Часть первая

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

****

Сейчас, 2017 год.

Голова болела ужасно, во рту было сухо, горло драло нещадно. Короче, все признаки похмелья на лицо.

Макс лежал на твердом диване с закрытыми глазами, вслушивался в тишину этого дома, этой квартиры и ждал хоть какого-то звука, шагов, разговора по телефону, выдвигаемых ящичков на кухне, любой звук был бы предпочтительней этой гребаной тишины.

Ему не нужно было открывать глаза, чтобы понять, где именно он находится, — Макс по запаху апельсиновых ароматизированных свечей это знал. Как сюда попал- вопрос отдельный, но этого он знать не хотел, по той простой причине, что его эгоистичная натура сейчас превалировала над его чувством вины перед хозяйкой этой квартиры.

Макс просто хотел насладиться этим привычным запахом, вспомнить каково это: иметь право проснуться утром здесь, обнять нежное податливое тело и услышать хриплое сонное «доброе утро».

Сердце в груди защемило, стало трудно дышать, все мышцы напряглись, спину прострелила ледяная боль, он видимо, слишком долго спал, раз его так корежит. Надо вставать, сделать привычную гимнастику, чтоб не дай бог, ноги судорогой не свело, — грохнуться на колени в ее квартире, у нее на глазах, снова увидеть ее жалость… — нет, к черту все это. Ее жалости он не выносил на дух. Срывался. Орал, как бешеный, хоть и понимал, что Соня не со зла, а из-за беспокойства.

Но по его гордости уже и так проехался не один танк.

А в бескорыстную любовь от чужих людей верить перестал в тот момент, когда его невеста сказала, что им не по пути, — он в тот момент лежал в палате реанимации и притворялся, что не пришел в себя. Ту женщину он вроде любил, и ее уход… хорошо, что его слез она тогда не увидела, такого унижения он бы себе сам не простил.

Его любила сестра и бабушка.

Первая скоро выйдет замуж и будет счастливой.

Вторая умерла, а вместе с ней умерло что-то внутри него самого.

Была еще хозяйка этой квартиры, но ее он оттолкнул сам, потоптался по самому важному, что у нее было и ушел.

Думал, так будет лучше. Зачем ей муж инвалид?

Вике то он много не рассказывал, не хотел волновать, но чувствительность в ногах периодически пропадала, и не только в ногах. Он мог проснуться утром и ниже пояса ни черта не ощущать. Это проходило, он знал, как действовать и что делать, и через адскую боль возвращал себе полноценную жизнь. Только где гарантия, что в следующее такое утро он сумеет расшевелить чертовы ноги? Гарантий нет, врачи ее дать не могут, ни наши, ни израильские.

Этот вопрос стал слишком острым однажды утром, в этой самой квартире, когда он не смог и пальцем пошевелить, а рядом лежит соблазнительная, шикарная женщина, ради которой он готов был перевернуть весь мир, и смотрит на него так… так, что кровь вскипала в жилах, что обычно в мгновенье твердело в паху и они не теряли времени зря, а проводили совместную утреннюю гимнастику с эротическим уклоном.

Тогда он не смог, ни хрена не чувствовал и напугал свое рыжее чудо до истерики, слез и жалостливых взглядов.

В то утро все рухнуло к чертовой матери.

Он себя ощутил никчемным, неполноценным, униженным.

Психанул. Обидел. Потоптался, как следует, по ее ценностям. Ушел.

Запрещал себе все эти месяцы думать о ней. Узнавать, как у нее дела. Все ли хорошо. Не спрашивал сестру.

Даже, когда возникла возможность увидеть ее хоть на пару минут, он, скрипя зубами, уехал на север по поручению Шаха.

Сбежал как последний трус. Не нашел в себе сил взглянуть ей в глаза, как будто ничего между ними не было. Он бы не сумел. Не сейчас, когда тоска по ней стала огромной, невыносимой.

Он думал о ней. Мечтал о ней. Просыпался и засыпал с мыслями о ней.

Сейчас, именно сейчас, Максим на самом деле понял, что такое любить по-настоящему. Каково это, когда исчезает солнце, луна, звезды, меняются полюса планеты, теперь центром мироздания стал город, где она родилась, живет и работает.

Мир существует потому, что существует Она.

Максим иногда не понимал сестру: как, после всего, что между ней и Шахом было, она продолжает его любить, поддерживать? Как она может, после его предательства, о нем говорить, думать?

Теперь понял: Вика любит, прощала его и будет прощать. Так же, как Шах прощал все ее закидоны и будет всегда прощать, несмотря ни на что, пусть иногда на прощение нужно больше двух лет.

Может, не зря он оказался сегодня тут? Может, это судьба ему знак дает, что пора? Что хватит уже быть дебилом и дураком? Нужно начать что-то делать? Говорить? Просить прощения?

Если она его в самом деле любит, то может и у него еще есть шанс?

Когда эта светлая мысль родилась в голове, он, наконец, решился открыть глаза.

Знакомая обстановка, ничего не изменилось.

Все те же четкие, ломаные линии в интерьере, стиль хай-тек во всей своей красе. Несмотря на свою внешнюю мягкость, Соня была очень жестким человеком, но при всем при этом, душа ее умела любить искренне. У нее в кабинете, на работе, никто бы не увидел милых рамок с семейными фото, цветов и прочей фигни, но и дома такого было не найти. Цветы — кактусы, она их любила, и именно их ей дарили на восьмое марта, день рождения и все остальные праздники. Не было фото в рамочках по всему дому, но были большие альбомы со снимками, запечатлевшими ее жизнь и жизнь ее семьи, правда, стояли они в гостиной, в шкафу, за стеклянными дверцами, и доставала она их не так часто.

Соня не жила прошлым, поэтому фотографии были не самым главным в ее жизни. Она всегда смотрела вперед, планировала будущее.

Поэтому, совершенные ошибки, поступки или проступки, воспринимала немного иначе, чем другие люди. Всегда говорила, что «ошибок не существует, есть поступки, которые дают нам возможность научиться чему-то новому, измениться». Хорошая позиция для адвоката по уголовным делам, — он так подумал, когда впервые услышал это от нее. И только, спустя пару месяцев почти совместной жизни осознал, что это не отмазка и не попытка как-то скрасить человеческие пороки, это действительно ее позиция относительно прошлого.

В этом они капитально различались.

Она жила будущим и не позволяла прошлому влиять на настоящее.

Он не мог забыть прошлое и не давал шанса будущему.

Чудесные мысли на больную голову с похмелья.

Макс привстал с дивана и чуть было не слег обратно от боли в спине и ногах, но стиснул зубы так, что как от скрежета не оглох, сам не знает.

Свет резанул по глазам.

Пришлось шумно выдохнуть через сомкнутые зубы.

— Доброе утро! — послышалось тихое от огромного почти во всю стену окна.

Он повернулся на звук и так и застыл с открытым ртом, откровенно пялясь на женщину. Максим не мог узнать в этой похудевшей, с мертвыми серыми глазами женщине в черном брючном костюме, своей Сони.

Соня была ярко-рыжей пышечкой, любила носить костюмы, но черный цвет позволяла себе только в обуви и сумочках, не более. Черный ей не шел. А вот шикарный белый, красный, изумрудно-зеленый, оттенки бежевого, — да. И обязательно помада на губах. Он помнил ее помаду на вкус.

А сейчас к нему в пол оборота стоял совершенно другой человек.

Кажется, даже рыжие кудряшки потускнели, или это из-за того, что кудряшек больше не было? Волосы прямые, убранные в низкий пучок, на лице дневной макияж, но мешки под ее глазами замаскировать, кажется, было невозможным.

Черный брючный костюм его убивал.

Бледные пальцы сжимали чашку из прозрачного стекла с зеленым чаем на вид.

Соня ненавидит зеленый чай и обожает кофе. Может его литрами пить, а потом спокойно завалиться спать.

— Доброе утро, — он ответил не сразу, пришлось прочистить горло.

Больше ничего не сказал. Просто тупо смотрел на нее и пытался понять, что стало причиной таких разительных перемен в этой, без сомнения, самой дорогой для него женщине.

Не может быть, чтоб это все было из-за него. Он отказывался верить в это. Не мог он ее сломать. Не мог.

Она пережила смерть своего мужа и не сломалась, а она его любила, он точно знал.

А между самим Максом и Соней чувство только начало зарождаться, когда он ушел. Хотя, возможно, — он ведь как только закрыл за собой дверь этой квартиры, понял, что натворил, что надо вернуться, стать на колени и молить о прощении. А лучше уйти, купить кольцо, и вернувшись, заставить ее согласиться выйти за дурака замуж.

Ничего из этого он не сделал.

У нее, наверное, все тоже было серьезно. Тоже в крови. В сердце.

Вспомнил то утро, когда был беспомощным, немощным. Вспомнил ее глаза, полные слез и боли за него.

У нее должен быть муж, который сможет каждый день носить ее на руках, заниматься с ней любовью без проблем и перерыва. Дарить ей удовольствие. А не обременять, маячившим на горизонте, инвалидным креслом.

А сейчас, смотря в ее мертвые, без каких-либо эмоций глаза, он боялся спросить, что с ней случилось и не виноват ли в этом он сам?!

Потому что, если так, то она его не простит. Как он может надеяться на ее прощение, если сам это сделать не сможет?

***

Соня отвернулась от мужчины, посмотрела на идущий снег за окном, сделала еще глоток зеленого чая. Вкусного, кстати, никогда бы не подумала, что этот «силос» будет ей нравиться. Терпкий вкус, интересный запах скошенной травы, мята. Вкусно же, спасибо Сереже за то, что заставил попробовать.

— Завтрак на столе, дверь за собой захлопнешь, а мне уже пора.

Она взглянула на часы: без пятнадцати девять, у нее как раз есть время, чтобы заскочить в офис, проверить как идет подготовка свидетельницы по делу, и успеть на кладбище вовремя. И цветы еще надо купить не забыть.

Максим смотрел на нее так, будто и не узнавал совсем.

А если так, какого черта он вообще к ней приперся ночью? Пьяный, еле стоящий на ногах.

Она только уснула, даже снилось что-то, как вдруг звонок в дверь согнал сонную марь.

А там он, — мужчина, который, так и продолжал жить в ее сердце, мыслях, душе. Мужчина, которого она звала на помощь, по ночам рыдая в подушку. Мужчина, имя которого кричала во сне, а потом просыпалась и закрывала рот руками, кусала губы до крови.

Максим Золотарев был тем, кто смог бы вытащить ее со дна отчаянья и горя.

Он был ей нужен. Жизненно необходим. Нужен, как воздух, как вода. Она цеплялась мыслями за него, чтобы окончательно не сойти с ума, хоть и понимала, что ведет себя глупо и неразумно, по-детски ждет чуда.

Но ей это было нужно.

Соня в какой-то момент стала главой семьи, надеждой еще двоих людей, потерявших все. Им она была нужна здравомыслящей, вменяемой и сильной.

А ей самой нужна была хоть какая-то опора в этом мире.

Поэтому, она цеплялась за мысли и воспоминания о нем.

Как они познакомились.

У Вики в кабинете. Соня ее на обед пришла вытащить, а там молодой привлекательный мужчина с потрясающим взглядом.

Они посмотрели друг другу в глаза и пропали разом.

Первый ужин вместе.

В дорогущем ресторане. Они ощущали себя не на своем месте. И, не сговариваясь ушли, не дождавшись десерта.

Десерт был у нее дома. В ее кровати.

Самый вкусный и нежный.

Первое касание губ, робкое и трепетное, нежное. А потом страстное, собственническое, бесстыдное касание языка.

Его руки на ее теле. Властные, жесткие.

Ее губы на его коже. Его терпкий и чуть соленый вкус у нее во рту, на ее языке, губах.

Первое проникновение. Болезненное, но нереально приятное.

Совместное утро.

Неспешный секс на грани сна и яви. Ошеломительный оргазм и осознание, что они не предохранялись. Вылетело из головы.

Неловкость из-за этого. А потом завтрак. И снова они вместе. На столе. И никакой неловкости.

Подаренный кактус и свечи с апельсиновым запахом.

Много-много дней рядом и вместе.

Она рассказала ему про мужа. Про то, как молодой парень сгорел за пару месяцев. Рак.

Он рассказал про аварию, про травму.

Соня рассказала о семье. О своем настоящем отце, сводном младшем брате. Об отчиме и маме, и младшей капризной сестре подросткового возраста.

Максим нехотя признался, что семья его не поддерживала, а он и не стремился никогда. У него была сестра и бабушка.

Несколько месяцев счастья. Веры, что вот оно… нашла, дождалась и теперь все будет хорошо.

Сережа с мамой просят устроить ужин, познакомить с мужчиной, чье имя постоянно не сходит с ее губ. И Соня соглашается.

Правда, Максим не слишком рад, но тоже дает добро.

И когда наступает час «Х», не приходит. С утра не берет телефон, Вика говорит, что брат работает. А Соня в панике, боится за него.

Вспоминается то утро, когда он проснулся и не чувствовал ног. И от страха тошнота подкатывает к горлу. Спина покрывается холодным потом, а руки дрожат.

Соня молится Богу, чтобы с ним все было в порядке. И плевать уже на родителей, что очень неодобрительно поглядывают на время, — Максим опаздывал на час.

Сережа психанул, забрал маму и Эльку, уехали домой.

Соня осталась одна в компании приготовленной красной рыбы и ощущением, что случилось что-то страшное.

Максим приехал ночью. Пьяный.

И ее понесло.

Глупая ссора. Много лишних слов и обвинений.

«Я не хочу знать твою семью. Мне это не нужно.»

«Макс, для меня — это важно, понимаешь. Они моя семья и ты тоже… или… ты испугался? Это была просто встреча с родителями, чтобы они знали, с кем я живу…»

«Я здесь не живу, у меня свой дом есть. Ты не маленькая девочка, чтоб перед родителями отчитываться…»

«Боже…, откуда такие мысли? Это просто встреча, я же не просила тебя на мне жениться…»

«А я и не собирался…»

«Давай успокоимся и поговорим утром, пожалуйста…»

«Извини, это было ошибкой, не стоило давать тебе надежду на что-то большее. Я ухожу…»

Вот и все. Вся их история уместится на одном альбомном листе.

А все, что у нее в душе потом творилось…, слов она найти не смогла. Это она — то, адвокат, не смогла найти правильных слов?

Но эти воспоминания держали ее на плаву. Не давали утонуть в пучине боли потери, отчаянья.

И она вцепилась за них, чтоб хоть немного ощущать себя живой.

А сейчас смотрела на Максима и понимала, что никакие воспоминания не заменят его прикосновений, его тепла, и того, что она так страстно хотела, чтобы он ее любил, хотя бы капельку, немножко, — ей бы хватило, она бы знала это и смогла бы дальше жить, бороться.

Только Максиму она была не нужна, он отлично показал это.

Не ясно с какого хрена он сейчас сидит на ее диване. Смотрит на нее так, будто она самое важное, что есть в его жизни.

Соня посмотрела на часы.

Пять минут, и она выходит.

Прошла на кухню, услышала злые чертыханья Макса сквозь зубы. Ему больно, спина. Но молчит, никогда не признается в своей слабости.

Поставила пустую чашку в посудомойку. Проверила еду на столе, еще горячая. Подошла к шкафчику с таблетками, поискала глазами обезболивающее.

Достала таблетки, выдавила сразу две из блистера, положила их на стол. В стакан воды налила и поставила тот рядом с таблетками.

В ванной зашумела вода. Отлично.

Скоро она снова останется одна. Прекрасно.

Пора уже прощаться с прошлым. Забыть. Отпустить. И жить дальше.

Соня прощается с ним так, как нужно.

Вкусный завтрак, кофе. Пару минут смотрела на то, как он безмятежно спит.

Можно уже уходить, но ноги приросли к полу, тело не слушалось. Хочется увидеть его еще раз. С капельками холодной воды на шее, чуть бледной кожей, потому, что умывался ледяной водой.

Сердце рвалось на части в очередной раз и боль уже была почти привычной.

Заставила себя сдвинуться с места.

Прошла в прихожую.

Достала обувь, шубу, шарф.

Подкрасила губы, капнула духами на шею и запястья. Постаралась улыбнуться себе, — не вышло. И хрен с этой улыбкой.

Оделась.

Бросила в последний раз взгляд в зеркало и увидела его глаза. Отчаянные. Умоляющие.

Отвернулась, и вышла за дверь.

Со своим прошлым она уже попрощалась.

***

Максим так и не сказал ей ничего.

Соня просто ушла, хлопнула дверью тихо, молча. Только посмотрела на него. Простилась.

Этим утром она его отпустила, он это прочувствовал. Душа стала пустой. Соня простилась с прошлым, вынесла для себя новый урок. Перешагнула через него и собралась жить дальше, двигаться в будущее.

Макс прошел на кухню. Посмотрел на завтрак. Чашка горячего черного кофе. Таблетки и стакан с водой.

Все бы ничего, но она слишком сильно изменилась.

Соня всегда завтракала плотно: гарнир, мясо, овощи и сладкое к кофе. У нее был бешеный график и поесть нормально удавалось только утром, поэтому с утра привыкла есть на целый день.

И для него готовила только то, что ела сама, Максим не возражал.

А теперь смотрел на овсяную кашу на молоке, фрукты, и не мог понять. Что, бл*дь, происходит? Она заболела? У нее диета? Что с ней творится? И ведь умчалась на целый день, он уверен, и до вечера позднего не сможет поесть.

Понятно, почему худая такая. Вопрос только: это специально так или случилось что-то, из-за чего она не может есть и нормально спать?

Вернулся в гостиную, заправил диван.

Не удержался. Заглянул в ее спальню и застыл, наткнувшись взглядом на фотографию в рамочке, стоявшую на тумбочке возле изголовья кровати, с правой стороны. С ее стороны.

Фотография ее мамы в светлой рамке, с черной лентой в нижнем левом углу. А рядом кольцо… Максим помнил, Соня рассказывала, что это кольцо ее отец подарил ее матери, когда она родила Соню.

Сердце застыло, перестало биться.

Ее мама умерла.

Соня потеряла очень важного и дорогого человека. Самого родного и любимого. Свою маму.

А он… паскуда… об этом не знал.

Ушел. Оставил. Вычеркнул.

Сам себя убеждал, что так лучше, что он ее любит и ее ждет счастье впереди, но без него.

Идиот. Предатель. Она, может, и не считает так. Но это правда — он ее предал тем, что, когда она нуждалась в нем, его рядом не было.

Максим сел на кровать и уставился взглядом на фотографию.

— Что мне теперь делать, Тамара Ивановна? Как ей помочь?

Вопрос к сожалению, остался без ответа.

А сам Максим остался в квартире с твердым желанием больше никогда отсюда не уходить.

Часть вторая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

****

Ветер трепал шарф, обмотанный вокруг шеи, и Соне даже казалось, что нервы не выдержат: либо шарф ее задушит, либо она психанет и (плевать на холод собачий) стащит эту тряпку с себя, выбросит к чертям.

Мама бы такому поведению не обрадовалась, если бы увидела…, но мамы нет. Сорок дней нет. А Соня так и не смирилась с этой потерей, не смогла. Тянется по утрам к телефону, чтобы позвонить, спросить про самочувствие, про погоду за окном.

Тамара Ивановна относилась к той категории родительниц, что никогда не перестают волноваться о своих чадах, пусть этим деткам уже далеко за двадцать, тридцать, и так далее. Мама всегда звонила утром. Всегда. И говорила: «доча, там такая погода плохая, оденься теплей».

Теперь никто этого не скажет.

Не предложит купить теплые носки из овечьей шерсти. И плевать, что они никак не влезут в модные сапожки на каблуке, можно ж купить обувь на размер больше, главное, ноги мерзнуть не будут.

Соня всегда с таких маминых слов смеялась, но всегда с благодарностью в душе слушала маму, и даже принимала в качестве подарка такие носки, правда, носила их только дома.

Сейчас зима, ветер холодный, слякоть, снег идет мокрый.

Она и Сережа стоят возле могилы. Молча. Не потому, что сказать нечего, а потому, что, если кто-то из них откроет рот, начнутся слезы и крики. От боли. От осознания, что это не кошмарный сон, а реальность.

У нее сил больше не было тут находиться. Не железная, в конце концов, сердце и так кровь перекачивает с трудом и, кажется, вот-вот остановится, и Соня упадет замертво. Хорошо, хоть Элька дома осталась, видеть, как младшая истерит и ревет, — выше Сонькиных сил. Тут не знаешь, как себя в руках держать, что уж говорить про кого-то?

У них с младшей вообще отношения всегда странные были. Соня была старшей занудой — сестрой, строгой, вредной и тому подобное. А Эля бунтовала как могла, это и понятно, подросток, хотя в этом своем бунтарстве девочка под задержалась как-то, не четырнадцать ведь давно.

Но сейчас… стало еще хуже. Эля мать любила, пусть они и ругались часто, но дочерних чувств это не отменяло, и после трагедии, у младшей что-то перемкнуло в голове. Настроение скакало из одной крайности в другую. Она могла два дня подряд не выходить из комнаты, молчать и почти не есть. А могла укатить в клуб со своими друзьями, надраться там в зю-зю и позволить всяким похотливым козлам облапать себя с головы до ног.

Соня это знала. Она вытаскивала сестру из злачных мест, привозила к себе, приводила в порядок и только потом возвращала к Сергею — отцу Эльки.

Отчим и так держался из последних сил, смерть мамы его подкосила. Постарел, сердце шалить начало. Не ровен час, инфаркт прихватит, и что тогда? Опять похороны? Элька совсем сиротой останется.

Господи, неужели это все происходит с Соней? За что? Что и кому она плохого сделала, что на нее одно за другим?

Она не железная, не выдержит больше.

И так не знает, куда идти и что делать. Работа только и спасала.

К маме хотелось. Под теплый бок и ласковые руки, пахнущие ванилью. Чтоб по голове погладила ласково, любовью своей согрела, прогнала стужу в душе. Совет дала, мудростью своей поделилась.

— Соня… — холодные пальцы легли на ее запястье, отвлекая от мыслей. Она непонимающе вскинула голову на Сережу, — Поехали, ты совсем замерзла.

Она кивнула, отвернулась от могилы матери и пошла к выходу с кладбища, Сережа догнал ее почти у ворот.

— Ты домой?

Она мотнула головой.

Домой? Теперь и там небезопасно. Там может поджидать еще одна рана на сердце. Мужчина, которому она не нужна ни в каком другом качестве, кроме как временной любовницы.

Командировка подвернулась вовремя.

— Я уеду на пару дней по работе. Ты продержишься?

Сережа молчал. Смотрел на нее и молчал.

А потом вдруг схватил за руку и обнял, да так, что ей дышать трудно стало. И в душе что-то перевернулось. Нет, отношения с отчимом всегда были хорошие, дружеские даже, в какой-то мере, но вот таких отеческих жестов не было никогда.

— Прости меня, девочка моя, — прохрипел ей куда-то в макушку, — Прости! Свалил все на тебя, в горе своем забылся. Ты и обо мне, и об Эльке не забывала. Прости! Я… выдержу, и Элька тоже. Ты о себе думай. Совсем отощала, посерела. Так нельзя, дочка, Томочка бы разозлилась и заставила тебя съесть целый тазик пирожков с капустой.

Соня расслабилась, обняла мужчину в ответ, зарылась носом в его шарф, вдохнула знакомый с детства запах одеколона. Улыбнулась.

Да, мама бы заставила, точно.

— У меня все хорошо, если у вас все хорошо.

— Я справлюсь, не буду больше на тебя взваливать все. Я отец двух прекрасных дочек, ради вас все выдержу.

Он обнял ее крепче, чмокнул в волосы куда-то, и она зажмурилась от этого жеста, сморгнула набежавшие на глаза слезы. Не время сейчас раскисать, никак нельзя. Сережа должен видеть, что она со своим горем справляется.

— Если так, то хорошо, — Соня кивнула, отстранилась от отчима, заглянула ему в глаза, — У нас все будет хорошо.

Мужчина внимательно ее рассматривал с минуту, но потом все же кивнул, разжал руки и позволил ей отойти.

— Езжай, раз нужно, Элька за квартирой присмотрит.

****

За окном ревела метель, снег шел, не переставая, складывалось ощущение, что зима решила отдать все долги сразу, и засыпать землю снегом впрок, так сказать, скрыть за холодным белоснежным одеялом глубокие раны земли, городов, людей.

Больше всего, конечно, людей. Их раны кровоточили, гнили, марали белоснежный покров грязью.

Максим наблюдал за непогодой из окна не своей квартиры, хотя…, в каком-то смысле она уже его. Привык здесь, даже любимое место себе выбрал, облюбовал наблюдательный пункт в кухне, как раз хорошо просматривался проезд к дому, внутренний дворик и люди, что рисковали показать нос на улицу.

Он три дня здесь сидит почти безвылазно. Только в магазин сгонял и забил нормальными продуктами холодильник Софьи.

Максим бы не решился покинуть квартиру ни под каким предлогом, боялся, что проворонит возвращение Сони, и потом она его уж точно не впустит.

Но выдался шанс, он уже думал доставку заказать, но заявилась Элька, младшая беда Сони.

— О, ты здесь?!

То ли девушка удивилась, то ли поразилась, не суть. Стояла в прихожей и хлопала глазами.

— Привет, — он неловко оперся о косяк двери, — Да, здесь, караулю Софью.

— Так она в командировке, сказала не надолго, а сама уже второй день где-то шляется.

— Если в командировке, то не шляется, Эля, ты свою сестру знаешь лучше меня, — работа для нее все.

— Работа для нее не все, Максим, — ему почудился упрек в его сторону, или же он действительно был? — Все для нее- это семья, а еще был ты.

— Наши отношения…

— У вас сейчас нет отношений, и я не уверена, что ты имеешь право тут находиться, но да ладно, может это даже к лучшему. У меня хотя бы папа есть, а у нее никого…

— Что значит, никого?

— То и значит. После смерти мамы…, Соня… она… никого не подпускает, не дает помочь, поговорить, — Эля прошла на кухню, осмотрелась, — Тут продукты то есть?

— Если считать овсянку и пару яблок продуктами, то да, есть.

— Ясно… — Эля кивнула, — Я пока тут побуду, а ты иди и закупайся, раз решил сестренку в осаду брать. Папа говорит, что военные действия на голодный желудок начинать вредно.

— А ты вела военные действия?

— Как-то раз пришлось. Тоже зимой, мы дома целую крепость из снега построили, а потом воевали: я и Сонька, против мамы с папой.

Он улыбнулся, как только смог себе представить то, о чем говорила Эля. Чтоб всегда серьезная Софья кидалась снежками, воевала и штурмовала ледяную крепость на пару с сестрой? Да, оказывается есть вещи, которые он про Соню еще не знает. И таких вещей довольно много.

— Так ты побудешь пока тут?

— Да, иди.

И он ушел в ближайший супермаркет.

Закупил продуктов, наверное, на месяц: мясо, рыба, овощи, фрукты и даже сладкого. А еще кое-какие средства личной гигиены типа бритвы и зубной щетки. А то зарос и стал похож на черта, еще напугает Соньку свою, она то его привыкла гладко выбритым видеть, а не заросшим папуасом.

— Н-да, ты подошел к делу серьезно.

Эля окинула его смешливым взглядом, но с пакетами помогла, даже в холодильник все утрамбовала и отчалила, сказав напоследок:

— Не обижай ее больше!

И он снова остался в одиночестве. Один на один с дрянными мыслями.

Позвонил сестре, посоветовался, что и как лучше готовить. Вика была в шоке, но потом все же отказала в помощи, поржала, когда он объяснил где сейчас находится, назвала идиотом и пожелала удачи.

Золотая у него сестра. И приободрить вроде смогла, и опустить ниже плинтуса тоже. Как только Шах ее терпит?

Хотя, конечно, еще вопрос: кто там и кого терпит. Но любят друг друга точно.

Вот и он тоже. Будет любить, а значит, и терпеть, ждать. Но не покорно.

Он Соню обидел, сильно.

А теперь решил, что она ему нужна, что он может сделать ее счастливой. Со стороны его поведение может выглядеть не очень красиво, неправильно. Но Максим постарается донести до Сони свою мысль и свою правду: он дурак, испугался чего-то и ушел, но любил ее, скучал, тосковал и думать о ней запрещал. Он не знал, что у нее горе, что ей помощь и поддержка нужна, потому что, если б знал, — плевать на страхи, гордость, — он бы у нее в ногах ползал, чтобы только позволила ему остаться и помочь ей пережить, чтобы не один на один со своим горем оставалась.

Максим сам не так давно попрощался с женщиной, которая заменила ему мать. Он знает каково это. Как душат эмоции: гнев, злость, обида. И не веришь, что это на самом деле случилось, ждешь, что сейчас кто-то скажет: «Ага, поверили? Да?», и все встанет на свои места.

Правда, Макс был не один, не закрывался от людей. Миша рядом, Руслан, Вика. Все они одинаково ощущали чувство потери, нуждались в поддержке друг друга.

И позволили друг другу помочь, облегчить боль. Поэтому справились, не слетели с катушек.

А Соня…, если Эля говорит, что закрылась, замкнулась в своем горе, то ей встряска нужна, чтоб очнулась, выдохнула и задышала уже нормально, полной грудью, выдыхая и отпуская боль наружу, а не копила ее внутри.

Послышался звук открываемого замка, потом хлопнула входная дверь и зазвучал голос Сони.

— Слава, пару секунд, я громкую включу, а то неудобно говорить.

Максим весь подобрался, подошел ближе к коридору и занял выжидательную позицию. Да, некрасиво, что он собирается подслушивать, но на войне, как на войне, он будет использовать все, что может принести пользу в его деле, даже подслушивание разговоров по телефону.

Послышался тяжёлый вздох, что-то грохнулось на пол.

— Соня, ты там жива? — голос ее непосредственного начальства Максим узнал, но пока ничего страшного не услышал, хоть в душе и заворочалась ревность, — этот Вячеслав всегда на Соню смотрел далеко не как коллега и друг.

— Да, сумка свалилась, нормально все, не напрягайся.

— Какие новости?

— Вытащу я твоего Корзухина, никуда не денусь, завтра будем составлять ходатайство о досрочном слушанье дела.

— Ты ее нашла?

— Лучше б не находила. Затюканный подросток, боящийся своей матери. Девочку нужно готовить к даче показаний и перекрестному допросу, но боюсь, что этим дело не завершится.

— Твою мать! Думаешь очную ставку проведут?

— Они ведь тоже ее искали, Слава, и не зря. Девчонка такого может рассказать, что нам всем гарантировано еще как минимум две-три недели на первых полосах всех газет страны. Ее никто не воспринимал всерьез, при ней говорили все, и даже подумать не могли, что девчонка сбежит, как только ее отчима упекут в СИЗО. Стоит ей открыть рот и полетят головы, понимаешь?

— Где она сейчас?

— Я сняла номер на свое имя, оставила с ней Прокофьева. Но это ненадолго, — ей страшно, и общество незнакомого молодого мужчины ей не слишком понравится, не хочу ее пугать. Заберу к себе, только надо продуктами затариться, а то мне ребенка кормить нечем.

— Сонька, как же он так влип? Вроде ж умный мужик, такие дела проворачивал, — раздосадованно протянул мужчина на том конце связи.

— Мне откуда знать? Я делаю все, что могу, Слава, ты знаешь. Но у этого дела такой резонанс, и, если мы сейчас не подсуетимся, от этой грязи твой друг уже не отмоется даже, если его оправдают.

— Соня, я тебя очень прошу, не нагнетай. Ты справишься!

Соня почему-то молчала, не говорила ничего.

И тут Максим с ее взглядом встретился. Она тихо подошла, он и не услышал. Босиком по холодному полу шлепала, и не была удивлена его присутствию.

Блин, ботинки ж его в шкафу стоят.

Она их сразу, должно быть, заметила, потому так долго по телефону именно в прихожей говорила, готовилась с ним лицом к лицу встретиться.

Окатила его ледяным равнодушием. Ни злости от того, что он здесь. Ни гнева на сестру, что промолчала. Ничего. Абсолютно.

На том конце связи тоже молчали некоторое время, а потом снова заговорили.

— Сонь, ты там?

Она очнулась, будто ото сна, вздрогнула всем телом, дернулась.

— Да, я здесь. Здесь.

А смотрела на него. Впилась своим взглядом, будто всю душу увидеть хотела. И он смотрел.

Соскучился. До одури ее хотел вот такую: уставшую, хмурую, слабую. Он ее любил любую. И такую тоже.

Осталось только ее саму в этом убедить.

— Ты в порядке? — раздался из динамика вкрадчивый голос.

Почему она не выключила громкую связь? Почему позволяет ему слушать?

— Соня?!

— Я… да, в норме, Слава, я ж сказала, не напрягайся.

Мужчина замолчал снова, а они так и продолжали смотреть друг на друга, практически не отрываясь.

— Переезжай ко мне! Тебе не нужно оставаться одной, переезжай ко мне, Сонь!

— Что?

Соня ошарашенно уставилась на свой телефон и чуть было не выронила тот, но Максим успел перехватить ее руку и сжать со всей силы. Она поморщилась, но ничего не сказала. Девушка пыталась осмыслить то, что услышала от своего друга и босса. Нет, Слава иногда вел себя немного странно, переходил границы, но…, господи боже, что происходит?

На Максима в этот момент было страшно смотреть. Лицо от ярости перекосилось, желваки на скулах ходуном ходили, зубы сжаты. Одна рука держит руку девушки, вторая побелела от того, с какой силой тот ее сжал.

— Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, ты мне безумно дорога. И… я не буду ни на чем настаивать, Сонь, просто буду рядом, и все. Не могу смотреть как ты свою жизнь гробишь. Нужно, чтоб кто-то рядом был…, и я… я тебя…

Тут у Макса не выдержало терпение.

— Вячеслав, спасибо за заботу о Соне, но у нее есть я! — рыкнул он в трубку и сбросил входящий звонок.

Соня секунду переваривала произошедшее, а потом аж покраснела вся от злости.

— Ты совсем охренел?! С какого перепугу ты решил, что имеешь право на такие вещи?

Она буквально заорала и чуть ли не с кулаками на него набросилась. И слезы в глазах заблестели.

— С такого права, что я тебя люблю!

Соня не успела его послать, что-то крикнуть. Она даже вдохнуть воздуха не успела.

Ее губы обожгли злым поцелуем. Смяли сопротивление и нагло приоткрыли рот, властным касанием влажного языка.

Ей не дали отстраниться, перехватили руки, завели за спину.

Максим целовал ее яростно, жадно. Покусывал губы, заглаживал собственную ярость на ее губах, языком.

Целовал шею, ключицы. Возвращался к губам. Целовал ее щечки, подбородок. Все, до чего мог дотянуться.

И когда первый стон сорвался с ее губ, больше ждать не стал. Подхватил ее под округлую упругую попу, заставил обнять его ногами за пояс и понес свою долгожданную ношу в спальню, где предметно показывал с добрый час на что у него есть права…, а у нее нет.

Часть третья

***

Звонок телефона надоедливо трещал, врезался в сознание и мешал наслаждаться покоем.

Соня повернулась в постели, сбросила с себя руки Максима и как была, абсолютно обнаженная, не прикрываясь и не пряча своей наготы, пошла искать телефон.

После ссоры, или что это там было, она забыла обо всем. Имело значение только одно.

Мужчина, который касался ее тела своими руками, губами, кожей. Ласкал ее в тех местах, о которых никто другой и мечтать не смел.

Она снова отдавалась ему. Вся. Открывалась. Забывала стеснительность, предосудительность. Была только откровенность тел, поз, и хотелось бы сказать душ, но так сказать, значит, соврать прежде всего себе самой.

Максим приревновал, что-то надумал там себе, а она, как и любая женщина в руках любимого мужчины могла себе нафантазировать такого, что дошло бы до имен будущих детей и даты предполагаемой свадьбы.

Когда-то так и было.

Но свой урок она уже вынесла.

Возможно, есть женщины, которым просто не судьба быть… ммм, замужними. Может им, судьбой назначено совершать мировые открытия, спасать людей от болезней, неравенств и угнетений.

Бред, конечно. Но как-то надо себя успокоить. Не обращать внимания на его внимательный взгляд, следящий за каждым ее шагом и вздохом. Не слышать его слов и не верить больше тому, что кричат его глаза…

— Не бери!

Он не просил, он требовал. Это так резко контрастировало с тем тоном, которым он совсем недавно шептал «ты моя». Там была безграничная нежность. А сейчас непримиримый приказ.

Отвечать ему не стала. Подняла мобильник с пола, отбросила ногой груду одежды и вышла из спальни.

Номер неизвестный.

— Слушаю!

На том конце громкая музыка в стиле транс, или как там эта хрень гипнотическая называется, чей-то гогочущий смех, мужской явно, и еще один, более звонкий и напуганный. Элька.

— Это Софья Новгородская?

— Да, я. Слушаю, — терпеливо повторила, а сама уже знала, что ей скажут, поэтому спокойно вернулась в спальню, подошла к шкафу и начала вытягивать одежду: белье, джинсы и толстовка.

— Ваша сестра сейчас у нас в клубе, вы бы приехали, забрали. У нас сегодня гости, с которыми шутить таким девочкам не надо.

— А кем вы являетесь по существу? И номер откуда узнали?

— Так вы уже ее забирали, две недели назад, и визитку оставили, на всякий случай.

— Ясно. Адрес смс-кой скинь, будь добр, а я в долгу не останусь.

— Понял, все сделаю. И за сестрой пригляжу, но вы бы взяли кого с собой. Она уже нашла себе приключение.

— Большое приключение или так, по мелочи?

— Достаточно крупное и пьяное, ну и важное, естественно.

— Уже еду.

Отключилась. Услышала шорох за спиной.

— Давай не будем сейчас трепать друг другу нервы, мне есть где их попортить. Просто собирайся и уходи.

Максим подошел близко. Кожей жар его тела ощущала, и начала дрожать. Но не той предвкушающей дрожью удовольствия. А нервной. Той, что доводит до срыва. Когда не можешь себя контролировать и психуешь, орешь, всю душу выворачиваешь.

— Я никуда уходить не хочу…

— Стоп! Стоп! — она повернулась к нему лицом, пофиг что все еще голая, ее это не заботило, а Максим сейчас смотрел ей в глаза, прожигал взглядом, пытаясь сдержать свой характер, — Ты сейчас опять начнешь про любовь, что я твоя, и так далее. Но наше время прошло, понимаешь? Ты себе решил что-то. Сам ушел. Сам вернулся. А моего мнения ты спросил? Что мне сейчас нужно, спросил?

Начала закипать. Злость. Негодование. Обида. Не отпустило ее еще. Не прошло. Не отболело. И все опять по новой. Сама виновата. Нужно было выгнать его к черту. И не бросаться к нему в постель со всех ног. Опять по кускам себя собирать.

А получится ли?

Не будет она уже полноценной, как раньше.

У нее мама умерла и будто кусок из души вырвали и вернуть на место забыли. Там только боль пульсирует: то сильно и остро, а бывает едва заметно и просто ноет. Но забыть об этой боли она не может. Сил нет.

У нее семья разваливается. Сестра слетает с катушек. В одно мгновение она взрослая и понимающая, ответственная. А в другое…, а в другое ищет приключения в ночных клубах, на свою задницу.

У Сони работа.

А теперь еще и это.

Снова позволила себе к нему прикасаться. Обнимать. Целовать. Отдаваться ему. Покоряться его желанию, его рукам, его чувствам.

Ну а дальше что? Что?

Снова ему в голову что-то взбредет, и он уйдет? А от нее что останется? Вообще хоть что-то от нее останется?

— Десять минут назад ты в моих руках кричала от наслаждения. Ты была моей, что бы сейчас не говорила. Ты моя, не потому, что я так считаю, а потому, что ты так себя ощущаешь. Я говорю, что люблю тебя. Я виноват, да. Но я вернулся. Хочешь ты или нет, но между нами ничего не изменилось. Я твой, а ты моя.

— Я твоим словам не верю, доказательная база слабовата, знаешь ли, аргументов не хватает, — сарказма в голос добавила, — Говоришь, не изменилось ничего? Ошибаешься. Изменилось все. Мне больше от тебя ничего не нужно: ни любовь, ни жизнь вместе, ни свадьба, ни дети. Ни-че-го. Потому что, Я так хочу. Я так решила. Ясно?

Максим предполагал, что это услышит, но это не значит, что он был готов к той боли, которую ощутил в себе. Своя боль с ее смешалась и стало совсем невыносимо. И, может стоило заставить ее замолчать проверенным методом, но вот тогда это точно будет та ошибка, которую он не исправит.

Ему не просто укажут на дверь, а поблагодарят за «чудесный и волшебный трах», и предложат рассчитаться валютой. Опустит все до примитива.

Соня его оттолкнула от себя и начала одеваться. Он тоже.

Может, разговора ее и не слышал, но отпускать среди ночи куда-то и в таком состоянии не собирался.

Плевать, что пошлет его и будет злиться. Не оставит ее одну.

— Я с тобой.

Зыркнула на него, но возражать не стала. А вот это уже интересно. Значит, помощь нужна, не признается в этом открыто, но ему и слов не надо, и на свой счет ее согласие записывать Максим не спешил.

Не будь здесь он, позвонила бы кому-то другому. Дело именно в этом. Ей нужен кто-то рядом из мужчин.

Кто-то вляпался в дерьмо, и он мог сказать, что это Эля, но, когда они говорили недавно, девочка выглядела достаточно благоразумной. И он даже удивился такому ее поведению и манере речи.

Что-то тут не так.

***

Спасибо неизвестному, пока что, бармену, — в должности доброжелателя она сомневается, но в памяти все же числился бармен.

Несколько недель назад был этот самый клуб, элитный, для крутой молодежи, как сюда затесалась Элька и ее компания, не ясно, но не суть.

Максим потащился с ней, благодарить его за это посчитала излишним. Все, что хотела сказать, она сказала.

Может быть, он прав. Соня до сих пор ощущает себя его. Прошло достаточно времени, но ее мироощущение не изменилось, это правда.

Она- его. Во всем. Телом, душой, мыслями. Его.

С ним хочет разделить свое горе. Выговориться. Ему хочет показать свои слезы. В его утешении она нуждается. С ним сможет пережить все.

Но говорить и признаваться в этом не будет.

Не верит. Не ощущает, что он ее. Несколько часов сексуального жара и удовлетворения потребностей тела, — это ничто.

Его слова зацепили, и в какой-то момент она даже в них поверила. Но слова, — это всего лишь слова.

Поступки всегда говорят правдивей, честней.

Фейс-контроль на входе они не прошли, она бы посмеялась над этим, но не стала. Достала удостоверение и тыкнула охране под нос.

— Я просто заберу сестру домой, шуметь не буду. А если с ней что-то случится, пока я торчу здесь, разнесу вашу богадельню по кирпичику, и никто мне слова не скажет, ясно?

Дальше никаких препятствий.

Максим шел впереди, расталкивая танцующий пьяный народ. А она шла за его спиной и пикнуть не успела на это. Он просто взял ее за руку и потащил за собой, защищая собственным телом от беснующейся толпы молодых, и не очень, тел.

Эля восседала за столиком на втором этаже, рядом кто-то из ее подружек, и еще парочка интересных субъектов.

Хрен разберешь, что такие люди забыли в этом месте. Пьяные в стельку, могут только порыкивать на окружающих и мять упругие бока молодых «красоток», сидящих у них на коленях.

Пиз*ец.

Ее сестра, одетая как последняя шалава. Чулки в сеточку (и весь клуб знает, что это именно чулки) и платье, которое не прикрывает и малой части того, что надо бы прикрыть. Но этого было недостаточно.

Эля откровенно «ссосалась» и Соню передернуло от этого зрелища. Поцелуем, такое назвать нельзя. И красивой эротики в этом тоже нет.

Это было отвратительно.

В спальне, где кроме двоих никого нет, — и неважно как это выглядит со стороны, — да, уместно. Потому что важны ощущения, эмоции, чувства. Не до эстетики совершенно.

Но не в клубе. Не на коленях у незнакомого мужика, который старше на пол жизни и не является мажором. С таким нельзя играть в дам/не дам. Такие берут, если хотят, если видят, что девушка или женщина сама завлекает, сама просит. И пофиг потом, что это была просто игра.

Ее сестра дура!

— Твою мать! — рыкнул рядом Максим и двинулся в сторону «сосущейся» парочки.

— Я сама!

Он так на нее посмотрел, что разумней было бы остаться на месте. Но это же ее сестра, ее проблема. Соня двинулась следом.

***

Максим думал, что без мордобоя не обойдется, и даже приготовился морально получать нагоняй от сестры. Но обошлось.

Мужик оказался понимающий и вменяемый, несмотря на то, что еле стоял на ногах. Понял ситуацию, спустил все на тормозах. Кто знает почему так? Может, то, что Соня являлась знаменитым адвокатом. Может, то, что сам Максим был в своих кругах не простым человеком. А может, то, что этот клуб принадлежал Шаху. И фамилия брата супруги владельца этому индивиду была известна.

Не глупый мужик. И, наверняка, свое дело есть. Связи. И на утро все вздохнут с большим облегчением, а пока назревает внутрисемейный скандал…

— Ты не имеешь права вмешиваться в мою личную жизнь!

Они стояли на улице. Мороз. Снег. Ночь. А эта дура орала во всю глотку. Соня же просто куталась в куртку и слушала, кивая. Только зубы сцепила и руки в карманы спрятала, смотрела в одну точку.

— Со своей сначала разберись, а в мою не лезь!

Максим не вмешивался, не имел права. Это его женщина, но не его семья. Пока.

Соня кивнула, мотнула головой. А потом заговорила и у него мурашки пошли от этого ледяного тона, от той ярости, что она в себе сдерживала с трудом.

— Мы пока ехали, я речь готовила. Но не для тебя, для отца твоего. Я представляла, как звоню ему среди ночи, говорю, что его младшую дочь убили/изнасиловали/избили, — нужное подчеркнуть. Я в уме слова подбирала, что и как лучше ему сказать. Пыталась представить его реакцию. И знаешь…, не получается у меня его реакцию представить. Вот все могу представить, а это нет. Ты, бл*дь, дура! — заорала Соня, но быстро взяла себя в руки, — А если бы он оказался извращенцем? Маньяком? Садистом или любителем в попку? Что бы ты тогда делала? Ты думаешь ты крутая такая, да? Это не сосунок одногодка твой, это взрослый мужик, который любит и умеет трахаться. И в клуб такие, как он приходят именно потрахаться. Я не говорю, что он насильник, нет. Но взрослые мужики не играют в твои игры. Ты села к нему на колени, залезла рукой ему в штаны. Все, баста! Для него все ясно, и срать, что потом ты будешь говорить, что не хочешь. Ты его там на диванчике чуть кончить не заставила.

— Ну и пусть! Я тоже этого хотела! Он мне понравился! И трахаться я с ним собиралась! Никаких игр!

У Макса, от криков Эльки, заложило в ушах, но страшно становилось от тона Сони. Да, он эгоистично волновался только о ней. О ее здоровье, о ее благополучии. И будь его воля, он бы ремнем Эльку выпорол, или просто оставил бы с этим мужиком, не стал бы спасать. Чтоб научилась, вынесла свой урок.

— Ты не знаешь, как его зовут! Не знаешь кто он! Трахаться она с ним собралась! Ты, знаешь, что это слово значит? Это не ванильный секс, а животная потребность. Это он бы тебя хорошенько отделал, а ты… А если у него СПИД, ВИЧ или гепатит, сифилис? На это тоже плевать? Или скажешь, что в твоей сумочке я найду презервативы?

Соня выхватывает у сестры клатч, и все содержимое вываливает на дорогу, прямо в снег.

Помада, тушь, пудра, телефон, деньги, салфетки, ключи. Все. Никаких потайных кармашков. И никаких презервативов.

У Сони руки опустились. Глаза потухли и Максиму стало по-настоящему страшно.

— Никаких игр, да, Эль? А что тогда? Ты не маленькая девочка. Знаешь, от незащищенного секса появляются не только дети, но и всякие разные заболевания. И не все они лечатся. Ты свою жизнь угробить хочешь? Сережу пожалей.

— Ты мне не мать, не смей так со мной разговаривать!

Эля подлетела к сестре и залепила той пощечину. Сонина голова дернулась. Но она ничего не сказала, не ударила сестру в ответ. Только его за руку успела схватить, останавливая.

— Да, я не мать. Я твоя сестра. Я буду вытаскивать тебя из всякого дерьма и дальше. Но в какой-то момент я могу просто тупо не успеть. И хорошо, если все закончится жестким трахом, а не групповым изнасилованием.

— В машину, живо! — рявкнул он Эле, — И скажи спасибо, что я женщин не бью. И я не твоя сестра, покрывать перед отцом не буду.

— А ты вообще не лезь! Ты ее бросил! Ты тоже не святой!

— Я тебя сейчас, как есть, в снег башкой окуну, поняла? В машину села живо, и рот закрой!

Элька села.

Он зачерпнул ладонью горсть холодного снега, смял в шарик и подошел к Соне, повернул ее лицом к себе и приложил к краснеющей щеке холодный шарик.

Его девочка молча плакала.

Молча.

Выбросил снег.

Дернул ее к себе. Обнял со всей силой. Обхватил, пытаясь укрыть от всего и от всех.

— Я так больше не могу…

Он не мог ее сейчас утешить или заверить в чем-то. Она бы не услышала. Но он мог ее просто держать в своих руках. Мог спрятать ее лицо и дать ей выплакаться.

Она его. Теперь точно. И уже никогда от него не избавится.

Часть четвертая

Спустя несколько дней…

Григорий Потапович пил очень-очень редко, в исключительных случаях и ситуациях. И вчера он нажрался, как последняя свинья в мире, ведь ему было, что праздновать. Но, это не главное. Нужно было сбросить напряжение. Отрешиться от всего, уйти куда-то.

Напился. Молодец. Сбросил напряжение, твою мать, красава вообще!

Ну кто, бл*дь тянул его за руку к этой гребаной перегребаной текиле? Знает же, что потом будет целый день лежать и подыхать от мощной интоксикации.

В голове, кажется, начался концерт второсортной рок-группы, а на фоне барабанов и бас-гитары что-то попсовое тарабанит в висках.

«Тыц-тыц-тыц».

Можно смело идти и вешаться.

За всю свою жизнь, а прожил Григорий не много, не мало тридцать восемь лет, успел прийти к выводу, что лучшее средство от головы — это топор.

Но топора под рукой не было, а вот вездесущая домработница была. Как и стакан воды на прикроватной тумбочке, волшебная таблетка тоже там же лежала. И если верить, что она поможет, то она поможет. Сила самовнушения — это мощная штука, он по себе это знает.

Мозги у человека вообще очень интересно устроены. И самовнушение — это то ли механизм защиты, то ли разрушения. Хрен кто знает точно.

Гриша вот и защиту на себе испытал и разрушение хлебнуть пришлось.

С бодуна думать о бывшей жене, о семейной жизни…,это полный капец самолюбию и здравому рассудку. Но вставать с кровати и идти что-то делать, работать там или что, это вообще приравнивается к самоубийственной миссии.

Миссия невыполнима, чтоб ее!

Он перевернулся на спину и уставился в потолок.

Новая квартира. Еще ремонт даже не сделал как хотел, чтоб комфортно было. Все времени не находил, да и жить в ремонте, то еще удовольствие, а гостиница его б точно довела…до чего-то не очень хорошего.

Ах, да… о чем он? Новая квартира. С хорошей планировкой, в новом спальном районе…продвинутый такой район и жилплощадь не дешёвая. Взял квартиру не глядя, главное, что мебель есть и парковочное место. Все.

Ему нужен был дом, место, куда он может вернуться.

Купил. Окей. А дальше что? Место это, домом так и не стало.

Григорий по натуре был домоседом. Не любил шумные сборища. Домашний уют, семья, жена и дети. Он всегда этого хотел, всегда к этому стремился. У него был период «гулянья» и тра*анья всего, что движется.

Он ждал ту единственную на которой женится раз и навсегда.

Дождался на свою голову.

Выбор пал на одногруппницу Тамару. Красивую, умную и, казалось бы, разделяющую его взгляды на жизнь.

У них все было тихо и спокойно. Никаких вспышек страсти. Линейные и тихие отношения, уважение, доверие и любовь… так ему думалось. До поры до времени.

Он учился на экономиста, а в итоге заинтересовался программированием и возможностями интернета. Онлайн-магазины, шоппинги и так далее. Григорий на этом поприще построил свой бизнес.

И, спасибо родителям, которые, видя, как сын карабкается на вершину, надоумили заключить брачный договор.

Как же он не хотел, не видел в нем смысла. Все верил людям. Томке верил. Зря, как оказалось.

Начались проблемы, сначала проверки аудиторские, потом господа из налоговой, потом утечка информации, проигранный тендер… Прибыли стало мало, казалось, что все вот-вот рухнет и он останется ни с чем…

Вот тут ему основательно прилетело оттуда, откуда не ждал.

Родная жена тайно подает на развод и присылает к нему адвоката с документами, в которых черным по белому расписаны все его грешки, укрывательства доходов, и так далее. И все это попадет в соответствующую инстанцию, если он не поделится с ней кровно заработанным.

Вот так.

Бракоразводный процесс длился год.

Прошла любовь. Вера. Надежда. Осталась пустота и разочарование. И глухая тоска по чему-то, чего он и знать не знает. Не по жене же, что самое обидное. А по чему-то, абстрактному. Не понимал, что с ним. Метался, как зверь раненый, и загнанный в клетку.

Отдал жене дом, внушительную сумму, но ей и этого оказалось мало. Решила, что всесильна.

А хрен ей! И началась борьба за каждую копейку, за каждый рублик.

И он эту борьбу выиграл. Зубами свое вырвал из цепких ручек благоверной.

И остался совсем один.

Друзей у него было мало, что не удивительно, — по натуре он человек достаточно закрытый, замкнутый.

С сотрудниками всегда держался отстраненно, в рамках рабочих отношений.

Адвокат у него, правда, хороший оказался, толковый, да и сам мужик, во! Крутой! Таких мало встречалось по жизни.

Вот они вчера и пошли праздновать победу. Нажрались, как свиньи. А тут подвалили «красотки» и стало совсем хорошо.

Никто не собирался девушек принуждать, не дебилы же.

Но Гриша не мог ту девочку от себя отпустить, не давало что то внутри, грызло его, и пока он к себе прислушивался, эта проворная дурочка уже уселась к нему на колени и принялась такое вытворять, что будь он помладше, да другого склада характера и ума, они бы устроили «шоу» прямо в клубе.

Слава Богу, что вовремя появились «спасители» куколки, а то, кто знает, чем бы все закончилось.

Гриша, хоть и был пьяным, но за компанией своей куколки последовал на улицу, и стал свидетелем очень интересной сцены. Прямо-таки трагедия в духе Шекспира. Две сестры, непонимающие друг друга; горе, разделившее их, и бедный мужик, пытающийся со всем этим бардаком справиться.

Это было бы смешно, если бы не было так печально.

Он не знал, что приключилось в их семье, но подозревал, что что-то ужасное.

Сейчас, придя в себя и проанализировав ситуацию и вчерашние действия, Гриша понял, почему его так тряхнуло на эту куколку.

Боль. В ее глазах он увидел такую губительную и душераздирающую боль, что ему самому становилось плохо.

И эта боль не пройдет сама. Не зарубцуется, спустя время. Нет. Она будет выжигать. Убивать. Разрушать. Пока эта молоденькая девушка не станет бездушной и не перестанет ощущать что-либо вообще.

А он не хотел. Не желал молодой и красивой куколке такой участи.

Его тоска приняла вид конкретного лица, цвет волос, цвет глаз, и обрела голос.

Теперь он знает куда и к кому его тянет.

Пусть это странно. Но, где-то он читал, что для того, чтобы человека полюбить, нужна секунда; чтобы его узнать, — минута; а, чтобы забыть, — не хватит жизни.

И Гриша в это верил. Он, недобитый романтик, верящий в любовь с первого взгляда.

С Томкой было по-другому. Он присматривался, раздумывал.

А с куколкой… раз и все! Пропал. Понял. Прозрел и готов начать воспитывать свою благоверную.

Рука потянулась к телефону.

Время раннее, но дело не ждет.

Григорий знал, кому звонить и просить подсобить. Шах ему как-то уже помогал, точнее не он сам, конечно, а контора под его крылом. Заправляла там не женщина, а Цербер, не иначе, с такой поговоришь, и задумаешься: на хрена мужики, вообще, на планете существуют, когда есть такие Женщины. Насколько Гриша знал, Марина Александровна вышла замуж, и ему оставалось гадать: мужу сочувствовать, или все же жене?

Новости в мире бизнеса распространяются быстро. И нового игрока в сфере компьютерных технологий он лично пока не знал, но фотографию и файлик с краткой биографией видел.

Как там правильно? Кто этот парень теперь Шаху? Или Шах ему? Зять? Никогда он в этой дребедени не разбирался. Кузен?

Ладно, потом разберется.

Пара гудков и не очень вежливый ответ на том конце провода.

— Да! — рявкнул Шах в трубку так, что захотелось нажать отбой и позвонить позже, но дело превыше всего.

— Савелий Петрович, дорогой, ты что такой злой с утра? Как жена, дочка? Здоровы?

— Гриша, какого… тебе надо в такую рань? — в трубке послышался женский голос, возмущенный и недовольный, — Золотце, мы сейчас продолжим ругаться дальше, подожди, я с человеком переговорю.

— Виктории Леонидовне мое почтение, извини, что отвлекаю от домашних дел, но вопрос срочный.

— Давай резче, Гриша, я с женой поругаться хочу.

Странно было такое слышать, Гриша, когда с Томкой ругался в таком веселом настроении не пребывал, злился, в ярости был, бешенстве. А Шах вот, ругается с женой, с удовольствием.

Любовь у людей, аж зависть берет.

— Я вчера встретил брата твоей жены в интересной компании. Хотелось бы узнать про компанию девушек. Одна, такая рыжая, красивая и воинственная. Вторая, ее сестра, блондинка, умная, но глупая и очень рисковая.

Молчание затянулось, Шах задумался.

— Про рыжулю забудь, откусит тебе яйца и не подавится. Адвокат. Дело Корзухина ведет, если помнишь такого, и насколько я знаю, ее труды не прошли даром, его под залог отпустят.

— Не хилый, должно быть, залог будет.

— Тебя сумма не смутит, не волнуйся. Софья, моя будущая невестка, так что, зря губу раскатал.

— Да мне как-то не она нужна. Мне сестра ее интересна.

— Сестра, так сестра. Я в дело не вникал, сам понимаешь, оно мне не надо. Сестра Эльвира Новгородская, инфу сам пробьешь. Знаю, что у них мать умерла недавно, отсюда все проблемы, если они есть.

— Ясно, понял. Спасибо!

Отвечать еще что-то Шах не стал, просто сбросил вызов.

Ну и ладно. Григорий понимает. И не осуждает. Шах и не на такое право имеет.

Эльвира Новгородская, однако, имечко родители дали. Элька она. Безбашенная. Бесстрашная. Рисковая. Не умеющая контролировать свои эмоции. Неспособная подумать о том, что может случиться.

Но ничего… Гриша ее научит. Осталось только продумать все в деталях.

Часть пятая

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

****

Эля нарезала круги по своей комнате уже битый час. Смотрела не телефон. Опять ходила. Злилась. Негодовала. Снова смотрела на молчавший телефон. И опять начинала нарезать круги по комнате.

На ковре точно будет заметно, как она тут, нервничая, ходила и места себе не могла найти.

А телефон все молчал.

И она сама к аппарату не тянулась.

Только смотрела на него. Тянулась рукой. А потом зло выдыхала и начинала снова ходить.

Эта злость, что в душе копилась и не находила выхода…, она была ее постоянным спутником. Ярость не утихала. И казалось, что время, которое прошло со смерти мамы, совсем ее не убавило. Даже, наоборот, стало только хуже.

Эля злилась на всех. На папу, который закрылся в себе, перестал нормально кушать, спать, говорить. Ходил по дому бледной тенью и спал на диване в гостиной. Никак не мог в спальню вернуться, даже не заходил туда, после похорон, его вещи лежат в комнате Соньки, прям так и валяются грудой на кровати. Папа только их гладит, перед тем как одеть.

Эля злилась на мир. На весь чертов мир! Потому что жизнь идет, не рухнуло ничего, катастрофа не произошла. Мир живет дальше. А ее мамы нет.

Почему так?

Почему они все живут дальше? Почему небо до сих пор голубое? Почему солнце продолжает светить?

Как такое могло случиться?

Почему никто…, никто абсолютно не видит этого несоответствия?

У нее в жизни случилась такая…такая ужасная трагедия…, а мир живет дальше и, кажется, даже не заметил потери родного ей человека.

Она злилась и ненавидела всех знакомых, которые считали правильным и должным приезжать к ним домой без предупреждения, привозить еду, продукты и сочувствовать.

Всем сочувствовали. Ей, папе, Соне. Но никто из них не понимал. Просто не понимал, что еще чуть-чуть, и она будет на них орать благим матом, потому что они не помогают.

Ее папа сам в состоянии купить продукты. Приготовить еду. Она тоже умеет готовить, пусть ни ее друзья, ни знакомые этого и не знают. Она все умеет, просто не любит этого делать.

Мама… мама ее всему научила. Всему. Как готовить, убираться, даже как рубашки гладить, чтоб манжеты и воротничок были красивые и гладкие.

Мама ее всему научила, но считала, что, раз она не хочет пока этим заниматься, значит, не хочет. Выйдет замуж, заведет свою семью и тогда все эти знания и умения пригодятся. А пока, мама сама заботилась о своей семье, о своих родных.

Эля ненавидела свою злость. Ненавидела. Но поделать ничего с этим не могла.

Она работала в отделе продаж, мама бы порадовалась, что она так удачно устроилась. И еле себя сдерживала при разговоре с начальством, коллегами и покупателями. Чуть ли не рычала сквозь зубы, когда натыкалась на эти взгляды, полные сочувствия.

Вот какого хрена они ей сочувствуют? Понимают? Нифига они не понимают. Не могут понимать. Они даже ее маму не знали, как они могут тогда что-то понимать?

Это так эгоистично с их стороны, так неправильно.

Эля задыхалась от злости. Она ее душила, не давала дышать, плакать, кричать. Злость просто была в душе, и все. И пыталась вырваться наружу. Иногда вырывалась. Недавно вырвалась.

И Эля впервые, после смерти мамы, увидела отца живым, полным негодования и отеческой любви.

Когда Максим с Соней привезли ее домой, папа вышел их встречать. Обеспокоенный. Нервный. Постаревший.

Соня все рассказала. Взяла и сдала ее.

Хотя нет, не все рассказала. Только откуда и в каком виде она забрала Элю.

И Эле было стыдно перед отцом. За свой внешний вид. За свое поведение и за то, что от нее несло алкоголем.

Она просила прощения и обещала больше так не поступать.

Но сейчас понимает, что вряд ли сдержит свое обещание.

Только, когда Эля не помнила себя, злость уходила и становилось все равно. На все. Равнодушие. Отупение. И полная тишина в душе и в мыслях.

Она хотела этой тишины. Страшно хотела покоя. Чтобы не злиться. Прекратить ненавидеть.

Эля ненавидела. Себя. Соню. Папу. И…, и… маму. Больше всего она злилась и ненавидела маму.

Потому что ушла. Ее больше нет. Ей все равно. Она их бросила. Она их оставила. Как она могла так поступить с ними? Зачем? Почему? Что плохого было в их жизни, что мама…

Неправильные мысли. Неправильные!

«Никто не виноват! Так просто случилось, Элька. Нам нужно жить дальше!»

Сестра была мастером по части утешительных речей. И не только утешительных. Любых речей.

Но эти слова стали последней каплей.

КАК ЕЙ ЖИТЬ ДАЛЬШЕ???

Как можно такое говорить? Сонька совсем умом тронулась?

Эля не могла нормально говорить с сестрой, после. Не могла на нее смотреть. Соня так на маму похожа. Не внешностью. Характером. Словами, которые говорила. Как голову поворачивала…, или вот обнимала.

А Эле это было не нужно.

Утешение. Объятия от сестры. Ничего этого не нужно. Ей мама ее нужна. Ма-ма, а не сестра.

Эля и сама понимала, что перегнула палку. Что сестра не виновата ни в чем, что ей тоже больно, ведь она старше, она маму дольше знает, дольше любит. Ей тяжелей. Соня сейчас разрывается на работе, Эля про то дело слышала, еще папа и она, а теперь Максим откуда-то взялся.

Объективно она все это понимала. И пыталась вести себя по-другому. Контролировать.

Но как только замечала этот сочувствующий взгляд, срывалась.

Напивалась и ехала в клуб в компании незнакомых людей.

И в последний раз она совсем потеряла связь с реальностью.

Но…этот мужчина… она даже не знала, как его зовут… он так смотрел. С желанием. С предвкушением. Он ее не знал. Не знал ее жизни. Ее потерь. И с ним она могла обо всем забыть, хоть на какое-то время.

Он ее просто хотел. Как мужчина хочет женщину. Без всякой лишней белиберды.

И ей это было нужно. Хоть и было немного страшно, но она тоже его хотела. В глазах темных тонула. И ей было приятно его целовать, пусть у него даже борода немного колючая, но ей и это в нем нравилось.

А потом появилась Спасительница и всех «спасла».

Идеальная занудная старшая сестра.

Она хорошо закончила школу, вышла замуж и поступила в институт. Сама. На бюджетное место.

Соня жила в браке с одноклассником. Училась и начала работать. Помогала родителям, чем могла. Воспитывала Эльку. Забирала ее из школы, делала с ней уроки.

Кажется, в тот период жизни, они все были счастливы.

А потом ее муж умер.

И все изменилось.

Больше сестра не забирала ее из школы. Не разговаривала по душам, не секретничала о мальчишках и не жаловалась, притворно, на характер своего мужа.

Все закончилось.

Родители притихли, не стали лезть к Соне в душу и дали ей абсолютную свободу в своем горе.

Может, и правильно это. Эля помнила почерневшую от горя сестру. Похудевшую килограмм на пятнадцать, тощую. Даже рыжий цвет волос не спасал. Бледным был. Тусклым. И глаза…, глаза мертвые.

Как же Эля тогда испугалась. Ей на какой-то момент подумалось, что сестра может что-то с собой сделать. И Эля упросила родителей отпустить ее пожить к Соне.

Пожила. Не долго. Не вынесла молчания и звука стучания клавиш компьютера.

Соня замкнулась в себе. Переносила свою утрату в одиночку и не видела ничего вокруг. Абсолютно. Только печатала. Говорила по телефону. Ездила по судам. И печатала. Строила карьеру.

Ей, наверное, помогло.

Через какое-то время, Соня стала более живой. Улыбалась. Смеялась. И опять набрала свой привычный вес. И с ней, с Элей, пыталась поговорить, объяснить, даже прощения просила.

Только Эля не могла ей больше верить. Доверять не могла.

Она так испугалась за нее. Так переживала, что, когда все закончилось, не смогла простить сестре ее равнодушия по отношению ко всем и ко всему в траурный год.

Может, это окончательно разрушило их взаимопонимание. А может, его и не было никогда.

И сейчас Соня снова похудела, почернела. Но работает. И пытается улыбаться. Пытается жить дальше.

Максима вот к себе подпустила. За сестрой смотрит.

А Эля все равно злится. Бесится. От боли кричит в подушку и пытается взять все, что бушует внутри, под контроль. Только не получается.

И стена непонимания и обид между ними растет.

Эле было стыдно.

Жгучий стыд щеки опалял, заставлял краснеть и хорошо, что она дома одна, папа уехал по делам. И Эля могла кричать в голос. Негодовать в полной мере.

Она не должна была кричать на Соню. И уж тем более, не должна была бить сестру по лицу.

Тот ее взгляд. Полный обиды и непонимания, горький какой-то, обессиленный, Эля запомнила. Он ей снился. И становилось страшно, что эту ошибку ей не простит никто. Ни Соня, ни Максим, который стал свидетелем той сцены.

Надо позвонить сестре. Извиниться. Попросить о встрече и рассказать все, как есть. Про злость. Про ненависть. Про обиду.

Выговориться. И, возможно, появится шанс на искупление своей вины перед родными.

Они ведь о ней заботятся. А кто позаботится о них, кроме нее?

Никто. Только они друг у друга остались.

Хватит ей себя жалеть. Быть слабой. Хватит.

Но к телефону она так и не потянулась.

Направилась к выходу из дома. Лучше она просто к сестре приедет и все расскажет.

Не нужно этих предварительных звонков и прелюдий.

И так наворотила уже, зачем сестру лишний раз нервировать?

***

Возможно, это неправильно. Слишком радикальный метод, но другого выхода он не видел.

Его девочку, его куколку надо встряхнуть. Хорошенько. Так, чтоб раз и навсегда запомнила. Поняла. И перестала чудить и рисковать своей головой.

У него нет другого шанса. Другого варианта тоже.

— Ты уверен?

Закадычный друг и соучастник во всех его делах еще со школьной скамьи, давно и безнадежно женатый, повернулся с переднего сиденья и посмотрел на него внимательно.

— Не уверен, но выхода другого нет.

Ванька хмыкнул.

— Тебя точно в детстве головой вниз роняли.

— Ваня…

— Я молчу, молчу. Но если ее родня тревогу забьет, нас с тобой посадят. И тюрьма, по сравнению с гневом Ленки, это ничто, сечешь?!

— Нормально все, а если даже…, ну потаскает тебе Ленка передачки в СИЗО, подумаешь, она у тебя романтичная натура, жена декабриста и все такое.

— Ага, она жена дебила, а не декабриста…

Но мысль закончить не успел, появилась его куколка. Без тонны косметики, в пуховике и шапке с помпоном, только на ногах не сапоги, а кроссовки и джинсы с подворотами.

Они с Ванькой замолчали, просто наблюдали.

— Ты совсем рехнулся, но я, брат, уже привык. Но ты точно уверен?

— Уверен!

Она была такой…милой. Красивой и милой. Молоденькая девчонка, которая с упорством танка гробит по ночам свою жизнь, нарываясь на неприятности. Нарвалась. Теперь нужно только не перегнуть палку и все.

Эльвира шла бодрой походкой к автобусной остановке за территорией поселка, а они за ней ехали медленно, и девочка даже не подумала обернуться и посмотреть назад. И ладно, ему это сейчас на руку, а потом он ее всему научит.

***

Когда вышла на улицу в морозный день, поняла, что стало легче. Она решение приняла и ей задышалось. Просто задышалось.

И мороз этот. Снег. Солнце яркое.

Но какое-то ощущение тревоги не отпускало. Ей все казалось, что за ней кто-то следит, наблюдает. Но она шла спокойно. И только сама с себя смеялась.

Кому она нужна то? Кроме сестры и отца?

У нее даже парня нет.

Был один, но, ничем хорошим для нее это не кончилось. История банальная.

Красавчик курса и она. Пара недель ухаживаний, сладких речей и признаний, а потом просто переспали.

Ей было больно. Неприятно. И противно.

А он… на следующий день об этом знал весь курс. Смешки. Открытые злые шутки.

Она это пережила. И как-то больше на романтику ее не тянуло.

Так что, никто за ней следить не может. Уж точно не папа и не сестра, а больше она никому не нужна.

Вдруг послышался резкий визг тормозов. Рядом остановилась черная большая машина и оттуда выскочил мужчина с лыжной маской на лице.

Все произошло мгновенно.

Она застыла. Просто застыла и уставилась на него во все глаза. А он схватил ее и закинул в салон автомобиля, и она даже пикнуть не успела.

Ее придавило чужим весом к сиденью. Нацепили ей на голову какую-то темную тряпку и успели каким-то образом рот скотчем заклеить.

Охренеть!

А дальше…Элька от страха просто вырубилась…

****

Ее взвалили на плечо, как мешок картошки, и куда-то понесли.

Самое интересное, что страшно не было. Ни капельки. В машине боялась. А вот сейчас, когда ее голова болтается и бьется лбом о чью-то могучую спину, не страшно.

То ли мозги у нее набекрень вывернулись, то ли она с ума сошла.

Но она злилась.

Медленно, но верно закипала.

Снова тюкнулась головой о спину, когда услышала, как захлопнулась входная дверь. Как поняла, что входная, не знала, но поняла.

Не слышала его голоса. Не видела его лица.

Ощущала только под своим животом его твердое плечо. И крепкие руки, держащие ее за бедра и поясницу.

Ей было не страшно. Совсем. Она, как пришла в себя, сразу смирилась. И даже попытки побега не предприняла.

Узнала. Узнала его запах. Узнала ощущение этих рук на своих ногах.

Эля имени его не знала, но точно знала, что это он.

Бред какой-то.

Но уверенность стопроцентная.

Это ее наказание. Она сама виновата. Сонька ее предупреждала именно об этом.

Ее начало трясти. В груди замерло от боли, и глаза защипало от слез.

Соня ее предупреждала, господи, а она дура! Дура! Не верила, не понимала, а теперь поздно!

Эля неизвестно где и неизвестно с кем, зато ей прекрасно известно, что будет дальше.

***

Через минуту ее совсем не ласково свалили на кровать. Через секунду с нее сдернули эту отвратительную штуку. Еще через секунду сдернули скотч с лица и сделали бесплатную эпиляцию пушка над верхней губой.

Больно, черт возьми!

— Ауч, это было больно!

***

Вот и все!

Его куколка у него дома. Растерянная. Злая. И смотрит на него с такой претензией, что удивительно, как он еще живой и на собственных ногах стоит, а не перед ней и на коленях.

Что-то определенно пошло не так, Григорий Потапыч, совсем не так.

Но Гриша смотрел на нее в упор и молчал.

Куколка не выдержала и минуты.

Задрожала. Слезы на глазах появились, и покатились по щекам.

Они ее шапку, кажется, потеряли.

Он присел перед ней и начал снимать с нее эти чертовы кроссовки, хоть на меху, уже радует. Но носки тоненькие и полоска кожи между обувью и джинсами была открыта для мороза.

Он по этой полоске пальцами провел. Погладил ласково и в глаза ей посмотрел.

Лучше бы не смотрел.

Она ТАК на него глядела. С таким страхом. Безмолвным. Но ужасным.

И он не смог.

Просто не смог дальше делать то, что задумал.

Эля молчала. Не просила его остановиться. Не просила ее отпустить. И не кричала «спасите, насилуют».

Это было странно. Очень.

— Вставай!

Она послушно встала. Он расстегнул ее пуховик, стянул тот с нее, и старался не смотреть на кашемировую кофту, обрисовывающую все, что под ней скрыто.

— Садись!

Эля села и снова посмотрела на него во все глаза. И плакала. Молча.

Бл*дь! Кажется, он что-то сделал с ней. Напугал.

Дебил, блин. Чем он думал? Точно, не головой!

Гриша не собирался ее насиловать. Не собирался ее принуждать. Он собирался с ней просто поговорить, встряхнув похищением, как следует, чтоб смогла его услышать.

Он хотел ей рассказать, открыть глаза на сестру, на ее семью, на то, что она с собой делает.

Гриша ведь информацию не зря собирал. И чем больше узнавал, тем больше убеждался, что Эля ничего не знает о том, как и на что живет ее семья.

Почему, это другой вопрос.

Гриша и сам прифигел.

Семью уже достаточно долгое время содержит Софья Новгородская. Ни ее отчим, ни ее мать, и уж тем более, не куколка. А Софья.

Дом, учеба, еда, расходы на вещи. Все со счетов Софьи.

И когда он это понял…, вспомнил как младшая сестра влепила старшей пощечину, и пусть ему Куколка нравилась не на шутку, но возникло желание взяться за ремень.

Странная семья.

Но сейчас не о том.

Сейчас нужно понять, что с Элей.

Гриша снова присел на корточки возле ее ног. И смотрел ей в глаза снизу-вверх.

Красивые глаза. Напуганные, но красивые.

— Эля, я не собираюсь ничего с тобой делать. Мы просто поговорим, ладно?

Говорил медленно и тихо, как с ребенком маленьким.

Она неуверенно кивнула, а он продолжил.

— Меня зовут Григорий, можно Гриша. И я… не хотел, точнее хотел тебя напугать, но не собирался… я… Черт! Совсем запутался!

Куколка удивленно моргнула. Вытерла слезы. Прокашлялась.

— Я могу уйти?

— А ты хочешь?

Странный вопрос, идиотский. Конечно, она хочет уйти.

Но она осталась сидеть. И смотреть на него не перестала.

— Я искал тебя после клуба. Целенаправленно искал. И нашел.

— Зачем?

— Что, зачем?

— Искал зачем?

И вот, что ей на это ответить? Я влюбился? Крышу снесло, поэтому готов на тебе жениться?

К сорока годам он отупел, однозначно.

— Искал зачем…? Мне показалось, там в клубе, что тебе помощь нужна.

— И поэтому, выкрал и напугал девушку до полусмерти?

Куколка разозлилась, он этот переход от страха к злости уловил четко.

— Я многое о тебе узнал. Ты ж не первый раз в таком месте себя так вела. Ты…ты чего добивалась? Чтоб тебя поимел тот, кто сильней окажется?

Правильно. Он пасовать не будет. Лучше нападать.

— А на сестру за что набросилась? Тебе ее совсем не жалко? Она для тебя все делает, а ты?

— Ты ничего обо мне не знаешь, Григорий! Не лезь! — она встала, воинственно руки в бока уперла, — Уйди с дороги!

— Не уйду! — он ее легонько толкнул, и девушка снова оказалась, сидящей на его кровати, — Я о тебе знаю все! Знаю, что тебе больно! Знаю, что ты весь мир сейчас винишь и ненавидишь! Знаю, что сама себя разрушаешь!

Она смотрела во все глаза на него и, кажется, не знала, что сказать.

— Ты… ты не знаешь… не знаешь… — она качала головой, и снова заплакала.

Только теперь не от страха. А от боли. Он, шестым чувством это различить сумел. Ее боль остро, как ножом через него насквозь прошла.

Гриша присел к ней на кровать. Обнял. Прижал к себе. Пересадил к себе на колени и обнял крепче.

Она клубочком свернулась и завыла. Ему в грудь завыла. А у него от этого воя, от этой боли остановилось сердце и волосы дыбом встали.

Бедная! Как же… как же он в ней эту боль, такую страшную и огромную не рассмотрел?

Что он там говорил, что не контролирует она себя?

Он ошибся. Контролирует. Просто сил у нее больше нет. Кончились. И теперь ей просто больно.

Прижал ее к себе. Погладил по спутавшимся светлым волосам.

— Ничего. Ничего. Плачь, куколка, плачь. Кричи. Дерись, если хочешь. Выпусти все, выпусти.

Он раскачивался вместе с ней, сидя на кровати, гладил по голове и приговаривал это все, уткнувшись в светлую макушку.

— Не держи в себе, куколка, отпусти. Отпусти.

Часть шестая

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Затылок ломило от боли, казалось, что кожа на голове начала неметь, если вообще такое возможно. Звенело в ушах, а руки… руки с огромным титаническим трудом шевелились, пробегая по клавишам ноутбука.

Соня старалась встряхнуться. Разминала шею, руки. Шевелила пальцами и снова начинала печатать.

Через два дня слушанье и от изобилия информации у нее голова скоро лопнет. От собственных мыслей по поводу этого дела вообще хотелось пойти повеситься, к чертям.

Как там говорится? Лучшее средство от головы — это топор? Вот ей бы сейчас этот топор пригодился бы. Самое то. Если не себе, то хоть кого-то порубить на куски и выплеснуть бешеную ярость, клокотавшую внутри и, затмившую все чувства, что там были.

А казалось, что про горе нельзя забыть, да и не забыла, оно отошло на второй план.

Боль осталась тоже…от потери, от непонимания, от, казалось бы, неразделенной любви (хотя в этом она уже не так уверена, что неразделенная), — все осталось, но где-то там, далеко.

Теперь ярость. Дикая. Первобытная. Невероятно злая и безумная.

На Корзухина. На его чокнутую жену, то ли бывшую, то ли нынешнюю. На Славика за то, что гад такой, впутал ее в это болото.

С делом Корзухина Алексея Михайловича она знакома давно, и там по сути, все уже давным-давно решено, и причем не ею самой, а чинами повыше.

Прокурорские, носом землю рыли, чтобы доказать факт кражи госсобственности и отмывки нелегальных средств, но хрена с два они там, что могли доказать. Это ж каким надо быть камикадзе, что б на такую фигуру замахнуться?

Корзухин, при желании, может в отдельно взятом регионе маленький экономический кризис устроить, а они его решили к стенке припереть?! Идиоты, мать их так, дегенераты. Можно подумать у нее другой работы нет, кроме как это их дерьмо разгребать.

Когда-то Соня в этом кайф ловила. По земле не ходила, а летала от ощущения, что она может все и всех. Над формулировками билась часами, но, когда получалось как надо…это ж…, лучше секса и наркотиков.

А теперь?

Что такого случилось с ней, что прежде любимая работа не радует совершенно.

Соня его вытащит, куда денется, только, что ей потом делать? Этого она не знала.

Снова потянулась. Хрустнула пальцами, отхлебнула чаю и запорхала пальцами по клавишам.

С Корзухиным все ясно, выпустят, осталось только с ценой определиться и сроками приблизительными.

Его приемная дочь сейчас проходит обследование у независимого психоаналитика, а также гинеколога. На этом настояла она сама, хоть и сторона обвинения на это заявление показательно скривила рожу. Но, что поделать, Соня не привыкла проигрывать. Не в этот раз и не в работе.

Затем, девочка выступит на суде и чин по чину поведает всем о том, как ее родная мать (мразь последняя) уговаривала родную дочь лечь под приемного отца, а потом сказать, что он ее изнасиловал или приставал (как получится), и вынести этот скандал на федеральный уровень.

Света — хорошая и добрая девочка, зашуганная матерью до ужаса, послушно пошла к приемному отцу и выложила ему все, как было.

Тот взбесился и началась ссора.

Прокурорские выбивают ордер на арест. Корзухин в СИЗО на нарах, мать в ток-шоу на всю страну рассказывает, что ее муж насильник и педофил, а бедная девочка бежит из дома.

Занавес. Аплодисменты.

На Корзухина заводят второе дело, которое хуже первого, попытка изнасилования несовершеннолетней.

И все поверили. Об этом заговорили. Заголовки газет. Ток-шоу на телевиденье и прямые эфиры на радио. Громогласный резонанс дела. Куча экспертов, которые ни хрена не понимают в том, что происходит на самом деле, им лишь бы больше было эфирного времени для их самовлюбленных персон. Им плевать на девочку, которая лишилась отца и матери.

Отец в тюрьме и не может защитить, а мать… мать добровольно кладет ее под мужика, делая из девочки шлюху.

Ситуация, зашибись.

И Соня в эпицентре медийного скандала с элементами уголовщины. Круто. Улёт просто.

Теперь осталось разыграть полученные козыри, как по нотам. То есть, при чужих людях, абсолютно не знакомым, но жадным до денег и власти, Светлане придется рассказать и заново пережить те дни дикого отчаянья и страха, когда ее родители забыли о ней и с удовольствием вцепились друг другу в глотки.

Идеальная семья. Пример для подражания.

И как тут можно оставаться спокойной и равнодушной.

Виски запульсировали с двойной силой. Голова болела еще сильней, еще яростней, кажется, в отместку за испытанные эмоции и стресс.

Последняя буква, — и документ готов.

Взглянула на часы.

Половина десятого. Практически ночь. Надо ехать домой.

Но не хотелось.

Там Максим. Ее сердечная рана. Ее душевная боль.

Он такой смешной, такой наглый и самоуверенный.

Можно подумать, только от одного его желания и волшебного «люблю» она должна в ноги ему падать.

Конечно, он так не думал. И себя так не вел.

Максим упрям и невыносим в своей уверенности, что она его любит.

Любит! Любит его, и что? Дальше что? Легче ей от этого стать должно, что ли?

Он ушел. Переступил через нее, надумав себе какую-то проблему, комплексы, и ушел. Плевать на нее. Ее чувства. Ее надежды. Ее мечты.

А теперь вернулся… и что делать?

У нее сил на прощение нет. У нее сил для жизни нет. Переживет день и ночь, — хорошо. Не переживет…, и ладно.

А Макс… он же в душу лезет. Не может не лезть. Ему сию секунду надо все изменить, все исправить и снова жить долго-счастливо.

Но, так не бывает. Не бывает. Потому что она живой человек. Она не может просто взять и забыть свою обиду, свою боль. Не может. Или не хочет…

Эта мысль испугала.

Соня, ведь, никогда не была злопамятной. Гордой да, упрямой, однозначно, но не злопамятной. А сейчас?

Мир перевернулся. И она тоже. Перевернулась.

Перед глазами потемнело. Мир закружился. Перевернулся. И не понять, где теперь верх, а где низ.

Минутная слабость. Прошла. Но Соня так и держалась, побелевшими пальцами, за край рабочего стола.

Она устала. Надо ехать домой.

***

У Максима складывалось ощущение, что он бьется башкой о бетонную стену.

По сути, так и есть.

Они где были, там и остались.

Несколько дней прошло с разборок в клубе, а сдвига никакого. Оба застыли, будто кто-то кнопку на пульте нажал.

Пауза, чтоб их всех.

Пауза в отношениях — это так теперь принято говорить. Так ему сказала его любимая женщина.

«Давай сделаем паузу и подумаем».

Окей, отлично. Он ушел, хлопнув дверью, думать, и она пошла думать…, но не о нем, а о своей работе, у нее же дело крупное, важное. А их отношения, запутавшиеся вконец, это фигня полная, так, ерунда сущая.

Макс понимал. Все, причем. И сестра с ним согласилась, что да, Соня его сейчас просто не готова прощать.

Ему не надо вымаливать прощение, стоять на коленях или закидывать ее обручальными кольцами.

Это не так работает.

Будто он и сам не знает.

Только…, ждать было невыносимо. Ждать и слепо верить, что она вернется домой в свою квартиру, к нему.

Пусть даже не к нему, но просто приедет домой ночевать, а не останется в офисе со своим чертовым боссом, который что-то там к ней чувствует.

Это ревность. Да, черт возьми, ревность. Отрицать глупо.

Бесновался как раз из-за гребаной ревности. К треклятому начальнику. Который, в отличие от Макса, не обижал любимую женщину до такой степени, что она на него смотреть не хочет.

Соня на него перестала смотреть.

После клуба. После «я так больше не могу» он потерял ее глаза. Ее взгляд.

Она отворачивалась. Каждый раз, пытаясь с ней поговорить, она отворачивалась от него, прятала глаза, и он сходил с ума от того, что не видит ее серое безумство.

Три дня, как чужие люди в одной квартире.

Завтрак и поздний ужин.

Вежливые слова без эмоций и полное равнодушие к окружающему миру.

Погрузилась в работу, а внутри вся кипела и не говорила ему ничего, даже выговориться или проораться не попыталась.

Кипела только, а он замер в ожидании, когда уже, наконец, рванет, чтоб с фейерверком эмоций, с чувством, с расстановкой.

Ему мало ее тела. Ему ее эмоции, ее душа нужна, а этого она не давала.

Механическая близость. Отвратительная и мерзкая.

Большего он не заслуживал. Это и тупому ясно.

Но решил пока еще подождать. Тоже погрузился в работу, хорошо, что ему для этого достаточно мощного компа под рукой и безлимитного Wi-Fi…

Сегодня Соня его довела. Десятый час, а ее нет. Трубку никто не берет. Звонил в офис, сказали, что уже ехала.

Какого черта тогда?

Куда она делась?

Внутри что-то тревожно замерло, забилось в предчувствии тревоги.

Снова набрал ее номер.

Длинные гудки и вот, наконец, ему ответили.

Незнакомый голос. Сухой и безэмоциональный.

Авария. Не справилась с управлением. Бетонное ограждение. Подушки безопасности. Больница.

Максим срывается с места и, кажется, впервые с того дня, как умерла бабушка, молится Богу.

Живи! Пожалуйста! Живи!

Я все сделаю. Уеду. Никогда больше не побеспокою.

Только живи! Умоляю! Живи!!!

Часть седьмая

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

В этом мире нет ничего хуже, чем бессилие.

Бессилие тогда, когда ты ничем и никак не можешь помочь любимому человеку, потому что некомпетентен в том вопросе.

Максим не врач, и близко никогда к медицине не был, даже в школе биологию с трудом переваривал, его «железки» интересовали, компьютеры, процессоры и материнские платы.

Сейчас сидел в коридоре приемного покоя городской травматологической больницы и в полной мере «наслаждался» своим бессилием и своим незнанием ситуации.

Он не мог своей девочке помочь, не мог.

Обзвонил всех врачей, которые его самого на ноги ставили, всех. А они ему: карта нужна, снимки, и тогда они могут ему что-то сказать. От злости из-за всего этого чуть телефон в стену на запустил, но остановился.

Вике позвонил, сестра то уж точно что-то сможет сделать.

Приехала вся запыхавшаяся, бледная, Шах сзади, мрачной тенью шагал за женой и недовольно на медицинский персонал зыркал.

— Ну что там? — сестра присела рядом, за руку его взяла, в глаза тревожно заглянула.

— Не знаю, увезли куда-то, а мне ничего не говорят… я… не муж и не родственник, мне ничего не скажут.

Это бесило еще больше.

Какая к черту разница, муж или не муж? Он ее любит больше жизни. Пока сюда ехал, чуть не свихнулся от тревоги, от страха за нее. А они ему «вы не родственник, не имеем права».

Орать было без толку. Денег не взяли. Оставили сидеть в коридоре и ждать. Чего ждать? Ему ж вроде не положено что-то там знать о состоянии его любимой женщины, б*ядь?!

— Ясно!

Вика решительно поднялась и двинулась дальше по коридору, сначала на пост приемной сестры, а потом и дальше ее пропустили. Его вот не пустили, а ее запросто. Как так?

Тяжёлая рука зятя легла на плечо, когда он попытался за сестрой рвануть.

— Успокойся, Золотце все узнает и выйдет, расскажет. Сядь и не мешай.

И голос такой спокойный, равнодушный. Макс не выдержал!

— Пошел к черту! — сорвался с места, и Шаха за грудки схватил, к стене прижал, — А если б с Викой такое случилось, ты бы тоже успокаивался, да? Пока ее там режут, сидел бы спокойно?

Шах и сейчас оставался собран, в глаза Макса, бешеные и злые, смотрел без страха, понимая, что мужчина на грани, поэтому на такое вольное поведение и не реагировал, не вздрогнул даже.

— Ты ей помочь сейчас можешь? Нет. Что-то сделать можешь? Нет. А они…, - Шах мотнул головой в сторону врачей, — Могут, но вместо того, чтоб ей помогать, ходят и на тебя поглядывают с опаской, чтоб ты им тут все отделение не разнес. Сядь и жди, если ничего сделать не можешь.

Шах руки Макса сбросил, отошел на пару шагов, кулаки сжал.

— И, если б с Викой что-то такое случилось…, я бы сдох. Лег бы и сдох.

И опять оставалось только ждать. Беситься от собственной невозможности как-то помочь и хоть что-то сделать.

Страх накатывал волнами. До тошноты и черноты перед глазами. Руки начинали трястись.

Что ж так долго то?

Сказали, что живая, почему тогда так долго? Что с ней? Что-то серьезное? Божеее!

В жизни так страшно не было.

Даже тогда, много лет назад, в той чертовой аварии, посадившей его в инвалидное кресло на пару лет.

Он помнил все до минут, до секунд. Картинки, как кадры кинофильма в памяти отпечатались, но при этом ТАК страшно ему не было. Ни за свою жизнь, ни за жизнь сестры и братьев.

А сейчас… какой-то первобытный, животный страх, который вынуждает нападать на всех, кто может принести дурные вести.

Господи! Только бы выжила.

Ее сюда привезли в тяжёлом состоянии, но живую, это все, что ему сказали. Все.

Сколько он так с Шахом просидел?

Минуты? Часы? Все слилось, и время не ощущалось совершенно. Максим, кажется, и удары своего сердца не различал, — оно, будто предчувствуя что-то, замерло, перестало биться.

Из дверей выходит бледная Вика.

Мертвенно бледная. Глаза…. Она ему в глаза не посмотрела, отвернулась. За ней вышел врач. Хирург. И направился к нему.

Сердце застучало в бешеном ритме. В висках запульсировало. Ладони вспотели. А ноги… ноги отказались его слушаться, и встать он не смог. Просто не смог. Ног он не чувствовал.

Стало страшно. Еще страшней, чем было.

Живи, Соня, живи!

****

Давно, очень-очень давно, Гриша не проводил так вечера и ночи.

В приятной компании безумно волнующей женщины, за неспешными разговорами обо всем и обо всех.

Они лежали вдвоём на кровати, притащили сюда поднос с едой, чай. Пили, ели и разговаривали.

О жизни. О нем. О ней.

Оказалось, это очень приятно рассказывать другому, важному и нужному, для тебя, человеку, о себе. Про прошлое. Настоящее и будущее.

О том, кто ты, что ты.

Даже ошибки свои, и те было приятно обсудить.

Когда тебя слушают, понимают и никак не пытаются в чем-то обвинить и уличить. Это невероятные ощущения.

У него душа пела, плясала, и так далее…

Эля успокоилась после своей истерики. Умылась и сказала:

— Есть хочу!

Все, он был сражен наповал.

Молодая женщина не истерила, не кричала, не предъявляла претензий.

А внятно и спокойно его предупредила, что методом похищений и запугиваний за девушками давно не ухаживают. Цветы, конфеты, кино… как для примера.

Он понял, клятвенно пообещал все устроить…но пока в домашних условиях.

Правда, доставку цветов заказал, так сказать, из вне, а кино и конфеты были в наличии. Но им двоим кино только мешало говорить, так что, телевизор в итоге был выключен совсем, он им был не нужен.

Эля удивительная!

Красивая, умная, целеустремленная. Запуталась только в себе немного, но ничего, он поможет ей распутаться, уже помогает.

Она так на его плече рыдала, до икоты, распухшего носа и потекшей туши. Но ему все равно было, а вот она…, как только успокоилась, почему-то застеснялась своего поведения, извинилась даже.

Это был необыкновенный вечер откровений. С ее стороны. С его стороны.

Элька была в шоке, когда поняла, что фактически живет на деньги сестры, даже разозлилась на родителя, не понимая, как так можно. И пообещала сама себе, что больше так быть не должно, не правильно. У нее папа еще молодой, еще может работать, да и она сама тоже далеко не дура, работа у нее есть, а значит, будет постепенно двигаться по карьерной лестнице.

Гриша был против. Карьерной лестницы. А как же свадьба-дети? Он хотел. Прям сейчас.

Испытывал дикое желание, и хорошо, что домашние брюки не облегали и не обтягивали, еще напугает свою малышку, свою куколку.

Но хотел ее. Вот такую заплаканную, без косметики, с веснушками на лице.

Кровь кипела, бурлила. И он прикладывал титанические усилия, чтобы не наброситься на нее прямо сейчас и прямо тут, сметая на пол поднос с едой и чаем.

Но она была такая… такая трогательная, милая, ранимая, разве мог он сейчас начать к ней приставать с совсем далеко не милыми предложениями?

Не мог, конечно, поэтому терпел, перебарывая себя, стараясь ничем не выдать дикого напряжения в паху.

Даже малодушно обрадовался, когда куколка начала клевать носом и в конце концов уснула.

Тихо поднялся, убрал поднос, унес все на кухню и вернулся к ней.

Немного сдвинул ее, стараясь не будить, укрыл покрывалом и лег рядом. Обнял одной рукой поперек живота, притянул к себе ближе, уткнулся носом в нежную кожу шеи.

Будто именно сейчас вернулся домой после долгих поисков, долгих дорог. Домой. Держа в своих руках свою куколку, ощущая ее дыхание под своими руками, чувствуя, как бьется спокойно и умиротворенно ее сердце, — он дома.

И другого дома не будет. Только с ней рядом. Да даже не с ней, а только, когда она в его руках, Гриша ощущает, что дома.

Дом — это не квартира, не коттедж, не наличие кровати в спальне или дивана в гостиной, не кухня с большим обеденным столом.

Дом — это она, его куколка в его руках, ее дыхание, ее пульс…

Проспали они недолго. Мобильник Эли надрывался и заставил их проснуться. Честное слово, лучше бы они не просыпались.

Он включил свет и увидел, как она побледнела, глаза слезами наполнились, а сказать… сказать ничего не может, только смотрит на него растерянно и со страхом.

Недолго думая, отнимает телефон.

— Кто это? — рявкает в трубку, пытаясь понять, что так могло куколку напугать.

— Гриш, ты? — послышался на том конце провода голос Шаха.

— Сава, какого хрена…?

— Соня в аварию попала, мы сейчас в больницу едем с Золотцем, будем на месте разбираться.

— Что с ней? Она живая?

— Да, б*ядь, откуда я знаю? Макс там, ему ничего не говорят, сказали только, что состояние тяжелое, — все.

— Ясно, мы скоро будем.

Кто это «мы» и почему Гриша рядом с Элей, Сава спрашивать не стал, но секундное напряженное молчание и так без слов сказало о многом.

— Ждем, адрес смс-кой скину.

— Понял.

Отбросил телефон на кровать. Присел на корточки перед застывшей Элей.

Убил бы Шаха, убил. Не мог ему позвонить? Не мог ему сначала сказать? Или отцу их? Зачем девочке на голову вот так все вываливать?

— Эля, малыш, — он потормошил её немного, дождался, когда она поднимет на него глаза, — Соня живая, слышишь? Живая!

Никакой реакции. Ноль эмоций. Никакого проблеска в глазах. Только дикий страх и слезы катятся по щекам.

Стер их пальцами, обнял, к себе прижал. Зашептал на ушко.

— Мы сейчас поедем туда, и ты убедишься, что она живая, слышишь? Там Максим. Там Шах. И Вика тоже…, ты ее, может, плохо знаешь, но она твоей сестрой очень дорожит, Золотце своим упрямством кого хочешь жить заставит, у твоей сестры просто нет другого выхода.

Минуту ничего не происходило. Только тишина и беззвучные слезы на его пальцах.

А потом его девочка собралась, встряхнулась, шмыгнула носом и посмотрела ему в глаза.

— Поехали!

****

Все тот же коридор. Все та же больница.

Когда хирург — травматолог, имя которого никто и не запомнил, начал объяснять присутствующим, что все же произошло с Соней, в зал ворвалась Эля.

Бледная, потерянная и ничего не понимающая, она направилась прямо к Максу, села рядом и вцепилась в его ладонь.

— Травмы серьезные, но жизни Софьи ничего не угрожает, были сдавлены дыхательные пути, нам пришлось ее интубировать. Множественные переломы ребер, грудины, осколок пробил легкое, поэтому мы вынуждены были провести полостную операцию.

— Но… она поправится?

— Да… — врач замялся, не зная, как дальше рассказать о том, что произошло, и кому эта информация будет важна, в зале ведь находилось трое мужчин и все, казалось, за его пациентку переживают, — Но это не все. Во время операции у Софьи началось кровотечение, мы сделали все, что могли, но плод спасти не удалось.

Максим вскочил, у него что-то в мозгах перемкнуло.

— Какой плод? — пророкотал его голос на всю больницу.

— Беременность, предположительно четыре недели, может чуть меньше или больше.

— Господи…!

Максим съехал по стене, схватился руками за голову и чуть было не завыл в голос, но держался только из-за Эльки, которая, кажется, вот-вот могла хлопнуться в обморок, губы даже посинели у девочки.

— К ней можно сейчас?

Гриша пытался как-то Элю ободрить, гладил по спине, и задал вопрос, который ее, наверняка, волновал, но она, кажется, так и не пришла в себя.

— Пока что нет, она в реанимации, мы ее понаблюдаем еще. Очнется, уберем интубирующую трубку, переведем в обычную палату и тогда вы сможете ее навестить.

— Когда? Конкретней можно? — нетерпеливо оборвал Макс врача.

— Через сутки, может, чуть раньше. Я предупрежу медсестер, чтобы звонили вам, когда можно будет приехать. Сейчас вы ей ничем не поможете. Извините, мне нужно идти.

Вика, бывшему одногруппнику благодарно кивнула, подошла к брату, обняла его.

— Поехали домой, Максюша, поехали.

— Я не могу ее оставить тут, Вик, не могу. Когда она очнется… я тут…. Мне тут надо быть.

— Сейчас она не очнется, Макс, ей тоже нужно отдохнуть, операция — это стресс для организма. Ты ей нужен сильный, спокойный, понимаешь? Тебе надо отдохнуть и сил набраться, чтобы ей помочь… с…

У нее язык не повернулся продолжить. Она ребенка потеряла, пусть и не знала о нем, но горя это не уменьшит. Золотце тяжело вздохнула и посмотрела на мужа, прося его взглядом помочь Макса поднять и отвезти его к ним домой.

Но никто ничего не успел сделать.

Эля поднялась со своего места, подала Максиму руку.

— Поехали, Максим, мы потом обязательно сюда вернемся. Мы оба должны ей помочь, теперь наша очередь ее спасать.

Часть восьмая

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

****

Соня, наверное, какая-то неправильная женщина. Точно. Странно, но это факт, или бред одурманенного, обезболивающими, мозга, что тоже вполне себе неплохой вариант.

Всего каких-то пару дней назад она жила, кажется, абсолютно другой жизнью, и сама была другой. Будто не она вовсе, а совсем чужой и незнакомый человек. Молодая, успешная женщина, карьеристка, у которой ничего, кроме этой самой карьеры, не было. И думала та женщина только о работе, о делах, и иногда анализировала свою неудавшуюся личную жизнь. Та незнакомая и чужая женщина убегала от личных проблем, предпочитая прятать голову в песок или вовсе проблемы отрицать. Ведь, если ее отрицать, значит, у нее вообще все хорошо и прекрасно. Ага. Жизнь удалась на все сто. Спрашивается: чего еще тебе может хотеться?!

Та женщина заботилась о близких, да.

Спасала абсолютно чужих людей от тюрьмы, штрафов и так далее, да.

Но слишком увлеклась. И забылась. Выпала из реальности.

И теперь имеет то, что имеет.

Раздавленная морально и физически. Не способная сейчас здраво мыслить. И от боли даже говорить нормально не может, только очумело хлопает глазами. И все.

Да и что говорить? Кому?

Себе?

Максиму, который дежурит в ее палате не первый день, и отказывается уходить?

Эльке, которая за эти дни повзрослела так, что становилось даже немного страшно?

Кому и что нужно сказать?

Соня не хочет их видеть! Не хочет с ними говорить!

Ей нужно одиночество и покой! Маленькая возможность подумать и обмозговать все. И, желательно, не видеть их жалостливых и сочувствующих взглядов.

Потому что, так нельзя. НЕЛЬЗЯ!

В конце концов, это ее потеря и ее вина.

Никогда бы не подумала, точнее, никогда до этого не считала, что безответственность — это черта именно ее характера.

Она ведь всегда подходила к делам ответственно. Всегда выполняла обязательства, если брала их на себя. И это касалось не только работы, но и жизни в принципе.

Не отступала от своего слова. Доводила все до конца. Не упускала из виду важное.

А секс без защиты — это важно.

Это, мать ее раз так, важно!

Из-за секса, без презерватива или таблеток, можно забеременеть!

Как она могла упустить это из виду? КАК?

В голове не укладывалось.

Она несколько недель под сердцем носила маленький живой комочек — ее ребенок, и даже не знала об этом, не думала и не подозревала.

Соня могла ведь… могла включить мозги и вспомнить, что у нее середина цикла была, а потом длительное время задержка, легкая тошнота и головокружение, но списывала все это на длительный стресс.

Слов не находилось. Ни для ситуации в целом, ни для того, чтоб обругать себя, в частности.

Что она за женщина, раз не смогла вовремя понять, что беременна?

Ладно, если б она не хотела детей в принципе, то можно было б это назвать подсознательным отрицанием, но Соня, глубоко в душе, мечтала, лелеяла возможность забеременеть и родить маленькую, курносую, рыжеволосую, и обязательно, голубоглазую девчушку.

И все это время она жалела, что, когда они с Максом жили вместе, она не смогла как-то забеременеть, чисто случайно… или не случайно.

Хотела, очень.

А теперь, что?

Как теперь жить дальше с мыслью, что она своими действиями погубила своего родного… свою кровиночку?

У нее не было слез.

Не плакала даже, когда врач, — имя его не запомнила, — говорил о том, что случилось. И про аварию, переломы, операцию, и про то, что они не смогли сохранить беременность. В ее ситуации это просто было невозможно.

Это сейчас взяли анализы, провели пару тестов, и врачи утверждают, что даже, если бы она знала о беременности до аварии, сохранить ее бы не смогли. Повышенный тонус матки, — такое иногда у женщин случается, по разным причинам: у кого-то стресс, у кого-то инфекция, аборт, или как у нее, — повышенный и нестабильный гормональный фон. Ну и стресс, конечно.

Врачи пытались еще что-то говорить, объяснять, но слушать и дальше, сил не было. Она отвернулась от них и уткнулась взглядом в мятную стену. Отвратительный цвет. Ужасный просто.

А слез все не было.

Зато пустота была.

Теплая и родная. Она одеялом ее укрыла и спрятала от всего мира, от всех людей и от всех эмоций.

Только сердце билось неровно. Замирая на миг, а потом, срываясь в бешеный ритм, и тогда в палату влетала очередная дежурная медсестра и пыталась напичкать Соню седативными.

Какие уж тут седативные? Тут даже антидепрессанты не помогут.

Будь Соня внимательней к себе и к своему самочувствию, задумайся хоть на секунду, что она могла забеременеть, возможно все бы изменилось.

Она бы приложила все силы, все, что у нее есть, но ее ребенок остался бы жив. Она бы его выносила.

Надо, — ушла бы с работы. Уехала бы в другую страну и легла бы в клинику хоть на все девять месяцев, — это ведь ребенок, — она бы боролась за его жизнь до последнего вздоха, до последней капли крови.

А она дура и эгоистичная су*а, даже о нем не знала.

***

Максим со смиренным спокойствием наблюдал за происходящим, и не смел вмешиваться в действия врачей, но внутри весь закипал медленно и верно.

Они давали ей таблетки, успокоительное или еще что-то, — он не врач, не разбирался, — но от всего этого его девочка становилась пассивной и равнодушной. Отворачивалась от тех, кто был рядом и просто молча смотрела в стенку.

Может быть, видела там что-то, или думала о чем-то, он не знал и спрашивать не рисковал.

Но со стопроцентной уверенностью мог заявить: Соня взвалила всю вину на себя. И, если сейчас, под действием медикаментов, не так остро это проявляется, то позже, когда ей перестанут все это давать, она «съест» себя живьем, зароет себя же в доказательной базе, и вынесет обвинительный приговор. А в купу ко всему этому, сама же приговор приведет в действие.

Она могла на него не смотреть, но ему этого и не нужно. Достаточно того, что Соня вся лежит, окутанная трубками, и напряжена до предела, только сжимает кулаки неосознанно и губы закусывает до крови. Даже не замечает этого.

И не нужно.

Его бедная девочка.

Они вместе натворили дел, и еще спорный вопрос: кто виноват, в сложившейся ситуации, больше.

Но чего он точно не даст ей сделать, так это отвернуться и отказаться от помощи, и винить только себя.

Пусть она отрицает наличие между ними отношений, но в проблемах между двумя людьми всегда виноваты двое, — степень просто разная.

И во всем этом, он виноват не меньше.

Максим забыл про безопасность, когда дорвался до ее тела. Даже мысли не было, чтобы ограничить чувствительность. Он ее всю хотел: каждую клеточку ощущать, полный контакт, — и то ему мало было. Ему бы под кожу ей влезть, и то не факт, что и этого будет достаточно.

Так что, он виноват не меньше.

Пытался с ней говорить, но бесполезно. Сейчас.

Не услышит. Не поймет.

А скоро и вовсе начнет его прогонять. И будет иметь на это полное право.

Он ей никто: ни муж, ни жених. Чужой человек, который без нее не может жить.

Она ведь гордая. Как только сможет говорить нормально, прогонит прочь и даже припомнит то, как он сам ее прогнал, пусть со стороны это выглядело немного по-другому.

Только Максим за время их разрыва понял одно — если любишь, по-настоящему, — принимаешь человека полностью. Со всеми плюсами и минусами, позволяешь видеть себя сильным и слабым. Становишься опорой и поддержкой, а также слабостью своей половинки, больным местом. Если любишь, то проникаешь в человека полностью, без остатка. Это страшно вот так раствориться в другом и быть зависимым от улыбок, взглядов, касаний и слез. Но эта зависимость, — самое потрясающее в мире чувство, которое вообще может испытать живое существо на планете.

И ему посчастливилось полюбить невероятную женщину. Пусть он понял это не сразу, но понял же.

Теперь осталось дело за малым.

Вытащить ее из «зала суда», и вынести «оправдательный приговор».

****

У каждого есть предел. Запас прочности, который рано или поздно заканчивается.

Видимо, у его девочки он закончился, его солнечная малышка сдалась на пятый день.

Элька только ушла, увела за собой растерянного и обеспокоенного Сергея и, наверное, это стало пиком ее титанической выдержки и ослиного упрямства.

Соня вся затряслась на кровати, но из-за переломов не могла двигаться, а ей хотелось что-то сделать.

Она вся покраснела, глаза наполнились слезами, ее колотило мелкой дрожью. Датчики пищали, пульс участился, она хватала ртом воздух и смотрела на него.

А он не знал, чем помочь.

Только прилег рядом, обнял как мог, чтоб не причинить вреда, и гладил по щекам, стирая слезы.

Она сипела, задыхалась и плакала.

— Тихо, маленькая, тихо, — шептал ей в волосы, а у самого от ее боли ком в горле стоял, — Поплачь, Соня, поплачь. Станет легче. Немного, но хоть чуть-чуть.

— Я… мне… не смогла…. Я… — она задыхалась, но шептала, хрипела и неосознанно тянулась за его пальцами, гладящими ее кожу, — Не сберегла…

— Это не твоя вина, малыш, не твоя, — хрипло ответил, и пришлось приложить усилие, чтобы и дальше говорить спокойно, — Ты не знала.

— Это меня не оправдывает, Максим.

Соня успокоилась, паника отступила и теперь она смело смотрела в голубые глаза мужчины, которого, черт возьми, любила еще сильней, чем прежде.

— Я и не оправдываю, а говорю, как есть. То, что случилось — это ужасно, малыш, да. Но жизнь на этом не закончилась. Ты этого не забудешь, я не забуду. И, всё же, давай попробуем справиться вместе. Пожалуйста.

Это был один из тех поворотных моментов в жизни, которые происходят и меняют все. Что-то переключается в голове и начинаешь видеть все под другим углом.

Ужасные ошибки и ситуации остаются ужасными, но не все так категорично.

Из любой ошибки, главное, вынести свой урок.

Максим предложил ей попробовать пережить все вместе.

Она действительно какая-то странная. Только что ведь ревела и билась в истерике от боли и разочарования, обвиняла себя и ненавидела.

А сейчас подумала: а вдруг? Вдруг это все на нее свалилось, чтобы она, наконец-то, поняла: если любишь, — простишь все, и примешь все.

Он ведь не ушел. Не обвинил. Остался.

Обнимает ее. Утешает и предлагает попробовать нечто невозможное, но такое желанное.

Вдруг получится? Вдруг они смогут?

— Давай попробуем, хорошо.

Ее обняли чуть сильней и поцеловали в многострадальный лоб.

А потом идиллию нарушила медсестра, что пришла впендюрить Соне очередную дозу препаратов.

Ну и ладно, не все сразу.

Они еще все успеют обсудить и обговорить.

Главное, что вместе.

Часть девятая (заключительная)

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ (ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ)

***

Спустя месяц после аварии.

Соня с трудом, но все же вышла из зала суда. Да, опираясь на элегантную трость, но вышла, причем сама и без поддержки.

И только, когда большие деревянные двери сомкнулись за ее спиной, сумела набрать воздуха полной грудью и медленно выдохнуть, выплескивая все напряжение.

Все, как учил ее психотерапевт.

Да, теперь она посещает психотерапевта. И Максим тоже. Одного и того же, но по отдельности.

Он помогает им пережить потерю ребенка и наладить отношения.

Когда речь вообще впервые об этом зашла, ох что было!

Крики, ругань. Очередная истерика у нее, и бешеная ярость у Максима. Но не потому, что он не хотел ходить к мозгоправу, а потому, что ее никак заставить не мог. Ни уговорами. Ни посулами различных благ, и так далее.

Уперлась рогом, и все тут.

Она лежала в больнице. Ее пичкали таблетками, и она не могла самостоятельно даже в туалет сходить. А тут еще и он со своим «давай поговорим». Ужас, да и только.

А Соне хотелось просто тишины немного. Подумать, как жить дальше, что делать.

Правда, потом пришла уже Вика Шахова и притащила за собой на аркане затюканного очкастого спеца по мозгам.

Все. Точка. Даже добавить нечего.

Первые сеансы были в палате. Позже Соня была способна на коммуникации с внешним миром. Почти.

Максим теперь был ее незримой тенью. Всегда и везде. Неотлучно. Неустанно. Было ощущение, что он не спит, не ест, не работает, а иногда даже не дышит.

Когда он все успевает, осталась загадкой, и Соню тревожило все же.

Как бы она не думала, и не пыталась себя убедить, но чувства штука упрямая, — она волновалась о нем.

Максим практически поселился в больнице. Ему и кровать организовали, разрешили компьютер притащить и даже вай-фай администраторский подключили.

В общем, он с комфортом и без вреда для бизнеса, бдел за ней.

И это его практически молчаливое, но постоянное присутствие, сделало своё дело. Она перестала видеть в нем того, кто обидел, бросил, ушел. И вновь воспринимает его, как неотъемлемую часть себя самой…

И вот он снова рядом, как и всегда.

Только сидел в коридоре здания суда, и ждал ее. А стоило увидеть, подскочил с места и бросился помогать.

— Ты вот не могла там посидеть, за людьми посмотреть, что ли? Я бы тебя потом спокойно вынес. Зачем себя напрягаешь?

Ворчит. По-доброму так. Как она уже привыкла к этому слегка снисходительному тону и уверенным родным рукам, которые обхватили за талию и практически подняли над полом.

И все. Потащил к выходу.

— Поставь меня, я еще не закончила! — вежливо попросила, но кто б ее слушал, — Макс!

Где-то сзади снова открылась дверь, зашумели люди. Послышались щелчки затвором фотокамер.

— Поставь, говорю, тут журналюг немерено!

И только это убедило этого засранца ее отпустить. Но руки с талии не убрал. На губах — располагающая профессиональная улыбка. И ей пришлось тоже сделать оскал поприятней.

Журналисты кругом.

— Софья, мужчины рождены, чтобы носить женщин на руках. А таких, как вы, вообще из рук выпускать нельзя, — вдруг своруют?!

Корзухин стал рядом с ними. Его приемная дочь держалась за крепкую руку отца и улыбалась сквозь слезы. А потом не выдержала и бросилась к ней. Чуть с ног не сбила, и спасибо Максу, что поддержал.

Света ее обняла. Стиснула в объятиях.

— Спасибо вам огромное! Вы нас спасли! — Соня от такой искренней благодарности растерялась, покраснела и неловко обняла девочку в ответ.

— Света, отпусти Софью, ей тяжело стоять, — Корзухин улыбнулся дочери, затем пожал Соне и Максиму руки, — Мы еще увидимся. И спасибо вам, вы меня действительно спасли!

Такие слова от такого могущественного человека немного пугают. Однозначно.

Корзухин пошел вперед. Решительно и смело. Так, будто те, кто впереди расступались перед ним, так и должны делать, потому что он — король, а они никто.

Так и было, по сути…

Она провалялась в больнице кучу времени, но это не значит, что самое резонансное дело за всю ее карьеру, Соня упустила из виду.

Руководила всем прямо из палаты. Опять спасибо Максу за помощь и организацию рабочего процесса. Сегодня же было последнее заседание, на которое не явиться она не могла.

И пришлось искать трость, учиться с ней ходить и не падать. Нанимать визажиста, потому что не все синяки с лица сошли, да и на руках кое-что осталось.

В общем, Соня довольна проведенным днем, и делом. Теперь можно было думать о другом, и о других.

— Теперь все? Отпуск? Длительный желательно!

Максим снова обнял крепче, давая ей опору. И не только при ходьбе. А вообще. Вся эта ситуация с аварией, травмами и потерей ребенка, дала им двоим возможность заново стать близкими. И пусть Соня не говорила громких слов, но она уже не могла представить своей жизни без него.

Да, еще будет много ссор, споров, размолвок. Но ее опора в этом мире — это Максим. Как так получилось?!

Месяц был тяжелый. Нервы. Стресс. Боль. Вина. И поедом себя жрала, и никого не слушала. Но рядом всегда он. И все эмоции, все переживания делились на двоих, даже без ее на то желания.

Он был и остается ее мужчиной. И у него есть непоколебимое право заботиться и оберегать. А у нее любить и тоже оберегать.

И теперь отпуск. Что в нем будет? Они двое точно. А к чему они в итоге придут? Не ясно.

Любят друг друга, да. Снова верят друг другу, да. Но что-то мешает. Ей мешает сделать последний шаг. И от этого обидно и снова больно. Горько. И страшно.

Как он в прошлом боялся привязать ее к себе и инвалидной коляске. Так и ей было страшно быть рядом с ним и гадать: будут ли у них дети. Потому что… ее здоровье основательно пошатнулось. И слабость в ногах — это лишь верхушка айсберга. Главное не решилось — будут ли у нее дети?

Страшно. Дико и невыносимо, до ужаса и потных ладошек.

— Да, теперь отпуск, дело то я закрыла.

— Закрыла-закрыла. А спасибо кому? Правильно, мне. Ну и где моя благодарность?

Максим все это говорил в шутку, заметил, что Соня снова ушла в себя, о чем-то думая. Нерадостном, точно.

С ней это часто случалось, как накатит, — хоть волком вой.

И он понимал все. Травмы. Ребенок. Дело. Стресс. Смерть мамы. Все навалилось, и ее плечи от этой ноши едва не сломались. Но теперь то все пошло на лад. И между ними лёд сдвинулся.

Но эти ее мысли, что не давали ей покоя, пугали. О чем она думает и чем не может с ним поделиться?

Он бы потребовал от нее откровенности, но пока еще не мог. Пока рядом с ней он на птичьих правах, но он наделся, что скоро это изменится.

— Благодарность, — она задумчиво повторила за ним, посмаковала это слово на своих розовых очаровательных губках, и озорно вдруг улыбнувшись, приблизилась к нему, практически нос к носу, — Будет тебе благодарность, ночью!

Просто шепнула, легонько коснулась своими губами его губ. Он чуть с катушек не слетел.

Ведь не трогал ее, почти не касался. Только целовать себе ее позволял, не больше. Боялся больно сделать. А она, значит, вот так, да? Ночью? Да он же чокнется окончательно!

— Ну ты… ты… нахалка, Соня! Я от тебя такого не ждал!

И больше ничего не говоря, он потащил ее на улицу, а затем к машине. Соня же хохотала, и плевать было на журналюг. Счастье людям показать не стыдно, а остальное в тот момент не имело значения, абсолютно.

Через час с небольшим они почему-то приехали в дом Сергея, заметили машину Гриши. Значит, вся семья считай в сборе. Максим был рад нереально. Соня же не понимала, что происходит, но неторопливо следовала за своим мужчиной.

Но стоило им только войти, как Макс со всего духу заорал:

— Дядя Сережа, можно я уже на этой ведьме женюсь, а?

На кухне что-то упало, но Соня решила, что это ее челюсть об пол стукнулась.

Че-че-чего вот это сейчас такое было?

— Ма-максиииим? — она смотрела на него так жалобно и испуганно, что тот не сдержался и опять начал ворчать.

— Ей-богу, женюсь на тебе, и все! — прозвучало угрожающе.

— Что все? — очумело переспросили его.

— Просто ВСЕ! Конец тебе тогда, Софья! Никаких тебе страхов не оставлю! Только счастье, ясно?!

Соня офигела от такого напора и такой экспрессии. И все никак понять не могла… это как же так она его довела, а? Чем?

Тут из гостиной вышел хохочущий Сергей, из кухни высунулась, и обратно испарилась белокурая голова Эльки, тоже хихикающей, кстати.

— Не знал, что у меня две дочери и обе ведьмы, — Сергей опять зашелся в хохоте, — Будете вторыми, детки, становитесь в очередь!

— В смысле, вторыми?

Но Сергей ответить не успел, из кухни вышел довольный, как слон Григорий, он тащил за собой упирающуюся Эльку.

— Вторыми, это в смысле, после нас. Дядя Сережа нам свое благословение даст, а потом вам.

— Я не согласная! — возмущенно заныла Элька.

— Ведьмам слова не давали! — рявкнул Григорий и вопросительно посмотрел на будущего тестя.

— Не смотри на меня так, я ее воспитал нормальной, это ты успел испортить…

— Еще не успел, — брякнул, не подумав Гриша, грустно так, а Элька вся покраснела, даже уши.

— Ну ты и… — слезы на глазах, и сестра убежала наверх.

— Извините, я сейчас, — Гриша рванул следом.

Соня молча проводила влюбленных взглядом и опять ошарашенно уставилась на Макса.

— Не, дядь Сереж, мы походу будем все-таки первыми, — Макс покачал головой, притиснул Соньку к себе и поцеловал в макушку.

Он бы, конечно, сделал все по-другому. И с кольцом, — кстати давно купил, — с цветами, свечами и прочей лабудой.

Но она ж сама виновата. Ночью ему, значит, благодарность? Ага. Ему ночи мало. Ему вся жизнь нужна.

— Ну, тогда совет да любовь, дети мои!

Но момент был испорчен, сверху что-то грохнулось и послышался крик:

— Я за тебя замуж не пойду, так и знай! В грехе жить будем!

Секундная тишина и грозный рев ей в ответ:

— А дети? Тоже в грехе?

— Какие дети?

— Наши! А не пойдешь замуж сама, заставлю!

— Ну и ладно, заставляй!

Что было дальше, история умалчивает, но Гриша потом опять ходил, как довольный слон, а Элька сверкала счастливыми глазами.

Любовь, она бывает разная. И приходит не вовремя. Иногда кажется, что к не подходящему человеку. Или, что и не любовь это вовсе, а так просто. Но она есть. В каждом человеке, и для каждого человека. Иногда без горячих страстей, громких ссор и примирений. Тихая и спокойная. А иногда через боль, страх и потери. Закаленная, но незыблемая и несломленная. Бывает страстная, необузданная. Но она есть. Для каждого своя. Ее просто надо дождаться.