Часть I

Alea iacta est [1]

Alea iacta est [1]

I.Мичмана

Огромное здание выходит на набережную между одиннадцатой и двенадцатой линиями Васильевского острова и тянулось по ним на весь квартал. Середину его составляет десятиколонный портик, поставленный на выступ первого этажа; справа и слева, в крыльях — две башни. Центр фасада увенчан цилиндрической будкой астрономической обсерватории, обшитой поверх железа наструганными досками, что изрядно портит парадный облик здания.

Трое молодых людей, прогуливавшихся вдоль парапета, отсекавшего набережную от серых даже под голубеньким весенним небом, вод Невы, не замечали ни колонн, ни уродливой будки обсерватории. За годы учебы в Морском Корпусе все это стало привычным, как ветер с Финского залива, напитывавший столичный воздух сыростью.

Прохожие тоже не замечали новенькие, с иголочки, мичманские сюртуки троицы. Эка невидаль — мичмана! Кому ж еще тут ходить? В апреле 1877-го от Рождества Христова года, как и во всякий другой год, гардемарины столичного Морского Корпуса выпускаются во флот мичманами — вот как эти трое, только что примерившие свои первые офицерские мундиры.

— Не могу согласиться с вашей, друг мой, непреклонностью. — говорил тот, что шел в середине, высокий, худощавый, с несуразно длинными ногами, что придавало ему сходство журавлем. Длинный нос и бледное, густо усыпанное веснушками лицо довершало комический облик его обладателя.

Тот, что справа был на полголовы ниже своего товарища и облик имел не столь комичный. Самая заурядная внешность, способная, впрочем, привлекать петербургских барышень: стройная, выработанная корпусной муштрой осанка. Фуражку молодой человек нес в руке, открыв волосы невскому ветру.

— Барахтаться в Маркизовой луже, когда можно отправиться в океан — нет, это в голове не укладывается! — продолжал меж тем долговязый. — Или вам здешние воды не надоели во время летних практических плаваний?

Ответа он не дождался. К чему слова, если все давно переговорено? С тех самых пор, когда они, три будущих мичмана, а тогда еще гардемарины выпускного класса Морского Корпуса, забеспокоились о первом месте службы.

В таком деле ничего нет лучше надежных связей в высшем столичном свете либо в коридорах под шпицем. Но не каждому привалит такое счастье; из всей троицы лишь один — тот самый, голенастый, записанный в корпусной ведомости как барон Карл-Густав Греве (для друзей Карлуша), сын остзейского барона и обер-камергера императорского двора, мог им похвастать чем-то подобным. Двум другим, Сереже Казанкову и Венечке Остелецкому, невысокому, крепко сбитому живчику, чья жизнерадостность и румяные девичьи щеки являли разительный контраст с журавлиным обликом Греве, оставалось надеяться только на себя. По давней корпусной традиции первые по результатам экзаменов выпускники могли выбирать место службы.

Не имея высоких связей, оба они, и Казанков и Остелецкий, в табелях имели превосходные баллы. Это, а еще два месяца зубрежки перед экзаменами — и готово дело, третья и шестая строки заветного списка! Остелецкий, долго не раздумывая, попросился на Черное море, Сережа Казанков предпочел остаться на Балтике, выбрав вакансию в дивизионе башенных броненосных лодок. Долговязый Греве, узнав об этом, не поверил своим ушам. А убедившись, что розыгрышем здесь и не пахнет, принялся отговаривать приятеля — пока не поздно, пока приказ о назначении не прошел по инстанциям и можно еще попытаться что-нибудь переиначить!

Барон старался напрасно — Казанков был непреклонен, и Греве оставалось лишь брюзжать.

— Решительно не понимаю! — барон для убедительности помотал рыжей остзейской шевелюрой. — Законопатить себя на древнее корыто, когда можно попасть на свеженький, с иголочки, клипер или броненосный фрегат! Признайтесь честно, Серж, вы не склонны к самоистязанию, как последователи маркиза де Сада? Тогда — могу понять…

— Зато вы, барон, своего не упустили. — лениво отозвался Остелецкий, которому надоело в сотый раз выслушивать одни и те же язвительные сентенции. — Вот что значит связи в свете: раз-два и в дамках, и готово место вахтенного офицера на клипере «Крейсер», да еще и с путешествием за казенный счет перед вступлением в должность! «Крейсер»-то сейчас в заграничном плавании, с эскадрой адмирала Бутакова…

— Да разве я, господа, виноват, что клипер ни с того ни с сего встал на ремонт на верфях Крампа в Филадельфии? — огрызнулся Греве. — Когда решалось мое назначение, ожидали, что эскадра Бутакова вот-вот возьмет курс домой, и тут поломка какая-то нелепая! А теперь уж все: распоряжение подписано, извольте явиться к месту службы, хотя бы для этого придется переплыть Атлантику!

— Вот и я говорю — недурно устроились, — не сдавался Остелецкий. — Отдохнете в пассажирской каюте, с пассажирками пофлиртуете, да и в Марселе гульнете с полным вашим удовольствием!

— Так и вам, Венечка, тоже не завтра на вахту. — не остался в долгу барон. — Сперва надо добраться до Севастополя, а уж там — кружитесь-вертитесь на вашей суповой тарелке, сколько душе угодно.

Вениамин Остелецкий, третий из закадычных приятелей, получил назначение на «Новгород», один из двух броненосцев береговой обороны Черноморского флота. «Новгород», как и его брат-близнец, «Вице-адмирал Попов», отличался крайней оригинальностью конструкции: в плане он был совершенно круглым и приводился в движение шестью гребными винтами. Нелепый облик этих кораблей породил и во флоте и в российском обществе немало насмешек. Знаменитый поэт Некрасов разразился по этому поводу едкой сатирой, имея в виду, разумеется, не мореходные качества необычных кораблей, а соображения сугубо политические:

Здравствуй, умная головка,

Ты давно ль из чуждых стран?

Кстати, что твоя «поповка»,

Поплыла ли в океан?

— Плохо, дело не спорится,

Опыт толку не дает,

Все кружится да кружится,

Все кружится — не плывет.

— Это, брат, эмблема века.

Если толком разберешь,

Нет в России человека,

С кем бы не было того ж.

Где-то как-то всем неловко,

Как-то что-то есть грешок…

Мы кружимся, как «поповка»,

А вперед ни на вершок.

Стихотворец либо не знал, либо сделал вид, что не вспомнил об одной из главных причин появления на свет круглых броненосцев. Дело в том, что Парижским договором 1856-го года, который подвел для России итоги Крымской Войны, не дозволялось иметь на Черном море боевые корабли. Детища же вице-адмирала Попова считались «плавучими фортами» и не попадали под запретительные статьи. Мичман искренне полагал свой будущий корабль новым словом в военном судостроении и добивался именно этого назначения.

— Вот и выходит, дорогой барон, что и я и Сережка, выбрали для службы броненосные корабли. Это вы у нас истинный марсофлот, пенитель моря-окияну, а нам теперь корпеть под броней, при солидных калибрах, вблизи родных берегов.

— Так ведь сами этого хотели! — фыркнул Греве. — Вы, Венечка, только и твердили, что о «поповках», да и Серж, насколько мне известно, сам попросился в бригаду броненосных лодок. И зачем ему, скажите на милость, эти нелепые посудины?

— Так уж и нелепые! Не забывайте, мон шер, эти, как вы изволили выразиться, «посудины» — почти точные копии американского «Монитора», прародителя нынешнего броненосного флота.

Греве скептически хмыкнул.

— Я, конечно, уважаю седины, но служить, все же, предпочитаю не на антикварных экспонатах, а на нормальных судах. Да и вид у этой калоши таков, что без смеха на него смотреть невозможно!

Сережа, не принимавший участия в язвительной пикировке, улыбнулся. Перед глазами его снова возник июльский день 1869-го года: он, девятилетний мальчишка, едет с матерью на извозчике в сторону Военной гавани Кронштадта, чтобы полюбоваться на стоящие там боевые корабли…

II.Жестянка из-под леденцов

— Какой смешной! — громко сказал мальчик и громко шмыгнул носом. — Будто банку от монпансье поставили на плот!

Окружающие покосились на сорванца с неодобрением. Его мать, миловидная, стройная брюнетка лет тридцати, густо покраснела.

— Сережа, как тебе не стыдно! Господину офицеру, наверное, обидны такие сравнения!

Мичман улыбнулся.

— Ваш сын совершенно прав, мадам. Вот и северные американцы такие суда называли «коробкой сыра на плоту».

— Но ведь, правда, похоже! — вдохновленный поддержкой, продолжал мальчик. — У нас дома есть такая банка, фабрики «Ландрин», жестяная, с картинками. А плот мы с мальчишками делали прошлым летом, на затоне, вот!

Корабль, о котором шла речь, и в самом деле, возвышался над водой всего на несколько футов. Дощатые мостки, по которым надо было спускаться с пирса не палубу, были так сильно наклонены, что гостям приходилось судорожно цепляться за веревочное ограждение — леера. Двое матросов, дежуривших у сходней, подхватывали дам под локотки и передавали на палубу, где их встречал мичман при полном флотском параде.

Посетители нипочем не догадались бы, что мичмана тяготит роль гостеприимного хозяина и гида. По традиции, на стоящие в Кронштадте военные суда допускали по субботам и воскресеньям публику. И пока остальные офицеры съезжали на берег, кто к семьям, кто в поисках столичных удовольствий, — мичман, как младший в кают-компании, принимал посетителей. Сегодня их, правда, немного — с утра накрапывал дождик, и мало кто захотел испытать на себе капризы погоды.

Убедившись, что последние гости — почтенная матрона в сопровождении невзрачного господина в фуражке с гербом почтового ведомства — благополучно преодолели сходни, офицер откашлялся, привлекая к себе внимание. При этом он исподволь бросал взгляды на изящную брюнетку, порадовавшись, что гостья кажется, без супруга. Дама, мило улыбалась в ответ. Юный мичман слегка покраснел от смущения и поторопился принять строгий, независимый вид, как и подобает офицеру Российского Императорского Флота.

— Позвольте, господа, приветствовать вас на борту башенной броненосной лодки «Стрелец». - начал он многократно отрепетированную речь. — Таких в Кронштадте десять, и все построены по проекту американского инженера Эриксона. Это, дамы и господа, тот самый Эриксон, что построил знаменитый «Монитор». Теперь во всем мире подобные суда, низкобортные, с одной или несколькими башнями, так и называют — «мониторы».

Посетители заозирались, оглядывая широкую, как биллиардный стол, палубу. По сравнению с другими кораблями, чьи палубы загромождены орудиями, надстройками, световыми люками, брашпилями, кофель-нагельными стойками и прочим судовым имуществом, эта поражала своей пустотой. Лишь посередине высилась орудийная башня, та самая «коробка из-под монпансье», да торчала за ней дымовая труба.

Между многочисленными типами современных броненосцев, — продолжал меж тем мичман, — вряд ли найдутся такие, которые лучше соответствовали бы условиям нашей береговой обороны. Конечно, обратить все усилия на постройку исключительно мониторов было бы нелепо, но десяток таких судов, — сила весьма почтенная. В ожидании будущего развития флота она отобьет охоту иных «доброжелателей» вмешиваться во внутренние дела России.

— А что же, парусов у вас нет вовсе? — поинтересовалась монументальная супруга почтового служащего. Голос у нее оказался неожиданно высоким, почти писклявым, и мичман с трудом сдержал улыбку.

— Верно, мадам, парусов у нас нет. Их и ставить не на чем, мачты, как видите, отсутствуют. Да и не нужны нам паруса — «Стрелец», как его собратья, предназначены для прибрежной обороны, его дело не дальние океанские походы, а защита Финского залива. При Петре Великом с этим справлялись гребные канонерские лодки; во время Крымской кампании для защиты Кронштадта и Свеаборга было спешно построено несколько десятков деревянных винтовых канонерок, несущих только по одному, зато тяжелому, орудию.

Гости закивали. Петербуржцы постарше, хорошо помнили грозные события тех лет. Объединенная англо-французская эскадра явилась тогда к Кронштадту и всю летнюю кампанию простояла в виду его фортов, так и не решившись пойти на прорыв. А горожане меж тем выбиралась на пикники в Ораниенбаум и Сестрорецк, чтобы полюбоваться маячившими в дымке Финского залива мачтами чужих кораблей.

— Особенность мониторов состоит в том, что этот тип судов имеет плоское днище. Мониторы неглубоко сидят в воде и способны проходить там, где другие суда сядут на мель или уткнутся в ряжи, перекрывающие промежутки между фортами и номерными батареями. Ряжи, — пояснил мичман, — это нечто вроде бревенчатых срубов. Зимой их сколачивают на льду из сосновых бревен, стягивают железными скрепами, потом спихивают в проруби, затапливают и засыпают доверху бутовым камнем. Получаются рукотворные рифы, способные задержать неприятельские суда.

— Так зачем тогда вообще нужны эти ваши мониторы? — сварливо осведомился почтовый служащий. — Перекрыть все, кроме судового хода — и приходи кума любоваться! Да и дешевле, небось, обойдется для казны…

Мичман снисходительно усмехнулся. Этот вопрос задавали в том или ином виде на каждой экскурсии.

— Все, что сделано руками человека, человек может и разрушить. Преодолеть ряжевые заграждения не так сложно — например, зацепить кошками на тросах и растащить пароходами. Или взорвать пороховыми зарядами в закупоренных от воды бочонках. Не будь ряжевые и минные линии надежно прикрыты канонерскими лодками, англичане еще в 1854-м разорили бы их и прошли к Петербургу, как по бульвару в воскресный день. Однако же, именно малые артиллерийские суда мешали таким работам — и еще помешают, случись, не приведи Господь, новая война. Не только в России строят мониторы, в Англии они тоже имеются, как раз для преодоления обороны Кронштадта. «Просвещенные мореплаватели», будьте благонадежны, сделали выводы из неудачи балтийских кампаний 1854-55-го годов. Но если враг снова сунется в Финский залив, мы погоним его прочь от Кронштадта, а потом дадим бой и в других местах, например возле прибрежных крепостей вроде Свеаборга. Там, как и по всему финскому берегу, полно шхер, узостей между островками, мелководий. Большие броненосные батареи, вроде «Первенца» или «Кремля» тут не годятся. А вот наш «Стрелец», как и его двухбашенные родственницы, «Русалка», «Чародейка» и «Смерч» — в самый раз. Морские ходоки из них неважнецкие, а вот у берегов, на мелководьях они себя покажут.

— Поэтому «Стрелец» над водой почти не виден? — спросила мать давешнего непоседы. — В точности как плот, о котором мой Сереженька давеча говорил!

Мальчуган хмыкнул, соглашаясь с мамой.

— Не совсем, мадам! — поспешно ответил мичман. Ему льстило внимание очаровательной дамы. — Морские орудия мечут снаряды по настильной траектории и поражают в первую очередь, борта и возвышающиеся надстройки. Чем ниже борт, подставленный огню, тем труднее попасть в судно: снаряды будут либо пролетать над низкой палубой, либо попадать в воду возле борта. А слой воды — отличная защита, не хуже брони. У многих броненосных кораблей артиллерия расположена в бортовых казематах, отсюда и высокий силуэт, представляющий удобную цель. А если поставить орудия во вращающейся башне, то и не понадобится высокий борт!

Дама кивнула. К удивлению мичмана, она прекрасно поняла непростые для сухопутного человека объяснения. Ее сын слушал, приоткрыв от усердия рот.

— На кораблях новейшей постройки артиллерию главного калибра ставят в башнях или барбетах. Вот, к примеру, британский «Ройял Соверен» или только что заложенный на Галерном острове большой мореходный монитор «Крейсер»[2].

— Так у «Стрельца» всюду броня? — встрял мальчуган. — И под этими досками тоже?

И он притопнул башмачком по палубному настилу.

— А как же? Палуба целиком прикрыта броней в опасении мортирных бомб, которые падают на цель по крутой дуге.

— А таран у вас есть? — осведомился почтовый чиновник. — Я читал в газете, что он считается важным средством морского боя.

— Ну, специального тарана у «Стрельца нет» — ответил мичман. — Форштевень и носовая часть корпуса, правда, усилены на случай, если придется прибегнуть к этому приему. Но вы правы сударь, сейчас шпиронами[3] снабжают все военные суда. В Англии даже заложили специальный таранный броненосец, «Хотспур» — у него пушки вообще играют роль вспомогательную, а главным оружием будет таран. И в других странах строят, во Франции, например, или в Италии. Да и в Америке заложено несколько единиц.

— Мой папенька был в Америке! — похвастался Сережа. — Он тоже моряк!

— Верно. — кивнула миловидная брюнетка. — Мой супруг служил артиллерийским офицером на корвете «Витязь», и несколько лет назад посетил американский город Новый Йорк с эскадрой контр-адмирала Лесовского.

— Это во время войны северных и южных штатов? — уточнил мичман. — Наша эскадра должна была помочь правительству президента Линкольна на случай вмешательства Британии. Тогда, кстати, и появился на свет прародитель нашего «Стрельца», броненосец северян «Монитор». Я сегодня о нем уже говорил, припоминаете?

— Да, господин мичман — подтвердила собеседница. — Кстати, мой муж сейчас здесь, в Кронштадте. Он получил под команду винтовой корвет и готовит его к переходу на Тихий океан, во Владивосток, на Сибирскую флотилию.

Узнав, что прелестная мама Сережи замужем за морским офицером, мичман сразу поскучнел. Конечно, будь она супругой какого-нибудь штафирки, вроде, надворного советника или присяжного поверенного, можно было бы и рискнуть, закрутив необременительный роман. Но теперь…

Мичман по младости лет, не подозревал, что от Ирины Александровны (так звали мать Сережи) не укрылась эта перемена в настроении. Впрочем, женщина давно привыкла к вниманию со стороны юных мичманов и научилась относиться к этому с иронией.

— Я тоже стану военным моряком, как папа! — заявил Сережа. — И служить буду на настоящем корабле, с мачтами и парусами!

Лейтенант потрепал мальчика по плечу.

— Конечно, будете, только надо сначала подучиться. Сколько вам лет — семь, восемь?

— Девять! — гордо ответил тот. — Осенью уже в гимназию!

— Это хорошо. — серьезно кивнул мичман. — Три года в гимназии, потом Морской корпус. Только подумайте, какие к тому времени корабли будут? Но могу сказать наверняка: главной силой на море останутся броненосцы. За ними будущее, а не за парусниками — за их мощными пушками, за толстой броней.

И постучал костяшками пальцев, затянутых в белую перчатку, по башне монитора. Звук вышел глухой, будто по каменной глыбе.

— Слышите? Одиннадцать дюймов слойчатой стали на дубовой подушке, с подложкой из овечьего войлока, чтобы смягчать удары снарядов. Лет пять-семь назад ни о чем подобном мы и мечтать не могли; американцы во время своей гражданской войны вообще обшивали броненосцы раскованными в полосы железными рельсами, другой брони у них попросту не было. А пушки? Тогда они стреляли круглыми чугунными ядрами, а теперь есть и конические стальные снаряды и шрапнели… Техника сейчас быстро идет вперед, особенно на флоте. Так что, не загадывайте, юноша, кто знает, что напридумывают к тому времени, когда вы получите кортик?

— Все равно, — набычился Сережа. — Главное, я стану морским офицером, и служить буду на самых-самых могучих кораблях, а не на таких вот… плотах с жестянками!

Ирина Александровна покраснела, прикусила губку, отчего сделалась еще обольстительнее, и дернула сына за рукав. Тот неохотно замолк.

— Извините моего сына, господин… простите, запамятовала?

— Мичман Веселаго-первый, к вашим услугам, мадам! — бодро отрапортовал моряк. — И не ругайте вашего сына. Не глянулся ему наш «Стрелец» — не беда! Главное, флот пришелся по душе. Так что, буду ждать, юноша — возможно, лет через десять нам еще и доведется послужить вместе!

* * *

Вечером того же дня в квартире капитана второго ранга Казанкова, занимавшей половину третьего этажа дома на Литейном проспекте, царило уныние. Предстояла долгая разлука: из Адмиралтейства Илье Андреевичу доставили пакет с распоряжением: через две недели его клипер должен покинуть Кронштадт и отправиться вокруг Европы и Африки, на Тихий океан. Сережа принялся упрашивать отца, чтобы тот взял его с собой, юнгой. Старший Казанков лишь посмеивался: «Тебе надо в гимназию, иначе, какой ты будешь офицер? Неуча в Морской Корпус не возьмут!» Мальчик успокоился, лишь после того, как отец пообещал привезти из Нагасаки, куда русские корабли заходили по пути во Владивосток, всамделишную саблю японского самурая. Потом заговорили о том, как Сережа с Ириной Александровной провели сегодняшний день. Мальчик во всех деталях описал их визит в Кронштадт и осмотр «Стрельца».

В ответ на насмешки, щедро расточаемые сыном «банке из-под монпансье на плоту», старший Казанков неожиданно сделался серьезен. Он отлучился в кабинет, и малое время спустя вернулся с большущей охапкой журналов — в основном, выпусков «Морского вестника» и папок с вырезками из американских газет. И за следующие два часа Сережа узнал и о бое «Виргинии» с «Монитором» на рейде Хэмптон-Роудс, о флотилии отчаянного кептена Фаррагута, о баталиях речных броненосцев на Миссисипи, о броненосных лодках и башенных фрегатах, что строились для Балтийского флота по новой «мониторной» кораблестроительной программе, принятой в 1864-м году.

Весь следующий день Сережа провел у себя в комнате, упорно отражая попытки Ирины Александровны вытащить его на прогулку в Ораниенбаум. Высунув от усердия язык, мальчик старательно перерисовывал в свой альбом схему орудийной башни Эриксона и боковую проекцию русского монитора «Единорог», родного брата «Стрельца», копировал из заграничных журналов схемы американских речных броненосцев. Сережа твердо решил изобрести для Балтийского флота невиданный броненосный корабль, на котором и будет служить, когда вырастет и окончит Морской Корпус. И снова допоздна горела зеленая лампа в гостиной дома на Литейном, и шелестели страницы Морского вестника, и ворчала Ирина Александровна, напоминая, мужу, что мальчику давно пора спать…

Так и состоялось знакомство Сережи Казанкова с мониторами.

III.Война объявлена!

12 апреля 1877-го года в Кишиневе, на торжественном молебне, состоявшемся после военного парада, епископ Кишинёвский и Хотинский Павел огласил Высочайший Манифест о войне с Османской Империей. Захлопали крылья типографских машин, вечерние газеты все вышли с полным текстом Манифеста. В обеих столицах, во всех губернских городах на площадях собирались толпы; раздавались призывы пострадать за православную веру, оборонить от истребления братьев-болгар, наказать турок за ужасы, творимые над балканскими христианами. Шла запись добровольцев — гимназисты старших классов, студенты, приказчики, коллежские регистраторы, только что получившие классный чин, готовы были бросить привычную жизнь и отправиться воевать на Балканы. В войсках царило невиданное воодушевление; рассказывали, будто Государь лично возглавит отправляющуюся в поход гвардию. На огромном пространстве от Закавказья до Санкт-Петербурга неспешно, по российскому обыкновению, приходили в движение войска, обозы с провиантом, железнодорожные составы, морские и речные суда.

Не прошло и недели, как министр иностранных дел Англии лорд Дерби отправил канцлеру Горчакову ноту. В ней говорилось:

«Начав действовать против Турции за свой собственный счет и прибегнув к оружию без предварительного совета со своими союзниками, русский император отделился от европейского соглашения, которое поддерживалось доселе, и в то же время отступил от правила, на которое сам торжественно изъявил согласие. Невозможно предвидеть все последствия такого поступка».

Депеша — возможно, слишком резкая в этой ситуации, — была оставлена Горчаковым без ответа. Англичане, однако, на этом не успокоились: русский посол граф Шувалов получил еще одну ноту, в которой лорд Дерби, «во избежание возможных недоразумений», перечислил ряд пунктов, которые «ни в коем случае не должны быть затронуты военными действиями, иначе это задело бы интересы Британской Империи и привело бы к прекращению ее нейтралитета и вступлению в войну на стороне Турции». В списке значились: Суэцкий канал, Египет, Константинополь, Босфор, Дарданеллы и Персидский залив.

Общественное мнение Британии, от горлопанов из Гайд-парка до джентльменов, заседающих в Палаты Общин, требовало от правительства решительных действий: «Как и двадцать четыре года назад, остановим русского медведя!» Пока в Парламенте кипели дебаты, в кабинетах адмиралтейства легли на столы списки броненосных кораблей флота Её Величества — следовало заранее наметить, чем можно пригрозить русским. Первым инструментом устрашения станет Средиземноморская эскадра под командованием недавно назначенного на эту должность вице-адмирала сэра Джеффри Хорнби; на Средиземном море у Королевского флота достаточно броненосцев, чтобы сделать русского императора посговорчивее. Второй инструмент давления на Петербург, «Эскадру специальной службы», которой предстояло действовать на балтийском театре, предстояло было еще сформировать. Непростое это дело было возложено на вице-адмирала Эстли Купера Ки.

* * *

— Воля ваша, а наш канцлер Горчаков — форменная тряпка! — кипятился Греве. — Стоило англичанам пригрозить своим флотом, как почтенный старец перетрусил и пошел на попятную. Да ведь тот же Египет — часть Османской Империи, египетские войска воюют против нас. Так нет, там, видите ли, замешаны интересы британской короны, а потому — ни-ни!

— Да, позицию канцлера принять непросто. — отозвался Сережа Казанков. — Ведь как наше морское ведомство готовилось к этой войне! Взять хоть Средиземноморскую эскадру Бутакова — зря она, что ли, перед самой войной ушла в Атлантику? Ей бы теперь войти в Средиземное море, парализовать крейсерскими действиями всю прибрежную турецкую торговлю…

— И не говори, братец! — скривился барон. — «Петропавловск» и «Светлана» могут на равных драться с любым турецким броненосцем. Бомбардирование прибрежных городов вызвало бы в Османской империи панику, а там, глядишь, восстали бы угнетенные народы — те же греки-киприоты или аравийские племена. А наши крейсера, господствуя на Средиземноморском театре, доставляли бы повстанцами оружие и припасы, а при необходимости поддерживали огнем пушек!

— Верно! — поддакнул Сережа. — Да и об отряде контр-адмирала Лузина забывать не следует! «Баян», «Всадник», «Гайдамак», «Абрек» — что им стоит добраться до Персидского залива и наделать там шороху? Вместо этого наш канцлер одним росчерком пера пускает все это псу под хвост. 29-го апреля бутаковская эскадра получает приказ вернуться на Балтику; отряд Лузина остается на Тихом океане и никакого влияния на ход боевых действий оказать не сможет.

— Я слышал, Великий Князь Константин Николаевич, уже не заикаясь о Средиземном море, попросил разрешение у Государя послать хотя бы пару крейсеров в Атлантику, в район Бреста. И знаешь, Серж, что ответил ему управляющий Морским министерством? «Государь не согласен на Ваше предложение, он опасается, чтобы оно не создало неприятностей и столкновений с англичанами по близкому соседству с Брестом»! Яснее ясного, что англичане блефуют — они сами до смерти боятся войны с Россией, поскольку в этом случае, Германия немедленно нападет на Францию. И теперь за горчаковскую нерешительность придется платить кровью нашим солдатам на Балканах — кто знает, насколько затянется кампания без полноценного участия флота?

Война с Турцией стала главной темой споров, бесед, слухов не только в Петербурге, но и в любом городе Российской Империи. Войну обсуждали все — и студенты в московских трактирах и лабазные сидельцы, и приказчики где-нибудь в Нижнем Новгороде, и гимназисты казенных гимназий, и певчие церковного хора. И, уж конечно, война была в центре внимания только что выпустившихся из Морского корпуса мичманов, Карлуши Греве и Сережи Казанкова. Это была война их поколения, их шанс начать карьеру морских офицеров со славных дел, их возможность послужить Отечеству. Как остро завидовали они мичману Остелецкому, получившему назначение в Севастополь и уже отбывшему к месту службы, пока они ждут приказов о назначении и вынужденно бездельничают в Петербурге! А дело меж тем затягивалось: в Адмиралтействе царил первозданный хаос, как в первый день творения; приходилось неделю за неделей обивать пороги начальственных кабинетов, задавая один и тот же вопрос: «Когда»? «Погодите, молодые люди, — отвечали им — имейте терпение, видите, что у нас творится? Все бегают, как наскипидаренные, на уме одно — Балканы, Черное море! А вы пока отдохните, никуда ваши бумаги не денутся…»

Особенно переживал по поводу непредвиденной задержки барон Греве. Клипер «Крейсер», на который он был назначен на должность вахтенного офицера, застрял в Североамериканских Штатах на ремонте. Случись сейчас конфликт с Англией, именно он первым вырвется на судоходные линии, кишащие жирными британскими «торгашами». Но что толку, если мичмана Греве не будет на борту?

Но все когда-нибудь заканчивается. Бумаги о назначении, наконец, получены: мичману Казанкову предписывалось незамедлительно явиться на борт монитора «Стрелец», стоящего в Гельсингфорсе. А вот мичману Греве, прежде чем вступить в должность вахтенного офицера клипера «Крейсер», предстояло еще пересечь Атлантику.

— Как же теперь добираться до Филадельфии? — беспокоился за друга Сережа. — Раньше все было просто — из Одессы пароходом общества РОПиТ в Марсель, а оттуда в Америку, трансатлантическим рейсом французской пароходной компании. Но теперь война, Проливы перекрыты. Можно, конечно, по сухому пути: поездом, через Варшаву, в Берлин, а там и до Франции рукой подать. Но это сколько времени уйдет!

Греве кивнул.

— Поспею как раз к шапочному разбору. Но, к счастью, в поезде трястись не придется: мне предписано сесть на пароход британского Ллойда, идущий из Петербурга в Ливерпуль. А там рейсом какой-нибудь американской или британской судоходной компании за океан, в Североамериканские Штаты.

— Смешно! — хмыкнул Казанков. — Собираешься воевать с англичанами, но к месту назначения отправляешься через Англию, на английском же судне!

— Да будет ли еще эта война… — отмахнулся барон. — Сам видишь, наше правительство и в особенности, канцлер, пуще смерти боятся раздразнить англичан. Так что шансов поучаствовать в боевых действиях у меня немного.

— Ну, все же побольше, чем у меня на Балтике. С «Крейсером» и другими кораблями эскадры Бутакова еще неизвестно, как обернется: может, Великий Князь все же, уговорит Государя, и вы отправитесь в Средиземное море? А нам в Маркизовой луже, участие в войне никак не светит — разве что королева Виктория, в самом деле, решит вступиться за турецкого султана, и пришлет флот на Балтику. А до той поры остается только ждать. Ни до Атлантики, ни до Средиземного моря нашим мониторам добраться не под силу. И пока ты будешь кейфовать в пассажирской каюте, мне предстоит трястись на поезде до Гельсингфорса.

— Невелик крюк. — хмыкнул Греве. — Мы еще не пройдем Готланд, а ты уже будешь на своем «Стрельце», чаек прихлебывать. От Петербурга до Гельсингфорса по рельсам всего ничего; ночь проспишь в вагоне — и вот тебе столица великого княжества Финляндского!

IV.Гельсингфорс

Финская столица встретила мичмана Казанкова ярким солнцем, веселеньким небом, отражающимся в выскобленных от мусора мостовых голубого финского камня, ярко-зеленой майской зеленью бульваров, по которым бегали зеленые же вагончики конки, гомоном чужой речи с подножек. Русский язык звучал здесь нечасто; говоривший обыкновенно носил либо офицерский сюртук, либо матросскую фланельку или солдатскую рубаху. Ведь в Гельсингфорсе стоит флот, в Свеаборге — крепость; в городе полно семей флотских и гарнизонных офицеров, таможенных и портовых чиновников. И это они здесь хозяева, сколько ни вешай на фасадах домов вывески на финском и шведском языках.

От вокзала, куда в 7-30 утра (точно по расписанию, минута в минуту) прибыл петербургский скорый, Сережа добирался на извозчике. В списке кастовых правил, на которых строится жизнь флотского офицера, имелся строжайший запрет на поездки в конке. Да и в поезде следовало приобретать плацкарту не ниже второго класса — иначе никак, ущерб чести мундира! Так что из Петербурга Сережа ехал в желтом вагоне[4], в обществе студента-финна, возвращавшегося домой после экзаменов.

Попутчик не относился к малоимущей студенческой братии, зарабатывающей на жизнь уроками. Место во втором классе, новый, английского сукна сюртук, дорогой несессер в сафьяновой коже с серебряными уголками давали понять, что их владелец не испытывает недостатка в средствах. И верно, когда попутчики разговорились, выяснилось, что студент — сын промышленника, владеющего сыроварнями и молочными фермами.

Сынок сыровара мало походил на знакомых Сережи по Петербургу студентов. Например, по поводу Балканской войны, принятой в студенческой среде с энтузиазмом, он отзывался скептически, даже пренебрежительно: «Мало вам, русским, своей земли, еще и других жить учите!» А на Сережины возражения насчет православных братьев-славян, страдающих под османским игом, процедил: финны-де не славяне, да и вера у них другая, лютеранская, как у шведов.

Ответ Сережу озадачил. По-хорошему, надо было немедленно бить собеседника в харю, после чего давать унизительные объяснения сначала вагонному кондуктору, а потом и в полиции на ближайшей станции, где его, несомненно, высадят за дебош. Либо — сделать вид, что ничего не произошло.

Мичман так и поступил, но намерения видимо, отразились на его физиономии, потому как попутчик умолк, поперхнувшись очередной язвительной репликой. Остаток пути они провели в молчании, нарушаемом лишь шорохом газет, да позвякиванием серебряных ложечек в стаканах с чаем, что исправно таскал в купе вагонный служитель. И вот теперь новоиспеченного мичмана мучили сомнения — а стоило ли оставлять наглого финна безнаказанным? Любой павлон[5] или выпускник Николаевского кавалерийского училища, не раздумывал бы ни секунды. Но подобает ли морскому офицеру устраивать скандал, да еще и в поезде?

За этими мыслями Сережа не заметил, как пролетка, свернула с Михайловской улицы, миновала Северную Эспланаду и выкатилась на Рыночную площадь, откуда открывался великолепный вид на Южную гавань. Это был исторический центр города; брусчатка мостовых обрывается здесь гранитными набережными, к которым швартуются большие торговые суда под датскими, шведскими, и бог знает еще какими флагами. Отсюда финские пароходики, построенные на коммерческих верфях в Або, расползаются в Свеаборг, на острова и дальше, по всему Финскому заливу до Трогзунда, Риги, Ревеля, Санкт-Петербурга. Веселое апрельское солнце играет на легкой ряби акватории, то тут, то там испятнанной парусами прогулочных яхт и шхун местных рыбаков. А посреди залива, напротив Обсервационного холма лежит, черная на серо-стальной воде, глыба броненосного фрегата «Адмирал Грейг».

Вдоль западного берега гавани стоят на бочках мониторы «Единорог», «Вещун» и двухбашенный «Смерч»; мористее островка Блекхольмен несет бандвахтенную службу деревянная канонерка «Отлив», простроенная еще во времена Крымской войны.

«Стрельца» мичман обнаружил не сразу — приткнувшийся к свайному пирсу монитор скрывало длинное кирпичное здание пакгауза. Туда и направился Сережа, расплатившись с извозчиком непривычной финской маркой и получив на сдачу горсть медных пенни.

Над трубами мониторов курились дымки — машинные команды разводили пары, готовясь к выходу в море. На пирсе суетились фигурки в форменках; белая шлюпка отвалила от берега и полетела, подгоняемая взмахами весел, к «Адмиралу Грейгу». Даже на таком расстоянии до слуха мичмана долетал зычный рык шлюпочного старшины: «Два-а-а — раз! Два-а-а — раз!», в такт взмахам весел. Увидев, что на «Стрельце» стали убирать сходни, Сережа припустил рысцой. Сзади пыхтел на бегу финн, которого мичман подрядил донести до пирса, где стоял монитор, чемодан и портплед.

Не хватало еще и опоздать!

* * *

Торопился Сережа не зря. Приказом вице-адмирала Бутакова отряду предписывалось выйти на Кронбергс-рейд и в течение двух часов производить там практическое маневрирование. После чего, не возвращаясь в Гельсингфорс, следовать к Свеаборгу на соединение с основными силами эскадры. Задержись Сережа хоть на полчаса — пришлось бы ему добираться до крепости самостоятельно.

Не прошло и четверти часа, как отряд, выстроившись в две кильватерные колонны, двинулся с рейда. Ветер задувал с стороны моря, и черную угольную пелену относило за корму, застилая вид на оставленный позади город. С попадавшихся навстречу яхт, махали шляпами и платками; прогулочные пароходики приветствовали отряд пронзительными гудками. Железные черепахи, неторопливо ползли, не снисходя до штатской мелочи. В этом движении тысяч тонн брони, дерева, орудий было нечто столь величественное, что у Сережи перехватило дыхание. Он наблюдал за броненосными колоннами с площадки башни, куда пригласил его командир монитора, капитан второго ранга Повалишин. «Сейчас некогда, голубчик. — сказал он. — Вы уж поскучайте немного, присмотритесь, а как придем в Свеаборг — сразу поставлю вас в расписание вахт.»

Открытое море встретило их неласково. Волны прокатывались по палубам мониторов, ударяли, в наглухо запечатанную башню, окатывали шквалом брызг коечные сетки и укрывающихся за ними людей. Сережин штормовой плащ остался в багаже, и он сразу вымок до нитки, но предложение спуститься в низы, стоически отверг. Повалишин не стал настаивать, лишь усмехнулся в усы и отвернулся, оставив мичмана на растерзание стылому балтийскому ветру.

К полудню ветер и волнение усилились; небо посмурнело, стал накрапывать мелкий дождь. Несмотря на это, отряд исправно выполнил все положенные экзерциции: мониторы перестраивались, держа интервалы, поворачивали последовательно и «все вдруг», выписывали циркуляции и коордонаты[6].

Когда пробили седьмую склянку, с «Адмирала Грейга» просемафорили флажками: «Приготовиться к повороту. Идем к Свеаборгу». У Сережи к тому времени уже зуб на зуб не попадал и Повалишин, в очередной раз покосившись на промокшего и иззябшего подчиненного, скомандовал: «Ступайте-ка, мичман, вниз да велите буфетчику сообразить адмиральский чаек. И не думайте отказываться, не хватало еще в первый день службы подхватить простуду и слечь в горячке!»

Спорить было бесполезно, да и не хотелось. Сережа, испытывая немалое облегчение, полез по скобам трапа вниз, в жаркое, удушливое чрево монитора, гадая, куда вестовой мог засунуть его чемодан. Нестерпимо тянуло переодеться в сухое и отведать, в самом деле, «адмиральского чаю». Этот напиток приготовляется из двух компонентов — коньяка и крепко заваренного чая. Для правильного употребления следовало отпить чаю из кружки примерно на четверть, после чего долить доверху коньяком. Процедура эта повторялась желаемое количество раз — незаменимо после штормовой вахты!

Правда, мичман Казанков вахты еще не стоял; строго говоря, он даже не считается зачисленным в команду, пока капитан не сделает соответствующую запись в судовом журнале. Но молодой человек полагал себя вправе отведать этот сугубо флотский нектар, прелести которого человеку сухопутному понять не дано. Тем более, что имелось прямое указание начальства, которому, как известно, виднее.

Морская служба началась.

V. Пушки, снаряды, броня

Две недели Сережа осваивался на «Стрельце», заглядывая в самые укромные уголки, от угольных ям до подшкиперской. Командир «Стрельца», капитан второго ранга Иван Федорович Повалишин снабдил его пачкой номеров «Морского вестника» со статьями о проектировании, постройке и испытаниях первых русских мониторов.

Мичман знал, что необходимость в судах этого класса появилась в 1863-му году, когда замаячила на горизонте угроза войны с англо-французской коалицией. Современных боевых кораблей в составе Балтийского флота не было вовсе, что и подтолкнуло правительство срочно предпринять меры к защите Финского залива и морских подступов к столице. Крымская война оставила чахлое наследство в виде десятка-другого деревянных винтовых канонерок, но эти скорлупки, неплохо послужившие в кампанию 1854-55-го годов, теперь уже никуда не годились. Заказанные броненосные плавучие батареи находились в постройке. И тогда внимание Адмиралтейства привлекли американские башенные броненосные лодки конструкции шведского инженера Эриксона.

Для их изучения в САСШ спешно откомандировали двух офицеров. По возвращении они представили подробные чертежи и спецификации монитора типа «Пасаик». В докладе указывалось, что корпус такого корабля практически полностью погружен в воду и представляет малозаметную цель; к тому же скромные размерения позволили бы ему с легкостью действовать в мелководных стесненных районах Финского залива.

Может, американский проект и был далек от совершенства, но времени у русских кораблестроителей не было. Не имелось так же и собственного опыта постройки броненосных кораблей, не говоря уже о вечной стесненности в средствах. Так что в марте 1863-го года морское министерство утвердило так называемую «мониторную кораблестроительную программу». За основу была принята все та же конструкция Эриксона, несколько доработанная в модельной мастерской Петербургского порта.

Для ускорения работ заказы на постройку судов разделили. Броненосные башенные лодки «Ураган», «Тифон», «Стрелец», «Единорог», «Броненосец», «Латник», «Перун» и «Лава», были заложены на казённых заводах и частных верфях Санкт-Петербурга. Еще две, «Колдун» и «Вещун», строились на заводе Кокериля в Бельгии и по частям были доставлены в Санкт-Петербург, где их и собрали. Машины для «Урагана», «Тифона», «Стрельца» и «Единорога» изготовили на заводе Берда, для «Броненосца» и «Латника» — на заводе Карра и Макферсона, для «Лавы» и «Перуна» — на Ижорском заводе, для «Колдуна» и «Вещуна» — на фабрике общества «Кокериль». Слойчатая броня была российская, Ижорского завода. Все десять лодок закончены постройкой необычайно быстро, всего за год, и приняты в казну в 1865-м году.

Вот что писал «Морской вестник» о конструкции башенных броненосных лодок:

«…суда эти составлены изъ двухъ частей: нижняя, менѣе длинная, имѣетъ форму плоскодонныхъ судовъ, а верхняя длиннѣйшая представляетъ плотъ съ заостренными оконечностями. Борта верхней части прикрыты наделкой изъ дубовыхъ и сосновыхъ брусьевъ, толщиной въ 39 дюймовъ, которая одѣта броней изъ однодюймовыхъ желѣзныхъ листовъ, въ пять рядовъ. Надводная часть возвышается надъ горизонтомъ воды всего на 14 дюймовъ и представляетъ огню противника весьма незначительную цѣль; носовая же оконечность можетъ служить тараномъ. Внутри каждая лодка раздѣлена непроницаемыми переборками, на шесть отдѣленій. Въ первомъ съ кормы батарея электрическаго телеграфа и помѣщеніе для механическихъ припасовъ; во второмъ механизмъ съ котлами; въ третьемъ — уголь; въ четвертомъ — механизмъ для вращенія башни, камбузъ и штульцы; въ пятомъ — помѣщеніе для команды и офицеровъ и крюйтъ-камера; въ шестомъ, носовомъ, брашпиль. На верхней палубѣ, не имѣющей фальшбортовъ помѣщается вращающаяся башня съ двумя орудіями, а надъ ней неподвижная рубка для рулевого и командира. Башня и рубка состоятъ изъ желѣзныхъ листовъ, толщиной въ 1 дюймъ: первая изъ 11, вторая изъ 8, Палуба покрыта двумя рядами желѣзныхъ листовъ; труба на высоту 8 дюймовъ отъ палубы покрыта блиндированнымъ кожухомъ, изъ 6-рядовъ дюймовыхъ листовъ…»

Серёжа тщательно изучил все, что относилось к артиллерийскому хозяйству «Стрельца». Ему, как второму артиллерийскому офицеру, были поручены подбашенное отделение, бомбовый и пороховой погреба. В пороховом погребе, или крюйт-камере, хранились полузаряды дымного пороха в хлопчатобумажных картузах, уложенные в деревянные, обитые от сырости свинцом ящики. В бомбовом погребе на дубовых стеллажах покоились чугунные бомбы и заряды латунной картечи. Все это надлежало содержать в строжайшем порядке, постоянно заботясь о борьбе с сыростью. Трюмов, как таковых, на «Стрельце» не было; вода, попавшая внутрь корпуса, скапливалась в льялах, в трех-четырех футах под рабочими, жилыми и складскими помещениями, отчего там царила самая промозглая сырость. В результате, хлопчатобумажные картузы приходилось постоянно перебирать и перекладывать для просушки, а бомбы и картечи осматривать на предмет следов ржавчины, меняя время от времени покрывающий их густой слой сала.

Орудиями ведал старший артиллерист, лейтенант Онуфриев. По первоначальному проекту «Стрелец», как и остальные мониторы «американской» серии, нес два девятидюймовых гладкоствольных дульнозарядных орудия Круппа образца 1864-го года. Позже, в 1868-м, их заменили на пятнадцатидюймовые чугунные пушки, так же заряжающиеся с дула. К каждому из этих монстров полагалось по полсотни чугунных бомб с начинкой черного пороха. В 1872-74-м годах мониторы перевооружили заново. На этот раз они получили по две девятидюймовки образца 1867-го года.

Башня, массивное цилиндрическое сооружение из клепаных многослойных броневых листов, вращалась на вертикальном штыре, с приводом через зубчатое колесо и цепь, от вспомогательного паровичка в восемьдесят индикаторных сил. В стенке башни имелись две вертикальные прорези амбразур; при плохой погоде их задраивали железными заслонками.

Старший артиллерист прочел Сереже целую лекцию об орудиях «Стрельца». Оказывается, когда в июле 1868-го года встал вопрос об очередном перевооружении, Крупп предложил использовать для этого старые девятидюймовые орудия, которые изначально стояли на мониторах. В 1863-м году, когда они были изготовлены, Крупп не брался отливать стальные пушки такого калибра, а потому на казенные части стальных стволов весом в четыре с половиной сотни пудов набили 330-типудовые чугунные оболочки. Теперь же стальные стволы старых орудий переделали: сделали в канале ствола нарезы, приспособили клиновые цилиндропризматические замки и усилили казенники под более мощные пороховые заряды. Для этого чугунные оболочки с казенных частей снимали, заменяя двумя рядами массивных стальных колец.

К обновленным орудиям полагалось два вида снарядов: чугунные бомбы, с начинкой в четверть пуда черного дымного пороха, и латунная картечь. Имелось и небольшое количество стальных снарядов со свинцовой оболочкой или с тремя медными поясками, но ими разрешено было стрелять лишь в военное время; свинец и медь направляющих поясков быстро забивали нарезы, отчего возникала опасность разрыва ствола.

От недостатка места на «Стрельце» страдали все десять офицеров и сотня унтер-офицеров и нижних чинов, составлявших экипаж монитора. Внутренние помещения были такими низкими, что человеку среднего роста приходилось пригибаться, чтобы не задевать макушкой подволок. Офицерские каюты, кают-компания смотрелись сущими клетушками, на камбузе было бы тесно и кошке.

Но, несмотря на все неудобства, «Стрелец» Сереже понравился. Монитор представлялся юноше воплощением механической и броневой мощи нового флота, не беда, что ему недоставало лихой парусной красоты клиперов и винтовых корветов. Не зря «броненосники» пренебрежительно называли команды этих судов «марсофлотами», полагая свои корабли предвестниками новой эпохи в военном судостроении. Откроем снова «Морской сборник»:

«…намъ пріятно засвидѣтельствовать, что мониторы наши суть вполнѣ дѣйствительныя суда, какъ нельзя болѣе соотвѣтствующія цѣли, для которой предназначаются, т. е. прибрежной защитѣ Кронштадта и русскихъ береговъ Балтійскаго моря и Финскаго залива. Они надежный оплотъ противъ непріятеля и, вооруженныя 9-дюймовыми стальными нарѣзными орудіями, могутъ смѣло выжидать въ своихъ водахъ броненосцевъ другихъ націй.»

VI.Нам пишут с войны

В середине июня эскадра броненосных судов вернулась в Кронштадт, и «Стрелец» встал на ремонт. Длительное практическое плавание истощило силы стареньких механизмов, но ремонтные бригады были все наперечет, и командир монитора, капитан второго ранга Повалишин для сбережения времени решил произвести работы своими силами. Так что вместо загула на берегу команду ожидал очередной аврал. Сережу Казанкова, как младшего из офицеров, гоняли пуще других. На его долю, кроме нудных стояночных вахт и наблюдений за текущими судовыми работами, выпало помогать в переборке котлов старшему инженеру-механику Малышеву. «Вас, юноша, в навигации натаскивали, в теории кораблевождения, в морской тактике. Механические премудрости в Морском Корпусе не в почете, а на флоте теперь повсюду паровые машины и прочие механизмы. Приобретете навык, подучитесь, да и службе от этого прямая польза — мало ли как может обернуться, будет, кому заменить выбывшего инженера-механика…»

Сережа до того уставал, что не съезжал по вечерам на берег, ночуя на мониторе, в тесной, узкой как пенал гимназиста, каютке, которую он делил со штурманом, мичманом Прибыловым. Довольно скоро он познакомился с проверенной веками флотской службы истиной: «если хочешь спать в уюте, спи всегда в чужой каюте». К сожалению, на «Стрельце» это золотое правило срабатывало редко; это на клипере или фрегате, вестовому непросто отыскать офицера, решившего добрать свои законные пару часов часа после вахты в каюте приятеля. На мониторе офицерских кают было всего шесть, и располагаются они по соседству. Так что опостылевшее — «вашбродие, хас-спадин мичман, сей же час к командиру!» — проникало через тонкие переборки, не разбирая, где чье обиталище.

Во время ремонта освященные традицией порядки кают-компании соблюдались не так строго. Офицеры постоянно были либо в разгоне, либо заняты каким-нибудь неотложным ремонтом. Перекусывали, когда придется, чаще всего всухомятку, запивали бутерброды крепчайшим чаем, выкраивая для этого четверть часа между текущими работами и авралами. Сережа, по примеру других, завел обыкновение просматривать за столом свежие газеты, благо их регулярно доставляли на борт с почтой. На первых полосах всех изданий красовались непременные сводки с театров военных действий.

Кампания 1877-го года началась для России благоприятно и на суше и на море. Несмотря на то, что на Черном море господствовал многочисленный турецкий флот, русским морякам удалось задать османам перца. Особенно отличился пароход «Великий князь Константин» под командованием лейтенанта Степана Макарова. Это судно, переоборудованное с началом войны в матку минных катеров, совершило несколько дерзких рейдов против турецких сил, пытавшихся установить блокаду русского побережья. Вот как описаны события тех дней в популярном еженедельном журнале «Нива»:

«…наши моряки произвели отважный поискъ. Пароходъ „Константинъ“ подошелъ къ Батуму, остановился въ 7 миляхъ отъ берега, выслалъ на рейдъ 4 миноносныхъ катера, которыя атаковали встрѣтившійся турецкій пароходо-фрегатъ. Подведенная мина, къ сожалѣнію, не разорвалась; но на фрегатѣ и на рейдѣ поднялась тревога, открытъ ружейный и картечный огонь, такъ что наши катера должны были разойтись въ разныя стороны. Два ихъ нихъ, „Чесма“ и „Синопъ“ явились въ Поти, а другіе два успѣли возвратиться къ пароходу „Константинъ“, который благополучно пришелъ 3 мая съ разсвѣтомъ въ Севастополь…»

Неуспех батумской вылазки не смутил Макарова. Месяца не прошло, как катера «Константина» произвели новую атаку, взорвав в румынском порту Селин броненосный корвет «Иджлалие».

И все же судьба кампании решалась не на море. В середине июня войска, пройдя по территории Румынии, в нескольких местах навели переправы через Дунай. Но сначала надо было нейтрализовать речные силы турок, несколько мониторов и канонерских лодок. Для этого переправы прикрыли береговыми батареями и минными постановками; по железной дороге доставили минные катера, которые и начали охоту за турецкими речными судами.

Газеты пестрели рассказами о том, как катера лейтенантов Шестакова и Дубасова атаковали и подорвали шестовыми минами турецкий монитор «Хивизи Рахман»:

«…экскурсія съ цѣлью взрыва монитора предпринята была ими 14-го мая добровольно. Дубасовъ отправился съ 14-ю добровольцами на катерѣ „Цесаревичъ“. Лейтенанты гвардейскаго экипажа Петровъ и Дубасовъ подвели подъ броненосецъ торпедо, который, приподняв одинъ бортъ броненосца, обдалъ турокъ водою. Раздались крики и послѣдовали выстрѣлы; но Шестаковъ подошелъ къ другому борту и подведя на значительной глубинѣ торпедо, взорвалъ броненосецъ. Иниціатива и руководство предпріятіемъ принадлежали Дубасову. Онъ первый, подъ выстрѣлами пушекъ и ружей, взорвалъ торпедо, подведенное подъ лѣвый бортъ турецкаго монитора. Послѣдній сталъ медленно погружаться въ воду, причемъ и катеръ залило водою. Шестаковъ, подъ огнемъ двухъ турецкихъ мониторовъ и парохода, подошелъ къ тому же борту, противъ котораго дѣйствовалъ Дубасовъ и подведя второе и третье торпедо, произвелъ взрывъ. Нападеніе четырехъ катеровъ продолжалось 20 минутъ, при слабомъ огнѣ команды, производившемся съ такимъ хладнокровіемъ, какъ бы на ученьѣ. Большимъ мужествомъ и находчивостью отличились майоръ Муржеску и лейтенантъ гвардейскаго экипажа Петровъ. Броненосецъ, взорванный ими, назывался „Хивзи-Рахманъ“ и приналежалъ къ типу башенныхъ, покрытыхъ броней мониторовъ. Такіе подвиги нашихъ молодцовъ артиллеристовъ и моряковъ повѣли между прочимъ къ тому, что англійское правительство, въ распорядилось пріостановить работы по постройкѣ новыхъ мониторовъ.»

Еще один монитор отправила на дно реки тяжелая мортирная батарея. Лишившись господства на реке, турки не решились на активные действия, чтобы воспрепятствовать форсированию Дуная. В результате первый рубеж на пути к Константинополю был сдан без серьёзных боев.

Один из русских военных корреспондентов так освещал эти события:

«По своимъ результатамъ этотъ удачный выстрѣлъ стоитъ большого выиграннаго сраженія. Кромѣ матеріальнаго ущерба, турки понесли другой ущербъ, моральный, гораздо болѣе чувствительный, чѣмъ первый. Еще и прежде турецкія матросы недолюбливали панцырныхъ судовъ и боялись ихъ — теперь у нихъ окончательно подорвана вѣра въ свои броненосцы. Онѣ не называютъ ихъ иначе, какъ пловучими желѣзными гробами, а послѣ взрыва „Люфти-Джелиля“ матросы начинаютъ дезертировать съ панцырныхъ судовъ. „Намъ говорили, ссылаются они, что мы со своими мониторами разгромимъ русскихъ, что мы непобѣдимы, а выходить совсѣмъ другое дѣло — мы еще ничего русскимъ не сдѣлали, а они однимъ выстрѣломъ посылаютъ насъ на дно сотнями“.

Дѣйствительно, неудобство имѣть мониторы въ рѣкѣ, берега которой заняты непріятельскими батареями, стало очевидно. Запертыя, стѣсненныя всюду турецкія панцырники стоятъ въ жалкомъ бездѣйствіи и не рискуютъ померяться силами съ нашими батареями».

Сережа испытал легкий укол зависти, обнаружив в списке офицеров, представленных за потопление турецкого монитора к ордену св. Анны, мичмана Остелецкого. Выходит, Венечка, первым из троих приятелей, понюхал пороху и даже сумел отличиться, пусть и на сухом пути! На какой-то миг Сереже захотелось снять мундир и, позабыв о вахтах, авралах, прогоревших котельных трубках, отправиться за Дунай простым волонтером. А то ведь просидишь всю войну в душных, пропитанных угольным смрадом и машинным маслом низах «Стрельца», пока другие геройствуют и получают кресты!

Однако, перечитав еще раз заметки о поражениях турецкого флота, Сережа задумался. Конечно, хорошо, что русские моряки и артиллеристы легко разделывают под орех мониторы османов. Но ведь и он, мичман Казанков несет службу на мониторе и, доведись им принять бой — не окажется ли «Стрелец» столь же уязвимым?

В конце мая пришло письмо от Греве. До Англии барон добрался без помех, а вот дальше случилась задержка. Барон изъяснялся обиняками, и Сережа понял лишь, что его друг обосновался в Портсмуте, где наблюдает за перемещением броненосных судов Королевского флота.

Но жизнелюб Греве не унывал. Клипер «Крейсер», на который он рвался со всем пылом мичманской души, все еще отстаивался в Филадельфии, в сухом доке судостроительной фирмы «Уильям Крамп и сыновья», так что, торопиться пока резона не было. А вот увидеть своими глазами корабли, с которыми, может статься, скоро придется встретиться в бою, свести знакомство с офицерами британского флота, подлинными «законодателями мод» в военно-морской науке, осмотреть верфи и заводы, где куется мощь владычицы морей — когда еще выпадет такой случай?

Лязгнула железная дверь и на пороге возник командир. Сережа, было, вскочил, чтобы вытянуться перед начальством в струнку, но вовремя спохватился — в кают-компании традиционно обходились без чинов.

Повалишин уловил Сережину растерянность и усмехнулся — едва заметно, уголком рта.

— Вы, Сергей Ильич, когда в последний раз сходили на берег? — небрежно поинтересовался он у мичмана. — Кажется, позавчера, или третьего дня?

Сережа в замешательстве уставился на командира и начал загибать пальцы, что-то беззвучно шепча одними губами. Повалишин только покачал головой.

— Да, дюша мой, так вы скоро о комингсы начнете спотыкаться. Так нельзя, мы же с вами не в океанском походе; безвылазно под броней сидя, вконец одичаете!

— Очень много работы в котельном отделении. — принялся оправдываться мичман. — Арсений Петрович торопит, хочет поскорее закончить замену прогоревших трубок во втором котле…

— Да, я уже говорил с ним. Вы славно поработали, Сергей Ильич, теперь в котельном и без вас управятся к сроку. А вы, пожалуй, составьте мне компанию в Петербург? У меня, видите ли, в столице неотложные дела, а тут, как назло, надо забрать в Морском техническом комитете новые таблицы для стрельбы. Дело это небыстрое, боюсь, вовремя не управлюсь. А таблицы нужны, кровь из носу — на двенадцатое намечены показательные стрельбы, сам Великий князь будет! Хорошо бы заранее поупражняться в стрельбе с установками по этим таблицам. Вы уж не откажите, Сергей Ильич, возьмите на себя хлопоты в комитете. Заодно и развеетесь — прогуляетесь по Невскому, в театр сходите, с барышнями полюбезничаете…

Сережа слегка покраснел. Как признаться, что он до сих пор испытывает необъяснимую робость перед представительницами прекрасного пола? Впрочем, предложение командира пришлось как нельзя более кстати — мичман только теперь осознал, до какой степени он вымотался. Захотелось ощутить под ногами тротуары Невского проспекта, вымощенные шестиугольными дубовыми плашками, попить кофе во французской булочной на углу Литейного, куда он захаживал еще в бытность гардемарином. Тесное помещение кают-компании наполнилось пряным ароматом кофе с корицей, кориандром и мускатным орехом, которое подают в крошечных, китайского полупрозрачного фарфора, чашечках. Сережа невольно сглотнул, отгоняя восхитительное видение прочь.

— Спасибо, Иван Федорович, с удовольствием, как прикажете!

— Вот и хорошо, дюша мой. «Ижора», отвалит часа через полтора; вы прока собирайтесь, а я пришлю за вами вестового. Да, и не забудьте зайти к судовому ревизору, возьмите сколько-нибудь из причитающегося вам жалования. Слишком много брать не советую, вам, мичманам, лишь бы погусарствовать! Оглянуться не успеете, как спустите все до полушки.

VII. Чижик-пыжик и другие

Против ожидания, таблицы удалось получить без особых проволочек. Упрятав тощие, в картонных переплетах папки в портфель, мичман Казанков покинул здание Адмиралтейства и направился в сторону Невского. На часах — пять пополудни, в Кронштадте его ждут только завтра, к первой ночной вахте[7] — так почему бы не последовать совету начальства? Право же, он честно заслужил отдых, копаясь в закопченных кишках водогрейного котла системы Мортона.

К тому же Сережа успел порядком проголодаться — Повалишин сдернул его в Петербург, не дав толком пообедать. На «Ижоре», колесном пароходике, раз в сутки бегающим из столицы в Кронштадт и обратно, буфета не оказалось. Не беда — время есть, можно где-нибудь посидеть, насладиться хорошим обедом, подумать, где с толком провести вечер. Надо только пристроить где-нибудь портфель с треклятыми таблицами, чтобы не таскаться с ним по всему Петербургу.

Сережа свернул на набережную Мойки, миновал зеркальные двери ресторана «Данон» возле Полицейского моста. Не зашел он и в кофейню «У Жоржа» на углу набережных Фонтанки и Крюкова канала. Кофе — это замечательно, но меренгами и бисквитами сыт не будешь. Так, в раздумьях, Сережа и дошагал до «Латинского квартала», расположенного в Ротах Измайловского полка. Здесь была вотчина студентов — Императорского Университета, Технологического института, Путейского, Института Гражданских инженеров и Бог весть еще каких.

Подходящее место нашлось довольно быстро. Сереже, в бытность его в Морском Корпусе, случалось бывать здесь в компании приятелей из Путейского института. С тех пор прошло два года; приятели закончили учебу и разъехались по городам и весям, а Сережа сменил гардемаринскую форменку на офицерский сюртук. Трактир же никуда не делся, даже выбор блюд остался прежним — без изысков, зато сытно и по карману здешним аборигенам. Нравы в трактире царили самые либеральные: половые не требовали от студентов, засевших в углу за конспектами, все время делать заказы. Взял малый чайник заварки, самовар кипятка и пару бубликов с маком — сиди, доливай, прихлебывай, хоть до закрытия!

Флотские офицеры были здесь редкими гостями. Половый, увидав мичманский сюртук и кортик, устроил гостя на местечко почище и шлепнул на стол засаленную книжку меню. Но не успел Сережа сделать заказ, как рядом вразнобой грянуло:

Не слышно на палубах песен,

Эгейские волны шумят…

Нам берег и душен и тесен,

Суровые стражи не спят… [8]

Сережа обернулся. Соседний стол, (вернее, два стола, сдвинутые вместе), украшал привычный nature morte[9]: тарелки с остатками дешевых закусок, ведерный самовар, батарея винных бутылок и штофов казенного белого хлебного вина. Пели трое: тощий студент в мундире Училища Правоведения («чижик-пыжик», как их прозвали за желто-зеленые мундиры и зимние пыжиковые шапки), коротко стриженный широкоплечий крепыш с петлицами «техноложки» и еще один, в сдвинутой на затылок фуражке Межевого института.

Кроме этих трех, за сдвинутыми столами устроилось еще с полдюжины народу, в том числе и две барышни, чей облик выдавал курсисток. Одна пыталась подпевать. Голос у нее был очень даже неплох, но слов она не знала, а потому, путалась в куплетах, сбивалась и краснела.

Раскинулось небо широко,

Теряются волны вдали.

Отсюда уйдем мы далеко,

Подальше от грешной земли…

Песню Сережа узнал. Няня, ходившая за мальчиком, пока ему не исполнилось пять лет, законная супружница отцовского вестового Игната, который за время службы побывал с Ильей Андреевичам под всеми широтами, частенько напевала ее возле детской кроватки:

Не правда ль, ты много страдала?

Минуту свиданья лови…

Ты долго меня ожидала,

Приплыл я на голос любви.

Правда, в нянином исполнении песенка звучала жалостливо, а студенты пели ее, как героическую балладу:

Спалив бригантину султана,

Я в море врагов утопил

И к милой с турецкою раной,

Как с лучшим подарком приплыл,

Землемер грохнул кружкой о столешницу, отчего самовар подпрыгнул на гнутых ножках, и еще раз проревел последнюю строку:

..как с лучшим подарком приплыл!

По залу одобрительно загудели голоса — песня понравилась.

— …Сербия разорена войной и не даст помощи. — «чижик-пыжик» звякнул вилкой по краю блюда с жареной поросятиной. — Румыны — те еще вояки…

Видимо, Сережа стал невольным свидетелем спора, завязавшегося до его появления.

— А как же Вильгельм Первый? — землемер ткнул пальцем через плечо, что, видимо, должно было означать направление на Берлин. — Он-то нам союзник?

— Что Вильгельм? — пренебрежительно отмахнулся правовед. — Все решает Бисмарк, а он сказал: весь балканский вопрос не стоит костей одного померанского гренадера. На Германию нечего рассчитывать, удержат от вмешательства Австрию, и то ладно!

— Николай прав, союзников у нас нет. — добавил стриженый крепыш и потянулся через стол за штофом, — А идти на попятную поздно — если войска отойдут за Дунай, турки отыграются на болгарских христианах. Прошлогодняя резня — пятьдесят тысяч душ, женщины, дети, старики — покажется тогда детской забавой!

— Мы можем ответить на фанатизм мусульман только решимостью! — горячился «чижик-пыжик». — Чем больше добровольцев отправится в Болгарию, тем вернее государь доведет войну до решительного результата!

— Не понимаю, как можно желать военных успехов нашим доморощенным тиранам!

Сережа встрепенулся. Говорила курсистка, миловидная барышня лет восемнадцати. Мичман отложил меню и стал прислушиваться.

— Вы что, не читали Маркса? — продолжала курсистка. — Он называл Российскую империю палачом европейских революций! Вот и теперь, стоит царю занять Константинополь, и он вернет времена самой черной реакции. После такой победы никто ему слова поперек не скажет, ни в России, ни за ее пределами!

Сережа не верил своим ушам. Когда финский студент язвительно отзывается о России — это еще можно было понять. Но курсистка-то русская, по всему видно, из интеллигентной семьи…

— Не могу с вами согласиться, Нина. — покачал головой землемер. — Вас послушать, так надо радоваться неудачам наших войск! Зачем тогда наши друзья едут сражаться в Болгарию? Зачем по всей стране собирают средства на оружие для повстанцев?

— Чтобы болгары сами завоевали свободу, не призывая на помощь деспота! — гневно отрезала девица. — Или вы полагаете, что царь и впрямь радеет за болгар и боснийцев? Ему нужны Босфор и Дарданеллы, чтобы стать, как и его отец, жандармом Европы, а вы столь наивны, что готовы ему помогать!

Она театрально рассмеялась, обвела собеседников торжествующим взглядом — и встретилась глазами с Сережей, который внимал спорщикам из-за своего столика. Лицо ее сразу сделалось каменное; собеседники, уловив перемену, обернулись и тоже увидели мичмана.

За сдвинутым столом повисла звенящая, настороженная тишина, Сережа, внезапно сделавшись центром внимания, замер. Он кожей ощущал недоброжелательность, сгущавшуюся вокруг, будто наэлектризованное облако.

— Друзья, нас, оказывается, подслушивают!

Стриженый крепыш сжал руки, лежащие поверх скатерти, в немаленькие кулаки; курсистка сидела прямо, не отпуская мичмана взглядом; на дне ее глаз плескалась ненависть.

— Как вы смеете, сударь… — Сережа вспыхнул и вскочил, чуть не опрокинув стул. — Я офицер Российского флота, и не позволю…

Но «чижик-пыжик» уже не слушал.

— Смотрите, жандармы уже рядятся в морскую форму! Добровольцы, Балканы, свобода… о чем говорить, когда шагу нельзя ступить, не запнувшись о филёра!

— А я что вам говорила? — ледяным голосом осведомилась девица. — Пойдемте, товарищи, пока сослуживцы этого господина не устроили нам новую Казанскую площадь![10]

И, запахнув плечи темно-синей шалью, направилась к выходу.

Компания потянулась за ней. Крепыш из «техноложки» обернулся на пороге, злобно глянул на незваного гостя. Правовед, не удостоив того даже такого знака внимания, по-журавлиному зашагал к дверям, сделавшись до ужаса похожим на Карлушу Греве. Последним из-за стола выбрался землемер. Сунув за пазуху початый штоф, он зацепил с блюда щепотью жареной поросятины и кинулся догонять приятелей, работая на ходу челюстями.

Сережа стоял, как оплеванный. Возмущаться, догонять негодяя-правоведа, требовать сатисфакции? Глупо, глупо… Студенты, заполнившие трактир, не сводили с него глаз. Мичман плюхнулся на стул, вскочил, швырнул на столешницу двугривенный (зачем? Ведь не успел сделать заказ!) и на одеревенелых ногах пошел к выходу. В спину хохотнули, кто-то бросил ядовитую шутку, ему ответили взрывом хохота. Не помня себя от стыда, мичман выскочил на улицу, и зашагал, не видя куда. Стыд и гнев застилали ему глаза, и он думал сейчас только об одном — удержаться, и не припустить бегом…

Сережа пришел в себя только на набережной Обводного канала. Город вокруг сделался чужим, неприятным; о том, чтобы пойти куда-нибудь, развлечься, и речи быть не могло. Более всего хотелось очутиться сейчас в каюте на «Стрельце».

Стоило вспомнить о мониторе, как память услужливо напомнила о предложении, которое сделал Повалишин, когда они прощались, сойдя с Ижоры:

— Не найдете где на ночь устроиться — милости прошу ко мне. Поужинаем, отоспитесь как дома, на крахмальных простынях, а то все по каютам да гостиничным номерам. С племянницей моей супруги познакомлю — она из Самары, приехала поступать на какие-то новомодные женские курсы. Красавица и умница, одна беда — увлекается всякими, знаете ли, эмансипэ…

После гнусной сцены в трактире Сережа менее всего желал знакомиться с эмансипированными курсистками, а вот от ужина и дивана с подушкой и пледом не отказался бы. Остановив извозчика, он решительно распорядился:

— Давай-ка, любезный, на Большую Морскую угол Конногвардейского! — и откинулся на сиденье. Кучер прикрикнул на рыжую кобылу, тряхнул вожжами, и пролетка бодро покатила по Измайловскому проспекту в сторону Фонтанки.

* * *

Приняли его радушно. Хозяин предоставил гостю свой кабинет с широченным, как палуба монитора, кожаным диваном. Сережа едва удержался от того, чтобы немедленно рухнуть на это роскошное ложе — он знал, что если хоть на мгновение сомкнет глаза, то не проснется до самого утра. Наскоро приведя себя в порядок (кроме артиллерийских таблиц, в саквояже имелся дорожный несессер и смена белья) мичман стоически дотерпел, пока горничная — беловолосая, розоволицая, как младенец, финка, забавно растягивающая русские слова, — не позвала его к ужину.

Подали аперитив — ракию в маленьких узких, высоких стаканах. Супруга каперанга, внучка обедневшего греческого аристократа, поступившего на русскую службу перед Крымской войной, держала в доме балканскую кухню. Иван Федорович принялся объяснять гостю разницу между сербской ракией, турецким ракы, и греческим узо, когда дверь гостиной распахнулась, и…

— Позвольте, Сергей Ильич, представить вам Нину, племянницу моей супруги!

Сережа обернулся к двери и едва не разинул рот от удивления. Перед ним стояла та самая яростная обличительница тирании, с которой он столкнулся какие-то два часа назад. Черную юбку и жакет, так любимые слушательницами женских курсов, сменил голубой домашний капот, волосы, собранные в скучный пучок, рассыпаны по плечам прелестными кудрями, но… несомненно, это она!

Нина тоже его узнала. Недоумение на ее лице сменилось досадой, потом тревогой и, без всякого перехода — вежливо-официальной улыбкой.

«А глаза-то не улыбаются… серо-зеленые, ледяные…»

— Нина, душа моя, что же ты стоишь? — недоуменно спросил Повалишин. — Поздоровайся с молодым человеком!

Сережа шагнул навстречу:

— Мичман Казанков, к вашим услугам. Имею честь служить под началом вашего дядюшки.

«Вот тебе и жандарм, голубушка!»

Брови Нины озадаченно взлетели вверх.

— Огаркова Нина Георгиевна. — легкий кивок, никаких книксенов или рук, протянутых для поцелуя. — Надеюсь, он не слишком с вами строг?

Тонкий палец мимолетно скользнул к губам: «Ни слова! Молчите!»

Чуть заметный кивок в ответ: «Не беспокойтесь…»

Ну-с, прошу за стол! — нарушил паузу Федор Иванович. — Нина, душа моя, что нового на этих твоих курсах?

За столом Нина все время ловила Сережин взгляд, но безуспешно — юноша старательно отводил глаза, и под конец ужина позорно сбежал, сославшись на усталость. Оказавшись в кабинете, он без сил рухнул на хозяйский диван, предусмотрительно застеленный розоволицей горничной.

«Ну и денек! Нет уж, господа хорошие, лучше я еще неделю буду возиться с переборкой котлов…»

VIII.Fleet in being[11]

Стылый ветер пронизывал до костей даже сквозь плед, принесенный на палубу лощёным похожим на премьер-министра, стюардом. Дождевое небо низко нависало над Портсмутским рейдом, сливаясь в южной стороне горизонта со свинцовой рябью Канала. Старая добрая Англия — туман, дождь, клетчатый твид и броненосцы.

Барон Греве запахнулся в шерстяную ткань, перекинул угол через плечо, на манер шотландских горцев. Палуба под ногами качнулась, раз, другой — это колесная королевская яхта «Виктория и Альберт» проходя мимо, развела волну. Ее Величество королева Виктория изволит осматривать Эскадру Специальной Службы!

С «Тандерера» волынки простужено затянули «Черную Стражу»; прославленному маршу Сорок Второго полка вторили судовые гудки и свистки паровых катеров. На рейд будто накинули лоскутное одеяло: яхты, пароходики, портовые буксиры, катера, рыбачьи шхуны. На палубах черно от людей — в Портсмут съехались зеваки со всей Южной Англии. Рядовые клерки из Сити, владельцы пабов, мелкие торговцы колониальными товарами — все желали полюбоваться мощью Королевского Флота, воочию убедиться, что Британия по-прежнему правит морями.

Роскошная яхта «Каледония», на полуюте которой мерз сейчас мичман Греве, встала в стороне от водоплавающего плебса среди таких же элегантных красавиц. Здесь не место простой публике: только Особо Важные Персоны: лорды, дипломаты, высокопоставленные чиновники, известные политики, парламентарии из Палаты Общин… Приглашения отпечатаны на плотной бежевой бумаге с золотым обрезом; под силуэтом яхты в обрамлении геральдических символов — затейливая надпись:

«The Royal Harade of Particular Service squadron.»

И ниже:

«The personal invitation of Vice-Admiral of the Royal Navy Sir Astley Cooper Key.» [12]

«Личный гость адмирала, ни больше не меньше!»

Барон посмотрел карточку на просвет, любуясь изысканными водяными знаками. Королевские львы и единороги, цветы чертополоха и затейливо переплетённые буквицы…

Под факсимильным оттиском с собственноручной подписью адмирала, вписано имя и титул приглашенного. Барон Карл Густав Греве, и пойди, догадайся, что обладатель титула — обыкновенный мичман флота российского! Интересно, как военно-морской атташе сумел добыть это приглашение? Может, его нарочно прислали в русское посольство из Форин Офис — идите, любуйтесь, да расскажите вашему царю, какую мощь Британия припасла для непокорных!

Королевская яхта поравнялась с флагманским кораблем сэра Купера Ки, казематным «Геркулесом», и тот с обоих бортов ударил салютом. Звук укатился к горизонту, распугивая чаек; зрители разразились приветственными воплями, вверх полетели кепи, шляпки, цилиндры. Иные сносило ветром за борт; их провожали смехом, шутками и свистом. Барон усмехнулся — где ты, хваленая британская невозмутимость?

Отзалпировал «Тандерер». Один из сильнейших броненосцев мира, нахмурился барон, года не прошло, как он вступил в строй. Крепкий орешек.

Пушечные громы откатывались вслед за яхтой вдоль броненосной колонны. Палили мониторы «Циклоп», «Геката», «Горгона», «Гидра». На бумаге — мореходные боевые единицы, а на деле остойчивость такова, что сто раз надо подумать, прежде чем выводить такой из гавани в свежую погоду. Не корабли, а готовые братские могилы на полторы сотни душ!

Последним салютовал «Принц Альберт», заслуженный ветеран, первый башенный броненосец, заказанный для Королевского флота. Память услужливо подсовывала барону размерения корпусов, водоизмещение, калибры артиллерии, типы судовых котлов и механизмов — зря, что ли, он два месяца изучал все, что мог собрать по корабельному составу Эскадры Специальной Службы?

Королевская яхта подрезала хвост ордера широкой полуциркуляцией и легла на обратный курс. Теперь залпы катились назад, к голове строя, вдоль второй линии, едва различимой в клубах порохового дыма.

Барон извлек из складок пледа громоздкий апризматический бинокль французской фирмы «Moreau Teigne», подкрутил колесико, настраивая резкость. Так… батарейный «Уорриор», первый броненосный фрегат с железным корпусом британской постройки; три однотипных броненосных корвета, «Вэлиант», «Резистанс», «Гектор», ухудшенные копии «Уорриора». За ними — казематный «Пенелоп»; на этом корабле Адмиралтейство решило сэкономить: маленький, слабо вооруженный, зато может ходить по мелководью, под неприятельским берегом. Батарейный «Лорд Уорден», тоже из старичков — деревянный корпус, обшитый четырехдюймовым котельным железом. Хлам, вчерашний день.

Вот яхта поравнялась с «Геркулесом», и тот снова изрыгнул пламя. Небо над Портсмутским рейдом раскололось: флагману разом ответили все до одного броненосцы. Зрители неистовствовали, посвежевший ветер рвал дымную пелену в клочья, унося их в сторону моря неопрятными медузами, истаивающими на лету. И опять полетели вверх шляпки, кепи, цилиндры…

А восторгаться-то и нечем, подумал барон. Две трети эскадры — сущий антиквариат, старье, мало пригодное для совместных действий. Даже привести этот плавучий паноптикум из Портсмута на Балтику — задачка не из легких. Придется сводить вместе близкие по характеристикам суда, и отправлять отряды к точке рандеву по отдельности. Скажем, к Готланду. И все равно авантюра — с таким хламом надеяться на успех прорыва мимо фортов Кронштадта, под огнем, по минным банкам, сквозь линии ряжевых заграждений, может только неисправимый мечтатель. Осознают ли это блестящие офицеры, что выстроились при параде на палубах посудин ее Величества?

Над мостиком «Геркулеса» взлетел флажной сигнал: «Командующий извещает об окончании смотра». И, словно в ответ, со шканцев «Каледонии» раздался медный звон — колокол приглашал пассажиров к чаю. Британские традиции: война — войной, а файф-о-клок — это святое.

Спускаясь по роскошному (красное дерево, бронза, бархат!) трапу в буфетную, барон заново перебирал в памяти сведения о броненосцах сэра Эстли Купера. Он уже знал, что напишет в своем рапорте военно-морскому атташе: «В случае войны на Балтике, англичане вынуждены будут значительно усилить Эскадру Специальной Службы броненосными судами новейшей постройки. В особенности им потребуются суда прибрежного действия и броненосные тараны типа „Руперт“ и „Белляйль“. В нынешнем составе эскадра мало способна угрожать балтийским морским крепостям».

Греве отпил из чашки, украшенной золотым силуэтом «Каледонии», обжигающе горячий чай. Говорят, в Америке предпочитают кофе… Ничего, скоро он сам это выяснит. Через три дня из Ливерпуля в Нью-Йорк отбывает пароход «Селтик», судоходной компании «Уайт Стар». Билет давно лежит у барона в портмоне, и, если не стрясется чего-нибудь непредвиденного, недели через две он будет в Филадельфии и поднимется на борт «Крейсера», который вот-вот должен покинуть сухой док. А уж там — как решит капризная фортуна мировой политики. Может статься, ему, мичману Греве, придется еще командовать «Пли!» орудийному плутонгу, в прицелах орудий которого застыл корабль с «Юнион Джеком» под гафелем…

IX. Тяжело в учении

Слитный грохот девятидюймовок безжалостно встряхнул монитор. В подбашенном отделении звук получился слабее, чем палубе или в башне, но и этого хватило, чтобы мичман Казанков на секунду оглох.

— Что застыл, храпоидол? — заорал артиллерийский кондуктор. — Подавай, язви тя в корень!

Матрос сноровисто зацепил железными клещами чугунную болванку практического снаряда, в котором пороховой заряд заменили песком. Двое других навалились на цепи; снаряд оторвался от тележки и поплыл вверх, в люк, прорезанный во вращающемся полике орудийной башни. Там его подхватили, уложили в кокор, накатили к казеннику и деревянной палкой с обитым кожей валиком дослали в камору правого орудия. Подали картузы дымного артиллерийского пороха; затвор масляно чавкнул, запирая канал ствола, а из погребов уже поднимали на лязгающем цепном подъемнике снаряд для второй девятидюймовки. Действие повторилось с точностью хорошо отлаженного часового механизма.

Наводчики уже крутили винты горизонтальной и вертикальной наводки, подправляя прицел, сбитый сотрясением выстрела. Мишень — сколоченный из досок и парусины щит на плотике — покачивалась на удалении семи кабельтовых[13].

— Пли!

Снова сдвоенный гром, снова судорога прокатывается по железному набору корпуса, от баллера руля до форштевня. Подпалубные помещения на секунду затягивает легчайший туман — взвесь водяной пыли, поднятая страшным сотрясением залпа.

Переговорная труба, соединяющая подбашенный отсек с мостиком, ожила, захрипела:

— Задробить стрельбу! Башню в походное положение!

Сережа воткнул кожаную пробку в амбушюр и бросил взгляд на указатель положения башни.

— Шабаш, ребята, отстрелялись! Олябьев, ворочай лево пять!

В подбашенном отделении загрохотало, залязгало. Клиновый механизм пришел в действие, центральная колонна, поддерживающая башню, толкнула многотонное сооружение верх, оторвала от вделанного в палубу железного кольца и приподняла — совсем чуть-чуть. Унтер-механик крутанул штурвал поворотного механизма, приводная цепь задвигалась, приводя в движение массивную медную шестерню, насаженную на опорную колонну. Ползунок указателя пополз по шкале, и мичман принялся вслух отсчитывать деления: «Один… Два… Три… Четыре… Шабаш!»

Снова лязгнуло, и башня тяжко села на опорное кольцо. Железный свод над головой ощутимо дрогнул. Сережа невольно вздрогнул: каждый раз, когда завершалась процедура поворота орудийной башни, он непроизвольно представлял, как та продавит палубу своими многими сотнями пудов, превращая людей в кровавые кляксы.

Знакомясь с устройством «Стрельца», Сережа в деталях изучил механизмы, изобретенные шведом Эриксоном для американского «Монитора». После чего, следуя совету старшего артиллериста, осмотрел и орудийные башни «Смерча». Это судно было заказано после «американских» мониторов, и при их проектировании учли недостатки и слабые места прежней конструкции. В том числе, и жалобы артиллеристов на загроможденность внутреннего пространства башен механизмами опоры и приводов, что создавало расчетам орудий немало неудобств.

Башни системы англичанина Кольза, стоящие на мониторах поздней постройки, двухбашенных «Смерче», «Русалке» и «Чародейке», а так же на башенных броненосных фрегатах, не имели эриксоновского подъемного механизма с центральным штырем. Вместо этого, башня опиралась на катки, а поворотные механизмы целиком были под палубой. Саму башню углубили в круговую нишу, что улучшало остойчивость судна и уменьшало размер цели, открытой снарядам неприятеля. Конструкция стала прочнее, поскольку у башен Эриксона наблюдались смещения механизма поворота при сотрясении от попаданий, а теперь самая уязвимая его часть, опорный контур, не подвергалась опасности при обстреле. Подача боеприпасов упростилась, да и в башне, не говоря уж о подбашенном отделении, стало не в пример просторнее.

Позавидовав артиллеристам «Смерча», Сережа поинтересовался, почему старые башни не заменили при модернизации, когда меняли на мониторе пушки и орудийные станки? Оказалось, что переменить системы вращения башни с эриксоновской на кользовскую невозможно, проще построить новый монитор. Но и старички-«американцы» при всех недостатках, еще годились в дело, так что, приходилось теперь маяться с их капризной и не слишком надежной механизацией.

Матросы, подгоняемые зычным рыком кондуктора, принялись приводить в порядок сложное хозяйство подбашенного отделения. Сделав, больше для порядку, пару замечаний, и, убедившись, что все делается в соответствии со строгими регламентами и наставлениями, мичман полез по железному трапу вверх.

Каким удовольствием было вдохнуть полной грудью свежий морской воздух — после духоты низов, полных угольного смрада, чада горячего машинного масла и пороховой гари, с которыми не справлялись вентиляторы!

Легкий ветерок задувал с норда; октябрь в этом году выдался студеным, обещая раннюю зиму. Лужицы на мостовых Гельсингфорса к утру покрывались тонким, ломким ледком. Вице-адмирал Бутаков, завершая навигацию, вывел свой отряд, две броненосные батареи и шесть мониторов, из Свеабога для практических стрельб. Результаты его вполне удовлетворили: корабли показывали уверенный процент накрытий; усталость людей и механизмов не привела к сколько-нибудь серьезным неполадкам. «Стрелец» имел лучшие результаты среди своих собратьев, заработав адмирал «Флагман выражает свое удовольствие». Повалишин улыбался, будто кот, отведавший сметаны.

«Вот, батенька мой, — твердил он мичману, — противники башенной системы твердят, будто кораблики наши не пригодны к длительным плаваниям. А хоть бы и не пригодны, так и что с того? Наше дело не океанские походы, а твердая оборона берегов Отечества, и тут уж мы всех за пояс заткнем, никакая волна помехой не станет!»

И верно — несмотря на то, что пенные барашки свободно гуляли по палубе, захлестывая амбразуры, комендоры стреляли исправно и расколотили в щепки два щита-мишени. Повалишин на радостях посулил команде две призовые чарки сверх положенного.

«Стрелец» шел третьим в ордере, за «Единорогом» и броненосной батареей «Кремль», на которой держал флаг Бутаков. Волны, идущие со стороны Финского залива, били в левую раковину; белые, с косыми голубыми крестами Андреевские полотнища трещали на кормовых флагштоках. Мониторы, будто усталые лошади, торопились в Свеаборг. Оттуда отрад должен был перейти в Гельсингфорс и встать на долгий зимний отдых на бочках в Южной гавани.

* * *

Призрак войны с Англией витал над кронштадтскими фортами и бастионами Свеаборга; о скорой войне говорили в кают-компаниях и в кубриках, на приемах в офицерском собрании и в кабаках, где завсегдатаями матросы кронштадтского экипажа. Увы, в руководстве Балтийского флота не было единства, необходимого в преддверии грозных событий. В кают-компаниях поговаривали о ссоре вице-адмирала Бутакова с Великим князем Константином Николаевичем. Великий князь, покровительствовавший кораблестроителю Попову, автору проекта круглых броненосцев береговой обороны для Черноморского флота, старался в свое время продавить строительство третьего такого судна. Бутаков заявил тогда, что согласится построить еще одного уродца, ежели тот будет иметь ход одиннадцать узлов и сможет ходить до Константинополя. А когда Великий князь принялся возражать, вице-адмирал не выдержал:

«Пора, наконец, положить конец дурацким поповским экспериментам, и строить настоящий боевой крейсерский флот. Чтобы чувствовать себя в безопасности, мы должны иметь на Балтике шестнадцать быстроходных броненосных крейсеров, а на Черном море хотя бы два. Что касается самого адмирала Попова, то он сегодня только тормозит наше кораблестроение и чем скорое перестанет им заниматься, тем будет лучше для России!»

Совещание закончилось нешуточным скандалом: Попов вышел прочь, хлопнув дверью, Великий князь почувствовал себя оскорбленным.

Но этого оказалось мало: на совещании в Морском министерстве Бутаков жестоко раскритиковал состояние кронштадтских фортов, доказав с цифрами в руках, что при нынешнем положении дел британскому флоту не составит особого труда миновать их и прорваться к столице. Оборону Кронштадта было решено усилить, но отношения вице-адмирала с Великим князем, в чьем ведении находилась морская оборона столицы, стали еще более натянутыми.

Вице-адмирал как в воду глядел! Когда началась русско-турецкая война, и возникло опасение британской экспедиции на Балтику, он решил всемерно ускорить боевую учебу на эскадре броненосных кораблей. Но Великий князь Константин, в отместку за сказанные когда-то неосторожные слова, объявил, что до конца войны будет самолично командовать Балтийским флотом. Бутакова понизили до командира самого слабого из отрядов его эскадры (две броненосные батареи, шесть мониторов и три деревянные канонерские лодки). В этот отряд вошел и монитор «Стрелец». Местом базирования им определили Свеаборг — беспокойного вице-адмирала стремились убрать подальше от столицы.

Оказавшись, в своеобразной опале, Бутаков старался привести хотя бы вверенные ему корабли в наивысшую готовность. Офицеры повторяли его слова:

«Мы, адмиралы, капитаны, офицеры, унтер-офицеры, матросы, — не для того, чтобы у нас были адмиралы, капитаны, офицеры, унтер-офицеры и матросы, а для того, чтобы было кому хорошо действовать пушками, машинами, рулями, чтобы было кому распорядиться батареями пушек, бойко управиться каждым кораблем, толком распорядиться всеми кораблями, и все это для одной всегдашней цели — БОЯ».

В конце сентября отряд предпринял маневры совместно с экипажами минных катеров, приписанных к крепости. Отрабатывали защиту минных заграждений от траления неприятелем, отражение высадки десанта, ночные атаки шестовыми и буксируемыми минами. Балтийские моряки перенимали опыт черноморцев; на слуху было имя лейтенанта Степана Макарова, служившего когда-то на башенной броненосной лодке «Русалка», а теперь возглавлявшего лихие набеги минных катеров на турецкие броненосцы. Мичмана и лейтенанты до дыр зачитывали книгу Бутакова «Новые основания пароходной тактики», содержащие единые для всех классов кораблей правила маневрирования в бою.

* * *

Минуло уже полгода с начала Сережиной службы на «Стрельце». После июльской поездки в Санкт-Петербург, он ни разу не был в столице.

Впрочем, это относилось не только к нему одному. Не имея возможности бывать в столице, женатые офицеры снимали квартиры в Гельсингфорсе и перевозили туда семьи. Так поступил и командир «Стрельца». К удивлению Сережи, Нина не осталась в Петербурге, а последовала за семейством Повалишиных. С Сережей она вела себя так, будто и не было ужасной сцены в «Латинском квартале», будто не слышал страстные речи, обращенные против того, что и он и ее дядя, капитан второго ранга Повалишин, готовы защищать, не щадя жизни. А может, и не стоило воспринимать ту выходку всерьез? Эмансипация эмансипацией, но ведь должен рано или поздно возобладать здравый смысл? Нина представлялась Сереже барышней вполне разумной, и он искренне надеялся, что она разочаровалась в опасных идеях.

А пока мичман охотно бывал у Повалишиных. Хозяйка дома собралась устроить нечто вроде еженедельного музыкально-литературного салона. Сережа взялся ей помогать, втайне рассчитывая, что Нина тоже примет в этом участие в этом предприятии, и тогда он сможет видеться с ней чаще.

Изредка приходили письма от Греве и Остелецкого. Барон, добрался до своего «Крейсера» и осваивался в должности вахтенного офицера. Последнее письмо было отправлено с острова Тенерифе, куда клипер зашел после ремонта в Филадельфии. Впереди у него было плавание вокруг Африки, через Индийский океан, во Владивосток. Барон писал, что из-за напряженных отношений с Англией, они не будут заходить в Кейптаун, а пополнятся углем на французском Мадагаскаре.

Венечка Остелецкий окончательно превратился в артиллериста. Сейчас его заботам поручены орудия береговой и осадной артиллерии, в том числе и трофейные, оставшиеся после захвата крепостей на Дунае. Надо было снять многотонные орудия со станков, потом разобрать сами станки и подготовить все это громоздкое хозяйство, включая боеприпасы и батарейное снабжение, к погрузке на суда. Предполагалось, в случае необходимости, перевезти эти орудия морем и использовать для обороны Проливов — если русские войска сумеют утвердиться на их берегах.

А пока армия осаждала Плевну. Османы защищались отчаянно, контратакуя, отбили один за другим, три штурма. Неудивительно — падение Плевны открывало русской армии дорогу вглубь Балканского полуострова, на Константинополь. А это, в свою очередь, либо поставит точку в затянувшейся войне, либо даст толчок иным, куда более грозным событиям.

Отступление первое Точка бифуркации

От автора: Точка бифуркации — момент в состоянии некоей системы (в нашем случае — системы военно-политической), когда она превращается из одной системной определенности в другую. Ее качественные характеристики после выхода на точку бифуркации обречены на принципиальное изменение, имеющее вид развилки.

Проще всего проиллюстрировать это понятие известной всем притчей о Буридановом осле. Животное, оказавшись на равном расстоянии между двумя совершенно одинаковыми кучками корма, отнюдь не сдохнет от голода, будучи не в состоянии выбрать одну возможность из двух, а подойдет к одной и начнет жевать так, что за ушами будет трещать. Что именно предопределило выбор, почему ушастая скотина свернула в ту или иную сторону, не дано понять ни биологу, ни философу, оперирующему понятиями чистой логики. Возможно, причиной оказалось некое ничтожное обстоятельство, не замеченное внешним исследователем. Но, так или иначе, выбор был сделан.

Применительно к истории, можно предположить, что в некий момент вероятности того или иного развития событий оказываются неотличимо равны. Но находится соломинка, которая переламывает спину верблюда, и тогда колесо истории, скрипя и подскакивая на кочках, сворачивает в колею, которую историки позже назовут единственно возможной, предопределенной всем ходом истории.

8-го января (20-го по юлианскому летоисчислению, принятому в Российской Империи) 1878-го года от Рождества Христова, части генерала Скобелева, пройдя победным маршем через Балканский полуостров, почти без боя взяли город Элирне — византийский Адрианополь. Это был не первый раз, когда стоптанные на военных дорогах сапоги русских солдат вставали на эту древнюю землю. В 1829-м году город уже был занят войсками графа Дибича; в тот раз дело закончилось выгодным для России Адрианопольским миром.

На этот раз все, от самого Скобелева до сапожника из полкового обоза, жаждали одного — закончить войну в столице Османской Империи. Однако главнокомандующий действующей армией на Балканах Великий князь Николай Николаевич сдержал наступательный порыв войск и отослал августейшему брату телеграмму, требуя указаний — что делать дальше? Брать на штык Константинополь, или заключать перемирие?

Ответ Государя пришел на следующий день — и не одна, а сразу две депеши. Они поступили с интервалом в несколько часов и поставили Великого князя перед тяжкой необходимостью самому принимать решение, от которого зависела судьба Европы.

Обмену телеграммами предшествовали события, случившиеся далеко от Балкан — в Лондоне и Санкт-Петербурге. Осознав, что турки более не в состоянии сопротивляться русской армии, Британия решила, что время ожиданий истекло. Министр иностранных дел правительства Дизраэли, лорд Дерби, объявил русскому посланнику в Лондоне, графу Шувалову, о том, что Средиземноморская эскадра входит в Проливы. Делается это якобы для защиты жизни и собственности британских подданных, проживающих в Константинополе, от проявлений мусульманского фанатизма и отнюдь не является демонстрацией враждебных России намерений. Шувалов на эту удочку не клюнул, и настойчиво порекомендовал канцлеру Горчакову объявить, что появление британских броненосцев в Мраморном море освобождает Россию ото всех принятых ранее обязательств.

Государь воспринял демарш британцев как личное оскорбление. 29-го января он продиктовал телеграмму Великому князю:

«Из Лондона получено официальное извещение, что Англия дала приказание части своего флота идти в Царьград для защиты своих подданных. Нахожу необходимым войти в соглашение с турецкими уполномоченными о вступлении и наших войск в Константинополь с тою же целью. Весьма желательно, чтобы вступление это могло исполниться дружественным образом. Если же уполномоченные воспротивятся, то нам надобно быть готовыми занять Царьград даже силою. О назначении числа войск предоставляю твоему усмотрению, равно как и выбор времени, когда приступить к исполнению…»

Узнав об этом, Горчаков и Милютин принялись умолять Александра не отправлять этой телеграммы. В результате, на Балканы ушла депеша несколько туманного содержания:

«Вступление английской эскадры в Босфор слагает с нас прежние обязательства, принятые относительно Галиполи и Дарданелл. В случае, если бы англичане сделали где-либо вылазку, следует немедленно привести в исполнение предположенное вступление наших войск в Константинополь. Предоставляю тебе в таком случае полную свободу действий на берегах Босфора и Дарданелл, с тем, однако же, чтобы избежать непосредственного столкновения с англичанами, пока они сами не будут действовать враждебно».

Министры покинули Гатчину, полагая, что сумели настоять на своем. Однако, Александр, чья совесть была неспокойна, все-таки отправил первый, более жесткий вариант с запозданием примерно в семь часов.

Позже историки будут спорить о том, что повлияло на окончательное решение Великого князя. Кто-то заявит, что все дело в жажде славы — полководец, водрузивший крест над мечетью Айя-София обречен попасть в учебники и энциклопедии наравне с Вещим Олегом, якобы прибившим к вратам Царьграда свой щит. Кто-то будет твердить об амбициях Великого князя, вознамерившегося сменить на престоле августейшего брата. Кто-то просто усмехнется: «А чего еще вы хотели от этого солдафона? Он просто выполнил распоряжения в порядке их поступления, и только…»

С этими последними до некоторой степени соглашается и сам Николай Николаевич. В его дневниках мы читаем: «Я провел самые скверные сутки в своей жизни, мучительно пытаясь истолковать желания моего августейшего брата, скрытые между строк первой депеши, когда пришла вторая и расставила все по местам.»

Нет, не так-то прост был Великий князь! Две пришедшие одна за другой телеграммы перекладывали на его плечи непростое решение — брать Константинополь или пойти на поводу у англичан? Это было классическое «казнить нельзя помиловать» из старой байки. Что ж, факты — упрямая вещь: Николай Николаевич не испугался ответственности и расставил запятые на свой манер.

Таким образом, усилия Горчакова с Милютиным пропали даром. 31-го января солдаты Белого Генерала, ободранные, без сапог, в турецких чалмах (обозы остались по ту сторону Балканских гор), заняли предместье Константинополя Сан-Стефано, а на следующий день вошли в саму столицу. Переполненный беженцами город был охвачен паникой; немногие сохранившие боеспособность турецкие части в этих условиях не могли оказать сопротивления.

В Лондоне кабинет лорда Дерби составлял в панике новые ноты для Санкт-Петербурга, но было уже поздно. Подчиненные Скобелеву части заняли европейский берег Босфора на всем его протяжении и взяли пролив под прицел своих орудий.

И — свершилось! Пока Лондон и Петербург обменивались депешами о безопасности христианского населения османской столицы и долге человеколюбия, исполняемом русскими войсками, над куполом мечети Айя-София был поднят православный крест. На площади, в каре прославившихся на Шипке батальонов, суровые стрелки не скрывали слез. Исполнилась многовековая мечта московских государей и самодержцев династии Романовых. Через тысячу лет после Вещего Олега. Через полвека после генерала Дибича. Свершилось!

Как бы ни истерил Горчаков, как бы не рыдал Милютин о британских броненосцах в Мраморном море и недавнем (всего-то двадцать три года прошло!) севастопольском фиаско — это было уже, как говорят охотники, «в пустой след». Можно остановить войска в Адрианополе, в одном переходе от заветной цели, как это случилось в 1829-м году. Можно заключить мир на выгодных условиях, пощадив сломленного противника. Много что можно… кроме одного: ни за какие политические преференции, ни за какие уступки и очевидные выгоды Александр не захотел бы остаться в истории тем, кто позволил сбросить с купола главной святыни Царьграда только что установленный там православный крест. Так что судьбы мировой политики окончательно определили не ноты, переданные британским послом Лофтусом, не сбивчивые монологи Горчакова и не туманные угрозы Вены. Это сделали молотки, которыми орудовали саперы Вятского пехотного полка, прилаживая деревянный крест на место позолоченного полумесяца. На этот крест пошли брусья, позаимствованные в стамбульских доках — почерневший выдержанный дуб, спиленный где-нибудь на берегах Оки и переправленный в Турцию с грузом корабельного леса.

Над Константинополем плыл колокольный звон. Пока еще жиденький, дребезжащий — колокола были срочно доставлены из болгарских городков и подняты на минарет. Говорили, что греческие священники, узнав, где предстоит звонить этим колоколам, выдирали друг у дружки бороды, споря, требуя, чтобы колокола взяли непременно в их церквях. Бронзовому перезвону вторили раскаты орудийных залпов и восторженные крики солдат, вперемешку с воплями константинопольских христиан. А уж что творилось по всей Российской Империи — подумать страшно! Никогда, со дня провозглашения манифеста об из изгнании Наполеона за пределы России, не было ничего подобного. Киев, Москва, Нижний Новгород, Санкт-Петербург… везде ручьями, реками, водопадами лились хмельные вина и надрывались колокольные благовесты. Третий Рим приветствовал малиновым звоном Второй, освобожденный, наконец, от османского ига. Четвертому же — не быть!

Канцлер Горчаков позже напишет в своих мемуарах:

«Австро-Венгрия не решилась на войну с Россией, впечатленная не столько решимостью Германии подать нам помощь, сколько этим накалом народного ликования.»

Министр иностранных дел граф Андраши, изучив доклады посла в Санкт-Петербурге, заявил императору Францу-Иосифу:

«С русскими сейчас воевать немыслимо. Им не нужны винтовки и пушки, чтобы разгромить любого врага: градус всеобщего энтузиазма таков, что они могут сражаться дубинами и все равно одержат победу.»

Оставалась Англия. Таранные форштевни броненосцев Средиземноморской эскадры Королевского флота уже вспарывали воды Мраморного моря. Русские саперы и артиллеристы спешили привести в порядок брошенные турками береговые батареи; другие выбивались из сил, стараясь как можно скорее подтянуть на берега Босфора одиннадцатидюймовые крупповские мортиры — те самые, что недавно топили на Дунае турецкие мониторы английской постройки.

Европа замерла в ожидании. Снова, как и в 1854-м году, британский лев готов был прыгнуть на зарвавшегося русского медведя и вцепиться тому в загривок. Правда, на этот раз у льва не нашлось союзников: турецкий шакал визжал и корчился с перебитым хребтом, придавленный тяжкой медвежьей лапой; галльский петух, ощипанный под Седаном, еще не отрастил новые перья, взамен выдранных прусским орлом. Тощий венский стервятник грозно клекотал, но не решался взлететь с берегов Дуная — с северо-запада над ним нависли крылья другого хищника, в тевтонском шлеме, с клювом и когтями из крупповской пушечной стали. К тому же, медведь только что вкусил сладости долгожданной победы и не собирался отдавать ее плоды без яростной драки.

И все же лев прыгнул.

3-го февраля пушки флагманского броненосца вице-адмирала Хорнби «Александра» открыли огонь по береговой батарее, стерегущей вход в Босфор со стороны Мраморного моря. Это были первые выстрелы новой войны — второго менее, чем за четверть века, прямого столкновения двух величайших в истории империй.

Часть II

Ultima ratio regum [14]

Ultima ratio regum [14]

I.Плоды победы

Стамбул — Византий дорийских колонистов, выходцев из Мегариды седьмого века до Рождества Христова, Константинополь восточных римских императоров, заветная мечта московских князей и российских самодержцев — пылал, подожженный сразу с четырех концов. Грабежи начались сразу, стоило разнестись слуху о том, что в город входят русские, и власти, городские и военные, побежали через Босфор, бросив столицу на милость неприятеля. В считанные минуты в городе воцарился хаос. По улицам метались обезумевшие толпы, пробирались кучки каких-то оборванцев, сгибающихся под тяжестью тюков и сундуков, женщины, дети… В порту творилось светопреставление — отчаявшиеся люди штурмовали пароходы, фелюги, рыбацкие шхуны и гребные лодчонки. Женщины срывали с себя украшения, купцы стаскивали с жирных пальцев драгоценные перстни с изумрудами и индийскими рубинами и вытаскивали из поясов горсти динаров, английские и французские банкноты — все, что угодно, лишь бы перебраться на другой берег! Вооруженные люди выкидывали в воду счастливцев, заплативших за место, и захватывали спасительные посудины для себя и своей добычи. Бухта Золотой рог напоминала поверхность мусорной кучи, покрытой слоем тараканов; вся эта шевелящаяся, смрадная масса медленно смещалась к противоположному, анатолийскому берегу. Те, кому не повезло, потрясали кулакам, выкрикивали проклятия вслед уходящим, возносили хулу Аллаху, всемилостивому и милосердному, за то, что он оставляет их во власти гяуров. На пирсах вспыхивали потасовки, трещали выстрелы, им вторила беспорядочная стрельба из охваченных пламенем городских кварталов.

Мародеры врывались в дома богатых жителей столицы или перехватывали бегущих в порт, раздевали до нитки, выворачивали наизнанку в поисках денег и драгоценностей. Шайки по большей части, состояли из иррегуляров, курдских и албанских башибузуков. Брошенные начальниками на произвол судьбы, они немедленно кинулись грабить богатые кварталы, разбивать лавки менял и торговцев-ювелиров. К иррегулярам примыкали отчаянные люди из числа беженцев, сотнями тысяч наводнивших Стамбул. Такие же оборванные и беспощадные, они вымещали свое злосчастье на жителях города, не разбирая, кто перед ним — неверный армянин, грек, еврей, или же правоверный мусульманин, по пять раз на дню расстилающий молитвенный коврик по призыву муэдзина с минарета Айя-Софии. То тут, то там вспыхивала свирепая поножовщина между кучками грабителей — за добычу, за право выпотрошить богатый дом очередного злосчастного купца или чиновника.

Подобно ледяным глыбам в мутном потоке, пробивались через осатаневшие толпы отряды редифа, регулярной армии. Эти тоже были без офицеров — те сбежали, едва пронесся слух о вступлении в город неприятеля. Командовали такими отрядами баш-чауши (капрал по-русски) или десятники-онбаши: собрав вокруг себя горстку вооруженных бойцов, они штыками и саблями прокладывали дорогу в порт, к спасению. Порой такие отряды брали под защиту и беженцев, отгоняя озверевших от крови мародеров.

Передовые части Скобелева вошли в Константинополь, не встречая организованного сопротивления. Белый генерал, увидев, что творится в городе, приказал двум батальонам Московского стрелкового полка взять под защиту еврейский Балат, кварталы Ортакёя, населенные по преимуществу, греками и армянами, а так же район Эминёню вместе с Голубой мечетью, святой Софией и старой резиденцией султана, дворцом Топкапы. Туда, под защиту русских штыков толпами стекались и оказавшиеся в Стамбуле европейцы и те обитатели города, кто по тем или иным причинам не пожелал или не смог перебираться на другой берег.

Скобелев не пытался препятствовать ни стихийной эвакуации остатков турецких частей, ни бегству жителей. И уж тем более и в мыслях у него не было переправлять через пролив свои войска. Отыскав в этом хаосе нескольких ошалевших от ужаса чиновников, он отправил на азиатский берег, с предложением турецким властям немедленно заключить перемирие. Те согласились; несколько офицеров, не забывших о своем долге, пытались, в меру своих сил, прекратить вакханалию грабежей и хоть как-то упорядочить стихийную эвакуацию. Русские не мешали им отлавливать и истреблять мародеров; Скобелев даже отрядил в помощь туркам два казачьих эскадрона.

Согласно условиям перемирия, турки обязывались отвести гарнизоны прибрежных укреплений и разоружить батареи анатолийского берега. Скобелев в свою очередь, свободно выпускал представителей властей вывозящих целыми арбами документы, не мешал эвакуации уцелевших воинских частей, сохранивших оружие и знамена, и не отдавал команды захватывать военные и гражданские суда, стоявшие на якорях в бухте Золотой Рог.

Совместными усилиями порядок в городе был восстановлен. На третий день грабежи пошли на убыль, а потом и вовсе прекратились — турецкие патрули и казачьи разъезды не церемонились с мародерами, приканчивая их прямо на месте преступления. В выгоревших кварталах было тихо, будто на кладбище, лишь кое-где копошились в развалинах домов какие-то оборванцы. Зато в тех, которые удалось отстоять от огня, вовсю кипела жизнь. Заработали базары; стрелки, казаки, артиллеристы раздавали хлеб чумазым, полуголым детишкам, помогали пострадавшим во время беспорядков горожанам.

Пожар не затронул центр города, пощадив, в числе прочих казенных зданий, и центральную телеграфную станцию. Теперь русское командование могло беспрепятственно сноситься со Ставкой и Санкт-Петербургом по проводу, не полагаясь на ненадежные линии полевого телеграфа. Утром 2-го февраля Государю доставили ворох депеш: Константинополь занят нашими войсками, турки заключили перемирие, победа! В тот же день это известие получили во всех европейских столицах. Газеты вышли с сенсационными заголовками, на биржах курс русских государственных ценных бумаг подскочил, чуть ли не на четверть, венские, парижские, берлинские кабинеты гудели, как растревоженные ульи.

Поздно ночью министр иностранных дел Великобритании лорд Дерби вызвал русского посланника графа Шувалова и вручил ему ноту британского правительства. По сути, это был ультиматум — русские в течение суток освобождают Константинополь и отводят войска не менее, чем на пятнадцать верст от берегов Босфора, не препятствуя возвращению турецких войск. В противном случае, Великобритания считает себя в состоянии войны с Российской империей.

Вечером того же дня в бухту Золотой рог вошли три судна под Андреевскими флагами: минный транспорт «Великий князь Константин», вооруженная шхуна «Аргонавт» и пароход «Веста». За ними на рейд втянулись четыре транспорта со сборными командами крепостных и морских артиллеристов из Одессы, Керчи, Очакова и Севастополя. Сойдя с пароходов, они сразу же начали приводить в порядок брошенные турками береговые батареи. С «Великого князя Константина» тем временем перегружали на плоскодонную шаланду загадочные округлые предметы, укутанные рогожей. С наступлением ночи, два паровых катера волоча шаланду на буксире, двинулись в сторону южного выхода из Босфора. Катера то и дело останавливались, производили промеры глубин и выполняли какие-то загадочные манипуляции. За катерами с анатолийского берега следили сотни глаз…

А еще через восемнадцать часов броненосец «Александра», под флагом вице-адмирала сэра Джеффри Хорнби двинулся ко входу в Босфор. За ним выстроились в кильватерную колонну шесть броненосцев эскадры Мраморного моря: «Эджинкорт», «Хотспур», «Султан», «Акилез», «Свифтшур» и «Темерер».

Это была грозная сила. Толстая броня, огромные калибры — боевые корабли, равных которым нет ни в одном из флотов. Еще заливались боцманские дудки, еще разбегались по боевым постам, грохоча башмаками, расчеты вспомогательной артиллерии, а на мостике сигнальщик докладывал командующему эскадрой: «Сэр, над береговой батареей русский военно-морской флаг!» И правда, в стеклах адмиральского бинокля возникло и затрепетало белое полотнище с косым голубым крестом. В казематах «Александры» дрогнули, заворочались на станках десяти- и одиннадцатидюймовые орудия. На грот-мачте взлетел сигнал: «Эскадре приготовиться к бою», Идущий вторым в ордере «Эджинкорт», хорошо узнаваемый благодаря своим пяти мачтам, отрепетовал адмиральский приказ, передавая его концевым броненосцам. На батарею смотрело не менее четырех орудий только одиннадцатидюймового калибра, не считая десяти- и девятидюймовок, и всякой мелочи, которой хватало на посудинах Её Величества. Один взмах адмиральской руки — и на берег обрушится лавина чугуна и огня.

Следовало, однако, соблюсти приличия. Вице-адмирал Королевского Флота прежде всего, джентльмен, и даже на войне не должен пренебрегать правилами хорошего тона. На мачте взвилась новая гирлянда флажков международного свода сигналов: командующий эскадрой извещал русских, что намерен войти в пролив, и на попытки помешать ответит силой оружия. Одновременно в каземате правого борта ухнула десятидюймовая пушка. Снаряд лег недолетом, подняв столб воды с илом в полутора кабельтовых от уреза воды. В ответ загрохотали все восемь орудий батареи.

«Александре» — новейшему казематному броненосцу, всего два года, как вступившему в строй и являвшему собой вершину развития данного типа кораблей, — в этом походе не везло. Сначала, при проходе через Дарданеллы, корабль сел на мель в самой узкой части пролива, и если бы не своевременная помощь броненосца «Султан», эскадру к Константинополю вел бы другой корабль. И вот — первая же чугунная бомба, выпущенная с батареи, угодила точнехонько в амбразуру каземата! Снеся со станин одну из двух армстронговских одиннадцатидюймовок, она превратила в кровавые ошметки половину расчета и со страшным грохотом раскололась о переборку. Заряд черного пороха, которым был начинена бомба, так и не взорвался. Виноваты ли в этом турки, неаккуратно содержавшие бомбовые погреба, или русские артиллеристы допустили промашку — уж не узнать. Тем не менее, каземат на время вышел из строя, и в слитном грохоте эскадренного залпа не было слышно одиннадцатидюймовок флагмана.

Подавив дерзкую батарею, для чего понадобились пять полных бортовых залпов, колонна бронированных утюгов на трех узлах втянулась в узость Босфора. Впереди дымили кургузыми трубами два паровых катера. Они волокли импровизированный минный трал — длинный канат, к середине которого для балласта подвесили несколько чугунных ядер. Вице-адмирал Хорнби, получивший от турок донесения о копошении в проливе, не хотел рисковать: русские морские мины еще со времен Восточной войны[15] снискали себе славу грозного оружия, а недавние боевые действия на Дунае лишь подтвердили их репутацию. Бронзовые винты наматывали кабельтов за кабельтовым; турецкие берега, азиатский, «анатолийский», и европейский, «фракийский», проплывали на расстоянии пистолетного выстрела от закованных в броню бортов. Королевский флот во всем своем грозном величии двигался к Константинополю.

II.Залпы над Босфором

На начало балканской кампании 1877-го года, Босфорский пролив защищали шесть береговых батарей, причем четыре из них располагались севернее Константинополя, для отражения угрозы со стороны Черного моря. Из двух оставшихся одна была на анатолийском берегу, так что русским досталась единственная батарея, вооруженная восемью гладкоствольными пексановскими гаубицами времен Синопа и осады Севастополя. Нанести сколько-нибудь серьезный урон новейшим броненосцам они не могли, а потому, командовавший батареей русский офицер, дав один-единственный залп, увел своих людей прочь. Пока броненосцы мешали с землей орудия (турки поставили их открыто, за земляными брустверами, почти у самого уреза воды), артиллеристы наблюдали за этим с безопасного расстояния. Стреляли британцы неважно, к тому же, большая часть их орудий были дульнозарядными, и на перезарядку уходило слишком много времени.

Мы сказали, что Босфор прикрывали только шесть батарей? Это не совсем так. Батарей на самом деле было два или три десятка, но их орудия помнили еще времена Ушакова и Нельсона. Турки содержали их исключительно по инерции — причинить сколько-нибудь заметный вред современным военным кораблям такая «береговая артиллерия» была, конечно, не способна. Тем не менее, русские артиллеристы, заняв эти баратеи, аккуратно зарядили древние пушки.

Среди старых медных и чугунных орудий попадались удивительные экземпляры. Так, на одной из батарей, в полутора милях от входа в пролив со стороны Мраморного моря, имелись четыре пушки-камнемета умопомрачительного калибра. Отлитые на заре восемнадцатого века, они метали огромные каменные ядра со скорострельностью один выстрел в полчаса. Правда, в снарядном погребе нашлось всего два шара, вытесанных из мрамора; их-то и закатили в жерла раритетных бомбард. И теперь они, вместе с другими образчиками артиллерии «времен Очакова и покоренья Крыма» ожидали своего последнего боя.

Броненосцы неспешно, на трех узлах ползли по проливу. Их движение сопровождала редкая пальба старых турецких пушек, на которые британцы отвечали полновесными бортовыми залпами. Несколько ядер даже угодили в борта английских кораблей — дистанция кое-где была совсем пустяковая, полтора-два кабельтовых, — но вреда не причинили. Хуже пришлось катерам — один был в щепки разбит метко пущенным ядром, и англичанам пришлось стопорить ход и восстанавливать «тральный караван». Прошло три с половиной часа, прежде чем «Александра» поравнялась с притаившимися за потрескавшейся каменной кладкой бруствера «камнеметами».

К тому времени британцы уже раскусили замысел русских — те своей бессмысленной пальбой заставляли их расходовать содержимое своих далеко не бездонных погребов и впустую расстреливать стволы крупных калибров. А потому вице-адмирал запретил разбрасывать дорогостоящий фугасы по всем подряд береговым укреплениям, ограничиваясь редким, по необходимости, ответным огнем.

Камнеметы выпалили, когда «Александра» оказалась точно на траверзе батареи. Первое ядро подняло огромный столб воды у борта; второе раскололось о броню носового каземата в мелкую мраморную крошку. При этом оно вызвало такое сотрясение корпуса, что кое-кто из офицеров решил, будто броненосец напоролся на мину. Рулевой, потрясенный страшным ударом, инстинктивно закрутил штурвал вправо. «Александра» выкатилась из строя, и тут-то ее настиг злой рок в виде двух якорных мин, выставленных ночью с русских катеров.

Эти мины были из числа новейших, системы инженера Герца, заказанные перед самой войной в Германии. В отличие от мин систем академика Якоби и Нобеля, снаряжались они не черным порохом, а пироксилином. Согласно заключению комиссии заведующего минной частью контр-адмирала Пилкина, мину Герца была «принципиально новым образцом, открывающим целую эпоху в развитии минного оружия». Большая часть из полутора сотен таких мин, хранившихся на складах в городе Бендеры, были использованы для защиты переправ через Дунай. Оставшиеся полтора десятка передали флоту; из них восемь прибыли в Босфор на борту «Константина».

Мины выставили двумя линиями по четыре штуки с интервалом между линиями в три кабельтовых. Невезучая «Александра» выскочила точнехонько на первую из этих минных банок.

Мины системы Герца отличались от предшественниц поистине революционным устройством — гальваноударным взрывателем, состоящим из платинового запала с детонатором и пяти «рожков Герца». Такой рожок представлял собой тонкостенный свинцовый колпак, легко сминающийся от удара о борт корабля. При этом разбивалась склянка, электролит из нее заливал сухую угольно-цинковую батарею, ток от нее поступал в мостик накаливания платинового запала и мгновенно воспламенял детонатор.

Взрыв двух пудов пироксилина проделал в скуле «Александры» дыру поперечником в шесть футов. Минутой позже, взрыв второй мины своротил набок форштевень и чуть ли не на треть расширил пробоину. Броненосец грузно осел на нос; вода поступала в носовые отсеки с такой скоростью, что аварийные команды не успевали ничего предпринять. Капитан принял единственно верное решение — приказал еще сильнее переложить руль. Продолжая движение, броненосец с хрустом выскочил на галечную отмель под анатолийским берегом и замер с сильным креном на левый борт. Следующий за флагманом «Эджинкорт» дал «полный назад» и, опасаясь в свою очередь налететь на мины, резко переложил руль. Идущий третьим в ордере «Хотспур» не успел отреагировать на маневр, и на четырех узлах ударил разворачивающийся поперек судового хода «Эджинкорт» в правый борт.

«Хотспур», вошедший в состав Королевского Флота в 1870-м году, был необычным кораблем. В нем воплотилась владевшая умами военных моряков идея новой таранной тактики морского боя.

Этому увлечению способствовали удачные таранные атаки во время Гражданской войны в САСШ, и, главное — успех австрийского адмирала фон Тегетгофа, отправившего таранным ударом на дно итальянский броненосец в сражении у Лиссы. С тех пор во многих флотах появились корабли, главным оружием которых стал таран. «Хотспур» как раз и был первым представителем класса «таранных броненосцев» в Королевском флоте.

Предназначенный для проламывания броневых поясов, шпирон «Хотспура» отлично справился со своей задачей. Он поразил «Эджинкорт» в районе грот-мачты, вызвав затопление угольных ям правого борта. На счастье, таран застрял в пробоине, частично перекрывая поступление воды, и аварийные команды успели наскоро подкрепить треснувшие от страшного удара переборки и наладить паровые водоотливные помпы. Когда корабли, наконец, расцепились, «Эджинкорт» уверенно держался на воде — правда, с креном, не позволявшим пустить в ход артиллерию казематов.

Береговая батарея продолжала осыпать подбитые броненосцы ядрами — уже не мраморными, а обыкновенными, чугунными. Пушки «Александры» и «Эджинкорта» не могли отвечать из-за сильного крена; единственное двадцатичетырехтонное орудие «Хотспура» могло стрелять лишь вперед по ходу судна, русские батареи оставались вне пределов его досягаемости. Следующие за «Хорспуром» «Султан», «Акилез», «Свифтшур» и «Темерер» не могли достать неприятеля огнем своих орудий, расположенных в бортовых казематах и на батарейных палубах. В итоге, русским вразнобой отвечали легкие пушки с верхних палуб броненосцев, не производя видимого эффекта.

Чтобы оттащить назад искалеченный «Эджинкорт» и снять команду с «Александры», англичанам понадобилось часа четыре. Все это время береговые орудия и подоспевшие на помощь полевые батареи безнаказанно расстреливали корабли с дистанции в полверсты. Пробить толстые панцири английской стали они, разумеется, не могли, зато перекалечили все, что не было прикрыто броней. «Эджинкорт» лишился обеих труб и грот-мачты; на палубе «Александры», заваленной обломками, то и дело занималась пожары. Над броненосцами то и дело вспухали ватные облачка шрапнельных разрывов, осыпая палубы градом круглых свинцовых пуль каждая размером с крупную вишню. Бессильные против брони, они дырявили кожуха вентиляторов, решетили шлюпки и паровые катера, выкашивали борющиеся с огнем пожарные партии.

Не сумев подавить русские батареи огнем, вице-адмирал решился на отчаянный шаг: скомандовал высадку десанта. Морским пехотинцам и матросам, вооруженным карабинами, револьверами и абордажными палашами, было велено заткнуть треклятые пушки, пока те вконец не раздолбали злосчастную «Александру».

Большей глупости он совершить не мог. В версте от берега, в сухих оврагах притаились три роты Кексгольмского гренадерского полка и сотня кубанцев-пластунов. С броненосцев их не заметили, но стоило десантным партиям подойти к батареям, как кексгольмцы с пластунами без выстрела ударили в штыки. Громовое «ур-р-ра!» раскатилось над древними скалами; не успевшие опомниться англичане были переколоты, перерезаны, передушены в свирепой рукопашной схватке. Назад из трех с половиной сотен вернулось едва три десятка тех, кому посчастливилось добежать до шлюпок.

Тем временем стемнело, и вице-адмирал оказался перед непростым выбором: взорвать выбросившуюся на мель «Александру» и отойти, или же остаться на месте, защищая флагманский броненосец, но при этом подвергнуться другой, куда более грозной опасности. Об успехах русских минных катеров на Дунае и Черном море трубили все европейские газеты; застрявшие в узости пролива корабли могли стать их легкой добычей. Можно было, конечно, прикрыть ордер шлюпками и катерами с командами стрелков, но куда деться от огня батарей, которые так и не удалось привести к молчанию? Освещать пролив ракетами, полагаясь на защиту противоминных пушек? Но где гарантия, что эти сумасшедшие не прокрадутся под самым берегом? Тогда эскадра застрянет в проливе надолго, а когда русские подтянут тяжелую артиллерию, станет совсем худо — броня палуб не выдержит ударов шестидюймовых мортирных бомб. В июле русский пароход «Веста», вооруженный такими мортирами, всего тремя попаданиями вывел из строя турецкий броненосный корвет «Фетхи-Буленд». А ведь его палубная броня не уступала броне «Эджинкорта» или «Султана»…

Нелегко было сэру Джеффри Хорнби жертвовать своим флагманом, но выхода не было. Погреба «Александры», прочно засевшей на отмели под анатолийским берегом, подготовили к взрыву. Команде добровольцев, оставшихся на корабле, велено было поджигать огнепроводные шнуры, как только возникнет опасность захвата броненосца. Потрепанная эскадра уползала на зюйд, к Мраморному морю, а сэр Джеффри Хорнби заперся в адмиральском салоне на «Эджинкорте» и пытался найти ответ на вопрос: «а что бы он стал делать в случае удачного прорыва к Константинополю?» Да, орудия его эскадры могут сравнять половину города с землей, но вряд ли это заставит русскую армию отступить. Сил для полноценного десанта нет, и взять их неоткуда; любую высадку русские пресекут в считанные минуты. Эскадра могла бы стать серьезным аргументом, оставайся европейский берег Босфора и Константинополь в руках османов. Они могли бы заключить с русскими перемирие, а пока дипломаты изощряются в составлении статей будущего мирного договора — подтянуть к столице свежие войска и отгородиться от неприятеля полевыми укреплениями. Теперь же поздно: броненосная, сильнейшая в мире эскадра не в силах нанести сколько-нибудь заметный урон сухопутной армии и уж точно не сможет отбить захваченный ею город. А раз так — стоит ли рисковать? Не лучше уйти в Мраморное море, сохранив для Британии ценные боевые корабли и жизни моряков?

Хорнби понимал, что этим решением ставит крест на своей адмиральской карьере. При любом развитии событий, бегства ему не простят. И лучшее, на что можно теперь рассчитывать — это отставка и клеймо неудачника, которое придется носить до конца жизни. Что ж, если для спасения шести броненосцев и нескольких тысяч жизней британских моряков надо заплатить такую цену — он, сэр Джеффри Томас Фиппс Хорнби, вице-адмирал и второй морской лорд, готов.

III.Одиссея барона Греве

«Здравствуй на долгие годы дражайший мой друг Serge! Прости великодушно, что долго не писал; пока была возможность отсылать корреспонденцию, писать было не о чем, а как появился повод взяться за перо — оказии не стало. Вот и теперь я не знаю, когда отправлю это письмо; пишу в перерывах между вахтами, в надежде на то, что скоро сумею передать его вместе с остальной нашей почтой на какую-нибудь нейтральную посудину.

До города Филадельфия, что в Североамериканских Штатах, я добрался без приключений. Не стану утомлять тебя описаниями тамошних нравов и уклада жизни, с коими и сам толком не знаком. Дело в том, верфь „Крамп и сыновья“ как раз закончила ремонт нашего „Крейсера“, и на следующий день после моего прибытия клипер вышел в море на пробу машин. После чего, в два дня забункеровался — и только нас и видели в Северной Америке!

Из Филадельфии мы отправились к Карибским островам. Приняв уголь и провиант в испанском порту Гавана на острове Куба, мы лихо перескочили через Атлантику и сделали остановку в другом испанском порту, Санта-Крус-де Тенерифе, что на Канарских островах. Отсюда курс наш должен был лежать в обход мыса Доброй Надежды, в Индийский океан — если бы не одно досадное обстоятельство.

Дело в том, что „просвещенные мореплаватели“, еще в октябре месяце почуяв, что дело на Балканах идет к развязке и в воздухе, что ни день, все сильнее пахнет большой ссорой с нашим Отечеством, забеспокоились. Ты ведь знаешь, какая роль в возможной войне с Британской Империей отведена нашим клиперам. Для того они и мотаются с Балтики на Тихий океан и обратно, чтобы во всякий момент времени на главных океанских судоходных артериях оказалось бы по два-три, а если Бог даст, то и четыре пригодных к длительному крейсерству боевые единицы. По замыслу адмиралтейских стратегов, получив известие о начале боевых действия, они должны, подобно знаменитому крейсеру южан „Алабама“, развернуть охоту на британских торговых линиях.

Замысел, что и говорить, хорош; только вот британцы осведомлены о нем не хуже нас. И теперь, когда война из умозрительной гипотезы превратилась в каждодневное ожидание, они поступили так, как подсказывал здравый смысл. Имея до чертовой матери паровых фрегатов и корветов, способных, как и „Крейсер“, к длительному плаванию под парусами, они решили заранее прицепить к каждому из нас по провожатому. За нами, к примеру, от самой Филадельфии волокся винтовой корвет „Ясон“. Он не доставлял особой головной боли — случись что, мы расправились бы с этим деревянным старьем в считанные минуты. Но в Гаване эстафету у „Ясона“ принял новенький, всего месяц, как вошедший в строй броненосный „Шеннон“. Это уже серьезно; такому противнику „Крейсер“ на один зуб. И тут, дружище, похвастаюсь с полным на то правом: план авантюры, в результате которой мы избавились от навязчивой опеки, возник в воспаленном воображении твоего покорного слуги мичмана Карла Греве.

Затея основывалась на том факте, что городишко Санта-Крус-де Тенерифе, в числе прочих достопримечательностей, может похвастать и оперным театром. Не буду обсуждать достоинства и недостатки тамошней труппы; скажу лишь, что на третий день стоянки, после утомительной угольной погрузки и не менее утомительной большой приборки, наш командир, капитан-лейтенант Михайлов, дай Бог ему здоровья, отпустил команду на берег. А для господ офицеров приобрел на средства из экономических сумм билеты в оперу, на самые лучшие места. Узнав об этом, командир „Шеннона“ решил не ударить в грязь лицом и последовать его примеру. Высидев в театре половину первого акта (убей бог, не припомню, что за спектакль давали в тот вечер!), наши офицеры стали, как бы невзначай, по одному покидать зрительный зал. Когда последний из них прибыл на клипер, команда уже собралась и были даже разведены пары. Выходя из бухты, „Крейсер“ прошел в полукабельтове от „Шеннона“, стоявшего на якоре без паров, капитана и большей части команды. Представь, какими заковыристыми проклятиями провожали нас в путь вахтенные британцы!

Однако, это было лишь полдела. Океаны беспредельно широки, а вот торные морские дороги весьма и весьма узкие. К тому же телеграф уже много где понатыкал свои столбы и протянул подводные кабели; можно было не сомневаться, что известие о нашем бегстве из-под надзора вскорости получат командиры всех британских стационеров в портах по пути возможного следования. И тут следует поблагодарить строителей „Крейсера“ за его отменные качества парусного ходока — не имея угля даже до французского Мадагаскара, мы сумели, влекомые лишь океанскими зефирами, обогнуть мыс Доброй Надежды, подняться до экватора и пополнить угольные ямы в порту Занзибар, куда телеграф пока, слава Богу, не провели. Клипер вошел в порт лишь после того, как высланный вперед паровой катер выяснил, что стационером там стоит древняя колесная канонерка „Свифт“, которая ни под парами, ни на парусах не имеет шанса угнаться за „Крейсером“.

Мы отшвартовались в Занзибаре 27-го января и из свежих, всего недельной давности, газет узнали о рейде Скобелева через Балканы. Вот-вот следовало ожидать развития событий, а потому, приняв уголь, мы вышли в море и повернули на норд, к Баб-эль-Мандебскому проливу. А еще через десять дней, 5-го февраля, со встреченного французского пакетбота получили долгожданное известие: Британия и Российская Империя находятся в состоянии войны! Подробностей французы не знали, но не доверять их словам не было решительно никаких оснований: британский Аден, из которого пакетбот вышел меньше суток назад, соединен подводным кабелем с Порт-Саидом, и новости приходят туда не позже, чем в Париж или Вену.

Сыграли большой сбор. Команда выстроилась на шканцах, и капитан-лейтенант Михайлов объявил:

„Братцы! Начинается то, ради чего мы с вами столько лет бороздили океаны; то, ради чего Отечество наше кормило нас, содержало, обмундировывало и обучало морскому делу. Нам неслыханно повезло: наш „Крейсер“, как говорят североамериканцы, сорвал банк. На третий или четвертый день войны мы находимся в каких-то полутора сотнях миль от Адена, на главной морской артерии Великобритании — от Суэцкого канала в Индию. Мы — лиса, забравшаяся в курятник, и хозяйские псы еще не опомнились. За дело, братцы, и пусть Британия надолго запомнит наш „Крейсер“ и наше крейсерство!“

А в море, и правда, было тесно, как на Невском в календарный день. За первые же сутки мы изловили три судна под британскими флагами. Первое, пакетбот „Клайд“, следующий с пассажирами в Бомбей, мы отпустили, изъяв лишь казенную почту — не дело начинать войну с пленения женщин и детей! Зато два других оказались жирной добычей — большой барк „Ормуз“, следующий из Австралии с грузом овечьей шерсти, и пароход „Беладонна“, направляющийся в балласте в турецкую Басру. Барк утопили подрывными зарядами; „Беладонна“ же идет теперь за нами. На нее командир намерен пересаживать команды захваченных судов, а когда станет невмоготу от тесноты — передавать матросов на нейтральные суда. Офицеры же останутся нашими пленниками; Британия в случае войны черпает в своем торговом флоте резервы для пополнения экипажей Королевского флота, так что есть прямой смысл лишить неприятеля обученных моряков, не прибегая при этом к человекоубийству.

Двое пленников — штурман с „Беладонны“ и второй помощник шкипера с „Ормуза“ пребывают сейчас на „Крейсере“. Командир пожелал лично расспросить их о текущих международных делах, да никак не выкроит минутки. Пока же эти два джентльмена столуются в кают-компании и подолгу беседуют с офицерами, свободными от вахт. Поговорил с ними и я, и вот что, между прочим, сообщил мне британский штурман. Лондонские газеты, видишь ли, пишут, что начавшаяся война есть попытка наказать Россию за вероломство в европейской политике! Оказывается, Государь нарушил сложившуюся со времен венского конгресса 1815-го года традицию заканчивать все крупные конфликты созывом международного конгресса. Обычай этот якобы ввела в употребление Британия, и она же стоит на его страже — иначе любой конфликт, не успев закончиться, будет порождать новые войны, вследствие чего европейские страны погрязнут в кровавом хаосе. Я понял это так, что господам просвещенным мореплавателям понравилось снимать сливки с чужих побед за столом переговоров, как ни проделывали уже не раз. Когда же Государь отказался идти у них на поводу, отдавая за лондонские и венские чернила то, за что плачено русским потом, русской кровью и русским золотом, и занял, в нарушение каких-то там „международных интересов“ Константинополь — правительство королевы Виктории усмотрело в этом потрясение основ.

Кроме британских судов, мы останавливаем и нейтралов, имея целью узнать последние новости. На первый же из них, что будет следовать в Европу, и передам это письмо; надеюсь, ты получишь его не позже, чем через месяц.

Остаюсь до скончания дней твоим преданным другом, мичман Карл-Густав Греве, барон.

Борт клипера „Крейсер“,

8-го февраля года 1878-го

от Рождества Христова.»

IV. И вальсы Шуберта, и хруст французской булки… [16]

Зима выдалась морозной, без выматывающей душу слякоти и прочих удовольствий, вроде оттепелей под Рождество и ледяных дождей. Финский залив покрылся льдом в начале декабря; по этому случаю два мичмана с монитора «Единорог» соорудили на голландский манер буер (вид санок с мачтой и косым парусом), и катали на нем желающих по просторам Кронбергс-рейда, где неутихающие ветра дочиста сдували со льда снег. Идея была подхвачена; на последнюю неделю февраля назначили гонки, и теперь умельцы-энтузиасты вовсю ладили «парусные санки» собственных оригинальных конструкций.

К Рождеству ледовая гладь Южной гавани украсилась катками. По давней традиции, экипажи кораблей устраивали собственные площадки для конькобежных упражнений, а слесаря из механических мастерских портоуправления рады были возможности заработать к жалованию лишний рублевик, выточив из подходящей железки пару коньков. Первыми заказчиками стали офицеры с эскадры, их дети, жены и пассии; доставались коньки и матросам, и горожанам, охотно принимавшим участие в этих развлечениях.

По вечерам над гаванью плыли звуки оркестров — парочки кружились по льду под звуки вальсов, мазурок и англезов. Кое-где на катках поставили газовые фонари, протянув с берега временные трубы для светильного газа; другие катки освещались чадящими масляными плошками или керосиновыми фонарями на шестах. Команды соревновались в украшении катков; в ход шли гирлянды из цветной бумаги и елового лапника, и раскрашенные акварельными красками снеговики. Всех перещеголяла команда «Кремля»: посреди своего катка они установили высоченную ель, искусно запрятав в ее ветвях десятки масляных светильников. Закончилось это так, как и следовало ожидать — однажды вечером ель весело запылала и сгорела дотла, оставив посреди катка огромное пятно сажи с лужей талой воды.

С берега к каткам вели мостки с легкими перилами, уложенные прямо на лед, по контуру стояли скамеечки. Рядом, на сколоченных из досок помостах дымили жаровни с угольями, у которых постоянно теснилась публика. Дежурящие возле жаровен матросы перекидывались шуточками с гуляками, подкладывали на решетки уголь и не позволяли развеселившимся гимназистам и студентам совать в огонь еловые ветки, выдернутые из гирлянд, чтобы потом кружиться по льду с этими импровизированными, трещащими смолой факелами.

Оборотистые финские торговцы понаставили возле катков балаганчиков и палаток из досок и парусины и бойко торговали баранками, пирожками, пряниками, чаем и глинтвейном прямо из самоваров. Там же можно было разжиться — из-под полы, разумеется! — бутылью крепчайшей финской настойки на клюкве или бруснике, а то и шкаликом белого хлебного вина. Городовые, приставленные к каткам на предмет охраны порядка, сговорчиво отворачивались от столь бесцеремонного нарушения казенной винной монополии — недаром носы у служителей закона сплошь были красные, и от каждого на версту разило спиртовым духом.

Недостатка в публике не было: мичмана и лейтенанты, гарнизонные прапорщики и поручики, студенты и молоденькие коллежские асессоры из управления градоначальника, путейские инженеры и таможенные служащие в невысоких чинах — все неспешно следовали по кругу, поддерживая под ручки своих дам. Прекрасная половина человечества была представлена в основном гостьями из России: петербургскими девицами на выданье, перебравшимися в Гельсингфорс вслед за отцами семейств, солидными кавторангами, подполковниками и чиновниками, утверждавшими в финской глуши власть Российской Империи. Захаживали и белобрысые, молочно-розовые дочки финских или шведских промышленников и торговцев. «Флотских» барышень было все же больше других — Гельсингфорс принадлежит флоту, и эту прописную истину никто не станет оспаривать…

По воскресеньям проходили соревнования конькобежцев. Сережа рискнул поучаствовать в одном из забегов, но на повороте упал и так растянул лодыжку, что потом неделю ходил, опираясь на трость. Он пристрастился к пешим прогулкам по городу; столица Великого княжества Финляндского завораживала его сходством с Петербургом; здесь многое было, словно хитрым прибором пантографом, скопировано со столицы Империи — разумеется, с соблюдением масштаба. Вокзал, фасады зданий на центральных улицах, путевой императорский дворец и резиденция генерал-губернатора, здания Морского штаба и офицерского собрания — все дышало неповторимым петербургским духом.

Из общей картины выбивались, разве что, надписи латиницей на вывесках, непривычные, без империала, вагончики конки да бесчисленные кофейни с дебелыми финками, разносящими кремовые пирожные, вазочки со взбитыми сливками и ароматный мокко — непременно с корицей и капелькой ликера.

Больше других полюбилась Сереже кофейня на углу Михайловской улицы — туда он захаживал всякий раз во время своих променадов. Здесь выпекали крошечные, изумительно вкусные булочки с корицей и румяной хрустящей корочкой. Их подавали к особому, редкостному сорту кофе, доставленному прямиком из Бразилии, в джутовых мешках с фиолетовыми клеймами португальских экспортных фирм и германского Ллойда. Сережа не очень-то разбирался в тонкостях вкуса этого напитка, но, наслушавшись рассказов пожилого шведа, владельца кофейни и бывшего боцмана торгового флота, неожиданно увлекся. Теперь он без труда различал маслянистость и сладковато-горькие нотки настоящего «Bourbon Santos», и не спутал бы его с тяжелым вкусом продукции ямайских плантаций. Старый морской волк собственноручно обжаривал зерна, не доверяя это священнодействие никому. Из уважения к морской форме, он согласился дать Сереже несколько уроков, и тот рискнул воспроизвести тонкий процесс дома — за неимением жаровни, на обычной спиртовке. Результат, как и следовало ожидать, жестоко разочаровал…

В прогулках по городу мичмана частенько сопровождала Нина. Племянница командира «Стрельца» оставила петербургские курсы, не дав, по своему обыкновению, никаких объяснений: «Ушла — и все! Надоело!» Перебравшись в Гельсингфорс, она взялась помогать супруге кавторанга вести хозяйство и принимала живейшее участие в развлечениях, затевавшихся флотской молодежью. Словом, старалась как можно меньше походить на одержимую странными идеями курсистку, которую Сережа увидел в компании студентов-вольнодумцев, в петербургском трактире.

Прошлое, однако, не замедлило напомнить о себе самым неприятным способом.

* * *

Случилось это в конце февраля. Сереже, сменившемуся со скучнейшей стояночной вахты, предстояло два дня беззаботного отдыха на берегу. День начался с того, что мичман вызвался сопровождать Нину с ее тетушкой, по модным лавкам и магазинам — вечером предстоял прием в Морском собрании в честь тезоименитства цесаревича Александра, и дамам следовало быть во всеоружии. По этому случаю город был украшен трехцветными флажками и еловыми гирляндами. Повсюду, в окнах лавчонок, в зеркальных окнах ресторанов, в магазинных витринах красовались портреты цесаревича: журнальные литографии, дагерротипы и фотоснимки, где он был запечатлен то в кругу семьи, то на отдыхе в Гатчине, то на палубе яхты. Городовые щеголяли в парадной форме; морские и армейские офицеры, согласно уставу, все были при саблях и палашах. Погода стояла праздничная, развеселая: легкий морозец, о которого розовеют щечки барышень, детишки в парках таскают на веревочках не по-русски изогнутые деревянные санки, а снег делается хрустким и искристым. Особенно яркое в бледной финской голубизне солнце обещало приятный во всех отношениях денек.

Поход по модным лавкам занял не меньше двух часов. Все трое изрядно устали и проголодались. Ирина Александровна заявила, что с нее довольно, и отправилась домой на извозчике, в сопровождении рассыльного, нагруженного пирамидой свертков и картонок. Нина идти домой не пожелала, и Сережа повел ее на Михайловскую, к старому шведу. Тот как раз получил из Стокгольма партию бразильского кофе последнего урожая, и обещал удивить завсегдатаев новыми, невиданными еще рецептами.

Стрелки часов на ратушной башенке указывали час пополудни, так что народу в кофейне было немного. Парочка расположилась за столиком возле среднего окна, между фикусом в дубовой кадке и невысоким резным барьером. За зеркальным, до пола, стеклом катили извозчичьи пролетки, скрипел снег под ногами. Немолодая, основательная, как чугунный кнехт, финка-кельнерша в накрахмаленном переднике и чепце приняла заказ и величаво удалилась. И в этот самый момент…

Сережа, сидевший в пол-оборота к залу, увидел, как внезапно изменилась в лице его спутница. Будто увидела у него за спиной нечто неожиданное и весьма неприятное, и страстно захотела уйти. Черты ее приобрели независимо-отрешенное выражение.

Мичман медленно сосчитал до пяти и обернулся, краем глаза уловив судорожное движение Нины — будто девушка хотела его остановить.

«Так. Вон оно что…»

Справа, возле окна, сидел белобрысый студент-финн, в котором Сережа сразу узнал давнего попутчика из Петербурга. Кажется, сынок владельца сыроварен? Мичман будто наяву услышал слова, произнесенные с характерным тягучим акцентом:

«Ма-ало ва-ам, русски-имм, свойе-ей зе-емли, еще и дру-угих житть учитте-е!»

Широкое лицо с очень светлой кожей, пористое, будто головка эстонского, мягкого, похожего на творог, сыра, усеивали редкие крупные веснушки. А в прошлый раз и не заметил… Веснушки, и особенно длинные рыжие ресницы, придавали отпрыску сыровара какой-то коровий вид. Одет он был в сюртук из английской шерсти, из-под которого виднелся жилет в мелкую шотландскую клетку. Это столь комично сочеталось с коровьей физиономией, что Сережа с трудом сдержал улыбку.

Рядом с финном устроился щуплый господин в желто-зеленом мундире Училища Правоведения; пресловутая пыжиковая шапка, из тех, что наградили правоведам их прозвищем, лежала на краю столика. Тут же стояла, прислоненная к подлокотнику трость с костяным набалдашником в виде шара.

Сережа вздрогнул.

Это был тот самый тщедушный правовед, что заподозрил в Сереже топтуна — это было летом, в студенческом трактирчике в ротах Измайловского полка, где он впервые увидел Нину. Молодой человек ощутил накатывающую, против его воли, волну раздражения.

«Чижик-пыжик» тоже его узнал. На лице его мелькнула растерянность, почти сразу сменившаяся застывшей гримасой высокомерного презрения. Сережа скосил взгляд на Нину — девушка сидела, неестественно выпрямившись, и с вызовом смотрела на старого знакомого.

Правовед встал, взял трость, картинно, крутанул ее в пальцах.

— Как я погляжу, теперь филеры в чинах не очень-то быстро растут? Что, начальство не ценит, или должного усердия не проявляете?

И притронулся набалдашником к своему плечу. Сережа вспыхнул от гнева — мерзавец недвусмысленно намекал на его погоны.

Правовед дернул уголком рта — это, вероятно, должно было означать язвительную ухмылку, — и перенес внимание на девушку.

— А вы, мадмуазель… э-э-э… Огаркова, если мне память не изменяет? Нина Георгиевна? Вы, я слышал, бросили курсы и решили переменить род занятий? Берете, значит, пример со своего… э-э-э… кавалера? Ну и как, делаете успехи?

Нина охнула, прикрыв лицо руками. «Чижик-пыжик» снова изобразил ухмылку, вздернул подбородок и знакомой журавлиной походкой направился к выходу. Трость он нес под мышкой, подобно тому, как носят стеки британские офицеры. И это почему-то особенно взбесило Сережу.

«Англоман, чтоб тебя… погоди, сейчас потолкуем за политику!»

Отпрыск сыровара, не понявший ровным счетом ничего, буркнул что-то неразборчивое по-фински, бросил на столик смятую ассигнацию и, подхватив со стола шапку приятеля, кинулся к выходу.

Сережа встал и направился за ними. Нина осталась сидеть, не отрывая ладоней от лица; плечи ее сгорбились и подрагивали. Сережа толкнул стеклянную дверь и оказался на улице.

Те двое успели отойти от кофейни шагов на двадцать, и мичман с удовлетворением заметил, что правовед нервно оглядывается и прибавляет шаг.

«Боишься, мерзавец? Правильно, бойся…»

Он нагнал их через полквартала. Правовед неожиданно, по-заячьи прянул вбок и скрылся в низкой подворотне, замешкавшийся, было, финн последовал за ним. Сережа наддал — двор вполне мог оказаться проходным, и тогда ищи эту парочку по всему городу…

Что он будет делать, когда нагонит беглецов, мичман не представлял.

Видимо, «чижик-пыжик» тоже надеялся уйти от неожиданной погони дворами. Когда Сережа миновал низкий, пропахший кошками, тоннель подворотни, первое что он увидел — это стоящего посреди узкого колодца двора правоведа и жмущегося к обшарпанной стене финна. Второй выход со двора отсутствовал; унылый пейзаж украшала лишь фигура дворника в необъятном тулупе, фартуке и с латунной бляхой на груди. Дворник нерешительно мялся на месте в обнимку с широченной деревянной лопатой.

«Вот этой самой лопатой… — мстительно представил Сережа. — по наглой нигилистической харе… плашмя, чтоб юшка брызнула…»

Вместо этого он шагнул к правоведу. Тот вскинул в обеих руках трость, в попытке отгородиться от преследователя, как шлагбаумом, но Сережа легко отбил ее в сторону и с размаху залепил по тщедушной физиономии пощечину.

— Вы мерзавец, сударь! Если пожелаете сатисфа…

«Чижик-пыжик» и не думал отгораживаться! Отлетел в сторону, шафт[17], синевой сверкнула сталь. Мичман едва успел отпрянуть — недаром в роте он был в числе первых по фехтованию и один раз даже взял кубок на корпусных состязаниях. Сейчас этот навык, казалось, бесполезный для морского офицера, спас ему жизнь.

Правовед вовсе не собирался праздновать труса — он надвигался на мичмана, по-крабьи, широко расставив ноги и руки. Мелькнула мысль — такой способен и напугать… В правой руке извлеченный из трости клинок, то ли короткая шпага, то ли стилет-переросток, чуть меньше аршина длиной.

«Драться, значит, хочешь? — Сережа усмехнулся, извлекая из ножен палаш. — Будет тебе драка….»

Правовед замер, на лице его проступил испуг. Этого он явно не ожидал.

«Думал, я дам себя заколоть, как борова?»

— Что ж это деется, господа хорошие! — заблажил дворник. — Вот я полицию позову!

Боковым зрением Сережа увидел, что отпрыск сыровара пытается слиться со стеной. Это ему не очень-то удалось, и тогда финн бочком, скребя по известке спиной в дорогом пальто, стал отступать к подворотне. Он явно не собирался вмешиваться.

Сережа поднял оружие в терцию[18], и, не удержавшись, коротко отсалютовал.

Клинки чуть соприкоснулись; на дне дворового колодца звяканье стали раскатилось набатом.

— Немедленно прекратите этот балаган, господа! Тоже мне, бурши! Вообразили, что здесь Гейдельберг?[19]

«Нина. И когда только успела… вышла из кофейни сразу вслед за ними? Ну да, иначе как бы она нашла нужную подворотню?»

Правовед враз оплыл, словно восковая фигурка, выставленная на освещенный летним солнцем подоконник. Отступил назад, безвольно выронил шпажку на грязный снег. Руки мелко трясутся, на дне водянисто-серых глаз плещется темный страх.

На Сережин локоть легла узкая ладонь. Оказывается, он по-прежнему стоит в терции, и кончик палаша нацелен в гортань «чижика-пыжика».

— Не стоит он того, Сергей Ильич… — тихо произнесла девушка. — Пойдемте, пусть его…

За спиной дроботом раскатился стук башмаков — похожий на буренку финн улепетнул в подворотню. Его спутник по-прежнему неподвижен, только плечи крупно трясутся. Он больше не опасен, скорее, противен, и Сережа поймал себя на том, что не испытывает к нему и тени былой ненависти.

Сережа бросил саблю в ножны. Наклонился, подобрал шпажку (дворник заполошно отпрянул, заподозрив дурное; правовед лишь попятился). Поставил клинок к стене, под углом — рукоять упиралась в землю, жало — в облезлую побелку. Выпрямился, примерился, двинул каблуком. Шпажка со звоном переломилась.

«Будто гражданская казнь, лишение дворянства. Только там шпагу ломают над головой…»

Правовед издал горловой звук — не то стон, не то скулеж.

«Все. Нет больше „чижика пыжика“. Был — и нет; остался лишь обмылок человека, сломленный и жалкий.»

И, подхватив Нину под локоть, пошел прочь со двора. Правовед проводил их невидящим взглядом, упал на колени и тонко, взахлеб зарыдал.

V. Тучи над городом встали…

Перечитывая письмо барона Греве и газетные сводки о боевых действиях на Босфоре, Сережа Казанков испытывал острейшие приступы зависти, грозящие со временем перерасти в мизантропию. Схожие чувства разделяли многие офицеры броненосного отряда. Понять их нетрудно — где-то в сотнях верст от них гремит война, уже ставшая самой славной с 1812-го года; русские моряки и артиллеристы, впервые со времен Наварина и Синопа демонстрируют Европе, что их Отечество рановато вычеркивать из списка морских держав. Взрывам мин в теснинах Босфора и Дарданелл вторят пушки крейсеров в океанах — русская военно-морская доктрина, родившаяся после унижения Крымской войны и подросшая на опыте морских баталий Севера и Юга, доказывает свою состоятельность. А тут изволь торчать в сонном Гельсингфорсе, где заведомо ничего не случится, до самой весны! Отстаивай редкие стояночные вахты на вмерзшем с лед мониторе, флиртуй с барышнями да предавайся нехитрым развлечениям…

Гельсингфорс жил обычной беззаботной жизнью, фланируя по Эспланаде, наслаждаясь кофе и меренгами, гоняя на буерах и беззаботно кружа под вздохи полковых оркестров по льду Южной гавани. И все же, далекая пока еще война не давала забыть о себе. Война была главной темой бесед в любом застолье; «письма с театра войны» печатались на первых полосах и столичных, так и местных, выходивших на русском и шведском и финском языках, газет. Обыватели и чиновники, офицеры гарнизона и газетные репортеры — все считали дни до того, как Финский залив вскроется ото льда, и вот тогда-то начнется…

В гостиных и за табльдотом Морского собрания, куда на зиму перекочевало общество из кают-компаний, соглашались с завсегдатаями кофеен. Здесь царила уверенность в том, что не позже конца апреля следует ждать на Балтику эскадру адмирала Эстли Купера, усиленную броненосцами со Средиземноморского театра. Спорили лишь о вариантах развития событий: придется флоту отсиживаться, как в кампании 1854-55-го годов, за минными банками Кронштадта и Свеаборга, или их ждет то, ради чего живут военные моряки: эскадренный бой, сталь на сталь, строй на строй? Мичмана, лейтенанты, солидные каперанги рылись на библиотечных полках, выискивая номера «Морского вестника» и иностранные журналы с описаниями броненосцев Ройял Нэви. А потом до хрипоты, не считаясь чинами, спорили, сравнивая их с судами Балтийского флота. Говорили, конечно, и о действиях русских клиперов в Южных морях и Атлантике — немало яду было излито по адресу скептиков, выступавших против самой идеи крейсерской войны в океанах. И все же тема эта, хоть и грела души истинных марсофлотов — как же, дальние переходы под парусами, лихие корсарские набеги, призы, потопленные «торговцы» с военными грузами, — но сейчас все умы занимал исключительно Балтийский театр.

Тем временем, из Петербурга, из европейских столиц, с берегов Босфора и Дарданелл, что ни день, приходили новости — порой весьма противоречивые. После неудачной попытки прорыва к Константинополю, англичане взялись наращивать эскадру Мраморного моря, но, когда передовые части генерала Гурко заняли один за другим, городки на европейском берегу Дарданелл, в британском Адмиралтействе призадумались. Что мешает русским повторить то, что они уже проделали на Босфоре? Доставят сухим путем мины, да и завалят ими узости Дарданелл. А там — неделя-другая, и подтянутся осадные парки с тяжелыми мортирами, снятыми с фортов Керчи, Севастополя и Очакова. И тогда конец: британская эскадра окажется в ловушке, и останется одно: отстаиваться на Мармаре, в Артаки или еще каком-нибудь турецком порту, уповая на расположение недавних союзников. И неизвестно, надолго ли его хватит — султан Абдул-Гамид II-й, до смерти перепуганный русскими победами, готов на все, лишь бы страшные гяуры не двинули войска на запад от стен взятого в начале февраля Эрзерума, или не переправились, чего доброго, через Босфор! Абдул-Гамиду очень не хотелось стать последним султаном династии Османов…

Тем временем, события понеслись, подобно пущенному под уклон товарняку со щебнем. В первых числах марта британская эскадра вырвалась, наконец, из западни Мраморного моря. Этот прорыв обошелся большой кровью: на минных банках, от ночных атак катеров и миноносок погибли «Эджинкорт» и «Темерер», а еще два броненосца, «Трайумф» и «Акилез», получили серьезные повреждения. Потрепанная эскадра уползла в Александрию — Королевский флот переживал самое тяжкое унижение за последнюю сотню лет. А значит, сэр Эстли Купер Ки наверняка постарается отыграться на Балтике за неудачи Джеффри Хорнби, и флот ждут суровые испытания. Англичане ни в коем случае не повторят нерешительности адмирала Нейпира. Драка будет страшная; здесь, в Финском заливе развернутся главные события этой войны и здесь же решится наиглавнейший вопрос: останется Великобритания сильнейшей морской державой, или пора уступать корону владычицы морей другим претендентам?

Сережа взял в обыкновение два-три раза в неделю допоздна засиживался в библиотеке Морского собрания. «Библиотечный» вечер начинался с просмотра свежих газет, после чего мичман заказывал пачку журналов по военно-морской тематике, в основном, на английском и французском языках. Кое-что из прочитанного становилось предметом обсуждения за табльдотом.

— Решительно не понимаю, господа, почему «Морской вестник» обошел вниманием такое событие! — возмущался мичман Арцыбашев, штурманский офицер монитора «Латник». — Яснее ведь ясного, какой оно представляет интерес, и в особенности, для нас с вами! Как можно утаивать такой ценный опыт?

— Да вы сущий младенец, друг мой! — ответил с ухмылкой лейтенант Азарьев, старший артиллерист броненосной батареи «Кремль». — Неужели не понятно, что дело тут сугубо в политической подоплеке? Интерес — интересом, а редакторы «Морского вестника» чураются любой политики, как черт ладана!

История, вызвавшая столь бурные споры, произошла очень далеко от Гельсингфорса, на самом краю света, у берегов мало кому известного в России южноамериканского государства Перу. В начале прошлого, 1877-го года там произошла революция, именуемая в соответствии с местными традициями, «пронусиаменто», или, говоря по-русски, бунт. И надо же было такому случиться, что в этом бунте оказалась замешана команда единственного броненосного корабля перуанского флота…

VI.Великолепный Уаскар

Мореходный монитор «Уаскар» был заказан перуанским правительством в ходе войны с Испанией на британских верфях в Биркенхеде. Но война закончилась раньше, чем корабль был спущен на воду. Для своих скромных размеров он был неплохо забронирован и вооружен двумя трехсотфунтовыми дульнозарядными орудиями Армстронга.

Что заставило офицеров монитора примкнуть к повстанцам, Сережа так и не понял. Дело было так: в апреле «Уаскар» отправился в Чили, чтобы взять на борт одного из главарей восстания. Не имея достаточно угля для перехода, мятежники решили разжиться топливом у попадавшихся на пути судов. Латиноамериканская горячность не позволила ограничиться простой бункеровкой — четыре парохода были дочиста ограблены, причем с парохода «Колумбиа» мятежники сняли двух полковников правительственных войск. На беду, все четыре судна принадлежали британской пароходной компании.

Дальше события развивались предсказуемо. Никому не дозволено поднимать руку на суда под «Юнион Джеком», и меньше всех — каким-то перуанским проходимцам. Командующий Тихоокеанской станцией Королевского Флота контр-адмирал Элджернон де Хорси, узнав о художествах «Уаскара», отправил командиру мятежного монитора телеграмму:

«Если действия против имущества и жизни подданных Ее Величества повторятся, это будет считаться законным поводом для захвата вашего судна боевыми кораблями Королевского Флота.»

Надо ли говорить, что вызывающий тон послания подействовал на гордых латиноамериканцев, как мулета на быка? Командир «Уаскара» немедленно дал ответ:

«Мы совершенно не нарушали никаких законов, и потому информация об инцидентах неверна. Я спокойно, но твердо, не только от своего имени и имени моего экипажа, но также от имени Перу, отвергаю ваши угрозы. В случае агрессии ваших кораблей я исполню свой долг».

Моська осмелилась тявкнуть на бульдога! Снести это контр-адмирал не мог; через неделю «Уаскар» был перехвачен эскадрой де Хорси в составе корвета «Аметист» и фрегата «Шах». Этот последний нес два 229-ти миллиметровых, шестнадцать 178-ми миллиметровых орудия, а так же модную новинку — четыре самодвижущиеся мины Уайтхеда. «Шах» принадлежал к классу колониальных крейсеров; считалось, что он в состоянии в одиночку справиться с любой угрозой, которая может встретиться в этих водах. На деле же все обернулось немного иначе.

Догнав мятежный монитор, контр-адмирал потребовал сдать корабль, обещая, однако, не выдавать бунтовщиков перуанским властям, а высадить их в нейтральном порту. Но тут коса нашла на камень: любой латиноамериканский офицер в ответ на такое предложение плюнул бы наглецу в физиономию. На «Уаскаре» же находился главарь мятежа, неистовый де Пьерола, одним пылом своим призвавший к оружию тысячные толпы. Для него принять такой ультиматум было смерти подобно — сторонники не простят вожаку ни малейшего проявления трусости. К тому же, де Хорси упустил из виду незначительный факт: «Уаскар», в отличие от его кораблей, нес броню — и это была отличная английская броня, не хуже той, что защищает броненосцы Её Величества.

Выставив парламентера, де Пьерола разразился перед командой монитора пламенной речью. В ответ прогремело дружное «Вива Перу!», причем даже пленные полковники пожелали встать к орудиям, чтобы преподать обнаглевшим британцам хороший урок!

Бой начался в три пополудни; корабли долго маневрировали, несколько раз даже попытались таранить неприятеля. Мелкосидящий «Уаскар», обладавший, как выяснилось, великолепной маневренностью, держался возле прибрежных отмелей, стеснявших действия противника. Орудия «Шаха» и «Аметиста» вколачивали в «перуанца» снаряд за снарядом, но те лишь раскалывались о броню, или отскакивали, высекая снопы искр. Правда, надстройки монитора пострадали довольно серьезно, лишился он и обеих мачт. Но ни один английский снаряд так и не пробил английской же компаундной брони.

По истечении двух с половиной часов де Хорси сделал глубокомысленное заявление, сохраненное для истории флаг-офицером: «Джентльмены, сдается мне, что мы сражаемся не с флотом хедива!» Поскольку артиллерия оказалась бессильна, контр-адмирал приказал атаковать «Уаскар» самодвижущимися минами — первый случай применения этого оружия в морском бою. Первый блин, как водится, вышел комом; вот что повествует об этом эпизоде бортовой журнал «Шаха»:

«Выпустили мину Уайтхеда из левого аппарата с дистанции 400 ярдов. След был виден на полпути до „Уаскара“, который в момент выстрела повернулся кормой, а не бортом. Скорость недостаточна, чтобы догнать его».

Бессмысленная перестрелка и маневрирование продолжались до самой темноты, после чего «Уаскар» ушел в порт Ило. Неудачей закончилась и попытка атаковать монитор катером с шестовой миной. Королевский Флот получил унизительный щелчок по носу, и хорошо, что обошлось только задетой гордостью «просвещенных мореплавателей». Артиллеристы «Уаскара» стреляли на редкость скверно, сделав за время боя не более десятка выстрелов. Попасть в цель не удалось ни разу — к счастью для англичан, ведь один-единственный трехсотфунтовый снаряд почти наверняка вывел бы из строй «Шах», не говоря уж о деревянном «Аметисте». На самом мониторе после боя насчитали следы семидесяти попаданий, но ни одной сквозной пробоины…

Подводя итог, автор статьи, британский адмирал, давал заключение: в колониях необходимо держать полноценные броненосные суда. Сережа сразу вспомнил «Шеннон», о котором писал барон Греве. Выходит, англичане не стали тянуть с практическими выводами?

Обсудив этот, и в самом деле интереснейший эпизод, Сережины сослуживцы преисполнились сдержанного оптимизма. Броня «Уаскара» не слишком превосходила броневую защиту балтийских башенных броненосных лодок; артиллерийское же вооружение и особенно, выучка команды явно уступали русским. Окажись на месте «Уаскара» «Русалка» или башенный фрегат «Адмирал Лазарев» — лежать бы посудинам Её Величества на океанском дне.

«Одна беда, — подвел итог дискуссии артиллерист с „Кремля“, — Здесь, на Балтике противостоять нам будут не колониальные крейсера, а полноценные броненосцы Королевского Флота. Так что безмятежной жизни у нас с вами, господа, осталось не больше полутора месяцев. В апреле Финский залив вскроется и вот тогда…»

Что именно случится «тогда», ясно было и без слов. Тяжелые утюги адмирала Купера Ки дымят трубами где-то за Датскими проливами; лаймы сильны, обозлены и готовы к драке. Встреча с ними для монитора «Стрелец», как и для других боевых единиц Балтийского флота, остается лишь вопросом времени.

VII.Queen has a lot![20]

Ни одному из лордов британского Адмиралтейства не пришло бы в голову делать секрета состава эскадр Её Величества. Да как это возможно, когда корабли стягиваются с разных концов Империи на одну из баз Королевского Флота, где увидеть и пересчитать их может любой зевака на набережной. И любой, кому это понадобится — будь то проныра-газетчик или иностранный дипломат — легко выяснит, куда и под чьим командованием идет то или иное соединение. Для этого достаточно посидеть в припортовых пабах и при этом не держать уши закрытыми. Матросы и уорент-офицеры знают все, и не имеют дурной привычки выпивать молча. Время отбытия и место назначения становятся предметом бурных обсуждений; об этом пишут женам и любовницам офицеры; об этом трезвонят и местные и столичные печатные листки.

Да и зачем скрывать? Хотя до принятия «Акта о морской обороне», утвердившего «двухдержавный стандарт», остается еще двенадцать лет, Королевский флот уже сильнее любых двух флотов, взятых вместе — что бы ни твердили злопыхатели о недостатках корабельной артиллерии. Список одних только кораблей первого класса длиннее, чем перечень вспомогательных судов любого флота мира — чего уж говорить о бесчисленных фрегатах, корветах, мониторах, авизо, колониальных крейсерах и канонерских лодках, чьи мачты можно увидеть под любыми широтами!

И уж тем более незачем делать секрет из Эскадры Специальной Службы, чье предназначение, в первую очередь, хорошенько припугнуть русских, пригрозив им бронированным кулаком. Что за угроза, если противник о ней не знает? Так что состав эскадры вице-адмирала сэра Эстли Купера Ки на все лады обсуждался в Палате Общин, в газетах, во всех пабах от Фолмута до Маргейта.

Была у подобной открытости и оборотная сторона. После прошлогоднего королевского смотра многие писаки усомнились в мощи Эскадры Специальной Службы. Досужие репортеры высмеивали и ее пестрый состав, и почтенный возраст иных кораблей; в солидных лондонских изданиях стали появляться «читательские письма» безымянных «капитанов второго ранга N» или «коммодоров Королевского Флота D», скептически высказывавшихся о способности этого соединения действовать против первоклассных морских крепостей русских. После босфорского фиаско тон газетных публикаций стал откровенно издевательским; в Палате Общин не раз вспыхивали дебаты о несостоятельности Эскадры, о необходимости усилить ее, прежде, чем отправлять на Балтику.

Лорды Адмиралтейства до последнего тянули с принятием решения — очень уж унизительно было признать правоту газетчиков и парламентских болтунов. И все же здравый смысл возобладал над гордыней: эскадру увеличили еще на пять вымпелов. Прежде всего — три новейших броненосца, строившихся для иностранных держав и с началом Балканской войны конфискованные в пользу Королевского Флота: башенный «Нептун», заказанный Бразилией, батарейный «Сьюперб» и таранный броненосец «Белляйль» так и не переданные Блистательной Порте. Все три эти корабля спешным порядком, за считанные месяцы, достраивали, чтобы пополнить ими Эскадру Специальной Службы. Вошел в нее еще один таран, «Руперт», усовершенствованный вариант «Хотспура», вступивший в строй четыре года назад. Список мониторов пополнил «Глэттон» — он, в отличие от предшественников, мониторов типа «Циклоп», уже не боялся открытого моря.

Кроме того, в состав эскадры вошли: винтовой корвет «Боадицея», парусный фрегат, два колесных авизо, две торпедные лодки, «Лайтнинг» и «Везувий», пять канонерок — «Рэйсер», «Маринер», «Пайк», «Мидуэй», «Медина» — и три транспорта с войсками.

Сэр Эстли Купер разделил свои броненосные силы на три отряда. В первый вошли казематные и батарейные броненосцы во главе с флагманским «Геркулесом». Второй составили из башенных броненосцев и таранов; третий, предназначенный исключительно для прибрежных действий, состоял из пяти имевшихся в наличии мониторов.

Эскадра Специальной службы была сформирована к концу февраля. Бронированные махины лениво дымили на рейде Портсмута, изредка проворачивая машины, чтобы поддерживать жизнь в механизмах. Вице-адмирал не собирался выматывать команды и изнурять механизмы бессмысленным крейсированием на подходах к Датским проливам. Броненосцы войдут в Балтийское море, когда лопнет панцирь, сковывающий Финский залив. А пока газеты ежедневно публикуют сводки о состоянии льда в Рижском заливе, в Маркизовой луже, у Кронштадта, Трогзунда, Свеаборга. Сведениями их аккуратно снабжают и английские корреспонденты, не покинувшие, несмотря на объявленную войну, пределов России, и русские газеты. И ни одному из цензоров и перлюстраторов, свирепствующих в почтовых отделениях Петербурга, Гельсингфорса, Ревеля, ни одному из жандармских чинов, надзирающих, согласно закону о военном положении, за телеграфными отправлениями, не пришло в голову задержать телеграмму такого, например, содержания:

«Рижский залив почти весь покрыт льдом толщиной 5–7 дюймов. Ледовая обстановка остается сложной: на днях возле Колки в лед вмерзли четыре небольших судна. Образованию льда способствует не только сильный мороз, но и почти безветренная погода.»

Что ж, Эскадра Специальной Службы стала, пожалуй, самым крупным из козырей, когда-либо выложенных Владычицей морей на карточный стол европейской политики. Теперь она не уступала даже Средиземноморской эскадре — традиционно сильнейшему соединению Королевского Флота. Газеты сравнивали ее с Броненосной эскадрой Балтийского моря, и равнение получалось не в пользу русских: те могли выставить всего один полноценный броненосец, три плавучие батареи и старый броненосный фрегат «Князь Пожарский». Два его ровесника, «Севастополь» и «Петропавловск», крейсировали где-то в Атлантике, но их присутствие вряд ли изменило бы расклад: эти старички едва ли могли драться на равных даже с английскими батарейными ветеранами вроде «Гектора» и «Вэлианта». В Кронштадте спешно достраивали броненосный фрегат «Минин», типичный российский «долгострой», заложенный двенадцать лет назад и спущенный на воду в 1869-м; он должен был войти в состав флота не раньше мая. Что касается «Генерал-Адмирала» и «Герцога Эдинбургского», то они, хоть и вступили в строй совсем недавно, но предназначались не для боя в линии, а для океанского крейсерства, попадая в лучшем случае, в категорию полуброненосных.

Несколько лучше дела у русских обстояли с силами прибрежного действия. Четверка башенных фрегатов «Адмирал Лазарев», «Адмирал Грейг», «Адмирал Спиридов» и «Адмирал Чичагов», усиленные двухбашенными броненосными лодками «Русалка», «Чародейка» и «Смерч», представляли собой грозную силу. Но разве можно ожидать, что они смогут на равных драться с броненосцами Королевского Флота? Что касается десяти мониторов «американского» типа, то их английские обозреватели не воспринимали всерьез, осыпая при всяком удобном случае насмешками.

Отряд кораблей береговой обороны дополняли канонерские лодки «рэнделловского» типа[21], «Опыт» и «Ерш». Старые же винтовые канонерки, построенные еще во времена Крымской войны, были распределены между Кронштадтом и Свеаборгом. Неспособные противостоять броненосным судам, эти скорлупки, как показали учения, вполне справлялись с защитой крепостных минных заграждений и отражения десантов.

Британские издания особо подчеркивали отсутствие у русских такого прогрессивного класса боевых кораблей, как броненосные тараны. И это на морском театре, где самой природой предопределен успех такого вида оружия! Финский залив с его мелководьями и узостями, а в особенности, Северный и Южный Кронштадтские фарватеры, напичканные ряжевыми заграждениями и минными банками, перекрытыми во всех направлениях огнем береговой артиллерии, прямо-таки вынуждали к ближнему бою. А значит, полагали военно-морские теоретики, таранный удар станет здесь основным средством ведения боя. Натаниэль Барнаби, занимающий должность главного строителя флота[22], даже взялся разрабатывать особый корабль, предназначенный для прорыва морской обороны Кронштадта[23]. Это должно быть скоростное веретенообразное судно, почти полностью скрытое под водой и несущее бронированную палубу. Вооружение предполагалось необычное — пять подводных аппаратов для мин Уайтхеда и, конечно, таран. Считалось, что скорость и малоуязвимый для снарядов «полуподводный» корпус позволят выдержать шквал огня с фортов; оказавшись в гавани, корабль устроит русским бойню. Увы, пока это судно, заранее отнесенное к невиданной еще категории «торпедных таранов» существовало лишь на бумаге, в эскизных проектах. А как бы пригодилось оно сейчас сэру Эстли Куперу!

Но и того, что имелось, было более чем достаточно. Русским оставалось лишь молить Бога о ниспослании особой милости — эскадра Специальной службы готова сокрушить их балтийские твердыни и проложить путь на Санкт-Петербург. И тогда залпы броненосцев её Величества королевы Виктории заставят царя тысячу раз проклясть тот день, когда он решил поссориться с Британской Империей!

VIII.Океанская охота

Из сочинения К. Греве

«В грозную годину на „Крейсере“.» [24]

Изд. Сытина, Санкт-Петербург, 1884 г.

«… Отослав в Занзибар „Беладонну“ с пленными, „Крейсер“ продолжал выписывать зигзаг, двигаясь средним ходом, и имея на салингах часовых. Около полудня фор-салинговый заметил дым с правой стороны, и крейсер лег прямо на него, дав полный ход. Через полчаса показался большой пароход, который на требование поднять флаг положил право на борт, по-видимому, надеясь уйти. Борьба была далеко не равная, и крейсер без особых усилий быстро настиг своего противника. Последний, видя свое безвыходное положение, по первому же ядру, пронесшемуся у него по борту, поднял английский флаг и остановил ход. „Крейсер“ подошел ближе и, оставив неприятеля под ветром, послал на него тотчас же вельбот с офицером. По осмотре бумаг никаких сомнений не возникло — захваченный пароход „Эльба“ был английским, вместимостью 1500 тонн, вышел из австралийского Сиднея уже после объявления войны, 7-го февраля. Груз — кожи и мясные консервы, отправленные английским торговым домом в Лондон.

Объявленная законным призом, „Эльба“, по снятии с него экипажа в числе 25 человек и 500 пудов мясных консервов для надобностей клипера, с остальным грузом была пущена ко дну. На „Крейсере“ все были убеждены, что в этот день не они одни так действуют и, вероятно, на всех морях и океанах происходит такая же расправа с английской торговлей, так как не один „Крейсер“ вышел в море с этой целью.

Поворотив обратно и продержавшись всю ночь на большом тракте пароходов, идущих из Суэца и обратно, на утро заметили и догнали пароход „Рохо“ водоизмещением 1265 тонн, под английским флагом. Груз его из — кофе, какао и сахарный песок — принадлежал английскому торговому дому в Лондоне. Забрав часть груза и сняв экипаж, „Рохо“ на основании параграфов призового устава был затоплен с оставшимся грузом.

Направляясь к югу малым ходом, около 5 часов того же дня с „Крейсера“ заметили быстро приближающийся дым с севера. Клипер поднял русский торговый флаг и продолжал идти прежним румбом, уменьшив ход еще более. С грот-салинга усиленно рассматривали приближающееся судно, а офицеры, стоя на юте с трубами и биноклями, делали различные предположения по мере того, как вырастал из-за горизонта рангоут и корпус неизвестного корабля. Это мог быть и приз, мог быть и неприятельский крейсер — „Ирис“ или „Меркурий“, о выходе которых из Адена предупреждали моряки с недавно встреченного французского пакетбота. В первом случае хватало еще времени взять его до наступления ночи, а во втором, как предполагали некоторые, дело ограничится незначительной перестрелкой с большого расстояния до наступления темноты. Все сомневались, чтобы командир „Крейсера“, имея впереди более плодотворную деятельность, принял вызов и вступил в бой.

Дистанция между судами сократилась до трех миль, и на „Крейсере“ все было готово к бою. Командир с большим вниманием рассматривал с мостика неизвестное судно и вдруг, к величайшему своему удовольствию, заметил, что оно стало отставать. Ясно было, что догоняющий, узнав в „Крейсере“ военное судно, усомнился во флаге. Этого было достаточно, чтобы у нас не осталось более сомнений. Моментально руль был положен на борт, дан полный ход, и коммерческий флаг заменил военный. В тот же момент и подозрительное судно поступило так же. Началась гонка. Видно было, что убегающий шел почти одинаково с „Крейсером“. Не оставалось сомнения и в том, что это был англичанин — только их пароходы могут ходить так быстро и тягаться в ходе с крейсером, и только англичане имели основание в настоящее время бояться погони.

Времени до наступления темноты оставалось немного, и вся надежда возлагалась на меткость носового орудия. Первый выстрел не произвел никакого впечатления, но второй вышел удачнее — он снес часть фальшборта в корме. Третий снаряд пронзил дымовую трубу и заставил, наконец, беглеца остановиться.

Солнце уже садилось, и необходимо было торопиться, а поэтому для сокращения времени „Крейсер“ сошвартовался бортами с пароходом. Допрос и осмотр бумаг показали, что это был английский пароход „Мур“, принадлежавший обществу „Юнион Стим Шип Компани“, зафрахтованный британскими властями для военных нужд. Пароход вез уголь и артиллерийские запасы для флота на Цейлон, где должен был и сам вооружиться и переоборудоваться во вспомогательный крейсер. Его шестидюймовые орудия пока еще лежали в трюме со своими станками. На пароходе также отправлялись и два минных катера для Бомбейского порта с большим запасом разных мин и минных принадлежностей.

Господа англичане ошиблись на этот раз. Они следили за нашими агентами в Нью-Йорке, Филадельфии и в прочих портах, ожидая опасности оттуда, а никак не нападения в такой короткий промежуток времени после начала военных действий.

Этот приз жалко было топить, и капитан решился исполнить предположение лордов Адмиралтейства, для чего немедленно приступили к работе, пользуясь темнотой ночи и спокойным морем.

Две шестидюймовки и четыре пушки Норденфельда достали из трюма со станками и установили на местах, для чего пришлось поработать всем механическим мастеровым. Обе миноноски со всеми принадлежностями поместили на „Крейсер“. Дымовая труба и фальшборт были исправлены. Лейтенант Пороховников назначен командиром призового судна; помощь ему даны тридцать человек команды и два мичмана, включая и автора этих строк.

К утру все уже было готово. „Мур“ был перекрещен, и в 8 часов утра под именем „Сынка“ поднял Андреевский флаг.

Приз был очень хорош сам по себе, но становился несравненно ценнее, обращаясь в оружие против своих хозяев, сбивая их расчеты и лишая английский флот на Цейлонкой станции в самое горячее время драгоценного материала — угля. Конечно, он предназначался для крейсеров, которые должны были охранять путь судов, идущих к портам Персидского залива.

Приняв последние приказания и инструкции от командира „Крейсера“, Пороховников отделился от нас и при общих пожеланиях успеха и благополучного плавания пошел на Ост, намереваясь вскорости оказаться на траверзе порта Басра.

Поздним вечером того же дня „Крейсер“ приблизился к порту Аден, спустил на воду взятый с „Мура“ барказ и, посадив на него пленных с трех призов, предоставил их собственной судьбе, снабдив их компасом, веслами и провизией. Им предстояла только утомительная ночная гребля, но ни малейшей опасности. Сам же „Крейсер“ лег на Вест, по направлению к заливу Таджура, к французской станции Обок, где назначена была встреча с угольщиком. Не встречая никого, „Крейсер“ благополучно дошел до Обока, где и нашел стоящим на якоре гамбургский пароход „Доротея“, зафрахтованный и посланный сюда нашим коммерческим агентом, с которым командир условился во время стоянки на Тенерифе. Хотя немец и дорого взял за уголь, но зато на скромность его можно было положиться вполне. В недостатке точности и аккуратности шкипера „Доротеи“ также нельзя было упрекнуть, он своевременно доставил законтрактованные 70 тысяч пудов угля. Для успешности погрузки пришлось стать борт о борт, что дозволяло сделать спокойное море. Работа не прекращалась день и ночь, но все-таки окончилась только через двое суток…»

IX. Затишье перед бурей

— Вот и до нас дошла очередь, Сергей Ильич. — говорил Повалишин, зябко кутаясь в непромокаемый плащ. Они стояли на площадке башни монитора; впереди, на кормовом флагштоке броненосной батареи «Кремль», трепетал на ветру Андреевский флаг, а сзади, в кильватерной струе, тяжело переваливался с борта на борт монитор «Латник». Следовавшие за ним «Единорог» и «Колдун» едва угадывались в туманной мгле, нависшей над Финским заливом.

Повалишин выдернул из амбушюра кожаную затычку:

— Сколько у вас пару и оборотов?

— Как было приказано при уходе с рейда — пятьдесят пять фунтов и восемьдесят пять оборотов.

— Прошу вас, Арсений Петрович, все время сохранять такой ход. Машину мы остановим только на траверзе Биоркских островов, да и то на полчаса. А затем уже в Военной гавани Кронштадта, конечно, если не случится чего-нибудь непредвиденного.

В трубке успокоительно забубнило, Повалишин ответил и воткнул пробку обратно в амбушюр. Сережа живо представил, как вздыхает старший механик о предстоящем переходе: он знал, что падение оборотов вызовут со стороны капитана вопрос: «А почему-с?» Этот вопрос для любого из офицеров монитора пострашнее самой крепкой выволочки, которых, впрочем, Повалишин, человек мягкий, никогда не устраивал. И тем сильнее цепляло за совесть его кроткое «почему-с?», в котором угадывалось искреннее удивление — в самом деле, почему это честный офицер, знаток своего дела ненадлежаще выполняет свои обязанности?

Стоило льдам, затягивавшим Кронбергс-рейд, растрескаться и расползтись, как вице-адмирал Бутаков увел отряд в Кронштадт. Это было решено еще в феврале; командующий Балтийским флотом, Великий Князь Константин ожидал, что британцы, как и в кампанию 1854-го года нанесут первый удар на Кронштадт, и стягивал туда все силы. В Свеаборге остались только три деревянные канонерки.

Колонну вел «Кремль»; его таранный форштевень расталкивал льдины, с которыми не справились бы мониторы. Бутаков рисковал — не было уверенности, что на полпути к Кронштадту суда не застрянут во льдах. Точных оценок состояния ледяного покрова на всем протяжении Морского канала (так называли главный судовой ход Финского залива) не дал бы сейчас ни один знаток. Но и подвергать отряд опасности оказаться отрезанным в Свеаборге от основных сил флота тоже не хотелось.

Кронштадт встретил их суровой военной суетой. Команды вольнонаемных рабочих, гарнизонных солдат и матросов Флотского экипажа день и ночь возились на фортах и батареях, доделывая то, что из года в год откладывали в долгий ящик. Пока лед был прочным — подновляли ряжевые линии. Согласно докладу комиссии Главного инженерного управления:

«Подводная преграда, расположенная по линіи морскихъ батарей Сѣвернаго фарватера Кронштадта для воспрепятствія прорыва судовъ непріятельскаго флота между укрѣпленіями, состоитъ частію изъ отдѣльныхъ ряжевыхъ ящиковъ, наполненныхъ камнями, и частію изъ сплошного каменнаго мола, образованнаго наброскою изъ булыжнаго камня».

По пробитому во льду Маркизовой лужи каналу таскали баржи с бутовым камнем — наново укрепляли фасы форта «Павел I» и батарею Ключинская, фланкировавшую южную ряжевую преграду. На Северном берегу подновили редут Лисьего носа, предназначенный оборонять гавань малых судов и фланг северной ряжевой преграды.

Усиливали минную оборону. Во льду зимой били полыньи, опускали гальванические мины и соединяли их проводами в гуттаперчевой изоляции. Большая часть мин были крепостными и управлялись с берега. Поворотом рубильника такое заграждение переводили из боевого положения в «пассивное», и тогда свои корабли могли ходить по минному полю без риска подорваться.

С начала Балканской кампании в Кронштадте ускорились работы по достройке новых фортов и усилению старых. К началу боевых действий на вооружении там состояло около трехсот нарезных орудий образца 1867-го года, калибром от шести до тринадцати с половиной дюймов; старых же гладкоствольных пушек имелось не менее пятисот. Кроме того, имелось восемь десятков шестидюймовых береговых мортир, чьи бомбы, как показали бои на Дунае и в Босфоре, весьма опасны для броневых палуб. Но главным была установка новейших крупповских орудий образца 1877-го года. Пятнадцать одиннадцатидюймовых и одно орудие калибром в тринадцать с половиной дюймов доставили в Кронштадт из Германии летом 77-го. Кроме них, были одиннадцатидюймовки Обуховского сталелитейного завода, образца 1867-го года, нарезные и казнозарядные.

Эти орудия, снаряды которых (начиненные не черным порохом, а пироксилином) имели по два медных пояска и считались дальнобойными. Они могли забросить тридцатидвухпудовый снаряд на семь с половиной верст; дальность действия одиннадцатидюймовок была еще больше — до девяти верст.

Крайне важной мерой стала установка на кронштадтских фортах тридцати восьмидюймовых мортир образца 1867-го года. Их восьмипудовые бомбы с легкостью пронизывали броневые палубы на шести с половиной верстах.

Орудия на фортах стояли за прикрытием толстых каменных брустверов, частично — в закрытых казематах. Было и кое-что посолиднее, например две «скрывающиеся» одиннадцатидюймовки форта «Константин» и еще дюжина, попарно установленных в поворотных броневых башнях форта «Милютин». Эти башни, рассчитанные на попадание четырнадцатидюймового снаряда с минимальной дистанции, имели двенадцать дюймов броневого пояса на полуметровой тиковой прокладке, а под ней — еще два или три дюйма брони. Башни приводились во вращение паровыми машинами; паровой привод обеспечивал и подачу снарядов из погребов.

Матросы, шагая строем по городу, распевали песню, сложенную еще во время кампании 1854-55-го годов и адресованную командующему британской эскадрой адмиралу Нейпиру:

Он, поднявши кверху нос,

Поклялся пред светом,

Что наёмный их матрос

Разобьет нас летом.

Берегись хвастун Непир!

Вздор язык твой мелет:

Ведь за это бомбардир

Прямо в глаз прицелит.

Нам сказал Великий Князь:

«Молодцы ребята»!

Мы врага затопчем в грязь.

Не сдадим Кронштадта!

Флотские и гарнизонные офицеры спешно вывозили семьи в Петербург. Из кронштадтских обывателей почти никто не покидал город, несмотря на предложения, сделанные властями в феврале. Впрочем, они не имели принудительного характера.

К середине апреля Морской канал на всем протяжении очистился ото льда. А восемнадцатого апреля сигнальщики военного парохода, несшего дозорную службу за Аландскими островами, где в прошлую кампанию стояла крепость Бомарсунд, увидел на горизонте многочисленные дымы.

Эскадра Специальной Службы под командованием вице-адмирала сэра Эстли Купера явилась на Балтику.

X. The Guns! Thank Gawd, the Guns![25]

И беглого знакомства с корабельным составом Эскадры Специальной Службы довольно, чтобы прийти к выводу: ни эта эскадра (хотя бы и в новом, усиленном составе) ни даже два таких соединения не в состоянии выполнить задачу, поставленную пред сэром Купером Ки лордами Адмиралтейства. И дело даже не в минной опасности, с которой Королевский Флот не умел бороться. Проблема была в клыках британского льва — в пушках, ждущих своего часа в башнях, казематах и на батарейных палубах посудин Её Величества.

Скажите любому, кто знаком с историей второй половины девятнадцатого века, слово «пушки», и он, не задумываясь, ответит — «Крупп». И правильно сделает. Сталелитейные заводы Круппа задавали мировой стандарт в артиллерии, особенно — в производстве орудий крупных калибров. Недаром в Штальштадте, мрачном логове отрицательного героя жюльверновских «500 миллионов бегумы» угадываются черты заводов «Фри́дрих Крупп АГ».

Многовековое соперничество снаряда и брони привело к взрывному росту калибров корабельных орудий. Необходимость поражать цели на большой дистанции сделал снаряды коническими, орудия — нарезными и казнозарядными. В 1867-77-м годах Крупп производил целую линейку тяжелых пушек, гаубиц и мортир калибром от шести до четырнадцати дюймов самого разного назначения — береговых, осадных, корабельных. Это орудия, заслуженно принесшие Круппу титул «пушечного короля», стояли на вооружении многих стран, от России до Японии. Крупповскими и созданными по их образцу орудиями Обуховского сталелитейного завода были вооружены крепостные форты, балтийские мониторы и черноморские «поповки».

Англичане, конкуренты Германии и в индустрии и в военном деле, пошли своим путем. Британский флот, безусловно, являлся законодателем мод в военно-морской области. Но это имело неприятный побочный эффект: если другие страны охотно копировали удачные британские конструкции или заказывали их на английских верфях, то сами англичане вынуждены были постоянно экспериментировать. В результате, многие их боевые корабли стали, по сути, опытными образцам, на которых обкатывались передовые, и нередко, ошибочные идеи. Новенькие, с иголочки, броненосцы оказывались попросту небоеспособны — и, тем не менее, числились на службе, входили в состав эскадр, завораживая лордов Адмиралтейства, политиков, газетчиков и крикунов из Гайд-парка своим количеством. Британия все еще правит морями, не так ли?

Но самая тяжелая доля выпала корабельной артиллерии флота Её Величества. Достаточно сказать, что в 1865-м году практически вся артиллерия британских броненосцев оставалась дульнозарядной. Сколько мучений это доставляло британским морякам — страшно сказать. Представьте такое орудие, установленное, например, в башне монитора. После каждого выстрела его, естественно, надо перезаряжать. А значит, либо втягивать громадину весом в несколько десятков тонн внутрь, где она, к тому же, отравит тесное помещение порцией пороховых газов, либо самим выбираться наружу и заряжать, подставляя расчет под град осколков. А ведь снаряды этих монстров весили не один десяток пудов, и на руках их уже было не поднять.

Кораблестроители пускались на ухищрения — например, устанавливали досылатели, подающие снаряды в дуло орудия из-под палубы, по наклонным желобам. Правда, для этого, башню после каждого выстрела требовалось вернуть в диаметральную плоскость, до упора опустить стволы. Ясно, что ни о какой пристрелке речи быть не могло, в отличие от казнозарядных пушек, которые при перезарядке оставались наведенными на цель.

О скорострельности тоже говорить не приходилось — дульнозарядные чудища хорошо, если давали один выстрел в десять-пятнадцать минут. Вспомните о десяти выстрелах, сделанных «Уаскаром» за три с лишним часа морского боя: башня, и орудия, и система заряжания перуанского монитора были британскими…

Королевский флот дольше других флотов хранил верность гладкоствольной артиллерии. Причина такого консерватизма крылась, как ни странно, все в той же тяге британцев к прогрессу. Незадолго до Крымской войны они приняли на вооружение восьмидюймовые нарезные орудия системы Ланкстера. Несколько экземпляров попало под Севастополь, и большую их часть разорвало при первых же выстрелах. Надо ли говорить, что новомодные пушки были сняты с вооружения, и флот вернулся к дульнозарядным системам.

Однако, время гладкоствольных орудий уже прошло — броня и новые дистанции боя требовали нарезных стволов. И в британском флоте начался мучительный период экспериментов с дульнозарядной нарезной артиллерией. Венцом его стала вульвичская система. Ее снаряды были оснащены выступами из мягкого металла (цинка или меди), которые при заряжании входили в нарезы ствола. При стрельбе эти нарезы очень быстро забивались сорванным металлом выступов, что приводило к разрывам стволов.

«Геркулес», флагманский броненосец вице-адмирала Эстли Купера Ки, нес восемь вульвичских орудий калибра десять дюймов, заряжаемых с дула. При первой же практической стрельбе шесть из них вышли из строя — и это при том, что при учебных стрельбах использовали, как правило, половинные заряды! Лондонская «Army and Navy gazette» писала по этому поводу:

«Орудия самого сильного нашего броненосца приведены в негодность собственными снарядами».

Предвидя близкую войну с Россией, британское Адмиралтейство выкупило строящийся для Бразилии броненосец «Индепенденсия», вооруженный казнозарядными орудиями системы Витворта. Переименованный в «Нептун», он был срочно достроен и включен в Эскадру Специальной службы. Но Лорды Адмиралтейства и слышать не хотели о казнозарядных системах, а потому велели срочно заменить их вульвичскими пушками. Но вот беда — корпус «Нептуна» не выдерживал отдачи при выстреле новых орудий двенадцатидюймового калибра, из-за чего пороховой заряд пришлось уменьшить, что отнюдь не улучшало баллистики.

Система Витворта все же прижилась в Королевском Флоте — правда, лишь в качестве артиллерии среднего, до шести с половиной дюймов, калибров. Стволы этих орудий были в сечении шестиугольными. Снаряды при этом выглядели как скрученные по часовой стрелке граненые болванки. Такие пушки могли быть только казнозарядными, но винтовые затворы, созданные Витвортом, действовали очень медленно и были крайне ненадежны; полигональные снаряды имели ряд неустранимых недостатков — сложность изготовления, трудность заряжания, заклинивание в канале при стрельбе, еt cetera, еt cetera, еt cetera.[26]

«Летопись артиллерийских опытов с орудиями Витворта — заключало одно солидное издание, — представляет собой источник стыда для английской нации и позора для ее администрации».

Так что, как ни трудно в это поверить, но Королевский Флот в шестидесятых-восьмидесятых годах девятнадцатого века, если и не был совершенно небоеспособен, то недалеко ушел от этого плачевного состояния. В известном нам варианте событий Британской Империи сказочно повезло — в течение трех десятилетий ни одна из европейских держав не решилась испытать свои силы в противостоянии с «Владычицей морей». Но… колесо Судьбы совсем чуть-чуть вильнуло в накатанной колее: Великий Князь Николай Николаевич выбрал из двух телеграмм своего августейшего брата не ту, и теперь…

И теперь пушкам эскадры вице-адмирала Купера Ки предстояли смертельные дуэли с батареями Кронштадта и Свеаборга, с башенными фрегатами, мониторами, канонерками Балтийского флота. И некому, некому было крикнуть британским морякам, неколебимо уверенным в мощи своего оружия: «Ave, Caesar, morituri te salutant!»[27]

Отступление второе Большой Британский Блеф

Считается, что понятие «блеф» — это чисто американская выдумка, как и карточная игра покер. Суть ее состоит в том, чтобы создать у противника впечатление, будто у вас на руках гораздо более сильная карта, чем на самом деле. Предполагается, что введенный в заблуждение партнер не решится наращивать ставки в игре и бросит карты.

Возможно само это слово — «блеф» (Bluff) действительно появилось за океаном, где-то между Миссисипи и Великими Озерами. Но сам принцип использовался политиками и военными всего мира за много столетий до появления на политической карте Североамериканских Соединенных Штатов. Например, некий военачальник китайского царства Цин, подойдя к вражеским пределам, велел в первую ночь разжечь сто тысяч костров, во вторую — пятьдесят, а на третью лишь тридцать. Противник опрометчиво решил, что цинские воины струсили, повел войска в наступление — и угодил в расставленную ловушку.

Или вот пример из американской истории. В декабре 1780-го года некий полковник Уильям Вашингтон и восемьдесят его кавалеристов блокировали в какой-то бревенчатой развалюхе отряд лоялистов. Оживленная перестрелка не дала результата; осажденные пришли в себя и уже подумывали о контратаке, когда перед ними предстал сам полковник Вашингтон. И не один: рядом с ним стояла внушительных размеров пушка, каковой он и посулил изничтожить упрямцев вместе с их «крепостью». Напуганные лоялисты сложили оружие; каковы же были их возмущение и досада, когда выяснилось, что страшное орудие — не более чем раскрашенное бревно на колесах, вошедшее в американскую историю под названием «квакерская пушка».

Да что там китайцы и квакеры! Любой из читателей с легкостью извлечет из мировой истории не один пример блефа — в военном деле и в политике.

Блеф, как прием карточной игры, имеет свои, и весьма строгие законы. И один из них таков — если партнер не поддается на блеф и не бросает карты, он неизбежно выигрывает, причем проигрыш будет тем разорительнее, чем дольше вы будете упорствовать в выбранной стратегии. Это правило действует в военном деле и в политике столь же безжалостно, как и за зеленым сукном.

И еще одним политические игры великих держав напоминают покер. Игрок, не имея представления о картах партнера, судит о них по нюансам его поведения, оценивая по тем или иным, часто трудноуловимым, признакам степень его решимости. В этом и кроется главный подвох: приходится строить игру, исходя из собственных, и не всегда верных, представлениях о чужой психологии. И при том (особенности военно-политических игрищ!) порой серьезно заблуждаются по поводу своего расклада.

Примерно это и происходило в январе 1878-го года между Британской и Российской Империями. С одной стороны, Россия уверенно одержала на Балканах победу и, как никогда, близка была к воплощению стародавней мечты — твердой ногой встать на берегах Проливов, после чего весь Ближний восток, вся Малая Азия, все Восточное Средиземноморье оказывались под прицелом русских пушек. И это означало конец имперской политики викторианской Британии, ведь под удар попадала и главная артерия Империи, Суэцкий канал. Кроме того, русские войска давно закрепились в Туркестане и уже подбирались с севера к главной жемчужине короны — Индии!

Можно сколько угодно отливать памятники недавним победам из трофейных русских пушек, но обманывать себя бессмысленно и опасно — ждать повторения успеха Восточной войны силами одной Британии, без союзников в лице Турции и Франции не стоит. На Австрию надежда слабая — Берлин не дремлет, половина европейской прессы твердит, что стоит Британии вступить в войну с Россией, как Германия ударит не только по Австрии, но и по не добитой при Седане Франции.

Но и ждать, наблюдая, как император Александр прибирает к рукам Проливы, тоже немыслимо! А значит, остается блеф. Блеф наивысшей пробы, основанный на тонком знании психологии противника. Недаром русский канцлер Горчаков как огня, боится морской мощи Британской Империи; недаром министр иностранных дел Милютин испуганно замолкает при мысли о британских броненосцах в Финском заливе. И оба слушать не желают Великого князя Константина, плешь им проевшего в попытках доказать — мощь Королевского Флота бессильна перед отлично организованной обороной Кронштадта. Если Ройял Нэви, как и в 1854-м, явится на Балтику, то это кончится тем же самым. Постоят в виду неприступных фортов, покалечат пару кораблей на минах, покидают бомбы по прибрежным крепостям, пустят на дно полсотни каботажных посудин, сожгут десяток чухонских мыз, оборвут подолы попавшимся под руку чухонкам — и уберутся, несолоно хлебавши. Вести сухопутную войну с Россией без помощи европейских держав Британия не может. А терроризировать столицу, чего так боялись и Горчаков с Милютиным, а до известной степени, сам император, не выйдет — минные поля и форты Кронштадта вместе с пушками Балтийского флота надежно берегут морские подступы к городу Петра Великого.

Но, как и было сказано, по-настоящему качественный блеф всегда основан на тонком знании образа мыслей партнера. Выстраивая свою игру, джентльмены из Форин Офис думали не о реальной мощи Королевского Флота, о русских минах и крупповских орудиях на фортах Кронштадта и Свеаборга. Расчет строился исключительно на понимании того, чем дышат в Санкт-Петербурге.

В известной нам истории английский министр иностранных дел лорд Дерби и премьер Дизраэли не ошиблись. Русские, имея на руках четыре туза, бросили карты, и Британия сорвала банк — Берлинский конгресс, на котором были подведены итоги Балканской войны, лишил Россию плодов ее блестящей победы. И тем самым, отвел угрозу существованию Британской империи. Но ведь история, как мы условились, имеет сослагательное наклонение…

Законы блефа беспощадны — если партнер не поддался на обман, вы можете потерять все. Единственный вариант — вовремя бросить карты, не пытаясь запугать его повышением ставок. Англичане, как мы уже знаем, карт не бросили.

Да и была ли у них такая возможность? Кроме описанных выше последствий, это решение стало бы сигналом всему миру: Британия уже не та, она готова отступить, признать поражение. На континенте набирает силу новорожденная Германия; индийские раджи только и ждут повода для мятежа; французы строят броненосный флот; в Южной Африке зреет недовольство буров; из-за океана недобро поглядывает бывшая колония, с которой за последнюю сотню лет случилось то ли три, то ли четыре войны. Нет, сейчас решительно невозможно показать хоть малейшую слабость! А значит, надо бросить на сукно новые ставки в виде броненосных эскадр — вдруг заупрямившийся партнер вспомнит, наконец, о своих страхах и спасует?

Но… уже отзвенели благовесты над куполом Святой Софии. Отгуляли по городам, городкам, селам и станицам от Буга до Сахалина шумные праздники — за обретение Царьграда, за невиданную, самим Богом дарованную православному воинству победу. Англичане не понимали, что теперь русский император не может уступить! Не нашлось умника, который напомнил бы, как Петр III 1762-м году отказался от плодов победы в Семилетней войне, заключив мир с прусским императором — что и стоило ему трона вместе с головой. А тут ставки повыше: не о какой-то там Пруссии речь шла — о Константинополе, Втором Риме, колыбели православия! Такого позора императору не простил бы ни народ, ни петербургская аристократия, ни собственная Гвардия.

К тому же, чтобы решиться выйти из игры, надо отдавать себе отчет в собственной слабости. А вот с этим у британских политиков было туго: они, как и их геополитические противники, попали под магическое воздействие длинных колонок списков броненосцев Королевского флота. Британия правила морями, а значит — и всем миром, и усомниться в этом не смел решительно никто! Даже тревожный звоночек в виде бесславного бегства эскадры Хорнби из Мраморного моря не был услышан — его попросту списали на нерешительность и трусость вице-адмирала. А значит, игра продолжается, джентльмены!

Часть III

Quintili Vare, legiones redde![28]

«Quintili Vare, legiones redde!»[28]

I. Нормальные герои всегда идут в обход!

БАМ-М-М! Снаряд угодил в башню по касательной, срикошетил и, не взорвавшись, канул в волнах. Броневой бочонок загудел, как гигантский барабан, по которому какой-то сумасшедший великан ударил палицей из цельного дуба. Сережа невольно втянул голову в плечи — даже здесь, под палубой, звук был таким, что от него закладывало уши.

Предыдущее попадание тоже пришлось вскользь, но не в башню, а в палубу. Не пробив одиннадцати дюймов слоеной, на дубовой подкладке, брони, снаряд натворил бед не так много бед — разнес в щепки шлюпку и срезал, будто ножом, раструб машинного вентилятора.

Этот четвертый, прикинул Сережа. Он пытался считать прилетевшие со стороны англичан «гостинцы». Сбился, конечно — на самом же деле, в монитор попало не менее полудюжины снарядов разных калибров с британских кораблей, рвущихся в обход батареи № 7. Согласно лоции, здесь полоса глубокой воды (если можно так говорить о глубинах в четыре-пять саженей[29]) почти смыкается с такими же глубинами по ту сторону линии батарей, стерегущих пролив. Мелководья — две, две с половиной сажени, — тянулись от батареи «Александр-шанец» наискось, до мыса Лисий нос, и в самом узком месте, словно тромб в артерии, стояла батарея № 7. Остальные номерные батареи, возведенные на ряжевых основаниях и насыпях грунта, вытянулись вдоль этой дуги. Любое судно, рискнувшее идти Северным фарватером, должно продефилировать вдоль этой шеренги.

Работы на батареях еще не были закончены. Бойницы казематов, где раньше стояли гладкоствольные пексановские пушки, уже заложили камнем, но из орудий, предусмотренных новым проектом, успели установить не более половины. Старая история: «Русак на трех сваях крепок: „авось, небось, да как-нибудь“! Где-то только-только взялись за обустройство орудийных двориков, где-то все было готово, но пушки еще не завезли; где-то затянули с установкой, и теперь стволы крупповских монстров сиротливо лежали возле разобранных на части лафетов. На батарее № 7 из восьми штатных орудий стояло пять, причем одно стрелять не могло — после пробного залпа бетон под станиной не выдержал и пошел трещинами.

Но и с теми, что были приведены в готовность, не все было ладно. На иных батареях не наладили подачу снарядов из погребов, не везде завершили подготовку расчетов. Так что реальная боеспособность новеньких, с иголочки, орудий не дотягивала до штатной.

И все же, русские снаряды попадали в цель. За двое суток вялой перестрелки с южными фортами, броненосцы Эскадры Специальной службы нахватались снарядов и мортирных бомб с фортов „Павел Первый“, „Александр Первый“ и „Милютин“, не сумев в ответ причинить тем хоть какой-нибудь ущерб. По „Милютину“ били семь броненосцев, но их снаряды бессильно раскалывались о гранитную кладку и броню чудовищных крепостных башен.

Попытки протралить минные банки успеха тоже не имели: русские методично разбивали в щепки паровые катера и барказы. Ночью же, из-за фортов, через минные банки и линии ряжевых заграждений, на англичан кидались минные катера. Успеха, правда, пока не было; как назло, луна была полной, небо — ясным, а англичане на ночь прикрывали броненосцы катерами и канонерками. Единственной жертвой этих атак стал финский пароходик, захваченный возле Готланда и назначенный в партию траления.

После второго дня „осады“ Южного фарватера небо плотно затянуло облаками, стал накрапывать дождь. Не надеясь на бдительность боевого охранения, Эстли Купер Ки отвел корабли подальше — в таких условиях русским могло и повезти.

Во всем был виноват туман, конечно. В апреле светает довольно рано, но что проку от солнца, если его лучи вязнут в молочной пелене? Сигнальщики с Толбухина маяка до рези в глазах всматривались во мглу, но все напрасно — лишь к четвертой склянке туман рассеялся, и в этот самый момент в Северном проливе загрохотали взрывы.

Вице-адмирал мог быть доволен собой — на этот раз ему удалось провести противника. Русские ожидали, что он будет с бараньим упорством ломиться в запечатанные наглухо ворота Южного пролива. Как бы ни так! Броненосцы с большой осадкой отстаивались за створом Толбухина маяка и Красной горки, где их не доставали одиннадцатидюймовки фортов, а вот те, что имели осадку поменьше — „Принс Альберт“, „Глэттон“ и четыре „Циклопа“ — обнаружились по другую сторону острова Котлин. Ночью, на малых оборотах они миновали полосу ряжевых заграждений. Во главе ордера шли три парохода, судя по осадке, тяжело нагруженных. Вместо батальонов Королевской морской пехоты и полевых орудий их трюмы были забиты пустыми бочками и лесом.

„Прорыватели“ — сюрприз, подготовленный русским адмиралом Эстли Купером, — один за другим выползали на минные банки, перекрывающие подходы к номерным батареям. Под днищами обреченных пароходов один за другим гремели взрывы. Они проделывали в обшивке солидные дыры, но плавучесть у прорывателей была отличная: нетонущий груз помогал держаться на воде после семи-восьми подрывов! Не успели защитники Кронштадта понять, что происходит, как в минных заграждениях была проделана прореха, и в нее, как в распахнутые ворота, вошла британская колонна.

Когда перед самой Крымской войной в очередной раз перестраивали южные форты Кронштадтской крепости, Северный пролив укреплений не имел вовсе. Считалось, что тамошнее мелководье большой военный корабль преодолеть не сможет, а те, что поменьше, остановят ряжи, мины и канонерки. Но однажды, в туманную ночь, гамбургский парусник, идущий в Петербург, сбился с дороги и оказался севернее острова Котлин. Но вместо того, чтобы налететь на ряжевые заграждения или банально сесть на мель, капитан ухитрился — еле-еле, с непрерывными промерами глубин, — обойти Котлин и выйти к Морскому Каналу восточнее Кронштадта. После этого случая оборону Северного Пролива решено было усилить.

Уже к началу кампании 1853-го года новые батареи были готовы встретить незваных гостей. В начале 1877-го их перестроили и вооружили новыми орудиями, все равно, они в подметки не годились „южным“ фортам. За какие-то полтора часа был совершенно разбит форт № 1, „Северный“; британские мониторы, смещаясь к востоку, одну за другой приводили номерные батареи к молчанию.

Последней преградой стала батарея № 7, ключ к Северному проливу. Разгромив ее, можно было провести в обход Котлина не только мониторы, но и некоторые броненосцы, предварительно, изрядно их разгрузив. Тогда Балтийскому флоту придется принять сражение где-нибудь на траверзе Ораниенбаума. А мелкосидящие „Циклопы“ вообще могли пройти к столице по мелководьям, под финским берегом, где им могли помешать только броненосные суда береговой обороны. Да и то, признаться, с трудом — осадка „Адмиралов“ почти на метр больше, чем у „Циклопов“, так что основная работа легла бы на башенные броненосные лодки.

Из них, четыре, „Русалка“, „Стрелец“, „Колдун“ и „Единорог“, стояли в резерве, на рейде Военной гавани. Остальные были там, где было предписано диспозицией — южнее Котлина, за линиями минных заграждений, стерегли промежутки между фортами „Павел“, Александр» и «Милютин». Можно, конечно, их вернуть, но… пока на мониторах получат приказ, пока они обогнут остров, пока доберутся до нещадно избиваемой батареи № 7, все уже закончится. С Балтики тянулись низкие свинцово-серые тучи; под прикрытием дождевого фронта прорвавшиеся «Циклопы» легко уклонятся от встречи и двинутся на Петербург. Ходоки они — не чета русским мониторам, одиннадцать узлов против шести с половиной.

Казалось, план вице-адмирала Эстли Купера вот-вот сработает. Единственное, что могло этому помешать — четыре небольших кораблика, спешно разводящих пары на внешнем рейде Военной гавани. Только они могли вовремя заткнуть собой брешь, готовую возникнуть в морской обороне столицы.

II. Мы принимаем бой!

Брякнула цепь подъемника. Из люка, ведущего в башню, свесилась перемазанная копотью физиономия.

Каблуков, узнал Сережа. Артиллерийский кондуктор, правая рука старшего артиллериста, хозяина башни.

— Вашбродие, господин мичман! — надсаживаясь, заорал Каблуков. — Господина лейтенанта малеха оглоушило, сидят, сомлевши. Говорят — зови, Каблуков, мичмана, он меня, ежели что, сменит!

Из уха у кондуктора сбегала струйка крови — похоже, «малеха оглоушило» не только лейтенанта. Сережа кивнул и торопливо полез вверх.

В башне было не продохнуть от пороховых газов. В сизой мгле мелькали обнаженные по пояс комендоры. Сережу толкнули в спину, он чуть не полетел с ног.

Чьи-то руки подхватили его, раздался густой бас: «Куды прешь, лярва, мичманца чутка не зашиб!»

Сережа попятился, сделал два шага и снова чуть не упал, запнувшись о лежащего лицом вниз человека. Он тоже был голым по пояс, спина — сплошной фиолетово-пунцовый кровоподтек.

Над ухом снова залязгало. Снизу, из люка полз подъемник с картузами. Мичман посторонился, пропуская матроса с прибойником, прижался спиной к стенке башни.

— Вы, вашбродие, от железа-то отсуньтесь! — снова заорал Каблуков. — Ежели, не дай Бог, счас попадет, вас как Олябьева…

Сережа склонился к лежащему. Все ясно — когда снаряд угодил в башню, несчастный прижимался спиной к броне. Страшным сотрясением ему переломало кости, не вызвав при этом видимых повреждений, кроме вот этого жуткого кровоподтека. Сережу передернуло — наверное, под кожей сплошное месиво из мяса и осколков костей…

— Голубчик, Сергей Ильич! — раздался знакомый голос. Сережа обернулся. Лейтенант Онуфриев, сидел, опершись на опору подъемного механизма.

— Вы целы, голубчик? — прохрипел тот. — А вот меня контузило, ни пса не вижу, и голова раскалывается!

Слова старшего артиллериста заглушил грохот — снаряд разорвался на броневой палубе. Лейтенант, попытавшийся было подняться, снова повалился лицом вниз, неловко вывернув правую руку за спину.

В переговорной трубке, свисающей с подволока, захрипело.

— Леонид Андреич! Сейчас будем поворачивать вправо, на семь румбов, — раздался их раструба амбушюра голос командира «Стрельца». — Что-то по нам «Глэттон» пристрелялся, будь он неладен. Вы уж не дожидайтесь, ворочайте сразу башню на левый борт!

Сережа обеими руками схватился за трубу.

— Иван Федорыч… простите, господин капитан второго ранга! — Лейтенант конту…

— …не слышу, Леонид Андреич! — отозвалась трубка. — Громче, а то мы все тут оглохли…

Сережа собрался, было заорать, как Каблуков, но вовремя сообразил, в чем дело. Оглянувшись на комендоров — не видят ли? — выдернул из амбушюра кожаную затычку, и та повисла, раскачиваясь, на цепочке.

— Здесь мичман Казанков! Старший артиллерист контужен!

В трубке снова захрипело. Сережа склонился поближе, но больше ничего не услышал. Палуба под ногами дрогнула — монитор покатился влево, закладывая циркуляцию, и мичман вспомнил о полученном приказе.

— Каблуков, ворочаем влево на… — он запнулся, ища глазами указатель поворота башни. — …на девять!

Сильнейший удар сотряс «Стрельца». Все, кто был в башне, полетели с ног. На этот раз снаряд угодил в саму башню, но броня выдержала. Сережа вскочил первым и принялся помогать контуженному Онуфриеву. Но тот и сам поднимался, цепляясь за станину орудия.

— Все целы?

Сережа принялся пересчитывать матросов орудийной прислуги. Так, семь… десять… а вон и Каблуков, возится у рычага поворотного механизма. В низах залязгало, но опорная колонна, на которой должна подниматься башня, не дрогнула.

Каблуков, посинев от натуги, навалился на рычаг. На помощь ему кинулись два матроса. Снова лязгнуло, протяжно заскрежетало; палуба под ногами слегка дрогнула — подъемный механизм попытался толкнуть стальную махину вверх, оторвать от опорного кольца и провернуть.

Бесполезно. Броневой бочонок даже не шелохнулся.

— Заклинило! — плачуще проорал Каблуков. — Как есть, заклинило, вашбродие, никак не идет!

Все было ясно. Механизм эриксоновской башни не выдержал сотрясения при попадании снаряда и вышел из строя.

Каблуков свесился в люк и проорал что-то. Из подбашенного ответили замысловатой матерной тирадой.

— Так что, вашбродие, говорят — привод в порядке, это у нас, наверху что-то! — доложил Каблуков. — А у нас-то все целехонько, я ужо глянул. Снаружи заклинило, видать осколок под мамеринец[30] залетел! Спозвольте, вашбродие, я выйду, гляну?

Сережа торопливо закивал — «Стрелец» заканчивал поворот, и теперь его орудия были развернуты в противоположную от неприятеля сторону. Скрипнув, броневая дверца открылась, пропуская кондуктора, и мичман бросил взгляд на Онуфриева. Лейтенант махнул рукой, и юноша, подхватив лом, полез за Каблуковым.

* * *

Оказавшись снаружи, Сережа с наслаждением вдохнул стылый, сырой воздух. Да, в нем хватало пороховой гари и дыма от сгоревших кардифов, но куда там до душегубки, в которую превратились низы «Стрельца»! Раструбы вентиляторов были сбиты первыми же попаданиями, воздуходувка не справлялась, кочегары, машинисты и обслуга бомбового погреба задыхались в угольном чаду. К тому же после каждого залпа немалая часть продуктов сгорания пороха оказывалась внутри башни, слепя глаза наводчикам, разрывая легкие приступами кашля.

Шума наверху, тоже было поменьше. Вместо лязгающих, скрежещущих механизмов, барабанных ударов снарядов по броне, регулярных, как метроном, залпов самого «Стрельца», пространство между низкими, свинцово-серыми волнами Северного фарватера и балтийским небом заполнил, как звук органа заполняет объем готического собора, рык десятков тяжелых орудий. Выстрелы корабельных и крепостных пушек сливались в единую симфонию битвы, но куда ей до того, что творилось под броней!

Сережа заозирался. Так, бурая буханка, сплошь окутанная дымом, что лежит на воде в полудюжине кабельтовых от монитора — это батарея № 7. В сизом облаке то и дело взблескивали темно-багровые языки — батарея вела огонь по сидящему почти вровень с водой судну с приземистой грибообразной надстройкой. Черный дым валил прямо из нее, накрывая, как пологом, корму — у броненосца была сбита дымовая труба. Башни развернуты в сторону батареи; орудия кормовой молчали, носовая же лениво выплюнула сначала один, потом другой столб ватно-белого дыма и начала вращаться.

Ясно, сообразил Сережа, ворочает для заряжания. У «Циклопов» орудия дульнозарядные, башни каждый раз надо приводить в диаметральную плоскость, опускать стволы пушек и снаружи, из-под палубы по наклонным желобам подавать заряды.

Низко, над самой рубкой провыл снаряд и лег перелетом в полукабельтов, подняв высоченный столб грязно-пенной воды. Сережа закрутил головой, пытаясь понять, откуда он прилетел и увидел в отдалении, милях в полутора, еще два силуэта. Приглядевшись, он опознал однобашенный таран «Глэттон» и «Принц Альберт». Броненосцы стояли неподвижно, обстреливая батарею № 7 и выписывающие рядом с ней зигзаги русские мониторы. По «Стрельцу» стрелял «Глэттон»; его осадка не позволяла преодолеть мелководья и приблизиться к батарее, так что британский монитор поддерживал редкими залпами единственной башни наползающие «Циклопы». Наводчики на батарее, похоже, не обращали внимания на «Глэттон» и «Кинг Альберт» — море вокруг них было спокойно, тогда как возле «Циклопов» то и дело вырастали всплески близких накрытий.

— Вашбродь, подсобите! — ворвался в Сережины наблюдения крик кондуктора. — Так и есть, осколком заклинило! Никак я его не…

Дальнейшие реплики Каблукова более подходили для писания на заборе. Впрочем, Сережа давным-давно перестал обращать внимание на сквернословие и нецензурную брань, без которой невозможно представить повседневное флотское бытие.

Одного взгляда хватило, чтобы понять — повреждения таковы, что с помощью двух исконно русских средств (лома и такой-то матери), имевшихся в распоряжении аварийной партии, их не устранить. Здоровенный кусок чугуна — видимо донце от снаряда, — вошел под мамеринец и намертво заклинил броневую «коробку из-под леденцов». Попытки выбить окаянную железяку кувалдой, которой яростно орудовал Каблуков, успеха не имели. Сережа предложил заколотить в щель лом и, действуя им, как рычагом, выколупнуть осколок. Бесполезно: тот сидел, как влитой, поддразнивая мичмана полукруглой бороздкой на донце, похожей на дразнящую ухмылку.

Хуже того, сотрясением заклинило и механизм подъема башни — из попыток приподнять ее и выбить осколок прочь, ничего ровным счетом не вышло. В сердцах, мичман обложил по известной матери мудреную конструкцию Эриксона. С башней системы Кольза такая неприятность случиться не могла — та утоплена в круглую нишу, надежно укрывающую стык башни и броневой палубы от осколков. «Впрочем, черт его знает, как оно на самом деле. — поправил себя мичман. — Это все теория, а проверки боем русские мониторы пока не прошли. Бой на Северном фарватере, по сути, первая проба сил…»

Прогнав под броню Каблукова, Сережа задержался, чтобы еще раз оглядеть театр военных действий. Конечно, башня — не бомбовый погреб, но все равно, много ли разглядишь через вечно задымленные амбразуры?

Монитор тем временем, заканчивал циркуляцию. До «Гидры» оставалось кабельтова полтора, и клубы дыма, валившие из ее сбитой трубы, накрыли «Стрельца». Должно быть, английские кочегары шуровали вовсю, поднимая давление в котлах, лишь бы поскорее проскочить пышущую огнем батарею. Рискованно, конечно — «Циклопы» ползли по самому мелководью, едва не цепляя брюхом дно; одна ошибка рулевого — и бронированная махина с разгону сядет на мель.

Сережа закашлялся, отплевываясь от копоти, зажмурился, и в этот момент монитор снова рыскнул на курсе. Видимо, поняв, что исправить поворотный механизм не получится, Повалишин, решил наводить орудия на цель поворотом всего корабля. Над головой снова провыл снаряд — на этот раз со стороны батареи № 7. Наводчики старательно целили по «Гидре», не замечая скрытого в пелене дыма «Стрельца». «Еще влепят сдуру… — поежился мичман. — Одиннадцатидюймового стального снаряда броня может и не выдержать, это не чугунные бомбы Армстронга, которыми почем зря швыряются британцы…»

Он не успел додумать эту мысль — «Стрелец» разом выпалил из обоих орудий, и Сережа с трудом удержался на ногах. В глазах плыли красные и фиолетовые круги, в ушах стоял непрекращающийся то ли звон, то ли свист.

Один снаряд попал в носовую башню «Гидры», второй поднял высоченный столб воды и пены в полукабельтове по курсу монитора. Мичману показалось, что в грязной пене и брызгах мелькнули какие-то… доски? Обломки бревен?

По броне противно взвизгнули рикошеты и щеку Сереже чувствительно царапнуло. Длинная щепка, отколовшаяся от палубного настила, рассекла кожу, и ладонь, и правую щеку тут же залила кровь. Над головой снова заверещал металл — осколки? В дымном облаке, окутавшем надстройку «Гидры», замелькали вспышки. Расчет револьверной пушки не забыл о своем долге и пытался отогнать наглую русскую жестянку. Пора убираться под броню — серьезных повреждений «Стрельцу» эта мелочь не нанесет, разве что проделает еще пару дырок в кожухе трубы, а вот его, мичмана Казанкова, вполне может и ухлопать. Сережа опрометью кинулся к броневой двери, и в этот момент…

Нет, ему не померещилось, когда в столбе воды он заметил обломки бревен. Девятидюймовый снаряд угодил в притаившийся под водой ряж — один из сосновых, заполненных бутовым камнем срубов, цепочка которых перекрывала проходы между батареями. И в этот ряж врезалась с разгона «Гидра», подобно тому, как парусник в шторм врезается в коралловый риф.

Шпирон ударил в преграду, куски дерева полетели выше полубака. Но сила инерции волокла «Гидру» дальше; пронзительный скрежет заглушил какофонию боя. Монитор Королевского Флота с ходу вполз на ряж, срывая листы обшивки, сминая шпангоуты, нелепо задирая нос — и замер, бессильно уставясь стальным бивнем тарана на ост, туда, где в туманной весенней дымке лежала недостижимая теперь русская столица.

Сережа замер, потрясенный этим зрелищем, но тут его бесцеремонно схватили за рукав кителя и втащили в башню. Лязгнула, запираясь, броневая дверца — перед мичманом стоял все тот же Каблуков и вытирал пот со лба скомканной бескозыркой.

— Так что, вашбродие, господин лейтенант совсем сомлевши, командовать не могут! Приказали: зовите второго антиллёра, пущай башню принимает! Это вас, стало быть, вашбродие!

В башне царила привычная суета: снизу на скрежещущих цепях подавали пороховые картузы и бомбы, масляно чавкали затворы, принимая смертоносную начинку. В стороне кто-то суетился возле лежащего на свернутом брезенте лейтенанта, лил ему в рот воду из оловянной кружки.

— Готово! — заорал унтер у правого орудия и вскинул руку. От левого ответили, и Сережа, вспомнив, что он теперь отвечает за артиллерийскую стрельбу, приник к смотровой щели.

«Гидра» замерла в кабельтове от монитора, нелепо задрав форштевень и покосившись на левый борт. Носовая башня, только что получившая солидную оплеуху, еще ворочалась — англичане не собирались сдаваться. «Стрелец» уже обошел противника и его орудия, неподвижные в горизонтальной плоскости, смотрели мимо цели. Сережа кинулся к переговорной трубе и выдернул затычку.

— Мичман Казанков, командую башней. Примите три румба влево, тогда я раскатаю англичашку к свиньям на циркуляции!

Его трясло о возбуждения в азарте первого в жизни — и какого! — боя. Вот он, рукой подать, корабль сильнейшей в мире морской державы, и он, Сережа Казанков, сейчас нанесет ему coup de grâce[31], после чего просвещенным мореплавателям останется только спустить флаг! Нос «Стрельца» покатился влево, монитор обходил «Гидру» по широкой дуге, нацелившись в промежуток между британцем и батареей № 7. Немного… еще чуть-чуть…

— Пали, братцы!

Рявкнули оба орудия, и Сережа, не веря своим глазам, увидел, как от сдвоенного удара сдвинулась, срываясь с шарового погона, башня, как огромной консервной банкой раскрылась ее броневая крыша, как… и тут «Стрелец вздрогнул» от очередного попадания.

III. Принимайте командование!

Канонирам «Глэттона» для подготовки к выстрелу, требовалось втрое больше времени, чем их коллегам в башне «Стрельца». Орудия уже ворочались в сторону батареи, когда из-за окутанной дымом «Гидры» выполз русский монитор. Офицер, командовавший башней, еще не понял, что «Гидра» села на ряж — он увидел только, как русские дали залп в упор и как сорвалась с места, лопнув, как яичная скорлупа, носовая башня. И немедленно скомандовал наводить на монитор.

Обычно для того, чтобы добиться хотя бы накрытия, требовалось дать не один выстрел, причем каждый раз башню приходилось возвращать в исходное состояние для перезаряжания. За это время тихоходные, но юркие броненосные лодки русских успевали выйти из-под обстрела, и пристрелку приходилось начинать заново. А потому единственная башня «Глэттона» не давала сдвоенные залпы — сначала палило правое орудие, а уж потом, подправив прицел по фонтану от падения снаряда — левое. Но на этот раз командир башни, разозленный судьбой «Гидры», скомандовал залп сразу из обеих одиннадцатидюймовок.

Любителям морской истории известен термин «золотой снаряд». Боевые корабли сходятся и расходятся, осыпают друг друга сотнями пудов металла, пробуя на прочность броню, круша надстройки и все время промахиваясь, промахиваясь — на учениях канониры Королевского Флота считали успехом, когда с дистанции в полторы мили удавалось добиться двух процентов попаданий. «Золотой снаряд» — это единичное, особо точное попадание в болевую точку, способное решить не только исход поединка, но и судьбу целого сражения.

Канониры «Глэттона» добились сразу двух таких попаданий — причем в одном залпе, что бывает и вовсе уж редко. Два одиннадцатидюймовых снаряда, выпущенные с секундным интервалом легли в самое яблочко — первый попал в бруствер башни «Стрельца», снося леера и коечные сетки, засыпая осколками смотровые щели. Мгновением позже ударил второй — чуть выше, в боевую рубку. Он не пробил клепанную из десятка дюймовых слоев брони, но вмял ее почти на фут. И эти два удара стали роковыми для тех, кто был под броней.

Рубки русских мониторов имели всего пять футов внутреннего диаметра, и в эту тесноту во время боя набивалось не менее четырех человек — командир, рулевой, сигнальный кондуктор, и еще кто-нибудь, обычно штурман или старший офицер.

Сюда и влетели через смотровые щели рои острых как бритва кусков чугуна; к ним присоединились выбитые внутрь заклепки, скреплявшие листы брони — оставалось лишь удивляться, как в этой мясорубке хоть кому-то удалось остаться в живых. Этим счастливчиком оказался капитан-лейтенант Повалишин, командир «Стрельца». Большую часть осколков принял на себя рулевой; сорванный с крепления шкафчик для карт полетел в голову Ивану Федоровичу, но по пути ему подвернулся старший офицер. Окаянная железяка снесла ему полголовы и, изменив траекторию, врезалась в переборку.

Повалишину тоже досталось: мелкие осколки угодили ему в плечо, в бедро, скользнули по щеке и темени. Но сознания капитан-лейтенант не потерял; выбравшись из-под навалившихся на него мертвых тел, он попытался нащупать переговорные трубы. В глазах стояла кровавая чернота, и не понять было, то ли он ослеп слепота, то ли ничего не видно из-за пороховых газов…

Пальцы нащупали перекрученный металл — трубы не выдержали. Стойка машинного телеграфа… разбита, провода в гуттаперчевой изоляции торчат во все стороны. Повалишин простонал: «Есть кто живой?» В ответ лишь булькающие хрипы в развороченной груди рулевого. Не было сил встать, осмотреться, отдать команды, которых ждут у орудий, в кочегарках, в машинном отделении. Чувствуя, что теряет сознание, капитан-лейтенант на ощупь, расталкивая трупы, по лужам крови пополз к люку, ведущему в башню. Перегнулся через край, прохрипел:

— Мичман! Казанков, вы там живой? Принимайте командование!

И, как в прорубь с черной ледяной водой, провалился в беспамятство.

* * *

В рубке Сережу едва не вывернуло — тяжелый, тошнотворно-сладкий запах свежей крови, тела, разорванные в клочья кусками металла. Ему приходилось видеть мертвецов — и на похоронах кого-то из родственников, и в Морском Корпусе, где, что ни весна, тиф уносил одного-двух воспитанников, пренебрегавших запретом пить сырую воду. Но сейчас было что-то совсем непохожее на то, что представлял себе Сережа Казанков, грезя о морских баталиях. Он вспомнил, как однокашник по Корпусу рассказывал, что дядя, в чьем имении молодой человек гостил летом, заставлял его наблюдать, как режут свиней и свежуют туши. Старый вояка так приучал племянника к виду крови — мол, в жизни пригодится… От этой мысли мичмана передернуло, и он с трудом подавил новый рвотный позыв.

Окровавленного, лишившегося сознания командира спустили в тесную кают-компанию, превращенную на время боя в лазарет. Там уже лежал старший артиллерист, а в башне распоряжался артиллерийский унтер, хозяин правого орудия. Штурман перестал хрипеть — кончился, когда его протаскивали через узкий люк. Еще два тела, рулевого и сигнальщика, оттащили в сторону и положили одно на другое — в искалеченной рубке и без того было неимоверно тесно.

Штурвальная колонка, машинный телеграф, переговорные трубы — все побито, поломано, выведено из строя. С помощью Каблукова Сережа кое-как открыл заклинившую броневую дверь, ведущую наружу. Отсюда открывался впечатляющий вид на Северный фарватер: вот пылающая от носа до кормы «Гидра», по палубе то тут, то там мечутся фигурки людей — спасайся, кто может, пока не рванули погреба! Вот батарея № 7 отплевывается залпами, а за ней, в клубах порохового дыма мелькают «Единорог» и двухбашенная «Русалка». Эти осторожничают: не лезут за линию ряжей, а жуками выползают из-за батареи, дают залп и на реверсе машин пятятся, перезаряжая орудия. Так безопаснее, зато и самим пристреляться трудно: снаряды дают высокие всплески вокруг броненосцев, а попаданий не видно… А где еще один монитор, «Колдун»?

«Стрелец», тем временем, продолжал выписывать дугу между искалеченной «Гидрой» и батареей № 7. Мичман спохватился:

— Каблуков, повторяй за мной в башню, и пусть репетят в румпельное!

Подчиняясь переданным по цепочке командам, руль переложили, и «Стрелец» повернул к финскому берегу, уходя с линии огня батареи и британских броненосцев. Сережа подумал, что хорошо бы подрезать с носа неприятельскую колонну, тогда можно удерживать неприятеля в центре циркуляции, чтобы орудия заклинившей башни могли хоть изредка, но доставать цель продольным огнем. Но было уже поздно: неприятель выходил из боя. На стеньге головного «Принца Альберта» запестрели сигнальные флажки и оба броненосца поворотом «все вдруг» отвернули на вест; за ними торопились успевшие отползти назад «Циклоп» и еще один, однотипный с ним монитор. Сережа поискал глазами четвертый и обнаружил его по другую сторону батареи — со сбитой мачтой, осевший так, что палуба целиком ушла под воду, и волны захлестывают амбразуры башен. Догонять их не имело смысла: самый тихоходный из британцев имел верных три узла преимущества в ходе. К тому же, при такой погоне они окажутся в мертвой зоне для неподвижных орудий «Стрельца», зато сами смогут добросить снаряд-другой до преследователя из кормовых башен. Но это уже неважно — главное, что они уходят, бросая на произвол судьбы обреченных собратьев! Победа?

— Каблуков, репети: Задробить стрельбу, руль прямо! Машине сбавить обороты, самый малый!

И, не удержавшись, добавил:

— Кричи, братец: британцы поворачивают назад! Наша взяла!

III. Мы, кажется, встречались?

«Колдуну» досталось куда сильнее, чем «Стрельцу». Выбравшись за линию ряжей, монитор ввязался в дуэль с «Горгоной» — и попал под перекрестный огонь сразу «Горгоны» и «Циклопа». После чего закономерно огреб то ли пять то ли семь попаданий с малой дистанции, а напоследок — таранный, хоть и пришедшийся вскользь, удар, разворотивший правый борт в районе офицерских кают. Глубины на этом участке были крайне малы; «Колдун» сел на дно так, что, вода покрыла палубу на три фута. Некоторые спасались на мостике; туда переправили, в первую очередь, раненых и контуженных. Остальные стояли на палубе, кто по грудь, кто по пояс в апрельской ледяной воде. Всего из сотни человек команды в живых осталось не более семидесяти; чудо еще, что за полтора часа ожидания холод не собрал еще более обильного урожая жертв. Коченеющие в неласковой балтийской водичке люди пытались согреть друг друга, двигались, толкались, тормошили соседей, стараясь расшевелить тех, кто уже готов был сдаться. Здесь был и командир «Колдуна», капитан-лейтенант Веселаго, уступивший место на башне раненым. Он объяснял, как уберечься от смерти в ледяной купели, заставлял бороться за жизнь тех, кто уже потерял надежду на спасение. И, как подобает командиру корабля, последним поднялся на борт подоспевшего «Стрельца».

Они успели в последний момент — с веста развело волну, и люди, держались из последних сил. Сережа прикрыл «Колдуна» от волн корпусом своего монитора, и матросы из боцманской команды, натасканные на тяжелые авральные работы при любой погоде, принялись гроздьями выдергивать скорчившихся от холода людей на палубу. Принесли одеяла, бушлаты, офицерские шинели; закоченевших «колдунцев» спускали в низы, к кочегаркам, отогревали возле пышущих жаром топок.

С верхотуры башни Сережа видел, как тают за горизонтом дымы британской эскадры. Сердце его переполнял восторг — несмотря на тела погибших в кают-компании, на вид полузатопленного «Колдуна» и повреждения самого «Стрельца». Победа, победа — не уступающая тем, что одержаны в просторах Индийского океана, в узостях Босфора его однокашниками Карлушей Греве и Венечкой Остелецким! Два новейших британских монитора разменяны на один, допотопной конструкции, который, к тому же, можно поднять и отремонтировать. Да ведь это первый — самый первый! — бой русских броненосных кораблей с броненосным же противником, да какой бой! Больше десятка кораблей с обеих сторон, береговые батареи, открытое море! Ну, положим, назвать Северный пролив открытым морем значит сильно погрешить против истины, но все же, не пресноводная канава вроде какой-нибудь там Миссисипи, где сражались между собой речные броненосцы конфедератов и северян-аболиционистов. Этот бой шел по всем правилам военно-морского искусства, с применением самых современных средств: стальных казнозарядных орудий, револьверных пушек-картечниц, таранов. Потери тоже впечатляли — в сумме три боевые единицы выведены из строя, да и другим, надо полагать, крепко попало…

Мичман спохватился — пусть в мыслях, но он обидел «Стрельца», обозвал его допотопным старьем. А ведь тот честно прикрывал их своей броней от британских калибров, отвечал из своих девятидюймовок! Сереже сделалось стыдно перед старичком-монитором, будто он зазря, походя, ради красного словца, обидел седого ветерана, не кланявшегося пулям, когда он пешком под стол ходил… Мичман похлопал рукой по броне, и ладонь наткнулась на глубокую вмятину. На миг показалось — или это разыгралось слишком уж пылкое воображение? — что монитор едва слышно проворчал: «Ладно уж, что с вас, молодых взять, прощаю на первый раз…»

— Да, крепко досталось нашим старичкам!

Сережа обернулся, смущенный тем, что кто-то стал свидетелем его душевного порыва. Перед ним стоял мужчина немного за тридцать; шинель не по росту, видимо, принадлежащая кому-то из офицеров «Стрельца», накинута на плечи, поверх матросской нательной рубахи нового образца, в синюю полоску, что совсем недавно введены на флоте. Офицерские брюки явно были длинны нынешнему владельцу, и тот аккуратно их подвернул.

Гость, перехватил взгляд мичмана:

— Спасибо вашим сослуживцам, мичман, приодели, как могли. Вид у меня непрезентабельный, но спасенному из пучины морской простительно-с…

Сережа вспомнил про свой заляпанный кровью и разодранный на спине сюртук.

— Позвольте представиться, капитан-лейтенант Веселаго-первый. Искренне признателен вам за спасение команды и меня, грешного!

Сережа замялся. Он, конечно, знал Веселаго — по службе, как и других командиров судов. Но было еще что-то — забытое, из далекого детства…

— Особо позвольте поблагодарить за заботу о нижних чинах, — продолжал меж тем капитан-лейтенант. — Ваш баталер, храни его Никола-угодник, не поскупился: выделил три полные ендовы хлебного вина. Сейчас сидят по низам да кочегаркам, отогреваются, страдальцы. Еще полчаса, мичман, и люди не выдержали бы, а тут еще волна разошлась, ну ее к шуту! Вестового моего, Аггея, едва за борт не смыло, едва успел за рукав моей шинели схватиться, да так и оторвал по шву!

И тут Сережа вспомнил.

— Простите, мы ведь с вами, кажется, встречались?

Веселаго осекся и посмотрел на собеседника с недоумением..

— Ну, разумеется, мичман, и не раз. Да вот хоть осенью, в Гельсингфорсе…

— Нет, раньше! — мотнул головой Сережа. Улыбка у него расползлась чуть не до ушей, совершенно по-детски. — Вы, наверное, не помните, я с маменькой был в Кронштадте, на экскурсии, вы тогда на нашем «Стрельце» служили. Все нам показывали и объясняли! Мне девять лет всего было… — поспешно добавил он. — Вы еще матушку попросили меня не ругать, когда я сказал глупую шутку…

— Как же, припоминаю! — улыбнулся в ответ капитан-лейтенант. Сережа отметил, что улыбка вышла несколько вымученный, уголок рта у него отчетливо дергался. — Насчет коробки с леденцами? Я пересказал ее в кают-компании, так потом на столе долго стояла большая жестянка наилучшего монпансье «Жорж Борман»: старший офицер самолично гонял буфетчика за ним на Невский, к Филиппову[32]. Так вы, стало быть, закончили Корпус и теперь на «Стрельце»? Вот как жизнь-то порой оборачивается!

Веселаго, ни с того ни с сего, принялся потирать ладони, нервно передергивая плечами и озираясь.

— А не в родстве ли вы с Феодосием Федоровичем? — нашелся Сережа. — Приходилось в Корпусе изучать его труды по истории флота…

Он имел в виду генерала флота Веселаго, военно-морского историка и крупного чиновника Адмиралтейства.

— Разве что в дальнем, — отозвался командир «Колдуна». Ладони он спрятал под мышки, укутываясь в шинель, уголок рта продолжал дергаться. — Веселаго спокон веку на флоте: батюшка мой, царствие ему небесное, Осип Иваныч, до вице-адмиралов дослужился, другой наш родич, Егор Власьевич Веселаго, при Александре Благословенном был капитан-командором и Георгиевским кавалером. Вот и мой троюродный кузен, Миша Веселаго, командует яхтой «Стрельна» — знаете, колесная посудина постройки аж пятьдесят шестого года. Как объявили о войне с Англией, Миша сейчас к начальству с рапортом: не хочу, мол, позориться, враг на пороге, а я на придворной посудине отсиживаюсь!

— И что, добился перевода? — поинтересовался Сережа.

— Как бы, не так! — нервно хохотнул Веселаго. — На «Стрельну» воткнули старую девятифунтовку Обуховского завода, в дополнение к двум ее собственным пукалкам, годным разве что для салютов, и перевели в разведочные и посыльные суда. А Мишка и рад: лихая, говорит, будет служба!

Веселаго-первый говорил быстро, сбиваясь и проглатывая слова. Сережа заставил себя не смотреть на его руки, судорожно тискающие полы шинели. «Нервы… оно и неудивительно, после такого-то. Надо распорядиться, чтобы ему коньяку плеснули, что ли…»

Мичман и сам не отказался бы от рюмки крепкого. Напряжение боя постепенно отпускало, наваливались усталость, запоздалый страх, но надо было что-то делать: отдавать команды, распоряжаться…

— Вашбродие, господин мичман! — прервал излияния Веселаго матрос-сигнальщик. — С «Русалки» пишут — занять место в строю, идем в Кронштадт!

Сережа опомнился:

— Каблуков, репети в румпельное: руль право девять!

— Так что, вашбродие, трубки-то я исправил! — бодро отрапортовал кондуктор. — Можете таперича сами команды подавать, и в румпельном услышат, и в машинном! Немного еще обождите, я и привод штурвала исправлю. Там забот на рыбью ногу: штуртросы под палубой перебило, срастить, и всего делов!

Сережа кивнул командиру «Колдуна» — потом, мол, договорим, — и поспешно нырнул в рубку.

IV.Заботы и сюрпризы

Веселаго и прочих спасенных с «Колдуна» передали на берег в Военной Гавани, где «Стрелец» отшвартовался три часа спустя. Вместе с ними в госпиталь отправили и своих раненых, в том числе, Повалишина и старшего артиллериста. Сгрузили на берег и мертвые тела — девять нижних чинов и два офицера. У оставшихся в живых не было ни времени, ни сил проводить погибших товарищей как положено: торжественным построением и молебном. Как только смолкли орудия, все, кто держался на ногах, принялись приводить в порядок машины и механизмы. Категорический приказ начальника отряда вице-адмирала Бутакова требовал справиться с ремонтом своими силами, и чем скорее, тем лучше. Всем было ясно — бой в Северном проливе всего лишь первый из многих; да, русскому флоту на этот раз сопутствовал успех, но это еще далеко не победа в войне. И даже не победа в кампании — навигация только началась, англичанам ничего не стоит прислать на Балтику подкрепления. Вон сколько еще у них броненосцев, даже за вычетом тех, что сейчас в Мраморном и Средиземном морях…

Так что матросам оставалось только с тоской поглядывать на причал, возле которого стоял «Стрелец», на ряд пакгаузов, за которыми располагались улочки с питейными и прочими заведениями. Офицерам было не слаще: распоряжение начальника Бригады и авральный ремонт лишали их возможности повидаться с родными и близкими. Приходилось довольствоваться кратким свиданием на пирсе — со слезами, объятиями, торопливыми поцелуями и благодарственными молитвами Николе-угоднику за то, что отец, или брат, или муж вернулись живыми и невредимыми.

Сережа пребывал в некоторой растерянности. Согласно приказу выбывшего командира он командовал теперь «Стрельцом». Вестовой, посланный к начальнику отряда с кратким рапортом и просьбой о замене, принес записку: «Некогда, голубчик, вы уж сами справляйтесь.»

Положение исполняющего обязанности командира позволяло ненадолго сойти на берег, хотя бы для того, чтобы отрапортовать о потерях в личном составе, повреждениях и ходе ремонта. Мичман даже обязан был сделать это — распоряжение Бутакова предписывало явиться в Морской штаб с докладом на следующий день, через два часа после подъема флага. Сереже смерть, как хотелось воспользоваться оказией и навестить Повалишиных — узнать, как дела у командира в госпитале, успокоить его супругу и, если повезет, встретиться с Ниной. В глубине души юноша ждал, что девушка, подобно женам, матерям, невестам других офицеров явится в Военную гавань, чтобы хоть мельком увидится с ним. Увы, прождал он напрасно. Впрочем, горевать по этому поводу было особо некогда — на мичмана навалилась масса неотложных дел. Старшего офицера, этой палочки-выручалочки командира в любых внутрикорабельных делах нет: несчастный Вацлав Карлович, прежний старший офицер погиб боевой рубке, и заменить его пока некем. Так что Сережа в сопровождении верного Каблукова (кондуктор оказался поистине незаменим и в бою и во время аврала) носился по кораблю, составлял списки повреждений, принимал рапортички с перечнем требуемых для починки материалов. И повсюду требовал ответа на главный вопрос — «Когда будет готово?»

Офицеры-сослуживцы, ставшие теперь подчиненными (хотя многие и были старше по чину) с пониманием отнеслись к трудному положению, в которое попал юный мичман, и лишних сложностей не доставляли. В иных взглядах явственно читалось — «Уж лучше ты, дорогуша, чем я!» Сережа сделал робкую попытку временно назначить старшим офицером корабельного минера, но тот стал перечислять срочные работы, которые без его личного участия непременно встанут: замена разбитого машинного телеграфа, ремонт динамо-машины, забарахлившей от сотрясений при попаданиях и собственной пальбе, срочная ревизия всей гальванической проводки… В запарке мичман не заметил, как стемнело и опомнился лишь, когда вахтенный сигнальщик явился за приказом играть к спуску флага — этот ежевечерний обязательный, как заход солнца, ритуал отменить не в силах ни аврал, ни срочный ремонт, ни даже внезапный визит на судно члена августейшей фамилии.

* * *

Из здания Морского штаба мичман Сережа Казанков — нет, уже лейтенант Сергей Ильич Казанков! — вышел, обуреваемый противоречивыми чувствами. Во-первых, присвоенный внеочередным порядком, без соблюдения положенного плавательного ценза, чин лейтенанта. Во-вторых, в довесок к чину Сережа получил официальное назначение на должность командира башенной броненосной лодки «Стрелец». «Не тушуйтесь, дюша мой, — говорил Бутаков, — отличнейше справитесь, невелика хитрость. До сих пор ведь справлялись, верно? Зато — командование кораблем, да еще и во время боевых действий! На войне карьеры быстро делаются, либо грудь в кустах, либо голова в крестах! „Стрельцу“ вашему досталось не так сильно, как иным прочим, так что вводите поскорее его в строй, не сегодня — завтра ваши пушки нам понадобятся. За богом молитва, а за царем служба не пропадет: усердно послужите, и к концу кампании, даст бог, станете капитан-лейтенантом!»

Бутаков знал, о чем говорил: он и сам только что получил высочайшее распоряжение принять под свое начало весь броненосный флот Балтики. Вместе с этим долгожданным для балтийцев-броненосников назначением Григорий Иванович получил орлы полного адмирала. Воистину, в эти дни все делалось с непривычной для неповоротливой административной машины, расположившейся под шпицем, стремительностью…

Что ж, теперь он, Сережа Казанков, официально становится «первым после бога». Передавая бумаги о назначении, адмиральский адъютант поведал, что ночью в Южном проливе был большой бой: наши минные катера имели успех, потопив один и подорвав то ли два, то ли три британских броненосца. В ночных схватках отметились и мониторы, прикрывавшие отход катеров. Большая убыль офицеров, так что Адмиралтейство сейчас собирает мичманов и лейтенантов с береговых и вспомогательных должностей, чтобы занять открывшиеся вакансии на боевых кораблях, и особенно — на минных катерах.

Сережа осторожно осведомился о судьбе спасенных с «Колдуна». У него еще вчера мелькнула мысль, что неплохо заполучить кого-то из них на «Стрелец». Адъютант, покачав головой, поведал, что «колдунские» уже расписаны по другим судам; с командиром же, капитан-лейтенантом Веселаго приключилось несчастье. Оказавшись на берегу, он сперва проявлял беспокойство, потом речь его стала невнятной, и он сделался буен. Пришлось связать несчастного и немедленно отправить в Морской Госпиталь, где он сейчас и пребывает. Что касается бывшего командира «Стрельца» (адъютант так и сказал — «бывшего», что неприятно царапнуло Сережу), то за него можно не беспокоиться: эскулапы из Морского госпиталя посулили поставить кавторанга на ноги не позже, чем через месяц.

Что до пополнения, то уже к вечеру на «Стрелец» прибудут лейтенант и мичман, на должности старшего офицера и артиллериста. Из Флотского экипажа обещали прислать унтера и пятерых нижних чинов, но это все, на что можно рассчитывать. Люди сейчас нужны везде, так что берите, что дают…

Напоследок адъютант, заговорщицки понизив голос, сообщил, что адмирал включил нового командира «Стрельца» в списки на представление к ордену святой Анны. «Делаете карьеру, дружище, рад за вас!» Но к своему удивлению, Сережа обнаружил, что известие, которое раньше вызвало бы у него бурю восторга, оставило его равнодушным. Перед глазами стояли залитая кровью боевая рубка, люди, растерзанные осколками и дрожащие руки Веселаго. И, тем не менее — он уже не мичманец, всего год, как выпустившийся из Корпуса. Теперь он лейтенант, командир и полноправный хозяин боевого корабля — и скоро ему снова вести монитор в бой. Вот удивятся однокашники, Карлуша Греве и Венечка Остелецкий! Им, небось, такое и не снится…

Кроме официальных бумаг — приказов о производстве в очередной чин и о назначении командиром «Стрельца», — Сережа получил в штабе тощую пачку писем корреспонденции, пересланных из Гельсингфорса. Прикинув, что у него есть часа два с половиной перед визитом в управление порта (длинный список необходимого для ремонта был завизирован у нового командира отряда вице-адмирала Брюммера), Сережа решил перекусить. Возвращаться на монитор смысла не имело; во время аврала стол в кают-компании не накрывали, офицеры довольствовались бутербродами и чаем, которые вестовые разносили по местам работ, или наскоро перехватывали чего-нибудь в буфетной. Так что он счел возможным позволить себе небольшое послабление: устроился под парусиновым навесом летней кофейни в двух кварталах от Морского штаба, заказал легкий завтрак, кофе и — дань ушедшей юности! — меренги. Сделал крошечный глоток ароматного, обжигающего напитка, он зажмурился от удовольствия и вскрыл первый конверт.

V.Нам пишут из Басры

«…первым призом, взятым в Индийском океане после того, как „Крейсер“ покинул воды Красного моря, стал парусник „Исаак Ньютон“, шедший из Рангуна с грузом ценной древесины. И это оказалось только начало — и нескольких часов не прошло, как нам попалась бригантина „Скорпион“, шедшая из Манилы с грузом сигар, листового табака и копры.

Табак и сигары стали для нас самой желанной добычей; впредь решено было выдавать их вместо табака, запасенного еще во время ремонта в Североамериканских Штатах. Оба судна, признанные законными призами согласно военно-морскому праву, мы сожгли, сняв команды.

После этого „Крейсер“ повернул на север, и по пути нам все чаще стали попадаться грузовые суда, по большей части парусные. Почти все — с британским фрахтом, так что копра, табак, сахар, чай, кофе, гуттаперча, тик, камфара и прочие ценные грузы вместо лондонских и ливерпульских доков попадали в бездонные кладовые Нептуна. Думается мне, морской царь распорядится ими лучше, чем прежние владельцы.

На одном из призов, чайном клипере, следовавшем из Вусунга, нашлись относительно свежие номера шанхайских и европейских газет. Из них мы и узнали, что планы Адмиралтейства по развязыванию крейсерской войны на британских торговых путях увенчались, по крайней мере, частичным успехом. Не в последнюю очередь это произошло из-за того, что военные суда, предназначенные защищать торговлю в Индийском океане, частично отозваны в Метрополию и на Средиземноморский театр, а оставшиеся заняты охранением идущих в Карачи транспортов с войсками и военными грузами. Дело в том, что сразу после объявления войны, Россия создала на основе Закавказского корпуса армию для вторжения в Индию через афганские перевалы и хребты Гиндукуша. При всей кажущейся авантюрности этого начинания, оно до колик перепугало британский кабинет, и в Лондоне немедленно завопили о том, чтобы удвоить, утроить численность войск в Индии. Туземные части, называемые сипаями ненадежны, (ты, верно, помнишь о восстании этих сипаев, случившихся вскоре после несчастной для нас Крымской кампании), так что войска, хочешь — не хочешь, а приходится везти из Метрополии.

Операции наших рейдеров в Атлантике и здесь, в Индийском океане, произвели панику среди судовладельцев и фрахтовщиков. Газеты наперебой твердят о невиданном росте страховых премий; на Королевский Флот со всех сторон сыплются обвинения в неспособности защитить морскую торговлю, этот становой хребет Британской Империи. Стремясь пресечь учиненный нами разбой, англичане перебросили в Красное море и в Персидский залив корабли Китайской станции, базировавшиеся на Сингапур; об этом тоже сообщают газеты, особенно шанхайские и гонконгские. Вот и отлично, вот и спасибо господам репортерам — вместо того, чтобы искать встреч с броненосными калошами Её Величества, „Крейсер“ отправится туда, откуда оно явились, в воды, омывающие Молуккский полуостров, где полно беспечных британских торговцев и прочих заманчивых целей.

С удовольствием ознакомились мы с подробным описанием фиаско, что претерпела британская Средиземноморская эскадра при попытке форсировать Босфор. В кают-компании только об этом и говорят, и я (без сомнения, как и ты, друг мой), искренне завидую нашему дорогому Венечке, которому посчастливилось оказаться в центре событий. Надеюсь, он жив и не понес какого-либо ущерба в этой баталии…»

Сережа посмотрел на дату. Ну, разумеется, на «Крейсере» не успели получить сведений о вторжении британской эскадры в Финский залив, да и о боевых действиях на Босфоре и Дарданеллах Греве и его сослуживцы узнали лишь по прошествии нескольких недель…

Юноша повертел в руках конверт. Письмо отправлено в начале марта из турецкого порта Басра, что само по себе удивительно: Басра — крупнейший порт багдадского вилайета Османской империи, с которой Россия находится в состоянии войны. Впрочем, кроме замысловатого, с арабской вязью штампа, конверт украшали многочисленные штемпели с надписями на французском, испанском и еще бог знает каких языках. Бегло просмотрев письмо, Сережа понял, в чем тут дело: не желая обнаруживать свое присутствие заходом в порт, «Крейсер» передал частную корреспонденцию на встреченный в море французский пакетбот, следовавший в Порт-Суэц с заходом в Басру. Из Порт-Суэца письма отправились почему-то в Аргентину, в Буэнос-Айрес, оттуда — во Францию, в Тулон, потом в нейтральную Швецию и наконец, в Россию. Сережа вздохнул, представив себе огромный, в тысячи миль, путь, проделанный этим конвертом, прежде чем попасть к нему в руки.

«….на „Крейсере“ набралось так много народу из числа команд и пассажиров призов, что необходимость избавиться от них сделалась самой насущной. Гражданских, по большей части пассажиров, а так же моряков наций, не принимавших участия в войне, мы сдаем на встречные французские и голландские суда. Офицеров же и матросов британского торгового флота, которые могли бы пополнить ряды Ройял Нэви, отпускать мы никак не могли. Надо было срочно что-то предпринимать, поскольку планировался, ни много ни мало, набег на Сингапур, и капитан не желал иметь на борту эдакую обузу. И удача нам улыбнулась: к югу от Цейлона был взят очередной приз: парусно-паровой барк „Окленд“, следовавший из Австралии в Европу с грузом австралийского угля, ценной древесины и эвкалиптового масла. Судно оказалось чудо, как хорошо; особенно новехонькая английская паровая машина тройного расширения, благодаря которой оно на полных парах могло посостязаться в скорости даже с „Крейсером“. Из такого ходока мог получиться отличный рейдер, а потому решено было не топить его, а, пересадив на борт пленных, отправить во Владивосток, благо угля и прочих припасов на „Окленде“ хватило бы на два таких перехода. Сказано-сделано; теперь наш трофей с экипажем из двух десятков наших матросов под командой штурманского офицера, следует в кильватере за „Крейсером“. Наша цель, Сингапур, приближается с каждым оборотом винтов; скоро „Окленд“ покинет нас и проследует Молуккским проливом, мимо Борнео и далее, во Владивосток. Нас же ждет лихое дело, и помоги нам Никола-угодник вырваться живыми из логова британского льва, куда мы собираемся забраться — и, желательно, оставить на клыках поменьше клочьев наших собственных шкур…»

На этом письмо заканчивалось. Похоже, корреспонденция с «Крейсера» была сдана на нейтральное судно до того, как состоялось это отчаянное мероприятие. Сереже немедленно захотелось узнать, чем оно закончилось, но увы, просмотрев принесенные газеты, не нашел ни единого упоминания о каком-либо нападении русского флота на Сингапур или другой английский порт. Видимо, дерзкое предприятие еще не состоялось; впрочем, сведения о нем могли и не дойти до Европы. Сережа припомнил утренний визит в Морской штаб — там ни о чем подобно не слышали.

Просмотрев остальные письма (от матери, проживающей в крошечном имении близ Самары и от мелитопольского дядюшки, отставного драгунского ротмистра, искренне переживающего о карьере племянника), Сережа совсем было собрался уходить, как вдруг за одним из столиков кофейни мелькнула персиковая тальма. Молодой человек сразу узнал владелицу. Нина частенько носила ее в Гельсингфорсе; сколько раз Сережа сопровождал девушку, одетую в эту тальму во время прогулок по городской эспланаде, в походах по лавчонкам и магазинчикам, окружавшим Рыночную площадь! Сколько раз он, опережая, важного, как премьер-министр, швейцара, принимал ее у хозяйки во время визитов в театр, Морское собрание, или в памятную кофейню шведа-боцмана, где дородная официантка в крахмальном чепце подавала изумительно вкусные взбитые сливки с цукатами. Тогда во всех кофейнях, гостиных, театральных буфетах горячо обсуждали сражения с турками на Балканах, а о войне с Англией если и говорили, то как о чем-то невероятном. Сейчас кажется, что это было в другой жизни…

Сережа вскочил, неловко зацепив стул. И непременно опрокинул бы, после чего пришлось бы краснеть под насмешливыми взглядами посетителей. Лейтенант, командир боевого корабля — какой конфуз! И это вместо того, чтобы подойти к Нине, элегантно щелкнуть каблуками и…

От позора его спас кельнер, ловко подхвативший окаянный предмет меблировки. Сережа не глядя, сунул ему непомерно щедрые чаевые и направился к столику, возле которого мелькнула персиковая тальма.

VI. Прощай, любимый город, Уходим завтра в море…

— Значит, вы теперь командуете дядюшкиным «Стрельцом»?

Они шли в сторону управления порта. Торопиться было некуда: до назначенного времени оставалось больше часа, а приглашение зайти в гости молодой человек мужественно отверг, вспомнив об офицерах монитора которые, в отличие от него, даже на берег толком сойти не могут.

— Да, знаете ли, получил назначение. — Сережа замялся. — А как дела у Ивана Федоровича?

Ему было неловко, будто он виноват в том, что занял это место, воспользовавшись чужим несчастьем. Спутница, однако, ничего не заметила.

— Говорят, идет на поправку. Три осколка вынули еще, да они и были неопасные. Много спит, это все из-за контузии. К нему не пускают, Ирина Александровна с трудом упросила главного врача, чтобы ей позволили находиться при нем. Знаете, ее маменька до замужества, в Севастополе, во время осады была сестрой милосердия! Теперь Ирина Александровна говорит, что выходит дядюшку и поступит в добровольные сестры. Я, наверное, тоже пойду…

— Да, с кораблей и фортов много раненых передали в город. — солидно кивнул Сережа. — Только у нас двенадцать душ, кроме Ивана Федоровича, да еще спасенные с «Колдуна»!

— Послезавтра в Морском собрании благотворительный музыкальный вечер и бал в пользу госпиталей. — Нина кокетливо наклонила голову. — Устраивает супруга Великого князя. — Не составите мне общество?

Конечно, Сережа больше всего на свете хотел согласиться. Но вместо этого он забормотал что-то о парадном мундире, который надо заказывать заново, о крайней занятости в связи с необходимостью вступать в командование, заканчивать ремонт, принимать пополнение…

Нина недовольно надула губки.

— Не хотите — так и сказали бы, а то стоите столбом и оправдываетесь!

— Простите, Нина Георгиевна, — неожиданно для самого себя сухо официально ответил молодой человек, — флот в настоящее время находится в военной кампании, и я, как и прочие офицеры, не принадлежу себе. Если будет распоряжение начальства, можно сходить на берег по частной надобности. А пока такового нет, я могу бывать в городе исключительно по служебным делам.

К его удивлению, Нина не стала притвориться обиженной.

— Конечно, Сергей Ильич, я все понимаю. Дядюшка и в мирное время порой сутками дома не появлялся, ночевал на «Стрельце», так Ирина Александровна ему ни слова упрека…

Сережа ушам своим не верил. И дело было даже не в том, что в голосе Нины звучали нотки раскаяния, так не подходившие ее довольно-таки язвительной натуре. Она что, сравнивает их двоих с супружеской парой Повалишиных? Значит, допускает, что… Молодой человек почувствовал, как вспыхнули у него уши.

К счастью, они уже пришли. На площади перед зданием портоуправления творился бедлам — сновали туда-сюда вестовые, бегали чиновники с пухлыми папками и гроссбухами, важно следовали флотские офицеры. Обстановка менее всего располагала к объяснениям, и Сережа, поймав пролетку, помог спутнице устроиться на заднем сиденье, сунул извозчику полтинник и проводил коляску взглядом. В ушах его звенели ее прощальные слова: «А я все же буду ждать. Может, ваше начальство смилостивится?»

* * *

Увы, Нине пришлось прождать зря. Начальство не смилостивилось, и вечер благотворительного бала лейтенант Сергей Ильич Казанков провел хоть и на берегу, но не в Морском собрании, а в здании Морского штаба — новый начальник броненосных сил Балтики собрал командиров судов первого и второго рангов на совещание.

Предыдущие сутки прошли для команды «Стрельца» в грохоте клепальных молотков в искрах из переносных горнов, в крайнем напряжении сил, физических и душевных. Адмирал объезжал корабли и везде требовал, просил, умолял ввести их в строй не позже, чем через двое суток. «Мы отучили англичан переть в лоб на форты Кронштадта,» — говорил Бутаков. — «две попытки дорого им обошлись и, надеюсь, отбили охоту повторять этот опыт. Но война только началась, и нам еще предстоит померяться силами с Королевским Флотом — уже в другом месте.»

И верно: в Северном проливе британцы после упорного боя отступили, волоча на буксире избитую «Горгону». В Южном же неприятель решился лишь на обстрел батареи у Толбухина маяка да на робкую попытку протралить минные банки на подходах к фортам «Константин» и «Милютин». Огонь с фортов пресек эти поползновения; ночная же атака оказалась для британцев сюрпризом, будто офицеры Ройял Нэви никогда не слышали об атаках русских минных катеров на турецкие броненосцы.

Трудно сказать, в чем тут дело — то ли британцы слишком презирали азиатов, посмевших противостоять сильнейшему в мире флоту; то ли, и правда, плохо знакомы с новейшими приемами войны на море. Но, так или иначе, набег катеров с шестовыми и буксируемыми минами они попросту проспали. Итог — подорваны пять броненосцев; один затонул, остальные получили повреждения разной степени тяжести.

Вылазка обошлась недешево. Огнем противоминной артиллерии и явившихся к шапочному разбору британских канонерок и авизо были потоплены и перекалечены до трети минных катеров, и если бы не мониторы, выдвинувшиеся за линию фортов, ни один из храбрецов назад бы не вернулся. В ночном бою погиб монитор «Вещун» — в борт ему всадила две мины Уайтхеда британская торпедная лодка «Везувий». Еще два, «Ураган» и «Броненосец», избиты снарядами так, что и думать нечего ввести их в строй раньше августа.

Англичанам, впрочем, тоже досталось — разбиты и затонули две канонерки еще одна, брошенная командой, застряла на свайном заграждении. Она и сейчас там, стоит под прицелом башенных орудий форта «Милютин», и флотские уже строят планы, как бы сдернуть неожиданный трофей и утащить в Кронштадт, не словив при этом многопудовые гостинцы с маячащих вдалеке броненосцев.

И вот, на третий день «осады» горизонт затянуло сплошной дымной пеленой — британская эскадра уходила. Куда? Почему?

Ответ на этот вопрос у Бутакова имелся. Выловленный из воды офицер поведал о том, что эскадра должна бомбардировать Свеаборг и высадить десант в Гельсингфорсе. Зачем? Пленный не знал; да и что мог знать однопросветный[33] суб-лейтенант, артиллерист со старой колесной канонерки? И, тем не менее, сэр Эстли Купер Ки уводил свои броненосцы прочь, и это заставляло задуматься…

* * *

Совещание затянулось за полночь. Бутаков объявил об изменениях в составе эскадры броненосных судов: теперь она подразделялась на четыре отряда. В первый включили только что вошедший в строй броненосный фрегат «Минин», старый броненосный фрегат «Князь Пожарский», всего два года, как прошедший капитальный ремонт, а так же полуброненосные «Герцог Эдинбургский» и «Генерал-Адмирал». Флагманским судном назначен «Петр Великий» — увы, пока лишь на бумаге; будущий флагман стоял у стенки с неисправными машинами, и на ремонт требовалось, по меньшей мере, двое суток. И, тем не менее, адмирал собирался идти в бой именно на этом корабле, первом (и, увы, пока единственном) мореходном броненосце Российского Флота.

«Герцог Эдинбургский» и «Генерал-Адмирал» ранее не числились в броненосной эскадре, и включение их в состав первого броненосного отряда многих повергло в недоумение. Адмирал планирует действия вне Финского залива? Возможно, собирается увести отряд с Балтийского театра, вырваться на океанский простор и учинить в Северной Атлантике разбой, вроде того, что устроили русские клиперы в Индийском океане? Ответа не было; адмирал отделался фразой: «В свое время, господа, получите надлежащие указания, а пока прошу понять…»

Во второй отряд вошли четыре башенных броненосных фрегата: «Адмирал Грейг», «Адмирал Лазарев», «Адмирал Спиридов» и «Адмирал Чичагов» — почти однотипные суда, отлично приспособленные к совместным действиям. Столь же однородно выглядел и состав третьего отряда: двухбашенные «Русалка», «Чародейка» и «Смерч», и все шесть сохранивших боеспособность мониторов. Хотя, «сохранивших» — это еще как сказать. Если «Тифон», «Перун» и «Единорог» вышли из боя без особых повреждений (несколько вмятин и побитое палубное оборудование не в счет), то «Латнику», «Лаве» и «Стрельцу» досталось изрядно. Командиры клялись и божились за сутки исправить все повреждения. Бутаков выслушал, кивнул флаг-офицеру (тот сделал пометку в сафьяновой записной книжечке) и приказал на судах второго и третьего отрядов иметь в готовности шестовые мины. А ежели таковых в наличии нет — принять с берега и изготовить к применению.

По залу пробежали недоуменные шепотки. Башенные фрегаты и броненосные лодки могли нести шестовые мины, однако командиры предпочитали оставлять их на берегу. За свою недолгую службу Сережа не мог припомнить, чтобы мониторы производили учения с этим минами. Разве что совместно, с катерами, но тогда мониторы служили целью атаки. Но чтобы самим? В команде «Стрельца» числился офицер-минер, но он занимался, в основном, капризным гальваническим хозяйством.

Четвертый отряд состоял из трех плавбатарей: «Кремль», «Не тронь меня» и «Первенец». К этим заслуженным ветеранам добавили канонерку «Ерш», и «отряд утюгов», как высказался какой-то флотский острослов, был сформирован.

Этим перемещения в составе Броненосной Эскадры не ограничились. Второй и третий отряды — башенные фрегаты и броненосные лодки, — были сведены в бригаду береговой обороны, под началом вице-адмирала Брюммера, ранее состоявшего начальником Практической эскадры. Взяв слово, Брюммер подтвердил требование Бутакова: не позднее вечера следующего дня закончить починки, принять провиант, уголь, боезапас. После чего развести стояночные пары, и изготовиться к походу. Куда? Прямо ничего сказано не было, но перед присутствующими отчетливо замаячил контур Свеаборгской крепости.

VII. If blood be the price of admiralty…[34]

Дым стлался над волнами Финского залива. Угольно-черные жирные клубы валили из десятков труб и уносились через правый борт, к негостеприимному, изрезанному шхерами финскому берегу. Задувало с зюйд-оста. Эскадра растянулась на несколько миль — в этих предательских, полных мелей водах вице-адмирал не рисковал сдваивать колонны. Русские предусмотрительно сняли береговые знаки, бакены, и вехи, обозначавшие главный судовой ход, и хотя на эскадре хватало штурманов, знающих Финский залив, сэр Эстли Купер Ки не желал играть с судьбой. Довольно того, что он оставил перед фортами Кронштадта шесть кораблей — целых шесть, и из них три броненосных!

Конечно, мониторы типа «Циклоп» трудно назвать полноценными броненосцами — построенные, как развитие довольно удачного «Цербера», они вызвали одно только разочарование. Скверная остойчивость, низкие мореходные качества, позволявшие совершать переходы между портами только в хорошую погоду — недостатки можно перечислять долго. Задуманные для защиты побережий Метрополии, эти мониторы были включены в Эскадру Специальной службы; незначительная осадка позволяла надеяться, что они неплохо покажут себя на мелководьях возле острова Котлин.

Так оно, в общем, и получилось: четыре «Циклопа» прошли сквозь пробитые пароходами-прорывателями бреши в минных полях и атаковали русские номерные форты. Но, видимо, не зря скептики ругали артиллерию Королевского Флота: пушки броненосцев стреляли куда хуже крепостных батарей. Когда же к тем присоединились изрядно устаревшие, но юркие и почти не возвышающиеся над водой башенные лодки, командиры рвавшихся вперед «Циклопов» смешались и стали совершать ошибку за ошибкой. В итоге, «Гидра» намертво засела на ряжевых заграждениях и была расстреляна русскими мониторами, «Геката» получила одно за другим несколько попаданий с фортов. Многопудовые бомбы проламывали броневую палубу, пронизывая корпус насквозь. В результате несчастная «Геката» нахлебалась воды и села на дно так, что на поверхности остались лишь башни и надстройка. Но с нее хоть удалось снять команду — морякам «Гидры» не так повезло. Оставалось молиться, чтобы русские после боя озаботились спасением людей с пылающего с носа до кормы монитора.

В итоге, броненосцы отошли, волоча на буксире «Горгону»; «Циклоп», отделавшийся сравнительно легко, замыкал ордер. Попытка прорыва Северным проливом с треском провалилась. Не то чтобы Сэр Купер Ки надеялся на решительный успех — нет, он реально оценивал шансы. Расчет был на то, чтобы выманить неприятеля под прицелы «Принца Альберта» и «Глэттона» и учинить ему разгром. Вроде бы, это даже удалось: в рапортах говорилось о потоплении то ли трех, то ли пяти мониторов. Только вот цена, заплаченная за эти антикварные лоханки, оказалась чересчур высокой.

Потери в Южном проливе оказались куда серьезнее. Сначала артиллерия фортов сорвала высадку десанта на западной оконечности острова Котлин; не больше успеха принесли попытки протралить минные банки, выставленные поперек фарватера. Тут снова отличились русские мониторы — появляясь в промежутках между фортами, они расстреливали картечью катера и барказы тральной партии.

Ответный огонь с предельной дистанции оказался пустой тратой боезапаса. Уже в темноте вице-адмирал скомандовал отойти за пределы досягаемости фортов и становиться на якоря, рассчитывая повторить попытку следующим утром — и это оказалось самой большой его ошибкой.

Вахтенные очнулись, только когда у бортов стали взрываться шестовые и буксируемые мины. Надо отдать должное выучке расчетов — быстро заняв места у картечниц и малокалиберных пушек, они обрушили на русские катера лавину свинца и стали. Но было уже поздно: с креном уходил под воду «Уорриор», подорванный сразу тремя минами-крылатками; рядом медленно садился на корму казематный «Вэлиант», получивший пробоину поперечником в четыре фута и лишившийся пера руля. Аварийные партии «Гектора» отчаянно боролись с водой, заливавшей угольные ямы и кочегарки — два катера один за другим, подвели под мидель этого батарейного броненосца шестовые мины.

Повреждения получил и флагманский «Геркулес». Вице-адмирал не догадывался, как ему повезло — мины были начинены не французским пироксилином (русские, хвала Создателю, не освоили производство новейшей хлопчатобумажной взрывчатки и испытывали в ней острый дефицит), а обычным дымным порохом. Наутро «Геркулес» и «Гектор» отползли прочь своим ходом, «Вэлиант» же пришлось оттаскивать на буксире. А на том месте, где вчера стоял «Уорриор», из воды торчали покосившиеся мачты и верхушки труб — первый в британском флоте броненосный фрегат с цельнометаллическим корпусом, затонул прямо посредине Морского канала.

В попытках отбить ночные атаки были потеряны канонерки «Рэйсер» и «Пайк». Еще одна, «Медина», села на мель и досталась русским в качестве трофея. Канониры рапортовали о множестве потопленных катеров и мониторов, но проверить это было невозможно — утром на месте боя удалось разглядеть лишь плавающие в воде обломки….

Итак, набег на Кронштадт, задуманный как эффектная демонстрация, обернулся дорогостоящей и кровавой авантюрой. Вице-адмирал клял себя, что не уловил вовремя момент, когда следовало остановиться, избегая чрезмерного риска. Но с другой стороны — как иначе добиться того, чтобы русские поверили и испугались? Ну, испугались они или нет — это ведомо одному Создателю, но их броненосные силы тоже понесли потери и, скорее всего, не решатся высунуться из Кронштадта.

Что ж, пора приступать к реализации второй, главной части стратегического плана. С моря русская столица неприступна; это стало ясно еще во время Восточной войны 1854-55-го годов. Слишком много камня и орудий; слишком много мин, ряжевых и свайных заграждений преграждают дорогу незваным гостям. Но скоро русские обнаружат, что война подступает к их столице с севера, а на долю сэра Купера Ки останется только поддержка с моря и защита грузовых перевозок на Балтике.

Итак, Свеаборг. Морская крепость, ключ, запирающий подходы к Гельсингфорсу, столице Великого княжества Финляндского. Российская Империя отторгла эти земли у Швеции в ходе войны 1808–1809 годов.

В 1807-м году, после унизительных поражений в кампаниях 1805-1806-го годов Александр I заключил с Наполеоном Тильзитский мир, присоединившись к континентальной блокаде Великобритании и ее союзников. Одним из них числилось тогда королевство Швеция.

По этому договору Россия обязывалась принудить шведов присоединиться к континентальной блокаде; островитяне же предложили потомкам викингов по миллиону фунтов стерлингов за каждый месяц войны, сколько бы она ни продлилась. Кроме того, Швеции должен был высадиться британский экспедиционный корпус. Король Густав IV Адольф, грезивший о воинской славе Карла XII, демонстративно вернул Александру пожалованный им высший орден Российской Империи, орден Андрея Первозванного, под предлогом того, что шведский король считает ниже своего достоинства носить тот же знак отличия, что узурпатор Бонапарт.

Последовали переговоры, не давшие никакого результата, и в начале 1808-го года российские полки перешли границу. Летом император Александр I объявил о завоевании Финляндии; в марте следующего, 1809-го года он подписал Манифест об ее государственном устройстве. Военные действия продолжались с перерывами до лета и закончились в сентябре заключением мира между Швецией и Российской Империей. По мирному договору России отходила вся Финляндия и часть исконно шведских территорий, до рек Торнео и Муонио. Англичане не оказали помощи союзникам, отговорившись тем, что как раз в это время шла тяжелейшая и не слишком счастливая для них испанская кампания.

И вот теперь в Лондоне решили, что шведам пора взять реванш. Но для этого надо подтолкнуть их к решительным действиям, и таким толчком должно стать падение столицы Великого княжества Финляндского. «Эти пожиратели сельди спят и видят, как бы вернуть потерянные семьдесят лет назад финские земли. — повторял Первый Лорд Адмиралтейства. — А исстрадавшийся под тиранией „Russian tzar“ местное население восстанет против угнетателей, стоит башмаку британского солдата ступить на землю Суоми!»

Что ж, замысел выглядит неплохо, во всяком случае, на бумаге. Получив новый театр военных действий в паре сотен верст от своей столицы, русские окажутся в сложном положении: их лучшие войска на Балканах и в Закавказье; их Балтийский флот, скованный присутствием британского и шведского флотов, не сможет помочь армии. К тому же на помощь шведам будет переброшен английский экспедиционный корпус — несколько отборных бригад готовы погрузиться на транспорты в портах Северной Англии и Шотландии.

Теперь решающее слово за Эскадрой Специальной службы. Пушки ее броненосцев приведут к молчанию форты Свеаборга, после чего десант займет Гельсингфорс. И тогда в войне, пока что складывающейся для Британии не слишком удачно, наступит перелом.

* * *

— Сэр, с «Клеопатры» передают: «Дым с веста»! — отрапортовал вахтенный офицер.

Винтовой корвет «Клеопатра» был придан Эскадре Специальной Службы буквально в последний момент. Только что принятая в состав Королевского флота, как и однотипные «Комюс» с «Чемпионом», «Клеопатра» была оснащена по последнему слову кораблестроительной техники. Корветы этой серии имели стальные корпуса, и к тому же были оснащены новинкой — карапасной[35] броневой палубой. Сейчас «Клеопатра» несла службу в головном дозоре; флагманский же «Геркулес», на котором пребывал, согласно Адмиралтейскому уставу, вице-адмирал, возглавлял кордебаталию[36]. В низах броненосца грохотали кувалды и визжали пилы — ремонтные партии спешно исправляли повреждения, полученные во время ночной минной атаки.

— Прикажете сыграть боевую тревогу, сэр? — осторожно осведомился флаг-офицер.

Сэр Эстли Купер раздраженно дернул щекой. Несущиеся из-под палубы звуки навязчиво напоминали об ошибке, за которую пришлось так дорого заплатить.

— Это совершенно ни к чему, Ригби. В Свеаборге и Риге найдется, разве что, полдюжины деревянных канонерок и парусных корветов времен Восточной войны. Русские, конечно, безумцы, но не настолько, чтобы преграждать нам путь на этом хламе!

— Это может быть клипер, возвращающийся из рейдерства. — встрял в разговор флагманский артиллерист. — Один или два из них ремонтировались на верфях в Филадельфии…

— Вы болван, Дадли! — вице-адмирал был готов взорваться. — Как бы они, по-вашему, могли миновать Датские проливы, где дежурят наши фрегаты? К тому же, газеты наперебой твердят, что корабли, о которых вы соизволили тут вспомнить, разбойничают в океанах, и колониальные силы, оберегающие торговлю, ничего не могут с ними поделать! Впрочем, если вы и правы, то тем хуже для русских: «Клеопатра» играючи справится с любым клипером. Если им охота сунуть голову в пасть льва — что ж, с удовольствием посмотрю, как коммодор Стёрджес разнесет русское корыто в щепки!

Коммодор Харви Стёрджес, командовавший «Клеопатрой», числился у контр-адмирала в любимчиках. Неосторожный флаг-артиллерист замолк, предпочтя проглотить оскорбление. Вице-адмирал с утра пребывал в дурном настроении, не хватало еще стать мишенью для его неутоленной ярости! Нет уж, пусть старый индюк срывает злобу на русских, если те и в самом деле вздумают вступить в бой!

Но кровожадным чаяниям сэра Эстли Купера на этот раз не суждено было сбыться. Судно оказалось британским авизо «Сипай», доставлявшим на Эскадру почту из Метрополии — тщательно засургученные, в конвертах плотной коричневой бумаги, депеши из Адмиралтейства, мешки с почтой для личного состава и кипы газет, вышедших из-под вальков ротаторов в лондонских типографиях.

Развернув номер «Таймс», вице-адмирал побледнел, пошел багровыми пятнами, смял газетный лист и швырнул его на палубу, злобно цыкнув на услужливого вестового, кинувшегося прибрать мусор. И выдал длинную тираду, составленную из слов, пригодных к употреблению в припортовом пабе, а никак не в приличном обществе. Развернулся на каблуках и, чуть ли не бегом, покинул мостик, на ходу придерживая путающийся в ногах палаш. Флаг-артиллерист, дождавшись, пока начальство скатится по гулкому трапу, поднял и аккуратно развернул «Таймс». Остальные офицеры взирали на него в тягостном молчании.

Предчувствия не обманули. На первой странице красовался заголовок: «Страшная трагедия на востоке!» и размытый дагерротип, на котором можно было угадать бухту, затянутую дымом горящих судов. В сплошной пелене виднелся контур, в котором артиллерист, в свое время послуживший в тех водах, узнал форты Сингапура.

VIII. А ночью в этот порт Ворвался пароход…

Из сочинения К. Греве

«В грозную годину на „Крейсере“. [37]

Изд. Сытина, Санкт-Петербург, 1889 г.

…для рекогносцировки назначили „Сынка“ (он все это время следовал за „Крейсером“ вместе с другим призом, барком „Окленд“). Придя на место, мы воспользовались остатком дня для осмотра предстоящего театра военных действия. Для этого, взяв лоцманскую шампунку [38] и поставив паруса, мы пустились на сингапурский рейд, оставили Самбо справа и пошли между островами Св. Иоанна. Пролив был найден самым удобным местом стоянки в ночь атаки. Решено было на северной оконечности западного острова поставить два фонаря для обозначения входа в пролив минным катерам при возвращении после дела. Пройдя по восточной стороне Сикукури, шампунка направилась на рейд, где между коммерческими судами резко выделялись военные английские. Проходя под кормой первого (это было малое авизо), я прочел надпись „Пингвин“. На судне происходило артиллерийское учение. Орудия банили и заряжали, внимание прислуги и офицеров было поглощено этим занятием.

Шампунка выбралась на ветер, поворотила оверштаг и полетела к большому корвету. Так как в это время дня по рейду ходило множество шампунок, нам нечего было бояться чего-либо, что могло нас выдать.

— Смотрите, господа, на этот корвет. Пожалуй, он стоит того, чтобы ночью им заняться. — промолвил старший минёр „Крейсера“. Он, разумеется, участвовал в рекогносцировке.

— Это броненосный корвет „Бритон“. Деревянный корпус, машина тройного расширения, несет четырнадцать 64-фунтовых нарезных орудий. Стоимость — миллион рублей. Недавно прошел модернизацию на адмиралтейских верфях в Вулвиче. Судя по всему, самый мощный корабль из тех, что здесь имеются. — отозвался я, поскольку заранее изучил список судов, базирующихся на Сингапур.

— Давайте осмотрим его, господа. — решил старший офицер.

Мы снова поворотились оверштаг и, спустившись под носом „Бритона“, прошли по правому борту саженях в десяти. У кормы стояли под парами два катера, вооруженные шестовыми минами.

— Практикуются, — прошептал минёр.

— Ничего, на ночь успокоятся и прекратят пары, — отвечал я.

— Вряд ли…. — возразил минёр. — Но, полагаю, было бы полезно пройти еще раз этим путем, чтобы убедиться, как они встали на ночь.

— Непременно так и сделаем. Времени у нас много. — отвечал старший офицер (он стоял у румпеля), направляя наш бег к третьему судну.

Это была канонерская лодка „Филомел“, под флагом дежурного на рейде. На ней тоже шло артиллерийское учение, и в этот момент среднее громадное орудие лодки поворачивалось на правую сторону. Сигнальщики были поглощены переговорами с фортом Каннинг, и на нашу шампунку никто не обратил внимания.

— Ну, господа, здесь мы высмотрели все интересное, а теперь заглянем в Новую гавань, — сказал старший офицер, уже бывавший в Сингапуре.

На „Пингвине“ пробили восемь склянок. Слышно было, как боцман громким басом вызвал наверх полуночную вахту. Обойдя корвет „Бритон“, мы заметили на бакштове паровой катер, по-видимому, поддерживавший пары. На „Филомеле“ все было спокойно, но часовые исправно окликали всякую приближающуюся шлюпку. В Новой гавани по-прежнему стоял шум и стон на пристанях.

— Не спят, — проговорил старший офицер, когда канонерка осталась позади.

— Да, это вам не турки. Они, если верить тому, что пишут о действиях катеров лейтенанта Макарова, вовсе негодно несли ночные вахты. — отвечал минер.

К двум часам пополуночи мы возвратились на „Сынка“, которого, впрочем, едва нашли, так как в наше отсутствие матросы под руководством боцмана нарубили деревьев на острове Паданг и совершенно скрыли ими судно.

Следующий день посвятили перегону минных катеров с дрейфующего в десятке миль к весту „Крейсера“, перегрузке угля и составлению плана атаки. Решено было, что я и старший офицер „Крейсера“ с двумя катерами нападем на корвет „Бритон“, войдя в Новую гавань с востока, а старший минер на третьем катере атакует „Филомел“, но не ранее, чем услышит взрывы в Новой гавани. Кстати, его катер вооружили не шестовыми минами, а одной из четырех имевшихся на „Крейсере“ самодвижущихся мин Уайтхеда; мы решили, наконец, опробовать их в деле.

Предполагая взять с собой и зажечь в удобном месте шампунку, ее наполнили дровами и сучьями, облитыми керосином. Как только солнце село, мы подняли пары. В 10 часов вечера „Сынок“ с шампункой на буксире и в сопровождении катеров перешел в пролив между островами Св. Иоанна и там стал на якорь. Атакующие разделились и двинулись далее — два катера, мой и старшего офицера в сопровождении шампунки пошли в Новую гавань, а катер минера, вооруженный миной Уайтхеда (он, разумеется, никому не доверил бы использовать новейшее и мало освоенное орудие) — на рейд. Мишенью для него выбрали канонерку „Филомел“, как наименее важную из целей — при неудаче последствия будут менее чувствительны для общего плана.

Ночь выдалась безлунная и очень темная; мы заранее поставили на катерах фальшивый рангоут с парусами, прикрыв ими котлы и трубы.

Немного впереди „Бритона“, не доходя кабельтова до пароходов судоходной компании „Кама и К°“ с грузом опиума, стоявшего в окружении больших китайских джонки, шампунка тихо отдала якорь. Задержавшись на нем, застопорили якорный канат, имевший более полутораста саженей в длину, и тотчас подожгли горючий материал. Огонь быстро охватил палубу и мачты, стопорки у каната обрезали, и шампунка быстро понеслась по течению на джонки и пароходы.

Сняв с шампунки людей, мы прошли без шума немного далее и остановились на траверзе „Бритона“, ожидая удобной минуты. На корвете раньше всех обратили внимание на пожар. На пароходах и джонках работ не было, все спали мирным сном. На палубе „Бритона“ послышались движение и команды. Паровой катер подошел к трапу, два фалрепных фонаря моментально зажглись и так же моментально погасли, когда катер отвалил. Электрический фонарь с фор-марса осветил громадное пространство впереди и мы увидели, что шампунка успела зажечь несколько джонок и пароход, и там царил невообразимый хаос. Но чем яснее было впереди корвета, чем лучше его сигнальщики и часовые видели действие огня на судах, тем хуже они могли заметить что-либо вокруг себя и сзади. Настал момент действовать!

Я направил катер в сторону центрального каземата корвета, а старший офицер — под корму, чтобы шестовая мина пришлась около левого дейдвуда. Имея небольшое пространство перед собой из-за узости пролива, мы шли тихим ходом, не выпуская ни одной искры из трубы. Но, тем не менее, с кормового банкета раздался оклик: „Boat ahoy!“ [39]

— Ау, ау! — отвечал я и остановил машину. Часовой опять крикнул и вскинул ружье, но в этот момент шест коснулся борта, и гальванный кондуктор, повинуясь моему сигналу, замкнул цепь. Раздался взрыв. Поднявшийся столб воды еще не успел опасть, как прогремел новый взрыв — это поразил цель второй катер.

Моментально все смолкло в Новой гавани. Электрический свет погас, и среди мертвой тишины и непроглядного мрака ночи слышны были удары винтов удалявшихся миноносок и треск горящих джонок и пароходов. Уже на выходе из пролива мы услышали третий взрыв и частую и беспорядочную пальбу на рейде и поняли, что в эту минуту решалась судьба „Филомела“.

Когда с канонерки заметил пожар у Пуло-Брани и отправили туда свой катер, наши, державшиеся недалеко и наблюдавшие, пошли на „Филомел“ полным ходом.

Там, вероятно, миноноску приняли за собственный катер, почему-то возвращавшийся, и вызвали фалрепных. Старший минер, не отвечая на оклик, подошел на несколько саженей и замкнул гальваническую цепь, выпустив подвешенную под килем катера мину Уайтхеда. Но не успел он скомандовать „Задний ход!“, как шкафутный часовой сделал по нему выстрел, а затем почти мгновенно открылась пальба с канонерки из винтовок и картечниц. Громыхнул взрыв — сработала мина Уайтхеда, — и канонерская лодка стала оседать на левый борт. Но на этом дело не было закончено. Паровой катер с „Филомела“, шедший к месту пожара, заметил нашу миноноску, по несчастью, попавшую в полосу электрического света от фонаря „Пингвина“, и, осыпаемый выстрелами своих же судов, самоотверженно погнался за ней.

Одна из пуль пробила плечо нашего минера, и тот без сознания повалился на пайолы; командование катером принял унтер-офицер Рыбальченко, старший штурвальный с „Крейсера“, откомандированный временно на „Сынка“. Это был опытный служака, видавший виды за время службы, трижды ходивший с Балтики на Тихий океан и обратно. Не однажды он пил чистейшие ром и виски на Мальте и в Гобертоуне, Гонконге и Шанхае вместе с англичанами и не однажды с ними же глумился от души над французами, разбавлявшими немилосердно эти напитки водой. И теперь он смело и спокойно твердой, привычной рукой правил штурвалом миноноски, и был уверен, что не позднее как завтра так же спокойно вертеть штурвалом „Сынка“.

Имея преимущество в ходе, английский катер нагнал миноноску, и уже готов был вступить в рукопашный бой. И в этот момент Рыбальченко, оставив штурвал, бросил в противника динамитный патрон, предварительно запалив фитиль. Баковый матрос с неприятельского катера успел перескочить на миноноску и, вероятно, спасся единственный из всего экипажа. Надо сказать, британцы заслуживали лучшей участи за свою безумную храбрость и самоотверженность, и наши, наверное, попытались бы подобрать уцелевших, но теперь не время было выказывать великодушие. Не останавливаясь ни на мгновение, миноноска понеслась на условленное рандеву, выйдя из полосы света и огня с „Пингвина“ и тонущего „Филомела“.

К 2 часам пополуночи все три катера одновременно подошли к „Сынку“ и были взяты на буксир. Наш маленький караван, развив полный ход, пошел опасным каналом Филиппа в Банковский пролив, где и встретились с „Крейсером“. Командир клипера не без основания ожидал встречи с английскими патрульными судами южнее, у Анжера или Батавии. Конечно, туда уже сообщили по телеграфу о нашем набеге на Сингапур…»

IX. Auf Deck, Kameraden, all auf Deck![40]

Ветер, взявший разбег от Аландских островов, разбивался о скалистые берега Волчьих шхер, покрывая гладь залива короткой, злой зыбью. Офицеры, выбравшиеся наружу из тесноты боевой рубки, кутались в шинели и бушлаты, но все равно на мостике продувало до костей. Слава Богу, подумал Сережа, что здесь, под самым берегом, волне негде разгуляться. И слава Богу, что ветер усилился только теперь, после того, как кильватерная колонна бригады береговой обороны выполнила поворот к осту, под прикрытие финского берега, и волна идет с кормы. Переход от Кронштадта при встречном пятибалльном ветре занял бы куда больше времени, и неизвестно еще, как бы дошли — даже «Чародейке», «Смерчу» и «Русалке» приходится сейчас туго, чего уж говорить о мониторах, чьи палубы почти вровень с водой. Со стороны кажется, что над волнами только башни да чадящие угольной копотью трубы…

— На открытой воде сейчас все пять баллов! — мичман, исполнявший обязанности второго артиллерийского офицера, будто подслушал его мысли. — Спасибо, тут, на плесе, нас Порккалауд заслоняет, а то нахлебались бы…

«Открытая вода» — это середина Финского залива, там, где на картах пунктиром обозначен главный судовой ход. Даже думать не хочется о том, чтобы оказаться там…

Пройдя траверз Биоркских островов, бригада повернула к зюйду. Гельсингфорс миновали, прижимаясь к эстляндскому берегу. Поравнявшись с безлюдным островком Найссаар в пяти милях к норд-весту от Ревеля, встретили «Стрельну» — посыльное судно, отряженное для наблюдения за неприятелем. Увидав его, Сережа вспомнил капитан-лейтенанта Веселаго, повредившегося в рассудке после ледяной купели. Вроде, бедняга говорил, что его кузен командует этой самой «Стрельной»? Что ж, Веселаго-второй сделал свое дело, и теперь «Стрельна» побежит к Кронштадту, чтобы сообщить: Бригада выйдет на назначенную позицию в срок, в полном соответствии с планами комфлота.

После рандеву повернули на десять румбов к норду, пересекли Финский залив в самом узком месте. Следующий поворот выполнили под финским берегом и направились к Гельсингфорсу не с оста, откуда их, несомненно, ждали, а с противоположной стороны, от полуострова Порккалауд. Изломанные линии штурманских прокладок упиралась в Волчьи Шхеры — гряду скалистых островов, на которых с начала прошлого века, когда здесь хозяйничали шведы, стояла крепость Свеаборг, по сей день защищающая столицу Великого княжества Финляндского с моря.

Бригада вышла из Кронштадта, как было предписано — утром третьего дня после достопамятного совещания в Морском штабе. Остальные задерживались, самое малое, на сутки; официально — из-за ремонта машины на «Петре Великом», который никак не могли закончить. Неофициально же — Сережа подозревал, что задержка главных броненосных сил Балтийского флота имеет под собой иные соображения. Когда мониторы вытягивались с Кронштадтского рейда, он разглядел, что на «Кремль» и «Первенец», входящие в четвертый броненосный отряд, поднимают на борт минные катера. Для них освободили место, избавившись от положенных по штату барказов и вельботов, а так же соорудили временные кильблоки, вконец загромоздившие и без того не слишком просторные палубы. Чуть дальше стояли корабли первого отряда, и Сережа в бинокль разглядел приткнувшиеся к бортам «Князя Пожарского» и «Минина» катера — там, похоже, творилось то же самое.

За сутки до выхода, командиры судов получили от Брюммера пакеты с указанием места в боевом строю. Вице-адмирал разделил свои силы на две колонны — в первую вошли четыре башенных фрегата, «Смерч» и «Русалка»; «Чародейка» возглавила вторую, из шести мониторов. В ней, мателотом за «Чародейкой», шел и «Стрелец».

Первая колонна считалась быстроходной: «адмиралы» и двухбашенные лодки могли выдать более девяти узлов против парадных шести с половиной, на которые еле-еле были способны изношенные машины мониторов. На деле же старички едва выжимали шесть, и Сережа догадывался, какие загибы слетают по их адресу с мостиков «скороходов». Но что поделать, коли ход эскадры считается по самому медлительному кораблю…

От Кронштадта шли на пяти узлах. На «Стрельце» каждый вслушивался в ритмичный стук машины, молясь об одном — чтобы ее хватило на такое напряжение сил. И еще осталось бы на краткие минуты боя, когда, если хочешь уцелеть — изволь поднимать обороты до полных!

В полученном пакете кроме оперативных распоряжений, оказался приказ адмирала Бутакова — вернее сказать, не приказ, а обращение к офицерам и матросам. Сыграли «Большой сбор», и Сережа, изо всех сил скрывающий волнение в голосе (командир при любых обстоятельствах должен сохранять спокойствие, твердость и уверенность), объявил: их ждет не просто переход до Свеаборга, но неравный бой, прорыв сквозь строй вражеской эскадры. Британцы, писал адмирал, хоть и изрядно потрепаны у Кронштадта, по-прежнему сильны. И у них выигрыш по времени: хотя неприятель и вынужден тащить на буксире подорванные суда, к Свеаборгу все равно прибудет самое малое, на сутки раньше нашего передового отряда. Под огнем броненосцев крепость долго не продержится, и если не подойдет помощь — катастрофа неминуема. Надо с боем прорваться в Свеаборг и помочь продержаться до подхода основных сил флота. И тогда осаде конец — только безумец станет продолжать штурм, имея за спиной сильную, готовую к бою эскадру!

Адмиральское обращение встретили громовым «Ура»! Бутакова, героя Крымской кампании, захватившего на своем «Владимире» турецкий паровой фрегат «Перваз-Бахри», создателя тактики броненосного флота, на Балтике любили. И верили ему не меньше, чем защитники Севастополя Нахимову. Раз адмирал говорит «надо», любой, от матроса-первогодка до поседевшего ветерана готов жертвовать собой, но не отдать неприятелю Гельсингфорс, ставший домом родным балтийским броненосникам. Британцы, извечные враги России желают, как и в 1855-м, получить у Свеаборга по зубам? Что ж, балтийцы рады оказать им эту любезность!

Все, однако, понимали — бой будет жестоким. Одно дело отражать атаки под прикрытием мин и могучих фортов, и совсем другое — проломить строй сильнейшего в мире флота. И даже преимущество в артиллерии (как показали недавние события, русские корабельные орудия заметно превосходят британские) не обещает решительного перевеса. Для десятков, возможно, сотен моряков этот бой станет последним.

Но до этого еще два, может три часа хода, если только не разойдется волна. А пока…

Сережа извлек из-под бушлата конверт. Рассыльный принес его в последнюю минуту, когда готово было прозвучать: «Отдать швартовы!» «Велено их высокоблагородию лейтенанту Казанкову в собственные руки!» Двое матросов с грохотом закинули на пирс малые сходни, и Сережа торопливо сошел на берег. Получив пятиалтынный на чай, рассыльный поклонился — «Желаю здравствовать!» — и отправился по своим делам. От конверта пахло ландышем, и молодой человек с трудом сдержался от того, чтобы не вскрыть его прямо на сходнях.

Ландыш — любимый аромат Нины. Во время достопамятного вояжа по магазинам в день тезоименитства цесаревича, он преподнес ей флакон кельнской воды с таким вот запахом. Фалрепный покосился на командира, когда тот проходил мимо него — унюхал? Сережа недовольно дернул щекой и по скоб-трапу, приклепанному к башенной броне, полез на мостик.

Письмо он прочел только через полтора часа, когда кильватерная колонна миновала Толбухин маяк. Нина писала о благотворительном бале; сетовала, что начальство так и не позволило «господину лейтенанту» оставить ненадолго служебные дела. «Было все городское общество, из Петербурга приехала Великая княгиня Мария Федоровна, супруга цесаревича!» Далее следовало детальное, на целую страницу, описание музыкального вечера, и особо — изумительной «сюиты соло для альта» которой угостила гостей заезжая музыкальная знаменитость.

В конце письма следовали приветы и пожелания удачи, и от самой Нины, и от Повалишиных. Заодно, девушка сообщала, что «Ивану Федоровичу лучше, он уже встает, врачи обещают не позже, чем через неделю отпустить домой. Ирина Александровна дни напролет проводит у постели супруга, и даже бал пропустила….»

Одним словом, приличное письмо, от приличной, благовоспитанной девушки своему приличному, благовоспитанному знакомому. Четкий, округлый, каллиграфический почерк, ровные строки, книжные фразы. И тем неожиданнее приписка — наискось, небрежно, с россыпью чернильных брызг, вылетавших из-под торопливого пера:

«Mon cher Serge, я жду вас, как ни разу в жизни еще не ждала. Возвращайтесь скорее, и молю всем, что для вас свято — берегите себя! Я знаю, вы такой отчаянный! Но если Вас, не приведи Господь, поранят, то можете не сомневаться — я буду выхаживать вас, как это делает тетушка.»

И, ниже:

«Посмейте только погибнуть! Никогда вам этого не прощу…»

* * *

Ветер усилился. С веста то и дело налетали шквалы с дождевыми зарядами, и тогда от вант и растяжек трубы доносилось протяжное, на высокой ноте завывание — признак того, что сила ветра в порывах достигает шести баллов.

Сережа поежился, кутаясь в непромокаемый плащ, накинутый поверх сюртука. В десяти футах ниже волны свободно гуляли по палубе, разбиваясь о броневые листы, захлестывая амбразуры башни. В иное время их закрыли бы просмоленными парусиновыми чехлами, но только не сейчас — жерла орудий настороженно уставились в предштормовое море, и фонтаны брызг окатывают крупповскую сталь. Враг впереди, он уже близко — в любой момент из-за шквала может показаться авизо или корвет боевого охранения. А потому, единственная предосторожность, которую можно себе позволить — заткнуть стволы дубовыми, обитыми кожей, пробками-заглушками. Когда придет время, пробки выдернут, приводя грозную мощь орудий в полную готовность.

— Вот и славно, Сергей Ильич! — Артиллерист придвинулся поближе, перекрикивая завывания ветра. — Англичане не смогут из-за качки метко стрелять, даст Бог, проскочим как-нибудь…

— Так и нам будет не легче! — возразил Сережа. — Ежели волна разгуляется — мы и ползти-то будем еле-еле, узла четыре, от силы!

— Ничего, потихоньку-полегоньку, проползем! — жизнерадостно отозвался собеседник. — А что палить не будем — не беда! Прижмемся к островам, англичане на мелководье не сунутся. А на средних дистанциях, да при на такой волне — какая стрельба? В белый свет, как в копеечку. А нам того и надо, лишь бы к Свеаборгу пройти!

— Ваши слова, Константин Георгиевич, да Богу в уши. — поморщился Сережа. Артиллерийский офицер (мичман из новоприбывших) слегка раздражал его своим юношеским оптимизмом. Впрочем, чему тут удивляться: его выдернули сразу после выпуска из Морского корпуса — срочного, без экзаменов, лишь бы заткнуть дыры в офицерском составе флота.

— Не пора ли вам проверить, как дела в подбашенном, на подаче? Не ровен час, наткнемся на охранение…

Мичман браво отозвался «Слушшш!», попытался щелкнуть каблуками, оскользнулся на мокром палубном настиле, густо покраснел, и горохом ссыпался вниз, в башню.

А ведь он всего на год младше… помнится, в кадетах, в общем классе этот малый изрядно отличился, когда рота устроила «бенефис» проворовавшемуся кухонному эконому. А когда Сережа выпускался, этот самый мичманец — тогда гардемарин первого специального класса, — стоял среди правофланговых. Да уж, детинушка — ростом Господь не обидел, как и жизнерадостностью. Неужели прошлой весной он, лейтенант Казанков, был таким же наивным и восторженным?

Под гафелем идущего впереди судна замелькали флажки.

— С «Чародейки» пишут, — отрапортовал сигнальный кондуктор, — «приготовиться к повороту „Все вдруг“, право три!»

— Ответь «Ясно вижу» — скомандовал Сережа. — На штурвале — к повороту стоять!

Сигнальщик уже набирал из своего шкафчика флажки — репетовать сигнал на «Перун», идущий третьим мателотом. Вице-адмирал Брюммер скомандовал перестроение из походного ордера в боевой — две колонны, уступом. Первая, «адмиралы», ближе к берегу и впереди, мониторы — сзади и мористее.

Новая гирлянда флажков, отчаянно затрепетала на балтийском ветру.

— С «Чародейки» пишут — «Поворот все вдруг!»

— Штурвальные, три румба право! — эхом отозвался Сережа.

Нос «Стрельца» покатился вправо; другие мониторы повторили его маневр.

Еще сигналы; снова телеграфная дробь рапортов и команд:

— С «Чародейки» пишут…

— Изготовиться к повороту…

— Штурвальные, ворочай три лево! Прежний курс!

Коордонат выполнен безупречно, и теперь мониторы идут на два с половиной кабельтовых мористее колонны башенных фрегатов. Очередной шквал скрыл в пелене дождя их громоздкие, приземистые силуэты, и даже с такого расстояния угадываются лишь верхушки мачт да дым, валящий из труб. В кочегарках сейчас форменная преисподняя — пар надо держать на предельной марке, чтобы в любой момент дать «фулл спид». Увы, девять с половиной узлов, которые способны выдать машины «Чародейки» и «Русалки», лучших ходоков бригады, смотрятся неважно на фоне эскадренных двенадцати узлов англичан.

На мачте «Адмирала Грейга» снова замелькали флажки. Левая колонна сбавила ход, дожидаясь, чтобы головная «Чародейка» поравнялась с четвертым в колонне «Лазаревым». Такое построение не помешает стрельбе левой колонны, зато неприятельскому разведчику труднее будет пересчитать и опознать корабли в строю. А в том, что такой разведчик вот-вот появится, сомневаться не приходится.

Сережа припомнил донесение со «Стрельны». Британцы встали перед фортами Свеаборга, почти в точности повторяя построение 1855-го года. Правда, дистанции на этот раз куда больше — следствие возросшей дальности стрельбы орудий. Развернулись в дугу, выслали шлюпки и паровые катера, чтобы протралить минные банки. Безуспешно — две попытки, одна за другой были сорваны деревянными канонерками и гребными барказами, вышедшими из-за островов Вестер-сварт и Борхольм. А потом на Свеаборг обрушилось небо — броненосцы Её Величества королевы Виктории разом открыли по крепости огонь. Дальние раскаты артиллерийской пальбы уже час, как слышны на мостике «Стрельца» — ни дождевые заряды, ни ветер, сносящий звуки к осту, не могут заглушить этот немолчный гул. Сережа ясно представил, как ворочаются после залпа башни, как суетится прислуга в казематах и на батарейных палубах, как взлетают с фортов черные точки мортирных бомб, карабкаются вверх по дуге — сначала быстро, потом медленнее, пока не замрут в высшей точке, чтобы разогнавшись в падении, обрушиться на цель. Море вокруг броненосца вскипает, вздымается водяными столбами, — глубины перед Волчьими Шхерами приличные, не то, что вокруг Кронштадта, и при падении снаряда белоснежная пена не смешивается с поднятой со дна мутью.

— К зюйду пять дым!

Сережа повернулся, вскидывая бинокль. Так и есть — в просвете между шквалами мелькают жидкие клубы дыма и две наклоненные назад мачты. Под гафелем полощется на балтийском ветру «Юнион Джек». А вот и разведчик…

— Сигналец, пиши на «Чародейку» — «Авизо неприятеля, шесть к зюйду, дистанция девять кабельтовых!»

— Слушш, вашбродь!

— Боевая тревога!

По монитору раскатились частые удары рынды — «К бою, к бою, к бою!»

Кожаная пробка, затыкавшая амбушюр медной переговорной трубы, повисла, раскачиваясь на цепочке:

— Орудия к бою! Башню довернуть пять влево!

Из амбразур высунулись по пояс ловкие фигурки. Рывок, заглушки долой, и пропахшая порохом тьма, притаившаяся в жерлах, готова вырваться на волю.

В трубке зашуршало:

— Орудия к стрельбе изготовлены!

Многотонная громада башни дрогнула, поддала в ступни, поднимаясь на рычагах, и со скрежетом поворотилась, нащупывая кургузыми стволами скрывшийся за дождевым занавесом авизо.

«Посмейте только погибнуть! Я никогда вам этого не прощу…»

Он хотел написать ответ, хотя понимал, что отправить его уже никак не успеет. Разве что из Свеаборга — уже после всего. Он даже извлек для этого из тощего бювара чистый лист, но тут явился вестовой — командира срочно требовали на мостик. Лист так и лежит на столе, в крошечной, не просторнее платяного шкафа, каюте…

«Все, время вышло. Что сделано, то сделано, а что не успел — уже поздно что-то менять. Теперь — только драться.»

— Сигналец, пиши — «К бою готов!»

X. Тараньте все серое!

Бу-бумм!

Бу-бумм!

Клубы белого, остро воняющего селитрой дыма, вырвались из каземата правого борта. Броненосец вздрогнул всеми своими девятью с лишним тысячами тонн водоизмещения. «Пенелоп» отозвался на басовый рык флагмана рассыпчатым стаккато: четыре восьмидюймовки в бортовом залпе — не слишком убедительно по сравнению с десятидюймовыми монстрами в казематах «Геркулеса».

Орудийный рев, словно эхо в ущелье, перекатывался от корабля к кораблю. Бомбардировка Свеаборга продолжалась вторые сутки; сейчас в боевой линии стояли броненосцы первого отряда. Второй отряд держался мористее, у него была своя, особая задача. Погода не баловала: с веста сплошной стеной шли дождевые шквалы, суда мотало на якорях, и куда летели сейчас снаряды, не сказал бы, наверное, и небесный покровитель Британии, Святой Георгий.

Бу-бумм!

Бу-бумм!

Новый залп, гулкое эхо прокатывается по колонне. Снаряды, вереща сорванными медными поясками, уходят в дождевое марево, за которым с трудом угадываются контуры фортов. Оттуда грохочет в ответ — тоже без особого успеха, водяные столбы встают на безопасном удалении от посудин Её Величества.

— Сэр, с «Сипая» докладывают: русские подходят с веста. Дистанция — пять миль, скорость… сейчас…. простите, никак не разобрать!

Колесное авизо «Сипай» мотало на траверзе «Геркулеса»; с его мостика семафорили флажками. Вице-адмирал Эстли Купер хмурился, комкал перчатки, выбивал носком ботинка дробь на тиковых досках палубного настила. Его раздражало решительно все — качка, налетающие с регулярностью метронома шквалы, пелена дождя, за которой не разобрать сигналов с авизо-разведчика…

— Прошу прощения, сэр… скорость русской эскадры не более пяти узлов!

— Сколько насчитали вымпелов?

— От пяти до семи, сэр. Точнее не определить, очень скверная видимость.

— Передайте на «Сипай» — пусть вернутся и пересчитают заново. Мне нужны точные сведения.

— Ай-ай[41], сэр!

Флаг-офицер сделал знак уоренту-сигнальщику, и тот энергично засемафорил флажками.

— Отставить, Ригби! Пусть сопровождают русских, и на подходе дают пушечные выстрелы с интервалом в пятнадцать секунд.

«Сипай», разумеется, может пересчитать русские суда, но вот вернуться и доложить уже не успеет. Решение придется принимать намного раньше.

Лучше всего — прямо сейчас.

— Ригби, передайте на «Тандерер» и «Руперт» — перестроение в ордер «Би», пеленг норд-вест-тень-вест.

* * *

Готовя диспозицию, сэр Эстли Купер предусмотрел и вариант с атакой русской эскадры. Правда, она ожидалась с противоположной стороны, с оста, но ведь любому кадету известно, что ни один план не выдерживает столкновения с реальным противником. Русские пришли с веста? Отлично, пока первый отряд, растянувшийся огромной дугой, продолжает бомбардировку Свеаборга, броненосцы второго отряда парируют выпад неприятеля. Третий отряд, понесший самые серьезные потери, пришлось расформировать: «Циклоп» и «Глэттон» присоединили к башенным броненосцам, а лишенную хода «Горгону» поставили рядом с другим калекой, «Вэлиантом», в ордер первого отряда.

Второй отряд теперь разделен на две колонны: башенных броненосцев и таранов. Первых поведет «Принц Альберт». За ним — «Тандерер» и «Циклоп», а замкнет построение «Нептун». Построенный для бразильского флота, он нес вспомогательное парусное вооружение, причем надстройки на юте и полубаке напрочь исключали возможность ведения огня по носу и корме. Бразильцы, однако, пришли в восторг от получившегося уродца, так что Адмиралтейство, впечатленное подобной реакцией, с началом русско-турецкой войны попросту конфисковало почти достроенное судно. В британском флоте его называли не иначе, как «белый слон» — то есть огромное, ненужное излишество, полное больших и малых недостатков, дефектов, изначально заложенных в конструкцию, а порой просто опасный для своих мателотов. Тем не менее, бразильский «подкидыш» с парадными четырнадцатью с половиной узлами, считался скороходом. «Тандерер» уступал ему узел, а «Циклоп» с «Принцем Альбертом» целых три.

Эта колонна должна, по замыслу сэра Эстли Купера, выйти напересечку русским, вынудить их сбросить ход, сломать строй, скучиться — словом, сыграть роль наковальни. И тогда настанет черед молота: три броненосных тарана второй колонны развернутся строем фронта и ударят русским во фланг.

Из этих трех только у «Белляйля» артиллерия главного калибра помещается в каземате — не самое удачное решение для судна такого класса. У «Глэттона», как и у «Руперта», оба орудия главного калибра располагаются в единственной башне, на полубаке. Тактика боя изначально заложена в конструкции этих кораблей: стремительное сближение, сокрушительный огонь по курсу, и кульминация атаки — таранный удар, способный проломить любую броню.

Сэр Эстли Купер Ки припомнил донесение с «Сипая» о составе русской эскадры. Четыре башенных фрегата и то ли один, то ли два монитора — архаичные лоханки береговой обороны, уступающие броненосцам Королевского Флота и в скорости и в броне, и в огневой мощи. В последнем, правда, уверенности уже нет — у Кронштадта русские стреляли очень неплохо. Впрочем, это еще ни о чем не говорит: при штурме Северного фарватера основные повреждения его судам нанесли орудия фортов.

Итак, решено! Он сам поведет корабли в бой, как и подобает ученику Нельсона и Роднея.

— Ригби, велите подать катер. — распорядился вице-адмирал. — Я переношу флаг на «Руперт». Успех сегодняшнего дня решат тараны.

Последнюю фразу сэр Эстли Купер произнес так, чтобы ни у кого не мостике не осталось сомнений — эти слова войдут в историю, подобно приказу австрийского адмирала Тегетхофа в битве при Лиссе. Право же, смех и грех — какие из австрияков моряки? Но именно им достались лавры победителей в первом в истории морском сражении броненосных эскадр. Бои на Миссисипи во время войны Севера и Юга и схватки речных броненосцев в Парагвайской войне 1867-70-го годов не в счет — кому интересны эти корыта, пусть и забронированные всяким хламом, вроде котельного железа и раскованных в полосы рельсов?

Вице-адмирал вызвал в памяти то, что он знал о событиях 20-го июля 1866-го года. Тогда в Адриатике, у острова Лисса, что венчает с запада россыпь островов близ побережья Далмации, сошлись броненосные силы двух флотов: итальянского, под командованием адмирала Карло ди Персано и австрийского, которым руководил контр-адмирал Вильгельм фон Тегетхоф.

«Броненосными» вверенные Тегетхофу суда можно было назвать лишь с изрядной натяжкой. На два сильнейших броненосца не успели даже поставить артиллерию — пушки опрометчиво заказали в Пруссии, которая сама объявила Австрии войну. В этой непростой ситуации Тегетхоф проявил недюжинную энергию: безбронные суда спешным порядком блиндировали; в ход шли толстые доски, бревна, связки канатов и стальных цепей, рельсы. Недостроенные броненосцы получили временный рангоут и гладкоствольные орудия, снятые со старых судов. Грозные для деревянных линкоров, они не представляли опасности для броненосцев, но Тегетхоф не унывал — главным оружием в предстоящем сражении должен стать таран.

Итальянцы напротив, имели дюжину полноценных броненосцев: флагманский «Ре д'Италия» (американской постройки), «Ре ди Портогалло», «Мария Пиа», «Кастельфидардо», «Сан Мартино», «Анкона», «Принчипе ди Кариньяно», два броненосных корвета, «Террибиль» и «Формидабиле», а так же гордость флота, новейший монитор английской постройки «Аффондаторе», переквалифицированный в Италии в броненосные тараны. Помимо этого богатства, были еще броненосные канонерки и десяток деревянных судов — шесть винтовых фрегатов и четыре колесных корвета.

Ударную силу австрийцев составляли семь броненосцев: флагманский «Эрцгерцог Фердинанд Макс», однотипный с ним «Габсбург» (те самые, наскоро достроенные и вооруженные гладкоствольными пушками), сравнительно небольшие «Кайзер Максимилиан», «Принц Ойген», «Дон Хуан», «Драхе» и «Саламандер». Самым сильным небронированным судном австрийцев был деревянный винтовой 90-пушечный линкор «Кайзер». Кроме того, у них было шесть винтовых фрегатов и несколько канонерок.

17-го июля итальянцы подошли к Лиссе и начали бомбардировку фортов и береговых батарей. Она продолжалась с переменным успехом двое суток, пока 20-го, в 6-40 утра горизонт не затянуло дымами — это подходил Тегетхофа. Австрийцы двигались тремя последовательными клиньями (позже этот вид построения называли «Наконечник стрелы»). Передовой клин из семи броненосцев возглавил «Фердинанд Макс», за ними — пять деревянных фрегатов с «Кайзером» на острие; третий клин состоял из семи канонерских лодок. Всего двадцать семь австрийских вымпелов против тридцати четырех у итальянцев.

На первый взгляд, силы были почти равны, но Тегетхоф не обольщался — его доморощенным броненосцам с антикварными пушками и прорехами в броневой защите не выдержать артиллерийского боя в кильватерных колоннах. Тут-то и прозвучало знаменитое «Тараньте все серое!» Дело в том, что итальянские броненосцы щеголяли серым цветом, борта же австрийских кораблей были черны, как смертный грех, так что Тегетхоф не опасался роковой путаницы. Контр-адмирал распорядился увеличить ход до десяти узлов, и поднять сигнал: «Броненосцам атаковать и топить неприятеля». В десять утра сигнальщики на мостиках итальянских броненосцев сквозь утреннюю дымку увидели накатывающие австрийские «клинья». Сражение началось.

Итальянцы приняли бой в классическом линейном построении: авангард, кордебаталия, арьергард. Адмирал ди Персано перерезал курс австриякам, намереваясь расстреливать их продольным огнем. В 10.43 «Принчипе Кариньяно» открыл канонаду с дистанции примерно в шесть кабельтовых.

И в этот самый момент в голову Персано пришла «гениальная» идея. Он решил перейти на «Аффондаторе» и действовать на нём вне строя, используя возможности этой необычной боевой единицы. Решение это, может и верное, но крайне несвоевременное, дорого обошлось итальянцам: за те десять минут, пока престарелый адмирал перебирался на другой корабль, в боевой линии образовался разрыв, и в него вломились броненосцы Тегетхофа, отсекая авангард итальянцев от основных сил.

А потом в ход пошли тараны. Сначала деревянный «Кайзер» без особого успеха таранил «Ре ди Портогалло». Потом его самого попытался ударить «Аффондаторе», но атаку сорвал удачный бортовой залп, от которого на «итальянце» заклинило башню. Бой быстро превратился в свалку, причем события развивались неблагоприятно для итальянцев: «Ре д'Италия» и «Палестро» подвергались избиению со стороны четырёх австрийских броненосцев. Орудия гремели со всех сторон, ядра и снаряды сыпались градом, пороховой дым так густо застлал море, что канонирам приходилось наводить по вспышкам выстрелов. В этом аду Тегетхоф на «Фердинанде Максе» раз за разом заходил в таранную атаку на вражеский флагман. Две первые попытки сорвались — итальянцы умело уклонялись от столкновения, пока удачно пущенное ядро не разбило на «Ре д'Италия» привод руля.

Для Тегетхофа настал звездный час.

Описав широкую, в две трети мили циркуляцию, «Фердинанд Макс» в третий раз нырнул в облако порохового дыма. Австрийский контр-адмирал был настроен решительно: он лично руководил атакой с мостика, защищенного от вражеских снарядов лишь парусиновым тентом.

Храбрецам везет, особенно если везение это тщательно подготовлено. Из густой завесы дыма перед носом австрийского броненосца возник высокий серый борт — итальянец! Тегетхоф, следуя собственному призыву «таранить все серое!», скомандовал «Полный вперед!». Ровно в 11.30 «Фердинанд Макс» на одиннадцати с половиной узлах ударил в борт «Ре д'Италия». Страшное сотрясение, треск, рев воды в низах, и флагман Тегетхофа дает «полный назад», высвобождая шпирон из огромной пробоины.

И вновь богиня военной удачи оказалась милостива к подданным императора Франца-Иосифа. «Аркона», один из броненосцев итальянского авангарда, попыталась отомстить за своего флагмана, и попыталась таранить «Фердинанда Макса». И — неожиданное везение: ползущий вперед по инерции «Ре д'Италия» разворачивает пытающегося высвободиться «австрийца» ровно настолько, чтобы удар «Арконы» пришелся вскользь и не нанес повреждений. Втуне пропал и залп, данный итальянцами практически в упор; как выяснилось уже после баталии, капитан замешкался, решая какими снарядами заряжать пушки, стальными или чугунными? В итоге канониры, так и не дождавшись указаний, выпалили по австрийскому флагману одним только порохом.

Столкновения, пусть и неумышленные, тем временем продолжались. Сначала невезучая «Анкона» сорвала несколько броневых плит с борта итальянской канонерки «Варезе»; почти в тот же момент столкнулись «Мария Пиа» и «Сан Мартино», не причинив, впрочем, друг другу особого вреда.

«Ре д'Италия» продержалась на воде всего полторы минуты. Позже говорили о беззаветном героизме итальянских моряков — те будто бы продолжали стрелять и кричали «Венеция наша!», стоя по грудь в соленой адриатической водице. А командир броненосца, отпрыск одного из старейших аристократических семейств Италии, Эмилио Фаа ди Бруно, застрелился прямо на мостике.

Гибель «Ре д'Италия» стала сигналом к окончанию бойни, в которую превратилось морское сражение. Флоты разошлись, растаскивая на буксирах поврежденные суда. Итальянцы лишились еще одного броненосца — уже после боя огонь добрался до погребов пылавшего с носа до кормы «Палестро» и тот со страшным грохотом взлетел на воздух. Всего эскадра ди Персано потеряла около шестисот человек убитыми; потери их противников не превышали сорока человек, причем все корабли Тегетхофа вернулись в родную гавань. Попытка итальянцев захватить остров Лисса была сорвана, так что австрияки могли с чистой совестью рапортовать о блестящей победе.

А военно-морские теоретики всего мира сделали вывод: теперь, как и в эпоху Фемистокла и Октавиана, основным оружием морского боя становится таран. А раз так — «тараньте все серое», джентльмены!

* * *

Фалрепные подхватили вице-адмирала и ловко передали деликатный груз на паровой катер. Сэр Эстли Купер встал у лееров, да так и простоял, пока катер не ткнулся носовым кранцем в борт «Руперта». Мысли его были далеко от Финского залива, в теплых водах Адриатики — там, где гремели орудийные залпы и борта трещали под таранными ударами. Вице-адмирал жаждал славы, и сейчас эта слава сама шла ему в руки. Где-то за завесой шквалов медленно ползла к Свеаборгу русская эскадра. Ползла навстречу бесславной гибели — в этом сэр Эстли Купер не сомневался.

Уже на мостике, после всех положенных по рангу почестей, после рапорта капитана — «Сэр, корабль к бою готов! Команда выполнит любой приказ во славу Её Величества королевы Виктории, ура!» — он испытал острый, болезненный укол предчувствия. Тринадцать лет назад адмирал ди Персано точно так же перед началом боя перебрался на «Аффондаторе». Тогда, наверное, тоже гремели приветствия выстроившейся на шканцах команды, и капитан выражал готовность исполнить любой приказ во славу обожаемого монарха. А стальные клинья Тегетхофа тем временем нащупывали роковой разрыв в итальянском ордере.

А ведь «Руперт» тоже относится к классу броненосных таранов…

Вице-адмирал пожал плечами, удивляясь собственным мыслям. Что за нелепица — сравнивать первоклассную эскадру Королевского Флота с какими-то там макаронниками! Недаром со времен австрийско-итальянской войны ходит анекдот: «Император Австрии Франц-Иосиф обратился к Господу: „Отец Всеблагой, я добрый христианин, я аккуратно посещаю церковные службы, соблюдаю посты, хожу к причастию и радею за укрепление матери нашей, святой католической церкви! За что же Ты покарал меня такой скверной армией?“ Господь услышал молитву императора, сжалился и создал итальянскую армию…»

Воистину, если Господь хочет кого-то погубить — он лишает его разума.

XI. Последний парад наступает

К третьей склянке погода испортилась окончательно. За пеленой дождя с трудом можно было разглядеть силуэты судов, стоящих в полудюжине кабельтовых — какая уж тут стрельба! Видимость испортилась настолько, что пришлось прекратить бомбардировку. Контуры фортов тонули в дождевой мути; чтобы не истощать впустую бомбовые погреба, требовалось подойти ближе, но береговые ориентиры тоже скрылись из виду, а идти вслепую — велик риск сесть на мель, или хуже того, попасть на крепостное минное поле. Орудийный гул, не прекращавшийся вторые сутки, смолк, над Свеаборгом повисла тишина. Надолго ли?

Зато отчетливо стали слышны далекие, через правильные интервалы, пушечные выстрелы. Звук приближался — это «Сипай» подавал сигналы. Через полчаса наблюдатели с «Геркулеса» и «Тандерера» доложили — с веста надвигаются многочисленные дымы.

Сэр Эстли Купер презрительно усмехнулся. Неприятель ведет себя в точности так, как он и ожидал: пытается кильватерной колонной, прорваться вдоль цепочки островов к крепости. Через час поравняются с островом Мельне, обогнут его с норда и протиснутся по мелководьям между южной оконечностью Друмсё и кромкой минных полей. Схемы минных постановок русским известны, так что отчаянная попытка прорыва вполне может увенчаться успехом: «Геркулес» и «Пенелоп», стоящие на левом фланге дуги образованной первым отрядом, слишком далеко и не сумеют помешать. А подводить их ближе опасно — слишком здесь мелко для океанских броненосцев, слишком близко минные банки. Нет, колонну надо перехватить на подходах к островам. Что ж, для этого и предназначен второй отряд. Русские, сами того не подозревая, идут прямиком в настороженный капкан, и стальные челюсти вот-вот сомкнутся.

На мачте «Принца Альберта» замелькали флажки. «Тандерер», «Сьюперб», «Циклоп», и «Нептун» последовательно выполнили поворот, и теперь шли на норд. Одновременно «Руперт» отвернул на пять румбов к весту, увлекая за собой «Белляйль» и «Глэттон». Теперь колонны расходились почти под прямым углом: первая шла наперерез русской эскадре, вторая же следовала контркурсом, кабельтовых в четырнадцати мористее. Дождь поутих, и теперь вице-адмирал различал силуэты русских башенных фрегатов. Один… два…. все четыре здесь. В колонне то ли шесть, то ли семь вымпелов — значит, русские поставили в линию и двухбашенные мониторы. Что ж, тем лучше…

— Ригби, передайте в машинное — держать семь узлов! И пусть приготовятся дать после поворота «фулл-спид»!

Колонны сближаются на скорости в двенадцать узлов; через восемь-десять минут «Руперт» поравняется с головой русского ордера, и вот тогда…

— Ригби, поднять сигнал: «приготовиться к повороту все вдруг!»

— Есть, сэр!

Минуты томительно ползут. Краем глаза вице-адмирал видел, что флагманский штурман не отрывает взгляда от карманного хронометра.

«Еще минута … еще…»

Ветер, задувающий с веста, сносит дымы русской эскадры вперед, накрывая угольно-черным пологом головные суда. А впереди, в трех с половиной милях уже вытянулась британская боевая линия — классический «Crossing the T»[42], маневр, о котором твердят военно-морские теоретики, но который до сих пор никому не удавалось осуществить на практике. Он, вице-адмирал Эстли Купер будет первым.

Пушки пока молчат — их черед придет не раньше, чем дистанция сократится до пяти кабельтовых.

— Ригби, поворот право восемь!

Три железные махины, такие неуклюжие с виду, одновременно ложатся в правую циркуляцию, будто опытные танцоры синхронно выполняют фигуры сложного танца.

— Прибавить ход! Приготовиться открыть огонь!

Стрелка на жестяном циферблате счетчика лага ползет к цифре «12». Броненосцы идут на русских строем фронта, неся у таранных форштевней высокие пенные буруны.

— Дистанция до цели?

— Двенадцать… одиннадцать… девять кабельтовых!

По неприятельской колонне от головы до хвоста пробежали вспышки, корабли затянуло ватно-белым дымом. На мостик «Руперта» обрушился тяжкий грохот, прямо по курсу выросли водяные столбы.

«А эти русские, и правда, отлично стреляют. Еще чуть-чуть, и было бы накрытие…»

— Восемь… семь…

— Огонь!

Пять орудий рявкнули разом. Адмирал вскинул к глазам зрительную трубу, считая всплески. Увы, как и следовало ожидать — ни одного попадания.

Неважно. Уже неважно. Капкан захлопнулся.

— Обороты до полных! Тараним!

* * *

Расчет Брюммера строился на том, что разведчик, последние часа полтора маячивший на траверзе ордера бригады, мог разглядеть сквозь дождевую муть лишь неясные контуры кораблей. И не понял, что они выстроились не колонной, а уступом. Так и вышло; «американские» же мониторы вообще остались незамеченными, а потому британский командующий получил неверные сведения и о численности и о порядке боевого построения. И когда броненосные тараны повернули «все вдруг» и устремились на строй башенных фрегатов, их ждал весьма неприятный сюрприз.

* * *

— С «Чародейки» пишут: «делай, как я!»

— Руль право три!

Штурвальный завертел свое колесо, и «Стрелец» в точности повторил маневр головного судна. Теперь колонны двигались не параллельными, а расходящимися курсами, причем мониторы охватывали британскую шеренгу с зюйд-веста, удерживая ее в центре широкой циркуляции.

Залпом ударила сначала носовая, потом кормовая башни «Чародейки». Сережа подумал, что дистанция до англичан пустяковая, не более полутора кабельтовых, а значит, канониры могут наводить, целя прямо через канал ствола.

На корме «Белляйла» мелькнул огненный высверк и тут же утонул в дыму. Попадание.

— Залпом, пли!

Башня под ногами дрогнула — ударили обе девятидюймовки. Снаряд поднял столб воды справа по борту «Руперта», другой разорвался на полубаке, снося шлюпбалки. Броненосец будто не заметил полученного пинка — пер, увеличивая ход, наперерез «Адмиралу Грейгу». Навстречу британцу громыхнули все три его башни. Сколько было попаданий, Сережа не понял, но полубак «Руперта» окутался облаком пороховой гари. Это был уже не пинок, а встречный прямой в скулу, как в английском спорте под названием «боксинг»!

Может, лаймы, и стреляли неважно (Сережа не заметил ни одного попадания в русские корабли), но в искусстве кораблевождения они были мастера. «Адмирал Грейг» резко переложил руль на левый борт и добавил оборотов, уходя от столкновения, но было уже поздно — «Руперт» вынырнул из дымного облака и с разгона, на полных двенадцати узлах врезался в свою жертву в районе второй башни. Единственное, чего смогли добиться на «Грейге» — это чтобы удар пришелся под небольшим углом.

Но и его хватило, чтобы проделать в борту дыру размером с ворота сарая. Грозный бивень проломил броню и вошел на все девять футов своей длины. Удар развернул «Грейга» — недаром англичанин превосходил его водоизмещением, 5440 тонн против 3880-ти. Кормовую башню заклинило, ни один человек на борту не устоял на ногах.

Командир «Руперта» скомандовал «полный назад», и под кормой вырос высоченный, до самого фальшборта, бурун. Но шпирон накрепко застрял в искалеченном корпусе, и бешеный реверс винтов лишь разворачивал сцепившиеся корабли. «Адмирал Грейг» принимал воду, оседал — казалось, он готов увлечь за собой на дно своего губителя.

С оглушительным скрежетом бивень, наконец, высвободился из пробоины. «Грейг», лишившись этой опоры, стремительно повалился на правый борт. Кипящее море захлестнуло амбразуры и мостик, мелькнуло в пене неопрятное, покрытое космами водорослей, брюхо. «Руперт» медленно отползал назад, и в этот момент единственный уцелевший на мостике сигнальщик истошно заорал, тыча рукой куда-то назад, по левому борту.

* * *

— Вашбродь, это нам: «Выйти из строя и атаковать „Руперт“ минами!»

Сережа с усилием заставил себя отвести взгляд от погибающего «Адмирала Грейга». Все верно — британец стеснен в маневре, команда не опомнилась после нескольких подряд попаданий и сильнейшего сотрясения при таране. Самое время нанести сокрушительный удар!

— Штурвальный, лево пять! Старший минер, наверх! К минной атаке по местам стоять!

Похоже, Бутаков предвидел именно подобное развитие событий, когда приказал всем кораблям их бригады иметь в готовности шестовые мины. Теперь это оружие, не раз уже доказавшее свою убийственную эффективность, пригодится. Правда, в минную атаку пойдет не юркий катер, а монитор, но все когда-нибудь случается впервые!

На носу «Стрельца» замельтешили фигуры; двое в белых рубахах-голландках, третья — в темно-синем сюртуке. Длинные шесты с укрепленными на концах медными бочонками мин поползли вперед, на миг зависли и опустились в воду.

Корма «Руперта» быстро приближается. Вот, сейчас захлопают выстрелы, и струи пуль сметут смельчаков с палубы…

Ничего! Сережа облегченно выдохнул — наверное, попадание в корму не только разбило шлюпки, но и смело стоящую без прикрытия револьверную пушку.

«Ближе, ближе…»

— Готово, вашбродь!

— Малый назад!

Носовая оконечность «Стрельца» на случай таранного удара усилена железными балками, но сейчас это не поможет. Если врезаться в борт британца на полных шести узлах — только свернешь набок форштевень, пробить десять дюймов броневого пояса не получится. А потому монитор подошел к «Руперту» на самом малом, ткнулся в борт и тут же начал отползать. Шесты с минами ушли под днище британца.

«Пять футов… десять… двенадцать… пора!»

Минный офицер, повинуясь взмаху командирской руки, замкнул рубильник, подавая ток в платиновый мостик накаливания запала. Два взрыва, один за другим, проломили днище, не защищенное, подобно бортам, десятью дюймами компаундной брони. «Стрельца» могучим ударом швырнуло назад, и Сережа трудом удержался на ногах, успев ухватиться за переговорную трубу.

— Полный назад! Башня, что там у вас?

— Орудия готовы, господин лейтенант!

Борт «Руперта» медленно отдаляется. По палубе мечутся люди, хлопнула шестидесятичетырехфунтовка правого каземата.

«Поздно, голубчики, проспали!»

— Залпом, пли!

Два девятидюймовых снаряда с дистанции в два десятка саженей ударяют в надстройку позади трубы. Валится за борт сбитая мачта, фонтаном летят обломки.

— Вашбродие, течь в носовой подшкиперской, так и хлещет!

Сережа поморщился. Похоже, взрывы мин зацепили и «Стрельца».

— Боцмана туда, с аварийной партией!

«Руперт» снова огрызнулся — ответный снаряд провыл над самым мостиком. В башне залязгала цепь подъемника. Перезарядка.

— Готово, вашбродь!

— Залп!

Снаряд бьет в амбразуру каземата. «Руперт» замолчал окончательно — докучливая пушка то ли разбита прямым попаданием, то ли осколки, залетев внутрь, выкосили расчет. Грузно осев на подорванный борт, броненосный таран прорезает строй бригады и уползает к близкому, не дальше мили, берегу. Вдогонку гремит новый залп, на этот раз снаряды ложатся недолетами.

— Задробить стрельбу! Право девять, обороты держать на три четверти! Возвращаемся в строй!

XII. Пусть каждый сделает невозможное[43]

Они прорвались. Но чего стоил людям и кораблям бригады береговой обороны этот прорыв…

Из тринадцати вымпелов, вышедших из Кронштадта, — четыре башенных фрегата, три двухбашенные броненосные лодки и шесть мониторов, — до Свеаборга добралось меньше половины. Броня испещрена отметинами от прямых попаданий, в отсеках стонут раненые, палубы и надстройки закопчены, обуглены. Покалечен рангоут, трубы и вентиляторы превратились в решето — но это все уже неважно.

Они прорвались.

* * *

«Белляйль», в девичестве турецкий «Пейк-и-Шариф», был, как и «Нептун», конфискатом военного времени. Принятый в состав флота в 1877-м году, он был отнесен к разряду броненосных таранов, и в этом качестве попал в Эскадру Специальной службы. Конструкция этого корабля уникальна: кораблестроители водрузили на корпус «Хотспура» центральный каземат, взамен орудийной башни. В каземате скрывались четыре двенадцатидюймовки; их расположение, по углам, позволяло вести огонь по любому направлению лишь одним орудием из четырех. Впрочем, предполагалось, что главным средством нападения станут не пушки, а шпирон — кованый стальной бивень длиной в семь футов.

Целью «Белляйля» стал идущий мателотом за головной «Русалкой» «Адмирал Лазарев». На этот раз удача изменила Королевскому Флоту — русские сумели уклониться от столкновения и в свою очередь, дали залп с убийственно-малой дистанции в пол-кабельтова. И — фатальное невезение! — один из шести снарядов проломил броню боевой рубки и раскололся на части, так и не взорвавшись. Но тем, кто был в этот момент внутри, с лихвой хватило и этого — семь человек, включая командира, старшего офицера и обоих рулевых, превратились в кровавый фарш. Теперь пришел черед «Лазарева» нанести потерявшему управление «британцу» удар. Отойдя на полтора кабельтовых, башенный фрегат дал полный ход, с разгону врубился таранным форштевнем в мидель-шпангоут «Белляйля» и намертво застрял в пробоине. От страшного сотрясения остановилась машина; корабли застыли, сцепившись в смертельных объятиях.

«Глэттон», шедший правофланговым в шеренге броненосных таранов, нацелился на головное судно русских — броненосную лодку «Русалка». Превосходя британского визави в скорости и поворотливости, она серьезно уступала в плане защиты — «Глэттон», спущенный на воду шесть лет назад, предназначался для истребления французского флота в его базе Шербур, а потому был основательно забронирован. К тому же, он в два с половиной раза превосходил «Русалку» водоизмещением — пять тысяч тонн против двух.

И тем удивительнее то, что громоздкому британцу с первого же захода удалось достать увертливого противника. Удар, правда, пришелся вскользь; бивень сорвал с заклепок пару листов брони и проделал ниже ватерлинии дыру поперечником в пару футов — ее тут же заделали аварийные партии. Командир «Русалки», в свою очередь, решил вернуть британцу должок, но не с помощью тарана, а последовав примеру «Стрельца». И тоже неудачно — мины, начиненные черным порохом, взорвались на броневом поясе «Глэттона», не нанеся тому сколько-нибудь заметных повреждений. Корабли закружили в рискованном танце, выписывая циркуляции и коордонаты, осыпая друг друга снарядами и время от времени делая попытки пустить в ход таран. И в этой дуэли преимущество было на стороне «Русалки». Броня — броней, но ее четыре девятидюймовых орудия заряжались с казенной части, а две двенадцатидюймовки «Глэттона» были дульнозарядными, из-за чего «британец» мог послать во врага меньше стали и чугуна, чем прилетало в ответ. К тому же, силуэт башенной лодки был намного ниже, и вражеские «гостинцы» пролетали над палубой, калеча шлюпбалки и вентиляторы, но не причиняли серьезного вреда. Русские же снаряды били в громоздкую надстройку и броневой пояс «Глэттона», как в огромный барабан. За какие-то четверть часа он потерял трубу и мачту, несколько раз начинался пожар. Но единственная башня не пострадала и продолжала действовать с точностью часового механизма: залп из обоих орудий, доворот в диаметральную плоскость; стволы опускаются, гидравлические толкатели подают в них картузы и снаряды. Снова доворот башни, жерла нашаривают цель. Отрывистая команда, залп — и все повторяется…

* * *

Вице-адмирал Брюммер, выстраивая боевой ордер бригады, перетасовал корабли. Главную, левую колонну возглавила «Русалка»; вторым и третьим мателотами шли «Грейг» и «Лазарев». Далее, с удвоенным интервалом следовал «Смерч», за ним — «Чичагов» и «Спиридов». Следуя правилу, согласно которому командующий должен находиться на самом защищенном корабле, Брюммер держал флаг на «Адмирале Грейге» — из середины ордера были хорошо видны не только голова и хвост построения, но и колонна мониторов-«американцев».

То, что именно «Грейг» стал первым объектом таранной атаки, следует отнести к разряду несчастливых случайностей — видимость была скверной, и сигнальщики «Руперта» вряд ли могли различить вымпел командующего бригадой. Но факт остается фактом — перевернувшийся в первые же минуты боя башенный фрегат унес на дно всю команду, включая вице-адмирала Брюммера.

Следом за «Грейгом» шел «Смерч» под командой капитан-лейтенанта де Ливорна. Тот всего неделю, как вступил в эту должность — ранее де Ливорн состоял старшим офицером на «Чародейке», а на «Смерч» попал, заменив выбывшего по ранению командира. Видя отчаянное положение флагмана, де Ливорн поднял сигнал «Командую эскадрой» и повел двух оставшихся «адмиралов» в обход образовавшейся свалки. Башни русских кораблей развернулись на правый борт и вели частый огонь, пытаясь помочь погибающему «Грейгу».

Мониторы вслед за «Чародейкой» обходили сцепившиеся корабли со стороны моря; их орудия тоже палили, не переставая. В результате и броненосные тараны и «Русалка» с «Лазаревым» оказались под перекрестным обстрелом, к которому несколькими минутами позже присоединились пушки британских броненосцев.

* * *

Младший флагман в точности следовал плану сэра Эстли Купера, поставив русским классическую «палочку над „Т“». Первые залпы легли недолетами, а когда шеренга таранов смяла голову русской колонны, и бой превратился в «собачью свалку» — приказал прекратить огонь и скомандовал поворот «Все вдруг». «Тандерер», «Циклоп», и «Нептун» повторили маневр «Принца Альберта», и строем фронта пошли навстречу русским. Орудия били прямо по курсу, снаряды летели в беспорядочное скопление судов с трех сторон — поди, разбери, кто и по какой цели стреляет! Наводчики не могли подправлять прицелы, ориентируясь по всплескам от падений снарядов — вокруг сошедшихся в смертельном противостоянии стальных черепах встал частокол из водяных столбов.

Ожесточенная схватка тем временем продолжалась. Искалеченный «Руперт» сумел вырваться на волю, прорезав неприятельский ордер под самым форштевнем «Чичагова». Намертво сцепившиеся «Белляйль» и «Лазарев» пылали от носа до кормы, в дыму трещали винтовки и револьверы — англичане, верные традициям Абукира и Трафальгара, пошли на абордаж. «Глэттон» трижды пытался таранить «Русалку», схлопотал семь попаданий с разных кораблей, как своих, так и неприятельских, и теперь выбирался из боя задним ходом, огрызаясь из единственной уцелевшей двенадцатидюймовки. И, надо сказать, больно огрызался — один из снарядов разбил мостик и ходовую рубку «Русалки», и теперь она беспомощно дрейфовала по ветру, не отвечая на огонь.

«Адмирал Грейг» уже исчез с поверхности моря; остатки русской колонны миновали место его гибели — и вышли точно в лоб накатывающейся броненосной шеренге.

Есть такая охотничья байка: «Глянь-ка, кум, я медведя поймал! Так тащи его сюда! Да он не идет! Ну, тогда сам иди! Не могу, медведь не пускает!» Сейчас обе стороны оказались в положении то ли медведя, то ли охотника: ни те, ни другие не могли ни уклониться, ни навязать противнику свой рисунок боя. Оставалось идти в лоб, стреляя изо всех стволов, и пусть Господь поможет правому!

Башенные фрегаты вслед за «Смерчем» прорезали шеренгу британских броненосцев между «Циклопом» и «Тандерером». Англичане успели всего по разу выпалить из своих дульнозарядных чудищ, но выстрелы эти были сделаны практически в упор. «Смерч» получил сразу три попадания, «Чичагов» и «Спиридов» — по одному. При этом в носовой башне «Тандерера» (он стрелял по «Чичагову») произошел взрыв левого двенадцатисполовинойдюймового орудия — в запарке боя его зарядили повторно, после того, как по какой-то причине первого выстрела не произошло. Перебило, перекалечило человек сорок, всех, кто был в этот момент в башне[44]. Капитан, вообразив, что броненосец наскочил на мину, запаниковал, вывел «Тандерер» из строя и повернул на зюйд, прочь от места сражения.

Башни «адмиралов» и «Смерча» по-прежнему были развернуты на правый борт, а потому три прогремевших один за другим залпа достались «Циклопу» и «Нептуну». Низкий надводный борт «Циклопа» уберег его от попаданий — в надстройку британского монитора угодили лишь два девятидюймовых снаряда, один из которых не взорвался. А вот «Нептуну» досталось по полной программе. К тому же он, как крайне левый в ордере, оказался под огнем колонны «американцев», продолжавших обходное движение. Получив в оба борта не меньше девяти попаданий, «Нептун» быстро превратился в пылающую руину, и лишь чудом держался на воде.

Финальным аккордом боя стали два чудовищных взрыва. Сначала столб огня переломил пополам «Адмирала Лазарева»; двумя минутами позже взлетел на воздух «Белляйль». Спасенных не было, и никто уже не узнает, что там произошло — то ли огонь добрался до снарядных погребов, то ли кто-то из «лазаревцев», поняв, что неприятель берет верх, последовал примеру лейтенанта Казарского[45]…

* * *

Ветер, крепко задувавший с утра, к вечеру поутих. Дождевой фронт оттянулся к осту, туманная пелена, укрывавшая Финский залив, и съедавшая всякую видимость, истаяла с последними лучами солнца. Сражение постепенно сходило на нет: уже стих рев главных калибров, уже расходились на контркурсах поредевшие колонны, а в подступающих сумерках все еще гибли люди и корабли.

Избитый русскими и британскими снарядами «Глэттон» недалеко уполз от места схватки — помпы не справлялись с затоплениями, корма неотвратимо уходила в воду, и капитан, следуя примеру флагманского «Руперта», направил корабль к берегу. И не успел — «Глэттон» затонул в полумиле от песчаной, поросшей редким кустарником, косы. Над водой остались надстройка, увенчанная огрызком трубы, и покатая броневая крыша башни.

«Смерчу» повезло чуть больше — де Ливорн выбросился на песчаную отмель возле самых крепостных верков. Фрегат осел в воду по самый планширь, по палубе гуляли волны, но орудия уцелевшей кормовой башни были изготовлены к бою — прежде чем вода затопила погреба, комендоры успели подать наверх полторы дюжины бомб и пороховые картузы.

Из шести мониторов до Свеаборга добрались четыре. Уже на отходе в замыкавшую колонну «Лаву» угодили два девятидюймовых снаряда из носового каземата «Нептуна»; один из них срезал под самое основание трубу, другой угодил в боевую рубку. Тяга в топках сразу упала, потерявшая полтора узла хода «Лава» все сильнее отставала от колонны, и к кромке минных полей подошла в темноте. Тут-то и сказались последствия рокового попадания: штурманский офицер, знавший береговые ориентиры и схемы минных постановок как собственную гостиную, метался в тяжком бреду — в животе у него застрял осколок. Командир монитора, капитан-лейтенант Степанов после полученной контузии едва держался на ногах, и стоит ли удивляться, что он не сумел найти в темноте безопасный проход? Несчастная «Лава» с разгона проехалась днищем по двум минам. Взрыв, еще взрыв — и монитор ушел на дно, унеся в железном чреве, как в общем гробу, пятьдесят восемь живых душ.

Из прорвавшихся к Свеаборгу кораблей только два, «Чичагов», и «Спиридов», получили серьезные повреждения. «Чародейка» и «американцы» же отделались сравнительно легко, только «Перун», поймал левым бортом чугунную бомбу с «Циклопа». От удара слетело с заклепок несколько броневых листов, открылась течь, вода стала заливать угольные ямы, но монитор даже не сбавил ход. Матросы под руководством боцмана подвели под пробоину пластырь; двухфутовую дыру в деревянном корпусе залатали еще до того, как «Перун» встал на рейд.

Неясной оставалась судьба «Стрельца». После лихой минной атаки монитор так и не нагнал колонну, и что с ним стряслось — о том знает Господь Бог да святой покровитель моряков Николай-угодник…

XIII. Ваш курс ведет к опасности

История повторяется, подумал Сережа. Снова, как и, в Северном проливе, все помещения битком набиты спасенными, буфетчик и вестовые бегают, как ошпаренные, разнося бутерброды и жестяные чайники с кипятком, а в превращенной в лазарет кают-компании стонут раненые. Правда, на этот раз здесь только «пассажиры», сто семнадцать человек, из них не менее четверти раненые, обожженные, искалеченные. Остальные на дне, вместе со своим командиром. Он так и не покинул «Русалку», остался в боевой рубке — недвижное тело, завернутое в испятнанную кровью парусину…

Молодой человек покачал головой. Наверное, родственники будут недовольны, им не объяснить, что для моряка не найти лучшей могилы. Да и тесно сейчас на «Стрельце», живых негде размещать, а ведь сражение еще не закончено…

После стычки с «Рупертом» они попытались догнать своих. Безуспешно — бой откатился уже далеко и ворочался там, как медведь в берлоге, взревывая главными калибрами. Русские колонны сейчас рвутся к Свеаборгу на полных оборотах, отставших никто ждать не будет — с оста вот-вот подтянутся британские казематные броненосцы, стоит замешкаться, и конец, прижмут к отмелям и расстреляют, словно в тире. А тут еще чертова пробоина, из-за которой никак не удается развить полный ход!

«Русалку» заметили случайно — ее низкий силуэт был еле-еле различим на фоне близкого берега. Заметили по языкам пламени, вырывавшимся из амбразур кормовой башни, где еще продолжался пожар. С мостика бешено засемафорили флажками, прося помощи, и Сережа скомандовал «к повороту».

На «Русалке» не осталось живого места. Подбиты обе башни, надстройка превратилась в руины. Деревянная ходовая рубка разбита в щепки прямым попаданием, боевая рубка завалена обломками мостика, броня в отметинах от снарядов. Из двенадцати офицеров на ногах держатся пятеро; на досках палубного настила — лужи крови и обугленные проплешины. Но водоотливные помпы пока справлялись, судно держалось на воде. Завели буксирные концы и «Стрелец» потащил искалеченное судно дальше, к проходам в минных полях, стерегущих Свеаборг. И дотащил бы, не мелькни в разрывах туманной пелены, мачты броненосцев Королевского Флота. Они вырастали с пугающей быстротой: с «Русалкой» на буксире «Стрелец» давал не больше двух с половиной узлов.

Оставалось одно. Пока с броненосной лодки снимали остатки команды моряков, инженер-механик с боцманом и полудюжиной трюмных матросов, крутили маховики кингстонов, стравливали пар из котлов, готовя судно к затоплению.

Остановили помпы; судно погружалось с дифферентом на корму. Вода захлестнула палубу, напором воздуха изнутри корпуса выдавило световые люки. «Русалка» стремительно повалилась на левый борт, высоко задирая корму, и ушла под воду. В грязно-пенном водовороте мелькнули обломки досок, какой-то мусор, спасательный круг — конец!

Взяли пеленги на береговые ориентиры — надо было сделать отметку в судовом журнале о месте гибели «Русалки». И поторопиться, чтобы не разделить ее участь — дистанция до преследователей успела сократиться до двух с половиной миль.

— Вашбродие, англичашка повернул на два румба, идет за нами!

Лейтенант поднял к глазам зрительную трубу. Идущий впереди броненосец (это был казематный «Геркулес»), и правда изменил курс и теперь гонится за монитором. В свое время Сережа старательно изучил корабельный состав Ройял Нэви и знал, с чем придется иметь дело. В составе флота с 1868-го — ровесник погибшей «Русалки». Восемь тысяч шестьсот тонн водоизмещения, восемь десяти-, два девятидюймовых орудия плюс мелочь. Солидная броня, парусный рангоут и самое неприятное — девять узлов хода против шести у «Стрельца». Впрочем, какие там шесть, с наскоро заделанной пробоиной в скуле, хорошо, если они делают хотя бы четыре с половиной! Больше нельзя — напором воды выбьет временные заплаты, придется сбрасывать обороты, ложиться в дрейф и снова латать дыры. А «Геркулес» неотвратимо надвигается…

— Дистанция до неприятеля?

Вахтенный офицер поднял микрометр Люжоля[46], подкрутил винт, сверился с таблицей.

— Четырнадцать кабельтовых, господин лейтенант!

Больше двух миль. Для точной стрельбы далековато, хотя дождь прекратился и видимость вполне приличная, несмотря на подступающие сумерки. Но все равно — далеко. Вот когда «Геркулес» приблизится кабельтова на три-четыре, станет тяжело. И тогда надежда лишь на великолепную маневренность монитора — можно подпустить «британца» поближе и держаться в носовых ракурсах, куда достают только погонные орудия сравнительно небольшого калибра. Сам же монитор, башня которого имеет круговой обстрел, сможет отвечать из обеих девятидюймовок. Придется, правда, срубить шлюпбалки и пожертвовать вельботами, но это невысокая цена за шанс уцелеть.

Сережа покачал головой. Какой там шанс? Будь «Геркулес» один — дело другое, но за ним, в полутора кабельтовых, идет «Пенелоп». Броненосный корвет, выделяющийся в ряду малых броненосцев Королевского флота небольшой осадкой, плоским днищем и подъемными, чтобы не мешать движению под парусами, винтами. Отлично подходит для прибрежных действий на Балтике. Со своими восьмидюймовками и хилой броней «Пенелоп» не так опасен, как «Геркулес», но вдвоем они прихлопнут «Стрельца», как докучливую муху. Если, конечно, он, лейтенант Казанков, не предпримет что-нибудь неожиданное.

Развернуться, пойти навстречу, принять бой, как сделал это в 1829-м прославленный «Меркурий»? Сомнительно: тогда русские сумели повредить рангоут турецких линкоров, лишив их хода и маневра. С броненосцами этот номер не пройдет — зажмут в тиски, ударят тараном, и прощайте, дражайшая Нина Георгиевна, извините великодушно, что посмел, несмотря на ваш запрет, сложить голову…

— Штурман, схему минных постановок!

Так… между островками Кнетгольм, Лила-Ретан и Стора-Ретан, к весту от форта Лонгерн — минная банка. Новейшие мины Герца, гальваноударные, в три линии, по шесть штук, поперек пролива. На схеме указаны и глубины, на которые они выставлены — тринадцать футов, на пять футов меньше, чем на подходах к главным фортам крепости. Это для того, чтобы через пролив могли пройти старые деревянные канонерки, назначенные для отражения попыток протралить заграждения. Осадка этих скорлупок чуть больше шести футов, для них мины не опасны. А вот осадка «Стрельца» — одиннадцать с половиной футов. Теоретически монитор сможет пройти проливом, не задев свинцовые рожки притаившейся под водой смерти. Или не сможет? Полтора фута — ерунда, длина вытянутой руки. Если матрос, отмерявший минреп, чуть-чуть ошибся — им конец.

Риск? Еще какой. Но и выигрыш может выпасть солидный: в лоции пролив обозначен, как судоходный, с глубинами больше тридцати пяти футов. Этого достаточно не только для «Пенелопа» с его сравнительно небольшой осадкой, но и для «Геркулеса». Конечно, британцы могут проявить осмотрительность и не полезут в опасную узость в погоне за «Стрельцом». Расчет на азарт: если русские не боятся мин, может, их и нет вовсе?

Остается надеяться, что тот, кто составлял эту схему, ничего не напутал…

«Это что, мания преследования?

Нет, просто очень не хочется по-дурацки погибать.»

— Штурманец?

— Да, Сергей Ильич?

— Идем к Стора-Ретану. Давайте-ка, поскорее прокладку. Створовые знаки и вехи там наверняка сняты, так вы уж, голубчик, повнимательнее…

«Как бы, и правда, не запутался! Месяца ведь не прошло, как выпустился, что он может уметь? Загонит на отмель, и раскатают нас, как сидячую утку…

… а ты-то сам давно ли из Корпуса? А ведь командуешь боевым кораблем…»

— И вот еще что: пока идем к островам, надо бы покидать за борт, сколько успеем, угля. Орудийную прислугу и кочегаров не трогайте, возьмите «русаловских», тех, кто не поранен — им все одно, делать нечего. В Свеаборге угля полно, дойдем — забункеруемся.

Старший офицер понятливо кивнул. Когда между днищем и рожками гальваноударных мин считанные дюймы, каждая лишняя тонна может оказаться роковой. Да и ход, глядишь, будет получше, до минной банки надо ведь еще добраться…

Грохнул, раскатился гулким эхом орудийный выстрел, за кормой, кабельтовых в двух, вырос пенный фонтан. Броненосцы начали пристрелку.

— Вашбродь, британец пишет: «Предлагаю сдаться».

И верно, на мачте «Геркулеса» заплескались сигнальные флажки.

«К сожалению, загиб Петра Великого сводом сигналов не предусмотрен. Ни малый, ни, тем паче, большой. Как и иные подходящие к подобному случаю выражения…»

— Сигнальщик, «единицу» и два «шлюпочных»!

Это мичман Прибылов, вахтенный офицер. Смотрит прямо, в уголках глаз притаилась хитринка.

— Прикажете поднять, господин лейтенант?

Штурман за Сережиной спиной коротко хохотнул.

«Нет, но каковы мерзавцы! Шутки шутят, нашли время, язви их…»

«Единица» по российскому своду сигналов: прямоугольный флаг с косицами, часть у фала белая, у косиц — синяя. По системе кодовых сигналов для торгового флота[47] — латинская буква «А».

«Шлюпочный»: белый флаг с синим квадратом в центре. Он же — латинская «S».

— Спозвольте исполнять, вашбродь?

Сигнальный кондуктор вытянулся в струнку, преданно ест глазами начальство.

«И этот туда же!..»

«АSS». Интеллигентно выражаясь — «афедрон ишака», он же «ослиная задница»[48]. Флажная ругань, принятая в Королевском Флоте, известная любому гардемарину еще с Морского Корпуса. И уж конечно, она известна сигнальщику, разменявшему на морской службе четвертый десяток.

— Отставить, сигналец! Пиши — «восьмерка»! А вам, господа, должно быть стыдно. Что за жеребячество на мостике, на вас матросы смотрят!

Штурман густо покраснел. Сигнальщик кинулся к фалам, и флаг — шахматное поле, две красные и две белые клетки — хлопая на ветру, пополз вверх.

Цифра «8» по российскому своду сигналов, латинское «U». «Ваш курс ведет к опасности».

Прибылов на секунду задумался, потом с довольным видом кивнул.

«Что ж, джентльмены, вас предупредили по-хорошему. Теперь, если что не так — пеняйте на себя.»

XIV. The night brings counsel[49]

Сэру Эстли Куперу Ки уже в третий раз приходилось менять флагман. В темноте канонерка «Маринер» сняла вице-адмирала вместе с его штабом с «Руперта», безнадежно застрявшего на отмели близ островка с непроизносимым финским названием. На приказ идти к «Геркулесу», командир «Маринера», немного помявшись, выдал ошеломительное известие.

Бывший флагманский броненосец, имея мателотом «Пенелоп», погнался за одиноким русским монитором. Догнал, прижал к островам и совсем, было, собрался расстрелять, но русские уклонились от боя, юркнув, как крыса в щель, в пролив между островами. Дистанция до цели не превышала пяти кабельтовых, пролив был отмечен в лоции, как судоходный, и капитан «Геркулеса» не хотел упускать добычу. Но осторожность, все же, взяла вверх над охотничьим азартом, так что первым в пролив втянулся «Пенелоп». «Геркулес» шел за ним на расстоянии полутора кабельтовых. Погонные орудия осыпали русский монитор снарядами — без особого успеха. Впрочем, он так и так был обречен — вот-вот узость между островами останется позади, а уж на открытой воде броненосцы зажмут свою жертву в тиски и раскатают, как бог черепаху.

Первым на мину наскочил «Пенелоп». Двухпудовый заряд пироксилина проломил скулу ниже ватерлинии и повредил таранную переборку. Дали задний ход; броненосный корвет попятился и сел кормой на вторую мину. Взрыв своротил перо руля и покалечил винты, через пробоину и разбитые дейдвуды хлынули потоки воды. Водоотливные помпы не действовали — приводящий их в действие паровичок сорвало взрывом с фундамента. Судну оставалось держаться на воде считанные минуты, и капитан приказал оставить корабль. К счастью, до берега было рукой подать, так что обошлось без жертв. «Пенелоп» сел на дно с сильным креном на левый борт. Глубина здесь была не более тридцати двух футов, часть палубы и казематы правого борта избежали затопления. Команде оставалось куковать на берегу, любуясь косо торчащими из воды мачтами своего корабля. Но продолжалось это недолго…

На «Геркулесе» сразу поняли, что произошло — чертовы русские заманили их на мины! Вероятно, ловушка подстроена заранее: где-то на берегу скрывается гальванический пост; наблюдатели пропустили монитор, замкнули рубильник, и британцы оказались в смертельной ловушке!

С броненосца спустили шлюпки и катер с приказом обшарить фарватер и найти свободный от мин проход. Но перепуганным матросам мины мерещились в каждой затопленной коряге, в каждом клубке водорослей. Продолжать поиски в темноте смысла не имело, и с «Геркулеса» просигналили шлюпкам возвращаться.

Оставалось одно — высадить десант, обшарить остров, перебить минеров и обрезать провод, подающий ток на минное заграждение. Капитан приказал готовить десантные партии, но тут в низком ельнике, покрывающем остров, захлопали выстрелы, пару раз громыхнула пушка, и все смолкло. Над палубой повисло тягостное молчание. Через четверть часа его нарушили плеск весел, крики о помощи и отборная английская брань. В подошедшем вельботе оказалось двенадцать матросов и лейтенант с «Пенелопа»; они-то и поведали, что остров кишмя кишит стрелками и «сossacks», которые только что вырезали всех остальных из команды. У русских, по словам беглецов, имелись пушки, а кроме того, они захватили шлюпки и катер. А значит — вот-вот возьмут на абордаж «Геркулес», если тот немедленно не уберется из проклятого пролива!

Это оказалось последней каплей. Чернота на обоих берегах угрожающе шевелилась, бряцала саблями, штыками, целила ружейными и пушечными стволами, готовилась извергнуть из себя лодки, полные бородатых головорезов. А в черной воде, сзади, справа, слева, повсюду, таились начиненные смертью конусы, и не было ни единого шанса обойти их, вырваться на волю…

У британского капитана сдали нервы, и дальнейшее походило на пресловутое «Спасайся, кто может!» Битком набитые шлюпки одна за другой отваливали от борта обреченного судна и в кромешной тьме, на ощупь ползли к выходу из пролива. Единственное, на что хватило капитана — это приказать открыть кингстоны, пошуровать в топках, поднимая давление до упора, после чего, заложить под котлы и в снарядные погреба десяток динамитных патронов. Взрывы, столбы пара, броненосец опрокидывается, мачты утыкаются в дно — кончено!

До своих добрались не более трети команды — остальные то ли заблудились в темноте, то ли пристали к берегу и угодили на ножи к «сossacks», то ли просто утонули — шлюпки были переполнены сверх всякой меры, а волнение к ночи разошлось до трех баллов.

Сэр Эстли Купер Ки остро пожалел, что не может прямо сейчас, не дожидаясь трибунала, расстрелять этого идиота, командира «Геркулеса», бездарно погубившего два броненосца. Но, увы, тот ушел от ответственности — сгинул в ночи вместе с катером, на котором позорно бежал с вверенного ему судна…

На этот раз флагманским кораблем был избран «Сьюперб», третий из «конфискованных» броненосцев. Он был заказан Турцией под именем «Гамидие»; постройку завершили около года назад, и когда стало очевидно, что войны с Россией не избежать, его изъяли в пользу Королевского Флота и спешно взялись за переоборудование. Работы велись сумасшедшими темпами — вместо проектных полутора лет кораблестроители ухитрились уложиться в два месяца[50]. В итоге броненосец, задуманный как несколько увеличенный «Геркулес», получил самую многочисленную в Королевском Флоте артиллерию главного калибра — шестнадцать десятидюймовок. «Сьюперб» сохранил парусную оснастку и во время перехода на Балтику показал отличную остойчивость при семибалльном ветре.

Прибыв на борт, вице-адмирал первым делом затребовал сводку потерь. Полученные сведения не внушали оптимизма: с учетом гибели «Геркулеса» и «Пенелопа», вчерашний день стоил им четырех броненосцев! Причем, это лишь те, что были потоплены. «Руперт» прочно сидел на отмели, и снять его быстро не удастся, даже если не принимать в расчет полученные в бою повреждения; «Тандерер» лишился носовой башни, «Нептун» так избит, что его вообще не стоит принимать в расчет.

Вице-адмирал проверил выкладки. Все верно — если посчитать ранее понесенные потери, Эскадра Специальной Службы уже лишилась семи броненосных судов, целых семи! Из оставшихся, вполне боеспособны лишь пять — «Сьюперб», «Резистанс», «Лорд Уорден», «Принц Альберт» и «Циклоп». Еще один, «Гектор», был подорван возле Кронштадта, но повреждения уже устранены.

Есть еще «Тандерер» и «Нептун» — они, хоть и искалечены, могут занять место в линии. Пожалуй, можно добавить и «Клеопатру» с ее «черепаховой» броневой палубой. Еще два броненосца могут сойти, разве что, за плавучие батареи; «Руперт» же обречен, лучше сразу его взорвать, пока не достался русским.

Есть еще легкие силы: деревянный винтовой корвет, канонерка «Маринер», торпедные лодки «Лайтнинг» и «Везувий» и три авизо — но какой от них сейчас прок? Разве что, собрать расползшиеся в разные стороны корабли, оттянуть подальше от крепости, для перегруппировки.

Конечно, потери велики, но в распоряжении сэра Эстли Купера Ки, вице-адмирала Королевского Флота, еще много и орудий и кораблей. Русская эскадра, прорывавшаяся в Свеаборг, разгромлена — согласно донесениям капитанов британских броненосцев, под защиту фортов уползли один или два искалеченных монитора, — и не сможет оказать крепости помощь. Завтра русские заплатят за все!

* * *

С зюйд-веста, со стороны Моонзундского архипелага, от далёкого Готланда и Датских проливов медленно ползли на Свеаборг низкие облака. Ветер стих, то и дело принимался накрапывать дождь. В беспросветном небе ни звездочки; корабли, близкий берег, контур крепостных фортов на островах — все тонет во мраке. Лишь кое-где светляком мигнет фалрепный или кормовой фонарь, да отдраенный иллюминатор бросит на воду дрожащую полоску желтого света. Собачья вахта — у часовых и вахтенных слипаются глаза, тянет присесть, привалиться к бухте каната и не всматриваться больше в чернильную темноту за бортом. Лишь на броненосцах, потрепанных в дневной баталии, продолжаются работы — там мелькают фонари, раздается лязг, грохот кувалд, визг лебедок.

Они пришли после третьей склянки. Сначала над крепостью взлетела, рассыпая искры, сигнальная ракета. Несколько минут не происходило ровным счетом ничего, а потом до слуха часовых на палубе «Сьюперба» долетел взрыв. Громыхнуло со стороны берега, там, где выстроились «инвалиды», не способные двигаться и управляться — «Геката» и казематный «Вэлиант». Первому взрыву ответил второй, на этот раз со стороны моря. Рассыпалась сухая дробь винтовочных выстрелов, лихорадочным перестуком вступили в общий хор картечницы. Ухнуло орудие посолиднее, судя по звуку, не менее шести дюймов — и пошло! Взрывы и пальба гремели, не переставая; над морем взлетали сигнальные и осветительные ракеты, метались лучи прожекторов, выхватывая из темноты то пенный всплеск от падения снаряда, то борт судна, озаренный вспышками выстрелов, то хищный силуэт минного катера — деловитого убийцы, выбирающего очередную жертву.

Ночь раскололась громовым ударом. Огненный столб вырос над мачтами стоящего в полукабельтове от «Сьюперба» корвета «Боадицея» — и тут же опал. Над палубой стеной поднялось пламя, осветившее соседние суда, разбитые и перевернутые шлюпки, обломки рангоута, куски досок палубного настила, и прыгающие в волнах, словно поплавки, головы.

Сэр Эстли Купер, без сюртука, в распахнутом жилете поверх сорочки, с непокрытой головой, стоял на мостике, и пламя сгорающих кораблей отражалось в его безумных зрачках.

* * *

— …затонули «Вэлиант», «Нептун» и «Тандерер». Подорван и лишился хода «Принц Альберт», серьезно пострадали «Гектор» и «Принц Уорден». Ни тот, ни другой не смогут дать больше пяти узлов — у «Гектора» поврежден винт, а у «Принца Уордена» пробоина в правой скуле, ее закрыли пластырем и сейчас заделывают. Сгорела «Боадицея», без вести сгинула торпедная лодка «Лайтнинг».

Флаг-офицер закончил доклад и замер, выжидающе глядя на вице-адмирала. Сэр Эстли Купер Ки провел скверную ночь — покрасневшие глаза глубоко запали, пряди волос налипли на мокрый лоб, сюртук застегнут криво… Но вряд ли кто-нибудь осмелился бы поставить ему в вину столь непрезентабельный вид.

— Ригби, что там с русскими? «Сипай» вернулся?

— Так точно, ваша светлость, вернулся. Эскадра в пяти милях к зюйд-осту. Девять броненосных кораблей и ренделловская канонерка. Несомненно, это с них были спущены те катера, что атаковали нас ночью.

— Не все, Ригби… — покачал головой вице-адмирал. — Не все. Те, что угробили «Вэлиант», подошли со стороны крепости.

— Осмелюсь обратить ваше внимание, сэр, на то, что пострадали в первую очередь, те суда, на которых продолжались ремонтные работы. Командиры пренебрегли мерами предосторожности, и вот результат: русские атаковали освещенные цели!

— Бросьте, Ригби. Я сам приказал исправить до утра все, что только можно. Они всего лишь исполняли свой долг.

Флаг-офицер чуть пожал плечами, но возражать не стал. Если старый упрямец желает принять всю ответственность на себя — это его дело.

— Скорость русской колонны?

— Шесть узлов, сэр. Не торопятся.

— У них в строю несколько старых тихоходных утюгов. К тому же, — вице-адмирал невесело усмехнулся, — куда им спешить? Наши суда разбросаны как попало; пока их соберем, пока выстроим ордер, русские десять раз успеют подойти на дистанцию стрельбы.

Горизонт на юго-востоке сплошь затянуло дымом — подходили главные силы Балтийского флота. Если бы британский адмирал оказался поближе, его взору открылось бы величественное и грозное зрелище. Впереди вспарывал таранным форштевнем волны флагманский броненосец «Петр Великий». За ним в кильватере два броненосных фрегата: новенький, с иголочки, «Минин» и заслуженный ветеран «Князь Пожарский». Замыкали колонну первого отряда «Генерал-Адмирал» и «Герцог Эдинбургский» — они, предназначенные не столько для боя в линии, сколько для одиночного океанского крейсерства, всего несколько лет, как зачислены в списки флота.

Вторую колонну составили плавучие батареи: «Кремль», «Не тронь меня» и «Первенец». Первые броненосные суда русской постройки: деревянные корпуса, огромные, на французский манер, тараны, архаичная кованая железная броня — и превосходные казнозарядные орудия образца 1867-го года, какие и не снились британским артиллеристам. В хвосте колонны держится канонерка «Ерш», небольшой кораблик, несущий крупповскую одиннадцатидюймовку — настоящий «плавучий лафет», как порой называли такие суда.

Русская эскадра — первый и четвертый броненосные отряды под командованием адмирала Бутакова, — приблизились к Свеаборгу накануне, уже в сумерках. Встали в восьми милях на зюйд-ост от острова Александровский (на шведских и датских картах он именовался Скансландет), за цепочкой безымянных островков, дождались темноты, спустили катера и… дальнейшее уже известно. Утром, с первыми лучами солнца, корабли выстроились в кильватерную колонну: следовало торопиться, чтобы подойти к Свеаборгу раньше, чем британцы сумеют привести в порядок свою эскадру, раздерганную ночными минными атаками. Адмирал скомандовал «поход», колонна двинулась… и на траверзе острова Стургольм (финский Исосаари) была обнаружена британским авизо.

Королевский Флот не зря считается первым среди всех прочих флотов — и не только из-за своей огромной численности. Мало кто может потягаться с британскими моряками в выучке; три века господства на морях кое-чего, да стоят. Эскадра Бутакова едва прошла три из пяти миль, отделявших ее от неприятеля, а британцы уже выстроили боевой ордер. Смотрелся, он, правда, жидковато: всего шесть броненосных судов, половина — со следами поспешного ремонта. Все, что осталось от Эскадры Специальной службы.

Вице-адмирал Эстли Купер Ки стоял на мостике «Сьюперба». Сейчас его не беспокоило то, что план захвата Гельсингфорса приказал долго жить. И наплевать, что летняя кампания года на Балтике, фактически, проиграна — сейчас он раскатает в жестяной блин русские корыта, и тогда… тогда… «У королевы много», как говорят моряки, провожая тонущий корабль. Пусть лорды Адмиралтейства оторвут свои сиятельные задницы от кресел, выберутся из высоких кабинетов, и займутся делом — наскребут где-нибудь по колониям и пришлют для пополнения Эскадры Специальной Службы хотя бы полдюжины броненосцев. Если он сумеет разгромить ядро Балтийского флота — пришлют обязательно, никуда не денутся…

Колонны медленно сходились на контркурсах — словно дуэлянты, отсчитывающие шаги до барьера. Дистанция до головного броненосца русских сократилась до полутора миль. Над палубой «Сьюперба» повисло молчание, расчеты замерли возле орудий. Флаг-артиллерист, стоящий на крыле мостика поднял микрометр Люжоля.

— Дадли, дистанция до русского флагмана?

— Семнадцать кабельтовых, сэр!

— Прибавить обороты! Полный ход!

Палубный настил содрогается от яростной мощи шести с половиной тысяч лошадей, заключенных в котлы и механизмы…

— Пятнадцать кабельтовых!

Даже на таком расстоянии адмирал разглядел, как повернулась башня русского броненосца. Вот его силуэт изменился, вытянулся, удлинился….

— Русские поворачивают к весту!

— Дистанция?!

— Тринадцать кабельтовых, сэр!

Ну вот. Уже скоро.

И — словно бритвой, резанул по ушам крик сигнальщика:

— С норда подходит еще одна колонна! пять… нет, семь вымпелов! Дистанция две мили и сокращается!

У вице-адмирала потемнело в глазах. Из пролива между островами Скансланд и Кунгсхольм, почти не различимые на фоне берега, выходили русские суда. Два башенных фрегата и пять мониторов. Опять эти мониторы!

— Ригби! Вы же уверяли, что русские разгромлены, не так ли? И что в крепость прорвалось не больше двух вымпелов. Тогда, откуда взялись вот эти?

— Но, сэр… доклады капитанов… я не мог знать…

— Вы… вы мерзавец! Вы обманули своего адмирала! — Сэр Эстли Купер брызгал слюной, глаза его налились кровью. — Я вас… под трибунал! Нет, никакого трибунала — вас вздернут на рее, как последнего дезертира, как…

На «Петре» сверкнули вспышки, полубак заволокло дымом. И сразу загрохотало по всей линии — открыли огонь сразу обе русские колонны. В ответ с «Резистанса» ударило одно — только одно! — орудие, эхом откликнулся ему «Принц Уорден». С запозданием выпалили две восьмидюймовки носового плутонга «Сьюперба». Пушки остальных британских кораблей молчали.

— Почему они не стреляют?

На вице-адмирала было страшно смотреть. Сгорбился, будто разом постарел лет на десять, лицо в багровых пятнах, пальцы дрожат…

— Сэр, «Клеопатра» покинула строй!

Ригби вскинул подзорную трубу: идущий концевым фрегат выкатывался влево, сбавляя ход.

— Ваша светлость… сэр… — голос флаг-офицера прерывался. — «Клеопатра» спустила флаг!

Вице-адмирал вырвал у подчиненного трубу. На кормовом флагштоке вместо «Юнион Джека» полощется на ветру белое полотнище.

«Нет. Этого не может быть! Это же британский фрегат! Коммодор Стёрджес… негодяй, изменник, жалкий трус! А он, старый дурак, еще выделял его среди других командиров судов! Позор, позор, горше смерти…»

Труба полетела за борт. Сэр Эстли Купер Ки обвел свою свиту тяжелым взглядом, резко, на каблуках повернулся и чуть ли не бегом покинул мостик. Никто из офицеров не сделал попытки последовать за ним, лишь мичман, младший штурманский помощник «Сьюперба», дернулся к трапу и замер, наткнувшись на тяжелый взгляд Ригби. Минутой позже за дверью адмиральского салона — роскошной, красного дерева с бронзовой позолоченной ручкой и уголками — негромко хлопнул револьверный выстрел.

Эпилог

Гром победы, раздавайся!

Веселися, храбрый Росс!

Звучной славой украшайся.

Магомета ты потрёс! [51]

Торжественные звуки полонеза плывут над городом. Солнце сверкает в меди геликонов и литавр, отскакивало от зеркальных стекол над Дворцовой набережной, серебристой чешуей рассыпалось по невской ряби. Май в этом году выдался необычайно теплым, и толпы, запрудившие Дворцовую набережную, одеты по-летнему. Городовые успевшие сменить мундиры на летние, щеголяют в белых полотняных рубахах; кое-где мелькают тюлевые зонтики в руках дам и барышень — солнце уже припекает не на шутку.

Воды быстрые Дуная

Уж в руках теперь у нас;

Храбрость Россов почитая,

Тавр под нами и Кавказ.

Корабли выстроились двумя колоннами от стрелки Васильевского острова и дальше, мимо Адмиралтейства, к Николаевскому мосту. Правая вся в праздничном убранстве: флаги расцвечивания, парадные офицерские мундиры на шканцах и мостиках, кипенно-белые голландки нижних чинов — шеренгами по бортам и цепочками, в вышине, вдоль реев — машут бескозырками, улыбаются, неслышно кричат… Ослепительно сияют, перемигиваясь солнечными зайчиками с оркестровой медью, латунные поручни, переговорные трубы и кольца иллюминаторов, бронзовые накладки на штурвалах и детали орудийных замков — все то, что на флоте называют емким словом «медяшка». Зеваки, заполонившие набережные на обоих берегах Невы, не отрывают глаз от этого праздничного великолепия.

Уж не могут орды Крыма

Ныне рушить наш покой;

Гордость низится Селима,

И бледнеет он с луной.

Левая колонна заметно короче — угрюмые черные утюги, придавленные собственной тяжестью к невской зыби, пялятся на набережные слепыми иллюминаторами и задраенными амбразурами артиллерийских казематов. Ни пестрого великолепия сигнальных флагов и вымпелов, ни начищенной до ослепительного блеска меди. Грозные некогда орудия старательно укрыты брезентами, стеньги и реи спущены, мачты торчат нелепыми обрубками, на палубах и мостиках — ни души. И на каждом судне с кормового флагштока, под Андреевским флагом свисает еще один — красный, пересеченный наложенными друг на друга косым и прямым голубыми, с белой каймой, крестами. «Юнион Джек», флаг Британской Империи. Знамя побежденных.

— А почему нет дядюшкиного… вашего «Стрельца»? — поправилась Нина. Они стояли на самой стрелке, у гранитного парапета ростральной колонны, в разношерстой толпе петербургской публики.

— Он в Заводской гавани, в Кронштадте — охотно объяснил Сережа. — Котлы после перехода из Кронштадта в Свеаборг и обратно совсем сдали, да и ремонт мы после Кронштадта, почитай, что не закончили, все на живую нитку. Вот и поставили нашего старичка на замену котлов и переборку машин. Заслужил!

Стон Синила [52] раздаётся,

Днесь в подсолнечной везде,

Зависть и вражда мятется

И терзается в себе…

Сквозь вздохи духового оркестра, сквозь немолчный гам толпы до слуха Сережи с Ниной долетали обрывки фраз, а то и целые разговоры. Вот беседуют двое: солидный господин с обликом чиновника средней руки и молодой человек в новенькой шинели Петербургского университета.

— Верно вам говорю, юноша, Британии теперь туго придется! Все ее ненавистники зашевелились — французы, и те опомнились, даром, что восьми лет не прошло, как биты пруссаками при Седане! Требуют все паи «Всеобщей компании Суэцкого канала» — и те, что англичане откупили у египетского хедива и собственные, английские. Твердят, вишь, что когда делили акции канала, англичане их обманули!

— А что, это отчаянно! Англичане — они такие…

— Вот и я говорю — жулье беспросветное! Ясное дело, в Лондоне об этом и слышать не желают — как же, Суэцкий канал есть главная артерия Британской империи! — и на дипломатическом языке послали лягушатников по известной матери. А те в ответ… да вот, изволите слышать!

Пробегавший мимо мальчишка-газетчик размахивал пачкой свежих, пахнущих типографской краской листов:

— Последние новости из самого Парижу! Французский флот покинул гавань Шербура и направляется в Ла-Манш! Новости из Парижу! Начнется ли война между Францией и Англией?

Мы ликуем славы звуки,

Чтоб враги могли узреть,

Что свои готовы руки

В край вселенной мы простреть!

Трубы вывели заключительные такты полонеза и смолкли. Голоса сразу зазвучали громче, — на этот раз с явственными интонациями рыночной площади:

— Сказывают, ихняя королева, как узнала, что адмирал на себя руки наложил — так сразу пригорюнилась и заплакала горючими слезами. А как притомилась плакать — сейчас зовет к себе писарчука, сочинять письмо нашему анператору. Чтобы, значить, мириться и аглицких моряков, которые пленные, жизни не решать, а вернуть в ейное подданство…

— Вы, я слышала, получили новое назначение?

Сережа усмехнулся — про себя, разумеется. Еще бы Нина не слышала — все те три дня, что прошли после его возвращения в Петербург они только об этом и говорят.

— Да, старшим артиллерийским офицером на захваченный у англичан фрегат «Клеопатра». Да вот он, сразу за «Сьюпербом» — Сережа показал на судно, стоящее вторым в колонне трофеев.

— И что, корабль будет называться так же, или ему придумают другое имя?

Это Сережа знал наверняка.

— В Российском флоте есть традиция: первый захваченный корабль какого-либо неприятеля, включается в состав флота с сохранением имени. Причём, это имя, в дальнейшем, наследуется вновь построенными судами. Так, например, появился линейный корабль со шведским именем «Ретвизан» — его захватили в 1790-м году, после Выборгского сражения. Вот и «Клеопатра» первой спустила флаг — а значит, ей сохранят прежнее название.

— И скоро вам к новому месту службы?

— Мне дали неделю на устройство личных дел, а потом надо явиться на борт. На «Клеопатру» поставят орудия Круппа взамен английского хлама, и фрегат отправится в Атлантику, ловить британских торгашей, как это делает сейчас мой друг, барон Греве — он сейчас состоит вахтенным офицером на клипере «Крейсер». Теперь попасть из Балтики в Северное море не так уж и трудно. Вы ведь слышали, что блокада Датских проливов снята?

Девушка рассеянно пожала плечами.

— Читала что-то такое в газетах. Но, вы знаете, я совсем не разбираюсь в политике…

— После капитуляции эскадры Эстли Купера, канцлер Бисмарк объявил, что Германия требует от Англии убрать военные суда из Датских проливов — они, якобы, мешают германской морской торговле. А в случае отказа — пригрозил вторжением в Бельгию и Данию.

Нина взглянула прямо на своего спутника.

— Нет, чтобы заключить прямо сейчас мир! Тогда бы вам не пришлось никуда уезжать… от меня.

И, будто испугавшись сказанного, опустила глаза.

Сережа совсем, было, собрался пуститься в объяснения о том, что мир теперь заключать никак нельзя: Туркестанский корпус генерала Гурко миновал Хайберский проход, Индия охвачена антибританским восстаниями, и самое время сейчас раз и навсегда отучить Лондон строить козни России и вообще вмешиваться в чужие дела. Но вовремя понял — угадал, по слезам, на миг блеснувшим в глазах Нины, — что меньше всего ей сейчас хочется слушать пространные рассуждения о политике.

«…вам бы не пришлось уезжать от меня…»

Господи, какой же он болван!

Шум толпы вдруг отодвинулся куда-то вглубь. Сережа только слышал, как глухо бьется его сердце.

— Я же вернулся в этот раз, как вы наказали в своем письме… — он осторожно взял тонкое, укрытое кружевной перчаткой, запястье. — Даю слово, что вернусь и сейчас. В конце концов, война наверняка скоро закончится…

Нина будто и не заметила его вольности, несмотря на то, что вокруг было полно народу.

— Дядюшка как-то говорил, что вам после этого похода обязательно дадут следующий чин? — перебила девушка. — А верно ли, что капитан-лейтенантам разрешается…

И сразу же отвернулась, сделав вид, что внимательно рассматривает стоящий напротив стрелки Васильевского острова броненосец. Сразу — но недостаточно быстро, чтобы Сережа не успел заметить проступивший на щеках румянец.

Новый чин? Да, адмирал Бутаков намекал на что-то такое, когда приказывал ему принять «Стрелец». После Свеаборга Сережу представили к Владимиру с мечами — не каждому удается заманить на мины и угробить два вражеских броненосца! А уж после победного — никто в этом уже не сомневается! — завершения войны кресты и производства посыплются, словно из рога изобилия. Но сейчас Сережа думал не о наградах.

С 1867 года действовали «Правила для руководства при разрешении офицерам морского ведомства вступать в брак». В них, кроме прочего, содержался запрет офицерам морского ведомства жениться до достижения двадцатипятилетнего возраста. Но имелось исключение — в случае, если жених имеет чин выше лейтенантского. И Нина, племянница военного моряка, не может об этом не знать. А значит…

Он чуть-чуть, кончиками пальцев, стиснул запястье — оказывается, все это время он не отпускал ее руки… Девушка повернулась, подняла взгляд. Глаза были полны слез.

— Я обязательно, вернусь, Нина. — твердо сказал Сережа. — Обязательно!

И, словно в ответ, ударил салютом «Петр Великий». Толпа восторженно завопила, в воздух взвились цилиндры, фуражки, шляпки и картузы. Полетел через парапет кружевной зонтик и причудливой лодочкой закачался в невских волнах. Орудия гремели вдоль набережных, дребезжали зеркальными окнами дворцов, их слитный рев отражался от колоннад Зимнего, взметался птичьими стаями над Сенатской и Марсовым полем. Салютовал «Пожарский», «Генерал-Адмирал», за ними — «Герцог Эдинбургский», «Кремль», «Чародейка», «Адмирал Чичагов»… Залпы укатились вниз по Неве, к Финскому заливу, им ответили пушки с верков Петропавловки — Нева окуталась снежно-белым, плотным, как вата, пороховым дымом. А колонна кораблей Балтийского Флота вновь и вновь грохотала победными залпами салюта…

«Я обязательно вернусь!»

Послесловие

«Петр Великий», «Герцог Эдинбургский», «Адмирал Чичагов», «Русалка», «Стрелец», «Единорог», «Не тронь меня» — первенцы российского броненосного флота, построенные для защиты морских границ Отечества в годы противостояния с Британской Империей, в эпоху Большой Игры, не раз ставившей Россию на грань большой войны. Ровесники броненосцев, отличившихся в знаменитых морских сражениях конца позапрошлого века: австрийского «Фердинанда Макса» и итальянского «Аффондаторе», перуанского «Уаскара» и британской «Александры», японского «Фусо» и китайского «Динь Юаня».

На долю российских боевых кораблей этого поколения не выпало «своей» большой войны, им не досталось побед и громкой славы. Нет, они, конечно, участвовали в других, поздних войнах, но лишь как вспомогательные суда, баржи или блокшивы. Первый российский мореходный броненосец «Петр Великий» в Первую Мировую служил плавбазой подводных лодок, а Великую Отечественную провел в роли минного блокшива. «Герцог Эдинбургский», переквалифицированный в минные заградители и сменивший имя на «Нарова», участвовал в и Первой Мировой и Гражданской войнах. Стал минзагом и броненосный фрегат «Минин» — он погиб в 1915-м, подорвавшись на минах, выставленных германской подводной лодкой. Что касается башенных броненосных лодок и мониторов, то почти все они закончили свои дни в забвении, переделанные в плашкоуты, угольные и лазаретные баржи, плавучие мастерские. Лишь «Русалка», единственная из всех, приобрела печальную известность — после своей гибели вместе со всей командой в октябре 1893-го года, в шторм, при переходе из Ревеля в Гельсингфорс. В Таллинне (бывшем Ревеле) и сейчас стоит посвященный этой трагедии монумент в виде бронзового ангела на гранитном постаменте с надписью: «Россіяне не забываютъ своихъ героевъ мучениковъ».

А вот корабли забыты. О них помнят, разве что, поклонники и ценители истории флота — ведь об этих кораблях не снимают фильмов, почти не пишут книг, их очень редко помещают на живописные полотна или копируют в виде моделей. Всякий в нашей стране знает «Аврору» и «Варяг»; многие читали у Пикуля о крейсерах «Рюрик» и «Аскольд», об эскадренном миноносце «Новик». Но попробуйте отыскать того, кто хотя бы мельком, хотя бы раз слышал о мониторе «Стрелец» или, скажем, о башенном фрегате «Адмирал Грейг»! А ведь они — звенья в неразрывной цепи в истории российского флота; без них не было бы современных атомных подводных лодок и ракетных крейсеров.

Именно о них, о кораблях — эта книга. О той войне, которая могла бы выпасть на их долю, но состоялась лишь в воображении поклонников жанра альтернативной истории — таких же, как автор этих строк.

Москва

сентябрь 2017 — август 2018

1

(лат.) Жребий брошен! — Фраза, произнесённая Юлием Цезарем при переходе пограничной реки Рубикон. Употребляется в смысле: «совершить поступок, который не может быть отменен», «принять опасное и бесповоротное решение».

2

Не путать с клипером «Крейсер». Корабль, о котором идет речь, первый русский мореходный броненосец, — в 1872 году, еще в процессе достройки был переименован в «Петр Великий».

3

Шпирон — то же, что и таран у броненосных кораблей XIX и начала XX века. Иногда съёмный.

4

В дореволюционной России вагоны имели разный цвет, в зависимости от классности. Синие — первый класс, желтые — второй, зеленые — третий, для простонародья.

5

«Павлонами» называли юнкеров и выпускников Павловского военного училища в Санкт-Петербурге

6

Коордонат — уклонение эскадры или отдельного корабля в сторону от прежнего курса с целью избежать опасности или приблизиться к чему-нибудь; делается в обе стороны — вправо и влево.

7

При трехсменной вахте первая дневная с 08.00 до 12.00, а ночная — с 20.00 до 24.00.

8

Песня на стихи Н. Щербины в подражание песням греческих пиратов-партизан. Была популярна во время Крымской войны и Балканской кампании 1877-78 годов.

9

(итал.) Натюрморт. Жанр живописи, изображение даров земли и моря.

10

Политическая демонстрация молодёжи на Казанской площади в Петербурге 6 декабря 1876 года, закончившаяся массовыми арестами и громким политическим процессом.

11

«Имеющийся в наличии флот» (англ) — принцип военно-морской стратегии, когда флот сковывает противника самим фактом своего существования.

12

(англ.) Королевский смотр Эскадры Специальной Службы. Личный гость вице-адмирала Королевского Флота сэра Эстли Купера Ки.

13

Единица измерения расстояния, используемая в мореплавании. 1/10 морской мили или 185,2 метра.

14

(лат.) «Последний довод королей» Во время Тридцатилетней войны кардинал Ришелье приказал отливать эту фразу на стволах пушек.

15

Так в Европе называют Крымскую кампанию 1853-55 годов

16

Строка из стихотворения В. Пеленягрэ «Триолет» (1991 год).

17

Длинная часть трости

18

Прима, секунда, терция, кварта, квинта, секста — названия фехтовальных позиций

19

Гейдельберг — университетский городок в Германии, прославившийся, в частности, традицией студенческих дуэлей. Бурши — постоянные участники дуэлей.

20

(англ.) «У королевы много!» — Этой фразой в британском флоте традиционно провожали тонущий корабль.

21

Суда, построенные по образцу британской канонерской лодки «Сонч». Для них характерны частично деревянный корпус, небольшое водоизмещение и вооружение в виде одного тяжелого (до 11 дюймов) орудия, направленного прямо по курсу.

22

высшая гражданская должность в британском Адмиралтействе. Фактически главный конструктор флота и руководитель основных кораблестроительных проектов.

23

Речь идет о «Полифемусе», послужившем прототипом «Сына грома» из романа Г. Уэллса «Война миров».

24

В основу сочинений барона Греве легла повесть А. Конкевича «Крейсер „Русская надежда“», опубликованная в 1886-м году под псевдонимом «Беломор» — первый в России образчик жанра «военно-исторической альтернативы».

25

(англ.) «Пушки! Слава Богу, пушки!» — строка из стихотворения Реньярда Киплинга.

26

(лат.) И так далее, и так далее, и так далее.

27

(лат.) Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!

28

(лат.) «Квинтилий Вар, верни мне мои легионы!» — крик отчаяния императора Августа. Адресован военачальнику, чьи легионы были истреблены в лесах северной Германии в 9 году от Р.Х.

29

Морская сажень — единица длины, равная 6-ти футам.

30

Приспособление, не допускающее попадания газов и воды в орудийную башню в зазор между её вращающейся и неподвижной частями. Изготовлялось из кожи и пропитанного маслом войлока.

31

(фр.) — удар милосердия, добивающий удар.

32

Владелец знаменитой сети хлебопекарен и кондитерских лавок в Москве и Санкт-Петербурге.

33

Младший офицерский чин в Королевском флоте; на нашивке — один просвет с петлей.

34

(англ.) «Если жизнью надо платить за власть…» — строка из стихотворения Р. Киплинга «Песнь мертвых».

35

покатая, в виде спины черепахи, броневая палуба, идущая от броневого траверза к оконечности корабля. Иногда называют черепаховой палубой.

36

(фр. corps — главная, фр. bataile — сражение) — центральная (средняя) часть боевого строя эскадры, следующей в кильватерной колонне

37

В основу сочинений легла повесть А. Конкевича «Крейсер „Русская надежда“», опубликованная в 1886-м году — первый в России образчик жанра «военно-исторической альтернативы».

38

Так на Дальнем Востоке русские называли китайскую дощатую плоскодонную лодку «сампан».

39

(англ.) Эй, на лодке!

40

(нем) «Наверх все, товарищи, все по местам!» — строка из стихотворения австрийского поэта Рудольфа Гейнца, ставшего в русском переводе знаменитой песней.

41

«Аye aye sir» — Аналог русского «Так точно!» в британском флоте.

42

Приём военно-морской тактики, когда конца кильватерная колонна занимает позицию впереди и перпендикулярно такому же строю противника.

43

Слова адмирала Того, сказанные перед Цусимским сражением.

44

В реальности подобный инцидент имел место в 1879-м году, во время учений в Мраморном море

45

Командир прославленного брига «Меркурий». Перед боем с двумя турецкими линкорами положил на шпиль перед крюйт-камерой заряженный пистолет, приказав, чтобы последний из оставшихся в живых взорвал бриг.

46

Угломерное приспособление для определения высоты удаленного объекта. Использовался для определения дистанции, для чего надо было знать какой-то из вертикальных размеров судна, например высоту мачты или трубы. Был широко распространен до появления оптических дальномеров.

47

Так до 1887-го года назывался Международный свод флажных сигналов.

48

Нынешнее общеизвестное значение этого слова — американизм, сделавшийся устойчивым с начала ХХ-го века.

49

(англ.) — «Ночь приносит совет». Аналог русской пословицы «Утро вечера мудренее».

50

В реальной истории «Сьюперб» был введен в строй лишь в начале 1880-го года

51

«Гром победы, раздавайся!» — неофициальный русский гимн России конца XVIII — начала XIX веков. Исполнялся в торжественных случаях и позже, до самого начала 20-го века. Слова Г. Державина, музыка (на мотив полонеза) О. Козловского.

52

Синил, иначе Симил — старинное название Измаила