1. Усталость металла

…А тот, который во мне сидит,

Считает, что он — истребитель…

В. Высоцкий

Я — машина специального назначения.

Когда-то давно я, вроде бы, был человеком. Вспоминаю об этом каждый раз заново, когда начинаю себя рассматривать.

Я — красавец, мне иногда на себя посмотреть приятно. Смотрю на свои руки — живая кожа, узлы мускулов, вены. Если не присматриваться особенно внимательно, бугорков, выдающих тактильные имплантанты, вообще не замечаешь. Лицо в зеркале — тоже почти человеческое. Сканеры, правда, живыми глазницами не скроешь — но в зеркальных очках всё выглядит, как надо. Правда, татуировка в виде треугольника вершиной вверх на моём подбородке всё равно выдаёт киборга… Но ведь и человек мог сделать такую — чисто по приколу, правда? Если ему, скажем, жить надоело. Швы на торсе почти незаметны, а пара стальных пластинок, закрывающих сердце слева и микрогенератор справа, меня только украшает. Спина, правда в зеркале не видна — можно только протянуть руку и нащупать что-то такое, слишком гладкое и слишком холодное, вместо части человеческих позвонков. Современный дизайн, даже модерновый, тоже должно быть красиво. Где кончается шея — нормализатор основных жизненных функций. Между лопаток — стимулятор дыхания. На крестце — ингибитор эмоций. И ещё крохотные, с канцелярскую кнопку, штуковины между ними. Разъёмы для профилактики. А те разъёмы, которые на висках и на затылке — не видны под волосами. Не очень удобно для подключения к Сети, зато выглядит человечно.

Для моего хорошего самочувствия это важно. Можно сколько угодно говорить о себе: «Я — машина», — ночувствовать себя хочется человеком. Тогда душа на месте.

Если вдруг кто не знает, душа — это когда осознаёшь себя как личность. У киборгов со встроенными непосредственно в мозг ингибиторами мыслительных процессов души нет. Поэтому они — низшая раса.

Чёрт знает, что у меня внутри. Мне не рассказывали, а сам я понимаю только в общих чертах. Микросхемы, металл, заменяющий некоторые важные для нашей работы кости, полимерные соединения, из которых сделаны искусственные суставы — моё тело гнётся в любом направлении, будьте-нате, я знаю, что могу согнуть ногу в сторону, противоположную коленному сгибу — пробовал. Мозг, подозреваю, тоже нашпигован микрочипами — я двигаюсь быстрее летящей пули, я вижу в темноте, я слышу ультра и инфразвук, я фотографирую окружающую действительность — и видеоролики из моей памяти можно напрямую выкладывать в Сеть. Удобно. Ещё я могу завязать узлом кочергу — только зачем портить раритетную вещь?

Наверное, я умер. Иначе как мой владелец получил в собственность моё тело? Согласно Закону о Модификациях десятилетней давности, никто не имеет права апгрейдить живое человеческое тело. Правда, на законы всем плевать — но лично я вряд ли продался живьём.

А если продался — куда девал деньги? У меня на счету — только то, что перепадает от босса на карманные расходы. Обидно.

У меня, конечно, есть кое-какие подозрения… Слабо обоснованные.

Впрочем, всё это — лирика.

Мои обязанности — телохранитель. Это официально.

Я охраняю тело якобы специалиста по энергетическим системам высокого класса. Впрочем, даже тупейшему из нас, киборгов, ясно, что наш владелец в тени значит куда больше, чем при свете. Он работает одновременно на правительство и на мафию, богат сверх всякой меры, и при его дворе вечно ошиваются тёмные личности. Кроме киборгов, босс держит двух генетически модифицированных ротвейлеров, похожих на поросших чёрной щетиной качков, вставших на четвереньки. Он не терпит резких запахов, поэтому от тварей веет не псиной, а озоном. По большому счёту, псы нужны боссу не для охраны, а для представительства — они внушительно выглядят.

Его секретарь — тоже генетически модифицированное создание, правда, исходник, скорее всего, был человеком. Симпатичный — очень приятная мордашка, покрытая гладкой золотистой шёрсткой, громадные опаловые очи с вертикальной прорезью зрачка — встроенный прибор ночного видения, наверное — кудрявая золотая грива до узкой задницы, тонкие обезьяньи пальчики в золотистом пуху, с длинными девичьими ногтями, и голосок как у кастрата из капеллы. Элегантные разъёмы для прямого подключения к Сети — за ушами, поднимаются из кудрей, как рожки. Всё это — общей высотой метра в полтора и затянуто в чёрный винил. Практичная смесь домашнего любимца, информационной директории и музыкального автомата. Босс любит музыку. Арии.

Сам босс — человек.

Мне кажется.

Во всяком случае, когда я с ним общаюсь, синтетику мои сенсоры ощущают, а электронику — нет. Но ведь не существует людей вообще без синтетики, правда? Разве что — грудные младенцы, которых кто-то, когда-то, каким-то чудом родил естественным путём.

Естественным путём — если кто вдруг не в курсе — это когда сперва живую женщину, у которой настоящие гениталии и матка своя отроду, сношает мужчина, натуральный хотя бы настолько, чтобы кончить настоящей спермой — а потом у неё внутри появляется ребёнок. Сам по себе. А потом его как-то вынимают наружу. Операционным путём, очевидно. Не спрашивайте меня, как — я такого всё равно никогда не видел. Подозреваю, что всё очень непросто.

Хотя бы потому, что — как ты опознаешь живую женщину, которая не модифицирована генетически, не трансформированный парень — эти не подходят — не киборг и не стерильна? Вот и я не знаю.

Взять, к примеру, хоть шлюх. Они, даже если вдруг появились на свет, будучи преимущественно женского пола, обычно проделывают над собой столько всяческих трансформаций, что глядя на такую, уже сам чёрт не разберёт, чем она была изначально. А их клиентов такие подробности не волнуют.

Бизнес-леди тоже себя меняют, только наоборот. Женское тело им нужно лишь в самом начале, когда они используют его для манипуляций и подкупа — потом только мешает. С каждой ступенью карьерной лестницы женского там всё меньше и меньше; добравшись до должности генерального директора корпорации, такая дама выглядит прекрасным юношей из льда и стали, состоит на две трети из синтетики и фактически представляет собой закамуфлированную старую стерву.

Да и ладно. Всё равно дети, в основном, появляются на свет на конвейере. А дальше — как повезёт; смотря чей на это дело пошёл генетический материал. Секретарь босса, к примеру, утверждает, что он — сын какой-то крупной финансовой фигуры.

А посмотришь — не факт, что именно сын. Хотя — кто их поймёт…

Босс — другое дело. Ну что там может быть синтетического? Ну, печень — похоже, если проследить, что он пьёт, по сколько, и как после этого себя чувствует. Ну — зубы, это уж как водится. Может, лёгкие — если курил в молодости. Кожа, как мне кажется, не синтетическая, а просто пересаженная — выглядит босс гибким двадцатилетним красавчиком, хотя, судя по влиянию и связям, стар он, как смертный грех… А, вот кстати — гибкость, может быть, от искусственных суставов. Хотя, вполне вероятно, что это и врождённый модификат, я не в курсе.

Короче, чуть-чуть синтетики. По мелочи. Это очень приятно: знаешь, что работаешь на живого человека, который и реагирует, как живой. Повезло.

Это уже не говоря о том, что мне лично нравится чистоплотность, а босс чистоплотен в высокой степени. В офисе у него чистота, близкая к стерильной, дома — тоже. После своих гостей он пару минут выжигает бациллу ультрафиолетом. Шлюх не водит, и секс-экскорта у него нет, любовь крутит только с голографическим проектором, создающим осязательный эффект.

Боится подцепить какую-нибудь дрянь. А что? Это ведь запросто, люди же где и с кем только не валяются… а куклы — пачкаются.

Среди голограмм я, правда, видел преудивительные, типа гигантского богомола и красотки с мохнатыми козьими ножками, на копытцах, с гибким хвостом, использовавшимся, как бич — но это же только объемные картинки, а потому — ни разу не всерьёз.

Игра — и только.

Киборги ему натурально нравятся. Чисто по-человечески так нравятся. Это тоже приятно. Одно дело, когда тобой сухо командуют — бывают такие, машина-машиной — а другое, когда босс говорит: «Мальчики, с этим надо бы разобраться». Очень как-то… по-отечески, что ли.

Бандитские разборки, ясное дело.

Нас, киборгов, босс, конечно, никогда не посвящает в тонкости. Нам просто дают адрес. Приезжаем, зачищаем и уезжаем. Обычно по адресу — притон или бордель. Или — то и другое вместе. Пару раз выглядело, как лаборатория. Производили человеческие наркотики — находит же ещё спрос эта дрянь! Кому она нужна, казалось бы? — и кое-какие полезные вещи, вроде стимуляторов механобиологических систем. Совсем другой коленкор. Мы с напарником, прежде чем взорвать всё к чертям, отлили себе по бутылочке — не пропадать же добру.

Люди, конечно, рыпаются. Но деструктор простому бандюку не по карману — а автоматная очередь хороша против генетически модифицированных, и то не всегда.

Обычно отстреливается такая гнусная дрянь, что и чувств-то после зачистки никаких. Не люди и были.

Мой напарник по имени Дэн — милейший парень, но со странностями. То, что он там косит под терминатора — это ерунда, многие киборги так делают. Сбрить волосы, чтобы весь набор вспомогательного оборудования был наружу, подключить в разъем на виске внешний сканер или ещё какую-нибудь броскую периферию, носить бесполезный, но красивый бронежилет — и вперёд. Шикарный вид. Боевая машина. Умора, конечно, эта шутка с бронежилетом — будто он деструкторный разряд остановит! — но пусть выглядит, как хочет, я считаю. Другое дело — он озабоченный.

Иногда это бывает, как побочный эффект от микрочипа в мозгу. Что-то чуточку замыкает — и понеслось. Наш брат-киборг начинает апгрейдить себя по полной. Член постепенно превращается во что-то такое внушительное, угрожающее и прекрасное; иначе, чем произведением искусства, его и не назовёшь. Шлюхам, конечно, без разницы — замыкает контакты и ладно, лишь бы платил — но шлюхи интересуют Дина лишь в том случае, когда больше никто не подворачивается.

Когда ему подворачивается бандюган или наркодиллер — зрелище не для слабонервных. Впрочем, я предпочитаю оказаться где-нибудь поблизости — надо ж потом пристрелить беднягу, чтоб не мучился. У Дэна в мозгу искрит, а я не зверь какой-нибудь.

С тем, что напоминает женщину, он понежнее. Относительно, конечно. Чем слабее напоминает, тем относительнее. Но однажды нашла коса на камень.

Громили мы малину, где практиковался нелегальный апгрейд живых существ. Вот там ему это и подвернулось. Мида, чудо в перьях, я считаю. Её история — просто песня.

Кем она родилась — я не в курсе, говорит, что девочкой. Лично я уверен, что генетически модифицированной. Мускулатура у неё, как на древних картинках, где модифицированные женщины, одетые во вживлённую бронзовую броню на самых патетических местах, убивают мужчин и друг друга невозможными для практического использования мечами и прочим странным оружием. Потом Мида выросла, и из неё стали делать шлюху, накачали силиконом, сделали тату-макияж кислотных цветов и насовали внутрь имплантантов-стимуляторов. Специализировалась она на садо-мазо, что модно и денежно, поэтому в соски имплантировали забавные штуки, типа прикуривателей, ногти заменили самозатачивающимися пластинками из какого-то полимерного соединения, а в верхнюю челюсть вмонтировали остренькие выдвигающиеся клычки. Нелегально, конечно. Суицидно-БДСМный наборчик.

Сначала всё шло прекрасно, но потом Мида влюбилась в какого-то отморозка, дала ему даром — и её выгнали из борделя за аморалку. Отморозок бедняжку подобрал, убил и апгрейдил до киборга-киллера, но пожалел, собака, заменять мозг синтетикой — а нежная крошка Мида оказалась не готова к тому, чтоб убивать насмерть. Душой не готова. А сам виноват — зачем девушке душу оставил!

Этический кодекс Миды позволял только мучить до полусмерти за большие деньги, причём — если деньги платит сам замученный. И сутенёр, возмущённый таким чистоплюйством, выгнал моралистку на мороз. И она, конечно, окончательно пропала, как и следовало ожидать.

Если механобиологическая конструкция оказывается без профилактики и ремонта — дело швах, можно считать. И бедное создание, коль скоро на высококачественные стимуляторы не осталось ни денег, ни возможностей, подсело на дешёвую жидкость для промывки микросхем. Наркоманка, в общем, жалкое зрелище. В эту контору пришла почистить печень, хотя бы чуть-чуть, а расплатиться собиралась натурой. Но оказалась с амбициями, стала возмущаться. В процессе конфликта кирпичную стену вынесли, проводка взорвалась, обесточили целый квартал — но Дэн Миду быстро успокоил, конечно. Женщина… к тому же наркоманка. Слабое, беззащитное существо.

Вот тут-то у них и закоротило. Её сутенёр, шутник, имплантировал в неё микроразрядник, а Дэна замкнуло, и, видимо, очень эффектно. До самого блока принятия решений. И Дэн решил, что нашёл свою судьбу.

Лично я никогда не понимал этих страстей: губы алые, веки чёрные, брови из серебряной проволоки, волосы — серебряный ёжик, ментальные имплантанты старой конструкции, как, прости господи, терновый венец, торчат изо лба и висков на сантиметр, позвоночник в стальных выступах, вроде гребня у динозавра — безумная любовь! Ну да, глаза у неё красивые… Очень красивые фирменные сканеры «Тессель Инкорпорейтед» под отличными лиловыми линзами. Но больше смотреть совершенно не на что, а на ощупь, как все мы — бетономешалка класса люкс. Вдобавок — истеричка, особенно — когда ломки на подходе.

Зато Дэн теперь мечтает заработать на полную переборку корпуса у своей несчастной возлюбленной… пока она себе всю сенсорную сеть не выжгла. Надеется на лучшее. Обманывается, конечно.

Ладно. Не моё дело. Флаг в руки и барабан на шею.

Я, наверное, не хуже босса чистюля.

Человеческой памяти у меня, конечно, нет. Почти. Только время от времени, сквозь систему подавления, как сквозь помехи… что-то такое брезжится. Прекрасное. Нежное. Я, честно говоря, не могу себе представить, где мог это видеть. Не в Городе же! Что ж я, Города не знаю?! На улицу выйдешь — цирк уродов. В том районе, где босс живёт — деловые люди с пластиковыми мордами, манекены манекенами, одинаковая штамповка. При них — барышни эскорта, судя по фигурам — модифицированные парни, силиконовая грудь девственной формы, а задница своя личная, не девичья округлость, а сухая мускулатура. Ноги от ушей, но икры! Колени! Ступни! Уж не ножки, я бы сказал… Мало у кого хватает кредита сделать себе маленькую ножку — да и профита особенного в этом нет. Э-хе-хе… Отойдёшь подальше — на задание, скажем, или купить выпивку — там совсем другой контингент. Шалавы всех цветов радуги. В природе такая раскраска означает «не тронь меня, я ядовитый», но природа тут не ночевала. Смотришь на такое и думаешь: как подступиться-то? Трахнуть что бы то ни было — не вопрос, конечно, хоть какое-нибудь технологическое отверстие найдётся, но стоит ли? Бандиты выглядят на этом фоне, как ангелы — хотя бы потому, что цветовая гамма глаза не режет.

А с другой стороны, их ведь тоже можно понять. Серый бетон, серый асфальт, стены и пыль, бензиновый чад, металл, пластик, поток автомобилей, реактивные байки, сабвей грохочет… В уличном грохоте аудиорекламы почти не слышно, зато лазерная и неоновая всегда видны, хоть днём, хоть ночью. Небо — как стандартная заставка входа в Сеть при загрузке: никаких тебе архаических радостей, громадная голографическая эмблема «Роботикс Инк» во всё мироздание. Конечно, чтобы на этом фоне хоть как-то выделяться, надо соответствовать. Только — грустно всё это видеть. Но технику я об этом — молчок, чтобы не снивелировали эмоцию. Грустишь — чувствуешь себя человеком.

А мне это важно. У меня — человеческие идеалы.

Когда проходишь профилактику — состояние такое… вроде сна или транса. Вот в этом сне и видишь иногда… её. Потом, когда проснёшься — вспоминается только в общих чертах: что личико нежное, такое… как бы сказать… как только что с конвейера. Глаза — большие, влажные, синие, ресницы длинные. Губы… полные, но такое чувство, что не имплантант, а настоящие. Носик крохотный. А на ощупь — мягонькая, правильно мягкая, как живое тело: сравнить с силиконом или с железной твёрдостью киборга — сразу отличишь. И грудь, главное, такая… одним словом, чуть-чуть неправильной формы грудь, с острыми сосками — такую себе никто не сделает, такая бывает только сама по себе.

А вот какие волосы — я не помню. Может, гладко убраны, может, никаких нет. Но, по мне, лучше никаких, чем торчащая зелёная проволока, или фиолетовые шипы с белыми кончиками, или бурая пакля раскосмаченная… Короче, красота. Тайная любовь. И где-то я её видел, что показательно.

Ни о каких воспоминаниях не жалею. Меньше помнишь — лучше себя чувствуешь. Только вот о ней иногда вспоминаю-вспоминаю-вспоминаю. И довспоминался, конечно.

Выпало тогда нам с Дэном тяжёлое дельце. Босс велел на таможне забрать фуру с какой-то дрянью и пригнать к нему на виллу. Дела бы на копейку — да фуру охраняли, не только реактивные байки, но и вертолёты. Форменный бой вышел. Босс, конечно, говорил: «Мальчики, вы — потише», — но как тут сделаешь потише? Пока я байкеров отстреливал, Дэн вертолёт на дом уронил. Так шарахнуло — наверное, на другом конце города услышали. Хорошо ещё, без полиции обошлось — босс, видно, кому-то сунул, чтобы не ввязывались не в своё дело.

Короче, пригнали мы эту фуру, даже не заглядывали, что там лежит — не до того было. Потрепали нас с Дэном, у него — левая рука болталась на паре кабелей, у меня — дырка в плече и каркас торчит. Больно ужасно, а самое противное — чувствуешь, как из-за сбоя в двигательном блоке заедает движок, что-то всё время прокручивается. Просто до слёз, до тоски раздражает. Как чесотка.

Босс нас увидал — только вздохнул.

— Бедные мальчики, — говорит. — Сейчас техника пришлю. А пока — по глоточку?

Ну, всегда же, пожалуйста, если по глоточку. А босс вытаскивает канистру — оформлена шикарно, серебристый пластик, голограммы — и я понимаю: не просто стимулятор.

А босс говорит:

— Новая формула, мальчики. Ускоряет восстановление живой ткани, да ещё и душу согревает, у кого осталась!

Посмеялись, выпили. Хорошо пошла. Странная штука, чувствую — вправду потеплело, сканеры будто на резкость подстроили, а в движки оно втекло, как масло. Славно, в общем. А босс наливает ещё по стакану:

— Ну давайте — ещё по капельке.

Весело было. Кажется, на капельке не кончилось. Не помню, куда все подевались — только она, та самая, из воспоминаний, в синем комбезе техника, в обтяжку, вошла, кажется, прямо к боссу в кабинет.

И я смотрел и думал: вот что значит живое! Идёт-то как! Сразу чувствуется — не серводвижки, природа!

Мимические функции не очень хорошо контролировал — рожа расплылась сама собой. Дурацкая получилась ухмылка, но, уж, какая есть, я же не декоративный стереотип. А она тронула запёкшийся пластик около раны и говорит:

— Больно, боец?

Как молнией прошило. Закоротило всё, везде, сбой во всех системах, всё тело среагировало мимо контролирующих блоков: руки сами по себе, сердце само по себе, член сам по себе…

Я с неё комбез снимал — глаза у неё были влажные, мечтательные, а руками она меня, вроде, пыталась отодвинуть, но это было злее, чем если бы обнимала. Никакой электроники, ни малейшей — да и синтетики, как мне показалось, самая малость. Может, эти зубки — молочный фарфор… и то вряд ли.

Лепетала что-то… У тебя, мол, дыхание холодное, киборг. Не сломай меня. Танк. Ракетная установка. Реактивный истребитель. Ну что сказать — всё было. Реактивный…

Не сломал. Держал, как бабочку.

Новой формулы хватило минут на сорок, я думаю. Через сорок минут я увидел, кого трахал по-настоящему.

Мадам Фряк. Бандерша. Культурно выражаясь, владелица сети оздоровительных салонов. Деловая партнёрша нашего босса. Ей уже столько лет исполняется тридцать лет, сколько босс себя помнит.

Синтетики, точно, немного. В основном — генетическая модификация. Тяжеленные груди в три этажа, каждые верхние чуть больше каждых нижних. Задница — в стандартное кресло не вмещается. Губы выкрашены в синий цвет, волосы — в красный, глаза томные, вишнёвые, под правым — фингал. Не пойму, то ли нарисованный, то ли настоящий.

Может, и настоящий. У неё любовники делятся на две категории — психи, которые ей платят, и условно нормальные, которым она платит. Кто-нибудь мог и врезать от чувств, я бы предположил.

Улыбнулась мне, как крокодил. Гнида.

Ничего я на это не сказал. Молча, ушёл.

Только боссу потом… намекнул. Мол, нельзя ж так резко. А он мило улыбнулся и говорит:

— Зато я твоё поведение не контролирую, старина. Другой бы заставил через нейрочип, а я к вам, мальчики, отношусь уважительно. Мне — контракт, тебе… ну, я не знаю, что ты видел, но должен был самую лучезарную мечту вытащить, если поставщик стимулятора не обманул. Тоже ведь неплохо, правда?

— Эх, босс, — говорю. — Жизнь — бардак, люди — сволочи.

Он меня хлопнул по спине между имплантантами.

— Да ладно, — говорит. — Вся наша жизнь, в сущности, иллюзия.

Что-то в этом есть, верно? И, тем не менее, я надежды не теряю. Где-то я видел её настоящую, значит, она существует. В Сети таких изображений нет, в телепрограммах — и подавно… Не выдумал же я её!

Чего у киборгов точно нет, так это — фантазии.

2. Термитный мёд

…И юмор у них безобразный!..

В. Высоцкий

Я только что прошёл профилактику и чувствую себя великолепно.

В таком состоянии мир даже не кажется нестерпимым местом. Хотя работа у меня нынче дерьмовая — в прямом смысле слова.

Мой босс занялся торговыми операциями. Ладно бы — нелегальными, так ведь нет! Официальной внешней торговлей, чтоб она сгорела! Ну, или почти официальной.

Мы с напарником в политику не лезем — мы просто киборги, в конце концов. Может, при жизни и лезли — но тогда делается понятно, как умерли. В этом тоже лучше не копаться. Ясное дело, порядка нет, и не будет никогда, какое бы там, наверху, не сидело правительство. По телевизору на них посмотришь — похожи на людей, даже морщины на физиономиях — как настоящие, а на поверку — наверняка сплошная синтетика, апгрейд на таком уровне, который неворующей машине и не снился, блоки через неделю диагностируют, а наночипы вообще каждый день новые… А что им! Простой смертный себе периферию меняет на новую раз в год, глава корпорации — раз в месяц, а уж президент, наверное, отключит — подключит, отключит — подключит, хоть поминутно. Отчего бы не резвиться, если есть возможности?

Дэн вообще считает, что сто последних лет правительство не менялось вовсе: это, мол, один и тот же тип, которому переделывают только лицо, да и то не слишком. Я на это говорю, что перед выборами по ящику обычно показывают несколько рож, а Дэн — что для телевидения соорудить хоть десяток масок вообще не вопрос. А ещё, может, до того, как его очередной раз выберут, у него рожи сменные, а потом уже, на весь срок делают постоянную…

Очень даже похоже на правду. Но мне до этого дела нет… по крайней мере, до сих пор не было.

Я пытаюсь устроить личную жизнь. Плоховато получается — но это уж как у всех.

Моя последняя подружка была из шоу «Серебряные ангелы». Очень, конечно, красивая — ничего не скажешь. Когда первый раз вблизи увидел — ингибитор эмоций задымился, такая шикарная женщина. Ясное дело — ангел, как дизайнеры из «Промо-Киборг Инк» их себе представляют. Глаза — сияющие радиоактивные сапфиры с Фобоса, радиус поражения — метров триста, и это — уже не говоря о фигуре.

Но характер у неё оказался невозможный. Поклонники избаловали — да и генетическая модификация своеобразная. Питалась одним шоколадом и сливочным ликёром, без всяких там походов в сортир: ангелу не пристало, у неё была какая-то необыкновенная система переработки, типа крохотного реактора внутри. Повод для гордости и закидонов — ясное дело, принцессы не какают. Но это ещё ладно, а вот крылья сильно осложняли жизнь.

Я уж не говорю, что платьишко с дырками для крыльев и на специальной застёжке стоит мою официальную двухмесячную зарплату — вот что бы на моём месте делал обычный парень, не связанный с криминалом? А за это тебе — чуть что: «Помнёшь крылья, дубина!» Не дотронься. Обнимать — зверски неудобно. Что другое — почти невозможно: крылья мешают.

В конце концов, меня так достало смотреть, как она целыми днями чистит пёрышки, будто чайка на помойке, что я плюнул и свалил. К красоте привыкаешь, а к капризам фиг привыкнешь.

А тут ещё босс подкинул подарок.

Свежевыбранное правительство субсидирует космические исследования. Нет, изучение космоса — это хорошо и даже прекрасно. И к инопланетянам все уже привыкли — они по телевизору так примелькались, что когда первые прилетели, все, похоже, вообразили контакт продолжением телешоу. Я, честно говоря, не знаю, чем можно наш народ удивить: он всё уже видел по телеку, а если не по телеку — то в кино, с 3D-эффектом, запахами и сенсорной передачей. Психика у наших людей такая — чуток примороженная телепередачами и фантастическими сериалами. Скажи любому простому обывателю, что завтра — вторжение динозаврообразных жукозоидов с Сириуса — он даже не почешется. Во-первых, эти жукозоиды в разных телевизионных видах ему уже хуже смерти надоели, во-вторых, если и вправду вторжение — то на поганую работу завтра идти не надо. Какое-никакое — а развлечение.

Тем более, что фоиряне — насекомые. Действительно. Те самые жукозоиды. Но вторжение на Землю им нужно, как бабочке — перфоратор.

Термитов с Фоира никто ни черта не понимает. Тем более, что не так уж они и термиты. Никакого культурного обмена при таких обстоятельствах быть, естественно, не может. Только торговля. Потому что в любой культуре есть жохи, вне всяких психологических сложностей моментально рассчитывающие, на чём можно навариться.

Так вот. Фоирян интересуют две вещи: туалетная бумага и ношенные футболки. Причём, чем футболки дольше ношены, тем им интереснее. А туалетная бумага, как ни странно — не использованная. Обычная. Лишь бы не химически отбеленная и не крашенная. То есть, именно того дешёвого сорта, в котором попадаются какие-то опилки, и которая зверски царапает именно то, для подтирания чего предназначена.

А людей интересует экстракт.

Проще говоря, дерьмо.

Это нам с Дэном Мида объяснила — у неё приятельница работает в Астропорту. Ну так вот.

На Земле, когда на ней ещё были леса — собственно, может, и сейчас они где-то есть, но по видео их фактически не показывают, разве что в исторических фильмах — в этих лесах жили муравьи. Типа термитов. Если верить Миде, то у них была настоящая цивилизация, они строили города из веточек и щепочек, а в этих городах у них были работяги, солдаты, правительство — короче, всё как у людей. И эти муравьи специально разводили каких-то козявок, которые гадили сахарным сиропом — потому что муравьи любят сладкое.

Некоторые козявки гадили простым сиропом. То есть, это был интересный провиант — и всё. А другие — или те же, но пожрав чего-нибудь нехорошего — гадили сиропом с забавными примесями; от этого дела муравьи очень радовались жизни. Правда, если такие наркокозявки заводились около муравьиного полиса, то полис через небольшое время старчивался в полном составе — совсем как люди.

Занятные, в общем, были твари. Но я это к чему.

Я не в курсе, что термиты жрут, там у себя, на Фоире. Но гадят они феерической субстанцией, содержащей фактически все вещества, необходимые землянину для жизни — плюс вкуса их… вот это самое… исключительно прекрасного… если верить попробовавшим.

Хотя, так или иначе, наверное, все пробовали. Вот взять печенье «Звёздочки» с начинкой, дорогое печенье и очень вкусное — его же все знают? Мида утверждает, что этот малиновый привкус от… термитной добавки как раз и происходит. Правда, закон, изданный года, кажется, три назад, о внеземном белке, вроде бы, запрещает использовать инопланетные вещества, не сообщая об этом потребителю — но кто ж его соблюдает!

А в чистом виде эта штуковина продаётся в магазинах деликатесов и стоит жутко дорого. Называется «термитный мёд» — хотя все, конечно, догадываются, какой это мёд. Ну, или почти все. Скажем так, многие. И тут уже народ делится на две категории: на тех, кому, может, и хотелось бы попробовать, но дерьмо же — и на тех, кто жрёт из принципа, именно потому, что дерьмо.

Вы не поверите, сколько среди наших добропорядочных граждан любителей жрать дерьмо на публику из чистого принципа! А уж если оно по вкусу напоминает малину со сливками — так оно и подавно суперкруто. Эпатажно и модно.

Тяжело, наверное, они жили без фоирян. Приходилось как-то обходиться своими силами. Но дело даже не в этом.

Мой босс интересуется другим продуктом.

Некоторые термиты… ну, я уж не знаю — может, они у себя дома трескают что-то совсем особенное, а может, сами торчки хорошие — но выделяют вовсе уж манну небесную. От которой людям делается весело жить, как тем муравьям — от особых козявок. Вот этот продукт мой босс и покупает — пока что не запрещено законодательно. Хотя, запрет тоже особенных проблем не создаст.

И вот этот-то продукт мы с Дэном и должны были оплатить и получить нынче в Астропорту. Звездолёт с Фоира на Землю прибыл.

Сделка выгодная — слов нет. Вагон туалетной бумаги плюс контейнер с ношеными футболками — полторы тыщи кредитных, а тридцать кило «термитного мёда» — под миллион потянет. Так бы все хотели, но самая сложность — всё это оформить, через правительство, через таможню, а до кучи — с самими термитами договориться. С другой стороны, ведь — тому дай, этому дай, так приблизительно то на то и выйдет. С небольшим честным наваром.

Ну, подогнали фуру. Дэн говорит:

— Чувствую себя, как ассенизатор. Даже неловко как-то. Да и договариваться, не ровен час, с букашками придётся… Как ты им что объяснишь, термитам?

— Ничего, — говорю. — Человек нас должен встретить. Посредник. А с термитами беседовать — уж его дело.

Около здания Астропорта, как всегда, толпа всякой шелупони вьётся. Кто контрабандой промышляет, кто пирожки продаёт в дорогу. Тётка с инфракрасным сканером на левом глазу — купюры проверять — наноботами торговала, для позитивной нейростимуляции, так мы взяли у неё полстаканчика. Для бодрого настроения. Закинулись по десяточку и пошли ругаться с охраной, чтобы фуру пропустили в карантинную зону, потому что всё уже схвачено.

Пока они сверили наши бумаги с какими-то своими образцами в инструкциях, у нас трансплантанты к костям приржавели. Натурально, такое чувство, что вся толпа народу — и наши, и инопланетчики — знают, что мы за дерьмом приехали.

Удобрение, блин. Для зажратых идиотов.

Ну, в конце концов, пропустили нас к месту посадки звездолёта с Фоира.

Забавно. Даже и не опишешь, на что эта штуковина у них, у термитов, похожа. Точно не на механизм. Громадное. Буро-коричневое. Снизу — вроде неровного диска, как круг сыра, который ногами пинали, а сверху — спиралью, спиралью — и сходит на нет. Покрыто бородавками, каждая — размером в три наших фуры. Из некоторых бородавок торчат длинные отростки, вроде гибких мачт освещения — и пошевеливаются.

Впечатляет, одним словом.

И где там у него люк, или дверь, или что — откуда они должны выползти — непонятно совершенно.

А Дэн ещё подзуживает:

— Правда же, вылитая куча дерьма?

Не успел я его локтем ткнуть, чтобы заткнулся — одна бородавка замигала сперва зелёным, потом — вроде как фиолетовым — и пропала. Дырка открылась, а из дырки трап высунулся, как язык в мелкую пупырышку.

По трапу они и спустились.

Пара — термиты. Ну, то есть… Самое противное, конечно, у них — хари. Хитин этот, или как он там зовётся — как опущенное забрало, из-под него жвала щёлкают, над жвалами — усы двумя хлыстами, а глаза из какой-то щёлки вылезают на стебельках. Ниже — головогрудь, волосатая, с двумя лапками. Под ней — вторая головогрудь, или что это такое, из которой растут ещё ноги. Тоже волосатые. И всё оно — сине-зелёного блестящего цвета, как брюшко навозной мухи.

Причём, у одного на головогруди висит золотая цепь толщиной в палец и панцирь инкрустирован золотом, а у второго на харе — навёрнутая периферия какая-то. То ли электронное переводящее устройство, то ли антенна для удалённого доступа к Сетям.

А между термитами, небрежно так обнимая их за… как бы сказать… такие штуки, к которым сзади крепятся крылья, а спереди — харя, вываливается наш, мягко говоря, соотечественник.

Такой наглой морды я ещё никогда не видел. Натуральный панк, на башке — синий «ирокез», в ухе — новомодный переводчик — «Промт-Ультра», на нейронном коде. Пиджачок алый, с искрой, штаны — бандитский клёш, с голографической прострочкой, кобура с деструктором под мышкой угадывается.

Просто контрабандист и хамло немытое. Улыбается во всё хлебало, а в переднем верхнем резце у него диагностический транслятор вживлён. Сияет изумрудом.

— Салютик, — говорит, — мальчики. Привезли угощение для моих друзей, а?

— Какое угощение? — говорю. Ошалел.

А этот — манерно так:

— Ну ка-ак же! Подтирашки-то и тряпочки!

Дэн говорит:

— Они что, это жрут?!

— Тише ты, — говорю. — Чего грубишь, инопланетяне ведь…

А пижон этот ухмыляется и говорит:

— Вы, мальчики, не стесняйтесь, мои термиты ни черта не понимают, кроме моих направленных мыслей. Так уж у меня передатчик настроен. А я их мысли — но не все, а только те, что для меня. Так что можете их хоть по матери крыть — хотя к матери у них отношение очень и очень трепетное. Если бы узнали — на опилки бы пустили. Уж поверьте мне, я их хорошо знаю, уже три года летаю туда-сюда посредником.

— Не будем по матери, — говорю. И документы ему отдаю. — Дэн, разгружай шаланду.

Дэн пошёл манипуляторы запускать, чтобы выгрузить всю эту дрянь, а пижон тем временем… Даже не знаю, как и описать-то. Одного из термитов под жвалами скребёт, как котёнка за ухом, а второму по этому, блестящему около глаз пальцами постукивает. Общается, значит.

И совершенно не боится, что инопланетные твари его на опилки пустят.

— Ты, между прочим, — говорю, — свистни своим мурашам, чтоб дерьмо выгружали.

Тут у него морда вытягивается — и становится, вроде бы, страшно оскорблённая.

— Ну да, да, — говорю. — Термитный мёд, будь он неладен. Это каким же надо быть рекламным менеджером, чтобы дерьмо мёдом называть!

Сбоку открывается ещё один люк, термиты оттуда на силовых полях упаковку тащат, серебристый ящик округлый, запаянный — а пижон смотрит на меня пренебрежительно.

— В трущобах тебя, что ли, подобрали? — говорит. — Никакого в тебе образования и светского лоска. Сам ты, не в обиду сказать…

— А что? — говорю. — Тоже мне — секрет. Все в курсе. Одно жрут — малиновое со сливками выходит, другое — с этим самым эффектом получается, на какой мой босс рассчитывает…

— Окраина Галактики! — пижон говорит. — Деревня, четыре класса образования! Где ж ты видел, чтоб отход жизнедеятельности хоть бы какого организма представлял собой такую ценную субстанцию?! Термитный мёд, друг мой ситный — не дерьмо, хоть ты это и вбил себе в башку. Это — сперма.

У Дэна рука на пульте дрогнула — коробка на бетон упала, рулоны бумаги посыпались. И термиты кинулись подбирать. А я подобрал челюсть, впучил глаза назад и спрашиваю:

— Ты прости, старина, мне странное какое-то слово послышалось…

И пижон начинает гнусно ржать. Дэн говорит:

— Может, по роже ему съездить?

А пижон:

— Не стоит, наверное. А то термитов разозлите. Они ко мне очень и очень расположены. Я им полезен, потому что посредник с Землёй и близкий товарищ.

— А ну, — говорю, — тогда объясни толком.

Ухмыляется гнусно, чешет своему мурашу позолоченное брюхо и говорит:

— А что тебе не понятно? Вот эти ребята — они солдаты. У них все сроду специализированы — солдатами родились, солдатами и умрут. Солдаты у них — самцы. Работяги — отчасти самцы. Государевы фавориты — на триста процентов самцы. А самка в каждом клане — одна-единственная, мать их. Общая. И королева.

— Ну и что? — Дэн говорит. Пульт опустил — термиты сами справляются. Шустро работают — ловчее людей.

— В идеале, — говорит пижон, — детки клана, в смысле — личинки, в смысле — яйца, это — в хорошем смысле — у королевы должны быть от фаворитов. Но она может и солдата приблизить, если выйдет такой каприз. У солдат такие периоды бывают, повышенной активности. А вот у работяг, можно сказать, не бывает никогда. Оттого они свою королеву любят беззаветно, платонически и издали.

Тут уже я говорю:

— И что?

— Да ничего, — говорит пижон. Ухмыляется. — Обычный термитный мёд, который как малина со сливками — это сперма работяг и солдат, когда они не в форме. А особый продукт — у! Это — фаворитов и тех солдат, которые о-го-го! Которые могут! Высоко энергетичный. Они бы нипочём его не продавали на экспорт, если бы нашенская бумажка не была таким деликатесом для королев с тонизирующим эффектом, а человеческий гормональный секрет, который на футболках остаётся, не использовали их медики. Для сложных и опасных случаев.

Дэн только присвистнул.

— Ё-моё, — говорю. — Вот ведь дурят людей…

Тут пижон снова заржал.

— Да кто вас дурит-то?! Дерьмо… придумают же… Термиты ради своих королев на всё готовы, для их радости торгуют, можно сказать, самым ценным, а вы — дерьмо! Сами-то…

Дэн говорит:

— В жизни не притронусь.

А пижон:

— Ну и глупо! Знать не знаешь, какое действие у этого особого продукта на человеческий организм! Не вашим мерзким веществам чета! Сплошной кайф — и ни грамма побочного вреда, даже совсем напротив — всё от него омолаживается и хорошеет. Дураки ваши богатенькие, можно подумать!

— Ага, ага, — говорю. — Тебе-то лучше знать.

Тут пижон не заржал, а гнусно захихикал.

— Да на моём месте любой богатенький бы оказаться рад был до беспамятства! Я-то этот самый особый продукт пробовал не в консервированном виде, а в самом, что ни на есть, натуральном! Космос мне — не работа, а одно наслаждение, да ещё и общество приятное и милое, — и почёсывает золочёного под жвалами. — Среди наших астронавтов есть — о-го-го! Вот, к примеру…

Ничего я на это не сказал. А Дэн не промолчал, конечно.

— Ну и как, — говорит, — называется, по-твоему, то, чем ты в космосе с термитами, господи прости, развлекаешься?

Пижон вроде как удивился.

— Ну как… может, гурманство, может, наркоманство… может, интернационализм…

Я только и успел Дэна подтолкнуть под локоть, чтобы он пижону по матушке не объяснил, как этот интернационализм понимает. А пижон прыснул, как пацан, и говорит насмешливо:

— А ты, пошляк, небось вообразил себе невесть что… Да ты посмотри на термитов и посмотри на меня! Что это, по-твоему, любовное приключение, что ли?! Совсем вы тут, на Земле, не соображаете ничего… Как вообще процесс добывания еды может быть… этим самым, а?

— Да легко! — говорит Дэн. — Этак любая скажет…

Я его еле остановил, чтобы он мысль развивать не начал.

— Ладно, — говорю. — Товар погрузили, плату получили, надо отсюда сваливать, а то нас заждались уже. Один момент. По уму хорошо бы проверить качество… чтобы без рекламаций потом…

Пижон улыбнулся сладко, как распоследний рекламный агент, и говорит:

— У нас, милый человек, всё точно, как в Палате Мер и Весов. Термиты не люди, врать деловым партнёрам не обучены. Но если ты хочешь — тогда конечно-конечно, можешь пробовать хоть как, весь товар в твоём распоряжении. Только скажи — я ребят попрошу вам вскрыть упаковку.

— Дэн, — говорю, — надо бы проверить.

А Дэн головой замотал.

— Я партнёрам нашего босса на слово верю, — говорит. — Чего проверять, ещё подумают, что не доверяем им… Обидятся… всё равно, как по матери послать…

Пижон говорит:

— А ты, философ?

Я почесал под ингибитором мыслительных функций.

— Знаешь, что, — говорю, — я вам, пожалуй, на первый раз поверю на слово. Я, в конце концов, не химическая лаборатория, не понимаю ничего в этом… И потом, ведь твои термиты моему боссу теперь постоянные торговые партнёры? Чего нам друг к другу цепляться, действительно…

Пижон сделал умильную мину. Раскланялись, разошлись.

Сидим в кабине фуры, смотрим, как термиты коробки с туалетной бумагой в звездолёт затаскивают. Ждём, пока нас продезинфицируют и карантинный выезд откроют.

Дэн говорит:

— Нет, ты мне скажи, по-твоему, этот типчик — наркоман всё-таки или извращенец? А?

Хороший вопрос.

3. Не было заботы…

…Он, в общем, ей не ровня был…

В. Высоцкий

Всё началось с того, что я нашёл мозг.

День у меня тогда выдался тяжёлый. Мы с Дэном получали долг с одной шарашкиной конторы по переборке нейристорных схем; владелец не хотел отдавать, и вышло что-то вроде гладиаторского поединка.

У него в личной охране оказались генномодифицированные. С генами акул, ага. Пока мы с ними разбирались, один откусил Дэну средний палец на правой руке, а об морду второго я себе кулак содрал до железки. Но, когда их босс начал верещать, что мочить его людей у нас прав нету, Дэн сказал, что за ублюдков он может и в тюрягу загреметь: модифицировать людей генами опасных хищников запрещает уголовный кодекс.

Этот убогий ещё вякнул, что наш босс тоже держит модифицированных волкодавов, но Дэн, который последнее время постоянно ползал по сайтам с юридическом ликбезом, осклабился и сказал, что одно дело — модифицировать пса человечиной, а другое — человека акулятиной.

Так что тот типчик отдал деньги и заткнулся. А я подумал, что наш босс явно умнее ихнего и умеет обходить законы на раз и легально.

Мы с Дэном расстались около нашего офиса. Дэн деньги понёс, а я хотел сходить к девочкам. Дэна без толку звать с собой — он верный. Он ведь почему всякую юридическую суету читает? Он хочет на Миде жениться, с лимузином, мэрией и обручальными кольцами, и придумывает, как это может сделать парочка официально несуществующих типов, нелегально апгрейженных до боевых машин.

Счастливчик. А у меня никогошеньки нет.

Я пошёл в одно местечко. Оно славится тем, что на вывеске написано: «Здесь вы не встретите трансформов, некроморфов и андрогинов! Только женщины, только природа, только любовь!» Рекламный трюк, конечно, но звучит хорошо.

Правда, я тут как-то познакомился с одной, очень миленькой, такой бледной матовой брюнеточкой, которая была почти как настоящая, даже электроники у неё внутри я совсем не чувствовал. Думал, она всё время зябнет, заказал ей кофейку кружечку, а она об неё ручки грела, но пить — ни-ни. Уже у неё дома, когда к ней в холодильник заглянул, грешен — глоток энергетика искал — увидел, что там ни кусочка еды, а сплошь капсулы с цереброконсервантом и канистра с формалином на нижней полке. Ага. А говорят, некроморфов у них нет!

Но, по мне, всё-таки лучше свидание с мёртвой девушкой, чем с живым мужиком, даже если к нему приделан фирменный дамский бюст.

Ну так вот.

Я уже подходил к этому заведению, и вдруг вижу: около стенда информационной директории с выходом в глобальную Сеть, на лавочке, стоит чёрный такой контейнер, типа чемоданчика. В таких обычно возят биоматериал. Индикатор мигает зелёным — то есть, годный продукт внутри. А вокруг никого.

Я взял контейнер со скамейки и говорю:

— Народ, чьи потроха?

Никто не отзывается. Да и нет никого, пустая улица, можно сказать — только какое-то существо с синими кудрями походя хмыкнуло, и отхлебнуло из баночки, и дальше пошло. Я, тем временем, контейнер рассматриваю и вижу: нет на нём официальной голографической бирочки Лиги Трансплантаций или Института Клонирования. Незаконные потроха-то.

И меня попутал бес.

Раз они всё равно краденые, то с чего это я ворюге буду возвращать его имущество? А вдруг там, думаю, печень? Новенькая? Или ещё какая-нибудь ценная штуковина? Да хоть бы даже и кожа — тоже очень неплохо. А сердце или лёгкие, думаю, толкну кому-нибудь. Хар-рошие деньги стоят.

Короче говоря, в клуб я не пошёл, а пошёл себе домой с контейнером под мышкой. А сам думаю: если там печень — можно будет ещё лет семь ни о чём дурном не думать, а если что продажное — куплю себе на деньги от сделки инфракрасное зрение и новый движок в локоть. А на оставшиеся буду гулять целый месяц, так что небу станет тошно.

Пришёл домой, выключил окна, выключил все системы безопасности, взял шуруповёртик — и снял с контейнера верхнюю крышку. Мысленно потирая руки. А там, за прозрачной заслонкой — мозг.

Мозг!

Да ещё и не замороженный. Плавает в питательном растворе, подключён к системам жизнеобеспечения. Ну вот не ё-моё, а?

Я ногой стул придвинул — сел. И смотрю на этот мозг. Нет, какая засада…

Я-то уж навоображал… Мозг ты фигу продашь, если только за сущие гроши, как нейронную массу. Это — с одной стороны. А с другой — это ж личность чья-то! Кому-то башку вскрыли, мозг достали… Радетели мои, неужели же нарочно на лавочке оставили?!

Ни фига се — способ сводить счёты!

Мне что-то вдруг стало так жалко этого мужика, чей мозг — хоть плачь просто. Хоть бы заморозили, гниды! А так — он же, может, и не в коме. Он, может, что-то себе думает. Ничего хорошего он, конечно, в таком виде думать не станет — но ведь страшно-то как! Не только без рук, без ног — ещё и без глаз, без ушей. В чемодане. Небось, смерти запросишь.

Криминальные разборки, сто пудов. Такой, как я, небось. Разонравился хозяевам — черепушку распилили и привет. То-то же на контейнере бирочек не было. Насолил кому-то бедолага. Уж лучше бы просто шлёпнули, чем так изощрённо…

Нет, думаю, я всё-таки человек, хоть и бывший. Проще всего, конечно, этот мозг вытряхнуть из контейнера, чтоб добить — но я, оказывается, не могу добить мозг. Будь он целым мужиком, вооружённым хоть деструктором, да хоть бы и атомной пушкой, я бы его уконтрапупил в лучшем виде — а беззащитный мозг не могу. Рука не поднимается.

А в ухо будто кто нашёптывает: может, у него тело свистнули? Ну, понравился кому-нибудь из власть имущих паразитов его крепкий организм — и фьють! Макнуть, говорит, с наибольшей кротостью, без пролития крови. Может, он красавец был. Здоровяк. Целиком натуральный. А стырила его мясо какая-нибудь старая развалина, морда пластмассовая, требуха на одной электронике держится, и кардиостимулятор старой модели всех током бьёт, кто поближе подсунется.

Гадость такая.

Ну, я включил окно, чтоб лучше думалось, и вызвал Дэна по видео. Хотелось с другом посоветоваться.

Он с постели вскочил, а постель затемнил, чтобы я на Мидины прелести не любовался. Ревнивец, подумаешь.

— Что, — говорит, — тебе от порядочных людей надо среди ночи?

— Слушай, — говорю, — тут такое дело… В общем, я мозг нашёл. Бесхозный. И криминальный, вдобавок.

— Бру-ха-ха, — ржёт. Идиот. — Возьми себе, классная вещь. Тебе давно не хватало.

— Дубина ты, — говорю. — Я же серьёзно. Живой мозг. Функционирующий. Прикинь?

Нет, не успокоиться ему!

— Ум, — гогочет, — хорошо, а два — лучше! Запихай в свой пустой черепок! И будет у тебя функционирующий, наконец, вместо того, что есть!

Остряк-самоучка! Я его уже убить был готов, но тут Мида вмешалась. Появилась виртуально в моей берлоге, в розовом халатике, с сочувственной миной. Похорошела, надо сказать, за последнее время. Уже не похожа на ржавую арматуру — ещё бы, больше не канифолит по-чёрному, пьёт с Дэном только стимуляторы высшего качества. Типа, порядочная девица, с бойфрендом.

Прижала жеманно когтистые лапки к татуированным щёчкам.

— Ах, — говорит, — какой ужас. Мальчики, так же нельзя, надо же что-то делать, это же жестоко!

— Мида, — говорю, — ты, никак, уши сменила? Ишь, какие пушистенькие… очень тебе идут, — надо же сказать женщине приятное за добрые слова.

Мида зарделась.

— Всё ты замечаешь, солнышко, не то, что Дэн, — и Дэн мне кулак показал у неё из-за спины.

Я говорю:

— Надо что-то делать.

А Дэн говорит:

— Оставь его до утра в покое, утром что-нибудь придумаем.

Ну чего… утро вечера мудренее. Прикрыл я мозг крышечкой, чтоб ему лучше спалось, и сам отрубился. И вместо кассеты «сон-релакс» поставил себе «полный улёт», не хотелось снов никаких.

Утром они пришли вдвоём.

Дэн посмотрел на мозг и говорит неуверенно:

— Может, его выкинуть? Или сплавить на церебропротекторы?

— Сволочь ты, — говорю. — Представь себе, что с тобой так: стоят двое, решают, выкинуть тебя или нет, а ты даже пошевелиться не можешь. Это ж личность!

— А может, он псих, — говорит Дэн. — Может, он ненормальный какой-нибудь. У нормальных людей вот так мозг не тырят.

А Мида говорит:

— Кому нужны потроха психа? Нет, он был молодой, здоровый… Тело украли, а мозг на церебропротекторы везли. Знаете, что? Его нельзя так бросать. Надо придумать, где добыть ему тело.

Мы на неё посмотрели.

Дэн говорит:

— Ты чего? Чего это мы будем какому-то постороннему мозгу упаковку искать? Кто нам за это заплатит? На фига он вообще нам сдался? Может, он гад какой-нибудь — мы ему купим корпус, а он свалит нашими ногами и спасибо не скажет. Люди — знаешь, какие неблагодарные?

Я говорю:

— А что ты прикажешь с ним делать?

Дэн посмотрел на мозг — и вздохнул.

— Если бы, — говорит, — с ним сперва можно было поболтать о том, о сём… А то — вдруг он дрянь какая-нибудь?

Тогда Мида говорит:

— Он — несчастный, сам ты — гад жестокий.

И Дэн сдался. Не может, чтобы Мида его считала гадом жестоким.

— Ладно, — говорит. — Давайте на барахолку смотаемся и купим ему что-нибудь дешёвенькое. Мы, вроде, свободны сегодня, а мне всё равно палец нужен… Вот на фига вообще было этот мозг в дом тащить? Лежал бы, где лежал…

— Я думал, там печень, — говорю. И Дэн посмотрел понимающе, а Мида — укоризненно.

Мы завинтили контейнер, аккумулятор ему перезарядили — и поехали на барахолку.

Барахолка — местечко нелегальное. Её полиса гоняют-гоняют, но только разгонят — а через пару дней снова все в сборе. Выгодно потому что.

Местоположение у неё самое удобное. С одной стороны — городской морг и крематорий, с другой — комиссионка, где всякая электронная шняга и синтетика бэушная, а за этим за всем простирается городская свалка. Большей частью тут продаётся всякая грошовая мелочёвка: старая переферия, ношеная, уши, пальцы (это точно, только обычно — поюзанные пальцы), глаза — можно найти приличные, если поискать, но обычно — всякие поцарапанные линзы. Локационные системы, навигаторы, телефоны, приёмники вживляемые, всякие жучки, наноботы для сомнительных дел, чипы в любое место, всякие яркие и ненужные штучки, за пучок пятачок — ну, вы понимаете: цветные скальпы, рожки, хвостики, коготки со стереокартинками, вживляемые побрякушки… Торгуют свалочные бомжи, жучки, воришки, бабки, которые либо деда распродают по кускам, либо себя, наркоты и прочая шелупонь — но у них иногда попадаются любопытные вещицы.

Ясное дело: когда покупаешь за двадцатку стильный разъём под спутниковую связь, в виде татуировки, ценой в стольник, не меньше — иллюзий не строишь. Явно с трупа тиснули. Но, если подумать, от трупа не убудет. Законная добыча санитаров, которые по соседству. Разве что дезинфекция требуется. Но, если бы не барахолка, простые работяги так и ходили бы, обвешанные громоздким, сто лет в обед устаревшим барахлом, которое в магазинах экономкласса продаётся по дешёвке.

Иногда видишь, как идёт такой, бедный и честный — а у него на башке, как у средневекового рыцаря, железяк приделано, аж перевешивает. Потом надо на шейные позвонки разоряться всё равно. Так что хоть какие принципиальные то и дело на барахолку шастают. Хочешь жить — умей крутиться.

Ну так вот.

Палец Дэну мы нашли тут же. Шикарный, почти новый — Дэн посмотрел маркировку материала и сказал, что вот бы себе всю кисть сделать такую. Но весь комплект целиком никто не предлагал — видимо, выгоднее по частям загонять.

Ходили, ходили… Мида рядом с любым торгашом останавливалась на полчаса: «Мальчики, смотрите, какие глазки!.. Ой, смотрите, какие клычки!.. Ой, Дэн, а купи мне новый вкусовой анализатор, а то мой уже старенький!..» Тормознули рядом со всякой дизайнерской прелестью; Дэн хотел Миде новую грудь купить, синтетика, но как настоящая — нет, ей своя нравится, с воспламенителями в сосках, как сентиментальная память… женщина! В общем, нам приходилось пробиваться сквозь мидину шумовую завесу, спрашивать, нет ли целого корпуса у кого-нибудь — но только один раз предложили модифицированного, очень красивого, кожа цвета металлик, синтетические сочленения, какая-то особо шикарная система ощущений. Новьё, выращенный без мозга, на продажу — фирменный, система «Суперклон». Я бы себе купил такой корпус — но запросили, как за звездолёт.

Уже около самого морга нас санитар окликнул. Даже не переоделся, на комбезе — адамова голова голографическая, сам — шикарен. В жизни не поверю, что на такую атласную морду с фирменными сканерами он себе честно заработал, таская каталки со жмуриками.

— Эй, — говорит, — ребята, мне тут шепнули, что вы упаковку для мозгов ищете?

— Есть? — говорю.

— Где ж, как не у меня, — ухмыляется. — Топить печку этими полешками — расточительно, нет?

Мида сморщилась.

— Фе! — говорит. — У тебя же — отходы…

А санитар, ехидно:

— Если вам нулёвая упаковка нужна, целиком натуральная, юная и прекрасная, то что ж вы в «Суперклоне» не закажете?

Подкусил.

Дэн говорит:

— Ладно, пойдём посмотрим. Лучше поюзанная упаковка, чем вообще никакой.

Он ухмыльнулся во всё хлебало — зубы керамические, в переднем резце — счётчик радиации в виде стразика.

Пошли.

Неприятно. С одной стороны, у них там криокамеры, всё культурно, но с другой — консервантами, дезинфекцией и гнильём не то, что разит, а, прямо скажем, пахнет. У меня обонятельные рецепторы настроены очень тонко, я проникся. Мида сморщила нос, а Дэн говорит:

— Давай, показывай уже, мы и так поняли, что ты у старухи с косой на побегушках.

А санитар осклабился, завёл нас в зальчик, где по столам был разложен всякий отработанный хлам, ношенный уже лет по восемьдесят минимум, и говорит:

— Щас я вам такой розанчик вынесу — обалдеете. За гроши. Спецназовец. Группа «Антитеррор». Герой. И, между прочим, ещё вполне годный — просто друзья ему на новый корпус скинулись. Сверхбыстрое клонирование, слыхали?

— Ага, ага, — говорю. — А старый он тебе подарил.

— Да ладно, — говорит. — Старый, вообще-то, подлежит утилизации, но жалко в крематрий, право слово. Лет тридцать, это не возраст. Роскошный, синтетические сухожилия, на них и сносу нет, позвоночник повышенной гибкости, а суставы…

И Дэн:

— Ну-ну. Послушать тебя, так он форменный танк — и непонятно, что это такой танк тут делает, почему не встал и не ушёл. Трепло ты.

Но Мида заинтересовалась.

— Мальчики, — говорит, — давайте посмотрим. Любопытно же.

— Ну, чего, — говорю. — Тащи.

Открыл холодильник, вытащил криоконтейнер. Мида говорит:

— Вот красавчик-то!

А он и точно — смазливый такой, бабам явно нравился. Ресницы в инее. Подбородок такой, скулы — одно слово: супермен. Мускулы, бицепсы, грудь колесом. А в груди — четыре дырки, в каждую можно палец засунуть.

Дэн говорит:

— Да ты что, опух? Его ж из автомата в упор приложили! Ты бы ещё пожарника предложил, который был — огонь, пока не сгорел в головешку!

Санитар ни грамма не смутился.

— А что, — говорит, — известно: профессиональная травма. Ему только и надо пару заплаток поставить и новый моторчик — всего делов. Тем более, что мозги у него уже и так вынуты — бери свои и пересаживай.

— Нам с дырками, — говорю, — и даром не надо. А новый мотор идёт дороже, чем этот дуршлаг. Пошли, ребята.

И мои повернулись к двери. А санитар загородил выход.

— Да ладно! Куда вы сразу — можно договориться! Я же вам его — почти даром! Он бы запчастями впятеро дороже обошёлся! А у меня ещё трансплантолог знакомый есть…

В общем, ясно. Надо сплавить, чем скорее, тем лучше. И странно, что на запчасти не разобрали — то ли не успели, то ли всё-таки поснимали всё, что оставалось ценного… вековечная история: божедому достаётся всё, что на жмуре осталось. Законная добыча.

Стали рассматривать — и точно. Переферию всю сняли, инфракрасный сканер вытащили, спутниковый телефон просто с мясом из виска выковыряли, фирменные полицейские глазки заменили дешёвкой какой-то… Хорошо, хоть потроха не тронули — хотя было что там трогать после четырёх пуль!

А санитар делал вид, будто продаёт упаковку с иголочки — и всё ему было нипочём. Ни стыда у людей, ни совести!

Мы вышли посовещаться. Пререкались полчаса; Дэн говорил, что на первое время бесхозному мозгу и такое тело сойдёт: «Вот ты бы стал привередничать на его месте?» — а я пытался донести, что мозг всё-таки штука нежная. Не годится его таскать, как портянку, и совать, куда придётся. Мида соглашалась то с ним, то со мной — в общем, в конце концов, мы пошли торговаться с санитаром.

И к вечеру мы этот дырявый корпус всё-таки купили. А что делать? Другие-то хуже! Не в полицию же было нести этот несчастный мозг — а вдруг он в розыске?

Если наш человек — то очень даже может быть… Во здорово — пожизненное в контейнере для органов! Вряд ли, думаем, полиса перед судом сунут этот мозг в какое-нибудь тело… Да если этот бедолага и не урка какой-нибудь, то что в полиции скажут! Задвинут куда-нибудь этот мозг и забудут про него думать.

А мы думали. В общем, мы чувствовали себя добрыми самаритянами.

Никаких посторонних трансплантологов мы, конечно, обогащать не стали, — мало ли, что там ещё приспичит, — а погрузили мороженую тушу в кибертакси и свезли на нашу станцию техобслуживания.

Техник, Чико, потрясный парень, который нас всех по жизни штопал, посмотрел на тушу, на мозг — и говорит:

— Вы, парни, точно нанюхались нехорошего. Что вам Гекуба и что вы Гекубе? Где гуманизм гнездился…

А Дэн говорит:

— Мне всё равно надо было палец приделывать…

А Чико:

— Ну да. Вы меня хотите вынудить встать на уши и какие-то посторонние мозги в какую-то дырявую упаковку — я ещё не знаю, кто в неё стрелял! — вшивать на халяву! Ничего себе у вас запросы…

И тут Мида всхлипнула и начала излагать свою точку зрения. О том, какой это гнусный и бесчестный поступок — стырить чужое тело. О том, как бедный мозг страдает и мучается. О том, что бедный мозг — личность, что когда-то он был ребёнком и играл в киберкосмолётчиков, а потом вырос таким честным и доверчивым…

Чико сопел, слушал — и, в конце концов, сдался.

— Хорошо, — говорит. — С вас причитается. Ща посмотрим, что тут можно сделать.

И мы ему, натурально, пообещали. Оно в любом случае стоило того.

Руки у Чико вставлены в нужное место: генетический модификат, по восемь пальцев, вместо указательных — микрощупы, гиперчувствительность — плюс в правом глазу электронный микроскоп вживлённый, можно хоть молекулярную структуру рассмотреть… в общем, наш Чико стоит бригады техников и медиков. Сокровище. И с мозгом он провозился, кажется, целую ночь. Заштопал упаковку, — сердце нам негде было взять, поэтому Чико поставил самопальный протез, но отличный, — а потом вшил наш бесхозный мозг в эту садовую голову.

И мы со спокойной душой пошли по домам, а мозг, в смысле — теперь уже нашу хитрую конструкцию из спецушника и мозга — оставили у Чико. Чтобы потихоньку выздоравливал и приходил в себя.

Мы с Дэном его навещали. Он в дырявом корпусе прижился, как родной — уже через пару дней зрачки сокращались, а ещё через неделю начал подмигивать и улыбаться. Мы разорились на наноботы для внутренней стимуляции, прикинули, что через месячишко-другой он встанет на ноги, и чувствовали себя, как его родители.

И вот, как раз в тот день, когда мозг, по моей прикидке, должен бы начать говорить и сказать, хотя бы, как его зовут, я собирался к Чико и слушал новости.

И вдруг передают криминальную хронику: «Интерпол по-прежнему разыскивает брачного афериста, обвиняемого в краже тел у своих невест. Злодей, обманом вынуждая несчастных девушек подписывать фальшивые брачные свидетельства, похищает их тела, оставляя мозг несчастных в общественных местах. Подобный метод совершения преступления формально не даёт возможности правосудию обвинить мерзавца в серии убийств. Единственный выживший мозг, пребывая в шоковом состоянии, отказывается от дачи показаний, поэтому пока поимка преступника не представляется возможной…»

Ох, ты, думаю, ничего ж себе… Следствие на единственно верном пути, господа…

Натурально, я тут же побежал к Чико, а у Чико прямо-таки столкнулся с Дэном.

— Слыхал? — говорит.

— Слыхал, — говорю. — Надо ж было так опростоволоситься… Ну, теперь бедная девочка нам задаст копоти… и правильно сделает. Даже заходить страшновато.

А Дэн:

— Да что, — говорит, — ей жить не хочется? Сам, небось, слышал: немногие из них так лихо выжили, как наша. Она только порадуется.

Ну что… Вдохнули-выдохнули. Зашли.

А она смотрит на нас синими глазами спецназовца и говорит:

— Парни, а вы что, бандюки? Если да, то есть дело.

И такая она была прекрасно спокойная, что у меня заныло сердце. Но шарик уже улетел.

Я говорю:

— А ты помнишь…

— Я оценила, — говорит. — Если я чего и не помню, так Чико мне рассказал. Я очень и очень основательно всё обдумала, голубь мой. У меня много времени было. И я бы тебя поцеловала при других обстоятельствах, а сейчас — считай, что жму руку.

Дэн, дубина, спрашивает:

— А ты красивая была?

Она криво усмехнулась — видать, мимические мышцы не прижились ещё — и говорит:

— Сейчас-то тебе — какая разница?

Дэн говорит:

— В полицию пойдёшь? — а она:

— А ты бы пошёл? — и я по его лицу увидал, что он очень и очень многое понял. Что она докажет? И какие права у мозга? Да ещё в стыренной упаковке…

Но взгляд у неё был прямой и отважный. И мне хоть и было жаль и грустно, но казалось, что всё правильно, несмотря ни на что.

Звали её Ирма. Мы собирались называть её Ирм, но она сказала, что ей больше нравится Рэм. И попросила себя не называть в женском роде. И представить её нашему боссу.

Сказала, что ей нужны деньги. Что она не любит быть должной и намерена в ближайшее время расплатиться по всем счетам. И я всё думал, что ей чертовски пошла бы совсем другая упаковка. Она была просто-таки девушкой моей мечты — и спецназовец её мозгу совершенно не шёл.

Но это я так думал.

А она быстро освоилась.

Когда мозг прижился окончательно, ей понравилось, как это тело двигалось. И вообще — понравилось внутри. «Я в нём, — сказала, — и вправду как в танке», — и сходила с нами в тир. Продырявила мишень ровно посередине, дунула в ствол и говорит:

— У меня и раньше был глазомер хороший.

Мида потом пыталась её пожалеть. В смысле — его. Не вышло.

Рэм оказался — кремень. И тут уж мы так и не поняли, то ли он, ещё будучи Ирмой, стал таким несгибаемым, то ли это гормоны спецназовца круто сработали. То ли опыт. С нашим боссом он договорился, квартиру снял, бриться научился — и взгляд у него был, как оптический прицел.

С нами Рэм расплатился в ближайшие месяцы. Я брать не хотел, а он нажал: «Всё, — говорит, — я теперь за счёт мальчиков в кафе не хожу». Пришлось мне заткнуться — не хотелось с ним ссориться. А он начал приводить в порядок свою упаковку. Мы думали, он будет мучиться из-за всякой девичьей блажи, но ни мужчины, ни сантименты его не волновали совершенно. Он, похоже, любовью был сыт по горло — со своим брачным аферистом.

В общем, мы как-то довольно быстро забыли, что он у нас был — девушка и терпила. Он себя вёл, как наш товарищ — а девушки нечасто бывают товарищами, как всем известно.

Но на Рэма вполне можно было положиться в чём угодно. По всему видать, он в прежние времена был деловой дамой, бизнес-леди, так сказать — слишком хватка основательная, небось, только неземной страстью и можно было пробить. Но Рэм о себе не слишком распространялся. Он просто с нами работал, между делами — качался, ходил в тир пострелять, поменял глаза, поменял правую руку, лицо себе поменял, чтобы не опознал кто-то из знакомых спецназовца — и вообще вёл себя, как наш человек. Как совсем наш. Мы с Дэном, наблюдая это дело, решили, что от гормонов прежняя обманутая бедняжка из новой рэмовой личности пропала совсем. Он даже начал посматривать на женщин с совершенно подходящим к этому телу интересом. Правда, в отношения не рвался. Пуганая ворона куста боится…

В общем, нам казалось, что Рэм теперь — стопроцентный мужик и даже, кажется, об этом не жалеет ни грамма. Но я случайно узнал, что мы ошибаемся.

Я раз к нему зашёл по какому-то делу — любил у него бывать, вообще-то. Квартирку Рэм себе обустроил маленькую, но уютную: на обоях трёхмерный солнечный пляж, мебель удобная… всё-таки женский вкус, как-никак, чутьё. Захожу в комнату — а там обновка: на специальной такой подставочке для коллекционеров стоит контейнер.

Для органов. Без голограмм. Типичный незаконный трансплант.

И, судя по зелёному огоньку, не пустой. То есть, там, внутри… ясно, что там, внутри. На контейнере фотография стоит в кокетливой рамочке — манерная такая пусенька, дамский любимец, в кудрях и усиках, с тремя серьгами в ухе. Классическая фотка, «дарю сердечно, чтоб помнить вечно», оформленная цветочками-сердечками, на фоне неба, улыбаемся и машем…

— Ёлы-палы, — говорю, — Рэм, это то, что я думаю?

— Точно, — говорит. И улыбается нежной девичьей улыбкой. — Я-то на улице его бесценные мозги бросать не буду. Мне эти мозги дороги, как память, я их буду в шкатулочке для фенечек хранить и за кофейком любоваться. В серии убийств его нельзя обвинить… гниду… а я страдала-страданула… дура-баба…

И поглаживает контейнер пальчиком.

Гормоны гормонами, но мстят женщины гораздо изощрённее…

4. Человек с именем

…И вкусы, и запросы мои странны…

В. Высоцкий

Имени своего я не помню, хоть тресни.

А ведь оно у меня было когда-то, имя… Амнезия. Перед апгрейдом мозги промыли и перебрали. Так часто бывает, всё правильно, только очень обидно.

Дэн — всегда Дэн. Мида — всегда Мида. Даже генномодифицированных и некроморфов, и то как-то зовут, а я — пустое место какое-то. Босс зовёт меня «старина» и «дружище». Дэн — «привет, придурок». Мида — «зайчик» и «лапочка». А всё почему: когда мне придумывают имя, а я чувствую, что оно не моё — бесит не по-детски. Прямо из себя выхожу.

Босс меня пытался звать Ричем — я его не слышу и всё. Чёрт лысый ему Рич. Так одного дрища со станции техобслуживания зовут: этакая поганая морда, как у манекена в дешёвой лавчонке, губ нет и из глаза жидкость для промывки линз подтекает. И соображает еле-еле. Я такой, что ли?

Дэн отсутствием моего имени никогда особо не тяготился. Ему «эй, ты!» в качестве обращения отлично хватало. Но Мида — она девушка нежная, добросердечная. Ей страшно не нравилось, когда у личности из всех опознавательных знаков только идентификационное клеймо. Я же киборг, всё-таки, а некакая-нибудь железяка. У меня душа.

А раз душа — должно быть и имя. Но я хотел своё имя, настоящее своё имя, а не чужое.

Как зайдёт разговор на эту тему, Дэн говорил:

— Да что ты фигнёй страдаешь? Придумай себе сам имя, какое хочешь.

А я ему всегда отвечал:

— Нет. Это будет не имя, это погоняло какое-то будет, кличка. Имя человеку при рождении даётся.

А Дэн:

— При сборке! — и ржёт. Смешно дураку.

Почти всем криминальным киборгам с промытыми мозгами наплевать, что у них там в человеческой жизни было, если было. А мне — нет. Не хочется думать, что я — «invitro». Я, может, у матери родился. У настоящей женщины. Как человек. И мне, может, охота вспомнить, как она меня назвала.

И кем я был при жизни. Время от времени брезжится что-то в голове, в тумане — а если знать, кем я был, глядишь, и вспомнилось бы чётко.

Вот думал я, думал — даже сны начали иногда сниться сами по себе, без загрузки — и решился. Дэну сказал:

— Хочу расспросить секретаря босса. У него выход на всякие справочные директории, даже закрытые. Может, он мне туман этот развеет, над моим прошлым.

Дэн даже дёрнулся.

— Да ну, — говорит, — брось, не связывайся. Скользкий он типчик, может боссу разболтать, а боссу может не понравиться… в общем, меньше знаешь — крепче спишь. Вдруг ты был врагом босса при жизни?

— А-ха-ха, — говорю, — очень умно. Был врагом, босс велел меня списать, потом чучело набил и оставил при себе, чтобы улики всегда под рукой оставались, если вдруг копы заинтересуются?

Дэн плечами передёрнул:

— Ну… тут точно никто искать не будет.

— Где там, — говорю. — Везде в наших кругах мой мордоворот засвечен. Каждый встречный бы сказал: знаешь, мол, твой босс сам тебя и замочил. Нет, чушь это.

И верно: такая чушь, что никому бы и в голову не пришла, кроме Дэна. Ну, тупой киборг, что возьмёшь!

— Ты мне, — говорю, — лучше ответь: сам-то ты откуда знаешь, что тебя Дэном зовут?

— Помню, — говорит. — Вот фамилию забыл.

— А Мида — откуда? — спрашиваю.

— А Миде, — говорит, — сутенёр сказал.

— Вот видишь, — говорю. — У вас хоть что-то из старой личности сохранилось. А у меня ничегошеньки нет. Только сны, да и то запись получается вся в тумане, сплошные помехи.

Больше Дэн спорить не стал. А я пошёл к Люлю, секретарю босса.

Люлю — генномодифицированный, антропоморф, гермафродит, асексуал, существо независимое. Считает, как машина, болтает на десяти языках, в голове информации — миллионами терабайт, да ещё и выход в Сеть — встроенный, антенны в виде рожек. За рожки Дэн его Люцифером прозвал, но не прижилось. Слишком длинно и величественно.

Но Люлю мы его между собой зовём. Если в глаза — он обижается, говорит, на кошачью кличку похоже. Хотя — он и есть боссу учёный кот. Или канарейка — с учётом голоса и любви к оперным ариям.

С киборгами Люлю особо не общается: о чём ему с бойцами разговаривать? У бойца главное — корпус, а у Люлю не корпус, а сувенирная флешка со стразиками. У него главное — мозг. Но задаваться он не задаётся.

Я выбрал момент, когда босс занят был, а Люлю играл с машиной в n-мерные шахматы и музыку слушал, отдыхал, в общем. Подошёл, кашлянул, говорю:

— Слушай, красавец, а ты не мог бы мою упаковку идентифицировать? Всё равно как, лишь бы имя узнать, а? Хоть по Потребительской Сети, хоть по Интерполу…

Люлю свои совиные глазищи прикрыл, задумался. Потом говорит, как Дэн:

— Уверен, что тебе это нужно? Меньше знаешь — крепче спишь, я бы сказал…

— Знаешь, что? — говорю. — Я бессонницей не страдаю и вряд ли буду, а за помощь хоть заплачу, хоть отлуплю, кого захочешь. Как оно?

Люлю только ухом дёрнул.

— Ну вот ещё! — говорит. — Всё бы вам, киборгам, лупить… я тебя идентифицирую совершенно даром. Мне тоже забавно.

Всё-таки польстило ему, что красавцем назвали. Не каждый его красавцем назовёт, фигню плюшевую.

Информационную директорию Люлю раскрыл в голограмму и развернул над столом, чтобы я тоже смотрел. Потом уставился на меня и говорит задумчиво:

— Надо ещё поразмыслить, как тебя идентифицировать… Глаза у тебя искусственные, по сетчатке не выйдет. В ушах я тоже не уверен — за уши периферию вживляли, может, заодно и сами уши поправили. Зубы у тебя искусственные, невооружённым глазом видно — и передние при мне уже вставляли.

— Может, пальчики? — спрашиваю. — Дактилоскопия? Древний метод, но эффективный же?

Люлю меня за руку взял и головой качает.

— Нет, — говорит, — громила, пальчики не пройдут. С тех пор, как вы с Дэном горели в том ангаре — много ли тех папиллярных линий у тебя осталось? Ладонь, как у куклы…

— Что ж делать? — спрашиваю. Расстроился.

Откинул златой локон с плюшевой мордочки, покусал коготок — и говорит:

— Надёжнее всего генетическая экспертиза, но долго и дорого. А я могу по идентификационным точкам на черепе прогнать. Точность — девяносто девять процентов с мелочью.

— Ладно, — говорю. — Давай по черепу. Но генетическую мы тоже сделаем. Для абсолютности.

Выдрали мы у меня клок волос, кусочек ногтя отрезали, заклеили всё это в конверт, конверт Люлю к исходящей почте положил, сделал заказ в «ГенАналитик» — и с моей кредитки сняли вперёд изрядную плату за проверку. А потом мы с Люлю отсканировали мою физию, отметили на моей черепушке эти самые точки — и прогнали по всем поисковикам. Люлю своё дело знал, в сетях — как рыба в воде. Получаса не прошло, как высветился в интерполовской базе мой пресветлый лик.

Почти что мой. Но не совсем.

Морда какая-то потрёпанная, как будто старше выглядит, под глазами синячищи, сами глаза, даром что натуральные — как у ошалевшего окуня. Волосы клоками — и чёлка выкрашена в зелёный цвет с блёстками. И корпус поменьше, чем у меня, раза в полтора, зато костюмчик шикарный, ничего не скажешь. Как у политика или телеведущего.

— Чё?! — говорю. — Это я, что ли?!

Люлю смотрит скептически, но выдаёт:

— Совпадение — по десяти точкам из пятнадцати. И семи хватило бы для идентификации. Ты.

— Ну и что это за ком с горы? — спрашиваю.

А у Люлю его мордочка плюшевого котика расплывается. Улыбнуться, значит, соизволил.

— Имя — Хербиус Неживой Мыш Саторини. Возраст — тридцать два года на момент смерти. Профессия — выдающийся поэт и художник-авангардист. Трагически погиб во время террористического акта в Арт-Галерее, где представлял собственную последнюю выставку «Солнце и трупы пылесосов». Тело было завещано Институту Трансплантологии, где и разобрано на биологический материал. Памятная доска с именем господина Саторини находится в зале Славы Арт-Галереи. Доволен?

Нокдаун.

— Распечатать портрет? — спрашивает.

— Валяй, — говорю. — Всё равно.

А сам думаю: вот ведь… Это же надо такое имя иметь — Хербиус. Что это за имя? И почему погоняло у него — Дохлый Мыш? Нет, ну ясно, что сейчас неживой, но ведь тогда-то шевелился ещё? Выдающийся поэт, а? Да ещё и художник… а я думал, что рисовать не умею…

А Люлю мне тем временем распечатку подаёт. С моей пока ещё человеческой физиономией.

— Рад, — говорит, — оказать услугу, господин Саторини. Желаю возвращения памяти и новых творческих успехов — как в поэзии, так и в живописи.

А я киваю, глупо улыбаюсь и думаю: немного же от моих мозгов осталось. Ни одного стишка за два года не сочинил, дубина, вышибала несчастный. Только бы морды бить, а чтобы подумать о прекрасном — этого нет…

Чего я так странно выставку назвал: «трупы пылесосов»? Что это за картины? Эх, талантливым был перцем, необъяснимым… Не таким, как прочие. Ну, ничего, думаю. Теперь знаю, что вспоминать.

Жизнь-то моя настоящая — картины, стихи… поклонницы, может быть… Вот прозябаешь, как свинюк в берлоге, и не знаешь, что в тебе, быть может, гений дремлет.

К своим я торжественно пришёл. Распечатку показываю.

— Во, — говорю, — видали? Я — гений. Знаменитый художник и поэт. Хербиус Саторини, поняли, да?

У Дэна глаза чуть не выскочили, когда фотку увидал.

— Шикарный чувак, — говорит. — Сразу видно, что гений: явно канифолил без просыху и коксой занюхивал. То-то у тебя половина потрохов синтетические.

А Мида всплеснула лапками:

— Ах, не может быть! Я никак не ожидала, что ты — такая удивительная и духовная личность!

— Ну, чего, — говорю. — С Дэна спрос небольшой. Он из всех стишков знает только те, что в сортирах над писсуарами пишут. Но ты, Мида, книжки читаешь иногда… скажи, встречала? Стихи мои, а?

Мида глазки опустила долу.

— Нет, — говорит. Смутилась. — Не буду врать, Хербиус, серое я существо… да ты же знаешь, откуда Дэн меня забрал. Где мне такое авангардное искусство знать… но я обязательно почитаю.

— Хе, — говорит Дэн. — Мы все ещё почитаем твои стишки, если уж ты их кропал. Но прежде — не сходить ли нам в музей, а? Типа культурной программы. В стишках я слабо разбираюсь, но на картине сразу понятно, что к чему.

Я под ингибитором эмоций почесал. Бедная моя память о музеях никак не подсказывала. Неродное какое-то место, хоть тресни. И я подумал, что кабаки мне и при жизни были ближе. Творческая личность, в конце концов!

Но Миде идея понравилась страшно. Она тут же ускакала пудрить носик и выбирать туалет, чтоб идти культурно развлекаться. А я стоял и пытался вспомнить свои стихи.

А в голову лезло то «быть или не быть», то «я помню чудное мгновенье», то «ничто не ново под солнцем». И я преотлично отдавал себе отчёт, что всё это не мои стихи, а я по телеку слыхал. А свои — как отрезало. Туман — и всё.

А Дэн ещё подначивает:

— Ну хоть один стишок-то почитай?

— Да отвали ты! — рявкаю. — У меня мозги начисто промыты. Не то, что целый стишок, а ни одной строчки вспомнить не могу. Вообще позабыл, что стихи сочинял.

А Дэн:

— Ну и ляд с ним. Ты давай сейчас сочини! Новый!

Приехали.

Знать бы ещё, как это делается… Подумал немножко — никак приличные слова в рифму не складываются. А то, что складывается, разве что над писсуаром можно нацарапать.

— Я, — говорю, — разучился, похоже. Может, если старые стихи почитаю — вспомню?

Дэн говорит:

— Давай поглядим, пока моя старуха пёрышки чистит, — и разворачивает свою домашнюю информационную базу.

Открыта на порнухе, ясное дело. Но мы вышли на литературный портал и разыскали там профиль господина Саторини. С моим портретом в скорбной рамке и голограммой галереи, развороченной в копоть. И толпа поклонников там расписалась, что я умер, как настоящий поэт, и что вечная мне память в живых созвучьях.

А дальше там были стихи. И теперь уже у меня чуть глаза не выскочили.

Первое, что мы открыли — крепкое словцо, одно, было написано много раз, ёлочкой, на целую страницу. И Дэн заржал и сказал, что теперь верит — я точно Саторини, но такие стихи он и сам может сочинять целыми томами.

А мне почему-то стало ужасно неловко, даже в жар бросило.

— Это я так, — говорю. — Шутки ради.

Дэн на это только хмыкнул:

— Ну-ну. Давай дальше поглядим.

Поглядели. Пока Мида одевалась, мы прочитали ужасно много стихов, они были написаны то ёлочкой, то крест-накрест, то по диагонали, состояли из очень понятных слов, но оказались даже не ругательными, а так. Совсем никак. Просто слова.

А рифма попалась только один раз: «Давным-давно — говно».

И всё это время мне хотелось выжечь себе глаза и провалиться сквозь землю. Зато Дэн очень радовался. Говорил, что он тоже поэт, не хуже меня — и точно, выдавал рифмы, которые гораздо оригинальнее звучали.

Когда Мида вышла, вся в розовом, и в розовом боа из искусственных перьев, и в туфлях на золотой подошве, и засыпанная золотой пудрой, я уже сильно жалел, что сказал им про Саторини. Мне было дико стыдно, в жизни не было так стыдно.

И когда Мида спросила: «Ну, мальчики, как стихи?» — я сделал морду, как на той фотографии, и сказал:

— Я чего-то разочаровался в этом деле. Не хочется больше стихов писать. Пойдёмте лучше смотреть картинки.

.

В Арт-Галерее было полно народу, но на нас глядели, как на диво. Оно и понятно: боевых киборгов тут не водилось, не то место. Зато генномодифицированных или трансформов толкалась пропасть: и девицы, переделанные из парней, и парни, недоделанные до девиц, и дамочки с имплантатами везде. И пожилые господа с пластмассовыми лицами и искусственной сединой, а с ними — искусственные создания непонятного пола с периферией, замаскированной под пирсинг. И детки с мрачными глазами старых ведьм. И какие-то эфемерные, манерные, бледные существа вяло переставляли длиннейшие ноги и посматривали на публику из-под тяжёлых век — взгляды у них были такие, что оторопь брала.

Одеты они все были шикарно и глупо, как по телеку.

Мида была в восторге. Она сияла в своём незатейливо-розовом, как лампочка, и разглядывала всю эту кодлу с почтительным любопытством. И щебетала:

— Ах, мальчики, вот это — настоящая богема!

А мне эта настоящая богема не особо нравилась. Не чувствовал я себя как дома. И сам музей мне не особо понравился, хотя я его как-то смутно припоминал сквозь туман. Неуютно мне тут было, будто под прицелом стоишь. Изменился я после смерти.

Настоящая богема не рассматривала картинки и прочее, что там было выставлено — она тусовалась. А я осматривался и удивлялся. Ну что за штука это искусство?! Вот, например, стоит кусок какой-то железяки, к нему микросхемы приклеены суперклеем. Сверху — кукольная головка. Называется «Нежность». А я — тупой киборг, какой в этом смысл, хоть убей, не могу понять.

Зато Дэн веселился: нашёл унитаз, из которого бьёт питьевой фонтанчик, и ржал, как дурак. «Источник Истины» подписано — умора, до чего смешно, ага. Как раз на уровне дэнова понимания шуточка.

А я сам, господин Саторини, оказался — художник-ногист. В смысле — краску по холсту ногами размазывал. Иногда — босиком, иногда — в ботинках. Краска, большей частью, чёрная, коричневая и желтоватая такая. Общий вид — будто я по дерьму ходил, а потом об холст ноги вытер. При чём тут солнце и трупы пылесосов, понятия не имею. И закрадывается мысль, что и при жизни не знал.

Для понта названо.

И тут, у них, это считается творческой находкой. Галерея за большие деньги предлагала эти потоптанные полотна — кто-то даже покупал: на месте некоторых фотокопии висели с надписью «оригинал продан». И Дэн с Мидой ценами очень заинтересовались.

Дэн говорит:

— Идея, конечно, богатая — ногами рисовать. Ты бы красок только побольше брал, разных цветов, а то однообразно выходит.

И Мида согласилась:

— Точно. Поярче — было бы лучше, по-моему. Солнце всё-таки… Хотя, ты, Хербиус, художник, тебе виднее.

А мне опять было стыдно до смерти, но я сделал важное лицо. Богема на меня посматривала и шушукалась, надо думать — заметила мое сходство со мной самим при жизни, и я растопырился, как мог. Будто мне не привыкать всем раздавать автографы.

Но больше всего хотелось сбежать.

— Ладно, — говорю. — Хорошего помаленьку. Оценили — и хватит.

Ребята на меня посмотрели уважительно и согласились.

Надо было всё это дело как-то пережить, и я взял отпуск на целую неделю. И почти всю эту неделю нажирался в хлам, а когда почувствовал, что уже дошёл до кондиции — купил холст на подрамнике, большую коробку масляных красок и бутылку чего-то вонючего, чтобы стирать эти краски с себя.

Потом закрылся у себя дома, выключил окно и все средства связи, врубил кондиционер, положил холст на пол, снял ботинки с носками и стал создавать шедевр.

Процесс оказался неожиданно занимательный. Правда, вышла полная фигня, но при жизни у меня получалось ещё хуже. И ноги я потом за один раз до конца не отмыл — они ещё долго отдавали где в желтизну, где в синеву. Но в ботинках всё равно не видно.

Потом я придумал картине название в духе Галереи и позвонил Дэну с Мидой, что у меня презентация живописного шедевра.

Они пришли с такими серьёзными минами, что было тяжело тоже делать серьёзный вид. И я им объявил торжественно:

— Глядите: во! Называется «Возрождение».

Дэн присвистнул. А Мида говорит:

— Знаешь, Хербиус, ты, кажется, вышел на новый творческий уровень.

А то! По сравнению с той мутной мазнёй в Галерее — конечно. Оно было синее с прозеленью и в желтизну, разводами. А посредине полотна — ярко-красный отпечаток моей босой пятки. Знай наших!

А поддержка друзей много значит. Мне, вроде, даже не так стыдно было, попривык. И я начал почти всерьёз думать, что было бы интересно куда-нибудь в газету сообщить о моём возрождении во всех смыслах. И на волне загнать этот свой шедевр ногизма тысяч за двадцать, а потом позвать друзей куда-нибудь на курорт, где можно познакомиться с шикарной девочкой.

Надо было только дождаться генетического анализа, чтобы никто не прикопался.

Мне уже казалось, что всё это очень смешно. Остаётся научиться делать умное лицо, а это сложно — всё время хочется ржать, как идиоту. А приличному аферисту полагается держать себя в руках. Аферист — это прибыльнее, чем боец. Гораздо.

Суметь продать картину, не умея рисовать вообще — это афера, конечно. Но я уже думал, что у меня точно выйдет. Потому что я был человек с именем, а устроить вокруг этого имени шум при таком раскладе — пара пустяков.

Но брать у босса расчёт я не собирался. Так что в понедельник я пошёл к нему, узнать, что нового. И меня тормознул Люлю — зацепил коготком за рукав и потянул.

— Пойдите сюда, глубокоуважаемый, — говорит. Но улыбается неуважительно — ехидно.

Я как-то не уловил, что это у него за приступ ехидства. Просто подошёл, без всякой задней мысли. Люлю раскрыл директорию и говорит своим оперным сопрано:

— Ну так вот. Пришёл анализ твоей ДНК, величайший художник всех времён, — и в голосе у него смесь ванильного ликёра с синильной кислотой.

— Отлично, — говорю. — И что генетики?

— А генетики считают, — отвечает, — что ты, господин Леонардо Рембрандт, химера.

Упс. Стул пододвинул — сел. Облом какой…

Химера. Нет меня. Конструкция. Собран из кусков. Никакой я не Хербиус. Я — куски Хербиуса и куски ещё каких-то перцев. Ну да, так художник-то при взрыве погиб… Ух, ты ж…

То-то мне показалось, что его тщедушная тушка на мой корпус никак не похожа!

— Но голова-то у меня — Саторини! — говорю. — Черепок-то! Точки-то идентификационные! Мозги-то! Душа, в общем, а?!

Люлю улыбнулся сладенько.

— Голова — да, — говорит. — Отчасти. А мозги — нет. У Саторини открытая черепно-мозговая травма была, с фатальным поражением вещества головного мозга, — и открывает картинку. — Поэтому его и не откачали. Прости, киборг, никак мне не верилось, что ты у нас — богемный хлыщ, вот я и пошарил чуток по закрытым файлам. Так вот, затылка у Хербиуса не было. И большей части мозга тоже не было. Но лицевая часть черепа не пострадала. И это нежное личико — всё, дорогуша, что у тебя от бедолаги Хербиуса.

— А остальное — от кого тогда? — спрашиваю. Чувствую себя глупо-преглупо.

— А остальное, как раз, и заинтересовало нашего босса. Он тогда недорого прикупил очень приличный биоматериал: недурно сохранившуюся тушу охранника Арт-Галереи, некоего Рона Хейли, двадцати восьми лет, одинокого, погибшего в том же теракте. И большая часть химеры — это Рон. И мозги его же. Но лицо у него сгорело, такие дела. А куски Саторини всё равно были завещаны трансплантологам, так что сторговались прямо на месте: лицевая часть черепа, лоскуты кожи и пара сухожилий. Вот и всё, что в тебе художественного, Ронни.

И вдруг у меня отлегло от сердца.

— То есть, я просто боец? — говорю. А морда расплывается сама собой. — И никаких дурацких стихов не писал? И не рисовал картин ногами?

— Точно, — говорит. — Просто боец. Обычный бычара. Разве что — с тягой к искусству, всё-таки Арт-Галерею охранял. Аж целую неделю, до самого взрыва.

Ага, думаю, вот почему мне там было неуютно. Я там, дубина, террориста прозевал. Ну, так поделом мне! Сам в ящик сыграл, и Саторини разнесло в клочья — теперь-то я гораздо осмотрительнее.

А Люлю улыбается, как кот:

— Я, — говорит, — с самого начала был уверен, что твоя личность к Саторини отношения не имеет.

— Это ещё почему? — говорю. — На гения не тяну, думаешь? Да я, чтоб ты знал, в этом самом ногизме шарю лучше, чем сам Саторини! Знаешь, какую картину забацал!

И тут у Люлю случилась истерика. Он просто под стол сполз и там попискивал:

— Ронни, убил! Да я не сомневаюсь, что ты можешь и ногами, и руками нарисовать нечто лучше, чем Саторини! Не такая это проблема! Но только очень небогемное существо думает, что вся эта мода и популярность — из-за того, что кто-то действительно прекрасно рисует что-то ногами!

— Ну да, — говорю. — Мне-то, положим, не нравится, но я же не специалист…

Люлю посмотрел на меня умилённо.

— Не нравится ему… душка непосредственная. Да картины тут вообще ни при чём! У Саторини — связи были, деньги в тусовке крутились. Газетные и сетевые скандальчики, провокации, гадость всякая — неужели не понимаешь? И ещё: я точно знаю, что ты, дубина романтичная, всё идеал свой ищешь среди девиц, а Саторини шлялся по барам знакомств для мужчин-некроморфов, да ещё и в компании репортёров — плевать ему было на идеалы. Популярность в тусовке, понимаешь ли: чем грязнее, тем легче сделать себе рекламу.

— Понятно, — говорю. А сам думаю: ох, ничего ж себе…

Хорошо ещё, думаю, что никуда в газету не ткнулся. Влип бы по самые уши. Как вовремя результаты пришли, всё правильно, я — Ронни Хейли, бывший охранник, нормальный киборг без всяких мерзких штучек, хоть, предположим, не гениальный и не богатый.

И на душе сплошной уют и спокойствие.

Одно плохо: теперь картина пропадёт без всякой пользы. Двадцать штук за неё точно дали бы, если бы была Хербиусом нарисована.

Нет, в принципе, скандал, конечно, можно было бы замутить. Возрождение, то, сё… Но что же мне своё честное имя марать всякими Саторини!

5. Выключатель

…Но вспять безумцев не поворотить:

Они уже согласны заплатить…

В. Высоцкий

Наш босс с мадам Фряк вёл дела с давних лет. И у них интимные финансовые отношения водились. Мадам Фряк, известное дело, держала прачечную, где отмывались боссовы денежки — ночной клуб с казино и стриптизом, но всё цивильно. А кроме того клуба у неё ещё немало всего было. И дюжина массажных салонов, где массируют что угодно и любым манером, и полсотни квартир, где всякая шелупонь веселится с девочками. Помимо того — просто плешки, где пасутся уж совсем подонки, а девочек предлагают им под стать: некроморфов да старых шлюх, у которых уже совсем ничего живого в организме нет, только силикон да пластик. Но это уже безо всякой цивильности.

В общем, бандерша как бандерша.

Я смерть не люблю с ней встречаться.

Она на меня глаз положила. Считает, что у нас что-то было. А по мне — с перепою не в счёт: на трезвую голову мои нежности дальше братской ухмылочки не зашли бы.

Мадам Фряк знает. Потому и тыкает меня вечно. Пиончик, мол, розанчик, цветик полевой — и откуда только в простом бандюке, да ещё и киборге, столько нравственности.

Ничего я ей на это не говорю. Делать мне нечего — с бандершей ругаться. Розанчик, как же! Просто я — точно, что простой бандюк, а у неё — шесть грудей в три ряда, главная пара — с дыню каждая. Куда мне столько счастья…

Но, конечно, хожу к ней неохотно. Если посылают — стараюсь отмазаться. Пусть Дэн с неё получает, у них мир, покой и полное взаимопонимание. Дэн, конечно, не розанчик, но его мордоворот одна Мида считает симпатичным. К тому же он в былые времена мадам Фряк ущипнул как-то раз. И она теперь сильно опасается.

Только мне всё равно пришлось. Босс велел с неё наличными получить, западло было отпускать Дэна одного за кучей стриженой капусты — техника безопасности не велит. Раз в таком случае мы вдвоём еле отбились, да и то потому, что кроме башлей ещё и гранатомёт везли.

Тем более что пригласила она не в клуб, а в какое-то новое место. Никогда мы с Дэном там не были.

Совсем мне это не понравилось. Компаньонка она там боссу или нет, а всё равно на подставу похоже. Но пошли. И Дэн сперва меня тыкал, что у меня, небось, свидание с мадам Фряк назначено — и я молчал. А потом он сказал, что там бордель, небось, свежие девочки — и я отомстил по полной. Пообещал всё Миде рассказать, как Дэн интересуется свежими девочками. И тогда уже и Дэн заткнулся.

А место, между тем, оказалось не совсем и в трущобах. Приличное место. Подземная парковка, холл с очищенным воздухом, весь в зарослях искусственных фикусов, фонтанчики журчат, электронные канарейки на фикусах щебечут — располагающая, как говорится, обстановка. А Дэн говорит:

— Ты заметил, как называется? Брачное агентство! Брачное, приколись, агентство «Птички-неразлучники».

— Это что ж за сорт борделя такой — «брачное агентство»? — спрашиваю. — Девочку не на ночь сдают, а на три года прямо?

А Дэн:

— Почему на три? Может, аж на семь. У официального брака — семь лет максимальный срок, если брачное свидетельство не продлевать.

Серьёзно разбирается. Небось, если бы стал с Мидой записываться — то на все семь, будьте-нате. В старину говорили — «навечно».

— Ты по себе-то не равняй, — говорю. — То Мида, а то платные цыпочки. Кто же одну и ту же девицу будет целых семь лет терпеть? Обычно недели хватает, чтобы надоела до смерти. Да и денег стоит немалых, я так рассуждаю.

А Дэн скорчил рожу и говорит:

— Тупой киборг, тут любовь и контракт денежный, а жена — не панельная цыпочка: не только в постели, а и кофеёк варить по утрам.

— Если уж так приспичил кофеёк, — говорю, — то абсолютно любая тебе сварит за десятку сверх оговорённых. Или вообще за пятёрку. Но я лучше сам, задаром: всего-то делов — кофей из пакета в кофеварку пересыпать.

А Дэн:

— Никакой в тебе романтики.

— Во мне, — говорю, — романтики на центнер больше, чем в тебе. И если уж свяжусь с девочкой, то точно без мадам Фряк в зоне видимости.

Пока пререкались, подошли к лифту с указателем «офис». Рядом с лифтом охранник торчит, боевой стереотип, форменное чучело. Морда отполированная, глазки голубенькие, фирмы «Киборгс Шок», цвет «влюблённый сапфир», блондинистая шевелюра зализана и блёстками посыпана, спутниковая антенна под старину, в виде монокля, фрак розовый, рубашка серебряная, штиблеты серебряные — и галстук-бабочка.

Ходячая реклама дешёвого притона, одним словом.

Посмотрел на нас с тоской и завистью, говорит:

— Вам, братаны, наверх — мадам дожидается.

Жалко глядеть, что с киборгом сделали. Всё равно, что атомный танк ромашками разрисовать — только ещё злее. У мадам Фряк тяга к киборгам прямо нездоровая — так этого, по всему видно, держат тут и за охрану, и за хахаля.

У меня прямо генератор засбоил, коротит в позвоночнике, аж искра чувствуется. Еле заставил себя в лифт войти. Куда легче — на стрелку, где десять модификатов с пушками дожидаются. Хоть душу бы отвёл.

А Дэн говорит:

— Ревнуешь, небось, к этому пижону с бабочкой? — и оскалился, как павиан.

Но боевой дух чуток поднял. Смешно, точно.

Дверцы у лифта, между тем, раскрылись с малиновым звоном, а за ними — шикарный офис под цвет охранника, розовый и серебряный. На стенах — рекламные плакаты плазменные, всё юга, голубой океан, пальмы и оранжевые девочки, стандартные модели: обтянуты по силикону шелковистым и атласным, а позы такие, что разъёмов от периферии и блоков питания не видать. Мебель вокруг — гламурный шик, в подушках в форме женского тела; на диванчике между ягодицами — глянцевый хрен глянцевый порножурнал читает: отреставрирован под нежного юношу атлетических форм, а морда брюзгливая и глаза кислые. Ясно, что старый пердун, попробуй скрой натуру-то.

Однако, не чувствуется, как в его потрохах электроника пашет. Не иначе, как всё натуральное — клонированные пересаженные потроха. Дорогой апгрейд. Ждёт беседы с мадам, надо думать.

А на ресепшине — скучающий бесполый ангел в розовых шелках, слушает музон в ушках-ракушках и ноготки полирует. Что-то в моде брать в секретари модификатов-гермафродитов последнее время.

Только этот — не как наш Люлю. Этот — как манекен в бутике: полупрозрачный, кровеносная система сквозь шкурку просвечивает. Экзотическая штучка. Мне такое не нравится.

Поднял на нас взгляд — глаза, как пустые стекляшки — сверил, видимо, наши морды с записью в ежедневнике и выдал нестерпимым контральто:

— Чмоки, мальчики. Мадам вас ждёт.

— Одна она? — говорю.

— А то, — отвечает. — Тебя особенно ждёт, дорогуша.

— Ладно, — говорю. — Иди, Дэн, а я тут побуду. Присмотрю за дверью.

Дэн вошёл, а я только заглянул в кабинет для проформы. Мрак. Розовый будуарчик, мадам сидит на золочёном троне в розовой обивке, причёску навела с локоном страсти у виска, в серебряном корсаже на все шесть штук. Вокруг парят голограммы — девицы всех мастей, и стандартные модели, и экстремальные модели, и модификатки, но выражение лиц у всех одно и то же: запрограммированная похоть высокого градуса.

А мадам беседует по стандартной видеодиректории с каким-то убогим перцем, который заикается и слюной брызжет.

Увидала нас, рассыпалась в извинениях, выключила связь — тут я и прикрыл за Дэном дверь.

Не терпит душа на мадам смотреть.

Решил: пока там Дэн денежки переслюнивает и с бандершей любезничает, разведаю, что это у них за новинка такая — брачное агентство.

— Эй, — говорю, — хрусталь небесный. Почём нынче за жену берут?

Секретарь ракушку из уха вынул, плечиком дёрнул:

— У тебя, — говорит, — дорогуша, столько нет. Небедные папики в клиентуре… или мамули с капитальцем, хотя муж подороже идёт, как водится. Мальчики в конторе мадам всегда в дефиците, мамули в очередь выстраиваются… а жён — в достатке, нехилый выбор есть.

Я удивился.

— Я же шучу, — говорю. — А выходит, серьёзно, что ли? На все семь лет девочку сдаёте?

Этот опять плечиком — виль:

— Пока клиенту не надоест. А потом можно обновить и перепродать. Товар ценный.

— Совсем что-то не воткну, — говорю. — Вы что, киборгов замуж продаёте, что ли? Или вообще мехами торгуете, теми моделями, что для извращенцев? Больно уж чудно звучит. Замужество же — дело такое… вроде, права у живых девочек-то, гражданский контракт… а у вас вроде магазина выходит. Что за название тогда — «брачное агентство»?

Секретарь осклабился, как сутенёр:

— А-га… кто же тебе за киборга отвалит? Вы же на чёрном рынке, в виде мороженого мяса — десятка за тонну, не считая апгрейда, да и кому нужны, кроме урок, хотел бы я знать. А мехмодификаты — ещё смешнее: всё равно, что куклу предложить надувную. Нет уж, жёны у нас — сплошь живые, электроники самая малость — но уж и самый шик, будь уверен.

— Как же, — говорю, — живую девочку можно продать и перепродать, будто она машина?

— Никаких проблем, — говорит. — Особый контракт, особые усовершенствования, а уж потом…

Но тут Дэн с дипломатом вышел. Некогда стало лясы точить.

Никакой особенной подставы тогда не случилось. Можно сказать, спокойно довезли. Пара мехов, правда, по дороге попалась, но, во-первых, на дистанционном управлении, а во-вторых, управлял ими какой-то криворукий с нарушенной координацией. Мы с Дэном из них мозги вынули и прихватили с собой на всякий пожарный случай — пусть босс сам разбирается, кто это таким нелепым манером хотел у него законную капусту попереть. А что Дэн одного меха в витрину дорогого бутика впечатал — так это уже не наша забота.

Коп, правда, поинтересовался. Ну, дали ему всё, что полагается: и в глаз, и по шеям, и рабочий код нашего босса — пусть с боссом обсудит, у них всё схвачено.

Так что всё сошло. Ушли себе с чемоданом.

Ладно, отдали капусту — и забыть бы. Но у меня из головы не выходит, что же это за апгрейд такой с контрактом, который живую девочку превращает в продажный товар.

Ведь даже панельная цыпочка — не товар: у неё права имеются. Сделала работу — получила башли. А тут — пока клиенту не надоест… и можно вернуть и перепродать. Как кофеварку какую-нибудь.

Или рабыню в древние века.

Не то, что на это дело желающих извращенцев бы не нашлось… мадам Фряк и не на такое находила охотников. Но сами-то девочки? Им-то какой навар? Они-то как соглашаются?

А этот полупрозрачный ещё намекнул, что и мальчики есть. Совсем в голову не вмещается.

Вот они мы — мальчики апгрейженные. Тупые киборги, незаконный биоматериал. Под шкурой — сплошная механика, в черепушке — сплошная электроника. Даже не панельные цыпочки — считается, что прав у нас нет совсем, демонтировать можно, как пылесос. Ниже для правовой системы только некроморфы и мехи. Но попробуй-ка функционирующего киборга загони кому-нибудь попользоваться, пока не надоедим! Откровенно скажу: никто бы такому пользователю не позавидовал.

Без всяких прав любой из нас кому хочешь засунет плазменную пушку в неподходящий разъём и на спуск нажмёт.

Думал-думал — и слазал в Мировую Сеть, глянуть, что это за «Птички-неразлучники» такие.

Сайт, ясное дело, розовый и серебряный. Весь в голубках, в сердечках, в розочках и плюшевых медведиках — при входе сладенькие колокольчики звенят: «Добро пожаловать, бесценный пользователь, готовьте капустку». И подключается анимированный консультант, нарисован под амурчика — неприличного вида толстый младенец с голой задницей, в лапках лук и стрелы, на кончиках стрел — то ли сердечки, то ли конфетки, то ли ещё какая фиговина телесного цвета.

— Глубокоуважаемый и нежнообожаемый пользователь, — говорит, — не утрудите ли вы себя вверением вашего личного идентификационного кода?

— Чё? — спрашиваю. — А минет тебе не завернуть, микросхема? С каких это пор в Сети личный код спрашивают? Я что, в министерство внутренних дел попал?

— Ах, как жаль, — говорит. — В таком прискорбном случае я, к нестерпимому сожалению, вынужден вам отказать. Потому что — тут речь идёт о репутации живых женщин и их безопасности. Каждому встречному-поперечному в такие интимности допуска нет без полной прозрачности.

— Перезагрузись, — говорю. — Я киборг. Где я тебе код возьму?

— Тем более, — вздыхает. — С киборгами и прочими квазигражданами мы не работаем.

И закрывает доступ.

Ага, думаю. И вызываю Дэна. Охота перетереть новости-то.

Дэн выслушал и говорит:

— Чистый детектив у тебя это дело. Занятно, конечно, что бандерша такая вся загадочная и сто раз запароленная, но сайт-то официальный. Значит, налоги платят и куда надо отстёгивают. Ничего такого, суетиться смысла не вижу.

— А тебе, — говорю, — не любопытно, дубина, как можно живыми людьми торговать, будто мороженым мясом или мехами?

А он, гад, осклабился и говорит:

— Ты, Ронни, точно розанчик, правду мадам Фряк говорит. С согласия можно всё. Если договор заключить при нотариусе и всех прочих — и того, заключившего, можно продавать, разбирать, убивать, лишь бы всё было подписано по форме.

— Кто ж, — говорю, — такой договор подпишет?

Дэн зевнул и говорит:

— Дуракам нет числа, а дур и того больше.

Ну и о чём с ним можно говорить?

— А позови Миду, — говорю. Хоть один там у них ответственный.

— Щас, — отвечает. — Только коммутатор настрою. Буду я для такой фигни Миду будить.

Так остался я один, с тайной, которая свербит во всех местах. Ладно, думаю, без тебя справлюсь, тупая машина. И выведу эту контору с живыми рабынями на чистую воду, выясню, что за гадость там мадам Фряк затеяла.

Ишь, взяла моду торговать живыми женщинами, как пончиками, когда почти что живой человек этих самых живых женщин видит только по ящику, да и то изредка.

Откровенно говоря, была у меня потусторонняя мысль, когда пошёл на разведку.

Охота была поглядеть. И расспросить. А то и спасти живую малютку от такой беды — мало ли, как сложится. И выдернуть ноги мадам Фряк, если подвернётся возможность.

Я, конечно, цивильно принарядился, когда собирался в эту контору. Правда, до галстука-бабочки дело не дошло, но в зеркале отражалось вполне себе — годится пройти любой фейс-контроль, если ограничитель на электронику не стоит.

Воротник высокий — значок на подбородке закрыть. Зеркальные очки — чтоб линз было не видать. Походочка блатная, без скованности. И всё, полный порядок, на улице некоторые принимали за человека.

Только розовый бык на входе меня всё равно развернул.

— Прости, — говорит, — братан, наших велено пускать только по приглашениям.

— А может, — говорю, — я жениться хочу. На все семь лет. На живой. И деньги на бочку.

Розовый головой помотал.

— Без мазы, братан, — говорит. — Тут одна слава, что живые. Мясо, пустышки, хуже мехов. Старые извращенцы денежные на них находятся, отстёгивают нехилые башли — но тебе совершенно ни к чему, верь слову.

— Как мясо? — спрашиваю. — Что за кошмарный ужас?

— Не кирпичись, — говорит. — Сами договор подписывают, на апгрейд. А апгрейд такой: выключатель. В лобные доли. И управляющая программа прошивается. Прямо по живому мозгу.

Я чуть не сел. Никогда не слыхал такого.

— Как можно самому подписать? — говорю. — Чтобы твою уникальную личность выключал любой слюнявый дегенерат?

Розовый покивал понимающе.

— Ага, — говорит, — неохота быть вещью — но это нам с тобой. А из них, из живых — знаешь, сколько просто мечтает? Из кожи лезет, чтобы стать вещью, только дорогой? У! Ведь если такая договор подпишет — всё, она уже сама за себя не отвечает. Её чистят-чинят-полируют по высшему разряду, всё равно, как бриллиантовую брошку на бархате. А ей только того и надо.

Мне всё стало ясно.

— Тело продать — фигня, — говорю. — Тело — что… но они же душу!

Розовый ухмыльнулся.

— Поэт, что ли?

— Угу, — говорю. — Аж восемь процентов поэта во мне. И художника. Всё мне, вроде, ясно уже. Пойду, пожалуй.

— Иди, — говорит. — Ты бы знал, какая тут клиентура. Старые козлы, помешанные на натуральном, и задроты всякие, которые, если тёлка без выключателя, её по широкой дуге обходят — боятся. И придурки разного сорта. Для них такое мясо с выключателем считается идеальной женой. У некоторых даже натуральные дети родятся.

— Но неужели же, — говорю, — и мужики с выключателем есть?

Розовый хмыкнул.

— Как не быть. Ты глянь на себя. Оно, конечно, клифт на тебе модный, не поспоришь — но ведь сколько раз шкуру-то штопали? Изрядно крутиться приходится? А другие, знаешь, свою ненаглядную личность меньше ценят — им бы целую шкуру, жратву-выпивку и никаких забот. Таким выключатель — подарок судьбы просто.

— Понятно, — говорю. — Всё разложил по полочкам. Бывай.

И розовый мне сделал ручкой. Грустно.

Ясное дело, служба у него не малиновый сироп. Но хоть выключателя нет — за одно такое будешь мадам ручки целовать. Могла бы, пока он мёрзлый был. Не стала — и на том спасибо.

Вышел я из конторы, но, почему-то, домой не пошёл. Вроде в фоновом режиме помехи какие-то шли, как рябь. Неспокойно. И я купил баночку энергетика и пошёл прогуляться вокруг квартала — чтобы зайти во двор этого их брачного агентства.

Со мной бывает. От засад, от подстав — от всего такого бывают помехи, где-то в блоке интуиции, над левым ухом примерно. И позвоночник чешется, повыше ингибитора эмоций.

И ведь точно — то ли засада, то ли подстава. В общем, не просто так.

Она сиганула из окна, с третьего этажа. А я как раз проходил — тут киборг полезнее человека, факт. У человека ни скорости бы не хватило, ни силёнок, а я её поймал, как бабочку.

И огрёб кулаком по морде. Очки разбила.

— Стой, — говорю, — не дерись. Я на мадам Фряк не работаю.

— Так пусти! — кричит. — А то те, кто работает, сейчас набегут! Валить надо!

Вот так фокус, думаю.

— Не спеши, — говорю. — И не дёргайся. Разберёмся.

Она на меня посмотрела — увидела.

— Что бы ты понимал, киборг! — говорит. С досадой. — Я же им денег должна! И они меня теперь так не отпустят.

— Верно, — говорю, — Дэн определил. Дур и дураков полон свет. За что деньги?

— За апгрейд, — говорит. Чуть не плачет. — За ресницы.

Ресницы точно бросаются в глаза. Небольшую отвёртку можно положить на такие ресницы. А глазищи — серо-зелёные, настоящие. Человеческие настоящие глаза, не линзы и не синтетика. На настоящей остренькой рожице, в веснушках. Ушки оттопыренные, тоже настоящие, даже без вживлённой периферии. Гладкий череп, тоже в веснушках — причёску надо апгрейдить.

Редкостная девушка — форменная ромашка. Живая. Факт, целиком живая. Поэтому очень красивая только в паре мест, а именно — ресницы и ноги. Зашибенные ноги, от ушей прямо.

Протезы, ясное дело. Портят картину. Выглядят смешно: тщедушное тельце, лысая головёнка, метровые ресницы, худые лапки, грудки с напёрсток — и стандартные протезы, модельные, длинные и глянцевые.

Понятно, что без денег. Платьишко дешёвенькое, с голографическими облачками, а сумочки вовсе нет. Ни одна уважающая себя девица так не оденется — разве только модифицированные работяги с конвейерной линии или из быстрожорки.

И ревёт. Слёзы с горошину — никогда я не видал наяву, как живые плачут. Только в анимации. Восхитительное зрелище.

— Ты откуда такая взялась? — говорю.

А она брыкается:

— Пусти — и бежим, пожалуйста, бежим!

Тем временем из чёрного хода выруливает пара боевых генмодификатов. Не знал, что у мадам такие есть — впечатляющая публика, чистые гориллы. Но увидали меня и убавили прыти.

— Нечего суетиться под клиентом, — говорю. — Пусть мадам мне счёт пришлёт. За ресницы.

Один мне:

— Слышь, киборг, она договор собиралась подписать.

— Собиралась, но не подписала? — спрашиваю. — Ну и до свидания. Как в старину говорили, прощайте, и бог вам свидетель.

Они всё поняли даже без драки. Потоптались на месте — и пошли мадам докладывать.

А я поставил девушку на асфальт.

И она посмотрела на меня, наморщив нос. Очень выразительная мимика, отличный интерфейс. А вот скульпт лица мог бы быть и правильнее, вообще говоря.

— Самый богатый, что ли? — спрашивает. — Я бы без твоих подачек обошлась. И без твоей помощи. Я и с пятого этажа прыгала — протезы пружинят, биопластовый стандарт.

— Прости, — говорю. — Не знал, что это у тебя вроде хобби, паркур, или как оно называется — когда с высоты сигают для собственной радости. Только имей в виду, что быки мадам тебе всё равно бы ноги выдернули, хоть биопластовые, хоть какие. Нечего ресницы в долг апгрейдить — да и апгрейд какой-то глупый.

— Заткнись, киборг, — говорит, — не твоего ума дело.

Но не зло, а очень огорчённо.

— Лучше бы ноги поменяла, если на то пошло, — говорю. — Свои-то куда дела? Загнала, что ли?

— Своих, — говорит, — у меня и не было никогда. Без ног родилась — зато естественные роды, мамулина гордость.

— Ничего себе, — удивляюсь. — Мать у тебя есть… Богатая, небось… а ты бегаешь на палочках эконом-класса, да ещё и с сутенёршей связалась.

Смахнула слёзы с шикарных ресниц.

— Богатая, — фыркает. — Как же. В нашем городишке, конечно, богатым считается любой, кто может себе позволить отдельную жилую капсулу в двадцать квадратных метров, но здесь, конечно, не считается такое богатство. И это, чтоб ты знал, если тебе вдруг интересно, мамуля меня свела с мадам Фряк.

Я пару раз рот вхолостую открыл-закрыл.

— Ничего себе, — говорю. — Как это может быть?

Она опять фыркнула.

— У мамули, — говорит, — выключатель прошит. Папуля — контрактный мамулин муж, на третьем сроке уже, и он председатель Лиги Естественной Жизни. И они оба считают, что женщине без выключателя нельзя — с детства меня этим тыкали. Мамуля всегда говорила, что обязанность девушки — быть шикарной куколкой… — и опечалилась. — Потому меня и не апгрейдили в детстве. Мамуля с папулей считают, что это муж должен. Апгрейд, жильё, энергия и всё такое прочее — а я престижная вещь и блистаю. Как-то так.

Я подумал.

— Занятно, — говорю. — Так ты сюда приехала, чтобы мадам тебе мужа нашла? — она кивает. — И всё уже было решено? — она опять кивает. — Но зачем же из окна сигать?

Она посмотрела на меня хмуро и говорит:

— Не знаю. Страшно стало. Зря, наверное. Надо к мадам вернуться, наверное, а то у меня ни денег, ни знакомых в этой метрополии, чтоб ей провалиться, — а в глазах уровень жидкости поднимается-поднимается — и переливается через нижнее веко. — Ещё не хватало, чтобы какой-то там киборг, трупешник, напичканный электроникой, зомбак механический за мой апгрейд платил, — и всхлипывает.

Я немножко себе прикрутил регулятор стресса.

— Ладно, — говорю. — Не буду. Можешь возвращаться и вшивать выключатель. Ты, наверное, хорошо знаешь, каково оно, раз твоя мамуля его юзает?

Нахмурила реденькие бровки над шикарными ресницами.

— Гад ты, киборг, — говорит. — Взялся спасать — давай, спасай до конца, как полагается. А то начинаешь, как человек, а заканчиваешь, как мех с пружиной в заднице.

— Хорошенькое, — говорю, — дело. Я насильно никого не спасаю, принципиально. Хочешь по мамулиным стопам становиться куколкой с фигурной лоботомией — на здоровье. Но, если не хочешь — могу приютить пока. У меня, правда, капсула в семнадцать метров, но лучше, чем на плешке.

Она вздохнула и ещё раз вздохнула. И подала мне руку.

— Меня, — говорит, — зовут Делия. И я с детства знаю, чего этот выключатель стоит. Просто деваться мне некуда, и к тебе я идти боюсь. Ты киборг, а я девица порядочная.

— Да ладно, — говорю. — Я на восемь процентов поэт, будь спокойна.

У неё глаза расширились.

— А на остальные? — спрашивает. — И потом, как это «на восемь»?! Ты вдобавок ещё и химера, что ли?

— Я романтик, — говорю. — Спасаю людей, попавших в беду. Пока у них ещё мозги целы. А из чего я сделан — тебе не всё равно?

Хмыкнула Делия, вздохнула в последний раз и осторожненько взяла меня под руку. Видно, что муторно ей, жутко, не по себе с киборгом под ручку прогуливаться — но без меня ещё страшней.

Так мы и пошли к парадному входу, где у меня птичка моя реактивная оставлена. И я как раз Делии сиденье откинул, как из этого агентства, будь оно неладно, вдруг выплывает тот самый хмырь с кислыми глазами, а с ним — живая девочка.

Ниже шеи — ни грамма синтетики, ни одной микросхемы: всё сплошь живое, а качество — хоть прямо сейчас в витрину под стекло. И одета сплошь в натуральный шёлк и пушистые шкурки — тоже, по всему видать, с живых содрали. И щебечет-щебечет: «Ах, как я счастлива, Алексис, ах, как я неимоверно счастлива!»

А лицо, хоть и живое сплошь, пустое, как у меха. Улыбается, чтобы идеальные зубы показать — никак не меньше, чем по пятьдесят кусков за штуку.

Подогнали им лимузин, как катафалк. Она: «Ах, как я счастлива!» — а Алексис: «А ну, заткнись, пока не схлопотала!» Не знаю, где у него дистанционный пульт от выключателя, но при нём, факт — покупочка-то только и пискнула: «Ах, прости меня, дорогой, молчу!» И заткнулась.

Смотрю на Делию, а она сжала кулаки и скалится:

— Вот, видал, каковы лоботомированные? — говорит. — Она теперь всем и всегда будет рассказывать, какая счастливая, даже если её лупить будут через день. Лига Естественной Жизни, понимаешь? Вот это они естественным и считают.

— Во-во, — говорю. — Святые слова Дэн сказал: дуракам нет числа, а дурам — тем более. Но в моём обществе тебе естественность не грозит, можешь не сомневаться.

И перед тем, как дать газу, проверил, пристегнулась она или нет.

Живые — они хрупкие.

6. Хронопарадокс

…И колёса времени стачивались в трении —

Всё на свете портится от трения…

В. Высоцкий

Я, конечно, окна выключил и включил по всем стенам «закат на лесной реке», с «одиноким костром» и с кузнечиками — глубокий релакс. И пустил запах «лесная свежесть», с «туманным вечером» — уют, поэзия. Сделал красиво, как мог, в общем, дистанционно, пока в лифте ехали. А ещё вспомнил, что из угощения у меня — один энергетик, связался скоренько с быстрожоркой поприличнее и заказал еды класса «традиционал». И дверь в свою капсулу распахнул — как старинный олигарх в свой фамильный замок.

Делия вошла, огляделась, улыбнулась — и говорит:

— Ты, киборг, романтик, что ли?

— Не без того, — говорю. — Не так часто живые птахи залетают в эту берлогу, понимаешь.

Хотел, чтоб психовать перестала. Она и перестала. Еда тоже сильно помогла.

— Ух, ты! — говорит. — Ты натуральные бургеры ешь? А я-то думала, киборги вообще ничего не едят, они же как машины…

— Брось, малышка, — говорю. — Мы в хорошей компании очень не прочь съесть то-сё…

Вообще-то, я обычно кишечник отключаю, перехожу на генератор. Потому что, если есть — то и гадить надо же, а это дело геморройное, хлопотное. А если на деле приспичит? А ведь он ещё и расстроиться может, кишечник-то… В общем, да, машинное функционирование гораздо проще, не так непредсказуемо.

Но девочку киборгами в детстве пугали — нельзя ей сразу всё показывать, пусть очухается и поймёт, что к чему, думаю.

Посидели душевно. Как в старые времена, пока нарисованный костерок не догорел — она про свою провинцию рассказывала, я байки травил — врал, понятно, чтобы шло позанимательнее. Потом ей постельку раскрыл из рабочего кресла — без никаких, я киборг, а она — порядочная девица. И профилактику запустил, только когда она уснула. Смущают непривычный люд разъёмы в башке, что поделаешь.

Связь заблокировал. А что, думаю, кто-нибудь ещё вломится в честный дом среди ночи, перепугает барышню-то… живые — они нервные, хрупкие… Ну, как в воду глядел!

Дэну под утро занадобилось что-то перетереть. А у меня доступ закрыт. Он и занервничал, не хуже живого — старые товарищи, вроде, да ещё и, как бы сказать, подельники. Мало ли что.

И разбудили мою Делию колокольчики от входной двери: семи часов нет, а нашим друганам уже не спится, такая бодрость спозаранок — куда с добром-то!

А она только и спросила:

— А твои друзья ведь тоже киборги? — сделала вид, что ей это всё равно. А на деле-то Мида её перепугала куда больше, чем я. Она же восхитилась, Мида — и тут же начала давать советы, а Мидины советы живой барышне — как сигарета бензобаку.

Я даже встрял, хоть и негоже встревать, когда дамы щебечут.

— Мида, — говорю, — душа моя, ты не наседай. Дай человеку оглядеться.

— Ах, — говорит, — Делия — такая миленькая, я ведь тоже когда-то была такой свежей незабудкой, прямо слёзы выступают, как вспомню. Девочке до апгрейда хоть паричок нужен, да и про ножки бы нехудо подумать, а то — такая честная бедность, что можно от жалости заплакать…

И то сказать, поглядишь на них обеих — так вылитая старинная картина «Опыт и невинность», прямо не знаешь, то ли ржать, то ли смущаться.

А самое главное что: я ведь понимаю всё. Делия-то, цыплёночек — провинциалочка, без профессии, без связей, без образования. Мадам Фряк её чуть не продали с потрохами; не займись я её будущим, так и будущего никакого не будет. Первый встречный сутенёр приберёт к рукам… дорого пойдёт, пока живая. А потом сделают из неё некроморфа или биомеханическую шалаву, вроде Миды — и пиши пропало.

Вот и выходит, что нет у неё тут никого, кроме меня. Такие делишки.

Делия на Миду поглядела опасливо и говорит:

— Ладно, я, наверное, пойду уже?

— Ага, — говорю. — Нету такого места, куда ты можешь спокойно пойти. Разве что — обратно в провинцию, может быть, но я бы и за твою маменьку, задрыгу жизни, не поручился: один раз попыталась тебя продать, и другой раз попытается. Ты не смотри, что мы — нелегальные машины и тупое бычьё: тебе сейчас иной живой хахаль опаснее, чем биомеханический вышибала.

Наивненькая-то она наивненькая, но не дурочка. Всё, похоже, оценила и взвесила. И кивнула.

— А я тебя не стесню? — говорит. То ли мне показалось, то ли ей полегчало чуток.

А я сделал старорежимный жест, олигарховский такой.

— Чего, — говорю, — у меня в берлоге места мало? Другие двадцатиметровую капсулу считают невесть каким богатством. Ты тут располагайся, не дёргайся — все свои, нашим доверять можно. Ни я, ни дружки мои тебя обижать не станем.

— А я, — Мида говорит, — сейчас за паричком сбегаю. Розовый с искрой, каскадом подстрижен — самый писк, кто понимает, примеришь, малютка.

Но тут встрял Дэн.

— Ты, — говорит, — отдохни малёхо, крошка. Мы с Ронни сейчас уйдём по дельцу, а ты отдохни и живую девчонку не пугай. Посиди с ней пока.

Во как, думаю.

Делия на меня посмотрела снизу вверх, уже так посмотрела, как полагается: ждала инструкций, вроде. Можно сказать, доверилась и бояться перестала.

— Ну вот, — говорю. — Мы сейчас с дядей Дэном на пару часиков отлучимся по делам, надо башлей нарубить — а ты тут подожди. Закажите с Мидой плюшек каких-нибудь и можете кино глядеть или кости нам мыть до самого процессора, сколько захотите, в общем — всё занятие.

Мида захихикала — и Делия захихикала. А когда девочки хихикают — всё, можно сказать, в порядке.

И мы с Дэном пошли.

На улице он мне стал объяснять.

— Босс, — говорит, — меня разбудил, считай, среди ночи. Представь: в порту, где он склады арендует, прямо рядом с нашими ангарами, где стоит, сам знаешь, что — ночью объявился какой-то лысый хрен непонятно откуда. Просто с луны свалился или из канализации выполз — а при нём крайне сомнительная электроника пашет, даже дежурной по порту не понятно ни фига… Короче. Босс кинул на ангары силовое поле и нам с тобой велел разобраться, кто это там такой дерзкий.

— Ясно, — говорю. — Как день. То ли конкуренты, то ли инопланетяне, то ли белая горячка у дежурного на пульте.

Дэн хмыкнул.

— Исключается, — говорит, — белая горячка. Ванесса дежурит, она ничего в рот не берёт, кроме карамелек.

Это точно. Ванесса — охранник с официальной лицензией, дама суровая, корпулентная, из лиги победившего феминизма. И рот у неё такой — им гордиться можно. Как у пираньи. Если уж она этим ртом доложила боссу, что аномалия у наших ангаров — значит, и впрямь аномалия. Надо разобраться, кому по этому поводу ноги выдернуть.

Подруливаем к ангару. Над ангаром силовое поле мерцает, купол — как мыльный пузырь под солнцем, так и переливается. И изнутри об него бьётся указанный хрен — как муха об стекло. И хрен этот — не лысый, можно сказать, вообще.

Странный хрен. Мы поле скинули, сняли пушки с предохранителей и пошли поближе поглядеть.

Одет в натуральное сплошь — в старинные синие штаны и футболку из бумажной ткани, с агрессивным принтом — оскаленная пасть и знаки какие-то. Не вооружён ничем — некуда оружие спрятать, весь в обтяжку. Корпус у него отменный, как у боевой машины — прямо залюбуешься, но, что показательно — не ощущается, чтобы было под этой шкурой что-то, кроме живых мускулов. Ни грамма апгрейда. То есть, стопроцентно живой мужик; не иначе, как возится с собственными мускулами, будто пожилая примадонна — с личиком, целыми днями.

На мускулы — залюбуешься, а морда — очень неприятная. Волосатый, бородищу отпустил, как киборг, который хочет татушку на подбородке волоснёй закрыть, лопатой бородища, а над ней — мелкие глазки, мутного цвета, цепкие. Взгляд странный, то ли наглый, то ли заискивающий.

И бормочет непонятное.

Мы с Дэном переглянулись — и вызвали информаторий, чтоб перевод дал. База минуты три грузилась, необычный язык оказался — а выдала, что говорили на таком аж полтораста лет назад. Прямо скажем, чудной говорок — сплошные архаизмы.

Ну что. Запустили синхронный перевод. И я спрашиваю:

— Ты что в чужих частных владениях делаешь, морда твоя волосатая, и где у тебя тут электроника ночью пахала? Сам скажешь, или нам поискать?

А он на нас глядит во все глаза и выдаёт:

— Господа, я прибыл сюда из прошлого. Электроника — суть машина времени, а цель моего визита… — и закашлялся.

Дэн говорит:

— Вот с этого места — поподробнее.

Волосатая морда приосанился.

— Мои, — говорит, — сподвижники выработали стратегию создания рая на земле. И по нашим прогнозам, рай должен воцариться через полтораста лет. Вот я и прибыл сюда, чтобы взглянуть… на рай… и рассказать… о нём… сподвижникам.

Теперь и я кашлянул.

— Слышь, — говорю, — мужик… это… не хочу тебя огорчать…

А Дэн:

— Хватит тут сантименты разводить. Показывай машину времени.

Этот волосатый, по всему видать, решил, что мы имеем право требовать. Не стал спорить — показал свою штуковину. С виду — как квадроцикл, только по бокам вроде солнечных батарей пришпандорено, а вместо колёс — хрень какая-то, этакие стеклянные спирали, закручивающиеся вовнутрь. Сиденье неудобное. Электронная начинка чувствуется, даже чувствуется, что необычная — но еле-еле греет, выключена.

— Вот так шик! — говорю. — И что ж, вот на этой штуковине можно в любой век попасть?

Волосатый мордой покачал опечаленно:

— Нет, в любой — не выйдет. Пока что так настроена, что из моего текущего момента можно было попасть ровно на сто пятьдесят лет вперёд — и вернуться можно только обратно в мой текущий момент. Никак иначе.

Дэн выпятил губу и говорит:

— Подумаешь, хреновина какая-то… — будто он машин времени видел валом, и они ему уже надоели до зевоты. — Вали, мужик, обратно в свой текущий момент, пока педали не накрутили.

У волосатого морда совсем опечалилась.

— Я же, — говорит, — почти ничего и не видел! Что же мне рассказать сподвижникам?

— Чего, Дэн, — говорю. — Пусть поглядит.

Дэн помотал башкой.

— Ну уж дудки! Я кино смотрел. Там такой хрен в чужой эпохе накашлял, начихал, какую-то букаху раздавил — и катаклизмы начались.

— Вот тупой киборг! — говорю. — Тот в прошлое путешествовал, а этому мы — будущее.

А Дэн:

— Какая разница! Думаешь, этот никаких микробов из своего средневековья сюда натащить не может? А если технологический секрет стырит какой-нибудь?! Мужик-то непростой — вон, машину времени построил; стырит запросто. Вот тебе и будет в прошлом, вроде как, раздавленная букаха!

Резонно, думаю.

— Слышь, — говорю, — хрононавигатор! Признавайся, за передовыми технологиями припёрся?

Он как-то растерялся, смешался и затряс башкой.

— Я, — говорит, — господа, машину-то не строил… только использую. Вообще-то, мои сподвижники считают, что всё это высокотехнологическое — оно от беса…

— От кого? — Дэн не понял, и я не особо.

— От беса, — говорит. — От дьявола. А эту машину батюшка благословил использовать один раз, на благое дело. Сподвижников воодушевить.

Мы с Дэном опять переглянулись.

— Это он чего? — говорю.

А Дэн:

— Средневековье… А, ляд с ним, пусть прогуляется. Только с нами. Часок. Под присмотром. И тут же назад, в свой текущий момент. Идёт?

Волосатый просиял.

— А можно, — говорит, — я диктофон возьму? И фотоаппарат?

Точно, средневековье, думаю.

— Валяй, — говорю. — Бери, чего там…

Достал он из своей машины времени какую-то небольшую вещицу, вроде портативного аккумулятора, и мы его технику снова прикрыли силовым куполом. Замкнули на личный код Дэна. И нам спокойнее, и владельцу тоже.

А владелец волосатый покосился, но ничего не спросил и не сказал. И мы пошли к выходу в город.

По дороге он решил с нами пообщаться. Видимо, типичных представителей в нас узрел — других-то желающих с ним трындеть в обозримом пространстве нет, делать нечего.

— Разрешите, господа, — говорит, — задать вам несколько вопросов.

— Валяй, — говорю, — не тушуйся.

— Какой вы, — говорит, — позвольте узнать, национальности?

— Я-то? — удивляюсь. — Я по национальности — химера. Меньшая часть организма у меня, вроде, смутно английских кровей, с китайской примесью, а большая — как будто русский или поляк, но я не уточнял.

У волосатого глаза на лоб полезли. А Дэн хмыкнул:

— Не знаешь — не суйся. Вот я точно в курсе, справлялся. Один отец у меня — американский немец, второй — французский араб, а вынашивала итальянская еврейка, хотя я и не уверен, что её гены тоже есть, — и добавил со сдержанной гордостью. — А баба моя — эфиопка японского происхождения. Шикарная.

Волосатому понадобилось некоторое время, чтобы впучить глаза назад, хотя уж у Дэна-то с родословной всё в порядке.

— Слышь, путешественник, — говорю, — ты не переживай. Мало ли, что там у киборгов понамешано. Из них половина — химеры, ты бы людей поспрашивал.

А Дэн одёрнул меня оскорблённо:

— Я, знаешь, ли, не химера. У меня только собственный корпус и синтетика.

Волосатый слегка опомнился и спрашивает:

— Простите… а что такое «химера»?

— Организм из кусков других организмов, — говорю. — Я — из двух людей, а вообще бывает по-разному.

Волосатый на меня посмотрел, будто у меня изо рта на его глазах вылезло что-то непотребное. Хотел что-то сказать, но проглотил. Помолчал. И спросил:

— А вы это… в бога верите?

Дэн, тупая машина, просто заржал. Не понимает, ящик с микросхемами, что со средневековыми жителями надо помягче — они-то ещё дикие, мыслят примитивно, с предрассудками. И я попытался объяснить мягко:

— Ты не нервничай. Тут же твоё будущее. Ну как он может верить, если он — жмур, набитый электроникой? Ему и верить-то нечем. То есть, душа у него есть, но не религиозная никак. А взять меня? Ну ты подумай…

И мы с Дэном отчётливо увидели, как волосатый хочет вернуться. Но Ванесса уже открыла ворота — и вот он, утренний город, как на ладони. На рай абсолютно не тянет.

А волосатый бормочет:

— А я ж говорил! А я ж предупреждал! Никакой генетики! Никакой биологии! Никакой медицины этой бесовской! Назад, к предкам, назад…

Дэн говорит:

— Не выйдет у тебя к предкам — мощности маловато у твоей машины времени.

А волосатый прыгает взглядом по окружающему миру, глаза дикие, борода встопорщилась — и не понятно, то ли он в ярости, то ли в ужасе.

Мне жалко стало. Что ж он, виноват, что ли, бедный дикарь, что ему будущее так против нутра пришлось? Он, может, мечтал, что через полтораста лет все национальности разделят заборами и в бога верить заставят — и теперь ему худо. Ну, предрассудки. А что, человечество, как только кончило мамонтов забивать, так сразу — в космос и генетика?

А волосатый ткнул пальцем в пространство и лепечет:

— Кто это? Кто это?

— Это генмодификат, — говорю. — Гермафродит, наверное, они в моде сейчас. Милашка.

— Как это, — говорит, — «в моде»?! А когда выйдет из моды?!

— Выйдет, так сделает новый корпус себе, — говорю. — Делов-то…

— А вон те… крашеные мальчики?

— Это не мальчики, — говорю. — Это девушки. Курсантки ГенМилитари. Апгрейдят себя под асекс, у них считается круто.

— А та… красоточка?

— Это не красоточка, — говорю. — Это парень. Трансвестит. Шлюха, наверное, домой возвращается с плешки. Ты отметь: если такие сиськи — то явно шалава, всё равно, какого пола. Приличные барышни себе грудь так не надувают, а парни — и тем более.

Волосатый к рекламному щиту прислонился, весь в поту, хоть утро и прохладное. Замкнул тактильный контакт на рекламной директории, ангел-голограмма запел райским голоском: «Самый свежий запах, самый надёжный дезодорант, для самых крутых мужчин…» — Дэн его выключил.

Волосатый вытер лоб. Морда у него обвисла.

— Но вон те-то — нормальные? — спрашивает шёпотом.

— Конечно, — говорю. — Что в них ненормального. Традиционалы. Живые. Мужчины. Любовники, похоже.

— Почему? — стонет. — Почему они традиционалы, если они любовники, ради бога?!

— Потому что традиционалы, — говорю, — это те, кто сам живой и спит с живыми.

— А другие, — спрашивает страшным голосом, — что, с мёртвыми?!

— Да по-всякому бывает, — говорю. — Не обязательно. Может, с некроморфами, с машинами, с куклами, с голограммами… Мало ли, кого человеку может захотеться, какая разница…

Вот тут он и не выдержал. Замахал руками, взрыднул и побежал обратно. Мы с Дэном за ним еле угнались, чтобы скинуть поле с его машины времени.

Не попрощался и не поблагодарил. Сразу вскочил в седло — и давай раскочегаривать свою тарантайку. Бормоча: «И атеистов… и генетиков… и пидоров… и либеральных журналистов… и феминисток… и биологов… и космополитов… и электронщиков… и программистов… да всех учёных вообще!» — а взгляд совершенно безумный и борода дыбом.

Мы пронаблюдали, как он вернулся в свой текущий момент: и свечение, и верчение, и ту электронную бурю, которую Ванесса засекла. Дэн смотрел — и ухмылялся, как акула.

— Круто, — говорит, — ты его сделал. Я, правда, не понял, как — но круто. Он же обделался по уши, хрононавигатор хренов…

И я ухмыльнулся, хоть тоже не понял, как его сделал. Но тут меня вдруг как коротнёт!

— Дэн, — говорю, — а зря мы его отпустили. Мочить его надо было, гниду. Это ведь он что бормотал-то? Что его поганые сподвижники собираются делать со всеми этими, а? С целой массой народу? С атеистами, биологами и электронщиками? А вдруг убивать? Это, знаешь, будет не бабочка. Это будет такой катаклизм… Социальный… Ты, часом, того? В бога не поверил?

И тут Дэн как заржёт! Прямо пополам согнулся, до слёз.

— Ронни, — говорит, — тупой киборг, если бы у него сработало, мы бы верили в бога с самого начала! Тут одно из трёх, врубись: либо он не добрался до текущего момента, либо у них со сподвижниками ни фига не вышло, либо отросла другая ветвь вероятности. Где все сидят в гетто и богу молятся. Хронопарадокс, понимаешь?

— Ну слава богу, — говорю.

У Дэна такая морда сделалась на целую секунду, что стоило это сказать, право слово!