в тенистом парке! Сюда он приезжал на летние вакации сперва кадетом, потом юнкером артиллерийского училища. Белая ампирная беседка над обрывом. Куда ни глянь, пестротканым ковром лежат луга. Серебром поблескивает дремотно текущая речка.

Врачи рекомендовали Валюженичу после госпиталя отдохнуть в деревне, и он хотел поехать в Отрадное… К себе в Отрадное!

После свержения Временного правительства Валюженич окончательно растерялся. Бывшие каторжники, просидевшие десятки лет в тюремных камерах, руководят огромной страной? Валюженич не понимал, что это: безумная авантюра или проявление неведомой и страшной силы?

Прожженные политиканы пророчествовали: через неделю народные комиссары, оскандалившись, убегут из министерств и ведомств, куда самовольно забрались.

Но кончился месяц, второй, третий — а большевики уходить не собирались. Следовательно, надо заставить их это сделать. И вот лихорадочно начала плестись паутина заговоров. В Петрограде возникали контрреволюционные организации и группы, действующие как будто разобщенно, на свой страх и риск, но на деле направляемые из английского посольства сэром Бьюкененом.

Вскоре был объявлен красный террор. Во время внезапного ночного обыска в подвалах клейнмихельского особняка нашли спрятанное оружие. Госпиталь закрыли. Валюженич очутился буквально на улице. Выручила его одна из фельдшериц, сердобольная женщина, предложившая угол в своей комнате.

Чтобы как-нибудь существовать, Валюженич продавал на улицах пакетики сахарина и пирожные, сделанные из кофейной гущи.

Однажды он услыхал, что германская армия вновь перешла в наступление и заняла Псков. Над Петроградом нависла угроза. На стенах домов появились листовки: «Социалистическое отечество в опасности!»

От одной мысли, что хвастливые тевтоны вступят в российскую столицу, у Валюженича холодело сердце. Колебаний больше не было. Валюженич явился в Смольный и предложил свои услуги.

Получив назначение, он честно служил в молодой Красной Армии, исполнял свой долг. Ему нравилось, что в ней не было бюрократизма и угодничества, интриг и циничного карьеризма, продажности интендантов и высшего генералитета. Большевики требовали от командиров смелой инициативы; их боевые качества теперь определялись не родовитостью предков, не способностью развлекать начальство или дирижировать танцами на придворных балах, а равной для всех и единственной мерой — волей к победе. Будь деятельность большевиков ограничена одной только армией, Валюженич продолжал бы служить им, как верный и преданный слуга. Но появлялись все новые и новые декреты, подписанные Лениным, каждое слово которых дышало ненавистью ко всему тому, без чего Валюженичу не мыслилось существование ни себя самого, ни — и это главное! — России. Ради нее Валюженич пошел на службу к большевикам, а позже, во имя ее же блага, решил начать с ними борьбу.

Соблюдая выработанный самим для себя кодекс офицерской чести, Валюженич жаждал не тайных политических заговоров, а решительных схваток в открытом бою. Вот почему, командуя артиллерийской бригадой, Валюженич замыслил уйти к белым, прихватив побольше исправных орудий, которые тут же откроют огонь по красным. Но сделать это было нелегко.

К осуществлению плана Валюженич приступил, как только стало ясно: Третьей армии придется оставить город. Разработав план создания артиллерийского резерва, огневой кулак которого надлежало использовать в наиболее критический момент, и заручившись согласием излишне доверчивого начштаба армии, Валюженич забирал с завода выходящие из ремонта пушки, предназначавшиеся ранее к отправке на фронт.

Если, выйдя из заводской конторы, пройти пешеходный мостик, перекинутый через железнодорожные пути, и подняться на горку, то старое двухэтажное здание заводской больницы окажется справа, в противоположной стороне от дома, где Сергей пользовался расчетливым гостеприимством Елистратова.

После работы Сергей ходил мимо больницы, надеясь случайно встретить Асю. Но ему не везло. Однажды он не выдержал и зашел в больницу. Отыскал на доске с расписанием приемов лечащих врачей знакомую фамилию. Последнее время побаливала раненая нога. Сергей подошел к окошечку регистратуры. Оно было вырублено в толстой стене так низко, что больные, нагнувшись, втискивали плечи в этот узкий, длинный туннель, на другом конце которого сидела дежурная сестра.

На вопрос, к какому врачу его записать, Сергей совершенно неожиданно сказал: к зубному. Донесся далекий голос: прием в зубоврачебном кабинете закончен. Можно записаться на завтра, на утренние часы. Теперь Сергей мог вытащить плечи из квадратного окошечка и уйти. Но казалось: захлопнулся незримый капкан и нет возможности освободиться. И когда дежурная спросила его фамилию, Сергей сказал: Пылаев. И тут же услыхал, как не в окошечке, где вдали белело чужое женское лицо, а за спиной раздалось: «Сергей!»

Он выпрямился и обернулся. Несчетное количество раз представлял Сергей подробности этой встречи: какие слова будут сказаны, какого цвета платье будет на Асе, какая прическа и как посмотрят снизу вверх широко раскрытые глаза с лукавыми искорками. И вот она перед ним… Такая же, какой являлась в тревожных сновидениях, и в то же время другая. Словно впервые увиденная. Может, потому, что непривычно видеть на ней белый строгий халат и шапочку?

Ася протягивает руку. Нежная теплота ее мягкой ладони вызывает ощущение огромного счастья. Но почему так строго ее лицо?

— Мне сразу показалось: это ты.

Сергею захотелось сказать правду: он здесь только ради нее. Но неловко признаться, и он неопределенно проводит рукой по щеке.

— Второй день… Зуб. — И покраснел.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Ася, сделав вид, что не заметила его смущения.

— В общем ничего… только ноги иногда… ватные. А ты тоже болела. Верно, заразилась от меня?

Ася тряхнула головой:

— Я ведь тогда еще трех больных осматривала.

— Ася, — тихо сказал Сергей, хотя кроме них двоих в комнате никого не было. — Помнишь день моего отъезда? На бульваре… Ледоход…

— Я не забыла, — прошептала Ася.

— Когда становилось очень трудно, я закрывал глаза и видел тебя. Над рекой. И сразу становилось легче! — Сергей улыбнулся.

— Ты что? — удивилась Ася.

— Это неправда про зубы. Мне хотелось встретить тебя.

Теперь покраснела Ася.

— Почему ты не приходишь?

Сергей молчал.

— Я тебя ждала.

У Сергея заколотилось сердце. Оно колотилось так громко, что, наверно, слышала регистраторша.

— Скажи: правда, что ты… — тревожно спросила Ася и замолчала, споткнувшись на каком-то трудном слове.

Сергей настороженно ждал, что она скажет дальше.

— …ушел из дома?

— Не совсем так.

— Не так? — обрадовалась Ася. Сейчас она услышит от Сергея другое, непохожее на те разговоры, которые велись вокруг ссоры Сергея с отцом.

— Я не ушел. Меня просто выгнали.

— Значит, правда? Что же произошло?

— Политические разногласия.

— Но раньше ведь их никогда не было! Почему же они появились? — настойчиво допытывалась Ася.

Мог ли Сергей сказать ей и эту правду?

— Наше семейное дело касается только нас.

— Ах так…

— Анастасия Ростиславовна! — позвала из окошечка дежурная. — К главному врачу.

Обрадовавшись, что появилась возможность закончить неприятный разговор, Ася обратилась к Сергею, как привыкла обращаться к больным — приветливо и спокойно:

— Заходи. Мама будет рада тебя повидать.

6

Положение 29-й дивизии значительно облегчилось бы, приди на помощь Третьей армии соседняя — Вторая армия, занимавшая участок Ижевск — Воткинск. Это заставило бы Гайду волей-неволей оттянуть часть войск с центрального участка. Но Вторая армия заняла оборонительные позиции и не предпринимала серьезных операций. Она топталась на месте, в то время как 29-я дивизия истекала кровью.

15 декабря Чусовская была оставлена.

С трудом оторвавшись от неприятеля, Лохвицкий, пользуясь советами одного из командиров, уроженца здешних мест, вел остатки полка не вдоль железнодорожного полотна, а лесными дорогами к поселку Калино, где находился штаб дивизии.

Лохвицкий двигался бы вдвое быстрей, если бы не обоз с ранеными. Но бросить его на произвол судьбы ни Лохвицкий, да и никто из камышловцев ни за что бы не согласился.

В одной из кошевок везли комиссара Слаутина. Заболев, он сперва старался перебороть желание лечь где стоишь и ни о чем не думать, не заботиться, а — спать, спать, спать. Но на второй день Слаутин свалился, смертельно подкошенный жестоким сыпняком. С каждым часом ему становилось хуже.

Лохвицкий неутомимо шагал впереди колонны, и было непонятно, откуда в этом старом теле столько энергии. Глядя на командира, невольно подтягивались и бойцы. Но иногда Лохвицкий приотставал, поджидая растянувшийся обоз, и молча шел рядом с санями, на которых лежал комиссар.

Слаутин в беспамятстве то нежно и жалобно по-детски звал мать, то выкрикивал слова команды, то шептал, нанизывая друг на друга отдельные слова, то порывался встать и сбросить с себя шубу, которой бойцы заботливо накрыли опаленного тифозным огнем комиссара.

Лишь один раз Слаутин пришел в себя. Глаза его прояснились, и он узнал Лохвицкого. Слаутин силился что-то сказать запекшимися, искусанными губами. Лохвицкий понял последнюю заботу комиссара и, наклонившись, поправил сползшую шубу.

— Все будет хорошо, комиссар.

Слаутин успокоился и, будто закончив тяжелую работу, устало откинул голову.

Вечером Лохвицкий снова подошел к саням. Глаза комиссара были закрыты, и он был странно неподвижен. Лохвицкий смотрел на его большие крепкие руки. Они много потрудились, а теперь лежали бессильные, ненужные, чужие. Лохвицкий снял папаху и поцеловал Слаутина в холодный лоб, машинально, осторожным движением смахнув осевшие на нем снежинки.

Объединившись вокруг духовного пастыря, пермские монархисты, меньшевики, кадеты и эсеры, презрев недавние распри, одинаково кликушествуя, распинались в любви к священной родине. Это, однако, не мешало продавать ее настоящее и будущее, а за спиной друг у друга тайком заниматься грязными политическими махинациями.

Пользуясь отсутствием сплошной линии фронта, Ольшванг установил контакт с благочинным. В очередном письме, полученном из Перми, Ольшванга подробно информировали о тщательно подготавливаемом восстании. Через полковника Риза-кули-Мирзу содержание письма стало известно Гайде. Понимая, что неожиданное антибольшевистское восстание обеспечит удачу его операции, Гайда потребовал от заговорщиков приурочить захват города к генеральному наступлению пепеляевского корпуса.

Переписка, налаженная Дикопольским, все время протекала благополучно. Ольшванг писал очередное письмо, даже не прибегая к шифру, тем более, что это письмо должен доставить в Пермь сам Дикопольский. Да, Дикопольский! Он решил вернуться в Пермь и, оттеснив остальных главарей восстания, занять среди них первое место.

Сенцов был убежден: без поддержки мировой революции эксперимент фанатика Ленина неминуемо кончится крахом. Так это случилось и в пятом году, когда большевики, вопреки здравому смыслу, тоже настаивали на вооруженной борьбе. Но если, не ожидая катастрофы, пойти на уступки — завоевания революции сохранятся. Лучше потерять руку, чем голову. Без руки просуществуешь, а лишившись головы — теряешь жизнь. Такими фразами Сенцов обманывал не только других, но прежде всего собственную нечистую совесть.

Когда управляющим заводом назначили Прохора Пылаева, а не его, самолюбию Сенцова был нанесен новый удар. Как давний работник конторы, он имел больше прав на эту должность, чем Пылаев — простой рабочий. Быть управляющим — штука нелегкая, требующая знаний, которыми обладает он, Сенцов, а не Прохор.

Но большевики Сенцова не ценят. Только при смене власти откроется перед ним путь, о котором он давно мечтает. А пока, терпеливо ожидая своего часа, Сенцов яростно схватывался с Прохором по любому вопросу.

Едва партийный комитет решил вести ремонт орудий, не считаясь со временем, Сенцов начал всюду возражать против этого:

— Боролись за восьмичасовой, а теперь все двадцать четыре жмем! А еще рабочая власть!

Не добившись поддержки завкома, он угрожал созвать общезаводской митинг. Пылаев напомнил: в городе военное положение и митинги собирают лишь с разрешения ревкома. Но Сенцов не сдался. Он поручил Пятишину подобрать надежных людей и пригласить к нему домой, ночью. Сенцов учил, что надо делать.

— Словно при Пугачеве, вручную пушки чиним! За что боролись?

Но предупреждал: за такие разговорчики… узнают — по головке не погладят. Действовать надо умно. Людей вокруг не собирать, а один на один, без свидетелей.

И вот работа на заводе вдруг, как будто беспричинно, ухудшилась.

Когда Никита Черноусов встревоженно доложил об этом Прохору, тот пошел в цеха проверить — что же случилось. По тому, как некоторые рабочие смущенно, а то и воровато отводили в сторону глаза, избегая встретиться с его требовательным взглядом, а другие, наоборот, смотрели нагло, как бы насмехаясь над новым управляющим, Прохор понял: действуют они по тайному сговору. Обойдя цеха, Пылаев прошел к Сенцову в завком.

Сенцов выслушал Прохора, не перебивая, как обычно любил делать. Потом наклонился и положил горячую руку ему на колено.

— Откудова у большевиков этакая болезненная подозрительность? И все-то какой-нибудь подвох! Или еще хуже — предательство! Са-бо-таж! — Сенцов рассмеялся. — Ох, модное словечко. А причина, Прохор, плохой работы крайне проста. Объясню фигурально. На лошадь можно накладывать много груза, на то она лошадь. Но настоящий хозяин знает: хоть лошадь тварь и бессловесная, но от непомерной тяжести свалится и больше не встанет. Так и рабочие.

Пылаев сбросил с колена сенцовскую руку.

— А как же на фронте? По твоей фигуральности, там тоже, как в наших цехах, волынку нора завести? Так, что ли?

Сенцов принужденно засмеялся:

— Какую волынку? Новый жупел!

— Христосиком прикидываешься?

— Говорить все можно. А доказательства имеются?

— Доказательства? — Прохор пошел к двери, но обернулся.

Сенцов продолжал сидеть рядом с пустым стулом все с той же гадкой улыбочкой.

— Ты говоришь: доказательства? Твое соглашательское нутро! — И с силой хлопнул дверью.

Дикопольский ужинал с Ольшвангом в кабаре, открытом в подвале оперного театра известным ресторатором, бежавшим на Урал из Петрограда. Дикопольский верил: пройдет несколько дней, и они вновь будут вместе сидеть за столиком, слушать нежный звон хрустальных бокалов и веселые выстрелы пробок из бутылок с шампанским. Но уже не здесь, в Екатеринбурге, а в Перми. И платить за ужин будет не Ольшванг, а он, Ди-ко-поль-ский!

— До скорой встречи, дорогой Альберт Ричардович!

— Счастливого пути!

Их лица стали серьезны, как и подобает при расставании, и они чокнулись.

На другой день Дикопольский отправился в опасный путь с проводником по кличке Верзила, явно уголовным типом, отрастившим длинные, до плеч волосы, которые делали его похожим на попа-расстригу. Сперва ехали поездом, потом на лошадях, и только на рассвете второго дня добрались до глухой малоприметной деревеньки, разбросавшей избы по склону горы у застывшей реки. Ночевали у бывшего лавочника, охотно давшего приют подозрительным путешественникам.

На заре двинулись пешком по крутому берегу. Перешли на другую сторону, стали пробираться густым лесом с расчетом к вечеру выйти на линию железной дороги и по ней — к полустанку, находящемуся за линией фронта. Линия фронта представлялась Дикопольскому, по батальным картинкам Самокиша в «Ниве», с колючей проволокой, окопами, черными столбами взрывов. Здесь, в лесу, — тишина, словно никакого фронта и не было, но Верзила все время настороженно прислушивался к каждому шороху. Бывал он в этих местах не раз и уверенно, по одному ему понятным приметам, вел Дикопольского, ради конспирации надевшего старый извозчичий полушубок и разношенные валенки. С непривычки Дикопольский задыхался, отставал, и тогда Верзила терпеливо ждал, пока он догонит.

Они шли, не встретив за всю дорогу ни единой живой души, не считая зайца, откуда ни возьмись ошалело выскочившего из-под ног. Верзила зло выругался:

— Плохая примета…

Дикопольский заволновался. Но вот Верзила остановился и закурил. Не так, как прежде, пряча папиросу в 82 рукав пальто, а с удовольствием, часто и глубоко затягиваясь, ловко пуская голубые колечки, медленно поднимающиеся вверх и тающие в морозном воздухе.

Дикопольский понял: опасность миновала. И сразу все стало каким-то иным, удивительно красивым, ласкающим глаз, словно его окружали не те же самые ели с похожими на вату снежными хлопьями на мохнатых лапах и кусты, больно царапавшие лицо, когда продираешься сквозь их колючие голые ветки. И даже отталкивающая физиономия Верзилы выглядела симпатичной. Верзила, всласть накурившись, отбросил окурок.

— Скоро придем.

Но едва они вышли на просеку, протянувшуюся к железной дороге, как с противоположной стороны показались вооруженные люди, среди них мальчик. Неожиданность встречи заставила и тех и других остановиться. Даже Дикопольский, мало сведущий в таких вещах, сразу определил: перед ними красные. Армия Гайды одета в новенькое английское обмундирование, а на этих бородачах старые, грязные полушубки.

Увидя двух людей в такой глуши, командир третьего батальона Камышловского полка Костиков, помня строгий наказ Лохвицкого ни в коем случае не открывать огня, крикнул:

— Стой! Кто такие?

Верзила, выхватив револьвер, выстрелил. Красные упали на снег и, не стреляя, поползли. Верзила воспользовался этим и побежал, петляя, обратно в лес. Дикопольский сделал то же самое, но, споткнувшись, пронзительно взвизгнул и повалился лицом в сугроб.

На допросе оправившийся от испуга Дикопольский клялся и божился, что пробирается в Пермь к жене и детям. Уехав по торговым делам в Иркутск и застряв на территории, захваченной белыми, он не виделся с семьей несколько месяцев. Дикопольский показывал бумажки, подтверждающие правильность его слов, и фотографию полной дамы с двумя миловидными девочками. Тревога за их судьбу толкнула его на такой сумасбродный поступок, и он легкомысленно доверился личности, даже имя которой ему неизвестно.

На вопрос Лохвицкого, почему он побежал обратно в лес, Дикопольский ответил, что, увидев вооруженных людей, подумал: это бандиты. Проводник заверил его, что в этих местах никаких боев не происходит и, следовательно, военных нет…

Оттаявший снег оставил на грязном лице Дикопольского светлые полосы, казавшиеся следами слез. Дикопольский мысленно хвалил себя за то, что, вопреки совету Ольшванга, не взял оружия, а письмо надежно спрятано в подкладке жилета.

Лохвицкий слушал допрашиваемого с тревожной настороженностью. Не верить, казалось, не было оснований. Результат обыска: фотографии, документы — все убеждало в его искренности.

— Боже мой! — жалобно простонал Дикопольский. — Живы ли они? Сколько времени не давал о себе знать! — Он вытащил платок и приложил к увлажнившимся глазам: вспомнив жену и детей, он по-настоящему расчувствовался.

Почему же все-таки раздражает то, как этот человек трет платком беспокойно бегающие глаза и как кожа на его грязном лице, словно от зубной боли, собирается складками вокруг клювоподобного носа? Многое повидал за долгую военную жизнь Лохвицкий. Он знал военного министра Сухомлинова и его супругу, бывал часто в их доме; радушный хозяин вызывал чувство симпатии. А оказался презренным подлецом. После этой архигрязной скандальной истории и военного суда, где Лохвицкий фигурировал в качестве свидетеля, его доверие к людям было подорвано.

Отпустить или нет? Лохвицкий задал себе вопрос, как теперь делал часто в наиболее трудные минуты: а как бы поступил в данном случае Слаутин? Угадав колебания Лохвицкого, Дикопольский, как проигравшийся игрок, идущий ва-банк в последней надежде отыграться, умоляюще протянул руки:

— Оставьте меня в полку! Винтовки никогда не держал, но постараюсь принести посильную пользу. Посудите; куда я денусь? Вы интеллигентный человек! Обращаюсь к вашему благородному сердцу. Ради моих деток: даруйте им счастье увидеть отца.

Что ж, это, пожалуй, правильно… Оставить Дикопольского и проверить, врет он или говорит правду. Лохвицкий приказал командиру третьего батальона:

— Используйте гражданина в качестве санитара.

Направляясь в сопровождении Костикова к обозу, где ему теперь положено находиться, Дикопольский радовался, что так ловко облапошил командира полка.

Но Дикопольский ошибался. Лохвицкий позвал матроса Червякова, канонира с эскадренного миноносца «Решительный», начальника разведки, и приказал следить за Дикопольским.

Червяков, подумав, предложил доверить щекотливое дело вихрастому пареньку, увязавшемуся за полком еще в Екатеринбурге. Это был один из самых ловких и смелых разведчиков, снискавший общее уважение, поэтому все его величали всерьез, несмотря на четырнадцать неполных лет, Кузьмой Авдеевичем.

— Мальчишка неприметный, а глазок пронзительный, — с грубоватой нежностью сказал Червяков о полковом любимце.

Лохвицкий улыбнулся:

— Вы его расхваливаете, словно я новый человек.

Вызвали Кузьму Авдеевича и объяснили, что надо наблюдать за каждым шагом Дикопольского, но незаметно, не возбуждая никаких подозрений и докладывая обо всем командиру или комиссару, но тоже не на людях.

— Понимаешь, эта военная тайна известна только троим: тебе, комиссару и мне.

Мальчик сосредоточенно сдвинул светлые тонкие брови. Он старался так смотреть на командира, чтобы не приметили, как глаза загорелись ребяческой гордостью.

— Задача ясна, Кузьма Авдеевич?

— Ясна, товарищ комполка!

Но как ни следил Кузьма Авдеевич за Дикопольским, ничего хоть мало-мальски подозрительного не замечал. Встречаясь невзначай с командиром или комиссаром, мальчик сконфуженно, словно был виноват, отрицательно качал головой.

— Кажись, недолет. Ошибочка? — через три дня сказал Червяков.

— Получается будто так, — согласился Лохвицкий.

Человек, показавшийся подозрительным и на редкость антипатичным, оказался иным. По отзывам фельдшера — дисциплинирован и жалоб на него от раненых не поступает. Ребята довольны. Анекдоты здорово рассказывает. Особенно про попов и евреев, похабные страсть — лошади и те шарахаются.

И Лохвицкий велел Кузьме Авдеевичу прекратить наблюдение за Дикопольским. Но мальчик понял это так: он не выполнил приказа, и дело это поручили другому. И сразу подумал: Костикову! Не иначе, как ему! Конечно, Костиков еще на германской два Георгия получил, но все равно посмотрим, у кого фартовее получится… И Кузьма Авдеевич на свой страх и риск продолжал тенью ходить за Дикопольским.

Для Дикопольского оставаться в полку было теперь безопасно, а перспектива попасть в Пермь в качестве санитара Камышловского полка — крайне заманчива. О такой удаче нельзя было и мечтать. Только одно обстоятельство тревожило Дикопольского, лишая его покоя и выдержки, — боязнь опоздать к началу восстания. Ведь точного числа, когда оно начнется, даже Ольшванг не знает. Допустим, это случится завтра — а его в городе не будет! В Дикопольском боролись осторожность и честолюбие. Каждый день пребывания в полку уменьшает его шансы стать руководителем восстания и, наоборот, увеличивает шансы доктора Любашова — главного конкурента, претендующего на пост городского головы. Он готов был пойти на все, только бы поскорее очутиться в Перми. Но тут же мгновенно пугался, покрываясь липкой испариной: поймают вторично — не пощадят. И Дикопольский терпеливо продолжал ухаживать за ранеными, развлекая их анекдотами.

Наконец, полк вышел к поселку Калино. Штаб дивизии находился здесь, и Лохвицкий сумел на этот раз повидать начальника штаба. Но Мулин, нервно лохматя длинные волосы, и слышать не хотел об отводе полка на докомплектование, хотя Лохвицкий с цифрами в руках доказал, что он фактически командует не полком, а двумя батальонами, а в батарее из шести пушек осталась только одна.

— Нам каждый боец дорог, а вы, товарищ комполка, говорите — докомплектование! — И без лести Мулин добавил: — В Камышловском полку один за троих идет!

Единственно, что вырвал у начальника штаба Лохвицкий, это разрешение получить из десяти орудий, отремонтированных на заводе и предназначенных дивизии, четыре для Камышловского полка.

Когда Дикопольский узнал, что полк дальше пока не пойдет, колебания кончились. Он решил, не теряя времени, покинуть Калино. Все благоприятствовало побегу: начальство занято размещением полкового хозяйства на новом месте, раненых передали в дивизионный госпиталь. На станции скопились воинские части, интендантские обозы, эвакуированное имущество. И кто в беспрерывном движении сотен и тысяч людей, множества вагонов и паровозов обратит внимание на столь неприметную личность, как он?

Вечером Дикопольский отпросился у дежурного в поселок купить хоть чего-нибудь поесть.

Кузьма Авдеевич ложился спать, когда заметил, что дежурный подписывает Дикопольскому какую-то бумажку. «Неужто увольнительная? — насторожился мальчик, сразу позабыв про сон. — На ночь глядя… чего-то не то…»

Да, это была увольнительная. Дикопольский нашел свой извозчичий полушубок и вышел из сарая, в котором вповалку на старой прелой соломе ночевала хозяйственная команда.

Всунуть ноги в валенки, схватить армячок и шапку — для Кузьмы Авдеевича дело минутное. Мальчик выскочил на двор. За Дикопольским тяжело хлопнула калитка. Кузьма Авдеевич, не задумываясь, пошел за ним.

Мальчик держался поодаль, чтобы в случае чего — отскочив, спрятаться за деревьями, вытянувшимися вдоль обочины дороги. Как назло, в чистом небе сверкал лунный диск, а от искрящегося голубого снега было еще светлее. Дикопольский шел и насвистывал «Марш гладиаторов», не подозревая, что за ним следят.

Мальчик радовался своей удаче. Костиков-то, поди, сладко спит. Не знает, что его подопечный сбежал. А он, Кузьма Авдеевич, не проспал.

Вдали на путях раздался протяжный надсадный гудок. Окутанный клубами пара паровоз рывками старался сдвинуть вагоны. Дикопольский, часто оглядываясь по сторонам, побежал, с неожиданной легкостью перепрыгивая через шпалы и рельсы. Мальчик, не отстававший от него, делал то же самое и вскоре вслед за Дикопольским вскарабкался на высокие скользкие ступени. После мощного толчка, когда показалось — вагоны развалятся, состав сдвинулся с места.

Вагон, в который попали Дикопольский и Кузьма Авдеевич, был пригородного сообщения. Жарко пылал огонь в круглой чугунной печке. Все старались теснее сгрудиться вокруг нее, потому что одна из входных дверей была сорвана с петель и по вагону гулял ледяной ветер.

Кузьма Авдеевич устроился на грязном полу под скамейкой, между мешками, и наблюдал за Дикопольским, который сел на чемоданы, принадлежащие двум женщинам, по виду горожанкам. Сначала они возмущались такой беспардонностью, но вскоре, хихикая и закрывая лица руками, слушали, как смачно он рассказывает анекдоты.

Постепенно затихли разговоры, перебранка и смех. В вагоне воцарился сон. Бульканье, свист, храп, стоны, вздохи переплетались в сложном многоголосье. За печкой уже никто не следил. Огонь догорал, и с трудом были различимы фигуры спящих. Кузьма Авдеевич старался не уснуть. Он боялся, что Дикопольский возьмет и незаметно выйдет из вагона на каком-нибудь разъезде.

Мальчик до слез тер глаза, моргал, словно в них попала соринка, мотал головой, дергал себя за волосы, пытаясь побороть соблазн закрыть отяжелевшие веки. Ему случалось, бывая в разведке, подолгу не спать, и он изловчился делать это не хуже взрослых. Но в вагоне все спало, и, не выдержав, мальчик свернулся калачиком…

Когда из-под скамьи стали вытягивать мешки, Кузьма Авдеевич проснулся. Пассажиры готовились выходить в заводском поселке — последней остановке перед городом. Кузьма Авдеевич похолодел. Дикопольского не было.

Удрал! Кузьма Авдеевич тревожно заметался по вагону.

— Мальчик, украли у тебя что? — сочувственно спросила женщина, державшая на руках маленькую девочку.

— Гляди, как бы он сам чего не стырил, — зло сказал один из хозяев мешков, должно быть спекулянт. — Под скамьей спрятался. Видать — прицеливался.

— Давить надо таких гадов, — раздался мрачный голос.

Но мальчик, не обращая внимания на угрозы и косые, недоверчивые взгляды встревоженных за свое добро пассажиров, продолжал поиски. И — о радость! На полу, возле потухшей печки, подняв воротник знакомого полушубка, нахлобучив шапку так, что не видно было лица, лежал Дикопольский, перебравшийся ночью поближе к теплу.

Мальчик решил: как только поезд прибудет в Пермь, тут же на вокзале задержать подлого дезертира. Уйдет в город — дело пропащее: сгинет и концы в воду. Одному, конечно, не справиться. Кузьма Авдеевич рассчитывал обратиться за помощью к какому-нибудь военному и уже вдвоем отвести беглеца в комендатуру.

Не успел вагон остановиться у вокзального перрона, как мальчик соскочил с подножки и сразу, несмотря на густо падающий снег, заметил человека в новенькой кавалерийской шинели, пошитой со столичным шиком, перетянутой ремнями, с кобурой на поясе. Военный важно шел рядом с железнодорожником, державшимся подчеркнуто почтительно. «Из больших», — уверенно подумал Кузьма Авдеевич и, подбежав к военному, схватил егоза рукав шинели. Тот недовольно посмотрел на мальчика:

— Чего тебе?

— Надо задержать дезертира, — торопливо заговорил Кузьма Авдеевич. — Удрал из Камышловского полка. Подмога нужна, товарищ командир.

Военный засмеялся:

— Каждым дезертиром заниматься — суток не хватит, — и, брезгливо отстранив мальчика, пошел дальше.

А из вагона, застревая в тамбурах, толкая друг друга, торопливо выходили пассажиры. Сейчас среди них появится и Дикопольский. Что же делать? И вдруг мальчик от неожиданности чуть не зажмурился. Нет, не померещилось. Перед ним, возникнув из мельтешащего на ветру снега, стоял сам командир полка.

— Кузьма Авдеевич! — удивился Лохвицкий.

Решив самолично получить выделенные полку пушки, он ехал этим же поездом.

— Что это значит? Почему ты здесь? — строго-спросил Лохвицкий.

Но мальчик, заметив на площадке вагона хорошо изученный извозчичий полушубок, потащил командира полка за собой, на ходу рассказывая обо всем, что произошло со вчерашнего вечера. Они нагнали Дикопольского уже при выходе из вокзала.

В кабинете коменданта, кроме него самого, находился еще один военный. Отойдя к окну, он внимательно взглянул на задержанного и потом, уже не отрываясь, вглядывался в заросшее бородой грязное лицо Дикопольского.

А Дикопольский продолжал разыгрывать роль несчастного отца семейства, ради детей готового на любые поступки.

— Оставаться в Калино, так близко от них! Это было свыше моих сил. Я не выдержал пытки. Убежал…

Дикопольский тихо всхлипывал.

Все было настолько правдоподобно, что Лохвицкий уже упрекал себя: зачем затеял все это дело?

Комендант повернулся к Лохвицкому:

— Человека семейный вопрос мучает, а заместо помощи его сюда притащили.

И, желая проверить, какое впечатление произвел рассказ задержанного на стоящего у окна военного, спросил:

— Пущай к детишкам идет, а? Как думаешь, товарищ Окулов?

Услыхав фамилию военного комиссара города, Дикопольский невольно втянул голову в плечи. Было страшно взглянуть в ту сторону, где молча стоял Окулов. Одна надежда, что он в этом обличии неузнаваем, помогла Дикопольскому удержаться на задрожавших ногах.

Какая непростительная глупость, что он не уничтожил письмо Ольшванга! Ведь хотел это сделать, хотел! И не сделал. Сохранил. Чего бы только сейчас не отдал, чтобы не было в подкладке жилетки этой папиросной бумаги. Господи, только бы не нашли. Только бы…

Чем дольше всматривался Окулов в задержанного, тем отчетливее вспоминались митинги, на которых часто выступал один и тот же эсер. Ловко умел этот краснобай головы дурачить. Не сразу Окулов раскусил истинный смысл эсеровского лозунга: «Земля и воля»… Это, конечно, он… Вот где привелось встретиться!

Окулов приказал тщательно обыскать задержанного.

— Не несет ли папаша подарочки детишкам! — Окулов засмеялся.

Дикопольский машинально продолжал шептать выученную и теперь казавшуюся ему самому правдой ложь:

— Для них лучшим подарком буду я… сам… Их отец…

Окулов шагнул к Дикопольскому и резко сказал:

— Перестань ваньку валять! С кем из местных эсеров должен встретиться? Ну!

Дикопольский открыл рот, собираясь что-то сказать, но, обмякнув, опустился на пол.

7

Лохвицкий вошел в просторную приемную перед кабинетами управляющего и главного инженера и, не снимая папахи, прохрипел, обращаясь к Ляхину:

— Где получить пушки из ремонта?

Ляхин, скучавший за внушительным английским бюро, взглянул поверх очков, соблюдая солидность, подобающую новой должности секретаря.

— Кто будешь?

Услыхав, что перед ним командир Камышловского полка, о славных боевых делах которого было известно на заводе, Ляхин сперва не поверил. Он поднял очки на морщинистый лоб, внимательно разглядывая грязный полушубок с оторванной и обгорелой полой.

— Что? Не похож? — Лохвицкий хотел засмеяться, но вместо этого у него в горле что-то забулькало.

— Документы, — строго приказал Ляхин.

— Молодец. Проверяй!

Комполка протянул потрепанное удостоверение. Ляхин прочел бумажку, рассмотрел штамп и печать и, старательно сложив, вернул.

— Действительно… командир! — И опустил очки на переносицу.

Лохвицкий подошел к печке, потрогал белоснежный кафель.

— Топили… Хорошо…

Ляхин заметил: руки у командира маленькие, как у женщины, с набухшими разводьями вен, а на мизинце правой руки перстень старинной работы. «Из бывших», — с неприязнью подумал Ляхин, но тут же невольно пожалел пожилого человека, устало прижавшегося к печке.

— Кипяточком побалуешься? — спросил Ляхин. — Все одно Прохора… гм… товарища Пылаева дождаться надо.

Ляхин налил в жестяную кружку кипятку из большого медного чайника и подал Лохвицкому.

— А сластей нет. Хлебаем и припоминаем, как раньше рафинадом баловались.

— Спасибо, — просто ответил Лохвицкий и, сняв папаху, придвинул стул к печке.

А Ляхин, все больше поддаваясь охватившей его жалости, вынул из ящика бюро ломоть хлеба и отломил половину.

— На.

Лохвицкий ел хлеб маленькими кусочками, запивая кипятком с таким удовольствием, словно его угостили неизведанным кушаньем.

— Ох, и прет Колчак! Что ни час — ближе… Подзадержать бы, а, товарищ командир?

— Подзадержать? — передразнивая, ответил Лохвицкий. — А позвольте спросить: чем? Голыми-то руками? Патронов нет, пушки старые, еще с германской, а у них все новенькое, иностранное.

Почувствовав, что командир не может говорить спокойно и ему нелегко признаваться в слабости своего полка, Ляхин захотел подбодрить его.

— Дай срок, всего будет, еще покрепче иностранного. Перетерпеть надо. Буржуй не дурак. Не хочет, чтобы мы силу набрали, торопится удушить нас. Понял, а?

Командир полка несколько раз кивнул головой.

— То-то оно, голуба.

Голова командира в знак согласия опять опустилась, но больше не поднялась. Он спал, и Ляхин осторожно, чтоб не разбудить, вынул из рук Лохвицкого пустую кружку.

Валюженич нервничал. Ремонт очередной партии орудий затягивался. А белые уже в Калино, и ждать выхода из ремонта всей партии нельзя: надо получить хотя бы то, что уже готово. Валюженич добился от начальника управления Дымчинского предписания выдать его артбригаде все отремонтированные на сегодняшний день орудия. Об этой бумаге Валюженич договорился с Дымчинским заранее.

На лестнице Валюженича окликнул знакомый голос. Сверху, догоняя, спускался Стогов. Розовощекий, словно только что после ванны, начальник военных перевозок выглядел как человек, довольный всем происходящим и, прежде всего, собственной персоной.

— Могу подвезти на машине. Вам куда?

— На завод.

— О, и я туда же.

В автомобиле Стогов поинтересовался, почему Валюженич не был вчера у Любашова на очередной партии в преферанс?

— Задержался на совещании.

— Не сегодня-завтра к нам прибудет Дикопольский. Он привезет директивы Дядюшки.

Потом с торжеством рассказал, что вчера «свои люди» нарушили телефонную связь на станции Григорьевской.

— Этакий забавный камуфлет в разгар передислокации корпуса!

Погрузка заводского оборудования в вагоны была закончена ранее срока. Сразу стало тихо на заводском дворе. Обезлюдел он, замело снегом дорожки между цехами.

Прохор как вышел из завкома с шапкой в руке, так и шел по двору, не надевая ее и не чувствуя мороза. Теперь он не сомневался: воду замутил Сенцов. Пользуется тем, что на завод за военные годы пришли новички из окрестных деревень. Копались они раньше каждый на своем клочке земли, зная: никто в беде к ним на помощь не придет. Надеялись только на себя да на господа бога. Не могут позабыть свое собственное ради общего. А тут еще все осложнилось, спуталось. Привычная и размеренная жизнь завода нарушилась. И Сенцов с компанией стараются. Шел Прохор и тяжело думал: что же делать?

— Эй, Прохор, надень шапку — чай, не лето!

Только теперь он заметил идущего рядом Никиту Черноусова.

— Брат рассказал: поймали крупного эсера. Нашли у него письмо. Готовилось восстание. Ниточки ведут на завод. Хорошо — успели оборудование вывезти. А что у тебя слышно? Как ремонт?

Прохор, волнуясь, рассказал о новых неприятностях.

Черноусов его успокоил: сознательно волынят те, кто затаил звериную злобу против власти Советов. Таких на заводе мало. Остальным надо помочь разобраться, где настоящая правда. Пусть сегодня же старые рабочие поговорят с людьми — задушевно, сердечно.

— Займись сам этим, я пройду в завком, — сказал Черноусов. — А Сенцова из завкома выведем. Скользкий человечишко.

Елистратов принес в папке бумаги на подпись Таганцеву. Узнав, что у печки спит командир полка, он полюбопытствовал, как дела на фронте. Ляхин махнул рукой. Столько горькой безнадежности было в этом жесте, что Елистратов закрестился, скороговоркой повторяя: господи, помилуй.

Ляхин невольно улыбнулся:

— И чего перетрусил? На заводе без году неделя, делов — только бумажки из одной папки в другую перекладывать.

— Смеешься? Сколько служащих разбежалось, как крысы с тонущего корабля, а я? — Елистратов вздохнул: — С такими же дураками остался. Чувствую: в петлю лезу, а остался…

Ляхин, наклонив лобастую голову, глянул поверх очков.

— Совесть, значит, имеешь.

— Колчак за эту совесть ррр-аз и на столбик, — Елистратов опять шумно вздохнул. — Раньше с непривычки голова раскалывалась: кругом ухает, свистит, как в преисподней, а вчера и сегодня на заводе, ай-ай-ай, тишина, будто в доме больной.

— Не говори! — Ляхин не сдержал набежавшую слезу. — Душа изболелась.

А Елистратов, не обращая внимания на то, как тяжело слушать такие слова старому рабочему, продолжал:

— Сколько всяких машин тю-тю. — Он свистнул. — Едут где-то в вагонах, а куда едут? Зачем? Кто на них работать будет? Затеряются, не дай бог! Пропадут!

— Хватит, заскулил, — крикнул Ляхин. — Вывезли, значит — нужно. — И перешел на официальный тон. — К Ростиславу Леонидовичу? Он у себя.

Елистратов, приоткрыв дверь и просунув осторожно голову, почтительно спросил:

— Товарищ Таганцев, разрешите?

Из кабинета рявкнули что-то неопределенное. Поняв, что Таганцев не в настроении, Елистратов, прикрыв грудь, как надежным щитом, папкой с бумагами, скользнул в кабинет главного инженера. Пробыл там Елистратов недолго и появился обратно так стремительно, будто его вытолкнули. В приемную в это время вошел Прохор.

— Ни одной бумажки не подписал, — сокрушенно вздохнул Елистратов, старательно завязывая на папке тесемки.

— Почему? — заинтересовался Прохор.

— Отказался категорически. Не имею, говорит, касательства.

— Ну-ка, дай!

Елистратов, прежде чем подать папку, торопливо развязал тесемки. Прохор просмотрел бумаги.

— Мудрует чего-то. Сам к нему зайду.

Но только Прохор взялся за дверную ручку таганцевского кабинета, дверь отворилась и вышел Сергей. Столкнувшись с отцом, он остановился. Они смотрели в упор друг другу в глаза — кто первым не выдержит взгляда. Но характер у обоих одинаково неуступчивый.

Едва дверь за Прохором закрылась, Елистратов сказал, ни к кому не обращаясь:

— Как чужие!

Сергей посмотрел на него:

— А мы чужие и есть.

Ляхин крякнул, а Елистратов с удовольствием подумал, какой у него собачий нюх. Еще в поезде обратил внимание на Сергея. Не ошибся.

В завкоме никого не было. Никита Черноусов хотел уже уйти, но зазвонил телефон. Никита взял трубку.

Звонили с вокзала. Вагоны с оборудованием не отправлены. Хотя начальник отдела перевозок Стогов заверил: состав уйдет в первую очередь. И он ушел, но только на товарную. Там его загнали в тупик. Сказали: нет паровозов. А рядом стоял состав со всякой канцелярской рухлядью, для него паровоз отыскался.

Черноусов зло швырнул трубку на металлические рычажки и поспешил в контору, чтобы передать эту новость Пылаеву.

В кабинете главного инженера, нарастая, грохотал густой бас Таганцева. Разговор происходил крупный. Ляхин хотел пойти туда, но не решился.

— Двое дерутся, третий лишний, — философски заметил Елистратов, подвигаясь ближе к двери, чтобы разобрать, о чем идет спор.

Только Сергей спокойно, будто ничего не происходит, точил карандаши, да возле печки похрапывал командир Камышловского полка.

Вдруг дверь распахнулась и выбежал разъяренный Таганцев, следом появился Прохор все с той же злополучной папкой, из которой во все стороны торчали края служебных бумаг.

— Кто дал тебе право так разговаривать, а? Что ты за персона? — гневно наскакивал Таганцев.

— Разве не знаете? — обычным тоном ответил Прохор, и только побледневшее лицо и дрожащая в руке папка выдавали его состояние. — Запамятовали? Управляющий заводом.

Таганцев захохотал язвительно, как делали на сцене мелодраматические злодеи.

— Сергей, слышишь? Твой отец управляющий заводом? — И снова демонический фальшивый хохот. — Заводом? Тем, что отправлен неизвестно куда? К этому заводу на колесах инженер Таганцев касательства не имеет! Захочу — плюну на все и уйду! Да, да — плюну!

Прохор не выдержал:

— Захотели одни тоже плюнуть на нашу власть, а их в подвал! Самого благочинного забрали… Не плюй, не то…

Прохор стукнул папкой по столу. Бумаги, вырвавшись на свободу, весело разлетелись по всей приемной. Спавший Лохвицкий проснулся. Елистратов, забыв служебные обязанности, вышмыгнул из приемной вместо того, чтобы собрать с пола все эти «входящие» и «исходящие».

— Грозишь? Думаешь испугать?

— И ты не пугай. Не из пугливых!

Каждый из них кричал, не слушая другого. Ляхин старался их успокоить, но — куда там! На крик собралась вся контора. Столпились в коридоре, сгрудились в дверях, любуясь неожиданным развлечением — ссорой начальства.

Ляхин вцепился в Прохора и тащил его от Таганцева, которого держал за плечи прибежавший из чертежного бюро Вадим.

— Четверть века в конторе, а подобное гала-представление впервые! — ехидничал бухгалтер Любомиров, вставший на стул, чтобы получше было видно.

Валюженич и Стогов попытались попасть в приемную, но не удалось. Из-за спин, пробкой закупоривших широкую дверь, они слышали только отдельные выкрики.

Порядок навел Черноусов. Недаром в молодости он считался первым кулачным бойцом рабочего поселка. Никита легко, без усилий раздвинул любопытных, вошел в приемную и одним рывком развел Прохора и Ростислава Леонидовича. От неожиданности оба сразу замолчали.

— Чего собрались? — спросил Никита.

В наступившей тишине просто сказанные слова звучали грозно. Коридор мгновенно опустел. Валюженич и Стогов смогли пройти в приемную.

Начальник военных перевозок, составляя приказ штаба армии о вывозе заводского оборудования, исходил из того, что назначенные им для этого сроки даже в нормальных условиях невыполнимы, тем более теперь… И вдруг этакая прыть — погрузили вагоны на несколько часов раньше! Стогову пришлось принять контрмеры, чтобы задержать отправку. А сегодня он специально поехал на завод передать рабочим благодарность командования за выполнение приказа.

Какое наслаждение расхваливать рабочих за трудовой подвиг и знать, что это дурачье надрывалось круглые сутки, а вагоны с оборудованием спокойненько дожидаются в тупике прихода Пепеляева! Но едва Стогов вместе с Валюженичем вошел в приемную, он услышал, как Черноусов возмущается, что состав до сих пор не отправлен. Продолжая приятно улыбаться, Стогов перетрусил: неужели его роль в махинациях с оборудованием раскусили?

— Видал, как приказы выполняют? В штабе — одно, на станции — другое! — крикнул Черноусов Стогову.

По этим словам Стогов понял — он пока вне подозрений, и, обратившись к Валюженичу, сокрушенно сказал:

— Товарищ Валюженич, подтвердите: я утром специально звонил на станцию по данному вопросу. Меня заверили — все в порядке. И обманули. Вагоны не отправлены.

Таганцев захлопал в ладоши.

— Браво! Не я один стараюсь! Есть еще умные люди! Да, да, есть!

Никита Черноусов мрачно взглянул на искренне радующегося главного инженера:

— Зря с ними равняешь себя, Ростислав Леонидович.

Но Таганцев, испытывая злорадное торжество, что затеянный Прохором вывоз оборудования сорвался, обратился к нему подчеркнуто официально:

— Товарищ управляющий, судьба-то на моей стороне. Не ушло оборудование. Да, да, не ушло! И я теперь не уйду. Сергей! Вадим! — властно крикнул Таганцев. — Работать!

Свирепо выпучив глаза и решительно заявив, что саботажников обязательно расстреляют, Стогов выбежал из приемной.

Уход начальника военных перевозок, казалось, поставил точку на неприятных разговорах, и Валюженич, наконец, мог получить ответ на интересующий его вопрос: сколько имеется отремонтированных орудий?

— Всего шесть, — ответил Пылаев.

— Маловато… Я их заберу.

Если до этого Лохвицкий не хотел вмешиваться со своими делами и терпеливо сидел возле печки, то теперь, услыхав категорическое заявление Валюженича, вскочил и предъявил наряд, выданный начштабом дивизии.

— Все орудия передаются в мое распоряжение, — отчеканил Валюженич.

— А с кем я разговариваю? — резко спросил Лохвицкий.

— Начальник артбригады. Имею соответствующее распоряжение, — сухо сказал Валюженич, расстегивая шинель.

Лохвицкий взглянул на бумагу, внизу которой зигзагом лежала знакомая размашистая подпись командарма.

— Вы служили, я слышал, в царской армии? — иронически напомнил Валюженич, пряча приказ обратно в карман френча. — Вам-то, коллега, надлежит помнить: приказ вышестоящего начальства — закон!

Лохвицкий прожил жизнь, ни разу не унижаясь в просьбах. Но сейчас, думая не о себе, а только о том, как остановить противника, он стал просить дать хотя бы два орудия.

Валюженича раздражала настойчивость упрямого старика. Будто он способен задержать армию Гайды, неотвратимо приближающуюся к городу! Кадровый офицер, наверняка дворянин — и такое странное рвение? И вдруг мелькнула мысль — не хитрит ли он? Не задумал ли «ревностный красный командир», как и сам Валюженич, перебежать к белым?

— А каково настроение военспецов в вашей дивизии? — решил прощупать его Валюженич. — Что греха таить, в каждом из нас косточка-то старорежимная.

— К сожалению, нашлись мерзавцы. Четверых из них поймали, расстреляли. Я председательствовал на суде.

Валюженич метнул на Лохвицкого колючий взгляд.

— Ни одного орудия дать нельзя. Выполняйте свой воинский долг.

И повернулся спиной, дав понять, что больше ни в какие объяснения вступать не намерен.

— 254-й полк выполнит его до конца! — торжественно произнес Лохвицкий и, нахлобучив папаху, четким шагом покинул комнату.

А Ляхин выругал себя, что давеча поскупился, не отдал полюбившемуся человеку все полфунта дневного хлебного пайка.

Прохор Пылаев опустил голову. Слушая, как командир полка выпрашивает у начальника артбригады пушки, думал: никудышный он управляющий! Не сумел вовремя разгадать подлую душонку Сенцова, уберечь неопытных рабочих от вредной заразы, не нашел ключика к сердцу Ростислава Леонидовича — и вот… Прохор чувствовал всю тяжесть своей вины. Это он заставил командира полка унижаться и просить то, что ему должен был дать не начальник артбригады, черствый канцелярский сухарь, а Прохор Пылаев, которому партия доверила управление заводом… Смешно получается. К бывшему офицеру не придерешься, а Прохору, большевику, счет предъявить можно — плохо работал. Будь его власть, он дал бы, не колеблясь, командиру полка не одно, а все шесть орудий! Но у Валюженича приказ, подписанный командармом. И, не поднимая глаз, Прохор велел Ляхину, который, покряхтывая, собирал с пола бумаги, проводить начальника артбригады в контору и составить акт на сдачу отремонтированных орудий.

— Всех? — будто не расслышал Ляхин.

— Всех!

В опустевшей приемной, казавшейся в сумерках еще просторнее, остались только Черноусов и Прохор. Прохор подошел к печке погреть поясницу. Ноющая, тупая боль, не прекращавшаяся весь день, к вечеру особенно ощутима. На стуле лежали ватные варежки, забытые командиром полка. Прохор взял их. Поношенные и заштопанные в нескольких местах, видно, не очень теплые. Но в такой лютый декабрьский мороз без них и совсем плохо.

Прохор повернулся к Черноусову, ожидая встретить строгий, осуждающий взгляд, но глаза Никиты теплились дружеской нежностью.

— Из бывших, а, по всему видать, сегодняшний, наш, — сказал Черноусов.

Зазвонил телефон. Прохор поднял трубку. В ней шипело, булькало и свистело, и сквозь противные звуки пробивался тонкий, не то мужской, не то женский голос. Прохор усиленно дул в трубку, встряхивая ее, стучал по мембране, кричал «завод слушает». Ничто не помогало. Он хотел бросить трубку, потеряв надежду разобрать, что же так настойчиво пытался кто-то сказать на другом конце провода, как вдруг адское клокотание стихло.

— Никита! — крикнул Прохор. — Записывай!

Черноусов подбежал к столу. Схватив ручку, стал торопливо записывать текст телефонограммы, которую громко диктовал Прохор, повторяя из слова в слово все, что медленно, по слогам, говорил ему дежурный горпарткома.

«Ввиду создавшейся непосредственной угрозы заводу со стороны частей Средне-Сибирского корпуса Пепеляева приказываю сформировать рабочий полк, подчиняющийся военному командованию. Командиром назначается товарищ Пылаев. Лиц, замеченных в умышленном создании паники или контрреволюционных действиях, расстреливать на месте. Горвоенком Окулов».

Склонившись над столом плечом к плечу, они еще раз прочитали наспех записанную телефонограмму. За спокойствием немногословного военного приказа ощущалась тревожная напряженность. Прохор и Черноусов поняли: наступили решающие часы! И хотя им лучше, чем многим, известна тяжесть положения, но в эти минуты хотелось верить: заводской поселок выстоит.

Вдруг за окнами громыхнуло. Задребезжали стекла. Они прислушались. Опять. Прохор и Черноусов переглянулись. Враг подошел к поселку.

8

Услыхав, как Прохор Пылаев в запальчивости выкрикнул, что забрали благочинного, Елистратов поспешил в город. Если арестован один из главарей заговора, опасность угрожает и ему! Необходимо скрыться.

Но возможно и другое (в это хотелось верить): благочинного арестовали за то, что, вопреки неоднократным предупреждениям, он в проповедях по-прежнему предавал анафеме безбожников в диавольском одеянии — черных кожаных куртках. Всю дорогу от вокзала до особняка доктора Любашова Елистратов напряженно всматривался в мглистость пустынных улиц — нет ли слежки.

На подоконник окна в доме Любашова ставилась зажженная лампа с зеленым абажуром. Это был условный знак: все благополучно и «преферанс» состоится. Сегодня заиндевевшие стекла отсвечивали, как и в прежние вечера, зеленым светом — цветом надежды.

Все в порядке, Любашов дома! Большевикам не удалось напасть на след заговора. Елистратов четыре раза нажал кнопку звонка. Калитка открылась, но перед ним оказался не доктор, а незнакомая дама. Елистратов отпрянул назад, но женщина схватила его за рукав.

— Заходите. Я супруга Никтопалиона Аркадьевича!

— А… он… сам… где?

— Дома. Но нездоров.

Никтопалион Аркадьевич лежал на диване с холодным компрессом на сердце. Ломберный столик не раскрыт, карты и карандаши не приготовлены. Никтопалиону Аркадьевичу явно не до преферанса.

Увидя Елистратова, он хотел приподняться, но, жалобно ахнув и прижав к груди мокрое полотенце, бессильно опустился обратно. Побелевшие губы и пухлые руки одинаково мелко дрожали. Он достал из-под подушки свернутую трубочкой бумажку.

— От благочинного, из тюрьмы, — заикаясь, прошептал доктор.

Елистратов схватил записку. Духовный пастырь предупреждал сообщников, что задержанный Дикопольский умер от разрыва сердца, не сказав ни одного слова, но письмо Дядюшки в лапах ЧК.

«Подобно Иову во чреве кита, томлюсь в темнице, — писал он. — Но дух мой тверд, ако кремень, и любые муки приму не дрогнув, как принимал их сын господний».

Елистратов верил: фанатик-благочинный ничего не скажет. Но осторожность необходима еще большая.

Елистратов убрал с подоконника лампу. Собираться здесь нельзя. Надо поскорее уходить.

Любашов по-бабьи всхлипывал:

— Если заберут меня — я погиб!.. Благочинному хорошо храбриться… Его не тронут… Побоятся гнева верующих… А меня… Обязательно расстреляют… Боюсь!

Елистратову было одинаково безразлично, поставят Любашова к стенке или он, как Дикопольский, умрет от страха. Но то, что Любашов на первом же допросе всех выдаст, — было бесспорно. Что же сделать, чтобы Любашова не арестовали? Взять с собой? С собой?! Нет! Брать Любашова глупо. Лишняя обуза.

Елистратов посмотрел на Любашова. Повернувшись на бок, со страдальческой гримасой, тот сосредоточенно отсчитывал капли лекарства, тяжело падавшие в рюмку. Да, иного выхода нет. Елистратов, не спуская глаз с морщинистого багрового затылка Любашова, вынул из заднего кармана вороненый браунинг…

Едва он отошел от калитки, вдали, из-за угла, показались вооруженные люди. Они быстро шли навстречу. Чекисты! Елистратов хотел повернуть обратно, но усилием воли заставил себя, не ускоряя шаг, продолжать идти им навстречу. Заворачивая в переулок, он оглянулся. Отряд остановился возле докторского особнячка.

На другой день по городу поползла страшная новость — чекисты зверски убили известного доктора Любашова, застрелив его больного в постели!

Сформированному добровольческому рабочему полку не пришлось грузиться в вагоны и совершать длительные переходы, чтобы попасть на фронт. Фронтом стала окраина заводского поселка.

Услышав о наборе в полк, Ляхин первым поспешил в ревком. Сняв очки и молодцевато подтянувшись, чтобы стать выше ростом, он прошел в комнату, где производилась запись.

Но уловка не удалась. В поселке хорошо знали Алексеича. Как он ни настаивал, как ни кипятился, ему отказали. Ляхин даже прихворнул от огорчения и собрался написать в Москву Якову Михайловичу Свердлову (поди, не забыл, помнит Пташку Певчую) про незаслуженную обиду.

Но, прикинув, что белые дойдут до поселка быстрее, чем жалоба до председателя ВЦИК, решил обратиться к Прохору. Командир полка может своей волей зачислить Алексеича в число бойцов.

Вернулся Ляхин от Прохора, примирившись с тем, что придется дышать одним воздухом с колчаковской контрой. «Для тебя и здесь делов хватит!» — сказал Прохор.

Прохору невольно припомнились далекие дни пятого года. Глубокая и крутая расселина, отделявшая поселок от города, помогла дружинникам обороняться от наступавшего врага. Теперь, наоборот, враг рвется к городу, и драться с ним придется, построив на улицах баррикады и превратив каждый дом в крепость. Это значит — подвергнуть поселок разрушению и погубить стариков, женщин и детей.

Трудно Прохору, родившемуся и выросшему здесь, решиться на это. Надо посоветоваться с военным начальством, с которым до сих пор разговаривал только по телефону.

Пылаев пошел в штаб обороны.

Увидав Лохвицкого, Прохор сразу узнал его и обрадовался, что оборону поселка доверили такому толковому командиру. И Лохвицкий, едва Прохор снял суконную шапку пирожком, вспомнил бурный спор управляющего заводом с инженером.

Выслушав Прохора, Лохвицкий прошелся по комнате, в углу которой, одна на другую, громоздились школьные парты. Он остановился подле черной классной доски и долго смотрел на сохранившуюся меловую запись алгебраической формулы.

— Конечно, жестоко и нелепо разрушать то, что создано руками человека. Быть учителем лучше, чем быть военным. Но я, увы, солдат. Для меня главное — задержать противника. Если ради этого потребуется уничтожить поселок, я не буду колебаться!

Схватив тряпку, Лохвицкий решительным движением стер числа и знаки. Прохор шумно вздохнул.

— Но ваша борьба с казаками в пятом году весьма поучительна. Ну-ка, покажите расселину, о которой, вы рассказывали.

Лохвицкий внимательно следил, как осторожно двигался по карте пылаевский палец. Но вот палец замер.

— Здесь? — спросил Лохвицкий.

— Да!

— Уверены?

— Она! — решительно сказал Прохор.

Лохвицкий в полной мере оценил стратегическое преимущество природного оборонительного рубежа. Он и раньше понимал — принимать бой в поселке невыгодно. Теперь, благодаря командиру рабочего полка, найден эффективный вариант.

— Молодчина, что пришли. Стемнеет, начинайте отходить на новые позиции.

Таганцев сидел дома. Правда, он раз попытался пойти на станцию, чтобы лично убедиться, что вагоны с оборудованием не отправлены, но Варвара Лаврентьевна категорически заявила: он это сделает, перешагнув через ее труп. Ростислав Леонидович открыл форточку. В кабинет с морозным воздухом ворвались звуки пулеметной и ружейной стрельбы. На время затихая, она, однако, насколько мог определить Таганцев, звучала на одном и том же месте. Значит, наступающие колчаковцы еще не вошли в поселок.

Со многими рабочими, что сейчас сражаются, Ростислав Леонидович проработал много лет, веселился на семейных празднествах и даже был крестным отцом. И Таганцеву становилось стыдно, что он грубо разговаривал с Прохором. Ведь Прохор тоже там!

Аси вторые сутки не было дома. Она находилась в больнице, куда поступали раненые.

Варвара Лаврентьевна, волнуясь за дочку, попросила Вадима, приехавшего из города, пойти в больницу и разыскать ее.

По пути в больницу Вадим обратил внимание на то, как безлюдно в поселке. Не было обычного в это время оживления, когда со всех сторон, сперва отдельными ручейками, а потом сливаясь в один поток, шли к проходной рабочие. И, наоборот, в больнице, где обычно царила строгая тишина, — шумно и суматошно. Привезли очередную партию раненых. Мимо Вадима проходили санитары с носилками. Одни раненые лежали неподвижно, без сознания. Другие стонали и беспокойно метались, их приходилось удерживать, чтобы не свалились с носилок.

Вдруг Вадим увидел Алешу Баранова. Его широко раскрытые глаза напряженно застыли, а зубы сжаты с такой силой, что Вадим ощутил боль в челюстях. Казалось, их свела та же судорога, что и у Баранова. Алеша глухо мычал, и пот крупными каплями покрывал его белое лицо. От тошнотворного запаха крови у Вадима закружилась голова. Он не помнил, как снова очутился на улице.

Возвратившись, Вадим успокоил Варвару Лаврентьевну: повидать Асю не удалось, но с ней ничего не случилось.

Поздно вечером пили чай на кухне. Варвара Лаврентьевна запретила зажигать лампу в столовой, где окна выходили на улицу.

Ростислав Леонидович сосредоточенно помешивал ложечкой морковный чай, хотя никакого сахара в нем не было, и прислушивался к тому, что делалось на улице. Стрельба прекратилась.

Было тихо. Потом его внимание привлек какой-то новый, не слышанный ранее шум. Ну да! По улице двигались люди. Иногда что-то звякало, раздавались приглушенные голоса.

Военные? Но кто? Куда идут?

Ростислав Леонидович выбежал в коридор. Схватив в темноте с вешалки и накинув на плечи попавшийся под руки женин каракулевый сак, приоткрыл входную дверь.

Мимо дома к городу шли рабочие. Ростислав Леонидович подумал: большевики собирались увезти оборудование, но оборудование осталось, а они уходят. Смешно! Но смеяться не хотелось. Ростислава Леонидовича тревожило какое-то щемящее чувство. И хотя вряд ли кто из рабочих мог узнать в едва различимой фигуре своего главного инженера, но Таганцев почувствовал неловкость оттого, что, притаившись, он подсматривает чужое горе. Отступив назад, Таганцев осторожно прикрыл дверь.

Первой в середине ночи проснулась от стука в окно Варвара Лаврентьевна.

Прислушалась. Стук повторился. Варвара Лаврентьевна разбудила мужа:

— Слава, они!

— Они? — не понимая трагического шепота жены, переспросил Таганцев.

— Из чека! Вот так же убили Никтопалиона Аркадьевича!

Варвара Лаврентьевна заплакала и, прижимаясь к мужу, умоляла не вставать.

— Подумают: никого в доме нет — и уйдут…

Стук становился настойчивым.

Проснулся и Вадим, которому постелили в гостиной на диване.

— Варюша, может, пришла Ася? — сказал Таганцев.

— У нее ключ… Это они!

Наконец, уговорили Варвару Лаврентьевну все-таки узнать, кто стучит.

Подействовал довод Вадима: чекисты не стали бы долго возиться, а взломали бы дверь.

Стучал санитар Ферапонт. Ростислав Леонидович его хорошо знал. С ним была Ася. Но где же ключ и почему не слышно ее голоса? С ней что-то случилось. Пальцы у Ростислава Леонидовича дрожали. Он долго возился с замком, а потом отодвигал тугую задвижку.

Ася лежала на ступеньках крыльца.

— Ранена? — закричал Ростислав Леонидович и опустился вместе с Вадимом возле нее.

— Сомлела.

И Ферапонт рассказал:

— Из больницы вышли вместе. Но вскорости барышня зашаталась и шла через силу. А возле крыльца не выдержала, упала.

Ростислав Леонидович, поблагодарив Ферапонта, сам поднял Асю и понес ее в дом, как носил маленькой, когда она засыпала у него на руках.

9

Едва колчаковцы подошли к рабочему поселку, заговорщики в городе взялись за оружие. Участились убийства красноармейцев и вооруженные нападения на квартиры партийных работников и служащих советских учреждений.

Для Бормотова пришло время переходить на нелегальное положение.

Неонила Никифоровна, приоткрыв на цепочку дверь, хотела тут же ее захлопнуть, не узнав квартиранта Савелия Тимофеевича Журавлева — так он изменился за время служебных разъездов. Голова выбрита. Исчезли бородка и усы, придававшие ему благородную солидность человека, занимающегося коммерцией. Худощавое лицо его помолодело, но выглядело куда более костистым и резким.

— Голубчик, кто вас так? — встревожилась старушка, когда, раздевшись, он прошел в свою комнату.

Бормотов рассказал, как, простудившись в дороге, занемог и попал в больницу. Решив, что у него сыпняк, сразу позвали парикмахера. Оказалась инфлуэнца. Но слабость страшенная. Еле доехал!

И Бормотов покорно отдал себя в полное распоряжение Неонилы Никифоровны. Она хлопотливо поила его горячим молоком и какими-то известными ей одной снадобьями, рассказывая последние новости. Так Бормотов узнал, что в поселке идут жестокие бои.

Первая попытка Пепеляева с ходу выбить красных с их позиций не удалась. Пришлось отступить, понеся тяжелые потери.

— Вы в пятом году от казаков два дня оборонялись, а мы продержимся еще больше, — говорил Прохору довольный Лохвицкий после очередной отбитой атаки. — Если артиллерийский огонь не даст белым выйти по льду в тыл обороны, выбранная позиция первостатейна.

Лохвицкий в служебной записке начальнику артиллерийской бригады Валюженичу просил сосредоточить на фланге, упирающемся в реку, не менее двух батарей. «Тем самым задержатся основные силы наступающего противника, выиграется время и обеспечится подход посланных реввоенсоветом резервных частей, достаточных для активной обороны города».

С запиской Лохвицкий решил послать Кузьму, Авдеевича. После удачного задержания Дикопольского Лохвицкий еще более привязался к смышленому мальчику.

Приказав отдать записку лично Валюженичу, Лохвицкий добавил:

— Не задерживайся!

Легче сказать, чем сделать. Добирался до города Кузьма Авдеевич пешком. Мороз, как назло, крепчал. Дул встречный ветер. Приходилось поворачиваться спиной, выжидая, когда он стихнет и можно будет сделать опять несколько шагов.

Как бывает бестолково, когда жильцы переезжают на новую квартиру, а их комнаты занимают другие люди! Так и в городе: из учреждений выносили и поспешно грузили на сани шкафы, столы, стулья и архивы, перевязанные бечевками. Папок такое множество, что Кузьма Авдеевич попробовал было прикинуть — сколько же понадобилось людей, чтобы исписать столько бумаги, но, дойдя до тысячи, бросил. А на одной из улиц он увидал, как канцелярские дела, бросали в костер и над ним кружились хлопья пепла. Люди были до крайности раздражены, они ругались между собой по любому поводу, а чаще так, беспричинно, чтобы сорвать накопившееся озлобление. Поэтому попытки Кузьмы Авдеевича узнать, где же находится разыскиваемый им штаб артбригады, кончались неудачно. Одни отвечали что-нибудь обидное, грубое, другие вообще не обращали на мальчика внимания.

Кузьма Авдеевич понимал: будь он взрослым, да еще одетым в шинель и с оружием, дело было бы иным. Ну, а с таким шпингалетом и разговаривать не желают. Но он упрямо продолжал поиски. Солдатская гордость не позволяла вернуться, не выполнив поручения командира.

Лохвицкий, прождав весь день ответа Валюженича и тревожась, что с мальчиком произошло какое-то несчастье, собрался написать новую записку. Но Прохор Пылаев доложил, что белые перешли по льду через реку и двигаются вдоль правого берега. Писать Валюженичу теперь не к чему. Надо отходить к городу, пока колчаковцы, зайдя в тыл, не отрезали туда дорогу.

Смеркалось, когда Кузьма Авдеевич, еле державшийся на ногах от усталости, наконец разыскал Валюженича, и то случайно. Услыхав близкие пушечные выстрелы, мальчик сообразил: стреляют свои, а раз свои, то артиллеристы должны знать, где находится их штаб.

Обрадованный, он поспешил на эти грозные звуки, казавшиеся ему теперь самым лучшим, что есть на свете. Они-то и привели его на окраину города, где ровной линией в два ряда вытянулись каменные строения гарнизонных казарм. За ними на учебном плацу стояла артбригада. Одна из ее батарей и вела огонь по невидимой цели.

Это Валюженич перешел к решительным действиям. Воспользовавшись тем, что многие из бойцов артбригады — мобилизованные кулаки, он, при помощи верных людей, арестовал большевиков, запер их в один из складов и приказал открыть огонь по железной дороге.

Прочитав записку Лохвицкого, Валюженич крикнул, чтобы позвали командира четвертой батареи. А когда Кузьма Авдеевич спросил, какой будет ответ, Валюженич рассмеялся:

— Выполним ррреволюционный долг!

И тут же приказал вошедшему командиру батареи перенести огонь на позиции Камышловского полка.

— Шрапнелью мерзавцев!

Кузьма Авдеевич подумал, что ослышался. Да разве можно?! И, рванувшись, судорожно вцепился в шинель Валюженича:

— Там наши!..

— Ах, ваши! — Скверно выругавшись, Валюженич оторвал от себя мальчика и швырнул с такой силой, что Кузьма Авдеевич свалился, ударившись головой о железную ножку кровати.

— Убирайся, щенок, пока цел!

Когда с противным визгом разорвалась первая шрапнель, Лохвицкий не поверил, что стреляют со стороны города. Но взрывы следовали один за другим. Появились убитые и раненые. Сомнений не было. Огонь вели именно оттуда.

Значит… Но не надо повторять вслух внезапную мысль. По встревоженным лицам бойцов Лохвицкий понял: страшное случилось — белые вошли в город. Мог ли Лохвицкий подумать об измене Валюженича?

Вероятно, наступавшие со стороны Кунгура, по сибирской магистрали, части армии Гайды уже заняли восточное предместье города.

Командиры окружили Лохвицкого. В такой момент подчиненные должны видеть, что начальник не растерялся. Нельзя искать, какой из вариантов лучше, ибо каждая минута колебания усиливает тревогу. Спокойно, будто катастрофа была заранее им предусмотрена, Лохвицкий приказал: пробиваться с боем через город к вокзалу! И, чтобы окончательно убедить тех, кто мог заколебаться перед лицом опасности, он воскликнул:

— Суворов учил: дрогнешь — побьют, пойдешь вперед — победишь!

Хотя Лохвицкий и Прохор Пылаев вместе были только несколько дней, но их внезапная симпатия быстро перешла в ту крепкую мужскую дружбу, когда за внешней сдержанностью в людях живет чувство, способное заставить каждого из них, не задумываясь, отдать жизнь за другого.

С первого их разговора само собой получилось так, что решающее слово по военным вопросам принадлежало Лохвицкому, а все, касающееся политики, было делом Прохора. Лохвицкий не стыдился признавать за большевиком Пылаевым право учителя. И все это делалось без всяких скидок и поблажек.

По дороге к городу Лохвицкий сконфуженно признался Прохору, что сказанную им фразу великий полководец никогда не произносил. Придумал он ее сам, для поднятия духа.

— Но сущность слов подлинно суворовская, — оправдывался Лохвицкий, нервно теребя одеревеневшую на морозе бороду.

— А сущность для нас самое главное, — успокоил его Прохор.

Выскочив из казармы, Кузьма Авдеевич хотел одного — быть вместе со своими. Ведь командир не знает, почему он задержался. Не знает, что произошло. Чего доброго, подумает: не сумел Кузьма Авдеевич найти Валюженича, не отдал записку. А может, усомнится, искал ли он начальника бригады, не струсил ли, схоронившись? Потому-то и произошла ошибка — свои по своим били.

Каждый удар пушки придавал мальчику новые силы, и Кузьма Авдеевич бежал, забыв про осторожность, не обращая внимания на пулеметную и ружейную стрельбу, на тонкий свист пуль, на кровь, стекавшую по лицу из рассеченного лба, бежал, чтобы поскорей все убедились: он не трус! Он вернулся!

Кузьме Авдеевичу никогда не бегалось так быстро и легко, как теперь. Шутка ли, пробежать столько улиц — и хоть бы что!

Но это только казалось. Ноги мальчика стали заплетаться, потом он не бежал, а только быстро шел, но вот и это стало не по силам. Он часто останавливался, дышал, как рыба, выброшенная на берег, тяжело и порывисто. Наконец, выйдя на Покровскую улицу, протянувшуюся от вокзала до спуска, где начиналась дорога в рабочий поселок, Кузьма Авдеевич прислонился к забору отдохнуть и тут же, потеряв сознание, медленно сполз вниз.

Когда отступающие камышловцы и рабочий полк проходили по этой улице, Костиков, шедший впереди колонны и наметанным взглядом сибиряка-охотника всматривавшийся, не притаилась ли где засада, заметил: у забора что-то чернеет. Подбежав ближе, он увидел лежащего ничком мальчика, запорошенного снегом. Костиков нагнулся и, узнав Кузьму Авдеевича, взял мальчика на руки.

Чем ближе центр города, тем сильнее стрельба. Лохвицкий надеялся: авось, удастся пройти до вокзала, не встретив неприятеля. Не удалось. Он отдал команду приготовиться к бою.

Вскоре, на пересечении Покровской и Кунгурской улиц, навстречу, с чердака углового дома, застучала пулеметная очередь.

Перекресток широких улиц, на одной из которых торчали деревья чахлого бульварчика, простреливался с трех сторон. Помощи ждать было неоткуда, и каждый боец понимал: попадись в руки белых — мучительная смерть.

Лохвицкий подполз к Пылаеву.

— Единственный шанс на спасение — пуститься на хитрость. Поднять бойцов в новую фронтальную атаку, а потом внезапно повернуть вправо, чтобы вырваться к берегу. Успех — в стремительности натиска!

Через связных предупредили всех — действовать по-суворовски: пуля — дура, штык — молодец! Не спускать глаз со знамен, неотступно следуя за ними.

Лохвицкий попросил Костикова быть особенно ловким: он поручает ему Кузьму Авдеевича.

— Мальчик должен остаться невредимым!

— Не извольте беспокоиться: себя не поберегу, а будет целехонек.

Когда все было подготовлено к решающему броску, Прохор и Лохвицкий крепким рукопожатием подбодрили друг друга. Оба знали: если хоть треть людей прорвется — счастье на их стороне.

Взяв знамена: одно — полковое, опаленное войной, продырявленное и порванное, другое — нарядное бархатное, с которым завод выходил на праздничные демонстрации, они, встав во весь рост, подняли их над собой и побежали, увлекая остальных.

Каждый бежал сквозь свинец, видя только два кумачовых полотнища — два пылающих факела, зовущих к борьбе и жизни.

Расчет Лохвицкого оправдался. Белые попались на удочку. Решив, что большевики пытаются повторить первый прорыв, они оттянули все силы к центру. И вдруг красные откатились назад и, неожиданно повернувшись, с удвоенной силой обрушили бешеный удар на левый фланг противника. Белые растерялись. Пока они догадались, что их обманули, прошли драгоценные минуты, решившие исход дерзкой операции.

Следуя за гордо реющими знаменами, отряд уже был на Кунгурской улице.

Но Лохвицкий этого не видел… Почувствовав, как в голову больно ударило тяжелым камнем, он успел передать знамя кому-то, бежавшему рядом, сделал еще несколько шагов и упал лицом в снег, широко раскинув руки.

10

Каждые сутки 1918 года отмечались листками календарей, а все имевшиеся на территории бывшей Российской империи часы и хронометры всевозможных фирм и систем отсчитывали секунды и минуты с той же бесстрастностью, как и в предшествующие годы. Но действительность, этого года была настолько необычна, настолько богата событиями, что возникало ощущение такой стремительности полета времени, когда каждая неделя равнялась, по крайней мере, месяцу.

В трудную зиму, холодную и голодную, несколько работников Совнаркома, связанных годами совместной борьбы, ссылок и эмиграции и любовью к музыке, собирались иногда по воскресеньям в квартире известного московского адвоката, сбежавшего за границу. Квартира состояла из множества комнат. В самой большой стоял концертный рояль.

Чтобы отопить такую огромную квартиру, потребовалось бы много дров. Поэтому рояль перетащили в маленькую комнату — бывшую детскую и поставили там железную печку-времянку. На ней во время импровизированных концертов весело булькал вместительный чайник.

Очередного воскресенья любители музыки ожидали с особым интересом. Народный комиссар просвещения Луначарский, близко знавший артистический мир, обещал друзьям привести с собой пианиста, пользовавшегося славой одного из лучших истолкователей бетховеновских сонат.

Зная, как высоко ценит Ленин музыку Бетховена, решили через Фотиеву — секретаря Владимира Ильича — пригласить его и Надежду Константиновну послушать известного музыканта. Ленин охотно согласился, но предупредил: если задержится — начинать без него. Не ждать.

Приглашая пианиста, Луначарский не сказал, что среди слушателей, возможно, будет Ленин. Луначарский не был уверен, придет ли Владимир Ильич. Сколько раз Ленин собирался посмотреть в Малом театре новый спектакль, подготовленный к празднованию первой, годовщины Октября, — драму Алексея Толстого «Посадник», но появлялись срочные дела, и поездка в театр откладывалась.

Когда Луначарский вместе с пианистом вошел в комнату и надел пенсне, которое снимал, чтобы протереть запотевшие с мороза стекла, он сразу увидел Ленина. Ленин стоял возле рояля, просматривая иностранные газеты.

Пианист знал, что приглашен играть для народных комиссаров, и ожидал встретить в квартире одного из них привилегированное общество. Но, к удивлению, увидел мужчин и женщин очень просто одетых. Не зная, что они занимают высокие посты в Советском правительстве, можно было принять их за врачей или учителей. Одна из женщин предложила ему стакан чаю.

— С морозца, горяченького. Только не обессудьте: без сахара.

И пианист невольно обратил внимание: на столике в сахарнице — цветные монпансье, а на прекрасном фарфоровом блюде — аккуратные ломтики грубого черного хлеба, выдаваемого по карточкам — «осьмушка» на день!

— Чем богаты, тем и рады. Кушайте!

Греясь у раскаленной «буржуйки», пианист с любопытством наблюдал своих слушателей. Все они примерно одних лет. Держатся просто и непринужденно, по-товарищески, но с большим внутренним достоинством и благородством. Старшим по возрасту казался человек с высоким и крутым лбом мудреца и рыжеватой бородкой. Очутившийся рядом Луначарский прошептал:

— Ленин!

Ленин? Вот он какой! Теперь пианист смотрел только на него.

А Ленин, просматривая газеты, вдруг заулыбался и подошел к скромно причесанной женщине с удивительно добрым лицом. Пристроившись возле уголка стола, она читала бумаги, вынутые из старенького портфеля, делая отметки карандашом.

— Надюша! Помнишь надоедливого английского корреспондента?

— Мистера Креншоу?

— Не забыла фамилию! «Дейли телеграф» дал его большую статью… О тебе. — И протянул ей газету.

— Обо мне? — Крупская покраснела.

— Ее заголовок: «Первая леди». — И пояснил тем, кто не знал: — В Англии так называют жену премьер-министра.

Крупская еще больше смутилась. Ленин, слегка раскачиваясь всем корпусом, весело заметил:

— В том, что это напечатала буржуазная газета, есть знаменательный смысл…

Потом подошел к пианисту и поинтересовался, много ли было слушателей на его концертах и как себя вели. И, услышав, что оба раза зал консерватории оказался заполнен до отказа, а во время исполнения слушали прекрасно, — обрадовался.

— В зале было холодно? — спросил Ленин.

— Немного прохладно, — ответил пианист.

Ленин улыбнулся, хитро прищурился и заложил руки за спину.

— Но не раздевались? Боялись замерзнуть. Вчера в Кремле для курсантов давали концерт. С каким вниманием красные офицеры, вчерашние рабочие и крестьяне, слушали чудесное пение Неждановой. — Ленин говорил горячо, но без пафоса и восклицаний. — Я подумал: не случись революции — все богатства культуры по-прежнему были бы скрыты от народа. А ныне, хотя народу приходится тяжко, очень тяжко, он жадно тянется к искусству…

Пока шел этот разговор, пианист поднял крышку рояля, сел и взял несколько аккордов, проверяя звучание инструмента.

— А теперь — слушать Бетховена, — торжественно сказал Ленин. И, подвинув два стула поближе к роялю, позвал жену.

Пианиста охватило необычное, давно не испытанное волнение. Словно в далекие дни, когда неизвестным юношей выходил перед публикой во фраке и лакированных штиблетах, выпрошенных отцом, оперным оркестрантом, у дирижера Барбини.

Раздались первые звуки. Легкие и вкрадчивые, и в то же время тревожные, беспокойные. Как в духоте предгрозья ветерок предвещает приближение бури, так и эта трижды повторившаяся жалоба таила пока еще скованную могучую силу. Но вот, наконец, она вырвалась наружу, бушуя и сметая все на своем пути.

Ленин сидел у стола, подперев голову рукой, другую положив на руку сидящей рядом Крупской.

А мелодия, истончаясь, затихала, словно глубокий вздох перед яростным рывком вперед. И вот они, грозные удары, возвещающие возвращение бури!

Взяты последние аккорды… Но не слышно обычных аплодисментов: Все продолжают вслушиваться в отзвучавшую музыку.

Первым нарушил молчание Ленин:

— Изумительная музыка! Слушая ее, с гордостью думаешь: вот что делают люди… И, заметьте, в условиях, когда они продают свой талант…

Ленин встал. Отодвинув стул, зашагал по комнате, напевая начало сонаты. Остановившись, спросил пианиста:

— Не похоже? А? — Ленин улыбался. — Очевидно, музыкант я неважный!

— А разве в Цюрихе мы плохо пели «Стеньку Разина» под твоим управлением? — улыбнулась Крупская.

— От нашего пения дрожали стекла, а возле кафе собирались удивленные жители, — весело добавил Луначарский.

Ленин подошел к роялю.

В отполированной крышке рояля было видно отражение Ленина. Вынув из жилетного кармана часы, он посмотрел на них. Заметив это, пианист хотел встать, но Ленин успел положить ему руку на плечо.

— Мы не торопимся. — И заботливо спросил: — А вы не устали?

— О нет! Лишь бы не устали вы, — искренне ответил пианист. — Я способен играть весь вечер.

— Прекрасно, — обрадовался Луначарский. — Думаю, никто не возражает, если наш гость сыграет Чайковского?

— С удовольствием.

Дверь чуть-чуть приоткрылась. В комнату заглянул личный шофер Ленина — Гиль. Свердлов, сидевший возле двери, недовольно посмотрел на него, но тот протянул конверт, пояснив жестами — надо передать Ленину.

Свердлов незаметно взял конверт. Знакомым почерком Фотиевой написано: «Телеграмма из Глазова». «Дело касается Перми», — догадался Свердлов и взглянул на Ленина.

Ленин слушал вдохновенную мелодию, оставшись стоять возле рояля, держа одну руку в кармане брюк и слегка покачиваясь в такт музыке. Хорошая, добрая улыбка освещала его лицо, глаза теплились задумчивой нежностью.

Думая, что Ленин целиком поглощен слушанием Чайковского, Свердлов хотел положить конверт в карман кожаной куртки, чтобы передать позже, но едва заметное движение головы Ленина остановило его. Ленин все видел.

Владимир Ильич знал: аккуратный Гиль мог приехать ранее назначенного часа только из-за какого-нибудь важного и неотложного дела. Не считая удобным прерывать игру пианиста, Ленин терпеливо ждал конца исполнения «На тройке».

На этот раз раздались дружные аплодисменты.

Ленин взял конверт у Свердлова, вынул телеграмму. Прочитав ее, нахмурился. Все сразу догадались: известие неприятное.

Поблагодарив пианиста и извинившись, что уезжает, Ленин попрощался с товарищами и вместе с Надеждой Константиновной и Свердловым (успевшим с разрешения хозяина завернуть несколько леденцов в бумажку для детей) спустился вниз. На улице Гиль уже завел автомобиль-лимузин «Тюрке-Мери», на котором с первых дней Октября возил Ленина.

— В Кремль. Побыстрее.

Сев в машину, Ленин резко сказал:

— Нас опять бьют.

— Пермь? — тревожно спросила Крупская.

— Да. В руках у белых. Еще вчера Троцкий успокаивал: все в порядке, а выходит — не сделано ничегошеньки! Успокаивать и успокаиваться — плохая, вредная тактика!

Ленин сказал это гневно и всю дорогу не проронил ни слова.

Войдя в кабинет, Ленин вызвал секретаря.

— Лидия Александровна! Садитесь и пишите запрос в реввоенсовет Склянскому.

Нервно шагая, он продиктовал:

— Что сделано, чтобы упрочить положение наших частей в районе Перми? Какая требуется срочная помощь от центра? Записали? Так… Совет Обороны ждет исчерпывающего ответа на эти вопросы.

Когда Фотиева ушла, Ленин встал на стул и выдернул из карты, висевшей на стене, маленький красный флажок.

— А в телеграмме преуменьшают размеры поражения, объясняя его «неожиданностью»… Позор!

Не считаясь с тем, что после ранения этого делать нельзя, Ленин спрыгнул со стула. Заметив укоризненный взгляд Свердлова, он коротко бросил:

— Забыл, — и решительно направился к письменному столу. — Революция действенна, если она умеет защищаться.

— Но такое умение, Владимир Ильич, приходит не сразу, — заметил Свердлов, желая успокоить разволновавшегося Ленина. — У нас уже есть командиры, всыпавшие по первое число белым генералам.

— Вы же сами знаете: этого мало. Мало, Яков Михайлович. — И тепло, дружески улыбнулся: — Ох, эти утешители!.. Мы обязаны быть сильными, чтобы нас не смяли.

Ленин положил флажок на чернильный прибор.

— Да. Не вышло с Корниловым, просчитались с Красновым, теперь ставка на Колчака!.. И вот — потеряна Пермь. Пренеприятно!.. Но как ни тяжело положение, мы обязательно победим. Верите, Яков Михайлович?

— Верю, Владимир Ильич!

— Пройдет два-три десятилетия. То, что многим сейчас кажется фантазией, превратится в действительность. И человечество поймет, почему в эти суровые, тяжелые дни не погибла, а выстояла молодая Советская Республика.

Слушая Ленина, Свердлов невольно ощущал, как каждое это слово будило в нем тот же героический порыв, что и недавно звучавшая «Аппассионата».

11

21 декабря нетерпеливый Гайда вызвал в штаб владельцев газет и приказал срочно готовить экстренный выпуск, оповещающий «об освобождении Перми от большевистского ига». К вечеру в типографиях набрали крупным шрифтом текст со специально оставленным местом, чтобы указать день и час радостного события.

Но кто-то из газетных дельцов припомнил казус, случившийся много лет назад в одной из киевских газет. В описании торжественной коронации Николая Второго обнаружилась страшная опечатка. Во фразе: «На голову Его Императорского Величества была возложена корона» напечатали вместо «корона» — «ворона». Полиция бросилась конфисковать газету, но ее уже распродали. А на другой день та же газета извещала, что во вчерашний номер вкралась досадная ошибка и в злополучной фразе следует читать не «ворона», а «корова»! Это звучало явным издевательством. Скандал приобретал политический характер. Все понимали: сделано это наборщиком умышленно, но виновника обнаружить не удалось и ответить за все пришлось редактору.

Зная, что полагаться на типографских рабочих теперь еще более рискованно, чем четверть века назад, решили, во избежание подобного крамольного сюрприза, установить в типографиях дежурства. Двое суток, пока Пепеляев не мог занять город, а Гайда с минуты на минуту ждал, когда же, наконец, это свершится, охраняли набранные тексты.

Ольшванг, аккуратно заносивший в записную книжку суммы, ссужаемые Ризе-кули-Мирзе, вдруг в ответ на его очередную просьбу сказал: нет! И тут же сообщил озадаченному принцу, сколько за ним накопилось долга. Цифра получилась настолько внушительная, что сквозь смуглую кожу кули-Мирзы стало заметно, как побагровели его щеки и затылок. Казалось, что проспиртованного экзотического принца хватит сейчас кондрашка. Но Ольшванг его успокоил. Речь идет не о возвращении денег. Всесильный комендант Екатеринбурга должен отправить своего щедрого кредитора в Пермь первым же составом.

Риза-кули-Мирза обрадовался, что так дешево разделается с долгами. 25 декабря утром он собственной персоной явился в гостиницу «Пале-Рояль», разбудил Ольшванга и сообщил о взятии Перми, в честь чего была распита бутылка коньяка. Кули-Мирза вручил пропуск на поезд, которым вместе с Гайдой и представителями союзного командования выезжала группа корреспондентов. Принц любезно прислал за Ольшвангом одного из своих адъютантов, поручив ему посадить Ольшванга в вагон и не покидать до отхода поезда.

Взорванные мосты и виадуки, сброшенные под откос вагоны свидетельствовали о яростном сопротивлении Красной Армии.

Только к концу третьих суток Ольшванг добрался до Перми. Получив номер в гостинице, он сразу же разделся и лег спать. Электростанция бездействовала, а свеч в гостинице не было.

Назавтра Ольшванг ожидал прихода Дикопольского. При последнем свидании в Екатеринбурге, в кабаре, они договорились, что тот обязан ежедневно наведываться в гостиницу. Но прошел весь день, а Дикопольский не появился. Тогда Ольшванг зашел в городскую думу и на вопрос, кто теперь в Перми городской голова, услыхал фамилию Ширяева. Такая неудача постигла его и в губернской земской управе: там фамилия председателя оказалась Дьяков.

Дикопольского среди новых «отцов города» не было, хотя ради этого-то он и рискнул на опасную операцию. Наконец, узнав о гибели Дикопольского, Ольшванг зачеркнул его фамилию в записной книжке, потертый переплет которой свидетельствовал, что служит она владельцу давно.

Но Ольшванга ждала и еще одна неожиданность: ушли в «иной мир» и благочинный, и доктор Любашов. Список людей, с которыми Ольшванг должен был встретиться, уменьшился еще на две фамилии.

Когда Ольшванг встретил в одном из писем фамилию Елистратов, он подумал: неужели это тот самый жандармский полковник Елистратов, с которым он в последний раз виделся год назад в Петербурге в злополучную ночь? Тогда внезапно начались повальные обыски и аресты, и Ольшвангу пришлось спрятаться в одном из иностранных посольств, а затем бежать в Финляндию.

О Елистратове в письме было написано скупо: участвовал вместе с Перхуровым в организации неудавшегося Ярославского мятежа, рекомендован Борисом Савинковым. Рекомендация была надежная. Почему же, если это тот же Елистратов, он не переменил фамилию? А может, такая дерзость и является верным ходом, обманувшим чекистов? Ехать самому в рабочий поселок и наводить справки в заводской конторе Ольшвангу не хотелось. А вдруг сей Елистратов, как и Дикопольский, тоже… Надо действовать иначе.

Договорившись с коридорным, Ольшванг написал записку: «Вашим здоровьем интересуется дядюшка. Зайдите в гостиницу в четвертый номер». Если Елистратов уцелел, он придет.

Ольшванг не ошибся. Услыхав стук, он открыл дверь и сразу узнал жандармского полковника Елистратова, хотя его сбритые усы только отрастали.

Елистратов сбросил бекешу и, заметив коробку с сигарами, не спрашивая хозяина, взял одну из них.

— Ого! Настоящая гавана? Давно не курил! Все махорка и махорка. Насквозь ею провонял. — И, выплюнув откушенный кончик сигары, закурил. — Какой аромат! Сразу прошлой жизнью запахло. Петербург… «Вилла Родэ»… Гайда, тройка, снег пушистый. Ночь морозная кругом… Вернется ли все, а? — Елистратов несколько раз жадно затянулся. — Или как этот дым? Тю-тю?..

Елистратов бесцеремонно развалился на диване. Ловко пуская колечками голубоватый дым, он рассматривал Ольшванга.

— А вы не изменились… Все такой же… Не удивительно. За границей не то, что в России-матушке. В ту страшную ночь я чудом не попал в подвал на Гороховой. В Москве познакомился с господином Савинковым. Сколько времени знал его только по донесениям филеров, а тут ручку пожал! Единомышленник!.. Затем Ярославль. Короткая радость победы. Бегство на буксире в женском платье… Снова Москва. Савинков. Приезд сюда… Я конторщик заводской конторы. Представляете, с каким удовольствием я, столбовой дворянин, работал с «товарищами»?

— В этом есть своя пикантность, — улыбнулся Ольшванг.

Елистратов фыркнул.

— Известно ли вам, что вот в этих апартаментах провел последние дни Михаил Романов? Да-с! Одного брата здесь, а другого в Екатеринбурге поставили к стенке! Я последнее время ходил на острие ножа. Особенно, когда арестовали благочинного. Запоздай Пепеляев хоть на один день, и меня бы тоже… Пиф-паф! Ой-ой-ой! Умирает зайчик мой… Вот вам ваша пикантность!

— Без риска не делаются большие дела, — спокойно сказал Ольшванг. — Для этого я и пригласил вас, господин полковник. Бросьте экскурсы в прошлое. Займитесь настоящим, вернее — будущим. Это приятней и выгодней.

Ольшванг начал деловой разговор. Он говорил начистоту. Предложил Елистратову возобновить работу на старых хозяев.

— Платить будут больше, чем вы получали до революции.

Уговаривать Елистратова не пришлось. Он согласился, но потребовал:

— Только не колчаковской дрянью! Ею можно пользоваться вместо туалетной бумаги «пипифакс». — Елистратов рассмеялся. — Нужна твердая валюта.

Ольшванг вынул из бумажника новенькие двадцатипятидолларовые бумажки. Но прежде чем отдать их в жадно протянутую руку полковника, попросил подписать расписочку.

— Для отчета. Я ведь скромный представитель фирмы «Сандэрс энд Родерс».

Елистратов расхохотался и сел к столу, где лежал лист бумаги с заранее написанным текстом расписки.

— Предусмотрительно… Но я мог и отказаться?

— От этого? — Ольшванг развернул веером долларовые бумажки. — Вы? — Это прозвучало с такой издевательской интонацией, что Елистратов быстро, не читая, расписался.

— В какой должности вы находитесь на заводе?

— Весьма скромной — конторщик.

— Очень хорошо… Казенный завод интересует нашу фирму. Поэтому я приехал сюда первым… Как здоровье Таганцева?

— Взбалмошный старик. — Елистратов зажег потухшую сигару.

— Но он стоит многих. Самодовольные тупицы в департаменте положили под сукно его предложения… Мы с вами это исправим… На Урале нам должно принадлежать все… И Таганцев. Если не удастся до конца уничтожить Советы, а это, увы, может случиться, мы всегда должны быть сильней, чем они.

Елистратов, казалось, ничего не слышал, увлеченный курением. Он даже закрыл глаза.

— В городе проживает некий инженер Соловов.

Елистратов открыл глаза.

— Соловов? Знаю, работает на заводе.

— Тем лучше! Необходима встреча. Как можно скорее. Договоритесь!

— Будет исполнено.

— Вы отличались, полковник, похвальной исполнительностью. За это качество вас особенно ценят. Кого вы знаете из здешних военных?

— Стогова и Валюженича.

— Кто они?

— Участвовали в заговоре. Оба служили в Красной Армии. Теперь в штабе Пепеляева.

— Встречаетесь?

— Да. — Елистратов посмотрел на Ольшванга и насмешливо спросил: — Боитесь английских друзей? Рраз — и подставят ножку! Так? Угадал?

Ольшванг кивнул головой.

— Главное — узнавать через Стогова и Валюженича: не замышляют ли английские советники тайные козни против своих американских коллег?

— Ваша догадливость поразительна, дорогой полковник!

— Но Стогов и Валюженич, как и всякие здравомыслящие люди, знают истинную цену денежных знаков с портретом верховного правителя…

Теперь пришла очередь Ольшванга проявить такую же догадливость. Был вынут бумажник и отсчитаны долларовые бумажки.

— Это им!

Ольшванг, передавая деньги Елистратову, сделал ударение на последнем слове.

— Не беспокойтесь. Разделю пополам и вручу по назначению. Соловов будет у вас. — Елистратов уже дошел до двери, но вернулся к столу. — Вы, конечно, разрешаете? Мерси! — И, взяв несколько сигар, спрятал в карман френча.

Вечером Ольшванг, ожидая Соловова, припоминал, как выглядел этот инженер, когда они встречались в Петербургской конторе перед тем, как Соловов уехал на Урал. Поэтому, увидя вошедшего в номер Вадима, Ольшванг подумал, что молодой человек случайно зашел в его номер.

Вадим заметил удивленный взгляд.

— Мне сказали, что меня хочет видеть господин Ольшванг?

— По всей вероятности, произошла досадная ошибка.

— Ошибка?

— Я действительно просил господина Елистратова оказать мне услугу, передав приглашение инженеру Соловову, но…

— Вы, кажется, сомневаетесь, что я инженер Соловов?

— О, все ясно. Елистратов пригласил вас, а мне нужен ваш однофамилец. Соловов… — Ольшванг вынул записную книжку и, заглянув в нее, добавил: — Роман Захарович.

— Роман Захарович Соловов — мой отец.

Ольшванг широко раскинул руки, словно хотел обнять Вадима:

— Рад познакомиться с сыном старого сослуживца. Будет особенно приятно поздравить дорогого Роману Захаровича с таким симпатичным отпрыском!

— Увы, это невозможно, — глухо сказал Вадим.

Ольшванга охватил суеверный страх. Значит, и Соловов не избежал трагической участи тех, кого пришлось вычеркнуть из записной книжки?

— Бедный Роман Захарович… Мы проработали бок о бок столько лет! — Ольшванг вытащил носовой платок и приложил его к глазам. — О, как было бы приятно встретиться с ним. Вспомнить молодость, общих друзей. И вдруг… Боже! Смерть в подвалах чека.

Конечно, нужно было тут же сказать, что Роман Захарович умер весьма прозаически, но Вадим невольно поддался соблазну не рассеивать мученического ореола, вдруг засверкавшего вокруг имени отца, и стыдливо промолчал. Платок господина Ольшванга вернулся обратно в карман.

— Значит, вы работаете на казенном заводе?

— Да. У инженера Таганцева.

— О, отлично, вам повезло! Что ж это я такой негостеприимный хозяин! Раздевайтесь… Вот так… Прошу… садитесь сюда.

Ольшванг любезно помог Вадиму снять пальто, усадил в кресло.

— Фирма «Сандэрс энд Родерс», в которой служил ваш батюшка, имеет мировое имя. С ее авторитетом считаются крупнейшие государственные деятели, в том числе и верховный правитель адмирал Колчак. Адмирал просил нашу фирму навести порядок на местном казенном заводе. Я это говорю пока только вам. Вы сын моего друга, и я считаю вас близким человеком.

Вторично появился платок и закрыл глаза господина Ольшванга. Но Вадим этого не замечал. Он сидел покоренный заботливым и дружеским участием.

— В связи с расширением деятельности фирмы «Сандэрс энд Родерс» мне поручено было встретиться с Романом Захаровичем. Сейчас вы — его прямой наследник. Я стреляный воробей и вижу в вас настоящие деловые качества!

Господин Ольшванг подался вперед, Вадим близко-близко увидел прищуренные с набухшими веками глаза. Они проникали в самое нутро, настойчиво выискивая что-то нужное.

— Вы не возражаете?

— Мне лестно. Но смогу ли я…

— Значит, согласны?

— Боюсь обмануть ваше доверие, господин Ольшванг…

— Не бойтесь! Поверьте, вы не пожалеете…

Ольшванг встал.

— Запомните сегодняшний день. Самый счастливый день вашей жизни! Вы — служащий фирмы «Сандэрс энд Родерс». Денежное вознаграждение выплачивается в тех же размерах, что получал Соловов-старший… И в нашей солидной фирме — всегда вперед.

Вадим, как завороженный, смотрел на длинные пальцы господина Ольшванга, быстро отсчитывающего долларовые бумажки.

— Прошу… Уверен — вы оправдаете этот скромный аванс…

Вадим неловко сунул полученные деньги в боковой карман.

— Вы не ошиблись, господин Ольшванг. Я не уроню доброго имени моего отца.

— Маленькая формальность… Садитесь к столу. Вот бумага. Напишите…

Ольшванг за спиной Вадима медленно диктовал, следя, верно ли молодой Соловов записывал каждое его слово:

— Я, Соловов Вадим Романович, получил от господина Ольшванга в счет вознаграждения за служебные услуги сто пятьдесят долларов. 30 декабря 1918 года.

Когда Вадим ушел, Ольшванг вынул записную книжку, нашел в ней фамилию Соловова и аккуратно записал вместо «Роман Захарович» — «Вадим Романович».

12

Вопреки прогнозам авторитетных штабных специалистов, окружавших Колчака, Третья армия существовала.

Изучив материалы партийно-следственной комиссии, посланной в Вятку, ЦК и Совет Обороны распорядились перебросить в Третью армию подкрепление, зимнее обмундирование и продовольствие. Все это позволило 29-й дивизии, при поддержке на правом фланге соседней 30-й, даже перейти в контрнаступление, сорвав тем самым замысел колчаковских генералов соединиться с интервентами на севере.

Но все же обстановка на Восточном фронте оставалась крайне напряженной. По-прежнему пермские газеты восторженно писали о славных победах Пепеляева. Авторы хвастливых статей описывали, как колчаковцы, двигаясь вперед, уничтожают один красный полк за другим.

Правда, скептики обращали внимание на то, что на последних страницах тех же газет увеличивалось число траурных рамок с именами господ офицеров, «павших смертью храбрых на поле боя». Но такая печальная деталь не омрачала радужного настроения, царившего среди возвратившихся в город финансовых воротил, промышленников, пароходчиков и домовладельцев, восхвалявших на все лады верховного правителя.

В благородном собрании происходил гала-вечер, устроенный женой генерала Пепеляева с благотворительной целью. Два военных оркестра сменяли друг друга. В большом двухсветном зале танцы не прекращались ни на минуту. Часть гостиных заняли под буфеты, в остальных шла азартная карточная игра или находили пристанище влюбленные пары.

Валюженич, в новеньком английском френче с полковничьими погонами, полученными в награду за переданные пушки, потолкавшись между танцующими, зашел в одну из гостиных. Там за буфетной стойкой дежурил Алексей Черноусов, работавший сегодня в благородном собрании. Валюженич, заказав графин водки и холодного заливного поросенка, сел в кресло и стал не спеша пить рюмку за рюмкой.

Черноусов поставил перед Валюженичем потребованный им второй графин и отошел. Валюженич окликнул его:

— Челове-ек!

Черноусов вернулся.

— Чего прикажете?

Валюженич показал на пустой фужер. Черноусов налил в него до краев водки.

— Представь, брат, пейзаж. В штабе за столом сидит красное начальство — бывший ефрейтор! А перед ним, шаркая ножкой, бывший подполковник почтительно говорит: «Чего прикажете?» Кто сей подполковник — лакей или сволочь? А!

Валюженич посмотрел на равнодушное лицо Черноусова, привыкшего слушать пьяные излияния.

— Молчишь! Боишься сказать. Ну и черт с тобой!

Махнув рукой, Валюженич залпом, не закусывая, выпил фужер.

— Подполковник приносил присягу на верность самодержцу всея Руси, — продолжал он так же насмешливо и зло, — а пошел служить «товарищам», пообещав вести себя, как пай-мальчик… Жрал их паек и перебежал к Пепеляеву! Налей!

Черноусов снова наполнил фужер.

Валюженич бросил Чериоусову несколько скомканных ассигнаций.

— Без сдачи! Заработаны честным трудом! — Захохотав, поднял фужер: — За дворянскую честь!

Черноусов вернулся к стойке.

В гостиную вошли Елистратов и Стогов, оживленные и довольные, опутанные ленточками серпантина и с цветными кружочками конфетти в волосах. Стогов заметил Валюженича.

— Полковник! В одиночестве и мрачны? Пуркуа? Дела на фронте великолепные. Здесь — женщины, успех!

— Не приди я на выручку, Орест Филиппович погиб бы! — засмеялся Елистратов, обнимая Стогова. — Экзальтированные дамочки рвали героя на кусочки.

— Да, неудачи прошлого не повторяются. Сейчас не 18-й год, а 19-й. Четырнадцать государств объединились против Советов, — торжественно сказал Стогов. — А что может противопоставить этакой силище нищая совдепия?… Что?!

Губы Валюженича скривило подобие улыбки. Стогов убежденно ответил на вопрос сам:

— Вот! — и показал кукиш, но тут же ехидно хихикнул: — Пардон! Забыл: еще речи красного пророка Ленина!

— С речами против пушек и пулеметов не попрешь! — заметил Елистратов, отпивая холодное пенистое пиво, разлитое в бокалы молчаливым, как и положено вышколенному лакею, Черноусовым.

— Ленин!.. — Валюженич сказал это серьезно, без шутовских ужимок Стогова. — Я… Я знал в Петрограде офицера… Вместе с еще тремя заговорщиками он должен был стрелять в Ленина… На митинге, в цирке «Модерн».

— О-о! Бывал там. Любил французскую борьбу… Помните: Лурих, Жан де Колон, Поддубный? — перебил Валюженича Стогов.

— Что же случилось с вашим знакомым? — спросил Елистратов.

— Ленин прошел рядом, в двух шагах… А офицер не выстрелил!

— Струсил, подлец! — с ненавистью крикнул Стогов.

Валюженич так посмотрел на Стогова, что тому стало не по себе.

— Офицер не струсил. Его покорила железная логика речи Ленина…

— Ваш офицер хлюпик! — прохрипел, побагровев, Елистратов. — Будь я на его месте, никакая логика не спасла бы Ленина. Прозевать такой случай!.. — И, стукнув кулаком, опрокинул бутылку. Пивом залило скатерть.

Валюженич продолжал спокойно и бесстрастно:

— За время вынужденного пребывания в Красной Армии я изучил врагов… Большевики — особая порода людей. Эта война не похожа на те, что штудировались в академии.

— Ай-ай-ай, полковник! Кажется, перехватили?

— Думаете, господин Елистратов, я пьян?

— Значит, ваши нервишки того… развинтились. Вы сгущаете краски!

— Нисколько! — Валюженич с трудом сдерживал себя. — Господин Стогов помешал вывезти завод и стал героем дня. Я подарил его превосходительству генералу Пепеляеву двадцать четыре пушки. Но никто из нас не смог удержать рабочих, и они ушли с большевиками.

— Но не все, — возразил Елистратов. — Кстати, здесь присутствуют представители этой части сознательных рабочих. Я лично, по просьбе госпожи Пепеляевой, роздал им бесплатно билеты. Они веселятся вместе с нами.

Валюженич жадно допил водку.

— Мне действительно нездоровится…

Он встал, но, покачнувшись, чуть было не опустился обратно. Однако, удержавшись, пошел к дверям неестественно четкой походкой.

Елистратов постукивал ножиком по столу, то одним, то другим концом. Потом, словно заключая свои размышления, сказал:

— Офицер, о котором рассказывал Валюженич, это он сам! — Елистратов закурил папиросу. — Придется проверить: не действует ли на полковника «железная логика» Ленина? — Сделав две глубокие затяжки, ловко пустил колечки, следя, как, поднимаясь вверх, они постепенно тают. — Я разговаривал с господином Ольшвангом.

— Ольшванг здесь, на вечере? — заинтересовался Стогов.

— Он везде! — многозначительно ответил Елистратов. И, взглянув на Черноусова, старательно вытиравшего за стойкой бокалы, понизил голос: — Нужна постоянная информация, касающаяся английского командования.

— Понятно.

Елистратов расплатился за пиво.

— Орест Филиппович, пора вернуться к нашим очаровательным дамам, — сказал он Стогову, давая попять, что деловой разговор окончен.

За многие годы подпольной работы Черноусов привык к личине лакея, умеющего обхаживать клиентов с такой деликатностью, что они попросту переставали его замечать. Но теперь в гостиной никого нет. Можно быть самим собой, перестав почтительно улыбаться и подобострастно гнуть спину. Черноусов раздвинул портьеры. Стала видна часть зала.

Наблюдая за беспорядочной и шумной бальной суетой, Черноусов вспомнил, как здесь же еще недавно собирался городской Совет. Депутаты приходили в белоколонный зал прямо с работы, в скромных, подчас бедных, одеждах трудового люда. Властью, данной народом, они решали вопросы, связанные с жизнью родного города. А вопросов что ни день — больше и больше! Необходимо обеспечить население продовольствием, пресечь спекуляцию и мешочничество, усилить борьбу с жульничеством и хищениями, добиться, чтобы в школах и больницах было тепло и светло, позаботиться о детях и сиротах, потерявших отцов и матерей в нынешнее тяжелое время. Для этого в реквизированных зданиях организовывали ясли и детские дома, а в барские квартиры переселяли семьи, ютившиеся ранее в подвалах.

Иногда на улице Черноусов встречал старых ресторанных кутил и завсегдатаев отдельных кабинетов. Бывшие владельцы особняков, шикарных квартир и собственных выездов устроились на скромные канцелярские должности и каждое утро спешили на работу в советские учреждения.

И вот тот же зал. Но куда ни взгляни — смокинги, визитки, фраки, военные мундиры с золотом погонов и царскими орденами; на декольтированных женщинах — драгоценные кулоны, колье, ожерелья…

До Черноусова долетают отдельные фразы:

— За границей танго — наимоднейший танец. Танцуют даже короли!

— Душенька, умоляю: скажите это мужу. Он категорически возражает, чтобы я ходила в танцкласс Саботаш-Пуковской.

— Революцию сделали кухарки и их ухажоры солдаты!

— Золотые слова!

— Я готовлю реферат на эту тему для публичного прочтения.

— Надо поставить на место рабочих!

— А мы, дурачье, правительство критиковали…

— «Лионский кредит» субсидирует «Общество уральских заводовладельцев»…

И у всех в зале глаза блестели торжеством победителей…

Сергей смотрел, как Ася танцует с Вадимом.

— Ася! С вами что-то неладное, — вальсируя, говорил Вадим. — Все началось с возвращения друга детства.

— Ревнуете? — Ася засмеялась.

— Вы всегда много рассказывали про семью Пылаевых. Особенно про Сергея. Восторгались: «Ах, какой благородный! Ах, какой справедливый!»

— Он был таким… А теперь…

«О чем они так оживленно говорят?» — думал Сергей. Ему было больно, что не он, обнимая Асю, кружится по вощеному паркету. А тут еще за спиной низкий женский голос восхищенно произнес: «Воркуют, как голубки!»

— Когда Сергея выгнали из дому, он пришел к Ростиславу Леонидовичу. Тот устроил его на завод. Взял к себе. Я, видя в Сергее вашего друга, тоже старался ему помочь, — мягко говорил Вадим.

Сергей неотрывно следил за Асей и Вадимом. Это была одна из лучших пар. Они танцевали удивительно легко и непринужденно, как танцуют постоянные, давние партнеры…

— А как Сергей отблагодарил меня? Вероломно втерся в доверие к вашему отцу.

Вадим ожидал, что Ася, как обычно, заступится за Сергея, станет запальчиво и горячо возражать. Но Ася молчала.

— Ваш отец наивен, простите за сравнение, как влюбленная гимназистка! Доверяет ловкому карьеристу, стремящемуся присвоить плоды чужой работы.

— Что? Вы обвиняете Сергея? — И тут Ася вдруг увидела в толпе Сергея. Их взгляды встретились на одно мгновение. Брови Аси удивленно поднялись.

— Проверяя последние чертежи, — снова заговорил Вадим, — я нашел умышленные ошибки. Стерты одни расчеты и вписаны другие. Рукою Сергея.

— Но зачем? Какая ему выгода? — спросила взволнованно Ася.

— Сергею нужно, чтобы Ростислав Леонидович охладел к проекту, бросил его, считая невыполнимым. — Голос Вадима звучал спокойно и уверенно. — Тут-то Сергей и займется им сам. Дьявольская хитрость!

— Какая мерзость! — воскликнула Ася и взглянула в ту сторону, где стоял Сергей. Но его уже не было.

Узнав от Елистратова, что заводское начальство включило его в состав группы благонадежных рабочих, приглашенных на благотворительный вечер мадам Пепеляевой, Сергей задумал испортить веселье генеральше и ее гостям.

Но выполнить это одному не под силу, нужны помощники, имеющие возможность присутствовать на вечере. Одного — Черноусова — он нашел сразу, вторым был выбран вахтер благородного собрания.

Когда в буфете появилась мадам Пепеляева в сопровождении Ольшванга и личного адъютанта генерала поручика Липатова, хозяйку вечера приветствовали радостными возгласами. Захлопали пробки, мужчины окружили жену прославленного командира Средне-Сибирского корпуса, высоко подняв наполненные бокалы. То была эффектная картина.

Пепеляева представила присутствующим «дорогого гостя Альберта Ричардовича Ольшванга».

— Счастлив, господа, с вами познакомиться, — низко поклонился Ольшванг.

— Впервые в этих краях? — спросила усатая полная дама.

Услыхав, что гость раньше здесь не был, она шумно вздохнула:

— В нашем городе ужасное запустение. Даже кондитерской порядочной нет.

— Отрадно, — сказал Ольшванг, — что все возвращается к нормальной жизни. Этот процесс будет ускоряться. Я рад поделиться, господа, приятной новостью: заместитель государственного секретаря Североамериканских штатов мистер Филлипс сообщил омскому правительству — Америка официально приняла на себя обязательство помогать адмиралу Колчаку снаряжением и продовольствием!

Раздались радостные возгласы.

— Но еще не все пришло в надлежащий порядок, — томно закатив подведенные глаза, прокартавила Пепеляева.

— Ваш супруг справится с этим в наикратчайший срок. — Ольшванг поцеловал пухлую ручку генеральши. — У генерала железная воля!

Обратившись к адъютанту, Пепеляева спросила, все ли приготовлено для сбора пожертвований. Красавец адъютант ответил легким наклоном головы, почтительно напомнив генеральше о ее желании побеседовать с приглашенными рабочими.

— Потом, потом, Анатоль, — капризно сказала Пепеляева адъютанту и, мило улыбнувшись, предложила женщинам пойти взять кружки: — Солдаты сибирского корпуса ждут подарков!

Ася воспользовалась приглашением Пепеляевой и ушла от Вадима, чтобы немного побыть одной. То, что она узнала о Сергее, потрясло ее. Не доверять Вадиму оснований не было. Как удалось Сергею попасть на вечер, на который собрался цвет местного общества? Получил ли он ее письмо? Надо разыскать Сергея, поговорить с ним, но где его найти?

Ольшванг, войдя с мадам Пепеляевой в буфет, заметил молодого Соловова и подошел к Вадиму:

— Не возражаете разделить со мной компанию?

Вадиму льстило, что представитель фирмы «Сандэрс энд Родерс» по-приятельски разговаривает с ним и все обратили на это внимание.

— Простите за любопытство: кто эта молодая особа, с которой вы, мой друг, так прекрасно танцевали?

Вадим покраснел:

— Дочь Ростислава Леонидовича Таганцева. Она врач заводской больницы.

— С удовольствием выпью на вашей свадьбе! — Ольшванг, захохотав, хлопнул его по плечу. — А сам-то Таганцев здесь?

— Да.

— Прекрасно! Познакомьте меня с ним.

Когда Сергей вошел в гостиную, Черноусов получал деньги с веселой компании. Он сделал Сергею незаметный знак: подожди! Снова заиграл оркестр, и офицеры со своими дамами поспешили в зал.

Черноусов, взяв поднос со сладостями, подошел к Сергею. Но только они собрались заговорить, откинулась портьера и появилась Ася. Сергей нарочито громко спросил:

— Шоколад-то местный?

— Что вы-с! — почтительно ответил Черноусов. — Привозной. Американский!

Купив шоколад, Сергей пошел навстречу Асе.

— Угощайся! — Разорвав цветную обертку и серебряную бумажку, Сергей надломил плитку.

— Не хочется, — отказалась Ася.

— Бери, бери. Американский!

Ася оттолкнула руку Сергея:

— Я искала тебя.

— Вадим и без того дуется на меня. Узнав про эту встречу, он воспылает лютой ненавистью.

Ася посмотрела на улыбнувшегося Сергея:

— Садись.

— Повинуюсь! — И, нарочито вздохнув, опустился на диван. Ася села рядом.

— Я написала письмо.

— Вадиму?

— Тебе. Получишь его завтра. Раз мы встретились, поговорим сейчас.

— А может, не стоит, Ася? Дай получить твое письмо! Это будет очень приятно. Оно напомнит далекое время, когда ты мне писала.

— Нет, — решительно возразила Ася. — Выясним все не откладывая.

— Тебе хочется?.. Ну что ж, ладно! — Сергей отломил кусок шоколада и с удовольствием стал есть.

— Зачем ты сюда пришел?

— Пригласили наиболее уважаемых рабочих завода. И меня тоже. Мог ли я отказаться от чести побыть среди избранного общества. А кстати, к нему принадлежишь и ты… и Вадим… Вы здорово танцевали! Я долго смотрел на вас… Пара — хоть куда!

Развязный тон Сергея возмутил Асю. Захотелось встать и уйти, но, сдержавшись, она спросила:

— Тебе не стыдно?

Сергей видел, как увлажнились ее глаза.

— В детстве ты был смелым, добрым, — Ася говорила тихо и медленно. — Я восхищалась тобой. Это чувство росло вместе со мной… Ты уехал в Петроград, я осталась здесь… Я заходила к тете Варе, знала все, что ты делаешь, готова была, следуя твоему примеру, пойти на любые жертвы.

Сергей откинул голову на спинку дивана и смотрел куда-то вверх. Он не мог, не имел права сказать ей правду! Лицо Сергея стало каменным, оно ничего не выражало.

— Сергей! Ты слушаешь?

— С огромным интересом, — не меняя позы, ответил Сергей.

— Но ты вернулся другим. Не таким, каким я знала тебя!

— А не кажется ли тебе это все? Я не изменился.

— Нет. Если бы ты оставался прежним, Прохор Константинович не выгнал бы тебя из дому. Ты не был бы здесь, на этом вечере.

Ася остановилась. Сергей повернул к ней голову, словно говоря: ну что же, продолжай! И Ася сказала шепотом:

— А там! Да, там, где твой отец и его товарищи! Голос Аси стал резок. Сергей не выдержал и взял ее руку. Какая она горячая!

— Ася, не говори о вещах, которых не знаешь…

Сергей чувствовал, как под его пальцами беспокойно пульсировала маленькая жилка. Ася встала. Глаза ее стали злыми, лицо побледнело.

— Здесь завод, который я люблю и где хочу работать!

— И нарочно в чертежи отца вписываешь неверные цифры?! Ты… вы… мелкий карьерист!

Она выбежала из гостиной, но тут же снова показалась в дверях.

— Порвите письмо! Оно послано по ошибке!

Сергей вскочил, чтобы ее догнать, но увидел Черноусова и остановился. Письмо, конечно, он не порвет.

Вадиму с Ольшвангом пришлось изрядно потолкаться, прежде чем они, поднявшись в библиотеку, нашли Таганцева.

Удобно устроившись в кожаном кресле, Ростислав Леонидович просматривал технические журналы.

Вадим, знакомя Ольшванга с Таганцевым, назвал его фамилию. Старый инженер припомнил: на днях Елистратов передал настоятельную просьбу этого господина навестить его в «Королевских номерах».

— Никак не мог выбраться. Живу в заводе. До города приходится ехать поездом или лошадкой.

— Хотел первым нанести визит, но явиться незваным к вам, домой, счел неудобным. Поэтому попросил Елистратова устроить нашу встречу. Спасибо Вадиму Романовичу, с батюшкой которого мы встречались еще в Петербурге, помог отыскать вас. — Ольшванг повернулся к Вадиму и многозначительно сказал: — Вадим Романович ждет не дождется поскорей снова танцевать с вашей дочерью.

Вадим понял намек:

— Альберт Ричардович, вы отгадываете чужие мысли!

И поспешил вниз.

Ольшванг дружески взял Таганцева под руку.

— Вы рисковали жизнью, протестуя против вывоза завода. Верховный правитель высоко оценил ваше мужество. Лично слышал об этом в Омске.

Таганцев засмеялся:

— Вы, батенька, того… перехватили!

— Вас знают и в Нью-Йорке.

Таганцев махнул рукой.

— Истинная правда! Еще в 1913 году, когда вы написали проект изыскательских работ…

Таганцев не ожидал, что незнакомый человек заговорит о его записках. Ростислав Леонидович оживился.

— Я писал на основе фактов. Да, да! Фактов, собранных за годы бродяжничества. Ах, какие богатства таятся там на каждом шагу! Копни — такое найдешь! Не снилось! Нужно, чтобы пришел настоящий хозяин.

— От вас, Ростислав Леонидович, только от вас, — заговорил Ольшванг вкрадчиво и нежно, — зависит появление хозяина, о котором вы мечтаете. Но об этом поговорим не здесь. А сейчас — пройдем в буфет. Выпьем за наше знакомство.

Чтобы попасть в буфет, пришлось пройти через зал. Их внимание привлекла торжественная церемония встречи мадам Пепеляевой с рабочими, которых привел великолепный Анатоль. Это были старые мастера — благонадежные и проверенные конторой. Одетые по-праздничному, они стояли тесной кучкой.

Генеральшу окружали щебечущие дамы с кружками для сбора пожертвований. Мадам Пепеляева с любопытством разглядывала рабочих в лорнет и мило улыбалась.

— Ну, как… ребятушки, веселитесь?

— Веселимся! — угодливо выкрикнул Пятишин, стараясь, чтобы его заметила генеральша.

Мадам Пепеляева благосклонно кивнула головой.

— Получена приятная новость. Заграничные друзья оказали значительную денежную помощь верховному правителю.

— Заграничный капитал, — произнес Ольшванг, выходя на середину зала, — спасет русскую промышленность, разрушенную большевиками!

Елистратов, подавая пример, энергично зааплодировал. И все сборище разодетых, нарядных людей, опьяневших от напитков, а еще больше от ощущения вновь вернувшейся власти и силы, — старательно захлопало.

Сергей, с интересом наблюдавший за Ольшвангом, в котором угадал опытного актера, тонко играющего свою роль, протолкался вперед и обратился к генеральше, поднявшей к близоруким глазам золотой лорнет:

— Ваше превосходительство, передайте генералу — рабочие понимают свою выгоду! Ну, а тем, кто малопонятлив, мы разъясним поподробнее насчет иностранного капитала, чтобы каждый уразумел. — И, повернувшись к Ольшвангу, весело закончил: — Не беспокойтесь на этот счет.

— Богато заживем! — в тон Сергею воскликнул Пятишин.

Генеральша улыбалась. Все получилось гораздо лучше, чем она предполагала.

— А теперь, любезные, ступайте в буфет. Угощение бесплатное и гостинцы дадут детишкам! — обратилась она к рабочим.

Какой-то тощий человек в вицмундире восторженно закричал:

— Качать представителя доблестных союзников!

— Качать! Качать! — радостно завопили вокруг.

Ольшванга подхватили десятки рук. Он легко взлетел над головами — раз, потом другой, третий.

Военный капельмейстер, догадавшись, подал знак — и оркестр дружно грянул туш.

Вдруг разом погасли люстры и бра во всем помещении. В темноте нестройно замолк оркестр. Испуганно взвизгнули женщины.

— Медам, не волнуйтесь! — подчеркнуто властно крикнул адъютант.

— Анатоль, в чем дело? Ничего не видно! — капризно возмущалась генеральша.

— Пробки перегорели, — успокоил ее Ольшванг.

Замерцали огоньки зажженных спичек и зажигалок.

— Господа, осторожней!

— Потушите, потушите! — встревоженно закричали женщины. — Еще пожар наделаете.

Несколько минут не горело электричество, а показалось — темнота длилась очень долго. Поэтому, когда вспыхнул свет, раздался общий крик восторга. Оркестр на радостях заиграл разбитную польку. И тут все заметили на паркете какие-то бумажки.

— Что это?

— Смотрите, еще! Еще!

Бумажки были разбросаны по всему залу.

Елистратов поднял одну из них, развернул и, не сдержавшись, выругался.

— Листовки! — сказал он со злостью.

— Как они сюда попали? Кто их бросил? — шипела Пепеляева, вцепившись в плечо растерянно моргавшего адъютанта.

— Вот у кого спросите! — сквозь зубы сказал Ольшванг, кивнув на рабочих.

— Но, может, это шутка? — воскликнула полная дама.

Кто-то нагнулся, взял с пола листовку и стал ее громко читать:

— Городской комитет Российской Коммунистической партии большевиков сообщает: 22 января доблестные войска Красной Армии освободили от белых город Оренбург…

— Что?! Не может быть! Какой ужас! — раздались испуганные голоса.

— …соединившись там с советскими туркестанскими частями…

— Среди нас большевики! — завизжала мадам Пепеляева и, схватив листовку, разорвала ее в мелкие клочки.

— В буфет… как по этому случаю: идти или нет? — вдруг, вовсе не к месту, спросил Пятишин.

— Молчать! — гаркнул Анатоль, к которому вернулся прежний апломб генеральского любимчика.

— Научились в пятом году, проклятые! — брызгая слюной, хрипел старик-генерал.

— Немедленно телеграфируйте мужу: в городе большевистская типография! Пускай возвращается и разделается с мерзавцами! — приказала генеральша, багровея от гнева.

Адъютант, лихо щелкнув шпорами, поспешил к выходу. В дверях его нагнал Елистратов.

— Советую, поручик, прощупать рабочих. Забирайте не здесь, а на улице.

Асину записку Сергей получил на другой день после встречи в благородном собрании. Записка состояла из нескольких слов, но торопливые, набегающие одна на другую буквы писала она! Перечитывая записку, Сергей испытывал противоположные чувства — огорчения и радости. Радовало Асино возмущение благосклонностью к нему нового начальства и то, что она так близко приняла к сердцу его разрыв с отцом. Огорчало, что Ася не чувствовала нарочитой развязности, с которой он себя вел, не разглядела в его глазах невысказанной нежности, не разобравшись, поверила, что он грязный карьерист!

Горькая мысль, что он в глазах Аси так низко пал, становилась день ото дня невыносимей. Надо встретиться и объясниться! Раскрыть подлинную причину мнимой ссоры с отцом пока нельзя, но убедить Асю, что верить ему она может, как и прежде, он обязан.

Первая неделя февраля была на редкость метельной. Вдоль улиц наросли сугробы выше человеческого роста. Но сегодня с утра, сперва ненадолго, а потом чаще и чаще, солнечные лучи проглядывали в голубые разводья. Низко нависшие, мохнатые тучи постепенно отползали к горизонту, пока совсем не исчезли за кромкой леса, чернеющего на противоположном берегу Камы.

Выйдя из конторы, Сергей зажмурился: ослепила снежная белизна.

«Хорошее предзнаменование!» — обрадовался Сергей, шагая вверх по крутой дорожке, сокращавшей путь от завода. Сергей поднимался легко и быстро. Он торопился поскорее увидеть Асю.

Чем ближе дом Таганцевых, тем сильнее крепла в Сергее решимость напрямик сказать Асе о своей любви. Почему он молчал раньше? Что удерживало его? Глупый стыд, застенчивость или страх услышать в ответ слова, убивающие надежду?

А сверкающее солнце как будто говорило: «Смелей!» Смотри, какой сегодня день!» Да, смелей! Этот важный разговор произойдет не дома, не в Асиной комнате. Сергей позовет Асю на улицу: сегодня так много веселого света. Они не спеша пойдут по самым тихим и безлюдным переулочкам. Никто не помешает. Осторожно сняв с Асиных рук теплые варежки, он благоговейно поцелует каждый ее палец.

Но вот и знакомое крыльцо. Сергей в нерешительности остановился: пойти ли через двор и кухню или; поднявшись на крыльцо, нажать белую кнопку звонка? А если Таганцев сам откроет парадное — что ему сказать? Пришел просить прощения за свое поведение? Или как-то объяснить, зачем надо было путать расчеты в чертежах?.. Нет. Врать, изворачиваться Сергей не хотел. Кухня вернее. Если Варвара Лаврентьевна и окажется случайно там, это не страшно.

Но только Сергей наполовину пересек просторный двор, как из кухни вышла мать, неся мусорное ведро. Кого-кого, а ее встретить Сергей не ожидал. Что она тут делает? Последнее время они, из осторожности, виделись только ночью, и то не дома, а в притулившейся на краю огорода баньке, где печатались листовки подпольного комитета. Во дворе никого не было, и Сергей без опаски подошел к матери. Они поцеловались.

Не ожидая вопроса, мать рассказала, что Варвара Лаврентьевна попросила по старой привычке покухарничать. Гостей названо много. Не дай бог, что не понравится из кушаний или сладостей. Конфуз получится. Варвара будто в чем-то оправдывалась перед сыном. Это неожиданно насторожило Сергея.

— По какому случаю, мама, праздник-то у них?

Варвара взглянула на Сергея и тут же отвела глаза. Сергей это заметил.

— Не слыхал разве? — спросила Варвара.

— Нет, — хрипло сказал Сергей. Волнение перехватило горло.

— Свадьбу справляют.

Произнесенная матерью фраза показалась настолько лишенной привычного смысла, что Сергей переспросил:

— Свадьбу?

— Асенька замуж выходит…

— Ася! Замуж?

Два эти слова, поставленные рядом, звучали несовместимо, кощунственно, чудовищно. Его охватил ужас: Ася потеряна навсегда. И самое страшное — сознание, что виновен он сам!

Разве обманешь материнское сердце? Варвара поняла, чего стоят сыну внешнее спокойствие, похожая на гримасу деланная улыбка и сказанное с усилием:

— Что ж. Как говорится: совет им да любовь!

Хотелось броситься к матери, прижаться, как в детстве, когда в ее теплых и ласковых объятиях находил защиту от ребячьих несчастий.

И шершавой, натруженной ладонью она осторожно коснулась глаз Сергея, словно смахивая невидимые слезы. Потом, погладив щеку сына, тихо сказала:

— Ничего, серенький. Переможется.

Сергей благодарно взглянул на мать и, повернувшись, ушел.

13

Сапожная мастерская Павла Петровича Тимофеева успела завоевать солидную репутацию. Одно то, что в ней ставили подошвы из крепкой спиртовой кожи и не драли втридорога, привлекало широкую клиентуру. Степенный хозяин и его помощник Лешка, немой, болезненный паренек, работали легко и споро. По всему видать, мастера своего дела.

В мастерскую, находившуюся в полуподвале каменного дома, вели крутые выщербленные ступени. Изнутри, на дверях, висел медный колокольчик, встречавший посетителей веселым дребезжанием, словно говоря: «Добро пожаловать!» А если кто не замечал иконы с теплившейся лампадкой, Павел Петрович сурово смотрел из-под лохматых бровей:

— Не в кабак пришли-с. Шапку снимите.

Павел Петрович жил тут же, в маленькой комнатушке, откуда узенькая дверь выходила во двор. Лешка, когда случалось много работы, оставался ночевать в мастерской, а не шел к себе в Цыганскую слободку.

Зимние сумерки опускались рано. В мастерской горели керосиновые лампы: одна из-под жестяного колпака освещала низенький стол со всем хозяйством, необходимым в сапожном мастерстве; другая, поменьше, висела возле двери.

Зазвенел колокольчик. В мастерскую вошел, окутанный морозным паром, солдат со свертком под мышкой и весело спросил:

— Задники поправить берете?

Павел Петрович и Леша оторвались от работы и посмотрели на его молодое раскрасневшееся лицо с едва заметным пушком вместо усов.

— Берем.

— А сколько возьмете за работу, папаша?

— Сколь положено.

Солдат бросил сверток на стол и улыбнулся.

— Здравствуйте, товарищи!

Лешка вышел проверить, что делается на улице. Вернувшись, стал спокойно заколачивать деревянные шпильки. Значит, все в порядке.

— Подожди малость.

Вытерев руки фартуком и взяв коробок спичек, Павел Петрович ушел к себе и зажег лампу, стоящую на табуретке.

На железной койке, укрывшись с головой теплым пальто, лежал человек. Это Антон Валек, по заданию ЦК приехавший в Екатеринбург под фамилией Богданова. Павел Петрович немного постоял: жаль его будить, но дело есть дело — и осторожно дернул край пальто.

Валек сразу сунул руку под подушку, где лежал браунинг, и сел, готовый к любой неожиданности, подстерегающей его на каждом шагу. Увидя Павла Петровича, почувствовал неловкость — не похожа ли эта осторожность на трусость? И, пряча браунинг, усмехнулся:

— Со сна померещилось.

— Пришел! — Павел Петрович кивнул в сторону мастерской.

Валек встал с койки.

— Товарищ Антон! — переступив порог слабо освещенной комнатушки, солдат рванулся в широко раскрытые объятия Валека.

— Здравствуй, Вася!

Они не скрывали радости, что видят друг друга. Сейчас перестала существовать разница в возрасте, как бы забылось то, что Валек — опытный революционер, еще в пятом году сражавшийся на баррикадах, а Вася Еремин — молодой парнишка с завода Ятеса.

В городе, захваченном колчаковцами, подпольщики, ежеминутно смотря смерти в лицо, особенно чувствовали, что связаны узами крепче тех, что связывают родных братьев.

Они сели на койку. Рука Валека так и осталась лежать на плече Васи.

— Приехал товарищ из Перми. Дали явку ко мне. А я велел прийти сюда.

— Кто такой? — строго спросил Валек, подумав, не допустил ли Вася ошибку, сказав адрес непроверенному человеку.

— Работает в конторе казенного завода.

— Из инженеров?

— Нет, рабочий! Был студентом.

— Он все это сам тебе рассказал?

— Да. Фамилия Пылаев. Сергей.

— Пылаев? — Валек прищурился. — Сын Прохора?

Память у Валека удивительная. В 1907 году, приехав в Пермь из Надеждинска по партийным делам, он жил в доме Пылаевых. За два дня подружился с их сыном, двенадцатилетним серьезным вихрастым пареньком-гимназистом. В беседах с мальчиком Валека не раз удивляло, как Сережа — ну да, Сережа! — по-взрослому разбирался в житейских вопросах. И Валек тогда же шутя объявил: мальчишку можно принять в партию социал-демократов! Выходит, что шутка-то через много лет по-серьезному обернулась. Но может, случайно та же фамилия? Пылаевых на Урале много…

Зазвенел колокольчик. Они настороженно прислушались. В мастерской кто-то громко произнес условную фразу:

— Задники поправить берете?

— Берем, — ответил глуховатый басок Павла Петровича.

И снова незнакомый голос:

— А сколько возьмете за работу, папаша?

— Сколь положено.

В комнатушку вошел молодой человек. Одного взгляда достаточно, чтобы узнать: сын Прохора!

— Рад вас видеть, товарищ Пылаев, — приветливо улыбнулся Валек. — Вы меня, конечно, не узнаете… А я вас помню таким. — И Валек ладонью показал, какого роста от полу был тогда Сергей. — Зовут меня сейчас Яков Семенович, фамилия Богданов. Понятно?

— Понятно. — Сергей сразу почувствовал к этому человеку большую симпатию.

— А где Прохор?

— На фронте с рабочим отрядом.

Колокольчик опять дал знак.

Они замолчали.

Вопрос, берут ли поправить задники, задал женский голос. Валек улыбнулся.

Скромная обстановка комнатушки показалась еще беднее, когда вошла невысокая женщина в богатом каракулевом саке, шляпке с пестрыми птичьими перышками и воздух наполнился ароматом тонких духов.

— Оскаровна! — воскликнул Валек. — Не могу! Разреши приложиться!

Женщина подчеркнуто важно стянула тугую лайковую перчатку. На ее пальцах переливчато заиграли камешки колец. Валек галантно шаркнул ногой и, ловко изогнувшись, поцеловал ее руку. Это так здорово получилось, что все рассмеялись.

— Как в театре! — воскликнул Вася.

— Откуда сие великолепие? — поинтересовался Валек.

— Друзья одолжили у опереточной артистки… Ненастоящие. Тэтовские. Дешево и сердито!

Оскаровна не спеша, несколько лениво сняла сак и шляпу — и тут же исчезла богатая модница с жеманными манерами и капризно оттопыренной губой. В тусклом свете трехлинейки стояла скромная и милая Маруся Авейдэ.

Трудно было представить, что за ней почти год охотились шпики и провокаторы, пока арестовали отважную подпольщицу в Самаре, куда Мария Оскаровна приехала к заболевшему ребенку. Брошенная в «поезд смерти», Авейдэ по пути в Уфу бежала и добралась до Екатеринбурга.

Казалось, после таких испытаний имеешь право на отдых, но не такова Оскаровна.

Ей удалось установить связь с подпольным комитетом. Получив паспорт на имя Марии Петровны Матвеевой, вдовы расстрелянного чекистами казанского домовладельца, она снова начала беспокойную жизнь, полную опасностей и лишений.

Строго соблюдая конспиративную дисциплину, каждый подпольщик имел дело только с членами его «пятерки». В случае провала это сохраняло организацию от полного разгрома.

Валек познакомил Оскаровну с Васей Ереминым, секретарем Союза социалистической молодежи Урала, которому удалось попасть в отряд личной охраны Гайды. Авейдэ по-матерински ласково посмотрела на зардевшегося от смущения юношу, выполняющего опасное поручение без напускного героизма, а просто, обстоятельно и добросовестно, как делал он каждое дело.

Валек рассказал Авейдэ, кто такой Сергей.

В свою очередь Оскаровна представила товарищам пришедшего с ней венгерского друга Ференца Габора, скромно стоявшего в дверях. Прикрывая со своим интернациональным отрядом отход Камышловского полка, он был ранен и взят в плен. Генерал Редигер, овладев станцией Азиатской, торжествовал: наконец-то уничтожен полк «красной сволочи», доставивший столько хлопот и неприятностей! Но, выяснив, что станцию защищали мадьяры и китайцы, а подлый изменник Лохвицкий вновь избегнул неминуемой кары, Редигер, в бессильной ярости, приказал расстрелять и бросить, как падаль, большевистских наемников.

Получив три пулевых раны, Ференц, однако, остался жив. Он дополз до домика стрелочника, но постучать в запертую дверь уже не хватило сил… Две недели Ференц не приходил в сознание. Но смерть вторично отступила от маленького Габора, и через месяц, поблагодарив своих спасителей, он уже был в Екатеринбурге, где устроился на работу в депо.

Валек крепко пожал руку Ференца.

— Ну, теперь к делу!

Он объявил товарищам, что Центральным Комитетом партии создано Урало-Сибирское бюро. Бюро будет руководить партийной деятельностью на территории, временно захваченной колчаковцами, посылая подпольщикам и партизанам оружие и деньги.

— Очень важно, чтобы ЦК знал, каково настроение населения в городах и деревнях, настроение белых солдат, особенно мобилизованных.

Вася Еремин доложил, что Гайда выезжал в Челябинск на совещание. В нем участвовали Нокс и Жанен. Председательствовал сам Колчак, откровенно заявивший: «Кто первым войдет в Москву, тот будет господином положения». На совещании решено было возобновить наступление в сторону Вологды.

— Молодец Вася! Срочно перешлем информацию в Москву. Там скажут большущее спасибо. — Валек хлопнул покрасневшего Еремина по плечу. — И подготовят хорошую встречу. Покажут такую Вологду, что Гайда по гроб не забудет…

— Ну, а как работают пермяки?

Сергей рассказал, что сделано подпольной организацией за два месяца.

— Как на заводе, что там? — поинтересовался Валек и, услыша, что орудия после ремонта вскоре портятся, обрадовался.

Валек спросил, выпускает ли подпольный комитет листовки.

— Регулярно, — ответил Сергей и рассказал о скандальном случае на благотворительном вечере мадам Пепеляевой. — Весь праздник буржуям испортили. Контрразведчики с ног сбились. Арестовали рабочих, приглашенных самой же Пепеляихой повеселиться на ее балу. Ну, продержали трое суток и выпустили, ничего не узнав.

Валек взял пальто, лежавшее на койке. Распоров подкладку, вынул несколько листиков папиросной бумаги и начал читать:

— Центральный Комитет РКП большевиков в полном сознании своей ответственности перед рабочими всего мира, перед трудящимися России зовет вас… — Голос Валека стал торжественным, в нем зазвучали металлические нотки: — Бросьте дома, забудьте о своей маленькой жизни и идите на помощь борющейся Красной Армии. Если можешь достать ружье — стреляй в спину офицерам, белогвардейцам, если у тебя есть бомба — бросай в их воинские эшелоны, разворачивай гайки, снимай рельсы, рви связь, прячь продукты, порти и взрывай их боевые склады!

Каждое слово, казалось, наполняло не только маленькую комнатку, но и все улицы и переулки города и, как круги на воде от брошенного камня, расходилось все дальше и дальше.

А Валек читал:

— Пусть каждая пролетарская мать и жена, каждый пролетарский ребенок встанет в ряды борцов за свое освобождение, за освобождение трудящихся!..

Закончив чтение, Валек посмотрел на товарищей. Их решительные лица светились радостью. И сердце Валека переполнилось чувством торжествующей гордости за родной рабочий класс, воспитавший таких бесстрашных борцов.

— Воззвание срочно размножить и разослать во все ячейки. Его должны знать рабочие и крестьяне Урала! Это — программа действий каждого из нас… Есть вопросы, товарищи?

Расходились, как положено, по одному, проверив, все ли на улице спокойно. Первым ушел Габор. Прощаясь с Ереминым, Валек спросил, все ли у него в порядке? Нет ли признаков, что его подозревают, следят за ним?

— Если, Вася, заметишь подозрительное — немедленно уходи! Слышишь? Рисковать не смей. Ты нам нужен. Достаточно того, что ты уже сделал.

Но Еремин успокоил Валека: отношение прежнее, ничего не изменилось.

— Помни: чуть что — скрывайся! — тоном приказа повторил Валек.

— Слушаюсь, — козырнул Еремин по всем правилам солдатской выучки.

Третьим на улицу вышел Сергей.

План был детально разработан и утвержден Колчаком. Все его четыре армии готовились ринуться в наступление. И вдруг неожиданно правый фланг Третьей армии красных, казалось способный лишь обороняться, двинулся вперед, в глубокий обход Перми. Упорные бои завязались на восточном берегу Камы, к югу от Оханска. Все было столь неправдоподобно, что когда генерал Лебедев доложил об этом, Колчак назвал начальника штаба слабонервной институткой, поверившей утке, сфабрикованной большевиками. Но, прочитав телеграмму Пепеляева, понял: все расчеты опрокинуты!

Отменять приказ о наступлении было, однако, поздно. Громоздкая военная машина пришла в движение. Остановить ее верховный правитель был не в силах. И, вопреки первоначальному замыслу, Гайда вместо победоносного движения на запад на соединение с архангельской группировкой генерала Миллера срочно перебрасывал свежие части к Оханску. Теперь успех задуманной Колчаком операции решала его западная армия, имевшая перед собой Пятую армию красных и наступавшая в сторону Казани.

После короткого, но многозначительного знакомства с Таганцевым в благородном собрании Ольшванг терпеливо выжидал, когда же старый инженер ответит на его предложение. Что ответ будет положительным, Ольшванг не сомневался. Слишком заманчивы нарисованные им, представителем фирмы «Сандэрс энд Родерс», перспективы. Да и финансовые выгоды немалые — трудно их отвергнуть. Соблазн, способный искусить и не такого щепетильного субъекта, каким слыл Таганцев.

Ольшванг был уверен: неподкупных людей в природе не существует. Все зависит от предлагаемой суммы. У одних совесть довольствуется малым, у других требует большего. Но в обоих случаях деньги решают все.

Таганцева действительно глубоко заинтересовало деловое предложение Ольшванга. Трезво подумать — и впрямь глупо, что записи лежат бесцельно. В конце концов их сожрут крысы. Ну, а надеяться, что в безалаберной, непутевой России ими всерьез заинтересуются, — еще глупее. И Таганцев начал с увлечением работать над систематизацией записей, вытащенных из разных ящиков и шкафов.

Выбирая главное, Таганцев составлял своего рода сжатый конспект, закончив который можно отправиться в «Королевские номера» к господину Ольшвангу и сказать: получайте то, что вы хотели!

Но тут же возникал внутренний протест. Не он ли сам еще недавно возмущался царским правительством, торговавшим оптом и в розницу национальной промышленностью России? Разве не его приводило в бешенство, что половина выплавки русской меди в руках иностранцев? Разве не он, инженер Таганцев, единственный из всех присутствовавших на совещании в горном управлении, назвал иностранные акционерные общества ненасытными пиявками? А ныне? Куда девались благородные порывы? Забыты? Презрены? Со спокойной совестью он собирается, следуя примеру гнусной семейки Романовых, заключить постыдную сделку?!

Стоило только так подумать — и возвращались сомнения. И все начиналось сначала.

Молчание Таганцева казалось Ольшвангу подозрительным. Не набивает ли цену, корча из себя неподкупную добродетель, милейший Ростислав Леонидович? Но Ольшванг не хотел первым искать встречи, дав Таганцеву козырь в предстоящем торге. Лучше подождать. Посмотрим, чьи нервы крепче!

Ольшванг поехал в Екатеринбург информировать американского генерального консула Гарриса обо всем, что произошло за последнее время в Перми. Гаррис встретил уполномоченного фирмы «Сандэрс энд Родерс» не дружескими возгласами и энергичными похлопываниями по плечу, как обычно.

— Вы что же, хотите, чтобы английские партнеры пришли к финишу первыми? — резко начал он. — Чтобы сэр Уркварт выхватил из-под вашего носа и завод и Таганцева?

Не дав Ольшвангу сказать ни слова, Гаррис протянул ему бумагу со знакомым штампом и не менее знакомой размашистой подписью самого босса.

Ольшванг прочел: «Успешные действия белых армий, захвативших Бирск, Уфу и Бугуруслан и приближающихся к Казани и Самаре, делают реальным соединение армии Колчака с армией Деникина. Это дает основание считать, что Советы доживают последние недели. Следовательно, сроки широких изыскательских работ на севере Урала, в районах, известных Таганцеву, с каждым днем приближаются. Срочно сообщите положение дела».

Ольшванг положил бумагу на стол. Гаррис ждал, что он скажет. Но Ольшванг понял: оправдываться не имеет смысла.

— Возвращайтесь сегодня же обратно!

14

К смятенному состоянию Таганцева добавились новые огорчения. Ася после свадьбы не захотела остаться с родителями.

— Попробую, — пошутила она, — свить собственное гнездышко.

Теперь комната дочери вызывала досадное ощущение образовавшейся в доме гнетущей пустоты. Все время чего-то не хватало. Затем добавился мерзкий поступок Сергея с чертежами, о котором рассказал Вадим. А тут еще как-то встретил на улице Ляхина. Пташка Певчая притворился, будто не замечает. Таганцев, однако, сам подошел к нему и попросил объяснить причину сей демонстрации. Ляхин неловко мялся, мялся, а потом все и выложил:

— Не забыли рабочие, как Таганцев мешал оборудование вывезти. А нынче вдвойне осудили. Не ожидали такой подлости, чтобы приложил руку к черному списку.

Таганцева ошеломило незаслуженное обвинение. Ему самому в тягость, что на заводе установились драконовские порядки, куда строже, чем до революции. Протестовал — не помогло. Особенно отличается неизвестно откуда появившийся на заводе Елистратов. Штрафует налево и направо. А с тех пор, как в цехах объявились большевистские листовки, свирепствует еще больше.

У Таганцева с ним произошли раза два мелкие стычки. Но когда ретивый господин с повадками жандармского ротмистра захотел уволить рабочего, занятого на отливке опытной детали, Ростислав Леонидович закатил скандал. Елистратов отступил. Рабочего взяли обратно.

Зачем же Ляхин произнес такое обидное слово — «подлость»? Разве он заслужил его?

Как нарочно, одна неприятность за другой! Дом, где много лет жил инженер Славянов, заняли под военную комендатуру. Сперва не поверил: быть того не может! Специально пошел проверить, не выдумка ли? Убедился — правда. Знакомый дом охраняли часовые. Таганцев видел, как провели арестованных. Среди них — женщина и подросток, почти мальчик.

— На муки ведут… — опасливо прошептала стоящая рядом старуха. — В соседних домах что ни ночь — слышно, как пытают.

И несколько раз перекрестилась.

Ростислав Леонидович с трудом дошел до своего дома. Варвара Лаврентьевна испугалась: так он был бледен. Не спрашивая, что случилось, накапала в рюмку валерьянки. Ростислав Леонидович спросил, помнит ли она покойного Славянова. Варвара Лаврентьевна не забыла симпатичного инженера, о котором муж говорил с уважением и любовью, гордясь дружбой с одним из талантливых людей.

— Так вот, Варенька, там, где он трудился на благо отечественной техники, — ныне застенок! Да, да! Застенок!

— Славик, ну что можно сделать? — Глаза Варвары Лаврентьевны заблестели, увлажнились. — Приходится терпеть.

— Терпеть?! — загремел Таганцев. — Терпеть издевательство над памятью такого человека! Нет-с. Пускай этим занимаются другие. Я терпеть не намерен. Да, да! Не намерен!!!

И Таганцев сел писать письмо генералу Пепеляеву: «Ваше превосходительство! В доме, в котором незримо витает светлый дух ученого-инженера, ваши подчиненные, надеюсь без вашего ведома, занимаются действиями, несовместимыми с благородными идеалами покойного Николая Гавриловича Славянова… — В конце Таганцев писал: — Уверен, что вы, господин генерал, вняв голосу справедливости, распорядитесь освободить дом от комендатуры».

Письмо Таганцев решил отвезти на почтамт и сдать заказным. Так надежнее.

Утром в конторе Ростислав Леонидович показал письмо Вадиму. Тот попытался доказать, что ничего путного не получится.

— Пепеляеву, простите за вульгарность, начхать на дорогое вам имя. Свой престиж генерал уронить не захочет. Комендатуру не уберут.

— Откажет этот солдафон — напишу Колчаку! — упрямился Таганцев.

Хорошо зная тестя, Вадим не спорил. Но, желая избежать неприятных последствий, пустился на хитрость:

— Зачем вам специально ехать в город? Я туда поеду. Давайте отправлю письмо.

Однако Таганцев почувствовал подвох и поехал в город сам. Вадим не ошибся: Пепеляев на письмо не ответил. Комендатура осталась в доме Славянова. Зато Таганцева вызвал к себе Елистратов и вернул злополучное письмо. Произошло крупное объяснение. Таганцев громыхал, кипятился. Елистратов вел себя спокойно. Это еще более распаляло Ростислава Леонидовича. Не сдержавшись, он сказал, что ныне завод — аракчеевское поселение, возглавляемое держимордами.

Ни один мускул не дрогнул на бесстрастном лице Елистратова. Он спокойно напомнил Таганцеву, что во время чумной эпидемии всех зараженных уничтожают. Тем встреча и закончилась.

Возвратившись во второй половине дня домой, Таганцев надел валенки и старенькую форменную инженерскую тужурку; на ней тускло поблескивала одна-единственная уцелевшая серебряная пуговица с двуглавым орлом. Привычное домашнее одеяние — милое и уютное — обладало волшебной силой: все тяготы служебных забот оставались в прихожей вместе со снятыми, смотря по времени года, шубой или пальто.

На этот раз успокоение не приходило. Таганцев не мог забыть издевательски-сдержанного тона Елистратова, его нагло прищуренных глаз, тараканьих усиков, шевелящихся над толстой губой. Не помогла и валерьянка, выпитая потихоньку от жены. Заглянул по привычке в Асину комнату — была бы Ася дома, поговорил бы с ней! Теперь она только наведывается к родителям. Таганцев с досадой закрыл дверь и прошел в кабинет.

Он сел работать над записями. Разбирая старые бумаги, старался припомнить, куда подевались несколько тетрадей. Не в папке ли, что лежит на шкафу? Таганцев принес из кухни табуретку, поставил на стул и осторожно влез на шаткое сооружение. На шкафу обнаружилось множество самых разнообразных вещей, назначение большинства из них было непонятно.

Старые вещи, как геологические отложения, год от года накапливаются в каждой семье. Зачем их сберегают? Никто толком не знает. Они лежат забытые и ненужные, оберегаемые неписаным законом рачительных хозяек: авось, пригодится! Таганцеву попалась под руку кукла. Маленькая Асюрка, играя, называла ее принцессой Изабо. У куклы оторвана голова, от прежних богатых нарядов осталась одна лакированная туфелька с розовым бантиком. Ростислав Леонидович удивленно рассматривал куклу. Ее мягкие тряпичные ручки беспомощно болтались из стороны в сторону. Она была такая несчастная и жалкая, что Ростислав Леонидович осторожно положил ее обратно. А папку отыскать не удалось.

Таганцев перешел в гостиную, захватив стул и табуретку. Большой книжный шкаф попал сюда случайно. Он выглядел особенно неуклюжим среди обитой голубым плюшем изящной мебели. Искать долго не пришлось: из-под картонной шляпной коробки выглядывала знакомая папка. Вытаскивая ее, Таганцев уронил коробку. Падая, она раскрылась. Искрящимся дождем посыпалась елочная мишура.

— О! На этом пьедестале ты похож на монумент, — засмеялась появившаяся в гостиной Ася.

— A-а… мадам Соловова! Наконец-то вспомнила о существовании родителей! — обрадовался Таганцев. — Две недели не показывалась.

Снимая с отцовской жесткой шевелюры блестящие нити, Ася полюбопытствовала, что он делал.

— Искал записки…

Таганцев нетерпеливо развязывал тугой узел на черном шнурке, которым была перевязана папка. Ася собрала рассыпавшиеся украшения, положила обратно в коробку и водворила ее на прежнее место.

Ростислав Леонидович раскрыл папку. Вот они — пожелтевшие листы, исписанные мелким почерком, с нарисованными топографическими знаками. Кое-где отдельные слова и фразы стерлись: чернил порой не хватало, приходилось пользоваться карандашом.

Вспомнились мудрая тишина дремучей тайги, веселая болтовня быстрых горных речек, дразнящие запахи ночного костра, наваристой ухи и печеной картошки. Как это далеко! Последние годы он перестал скитаться по глухим, неизведанным местам. Мешали дела, казавшиеся важными, неотложными, а ныне открылась вся их зряшность!

Ася чувствовала, когда отец чем-нибудь расстроен. Она обняла его, словно утешая. Таганцев благодарно посмотрел на дочь. Что-то едва уловимое, новое и незнакомое, появилось в ее лице. Оно выглядело старше и строже.

— Странно! Я пришла в гости! — Ася невесело улыбнулась.

— Ты сама захотела этого, — с упреком сказал Таганцев. Потом добавил: — Скучно без тебя.

Ася сняла горностаевую шапочку и вместе с муфтой положила на стол.

— Я слушала в гимназии Барбатенко публичную лекцию.

— Интересно?

Таганцев сел в кресло. Ася опустилась на ковер и положила голову на отцовские колени. Таганцев гладил ее короткие, по-мальчишески остриженные вьющиеся волосы.

— Лектор говорил о Горьком, как о разбойнике с большой дороги. Грубо, зло… И все потому, что он остался у большевиков. — Глаза ее заблестели. — Захотелось крикнуть: неправда! лжец! Но не хватило смелости. Я трусиха. А среди публики нашелся смельчак и сказал. — Ася рассмеялась: — Что поднялось! Крик, свист, чуть не драка! — Она прижалась к отцу и по детской привычке потерлась щекой об отцовскую руку.

Как хорошо, что Ася дома, рядом. Сразу в доме повеселело.

— Рассказывай, что с моделью?

Таганцев махнул рукой:

— Плохо!

— Что же случилось? — встревожилась Ася.

Отец ответил не сразу…

— У Вадима есть хватка, напористость, знания, он толковый инженер, но… — Таганцев обнял дочь: — Не обижайся, Асюра, он — практик! Да, да, практик! Фантазии маловато, вот беда! Другой услышит такое и засмеется: как так? Инженер — и фантазия? А без фантазии мысль не взлетит. А Сергей… самородок. Талантище!

Слушая отца, Ася вдруг впервые подумала, что поторопилась со свадьбой. Пожалела Вадима… А виноват Сергей. После разговора на злополучном вечере она всю ночь проплакала. И сейчас тоже хотелось плакать. Очень жалко себя… И, отвернувшись, Ася сказала:

— В больницу на прием заходил Ляхин. Сказал, что Сергей ни разу — слышишь, папа, ни разу! — не навестил Варвару. С отцом у них политический разрыв, они на разных сторонах баррикад: один с красными, другой… служит не без выгоды для себя… Но забыть родную мать!

Таганцев удивился, что Ася говорит так озлобленно и гневно. Суровое время не пощадило доброго сердца дочери, оно ожесточилось.

В гостиную вошла Варвара Лаврентьевна.

— Новая кухарка меня доканает! Что ни скажешь — наоборот, словно нарочно.

Хотя голос матери звучал жалобно, Ася не могла сдержать улыбку. Милая мама! Все те же домашние неприятности!

Варвара Лаврентьевна, близоруко прищурив глаза, посмотрела на меховую шапочку, лежащую на кресле.

— Ася здесь!

Ася подбежала к матери.

— Здравствуй, доченька! Будь добра: на буфете коробочка с порошками.

Варвара Лаврентьевна устало опустилась на диванчик. Принимая лекарство, она уморительно поморщилась.

— Кажется, стучат? — сказала Ася.

Действительно, в парадную дверь стучали. Ася пошла открывать.

— Инженер, а звонок не работает и в дверь стучат! Не стыдно?

— Каюсь, Варенька, стыдно… Непременно починю сегодня же.

Варвара Лаврентьевна вздохнула:

— Обещаешь целый месяц.

Ася возвратилась вместе с Варварой.

— Хозяева незваных гостей принимают? — пошутила та.

— Варвара, милая! — искренне обрадовалась Варвара Лаврентьевна.

— А я не одна, — сказала Варвара.

— С ухажором! — весело крикнул из прихожей Ляхин.

Он вошел легкой, подпрыгивающей походкой, весь какой-то свежий, румяный.

— Снежок с пимов отряхивал. Почтеньице!

Увидя улыбающегося Ляхина, Таганцев нахмурился. Настроение снова испортилось. Припомнилась встреча на улице и нанесенная обида.

— A-а… Алексеич.

Это было сказано сухо, без обычной приветливости, с которой Таганцев встречал рабочих, особенно тех, кого знал давно. Ася и Варвара Лаврентьевна удивленно переглянулись, а Варвару это обескуражило — выходит, и впрямь незваные! Но Ляхин как ни в чем не бывало объяснил: виноват Пятишин! Набрехал, собака, а они поверили по дурости.

— Хватит серчать-то… Каемся, виноваты.

— Ладно! — пробурчал Таганцев, хмуря густые брови, хотя все закончилось по-хорошему.

— А за письмо к Пепеляеву спасибочко!

— И ты знаешь? — удивился Таганцев.

— Знакомый наборщик в типографии сказал: в газете статья про тебя будет.

— Про меня? Статья? Дичь!

Варвара Лаврентьевна участливо спросила у своей тезки, нет ли известий от Прохора? Варвара печально покачала головой. Варвара Лаврентьевна вздохнула:

— Когда все это кончится?

— Скоро, — уверенно сказал Ляхин. — Под Оханском Колчаку морду набили! Это цветочки! Ягодки, голуба, впереди!

— Кто вам сказал? — спросила Ася.

— Народная молва на крыльях летит! — Ляхин хитро посмотрел сквозь стекла стареньких очков. — Слышали, что про Колчака в народе сложили? — и, не дождавшись ответа, затопал старенькими валенками:

Нам контора объявила:

Сухопутный адмирал

Нынче дров за деньги выдать

Всем рабочим приказал.

Мы подарок этот взяли

К случаю удобному —

Дать березовым поленом

По башке верховному!

Даже печальная Варвара Лаврентьевна улыбнулась, когда Ляхин пел злую частушку.

— Смотри, политик! — погрозил Таганцев пальцем. — Влетит за такие песенки.

Ляхин насмешливо прищурился:

— Чего поют, то повторяю, а кто сложил — того не знаю.

Потешное — умильное и невинное — выражение появилось на его лице. Варвара осуждающе взглянула на Ляхина, и он виновато заморгал.

— По делу зашли.

— Черноусова, что в ресторане официантом, ищут, — пояснил Ляхин.

— Могут и ко мне случаем нагрянуть. — Варвара вынула из-под наброшенного на плечи шерстяного платка книги. — Сережа оставил, сохранить. У вас-то, поди, бывает? Отдайте.

Таганцев хотел сказать, что Сергей теперь к ним не ходит, но Ася, опередив его, взяла книги и положила на стол.

— Передадим, тетя Варя.

Варвара обняла Асю и долгим взглядом посмотрела в глаза. И хотя материнская обида за Сергея еще бередила сердце, крепко поцеловала.

— Поздравляю, Асенька, с мужем хорошим. Совет вам да любовь.

Повторив Сережины слова, она прижалась к Асе, задрожав в беззвучном рыдании.

— Тетя Варя, миленькая, не надо… Не надо, — растерялась Ася. — Не надо… Вернется Прохор Константинович… Все будет хорошо!

— Верно! Золотые слова! — бодро закричал Ляхин. — Варварушка, еще зашумим.

— Вы все такой же, Алексеич, не унываете. — Ася грустно улыбнулась.

— Как есть Пташка Певчая, — всхлипывая, сказала Варвара.

— Ну-ка, сколько эта пташка всякой нелегальщины при Николашке перетаскала, а? И не сосчитать! Идешь, бывало, по улице… — И Алексеич ловко изобразил, как он идет по улице: молодцевато сдвинут набекрень картуз, а на плечах небрежно накинут пиджак. — Да все хиханьки, да хаханьки.

В руках у Ляхина появилась невидимая трехрядка. Ловкие пальцы запрыгали в воздухе, как они порхают по клавишам:

Хорошо по Каме плавать,

Камешки выкидывать,

Через речку на крылечко

Девушкам подмигивать…

— Околоточный улыбается, усики фиксатуарные гладит… — Алексеич снова преобразился: выпятил живот для пущей важности, глаза свирепо вытаращил, закрутил усы в колечко и заговорил попеременно то начальственным басом, то задиристым тенорком: «Прыгаешь, Пташка Певчая?» — «Прыгаю, ваше высокородие!» — «Ну, прыгай!» — «Покорно благодарим за разрешение!» — И пошел дальше. А у самого-то под рубахой листовки! Товарищ Свердлов самолично вручил.

— Хватит театр показывать! — Варвара старалась сохранить суровый тон. Знала: разойдется Ляхин — не остановишь, а уже стемнело.

— Пошли, — покорился Ляхин.

— Выйду вместе с вами, — сказал Таганцев. — Дрова поколю.

— Вроде Льва Толстого? — с подковыркой полюбопытствовал Ляхин. — Сказывают, босиком да в исподней рубахе землю пахал, для рациону!

— Ох, язык! — засмеялся Таганцев, хлопнув Ляхина по плечу. — Угадал! Для моциона.

Ушла в спальню Варвара Лаврентьевна. Ася осталась одна. Что за книги хранил Сергей у Варвары? Раскрыв первую, Ася увидела на титульном листе фамилию автора и название: «Ленин (Ульянов). Государство и революция».

Ленин! Теперь Сергею подобные книги не нужны. Он оставил их дома как свое прошлое, стыдясь его. А может, чтоб не испытывать ненужных угрызений совести? Боясь заглянуть этому честному, хорошему прошлому в лицо?.. Вторая книга — учебник по высшей математике. Из третьей, когда Ася взяла ее, выскользнула тетрадь и шлепнулась на пол. Подняв ее и машинально листая разлинованные страницы, Ася обратила внимание: столбики цифр, формулы и расчеты чередуются с записями, иногда короткими, в несколько слов, иногда — занимающими чуть ли не всю страницу. Неужели дневник? Испуганно закрыла тетрадь.

Почему? Разве не интересно, как откровенно, ни от кого не таясь, никого не обманывая, записывал Сергей свои поступки и мысли? Нет, ей это не безразлично… Но руки, непослушные руки, не выпускают, держат тетрадь. А надо ее положить обратно… Почему же хочется узнать, что скрывает черный клеенчатый переплет? Любопытство это или… Но что другое? Конечно, простое любопытство! И тетрадь снова открыта.

«18 августа.

Рядом убило осколком наводчика Ваганова. Еще пятнадцать минут назад Алексей рассказывал про жену, какая она у него славная… Завтра он собирался ехать в отпуск. А сейчас… Пора бы привыкнуть. Второй год. А не могу. Хочется кричать, видя бессмысленную гибель людей.

…Умереть ради блага других не страшно. Но так, чтобы на твоей смерти наживались, устраивали капитал…

21 марта. Вторник.

Второй день тихо. Все сильней пригревает… Весна. Как никогда, часто вспоминаю Асю…»

Прочитав свое имя, Ася вздрогнула. Сердце испуганно забилось. Один шаг — и полетишь в бездонную пустоту. Но снова упрямые руки, против ее воли, наугад, листают тетрадь.

Новая запись начиналась на предыдущей странице, и конец фразы был непонятен. Но все написанное дальше каждым словом болезненно отдавалось в сердце.

«…интересные знакомства и встречи. В госпитале случайный «роман», как летний дождик. Побарабанил по крышам — и все. А любовь одна. На всю жизнь. Если выйду невредимым из этой мясорубки — сберегла она!..

12 мая…

Снилась Ася… Играем в пятнашки… Не могу поймать. Мелькает белый гимназический передник. Дразнит. Помнит ли она?..»

Так писал Сергей! Не отвратительный, наглый, жевавший шоколад, купленный на деньги щедрых хозяев, а другой… Тот, что исчез и не вернется никогда. Зачем же продолжать встречу с призраком невозвратимого? Не к чему.

Ася закрыла тетрадь и положила обратно в книгу. А если отец вот так же найдет тетрадь? Нет, только не это. Ася пошла в свою комнату и спрятала тетрадь между старыми учебниками.

Стенные часы важно пробили шесть ударов. Возвратившись в гостиную, Ася села в качалку возле широкого окна, выходящего на летнюю веранду. В большой квартире удивительно тихо. Не слышно обычного поскрипывания и треска старых половиц и рассыхающейся мебели, каких-то неясных, таинственных шорохов за обоями, так пугавших в детстве, когда Ася верила, что это бродят крохотные гномики-невидимки.

Закрыв глаза и заложив руки за голову, Ася покачивается в качалке: вперед… назад… вперед… назад.

Отдельные фразы Сережиных записей назойливо звучат, то затихая, то усиливаясь: громче… тише… громче… тише… Ася узнает знакомый голос. Сергей рядом. «В госпитале случайный роман…» «Летний дождик. Пробарабанит по крышам…» «А любовь одна…» «Помнит ли она…»

Помнит!

Но что это? Ася прислушалась. Скрип доносился снаружи. Так скрипит снег. Опять! Ближе… Ходят по веранде?! Да, ходят. Отец? Зачем он? Прислуга? На веранде бочка с квашеной капустой. Но зачем же прислуге разгуливать по веранде? Так кто же? Разве разглядишь сквозь замерзшее стекло…

Вдруг мелькнула догадка: письмо к Пепеляеву! За их домом установлена слежка. Сказать отцу? Нет! Надо самой поговорить с негодяем и надолго отбить у него охоту шпионить под чужими окнами. И Ася резко поднялась с качалки.

Свидание с Бормотовым было заранее условлено, еще накануне отъезда Сергея в Екатеринбург, — первый четверг после пятнадцатого числа в ресторане «Королевских номеров», где Никита Черноусов приготовит отдельный кабинет, якобы заказанный по телефону. Возвратился Сергей из Екатеринбурга как раз в этот четверг и сразу отправился доложить управляющему о результатах поездки и передать казенный пакет, полученный в Горном управлении. В пакете среди деловых бумаг находилось отношение уполномоченного командующего сибирской армии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия.

Уполномоченный сообщал: генерал Гайда крайне обеспокоен. Орудия, попадая на фронт после капитального ремонта, быстро выходят из строя. Генерал требовал обратить особое внимание на эти факты, усматривая в них наличие преступного умысла.

Содержание этого документа еще в Екатеринбурге пересказал Сергею Вася Еремин.

Освободился Сергей в пять часов. До назначенной встречи с Бормотовым оставалось тридцать минут. Сергей торопился поспеть на ближайший поезд, чтобы поехать в город. Нехорошо, если Бормотову придется ждать в ресторане.

Заводской поселок имел свой вокзал. Маленький, деревянный, но свой — стоявший наискосок от заводской конторы, по другую сторону железнодорожного полотна. Войдя в станционное помещение, Сергей заметил человека, похожего на Бормотова. Человек очень внимательно рассматривал расписание. Пораженный сходством, Сергей даже остановился. Стало смешно: настоящий Бормотов сейчас в городе, сидит в отдельном кабинете и нервничает, что Сергей опаздывает.

Но что это? Человек посмотрел на Сергея. Едва заметное движение головой в сторону входной двери. Показалось? Нет. Движение повторилось, и человек не спеша пошел к двери. Это знак — следуй за мной!

Сомнений не было. Бормотов здесь, в это время?! Сергей вышел на улицу. Кажется, ничего подозрительного. Только позади, пошатываясь, брели две пьяные фигуры. Хотя и не терпелось узнать, почему Бормотов очутился на заводском вокзале, Сергей из осторожности держался поодаль. Потом прибавил шаг. Когда пошли рядом, Бормотов взволнованно рассказал, что забрали Черноусова, а в ресторане засада.

— Меня предупредили. Сразу сюда. Боялся разминуться.

— Может, случайность? Подержат и отпустят.

Сергей понимал: арест Черноусова грозит провалом налаженной с таким трудом связи.

— Он в контрразведке у капитана Плешивцева.

Этот садист хорошо был знаком подпольщикам: живыми из его рук выходили лишь те, кто покупал жизнь ценой предательства. Но как ни будет стараться матерый контрразведчик, Черноусов ничего не скажет.

— Погуляем на свежем воздухе, — сказал Бормотов, вздохнув, — авось, не простынем… Рассказывай про встречу с Валеком.

Зимние сумерки сгущались. Все вокруг, подернутое голубоватой дымкой, теряло четкость линий и форм, приобретало причудливые очертания. В домах зажигали свет. Но редкие уличные фонари еще не горели. Сворачивая за угол, Сергей по привычке оглянулся. Две фигуры четко вырисовывались на фоне белого снега. Опять те же. Сергей их узнал. Теперь они шли не раскачиваясь из стороны в сторону. Притворяться больше, видно, не требовалось.

— За нами следят!

Бормотов выругался. Неужели он привел их с собой из города?

— Только двое. Стоит рискнуть, — предложил Сергей.

— Справимся?

— Уверен, — Сергей остановился. — Подождем их.

Но, словно разгадав замысел Сергея, те двое, чтобы показать, что с ними шутки плохи, свистнули. Такой же разбойный свист ответил впереди.

Неужели не уйти? И нет возможности выкрутиться из этого безвыходного положения? Дорога каждая минута. Постучаться в первый же дом? Попросить, чтобы спрятали? Но разве угадаешь, кто в нем живет — друзья или недруги?

А вот и еще трое приближаются с противоположной стороны, медленно, осторожно, держась поближе к заборам и стенам домов. «Боятся за поганую шкуру. Думают, мы вооружены», — догадался Сергей. Те двое остались на углу.

Будь с собой наган… Ничего толкового не придумать. Попались! Сергей тоскливо оглядел пустынную улочку — и вдруг его точно озарило. Как же он забыл: Таганцевы! Их дом в переулке, рядом. И память вытащила из самых далеких тайничков детские проказы. Играя когда-то в индейцев, он пробирался в таганцевский сад через пролом в ограде. Узкая щель отделяла каменную ограду от высокого забора соседей. Ну, а вдруг пролом заделали? Прошло столько лет. Но надо попытаться, ничего другого не придумать.

Скорей! К счастью, сугроб скрыл их от преследователей. Они втиснулись в узкую спасительную щель и с трудом добрались до пролома.

Когда Ася, накинув беличью шубку, выскочила на веранду, она натолкнулась на Сергея.

— Ты?.. Вы!

Рядом с Сергеем тяжело дышал незнакомый человек.

— Что вы здесь делаете? — Голос Аси звучал напряженно и звонко.

— Шли в гости к Ростиславу Леонидовичу. — Сергей улыбнулся.

Но Ася не видела этой хорошей, открытой улыбки, которую Сергей не мог сдержать, обрадовавшись, что перед ним Ася. Она разговаривала, не глядя в его сторону.

— В гости таким путем? После истории с чертежами? Странно!

— А я вообще человек со странностями.

— И шпионите тоже из-за странности? — Ася брезгливо передернула плечами. — Или хорошо платят?

— Оказывается, нас приняли за шпионов! — сокрушенно заметил Бормотов, наконец отдышавшись.

Со стороны переулка донесся свист. Их искали.

— Нелюбезно, хоть и непрошеных, гостей держать на морозе, да и самой простудиться можно, — сказал Сергей.

Ася грозно взглянула на него. Он шутит! Но Сергей выдержал этот испепеляющий враждебный взгляд. Какой цинизм! Ася рванула дверь и, не оглядываясь, вернулась в коридор. Сергей и Бормотов вошли вслед за ней.

— Я позову папу.

Сергей остановил ее:

— Зачем беспокоить?

— Стыдно? — Ася выдернула руку, которую держал Сергей.

— Послушай, Ася! — Сергей говорил серьезно. — Мы прячемся от шпиков. От вокзала шли по пятам. Хорошо, я вспомнил: в ограде пролом. Это нас спасло. Вот почему мы здесь.

— Так сказать, без приглашения, — мягко заметил Бормотов. — Но другого пути избежать контрразведки не было!

Ася, сдвинув брови, посмотрела ему в глаза испытующим и настороженным взглядом. Правда или ловкое притворство? А если правда? У Аси, казалось, остановилось сердце. Значит, Сергей притворялся, разыгрывая роль ренегата и карьериста? Боже мой! Но для чего, для чего?

— Все еще не веришь? Думаешь, что следим за Ростиславом Леонидовичем? Нам, — Сергей сделал ударение на этом слове, повторив его, — нам, большевикам, грязными делами заниматься не пристало.

Ася растерянно молчала. Выходит, все, что она думала и говорила о Сергее, — неправда?!

Сергей взял ее руку.

— На вечере Пепеляевой, помнишь, я сказал: «А может, я все такой же…» Это была правда, как и то, что я говорю теперь.

Сергей почувствовал, как задрожали ее холодные пальцы, и осторожно выпустил Асину руку.

— Сергей, — прошептала Ася одеревеневшими, чужими губами, — почему же тогда, как сейчас… Разве я не поняла бы?..

Ах, почему нельзя заплакать, не стыдясь слез, которые все равно ничего не могли изменить!

— Я не имел права говорить, — ответил Сергей и деловым тоном обратился к Бормотову: — Попробую выйти на улицу. Проверю, можно ли двинуться дальше.

— Постой. Они не дураки: понимают — не провалились же мы оба сквозь землю. Вертятся поблизости, вынюхивают… — Помолчав немного, Бормотов добавил: — И оставаться неудобно. Ведь так? — Он повернулся к Асе, ожидая ответа.

— Удобно, — сказала Ася. — Вы мои гости. Пройдемте в гостиную. Можете не раздеваться. — И, угадав опасения Сергея, успокоила его: — Папа во дворе. Колет дрова.

Они вошли в гостиную. Бормотов взглянул на голову сохатого с мощными ветвистыми рогами.

— Красавец! Охотничьи трофеи хозяина?

Сергей увидел на столе знакомую зеленую папку. Обрадовался: она здесь, а не в хищных лапах мистера Ольшванга!

Раздался бой часов. Без четверти семь.

— Да. Нас ждут. — Бормотов досадливо потер небритый подбородок.

— А листовки? — встревожился Сергей.

— Хуже с письмом. Его надо непременно передать сегодня. Ночью уходит товарищ через фронт. Сведения, собранные в Екатеринбурге… Их ждет Ленин!..

Они разговаривали тихо. До Аси, опять севшей в качалку, долетали отдельные слова. Горькое это чувство, что не она разделяет с Сергеем как близкий друг и товарищ трудности и опасности: «Почему так получилось, кто виноват? Я? Сергей? Мы оба или суровое время, которому недосуг обращать внимание на каждого в отдельности, на их личное счастье?»

— Пойду, — решительно заявил Сергей. — А вы пока оставайтесь здесь.

— Тебе рисковать нельзя. Вдруг они тебя узнают? Ты нужен на заводе!

Снова помолчали.

— Эх, осложнение!

Асе непреодолимо захотелось помочь им. Но как?

Часы солидно отбили семь ударов. Прошло еще пятнадцать минут.

— Что бы такое сделать? — не выдержав, тоскливо сказал Сергей.

— Подождут до восьми, решат, что нас схватили вместе с Черноусовым, и больше на эту явку не придут. Разыскивай их после! — Бормотов в сердцах скомкал варежку и засунул ее в карман. — И письмо не отправим!

Ася решилась:

— Отнесу я!

Сергей и Бормотов переглянулись.

— Не доверяете?

— Ты серьезно? — спросил Сергей.

— Такими вещами разве шутят!

— Не боишься?

— Неважно, боюсь или не боюсь…

Сергей взглянул на Бормотова: решать должен он.

— Подумайте хорошенько, что получится, если… — предостерег Бормотов.

— Я понимаю, — упрямо ответила Ася.

— Ну что ж, — глаза Бормотова потеплели. — Запомните адрес: Вторая Береговая, двадцать семь.

— Вторая Береговая, двадцать семь, — сосредоточенно повторила Ася.

— Крайний домик, как спуститесь к реке. Увидите в окне зажженную лампу, постучите так… — Бормотов стукнул по столу раз, потом, после паузы, подряд еще три раза.

— Лампы не будет — не стучи, — добавил Сергей.

— Откроют дверь, — продолжал Бормотов, — спросите: «Свежую рыбу продаете?»

— Свежую рыбу продаете? — прошептала Ася.

— Вам ответят: «Вся продана». Тогда, — Бормотов вытащил толстый пакет, завернутый в газету, — передайте.

— И все?

Ася хотела взять пакет, но Бормотов не отдал, а спросил, улыбнувшись:

— Мало? Ну, а… допустим, встретится патруль. Обыщут, обнаружат пакет — тогда что?

— Скажу… — Асины брови озабоченно сошлись в одну линию. — Нашла на улице. А что в нем, не знаю.

— Могут не поверить, задержат, отведут в контрразведку. А? Подумали о последствиях?

Бормотов смотрел сурово и требовательно. Сергей, волнуясь, ждал ответа.

Ася твердо произнесла:

— Да.

Бормотову понравилось, как смело бралась за рискованное дело молодая женщина. Это не каприз, не минутный порыв, а обдуманное и твердо принятое решение.

— Молодец. Но подводить вас нельзя.

Развернув газету, он вынул из нее конверт.

— Отнесите письмо. Листовки передадим сами. Завтра.

Ася взяла шапочку и тщательно спрятала конверт за подкладку.

— Ого! — Бормотов улыбнулся и добродушно пошутил: — Видать, опытный конспиратор.

Услыхав, как хлопнула входная дверь, все трое подумали одно и то же: их ищут!

— Спрячьтесь в моей комнате. Скорей!

— Едва Ася успела закрыть дверь и дважды повернуть ключ, в коридоре раздался голос Вадима: «Ростислав Леонидович!»

— Папы нет! — крикнула Ася.

— Ты здесь, моя маленькая фея, — Вадим поцеловал Асю. — Разве папа не у себя?

— На дворе, колет дрова!

— Сегодня из Екатеринбурга возвратился господин Ольшванг. Наш завод передадут обществу «Сандэрс энд Родерс». Меня ожидает повышение. И еще новость, по секрету. — Вадим обнял Асю. — Возможно, мы поедем за границу. Довольна ли, моя женушка?

Ася вырвалась из объятий Вадима.

— Я пришел предупредить Ростислава Леонидовича: господин Ольшванг будет у него в половине восьмого. (Ася посмотрела на часы. Четверть восьмого!) — Но моя королева молчит! Довольна ли она, что покинет нищую, вшивую страну, где одни страдания, страх и кровь? Разве ей этого не хочется?

— А папа?

— Поедет с нами.

— Как легко ты все решаешь!

— Здесь хаос! Опытные рабочие ушли с большевиками. Оставшиеся работают из рук вон плохо. Нарочно допускают брак. А листовки, ежедневно появляющиеся на заводе? Но самое печальное — опытная модель не получается.

— Тоже виноваты листовки, — съязвила Ася.

Ее раздражало, с какой аффектацией произносил Вадим каждое слово, словно читал реферат перед аудиторией, кокетничая и желая понравиться во что бы то ни стало.

— Процесс распада углубляется, — продолжал Вадим менторским тоном. — Лекарства в виде порки и прочих мер, увы! не помогают.

— Ты говоришь, как присяжный поверенный: смешно и противно.

Вадим удивленно взглянул на Асю.

— О! Фея не в духе! — он хотел обнять Асю, но она отвела его руку. — Брось скучную работу в заводской больнице! И без того жизнь чертовски сложна, веселого мало, а тут еще больные со своими страданиями, капризами. И жалование платят мизерное… Я получаю достаточно: моя жена может сидеть дома.

— Хочешь сделать из меня Нору?

— Это не так плохо.

— С твоей точки зрения.

В комнату вошел Таганцев, раскрасневшийся и взъерошенный, потирая натруженные руки. Он спросил Вадима, что нового на заводе. Не услышав ничего утешительного, сразу помрачнел. Еще ни разу ни одна его модель не рождалась в таких муках.

— Котелок поизносился, — Таганцев похлопал ладонью по лбу. — От старости, дырявый! Да, дырявый!

— Сергей хвастался, что добьется того, чего не можете сделать вы, Ростислав Леонидович! — Вадим посмотрел на Асю — какое действие произвели на нее эти слова?

Ася знала: в ее комнате, несмотря на запертую дверь, слышно все, что они говорят. Она покраснела и резко спросила, был ли Вадим свидетелем такого разговора. Вадим заметил неожиданно вспыхнувший румянец и злые искорки в ее глазах.

— Сергей не дурак открывать мне свои планы. А вот господин Елистратов, нынешний протеже Сергея, в курсе его намерений.

— Гнусная личность! — гневно воскликнула Ася.

— Сергей? — съехидничал Вадим.

— Нет, Елистратов!

Часы пробили восемь ударов. Надо уходить, но как это лучше сделать? Ася надела шапочку и взяла муфту… «У вас свежая рыба продается?»… Не забыть бы!

— Куда? — спросил Вадим.

— Навестить больного.

Раздался стук во входную дверь.

— Кого это несет? — недовольно буркнул Таганцев.

— Господин Ольшванг! — обрадовался Вадим. — Удивительная пунктуальность!

— Ольшванг? — удивился Таганцев.

— Я открою! — И Вадим побежал в прихожую.

Вот удобный случай. Ася положила ключ от своей комнаты в карман отцовской тужурки.

— Полежит у тебя. Я скоро вернусь.

Пока в прихожей Вадим помогал Ольшвангу снять шубу, Ася прошла через столовую на кухню и, надев полушубок, в котором кухарка на салазках возила воду, поспешила по адресу, указанному Бормотовым.

Прежде чем войти в гостиную, Ольшванг попросил Вадима оставить его с Таганцевым наедине:

— Деликатные разговоры полезнее вести тет-а-тет. Тем более, что разговор отчасти касается и вас с вашей очаровательной супругой.

— Она пойдет навестить больного, а я провожу ее.

— Отлично!

Но в гостиной Аси не было. Вадим удивился: где же она? Услыхав от Таганцева, что Ася уже ушла, Вадим растерянно посмотрел сквозь стекла пенсне. Но ее шубка на вешалке в прихожей. Странно!

Вадим ушел, даже не попрощавшись.

— Молодожен! — снисходительно усмехнулся Ольшванг. — Минуты не может побыть без жены… А я к вам. Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе… Теперь разрешите задать один вопрос. Вы вели свои записи, — сильная рука. Ольшванга с короткими толстыми пальцами легла на старую, выцветшую папку. — Зачем?

— Зачем? — Таганцев потеребил густую шевелюру. — Вначале так, для отдыха. А потом… — Он посмотрел из-под лохматых бровей на собеседника. — Вряд ли вы поймете…

— Я не бездушный сухарь. Меня восхищает ваше благородное стремление служить человечеству.

— Насчет человечества больно пышно. Все гораздо проще.

— Ваши записи, — Ольшванг погладил тяжелую папку, — превратятся в заводы, шахты, нефтяные вышки. В пустыне появятся железные дороги, города, электричество. Вы об э́том думали ночами возле костра?

— Да, я рисовал примерно такую же картину.

— Почему же вы упрямитесь? Драгоценные записи лежат в бездействии! Что толкает вас на подобное, не побоюсь резкого слова, преступление?

Таганцев молчал, опустив голову. С первого дня знакомства с Ольшвангом все ему в этом человеке не нравилось, даже больше — раздражало, вызывало на грубость, но сказать, что именно, Таганцев не мог. А сейчас вдруг появилось иное чувство — доброжелательства: ведь Ольшванг взволнованно говорил те же слова, с которыми он сам не раз мысленно обращался к сановным бюрократам. Ведь его записи открывали широкие перспективы превращения дикой глухомани в промышленный район, освобождавший Россию от ввоза из-за границы ценного сырья.

А вкрадчивый голос искушал сильней и сильней.

В Нью-Йорке создан «Уральский банк». Неограниченные средства… Сам Рокфеллер… Новейшие машины… Крупнейшие ученые… И во главе огромного предприятия инженер Таганцев! А он, потеряв надежду, забросил записи. Теперь все зависит не от кого-нибудь, а от него. Только от него самого.

— Мы не торопили вас. Ждали ответа… Но время — дорог каждый час. Решайте! — патетически воскликнул Ольшванг. — Судьба записей в ваших руках!

В это время Таганцеву послышалось: в Асиной комнате кто-то кашлял. Таганцев прислушался. Непонятно! Аси нет дома, кто же в ее комнате? И как проникли туда? Ключ в кармане тужурки. Ася сама положила. Какая-то чертовщина!

— Одну минуту.

Таганцев подошел к двери и, открыв ее, вошел в Асину комнату.

…Сергей внимательно слушал разговор Таганцева с его гостем. Слышны были их голоса. Иногда шаги. Звуки отодвигаемого стула. Сергей будто видел сквозь закрытую дверь двух собеседников и мысленно старался внушить Таганцеву не поддаваться на уговоры и посулы. Был даже момент, когда Сергей, не сдержавшись, встал и шагнул к двери. Бормотов схватил его плечо и крепко сжал, но тут же закашлял.

Таганцев готов был к любой неожиданности, но только не к этой. Увидеть в Асиной комнате Сергея и рядом незнакомого человека, прижимавшего платок ко рту и старавшегося побороть приступ сухого кашля? Не сказав ни слова, Таганцев вернулся в гостиную.

— Асины сослуживцы, — Таганцев налил в стакан воды из графина.

— Осторожней: свирепствует испанка, не заразитесь! — сказал Ольшванг.

Таганцев взглянул в сторону Асиной комнаты. Почему Ася ничего не сказала, что к ней пришли? Какие у нее дела со странным Сережиным приятелем? У Аси тайна? Она скрывает ее даже от него? И, отвечая больше не Ольшвангу, а себе, стараясь побороть тревожное беспокойство, ответил:

— По всей вероятности, хронический бронхит. Простите, я сейчас.

Передавая стакан Сергею, Таганцев спросил свистящим шепотом:

— Что сие значит?

— После, — зашептал Сергей. — Главное Ольшванг! Он такой же Ольшванг, как я китайский богдыхан.

— Шпион высшей марки, — с трудом произнес Бормотов.

— Держите ухо востро! — добавил Сергей.

Таганцев старательно прикрыл за собой дверь. Ольшванг все так же сидел у стола. Притворяется или действительно ничего не заметил? Не зря так антипатичен этот иностранный гусь, очаровавший местных дам. Да и сам он чуть не раскис… Поддался гипнотическим чарам авантюриста с холодными, словно пустыми, глазами. Пора кончать и без того затянувшийся разговор.

— Благодарствую, но подожду. Все, что вы так красочно описали, сделают своими, русскими руками.

— Россия не просуществует без иностранного капитала.

— Просуществует! — Таганцев хлопнул ладонью по папке. — Да, да!

Ольшванг криво улыбнулся. Что происходит с Таганцевым? Будто подменили. Казалось, обработан — и вот тебе неожиданная метаморфоза. Какая муха его укусила?

— Теоретически просуществует. А практически? На деле?

— Практически? Поглядите на большевиков! — не сдержался Таганцев.

— Большевиков? — рассмеялся Ольшванг. — То-то у них вместо электричества горят коптилки, а квартиры отапливаются «буржуйками»!

Таганцев не хотел продолжать спор. Чем скорей уйдет этот субъект, тем лучше. И стал молча перевязывать папку шнурком. Ольшванг с досады чуть было не выругался. Сумасбродный старик по-прежнему упорствует. Но отступать нельзя. Слишком прозрачно намекнул мистер Гаррис, какие неприятности вызовет неудача с записками Таганцева. Что ж, поговорим с ним по-другому!

— Напомню о вашем дерзком письме генералу Пепеляеву.

— Разве запрещено высказывать собственное мнение?

— Предупреждаю: в местной газете «Освобожденная Россия» набрана статья. В ней фигурирует фамилия Таганцева.

Что за чертовщина? И Ляхин тоже говорил про какую-то газетную статью.

— В этой статье, написанной самим редактором, есть такая фраза. — Ольшванг сделал паузу, а затем, задрав вверх свою тяжелую челюсть, продолжал: — «Сколько сребреников получил от большевиков инженер Таганцев за то, что выполняет их гнусные поручения?» Завтра это прочтет весь город.

— Какая низость! — воскликнул Таганцев. — Я сделал все, чтобы помешать вывезти заводское оборудование, и нате — благодарность! Тридцать сребреников! А то, что меня могли большевики расстрелять?

Ольшванг доволен. Теперь Таганцев на крючке! Не вывернется!

— Я упросил редактора задержать статью. Хотите, она не появится, исчезнет, будто ее и не было? А? Достаточно позвонить в редакцию и…

Таганцев обрадовался. Телефон в кабинете. Но господин Ольшванг не торопился. Он вынул из бумажника заранее заготовленную бумагу.

— Услуга за услугу. Нужно ваше согласие продать записки. — Ольшванг протянул Таганцеву бумагу. Тот взял ее.

— Вы предусмотрительный человек, — усмехнулся Таганцев. — Все по пунктам, параграфам… Ловко… Поставить подпись — и сделка совершена.

Ольшванг достал вечное перо:

— Прошу!

Таганцев посмотрел на Ольшванга. Увидел, как радостно блестят его глаза, и, взяв ручку, написал несколько слов.

Победа! Ольшванг жадно схватил бумагу. Но что это? Поперек размашисто написано три раза: «Нет! Нет! Нет!» Ольшванг яростно взглянул на Таганцева. Инженер улыбался. Ольшванг яростно скомкал ненужную бумагу.

— Статья только начало, — угрожающе прошипел он.

— Совестью не торгую. Разрешите проводить! — И Таганцев открыл дверь в прихожую.

— Вы… Вы пожалеете!

Схватив с вешалки шубу и шапку, Ольшванг, не одеваясь, выскочил на улицу.

…Слушая продолжение разговора, Сергей и Бормотов поглядывали друг на друга, улыбались и подмигивали, представляя, как чувствует себя матерый шпион, когда рухнули его планы. Но вот, словно выстрелив, хлопнула дверь. Потом стало тихо. У Бормотова опять начался приступ мучительного, надсадного кашля.

Когда Таганцев вторично появился в Асиной комнате, Сергей благодарно пожал ему руку.

— Вы молодец!

Но Таганцев резко выдернул руку. Чудовищная беспринципность! Идет на подлог и хоть бы хны. Ни капли угрызения совести. А этот больной человек и не подозревает, до какого морального падения дошел Сергей. Надо немедленно разоблачить карьериста. Вывести на свежую воду!

— Знайте, — крикнул Таганцев и пальцем указал на Сергея: — он нарочно портил мои чертежи! Ждал, когда я брошу проект как негодный, чтобы исподтишка подобрать, присвоить чужое изобретение. Выдать за свое. Берегитесь! Он и вас предаст, как предал меня. Да, да! Предал…

— Успокойтесь, Ростислав Леонидович. Я присваивать ваше изобретение не собирался. Наоборот, я охранял его.

Таганцев ждал: Сергей начнет изворачиваться, петлять, придумывать небылицы, но последние слова ошарашили его неожиданностью. Охранять! От кого?

— Ваш проект мог попасть в те же лапы, что чуть было не заграбастали ваши записи.

— В лапы врагов, — добавил Бормотов.

— Что за чушь? Каких врагов? — продолжал кипятиться Таганцев.

— Они опасны и для вас, Ростислав Леонидович, — мягко сказал Сергей. — То, что я делал, подсказывала моя совесть. Совесть большевика и русского человека.

Таганцев растерянно молчал, вертя в руках книгу, не зная, куда ее деть. Сергей это заметил и, желая помочь Таганцеву, взял ее. Узнав свою книгу, улыбнулся светло и добродушно. Это окончательно обезоружило Таганцева.

Услыхав, что они здесь оказались случайно, спасаясь от преследования, Таганцев обрадовался. Значит, все произошло без участия Аси. Ну, а ключ? Она закрыла дверь, а ключ положила в карман его тужурки. Значит, она все же спрятала их и не сказала ему. Побоялась? Или не доверяет? Стало страшно от мысли, что с Асей может что-нибудь случиться и в этом виноват будет он, что вовремя не удержал ее, не пресек опасного влияния Сергея. Сергей вовлекает Асю в политический заговор!

— Уходи сейчас же, слышишь! Ася у меня одна…

— Хорошо, мы уйдем. — Сергей подошел к Бормотову, чтобы помочь ему подняться.

— С ума сошел! — закричал Таганцев. — Ему нельзя двигаться. Он должен лежать. Да, да, лежать! Скоро вернется Ася и решит, что нужно делать. Это по ее части.

Сергею захотелось обнять замечательного старика, но Таганцев, взяв его за плечи, подтолкнул к двери:

— Иди, иди!

— Но… — Сергей выразительно посмотрел на Бормотова, который, судя по всему, чувствовал себя совсем плохо.

— Придешь навестить приятеля. — И неожиданно по-молодому озорно, с силой подняв Сергея, вынес в гостиную. — Марш отсюда!

Ася, осмотрев Бормотова, не на шутку встревожилась. Он простужен, давняя болезнь резко обострилась, а что ни день — весна ближе и ближе. Надо быть начеку: весенняя пора для легочников самая неприятная. Но положить его в больницу рискованно. Ясность внес Таганцев, предложивший «заядлого и опасного большевика» оставить у них, пока он немножко не поправится. Оставалось самое трудное — объяснить Варваре Лаврентьевне неожиданное появление незнакомого, тяжело больного человека. Ни Таганцев, ни Ася не сомневались, что она с присущей ей экспансивностью потребует оградить покой семейного очага от опасной игры с огнем.

Разговор с женой Таганцев взял на себя, Он решил, не обращая внимания на ее страхи, слезы и просьбы, оставаться твердым и непреклонным. Понимая, что щекотливый разговор удобнее вести, когда у Варвары Лаврентьевны хорошее настроение, Таганцев отложил его до утра. С тем он и заснул. Но в середине ночи был разбужен встревоженной Варварой Лаврентьевной, попросившей поскорей вскипятить молоко.

— Только не шуми, пожалуйста. Кухарка проснется… И следи, чтобы молоко не ушло.

Полюбопытствовав, зачем в такое неурочное время приспичило кипятить молоко, Таганцев выслушал гневный упрек жены — у него каменное сердце, а она не в силах оставаться равнодушной к человеческим страданиям, особенно если больной лежит в твоем доме.

Таганцев поцеловал жену и поспешил на кухню. Так Бормотов остался у Таганцевых. Прислуге сказали, что это дальний родственник Ростислава Леонидовича, приехавший погостить, но в дороге заболевший сыпным тифом.

Варвара Лаврентьевна оказалась строгой и неутомимой сиделкой. Неукоснительно выполняя врачебные указания Аси, она не позволяла нарушать установленный режим и особенно придирчиво следила, чтобы больной как можно меньше разговаривал с Ростиславом Леонидовичем. Разговаривали они, однако, много, и эти разговоры превращались в бурные споры, по мнению Варвары Лаврентьевны одинаково вредные для того и другого.

Не боясь показаться смешным и старомодным, Таганцев говорил о своих сомнениях, признавался, что, увлеченный любимой работой, не замечал сложностей и противоречий жизни. Бормотов терпеливо, не обижаясь на резкости и колкости, допускаемые в полемическом задоре темпераментным оппонентом, объяснял события, происходящие в России, попутно затрагивая и философские проблемы, о которых Таганцев, к стыду своему, имел весьма туманные представления.

В хлопотах этих дней Таганцев забыл о нежданном визите господина Ольшванга, забыл его грозный выкрик: «Вы пожалеете!» И даже напечатанная в газете «Освобожденная Россия» грязная статейка с интригующим названием «Тридцать сребреников» оставила его равнодушным, будто она касалась кого-то другого.

Вспомнил об этом Ростислав Леонидович, когда ему неожиданно позвонил по телефону Елистратов и сообщил, что из Екатеринбурга получено распоряжение: ввиду вредного влияния на рабочих инженер Таганцев освобождается от занимаемой должности.

— Побеспокоил так поздно исключительно в интересах вашего здоровья. Завтра можете нежиться в постельке. На завод не ходите. Не пустят!

В бессильной ярости Ростислав Леонидович сжал телефонную трубку. Что можно сделать в ответ на такую подлость? Кричать? Возмущаться? Это только обрадует его врагов. Оставаться спокойным? Да, да. Спокойным.

— Наконец-то я, — сказал он как можно радостней, — перестану лицезреть вашу особу. Это уже преогромное удовольствие! Мерси!

Дали отбой, а Таганцев все еще держал в руке трубку… Освобожден от занимаемой должности… Быстро господин Ольшванг свел с ним счеты. Быстро.

Двадцать пять лет честно и добросовестно трудиться, отдавать работе всего себя целиком, не жалея, и вдруг «решение свыше». Пинком под зад вышвырнуть за ворота! Вот мера благодарности за все, что им сделано! Что ж теперь? Как жить без любимой работы?

Таганцев выпустил трубку, и она повисла, покачиваясь на черном шнуре.

Ночью тихонько, чтобы не разбудить жену, Ростислав Леонидович прокрался к Асиной комнате. В чуть приоткрытую дверь был виден свет. Больной еще не спал. Таганцев вошел и, сев возле Бормотова, рассказал, волнуясь, о случившемся.

— Зря вы расстраиваетесь, — сказал Бормотов, выслушав его. — Увольнение незаконное!

Таганцев удивился:

— Как незаконное? Получена официальная бумага из Екатеринбурга!

Бормотов рассмеялся:

— Бумага все стерпит. У кого вы на службе состоите? У верховного или у этой гниды Елистратова? Нет, не у них. У народа! Вот ваш хозяин. А рабочий народ вас не увольнял и увольнять не собирается. Служите ему, а на всю колчаковскую нечисть плюйте!

Ростислав Леонидович почувствовал: в горле у него запершило, подступили слезы. Стыдясь слабости, Таганцев старательно тер глаза… Но, увидев, что Бормотов улыбается, перестал притворяться.

— Ну что, успокоились?

— Да, да, плачу, как чувствительная гимназистка!

А Бормотов улыбался. Улыбался тому, что у этого человека, который пришел ночью поделиться своим большим горем, такое хорошее, доброе сердце! Когда Таганцев захотел уйти, Бормотов попросил посидеть еще немножко. Дело есть.

— Дело? Ночью? Спать пора! И без того я своей болтовней надоел.

Но Бормотов положил горячую руку на колено Таганцева. Теперь говорил он, а Ростислав Леонидович слушал.

— Товарищи записочку прислали. На завод поступили с фронта орудия для срочного ремонта. Вот ваша помощь и требуется.

— В чем же, собственно говоря? Лишен права появляться на заводе.

— Совет нужен. К примеру, возьмем заводской паровой молот… Говорят, второго такого в России нет?

— Да, он у нас уникальный. Единственный в своем роде.

— А колчаковцы им пользуются на полную силу. Остановится молот — и ремонт орудий застопорится. Но такое сделать надо умеючи, чтоб не подкопались.

Таганцев, сразу поняв Бормотова, испуганно спросил:

— Испортить молот?

— Портить не надо, он нам еще пригодится. А временно вывести из строя…

Таганцев вдруг представил, как забегает по заводу Елистратов, узнав, что паровой молот закапризничал и ремонт пушек срывается! А кого защищают эти пушки, кого? Его, инженера Таганцева? Но ему ничто не угрожает! А вот господину Ольшвангу с его компанией и этому писаке, напечатавшему в газетке грязную статью, — пушки нужны. Еще как нужны!

«Вредное влияние на рабочих, — издевался Таганцев, — вот и получайте, милостивый государь, вредное влияние. Ну-ка, инженер Таганцев, марш в кабинет! Вам еще ни разу не приходилось заниматься подобными вычислениями! Подумайте хорошенько, как половчее сварганить дело, да так, чтобы комар носу не подточил!»

Таганцеву стало весело от мысли, что он насолит этим господам и совершит первое в жизни служебное преступление.

— Утром получите рецептик. А сейчас спать! Спать!

Таганцев потушил лампу.

15

Вскоре после свадьбы Ася поняла, что поступила неосмотрительно и легкомысленно, согласившись стать женой Вадима — мадам Солововой-младшей. И все же она старалась, чтобы Вадим чувствовал себя счастливым. Но чем больше узнавала она характер Вадима — тщеславный и мелочный, тем сильнее росла неприязнь Аси к мужу. Любой разговор с ним вызывал беспричинное раздражение, скрывать и сдерживать которое с каждым днем становилось трудней и трудней.

Ася нарочно задерживалась в больнице, соглашаясь на ночные дежурства, а свободные вечера проводила у родителей, чтобы меньше времени бывать дома, вместе с Вадимом.

Но подобно тому, как тепло летнего дня превращается в тяжелую, изнурительную духоту, когда все жадно ждет освежающей прохлады и она приходит в лиловых вспышках молний и грохоте грома, так и напряженность их отношений разрядилась бурным объяснением. Поводом послужило предложение конторы, сделанное Вадиму, — занять место уволенного Таганцева.

Слушая хвастливый рассказ Вадима о том, как его вызвали к управляющему, Ася, хотя и знала его непомерное честолюбие, думала, что из благодарности к человеку, сделавшему для него так много, Вадим отверг оскорбительное предложение. Он доказывал, что согласился исключительно из-за желания сохранить то хорошее, что связано с деятельностью Ростислава Леонидовича, и ради того, чтобы модель Таганцева не очутилась в чужих руках. Но Ася потребовала, чтобы Вадим взял согласие обратно. Вадим отказался:

— Моя карьера поставлена на карту! Твой отец всю жизнь играл роль Дон-Кихота. Но я быть Санчо Пансой не намерен!

Ася решительно заявила, что между ними все кончено.

Появление Аси в родительском доме с чемоданом явилось полнейшей неожиданностью для ее родителей. Казалось, все свидетельствовало о том, что между молодыми супругами царят мир и любовь и живут они, как умиленно говорила мадам Соловова-старшая, словно пара голубков. И вдруг!..

Варвара Лаврентьевна попыталась узнать, что же произошло, но Ася отшутилась модной фразой «Не сошлись характерами», попросив мать больше к этому не возвращаться.

— Но твой брак освящен церковью!

Ася махнула рукой.

Варвара Лаврентьевна посмотрела на мужа, ожидая, что он скажет веское слово. Но Ростислав Леонидович не скрывал удовольствия:

— Ася возвратилась в родные пенаты!

Варвара Лаврентьевна окончательно растерялась:

— Где же ты будешь спать? В твоей комнате больной… Придется пока устроиться в нашей спальне.

— Я теперь лицо свободной профессии, — улыбнулся Ростислав Леонидович, — и кабинет мне не очень нужен.

Он понес Асин чемодан в кабинет…

В тот же день вечером Ася, торопясь на ночное дежурство, встретилась с Сергеем. Он поднимался на крыльцо как раз в то время, когда она открыла дверь.

— Ты уходишь? — Сергей задержал ее руку.

— Да… На этажерке между книжками спрятана твоя тетрадь. Та, что ты оставил у матери.

— А я считал ее пропащей! Там записаны расчеты. Они могут пригодиться для модели Ростислава Леонидовича.

— Знаю.

— Ты? Откуда!

— Читала.

— Все?

— Все. Пусти… Я опаздываю…

— К мужу? — Сергей выпустил Асину руку. — Понятно…

Ася рассмеялась:

— Ничего не понятно!

— Ты смеешься?! — Сергей рванулся к двери, но Ася успела его остановить. Она теперь не смеялась. Лицо ее стало серьезным.

— Я ушла от Вадима… И никогда — слышишь, никогда! — не вернусь.

Ася обхватила шею Сергея и несколько раз быстро-быстро поцеловала его. Потом, спрыгнув с крыльца, побежала…

Еще прохожие с трудом пробирались по неровным узким тропкам, протоптанным в сугробах, сплошь покрывших тротуары и улицы заснеженной Москвы, а апрельское солнце пригревало все жарче. С крыш и балконов свисали разнокалиберные сосульки. Все суматошнее звучала разноголосица птичьего хора.

Ленин перестал писать и прислушался. Через открытую форточку доносилось щебетание птиц, весело возвещавших окончание зимы.

Ленин встал и подошел кокну. Вдыхая свежий утренний воздух и любуясь весенней голубизной неба, Ленин вдруг захотел очутиться сейчас в автомобиле, рядом с Гилем…

Уехать от Москвы верст за девяносто и весь солнечный погожий денек пробродить с ружьем по лесу, забираясь все дальше в глухую чащобу.

Но тут же сам себе запретил даже думать о подобном удовольствии. Не до того!

Колчаковская армия приближалась к Казани, Симбирску, Самаре. Каждый час можно ждать падения этих городов. Белые захватили богатые продовольственные районы. Весна! Крестьянам скоро выезжать в поле, а плодородные земли в руках Колчака…

Ленин стоял у окна, раскачиваясь всем корпусом, погруженный в невеселые думы. Правда, на юге дела улучшились. Интервенты оставили Одессу… Тревожные мысли вновь вернулись к Восточному фронту. Там решаются судьбы революции.

Мало остановить Колчака, надо погнать его назад, не теряя буквально ни одного часа. Колчак — главный козырь в колоде империалистов, с его потерей они выйдут из игры. И тогда — конец войне!

Конец войне… Скорей бы. Пора по-настоящему, засучив рукава, приступить к самому главному — строительству социализма… Но оружие должно быть всегда наготове. Пока жив капитализм.

Да, идет весна. Все ближе и ближе. А вот Свердлов этой весны не увидит…

В кабинет вошла Фотиева. Зная своего секретаря, Ленин безошибочно угадывал, какие известия она сообщит. Быстро взглянув, понял: приятные! Глаза у Фотиевой блестели, на лбу разгладились морщинки.

— Лидия Александровна, чем обрадуете?

Фотиева улыбнулась:

— С Южного фронта. — И положила телеграмму на стол.

— Симферополь? — быстро спросил Ленин.

— Освобожден. И Евпатория тоже!

— Великолепно! — Ленин захлопал в ладоши.

— Звонил товарищ Гиль: когда вы поедете на пленум профсоюзов?

Ленин взглянул на часы. Не было еще девяти.

— В половине одиннадцатого. Заедем за Надеждой Константиновной.

— Хорошо.

Ленин сел за письменный стол и внимательно просмотрел исписанные листы бумаги. Это «Тезисы Центрального Комитета РКП(б) в связи с положением Восточного фронта», начатые вчера вечером. Дописать осталось немного. Ленин взял ручку и стал торопливо писать своим характерным почерком:

«Мы можем победить Колчака. Мы можем победить быстро и окончательно, ибо наши победы на юге и ежедневно улучшающееся, изменяющееся в нашу пользу международное положение гарантируют нам окончательное торжество.

Надо напрячь все силы, развернуть революционную энергию, и Колчак будет быстро разбит. Волга, Урал, Сибирь могут и должны быть защищены и отвоеваны».

Ленин высоко поднял голову, взглянул в сторону окна. Весна!

И в конце страницы крупно написал: «ЦК РКП(б)».

В среду, 16 апреля, на первой странице «Правды» самым крупным шрифтом было набрано:

«Колчак наступает на Волгу! Трудовая Россия не прошла мимо этой угрозы. Она встрепенулась, она забила тревогу. Красный тыл мобилизует своих лучших сынов. Они идут на фронт для победы. Они вырвут победу из рук Колчака!».

А ниже, в рамке, напечатано: «По всем московским фабрикам и заводам во время работы, по гудку, состоятся митинги, посвященные вопросу мобилизации».

Вслед за Москвой митинги прошли во всех губерниях, уездах, волостях Советской России, на шахтах и рудниках, в типографиях, железнодорожных депо и мастерских. И повсюду сотни, тысячи рабочих тут же добровольно записывались в армию.

Были срочно отпечатаны и разосланы на места агитационные плакаты; их расклеили на заборах и стенах домов, на рекламных тумбах, по учреждениям и в станционных залах. На одном — в гневном порыве бежит в атаку красноармеец, сжимая в руках винтовку с примкнутым штыком. Вверху напечатано: «Вперед, на защиту Урала!» Другой — красочный, как старинные лубочные картинки, изображает колесницу. На ней восседает Колчак, украшенный царской короной и горностаевой мантией. Рядом с Колчаком — зловещая виселица с надписью: «Рабочим и крестьянам веревка». Впрягшись в колесницу, ее дружно везут толстопузый буржуй во фраке и цилиндре, гривастый бородатый поп и кулак в картузе и жилетке. Над рисунком напечатаны стихи:

Богатей с попом брюхатым

И с помещиком богатым

Из-за гор, издалека

Тащат дружно Колчака.

Радость сытым, радость пьяным,

Кнут рабочим и крестьянам.

Пыль вздымая сгоряча,

Тащит тройка палача!

Неонила Никифоровна сомлела и долго не приходила в себя, когда в ее квартире устроили обыск и она узнала, что тихий, обходительный Савелий Тимофеевич — совсем не Савелий Тимофеевич, и никакой не коммивояжер, а один из главарей антихристова племени. Уходя, офицер приказал богобоязненной старушке держать язык за зубами. Но сие было свыше ее сил. Вскоре весь квартал ахал и охал, обсуждая страшную новость: квартирант почтенной вдовы оказался опасным большевиком!

Узнал об этом происшествии в тот же день от верных людей и подпольный комитет партии. Надо было принимать меры, чтобы сохранить подполье от разгрома.

Сергею позвонили по телефону в контору. Незнакомый голос поинтересовался, какой портной шьет ему костюм. Отвечая на этот заранее обусловленный вопрос, Сергей назвал фамилию: Вайсман. Тогда ему сказали, что Вайсман опасно заболел и примерка не состоится. Сергей понял: надо уходить!

В это же время в городе из здания контрразведки выбежал Елистратов и, вскочив в ожидавший его экипаж, крикнул кучеру: «Скорее к заводу!» Испуганный кучер изо всех сил стегнул лошадей.

Как получилось, что его, прошедшего такую школу, как царское охранное отделение, обвел вокруг пальца негодяй Сергей Пылаев? Капитан Плешивцев, объявив, что в дневнике арестованного в Екатеринбурге Еремина среди прочих фамилий подпольщиков обнаружена фамилия Пылаева, язвительно сказал Елистратову: «Ваш протеже». Показалось, что рухнул лепной потолок или чем-то непомерно тяжелым ударили по затылку. Елистратов так побагровел, что Плешивцев встревоженно предложил ему стакан воды.

Итак, Сергей Пылаев — большевик! Значит, все — конфликт с отцом, осуждающие разговоры о жестокости красного террора, радости по поводу побед колчаковских войск и, наконец, почтительное уважение к нему, Елистратову, — ловкое притворство. Маска, скрывавшая истинное лицо.

— Спешите на завод, лично арестуйте преступника и хоть этим исправьте свою ошибку! — сухо сказал Плешивцев, чуть-чуть кивнув головой.

Елистратов всю дорогу ругал себя самыми последними словами за то, что так непростительно глупо попался на удочку. Конечно, в конторе, подойдя к Пылаеву и сказав: «Следуйте за мной», придется при всех быть вежливым и даже постараться улыбаться. Но в камере Пылаев узнает, кто такой Елистратов! Там-то с ним, голубчиком, он поговорит по-настоящему!

Но как Елистратов ни торопил кучера и как кучер ни торопил взмыленных лошадей, они опоздали. Служебное место чертежника Сергея Пылаева было пусто.

Чувствуя себя лучше, Бормотов уже собрался выписаться, как он шутил, из частной лечебницы Таганцевых. Но неожиданный обыск у Неонилы Никифоровны заставил не только его, но и Сергея воспользоваться их гостеприимством.

Привычный распорядок в доме Таганцевых окончательно нарушился. Прежде всего, из осторожности, рассчитали прислугу. Варвара Лаврентьевна принялась хозяйничать сама. Чтобы восполнить скудные кулинарные познания, она одолжила у знакомых поваренную книгу Елены Молоховец. Изучая ее, Варвара Лаврентьевна записывала в тетрадку способы приготовления супов, жарких, соусов, приправ и гарниров. Но вскоре, махнув рукой на советы «чародея кулинарии», положилась на собственный вкус и изобретательность и сделала настолько крупные успехи, что, как заметил Ростислав Леонидович, утерла нос мадам Молоховец!

Таганцевы — как у них повелось, за редкими исключениями, когда ездили в театр или к знакомым, — ложились спать не позже десяти часов. Ныне, в нарушение этого правила, к Тагаицевым гости приходили по ночам, и не как положено — через парадную дверь с улицы, а все через ту же узкую щель в заборе, через которую три месяца назад протиснулись в сад Сергей и Бормотов. Тем же путем пришел и новый гость Ференц Габор.

После письма, доставленного Асей на Вторую Береговую, она, выполняя поручения Бормотова, получала записки и передавала их во время приема в заводской больнице, куда изредка приходили под видом больных незнакомые мужчины и женщины.

Когда после затянувшегося очередного приема Ася собралась домой, в кабинете появился офицер. Мелькнула тревожная мысль: «За мной!» Скрывая охватившее ее волнение, Ася сказала, что он, верно, ошибся: здесь заводская больница, а гарнизонный госпиталь в городе. Но офицер ответил с весьма заметным акцентом, что это ему хорошо известно, но не менее известно и другое — какой она, Анастасия Ростиславовна, исключительный диагност.

— Вас мне рекомендовал господин Иванов.

Именно с такой фразой в течение этой недели обращались к Асе ее «пациенты». И хотя, глядя на офицерские погоны, она подумала, не провокация ли это, Ася сказала, как было условлено:

— У нас в поселке Ивановых много.

Офицер ответил:

— Иванов Родион Поликарпович.

Желая окончательно убедиться, что с ней разговаривает свой, Ася сказала еще одну фразу:

— Забыла, простите, чем он болел?

— Охотно напомню, — произнес офицер чуть-чуть нараспев. — Двухсторонним воспалением легких.

Свой! Ася протянула руку. Офицер, дружески пожав ее, представился:

— Товарищ Ференц! — И, лукаво поблескивая черными-пречерными глазами, весело сказал: — Сознайтесь, когда я появился, решили — пришли за вами? Угадал?

— Да.

— Значит, вы не заметили! — Он указал на треугольник, нашитый на левом рукаве его френча. — Цвет чехословацкого флага. А чехословацкие офицеры не служат в контрразведке Колчака. Наблюдательность необходима каждому подпольщику. Только не обижайтесь!

— Наоборот, я благодарна за совет.

— Отлично. Однако к делу. Мне необходимо встретиться с человеком, живущим у вас, и сегодня же. Как это сделать?

Ася подробно объяснила Ференцу, каким путем можно попасть в их дом.

— Запомнил. В полночь жду вас в вашем саду. — Ференц рассмеялся: — Ночное рандеву? Как в хорошем романе!

Окно выходит в сад, но портьеры тщательно задернуты, даже форточка плотно закрыта. В комнате душно, а сидящие здесь Таганцев, Ася, Сергей и Бормотов не замечают этого. Затаив дыхание, слушают они рассказ Ференца о гибели Валека и его товарищей.

— Я ведь тоже спешил на это собрание, но по дороге попал в ночную облаву. Пока проверяли документы, пока спрашивали, почему так поздно гуляю по улицам, — опоздал… Их вели мне навстречу. Валек увидел меня и чуть-чуть улыбнулся.

Ференц глубоко вздохнул, словно ему не хватало воздуха. Его все время мучило, что случилась величайшая несправедливость: погибли такие замечательные люди, а он остался жив!

— Не дай бог еще раз испытать это страшное чувство — видишь товарищей, попавших в беду, а помочь не можешь! — Ференц закрыл ладонями лицо.

Бормотов предложил почтить память погибших большевиков. Все поднялись и постояли, опустив головы. Бормотов положил руку на плечо Ференца:

— Будем продолжать их дело. Рассказывай дальше.

— Выполняя приказ Уралсибревкома, я надел форму чешского офицера. Маскарад помог благополучно очутиться здесь… Переправьте меня через фронт! На моей родине революция. Я должен быть там!

Посоветовавшись, пришли к такому мнению: Ференцу надо переждать денька два-три в доме Таганцевых. Сюда принесут старую солдатскую шинель, косоворотку, галифе, ну и соответствующие документы. В армии Пепеляева чешских частей нет. Появление в прифронтовой полосе чешского офицера вызовет подозрение любого контрразведчика.

Потом ужинали. Варвара Лаврентьевна накрыла стол, как накрывала его в особо торжественных случаях. А Ростислав Леонидович повесил на лампу, над столом, одно из рекомендуемых книгой Молоховец «скромных меню»:

«1. Суп винзор из телячьих ножек с кореньями и пирожками.

2. Артишоки в масле.

3. Паштет из раков.

4. Пулярд с эстрагоном.

5. Мазурек из грецких орехов».

Любезно спрашивая: «Вам что положить на тарелку — пулярд или паштет?», — все смеялись и с аппетитом ели горячую картошку с селедкой и пшенную кашу. Ференц рассказывал интересные эпизоды из своей богатой приключениями жизни, изображая с мастерством профессионального артиста то полкового священника — фельдкурата Шнайдера, то жену командира полка баронессу Кадаи, то самого барона.

— Вам надо непременно записать эти забавные истории! — воскликнула Варвара Лаврентьевна.

— Обязательно! — ответил Ференц. — Когда мне будет семьдесят лет!

Ложась спать, Варвара Лаврентьевна спросила у мужа, заметил ли он что-либо особенное во время ужина. Ростислав Леонидович ответил, что если бы кто-нибудь раньше сказал, что он будет ужинать с подпольщиками-большевиками, он назвал бы такого человека сумасшедшим. А сегодня они сидели с ним за одним столом в собственном его доме и по приглашению собственной его жены!

— Я не шучу, а говорю серьезно: ты ничего не заметил?

— Ничего.

— А я заметила!

— Что же? — полюбопытствовал Ростислав Леонидович.

— Какими влюбленными глазами смотрели они друг на друга.

— Не понимаю. Кто на кого смотрел?

— Ася и Сергей. Как Ромео и Джульетта.

— А как же Вадим? По закону он муж! Он имеет на нее права.

— Разве наша дочь недвижимое имущество? Право распоряжаться собственной жизнью имеет, в первую очередь, она сама! А мы виноваты, что поторопились с этим браком… Что же касается Сергея, то на месте Аси я, не задумываясь, вышла бы за него замуж…

Ростислав Леонидович заснул, а Варвара Лаврентьевна еще долго думала о будущем дочери.

16

Вадим сперва был убежден: уход Аси — женский каприз, явление временное, за которым вскоре последует трогательное примирение. Но Ася не возвращалась. Тогда Вадим встревожился. Он несколько раз ждал Асю возле больницы, надеясь убедить ее вернуться. Увы, Вадим не знал, что Ася, избегая встречи, уходит после работы не через главную дверь, а запасным выходом. Убедившись, что дело серьезнее, чем он думал, Вадим потребовал, чтобы мать уговорила Таганцевых воздействовать на свою дочь. Мадам Соловова, обозвав сына неврастеником, категорически отказалась.

— Радуйся, что избавился от нее! Не хнычь, — сказала мадам Соловова. — Я давно раскусила ее. Сумасбродка! Она тебе не пара…

Вадим напомнил матери, как совсем недавно она расхваливала Асю. Мадам Соловова уничтожающе посмотрела на сына:

— Я не говорила такой чуши о твоей бывшей жене… У меня возникла блестящая идея. К генеральше Пепеляевой приехала племянница. Я все узнала. Ее фамилия Сабурова. Дочь сибирского золотопромышленника, единственная наследница. Блондинка, чуть-чуть близорука, поэтому пикантно щурит глаза. Знакомство беру на себя. Остальное зависит от твоего умения. Понял?

Вадим решительно отверг соблазнительную перспективу породниться с генералом Пепеляевым. Другой жены, кроме Аси, ему не надо. Он обожает Асю и жить без нее не может.

— Влюбленный дурак! — вздохнула мадам Соловова. — Упускаешь такую партию!

С уходом Аси жизнь Вадима свернула с гладкой, укатанной дороги и пошла трястись по ухабам и кочкам. Все не клеилось. Паровой молот портился все чаще и чаще. Дело с моделью замерло. Заметно охладел и господин Ольшванг. Раньше он рисовал заманчивые перспективы работы Вадима на одном из американских заводов фирмы «Сандэрс энд Родерс». Ныне об этом ни слова. Вадима вызвали к управляющему. Тот разговаривал холодно, даже не пригласил сесть.

— Назначая вас на место вашего тестя, мы возлагали на это большие надежды. Увы, я вынужден признаться: вы их не оправдали… Рабочих надо уметь держать в шорах. Подумайте обо всем этом, милейший! — И отпустил Вадима кивком головы.

Вадим растерялся. Когда к концу дня неожиданно позвонил Ольшванг и любезно пригласил прийти в гостиницу поужинать, — Вадим обрадовался. Ужинали не в ресторане, а в номере Ольшванга. Делая заказ, он спросил, что предпочитает Вадим — водку или вино. И хотя к водке Вадим был равнодушен и пил вообще редко, он вдруг попросил именно ее.

Ольшванг любил хорошо покушать и понимал толк в ресторанной премудрости. Ужин был обильным и вкусным, а тяжелые граненые рюмки не оставались пустыми.

Ольшванг заметил, что Вадим похудел и бледен. Здоров ли он? Неужели так действует разрыв с женой? И, со смаком обсасывая цыплячьи косточки, посоветовал к женщинам относиться презрительно, головы из-за них не терять.

— Не забывайте: Ева погубила Адама! С этого все началось.

Свои наставления Ольшванг закончил словами, поразившими Вадима схожестью с мнением матери:

— Дочь Таганцева вам не пара. Провинциалка! Вам нужна иная подруга.

Они встали из-за стола и сели на диван. Закурили сигары. От ароматного дыма и выпитой водки у Вадима приятно кружилась голова. Разоткровенничавшись, Вадим признался, что первую неделю после разрыва с Асей чувствовал себя прескверно и был готов на любые унижения, лишь бы она вернулась. Теперь он привыкает к холостяцкой жизни, и постепенно возвращается прежнее спокойствие.

— И к Таганцевым не ходите?

— Нет. С этим домом кончено все. Не верится, что еще недавно я был в нем своим человеком, а нынче… — Вадим грустно улыбнулся и достал из кармана ключ от французского замка, — осталось только это. Полученный на родственных правах ключ от входной двери. Его можно выбросить. Он не нужен!

— Не торопитесь. Еще может пригодиться…

— Вы шутите!

— Послушайте. Я вдвое старше вас и на правах старого друга вашего отца разговариваю откровенно. Вы человек, способный сделать в жизни гораздо больше. Но вам недостает решительности. Это ваша слабость.

— Вы ошибаетесь, Альберт Ричардович! Я могу быть решительным и жестоким.

— После нескольких рюмок водки, а? — Ольшванг хрипло засмеялся, но потом хлопнул Вадима по спине. — Я шучу…

— Вы меня мало знаете…

— При виде этого ключа родился один маленький план… Но, боюсь, у вас не хватит решимости.

— Говорите!

— Фирма «Сандэрс энд Родерс» не платит деньги даром — как говорят в России, за красивые глаза. То, что я выплачивал вам жалование, вызывало недоумение моих шефов, хотя заслуги вашего отца, казалось, оправдывали это. Но от меня последнее время требуют, чтобы вы доказали делом преданность фирме.

— Что надо сделать?

Ольшванг придвинулся вплотную к Вадиму и, навалившись на него грузным телом, зашептал, рисуя детали продуманной операции. От ее успешного исхода зависит, поедет ли Вадим в Америку или нет. И если поедет, то в самые ближайшие дни. Ради этого стоит рискнуть. Его ждет блестящее будущее. А здесь он всегда будет в зависимости от тупых начальников-бюрократов.

— Вы сказали, что можете быть решительным. Докажите! Честное слово, фирма «Сандэрс энд Родерс» оценит оказанную вами услугу. Ну, что же? По рукам!

Месяц назад, услышав такое грязное предложение, Вадим наверняка отказался бы. Но сейчас из страха, что если и Ольшванг откажется от него, то все пойдет прахом, Вадим, согласившись, ударил потной ладонью по ладони Ольшванга.

— Отлично! Прежде всего узнаем в больнице часы дежурства вашей супруги. Что касается Таганцева, то его я беру на себя. Действуйте абсолютно спокойно. Итак, смелее и Америка — ваша!

Предписание, полученное Таганцевым, — явиться в восемь часов вечера к начальнику контрразведки капитану Плешивцеву — всех встревожило. Почему капитан вспомнил о старом инженере? Что могло это значить?.. Было высказано множество различных предположений, но точного ответа никто, конечно, не нашел. Одно ясно — раз Плешивцев заинтересовался Ростиславом Леонидовичем, «квартирантам» лучше поменять местожительство и, когда стемнеет, перебраться в старую пылаевскую баньку.

Варвара Лаврентьевна держалась молодцом. Выйдя на крыльцо проводить Ростислава Леонидовича, она по просила: главное, не горячиться.

— А то наговоришь начальству бог знает что!

И на всякий случай несколько раз перекрестила.

Здоровье Бормотова с приближением весны снова ухудшилось, и он пока лег отдохнуть. Ференц, чтобы не было скучно товарищу, сидел вместе с ним.

Прежде чем уйти в больницу, Ася с Сергеем вышла на веранду. В саду после душной комнаты особенно чувствовался пряный аромат весеннего вечера. Сергей легко поднял Асю, посадил на перила и посмотрел в глаза. Они казались глубокими-глубокими, и где-то на дне то потухали, то вспыхивали искорки.

— Это правда, что тебя отправят вместе с Ференцем?

— Вопрос еще не решен комитетом.

— Но завтра ты не уедешь? — тревожно спросила Ася.

— Конечно, нет. — Сергей погладил ее щеку.

— А я боялась: тебя не увижу. Дежурю все сутки.

Сергей поцеловал Асю.

— Мне пора! — Ася ушла.

Темнело. Сергей вынул кисет, свернул козью ножку. Курил он не спеша, маленькими затяжками и думал, что обязательно, как закончится гражданская война, вновь поступит в институт. Как-то неловко: Ася уже с дипломом врача, а он недоучка. Сергей усмехнулся… Не в дипломе, конечно, дело. Ему все время казалось, что в проекте Таганцева допущена ошибка в расчете, поэтому и модель не получается. И все можно решить проще и эффективнее… Стал прикидывать на досуге. Пригодились расчеты, сделанные еще на фронте и сохранившиеся в тетради, спрятанной Асей.

Но закончить работу Сергей самостоятельно не мог. Как пошутил Таганцев: пороха не хватает, короче — знаний. Надо учиться!

Сергей вдруг обратил внимание, что из окна таганцевского кабинета падает на снег зеленый отсвет абажура настольной лампы.

Вернулся Ростислав Леонидович? Так скоро? Интересно, зачем его вызывал начальник разведки и о чем с ним разговаривал? Сергей, не докурив, отбросил самокрутку.

Вадим встретился с Ольшвангом возле заводской конторы. Ольшванг посмотрел на часы, висящие над входной дверью. Без четверти восемь.

— Таганцев в приемной Плещивцева. Ваша жена на дежурстве. Я сделал все. Теперь дело за вами! Ключ не забыли?

— Вот он. — Рука Вадима дрожала.

— Ну-ну, поспокойней. Я подожду на вокзале. Думаю, за час вы управитесь… Подождите! — Ольшванг задержал Вадима. — А если случайно появится мадам Таганцева?

— Объясню, что по поручению Ростислава Леонидовича пришел за нужными бумагами.

— Ступайте!

У капитана Плешивцева в этот день были свои планы. Он собрался вечером отдохнуть за карточным столом от служебных забот и еще раз испытать, дуется ли на него фортуна или сменила гнев на милость и он возвратит прошлый крупный проигрыш. Поэтому, когда днем он разговаривал с Ольшвангом, его удивило, почему именно только в восемь можно побеспокоить особу инженера Таганцева? А что случится, если он явится в контрразведку в любое другое время? Но господин Ольшванг настойчиво повторил, что вызов нужен точно в указанный час.

— Не пожалеете, капитан…

Капитан Плешивцев подумал, что карты не убегут, а ссориться с денежным человеком, вхожим к генералу Пепеляеву, невыгодно.

Едва часы в служебном кабинете капитана Плешивцева отсчитали восемь ударов, дежурный доложил: инженер Таганцев здесь.

…Вадим открыл ключом входную дверь. Быстро пройдя темный коридор, вошел в прихожую и настороженно прислушался. Тихо. Сердце билось так сильно, что казалось: этот тревожный стук слышен во всем доме. Немного успокоившись, Вадим прошел через гостиную в кабинет Таганцева. Зажег настольную лампу. На столе старые папки и тетради в клеенчатых переплетах. В одну вложены листы бумаги, исписанные знакомым почерком Ростислава Леонидовича. Вадим их быстро просмотрел. Конспективные записи! Несколько топографических зарисовок местности. Вот то, чего ждет от Вадима господин Ольшванг.

Вдруг скрипнула дверь. В кабинет кто-то вошел. «Варвара Лаврентьевна», — подумал Вадим и, быстро спрятав бумаги в карман пальто, обернулся. Перед ним стоял Сергей.

— Положите обратно то, что вы взяли! — повелительно сказал Сергей.

Вадим, схватив со стола тяжелое пресс-папье, замахнулся. Сергей перехватил его руку и крепко сжал. Пресс-папье упало на пол. Завязалась борьба. Вадим, изловчившись, пнул Сергея коленом в низ живота. Сергей выпустил Вадима. Тот рванулся к двери, но Сергей, превозмогая боль, догнал его. Борьба возобновилась. Не отпуская друг друга, они упали на пол. Вадим оказался сверху. Судорожно вцепившись пальцами в горло Сергея, он сдавил его.

Сергей задыхался. Вадим сжимал пальцы сильней и сильней.

— Вот тебе, красная сволочь!

С трудом освободив правую руку, Сергей из последних сил нанес Вадиму удар в подбородок. Вадим, охнув, потерял сознание и повалился на бок. Сергей вытащил из кармана Вадима бумаги, потом, взяв со стола папки, побежал в Асину комнату, где Ференц, ничего не подозревая, рассказывал Бормотову какой-то эпизод из своей жизни. Едва Бормотов и Ференц увидели Сергея, его исцарапанное лицо, как без слов поняли — нельзя терять ни минуты!

Быстро собравшись, они покинули таганцевский дом тем же путем, каким и пришли в него.

Придя в себя, Вадим первым движением схватился за карман — там ли бумаги? Их не было.

Ростислав Леонидович, услышав фамилию Плешивцева, представил капитана маленьким и тщедушным, с тихим и вкрадчивым голосом и редкими тщательно прилизанными волосами. Но в кабинете начальника контрразведки его встретил плотный человек, смуглолицый, с бачками и пушистыми усами, чем-то напоминающий гоголевского Ноздрева.

Плешивцев, извинившись за столь поздний вызов, объяснил причину, побудившую его это сделать. Таганцев давно знает всю семью Пылаевых. Интересно узнать некоторые подробности, касающиеся Сергея Пылаева, усиленно разыскиваемого властями. Таганцев на все вопросы отвечал спокойно и вежливо, пока Плешивцев, с гаденькой улыбкой, не спросил, в каких отношениях с Сергеем Пылаевым находится его дочь.

— Говорят, они друзья детства?

Таганцев не выдержал:

— Я не шпионю за людьми! Тем более за своими близкими. Да, да! Сего, с позволения сказать, искусства не изучал и изучать не собираюсь.

Плешивцев ленивым движением раскрыл серебряный портсигар, украшенный золотыми монограммами.

— Напрасно, господин Таганцев! Это искусство древнее, — Плешивцев щелкнул зажигалкой, — и весьма необходимое для общества.

Голубой дымок от папиросы поплыл над столом.

— Я имел куда более полезный разговор с вашим зятем. Он понимает, как важно обезвредить такого закоренелого преступника, как Сергей Пылаев. Ваш зять…

— Мой бывший зять, — раздраженно поправил Таганцев. — Инженер Соловов никакого отношения к нашей семье не имеет. Да, да! Не имеет!

— Среди лиц, знающих вашу семью, усиленно циркулируют слухи, что причиной семейной трагедии инженера Соловова является все тот же Сергей Пылаев.

— Вам не к лицу заниматься городскими сплетнями…

— Но это говорит, увы, и сам ваш бывший зять!

Раздался телефонный звонок. Плешивцев взял трубку.

— Капитан Плешивцев у телефона. Что? Да говорите, черт возьми, яснее! Так… Так… Приезжайте сюда… Ерунда! Вытрите лицо платком… Ну, хорошо! Зайдите сперва домой, приведите себя в порядок…

Плешивцев положил трубку и некоторое время молча курил папиросу, потом вдавил ее в пепельницу.

— Звонил инженер Соловов. И знаете, откуда? Из вашей квартиры. Да, из вашего кабинета!

— Как он туда попал?

— Он пришел к вам… объясниться… Выяснить взаимоотношения. А застал в вашем кабинете Сергея Пылаева.

— Пылаев в моем доме?

Таганцеву стало душно, он расстегнул пуговицу на косоворотке. Подумал: кто же донес? Неужели арестовали всех троих?

— Пылаев рылся в ваших бумагах. Соловов пытался помешать. Они дрались. Пылаев оказался сильней и сбежал.

— Убежал? — вскрикнул, чуть не выдав себя, Таганцев, но спохватился и добавил с притворным возмущением: — Ах, каналья! — Таганцев торопливо встал. — А бумаги, в целости ли они? Неужели Пылаев успел забрать их с собой?

— Поезжайте поскорей домой. Распоряжусь подать мою машину. Проверьте и сообщите, что похищено. Я буду не я, если не поймаю этого пролетарского Ринальдо Ринальдини!

Таганцев дошел до дверей и, повернувшись, сказал:

— Благодарю, капитан. Данный урок пригодится!

— Рад помочь, господин Таганцев!

Покосившаяся бревенчатая банька стояла на краю заброшенного огорода, начинающегося позади пылаевского дома и спускающегося полого вниз к глубокому оврагу, где веснами буйно шумели мутные потоки.

Варвара постаралась — и в тесной баньке, где провели ночь Сергей и Бормотов (Ференца Габора спрятал у себя на сеновале Пташка Певчая), было даже уютно.

Утром Сергей, устроившись за столиком возле квадратного оконца, с увлечением занялся расчетами. В работе незаметно прошел весь день. Под вечер, устав, Сергей накинул шинель и вышел подышать свежим воздухом, да заодно и покурить. Вдали в белесых весенних сумерках показались две идущие от дома фигуры. В одной Сергей сразу узнал мать. Варвара шла по тропке между старыми грядками, на которых лежал потемневший бурый снег. А кто же с ней? На огороде было грязно. Варвара, поскользнувшись, отступила в сторону, и Сергей узнал Асю.

— Ася! — И побежал навстречу.

Они обрадовались, что увидели друг друга, и, не стесняясь Варвары, обнялись и поцеловались. Ася посмотрела на счастливо улыбающуюся Варвару и, покраснев, тоже улыбнулась. Когда Варвара ушла, Сергей пригласил Асю зайти «посмотреть их роскошные хоромы»:

— Подобных и в «Королевских номерах» нет!

Ася спросила, как себя чувствует Бормотов, не хуже ли? Сергей ее успокоил. Весь день он лежал, не кашлял, сейчас спит. Ася передала, что заседание комитета назначено на воскресенье. Они сели на завалинку. Сергей обнял Асю и нежно гладил ее волосы.

Еще день-другой — и Сергей вместе с Ференцем уйдет из города, чтобы перебраться через линию фронта. Ася не успокаивала себя надеждами. Ей хорошо известно, сколько опасностей подстерегает их на пути. И кто может с уверенностью сказать, когда они снова будут сидеть вот так вместе? А вдруг никогда? Никогда — ужасное слово! Ася вздрогнула.

— Холодно? — заботливо спросил Сергей.

— Я подумала о разлуке. Стало страшно.

— Она продлится недолго, — успокоил Сергей. — Мы снова будем вместе…

— Навсегда!

— Да, навсегда!

Как ни тяжела жизнь, а воскресный день все же отличается от других дней недели. В рабочем поселке, принарядившись, ходят друг к другу в гости, звучат лихими переборами трехрядки, а присяжные запевалы заводят веселые песни. Оживленнее, чем обычно, казенки торгуют сороковками и шкаликами. А это воскресенье не обычное — первый день пасхи. На улицах особенно людно.

Главный вопрос, стоявший на повестке заседания подпольного комитета, — празднование Первого мая. До него оставалось четыре дня. Мог ли рабочий поселок не отметить международный праздник пролетариата? В проклятое царское время отмечали, не страшась ни казачьих пуль, ни нагаек, а нынче что ж, сплоховать? Уйти в кусты? А что про это, как узнает, скажет товарищ Ленин?

Комитет решил первомайские листовки (их должна принести Ася) расклеить по всему городу. На заводе в этот день надо снова вывести из строя паровой молот, который с таким трудом начальству удалось наконец-то исправить. А заодно произвести еще несколько «случайных аварий». Словом, сделать все, чтобы завод работал особенно плохо.

Сергей внес еще одно предложение. Накануне Первого мая, ночью, повесить красный флаг над проходными воротами, а другой, побольше — на одной из заводских труб.

Никто против этого не возразил. И комитет стал обсуждать, как лучше все это выполнить. Распределили поручения.

Пока шло заседание комитета, Пташка Певчая дежурил на улице возле пылаевского дома. Денек стоял на редкость безветренный и теплый. Солнышко пригревало по-летнему. После прошедших дождей деревья оделись в легкую зеленую паутинку. Чтобы не казалось подозрительным, Ляхин принес доски, инструменты и, скинув полупальто, занялся починкой старой ограды вокруг палисадника под окнами.

Строга́я доски, Ляхин припомнил, как пятнадцать лет назад, также в канун Первого мая, собрались дружки-товарищи в этом самом доме у Прохора Пылаева послушать товарища Андрея. Впервые его тогда увидел. С виду щуплый, а говорит басом… И пенсне на черном шнурке. Сколько лет прошло…

После Октября, когда Свердлова выбрали председателем ВЦИКа, Ляхин частенько думал: приведись повстречаться с товарищем Андреем — признает он его иль не признает? И хотя много лет прошло, а сердце говорило: непременно признает. Верил Ляхин: встретятся они снова, и Яков Михайлович улыбнется, как бывало раньше, и пробасит: «Здорово, Пташка Певчая!» Верил, пока не пришла и сюда горестная весть — не стало товарища Андрея! Похоронили Якова Михайловича торжественно, у Кремлевской стены. А Прохор где сейчас? Жив ли? Может, и он уже лежит во сырой земле, порубленный беляками, или в госпитале каком страдает от жестоких ран?

Приходившие на заседание комитета товарищи, прежде чем зайти в калитку, спрашивали Ляхина: не купит ли он хороших сухих досок. Ляхин отвечал: ежли цена подходящая — возьмет десять штук. Это означало: все в порядке и можно проходить спокойно во двор, а оттуда огородом в баньку.

Для особо любопытных прохожих, которые могут вдруг спросить, чего это он в светлый праздник задумал работать, у Пташки Певчей и ответ был заготовлен: «Варвара одна. Ни мужа, ни сына. Попросила помочь — забор-то худой, еле держится».

И один такой нашелся — Пятишин. Откуда только нечистая сила его сюда принесла! Потолкался возле Ляхина, спросил, где Варвара, и ушел… А сердце Пташки Певчей защемило. Ох, не зря шарами бесстыжими рыскал господский прихвостень!

Ася торопилась поскорей попасть из города в рабочий поселок. Она опаздывала. Как назло, пригородный поезд до отказа переполнен. Стоят даже на ступеньках. Вдруг ее окликнул мужской голос: «Мадам Соловова! Пожалуйста к нам!» На площадке одного из вагонов стояли вооруженные солдаты и с ними офицер, махавший ей рукой.

— А ну, ребятки, потеснитесь!

Ася с трудом стала между ними. Затвор чьей-то винтовки больно вдавился ей в ногу. От офицера и солдат пахло водкой. Офицер напомнил Асе, что познакомился с ней зимой на благотворительном вечере.

— В общественном собрании. Потом встречались в театре. Поручик Ландышев!

Как ни старалась Ася, но не могла отодвинуться от офицера, нарочно еще больше к ней прижимавшегося.

Офицер поинтересовался, почему в праздничный день она одна, без мужа.

— Он не боится, что вас кто-нибудь похитит?..

Пьяная болтовня назойливого поручика Ландышева раздражала Асю. Скорей бы приехать!

— Ездила проведать больного после операции. А потом, — Ася показала шляпную коробку, — заглянула в мастерскую.

— Ох, эти модницы!

— Но вы, поручик, насколько я понимаю, тоже не празднуете пасху?

Ландышев скорчил гримасу:

— Угадали! Черт дернул капитана Плешивцева именно меня назначить сегодня в срочную операцию!

Знакомая фамилия начальника контрразведки заставила насторожиться. Срочная операция, в воскресенье?

— Но встреча с вами меня вознаградила!

Ася кокетливо улыбнулась.

— Я военный человек и суеверен. Ваша улыбка в первый день пасхи счастливое предзнаменование. Дичь, на которую я охочусь, не уйдет! Я их, голубчиков, сцапаю сразу всех до одного! — Ландышев рассмеялся. — Адресок известен…

Сразу всех до одного? Значит, прыщавый хвастун собирается арестовать не одного, а нескольких! И они, не подозревая опасности, собрались вместе… Вместе? И словно резануло: у Сергея собрание! Она невольно вздрогнула.

— Что с вами? — заботливо встревожился офицер.

— Нога затекла.

— Жаль, я лишен возможности опуститься на колено и помассировать… вашу ножку…

Ася не обращала внимания, как, дыша водочным перегаром, Ландышев шептал ей, что завтра будет ждать возле почты в шесть.

— Придете, чаровница?

Ася машинально сказала:

— Да.

Сейчас она думала об одном: как предупредить товарищей? Что сделать, чтобы успеть раньше офицера дойти до пылаевского дома? Только бы успеть!..

Ася выросла в рабочем поселке, она знала каждую улицу, каждый переулочек! Это пригодилось. Едва поезд остановился, Ася спрыгнула на деревянную платформу и, пока поручик выстраивал отряд, побежала к поселку.

По окончании торжественной службы в соборе разговлялись у генерала Пепеляева. Вадим познакомился с Кити Сабуровой, племянницей генеральши. Высокая и худая, она, когда смеялась, обнажала крупные (как подумал Вадим: лошадиные) зубы… Кити не понравилась Вадиму. Но он настойчиво за ней ухаживал.

Ночевал Вадим у матери и теперь возвращался домой. С похмелья болела голова, и было отвратительное настроение. Еще недавно Вадиму казалось, что он родился под счастливой звездой. Умница-жена, служебная карьера, могущественные покровители. И вдруг все полетело в тартарары! Рассыпалось, как карточный домик. Аси нет. На службе неприятности. Америка улыбнулась… На фронте дела ухудшились…

Кажется, мать права. Осталось влюбить в себя эту коломенскую версту, благо у нее много денег.

Невеселые мысли прервал возглас:

— Эй, господин хороший! Христос воскресе!

Кричала пьяненькая бабенка, подплясывая и размахивая руками.

— Воистину! — ответил Вадим и неожиданно увидел впереди знакомую женскую фигуру.

Он не мог ошибиться! Ася! Ася!! Сразу исчезли все обиды, захотелось быть с ней, слышать ее голос, видеть ее лицо, как будто и не очень красивое, но такое привлекательное и незабываемое!

Но куда Ася так торопится? Она бежит, не обращая внимания на то, что толкает прохожих. Боясь потерять ее из виду, Вадим убыстрил шаги. Вдали показался пылаевский дом. Ася пошла еще быстрее.

Неужели она идет к Варваре? Зачем? Этот дом на подозрении. За ним организована слежка… Какое легкомыслие! Необходимо ее остановить! Вадим побежал и схватил Асю за руку. Она испуганно обернулась.

— Ты? Пусти! — Ася дернула руку, но Вадим держал ее крепко.

— Я тебя туда не пущу!

Ася рванулась, пытаясь освободить руку. Вадим сжал ее еще крепче. Во время борьбы картонная шляпная коробка упала на землю. Крышка открылась, из коробки выпала соломенная шляпка, за ней посыпались листовки.

— Алексеич! — крикнула Ася Ляхину, внимательно наблюдавшему всю эту сцену. — Скорей! Солдаты!!

Вадим выпустил Асину руку. Ляхин, отшвырнув доску, побежал предупредить товарищей. Ася стала торопливо собирать рассыпавшиеся листовки.

— Ну, что стоишь смотришь? — зло сказала Ася. — Помоги!

Вадим машинально, не понимая, зачем, собственно, он это делает, нагнулся, собирая листовки.

— Не могу поверить! Ты разносишь это… Ты?

Ася резко выпрямилась, с ненавистью посмотрела на Вадима.

— Да. Я храню большевистские листовки. Донеси!

Вадим вздрогнул, как от удара, но ничего не сказал. Едва они успели спрятать в коробку последнюю листовку и, положив сверху шляпку, закрыть крышку, — на улице показались солдаты. Они спешили… Впереди, рядом с офицером, запыхавшись, семенил Пятишин.

— Тута, ваше благородие! — угодливо прохрипел он, трусливо оглянувшись и проверив, не заметил ли кто из заводских, как он привел отряд к дому Пылаевых. Убедившись, что, кроме инженера Соловова и его жены, никого нет, успокоился и спросил офицера, можно ли ему уйти.

— Без меня управитесь…

Поручик Ландышев кивнул головой, и Пятишин с неожиданной резвостью побежал обратно.

Офицер приказал солдатам арестовать всех находящихся в доме и произвести самый тщательный обыск.

— Не только в доме, но и в сараях, погребах! Всюду!

Ася понимала: надо уходить. И чем скорей, тем лучше. Но имела ли она право это сделать, когда неизвестна судьба товарищей? Успел Ляхин их предупредить или нет?

— Вторичная встреча с вашей очаровательной супругой! Уверен, вы не ревнивец! — Ландышев фамильярно обнял Вадима. — А судя по этому, — поручик похлопал по шляпной коробке, которую Вадим держал, прижимая к груди, — покорный слуга!

Вадим посмотрел на Асю. Она улыбалась. Быстро же она научилась такому притворству, такому хладнокровию, выдержке! О! Нетрудно догадаться, кто ее учит притворству.

— Вы угадали! Мой муж — идеал всех мужей! — весело сказала Ася. — Разве не правда, Вадик?

Вадик! Он не ослышался? Еще ни разу она не называла его ласкательным именем. Всегда только Вадим… Вадим… И вдруг — Вадик.

— Да. Любая просьба жены для меня закон, — медленно ответил Вадим и не узнал собственного голоса. Это говорил чужой человек и где-то далеко, далеко.

Распахнулась калитка. Первым на улицу вышел усатый унтер-офицер, потом Варвара, а уж за ней солдаты. Ландышев изменился в лице:

— Ременчук! Где остальные?!

— Ваше благородие! — откозыряв, рявкнул Ременчук. — Кроме бабы, никого не обнаружили.

Поручик, не обращая внимания на Асю, громко выругался.

— Ваше благородие, в бане на огороде табаком пахнет и на столе окурки. А на полке́ постель…

Офицер подскочил к Варваре:

— Сынок жил! А?

Варвара молчала.

— Где он? Кто предупредил? — взвизгивал поручик.

Варвара смотрела прямо перед собой, полная достоинства, не замечая ни побагровевшего лица офицера, ни его яростных глаз, не слыша его крика. Только пальцы судорожно сжали концы теплого платка, наброшенного на голову.

— Не хочешь разговаривать?.. — Ландышев замахнулся кулаком.

— Поручик! — крикнула Ася, бросаясь вперед. — Вы на улице!

Офицер опустил руку.

— Мерси, мадам. — Ландышев щелкнул каблуками, — Вы правы. С этой красной ведьмой продолжим разговор в другом месте! Язычок развяжем.

— Ременчук, отправить арестованную в город под конвоем. Остальные к поезду — шагом-арш! До свидания, господин Соловов! — офицер небрежно приложил два пальца к лакированному козырьку фуражки и, повернувшись к Асе, прошептал: — Завтра. Жду!

17

Армия Колчака двигалась к Волге. Положение осложнялось. К большому контрнаступлению красные войска еще не были готовы. Надо было остановить продвижение белых, помешать им захватить важнейшие волжские переправы, тем самым вырвав у них инициативу.

Для выполнения такой широкой операции вооруженные силы Восточного фронта были разделены на две группы — южную, возглавляемую Михаилом Васильевичем Фрунзе, и северную, во главе с Шориным.

Фрунзе, до этого командовавший Четвертой армией, видел не только успехи противника. Он учел, что линия наступления колчаковцев все более и более растягивалась. И вот, после бессонных ночей, пришло решение: ударить по растянувшемуся левому флангу белых из района Бузулука. Фрунзе понимал — успех смелого плана зависит от быстрых, решительных действий. Вместе с членами Реввоенсовета южной группы Куйбышевым и Новицким Фрунзе приступил к практической разработке операции.

23 апреля началось наступление.

Получив сообщение, что под ударами красных его армия откатывается к Бугуруслану, Колчак срочно созвал в ставке совещание. Верховный правитель разгневанно потребовал, чтобы большевистские войска в районе Самара — Оренбург — Уральск были немедленно окружены и уничтожены. На основе такой директивы начальник штаба Лебедев разработал план разгрома группировки Фрунзе и продолжения прерванного наступления к Волге.

Но пока этот план дошел до командующего западной армией генерала Войцеховского, Фрунзе перерезал Самаро-Златоустовскую железную дорогу, лишив белых путей отхода на Уфу. В панике командир 6-го корпуса генерал Сукин послал вышестоящему начальству донесение: «Потери полков граничат с полным уничтожением. Одиннадцатую дивизию нужно создавать заново».

Но не только огромные потери подрывали боевую мощь колчаковской армии. Если раньше только отдельные солдаты переходили на сторону большевиков, то ныне перебежчики насчитывались десятками и сотнями. А у селения Кузминовская, перебив офицеров, сдался полк, сформированный из украинцев и носивший громкое наименование «Курень имени Тараса Шевченко». Солдаты бывшего куреня в телеграмме Ленину заявили, что с честью умрут на холмах Урала за Советскую власть.

Слухи о крупном наступлении большевиков дошли и до Парижа. Сперва этому не поверили, а потом не на шутку встревожились. Французский посол Реньо получил шифрованную радиограмму: «Надо выяснить обстановку, заверив правительство Колчака, что оно может по-прежнему рассчитывать на всемерную помощь Антанты. Взамен этого Колчак должен подтвердить, что после победы он сохранит в России демократические свободы и оплатит долги, сделанные ранее царским правительством».

Надев фрак и цилиндр, тучный Реньо отправился с официальным визитом в резиденцию верховного правителя. Реньо был маленького роста. Все в нем — и фигура, и жесты, и фразы — округло. Рядом с высоким сухопарым адмиралом Реньо казался еще ниже и толще. Произнося заранее подготовленную речь, посол, чтобы не задирать головы, приподымался на носки.

Колчак поблагодарил великие державы за их любовь к русскому народу и заявил, что еще раз готов, даже публично, подтвердить данные им обещания. Далее адмирал заверил посла, что тревоги в Париже необоснованны. Успехи большевиков временны и опасности не представляют.

— Летом, дорогой месье Реньо, мы будем в первопрестольной матушке Москве!

Реньо, прикинувшись простачком, как бы между прочим спросил, справедливо ли утверждение некоторых влиятельных парижских газет, будто Фрунзе и Блюхер — переодетые немецкие генштабисты, нанятые Лениным и получающие огромное жалованье золотом.

— Трудно представить, чтобы полуграмотные люди, не имеющие военного образования, так… — Реньо замялся, но потом закончил: — били ваших генералов.

Колчак отлично знал, кто такие Фрунзе и Блюхер. Но, желая поддержать пошатнувшийся престиж своего генералитета, ответил послу, что такое утверждение соответствует истине.

Когда Колчак и Реньо в конце аудиенции обменивались дружеским рукопожатием, вошел управляющий военным министерством барон Брудберг.

Обычно несколько флегматичный барон был взволнован. На тщательно выбритом испитом, но красивом лице выступили багровые пятна. Застав в кабинете Колчака французского посла, барон сладко улыбнулся и, застыв возле двери, с поклоном пропустил мимо себя месье Реньо. Но только за ним закрылась тяжелая дверь, лицо барона вновь приняло трагическое выражение.

— Армия катится назад. Большевики берут на пополнение старых солдат… Мы боимся этого, как черта… Призываем зеленую молодежь… Фронт трещит…

Лицо барона сморщилось, и он заплакал. Всхлипывая, он вытянул из кармана скомканную листовку:

— Летучая газета красных. Найдена у нашего солдата.

— Сукин сын!

— Уже расстрелян… Почитайте, ваше высокопревосходительство!

Колчак взял смятую грязную бумагу. Она, как видно, побывала во многих руках. Адмирал брезгливо разгладил ее. Сразу бросилось в глаза жирно напечатанное: «Ура! Город Бугульма — наш!!!» Листовка, носящая название «Красный отклик», заканчивалась такими словами: «Трепещи, Колчак, тебя настигает карающая рука!»

Колчак засмеялся, швырнул листовку в плетеную корзинку. Да и как отнестись ему, верховному правителю, облеченному всей полнотой власти, имеющему на своей стороне могущественную Антанту и многочисленную армию, к бахвальству красных агентов? Какую они запоют песенку, когда их самих настигнет его карающая рука? А что это произойдет очень скоро, — он не сомневался, особенно после визита Реньо.

— Мы будем в Москве! — И, похлопав барона Будберга по плечу, добавил: — Выше голову, старина!

Мог ли Колчак в этот весенний день предугадать, что пройдет немного времени — и он, верховный правитель, преданный покровителями, брошенный на произвол судьбы теми, кто еще недавно раболепно сгибали перед ним спины, будет арестован сибирскими партизанами.

Жизнь человека длится годами. За прожитые годы человек успевает сделать многое, хорошее и плохое. А вспомнить обо всем содеянном, оглянуться на прожитую жизнь, посмотреть на нее с вершины, откуда видно все и ничто не скроется, и оценить сделанное мужественно, не обманывая ни себя ни других, — можно в несколько часов. Особенно, если эти часы — последние и жизнь завершится ружейным залпом, и будет этот залп справедливым возмездием за горе, слезы, бедствия и разорение, принесенные родине.

Но пока Колчак по-прежнему верит не столько в божественное предопределение своей миссии, сколько в несокрушимое могущество Антанты. За ее спиной ему не страшны угрозы большевиков.

Накануне Владимир Ильич очень устал. На Красной площади праздновали День всеобщего военного обучения трудящихся, и Владимир Ильич принимал парад. Он ни разу не присел и не ушел с площади, пока, твердо чеканя шаг, не промаршировала последняя шеренга бойцов всевобуча.

Стоя рядом с приехавшим в Москву комиссаром Венгерской Советской Республики по военным делам товарищем Самуэлем, Ленин приветливо размахивал кепкой, а ему отвечали криками «ура!» и широкими радостными улыбками.

А сегодня с утра он почувствовал недомогание. Но дел было множество, все неотложные, и Владимир Ильич старался, чтобы окружающие не заметили, как иногда он болезненно морщится.

Во второй половине дня, наконец-то, выдалось свободное время. Владимир Ильич, закинув руки за голову, с удовольствием потянулся всем телом, откинувшись на соломенную спинку кресла.

— Что-то притомился… Садитесь-ка поближе, Владимир Дмитриевич, — обратился Ленин к управляющему делами Совнаркома Бонч-Бруевичу. — Жаль, вы не присутствовали на Красной площади. Конечно, парады в Петербурге были помпезнее… Блеск гвардейских полков. Кирасы кавалергардов. Опереточные мундиры гусар. Вчера подобной роскоши не было. И все же парад представлял поразительное по силе зрелище. Шел народ, взявший оружие защищать свои завоевания.

Ленин замолчал, полузакрыв глаза. Бонч-Бруевич не хотел нарушать тишины. Ленин отдыхал. Неожиданно зазвонил телефон, Ленин хотел подняться, но Бонч-Бруевич опередил его.

— Бонч-Бруевич слушает… Да… — Прикрыв трубку ладонью, он сказал Ленину: — Говорит Склянский.

— Что-нибудь новое? — спросил Ленин, подавшись вперед.

— Наши подошли к Стерлитамаку. Взятия можно ждать со дня на день.

— Молодец Фрунзе! — Ленин встал. — Передайте Склянскому: не давать Колчаку ни минуты передышки. Гнать и гнать!

Закончив разговор, Бонч-Бруевич положил трубку.

Дверь из приемной приоткрылась. В кабинет заглянула Фотиева:

— Владимир Ильич, товарищ из Перми уже здесь.

Ленин посмотрел на часы. Он любил, чтобы вызванные к нему люди являлись точно в назначенное время.

— Хорошо. Попросите зайти!

Сергей и Ференц, покинув Пермь, двигались в сторону фронта глухими местами, вдали от железной дороги, обходя стороной крупные селения, где могли встретиться колчаковцы.

Ференц торопился поскорее попасть в Москву, чтобы оттуда выехать на родину. Ведь в Венгрии теперь Советская Республика!

Его долг быть там.

— Негодяй Хорти тоже адмирал. Ему, как и Колчаку, Антанта помогает задушить революцию. Мой маленький опыт бить белогвардейцев пригодится!

На шестой день они добрались до Вятки.

Расставаясь, дали друг другу слово непременно встретиться.

Сергей задержался в Вятке: ему хотелось что-нибудь разузнать об отце. Полгода как от него нет никаких вестей. Хотя Сергей успокаивал мать, что отец жив и ничего с ним не случилось, сам он все время тревожился за его судьбу.

Сергею повезло. В одном из отделов штаба он познакомился с военным, месяца два назад случайно побывавшим в Пермском рабочем полку. Полк занимал позиции на правом фланге 29-й дивизии. Фамилии полкового командира он не запомнил, но когда Сергей подробно описал наружность Прохора Пылаева, военный подтвердил, что это он и был.

Сергей хорошо запомнил зимнюю Москву такой, какой он видел ее в прошлом году, уезжая в Пермь, — тревожной и суровой, с пустынными, будто вымершими улицами и площадями, по которым шли редкие прохожие, изможденные и угрюмые, или, вдруг переваливаясь в сугробах, натужно тарахтел автомобиль.

И вот через шесть месяцев, озаренная весенним солнечным светом, она совсем иная.

Весело позванивая, шли трамваи, москвичи выглядели бодро.

Шагая от вокзала к центру, Сергей подумал, что, наверное, чувствуешь такую же радость, когда, возвратившись, застаешь выздоровевшим близкого и любимого человека, которого покинул почти безнадежным. Это пришедшее в день приезда сравнение в последующие дни, где бы он ни был — в ЦК партии или в Реввоенсовете, слушал ли в Большом театре «Русалку» с Федором Шаляпиным или сидел в темном зале кинематографа, — часто вспоминалось Сергею.

Сергея поместили в гостинице, называющейся теперь Домом Советов. Из окна видна Кремлевская стена, за ней — золотые маковки колоколен и дворцовый купол, над которым полощется большой красный флаг.

Когда утром к нему постучал комендант и торжественно объявил, что звонили из приемной Ленина и приказали явиться в шесть часов вечера, Сергей сперва не поверил и попросил повторить все сначала.

— Завидую! Вы будете разговаривать с товарищем Лениным! Распишитесь в получении телефонограммы.

Комендант ушел. Сергей долго держал в руках бумажку с наспех написанными буквами. А может, в Кремль вызывают не его, а однофамильца? И зачем Ленин вызывает именно его? О чем говорить?

Весь день Сергей был сам не свой, то и дело проверяя, точно ли идут его часы. Вдруг отстают, и он опоздает! Опоздает к Ленину! А день, как назло, казался утомительно долгим. Устав от мучительного ожидания, Сергей прилег отдохнуть и неожиданно для самого себя крепко заснул.

Проснулся он уже в сумерках. Испуганно вскочив, посмотрел на часы. Половина шестого! Схватил шапку и шинель и побежал, надевая их на ходу. И на каждой площадке в больших зеркалах отражался его двойник, так же, как и он, прыгавший через ступеньки. На улице было не очень людно. Никто не обратил внимания на Сергея, бежавшего через Красную площадь к Спасским воротам Кремля.

Сергей, не успев отдышаться, вошел в приемную и сказал женщине, печатавшей на пишущей машинке, что явился по вызову товарища Ленина. Женщина предложила Сергею сесть и ушла в соседнюю комнату. Но Сергей не сел.

Оставшись один, быстро пригладил растрепавшиеся волосы, одернул гимнастерку. И тут произошла внезапная перемена: волнение, накапливавшееся в течение целого дня, мгновенно исчезло. Наступило спокойствие. И с каким-то новым, обостренным чувством Сергей видел теперь все происходящее вокруг него.

Ленин встретил Сергея, приветливо улыбаясь. Крепко пожав ему руку, познакомил с Бонч-Бруевичем. Затем обнял Сергея и повел к дивану.

Ленин задавал быстрые, короткие вопросы. Сергей рассказывал об отце и своем детстве, о студенческих годах и фронте, о семье Таганцевых и Пташке Певчей, о том, что делается сейчас в Перми. Ленина обрадовало участие инженера Таганцева в поломке парового молота.

— Это поучительно! Не только рабочих и крестьян, но и интеллигенцию оттолкнул от себя Колчак.

Особенно внимательно слушал Ленин все, что касалось состояния колчаковской армии. Для него не существовало мелочей, ибо за ними он видел прежде всего живых людей с их чувствами и мыслями. То, что Ленин узнал от Сергея, привело его в отличное настроение.

— Белогвардейская армия была сильна, пока формировалась из офицерских частей, — говорил Ленин, похлопывая ладонью по согнутому колену. — Они знали, за что сражаются. Но как только Колчак, нарушив эту кастовость, подписал приказ о всеобщей мобилизации, насильно заставляя крестьян воевать за чуждые им идеалы, он собственноручно подписал смертный приговор белому движению.

Слушая Ленина, Сергей никак не мог свыкнуться с мыслью, что сидит рядом с ним, видит близко-близко такое живое, выразительное лицо, на котором недавняя тяжелая болезнь оставила заметные следы. И в Сергее горячей волной поднялась неистребимая нежность к этому человеку, который нашел время, чтобы вот так просто и дружески беседовать с ним.

А Ленин повернулся всем корпусом к Сергею и спросил, увлекается ли он охотой. Неожиданный вопрос застал Сергея врасплох. Смутившись, он пробормотал что-то невразумительное. Ленин улыбнулся:

— Вижу, охотник вы никудышный. Так знайте: смертельно раненный хищник вдвойне опасен. — Ленин стал серьезен. — Капитализм обречен! Но прежде чем погибнуть, он принесет человечеству еще немало бед. Мы обязаны быть готовыми ко всему. Надо поскорей восстановить нашу промышленность. Хватит на заводах делать зажигалки…

Сергей рассказал Ленину о записках Таганцева. Ленин тут же спросил, где они. Услышав, что Сергей привез их с собой, обрадовался.

— Они нам пригодятся! Держите меня в курсе всех ваших дел.

Ленин встал.

— Желаю удачи, товарищ Пылаев! — и протянул Сергею руку.

Еще на банкетах и раутах присяжные ораторы восхваляли верховного правителя и его доблестную армию, а в городских газетах военные обозреватели пророчески предсказывали, сколько дней осталось до победоносного въезда в Москву; еще прожженные политиканы гадали, кому адмирал вручит портфель премьер-министра и кто войдет в правительство — монархисты или кадеты; еще финансовые тузы и воротилы организовывали новые фирмы и акционерные компании, открывали банковские конторы, спекулировали иностранной валютой, покупали и продавали недвижимое имущество — а уже наиболее трезвые и дальновидные люди с нарастающей тревогой наблюдали, как все явственней проступают признаки катастрофы. Убедившись, что власть верховного правителя идет на убыль, они искали на политической арене фигуру, которая заменила бы обанкротившегося адмирала.

Альберт Ричардович Ольшванг привык выполнять любые распоряжения начальства, не подвергая их обсуждению. Но и он в последнее время, читая инструкции, убеждался: его шефы, сидящие в нью-йоркских кабинетах, ни черта не понимают в том, что происходит в далекой от них и загадочной стране. Они по-прежнему представляют большевистскую революцию подобием Пугачевского бунта, самих большевиков — невежественными и кровожадными азиатами, а ленинскую программу — утопическим бредом.

Готовя очередной отчет, Альберт Ричардович представлял себе этих джентльменов, сидящих в глубоких креслах. С их холеных лиц не исчезает иронически-снисходительная улыбка, когда они читают, что Советы — грозная и страшная сила, с которой придется долго и трудно бороться. Самоуверенные джентльмены не хотят задуматься над этими словами, написанными одним из их многочисленных слуг, чьи фамилии заменены цифрами, слуг, которых они не знают и никогда не видят.

И этот отчет ляжет, как и предыдущие, в архив. И начальник отдела опять напишет, чтобы он, Ольшванг, подлечил нервы. Слепцы! Правда, не так давно, вернувшись в Россию, он и сам верил: беспорядки скоро подавят, и ему легко удастся выполнить задание шефов. Но уже вскоре стало очевидным — это не так. И определение «беспорядки» верней всего подходило к тому, что творилось на территории, освобожденной Колчаком от большевиков.

Альберт Ричардович после неудачной попытки выкрасть записи Таганцева решил, что делать в этом городе больше нечего и можно уехать обратно в Омск. Он не обманывал себя приятными иллюзиями: положение на фронте все ухудшалось. Пепеляеву пора думать не о наступлении на запад, а о том, как удержать позиции и не откатиться на восток. Соотношение сил изменилось. Если раньше армия Колчака имела большой перевес в людях и вооружении, то теперь против двухсот семидесяти пушек белых у большевиков было их, по данным разведки, более трех с половиной сотен.

Альберт Ричардович назначил вечером свидание с Вадимом Солововым и не спеша шел к назначенному месту. Неожиданно он заметил: навстречу, опираясь на палку, идет Таганцев. Альберт Ричардович заулыбался, словно приветствуя хорошего знакомого, с которым давно не виделся. Он даже протянул руку. Но она осталась без ответного рукопожатия.

— Удивительно приятная встреча!

— Этой дорогой я ходил на завод двадцать пять лет! А нынче совершаю прогулку… Моцион… Говорят, полезно. — Таганцев в упор посмотрел на Ольшванга. — Благодарю вас за заботу о моем здоровье, господин… — Таганцев усмехнулся. — А фамилию забыл. Вы-то сами ее помните?

Альберт Ричардович весело рассмеялся, словно услыхал хорошую шутку.

— Виноват ваш непокладистый характер. Все зависело от вас самих, Ростислав Леонидович… Но кто старое вспомнит, тот останется без глаза. При нашей последней встрече мы оба излишне погорячились… Если вы не торопитесь…

— Мне некуда торопиться…

— Я преклоняюсь перед вами, замечательным инженером.

— Не петляйте, как заяц! — перебил его Таганцев.

— Вам необходимо уехать, и чем скорей, тем лучше. Правление «Сандэрс энд Родерс» предоставит вам работу на любом из своих заводов.

— Зачем такая спешка?

— Сюда скоро вернутся большевики!

— Но большевики не дикари какие-нибудь. Наши же, русские. Чего мне от своих-то удирать за границу?

— Боже, какая наивность! Думаете, они забыли, как вы боролись против эвакуации завода. Это не секрет!

— Да, да, действительно. Пренеприятная штука…

— Вот и получается — остаться здесь равносильно самоубийству!

Таганцев помолчал, а потом спросил, действительно ли можно ему работать на любом заводе в Америке. Обрадованный Ольшванг клятвенно заверил Таганцева, что к его услугам — лучшие американские лаборатории.

— И главное деньги! Короче все, чего у вас здесь нет и не будет никогда!

— Деньги? Это хорошо!

— Я через два дня уезжаю в Омск. Вот удобный случай выехать вам вместе со мной. Забирайте семью и в путь! — Альберт Ричардович вынул записную книжку и, вырвав из нее листочек, написал номер телефона.

— Одно только слово. Короткое. Всего из двух букв. И вы уедете в специальном вагоне. Поймите, иного выхода нет. Чекисты не пощадят ни вас, ни вашу жену и дочь. Их жизнь в ваших руках!

Альберт Ричардович схватил руку Таганцева и вложил в нее бумажку. И вдруг старый инженер неожиданно поднял эту руку и наотмашь, сильно ударил кулаком Альберта Ричардовича по лицу.

Альберт Ричардович, вскрикнув, упал. Таганцев, не глядя на него, повернулся и стал не спеша продолжать прерванную прогулку. Только сейчас догадавшись, что над ним издевались, задыхаясь от боли и ярости, Ольшванг выхватил из кармана браунинг и несколько раз выстрелил в спину удалявшегося Ростислава Леонидовича.

…Вадим пришел в чайную точно в назначенное время. В чайной было не очень людно. Вадим выбрал свободный столик за толстой колонной, поддерживающей сводчатый потолок, и заказал порцию чая. Принесли два чайника: один — пузатый — с кипятком, второй — поменьше — с густой, кирпичного цвета заваркой и тарелочку с мелко наколотым сахаром.

Вадим успел выпить стакан и налил второй, когда на лестнице показался господин Ольшванг. Он прижимал платок к щеке, словно у него болел зуб. Вадим поднялся и помахал рукой.

Подойдя к столику, Ольшванг спрятал платок в карман. Теперь было видно: нижняя губа рассечена, на скуле большой кровоподтек. «Кто его так?» — подумал с удовольствием Вадим, но промолчал, ожидая, когда Альберт Ричардович сам расскажет, что приключилось. Но тот молча налил чаю себе в стакан и тут же залпом выпил. Было заметно, как дрожат его руки. Вадим впервые видел Ольшванга в таком странном состоянии.

— Мы расстанемся, и, по всей вероятности, надолго!

Вадим тревожно посмотрел на него.

— Значит, правда, что красные наступают?

— Да, дела Пепеляева очень плохи.

— Но союзники прислали Пепеляеву дивизию морской пехоты. Это огромная помощь.

— И вы поверили? — Ольшванг засмеялся. — Пепеляев одел одну свою часть в английскую форму и распустил слух о десанте союзников. Но это бутафорское войско наголову разбито…

— Я тоже уеду! — не сдержавшись, крикнул Вадим.

— Оставайтесь. Большевики вам ничего не сделают. Инженеры нужны любому правительству. Тем более вашей профессии.

— А как я встречусь с Таганцевым?

Ольшванг улыбнулся:

— Пусть вас это теперь не волнует.

— А Сергей Пылаев?

— Неизвестно, жив ли он… Ну, а если старый соперник появится, просите прощенья!

Ольшванг встал. Разговор был окончен.

Вадим вскочил и, забыв, что они не одни, схватил его за плечо:

— Вы обещали устроить меня на завод вашей фирмы. В Америке! Я готов занять любую должность. Возьмите меня с собой.

— Вы больше пользы принесете здесь. Считайте по-прежнему себя на нашей службе. Понятно? — Ольшванг стряхнул руку Вадима со своего плеча. — Желаю удачи! — И быстро пошел к выходу.

Вадим стоял, бессмысленно глядя перед собой, опустошенный и растерянный. Он был готов расплакаться, как ребенок, которому обещали подарить красивую игрушку, дразнили ею, а потом она исчезла. Вадиму казалось: вокруг никого нет, он один в страшной пустоте.

А в чайной действительно стало тихо, и только чей-то голос возбужденно рассказывал, как недалеко от чайной только что нашли убитого. Потом все зашумели, задавая вопросы. Вадим очнулся от забытья и невольно прислушался. Он подошел ближе. И тут как раз громко прозвучали страшные слова:

— Старый инженер с завода.

Старый инженер! Вадима сорвало с места. Он растолкал стоящих впереди и увидел того, кто это рассказывал, — щупленького человечка с непомерно большим носом, похожим на картонные раскрашенные носы, что привязывают ряженые.

— Какой старый инженер? — Вадим схватил этого человека.

— Ты что, сдурел?! Пусти! — возмутился тот, пытаясь освободиться.

— Какой старый инженер? — переспросил Вадим, не разжимая рук, и, еще не услыхав ответа, почувствовал страх, сжавший холодным обручем сердце.

— Его дочка в больнице служит доктором.

Как Вадим очутился на улице и как бежал к месту убийства, он не помнил. Там еще стояла кучка любопытных. Но тело Ростислава Леонидовича уже увезли. Вадим заметил на земле темные пятна. Кровь! Она капельками алела и на рассеченной губе Альберта Ричардовича.

И сразу, казалось без всякой связи с происшедшим, припомнился во всех подробностях разговор с Ольшвангом. В памяти зазвучала сказанная им фраза: «Пусть вас это теперь не волнует». Ноги у Вадима обмякли, тело покрылось испариной. Еще немного, и он бы опустился на то же место, где недавно лежал Ростислав Леонидович.

Военный, рассказывавший в Вятке Сергею о случайной встрече с его отцом, не ошибся.

Полк Прохора Пылаева, входивший в 29-ю дивизию, действительно находился на правом фланге Третьей армии. Да, той самой Третьей армии, которая полгода назад, по твердому убеждению белого командования, навсегда перестала существовать. А она не только по-прежнему числилась в списках Красной Армии, но стала сильней, чем зимой 1918 года.

Успешные удары по белогвардейцам, начатые Фрунзе у Бугуруслана, переросли в мощное наступление по всему восточному фронту. В нем активно действовала и 29-я дивизия. В ее составе было немало потомственных пролетариев — литейщиков, горняков, шахтеров, сталеваров, горновых и токарей с уральских заводов, рудников, фабрик и шахт, людей, имевших особые счеты с колчаковцами. Надо было сполна рассчитаться за дружков-товарищей, оставшихся лежать в холодных уральских снегах, и за тех, кого замучили в белогвардейских застенках.

Прохор Пылаев дважды успел побывать за это время в госпитале. Первый раз — с легким ранением. А во второй раз он пролежал на больничной койке около месяца. Накануне выписки из госпиталя Прохор узнал радостную весть: части Третьей армии, перемолов под Глазовом отборные пепеляевские полки и преследуя их, вступили в пределы Пермской губернии!

Возвращаясь из госпиталя в полк, Прохор Пылаев решил воспользоваться случаем и побывать в штабе армии. Армия наступала, и во всех отделах, куда заходил Прохор, царило особенно приподнятое, возбужденное настроение. И еще радостнее становилось на сердце, когда видел Прохор в глазах у тех, от кого зависела судьба армии, а следовательно и судьба самого Прохора и тысяч других людей, находящихся под их командованием, твердую и непоколебимую уверенность — Колчак обречен!

Последним, у кого побывал Прохор, был начальник политотдела армии товарищ Лепа, профессионал-подпольщик, старый большевик, назначенный на эту должность Центральным Комитетом партии.

По-товарищески беседуя с Прохором, как большевик с большевиком, начальник политотдела обрадовал его еще больше: почетная задача освобождения Перми доверена 29-й дивизии.

— Понимаешь, Пылаев, такое дело быстро не делается. Понадобится много усилий, и крови трудовой прольется немало, — слегка заикаясь, говорил начальник политотдела. — В Третью армию за последние полтора месяца влилось около тридцати тысяч новых бойцов. Все молодые ребята. Надо, чтобы каждый твердо зналл: не от кого-нибудь, а лишь от него зависит — выполнит дивизия задачу или оскандалится.

Возвращаясь в часть, Прохор старался угадать, какое участие в предстоящей операции отведено лично ему. Только бы не оставили в резерве! Обидно сидеть сложа руки, в то время как твои товарищи ведут бой. Если раньше Прохор и не тешил себя надеждой, что приведется увидеть Варвару и сына, снова услышать утренний призыв «петушка», войти в проходную родного завода навстречу привычному шуму и грохоту, то теперь, когда не за горами освобождение родного города, он думал об этом чаще и чаще.

Прохор надеялся: счастье улыбнется ему. Он даже мысленно представлял, как, ломая яростное сопротивление колчаковцев, пробьется к тому самому перекрестку, где вместе с Лохвицким поднял людей в последнюю отчаянную атаку. И первое, что спросил Прохор у своего начальника штаба, не успев даже с ним поздороваться после такой долгой отлучки, — получен ли из дивизии какой-нибудь пакет? Лицо его осветила по-детски радостная улыбка, когда начштаба протянул ему бумагу с расшифрованным приказом вверенному ему полку: выйдя к берегу Камы, переправиться через реку севернее Левшино и, перехватив горнозаводскую железнодорожную линию, двигаться к заводскому поселку и дальше к городу.

18

Несмотря на весеннюю распутицу, наступательные действия Красной Армии с каждым днем становились активней. Как мощный ледоход, двигались на Восток красные полки и с ними полк Прохора Пылаева.

Напрасно Колчак требовал от своих генералов, чтобы, закрепившись на заранее подготовленных позициях, они задержали противника. Директивы верховного правителя не выполнялись. Напрасно одного за другим смещали и отдавали под суд провинившихся командующих корпусами и назначали взамен новых — положение на фронтах катастрофически ухудшалось. В бессильной ярости Колчак приказал ничего не оставлять большевикам.

Ночью рабочий поселок встревожился. В небе полыхало огромное зарево, разгораясь все больше и больше. Но где и что горело — никто толком не знал, хотя предположений высказывалось немало. Только днем, наконец, стало известно: возле Левшино, в устье Чусовой, колчаковцы выпустили из складов керосин и нефть и подожгли их. А еще позже вниз по реке поплыли пылающие пароходы и баржи.

Ляхин вместе со всеми стоял на берегу и смотрел на страшное зрелище. На глазах гибло ценное добро, умело и любовно созданное рабочими руками. И столбы жирного дыма, как черные руки, вздымались горестно к небу, взывая о помощи. Медленно кружился на одном месте объятый пламенем красивый двухпалубный пассажирский пароход.

Ляхин думал о многих человеческих жизнях, отданных ради будущего счастья людей. Вспомнились ему многие из тех, кого он знал и кого уже не было… Подумал с болью и нежностью о Варваре, умершей от тифа в колчаковском застенке. И сразу представилось, какой впервые увидел ее на веселой гулянке и запомнил на всю жизнь: в цветастом, ярком платье, красивой и молодой.

Ох, тяжко будет Прохору узнать о потере! А легко ли Пташке Певчей утешать старинного дружка, когда собственное сердце терзается безысходным горем? Теперь, когда нет Варвары в живых, можно не стыдясь признаться: трудно было привыкать к тому, что Варвара — жена Прохора Пылаева! Так и остался он, Алексей Ляхин, бобылем, затаив безответную любовь.

И Таганцева нет. Хоть и печатали в газетах, что старого инженера убили бандиты, — не верил! Нет, Ростислав Леонидович, как и Варвара, погиб в бою. Погиб за народное дело, как погибали большевики.

В свой номер в Доме Советов Сергей последние три недели заглядывал редко, буквально днюя и ночуя на одном из московских заводов, куда его направили на временную работу. В вестибюле навстречу ему выкатился комендант в своей неизменной голубой бархатной толстовке и зеленых галифе и закричал, что не обязан торчать на службе по двенадцать часов, в то время как другие шляются бог знает где, а он, пожилой человек, закончив трудовой день, вместо того чтобы отдыхать в кругу семьи, ждет, когда можно будет, наконец, передать распоряжение секретаря председателя Совета Народных Комиссаров!

— Немедленно отправляйтесь в Кремль. Пропуск вам заготовлен. Ну что вы на меня уставились? — Комендант вдруг рассмеялся: — Вы родились в сорочке, счастливый юноша. Шутка ли, вторично встретиться с Лениным!

Но комендант ошибся. С Лениным на этот раз встречи не состоялось.

Сергея провели в кабинет управляющего делами Совнаркома. Бонч-Бруевич встретил Сергея, как старого знакомого.

— Сегодня колчаковцев выгнали из Перми. Если не ошибаюсь, вы коренной уралец?

— Да. Это мой родной город.

— Тем более радостно для вас это известие. Товарищ Ленин послал горячий привет освободителям Перми… Теперь на очереди Екатеринбург, а там и весь Урал!

Бонч-Бруевич поинтересовался: догадывается ли Сергей, зачем его вызвали в Кремль? Сергей чистосердечно ответил, что нет.

Бонч-Бруевич, улыбнувшись, сказал, что по рекомендации товарища Ленина Сергей назначен главным инженером казенного завода. Выезжать надо незамедлительно.

Сергей сперва растерянно молчал. Потом стал отказываться от такой важной должности. Ну как он возьмется за это дело? У него нет инженерского диплома. Он простой недоучка!..

Бонч-Бруевич вынул из папки заготовленный мандат о назначении Сергея.

— Берите!

Но Сергей продолжал упрямо отказываться.

— Прикажете позвонить товарищу Ленину и доложить: вы не выполняете решения партии? Так, что ли? — строго спросил Бонч-Бруевич и протянул руку к телефону, но Сергей задержал ее:

— Я согласен!

И, облизнув пересохшие губы, взял мандат.

Бонч-Бруевич, выйдя из-за стола, подошел к Сергею.

— Конечно, сперва будет нелегко. Но не вешайте головы и смело смотрите вперед, в будущее. А оно принадлежит нам. И еще один, самый важный совет: берите пример с товарища Ленина — всегда и во всем! Счастливого пути, товарищ главный инженер! Да, чуть не позабыл… — Бонч-Бруевич достал из нагрудного кармана старенького френча вчетверо сложенную бумажку. — Когда вы были у Владимира Ильича, он заметил, что ваши сапоги, как говорится, просят каши. По этой записке получите новые сапоги. Пока мы бедны и большего, к сожалению, дать не можем.

Поезд, в котором Сергей возвращался домой, проходил через те же станции, разъезды, полустанки, что и семь месяцев назад. Но тогда он подолгу задерживался возле них, и было неизвестно, двинется ли он дальше. Происходило это внезапно. Без всяких сигналов и звонков. Во время частых многочасовых стоянок редко кто из пассажиров покидал вагоны. Страшил лютовавший мороз, да и не хотелось рисковать потерять место, добытое с таким трудом.

Теперь, после долгого безмолвия, вновь ожили станционные колокола. Как радостно слышать их солидный звон, а после третьего удара — веселую трель свистка, на которую сразу откликался гудок паровоза! А едва поезд останавливался — возле него на перроне сразу становилось многолюдно и весело. Шла бойкая и шумная торговля. Меняли старые гимнастерки и сапоги, махру и соль на пышные шаньги и горячую картошку.

На этот раз Сергей ехал в мягком вагоне. Старый вагон выкрашен в желтый цвет, обозначавший ранее, что это первый класс. С диванов содран нарядный малиновый плюш и торчат пружины. Во всех купе нет дверей. Широкие окна — без стекол. Как видно, вагон побывал во многих передрягах. И все же, по сравнению с тем, в каких условиях пришлось ехать зимой, это был подлинный комфорт. И Сергей наслаждался им в полную меру. Прежде всего он отоспался за все те ночи, что пришлось последнее время бодрствовать в Москве, работая на заводе.

Его попутчики не на шутку встревожились. Кончились вторые сутки, а Сергей продолжал спать непробудным сном на своем не очень удобном ложе.

Вятку проехали рано утром.

Сергей весь день стоял возле окна. Недавно по всем этим лесным краям прошли щедрые ливневые дожди. Не было обычной дорожной пыли. Лицо обдувал встречный ветер, смягчая жар летнего солнца.

Стыдно признаться, но первые дни, когда он еще полностью не осознал, что, назначая его главным инженером казенного завода, партия верит в него, Сергея мучили сомнения и страх: хватит ли сил, умения? А теперь сам лихорадочно подстегивал радостное нетерпение поскорей приступить к работе.

Думая, с чего начать свою работу, Сергей не обманывался. Трудностей впереди немало. И как сейчас ни старайся — всех не предусмотришь, не подготовишься заранее. Решать лучше на месте. Ведь столько планов! А выполнить их возможно при одном условии: они должны быть близки и понятны каждому рабочему. Стать его кровным делом. Ведь именно об этом как о самом главном говорил ему Владимир Ильич Ленин.

И вот, наконец, серебряной полосой блеснула вдали Кама. Сергей обрадовался: еще немного и покажутся ажурные контуры железнодорожного моста!

Но что это? Поезд замедлил ход и вскоре остановился. Сергей высунулся в окно. Впереди, возле паровоза, будто крикнули, чтобы пассажиры выходили из вагонов. Немного погодя закричали уже рядом:

— Выходи! Дальше не поедем!

В те годы громоздких вещей в дорогу не брали. Ехали налегке. Заплечный мешок, саквояж или солдатский сундучок — вот и весь багаж. Пассажиры быстро выпрыгивали из вагонов.

Выяснилось — отступая на Восток, к Екатеринбургу, белые взорвали мост.

Пассажиры, весело переговариваясь, спускались к берегу, где на переправе их ждали лодки.

Сергей, забыв о своей солидной должности, по-мальчишески лихо сбегал с крутой насыпи. А в это время навстречу, от реки, поднимались вверх другие пассажиры — те, что должны были ехать тем же поездом в Москву. Взбирались они медленно, толкаясь и мешая один другому.

Сели в лодку.

Медленно приближался левый берег. Невольно вновь вспомнилось все, что пришлось пережить за прошедшую зиму. Отец и мать… Таганцев и Вадим… Бормотов и Пташка Певчая… Валек… Товарищи… Ася…

Когда лодка вышла на середину реки, на высоком берегу открылась панорама города. Сергей рассмотрел вдали едва различимые заводские трубы. Над ними обычно и день и ночь темной шапкой клубился дым. Но сейчас в той стороне светлело чистое небо. Дыма не было. Завод не работал.

С каждым ударом весел город был все ближе и ближе. И с каждым ударом весел росла в Сергее спокойная уверенность — пройдет немного времени и на старый завод вернется жизнь.