Предисловие

В древние времена фантазия людей населила глубины морей и океанов сказочными существами, страшными чудовищами. Многие моря считались бездонными только потому, что у людей не было инструментов, с помощью которых они могли бы измерить их глубину.

Каких только сказок, легенд и преданий о таинственной жизни в глубинах моря не создали люди, когда не умели еще правильно объяснять многие явления природы!

Но время шло. Пытливый разум человека, постигая одну за другой сокровенные тайны мироздания, обнаруживал несостоятельность многих морских легенд и сказаний. Поэтические домыслы постепенно сменялись точными, строго проверенными научными знаниями.

И чем больше узнавали люди о жизни в глубинах морей, тем неудержимее становилось их желание спуститься самим в таинственную область вечного мрака и леденящего холода, увидеть своими глазами обитателей океанских бездн в их природной, естественной обстановке. Ведь до самого последнего времени — почти до середины двадцатого столетия — океанологам приходилось довольствоваться лишь тем скудным уловом, который приносили им со дна морей и океанов глубоководные сети — тралы.

Правда, водолазы в тяжелых скафандрах уже не одно десятилетие спускались под воду на стальных тросах, чтобы обследовать и поднять со дна моря затонувшие суда. Но даже самые опытные и физически закаленные редко опускаются ниже 100 метров. А ведь глубины океанов и морей измеряются километрами!

Таких колоссальных глубин не может достигнуть и современная подводная лодка.

Как же быть? Неужели отказаться от вековой мечты человечества проникнуть в бездны Мирового океана, этой «второй Вселенной», занимающей более семидесяти процентов всей поверхности нашей планеты?

Нет, конечно, нет!

В своей увлекательно написанной книге «От „Наутилуса“ до батискафа» современный французский писатель Пьер де Латиль рассказывает о том, как после многих лет мучительных поисков и неудач людям удалось наконец сконструировать батискаф — подводный аппарат, свободно перемещающийся под водой и способный спускаться на дно величайших впадин Мирового океана. Взволнованно говорит он о тех трудностях, которые пришлось преодолеть первым покорителям морских глубин, о тех приключениях и неожиданностях, с которыми они встретились при первых попытках проникнуть в океанские бездны.

И вот перед нами повесть о жизни моря, о подводных исследованиях, повесть, вводящая читателя, может быть, в совсем неведомый ему мир.

Но, к сожалению, в силу ли неосведомленности или по каким-либо другим причинам, автор ни словом не упоминает об успехах в исследованиях морей и океанов, достигнутых русскими учеными до Великой Октябрьской социалистической революции (не упомянуты даже классические исследования С. О. Макарова в Тихом океане) и советскими после революции. Изучению морей придавал большое значение В. И. Ленин, по указанию которого в первые годы советской власти были созданы институты, станции на морях, построены экспедиционные корабли. За последние годы советские исследователи обогатили наши знания о природе морей многими замечательными открытиями.

Наши океанологи работали на дрейфующих станциях в Северном Ледовитом океане; упорно исследовали глубины Тихого и Индийского океанов в плаваниях на «Витязе»; изучали воды Антарктики в рейсах «Оби» к шестому континенту; проводили научные изыскания в Атлантическом океане на борту «Ломоносова». Я упомянул только некоторые плавания, а ведь наша страна посылает каждый год десятки таких экспедиций.

В Советском Союзе впервые в мире была оборудована для научных плаваний подводная лодка «Северянка», и исследователи, спускавшиеся на ней в морскую пучину, сделали немало ценных наблюдений над жизнью глубин.

Именно советским ученым удалось точно установить максимальную глубину Мирового океана — 11 034 метра — в Марианском глубоководном желобе Тихого океана.

Советские океанологи под руководством Л. А. Зенкевича в экспедициях на «Витязе» начиная с 1949 года первыми открыли жизнь на глубинах около 10 километров, опровергнув тем самым господствующее ранее представление о безжизненности громадных глубин океана.

Латиль, не упоминая об этом плавании, признает первенство за датскими учеными, которые провели подобное драгирование в 1951 году в Филиппинском желобе Тихого океана и обнаружили на его дне жизнь.

С борта «Витязя» и других судов было проведено немало глубоководных тралений, которые можно считать рекордными.

Так, вблизи островов Тонга было проведено удачное траление на глубине 10 700 метров.

Исключительное значение имеют советские исследования течений на различных глубинах. Выяснилось, что даже в самых глубоких океанических впадинах нет застойных вод. Вода в океане находится в постоянном движении.

Немало сделано нашими учеными и в создании новой аппаратуры для исследований океана.

Можно сожалеть, что обо всем этом книга Латиля не рассказывает, и в результате она дает не совсем полное представление об общем уровне развития современной мировой океанологии.

Необходимо также отметить, что в главах, рассказывающих о жизни морских животных, автор не всегда строго научно освещает вопросы эволюции, что оговорено нами в специальных примечаниях.

Однако в целом познавательные достоинства книги, о которых говорилось выше, очевидны, и надо надеяться, что она с интересом будет встречена читателями.

Член-корреспондент Академии наук СССР

В. Г. Богоров

Глава первая ПРЕКРАСНЫЕ МЕЧТЫ ЖЮЛЯ ВЕРНА

Персонаж из романа Жюля Верна

Однажды в Париже, во Французской Академии наук, математик Морис д’Окань обратился к своим коллегам с вопросом, какого они мнения о Жюле Верне и его сочинениях. И все академики единогласно заявили, что считают себя в долгу перед великим романистом — не только за те интеллектуальные радости, которые он доставил им в детстве и юности, но и за то направление, которое он дал их мыслям уже в зрелом возрасте.

Позже, в одном из своих научных трудов, французский академик Жорж Клод написал: «Некоторые высказывания капитана Немо долго жили у меня в подсознании и однажды, словно молния, сверкнули в моем мозгу». Этой «молнией» было изобретение термической установки, где разница в температурах между теплой водой поверхности тропических морей и холодной водой глубин дает возможность получать электрическую энергию.

Действительно, Жюль Верн устами своего героя, капитана Немо, высказывает мысль о возможности получения электричества для «Наутилуса» путем погружения проводов на различные глубины, где они будут подвергаться воздействию разных температур.

Находился ли профессор Пикар под впечатлением чудесного образа подводного корабля, созданного творческой фантазией великого романиста, когда задумал свой батискаф? Сам Пикар нигде не говорит об этом прямо. Но он неоднократно заявлял, что страстное желание исследовать подводные глубины родилось у него еще тогда, когда он был ребенком, и в своих устных и письменных высказываниях часто сравнивает себя с капитаном Немо.

Основоположник подводной навигации в Соединенных Штатах Америки Симон Лэк прямо утверждает, что построил бы свою жизнь совершенно иначе, если бы в самой ранней юности его воображение не было потрясено чтением книги «20 тысяч лье под водой».

В 1918 году в США вышла в свет большая книга о подводной навигации. Она начиналась словами:

«Фантастика Жюля Верна стала реальностью сегодняшнего дня».

И это написано в те годы, когда батискаф еще не был изобретен, а профессор Пикар еще не предстал перед человечеством как некое живое воплощение мифического капитана Немо! Воистину теперь как никогда фантастика Жюля Верна становится реальностью.

Не следует, однако, думать, что писатель-фантаст способен сам по себе сделать «изобретение», если он описывает в своем произведении какой-нибудь новый механизм или машину. Изобрести — значит не только выдумать. Это значит также воплотить свою идею материально: экспериментировать, рассчитывать, строить. Но все дело в том, что люди, хорошо знакомые с техникой, не всегда обладают живым творческим воображением. И писатель иной раз может подсказать людям техники какую-то новую идею, направить их мысли в определенную сторону. Он пишет свои книги для широкого круга читателей в надежде на то, что среди них найдется в конце концов человек, который сумеет воплотить в жизнь плоды его творческой фантазии.

А иногда, наоборот, бывает и так, что писатель лишь ловит, подобно тому как антенна «ловит» музыку, звучащую в эфире, научные идеи, «носящиеся в воздухе». Он излагает их, придает им занимательную форму, привлекает к ним внимание читающей публики и таким путем ускоряет воплощение этих идей в жизнь.

Так было и с Жюлем Верном, который, разумеется, не изобрел сам свою подводную лодку, но лишь показал молодежи всего мира, что нет у человечества мечты более увлекательной, чем стремление проникнуть в неизведанные глубины океанов и морей. А среди этих юных, которые в конце прошлого столетия зачитывались произведениями великого фантаста, находился и тот, кому суждено было пятьдесят лет спустя создать взамен фантастического «Наутилуса» вполне реальный батискаф.

Когда епископы вмешиваются в дела изобретателей…

Мечта о проникновении человека в морские глубины стара, как само человечество. Идея же изобретения судна, которое могло бы погружаться под воду и свободно плавать там, насчитывает всего несколько веков существования.

В 1472 году в Венеции один военный инженер опубликовал солидный труд под названием «De re militari»[1]. В этом труде он описывает, подкрепляя свои слова рисунками и чертежами, настоящую подводную лодку, но… разборную! Да, да, разборную, состоящую из трех частей. Такую лодку войска Венецианской республики могли бы брать с собой в поход и в случае необходимости быстро собирать, чтобы форсировать с ее помощью реки и другие водные преграды. Была ли когда-нибудь построена такая лодка, снабженная в качестве двигателя водяными колесами с плицами? Никто не сумеет ответить на этот вопрос.

Столетие спустя англичанин Уильям Борн в своей книге «Изобретения и выдумки» предложил соорудить подводный корабль, который снабжался бы воздухом через полую внутри мачту и мог по желанию опускаться под воду и подниматься на поверхность. По бокам судна прикреплялись кожаные мешки, сжатые между двумя досками, которые при необходимости постепенно раздвигались. Когда мешки наполнялись водой, корабль погружался под воду; для того чтобы подняться на поверхность, достаточно было выпустить воду из мешков, нажимая на них руками или действуя рычагом. Принцип балластов был, таким образом, изобретен.

Идея превосходная, но можно быть уверенным, что это изобретение так и осталось нереализованным.

Зато достоверно известно, что в 1624 году было действительно сконструировано и даже проходило испытания в водах Темзы подводное судно, изобретенное неким Корнелиусом Дреббелем, голландским «физиком», изгнанным за какие-то грехи из своего отечества и сделавшимся наставником детей английского короля Иакова I. Однако испытания эти, несомненно успешные, были окружены такой глубокой тайной, что мы по сегодняшний день ничего не знаем о том, что представляло собой в действительности изобретение ученого голландца. Одно известно точно: Дреббель придумал настоящую химическую регенерацию отработанного воздуха внутри корабля, если пользоваться современной научной терминологией.

Должно быть, именно эти испытания поразили воображение одного английского епископа, Джона Уилкина, друга и родственника Оливера Кромвеля, и он сделался столь рьяным проповедником идей подводной навигации, что и Жюль Верн, и Уильям Биб, и даже сам профессор Пикар выглядят по сравнению с этим епископом людьми робкими и лишенными воображения.

В своей книге «Mathematical Magic» («Математическая магия»), опубликованной в 1648 году, Уилкин описывает огромный подводный корабль, нечто вроде подводной галеры, где гребцы просовывают наружу весла, одетые в кожаные чехлы.

«В морских глубинах начнется постоянная жизнь, — пишет Уилкин. — Пассажиры подводного корабля будут ловить рыб, либо привлекая их с помощью фонарей, либо забрасывая по обе стороны судна различные сети, либо стреляя в самых крупных рыб из ружей, высунутых наружу в кожаных чехлах, либо придумывая всевозможные ловушки и западни, которые, несомненно, окажется легко изобрести, когда будут хорошо изучены повадки и образ жизни многочисленных обитателей моря…

Полученный улов может быть использован не только для еды, но и в качестве горючего: жир, который можно извлечь из тела некоторых рыб, будут употреблять для зажигания различных горелок, поджаривая с их помощью мясо, что очень практично и удобно для такого рода путешествия».

Но что же будут пить пассажиры подводного корабля? У изобретательного епископа есть ответ на все вопросы: «На дне моря будут обнаружены многочисленные источники пресной воды, которые послужат как для питья, так и для других нужд путешественников».

Основной целью этого подводного плавания явится эксплуатация «подводных сокровищ». «Под этими словами, — пишет Уилкин, — я подразумеваю не только сокровища погибших кораблей, но и те многообразные естественные богатства, которые находятся в глубинах морей, такие, как жемчуг или кораллы, и которые гораздо легче найти и извлечь со дна моря с помощью указанного корабля, чем обычным способом, ныряя с лодки.

Для этой цели к главному корпусу корабля могут быть пристроены маленькие кабинки, где поместятся люди, исполняющие обязанность дозорных, которые по указанию адмирала будут вести наблюдение за окружающим».

И, наконец, самое потрясающее:

«Все искусства и все ремесла могут существовать на этом корабле. Произведенные наблюдения будут записаны, а затем, если это окажется необходимым, напечатаны. Многочисленные семьи смогут проводить всю свою жизнь на подводном корабле; дети их появятся на свет и даже вырастут, не зная, что такое земля, до того дня, когда они, обнаружив мир, существующий над водой, будут изумлены до глубины души».

Прочитав все это, приходишь к убеждению, что даже сам Жюль Верн по сравнению с восторженным епископом Уилкином обладал крайне ограниченным воображением.

Бочонок и черепаха

«Нужда — мать выдумки, и, будучи бедным и обремененным большой семьей, я внезапно в 1715 году пришел к необычайной мысли о том, как коренным образом улучшить свое материальное положение».

Так писал в начале XVIII века англичанин Джон Летбридж. Мысль его была проста: надо забраться в плотно закупоренный бочонок, подвешенный к лодке на прочном канате, и таким способом опуститься в глубины вод.

Но как увидеть то, что происходит под водой вокруг бочонка? Очень просто: надо прорезать в бочонке оконце и застеклить его. Как заставить бочонок двигаться? Еще проще: высунуть из бочонка руки, защищенные кожаными рукавами, и грести ими. Чем дышать? Но запас воздуха внутри бочонка дает возможность продержаться под водой достаточно долго. Сколько именно? Чтобы узнать это, Летбридж вырыл в своем саду яму, наполнил ее водой, опустился на дно ямы в герметически закупоренном бочонке и установил, что может пробыть под водой более получаса.

После этого Летбридж поручил бочару изготовить заветный бочонок. Получив заказ, изобретатель начал проводить испытания, погружаясь на глубину в двадцать, а затем в двадцать четыре метра, и оставался под водой до тридцати четырех минут. Затем Летбридж усовершенствовал свое изобретение и смог пробыть под водой целых шесть часов подряд, возобновляя запас свежего воздуха в бочонке с помощью кузнечных мехов и не выходя при этом из своего добровольного заключения.

Первая настоящая подводная лодка была построена — увы! — не для идиллических занятий, о которых мечтал когда-то добрый епископ Уилкин. Мрачные нужды войны вызвали к жизни «Черепаху», сконструированную в 1776 году американцем Дэвидом Бушнеллом, чтобы топить английские военные корабли в период англо-американской войны за независимость.

Представьте себе огромное деревянное яйцо, скрепленное железными обручами. Внутри яйца — резервуары, куда нагнетается вода, выкачиваемая затем с помощью ручной помпы. Здесь же помещаются рули управления и «мотор» в образе человека. Да, человека, ибо лишь мускульной силой приводился в движение винт — первый в истории техники винт, примененный для подобной цели. К нижней части яйцевидного корпуса подвешивался балласт; будучи сброшен, он обеспечивал судну возможность быстро возвратиться на поверхность. К верхней части корпуса была прикреплена торпеда, которая ввинчивалась в днище вражеского корабля с помощью перфорирующего винта.

Управляемая сержантом пехоты, по имени Ли, «Черепаха» приняла активное участие в боевых операциях.

Дело происходило, как уже сказано, в 1776 году. Англичане окружили одну из американских армий двумя группами наземных войск с суши и флотилией боевых кораблей с моря. Новое изобретение позволяло надеяться, что блокада со стороны моря будет прорвана.

Глухой безлунной ночью американские суда отбуксировали «Черепаху» возможно ближе к вражеским военным кораблям, а сами вернулись на берег. В течение двух с половиной часов сержант Ли, крутя руками винт, маневрировал против морских течений и волн. Он приблизился к самому большому из английских военных кораблей — шестидесятичетырехпушечному «Eagle» («Орел»), украшенному адмиральским флагом. Бледный рассвет уже занимался над спокойным морем; надо было торопиться. Увы! Корабль оказался построенным по последнему слову тогдашней судостроительной техники: корпус его был обшит толстыми листами меди. Перфорирующий винт не мог пробить металл. Сержант заупрямился. Но что поделаешь! Невозможно найти уязвимое место в огромном корпусе «Орла».

День разгорался. Пришлось скрепя сердце отказаться от задуманной операции. Но, для того чтобы вернуться на берег, надо было покрыть расстояние в четыре мили. «Черепаха» всплыла на поверхность. Ее заметили. Английские военные суда погнались за ней. Тогда сержант Ли снова погрузился под воду и отцепил торпеду, которая взорвалась через минуту и отвлекла ненадолго внимание преследователей. Тем временем отважный сержант успел благополучно добраться до берега, где был подобран американскими шлюпками.

С точки зрения военной стратегии рейд «Черепахи» был неудачей. Но с точки зрения техники это было замечательным достижением. Человек впервые доказал, что он может продолжительное время находиться в толще вод, глубоко под волнами.

Первые «корабли глубин».

Самый первый Наутилус

Американец Роберт Фултон так преуспел в качестве живописца, что вскоре смог целиком отдаться своей страсти к механике. Приехав во Францию при Директории, он всей душой стремился помочь стране, которая не раз выручала молодое американское государство во время войны за независимость.

А Франция в тот момент больше всего страдала от так называемой континентальной блокады. Английский флот препятствовал доступу всех судов к берегам Европейского континента. Единственное средство ослабить эту петлю, душившую страну, — прогнать британские корабли, стоявшие на страже у входа во все морские порты Франции. Решить задачу можно только одним «революционным» способом: сконструировать подводный «корабль-рыбу».

У Фултона были уже разработаны чертежи такого корабля. Его убедительное красноречие внушало доверие. Но вот беда: новое грозное оружие пугало всех. Поэтому Директория долго колебалась, принять ли его официально на вооружение. В конце концов она все же отказалась от постройки «корабля-рыбы», однако согласилась выплачивать Фултону премию за каждый потопленный английский корабль, сделав вид, что не желает знать, каким способом он добьется подобного результата. Так родился «Механический Наутилус» длиной шесть метров пятьдесят сантиметров и шириной два метра. Переименованный вскоре просто в «Наутилус», этот подводный корабль прошел испытания в водах Сены, близ Парижа, а затем в Руане и пробыл под водой целых шесть часов. Однако после этого морское министерство дало распоряжение прекратить испытания.

Позже, уже при Наполеоне I, Фултон, поддержанный двумя великими французскими учеными — Лапласом и Монжем, — возобновил свою работу и построил «Наутилус-II». Новое подводное судно, имея на своем борту команду из четырех человек, потопило на рейде Брестского порта старую баржу. Английские военные корабли, блокировавшие порт, не на шутку встревожились. Но Наполеон, как и его предшественники, не захотел начать первым подводную войну, и Фултон вернулся в Америку, где несколькими годами позже ему суждено было построить первые в мире паровые суда.

«Наутилус» в глубинах океана.

Гениальный неудачник

Полвека спустя эстафету в деле создания подводных лодок принял некрасивый человек с большой головой, всклокоченными волосами и широко открытыми глазами мечтателя — баварский токарь по металлу Вильгельм Бауэр. Он проявил подлинную гениальность и невероятное упорство в достижении поставленной цели. Но неудачи преследовали его всю жизнь.

Первый построенный Бауэром подводный корабль предназначался опять-таки для нужд войны. Датский флот атаковал города северного побережья Германии. Новый подводный корабль «Морской водолаз» должен был напасть на корабли датчан и прогнать их.

«Глубокое впечатление, испытанное мною при созерцании некоторых морских животных, — писал Бауэр, — навело меня на мысль построить подводный корабль, который формой своей напоминал бы рыбу». Так Бауэр первым из изобретателей придал подводной лодке ее классическую форму.

Одного лишь слуха о том, что «Морской водолаз» проходит испытания в Кильском порту, оказалось достаточно для того, чтобы датские корабли, блокировавшие вход в этот порт, поспешно удалились.

Наступил день испытаний подводной лодки в открытом море. Но при выходе из Кильского порта «Морской водолаз» внезапно потерял остойчивость и пошел ко дну на глубине восемнадцати метров. Один из листов металлической обшивки оказался неплотно пригнанным. Сквозь трещину внутрь лодки лилась вода. Два матроса, находившиеся под командой Бауэра, уже приготовились к смерти. Но Бауэр не растерялся. Тут же, на месте, он придумал маневр, который по сей день применяется в подводном флоте для спасения экипажа: Бауэр приказал матросам открыть — забортные краны и впустить в лодку воду!

Матросы, не имея представления о том, как действуют законы давления в жидкой среде, не хотели выполнять распоряжения Бауэра: оно казалось им безумным. Но баварец в конце концов убедил их рискнуть.

Хлынувшая из забортных кранов вода в одно мгновение затопила лодку и стала подниматься вверх, сжимая находившийся в лодке воздух. Когда давление воды снаружи и сжатого воздуха изнутри лодки уравновесилось, входной люк, на который вода не оказывала больше давления, открылся, и сильная струя сжатого воздуха выбросила на поверхность моря незадачливых подводников, как пробку из бутылки с газированной водой или шампанским.

Три года спустя мы находим Бауэра уже в Англии за постройкой подводного аппарата, снабженного «пороховым мотором», затем — в Соединенных Штатах Америки и, наконец, в 1855 году — в России, куда он прибыл по приглашению царского правительства. В России Бауэр строит своего знаменитого «Морского черта» — огромное по тому времени подводное судно длиной шестнадцать и шириной около четырех метров.

Рассказывают, что в день первых испытаний «Морского черта» часовые, стоявшие у входа в порт, увидев чудовище, внезапно вынырнувшее из морской пучины, так перепугались, что убежали со своих постов, громко призывая на помощь.

В течение нескольких месяцев «Морской черт» сто тридцать четыре раза погружался под воду, методически подвергаясь самым различным испытаниям, для изучения всех условий и возможностей подводной навигации.

История с «Морским чертом», однако, кончилась плохо. Царские чиновники, невзлюбившие Бауэра за чрезмерную настойчивость и упорство, заставили его провести последнее практически невыполнимое испытание, рассчитывая избавиться таким способом от «сумасшедшего» иностранца. «Морской черт» должен был пройти под днищем большого корабля, стоявшего на якоре в мелком месте. Подводная лодка на полном ходу врезалась носом в илистое дно; винт запутался в густых водорослях.

Бауэру и его команде удалось спастись, но «Морской черт» так и остался лежать на дне Финского залива.

Изменило ли Бауэру мужество после такого удара? Ничего подобного! Потерпев неудачу с «Морским чертом», он уехал из России и отправился на сей раз во Францию. Наполеон III встретил изобретателя с распростертыми объятиями и предложил ему кредит в сумме… ста пятидесяти франков!

В 1875 году Бауэр умер от чахотки, в глубокой нищете.

А тридцать семь лет спустя первая подводная лодка гениального неудачника «Морской водолаз» была поднята с морского дна и торжественно установлена на почетном пьедестале во дворе Мореходного училища города Киля.

Идея, носящаяся в воде

Между 1850 и 1866 годом, когда Жюль Верн начал писать свой знаменитый роман, появляется одна за другой целая серия подводных, лодок, над созданием которых работают в разных странах десятки изобретателей. Тут и английский сапожник Леднер Филипс, сконструировавший в 1851 году подводную лодку, впервые снабженную автоматическим стабилизатором в виде часового механизма; с помощью этого механизма открывались забортные краны, впускавшие воду в правый боковой резервуар, если лодка кренилась на левую сторону, и наоборот. Тут и французский скульптор Казимир Дешан, создатель одноместной подводной лодки, где голова человека, сидящего внутри, заключена в стеклянный колпак, возвышавшийся над корпусом судна. Тут и профессор факультета естественных наук в Монпелье, впервые пытавшийся применить электричество для управления подводным кораблем. Тут и амьенский изобретатель Пети, погибший от удушья близ устья Соммы в маленькой подводной лодке своей конструкции. Тут и Симон Буржуа, морской офицер, и Шарль Брюн, морской инженер, построившие в 1863 году огромный подводный корабль «Плонжер» («Водолаз») длиной 42 метра, с двигателем, приводимым в действие сжатым воздухом. Претерпев множество неудач из-за своей неустойчивости (он то клевал носом, то становился на корму), «Плонжер» бесславно закончил свои дни в качестве… нефтеналивного судна!

Это «Подводный бык» Леграна, «Иктинея» испанца Монтуриэля, «Подводный таран» голландца Ван-Элвена, «Плавучая мортира» Джемса Несмича, «Стромболи» Вуда, извергавший огромное пламя подобно вулкану, имя которого он носил, и, наконец, созданные в 1866 году подводные суда «Сигара» Робера и «Смышленый кит» Хэлстеда.

Мы уже не упоминаем здесь о множестве изобретателей, случайно вовлеченных в эту область техники, в большей своей части мечтателей и фантазеров. «Венгерский химик, адвокат из Эндра, арденнский священник, немецкий школьный учитель, штурман из Майстриха, директор департамента прямых налогов Эврэ — все они на досуге мастерили, как умели, различные подводные аппараты, — пишет Эмиль Кондруайе, один из лучших историков подводной навигации. — Соленое дыхание моря врывалось в тишину их лабораторий, контор, ризниц, веяло среди пробирок, реестров и требников».

Общественное мнение, таким образом, было чрезвычайно занято вопросами подводной навигации. Но самое сильное впечатление на широкие общественные круги Франции произвели некоторые эпизоды гражданской войны между Северными и Южными штатами Америки. Целая серия подводных лодок, названных «Давидами» (потому что они сражались с «Голиафами» — огромными, закованными в броню военными кораблями северян), была построена в 1863–1864 годах в Южных штатах молодым американским инженером Аунлеем.

Неудачное испытание первого «Давида» повлекло за собой восемь смертей. Второй «Давид» тоже пошел ко дну, к счастью — без жертв. Третий, нанес незначительные повреждения бронированному фрегату северян «Айронсайду», но затонул при этом с девятью членами экипажа. Наконец, четвертому «Давиду» удалось взорвать двенадцатипушечный корабль северян «Хаусатоник», стоявший на якоре близ Чарлстона, причем сам «Давид» геройски погиб вместе со взорванным им кораблем, вонзив свой форштевень в брюхо огромного «Голиафа»: еще девять человеческих жертв!

«Давид» Аунлея.

Мы видим, таким образом, что в 1865–1866 годах идея создания подводной лодки, что называется, «носилась в воздухе». Не правильнее ли было бы сказать — «в воде»?

Искатель приключений без приключений

И вот в 1865 году Жюль Верн набрасывает впервые план романа, где некая загадочная подводная лодка оспаривает роль главного героя повествования у самого моря.

Нам известно теперь письмо писателя, датированное 19 января 1866 года, где он сообщает своему отцу:

«Я работаю, словно каторжник, над новым заказом моего издателя Этселя — „Иллюстрированной географией Франции“, которая будет выходить отдельными выпусками, ценой десять сантимов каждый. Одновременно надеюсь написать первый том „Путешествия под водой“, план которого я целиком закончил и которое будет по-настоящему необычайным. Но, чтобы осуществить все это, мне не следует терять ни одной минуты.

Твой очень любящий сын, который трудится, словно вьючное животное, так что череп его готов лопнуть».

Жюль Верн действительно жил только литературным трудом. Его призванием было: писать, описывать без устали свои мечты и фантазии. Следуя этому призванию, молодой писатель оставил в Нанте отца, метра Верна, юриста, методического человека, и мать, женщину с живым воображением, рожденную в семье потомственных моряков и судовладельцев, и уехал в Париж. Однако в 1857 году, собираясь жениться, Жюль Верн вынужден был после нескольких лет богемной жизни в Париже пожертвовать частью своего времени для работы на бирже. Но вот уже три года, как он связал себя выгодным договором с известным парижским издателем Этселем, и свободен писать сколько ему вздумается.

Свободен? Но отчего же в письме к отцу он сравнивает себя с каторжником? Да потому, что молодой писатель — жертва шумного успеха, который имел его первый научно-фантастический роман «Пять недель на воздушном шаре», положивший начало новому литературному жанру, где романтическая выдумка чудесным образом сочетается с глубоким и смелым научным предвидением, подобно тому как в самом писателе слились воедино живое воображение его матери и трезвая дальновидность отца. Бурный восторг, который новая форма повествования вызвала сначала у французских подростков, а затем у их родителей, стал причиной того, что Жюль Верн получил от своего издателя Этселя заказ: писать каждый год по два новых научно-фантастических романа. Так появились на свет «Приключения капитана Гаттераса», затем «Путешествие к центру Земли», «От Земли до Луны»…

Романы, действие которых происходит в воздухе, в ледяных просторах Арктики, в недрах земли, в межпланетном пространстве… Когда же появится роман о море? И не будет ли этот роман самым захватывающим и необычайным?

Ведь Жюль Верн любит море, любит глубоко и страстно. Недаром он родился на острове. Да, в Нанте, его родном городе, семья маленького Жюля жила на острове Фейдо, посредине Луары; там находились дома богатых судовладельцев. Этот остров в устье реки всегда чем-то напоминал мальчику корабль, готовый выйти в плавание по Атлантике. Жюль в детстве и боялся и втайне желал, чтобы во время большого паводка на Луаре остров Фейдо был подхвачен и унесен в море стремительным течением. Это видение преследовало его всю жизнь. «Не кажется ли вам, что все мы находимся на острове и остров этот, оторвавшись от ложа реки, спокойно плывет вниз по течению?» — это фраза из романа Жюля Верна «Жангада», написанного в 1881 году.

Город на берегу реки, обращенный лицом к морю, вот уже несколько столетий вел оживленную торговлю со сказочными Антильскими островами. Его девизом было: «Favet Neptunus eunti» — «Нептун благосклонен к тем, кто стремится вперед».

В конце улицы, где стоял дом Вернов, Жюль мог видеть высокие мачты океанских кораблей. На чердаке старого дома, принадлежавшего семье матери, будущий писатель вместе с младшим братом Полем часами рылся в старом, хламе — реликвиях, сохранившихся от многих поколений моряков и судовладельцев. Все ароматы и все краски далекой Вест-Индии дремали в старинных сундуках, полных диковинных вещей… Жюль любил бродить по набережным и пристаням Нанта, где большие корабли, пропитанные запахами и расцвеченные красками, не менее прекрасными, чем те, что грезились мальчику в его детских снах, отплывали к Антиллам, возвращались с Антилл.

Младший братишка, Поль, хочет быть моряком. Но Жюль, старший, должен изучать юридические науки, чтобы стать впоследствии помощником отца и его преемником; так было решено на семейном совете еще в день его рождения. Однако Жюль тоже мечтает стать моряком. «Я не могу присутствовать при отплытии корабля — будь то военное судно или простой рыбачий баркас — без того, чтобы все существо мое не устремлялось вдаль вместе с ним», — напишет он впоследствии в романе «Зеленый луч».

И вот в один прекрасный день летних каникул 1839 года одиннадцатилетний Жюль исчезает… Он купил бланк договора для найма на корабль у знакомого юнги — одного из тех мальчуганов, что обучаются на острове Магон в школе юнгов, о которой Жюль столько грезил. Ему удалось наняться юнгой на «Корали» — трехмачтовую шхуну дальнего плавания, которая в тот же день отправлялась в Индию. Настоящее начало приключенческого романа, не правда ли? И продолжение его не менее романтично!

Благородный и строгий служитель закона бросается в погоню за сыном. Но догнать «Корали», уже снявшуюся с якоря, можно лишь с помощью пироскафа — одного из этих новых судов, снабженных паровой машиной, которые впервые появились на Луаре в 1839 году. Пироскаф настигает парусник уже в устье Луары, близ Пембефа, и незадачливого юнгу возвращают отцу.

Водворенный в отчий дом, получив основательную порку и посаженный на хлеб и на воду, Жюль вынужден торжественно обещать рыдающей матери: «Отныне я буду путешествовать только в мечтах». Пророческие слова, которые должны увести его далеко и даже привести в конце концов к вполне реальным путешествиям.

Большой корабль рождается на маленькой барке

В мечтах Жюль Верн уже путешествовал по всему свету под именами Фергюссона, капитана Гаттераса, Мишеля Ардана, профессора Лиденброка и его племянника Акселя… Теперь он хочет пуститься в подобное же путешествие по морским волнам, вернее — под ними…

Правда, к тому времени молодому писателю уже дважды довелось совершить длительные переходы по морю на грузовых судах, принадлежащих знакомому судовладельцу: сначала в Шотландию, затем — к берегам Норвегии. Но, для того чтобы написать задуманный роман о море, он в 1866 году поселяется вместе с семьей в Кротуа, маленькой рыбачьей деревушке в устье Соммы, близ Амьена, родного города его жены, у самого моря, как раз против того места, где несколько лет назад погиб амьенский изобретатель Пети, испытывая подводную лодку собственной конструкции…

Здесь, в Кротуа, Жюль Верн покупает старую рыбачью шхуну, названную им «Сен-Мишель» в честь четырехлетнего сына Мишеля. О, это всего лишь большой баркас, наскоро переоборудованный в нечто напоминающее яхту. В маленьком трюме — три матраца, набитых морской травой, несколько книг, стопка чистой бумаги… Здесь будет написана большая часть знаменитого романа.

Но роман пишется только в те часы, когда «Сен-Мишель» стоит на якоре. Во время плавания по Ламаншу Жюль Верн стоит за рулем или спит, лежа ничком на дощатой палубе.

«Как ты можешь писать такие увлекательные книги, мой бедный друг? — говорит ему однажды, смеясь, жена. — Ведь ты никогда не смотришь на небо иначе, как спиной!»

В марте 1867 года Жюль Верн вместе со своим братом, капитаном Полем Верном, отправляется в путешествие на «Грейт-Истерне», знаменитом корабле, построенном по последнему слову тогдашней техники, который только что закончил прокладку трансатлантического кабеля между Европой и Америкой. Это первое большое плавание по Атлантическому океану — до Нью-Йорка и обратно — лишь усилило страстную любовь писателя к морю.

Вернувшись в Кротуа, Жюль Верн снова берется за перо. В 1868 году он пишет отцу: «Я целиком погружен в мое „Путешествие под водой“, и это доставляет мне несказанное удовольствие». А несколькими месяцами позже: «„Сен-Мишель“ — мой плавучий рабочий кабинет; здесь мне работается лучше, чем на твердой земле. Я уже заканчиваю первый том „Двадцати тысяч лье под водой“ и надеюсь, что все неправдоподобные события, описанные в нем, покажутся моим читателям правдоподобными».

И еще некоторое время спустя: «Я писал тебе в прошлый раз, что мне приходят на ум разные неправдоподобные вещи. Но на самом деле в них нет ничего неправдоподобного. Все, что один человек способен выдумать, другие в состоянии претворить в жизнь».

И Жюль Верн выдумывает своего «Наутилуса»; рассказывает, как герои его романа охотятся в подводных лесах на дне моря. Кто претворит эти мечты в жизнь?

«Сен-Мишель» стоит на якоре. «Сен-Мишель» способен плавать только до Дьеппа или Трепора. Но какое это имеет значение для мечтателя и ясновидца, сеющего семена будущего!

И, в то время как писатель поглощен описанием затонувшей в океане сказочной Атлантиды, капитан «Сен-Мишеля» поднимается вверх по Сене и ставит свое суденышко на якорь возле Моста Искусств, недалеко от дома, где живет его издатель Этсель.

Этсель давно не дает покоя Жюлю Верну, требуя, чтобы тот сдал ему как можно скорее долгожданный «подводный» роман. Но только в декабре 1869 года писатель вручает наконец рукопись Этселю. Четыре года протекли с того дня, когда план романа был «целиком закончен». Для Жюля Верна, связанного жесткими сроками договора и потому привыкшего работать чрезвычайно быстро, такая медлительность необычна и только лишний раз доказывает, что в этом романе писатель стремился с предельной силой выразить два самых глубоких, самых сокровенных своих чувства: любовь к морю и любовь к свободе.

Для того чтобы понять до конца «Двадцать тысяч лье под водой», надо знать, что Жюль Верн всегда был убежденным противником Второй империи; слово «Свобода» — с большой буквы! — никогда не было для него пустым звуком. Его капитан Немо — живое воплощение тех людей, которых принято называть «людьми 1848 года». Такие люди появились во многих странах в период революций 1848 года, и командир «Наутилуса» — идеальный образ подобного человека. Он помогает угнетенным, он сражается с угнетателями. Он «Немо» — «Никто», море стало для него второй родиной, и море в романе — это символ свободы.

К новогодним каникулам 1870 года, в самый разгар франко-прусской войны и суровой зимы, за несколько недель до страшной осады Парижа, книга выходит в свет.

Целым поколениям молодых суждено грезить над ее нарядным, красным с золотом переплетом, над темными гравюрами, украшающими ее страницы.

Капитан Никто

В разных частях земного шара, под разными широтами и долготами, несколько кораблей подверглось нападению загадочного морского чудовища. Мировое общественное мнение взволновано. Американское правительство снаряжает экспедицию на военном фрегате «Авраам Линкольн». Француз Аронакс, профессор Парижского музея естественной истории, получил приглашение принять участие в экспедиции. Аронакс представляет в романе самого Жюля Верна. Это предположение настолько правдоподобно, что писатель согласился позировать художнику Риу, который в своих иллюстрациях к роману придал профессору Аронаксу рост, осанку и черты лица знаменитого писателя.

После долгих бесплодных поисков, когда «Авраам Линкольн» уже готов вернуться ни с чем в Нью-Йоркскую гавань, таинственное животное внезапно появляется перед кораблем на просторах Тихого океана. В чудовище стреляют из пушки; Нед Ленд мечет в него свой знаменитый гарпун. Внезапно чудовище приходит в ярость: два громадных столба воды обрушиваются на палубу «Авраама Линкольна», смывая в море профессора Аронакса, его верного слугу Конселя и короля гарпунщиков Неда Ленда.

Когда все трое, выбившись из сил, начинают тонуть, чудовище внезапно всплывает на поверхность — и вот утопающие уже на спине неведомого существа. Вскоре они убеждаются, что под их ногами не спина морского чудовища, а стальная палуба подводного судна! Проходит ночь. На рассвете крышка стального люка открывается, и восемь здоровенных молодцов в масках молча увлекают наших героев внутрь загадочного корабля. Однако с ними обходятся гуманно, и скоро профессор Аронакс знакомится с командиром «Наутилуса» капитаном Немо. То, что происходит затем в романе, имеет для нас мало значения. Давайте рассмотрим подробно этот необычайный корабль, полный романтики и научных чудес.

Принципы устройства подводной лодки Жюлю Верну изобретать не пришлось: они были давно известны. Обширные резервуары, расположенные в нижней части «Наутилуса», наполняются водой, и судно, отяжелев, опускается в морскую пучину. Когда же мощные помпы выкачивают воду из резервуаров, «Наутилус», освобожденный от добавочного груза, всплывает на поверхность. Все обстоит как будто чрезвычайно просто; однако мы знаем, что на практике изобретатели и особенно конструкторы подводных лодок часто сталкивались в этом вопросе с весьма серьезными затруднениями. И это лишний раз напоминает нам суровую истину: природа далеко не всегда послушно подчиняется желаниям и воле человека.

Корабль, наделенный всеми совершенствами

Отличительное свойство «Наутилуса» — полное преодоление всех трудностей, возникающих на практике перед конструкторами и изобретателями. «Самобытность Жюля Верна, — пишет госпожа Аллот де ла Фюйе, племянница писателя и его биограф, — состоит в том, что он, будучи прекрасно осведомленным обо всех научных поисках прошлого и современных экспериментах, как будто забывает о них в каком-то вдохновенном опьянении. Он создает свой „Наутилус“ в идеале, в абсолюте, рассматривая как уже разрешенные все жгучие проблемы современной ему науки и озаряя ярким светом своей фантазии будущие открытия».

Так, длина самых больших подводных судов (за исключением «Плонжера») не превышала во времена Жюля Верна 10–15 метров. Длина «Наутилуса» 70 метров. Его водонепроницаемые переборки действуют безотказно. Скорость этого замечательного подводного судна в погруженном состоянии достигает 94 километров в час, в то время как рекордная скорость современного надводного корабля равна 84 километрам (по официальным данным о скорости французского эскадренного миноносца «Грозный», опубликованным незадолго до начала второй мировой войны).

Ограниченность запаса воздуха — вот главное препятствие, с которым сталкиваются все конструкторы подводных лодок, когда речь идет о длительных погружениях. Для «Наутилуса» этого препятствия не существует: под ледяными торосами Южного полюса он пробудет под водой, не всплывая на поверхность, целых шесть суток!

Непрочность металлического корпуса подводной лодки или его чрезмерный вес (в тех случаях, когда конструктор, не считаясь с законами физики, увеличивает до недопустимых размеров толщину стальной обшивки) — вот что мешает самым совершенным подводным судам опускаться на глубину свыше 300 метров. Но для «Наутилуса» и это не служит препятствием. Двойной стальной корпус необычайной прочности позволяет чудесному подводному кораблю достигать глубины «в два-три лье» (8000—12 000 метров).

«Наутилус» капитана Немо.

Теснота помещения, отсутствие свободного пространства делают чрезвычайно тяжелой жизнь экипажа на этих крохотных суденышках, отрезанных от всего мира. Поэтому, когда в 1953 году в США была построена первая атомная подводная лодка, которая может целыми месяцами оставаться под водой, вопрос о создании комфортабельных условий для экипажа был предметом такого же тщательного, обсуждения, как и вопрос о типе ядерного двигателя. Моральное состояние команды не может оставаться на должной высоте, если люди долгое время будут заключены в тесном и неудобном помещении. Атомная подводная лодка, названная «Наутилусом» в честь того, первого, существовавшего лишь в воображении знаменитого писателя (хотя в него безоговорочно верили целые поколения подростков!), снабжена граммотекой и фильмотекой, установками для кондиционирования воздуха.

Но что значит весь этот комфорт по сравнению с библиотекой и салоном первого, выдуманного Жюлем Верном «Наутилуса», размер которых приводит в изумление нашего друга Аронакса?

«Я прошел, — рассказывает он, — в огромный, великолепно освещенный салон. Это был просторный прямоугольный зал со срезанными углами длиной десять, шириной шесть и высотой пять метров. Скрытые в потолке лампы заливали ярким, но не резким светом все чудеса, собранные в этом музее». Да, это был настоящий музей с картинами Рафаэля, Леонардо да Винчи, Тициа на, слепками с античных статуй и с такими богатейшими коллекциями морских животных, что «никакой музей в мире не обладает подобными».

«Посредине салона бил фонтан, освещенный снизу электричеством; струйки воды падали в бассейн, сделанный из одной гигантской раковины тридакны». В одном из простенков салона Аронакс увидел орган. Опасаясь, очевидно, что самый факт нахождения органа на подводном корабле может показаться читателю недостаточно удивительным, Жюль Верн добавляет: «больших размеров».

Так капитан Немо на своем чудесном подводном корабле устраняет все препятствия, которые ставит природа перед человеческой мыслью и желаниями. Разбивать преграды на пути творческих дерзаний и устремлений человека — не в этом ли заключено призвание настоящего писателя?

Когда электричество изумляло людей

Правда, некоторые из этих преград мы со времен выхода в свет «Двадцати тысяч лье под водой» не только преодолели, но и оставили далеко позади. Так, мы не разделяем больше наивного изумления первых читателей романа перед фактом широкого применения электричества на борту «Наутилуса».

В наши дни даже маленького ребенка не удивишь лампами дневного света или лифтом, управляемым на расстоянии. Но первые, вполне взрослые читатели «Двадцати тысяч лье под водой», вероятно, были потрясены до глубины души, читая, как таинственный капитан Немо, поинтриговав некоторое время профессора Аронакса необычайным видом разных приборов и аппаратов, установленных на его чудесном корабле, торжественно объясняет ученому:

«— В природе есть сила: могучая, послушная, быстрая и простая в обращении. Она царит на моем корабле; все делается с ее помощью. Она освещает и согревает меня, она — душа и сердце всех моих аппаратов и механизмов. Эта сила — электричество.

— Электричество? — вскричал профессор, чрезвычайно озадаченный.

— Да, мосье.

— Однако, капитан, ваш корабль обладает необычайной скоростью передвижения. А это плохо согласуется с теми малыми возможностями, которыми обладает электричество. До сих пор его механическая сила представлялась мне чрезвычайно ограниченной».

Не будем читать дальше. Совершенно ясно, что молодой читатель сегодняшнего дня не может разделить недоумения Пьера Аронакса. Ему абсолютно непонятны рассуждения ученого профессора по поводу огромной скорости, развиваемой «Наутилусом», которая «плохо согласуется с малой силой электричества». Читателя сегодняшнего дня трудно удивить чудесами электротехники и даже электроники, и он уже готов признать Жюля Верна безнадежно устаревшим, раз этот чудак утверждает, будто электричество обладает лишь «чрезвычайно ограниченной» механической силой. Увы! — такова участь всех пророков: они вечно рискуют, что жизнь опередит самые смелые их предсказания и предположения.

«Мои способы получения энергии электричества, — объясняет капитан Немо удивленному профессору, — не похожи на общепринятые».

«Странно!» — скажет любой современный школьник, только что усвоивший элементарные понятия о природе и основных свойствах электричества.

Капитан Немо хотел сказать, что он получает электрическую энергию не с помощью пресловутого вольтова столба, сложенного из цинковых пластин. При таком способе получения электроэнергии цинк быстро истощается, а в условиях «Наутилуса» он не может быть заменен новым. Элементы «Наутилуса» (в 1866 году даже такой провидец, как Жюль Верн, не мог представить себе другого способа получения электричества) питаются хлористым натрием, «который в соединении с ртутью образует амальгаму, заменяющую цинк в элементах Бунзена». А хлористый натрий капитан Немо получает из моря — неиссякаемого источника его могущества.

Выработанный элементами Бунзена ток «воздействует через электромагниты больших размеров на особую систему рычагов и шестерен, сообщающую вращательное движение гребному валу».

Электромотор, снабженный рычагами? Нам не совсем понятно, о чем здесь идет речь. Почему не ротационный двигатель? Приходится сделать мысленное усилие, обратиться к справочникам по истории техники и удостовериться, что во времена «Наутилуса» современных электрических моторов еще не существовало. Поэтому Жюль Верн, исходя из принципа действия паровых машин с поступательно-возвратным движением, предполагает, будто мощные электромагниты попеременно притягивают и отталкивают куски металла и это движение трансформируется затем во вращательное с помощью системы рычагов.

Но Жюлю Верну не было известно, что в 1866–1867 годах, когда писался знаменитый роман, бельгийский электротехник, по имени Грамм, уже ставил некоторые опыты, которые в скором времени… Нет, решительно, ремесло пророка в науке — профессия трудная и неблагодарная!

И все же пророчества Жюля Верна бессмертны. Почему? Да потому, что его роман — не только поэма во славу техники, но прежде всего поэма во славу моря. А море — вечно, и мечта человека проникнуть в его глубины, освоить их еще далеко не утолена. Только капитан Немо сумел осуществить полностью эту вековую мечту человечества.

«Взгляните на океан! — восклицает он. — Не кажется ли вам, что он живой? У него бывают и приступы гнева и минуты нежности. У него есть пульс, есть артерии. Круговорот, все время происходящий в нем, в точности напоминает процесс кровообращения у живых существ. Я обнаружил в толще его вод постоянное движение от поверхности ко дну и от дна к поверхности, представляющее собой подлинное дыхание океана. Я видел жизнь, более изобильную, чем на материках, более плодовитую, не прекращающуюся и цветущую во всех частях океана, во всех молекулах этой жидкой стихии».

В этих вдохновенных словах капитана Немо заключена разгадка тайны, почему роман Жюля Верна так волнует нас до сих пор. Он заставляет нас верить, что человек может проникнуть в глубины моря, этой «второй Вселенной», такой близкой от нас и такой бесконечно далекой!

Самые смелые наши исследования и погружения — только еле заметные следы на поверхности Мирового океана. Здесь скрыт для человека неиссякаемый источник тайн и загадок; здесь — неистощимая сокровищница самых фантастических приключений. И капитан Немо указывает путь всем искателям приключений сегодняшнего и завтрашнего дня.

Глава вторая ЗАПРЕТНАЯ ГЛУБИНА

Желание стать амфибией

Человек не может жить под водой. Ребенок, захотевший во время купания посмотреть, что делается в глубине моря, уже через несколько секунд стремительно высовывает голову из воды, жадно хватая ртом воздух. Даже самый искусный ныряльщик — ловец жемчуга или собиратель губок — может пробыть под водой не более минуты.

А между тем на борту «Наутилуса», в то время как профессор Аронакс наблюдает сквозь большие хрустальные окна салона за рыбами Греческого архипелага… Но предоставим лучше слово самому Жюлю Верну:

«Под водой показался человек, видимо ныряльщик, с кожаной сумкой у пояса. Это был не утопленник, плывший по воле волн, а живой человек, сильной рукой рассекавший воду. Иногда он поднимался на поверхность, чтобы глотнуть воздуху, но тотчас же погружался снова.

Я повернулся к капитану Немо и взволнованно воскликнул:

— Человек! Утопающий! Надо спасти его во что бы то ни стало!

Капитан, ничего не ответив мне, быстро подошел к окну. Человек подплыл совсем близко и, прижавшись лицом к стеклу, глядел на нас.

К моему глубокому изумлению, капитан Немо сделал ему какой-то знак. Водолаз в ответ взмахнул рукой, поспешно поднялся на поверхность и больше не возвращался.

— Не беспокойтесь, — сказал мне капитан. — Это Николай с мыса Матапан, прозванный Рыбой. Его знают на всех Цикладах. Смелый пловец! Вода — его стихия; он проводит в ней больше времени, чем на суше, беспрестанно переплывая от одного острова к другому, вплоть до самого Крита!

— Вы его знаете, капитан?

— Почему бы нет, господин Аронакс?»

Несколько минут спустя капитан Немо на глазах у остолбеневшего от изумления Аронакса наполняет золотыми слитками деревянный сундучок. Затем профессор чувствует, что «Наутилус» всплывает на поверхность; он слышит тяжелый топот ног по стальной палубе и догадывается, что сундучок с золотом передан таинственному Николаю. Но лишь много дней спустя Аронакс узнает, что капитан Немо добывает свое золото у берегов Португалии, в бухте Виго, где в 1702 году англичане потопили целую флотилию испанских галионов, груженных золотыми слитками, которые завоеватель Мексики Фердинанд Кортес награбил у ацтеков. Владея этим золотом, капитан Немо может оказывать щедрую поддержку всем народам, борющимся за свою свободу. Вот для чего он передал Николаю с мыса Матапан сундучок с золотыми слитками, когда «Наутилус» проходил мимо охваченного революционным восстанием острова Крита.

Но откуда взялся в романе этот загадочный Николай с его удивительной способностью жить в воде подобно рыбе? Ответим сразу: из древней легенды. Мы знаем, что Жюль Верн, работая над своими романами, широко пользовался самыми различными источниками и материалами. Эти источники теперь известны. Мы имеем в виду сочинения некоторых писателей конца XII — начала XIII века: английских, итальянских, провансальских. В этих сочинениях под именем Николая или Кола-Рыбы упоминается удивительный водолаз, живший не то в Сицилии, не то на побережье Италии, для которого вода стала поистине второй стихией. В последующие века этот Николай или Кола сделался легендарной личностью; в эпоху Возрождения о нем рассказывали как о существе, которому постепенно стали чужды все человеческие обычаи и привычки. Даже внешний облик его изменился до неузнаваемости, а все тело покрылось рыбьей чешуей.

Жюль Верн, которому по ходу действия романа понадобилось изобразить водолаза, наделенного исключительными качествами, дал ему имя, и поныне широко известное всем народам, населяющим берега Средиземного моря.

Каждая средиземноморская цивилизация создавала своего легендарного героя, обладавшего сверхъестественной способностью проникать в загадочные морские глубины. Вероятно, это происходило потому, что тайны, скрытые под лазурными волнами Средиземного моря, всегда представлялись людям необычайно притягательными.

В античные времена таким героем был Главк, бедный рыбак из маленькой приморской деревушки в Беотии. Для жителей этой деревушки море служило единственным источником существования, поэтому все они — и мужчины и женщины — были замечательными пловцами и ныряльщиками. Даже ногти у них, по словам древнегреческого историка, были изъедены солью от частого пребывания в морской воде.

Однажды Главк, вернувшись с рыбной ловли, выгрузил из лодки пойманных рыб и разложил их на траве у самого берега. И вдруг — о чудо! — все рыбы ожили и попрыгали обратно в море.

Сообразив, что трава, на которой лежали рыбы, обладает каким-то чудодейственным свойством, Главк съел несколько стебельков ее, затем бросился в море, нырнул — и убедился, что может дышать под водой, как рыба. Он стал проводить в море долгие часы, и морские божества в конце концов приняли его в свою среду и сделали бессмертным.

Желание стать амфибией всегда жило в человеческих сердцах и неоднократно высказывалось разными людьми в последующие, более поздние эпохи.

Так, в 1648 году уже знакомый нам по предыдущей главе епископ Уилкин, который мечтал о детях, родившихся на подводном корабле в глубинах моря, писал:

«Я не берусь утверждать, что человек может в силу привычки (которая при иных обстоятельствах приводит к самым странным и неожиданным результатам) приспособиться к жизни под водой и целиком уподобиться рыбам, вдыхая и выдыхая воду вместо воздуха, но несомненно, что длительная и упорная тренировка может в конце концов приучить человека к неудобствам долгого пребывания под водой. И, быть может, эти тренированные индивидуумы постепенно достигнут такого состояния, при котором они не будут испытывать, подобно остальным людям, непрерывной потребности в свежем воздухе».

Многие духовные лица в ту отдаленную эпоху склонны были почему-то предсказывать роду человеческому «подводное» будущее. Так, во Франции, в царствование Людовика XIV, аббат Отфейль (кстати сказать, выдающийся физик и механик своего времени, значительно усовершенствовавший механизм карманных часов) изобрел какой-то необычайный аппарат, с помощью которого ныряльщик будто бы мог дышать, находясь под водой.

Отфейль вообще считал, что любой нормальный человек обладает всеми качествами, присущими амфибии, только некоторые «протоки» у него закупорены. Если эти «протоки» открыть, люди смогут, подобно легендарным ныряльщикам древности, проводить под водой целые часы.

Отфейль выражал надежду, что человечество обретет в ближайшем будущем эту утраченную способность, «чтобы пользоваться бесчисленным множеством полезных вещей, находящихся на дне моря. И тогда многие поймут, что как только люди найдут способ оставаться продолжительное время под водой, им откроется новый, неведомый дотоле мир».

Подводные истории и предания

Античная эпоха Средиземноморья полна преданий об удивительных ныряльщиках древности, которые спускались под воду не только для ловли губок, но и для того, чтобы топить вражеские корабли. Подвиги их с течением времени сделались легендарными.

Можно ли поверить, например, рассказу греческого историка Геродота о потрясающем «рекорде» знаменитого грека Сциллиаса, столь знаменитого, что в Дельфийском храме ему была даже поставлена статуя? Этот Сциллиас, по словам Геродота, в бурную штормовую ночь проплыл под морскими волнами не больше не меньше как полторы тысячи метров, чтобы перерезать якорные канаты у целой флотилии персидских судов.

Случай, казалось бы, невероятный, однако из истории греко-персидских войн мы знаем, что корабли Ксеркса в ту ночь действительно были выброшены волнами на берег и греки одержали полную победу над персами.

Достоверно известно также, что древним грекам были хорошо знакомы дыхательные трубки из полого стебля тростника, которыми и поныне пользуются некоторые подводные охотники.

Если взять один конец такой трубки в рот, а другой выставить на поверхность, можно держать голову под водой сколько угодно времени, спокойно вдыхая воздух через эту трубку.

Сам Аристотель упоминает в своих сочинениях о дыхательных трубках, сравнивая их с хоботами слонов, которые переправляются через реку, держа хобот кверху. Почему бы Сциллиасу не воспользоваться подобной трубкой?

Можно привести здесь еще одну забавную историю древних времен, рассказанную Плутархом и представляющуюся нам весьма правдоподобной.

Знаменитый римский полководец Марк Антоний, плененный красотой египетской царицы Клеопатры, надолго задержался в Александрии. Чем же заполнял свой досуг этот прославленный завоеватель? Ловлей рыбы на удочку. Каждый день он приносил с рыбалки великолепных рыб! «Это слишком прекрасно, чтобы быть правдой!» — подумала Клеопатра — и не ошиблась. Действительно, солдаты Антония, наученные им, подплывали под водой к его удочкам и прицепляли к ним превосходных рыб. Но Клеопатра была хитрее Антония: она щедро заплатила водолазам и подговорила их прицепить к удочке Антония… сушеную рыбу! Клеопатра позаботилась о том, чтобы на рыбную ловлю в этот день было приглашено самое изысканное придворное общество Александрии, и она могла полнее насладиться конфузом своего знаменитого гостя.

Но вернемся к серьезным вещам — потому что желание проникнуть в неизведанные глубины моря всегда было для человечества самой серьезной и жгучей проблемой.

Когда в эпоху Возрождения люди как бы заново открыли Средиземное море, у них снова возникло страстное желание исследовать его загадочные глубины. Быстро прогрессировавшая в те годы наука вызвала к жизни целый поток изобретений. Но ни одному из них, даже гениальным проектам самого Леонардо да Винчи, не суждено было получить реального воплощения, а главное — практического применения. Почему? По той простой причине, что все эти хитроумные аппараты не смогли бы функционировать, даже если бы изобретатели вздумали построить их.

Попробуйте сами, когда будете купаться в реке или в море, проделать следующий опыт. Вооружитесь полой бамбуковой палкой или алюминиевой трубкой длиной 2 метра, возьмите один конец в рот и опуститесь под воду, держа трубку вертикально, чтобы другой конец ее оставался на поверхности. Попробуйте дышать через эту трубку, находясь под водой. До глубины 30–40 сантиметров все идет хорошо. Но ниже 50 сантиметров вам уже становится трудно вдыхать воздух; на глубине одного метра вы чувствуете, что ваша грудная клетка совершенно парализована. А на глубине 1 метр 80 сантиметров ни один человек, будь он даже геркулесовского телосложения, не сможет сделать ни одного вдоха: грудь его словно зажата в железные тиски.

Почему это происходит? Да очень просто: воздух, который вы вдыхаете через трубку, находится под нормальным давлением в одну атмосферу, а в воде, которая вас окружает, давление гораздо больше. Ваша грудная клетка, таким образом, стиснута со всех сторон как бы узким корсетом из воды, которая сдавливает ее снаружи, в то время как легкие находятся под меньшим давлением.

На протяжении многих веков незадачливые изобретатели предлагали именно такого рода дыхательные аппараты для подводных прогулок. «Под водой нет воздуха? — рассуждали они. — Ну что ж, возьмем его оттуда, где он имеется в изобилии, — с поверхности!»

Нет ничего легче такого умозаключения, не правда ли? Но если бы эти изобретатели хоть раз испробовали свои изобретения на практике, прежде чем писать о них ученые трактаты!

От водолазного колокола…

К счастью, другие изобретатели предлагали — и успешно применяли на практике — водолазные колоколы различных конструкций.

Принцип устройства этих аппаратов весьма прост: возьмите пустой стакан, переверните его вверх дном и опустите в таз с водой. Если вы сделаете это аккуратно, следя за тем, чтобы стенки стакана были строго перпендикулярны к поверхности воды, воздух останется в стакане, только немного сожмется под давлением воды, которая заполнит снизу часть стакана. Перед вами — миниатюрная модель водолазного колокола. Если бы внутри стакана находилась муха, она могла бы прожить там некоторое время, дыша воздухом, который наполняет стакан.

Но, для того чтобы опустить стакан на дно таза, вам пришлось довольно сильно нажать на него рукой. А чтобы заставить водолазный колокол опуститься на дно моря или реки, нужно подвесить к нему достаточно тяжелый груз. Практически, начиная с XVII века, таким грузом служила железная перекладина, которая укреплялась поперек отверстия колокола и служила одновременно сидением для водолаза.

Водолазный колокол использовали обычно для всякого рода подводных работ, а иногда и для научных целей.

Водолазный колокол.

Но вот беда: по истечении одного или двух часов воздух под колоколом становился негодным для дыхания. Любой школьник в наше время знает, почему это происходило. «Потому, — скажет он, — что запас кислорода иссякал и воздух в колоколе насыщался углекислым газом, продуктом человеческого дыхания». Но в XVII и XVIII веках, до гениального открытия Лавуазье, самые крупные ученые не знали этой простой истины, да и не могли знать ее.

Поэтому тогдашние ученые давали непонятному для них явлению самые нелепые объяснения, которые в наше время заставили бы покраснеть от стыда даже ученика младших классов. «Потому что воздух нагревается», — говорили одни. «Потому что к воздуху примешиваются „грубые пары“ или „густые испарения“», — утверждали другие.

…до водолазного шлема

И вот в XVIII веке изобретателям пришла в голову чрезвычайно удачная мысль: опускать под воду резервуары со свежим воздухом, которые водолазам оставалось только «откупорить», чтобы освежить атмосферу внутри колокола. Но ведь можно сделать еще проще: накачивать в колокол свежий воздух с помощью резинового шланга и обыкновенного насоса. Превосходная идея! Можно считать, что с этого момента конструкция водолазного колокола достигла предела технического совершенства, а идея водолазного шлема уже готова была появиться на свет.

Ведь водолазный шлем, который нам так хорошо известен, — это, в сущности говоря, лишь усовершенствованный водолазный колокол или шлем в виде колокола. И действительно, водолазный шлем впервые был сконструирован, как колокол, внутри которого находилась голова водолаза.

Это произошло в 1819 году в Англии. Здесь саксонец-эмигрант, по имени Август Зиб, впервые создал так называемую «одежду для ныряния», или «водолазную одежду». Водолазный колокол превратился в водолазный шлем. Воздух в этот шлем нагнетался с помощью насоса, действующего на поверхности, а излишек его, равно как и выдыхаемый водолазом воздух, выходил крупными пузырями из-под нижнего края шлема.

Более тридцати лет после изобретения Зиба водолазы, работая в таком шлеме под водой, вынуждены были сохранять строго вертикальное положение, иначе шлем, свободно пристегнутый к их костюму или державшийся на ремнях, пропущенных под мышками, мог опрокинуться и выпустить воздух.

Очень неудобное снаряжение, не правда ли? Между тем именно в таком несовершенном и неустойчивом скафандре знаменитый французский ученый-натуралист Анри Мильн-Эдвардс спускался в 1844 году в прозрачные воды Средиземного моря близ острова Сицилии для сбора различных морских животных и наблюдений над ними.

Как же сделать, чтобы водолазный шлем не опрокидывался и воздух не уходил из него? Может быть, соединить герметически шлем с водонепроницаемым резиновым костюмом? Действительно, почему бы нет? Но как будет тогда удаляться из шлема отработанный воздух? Очень просто: через специально устроенный в шлеме клапан, который будет открываться только тогда, когда давление воздуха изнутри будет сильнее давления воды снаружи.

И вот перед нами водолазный костюм уже в том самом виде, какой он имеет теперь. Сконструированный французом Жозефом Мартин-Кабиролем из Нарбонна, он демонстрировался впервые на Парижской выставке в 1855 году. Человеческий язык обогатился новым словом: «скафандр». Отныне люди могли чувствовать себя довольно непринужденно под морскими волнами.

Но — увы! — с самого начала этот громоздкий аппарат предназначался лишь для водолазов, занятых на тяжелых подводных работах. Никто не рассматривал его как снаряжение для нового вида туризма, для подводных прогулок.

Самый серьезный недостаток этого изобретения заключался в том, что водолаз, работая под водой в скафандре, был как бы привязан резиновым шлангом к вспомогательному судну, где помощники должны были непрерывно подавать ему свежий воздух, действуя насосом. Поэтому очень скоро — уже начиная с 1865 года — изобретатели начинают думать о том, чтобы снабдить водолаза резервуаром со сжатым воздухом. И вот появляется скафандр Руквейроля-Денейруза.

Водолаз в скафандре.

Конструкция его проста: баллон со сжатым воздухом на спине водолаза, отходящая от него резиновая трубка, конец которой водолаз берет в рот, зажим для носа, очки (если в них есть необходимость), вот и все! «Автономный» водолаз как будто уже появился на свет. Но практически запаса воздуха в баллоне ему хватает лишь на несколько минут, и он по-прежнему остается пленником вспомогательного судна, которое с поверхности снабжает воздухом резервуар за его спиной.

Обратите внимание на дату: 1865 год, — и вы поймете, почему Жюль Верн, которому понадобился скафандр для экипировки матросов «Наутилуса», сразу же подумал об аппарате Руквейроля-Денейруза. Неважно, что запас воздуха в нем незначителен! Опережая смелой мыслью развитие техники, писатель значительно увеличивает концентрацию воздуха внутри баллона.

И хотя глубина, на которую можно спускаться с аппаратом Руквейроля-Денейруза, слишком «мелка» для сюжетных целей романа, разве подобная «мелочь» способна остановить могучую фантазию Жюля Верна?

Шлем или кровососная банка?

Послушаем капитана Немо, объясняющего профессору Аронаксу, каким образом ему удалось усовершенствовать аппарат Руквейроля-Денейруза.

«…Но для того, чтобы выдерживать огромное давление на дне океана, — говорит Немо, — мне пришлось заменить обычную маску в аппарате Руквейроля-Денейруза полым медным шаром для головы и подвести к нему трубки для вдыхания и выдыхания воздуха».

Далее Аронакс, одеваясь, описывает свой подводный костюм, «способный выдержать значительное давление: куртку из цельного куска прорезиненной ткани, обшитую медными пластинками, которые, словно рыцарские доспехи, защищают грудь от давления воды и дают возможность легким свободно дышать».

Матрос с «Наутилуса».

Ах, эта маленькая фраза! Сколько в ней нагромождено научных ошибок! Облачившись в костюм, описанный Жюлем Верном, люди с «Наутилуса» наверняка погибли бы в первые же минуты погружения.

Но будем снисходительны к ошибкам великого романиста, ведь в его времена даже самые крупные ученые не имели четкого представления о том, что такое погружение под воду. Лучше рассмотрим подробно «усовершенствованное» капитаном Немо подводное снаряжение, и нам сразу станет ясно, при каких условиях человек может находиться под водой, не рискуя при этом жизнью.

Есть два способа выдерживать давление воды в глубинах моря: либо защитить себя от этого давления прочной оболочкой, внутри которой давление остается таким же, как на поверхности, либо «принять» давление на всю поверхность, тела, дыша сжатым воздухом, который находится под тем же давлением, что и окружающая ныряльщика вода.

Между тем люди с «Наутилуса» спускаются на глубину, где действует «значительное давление», защитив медными доспехами только голову и грудь и предоставив воде давить с огромной силой на их руки «в эластичных перчатках» и на всю нижнюю часть тела. Голова же и верхняя половина туловища этому давлению не подвергаются.

Что же должно произойти с человеком, облаченным в подобный костюм, если он погрузится под воду? Совершенно очевидно, что кровь со всего тела устремится к голове, «усовершенствованный» шлем капитана Немо в мгновение ока превратится в огромную кровососную банку, и ныряльщик подвергнется страшной опасности «кровяного удара», этого бича всех водолазов, работающих под водой в тяжелом снаряжении. Ведь достаточно давлению в шлеме стать немного меньше, чем во всем остальном костюме, как кровь немедленно прильет к голове водолаза, вызвав сильное кровотечение из носа, ушей, глаз. Даже при небольшой декомпрессии[2] такое кровотечение может оказаться смертельным.

Так мы убеждаемся еще раз, что не за свои научные заслуги Жюль Верн и в наше время остается любимым писателем молодежи. Многие научные теории, на основе которых он строил свои смелые фантазии, оказались неверными; многие из них давно превзойдены современной наукой. Но Жюль Верн прежде всего поэт, и, в конце концов, нам не так уж важно, как были устроены скафандры у матросов с «Наутилуса». Гораздо важнее то, что произведения великого фантаста до сих пор вызывают у юных читателей страстное желание отправиться, подобно его героям, на охоту в таинственные подводные леса на дне моря, куда капитан Немо еще сто лет назад приглашал профессора Аронакса.

Человек становится рыбой

Мечту Жюля Верна сделать подводные прогулки достоянием любого человека изобретатели долгое время игнорировали. Стремясь погружаться всё глубже и глубже, чтобы обследовать останки погибших, кораблей в поисках затонувших сокровищ и подводных кладов, они конструировали всё более и более громоздкое и тяжелое снаряжение. Это были настоящие железные чудовища полые металлические статуи, в которых водолаз хоть и чувствовал себя в безопасности от губительного действия глубинного давления, но зато почти начисто лишался подвижности. Его подвешивали на тросе и спускали и поднимали, словно гирю.

Тяжелый скафандр.

Нет, не этим несгибающимся доспехам суждено было подарить человечеству возможность легко и свободно передвигаться в жидкой стихии подобно рыбам.

Решить проблему удалось не специалистам-инженерам, руководившим разного рода подводными работами или поднятием затонувших судов. Ее решили так называемые «подводные охотники» — любители нового, необычайно увлекательного вида спорта, который возник перед самым началом второй мировой войны во Франции, на Лазурном берегу, в теплых водах Средиземного моря. Новый вид спорта позволял человеку проникнуть наконец хотя бы в верхнюю зону подводного мира.

«Подводный охотник» не нуждался в громоздком и сложном снаряжении. Простая маска со стеклами для глаз защищала лицо. Правда, в такой маске можно было погружаться лишь на небольшую глубину, доступную и не вооруженному маской ныряльщику. Но все же взору человека открылись теперь таинственные подводные леса, где морские течения тихо покачивают из стороны в сторону громадные водоросли, чудесные подводные пейзажи с их плотной, но удивительно прозрачной атмосферой, молчаливое царство рыб…

Несколько сказочных мгновений, отвоеванных с таким трудом у повседневного «земного» существования, естественно, могли лишь вызвать у людей страстное желание продлить свое пребывание в этом удивительном мире. Многие ныряльщики мечтали теперь о легком, автономном, не связанном с судном снаряжении, предназначенном не для подводных работ, а для подводных прогулок.

Проблему погружения поэтому стали теперь решать с другого конца, поскольку и техника со времен Руквейроля-Денейруза ушла далеко вперед. Перед самым началом второй мировой войны Ле-Прийеру удалось сконструировать автономный подводный костюм; в самый разгар войны появился на свет знаменитый акваланг Кусто-Ганьяна.

Ив Ле-Прийер и Жак-Ив Кусто были офицерами французского военно-морского флота и страстными приверженцами нового вида подводного спорта. Их изобретение — настоящий подарок для всего человечества. Водолаз теперь уже не бронированное чудовище с огромной медной головой, а обнаженный ныряльщик с обычной маской подводного охотника на лице, баллоном сжатого воздуха за спиной и мундштуком от двойной резиновой трубки в зубах.

«Гвоздем» нового изобретения Кусто-Ганьяна была маленькая круглая коробочка, величиной с будильник, возвышавшаяся над баллоном со сжатым воздухом за плечами ныряльщика. В ней находился сконструированный инженером, специалистом по сжатым газам, Эмилем Ганьяном автоматический регулятор, маленькое чудо современной техники, мощный и точный механизм, подававший в трубку сжатый воздух под тем же давлением, что и окружавшая ныряльщика вода. Если на глубине 10 метров давление воды равно 2 килограммам на один квадратный сантиметр, автоматический регулятор подает в легкие воздух под давлением в 2 килограмма. А на глубине 23,5 метра, где давление достигает 3350 граммов на квадратный сантиметр, воздух подается точно под давлением в 3350 граммов. Таким образом, воздух внутри легких и вода вокруг грудной клетки всегда находятся под одним и тем же давлением, и тело ныряльщика не может быть раздавлено, поскольку между давлением внутри тела и давлением снаружи все время сохраняется равновесие.

Аквалангист.

Только в одном месте человеческого тела происходит при этом нарушение равновесия, и то временное: по обеим сторонам барабанной перепонки. С внешней стороны на нее давит вода, а с внутренней — воздух, которому с некоторым запозданием передается из легких изменение давления, особенно при быстром спуске или подъеме. Внутреннее ухо, как известно, соединено с горлом евстахиевой трубой, которая открывается только при глотательных движениях. Всем хорошо знакомо неприятное ощущение в ушах, которое возникает у человека при подъеме или спуске в скоростном лифте, а также при быстрой езде на автомобиле по горной дороге. И все знают, что достаточно несколько раз глотнуть, чтобы евстахиевы трубы открылись и неприятное ощущение исчезло.

Такое же явление происходит и при погружении в глубины моря, с той лишь разницей, что легкое болезненное ощущение может превратиться здесь в острую боль.

Фильм, снятый под водой

Капитан-лейтенанту Кусто, блестящему «подводному охотнику», уже приходилось прежде снимать фильмы под водой. Новое, автономное снаряжение, изобретенное им, открывало самые широкие перспективы для подводных киносъемок. В течение лета 1943 года был создан фильм «Затонувшие корабли», съемки которого явились своеобразным испытанием нового снаряжения.

Водолаз в тяжелом скафандре, связанный с поверхностью тонким резиновым шлангом, в громоздких башмаках на свинцовой подошве, вынужденный все время держаться вертикально, обычно ограничивался лишь поверхностным обследованием останков погибшего судна. Острые, изъеденные ржавчиной края железной обшивки ежеминутно грозили перерезать воздушный шланг или разорвать прорезиненную ткань водолазного костюма. Поэтому всякий резкий жест или потеря равновесия, не говоря уже о падении, могли стать для водолаза роковыми. Проникнуть же внутрь погибшего корабля для него практически не представлялось возможным.

Но вот появляется автономный ныряльщик с аквалангом. Он без всякого риска проплывает над самой палубой затонувшего судна, лавируя среди мачт и снастей, проникает внутрь корабля, пробирается по узким трапам и коридорам, исследует каюты и трюмы, вспугивая поселившихся там рыб и осьминогов.

Аппарат Кусто вышел победителем из испытаний, которым он подвергался летом 1943 года во время подводных киносъемок затонувших у берегов Прованса судов.

В первые дни и даже недели Кусто и его товарищи не опускались ниже 20–30 метров, считая подобную глубину рекордным достижением. Ведь до изобретения акваланга они, занимаясь подводной охотой, никогда не решались забираться ниже 18 метров. Когда же им приходилось испытывать другие образцы подводного снаряжения, в частности аппарат английского изобретателя Дэвиса, работающий на сжатом кислороде, то бывали случаи интоксикации и тяжелых конвульсий, ибо чистый кислород, поступающий в организм под большим давлением, вскоре становится ядом для ныряльщика.

Кусто и его команда не думали, что их легкое снаряжение сможет заменить на больших глубинах тяжелый водолазный костюм с медным шлемом. Можно ли отважиться на спуск в подобные глубины с незащищенным лицом, в то время как все многолетние традиции и вся «подводная» научная литература в один голос доказывают необходимость защищать от глубинного давления голову с помощью медного скафандра?

Но вот в конце лета 1943 года Кусто и его команда приступили к съемкам английского грузового парохода «Дальтон», затонувшего у самого входа в Марсельский порт. Этот пароход, груженный свинцом, вышел из Марселя в сочельник 1928 года и у выхода из порта налетел на подводные скалы и сразу затонул.

«Дальтон» лежал на дне, у самого подножия маяка, на глубине более 40 метров. На такую глубину Кусто и его товарищам еще не приходилось опускаться.

На затонувшем корабле

Здесь мы предоставим слово самому Кусто, который рассказывает об этом случае в своей знаменитой книге «В мире безмолвия» — книге, поведавшей всему миру о чудесных свойствах акваланга и новом увлекательном виде спорта, родившемся на Лазурном берегу. Вот что увидели Кусто и его товарищи, опустившись на глубину нескольких метров:

«Пароход лежит на песчаном откосе, который в тридцати метрах от нас круто уходит вниз, в сине-зеленую глубину. Мы останавливаемся в нерешительности, так как различаем глубоко под нами, в нереальной дали, кормовую часть „Дальтона“, словно срезанную в уровень с трюмом. Она возвышается прямо, совершенно целая, увенчанная двумя грузовыми стрелами. Как это далеко от нас! Как глубоко! Осмелимся ли мы опуститься на подобную глубину? Не сговариваясь, мы быстро поднимаемся на поверхность, чтобы хорошенько отдохнуть и обсудить этот вопрос на свежую голову.

Назавтра последние наши колебания рассеиваются, и мы решаем спуститься к кормовой части „Дальтона“. Скользя вдоль огромного остова затонувшего судна, в кристально чистой и прозрачной воде, мы скоро достигаем глубины 35 метров. Освещение здесь совершенно фантастическое: ни один предмет не отбрасывает тени. Мачты, железные листы, люди и рыбы кажутся сотканными из света, который струится со всех сторон сразу.

Мы нерешительно подплываем к кормовому закруглению и ступаем на палубу. Перегнувшись через борт, мы видим унылую песчаную равнину, исчезающую в смутной дали. Я чувствую себя так же хорошо, как и на глубине 15 метров, а между тем мы уже начинаем приобретать новое, неведомое нам прежде чувство: ощущение достигнутой глубины.

Мы перелезаем через бортовое ограждение, но, прежде чем броситься в светлую пустоту, невольно ощупываем рукой воду, как бы желая удостовериться, что она действительно тут, что она поддержит нас. Затем мы позволяем воде увлечь нас на дно. Вот пароходный винт, наполовину зарывшийся в песок, который он избороздил в своих предсмертных конвульсиях. Мы еще ни разу не опускались так глубоко и, однако, никогда еще не чувствовали себя такими бодрыми».

40 метров скоро стали привычной глубиной для ныряльщиков с аквалангом. А почему бы не попробовать спуститься еще глубже? Может быть, предел глубины для обнаженного ныряльщика с маской на лице и мундштуком от дыхательной трубки во рту тот же, что и для водолаза в тяжелом снаряжении с медным шлемом: 80 или даже 100 метров?

Глубинное опьянение

Давление воды на большой глубине само по себе не так уж опасно для ныряльщика, поскольку воздух, поступающий в его легкие, находится под тем же давлением, что и окружающая вода. Беда в том, что при этом видоизменяются некоторые химические реакции, происходящие в человеческом организме; в частности, азот начинает усиленно растворяться в крови.

Такое состояние опасно по двум причинам. Во-первых, азот — это наркотик, вызывающий у ныряльщика неудержимое блаженное желание уснуть; желание, надо признаться, восхитительное, но совершенно неуместное у человека, находящегося глубоко под водой. А во-вторых, когда ныряльщик возвращается на поверхность, растворившийся в его крови азот под действием декомпрессии собирается в пузырьки, как углекислый газ в бутылке лимонада или минеральной воды, когда ее откупорят. Ныряльщик при этом испытывает во всем теле покалывание и зуд, а порой ломоту. В тяжелых случаях может наступить даже временный паралич или закупорка пузырьками газа кровеносных сосудов со смертельным исходом.

Эта последняя опасность более страшна для водолазов в тяжелом снаряжении, которым приходится работать на дне долгие часы. Кровь их к концу пребывания под водой сильно насыщается азотом. Но они могут избегнуть опасности, поднимаясь на поверхность очень медленно, с долгими остановками, чтобы азот постепенно выделялся из организма в виде микроскопических, уже безвредных пузырьков.

Ныряльщикам с аквалангом, у которых время пребывания под водой лимитируется запасом воздуха в их аппаратах (от 15 минут до одного часа, в зависимости от емкости баллонов со сжатым воздухом, глубины погружения и выполняемой работы), такая-опасность почти не угрожает. Зато риск заснуть под наркотическим действием азота для них просто ужасен. Ведь, если сон овладеет водолазом в тяжелом снаряжении, его всегда успеют вытащить за трос, которым он связан с поверхностью; даже потеряв сознание, он будет по-прежнему дышать воздухом, поступающим в его скафандр по резиновому шлангу. А ныряльщику с аквалангом, ставшему жертвой так называемого «глубинного опьянения», достаточно выпустить изо рта мундштук дыхательной трубки, чтобы уснуть навсегда.

Но в 1943 году никто еще не знал толком, как будет чувствовать себя на большой глубине обнаженный ныряльщик с аквалангом. Мы были свидетелями рекордного погружения на 60 метров Фредерика Дюма, «аса» команды Кусто, знаменитого ныряльщика, который еще до изобретения акваланга прославился тем, что выиграл пари, обязавшись добыть на подводной охоте сто килограммов рыбы за одно утро.

…Это произошло в пасмурный и ветреный день октября 1943 года, близ Марселя. Море было холодным и неспокойным. Но, поскольку приглашенные заранее представители местных властей и даже судебный пристав прибыли к месту погружения, об отступлении не приходилось думать. В мутную воду спустили веревку с узлами через каждый метр; уходя отвесно в воду, она достигала дна на глубине 75 метров. Условия для погружения были настолько неблагоприятны, что Кусто совершенно выбился из сил, пока опустился вдоль веревки на 30 метров, где он должен был ждать своего друга Дюма и страховать его.

Вот как описывает сам Дюма это рискованное погружение:

«Меня охватывает странное ощущение блаженства и ужаса одновременно. Скоро я чувствую себя совершенно пьяным: в ушах гудит, появился противный вкус во рту, словно он набит бронзовыми монетами. Я барахтаюсь, увлекаемый течением, словно спотыкающийся пьяница; я совершенно забыл обо всем на свете. Несколько раз взмахиваю руками, стараясь держать глаза открытыми, несмотря на неприглядную картину, которая представляется моим взорам. Чувствую, что приближаюсь к максимальной стадии опьянения, которую может перенести человек, не впадая в полное бесчувствие. Хотя вокруг меня еще достаточно светло, я почти ощупью нахожу следующий узел на веревке и привязываю к нему свой пояс… Кошмар окончен. Не помня себя от радости, я взлетаю наверх, словно пробка…»

Дюма удалось достигнуть глубины 62 метров, зафиксировал судебный пристав, когда веревка с узлами была вытащена из воды. Все предыдущие рекорды погружения оказались намного превзойденными.

Рекорд, оплаченный жизнью

В июле 1947 года ныряльщики группы подводных исследований и изысканий — организации, созданной Кусто в аппарате управления морского флота Франции, — установили новый рекорд глубоководного погружения: все они достигли глубины 65 метров. Несколько позже та же группа опустилась на глубину 90 метров.

Следующим этапом было намечено погружение на 120 метров.

Первым опустился на эту глубину ныряльщик, наименее подверженный глубинному опьянению: старшина Морис Фарг. Он быстро ушел под воду, спускаясь вдоль веревки, к которой через каждые 10 метров были прикреплены дощечки с указанием глубины. На последней дощечке, если он доберется до нее, Фарг должен был сделать отметку.

Проходят томительные минуты ожидания. И вдруг на поверхности перестают появляться пузырьки воздуха, выдыхаемого Фаргом. Немедленно вытягивают из воды веревку, которая для страховки была прикреплена к поясу ныряльщика. Поздно! Фарг бездыханен.

Он умер! И, однако, он успел сделать отметку на последней дощечке, отмечавшей глубину 120 метров. Но можно ли говорить о рекорде, когда человек заплатил за него жизнью?

По-видимому, Фарг не смог более сопротивляться охватившему его жесточайшему глубинному опьянению. Он выпустил изо рта мундштук дыхательной трубки и погиб…

Год спустя Фредерик Дюма, сам того не подозревая, поставил новый рекорд: 93 метра. Но он совсем не добивался этого рекорда. Просто по долгу службы ему пришлось нырнуть под минный тральщик, чтобы освободить трос, который зацепился за что-то на дне моря.

Когда Дюма поднялся на поверхность, он сказал нам только: «Однако это чертовски глубоко!» И лишь после этого измерили глубину моря в том месте, где он нырял.

В 1953 году, когда новый вид подводного спорта завоевал широкую популярность в США, один из выдающихся последователей Кусто, Хоп Рут, юрист из Флориды, в свою очередь, предпринял попытку спуститься на глубину 120 метров. И — увы! — тоже погиб, при обстоятельствах еще более драматических, чем Фарг. Журналисты и фоторепортеры, которых Рут пригласил присутствовать при погружении, видели, как он, спускаясь вдоль веревки с грузом, исчез в синей глубине, словно растворившись в ней. Ультразвуковой гидроакустический прибор отмечал ход погружения.

Хоп Рут достиг глубины 120 метров и на мгновение остановился… Затем прибор показал, что он спускается дальше. Эхо ультразвука ослабело и скоро исчезло. Никто никогда не узнал, что с ним случилось…

Самым трагическим было то, что Хоп Рут вполне мог избежать гибели. Почему, достигнув 120 метров, он продолжал погружение? Быть может, в приступе жесточайшего глубинного опьянения он потерял способность ориентироваться и решил, что поднимается наверх, держась за веревку, в то время как в действительности спускался в собственную могилу? Не подумайте, что такое предположение лишено правдоподобия. На больших глубинах, когда поверхность моря больше не видна, случается, что ныряльщики отцепляют свои свинцовые пояса и бросают их в воду, чтобы определить, где дно моря, а где небо…

Казалось бы, после столь драматических событий не скоро найдутся желающие возобновить попытку погружения на 120 метров. Ничего подобного! Летом 1954 года врач Анри Шеневэ решил достигнуть рокового предела.

Правда, этот человек отдавал себе ясный отчет в том, что он ныряльщик, обладающий совершенно исключительными данными и необычайной выносливостью. Никогда, даже на самых больших глубинах, Анри Шеневэ не ощущал ни малейшего признака глубинного опьянения.

«Все происходит так, — рассказывал он нам однажды, — словно я совершенно нечувствителен к азоту в моей крови. Может быть, этим я обязан своей профессии зубного врача, поскольку мне часто приходится иметь дело с „веселящим газом“, который я употребляю в качестве наркотика для своих пациентов и который, как вам известно, есть не что иное, как закись азота. По-видимому, у меня выработался своеобразный иммунитет к отравлению азотом».

Действительно, в 1954 году у берегов Корсики доктор Шеневэ опустился на глубину 130 метров.

Однако рекорд этот не был зарегистрирован, потому что погружение происходило без необходимого официального контроля.

Но каковы бы ни были отдельные спортивные достижения и индивидуальные рекорды, наукой теперь твердо установлено, что на глубине от 80 до 90 метров человек наталкивается на непреодолимый барьер. И этим барьером служит не возрастающее давление, а химические процессы, которые возникают в человеческом организме под влиянием глубинного давления.

А что, если попробовать изъять азот из воздуха, которым дышит ныряльщик, и заменить его другим газом, поскольку азот — это яд? Изобретатели уже подумали об этом. Мировые рекорды погружения в тяжелом водолазном снаряжении были установлены с аппаратом, работающим на водородно-кислородной смеси (швед Зеттерстром, достигший глубины 160 метров, но погибший из-за обрыва шланга, когда его уже поднимали на поверхность) или на гелиево-кислородной смеси (англичанин Уильям Бойлард, опустившийся на глубину 164 метра в 1948 году).

Но разве о таких погружениях мечтали мы, читая «Двадцать тысяч лье под водой»? Спускаться на тросе, словно паяц на ниточке, и дышать при этом искусственной смесью вместо воздуха?

Может ли человек освоить по-настоящему морские глубины, будучи заключенным в тяжелые водолазные доспехи, более напоминающие полую металлическую статую, чем костюм, или же запершись в так называемых «башенках наблюдения», одна из которых в 1953 году близ Тулона достигла глубины 470 метров?

Пленники стального троса

Знаменитая батисфера Уильяма Биба, по существу, ничем не отличалась от подобных «статуй» и «башен». Ее оболочка была лишь более прочной и потому могла эффективнее противостоять глубинному давлению, вот и все! Только благодаря этому Бибу удалось в 1934 году опуститься близ Бермудских островов на глубину 900 метров. Новая модель — бентоскоп, — сконструированная Отисом Бартоном, инженером, строившим первую батисферу Уильяма Биба, погружалась в 1948 году на глубину 1300 метров.

Батисфера Уильяма Биба.

Научные наблюдения, которые были сделаны с помощью этих двух аппаратов над зонами, где свет исчезает, а также там, где царит вечная ночь, оказались необычайно интересными. Долгое время они оставались единственными наблюдениями, проведенными человеком в таинственном и недоступном мире океанских глубин.

Скоро, однако, стало ясно, что идея стальной сферы, подвешенной на тросе над бездонной пучиной вод, так же мало перспективна, как давно отвергнутая идея привязного аэростата, выдвинутая некоторыми изобретателями на заре воздухоплавания.

Для того чтобы выдерживать давление огромной толщи воды в глубинах океана, нужна очень толстая оболочка; следовательно, аппарат, подвешенный к судну на тросе, должен быть очень тяжелым, а сам трос — максимально прочным. Пассажиры батисферы опускаются в недра океана, доверив свою жизнь стальным виткам этого троса. Если трос оборвется, их ждет ужасная смерть. Можно ли с такой кошмарной, неотвязной мыслью в голове спокойно вести научные наблюдения в неведомом подводном мире?

Но, возразят мне, прочность троса ведь можно заранее испытать и проверить. Это так. Но все дело в том, что трос способен лопнуть не столько из-за тяжести батисферы (и своей собственной), сколько из-за резких движений судна, раскачиваемого волнами, течениями и ветром. Стоит погоде перемениться, а волнению усилиться, и трос начинает затягиваться подобно струне, хлопая по воде со звуком, напоминающим щелканье бича.

Совершенно ясно, что кабина батисферы, непрестанно раскачиваемая и сотрясаемая резкими рывками троса, мало удобна для работы ученых, наблюдающих жизнь океанских глубин. К тому же скалистые ущелья и подводные хребты на дне океана, интересующие ученых больше всего, совершенно недоступны для глубоководного аппарата типа батисферы. Даже незначительный удар о скалы представляет для него серьезную опасность: Поэтому такие аппараты могут опускаться в недра океана лишь до определенной глубины.

* * *

Итак, возможность проникнуть в подводные глубины без какого бы то ни было снаряжения чрезвычайно ограниченна. Неподготовленный человек с большим трудом достигает глубины 10 метров. Тренированный спортсмен, собиратель губок или ловец жемчуга опускается, до 20–30 метров. 100 метров — предел для автономного ныряльщика с аквалангом Кусто. Это граница, которую свободно перемещающемуся под водой ныряльщику переступать не рекомендуется. Глубже — требуются тяжелое снаряжение, долгая тренировка, исключительные физические данные. Только при этих условиях водолазам удалось дважды достичь глубины 160 метров.

Еще глубже — приходится стать пленником батисферы, зависеть от стального троса, на котором она подвешена, от судна, опускающего ее в глубину, от исправности лебедки, на которую намотан трос…

Как же быть? Неужели отказаться от мысли, от мечты проникнуть в загадочные области вечной ночи?

Долгое время ученые даже не помышляли о возможности спуска в таинственные глубины моря. Они довольствовались той добычей, которую извлекали из этих глубин с помощью глубоководных драг и траловых сетей.

То, что они таким образом добыли, оказалось настолько необычайным и удивительным, что их желание узнать как можно больше о жизни глубин было возбуждено до последней степени.

Глава третья ЧУДОВИЩА ВЕЧНОГО МРАКА

Спрут величиной с остров

«Все норвежские рыбаки утверждают единогласно и без малейшего противоречия в своих рассказах, что, когда в жаркие летние дни им случается уйти на несколько миль от берега в открытое море, глубина под их лодками вдруг резко уменьшается. Бросив лот, чтобы определить расстояние до дна, рыбаки обнаруживают, что под ними не восемьдесят или сто морских саженей, как обычно, а едва тридцать. Это кракен — гигантский спрут — лежит на морском дне под волнами».

Нет, этот рассказ — не фантазия досужего болтуна. Автор приведенных выше строк, написанных в середине XVIII века, абсолютно убежден в достоверности своих слов. И разве перо его не авторитетно? Ведь оно принадлежит Эрику Понтопидану, известному норвежскому историку того времени.

Вот что рассказывает Понтопидан дальше: «Привычные к этому явлению, рыбаки поспешно забрасывают свои сети в море, хорошо зная, что в таком месте всегда много рыбы, особенно трески, и вскоре вытаскивают их с обильным уловом. Но, если глубина моря снова начинает уменьшаться и обнаруженная рыбаками „мель“ приближается к поверхности моря, им не следует терять ни минуты. Это кракен проснулся, зашевелился и всплывает на поверхность, чтобы подышать свежим воздухом и протянуть свои длинные щупальца к солнцу».

Морские чудовища. Рисунок из средневековой книги.

«Тут рыбаки принимаются грести изо всех сил. Когда же им удается наконец отплыть на безопасное расстояние, перевести дух и оглянуться, они видят над водой гигантскую спину чудовища, покрывающую пространство примерно в полторы квадратных мили. Некоторые называют размеры гораздо большие, но я, достоверности ради, предпочитаю придерживаться указанной цифры».

«Рыбы, застигнутые врасплох появлением кракена, прыгают несколько мгновений в лужах воды, образовавшихся на его колоссальной бугристой спине; затем из этой покачивающейся на волнах массы вытягиваются как бы светящиеся рога, которые медленно разгибаются и выпрямляются, напоминая своим видом мачты большого корабля. Это щупальца, или руки кракена. Сила их такова, что, если кракен ухватится ими за мачту или такелаж линейного корабля, судно немедленно перевернется и пойдет ко дну».

«Пробыв некоторое время на поверхности, чудовище так же медленно опускается обратно на дно моря. Однако для находящихся поблизости кораблей опасность при этом не менее велика, потому что кракен, погружаясь, приводит в движение огромную массу воды, отчего образуются ужасные водовороты».

В «Истории анатомии» датчанина Томаса Бартолина, изданной в середине XVII века, говорится, что во всех морях и океанах земного шара существует только два кракена, которые живут там с самого сотворения мира… «И они никогда не умрут, — добавляет Олаф Магнус, норвежский писатель того же времени, — вот почему никто никогда не видел трупа гигантского спрута, или кракена, напоминающего скорее остров, чем живое существо».

Томасу Бартолину и Олафу Магнусу можно простить подобные утверждения — ведь они как-никак жили в XVII столетии. Но книга Понтопидана, повторяем, написана в середине XVIII века — великого века просвещения и разума!

Даже у знаменитого шведского натуралиста Карла Линнея, создателя систематики наших животных и растений, в первом издании его капитального научного труда «Система природы» кракен, или гигантский спрут, фигурирует под латинским научным названием «Sepia microcosmus», то есть «каракатица, заключающая в себе целый мир». Однако из последующих изданий «Системы природы» Линней свою Sepia microcosmus все же изъял.

Это не помешало французскому натуралисту Соннини, ученику и последователю Бюффона, несколькими годами спустя упомянуть о кракене в своих научных сочинениях.

Так люди представляли себе обитателей морских глубин всего двести лет назад! Что же думали по этому поводу в средние века?

Самые страшные свои кошмары, плоды больного, разгоряченного воображения, человек всегда помещал на дне морей и океанов. Там был проклятый богом мир, навсегда недоступный для смертных.

И только в начале XIX века благодаря работам великого французского натуралисту Жоржа Кювье было положено начало подлинной науке об обитателях морских глубин. Но долго еще ученые были знакомы лишь с существами, населяющими прибрежные зоны морей и океанов, то есть с фауной материковых отмелей. А глубже… глубже всё по-прежнему было покрыто мраком полной неизвестности.

Кальмар.

Море — это пустыня

Еще в 1840–1850 годах ученые были уверены, что на глубине 500 метров жизнь в море исчезает. Английский натуралист Эдвард Форбс утверждал это совершенно категорически. А так как он был первым человеком, занимавшимся тралением на «больших» глубинах с научной целью, весь ученый мир беспрекословно соглашался с ним. Надо сказать, что «глубины», которые Форбсу удалось исследовать, не превышали 250 метров. Но он был так безапелляционен в своих суждениях!

Таким образом, наука в середине XVIII века признавала существование гигантских спрутов и кракенов. А сто лет спустя, в середине XIX века, ученые утверждали, что море пустынно на глубине свыше 500 метров. И только к середине XX века, как мы увидим дальше, человек точно узнал, что океан обитаем вплоть до самых больших глубин (10 000 метров).

Наука о море и его обитателях всегда отставала от других естественных наук. И это неудивительно, ибо проникновение в загадочный мир подводных глубин связано с такими трудностями и опасностями, которые всегда вызывали у человека невольное чувство ужаса.

Вечный мрак! Ледяной холод! Чудовищное давление! Как может в подобных условиях существовать и развиваться жизнь?

Но ведь организовать глубоководный лов не столь уж трудно и сложно, скажете вы. Да, это верно, но говорить так может только человек, живущий в наше время. Ученые прошлого столетия не склонны были слишком часто покидать стены своих кабинетов и отправляться в долгое и опасное путешествие на парусных судах, чтобы заниматься тралением на дне морей и океанов.

Когда же моряки, возвращаясь из дальних плаваний, рассказывали о том, что им удалось выловить на больших глубинах всевозможных животных, в частности морских звезд и червей, ученый мир отказывался верить этим сообщениям.

Так, например, натуралисты отрицали открытия, сделанные в 1819 году капитаном Джоном Россом между Гренландией и Лабрадором на глубине 1800 метров. Кто же посмеет противоречить мнению представителей официальной науки?

Но случилось так, что в 1860 году произошел разрыв подводного телеграфного кабеля, проложенного тремя годами раньше между Сардинией и Тунисом. Его уложили на неровном скалистом дне, и, повиснув над глубоким подводным ущельем, кабель оборвался под грузом своей собственной тяжести. Специальному судну пришлось поднимать его со дна моря.

И вот, к величайшему изумлению всех присутствующих, кабель показался из морской пучины весь облепленный живыми существами. За те три года, что он пролежал на дне Средиземного моря, на глубине более двух тысяч метров, он весь оброс зоофитами — «животными-растениями», как называли тогда ученые некоторых обитателей морского дна. Моллюски и кораллы плотно сидели на нем, словно на гребне подводной скалы; морские черви построили на его поверхности свои жилища в форме спиральных трубок.

Знаменитый французский натуралист Альфонс Мильн-Эдвардс тщательно изучил эту глубоководную фауну и опубликовал свои научные выводы. И тогда, в одно мгновение, представители официальной науки в корне изменили свою точку зрения и торжественно провозгласили: да, море обитаемо даже на самых больших глубинах!

Сенсация была колоссальная. Значит, жизнь может приспособиться и к чудовищному давлению, и к холоду, и к вечному мраку!

Трудно было осознать это до конца; можно было лишь «восхищаться и преклоняться перед неисчерпаемыми ресурсами природы, перед ее неистощимым, всеобъемлющим материнством» (прошу прощения за эту патетическую фразу, извлеченную мною из одной научной книги той эпохи).

Человеку открывается новый мир

Итак, перед изумленными зоологами внезапно открылся целый мир неведомой жизни в глубинах моря. Там можно было обнаружить необыкновенных, невиданных доселе животных! И все страны загорелись желанием исследовать океанские глубины.

Само собой разумеется, Англия, эта всеми признанная в те времена владычица морей, пожелала играть ведущую роль в подводных исследованиях. И она действительно опередила все страны. Однако английское правительство сделало дело лишь наполовину. Оно выделило для исследования морских глубин небольшое, весьма почтенного возраста судно, «давно превратившееся в старую калошу», как выразился один английский натуралист. Но на этом заслуженном, видавшем виды колесном пароходе устаревшей конструкции родилась увлекательнейшая из наук — океанография.

Пароход назывался «Лайтнинг» («Молния»), однако он отнюдь не блистал мореходными качествами. Ржавые болты выпадали из его изношенной металлической обшивки, и в один прекрасный день — даже не под ударами волн и не во время шторма — носовая часть «Лайтнинга» внезапно отломилась от корпуса.

Ученым не оставалось ничего другого, как вернуться на сушу. Но все же во время непродолжительного плавания «Лайтнинга» между Шотландией и Фарерскими островами натуралисты получили возможность доказать с неопровержимой убедительностью, что в северной Атлантике на глубине 1200 и даже 1500 метров существует жизнь, и притом весьма разнообразная.

Все эти события происходили в 1868 соду. А в 1869 году Англия, гордая успехами, достигнутыми ее учеными, но несколько уязвленная в своем самолюбии первой морской державы, сочла необходимым предоставить наконец в распоряжение английских ученых достойный их корабль. Это был «Поркьюпайн» («Дикобраз»).

В первое же плавание «Поркьюпайна» близ атлантических берегов Ирландии траловая сеть извлекла с глубины 2247 метров богатую добычу. Ободренные успехом, английские натуралисты, не колеблясь, решили выйти в открытый океан. И там 22 июля 1869 года, в просторах северной Атлантики, на широте Бретани, произошло очень важное для молодой океанографической науки событие: опущенный на дно океана на глубину 4450 метров трал, который «Поркьюпайн» буксировал в течение семи часов, пройдя в общей сложности около 11 километров, был поднят на палубу, набитый до отказа донным илом со множеством животных из всех отрядов беспозвоночных.

В конце того же лета «Поркьюпайн» направился к северным берегам Шотландии, в район, где «Лайтнинг» едва не пошел ко дну. Результаты торопливых исследований прошлого года полностью подтвердились. Были обнаружены совершенно новые, ранее не известные науке живые существа: мягкие морские ежи и похожие на крабов морские пауки со множеством ножек.

Но самый выдающийся натуралист этих экспедиций, Уайтвилл Томсон, мечтал о большем: он хотел исследовать все океаны земного шара. И он добился своего: Британское адмиралтейство назначило его начальником знаменитой океанографической экспедиции на «Челленджере», великолепном корвете водоизмещением 2300 тонн, снабженном паровой машиной новейшего образца. Экспедиция «Челленджера» длилась целых четыре года — с 1872 по 1876 год. За это время корвет прошел по морям и океанам 130 000 километров — путь, равный трем окружностям Земли по экватору, — и сто двадцать девять раз опускал трал на глубину до 5800 метров.

Коллекции морских животных, собранные «Челленджером», были так велики и разнообразны, что их пришлось распределить между зоологами всего мира. Каждый изучал те виды, на которых он специализировался. Публикация результатов их научных исследований заняла пятьдесят толстых томов. Французский ученый Р. Лежандр назвал этот колоссальный труд «библией океанографии».

Стоит прочитать взволнованные рассказы первых исследователей морских глубин, чтобы понять то волнение, которое охватывало ученых при каждом новом открытии. События были действительно из ряда вон выходящими: люди обнаружили существование огромного многообразного мира живых организмов, скрытого глубоко под поверхностью океанов и морей.

Страсть к познанию

Даты говорят сами за себя. Жюль Верн в своем знаменитом романе «Двадцать тысяч лье под водой» уже пользовался научными данными, полученными во время плавания «Лайтнинга» в 1868 году и «Поркьюпайна» в 1869 году. Эти данные приведены в тех главах, где ученый-натуралист Аронакс восхищается чудесами подводного мира — области, в которой он считал себя специалистом и которая внезапно явилась перед ним воочию, живая, обильная и многообразная, за большими хрустальными окнами салона «Наутилуса».

Работа над романом, видимо, уже подходила к концу, когда Жюль Верн узнал о результатах работы первых океанографических экспедиций.

Но мы хорошо знаем, как тщательно обосновывал писатель научную часть своих сочинений, и можем с уверенностью сказать, что он немедленно ознакомился с трудами английских океанографов и внес соответствующие дополнения и исправления в роман.

И если книга «Двадцать тысяч лье под водой» была задумана в те годы, когда проблемы подводной навигации привлекали к себе пристальное внимание самых широких кругов общества, то выход ее в свет совпал с тем внезапным и жгучим интересом к жизни в недрах океана, который охватил в конце 60-х годов весь тогдашний ученый мир.

В наши дни про литератора, который умеет предвосхищать интересы и устремления широких кругов читателей, обычно говорят, что у него хорошее журналистское «чутье».

Успех романа Жюля Верна у широкой публики, наряду с триумфом молодой океанографической науки в ученом мире, способствовал тому, что чуть ли не все государства стали в большей или меньшей степени заниматься исследованием морских глубин. Во Франции были тоже снаряжены океанографические экспедиции: сначала на колесном пароходе «Труженик» (1880), затем на «Талисмане» (1883) и, наконец, на «Романше» (открывшем экваториальную атлантическую впадину глубиной 7370 метров).

К концу века все государства мира провели большие океанографические экспедиции: Германия — на кораблях «Вальдивия» и «Газель»; Голландия — на «Сибоге»; Соединенные Штаты Америки — на «Тускароре» (открывшей в северной части Тихого океана впадину глубиной 8514 метров, которой присвоено название судна); на «Геттисберге» и «Блэке» (во время которой к востоку от Пуэрто-Рико была обнаружена океанская впадина глубиной 8341 метр); Великобритания — на кораблях «Вэллерес», «Найт Эррант» и «Тритон»[3].

Но больше всех отличилось на этом славном поприще самое маленькое государство Европы — княжество Монако, Правитель этой крошечной страны, расположенной на берегу Средиземного моря, принц Альберт Монакский, оборудовал для океанографических исследований сначала свою яхту «Ласточка-1», затем «Ласточку-2» и «Принцессу Алис» и вскоре сделался одним из самых авторитетных океанографов того времени.

В августе 1901 года «Принцесса Алис» провела три глубоководных траления на глубине свыше 6000 метров. Жизнь существовала и на этой глубине, но становилась бедней и однообразнее.

Опускать трал еще глубже? Но такое траление сопряжено с большими трудностями, а риск лишиться при этом сетей и троса очень велик. Между тем всестороннее изучение всех тайн нового мира, которые на протяжении последних тридцати лет открывались одна за другой перед восхищенными взорами ученых при драгировании на меньших глубинах, надолго обеспечивало натуралистов всего мира интересной и плодотворной работой.

И все же мы в нашей книге хотим как раз заглянуть в загадочный и труднодоступный мир самых больших океанских глубин. Ведь рыбы и крабы, устрицы и креветки, медузы и губки, которых мы ежедневно наблюдаем сквозь стеклянные стенки аквариумов, видим на прилавках рыбных магазинов или у себя на столе, давно утратили в наших глазах очарование неизвестности.

Другое дело узнать то, что было до сего времени скрыто от наших глаз; вернее, начать наконец познавать…

Глаза, которые не могут ничего увидеть

Характерная особенность океанских глубин — это полное отсутствие света, вечный непреходящий мрак.

Вода поглощает свет, однако не все части солнечного спектра поглощаются ею равномерно. Красные лучи проникают лишь на глубину до 10 метров. Подводному миру настолько чужд красный цвет, что даже кораллы кажутся там… синими. На глубине 20 метров исчезают оранжевые лучи; на глубине 100 метров — желтые. А это означает, что синий цвет воды, казавшийся ныряльщику близ поверхности теплым и сияющим, приобретает все более холодный оттенок. На глубине 300 метров исчезают зеленые лучи; остаются лишь синие, окрашивающие всё вокруг в мрачные, унылые тона. Между 500 и 600 метрами глубины человеческий глаз уже не различает ничего, однако фотопластинка еще фиксирует слабые ультрафиолетовые лучи. Но на глубине 800 метров ни одна, даже самая высокочувствительная фотопластинка или фотоэлемент уже не в состоянии уловить ничего[4].

Еще не располагая какими-либо точными данными (приведенные цифры тоже лишь средние и весьма приблизительные), люди с давних времен знали, что царство больших глубин — это царство вечного мрака. Знали они также и о том, что животные, населяющие глубокие и темные подземные пещеры на суше, в большей своей части слепы. Поэтому ученые думали найти в глубоководных океанских впадинах таких же лишенных зрения морских животных, — если только там вообще имеются живые существа.

Каково же было удивление натуралистов, когда им удалось выловить на больших глубинах множество глубоководных рыб с вполне нормальными глазами. Да, нормальными, и даже не такими огромными, как у рыб, обитающих на глубине от 100 до 200 метров, глаза которых обладают очень большой «диафрагмой», способной улавливать максимальное количество проникающего на эту глубину света, как, например, глаза «фальшивой дорады», прозванной рыбаками большеглазкой.

Сначала такое явление казалось ученым совершенно необъяснимым. Ныне в науке существует целых три ответа на эту странную загадку природы.

Во-первых, с тех пор было поймано много глубоководных рыб, совершенно лишенных зрения.

Во-вторых, науке теперь известно, что вечная ночь океанских глубин не совсем лишена света. Многие живые существа, населяющие эти глубины, обладают способностью излучать довольно яркий свет, освещая таким образом вечную тьму, царящую на дне морей и океанов, причем у одних световые органы расположены на отдельных частях тела: щупальцах, усиках, а у других — на всем туловище.

И, наконец, в-третьих, учеными доказано, что тот или иной рудиментарный орган еще долго существует у животного, даже если оно уже давно не нуждается в нем. Возможно, что нынешние глубоководные рыбы жили когда-то в верхних, щедро освещенных солнцем слоях морской воды, но постепенно, на протяжении тысячелетий, «спускались» всё глубже в океанские бездны, не утратив при этом некоторых органов, которые уже перестали быть для них необходимыми.

В Копенгагенском музее нам довелось собственными глазами убедиться в правильности этой последней гипотезы. Там в плоской стеклянной банке мы увидели заспиртованную рыбу из семейства солей. Странная рыба! У нее было целых четыре глаза: два спереди и два сзади. Мы подошли ближе и нагнулись: да, действительно, вот два глаза, образующих два темных пятна на светлой коже; два глаза, расположенных на одной стороне тела, как и должно быть у всех рыб этого семейства, которые проводят время, лежа на морском дне на одном боку, А то, что мы сначала приняли за два других глаза, — это просто два темных пятна около хвоста, расположенных абсолютно симметрично с настоящими глазами.

«Так, — подумали мы, — все понятно! Перед нами любопытный пример защитной окраски животного. Известно, что множество живых существ маскируется от врагов под цвет той среды, где они находятся. Мы знаем зеленых кузнечиков, совершенно незаметных среди стеблей травы и листьев; бабочек, на крылышках которых в точности воспроизведены все пятна и оттенки древесной коры; рыб, которых нельзя различить среди водорослей, где они прячутся. А здесь перед нами рыба, которая обманывает врагов совсем необычным способом: нападающий всегда в недоумении — с какого конца к ней подступиться? Решив атаковать рыбу с головы, он всегда рискует ухватить ее за хвост, а с этой стороны она, разумеется, гораздо менее уязвима. Так природа, неистощимая в своей изобретательности, демонстрирует перед нами неизвестный доселе способ маскировки…»

Но, когда мы нагибаемся еще раз, чтобы узнать, как называется эта любопытная рыба и где она водится, мы читаем на этикетке, что она живет на глубине от 500 до 1000 метров, то есть в мире, лишенном света. Для чего же ей нужна защитная окраска, помогающая вводить в заблуждение врагов, если эти враги все равно не могут ее видеть? Ясно: ни для чего!

«Надо полагать, — сказал нам один из участников датской океанографической экспедиции на корабле „Галатея“, водивший нас по музею, — что эта рыба „уроженка“ менее глубоких частей океана, откуда она постепенно „спускалась“ ниже, не теряя при этом тех характерных свойств, которые помогали ей существовать в иной среде».

Поэтому не следует удивляться, что глаза у некоторых глубоководных рыб способны видеть вполне нормально, но — увы! — ничего увидеть не могут.

Огни живого фейерверка

Жизнь в глубинах океана, так же как и на поверхности его, многообразна. Необычайно тяжелые условия существования не придали обитателям тысячеметровых глубин каких-либо особых, более или менее единообразных форм. Нет, здесь, как и повсюду, природа не знает иного закона, кроме бесконечного разнообразия видов и форм.

У одних глубоководных рыб узкое и длинное, как лента, тело; другие, наоборот, массивны, словно несгораемые шкафы. У многих — огромная, несоразмерная с ростом пасть; но есть и такие, у которых рот маленький и узенький, будто приспособленный для сосания. Ракообразные, как правило, одеты в крепкие толстые панцири, но у некоторых видов — крошечное, хрупкое туловище со множеством очень длинных и очень тонких ножек.

В конечном счете, у глубоководных жителей есть лишь одна общая, присущая всем без исключения черта: они очень некрасивы. В отличие от живых существ, населяющих верхние слои воды, они не составляют гармонического целого с окружающей их средой[5]. Некоторые части тела у них гипертрофированы до чудовищных размеров: либо чрезмерно вытянуты в длину, либо непропорционально коротки и массивны. У тех, кого природа наделила колючками, отростками, усиками или щупальцами, их так много, что они торчат во все стороны, словно стрелы или копья.

Единственное украшение этих странных существ — их способность излучать свет, сверкать и искриться разноцветными огнями во мраке вечной ночи.

Послушаем рассказ знаменитого американского ученого Уильяма Биба, первого человека, увидевшего, как погасло в разгаре дня солнце; человека, который опустился в своей стальной батисфере сперва в недра синей ночи, а из нее — в царство первозданной тьмы, наблюдая, как зажигались в этой тьме бесчисленные живые огоньки.

«На глубине 300 метров огненные искорки, которые мы замечали еще выше, стали быстро умножаться и увеличиваться в размерах. На глубине 315 метров я увидел целые группы светящихся точек, которые медленно надвигались на нас или вихрем проносились мимо. Я включил прожектор и в свете его увидел, что светящиеся точки были серебристыми рыбами-топориками, сверкавшими в лучах прожектора, словно фольга. Вне луча света, в темно-синей толще воды, не видно было ничего, кроме огоньков проплывавших мимо рыб. Я выключил прожектор и снова очутился в чернильно-синем мраке, где бесчисленные созвездия разноцветных огней, ежеминутно меняя очертания, скользили и скользили мимо моего иллюминатора, не останавливаясь ни на мгновение»[6].

Пройдя слой воды, в котором Биб не заметил почти ничего живого, батисфера достигла глубины 400 метров.

«Жизнь снова появилась на этой глубине, — рассказывает Биб, — еще более яркая и обильная. Бесчисленными искрами вспыхивали и тут же гасли невидимые существа, вероятно слишком мелкие, чтобы я мог рассмотреть их невооруженным глазом».

С глубины 420 метров Биб передает:

«Окружающий нас мир — это мир с сине-черным солнцем; мир, который кажется созданным из одной-единственной краски: синий, навсегда, навечно синий мир».

На этой глубине первое погружение Биба закончилось, и батисфера была поднята на поверхность.

В следующий раз батисфера с Бибом опустилась на глубину 660 метров. Заимствуем из рассказа об этом погружении несколько красочных описаний живой иллюминации моря.

На глубине 510 метров Биб отмечает, что зона полной темноты достигнута. «Я подолгу замолкал у телефона, соединявшего меня с поверхностью. Обилие и разнообразие живых существ, отмеченных бесчисленным количеством мигающих и вспыхивающих огоньков, ограниченность времени, которым я располагал, и тот факт, что все существа эти еще были безымянными, не известными доселе науке и никогда никем не виденными, — все это крайне удручало и подавляло меня. Но, несмотря на подавленное состояние, мне все же в конце концов удалось сосредоточиться и, не обращая внимания на вереницы светящихся точек, которые быстро проносились мимо, фиксировать взгляд на отдельных огоньках или группах огоньков. Постепенно глаза мои стали различать смутные контуры некоторых существ и соединять в одно целое сверкающие точки, которые поначалу казались мне не связанными друг с другом.

Так, например, мне удалось рассмотреть семь рыб, глаза которых светились довольно тусклым огнем, а тело было усеяно множеством светящихся точек. Одна из рыб отделилась от других и направилась прямо на меня. Я успел разглядеть блеск ее длинных, острых зубов, но мне не удалось определить, почему они так блестели. Потом рыба повернулась и уплыла. Еще мгновение я явственно различал ее туловище, покрытое ярко сверкавшими шестиугольными чешуйками. Затем все исчезло во мраке.

На глубине 525 метров перед иллюминатором появились шесть рыб. Две линии светящихся точек тянулись вдоль тела каждой из них. Это были, по всей вероятности, рыбы-драконы. Я включил прожектор; они сделали пол-оборота и исчезли.

На глубине 550 метров появились целые стаи крылоногих моллюсков; серебристые, рыбы-топорики вспыхивали одна за другой в лучах моего прожектора. Они проплывали настолько близко, что мне трудно было установить силу свечения каждой из них. Фосфоресцирующие органы этих рыб излучали бледно-голубой призрачный свет; между тем, когда их поднимают тралом на поверхность, они кажутся пурпуровыми. Большая рыба-одиночка, длиной приблизительно 1 метр 20 сантиметров, показалась перед иллюминатором на глубине 555 метров, но пронеслась так стремительно, что я едва успел различить множество светящихся точек на ее темном туловище…

Мы очутились среди громадной, стаи креветок; две большие рыбы врезались на полном ходу в самую гущу стаи, заставив креветок закружиться в неистовом вихре. Все эти существа двигались в свете собственного „освещения“, которое одно лишь позволяло мне различать их контуры. За одной из рыб тянулся светящийся сине-красный след; этот след оставляла, по-видимому, отходившая от туловища рыбы тонкая длинная нить, которая описывала в воде огненную дугу, когда рыба делала крутой поворот.

Достигнув глубины 660 метровая увидел светящуюся точку величиной с крупную монету, которая неслась прямо на меня; внезапно мне показалось, что она взорвалась у самого моего лица, и я, помимо воли, откинулся назад. По-видимому, животное с ходу ударилось об иллюминатор, рассыпав во все стороны сноп сверкающих искр.

Я был очень обескуражен необычайной подвижностью подавляющего большинства глубоководных обитателей (за исключением медуз, которые не спеша проплывали мимо). Теперь, видя, как все эти существа носятся с невероятной скоростью в разных направлениях, я понял, почему наши глубоководные траловые сети, движущиеся очень медленно, приносили до сих пор на поверхность такую скудную добычу. Созвездия огоньков пролетали мимо, сплетались и переплетались между собой, образуя причудливые узоры разноцветных светящихся точек.

Через несколько минут после того, как я дал команду поднимать батисферу на поверхность, на глубине около 630 метров я увидел самое изумительное зрелище за все время моего погружения. Две рыбы плыли очень медленно в двух или трех метрах от меня; каждая была длиной не менее двух метров. Вдоль туловища у них тянулась линия бледно-голубых светящихся точек. Нижняя челюсть, сильно выдававшаяся вперед, была усажена множеством длинных и острых зубов, не то освещенных каким-то внутренним рассеянным светом, не то покрытых светящейся слизью. Две длинные нити свисали снизу туловища; на конце каждой покачивались два светящихся шарика: верхний — красный, а нижний — синий. Эти светящиеся точки колыхались под туловищем рыбы; одна из нитей казалась прикрепленной к ее нижней челюсти, другая — ближе к хвосту».

В абсолютной тьме

Послушаем теперь рассказ Биба о погружении на 753 метра.

«На глубине 330 метров я увидел множество животных — гораздо больше, чем при предыдущих погружениях. Вскоре перед иллюминатором появилось существо, которому я даже затрудняюсь дать какое-либо название. Это была очень тонкая светящаяся сетка с довольно крупными петлями, которая плыла, колыхаясь, распространяя вокруг себя призрачный свет…

На глубине 360 метров на некотором расстоянии от иллюминатора внезапно блеснул свет, озарив примерно 20 сантиметров пространства. Невозможно даже представить себе, что это могло быть. Затем совсем близко от иллюминатора появилась небольшая черная рыба (по-видимому, лягва-рыболов, или морской черт), которая четко вырисовывалась на темно-синем фоне воды. Над головой ее колыхалась длинная, тонкая нить, на конце которой покачивался бледный огонек лимонного цвета… Два ряда зубов также излучали слабый свет.

На глубине 570 метров, к моему величайшему изумлению, вокруг все еще можно было различать еле заметные следы слабого серого света; вероятно, это объяснялось тем, что поверхность моря в этот день была на редкость спокойной, а день — солнечным и ярким. Но к 600 метрам окружающий меня мир стал окончательно и беспросветно черным. Волнующий момент, когда солнце, источник всякого света и тепла на земле, внезапно покидает нас в самый разгар дня…

Новое великолепное существо возникло перед иллюминатором в ту самую минуту, когда батисфера сделала очередную остановку. Это была рыба почти круглой формы, с непрерывными вертикальными плавниками, огромным глазом и крошечным ртом. Батисфера начала поворачиваться вокруг своей оси, и луч прожектора повернулся вместе с ней, погрузив рыбу во мрак. Только тогда я смог отдать себе отчет во всем великолепии этой глубоководной обитательницы. Вдоль туловища ее были расположены пять рядов светящихся точек невообразимой красоты: средний — прямой, а над ним и под ним по две сверкающие огненные дуги. Каждый ряд состоял из множества бледно-лимонных огоньков, окруженных ореолом крошечных светящихся точек ярко-пурпурового цвета. Эта рыба до самого конца жизни останется в моей памяти как одно из прекраснейших видений, которые мне довелось увидеть…»

Пятилинейная рыба — созвездие.

В день своего последнего рекордного спуска, на глубину 900, метров, Биб передает по телефону с самой нижней точки погружения:

«Несколько дней назад, на глубине 750 метров, окружавшая батисферу вода показалась мне невообразимо черного цвета. А между тем сейчас она представляется нам еще более черной, чем тогда, абсолютно, беспросветно черной. Отныне самые темные ночи на поверхности земли будут казаться мне лишь серыми сумерками и никогда я не смогу употребить слово „черный“ в применении к чему-нибудь земному.

В первый раз я осознал, что здесь совершенно отсутствует отраженный, рассеянный свет, с которым мы знакомы на поверхности. Там, когда какая-нибудь большая рыба проплывает мимо нас, она становится светящейся в отраженном свете мириад микроскопических растений и животных, плавающих в воде. Здесь каждый источник света индивидуален и зачастую контролируется непосредственно его обладателем. Гигантская рыба могла бы проплыть совсем близко от нашего „окошка“, и мы не увидели бы ничего, если бы она сама не излучала свет.

Абсолютную черноту воды лишь кое-где прорезывали искры, вспышки света и движущиеся огоньки более крупных размеров, самых разных цветов и бесконечно варьирующихся сочетаний.

Единственным местом, с которым можно сравнить эти чудесные области глубин, должен быть, по всей вероятности, мировой эфир, лежащий далеко за пределами нашей земной атмосферы; межзвездное пространство, где лучи Солнца не встречают на своем пути никаких препятствий в виде пыли или отбросов атмосферы других планет. В этом бесконечном пространстве чернота эфира, усыпанного огоньками звезд, комет и планет, должна безусловно иметь большое сходство со сверкающим бесчисленными живыми огнями миром океанских глубин».

Драгоценности сверкают во мраке

Все, о чем мы рассказали в предыдущих главах, Биб и Бартон видели еще в 1930–1934 годах. Но ничто в этом захватывающем зрелище не было, строго говоря, научным открытием в подлинном смысле слова. Океанографы достаточно отчетливо представляли себе, что должен увидеть первый человек, отважившийся опуститься в заповедные глубины моря: вечную ночь и сияющие огни живой жизни.

Содержимое глубоководных траловых сетей, поднятых ночью на палубу корабля, давно стало для океанографов предметом восторга и изумления.

Уайтвилл Томсон, начальник знаменитой экспедиции на «Челленджере», вспоминает первые глубоководные уловы «Поркьюпайна»:

«В некоторых зонах моря почти все, что мы добывали из глубины, излучало свет. Даже цридонный ил был весь усеян светящимися точками. Пеннатулиды и горгонии (кораллы, напоминающие по форме цветущие гроздья или деревца) сверкали белым светом, настолько интенсивным, что в сиянии его можно было увидеть время на карманных часах. Морские звезды горели ярким зеленым огнем, который струился из самого центра звезды и разливался вдоль всех пяти лучей ее, обрисовывая огненными линиями форму животного».

Маркиз де Фолин, зоолог, участник французской океанографической экспедиции на «Талисмане», пишет:

«Велико было наше изумление, когда мы извлекли из глубоководных сетей большое количество горгоний, имевших форму небольшого деревца; они отбрасывали во все стороны столь яркие лучи, что в блеске их померк свет двадцати фонарей, зажженных на палубе „Талисмана“. Фонари, казалось, перестали излучать свет с той минуты, как горгонии очутились на палубе.

Этот неожиданный световой эффект вызвал всеобщее удивление у присутствующих. Затем несколько экземпляров горгоний отнесли в лабораторию, где предварительно были потушены все лампы. Здесь нашим глазам представилась поистине волшебная картина: все веточки и главный ствол горгоний излучали пучки яркого света, который то бледнел, то снова разгорался, переходя из фиолетового в пурпуровый, из красного в оранжевый, из синеватого в различные оттенки зеленого, а иногда в цвет раскаленного добела железа. Однако преобладающим цветом был несомненно зеленый.

Это чудесное зрелище было прекраснее самых великолепных огней праздничного фейерверка».

Профессор Кун, руководитель немецкой океанографической экспедиции на корабле «Вальдивия» (1898–1899), вспоминает маленькую глубоководную каракатицу, размером не больше пальца (не считая щупалец), которую он назвал «волшебной лампой». Все тело ее, казалось, было усыпано драгоценными камнями всех цветов радуги. Органы зрения сияли чудесным ультрамариновым светом, окруженные нежно-белым или перламутровым ореолом; брюшко светилось спереди рубиново-красным огнем, сзади — белоснежным или перламутровым, а посредине — небесно-голубым.

Луи Жубен, один из ученых, сопровождавших принца Монакского в его океанографических экспедициях, рассказывает:

«Однажды вечером в Атлантическом океане, когда наш корабль находился между Азорскими и Канарскими островами, я долго любовался большим кальмаром, лежавшим на поверхности моря и излучавшим яркий свет; то синий, то зеленый, то красный. Испуганный нашими попытками поймать его, он внезапно „погасил“ свои огни, как будто повернул кнопку выключателя».

В теплых тропических морях все мореплаватели наблюдали (во всяком случае, во времена парусников, когда моряки имели время смотреть на море и жить в контакте с его жизнью) плавающие колонии крошечных морских животных — пирозом. Слово «пирозома» по-гречески значит «огненное тело». Это прозрачные трубки длиной от одного до двух метров, усеянные микроскопическими существами, состоящими из венчиков и лепестков. Если раздражать пирозому, трогая ее или приводя в движение окружающую воду, она начинает излучать довольно яркий красный свет, который мгновенно сменяется вспышками синего, желтого или фиолетового.

Чаще наблюдается другой вид свечения морской воды, который скандинавские моряки называют «молочным морем». Поверхность океана, покрытая мириадами ночесветок — крошечных одноклеточных животных, величиной около 2 миллиметров, — излучает мягкий рассеянный свет. Чем больше волнуется окружающая ночесветок вода, тем ярче они светятся. Корабль, плывущий ночью по такому морю, оставляет за кормой длинный светящийся след, в то время как остальная поверхность воды продолжает оставаться темной.

Живые лампы

Само собой разумеется, что световые органы морских животных давно стали предметом всестороннего изучения для зоологов. Оказалось, что некоторые из этих органов устроены чрезвычайно сложно. Ряд клеток на теле животного излучает свет; позади них расположены другие клетки, серебристого цвета, — настоящие маленькие рефлекторы, а перед ними — прозрачные выпуклые клетки, играющие, по-видимому, роль линз. Все это окружено непрозрачной оболочкой, которая не дает свету рассеиваться, направляя пучок его в отверстие, находящееся на верхушке светового органа. Но обычно «живые лампы» устроены гораздо проще. Однако ткани их всегда имеют специфическое строение, и для того чтобы определить, способна ли данная ткань излучать свет, ученым достаточно рассмотреть ее под микроскопом.

Таким способом можно довольно легко установить, излучает ли свет то или иное глубоководное животное, которое до сих пор не удавалось извлечь на поверхность живым. Ведь условия глубоководного лова ныне не те, что были при драгировании на глубине 1000 или 2000 метров, которым довольствовались предыдущие поколения океанографов. Животных, пойманных на очень больших глубинах, нередко вынимают из траловой сети мертвыми или умирающими, причем убивает их не разница давления, а разница температуры между ледяной водой глубин и теплой водой поверхностных слоев, которые в тропиках нагреваются до тридцати и более градусов.

Такие полумертвые существа излучают лишь слабый, быстро меркнущий свет, никак не определяющий истинную силу их свечения.

Мы можем лишь смутно догадываться о грандиозном зрелище светящихся подводных «лугов», вернее, подводных «лесов», образованных гигантскими Umbellula encrine на глубине 3000, 4000 и даже 5000 метров.

Представьте себе уличный фонарь высотой 2,5 метра, на тонкой и длинной суставчатой пятигранной подставке, увенчанный яркой лампой, которую окружает корона причудливо вырезанных лепестков, напоминающих листья папоротника. Это и есть Umbellula encrine — животное из семейства кишечнополостных, называемое иначе «морское перо»; оно ведет «сидячий» образ жизни, прикрепившись на всю жизнь к морскому дну, подобно кораллам, губкам или гидроидам.

Umbellula encrine — животное очень древнего происхождения. Предки его жили еще в морях палеозойской эры. В пластах земной коры, относящихся к этой эпохе, геологи находят множество ископаемых животных, очень похожих на Umbellula encrine, и хорошо представляют себе, какие гигантские подводные «леса» простирались тогда под волнами. Но мало кому известно, что подобная живая «растительность» существует и в наши дни на самых больших океанских глубинах. В книгах, популярно рассказывающих о жизни моря обитателям земли, вы не найдете даже упоминания об этих гигантских Umbellula encrine.

Никто никогда не видел, как сияют в океанских глубинах такие живые «фонари»; океанографам удавалось наблюдать лишь их слабое молочно-белое мерцание в тот момент, когда Umbellula encrine вынимали из глубоководного трала, оторвавшего их от океанского дна. И тем не менее ученым, изучившим строение светоносных тканей этих чудесных подводных «фонарей», теперь доподлинно известно, что весь венчающий верхушку Umbellula encrine пышный султан излучает яркий свет.

Подводя итоги всему сказанному, можно заключить, что большинство наблюдений, сделанных Бибом при его погружениях, явилось лишь блестящим подтверждением давно известного науке факта: характерной чертой обитателей подводных бездн является их способность люминесцировать.

Единственной новой чертой, которую удалось подметить первым человеческим глазам, наблюдавшим это захватывающее, но древнее, как мир, зрелище, было то, что некоторые глубоководные животные, по словам Биба, казались окруженными каким-то сиянием или ореолом, не обладая, однако, никаким заметным люминесцирующим органом. Биб несколько раз высказывает предположение о светящейся слизи, о какой-то смазке, выделяемой кожей животного, которая сама по себе способна люминесцировать. Он говорит также о рыбах, у которых пасть и особенно зубы излучают слабый свет, что, быть может, свидетельствует о наличии у этих рыб фосфоресцирующей слюны. Наблюдал же Биб, как глубоководные креветки в минуту опасности выбрасывали струю светящейся жидкости, которая, смешавшись с морской водой, давала яркую вспышку, подобную взрыву, и спасала креветку от ее преследователя.

Итак, все выглядит как будто совершенно ясным: в этом мире, лишенном света, живые существа сами создают себе освещение, и глаза у глубоководных животных сохранились только для того, чтобы этот свет видеть.

Какими бы восторженными восклицаниями разразились поэты прошлого столетия, в частности Бернарден де Сен-Пьер, если бы они узнали об этой чудесной «гармонии природы» океанских глубин, где живые существа, лишенные животворного солнечного света, сами создают свои собственные светила, свои маленькие ледяные солнца, при свете которых они могут продолжать свои охоты и битвы, продолжать жить!

Но вся беда в том, что, если вдуматься хорошенько, все оказывается отнюдь не таким простым и ясным, каким представлялось на первый взгляд.

Обитатели океанских глубин.

Маленькая глубоководная басня

Вот среди беспросветного мрака океанских глубин плывет в поисках добычи хищная рыба из семейства Stomiatidae (иглоротов), иначе называемых «большая глотка». У нее узкое, вытянутое в длину тело с откинутыми назад плавниками; бока украшены двумя рядами светящихся точек, которые Уильям Биб сравнивает с ярко освещенными иллюминаторами океанского парохода. Огромная пасть Stomias открыта, словно кошелек, готовая проглотить добычу одного с ней роста, как пасть гигантского удава-боа. Недаром наиболее типичный представитель этого семейства называется Stomias boa; это первая глубоководная рыба, изученная океанографами. Ее поймали в Средиземном море, около Ниццы, в начале текущего столетия.

Иглорот.

Зачем нужны такой рыбе во время охоты ее ярко освещенные «иллюминаторы»? Может быть, свет их привлекает рыб, которыми Stomias кормится? Но, во-первых, для этого необходимо, чтобы у этих рыб были глаза. Между тем многие обитатели больших глубин слепы. Во-вторых, нужно, чтобы излучаемый Stomias свет действительно привлекал глубоководных рыб, подобно тому как он привлекает их сородичей, живущих близ поверхности, помогая рыболовам всего мира ловить ночью «на фонарь». А мы знаем, что в глубинах дело обстоит иначе. Наблюдения, сделанные Бибом во время погружений в батисфере, равно как и наблюдения с батискафов, проведенные в последние годы, позволяют сделать вывод, к которому единогласно присоединяются все исследователи: глубоководные животные, как правило, совершенно не реагируют на свет. Даже яркий луч прожектора не привлекает, но и не пугает их. Они просто нечувствительны к свету.

Но, может быть, живые огни служат для освещения воды вокруг животного?

Такое предположение тоже не выдерживает критики.

Прежде всего согласимся, что свет, излучаемый глубоководным животным, иногда действительно направлен вперед, по ходу движения, и достаточно ярок, чтобы освещать ему дорогу. Чаще всего это наблюдается у некоторых каракатиц и кальмаров. Порой сами глаза животного служат одновременно и для того, чтобы видеть, и для того, чтобы излучать свет, как глаза у кошек. Но кому придет в голову мысль, что кошка ночью освещает себе дорогу блеском своих глаз? К тому же светоносные органы у глубоководных животных чаще расположены на животе, на спине или боках.

Но даже если бы обитатели глубин были способны освещать воду на несколько сантиметров впереди себя, это практически не принесло бы им никакой пользы, особенно тем, которые охотятся за крупной добычей.

А затем — разве не встречаются в океанских глубинах существа, которые излучают свет, но сами лишены зрения?

И, наконец, для чего нужны рыбам световые органы, расположенные в задней части туловища, ближе к хвосту, наподобие задних фар автомобиля? Или яркие огоньки, мерцающие на концах длинных нитей, отростков, усиков?

На все эти недоуменные вопросы напрашивается один-единственный логический ответ: свет, излучаемый глубоководными животными, служит только их врагам (разумеется, при условии, что эти враги обладают способностью видеть).

«Вот плывет одна из этих дурочек Bathothauma lyromna, одна из этих каракатиц, столь сочных и нежных на вкус, без единой косточки, которые так гордятся своим именем, означающим по-латыни „глубоководное чудо, имеющее форму лиры“! — говорит себе наша Stomias (если бы она, подобно героям басен Лафонтена, обладала даром речи и сверх того знала латинский язык!). — Надо же быть такой глупой, чтобы обзавестись автомобильными фарами вместо глаз! Можешь сколько угодно таращить свои огненные буркалы, моя милочка, они только помогут тебе быть поскорее съеденной!»

Bathyembryx istiophasma («Выплывающий из пучины на призрачных парусах»).

С этими словами Stomias бросается вперед, и бедная Bathothauma lyromna, которая по форме своей действительно напоминает лиру, исчезает в огромной пасти хищницы. А чтобы в конце басни была, как полагается, мораль, добавим, что в это же время другая рыба, более крупная, чем Stomias, увидев нашу героиню, думает:

«Ага! Вот еще одна сумасшедшая, из тех, кто имеет привычку прогуливаться, сверкая всеми своими огнями, словно для того, чтобы возбудить мой аппетит!»

И большая рыба, в свою очередь, съедает Stomias. А так как у большой рыбы нет никаких световых органов, наша глубоководная басня на этом заканчивается.

К сожалению, мы не можем дать ученое латинское название этой большой рыбе. Наши зоологи еще не знают крупных рыб больших океанских глубин по той простой причине, что для ловли их еще не изобретены соответствующие рыболовные снасти. Предположим, что это была одна из тех не известных науке рыб, которых Уильям Биб встречал на глубине 600–700 метров и назвал «призраками, выплывающими из пучины», или же глубоководная акула, не раз виденная пассажирами батискафов на очень больших глубинах.

Струящийся хрусталь

Конечно, трудно согласиться с наивным предположением, будто свет, излучаемый глубоководными животными, служит лишь для удобства подводных хищников, освещая добычу, за которой они охотятся. Но одно несомненно: свет не приносит пользы обитателям глубин; наоборот, он скорее вредит им. Вот вывод, способный поставить в тупик любого натуралиста, который еще верит, подобно ученым прошлого столетия, что каждый орган у животного должен обязательно приносить ему ту или иную пользу. Закон «отбора» здесь как будто бы нарушен: световые органы, вместо того чтобы маскировать или защищать своего хозяина от врагов, способствуют скорейшей его гибели, привлекая внимание окружающих хищников. И, однако, все эти светящиеся существа, которых враги давно должны были истребить, прямо-таки кишат в таинственном мире больших глубин.

Впрочем, световые органы, явно бесполезные обитателям глубин, едва ли приносят пользу и морским животным, живущим близ поверхности.

Мне на всю жизнь запомнилась чудесная летняя ночь времен моего детства в заливе Жуан, на берегу Средиземного моря. Вместе с несколькими товарищами мы однажды ночью отправились на лодке в море, чтобы испробовать какой-то новый способ рыбной ловли с фонарем, который, кстати сказать, совершенно не оправдал себя. Море было спокойным, даже неподвижным; небо закрыто тяжелыми тучами, которые час спустя разразились грозой. Мы с интересом наблюдали, как в глубине черной, но совершенно прозрачной воды возникали и проплывали мимо неясные световые пятна овальной формы, которые мы принимали за медуз. Вдруг ярко светящееся существо появилось под самым килем нашей лодки.

Это была прозрачная лента, которая плыла, колеблясь широкими движениями, словно струилась в черной глубине… Тело, лишенное каких бы то ни было органов, живая материя в чистом виде, прозрачная, словно хрусталь, светившаяся мягким светом.

«Венерин пояс! — сказал один и? товарищей. — Это такая медуза…»

(Позже я узнал, что это была вовсе не медуза; в остальном он оказался прав.)

Мне захотелось взглянуть поближе на это хрустальное чудо. Кто-то из ребят взял со дна лодки сачок и выхватил прозрачную живую ленту из воды. Я заглянул в сачок — но увидел лишь жидкую студенистую массу, которая комками падала обратно в море сквозь петли сачка, мертвая и бесформенная…

Ктенофоры — таково настоящее название этих чудесных созданий, имеющих либо форму ленты, подобно венерину поясу, либо форму кубка, как те heroes, свет которых мы наблюдали под кормой нашей лодки. Ктенофоры живут в верхних слоях морской воды, в буквальном смысле слова купаясь среди микроорганизмов, которыми они питаются. Им не приходится охотиться за этими микроорганизмами; они просто процеживают сквозь себя морскую воду, задерживая питательные частицы, как мы кислород воздуха.

Нужны ли этим созданиям органы свечения, чтобы добывать себе пищу? Поставленный таким образом вопрос выглядит просто шуткой. Способность излучать свет погубила чудесный венерин пояс, струящийся по воде, словно легкий шарф на весеннем ветру.

В стране слепых

Спустимся снова в океанские бездны, на этот раз гораздо глубже, чем на 2000–3000 метров, где сияют самые великолепные огни живого фейерверка. Поскольку солнечный свет отстоит еще дальше от этих бездн, интенсивность свечения живых организмов, казалось бы, должна увеличиваться пропорционально глубине. Ничего подобного! Глаза многочисленных обитателей больших глубин постепенно атрофируются, а затем исчезают, живые огни гаснут. В самых глубоких океанских впадинах, в 8000—10 000 метров, эта эволюция продолжается: свечения больше нет и все животные лишены глаз[7].

Больше всего слепых среди моллюсков и ракообразных, населяющих океанское дно, поскольку образ жизни позволяет им довольно легко обходиться без глаз. Здесь можно встретить все стадии атрофии, а затем исчезновения зрительных органов: глаз нормальный, но сетчатка лишена пигмента и потому не может выполнять свои функции; глаз лишен фасет; глаз превратился в бугорок на коже головы; глаз исчез совершенно, но глазные отростки еще существуют.

Начиная с 4000 и 5000 метров среди рыб, которые к тому же попадаются гораздо реже, многие лишены органов зрения.

Уже на глубине 2000 метров встречается рыба, у которой нет ни малейшего признака глаз. Это Ipnops agassizi, небольшая рыбка почти классической формы, длиной с карандаш.

Самый типичный представитель безглазых рыб — это безусловно Typhlone nasus (по-латыни: «слепой нос»). Долгое время науке были известны только два экземпляра этой породы, пойманные еще экспедицией «Челленджера» в Океании. Лишь в 1951 году датской океанографической экспедиции на «Галатее» удалось выловить близ Филиппинских островов, на глубине 5000 метров, целых пять экземпляров Typhlone nasus. Голова этой любопытной рыбы действительно напоминает толстый круглый нос, без малейшего следа глаз или рта. Впрочем, в нижней части головы виднеется маленькая узкая щель. И, если мы рассмотрим внимательно это необыкновенное анатомическое устройство, мы обнаружим, что из крошечного ротового отверстия у Typhlone nasus может «выдвигаться» удивительное орудие, напоминающее не то ковш экскаватора, не то широкую лопатку. При помощи такого «орудия» Typhlone nasus роется в придонном иле, словно поросенок в куче навоза. Конечно, при таком способе добывания пищи глаза не нужны!

Шлейф или… треножник?

Другая любопытнейшая рыба больших глубин — это бентозавр (буквально: «глубоководная ящерица»).

До 1954 года бентозавр считался очень редкой рыбой. Он почти не попадался в траловые сети. Ученым были известны лишь два или три экземпляра, пойманных в, Атлантическом и Тихом океанах.

Бентозавр так же слеп, как и Typhlone nasus, однако на голове его ясно видны следы атрофированных глаз. Подобно Typhlone nasus он живет на самом дне морей и океанов, но ведет совсем иной образ жизни. Стройный, темного цвета, с красиво развернутыми плавниками, бентозавр один из немногих обитателей океанских глубин, которого с полным правом можно назвать красивым. Ростом бентозавр не очень велик: 25–29 сантиметров в длину. От грудных плавников его отходят два изящно изогнутых тонких отростка такой же длины, как он сам; нижнее перо хвоста также удлинено и свисает вниз тонкой нитью. Эти отростки должны либо волочиться по дну, либо цепляться за него подобно гайдропам аэростата.

Бентозавр.

На первый взгляд назначение всех трех отростков кажется ясным: они служат бентозавру органами осязания, которыми он, плывя над самым дном, «ощупывает» придонный ил в поисках пищи.

Но вот в 1954 году в газетах появилась фотография, снятая в Средиземном море на глубине 2100 метров: длинные, стройные рыбки словно стоят на дне моря на трех тонких длинных ногах. «Ноги» широко расставлены, голова чуть выше хвоста, нос по течению…

Ученые так и ахнули: перед ними оказался все тот же бентозавр. В такой — и только такой! — позе видели его неоднократно на дне Средиземного моря, близ Тулона, пассажиры французского батискафа ФНРС-3. Так он «стоит» на придонном иле, неподвижный, лишь изредка шевеля плавниками, равнодушный к яркому свету прожекторов. Он спокойно позволяет рассматривать себя, фотографировать… И вдруг, сверкнув словно молния, исчезает из поля зрения… чтобы снова застыть неподвижно на своем треножнике в нескольких метрах дальше.

Итак, длинные нитевидные отростки, оказывается, служат бентозавру подпорками во время «стояния» (или «сидения») на морском дне. Прекрасно! Но, скажите на милость, для чего нужны такие же длинные отростки на хвосте или подбородке рыбам, живущим в толще морских вод, в так называемой пелагической зоне, или пелагиали (от греческого слова «пелагос» — «открытое море»)? И, в частности, свирепым глубоководным хищникам вроде уже известного нам Stomias boa, которые заглатывают добычу живьем?

Или: для чего нужна глубоководной рыбе, по имени Ultimastomias mirabilis («удивительнейшая пасть»), волокнистая борода, в десять раз превышающая длину самой Ultimastomias mirabilis (50 сантиметров при средней длине рыбки 4–5 сантиметров)? Этому лютому хищнику, наверно, очень неудобно таскать за собой такую огромную, словно у сказочного Черномора, бороду, особенно если учесть, что Ultimastomias mirabilis обычно охотится на рыб одинакового с ним роста.

Рот или… верша?

Чем больше мы узнаем о животном царстве больших глубин, тем яснее становится, что это целый особый мир, бесконечно разнообразный и невероятно причудливый. Обитателей этого все еще мало изученного мира никак нельзя свести к одному или нескольким типам; трудно даже найти у них какие-либо общие, им одним присущие признаки.

Есть в океанских глубинах рыбы с чудовищной, непомерно огромной головой и ртом, но есть и такие у которых ротик крошечный и узенький. Одних природа наделила невероятным количеством игл, отростков и усиков с пышными разветвлениями; у других на всем туловище не разыщешь даже маленького бугорка или нароста.

Есть среди обитателей больших глубин рыба, по имени Macrurus globiceps («длинный хвост с шаровидной головой»), которая и в самом деле состоит из одной огромной круглой головы и длинного тонкого хвоста. Но встречаются глубоководные угри, у которых голова так мала, что ее сразу не разглядишь.

Многие животные океанских глубин слепы. Но есть там и существа с огромными выпуклыми, словно линзы телескопа, глазами. У одних органы зрения расположены нормально; другие могут смотреть только вверх; у третьих глаза помещаются на концах тонких, длинных отростков.

У одной из самых прожорливых рыб уже знакомого нам семейства Stomiatidae (иглоротов) в зрелом возрасте совершенно нормальные глаза, а в ранней юности, когда рост ее равен лишь одному сантиметру, глаза находятся на концах неправдоподобно длинных отростков, достигающих четверти роста рыбки.

Есть рыбы, которые всю свою жизнь мирно «пасутся» на самом дне, словно овцы на пастбище, роясь носом в придонном иле и добывая себе таким способом пропитание.

Но есть и свирепые, прожорливые хищники, живущие в толще морских вод.

Быть может, огромная, широко разверстая пасть этих хищников служит признаком скудости пищи на больших глубинах? Ничего подобного! Пасть их так велика просто потому, что эти пираты глубин имеют привычку заглатывать свою добычу целиком. Удавы на суше, некоторые рыбы материковых отмелей или средних глубин (как, например, морской черт) также заглатывают целиком свою жертву.

В поверхностных слоях морской воды ученым неоднократно попадались «черные пожиратели» — небольшие глубоководные рыбки из семейства окуневых, которые обычно держатся на глубине 2–3 тысяч метров. Они, по-видимому, были вынесены на поверхность восходящими течениями, не имея сил сопротивляться движению воды, так как добыча, переполнявшая их чудовищно растянутые желудки, превышала в два-три раза их собственный рост и объем! Науке до сих пор неизвестно, как этим небольшим хищникам удается справиться с такими огромными по сравнению с ними рыбами, которым, казалось бы, ничего не стоило не только защититься от дерзких разбойников, но и самим расправиться с ними.

Что же касается иглоротов, этих узких длинных рыб со сверкающими на боках «иллюминаторами» и густо усаженной острыми загнутыми зубами пастью, то нам хорошо известно, как они «управляются» в подобных случаях: заглатывая добычу, иглорот непомерно растягивает, а иногда даже ухитряется откинуть назад свою огромную нижнюю челюсть, которая превращается при этом в настоящую лопату.

Самая необычайная рыба этого семейства, несомненно, Malacosteus indicus.

Malacosteus indicus.

У нее нет рта в обычном понимании слова; огромные костистые челюсти даже не обтянуты кожей. Это уже не челюсти, а лишь проход для пищи, костяной «ковш», или механическая «рука», которая захватывает добычу и проталкивает ее в глотку, являющуюся в данном случае ртом. И благодаря тому, что этот костяной «ковш» не обтянут кожей, захваченная вместе с добычей вода не задерживается внутри «ковша», а свободно проходит сквозь его зубья.

Но это еще не все! Позвоночник, который мог бы служить препятствием при заглатывании крупной добычи, у нашей Malacosteus indicus изогнут в виде буквы S и на всем протяжении своем состоит из мягких, способных легко сгибаться хрящей.

У другой рыбы рот еще более грандиозных размеров. Но это отнюдь не значит, что она питается самой крупной добычей. Нет, рот у этой рыбы — просто «верша», которую она «везет» впереди себя, захватывая ею все, что попадается на пути.

Рыболовы-удильщики и самцы-паразиты

Некоторые глубоководные чудища ловят свою добычу с помощью «удочки». Так охотится, например, хорошо известная у нас во Франции рыба, называемая морским чертом. Рыба эта водится в Средиземном море, и ее часто продают в наших рыбных лавках, предварительно отрезав огромную, уродливую голову. Она сродни целому семейству глубоководных рыб, носящему название Ceratidae (цератидовые).

Морской черт — толстый увалень бурого цвета, с массивным, совершенно бесформенным туловищем и огромной, приплюснутой сверху головой. Грудные плавники его удлинены и по форме напоминают руку или лапу (недаром отряд рыб, к которому принадлежит морской черт, называется «рукоперые»). Громадная пасть усажена двойным рядом острых зубов, а туловище украшено множеством причудливых и разнообразных отростков и выростов, назначение которых не всегда понятно. Для чего, например, у одного вида под подбородком растет пышная борода, похожая на куст? Почему над носом у другого водружен яркий фонарь на высокой подставке? Чтобы освещать себе путь? Но мы уже видели, что в царстве вечной ночи подобная «осветительная установка» не приносит никакой пользы своему хозяину.

Три передних луча спинного плавника, вытянутых над головой в виде длинных, гибких отростков, на концах которых находятся иногда световые органы, имеют более ясное назначение. Притаившись где-нибудь на морском дне, среди камней и водорослей, морской черт обычно лежит неподвижно, выставив вперед свои длинные отростки и слегка пошевеливая ими. Морские животные, привлеченные этой движущейся приманкой, неосторожно приближаются почти вплотную к огромной пасти, которая внезапно широко раскрывается и молниеносно заглатывает добычу.

Но если такой способ охоты «логичен» для морского черта, который живет у самого дна и не отличается большой подвижностью, как, впрочем, и все представители семейства рукоперых, то чем же тогда объяснить наличие подобных «удочек» у других глубоководных рыб, о которых доподлинно известно, что они живут в толще вод, а не на дне океана? Остается предположить, что эти рыбы устраивают свои «засады» прямо в толще воды…

Что же касается светящейся приманки, то рекорд необычайности принадлежит здесь рыбе, которая до последнего времени была совершенно неизвестна науке. Она поймана датской экспедицией на корабле «Галатея» в 1952 году на глубине 3600 метров и названа Galatheathauma («чудо Галатеи»). Светящаяся приманка в виде подвески находится у Galatheathauma внутри ротовой полости, на нёбе, и видна лишь тогда, когда рыба широко разевает пасть.

Но что за странный нарост торчит на носу у этого глубоководного чудища? Или на горле у того, другого? Нарост, похожий на кисточку или… на крошечную рыбку? Да, это действительно живая рыбка размером не больше малька.

Почему же она неподвижна, словно приклеилась или присосалась к большой рыбине?

Здесь мы сталкиваемся с чрезвычайно любопытной особенностью, которая присуща некоторым видам рыб абиссальной (глубоководной) зоны. Самки у этих рыб растут и развиваются нормально, достигая положенных размеров; самцы же остаются крошечными и недоразвитыми.

Накрепко присосавшись к туловищу своей дородной «супруги», эти миниатюрные «мужья» ведут подлинно паразитический образ жизни, питаясь за счет самки (у них общая система кровообращения и пищеварения) и передвигаясь вместе с ней в толще вод.

Какие же выводы можно сделать из всех известных на сегодняшний день науке и зачастую противоречивых данных об образе жизни морских животных, населяющих большие глубины? Какие характерные черты и признаки отличают жителей абиссальных зон морей и океанов?

Есть некоторая общность в окраске. Если рыбы, живущие в поверхностных слоях, окрашены преимущественно в темно-синий цвет, а рыбы, держащиеся на глубине 100 метров, — в серебристый или светло-голубой; если ниже 100 метров преобладают красные или красноватые тона, — то на глубине 1000, 2000 и 3000 метров все рыбы коричневого, бурого или черного цвета. Еще ниже они постепенно обесцвечиваются; обитатели 5—6-километровых глубин обычно уже полностью депигментированы подобно животным, населяющим самые глубокие подземные пещеры на суше.

Значит ли это, что на глубине до 3000 метров солнечный свет еще оказывает какое-то воздействие на живые организмы?

И еще одно свойство, присущее только обитателям больших глубин, хотя оно и встречается у них довольно редко: некоторые глубоководные животные окружены какой-то студенистой, желатинообразной оболочкой. А некоторые рыбы, каракатицы и кальмары словно заключены в прозрачные капсулы.

Для чего?

Почему?

Недоуменным вопросам нет конца.

Глава четвертая МОЖНО ЛИ ПОЙМАТЬ МОРСКОГО ЗМЕЯ?

Мы знаем так мало…

Глубоководное траление дало науке немало ценных сведений о живых существах, населяющих недра морей и океанов, во всяком случае в пределах 5000 метров глубины.

Но вся беда в том, что нам, в сущности, трудно определить, много или мало знаем мы о таинственном мире океанских глубин. Что представляют собой эти странные существа, к которым так подходит название «чудовища», хотя они совсем не чудовищны по своим размерам? И, главное, много ли в глубинах вод других животных, которые не настолько неуклюжи и неловки, чтобы попасться в наши грубые и чрезвычайно примитивные ловушки?

Одно несомненно: когда в глубоководные сети попадают рыбы длиной 50 сантиметров, мы называем их большими; рыба длиной один метр — редкое исключение. Несомненно и другое: если в океанских глубинах существуют рыбы (или другие морские животные) величиной 3, 5, 10 или 20 метров, их никак не возможно поймать с помощью современных глубоководных орудий лова.

Как же тогда проверить, имеют ли хоть какое-нибудь реальное основание бесчисленные морские легенды и поверья о гигантских животных, будто бы населяющих загадочные океанские глубины: о морских змеях, громадных спрутах и кальмарах — чудовищных кракенах и других необычайных и страшных существах?

Ну, в отношении кракенов мы можем с уверенностью сказать: да! А вот что касается пресловутого морского змея, размеры которого даже по самым преувеличенным сообщениям не превышают размеров большого кита, кто осмелится сегодня поручиться, что все рассказы о нем — лишь плод досужей фантазии или разгоряченного страхом воображения?

Мальчишка, забрасывающий в спокойные воды Марны удочку с самодельным крючком из согнутой булавки и вытаскивающий при этом одних пескарей, и ученый-океанограф, извлекающий тралом с глубины 2000 метров весьма скромных по размерам рыб, по существу вооружены примерно одинаково. Мальчишка имеет столько же шансов подцепить на свой крючок, щуку, сколько океанограф — поймать современным тралом морского змея.

Если вы, просидев несколько часов подряд с удочкой в руках на берегу какого-нибудь заветного омута или ямы, возвращаетесь домой с пустыми руками, вы вините в своей неудаче рыболовную снасть, отсутствие клёва, плохо выбранное время или дурную погоду, но никогда не подумаете: «В этом омуте нет рыбы!»

Все искусство рыбной ловли, как известно, заключается в том, чтобы в подходящее время и в подходящем месте поставить той или иной рыбе подходящую ловушку. Но пытался ли кто-нибудь хоть раз поставить подобную ловушку морскому змею?

Один из самых выдающихся океанографов нашего времени, датчанин Антон Брун, однажды сказал нам:

«Все наши современные орудия глубоководного лова еще крайне примитивны и несовершенны. Я мечтаю ловить стальными удочками, с соответствующими крючками и наживкой на глубине тысячи, двух тысяч и трех тысяч метров. Трудно даже вообразить, какая добыча нас при этом ожидает!»

В настоящее время с точки зрения науки невозможно-отрицать существование на больших глубинах такой крупной и такой длинной рыбы, которая могла бы, появляясь лишь изредка на поверхности морей и океанов, породить многочисленные рассказы очевидцев о встречах со страшным морским змеем.

С тех пор как Уильям Биб опустился в недра океана и увидел своими глазами то, что происходит там внизу, глубоко под нами, ученый мир вынужден был признать, что все наши глубоководные драгирования еще не дали нам сколько-нибудь точных и исчерпывающих знаний о жизни в толще морских вод; хуже того — они во многом ориентировали нас неправильно.

Так, при первом же погружении батисферы на глубину 400 метров Биб увидел восемь больших креветок и отметил: «На этой глубине нам ни разу не удавалось поймать драгой таких крупных креветок».

Надо сказать, что до погружения в батисфере Бибу приходилось часто заниматься глубоководным тралением на том же месте, в районе Бермудских островов. И вот уже в первые минуты погружения он убеждается, что знания его во многом ошибочны. А он был уверен, что хорошо изучил эти воды!

На следующий день Биб сообщает с глубины 600 метров:

«Либо во время погружения мы проходим сквозь зоны, необычайно богатые живыми организмами, либо в наши глубоководные сети попадает лишь ничтожная доля того, что они встречают на своем пути»[8].

В тот же день, покачиваясь на конце тонкого стального троса на глубине 500 метров, Биб замечает:

«Мои сомнения в эффективности современных методов драгирования на больших глубинах подтверждаются обилием морских животных крупных размеров, встреченных мною как раз в тех слоях воды, откуда наши глубоководные сети обычно возвращались пустыми, что указывало, как мы предполагали, на полное отсутствие в этих слоях воды каких бы то ни было живых организмов».

Вот перед иллюминатором батисферы появляются морские рыбы-драконы, сверкающие ярко-зеленым светом. Только шестнадцать экземпляров этих созданий добыты океанографами всех стран с помощью глубоководных тралов. Здесь же, перед глазами Биба, — целых четыре великолепных рыбы-дракона, причем каждая из них вдвое крупнее тех, которые были известны до сих пор ученым. А вот и другие существа, совершенно незнакомые, никогда никем ранее не виденные, и среди них — громадная рыба из семейства иглоротов, длиной не менее двух метров, то есть в четыре раза более крупная, чем все выловленные до сего времени экземпляры этой породы.

На глубине 720 метров перед иллюминатором, в который не отрываясь смотрит Биб, возникают четыре странные рыбы, которых знаменитый исследователь не решается причислить к какому-либо известному семейству или виду: «Тонкие и стройные, с удлиненными и заостренными мордами, они неподвижно держались в воде, стоя почти вертикально на своих хвостах».

Несколько раз Бибу удалось разглядеть смутные контуры больших рыб; но все они проплывали слишком далеко от батисферы, «на самом конце луча прожектора», и Биб не смог определить, к какому виду они принадлежат.

«Я должен отметить, — пишет Биб, — что на глубине 900 метров число крупных рыб явно увеличилось. Мы насчитали более дюжины их — от одного до шести метров длиной, и соответственно большее число огоньков».

Что касается первых пассажиров батискафов, то их рассказы о фауне больших глубин, к сожалению, не имеют большой научной ценности, поскольку они не были зоологами.

Но вот в октябре 1954 года французский батискаф ФНРС-3 был предоставлен наконец в распоряжение ученых. «Отныне батискаф принадлежит науке», — этими словами заканчивалась статья капитана Жоржа Уо, командира ФНРС-3, о рекордном погружении на 4050 метров.

И действительно, с этого времени батискаф начинает свою настоящую деятельность. Не заботясь более о рекордах, он опускает в морские глубины тех, кто может увидеть там нечто действительно интересное и ценное для науки. Конструктор батискафа инженер Пьер Вильм уступил свое место в кабине ученым: биологам, геологам, физикам.

При первых же погружениях батискафа ученые сделали волнующее открытие: на дне Средиземного моря, неподалеку от Тулона, они обнаружили странную рыбу, которая «стояла» словно на треножнике, упираясь в морское дно тремя длинными, тонкими отростками, отходившими от ее грудных плавников и хвоста. Когда в ноябре 1954 года в печати были опубликованы фотоснимки удивительной рыбы, ихтиологи с немалым изумлением узнали в ней давно известного им бентозавра. До этого времени (как мы уже рассказывали в предыдущей главе) бентозавр считался чрезвычайно редкой глубоководной рыбой, встречающейся только в Атлантическом и Тихом океанах и почти никогда не попадающейся в глубинные сети.

И вот в Средиземном море, наиболее исследованном водном бассейне нашей планеты, перед самым Тулоном, крупным портом и главной базой французского военно-морского флота, пассажиры батискафа буквально при каждом погружении видят на дне по нескольку экземпляров этой любопытнейшей рыбки.

Разве не ясно теперь, что наши современные глубоководные траления приносят науке лишь крайне скудные и отрывочные сведения о жизни на больших глубинах? Ведь, несмотря на то что за последние сто лет в Средиземном море произведено множество драгирований, глубоководные сети ни разу не извлекли на поверхность такую широко распространенную в этом море рыбу, каким оказался пресловутый бентозавр. Приходится признать, что до сих пор работы по изучению жизни глубин ведутся по большей части вслепую.

Какой же современный ученый и во имя каких принципов может после этого отрицать наличие в океанских пучинах не известных еще науке гигантских животных.

Единственно разумное научное положение в настоящее время — не отрицать ничего. А еще лучше — отвечать на все недоуменные вопросы одной коротенькой, но абсолютно верной фразой: «Мы еще ничего не знаем!»

Несмотря на всю фантастичность многих морских преданий о сиренах, морских чудовищах, гигантских спрутах, способных увлечь корабль в пучину, о морских змеях, изрыгающих пламя, нет никакого основания считать, что все эти рассказы о неведомых и невиданных существах одинаково неправдоподобны или же заведомо вымышленны.

Фантастическая охота Алектона

В Атлантическом океане, близ Антильских островов, «Наутилус» капитана Немо подвергся нападению гигантских кальмаров. Они так плотно оплели его корпус своими огромными щупальцами, что одно из них попало между лопастями винта, и подводный корабль вынужден был остановиться.

Надо прямо сказать, что зоологические познания ученейшего профессора Аронакса, устами которого говорит Жюль Верн, оказались на этот раз довольно-таки путаными, потому что кальмары через несколько строчек превращаются у него в спрутов (а это далеко не одно и то же!). Но зато исторические познания знаменитого писателя отличаются, как всегда, большой точностью. Нет сомнений, что в данном случае Жюль Верн использовал в своем романе удивительное газетное сообщение, которое в 1861 году облетело весь мир. Речь идет о необычайной истории с кораблем французского флота «Алектоном».

Но предоставим лучше слово очевидцу этого удивительного события:

«30 ноября 1861 года, в два часа пополудни, когда наш корабль находился к северо-востоку от Тенерифа, на пути от Азорских к Канарским островам, мы заметили на поверхности океана какой-то большой предмет, который сперва не могли ясно различить.

— Капитан! Дозорный сигнализирует, что видит впереди, по левому борту корабля, какой-то обломок.

— Он красноватого цвета! — воскликнул один из матросов. — Похож на обрубок мачты!

— Да нет же, — возразил другой, — это большой клубок водорослей.

— Дети мои, вы ничего не смыслите. Это просто бочка…

— Нет, он двигается!

— Да, да, это какое-то животное! Разве вы не видите, как оно шевелит лапами?

Между тем „Алектон“ приближался к загадочному предмету со всей быстротой своей паровой машины. Скоро стало очевидно, что перед нами — чудовищной величины животное, которое лежало на поверхности воды. Это был гигантский спрут или кальмар пяти-шести метров в длину, со щупальцами чуть ли не вдвое более длинными, чем его туловище, и снабженными огромными присосками.

Громадный рот головоногого, напоминающий клюв гигантского попугая, мог раскрываться не менее чем на полметра. Веретенообразное туловище, сильно вздутое посредине, заканчивалось двумя закругленными в виде лопастей мясистыми плавниками очень больших размеров. На голове были ясно видны огромные, сильно выпуклые, зеленоватого цвета глаза с пугающе пристальным взглядом.

Одно туловище этого гигантского головоногого весило, вероятно, не менее тысячи килограммов.

Невзирая на фантастические размеры животного, капитан „Алектона“ лейтенант Боуэр приказал застопорить машину и стал маневрировать, потихоньку приближаясь к чудовищу, чтобы попытаться поймать его.

Поспешно зарядили ружья, приготовили гарпуны и петли из прочных морских канатов. Но при первых же выстрелах животное ушло под воду и скрылось под килем корабля. Однако оно не замедлило появиться снова с другого борта.

Пораженное несколькими гарпунами и вновь раненное, чудовище дважды или трижды погружалось под воду, но всякий раз опять всплывало на поверхность, судорожно двигая своими длинными, извивавшимися во все стороны щупальцами.

Корабль непрерывно следовал за животным или останавливался, сообразуясь с его движениями. Преследование продолжалось более трех часов».

Капитан не решался спустить на воду шлюпки. Прогремели новые выстрелы. Двадцать пуль пронизали мягкие ткани гигантского головоногого, не причинив ему, однако, заметного вреда. Наконец одна из пуль попала в голову, заставив животное выбросить огромное количество пены, крови и какого-то клейкого вещества. Сильный запах мускуса распространился в воздухе.

Но вот удачно брошенный гарпун глубоко вонзился в мягкое, студенистое тело кальмара и прочно засел там. А еще через минуту, несмотря на довольно сильную волну, которая била в борта «Алектона», одному из матросов удалось накинуть на чудовище затяжную петлю. Матросы подтянули к самому борту громадную бесформенную массу и уже начали тащить ее вверх, как вдруг петля, скользнув вдоль туловища кальмара, зацепилась за огромные плавники. Гигантская туша тем временем уже показалась из воды, но тут канат туго натянулся от страшной тяжести и перерезал пополам мягкое тело головоногого, как проволока — брусок масла. Один плавник оторвался и упал в море, в то время как само животное грузно шлепнулось обратно в воду и скрылось под волнами. Оторвавшийся кусок плавника удалось выловить — он весил более двадцати килограммов.

Случай с «Алектоном» — не легенда и не вымысел. Гигантского кальмара видел весь экипаж судна. Он существовал вполне реально. Зоологи даже окрестили его надлежащим образом: «Loligo Bouyari», то есть «кальмар Боуэра», по имени капитана «Алектона», который подробно описал чудовище в своем официальном рапорте. Быть может, размеры его были слегка преувеличены, но это единственное, что может вызвать сомнение в рапорте Боуэра: 13–14 метров в длину, причем на туловище приходится 5–6 метров, а на щупальца — 8 метров.

Но, как мы увидим дальше, с тех пор были получены доказательства существования еще более крупных головоногих.

Гигантские кальмары и кашалоты

В рапорте Боуэра речь идет, конечно, не о гигантском спруте, а о гигантском кальмаре. Спруты принадлежат к отряду октоподов (восьминогих), а кальмары — к отряду декаподов (десятиногих). Моряки с «Алектона» не имели, разумеется, возможности сосчитать, сколько ног было у встреченного ими чудовища; но, к счастью, существуют другие, сразу бросающиеся в глаза внешние признаки: у спрута тело округлое, вернее, бесформенное, а у кальмара — удлиненное, в виде гигантского «фунтика», из которого торчат во все стороны относительно более короткие щупальца. В показаниях очевидцев с «Алектона» говорится совершенно определенно: удлиненное туловище и ясно различимые щупальца. Между тем у судорожно извивающегося спрута невозможно разобрать, где туловище, а где «ноги». Наконец — и здесь рассказы очевидцев полностью совпадают с научными описаниями зоологов, — у кальмара на конце удлиненного туловища расположены два больших плавника в форме лопастей.

Всякого, кто внимательно читал сообщение об удивительной встрече «Алектона», всегда поражала одна странная деталь: почему чудовище не скрылось от преследователей при первой же их атаке? И другое обстоятельство, неизменно ставившее в тупик натуралистов: почему кальмар Боуэра не выбросил струю чернильной жидкости, как это делают все его сородичи, когда попадают в затруднительное положение и им нужно скрыться от врагов?

На оба эти вопроса напрашивается один-единственный логический ответ: чудовище только что сражалось с кем-то в глубинах океана. И даже больше того: оно уже агонизировало… Что же касается запаса чернильной жидкости, который имеется у каждого кальмара, то животное, по-видимому, израсходовало его полностью, когда спасалось бегством от своего противника.

Читателю, наверно, кажется, что мы уклонились в область фантастики, потому что у него, естественно, сразу же возникает вопрос: найдутся ли среди обитателей океана существа, которые осмелятся атаковать подобное чудовище? Между тем ничего фантастического в таком предположении нет. Зоологам давно известно, что кашалоты, хищные зубастые китообразные, которые по размерам своим бывают еще крупнее, чем встреченное «Алектоном» чудовище, питаются именно кальмарами и осьминогами.

Кашалоты — не самые большие на земле животные, но, несомненно, самые крупные среди плотоядных. Это их ближайшие родичи — усатые киты, с которыми, кстати сказать, кашалотов частенько путают, — мирно «пасутся» на подводных пастбищах, питаясь исключительно планктоном — мельчайшими растительными и животными организмами, населяющими толщу морских вод.

Но, хотя кашалоты и самые крупные из плотоядных животных, зубы у них отнюдь не самые мощные. Только нижняя челюсть кашалота вооружена зубами. В верхней челюсти зубов нет совсем; там расположены только лунки, в которые упираются зубы нижней челюсти. Это особое устройство рта, равно как и до смешного маленькая по сравнению с общим объемом головы нижняя челюсть, не позволяет кашалоту питаться крупными морскими животными с жестким скелетом. Его добыча — главным образом кальмары, спруты и другие головоногие.

Исследование желудков убитых кашалотов позволяет сделать совершенно определенные выводы. Там находят не только недавно проглоченную и еще не переваренную кашалотом добычу, но и остатки многочисленных «обедов», которые не растворились под действием пищеварительных соков: кости[9] осьминогов, «перья» кальмаров, роговые клювы тех и других головоногих.

Изучение этих остатков позволяет восстановить размеры и внешний вид крупных кальмаров, которыми изредка питается кашалот и которых никто никогда не видел живыми, и, уж во всяком случае, не ловил. Тем не менее такие животные существуют и даже получили у зоологов название «архитеутис», то есть «первые среди моллюсков». Полагают, что самые крупные экземпляры этих гигантских кальмаров достигают 17–19 метров.

Поэтому 13–14 метров длины для гигантского глубоководного кальмара цифра вполне правдоподобная, и, надо думать, что «кальмар Боуэра», встреченный «Алектоном», в действительности был архитеутисом, и притом не из самых крупных.

Битва чудовищ

Таким образом, картина становится совершенно ясной: кальмар, встреченный «Алектоном», только что кончил сражаться с кашалотом и, обессиленный этой страшной битвой, уже смертельно раненный, «упал», если позволительно так выразиться, из глубины на поверхность океана.

Кашалот, достигающий 15–20 метров в длину, со своей огромной головой, занимающей около трети всего тела, с гигантским черепом, выдающимся вперед, подобно носовой части современного пакетбота, и слабо развитой нижней челюстью, принадлежит к числу наиболее страшных и хищных существ, населяющих нашу планету.

Кальмар, лишь немного уступающий кашалоту в длине, значительно превосходит его в гибкости. Десять гигантских «рук» этого чудовища могут обхватить противника, сжать в своих железных объятиях. Кроме того, у кальмара то огромное преимущество, что он находится в своей стихии, между тем как враг его, будучи млекопитающим (не забывайте этого!), должен через определенные промежутки времени подниматься на поверхность, чтобы возобновить запас воздуха в легких. И, хотя легкие у кашалота устроены так, что он может находиться под водой более часа, необходимость возвращаться на поверхность безусловно представляет для него большое неудобство во время этих ужасных схваток.

Тем более, что кашалот не ныряет снова в воду до тех пор, пока не произойдет в его организме полный обмен газов, и не только легкие, но и кровь снова наполнятся кислородом воздуха. Он долго лежит тогда на волнах, как бы приходя в себя, и со стороны может показаться, что животное отдыхает или даже спит.

Самое страшное оружие кальмара — его огромный пластинчатый клюв и чудовищные щупальца с присосками, достигающими пяти сантиметров в диаметре.

Присоски гигантских кальмаров снабжены острыми «когтями», которые, по-видимому, наносят противнику глубокие раны.

Присосавшись к жертве, кальмар душит ее и клювом разрывает на части.

Рубцы, покрывающие тело взрослого кашалота, свидетельствуют об исключительной ожесточенности сражений, которые разыгрываются в глубинах океана.

А битвы кашалотов, с кальмарами, как правило, происходят на больших глубинах, несмотря на то, что, как мы уже знаем, кашалот должен время от времени выныривать на поверхность, чтобы запастись кислородом воздуха.

И все же кашалоты ныряют на глубину до 1000 метров! Это подтверждается многими доказательствами. Прежде всего тем, что именно на глубине от 400 до 1000 метров живут, как считают ученые, гигантские кальмары. И еще тем, что в 1931 году близ побережья Перу был извлечен на поверхность моря кашалот, запутавшийся в подводном телеграфном кабеле, проложенном по дну океана на глубине 915 метров.

Но сражения кашалотов с кальмарами могут происходить и на поверхности океана, если верить рассказу одного американского китобоя, который оказался свидетелем подобной битвы в светлую тропическую ночь. Гигантские щупальца головоногого плотно опутывали голову противника, и кашалот кидался из стороны в сторону, взбивая пену ударами огромного хвоста. Очевидно, кальмару удалось зажать щупальцами ноздрю кашалота, и он, задыхаясь, устремился к поверхности воды, увлекая за собой противника.

Трудно сказать, чьей победой закончился этот поединок. Но в большинстве случаев из подобных битв победителем выходит кашалот.

Пути воображения

Попробуем сделать выводы из всего сказанного. Никто ни разу не поймал еще ни одного архитеутиса: ни с помощью трала, ни на гарпун, ни на удочку. Если эти чудовища нам тем не менее хорошо известны, то только потому, что ими питаются кашалоты, которых промышляют китобойные суда. Значит, в морях и океанах существуют гигантские животные, которых люди еще никогда не видели и не вылавливали.

Одного этого соображения уже достаточно, чтобы все рассказы о пресловутом морском змее перестали считаться баснями.

Те немногие люди, которым удалось проникнуть в область вечной ночи, видели — своими глазами видели! — незнакомых рыб размером от 2 до 6 метров. А среди самых крупных лентообразных рыб, надлежащим образом классифицированных зоологами, мы знаем королевскую, или ремень-рыбу, известную под латинским названием Regalecus glesnei, — великолепную серебряную змею длиной целых 6 метров, с необычайно ярким оранжевым хохолком на голове.

Ремень-рыба.

И, наконец, последнее: есть в океанах рыбы, называемые китовыми акулами (одну такую акулу встретил Тур Хейердал во время своего знаменитого плавания на «Кон-Тики»). Эти акулы достигают 15–18 метров в длину. Есть «синие», или «голубые», киты, длина которых превосходит 30 метров, а вес — 100 тонн. Так почему же в глубинах океана не могут существовать еще неведомые нам змеевидные рыбы, которые имели бы длину 25–30 метров, а то и больше?

Один мало знакомый широкому кругу читателей факт как будто проливает некоторый свет на эту загадку: мы имеем в виду открытие гигантских личинок угря (лептоцефалов).

Известно, что угри, червеобразные рыбы, достигающие во взрослом возрасте полутора метров в длину, живут в пресных водах европейских рек, принадлежащих к бассейну Атлантического океана, и каждый год совершают удивительное путешествие. Спустившись по течению реки до устья, они выходят в Атлантический океан, пересекают его и добираются до берегов Центральной Америки. Там, в теплых водах Саргассова моря, среди непроходимой чащи плавающих водорослей, угри откладывают икру, а сами вскоре погибают. Личинки угрей рождаются в Саргассовом море, поднимаются на поверхность и, немного окрепнув, в свою очередь, пускаются в далекий путь через океан, к берегам Европы, чтобы войти в устья рек, подняться вверх по их течению и остаться там жить. Эти личинки, или мальки, угрей (которых до гениального открытия, сделанного датчанином Иоханнесом Шмидтом, ученые принимали за особую породу рыб, не имеющую никакого отношения к угрям), носят латинское название Lepiocephales.

Но вот что удивительно: в то время как личинки (или мальки) речного угря достигают обычно лишь нескольких сантиметров в длину, среди них два или три раза попадались экземпляры с лентообразным телом длиной свыше полутора метров.

Китовая акула.

Мальки ростом в полтора метра! Какую же неведомую породу рыб они представляют?

Ученые предполагают, что это личинки гигантских глубоководных угрей, миграция которых происходит, так сказать, не по горизонтали, а по вертикали: не от материков к океанам, а из ледяных тысячеметровых глубин в теплые воды поверхностных слоев Саргассова моря.

Каких же размеров могут достигать такие глубоководные угри, столь похожие по своему внешнему виду на змей, когда они становятся взрослыми?

Пусть на этот вопрос дает ответ наше воображение. Позволим себе помечтать над старинными морскими легендами и преданиями о чудовищных морских змеях, которых многие мореплаватели, в большинстве своем люди серьезные и заслуживающие всяческого доверия, видели неоднократно своими глазами как в давно прошедшие времена, так и в наши дни.

«Но их рассказы часто противоречивы!» — говорит нам холодный голос рассудка.

А воображение отвечает:

«В глубинах океана может существовать несколько видов неизвестных гигантских животных».

И, рассмотрев внимательно всю совокупность фактов, приведенных нами, рассудок вынужден признать: да, мы не можем еще похвалиться, что знаем всех животных, населяющих моря и океаны нашей планеты. И чем крупнее такие неизвестные животные, тем легче им избежать тех жалких и несовершенных ловушек, которые мы на сегодняшний день способны им поставить.

Глава пятая ГАЛАТЕЯ ОПУСКАЕТ ТРАЛ

Рекорд полувековой давности

«Нет, никто еще, конечно, не знал, существует ли жизнь на глубинах свыше 6000 метров! Поэтому наша океанографическая экспедиция была оснащена весьма солидным оборудованием, после чего „Галатея“ отправилась в кругосветное плавание. Нашей главной целью было исследование океанских глубин ниже 8000 и даже до 10 000 метров. Все предыдущие океанографические экспедиции занимались ловлей животных преимущественно в толще морских вод, в пелагиали. Если же им случалось опускать трал на океанское дно, они делали это в местах относительно мелких по сравнению с самыми глубокими океанскими впадинами».

Профессор Антон Брун, которому принадлежат эти слова, был руководителем знаменитой датской океанографической экспедиции на «Галатее», самой значительной со времен исторического плавания «Челленджера». Наш разговор с ним происходил в Копенгагене, где Брун заведует Национальным музеем морской зоологии.

Триумф «Галатеи» явился событием огромной важности для Дании. Эта маленькая страна издавна была родиной отважных мореплавателей. «Все мы появляемся на свет меньше чем в тридцати километрах от морского берега», — сказал как-то о своих соотечественниках Антон Брун. Предками датчан были легендарные викинги, которые еще около 1000 года (более девятисот лет назад и за пять столетий до Колумба!) переплывали в своих утлых суденышках Атлантический океан и добирались до берегов Гренландии и Северной Америки.

У современной Дании нет мощного морского флота, и она не может претендовать на звание великой морской державы, но она хочет, по крайней мере, сохранить за собой ведущую роль в океанографии — науке, изучающей море. Иоханнеса Шмидта, выдающегося датского ученого, разрешившего загадку чудесной миграции угрей из европейских рек в Саргассово море, датчане провозгласили своим национальным героем. Таким же героем стал для них и Антон Брун после своего триумфального возвращения из экспедиции на «Галатее». Он самый прославленный океанограф нашего времени, потому что он одержал наиболее блестящую победу в этой увлекательнейшей науке. В самом деле, может ли быть что-либо более важное и волнующее, чем доказательство повсеместного существования жизни, вплоть до глубочайших впадин Мирового океана?[10]

Географы и путешественники оспаривают в наши дни друг у друга честь ликвидации последних «белых пятен», вернее, пятнышек, на географической карте Земли. А о том, что находится на дне морей и океанов, нам до сих пор почти ничего не известно!

В наш век рекордов, когда чемпионы всех видов спорта борются за десятые доли секунды, когда альпинисты покоряют одну за другой высочайшие и неприступнейшие вершины мира, когда изобретатели всех стран соревнуются в создании лучших турбин и моторов, телескопов и циклотронов, плотин и энергосистем, сенсационнейший рекорд в науке, изучающей «белые пятна» океанских глубин, не стал ни для кого объектом соревнования. Когда же этот рекорд был наконец превзойден, мировая печать уделила очень мало внимания замечательной научной победе.

В августе 1901 года принц Альберт Монакский, возглавлявший океанографическую экспедицию на яхте «Принцесса Алис», трижды опускал трал на глубину 6035 метров в Атлантическом океане, к северо-западу от островов Зеленого Мыса. Улов был довольно скудным: одни беспозвоночные, и лишь на третий раз — рыба незнакомой до того времени породы, которую назвали Grimaldiichtys profundissimus — в честь организатора экспедиции Альберта Монакского (Grimaldi — фамилия династии принцев Монакских, ichtys — по-гречески «рыба», profundissimus — «глубочайшая»).

Долгое время — более полувека! — рыба эта удерживала за собой рекорд глубины.

Может ли давление убить жизнь?

Ниже 3000 метров плотность морского «населения» и разнообразие его форм и видов начинают заметно уменьшаться. Результаты всех глубоководных тралений доказывают это достаточно убедительно. На глубине 6000 метров животный мир кажется ограниченным всего лишь несколькими видами живых существ, к тому же весьма скромных по форме и окраске. Естественно было бы предположить, что обеднение морской фауны продолжается с увеличением глубины; чем ниже мы будем спускаться, тем меньше встретим живых существ, а на дне самых глубоких океанских впадин и вовсе не найдем ничего живого.

Биологи, рассуждавшие так, отнюдь не считали, что глубинное давление само по себе способно служить препятствием к существованию жизни. Если есть животные, приспособившиеся к давлению на глубине 6000 метров, то почему бы не быть и таким, которые могут выдерживать давление в 10000 метров?

Нет, ученые просто считали, что там, внизу, у самого дна, может не оказаться никакой еды.

Океан, безграничный и необъятный Мировой океан со всеми его бесчисленными и многообразными обитателями, живет только за счет пищи, которая «фабрикуется» в верхних слоях морской воды, щедро освещенных лучами солнца. Здесь происходит тот же процесс фотосинтеза, что и на суше. Фотосинтезом ученые называют способность растений создавать органические вещества, усваивая углекислоту и минеральные соли, и выделять кислород.

Но, для того чтобы творить это чудо, растениям нужен солнечный свет.

Водоросли, развивающиеся в освещенных солнцем поверхностных слоях морской воды — не только те, что растут на дне моря, на подводных камнях и скалах, но главным образом фитопланктон (мириады микроскопических растительных организмов, находящихся во взвешенном состоянии в толще морских вод), — вырабатывают органические вещества. Микроскопические животные питаются этими микроскопическими водорослями и, в свою очередь, служат пищей для более крупных животных, а эти последние — для еще более крупных, и так далее, до самого верха зоологической «лестницы», где помещаются крупнейшие хищники океанских глубин.

Итак, гигантский «обед» накрыт ежедневно на синей с золотом скатерти необъятных океанских просторов. А как же быть тем, кто живет внизу? Ну что ж, жильцы, обитающие этажом ниже, должны довольствоваться крошками, падающими сверху, с обеденного стола. Или самим подниматься за едой в верхние, освещенные солнцем слои. Или ждать, чтобы жильцы этих верхних слоев спустились вниз и предложили им себя в качестве обеда. Или, если они живут еще ниже, подниматься вверх, чтобы съесть тех, кто отправляется обедать в самые верхние этажи. Так жизнь спускается все глубже и глубже в пучины океана — гораздо глубже трехсот или четырехсот метров, куда способны проникать солнечные лучи.

Однако история эта не может повторяться до бесконечности. Наступает момент, когда живые существа встречаются все реже и наконец исчезают совсем, потому что все крошки с обеденного стола съедены, прежде чем они достигли дна.

Вот почему ученые, говорившие о затухании жизни в самых глубоких впадинах Мирового океана, рассуждали весьма логично.

Сюжет для научно-фантастического романа

«Но тогда, — говорит профессор Брун, — если на дне океанов нет жизни, там нет и микробов. А раз нет микробов, — значит, нет процессов гниения».

Ученые, которые говорили об отсутствии какой бы то ни было жизни в самых глубоких впадинах Мирового океана, конечно, думали и об удивительных последствиях подобного явления: если на океанском дне не происходят процессы гниения, то трупы живых существ, которые могли упасть на дно, сохраняются там в целости в продолжение тысячелетий. А это означает, что на дне океанов можно было бы найти в абсолютно неповрежденном виде останки многих давно вымерших на земле животных…

Вот гипотеза, способная взбудоражить самый холодный и не склонный к романтике ум! Приходится лишь удивляться, что ни одному автору научно-фантастических романов до сих пор не приходила в голову мысль использовать эту тему. Представьте себе: во время подводной экспедиции на каком-нибудь современном «Наутилусе» или супербатискафе океанографы обнаруживают на глубине 10 000 метров трупы гигантских ископаемых ящеров: десятиметровых ихтиозавров, плезиозавров с непомерно длинной шеей и других чудовищ, исчезнувших с лица земли миллионы лет назад.

В действительности, однако, дело обстояло бы, конечно, совсем не так. В самом деле, если бы трупы давно вымерших животных и сохранялись в неприкосновенности на дне океанов, подобно трупам мамонтов, найденных на севере Сибири, в зоне вечной мерзлоты, то весьма вероятно, что они оказались бы погребенными под толстым слоем придонного ила, который очень медленно, но непрерывно осаждается на океанском дне и скапливается там. За десятки миллионов лет, прошедших со времени господства на земле гигантских ящеров, толщина такого слоя, вероятно, составила бы несколько сот метров.

К тому же эта весьма заманчивая и романтическая гипотеза на сегодняшний день опровергнута полностью. Профессор Брун после знаменитой экспедиции на «Галатее» доказал всему миру, что даже на дне глубочайших океанических впадин всегда существовала, существует и будет существовать жизнь.

Мы не знали ничего. Мы и сейчас знаем очень мало. Но то немногое, что нам достоверно известно, имеет для нас решающее и первостепенное значение: мы знаем теперь, что жизнь существует буквально везде, во всех без исключения уголках земного шара.

Я не помню, какая фраза из моих книг внушила профессору Бруну мысль, будто я считаю, что сделанное им открытие представляет лишь весьма ограниченный, узкоспециальный интерес. Что-то вроде: «Да, но ведь глубочайшие океанические впадины занимают лишь ничтожное место на карте Мирового океана».

С живостью обернувшись ко мне, профессор Брун воскликнул:

«Вот так мне говорят всегда! Но разве вы забыли, что области больших глубин, где царствует вечная ночь, занимают весьма значительное место на карте мира? Разве вам не известно, что на восьмидесяти двух и шести десятых процента площади всех океанов и морей глубина превышает две тысячи метров?»

Битва кашалота с кальмаром.

Земля — это главным образом… вода!

Во всех учебниках географии написано, что соленые воды океанов и морей покрывают около 72 процентов поверхности земного шара.

Возьмем листок бумаги и попробуем подсчитать: 82,6 процента от 72 — это 60!

Итак, три пятых поверхности планеты Земля (которую гораздо справедливее было бы называть Океаном!) скрыты под таинственными черными водами, о которых мы, в сущности говоря, ничего не знаем. А нам кажется, что мы хорошо изучили нашу Землю!

Для того, чтобы лучше представить себе, какое значение имеют для нас эти черные воды, вспомним, что жизнь на суше размещается лишь по поверхности материков, в то время как вся колоссальная толща морских вод — от верхних слоев до самых больших глубин — населена бесчисленным множеством всевозможных живых организмов.

Нет, мир, в котором мы живем, надо определенно воспринимать как жидкую стихию, лишенную солнца! Жизнь, существующая на поверхности выступающих из океана материков (вся площадь которых составляет лишь 28 процентов площади земного шара!), — только тонкая пленка по сравнению с многокилометровой толщей густо населенных морских вод. Много ли значила бы в общем балансе жизни на нашей планете эта пленка, если бы среди живых существ, населяющих сушу, не было человека?

Глубины, превышающие 6000 метров, составляют 1,3 процента всей площади морей и океанов. Такая цифра кажется вам незначительной? Между тем она равна (вы можете вычислить это сами!) семи территориям современной Франции.

Земля — это главным образом… вода!

У составителей географических карт не принято рисовать белые пятна на сине-голубом фоне морей и океанов, как они делают это в отношении суши, оставляя не закрашенными в зеленый или коричневый цвет малоисследованные или вовсе не исследованные области. В противном случае на морских картах было бы очень мало синей и голубой краски, а огромная площадь — в семь раз больше территории современной Франции — оказалась бы и вовсе не закрашенной.

В 1948 году 6035-метровый рекорд глубоководного драгирования, установленный сорок семь лет назад экспедицией принца Монакского, был наконец перекрыт. Шведская океанографическая экспедиция на корабле «Альбатрос» опустила трал на глубину 8050 метров в Атлантическом океане, к северу от Малых Антильских островов. И жизнь существовала на этих глубинах! Оставалось поставить еще один — последний и решающий — рекорд: опустить трал в самой глубокой точке Мирового океана.

Но где же самая глубокая тонка Мирового океана?

В июле 1951 года, после десятимесячного плавания вокруг Африки и в Индийском океане, датская океанографическая экспедиция, возглавляемая профессором Антоном Бруном, прибыла наконец к месту, заранее избранному ею для проведения основных исследований. Под килем «Галатеи» лежал знаменитый Филиппинский желоб, настоящая глубоководная траншея, которая простирается у самого подножия одноименного архипелага и словно ограждает с запада бесконечные просторы Тихого океана.

В этой глубоководной траншее есть еще более глубокая яма, именуемая впадиной Минданао. Во всех учебниках географии впадина Минданао фигурирует как самое глубокое место на земном шаре. Но — увы! — они отстают от жизни, эти учебники! Нужны годы для того, чтобы научные открытия перекочевали со страниц специальных журналов в школьные пособия и справочники.

10 800 метров — такова глубина, обнаруженная в 1927 году немецким океанографическим судном «Эмден» к северо-востоку от острова Минданао.

Но почему-то с тех пор всякий раз, когда последующие океанографические экспедиции пытались снова исследовать эту впадину, они никак не могли отыскать ее! Можно было подумать, что либо впадину засыпало в результате извержения подводного вулкана (их много в тех местах), либо ученым с «Эмдена» она просто померещилась! Однако это обстоятельство не мешало составителям учебников и географических карт по-прежнему утверждать, что впадина Эмден существует.

Наконец в 1944 году американское судно «Кейп-Джонсон» провело на месте предполагаемой впадины Эмден систематические исследования с помощью новейших ультразвуковых приборов, усовершенствованных за время второй мировой войны. Вывод, к которому пришли американские ученые, гласил: впадина Эмден действительно существует, только глубина ее не 10 800 метров, а всего 10 044 метра и она поэтому уже не может считаться самым глубоким местом на земном шаре. Однако немного дальше к северу от впадины Эмден американские ученые обнаружили новую впадину глубиной 10 400 метров, названную ими впадиной Кейп-Джонсон. Вот на этом-то месте «Галатея» и собиралась опустить трал.

Как про горную цепь говорят, что она «увенчана» той или иной вершиной, так и про Филиппинский желоб можно сказать, что его увенчивают две «вершины»: впадина Эмден глубиной 10 044 метра и впадина Кейп-Джонсон глубиной 10 400 метров.

Однако через семь лет после того, как «вершина» этих Гималаев глубин снизилась на целых четыреста метров, были открыты новые подводные Гималаи. 14 июня 1951 года английская океанографическая экспедиция на корабле «Челленджер-II» обнаружила, опять-таки в Тихом океане, близ Каролинских островов, не известную до того времени океанскую впадину глубиной 10 863 метра[11].

Событие это произошло 14 июня, за три недели до прибытия «Галатеи» в район Филиппин. Но, так как океанографические экспедиции не имеют обыкновения немедленно опубликовывать свои научные открытия в газетах, датчане не знали о том, что английские ученые только что развенчали избранную ими для глубоководного траления впадину Кейп-Джонсон, лишив ее звания чемпиона мировых глубин. Впрочем, ученые «Галатеи» вряд ли изменили бы свои планы, если бы даже и узнали об этом волнующем открытии.

Дело в том, что для длительного глубоководного траления, даже в условиях небольших глубин материковых отмелей (например, в Северной Атлантике), необходимо, чтобы океанское дно было сравнительно ровным на довольно большом протяжении. Между тем вновь открытая близ Каролинских островов впадина по форме своей напоминала настоящий колодец.

Как измеряют океанские глубины

Океан застыл в мертвом штиле под знойными лучами тропического солнца. Только ультразвуковой эхолот на «Галатее» неутомимо несет свою круглосуточную вахту. Самопишущее перо этого чудесного прибора чертит и чертит на бумажной ленте, намотанной на вращающийся барабан, непрерывную тонкую линию, немного извилистую, словно слегка дрожащую: эхо, отраженное дном океана на всем пути следования корабля.

Когда вспомнишь о той утомительной и трудоемкой работе, которую еще совсем недавно приходилось проделывать океанографам при измерении морских глубин, ясно представляешь себе, какую революцию в технике этих измерений произвело изобретение эхолота — прибора, сконструированного в 1919 году французским инженером-гидрографом П. Марти.

Привяжите к тонкой бечевке свинцовое грузило и бросьте его в воду. Если глубина не превышает 2–3 метров, вы отчетливо почувствуете, когда груз коснется дна. Но если глубина равна, скажем, 100 метрам, вы этого уже не ощутите. «Не беда! — скажете вы. — Нужно только привязать груз потяжелее, и все будет в порядке!» Действительно, соответствующее увеличение груза позволяет почувствовать прикосновение его ко дну на глубине до 500 и даже 1000 метров.

Но все же это не решает до конца проблему, потому что, увеличивая груз, мы вынуждены одновременно увеличивать и толщину троса, к которому он привязан. Такой трос, имеющий достаточное сечение для того, чтобы выдерживать, кроме тяжести груза, и свой собственный вес, оказывается во власти морских течений, которые относят его в сторону и запутывают.

Вот почему на языке моряков с незапамятных времен существовало слово «неизмеримый». В древности и в средние века все морские глубины свыше 200–300 метров считались «неизмеримыми». Людям в ту далекую эпоху даже в голову не приходило, что вся беда — в несовершенстве инструментов, которыми они пользуются. Нет, они всерьез верили, что есть моря, действительно не имеющие дна; там находятся «страшные пещеры», населенные чудовищами, чье дыхание вызывает морские приливы и отливы.

В первой половине прошлого столетия, до прокладки подводного телеграфного кабеля между Европой и Америкой, потребовавшей детального изучения и измерения океанского дна, никто не имел представления о действительной глубине Атлантического океана. Океанографические экспедиции тщетно пытались измерить ее имевшимися в те времена приборами; 10, 12 и даже 16 километров пенькового троса были вытравлены в океан без всякого успеха: лот так и не коснулся дна. И все думали, что Атлантический океан в этих местах еще более глубок!

Сегодня мы очень хорошо знаем, что, во-первых, удар груза об океанское дно на такой большой глубине может быть совершенно неощутимым, а во-вторых, груз в иных случаях вообще не доходит по назначению, потому что тяжесть его уравновешивается тяжестью троса и морские течения относят груз в сторону, запутывая трос в клубки.

Приборы для измерения больших глубин, разумеется, все время совершенствовались; груз снабжали различными приспособлениями, которые должны были сигнализировать, когда он достигнет дна. Но размотка троса длиной несколько километров, а затем сматывание его на барабан лебедки требовали долгих часов утомительного труда. Поэтому океанографические корабли не имели возможности делать частые промеры морских глубин, или, как говорят океанографы, «делать станции». Промеры производились на большом расстоянии друг от друга; затем полученные результаты наносились на карту. Но, обнаружив на месте промера глубину, скажем, 9200 метров, океанографы зачастую не подозревали, что чуть подальше на восток, юг или север глубина океана уже не 9200, а более 10 000 метров.

Современные океанографические экспедиции измеряют глубину океанов и морей с помощью звука, вернее, отражения его, то есть эха. Вот перед вами вдали скалистая стена или цепь холмов. Если вы станете лицом к ней и громко крикнете какое-нибудь слово, вы через несколько секунд услышите, как эхо повторит его. Сколько людей в детстве забавлялись тем, что подсчитывали время, которое понадобилось звуку, чтобы дойти до препятствия и вернуться, определяя таким способом расстояние, отделяющее их от горы или холма!

Океанографы оказались не менее сообразительными, чем мальчишки. Однако с самого начала они встретились с непреодолимым, казалось бы, препятствием: звук очень плохо распространяется в воде. Ученым пришлось дожидаться времени, когда в их распоряжении окажется ультразвук; только после этого они смогли использовать эхо для измерения морских глубин. Но, для того чтобы измерять таким способом самые глубокие места океана, нужны очень мощные источники ультразвука. Так появился на свет современный эхолот.

Схема действия эхолота.

Во время второй мировой войны конструкция эхолота была коренным образом усовершенствована: его снабдили непрерывным излучателем ультразвука, который вызывал непрерывное эхо, непрерывно регистрируемое прибором. Только после этого усовершенствования океанографы смогли наконец получать полное представление о рельефе морского дна. Кораблю, на котором установлен ультразвуковой эхолот, достаточно проделать несколько параллельных галсов над изучаемым участком океанского дна, чтобы затем составить подробную карту его рельефа.

Поэтому «Галатея» в числе многих своих замечательных научных открытий привезла с собой из плавания нечто не менее интересное, чем морские животные, добытые с глубины 10 000 метров, а именно: точную карту рельефа Филиппинского желоба, который, как выяснилось, представляет собой настоящий подводный «каньон» гигантских размеров.

Здесь мог бы утонуть Эверест

В штурманской рубке «Галатеи» жара превышает 50 градусов по Цельсию. Невзирая на это, тесное помещение все время полно народу. Каждому хочется взглянуть, как регистрирующий прибор ультразвукового эхолота вычерчивает на бумажной ленте кривую рельефа океанского дна; каждому хочется присутствовать при волнующей минуте, когда под килем «Галатеи» разверзнется бездна Филиппинского желоба.

8800 метров… 8900… Глубина океана уже превысила высоту Эвереста — величайшей вершины земного шара… 9000 метров… Затем в течение долгого времени эхолот показывает одну и ту же глубину, колеблющуюся между 9000 и 9100 метрами: ровное дно, удобное для драгирования. Конечно, это еще не самое глубокое место Филиппинского желоба, но, как говорит профессор Брун, «для начала совсем неплохо!» Драгирование на такой глубине оставит далеко позади все предыдущие «рекорды» глубоководного траления.

Теперь надо подождать, пока метеосводка, передаваемая радиостанцией Манилы (главный город Филиппин), даст прогноз устойчивой хорошей погоды. Драгирование на девятикилометровой глубине — операция длительная и чрезвычайно сложная; для проведения ее нужно абсолютно спокойное море. Если один из тех тайфунов, что так часто разгуливают по морю в этих широтах, налетит на «Галатею» в то время, когда траловая сеть будет находиться за бортом, придется оставить сеть на дне океана. Но сеть еще полбеды — на «Галатее» их несколько, — плохо, что трос при этом также будет потерян.

Этот стальной трос — единственный в мире: самый длинный из всех когда-либо изготовленных для подобных целей. Двенадцать километров длины! Для того чтобы облегчить его вес, сечение троса уменьшается по мере того, как груз, который он несет, делается легче. На верхнем конце, выдерживающем тяжесть всего троса и трала, сечение его равно 22 миллиметрам; нижний же конец, прикрепленный непосредственно к траловой сети, имеет всего лишь 9 миллиметров в поперечнике. Когда трос опущен в океан, вес его равен 10 тоннам[12].

Но вот метеосводка обещает наконец благоприятную погоду. Момент подходящий, надо немедленно им воспользоваться!

Нет, пока что не для глубоководного драгирования. «Галатея» располагает шестью видами траловых сетей: у одной — стальная пасть с закругленными углами, у другой — отверстие в форме треугольника; сеть для сельдей, сеть для креветок… Какой из них лучше воспользоваться в данном случае? Выбор зависит от характера океанского дна.

Ну хорошо. Раз геологам все равно надо взять со дна желоба пробы донных грунтов, начнем с них. На «Галатее» имеются два прибора для взятия таких проб: грунтовая трубка, которая, вонзившись в дно океана, вырезает из грунта длинную колонку осадочных пород, и дночерпатель Петерсена.

Дночерпатель Петерсена!

Профессор Брун принял решение.

Стальные челюсти, кусающие дно

Видели вы когда-нибудь, как разгружают уголь с помощью грейфера? По такому же точно принципу сконструирован и дночерпатель Петерсена. Пока прибор не коснулся дна, обе половинки его стального ковша широко раскрыты, словно гигантские челюсти; они захлопнутся от собственной тяжести, как только лебедка там, наверху, начнет выбирать трос. За последние несколько лет прибор Петерсена широко применялся в Скандинавских странах при исследованиях песчаного дна Северного и Балтийского морей. С его помощью можно, во-первых, выяснить характер поверхности океанского дна, а во-вторых, подсчитать количество морских червей, моллюсков и других животных, содержащихся в данном образчике грунта, и определить таким образом плотность населяющей придонный грунт фауны. Такие подсчеты имеют большое значение для ихтиологов, изучающих образ жизни различных рыб, и, следовательно, для научной организации рыбных промыслов.

В северных, сравнительно неглубоких морях, омывающих берега Скандинавских стран, дночерпатель Петерсена показал себя с самой лучшей стороны. Поэтому океанографы «Галатеи» решили испробовать его для работы на больших глубинах. В открытом океане, у берегов Африки, прибор действовал так же успешно на глубине 5000 метров. Но здесь, у Филиппин, этот «рекорд» придется удвоить.

Море все так же спокойно. Дно желоба все такое же ровное. Ну что ж, начнем!

Ковш подвешен на высоком кронштейне. Его стальные челюсти широко раскрыты, готовые вонзиться в океанское дно. Но они найдут свою добычу лишь на глубине 9 километров!

Дночерпатель медленно уходит под воду, и самый длинный в мире трос начинает плавно разматываться через блок кронштейна.

Всю ночь большая лебедка травит трос в черную глубину, затем сматывает его обратно на стальной барабан. Перед самым восходом солнца прибор показывается у борта в прозрачной воде. Стальные челюсти его крепко сжаты. Но внутри пусто… Впрочем, постойте, там все-таки что-то есть… Да, горсточка зеленоватого песку!

Девятьсот килограммов на один квадратный сантиметр

Когда дночерпатель опускали на дно Филиппинского желоба, один из участников экспедиции, американский ученый профессор Зобелл, о работе которого мы подробно расскажем дальше, поставил маленький любопытный опыт, наглядно демонстрирующий действие глубинного давления.

Зобелл взял несколько стеклянных шариков, поместил каждый в мешочек из плотного полотна и прикрепил шарики к самой нижней секции большого троса, на расстоянии двух метров друг от друга. Как они будут вести себя под давлением в 900 килограммов на один квадратный сантиметр? Результаты оказались самыми неожиданными и, что наиболее удивительно, совершенно разными!

Первый шарик цел. Что касается второго… его больше не существует. В полотняном мешочке зияет большая дыра. Колоссальное давление раздавило шарик, вернее, заставило его «взорваться», и сила этого «взрыва» пробила дырку в полотняном мешочке.

Третий и четвертый мешочки целы. Их осторожно вскрывают: стеклянные шарики тоже целы. А с пятым новая история! Нет, не пытайтесь догадаться, что случилось! Шарик наполовину наполнен водой. Глубинное давление «вогнало» воду внутрь шарика; стекло под его воздействием вело себя, как пористое тело.

Датские океанографы изумлены. Но, по правде говоря, им не следовало бы так сильно удивляться, потому что опыты, проведенные известным американским физиком, лауреатом Нобелевской премии Бредгеманом, уже привели к аналогичным результатам.

Шестой и седьмой шарики вели себя наиболее «логично». Давление в буквальном смысле слова стерло их в тончайший порошок, который, в свою очередь, спрессовался плотным комочком. Порошок оказался настолько тонким, что, даже растирая его между пальцами, невозможно было порезаться…

Тем временем физики «Галатеи» уже приготовились брать глубинные пробы морской воды с помощью батометров — приборов, которые опускаются на тросе в море до заданной глубины, наполняются там водой и автоматически закрываются, после чего их вытягивают обратно[13]. Одновременно физики собирались измерять температуру морской воды на различных глубинах, пользуясь специальными опрокидывающимися термометрами, которые перевертывают перед тем, как их начинают поднимать, чтобы колонка ртути оставалась на уровне, достигнутом ею в нужной точке погружения.

Трудность на этот раз заключалась в том, чтобы не дать батометрам и термометрам коснуться дна, так как удар о грунт мог повредить хрупкие приборы. Вместе с тем важно было опустить их как можно ближе к дну желоба, чтобы получить пробы воды из придонных слоев и измерить их температуру. Когда батометры и термометры были подняты, все увидели новые удивительные последствия колоссального глубинного давления: один из термометров разорвало с такой силой, что металлический футляр его был весь исцарапан.

Температура воды у самого дна желоба равнялась 2,22 градуса. Постоянство температур — одно из основных свойств этих чудовищных глубин. Пусть на поверхности океана вода нагревается, как сегодня, до +29 или 30 градусов, — это никак не отражается на температуре придонных слоев, всегда самых холодных, ибо, чем холоднее вода, тем она тяжелее.

Ветры и течения, тайфуны и штили, ночи и дни, зима и лето сменяются там, наверху, не оказывая никакого влияния на ледяное спокойствие черных и безмолвных глубинных вод. Колебания температуры здесь возможны лишь в пределах одной сотой градуса. Более того: исследования океанографов «Галатеи» показывают, что температура воды на больших глубинах одинакова как в полярных океанах, так и под тропиками.

Морковки с океанского дна

После этого геологи «Галатеи» захотели испробовать другой прибор для взятия проб океанских грунтов: поршневую трубку конструкции шведского физика и океанографа Кулленберга. С помощью этого прибора геологи вырезают из океанского дна длинные вертикальные колонки грунта, которые на французском языке называются «Carottes» («морковки»). Такая «морковка» представляет собой как бы вертикальный разрез придонного грунта, где видно, из каких осадочных напластований состоит поверхностный слой океанского дна.

Легко представить себе, как неудобно вырезать подобные вертикальные колонки из океанского дна на больших глубинах, в 1000 метров и более. Еще в конце прошлого столетия морским геологам не удавалось получить «морковки» более 1 метра длины. Однако к концу последней мировой войны геологи уже добывали со дна океана колонки грунта длиной 7–8 метров. А в 1948 году шведская экспедиция на корабле «Альбатрос» — та самая, которая впервые произвела драгирование на глубине 8000 метров, — применила новый прибор, сконструированный шведом Кулленбергом. Полая трубка на большой скорости вонзается в океанское дно, внутри нее поднимается вверх поршень, создавая в трубке вакуум, благодаря чему трубка глубоко входит в грунт.

С помощью нового прибора были добыты «морковки» длиной 10, 15 и даже 20 метров[14]. Геологи, таким образом, получили образцы донных отложений, «возраст» которых исчисляется миллионами лет, и прочитали по этим «морковкам» всю историю океанов, начиная с третичного периода.

Но такие длинные колонки грунта до сих пор удавалось получить только на средних океанских глубинах, в 4000–5000 метров. И, конечно, не могло быть и речи о том, чтобы применить на Филиппинском желобе большую поршневую трубку длиной 20 метров. Пришлось воспользоваться другой трубкой, меньшего размера, также сконструированной Кулленбергом, который входил в состав экспедиции на «Галатее».

Трубка спущена в воду. Момент торжественный, потому что, пока шли приготовления к спуску, «Галатея» продолжала медленно продвигаться вперед и эхолот неожиданно показал наибольшую глубину, которая встречалась до сих пор: 10 328 метров! Погода все так же хороша, и никогда еще Тихий океан не заслуживал до такой степени своего названия, данного ему Магелланом в тот исторический день, когда корабли великого мореплавателя, обогнув Южную Америку, вышли на необозримые просторы этого величайшего водного пространства, словно уснувшего в своем коварном спокойствии…

Несколько часов спустя великолепная «морковка» длиной 75 сантиметров была поднята на палубу «Галатеи»: дно Филиппинского желоба, оказывается, устлано слоем тончайшего ила.

Охота за микробами

С древних времен и до наших дней никому из людей не удавалось добыть что бы то ни было с подобной глубины! Но не только геологи экспедиции чувствуют себя именинниками. Нет, событие это имеет громадное значение и для зоологов. И даже в первую очередь для них!

Дело в том, что все образцы придонных грунтов, которые до сего времени удавалось получить, были всегда густо заселены различными бактериями. Бактерии эти питаются органическими остатками, входящими в состав придонного ила, и, в свою очередь, служат пищей для ряда мелких морских животных, населяющих океанское дно.

Но существуют ли бактерии на глубине 10 328 метров — вот в чем вопрос!

Если бактерии существуют и на такой чудовищной глубине, значит, там есть и крошечные животные, которые питаются ими, а следовательно, и более крупные живые существа, поедающие крошечных животных. Словом, это значит, что вечная драма жизни и смерти так же разыгрывается на десятикилометровой глубине, как и повсюду на нашей планете. Обнаружить в придонном иле Филиппинского желоба хотя бы одну бактерию — значило получить надежду найти там и более крупных морских животных.

Если же на дне желоба бактерий нет, следовательно, там нет процессов гниения, и тогда ученым «Галатеи» суждено стать реальными героями волнующего научно-фантастического романа, о котором мы говорили в начале этой главы, и обнаружить на десятикилометровой глубине неповрежденные тела давно исчезнувших с лица земли доисторических животных…

Тут на сцену выступает новое действующее лицо: биолог очень редкой специальности, изучающий организмы, которых невозможно увидеть невооруженным глазом, короче говоря — морских бактерий. Это профессор Клод Зобелл из знаменитого Скриппсовского института океанографии в Калифорнии, автор замечательной гипотезы о происхождении нефти, которую, по его мнению, образовали когда-то огромные скопления морских бактерий на дне доисторических океанов и морей.

Но не вообразите себе, пожалуйста, какого-нибудь почтенного седого профессора с длинной бородой и волосами. Нет, от классического типа ученого Клод Зобелл унаследовал только очки, да и то не старомодные золотые, а современные — в толстой роговой оправе. Он молод и подвижен, у него внешность и выправка настоящего спортсмена.

Сегодня Клоду Зобеллу принадлежит первая роль. Датчане пригласили его в свою экспедицию именно как крупнейшего специалиста в данной области науки.

Зобелл приготовил три пробирки, содержащие питательную культуру для микробов. В каждую из них он вводит по небольшому количеству ила, взятого из верхушки, середины и нижнего конца «морковки». Затем он затыкает пробирки резиновыми пробками и исчезает с ними в своей каюте. Там у него оборудована маленькая индивидуальная лаборатория, где основным прибором является компрессор, способный создавать давление в 1000 атмосфер. Туда Зобелл помещает свои драгоценные подопытные пробирки, чтобы создать для придонных бактерий Филиппинского желоба «нормальные» условия существования.

«Живые бактерии? Но, даже если они и существовали в придонном грунте на глубине десяти тысяч метров, они уже давно должны были погибнуть! — скажете вы. — Ведь самый факт перемещения этих микроскопических созданий с десятикилометровой глубины на поверхность, с заменой давления в 1034 атмосферы давлением в одну атмосферу, должен был моментально убить их!»

Но нет, подобное предположение, справедливое, когда речь идет о рыбах и других морских животных, даже из числа простейших, неправомерно в отношении таких простейших существ, как бактерии. Опыты, проведенные еще в 1927 году в Институте Пастера, показали, что бактерии, живущие на поверхности земли, где атмосферное давление равно единице, сохраняют жизнеспособность под давлением в 5000 и даже 10 000 атмосфер. Почему бы бактериям, приспособившимся к жизни при давлении в 1000 атмосфер, не просуществовать хотя бы короткое время при давлении в одну атмосферу?

Придя к такому заключению, профессор Зобелл, которому досконально известны все свойства и привычки этих невидимых глазу созданий, чувствует себя уверенно и спокойно. Микробы, извлеченные со дна Филиппинского желоба, могут заболеть, могут даже утратить способность к размножению, но едва ли погибнут от такого «пустяка», как снижение давления с 1000 атмосфер до одной.

Зобелл заперся в своей крошечной каюте, загроможденной всевозможными приборами, и не желает, чтобы его беспокоили.

Там, где погиб Магеллан

На палубе тем временем все уже занялись новым делом: готовят дночерпатель Петерсена для повторной попытки. Стальные челюсти большого ковша снова широко раскрыты над волнами.

И вдруг происходит авария: в тот самый момент, когда электрическую лебедку пускают в ход, мотор ее с грохотом выходит из строя — результат длительного воздействия на механизм влажной атмосферы тропиков.

Ближайшая земля — остров Динага, входящий в состав Филиппинского архипелага. Пять часов спустя «Галатея» бросает якорь в заливе Тубажон, как раз напротив селения Сен-Винсент.

Здесь, именно здесь, 27 апреля 1522 года разыгралась одна из величайших трагедий в истории человечества. У берегов этого маленького острова, который назывался в те времена островом Мактон, погиб великий Магеллан — первый человек, неопровержимо доказавший, что Земля действительно кругла.

Незадолго перед тем Магеллан обратил в христианство короля крупного острова Филиппинского архипелага Себу и был совершенно уверен в благожелательном отношении к себе его жителей. Однако ему не терпелось завоевать для Испании и маленький соседний островок Мактон. И здесь прославленный мореплаватель попал в ловушку, устроенную ему местными жителями, — ловушку настолько явную, что все сопровождавшие его испанские офицеры сразу разгадали ее. Но Магеллан ни за что не хотел показать туземцам, что сомневается в их дружественных чувствах и не доверяет им; кроме того, он, как всегда, верил в свою счастливую звезду.

Получив приглашение жителей Мактона, Магеллан высадился на берегу залива в сопровождении пятидесяти девяти человек своего экипажа и был сразу же атакован тысячами туземцев. Гордый завоеватель не мог допустить, чтобы испанцы обратились в бегство, но в конце концов все же вынужден был отдать приказ: медленно, сохраняя порядок, отходить к берегу. Сам он отступал последним, прикрывая посадку испанцев в шлюпки. Уже стоя в воде, он продолжает мужественно сражаться с десятками врагов; он ранен, он потерял алебарду. Метко пущенная стрела впивается в его правое бедро, ниже панциря; а левая нога давно не сгибается от старой раны. Он яростно вонзает свою пику в грудь одного из нападающих — и уже не в силах вытащить ее обратно. У него остается еще шпага… но нет — ловко брошенный камень раздробил правый локоть, и шпага падает из рук… Еще одна стрела впивается в левую, больную ногу, и, обливаясь кровью, великий мореплаватель падает в воду… Набежавшая волна накрывает его.

Смерть Магеллана вызвала яростное соперничество среди его офицеров, завершившееся рядом кровавых драм, которые превратили в тяжелый кошмар весь долгий путь возвращения экспедиции к берегам Испании. Но как мало значили все эти драмы по сравнению с величием открытия, сделанного Магелланом, когда его корабли достигли Филиппин! Он знал, что отсюда рукой подать до Малаккского пролива, в который ему уже довелось заходить раньше со стороны Индийского океана. Путешествие Магеллана неопровержимо доказывало, что океан, в котором великий мореплаватель нашел свою могилу, простирается вокруг всей земли и следовательно: земля — это шар!

И вот в тех же океанских водах, где человечество когда-то впервые узнало, что океан окружает землю со всех сторон, оно спустя четыре с лишним столетия убеждается в том, что этот океан обитаем вплоть до самых больших глубин и жизнь победоносно заполняет даже самые труднодоступные, самые сокровенные уголки нашей планеты.

Действительно, в ту минуту, когда «Галатея» бросала якорь в заливе Тубажон, Клод Зобелл с сияющим лицом появился на палубе:

«Есть бактерии!»

Они были живые. Более того: очутившись вновь в привычной для них обстановке, под давлением своих дорогих 1000 атмосфер, они снова начали интенсивно размножаться.

С этого момента крошечные создания — змеевидные палочки размером не более трех тысячных миллиметра каждая — не переставали делиться, давая жизнь всё новым и новым поколениям бактерий.

Родоначальники их пересекли Тихий океан, высадились в Калифорнии и нашли себе комфортабельное жилище под мощными компрессорами Скриппсовского института океанографии, где вплоть до сегодняшнего дня ведут счастливую и спокойную, лишенную всяких забот жизнь. Сами того не подозревая, они служат людям для чрезвычайно важных экспериментов: с помощью таких бактерий — любительниц колоссальных давлений, ученые надеются разгадать секрет образования залежей нефти на дне доисторических морей.

Но уже в тот знаменательный июльский вечер 1951 года морские бактерии, извлеченные «Галатеей» со дна Филиппинского желоба, вошли в историю науки: радиоволны донесли до Манилы, а из Манилы возвестили всему миру сенсационную новость о наличии жизни на глубине 10 328 метров. И на следующий же день крупный американский журнал запрашивал, настойчиво требовал фотографии этих необычайных созданий!

Через двое суток ремонт большой лебедки был закончен. К счастью, хорошая погода продолжала держаться. «Галатея» снялась с якоря и заторопилась к большим глубинам.

Удача продолжала сопутствовать датской экспедиции: эхолот сразу же показал глубину, превосходившую все встреченные до сего времени: более 10 400 метров!

Это был торжественный момент, к которому ученые готовились долгие годы, ради которого совершили длинное и утомительное путешествие вокруг всего земного шара; высочайшая вершина океанографической науки, медленно, но упорно пытавшейся в течение последнего столетия вырвать у океана одну за другой все его тайны. Человек опускал сеть в самые глубокие воды нашей планеты![15]

Из разнообразного ассортимента траловых сетей, которыми располагала «Галатея», профессор Брун выбрал трал с трехметровым входным отверстием, самый большой. Рискованное, но правильное решение! В самом деле, можно ли пожелать более благоприятных условий для этой сложнейшей операции? Море так спокойно, глубина так велика, дно такое ровное… Игра, как говорят в подобных случаях, стоит свеч!

И темной тропической ночью на 10°16′ северной широты и 126°42′ восточной долготы большая траловая сеть «Галатеи» ушла в десятикилометровую глубину.

Глава шестая ЖИЗНЬ НА ГЛУБИНЕ 10000 МЕТРОВ

Призрак показывается из бездны

Профессор Брун стоял на пороге самого волнующего события своей жизни. В детстве, подобно большинству своих соотечественников, он мечтал стать моряком. Но врожденная хромота закрыла перед ним двери этой профессии. Тогда юношеская мечта о море превратилась в самозабвенное увлечение наукой о морских животных. Еще в детстве у маленького Антона была страсть к аквариумам. Брун поступает на зоологический факультет, избирает темой своей диссертации жизнь летучих рыб, становится ассистентом Иоханнеса Шмидта. И вот теперь он возглавляет большую океанографическую экспедицию на специально оборудованном корабле; он стал хозяином не только этого прекрасного корабля, но и всех сложнейших научных приборов, которые ученые опускают в глубины вод, чтобы исследовать неведомое. В нынешнее время, когда большинство морей так хорошо освоено, а корабли так технически совершенны, жизнь иного моряка течет спокойно, без всяких неожиданностей и приключений. Если бы Антон Брун осуществил свою детскую мечту, он не владел бы морем так, как он владеет им теперь, не был бы первым человеком, опустившим трал в глубочайшую бездну Мирового океана. Какой великолепный реванш над судьбой!

Два долгих часа разматывается огромная стальная катушка лебедки. Измеряется угол, под которым трос уходит в воду; измеряются скорость хода корабля, быстрота и направление течений, глубина океана под «Галатеей», длина вытравленного троса, его вес. И вот наконец можно считать, что трал достиг дна.

Если даже удар свинцового груза об океанское дно едва различим на глубине нескольких тысяч метров, то соприкосновение с океанским дном сети, которая тянется за кораблем на стальном тросе, преодолевая сопротивление вливающейся в нее воды, совершенно неощутимо при столь больших глубинах. Как же, в таком случае, определить, достигла ли сеть океанского дна?

Именно в этом состоит одна из основных трудностей глубоководного траления. Практически она была почти непреодолимой до тех пор, пока океанографы не получили в свое распоряжение верный и надежный метод точного измерения океанских глубин.

Знаменитый шведский физик доктор Кулленберг, участник экспедиции на «Альбатросе», изобретатель большой поршневой трубки для взятия «морковок» с океанского дна, предложил математический метод необычайной трудности для того, чтобы вычислять длину троса, который надо вытравить, в зависимости от глубины океана, скорости хода корабля, течений, веса и натяжения троса. Метод этот успешно применялся во время кругосветного плавания «Альбатроса».

Сделавшись участником датской экспедиции на «Галатее», Кулленберг уточнил свой метод и применял его в первые месяцы плавания на самых больших глубинах. Понадобились долгие часы очень сложных вычислений, чтобы составить таблицы, по которым можно было рассчитать длину троса в зависимости от различных условий задачи.

Но вот наконец наступает момент, когда большую лебедку останавливают. И вовремя: стальная катушка почти пуста. От 12 километров троса на барабане осталось не более 60 метров.

Нет ли ошибки в расчетах?

Ночь влажная и душная, жара ужасающая: 38 градусов на палубе. А в штурманской рубке еще того хуже. Но люди все равно набились туда и не уходят. Могут ли они думать о температуре воздуха, когда глаза их прикованы к самопишущему перу эхолота!

Линия, которую оно вычерчивает, продолжает оставаться замечательно ровной. «Как паркет в танцевальном зале!» — шутит кто-то. Действительно, в то время как «Галатея» делает по два узла в час, глубина океана под килем корабля остается на протяжении многих километров неизменной: около 10 460 метров. И стальной трос все время уходит в спокойную воду под одним и тем же углом.

Что же происходит там, внизу, в неведомом мире, с большой траловой сетью, которая медленно ползет по дну Филиппинского желоба, впервые нарушая великое извечное спокойствие его чудовищных глубин? Быть может, она бесцельно скользит в нескольких метрах над дном, захватывая лишь воду? Или, наоборот, погрузилась так глубоко в придонный ил, что наполняется лишь камнями и грязью и не принесет ничего, кроме населяющих ил бактерий? А вдруг она полна морских животных, неведомых доселе науке?

Только бы расчеты не оказались ошибочными! Эта мысль неотступно преследует участников экспедиции на протяжении всей долгой душной тропической ночи. И другая тревога: вдруг сеть зацепится за подводную скалу? Выдержит ли в этом случае трос?

Но вот океанское дно начинает медленно повышаться, и профессор Брун приказывает застопорить машины и поднимать сеть. Траление продолжалось один час пятьдесят минут.

Снова слышится адский грохот и лязг большой лебедки, который не прекратится в течение долгих часов. Выдержит ли трос? Если сеть заполнена камнями и илом, не оборвется ли он от тяжести? Ведь один только трос, без сети, весит целых десять тонн!

А что, если выйдет из строя большая лебедка? Она работает с таким напряжением, с таким неистовым лязгом и грохотом! Вдруг мотор снова сдаст?

Нервы всех участников экспедиции натянуты, пожалуй, не меньше, чем медленно ползущий из воды трос. Лебедка продолжает вращаться с оглушительным скрежетом. Томительное ожидание длится в течение долгих бессонных часов…

Когда же наконец в четыре часа утра техник, управляющий большой лебедкой, объявляет, что трал находится всего лишь в тысяче, а затем в пятистах метрах от поверхности, иные опасения возникают в умах истомленных ожиданием людей. Чем наполнен этот трал, который медленно поднимается из десятикилометровой бездны? Может быть, там нет ничего, кроме воды? Или, напротив, сеть полным-полна необычайных существ, неведомых чудовищ?

Нет, конечно, нет! Надо быть готовым к тому, что траловый мешок пуст. Глубоководные драгирования не всегда протекают удачно, и траление на такой необычайной глубине наверняка не даст с первого раза существенных результатов. Ведь самые тщательные теоретические расчеты не в состоянии заменить опыт и практику.

Прожекторы включены и наведены на поверхность океана в том месте, где трал должен показаться из воды. На востоке тем временем медленно занимается заря.

Каждый старается заранее подготовиться к возможной неудаче. Нет, очень мало надежды, что первое в истории глубоководное траление на глубине 10000 метров окажется успешным!

«Вот он!» — вскрикивает кто-то.

Темный призрак возникает из глубины океана и медленно ползет к поверхности под ослепительными лучами прожекторов. Все перегибаются через борт, жадно вглядываются и облегченно вздыхают: сеть как будто не повреждена.

Торжественная минута

Но предоставим слово историографу экспедиции Гаакону Миелшу[16]:

«— Сеть полна!

— Нет, она пуста!

— Она не достигла дна!

— Подождите! Сейчас еще рано об этом говорить!

Еще несколько оборотов лебедки…

— Смотрите, смотрите, трос выпачкан илом!

— Да нет же, это машинное масло!

Стальной барабан поворачивается еще три раза… Углы тралового мешка показываются из воды. Сеть цела. Она, несомненно, достигла дна, потому что вся облеплена илом.

Этот беловатый ил — наглядное доказательство абсолютной точности бесконечных математических вычислений доктора Кулленберга и его помощников. Теперь можно смело утверждать, что метод Кулленберга, о котором океанографы так много говорят последние годы, превосходен.

Трал бережно поднимают на палубу. Но, когда его вскрывают, из отверстия не сыплется, как обычно в таких случаях, целый ворох разноцветных рыб и других морских животных. Нет, только полужидкая масса илистой грязи падает на палубу „Галатеи“, где стоят специальные чаны из пластмассы, готовые принять драгоценных — но весьма проблематических — морских животных с океанского дна. Да, только ил и несколько камней, которые катятся в разные стороны по белым доскам палубы.

Камни со дна Филиппинского желоба! Неопровержимое доказательство того, что глубина 10 460 метров достигнута! Но есть ли среди этого ила и камней хоть какие-нибудь живые существа, которые с большим правом, чем бактерии, могут быть названы „животными“?

Один из присутствующих стремительно наклоняется над большим, с голову ребенка, бурым камнем, подкатившимся прямо к его ногам. Камень по виду напоминает валун, обточенный водами горного потока.

— А это что такое?

Палец его указывает на крохотный зеленовато-белого цвета бугорок, выступающий на темной поверхности камня.

Брун уже стоит рядом.

— Морская анемона, — говорит он, стараясь казаться спокойным.

Но это спокойствие никого не обманывает.

Первые лучи восходящего солнца скользят по палубе, озаряя взволнованные, счастливые лица. Это солнце 22 июля 1951 года — „большого дня“ в истории мировой океанографии».

И командир «Галатеи» капитан Грев выражает чувства всех присутствующих в своей знаменитой, увековеченной Миелшем фразе.

— Сегодня утром, — говорит он, — кофе, который я выпью в моей каюте, покажется мне особенно вкусным.

Но еще до окончания инвентаризации первого улова с глубины 10400 метров Антон Брун отдает распоряжение:

— Тот же трал! Приготовить все для повторного драгирования!

Животные оттуда

Классификация и подсчет первого в мире улова со дна Филиппинского желоба заняли очень много времени. Животные были мелкими; их приходилось зачастую извлекать из самой гущи ила. Следовало прежде всего тщательно смыть с них этот липкий ил; однако слишком сильная струя воды могла унести с собой крошечные, но чрезвычайно ценные экземпляры.

«Нужно ли подсчитывать общее количество бактерий?» — спрашивает какой-то шутник, выбрасывая в ведро горсть беловатого ила.

Наконец разборка улова закончена. Вот его результаты: двадцать пять крошечных морских анемон, крепко сидящих на камнях; шестьдесят один маленький морской огурец, или голотурия, пять малюсеньких двустворчатых раковин, один еще более миниатюрный рачок простейшего типа и голова аннелиды — кольчатого морского червя, который, по-видимому, вздумал высунуться из своей песчаной норки в тот самый момент, когда трал проходил над ней.

Рыбакам, мечтающим лишь о том, чтобы поставлять на рынок тонны рыбы, такой улов, вероятно, показался бы просто жалким. Но для океанографов это было чудесной удачей. Значит, жизнь существует и на глубине 10460 метров! И, следовательно, можно сделать вывод, что она не прекращается и на глубине 10 863 метров[17] в знаменитом Марианском желобе! Что значат, в самом деле, какие-то четыреста последних метров по сравнению с десятикилометровой толщей морской воды, которая давит на живые организмы, населяющие дно этой глубочайшей океанической впадины?[18]

Драгирование 22 июля 1951 года не только установило наличие жизни в величайших впадинах Мирового океана, но было и самым глубоководным за все время плавания «Галатеи», и самым обильным по количеству извлеченных с глубины 10 000 метров живых существ[19].

Второе траление продолжалось полтора часа. Сеть волочилась по дну на протяжении 3 километров при глубине от 10 145 до 10 240 метров. Улов, полученный в этот раз, самым наглядным образом подтверждал состав ультраабиссальной (если можно так выразиться!) фауны: двенадцать морских анемон, четыре морских огурца, одна аннелида, то есть все те же животные, что и в первый раз, и сверх того — пять морских червей из класса звездчатых.

В последующие дни работа океанографов усложнилась появлением Луизы. Луизы? Ну да! Метеорологи ведь имеют обыкновение давать женские имена тайфунам и ураганам, которые разгуливают по просторам Тихого океана, совершая множество неблаговидных дел. Если бы метеорологи не прибегали к такой хитрости, они легко могли бы запутаться. «Тайфун, о появлении которого мы предупреждали вчера и который движется с северо-запада в направлении Марианских островов», нетрудно спутать с «тайфуном, который движется с… но который…» и т. п. Когда же каждому тайфуну присвоено определенное имя, все обстоит гораздо проще: метеорологические станции объявляют о появлении Луизы, Мод или Елены, а затем следят за ростом и продвижением этих леди вплоть до самого момента их кончины.

Итак, Луиза угрожала району Филиппин, и датской экспедиции пришлось приостановить все работы. Затем «Луиза» переменила направление и «Галатея» снова опустила свои приборы в глубины океана. Но тут метеостанция Манилы объявила, что погода портится всерьез, и 12 километров троса были спешно смотаны на стальной барабан большой лебедки.

Трудно работать на таких глубинах

Третья попытка глубоководного траления обещала быть удачной. Но — увы! — трос, по-видимому, вытравили больше, чем следовало, и, будучи слабо натянутым, он образовал множество узлов и петель; траловая сеть запуталась в 600 метрах стального каната. Котенок, играющий клубком шерсти, не мог бы натворить большей путаницы!

«Значит, трос был слишком длинным!» — решили ученые и при последующем тралении скорректировали математические расчеты доктора Кулленберга в сторону уменьшения. И что же? На этот раз трос оказался слишком коротким и сеть не достигла дна.

Пятое траление прошло успешно: снова те же животные, правда в меньшем количестве, и, кроме них, четыре крохотных рачка из семейства изоподов.

Шестое траление… Нет, шестого траления не было! Вместо него был тайфун, прервавший все работы экспедиции. «Галатея» была вынуждена сражаться с ним на протяжении девятнадцати часов.

Таким образом, в районе Филиппин только три траления из шести оказались удачными. Ничто не доказывает нагляднее, что успех подобного рода операций — в значительной мере дело случая.

Пока зоологи «Галатеи» занимались добычей морских животных со дна Филиппинского желоба, физики тоже не сидели сложа руки. Но колоссальные глубины сыграли и с ними немало скверных шуток.

Механизм некоторых батометров (приборов для взятия проб морской воды) приводится в действие ударом так называемого «посыльного груза», который спускают сверху по тросу. Однако на большой глубине такой «посыльный груз» не дошел до цели, и батометр не сработал. Сначала думали, что груз оказался слишком легким, но потом обнаружили, что он был остановлен на своем пути… большой медузой, которая плотно прилипла к тросу!

В другой раз глубинные термометры разорвало с такой силой, что осколки стекла глубоко вдавились в металлическую раму.

А при спуске на дно Филиппинского желоба прибора для измерения земного магнетизма произошло совершенно непонятное для ученых явление. В этом приборе есть трехметровая металлическая штанга, играющая чисто служебную роль. И вот после погружения прибора на глубину 10 000 метров один конец этой штанги оказался согнутым, а другой — помятым.

Удивительнее всего то, что этот случай заставляет вспомнить некоторые старинные рассказы водолазов, которым ученые в те времена не придали значения. Правда, речь там шла о небольших глубинах, в несколько десятков или сотен метров. В этих рассказах тоже фигурировали разные металлические предметы, якобы «искореженные» глубинным давлением. Но сообщения такого рода всегда расценивались как несостоятельные.

И вот, по странному совпадению, ученые снова столкнулись с подобным явлением, правда при колоссальном давлении на глубине свыше 10 000 метров!

Как именем бретонского капитана была названа глубочайшая океанская впадина Южного полушария

Через месяц «Галатея» покинула район Филиппин и спустилась к югу. Она побывала на Зондской впадине, расположенной вдоль южных берегов длинного острова Ява, с глубинами от 7400 до 7500 метров. Однако из-за сильно изрезанного рельефа дна, изобилующего глубокими ущельями и острыми подводными пиками, заниматься здесь драгированием оказалось невозможно.

Затем «Галатея» направилась к впадине Банда, находящейся между Молуккскими островами и юго-западным побережьем Новой Гвинеи.

Всюду в этих местах экспедиция сталкивалась с одними и теми же трудностями. Никак нельзя было найти «линию» длиной в несколько километров, с более или менее постоянной глубиной дна, при условии, чтобы эта «линия» совпадала с направлением основных течений, а ветер в день траления был попутный. При глубоководных драгированиях необходимо, чтобы ветер дул обязательно в корму корабля. Однажды «Галатее», подталкиваемой сильным ветром, пришлось двигаться задним ходом, делая по четыре узла в час, чтобы буксировать по дну трал со скоростью полутора узлов.

Посетив Австралию и Новую Зеландию, «Галатея» взяла курс на впадину Кермадек, расположенную близ островов того же названия.

Впадина Кермадек оказалась гораздо более глубокой, чем считалось раньше. Глубина ее превосходит 10 000 метров (по прежним данным — 9400 метров)[20]. Никто не предполагал, что к югу от экватора могут встретиться подобные глубины. Теперь впадина Кермадек по праву должна занять пятое место среди величайших океанических впадин. Она удобна для драгирования и чрезвычайно богата разнообразными видами морских животных. Во время самого глубокого траления (на глубине 8210 метров) было добыто более тысячи экземпляров одного только вида голотурий и около двухсот экземпляров другого.

Как показали промеры, склоны этого гигантского подводного ущелья не так круты, как у других океанических впадин. Драгирование здесь можно проводить не только на самом дне впадины, но и вдоль склонов ее, на разной высоте, а затем, сравнивая животных, добытых со дна ущелья, с теми, которые были найдены на склонах его, проследить, как изменяется фауна океанских впадин в зависимости от глубины.

По всем этим соображениям впадина Кермадек имеет важное значение для глубоководных океанографических исследований завтрашнего дня.

Но какой прихоти случая обязана своим бретонским именем эта десятикилометровая бездна, расположенная в юго-западной части Тихого океана, за десятки тысяч километров от берегов Франции? История заслуживает того, чтобы ее рассказали.

Знаменитый французский мореплаватель Франсуа Лаперуз, отправившийся в 1785 году в кругосветное плавание на кораблях «Буссоль» и «Астролябия» и сделавший много важных открытий в Тихом океане, не подавал о себе вестей с 1788 года. Последнее донесение на родину было послано Лаперузом из порта Ботани-Бей, на юго-восточном берегу Австралии. С тех пор никаких известий от экспедиции Лаперуза не поступало, и в 1791 году Национальное Собрание отправило на розыски знаменитого мореплавателя два корабля под командованием Бруни д’Антркасто. Капитаном одного из этих кораблей, «Эсперанс» («Надежда»), был бретонец Уон де Кермадек. У берегов Новой Каледонии капитан Кермадек скончался от болезни на борту своего корабля. Так как обитателей этого острова подозревали в каннибализме, д’Антркасто, не желая, чтобы тело Уона де Кермадека попало в их руки, решил похоронить его на каком-нибудь необитаемом острове. Удалившись на своих кораблях к юго-востоку от Новой Каледонии, он вскоре встретил небольшую группу совершенно безлюдных и пустынных островов, на одном из которых, высадившись из предосторожности ночью, предал земле тело своего отважного товарища.

Острова эти и в наши дни остаются необитаемыми и, хотя принадлежат теперь Новой Зеландии, по-прежнему носят имя бретонского капитана. Впадина Кермадек простирается с севера на юг вдоль восточных берегов архипелага.

Зондирование во впадине Кермадек велось на глубине 8200 метров — цифра, которая уже не производит на нас большого впечатления, не правда ли?

Но не забывайте, что глубина 8000 метров в прошлом была достигнута лишь однажды, а «Галатея» отнюдь не ставила себе целью побить этот рекорд и тем ограничиться. В сущности говоря, вся долгая работа датской экспедиции в водах Тихого океана велась на рекордных глубинах.

«До нашей экспедиции, — сказал профессор Брун, — мировой науке было известно всего лишь двадцать экземпляров живых существ пяти различных видов, добытых с глубины свыше шести тысяч метров. Теперь, после плавания „Галатеи“, мы располагаем пятью тысячами экземпляров глубоководных морских животных более чем ста разновидностей».

Все виды живых существ представлены на больших глубинах. Все, кроме позвоночных.

Глубоководный трал.

Великан семнадцати сантиметров роста

Рыба, обитающая в самых больших океанских глубинах, — Profundissimus принца Монакского — была поймана на глубине 6035 метров. В те времена это было рекордной цифрой глубоководного драгирования.

Если в сети «Альбатроса» во время его единственного траления на глубине 8000 метров не попалось ни одной рыбы, то это, разумеется, отнюдь не доказывало что рыбы на подобных глубинах не водятся.

Но вот мы сталкиваемся с фактом, что все драгирования «Галатеи» в районе Филиппин не принесли датским ученым даже самой маленькой рыбки. Теперь, пожалуй, уже можно с некоторым основанием утверждать, что ни одно позвоночное не опускается на дно глубочайших океанических впадин.

Самая «глубоководная» за всю экспедицию «Галатеи» рыба была поймана на глубине 7130 метров в Зондской впадине, близ острова Ява, с помощью обыкновенной сети для ловли сельдей. И, поскольку Антон Брун, имевший все возможности десять, двадцать раз побить «рекорд» Альберта Монакского, смог сделать это лишь однажды, — нужно полагать, что нижней границей распространения рыб в пелагиали является глубина 8000 метров.

Рыба, попавшая в сети «Галатеи», считается большой, очень большой. Имя «Bassogigas» «Гигант глубин», присвоенное ей датскими учеными, говорит о ее «гигантских» размерах. Но знаете ли вы, каков рост этого «гиганта»? Семнадцать сантиметров! Однако в том странном мире, где живет Bassogigas, все остальные обитатели так малы, что по сравнению с ними он действительно выглядит великаном.

Впрочем, имеет ли право на особое имя эта бесцветная рыбка с почти прозрачным телом, окаймленным от головы до хвоста непрерывным плавником? Или, что то же самое, принадлежит ли Bassogigas к новому, доселе не известному науке виду? Антон Брун сначала был убежден в этом, но затем стал сомневаться. Конечно, он с первого же дня подозревал, что его Bassogigas и Profundissimus Альберта Монакского — родственники. Но не являются ли обе рыбы представительницами одного и того же вида? Быть может, Bassogigas Антона Бруна — лишь более крупный экземпляр Profundissimus’a или самая близкая его разновидность?

«Гигант глубин».

Определение нового вида требует от зоолога огромного и кропотливого труда, о котором непосвященные даже не догадываются. Сравнительное изучение всех когда-либо пойманных экземпляров близких разновидностей в таких случаях совершенно обязательно. А экземпляры эти подчас рассеяны по всему свету. Когда мы расставались с профессором Бруном в Копенгагене, он как раз собирался ехать в Монако, чтобы посетить его величество Profundissimus’a 1-го (который хранится в Монакском океанографическом музее). После этого Брун предполагал отправиться в Швецию, где находятся Profundissimus 2-й и 3-й (их всего три во всех музеях мира!), пойманные «Альбатросом» на глубине около 5500 метров. Определение в таких условиях может затянуться на целые годы. Что же касается описаний тех или иных морских животных, которые публикуются в научных трудах и отчетах океанографических экспедиций, то пользоваться этими описаниями чрезвычайно трудно; часто приходится мучительно догадываться, не скрываются ли под разными и порой совершенно непохожими названиями существа одного и того же вида или, во всяком случае, очень близкой разновидности?

Если же прибавить ко всему этому, что некоторые научные труды написаны на португальском, японском или других труднодоступных и редких языках и опубликованы пятьдесят, а то и восемьдесят лет назад, вам станет ясно, какие трудности стоят перед ученым, занимающимся определением нового зоологического вида.

Правда, когда дело касается рыб, это еще не так страшно. Но когда речь заходит о невероятном количестве беспозвоночных животных, виды которых весьма многочисленны и близки один к другому, — например, об очень маленьких ракообразных, — такое определение превращается в подлинную головоломку. Порой в данной области царит нечто худшее, чем простое незнание: путаница. Многие виды беспозвоночных были некогда описаны как новые, в то время как речь шла лишь о новой этикетке к старому образцу.

Когда посетители Копенгагенского музея расспрашивают профессора Бруна о результатах драгирования на глубине 10000 метров, кто-нибудь обязательно задает вопрос: «А эти животные принадлежат к новым видам?» И всякий раз Брун только усмехается в ответ: он знает, что нужны годы для того, чтобы ответить утвердительно на подобный вопрос.

Между тем в некоторых случаях он уверен абсолютно. Знаменитая белая малютка-анемона, которая была первым доказательством наличия жизни на дне глубочайшей океанической впадины, — она-то уж бесспорно принадлежит к новому виду. В этом ученые были убеждены с первого же дня. Два экземпляра морских огурцов тоже были до сих пор неизвестны науке. Крохотный рачок, пойманный при самом первом тралении в Филиппинском желобе, не описан еще ни в одном научном труде.

Но все же вопросы профанов всегда немного раздражают настоящих ученых.

«Мы не собиратели почтовых марок», — отвечает в таких случаях профессор Брун.

Что он хочет этим сказать? Да просто то, что истинный ученый не коллекционер, стремящийся «собрать» как можно больше новых видов для одного только удовольствия обладать ими. Иной раз какая-нибудь редко встречающаяся разновидность представляет для ученого гораздо меньший интерес, чем самая распространенная и известная. Потому что цель науки, которой занимается Антон Брун, — изучение жизни во всех ее формах и проявлениях.

Формы жизни в глубочайших океанских безднах были нам до сего времени совершенно неизвестны. Теперь мы можем сказать, что наши знания о них уже не равняются нулю.

Нет, давление не убивает жизнь!

В старые времена, отрицая наличие жизни в самых глубоких впадинах Мирового океана, ученые обычно ссылались на убийственное действие колоссального давления.

«Всякий раз, когда вы погружаетесь под воду на глубину десяти метров, — говорили они, — вес воды, которая давит на один квадратный сантиметр поверхности вашего тела, увеличивается на один килограмм. Следовательно, при глубине в тысячу метров давление воды на один квадратный сантиметр уже равно ста килограммам. А на глубине в десять тысяч метров это давление увеличивается до тысячи килограммов». Зная, что поверхность человеческого тела равна в среднем восемнадцати тысячам квадратных сантиметров, вычислили, что человек, очутившийся на подобной глубине, будет испытывать давление, равное восемнадцати тысячам тонн. Это вес железной колонны, имеющей один метр в поперечнике, высотой две тысячи четыреста метров! Ясно, что ни одно живое существо не в состоянии вынести подобной тяжести, не будучи раздавленным.

И, представьте себе, все эти рассуждения оказались несостоятельными! Конечно, физикам давно были известны законы глубинного давления. Но все дело в том, что в отношении живых существ эти законы действуют иначе. Теперь мы знаем, что до изобретения автономного снаряжения Кусто было высказано множество благоглупостей по поводу действия глубинного давления на живые организмы.

Возьмите банку каких-нибудь консервов, например банку с конфитюром, и опустите ее в воду на глубину 100 метров. Банка сплющится, потеряет форму. Если же вы опустите эту банку на глубину 10 000 метров, она лопнет, «взорвется». И это совершенно закономерно: банка наполнена вареньем и небольшим количеством воздуха под обычным давлением в одну атмосферу. Поскольку давление внутри банки равно одной атмосфере, а давление снаружи в сто или тысячу раз больше, результаты такого несоответствия легко предугадать: банка будет раздавлена.

Но если вы возьмете такую же консервную банку и проделаете в ней небольшую дырочку, то и при 100 метрах глубины и при 10 000 метрах она останется целой. Почему? Да потому, что давление в этом случае «проникнет» внутрь банки и варенье будет находиться там под тем же давлением, что и окружающая банку морская вода.

Так вот, нечто подобное происходит и с любым живым существом, например с человеком. Если он наберет полные легкие воздуху, плотно закроет рот и нос и опустится под воду, то пяти или десяти метров глубины окажется достаточно, чтобы раздавить его. Но, если воздух, которым дышит человек, находится под тем же давлением, что и окружающая его вода, он чувствует себя под водой совершенно нормально и свободно и не ощущает никакого сжатия.

Так же обстоит дело и с морскими животными — анемонами и голотуриями, которые живут на дне океана под давлением колоссальных масс воды. В теле морской анемоны или актинии имеется полость, открывающаяся наружу ротовым отверстием. Что же касается голотурии, то она только тем и занимается, что процеживает сквозь себя морскую воду и донный ил, задерживая мельчайшие частицы органических веществ, составляющие ее пищу.

Таким образом, ткани этих животных и снаружи и изнутри омываются водой под одним и тем же давлением, и чудовищная тяжесть многокилометровой толщи океанских вод так же мало мешает им существовать, как нам с вами — атмосферное давление на поверхности земли (кстати сказать, не такое уж маленькое!).

Но не следует думать, что всякое живое существо можно безболезненно переселить из верхних слоев воды в океанские глубины. Нет! Химические реакции, происходящие в его организме и регулирующие его жизненные функции, не останутся такими же, какими они были на поверхности. Мы уже знаем, что, когда человек погружается под воду более чем на сто метров, азот воздуха начинает усиленно растворяться в его крови и это приводит к тяжелым нарушениям жизненных функций.

И, если мы говорим, что те или иные виды морских животных «приспособились» к жизни на различных глубинах, это означает лишь, что их живая «алхимия» постепенно перестроила свои реакции в соответствии с изменившимся давлением.

«Но, — возразит кто-нибудь, вспомнив книги, прочитанные раньше, — давление ведь играет все-таки и чисто физическую роль, поскольку при подъеме траловых сетей на поверхность моря ткани глубоководных животных лопаются из-за сильного внутреннего давления!»

Мы спросили профессора Бруна, как он расценивает эти утверждения океанографов прошлого. И вот что он нам ответил:

«Это глубочайшее (без всякой игры слов!) заблуждение! Ткани глубоководных животных не разрываются, когда мы поднимаем их на поверхность. Они порой бывают просто повреждены сетями, вот и все! Но если принять меры предосторожности при подъеме и особенно если вам сопутствует удача, можно получить абсолютно неповрежденные экземпляры»[21].

Обеденный стол всегда накрыт

Если еще вчера океанографы не верили, что жизнь может проникнуть в величайшие бездны Мирового океана, то не потому, что они думали об убийственном действии глубинного давления. Нет, они просто считали, что там, внизу, у самого дна, жизнь должна прекратиться из-за отсутствия пищи.

Давно известно, что только зеленый хлорофилл растений — один только он! — снабжает сырьем всю пищевую индустрию земного шара. Он, и только он, способен создавать органические вещества из веществ минеральных. Но, для того чтобы творить это чудо, хлорофиллу нужен солнечный свет.

Этот закон так же верен для жизни моря, как и для суши. Морские водоросли играют первостепенную роль в создании органических веществ на нашей планете. И не только те водоросли, которые украшают подводные скалы фантастическими бородами и прическами, но главным образом микроскопические водоросли, находящиеся во взвешенном состоянии в толще морских вод. Крошечные морские животные питаются этими водорослями и, в свою очередь, служат пищей для более крупных обитателей моря. За этими последними охотятся еще более крупные морские хищники, и так далее, вплоть до громадных акул и гигантских кашалотов.

Итак, гигантский «обед», как мы уже говорили, накрыт ежедневно на синей с золотом скатерти океанских просторов. А под ней? Ну что ж, живые существа, населяющие глубинные слои, должны довольствоваться крошками, падающими сверху, с обеденного стола. Таким путем жизнь проникает в пучины океана гораздо глубже 300, 400 или 600 метров, куда могут достигнуть солнечные лучи.

Микроскопические водоросли и крошечных животных, питающихся ими, ученые называют планктоном (что по-гречески означает «парящий»). Эти крошечные, порой невидимые простым глазом существа содержатся во всей толще океанских вод. Погружения батисферы и батискафов доказали это со всей очевидностью.

По-разному, но весьма образно называют всюду присутствующий планктон пассажиры батисферы и батискафов. Со временем, когда погружения на 1000 или 2000 метров станут для людей обычной, повседневной прогулкой, эти образные выражения, надо думать, постепенно заменят слово «планктон». «Живым снегом» окрестил его Уильям Биб; «живым супом» называют его Жорж Уо и Пьер Вильм. Возможно и третье название: «манна», только не небесная, а морская, непрерывно падающая из поверхностных слоев в океанские глубины. Все живое в толще морской воды существует только за счет этой животворной «манны» — от мельчайших животных, непосредственно питающихся ею, до самых крупных хищников, пожирающих более мелких.

До каких же глубин достигает благодетельный дождь живой «манны»? Где, непрерывно поглощаемый бесчисленными обитателями океанских вод, иссякает чудесный источник пищи и жизни?

Некоторые ученые считали, что уже на глубине 2000 метров плотность сыплющейся сверху «манны» значительно уменьшается. Однако погружения батискафов показали, что она продолжает быть обильной и на глубине 4000 метров.

Глубинные пробы воды, полученные «Галатеей», показывают, что предел проникновения «манны» находится где-то между 7000 и 8000 метров глубины. А эта глубина является, как мы уже упоминали, нижней границей распространения рыб и — с большей или меньшей точностью — всех других животных, населяющих толщу океанских вод. Ниже этого предела обитаемо лишь океанское дно.

«Но какая же там имеется пища?» — возникает тут же вопрос.

Иными словами: как может жизнь приспособиться к тем фантастическим условиям, которые господствуют в загадочной области ледяного мрака, внезапно открывшейся людям? Попробуем рассмотреть все-таки хоть что-нибудь в этом царстве вечной тьмы.

На самом дне вечного мрака

Прежде всего бросается в глаза один бесспорный факт: все животные, населяющие океанские бездны, очень малы ростом.

Тенденция к уменьшению в размерах заметна у океанских жителей уже начиная с 3500 метров глубины! Так, экспедиция «Альбатроса», много раз проводившая траление на глубинах от 4000 до 5000 метров, считала исключительной по величине рыбу, пойманную на глубине 4570 метров. Рост ее был равен 67 сантиметрам.

В величайших океанических впадинах тенденция эта приобретает ярко выраженный характер. Оба вида морских огурцов, добытых со дна Филиппинского желоба, имели от 7 до 17 миллиметров в длину, в то время как их сородичи, живущие в береговой зоне, достигают в среднем размеров овоща, название которого они носят. Два песчаных рачка, похожие на морских блох, которые так и скачут в разные стороны, если вы толкнете ногой кучу водорослей на морском берегу, не превышают 3–6 миллиметров. Двустворчатые ракушки, напоминающие по виду морские блюдца, но прозрачные, — не более 7–8 миллиметров в диаметре. Морские анемоны — меньше ногтя на мизинце.

Чем вызвано к жизни такое племя карликов? Вся биология единодушно отвечает на этот вопрос, основываясь на многочисленных, всегда совпадающих примерах: там, где пищи много, животные достигают максимальных размеров; там же, где пищи мало и она редка, рост их заметно сокращается.

Поэтому на океанском дне, где очень мало пищи, все животные очень маленького роста. А поскольку они так малы сами, они представляют весьма скудную пищу для других, более крупных животных. Получается заколдованный круг: нет пищи, потому что некого есть; некого есть, потому что нет пищи.

Второй вывод: все эти животные — обитатели океанского дна: морские анемоны, прикрепляющиеся к камням и скалам; голотурии, медленно передвигающиеся по придонному илу; морские черви, устраивающие свои жилища в самом иле; крошечные рачки, подобные тем, которые живут на песчаном дне в мелководных зонах океана.

И третий вывод: все существа, обитающие на десятикилометровой глубине, — «микрофаги» (так называются в биологии животные, которые едят совсем немного). Голотурии, ползающие по океанскому дну, питаются придонным илом, вернее, заглатывают этот ил, и пропускают сквозь свой пищеварительный тракт, извлекая питательные частицы, которые в нем содержатся. Морские черви питаются таким же способом. Что же касается анемон, то они принимают пищу, как мы дышим: непрерывно. И если отдельные виды анемон, живущие на небольших глубинах, способны заглатывать даже маленьких рыбок (вы можете наблюдать это в морских аквариумах), то подавляющая часть этих хрупких морских цветочков добывает себе пищу, непрерывно процеживая сквозь свое тело воду и удерживая мельчайшие крупинки органических веществ, заключенные в ней.

Крошечные животные с крошечным аппетитом — вот из кого состоит фауна глубочайших океанских впадин.

Но чем же питаются самые крохотные из них?

Конечно, бактериями.

А что едят бактерии?

Вот вопрос, на который не так-то легко ответить.

Что же едят глубоководные бактерии?

При каждом глубоководном драгировании ученые «Галатеи» находили в траловом мешке полусгнившие куски дерева — большие и маленькие — и даже целые кокосовые орехи.

«Вот что может служить пищей для абиссальных бактерий, вот что дает начало новому циклу жизни!» — тотчас же подумали датские океанографы. Между тем после первых тралений они еще могли предполагать, что эти куски дерева попали в траловую сеть случайно. Ничего подобного! Они продолжали находить древесные обломки при каждом новом подъеме трала. Более того: скоро ученые заметили, что чем больше гнилого дерева содержит траловая сеть, тем богаче улов глубоководных морских животных.

Но почему так много обломков дерева в глубоководных впадинах? Во-первых, потому что намокшее дерево становится тяжелее воды и падает на дно. Во-вторых, потому что все глубоководные желоба в Тихом океане да и в других океанах нашей планеты расположены, как правило, близ побережий материков или островов. И, в-третьих, потому что в этих краях очень часты тайфуны и цунами, а после каждого из них море уносит от берегов деревья и ветки, доски и бревна, оторванные ветром и волнами.

Значит, если бы глубоководные океанские впадины находились вдали от побережий, за тысячи километров от всякой земли, они не были бы заполнены кусками дерева и жизнь не могла бы существовать там?

Возможно…

Но мы не можем представлять себе мир иным, чем он есть на самом деле.

А на нашей планете все самые глубокие океанские впадины и желоба расположены близ побережий, это неоспоримый факт. Поэтому они все время заполняются кусками дерева, унесенными морем от островов и континентов.

И эти обломки древесины служат пищей для донных бактерий, которыми питаются морские животные, населяющие океанское дно.

А что представляют собой эти куски дерева? Откуда они? Да ведь их создал все тот же зеленый хлорофилл, который создает и всю остальную пищу на нашей планете! Так чудо зеленого хлорофилла, казавшееся немыслимым в этом царстве вечного мрака, и здесь, на десятикилометровой глубине, как и всюду на земле, является источником и основой жизни во всех ее проявлениях.

Ну разве это не замечательно?

Мир без перемен

Но являются ли обломки дерева единственным источником пищи и, следовательно, жизни на больших глубинах? Мы думаем, что нет. И вот почему.

Даже если будет доказано, что «живой суп», «живой снег» или «манна» иссякает на глубине 7000–8000 метров, никто не убедит нас в том, что ни одна микроскопическая частица пищи не избежит желудков бесчисленных обитателей толщи океанских вод. Какая-то ничтожная доля таких частиц обязательно ускользнет от них. Практически частицы эти могут быть настолько редки, что анализ глубинных проб морской воды не обнаруживает их. Но, несмотря на это, они все же существуют. На океанском дне такие крупинки «манны» оседают тонким слоем, и, как бы ни был тонок подобный слой, он не будет от этого менее питательным.

Одно простое сравнение делает такое предположение совершенно правдоподобным. Воздух в вашей хорошо проветренной и убранной комнате кажется вам совершенно чистым и прозрачным. Между тем завтра утром вы обнаружите на мебели и других предметах тончайший слой пыли. Присутствие ее в воздухе совершенно неощутимо; оно заметно лишь на поверхности предметов, где она осаждается. Если бы существовали какие-нибудь животные, питающиеся пылью, они, конечно, жили бы на полу комнаты, но никак не в воздухе над полом.

Так вот: пока «манна» обильна и густа, животные, питающиеся ею, могут жить в толще морских вод: им достаточно открывать пошире рот, чтобы получать пищу. Когда же она становится настолько редкой, что никакая пасть, даже самая огромная, не в состоянии обеспечить животное нужным количеством пищи, тогда жители океанских вод вынуждены в поисках еды опускаться на самое дно, где очень скудная пища скапливается очень тонким слоем и где бактерии могут кормиться различными органическими отбросами.

Теперь мы уже можем достаточно ясно представить себе жизнь в обители вечного мрака и холода: бактерии питаются гнилым деревом и редкими остатками животных, которым удается достигнуть дна; все остальные жители океанского дна питаются бактериями.

А может быть, в океанских безднах есть и другие, более крупные животные, которые питаются крошечными анемонами, голотуриями, морскими червями и прочими обитателями морского дна? Что ж, это вполне возможно! И, быть может, недалек тот день, когда на этих огромных глубинах будут пойманы наконец глубоководные рыбы, достаточно проворные, чтобы ускользнуть сегодня от наших несовершенных сетей и тралов.

Впрочем, такое предположение совершенно не обязательно. Вполне вероятно, что в глубоководных океанских впадинах совсем нет крупных хищников и крохотные морские цветочки, голотурии и рачки являются единственными обитателями и полновластными хозяевами царства вечной ночи.

Если мы захотим сравнить этих странных животных с хорошо знакомыми нам зоологическими формами, мы должны в первую очередь вспомнить животных, населяющих самые глубокие подземные пещеры. Там, так же как и на дне океанов, нет ни смены времен года, ни света, ни изменений температуры. И там, как и здесь, жалкие существа влачат жалкое, полуголодное существование…

Уже на глубине нескольких сот метров океанская вода становится очень холодной. А на глубине, измеряемой тысячами метров, где температура воды круглый год остается неизменной, состав населяющих океанское дно морских животных одинаков как под тропиками, так и в самых высоких широтах[22].

Одна необычайной формы глубоководная голотурия Elpidia glacialis получила свое имя потому, что ее неоднократно находили на большой глубине на дне полярных морей. И вот во время плавания «Галатеи» в экваториальных водах датские ученые поймали сотни Elpidia glacialis на глубине 6000 метров. По-видимому, такая глубина является обычной зоной их распространения.

Но все же, несмотря на это открытие, Elpidia glacialis по-прежнему сохраняет свое «ледяное» имя, данное ей когда-то океанографами прошлого столетия.

Глава седьмая ПРЕЕМНИК КАПИТАНА НЕМО

Значит, надо оставить всякую мысль…

Забрасывать в море сети и удочки, измерять его глубину, волочить по океанскому дну трал, стараясь зацепить и вытащить со дна кусочки «чего-нибудь», — все это, разумеется, прекрасно и увлекательно, но таким путем едва ли можно решить по-настоящему проблему познания океанских бездн.

Представьте себе, что вы живете в Заоблачной стране, по ту сторону туч и облаков. Вместо земли под ногами у вас сверкающая белая пена, похожая на хорошо взбитые сливки, которая называется «морем облаков». Вам незнакомы серые сумерки, тусклые краски, пасмурные дни.

Кругом, насколько хватает глаз, лишь бесконечные белоснежные гряды облаков, позолоченных яркими лучами солнца, с округлыми вершинами и пологими склонами.

Ни дождей, ни гроз, ни туманов — одно неизменное ослепительно синее небо над головой.

Но жизнь среди этой сияющей белизны, под вечно лазурным небосводом течет немного монотонно, и временами вас охватывает неудержимое желание узнать, что представляет собой тот странный пестрый мир, который вы угадываете у себя под ногами или смутно различаете в разрывах белоснежной «почвы».

И вот ученые Заоблачной страны изобрели весьма хитроумные способы изучения этого необычайного «подоблачного» мира: они опускают туда на длинных канатах особые приспособления, могущие достигнуть самого «дна», глубже которого проникнуть уже невозможно. И с тех пор ученые мужи проводят все свое время, изучая то, что им удается вытащить с помощью изобретенных ими приспособлений.

Другие ученые исследуют подоблачный мир еще более эффективным способом: они закидывают с края облака вниз крючок на длинной прочной нитке, наживив его кусочком мяса или хлеба, и затем терпеливо ждут, что же произойдет. Таким путем удалось установить, что в подоблачном мире существуют животные тридцати двух различных видов, среди которых есть очень крупные экземпляры, достигающие более сорока сантиметров в длину!

Приспособления, опускаемые учеными на «дно» подоблачного мира, приносят им камни, комья земли, сломанные ветки и траву, иногда черепаху, червяка или живущих в земле личинок…

И вот в музеях Заоблачной страны выставлены рядом: чучело крысы, несколько муравьев, запутавшихся в траве, куколки бабочек, найденные на ветках, обломки глиняной посуды, пуговица от брюк, несколько банок из-под консервов, рог какого-то чудовищного животного, видимо жившего в давно прошедшие времена, и разные другие диковинки.

Но довольно шуток! Каждому из вас уже ясно, что наши современные способы глубоководной ловли сильно смахивают на действия вышеупомянутых ученых и дают столь же «полное» и реальное представление о неведомом мире океанских глубин.

В сущности говоря, все глубоководные исследования до последних дней велись вслепую. Никому не удавалось заглянуть своими глазами в океанские бездны.

Спуститься туда самим — вот единственный путь решения проблемы.

Но, когда человек хочет проникнуть в морские пучины как простой ныряльщик, он вынужден почти немедленно отказаться от подобной попытки.

Когда человек изобретает акваланг, позволяющий ему при погружении дышать сжатым воздухом под тем же давлением, что и окружающая его вода, воздух под действием давления очень скоро видоизменяет свои качества и становится для ныряльщика ядом.

Когда же человек, желая опуститься еще глубже, заковывает свое тело в стальную броню, он как бы попадает в плен, лишая себя возможности двигаться. Пожалуй, уж лучше отказаться от плена внутри полой статуи и заменить ее сферической стальной «тюрьмой» — батисферой, стенки которой лучше противостоят глубинному давлению. Но, подвешенная на тонком стальном канате, в полной зависимости от буксирующего ее корабля, такая батисфера весьма ненадежный и даже опасный способ исследования морских глубин.

Значит, человеку надо оставить всякую мысль о проникновении в океанские пучины?

Один из первых океанографов, который еще до знаменитой истории с подводным телеграфным кабелем Сардиния — Тунис в 1860 году верил в существование жизни на больших глубинах, немецкий ученый Г. С. Валлиш, писал в своей известной книге «В глубинах Атлантики», вышедшей в свет в 1862 году: «Этот мир навсегда скрыт от глаз человека, если не от его ума».

Рискованная вещь — пророчества! Мы знаем сегодня, что доктор Валлиш жестоко ошибался, как ошибся в том же XIX веке великий философ Огюст Конт, указывавший на химический состав звезд как на пример абсолютно непознаваемого для человеческого разума явления. Между тем сегодня астрономы определяют этот состав с предельной точностью; что же касается астрофизиков, то они вообще склонны рассматривать звезды как филиалы своих лабораторий, где гораздо удобнее изучать явления, которые почему-либо не могут быть воспроизведены в земных условиях…

Но, может быть, прежде чем отказаться окончательно от мысли проникнуть в неисследованные бездны океана, мы обратимся за помощью к нашему старому другу — Жюлю Верну? Может, твой чудесный «Наутилус», вдохновенный пророк грядущей науки, даст нам ключ к этой вековой тайне?

В самом деле, почему океанографам ни разу не пришла в голову мысль использовать подводную лодку для исследования морских глубин? Почему все подводные корабли сооружались до сего времени только для военных целей?[23]

Вопрос стоит того, чтобы над ним задуматься. Но прежде всего вспомним один небольшой раздел физики.

Нет, на глубинную подлодку надеяться нечего

Обычно думают, что подводная лодка маневрирует под водой, регулируя количество воды или воздуха в своих балластных цистернах: увеличивает свой вес, когда ей нужно погрузиться на глубину, или облегчает его, когда ей необходимо подняться. Но это совершенно ошибочное представление.

Вода впускается в балластные цистерны лишь для того, чтобы лодка могла погрузиться под воду на несколько метров ниже поверхности, и, наоборот, выкачивается из этих цистерн, чтобы лодка имела возможность «вынырнуть» на поверхность, когда она уже находится совсем близко от нее. А для маневрирования между несколькими метрами глубины и морским дном подводники пользуются так называемыми рулями глубины, или горизонтальными рулями, этими стальными «плавниками» подводного корабля.

При погружении лодки балластные цистерны заполняются водой ровно настолько, чтобы подлодка находилась под водой в состоянии относительного равновесия, обязательно сохраняя какой-то минимум плавучести. Я подчеркиваю — относительного, — потому что равновесие это все время нарушается в ту или иную сторону.

И если в данный момент достигнуто полное равновесие, то уже минутой позже оно может быть нарушено, потому что плотность воды меняется в зависимости от температуры течений, а металлический корпус лодки, нагреваясь или охлаждаясь, меняет — пусть незаметно для глаз — свой объем. Кроме того, все время меняется и вес подлодки — ведь она непрерывно расходует горючее, провизию, воздух и воду.

Поэтому мы говорим, что подводная лодка находится под водой лишь в состоянии неустойчивого равновесия.

Схема действия рулей глубины на подводной лодке.

Если она способна двигаться в толще вод горизонтально, легко опускаться и сравнительно быстро подниматься, — словом, если она маневренна, то только потому, что она движется, то есть обладает известной скоростью. Управляя этой скоростью с помощью рулей глубины, выполняющих ту же роль, что и плоскости самолета, можно заставить подлодку опускаться и подниматься или плыть по горизонтали.

Таким образом, скорость так же необходима подводной лодке, как нужна она самолету.

Однако для аппарата, имеющего целью научное исследование подводных глубин, скорость скорее недостаток, чем положительное качество. Быстрое движение в толще воды при плохой или, во всяком случае, ограниченной видимости всегда чревато опасностью столкновения с каким-либо препятствием. Подводные лодки поэтому всегда держатся подальше от побережий, подводных скал, обрывов и ущелий, стараются не приближаться к неровному, каменистому дну. Но именно эти-то «закоулки» океана интересуют больше всего океанографов. Как же изучать их на судне, которое лишено возможности двигаться медленно?

Подводная лодка по самому принципу своего устройства неподходящий аппарат для исследования океанских глубин.

Но может ли она, по крайней мере, опускаться на большую глубину? Тоже нет! И вот почему.

Для того чтобы преодолевать сопротивление огромной массы воды, глубинная подводная лодка должна быть снабжена мощным мотором и — соответственно — большим запасом горючего. Следовательно, нам заранее известно, что объем ее должен быть увеличен. Вместе с тем при спуске на большую глубину придется значительно увеличивать и прочность стального корпуса лодки, то есть толщину его стенок. А это влечет за собой такое увеличение веса подлодки, при котором она рискует потерять свою плавучесть (мы уж не говорим о том, что место, где гребной винт подлодки выходит из корпуса наружу, может оказаться уязвимым для ее герметичности при колоссальном давлении на больших глубинах).

Как быть, если какое-нибудь тело, погруженное в воду, весит так много, что теряет свою плавучесть? По закону Архимеда, для обеспечения плавучести этого тела в воде нужно увеличить его объем, то есть вес вытесняемой им воды. Увеличение же объема подлодки влечет за собой новое увеличение веса металлического корпуса.

Итак, чем глубже вы хотите спуститься, тем толще должны быть стенки стального корпуса глубинной подлодки. Но чем толще эти стенки, тем больше вес подлодки. Для того чтобы облегчить ее вес, нужно увеличить объем корпуса. А увеличение этого объема означает новое увеличение веса подлодки.

Практический предел погружения для военных подлодок — 150–200 метров. Рекордная глубина, достигнутая некоторыми из них в последнее время, — 300–350 метров.

Концепция «Наутилуса», легко преодолевающего любые глубины, с научной точки зрения не выдерживает никакой критики. Решение проблемы должно было прийти совсем с другой стороны.

Юношеская мечта одного математика

Миллионы людей читают в детстве «Двадцать тысяч лье под водой» и «Пять недель на воздушном шаре». И в один прекрасный день, когда они уже стали взрослыми, способными сделать почти столько же, сколько герои этих романов, маленькое зернышко мечты, упавшее когда-то в их детское сознание, вдруг начинает расти, раскрывается, расцветает…

Одним из таких юношей был в конце прошлого столетия сын профессора Базельского университета Огюст Пикар, с ранних лет проявивший большие способности к механике и математике.

Огюст Пикар был студентом Политехнической школы в Цюрихе, знаменитого на весь мир учебного заведения, выпускавшего инженеров высокой квалификации. Еще на первом курсе ему попала в руки книга известного немецкого океанолога Карла Куна. Это был рассказ о только что закончившемся кругосветном плавании океанографического судна «Вальдивия». Как всякий человек, достойный этого звания, любознательный молодой студент был потрясен описанием глубинных тралов, извергающих на палубу корабля похожих на сверкающие драгоценности неведомых морских животных.

Это волшебное видение преследовало его всю жизнь.

Нам дважды пришлось слышать, как Огюст Пикар, чьи слова всегда так точны, скупы и холодны, вдруг начинал говорить вдохновенно, поэтично, страстно. Это случалось, когда он вспоминал о книге Карла Куна.

«Во время ночных тралений океанографы были поражены бесчисленными живыми огнями, потоком извергавшимися на палубу из глубинных сетей. То были настоящие фонари, отбрасывавшие во все стороны снопы ярких, разноцветных лучей. Но их мерцающие огни очень скоро переставали сиять, потому что все животные умирали».

Кто, представив себе подобную картину, не загорится желанием увидеть этих необычайных животных в их природной стихии, в глубинах моря?

Для большинства смертных такая мечта, как и многие другие, остается лишь мечтой. У очень немногих она превращается во вполне реальные замыслы и действия.

Огюст Пикар, конечно, мало думал о романтике подводных исследований. Но, поскольку нарисованная Куном волшебная картина ночного улова океанографов стояла перед его глазами, словно мираж, он немедленно проанализировал вопрос как теоретик и продумал — уже как инженер — некий «проект» для его реализации.

Рождение замечательной идеи

О том, что произошло в его уме и что должно было иметь такое большое значение для всего человечества, Пикар рассказывает сам в своей книге «В батискафе на дно морей», к которой мы еще не раз будем возвращаться:

«Для того чтобы наблюдать этих удивительных рыб в их природной, естественной обстановке, существует только один способ: спуститься самим в глубочайшие бездны океанов.

Должно быть, можно, говорил я себе, сконструировать герметическую кабину, способную выдерживать колоссальное глубинное давление, с иллюминаторами, которые дадут возможность ее пассажирам любоваться новым миром, открывающимся перед ними.

Эта кабина должна быть тяжелее воды, подобно тому как гондола аэростата тяжелее воздуха. Затем, для полной аналогии со свободным аэростатом, надо такую кабину подвесить под большим резервуаром, наполненным веществом более легким, чем вода, как оболочка аэростата наполнена газом более легким, чем окружающий его воздух.

Основной принцип батискафа родился на свет».

Когда профессор Пикар рассказал нам об этом — другими словами, конечно, — мы удивились:

— Но разве вы не подумали ни разу — как все те, кто до вас задавался целью спуститься в глубины морей, — об аппарате, подвешенном на тросе?

— Нет, я очень хорошо помню, что мысль моя была с самого начала направлена на создание свободно перемещающегося под водой аппарата. Теперь я понимаю, что это была несомненно новая, революционная идея. Но в ту минуту она показалась мне лишь совершенно естественной.

Все это было, однако, лишь блеснувшей в уме гениальной догадкой, и студент Цюрихской Политехнической школы не задержался долго на мысли о новом подводном аппарате. Да и мог ли он в то время заняться детальной разработкой своей идеи, реализация которой сорок с лишним лет спустя поставила перед ним столько сложнейших технических проблем? А ведь в наши дни техника ушла далеко вперед по сравнению с началом века.

Однако, утверждает Пикар, все время, пока студент становился инженером, а инженер — физиком, мысль об исследовании океанских глубин с помощью свободно перемещающегося аппарата не покидала его, несмотря на то что долгие годы ученый не мог даже подумать всерьез о возможности реализовать мечту своей юности.

Быть может, эта мечта, как множество других, — как, увы, почти все мечты! — так и осталась бы неосуществленной, если бы Огюст Пикар, став профессором прикладной физики сначала в Цюрихской Политехнической школе, а затем в Брюсселе, не занялся изучением космических лучей, обратив свой взор и мысли к небу, откуда приходят к нам из самых глубин Вселенной эти загадочные всепроникающие лучи.

Да, путь человечества в океанские бездны шел через высоты неба. Эта история кажется на первый взгляд парадоксальной, но она абсолютно достоверна. Это история одного из самых отважных искателей приключений нашего времени.

Путь в океанские бездны проходит через стратосферу

Огюст Пикар родился в 1884 году. Это значит, что пора юношеских мечтаний совпала у него с эпохой, когда проблема завоевания воздуха владела всеми умами.

Так как он был физиком и интересовался, в частности, колебаниями температуры газов в зависимости от степени их плотности, он, естественно, занялся также проблемой температуры газа внутри оболочки аэростатов. Он добился от Швейцарского аэроклуба разрешения совершить несколько экспериментальных полетов, чтобы сделать самые точные измерения.

Для этих измерений Пикару понадобились разные тонкие и сложные приборы, которые стоили очень дорого и были явно не по карману молодому начинающему физику. Как быть? Может, сконструировать их самому, своими руками? Пикар так и сделал, обнаружив при этом замечательный талант механика, который так пригодился ему впоследствии.

Внутри оболочки аэростата Пикар разместил двенадцать электрических термометров, передававших прямо в гондолу сведения о температуре с точностью до одной десятой градуса. Несколько раз он сам поднимался в воздух вместе с аэронавтом. Молодой физик быстро вошел во вкус этого чудесного спорта, который в гораздо большей степени, чем полет на аэроплане, дает человеку ощущение отрыва от земли. Он сдал экзамен на звание аэронавта; одна из грез его детства осуществилась…

«Увы! — говорит часто Пикар. — Этим спортом, таким благородным и увлекательным, теперь почти невозможно заниматься…»

Самолет убил аэростат. Как избежать столкновений между авиатором и аэронавтом? Давно прошли времена, когда небо было свободно для воздухоплавателей, уносимых воздушными течениями через материки, моря и океаны. Разрешения на полет в свободном аэростате даются теперь Службой воздушной безопасности только в самых исключительных случаях.

Однако именно авиации суждено было предоставить профессору Пикару случай подняться гораздо выше самолетов того времени (мы же предупреждали вас, что биография его необычайна!). Как хороший физик, Пикар понял гораздо раньше многих авиаконструкторов, что лучшее решение проблемы для авиации будущего — это летать очень высоко в стратосфере где разреженный воздух оказывает самолету меньше сопротивления, чем в нижних, плотных слоях атмосферы.

Но вся беда в том, что люди в этом разреженном воздухе задыхаются от недостатка кислорода. «Пустяки! — подумал Пикар. — Надо только сделать герметические кабины, внутри которых воздух будет находиться под нормальным давлением, подобно тому как стальной корпус подводной лодки предохраняет подводников от воды и ее давления». (Ага, вот мы уже приближаемся к интересующей нас проблеме!)

Это происходило в 1927 или 1928 году. Идея герметической кабины была тогда абсолютно новой. Неудивительно, что она сразу же натолкнулась на явное недоверие и вызвала лишь скептические усмешки у авиационных инженеров того времени.

Как раз в эти годы впервые были обнаружены таинственные космические лучи. Огюст Пикар, как физик-теоретик, имел свое собственное мнение о происхождении этих загадочных лучей. Он считал, что источником их является радиоактивность Солнца. А так как молодой физик был одновременно и аэронавтом, он имел полную возможность проверить свою гипотезу, отправившись изучать космические лучи очень высоко, в верхние слои воздушной оболочки Земли, туда, где земная атмосфера еще не поглощает целиком некоторые излучения.

В идеале надо было подняться на такую высоту, чтобы между наблюдателем и космическим пространством оставался лишь слой воздуха, в десять раз менее плотный, чем у поверхности Земли. Иными словами, нужно было достигнуть высоты 16 000 метров.

Между тем «потолок» рекордных полетов на аэростатах в те годы был неизмеримо ниже.

Чтобы подняться так высоко, требовалась совершенно новая техника. Но разве аэронавт не сочетался в лице Пикара с физиком, а физик — с механиком? Так Огюст Пикар стал для последующих поколений, как и для своих современников, первым «человеком из стратосферы».

Человек за облаками

Сущность изобретения заключалась в том, чтобы, во-первых, заменить классическую корзину из ивовых прутьев герметически закрытой металлической кабиной, имеющей форму шара, внутри которой находится обычный воздух под давлением в одну атмосферу. Во-вторых, при отправлении с земли не заполнять газом всю оболочку аэростата, чтобы оставалось место для расширения газа на большой высоте, когда давление на оболочку снаружи начнет ослабевать.

Но, как это имело место и впоследствии, при проектировке батискафа, гениальная изобретательность Пикара сильнее всего проявилась в деталях.

В частности, профессор Пикар рассказывает в своих выступлениях, как ему удалось решить проблему балласта.

В обычном аэростате воздухоплаватель, желая подняться выше, выбрасывает за борт груз в виде мешков с песком.

Но как выбросить балласт из герметически закрытой кабины стратостата? Одно воспоминание детства, как это ни странно, подсказало Пикару решение вопроса.

Однажды в зверинце юный Огюст с восхищением наблюдал, каким образом укротителю удается выйти из клетки льва так, чтобы зверь не мог выскочить вслед за ним. Рядом с большой клеткой помещалась другая, маленькая, между ними — двойная дверь… Не стоит вдаваться в подробности; и без них легко догадаться, как решил профессор Пикар аналогичный вопрос с песком, который надо было «выпустить» из кабины стратостата так, чтобы не выпустить вместе с ним заполняющий кабину воздух.

Вот каким образом Огюст Пикар на стратостате ФНРС-1 (названном так в честь Бельгийского национального фонда научных изысканий, субсидировавшего его постройку) 26 мая 1931 года поднялся на высоту около 16 000 метров, а 18 августа 1932 года достиг 16 940 метров над уровнем моря[24].

Стратостат Пикара ФНРС-1.

Идея герметической кабины, построенной по образцу водонепроницаемого корпуса подводной лодки, оправдала себя полностью. Можно без преувеличения сказать, что подводная лодка помогла профессору Пикару подняться в стратосферу.

И так же справедливо будет добавить, что именно на стратостате опустился он в недра океана.

Успех полета в стратосферу должен был логически привести профессора Пикара к попытке проникнуть в абиссальные глубины, в царство удивительных светящихся рыб, которые много лет назад поразили юношеское воображение студента Цюрихской Политехнической школы при чтении книги о кругосветном плавании «Вальдивии».

Возвращение к юношеской мечте

Мечте Пикара о проникновении в морские глубины, быть может, так и не суждено было бы осуществиться, если бы еще до начала второй мировой войны на большой американской технической выставке не очутились рядом два странных металлических шара — один стальной, другой алюминиевый: батисфера Уильяма Биба и гондола пикаровского стратостата. Эти два необычайных экспоната были «гвоздем» всей выставки. Ради такого случая Огюст Пикар приехал в Соединенные Штаты, где жил и работал его брат-близнец Жан, тоже физик.

Увидев рядом эти даже внешне столь похожие друг на друга аппараты, мог ли Пикар не вспомнить о своем юношеском проекте, не подумать о нем более конкретно? Если герметическую кабину будет поддерживать в толще океанских вод оболочка, наполненная веществом легче воды, подобно тому как гондолу аэростата поддерживает в воздухе оболочка, наполненная газом легче воздуха, разве не сумеет человек проникнуть с ее помощью в область вечной ночи, озаренную мерцающими огнями живых светил?

Огюст Пикар познакомился с Уильямом Бибом, долго расспрашивал его о погружениях в батисфере и лишний раз убедился в несостоятельности самой идеи подводного аппарата, подвешенного к борту корабля на стальном тросе, словно шарик на нитке.

Биб рассказывал, как сильно болтало и крутило батисферу при погружениях и подъемах, как зловеще хлопал по воде трос, раскачиваемый ветром, волнами и течениями. Нет, батисфера не тот аппарат для подводных исследований, которому принадлежит будущее!

В сущности говоря, батисфера была всего-навсего привязным аэростатом, только аэростатом «наизнанку» — более тяжелым, чем вода, вместо того чтобы быть более легким, чем воздух. Однако между этими двумя аппаратами имелась маленькая, но весьма существенная разница. Если канат, к которому привязан аэростат, оборвется, дело совсем не обязательно закончится катастрофой. Рано или поздно, даже если газовый клапан перестал повиноваться аэронавту, оболочка шара начнет опадать, и аэростат более или менее удачно опустится на землю. Но если лопнет трос, на котором подвешена батисфера тогда это трагедия, о которой даже подумать страшно, стальной шар вместе с заключенными в нем людьми упадет на дно океана и останется там на вечные времена.

Нет, здесь нужен аппарат более легкий, чем вода: он будет опускаться в глубины океана лишь с помощью груза, от которого пассажиры в случае необходимости могут всегда освободиться, чтобы вернуться на поверхность, подобно тому как пузырек воздуха поднимается с самого дна сквозь толщу воды.

Итак, во-первых, герметическая стальная кабина, способная выдержать чудовищное глубинное давление; во-вторых, груз, который будет тянуть ее вниз, на дно океана, как гондола тянет к земле аэростат; и, в-третьих, оболочка, или, вернее, поплавок, заполненный жидкостью более легкой, чем вода, который стремится поднять кабину на поверхность. Вот мы и построили (о, только в мыслях, конечно, или в лучшем случае на бумаге) новый аппарат для подводных исследований, который должен быть во всем подобен свободному аэростату.

Идея начинала приобретать конкретные очертания. Теперь надо было подумать о том, как воплотить ее.

Самая удивительная черта характера уникального экземпляра человека, каким является Огюст Пикар, — это его умение всегда претворять свои идеи в конкретные дела. Многие другие — быть может, даже большинство других — довольствуются тем, что всю свою жизнь составляют разные проекты.

Пикар с юношеских лет был одержим одной большой идеей: подняться в небо выше всех людей и спуститься в океанские бездны глубже тех, кто пытался сделать это до него. Необычайная, изумительная для человека судьба!

И все-таки самое замечательное в личности Огюста Пикара — не его необычайная биография. Замечательнее всего то, что эта удивительная судьба уготована человеку на редкость положительному, серьезному и спокойному, даже строгому, менее всего склонному предаваться разным фантазиям; не пылкому мечтателю, а предельно уравновешенному ученому.

Совершенно невероятно было бы предположить, что именно ему суждено реализовать две самые страстные, самые сокровенные поэтические грезы человечества: подняться в заоблачные выси и опуститься на дно морей и океанов.

Незадолго до начала второй мировой войны, испросив у ФНРС новую субсидию для «проекта бельгийских подводных изысканий», Пикар уже был целиком поглощен работой над своей «талассосферой» — так первоначально назывался новый подводный аппарат. Достаточно вспомнить, что «таласса» по-гречески значит «море», и вам станет ясен смысл этого названия.

Для начала надо было всесторонне изучить поведение некоторых материалов под высоким давлением, которому неизбежно подвергнется кабина на глубине нескольких тысяч метров; в частности, выбрать подходящий материал для иллюминаторов, а также найти наиболее совершенную форму будущей кабины, для чего пришлось сделать несколько макетов.

Разразившаяся в 1939 году война нанесла смертельный удар «талассосфере». Но батискаф родился сразу же после окончания военных действий, как только профессору Пикару удалось добиться от Бельгийского национального фонда научных изысканий новых субсидий на его постройку.

«Корабль глубин» — название, конечно, гораздо более подходящее для подводного аппарата, чем «талассосфера». Оно лучше подчеркивает, что аппарат этот — настоящий подводный корабль, который по воле своих пассажиров может свободно передвигаться в толще морских вод.

Герой научно-фантастического романа

Если приключенческие и научно-фантастические романы, главным образом романы, написанные для юношества, вызывают иной раз пренебрежительную гримасу у тонких знатоков и ценителей литературы, то только потому, что герои этих романов в большинстве своем натуры цельные, как бы сделанные «из одного куска». О таких героях обычно говорят, что они наделены «примитивной», упрощенной психологией или, по образному выражению критиков, «вырезаны из жести».

Даже герои романов самого Жюля Верна не могут избежать подобных упреков. Однако обвинять авторов упомянутых произведений в примитивизме их героев просто смешно, потому что писатели, работающие в этом жанре, сознательно не изображают в своих романах людей со сложными и противоречивыми характерами.

В реальной жизни люди, конечно, не только «честолюбивы» или, наоборот, «ленивы», просто «веселы» или просто «угрюмы». Один и тот же человек может быть одновременно и честолюбивым и ленивым; в его жизни могут быть и часы веселья и минуты грусти. Поэтому писатели, пишущие для взрослых, позволяют себе роскошь изображать глубокие противоречия в характерах своих героев, благодаря чему поступки этих героев часто ставят читателя в тупик.

Но в так называемых «романах действия», где авторы обычно не утруждают читателя психологическими тонкостями, мы неизменно находим то «господина-который-все-время-брюзжит», то «девушку-которая-держится-за-юбку-своей-матери», то «даму-которая-не-хочет-расстаться-со-своей-молодостью», то «актера-видел-ли-ты-меня? — который-говорит-только-о-своих-успехах» и т. п. В лучшем случае герой наделен не одной, а двумя такими чертами. Прибавьте к этому тик в левом глазу, два или три характерных оборота речи, постоянно употребляемых в разговоре, какую-нибудь запоминающуюся деталь внешнего облика, маленькую оригинальность в одежде — и вот перед вами то, что романисты называют «типом», или «образом», такого героя.

Попробуем и мы по этому рецепту вообразить себе героя, призванного сыграть главную роль в научно-фантастическом романе Жюля Верна: ученого, создающего новый аппарат для исследования подводных глубин.

Пусть внешность этого человека не будет похожей на внешность других людей; сделаем его очень длинным и худым, с высоким светлым лбом гения. Тщательно выпишем все характерные черты его лица; украсим голову изобретателя длинной волнистой шевелюрой, ниспадающей на шею, — шевелюрой, которую в наши дни встретишь не часто.

Теперь нужна яркая, запоминающаяся деталь. Очки — это, конечно, очень подходит для ученого, но, к сожалению, слишком банально. Надо добавить еще что-нибудь…

Ага! Вот что: этот ученый, который по нашему замыслу должен быть очень точным, методичным, даже немного маниакальным в своих поступках, — что, если у него будет не одна, а две пары очков? Да, две пары очков в одной оправе, что очень соответствовало бы его характеру. Потому что этот изобретательный человек захотел разрешить задачу, встающую перед всеми стареющими людьми, которым врачи прописывают две пары очков: одну для дали, а другую для чтения и работы, и которые теряют массу времени, то и дело меняя очки или разыскивая их по карманам и ящикам письменного стола, под бумагами, чертежами и книгами.

«Видите, как это удобно! — говорит он с гордостью. — Вторая пара стекол помещается над первой; они укреплены на шарнирах. Когда я хочу увидеть что-то вблизи, я одним пальцем опускаю их. Если же мне надо посмотреть вдаль, я так же легко поднимаю их на лоб».

Он чрезвычайно гордится также своей способностью делать все левой рукой так же хорошо, как и правой.

«Видите, как это удобно! — говорит он, рисуя на доске двумя руками сразу две симметричные половины изобретенного им аппарата. — Почему бы всем людям не попробовать делать так же?»

Ученый-который-думает-только-о-своих-изобретениях

Какими же чертами характера наделим мы нашего воображаемого героя? Разумеется, он будет «ученым-который-думает-только-о-своих-изобретениях-и-живет-среди-своих-математических-формул». Земля разверзнется у его ног, а он будет спокойно продолжать свои вычисления. Самые страшные опасности будут угрожать ему, а он останется невозмутимым, непоколебимо верящим в точность своих научных выводов. Когда с ним заговорят о чувствах, он ответит теоремами. Когда его спросят, не страшно ли ему погружаться в глубины океана, он ответит: «Нет! Ведь я все рассчитал, все предусмотрел…» Когда же положение станет катастрофическим, мы увидим его все таким же бесстрастным, со счетной линейкой в руках, ищущим выхода из создавшейся ситуации.

Все это превосходно! Но у нашего героя есть один весьма существенный недостаток: мы уже много раз встречались с ним на страницах других научно-фантастических романов. Он заставляет вспомнить, в частности, знаменитого профессора Козинуса, рассеянность которого также не знала границ.

И вот наш вымышленный герой уже стоит перед нами во весь рост как живой: суровый и непреклонный, одинаково строгий к себе и к другим, с лицом без улыбки, немного скованный в своих движениях, с большой головой и высоким лбом, словно отягощенным гениальной идеей, которую он непрерывно обдумывает во всех мельчайших деталях, вопреки и наперекор окружающему, глухой ко всему, что не имеет отношения к его замыслу, абсолютно уверенный в приборах и аппаратах, которые он придумал и сконструировал, нечувствительный ко всевозможным мелочам повседневной жизни…

Когда собеседник спросит его: «Могу ли я курить здесь, не помешает ли это вам?» — он ответит: «Мне нет. Но вам — да!»

И так убедительно и наглядно объяснит весь вред, приносимый табаком, что собеседнику не останется ничего другого, как спрятать в карман пачку сигарет.

Когда некий любознательный журналист спросит его после одного из погружений в батискафе: «Что вы видели там, внизу?» — он ответит: «Я? Я смотрел на показания моих приборов и следил за моими аппаратами».

Так вот, этот герой научно-фантастического романа, образ которого мы только что создали в нашем воображении, — это профессор Пикар собственной персоной. В точности он.

Только настоящий, живой профессор Пикар обладает сверх того некоторыми чертами характера, никак не соответствующими облику жюльверновского героя, чей портрет, «вырезанный из жести», мы с вами сейчас нарисовали. Для тех, кто мало знает его, профессор Пикар, несомненно, кажется человеком, сделанным «из одного куска». На самом же деле он, как и все смертные, обнаруживает в своем характере множество противоречий — тех противоречий, которые, будучи изображены в романе, заставили бы вас воскликнуть: «Я больше ничего не понимаю!», но, встреченные в реальной жизни, лишний раз убеждают, что перед вами живой человек, из мяса и костей, крови и нервов.

Ну разве не противоречие, что этот человек — строгий из строгих — наделен подлинным чувством юмора? Разве не противоречие, что он обнаруживает иногда уголок живой поэзии, спрятанный в самой глубине его сурового сердца?

Юмор и поэзия

У Огюста Пикара есть брат-близнец Жан; оба брата похожи друг на друга до галлюцинации. И, пользуясь этим фантастическим сходством, они никогда не упускают случая сыграть со своими ближними веселую шутку. В Швейцарии рассказывают уморительную историю о том, как оба брата ходили по очереди бриться и подстригать волосы к одному парикмахеру, причем тот, который приходил вторым, упрекал перепуганного брадобрея в недобросовестной работе, благодаря которой его клиенты уже через два дня вынуждены снова стричь волосы и брить бороду.

Когда встал вопрос о постройке герметической кабины для стратостата, «люди техники», «мастера», «специалисты» в один голос закричали: «Герметическая кабина? Это невозможно!» И в силу той непреодолимой причины, которая называется инерцией или, проще говоря, косностью, отказались ее строить.

Тогда, переменив тактику, Огюст Пикар попросил, чтобы ему сделали сферический резервуар таких-то размеров из таких-то материалов. И ему немедленно сделали сферический резервуар таких-то размеров из таких-то материалов. Профессор Пикар всегда рассказывает об этом случае с большим юмором, попутно всячески высмеивая «практиков», которые не хотят верить в возможности «теоретиков».

А вот еще один случай. Когда все необходимые разрешения на полет стратостата были уже испрошены, административные органы вдруг подняли страшный крик, узнав, что на стратостате в качестве балласта будет использована свинцовая дробь. Подумать только! Крошечные свинцовые пульки сыплются с высоты 16 000 метров на головы людей, сидящих в бистро, или на коров, мирно щиплющих траву на пастбище! Однако невозможно было загрузить гондолу стратостата классическими мешками с песком: они заняли бы слишком много места. Требовался другой, более компактный балласт. Что же делает Пикар? Подчиняясь требованию властей, настаивающих на классическом песке, он заявляет, что загрузит гондолу «свинцовым песком».

И об этом случае Огюст Пикар рассказывает с неподражаемым мастерством подлинного юмориста.

Быть может, и вся внешняя суровость его — не более как юмористическая поза? Возможно… Не следует забывать, что мы имеем дело с живым человеком.

Когда же вы узнаете профессора Пикара ближе, вы с изумлением обнаружите, что этот ученый, у которого алгебра и геометрия, казалось бы, вошли в плоть и кровь, отнюдь не остается бесчувственным к поэзии.

В протестантских общинах издавна существует обычай, что в дни рождественских праздников один из членов общины должен написать и прочитать детям святочный рассказ или сказку, приличествующую случаю. В Брюсселе, в приходе, где живет Пикар, эта поэтическая роль по праву доверена «дяде Огюсту». И знаменитый ученый всегда охотно выполняет порученную ему роль, разговаривая с детьми, столь чуткими к поэзии, на языке им близком и понятном.

А его страстная юношеская мечта увидеть своими глазами обитель вечного мрака и разноцветные созвездия, которые зажигает в ней жизнь! Разве не свидетельствует она о душе, наделенной высоким поэтическим воображением? Какой же силой должна была обладать эта полудетская мечта, чтобы, в отличие от стольких других беспочвенных мечтаний, обрести плоть и кровь, претвориться в жизнь! Только вместо поэмы, полотна или симфонии творческий замысел на этот раз воплотился в цифры и формулы, стекло и металл — вот и вся разница! И если поэт — это человек, мечты которого столь могущественны, что они могут наложить отпечаток на всю его судьбу; то каким большим поэтом следует считать того, кто последовал за своей мечтой сначала в стратосферу, а затем в глубочайшие океанские бездны, гораздо дальше, чем кто-либо из смертных, живших до него?

Но почему же тогда этот человек лишь едва взглянул на жизнь в глубинах моря и не нашел ни одного слова, чтобы выразить чувства, которые он испытал при этом? Да потому, что характер его, как мы уже говорили, противоречив: он хочет все подчинить разуму, цифрам, выкладкам, измерительным приборам; он хочет сосредоточить все свои силы и чувства на успехе предпринятого эксперимента. Его глубоководные погружения были прежде всего научными экспериментами, научными опытами, и он считал, что должен внимательно следить за их течением, не отвлекаясь ничем.

Жизнь продолжает роман

Роман профессора Пикара, конечно, сильно отличается от романа, героем которого является капитан Немо; реальная жизнь не повторяет целиком творческой фантазии писателя. Строгий и рассеянный профессор мало похож на таинственного и загадочного командира «Наутилуса». Но обоих людей роднит единое страстное желание: проникнуть в тайны морских глубин. А поскольку это желание есть у всех нас — и у того, кто пишет эту книгу, и у тех, кто читает ее, — оно роднит с ними и нас.

Несомненно одно: ученый, который изобрел первый настоящий корабль глубин, — типичный персонаж романа Жюля Верна.

И этот ученый, кстати сказать, совсем не выражает неудовольствия, когда ему говорят о подобном сходстве. Более того: он охотно допускает параллели между собой и капитаном Немо.

Рассказывая в своей книге о первом пробном погружении батискафа у островов Зеленого Мыса 28 октября 1948 года, когда его сопровождал профессор Моно, Пикар вспоминает торжественный момент первого контакта «корабля глубин» с его стихией:

«Мы постепенно уходим в глубину. Ни один звук снаружи не доходит до нас. Я гляжу на медленно густеющую синеву за окном кабины и думаю о знаменитом „Наутилусе“, о его капитане и профессоре Аронаксе. Я снова вижу, как, стоя перед зеркальными окнами салона подводного корабля, Немо и Аронакс любуются фантастическим подводным пейзажем. Вдруг среди хороводов рыб появляется фигура ныряльщика, Николая-Рыбы. Эта картина живет в моей памяти более полувека: расположившись у окна, в полумраке, Аронакс и Немо следят за движениями плывущего под водой Николая, освещенного отблесками дневного света, пронизывающего толщу морской воды.

Сегодня капитан Немо — это я. Аронакс в 1948 году носит имя Моно. Но ныряльщик, плывущий перед нашим иллюминатором, совсем не похож на легендарного Николая-Рыбу. Глаза его защищены водонепроницаемыми очками, губы сжимают мундштук дыхательной трубки, ноги обуты в резиновые ласты. На нем автономное снаряжение Кусто».

Вы обратили внимание? «Сегодня капитан Немо — это я».

Глава восьмая СЦЕНАРИЙ ДЛЯ ФИЛЬМА 2000 ГОДА

К морям глубиной 4000 метров!

В январе 1947 года Жак-Ив Кусто, создатель знаменитого автономного скафандра и энтузиаст подводных погружений с аквалангом, приехал в Шербур, чтобы принять в свое ведение небольшое судно, ранее принадлежавшее Германии. Это судно, названное им «Эли Монье», передано военно-морским министерством Франции в распоряжение прославленной ГЕРС — Группы подводных исследований и изысканий, организатором и руководителем которой был Кусто.

Однако, прежде чем вести «Эли Монье» в Тулон, центр французских подводных изысканий, нужно осуществить ряд работ по его переоборудованию. Однажды утром, когда Кусто был занят составлением перечня необходимых переделок, к нему явился посетитель. Он оказался профессором Максом Козеном, бельгийским физиком, имя которого стало широко известно с тех пор, как Козену посчастливилось сопровождать Огюста Пикара во время второго полета в стратосферу. Теперь он снова работал с Пикаром, на этот раз над постройкой нового подводного аппарата — батискафа.

Вот цель его посещения: не согласится ли капитан Кусто, чьи замечательные фильмы, снятые под водой, произвели большое впечатление на профессора Пикара, взять на себя киносъемки подводных погружений, которые будет осуществлять Пикар в батискафе?

Легко представить себе, что такой энтузиаст-ныряльщик, как Кусто, с радостью принял приглашение Макса Козена. Ныряльщики ГЕРС уже неоднократно обсуждали смелый проект Пикара; опуститься на глубину 4000 метров! И вот теперь Кусто представляется случай принять участие в этом удивительном эксперименте. Нужно было только заручиться согласием военно-морского министерства, на службе у которого состоял Кусто.

Французское военно-морское министерство сделало даже больше, чем надеялся Кусто. Оно командировало в помощь бельгийской экспедиции, работа которой должна была развернуться у берегов Западной Африки, на широте Дакара, то самое вспомогательное судно «Эли Монье», приемкой которого Кусто занимался в январе 1947 года, а с ним — группу опытных ныряльщиков ГЕРС.

Постройка батискафа должна завершиться в течение лета 1948 года. Профессор Пикар получает в свое распоряжение грузовое судно «Скалдис», строительство которого заканчивается на Антверпенской верфи. Но ему явно не везет, этому «Скалдису». Во время испытательного плавания механизм управления рулем выходит из строя, и «Скалдис», потеряв управляемость, налетает на подводную скалу. Когда же он кое-как выбирается из опасного положения, неполадки с двигателем заставляют его застопорить машину в открытом море. Затем следуют еще две аварии, и, когда злополучный «Скалдис» возвращается наконец в Антверпенский порт, водолазы обнаруживают, что на его гребном винте остались только две лопасти.

Печальнее всего то, что неудачи «Скалдиса» словно приносят несчастье и самому батискафу, который «Скалдис» должен доставить в Дакар, к месту испытаний.

Пока все эти непредвиденные происшествия задерживают отплытие экспедиции из Бельгии, «Эли Монье», прибывший в Дакар на место встречи со «Скалдисом» раньше срока, использует свой вынужденный досуг, отыскивая близ островов Зеленого Мыса глубины в 4000 метров, удобные для погружений нового подводного аппарата.

Наконец 15 сентября 1948 года «Скалдис» покидает Антверпенский порт. По пути он заходит в Дюнкерк, чтобы принять на борт группу французских ученых, приглашенных Пикаром для участия в экспедиции.

В специально оборудованном трюме «Скалдиса» подвешен к потолку странный предмет, укрепленный целой системой растянутых во все стороны чалок: Его Величество Батискаф.

Французский зоолог Теодор Моно, присоединившийся к бельгийской экспедиции в Дюнкерке, вспоминал потом об изумлении, которое охватило его, когда он впервые спустился в трюм «Скалдиса»:

«Перед моими глазами возвышалась огромная оранжевая спина притаившегося в полумраке неведомого и непостижимого предмета. Немного выпуклая, увенчанная множеством каких-то отростков, веретенообразная в перспективе, она продолжалась книзу вертикальными белыми стенками, у основания которых видны были винты — по одному с каждой стороны. А на дне трюма смутно белел подвешенный к нижней части огромного двухцветного „поплавка“ металлический полый шар, и внутри него, в резком электрическом свете, — работающий человек. Это Макс Козен, методично и терпеливо проверяющий работу какого-нибудь очередного электрического контакта».

Да, многое еще надо проверить и закончить, многие вспомогательные приборы смонтировать и установить на новом подводном аппарате. Несмотря на длительную задержку из-за неполадок со «Скалдисом», постройка батискафа так и не была завершена во всех деталях к тому моменту, когда его пришлось погрузить на корабль.

Десять дней морского пути до Дакара будут использованы для лихорадочной, напряженной работы по завершению множества недоделанных мелочей.

На заре 1 октября взлетают ракеты над морем, взрываются мощные петарды.

Это «Эли Монье», выйдя из Дакарского порта, спешит навстречу «Скалдису». Яркий луч прожектора освещает белый с синим крестом бельгийский флаг.

Нервное ожидание в Дакаре

Конференции, официальные приемы, посещения широкой публикой «Скалдиса» и осмотр таинственного чудовища, дремлющего во мраке трюма, а для всех членов бельгийской экспедиции лихорадочная, напряженная работа по окончательной доделке батискафа — такова программа первых дней после прибытия «Скалдиса» в Дакар.

Но, в то время как газеты всего мира уже расписывают на разные лады предполагаемые чудеса подводного мира, дела экспедиции мало-помалу принимают плохой оборот. Множество мелочей недоделано; различные приборы, уже смонтированные на батискафе, выходят из строя один за другим. Ученые, которых пригласили явно раньше времени, нервничают от бездействия. Моряки не скрывают уже своих опасений: этот громоздкий аппарат, возможно, будет прекрасно вести себя под водой, но, находясь на поверхности, не в состоянии выдержать даже небольшого волнения.

И самое главное: «Скалдис» арендован всего на один месяц! Где же найти время, чтобы завершить все недоделанное, отработать сложнейший маневр спуска батискафа на воду, провести ряд пробных погружений на небольших глубинах, выйти в океанский простор, осуществить одно или два глубоководных погружения и уже тогда приступить к планомерным океанографическим изысканиям? Нет, времени на все это совершенно не остается! Но, если намеченные заранее подготовительные работы провести не удастся, не окажутся ли, в таком случае, рискованными погружения на большую глубину?

В довершение всех бед стоит ужасающая жара. Особенно нестерпима она внутри трюма. Макс Козен, переутомившись, заболевает. И, что еще хуже, между ним и профессором Пикаром начинаются разногласия (Пикар впоследствии писал: «Я начинаю ощущать все неудобства, порожденные двойным руководством»). Репортеры заметно разочарованы. Ученые томятся от скуки. Техники нервничают из-за трубопроводов, которые то и дело протекают, из-за электропроводов, которые недостаточно надежно изолированы. Моряки после двух пробных спусков батискафа на воду в пределах Дакарского порта не проявляют никакой уверенности. Как удастся «Скалдису» справиться с этим сложным маневром в открытом море да еще, возможно, при неблагоприятной погоде?

В такой спешке, когда приходится думать лишь о том, чтобы основные приборы на батискафе были хорошо отрегулированы и работали бесперебойно, Кусто и его помощники вынуждены отказаться от установки на внешней оболочке батискафа ряда остроумных приборов и механизмов, сконструированных ими в Тулоне для исследования океанского дна и охоты на крупных морских животных (если таковые окажутся в непосредственной близости от батискафа). Среди них — специальные глубинные пушки, приводимые в действие давлением воды на больших глубинах, которые с силой выбрасывают гарпун на далекое расстояние. Если же добыча окажется слишком крупной, будь то кит, акула, гигантский кальмар или — почему бы нет? — сам морской змей, пушке придан особый механизм, который поражает животное мощным электрическим разрядом, а затем вводит в рану большую дозу стрихнина.

Но сейчас никто и не помышляет о подобной фантастической охоте. Все мечты и желания членов экспедиции сводятся лишь к тому, чтобы провода, несущие ток бортовым прожекторам, были хорошо изолированы.

Маленькая катастрофа

Наконец 19 октября «Скалдис» и «Эли Монье» выходят из Дакарского порта и направляются к островам Зеленого Мыса. Но уже ни один из участников экспедиции, разве что сам профессор Пикар, не уверен в успехе предстоящих испытаний. И дело здесь вовсе не в идее, не в конструкции батискафа — она ни у кого сомнений не вызывает! — дело в том, что за недостатком времени так и не завершено множество мелочей, не отработано и не проверено действие некоторых деталей сложнейшего механизма нового подводного аппарата.

В нормальных условиях на окончание всех этих работ и предварительные испытания потребовались бы еще месяцы спокойной работы. Но как можно оставаться спокойным, когда срок аренды «Скалдиса» истекает 1 ноября, когда весь мир пристально следит за вашими действиями, когда журналисты ехидно посмеиваются, а среди участников экспедиции нет согласия!

Однако события зашли уже слишком далеко, и отступление невозможно. Надо провести хотя бы одно глубоководное погружение, иначе батискаф рискует погибнуть… под градом насмешек всего мира и наука навсегда лишится чудесного аппарата для подводных исследований, потому что после подобного провала ни одна уважающая себя организация не согласится финансировать столь явно дискредитированное предприятие.

Утром 21 октября на горизонте возникает остров Боа-Виста, бесплодный, иссушенный палящим солнцем клочок суши, где метисы — потомки португальцев и негров — живут в вечной нищете. У берегов этого острова командой «Эли Монье» найдены глубины от 20 до 30 метров, удобные для пробных погружений, во время которых ныряльщики капитана Кусто смогут сопровождать батискаф до самого дна, наблюдать за ним и в случае необходимости прийти к нему на помощь.

До самой последней минуты в глубине трюма не прекращается лихорадочная работа. В статье, опубликованной брюссельской газетой «Суар» несколько недель спустя, профессор Пикар сам признает: «Во время нашего пребывания в Дакаре, особенно при пробных спусках батискафа на воду, выявилась необходимость целого ряда доделок и переделок, которые нужно было во чтобы то ни стало осуществить до начала погружений».

Но вот наступает 24 число — день первых испытаний. Макс Козен, как главный специалист по механике, хочет остаться на борту «Скалдиса», чтобы лично руководить сложнейшей операцией спуска батискафа на воду. Одно место в кабине, таким образом, свободно. Кто разделит с профессором Пикаром честь и риск первым спуститься под воду в новом аппарате? Желающие пишут свои имена на клочках бумаги и складывают их в чью-то шляпу. Счастливый жребий достается французскому зоологу, профессору Моно. Остальные утешают себя мыслью, что, когда наступит их черед, они смогут опуститься гораздо глубже 20 метров.

Все готово к началу испытаний. Между членами экспедиции царит наконец полное согласие. Настроение приподнятое. Команда «Скалдиса» пригласила экипаж «Эли Монье» на торжественный завтрак. Но не успели гости приступить к десерту, как оглушительный грохот заставил всех вскочить на ноги.

Что произошло? Одна из аккумуляторных батарей, расположенных под «брюхом» батискафа, внезапно оторвалась и упала на дно трюма. Но отчего же? По какой причине? Это целая история.

Дело в том, что тяжелые и громоздкие аккумуляторные батареи помещены конструкторами батискафа вне тесной сферической кабины, чтобы не загромождать и без того минимальное жизненное пространство, отведенное пассажирам; в случае же надобности они могут быть использованы как аварийный балласт.

Батискаф в целом должен быть легче воды, чтобы кабина могла автоматически подняться, на поверхность, если дела почему-либо обернутся плохо. Для этого батискаф берет с собой большой запас балласта в виде железной дроби; достаточно выпустить ее из резервуаров, чтобы обеспечить нормальный подъем. Однако, кроме этого, надо было предусмотреть другие возможности быстрого и ощутимого облегчения веса «корабля глубин».

Вот почему аккумуляторные батареи расположены так, что батискаф может в любую минуту сбросить их в воду, освободиться от их груза. Разумеется, упав на дно океана, они будут потеряны навсегда, но жизнь и безопасность пассажиров подводного корабля безусловно стоят такой жертвы.

Предусмотрен даже механизм, автоматически сбрасывающий аккумуляторные батареи. Предположим, что оба пассажира, находящиеся в кабине батискафа, потеряли сознание, задохнулись или утонули. Тогда по истечении определенного, заранее установленного срока механизм этот, приводимый в действие обыкновенным будильником, сбрасывает аккумуляторные батареи в воду и батискаф всплывает.

И вот что случилось. Утром 24 октября профессор Пикар демонстрировал Теодору Моно, который должен был сопровождать его при первом погружении, действие различных приборов и механизмов, установленных в кабине батискафа. Увидев среди приборов будильник со стрелками, поставленными на 12 часов, который почему-то не тикал, наш рассеянный ученый, как истый гражданин страны часов — Швейцарии, машинально завел этот будильник и ушел, не подозревая, что кто-то до него уже подключил будильник к механизму, сбрасывающему аккумуляторные батареи. И ровно в полдень, когда настало время, будильник исправно сделал свое дело, сбросив вниз одну из укрепленных под батискафом батарей.

Шестьсот килограммов железа с адским грохотом рухнули на дно трюма, проломив деревянный настил. Хорошо еще, что груз этот в довершение всех зол не пробил насквозь корпус «Скалдиса». А еще лучше — что никто из участников экспедиции не находился в этот момент на дне трюма, под батискафом.

Такую невероятную историю ни один автор приключенческих романов не сумел бы придумать. А если б и придумал, читатели в один голос обвинили бы его в намеренной подтасовке фактов. Не может быть, сказали бы они, чтобы злой рок с таким упорством преследовал какое-нибудь начинание.

И еще один день, таким образом, был потерян.

Подводный дирижабль

Но вот наконец на следующий день, в 14 часов 45 минут, последние приготовления — последние из самых последних! — закончены. Профессор Пикар спускается — нет, пока еще не на дно океана, события не развиваются столь стремительно! — спускается на дно трюма, чтобы занять свое место в кабине батискафа. После этого грузовая стрела «Скалдиса» должна поднять батискаф вместе с его пассажирами, извлечь из трюма и спустить на воду.

А где же профессор Моно?.. Никто не видел его, все его ищут. Неужели еще одна катастрофа в последний-последний-последний час?

Но что за глухие удары доносятся из глубины трюма?

Почему один из ящиков вдруг сдвинулся с места? Смотрите, смотрите, он движется вперед маленькими скачками! Наконец ящик открывается, и неисправимый шутник Моно вылезает оттуда. Боже, на кого он похож! Он обрил голову наголо, и череп его напоминает большое яйцо. Если профессор Пикар — образец абсолютной серьезности, то профессор Моно — полная его противоположность. Вместе они великолепно дополняют друг друга.

Стальная дверь, закрывающая входной люк кабины, очень массивна и тяжела. Ее захлопывают с помощью «тарана», приводимого в действие системой талей. Затем люк завинчивают огромными болтами. Теперь оба профессора — узники стальной сферы.

Еще одна небольшая, но досадная авария: телефон, соединяющий кабину с внешним миром, внезапно перестает работать…

Сообщение с добровольными узниками поддерживается теперь посредством записок, которые пишут на листках бумаги, а затем прикладывают к иллюминатору с той и с другой стороны.

В 15 часов 34 минуты грузовая стрела «Скалдиса» осторожно извлекает новое морское чудище из глубины трюма.

Воспользуемся теми минутами, пока оно висит в воздухе перед нашими глазами, и рассмотрим его хорошенько.

Огромная, продолговатой формы оболочка из листового железа окрашена сверху в ярко-оранжевый цвет (чтобы ее легко можно было заметить на синей поверхности океана, когда батискаф всплывет). Боковые стенки ее белого цвета (чтобы их быстрее могли обнаружить под водой ныряльщики). А под оболочкой — белый стальной шар диаметром 2 метра 18 сантиметров: 2 метра — ширина кабины изнутри, а 18 сантиметров — толщина обеих стальных стенок, по 9 сантиметров на каждую. Такие стенки могут выдержать давление гораздо более сильное, чем то, которое существует в самых глубоких местах Мирового океана.

Таинственные буквы «ФНРС-2» на белой стенке оболочки — это название батискафа. Так же, как и стратостат Пикара, он получил свое имя в честь Бельгийского национального фонда научных изысканий. Оно как нельзя лучше доказывает, что для Огюста Пикара спуск в океанские бездны — лишь продолжение пути к заоблачным высотам.

ФНРС-2.

Сходство со стратостатом заметно явственно. Герметическая стальная кабина — это гондола стратостата; огромный металлический резервуар, заполняемый бензином, — его оболочка. Бензин легче воды, подобно тому как водород, наполняющий оболочку стратостата, легче воздуха. Таким образом, батискаф в целом обладает абсолютной плавучестью и никак не мог бы «утонуть», если бы его не загружали балластом.

Достаточно выпустить немного бензина из резервуаров — и тяга батискафа к поверхности уменьшится, а спуск ускорится. А если выпустить немного железной дроби, вес батискафа уменьшится и спуск замедлится; еще немного — и батискаф начнет подниматься. Если же сбросить сразу большое количество балласта, батискаф стремительно поднимется на поверхность. Значит, пассажиры батискафа («батискафщики», как называет их все тот же неистощимый на выдумки Теодор Моно) могут свободно перемещаться и маневрировать в толще морских вод.

А способен ли «корабль глубин» двигаться под водой по горизонтали, над самым морским дном? Это совершенно необходимо, поскольку батискаф в конечном итоге предназначен для научных исследований и изысканий. Большая скорость ему для этого не нужна; напротив, у самого дна гораздо безопаснее двигаться как можно медленнее. Поэтому подводный дирижабль (а батискаф — это в полном смысле слова дирижабль, то есть управляемый аппарат: от французского слова «diriger» — «управлять») снабжен лишь маленькими гребными винтами и еще более миниатюрными моторчиками. Они помещаются под резервуаром с бензином (назовем его наконец настоящим именем: «поплавок») — спереди и сзади.

Стальная кабина кажется очень прочной. Но огромный поплавок, который пока еще не заполнен бензином, совсем не выглядит таким. Оболочка его сделана из листового железа толщиной всего один миллиметр.

Эта видимая непрочность, равно как и отсутствие привычной «гидродинамической» формы, сильно смущает моряков, которые склонны рассматривать поплавок с точки зрения требований, обычно предъявляемых надводному судну.

Но для профессора Пикара поплавок — только часть подводного аппарата, спроектированного и сконструированного для передвижения в толще вод.

В отличие от воздуха, заполняющего балластные цистерны подводной лодки, бензин, находящийся в поплавке, ничем не защищен от наружного давления. В нижней части поплавка имеются даже отверстия, через которые вода может свободно проникать внутрь резервуара.

Следовательно, никакой необходимости в прочной оболочке нет.

Однако моряки не так уж неправы в своих опасениях. Даже если поплавок батискафа пробудет на поверхности моря лишь несколько минут, волнам достаточно ударить его раза два-три о борт «Скалдиса», чтобы причинить серьезные повреждения. Между тем заполнение поплавка бензином и погрузка балласта могут продлиться несколько часов.

Профессор Пикар, конечно, не возражал бы против более прочной оболочки для поплавка, но, как он сам писал впоследствии, ему пришлось отказаться от этого «по соображениям экономии». Более прочная конструкция поплавка потребовала бы большего количества бензина, чтобы выдержать увеличение общего веса батискафа; следовательно, нужно было значительно увеличивать объем поплавка и весь аппарат в целом получился бы еще более громоздким, а главное, стоил бы намного дороже.

Сорок лет я ждал этой минуты

Но послушаем рассказ самих узников стальной кабины. Вот записи Теодора Моно:

«15 часов 34 минуты. Мы сдвинулись с места; батискаф начинает подниматься. 15 часов 45 минут: батискаф на уровне нижней палубы. 15 часов 53 минуты: переваливаем через борт „Скалдиса“. 15 часов 58 минут: касаемся воды, синей, сверкающей, пронизанной тысячами серебристых пузырьков. Пикар говорит мне: „Сорок лет я ждал этой минуты. Но она совсем не так прекрасна, как я надеялся…“».

Что же касается самого Огюста Пикара, то он в своей книге не дает воли чувствам, о которых говорил Теодору Моно в кабине батискафа. Рассказ его сугубо деловит и «техничен»:

«Борт „Скалдиса“ поднимается вверх перед нашими глазами. Поверхность моря уже совсем близко, кабина погружается под воду. Как только иллюминатор скрывается под водой, синий свет заливает кабину. Но что же происходит? Иллюминатор то погружается под воду, то вновь оказывается над поверхностью. Это результат бортовой качки, которая равномерно поднимает и опускает „Скалдис“. Мы полны нетерпения: скорее бы погрузиться! Но стоит ли нервничать понапрасну?

Мы ждем. Почему такая длительная задержка? Мы не знаем ничего: телефон упорствует в своем молчании. Наконец до нас доносится шум мотора, приводящего в действие лебедку. Мы входим в воду. Один метр, два метра…»

Но если кабина погрузилась под воду, то поплавок, пока еще пустой, все еще находится на поверхности. Теперь надо заполнять его бензином.

При проектировании батискафа было предложено три способа проведения этой сложной операции: либо заполнять поплавок на борту «Скалдиса», — но тогда вес батискафа увеличится на целых двадцать тонн и грузовая стрела не в силах будет вытащить его из трюма; либо заполнять поплавок в порту, а затем буксировать батискаф по воде в открытое море, — но в таком случае оболочка поплавка должна быть очень прочной, чтобы выдержать плавание по океанским волнам, а весь батискаф — иметь гораздо больший объем и стоить намного дороже; либо в течение нескольких часов заполнять поплавок в открытом море, непосредственно перед погружением.

Последний способ, как наиболее целесообразный и экономичный, был принят.

Но неудачи продолжают преследовать экспедицию; насос, перекачивающий бензин в поплавок, недостаточно мощен; кроме того, он несколько раз выходит из строя. Это отнимает массу времени. А оба узника по-прежнему томятся в неизвестности внутри кабины! Ныряльщики отправляются взглянуть на них сквозь стекло иллюминатора и, возвратившись, сообщают: «Все в порядке! Они играют в шахматы».

Наконец поплавок заполнен бензином. Солнце садится. Погружение будет происходить ночью. Его придется сделать более коротким. Сообщение с пассажирами кабины снова налаживается. Записки «с воли» пишутся теперь на фанерных дощечках, которые ныряльщики прикладывают затем под водой к иллюминатору.

Погружение на 25 000… миллиметров

Теперь надо отбуксировать диковинный аппарат метров на пятьдесят в сторону от «Скалдиса». Команде, которой поручена эта операция, приходится выдержать жестокую борьбу с ветром, течением и волнами, а главное — с самим поплавком, который все время норовит повернуться и стать боком.

Затем наступает момент, когда нужно загружать ФНРС-2 балластом, чтобы он мог наконец опуститься в таинственные глубины океана, которые ему предстоит покорить. Увы! Вид у покорителя не слишком веселый. Ныряльщики взбираются на его оранжевый купол. Со «Скалдиса» им с большим трудом передают тяжелые мешки железной дроби, которую они должны пересыпать в широкие воронки резервуаров. Очень неудобная операция! Железная дробь то и дело забивает горло воронки. А узники стальной сферы в тоске записывают: «Неужели о нас совсем забыли?»

«Лучше, пока не поздно, отказаться от этой затеи. Нам никогда не удастся загрузить батискаф полутора тысячами килограммов балласта!» — пишет на фанерной дощечке командир ГЕРС Филипп Тайе и прикладывает дощечку к иллюминатору кабины. «Продолжайте, пока Козен будет размышлять!» — отвечает на клочке бумаги Огюст Пикар.

Засыпка балласта длится целых два часа. Наконец оранжево-белое чудище, отяжелев, решает погрузиться в морскую пучину. Последний ныряльщик поспешно покидает его «спину». И тотчас же, словно освободившись от непомерной тяжести, оно весело выскакивает обратно на поверхность. Все хохочут. В ненасытную железную глотку немедленно всыпают дополнительный мешок дроби, и чудище снова скрывается под волнами, на этот раз окончательно.

«Окончательно» — сказано, конечно, лишь для красного словца. Двадцатипятиметровая глубина достигнута уже через две минуты.

Вот запись профессора Пикара:

«Судовые прожекторы „Скалдиса“ освещают обширное пространство. Дно моря плоское. Если бы мы предполагали увидеть анемоны, кораллы или раковины жемчужниц, мы были бы жестоко разочарованы. Океан вокруг нас пуст. Всюду, куда хватает глаз, только серый придонный ил, слегка колеблемый подводным течением».

В 22 часа 15 минут начинается подъем. В 22 часа 20 минут батискаф всплывает. Но узникам стальной сферы надо набраться терпения и ждать еще долгие часы в своей тесной темнице, пока ныряльщики вместе со всей командой «Скалдиса» выкачают из поплавка двадцать тонн бензина, поднимут батискаф на борт, опустят его в «колыбельку» внутри трюма, отвинтят тяжелую крышку люка… Только в 3 часа ночи два изрядно уставших человека выходят наконец из стальной темницы, где они пробыли двенадцать с лишним часов.

Когда профессора Моно спрашивают, на какую глубину они спускались в первый раз с Пикаром, ученый с самым серьезным видом отвечает: «На двадцать пять тысяч…», никогда не договаривая — чего? — потому что подразумевает… миллиметров!

Веселый зоолог подвел такой «итог» этому полному драматических событий дню, державшему в неослабном нервном напряжении всех участников экспедиции:

Погружений — 1 (одно).

На глубину (в м/м) — 25 000 (двадцать пять тысяч).

Увидено глубоководных рыб — 0 (ноль).

Поймано глубоководных рыб — 0.

Рассказ о первом погружении батискафа занял в нашей книге так много места лишь потому, что нам хотелось показать, с какими трудностями пришлось столкнуться бельгийской экспедиции при проведении этой операции в первый раз. Мы хотели, чтобы читателю стала ясна грандиозная работа, проделанная с тех пор конструкторами и строителями для того, чтобы в 1953 году погружения двух новых батискафов прошли с полным успехом и без больших затруднений.

Когда вы прочитаете в следующих главах: «„Триест“ стремительно ушел под воду», или: «ФНРС-3 достиг глубины 1000 метров», вам будет понятно, какой триумф технической мысли скрыт за этими двумя коротенькими фразами.

Сюрпризы автопилотажа

Следующим по порядку в плане работы экспедиции намечено погружение на 1000 метров. Но, для того чтобы не рисковать жизнью людей при испытаниях новых машин и аппаратов, существует правило: сначала испробовать их действие «порожняком», увеличив нагрузку на 50 процентов. Поэтому батискафу предстоит сейчас погружение без пассажиров на глубину 1500 метров. Однако прежде всего надо по радио добиться от бельгийских властей дополнительных ассигнований, чтобы продлить срок аренды «Скалдиса», истекающий через три дня. Если ФНРС-2 ограничится одним погружением на 25 метров, все великолепные проекты исследования глубин морей и океанов так и останутся на бумаге.

Тем временем выясняется, что крепления, соединяющие стальную кабину с поплавком, основательно разболтались за то время, пока батискаф находился на поверхности. Приходится стягивать и укреплять их. Что же будет в открытом океане, когда аппарат неминуемо подвергнется ударам гораздо более мощных волн? Надо во что бы то ни стало найти спокойное, защищенное от ветра место, с глубинами в 1500 метров. Офицеры «Эли Монье» знают одно такое подходящее местечко — у берегов вулканического острова Фого.

31 октября — большой день первого глубоководного погружения батискафа.

Манометр — прибор, показывающий силу глубинного давления, — должен автоматически сбросить балласт, когда батискаф достигнет глубины 1500 метров.

А что, если эхолот ошибается и глубина океана в этом, месте равна всего 1450 метрам? Неужели батискаф навсегда останется тогда на дне океана? Ведь неумолимый манометр ни за что не сбросит балласт, пока глубина 1500 метров не будет достигнута. Во избежание такой случайности профессор Пикар снабдил свой аппарат «антенной», которая должна сигнализировать, когда батискаф вплотную приблизится к океанскому дну: мешок с железной дробью, привязанный к сорокаметровому тросу, висит под стальной кабиной. Как только мешок коснется дна, натяжение троса ослабнет, и это ослабление приведет в действие механизм, сбрасывающий балласт с батискафа.

«А если оба описанных выше устройства почему-либо не сработают? — спрашивает голос благоразумия. — Что тогда?»

Тут на сцену выступает уже известный нам будильник, который по истечении определенного времени приведет в действие все тот же механизм, сбрасывающий балласт, и тем самым обеспечит возвращение батискафа на поверхность.

Но это еще не все. Принята еще одна, четвертая по счету, мера предосторожности. Если сквозь крышку люка или стекло иллюминатора в кабину просочится вода, неужели она зальет всю кабину и выведет из строя приборы и механизмы, обеспечивающие подъем батискафа со дна океана? Нет, этого не произойдет! Пол кабины застлан дорожкой из хлопчатобумажной ткани, которая соединяет две электрические обмотки. Достаточно дорожке хоть немного отсыреть, как она сразу становится проводником электрического тока, который опять-таки приводит в действие механизм, сбрасывающий балласт.

Все случайности, казалось бы, предусмотрены. Все приборы проверены. Увы! Они действуют настолько безукоризненно, что это — вы просто не поверите! — приводит к новой катастрофе.

Море довольно бурное, хотя «Скалдис» находится под защитой высокого скалистого берега острова Фого. Такое бурное, что командир судна капитан Ла Форс, ответственный за спуск батискафа на воду, долго не решается начать этот сложнейший маневр. Тринадцатитонная масса батискафа, подвешенная к грузовой стреле «Скалдиса», раскачивается над палубой подобно гигантскому маятнику. И внезапно мешок с дробью, свисающий на тросе из-под кабины, задевает за один из канатов такелажа. Все громко вскрикивают. Слишком поздно! Механизм приходит в действие, как будто батискаф уже достиг дна. Он сбрасывает балласт, который с адским грохотом, словно железный дождь, сыплется частью в воду, частью на палубу, частью в трюм. К счастью, никто не ранен.

Еще один потерянный день… Нет, не один, а несколько, потому что волнение на море усиливается и «Эли Монье» вынужден снова отправиться на поиски более спокойного, защищенного от волн места.

Трагическая гонка с будильником

Когда «Эли Монье» возвращается, отыскав подходящее место перед одной из бухт острова Сант-Яго, французские моряки находят на борту «Скалдиса» весьма натянутую обстановку. Коварный аппарат без всякого предупреждения обрушил несколько сот килограммов железной дроби на сына профессора Пикара — Жака, когда тот находился на дне трюма. Капитан «Скалдиса» и слышать больше не хочет о каких-либо новых операциях с этим проклятым аппаратом, который только и делает, что доставляет всем неприятности и в конце концов продырявит насквозь его посудину и пустит ее ко дну! Французским морякам и всем ученым экспедиции с трудом удается уговорить Ла Форса сделать последнюю попытку спустить батискаф на воду — последнюю из самых последних…

3 ноября — снова утро «большого дня».

На рассвете Макс Козен, войдя в кабину батискафа, ставит стрелки знаменитого будильника на 16 часов 40 минут. Затем он выбирается из кабины, и крышку люка наглухо завинчивают.

Но, как нарочно, подготовка к погружению идет на этот раз необычайно медленно. Лишь к 12 часам дня ФНРС-2 спущен на воду. Пока у него достаточно времени, чтобы достигнуть глубины 1500 метров и вернуться на поверхность. Но тут происходит непредвиденная задержка: в момент, когда батискаф уже готов погрузиться в пучину, «Эли Монье» еще раз проверяет эхолотом глубину океана, и — о ужас! — под килем корабля всего 900 метров. Куда же девалась полуторакилометровая глубина, обнаруженная здесь накануне? Это загадка, которую можно объяснить лишь какой-нибудь ошибкой в расчетах.

Однако еще не все потеряно! «Скалдис» поспешно буксирует ФНРС-2 в открытое море, к более глубоким местам. Еще одна авария: лопнул буксирный трос. А время бежит, бежит… Но вот трос снова закреплен, и «Скалдис» на всех парах пускается в путь. Волнение овладело всеми. Люди то и дело смотрят на часы. Погрузка балласта производится в рекордно короткий срок.

Когда ФНРС-2 уходит наконец под воду, часовые стрелки показывают ровно 16 часов. А в 16 часов 40 минут исполнительный будильник сделает свое дело. Успеет ли батискаф достигнуть заданной глубины?

Никто не может ответить на этот вопрос по той причине, что ни один человек в мире не знает, с какой скоростью способен спускаться в морские пучины батискаф…

На «Скалдисе», на «Эли Монье» и на двух фрегатах, командированных французскими властями из Дакара для наблюдения за морем во всей зоне, где может всплыть ФНРС-2, царит невероятное волнение. Нервы у людей натянуты до предела. Если какая-нибудь новая помеха задержит спуск, балласт будет сброшен прежде, чем ФНРС-2 достигнет глубины 1500 метров. Между тем весь запас дроби на «Скалдисе» исчерпан. Экспедиция вынуждена будет вернуться в Дакар. Иными словами, все потеряно! Сколько времени, сил и трудов придется потратить, чтобы начать дело сначала!

Ныряльщики ГЕРС сопровождают морское чудище, которое плавно уходит в синюю глубину под прямым углом к поверхности. Они фотографируют его, снимают на кинопленку… Но на глубине 50 или 60 метров ныряльщики покидают батискаф, предоставив ему одному спускаться дальше в океанские бездны, куда люди уже не могут следовать за ним.

Вернется ли он обратно, этот чудесный аппарат, несущий в себе надежды и чаяния людей, с незапамятных времен стремившихся проникнуть в глубины морей, туда, где синие подводные сумерки сменяет вечная ночь?

Время тянется нестерпимо медленно. Роковая минута приближается… Матросы взобрались на мачты и напряженно всматриваются в морскую даль. Бинокли и подзорные трубы нацелены во всех направлениях. На борту «Эли Монье» Кусто обещает бутылку коньяку тому, кто первым увидит «его». Сердца всех участников экспедиции бьются учащенно. Наименее взволнованным выглядит профессор Пикар.

Это он сам в 16 часов 29 минут первым обнаруживает батискаф, вынырнувший из океанских вод: сначала — ажурная башенка антенны, а вслед за ней — оранжевый купол.

Победа или поражение?

В 16 часов 29 минут… Да, вы прочли правильно, это не опечатка. На одиннадцать минут раньше, чем указывал будильник! Что же произошло?.. Балласт, очевидно, был сброшен манометром. Но возможно ли это? Мог ли батискаф за двадцать девять минут покрыть расстояние в 2800 метров? Или же… Страшно даже подумать об этом! Неужели преждевременный подъем батискафа вызван водой, проникшей в кабину?

Надежда и страх сменяются в сердцах участников экспедиции. Победа или поражение? Ужаснее всего то, что им еще предстоит оставаться в мучительной неизвестности долгие часы, пока бензин из поплавка будет выкачан и батискаф поднят на борт «Скалдиса». Только тогда смогут они отвинтить тяжелую входную дверь и увидеть…

Ныряльщики бросаются в воду и подплывают к батискафу. Они вертятся вокруг иллюминатора, пытаясь заглянуть в кабину. Кто-то замечает на внутренней поверхности стекла водяные капельки. Проклятие! Значит, в кабину действительно просочилась вода!

Темная тропическая ночь наступает внезапно, как раз в тот момент, когда должна начаться сложная операция откачки бензина. К довершению всех неприятностей батискаф при погружении отнесло в открытое море. Погода тем временем окончательно испортилась. Высокие волны с грохотом бьют о борт «Скалдиса». Двое матросов, взобравшись на скользкий оранжевый купол, силятся закрепить резиновые шланги, с помощью которых будет производиться отсасывание бензина. Они балансируют; словно канатоходцы, им даже не за что ухватиться, чтобы пенистые валы, ежеминутно перекатывающиеся через поплавок, не смыли их в воду…

Как в добротном приключенческом фильме, близ батискафа появляется большая акула и начинает медленно кружить вокруг поплавка. Она поднялась вместе с новым морским чудищем из глубины; возможно, она сопровождает ФНРС-2 от самого дна океана, приняв его за какое-то не известное ей животное…

А один из матросов, закрепляющих резиновые шланги, как выясняется, едва умеет плавать!

Скоро всем становится ясно, что в сложившейся обстановке выкачивать бензин из поплавка невозможно. Но поднять на борт «Скалдиса» батискаф с поплавком, полным бензина, тоже немыслимо. Остается одно: буксировать аппарат на тросе в какое-нибудь защищенное от волн место. Увы! Волнение на море усиливается, ночь делается все черней и черней. Никто не знает точно, где находится судно: в какой стороне остров Сант-Яго, а в какой — открытое море. Всё же моряки делают попытку буксировать батискаф.

Хрупкая оболочка то и дело ударяется о высокий борт «Скалдиса». Волны бьют в нее со зловещим шумом. Пикару кажется, что он видит сквозь темноту, как его возлюбленный батискаф погружается в пучину… Может, поплавок уже дал течь и бензин из него уходит в море?..

Пикар понимает, что тонкое листовое железо не сможет долго выдерживать эти сокрушительные удары. Он трагически колеблется, не в силах принять единственно возможное решение: пожертвовать бензином, чтобы спасти аппарат.

Тридцать тысяч литров в море! Целое состояние! С таким количеством бензина можно трижды объехать вокруг земного шара на автомобиле. Если экспедиция лишится его, нечего надеяться приобрести в ближайшее время новый. Испытания батискафа на этом прекратятся, и надолго. Но если пытаться и дальше сохранить бензин, можно потерять не только его, но и весь батискаф, и в первую очередь кабину, которая способна в любую минуту оторваться от поплавка.

Ужасная ночь

Ситуация поистине трагическая. Она словно создана опытным драматургом. Да и вся история испытаний первого батискафа в 1948 году — это такой превосходный сюжет для пьесы или фильма, что и писателю лучше не придумать: тут и острые конфликты, и неожиданные повороты, и моменты кульминации, и даже юмористические эпизоды.

В конце концов решение принято: надо выпускать бензин в море! Но не так-то просто выполнить это решение. Для того чтобы освободить поплавок от бензина, его продувают сжатым углекислым газом. (Нет, ни в коем случае не воздухом, потому что воздух в смеси с бензином образует взрывчатую смесь, которая может самопроизвольно взорваться!) Значит, необходимо подключить к батискафу резиновые рукава, нагнетающие углекислый газ в поплавок. При такой большой волне это совсем не легкое дело. В ярком свете прожектора два матроса спускаются на купол батискафа по тросу, пропущенному через блок грузовой стрелы. Они вынуждены передвигаться ползком по мокрой оранжевой поверхности, через которую с грохотом перекатываются высокие океанские валы…

Когда рукава наконец подключены, сжатый газ с силой устремляется по ним в поплавок. Через минуту оба смельчака с головы до ног облиты бензином, который сильной струей бьет из поплавка. А по освещенной прожектором воде неутомимо кружит все та же терпеливая акула…

Матросы делают отчаянные усилия, стараясь удержаться на куполе поплавка, чтобы следить за ходом операции, но, оглушенные, отравленные, ослепленные ядовитыми парами бензина, вынуждены вернуться на борт «Скалдиса».

Авиационный бензин, заполняющий поплавок, очень легко воспламеняется. Поверхность моря, по которой он быстро растекается, может каждую минуту вспыхнуть; для этого достаточно одной искры. На «Скалдисе» отдан приказ: прекратить курение и потушить все огни. «Эли Монье» предупрежден по радио: не подходить к батискафу. Но то ли предупреждение не услышано, то ли о нем не успели сообщить командиру, и вот «Эли Монье» приближается на всех парах, желая узнать, что делают на куполе эти двое людей. Он мчится, разбрасывая во все стороны снопы искр, он близко… Ну чем не кадр из знаменитого фильма «Плата за страх»? Неистовые крики со «Скалдиса» останавливают его наконец, и «Эли Монье» немедленно удаляется из опасной зоны.

Теперь, когда вес батискафа уменьшился на целых двадцать тонн, можно попытаться взять его на буксир. Или, говоря точнее, можно вести его бок о бок со «Скалдисом», к которому он пришвартован. Всю ночь злосчастный аппарат жалобно стонет под ударами волн. Трагедия достигает своей кульминации. Пикар боится, что оболочка сдаст окончательно или кабина оторвется от поплавка; моряки же опасаются больше всего, что лопнут буксирные тросы. Результат в обоих случаях будет один и тот же: батискаф отправится на дно океана, а с ним — все надежды людей проникнуть туда при его помощи.

Пикар спрашивает капитана Ла Форса, каково положение «Скалдиса» относительно берега. Ответ: «Скалдис» не двигается с места. Слабой скорости, которую он может развить, имея на буксире свою хрупкую ношу, едва хватает, чтобы преодолевать течение, которое уносит его прочь от земли, в открытое море.

Когда солнце побеждает тьму

К концу ночи море понемногу утихает. «Скалдис» приближается к земле, течение у берега заметно ослабевает. На рассвете корабль входит в удивительно спокойные воды залива Санта-Клара.

Иная тревога мучает теперь участников экспедиции: ведь до сих пор неизвестно, просочилась вода в кабину или нет.

Огромную бесформенную массу в последний раз поднимают на борт «Скалдиса». У нее такой удручающий вид, что все опасаются, как бы тяжелая стальная кабина не оторвалась от поплавка в тот момент, когда батискаф будет поднят в воздух.

Лучи восходящего солнца освещают повисший над водой ФНРС-2. Двадцать пар встревоженных глаз со страхом и сожалением глядят на него. Да, крепко ему досталось, бедняге! Железные листы оболочки смяты и разорваны, одного мотора нет, белый шар кабины весь в черных подтеках машинного масла…

Как только батискаф опущен в трюм «Скалдиса», входной люк кабины отвинчивают. С замирающим сердцем заглядывает Пикар в кабину. Нет, она не затоплена! Совсем немного воды просочилось внутрь.

Пикар поспешно проскальзывает в узкое входное отверстие, бросает нетерпеливый взгляд на прибор, регистрирующий глубину. Стрелка показывает 1380 метров!

Это великолепно! Автопилот превосходно справился со своим делом. А вода проникла в кабину только потому, что стык у одного из патрубков слегка ослабел. Если бы в кабине находился человек, он немедленно подвинтил бы его французским ключом. Прибор же не мог «догадаться» сделать это: ведь он не получил указаний завинчивать ослабевшие гайки, не правда ли?

Итак, все неудачи, невезения, тревоги и катастрофы предыдущих дней завершились полным триумфом нового подводного аппарата. Батискаф неопровержимо доказал, что он может помочь людям спуститься на глубину 1380 метров и затем вернуться на поверхность. Наконец-то после стольких бесплодных поисков найден надежный способ проникнуть в загадочные океанские бездны!

Да, проникать в глубины океанов чудесный аппарат безусловно способен. Как и подобает «кораблю глубин», он превосходно вел себя под водой, в недрах океана, для покорения которых был задуман и сконструирован. Но пребывание на поверхности погубило его. Профессор Пикар предусмотрел все возможные при погружении случайности, принял меры против всех опасностей, подстерегающих батискаф в глубинах океана, но он не учел коварства океанских волн и силы течений. Кто-то беззлобно пошутил, что знаменитый швейцарец, видимо, представлял себе поверхность океана похожей на зеркальную гладь горных озер его родной страны.

Но дело, конечно, не в том, что Пикар недооценивал опасности, ожидавшие батискаф на поверхности моря.

Он был вынужден пойти на этот риск главным образом по финансовым соображениям: более прочный и, как говорят моряки, более остойчивый поплавок значительно удорожил бы стоимость всего аппарата.

Теперь, после окончания испытаний, выявивших все недостатки конструкции первого батискафа, легче проектировать новый, усовершенствованный «корабль глубин», поплавок которого и по прочности и по форме будет подобен корпусу настоящего корабля. Да, теперь все гораздо проще, гораздо легче.

Совсем иное дело начинать с нуля, начинать на голом месте, впервые воплощая в жизнь прекрасную мечту Жюля Верна. Все грядущие успехи в деле покорения морских глубин будут выглядеть незначительными по сравнению с драмой первых испытаний батискафа, потому что это они, это ошибки и неудачи 1948 года, стали залогом и основой последующих побед. Имена отважных исследователей океанских бездн — настоящих и будущих — померкнут в веках перед славным именем человека, столь не похожего на других людей, — новатора, творца и мученика своей великой идеи.

Да, профессор Пикар перенес во время испытания ФНРС-2 настоящую душевную пытку. Но, терзаемый непрестанными тревогами, преследуемый язвительными насмешками, он ни на минуту не усомнился в правильности избранного им пути.

* * *

Глава, которую вы только что прочитали, напоминает сценарий волнующего приключенческого фильма, хотя в ней рассказывается о событиях вполне реальных. События эти, несомненно, должны послужить сюжетом для кинокартины, которая будет выпущена на экраны в 2000 году, а быть может, и значительно раньше.

Драма первых испытаний батискафа у островов Зеленого Мыса — это готовый сюжет для киносценария с великолепной колоритной фигурой великого ученого в центре, с волнующими приключениями, трагическими ситуациями, комическими эпизодами и чудесной, оптимистической концовкой.

Глава девятая МАТЧ ДВУХ БАТИСКАФОВ

Новый батискаф

Совсем не как победителя встретили профессора Пикара в Бельгии после возвращения из Дакара. И в административных органах и в прессе ученого упрекали — более или менее открыто — за растрату крупных денежных средств на плохо подготовленное и организованное предприятие. Он не был ни бельгийским подданным, ни моряком, — значит, он не имел никакого права увлекать Бельгию в глубины морей!

Пикару ничего не стоило возразить всем этим злопыхателям, что покорение и завоевание «второй Вселенной» требует от человека долгих поисков, экспериментов и жертв и единственная вина его заключается в том, что он допустил слишком много гласности и газетной шумихи вокруг первых испытаний своего нового аппарата. Однако он ограничился ответом, что, если бы он сам спустился в батискафе на глубину 1380 метров, весь мир приветствовал бы его как победителя; между тем с точки зрения техники наличие или отсутствие в батискафе людей имеет очень мало значения.

Но прежде всего Пикар жаждал реванша!

Офицеры французского военно-морского флота оказали ему горячую поддержку во время испытаний ФНРС-2. Они были лучшими в мире специалистами по «подводным делам». Поэтому именно с ними захотел знаменитый швейцарец готовить свою новую победу.

В 1950 году между Бельгийским национальным фондом научных изысканий, с одной стороны, и Французским национальным центром подводных исследований министерства военно-морского флота — с другой было подписано соглашение, по которому Франция брала на себя обязательство построить новый батискаф на базе сохранившейся стальной кабины ФНРС-2. Однако французское морское министерство становилось собственником нового аппарата лишь после трех успешных погружений его на большую глубину. Профессор Пикар и профессор Козен именовались в этом соглашении «научно-техническими консультантами».

Инженер Корабельного корпуса Гемп, ведавший подводными лодками в Тулонском арсенале, получил от министерства задание заняться разработкой проекта и постройкой нового батискафа, названного так же мало выразительно, как и первый: ФНРС-3. Дело это было поручено ему в административном порядке, сверх основной работы, и Гемп имел все основания отнестись к нему формально. Однако с первых же дней он увлекся по-настоящему. Три месяца спустя работы по проектированию ФНРС-3 уже шли полным ходом.

Теперь надо было назначить командира будущего «корабля глубин» из числа офицеров французского военно-морского флота. Бывший капитан корвета Жорж Уо, сменивший Кусто на посту командира «Эли Монье» и быстро сделавшийся, подобно этому последнему, энтузиастом исследования морских глубин, с огорчением думал о том, что срок его командования прославленным судном подходит к концу. Неужели ему придется сменить капитанский мостик на какую-нибудь сухопутную должность или — еще хуже! — стать чиновником в канцелярии? Узнав о постройке ФНРС-3, он решил добиваться назначения на пост командира самого маленького в мире корабля, «жизненное пространство» которого измерялось всего двумя метрами во всех направлениях — как по горизонтали, так и по вертикали. Там он, по крайней мере, будет избавлен от канцелярщины и, быть может, сумеет разгадать тайны океанских глубин.

Жорж Уо заявил о своем желании получить эту должность и в июле 1951 года был назначен командиром ФНРС-3.

Каким же будет новый подводный аппарат?

По основным принципам его конструкции разногласий между проектировщиками нет.

Многие приборы, установленные на первом батискафе, вышли из строя при первом же их контакте с морем. Поэтому теперь решено конструировать их на основе технических данных, уже проверенных в других корабельных конструкциях, и подвергать систематическим испытаниям прежде, чем монтировать на новом батискафе. Для этих целей инженерно-технические кадры Тулонского арсенала подходят как нельзя лучше.

Но главное — надо придать иную форму и конструкцию поплавку. «Корабль глубин» должен стать одновременно и надводным кораблем. Во всяком случае, его нужно строить с таким расчетом, чтобы он был способен выдержать длительную буксировку. Тогда он сумеет проглотить свой бензин еще в порту и не будет нуждаться в уютном «гнездышке» на борту грузового судна. Долгая и утомительная операция заполнения поплавка бензином в открытом море, таким образом, отпадет.

Затем надо позаботиться о том, чтобы будущие пассажиры батискафа могли легко входить и выходить из кабины. Разумно ли держать их взаперти долгие часы, как Пикара и Моно во время их знаменитого погружения на 25 000 миллиметров? Во избежание этого конструкторами запроектирован вертикальный колодец, проходящий через весь поплавок к входному отверстию кабины. Пассажиры спускаются в него по металлической лесенке, входят через люк в кабину, закрывают за собой тяжелую стальную дверь и завинчивают ее изнутри. Затем колодец заполняют водой, и батискаф погружается. После возвращения на поверхность сопровождающее батискаф вспомогательное судно «продувает» сжатым воздухом колодец, чтобы освободить его от воды, и пленники могут тут же покинуть свою стальную темницу.

Методические, — а главное, огражденные от назойливого любопытства газетных репортеров — испытания всей аппаратуры, большая прочность и остойчивость поплавка, максимальное сокращение и упрощение операций, предшествующих погружению батискафа и следующих за ним, — по всем этим вопросам согласие между французскими военными инженерами и Пикаром достигнуто довольно быстро.

Правда, и сейчас еще продолжаются споры о приоритете специалистов в решении той или иной проблемы, но споры эти явно бессмысленны: после испытаний 1948 года любой здравомыслящий инженер неминуемо пришел бы к аналогичным решениям.

Однако по целому ряду технических деталей Пикару и французским инженерам никак не удается прийти к единому мнению.

На бесконечных совещаниях в Брюсселе, Париже и Тулоне они спорят целыми часами, тщетно стараясь убедить друг друга, то об использовании плексигласа в качестве прокладки в местах прохода проводов сквозь стенки кабины, то об относительных преимуществах гибких или жестких переборок, установленных внутри поплавка, то о применении нового изоляционного материала, под названием «пиротенакс», для электрических кабелей.

Иногда французские инженеры как будто бы берут верх в этих спорах, но упрямый швейцарец на следующем же совещании с новыми силами бросается в бой, и дискуссия возобновляется. Теодор Моно превосходно резюмировал сложившуюся ситуацию в следующих словах: «Не будучи даже особенно проницательным, легко можно было предсказать, что неукротимая фантазия и независимый ум старого ученого, в голове которого вечно бурлили десятки новых идей, рано или поздно придут в столкновение с крепко спаянным коллективом французских военных инженеров, среди которых иностранец, да к тому же штатский и с университетским образованием, вряд ли мог почувствовать себя на первых же порах легко и непринужденно».

Два батискафа

В январе 1952 года на очередном совещании в Тулоне профессор Пикар неожиданно становится более сговорчивым.

Дело в том, что он, не объявляя об этом пока открыто, собирается заключить соглашение с Италией, сделавшей ему весьма заманчивое предложение.

Немного времени спустя в газетах появляется сообщение:

«Профессор Пикар, только что прибывший в Триест, намерен поручить судостроительным верфям этого города постройку нового батискафа».

Это сообщение положило начало ожесточенному спору между строителями обоих подводных аппаратов: французско-бельгийского ФНРС-3 и итальянского, получившего имя «Триест».

В своих публичных высказываниях Жорж Уо с возмущением подчеркивает, что он узнал об итальянских переговорах Пикара только из газет. Профессор Пикар в своих ответных выступлениях задает один простой вопрос: «Какой изобретатель откажется от счастья увидеть реализованным еще один экземпляр изобретенного им аппарата?»

Так жизнь снова вносит элемент соревнования в историю освоения морских глубин: два батискафа должны появиться на свет одновременно, и публика несомненно усмотрит в этом событии все признаки своеобразного международного матча. Который из двух батискафов будет построен раньше? Которому суждено достигнуть большей глубины? И вот, помимо чьего бы то ни было желания, начинается лихорадочная погоня за «рекордами».

Проектирование ФНРС-3 может теперь завершиться без помех, под руководством инженеров Корабельного корпуса Тулонского арсенала. Неожиданно Гемп получает назначение в Индокитай. Совсем молодой, но подающий большие надежды инженер-кораблестроитель Пьер Вильм, всего шесть месяцев назад покинувший стены высшей школы, должен стать преемником Гемпа по делам, связанным с обслуживанием подводных лодок. Гемп тут же предлагает ему взять на себя руководство постройкой батискафа.

Схема ФНРС-3.

В книге, написанной совместно с Жоржем Уо, Пьер Вильм, вспоминая об этом предложении, пишет: «Голова моя закружилась. Батискаф! В этом слове было что-то опьяняющее. Оно вызывало в памяти все чудеса подводного мира, описанные в научно-фантастических романах, а я был еще недалек от того возраста, когда зачитываются Жюлем Верном. Кроме того, предложение Гемпа отвечало как нельзя лучше моему влечению к научно-исследовательской работе. Сказать „да“ значило одновременно и удовлетворить свою естественную склонность к экспериментированию, и увидеть перед собой такие захватывающие дух перспективы, о которых я никогда не осмеливался даже мечтать».

Правда, Вильм все же потребовал время на размышление, но очень скоро ответил: «Да!»

Молчаливый, суховатый с виду молодой инженер с тонкими губами не произвел сперва приятного впечатления на высокого моряка с вечно улыбающимся лицом и лукавыми, подчас насмешливыми глазами. Но прошло совсем немного времени, и экипаж нового батискафа прочно связала не только общая страстная увлеченность своей необыкновенной работой, но и глубокая личная дружба.

Пока в Тулоне происходили все эти события, итальянские промышленники предоставили профессору Пикару все возможности для работы над его новым батискафом. Он хотел, чтобы поплавок «Триеста» хорошо держался в надводном положении, и решил строить его на знаменитых судоверфях Триеста. Он решил также, что стальная кабина нового батискафа должна быть не литой, а кованой, и заказал ее сталелитейному заводу Терни в Умбрии. Размеры кабины будут точно такими же, как у ФНРС-2, только вместо одного иллюминатора запроектировано два.

К неведомым глубинам.

Параллельное конструирование

Всю вторую половину 1952 года и первые месяцы 1953 года на судоверфях Тулона и Триеста полным ходом идет постройка двух батискафов, о которых газеты всех стран говорят уже не иначе, как о соперниках и конкурентах. Первым закончен ФНРС-3. Недаром у него было серьезное преимущество во времени при «старте».

3 июня 1953 года в Тулоне мощный подъемный кран спускает новый «корабль глубин» на воду. Пока он медленно плывет по воздуху над причалом, мы успеваем рассмотреть его конструкцию. Это маленькая подводная лодка с подвешенным под ней стальным шаром кабины; форма ее выглядит гораздо более продуманной, чем очертания морского чудища 1948 года. Между первой и второй моделями батискафа такая же разница, как между автомобилем выпуска 1900 года и современными машинами.

15 июня резервуары ФНРС-3 заглатывают 78 000 литров бензина (вспомним, что поплавок первого батискафа вмещал только 30 000 литров!), а 18 июня происходит первое пробное погружение — если так можно назвать спуск в мутные, грязные воды Тулонской гавани.

19 июня вспомогательное судно буксирует ФНРС-3 за пределы порта. Вильм и Уо поднимаются на палубу поплавка и скрываются в вертикальном колодце. Они спускаются по металлической лесенке, входят в кабину, запираются изнутри и по телефону (он действует!) дают команду открыть кингстоны для заполнения колодца водой. Однако там, наверху, никто не может повернуть рычаг, чтобы привести их в действие. «На два оборота!» — требует Вильм. «Немыслимо больше, чем на пол-оборота!» — «Позовите кого-нибудь посильнее!» Но даже первый силач «Эли Монье» не может ничего сделать. Тогда Вильм отвинчивает круглую крышку входного люка, взбегает по лесенке наверх, появляется на поверхности и легко, без видимых усилий (хотя отнюдь не отличается атлетическим телосложением) поворачивает строптивый рычаг, после чего так же быстро спускается обратно и снова завинчивает за собой тяжелую стальную дверь, оставив всех остолбеневшими от изумления.

Через минуту батискаф плавно погружается в прозрачную синюю воду на глубину 28 метров, среди очаровательного подводного пейзажа из желтого песка и зеленых водорослей. Затем балласт сброшен, и «игрушечка», как любовно называет свое детище Вильм, поднимается на поверхность, побив рекорд знаменитого погружения Пикара и Моно на 25 000 миллиметров.

Но в конце недели ФНРС-3, стоящий на причале в порту, внезапно испытывает приступ все той же роковой «диарреи», и четыре тонны железной дроби падают на дно Тулонской гавани. В последующие дни возникают другие неполадки: короткие замыкания, утечка масла, трещина в стекле иллюминатора, неисправность прожекторов… Приходится извлечь батискаф из воды и поставить его в сухой док.

Итог неутешительный: одно погружение на 28 метров за целый месяц после спуска батискафа на воду. Неужели африканская трагедия 1948 года повторяется?

6 июля ФНРС-3 снова спущен на воду. И сразу обнаружена неисправность: в месте входа одного из электрических кабелей сочится по капельке вода. Подхваченный подъемным краном, ФНРС-3 возвращается в док.

Тем временем становится известно, что в Кастелламаре ди Стабиа, на берегу Неаполитанского залива, заканчивается постройка «Триеста». Поплавок, прибывший с триестской судоверфи на гигантском грузовике, и кабина, доставленная из Умбрии, смонтированы на месте.

22 июля в Тулоне ФНРС-3 в третий раз спущен на воду. Наконец-то — о счастье! — нигде ничего не протекает. 25 июля на рассвете «Эли Монье» буксирует батискаф к глубинам 50 метров на внешнем рейде Тулонского порта. Погружение идет нормально, как вдруг один из резервуаров с балластом ни с того ни с сего сбрасывает дробь. Батискаф начинает подниматься. Однако есть же другой способ заставить его продолжать погружение: выпустить часть бензина из поплавка. Сказано — сделано! Результат: 46 метров.

Схемы батискафов ФНРС-2 и «Триеста».

29 июля неутомимый «Эли Монье» буксирует ФНРС-3 к глубинам 2000 метров. Сначала, как полагается, испытание «порожняком». Будильник заведен с расчетом на пятидесятиминутное погружение. Но проходит всего восемь минут — и батискаф уже снова на поверхности. Что случилось? Это становится понятно только в порту: короткое замыкание прервало ток, отчего «корабль глубин» немедленно сбросил груз и всплыл.

5 августа новое погружение без пассажиров. На сей раз батискаф должен начать подъем не по команде злополучного будильника, а по приказанию манометра, после того как будет достигнута глубина 1500 метров. За 63 минуты «корабль глубин» опускается на 1520 метров и возвращается на поверхность. Второй «рекорд» 1948 года перекрыт!

Но 1 августа что-то произошло там, на берегу голубого Неаполитанского залива. В этот день Швейцария отмечает свой национальный праздник. Над «Триестом» совершена торжественная церемония крещения, после чего подъемный кран бережно опустил его на воду.

По внешнему виду «Триест» гораздо больше похож на своего сводного брата и соперника, проходящего сейчас испытания в Тулоне, чем на их общего предка, многострадального ФНРС-2. Поплавок хорошо приспособлен для навигации в надводном положении; оранжевая поверхность его расчерчена, словно туловище зебры, черными полосами, соответствующими местам прикрепления внутренних переборок. Таким образом, когда понадобится поместить «Триест» в док, будут известны точки его наибольшей прочности.

Испытания начнутся с завтрашнего же дня.

Человек вступил в область вечной ночи

Вечером 5 августа, в день, когда ФНРС-3 без пассажиров достиг глубины 1520 метров, Вильм и Уо принимают решение: завтра они опустятся сами на эту же глубину.

Утро 6 августа 1953 года. Оба узника заперлись в своей стальной темнице.

«Первые исследователи межзвездных пространств будут закрываться в своих космических кораблях точно таким же способом, как и мы, — говорит Жорж Уо. — Скажите, Вильм, вам когда-нибудь приходило в голову, что в один прекрасный день все ваши действия будут повторены астронавтами?»

«Да, но ведь мы направляемся в противоположную сторону!»

Меблировка в кабине роскошная: складной стульчик, купленный на базаре. Это единственное сиденье, которое удалось протащить через входное отверстие.

Телефон выключен. Для связи с поверхностью остается радио. Узники просят открыть кингстоны и затопить колодец.

Чей-то голос с «Эли Монье» передает по радио: «Вода достигла мостика. Вы погружаетесь, исчезаете из виду… Сейчас девять часов тридцать семь минут утра, четверг, шестое августа тысяча девятьсот пятьдесят третьего года — знаменательный день, когда люди впервые направляются в неведомые глубины моря. Это одна из самых волнующих минут истории: „вторая Вселенная“ открывается перед человеком!»

«Прозрачная синева, которую мы только что наблюдали в иллюминаторе, — пишет Вильм[25], — мало-помалу темнеет. Я прошу товарища погасить верхний свет в кабине. Впечатление ни с чем не сравнимое. Очень темная вода на глубине 100 метров все еще прозрачна. Чистота цвета не поддается никакому описанию. Глаз констатирует увеличение глубины по изменению оттенков этого цвета.

На глубине 100 метров включаем прожекторы. Море вокруг нас пусто или, по крайней мере, кажется нам таким. Глаз не различает ничего, кроме мельчайших животных, „парящих“ в толще воды. Скорость спуска — 25 метров в минуту. После 200 метров она увеличивается. Теперь жизнь буквально кишит вокруг батискафа: всюду видны разноцветные медузы».

Вильм снова занимает место у иллюминатора.

«Картина, развертывающаяся перед моими глазами, напоминает одновременно и документальный фильм и мультипликацию. Наверху большая медуза выходит из светового конуса.

Внизу, среди мелькающих, словно молнии, серебряных рыбешек, появляется другая; она плавно поднимается из глубины, развертывая и расправляя свой прозрачный колокол.

500 метров. Мельчайшие живые существа, мимо которых мы скользим вниз, стремительно уносятся вверх, словно фантастический дождь, идущий „наоборот“. Решаем немного замедлить спуск: сбрасываем дробь в течение пятидесяти секунд».

Железная дробь — это нерв, это мускул, это сама жизнь батискафа. Еще проектируя свой первый «корабль глубин», профессор Пикар изобрел этот остроумнейший способ облегчения веса подводного аппарата.

Сбрасывание балласта для батискафа — проблема гораздо более трудная и жизненно важная, чем для воздушного шара. Жизненно важная потому, что, если «корабль глубин» не сможет вовремя сбросить балласт, он останется навсегда на дне океана. А более трудная она потому, что принцип «коробки с двойным дном», использованный при устройстве кабины стратостата, здесь абсолютно неприменим: при наружном давлении в несколько сот килограммов на один квадратный сантиметр не может быть и речи о том, чтобы открывать и закрывать двойное дно, не правда ли? Значит, балласт нужно обязательно поместить вне кабины, но так, чтобы пассажиры могли управлять процессом его сбрасывания изнутри.

Как же этого достичь? Может быть, с помощью какого-то подвижного рычага, проходящего сквозь стенки кабины? Нет, ни в коем случае! Во-первых, потому, что в стенах кабины не рекомендуется делать никаких отверстий, сквозь которые может просочиться вода. А во-вторых, всегда существует угроза, что такой механизм застопорится; между тем от исправности его зависят целиком судьба батискафа и жизнь его пассажиров. Единственное абсолютно безопасное средство управления всеми находящимися вне кабины приборами и механизмами — это электрический ток.

Итак, сбрасывание балласта должно производиться с помощью электричества. Но здесь пассажиров батискафа подстерегает другая страшная опасность: короткое замыкание. Достаточно ему произойти — и батискаф не сможет сбросить вовремя балласт и погибнет. Что же делать? Вопрос решен гениально просто, как в случае со знаменитым колумбовым яйцом: электрический ток не сбрасывает балласт, а, наоборот, удерживает его.

Если даже ток по каким-либо причинам прервется, результатом аварии будет лишь несвоевременное освобождение батискафа от груза, и пассажиры «корабля глубин» отделаются тем, что вернутся на поверхность раньше, чем предполагали.

Теперь вам понятно, откуда взялась у батискафов их роковая склонность к несвоевременному сбрасыванию железной дроби? Стоит электрическому току, удерживающему ее, прерваться, как… Вы уже знаете, чем это кончается.

В наши дни батискафы научились избегать подобных неожиданных потерь балласта. Для этой цели применяются особые «затычки», или «заслонки», которые закрывают выпускные отверстия резервуаров с дробью и ни при каких условиях не дают ей высыпаться, пока батискаф находится в надводном положении. Лишь перед самым погружением ныряльщики вынимают эти «затычки» из выпускных отверстий резервуаров.

Первый батискаф Пикара был снабжен весьма остроумной системой управления балластом; она получила более широкое применение у его «потомков». Представьте себе большой резервуар, наполненный железной дробью; выпускное отверстие его окружено электрической обмоткой. Если по обмотке пропустить ток, он намагничивает железную дробь; дробинки притягиваются друг к другу и образуют у выпускного отверстия плотную «пробку». Когда же ток прерывается, размагниченная железная дробь свободно сыплется из выходного отверстия до тех пор, пока ток снова не включат, отчего в отверстии сразу же образуется новая «пробка» из слипшихся намагниченных дробинок.

Однако в аварийных случаях, как мы уже знаем, для быстрого и ощутимого облегчения веса батискафа приходится пожертвовать аккумуляторными батареями, которые в нормальном состоянии удерживаются мощными электромагнитами. Батареи весят около тонны, и такого уменьшения веса вполне достаточно, чтобы батискаф мог вырваться из чащи водорослей, из придонного ила (если он завяз в нем), а быть может, из щупалец гигантского кальмара…

Но вернемся к Вильму и Уо, которые на глубине 500 метров замедлили свой спуск, сбросив некоторое количество балласта. Дробинки, сыплющиеся из резервуаров, весело постукивают по стенкам кабины, словно капли дождя по железной крыше.

«Большая медуза с оранжевым прозрачным телом медленно поднимается перед нами.

Она достигает по меньшей мере метра в длину. Свернувшись спиралью, словно угорь, эта длинная студенистая пружина ритмически вытягивается и сжимается. Зрелище необычайное и удивительное».

Через 38 минут после начала погружения батискаф достигает глубины 750 метров. Вильм включает ультразвуковой передатчик и вызывает поверхность: «А… А… V… V…» Это позывные батискафа. Они означают, что на «корабле глубин» все обстоит благополучно. Пока работает передатчик, свет электрических ламп в кабине тускнеет.

Внезапно стрелка манометра останавливается, а затем начинает двигаться в обратном направлении. Что это, подъем? Да, действительно, «дождь» планктона идет теперь не снизу вверх, а как полагается нормальному дождю: сверху вниз. Значит, батискаф поднимается! Вильм и Уо лихорадочно всматриваются в циферблаты многочисленных приборов: так и есть — один из резервуаров с дробью пуст!

Почему это случилось? Очень просто: пока работал ультразвуковой передатчик, напряжение в проводах понизилось и один из электромагнитов не смог больше удерживать дробь в резервуаре.

Что же делать? Продолжать спуск, выбросив часть бензина из поплавка? Нет, пожалуй, не стоит: бензин вещь дорогая! А 750 метров для первого глубоководного погружения — великолепный результат!

«Вода за стеклом иллюминатора окрашивается… Глубокий черный цвет сменяется густой синевой, которая постепенно светлеет. И вот мы уже на поверхности!»

A… A… V15…V15…

Сенсационная новость опубликована газетами всего мира. Профессор Пикар узнает о ней в разгар приготовлений к собственному погружению. 11 августа его «Триест» впервые опускается на глубину 8 метров.

На следующий день, 12 августа, вернувшись из молниеносного путешествия в Париж, куда они ездили убеждать морское министерство в необходимости продолжать дальнейшие испытания ФНРС-3, Вильм и Уо готовятся к погружению на 1500 метров. Специальный катер отвозит представителей прессы в район мыса Сепе.

На глубине 500 метров, включив прожекторы и снова обнаружив вокруг батискафа густое облако планктона, Уо роняет замечание, которому суждено стать историческим:

«Ну прямо настоящий суп!»

Вода становится заметно холоднее. Она охладила до 3 градусов бензин в поплавке; охлаждаясь, он сжимается и освобождает место для морской воды, заполнившей часть резервуара. Вес батискафа увеличивается. И спуск по этой причине ускоряется.

Максимальная глубина, достигнутая Уильямом Бибом в его батисфере, пройдена. Уо делает в своем блокноте примечательную запись: «Мириады светящихся точек пронизывают во всех направлениях абсолютный мрак, — этот мрак, в котором нет ничего земного. Полное отсутствие света в среде, которую мы ощущаем как прозрачную, вызывает ощущение леденящей душу бесконечности».

Глубина, достигнутая Бартоном в его бентоскопе, также пройдена. Ни один человек никогда не проникал еще так далеко в область вечной ночи…

И вот наконец 1500 метров! Спуск мог бы продолжаться дальше, но министерство дало строгий наказ: не превышать заданной глубины, а в случае успеха провести немедленно следующее, предусмотренное планом погружение на глубину 2100 метров — максимальную в этой части Средиземного моря. 1500 метров, кстати сказать, были намечены совсем не случайно: такой результат абсолютно превосходил 1380-метровый «рекорд», поставленный Бартоном в 1949 году. Строго говоря, оба эти погружения сравнивать никак нельзя; одно дело быть опущенным в пучину на кончике стального троса, а другое — свободно перемещаться в толще морских вод. Однако для непосвященной во все тонкости публики самое главное — это абсолютная цифра достигнутой глубины. Для всей будущей деятельности ФНРС-3 сейчас крайне важно привлечь к нему внимание самых широких общественных кругов, чтобы все читатели газет — от провансальского крестьянина до министра морского флота, от последнего английского матроса до первого американского ученого, — развернув завтра утром свежий номер газеты, могли сказать: «Ага, вот, кажется, что-то действительно важное и интересное!»

Поэтому сейчас, когда крупные заголовки во всех завтрашних газетах обеспечены, разумнее подчиниться требованиям величайшей осторожности, предъявленным министерством, и сбросить балласт, чтобы остановить дальнейшее скольжение батискафа вниз.

В течение тридцати секунд указательный палец Жоржа Уо не отрывается от кнопки, прерывающей ток в электромагнитах, которые удерживают железную дробь в резервуарах. Но светящиеся снежинки перед иллюминатором продолжают уноситься вверх, всё вверх… Еще двадцать секунд томительного ожидания (а следовательно, облегчение веса батискафа еще на 200 килограммов, потому что дробь сыплется со скоростью 10 килограммов в секунду!), и вот наконец живой снег за стеклом перестает «падать» снизу вверх, на мгновение застывает неподвижно, как звездная пыль в ночном небе, и затем начинает медленно скользить в обратном, «нормальном» направлении — сверху вниз… «Корабль глубин» поднимается из пучины.

Стрелка манометра показывает глубину 1550 метров.

«А… А… V15… V15…» Это сводка победы, доверенная ультразвуковому передатчику. «Говорит ФНРС-3… Говорит ФНРС-3… Все в порядке… 1500… 1500…»

Это случилось в среду 12 августа 1953 года.

В тот же день вечером принято решение: выполнять без перерыва намеченную программу испытаний, где следующим пунктом значится погружение на 2000 метров. После этого ФНРС-3 будет считаться выдержавшим все «экзамены» и сможет начать свою настоящую деятельность по исследованию и изучению морских глубин. Кроме того, осуществив три глубоководных погружения, он, по условиям договора, становится наконец собственностью Франции.

Что вы видите на дне?

В ночь на 14 августа «Эли Монье» снова буксирует ФНРС-3 за пределы Тулонского порта.

Но в тот же час, когда франко-бельгийский батискаф доставлен наконец по очень неспокойному морю в район мыса Сепе с глубинами до 2300 метров, другой, итало-швейцарский батискаф отбуксирован по зеркальной глади Неаполитанского залива к глубинам 40 метров, перед портом Кастелламаре. «Триест» тоже собирается провести погружение.

Подготовительные операции на этом «корабле глубин» протекают немного иначе, чем на ФНРС-3. Так, например, колодец «Триеста» затопляется с вспомогательного судна при помощи обыкновенного пожарного шланга, после того как профессор Пикар со своим сыном Жаком запираются в кабине. Затем изнутри подается команда: выпустить воздух из двух специальных резервуаров, расположенных в верхней части поплавка. Наполненные воздухом, резервуары эти удерживают батискаф в надводном положении. Когда же воздух в них заменяется водой, вес батискафа увеличивается на 12 тонн, и «Триест» погружается.

Но на этот раз погружение приостанавливается, едва вода доходит до мостика. Неужели груз недостаточен? По телефону, который во время сегодняшнего погружения связывает кабину с буксирным судном, профессор Пикар просит продуть воздушные резервуары и, как только батискаф окажется на поверхности, загрузить его дополнительно двадцатью мешками дроби.

Распоряжение выполнено, и батискаф сразу уходит под воду. Но на глубине 25 метров он снова останавливается и неподвижно повисает в воде. Кажется, судьба решительно против того, чтобы профессор Пикар проник в морские глубины дальше своих знаменитых 25000 миллиметров! Но что же произошло? Попробуем разобраться.

Здравый смысл — а также законы физики! — говорят нам, что равновесие любого твердого тела внутри или на поверхности какой-нибудь жидкости зависит одновременно как от плотности этого тела, так и от плотности жидкости. Алюминиевая ложка, например, камнем идет ко дну в ведре с водой, но будет плавать на поверхности ванночки со ртутью. То, что батискаф опускается, поднимается или «висит» в воде, зависит, конечно, главным образом от его собственного веса, но также и от плотности воды, которая его окружает. А мы знаем, что вода, как и все другие тела в природе, расширяется, когда она нагрета, и, следовательно, делается легче. Чем глубже, тем холоднее становится вода, тем она плотнее и тяжелее. Поэтому, опускаясь из теплых поверхностных слоев моря в глубинные холодные воды с температурой 6, 5, 4, 3 и 2 градуса, батискаф постепенно становится более легким по отношению к окружающей его воде.

Но вода на больших глубинах становится тяжелее не только потому, что температура ее понижается. Под действием глубинного давления она сжимается, делается более плотной, а следовательно, еще более тяжелой. И, хотя способность воды к сжатию на первый взгляд весьма невелика, даже слабое уменьшение ее в объеме на глубинах порядка 4000 или 6000 метров может весьма чувствительным образом повлиять на «облегчение» веса батискафа.

Однако оба эти фактора «облегчения» играют очень незначительную роль по сравнению с третьим фактором, утяжеляющим вес самого батискафа. Дело в том, что от колоссального давления на больших глубинах сжимается не только вода, но и бензин, заполняющий поплавок «корабля глубин». А способность к сжатию у бензина гораздо выше, чем у воды. Сжимаясь, бензин уменьшается в объеме, и на освобождающееся место в поплавок проникает вода. Она, как известно, значительно тяжелее бензина, и вес батискафа резко увеличивается.

Из трех перечисленных нами факторов, влияющих на изменение веса батискафа в толще воды, решающее значение принадлежит третьему. Значение его настолько велико, что, если «корабль глубин» при погружении не будет сбрасывать время от времени часть балласта, чтобы замедлить скольжение вниз, скорость спуска будет непрерывно возрастать, и батискаф в конце концов с такой силой врежется в океанское дно и так глубоко увязнет в придонном иле, что рискует навсегда остаться там.

Но сегодня, в чудесный, очень жаркий летний день, при абсолютно спокойном море, обстановка совершенно иная: солнце сильно нагрело поверхность моря, и «Триест», погрузившись, сразу попал в холодный слой воды, температура которого резко отличалась от температуры поверхности. Что же касается бензина, то на такой малой глубине сжатие его почти не ощутимо. И в какой-то момент «Триест» сделался слишком «легким», чтобы продолжать спуск. Придя в полное равновесие с окружающей его средой, он неподвижно повис в толще воды.

Изложив всё это своему сыну Жаку, профессор Пикар предлагает ему на выбор три выхода из создавшегося положения.

Либо ждать, пока холодная вода охладит бензин; он уменьшится в объеме и станет тяжелее. Но для этого нужно набраться терпения.

Либо выпустить некоторое количество бензина, чтобы немедленно увеличить вес батискафа. Но бензин стоит дорого.

Либо вернуться на поверхность и загрузить батискаф дополнительной порцией железной дроби.

Немного поразмыслив, они признают третий выход наилучшим.

На этот раз «Триест» быстро достигает дна на глубине 40 метров. Вокруг — пустынная илистая равнина без всяких признаков жизни. Нет, подождите, что-то виднеется впереди. Увы! Это всего лишь потерянный кем-то резиновый ласт, наполовину погрузившийся в ил. Батискаф медленно дрейфует над самым дном.

«Что вы видите?» — спрашивают Пикара с поверхности.

«Ржавую банку из-под консервов и пустую раковину».

2000 метров

Тем временем Уо и Вильм готовятся к третьему глубоководному погружению. Но поначалу дело оборачивается плохо: ФНРС-3 ни за что не желает уйти под воду! Между тем вес его точно такой же, каким был позавчера, в день триумфального погружения на 1500 метров. Быстро принимается решение: выпустить 1800 литров бензина. И что же? Сбросив почти две тысячи литров, батискаф погружается всего лишь на шестьдесят… сантиметров!

«Ситуация становилась гротескной, — вспоминает Уо. — На глазах у многочисленных представителей прессы подводный аппарат, претендующий на покорение двухкилометровой глубины, отказывается попросту скрыться под водой!»

К поплавку спешно подвешивают две чугунные чушки весом по 50 килограммов каждая. Никакого результата!

Наконец кто-то догадывается, в чем дело: в колодце остался воздух. Трубопровод, выводящий его наружу, засорен. Действительно, сразу же после прочистки труб батискаф уходит под воду. Он стремительно скользит вниз, так как вес его значительно — увеличился.

Вскоре Вильм замечает удивительных рыб, которые держатся в воде вертикально, словно стоя на своих хвостах. Ему кажется, что он узнает в них «радужных» рыб, описанных когда-то Бибом. Странные рыбы довольно долго сопровождают ФНРС-3, видимо загипнотизированные ярким светом его прожекторов. Однако на глубине 1300 метров они выходят из игры.

Результат, достигнутый два дня назад, превзойден.

Так как глубина моря в этом месте равна примерно 2300 метрам, Уо и Вильм, достигнув 1950 метров, решают пустить в ход ультразвуковой эхолот, который должен предупредить их за двести метров о близости дна. Но эхолот не работает! Уо лихорадочно пытается исправить его, в то время как Вильм, сбрасывая балласт, замедляет спуск. Внезапно на конце отвертки, которой орудует Уо, проскакивает искра. Короткое замыкание! Увы, оно не способствует исправлению прибора. Ну что ж, придется обойтись без эхолота.

Однако «посадка» на невидимое и неведомое дно Средиземного моря — весьма рискованное предприятие. Между тем оба офицера обязаны повиноваться приказу о величайшей осторожности, полученному от морского министерства. Скрепя сердце они вынуждены отказаться от мысли о «приземлении» и останавливаются на глубине 2100 метров в толще воды, на достаточно безопасном расстоянии от морского дна. 2100 метров — это ведь тоже блестящее достижение!

Случай с эхолотом, равно как и все другие неполадки и аварии, лишний раз доказывает, что батискаф с его многочисленными и разнообразными приборами очень капризный и чувствительный аппарат.

В Дакаре, во время испытаний первого батискафа, аварий и неполадок было больше, вот и вся разница! Но пройдет еще не один год, пока бесперебойная и слаженная работа всех без исключения приборов и механизмов станет нормой поведения на «корабле глубин».

Вспомним, какой долгий и тяжелый путь пришлось пройти нашей авиации, прежде чем самолеты полностью утвердили свою победу в воздухе!

От Триеста до Капри

Писатель или киносценарист непременно предоставил бы теперь возможность профессору Пикару с его «Триестом» сделать очередной ход в игре. К тому же в Неаполе начиная с 18 августа все готово для продолжения испытаний. Но злая судьба словно нарочно испортила погоду в этой части Средиземного моря. Поэтому весь мир, не имея никаких новостей о Пикаре, вполне мог поверить, что Уо и Вильм являются единственными «королями глубин», если воспользоваться нелепым выражением, которое мы вычитали в одном спортивном журнале.

Но профессор Пикар после блестящих успехов ФНРС-3 (который ведь, в конце концов, ему тоже не совсем чужой!) еще сильнее уверился в своем «Триесте». Стальная кабина, которую по его заказу выковали в Италии для «Триеста», способна выдержать гораздо большее давление, чем та, прежняя, отлитая когда-то в Бельгии и использованная ныне для ФНРС-3. К тому же инженер Гемп проектировал свой подводный аппарат с расчетом на глубины до 4000 метров, между тем как работы в Триесте, Умбрии и Неаполе велись с мыслью о покорении глубочайших впадин Мирового океана.

В настоящий момент, однако, речь идет лишь о пробном погружении на 1000 метров. К югу от прославленного острова Капри, жемчужины Неаполитанского залива, под синими волнами Средиземного моря простирается широкая подводная долина с глубинами до 1100 метров. Погружение «Триеста» произойдет здесь.

28 августа погода наконец улучшается.

Великолепной лунной ночью «Триест», буксируемый вспомогательным судном «Тенас» («Стойкий»), в сопровождении корвета итальянского военно-морского флота «Фенис», на борту которого разместились пятьдесят репортеров и журналистов, пускается в путь к месту, намеченному для погружения.

На рассвете начинаются приготовления.

И сразу же — крупная неприятность. Один неверный маневр — и гайдроп навсегда расстается с батискафом, чтобы досрочно и вполне самостоятельно отправиться на дно Средиземного моря.

Каждый знает, что на свободных аэростатах перед самой посадкой из корзины спускают вниз длинный толстый канат. Когда до поверхности еще остается двадцать или тридцать метров, конец каната уже волочится по земле. Он постепенно облегчает вес снижающегося аэростата, тормозит спуск и делает приземление более плавным, а главное — безопасным для пассажиров. Этот благодетельный канат называется гайдропом.

Еще в самом начале, при проектировании, батискаф, подобно аэростату, был тоже снабжен гайдропом в виде тяжелого стального каната с расщепленным концом. Благодаря такому гайдропу посадка батискафа на дно моря должна происходить плавно, без толчков, и «корабль глубин» не рискует удариться о подводную скалу или увязнуть в придонном иле.

Неужели же «Триест» совершит свое первое глубоководное погружение без гайдропа? Да! Профессор Пикар решился на такой риск, хотя, конечно, с его стороны это не слишком благоразумно.

Наконец «Триест» начинает погружаться. Однако в тот момент, когда радиотелефон, связывающий кабину батискафа с палубой «Стойкого», возвещает: «Вы погружаетесь… Башенка антенны наполовину ушла под воду. Мы отключаем телефон…» — в этот самый момент пассажиры вдруг замечают, что из переднего резервуара балласта неудержимо сыплется дробь. Что случилось? Почему ток, питающий электромагниты, которые удерживают дробь, внезапно прервался?

Подводный фильм, снятый во время погружения «Триеста», открыл нам впоследствии причину этой аварии: один из ныряльщиков, производивших последние подготовительные работы под водой, нечаянно зацепился за кабель, посылающий электроток к переднему резервуару с балластом, и порвал его.

«Триесту» не остается ничего другого, как подняться на поверхность.

По-видимому, «недержание» дроби — хроническая болезнь всех батискафов.

Огюст и Жак Пикары поспешно поднимаются на борт вспомогательного судна и держат военный совет с инженерами судостроительной верфи. Что делать? Попытаться исправить кабель под водой? Об этом нечего и думать! Вернуться в Кастелламаре, выкачать бензин, вынуть «Триест» из воды, исправить повреждение и затем проделать еще раз всю подготовительную к погружению процедуру? Это займет по меньшей мере неделю. Между тем лето на исходе…

Выход из создавшегося положения находит Жак Пикар. Высокий двадцатитрехлетний юноша, еще более высокий, чем отец, Жак по окончании школы изучал политэкономию. Но, еще будучи мальчиком, он так страстно интересовался всеми перипетиями работы отца над первым батискафом, а позже принимал такое горячее участие в проектировании и постройке «Триеста», что отец теперь полагается на него при решении самых разнообразных вопросов и мечтает в будущем передать управление батискафом в его руки.

Предложение Жака Пикара сводится к следующему: заткнуть наглухо выпускное отверстие переднего резервуара, заполнить его дробью взамен потерянной и провести погружение. Как! С одним резервуаром балласта вместо двух? Да, конечно, риск порядочный! Но теоретически, для того чтобы батискаф мог всплыть, достаточно сбросить балласт из одного резервуара. Кроме того, практически содержимое переднего резервуара в случае необходимости может быть сброшено вместе с самим резервуаром благодаря специальному механизму, рассчитанному на непредвиденную аварию. Ну что ж! Если такая необходимость представится, придется пожертвовать резервуаром, сбросив его вместе с четырьмя тоннами дроби, которыми он загружен.

Подъем, конечно, произойдет на почти космической скорости, но самое главное — он произойдет!

Сразу же после полудня начинается первое глубоководное погружение итальянского батискафа.

Взволнован ли профессор Пикар? Вспоминает ли он о словах, сказанных ему в Дакаре одним скептически настроенным моряком: «За годы двух мировых войн я видел много кораблей, опускавшихся на морское дно, но не встречал еще ни одного, который вернулся бы обратно».

Нет, Пикар, как всегда, спокоен. Он сам говорит об этом в своей книге: «Надеюсь, я недаром изучал всю жизнь физику. Мы верим в незыблемость законов природы. Ведь нам достаточно повернуть переключатель тока, питающего электромагниты, чтобы прервать его и сбросить балласт. И тогда батискаф, более легкий, чем окружающая его вода, непременно поднимется на поверхность. Еще Архимед знал об этом!»

Совсем другого рода опасение тревожит ученого: «Я боюсь только одного — вернуться на поверхность раньше, чем успею достигнуть намеченной глубины».

Погребенные в иле

Скорость спуска — больше одного метра в секунду. Она значительно превосходит скорость, на которую способен ФНРС-3. Поэтому наблюдение за морскими животными, к тому же весьма немногочисленными, практически невозможно. Но сегодня важно только одно: испытать технические возможности «Триеста».

Небольшие количества сбрасываемой время от времени дроби почти не замедляют спуска. Начиная с 1000 метров, Жак Пикар напряженно всматривается в иллюминатор, чтобы вовремя обнаружить близость морского дна. Глубинного эхолота на «Триесте» нет, а гайдроп, как мы уже знаем, сегодня также отсутствует. Внезапно в световом конусе прожектора появляется темная поверхность…

«Держись, отец!» — кричит Жак.

Но «приземление» происходит почти незаметно, без ощутимого толчка или удара.

Впервые в истории человек коснулся морского дна на глубине километра! Вспомним, что Уо и Вильм во время своих глубоководных погружений все три раза вынуждены были остановиться в толще воды, высоко над морским дном: на глубине 750 метров — потому, что один из резервуаров с дробью внезапно оказался пуст; на глубине 1500 метров — потому, что повиновались приказу; на глубине 2100 метров — потому, что ультразвуковой эхолот вышел из строя.

Однако и на этот раз человеку не суждено увидеть сколько-нибудь ясно таинственную картину морского дна. Кабина глубоко погрузилась в толщу придонного ила, гораздо глубже обоих иллюминаторов.

1080 метров — говорят стрелки манометров.

Но сумеет ли батискаф освободиться от своего вязкого савана? Сможет ли дробь высыпаться из резервуара? Что, если отверстие его забито грязью? А что, если, даже сбросив балласт, батискаф не обретет подъемную силу, достаточную для того, чтобы вырвать кабину из илистого грунта и победить «действие присоса», которого так боятся даже бывалые подводники?

Жак Пикар поворачивает выключатель заднего резервуара с балластом. Однако пассажиры не слышат и не видят, сыплется ли дробь из выходного отверстия. Батискаф неподвижен. Проклятие! Неужели ситуация становится трагической?

Но вот густая грязь, залепившая стекла обоих иллюминаторов, как будто приходит в движение. Струйки ее медленно сползают вниз. «Триест» понемногу выбирается из илистой западни. Но, выбираясь, он поднимает вокруг себя густое облако непроницаемой мути, окончательно скрывающее от глаз обоих людей зрелище морского дна на тысячеметровой глубине…

Скорость подъема непрерывно возрастает. Ни одного живого огонька не видно…

Как это ни странно, но самая серьезная опасность подстережет батискаф не на дне моря, а на его поверхности. Стремительно вынырнув из глубины, он может удариться своей верхушкой о днище проходящего мимо судна. Такой удар, без сомнения, пробьет поплавок, бензин хлынет в море, и батискаф камнем пойдет ко дну. Поэтому зона погружения «Триеста» строго охраняется, и судам всех видов не разрешается плавание в районе, где батискаф может появиться из пучины.

Роль полицейского исполняет военный корвет «Фенис», на борту которого находится итальянский адмирал. Все суда повинуются его приказу и обходят зону погружения. Только капитан большого грузового парохода хочет во что бы то ни стало следовать обычным путем. Адмирал вынужден пригрозить упрямцу интернированием: лишь после этого грузовой пароход изменяет наконец свой курс.

Одна лишь надувная резиновая шлюпка дежурит в районе погружения. Столкновение с ней не сулит никаких неприятностей «кораблю глубин».

Он показывается на зеркальной глади моря в 500 метрах от утлого суденышка. Инженер и матрос, сидящие в шлюпке, гребут что есть силы к батискафу, состязаясь в скорости со «Стойким», находившимся на расстоянии трех километров. Гонку выигрывает шлюпка. Инженер немедленно включает радиотелефон.

Внутри стальной кабины Пикары — отец и сын — вздрагивают от неожиданно раздавшегося звонка. Неужели они уже вернулись снова в надводный мир?

«Стойкий» приближается на всех парах. За ним спешит «Фенис» с его когортой газетчиков и журналистов. Море так спокойно, что оба судна подходят почти вплотную к «Триесту» в тот самый момент, когда профессор Пикар с сыном показываются на выходе из вертикального колодца.

Журналисты засыпают вопросами покорителей глубин:

— Сколько?.. Свыше тысячи метров?.. Браво! Брависсимо!

— А доказательства? — спрашивает какой-то недоверчивый репортер, несомненный потомок апостола Фомы Неверующего.

— Доказательства? — переспрашивает профессор Пикар, к которому уже вернулся его обычный юмор. — Нет ничего легче. «Триест» оставил на месте своего приземления глубокую яму в грунте. Можете отправиться туда и убедиться в этом лично!

Глава десятая ВСЕ ГЛУБЖЕ И ГЛУБЖЕ

4000 метров

История, которую мы хотели рассказать вам в этой книге, подходит к концу. Погружение «Триеста» на 3000 метров, погружение ФНРС-3 на 4000 метров с лишним — это только эпизоды, только этапы на пути к покорению глубочайших бездн Мирового океана. Они кажутся нам значительными лишь потому, что в дни, когда дописывалась эта книга, они были очередными «рекордами». Но рекорды эти, без сомнения, будут превзойдены очень скоро, быть может даже раньше, чем наша книга увидит свет[26].

Долгая и упорная борьба людей, которые на протяжении многих веков стремились проникнуть в глубины морей и океанов, увенчалась наконец блестящей победой. Сначала — погружения Уо и Вильма на ФНРС-3, затем — погружение Огюста и Жака Пикаров на «Триесте», о которых мы только что рассказали. В августе 1953 года оба «корабля глубин» почти одновременно доказали, что теперь у человечества есть надежный способ осуществления своей вековой мечты.

Несмотря на то что первые погружения батискафов неизменно сопровождались авариями отдельных приборов и механизмов, они подтвердили полную пригодность нового «подводного лифта» для исследования и освоения морских глубин. Как сказал профессор Пикар в ответ на наш вопрос, не опасается ли он какой-нибудь роковой случайности, когда целиком доверяет свою жизнь морю: «Почему бы телу более тяжелому, чем вода, не опуститься на дно, а более легкому — не подняться на поверхность?»

Впечатление, что вы находитесь в кабине скоростного лифта, плавно скользящей вниз, без толчков и качки, испытывали все без исключения пассажиры батискафов. У всех было ощущение, что «это» могло бы продолжаться и дольше. Успех погружений на 3000 и 4000 метров был поэтому предопределен заранее, с момента самых первых испытаний «корабля глубин». История двух последних «рекордов» гораздо меньше волнует нас, чем повесть о первом вторжении человека в пределы «второй Вселенной». Мы не рассказываем о них подробно, поскольку такие «рекорды» ставятся обычно лишь для того, чтобы в самом ближайшем будущем остаться далеко позади.

24 сентября 1953 года в присутствии министров обеих стран ФНРС-3 торжественно передан представителями Бельгии французскому морскому министерству.

Но 28 сентября новый поворот вращающейся сцены переносит нас в Италию: «Триест» снова покидает воды Неаполитанского залива для погружения на 3000 метров — о нет, не затем, чтобы побить рекорд французов, а просто потому, что это предусмотрено его собственной программой испытаний. Близ Понцийского архипелага, в Тирренском море, простирается обширная впадина с глубинами, кое-где даже превышающими 3000 метров.

В течение трех дней итальянскому батискафу вместе с сопровождающими его судами приходится искать убежища от сильного волнения у обрывистых берегов Понцы — маленького каменистого островка, куда воду привозят из Неаполя на специальном пароходе-цистерне, где единственной культурой является агава, а единственным источником дохода — промысел лангуста.

Ветер стихал, но море продолжало оставаться бурным, когда на рассвете 30 сентября «Триест», «Тенас» и «Фенис» очутились наконец над трехкилометровой толщей воды. Профессору Пикару с Жаком пришлось принять изрядный душ, пока они добирались на шлюпке до «Триеста».

Батискаф стремительно уходит под воду. Балласт при спуске решено не сбрасывать совсем: чем скорее «Триест» достигнет цели и вернется на поверхность, тем лучше. Там, наверху, моряки опасаются, что волнение может усилиться и это затруднит и без того нелегкую работу экипажа «Тенаса» после погружения.

Только на глубине 3000 метров открываются резервуары с железной дробью. Слишком поздно! Не успев даже замедлить спуск, «Триест» с ходу ударяется о морское дно на глубине 3150 метров. К счастью, донный грунт, как и в прошлый раз, илистый, и кабина лишь погружается в него снова выше переднего иллюминатора. Да, искусство пилотирования «корабля глубин» еще предстоит осваивать! Через несколько лет «руководство по управлению батискафом» можно будет, вероятно, купить в любом газетном киоске. Но сегодня…

Предыдущий «рекорд» ФНРС-3 остался далеко позади. «Не по моей вине, — утверждает профессор Пикар в своих публичных высказываниях. — Виноваты те, кто не достиг этой глубины раньше меня!»

Резервуары с балластом открыты. Но железная дробь, высыпавшаяся из переднего резервуара, грудой лежит на дне, закрывая выходное отверстие. Долгие минуты мучительного ожидания. Наконец, опорожнив до конца задний резервуар, «Триесту» удается преодолеть засасывающую силу илистого грунта.

Подъем на поверхность совершается быстро и без всяких происшествий. Но при выходе из кабины покорителей глубин ждет неожиданный сюрприз. Когда Жак Пикар с отцом открывают крышку люка, через который пассажиры батискафа выбираются из колодца, на них обрушивается Дождь железной дроби. Вся палуба завалена ею. Как объяснить это странное явление? Очень просто: когда на глубине 3000 метров «Триест» сбросил балласт, скорость спуска «корабля глубин» превосходила скорость падения железных дробинок, высыпавшихся из выходных отверстий его резервуаров. «Триест» обогнал «облако» железной дроби, падавшей на дно, и оно пролилось обильным дождем на палубу батискафа.

Погода заметно посвежела. Переход с палубы «Триеста» на шлюпку и особенно подъем на борт «Фениса» подобны головокружительному акробатическому номеру: «Лично я, — говорит профессор Пикар, — считаю такие гимнастические упражнения гораздо более трудными и опасными, чем само погружение на глубину 3000 метров».

Тем временем в Тулоне Уо и Вильм, учтя опыт прошедших погружений, в спешном порядке совершенствуют различные детали оборудования ФНРС-3. И морское министерство принимает решение: провести погружение на 4000 метров в Атлантическом океане, на широте Дакара.

В конце ноября ФНРС-3 проводит на небольших глубинах ряд учебных погружений, испытывая различные приборы и механизмы, которые на нем установлены: применение гайдропа, использование маленьких моторчиков, с помощью которых батискаф может перемещаться по горизонтали в толще вод, испытание аппаратуры для подводного фотографирования. Все мелкие помехи и дефекты при этом тщательно изучаются и немедленно устраняются.

До отплытия в Африку намечено также провести еще одно погружение, на 2000 метров, с обязательной посадкой на морское дно. Но погружение неожиданно заканчивается на глубине 1500 метров при почти драматических обстоятельствах.

Когда батискаф погружается, бензин, как мы уже знаем, под действием глубинного давления постепенно сжимается в объеме, и морская вода проникает внутрь поплавка по специальным трубам, которые при нормальном положении открыты с обоих концов. Таким образом, давление внутри поплавка и снаружи его, между бензином по одну сторону оболочки и морской водой по другую сторону ее, все время уравновешивается. Практически поплавок разделен на два изолированных отсека с бензином: передний и задний. Специальные приборы указывают пассажирам уровень морской воды в каждом отсеке.

И вот у одного из них — заднего — стрелка неподвижно стоит на нуле. А это означает, что вода по каким-то причинам не может проникнуть внутрь заднего отсека и бензин в нем продолжает находиться под тем же давлением, что и на поверхности. Если это так, огромное давление снаружи угрожает с минуты на минуту раздавить поплавок…

Вильм и Уо колеблются. Следует ли остановить батискаф? Неужели задний отсек с бензином будет раздавлен? Если бензин из него вытечет, ФНРС-3, отяжелев, не сможет подняться на поверхность и погибнет. Но, если указатель уровня воды просто-напросто не действует, это было бы очень глупо… В конце концов они все же решают сбросить балласт и подняться. Однако, очутившись на поверхности, тут же убеждаются, что их догадка оказалась правильной: указатель уровня поврежден.

Какая досада! Но делать нечего: приходится отправляться в Дакар, так и не совершив ни одной глубоководной посадки. Грузовой пароход, который доставит ФНРС-3 к берегам Африки, должен прибыть со дня на день.

Жорж Уо находит все же время совершить небольшое погружение вместе со своим другом Кусто, который так много сделал, чтобы раскрыть людям чудеса подводного мира, и принимал такое горячее участие в испытаниях первого «корабля глубин» у островов Зеленого Мыса, что заслужил, конечно, право на эту маленькую экскурсию. Спуск на глубину 1230 метров продолжается долго: два часа тридцать три минуты. Поэтому Кусто, который, не будучи натуралистом, тем не менее хорошо знаком с подводной фауной Средиземного моря, имеет возможность рассмотреть и опознать множество морских животных. Первый раз батискаф плавно «садится» на дно моря, и люди наконец видят его. Оно покрыто блестящим песком и усеяно небольшими бугорками земли, словно изрытой кротами; там находятся, вероятно, жилища морских червей или моллюсков. Акулы-призраки, иные длиной до двух метров, появляются из мрака и рыскают вокруг нового морского чудовища…

Все идет до сих пор необычайно гладко. Однако в момент, когда Уо сбрасывает немного балласта, чтобы оторвать батискаф от «земли» и тихонько повести его над морским дном при помощи маленьких моторчиков, внезапно раздается страшный грохот и за стеклом иллюминатора наступает тьма. Батискаф стремительно взмывает вверх. Что случилось? Аккумуляторные батареи, питающие внешнее освещение, которые, как вы помните, могут быть сброшены в качестве аварийного балласта, по неизвестной причине отделились от батискафа и упали на дно. Нет, решительно…

В последний день 1953 года Уо и Вильм прибывают в Дакар. ФНРС-3 следует за ними на борту грузового парохода, бензин для него — на специальном танкере, а сопровождает оба судна сам «Эли Монье» собственной персоной. Разумеется, после перехода нужно что-то исправить, заменить, переделать. Затем приступают к пробным испытаниям.

21 января 1954 года Уо и Вильм проводят три часа тридцать пять минут на океанском дне, на глубине 700 метров, наблюдая, фотографируя, делая записи. Вдруг они замечают, что к батискафу приближается какое-то огромное животное; однако, подойдя вплотную к иллюминатору, «чудовище» оказывается обыкновенным крабом, отнюдь не чудовищной величины. Так плотные слои морской воды искажают перспективу и действительные размеры предметов.

Уо и Вильм обнаруживают, что, вопреки установившемуся мнению, на дне моря существуют глубинные течения: мельчайшие животные, находящиеся в толще воды, дефилируют мимо неподвижно стоящего на дне батискафа со скоростью одного-двух узлов в час.

Но и это погружение не обходится без происшествия: короткое замыкание едва не приводит к пожару внутри кабины.

Погружение батискафа без людей на глубину, превышающую 4000 метров, сопряжено с большими трудностями. 160 миль буксировки в открытом океане, при неустойчивой погоде — дело нелегкое. В пути Уо и Вильму приходится дважды добираться в резиновой шлюпке до батискафа, чтобы срочно проверить, все ли в порядке, между тем как ныряльщики отгоняют рыскающих вокруг акул. Дважды буксирное судно вынуждено останавливаться в открытом море: в первый раз из-за поломки форштевня на «корабле глубин», а второй раз, к вечеру, из-за обрыва буксировочного троса, который удается заменить лишь утром следующего дня.

Наконец, после пятидесяти часов плавания, необходимая для погружения глубина найдена.

Начинается обычная работа по подготовке. Но ФНРС-3 почему-то упорно не желает погружаться. Почему же? Для того чтобы выяснить причину, приходится вернуть батискаф на поверхность. Так и есть: одна из подготовительных операций пропущена! Наконец батискаф уходит под воду. Он должен погружаться до тех пор, пока на глубине 4100 метров манометр не скомандует ему подъем, точнее — сбросит 7 тонн железной дроби из резервуаров. Все идет хорошо. Через три часа ФНРС-3 снова появляется на поверхности. Успел ли он побывать на заданной глубине? Это можно узнать, лишь взглянув на прибор, регистрирующий глубинное давление.

Однако, словно нарочно, проходит целых два часа, прежде чем Уо и Вильму удается войти в кабину. Сжатый воздух, который должен был выгнать воду из вертикального колодца, плохо сделал свое дело: на дне колодца осталась вода, и открыть входной люк невозможно. Спустившись в узкий колодец, Уо и Вильм долго и терпеливо вычерпывают воду старым матросским вещевым мешком. Но труд их не остается без награды, и скоро лица обоих сияют от радости: глубина 4100 метров достигнута!

Снова три дня плавания по неспокойному морю, чтобы отбуксировать ФНРС-3 в Дакар. Различные исправления, доделки и проверки перед «большим» погружением. Административные препятствия: морское министерство вдруг проявляет нерешительность, встревоженное письмом профессора Пикара, в котором ученый предупреждает, что кабина ФНРС-3, построенная им еще для первого батискафа, может не выдержать давления на глубине 4000 метров. А время идет…

Но вот разрешение министерства получено. 15 февраля, на рассвете, в тридцати шести часах пути от Дакара, состоится наконец погружение ФНРС-3 на глубину 4000 метров.

Все, казалось бы, проверено и предусмотрено. Но вдруг перед самым погружением выясняется, что электромагнит, удерживающий дробь в одном из резервуаров, вышел из строя. Если снять заслонку, закрывающую выходное отверстие (как вы помните, их снимают перед самым началом погружения), дробь высыплется из него. Как быть? Приходится пожертвовать дробью, опорожнить резервуар, исправить повреждение и снова загрузить резервуар балластом. К счастью, Вильм, вместо того чтобы взять с собой, как обычно, пять или шесть запасных мешков с дробью, захватил на этот раз из Дакара целых двадцать. Без этой спасительной предосторожности погружение на 4000 метров могло не состояться.

Но погрузить при такой большой волне пятидесятикилограммовые мешки с дробью в резиновую шлюпку, а затем перегрузить их на ФНРС-3 и высыпать в воронки резервуаров не так-то просто. Из первых четырех мешков, доставленных к батискафу, два попадают по назначению, а два — в воду. Если хоть один мешок будет еще потерян, балласта не хватит. Но все остальные мешки доставлены на ФНРС-3 в целости.

Закрывшись в кабине, Уо и Вильм начинают действовать: нажимают одну за другой кнопки многочисленных устройств на щитах управления. Они внимательно следят за тем, чтобы все операции выполнялись по порядку, в точном соответствии с инструкцией, которую сами же составили на свежую голову еще в Тулоне. Иначе в спешке и возбуждении легко пропустить что-нибудь и эта оплошность может оказаться роковой. В 10 часов 04 минуты батискаф уходит наконец под воду.

Вспоминая об этой минуте, Уо пишет: «Радостное сознание, что мы отправляемся, спокойствие, которое рождается от внезапно наступившей тишины, и, главное, чувство полной оторванности, изолированности от всего остального мира заглушают в нас всякое чувство неуверенности и страха. Ни один человек не может сделать для нас ничего: ни приказания, ни советы не дойдут до наших ушей. Ощущение, что отныне мы — безраздельные хозяева своей судьбы, слегка опьяняет нас».

Каждые тридцать секунд «глубина» посылает известия о себе на «поверхность». Достигнув 3000 метров, Уо и Вильм сбрасывают балласт, чтобы приостановить спуск. Море вокруг батискафа кишит красными креветками с длинными усиками; светящиеся точки планктона мелькают мимо иллюминатора. На этой глубине, еще никем не превзойденной, осторожность требует тщательной проверки водонепроницаемости кабины. Но все обстоит благополучно.

Температура воды понизилась до 5 градусов; она охладила бензин, вес батискафа увеличился, и ФНРС-3 снова скользит вниз.

На глубине 3500 метров Вильм включает ультразвуковой эхолот и сбрасывает, предосторожности ради, еще немного железной дроби. На глубине 3800 метров эхолот регистрирует слабое ультразвуковое эхо: дно океана находится метрах в двухстах от батискафа. Еще немного балласта сброшено. Дно океана медленно приближается… Еще медленнее… еще…

В 13 часов 30 минут, подобно дозорному Колумба, крикнувшему: «Земля!», когда корабли великого мореплавателя впервые пересекли Атлантический океан, Вильм кричит: «Дно!», отмечая событие не менее значительное: человек впервые пересек тот же океан по вертикали!

Гайдроп — тяжелая стальная цепь — касается «земли», и батискаф, быстро обретя равновесие, неподвижно повисает в нескольких метрах от океанского дна.

4050 метров!

Вот что рассказывает Уо об этой минуте:

«Большой круг света семи-восьми метров в диаметре падает на песок, который кажется мне очень мелким и очень белым. Все дно усеяно маленькими конусообразными бугорками с пологими склонами; их разделяют ложбинки и углубления неправильных очертаний; я различаю отверстия в песке. Как любопытно выглядит эта часть поверхности нашей планеты!

— Вижу чьи-то следы! — говорю я.

Вильм добросовестно записывает; его громкий смех оглашает кабину.

— Если вы увидите йети[27] морских глубин, обязательно покажите его мне! — просит он.

Мы снова достигли земли: надежной, твердой, верной.

Прикосновение к ней сразу избавило нас от смутного чувства тревоги, тяготевшего над нами с первой минуты погружения, несмотря на все воодушевление, которое мы испытывали. Мы не признавались друг другу в этом чувстве, но спуск в вечную ночь вызвал у нас на этот раз какое-то томительное беспокойство. Плотные стены мрака, между которыми мы скользили вниз метр за метром, скрывали за собой чуждый и враждебный нам мир. И клочок твердой земли, который мы видим сейчас в свете наших прожекторов, кажется нам чем-то привычным, родным. Неважно, что этот кусочек твердой поверхности лежит на дне океана, под четырехкилометровой толщей морской воды!»

Уо включает моторы. Батискаф трогается с места и медленно дрейфует над океанским дном. Сперва оно кажется пустынным, но вот путешественники замечают на песке пеннатулиду[28], подобную чашечке тюльпана, раскрывшейся на конце стебля. А вот и другой обитатель этих мрачных мест — глубоководная акула! Она равнодушно бродит вокруг батискафа, нечувствительная к яркому свету его прожекторов.

Вдруг раздается грохот. И еще раз грохот! Прожекторы гаснут. За окном кабины наступает тьма. Это аккумуляторные батареи отделились от батискафа и упали на дно (как выяснилось впоследствии — от короткого замыкания!). Часы показывают 14 часов 06 минут. Начинается стремительный подъем.

Так до самого последнего часа ни одно погружение «корабля глубин» не обходилось без какого-нибудь чрезвычайного происшествия. Ничего не поделаешь! Батискаф — аппарат деликатный и пока еще весьма капризный.

* * *

…Завтра эти 4050 метров будут, конечно, превзойдены. Но для ФНРС-3 они все же знаменуют собой важный этап: новый подводный аппарат показал, на что он способен. Он с честью прошел все испытания и теперь готов начать свою настоящую работу по исследованию и освоению морских глубин. Пьеру Вильму, создателю этого чудесного аппарата, больше незачем испытывать его. Место молодого инженера в кабине батискафа теперь должны занять пассажиры, в первую очередь ученые самых разных специальностей. (А почему бы и не поэты?)

Теодор Моно, например, уже полностью вознаградил себя за двенадцать томительных часов, проведенных им когда-то в кабине первого батискафа. Через несколько недель после последнего рекордного погружения ФНРС-3 он вместе с Жоржем Уо опустился на глубину 1400 метров в Атлантическом океане, близ Дакара. Правда, во время этого погружения ученый, восхищенный открывшейся перед ним картиной подводного мира, не смог заниматься сколько-нибудь серьезными научными наблюдениями. Но — усвоим это хорошенько! — понадобятся десятки, а быть может, и сотни лет для того, чтобы изучить жизнь морей и океанов во всем ее многообразии.

Теперь, когда у человечества есть надежный инструмент для смелого проникновения в безграничные просторы «второй Вселенной», вековые мечты множества людей смогут наконец осуществиться. И в их числе «безумные» мечты вдохновенного пророка грядущего торжества человеческого разума — замечательного писателя Жюля Верна.

1

«О делах военных».

2

Декомпрессия — болезненное состояние, возникающее от резкого понижения давления окружающей среды (воздуха, воды).

3

В России XIX века много ценного материала о жизни океана было получено в кругосветных экспедициях. Особенно плодотворные океанографические исследования Тихого океана были проведены замечательным русским ученым С. О. Макаровым во время кругосветного плавания на корвете «Витязь» в 1886–1889 гг.

4

Ошибка. Полное исчезновение света, регистрируемое чувствительной пластинкой, относится к глубинам, превышающим 1500 метров.

5

Это утверждение Латиля ненаучно. С точки зрения науки, «некрасивых» животных нет. Каждый вид растительного и животного царства приспособлен к определенным условиям существования. С этим связаны форма, окраска и образ жизни организма. Глубоководные обитатели также «составляют гармоническое целое с окружающей средой», как и все другие обитатели суши и моря.

6

Цитируемые в этой главе отрывки взяты из книги У. Биба «Погружение на глубину 900 метров». Изд-во Грассе. 1935. (Примеч. автора.)

7

Точно установить границу обитания светящихся организмов сейчас трудно. Нельзя утверждать также, что все глубоководные животные лишены глаз, потому что нет свечения. Пойманные во время плавания на «Витязе» самые глубоководные рыбы имели хорошо развитые глаза.

8

Большинство быстроплавающих морских животных успевает уйти от медленно поднимающихся глубоководных сетей.

9

Костей, в обычном понимании, у головоногих моллюсков нет. В процессе эволюции известковая раковина у головоногих моллюсков уменьшилась (что облегчило вес плавающего животного), а у кальмаров стала внутренней опорной пластиной, к которой прикрепляются мышцы.

10

За два года до исследований датской экспедиции на «Галатее» советские ученые на борту «Витязя» в 1949 году открыли жизнь в Курильской впадине, имеющей глубину более 10 километров, а в 1959 году — на дне самой глубокой впадины Мирового океана — Марианской.

11

Максимальная глубина Мирового океана — 11 034 метра — установлена в Марианском глубоководном желобе Тихого океана советской экспедицией на «Витязе» в 1959 году.

12

Согласно закону Архимеда, на трос действует выталкивающая сила, равная весу вытесненной им воды.

13

Лучшим батометром по сие время является прибор, изобретенный великим исследователем Арктики Фритьофом Нансеном.

14

Советский ученый Н. Н. Сысоев изобрел гидростатическую грунтовую трубку, которой на «Витязе» была взята в Охотском море колонка грунта длиной 34 метра.

15

См. предисловие.

16

Цитирую по английскому изданию его книги «Вокруг света на „Галатее“». (Примеч. автора.)

17

См. примечание № 11.

18

Нелишне напомнить, что в такого рода исследованиях первенство принадлежит советским ученым, обнаружившим жизнь на глубинах, превышающих 10 тысяч метров, при драгировании глубоководной Курильской впадины в плавании «Витязя» 1949 года.

19

В экспедиции на «Витязе» в желобе вблизи острова Тонга было проведено удачное траление на глубине 10 700 метров.

20

По данным «Витязя» — 10 044 метра.

21

Другое дело, если у глубоководного организма в теле имеется воздушный пузырь. Тогда при подъеме к поверхности газы в пузыре расширятся и тело будет изуродовано.

22

Эта проблема еще не решена окончательно. Исследования советских ученых дают основание утверждать, что и на дне океанских впадин имеются различия в составе фауны полярных, умеренных и тропических областей.

23

В Советском Союзе оборудована подводная лодка «Северянка», на которой проводились разнообразные научные исследования.

24

Идея высотного полета на стратостате успешно разрабатывалась в СССР. В 1933 году советскими аэронавтами был установлен рекорд высоты 19 тысяч метров, а в 1934 году — новый рекорд: 22 тысячи метров.

25

Вильм и Уо. «Батискаф на глубине 4050 метров».

26

В январе 1960 года Жак Пикар на «Триесте» опустился на глубину 10 919 метров в Марианской впадине Тихого океана.

27

Йети — снежный человек.

28

Пеннатулида — морское животное.