В БЕРЛИНЕ

Над столицей третьего рейха плыли низкие взлохмаченные облака. Сквозь серую мглу просвечивали контуры венчавшего городскую колонну позолоченного орла, а на верхушке Бранденбургских ворот виднелась четверка, казалось, на миг замерших в бешеном беге коней.

Моросил холодный дождь. Это успокаивало берлинцев — погода явно не благоприятствовала воздушным налетам, сопровождавшимся истошным завыванием сирен. С приближением самолетов противника жители спешили в убежища. Одним из таких убежищ служило метро. Но и сюда доносились глухие разрывы бомб. Иногда приходилось довольно долго сидеть в подземельях, ибо выходить наверх разрешалось лишь после отбоя.

Штандартенфюрер СС Пайчер уже не раз вспоминал недобрым словом шефа люфтваффе рейхсмаршала Геринга, который обещал, что на немецкую землю не упадет ни одна вражеская бомба. При благоприятных метеорологических условиях они сыпались на город почти каждую ночь. Однако Пайчер предпочитал отсиживаться где-нибудь в бункере, чем каждый раз, перед тем как падала стрелка барометра, изнемогать от боли в суставах. С каждым годом все больше его мучил ревматизм, нажитый еще во время первой мировой войны в болотах Волыни, где, собственно, он и начинал карьеру разведчика.

Вместе с тем, несмотря на болезнь и почтенный возраст, Пайчер работал с фанатичной целеустремленностью и настойчивостью, всегда стремился быть первым. Чтобы обеспечить себе авторитет, часто пускался на разные хитрости, даже присваивал удачные мысли и дельные советы подчиненных… Благодаря этому старый волк, как называли штандартенфюрера коллеги, длительное время находился на ответственном посту одного из руководителей «Зондерштаба-Р»[1], созданного в системе «Абвера-2»[2] еще в 1942 году.

Штандартенфюрер СС ехал притихшими улицами Берлина и с тревогой обдумывал очередное сообщение командования немецкой армии. Положение вермахта на фронтах все больше осложнялось. Пайчер реально оценивал ход событий и, имея в своем распоряжении полученную из различных источников достоверную информацию, понимал, чем все это может кончиться. Он беспокоился, нервничал. Вчера, например, никак не мог уснуть, даже проглотив несколько таблеток снотворного.

Водитель остановил машину на Вильгельмштрассе, перед пятиэтажным темно-серым, с зарешеченными окнами домом под номером 198. Пайчер, подождав, пока стройный молодой адъютант откроет дверцу, вышел из машины. До начала рабочего дня еще оставалось пятнадцать минут, однако почти все его подчиненные уже были на своих местах.

Понятие «рабочий день» теперь потеряло свое значение. Чрезвычайные обстоятельства в стране и на фронтах вынуждали фашистские тайные службы действовать с огромным напряжением.

Ровно в девять на пороге кабинета Пайчера появился обер лейтенант Шлезингер — аккуратный и подтянутый, а офицерский мундир, который он носил с каким-то особым изяществом, делал его еще стройнее. В руке он держал коричневую кожаную папку с рельефным изображением имперского орла и свастики.

— Разрешите, господин штандартенфюрер? — четко прозвучали в тиши кабинета его слова.

Пайчер молча кивнул. Приблизившись к столу, обер-лейтенант вытянулся и замер, ожидая распоряжений. Собственно, в этом кабинете он мог бы вести себя не столь официально: вот уже более четырех лет Шлезингер жил в семье своего шефа. Но обер-лейтенант всегда помнил: Пайчер превыше всего ценит военную дисциплину, поэтому стремился при любых обстоятельствах не переступать установленных границ. Однако на сей раз…

— Садись, Рауль, рассказывай, какие новости, — пренебрегая субординацией, дружеским тоном произнес штандартенфюрер и принялся растирать костлявыми руками усыхающие колени больных ног.

Несколько необычное поведение Пайчера удивило и насторожило подчиненного. Он положил на покрытый зеленым сукном стол папку с бумагами.

— Здесь оперативные сообщения за минувшие сутки.

— Есть что-нибудь важное?

— Донесения из Словакии. Их получили поздно ночью и только расшифровали. Сообщают, что назревает бунт местного населения. К повстанцам намереваются присоединиться даже некоторые офицеры словацких армейских подразделений.

Обер-лейтенант подал шефу несколько листов с грифами «Срочно» и «Совершенно секретно». Тот не торопясь выбрал среди аккуратно лежавших на столе карандашей хорошо заточенный и начал подчеркивать в тексте шифровок отдельные слова, некоторые предложения.

Восстание! Теперь, когда вермахт терпит неудачи на фронтах, такой реакции со стороны населения оккупированных стран следовало ожидать. Но кто за все это будет отвечать? Военное командование, местные оккупационные власти, полиция безопасности и СД, абвер или иные тайные службы, в задачи которых входит утверждение и укрепление «нового порядка»? «Но как бы там ни было, — размышлял Пайчер, — меня это восстание касается меньше всего». Главное, что заслуживает внимания, — это борьба разведок на Восточном фронте и в этом плане мероприятия вверенного ему «Зондерштаба-Р», направленные на проведение разведки и ощутимой подрывной работы в стане противника. Поэтому на последней шифровке штандартенфюрер написал: «Выявить и тщательно изучить работу всех большевистских радиостанций, которые работают на Словакию и в самой Словакии. Искать к ним пути, а также ключи к шифрам». Этот документ он возвратил Шлезингеру. Все остальные переложил в свою папку и, бросив взгляд на часы, проговорил:

— Вот что, Рауль, подбери и систематизируй все донесения из Праги и Братиславы за последние две недели. Особое внимание обрати на сообщения, где речь идет о деятельности русских и их агентуры. Безусловно, восстание — дело рук коммунистов, действующих в Словакии. Материалы занеси мне завтра в пятнадцать часов. Буду докладывать начальнику Главного управления имперской безопасности.

— Будет исполнено! Разрешите идти? — щелкнул каблуками Шлезингер.

КАРЛ РОЗЕ

Это было в предвоенные годы в Харькове.

…Часы пробили двенадцать, когда Петер возвратился домой. Мать еще не спала. Никогда раньше он, не предупредив ее, так долго не задерживался.

— Что случилось? — взволнованно спросила мать, заметив угнетенное состояние сына.

Петер молча снял пальто, не торопясь повесил его на вешалку и только тогда вместо ответа раздраженно спросил:

— Где мой отец? Я больше так не могу. Я должен знать, кто он, куда и зачем так таинственно уехал? Мне не дают покоя, мучают разные предположения. Кое-кто намекает, будто отец мой бежал в Германию. Скажи, это правда? Не хочу, чтобы его считали таким же, как отец Рауля Болдмана, попавшего в тюрьму за грязные связи!

Мать побледнела, ее губы нервно вздрагивали. Затем вдруг, словно стряхнув с себя огромную тяжесть, глухо ответила:

— Петер, ты уже взрослый и должен знать всю правду. Открою тебе семейную тайну. Я долго ее хранила. Карл Розе не родной твой отец… И ты не немец. Кровь Петра Соколенко течет в твоих жилах. Он погиб еще до твоего рождения. Познакомились мы с ним при необычных обстоятельствах. В то время я работала домашней работницей в семье Карла Розе. Во время войны с Германией в 1914 году Розе получил тяжелое ранение и попал в плен, а после освобождения, женившись на богатой вдове, остался в Харькове. Устроился работать на завод.

Помню, будто это случилось вчера… Жаркое лето 1917-го. На рассвете я вышла во двор, чтобы набрать из колодца воды, и вдруг увидела, как в пристройку, где хранились дрова, забежал парень. В это время на улице раздались пронзительные свистки, мимо ворот пробежали полицейские. «Что вы здесь делаете?» — спросила я парня. Он грустно усмехнулся: «Ищу свое счастье. Может, ты и есть мое счастье? Или несчастье? Что молчишь? Иди, зови полицию. Скажи, что тот, кого они ищут, прячется в твоем хозяйстве». — «Я здесь не хозяйка — работница». — «А кто же твой хозяин?» — «Карл Розе». — «Это не тот ли хромой немец, что работает на паровозном?» — «Да, он». — «Вот как! Посчастливилось, значит. Карл Августович, кажется, порядочный человек…» Так мы и познакомились, — продолжала мать. — Потом встречались часто. Помогала я Петру: прятала листовки, разносила их… А после революции — Октябрьской — мы стали мужем и женой. Но и года не прожили вместе. Отца твоего назначили комиссаром отряда красноармейцев, и он ушел воевать с деникинцами. Назад не вернулся… Ты родился уже после его смерти. В то время в городе как раз хозяйничали белогвардейцы. Объявился прежний владелец дома, где мы занимали квартиру, и меня как жену красного комиссара выгнали на улицу. Хорошо хоть не отдали в руки тех извергов. Они нещадно расправлялись с семьями комиссаров, да и со всеми, кто был сторонником или хотя бы сочувствовал Советской власти. Не особенно рассчитывая на помощь, я обратилась к своим прежним хозяевам. Розе и дали нам пристанище. Я снова стала их домработницей. У них своих детей не было, и они сразу полюбили тебя. А хозяйка, годами старше своего мужа, даже называла тебя своим внуком. Очень радовалась и умилялась, когда ты начинал ходить. Она умерла от тифа… Через некоторое время Розе предложил мне быть его женой и усыновить тебя… Так Карл Розе стал твоим отцом. Мы тогда с ним условились: ты не должен знать, что он тебе не родной. А чтобы сохранить это в тайне, переехали жить в другой район города. Розе любил тебя, как собственного сына. Об этом ты и сам теперь можешь судить. Он, как и твой родной отец, — рабочий, человек очень добрый и порядочный. И, насколько мне известно, никогда не делал ничего плохого против своей рабочей власти. Где он сейчас, чем занимается, не знаю. А как быть с тобой, надо посоветоваться с одним человеком…

— Кто этот человек? — с настороженностью спросил Петер.

— Работает… в ГПУ, — нерешительно промолвила мать.

Слегка ошеломленный ее словами, Петер вспомнил, как когда-то давно к отцу приходил серьезный, рассудительный, с волевым лицом молодой мужчина, который потом, несколько позже, разговаривал и с ним на заводе как представитель ГПУ.

— Мама, я знаю, с кем ты собираешься советоваться. Мне хотелось бы поговорить с ним самому.

— Что ж, ты уже взрослый и имеешь на это право. Прости, сынок. Я не могла раньше… — Она обняла Петера за плечи, припала головой к груди…

Сын понял, что в их жизнь вошло что-то новое, очень серьезное, но тревоги в сердце не было…

На следующий день Петер встретился с сотрудником государственного политического управления Тараненко. Уже по тому, как тот разговаривал с ним, по его доброжелательным советам и предостережениям он сделал вывод: названый отец — нужный и преданный Советской власти человек.

В конце беседы Тараненко неожиданно спросил:

— Вы знаете Пауля Болдмана?

Петер утвердительно кивнул:

— Очень хорошо. Мы с ним семь лет учились в немецкой школе, потом вместе работали на заводе и даже внешне похожи.

— Что вы можете о нем сказать?

— В школе он учился хорошо. А вот на заводе работал без особого энтузиазма и не любил, когда ему делали замечания. Близких друзей у него не было, держался всегда отчужденно, замкнуто. Лучше, чем к другим, относился ко мне. Вероятно, это было вызвано нашим давним знакомством. Иногда приглашал послушать радиопередачи из Берлина. А однажды сказал, что хотел бы уехать на родину своего отца.

— А вы хотели бы встретиться со своим отцом?

От столь неожиданного вопроса Петер растерялся:

— Конечно… Хотел бы… Тем более теперь, когда мать и вы открыли мне тайну. А как это сделать?

Тараненко положил руку на плечо Петера.

— Обо всем поговорим позже. А пока о нашей сегодняшней беседе не следует распространяться.

Петер хотел заверить, что он все понимает и никому… однако Тараненко понимающе поднял брови — мол, знаю, верю, убежден.

СВЯЗЬ УТРАЧЕНА

Еще несколько дней небо Берлина было затянуто свинцовыми тучами. Но наконец, уже под вечер, облака разредило солнце. Его лучи выплеснулись на мокрые шоссе и тротуары, скользнули по серым мраморным колоннам здания имперской канцелярии и блеснули недобрым огнем на стальных касках стоящих у входа часовых. А через час-другой тревожно завыли сирены, звонко заговорили устремленные в небо зенитки, и на кварталы уже затемненного, израненного города снова посыпались бомбы.

Следующим утром утомленные налетом авиации берлинцы обратили внимание на мчавшийся по Шарлоттенбургскому шоссе черный «опель». Машина, проскочив Бранденбургские ворота, завернула на Вильгельмштрассе и понеслась дальше. Остановилась только на заваленной руинами Франкфурталлее. Из нее вышел молодой человек в штатском, купил на углу несколько свежих газет и бросил их на заднее сиденье «опеля». Подняв капот, он наклонился над мотором, искоса поглядывая на серый автомобиль, остановившийся неподалеку, принялся ощупывать свечи. Когда «вандер» тронулся с места, пыхнув дымком, набрал скорость и черный «опель-капитан».

За городом, недалеко от поселка Мальсдорф, машину остановили солдаты.

— В чем дело? — нетерпеливо спросил сидевший за рулем человек.

— Впереди опасная зона, — предостерег патрульный. — Ночью американцы бомбили поселок. Многие дома разрушены. Среди сброшенных бомб есть замедленного действия и еще не все обезврежены.

— Я еду в автомастерскую. Надеюсь, она уцелела…

— Ехать дальше запрещено, — стоял на своем солдат. — Повторяю: там военнопленные обезвреживают неразорвавшиеся бомбы.

— Кто у вас старший? — уже раздраженно, распахивая дверцу машины, бросил человек в штатском.

— Это не имеет значения, — равнодушно ответил патрульный. Гражданская одежда владельца «опель-капитана», видимо, не производила на него впечатления.

— Позовите старшего!

Приплелся пожилой ефрейтор, вероятно, из мобилизованных резервистов, посмотрев удостоверение, вытянулся и щелкнул каблуками:

— Господин обер-лейтенант, мы вас пропустим, но учтите: там еще очень опасно…

— Благодарю. Будьте спокойны, ничего со мной не случится!

Машина резко сорвалась с места…

— Болван! — напустился на солдата ефрейтор. — Надо чувствовать, кто перед тобой. Бюргеры в такое время сидят дома…

Налеты авиации союзников на глубокие тылы фашистов стали обычным явлением. И все же распространяться о жертвах «воздушного оружия» считалось непатриотичным. В письмах на фронт цензура тщательно вычеркивала даже упоминания об этом. Чтобы избежать допросов в гестапо или СД[3], близкие и родственники погибших держали язык за зубами, иначе им могли приписать «пораженческие настроения», а с такими людьми фашисты не церемонились.

Черный автомобиль стремительно несся по шоссе. Чем ближе подъезжал обер-лейтенант к поселку, тем тревожнее становилось у него на душе. Последствия ночного налета были страшнее, чем он предполагал. Островерхие домики, фермы, помещения сельскохозяйственных предприятий лежали в руинах. То тут, то там торчали обгорелые стены домов; на дороге, мешая проезду, громоздились кучи битого кирпича. Здесь же суетились люди с носилками и лопатами, сновали во дворах около разрушенных домов, поврежденных дворовых строений.

«Опель», завернув на боковую улицу, покатился по обсаженной липами аллее. Недалеко, за тихой окраиной, виднелся многолетний сосновый бор. Правее, в конце улицы, находилась автомастерская. Еще накануне вечером она стояла, а ночью, после налета американских бомбардировщиков, ее не стало. Ни мастерской, ни домика под зеленой крышей, где жил хозяин этого небольшого предприятия. Остались только закопченные руины.

Представшая взору картина потрясла обер-лейтенанта. Он резко нажал на тормоз, долго сидел бледный, до боли в пальцах сжимая руль. Затем выскочил из машины и вбежал во двор. Там было пусто. Вокруг тишина и приторный запах горелого. Немного придя в себя, осмотрелся внимательнее: проход к дому уже был расчищен. Значит… хозяин жив! Вероятно, где-то здесь, поблизости… Быстро обошел двор. Под каменной изгородью заметил человека в черной сутане. Скрестив руки на груди, он пошел ему навстречу, спросил:

— Сын мой, кем приходился вам господин Розе? — Но, увидев на улице автомобиль, грустно вздохнул: — Ищите другую мастерскую. — Затем еще раз посмотрел в сторону автомобиля, обвел взглядом осевшие после взрыва стены мастерской и тихо добавил: — Как видите, случилось несчастье. Винить во всем случай бессмысленно. Согласитесь, это не худшее из того, что нас ожидает. Да, мы, немцы, страдаем за грехи…

— Какие грехи? — повысил голос приехавший. — Чем провинился перед господом богом хозяин мастерской? Он всегда работает добросовестно, честно. А как великолепно ремонтирует машины!

— Конечно, — согласился пастор. — Все это верно. Я тоже уважал господина Розе. А говорю вообще, ибо мы не придерживаемся божьих заповедей: не убий, не укради… — И он принялся перечислять грехи, которые для гитлеровского солдата, топчущего оккупированные территории, давно стали нормой поведения.

— Простите, отец мой, — перебил собеседник, наконец обратив внимание на то, что он говорит о владельце автомастерской в прошедшем времени, — с господином Розе случилось что-нибудь? Он жив?

Священник скорбно опустил голову:

— Погиб, царство ему небесное.

— Неправда! — воскликнул прибывший, в надежде на то, что тот, кто так нужен ему, вот-вот появится во дворе. — А может, вы ошибаетесь?

— Нет, чадо мое. Увы, это печальная истина. Вчера, когда объявили воздушную тревогу, господин Розе был у меня. Мы направились в бомбоубежище. На улице он остановился. «Пойду, — говорит, — заберу служанку, ведь она такая глухая, что не услышит даже взрыва бомбы». Но ни господин Розе, ни его служанка в бомбоубежище не пришли. После отбоя я увидел на месте дома господина Розе черные, дымящиеся руины. Мастерская была разрушена взрывной волной. Люди в развалинах дома и нашли останки погибших. Их куда-то увезли солдаты…

Священник умолк. И в эту минуту словно гром среди ясного неба, раздался оглушительный взрыв. Казалось, будто раскололась земля, в лицо ударила упругая волна воздуха. Где-то недалеко сработал механизм замедленного действия одной из необезвреженных бомб.

Пастор заторопился. Поспешно попрощавшись, быстро скрылся за углом дома. Человек, что остался во дворе, даже не шелохнулся. Он еще долго, словно окаменев, стоял среди руин, стараясь до конца осознать все, что случилось этой роковой ночью.

Итак, связь с Центром утрачена. Оборвалась жизнь не только радиста, но и дорогого человека, который вырастил его и воспитал, кого он называл отцом, кем гордился, особенно здесь, на его родине, куда оба они по велению сердца и партийного долга в разное время и разными путями прибыли как бойцы невидимого фронта, чтобы защищать Страну Советов.

С тех пор как отец и сын впервые встретились в Берлине и вместе начали выполнять задания советской разведки, многое изменилось, но Петер и сегодня до мельчайших подробностей помнит первую встречу, которая состоялась в небольшом берлинском кафе «Элизабет».

В тот майский вечер он некоторое время прогуливался по многолюдной Александрплац, затем пошел по Франкфурталлее и, убедившись, что никто им не интересуется, зашел в кафе. В небольшом полуосвещенном зале посетителей было немного. Петер занял заранее облюбованное место и заказал ужин.

Если он знал, кого ожидает, то отцу из шифрованного письма были известны только время и место встречи. Петер мысленно представлял, как удивится и обрадуется отец, увидев не кого-нибудь, а сына, и волновался, как бы это не нарушило естественности «случайной» встречи незнакомых посетителей кафе.

И вот отец зашел в зал. Прихрамывая и опираясь на палку, он шел между столиками и внимательно осматривал посетителей, в надежде, что тот, кому он нужен, сам обратится к нему. Увидев сына, замер. «Нет, это мне показалось, ведь бывает такое невероятное сходство», — пронеслась мысль. Подавив волнение, он направился к столику, за которым в одиночестве сидел побледневший Петер.

Отец и сын какое-то мгновение смотрели друг на друга. Казалось, вот-вот они бросятся друг другу в объятия, а там будь что будет.

Не отрывая глаз от сына, Карл Розе медленно проговорил:

— Простите, у вас свободно? — и, не дожидаясь ответа, тяжело опустился на стул, принялся вытирать платком вспотевшее лицо. — Ну и парит. Наверное, опять будет гроза.

— Да, но на сегодня грозы не предсказывали, — казалось, совсем спокойно ответил Петер.

Он с детства помнил лицо отца, но сегодня оно светилось каким-то особенным светом. Он радовался и гордился отцовской выдержкой, хотя и видел, как это ему тяжело дается. Вдруг в памяти всплыли слова, однажды сказанные чекистом Тараненко в Харькове: «Карл Розе настоящий коммунист. Он добровольно изъявил желание возвратиться в Германию, чтобы бороться с фашизмом, залившим кровью его родину».

На этом, первом свидании им не пришлось поговорить наедине, порадоваться встрече, обсудить, что и как делать дальше. Не позволяла обстановка. Но они условились о времени и месте последующих основной и запасной встреч.

Первым оставил кафе отец, а вскоре и сын.

Спустя несколько дней обер-лейтенант ехал по делу в Кепеник через Мальсдорф. На Коллесштрассе у него вдруг «забарахлил» мотор. Оставив машину на улице, он направился в ближайшую автомастерскую Карла Розе. Вскоре «опель» доставили туда на буксире. Несколько часов длился «ремонт» двигателя, а советские разведчики это время провели в близких их сердцам воспоминаниях и обсуждении дальнейшей работы.

Редко бывал «Сокол» в автомастерской Розе. Не позволяли суровые правила конспирации. Но отца он видел чаще, так как знал, когда тот будет забирать из тайников его материалы, и наблюдал за ним на расстоянии… И вот уже нет отца, надежного друга, советчика, радиста. Оборвалась связь с Родиной. Только теперь он осознал, какую допустил оплошность, не позаботившись о запасной возможности связи с Центром, на что тот обращал его внимание.

Из служебных источников обер-лейтенант Шлезингер был хорошо информирован о положении на фронтах. Наступление советских войск продолжалось. Части вермахта оказывали бешеное сопротивление, однако инициатива была в руках Советской Армии. Все это радовало и прибавляло сил. Теперь же он на мгновение растерялся. Что делать? Как сообщить в Центр о смерти отца, о событиях в Словакии? Пользоваться ли дальше тайниками? Но кто и когда сможет их посещать? А связь нужна срочно, сейчас, время не терпит.

Подувший ветерок поднял с руин хлопья пепла и понес на искалеченные осколками яблони. Разведчик повел плечами, встряхнул головой, будто прогоняя тревожный сон. «Отчаяние — плохой советчик. Надо взять себя в руки, успокоиться, искать выход», — подумал он и, посмотрев на часы, пошел к автомобилю.

Черный «опель» возвращался в Берлин. Недалеко от того места, где обер-лейтенанта останавливал патруль, показалась группа военнопленных, человек двадцать. После обезвреживания неразорвавшихся бомб их снова гнали в лагерь — от одной смерти к другой. Голодные, изможденные непосильным и опасным трудом, они еле передвигали ноги. «Обреченные, — горько отметил разведчик. — Едва ли кому из них удастся вернуться к родному дому…»

Эта картина вызвала у обер-лейтенанта неожиданное воспоминание. Он даже сбавил скорость… Пересыльный концлагерь в Карлхорсте под Берлином; несколько раз вместе с Пайчером он ездил туда по служебным делам. Среди таких же военнопленных он заметил человека в вылинявшем матросском бушлате. От других он ничем не отличался. Но лицо… Лицо матроса показалось знакомым… «Где, когда я его видел? — напряженно размышлял Шлезингер. — Не иначе как встречались до войны… — И вдруг промелькнула тревожная мысль: — А что, если он узнает меня?..»

Чтобы избежать провала, посещение концлагеря пришлось прекратить.

Теперь, после трагической смерти Карла Розе, у разведчика возникла идея: попытаться использовать для связи с Центром именно того матроса. Естественно, чтобы отважиться на такой шаг, его надо тщательно проверить. Если окажется надежным человеком, подготовить и, прикрываясь выполнением задания «Зондерштаба-Р», переправить через линию фронта. Вариант реальный, хотя и небезопасный. Правда, дело облегчается тем, что этот замысел совпадает с поручением шефа, который требует послать в распоряжение харьковского резидента хорошо подготовленного агента из числа военнопленных.

«Опель» следовал рядом с колонной. Он то останавливался, пропуская ее, то снова догонял. Конвоиры настороженно озирались. Наконец пленные скрылись за воротами лагеря, временно расположенного на бывшем карлхорстском ипподроме. Машина резко набрала скорость и затерялась в лабиринте безлюдных улиц.

СЛУЖЕБНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Петер Розе продолжительное время готовился к нелегальному переходу через границу для выполнения заданий советской разведки на территории фашистской Германии. Он уже прочно вошел в роль хорошо известного ему Рауля Болдмана, задержанного при попытке бежать за границу. Раскаявшись в своем поступке, тот сам предложил использовать его биографию и связи.

Советско-польскую и польско-чехословацкую границы Петер перешел в октябре 1938 года с помощью контрабандистов.

В Прешове продал ювелиру золотое кольцо. За вырученные деньги купил костюм и ботинки. Зашел на кладбище. Там, в пустующей часовне, переоделся, а свои, грязные, изношенные, одежду и обувь забросил в кусты. В тот же день он покинул Прешов и без каких-либо препятствий поездом добрался до Праги, а оттуда автобусом — в небольшой городок Хеб. Побродив по улицам до наступления темноты, отыскал аккуратный, светлый домик. Пройдя по выложенной красным кирпичом дорожке, нажал кнопку звонка. У входа вспыхнул свет, послышались неторопливые шаги. Дверь открыл пожилой седоволосый мужчина.

— Вы Ганс Болдман? — спросил по-немецки разведчик, зайдя в дом.

— Да. А в чем дело?

Гость вдруг заключил «дядю» в объятия, уткнулся лицом ему в плечо и даже пустил слезу. Хозяева растерянно переглянулись.

— Извините. Это от радости. Какое счастье, что я нашел вас! Я — ваш племянник Рауль, сын вашего брата Оскара из России. Отца там арестовали. То же грозило и мне. Но я бежал через границу и с большим риском добрался до вас… Помогите мне. Я долго не буду стеснять вас. Пока найду работу, — не давая хозяевам опомниться, говорил нежданный «племянник».

Настороженность во взгляде озадаченного «дяди» Болдмана исчезла. Его давно волновала судьба единственного брата, заброшенного жизненными вихрями в Россию. Теперь такое чувство он испытывал и к племяннику, появление которого здесь нельзя скрыть от немецких властей, уже действовавших в оккупированных Судетах. Именно это, как позже убедился Рауль, больше всего волновало «дядю». Беглеца расспрашивали об отце и покойной матери, о жизни в России. Он рассказывал подробно, так, как предусматривалось легендой, и все больше завоевывал доверие.

Разговаривали долго. В подходящий момент Рауль вынул карманные часы, когда-то подаренные Гансом брату Оскару в день его рождения, и намеренно дольше необходимого всматривался в циферблат. Дядя Ганс узнал свой подарок. Он вскрикнул и, выхватив часы из рук Рауля, стал внимательно разглядывать. Они окончательно убедили Болдмана, что этот стройный юноша не кто иной, как сын его родного брата.

Двое суток Рауль, отдыхая после тяжелой дороги, не выходил из дома. Ел, спал. На третий день «дядя» с «племянником» поехали в Карловы Вары к зятю Болдмана — штурмбанфюреру СС Пайчеру, занимавшему там пост комиссара политической полиции. Позже Раулю стало известно, что полицейским мундиром давно уже прикрывала свою деятельность имперская тайная служба. Цель поездки — посоветоваться, как быть дальше, куда и кому следует заявить о нелегальном прибытии племянника из Советского Союза.

Пайчер принял их в своем кабинете подчеркнуто радушно, обнял старого Болдмана, предложил сесть. Не спрашивая тестя, кто с ним, начал рассказывать, что получил от жены из Берлина письмо. Эмма намеревается приехать к родителям в Хеб с дочерью. Он, Пайчер, тоже приедет к ним, чтобы вместе отпраздновать день рождения своей Греты.

— Для нас, стариков, большая радость видеть вас, дорогих, в родительском доме, да еще по такому приятному поводу, как совершеннолетие внучки. Обязательно приезжайте, — приглашал Болдман.

— Приедем, непременно будем! — Пайчер внезапно как-то странно, будто только что увидел, посмотрел на Рауля. — А кто этот юноша?

— Мы приехали посоветоваться с тобой, — начал Болдман. — Это Рауль, сын моего брата Оскара. Он бежал из большевистской России, потому что его могли там арестовать так же, как и отца. Оскар еще задолго до начала войны с Россией, в 1914 году, выехал туда работать. Наверное, большевики его уже убили.

Старый Болдман вытер слезу. Пайчер бросился к графину, налил в стакан воды, подал тестю. Воспользовавшись этим, Рауль вынул из кармана платок и, отвернувшись к окну, тоже приложил его к глазам. Это произвело на Пайчера хорошее впечатление. Он о чем-то напряженно думал. В кабинете воцарилась тишина. Лишь было слышно, как тяжело дышит взволнованный Болдман.

Вдруг раздался телефонный звонок. Пайчер взял трубку.

— Сегодня я занят. Заходите завтра, в десять. — Окончив разговор, он подошел к юноше, обнял за плечи: — Не горюй, дорогой. Ты теперь на родине, заживешь по-новому, и все будет хорошо.

— Но я же родился… — Начал было Рауль, однако Пайчер его перебил:

— Для таких немцев, как мы, это не имеет значения. Твой отец немец, ты немец, и теперь Германия станет твоей родиной.

— Я мечтал об этом. Германии я еще не знаю, но отец воспитывал во мне любовь к ней и гордость за свое отечество. Я готов быть таким, как мой отец.

— Похвально! — воскликнул Пайчер. — Правда, это не освобождает меня от обязанности знать о тебе все, что знаешь ты, а быть может, даже больше. Извини, что обращаюсь к тебе на «ты», ведь по возрасту ты мне в сыновья годишься, да к тому же еще и родственник.

Как Рауль и ожидал, Пайчер тут же потребовал рассказать все о себе и родных. Интересовался, чем они занимались, живя в Харькове, долго расспрашивал о причинах ареста отца, проявил интерес к тому, знал ли кто о его намерении бежать из России и особенно кто и в чем помогал ему при переходе границ, как пробирался в Судеты…

Разведчик обратил внимание, как в начале разговора Пайчер провел рукой под крышкой стола, затем взял лежавшую перед ним книгу и почему-то переложил в верхний ящик правой тумбы.

Обо всех событиях, происшедших до перехода советско-польской границы, «беглец» рассказывал согласно легенде, а дальше — как было в действительности. Предвидя неизбежную проверку, нарочно называл имена контрабандистов, с которыми сталкивался в пути, рассчитывая, что они всегда подтвердят его нелегальный переход границы по их каналам.

Пайчер внимательно слушал. В конце беседы он, как и в начале, сделал движение рукой под крышкой стола, заглянул в ящик и, поднявшись, предложил Раулю изложить свой рассказ в письменной форме.

— Но это ты сделаешь несколько позже, а сейчас — обедать, — закончил комиссар.

Проходя мимо дежурного в приемной, он бросил:

— Буду на квартире. В случае необходимости — звоните.

Во время обеда зять расспрашивал тестя о его связях с братом в Советском Союзе и даже делал пометки в записной книжке. До конца дня они разговаривали, а Рауль писал объяснение о причинах и путях своего бегства в Германию.

Поздно вечером на машине Пайчера выехали в Хеб. Дома, в присутствии Рауля, дядя предупредил жену, как и советовал ему зять: о приезде племянника никому не рассказывать. Позже разведчик узнал: его тщательно проверяли, даже сравнивали письменные объяснения с теми, что были записаны на магнитофон в кабинете Пайчера при первой встрече с ним. Но когда Пайчер получил сообщение из Берлина, что Оскар Болдман был агентом немецкой разведки и длительное время находился в Советском Союзе по ее заданию, он стал относиться к Раулю более доверчиво. Особенно это стало заметно после того, как Пайчер с женой и дочерью несколько дней гостили у Болдманов, отмечая совершеннолетне Греты. Молодой, красивой девушке Рауль понравился. Очевидно, отношение к нему дочери и меркантильные планы толкнули Пайчера на служебное преступление, суть которого была такова.

В разгар курортного сезона на окраине Карловых Вар врезалась в угол дома легковая машина с иностранным номером. Об этом сообщили Пайчеру, ведомство которого занималось иностранцами. Он лично выехал на место происшествия. Там ожидали инспектор полиции и врач. Потерпевший вскоре скончался, но от него еще несло спиртным, и врач сделал заключение: «Погибший находился за рулем в состоянии сильного опьянения». При осмотре машины и вещей в чемодане и бумажнике обнаружили большую сумму долларов и книги на английском языке. Это послужило основанием комиссару забрать все материалы по этой аварии в распоряжение политической полиции. Погибший, некий Рауль Шлезингер, интересовал Пайчера меньше всего. А упустить возможность завладеть такой суммой долларов было выше его сил.

С тех пор документы Шлезингера, доллары и акт о его смерти, который Пайчер также, предусмотрительно сославшись на особую серьезность дела, забрал в свое распоряжение, лежали в его личном сейфе. К долларам он пока не прикасался, хотя и не намеревался расставаться с ними. Комиссар тянул время, выжидал, рассчитывая, что эта авария затеряется среди десятков подобных, которых в Карловых Варах было немало, особенно в летний период, когда город-курорт посещало много иностранцев.

Спустя полгода в руки Пайчера попали документы, из которых явствовало, что разыскивается незаконнорожденный сын владельца рыбного промысла и консервного завода, расположенного на острове Рюген в Балтийском море, некий Рауль Шлезингер. Рыбопромышленник перед смертью завещал все свое состояние единственному наследнику. Пайчер вспомнил об аварии на окраине Карловых Вар и достал из сейфа документы погибшего. Сомнений не было: это одно и то же лицо.

В комиссаре с новой силой пробудилась страсть к наживе — теперь уже, кроме долларов, он хотел прибрать к рукам и наследство рыбопромышленника. Имя наследника навело его на мысль: на место погибшего и разыскиваемого Рауля Шлезингера мог бы стать Рауль Болдман! Тут же мысль показалась ему слишком смелой и рискованной, однако, раз промелькнув в голове, она уже не оставляла его и побуждала не упустить неожиданно представившуюся возможность легкого обогащения.

«Они одного возраста, и при необходимости можно даже доказать сходство, сопоставив портретное описание, — рассуждал Пайчер. — Документы Шлезингера и акт о его смерти у меня. А для полиции это происшествие осталось рядовым несчастным случаем».

Но выработавшаяся за время работы, особенно в так называемой политической полиции, привычка к осторожности, перестраховке на случай неудачи пока что удерживала его от окончательного решения. «Время терпит», — решил Пайчер, пряча документы и запрос полицейского управления в сейф.

Но вскоре произошло событие, которое заставило ускорить осуществление операции «Рауль Шлезингер — Рауль Болдман». Пайчеру представилась возможность возвратиться в Берлин на работу в аппарат имперской безопасности. Поэтому он решил действовать по заранее обдуманному плану, для чего специально приехал в Хеб. Разговор начал издалека, но, как ему показалось, молодой человек не понимал, чего хочет от него этот заботливый родственник, и решил говорить напрямик:

— Рауль, пойми, ты прибыл из красной России. И хотя твой отец доказал преданность Германии и фюреру, все же многое в его судьбе неясно. Поэтому тень подозрения падает и на тебя. Невзирая на то, что ты в какой-то мере мой родственник, я не смогу отвести от тебя подозрений и их последствий. Отчасти они падут и на меня, скомпрометируют этих добрых, ни в чем неповинных стариков, так сердечно встретивших тебя и давших приют. Нельзя быть неблагодарным, мой мальчик! Поэтому я предлагаю воспользоваться возможностью и сменить фамилию, стать Раулем Шлезингером.

Пайчер подробно изложил свой план, для убедительности даже показал документы и нарисовал ужасную картину положения перебежчика при полном отсутствии средств к жизни, возможные преследования со стороны властей и, наконец, привел последний, по его мнению самый веский, аргумент — богатое наследство.

Разведчик с первых же слов понял, куда клонит штурмбанфюрер. Оценивая сложившуюся ситуацию, он продолжал играть роль простоватого, нерешительного, трусоватого парня. Не соглашаясь сразу, он боялся переиграть и с нетерпением ожидал, когда Пайчер заговорит о главном — о наследстве. Штурмбанфюрер, как и большинство немцев, был человеком расчетливым. Состояние он рассматривал не только как счет в банке, но и как важное условие, открывающее перед ним возможность принадлежать к обществу обеспеченных, влиятельных людей. Он уже видел себя в Берлине, занимающим соответствующий его положению руководящий пост в системе имперской безопасности, которой он служил верой и правдой.

Пайчер заметил, что при упоминании о наследстве юноша несколько оживился и затем, не выражая особого восторга, согласился с его предложением при условии, что комиссар лично подготовит к этому событию дядю Ганса, без которого в этом деле не обойтись.

— Вот и правильно решил, мой мальчик, — похлопал Пайчер Рауля по плечу. — Я уверен, что дядя возражать не будет. Такая возможность представляется раз в жизни.

«Это верно! — подумал разведчик. — Действительно редкая возможность, о которой не могли даже мечтать там, в Центре». А вслух сказал:

— Я согласен, но когда представлю последствия, становится страшно. Ведь за это и в тюрьму можно попасть. Тем не менее я полностью полагаюсь на вас, на ваш опыт и положение и всю жизнь буду вам благодарен.

— Вместо благодарности я предпочитаю деньги, — цинично усмехнулся Пайчер. — Скажем, половину наследства, которое тебе привалит с моей помощью.

Разведчик в предложенной ему сделке преследовал и свою цель. Он понимал, что Пайчер, получив солидную сумму от «наследника», сделает все возможное, чтобы это преступление навсегда осталось глубокой тайной.

Так советский разведчик «Сокол» стал Раулем Шлезингером, наследником и владельцем большого рыбного промысла и консервного завода, которые через год, по совету того же штурмбанфюрера, он продал и переехал жить в Берлин, где к тому времени уже жил и работал Пайчер. Там «наследник» хотел купить себе дом, но его покровитель настоятельно рекомендовал ему не спешить, мотивируя тем, что вскоре могут возникнуть обстоятельства (он имел в виду войну с Советским Союзом), делающие такое приобретение нецелесообразным. Пайчер предложил Шлезингеру поселиться у него. Рауль согласился, а вскоре обручился с его единственной дочерью Гретой и стал членом известной и богатой семьи.

Спустя год, когда гитлеровская Германия напала на Советский Союз, Пайчер, уже ставший к тому времени штандартенфюрером СС и одним из руководителей «Зондерштаба-Р», предложил Раулю, дабы избежать мобилизации в армию и отправки на фронт, работать под его началом.

ПОИСКИ

Положение гитлеровских войск на фронтах все ухудшалось, и особых причин веселиться, как прежде, уже не было. Но по традиции в свободное от службы время сотрудники «Зондерштаба-Р» и подобных ему ведомств, размещавшихся неподалеку друг от друга, любили посидеть за кружкой баварского пива в прокуренной «бирштубе», где можно было в непринужденной обстановке обменяться впечатлениями о событиях на фронтах, вспомнить бывших коллег, посочувствовать знакомым, находящимся в окопах на передовой или подвергающимся опасности в оккупированных странах… Для Шлезингера такие встречи стали одной из возможностей установления и укрепления полезных знакомств, служили дополнительным источником информации. Нередко в подобных разговорах разведчик черпал сведения о передислокации крупных соединений вермахта, сроках тех или иных фронтовых операций…

Среди сослуживцев он выделялся скромностью, уважительностью, добротой и неумением отказать коллегам в их денежных или служебных просьбах, а они, пользуясь этим, нередко перекладывали на него самую неблагодарную работу, хотя и принимали молодого офицера за богатого, беспечного отпрыска преуспевающего папаши, пользующегося влиянием в высших кругах абвера. Но именно трудолюбие и способности помогли Шлезингеру завоевать благосклонность руководства и коллег. Он много читал. На его столе можно было увидеть книги «История славянских народов», «Кампания Наполеона в России» и другую подобного рода литературу, из-за чего сослуживцы прозвали его магистром.

Популярность молодого абверовца еще более возросла после одного случая. Как-то майор Шрид поручил Шлезингеру срочно систематизировать по тематике информацию, поступившую от заброшенных в СССР агентов.

Изучая агентурные сообщения, обер-лейтенант обратил внимание на донесение агента «8-Б». Тот сообщал: «Восточнее Куйбышева, в городе Алексеевка, на берегу реки Самары начал работать судостроительный завод. Продукция — речные бронекатера…»

Разведчик еще школьником бывал в этом городке: там жила бабушка его соученика, и они однажды проводили у нее летние каникулы. Он помнил, что от Алексеевки до реки Самары, куда отдыхающие ходили рыбачить, больше десяти километров.

«Что это, дезинформация контрразведки или выдумка агента? — подумал он. — Скорее всего, последнее и, вероятно, агент даже не пользовался картой».

Закончив выполнение задания майора, обер-лейтенант решил прикрыть свои действия в разоблачении дезинформации агента «8-Б» и спустился в картохранилище. Нашел Восточно-Европейскую равнину, а на ней реку Самару и нужную ему Алексеевку. Даже при масштабе 1:2000000 было видно, что городок расположен в стороне от реки.

В конце дня к Шлезингеру подошел Шрид, забрал папку с документами и направился к двери.

— Господин майор, — почтительно остановил его Шлезингер, — мне кажется, агент «8-Б» сообщает неверные данные.

Присутствующие в комнате заинтересованно подняли головы.

— Почему вы так думаете? — удивленно спросил майор.

— Он сообщает, что в некой Алексеевке, расположенной на реке Самаре, русские начали строить бронекатера. Но даже на обыкновенной карте видно, что Алексеевна находится в стороне от этой реки, — ответил Шлезингер.

— Проверим, — натянуто улыбнулся Шрид. — Но что заставило вас обратить на это внимание?

— Я недавно читал книгу о крестьянских войнах в России, там описывается взятие Самары. Поэтому донесение меня заинтересовало, и я посмотрел карту.

Этот факт быстро стал известен сослуживцам и руководству «Зондерштаба-Р». Сыграл ли он какую-либо роль, Шлезингер не знал, но вскоре ему стали поручать анализ, проверку и обобщение агентурных донесений, поступающих в ведомство Пайчера, а затем и проведение оперативных мероприятий по подбору, вербовке и подготовке агентуры из бывших русских подданных, перебежчиков, военнопленных, изменников. Сведения о них, ориентировочные, а иногда и точные, районы выброски сообщались в Центр.

Политическая ситуация в Чехословакии в связи с приближением советских войск к ее границам все больше осложнялась, и это вынуждало специальные службы рейха держать в горячем месте многочисленные штаты разведки и контрразведки, тайных агентов и отряды СС и полиции. По всему чувствовалось: «Словацкий протекторат» вот-вот станет ареной важных событий. Это подтверждалось и информацией, поступавшей в «Зондерштаб-Р».

Ознакомившись с новыми донесениями из «главного города»[4] так называемого Словацкого государства, Пайчер вызвал к себе Шлезингера.

— Вот что, Рауль, — сказал он, — есть разрешение на твою поездку в Словакию. Думаю, возражать не станешь? Для тебя открываются хорошие перспективы…

— Я солдат фюрера, — вытянулся обер-лейтенант, — и готов выполнить любое задание!

— Это хорошо, — одобрительно кивнул шеф. — Но не забывай: ты не только солдат фюрера. Главное — ты разведчик. Кроме основной работы по линии «Зондерштаба-Р», ты будешь выполнять и мои особые поручения. В чем они заключаются, поговорим перед отъездом. А пока займемся другими вопросами. Тебе было поручено подобрать и подготовить агента для заброски в Харьков. Что можешь доложить?

— Объект для вербовки есть, — схитрил Шлезингер, рассчитывая, что Пайчер ему верит. — Только с ним еще нужно поработать. Хочу перевести его из карлхорстского лагеря в другое место.

— Хорошо. Я свяжусь с комендантом, и он сделает все, что тебе нужно. Но смотри, человек этот должен быть таким, из которого можно сделать толкового разведчика. Даю на подготовку дополнительное время. Через две недели задание должно быть выполнено. Дальше откладывать нельзя.

Разговор с шефом укрепил намерение Шлезингера немедленно разыскать военнопленного матроса. На следующий день он поехал в карлхорстский лагерь.

Погода снова испортилась. Небо затянули свинцовые тучи, начал накрапывать мелкий, противный дождик. На сторожевых вышках виднелись сгорбленные фигуры часовых. Охранники в черных клеенчатых плащах, держа на поводке овчарок, ежась от сырости, медленно прохаживались вдоль ограды из колючей проволоки.

Во двор вывели для утренней проверки военнопленных, прозвучала команда «Стройся!». Из небольшого кирпичного дома вышли двое: комендант лагеря майор Зеем, которого за злобность и коварство заключенные окрестили Змеем, и с ним молодой обер-лейтенант. Они молча стали обходить ряды пленных. Вскоре гость остановился около русого, худого заключенного в потертом флотском бушлате. Тот побледнел. «Кажется, не он, хотя и похож, — размышлял обер-лейтенант. — Надо проверить».

— Guten tag, — поздоровался Шлезингер и опустил руку на плечо пленного.

Этот жест имел особое значение. Когда к заключенному обращался таким способом кто-либо из официальных лиц, охрана немедленно отделяла его от остальных. Среди пленных не было больше похожих на того матроса, однако обер-лейтенант, скрывая свой интерес к матросу, еще дважды обращался к понуро стоящим пленным.

Перед отъездом Шлезингер долго сидел в кабинете Зеема. Тот угощал его французским коньяком, но держался настороженно. Хорошо зная состав содержащихся в лагере заключенных и для чего эти узники понадобились «Зондерштабу-Р», он видел, что обер-лейтенант выбрал явно не то, что надо. Однако вмешиваться и давать советы воздержался: кто его знает, как эти загадочные русские поведут себя на той стороне? Лишь намекнул:

— Считаете, они подойдут вам?

— А вы как думаете? — вопросом на вопрос ответил обер-лейтенант.

— Я в этом не очень разбираюсь, — схитрил комендант. — По мне, так всех бы их к стенке или в газовые камеры, чтобы патроны не тратить… — И, наполнив рюмки, продолжил: — Я давно работаю в лагерях и достаточно изучил психологию большевиков. Эти люди фанатично верят в свои идеалы. Кстати, в одиночке у меня две недели сидел такой фанатик — черноморский матрос. У него в кармане нашли разлинованный на квадратики портрет Ленина, вырезанный из какой-то газеты, — видимо, собирался срисовать. И что вы думаете? Матрос кинулся на охранника с кулаками! Мы, разумеется, могли бы его ликвидировать, но важно выяснить, где он взял эту вырезку из газеты, а он молчит. Об этом типе я информировал гестапо. Надеюсь, он все же заговорит.

— Говорите, матрос? — оживился обер-лейтенант. — Покажите-ка мне этого фанатика.

— Не могу, — развел руками майор.

— Это почему же! — удивился Шлезингер. — Может, вам удалось его завербовать и теперь вы не хотите расставаться с перспективным агентом?

Эсэсовец иронически улыбнулся.

— Рад бы вам помочь. Доложив в гестапо, мы надеялись, что его заберут сразу же, но нам посоветовали вначале перевести его в пятую камеру (там сидит около десятка штрафников), а затем вместе с агентом отправить в барак, понаблюдать. Мы так и сделали. Матрос быстро со всеми перезнакомился, но близко ни с кем не сошелся, хотя наш человек и пытался добиться его расположения. — Рассказывая, Зеем подошел к металлическому шкафу, занимавшему почти всю противоположную стену, и поднял стальную шторку. — Вот, можете посмотреть дубликат карточки. Ж его самого мы отправили в ораниенбургский лагерь. Не будь приказа, я бы вздернул его перед бараком, — зло сверкнул глазами эсэсовец.

Обер-лейтенант выписал данные военнопленного, указанные в карточке. Неизвестный матрос еще больше его заинтересовал.

— Он пытался бежать? — спросил Шлезингер, чувствуя, что начальник лагеря не хочет больше говорить о событиях, которые доставили ему столько неприятностей.

— Бежать: — воскликнул эсэсовец. — Да куда ему было бежать?! Его так обработали, что он еле стоял на ногах, не мог сам даже есть. Эти пленные свиньи кормили его, как ребенка. Дело не в нем. Из-за него «повесился» мой лучший агент.

— Наверное, тот, что пытался завоевать расположение матроса! — бросил реплику Шлезингер.

— Именно он, — совсем не удивившись догадке обер-лейтенанта, подтвердил майор. — Не жаль агента, а плохо, что его некем заменить. Хитрый был. Недаром «Лисой» назывался. Сын священника. Мстил коммунистам за то, что отобрали завещанную ему дедом землю. Выдавал себя за политрука. Создавал в лагерях «подпольные организации», участников которых потом ставили к стенке. К нам его спрятали, чтобы отсиделся. Хоть и мерзавец, но в гестапо был на особом счету. Пришлось объясняться, — проговорил эсэсовец и, ткнув потухшую сигарету в пепельницу, снова наполнил рюмки. — За ваш успех, обер-лейтенант!

Шлезингер поднял рюмку, но пить не стал. Карлхорстский лагерь сразу потерял для него интерес. Поблагодарив коменданта за помощь, он напомнил ему:

— Тех, что я отобрал, не задерживайте, отправьте сегодня же в Нойенхаген, — и, попрощавшись, уехал.

В ораниенбургский лагерь Шлезингер приехал после полудня. Часовой, стоявший перед шлагбаумом, взглянув на его удостоверение, отдал честь и скрылся в будке. Он что-то сказал в трубку телефона и, очевидно получив указание, поднял шлагбаум.

Подъезжая к зданию комендантской, Шлезингер увидел у входа начальника оперативной службы лагеря оберштурмфюрера Вальтера Зоневальда. «Встречает. Пайчер не забыл предупредить, — подумал Рауль. — Спешит, старый волк, не терпится ему укрепить харьковское агентурное звено. Как-никак резидент — его находка».

С начальником оперативной службы лагеря Шлезингер встречался и раньше, отношения у них, как у представителей служб имперской безопасности, сложились хорошие.

— Рад вас видеть, господин обер-лейтенант! — приветствовал его Зоневальд. — Что привело вас сюда сегодня? Неужели среди этих отбросов надеетесь найти ценный экземпляр?

— Надеюсь, дорогой Зоневальд, очень надеюсь и рассчитываю на вашу помощь, — поддержал его веселый тон Шлезингер. — Собственно, мне кажется, я его уже нашел. В карлхорстском лагере. Но приезжаю туда и узнаю, что мою находку направили к вам «на воспитание».

— Да, оттуда мы получили небольшую партию. Все они дохляки и, на мой взгляд, дойти могут только до крематория, — попытался пошутить оберштурмфюрер, усаживаясь за стол. — Вначале посмотрите карточки!

— Нет, Вальтер. У меня от них в глазах рябит. Да и нужен мне только один, — ответил Шлезингер, доставая записную книжку. — Номер 3721. Кри-во-ру-чен-ко, — по слогам прочел он фамилию. — Вызовите его, а по: а поговорим. Я привез ваши любимые сигары.

Через полчаса в дверь кабинета постучал дежурный:

— Господин оберштурмфюрер, заключенный номер 3721 доставлен!

— Будете беседовать с ним здесь? — повернулся к Шлезингеру Зоневальд.

— Нет, не хочу вам мешать. Надеюсь, у вас найдется свободное местечко?

— Карл, отведите заключенного в девятую комнату, — приказал оберштурмфюрер, — и будьте рядом. Может, понадобитесь.

Когда Шлезингер увидел пленного, он едва сдержал радость. Это был именно тот матрос, которого он разыскивал.

«Криворученко… Криворученко… Криворученко Александр!» — вдруг вспомнил он секретаря комсомольской организации тормозного цеха Харьковского паровозостроительного завода.

Пленный стоял молча, невидящим взглядом смотрел куда-то поверх головы обер-лейтенанта, и лишь тугие желваки перекатывались на худых, обтянутых тонкой кожей скулах.

Открылась дверь, и в кабинет вошел Зоневальд.

— Как вы это находите, господин обер-лейтенант? — проговорил оберштурмфюрер и, подойдя к столу, положил большой, поржавевший, но остро отточенный гвоздь. — Вот, полюбуйтесь! Сунул под нары, когда за ним пришли… Зачем он тебе был нужен, скотина? — Он, внезапно повернувшись, наотмашь хлестнул Криворученко по лицу.

Из разбитых губ потекла тонкая струйка крови. Пленный, казалось, не слышал вопроса, не сделал движения, чтобы уклониться от удара или вытереть кровь, только сильнее сжал зубы.

Оберштурмфюрер снова взмахнул рукой.

— Вальтер, оставьте, — удержал его Шлезингер, — я хочу поговорить с живым, а вы намереваетесь совсем вышибить из него дух.

— Либеральничать нельзя. С ними только так нужно говорить, — уходя, пробурчал оберштурмфюрер.

— Можете сесть, Криворученко, — обратился к матросу Шлезингер. — Разговор нам предстоит долгий и серьезный.

Криворученко презрительно посмотрел на франтоватого офицера, однако покорно опустился на привинченный к полу табурет. «Что-то в его лице есть знакомое», — подумал он.

— Как вы попали в плен и все остальное я знаю, — донеслось до него словно издалека. — Хочу узнать, как вы представляете себе свое будущее. Или вы не стремитесь к нему, а хотите умереть?

— Нет, я хочу дожить до нашей победы, — сверкнув глазами, решительно почти выкрикнул пленный.

— Ну, что ж, если умирать вы не хотите, то нам будет о чем поговорить. Я тоже хочу дожить до нашей победы, — будто не поняв, что имел в виду пленный, ответил Шлезингер. — Вас отвезут в другое место, но я хочу, чтобы вы подумали о своем поведении и о том, как выжить, чтобы дождаться победы. Не торопитесь, умереть еще успеете…

В тот же день военнопленного № 3721 увезли из ораниенбургского лагеря.

РОЗОВЫЙ РАССВЕТ

Матроса Криворученко поместили на так называемой карантинной ферме № 8, расположенной недалеко от Берлина, в хозяйстве бауэра Крюгера. «Зондерштаб-Р» использовал ее для проверки и обучения будущих агентов разведывательных служб и диверсантов.

Роль сына владельца дома, возвратившегося с Восточного фронта искалеченным и слепым, играл опытный лейтенант абвера. Свою ненависть к русским он вымещал на пленных. В первый же день за незначительную провинность, несмотря на указания обер-лейтенанта обходиться с пленным вежливо, он жестоко избил матроса и запер в холодном кирпичном сарае.

Через несколько часов прибыл фургон, и бунтовщика в сопровождении охраны увезли. Машина остановилась на окраине города у обнесенного высоким забором дома. Матроса провели длинным коридором и втолкнули в комнату.

Кабинет, в котором очутился пленный, представлял собой резкий контраст с камерой, с ее мокрыми стенами и цементным полом. Из-под зеленого абажура настольной лампы лился мягкий свет, около широкого письменного стола стояли большие обтянутые черной кожей кресла. Напротив — такой же диван. В простенке между окнами висела картина, изображающая пейзаж. Чистое розовое утреннее небо, широкое зеркало реки… У матроса она вызвала воспоминание о родной земле, отозвалась болью в исстрадавшемся сердце…

В углу на буфете стоял графин. В нем живым серебром поблескивала вода. Пленного мучила жажда. Вот уже третий или четвертый день ему почти не давали пить. Прошлой ночью в кошмарном сне ему привиделась вода. Она чарующе плескалась в ладонях, переливалась волшебными бликами, а затем как бы растворилась в воздухе. Губы пересохли и потрескались, во рту горело.

Моряк подошел к буфету. Дрожащей рукой схватил стакан, налил воды, жадно поднес ко рту… В то же мгновение слева на стене качнулась человеческая тень.

— Вкусная водичка! Будто из Донца! — послышалось за спиной.

Пленный от неожиданности замер. Сколько продолжался этот нервный шок? Секунду, две, минуту? Капли стекали по небритому подбородку, падали на грудь. Наконец он обернулся. Перед ним стоял загадочный обер-лейтенант, с которым он уже разговаривал в концлагере. Теперь Криворученко узнал его, «Это тот молодой немец Розе, с которым когда-то работали на одном заводе в Харькове…» Он вздрогнул, поставил стакан на столик.

Обер-лейтенант внимательно разглядывал пленного. Все то же бледное симпатичное лицо, большие голубые глаза… Именно таким он видел Сашку на том собрании, когда комсомольцы цеха избрали его своим вожаком.

— А ты не из пугливых, — нарушил молчание обер-лейтенант. — Не каждый в подобной ситуации отважится на такое. У нас за малейшую провинность карают на месте.

— За стакан воды! — уточнил матрос.

— За то, что было в лагере, на ферме, — устремил на собеседника внимательный взгляд офицер. — Ты в лагере поддерживал связь с партийным или комсомольским подпольем?

— Хоть изрежьте на куски, товарищей все равно не выдам, — с вызовом ответил пленный.

— Успокойся. Этого я от тебя не требую. И все же, может, объяснишь, как ты отважился поднять руку на арийца?

— Немного стоит жизнь какого-то пленного матроса…

— Действительно, улов был бы небольшой, — усмехнулся обер-лейтенант. — Ты способен на большее. Поверь, я хочу избавить тебя от неволи.

— Для чего?

— Я могу сделать так, что ты снова станешь человеком, будешь мягко спать, вкусно есть, пить… Не только воду, но и пиво. Немецкое пиво. Но вначале надо убедиться, стоишь ли ты этого. Расскажи, кем был до войны, как попал в лагерь…

Матрос нахмурил брови, его голубые глаза холодно блеснули. Шлезингер отступил на несколько шагов назад, перегнулся через стол и нажал кнопку вызова. На пороге появился солдат.

— Парикмахера ко мне!

— Есть! — щелкнул каблуками охранник.

Обер-лейтенант снова повернулся к пленному:

— Ну, рассказывай.

Минуту поколебавшись, Александр начал рассказывать о себе все, что, как он полагал, и без того могло быть известно немцам из его фронтовых документов и обстоятельств, при каких он попал в плен. Однако принадлежность к комсомолу скрыл. Походя вставил наспех придуманную историю о том, что до революции у его деда в Харькове была собственная пекарня.

Обер-лейтенант, казалось, поверил. Когда речь зашла о Харькове, воскликнул:

— О, я хорошо знаю твой родной город! Мне приходилось бывать там еще в сорок втором. Богатый край, и люди у вас деловые, работящие…

Раздался робкий стук в дверь, и в кабинет вошел парикмахер.

— Сделайте этого господина молодым, — шутливо бросил Шлезингер, указывая на пленного.

Александр сел, отвернул воротник робы. Скоро он был пострижен и побрит. И действительно, будто помолодел. Парикмахер собрал состриженные волосы, инструменты и, попросив разрешения, вышел. Обер-лейтенант, отложив в сторону дело, усмехнулся:

— Теперь ты похож на человека, Криворученко.

Не сводя взгляда с пленного, он вспоминал все, что с ним было связано: Харьков, завод, комсомольские дела… Криворученко смотрел на него равнодушным взглядом. «Прекрасно, — решил наконец Шлезингер. — Кажется, он меня не помнит».

На самом деле все было иначе. Матрос как только мог скрывал, что помнит Петера Розе. Когда-то он знал его как честного парня, комсомольца, патриота из числа молодых немцев, работавших на заводе. Теперь же не мог понять, почему он стал на путь предательства, пошел служить нацистам. Понимал лишь одно: от таких оборотней всего можно ожидать.

Заметив, как пристально, но ласково смотрит на него офицер, пленный иронически спросил:

— Скажите-ка, благодетель, чем я заслужил ваше внимание?

— А ты не спеши с выводами. Камеры-одиночки вот здесь, рядом, — оборвал его Шлезингер и снова перешел на дружеский тон: — Понравился ты мне своей смелостью, твердостью, поэтому хочу помочь тебе, указать спасительный выход. Отсюда только два пути: на свободу или в небытие. Советую избрать первый. Появится возможность побывать в Харькове, повидать родных. Только надо изменить свое поведение. Тогда мы отправим тебя на Украину. С соответствующим заданием, разумеется. Оно не из трудных, но требует, как бы точнее выразиться… находчивости, изворотливости… Времени на размышления у тебя мало. Прозеваешь момент — пойдешь той, другой дорожкой.

— Лучше в небытие, — решительно поднялся пленный. — Изменником Родины я не стану.

Установилась напряженная тишина. Лишь где-то за окнами звучал походный марш. Но вскоре утих и он.

— Ишь, какой быстрый! Все уже и решил, — с укором бросил Шлезингер. — Жить ты хочешь, это я знаю, но условия мои отвергаешь. А ты не торопись, подумай. С точки зрения здравого смысла я не должен бы обращаться с таким предложением именно к тебе — человеку, который даже не скрывает своей ненависти к немцам. Где гарантия, что, попав в Харьков, ты не сделаешь какой-нибудь глупости! Видишь, я тоже рискую. Чего я добиваюсь от тебя! Чтобы ты учел наши и свои личные интересы. А там будет видно. Я знаю, что для таких, как ты, лучше погибнуть в борьбе, чем где-то за решеткой или колючей проволокой. Подумай, хорошо подумай об этом. Даю тебе ночь. Больше не могу.

Обер-лейтенант посмотрел на висевшую на стене картину, и взгляд его потеплел.

— Ты все понял? — спросил он пленного.

Тот растерянно кивнул. Шлезингер нажал кнопку звонка.

— Я вызову тебя завтра…

В тот же день обер-лейтенант доложил Пайчеру, что приступил к обработке матроса. Тот, мол, клюнул. Мотивы! Войну Советы все равно проиграют. Скоро вступит в действие новое секретное оружие рейха. С голода тоже умирать не хочется… Если материальное вознаграждение будет хорошим, то согласен выполнять приказы немецкого командования. Разумеется, разведчик много выдал авансом. Фактически матрос еще мог и отказаться. Но Шлезингер интуитивно чувствовал удачу.

ЗАПАДНЯ

В новом секретном заведении «Зондерштаба-Р», как и на карантинной ферме № 8, существовал свой порядок. Тщательно придерживаясь всех правил конспирации, сюда привозили и увозили тех, кто выполнил или готовился к выполнению специальных заданий.

Часовой, который вывел Криворученко из кабинета обер-лейтенанта, не интересовался, кто он, не задал ни одного вопроса, однако тщательно обыскал — ощупал с ног до головы, вывернул карманы… Ничего не найдя, отобрал ремень и приказал идти вперед. Узкими ступеньками они спустились в подвал. Конвоир открыл дверь, кивнул головой: «Заходи». Пленный шагнул в полутемную камеру. Дверь захлопнулась, глухо щелкнув замком.

Больше года Криворученко находился в гитлеровских концлагерях, но в такую западню попал впервые… Запах сосны! Откуда? Он осмотрел камеру. В тусклом свете мерцавшей под потолком лампы увидел деревянный топчан: на свежевыструганных досках выступали капельки смолы. Слева серело квадратное, забранное металлической решеткой оконце. На ней — недавние следы электросварки.

«Камера-одиночка», — вспомнились слова обер-лейтенанта. Теперь он не военнопленный, а настоящий заключенный, оказавшийся в сетях изменника. Мерзавец Розе! Отрекся от Родины и теперь выслуживается перед фашистами, вербует для них подонков… Но на этот раз напрасно старается. Комсомолец, черноморский матрос Александр Криворученко перед врагом на колени не станет!

Одолевала усталость. Александр прилег на топчан и закрыл глаза. Но сон не приходил. Подвальная прохлада и тяжелые мысли гнали его прочь. «Самое дорогое у человека — это жизнь…» — возникли в памяти слова Николая Островского. «За жизнь надо бороться. Но как вырваться из этого каменного мешка? Розе предлагает реальный путь к свободе. Харьков… Добраться бы до своих, а там пусть ждут. Немецкий агент исчезнет. Придет в органы государственной безопасности, и не с пустыми руками… Почему же тогда предатель идет на это? Не хватает опыта! Едва ли? Думает, не рискну явиться с повинной? Или, может, исходит из каких-то других соображений? Что же он задумал, этот проклятый изменник?»

До самого утра думал Криворученко, строил всевозможные, временами даже фантастические, планы. Вскоре стало светать. Как и вчера, откуда-то донеслись звуки походного марша. Предместье оживало. В зарешеченное окошко, скользнув по стене, заглянули первые лучи солнца…

Когда открылась дверь и в камеру вошел охранник, матрос уже ждал вызова.

— Как спалось? — приветливо встретил Александра Шлезингер, едва тот переступил порог комнаты.

На столике уже стоял завтрак на двоих — яичница и кофе.

— Садись, — пригласил хозяин. — Сначала перекусим, а потом приступим к работе.

После минутного колебания — есть или, может, подождать, что будет дальше? — Криворученко, наконец решившись, сел и взял вилку.

— В детстве я жил в Судетах, — проговорил Шлезингер. — Там я так полюбил яичницу, что еще до сих пор не приелась. Согласись, хороший завтрак!

Александр невольно усмехнулся. Странно получается: за одним столом бывший комсомольский секретарь и фашистский офицер. Обстановка казалась вполне мирной. На самом же деле каждое произнесенное слово, даже короткий жест, имели сейчас особое значение.

Шлезингер заметил, как изменилось суровое лицо матроса, и, когда тот вытер салфеткой губы, спросил:

— Ну так что, будешь отмалчиваться? Презрение свое оставь. Не позднее чем сегодня мы должны решить, принимаешь ты мое предложение или нет.

— Кому же хочется гнить за тюремной решеткой или в концлагере? — глухо проговорил Криворученко.

— Вижу, ты уже научился ценить жизнь, — облегченно вздохнул обер-лейтенант. — Думаю, жалеть не будешь. Мне тоже хочется жить спокойно, не оглядываясь. Но что поделаешь — война! — Он вновь пристально посмотрел в глаза собеседнику и так сдвинул брови, что между ними пролегли глубокие складки.

Александр с удовлетворением, улыбаясь, отметил: «Это новость — фашистам захотелось покоя. А может, почувствовали, что припекает?!»

Шлезингер по-своему расценил эту улыбку и пожалел, что позволил себе вести разговор с пленным не так, как пристало немецкому офицеру. Он тут же поднялся, вышел из-за стола и строго спросил:

— Ну так как, Криворученко, даешь согласие?

— Вчера вы упоминали об Украине… Из этого я сделал вывод, что она освобождена и армии вашей там уже нет. Скажите, если не секрет, как я туда попаду?

— Хорошо, скрывать не стану. Большевики добились некоторых успехов. Войска рейха временно оставили часть территории Украины. Я говорю «временно», ибо немецкое командование планирует новое наступление с применением новых видов оружия. Тебя мы забросим в район волынских лесов. Самолетом. Оттуда доберешься до Харькова. Документы получишь настоящие. Устроишься на тот же завод, где работал до войны. Нас очень интересует его продукция. Со временем наш представитель установит с тобой связь. Впоследствии будешь выполнять его задания.

— А если они будут такими, что я не справлюсь? — входил в роль Криворученко.

— Ничего сложного. Его будет интересовать продукция завода. Собрать такую информацию тебе не составит труда, ты ведь будешь там работать.

— А как тот ваш представитель найдет меня?

— Не беспокойся, он получит соответствующие указания. О деталях поговорим позже. Сегодня надо договориться в принципе.

Беседа затянулась. Криворученко старался показать, что не так легко меняет свои взгляды. Он изображал мучительные колебания, донимал обер-лейтенанта многочисленными вопросами. Хотел «убедиться», что задание действительно не такое уж сложное и ему не угрожает опасность в случае провала резидента. Разведчик мысленно анализировал поведение матроса и внутренне радовался, понимая, почему тот так ведет себя. И лишь когда почувствовал, что настало время лопнуть его терпению, гаркнул на пленного, и тот дал окончательное согласие выполнить задание немецкой разведки в Харькове.

Вечером обер-лейтенант на своей машине отвез Александра в небольшой домик, который также принадлежал «Зондерштабу-Р».

— Поживешь немного здесь, отдохнешь, — сказал он. — Все необходимое обеспечат хозяева. И не вздумай бежать, вокруг охрана. Завтра начнем готовиться к выполнению задания.

Через несколько дней обер-лейтенант представил нового агента Пайчеру. Штандартенфюрер приехал на встречу с Криворученко под вечер. Он ознакомился с дневными рапортами и поговорил с «хозяевами». Они хорошо знали свое дело. Их отзыв о Криворученко был положительным.

Войдя в комнату, Александр увидел штандартенфюрера СС, который, сидя за столом, обрезал кончик сигары. Шлезингер стоял рядом и держал наготове зажигалку.

«Видать, большая птица», — сделал вывод Александр.

— Скажите, Кри-фору-тшенко, — с усилием произнес штандартенфюрер длинную украинскую фамилию, — почему вы согласились служить нам?

— Я раньше и не собирался, господин офицер, — ответил бывший матрос. — Как попал в плен, несколько раз пытался бежать. Ловили. Били. Морили голодом. Посидел в одиночках, в лагерях за колючей проволокой и понял, что жизнь у человека одна, но у каждого складывается по-разному. Откажись я служить вам, что бы меня ожидало здесь? В лучшем случае — лагерь, каменоломня. А после войны? Опять же каторга за миску баланды… — Криворученко остановился, потом перевел взгляд на внимательно следившего за ним Шлезингера и продолжил: — Господин обер-лейтенант обещал, что после выполнения вашего задания я буду иметь деньги, смогу открыть свое дело. Мне тоже дорога жизнь, но ради обеспеченного и спокойного будущего я готов рисковать. Только чтобы за это хорошо платили.

— О, о плате не беспокойтесь, — перебил его Пайчер. — Вы будете иметь деньги, много денег. За особо ценные данные мы будем платить вдвойне. Так что ваше будущее в ваших руках. И вы сможете стать хозяином пекарни, как ваш дедушка.

«И этот повторяет мою сказочку, Розе успел ему напеть, — отметил Александр. — Знали бы вы, что мой дед был потомственным пролетарием, громил вас еще в первую, а потом и в гражданскую войну, участвовал в революции».

— Садитесь, — указал на стул штандартенфюрер, пронизывая матроса холодным взглядом. — Мы пошлем вас в Харьков. Вы должны будете поступить на тот же завод, на котором работали до войны. Все необходимые документы, свидетельствующие о причине вашей демобилизации, у вас будут. Как вы думаете, удастся вам это?

— А что здесь сложного? — спокойно ответил Криворученко. — Идет война. Большинство кадровых рабочих на фронте, рук не хватает. На заводе меня считали неплохим рабочим. И в том, что я хочу вернуться на прежнее место, нет ничего подозрительного. А в случае каких препятствий мне поможет мой дядя…

— Дядя? — удивленно спросил Пайчер и раскрыл лежавшую на столе папку. — Какой дядя? Вы о нем ничего не сообщили.

— Так меня и не спрашивали, — ответил Александр. — Близких родственников я перечислил, а дядя — двоюродный брат моей матери. Он, как мне до плена было известно, работает в городском военкомате и, конечно же, не откажется помочь племяннику.

Дядю Криворученко выдумал. Но именно это и усилило убежденность штандартенфюрера, что из матроса, располагающего нужными для разведки возможностями, получится ценный агент. Военкомат, этот источник военных секретов, «Зондерштаб-Р» сможет использовать так же, как и завод оборонной промышленности. «Теперь мы посмотрим, кто чего стоит», — подумал Пайчер, вспоминая состоявшийся неприятный разговор с руководством о работе резидента «Грача» в Харькове.

БУДЬ ЧТО БУДЕТ

Как только открылся люк самолета, единственный находящийся в нем пассажир нырнул в черную бездну и камнем полетел вниз. Затем резкий рывок — и над головой забелел купол парашюта. Бывшей черноморский матрос, а теперь агент немецкой разведки «Коршун» после продолжительных мытарств по фашистским концлагерям и «загородным виллам» разведки опускался на родную землю. Радость возвращения заглушала все другие чувства. Думал одно: быстрее бы сделать задуманное!

Приземлился неудачно — на крону высокого дерева — и повис на нем. Изо всех сил дернул за стропы. Напрасно. Выручил нож. Освободившись от парашюта, торопливо спустился на землю. Постоял, прислушиваясь к лесной тишине, сориентировался по компасу и двинулся на восток.

Свобода!.. Пьянящая и сладкая, она возбуждала мозг, наполняла сердце потоком бурных и, казалось, навсегда забытых чувств.

Откуда-то справа донесся шум идущего поезда. Александр направился в его сторону. Через несколько минут вышел на поле. Под ногами шелестела стерня, пахло скошенной рожью. Вскоре тропинка уткнулась в железнодорожную колею. Он повернул и вдоль нее пошел к видневшейся в предрассветной дымке железнодорожной станции.

Часы показывали только четыре часа утра, а на перроне было уже многолюдно. На Криворученко, одетого в форму советского лейтенанта-артиллериста, никто не обратил внимания.

Через некоторое время на станцию прибыл поезд, шедший из города Ровно. Александр втиснулся в переполненный вагон. Минут через десять прозвучал гудок. Состав тронулся и, набирая скорость, покатил на восток. «На Ро-дине, на Ро-ди-не…» — выстукивали колеса.

Через несколько часов Криворученко уже сидел за столом напротив капитана госбезопасности Ахтырского и рассказывал, кто он и почему явился с повинной. Иногда контрразведчик вставал, прохаживался по кабинету, задавал вопросы. В такие минуты Александр с тревогой размышлял: «Верит чекист в мою искренность или, может, считает, что все это выдумки, коварный маневр фашистского шпиона, который старается показным чистосердечным признанием завоевать доверие?»

— Подробнее: какое задание ставила перед вами немецкая разведка? — с очередным вопросом обратился Ахтырский.

— Я должен был возвратиться в Харьков, устроиться на завод, где работал до войны, — пояснял Александр. — Абверовцы предупредили, что там меня найдет их представитель. Его кличка «Грач». Он назовет пароль: «Когда вы сбрили свою бородку?» Отзыв: «Как попал в госпиталь». Ему я и должен был передавать информацию о работе завода, выпуске вооружения… Перед вылетом мне дали вот эти документы.

В них указано, что вследствие контузии я признан негодным к дальнейшей службе в Красной Армии и по состоянию здоровья уволен. Возвращаюсь к прежнему месту жительства.

— Кроме этого задания, у вас были какие-либо другие поручения абвера?

— Да. Незадолго до выброски в наш тыл со мной разговаривал тот самый обер-лейтенант, о котором я рассказывал раньше, Шлезингер. Он поручил в первую очередь побывать в Виннице. Согласно его приказу я должен зайти в дом № 6 по улице Пирогова, где проживает некто Матвей Васильевич Холодный. Для встречи с ним обер-лейтенант дал пароль. Холодному я должен вручить вот этот подарок, — Криворученко указал на серебряные, с тонкой цепочкой карманные часы, — и сказать, что обер-лейтенант будет ждать с ними кого-то в Братиславе. Шлезингер предостерегал: поручение совершенно секретное и о нем, кроме нас двоих, никто не должен знать. Условились, что из Винницы я отправлюсь в Харьков лишь с ведома Матвея Васильевича.

— Вы знаете его в лицо?

— Нет.

— Может, Шлезингер описал его внешность, назвал особые приметы?

— Тоже нет. Единственное, что мне известно, — это адрес, фамилия, имя, отчество агента и пароль для встречи…

Личность обер-лейтенанта заинтересовала начальника областного управления государственной безопасности, которому капитан Ахтырский доложил о явке С повинной бывшего матроса Александра Криворученко.

— Вспомните еще раз все, что вы знаете о Шлезингере, — попросил полковник во время беседы с Александром. — Постарайтесь не упустить ни одной, даже кажущейся незначительной подробности.

— Впервые я увидел обер-лейтенанта в ораниенбургском концлагере, — начал Криворученко, — и сразу же узнал его: это Петер Розе — бывший активист немецкой молодежи, работавший до войны на нашем харьковском заводе. Ну, думаю, пропал. Ведь я же был комсоргом цеха… Но, как вскоре убедился, Розе меня не узнал. Плен, лагерная жизнь сделали свое. Сами понимаете, товарищ полковник! К тому же мы работали в цеху на разных участках…

— Кто может подтвердить, что Розе проживал в Харькове?

— Его там многие знают. Отец Петера — один из бывших пленных немцев. Работал на ХПЗ механиком. Кажется, еще в тридцать шестом году рассчитался. Через некоторое время оставил завод и Петер. Ходили слухи, что они куда-то уехали… Там, в Германии, встреча с Розе меня ошарашила. Не знаю даже, чем я заслужил его благосклонность. Во время одной из бесед обер-лейтенант сказал, что недавно случайно погиб его отец и что вообще война требует больших жертв. Играл со мной в откровенность. Намекал, что собирается в Словакию с каким-то важным заданием. Дескать, едет в пекло. Еще говорил, что единственное место, где можно отвести душу, — это братиславские кафе и рестораны. Как-то намекал, что именно в Братиславе надеется заработать большие деньги на африканских статуэтках, которыми давно приторговывает. У него якобы богатая коллекция антикварных изделий.

Полковник внимательно вслушивался в каждое слово Криворученко, и когда тот закончил рассказ, спросил:

— Как чувствуете себя на родной земле? Наверное, не верится, что вернулись на Родину?

— Поверил только после разговора с товарищем капитаном, — усмехнулся Криворученко и перевел взгляд на Ахтырского. — Будто льдина растаяла в душе.

— Это хорошо, — проговорил начальник управления. Он закрыл лежащую на столе папку и тепло посмотрел на Криворученко. — Вы, наверное, голодны? Надо бы перекусить с дороги…

— Спасибо! Товарищ капитан уже угощал меня обедом.

— Тогда отдыхайте.

Капитан Ахтырский и Александр поднялись. Полковник, секунду помолчав, быстрым привычным движением пригладил жесткие поседевшие на висках волосы и, взяв в руки какую-то другую, вероятно, с не менее срочными материалами папку, обратился к ожидавшему распоряжений Ахтырскому:

— Вы свободны. Пока из управления никуда не отлучайтесь, ждите дальнейших указаний.

Оставшись один, начальник управления стал анализировать показания Криворученко. Сравнивал собственные впечатления с мнением Ахтырского, тщательно взвешивал различные возможности использования Александра вражеской разведкой в какой-то неизвестной игре… Но все они при трезвом анализе отпадали. Если бы агент направлялся в Ровно, это можно было бы посчитать отвлекающим маневром, но ведь он нацелен на Харьков… Да и едва ли немецкая разведка при таком сложном положении на Восточном фронте могла позволить себе принести в жертву подготовленного агента, к тому же располагавшего заманчивыми возможностями на важном оборонном заводе. И все же интуиция подсказывала: в деле Криворученко есть какой-то свой, тайный смысл. Не она ли, эта феноменальная способность человеческого мозга, интуиция, не раз уже помогала полковнику прокладывать точный курс в океане разнообразных вариантов деятельности иностранных разведок? Вот и теперь он безошибочно оценил внутренние качества бывшего моряка. Чистосердечие Александра не вызывало сомнений. В этом убежден и Ахтырский. Зато обстоятельства его вербовки, «откровенные» беседы обер-лейтенанта во время подготовки, его личное поручение в Виннице казались довольно подозрительными. Не здесь ли кроется этот тайный смысл? Может, Шлезингер связывал с миссией Криворученко какие-то особые планы?

О явке с повинной агента «Коршуна», полученных от него сведениях и свои соображения по этому поводу начальник управления доложил в Народный Комиссариат государственной безопасности УССР. Ответ не заставил себя долго ждать. Предлагалось доставить Криворученко в Винницу по указанному адресу. На место уже выехал сотрудник НКГБ.

В Виннице беседы с Александром продолжались еще несколько дней. Он снова подробно рассказал, когда и при каких обстоятельствах попал в плен, а затем в руки немецкой разведки, почему дал согласие выполнять ее задания… Но, несмотря на доброжелательное отношение чекистов, выходить из помещения ему пока не разрешалось. «Неужели не верят? — не давала Александру покоя мысль. — Как же доказать?»

Наконец на квартиру, где он находился, пришел одетый в штатское, средних лет человек. Он уже не стал, как говорится, ворошить прошлое. Слово «товарищ», с которым он обратился к Александру, могло означать только одно: поверили!

Когда в душе «возвращенного к жизни» улеглись волнения, чекист вынул коробку папирос, предложил Криворученко и, будто продолжая прерванный разговор, не то спрашивая, не то констатируя, произнес:

— Значит, товарищ Криворученко, вы пришли к нам сразу же после приземления. Это хорошо, потому что теперь мы можем принять необходимые меры. Вам тоже есть поручение. Если, конечно, вы согласитесь его выполнить.

Криворученко стал говорить, что, конечно, выполнит, что он должен искупить свое согласие, пусть и вынужденное, работать на фашистскую разведку, отомстить…

— Я вас понял, — прервал его чекист. — В таком случае слушайте внимательно и запоминайте. Как и требовал обер-лейтенант, вы пойдете на конспиративную квартиру и установите связь с Матвеем Васильевичем. Возможно, он даст вам задание. Но, прежде чем приступить к его выполнению, информируйте товарища майора, — он указал на уже знакомого Александру чекиста, сидевшего рядом за столом. — Повторяю: без согласования с Петром Романовичем, который отвечает и за вашу безопасность, и за успешное проведение операции, ни единого шага! Он ознакомит вас со всеми деталями… Желаю успеха!

ДОМ НА УЛИЦЕ ПИРОГОВА

День уже клонился к вечеру, когда лейтенант-артиллерист вошел во двор. В глубине, укрытый огромным раскидистым кленом, стоял небольшой двухэтажный дом. За ним просматривался выход на прилегающую ко двору густую рощу. «Хорошо устроился, ничего не скажешь», — направляясь к подъезду, подумал Криворученко.

Он стал подниматься по крутой, скрипучей лестнице и вдруг почувствовал сильное волнение: в груди что-то сжалось, как будто не хватало воздуха, во рту пересохло…

На втором этаже — две двери. Под потолком горит синяя лампочка. «Почему именно синяя и почему она горит днем? — мелькнула мысль. — Забыли выключить? Или это условный сигнал?»

Александр остановился у обитой черным дерматином двери с потускневшим от времени металлическим номером «4». Руки стали влажными. «Да что это я?.. — выругал себя лейтенант. — На фронте в штыковую ходил, а здесь трясусь, как пугливая девчонка!» Поборов волнение, он решительно нажал кнопку звонка. Долго не отвечали. Казалось, в квартире никого нет. Но вот послышались неторопливые шаги.

— Кто там? — спросил настороженный мужской голос.

— Откройте! Я к Матвею Васильевичу Холодному. Он здесь живет?

Секунда, вторая, третья… Десятая. Тишина. Затем заскрипел ключ, и дверь приоткрылась. На пороге появился высокий пожилой человек в серо-зеленой пижаме, с седой бородкой и черными, как смола, глазами.

— Я Матвей Васильевич. Что надо? — смерил он лейтенанта пристальным взглядом.

— Мы с вашим братом однополчане…

— А, тогда заходите. Расскажите, как он там.

Хозяин посторонился, пропуская Криворученко.

Тщательно запер дверь, ключ опустил в карман и повел гостя полутемным коридором, где стояли какие-то сундуки, велосипед, большой цинковый таз… Но в его комнате было светло и чисто. Стены и полы покрывали ковры, казавшиеся необычайно яркими в лучах заходящего солнца.

— Садитесь, — Матвей Васильевич указал на диван.

— Благодарю, — ответил Александр и скромно опустился на краешек.

Ноги наливались противной слабостью. Он не знал, как держаться, его смущали глаза хозяина, от них, казалось, не укроется малейшая фальшь. Наконец, взяв себя в руки, Александр назвал пароль:

— Вам привет от брата.

Старик насторожился, уперся взглядом в гостя.

— От Петра или Павла? — последовал отзыв.

— От младшего, Петра.

— О, спасибо, спасибо, — засуетился Матвей Васильевич. — Давненько не было весточки от него. Я уже начал волноваться. Идет война, и все может случиться…

— А вот эту вещь, — Александр достал из нагрудного кармана часы, — брат просил передать вам.

Хозяин долго и внимательно разглядывал подарок, перебирал дрожащими пальцами цепочку, будто пересчитывал маленькие кольца. После длительной паузы спросил:

— Когда вы приехали в Винницу?

— Недавно.

— Добрались без осложнений?

— Слава богу! — утвердительно кивнул гость. — Мне повезло. За две пачки папирос шофер попутной машины довез из Ровно до самой Винницы.

Криворученко совсем успокоился. Мысленно благодарил чекистов, которые предусмотрели даже это. Ведь его кто-нибудь мог видеть!

— Часов пять-шесть были в дороге?

— Что вы! Значительно меньше.

— Документы у вас проверяли?

— Представьте себе, никто даже не поинтересовался, кто я и куда еду. Наверное, офицерская форма сослужила мне добрую службу.

— Так, так, — медленно произнес Матвей Васильевич. — Тогда расскажите, когда и каким образом попали сюда оттуда. — Он неопределенно махнул рукой в сторону.

Криворученко говорил все так, как советовал Петр Романович. Для пущей убедительности показал еще и свои демобилизационные документы. Собственно, на этом, как считал Александр, проверка заканчивалась. Хозяин квартиры поднялся из кресла и тоном, не терпящим возражений, распорядился:

— Значит, пока останетесь у меня. Только ведите себя так, чтобы вас здесь никто не видел. Спать будете здесь. — Он показал Александру небольшую комнату, где стояли лишь диван и столик, заваленный книгами. — Имейте в виду, кроме меня, никто не знает, что вы находитесь в этой квартире. В случае проверки вы — мой племянник. Возвращаетесь после госпиталя в Харьков.

Через несколько минут Матвей Васильевич, закрыв за собой дверь на ключ, вышел из квартиры. Часа два было тихо. Затем Александр услышал, как хлопнула дверь: хозяин принес ему ужин. Постоял, посмотрел, как гость с аппетитом жует консервированную свинину, почему-то пожал плечами и молча исчез.

Ночь прошла спокойно. Наступил новый день, а с ним появились и непредвиденные для Криворученко тревоги.

ЧЕРНЫЙ ЧЕМОДАН

Поезд шел на запад. В купе сидело несколько женщин. Они разговаривали о своих будничных делах и заботах, о базарных ценах, продовольственных карточках…

— А я бы и без хлеба сидела, лишь бы хоть один сыночек порог дома переступил, — горестно вздыхала пожилая женщина в полинявшем от многократной стирки платочке. — На двух соколиков моих похоронки получила. Одинаково в них написано: «Погиб смертью храбрых…» — Не выдержав, женщина разрыдалась.

— Не убивайтесь так, себя хоть поберегите, — успокаивала ее соседка. — Я своего меньшого тоже было похоронила. Два года в оккупации ничего не знала о нем. А он, как немца погнали, объявился с товарищем. «Я, — говорит, — дорогая маманя, партизанил, недалеко от села был, а зайти не мог. Не имел права…»

— Тетка Лукерья вон тоже на внука похоронку получила, — добавила третья, до того молчаливо сидевшая женщина. — А он недавно пришел живехонький, только с контузией. В окопе бомбой его засыпало. Видели, как рвануло, думали, погиб, ан нет!

— У нас вот на той неделе диверсанта поймали, — сказала сухонькая старушка. — Зашел на хутор, говорят, какие-то порошки в колодец сыпал. Один инвалид, милиционер бывший, увидел. Женщины поймали и отвели куда следует. Теперь не выкрутится!

— Лазят гады! — со злостью бросила сидевшая с краю девушка. — Сразу и не разберешь: человек как человек. Ну, вот такой, как этот, — кивнула она на Александра.

— А ты, сынок, наверно, воевать едешь? — промолвила мать погибших сыновей. — Боже мой, сколько их, вот таких, на фронт поехало! И все едут и едут, а назад будто дороженьку забыли… — Слезы снова выступили на ее глазах.

От этих слов Александру стало жарко. Он расстегнул ворот гимнастерки, а руки сунул в карманы: дрожали пальцы… «Ту-ттук, ту-ттук», — выстукивали колеса. «Тук-тук-тук», — колотилось сердце. «Чемодан оставите в вагоне. Сойдете на первой же остановке после Винницы», — всплывали в памяти слова Матвея Васильевича. Криворученко заметил, что на вокзале он все время следил за ним. Исчез, лишь когда поезд тронулся.

Как глупо все получилось. Он даже не мог сообщить о полученном задании Петру Романовичу, хотя его об этом строго предупреждали. «Что же теперь делать? — волновался Александр. — В поезде солдаты, старики, женщины, дети…» Взгляд его снова остановился на черном чемодане. Казалось, около самого уха зловеще стучит часовой механизм. Конечно, мину можно выбросить к черту, но тогда придется действовать по собственному усмотрению.

Поезд сбавил скорость. Вдоль окон проплыли деревья, водокачка, разрушенный пакгауз, деревянное здание вокзала. Вагон остановился. К нему уже спешили пассажиры.

Криворученко схватил чемодан и, не разбирая дороги, побежал как можно дальше от эшелона. Бежал до тех пор, пока не услышал сзади перестук колес. Оглянулся: в глаза блеснули отполированные рельсы, из-за густых акаций поднимались клубы паровозного дыма.

Первое, что пришло в голову, — бросить свой страшный багаж. Но вокруг люди! Сразу же за станцией начиналось село, за ним виднелся сосновый бор. К нему и побежал Александр. На пути попалась глубокая воронка от авиабомбы. Ее края уже успели порасти травой. Александр столкнул чемодан в яму и, отскочив, присел за толстым стволом дерева. Когда раздастся взрыв? Сейчас? Через несколько минут? А может, через час-другой? Как бы там ни было, а Холодный узнает, что диверсия на железной дороге не состоялась, и сразу же исчезнет. «Но за ним теперь должны наблюдать, — мелькнула мысль. — А за мной? Безусловно!»

Криворученко огляделся, но вокруг не было ни души. «Надо бежать на станцию, — решил он, — а оттуда на квартиру, где условились встречаться с майором».

Александр обогнул пригорок и вышел на тропинку. Но здесь его остановил военный патруль. Капитан долго и придирчиво проверял документы, ощупывал подозрительным взглядом фигуру лейтенанта. Вернув документы, приложил руку к козырьку и, повернувшись к настороженно стоявшим солдатам, дал знак следовать дальше.

На квартире Александр застал Петра Романовича.

— Что случилось? — удивился тот, увидев его взволнованное лицо.

Криворученко обстоятельно рассказал обо всем, что с ним произошло.

— Отдохните пока здесь, — предложил майор. — Чемоданом займутся.

Через несколько минут Петр Романович ушел. Возвратился только во второй половине дня. Сообщил:

— Есть новости. Вам необходимо выехать в Харьков. Настало время заняться «Грачом».

В тот же вечер в Киеве одному из ответственных работников Наркомата государственной безопасности УССР доложили, что бывший военнопленный, матрос Криворученко, которого разведчик «Сокол» в роли агента немецкой разведки забросил на советскую территорию, заслуживает доверия.

ОПЕРАЦИЯ РАКЕТА

В кабинете генерала обсуждался план операции под кодовым названием «Ракета». В нем предусматривалась переброска в распоряжение «Сокола» вместо погибшего радиста нового помощника. Из показаний Криворученко явствовало, что разведчика следует искать в Братиславе.

Когда полковник Сидоров, один из авторов плана операции, закончил доклад, генерал заметил:

— Я согласен с таким вариантом, но считаю, что посылать отсюда, — он выделил последнее слово, — нового радиста нецелесообразно. Лучше использовать Зину. Ей из Кракова к «Соколу» ближе. Да и обстановку она знает лучше. Кроме того, так безопаснее, плюс выигрыш во времени. — Генерал сделал паузу. Минуту подумав, обратился к полковнику: — Люди для отправки в Словакию готовы?

— Так точно! — Сидоров вынул из папки несколько сколотых листов. — Комплектацию закончили еще на прошлой неделе. Командиром группы назначен Морской, комиссаром — Григорьев, начальником штаба — Бобров. С ними вылетают разведчики Олевский, Кисловский, подрывник Артынский, радисты Кравчук и Горецкий. Все имеют опыт работы во вражеском тылу, хорошо разбираются в вопросах разведки и контрразведки, знают методы партизанской борьбы, владеют иностранными языками… Учитываем, что на месте к группе примкнут бежавшие из концлагерей военнопленные, местные антифашисты. Кроме разведывательной работы, отряд будет вести диверсионные и боевые действия. Это должно дезориентировать противника относительно основного задания группы.

— Кому из десантников известна настоящая цель операции?

— Только командиру и комиссару.

— Как настроение у бойцов-разведчиков?

— Хорошее. Рвутся за линию фронта. На что командир выдержанный человек, но и тот вчера уже обращался ко мне: мол, обстановку изучили, все необходимое получено и упаковано, люди томятся без дела… Я уверен, что группа Морского сумеет выполнить задание.

На следующий день, вечером, генерал встретился с Морским и его разведчиками. Разговор был обстоятельный… Сквозь открытое окно кабинета доносился шум затихающего города, вливалась вечерняя прохлада. Дохнул ветерок, по стеклу, прикрывающему широкий стол, скользнул лист бумаги. Генерал подхватил его.

— Очередная сводка Совинформбюро, — сказал он громко. — Наступаем на всех фронтах. Вот только о нашем фронте ни в газетах, ни по радио не сообщат. Но этот тайный фронт, бойцами которого вы являетесь, не менее важен и ответствен. Вы будете действовать далеко от Родины, поэтому можете рассчитывать только на свою выдержку и умение да еще на людей доброй воли, которые ненавидят фашизм и тоже хотят, чтобы под их небом царили мир, радость и благополучие. Об этом не забывайте. Народ — великая сила! Но враг умен и коварен. Он еще не разбит и, чувствуя свою неминуемую кончину, особенно жесток. Всякое может случиться. Поэтому, — генерал, не желая обидеть уже не раз доказывавших свое мужество бойцов, запнулся, — если кто-нибудь колеблется или в чем-то сомневается, — скажите. Еще не поздно.

Разведчики сидели молча. В углу генеральского кабинета мелодичным звоном отозвались часы.

— Пора, — проговорил генерал.

Прощаясь, он пожелал разведчикам успеха и счастливого возвращения. Потом вдруг повернулся к столу и, к удивлению присутствующих, принялся выкладывать душистые яблоки.

— Родные сегодня прислали. Берите, друзья, угощайтесь. Кто знает, какие яблоки будут там…

ДУГЛАС ЛЕТИТ В НОЧЬ

Солнце уже опускалось за верхушки деревьев, когда в небо поднялся выкрашенный в защитный цвет «Дуглас» с бортовым номером 831. Он сделал над аэродромом прощальный круг и скрылся вдали.

Внизу виднелась лента Днепра. По течению плыл пароход. От бортов разбегались волны, за кормой пенился конусообразный белый бурун. Самолет набирал высоту. 800… 1000… 1200… 1600… 2000…— показывала стрелка альтиметра. Надсадно ревели моторы. Крылья разрывали облака, дюраль, казалось, звенел от нагрузки. В салоне стало прохладно и сумрачно. Лишь когда «Дуглас» выплывал из облаков, в иллюминаторы врывалось ослепительное солнце.

В самолете было девять пассажиров. Восемь из них составляли группу, которая должна была выполнять особые задания Центра. Девятого привезли «виллисом» к самолету за несколько минут до взлета. Никто из присутствующих его не знал, поэтому и не спешили завязывать разговор. Он тоже молча сидел на металлической скамье напротив командира группы Михаила Морского и, опершись спиной на парашют, дремал. Руки лежали на ранце аварийного парашюта. На правой была заметна татуировка: латинскими буквами слово «Marta», а рядом — голубой якорь. «Что это — имя девушки или название корабля?» — размышлял Морской.

Незнакомец, будто почувствовав, что им заинтересовались, открыл глаза, выпрямился… Это был еще совсем молодой парень. Между черными густыми бровями пролегла упрямая складка. Казалось, этот человек напряженно обдумывает решение какой-то нелегкой задачи или рискованного шага.

День угас, и салон заполнили густые сумерки. На этой высоте уже чувствовалась нехватка кислорода — дыхание людей стало тяжелее, прерывистее, пульс бился учащенно, позванивало в ушах.

Открылась дверца пилотской кабины. Оттуда вышел стрелок, сел к пулемету. Самолет приближался к линии фронта. Вскоре, как назло, растаяли скопления облаков, внизу виднелись вспышки орудийных выстрелов и снарядных разрывов.

Припав к иллюминатору, Морской старался представить, как там, на земле, разгорается бой и советские солдаты метр за метром отвоевывают у врага родную землю…

Внезапно в салоне стало так светло, будто самолет, преодолев рубеж ночи, ворвался в солнечный рассвет. На машине скрестились лучи вражеских прожекторов. Громче взревели моторы, «Дуглас» тряхнуло, его корпус задрожал, словно под ним была не плотная подушка воздуха, а неровный косогор. Где-то близко загремели взрывы. Вероятно, зенитчики хорошо видели цель, но пилот, непрерывно маневрируя, мешал им взять верный прицел. Наконец «Дуглас» вырвался из опасной зоны.

Снова открылась дверца кабины. Появился второй пилот. Он остановился около пассажира с татуировкой.

— Через пять минут ваши координаты. Готовьтесь!

Тот поднялся. Достал из кармана сигарету, зажигалку, неторопливо прикурил. «Дуглас» спокойно плыл над фольварками, селами, окутанными ночной темнотой. В салоне вспыхнула и замигала красная лампочка. Десантник погасил сигарету, поправил крепление парашюта и стал прощаться. Делал он все молча, будто те, кому он жал руки, были глухими. И только стоя у самого люка, весело подмигнул пилоту, а потом, обращаясь ко всем, громко произнес по-русски, но со своеобразным польским акцентом:

— Ежли я здесь что забыл — сберегите до следующей встречи!

Пилот открыл люк. В самолет вместе с ревом моторов ворвался упругий ветер.

— Желаю удачи! — уже не оборачиваясь, крикнул парашютист.

Он на какое-то мгновение замер у края. Присутствующие не сводили с него глаз: сейчас, когда поляк-незнакомец должен был броситься в бездну ночи, для них он стал особенно родным и близким — этот неведомый товарищ по оружию.

Морской, вспомнив якорь на его руке, крикнул:

— Полундра, давай! Ни пуха ни пера!..

Последних слов десантник, наверное, уже не слышал. Нырнул в темень, и только вытяжной шнур парашюта одиноко закачался на тросе. Глухо стукнул закрывшийся люк. На душе у людей сразу стало тоскливо и тревожно. Что ожидает смельчака, который первым ринулся в бездну ночного неба? Скоро придет и их очередь, но каждый думал о том, незнакомом, который уже пошел на бой с врагом…

«Наверно, в первый раз идет, — подумал Морской. — Молодой, но начинает с самого трудного — с разведки. Нас восемь, мы давно вместе, хорошо знаем друг друга. Сообща, конечно, лучше и легче, а он, вишь, один, да еще с такой приметой — татуировкой. Но это, очевидно, учли те, кто его посылал».

Еще долго летели на запад. Самолет все чаще попадал в густую облачность, и тогда приходилось снижаться. Пилоты, напряженно всматриваясь, искали на земле сигнальные огни.

— Справа по курсу костер! — сказал один из пилотов. — Вон и второй, третий, четвертый…

— Да, это наши, — подтвердил другой и заторопился в салон.

— Ребята, есть сигналы. Приготовиться!

Десантники припали к иллюминаторам. Далеко внизу пылали костры, обозначая букву «Г».

Открыли люк. В лицо ударила тугая струя воздуха. «Чего доброго, разбросает ветром, ищи тогда…» — подумал Морской. И, обращаясь к пилоту, показал на пальцах: «Сделайте три захода». Тот кивнул: мол, понял, и в подтверждение трижды описал рукой круг.

Внизу мелькали освещенные луной лесистые горы, виднелись огни какого-то города… Было странно, что горожане пренебрегают светомаскировкой. Но вот освещенный город поплыл в сторону и растаял в ночной темноте. Над дверью пилотской кабины вспыхнула сигнальная лампочка. При первом заходе сбросили груз — запасы продовольствия, оружие, радиобатареи, запакованные в брезент ящики со взрывчаткой.

Командир поделил группу на две части, с таким расчетом, чтобы в каждой была рация.

«Дуглас» развернулся, и первая четверка оставила самолет. Накренившись еще раз на левое крыло, машина третий раз появилась над обозначенным на карте местом, и вторая четверка полетела в ночную тьму.

Морской выбросился последним. Когда отделился от самолета, его резко встряхнуло: над головой раскрылся купол парашюта. Внизу виднелись огни города. Они качались, росли. Вот уже можно различить полоски освещенных улиц, отдельные дома… «Почему так близко? Может, вкралась ошибка?..» Командир машинально тронул рукой кобуру, пистолет был на месте. Недалеко покачивались еще два парашюта…

Город, оставаясь в стороне, отступал все дальше. «Молодцы пилоты! — мысленно поблагодарил летчиков Морской. — Учли направление ветра». А навстречу стремительно приближалась земля, неизвестная, молчаливо-таинственная, настороженная.

ПЕРВОЕ ИЗВЕСТИЕ

Сообщение группы Морского из вражеского тыла с нетерпением ожидали в Наркомате государственной безопасности УССР. Ответственный дежурный по радиосвязи старший лейтенант Павиличенко получил приказ лично установить связь с «корреспондентом 1043» и, как только он появится в эфире, немедленно доложить.

Старший лейтенант вошел в комнату, где размещались радисты. Угольками светились глазки передатчиков, ровно гудели трансформаторы, в помещении стоял специфический запах разогретого лака. Дежурный надел наушники. Эфир был плотно забит морзянкой. Где-то в неведомой и тревожной дали выстукивали ключи радистов, известных лишь по коду или условным позывным. Он знал одно: нелегко, ох как нелегко приходится им в чужом далеком краю, каждое мгновение их подстерегает смерть.

К радистам зашел начальник шифровальной службы. Узнав, что новостей нет, погрустнел и этот, как его называли, всесильный маг, который умел, казалось, бессистемные столбцы цифр быстро превращать в четкие, конкретные сообщения.

Шло время, а «корреспондент 1043» молчал.

Той поздней сентябрьской ночью разведчики группы Морского, разбросанные ветром по горному лесу, долго собирались в условленном месте.

Утром их обнаружили. В сопровождении людей, вооруженных автоматами, на окруженную густым кустарником поляну, где расположились посланцы Большой земли, вышел офицер, одетый в форму майора Советской Армии:

— Пароль? — спросил он.

— «Славутич», — ответил ему высокий, стройный человек с орлиным носом, глубоким шрамом на правой щеке и большой цыганской шевелюрой.

Приметы старшего и пароль были известны майору из радиограммы Украинского штаба партизанского движения. Однако он уточнил:

— Кто командир группы?

— Я, — ответил тот же десантник. — А вы кто такие?

— Командир партизанского отряда майор Величко. Это мои люди, — указал он на партизан и потребовал: — Предъявите документы!

Морской неторопливо расстегнул комбинезон, подпоров финкой подкладку кителя, достал лоскут белого шелка и молча протянул майору.

УДОСТОВЕРЕНИЕ.

Предъявитель сего подполковник Морской Михаил Петрович является начальником чекистско-диверсионной группы. Просьба ко всем командирам партизанских соединений и отрядов, а также частей Красной Армии оказывать тов. Морскому всяческую помощь в выполнении возложенных на него заданий.

— Со счастливым прибытием, дорогие соотечественники! — радушно улыбнулся Величко.

После этого разведчики в сопровождении партизан двинулись на базу отряда Величко.

Генерал появился в Наркомате раньше обычного. Спросил о группе Морского и озабоченно нахмурился: известий все еще не было. Подошел к стене, раздвинул белые шторы, закрывающие большую карту, отыскал район высадки. «Почему молчит Морской? У него же две рации». Генерал открыл окно и включил приемник. Кабинет заполнила музыка из оперы Бедржиха Сметаны «Проданная невеста». Ее сменили сказки Пушкина.

Часы отсчитывали минуты. Город уже проснулся и наполнился обычным шумом, когда появился полковник Сидоров и доложил:

— Радиограмма от «корреспондента 1043».

Генерал взял протянутый лист бумаги и вслух прочел:

— «Приземлились в районе Святого Мартина. Приступаем к выполнению задания…»

Взяв со стола остро отточенный карандаш, он снова подошел к карте и нарисовал в указанном квадрате красный кружок. Его лицо посветлело, глаза сверкнули радостью:

— Как гора с плеч! Наволновался за это время…

КОВАРНЫЙ ПЛАН

Как всегда, утром штандартенфюрер Пайчер знакомился с поступавшими в его ведомство сообщениями. Содержание шифровок с грифом «Совершенно секретно» было неутешительно. Сообщалось о новой партии грузов, доставленных советской авиацией в Словакию на аэродром повстанцев, расположенный недалеко от Банска-Бистрицы. «Безумие! — покачал головой Пайчер. — Там открыто орудуют партизаны, приземляются десантно-диверсионные группы. Бунт приобретает угрожающие масштабы, ухудшается стратегическая обстановка в Центральной Европе, все идет кувырком, а местные власти и органы безопасности не принимают эффективных мер».

Взгляд штандартенфюрера остановился на материалах расширенного заседания повстанческого центра, где Карл Шмидке и подполковник Ференчик докладывали о результатах поездки в СССР. Пайчер понимал: помощь со стороны Советского Союза словаки получат и, рассчитывая на это, будут упорно отстаивать контролируемую ими территорию. Но волна подъема, вызванного у населения сообщением делегации Словацкого Национального Совета, выводила из себя руководителя одного из шпионских центров рейха.

И еще одна новость бросила абверовца в жар: части Советской Армии с боями уверенно продвигались в направлении Дуклинского перевала. Даже неискушенному в военных делах было ясно, что они стремятся войти в Словакию и соединиться с повстанцами.

Пайчер потер ладонью лоб, нервно заерзал в кресле. С досадой протянул руку за сигарой, нервно обрезал, зажег и, глубоко затянувшись, взял новый лист. Из Словакии сообщали:

«5.09.1944. Взорван эшелон с танками на железной дороге в районе села Красне».

«8.09. В Банска-Бистрице обезоружен отряд словацкой жандармерии. Захвачен склад оружия».

«10.09. Бесследно исчезли офицеры штаба 17-й дивизии СС Гергард Майер и Роберт Безиц. Вместе с ними пропали секретные документы».

«11.09. Взорван мост через реку Ваг в районе Жилина, по которому одновременно проходили два эшелона, один из них с боеприпасами…»

Пайчер читал и волновался: снова будет неприятный разговор с генералом Лахузеном. Ведь в сообщениях речь шла не только о диверсиях. Его как разведчика и контрразведчика особенно беспокоило то, что в Словакии начали исчезать офицеры штабов и секретные документы. «Это дело рук не обычных диверсантов, а, вероятнее всего, советской разведки, — пришел к выводу штандартенфюрер. — Возможно, разведывательной сетью в Словакии руководит кто-нибудь из партизанских вожаков».

Зазвонил телефон.

— Господин штандартенфюрер, машина подана! — прозвучало в трубке.

— Отправьте ее обратно в гараж, — сердито буркнул Пайчер. — Я не поеду обедать.

Вечером он вызвал к себе своего заместителя, также одного из инициаторов создания и руководителей «Зондерштаба-Р» фон Регенау-Смысловского, главаря организации бывших офицеров царской армии, бежавших из России в Германию. Эти два волка допоздна обсуждали создавшееся положение.

На следующий день Пайчер засел за работу. Через некоторое время он доложил план операции под кодовым названием «Дым» своему шефу Лахузену, а тот поспешил лично проинформировать о нем рейхсфюрера Гиммлера. План был одобрен. Ответственность за его исполнение Гиммлер возложил непосредственно на генерала Лахузена.

В те ранние часы, когда «опель-адмирал», пронизывая фарами серую мглу, направлялся к аэродрому Темпельгоф, улицы Берлина были еще пусты. Погода портилась. Пронизывающий северный ветер становился все более влажным. Пассажиры «опеля», генерал Лахузен и три офицера, с тревогой посматривали на небо. Но в самолете они успокоились: «Юнкерс-52» без помех поднялся в воздух и взял курс на Словакию.

В мягком кресле рядом с генералом сидел обер-лейтенант Рауль Шлезингер — уполномоченный «Зондерштаба-Р». Время тянулось медленно. Молодой офицер развернул газету, но, почувствовав на себе взгляд Лахузена, аккуратно сложил ее и, спрятав в портфель, повернулся лицом к генералу.

— Ваши пышные темные волосы выдают в вас тирольца, — не без зависти заметил лысоватый Лахузен.

— Я родился на острове Рюген, — сказал Шлезингер и, оценив доброжелательность генерала, шутя добавил: — Мой отец был властелином Балтийского моря.

Лахузен прищурил глаза и усмехнулся, располагая подчиненного к разговору.

— Вскоре мы переехали в Гамбург, — продолжал офицер. — Но прожили там недолго: отец оставил нас, и я с матерью оказался в Судетах. Вырос в городке Хеб. После смерти отца стал наследником рыбного промысла и завода в Штральзунде. Со временем наследство продал, переехал в Берлин и не жалею об этом. Работа в абвере стала моим настоящим призванием…

Дальше разговор перешел на служебные темы и продолжался вплоть до того момента, когда самолет приземлился на братиславском аэродроме. В ходе разговора Шлезингер нашел возможность высказать несколько своевременных и удачных мыслей.

Генерал Лахузен слушал его благосклонно и с вниманием.

— Старайтесь, обер-лейтенант, — сказал он под конец. — Нам нужны именно такие работники — разумные, трезво мыслящие и инициативные, — и как бы между прочим пообещал: — Я постараюсь сделать все, чтобы ваши будущие успехи были отмечены достойной наградой и порадовали моего старого друга Пайчера.

В Словакии Лахузен задержался недолго. Он встретился с находившимся в Братиславе главнокомандующим генералом Хефле, а также с полковником Бизанцем, который во главе остатков разбитой в боях под Бродами и пополненной новым пушечным мясом дивизии СС «Галиция» принимал участие в подавлении Словацкого национального восстания.

Детально ознакомившись с политической ситуацией в протекторате, высокий представитель имперской безопасности на следующий день провел совещание. На нем вместе с руководителями секретных служб присутствовал и Шлезингер. Со слов участников совещания, нетрудно было понять, какой сокрушительный удар нанесло гитлеровцам Словацкое национальное восстание. Народ Словакии не только поднялся на открытую борьбу с фашизмом, но и заявил о своей принадлежности к единой Чехословацкой Республике, продемонстрировал стремление к демократической перестройке своего общественного строя. И хотя в конце октября врагу удалось вновь захватить территорию, ранее освобожденную повстанцами, население не сложило оружия. Все шире разворачивалась подпольная и партизанская борьба. Немецкое командование, которое хотело превратить Словакию в бастион своей обороны, не могло с этим мириться.

Шлезингер фиксировал в памяти сведения, которые могли заинтересовать Центр, а также партизан, активизировавших свою деятельность в оккупированной гитлеровцами Чехословакии.

Оккупанты стремились изолировать словаков от советского влияния. С этой целью министр внутренних дел Словакии, давний агент фашистских тайных служб Шаньо Мах предложил создать так называемые лесные отряды, назначение которых — всячески компрометировать советских партизан, накосивших гитлеровцам ощутимый урон и оказывающих братскому словацкому народу интернациональную помощь.

Лахузен сразу же ухватился за эту мысль. Опытный мастер мокрых дел, он рекомендовал чаще засылать в партизанские отряды провокаторов и террористов, с тем чтобы разлагать их изнутри, пулей и ядом уничтожать их командиров, комиссаров, широким фронтом вести среди населения провокаторскую и антисоветскую работу.

Не обошел он вниманием и отряд подполковника Морского, действовавший в районе Банска-Бистрицы, назначение которого, по предположениям Лахузена, состояло именно в разведке.

— Поэтому, — подчеркивал генерал, — необходимо выяснить все возможное об отряде и его командире. Морского надо захватить или уничтожить. Такие меры, кстати, уже предусмотрены специально разработанным планом.

Совещание закончилось далеко за полночь. Утром генерал вылетел в Берлин. Для контроля за осуществлением операции «Дым» Лахузен оставил в Словакии подполковника Брюмера и уполномоченного «Зондерштаба-Р» обер-лейтенанта Шлезингера.

РЕЙС НА ВОСТОК

Комендант небольшой польской железнодорожной станции заперся в кабинете. Светлая комната, к которой он привык за полтора месяца работы, теперь казалась ему неуютной и тесной. Он не замечал, что портрет Гитлера на стене перекосился, а в широком венецианском окне не хватало стекол. Вообще-то комендант ждал того, что случилось. Но не думал, что это произойдет столь быстро. Фронт еще относительно далеко, и вдруг — диверсия!

На перроне суета. Прямо перед окнами темнеют вагоны. Поезд, который шел на восток, задерживался на станции уже больше десяти часов. Такого здесь еще не случалось.

В дверь кабинета постучали. Снова будут ругаться. Комендант поморщился: перерыв же! Стук раздался снова. Теперь настойчивее.

— Ах, чтоб вас… — Комендант отодвинул кресло, решительно повернул ключ. На пороге стояла молодая, красивая женщина.

— Извините, что побеспокоила, — проговорила она по-немецки, но с заметным акцентом.

Незнакомка была одета со вкусом — в строгом темном платье и габардиновом плаще стального цвета, но выглядела утомленной. Комендант смерил гостью острым взглядом. Женщина, не ожидая приглашения, переступила порог, молча подошла к стене и поправила покосившийся портрет фюрера.

— Извините, не заметил… — тихо обронил хозяин кабинета. — Это его так от взрыва…

Он замялся, застегнул воротник и в нерешительности остановился у стола. Поведение таких подчеркнуто вежливых и уверенных в себе персон всегда вызывало в нем чувство беспокойства. Так входили в кабинет сотрудники различных секретных служб. От них у него уже были неприятности. Но акцент!..

— Чем могу быть полезен?

Женщина раскрыла желтую кожаную сумочку. Взгляд коменданта упал на крупные купюры рейхсмарок. Посетительница вынула сложенный вчетверо плотный лист бумаги, развернула и подала. В нем предписывалось: «Представителям военных властей предлагается оказывать всяческую помощь владельцу документа…»

Подпись и печать не вызывали сомнения.

— Сегодня я должна выехать в Краков, — сказала женщина. — Проклятая поездка! За двое суток шесть пересадок…

— Но ведь дорога… мост… — развел руками комендант, вернув предписание.

— Я уже выяснила. Ремонт закончат через час. Обстоятельства, в которых мы с вами находимся, требуют железного порядка, господин комендант.

Тот, соглашаясь, закивал головой, подошел к столику, связался по телефону с диспетчером. Получив подтверждение словам женщины, он взял ее удостоверение и пошел на пункт военной жандармерии. Минут через десять он возвратился в сопровождении неуклюжего патрульного с нагрудным металлическим знаком подковообразной формы.

— Вам повезло, фрау. Согласно распоряжению гауптмана мы отправим вас в Краков немедленно, в офицерском вагоне.

— Сердечно благодарна вам и вашему гауптману, — улыбнулась пассажирка.

Выходя из кабинета, она бросила взгляд на портрет фюрера, отчего лицо хозяина кабинета вновь покрылось холодным потом.

Едва утихли звуки шагов, озадаченный комендант выглянул в окно. По перрону пробежал дежурный по станции. Женщина в сопровождении патрульного вошла в классный зеленый вагон в конце поезда. Вскоре прозвучал гудок, и эшелон медленно тронулся.

В купе разместились женщина и два пожилых офицера-зенитчика. Они попробовали завязать разговор, но спутница его не поддержала. Она сидела у окна утомленная, задумчивая.

Зенитчики принялись играть в карты. Проигрывали по очереди — то лысый гауптман, то обер-лейтенант. Разговоры велись вокруг военных событий, которые, видимо, уже порядком надоели немецким воякам. Поезд двигался медленно, будто в дождливой пелене искал удобную тропинку, в такт ритмично покачивая пассажиров.

— Не скоро, наверное, эта черепаха доползет до Кракова, — ни к кому не обращаясь, проговорила женщина.

— Да, вы правы, — согласился обер-лейтенант, тасуя колоду. — Зато меньше риска… Вы не желаете? — указал он глазами на карты.

Пассажирка отрицательно покачала головой. Обер-лейтенант начал сдавать. Раз-другой сыграли в бридж. Поезд еще больше замедлил ход. Женщина не скрывала своей досады.

— Успокойтесь, фрау, — хмуро сказал гауптман. — Недаром говорят: тише едешь — дальше будешь. Очень верно, хотя и похоже на присказку.

Офицеры — один и второй — сразу же поплатились за свою откровенность.

— Я полагала, что страх незнаком офицерам рейха, — презрительно сощурилась спутница.

— Что вы имеете в виду? — насторожился гауптман.

— Ваши настроения…

— Гм… Настроения! — Лысый зенитчик обиженно засопел. Его партнер вздохнул и, отбросив в сторону карты, встал.

— Вы, я вижу, большая оптимистка, — сказал он, — но ваш оптимизм неоправдан. Известно ли фрау, почему этот поезд так долго простоял на станции? На нашем пути взлетел на воздух мост. Небольшой, но очень важный. И сделал это не отряд партизан, не десяток бандитов, а один русский диверсант. Заметьте, всего лишь один. А что он был один, установлено точно. Далеко ему уйти не удалось. Его убили возле моста, за насыпью. Кстати, приметный субъект. На правой руке у него татуировка: женское имя Marta и якорь.

— Почему вы считаете, что это был русский, а не кто-нибудь из местных?

— Утром фуражиры брали на лугу сено и нашли в копне парашют. Не английский, не американский, а советский.

— Давайте лучше спать, — предложил гауптман и примирительно добавил: — Страх и вправду плохой союзник. Нам необходим покой и отдых. Утром прибудем в Краков, а там — чем дальше на восток, тем опаснее… Война…

— Война одинаково обязывает к действиям как мужчин, так и женщин, — отозвалась спутница. — Мы тоже боремся против врага.

Обер-лейтенант не стал больше вступать в прения. Лишь иронически-презрительная усмешка искривила его лицо. Он собрал и спрятал в карман карты, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Гауптман долго искал спички. Наконец нашел, закурил сигарету и вышел в тамбур.

Женщина пристально посмотрела на задремавшего офицера, затем перевела взгляд на свой плащ, который висел рядом с голубовато-серыми шинелями. В нем были зашиты секретные разведывательные сведения, взятые из берлинского тайника «Сокола». Согласно приказу Центра разведчица торопилась в Краков, чтобы отчитаться о поездке и получить новое задание.

Неожиданно поезд затормозил и остановился.

— Что случилось? — заглянул в купе лысый Гауптман. — Неужели снова диверсия?

Заскрипели колеса, вагон качнулся, и поезд тронулся дальше на восток.

СЛЕД ОБНАРУЖЕН

«Наверное, легче найти иголку в стоге сена, чем Шлезингера в Словакии, — озабоченно думал Григорьев, комиссар группы подполковника Морского, которая получила задание разыскать в Братиславе „Сокола“. — Как напасть на след разведчика, если он так законспирирован?»

Правда, в Центре командиру и комиссару показали фотографию человека, который был вынужден носить ненавистную фашистскую форму и жить двойной жизнью разведчика. Но как фотография, так и словесный портрет за давностью устарели.

Основными ориентирами поиска должны были стать внешние приметы и увлечения бывшего берлинского «корреспондента 2066». Первое: он страстный автолюбитель; правда, оставалось неизвестным, на каком автомобиле обер-лейтенант ездит в Словакии. Второе: увлекается антикварными изделиями… Искать контакт с «Соколом» следовало через комиссионные магазины, рестораны или кафе. Он мог предложить для продажи статуэтку африканской богини из черного дерева с золотой пальмовой веточкой. Цена должна быть такой, чтоб в оккупированной Словакии на нее едва ли нашелся покупатель.

Разведчики Морского уже несколько раз появлялись на улицах Братиславы. Обошли комиссионные магазины. Два были вообще закрыты. В одном, где еще шла торговля, на полках, кроме фарфоровых сервизов и дешевых безделушек, ничего не было. На стене висели несколько картин — неудачные копии полотен мастеров фламандской школы.

Чтобы как-то сблизиться с антикваром, Григорьев все-таки решил кое-что у него приобрести. Взгляд остановился на зажигалке ручной работы. Это был маленький пистолет с перламутровой рукояткой.

— Ею действительно можно пользоваться или это сувенир-бутафория? — спросил он скучающего за прилавком хозяина.

Тот поднял лохматые брови:

— Вы меня обижаете, уважаемый пан. Я хлам на прилавке не держу.

— Извините, но сейчас такое время… Ценных вещей со свечой не сыщешь.

— Почему вы так считаете?

— Я коллекционирую изделия из красного и черного дерева. Убедился, что таких вещей давно уже нет.

— О! Если бы вы пришли несколько дней назад…

— Неужели вам предлагали сокровище?

— Сокровище — не то слово. Вы знаете, что такое черное дерево в руках сенегальского мастера?

— У вас была такая вещь?

— Конечно! Богиня с золотой пальмовой веточкой. Просто сказка!

— Где же она?

— Вы все равно не купили бы. За нее просили такую цену, что даже я отказался. Сорок лет стою за прилавком и не с пустой кассой.

— Кто же вам предлагал эту богиню?

— Немец, уважаемый пан. Военный немец. Пришел, кажется, под хмельком и принес свою, как он говорил, семейную реликвию…

— Он не оставил своего адреса, случайно?

— Что вы! Разве немецкие офицеры доверяют словакам!

— Сколько же он хотел за свою богиню?

— Много. Очень много! Чудак какой-то. Пришел и говорит: поспорил с друзьями в кафе «Карлтон», что возьмет за семейный африканский талисман, знаете, сколько? Три тысячи крон! Я ахнул. Где же сейчас мне сразу взять такую сумму? Тогда он предложил две тысячи шестьдесят шесть. И пояснил: две тысячи у него долг, а шестьдесят шесть хочет оставить себе. Это, мол, счастливая для него сумма: несколько раз начинал с нее играть в карты и всегда загребал хороший куш.

— Теперь, уважаемый, я чувствую, что это действительно ценная вещь, и я бы ее купил. Деньги у меня есть. Но как найти этого немецкого офицера? — забеспокоился Григорьев.

— К сожалению, ничего не могу посоветовать…

— Думаю, он еще может прийти сюда. Я буду к вам заглядывать. Хотелось бы все же приобрести эту «сказку».

Уже прощаясь с антикваром, Григорьев спросил:

— Может, вы запомнили внешность владельца богини?

— Как-то не присматривался. Сами понимаете, мое дело оценить товар, поставить на комиссию… Помню, правда, что когда офицер садился в машину, то задел плечом игрушку «медвежонок», болтавшуюся над ветровым стеклом. Она упала, и немец не поехал, пока не прицепил ее снова.

Григорьев возвращался на конспиративную квартиру в хорошем настроении. След разведчика обнаружен. Цена 2066 крон, которую запросил офицер за богиню, точно соответствовала номеру берлинского корреспондента. Значит, «Сокол» в Братиславе! Он ищет связь.

КАФЕ КАРЛТОН

Казалось, тревожное военное время не переступало порога красивого дома с широкими окнами, выходящими на тихий Дунай. Массивная дверь кафе, зарекомендовавшего себя доступными ценами, непрестанно открывалась и закрывалась. Входили и выходили люди. В уютном зале над столиками вился дымок сигар, сигарет, папирос и курительных трубок… Кельнеры разносили янтарное пиво в высоких кружках, наполняли бокалы боровичкой, сливовицей, недорогими, но выдержанными винами. Оркестр играл мечтательные вальсы, задорные и темпераментные эстрадные мелодии.

Несколько дней подряд разведчики Морского наблюдали за кафе, изучали посетителей, владельцев автомобилей, на ветровом стекле которых красовались игрушки-талисманы, замечая их номера. Пять таких лимузинов стояли около «Карлтона» в первый же вечер. Но они принадлежали гражданским лицам, представителям немецких промышленных кругов. Затем появился «опель-капитан» с белым берлинским медвежонком над ветровым стеклом. За рулем этой машины сидела женщина.

Удача пришла лишь на шестой день, когда около кафе резко затормозил еще один «опель-капитан» с талисманом-медвежонком. Из машины вышел элегантный мужчина в кожаном пальто и мягкой фетровой шляпе.

Он прошел в зал, отыскал свободный столик, заказал бутылку сухого вина и бутылку минеральной воды. Сидел непринужденно, равнодушно поглядывал то на публику, то на вспотевших музыкантов, до половины наполнял бокал вином, доливая минеральной, и пил медленно, с наслаждением. Лишь раз поднялся и, извинившись перед пожилым мужчиной, пригласил на вальс сидевшую с ним даму, а вскоре после этого уехал.

На следующий вечер владелец того же «опель-капитана» снова подкатил к «Карлтону», зашел в кафе, сел за столик и заказал ужик с коньяком. В зале почти не было свободных мест. Руководитель группы разведчиков Григорьев, что наблюдал за этим посетителем, подошел к нему и негромко спросил по-немецки:

— Не возражаете, если я здесь присяду?

Тот равнодушно кивнул:

— Садитесь, места свободны. Я один.

Григорьев быстро оглядел незнакомца. Он был довольно симпатичен, элегантно, даже изысканно одет: безупречный костюм, белоснежная, словно только что отутюженная рубашка, в галстуке — заколка с драгоценным камнем. Григорьев вспомнил фотографию и словесный портрет «Сокола» — сходство есть!

Владельца «опель-капитана» в свою очередь заинтересовала особа подсевшего к нему молодого человека. Он был строен, худощав, с большими, выразительными черными глазами, пышной шевелюрой черных волос и такими же усиками, которые выгодно оттеняли приятное и мужественное лицо. Молодой человек быстро полистал меню и обвел взглядом зал, отыскивая фигуру кельнера, потом достал карманные часы с мелкой серебряной цепочкой и обратился к владельцу «опель-капитана»:

— Будьте любезны, который час на ваших?

— Девятнадцать двадцать, — ответил тот, бросив внимательный взгляд на часы соседа по столику.

Григорьев не спеша перевел стрелки и, как будто оправдываясь, сказал:

— Пора бы приобрести что-нибудь поприличнее, но жаль расставаться с семейной реликвией.

Подошел кельнер, с подчеркнутой вежливостью склонил голову. Записал в блокнот: «Бутылка пива, яичница».

— Ограничиваю рацион, — пояснил клиент. — Печень. А всё проклятые карты, кутежи… — Когда кельнер отошел, продолжил: — Вчера изрядно выпил с друзьями и проиграл в карты две тысячи шестьдесят шесть крон.

— Так много! Поразительно! — не удержался собеседник.

— Да что эти две тысячи шестьдесят шесть крон?! Если мне и не повезло, то в другом: прозевал африканскую богиню из черного дерева. Кто-то приносил ее в комиссионный магазин «Гурбана». Жаль, мы разминулись. Эта вещица украсила бы мою коллекцию.

Кельнер принес ужин. Григорьев первый покончил с ним, расплатился и встал:

— Благодарю за компанию…

— Вас тоже. Был рад. Вы удивительный человек.

— Чем же я удивил вас?

— Хотел бы я посмотреть, как вам удается проигрывать такие суммы.

— О, я их не только проигрываю, уважаемый, но и легко выигрываю.

— Если так, то позвольте пригласить вас в одно уютное место. Только не волнуйтесь: там вас не напоят и не обманут. Две тысячи шестьдесят шесть крон останутся при вас. Ровно через час жду с машиной ВР-07245 у речного вокзала.

СЕМЕЙНАЯ РЕЛИКВИЯ

Сумерки быстро опускались на землю. С Дуная тянуло прохладой. Вскоре город окутала темнота. Под ее покровом Григорьев встретился со своими товарищами, которые подстраховывали его в этом небезопасном предприятии. Он велел ожидать его в «первом пункте», на улице Высокой, а сам с прикрывавшими его разведчиками братиславцами Рудо Ключаром и Юзефом Гойчем поспешил к речному вокзалу.

— Когда сяду в машину — останетесь на пристани, — распорядился он. — Ждите около багажных касс. Будьте осторожны, не привлекайте к себе внимания полиции.

Они разошлись, и каждый занял свое место.

Григорьев издали узнал знакомый уже «опель». Когда тот остановился, он, не ожидая приглашения, открыл дверцу и сел на заднее сиденье. Взревел мотор, и автомобиль помчался темными улицами города.

— Ну как, — первым нарушил молчание владелец «опель-капитана», — не передумали?

— Вы о чем?

— Я имею в виду нашу игру.

— Не передумал. Надеюсь, она будет интересной.

— Вы правы, — оживился человек за рулем. Он даже обернулся и посмотрел на удобно устроившегося за его спиной пассажира. — Игра — вещь увлекательная, но и довольно опасная, — многозначительно проговорил он. — А вы не боитесь, что я завезу вас неизвестно куда?

— За время войны я привык ко всяким неожиданностям.

— Мне тоже не раз приходилось рисковать. Вот и теперь, как видите, рискую. По вашему произношению нетрудно догадаться, что вы не немец и даже не словак.

— У меня такие же сомнения относительно вас. Однако я не отказался от встречи…

Воцарилось молчание. «Опель-капитан» свернул в узкую, темную улицу и вскоре остановился на площадке, где уже стояло несколько автомобилей. Из окон небольшого двухэтажного дома лилась мелодия медленного вальса.

— Там, в «Карлтоне», вы жаловались на свои часы, — напомнил хозяин «опель-капитана». — Тогда я не успел их рассмотреть, но у меня сложилось впечатление, что я уже где-то видел вашу семейную реликвию. Будьте любезны, дайте ее мне еще раз посмотреть.

Григорьев охотно выполнил просьбу. Собеседник, как отметил разведчик, чрезвычайно внимательно осмотрел часы, а затем спросил:

— Действительно, а кто передал вам эту музейную редкость?

— Если откровенно, часы я получил от своего родственника Матвея Васильевича.

— А он?

— Ему подарил брат.

— Петр или Павел?

— Младший, Петр! — почти выкрикнул Григорьев.

Теперь сомнений не было: перед ним советский разведчик «Сокол». Он возбужденно-радостно заулыбался, крепко пожал комиссару руку и, выключив фары, перебрался на заднее сиденье.

— Дождался! Наконец дождался! — горячо шептал он, дружески хлопая по плечу своего коллегу. — Молодец матрос Криворученко! Не подвел. — А как там моя мать?..

Один за другим сыпались вопросы. Григорьев едва успевал отвечать. Хотя времени до утра было еще много, первая встреча заканчивалась. Этого требовали правила конспирации.

На обратном пути, обсуждая условия дальнейшей связи, Григорьев сказал:

— Центр предложил поддерживать с вами контакт через связную Зину. Как нам сообщили, она уже выехала из Польши. Здесь она будет работать торговым агентом краковской фирмы женской одежды.

— Хорошо, — кивнул «Сокол». — У Зины есть рация?

— Есть. Но пользоваться ею разрешается лишь в случае крайней необходимости. Основная связь с Центром будет осуществляться рациями нашего спецотряда.

В ветровое стекло «опеля» застучали крупные капли дождя. Пока подъехали к речному вокзалу, начался ливень.

— Удачи вам, товарищи! — тихо сказал на прощание «Сокол», всматриваясь в темноту ночи, где исчез, будто растворился, Григорьев.

СКАЗКИ ВЕНСКОГО ЛЕСА

В тот вечер на эстраде маленького уютного ресторана в Банска-Бистрице, как всегда, играл оркестр. С подносами в руках озабоченно сновали официанты. За столиком в углу сидел подполковник словацкой армии с красивым, обрамленным черной бородкой, лицом. Здесь его знали как завсегдатая. Он был щедр на чаевые, и официанты старались ему угодить.

С облюбованного подполковником места просматривался зал, каждый входящий и покидающий ресторан. И сегодня, как только он сел, подбежал официант в голубом, с серебряными погончиками форменном пиджаке.

— Принесите токайского, — попросил офицер.

Через несколько минут на столе с только что замененной белоснежной скатертью уже стояли покрывшаяся инеем бутылка вина и легкая закуска. Подполковник медленно, смакуя, потягивал ароматное вино и не сводил глаз с входной двери.

Вскоре в сопровождении известного Григорьеву ответственного торгового работника банска-бистрицкого магистрата, которому годы заметно посеребрили виски, вошла молодая, красивая женщина. Они расположились за столиком неподалеку от подполковника и заказали ужин. Офицер подозвал официанта.

— За мой счет закажите оркестру «Сказки Венского леса» и сразу же после этого — аргентинское танго.

— Слушаюсь, господин подполковник, — поклонился официант.

Через несколько минут зал наполнили нежные звуки вальса Штрауса. Это был условный сигнал для встречи советских разведчиков Григорьева и Зины, которая недавно прибыла в Банска-Бистрицу. Женщина медленно подняла голову. Ее глаза кого-то искали среди присутствующих.

Подполковник внимательно наблюдал за женщиной. Он вышел из-за столика лишь тогда, когда скрипка повела мелодию танго. Приблизившись к очаровательной незнакомке, пригласил ее на танец.

Встреча была деловой и короткой. Обменявшись паролями, разведчики условились, где, когда и как Зина будет осуществлять связь с «Соколом» в Братиславе, с одной стороны, и с Григорьевым и Морским — с другой. В случае отсутствия комиссара разведгруппы контакт со связной должен был поддерживать командир.

Оркестр умолк. Офицер проводил женщину к столику, подчеркнуто вежливо поблагодарил ее. Вскоре, по заказу группы венгерских офицеров, в зале загремел веселый чардаш. Григорьев рассчитался с официантом, оставив, как всегда, щедрые чаевые, и, не допив токайское, вышел.

Проходили дни, тревожные, неспокойные. Григорьев не только выполнял задания разведцентра, но и принимал участие в подготовке боевых операций, диверсий. Добытые разведывательные сведения и доклады о результатах проведенных операций летели радиоволнами через горы и долины, через огненную линию фронта, туда, где их принимали, расшифровывали и использовали…

А тем временем группа Морского росла, действовала, опираясь на братскую помощь словацких подпольщиков-антифашистов.

ВИЗИТ ИНСПЕКТОРА

«Мерседес» мчался из Банска-Бистрицы. На поворотах машину заносило, но водитель не сбавлял газ. Лишь неподалеку от Старой Горы автомобиль сбавил скорость и остановился. Из него вышел элегантно одетый мужчина и принялся осматривать мачты с тяжелыми прядями электрических проводов высоковольтной линии, питавшей заводы, которые работали на нужды германской армии. Он медленно обвел взглядом длинную шеренгу металлических опор и снова сел в машину.

Второй раз «мерседес» остановился уже возле электростанции в Старой Горе. «Видно, прибыло начальство», — подумал стоявший у ворот часовой и вытянулся в струнку.

— Позовите дежурного инженера, — попросил приезжий.

Когда тот появился, он протянул ему удостоверение инспектора магистрата Банска-Бистрицы.

— Я должен проинспектировать объект.

— Прошу! — с готовностью сказал инженер. — Надеюсь, вы будете довольны.

В кабинете он положил перед инспектором журнал с записями о работе станции. Приезжий внимательно читал страницу за страницей.

— Вы уже ознакомились с приказом коменданта Банска-Бистрицы под номером шестьдесят семь дробь восемнадцать! — спросил он.

— Да, приказ мы получили утром. Одного только не понимаю: почему господин комендант собирается заменить словацкую охрану немецкой? Наши парни службу знают.

— Приказы сверху не обсуждаются, — отрубил инспектор.

Инженер стушевался:

— Конечно, вокруг такое творится! Саботаж, диверсии…

— Курите? — спросил приезжий и протянул пачку «Юно».

Инженер взял несколько необычную, квадратного сечения, сигарету, поблагодарил.

— А нам присылают «Гунию», — сказал он через минуту. — Прескверный, должен заметить, табак, аж в горле дерет…

— Немецкая охрана прибудет вечером, — перебил его гость, — поэтому я должен проверить объект. Идемте…

Он внимательно осмотрел генераторы, обошел машинный зал, котельную, посты охраны, заглянул в караульное помещение. Время от времени что-то отмечал в небольшой записной книжке.

— Вы неудовлетворены? — спросил дежурный инженер, обеспокоенный этими отметками.

— Наоборот. Полный порядок. Сразу видно: объект в руках хорошего хозяина.

— Благодарю, — склонил голову инженер.

Возвратившись в отряд, разведчик составил детальный план диверсии на электростанции и доложил об этом Морскому и Григорьеву.

Поздним вечером в Старую Гору прибыло семь человек во главе с «инспектором магистрата» — храбрым разведчиком, ставшим отменным специалистом по диверсиям, Алексеем Ивановичем Новиковым. Бойцы были переодеты в немецкую форму. Среди них выделялся словак Ян Шипка — человек с большими актерскими способностями. К тому же он хорошо владел немецким языком.

«Немецкая охрана», приняв объект, обезоружила охранников и отвела на безопасное расстояние их и рабочих, которые в тот момент находились на станции, заложила под генератор изрядную порцию тола.

После оглушительного взрыва наступила тишина. Электростанция в Старой Горе перестала существовать.

ШИФРОВКА ИЗ БЕРЛИНА

Это случилось ночью, вернее, незадолго до рассвета, — неожиданно поступила шифровка из Берлина…

Наместник Гитлера в Словакии обергруппенфюрер СС Карл Герман Франк считал это предостережение Гиммлера небезосновательным, и все же текст шифровки, достоверно отображавший положение в оккупированной Словакии, вконец испортил ему настроение. Не допив даже утренний кофе. Франк погрузился в тревожные думы.

По правде говоря, он лучше Гиммлера был информирован о положении, которое сложилось в стране после подавления восстания. Ему было известно, что часть повстанцев ушла в глубокое подполье, часть пополнила партизанские отряды, которые в последнее время, с приближением советских войск, еще больше активизировали свою деятельность, совершали диверсии, вели разведку, антифашистскую пропаганду…

Обергруппенфюрер сжал кулаки, мысленно выругался. Несколько успокоившись, еще раз пробежал глазами строчки шифровки, стал размышлять, какие необходимо принять меры. Однако не мог сосредоточиться: упорно наплывали воспоминания о том времени, когда он, с помощью многочисленной немецкой агентуры, организовывал в Чехословакии партию национал-социалистов, которая сыграла заметную роль в ликвидации Чехословацкой Республики.

После оккупации Чехословакии он быстро пошел вверх: фюрер лично отметил преданность Франка делу рейха, назначив его статс-секретарем и руководителем СС и полиции немецкого «протектората Чехии и Моравии», а также «независимого Словацкого государства», которыми тогда руководил барон фон Нейрат. Но со временем эта должность перестала удовлетворять Франка. Он надеялся, что с увольнением Нейрата станет руководителем всего протектората. Однако произошло то, чего он не ожидал: наместником Гитлера в Праге стал друг шефа гестапо Гейдрих. Правда, через несколько месяцев подпольщики-антифашисты уничтожили его. Но и тогда Франку не повезло, ибо место убитого занял доверенный человек Гиммлера Курт Далюге. После этого обиженный претендент, воспользовавшись своим служебным положением и агентурными возможностями, ловко подставил ножку выскочке Далюге. Соперника заподозрили в пораженческих настроениях и отстранили от руководства.

Так же Франк поступил и с Фриком, бывшим министром внутренних дел Германии, когда тот прибыл в Прагу вместо Далюге. И лишь тогда ему удалось добиться власти, о которой он столь давно мечтал. Но должность государственного секретаря радовала недолго. Советские войска теснили гитлеровскую армию на всех фронтах. На оккупированных фашистами землях усилилось движение Сопротивления, вспыхнуло Словацкое национальное восстание. Карательные меры гитлеровцев, террор в городах и селах не давали желаемых результатов. Вокруг все бурлило и клокотало. В Прагу все чаще приходили тревожные сообщения о диверсиях на железной и шоссейных дорогах, об исчезновениях и убийствах немецких офицеров, главарей местных национал-социалистов… Бесславно гибли солдаты рейха, уничтожалась техника, разрушались транспортные коммуникации, взлетали на воздух эшелоны, склады боеприпасов, пылали заводы и фабрики, выходили из строя электростанции…

Сморщенное, как печеное яблоко, с отвисшим подбородком лицо государственного секретаря еще больше перекосилось. Большая голова с редкими, старательно причесанными волосами безвольно поникла. Казалось, хозяин роскошного кабинета впал в забытье. Но после тревожных дум, минуты растерянности. Франк довольно быстро пришел в себя. Он нажал кнопку звонка. Появился адъютант.

— Вызовите полковника Пухерта, — приказал властелин протектората.

Не прошло и пяти минут, как полковник стоял навытяжку перед восседавшим за столом Франком.

— Доктор Пухерт, ознакомьтесь с шифровкой из Берлина и во исполнение ее немедленно пошлите указания Шаньо Маху в Братиславу. Подчеркните, что он лично отвечает за ликвидацию партизан и в частности уже известного нам Морского с его бандой.

Письмо, переданное фельдъегерем, вызвало раздражение министра внутренних дел Маха. «Черт возьми! — мысленно выругался он. — Наверное, тот абверовский лис Лахузен донес в Берлин».

Мах надломил плитку шоколада, бросил в рот кусочек. Пододвинул ближе к аквариуму кресло-качалку. Стеклянный куб стоял около окна. В зеленоватой воде лениво плавали разноцветные рыбки. Желтые мелкие водоросли стелились по серому песчаному дну.

Министр любил сидеть вот так, один, и наблюдать за рыбками. Это успокаивало нервы. А покоя в последнее время не было. В горах и лесных селах действовали партизаны, подпольщики, антифашисты. Их действия становились все более ощутимыми. Имя Морского наводило ужас на прислужников Гитлера, даже на закаленных в боях немецких солдат и офицеров. Мах приходил в бешенство, принимая каждое утро доклады своих подчиненных. Отчаяние овладевало им всякий раз, когда он включал «телефункен» и слушал последние сообщения.

Этот фашистский ставленник хорошо понимал, что «сокращение линии фронта», «запланированный отход немецких войск на заранее подготовленные позиции» — не что иное, как пропагандистские трюки Геббельса. Этой болтовней скрывалась неминуемая и близкая катастрофа рейха. «Что мы будем делать, когда большевистские танки появятся на улицах Братиславы или, еще хуже, выйдут на берега Шпрее? — с горечью спрашивал себя полковник, и страх заполнял его сердце: — А как же капиталы, переправленные в Швейцарию?..»

Мах раздосадовано хлопнул ладонью по стенке аквариума. Его обитатели испуганно заметались. Пальцы безудержно барабанили по холодному стеклу, рыбки метались, а поверхность воды покрывали мелкие волны. «Чувствуют опасность! — думал он. — Мечутся, как и мы…» Мысли министра возвратились к приказу Франка. Обергруппенфюрер СС категорически требовал принять немедленные и эффективные меры против подпольщиков, партизан и особенно против отряда Морского. Скрытая в приказе угроза — «лично отвечаете» — с новой силой побудила в шефе секретных служб Словакии хитрость, коварство, готовность на любое преступление ради, прежде всего, личного благополучия.

АГЕНТ ТРИСТА ШЕСТЬ

На круглом старинном столе в бронзовом канделябре, потрескивая, горели четыре свечи. Густой желтый воск стекал на подставку. Теперь обстановка не была похожа на официальную, что, по мысли министра, должно было благоприятно повлиять на ход разговора.

Мах не курил. С детства привык к сладкому. Взял из деревянной ладьи конфету и стал жевать. Шоколад таял, как комочек снега.

В кабинет вошел представитель имперской безопасности обер-лейтенант Шлезингер. В ту минуту, когда он переступил порог, шеф гестапо по телефону отдавал приказание:

— Приведите ко мне «триста шестого».

Мах повесил трубку и, ответив на приветствие Шлезингера, сказал:

— Вам, обер-лейтенант, будет небезынтересно познакомиться с одним из наших агентов. Очень ловкий тип, к тому же выдает себя за родственника Петлюры.

Вскоре в сопровождении майора появился тот, кого ждал полковник.

— Садитесь, — указал Мах на мягкое кресло.

Он прошелся по кабинету. Пламя свечей заколебалось, по стене, оклеенной узорчатыми обоями, скользнула причудливая тень.

— Вы окончили спецшколу, получили практику в лагерях военнопленных, — обратился он к агенту. — Кроме того, приобрели опыт подпольной борьбы с большевиками на Украине…

Агент заерзал в кресле, приподнялся.

— Сидите-сидите, — остановил его Мах. — Теперь для вас есть одно деликатное задание.

Полковник пристально посмотрел на агента. Этот тип уже не раз вот так сидел перед ним. Видимо, гестаповец не очень доверял ему, поэтому старался действовать, как говорится, кнутом и пряником. Пригрозив карой в случае провала, шеф достал из шкафчика бутылку коньяка и маленькие рюмочки на серебряном подносе.

— Сегодня отвратительная погода — холод, сырость. Не помешает перед дорогой разогреть кровь. — Он разлил коньяк в рюмки и тоном приказа сказал: — Пейте.

Выпили молча, закусили конфетами. Мах снова наполнил рюмки.

«Замечательная примета у этого субъекта, — отметил Шлезингер, наблюдая за „триста шестым“. — Разговаривает или ест — и уши шевелятся».

— Учтите, — продолжал полковник, поглядывая на петлюровца, — если успешно выполните задание, на ваше имя в дрезденском банке будет открыт счет. А теперь поговорим о деле… Обер-лейтенант, включите, пожалуйста, свет.

Шлезингер подошел к двери и нажал кнопку возле шелковой портьеры. Высоко под потолком вспыхнула люстра. Освещенная комната будто стала больше, свечи потускнели. Шлезингер задул их.

Мах вынул из кармана продолговатый кожаный футляр, извлек из него связку ключей, отпер ящик письменного стола, достал оттуда небольшую коробочку.

— Вас учили пользоваться специальной фотоаппаратурой?

Агент утвердительно кивнул. Мах поднял крышку коробки.

— Здесь две камеры. Их, как вы знаете, легко спрятать в одежде. В кассетах сверхчувствительная пленка. Вы должны любой ценой пробраться в отряд Морского и лично встретиться с ним. Что следует делать — объясню…

Агент задание воспринял спокойно. Только наполненная рюмка осталась нетронутой.

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Осенние ночи в горах всегда прохладны, но в землянке было душно, к потолку поднимались клубы табачного дыма. Морской вышел подышать свежим воздухом. Ночь постепенно отступала. И хотя запоздалые звезды все еще мерцали в небе, горизонт на востоке уже краснел — так, будто где-то далеко бушевал огромный пожар.

«А может, это лесопильный завод горит в Косуцком Новом Городе? Туда ведь пошли ребята Кисловского», — подумал командир отряда. Он вдруг вспомнил, как в такое же вот предутреннее время в лесной чаще за несколько десятков километров от Киева пылало село Кодра. Его, как базу народных мстителей, дотла сожгли фашистские каратели.

Морской волновался за бойцов, ушедших на задание, и с нетерпением ожидал их возвращения. Вокруг тишина. Где-то заскрипела дверь, напоминая, что там, за разлапистыми елями, в землянках, живут люди.

— Стой, кто идет? — прозвучал в лесной тиши голос часового, стоявшего у командирской землянки. — Пароль?

— Волна.

— Что случилось? — спросил Морской, увидев радиста Горецкого.

— Срочная радиограмма, — ответил тот и протянул лист бумаги.

Командир вернулся в землянку и при свете коптилки прочитал: «Немедленно выясните и радируйте, какие вражеские части (количество, вооружение) перебрасываются через район ваших действий в направлении Дуклинского перевала».

В тот же на удивление теплый и солнечный день, около полудня. Морской вместе с начальником штаба Константином Бобровым выехал к горному селу Сучаны, где располагалась одна из разведывательных групп спецотряда. Надо было на месте оговорить план действий в связи с новым заданием Центра. Выезжая, надели форму гардистских офицеров, шофер — солдатский мундир. Водитель, веселый синеглазый словак Ян Купчак, напевая песенку, лихо крутил баранку. Небольшой автомобиль легко преодолевал подъемы, а выбравшись на ровную дорогу, помчался стрелой.

— Не увлекайся, Ян, — тронул его за плечо Морской.

Купчак неохотно сбавил газ. Миновали старую полуразрушенную часовню. Впереди показались черепичные крыши села Прикола. И вдруг все напряглись: навстречу двигалась колонна гитлеровцев в серо-зеленых эсэсовских мундирах. Морской повернулся к Боброву, вопросительно посмотрел на него. Их взгляды встретились, потом одновременно метнулись на сиденье, где лежало десятка полтора немецких гранат и два автомата.

— Действовать по моей команде. Поехали! — спокойно и решительно приказал Морской.

— Куда? — прошептал встревоженный водитель.

— Вперед. Не забывай: ты везешь начальство словацкой армии.

Морской снял китель и остался в одной рубашке с галстуком. То же самое сделал Бобров. Теперь нельзя было определить воинское звание офицеров. Так в жаркие дни любили разъезжать в автомобилях полковники и генералы тиссовской армии.

Можно было свернуть на обочину и дать дорогу эсэсовцам, но тогда не избежать проверки, и Морской решил:

— Не сворачивать!

Колонна приближалась. Рядом с ней на откормленных верховых лошадях ехали офицеры. Бобров приготовил гранаты и автомат. Расстояние сокращалось, машина замедлила ход, осталось метров десять, когда Морской небрежно махнул рукой, показывая солдатам, чтобы расступились. Одновременно бросил водителю:

— Газ!

Риск оправдал себя. Кто-то из офицеров-эсэсовцев подал команду:

— Внимание! Впереди машина! Принять вправо!

Автомобиль медленно двигался рядом, против направления движения колонны. Морской и Бобров сидели, приняв высокомерный вид, с подчеркнутым равнодушием поглядывая на солдат.

Пока проезжали колонну, успели определить ее численность и вооружение. Это были подразделения 17-й дивизии СС, которая, как стало известно позже, прибыла в этот район для проведения карательных операций против партизан.

Казалось, опасность позади, недалеко лес, горы. Они скроют следы разведчиков. Но впереди показалась новая небольшая группа эсэсовцев: они стояли под дубом, около самой дороги.

«Контрольно-пропускной пункт, — догадался Морской. — Видно, только что установили…» Командир повернулся к водителю:

— Будь внимателен, Ян, следи за дорогой и на полной скорости жми к лесу. Ты, Костя, обеспечишь левый фланг, я правый. Если попробуют остановить — открываем огонь.

Солдаты на КП не ожидали, что машина, которую будто выплеснула из себя колонна эсэсовцев, могла представлять какую-то опасность. Но все же один из них вышел на дорогу и, взмахнув флажком, подал знак остановиться.

— Давай! — крикнул Морской, бросая в сторону эсэсовцев одну за другой две гранаты. Взрывы на мгновение заглушили очередь автомата Боброва, эхом отозвались в горах.

Пока солдаты, оставшиеся в живых, опомнились, а там, в колонне эсэсовцев, поняли, что к чему, разведчики уже приближались к железнодорожному переезду. И в эту минуту шлагбаум начал опускаться. Назревала катастрофа. Вдруг железнодорожник схватился за грудь и упал, так и не перекрыв переезд.

— Стреляют! — крикнул Бобров. — Целили в нас, попали в него.

Купчак, который сбавил было скорость, снова дал газ. Автомобиль будто поднырнул под косо нависший над переездом шлагбаум и помчался к лесу.

Когда на контрольно-пропускном пункте началась стрельба, колонна эсэсовцев остановилась. Через несколько минут она отозвалась пулеметными очередями, а затем гитлеровцы пустили в ход минометы. Над машиной засвистели пули, впереди взметнул землю взрыв. На опушке леса мина свалила дерево. Машина неслась уже сквозь кустарник. И вдруг — удар. «Татра» вильнула в сторону и, потеряв скорость, свалилась на бок, уткнувшись радиатором в густые заросли.

— Оторвало заднее колесо! — крикнул водитель.

Захватив оружие и одежду, Морской, Бобров и Купчак бросились в лес.

Вскоре путь им преградил глубокий овраг, где притаилась группа вооруженных людей, одетых в самую разнообразную одежду. Морского и его спутников обезоружили и повели в горы. Это были партизаны.

— Братцы, подождите. Мы же свои, — начал было Морской.

— Рассказывай сказки кому-нибудь другому, — прервал его пожилой партизан. — В лесу все шпионы выдают себя за своих.

— Тогда ведите к командиру.

— Отведем, — многозначительно пообещал партизан.

— Товарищ майор, захватили двух офицеров и рядового, — докладывал командиру старший группы. — Гардисты. Выдают себя за наших. Разговаривают по-русски.

— Давайте их сюда.

Задержанных привели в землянку.

— Михаил! Ты?! Каким ветром?.. — обнимая Морского, удивлялся майор Величко, который когда-то в словацких горах принимал его десантную группу.

Эта неожиданная и очень своевременная встреча надолго запомнилась партизанским командирам.

НЕЗРИМЫЙ ФРОНТ

Связные антифашистского подполья не раз приносили в штаб подполковника Морского сообщения, под которыми стояла подпись «Добровольный». Он информировал:

«Срочно передайте в район Мартинских гор командиру отряда Жингарову и другим формированиям: в Прибовку (южнее Святого Мартина) прибывает 600 карателей со специальным вооружением для борьбы с партизанами…)»

«…Обратите внимание на Гедерскую, Блатницкую, Нецпальскую и Ракшинскую долины — нет ли там наших? Их следует немедленно предупредить».

«…Аэродром „Три дуба“ заминирован гитлеровцами. Можно использовать аэродром „Великая Лука“. Доведите до сведения командования фронтом».

Через некоторое время Морской встретился с загадочным «Добровольным». Это был псевдоним руководителя группы разведчиков словацких антифашистов, которые ранее самостоятельно вели борьбу с гитлеровцами в районе городов Зволен — Банска-Бистрица — Жилина. Командиры договорились в дальнейшем действовать сообща.

Тогда же Морской узнал от «Добровольного», что его помощник Волен имеет возможность получить доступ в так называемое военное министерство Словакии, используя дружеское расположение к нему давнего знакомого, ныне офицера второго отдела генерального штаба армии Тиссо.

На следующий вечер после встречи с Морским, как только в горах наступила темнота, «Добровольный» поспешил к своим товарищам, чтобы поделиться с ними новостями и дать новые задания.

— Теперь действовать будем вместе с представителем советской разведки, — с радостью сообщил он Волену и рассказал о состоявшейся встрече.

Вскоре «Добровольный» сообщил Морскому: «Волен выехал в Братиславу для налаживания связи с влиятельными в офицерских кругах людьми».

Волен хорошо знал Братиславу. Он жил там несколько лет: будучи студентом и позже, когда служил в армии. Отсюда погнали его вместе с другими словаками в Банска-Бистрицу для борьбы с повстанцами. Но, отлично понимая, что руководство армии изменяет словацкому народу, торгует его интересами, Волен со своим подразделением перешел на сторону восставших. Теперь он ехал в Братиславу как уполномоченный банска-бистрицкой организации Красного Креста, о чем и свидетельствовали его документы.

В помещении комитета Красного Креста было людно. Представителя Банска-Бистрицы принял руководитель этого учреждения майор медицины Шимон.

— Вашу организацию, — заявил он Волену, — будем считать вновь созданной, поскольку она пережила все перипетии восстания.

— Возможно, и так, однако каша организация действует постоянно и, чем может, помогает народу, — заметил Волен. — Вы, наверно, лучше меня знаете, сколько людей нуждается в помощи в это тяжелое военное время.

Майор заметно посуровел и с горечью проговорил:

— Война, война… И когда уже настанет конец людскому горю? Кто и когда принесет нам мир?..

Волен почувствовал в его словах укор: мол, человек молодой, здоровый, а вместо того чтобы бороться против оккупантов, занимается делами, на которые сейчас почти никто не обращает внимания.

Разговор представителей Красного Креста становился все более откровенным, хотя и настораживал обоих. Возрастом, жизненным опытом, служебным положением они отличались, однако, как вскоре каждый из них понял, их объединяли любовь к Родине и ненависть к фашистским оккупантам.

Когда Волен вышел из помещения Красного Креста, на город уже опустился вечер. Подпольщик был удовлетворен первыми шагами своей легализации, надеясь, что в случае проверки майор подтвердит цель его прибытия в Братиславу.

Приближался комендантский час, и город пустел. Болен торопился, чтобы вовремя добраться к дому Божены. Когда-то, еще в студенческие годы, девушка была в него влюблена. Поэтому именно с помощью Вожены решил он связаться с ее братом Юлием, нужным ему офицером военного министерства.

На квартире Вожены никого не было. Волен вспомнил, что в этом же доме жила ее подруга. Марийка, и направился в соседний подъезд. Открылась дверь, и перед ним появилась сама Вожена. От неожиданности Волен даже растерялся. Она была в белом платье, стройная, черноглазая. Какое-то мгновение удивленно смотрела на гостя, потом бросилась к нему, поцеловала.

— Что ж ты стоишь? Заходи, рассказывай. И как это ты вспомнил обо мне? — с легким укором сказала Вожена. — Я же тебя целую вечность не видела, не знала, где ты, что с тобой, живой ли. Теперь, когда вокруг такое творится, чего только не подумаешь. Марийка? — позвала она подругу. — Посмотри, кто пришел!

Марийка вышла из кухни, держа в одной руке большой нож, в другой — кусок сырого мяса.

— Здравствуй, грозная Марийка! Чем же я провинился, что ты меня с ножом встречаешь? — шутя спросил Волен.

— Мамочка! Что ж это я! — вскрикнула девушка и исчезла на кухне.

Вожена провела гостя в комнату.

— У вас что, праздник? — спросил Волен, заметив накрытый стол. — Я, наверно, не вовремя…

— Ну что ты! Как раз вовремя. Сегодня день рождения Юлика.

— Вы перебрались сюда жить?

— Нет, сюда переехал только Юлик. Они же с Марийкой поженились. Мы теперь с ней не только подруги, но и родственники.

— Это для меня новость. А ты еще не вышла замуж?

— Что ты! Жду тебя. Хотя ты вон как долго пропадал. Думала, уже больше не увидимся. — Девушка на какое-то мгновение умолкла, глубоко вздохнула и почти шепотом продолжала: — Павлик, пока никого нет, я хочу тебя предупредить: сюда скоро может прийти один… товарищ Юлика. Он за мной ухаживает, но я терпеть не могу этого заносчивого судетского нациста, хотя он в последнее время иногда и проявляет к нашим людям снисходительность. Теперь, когда ты вернулся, мы будем неразлучны. Конечно, если ты еще не разлюбил меня…

В комнату вошла Марийка.

— Нашелся-таки! Где же это ты так долго разгуливал, что даже не мог о себе дать знать?

Волену хотелось избежать расспросов, и он, как это предусматривалось легендой, рассказал, что ему посчастливилось устроиться на гражданскую должность в банска-бистрицкой организации Красного Креста. А сюда он приехал не столько по служебным делам, сколько для того, чтобы повидать Божену.

Волена беспокоило, как поведет себя Юлий. Согласится ли стать на сторону подпольщиков-антифашистов? Он рассчитывал только на него и на Божену. Но ситуация осложнялась: Марийка, да еще вот-вот должен прийти какой-то нацист, ухаживающий за Боженой. Что же делать?

— А вот и виновник торжества! — радостно воскликнула Марийка.

Из передней было слышно, как брат Божены кого-то приглашает зайти. Марийка быстро поставила на стол шампанское и поспешила навстречу мужу. Следом за ней пошел и Волен.

Юлий удивленно, но тепло поздоровался, крепко обнял Волена и, повернувшись к капитану в форме летчика, отрекомендовал:

— Знакомься, дорогой, — это мой добрый и давний друг Павел Волен, или Паук Домашний, как мы его прозвали в студенческие годы. Вечерами он почти не выходил из дома. Боялся темноты. Между прочим, — добавил он лукаво, — любимчик этих красавиц, — и показал на Марийку и Божену.

Офицер, подав руку, представился:

— Гауптман Кмет.

Позже, за столом, он, напыжившись, рассказывал, что происходит из потомственной военной семьи судетских немцев. Учился в Берлине. Прибыл в Братиславу в марте 1939 года и с тех пор служит советником в штабе армии — союзницы Гитлера.

Поздравить именинника пришло еще с десяток знакомых, преимущественно военных, сами и с женами. За столом была довольно непринужденная обстановка. Только Божена вела себя как-то необычно, и это беспокоило Волена. Каждый раз, когда их взгляды встречались, он убеждался: девушка, как и раньше, любит его. Но за весь вечер она так и не подошла к Болену. Наверное, из-за этого неуклюжего гауптмана, который все вертится возле нее.

Но вот несколько женщин, увлекая за собой мужей, заспешили домой. Вскоре из гостей остались только Кмет и Волен.

«Как быть? — размышлял Павел. — Я даже не успел как следует поговорить с Юлием и Боженой, а надо уже уходить». Решение созрело быстро. Он поднялся из-за стола и стал прощаться:

— Спасибо, друзья, за гостеприимство…

Хозяева принялись уговаривать его остаться до утра. Божена настойчиво предлагала свою квартиру.

— Сама переночую у Марийки, — с грустью говорила она, поглядывая на Болена и Кмета.

Гость благодарил, но решительно отказывался, уверял, что, не стесняя их, может провести ночь и в гостинице.

— В такое позднее время ты не доберешься до гостиницы — задержит патруль. Кроме того, едва ли там найдется свободное место, — заволновалась Божена.

Ее поддержала Марийка.

— В Братиславе я не пропаду. Если же задержит патруль — еще лучше: будет где пересидеть до утра, — отшучивался гость.

Вмешался Кмет.

— Я могу помочь достать пропуск комендатуры и гарантийное решение на временное проживание в гостинице, — направляясь к телефону, сказал он и набрал номер: — Алло, фрау Ева? Извините, тревожу в поздний час, но… Да-да, я хочу поговорить с Гельмутом.

Пока телефон молчал, гауптман переспросил у Волена фамилию, откуда и на какой срок прибыл в Братиславу.

— Здравствуй, дружище! — весело зарокотал в трубку Кмет. — Извини, но именно сейчас необходимо твое разрешение на пропуск одному знакомому, представителю Красного Креста… Да, на комендантское время. И надо устроить его в гостиницу. Прибыл из Банска-Бистрицы на десять суток по делам Красного Креста… Правильно, Волен. Нет, не имя, такая словацкая фамилия… Знаю, несу ответственность… Вот он, стоит около меня… Благодарю. Не сердись, ты же сам хотел хозяйничать в этом городе… Только сейчас же дай распоряжение, этого требуют обстоятельства. Еще раз спасибо. До встречи.

Положив трубку, Кмет обвел присутствующих удовлетворенным взглядом.

— Я сделал все, что обещал. Вам остается только зайти в комендатуру. Она находится в конце этой улицы. Если еще понадобится моя помощь — можете связаться со мной через Юлия.

— Весьма благодарен, господин гауптман. Постараюсь вас не тревожить, — ответил Волен.

Все складывалось как нельзя более удачно. Теперь на время пребывания в Братиславе он был застрахован от всяких неожиданностей.

Через час в квартире Юлия прозвучал звонок:

— Я уже в гостинице «Континенталь», — услышала взявшая трубку Вожена. — Жди меня утром. Передай благодарность гауптману за помощь.

Используя благосклонное отношение немецкой комендатуры, Волен почти неделю пробыл в Братиславе. Ежедневно виделся с Боженой, Юлием и своим «начальником» из Красного Креста. Он убедился: эти люди — истинные патриоты, они готовы сделать все, чтобы освободить родину от гитлеровских оккупантов.

Безусловно, успешное продвижение на запад советских войск также повлияло на их убеждения и настроения, и Волену довольно легко удалось заручиться согласием обоих Агушев, Юлия и Вожены, и руководителя Красного Креста майора медицины Шимана помогать словацкому антифашистскому подполью.

Через некоторое время «Добровольный» сообщил Морскому: «Волен задание выполнил. Наши товарищи расширяют влияние в словацкой армии и Красном Кресте».

ТРОФЕЙ — МИЛЛИОНЫ КРОН

Целую неделю в Татрах бушевала вьюга. На улицах села Зазрив, где разместился со своим штабом подполковник Морской, выросли огромные сугробы.

Утром командир вышел на крыльцо. С ночных операций возвращались бойцы. Они привели в расположение отряда двух уже немолодых людей, которые рассказали, что выполняли задание командира отряда народных мстителей подполковника Егорова и во время метели заблудились в лесу.

Морской не услышал, как щелкнул миниатюрный фотоаппарат, скрытый в одежде одного из «егоровских разведчиков».

Вскоре «триста шестой» оставил кассету с пленкой в тайнике на железной дороге. Через несколько дней она была уже в руках его шефа Шаньо Маха. Полковник приказал немедленно размножить фотографии. Их передали руководителям секретных служб и на полицейские посты. Фото напечатали в газете. За живого или мертвого командира группы советских разведчиков Морского была обещана награда — миллион крон.

Несколько номеров газеты принесли в отряд. Морской смотрел на свой портрет и пытался понять, когда и кому удалось его сфотографировать? Разведчик не обижался на память, но вспомнить не мог — встреч с людьми было много. «Это, наверно, работа того самого агента „триста шестого“, о котором информировал „Сокол“», — сделал вывод командир.

О фотографии и объявлении в газете Морской сообщил в Центр. Через связную Зину с нетерпением ожидал новостей от «Сокола», но она почему-то в условленное время на конспиративной квартире не появилась.

Приближался новый, 1945 год. Готовя к празднику елочки, люди надеялись, что в новом году наконец придет освобождение от гитлеровских оккупантов.

В это время один из словаков, которые охотно помогали разведчикам Морского, житель села Пески Гнат Рысь сообщил: в пятницу немцы через село Булы собираются переправлять сейфы. Что в этих сейфах, Рысь точно не знал, но предупреждал: багаж повезут ценный, на двух санях и в сопровождении охраны.

— Посмотрим, кто у нас ближе к этому селу, — разворачивая карту расположения подразделений спецотряда, проговорил Морской. — Так, на Козьем хребте разведывательная группа Папуленко. Вот ему и поручим заняться сейфами.

В тот же вечер связной вручил Ивану Папуленко приказ Морского. В нем было определено, где, когда и как захватить у немцев багаж — ценности или секретные документы, хранящиеся в этих сейфах.

Ветер еще вздымал снеговые тучи, когда Папуленко повел своих бойцов на операцию. Но неожиданно метель, как это часто бывает в горах, утихла. Группа захвата выбралась на опушку невдалеке от заснеженной дороги. Отсюда хорошо просматривалось село Булы: над черепичными крышами вились дымки.

Командир группы взглянул на часы — немцы вот-вот должны появиться.

Однако прошел час, второй… Мороз уже пробирал до костей, умолкли шутки, а обоза все не было. Папуленко достал сигарету, собрался прикурить. Вдруг из-за поворота показались две санные упряжки. Двигались медленно. Следом в теплой одежде шли восемь солдат.

Он приказал бойцам залечь. Как только обоз вошел в приготовленный для него «коридор», прозвучала команда. Длинными очередями заговорил пулемет, плеснули огнем автоматы… Ошеломленные гитлеровцы бросились к лесу, но и там их настигала смерть.

Бойцы подошли к саням. Под сеном лежали выкрашенные в светло-коричневый цвет сейфы. Один тут же вскрыли и вынули туго перевязанные пачки денег: 15 миллионов крон! Второй сейф взломать не удалось. Даже специалисты «тонкого» подрыва из группы Папуленко ничего не смогли сделать. Доставить его в лагерь тоже не было возможности. Оставлять не могли, зная, что ценный багаж где-то ждали и, не получив вовремя, пошлют солдат на поиски. Посоветовавшись, разведчики отвезли сейф в расположение одной из групп отряда, которая была поближе. Там удалось открыть замок. И в этом сейфе оказались деньги — 10 миллионов 900 тысяч крон.

В лагерь возвращались с хорошим настроением. Низко над горами плыли тучи. Усилившийся ветер срывал с верхушек сугробов снег и сердито бросал в лицо. К вечеру снова начиналась метель.

— Чудесно! — радовался Папуленко. — Пусть вьюжит, прячет стежки-дорожки и наши следы…

О захваченном трофее — почти 26 миллионах крон — Морской доложил Центру. Ответ пришел быстро. Генерал поздравлял с успехом и советовал, как лучше использовать деньги для нужд отряда и местного населения, которое боролось с фашистами.

Вскоре в руки Морского попала оккупационная газетка. Разведчик вновь увидел свой портрет и объявление о награде: «Миллион крон за голову партизанского командира». Он молча прочел, усмехнулся и, протягивая газету адъютанту, сказал:

— Как ты думаешь, Володя, когда фашисты узнают, что у нас теперь есть свой «банк», не пожалеют они, что так дешево оценили мою голову!

— Пусть жалеют, проклятые, — ответил Шатилов. — Свои не выдадут, а тех, кого засылает полиция безопасности, вон уже сколько попало в руки капитана Олевского.

В землянку вошел майор Бобров, которого теперь в шутку называли кассиром банка.

— Михаил Петрович, — обратился он к Морскому, — командир хозяйственной роты Федотов просит выделить ему пятьсот тысяч крон: надо купить у крестьян продуктов, — и положил на стол лист бумаги.

— А это что?

— Рапорт Федотова. Деньги любят, чтобы их берегли, разумно тратили и хорошо считали, — ответил майор. — Заведем твердый порядок, дабы люди знали: кто получает и расходует средства, отвечает за каждую крону.

— Правильно, Костя! Согласен. Подготовь такой приказ. И бери в свои руки «министерство финансов», — улыбнулся новой должности начальника штаба Морской. — Думаю, каш комиссар возражать не будет.

ВЕРНЫЕ СОЮЗНИЧЕСКОМУ ДОЛГУ

Пора стояла зимняя, но в Италии, над Фоджей, ярко светило солнце. В свободное от службы время американские летчики, расквартированные в городе, слонялись по улицам и заигрывали с девушками: каждая казалась им похожей на мадонну.

К аэродрому местные жители приносили оплетенные лозой бутылки «кьянти» и легкую закуску. Взамен получали сигареты, армейские ботинки, банки консервированной свинины…

Пилот Эрвин Висли в свои 29 лет где только не побывал, ведь их 98-я группа бомбардировочной авиации часто меняла дислокацию. Но Фоджа нравилась ему больше всего. В кабине своей «летающей крепости» среди множества приборов он прикрепил открытку — пейзаж полюбившегося ему итальянского города.

На аэродроме № 15 получили приказ: 498-й и 460-й бомбардировочным группам вылететь для нанесения воздушного удара по намеченным объектам гитлеровской армии.

На рассвете около серебристых Б-52 засуетились механики, заправщики. Эрвин выслушал напутственную молитву священника и пошел к машине. «Крепости» взлетали одна за другой и брали курс на заданную цель.

Над Словакией из туч вырвались «мессершмитты». Завязался воздушный бой. Машина Эрвина вспыхнула.

Он включил устройства огнегашения, но пламя охватило все левое крыло. Медлить было опасно, вот-вот могли взорваться бензобаки. Прозвучал приказ: «Экипажу покинуть самолет!» Командир машины Эрвин Висли выпрыгнул последним. Чтобы не попасть под пулеметную очередь немецких истребителей, долго не раскрывал парашют. Приземлился в лесу, неподалеку врезалась в землю его машина, взметнув в небо огромный столб огня.

Пилот, держа в руке пистолет, долго бродил по зарослям. Наконец около горного потока заметил человека в летнем комбинезоне.

— Хелло! С приездом, дружище Лузнер, — узнал своего товарища Эрвин.

— А вы, сэр, кажется, тоже вышли на несколько станций раньше, — ответил Говард Лесли Лузнер. — Если припасли надежный талисман, то наци в лучшем случае заставят вас чистить отхожие места в концлагере.

На самом деле летчикам было не до шуток. Положение сложилось серьезное. Они долго блуждали по лесу, вздрагивая от каждого шороха. У Эрвина Висли был шоколад. Лузнер не успел захватить из горящего самолета свой аварийный паек. Скромного запаса хватило на один день.

— Теперь в нашем меню будут мерзлые корни деревьев и кустарников, — хмуро заметил Лузнер. — Что ни говори, а нас таки хорошо кормили.

— Все в прошлом, Лесли. Мы уже вычеркнуты из списков. Ты отлично знаешь, как в нашем полку быстро забывают о сбитых летчиках.

Но об этих американских пилотах не забыли. В район падения самолетов из Банска-Бистрицы двинулись эсэсовцы, а из Низких Татр — партизаны. В горах гитлеровцев встретил и отряд Морского. Завязался бой. Эхо разносило захлебывающиеся очереди пулеметов, автоматные и винтовочные выстрелы, взрывы гранат. Хотя бойцов было немного, эсэсовцы не прошли: партизанам помогли лес и скалы.

На следующий день после боя разведчики Морского нашли американцев и привели в штаб. Пилоты сердечно благодарили за спасение.

— Мы верны союзническому долгу, — коротко ответил Морской.

Летчиков переодели, посадили за стол.

— Что это? — спросил Эрвин, глядя в тарелку.

— Украинский борщ, — усмехнулся Николай Люхин, которому командир поручил взять американцев под свою опеку.

Пилот попробовал.

— О'кей! — воскликнул он удовлетворенно и показал большой палец.

Вечером Морской сообщил в Центр: «У меня американские пилоты. Вылетели из Италии бомбить гитлеровцев и сбиты над районом контролируемой нами Словакии: Висли Эрвин Роберт из Чикаго, армейский серийный номер 16142844 и Лузнер Говард Лесли из города Пауль Сборо штат Нью-Джерси, номер 4229044. Просят помочь вернуться на родину».

Некоторое время американские летчики жили неподалеку от партизанского лагеря. Но вскоре по приказу Центра их самолетом, возвращавшимся на Большую землю, отправили в Советский Союз, а оттуда — в Соединенные Штаты Америки.

ПРИГОВОР ПРИВЕДЕН В ИСПОЛНЕНИЕ

В Низких Татрах, где базировался спецотряд Морского, пошли слухи о новом партизанском отряде, который действует в этом же районе. Как и тот, что действовал в Словакии раньше, он назывался Чапаевским. Бойцы этого отряда взорвали мельницу, обстреляли костел, проводили агитационную работу. Однако что больше всего поражало словаков — эти «чапаевцы» грабили населенные пункты в горах, пьянствовали, издевались над людьми.

Действия этого отряда во главе с каким-то майором Васильевым не могли не вызвать тревоги и недоверия к нему. О Васильеве и его деятельности Морской информировал Центр. Ответ был неутешителен: «Васильев Центру и партизанскому штабу не известен. Он подлежит всестороннему изучению».

Морской и Григорьев поручили начальнику контрразведки Олевскому проверить, кто же этот Васильев на самом деле. Но первым об этом узнал «Сокол», имевший доступ к секретным документам полиции безопасности. Тогда Центр приказал Морскому захватить или уничтожить провокатора.

Поиски продолжались больше трех недель. Как-то в горном селе Зазрив на конспиративную квартиру, где обычно Морской и Олевский встречались со своими разведчиками, зашел молодой симпатичный блондин с большими голубыми глазами в форме полицейского. Напившись воды, он спросил хозяина:

— Как попасть на Козий хребет?

Тот, услышав пароль, растерялся, потому что полицейский употребил в пароле слово «попасть», а не «пройти».

— Не удивляйтесь, что полицейский интересуется, как попасть на Козий хребет. Полицейские бывают разные… — видя нерешительность хозяина, сказал незнакомец.

— Так что вы хотите?

— Как пройти на Козий хребет? — на этот раз правильно назвал пароль блондин.

— Идите через Низкие Татры, — поспешно, с облегчением назвал отзыв хозяин. — Так и заикой стать можно, — он вытер холодный пот со лба, неприязненно поглядывая на полицейскую форму. — Тоже мне, вырядился!

Через несколько минут «полицейский» — командир одной из разведгрупп Николай Светлов — докладывал Морскому:

— Товарищ подполковник! В сельской пивной сидит партизан из отряда Васильева.

Вскоре Морской вместе с разведчиком зашли в пивную. Светлов указал на молодого парня. Тот в одиночестве сидел за столиком. Он был одет в кожаную куртку, вооружен, как говорится, до зубов. Подполковник подошел к нему.

— Я сяду около тебя. Не возражаешь? — И, не ожидая ответа, опустился на скамью, сбросил плащ.

Парень был выпивши и держался воинственно, но, увидев погоны подполковника, поднялся.

— Чего испугался? — удержал его Морской. — Садись, разговор есть.

— Мне уже пора, насиделся, — смущенно ответил тот, однако уйти не решился.

— Ты местный?

— Нет, с Украины.

— Наверно, чапаевец? В нашем отряде я тебя не видел.

— Да, я из этого отряда.

— А кто у вас командир?

— Вы что, не знаете?! — удивился парень.

— Не представлялось случая встречаться.

— А вы кто такой, товарищ подполковник?

— Разве ты не знаешь? — в тон ему спросил Морской. — Вот мы и квиты. Я не знаю твоего командира, а ты — меня.

— Кажется, я видел вас. Вернее, ваше фото в газете. Вы — командир Морской? Да? Рискуете, товарищ подполковник. Фашисты давно вас разыскивают, а предатели, к сожалению, еще не перевелись.

Морской посмотрел в черные, цыганские глаза молодого партизана и подумал: «Видно, парень честный. Может, и станет ключом к Васильеву».

Постепенно парень разговорился. Назвал свое имя, рассказал, что он сын потомственного рабочего, комсомолец, служил в пограничных войсках. В плен попал в бессознательном состоянии — контузило взрывом авиабомбы… Бежал из лагеря «Дора-Эдельвейс» и, пробираясь на восток, присоединился к отряду Васильева.

Морской внимательно выслушал, потом спросил:

— Расскажи, Тарас, все, что знаешь о своем командире. Меня интересует, кто он и чем занимается, перед кем отчитывается о своей работе? Плечом к плечу воюем, а получается так, будто наши отряды действуют за сотни километров друг от друга.

— Это правда, но знаю я немного. Ну, например, Васильев ввел в отряде единоначалие. За малейшее недовольство его действиями расстреливает. Окружил себя какими-то сомнительными людьми…

— А комиссар куда смотрит?

— Комиссара у нас нет. Я же сказал, Васильев командует сам. Ни перед кем не отчитывается. Говорит, что послал людей для установления связи с командованием Красной Армии, но они еще не возвратились…

— А откуда берете продукты?

— Грабим, — опустил глаза Тарас. — У нас это называется хозяйственными операциями.

— А оружие, боеприпасы?

— Этого я не знаю.

— Неужели у вас одни бандиты?

— Нет. Большинство в отряде — бывшие военнопленные, бежали из немецких концлагерей. Они рвутся в дело, а приказы Васильева выполняют потому, что боятся его… А еще больше капитана Оленя боятся. Васильев ему полностью доверяет. Зверь, а не человек. Два дня назад собственноручно расстрелял нашего пулеметчика только за то, что тот намекнул командиру: мол, пассивны, отсиживаемся в горах.

— Где теперь Васильев?

— Об этом знают только доверенные, с которыми он пьет. Но сегодня утром был в селе Кончита. Это километра четыре отсюда.

Морской разбирался в людях, умел заглянуть в душу и составить о человеке определенное мнение. Так было и на этот раз. Он поверил парню и «по секрету» рассказал правду о Васильеве — агенте тайной фашистской полиции. Партизан, которого уже давно одолевали сомнения относительно деятельности руководства отряда, поверил Морскому и согласился помочь ему отыскать своего командира.

На подготовку операции времени было мало. Морской приказал поднять по тревоге взвод Федора Володченко, отдыхавший недалеко от Зазрива.

Солнце уже садилось за горы, когда два жандармских мотоцикла с пулеметами влетели в Кончиту. Здесь их дважды останавливали партизанские патрули, спрашивали пароль. Тарас отвечал, и мотоциклы мчались дальше.

Штаб отряда Васильева разместился в опрятном доме, окруженном пихтовыми деревьями. Во дворе дежурили два вооруженных немецкими автоматами охранника. Они преградили группе путь.

— Я — командир объединенного партизанского отряда, — пояснил Морской и назвал себя. — Ваш партизан Тарас Коваль может это подтвердить. А это — моя охрана. С вашим командиром мне необходимо обсудить неотложное дело.

— Сейчас доложу.

— Ты что, не веришь мне? — Морской решительно направился к дому.

За ним, как и было условлено, двинулось еще несколько человек. Двое остались в мотоциклах и столько же — около часовых.

В комнате клубился табачный дым. Васильев, на которого указал Коваль, сидел за столом. Перед ним стояла недопитая бутылка самогона. В банке из-под консервов торчали окурки сигарет.

— Кто такие? — недовольно буркнул провокатор. — Кто такие?! — повысил он голос. — Что за глупые шутки?

Рука Васильева потянулась к лежащему на диване парабеллуму. Олевский успел выбить из его рук оружие. Прозвучал выстрел, пуля попала в потолок. На стол посыпалась штукатурка. Парабеллум оказался в руках Морского.

В комнату вбежала охрана.

— Обезоружить их! — прохрипел Васильев.

Олевский выхватил гранату.

— Не двигаться! Уничтожу всех.

Морской обвел взглядом суровые лица охранников, которые замерли у порога с автоматами в руках. Не спеша вынул обойму из парабеллума и вернул его Васильеву. Потом снял с себя маузер, вынул из колодки, разрядил и положил на стол.

— Товарищи! — спокойно обратился Морской к присутствующим. — Не спешите играть на ваших инструментах, — он кивнул на автоматы. — Надеюсь, в этом не будет нужды. — И усмехнулся: — Вы, наверное, слышали, что Морского пули не берут, что он заколдован. Так вот я — Морской. Приехал к вам как представитель Советской власти и именем закона должен обезвредить в вашем отряде того, кто изменил Родине и за немецкие марки продал ее и всех вас фашистам, а именно: агента тайной полиции Лебедя.

Эта весть ошеломила охранников. Они переглянулись. Васильев побледнел.

— Вашими руками, товарищи чапаевцы, — продолжал Морской, — Лебедь выполняет приказы гитлеровцев. А с чем вы возвратитесь на родную землю, к женам, детям, невестам? Что скажете им? Были в отряде, который носил имя легендарного Чапаева, и выполняли задания гитлеровцев: грабили, убивали тех, кто боролся против фашизма?

— Не тяни за душу! — не выдержал один из охранников. — Говори, где он, тот Лебедь? Где?!

— Далеко искать не надо. Вот он — ваш командир. Васильевым его нарекли фашисты.

— Брехня! — истерически закричал Васильев и внезапно умолк. Он стоял растерянный, бледный. Испуганные глаза бегали по окнам, натыкались на окаменевшие взгляды своих охранников.

В комнату вбежал капитан Олень. Расталкивая присутствующих, закричал:

— Не верьте провокации! Это не Морской! Морского я знаю! — и сразу замолчал, почувствовав, как ему в бок уперся ствол автомата одного из разведчиков Морского.

— Я говорю правду, товарищи партизаны, — подошел ближе к столу Морской. — Распорите борта кителя Васильева. Увидите его истинное лицо! — Он выхватил у Тараса финку и передал парню со светлым чубом, который стоял впереди. — Распарывай.

Тот замялся, но, заметив испуг Васильева, стянул-таки с него китель и полоснул финкой по шву.

— На, — протянул он китель Морскому. — ищи на виду у всех.

Оторвав подкладку, Морской достал небольшой лоскут шелка с нанесенным на него кодом: «№ 86. Лебедь — Васильев», а ниже — печать со свастикой и орлом, подпись генерал-майор Миллера. Показал присутствующим.

В комнате повисла гнетущая тишина. Ее нарушил Васильев:

— Это не мой китель. Я снял его с убитого майора словацкой армии, когда бежал из лагеря.

— Врешь, гад! Это еще не все! — сверкнул глазами Морской. — Ты не только провокатор, фашистский прихвостень! Ты — грабитель и мародер! Обыщите его.

«Командира» раздели, разули, распороли голенища сапог и вытряхнули золотые монеты, даже несколько сплющенных золотых зубных коронок.

— Ах ты ж гнида! — возмутился светловолосый парень и ударил Васильева по лицу. — Я из трех лагерей бежал, у меня ладони горели, пока не взял в руки автомат, а он приказывал ждать удобного момента, посылал людей грабить…

Согласно приговору трибунала отряда особого назначения «Вперед» и требованию бойцов-чапаевцев на следующий день Васильева-Лебедя расстреляли перед строем.

Чапаевцы присоединились к отряду Морского. Сбежали только бывшие полицейские и предатели. Исчез и капитан Олень. Морской и Олевский не могли себе этого простить, когда узнали, что это был закоренелый фашист, лейтенант Хирш (по-немецки hirsch — олень), специально приставленный гитлеровской контрразведкой к Лебедю.

ТАЙНА МАХА

— Вы знаете этого человека? — бросил на стол фотографию полковник.

Женщина посмотрела, побледнела и закрыла глаза.

— О, зачем же так?! — полковник открыл бутылку минеральной воды и налил в стакан. — Успокойтесь. Пейте. Это «виши», из французских источников. Чудесный напиток.

Женщина сделала глоток холодной пузырящейся воды.

— Вы такая молодая, а… нервы! — покачал головой полковник.

Женщина сидела ошеломленная, в больших серых глазах застыли страх и ожидание.

— Я вас понимаю, такое потрясение… Но здоровье можно поправить. — Он прищурил глаза, блеснул золотым зубом. — Главное, что вы узнали. Он?

— Он, — еще больше волнуясь, прошептала женщина.

Могла ли забыть она того, кого так горячо любила, кто стал ей мужем? Не успели они познать всех радостей семейной жизни, как началась война… Лейтенант Красной Армии Нечипорук, молодой, здоровый, всегда спокойный и рассудительный, собирался на фронт, как на парад. Отутюжил командирскую форму, пришил к гимнастерке белый воротничок. Прощаясь с молодой женой и родителями, успокаивал, что война продлится недолго и скоро он возвратится домой. Но через некоторое время из военкомата пришло извещение: «Пропал без вести». Дальше — черные и страшные дни гитлеровской оккупации. В теплушке жену красного командира-коммуниста вывезли в Германию, в хмурый, затянутый дымом Деггендорф. Работала домработницей у старого парализованного домовладельца. Двое его сыновей воевали на Восточном фронте. Когда от них долго не было вестей, хозяйка лютовала и вымещала свою злость на служанке.

Тот серый приземистый и угрюмый дом стоял недалеко от железнодорожного вокзала. Никто не видел, как ночью пленница сорвала со своего платья нашивку «Ost», забралась на платформу, груженную тюками бумажных мешков, и заползла под плотный брезент. Поезд двинулся на восток. Перед рассветом прибыл в Братиславу. И здесь беглянку поймали. Держали в тюрьме, допрашивали, а сегодня привели сюда, к гестаповскому полковнику.

Мах еще раз показал женщине фотографию: изможденное до неузнаваемости лицо, вместо опрятной командирской гимнастерки — полосатая роба арестанта.

— Итак, ваш муж жив. Мы отыскали его в концлагере. За дезертирство вы тоже заслуживаете сурового наказания, но, по правде говоря, мне было бы горько сознавать, что такая прекрасная молодая пара погибла. — Фашист наигранно вздохнул. — Интересуетесь, почему? Скажу об этом позже. Я хочу вам обоим сохранить жизнь. Лейтенант Нечипорук выйдет на свободу живым и невредимым. И вас никто не посмеет тронуть. Однако вы должны оказать нам небольшую услугу.

Полковник не торопился. Он поднялся из-за стола, подошел к радиоприемнику и нажал на клавишу. Вспыхнувшая лампочка осветила шкалу. Он долго искал нужную волну. Красная полоска, бегавшая по стеклу, наконец замерла. Комнату наполнили звуки вальса.

— Вена, — усмехнулся Мах. — Вена танцует. Музыка — жизнь юности, и жаль, когда молодость так рано угасает… Так вот, будущее ваше и вашего мужа в ваших же руках. Маленькая услуга — и счастье, свобода возвратятся к вам. — В этой ампуле — смерть, — нахмурил брови Мах. — Смерть одного, которая может и должна спасти двоих: вас и вашего мужа, так горячо любящих друг друга.

Женщина долго отказывалась, колебалась. Но через некоторое время опытный провокатор сломил ее волю: пленница дала согласие выполнить задание полиции безопасности.

Спустя неделю Мах уже хвастал своим успехом представителю имперской безопасности обер-лейтенанту Шлезингеру:

— Скоро вы сможете доложить в Берлин господам Лахузену и Пайчеру, что один из пунктов их оперативного плана «Дым» выполнен: персона, которая так беспокоит всех нас, мертва.

— Неужели Морской? — удивился обер-лейтенант, зная, что реализацией этого коварного плана в Словакии занимается лично Шаньо Мах. — Каким образом?

— До определенного времени изобретатели держат свои находки в тайне. Не так ли, обер-лейтенант? — самодовольно улыбаясь, изрек полковник.

— Вы правы, — подтвердил Шлезингер. — Но надежен ли ваш человек? Не подведет?

— Видите ли, дело это слишком тонкое, и я не могу быть абсолютно уверен. Но надеюсь на успех. Исполнитель акта — молодая красавица. Эта женщина в наших руках: любимый муж, который пропал без вести, при проверке нашелся в концлагере. Он остался у нас заложником. Теперь остается ждать. Может, день, а может, и неделю…

ЖЕНЩИНА С ЯДОМ

Командир вместе с комиссаром и начальником штаба обсуждали план передислокации подразделений, которые оставляли село Калише. Разведке стало известно: не сегодня завтра туда нагрянут каратели.

В землянку заглянул радист-шифровальщик Иван Горецкий.

— Разрешите, товарищ подполковник!

— Давай, что там у тебя!

— Раскодировал шифрограмму. Ту, которую недавно доставили из Банска-Бистрицы.

Морской развернул густо исписанный карандашом небольшой листок. «Сокол» сообщал: «Полиция безопасности послала в отряд с ампулой цианистого калия молодую, красивую женщину. Цель — отравить Морского. Заложником оставили ее мужа, попавшего в плен».

— Этого нам еще не хватало! — сердито бросил командир, передавая листок Григорьеву.

Тот внимательно перечитал сообщение и нахмурился:

— Надо немедленно передать в Центр.

— Стоит ли? Дело касается лично меня. Тем более что нам уже это известно, — возразил Морской.

Комиссар был старше командира, имел большой жизненный и оперативно-чекистский опыт. Внимательно посмотрев на Морского, он твердо сказал:

— Не забывай, что ты советский разведчик, выполняешь за линией фронта важное задание. К тому же подобные методы фашисты могут использовать и в отношении других наших людей, которые действуют во вражеском тылу. Поэтому Центр должен знать, какие именно террористические акты проводят гитлеровцы, их способы. А цианистый калий — яд моментального действия.

— Хорошо, — согласился Морской.

— За несколько минут он написал донесение в Центр, прочел его комиссару, передавая Горецкому, распорядился:

— Срочно закодируй и отправь, — и, когда радист уже выходил из землянки, добавил: — Передай, пусть связной найдет Олевского и направит ко мне.

Вскоре у входа появилась могучая фигура контрразведчика. Снег облепил шапку, покрыл плечи. От ветра, ворвавшегося в землянку, язычок коптилки угрожающе затрепетал.

— Медведь. Осторожнее, погасишь, — проворчал Бобров.

Олевский поспешил захлопнуть дверь. Когда язычок огня выпрямился и в землянке посветлело, он, стряхнув снег, пожаловался на проклятый ветер и подошел к столу.

— Садись, Фомич, — пригласил командир.

Морской чувствовал особую симпатию к этому умному, находчивому и рассудительному чекисту, который стал учителем и наставником многих разведчиков и подрывников отряда. Олевского любили и уважали, но, вероятно, не каждый, даже из ближайших друзей, знал, что длинными ночами этот железный человек, подавляя в себе боль утраты родных, единственной дочурки (их расстреляли фашисты), пишет им горячие, полные нежности письма, хотя хорошо знает, что их нет среди живых…

— Слушай, Сашко, — в тишине землянки слишком громко прозвучали слова Морского, — тебе гестаповцы снова подкинули работенку. И где ты думаешь? Вот здесь, на столе, — показал он на котелок с едой. — Не веришь? Честное слово, не шучу. Вполне серьезно!

Морской рассказал о полученном сообщении. После короткой паузы спросил:

— Что будем делать? Как и где станем искать эту таинственную красавицу? Речь идет не только о моей жизни. Ведь если враг подбросит нам яд в котел, сам знаешь…

Олевский молча посмотрел на присутствующих, не торопясь достал сигарету, закурил. Разгоняя рукой клубы дыма, полушутя ответил:

— Если она на самом деле красавица, то обнаружить ее будет нетрудно. Ведь женщин в отряде мало. Труднее будет найти вещественные доказательства. Жаль, неизвестно, когда эта террористка откомандирована к нам. Если не ошибаюсь, за последние две недели мы женщин в отряд не принимали.

— А когда пришла Клавдия Кардаш? Может, она и есть та красавица? Прикрылась легендой о бегстве от полиции безопасности: мол, не хотела выполнять заданий фашистов по выявлению связей населения с партизанами, — рассуждал вслух Григорьев.

Начальник штаба молча потянулся к своей полевой сумке. Достал тетрадь в черной клеенчатой обложке, отыскал нужную запись и вслух прочел:

— «Кардаш, она же Карташова Клавдия Александровна. Прибыла в отряд восьмого января из Банска-Бистрицы…»

— Почему у нее две фамилии? — спросил Морской.

— Как она объяснила, под фамилией Кардаш после освобождения из тюрьмы проживала на полицейской конспиративной квартире, — ответил Олевский. — Проверка в Банска-Бистрице подтвердила это. Не исключено, что гитлеровцы имели намерение использовать Карташову… Но, товарищи, мы не можем, не имеем права безосновательно подозревать всех людей, даже если среди них и затаился враг! Что касается Карташовой, то ее поведение в отряде, участие в боевых операциях, ненависть к врагу и проявленная смелость не дают оснований сомневаться, что она рассказала правду…

— Ну что ж, пожелаем Александру Фомичу скорее разоблачить эту гестаповскую сволочь, — закончил командир и возвратился к обсуждению плана передислокации отряда.

Все четверо склонились над лежащей на столе картой.

А незадолго до этого на конспиративной квартире полиции безопасности, расположенной в доме на улице Народной в Банска-Бистрице, гауптман Круцбергер давал последние наставления «Красавице», которая под фамилией Дикань поселилась по этому адресу.

Гауптман, конечно, не подозревал, что за местом его временного пребывания в Банска-Бистрице следят разведчики Морского еще с тех пор, как он поселил там завербованных полицией безопасности и освобожденных из тюрьмы сестер Карташовых — Клавдию и Анну. Разведчик «Кум» успел познакомиться с новой жительницей, красивой, но почему-то очень грустной женщиной по фамилии Дикань. Она рассказала, что родом с Украины, убежала из Германии, куда ее вывезли фашисты, и теперь ищет пути к партизанам. Просила «Кума» связать ее с людьми, с помощью которых могла бы вернуться на Родину или же дождаться Красной Армии в горах…

И разведчики помогли, чтобы использовать «Красавицу» в своих целях. Как только землю окутали сумерки, «добрые люди» вместе с Дикань двинулись в путь. Они вели ее дальше и дальше, передавая из рук в руки. Наконец ранним утром добрались до места в горах, где их ждали вооруженные автоматами двое парней.

— У вас есть оружие? — спросил один из них по-украински, показывая на свой автомат.

— Нет, оружия у меня нет, — тоже по-украински ответила она и улыбнулась.

— Вы знаете украинский язык? — переспросил парень.

— Я с Полтавщины. Вы, вижу, тоже украинец!

Боец не ответил и стал прощаться с проводником, потом повернулся к женщине:

— Пошли. Только надо идти так, чтобы за нами на снегу оставался один след.

И они двинулись к горному склону. Через некоторое время подошли к заброшенному лесному туристскому домику. Приказав женщине ждать, он куда-то исчез…

Через час в домике появилось два человека.

— Кто вы? — взволнованно спросила женщина.

— Мы те, кого вы ищете, — ответил Олевский. — А вы кто?

— Если вы партизаны, то отведите меня к своему командиру.

— А может, я и есть командир? — пристально посмотрел на нее Олевский.

— Вы не тот командир, который мне нужен. Он выглядит иначе.

— Вы его знаете? Встречались с ним?

— Нет, не встречалась. Но уверена, что вы не Морской.

— Почему вам нужен именно Морской?

— Об этом я могу сказать только ему лично, — тихо проговорила женщина. — Наконец, дело, с которым я пришла, касается только Морского. Именно поэтому я должна видеть командира отряда.

«Видимо, это и есть та „Красавица“, о которой сообщал „Сокол“», — решил Олевский, внимательно осматривая молодую, красивую женщину, и, чтобы вызвать ее на откровенность, назвал себя:

— Я начальник контрразведки партизанского отряда, которым командует Морской. Можете доверить мне все, что хотите рассказать ему лично.

Женщина окончательно разволновалась.

— Делайте со мной что хотите, но я ничего вам не скажу. Откроюсь только тому, чья фотография напечатана вот здесь, — и она показала газету с портретом Морского.

Беседа не давала желаемых результатов. Женщина упрямо настаивала на встрече с Морским лично. Олевский через связного доложил командиру о требовании неизвестной.

Вскоре в домик, расположенный недалеко от базы отряда, вошли Морской и Григорьев. Поздоровались.

— Эта красавица хотела со мной встретиться? — слегка щурясь, спросил Морской.

От слова «красавица» незнакомка вздрогнула и пронзила командира взглядом удивительно голубых глаз. Потом взглянула на портрет в газете, которую вынула из кармана, подошла к Морскому и какое-то мгновение рассматривала его.

— Вот он, мой спаситель! — чуть слышно прошептала женщина. Ее худые плечи задрожали.

— Почему вы плачете? — спросил Морской.

— От радости, что вырвалась из неволи, добралась сюда и смогу отвести от вас смертельную опасность. Но это большая тайна, и доверить ее я могу только вам.

— Успокойтесь, пожалуйста, и рассказывайте при всех. Это мои ближайшие товарищи и помощники. Никаких тайн от них я не имею.

Женщина перестала плакать, вытерла слезы, внимательно посмотрела на присутствующих.

— Я не «Красавица» и не Дикань. Моя настоящая фамилия Нечипорук Анна.

Она вздохнула и дрожащими пальцами принялась вытаскивать нитку из воротника своего платья. Надорвала уголок, достала оттуда маленькую пластмассовую трубочку, осторожно вынула из нее другую, совсем миниатюрную, и положила на стол.

— Здесь яд, — продолжала Анна. — По приказу полковника из гестапо Братиславы я должна была отравить вас…

Она долго плакала, вероятно мысленно проклиная себя за ту минутную слабость, которой поддалась, сказав врагу «да», хотя могла сказать «нет». Сказать и гордо умереть.

— Я знаю, что поступила подло, дав согласие на такое страшное преступление. — Анна сжала пальцами горло. — Но, поверьте, я согласилась на такой шаг, чтобы воспользоваться единственным шансом и вырваться из фашистских когтей, выйти на свободу. Только так я могла спасти жизнь себе и вам. Ведь полиция могла бы поручить отравить или убить вас кому-нибудь другому… Теперь делайте со мной что хотите, но умоляю: пусть мое чистосердечное признание останется тайной, иначе оборвется жизнь самого дорогого мне человека… — И женщина снова горько заплакала.

Сбитые с толку неожиданным поворотом дела, разведчики какое-то время не могли найти нужной линии поведения.

— Ну что же, — нарушив молчание, обратился к Анне Морской. — Мне остается только поблагодарить вас за чистосердечие и заверить, что мы сохраним в тайне ваш поступок. Сделаем все, чтобы спасти жизнь вам и вашему мужу. А теперь расскажите, пожалуйста, подробнее о себе и обо всем, что связано с заданием полиции безопасности.

Женщина вытерла заплаканные глаза и начала рассказывать…

ОСОБАЯ ПРИМЕТА

Комиссар отряда Григорьев в юные годы был воспитанником 59-го кавалерийского полка 44-й кавдивизии. Окончил школу младших командиров, служил взводным в бригаде корпуса охраны Дальневосточной железной дороги, а затем работал в контрразведывательных органах Красной Армии. Поэтому как чекист имел немалый опыт и, кроме того, отличную память. Теперь эта память не давала ему покоя: где раньше он видел партизана Петрова? К Морскому тот перешел недавно из соединения подполковника Егорова. Может, он просто похож на кого-то из тех, с кем в свое время сводила судьба? Но с кем и где именно?..

Как-то комиссар застал Петрова на продовольственном складе. Тот сдавал продукты, заготовленные хозяйственным взводом, и как раз собирался подписывать акт. Он достал очки, долго тер их платком, потом надел и начал громко читать, что и сколько передается складу. Комиссар обратил внимание, что при этом у него шевелились уши.

И тут Григорьев вспомнил: следователь полиции в Ромнах собирается читать протокол допроса Григорьева, заподозренного в связях с большевистским подпольем. Вот он вынимает из бокового кармана пиджака очки и протирает их носовым платком. Читает медленно, любуясь своей дикцией, и уши его шевелятся…

«Да, это он, Зеленский. Как он мог очутиться здесь, в лесах Словакии? Может, просто внешнее сходство? Зеленский… Зеленский… Такая фамилия уже где-то здесь всплывала… — копался в своей памяти комиссар. — А не тот ли это агент „триста шестой“, о появлении которого в отряде давно предупреждал „Сокол“?»

О своем подозрении Григорьев рассказал Морскому и Олевскому. За Петровым стали усиленно наблюдать, проверять прошлое. Послали доверенного человека в партизанский отряд Егорова. Там ответили: был Петров. Прибыл как военнопленный после побега из концлагеря. Зарекомендовал себя неплохо. Нередко с восторгом отзывался о Морском. Даже изъявлял желание воевать вместе с ним и, как стало известно, самовольно перешел в его отряд.

По радио запросили Наркомат госбезопасности Украины. Оттуда пришел ответ: «Зеленский Петр Евдокимович один из организаторов полиции в Ромнах Сумской области. В 1943 году бежал с немцами вместе с братом Иваном, бывшим учителем, который там же работал вначале следователем, а затем начальником окружной полиции». НКГБ подтвердил его особую примету.

Петрова вызвали в штаб.

— Напишите объяснение, почему вы ушли из отряда Егорова, — предложил ему начальник штаба.

Петров заметно заволновался, обвел пристальным взглядом присутствующих — Боброва, Морского, Григорьева и Олевского, которые наблюдали за ним. Затем достал из внутреннего кармана очки, тщательно протер стекла, надел и не спеша начал писать. По предложению Олевского вслух прочел написанное. Сомнений не было: именно такого следователя полиции видел в Ромнах комиссар — внешне спокойного, франтоватого, на самом же деле изобретательного мучителя. И уши так же шевелятся, когда говорит.

— Достаточно, Зеленский! — сурово оборвал его Григорьев.

Из пальцев «Петрова» выпал карандаш, лицо побледнело. Однако он быстро овладел собой.

— Почему Зеленский? Моя фамилия Петров.

— Нет, не Петров, а Зеленский. Имя — Петр, отчество — Евдокимович. Мы с вами встречались в Ромнах. Посмотрите на меня и вспомните, как допрашивали подпольщиков с текстильной фабрики… Петровым вас окрестили в полиции безопасности. Там же вам дали и задание… Или, может, я ошибаюсь?

Петров-Зеленский, растерянно моргая, молчал. Потом нервно скомкал свое объяснение.

— Что ж, если вы все знаете, значит, моя карта бита. Расстреляете?

— Расстреляем, — подтвердил Морской. — За невинную кровь наших людей, которую проливал на Украине, за черную подлость измены, за…

Казалось, предатель воспринял слова командира спокойно. Но вдруг он будто подкошенный упал на колени.

— Не губите, — забормотал он, — не губите меня, я все расскажу… В соединении Егорова — мой брат. Он тоже имеет задание от немцев. Иван скрывается под фамилией Пичугин… Это он был начальником окружной полиции, он выявлял и уничтожал подпольщиков, принимал активное участие в действиях карательного отряда Батюты. Он заслужил смерть. А я только комплектовал полицию в Ромнах. Пощадите меня. Я ведь не кого-нибудь, а родного брата вам выдаю. Хотите, я сам…

— Уведите! — брезгливо поморщился Морской.

Следствие продолжалось несколько дней. Приговор трибунала был суровым, но справедливым: расстрелять.

Таким образом, и эта акция — захват или уничтожение Морского, проводимая в соответствии с оперативным планом «Дым», — была сорвана, а агенты полиции безопасности «триста шестой» и его брат, «триста пятый», так и не успели получить вознаграждения, которые Шаньо Мах обещал перевести на их счет в дрезденский банк.

ГНЕЗДО ГИВИ

Как-то Светлов, идя ночью на важную боевую операцию со своей разведгруппой, состоящей из словаков Юзефа Ямришка, Павла Ковача, Йозефа Немета, Яна Шипки и Рудольфа Ключара, в селе Риезница завернул к дому уже известного ему местного жителя Кулича. Тот дал исчерпывающую информацию о расположении прибывшего в село отряда словацкой жандармерии, о выставленных им постах.

Прошло несколько дней. Возвращаясь с задания поздно вечером, Светлов снова навестил Кулича. Хозяин пригласил в дом всю группу. Разведчики поужинали, отдохнули, обсушились. Дочь Кулича Зденка рассказала Светлову, что после той ночи, когда он с товарищем заходил к ним, в село проникла группа эсэсовцев и устроила в домах вдоль леса засады. Об этом ей сообщил знакомый жандарм — парень из их села. Юным словак, так же, как и она, ненавидит фашистов, а в жандармерии служит, чтобы не попасть на Восточный фронт.

Доложив об этом Морскому, Светлов получил разрешение на встречу с молодым жандармом. Тот вначале давал сведения о некоторых местных жителях — жандармских прихвостнях, а вскоре стал активным помощником советских разведчиков. Роль посредницы между «Женихом», как назвал словака Светлов, и разведчиками выполняла Зденка. Однажды она принесла сообщение от «Жениха»: «Меня и еще двух жандармов (назывались фамилии) после беседы с майором СД отправляют в распоряжение капитана жандармерии Гаала, место пребывания которого засекречено».

Донесение заинтересовало разведчиков Морского. Но когда Светлов выехал в село Риезница, чтобы встретиться с «Женихом» и дать необходимые указания, он уже его не застал. Тот исчез, даже не попрощавшись со Зденкой.

Небольшой словацкий городок с длинным названием Моравский Святой Ян, расположенный в горной долине, ничем не был приметен. Даже во время гитлеровской оккупации здесь было спокойно. Но в начале 1944 года его довольно часто стали упоминать в секретных документах имперских служб. Сюда по указанию руководителей немецкой разведки собирали всяких изменников, предателей и буржуазных националистов — всех тех, кто стремился избежать справедливой кары своего народа.

Именно здесь, в Викуле, недалеко от Моравского Святого Яна, гитлеровская разведка сочла целесообразным законспирировать свою школу, прикрыв ее ничего не говорящим названием «Гиви».

Вот как охарактеризовал это шпионское гнездо «Сокол»: «В викульской разведывательной школе проходят специальную подготовку агенты тайных фашистских спецслужб, которые уже использовались на территории Советского Союза, в настоящее время освобожденной от оккупантов. Руководит школой майор СД Фридрих Шеркерт. Помощниками у него оуновец капитан Похомко и капитан Гендрих Гаал — изменник словацкого народа. Они лично проверяют агентов, прибывающих в их распоряжение, и лишь после этого из Моравского Святого Яна направляют в Викул для обучения».

Морской теперь не сомневался, что «Жених» попал в викульскую разведывательную школу. Ведь именно там находится капитан жандармерии Гаал, в распоряжение которого он направлен.

Вскоре по поручению Светлова Зденка встретилась с «Женихом». Он подтвердил, что в Викуле готовят диверсантов, исполнителей террористических актов. Полученную от «Жениха» информацию вслед за сообщением «Сокола» Морской сразу же направил в Центр. Оттуда последовало указание:

«„Гиви“ в Викуле — особое внимание. Необходимо срочно заняться изучением личного состава школы и установить характер задания каждого агента после подготовки. Изучите возможность внедрить в эту школу Шостака».

Центр сообщал также, что один из руководителей викульской разведывательной школы капитан Похомко известен как Похолок Александр Васильевич, 1914 года рождения, сын кулака из села Викота Самборского района на Львовщине. Входил в руководящее звено украинских националистов в Самборе. В 1939 году, во время воссоединения украинских земель, бежал на территорию Польши, оккупированную гитлеровцами. Обучался в разведывательной школе в городе Грац, где готовились разведчики для гитлеровской армии. Туда его направили в марте 1941 года. В первые месяцы войны немецкая разведка использовала Похолка под фамилией Попович как агента-парашютиста для действий в ближнем тылу Красной Армии. В ноябре 1941 года прибыл в оккупированный гитлеровцами Чернигов, работал там заместителем начальника, а в феврале 1943 года возглавил полицию Черниговской области. За время работы в Чернигове дважды награжден оккупантами. Позже работал в бургомистрате Самбора, откуда бежал на запад. Заклятый враг Советской власти и народа.

Морской внимательно прочел радиограмму Центра, какое-то время размышлял над ней, затем позвал Григорьева и Олевского. Долго советовались, как использовать это вражеское гнездо «Гиви» в интересах советской разведки.

ЗЕМЛЯК

Предутренние сумерки быстро таяли в лучах восходящего солнца. Дозорный Рудольф Лишко, охранявший короткий отдых группы разведчиков, которые возвращались в расположение отряда Морского, вдруг увидел на склоне горы человека. Настороженно озираясь, он что-то прятал в дупло раскидистого клена. Дозорный разбудил командира группы Новикова. Вскоре тот уже читал изъятые из дупла бумаги. Один из листов свидетельствовал, что некий Черноус Иван Михайлович, бывший старший полицейский города Самбора, главарями ОУН на Львовщине направляется в распоряжение штаба батальона «Гиви», который находится неподалеку от Моравского Святого Яна в городке Викуле.

Алексей Иванович объявил тревогу и послал разведчиков задержать владельца документов. Но было уже поздно — горы и густой лес надежно скрыли его.

Бойцы упрекали Рудольфа за то, что не поднял их сразу же, как только заметил подозрительного. Да он и сам жалел — из самых рук выскользнула такая важная «лесная птица».

Разведчики, возвратившись в лагерь, обо всем доложили начальнику штаба отряда. Бобров распорядился передать Олевскому документы Черноуса.

— Этот «беглец» с Украины, вероятно, уже разобрался, что к чему, — сказал, рассматривая документы, Олевский. — Наверно, понял, что скоро от этой «Гиви» только пух полетит, поэтому решил обойти ее стороной. А бумаги на всякий случай спрятал. Наверно, бродит где-то недалеко, выдумывает правдоподобную легенду, чтобы присоединиться к партизанам.

Контрразведчик не ошибся. Знакомясь с группой бойцов, недавно влившихся в отряд Морского, он обнаружил Ивана Черноуса. Тот рассказал, что родился в Ростовской области, в крестьянской семье, окончил три класса сельской школы, работал стрелочником на железнодорожной станции в Батайске, где и попал в оккупацию. В феврале 1943 года гитлеровцы перевели его в Таганрог. Там работал сцепщиком вагонов. За случайное повреждение вагона был арестован и направлен в Жмеринский лагерь. Позже, когда узников через Словакию везли в Германию, ему вместе с другими шестью арестованными удалось бежать. В конце сентября 1944 года присоединился к партизанскому отряду майора Волянского. В бою с карателями был ранен, отстал от товарищей и позже вместе с партизаном Зайцевым присоединился к отряду Морского. Черноус заверял Олевского, что ненавидит оккупантов, ничего не делал в пользу немцев. Сомнений не было: этот «партизан» и есть тот самый Черноус Иван, владелец спрятанных в дупле бумаг. Но чтобы не спугнуть «птицу», контрразведчик сделал вид, будто поверил ему. Черноус остался в отряде под наблюдением, разумеется, с согласия Морского и Григорьева, а его документы решено было использовать для засылки в немецкую шпионскую школу разведчика Шостака, недавно присланного Центром. Он хорошо знал места пребывания Черноуса, город Самбор, а также полицейских главарей, под руководством которых служил Черноус, что могло бы стать убедительным доказательством личности Черноуса-Шостака. Но сначала надо было изучить биографию Черноуса, его деятельность, характерные привычки. Этим, с помощью Морского, Шостак занялся сам.

Командир вызвал к себе Черноуса. Встретил его, как давнего знакомого.

— Садись, Иван, — радушно пригласил он.

Черноус не проявлял признаков беспокойства. Очевидно, был уверен, что рассказанная Олевскому легенда производит и на Морского надлежащее впечатление.

— Случайно узнал, что ты из Ростовской области, — начал командир.

— Да, из Самарского района. Есть там село Новониколаевка. Но больше я жил и работал в Батайске.

— А я из Азовского района, из Павловки. Обрадовался, что здесь встретился земляк. Потому и пригласил — познакомиться, помочь, если есть в чем необходимость. Ведь находимся в окружении врага.

Черноус несколько сник, но разговор поддерживал. Рассказывал о чарующей красе Дона, стремясь доказать, что этот край ему хорошо известен, всячески показывал, что рад встрече с земляком.

Беседа продолжалась долго. Ее свидетелями и участниками стали Шостак, Григорьев, Олевский, которые в разное время, под различными предлогами, как и было условлено, вошли в землянку. Морской шутил, даже о «Цимлянском» вспоминал.

— Сделаю тебя моим вторым порученцем, будешь выполнять мои личные задания, — говорил командир Черноусу. — Кому попало такое дело не доверишь, а ты все-таки земляк, надеюсь, не подведешь.

— Спасибо, конечно, за доверие, но навряд ли я справлюсь. Малограмотный я, — для вида отказывался Черноус.

— Мне тоже в академии не пришлось учиться, — усмехнулся Морской. — Но война, ненависть к врагам научили бороться с фашистами. Писать стихи или искать в здешних горах золото тебе не придется. А поэтому сомнения твои напрасны и бояться нечего. Иди с товарищем Шостаком, он скажет, что и как надо делать.

— Ну, как вам нравится мой «земляк»? — обратился Морской к Григорьеву и Олевскому, когда они остались втроем.

— Хорошо, если бы Черноус сам раскрылся. Но на это, судя по его поведению, надеяться нечего. Видели, как уверенно держался он во время разговора? — заметил Олевский.

— Кроме того, нет гарантии, что допрос даст больше, чем живой, естественный контакт с Шостаком, — добавил Григорьев. — А Шостак, я уверен, вытянет из него все, что надо.

— Будем надеяться, — сказал Морской. — А ты, Александр Фомич, — он посмотрел на Олевского, — проследи, чтобы глаз не спускали с этого типа. Он нам особенно понадобится, когда Шостак с его документами в школу «Гиви» пойдет.

ГРАЧ И КОРШУН

Бывший комсомольский вожак цеховой организации, да еще офицер Советской Армии, Александр Криворученко неожиданно, до окончания войны, возвратился на завод. Это стало событием в родном цехе. Правда, кое у кого его мундир вызвал удивление.

— Как же так? — спрашивали друзья. — Был матросом-черноморцем, а стал сухопутным артиллеристом?

— Что же здесь такого? — пожимал плечами Александр. — На кораблях тоже есть артиллерия. Там я был командиром орудия. А когда экипаж крейсера сошел на берег оборонять Севастополь, меня назначили командиром артиллерийского взвода…

Постепенно Криворученко привыкал к своей роли, к гражданской жизни. Он, квалифицированный станочник, по совету мастера работал наладчиком. Трудился настойчиво, с флотским энтузиазмом и вскоре стал известен не только на заводе, но и в городе.

Успехи радовали, но угнетала боль утраты: отец погиб в бою как ополченец при обороне Харькова, мать и сестра — при бомбежке. Беспокойные мысли одолевали, когда вспоминал пекло фашистских лагерей и особенно задание немецкой разведки. Время шло, а «Грач» не появлялся.

Александр не знал, даже не догадывался, что тот, кого он так ненавидит и ждет, тем временем проверял настроение и поведение лейтенанта после «демобилизации из армии».

Однажды на трамвайной остановке к Криворученко неожиданно подошел незнакомый человек в рабочей одежде.

— А земля все-таки круглая! — сказал он, поглядывая вокруг и усмехаясь. — Иногда люди, может, и не хотят встречаться, а приходится. — Он внезапно согнал с себя напускную веселость, посуровел и, вперив в Александра тяжелый взгляд, спросил: — Когда вы сбрили свою бородку?

Криворученко заволновался, но тут же взял себя в руки и, намеренно оттягивая момент, когда надо будет говорить отзыв на пароль, спросил:

— Что вас интересует?

— Меня интересует, когда вы сбрили свою бородку? — четко произнося слова, переспросил незнакомец.

— Как попал в госпиталь, — назвал отзыв Криворученко и добавил: — Да, это было именно тогда, когда попал из лагеря в госпиталь…

— Давайте знакомиться. Я «Грач».

— А я — «Коршун». Тоже, как видите, птица.

— Тогда летим отсюда в какое-нибудь безлюдное место, — предложил «Грач».

Они зашли на стадион «Металлист», выбрали удобное место, сели.

— Хочу напомнить, хотя вас, я думаю, уже предупреждали, что за измену расплата одна — смерть, — предостерег «Грач».

— Я знаю и имею это в виду.

— И еще одно. Тех, кто уклоняется от выполнения обязанностей, тоже по головке не гладят. Запомните это хорошо. А теперь, чтобы зря не тратить времени, расскажите, как добрались оттуда. О вас я должен знать больше, чем вы сами о себе.

Криворученко решил при этой встрече только отвечать на вопросы «Грача» и, взвешивая каждое слово, чтобы не допустить ошибки, начал рассказывать…

— А где вы спрятали парашют после приземления? — поинтересовался «Грач».

— Оставил там, на дереве, где он зацепился. Он так накрыл верхушку, что я не смог его стащить. Пришлось обрезать лямки, чтобы самому освободиться.

— Плохо, даже очень плохо, — упрекнул «Грач». — Вы оставили след. Парашют надо было спрятать, закопать в землю или утопить.

— Но меня там предупреждали, что я должен как можно быстрее выбраться из района приземления и уйти как можно дальше. Заниматься парашютом не было времени, поэтому и оставил его на дереве, — оправдывался Криворученко. — К тому же, где я приземлился и где я сейчас.

Он рассказал все так, как было на самом деле, вплоть до прибытия на станцию Ровно. Дальше пользовался легендой. «Грач» как будто принял все за истину, даже похвалил за собранные в дороге разведданные. Эти сведения были подготовлены чекистами, для того чтобы заинтересовать и дезинформировать противника.

Вскоре на поле стадиона появилось несколько парней с мячом, и «Грач» поднялся. Двигаясь малолюдными улицами, он стал расспрашивать Александра о заводе, о том, сколько изготовляется продукции, на какие фронты ее отправляют.

— К сожалению, я еще не готов к этому разговору, — вздохнул Криворученко. — Чтобы собрать секретные данные, необходимо время, ну и, конечно, не только это. Недавно я познакомился с девушкой, которая работает в отделе сбыта. Туда поступают ценные сведения. Постараюсь воспользоваться этим.

— Хорошо. Помните, что информация о выполнении военных заказов должна быть всесторонней и конкретной. Встретимся через неделю. — «Грач» назвал время и место встречи.

Все последующие встречи Криворученко с резидентом проходили под наблюдением чекистов. Но на последней согласно подготовленной легенде «Коршун» сообщил «Грачу», что в связи с улучшением здоровья его вновь призывают в армию и через два дня он выезжает из Харькова. «Грач», как впоследствии выяснилось, Петр Воронов, бывший офицер деникинской армии, бежавший за границу и во время гитлеровской оккупации возвратившийся в Советский Союз в качестве секретного сотрудника гитлеровской разведки, был разоблачен и наказан по заслугам в соответствии с законами Советского государства.

ПРОВЕРКА

По улицам небольшого словацкого городка Викул, прячась от дождя под зонтиками, торопливо проходили люди. В середине дня подул холодный ветер, и дождь на какое-то время прекратился, но затем пошел снова — затяжной и противный, как в позднюю осеннюю пору.

Несмотря на прохладную погоду, в кабинете майора Шеркерта было довольно тепло: еще с утра по его приказу разожгли камин.

В кабинет вошел адъютант в форме охранника «Гиви», которую Шеркерт не любил. Но необходимость конспирации вынуждала и наставника шпионов менять свой мундир СД на офицерский службы «Гиви» или же на гражданскую одежду.

— Господин майор, к вам человек из Львова.

— Из Львова? — удивленно переспросил Шеркерт, зная, что гитлеровские войска уже оставили этот город. — Впустите.

Адъютант вышел. Начальник школы отложил в сторону личное дело одного из своих воспитанников и взял сигару. Вместо того чтобы срезать кончик, он раздавил ее, закурил и удобнее устроился в кресле.

Открылась дверь. В сопровождении адъютанта в кабинет вошел человек, довольно моложавый, высокого роста, в черном несколько измятом в дороге костюме.

— Разрешите, господин майор? — по-немецки обратился к Шеркерту гость.

— Садитесь, — указал майор на кресло и кивнул адъютанту, что он может идти. — Слушаю вас.

— Я от гауптмана Нушке…

— Давайте бумаги, — протянул руку Шеркерт.

Посетитель подал документы. Они свидетельствовали, что Иван Михайлович Черноус руководством провода ОУН направляется в распоряжение «Гиви».

— Здесь указано, что вы украинец. Откуда так хорошо знаете немецкий язык?

— Украинец я только по советскому паспорту, — пояснил Черноус. — Моя мать — немка. Она и научила родному языку.

— Когда выбрались из Львова?

— Еще в начале июля. Вместе с СД, в связи с приближением фронта, переехал в Жешув…

Дальше, чтобы предупредить вопросы Шеркерта, Черноус рассказал, с какими трудностями добирался из Жешува к месту расположения «Гиви». И правда, ему пришлось съездить в Прешов и назад, чтобы изучить обстановку на железной и шоссейной дорогах. Для закрепления легенды даже заходил в полицейские и дорожные учреждения с просьбой помочь быстрее добраться до Моравского Святого Яна.

— Вы знаете кого-нибудь из оуновских руководителей лично?

Черноус назвал четыре фамилии.

— Вам посчастливилось. Один из ваших знакомых находится у нас, — проговорил майор и пристально посмотрел на него.

Черноус держался уверенно, хотя и опасался какой-либо неожиданности.

— Давайте продолжим разговор в присутствии вашего знакомого, — предложил Шеркерт. — Сами понимаете, куда прибыли…

Он нажал кнопку звонка. Появился адъютант.

— Проводите этого господина в двадцать первую комнату, — приказал майор. — Передайте лейтенанту фон Гольцу, чтобы устроил гостя. — И повернулся к Черноусу. — Идите.

Лейтенант встретил Черноуса подчеркнуто официально и поместил в комнате с узким зарешеченным окном. Металлическая кровать, стоящая под окном, была заправлена солдатским одеялом, рядом небольшой столик, заваленный старыми журналами и газетами. Щелкнула обитая скобами дверь, и стало тихо, как в тюремной камере.

Через несколько минут снова противно скрипнула дверь. В комнате появился солдат «Гиви», приказал отдать ремень, перочинный нож и исчез.

«Это похоже на арест. Неужели мои документы вызвали у майора подозрение? А что, если правда придется встретиться с человеком из провода ОУН? — возникали тревожные мысли. „Вам посчастливилось. Один из ваших знакомых находится у нас“, — вспомнились слова Шеркерта. — Кто это может быть? Признает ли он во мне Черноуса? А может, он знает мою фамилию, которую я носил во время наших встреч во Львове? В конце концов скажу, что так было нужно и та фамилия была вымышленной», — успокаивал себя Черноус.

Время тянулось медленно: день сменила ночь, затем наступил беспокойный день. В определенные часы в комнату приносили еду, но ни майор, ни кто-либо другой им не интересовались. Начальник школы не любил лично заниматься делами будущих агентов, постоянно требующими проверки, и поручал это кому-либо из подчиненных. Так было и на этот раз. Шеркерт вызвал своего заместителя Похомко.

— К нам с рекомендациями провода ОУН прибыл какой-то Черноус. Возьмите его бумаги. Прошу разобраться. Покажите этого субъекта господину Симчишину, который, по заявлению Черноуса, знает его как оуновца. Пусть напишет свое мнение, а потом решим, что делать дальше.

Через некоторое время Черноуса ввели в комнату Похомко. Здесь за небольшим канцелярским столом сидел сурового вида капитан в той же форме службы «Гиви».

— Вы знаете, куда попали? Вас не удивляет моя форма? — не здороваясь, начал он.

— Меня послали в школу на обучение, и, по-моему, я попал по назначению. Но не могу понять, почему меня держат под замком, как арестованного, даже ремень забрали. Спасибо, хоть пуговицы не срезали — пришлось бы брюки в руках держать, — вместо ответа сердито сказал Черноус.

— Разве вас не предупреждали, что в нашем заведении так всегда принимают новичков? — скривил тонкие губы капитан, удобнее устраиваясь в кресле.

— Нет, не предупреждали. Хотя я себя новичком в наших делах не считаю…

— Вы хотите сказать, что имеете опыт работы в разведке?

— Разведчиком я не был, но представление о ней имею — не раз приходилось самому допрашивать советских разведчиков.

— Ну-ну, расскажите, когда и где вы так поработали?

— Извините, господин капитан, но я бы хотел знать, в чьи руки, вернее, в чье распоряжение, — усмехнулся Черноус, — меня передал господин майор, поскольку у меня есть определенные обязанности и обязательства. Открыть это незнакомому человеку, пусть даже в вашем заведении, я не имею права. Тем более что нарушение этих условий, как вам известно, сурово карается.

Капитан прищурил глаза, подчеркивая этим свое снисходительное отношение к тому, о чем так наивно распространяется этот оуновец, будущий агент.

— Я Похомко, — самодовольно ответил он, но сразу же понял, что это едва ли произведет на собеседника нужное впечатление, и добавил: — Я Похомко, заместитель майора Шеркерта. Что же касается конспирации, то я в этом деле больше забыл, чем некоторые знают… Запомните: передо мной у вас не может быть никаких тайн. Мы проверяем вас не только во время учебы, но и при выполнении заданий.

— Я понимаю, но…

— Никаких «но» в наших условиях быть не может. Суровая дисциплина и безоговорочное выполнение приказов и заданий, даже если бы это стоило вам жизни. Зарубите себе на носу: к нам легче попасть, чем уйти от нас. Это, безусловно, связано с той конспирацией, о которой вы так заботитесь. Скажу откровенно: мне нравится ваша дисциплинированность. Думаю, вы поняли меня. Теперь перейдем к делу. Документов, которые вы нам представили, еще недостаточно для подтверждения вашей личности. Посмотрим, что покажет проверка. А тем временем я хочу услышать ваш подробный рассказ о себе, родных и близких, о вашем и их отношении к большевистской власти. Были ли среди них коммунисты, комсомольцы, советские активисты, где они теперь находятся? Состояли ли вы сами в комсомоле или в коммунистической партии? Где, когда и кем работали в Советском Союзе? Где находились с начала войны? Когда, где и на какой почве связались с органами безопасности великой Германии, что практически сделали для ее пользы, кто, когда и почему рекомендовал вас для работы в разведке?

Черноус сделал вид, что внимательно слушает Похомко. Он был доволен, что сразу попал к тому, на кого заранее рассчитывал, но и размышлял, каким образом сбить спесь с этого предателя.

— Господин капитан, вы поставили передо мной столько вопросов, что я даже не представляю, как на них сразу отвечать. Мне легче было бы давать ответ на каждый вопрос отдельно, то есть так, как это заведено в наших учреждениях. — Черноус сделал ударение на слове «наших», ибо капитан повел с ним беседу, похожую на полицейский допрос. Но это получилось несколько резко, и он быстро добавил: — Если господин капитан позволит, я постараюсь в письменной форме ответить на все вопросы, интересующие ответственного работника школы разведки, как видно, пользующегося большим доверием и авторитетом в органах безопасности великой Германии.

Польщенный высокой оценкой своей персоны, Похомко как будто подобрел и снисходительно изрек:

— Можно и так. Но прежде всего я должен знать, кто вы?

Черноус глубоко вздохнул, будто собираясь окунуться в глубину воспоминаний, и начал:

— Происхожу из казачьего рода. Отца расстреляли большевики в гражданскую как одного из организаторов борьбы против Советской власти на Дону. Еще мальчиком я поклялся отомстить и делал это, где только мог: травил колхозный скот, поджигал в поле стога хлеба. А когда работал на железной дороге, то в буксы вагонов и паровозов насыпал песок, портил сигнализацию. Но такие акции не столь уж значительны. — Черноус старался показать, как самокритично и объективно он оценивает свои действия. — Более ощутимые удары я начал наносить большевикам с июля сорок первого года, когда стал работать диспетчером станции Батайск. Используя свои возможности, намеренно задерживал на станции эшелоны, возвращал в тыл военные грузы, которые шли на фронт…

Потом перешел на сторону армии великого фюрера и стал работать начальником Кущевской железнодорожной полиции. Здесь, как говорится, я их отблагодарил. Не один коммунист и еврей поплатился жизнью за смерть моего отца. — Черноус прижал платок к глазам и, снова глубоко вздохнув, продолжал: — Со временем, когда я был вынужден оставить родные места и отходить на запад, выполнял задания немецкого командования в Ростове, Таганроге, на станциях Волноваха, Мелитополь, Кривой Рог, Винница, Тернополь. В городе Самборе работал старшим инспектором районной полиции.

— Так вы знаете Самборщину? — с интересом спросил Похомко.

— Конечно, я там работал около года.

Лицо капитана покрылось румянцем. «Вот лучший способ проверить этого болтуна!» — решил он и засыпал собеседника вопросами. Ответы убеждали Похомко, что Черноус говорит правду. Но когда тот сказал, что знает Симчишина, бывшего начальника полиции в Самборе, позже переехавшего во Львов, капитан явно схитрил, скрывая, что уже знает об этом, вскочил с места и воскликнул:

— Очень рад! Вы имеете приятную возможность увидеться с господином Симчишиным. — И сразу же по телефону кому-то приказал: — Разыщите немедленно и пошлите ко мне руководителя связи. — Затем, повернувшись к Черноусу, продолжал: — Господин Симчишин в Самборе был моим наставником в ОУНе. Мы, молодые националисты, называли его своим крестным отцом. Теперь, как видите, поменялись ролями. Достаточно уже старику приказывать. Настало время выполнять приказы других!

В комнату торопливо вошел несколько осунувшийся бывший грозный начальник полиции Самбора Симчишин.

— Господин капитан, вы меня вызывали?

— Узнаёте этого человека? — вместо ответа с веселой улыбкой спросил Похомко, кивая в сторону Черноуса.

— Лицо знакомое, а вот фамилию вспомнить не могу. Стареет память, — пристально рассматривая Черноуса, сказал Симчишин.

— А вы присмотритесь внимательно. Представьте, что этот господин стоит перед вами в хорошо знакомой вам форме.

Разведчик воспользовался намеком и решил не терять времени, вскочил с места:

— Иван Черноус, бывший старший полицейский в Самборе! Наверно, вы меня не запомнили, ведь таких у вас было много, но я запечатлел ваш образ в своем сердце на всю жизнь… Поэтому сразу узнал вас еще во Львове, когда попал в руководимую вами разведбоевку провода ОУН.

— А, Черноус! Теперь вспомнил. Даже припоминаю, как вас дразнили в полиции: «Черноус без вус».

— Вашей памяти можно позавидовать, если вы не забыли даже такой мелочи, — льстиво сказал Черноус, крепко пожимая руку Симчишину и делая вид, что он сердечно рад встрече с «бывшим начальником».

Дальше разговор пошел о судьбе самборских главарей ОУН, бургомистрата и полиции, которые бежали на запад. Некоторых из этих предателей Шостак хорошо знал. Пользуясь этим, он принимал активное участие в важной и, может, даже решающей для него беседе.

Результат не заставил себя ждать: советского разведчика Шостака под именем Ивана Черноуса зачислили в состав немецкой разведывательной школы в Викуле и присвоили личный номер — «72».

ТАК ОПРЕДЕЛЯЮТСЯ ЦЕЛИ

Связная Зина, поддерживавшая контакт с «Соколом», которого так тщательно оберегал Центр, была известна здесь, на словацкой земле, лишь Морскому и Григорьеву. Только они знали, каковы те «коммерческие» дела, которыми Зина занималась в Банска-Бистрице, Братиславе, Комарно и других городах. Именно поэтому, несмотря на ежедневную разведывательную, диверсионную и боевую работу, разведчики не забывали о ней.

Эта украинская девушка, родившаяся в большой рабочей семье железнодорожника, еще в начале войны по велению сердца и патриотического долга отдала себя трудному, небезопасному, но почетному делу — разведке. Она прекрасно владела немецким и особенно польским языками, обладала исключительной силой воли, железной выдержкой. Однако на этот раз, докладывая Морскому, волновалась:

— Очередная календарная встреча с «Соколом» не состоялась. Не вышел он и на контрольную. Причин пока не знаю…

Нарушение связи с «Соколом» очень встревожило Морского и Григорьева. Такого еще не было, чтобы он без предупреждения не явился даже на контрольную встречу. «Что же могло случиться?» — беспокоился Морской. Он хорошо знал: с приближением к Словакии Восточного фронта гитлеровская контрразведка усилила здесь свою деятельность. Это, безусловно, очень усложняло работу и требовало еще большей осторожности и конспирации, четкости действий и связи.

После всесторонних обсуждений Морской и Григорьев решили: Зина будет посещать места встречи в те же часы в течение еще трех дней. Но уже на следующий вечер посчастливилось: Зина и «Сокол» встретились.

— На календарную встречу своевременно прибыть не мог, — объяснил разведчик, — пришлось лететь в Берлин по срочному вызову шефа. Все хорошо. Проверяю очень важные сведения. Ждите меня в это время в пункте «три» через двое суток. Запасная встреча там же через три дня в двадцать два часа. Обо всем немедленно доложите Морскому. — И незаметно опустил в карман Зининого пальто небольшой листок бумаги.

Непосвященный человек из того, что было написано на этом лоскутке бумаги, мог узнать разве что соотношение цен на продукты питания в Братиславе и Праге.

«Выгоднее здесь покупать продукты питания оптом. Можно хорошо заработать, но не следует медлить более двух суток, ибо цены в третий раз становятся неустойчивыми», — прочел Морской в конце текста приписку, которая подтверждала время следующей встречи «Сокола» и Зины.

Через некоторое время шифровальщица Большакова — симпатичная и умная девушка, которую не по возрасту, а из уважения называли в штабе Верой Александровной, — быстро превратила цифры «продуктовых цен» в слова: «Немецкое командование собирается применить на Восточном фронте газовые средства. В Братиславу приехал подполковник Ридер — представитель химического управления вермахта. Миссия его секретна. Принимаю меры для сбора информации. Гитлеровцы получают противогазы. Вчера начали проверку противогазов у солдат, которые готовятся оборонять Дукельский и Лупковский перевалы».

Эти данные Морской немедленно передал Центру.

Через двое суток «Сокол» сообщил: «Намерения гитлеровцев применить газы подтверждаются срочным оборудованием газоубежищ непосредственно на линиях обороны и в стратегических пунктах районов Банска-Бистрицы, Брно, Братиславы. Ридер приказал особое внимание уделить водным дегазаторам».

Получив эти сообщения, руководство Киевского разведцентра начало принимать срочные меры. Представитель вермахта Ридер вечерами еще наслаждался пивом в кафе «Карлтон», а советские войска, которые наступали на этом участке фронта, уже готовились к газовой атаке гитлеровцев.

Центр требовал все новых и новых данных. И если бы Морской в это время мог сам встретиться с «Соколом», он увидел бы, как осунулся разведчик за последние месяцы тяжелой, смертельно опасной работы.

Но уполномоченный «Зондерштаба-Р» Шлезингер продолжал тщательно выполнять обязанности, возложенные на него штандартенфюрером СС Пайчером. Пользуясь особыми полномочиями, он требовал от руководителей полиции безопасности, секретных служб, которые действовали в Братиславе, информацию о мерах против советских разведчиков, партизан и местных антифашистов. Уполномоченный из Берлина возмущался, что агентура тайных ведомств действует неэффективно…

— Мы делаем все возможное, — доказывал подполковник Брюмер. — Викульская школа разведки подготовила и выпустила сто двадцать агентов для борьбы с партизанами. Главная задача — уничтожить их командный состав. В район деятельности отряда Морского заброшена группа из восьми агентов. Ее возглавляет гардист капитан Гавелка. В состав группы, кроме словаков, входят русские: Курсов, Белозеров, Петров, Головко. Они уже закрепились в отряде. Командгруппа «Эдельвейс», которой руководит опытный контрразведчик Фердинанд фон Тгун, обживается в городе Жилине. Задание: захватить живым или, если не удастся, уничтожить руководителя самого большого в этих местах партизанского соединения — Егорова…

И Шлезингер докладывал… Его сообщения разного содержания шли различными путями — на восток и на запад. Их почти одновременно читали и по-своему оценивали генерал Савченко в Киеве и штандартенфюрер Пайчер в Берлине…

Однажды разведчик обратил внимание, что на улицах Братиславы солдаты сооружают укрепления из бетона, дерева и камней. А вскоре комендант крепости майор Кордорл, ставший приятелем Шлезингера, предложил ему поехать на улицу Палисады в дом Торговой Академии. Здание усиленно охранялось. Во дворе было много солдат, преимущественно пожилого возраста.

— Догадываетесь, что здесь строится? — вполголоса спросил Кордорл, тронув за локоть Шлезингера.

— Судя по охране, важный объект. Но почему вы, уважаемый комендант, используете на этом строительстве наших солдат, а не русских пленных? — спросил обер-лейтенант.

— Что вы, дорогой друг?! На объекте такого значения это исключается. Конечно, после выполнения работ пленных можно ликвидировать, как это делается. И все же даже такие меры не гарантируют, что тайна не будет разглашена. В ходе строительства, несмотря на суровый режим, пленным иногда удается некоторые данные передать за колючую проволоку. Поэтому главнокомандующий приказал командный пункт для него строить силами только лишь проверенных солдат, членов партии. Вон как старательно работают! Уже заканчивают строительство, а кажется, будто оно только начинается. Но это внешне: все три этажа спрятаны глубоко в землю.

— Вы считаете, что и Братиславу придется оборонять?

— Война есть война. Она проверяет всех и всё, — уклонился от прямого ответа комендант. — Поверьте моему опыту инженера-фортификатора: чтобы удержать Братиславу, весь город надо превратить в крепость. Но при современной военной технике даже такие меры не предупредят беды.

— Давайте лучше поговорим о чем-нибудь повеселее, — предложил Шлезингер. — Обстоятельства складываются так, что мне придется вернуться в Берлин. Вы, наверно, тоже скоро будете в столице? Позвоните мне. У меня там широкие знакомства, весело проведем время.

Попрощавшись с майором, обер-лейтенант сел в машину и отправился на железнодорожный вокзал. Там его ждала связная.

А уже в девять часов утра следующего дня руководителю разведцентра в Киеве доложили текст радиограммы от «корреспондента 2066». Генерал попросил принести карту Братиславы. Отыскал улицу Палисады, а на ней прямоугольник здания Торговой Академии…

За окном нарастал гул, звенели стекла. В небе звено за звеном проносились самолеты. «Наши, — определил генерал. — Скоро такая же краснозвездная армада появится над Братиславой, и пункты, отмеченные на карте, станут целями советских бомбардировщиков».

КРАСНЫЙ ШАРФ

Согласно обязанностям, которые возлагались Центром на руководителя разведчиков. Морской как только мог обеспечивал охрану связной, помогал ей успешно выполнять задания.

Пока все шло по плану. Зина работала торговым агентом известного краковского фабриканта Мазуркевича, предприятия которого изготовляли и поставляли женскую одежду в Братиславу, Банска-Бистрицу, Прешов и другие словацкие города.

Связная между Морским, Григорьевым и «Соколом», известная как польская коммерсантка Юзефа Каминска, использовала свои систематические поездки, а также широкие знакомства для сбора разведывательных сведений, интересовавших Центр. Работала и вела себя она безупречно. Поэтому разведчикам казалось, что здесь, как говорится, комар носа не подточит. Но вдруг связная не прибыла на очередную встречу в Банска-Бистрицу. Григорьев, который должен был увидеться с Зиной, в беседе с руководителем разведгруппы в Банска-Бистрице «Добровольным» услышал тревожную новость.

— В местной тюрьме уже несколько суток находится краковская коммерсантка по фамилии Каминска, — сообщил «Добровольный». — Кто она и за что ее арестовали — неизвестно. В определенных кругах ходят слухи, будто коммерсанту задержали с намерением взять большой выкуп за ее освобождение.

Григорьев, волнуясь за жизнь Зины и положение «Сокола», скрывая свою заинтересованность, предложил «Добровольному»:

— Постарайтесь изучить ситуацию в целом и выяснить причины ареста Каминской: в чем, собственно, ее обвиняют? Отдельно проверьте достоверность слухов о намерении фашистов взять за нее выкуп. Возможно, таким путем мы сможем освободить из тюрьмы и нашего товарища. Считайте это задание очень важным, обязательным и срочным!

Григорьев, договорившись о времени и месте следующей встречи с «Добровольным», поспешил покинуть Банска-Бистрицу.

Ночью арестованную, как всегда, из камеры повели на допрос. Но на этот раз конвоиры повели ее не в кабинет следователя, а в темную шахту тюремного двора. Там втолкнули в машину. Взревев мотором, автомобиль помчался ночным городом.

«Конец!» — подумала разведчица, сожалея, что во время задержания не воспользовалась оружием. Все произошло так неожиданно… «Будут издеваться или расстреляют где-нибудь за городом? — наплывали мысли. — Почему не в тюрьме? А может, хотят испытать еще какой-нибудь изощренный метод допроса? Ну что ж, напрасные усилия. Советские разведчики умирают молча и стоя!»

Время, как показалось Зине, тянулось медленно. Ласточками летели воспоминания о тяжелом сиротском детстве, юности, которая протекала в коммуне имени Дзержинского под Харьковом, о нелегкой, но по-своему счастливой и веселой студенческой жизни во время обучения в институте иностранных языков, куда ее послал комсомол, о друзьях-чекистах, вместе с которыми мужала и закалялась как разведчица… Хотела представить лица родных, но не смогла: ей не было и пяти лет, когда они умерли от тифа. Знала из документов: родилась в городе Новоград-Волынском от матери-польки и отца-украинца, которые работали на железной дороге…

Машина резко затормозила, Зина больно ударилась головой о холодную металлическую стенку. Один из конвоиров открыл дверцу, сердито, но негромко приказал:

— Выходи!

Город остался далеко позади. Рядом раскачивались от ветра голые ветви деревьев. Откуда-то издалека донеслась захлебывающаяся очередь пулемета. «Кто это? Ведут бой партизаны или фашистские каратели чинят кровавую расправу?» — подумала Зина.

Тюремная машина вдруг фыркнула, стрельнула газом и, рванувшись с места, растаяла во тьме.

Разведчица почувствовала прикосновение к плечу чьей-то руки. Неизвестный тихо поздоровался на словацком языке, затем предложил надеть пальто и прошептал:

— Идите за мной!..

Утром Зину привели в домик, расположенный в Селце, недалеко от Банска-Бистрицы. В уютной комнате приятно пахло свежим хлебом, на стенах поблескивали керамические декоративные украшения. Хозяйка, старая словачка, поздоровавшись, пригласила в спальню. Разведчица не могла понять, что происходит.

— Какое счастье! Вы свободны. Вот, покушайте и отдыхайте, — приветливо проговорила женщина. — Отсюда вас отведут к пану Морскому.

— Я не знаю никакого Морского, — сердито и удивленно ответила Зина. «Провокация, хитрая провокация», — подумала она, и в сердце болью отозвалась тревога.

Хозяйка разговор не поддержала, завернула на деревянной кровати край одеяла.

— Ложитесь, поспите. Вам надо хотя бы немного отдохнуть.

Покоряясь спокойному, приятному голосу, Зина легла и укрылась теплым одеялом. Тело болело от недавних побоев, перед глазами стояли жуткие картины допросов. И вот, будто во сне, вместо камеры — светлая комната, вместо грязных нар — чистая постель. Что это означает?

Однако усталость взяла свое. Сон был тревожным. Снился бесконечно длинный коридор тюрьмы. Она бежала по нему, а за ней гулко стучали коваными сапогами охранники. «Морско-о-о-о-ой!» — орали они. И сразу же на этот крик сами собой открывались двери камер, и Зина видела окровавленных, измученных пытками узников…

Когда проснулась, в окнах синело.

— Вы спали целые сутки и стонали на весь дом, — сказала хозяйка. — Поешьте кнедличков, и надо идти к пану Морскому, вас ждут…

Зина прислушалась: в соседней комнате двое мужчин разговаривали на словацком языке.

— Я не знаю никакого Морского, — снова решительно возразила разведчица.

— Может, вы не знаете и чернобородого пана офицера-гардиста, с которым танцевали в ресторане? — лукаво взглянула на нее хозяйка.

Зина задумалась: что, если это и правда свобода и она снова увидит того, кто ей так нужен, кто уже вошел в ее наполненную опасностью жизнь и мечты?! А если провокация? Они могли узнать о встрече с Григорьевым в ресторане…

— Надо идти. Как только стемнеет — двинетесь, — сказала хозяйка, и ласковая материнская улыбка засветилась на ее лице.

— Я никуда не пойду, — решительно ответила разведчица. — Если эти люди, — она указала на дверь, — на самом деле от офицера, с которым я танцевала, пусть в подтверждение этого принесут шарф, который был на нем тогда в ресторане.

Хозяйка вышла в соседнюю комнату, долго о чем-то говорила с мужчинами. Затем они встали и вышли. За ними мягко стукнула дверь.

Когда на третье утро Зина проснулась, первое, что она увидела, был шарф. Тот самый, который запомнился; огненно-красный, он будто горел на спинке ее кровати. А из комнаты долетали уже знакомые и на этот раз, как ей показалось, веселые голоса словаков…

Из Банска-Бистрицы разведчицу переправили в Зволен. Там ее встретил Григорьев. Обрадовался, но затем озабоченно спросил:

— Как же вы попали в тюрьму?

— За время работы в разведке я уже свыклась с мыслью, что, возможно, когда-нибудь попаду в руки фашистов. Но чтобы это произошло так глупо, не ожидала, — ответила Зина. — Началось с мелочи… В тот день я закончила переговоры с владельцем магазина одежды в Банска-Бистрице и вышла пообедать. Внезапно на улице меня остановил штурмбанфюрер СС. Спросил, куда я так спешу. Чтобы избежать лишних хлопот, я обошла его и двинулась дальше. Он, наверное, хотел меня остановить, схватил за руку так, что я выронила сумочку. Она упала на тротуар и раскрылась. Майор извинился, торопливо поднял ее и увидел там «браунинг» и много денег. Спросил, кто я такая и имею ли право пользования огнестрельным оружием. Мой ответ его не удовлетворил, он забрал пистолет и приказал идти с ним. Так я попала в полицию безопасности. Несколько часов меня допрашивал сам штурмбанфюрер. Вначале вел себя вежливо, обещал золотые горы, уговаривал рассказать о связях с местными подпольщиками, польскими и советскими партизанами. Из его вопросов я поняла, что им неизвестно, кто я на самом деле, а задержали меня за незаконное хранение оружия в военное время. У меня даже возникло предположение, что эсэсовец намеренно выбил у меня сумочку из рук, чтобы таким образом проверить, есть ли там оружие. На допросе я говорила о себе то, что подтверждали мои документы, и настаивала на их проверке в Кракове. Касаясь огнестрельного оружия, твердила, что носила его для самозащиты, на тот случай, если кто-либо захочет отнять у меня деньги, значительную сумму которых я вынуждена держать при себе на расходы, связанные с частыми поездками по торговым делам. Во время допросов я стремилась убедить штурмбанфюрера, что обвинять меня в каких-то связях с подпольем и партизанами нет оснований. Однако он не верил, твердил свое, становился все суровее, злился, размахивал кулаками, грозил расстрелом. От его вежливости в начале допроса не осталось и следа. Было около полуночи, когда штурмбанфюрер вызвал машину и сам отвез меня в тюрьму. Там он представился охране как штурмбанфюрер СС Вельгер из полиции безопасности и приказал: «Арестованную закрыть в одиночной камере. Зачислить ее за мной лично. Без моего разрешения к ней никого не пускать». Когда же меня забирал охранник, Вельгер сердито бросил: «Иди и в камере хорошо подумай, будешь говорить правду или и дальше станешь выдавать себя за невинную девочку. Но предупреждаю: завтра, хочешь или не хочешь, но заговоришь…» Эта угроза, по правде говоря, не придала мне храбрости. Впрочем, я стремилась держать себя в руках, помня наставления своих руководителей-чекистов: «Главное — не волноваться. На все обстоятельства, предвиденные и непредвиденные, реагировать спокойно, рассудительно, ибо только вдумчивый всесторонний анализ совершенного вчера позволяет уверенно и правильно действовать сегодня, предвидеть возможности завтрашнего дня, а спокойствие всегда обостряет разум, помогает логике мысли». В камере до мельчайших подробностей анализировала все обстоятельства, которые могли бы раскрыть меня как разведчицу. Проверяла свои действия, искала ошибки, но ничего на находила. Поэтому ждала, думала и готовила себя к допросу.

Зина на какое-то время умолкла и задумалась, потом тяжело вздохнула и продолжила:

— На следующий вечер охранник ввел меня в кабинет следователя в одноэтажном домике, там же, на территории тюрьмы. «Это твой следователь, — показывая взглядом на одетого в строгий гражданский костюм мужчину, сидящего за столом, начал разговор Вельгер. — Предупреждаю: он умеет допрашивать даже лучше меня. Как это он делает, убедишься, если не захочешь назвать известных тебе подпольщиков и партизан». Следователь, не скрывая удовлетворения от такой оценки его способностей, самодовольно изгибал свою широкую спину и, как хищник, готовый броситься на беззащитную жертву, смотрел на меня неприятным острым взглядом, неторопливо постукивал пальцами по столу. Штурмбанфюрер предложил мне стул, сам стал недалеко от двери и, когда я села, приблизился ко мне и спросил: «Ты готова отвечать на вопросы? Думаю, сегодня ты будешь откровенна с нами и чистосердечно расскажешь о деятельности подпольщиков и партизан». — «Я уже говорила: никаких подпольщиков или партизан не знаю и никаких связей с ними не имела и не имею». — «И это все, что ты придумала, почти целые сутки просидев в камере?» — подступая ближе, воскликнул Вельгер. «Да. О том, что вас интересует, мне ничего не известно». Не успела я договорить последнее слово, как ощутила сильный удар в шею, потом второй. Третий пришелся по голове. Все передо мной закружилось, в глазах потемнело. Я упала со стула, хотела подняться, но меня бросили на пол. Штурмбанфюрер бил сапогами в живот, следователь — в спину. Я потеряла сознание. Пришла в себя от холодной воды — из ведра щедро плескали мне на голову. Я еле поднялась на ноги. В голове и животе нестерпимая боль, а в сердце росла тревога. Смерти я не боялась. Беспокоилась, что под пытками потеряю сознание и в таком состоянии могу сказать то, о чем говорить не имею права. Но это было только началом мук, которые мне пришлось перенести. Я прилагала все усилия, мобилизовала всю свою волю, чтобы выдержать, выжить, не пасть духом, не раскиснуть и ничем не выдать себя и своих соратников. Очевидно, помогали мои все еще крепкие нервы. А следователь на самом деле был изобретательным палачом. Особенно когда допрашивал в отсутствие Вельгера. Кроме зверского избиения кулаками и сапогами, он еще заставлял меня до обморока сидеть с закрытыми глазами, открытым ртом и разведенными руками на ножке опрокинутого стула или же часами ходить на корточках. Да, этот фашист умел издеваться над людьми, выворачивать им душу. Но и в камере, и на допросах, даже в самые трудные минуты, когда я думала, что уже наступает конец, я не забывала, кто я и зачем оказалась в этой стране…

После разговора с Зиной Григорьев предложил:

— Пока что будете жить нелегально у надежных людей. Отдохнете немного после фашистских пыток. Надо выждать какое-то время, пока обстоятельства, вызванные вашим арестом и выкупом из тюрьмы, не изменятся. Таково указание Центра. Со временем вы снова будете выполнять задания советской разведки в тылу гитлеровцев.

СВЕТЛОЕ УТРО

В Низких Татрах бушевала метель. Небольшое горное село Балаш казалось полностью засыпанным снегом. Еле заметная тропинка вела к прилепившемуся у высокой скалы на самой околице дому. Здесь еще ночью расположился штаб отряда особого назначения. Чтобы избежать преследования карателей, подразделения отряда были вынуждены оставить лесной лагерь.

Морской, уже успевший отогреться в теплой комнате, читал полученную только что радиограмму Центра. В ней предлагалось немедленно заняться венгерскими воинскими частями, расположенными в районе деятельности отряда, изучить отношение захваченных отрядом венгерских солдат к перемирию между Советским Союзом и Венгрией, подготовить и заслать своих людей в венгерские части, которые продолжают входить в состав гитлеровской армии, с целью подготовки к переходу на сторону Советской Армии. Проводить разведывательную и диверсионную работу против гитлеровцев. Добытые разведывательные данные военного характера докладывать без задержки.

— Григорий Николаевич, — обратился Морской к комиссару, — наверно, этим делом придется заняться тебе, ведь ты руководишь политической и разведывательной работой. Тебе, как говорится, и карты в руки. Подключи к этому опытных разведчиков — Светлова, Артынского, группы захвата Нинахова и Чекина…

Морозной ночью группа разведчиков, возглавляемая Владимиром Нинаховым, двинулась в район Банска-Бистрицы. В селе Сасовска-Долина от местных жителей разведчики узнали, что в нескольких километрах от Банска-Бистрицы, в Сасово, расквартирована венгерская воинская часть со штабом и транспортом…

Настало утро. Дальше продвигаться было невозможно. Нинахов приказал замаскироваться и ждать ночи. Когда короткий зимний день угас, в горах поднялась метель. Разведчики надели маскировочные халаты и двинулись дальше. Вскоре добрались до Сасово. Здесь к группе присоединился местный житель проводник-разведчик Эмиль Лихой, который хорошо знал все уголки села. Он обстоятельно рассказал о расположившемся гарнизоне венгров, который входил в состав 22-го полка 3-й пехотной дивизии.

— Попробуем пробраться к штабу, — предложил Нинахов. — Надо захватить одного-двух офицеров.

Под молодыми елями недалеко от дороги оставили дозорный пост Сапронова с пулеметом и пошли дальше. Двигались тихо, цепочкой. Село спало. В окнах — ни огонька.

В центре села наткнулись на четверых солдат. Их обезоружили, связали, узнали пароль по гарнизону и оставили под охраной двух Йозефов — Немета и Полиги. На пути к штабу произошла еще одна короткая стычка с двумя солдатами. Обошлось без выстрелов. Их тоже оставили «отдохнуть» с кляпами во рту под охраной Яноша Кураша.

Штаб гарнизона располагался на околице, в большом доме с мансардой. Как ни осторожно шли разведчики, часовой услышал их.

— Стой, кто идет? — прозвучал в ночной тиши окрик, клацнул затвор винтовки.

— Свои, — ответил по-немецки Владимир Свита.

— Пароль?

— Балатон.

К штабу тянулся узкий переулочек. Чтобы пройти к нему, надо было минуть две машины — грузовик и автобус. Неожиданно из-за них вышли двое часовых с автоматами.

— Стой, кто идет? — снова прозвучал окрик.

Свита опять назвал пароль. Часовых обезоружили, связали, заткнули рты и приказали лежать тихо.

До дома с мансардой осталось несколько десятков шагов. Сняв на штабном крыльце таким же образом еще двоих часовых, Нинахов оставил бойца Иванова у входа. Бесшумно пробрались в сени. Здесь притаились с автоматами Эмиль Лихой и Лацо Кураш. Командир группы Нинахов, Свита и словак Рудольф Ключар внезапно выросли на пороге комнаты, где находились штабные офицеры.

— Руки вверх! — приказал Нинахов.

Шесть человек, которые за столом играли в карты, послушно выполнили приказ.

— Село окружено партизанами, — предупредил Нинахов. — Ваш гарнизон сдался, обезоружен и отправлен в лес. Как видите, сопротивление бесполезно.

Офицеры, которые уже знали о смещении с поста регента Венгрии Хорти, сложили оружие. Иванов, Ключар и хозяин дома, изъявивший желание сопровождать своих «квартирантов», повели их к месту, где был оставлен пост Сапронова.

Нинахов, Свита, Лихой и Кураш обыскали помещение штаба. Забрали оружие, планшеты с документами и картами. Продукты и сигареты словаки из соседнего дома отвезли на санках туда же, куда направили захваченных венгров.

Какая-то женщина предупредила Нинахова, что в школе размещаются солдаты. Разведчики и там, сняв часового, беспрепятственно вошли в помещение. Солдаты спросонья непонимающе уставились на «гостей».

— Село окружено бригадой партизан, — сказал Нинахов. — Ваш штаб захвачен. Сдавайтесь!

Солдаты не стали оказывать сопротивления. Они, как и их офицеры, знали о смещении Хорти. Им приказали одеться. Потом вернули винтовки, предварительно вынув затворы, и отвели на сборный пункт.

Село уже проснулось. Люди показывали разведчикам дома, в которых ночевали солдаты… Той же ночью в Сасово группа Нинахова захватила в плен, привела в Балаш и передала в распоряжение штаба отряда 48 венгров. Среди них — 8 офицеров.

Следующей ночью Нинахов со своими людьми снова появился в Сасово. С помощью венгерских солдат Славеца, Кранеца и Фаркаша, которые здесь выполняли задание комиссара, удалось, как и вчера, взять в плен большой отряд венгров.

С пленными хорошо поработали комиссар Григорьев и командиры разведывательных групп Светлов и Артынский. Венгерские солдаты охотно становились на путь борьбы против немецких и венгерских фашистов.

Со временем венгров свели в отдельный батальон. Он влился в отряд Морского и принимал участие в боях против гитлеровских войск.

НАВСТРЕЧУ СМЕРТИ

Фронт уже приближался к району, где действовал отряд Морского. Обстановка осложнялась, участились диверсии, горячие стычки с гитлеровцами, а Центр давал все новые и новые задания:

«Командованию Советской Армии необходима всесторонняя информация о расположении гитлеровских войск, их количестве, вооружении и оборонных укреплениях в районе возможных боевых действий — Банска-Бистрицы, Комарно, Братиславы. Одновременно усильте диверсионную работу на железных и шоссейных дорогах. Используйте все средства для сдерживания и ослабления вражеских войск, перебрасываемых на фронт».

Как только сумерки затопили горные долины, с Козьего хребта, где расположился лагерь отряда, в разные направления потянулись цепочки людей. Их фигуры почти сливались со снежной белизной, и только кое-где поверх маскировочных халатов серыми пятнами темнели мешки со взрывчаткой.

В группе Федора Володченко было четверо. Двое здешних словаков — Йозеф Ямришко и Францишек Михайлина — хорошо знали местность, где намечалась операция, имели там надежные связи. Третий, Владимир Свита, владел немецким языком. А четвертым был сам командир, бывший железнодорожник, умелый подрывник, способный разведчик. Они получили особо ответственное задание — перекрыть важный участок железной дороги между горным туннелем и железнодорожным мостом. Все подступы к мосту и к обоим входам в туннель гитлеровцы заминировали, поэтому считали их неприступными.

И вот «представитель» банска-бистрицкой жандармерии господин Марко (Володченко) в гражданской одежде, с большим черным портфелем, в сопровождении двух «жандармов» и «переводчика» поздним вечером прибыл в село Ульманка, расположенное вблизи железной дороги. Личность каждого из них и цель прибытия подтверждались соответствующими документами. Приезжие вошли в дом путевого мастера Спишека и там заночевали.

Поутру, как только первые лучи солнца заискрились на белом снежном ковре, а немецкая охрана еще отогревалась после морозной ночи в теплых хатах, Спишек уже показывал Михайлине, где и как можно пройти к железной дороге через минное поле. Путевой мастер утверждал, что эта тайна известна лишь нескольким надежным людям. Тот, кто этого не знает, взлетит в воздух…

— Да, место вполне надежное. Пойдем доложим господину Марко, пусть нас здесь долго не держит, — предложил Михайлина.

На протяжении дня Володченко и его боевые помощники «прицеливались» к нужным им подходам. Они были удовлетворены разведкой заминированного участка и возвратились на ночлег к Спишеку.

За ужином хозяин, хорошо выпив, стремился доказать свою преданность жандармерии, верность обязанностям ее информатора.

— Сегодня в два часа ночи, — рассказывал он, — через нашу станцию на Ружомберок пройдет эшелон с боеприпасами. Из Банска-Бистрицы предупредили и дали составу зеленую улицу…

Это известие взволновало гостей. Но Спишек даже не догадывался, почему это господин Марко, поблагодарив за гостеприимство, поспешил отойти ко сну.

Володченко и его помощники оставили пьяного хозяина в спальне и вышли из дома обсудить план действий в новой обстановке. А еще через какой-нибудь час, убедившись, что хозяин безмятежно спит, они уже собрались в заранее намеченном месте. Володченко, осветив фонариком циферблат часов, прошептал:

— Пора.

Шли молча. Впереди Михайлина с командиром, за ними — Свита с толовой миной в портфеле, последним — Ямришко. «Только бы попасть на свободный от мин проход», — не выходило из головы у Михайлины.

— Вот здесь, — остановился он.

— Пошли, только осторожно, — предостерег Володченко.

Трое смельчаков легли на землю и, ощупывая руками узенькую полоску, рядом с которой притаилась смерть, по-пластунски поползли вверх по косогору.

Небольшое, в два десятка метров, расстояние казалось необычайно длинным. Но вот и конец «коридора». Михайлина остался на месте, чтобы обозначить тропинку, а Володченко и Свита подползли к колее. Действовали быстро, спокойно и уверенно. Прошло несколько минут, и мина легла под рельсы…

А еще через несколько минут разведчики уже сидели в укрытии и прислушивались, как где-то далеко в ночной тиши пыхтит паровоз. Поезд приближался к месту, где его ждала страшная сила, затаившаяся под рельсами…

Внезапно раздался оглушительный взрыв. За ним второй, третий… Начали рваться боеприпасы, разнося в щепки вагоны. Скрежет металла, треск дерева слились в адский грохот. Его множило горное эхо.

В отряде Володченко доложил:

— Группа задание выполнила. Уничтожены паровоз и двадцать вагонов с боеприпасами. Вход в туннель завален.

ПОСЛЕДНИЙ РЕЙД

Шел 1945 год — последний год второй мировой войны. Фронт неудержимо катился с востока на запад и с севера на юг. Советская Армия уже освобождала от фашистского ига страны Центральной Европы, но гитлеровцы все еще оказывали ожесточенное сопротивление. Немецкое командование возлагало большие надежды на укрепления в Словакии. Вражеская группировка «Юг», готовясь к контрнаступлению, сосредоточивала свои силы в районе словацких городов Банска-Бистрица, Рожнява, Брезно.

Отряд специального назначения во главе с М. П. Морским, который в это время действовал в районе Банска-Бистрицы и Ружомберока, был вынужден часто передислоцироваться и, чтобы избежать стычек с превосходящими силами противника, все выше поднимался в горы. Вражеские подразделения сосредоточивались вблизи железных и шоссейных дорог. Деятельность отряда ограничивалась, а иногда становилась совсем невозможной. Радиоволны все чаще несли в Центр сообщения о тяжелых боях, о нехватке боеприпасов и продовольствия, о потерях…

Неутешительные радиограммы приходили и от Зины, которая выехала в Германию вслед за «Соколом». Шлезингер отбыл в немецкую столицу согласно приказам из Берлина и Киева. Длительное время он не выходил на встречу со связной, ничего не сообщал о себе. Попытки восстановить связь не давали результатов. Что случилось с «Соколом», куда он пропал — оставалось загадкой. Пайчер вместе со своей семьей тоже исчез бесследно — эвакуировался из Берлина.

— Что будем делать с отрядом Морского? — спросил генерала Савченко полковник Сидоров, передавая ему радиограмму, в которой сообщалось:

«После 6-часового боя гитлеровцы захватили и сожгли наш лагерь. Чтобы избежать окружения, пробиваемся по глубокому снегу дальше в скалистые горы».

Генерал задумался. Затем раскрыл лежащую на столе папку и протянул Сидорову полученное из Москвы сообщение:

«Верховное Главнокомандование Красной Армии обязало 2-й и 4-й Украинские фронты разгромить основные силы вражеской группировки „Юг“ и освободить восточную и южную Чехословакию от фашистского ига».

— Так что же будем делать с отрядом Морского? — спросил на этот раз уже генерал.

— На мой взгляд, ему следует идти на соединение с частями Красной Армии. Основное задание он выполнил. С приближением фронта отряд может попасть в еще более тяжелое, а то и безвыходное положение…

— Вот вам и ответ на вопрос.

Вечером Морской получил радиограмму Центра:

«Идите на соединение с Красной Армией. Маршрут выбирайте, исходя из обстановки. О времени и месте перехода линии фронта заблаговременно радируйте для предупреждения командования фронтом».

В штабе началась подготовка к походу на восток. Бобров, который несколько суток искал безопасный путь к фронту, пришел к выводу, что только горные тропинки надежны для перехода. Начальника штаба поддержал комиссар, но требовал произвести предварительную оперативную разведку. Это означало, что кому-то надо первым пройти тяжелым и небезопасным в эту пору горным маршрутом. Первопроходцем вызвался быть один из опытных командиров групп разведки Александр Ларионов.

— А как ваши раны? — спросил у него Морской.

— Уже зажили. Да вы не волнуйтесь, товарищ подполковник, горные пути в восточном направлении мне известны.

На следующий день утром шестеро лыжников отправились в многокилометровый горный поход. Несмотря на опасность, они непрерывно продвигались вперед. В последнюю ночь заночевали на хуторе в нескольких километрах от фронта. Там нашли проводника, который горными тропами уже к утру вывел группу в долину, где находилась советская воинская часть.

Связавшись с командованием подразделения и согласовав план перехода отрядом линии фронта, разведчики тем же путем двинулись назад. Через несколько часов, минуя знакомый хутор, углубились в горы.

Вечерело. Сумерки все больше сгущались. Шестерка, преодолевая усталость, пробиралась косогором. Внезапно в горах послышался громовой грохот. Ларионов понял: снежная лавина — и своевременно укрыл людей под скалой, которая поднималась правее тропинки. Все прижались к каменной стене. Постепенно грохот начал затихать. Когда разведчики вышли из укрытия, они увидели, какая опасность им угрожала: огромные массы снега застряли в чаще леса, сквозь который пролегал их маршрут. Теперь в этом месте горные переходы были закрыты.

Обходя опасные места, разведчики спустились с горы и чуть не наткнулись на группу гитлеровцев, которые строили оборонительные укрепления. Пришлось ждать ночи. Но и с наступлением темноты продвигаться вперед было невозможно — там, где работали строители, непрерывно висели осветительные ракеты. Пришлось возвратиться назад и искать другие тропинки…

Тихое словацкое село Балаш лежало в глубокой, окруженной кольцом гор, поросших хвойным лесом, небольшой горной долине. Вокруг царило величественное спокойствие. Снежная пыль, осыпавшаяся с деревьев, искрилась на солнце и пахла весной.

Бойцы спецотряда радовались солнцу и теплу. Еще усилие — и фронт останется позади, а там все по-другому, все свое.

В штабе, разместившемся на околице Балаша, не утихала работа. Отряд готовился в поход. С нетерпением ждали возвращения группы Ларионова.

— Срочное сообщение дозорных! — входя в комнату, сказал начальник штаба Бобров. — С отдаленных постов доносят: в нашем направлении движется колонна гитлеровцев.

— Пригласите ко мне комиссара, — попросил Морской.

Григорьев появился так быстро, будто стоял за дверью. Создавшуюся ситуацию обсуждали недолго.

— Поднимайте по тревоге все подразделения, — приказал командир. — Двигаемся на соединение с нашей армией. — После небольшой паузы добавил: — Пошлите распоряжение Кисловскому в Зазрив, пусть использует весь запас снарядов и ударит из орудий по колонне, которая идет сюда, и по скоплению противника на железнодорожной станции, а потом, через два часа, пусть поднимает соединение венгров и ведет за нами.

Через несколько минут тихое горное село забурлило: звучали громкие команды, в небе вспыхивали сигнальные ракеты, сновали связные. Узнав о выступлении отряда, засуетились и жители села. Послышался плач детей. Многие из местных крестьян, чтобы избежать расправы гитлеровцев, отправились вместе с отрядом. Это замедляло его движение, сковывало маневренность.

Почти весь день, растянувшись цепочками на несколько километров, шли подразделения отряда и группы балашских крестьян. К вечеру начала портиться погода: низко опустились густые тучи, подул северный морозный ветер. Закружила метель. Идти становилось все труднее. Почти через каждые сто метров сменялись люди, прокладывавшие в глубоком снегу дорогу. А командир торопил:

— Не останавливаться! Вперед!

Тогда Морской еще не знал, что фашистам было не до погони. Как только орудия Кисловского засыпали вражескую колонну и станцию снарядами, там возникла паника. Из уст в уста передавалась тревожная весть: «Русские перед наступлением ведут артподготовку…» Вражеские войска, располагавшиеся в окрестных селах, срочно подтянулись к Банска-Бистрице.

Ночь в горах наступает быстро. Темнота, метель, холод давали о себе знать. Люди двигались из последних сил. Женщины, которые пошли вместе с отрядом, теперь требовали оставить их с замерзающими и плачущими детьми где-нибудь в селе, но до ближайшего населенного пункта было еще далеко.

В это время отряд встретили лыжники Ларионова. Они доложили Морскому о результатах разведки. Тропы Козьего хребта в метель опасны из-за снежных обвалов. Это вынудило командование отряда отклониться от намеченного маршрута. Но вскоре путь преградила быстрая и глубокая река Грон.

Шедшие впереди разведчики сообщили: реку можно перейти около села Подканов по железнодорожному мосту. Но мост усиленно охраняют гитлеровцы. На въездах стоят спаренные посты, а в 150 метрах от моста, в караульном помещении, около двадцати эсэсовцев. В их распоряжении пулемет и миномет.

После короткого совещания Морской приказал командиру группы захвата Борису Некрасову обезвредить охрану моста.

Поздним вечером к мосту приблизились шесть женщин и паренек с санками, груженными домашним скарбом. Из дощатой сторожки высунулся солдат. Высокая женщина, пряча руки в старой меховой муфте, обернулась, что-то сказала спутницам, потом взяла за руку подростка и подошла к часовому.

— Мы из города, везем в село одежду, обувь и разные домашние вещи, чтобы обменять на продукты. Разрешите нам перейти по мосту на ту сторону.

Эсэсовец не сразу понял, что от него хотят.

— Марш отсюда! — кричал он. — Марш!

Женщина с пареньком продолжала просить и наконец предложила солдату в виде вознаграждения медальон. Тот заинтересовался, вышел из сторожки и, включив фонарик, принялся разглядывать.

Паренек, оказавшийся позади охранника, взмахнул рукой и всадил ему в спину финский нож, а женщина сильным ударом в грудь свалила гитлеровца на землю. Она тут же бросилась на второго эсэсовца, показавшегося из сторожки, свалила его с ног. Подбежала вторая женщина, заговорила с ним по-немецки. Узнав пароль, быстро натянула на себя солдатскую одежду.

Вскоре «эсэсовец», который заменил того, что мертвым скатился с насыпи, вел через мост «задержанных» — высокую женщину с муфтой и паренька. Он все время посылал фонариком на противоположный пост условные сигналы. Там его встретили спокойно, и лишь приглушенный предсмертный стон часового прозвучал в ночной тиши. Путь туда, где отряд ожидала наибольшая опасность, был открыт.

По условному сигналу мост перешли еще три «женщины». Затем переодетый в эсэсовскую форму Мирослав Ключар, насвистывая веселый немецкий мотив, спокойно двинулся к караульному помещению, около которого стоял пулемет. Короткий окрик часового. Услышав пароль, эсэсовец попросил закурить. Ключар медленно приблизился, и пулеметчик лишь захрипел в сильных руках разведчика.

Через некоторое время Некрасов и его помощники Иван Мархиль, Антин Немец, Ян Минера, Ян Мидло и юный Ферко Горак были уже около караульного помещения, готовые в любую минуту прийти на помощь Ключару. А тот беспрепятственно вошел в помещение, где спала охрана моста, и завладел оружием. Вслед за ним вошли Некрасов, Мархиль, Немец. Командир группы захвата Борис Некрасов громко, но совершенно спокойно приказал по-немецки:

— Лежать и не двигаться! Кто попытается оказать сопротивление, будет уничтожен на месте!

Охранники не сразу поняли, что происходит. В караульном помещении стояли вооруженные женщины. Неожиданно из соседней комнаты появился ефрейтор с пистолетом в руке и крикнул:

— В ружье!

Это были его последние слова. Автоматная очередь прошила его и еще двух эсэсовцев, которые попытались оказать сопротивление. Перепуганные солдаты неподвижно лежали на своих местах. Ключар поднимал их по одному, обыскивал и ставил лицом к стене…

Через реку, в сторону наблюдателей отряда, полетели условные световые сигналы.

Вскоре люди, которых Морской вел в последний рейд на восток, бросились к мосту и за считанные минуты перешли через бурный Грон. Небольшая часть гитлеровцев, расположившаяся в селе Подканов, была внезапно атакована подразделениями отряда и рассеяна.

Наступил новый день — 18 марта 1945 года. Весеннее солнце победило метель. Его тепло грело людей. А они спешили навстречу уже хорошо слышной канонаде. Она зажигала сердца радостью, придавала силы.

В середине дня отряд Морского в районе словацкого городка Брезно перешел линию фронта и соединился с войсками 7-й гвардейской армии 2-го Украинского фронта генерала Шумилова.

А на следующий день Кисловский и Артынский докладывали Морскому, что задание Центра выполнено: 482 военнопленных венгра, объединенных в воинскую часть, переведены через линию фронта. Это был очень рискованный ход: советские разведчики вели колонну венгров к фронту будто бы для пополнения гитлеровских войск, готовившихся к обороне.

ПУТЬ НА РОДИНУ

Клубы дыма и черного пепла уже вились над столицей третьего рейха. Разрушенными улицами Берлина парни из Подмосковья и Сибири, Украины и Кавказа, которым пришлось пройти дорогами войны от Волги и Кавказских гор до логовища фашистского зверья, вели многотысячные колонны пленных гитлеровцев.

Среди тех, кто по приказу или добровольно сложил оружие или отлеживался и прятался в немецких госпиталях, был и личный уполномоченный штандартенфюрера СС, шефа «Зондерштаба-Р» Пайчера Рауль Шлезингер. Тяжело раненный осколком английской бомбы в грудь, Шлезингер лежал на нарах того самого карлхорстского лагеря военнопленных, где не так давно отыскивал своего земляка Александра Криворученко.

«Как время и обстоятельства меняют назначение лагеря и положение его узников? Куда девалась наглость и самоуверенность тех, кто еще недавно считал себя завоевателями Европы? — размышлял он, глядя на эсэсовских офицеров, заполнивших деревянный барак. — Они замаскировались под рядовых пленных, но едва ли им помогут солдатские мундиры…»

В открытое окно с решеткой, переплетенной колючей проволокой, врывались яркое апрельское солнце и благоухающий весенний воздух. Вдалеке серела беговая дорожка ипподрома.

В памяти Шлезингера сразу же возник дорогой образ названого отца Карла Розе. Именно здесь, на бегах карлхорстского ипподрома, они назначали встречи…

Соблюдая конспирацию, обер-лейтенант не стал добиваться у администрации лагеря столь необходимой ему встречи с сотрудниками контрразведки Советской Армии. Решил ожидать своей очереди — вызова на допрос как военнопленного.

Ждать пришлось недолго, помогли обстоятельства. Как-то утром в барак вошли трое: майор, старший лейтенант и женщина-сержант. Женщина перевела на немецкий язык распоряжение майора: «Всем военнопленным с открытыми ранами выйти из помещения». Их оказалось немного. Шлезингера и еще семерых отвели в оборудованный неподалеку госпиталь. Женщина-врач с утомленным, но удивительно добрым лицом долго и внимательно осматривала рану обер-лейтенанта. В это время в кабинет вошел санитар:

— Нина Николаевна, уполномоченный «смерша»[5] просит вас сейчас зайти к нему.

— Варя, обработайте рану и наложите повязку, я через несколько минут приду, — сказала врач медсестре и вышла.

Вслушиваясь в русскую речь, разведчик еле сдерживался, чтобы не закричать: «Здравствуйте, братья и сестры! С победой вас!»

Когда врач возвратилась, а медсестра вышла, Шлезингер попросил:

— Доктор, пожалуйста, срочно сообщите обо мне товарищу, который вас только что вызывал. Мне необходимо встретиться с ним.

Нина Николаевна удивленно посмотрела на пленного немца, который вдруг так хорошо заговорил по-русски, и вызвала из соседней комнаты медсестру. Взглядом указала ей на раненого и исчезла за дверью.

Через некоторое время пленного ввели в комнату, где за небольшим столиком сидел майор Советской Армии.

— Обер-лейтенант имперской безопасности Рауль Шлезингер! — четко отрекомендовался пленный.

Такой рапорт, тем более на русском языке, показался майору Покровскому странным. Пленные, подобные Шлезингеру, как правило, старались скрыть свое воинское звание, выдавали себя за рядовых. А этот сразу представился, и не только офицером, а сотрудником службы безопасности.

Покровский и Шлезингер пристально, будто стремились вспомнить, где и когда они встречались, смотрели друг другу в глаза. Сквозь окно доносился шелест раскидистых лип и сосен. Вдали, между их серо-золотыми стволами, серебрилась по-весеннему полноводная река.

«Этот абверовец, наверное, хочет искупить свои злодеяния каким-нибудь признанием», — подумал Покровский и спросил:

— Так что вы хотите сообщить?

— Я бы хотел говорить с вами без свидетелей, — оглядываясь на солдата, который сопровождал его, сказал Шлезингер.

— Подождите в коридоре, — распорядился майор.

Солдат вышел.

— Во-первых, товарищ майор, — разрешите мне так вас называть — я должен узнать, с кем имею честь разговаривать. Поэтому, если вы не возражаете, покажите, пожалуйста, свое удостоверение. Не удивляйтесь, но только после этого я смогу быть с вами откровенным. Хотя, по правде говоря, дело касается больше моей личности.

Такое необычное требование обер-лейтенанта еще больше заинтересовало контрразведчика. Не сводя взгляда с пленного, он подал ему удостоверение. Шлезингер раскрыл красные мягкие обложки. Его бледное лицо осветила радостная улыбка.

— Товарищ майор, — возвращая удостоверение, хрипло проговорил Шлезингер. — Я… — Он приложил руку к раненой груди: волнение от желанной встречи откликнулось острой болью.

— Присядьте и рассказывайте, кто вы, — нетерпеливо предложил Покровский.

— Я — гражданин Советского Союза Соколенко Петр Петрович, — вытянулся, будто на военной присяге, обер-лейтенант. Но внезапно зашелся кашлем.

— Садитесь, садитесь, — забеспокоился контрразведчик. — Не волнуйтесь и рассказывайте.

Соколенко опустился в глубокое кресло. Оно было большое, обтянутое черной кожей и совсем не гармонировало со стоящим рядом канцелярским столом, да еще в комнате с потрескавшимися стенами и выбитыми стеклами.

— У меня к вам единственная просьба. Немедленно известите органы государственной безопасности Украины, что разведчик «Сокол» после тяжелого ранения в грудь попал в плен, содержится в лагере, где связался с вами. Запросите, что я должен делать дальше. В связи с этим сохраните мое теперешнее положение в госпитале и лагере военнопленных до получения соответствующих указаний из Центра.

Он хотел еще что-то сказать, но новый приступ кашля стиснул горло. На губах появилась кровь. Покровский немедленно вызвал врача.

В тот же вечер в Киеве полковник Сидоров докладывал генералу:

— Разведчик «Сокол», тяжело раненный в грудь, взят вместе с гитлеровцами в плен частями Советской Армии. Находится в госпитале карлхорстского лагеря на окраине Берлина. Приняты меры к обеспечению его положения военнопленного, безопасности и лечению. Врачи считают ранение опасным для жизни. «Смерш» просит наших указаний…

Сидоров заметил глубокие складки, прорезавшие лоб генерала, помолчал минуту и продолжил:

— Вероятно, поэтому «Сокол» почти два месяца не давал о себе знать, не выходил на встречу со связной Зиной. Разрешите, товарищ генерал, забрать раненого в Киев.

— Согласен. Пошлите шифровку Богдану в Берлин, пусть немедленно свяжется со «смершем» и на самолете в сопровождении врача отправит «Сокола» в наше распоряжение. Но все это должно остаться в глубокой тайне. Не исключайте возможности возвращения разведчика в Германию для дальнейшей работы.

СУДЬБА РАЗВЕДЧИКА

«Сокол» проснулся от неожиданного, но приятного сна и старался понять, где он. Вдруг щемящая радость заполнила все его существо: «Я в Киеве, в гостинице!» Он встал и подошел к окну. Из-за далекого багряного горизонта поднималось солнце. На небе ни облачка. Прозрачная голубизна чистого неба ласкала взор. От этого вида, от утренней тишины над городом даже боль замирала, отпускала сердце из острых когтей.

Часы показывали половину седьмого. «Еще два часа до назначенной встречи», — подумал он и все же начал собираться.

Светлый, теплый майский день. Празднично украшены улицы. Величественные киевские каштаны должны вот-вот вспыхнуть тысячами своих свечей. Спокойные люди спешат по своим делам. И никакой опасности. А она преследовала разведчика в течение многих лет. Но сегодня «Сокол» тоже спешит. Он ожидает встречи с тем, кто столько лет был его наставником, кого издавна желал увидеть…

Генерал обнял «Сокола», крепко пожал ему руку, поздравил с победой над фашистской Германией и возвращением на Родину. Всматриваясь в бледное, измученное лицо, подумал: «Сколько мужества у этого молодого человека! И сколько сделано им благодаря этому несгибаемому мужеству…»

— Садитесь, — предложил он «Соколу» и полковнику Сидорову. — Как себя чувствуете? Беспокоит рана?

— Спасибо. Самочувствие хорошее. Рана медленно, но заживает, — ответил «Сокол», на какое-то мгновение задумался, вспомнив вчерашний разговор с полковником о своем лечении, но, встретившись с внимательным взглядом генерала, быстро добавил: — Теперь, когда я уже на родной земле, среди своих, надеюсь, что скоро поправлюсь совсем.

— Можете быть уверены, примем все меры, чтобы восстановить ваше здоровье, — заверил генерал.

После беседы о впечатлениях от праздника Победы, который застал «Сокола» уже в Киеве, и от возвращения на Родину генерал начал деловой разговор.

— С вашим отчетом о работе я ознакомился. Известны мне и все перипетии этого на редкость сложного, но удачно проведенного поединка с абвером. Но все же некоторые детали вызвали профессиональный интерес. Я имею в виду переход границы. Как бывшего пограничника меня всегда интересуют система охраны, режим в прилегающей местности, условия, способствующие возможностям беспрепятственно преодолеть это, фигурально выражаясь, узкое место… В своем отчете вы написали кратко: «Советско-польскую и польско-чехословацкую границы перешел с помощью контрабандистов…»

«Сокол», собираясь докладывать, поднялся, но генерал жестом остановил его и, облокотившись на столик, приготовился слушать.

— Человека, адрес которого я получил в Харькове перед отправлением, на месте, в Проскурове, не оказалось, — начал разведчик.

— Да, — прервал его генерал, — нам позже стало известно. Произошел нелепый несчастный случай, и его не стало. Продолжайте.

Прибыв в Проскуров и не найдя того, кто должен был помочь, «Сокол» решил самостоятельно изыскивать пути нелегального перехода советско-польской и польско-чехословацкой границ.

«Сокол» подробно рассказал, как он познакомился с проводником на линии Проскуров — Подволочиск, на квартире которого стал жить. Это был сын выселенного с Украины кулака, спрятавшийся под видом железнодорожника. Он сам собирался бежать за границу, но отказался от своих намерений из-за семьи — жены и троих детей. Проводник помог связаться с контрабандистами, и при их содействии «Сокол» переходил советско-польскую и польско-чехословацкую границы, как об этом он рассказывал Пайчеру.

— Все получилось отлично и как нельзя более естественно, — заключил генерал, — это лишило противника оснований подозревать вас в истинных целях ухода в Германию.

— Да, — подтвердил «Сокол», — впоследствии Пайчер сам мне говорил, что проверка подтвердила мое прибытие в Судеты по каналам контрабандистов.

— Спасибо, Петр Петрович! — остановил генерал «Сокола», впервые называя его по имени и отчеству. — Все, что вы сделали для своей Родины, высоко оценено не только нами, руководством нашим в Москве, но и Советским правительством. — А теперь, дорогой майор, я хочу…

«Сокол» удивленно взглянул на собеседников.

— Да-да, я не ошибся, назвав вас майором. Вам досрочно присвоено звание майора государственной безопасности, с чем вас и поздравляю.

Генерал протянул разведчику руку. «Сокол» поспешно поднялся.

— Подождите, это еще не все, это только начало, — усмехнулся генерал. — За выполнение особо важных заданий Родины в глубоком вражеском тылу Указом Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик вы награждены орденами Красного Знамени и Красной Звезды, которые мне поручено вам вручить.

— Служу Советскому Союзу! — дважды прозвучали слова разведчика, громко отзываясь в тиши кабинета, после того как генерал прикреплял награды к его груди и пожимал руку.

— Кроме того, Наркомат государственной безопасности наградил вас вот этими именными золотыми часами.

Зазвонил телефон. Генерал взял трубку, послушал и коротко ответил:

— Очень хорошо. Спасибо! — Он повернулся к «Соколу»: — Вот, кстати, сообщили: завтра в Киев приезжает ваша мать. Думаю, на время лечения вам будет лучше жить вдвоем. Не возражаете?

— Что вы, товарищ генерал, конечно! — засветился радостью «Сокол». — Столько не виделись… — Он перевел дыхание и умолк.

— Может, с кем-нибудь из друзей желаете встретиться? — спросил полковник Сидоров после некоторого молчания.

— Если возможно, хотел бы увидеть Морского, Григорьева, Зину.

— К сожалению, все они сейчас там, откуда вызвать их невозможно. Разве что с вашим «крестником» Александром можете увидеться, если желаете. Он работает у нас, — сказал Сидоров.

— Мы его вызовем сейчас, — генерал нажал кнопку.

В кабинет вошел капитан.

— Пригласите ко мне лейтенанта Криворученко из подразделения Ивана Даниловича, — генерал кивнул в сторону Сидорова, затем обратился к «Соколу»: — Вы не ошиблись, посылая Криворученко для связи с нами. Он на деле доказал свою преданность Родине. Из него будет хороший чекист.

— Это я отметил еще там. Верил, что Криворученко непременно придет с повинной…

Разговор прервал четкий и бодрый рапорт:

— Товарищ генерал, лейтенант Криворученко по вашему приказанию прибыл!

— Подойдите ближе. Узнаёте? — улыбаясь, спросил генерал.

Лейтенант подошел к столу и… словно окаменел, Не мог отвести взгляда от того, кто шел ему навстречу. Волнение и радость захлестнули молодых офицеров-чекистов, и они раскрыли друг другу объятия…

— Здравствуй, дружище! Не ждал такой встречи, а тем более в таком месте. Но знал и верил: Сашко, комсомолец, моряк, наш, рабочий парень, не подведет!

— Со счастливым возвращением на Родину, дорогой Петр… Я тебя узнал еще при первой нашей беседе и очень боялся, чтобы ты меня не разоблачил. Пугал твой мундир.

— А я тебя увидел еще в карлхорстском лагере.

Но обстоятельства не позволяли, не имел права открыться…

Генерал Савченко и полковник Сидоров с отеческой теплотой наблюдали за этой встречей двух бывших харьковских рабочих, комсомольцев, патриотов, которых судьба привела в ряды чекистов.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Разрывая сизую дымку, зависшую в горной долине, поезд быстро шел на запад. Над вершинами Татр поднималось солнце. Косые лучи разгоняли туман, золотым кружевом рассыпались по оконному стеклу уютного купе, в котором сидел высокий, крепкий человек с черными глазами и посеребренным сединой чубом. Он смотрел в окно на зеленые склоны гор, по которым широко раскинулись виноградники. Кое-где среди деревьев мелькали чистенькие современные домики, крытые красной и серой черепицей. Он всматривался в настоящее, а мысли возвращались в прошлое, в далекое родное село Павловку над широким, полноводным Доном. Вспомнилось бедное, босоногое детство, материнская ласка. А потом, будто всплеск, юношеская мечта — он моряк Черноморского военного флота…

Рука скользнула по правой щеке. Под пальцами — рубец шрама. Это горькая память о войне. И снова, нанизываясь друг на друга, плывут воспоминания: морские бои с немецкими самолетами, вынужденная высадка экипажа крейсера «Профинтерн» на берег, бои под Севастополем, тяжелое ранение, плен, встречи со смертью в фашистских лагерях…

Много, ох как много выпало на долю одного человека — партизанские тропы после бегства из лагеря, тайная борьба с оккупантами на Украине. А потом — выполнение специальных заданий советской разведки в глубоком тылу фашистов на территории Чехословакии.

Воображение рисовало лица друзей-разведчиков, тех, кто под его руководством принимал участие в осуществлении на чехословацкой земле операции «Ракета». Жалел об одном: на празднование годовщины Словацкого национального восстания чехословацкие друзья пригласили только одного командира. Но он понимал их. Настоящие фамилии его побратимов были им неизвестны.

Когда поезд остановился в Братиславе, пассажир вышел из вагона. Навстречу ему шли, казалось, совсем незнакомые люди.

— Наш соудруг Морской! — всматриваясь в лицо, обратился к нему уже немолодой, но стройный мужчина.

— Да, я Морской, — только и успел он ответить и сразу же оказался в крепких объятиях Юзефа Гойча, Францишека Паловского, Юзефа Ямрышка, Яна Мидло, Рудольфа Ключара, Ники Шимановского, Юзефа Полича и других боевых друзей, которые пришли встречать своего командира.

Долго рассматривали друг друга, удивлялись переменам: тот пополнел, тот постарел и полысел, а этот поседел… Да это и закономерно — прошло уже много лет с тех пор, как после войны расстались, разъехались и возвратились к своим мирным профессиям. Теперь на родине их снова знают под настоящими именами и фамилиями. Ведь многие во вражеском тылу вынуждены были работать под псевдонимами…

И вот они снова вместе. Наплывали воспоминания — об опасных походах, боях с гитлеровцами, о разведывательной и диверсионной работе… О боевых побратимах — тех, с кем делили все трудности и радости, с кем плечом к плечу завоевывали долгожданную Победу.

Разговорам, кажется, не будет конца. Только и слышно: «А помнишь, товарищ командир?..» — «А знаешь, Михаил Петрович?..» Лишь на мгновение воцарялось молчание, когда кто-либо называл погибших или уже умерших друзей.

Не забыли никого — всех интересовало, как сложилась судьба каждого. И, конечно, первым вспомнили комиссара Григорьева.

Морской сразу же погрустнел:

— Нет уже Григорьева — умер. Это был Григорий Николаевич Ильин. Родился и вырос в небольшом русском городке Кирсанове, неподалеку от Тамбова. Воспитанник кавалерийской дивизии. Командир взвода особого корпуса железнодорожных войск, а с тридцать третьего года — сотрудник органов государственной безопасности. С самого начала войны стал разведчиком в тылу гитлеровцев. Большого, чуткого сердца человек. Так и говорили о нем в отряде: «Наш комиссар человек естественной справедливости». И был он таким до последних дней своей жизни.

Начальник штаба, которого в отряде знали как Константина Боброва, — это Кузьма Захарович Бабич, живет в Киеве. Такой и до сих пор: честный, скромный, большой правдолюб.

Каждое утро от нового высокого дома на углу бульвара Верховного Совета к станции метро «Комсомольская» идут трое мужчин и две женщины. Это семья Бабичей — отец, мать, двое сыновей и невестка — спешит на прославленный завод имени Ленина «Арсенал», где они работают. Третий сын трудится на другом заводе.

Храбрый боец, мужественный патриот, бывший контрразведчик отряда Олевский — Александр Фомич Белый. Сейчас он руководит одним из цехов завода в Нежине. Скромный, преданный делу человек. Люди его любят: «Мало говорит, но много добра делает».

— Мы и сейчас дружим с Александром Фомичом, — с гордостью говорит Морской. — Мечтали даже породниться: у него два сына, а у меня две дочки. Да сердечные дела наших детей от нас не зависят.

Был в отряде командир разведывательно-диверсионной группы Кисловский, его знали еще как Светлова. На самом деле это Николай Дмитриевич Бабенко. Живет в столице Белоруссии. Только несколько лет назад снял погоны майора авиации и теперь готовит механизаторов для сельского хозяйства.

Артынский — Василий Иванович Хомутовский. После войны некоторое время работал в органах государственной безопасности Украины. Потом демобилизовался, учился, был на партийной и государственной работе. Теперь руководит потребительской кооперацией в Олевске на Житомирщине.

Нелегкая судьба у радиста-шифровальщика Горецкого — Ивана Васильевича Ковалюка. С детства познал он тяжелый труд, бедность, притеснения польских панов, которые хозяйничали тогда на землях Западной Украины. Перед войной с двоюродным братом Игорем Кушнирчуком бежал в Советский Союз. В годы оккупации оба стали разведчиками-радистами, через их руки прошли все секреты операции «Ракета». После войны Игорь Андреевич окончил институт, работает инженером Львовского телевизорного завода. Иван Васильевич Ковалюк сейчас живет в селе Остров на Ровенщине.

Самоотверженно сражались с фашистами командиры групп спецотряда. Федор Федорович Володченко — коммунист, до конца своих дней работавший механиком на железнодорожной станции Близнецы Харьковской области. Владимир Петрович Нинахов вместе со своей большой семьей выращивает хлеб в зерносовхозе «Нахимовский» в Целинном крае. Василий Митрофанович Чекин строит корабли в Архангельске. Иван Афанасьевич Папуленко трудится в селе Ужачин Новоград-Волынского района на Житомирщине. Николай Петрович Люхин — бригадир ремонтников железнодорожной станции Вороново, что на Рязанщине. Александр Николаевич Ларионов — работает в Ярославле. Алексей Иванович Новиков — живет в городе Боровичи Новгородской области, Владимир Алексеевич Шатилов — директор школы в городе Домодедово под Москвой.

Вспомнили еще многих рядовых бойцов, бывших военнопленных, бежавших из лагерей смерти, которые примкнули к отряду и проявили мужество и героизм…

Почти месяц гостил Морской у своих словацких друзей. Побывал и у жителей села Калиш, когда-то дотла сожженного гитлеровскими карателями. Именно здесь в огненные дни войны длительное время базировался отряд Морского.

А какими радостными и сердечными были встречи с бывшими разведчиками и партизанами Банска-Бистрицы, Братиславы, сел Стары Горы, Яворинка, Шпольна Долина, Багонь и другие. До сих пор в этих краях ходят легенды о храбром партизанском вожаке, советском разведчике Морском. Его деятельность отображена на специальном стенде партизанской славы в Памятнике-Музее Словацкого национального восстания в Банска-Бистрице, а городской Совет избрал Михаила Петровича Морского-Осипова почетным гражданином бывшей столицы Словацкого национального восстания.

Радостный и счастливый возвращался домой, в Ростов-на-Дону, Морской-Осипов, кавалер высшей награды Страны Советов — ордена Ленина и многих боевых орденов и медалей. И вез он в сердце тепло друзей-побратимов, товарищей по оружию и совместной борьбе с фашизмом. Вез неизгладимые впечатления от встреч с ними на земле братской Чехословакии.

1

«Зондерштаб-Р» (особый штаб России) — гитлеровский разведывательно-шпионский центр. Готовил агентуру для подрывной работы в Советском Союзе.

2

«Абвер-2», или второй отдел абвера, — орган военной разведки и контрразведки за границами гитлеровской Германии. Занимался организацией саботажа, диверсий и террора на территориях других стран.

3

Служба безопасности рейхсфюрера СС (гитлеровской Германии).

4

Имеется в виду Братислава.

5

Смерш (сокращенное «смерть шпионам») — особый отдел органов контрразведки Красной Армии в годы Великой Отечественной войны.