====== Глава 1 ======

====== Глава 1 ======

– Дра-аако…

Протяжный стон сорвался с пухлых, искусанных губ, когда Малфой сделал очередной выпад бедрами вперед. Сильнее. Сильнее.

Да. Вот так, Пэнс. Прямо на столе у этого долбанного коротышки Флитвика.

Смачно ударил по ягодицам, перехватывая, впиваясь пальцами в смуглую кожу, кусая собственные губы, еле сдерживая рвущийся наружу рык.

Да. Черт возьми, да!

Она снова все сделала, как надо. Сделала все, чтобы довести его до состояния, когда захочется трахать ее до последней капли пота, выжимая, как приторно-кислый лимон. Выслушала столб оскорблений в свой адрес, позволила унизить себя до безумной пленки на глазах, а потом судорожно заморгала, вбивая в кровь его любимую…

Нужную…

Дозу.

Разревелась, апогеем заставляя Драко трястись от возбуждения.

Лучше и быть не может.

Это началось в тот самый день, когда Темный Лорд с гордой улыбкой на безобразном лице дал ему это сраное задание, от которого заложило уши: убить Дамблдора.

Пффф. Легко. Старик всегда раздражал Драко этим всепонимающим взглядом, белоснежной бородой, которую до дикости хотелось отстричь, а также глупостью – старой, провонявшей отсыревшими тряпками глупостью.

Он принял вызов Лорда, вытерпел касание худых до истощения пальцев по плечу и улыбку, от которой сверлом вбивался в голову страх. Улыбнулся, лепеча что-то заученное, что-то вроде «для меня это честь, мой Лорд», а потом скрылся в глубине своей спальни и несколько часов напролет читал какой-то старый фолиант отца, чтобы вытеснить из груди ощущение своей непреодолимой никчемности.

Отец был горд до посинения и устроил праздничный ужин, пригласив самые чистокровные из всех чистокровнейших семейств волшебной части Лондона. А у Драко клокотало в горле.

Одно дело – понтоваться Меткой перед друзьями и отпускать фразочки типа «тупой директор», «старый тухляк» и «этот дебильный старик» в адрес Дамблдора, и совсем другое – осознать, что если ты не произнесешь в его адрес «Авада Кедавра», то его произнесут в твой.

Пэнси была в восторге. Она весь вечер зажимала его по каменным углам Малфой-Мэнора, протирая своей задницей дырку в его паху, а у него не вставал.

Да, блядь. У него не вставал на задницу Пэнс.

В нее словно бес вселился, она ластилась к нему, как кошка, лизала его шею, оставляя багровые следы, царапала коготками горящее запястье с бьющейся от раздражения веной… За ужином намеренно запускала свои блядские пальцы под стол, поглаживая малфоевское бедро, косилась, судорожно сглатывала и чуть ли не стонала от его недовольного шепота. Для нее все это было флиртом, яркой прелюдией, а его тошнило.

Он пытался разбудить в себе это – чувство, когда засунуть свой член в нее было важнее всего на свете. Не приходило. Взгляды, влажные губы, пошлые знаки внимания – ни-че-го.

Уронила комочек крема себе в декольте, словно случайно, выуживая и открывая пухлый ротик в удивлении. А Драко просто отвернулся. Она испытывала то, чего никогда не было – терпение Драко Малфоя. Играла с огнем, который был в силах взять и стереть ее в порошок одним лишь щелчком пальцев.

Медленно повернулся, глядя, как девушка расцветает в улыбке. Разве можно быть такой настойчиво-отталкивающей, способной лопать сосуды одним своим видом?

Провела языком по губам.

Один. Два. Три.

– У тебя недотрах, Паркинсон?!

Громко – так, что замерли сидящие рядом Забини и Гойл. Так, что даже родители прекратили разговоры, застыв с кубками, поднесенными ко рту.

И да. Ему было похуй. Нет, не так. Ему было… круто? Невъебенно круто! Ощущать, как дрожат размалеванные ресницы от неожиданности и обиды, как сводит собственную кожу прозрачными каплями на ее щеках.

Быстро, разгоряченно – кровью в мозг. Разорвало к хуям вены, заставляя эту алую чистейшую жидкость хлестать через уши, глаза и ноздри. Дышать стало нечем, и дико захотелось выгнать нахрен всех этих людей, запихать Пэнси башкой в камин и раздолбить ее похотливую дырку до размера кроличьей норы.

Сглотнул набежавшую слюну, отвернулся и в полной тишине отрезал маленький кусочек от своего стейка.

Это просто нервы. Просто вшивый день. Просто… просто…

Но было далеко не просто.

Паркинсон продолжала пялиться на него, проклиная взглядом, но Драко было плевать, ведь он знал, что она простит, и уже через час будет отсасывать у него благодарность, смотря снизу вверх, как собачонка.

Потому что любит.

Дура. Безнадежная дура.

Когда он вернулся в школу – это продолжилось.

Сначала непонятными постукиваниями в голове, потом – раздражительностью, смешанной с закипающим гневом.

Одна неделя, две. Все было настолько размеренно, что хотелось вспрыгнуть на метлу, разогнаться до скорости ракеты и вхерачиться в кольцо, куда охотники вгоняют смятый с трех сторон квоффл. Чтобы башку отшибло, и она, подобно одному из мячей, пропахала землю от северных трибун до южных.

Это казалось глупым. Нет, ну что он – псих какой-то? Он все тот же Малфой, староста Слизерина, любимчик Снейпа и каждой второй девчонки в школе. Он ненавидит ложь, любит секс, отлично играет в квиддич. Он непременно ест вишню на завтрак, сплевывая косточки в салфетку, редко завязывает галстук так туго, как этого требуют правила, и мечтает поскорее свалить домой, в холодный Малфой-Мэнор.

Все так же, как прежде.

Все так же.

За исключением висящей на шее петли в виде того поганого задания от Темного Лорда, согласно которому он должен был стать убийцей.

Возможно, это и было причиной странностей, из-за которых каждодневно, ежесекундно хотелось втаптывать кого-то в грязь. Так, чтобы не могли отмыться, чтобы дерьмо комками на лице, волосах и шее. Чтобы пускали слюни, глядя в его глаза, и боялись что-то сказать в ответ.

Первое время Пэнси вполне устраивала его.

Несмотря на свою невыносимую прилипчивость, она умела принимать близко к сердцу любое нелестно сказанное слово. И здесь уж Малфою не было равных. Если бы существовал чемпионат по оскорблениям и едким подколкам, то ему присудили бы первое место без возражений.

Достаточно было гадкого «фу, оделась, как шлюха» или «смой краску, уродина», а также такого любимого Малфоем «я просто трахаюсь с тобой – не более», как у Паркинсон краснели глаза и голос становился предательски-писклявым.

И как только она скрывалась в своей спальне, скуля от обиды, Драко шел в душ и судорожно дрочил, довольно рыча, как тот самый зверь, живущий глубоко внутри.

Позже Пэнс успокаивалась, и они устраивали что-то хлюпающее и грязное в раздевалке или на стадионе, где Малфой окончательно приходил в себя, вбирая в себя воздух нового дня.

Все изменилось, когда она разгадала его план. Сучка была умной (не просто так ее назначили старостой Слизерина среди девочек) и быстро поняла, как дико и до истерик его заводят ее слезы и искусанные от шрамов кулаки.

Начала играть. Мерзко, противно, переигрывая и слишком сильно округляя глаза. Она била его кулачками в грудь, кричала в ответ, чем только выводила из себя, но желанной немоты на языке так и не вызывала.

Малфой начал искать другие источники для подпитки. Это могло бы быть вполне себе интересным занятием, учитывая, что весь Гриффиндор, добрая половина когтевранцев и пуффендуйцев (о существовании которых Драко часто забывал к херам) и часть преподавателей его ненавидели. Но ничего не выходило. Малыши, на которых он рявкал в коридоре, просто испуганно убегали, более взрослые студенты сжимали зубы от злости или отвечали что-то колкое, ну а учителям и вовсе было не привыкать к малфоевскому характеру.

Стало херово примерно к концу сентября.

Так, что кости заныли от ощущения необходимости.

Так, что сводило все тело в судорогах. Больно. Болел каждый позвонок…

Это зависимость, это ебаная зависимость.

Черт.

Черт! Черт…

Влетел в Большой зал, как разозленный гиппогриф, скинул со скамейки какого-то третьекурсника и уселся рядом с Пэнси, прожигая взглядом стол.

– И где моя вишня?!

Блейз ухмыльнулся, пододвигая к нему тарелку с любимой ягодой. Сидящий напротив Нотт задрал брови почти к самой челке:

– Что с принцем?

Забини пожевал зубочистку и лениво посмотрел по сторонам.

– У него критические дни.

Драко пронзил его уничтожающим взглядом, выплюнул очередную косточку прямо в тарелку и повернулся к ерзающей рядом Пэнс:

– Ты можешь не чмокать так во время еды?! – говорил намеренно громко, растягивая слова. – Мне начинает казаться, что ты сосешь у кого-то прямо передо мной.

Это определенно было самым мерзким, что он когда-либо ей говорил. Драко встретил ее искрящийся слезами взгляд.

Показалось, что вот-вот… Еще немного.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Пожалуйста.

Сердце немного ускорило свой темп, выискивая в груди хоть что-то…

Нет. Пустота, и не покидающее голову раздражение.

Паркинсон задрожала, переводя свой взгляд на Забини, пытаясь отыскать поддержку. Но Блейз всегда. Всегда и безоговорочно. Был на стороне Драко.

Пожал плечами, подкладывая свежую порцию ягод в тарелку друга. Но Малфой больше не хотел есть. Зло швырнул салфетку на стол и встал.

– Из-за тебя аппетит пропал.

Он слышал, как Пэнси всхлипнула ему вслед, но даже не обернулся. Это больше не подействует. Больше не с ней.

Зло вцепился пальцами в изумрудно-серый галстук, ослабляя хватку настолько, насколько это было возможно, а потом и вовсе сорвал его с шеи, забыв о том, что скоро начнутся занятия и ему за такую вольность изрядно влетит.

Похуй.

Распахнул огромную дверь, выходя в коридор, толкнул плечом отскакивающее в сторону тело:

– Свали, грязнокровка, от тебя воняет.

Грейнджер на секунду подняла свой взгляд, а потом снова опустила голову, позволяя пакле, что растет из ее башки, полностью закрыть лицо.

Сделал добрых пять или десять шагов, почти взбираясь по лестнице…

Впустил в голову единственную мысль.

Замер.

Спина превратилась в ровную спицу, не позволяя ему даже подумать о том, чтобы сделать следующий шаг.

Блядь.

Сердце выбилось под ребра, скуля и сжимаясь в комок, как котенок… Нет.

Нет, ну нет же, Малфой, не может все быть НАСТОЛЬКО просто. Нет, нет, НЕТ!

Улыбка как-то сама по себе образовалась на лице. Слизеринская, бешеная, способная покрыть льдом Хогвартс и целый мир.

И он отмотал время на несколько секунд назад, снова вышел за дверь, снова толкнул ее плечом, буркнул под нос стандартную фразу, и… Готов был поставить все свое наследство и Малфой-Мэнор на то, что увидел что-то в ее глазах. Мельком, на такую крохотную, едва уловимую долю секунды… ее зрачки стали на тон темнее.

Определенно, когда он сказал «воняет».

Унижение, Грейнджер. Я нашел тебя.

Если все сделать правильно, то грязнокровка подарит ему запас энергии на целый год, до того самого момента, пока он не запустит Аваду прямо директору в лоб. А дальше будет неважно.

Драко позволил себе моргнуть еще один раз, прежде чем развернуться на пятках, ускорить шаг и перегородить Грейнджер дорогу прямо у самых дверей.

– Не расслышала? Иди помойся – от тебя несет.

Гермиона не могла понять, чего нужно было Малфою, поскольку мысли ее были где-то между Антарктидой и Россией, и она тщательно выбирала, в какое из этих мест сбежит от ноющей боли в сердце.

Рыжий недоумок, что занимал ее разум в последние несколько месяцев, с первого дня приезда в Хогвартс не оставлял попыток запихнуть голову Лаванды Браун себе в рот.

Они целовались везде.

В коридорах среди бела дня (Рон, ты староста!), в гостиной Гриффиндора (может быть, вы слезете со стола, он предназначен для занятий!), на уроках по Травологии (фу, даже саженцы мандрагоры морщатся от вашего вида!) и в столовой (поем в другой раз).

А еще Лаванда просто разрывала ее спокойствие в клочья, рассказывая Парвати ночные истории о том, что ЭТО уже близко. Гермиона не хотела подслушивать, но общая спальня для девочек была небольшой, а мысли опасными…

– ОГЛОХЛА?!!!

Ах, да. Точно. Малфой.

– Чего тебе надо?

Грейнджер попыталась вложить в свой ответ ту львиную долю презрения, которое обычно опутывало тонкой паутинкой все общение с этим слизеринским упырем, но у нее не вышло. Фраза получилась сухой и плоской, и Малфой уставился на нее так, будто бы она только что разрушила какие-то далеко идущие планы, построенные им.

– Я говорю – купи себе пузырек испепеляющего зелья и нанеси на кожу, чтобы от нее не воняло грязью и болотной тиной за сотни миль.

Что он сказал? Кажется, что-то о ее коже.

«Ладно тебе, Гермиона, ты должна хорошо относиться к девушке, которую я выбрал. Это мое решение. Будь добра принять его».

Тоже мне – решение. Выклянченные «удовлетворительно» по всем предметам и самый глупый в мире бант на голове. Брррр….

Неожиданно для себя поняла, что лучше бы перекинулась с Малфоем парочкой оскорблений, чем снова предавалась воспоминаниям.

– А не пойти бы тебе…

Глаза его вспыхнули так неожиданно, что пришлось отшатнуться на пару сантиметров. Уперлась спиной в стену. Малфой не приближался (брезговал), но его ухмылка была настолько дикой и непривычной, что стало не по себе.

– Грейнджер, ты сама-то себе не противна?

Снова задумалась. Она и правда приняла решение поболтать с ним? Да, Гермиона, да. Не уходи, выплесни на него все то, что саднит и жжется, и пусть вовсе не он съел тебя всю изнутри, но эта кандидатура вполне подходит для такого случая!

– А ты себе? Малфой, староста должен выглядеть, как староста, а не как человек, который только что зажимал в туалете очередную юбку!

Внимательно посмотрела на его рубашку. Отчего-то зачесались ладошки и она практически прокляла себя за мысль подойти и застегнуть эти долбанные пуговицы все до единой. Один, два, три... все три штуки. До самого воротничка.

Прошло, наверное, больше минуты до того момента, как слизеринец вывел ее из оцепенения.

– Ты чего вылупилась?

Поняла, что все еще смотрит на белоснежную кожу, чуть прикрытую не менее белоснежной рубашкой. Она словно сияла, эта кожа, и – Мерлин, не допусти этого – была на вид очень красивой. Наверное, Гермиона просто не видела прежде ничью кожу так близко, вот и все.

– Я не вылупилась.

– Ты и сейчас пялишься, Грейнджер.

Правда?

Отдернула взгляд, словно обжигаясь. Какого черта она вообще разговаривает с ним?

Их общение всегда сводилось к минимуму, ограничивалось фразами «свали с дороги, грязнокровка» и «заткни свою пасть, Малфой». Ну и патронажем школы, естественно, где Малфой с Пэнси постоянно отставали и зажимались по углам, Рон витал в облаках, а Гермиона послушно шагала по коридорам, карая нарушителей.

Это все Рон и его девушка, которые заставляли ее действовать неадекватно. Ее. Всегда хладнокровную, спокойную, сдержанную. Гермиону Грейнджер. Старосту девочек, прилежную студентку.

– Пошел ты, Малфой! Будто мне больше заняться нечем!

Она попыталась обойти его стороной, но он стоял такой недвижимой глыбой, что, казалось, стукни по нему топориком – рассыплется на осколки.

Что-то искал в ней, шаря наглым взглядом по лицу, глазам. Особенно глазам. Какого черта ему было нужно?

Нет. Не так. Нужно, это когда лениво и ненароком, ему иначе – зло, с нескрываемым отвращением и ноткой теплого, бьющего в горло отчаяния.

Необходимо.

Какого дракла с ним было не так?

Малфой походил на наркомана из детективных сериалов, которые так любит смотреть отец. Точно. Зрачки суженные, бегают из стороны в сторону, взгляд мутный, немного возбужденный и… (да, признай это, Гермиона) до хрипоты красивый. Белая кожа покрылась испариной, а дышал он так часто, что, казалось, вот-вот выпустит огонь через ноздри.

– Еще раз встанешь у меня на пути, – слишком тихо для Малфоя, которого девушка привыкла знать, сказал он, – и я пущу тебя по кругу среди всех своих слизеринских друзей.

Вздрогнула.

Тшшш…

Просто смотри, как он сияет и не позволяй ему этого. Не позволяй, не позволяй, не…

Утонуть.

Вот чего хотелось Малфою больше всего, когда он видел, что все бесполезно. Он выбрал не ту, потому что Грейнджер скорее соплохвоста съест живьем, чем позволит себе расплакаться на его глазах.

Скорее сожжет собственноручно все библиотеки мира, чем покажет ему свою слабость.

Но ведь брешь должна быть. Должна, обязана. Просто…

– Еще раз встанешь у меня на пути, и я пущу тебя по кругу среди всех своих слизеринских друзей.

Вот оно. Тоненькая, почти невидимая пленка на глазах и шок. Шок от ЕГО слов.

Давай, сука, давай…

– Ты…

– Хотя, конечно, придется надеть мешок тебе на голову, чтоб не вырвало, а потом отмываться от грязи целую вечность, но я рискну.

Грязнокровка прикрыла глаза.

Прикрыла свои ебаные карие, огромные, как два бездонных блюдца, глаза. Выдохнула.

Нет.

Сука, только попробуй. Я не сдамся.

– Просто заткнись, Малфой, пока я…

– Что ты, Грейнджер? Нажалуешься Поттеру, и он затыкает меня вилкой до смерти?!

Драко засмеялся над собственными словами, а внутри все кипело.

Он знал, что ему нужно – ее унижение. Слезы, зареванный распухший нос, обида во взгляде.

Но только не эти попытки отвечать.

Не так.

Не так, грязнокровка. Совсем иначе.

Просто закатила глаза и выскользнула, быстрым шагом поднимаясь по лестнице.

Что?!

Жутко хотелось догнать ее и наебашить как следует по лохматой макушке. Но это выглядело бы странно, особенно теперь, когда остается пять минут до звонка и выползающие из Большого зала студенты собираются кучкой за его спиной.

– Драко, – тихо заскулила в его плечо Пэнси. И как ей живется совсем без гордости?

Стоял и смотрел гриффиндорке вслед. Он увидел это. Ему не могло показаться, не когда он в таком состоянии. ОН УВИДЕЛ ЭТО.

Блядь, и как это назвать? Ломка? Хрен с ним – просто нужно закончить это.

Завтра, послезавтра, через неделю – неважно, он заставит ее подарить эту желанную дозу. И тогда все пойдет, как по маслу.

Только одну дозу.

Чертовы карие блюдца.

====== Глава 2 ======

Драко принял ледяной душ три раза за вечер. Не отпустило.

Он был так зол, что, казалось, еще секунда, и просто разлетится на куски от собственной ярости.

В гостиной Слизерина было пусто, и Малфой усиленно молился, чтобы никто не вошел туда и не увидел, как сильно его колотит. Руки тряслись, губы шептали какие-то проклятья.

Он звал ее. Нужную.

Подошел к зеркалу, дыша глубоко, чувствуя, как каждый глоток этого ебаного воздуха подобен Круцио – ввинчивает боль прямо в виски, в каждый сантиметр тела и в сердце – контрольным.

Ну же. Где ты, где? Какого хрена тебя нет, когда я в таком состоянии?

Скребанул ногтями по стеклу, словно пытаясь содрать кожу со своего обезображенного гневом отражения. Ничего.

Скорчился, не впуская в себя ни единой мысли, потому что это охуеть, как мерзко – так злиться из-за грязнокровки. Но тонкие струйки, подобные белоснежным нитям из Омута памяти, сами проникли в его разум через глаза. Сука. Гриффиндорская тварь. Грязнокровка.

Не понял, как кулак опустился на зеркало – хотел сам себе врезать? Рассыпалось крошевом, впиваясь в кожу, а ему плевать.

Просто появись.

Уже не хрипит и не давится собственным ядом. Умоляет.

Появись.

Появись, появись, блядь!!!

– Драко…

Повернулся с такой скоростью, что шейные позвонки хрустнули.

Пэнси в коротких шортиках и майке, наверное, уже готовилась ко сну. Взгляд ее скользнул по коже на его груди, опустился к резинке пижамных штанов.

Увидела кровь на костяшках. Вздрогнула.

Пэнси, маленькая дура, какого хрена ты меня так любишь?

Впечатал ее спиной в стеллаж. Знаю, что больно, но плачь. Плачь, рыдай, кричи, сделай что-нибудь, чтобы отпустило! Вцепился зубами в пухлую губу, разрывая кожу – чистая кровь. Отдает не сталью – серебром. Стянул шорты вместе с трусами, выбивая злыми толчками все ее попытки возразить.

Не сейчас, Паркинсон…

Не сейчас. Просто вытерпи это, иначе я убью тебя.

– Драко, – попыталась отстраниться, но лишь получила очередной шлепок по бедрам.

Еще и еще. Сильнее.

И что-то оживает от ее скулежа. Боль, как смесь разных перцев – отдает оттенками, но каждый имеет свою остроту.

Раз. Два.

Он не хотел разрядки, секса, быстрого траха. Он и кончать не собирался, потому что важнее – растерзать к херам всю ее. Чтобы не осталось.

Вот так.

Толкнулся еще, набирая скорость. Быстрее. Один, два, три…

Ужас накрыл с головой, когда Драко понял, что девушка уже не плачет. Хуже – подмахивает ему бедрами, постанывая и кусая губы.

Блядь.

Нет.

Сука, ты что творишь?

Остановился, с таким отвращением глядя в лицо Пэнс, что она и сама словно окаменела.

– Это приносит тебе удовольствие?

Ядовитый, почти плевок в лицо.

– Драко, я тебя не узнаю.

Его член все еще пульсировал в ее теле, а пальцы сминали кожу.

– На хуй пошла.

Отошел, предоставляя слизеринке прекрасную возможность выполнить его приказ. Натянул брюки, сел на диван, откидывая голову назад. Прикрывая глаза.

Мальчик… Да ты тут без меня совсем не справляешься…

Ее голос был бархатным, тонким, похожим на голос какой-то певицы из ночного кафе в Косом переулке.

И он был так рад ей, что улыбнулся, почти как ребенок.

Тень.

Пэнси не уходила. Все еще стояла там, где он ее оставил, и изо всех сил пыталась не рыдать в голос.

– Господи, Пэнс, просто свали!

Пронзила его взглядом, а в нем – мольба. Не ненависть и унижение – мольба. Отрицательно помотал головой. Нет. Уходи. Девушка скрылась из виду, позволяя Малфою выдохнуть.

Привет, Тень.

Она молчала, но парень знал, что она здесь.

Настоящая – для него. Та, что жила под коркой мозга и лениво дрыхла последние несколько недель.

Ты была нужна мне.

Где ты шлялась?

Спасибо, блять, что ты здесь…

За завтраком Драко усиленно пытался игнорировать вздохи Пэнс, которая все еще обижалась, хоть и сидела рядом.

Блейз смотрел на него с беспокойством.

На самом деле такое дикое поведение Драко его явно задолбало, но он знал, что все это связано с приказом Лорда, поэтому ничего не спрашивал, а только пододвигал к нему тарелку с вишней каждое утро.

А сам Драко тем временем думал о том, что эта гребаная (да, черт с ним) зависимость вытеснила из головы любые мысли, включая первостепенные.

Забросил в рот несколько ягод, позволяя соку, как алой крови, брызнуть на язык. И какого черта ему так нравился вкус этой дряни? Наверное, он освежал. Вроде как сил давал с утра и до самого вечера – не сдохнуть где-нибудь в закоулке Хогвартса, подогнув колени к груди.

– Патрулирование.

Этот голос не должен был вообще никогда действовать на него так.

Но он подействовал. Малфой вздрогнул и уставился на грязнокровку, которая какого-то хрена стояла рядом со Слизеринским столом и пялилась на Паркинсон сверху вниз.

Что, блядь?

– Что, прости? – Пэнси ответила чуть мягче, но со слизеринским отвращением, а Драко не знал, отчего так сжимаются сосуды – она не смотрела на него.

Вообще.

Пялилась на Пэнс своим коричневым взглядом и сжимала руки на какой-то потрепанной книжице.

– Патрулирование. Мы с вами должны были вчера прочесывать нижние этажи, Когтевран и Пуффендуй – верхние. Вы не явились.

Посмотри.

Посмотри, сука.

Давай же…

Никаких колебаний. Она так упорно сверлила Пэнси глазами, что хотелось вырвать их с корнем и вставить вишневые косточки в глазницы.

Фу… Вонючая грязнокровка…

Пэнси подцепила пальчиками локоть Малфоя и усмехнулась.

– Мы просто дали вам с Уизелом шанс побыть наедине.

Ахаха. Да, Паркинсон, с фантазией у тебя проблемы.

– В следующую среду пойдете вдвоем.

Развернулась, так и не удостоив Драко взглядом, и его чуть не вывернуло от мысли, что он только что молча позволил ей наехать на него и Пэнс.

– Стоять!

Грязнокровка застыла, как вкопанная, а потом, словно ощутив спиной его ненависть, чуть повернула голову.

– Чего, Малфой?

«Чего, Малфой»? Сука, повернись и посмотри на меня, пока я тебя не придушил на глазах у всей школы!

– Не пошла бы ты нахер со своими указами, грязнокровка?

Уже лучше. И на душе тоже. Хорошо, сладкой истомой отвращение и… да, определенно ясность.

– Остроумно, Малфой, но не оригинально.

Так и говорит затылком.

Малфой чувствовал, как подушечки пальцев зудят – схватить ее за гриву и припечатать лицом к столу, чтобы выбить всю гриффиндорскую храбрость к чертям!

– Я с твоей задницей должен разговаривать? Повернись.

Приказной тон.

Пэнси хихикнула ему в рукав, отчего захотелось пнуть ее как следует.

Грейнджер не двинулась.

Только плечи чуть дрогнули, когда она прямой походкой направилась к своему столу.

Он проследил весь ее путь от точки отправления до точки назначения. Села рядом с зевающим Поттером, опустила взгляд на стакан с молоком, сжала на нем худые пальцы. Шрамоголовый что-то спросил у нее, на что грязнокровка только нахмурилась и покачала головой.

Еще одна ягода, стекающая в горло кровь. Сморщился так, словно кто-то подсунул ему слизняка вместо вишни. Выплюнул косточку с особой злостью, передернулся.

Эта дрянь будет рыдать. Сегодня. Даю слово.

Профессор Макгонагалл опаздывала, и Гермиона волновалась. Они должны были проходить ее любимую тему – превращение напитков. Ей нравилось смотреть, как прозрачная вода со скоростью волчка вращается в чашке, постепенно густея коричневым горячим шоколадом.

Оболтусы, подпирающие ее с двух сторон, зевали в унисон так, словно учились этому целую жизнь. Минуты тянулись и, в конце концов, Гарри положил свою голову ей на плечо и засопел. Девушка не стала его тревожить.

Записала на свитке тему урока, открыла учебник и, пожалуй, в сотый раз перечитала интересующий параграф.

Слизеринский стол ревел от смеха – Нотт отмочил очередную шутку. Гермиона покосилась на соседний ряд и заметила, что единственным, кто не ржал, как конь, был Малфой. Он смотрел перед собой стеклянным взглядом, и девушка еще раз подумала о том, что он сидит на каких-то волшебных наркотиках.

С диким ревом по классу пронесся бумажный самолетик, зашуршал прямо над ее головой и приземлился на парту, зацепив крыльями веснушчатый нос Рональда.

Рыжий зло сверкнул глазами и встал со своего места.

– Минус десять очков Слизерину!

Малфой с сияющей улыбкой откинулся на своем стуле:

– ПЛЮС десять очков Слизерину.

– Минус…

– Хватит, Рон!

Уизли не успел договорить, потому как Гермиона усадила его на место одним рывком.

– Что ты делаешь?

– Так можно до бесконечности продолжать. Я вообще не понимаю, почему старостам позволено снимать и прибавлять очки. Это слишком большая вольность для… некоторых.

Она была готова поклясться, что слизеринец сыпал проклятья ей прямо в спину.

И какого черта он вел себя как… как… не Малфой?

– Грейнджер, ты, может быть, уже усыновишь их? Нет, ну а что – два дебила у грязнокровной мамашки. Вы будете идеальной семьей.

Ржач со слизеринского ряда разбудил Гарри, который, едва продрав глаза, повернулся к Малфою.

– Ты сейчас свой яд вместе с кишками выплюнешь.

Он не наставлял палочку. Просто говорил Малфою то, что говорил всегда. Но, казалось, сегодня на него это действовало в два раза сильнее.

– Что не так, Поттер? Она за вас рвет свою грязнокровную жопу. Отблагодарите ее хоть раз в ж…

Он заткнулся от одного удара. Гарри смотрел на Малфоя сверху вниз, а Гермиона видела… впервые видела, как с губы слизеринца стекает. Кровь.

Казалось, еще чуть-чуть и он разнесет к чертям всю застывшую в немом ужасе аудиторию. Но нет.

Поднял руку, стирая алые капли белыми пальцами. Такой до ужаса красивый контраст. Посмотрел на них долгим взглядом.

– Уебок.

Рывок, и вот уже Гарри отлетел назад, впечатываясь в преподавательский стол.

Они сцепились, как собаки, рыча и таская друг друга за полы мантии. Слышалась брань слизеринцев, каждый из них хотел пойти и разорвать Поттера за то, что тронул их принца. Но они не смели – как же, Его Величество разберется сам. Паркинсон визжала, как идиотка, закрыв глаза руками, а Дин и Симус в четыре руки пытались удержать вырывающегося Рональда.

– ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?!

Появления учителя никто не ожидал. Казалось, все вообще забыли о том, что урок давно начался. Макгонагалл посмотрела на все еще держащих друг друга за загривки студентов, округлила глаза.

– Мистер Поттер, мистер Малфой… Боже, Вы же староста, мистер Малфой!

Но слизеринец вообще ее не слушал. Его пьяный взгляд пронзил пространство, скользнул по одноклассникам, лизнул в макушку кого-то из друзей, а потом… задержался на ней. Гермионе.

Именно задержался, а не посмотрел насквозь. Именно так.

Что-то было в его глазах такое, от чего захотелось спрятаться под парту.

Стой. Стой, Гермиона, не смей падать.

Но разум уже плыл куда-то, потому что он, с этой разбитой губой, с диким взглядом и растрепанными волосами, притягивал ровно настолько, насколько отталкивал.

– Вы оба будете наказаны! И я отнимаю по тридцать очков с каждого факультета.

– Но…

– Никаких «но», Поттер! Давайте уже начнем урок!

Занятия закончились, а Малфой пытался понять, куда делась вся его злость. Вся. Не только вспышки и укусы Тени под кожей, а ВСЯ ЗЛОСТЬ.

И когда она успела испариться?

Когда он наговорил очередных гадостей гриффиндорцам? Или когда получил по лицу от этого полудурка Поттера? Может быть, в тот момент, когда старая ведьма объявила ему взыскание за драку?

Нет.

Она исчезла чуть позже, и Драко совершенно не хотел об этом думать.

Потому что начинал ненавидеть себя за такие мысли.

Потому что это было оргазмически-круто – вот так смотреть в ее глаза и, блядь, погружаться в бездну.

Бездну, которую хотелось заполнить горячей кровью до основания и смотреть, как она захлебывается.

После ужина Пэнси устроила Драко утешительный трах в туалете, но он не принес ему ровно ничего кроме небольшого облегчения внизу живота.

Он лег спать рано. Слишком рано.

Но провалялся часов до трех, так и не сомкнув век. Все шептал своей Тени какие-то дурости и молил о помощи. Он хотел, чтобы злость вернулась.

Хотел, чтобы все, как прежде, только без этой ебланской зависимости. Мысли больно ударяли по подбородку, скрипели противным мелом по доске его усталости. Нужно было что-то решать с Дамблдором, но так не хотелось начинать.

– Ты думаешь так громко, что я проснулся, Малфой.

Полог был закрыт, но хрипловатый голос Забини вывел его из оцепенения.

– Спи, – холодно. Слишком холодно.

– Ты думаешь о задании Лорда?

– Давай ты выйдешь и прокричишь это на всю школу?

Они говорили не шепотом, но тихо, не видя друг друга.

– Драко, в этой спальне только мы с тобой, и я на твоей стороне.

Язык сковало железом. Да просто пошли его, он знает, что ты не терпишь откровений.

Просто пошли его…

– Я думаю, что мне нужно посоветоваться с Беллатрисой.

– С этой чокнутой?

– Она чокнутая, но не дура.

На этом разговор закончился. Вот так вот, без «спокойной ночи» и «поговорим завтра». Иногда Малфоя пугала эта суперсила Блейза – понимать его с полуслова.

А утром он снова проснулся от острого желания кого-то прикончить.

– Агглутиум!

Гермиона проследила за тем, как один край оторванного пергамента прирос к другому, и выдохнула.

Этот урок чар был просто кошмарным. Флитвик никогда не отличался особой строгостью, но сегодня превзошел самого себя. Он просто дал студентам двух ненавидящих друг друга факультетов задание и ушел, оставив все на произвол судьбы.

Ее бесила такая безответственность.

Естественно, никто кроме нее и отчаявшегося Невилла не практиковал склеивающие чары, ведь вокруг было так много других интересных занятий.

Лаванда с Парвати разглядывали какой-то женский ведьмовский журнал, восхищенно охая и тыкая пальцами в картинки. На коленях Браун при этом блаженно расположился Рон. Его лицо было спокойным и расслабленным, и Грейнджер в очередной раз мысленно стукнула себя по затылку.

Ты больше не думаешь о нем. Больше не думаешь.

Сидящий рядом Гарри что-то строчил в тетради. Его занятия окклюменцией со Снейпом забирало не только все время, но и терпение, отчего Гермиона очень сочувствовала ему.

– Агглутиум!

Девушка вздрогнула. Господи, Невилл, зачем так громко?

Перевела взгляд на соседние столы.

Забини снова смеялся над Ноттом, только сейчас к нему присоединился еще и Гойл, смех которого больше напоминал автомобильный рев. Ну а Малфой вылизывал небо Паркинсон с такой тщательностью, что позавидовал бы даже Филч.

Против своей воли, девушка разглядела незажившую рану на губе слизеринца за секунду до того, как ее зализал длинный, как змея, язык Пэнси.

– Агглутиум! Агглутиум!

Волосы парня были растрепаны наманикюренными пальчиками, а галстук (ну вот, опять) совсем ослаблен.

И кожа. Снова эта белая кожа.

– Агглутиум!

Гермиона поняла, что снова пялится на Малфоя, только когда он с характерным звуком выпустил губу Пэнси из своих зубов. Поднял голову, усмехаясь.

– Скоро вернется Флитвик.

Голос его был возбужденным и хриплым, от чего по телу гриффиндорки словно адский огонь пробежал. Отвела взгляд, но не прекратила слушать.

– Давай хоть учебник возьмем для разнообразия.

Малфой проследовал к преподавательскому столу, словно специально цепляя бедром ее парту.

Просто молчи.

Просто закрой свой рот и займись чем-то…

– АГГЛУТИУМ!

– Невилл! – не выдержав, она встала со своего места. Подошла к парте, за которой сидел одноклассник. Выхватила у него палочку и со злостью вывела нужную руну в воздухе. – Это выглядит так. И движения должны быть резче!

Долгопупс заморгал.

– Спасибо, Гермиона.

Сделала шаг обратно к своему столу, краем глаза замечая, что слизеринец все еще стоит у трибуны учителя и ищет в книге нужную страницу. Только лицом к классу. Опирается своей аристократической пятой точкой о стол.

Еще секунда и она бы приземлилась за парту. Еще секунда и…

– Агглутиум!

Кто-то пихнул ее вперед с силой магии, и спустя мгновение она почувствовала, как дышит в грудь тому, кого ненавидит с одиннадцати лет.

– Свали, Грейнджер.

Спокойствие его было настоящим. Странным.

В то время, как грязнокровка испуганным взглядом смотрела в узел его изумрудного галстука, Драко пытался понять, какого черта только что произошло.

Он все еще сжимал учебник заклинаний в руке, которая теперь была отставлена в сторону. Он все еще пытался сделать хоть какое-то движение, чтобы оттолкнуть от себя гриффиндорку. Нет. Ничего не выходило.

– Не могу, – пропищала она ему куда-то чуть выше солнечного сплетения.

– Я не шучу, грязнокровка. Отвали.

Голос его все еще был тихим, но внутри закипала ярость.

Доходило. До него доходило.

– Это… это склеивающее заклинание, Малфой.

Еще несколько раз он моргнул, прежде чем поднять глаза поверх ее макушки и прочитать во взгляде одного из гриффиндорцев неподдельный ужас.

– ДОЛГОПУПС!!!

Его рев непременно должны были услышать дементоры в Азкабане.

Это было гадко. Ощущать, что твоя грудь приклеена к груди этой… этой…

– Простите. Гермиона, прости!

Через полминуты вокруг них уже собралась толпа. Все суетились, кричали, в ужасе переводили взгляды с одного одноклассника на другого, и только неспособность шевелиться удерживала Драко от убийства.

Справа Поттер с выпученными глазами, Долгопупс и Уизли.

Слева – Блейз и Паркинсон, в сопровождении кого-то еще из слизеринцев.

– Забини, сделай что-нибудь, – прохрипел на выдохе.

Сука.

Глаза его хотели разорвать кого-то в тот же момент, и этот запах грязной крови уже выстрелил бладжером в мозг.

– Что? Драко, что?! – суетливо ответил друг.

Попытался растащить их, потянув за руку, но от этого словно колья впились под кожу.

– Ай!

Ох, лучше бы тебе заткнуться, Грейнджер.

– Давай! Редуктой, чем угодно, ЗАБИНИ!

– Нет, нас же на куски разорвет!

– Я переживу!

Замер. Боль не прекращалась. Серьезно, она нарастала так, будто кто-то капал разъедающее зелье прямо в грудь.

– Что за хрень?

Стало слишком тихо. Подозрительно тихо и только болезненный выдох грязнокровки оповестил, что время не застыло.

– Малфой.

Еще один приступ. Больно, до одури больно – там, в груди, где ее кожа вместе с рубашкой впивается в его.

– Заткнись.

– Малфой, – шепотом, скуля.

Опять.

Что за гребанная боль?

Судорогой по телу и в одном комочке. Там.

Опустил взгляд, прямо в глаза – в эти сучьи глаза.

Не смей говорить со мной.

– Нам придется дышать в унисон.

Так тихо, что понадобился малфоевский тончайший слух, чтобы понять.

Внутри разорвало.

Нет! Нахуй идите! Я просто разорву свою гребанную кожу, а потом склею ее в больничном крыле! Никогда!

– Нет.

Нет? Так спокойно. Молча. Глядя куда-то в воздух.

– Малфой, так надо.

Сука, свело горло. Кто-то что-то вливал в него – взрывоопасное, щелочное, разрывающее.

– Иди нах…, – ой, блядь…

– Забини, скажи ему. Или нас просто расщепит.

– Драко, не будь упрямцем! Я отмою тебя от этого сегодня же вечером. Просто сделай это.

Сделай. Это.

Тень, сука, где тебя черти носят?!

Сделай это…

И он сделал. Опустил взгляд на ее лицо – на дрожащие губы. Проследил за тем, как она загребает дыханием воздух. Повторил движение. Вместе.

И выдох.

Вдох.

И выдох.

Боль ушла.

Осталась только ненависть к самому себе, к этой ебаной суке, к недоумку Долгопупсу и к Тени, которая впервые в жизни не встала на его сторону.

И самым гадким, мерзким, противным было не то, что ее грязное тело было так близко, а то, что она контролировала каждый его вдох.

– Гермиона, я пойду за Флитвиком, – Поттер.

– Нет.

Вздрогнул.

С хуя ли нет?!

Снова подстроился под нее – ей придется говорить. А ему – ловить ее дыхание.

Сдохнуть, но не думать об этом!

Ладно, Малфой, просто вытерпи это, а потом уничтожишь ее. Сотрешь с лица земли.

– Что?

– Гарри, возьми у Невилла его палочку.

– Для чего?

– Гарри Поттер, просто сделай это!

– Сука, – проревел, потому что от боли снова сдавило легкие.

Она испуганно перевела взгляд на Драко. Смотри, дура. Я знаю, что я охеренно-красивый, когда злюсь. Всегда охеренно-красивый. Смотри, потому что скоро я собственноручно тебя убью.

Сглотнула и продолжила уже тише:

– Фините Инкантатем. Заклинание отмены. Сделай это палочкой Невилла.

Никто не спрашивал, почему бы это не сделать самому Невиллу. Не требовалось спрашивать. Поттер, кажется, послушался. Перехватил пальцами искривленную палочку этого недосквиба и подошел ближе.

– Какую руну нужно вычертить?

– Учебник. «Стандартная книга заклинаний. Углубленный курс». В моей сумке.

Каждое слово она выдыхала с трудом, контролируя дыхание паузами. Она больше не смотрела в его глаза. Больше не поднимала голову, и беспомощно болтавшиеся руки сжимались и разжимались от напряжения.

А он хотел этого.

Хотел встретиться с ней взглядом, хотел до обглоданных костей. До шума в голове. Хотел.

И пялился на нее сверху вниз, как последний кретин.

И губы кусал от злости и напряжения.

Ну же.

Трусливая сука, посмотри на меня.

ПОСМОТРИ НА МЕНЯ!!!

И она, как будто… услышала? Нет, не могла она этого услышать, только Тень, только она.

И это ничего не объясняло, потому что Грейнджер выстрелила в него своими карими с такой силой, что помутилось сознание.

Держись, Малфой, держись…

Держ…

Силы закончились.

– Как только все прекратится, я хочу, чтобы ты пошла в свою грязную комнату, взяла свою грязную палочку, поднесла к своему грязному виску и выстрелила авадой в свою грязную голову. Потому что если ты еще хоть раз коснешься моей шеи своим грязным дыханием, я убью тебя, не запачкав рук.

Вот так вот.

Стандартные оскорбления из уст Малфоя. Но это было самым главным сейчас. Настолько главным, что взорвался мозг, разлетаясь ошметками по кабинету.

Задрожала. Сделала вдох, собираясь с мыслями, пытаясь остановить, остановить то, чем он готов был жить всю свою жизнь.

Нет, Грейнджер, не останавливай их, прошу тебя, умоляю!

Когда угодно, потом, завтра, через год!

Не останавливай… не останавливай…

Она обронила лишь одну. Одну. Такую до колик необходимую. Слезу.

И очень вовремя голос Поттера проскрипел:

– Фините Инкантатем.

А дальше он не помнил ничего – просто летел по коридору, раскидывая в стороны выползающих из кабинетов студентов и дико хотел взлететь на воздух от этого крышесносного ощущения счастья.

Тебе бы пыл остудить…

ПОШЛА НА ХРЕН.

Разорвал на себе рубашку, кидая куда-то в угол, засмеялся так, что начало сводить челюсть. Глаза… губы. Судорожным огнем.

Малфой, просто выпрыгни в окно и лети!

Вот оно – грудь разрывает от восторга и щиплет язык. Как тогда – в Малфой-Мэноре, когда это случилось с Пэнси.

Хотя, нет. Лучше. Настолько лучше, что хочется орать и грызть зубами землю.

Сложился пополам от этого смеха. Почти упал на пол, но потом просто сел, подпирая спиною стену. Смотрел, как дебил, в потолок и ржал.

Громко. Не сдерживая себя.

Попалась бы сейчас под руку Паркинсон – затрахал бы до полусмерти.

Но и без этого – слезы на глазах и смех, от которого горят все внутренности.

Господи, как хорошо.

Да от чего, Малфой?

От этого. Свело сознание мыслью, что так эйфорически круто от одной лишь ее слезы.

А если больше? Если довести ее до истерики так, что она сможет лишь всхлипывать, размазывая слюни по лицу? Чтобы слиплись волосы цвета соломы, и плечи затряслись. Если…

Остановись, Малфой. Тебе и этого хватит.

Но мало. Катастрофически мало.

И так хорошо, что даже мозг отключился и ощущение скрипучей грязи на руках уплыло куда-то в «завтра».

Это была та самая доза, которую он ждал.

Душ не помог. Секс не помог.

Он лежал на кровати и не спал вторую ночь подряд, и ни единой мысли не было в голове, кроме той, что вцепилась зубами – измучить ее. Оттаскать за волосы, выжать, как губку, выпить все соки до последней капли. Сделать все, чтобы она боялась.

Чтобы душу отдала и ни единой эмоции во взгляде.

Он бы простил ей эту невыносимую грязь, если бы сумел сделать ее пустой.

====== Глава 3 ======

Гермиона обещала себе не плакать. Поклялась, что этот заносчивый упырь никогда в жизни не заставит ее рыдать. Но вот, пожалуйста.

Она сидела в гостиной, уткнувшись носом в подушку, и всхлипывала, несмотря на то, что прошло уже целых полдня.

Это было обидно. То, что одно ее существование может вызывать в ком-то такое вот отвращение. Сломленное, черное, как горький шоколад. Липкое.

И было очевидно, что это Малфой. И было ясно, что Малфой – зло. Гнилой, прожженный своей ненавистью насквозь, но глаза… Он смотрел в глаза, когда говорил это. И от этого маленький, но зубастый червь выгрызал уверенность в себе, и тщательно смаковал ее до самой поздней ночи.

– Ты как? – приземлился рядом с ней Гарри.

Девушка подняла взгляд и по привычке вздернула подбородок чуть вверх, как бы убеждая саму себя в том, что это не может ее сломать.

– Нормально.

– Прости, что не ответил ему. Я хотел побыстрее освободить тебя, а когда получилось, он умчался с такой скоростью, будто у него понос открылся.

Гермиона горько рассмеялась над таким сравнением.

– Прекрати. Тебе одного взыскания достаточно.

– Это Малфой, он не стоит твоих слез.

Кивнула. Ты прав. Ты так бесконечно прав.

– Где Рон?

– Наверное, где-то с Лавандой.

Ну вот, опять. Откуда в одном человеке столько соленой воды?

Сделала глубокий вдох. Глотай их. Глотай так, словно ничего вкуснее в жизни не пробовала, только не выпусти наружу.

– Я пойду спать. Спасибо за то, что помог на Чарах.

Утром стало легче.

Гермиона с облегчением обнаружила, что кругов под глазами нет, и ничто не может выдать ее вчерашнюю слабость.

Завтрак проглотила с улыбкой (да, смотрите, я улыбаюсь), и даже успела открыть «Ежедневный пророк» до того, как на стол перед ней опустился белоснежный листок. И белоснежные пальцы. Дрожащие от злости белоснежные пальцы.

– Че за фигня?!

Господи, Малфой, и ты называешь себя аристократом?

– Это график патрулирования, Малфой. Что-то не устраивает?

– Ни хрена, блин, не устраивает! Какого черта мы с Пуффендуем?

Не смотри на него. Возьми грушу или виноград. Просто пусть он подавится своим ядом и сдохнет на месте. Только не поднимай глаз.

Она так и сделала. Откусила от спелого фрукта маленький кусочек. Стерла мизинцем сок с уголка рта…

– Потому что так решил директор.

Хлопнул по столу с такой силой, что сидящий неподалеку Симус пролил на себя чай.

Даже не дрогнула.

– Мне. Не нравится. Пуффендуй.

Еще один укус. Просто думай о том, как приятно ощущать эту тающую мякоть на своем языке.

– Мне много кто не нравится, Малфой. Выскажи свои претензии профессору Дамблдору.

Его пальцы тряслись. Лежали на столе прямо перед ее глазами и тряслись. Белые, как снег в ноябре.

– Грейнджер. С каких это пор ты с мебелью разговариваешь? На меня посмотри.

Он выдавливал это из себя – было очевидно. Боялся заорать на весь зал. И какое-то невероятное удовлетворение поднималось из пяток в мозг.

Это реакция на нее – Гермиону. Вот такая. Злость и ярость в одном флаконе.

Моргнула.

Иди ты в жопу.

– Иди к черту.

Она смотрела как его пальцы, царапая столешницу, сжимаются в кулаки.

Сейчас ударит. Ну точно – ударит. Вот сейчас, размахнется и съездит ей куда-нибудь в скулу.

Но нет.

Малфой просто еще раз долбанул по столу перед ней, сгреб в охапку этот ненавистный график и поспешил к выходу, топая, как сто слонов одновременно.

Это закончилось.

Драко проснулся следующим утром с твердым ощущением, что доза выветрилась.

И хотелось еще. Безумно хотелось – еще и много, с самого утра, прямо в секунду пробуждения.

Тень трусливо молчала в своей норе, и Малфой, так и не дождавшись ее приветствия, стал натягивать школьную форму с таким рвением, что ткань опасно трещала.

Он пытался убедить себя, что идет на завтрак. Что он не мчится в Большой зал со скоростью света только ради того, чтобы поймать грязнокровку и выдавить из нее эти ебаные слезы.

Нет. Просто завтрак. Просто любимая вишня и, может быть, чашка какао. И больше НИ-ЧЕ-ГО.

Когда Снейп поймал его в коридоре и вручил график дежурств, захотелось смеяться в голос. Грейнджер поменяла местами свое время и время пуффендуйцев, из чего следовало, что теперь они не будут пересекаться во время патрулирования.

Дико. Дико смешно.

И ярость в кармане, как смятая салфетка – с хуя ли?!

Прежний Малфой от такой перспективы был бы в восторге, но теперь, когда она была нужна ему для собственных целей, это немного выбесило.

И спящая сука лизнула в ухо.

Зацепимся за это?

Конечно, Тень, еще как зацепимся.

Стоял и орал на нее прямо перед столом Гриффиндора, а она читала газету.

Что вы, блядь, какие мы умные!

Зуд в ладонях повторился. Еще и еще.

Он представил, как обхватывает рукой этот лохматый затылок и херачит им по столу до тех пор, пока мозг не зальет свежий номер «Пророка». Чтобы хлынула кровь, эта грязная-грязная кровь сквозь его пальцы. Возможно, он даже попробовал бы ее на вкус.

Не поднимала глаз. Опять.

И Драко пытался понять, в какой момент он решил, что ее глаза так нужны, когда он на нее орет.

Нет. Никогда, не важно.

Неважно ведь, Тень?

Разумеется, нет.

А потом она выбила из него все мысли. Пинком прямо в грудь. И дышать стало нечем.

На две секунды, не больше, но она заставила его вылупиться на свои губы. Она ела, как самая последняя шлюха, потому что так не едят нормальные люди, потому что ТАК нельзя. Прошло две секунды, а было похоже на вечность. И он был готов поклясться, что весь мир стоит и тыкает в него пальцами, потому что он, сука, пялится на то, как ест грязнокровка.

Стало хуже еще через долю секунды.

Хуже настолько, что узел собрался внизу живота, оповещая о том, что неплохо было бы прикрыться. Она просто взяла и смахнула мизинцем ту каплю сока, что Драко в мыслях слизнул языком.

Блядь. Он реально это почувствовал. Как наклоняется к ее лицу, перехватывает пальцы и собирает губами сладкую жидкость с уголка ее рта.

С ГРЯЗНОГО, БЛЯДЬ, РТА!!!

Что-то сказал ей, руки отбил о стол.

– … на меня посмотри…

Просто видеть глаза… просто, как часть плана и ничего больше… просто глаза. Важно. Отчего-то катастрофически важно.

Грейнджер. Давай. Упрямая сука. Давай.

– Иди к черту.

Шум в голове – главное, блядь, не убить никого по дороге в теплицы.

Это был самый длинный день в его жизни. Скользкий, как шкурка змеи и медлительный, как улитка.

На Травологии Малфой самым брезгливым на свете взглядом взирал на то, как Забини выуживает саженец дьявольских силков из горшка. Он не собирался заниматься этим. Он вообще не мог понять, за каким хером их выращивать в школе. И за каким хером их вообще где-то выращивать.

После был совместный урок Трансфигурации с Когтевраном, практическое занятие по Защите от темных сил и самая скучная в жизни Драко лекция по Истории магии.

Когда они возвращались в подземелья, Малфой молчал. Крэбб и Гойл усердно спорили о том, кто из них выпьет больше холодного чая за ужином, а Забини что-то нашептывал на ухо Пэнс. И она хихикала.

Специально. Малфой знал, что специально. Паркинсон была уверена, что вызывает его на ревность, но Драко знал – даже если Блейз выдерет ее за ближайшим углом – у него ничего не екнет. Более того – он может подарить ее Забини на Рождество, обмотав фиолетовой лентой.

– Блядь, – выдохнул это и остановился, как вкопанный.

– Чего, Малфой? – зябким голосом спросил Крэбб.

Слизеринцы тоже остановились, переглядываясь.

– Да забыл, что хотел зайти к Снейпу.

Он и правда забыл. Желание попросить декана вернуть прежний график патрулирования возникло само собой, как только он наткнулся на холодное безразличие Грейнджер во время завтрака. Хотелось выбесить ее, сделать все, чтобы она затопала своими грязнокровными ножками и пульнула в него коричневые стрелы. Чтобы сквозь вены – в кровь.

– Сходить с тобой? – Забини. И откуда в тебе этот инстинкт мамочки?

– Идите, я сам.

Они уже были в подземельях, и Драко оставалось лишь свернуть с лестницы и пройти метров двадцать до кабинета, в котором Снейп и преподавал, и почивал. Махнул друзьям рукой и развернулся.

Холод пробирался под кожу приятной судорогой. Стало легче от этой прохлады, которая забиралась в рукава мантии, покусывая и распаляя.

Хотел было начать насвистывать что-то себе под нос, как вдруг…

– Ааааа…

Ох ты ж блядь.

И это было не просто «А», а именно «Ааааа», такое, когда вот-вот и взрыв.

Кто-то наглым образом трахался в коридоре за дверью Снейпа, и Драко просто изнывал от желания пойти и разоблачить извращенцев. Не то, чтобы он этого не приветствовал, наоборот, одобрял и поддерживал, но ведь это мог быть кто угодно, и Малфой, как староста…

Ладно, вранье.

Его, как старосту это совсем не волновало. Просто было любопытно.

– Дааа!

Еще лучше.

Женские стоны эхом отскакивали от каменных стен подземелья, и теперь к ним добавились еще и влажные шлепки. Малфой ухмыльнулся.

Кто это там, черт возьми?

Ему оставалось свернуть и посветить Люмосом прямо в ненасытную парочку, но взгляд случайно упал в угол арки, за которой этот самый поворот начинался, и Драко оторопел.

Нееет.

Да серьезно, что ли?

Вот так сюрприз.

Грязнокровка смотрела на него такими ошалелыми глазами, словно он только что застукал ее за чем-то непристойным.

Стоп.

Он ведь реально застукал.

Пожевал язык, размышляя, какая фраза будет звучать эффектнее:

«Глядите-ка, кто здесь подслушивает!»

«Фу, Грейнджер, своей личной жизни нет, так не мешай другим».

«Может, ты присоединиться хочешь, грязнокровка?»

Открыл рот, набирая воздух.

Но ничего не сказал. Вообще ничего. Ни звука не произнес, потому что она сложила вместе две своих худющих ладошки, поднесла их к губам и вылупилась на него в немой мольбе.

«Молчи. Пожалуйста».

Щас, бля.

Размечталась. Я выдам тебя с твоими вонючими потрохами, поганая грязнокровка!

Так?

Так.

Но продолжил молчать спокойным взглядом – прямо в ее глаза.

Что-то замкнулось, как два разноплановых провода. Что-то заткнуло разум пробкой из-под вина, да так, что захотелось выбить из головы всю пыль. Сильно. Грубо, большой дубиной.

Одними губами:

– Почему?

И ответ такой же невесомый:

– Пожалуйста…

Как будто заклинание Тергео втянуло в палочку весь его разум.

Умоляла. Не просто просила – умоляла. Грейнджер его умоляла. Мерлин, запомни этот момент!

И он видел слезы в глазах и закушенную губу, и спину, ровной стрункой вытянувшуюся у стены.

Что это, Грейнджер? Неужели так пугает этот стыд? Правда, что это? Подумаешь, застукать с поличным двух подростков, почему? Ты? Так? Реагируешь?

Она видела эти вопросы в его сверлящем взгляде, Драко был уверен, что видела.

Нахмурил брови, посмотрел еще раз, и снова беззвучно:

– Почему?

Но ответ пронесся раскатом по стенам.

– РОН!

Так, что он вздрогнул, а Грейнджер с силой зажмурилась.

Распахнула глаза через пару секунд. Посмотрела.

Видимо, шок в глазах Драко немного привел ее в чувства. Поднял брови вверх. Офигел. Нет, правда. Уизел?

И какого хрена она подслушивала?

Не успел подумать об этом, потому что шаги за поворотом оповестили о блестяще сыгранной партии Рональда.

В глазах Грейнджер нарисовался не просто страх – панический ужас, когда она обхватила его за плечи, дергая на себя, вжимаясь в угол арки всем телом.

Дыхание-в-дыхание. В миллиметре от его губ.

И посыпалось.

Спокойствие, вечность, мир посыпался от того, что он ненавидел себя и каждой клеткой ощущал, как под ногтями скребется грязь.

Дернулся, вырываясь, но она вцепилась мертвой хваткой, как самая последняя сука…

– Малфой, пожалуйста…

Еще раз посмотрел на нее пьяным от злости взглядом, с сомнением, а потом обхватил пальцами узел на гриффиндорском галстуке, вбивая затылком в стену. Наклонился близко. К самому лицу, прогрызая свою губу до крови.

Услышал, как мимо кто-то прошелестел.

– Смотри-ка, Лаванда, а мы здесь не одни такие.

И ржач. Дикий ржач.

Он думал, что убьет ее. Просто выдернет из этого проклятого угла, достанет палочку из кармана и одним заклинанием прострелит ей мозг.

Рука, передавливающая галстук, тряслась и просила, чтобы ее отрубили. Он снова прикоснулся к ней. Снова выпачкался в этом дерьме, и теперь не просто отрезком тела – целиком. До скрипа на зубах, судорожно, так, что передернуться бы – да сил нет.

– Убью…

Прорычал прямо в губы. Не понимая, не соображая. Не думая.

И все еще не отпускал, словно мечтая просто проснуться. Надеясь, что это сон.

А еще от нее воняло. Реально, воняло, самым поганым запахом, который Драко ощущал в своей жизни.

Этими гнилыми, черными, как смерть, алыми, как кровь, белыми, как пепел – розами. Теми, что так любила мать и так ненавидел отец. Теми, что кладут на могилы покойникам.

Сильно воняло, кошмарно. Скривился, зубами скрипнул – сука, еще один вдох.

Просто пусти ее – можешь об стену шваркнуть, легче станет, Малфой, обязательно станет.

Но не мог. И угрожал и просил, тогда, в кабинете Флитвика. Не дыши, не дыши… не дыши в мою шею своим грязным…

Сорвались мысли.

И, сука, мурашки, откуда вас здесь так много?

Минута шла за минутой, а он все пытался не вытошнить этот ее запах, прямо на ало-золотой галстук.

А еще пытался соображать. Правда, пытался, да куда там, когда близко до запредельности, и, видимо, организму совсем насрать на ее грязную кровь.

– Малфой…

Просто заткнись, пока я не оставил от тебя одни…

Горячим, слишком горячим паром по шее… Сгустками крови в мозг.

И яркие до посинения сучьи глаза, в этой кромешной темноте подземелья.

Так.

Думаем. Думаем. Тень, ты здесь?

Ну естественно…

Говори мне.

Просто закрой глаза и станет легче.

Лживая тварь. Легче не стало, и запах роз ударил куда-то в затылок. Больно. Как будто кроша сознание.

– Малфой.

Еще.

Блядь, это бред какой-то! Совсем ведь не сложно – взять и расцепить пальцы.

Но, казалось, их просто парализовало.

– Малфой, пусти меня…

Секунда. Две. Три.

Просто считай их. Просто одну за другой.

Какого хрена со мной происходит?!

Ты просто устал.

Тень, от тебя совершенно никакой пользы.

– Малфой, какого черта с тобой творится?

Хрипло. Так, что впервые услышал. Впервые позволил себе услышать.

И будто первым глотком воздуха в легкие, будто слепящим светом – прямо в зрачки, так, что захотелось прищуриться. Этот ее голос.

Возвратилось сознание, липкой лентой опутывая все тело.

Отошел резко, быстро, как от прокаженной. Проклял одними глазами – остро, обжигающе, кусками взрывчатки под кожу.

Не молчи, Малфой. Говори что-нибудь.

– Сука, я же теперь и за месяц не отмоюсь.

Хотел заорать – не вышло. Только грубая, режущая фраза, от которой грязнокровка лишь задрожала чуть-чуть сильней. Задрожала и скукожилась, все еще протирая спиною стену.

– Из норы своей выползла – и за мной.

Развернулся на пятках, быстрым шагом пошел к выходу из подземелья, мимо гостиной Слизерина, мимо херовой тучи картин – вверх, на лестницу.

Не оборачивался, знал, что послушно шагает сзади. Руки еще дрожали, когда он погрузил пальцы в пряди волос, загребая, отбрасывая назад. И все тело чесалось так, словно он и правда только что выкупался в дерьме. Или хуже.

Остановился на самом краю площадки и повернулся, глядя на Грейнджер, которая упрямо сверлила глазами свои ботинки.

– На меня смотри.

И впервые – вот оно, бля, как круто – послушно подняла взгляд.

Карие. Тень, какого хрена они такие карие?

– Малфой, я…

– Ты. Да, Грейнджер, ты. Вернешь прежний график патрулирования – это раз. Будешь делать за меня все домашние в течение семестра – это два. И… и…

Запнулся. Нужно было сказать что-то еще. Нужно было придумать, ведь это была такая офигительная возможность схватить грязнокровку за жабры.

– Что?

– Какого хрена ты слушала, как Уизли трахает свою телку?

Тебе не пофиг, Малфой? Нахрена ты спросил? Нахрена, я тебе говорю?!

Смотрел на нее и ждал вразумительного ответа, а она только розовела со скоростью света, усиленно пряча глаза.

– Какого хрена, Грейнджер?!

– Да какое тебе дело?!

Действительно. Какое ему дело? Вот только рыскали серые по ее карим и ждали, что она оправдается. И все его подозрения развеет, просто возьмет и сдует, как песок с ладошки, потому что не может так быть… Не она. Не такая, как она.

– Грейнджер…

Тихо, почти ласково. До озноба.

– Я не хочу отвечать.

И вот оно. Простое до одури вшивое. Она и правда. Запала. На Уизела. И слушала, как он трахается, сцепив зубы.

Рассмеялся так громко, что сам испугался собственного смеха. А грязнокровка прищурилась. Ждала, когда он заткнется.

– Ладно, мне похер, просто хочу поскорей отмыться.

Врал, да так мастерски. И уйти не мог, потому что видел эти красные щеки и знал, что если чуть-чуть надавить, она просто подарит ему себя. Разрыдается или горло сорвет, крича.

Но давить как-то не хотелось. Даже ломка почти прошла, ему просто нужно было смыть с себя эту липкую дурь и уснуть до утра.

– Господи, Малфой, откуда в тебе столько яда?

Спросила тихо, разочарованно. Но его понесло от этого. Понесло, как обычно – скручивая жилы в кокон, опутывая туманом, паутиной…

– А в тебе столько грязи откуда? Грейнджер, ты даже дышишь грязью – не замечала?! Правда, оглянись вокруг, посмотри – слой на слое, тоннами, Грейнджер! Вот она – над твоей головой, под кожей, в крови – везде!

Даже горло сдавило от крика. Смотрел на нее и ждал своего вознаграждения – слезы, закусанной губы, обиды в глазах. Но она дышала. Глубоко, быстро, так, как дышать умеет только Грейнджер. Сильно.

– Боишься испачкаться? – не ртом сказала – душой. Голой, как ветки Дракучей ивы зимой. Хлестанула.

– Еще как.

Посмотрела на него, пожала плечами, и вдруг… Резко подбежала, цепляя ладонью его за галстук.

– Какого..?

Отшвырнул ее руку, делая шаг назад.

И снова.

Только теперь поймала пальцами рукав мантии.

– Грейнджер!

Продолжила свои попытки, касаясь руками, стараясь достать, захватить как можно больше кожи кожей. А Драко все пятился, отпихивая ее, борясь.

Практически вжала в стену, без разбора уткнулась носом в ключицу, потянулась к рубашке, рванула пуговицы на себя – пальцами прямо по линии живота.

– Сука, – попытался перехватить ее руки, сцепил, развернулся и снова затылком в стену – только затылок уже ее. И запястья тугими оковами собственных пальцев. Над головой.

Она скалилась. Рвалась, как кошка, пинала его ногами. Шептала что-то, выкручиваясь, играя…

– Фиг ты теперь отмоешься, Малфой!

И выдохнуть не дала – припала щекой к щеке, словно размазывая эту грязь, всю до последней капли.

Он зарычал. Утробно, дико, скуля и отплевываясь, рассыпая проклятья, как бисер. На шаг отошел назад, но грязнокровка успела вырваться и обхватить ладошками его лицо. Крепко. Мертвецкой хваткой.

Толкнул ее в грудь – ничего. Стояла сияющей статуей и пялилась на него.

А Драко чувствовал, как ее грязь впивается в кожу, пачкает собой щеки и скулы, стекает по подбородку на шею – ниже. До самых пят. И сказать ничего не мог, и пошевелиться. Просто смотрел на то, как она ликует. Проигрывал. Просто тонул в этом ее дерьме.

– Убери. Свои. Руки.

Нет, не громко. Тихо, катастрофически тихо.

А Тень прошептала: «Пожалуйста».

Просто, скажи «пожалуйста».

– Не уберу…

– Грейнджер…

Умоляя. Как никогда и никого, потому что это сейчас важно до колик, просто иначе никак. Если она не отпустит, то он просто свихнется, а может быть сам себе глотку перегрызет – чтоб не забило мозги этой поганой пылью.

– Грейнджер.

– Прочувствуй, Малфой. Прочувствуй ее всю.

И откуда в ней столько глупости?

Заслужил? Господи, просто ответь – заслужил?!

Хотел подчинить ее, хотел вывихнуть всю ее, смять, как комок глины, а потом зафигачить новую. Уверен был в своих силах. Знал, что не сдастся – долго, мучительно, глубоко…

И вот.

Стоит перед ней и молчит, потому что она подчинила. Бесчестно, фальшиво и так не по-грейнджерски подло, но подчинила.

– Грейнджер…

И задохнулся, когда ее губы коснулись его щеки. Сладко, тянуще, неправильно, слишком… слишком.

Боже, ну где ты, Тень?

Тихо. Предательски-тихо.

– Вот он, твой страх, Малфой. Вот он какой, правда?

Глаза в глаза – так глубоко, что, казалось, еще чуть-чуть – и захлебнется нахрен. Еще хоть один миллиметр, и можно сколачивать гроб – малфоевский, фамильный, с кучей камней и ненужной роскоши.

Рот приоткрыл, поймал ее мягкое, как листопад, дыхание.

– Пожалуйста.

====== Глава 4 ======

– … И Снейп ему такой говорит: «Вы уверены, что Вас Вашим родителям не подкинули, Долгопупс? Потому что я сомневаюсь, что у чистокровных волшебников мог родиться такой бездарь».

Драко засмеялся так громко, что даже когтевранцы с подозрением обернулись.

Переигрываешь, Малфой. Ой, переигрываешь!

И сквозь зубы:

– Заткнись…

Забини косился на него, попивая тыквенный сок, но Драко надежно включил актера.

– Ты сегодня на высоте, Тео!

Похлопал одноклассника по плечу, подцепил вилкой несколько ломтиков сыра и отправил их в рот, жуя с показным удовольствием.

Проклял себя за тупость, бросил быстрый взгляд на гриффиндорский стол. Грязнокровка была бледная, как Кровавый Барон. Непослушные волосы собраны в пучок, а глаза в газете – как и всегда. Она выглядела уставшей.

Как-то само собой предположилось, что она ревела всю ночь по Уизелу, и захотелось сунуть два пальца в рот.

Это не твое дело, Малфой, не твое дело. Нетвоедело…

Еще раз рвано хохотнул.

Только не опускать уголки губ – это правило. С сегодняшнего дня. Нерушимое правило, как Непреложный обет. Опустишь – умрешь.

Блейз наклонился так низко, что Малфой вполне мог пересчитать его ресницы все до единой.

– Драко, ты в порядке?

Он пожал плечами и глотнул немного воды.

Нет, блядь, Забини, я не в порядке – меня вчера облапала грязнокровка! Но если ты заткнешься и перестанешь каждые пять минут спрашивать, в порядке ли я, то, быть может, мне удастся забыть хоть на миг о том, как я полночи драил свое лицо, которое впитало в себя всю ее мерзкую грязь. Всю до последней капли!

– Да, а что не так?

– Ну, просто ты никогда не завтракаешь, только ягоды эти свои поглощаешь горстями. Да и с каких это пор ты считаешь смешной клоунаду Тео?

Нотт проговорил еще несколько реплик голосом Снейпа, и Драко подумал, что было бы неплохо врезать ему. Локтем. Быстро и прямо в цель.

– Ладно тебе, Забини. Я просто проголодался. Выключи мамочку и пошли уже на урок.

Слизеринцы повскакивали со своих мест вслед за Драко, как будто приказ услышали. Все, как обычно: он впереди, со своей небрежной походкой и слишком уж хитрым прищуром. Справа и слева безмолвной стеной Крэбб и Гойл, чуть в стороне Забини, Нотт, Паркинсон и несколько ее подружек. Попробуй обойти – рискни. Пропадешь навеки.

У Гермионы раскалывалась голова. Завтрак не принес никакого облегчения, хуже того – от гула, стоящего в Большом зале, хотелось зарыться под землю. Студенты сегодня словно с ума посходили!

Пуффендуйцы в полном составе обсуждали какой-то турнир, собравшись толпой по центру своего стола. Когтевранцы в синих галстуках нараспев повторяли заклинания из тех, что Флитвик задал учить на экзамен, ну а Слизерин не был бы Слизерином, если бы не превращался каждое утро в умирающую со смеху лошадь. И кто сказал, что их герб – змея? Конь. Натуральный конь.

– А я тебе говорю, что Вуд начинал на «Чистомете»! Тогда «Нимбусов» и в помине не было!

– Рон, Вуду не сорок пять – он на пару лет старше нас!

– Может, поспорим? Давай напишем ему письмо и спросим?

– Да, точно, отличная мысль! Мы ему в жизни не писали, а тут: «Привет, Оливер! Это Гарри и Рон! Не подскажешь, на какой метле ты летал, когда только стал капитаном по квиддичу? Нам очень срочно, мы заключили пари!»

– Мы могли бы сначала спросить, как у него де…

– Хватит! – Гермиона стукнула по столу с такой силой, что выбила газету из собственных рук. – Вы можете хоть раз в жизни не орать, как слабоумные? У меня голова сейчас треснет от ваших воплей! И, да, Гарри, Вуд начинал на «Чистомете», как и вся команда. Что с твоей памятью?

Выдохнула это и словно таблетку выпила – боль почти прошла, хотя в сон клонило нещадно. За всю ночь она не сомкнула глаз, ведь ей пришлось делать проверочные за себя и Малфоя, от чего на душе становилось мерзко, будто она готовила ужин для Волан-де-Морта. Унизительно и неправильно.

Против воли покосилась на слизеринский стол – Малфой ржал наравне со всеми. Словно не он вчера смотрел на нее с нескрываемым ужасом и просил не притрагиваться к нему. Вспомнилась прохлада его кожи и рваное, грубое дыхание. Румянец припал к щекам.

Возьми себя в руки, Гермиона Грейнджер, это не тот объект, который был бы достоин твоего внимания.

Покосилась еще раз. Малфой перекинул ногу через скамью и встал, машинально отбрасывая челку влево. Красивый…

Господи, глупая, что у тебя в голове?!

Походка Малфоя была привычной – он, как всегда, шел быстро, размахивая руками так, что идущие мимо первогодки рассыпались в стороны, а девчонки облизывались.

Гермиона готова была себе вилку в руку воткнуть, когда поняла, что и сама провела языком по верхней губе, сверля взглядом удаляющуюся спину. Грубо себя обругала – даже слишком грубо. А потом тоже поднялась на ноги:

– Идемте! Скоро звонок прозвенит.

Мальчишки все еще спорили о метлах, Вуде и о том, сколько снитчей в своей жизни поймал Виктор Крам, а Гермиона шагала сзади, еле перебирая ногами, и мечтала просто лечь спать.

Короткий свист из-за угла заставил ее обернуться.

Малфой не смотрел на нее – был увлечен своими ногтями. Подпирал стену и ждал, что она подойдет. Точно ждал. Было видно по напряженной позе.

Девушка застыла, соображая, что бы такое сказать Гарри и Рону, чтобы они не посмели увязаться за ней.

– Ребят, – тихо позвала она. – Мне нужно умыться, идите без меня.

Показала рукой за угол.

– Ты что – сейчас же урок начнется.

– Я знаю, Рональд, просто идите, ладно?!

И вот – сорвалась. Держалась весь вечер и утро, даже себе запретила думать о том, что он делал вчера с Лавандой… А теперь не смогла удержаться. Чертовски сильно хотелось вцепиться ему веснушчатое в лицо, чтобы не светился так...

– Ладно.

Она подождала, когда друзья скроются за дверью, а потом повернулась к Малфою.

Только посмотрите на него! Само спокойствие.

Быстро достала из сумки свиток пергамента, молча впихнула его в чужие руки и развернулась на пятках, чтобы уйти.

Развернул листок, кхыкнул.

– Это что – все?

– Проверочная по зельям. Нам на сегодня больше ничего не задали.

Говорила спиной – знала, что он ненавидит, когда на него не смотрят. Бесился от этого, как зверь. Даже думать не хотелось о том, когда это она успела подметить такую мелочь, поэтому просто сделала пару шагов вперед.

– А на завтра? Эссе для Снейпа, задания по трансфигурации.

– Малфой, на завтра будет завтра!

– Повернись!

И снова приказной тон. Господи, вот что ему вечно надо?

– Оставь меня в покое, Малфой.

Пошла быстрее, потому что знала, что он не станет догонять – не позволит кому-либо увидеть их вместе.

– Грейнджер, стой, я сказал!

– Оставь меня в покое.

Повторила и быстро юркнула в класс – подальше от испепеляющего взгляда.

Эта сука умудрилась вывести его из себя за несколько секунд. С самого утра. Да чтоб ты провалилась!

Два первых урока он придумывал план мести, а потом заигрался в чернильные бои с Блейзом и сам офигел от того, насколько стало легко.

Зелья всегда были любимым предметом Драко, потому что они проходили в привычных подземельях, и декан его факультета все время унижал гриффиндорцев. Это было весело. Теперь же на место Снейпа назначили старика Слизнорта, и уроки потеряли свою привлекательность.

Нет, само собой, Драко был рад тому, что Снейп, наконец, добился должности преподавателя по защите от темных сил, но Слизнорт вызывал желание пойти и проблеваться в туалете.

Также неплохо портили настроение и вездесущие гриффиндорцы, к которым новый учитель прикипел особой любовью.

Слизнорт поставил студентов вокруг своего стола и водрузил на него огромный котел с подозрительно искрящейся жидкостью. Она была светло-сиреневого цвета и переливалась.

– Кто скажет, что это за зелье?

Малфою не нужно было подходить ближе, чтобы понять, что взметнувшаяся вверх рука принадлежит Грейнджер. Кто бы сомневался?

– Это амортенция, сэр…

Драко закатил глаза и повернулся к стоящему рядом Блейзу.

– Докатились, Забини.

– И не говори. Изучаем любовные зелья. Снейп со смеху сдохнет, когда узнает.

– … Амортенция – это любовный напиток, который создает сильнейшую зависимость, заставляет тянуться к человеку, даже если прежде ты его ненавидел всем сердцем…

Захотелось треснуть ей. Сильно. Просто за то, что она умеет говорить.

– Отлично, мисс Грейнджер. Как известно, амортенция не создает любовь. Ее вообще невозможно создать. Все, что может предложить это зелье – иллюзия любви. Довольно сильная, надо признать. Есть чем дополнить?

Грейнджер прокашлялась.

– Амортенция пахнет для всех по-разному. В зависимости от того, что нравится. Например, для меня это – запах свежескошенной травы. Нового пергамента и… и… зубной пасты. Мятной.

Грейнджер покраснела, и Драко едва сдержался, чтобы не сплюнуть на пол.

Слизнорт прибавил Гриффиндору баллы за ответ, а потом посмотрел на студентов.

– Кто еще хочет вдохнуть аромат любви?

Затошнило. Вот прям до приступов затошнило.

Девчонки облепили котелок так, словно в нем был сокрыт смысл жизни. Поттер пролепетал что-то о пироге и полировочном креме для метлы, Уизли, кажется, почувствовал запах курицы, ну а Пэнси с диким визгом говорила о том, что ее амортенция пахнет одеколоном Драко. Девчонки сочли это милым, по залу прокатилось тоненькое “оооо”, на что Драко отреагировал полнейшим игнором.

– Кто еще? Мальчики, Слизерин? Мистер Забини, мистер Малфой?

Услышав свою фамилию, Драко попятился.

Что, блядь?

– Простите, сэр, у меня насморк…

Отговорка была глупейшей. Тем временем, ученики расступились перед ним, освобождая путь – пришлось идти.

Один шаг за другим Драко приближался к злосчастному котлу. На него смотрели. Малфой любил, когда на него смотрели, но не в таких тупых ситуациях.

– Готовы?

– Да, профессор.

Сморщился. Прикрыл глаза. Медленно вдохнул через нос.

Резко.

Стало больно внутри – защипало и сжалось, даже слезы подобрались к груди.

Этот гнилой и прожженный запах, тот, от которого его тошнило с самого детства, едва почувствовав который он стремительно мчался на воздух… всегда. Прежде.

Запах роз.

Сильный, крепкий, сдавливающий. Кровь прилила к лицу и зубы сжались так тесно, что казалось, еще чуть-чуть и потрескаются.

Захотелось разодрать себе глотку или блевать, согнувшись над унитазом до самого утра. Заслезились глаза от отвращения, разум стал каменным и тяжелым, практически неподъемным – до крика.

На секунду застыл, а потом – против воли, иначе никак, только против собственной воли – впустил в себя этот запах до основания, в легкие, глубоко. Чувствуя, как сердце сжимается и прекращает биться. Совсем прекращает биться.

Сковало все тело – ноги, руки, голову. Шею сцепило мертвой хваткой, сдавило грудь. Пошевелиться не мог, вообще ничего не мог, только стоял и слушал, как мир проваливается под землю с оглушительным грохотом. Ничего не осталось – только он и запах, один на один, в почти равноправном поединке.

Ненавижу. Грязнокровка. Ненавижу.

Захотелось проорать это прямо ей в ухо на глазах у всех этих людей, чтобы знали. Хотя, они и так знали.

– Ну как, мистер Малфой? Что чувствуете?

Голос Слизнорта выдернул с самого дна за гланды. Огляделся по сторонам. Котелок был накрыт массивной железной крышкой – запах исчез.

Нахмурился, все еще чувствуя в горле комок, и посмотрел на учителя:

– Это вишня и… боярышник. Из него сделана моя палочка.

А дальше темно – просто черная повязка на глазах, сквозь которую он слышал шепот Паркинсон, ржач Нотта и Крэбба с Гойлом, а также голоса, один за другим, мужские и женские – разные, от которых гудело в ушах.

– Профессор Слизнорт, могу я выйти? – спросил сквозь сцепленные зубы.

– Плохо себя чувствуете, Драко?

– Мне нужно в уборную.

О, да, ему нужно было в уборную.

Выблевать из себя этот запах вместе с кишками, выкрикнуть проклятья, что жгли язык.

Сорвал с себя галстук, врываясь вихрем в мужской туалет, зарычал, глядя в зеркало, на нового, разъяренного себя. Зубы сцепил, а потом впился зубами в руку, чувствуя привкус кожи, а позже и солоноватой крови. Малфоевской, чистой, как первый снег.

Заскулил, сжимаясь всем телом.

Господи, Тень, скажи, как это называется?!

Молчала, как будто на сторону врага перешла.

Зачерпнул воды полные ладони, брызнул в лицо, сделал несколько вдохов и опустил чугунную голову под кран, позволяя воде прочертить дорожки на белоснежной рубашке.

Драко готов был повесить себя на забор и выколотить из-под вен этот запах, как застоявшуюся пыль, потому что не могло так быть – не с ним.

В глаза посмотрел – чужие. Дикие, ненормальные. И привычного холода словно нет, только безумие, как у дьявола.

Сжал кулаки, впиваясь ногтями в кожу.

Хватит, ну хватит, Господи! Ну пожалуйста…

– Сука, – выдохнул, сплюнул, сполз по стене на пол.

Воздух весь вышел, как будто и не было никогда. Прикрыл глаза. Запах вернулся. Показалось, что на миг он очутился в саду Нарциссы, где розы – и гордость, и смерть. Их там так много, что можно задохнуться. Вот они – белые, алые, розовые. Мерзкие, как разложившийся труп. Тряхнул головой – еще. Другая ассоциация, более вшивая. С дебильной улыбкой, вздернутым подбородком и пышной копной волос, от которых несет. Несет этими… сраными… розами.

Снова согнулся над раковиной, сплюнул каплями своей крови – когда прокусил губу?

Сделал глубокий вдох.

– Ладно, Драко. Успокойся. Просто успокойся. Ты устал и задолбался, у тебя выдался сраный год, который давит тебя. Больше ничего. И нервы эти – ничего. И запах этот тоже – просто бзик.

Все пройдет. Это пройдет.

Сука, просто скажи, что пройдет!

– Малфой, ты в порядке?

Драко был уверен, что голос ему почудился, готов был поклясться. Пока не увидел ошалевшее лицо в отражении. Повернулся на пятках, уверенный, что убьет. Вот сейчас. Прямо сейчас.

– Это мужской туалет!

Рявкнул так, что грязнокровка подпрыгнула. Заморгала своими пушистыми ресницами, словно взлететь хотела, а Малфой молил. Уходи. Убирайся, проваливай, съебывайся отсюда, пока я не наделал еще больше глупостей!

– Меня профессор Слизнорт отправил – проверить как ты.

– Вали и скажи своему профессору, чтобы шел на четыре стороны!

– Малфой…

– Заткнись!

Не понял, как оказался рядом с ней – только через секунду уже сжимал худые запястья своими руками и пытался поймать ее взгляд.

Хоть один. А она отворачивалась.

Как сука, как самая последняя тварь отворачивалась.

– Мне больно, Малфой, пусти, – как шавка заскулила, почти по-собачьи.

И вдруг, совершенно вдруг, стало легче в разы. Так быстро, на скорости «Молнии» – вот он рычит и кусает губы, а через секунду уже совершенно расслаблен – читает эмоции Грейнджер, как книгу.

Снова спокойное дыхание, ледяной взгляд и усмешка – почти настоящая.

– С удовольствием, только после того, как признаешься.

Сверкнула глазами:

– Признаюсь в чем?

Вот оно – жидкое, объяснимое – желание выплеснуть на него всю свою злость и нежелание слушать его ответы.

– В том, что подсматривала за мной. Надеялась, что я здесь не один, а Грейнджер? Думала, что я трахаю здесь какую-нибудь когтевранку? Прямо в туалете, загнув ее над унитазом?

Вздрогнула, вырвала руки, глядя таким разъяренным взглядом, что стало туго в поясе.

– Господи, Малфой, какой же ты…

– Какой?

Грязнокровка отвернулась, усиленно думая. Щеки уже пылали, а волосы разлетались от тяжелого дыхания.

А Драко дрожал, чувствуя, как мозг скатывается в штаны.

Посмотрел на ее лицо и слегка подрагивающие губы – пошлые до стонов картинки мелькнули в сознании. Приятной негой в низу живота. Наклонил голову набок.

– Ну, какой, Грейнджер? Красивый? – сделал шаг вперед, заставляя ее отступить. – Знаю, что красивый. И ты знаешь. И если я спрошу это, глядя тебе в глаза – соврать не сможешь.

Он улыбался. Так по-настоящему и дико. Просто эйфория уже начала закладывать уши. Он сам не ждал, что так будет. Что следующую дозу она даст неосознанно. Легко и так просто. Сама принесет и выплеснет прямо в ладони.

Еще один шаг.

– Или, быть может, ты хотела назвать меня сексуальным? Тоже не новость, – тихо засмеялся, почти вжимая девушку в железные дверцы кабинок. Нависая над ней. Заставляя зажмуриться.

Положил одну руку слева от ее головы. Чуть наклонился. Все еще влажные волосы упали на лоб, и вот оно – тот самый знак, которого он ждал.

Грейнджер проследила за тем, как он отбрасывает пряди с лица. Долго смотрела, дыша, как в последний раз, а потом – Боже – закусила губу. На секунду, на самую крохотную секунду, но закусила.

И Драко еле сдержался, чтобы не застонать. Прикрыл глаза, собираясь с мыслями.

– Ну, скажи, Грейнджер, – ласково шепнул в ухо. – Ты ведь хотела бы потрогать меня? Я видел вчера твой взгляд. Хотела бы…

Распалял ее, играл, как кот с мышкой и сам же заводился, до дикости. Розовые щеки, сбитое дыхание – он готов был поклясться, что эта маленькая паршивка желала его. Прямо в этот момент.

И он желал до хриплого голоса.

Мысли все перекрыло легко и безболезненно, густым туманом застилая глаза.

– Ответь мне, Грейнджер. Ты никуда не уйдешь, пока не ответишь…

– Нет, – слишком хрипло для такого «нет».

Дрожали уже не только руки, но и все тело. Хуже, нужно сделать хуже. Пусть она просто сдастся ему, позволит пытать себя днями, годами, веками – пусть просто сделает это!

– Ммм, как же мне нравится это «нет». Грейнджер, а может ты не хотела смотреть, как я трахаюсь с кем-то? Может быть, ты думала, что я делаю это… один?

Ничего не ответила. Все еще воротила взгляд, мотая головой из стороны в сторону. Еще одно «нет».

Ее трясло. Драко не мог понять – унижение это, страх или желание. Скорее что-то смешанное и цветное, как конфеты из «Сладкого королевства». Неожиданно захотелось попробовать ее на вкус. Не только губы – а всю. Грязную, скрипящую на зубах. Влажную от его слов.

От этих мыслей поплыли стены, а член запульсировал сладкой болью.

– Хочешь сейчас посмотреть?

– Нет, Малфой, пусти меня…, – шепотом. Таким раздирающим шепотом. И вот они слезы – мокрые, как роса, но мало их до безумия.

Хотелось еще.

– Нет, Грейнджер. Ты будешь смотреть.

Сам не понял, зачем сказал это, а руки уже потянулись к пряжке ремня – щелчок. И судорожный гриффиндорский выдох.

Крышу снесло к чертям. Он не заметил, как вжикнул молнией на брюках и оскалился, чувствуя бешеный прилив сил.

– Посмотри на меня, – умоляюще. – Грейнджер, посмотри на меня.

Снова мотнула головой, а он так не хотел кричать. И эта ее беспомощность настолько сводила с ума, что хотелось стянуть с нее мантию и вгрызться зубами в соски. Прикрыл глаза на секунду, ощущая, как член обжигает пальцы. Уже совсем твердый – Мерлин – только от ее вида.

– Малфой, – заскулила, боясь пошевелиться, потому что он упирался своей плотью куда-то в ее бедро. – Пусти меня, я прошу…

Прошу. Она просила. Драко покатал это слово на языке, приблизился губами к ее лицу, оставляя расстояние в пару сантиметров.

Господи, да она же боится меня, как смерти!

– Посмотри на меня, – снова. И на кой ему этот взгляд? – Посмотри, Грейнджер, посмотри на меня. Посмотри.

Он не знал, что подействовало – умоляющий тон или член, влажной головкой пачкающий ее форму.

Девушка вздрогнула от его дыхания, сжала плотнее губы, а потом – да – встретила его взгляд своим.

И сердце со звоном рассыпалось.

Начал движения медленно, знал, что в таком состоянии кончить – раз плюнуть. И в глаза смотрел, словно черпая из них силу. Она все еще нервно моргала и слезы текли по щекам, но дрожь прекратилась. Словно ненависть заткнула ее собой.

Полный неизбежности взгляд подкидывал Малфоя к звездам и не хотел отпускать. Высоко, так, что можно застрять головою в облаке.

Она больше не просила и не говорила ничего, просто смотрела, смотрела, как он и хотел, а Драко двигал рукой, сжимая сильнее, хватая голодным ртом воздух. Ловил ее выдохи своими губами – близко, до остервенения близко.

Мысленно проник сквозь сомкнутые губы своим языком – жарко, судорожно сокращаясь, вылизал ее всю, небо, язык, прошелся дорожкой по ряду нижних зубов, а потом отстранился, заставил сесть на колени и…

– Ааа, – даже и думать не собирался о том, что простые фантазии вызвали в нем этот горячий, наполненный тянущей болью стон.

Но это жгло внутренности – как он хотел, чтобы дрожащие губы Грейнджер сомкнулись на его влажной головке. Сейчас. Хотел до безумия, до белой пленки на глазах. До скрипучих вздрагиваний и истошных воплей.

Нежно, медленно, а потом все быстрее, присасывая, втягивая в себя целиком и полностью…

Черт!

Еще. Еще. Ускорился в два раза. Не отводил от нее глаз – видел свое возбуждение в карих зрачках – до истощения, до изрезанных в клочья вен. А еще видел страх – панический, беспощадный.

Комок собирался все гуще и гуще, а воздуха было мало, губу закусил, прищурился – задыхался.

Попроси ее. Скажи ей. Давай.

– Помоги мне, – а движения раз через раз.

И снова испуганный взгляд. Сбившийся, полуистерический голос:

– Что?!

– Опусти глаза. Посмотри на него.

– Нет, псих!

– Смотри на него!

Вздрогнула. Еще несколько секунд цеплялась глазами за его глаза, как утопающий за соломинку, а потом медленно, слишком медленно опустила голову. Вздрогнула, тихий выдох слетел с ее губ.

Господи, да!

Он двигал рукою по своему члену, захлебываясь собственным превосходством, купаясь в ее истерике. Он слышал, как сердце порхает между землей и небом, он вышибал из себя всю злость – толчками, ритмичными выпадами. Избавляясь, выплевывая.

А она смотрела. Так по-блядски пристально и дико, приоткрыв свой грязный рот, разве что не пуская слюни – смотрела. Возможно, проклинала его, или сыпала невербальные заклинания, но это не помогало – Малфой, как и прежде толкался в свой кулак, жуя ее, как конфету, сминая и превращая в ничто.

Быстрей и быстрее, чувствуя близкую, катастрофически-близкую развязку.

Сейчас. Вот так, еще немного.

Снова выпад, подавленный вздох. Один, второй, третий.

Его колотило и сжимало кольцом собственных пальцев, ее взглядами и дыханием.

Быстрей!

Зубы сцепил, расшиб кулак о стену. Не мог больше вытерпеть ни секунды – движение и конец.

– Грейнджер, – невнятно, почти беззвучно, но она все равно расслышала, затряслась, как листочек и подняла глаза.

И кончилась жизнь. Легкие вырвало вместе с грудиной, ребра ломая в труху. Всего скрутило, свело, разрезало – остался только цвет кофе и блестящие слезы на щеках.

Не застонал. Вообще не издал не звука, когда изливался на ее форму. Только читал пустоту во взгляде, внимательно, строчку за строчкой. Странную, безразличную пустоту, от которой мурашки ползли по коже.

Замер, пытаясь восстановить сознание. Шумело в висках и так не хотелось думать.

Густая липкая сперма горела огнем на пальцах, пощипывая, стирая грани, целуя в сознание нежно, без языка. Выдернулись все страхи. Просто – вжик, и нет ничего, только облегчение и светлый разум, готовый к чему угодно.

Драко мог много чего сказать себе в этот момент, но он лишь поправил брюки, одернул рубашку и повернулся к зеркалу, все еще шумно дыша. Капельки пота стекали по шее, в очередной раз оттеняя белизну кожи, а глаза горели живым огнем, как когда-то в детстве. Он нравился себе таким – спокойным, воодушевленным. Казалось, зрачки стали ярче в разы, и серый теперь был не просто серый, а с каким-то голубоватым свечением. Настоящим. Почти ощутимым.

Ухмыльнулся, вспоминая о стоящей рядом гриффиндорке. Она словно во времени затерялась – стояла и молча смотрела в то место, откуда он только что отошел.

– Эй, Грейнджер, ты че там, окаменела?

Девушка не ответила. Малфой пожал плечами, ополоснул руки холодной водой и пошел к выходу, насвистывая какую-то старую мелодию себе под нос.

Гермиона оправила край своей юбки, чувствуя, как сильно ткань колет гладкую кожу колен. Задержала дыхание.

В кабинете пахло чернилами и волшебством. Этот аромат будто бы возвращал ее в Хогвартс пятилетней давности. Она любила занятия по трансфигурации тогда, в одиннадцать, и продолжала любить их сейчас.

– Вы уверены в своем решении, мисс Грейнджер?

Словно забыла о том, что профессор сидит напротив. Тряхнула головой, отбрасывая в сторону все до единой мысли. Они цеплялись за нити разума, путались в завитках волос, грызли зубами кожу, но уходить не хотели.

– Да, профессор. Я все обдумала уже давно.

На самом деле, совсем не думала – сил не нашла. Очистила себя от грязи, вышла из проклятого туалета и направилась в кабинет декана, напрочь забыв о других уроках. Напрочь забыв обо всем.

– Признаться честно, вы огорчаете меня, мисс Грейнджер. Вы ведь так стремились к этой должности, вы хотели ее, вы много работали для этого. Не говоря уже о том, что лучшей старосты для нашего факультета и представить сложно.

Лицо профессора Макгонагалл было обеспокоенным и взволнованным, а вот Гермиона смотрела на нее таким прямым взором, словно и не было ничего внутри.

А, может, и правда не было.

– Вы ведь знаете мою тягу к знаниям, профессор. Я всегда уделяю все свое время учебе. И именно поэтому я сейчас отказываюсь от должности старосты. Я просто хочу больше учиться, мне кажется, что я недостаточно сконцентрирована, – выдохнула, чувствуя свой неизбежный крах. – Профессор, я просто устала, вот и все.

Женщина кивнула, снимая тоненькие очки и откладывая их в сторону. Потом устало потерла пальцами переносицу.

– Это никак не связано со студентами Слизерина?

Слезы защипали радужки глаз.

Просто держи их в себе, Гермиона. Просто держи. Выдавила улыбку:

– Ну что Вы, мы с Паркинсон и Малфоем даже сработались.

– Это хорошо, но все же, Гермиона, Вы уверены, что у Вас все в порядке?

Нет! Нет, не в порядке и уже не будет в порядке!!!

Моргнула, повертела в руках аккуратный металлический значок с выведенной алым цветом буквой «П» – префект. Только дыши глубже.

– Все хорошо, профессор. Спасибо за беспокойство.

Металл звякнул о стол, хлопнула дверь сильней, чем обычно.

А потом была комната девочек и разорванная в клочья подушка.

Будь ты проклят, Драко Малфой. Будь ты проклят.

====== Глава 5 ======

Она не пришла на завтрак.

Драко силился понять, какого хрена он вообще это заметил, пока опустошал свою тарелку с вишней и слушал трескотню друзей.

Нотт что-то пропел себе под нос, на что Малфой улыбнулся, мысленно все еще проклиная грязнокровку за плохой аппетит.

Блейз сел рядом с ним и торжественно поднял вверх свой бокал с тыквенным соком. Заглянул в глаза Драко.

– Ну. С возвращением!

– Чего?

Забини ухмыльнулся:

– Это я не тебе. Твоей улыбке.

Можно было начать разговор и выпытать у друга, что именно значит этот его родительский тост, но не хотелось. Просто было легко на душе, как не бывало давно.

Единственное, что самую малость коробило – отсутствие лохматой макушки за гриффиндорским столом между Уизли и Поттером.

Хотя, нет. Не коробило. Бесило, раздражало, царапало гланды.

В голове промелькнула пугающая мысль – а не могла ли грязнокровка растрепать своим дружкам об их вчерашнем приключении в туалете?

Встретился взглядом с Поттером. Оскалился. Тот лишь равнодушно отвернулся. Не растрепала.

Словно испытывая терпение Малфоя, рядом возник первокурсник в красно-золотом и, дрожа от страха, протянул ему свернутый в трубочку лист пергамента.

– Что это? – буркнул Драко.

Мальчишка вылупил на него свои огромные синие глаза и тихо пробормотал:

– Гермиона Грейнджер просила передать тебе домашнее задание на сегодня.

Малфой приподнял бровь.

Гермиона Грейнджер. Просила. Передать.

– Чего?

Гриффиндорец даже подпрыгнул от неожиданности, когда Малфой вырвал из его рук листок и развернул его.

Тонким почерком на нем было написано эссе для Снейпа, которое по размеру тянуло на целую книгу. Пробежался по строчкам глазами, чувствуя, как в груди закипает жар.

Сучка струсила.

Одним лишь взглядом приказал мальчонке бежать, а потом сжал кулаки от злости.

Зашибись, Малфой. Встречай еще один идеально-дерьмовый день.

«Веточки волшебной рябины нужны, чтобы сделать зелье зеленым. После перемешивания оно приобретет оранжевый оттенок, и тогда можно добавить пару капель касторового масла… Или лирного корня?»

– Черт.

Гермиона выругалась вслух, открыла лежащий на коленках учебник по зельеварению и в очередной раз пробежалась глазами по строчкам. Стало смешно. Ей всегда хватало двух прочтений, чтобы запомнить текст такой длины, а здесь…

«Касторовое масло поможет зелью посинеть, и после этого нужно снова тщательно перемешать его деревянным предметом».

Снова в голове возникли образы, от которых девушка тщетно пыталась избавиться всю предыдущую ночь. Радовало то, что совместных занятий со слизеринцами не было, и за весь день Гермиона ни разу не пересеклась с Малфоем.

Пересеклась бы – сгорела от стыда.

«Касторовое масло даст зелью синий оттенок, а лирный корень – красный…»

Красный.

Боже.

Гермиона чуть не застонала в голос от безысходности, когда снова представила разгоряченного Малфоя, вжимающего ее в стену. Захотелось завизжать на всю школу, выпуская наружу скопившуюся злость, но остановили сидящие на полу у ее ног друзья.

Вечер в красно-золотой гостиной проходил, как и всегда, шумно. Первокурсники что-то громко обсуждали у камина, причем один из них то и дело вскакивал и размахивал руками, как крыльями. В дальнем углу за письменным столом уютно устроились Симус, Дин и Джинни. Последние двое целовались без какого-либо стеснения, отчего уши Гарри покраснели, а зрачки зеленовато-голубых глаз чуть расширились.

Гермиона молча опустила ладонь на его макушку, и Поттер поднял на нее глаза, безмолвно благодаря за понимание.

Они с Роном старательно чертили какие-то каракули в своих картах по астрономии, сидя прямо на ковре перед диваном. У Гарри весь нос был в чернилах, а язык Рона то и дело выползал наружу.

Почему-то от этого зрелища у нее защипало в горле. Молоточкам по вискам стукнули глаза слизеринца – мутные, как вода в реке, его дыхание, горячей волной проглатывающее гордость. Капельки пота на белоснежной шее…

Черт!

Гермиона, нет, пожалуйста! Ты ненавидишь его! Ты не представляешь, как жить после того, что он вчера сделал. ТЫ НЕНАВИДИШЬ ЕГО!

И снова – дикие, безутешные, глубокие, как океан, глаза, прерывистые движения и одно дыхание на двоих.

ПРОЧЬ из моей головы, Малфой! Убирайся вон!

– Малфой? Ты сказал Малфой?

Рон возмутился достаточно громко, чтобы девушка вздрогнула, но не настолько эмоционально, чтобы услышали остальные.

– Да, а что тебя удивляет? – спокойно ответил ему Гарри и провел очередную линию между двумя точками на карте.

– Ну не знаю. Возможно то, что это всего лишь Малфой. Папин сыночек, хвастливый нарцисс, яд в чистом виде.

Гермиона осторожно отложила книгу в сторону и повернулась к ребятам.

– О чем это вы двое толкуете?

Гарри снова задрал к ней голову:

– О чем? То есть все то время, что ты кивала и соглашалась со мной, ты вообще не понимала о чем речь?

Девушка виновато поморщилась и посмотрела на ребят. Брюнет заглянул в ее глаза:

– Гермиона, ты в порядке?

– Да. Я в порядке.

По взгляду Гарри было ясно, что он не верит ни единому ее слову. Но он все равно кивнул.

– Хорошо.

– Так что там с Малфоем?

Рон закатил глаза.

– Гарри решил, что Малфой – юный Пожиратель, которого Дамблдор пригрел на своей груди.

– Да ты посмотри на него, Рон! В этом году он ведет себя странно!

– В чем странность? Насмешки и ненависть ко всему живому все еще при нем!

– Но теперь с ним еще и безграничная злость. Малфой всегда был исчадием ада, но теперь... Не могу это объяснить, но он не привычно зол, а стократно зол. И эти бешеные глаза, ты их видел?

Гермиона задумалась. Видимо, дикое поведение слизеринца заметила не только она.

– Я согласна с Гарри, – тихо выдохнула девушка и спустилась на пол, чтобы лишние уши не смогли услышать ни слова. Устроилась рядом с Роном и посмотрела на Гарри внимательным взглядом.

– Согласна?

– Да. Он ведет себя странно.

Гермиона искренне надеялась, что друзья не спросят, в чем именно это проявляется, потому что… Потому что.

– Да вы свихнулись оба! – вспыхнул Рональд.

– Господи, Рон, разуй глаза! Тетка Малфоя – Беллатриса Лестрейндж, не стесняясь носит маску Пожирателя, а Люциуса Малфоя Гарри своими глазами видел на кладбище, когда Волан-де-Морт вернулся. Я не удивлюсь, если он уже и Драко своей Меткой наградил.

Выдохнула это и посмотрела по сторонам. Произносить имя Малфоя было непривычно, аж зачесался язык.

– Вот видишь? – посмотрел на Уизли Поттер.

– Ладно, – обреченно проговорил тот. – Допустим, вы правы, но как это проверить? Вы хоть раз за шесть лет видели, чтобы Малфой надел рубашку с коротким рукавом? Или, быть может ты, Гермиона, хочешь любезно попросить его раздеться?

Девушка вспыхнула, мгновенно сливаясь с обивкой дивана. Раздеть Малфоя? Мерлин, сохрани ее душу.

Друзья задумались, прокручивая каждый свою теорию в голове.

Часы показывали четверть одиннадцатого – пора было ложиться в постель. Живоглот, тоскливо мяукнув, запрыгнул на колени к Гермионе и улегся, словно король на императорскую перину.

Джинни с Дином, уже без Симуса, хихикали и то и дело издавали чмокающие звуки, от чего Гермиону передернуло.

– Гарри, а вы с Малфоем уже отработали взыскание у профессора Макгонагалл? – неожиданно спросила она.

– Еще нет. А что?

– Пока ничего, но, кажется, у меня появилась идея.

Малфой не слушал, о чем вещает старуха Макгонагалл на весь Большой зал. Все, чего он хотел – это уволочь Паркинсон в ближайший туалет и как следует наказать за то, что она расстегнула две верхних пуговицы на своей рубашке.

Секса у Драко не было несколько дней (за исключением неплохой попытки с Грейнджер в туалете), и сейчас даже такое приевшееся декольте Пэнси казалось весьма соблазнительным.

– Мы с преподавателями посовещались и пришли к выводу, что в школе давно не проводилось никаких межфакультетских соревнований, за исключением квиддича, разумеется. Одна из студенток сегодня предложила идею, которую я сочла вполне интересной…

У Макгонагалл был противный голос. Малфой давно заметил, что он режет ухо, в отличие от холодного и спокойного по тональности голоса Снейпа.

Зевнул, невольно бросая взгляд на сидящих за своим столом гриффиндорцев. Грязнокровка, видимо, перешла на какую-то магловскую диету, потому как решила пропустить уже четвертый прием пищи за два дня.

Разумеется, ее полудурки таскали для нее бутерброды (это он тоже заметил чисто случайно, не иначе), но, вероятно, на сегодняшнем совместном уроке по Чарам Грейнджер планировала предстать в образе призрака.

Она избегала его. Очень точно и предусмотрительно не появлялась в Большом зале и тщательно скрывалась во время перемен. Предыдущим вечером перед тренировкой Драко заметил ее каштановую гриву в фойе, но тут же потерял из виду и предположил, что девчонка просто позорно сбежала.

– … Занятия Дуэльного клуба проводил для вас профессор Локонс, когда был учителем в нашей школе. Тогда вам не удалось достичь максимально высокого уровня в искусстве дуэли, поэтому, мы решили возобновить эти курсы, таким образом, создав общий интерес для всех факультетов…

Довольное улюлюканье младшекурсников заставило Драко сморщиться и уткнуться носом в волосы Пэнси. Брюнетка довольно заурчала, мгновенно откликаясь на его ласку, и ток пробежал по телу.

– … Профессор Снейп в этом году очень занят, поэтому проводить занятия будут ученики старших курсов, основываясь на полученных в процессе обучения знаний…

У Паркинсон определенно были блядские пальцы, особенно, когда она в школьной столовой на глазах у толпы студентов запускала их к нему в ширинку. Закусил губу, чувствуя, как ломит яйца от возбуждения.

– … Разумеется, мы не можем пустить все на самотек, и преподаватели будут присматривать за вами на каждом занятии…

Драко вдохнул в себя запах едких, слишком сладких духов Пэнси, и голова поплыла отдельно от тела. Ему срочно нужно было взять себя в руки… Или просто завалить Паркинсон на стол и…

– … и мистер Малфой.

Услышав свою фамилию, Драко выпрямился и резко отпихнул Пэнси от себя на целый метр.

– О чем речь? – спросил он у сидящего напротив Забини.

– О тебе, – кивнул приятель и растянул губы в издевательской улыбке.

– Да, мистер Малфой, Ваше недоумение вполне понятно. Но так как вы с Поттером еще не отработали свое наказание, то я уверена, что вы будете просто счастливы провести первое занятие среди студентов второго и третьего курсов. Сегодня после ужина.

Драко так опешил от этого заявления, что даже слова не мог произнести. Судя по багрово-красным щекам Поттера, тот тоже был не в восторге.

Сложил локти на стол и сделал глубокий вдох. Услышал от Забини родительское:

– Ты как, Драко?

И рыкнул прямо ему в лицо.

– Охуенно.

Гермиона с гордостью встретила новый день. Еще бы – она смогла избегать Малфоя целые сутки, она вызубрила заклинания по чарам на пять параграфов вперед и даже заставила себя поболтать с Гарри о предстоящем матче по квиддичу.

Девушка не пошла на завтрак, но Добби так любезно снабжал ее фруктами, что она даже подумала о том, не отказаться ли ей вообще от посещений Большого зала?

Вернувшийся с завтрака, Гарри сообщил, что их план работает и Макгонагалл назначила их с Малфоем ответственными за первое занятие Дуэльного клуба. Теперь оставалось только точно выполнить вторую часть плана и заставить слизеринца раскрыть свою маленькую тайну, в которой как Гарри, так и Гермиона были уверены на сто процентов.

Утром Джинни с окрыленной улыбкой на устах рассказала ей о том, что они с Дином вместе идут в Хогсмид на выходных.

Гермиона искренне порадовалась за подругу и подумала о том, как это, должно быть, приятно – влюбиться. Свидание, Хогсмид. Поцелуи и красивые слова на заколдованных бумажных самолетиках.

Первые уроки прошли гладко и спокойно, она, как и всегда, заработала для Гриффиндора пару десятков баллов, которые с них благополучно снял Снейп на уроке по Защите от темных сил. Хотя это было справедливо, учитывая, что Невилл вырубил Дина на добрых пять минут, а Симус спалил свой рюкзак дотла.

Зато придраться к ней, Гарри и Рону бывший зельевар так и не сумел. Они выполнили задания с блеском, прошли все дополнительные проверки и рассказали теорию без единой запинки.

Когда Рональд предложил Гермионе понести ее сумку, та была смущена. По всему выходило, что у него с Лавандой отношения не складывались, и, скорее всего, все медленно шло к расставанию. По крайней мере, однокурсница даже не заметила того, что Гермиона и Рон порядком отстали ото всех, шли в хвосте и смеялись чуть громче обычного.

Настроение быстро взлетело к потолку, и даже мысли о совместном занятии со Слизерином не могли расстроить Гермиону.

Чары. Чары!

Драко буквально подпрыгивал на месте от нетерпения, ожидая появления гриффиндорцев. Он не видел грязнокровку почти два дня, и его просто разрывало от желания заглянуть в ее глаза и вычитать в них все то унижение, что она испытала от его выходки. Он был уверен, что она до сих пор купалась в жалости к себе и отвращении.

Он специально сел на одну из передних парт, выбирая для себя обзор поживописнее, достал пергамент и чернильницу, натянул усмешку на лицо, даже парочку реплик заготовил. Оставалось только дождаться ее.

И вот, наконец, в класс начали вваливаться красно-желтые, парами и пачками – угрюмые (после урока Снейпа) и какие-то особенно пожеванные. Поттер прошел первым и сел за вторую парту вместе с Финниганом, позади него расположились Томас и Долгопупс, а вот первую занял Уизел и… да.

У нее не было бардака на голове. Это Малфой заметил с первой секунды – волосы Грейнджер лежали аккуратнее, чем обычно и были убраны с двух сторон заколками. Отглаженный воротничок рубашки сиял белизной, галстук затянут так, что нормальный человек давно бы уже задохнулся, но это ведь Грейнджер. Ей было вполне комфортно.

Она была в форменной юбке, и впервые в жизни Малфой обратил внимание на то, что у грязнокровки есть ноги. Стройные ноги. Ровные стройные ноги в черных прозрачных колготках, обтекающих аккуратные коленки и уплывающих куда-то в туфли на низком каблуке.

Это был стандартный образ – форма, в которой все девчонки ходили по школе: белая рубашка, галстук факультетских цветов, серый свитер и юбка с широкой складкой, едва достающая до колен. Это был тот самый образ, который Малфой видел каждый день на Паркинсон, Лавгуд, Патил… Но Грейнджер.

Сукин ты сын, просто ослепни, но не произноси этого…

Грейнджер (будь ты проклят, Малфой) украшала эту одежду.

Он еще раз пробежался взглядом по этой чертовой юбке, скрипнул льдом своих глаз по тщательно запечатанной свитером груди, а потом поднял глаза на ее лицо и…

И это было неожиданно. Определенно, Малфой ждал сопротивления, того, что Грейнджер будет прятать голову в песок, скрывать эмоции с такой тщательностью, что воспламенится кожа, но это…

Это. Было. Неожиданно.

Она смеялась.

Правда.

Она хохотала, как идиотка, сжимая пальцами локоть Уизли, запрокидывала голову назад, позволяя волосам скользнуть по спине. Румянец горел на щеках, превращая ее не просто в грязную… в мерзкую. И еще этот рот.

Драко решил не думать о том, насколько скрипучий от грязи у нее рот.

И этот индюк подхватывал ее смех своим, заглядывал в ее глаза и определенно флиртовал. Неумело, как птенец, только что вылупившийся из гнезда и щелкающий клювом.

Он что-то рассказывал ей, что-то громкое и глупое (по едким смешкам слизеринцев – глупое, потому что сам Драко не понимал ни слова из того, что он там говорил). Он даже (ради Салазара, отвернись, Малфой) нес ее сумку в своей руке, словно она была не просто его гнездоголовой подружкой, а девчонкой.

Девчонкой?

Когда рука Забини опустилась на его плечо, Драко вздрогнул. Вздрогнул, но глаз не отвел.

– Ты смотришь на Грейнджер?

Нахмурился. Отвернисьотвернисьотвернись…

Отвернулся.

– Что?

Лицо Блейза было очень близко и глаза его прямо-таки просверливали на коже рубцы: «Я вижу тебя насквозь».

– Ты смотришь на нее, – теперь не вопрос – утверждение.

Господи, Блейз, я смотрю на нее! Сделай что-нибудь! Пожалуйста, СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ!

– Да. Надо бы уточнить кое-что насчет патрулирования.

Сыграл на «превосходно». И ему бы пойти в актеры, только вот Забини не был его зрителем. Он был его другом, поэтому вместо аплодисментов Малфой услышал максимально тихое:

– Она тоже смотрит, Драко. Когда ты не видишь…

И что-то взорвалось внутри, разлетаясь на ошметки, и так не хотелось собирать все обратно.

Серый взгляд стал пронзительным до чертиков. Явный, очевидный, читаемый.

Короткий кивок.

Спасибо, Блейз…

И не обязательно произносить это вслух.

После ужина Большой зал превратился в самый настоящий Дуэльный клуб. Только Салазар знает, чего Драко стоило не стоять и не пялиться по сторонам в желании разглядеть поближе темные ткани-занавески, хрустальные песочные часы, широкий черный подиум, в котором можно было увидеть свое отражение. Это было красиво.

Зеваки-младшекурсники обступили его и Поттера полукругом в ожидании указаний, а Малфой даже понятия не имел, что нужно было им говорить.

Судя по прошлому году, у Поттера уже был опыт преподавания перед другими студентами (треклятый Отряд Дамблдора), поэтому он начал какую-то приветственную речь, а Драко просто стоял рядом и кивал, понимая, что ему целиком и полностью начхать на то, что там бормочет «мальчик-который-выжил».

Неподалеку, зевая, стоял Уизли, а чуть дальше, у стены Крэбб, Гойл и Забини о чем-то тихо перешептывались, словно испытывая терпение Малфоя.

Когда огромная массивная дверь с протяжным скрипом отворилась, в зале повисла тишина. Все взгляды устремились на застывшую в проходе грязнокровку, которая с каждой секундой становилась по цвету все багровее и багровее, пока окончательно не слилась со своим капюшоном.

– Минус десять очков Гриффиндору! – воспользовавшись случаем выкрикнул Малфой. – А теперь займи свое место, Грейнджер, не отнимай мое время!

Поттер проклял его трижды – взглядом, но все-таки, а вот Грейнджер не смогла даже посмотреть на него, просто трусливо прокралась и встала рядом с Уизелом.

Маленькая серая мышь.

Драко сдержал рвущийся наружу плевок – запрыгнул на подиум, взглядом приглашая шрамоголового присоединяться и подождал, пока студенты не займут удобные для них места.

– Сегодня мы разучим два самых распространенных заклинания – обезоруживающее и оглушающее, – голос Малфоя пролетел по залу и отскочил от стен, подобно резиновому мячу. – Мы с Поттером покажем на своем примере, как это делается, а потом разобьем вас на пары…

Поттер все еще смотрел на него с недоверием, а вот Драко почти искренне ему улыбался.

Макгонагалл появилась в зале так же громогласно, как Грейнджер, каблуки на ее обуви эхом отстукивали замысловатый ритм, пока она шла.

Наконец, остановившись напротив подиума, она улыбнулась:

– Уже начали?

– Да, профессор.

– Молодцы! – она определенно была довольна своей идеей, видимо, поэтому и сияла, как начищенная монета – как очень старая начищенная монета с морщинами. – Вам не привыкать работать в дуэте, помнится, профессор Локонс тоже поставил Вас в пару, не так ли, мистер Поттер?

Гриффиндорец натянуто улыбнулся.

– Все верно, профессор. Малфой тогда натравил на меня змею. Нам было по двенадцать.

Драко хмыкнул, на что старуха предупреждающе скосилась.

– На этот раз он будет действовать осмотрительнее, верно, мистер Малфой?

– Разумеется, профессор. Сегодня я придумаю что-то более изощренное.

Макгонагалл округлила на него свои глаза, а потом, видимо, сочтя его оскал за улыбку, радостно хлопнула в ладони:

– Плюс пять очков Слизерину за тонкий юмор. Приступайте.

Видимо, этот день был проклят изначально, потому что гребанная дверь гребанный третий раз отворилась, в зал вбежал взбудораженный Филч и со скоростью гиппогрифа подлетел к ошеломленной Макгонагалл. Что-то быстро прошептал ей на ухо.

Старуха покосилась в сторону Поттера и чуть качнула своей головой.

– Мистер Поттер, профессор Дамблдор требует вас к себе в кабинет. Вам придется уйти.

Поттер сморщился, ловя глазами грязнокровку, на что та только коротко кивнула ему.

Задолбали.

– А как же занятие, профессор?

– О, вас заменит мисс Грейнджер! Думаю, она не будет против.

Ужас гриффиндорки можно было почувствовать кожей. Она округлила сначала глаза, потом рот, а потом сжала свою палочку и медленно, словно надеясь, что на ее голову успеет свалиться потолок, поднялась по ступенькам.

– Профессор, я не думаю, что драться с девчонкой – это хорошая идея…

Что ты там вякаешь?! Драться с девчонкой?!

– Поверьте, мистер Малфой, эта, как вы выразились, девчонка – Ваш самый достойный соперник во всей школе.

Больше аргументов не было.

Грейнджер стояла в пяти метрах от него, смотрела прямо, но не в глаза (мать ее, что за наказание такое?) и усиленно тянула подбородок вверх.

– Для начала, приветствуем соперника! – выдохнул Драко скорее для себя, чем для студентов. Сделал один шаг, потом второй и третий, пока грязнокровка сама не пошла к нему на встречу. Застыл в двадцати сантиметрах от нее. Поднес палочку к своему лицу – Грейнджер продублировала его движение.

Мысленно послал ее к черту, дьяволу и к кентаврам на растерзание за то, что не смотрит в глаза. Обозвал трусихой.

И Грейнджер словно услышала его мысли. Вопросительно изогнула брови. Подняла взгляд и переплелась карим с его серым... Как переплетают пальцы. И на миг у Драко закружилась голова.

– Готов к поражению? – спросила она.

– Я не проигрываю, Грейнджер, – усмехнулся он.

– Куда мне со своим «Петрификусом» до твоего «Круциатуса»? – улыбка. Лживая и не настоящая, но все-таки.

– Идиотка, я ни разу в жизни не использовал непростительных.

– Сделаю вид, что поверила.

Было круто. Было фантастически. Хотелось горло сорвать, чтобы доказать самому себе, что он просто кайфует от того, что выдалась такая уникальная возможность надрать грязнокровке задницу. Но было что-то еще, и это «что-то» так и норовило выплеснуться через глаза.

Нет.

Нет?

Нет, Тень, нет.

То есть, ты по ней не скучал?

Нет.

Малфой…

– Расходимся!

Он прошагал, возможно, слишком быстро, развернулся слишком резко, сделал слишком широкий выброс рукой и закричал:

– Экспиллиармус!

Грейнджер увернулась, сохранив свою палочку при себе и успела пульнуть в него оглушающим. Это было слишком неожиданно, и Малфой не успел даже загрести воздуха в легкие, когда его отшвырнуло к дальней стене и в висках заколотилась боль.

– Сука, – прорычал это непроизвольно, искренне надеясь, что старуха его не услышала.

Забини проорал что-то вроде «закопай ее», благодаря чему у Малфоя словно крылья выросли. Он поднялся на ноги и швырнул в Грейнджер короткое:

– Мобиликорпус! – потоком воздуха ее откинуло на несколько метров назад, она вскрикнула и приземлилась на спину.

Быстро вскочила, глаза сверкнули злостью.

– Остолбеней!

Драко отразил ее удар. Девчонка не сдавалась:

– Экспеллиармус! – и еще один щит.

Гриффиндорка злилась, а студенты медленно превращались из учеников в зрителей. Они шумно выдыхали после каждого заклинания и издавали стоны: кто разочарованные, а кто восхищенные.

– Слабовато для шестого курса, Грейнджер.

Пожала плечами, делая очередной выпад:

– Агуаменти!

Судя по всему, она и сама не поняла, что сделала, потому что в ту секунду, когда поток воды гигантской волной обрушивался на Драко, на лице грязнокровки был написан неподдельный ужас.

Малфой не упал. Гермиона благодарила Мерлина, Годрика и Николаса Фламеля за то, что он устоял на ногах, потому что в другом случае ей бы пришлось бежать из зала, из замка, и, возможно, даже из страны – такими злыми были его глаза.

А еще он смотрел на нее так, словно не было вокруг всех этих людей, всех этих не менее шокированных студентов, словно Макгонагалл не кричала на них обоих за то, что начали использовать не самые безопасные заклинания. Он смотрел на нее, и в этом взгляде Гермиона читала явную угрозу для собственной жизни.

– Малфой, – пропищала она.

– Заткнись, – выплюнул он.

Взгляд против воли скользнул по его волосам, которые от воды казались чуть темнее, чем обычно, по губам, с застывшими на них капельками. Комок подступил к горлу.

Господи, Гермиона, держи себя в руках…

Пожалуйста. Маленькая глупая девчонка, держи себя в руках…

Но он был таким красивым, что любые приказы, отданные самой себе, просто растворялись в воздухе, как пыль. Просто щелчком пальцев – раз, и все. Умолкали. И хотелось, до истерики хотелось смотреть на него.

Вода стекала с его одежды, прочерчивала дорожки по белой коже, забиралась под воротник рубашки, а Гермиона смотрела. На длинные пальцы, на ровный подбородок и на ослабленный узел галстука – смотрела. Даже нет, не так. Не смотрела, а нагло пялилась, как и все остальные девчонки в этом зале.

В какой-то момент Малфой шумно выдохнул и, отворачиваясь от нее, начал стягивать жилет через голову.

Девушка не дышала. Внутри нее взрывались фейерверки, а она вообще не двигалась, будто заглянула в глаза василиску.

И дело было вовсе не в плане, который почти сработал, и не в Рональде, что буквально залез на подиум от любопытства – просто эта форменная рубашка прилипла к его торсу, и захотелось прогрызть себе дорогу в ад за те пошлые мысли, что возникли в голове.

Мокрый жилет отлетел в сторону, вслед за ним последовал и галстук. Профессор Макгонагалл нервно смотрела, как студент раздевается на глазах у всей школы, словно проверяя, как далеко он сможет зайти, но не говорила ни слова.

Но это вовсе не было представлением, и кроме двух атрибутов одежды Малфой больше ничего не снял (Мерлин, Гермионе и этого было достаточно), но зато расстегнул пуговицу на манжете правой руки и закатал рукав до локтя. Она почти слышала, как шипит от нетерпения Рон, да и сама едва ли вдохнула хоть раз, пока блондин расстегивал второй манжет.

И когда белоснежные пальцы уже коснулись мокрой ткани, почти оголяя ее (ну же, Малфой, давай!) он вдруг поднял голову и встретился с Гермионой взглядом. Она не успела спрятать глаза, он застал ее врасплох, поэтому каждая отдельная эмоция лежала на ладони – бери и пей, как апельсиновый сок.

Он читал ее ужас, сомнение, любопытство, страх. Ее возбуждение и плещущий через край адреналин. Он читал ее всю. Медленно, смакуя, словно дольку за долькой экзотический фрукт. Читал с упоением, с какой-то противозаконной нежностью, со страстью на ресницах.

И улыбался.

Эта улыбка была ничем иным, как красным светом – он разгадал ее план.

Усмехнулся, покачал головой, безмолвно, одними глазами шепнул ей: «Нет, Грейнджер, ты не сможешь меня надурить», – и застегнул манжет обратно.

Ноги подкосились, и Гермиона просто сошла с подиума, практически падая в руки Рону.

– Делимся на пары, – фраза вышла сухой и безжизненной, но студенты поняли ее и загалдели, распределяясь по всему залу…

Драко шел на патрулирование один. Пэнси должна была встретиться с Уизли на четвертом этаже, а у них с Грейнджер был пятый.

Ладошки чесались от желания поиздеваться над ней.

Определенно, это ее «агуаменти» на дуэли было ничем иным, как попыткой увидеть Метку, но эта попытка провалилась, и Малфой чертовски гордился собой.

Естественно, каждый второй ученик в школе подозревал, что Драко – молодой Пожиратель, но никто не смог бы доказать это. Никто.

Когда в дальнем конце коридора появился женский силуэт, Драко едва сдержался, чтобы не подпрыгнуть от радости. Это было приятно – знать, что ближайшие два часа он сможет поливать гриффиндорку грязью, а она никуда от него не денется. Он уже придумал, как будет реагировать на ее вспыхивающие щеки, на яростный блеск в глазах, и на слишком писклявое «заткнись, Малфой», когда вдруг понял, что эта девчонка определенно выше Грейнджер и у нее не копна на голове, а прямые блестящие пряди.

Она даже рта не успела раскрыть, когда Драко рявкнул ей в самое лицо:

– Какого черта шляемся здесь, Патил? Минус десять очков Гриффиндору!

– Постой! – тихо проговорила она и вытянула вперед руку. – Меня прислала Макгонагалл. Я буду патрулировать с тобой, пока не найдут новую старосту девочек.

Драко поднял вверх одну бровь.

– А Грейнджер что – бесы съели?

– Она отказалась от поста.

Кипятком прямо в мозг.

– Как отказалась?

– Обыкновенно. И пока ищут новую старосту, я буду…

Дальше Малфой не слушал, потому что уже летел по коридору, шелестя мантией. Внутри все кипело.

Кабинет трансфигурации находился на первом этаже, и пока он сбегал по ступенькам, его не отпускало чувство, что он лезет не в свое дело. Лезет, по уши утопая, как будто прогуливался мимо болота и решил добровольно в него шагнуть. Вот кретин.

Постучал в дверь два раза и, не дожидаясь приглашения, вошел.

Старуха сидела за своим столом и что-то писала на клочке пергамента. Увидев Драко, она подняла взгляд, и пламя свечи отразилось в стеклах ее очков.

– Прошу прощения за вторжение, но это очень срочно, – пропел он и опустил ладони на стол перед преподавателем.

– Мистер Малфой, почему вы не патрулируете школу?

– Потому что я хочу знать, куда делась моя напарница.

– Чем вас не устраивает мисс Патил?

И действительно? Чем?

Драко несколько раз моргнул, обдумывая свой ответ:

– Устраивает, просто хотелось бы знать, куда делась Грейнджер.

– Мисс Грейнджер отказалась от значка, – видимо, Макгонагалл сочла свой ответ исчерпывающим, потому что снова обмакнула перо в чернила и начала выводить каракули на листке.

– Простите, а причину она не объяснила? – Малфой цедил слова сквозь зубы, потому что в груди у него саднило от злости.

– Нет, мистер Малфой, мне, как и Вам, ничего не известно. Могу только сказать, что мне очень жаль. Мисс Грейнджер была старостой, о которой можно только мечтать.

Ушла. Ничего не объяснила. Сдала значок…

В голове не укладывалась.

Какого хрена?

Малфой посмотрел по сторонам, словно ища, за что зацепиться. Взгляд упал на металлический предмет на столе у старухи.

– А это не ее значок, профессор?

– Ох, да. Нужно прибрать его до того, как назначим новую старосту девочек.

Сморщенная рука преподавательницы потянулась за предметом, но Драко перехватил его.

– Могу я взять его на некоторое время?

– Думаете, удастся уговорить ее вернуться?

Уговорить? Пффф… не собирался он ее уговаривать. Он ее, блять, заставит.

– Да, я мог бы попытаться.

Очаровательная улыбка – ну же, старая кошка, давай, отдай его мне!

– Хорошо, но постарайтесь не давить на нее.

– Ни в коем случае, профессор!

– Пароооль.

Драко хлопнул себя по лбу ладонью, потому что его терпение закончилось. Целиком. Не осталось и капли.

– Повторяю вам, я не с этого факультета. Мне просто нужно поговорить с одним человеком. Откройте чертову дверь!

Жирная Дама смотрела на него своим спокойным взглядом и молчала.

– Ну что Вам – трудно?

– Я не могу никого позвать, я просто открываю дверь тем, кто знает пароль.

Тень, проконтролируй, пожалуйста, что после моей смерти в мире не останется ни одной картины с моим изображением, потому что быть картиной – это отвратительно.

– Но это срочно!

– Пароооль!

Тетка сказала это не ему, а Долгопупсу, который только что появился у Драко за спиной. Тот задумчиво посмотрел в потолок – именно такое выражение лица у него было на уроках Снейпа, когда он усиленно пытался вспомнить заклинание или ингредиент.

– Укус соплохвоста?

– Верно, милый, проходи.

Малфой немало прихерел от такой наглости, поэтому поймал гриффиндорца за рукав и развернул к себе лицом.

– Позови Грейнджер.

– Чего? И не подумаю, Малфой.

Драко возвел глаза к небу – Господи, за что ты позволяешь таким идиотам ходить по земле?

– Ты явился в гостиную после отбоя. Я могу содрать с вас как минимум пятьдесят баллов.

– Ну ты ведь тоже ходишь после отбоя.

– Кретин, я староста! Я патрулирую коридоры!

Долгопупс перевел взгляд с него на Полную Даму в картине, а потом помотал головой.

– Нет.

– Ты сгниешь у Снейпа на взысканиях.

Это подействовало. Упоминание нелюбимого учителя заставило Невилла поморщиться и вырвать рукав из пальцев Малфоя.

– Ладно, я скажу ей.

Облегченно выдохнув, Малфой отошел от двери и стал ждать. Разумеется, в его голову тут же закралась мысль, что он занимается не тем, чем должен, но он прогнал ее, напомнив себе, что Грейнджер дает ему Дозу, и без этого никуда. Хорошее было оправдание, надежное.

Спустя пару минут картина снова отодвинулась и оттуда вынырнула грязнокровка. На ней были старые магловские джинсы и свитер, в котором она тонула, как в бездонной бочке. Кошмар, а не вкус.

– Малфой, зачем ты запугал Невилла? Ты же знаешь, что Снейп для него – все равно, что Волан-де-Морт, даже хуже, и…

И продолжение ее фразы утонуло где-то между ударом затылком о стену и сдавленным: «Пусти меня, идиот!».

Пальцы Драко вцепились в мягкую ткань свитера, в руке сверкнул несчастный значок…

– Что ты творишь?! – отпихивая его от себя, прорычала Грейнджер. Но силы были неравны.

– Ты больше не снимешь его, тупая ты сука…

Она билась, как настоящая гриффиндорка – выворачивалась и кусалась, пыталась вырваться, пнуть, толкнуть в грудь – но Малфой был слишком зол, чтобы позволить ей это.

– Отвали, ясно?! Это не твое дело!

– Нет, мое, и я тебе сломаю шею, если ты еще раз не явишься на патрулирование!

– Малфой, пусти!

Драко завыл от боли, когда понял, что грязнокровка прокусила ему ключицу сквозь ткань.

Заглянул в глаза, подавился ее ненавистью и вцепился руками в тонкие плечи. Сильно, крепко, без возможности вырваться и освободиться. Прижал своим телом к стене, зная, что это капкан для этой вонючей мыши.

Она сделала еще одну попытку, а потом обессиленно размякла в руках, только продолжила дышать так глубоко, что грудь под свитером ходила ходуном.

– Малфой.

– Если ты не заткнешься, я заткну тебя сам!

– Каким это образом?

Яростно хохотнул, посмотрел по сторонам, а потом сомкнул пальцы на хрупкой шее, заставляя поднять голову и посмотреть на себя.

У нее был такой взгляд, что Драко не мог понять, чего он хочет больше – вырезать эти глаза и скормить садовым гномам или заклеймить. Чтобы никто и никогда… Никто, кроме него.

Усилил хватку, чувствуя, как хрипло девчонка дышит.

– Все еще сомневаешься?

Ответом были слезы в ее глазах – не от обиды, а всего лишь от боли. Не те слезы, что он хотел.

Скользнул взглядом по лицу, по розовым от стыда щекам, по мокрым дорожкам к подбородку. Потом посмотрел на ее губы.

Какого черта у нее были такие губы? Красивые, персикового цвета, чуть искусанные, но прямые и какие-то правильные. Он бы хотел понять, каким местом думает Бог, когда производит на свет таких вот грязнокровок с такими вот губами.

Где-то под потолком взвизгнул Пивз, разгоняясь до запредельной скорости, привлекая к себе внимание, но прежде, чем Малфой успел отвести глаза, Грейнджер сама поставила печать на собственном завещании.

Не сделала ничего и сделала слишком много.

Тихо всхлипнула, обжигая дыханием его пальцы, сглотнула, заставляя почувствовать колебания под горящей кожей, и, главное – закусила губу, вероятно, борясь со слезами и не представляя, как этот жест может подействовать на Малфоя.

Драко грубо выдохнул, стиснул зубы и начал дубасить по стене ладонью – в сантиметре от ее лица. Один удар, второй, третий, пятый, восьмой, пока кожу не защипало от боли.

Потом сжал руку в кулак и снова – саданул по стене так, что свело костяшки. Больно.

Зажмурился, понимая, что стало хуже, что он уже наклонился и уже чувствует тепло ее губ на своих – в трех миллиметрах.

Так неожиданно стало тихо, и сердце заткнулось, прекратило свой детский скулеж.

Че еще за херня?

Драко отчаянно старался не дышать, он даже застыл на время. Пока она не дернулась, вырываясь.

– Малфой, пусти.

И мигом – совершенно случайно, просто скользким, ничего не значащим движением царапнула губами по его щеке.

Еще один удар по стене – на этот раз оглушительный.

– Грейнджер, дура, я пытаюсь, правда, но что ты творишь?! – уже не в губы, а в волосы, и запах в себя, как наркотик. Один вдох. И второй. Насытиться бы им, да куда там. Будет все мало.

Розы, чертовы розы, ненавистные, обожаемые, Господи, пожалуйста…

Грейнджер тряслась, как идиотка в его руках. Не поднимала своих ладоней и не дышала, кажется.

А Малфой дышал. Глубоко, рвано, жадно, сгибаясь, цепляя губами один волосок за другим.

Вот оно – нужное. Сильное, крепкое, как никотин. Пахнущее смертью и нестерпимой грязью.

Вздрогнул от собственной глупости, путаясь пальцами в завитках ее волос, цепляя кожу подушечками. Не мог оторваться. Ничего не мог. Словно кто-то взмахнул своей палочкой и превратил его в статую.

– Грейнджер?

И тихим всхлипом:

– Что?

– Валила бы ты отсюда.

Давай, уходи, просто толкни и беги, пока я не свихнулся окончательно!

Но она стояла. Словно терпение его испытывая. Какого черта она стояла?

Понял, что едет крыша, когда отступил на шаг, все еще не разжимая пальцев, стискивающих тонкую шею. Хотелось смотреть в глаза. Сильно хотелось, потребностью, скрипом суставов…

И снова – как будто услышала, приподнимая голову, моргая, как сумасшедшая. В глаза. Глубоко в глаза.

Драко готов был упасть прямо на пол от этой ее глубины. У него даже голова закружилась, когда грязнокровка приоткрыла рот, выдыхая. Тихо, как мышка. Глупая, грязная мышка.

Дернулся, прижал своим весом к стене – легко, так, чтобы смогла убежать, если захочет. Но она не хотела – по глазам видел, что не хотела.

И тепло, исходящее от нее, было таким непривычным. Не жар и не холод – тепло. Так, что хотелось прижаться всем телом и греться…

Кретин, идиот, выкарабкивайся из этого!

Давай, вот сейчас, скажи что-то мерзкое, ты ведь умеешь! Облей ее грязью, чтоб не смогла отмыться!

Не позволяй ей, слышишь, не позволяй!

Малфой, ты что, блядь, творишь?

Тень все срывала глотку, а он все смотрел.

Смотрел в глаза грязнокровки. В блядские, мерзкие, сучьи глаза грязнокровки. И умирал.

Посмотри на себя.

Посмотри, Малфой, посмотри на себя! Услышь меня, идиот, это Грейнджер, все та же Грейнджер! Малфой, пожалуйста, сделай хоть что-то, иначе будет чертовски поздно, МАЛФОЙ, ОЧНИСЬ! ОЧНИСЬ!

И словно в отместку ебаной Тени – вытолкнул из себя все мысли, наклонился и легонько скользнул языком по верхней губе Грейнджер.

ЧЕРТ!

И пульсацией в висках – сука, ты что сделал?

Возможно, он смог бы взять себя в руки, но эта дура выдохнула такой протяжный стон, что захотелось вколотить ее в стену.

Оторвался, чувствуя, как плывет все тело, как ноет член в штанах, как просится наружу крик.

И снова – только уже по нижней губе – прочертил влажную дорожку, поймал ее стон своим ртом и закрыл глаза.

Просто дышать. Это нужно, необходимо, кислород наполнит легкие и мысли вернутся. Просто дышать.

Хриплый голос, до омерзения хриплый.

– Какого черта ты сделала со мной?

И прежде чем он сумел понять, ЧТО именно он спросил, девушка подняла руку и дотронулась подушечками пальцев до его лица.

Сердце расщепило на мелкие кусочки, и все, чего Малфой хотел в этот момент – почувствовать ее. Всю. Не просто привкус губ, а целиком. Вычертить языком свое имя внутри ее рта, высосать все соки, скользнуть пальцами по линии ее талии, спуститься ниже, пробраться в джинсы и ощутить, как горячо внутри нее от этой близости, как тесно… как эта теснота сжимает и обволакивает сначала его пальцы, а потом его член…

– Черт, – прорычал на выдохе, скользнул носом по щеке, снова втягивая в себя этот крышесносный запах. Зарычал.

Малфой…

Малфой…

Пожалуйста, Малфой… Я прошу тебя.

Голос Тени в подсознании.

Почему ты не зовешь меня по имени?

Потому что Она не зовет.

Как будто вдохнула воздуха. И он проглотил. Просто впустил поглубже в легкие – задрожал, как первогодка, пронзил грязнокровку ненавистным взглядом и отошел, оставляя ее подпирать спиною стену.

Грейнджер слегка зашаталась, одергивая свою одежду. Ее попытки взять себя в руки могли бы показаться Драко смешными, если бы его самого не мутило от желания.

– Малфой, ты… ты… что сделал?

У нее было такое лицо, словно они вместе только что убили Министра Магии. Губы тряслись, все еще поблескивая от влаги, а волосы больше напоминали комок кошачьей шерсти.

Драко прекрасно понимал необходимость ответить ей что-то коронное, и также он осознавал, что только что голыми руками выкопал себе могилу. Но глаза ее сияли от возбуждения, и это зрелище еще сильнее напомнило о том, что член у него стоит, как кол.

Дыши, мальчик. Дыши.

Ухмылка такая фирменная, как будто учил всю жизнь.

Мистер Правдоподобность, сделайте так, чтобы Ваш голос не дрожал.

– Сделал? Грейнджер, если бы я хотел сделать, ты бы была раздета. Но пачкаться не желаю.

– Да правда? А что это было, по-твоему?!

И правда, что это, блядь, было?

Моргнул и перевел взгляд с лица Грейнджер на ее свитер. Слева, чуть повыше линии груди красовался ало-золотой значок старосты. Девушка проследила за его взглядом. Потом снова посмотрела на него.

– Ты конченый придурок, ясно тебе?

Ткнул в значок указательным пальцем.

– Снимешь его – убью.

А потом он летел по коридору, считал ступеньки, повторял в уме все знакомые заклинания, говорил сам с собой, что-то насвистывал и напевал. Просто бежал. Просто хотел скрыться от этого выгрызающего желания. Просто хотел заткнуть бьющее по ребрам сердце. Просто умолял себя не возвращаться.

====== Глава 6 ======

– Это ведь не свидание?

Гермиона оторвала глаза от книги и приподняла брови, удивленно глядя на своего друга.

– А почему это должно быть свиданием?

Рональд почесал макушку и выплюнул в салфетку апельсиновую косточку.

– Ну, мы здесь вдвоем, – протянул он, сглатывая капельки сока. – Без Гарри. И ты не заставляешь меня учить заклинания.

– Гарри сейчас не до прогулок. А мы здесь потому, что у нас выходной, и погода позволяет устроить пикник.

Уизли застыл, переваривая информацию, а потом, видимо, удовлетворенный ответом, кивнул и вытянул ноги, растягиваясь на принесенном из комнаты покрывале.

Гермиона подняла голову, позволяя ласковым солнечным лучам пощекотать щеки. В воздухе пахло осенью и приближающимися холодами, но едва выпавшие снежинки уже растаяли, и толпы учеников прекрасным субботним днем высыпали во внутренний дворик, чтобы продлить для себя эту иллюзию лета.

Неподалеку от них сидели Джинни, Полумна и мальчишки из Когтеврана. Кажется, Лавгуд зачитывала всем остальным статьи из свежего номера «Придиры». Ребята обменивались ухмылками и прятали смешки в кулаках, но девушку не останавливали. Полумна успела стать хорошенькой за последний год, и, кажется, даже сама не замечала, сколько парней вертится вокруг нее.

Чуть дальше, в тени широкого дерева дружной кучкой столпились слизеринцы. Они галдели, то и дело взрываясь истеричным хохотом, и у Гермионы от одного их вида разболелась голова.

Она отвернулась, снова возвращаясь к чтению. Это не те люди, которые стоят ее внимания. Малфой, кажется, оставил ее в покое (по крайней мере, он целую неделю смотрел сквозь нее и даже домашних не требовал), и, благодаря этому, в душе Гермионы наступил долгожданный штиль. Все, что ее волновало сейчас – это Гарри, его поиск крестражей с Дамблдором, ну и немного – Рон. Потому что Рон постоянно вертелся рядом с ней, избегая Лаванду, и это льстило.

А еще у Рона были глаза цвета неба, россыпь веснушек на щеках…

И, наверное, его шутки были смешными.

Это ведь люди называют влюбленностью? Когда тебе приятно общество человека и не противны его прикосновения? Если все так, то Гермиона довольна. Она влюблена, Рон тоже испытывает к ней симпатию, они давно знают друг друга и будут отличной парой.

Гермиона мысленно кивнула сама себе и потянулась за яблоком, когда прямо над ухом раздалось холодное:

– Кхе-кхе.

Все тело скрутило от отвращения – один только запах. Едкий и омерзительный. Который манил наркотиком – задохнуться бы им, да хочется жить.

Ей не нужно было поворачиваться, чтобы определить, кто за ее спиной.

Рон нахмурился, поднимаясь:

– Чего тебе, Малфой?

– От тебя ничего. Леди Грязнокровку на пару слов.

Гермиону передернуло от обращения.

Она демонстративно сдула челку со лба и поднесла книгу поближе к носу.

Рон хохотнул в кулак.

Человек-за-спиной выругался сквозь зубы и хлопнул ее по плечу рукой.

– Грейнджер, тебе уши заложило?

– Не представляю, какие общие темы для разговора у нас могут быть, Малфой.

Она чувствовала себя такой невыносимой трусихой, ведь как еще можно было объяснить то, что не было сил даже повернуться?

– Это касается старостата, идиотка, встань.

Командный тон. Дьявол, забери его в ад прямо сейчас, он ведь все равно туда попадет.

Она вздохнула, аккуратно вкладывая закладку между страниц. Повернулась к Рону.

– Извини, я на минутку.

Холодные пальцы мгновенно обхватили за локоть, утаскивая куда-то под арку – туда, где не было ни души.

– Больной? Отпусти…

Слизеринец развернул ее к себе лицом и пришпилил головой к стене.

Затылок обожгло мгновенной болью.

Гермиона пискнула, утыкаясь глазами в обтянутую серой тканью грудь.

Малфой. В свитере. Ничего особенного.

Совершенно не сексуально и не соблазнительно. И нисколько не красиво.

Ничего особенного.

– Тебе нахер жить надоело – так со мной разговариваешь?

Змеиное шипение – прямо над ухом.

Нет, ну какого лешего он на целую голову выше нее?

Главное, не смотреть в его глаза.

Иначе она снова пропадет, как неделю назад, когда позволила его рукам и, господи-боже, языку бродить по своему лицу совершенно безнаказанно.

Тогда ее парализовало. Это единственное оправдание тому, что она не врезала ублюдку между ног. Просто была парализована и не могла пошевелиться.

А с ней самой все в порядке. Гермиона Грейнджер все та же – холодная, невозмутимая, гордая.

Да. Именно так.

– Какая муха тебя укусила?

– Не беси меня, Грейнджер, отвечай на вопрос.

– Тебе придраться не к чему?

Ледяные пальцы вцепились в шею. Ну сколько можно, Мерлин…

– Ты забыла, что у меня есть на тебя маленький компромат?

Забудешь такое.

Она всю неделю на всякий случай делала домашние за двоих. Потому что, кто знает, когда Его Величеству приспичит ей угрожать?

– Что тебе нужно?

Подняла руку, впиваясь в его пальцы, пытаясь оттащить их от своего горла.

Дышать было тяжело.

– Дамблдор сказал провести собрание среди младшекурсников. Завтра.

– Но завтра же квиддич.

Он не отпускал.

Одна рука подпирала стену в паре сантиметров от ее головы, а вторая все еще стискивала шею удавкой.

– Именно поэтому проведешь его ты, тупая ты дура. Я играю.

– Как насчет Пэнси?

Малфой так красноречиво вздохнул, что пришлось поднять на него глаза.

Очень не специально.

Просто так вышло.

И румянец залил все лицо ото лба и до шеи.

Как такое вообще возможно?

Гермиона чувствовала, как из-за тяжести дыхания вздымается грудь, как пересыхают губы по совершенно непонятной причине.

А Малфой смотрел на нее, как на кучу дерьма в уборной. Но руку не убирал, посмотрите-ка.

– Она занята.

– Чем? Завязывает тебе шнурки?

Это ведь прозвучало не так жалко, как ей показалось?

Боже, пусть это будет не жалко…

– Не твое дело. Пуффендуй и Когтевран проводили собрание в прошлом месяце. Теперь наша очередь. Я и Уизли играем, Паркинсон занята. Еще вопросы?

– Всего один. Когда ты уже сдохнешь, наконец?

Расхохотался, приближая свое лицо к ее.

– А вот этого не дождешься.

Когда он уходил, она сыпала словесные проклятья в его чертову совершенную спину.

Ладно, Драко.

Это было тупо.

Тупо и не по-мужски.

И слава Мерлину, что Тень заткнулась и помалкивает, иначе издевок было бы не избежать.

Какого хрена он прицепился к Грейнджер, когда Макгонагалл сама сказала бы ей об этом ебаном собрании?

А вот хрен его знает.

Какого черта дотронулся до нее, если она – грязь?

Неизвестно.

Вообще-то, он планировал просто продолжать игнорировать ее существование днем, а ночью, перед сном, представлять, как душит ее голыми руками.

Это было легко, кстати говоря.

Ему и сны снились соответствующие. Сначала он орал на нее, потом грыз ее губы зубами, глотая кровь вместе с ошметками кожи, а потом душил.

Охуительно.

Правда, было одно «но». Он просыпался посреди ночи с жутким стояком и дрочил, кусая края подушки, пока не выплескивалась на простыни горячая сперма, смешиваясь с грязным именем на губах.

Драко чистил зубы, наверное, по пять раз в день. Просто потому что невольно произносил ее имя. Тихо, почти беззвучно, но… Черт.

У них с Гриффиндором было восемь совместных занятий на этой неделе. На четырех из них она сидела рядом с Уизли.

«Грейнджер».

На пятом с Поттером. Они хохотали, как ненормальные, за что схлопотали от Макгонагалл «минус-баллы». И тогда сучка залилась румянцем.

«Грейнджер».

Шестое и седьмое занятия шли подряд. Это были Зелья, и грязнокровка позволила Долгопупсу вздремнуть на ее плече.

«Грейнджер».

На последнем она сидела одна. Наматывала волосы на палец. Обменивалась с Уизли записками.

Сука.

«Грейнджер».

Слава квиддичу за то, что у него была возможность проветривать мозг на каждодневных тренировках, иначе он бы, наверное, свихнулся.

За ужином Майлз Блетчли подсел к нему вместе с Уоррингтоном, чтобы уточнить некоторые детали насчет завтрашней игры. Их новый капитан предпочел не ужинать совсем и лечь спать пораньше. Он предварительно наорал на них всех, а потом извинился и сказал, что так выпускает пар. И вообще – он верит в них, гордится и все такое.

Драко все эти сопли прослушал, потому что ему было плевать, кто там им гордится и чего от него хочет.

Блетчли нравился Малфою тем, что он был опытным вратарем и явно выигрывал на фоне Уизли, который ловил мячи, просто потому, что ему везло. Так бывает.

Когда ребята из команды ушли, половина слизеринцев уже закончила с ужином, и за столом стало посвободнее. Забини поставил перед Драко чашку какао и ароматную булочку, а сам впился зубами в грушу.

– Никакой вишни, приятель. У меня язык сводит, когда ты жрешь ее горстями, – ответил он на вопросительный взгляд Малфоя.

– Усыновишь меня?

– Очень смешно.

Драко любил такие моменты с Блейзом. Они прикалывались друг над другом, но не переходили той грани, где заканчивалось обычное приятельство и начиналась откровенность. Хотя, Драко знал, что доверяет Блейзу. Как себе, возможно, даже сильнее. И этого знания было достаточно, чтобы чувствовать себя в его обществе уверенно.

– Что на ужин? – промурлыкала Пэнси Драко в плечо и сладко зевнула.

Он немного потрепал ее после обеда. Хотя, она сама виновата – нечего было попадаться под горячую руку, когда он был зол. На Грейнджер.

Но черт с ней.

– Сарказм, – обтирая губы салфеткой, проговорил Забини. – Драко острит. Подходите за добавкой, всем достанется.

Малфой закатил глаза.

Он только что назвал его другом? Забудьте.

Ургхарт был самым истеричным капитаном за всю историю квиддича. Определенно.

Он дергался, грыз ногти, орал на них, потом извинялся, снимал и надевал обратно свою мантию и снова орал.

Неизвестно, что его больше пугало – то, что это был первый матч под его руководством, или то, что гриффиндорцев вел на игру Поттер. Да, тот самый Поттер, что ловит снитч. Теперь капитан гриффиндорской сборной.

И Драко мог бы ввалить Ургхарту за то, что тот не верит в него, как в ловца, но ему было лень.

Небо светилось синевой, ветра не было – прекрасная погода для матча. У него была крутая метла, хорошее настроение и…

– Грейнджер! – рявкнул он, заставив грязнокровку подскочить на месте.

Она как раз пробиралась сквозь толпу в сторону трибун гриффиндорцев, когда Драко поймал ее за рукав.

Это начинало входить в привычку.

Оттащил в сторону, свел брови в одну.

– Как насчет того, чтобы вернуться в школу и провести собрание среди младшекурсников, о котором мы говорили? – прорычал он ей почти в самые губы, открыл рот, чтобы продолжить, но замер, уставившись на ее перчатки.

На такие пиздецки тупые перчатки, которые носят только маглы и нищеброды. С обрезанными пальцами и бусинами на запястьях.

Грейнджер прижимала к своей груди руки в этих ебанутых перчатках и смотрела на него во все глаза.

О чем он там говорил?

Она убрала волосы в хвост, открыв шею и маленькие уши с крохотными золотыми серьгами-капельками.

И… накрасила губы?

Мать вашу, она, правда, сделала это?

– Я провела его вчера вечером, директор в курсе, а теперь отойди в сторону и дай мне пройти…

Он не отошел.

Наоборот, сгреб ее в охапку за грубую ткань куртки и уволок в распахнутую дверь пустой раздевалки.

Зачем?! Мерлин…

Грейнджер что-то провопила, а потом замолкла, глядя на его пальцы, прижатые к ее губам.

Сначала он тронул ее губы, чтобы заткнуть.

Чтобы не орала, как потерпевшая, ведь вокруг столько народу.

Но потом поймал себя на том, что стирает помаду светло-розового оттенка с ее губ.

Проехался большим пальцем по верхней – грубо, с нажимом, собирая липкую массу ногтем. А потом по нижней – чуть медленнее, но не менее напористо.

Грейнджер застыла, как одна из статуй в кабинете Флитвика. Даже дышать прекратила – смотрела на него во все глаза, как на умалишенного, и он впервые был с ней согласен, потому что сам понимал, что ведет себя, как дебил.

И хуже…

Когда поднес подушечку пальца к губам, облизывая, пробуя на вкус…

На самом деле, никакого вкуса не было. Это была такая же хрень, какой любила мазать свои губы Пэнси. Безвкусная, неприятная масса, противно сворачивающаяся во рту.

Но Грейнджер.

Она была там.

В этом вкусе. Она была там, Драко чувствовал, ощущал, потому что запомнил, отложил в памяти привкус ее губ. Горьковатый, как еловая хвоя или как дубовая кора, которую Добби заваривал ему на ночь, когда он был маленьким.

Вкус характера, злости и… дома.

Мерлин.

– Иди.

– Малфой, какого…

– Иди!

Он кивнул на дверь и отвернулся, чувствуя, как медленно, капля за каплей, злость на самого себя проскребает дорогу к сердцу.

Вот же идиот. Псих, больной, ненормальный!

Снова трогал ее, снова чувствовал, но – что самое главное – почти не ощущал отвращения, и… если бы не барьеры, выстроенные за пять лет…

То что?

Грейнджер успела сделать шаг в сторону двери, когда он схватил ее за шею, разворачивая.

Даже подумать себе не дал – а на кой черт оно надо – крепко прижался губами к губам, полностью лишая воздуха и себя, и ее.

В груди защемило.

Просто до боли, так защемило, что он еле сдержался, чтобы не заскулить.

Грязнокровка дернулась, рыча в его губы, но Малфой только крепче обхватил ее рукой под высоким хвостом.

А потом разомкнул ее губы языком, скользнув во влажный, горячий рот.

Было жарко. Мокро и просто до одурения сладко.

Непонятно, какую дрянь она съела перед этим, но вкус этот напоминал мармелад и печенье. Он тронул чужой язык своим, вырывая крохотный, едва уловимый стон…

Захотелось усмехнуться в поцелуй, язвя «вот как я противен тебе, грязнокровка?», но не было возможности.

Она легонько толкнулась языком навстречу, пуская по телу электрический ток.

Она даже не трогала его. Стояла, свесив руки в этих своих перчатках по бокам, а Малфой плыл, как ненормальный. Как мороженное на солнце. Растекался, требовательно сжимая губами ее губу, испарялся, слизывая вкус со стенок гриффиндорского рта.

Его могло бы не стать в этот самый момент, и дело было вовсе не в отвращении.

Он не просто хотел ее, как хотят тех, кто дразнится. Кто намеренно нарывается, злит, выпрашивает, то и дело цепляя и огрызаясь. Это было другое.

Сводящее с ума, обволакивающее, похожее на пушистое верблюжье одеяло, обернувшись которым, можно сплавиться от жары.

И привкус дерева никуда не делся, просто переплелся со сладостью, давая такую невозможную смесь, что Драко и сам в какой-то момент застонал, прижимаясь крепче.

Этот поцелуй мог никогда не закончиться.

А еще он мог и не начинаться вовсе, но он был, и Малфой не мог остановиться.

Сминал губы девчонки своими губами, мысленно вопя от того, как робко, но охотно она отвечает, поглаживал пальцем границу волос на шее. Глотал ее запах, улетал куда-то в бесконечность от мягкости ее губ. От покорности.

Он хотел ее, но иначе, чем неделю назад. Он хотел ее изучать.

Салазар…

Если бы он мог, он бы испробовал ее всю.

Драко разорвал поцелуй, когда услышал голос Пэнси за дверью:

– Драко, три минуты до игры!

Он резко откинул Грейнджер за свою спину, чувствуя, как она мгновенно поджала голову, прячась.

Сердце колотилось, как сумасшедшее, а губы горели, порядком пульсируя.

Черноволосая макушка появилась в дверях. Пэнси широко улыбнулась, но тут же помрачнела, заглянув ему в лицо. Наверное, на нем было все написано.

Малфой выпрямил спину, давая понять, что дальше пройти не удастся.

Узкий проход не позволил бы девушке протиснуться мимо.

– Кто там, Драко?

В глубине ее глаз блеснули слезы.

– Не твое дело.

Он чувствовал, как крепко жмется к его спине Грейнджер. И как она дрожит, стараясь дышать ровнее.

– Драко.

– Пэнс, просто свали.

Паркинсон накрыла ладонью рот, глуша рвущийся наружу вопль, и выбежала, взмахнув угольной гривой.

Почти целую минуту Драко просто дышал. Он боялся начинать думать. Просто боялся начинать, потому что это было бы безостановочно. И мыслей было бы неимоверно много, и каждая из них иглой пробивала бы его мозг.

Он знал одно – игра должна была начаться, а он только что поцеловал Грейнджер.

Сам.

Никто его не принуждал и не заставлял. Это не было каким-то зельем или заклинанием.

Он сам поцеловал Грейнджер.

И ему понравилось.

Кажется, грязнокровку за его спиной тоже парализовало. Она стояла там, не двигаясь и не дыша, и в какой-то момент Малфой подумал, что он ударился головой, потому что ему нестерпимо захотелось увидеть ее глаза...

– Где, мать вашу, Малфой?! – проорал неподалеку Ургхарт, и это стало для Драко чем-то вроде пинка под зад.

Он вышел, не оглядываясь, и только когда осенний воздух наполнил легкие, освежая, позволил себе зло сплюнуть на пол скопившуюся слюну.

Нет, ну какой ненормальный доверил этой чокнутой Лавгуд комментировать матчи?

Мало того, что Крэбба и Гойла она упорно называла «Греб и Койл», так еще и, судя по всему, она там засыпала в перерывах между забитыми мячами, а когда просыпалась, лениво рассуждала о том, какая же умница ее подруга Джинни – забила целых три мяча.

Потом полоумная попыталась начать разговор о том, что все девушки с именем «Джинни» в прошлой жизни были стрекозами, оттуда и яркий цвет волос младшей Уизли, но Макгонагал мягко одернула ее, принуждая говорить по существу.

– Мальчик в зеленой форме подлетает к Рональду. Он уже готов отбить атаку, смотрите – он такой милый, когда сосредоточен… Наверное, его любят садовые гномы. Гномы всегда любят милых людей… И, нет, к сожалению. Мячик попадает в кольцо. Наверное, мозгошмыги отвлекли гриффиндорского вратаря, сами посудите, не так уж легко отбивать мячи, когда у тебя полный мозг насекомых…

Малфой пожалел, что не заткнул ничем уши перед игрой.

В целом все шло довольно паршиво.

Благодаря неуклюжести Уизли, слизеринским охотникам удалось забить пару десятков мячей, но вот сестренка Уизела, к сожалению, была проворнее брата, и била в их кольцо ответные…

Ургхарт злился, Поттер ликовал. И высматривал крохотный снитч над трибунами…

Драко тоже смотрел во все глаза, но то и дело натыкался взглядом на грязнокровку, и, Мерлин ее дери – она издевалась над ним, не иначе, – снова эта сраная помада на ее губах!

Гермионе казалось, что она смотрит матч по телевизору.

А это в принципе было невозможно – в мире магии не было телевизоров, а маглы явно не крутили бы по центральному ТВ обзоры матчей, в которых люди летают на метлах и забивают мячи в кольца, находящиеся на высоте птичьего полета.

Она просто не могла сосредоточиться на том, что происходило на поле.

Хоть и пыталась.

Правда. Так пыталась, что глаза начинало щипать от солнца. Полумна что-то щебетала, обрывками донося до ее слуха счет, но все, что она слышала – это стук собственного сердца, которое так и не угомонилось с тех пор, как она на ватных ногах взобралась на трибуну.

Можно было, конечно, определить состояние их сборной, учитывая реакцию сидящего рядом Невилла – парень то вскакивал, громко скандируя и размахивая красно-золотым шарфом, а то бубнил себе под нос оскорбления, адресованные, вероятно, Крэббу и Гойлу, которые даже не представляли, что у такой игры, как квиддич, могут быть правила.

Невилл в очередной раз радостно подпрыгнул – Джинни снова забила гол. На кой черт их команде вообще нужны два других охотника?

Гермиона подхватила всеобщее ликование, пару раз провизжав «Джинни». Скользнула взглядом по полю, высматривая Гарри… Но наткнулась на Малфоя и шумно сглотнула, плюхаясь обратно на свое место.

Боже…

Как можно иметь такие глаза?

И еще.

Зачем он это сделал? Зачем. Он. Это. Сделал?

Она покрыла губы толстым слоем помады, но ничего не изменилось. Его поцелуй до сих пор горел на губах, пощипывая мягкую плоть, и язык немел от одних только воспоминаний, ведь это было… Это было невероятно.

Гермиона уже целовалась прежде – были робкие нежные попытки с Виктором Крамом. Но, учитывая, что ей на тот момент было четырнадцать, а ему почти восемнадцать – это сложно было назвать поцелуями. Было неплохо, но забылось примерно через неделю.

Также этим летом Гермиона пару раз ходила на свидания с соседским мальчиком-маглом, который целовался не очень хорошо – было много слюны и мало чувственности, но он очень старался понравиться…

А Малфой.

Малфой просто вышиб из нее все мысли одним ударом.

Просто – бдыщ – и все.

И что-то сотворил такое, от чего хотелось лечь на траву и лежать, глядя на небо – сливаться с ним эмоционально.

Были миллиарды разных «если» и «почему», но язык щипало, а запах – его, Малфоя, запах – въелся в кожу, и девушка чувствовала его на себе, как клеймо. Это был аромат его туалетной воды – крепкий и чуть агрессивный, как он сам. А еще запах мятной жвачки и вишни… Почему-то всегда вишни.

Она невольно потерла шею в том месте, где касалась чужая рука.

Вот бы сейчас остаться одной посреди стадиона, в полнейшей тишине и темноте – и понять… Что же такое она творит?

– Гарри, Гарри, ну же, давай. Поймай снитч, Гарри Поттер! – настаивала Полумна.

Гермиона обнаружила, что весь стадион затаил дыхание.

Почти все повскакивали со своих мест, как можно ближе пододвигаясь к перилам. Невилл нервно обхватил пальцами ее руку. Девушка ойкнула и тоже поднялась на ноги.

Тишина была вполне объяснимой, ведь итог игры решался прямо сейчас, в эту самую секунду. Вдоль трибуны когтевранцев, почти сбивая собой ряды пустующих мест, бок о бок друг к другу летели Малфой и Гарри. В паре метров от них, поблескивая в солнечном свете, несся крошечный снитч, дразня и заманивая их, как щенков.

Слизеринский вратарь что-то хрипло прокричал, и Малфой со всей дури пихнул Поттера плечом. Гарри отлетел на пару метров, теряя равновесие, сам Малфой зацепился ногой за перила и несколько раз перевернулся в воздухе, тут же выпрямляясь и тормозя.

Снитч на секунду пропал из виду, а потом кокетливо блеснул почти над самой головой Малфоя.

Гриффиндорцы испуганно охнули – Гарри был слишком далеко, чтобы успеть.

Слизеринец довольно оскалился, набирая скорость, снитч повел его за собой вверх, к гриффиндорскому кольцу. Гарри развернул метлу и пустился следом.

Гермиона зло сжала кулаки.

Он нарушил правила.

Он толкнул Гарри – он нарушил правила. Слизеринцы всегда нарушают правила.

Мяч снова спрятался от Малфоя, и он на секунду затормозил, оглядываясь.

Гермиона перегнулась через перила, тяжело дыша.

Она может это сделать. Потому что так будет честно.

Все могут нарушать правила.

– Агглутиум, – шепотом, почти неслышно произнесла она.

Малфой взмыл вверх, снитч повертелся вокруг своей оси и застыл, словно выжидая.

Это был шанс. Слизеринцы вопили, болельщики гриффиндора выкрикивали имя Поттера, который был уже совсем близко.

Малфой дернулся, вытягивая руку вперед, и… застыл.

У него ничего не вышло.

Ладони приклеились к древку метлы, как пару недель назад они с Грейнджер в кабинете чар приклеились друг к другу.

Не было времени выяснять.

Он сделал еще одну попытку оторваться, а потом что-то прорычал, скользя взглядом по трибунам.

Гермиона думала, что он убьет ее сквозь расстояние, в ту секунду, когда их глаза переплелись.

Ненависть обожгла, и, Грейнджер могла поклясться всеми своими «превосходно», что она никогда прежде не видела Малфоя более злым.

Ей показалось, что она услышала, как скрипнули его зубы, когда он наклонился, прижимаясь животом к сидению…

Закрыл глаза, сделал глубокий вдох, а потом изо всех сил дернул рукой, вырывая щепки вместе с приклеившимся мясом…

Рванул вперед за секунду до Гарри и сомкнул окровавленные пальцы вокруг золотого мяча.

Гермиона застыла с открытым ртом.

У нее не было слов. И не единой мысли в голове.

Она только понимала, что он полный псих, и слышала, сквозь какую-то завесу, как орут, срывая глотки, слизеринцы.

А еще ее сердце почти остановилось, когда друзья по команде успели подхватить Малфоя за миг до падения. И в момент, когда Полумна мрачным голосом объявила «Драко Малфой поймал снитч, Слизерин победил», было совершенно точно ясно, что слизеринец потерял сознание…

Комментарий к Глава 6 Жду всех в своем сообществе.

https://vk.com/public61712914

====== Глава 7 ======

Драко проснулся от того, что ему стало трудно дышать. Духота давила на виски, прилипала к ключицам и искореженным пальцам, он чувствовал, как скользят по коже бисеринки пота и сводит все тело от недостатка воздуха.

Открыл глаза, тихонько постанывая от ноющей боли в подушечках пальцев. Его ладони были забинтованы, а сквозь белоснежную ткань бинтов все еще просачивались алые, как вино, капли крови.

Чертыхнулся, оглядываясь – все еще в больничном крыле.

Старуха Помфри сказала, что снадобье залечит раны, но, видимо, процесс проходил медленнее, чем хотелось.

Драко откинул голову обратно на подушку и попытался воспроизвести в голове события вчерашнего вечера. Вспомнил начало игры, рев с трибун и Грейнджер…

Грейнджер.

Захотелось разбить себе чем-нибудь голову, когда воспоминания острыми колышками проделали дырку в груди.

Он поцеловал ее. Ему не приснилось, он правда сделал это. А потом поймал снитч.

Как-то отошли на задний план все мысли о крови и оторванных щепках на древке метлы. Потому что это случилось с ним впервые, он обыграл Поттера, этого уебка, что с первого дня появления в Хогвартсе только и делал, что забирал его славу и его трофеи. Он сумел плюнуть на все и поймать этот ебаный мяч, что пять лет прятался от него вместе с заслуженным правом зваться победителем.

В ушах зазвенели аплодисменты и вопли товарищей по команде. Жаль, он вырубился раньше, чем они успели подкинуть его в воздух. Но оно того стоило, пожалуй. Нет, оно точно стоило того.

Он сделал это.

Драко бросил взгляд на прикроватную тумбочку. Солнечный свет заливал плотную зеленую ткань, что укрывала корзинку с шоколадом и пачки открыток, стопкой сложенных в уголке. В глаза бросилась золотая надпись, сделанная тоненьким, явно женским почерком: «Ты мой герой». Герой? Серьезно? И почему-то от этого обращения даже не затошнило.

Улыбка коснулась губ Малфоя. Возможно, жизнь в этой школе не такой уж отстой.

– Мерлин, Драко, ты очнулся!

Пэнси влетела, топая, как сто слонов. Следом за ней, торжественно улыбаясь и волоча очередную коробку сладостей, вышагивал Блейз. Оба были в школьной форме и с сумками через плечо.

– Отлично, я проспал нахрен все уроки.

– Кстати, ты многое пропустил, – Блейз поставил свою ношу на пол и взмахом волшебной палочки распахнул окно. Ебаное совершенство, а не друг, вот честно. – Ты – главная новость сегодняшнего дня. Клянусь, я слышал как минимум восемь версий того, что случилось, и по одной из них, ты сам себя заколдовал, чтобы произвести эффект (это версия гриффиндорцев), а по другой – Поттер наслал на тебя смертельное проклятье, но ты увернулся и отделался тем, что тебе оторвало обе руки. Кажется, эту придумали Крэбб и Гойл.

Забини опустился на стул у окна, Пэнс плюхнулась на кровать рядом с Драко – ее глаза были красные то ли от недосыпа, то ли от слез. Переживала за него, маленькая дура. Наверное, забыла о том, что застукала его перед игрой, хотя, о чем это он? У Паркинсон никогда не было ни сил, ни гордости, чтобы злиться на него дольше одного часа. А если принять во внимание сложившуюся ситуацию… Без шансов.

Как ни странно, было приятно видеть их обоих.

Забини лучился самодовольством, будто это о нем, а не о Малфое говорила вся школа, а Пэнси была так искренне рада тому, что он в порядке. И его слегка отпустило.

Стало легко на душе, ослаб узел, что сдавливал грудную клетку последние недели, и захотелось выключить все переживания и просто посмеяться с друзьями. Хоть немного. Съесть шоколадку, припугнуть кого-то из первокурсников или напиться вечером – если его, разумеется, отсюда выпустят.

Он попытался сесть, но ладони защипало от боли. Блейз мгновенно пришел на помощь, подталкивая подушку ему под спину.

– Сильно болит?

Драко размял затекшую шею и помотал головой.

– Ночью было хуже. Помфри сказала, что к сегодняшнему вечеру все затянется, но я не уверен. Такое чувство, что они вообще не заживают.

Он поднес руки к своему лицу. Ран не было видно из-за бинтов, чувствовался только малоприятный запах какой-то дряни, которой ладони были намазаны. Но он мог шевелить пальцами, а это уже хорошо.

Бросил взгляд на прикроватную тумбочку и приподнял брови, только сейчас заметив любимые ягоды, горкой лежащие в невысокой вазе.

– Вы принесли вишню?

Пэнси с улыбкой протянула ему одну ягоду, предварительно оторвав черешок. Драко подцепил ее языком, раздавливая во рту. Сок брызнул на небо, кисловатая сладость потекла по горлу, защипала десны… Что-то было для него в этом вкусе. Это освежало и придавало сил, день ото дня, как доза чего-то внутривенного. Он не знал, почему так выходило, но он подсел на нее. И ему это нравилось.

Блейз скрестил руки на груди, внимательно посмотрел на друга.

– Это не мы вообще-то.

Драко покатал косточку на языке, сжал ее зубами, попытался раздавить…

– А кто еще сюда приходил?

– Не знаю. А кто вообще знает, о том, что ты любишь вишню?

Гермиона измерила шагами гостиную, села на диван, просидела три секунды, встала и прошлась еще раз. Вздохнула, встала у камина, уткнулась взглядом в оставленную кем-то газету.

Гарри косился на нее, выглядывая из-за стопки учебников, что громоздись перед ним на столе. Рон похрапывал в кресле, прикрываясь тетрадкой. Других гриффиндорцев в гостиной не было.

Она вздохнула еще раз, встала перед другом и, сцепив руки в замок, на одном дыхании выпалила:

– Молчать я больше не могу, поэтому хочу, чтобы ты узнал от меня, а не от директора, когда он будет сообщать всей школе, что лучшую ученицу десятилетия упекли в Азкабан. Это я заколдовала Малфоя вчера на матче.

Гарри открыл рот и заозирался по сторонам, а потом потянул ее за руку, усаживая на стул рядом с собой.

– Тихо ты. Я в курсе.

– Что? Откуда?

– Нетрудно было догадаться, ты ходишь белая, как призрак со вчерашнего вечера, и за весь день четыре раза ходила в сторону больничного крыла. Совесть мучает?

Гермиона вздохнула и бросила взгляд на Рональда. Тот спал сном младенца, кажется, совершенно забыв о том, что у него даже не начато эссе по Защите от Темных сил. Какое безрассудство.

– В каком-то смысле.

Гарри смотрел на нее внимательно, с беспокойством, но без осуждения, хотя, казалось бы, она его заслужила.

– Почему ты думаешь, что тебя упекут в Азкабан?

– Потому что это Малфой. Я слышала, что вечером здесь будет его отец, и, когда он узнает имя того, кто покалечил его драгоценного сыночка, – девушка вздохнула, обрывая фразу, как тетрадный лист. – Помнишь, что было с Клювокрылом?

Поттер почесал подбородок, на котором виднелся внушительных размеров след от чернил. Что же, он, по крайней мере, пытался учиться.

Ей было стыдно сваливать на друга свои проблемы, Гарри вообще-то был занят более серьезными делами. В разы серьезнее, чем она. Но ей просто необходимо было поговорить с кем-то.

Он, словно почувствовав ее замешательство, обхватил худые плечи рукой.

– Что с тобой происходит?

Гермиона помотала головой. Она не хотела врать лучшему другу, но и всей правды сказать не могла.

Да и что это была за правда? С чего все началось? Было ли вообще что рассказывать? Она не знала ответов на эти вопросы. Просто посмотрела в его изумрудные глаза и пожала плечами.

– Я не знаю.

– Зачем ты так поступила с ним?

– Подумала, что он заслужил.

– Никто не заслужил, – Гарри не осуждал, нет. Просто пытался понять, наверное. Пытался помочь. – Этим мы и отличаемся от таких, как он, Гермиона. Мы видим разницу между «желать зла» и «совершать зло». Ты не поступаешь так.

Ей внезапно стало стыдно до слез. Она весь день сдерживала это в себе. Копила, вынашивала, отталкивала. То, что она натворила, было ужасным, но не отвратительным. Отвратительным был тот факт, что она вообще опустилась до такого, ведь это она всегда была той, кто говорил Гарри «это же Малфой, просто забудь» и «он не стоит того» в моменты, когда слизеринец доводил особенно сильно. Это она была тем звеном в цепочке, которое держало и не позволяло сорваться, и вот теперь выходило так, что сорвалась сама.

Не думая.

Он делал это с ней.

Пальцы Гарри сжались сильнее, он всегда так делал. Молча говорил, что он всегда будет с ней, что бы ни случилось.

Тряхнула головой, смаргивая мысли.

– Нужно будить Рона. У нас патрулирование через час.

Ярко-оранжевое солнце лизнуло Драко в макушку, прощаясь, и скрылось за горизонтом. Он стоял у окна и наблюдал за тем, как небо окрашивается в бледно-серый. Осеннее небо.

Он любил осень. Было что-то в ее красках и запахе листьев, падающих широкими лапами на землю. Воздух был чище, легче дышалось.

– Подумай хорошенько, сынок. Ты с кем-то повздорил перед матчем? Нам нужен мотив, если мы хотим предъявить обвинение.

Отец возник за спиной, дыша в затылок. Он никогда не имел понятия о личном пространстве, всегда говорил в лицо, обжигая дыханием с запахом льда и сахара. Отец любил сахар.

Драко проследил взглядом за черной совой, что, описав круг в небе над башней Астрономии, широко расправила крылья и ухнула вниз, в сторону совиного домика.

– Я ведь уже сказал. Я не знаю, кто это сделал.

– Это кто-то из гриффиндорцев, вы ведь играли с ними, – Малфой не видел лица отца, но мог отчетливо представить себе каждый его жест и поворот головы – выучил наизусть.

– Наверное.

Он не знал, почему не сказал. Еще год назад у него в глазах бы рябило от кайфа, если бы удалось уличить грязнокровку в чем-то подобном, но теперь…

Дело было даже не в ней, хотя, откровенно говоря, у Драко куда-то делось все желание втаптывать ее в грязь. Дело было в отце. Драко вдруг стало омерзительным все, что делал Люциус, и во что, благодаря ему, был втянут он сам. Втянут по самое горло. Это было уже не школьное соревнование «кто круче». Это была реальная жизнь и реальный выбор, которого ему не оставили.

– Драко, – отец надавил на его имя, как давит на рукоятку своей палочки, когда хочет выкрикнуть заклинание исподтишка. Парень повернулся, оказываясь к отцу так близко, что захотелось вжаться в стену, чтобы не смотреть настолько глубоко в глаза. – Расскажи мне.

– Я все сказал, отец. Я просто летел и вдруг понял, что мои руки приклеены к древку метлы… Некогда было думать.

Люциус скользнул взглядом по его лицу. Внимательно, словно считывая информацию со страниц одной из старых семейных книг, что хранились в их библиотеке, как реликвии, но на деле не имели совершенно никакой ценности. Не было в них ничего кроме черноты и пыли, с годами въевшейся в твердые переплеты.

Драко держал удар, спокойно смотрел в ответ, не моргая. Ждал, что тот первый отведет глаза.

Так и случилось. Люциус приподнял уголки губ в улыбке и легонько хлопнул сына по щеке.

– Я горжусь тобой.

Драко стиснул зубы.

Ну, еще бы.

А потом отец преподнес ему подарок.

Перед тем, как уйти, оставил на кровати черный сверток из бархатной ткани и попросил не прикасаться. Не трогать руками.

Драко прекрасно знал, что подарок этот предназначен не ему, и у него сдавило горло, когда он взмахнул волшебной палочкой, разворачивая ткань.

– Вингардиум Левиоса.

Красивое дорогое ожерелье, которое он так часто видел на витрине «Горбин и Бэрк» с пометкой «осторожно, проклято», повисло в воздухе, переливаясь бирюзой топазов.

От него пахло черной магией – затхлый, отсырелый запах, что обычно висит в воздухе узенького Лютного переулка и от которого хочется прикрыться рукавом, чтобы не стошнило. Серебряная окантовка светилась в полумраке палаты, пугая и притягивая. Не зря говорят, что запретный плод сладок – к этой вещи хотелось прикоснуться. Провести пальцами по гладким камням, собрать ногтем кромку пыли рядом с застежкой…

А еще от нее мороз пробегал по коже, поэтому Драко поспешил вернуть зачарованный предмет обратно в сверток и спрятать его в карман сумки.

Выдохнул, медленно опускаясь на кровать.

Как отец вообще умудрился протащить ожерелье в школу, если в этом году все меры безопасности были усилены? На входе стоял дежурный учитель, который обыскивал всех входящих, а границы были укреплены защитными заклинаниями и куполом из чар.

Драко провел пальцами по своим глазам – нижняя часть ладоней все еще была перебинтована, но пальцы зажили и вполне нормально функционировали. У него так сильно стучало сердце, что, казалось, он слышал звуки ударов о ребра.

Думай, Драко, думай…

Просто взять и сделать это. Это твое задание. Ты знал, что однажды придется, а так даже проще – отец все сделал сам, останется только подарить ожерелье директору.

Капельки пота выступили на лбу, челка слиплась, и пришлось откинуть ее назад…

Встал, прошел по помещению в одну сторону и в другую. Кроме него в больничном крыле никого не было, и сейчас он как никогда жалел об этом. Ему нужны люди, нужно видеть кого-то, кто сможет доказать ему, что он не загнулся от страха только что.

Ему нужно дышать.

Зарычал, сдавливая кулаки – почти затянувшиеся раны вновь закровоточили, окрашивая повязки в бледно-красный.

Нагреб воздуха полные легкие, давясь им, кашляя, попытался позвать мадам Помфри, но в ответ услышал лишь тишину.

Оперся спиной о стену, закрыл глаза.

И тогда она появилась.

Жалкий.

Где тебя носило, Тень?

Ты не нужен мне. Трусливый и жалкий. Щенок.

Мне нужно уйти отсюда, мне плохо, ты видишь?

Тебе нужно увидеть ЕЕ.

Открыл глаза, выдыхая. Паззл сложился.

К черту все.

Забросил сумку на плечо и выскользнул в приоткрытую дверь.

Он не думал, что ему станет хуже. Вообще-то, он ни о чем не думал, просто шел быстрым шагом в сторону Северной части замка – место, закрепленное за ним и Грейнджер на патрулировании.

Голова кружилась, а перед глазами мелькали вспышками темные пятна. В замке было темно, свечи в высоких подставках махали ему языками пламени, а картины недовольно ворчали, отворачиваясь, когда огонек люмоса случайно светил им в лица.

Драко шел, не оглядываясь. Опирался свободной рукой о холодный камень и старался абстрагироваться от пульсации в ладонях…

Да чтоб ее. Должно ведь было зажить уже.

Она налетела на него на ближайшем повороте. Вскрикнула, уворачиваясь от света волшебной палочки и уперлась спиною в стену. Задышала, как ненормальная, обхватывая себя руками.

Драко сдержал облегченный выдох. Видеть ее было странно – словно кто-то открыл невидимый клапан, пуская, наконец, кислород в организм. Это было так реально – секунду назад он давился, пытаясь надышаться, а вот сейчас стоит и глотает кислород и сдерживается, чтобы не улыбнуться хищно. Что с ним не так?

– Не ори, дура.

– Мерлин, Малфой…

В глазах ее ужас растекся шоколадом. Он смотрел на нее и пытался понять, сбежать она сейчас мечтает или провалиться сквозь землю?

В иной ситуации он посмеялся бы над ее реакцией, но сейчас его ломало.

Сильно ломало, скручивало в жгуты, стягивало вены веревками… И не доза нужна была на этот раз – запах. Тот самый, от которого до тошноты…

Девчонка моргнула один раз и потянулась в карман за палочкой.

Малфой вскинул брови:

– Ты серьезно, что ли?

Видимо, было в его голосе что-то. Усталость, быть может. Потому что Грейнджер мгновенно перестала трястись и опустила руку, свесив вдоль тела.

Но вопрос не смогла не задать:

– Что ты со мной сделаешь?

Если бы она спросила об этом утром, он бы составил список из ста страниц, но теперь желание было одно.

Само собой пришло. Драко не хотел впускать его, честно, оно просочилось как-то, может быть, сквозь дыры в ладонях, кто его знает.

Он хотел поцеловать ее.

– Пошли, – заставил себя отойти на шаг, пока не наделал глупостей.

Не стал дожидаться ее, распрямил плечи и пошагал в ту сторону, откуда пришел.

Грейнджер засеменила следом – такая странно-послушная. Совесть, что ты делаешь с людьми, а?

– Куда?

– А ты как думаешь? Патрулировать школу.

Он был не в форме. Он был разбит и сломан. Ему просто хотелось воздуха и, чтобы кто-то помог забыть лицо отца и это его «горжусь тобой». Он и потом так скажет, когда Драко выполнит задание, данное Лордом. Скажет: «Я горжусь тобой».

Наверное, этим, правда, стоит гордиться, только есть одно «но» – конкретно сейчас Драко хочет вспороть себе вены ножом, но это ничего. Это пройдет. И отец будет гордиться. Блядь.

У него чернота текла по венам вместе с отвращением к самому себе, а бок прожигало сумкой, в которой лежала, дожидаясь своего часа, проклятая вещь.

Он станет убийцей.

Резко затормозил, оперся ладонью о стену. Сделал глубокий вдох.

– Почему вишня?

Грейнджер застыла тенью за его спиной.

– Что?

Голос тонкий, писклявый. Ебаная мышь.

– Ты принесла мне вишню. Ночью или рано утром. Но это была ты. Почему ты выбрала вишню?

– Я не понимаю о чем…

– Грейнджер, сейчас не время врать мне!

Он развернулся и посмотрел на нее.

Яркие глаза поблескивали в темноте оттенками черного, а губы дрожали. Не от холода явно, хотя в замке было прохладно. Думала. Так быстро думала, что Драко слышал, как бурлит ее грязная кровь, приливая к мозгу.

– Отвечай.

– Ты сказал на Зельеварении, что ею пахнет твоя амортенция.

Ответила честно – и когда это он научился распознавать, лжет она или нет?

– И ты вроде как извиниться пыталась?

Отвела глаза – сука трусливая. Драко шагнул к ней и выпрямил спину, возвышаясь на целую голову. Он чувствовал, как стекает пот по спине, там, под тканью тонкого свитера. Противно, липко, щекоча кожу.

Голова гудела, шум в ушах усиливался.

– Я не стала бы перед тобой извиняться.

Не отошла, когда он приблизился – держала марку.

Храбрись, гриффиндорская принцесса, это все, что тебе остается…

– Тогда зачем приходила?

– Я не собираюсь оправдываться перед тобой, ясно? – по своей дурацкой привычке вздернула подбородок вверх и… тут же оказалась в капкане его глаз.

Драко смотрел внимательно, пристально, знал, что утопит ее – у нее нет против него шансов. Смотрел, погружая ее в себя, долго, не моргая и, кажется, не дыша. И чувствовал, как ее ведет от его глаз. Облизала губы – знак номер один. Задышала быстро, рвано, короткими вдохами-выдохами через рот. Сглотнула подступившую слюну.

Драко ухмыльнулся:

– Блядь, Грейнджер, да ты же хочешь меня, как сука.

Показалось, что в коридоре стало светлей – так она вспыхнула от его слов. Толкнула в грудь изо всех сил и попыталась обойти его, но Малфой сжал ее лицо руками, надавливая.

Зашептал так нежно, что у самого зазвенело в ушах:

– Тихо. Тихо. Не дергайся.

И она застыла.

Нахмурилась, глядя из-под пушистых ресниц непонимающе.

Я бы объяснил тебе, Грейнджер, но не могу. Кто бы мне объяснил.

Просто отец, он…

Просто отец, все дело в отце. Больше ни в чем.

Просто стой рядом, здесь, сейчас.

Не уходи…

– Кстати, я солгал тогда насчет амортенции. Это не вишня.

Он не понимал, для чего говорил это. Просто ее запах наполнил легкие, и там не осталось места для кислорода.

– А что тогда?

Наклонился низко, к самым губам, впитывая тепло ее дыхания. И снова – так сладко, что защипало десны:

– Не твое дело.

Она прикрыла глаза на одну секунду, выдыхая, а потом распахнула их, медленно поворачивая голову. Вздрогнула, отстраняясь:

– У тебя кровь...

Отдернула его руку от своего лица и перехватила пальцами запястье, притягивая ближе, чтобы разглядеть.

Драко вырвался, делая три шага назад.

– Не трогай меня.

– Я могу помочь.

Расхохотался, поднял вверх обе ладони, демонстрируя алые пятна, расползающиеся по светлой ткани повязок.

– Помочь? С этим? Грейнджер, ты реально не понимаешь?

– Не понимаю чего?

– Мне не нужно помогать.

Он вдруг понял все – это было просто, на самом деле. Мадам Помфри грешила на травы, из которых была приготовлена лечебная мазь, но дело было не в травах. Его раны не заживали, потому что он не хотел этого. Он сопротивлялся исцелению, сам того не осознавая, а когда осознал – буквально только что, глядя в ее глаза – обнаружил, что боль отступает. Кровь все еще идет, но боль отступает.

Он не хотел, чтобы раны затягивались, потому что она нанесла их.

Нужно было сдать ее отцу.

– Малфой, – протянула руку, тронула за рукав свитера. – Тебе нужно в больничное крыло.

Драко повел плечом, осторожно отстраняясь.

– Просто давай закончим патрулирование.

====== Глава 8 ======

Хогсмид – лучшее место в мире, ведь именно здесь даже такие зубрилки, как Гермиона Грейнджер, оттаивают и забывают про книжки.

Наверное, третий бокал сливочного пива был лишним, но она была так расслаблена, что не чувствовала этого. В широких, пахнущих деревом и полынью объятиях «Трех метел» было спокойно и тепло. Гермиона захмелела и с чистой совестью позволила себе прислониться к добродушно подставленному плечу Рональда щекой. Рон был трезв, но над ней не потешался, а только смущенно тер свои красные, как томаты, щеки и поддакивал всему, что говорил Гарри.

Близился вечер, воскресенье подходило к концу, земляничным закатом напоминая о том, что завтра снова начнутся уроки. Но это ее мало волновало. Она сделала все, что было задано, еще в пятницу. Она заслужила отдых.

– Вот опять, – Гарри наклонился к ним через стол и сжал в руках палочку. – Я говорю вам, он что-то замышляет.

Гермиона встрепенулась и отпрянула, пропихивая руку Рону под локоть:

– Малфой?

Конечно, она думала о Малфое после того странного патрулирования. Как она могла не думать? Он вел себя не так, как раньше. С виду казалось, что он стал менее язвительным и более спокойным, но девушка видела – видела в его глазах, – он НЕ спокоен. Он словно… выжидает. Словно ждет подходящего момента, как змей, свернувшись в клубок и иногда бросая взгляды на окружающих. Полные ненависти взгляды. Такой Малфой не вызывал привычного отвращения. Такой Малфой пугал.

– Да. Что он здесь делает?

– Гарри, Хогсмид ведь! – Рон, как обычно, попытался его угомонить. – Он отдыхает.

– Нет. Посмотри – он один. Где вся его свита? Забини, Паркинсон? Даже Крэбба и Гойла нет.

Гарри был прав. Гермиона осторожно обернулась, прикидываясь, будто стряхивает ворсинки со свитера Рона. Малфой стоял позади и смотрел на них.

Они на секунду встретились взглядами, после чего слизеринец скривился и прошагал мимо их столика в сторону уборных.

Гарри поднялся, решительно настроенный последовать за ним. Гермиона схватила его за рукав.

– Прекрати.

– Надо проследить за ним.

– В туалете?

Он приподнял брови, словно не понимая, почему нет. Потом вздохнул и, кивнув, сел обратно.

– Ты права, Гермиона.

– Я попробую выяснить у него что-нибудь.

– Каким образом?

– Заболтаю его делами старостата, может быть, он проговорится или скажет что-то неосторожное. Почему нет?

Она пожала плечами и встала, набрасывая куртку.

Рон вдруг сжал ее запястье, и это в ту же секунду отдалось приятной ностальгией по коже – только в тот раз хватка была сильнее, жестче, в тот раз ей не боялись навредить. И это действительно будило что-то внутри. Сейчас это просто тепло и немного нежности.

– Осторожней, ладно?

Она улыбнулась.

– Не переживай.

Холод был пронизывающим. Пока она стояла на крыльце и ждала, когда Малфой выйдет, она успела промерзнуть до нитки, а ведь еще даже снега не было! Ветер швырял по дороге обертки от шоколадок и ярко-желтые листья, которые взмывали в небо, кружа, как десятки золотых снитчей. Жаль, что у нее не было с собой фотоаппарата, она бы хотела запечатлеть магическую осень для своих родителей. По сути, эта осень ничем особым не отличалась, но сам факт того, что все это происходило в мире магии – в мире, которого маглам увидеть не дано, – мог впечатлить.

Гермиона успела дважды передумать, пока ждала. Одной из причин был холод, а второй – Лаванда Браун, которая стояла рядом с витриной в магазине напротив и смотрела на нее, не моргая. У Рона и Лаванды ничего не получилось – это единственное, что Гермиона знала. Причины ей были неясны, но по взгляду бывшей девушки Рональда было понятно – не она была инициатором расставания. Гермиона вздернула подбородок, глядя в ответ. Ей нечего бояться. Она ничего не сделала.

Как-то неожиданно Малфой оказался рядом. Очень рядом. Так рядом, что его дыхание – не менее ледяное, чем ветер – обожгло мочку уха.

– Не меня ждешь, грязнокровка?

Гермиона вздрогнула, кляня себя на чем свет стоит, и обернулась, внезапно проваливаясь в яркость чужих глаз.

Его глаза блестели… безумством. Самым настоящим. Это было так неожиданно, что девушке пришлось отступить на шаг, чтобы не упасть.

– Еще чего, – хотела фыркнуть, но в итоге пробормотала, плотнее запахивая куртку.

Малфой выглядел отлично, что тут сказать? Все такой же белый, как снег, в черном пальто чуть ниже бедра и такого же цвета шарфе, обмотанном вокруг шеи. Он держал в руках палочку и кожаные перчатки.

– Рад бы поболтать, Грейнджер, но надо написать эссе для Макгонагалл, хотя постой… Или не надо? – он постучал пальцем по верхней губе, раздумывая. – Точно. Не надо. Ты же все сделаешь за меня.

Он забавлялся, как мило.

Гермиона прищурилась и все-таки пересилила себя, делая шаг вперед и буквально вторгаясь в его личное пространство. Малфой застыл, словно собрался отступить, но сдержался и остался стоять на месте.

– Все уже сделано, Малфой, не бойся.

Как же ее бесила эта ухмылочка и озорной блеск в глазах. Он реально ловил кайф, унижая ее!

– Ай, умница, – он поднял руку, будто хотел погладить ее по макушке, а потом скривился, вытирая ладонь о свое пальто. – Ты ведь не хочешь, чтобы твой женишок узнал твою маленькую тайну?

– Рон мне не женишок.

– Да что ты? А ведь не скажешь. Ты же об него все слюни вытерла пять минут назад.

А вот это было мерзко, но Гермиона решила отбросить чувство обиды куда подальше, фокусируясь на другом: что-то сверкнуло в его глазах, когда он говорил это. Что-то, чему девушка все еще не могла придумать названия, но о чем ей стоило подумать, если она хотела найти его слабые точки.

– Не твое дело, Малфой.

– Конечно не мое. Только скажи – он и тебя трахает, как Браун? Приваливает к стенке, задирает юбку и пихает свой стоящий колом член в твою дырку? А ты течешь и хлюпаешь, как шлю…

Он получил за дело. За дело. И рассеченная губа, и одинокая капелька крови, стекающая по подбородку – за де-ло. Господи, как же Гермиона была противна себе, когда перестала дышать от того, насколько он был красив с разбитой губой…

А еще он улыбнулся, слизывая кровь языком.

Мерлин, пожалуйста…

Господи, если ты есть.

Она готова была поклясться, что он убьет ее сейчас. Или поцелует. Или она сошла с ума, раз думала о таком после того, что он ей наговорил.

Хохотнул:

– Сука.

Схватил ее за локоть и потащил по дороге…

Гермиона даже сопротивляться не стала. Она должна узнать, что он скрывает. Вывести его из себя – лучший вариант.

Только вот Рон просил быть осторожнее.

Боже, менее безрассудной она еще не была.

Драко думал очень и очень быстро. Быстрее, чем шел. Он даже на какую-то секунду забыл о том, что тащит грязнокровку за собой. Витрины, витрины, витрины, поворот. Грязные собаки и крошечные домики, как будто в них жили гоблины, а не люди. Если зайти поглубже в деревню, то можно трансгрессировать, не боясь быть замеченным. Или в лес. Точно, в лес. Снова эти собаки, какие-то драные кошки, непрекращающийся лай. В лес, а что дальше? Палочку использовать нельзя, выследят – только руки. Он задушит ее руками. Мерзко, но что поделать.

Грейнджер пискнула, когда он перехватил ее повыше, случайно захватывая волосы.

– Больно, идиот! Пусти!

– Заткнись.

Он все шел и шел, и не мог понять, почему не может остановиться. Грейнджер трепыхалась, пыталась укусить, но Драко только смеялся, выкручивая ее руку, и продолжал путь. Наконец, огни фонарей главной улицы остались далеко, и он вышел на лесную тропинку, которая петляла между деревьями. Эти высокие, старые, покрытые слоем мха деревья прятали остатки света, и казалось, что ночь уже наступила.

Грейнджер все-таки укусила его, за что тут же получила толчок в грудь. Он пихнул ее к дереву и встал напротив, скрещивая руки на груди.

– Вот что мне с тобой делать, Грейнджер, если не прикончить?

– Я не ударила бы тебя, если бы ты не пытался меня унизить!

Она выглядела как самая настоящая блядь. Драко в жизни не видел такой дикости и таких ярких эмоций в глазах. Людей с такими глазами – карими, яркими, выжигающими – людей с такими глазами стоило валить и трахать, вжимая носом в отсырелую влажную землю. Вколачиваться до потери сознания, сдавливая руки до синяков, кусая шею…

Ох, как бы она вопила под ним, Мерлин… У него мгновенно встал на мысли об этом, в штанах больно запульсировало, и захотелось сжать член сквозь ткань. А потом опустить грязнокровку на колени и заставить сосать его, давясь и хрипя…

В глазах потемнело…

Он вспомнил, как она смотрела на его член тогда, в туалете. Никто так никогда на него не смотрел – со страхом, отвращением, но покорно. Как того и требовала зарвавшаяся, наглая Тень.

– Грейнджер, – хохотнул он и подошел ближе. От нее несло гриффиндорской смелостью и духами. Ебаной магловской дешевкой. Драко тошнило от этого запаха. – Ты реально жить заебалась или что? Я на сто процентов уверен, что сейчас задушу тебя.

Он натянул на руку одну перчатку, а потом вторую.

Теперь можно прикасаться. Грязь не попадет на кожу.

Грязнокровка захлопала своими глазищами, напоминая загнанного олененка. Драко стало смешно. Ну же, Грейнджер, где же твоя хваленая выдержка? Где смелость, где жажда приключений?

– Не трогай меня, Малфой, у тебя с головой проблемы.

– Ты совершенно права.

Еще один шаг. Вжимать ее в стены и другие поверхности стало почти привычкой. Драко хотел бы выкашлять эту привычку вместе с легкими за ближайшим кустом. И запах выкашлять. А потом закурить, хотя от привкуса дыма тошнит с детства.

– Могу порекомендовать тебе хорошего психотерапевта.

Он прыснул:

– Кого? Не парь мне мозг своей магловской хуйней, Грейнджер, ты у меня поперек горла стоишь. Чего ты хочешь?

– Нет, это ты меня сюда притащил, вопрос в том, что тебе нужно?!

Доза. Твоих слез и хрипов, твоего вкуса – печенье с медом и чернила. Доза твой брезгливости, отвращения, доза краски на твоих щеках и огромных крупных капель в уголках глаз.

Он не поцеловал ее – нет. Скорее, ударил ее своим ртом – сам вскрикнул, как было больно. Ее цепкие руки впились в воротник пальто, отталкивая, а он в ее бедра впился, лапая, хватаясь, задирая куртку, пытаясь добраться до кожи и стиснуть худое, почти невесомое тело в руках. Она была слишком мелкой, ее было мало, она терялась в этой огромной куртке цвета тошнотиков, и Драко дернул замок, чтобы стянуть ее с грязнокровки.

Она ударила его в живот и крепко сцепила губы, не пропуская его язык. Драко издал смешок, наклонил голову и все-таки сделал то, чего хотел. Слизал ее вкус. Пробрался в ее рот, несмотря на писк, сопротивление, несмотря на то, как сильно она боролась. Колено скользнуло между ее сведенных ног, раздвигая, и он почувствовал.

Почувствовал, как она горит там. Как течет, как плавится, и его член так сладко терся о ткань ее узких джинсов, что он готов был спустить прямо в штаны. А еще ее попытки остановить его, которые с каждой секундой становились все слабее и слабее, пока она, наконец, не опустила безвольно руки и не толкнула свой грязный язык в его рот. Позволяя? Повинуясь.

Тень вопила и хрипела внутри, она просто срывала глотку и захлебывалась собственным криком, пытаясь поднять его с колен – а он определенно был сейчас на коленях: разбитый, размякший, поддавшийся.

Драко не слушал Тень. Драко вылизывал рот Грейнджер, сплетал ее язык со своим, удерживая ее запястья так, чтобы она не смогла к нему прикоснуться. Она не умела целоваться, но умел он. И он готов был возненавидеть себя, но чуть позже. Сейчас он хотел лишь одного – управлять ею. Этой своевольной сукой, этой наглой, дерзкой, огрызастой дрянью, которая посмела ударить его, но, что хуже – которая посмела пускать слюни на этого ублюдка Уизли. Просто. Фу.

Воспоминания об увиденной в «Трех метлах» картине окончательно затмило разум, и Малфой дернул с грязнокровки куртку, окончательно снимая ее.

Грейнджер снова завопила и попыталась оттолкнуть его, но ему будто крышу снесло:

– Нет. Блять. Не дергайся.

Он терся и сминал ее в руках, глотал запах роз, пропуская под кожу.

– Малфой, остановись, остановись, – шептала это, а сама уже отвечала на поцелуи – бездумно, пьяно, растекаясь в его руках.

– Заткнись, я сказал.

Теперь молния на ее джинсах, перчатки чертовски мешали и пришлось сорвать их с рук и отбросить в сторону. Просто не думай, Драко, просто не думай кто это. Это Пэнси, представь Пэнси… Вот только после того, как только что сорвало крышу, как мозги разнесло кусочками пазла по всему лесу, Драко был уверен, что на Пэнси у него в жизни не встанет.

Он отмоется. От любой грязи можно отмыться.

Трахни ее… Ох, черт.

Она издала стон. Когда член в очередной раз проехался по влажной ткани между ее ног, ОНА ИЗДАЛА СТОН. И Драко сам не понял, когда продублировал этот стон, утыкаясь ртом ей куда-то в ключицу. Толкнулся бедрами, глотая воздух. Руки легли на твердые упругие ягодицы, и снова – вверх, вниз, вверх, вниз. Как хорошо, вот только не то. Все не то, не так, одежды слишком много и она мешает!

Когда член проехался по ее промежности в очередной раз, Грейнджер вздрогнула и откинула голову назад, подставляя шею. Малфой уставился на гладкую кожу перед собой.

– Грейнджер… Я тебя сейчас трахну.

Она дернулась, всхлипывая… Опустила голову. Он просто застыл, не отстраняясь от нее. Ее волосы пахли слишком сильно, ему нужна была минутка. Просто минутка.

Он готов был благодарить ее за то, что она не шевелилась эту минуту, и потом, когда он отстранился, глядя в ее шальные, полные желания глаза – она продолжала стоять. Продолжала смотреть.

– Этого не будет. Не будет, Малфой, – одними губами. Лгунья.

– Какая же ты грязная. Шлюха.

И это все разрушило. Перечеркнуло, разорвало бумажными обрывками, искрами фейерверков, потому что пощечина оказалось ничем, когда она зажмурилась, мгновенно закрываясь от него.

Просто молчи.

Просто молчи, Грейнджер.

Он должен был оторвать ей руку, когда она потянулась к его лицу. Мазнула ледяными пальцами по губе. Потом поднесла трясущуюся ладонь к глазам.

Багряные чистейшие капли на ее провонявшей розами коже.

– Это всего лишь кровь, Малфой. Она не дает тебе права… Это… Всего лишь кровь!

Давай же, давай, ну! Грейнджер, сейчас!

И слезы потекли по ее щекам, захлестывая его, накрывая, укутывая. Лучшая. Доза. В жизни.

Он бросил ее там – мокрую, лохматую, захлебывающуюся в рыданиях. Бросил, потому что должен был уйти, пока не передумал.

====== Глава 9 ======

– … И он хочет, чтобы я занялся этим на зимних каникулах. Поиском информации о семье Волан-де-Морта, его предках и о том, где он жил.

– Угу.

– И еще я думаю, что брошу школу, потому что она мне нафиг не нужна.

– Только попробуй, Гарри Джеймс Поттер, я тебе живо глаза выцарапаю!

– О, наконец-то, она меня слушает!

Гарри обиженно стянул с себя очки и подул на них, прежде чем протереть рукавом. Гермиона нахмурилась, наблюдая за ним: действительно, никто ведь не придумал магию, обязательно нужно царапать линзы очков жесткой тканью, вместо того, чтобы взмахнуть волшебной палочкой и привести все в порядок.

– Между прочим, я слышала все, что ты говорил.

– Да неужели?

Она огляделась по сторонам. В библиотеке было мало народу, но все равно приходилось говорить вполголоса, потому что в магическом мире уши могут быть не только у стен. В прямом смысле. Спросите у близнецов Уизли, несмотря на то, что они ушли из Хогвартса, их подслушивающие приспособления каким-то образом разлетелись по рукам младшекурсников, желающих знать все обо всех.

– Да, Гарри, ты говорил о том, что Рон согласился помочь тебе с этим на каникулах, и ты едешь в Нору на Рождество. И я тоже, кстати.

– Ты точно решила?

– Да. И, хоть до Рождества еще почти два месяца, я уже составила список книг, которые помогут нам в этом.

Поттер недоверчиво прищурил один глаз, а потом кивнул, успокаиваясь.

– Ладно, но это не отменяет тот факт, что ты витаешь в облаках. Тебе нравится кто-то?

Она уставилась в книгу:

– Звучит, как полнейшая чушь.

– И ты…

– Как насчет ужина в Клубе Слизней? Идешь?

– Иду, – ответил Гарри ровным тоном. Он все еще сканировал Гермиону взглядом, словно пытался прочесть ее мысли. – А ты?

– Не думаю, что меня кто-то спрашивал. Хотя, как по мне, это не кружок, а какая-то глупость.

Нет, серьезно. Профессор Слизнорт был прекрасным, умным, добрым учителем, но его зацикленность на этом странном кружке, людей в который он набирал по какой-то своей системе, немного пугала. В нем были Гарри и Гермиона, не было Рона, но была Джинни. А еще Маклагген, Забини и эти близняшки из Слизерина, которые, кажется, вообще не умели говорить. Если Слизнорт коллекционировал самых ярких и чем-то отличившихся студентов, то Рон совершенно точно должен был быть там (чего стоит только то, как легко он попал в команду по квиддичу в этом году!). И Гермиона знала еще нескольких блестящих учеников, которые явно были достойны внимания профессора Зельеварения.

– Дамблдору важно, чтобы я сблизился со Слизнортом. От этого многое зависит. Так что хорошо, что ты будешь там, – мне понадобится твоя поддержка.

Гермиона была рада, что ей удалось отвлечь друга от деликатной темы о том, кто кому нравится. Она и себе-то не позволяла опуститься до подобных размышлений, а уж рассказывать кому-то об этом явно не собиралась. Она старалась думать о том, что Рон наконец не с Браун, что он был милым с ней всю неделю, и, возможно, это шаг к отношениям, которые ей сейчас просто необходимы, чтобы прекратить думать обо всякой ерунде типа губ со вкусом дыма и крови или снежно-белых вол…ос.

Когда Малфой вошел в библиотеку, Гарри напрягся. Гермиона похвалила себя за то, что ей удалось не поднять головы, когда он проходил мимо, источая презрение, ненависть ко всему миру и запах своего одеколона.

– Видишь? – прошептал Гарри, наклоняясь к ней. Девушка прикусила язык, чтобы не напомнить другу в грубой форме, что они пришли сюда заниматься, а не обсуждать отдельно взятых слизеринцев. – Он снова злой, как сатана.

– А ты помнишь его добрым?

Она обмакнула перо в чернила и вывела нужную руну на кусочке пергамента, предназначенном для черновика.

– Он был поспокойнее раньше.

– Гарри, я думаю, что тебе нужно сосредоточиться на уроках. В любом случае, даже если…,– она понизила голос и бросила осторожный взгляд в сторону Малфоя. Тот стоял у стеллажа и смотрел на корешки книг таким взглядом, словно и их он тоже ненавидел, – … если Малфой – Пожиратель смерти, мы не можем это доказать, и любые попытки обвинить его в этом выльются в проблемы. А я не хочу проблем. Я хочу спокойно проучиться здесь хотя бы один год. Безо всякого безумия.

Она вернулась к своей работе, искренне надеясь, что тяжелый вздох Гарри означает смирение.

Малфой устроился за столом у окна. Гермиону раздражало то, что она могла видеть его боковым зрением, но деваться было некуда – уйди она сейчас, это выглядело бы жалко. К тому же, она не смогла бы объяснить Гарри такой порыв, да и работу по Древним рунам нужно было закончить.

– У меня сейчас рука отвалится, – проворчал Поттер, снял очки и упал лицом в свой конспект. – Снейп издевается.

– С программой профессора Снейпа все в порядке, просто кто-то всегда оставляет все самое сложное на последний день, – она потрепала друга по волосам и собралась перелистнуть страницу учебника, когда теплые большие ладони легли сзади на ее плечи, обнимая.

ЧТО?

– Нет, я обнимаю тебя не для того, чтобы ты дала мне списать, – улыбнулся Рон ей куда-то в шею.

Гермиона открыла рот и уставилась в шокированное лицо Гарри перед собой.

Со стороны Малфоя что-то упало, а потом послышалось красноречивое: «Блять».

Оказывается, неспособность починить исчезательный шкаф в Выручай-комнате была не самой большой проблемой Драко. Самой большой была навязчивая мысль расчленить грязнокровку и скормить ее конечности единорогам, надеясь, что они станут менее единорожистыми и, блять, очаровательными после этого.

У него нёбо чесалось, когда он видел эти пятна смущения на ее лице – надо же, тухлый Уизел обратил внимание на еще более тухлую Грейнджер и облапал ее на глазах у всей школы. Странно, что трусы с нее не стянул.

Драко попытался что-то написать, но вспомнил, что его учебник свалился под стол.

Пришлось материться и лезть за ним, поскольку, используй он сейчас магию, чтобы поднять его, то он, скорее всего, случайно применил бы Непростительное, которое, не менее случайно, прилетело бы грязнокровке прямо в голову.

Вот же блядство.

Еще и Забини ебется где-то с одной из Гринграсс, вместо того, чтобы быть здесь и нести чушь ради его спокойствия.

Грейнджер как-то приторно хохотнула, и Малфой решил, что ему немедленно нужно выблевать ужин.

Наконец, учебник лежал на столе, и он пялился на его название, пытаясь вспомнить, почему он взял именно его.

Ах да. Подготовка к экзамену по Трансфигурации, до которого еще почти два месяца, но к которому все равно нужно готовиться, ведь он благополучно пропустил несколько тем, пока грязнокровка делала за него все домашние. Он чувствовал себя придурком.

Строчки расплывались перед глазами и никак не хотели влезать в голову. Драко уже пожалел о своем решении пойти позаниматься. Нужно было остаться в гостиной и пошугать первокурсников. Или выгнать всех из общей спальни, привести Пэнси и посадить на колени перед собой. Она всегда отсасывала, как первоклассная блядь.

Грейнджер снова рассмеялась. Драко постарался сохранить самообладание, но потом чуть не сломал перо пополам.

Не смотри на них.

О, да, хороший совет. Не стал бы, даже если бы мне заплатили.

Но ты смотришь.

Иди на хуй.

Грейнджер подвинулась, и теперь Уизли сидел рядом с ней на скамейке и улыбался, как будто ему привалило наследство, и ему больше не придется носить обноски своих братьев и жрать отходы дома на каникулах.

Поттер что-то рассказывал, Грейнджер хихикала, Малфой закипал.

Перед тем, как он убьет Дамблдора, он заставит этого старикана повыгонять к хуям всех гриффиндорцев из школы, потому что они – позор всего магического сообщества.

Эта мысль настолько воодушевила Драко, что он сам не заметил, как принялся за уроки.

Его отвлекло то, что кто-то опустил книгу прямо на рукопись, которая лежала перед ним, и из которой он выписывал в свой конспект необходимые тезисы.

Человек, сделавший это, вполне вероятно, имел бессмертие.

Он сжал зубы и спросил без вопросительной интонации.

– Ну, и что это.

И только потом поднял глаза.

Грейнджер стояла перед ним с сумкой, переброшенной через плечо, и с таким бесконечным пиздецом на голове, что захотелось стукнуть ее этой книгой в лоб.

– Это шутка такая? – спросил он и откинулся спиной назад, автоматически скрещивая руки.

Грязнокровка сдула прядь волос с лица и вскинула вверх подбородок.

– Просто хотела сказать, что ты потратил час своей жизни на ерунду – данные в этой рукописи неточные. Профессор Макгонагалл сказала.

– А мне ты это говоришь по доброте душевной?

Он улыбнулся и вдруг завис, глядя на то, как румянец расползается по ее щекам.

Он уже видел этот румянец – такой же злой и яркий, как и тот яростный блеск в глазах, когда она разревелась тогда, в лесу, собирая кровь с его лица руками. У него болезненно стоял, а еще колотило, как вымокшего под дождем щенка, но он готов был поклясться, что такого жгучего кайфа не испытывал ни разу в жизни. Ему как будто вкололи в вены что-то запрещенное, смесь магии и кислоты, размазали по нёбу, втёрли в язык и рассыпали стеклянной крошкой по горлу. Он уходил от нее, давясь всем этим и впитывая, не шел – буквально бежал, потому что с каждым новым шагом сердце стучало все сильнее и сильнее. А Тень хохотала, как ненормальная, и от ее хохота хотелось взлететь на высоту, которую даже птицы боятся покорить, а потом сигануть вниз со всей дури. И просто разбиться. Тогда не было бы щемящего чувства безысходности, от которого он никуда не может деться уже несколько месяцев. Не было бы сдавливающей виски ответственности, страха и чувств – гадких, липких, черных, как грязь или летучий порох. Чувств.

– Ты способен просто принять помощь, Малфой?

– От друзей – да. А ты кто такая?

Он покрутил перо в руке и огляделся по сторонам. В библиотеке уже почти не было людей, только парочка младшекурсников старательно выводили что-то в своих тетрадях, да миссис Пинс косилась на них из своего угла.

Грейнджер вздохнула так красноречиво, словно даже слушать его ей было невмоготу.

– Слушай, я сама просидела за этим заданием шесть часов, прежде чем поняла, что некоторые данные не сходятся. Хочешь и дальше тратить время впустую – пожалуйста. Но если из-за этого ты не явишься на патрулирование вовремя, то будь так добр – не психуй, когда я доложу об этом директору.

И она просто свалила. Соблазн кинуть ей в спину «аваду» был так велик, что Малфой еле сдержался. Он посмотрел на книгу, которую она ему дала – он не видел эту книгу на полках, значит, она либо принадлежала грязнокровке, либо старухе Макгонагалл. Еще один шанс получить ее и сделать всю работу вовремя ему вряд ли представился бы. И, как бы громко Драко не вопил о том, что ему похер на школу и образование, его никогда не устраивали оценки ниже, чем «Превосходно».

Патрулировать школу было намного веселее, когда они делали это вчетвером: он, грязнокровка, Пэнси и Уизел. Выводить из себя гриффиндорцев было чем-то вроде хорошего напитка перед сном – действовало успокаивающе и расслабляло. Обычно они с Пэнс шли позади и злили рыжего, умирая от смеха, когда Грейнджер дергала его за рукав, не позволяя ответить. Или они с Пэнс отставали и зажимались по углам, а потом выныривали из-за случайных поворотов, пугая этих придурков до усрачки. Сегодня же Пэнси пришлось подняться с Уизли на верхние этажи, а они с Грейнджер спустились на первый, чтобы патрулировать нижние. Грейнджер была до унылого тихой, всю дорогу светила палочкой в какой-то клочок бумаги и даже не реагировала на него.

Ску-ка.

Драко посветил в одну из картин «люмосом», мужик на картине заматерился так, как людям его эпохи материться вообще не свойственно. Малфоя это позабавило, и дальше он уже шел бодрее, спрятав одну руку в карман и насвистывая незамысловатую песенку себе под нос.

В школе царила кладбищенская тишина.

Они прошли третий этаж и лестницу. Драко все ждал, когда грязнокровка запутается в собственных ногах и рухнет рожей в пол, но этого не происходило, что было странно, ведь она вообще не смотрела под ноги. На третьем этаже им не удалось перейти в правое крыло по ступенькам, так как лестнице приспичило поменять направление, и им пришлось идти в обход – дорогой, которая была длиннее в два раза.

– Ты можешь уже прекратить? – спросила Грейнджер, как раз в ту минуту, когда он дошел до припева своей песенки и насвистывал его в два раза усерднее. Она остановилась, как вкопанная и потерла пальцем лоб. – Я не могу сосредоточиться.

Малфой-таки досвистел мелодию до точки и обошел грязнокровку вокруг, чтобы посмотреть в лицо.

– Здесь кромешная темнота, а тебе, зубриле, я бы посоветовал на патрулировании именно патрулировать, а не ломать свои жалкие зубы о гранит науки.

Он указал взглядом на клочок бумаги в ее руке.

– Мои зубы не жалкие, – как-то слишком уж зло прорычала она. – Мои родители дантисты.

– То есть, я должен знать, что обозначает это слово?

– Господи, Малфой, ты невыносим. Ты можешь просто молча идти и все? Хоть раз оставить меня в покое и заниматься тем, чем было велено?

– Обязательно зубрить прямо сейчас?

Ему, в самом деле, было интересно. Нет, правда. Другого времени не нашлось?

– Это не уроки. Хэллоуин на следующей неделе, мы с Роном назначены ответственными за праздник, а я в этом ничего не понимаю, потому что…

И она вдруг уставилась на него, как будто не веря, что вообще делится с ним этим. Потом помотала головой и пошла дальше.

Драко закатил глаза.

– Кто вообще сказал, что этот магловский праздник достоин того, чтобы его как-то праздновать?

– Это интересный праздник, Малфой. Я любила его в детстве.

– Не сомневаюсь. Но… Серьезно, Грейнджер? Волшебникам разве не должно быть омерзительно наряжаться в нечисть и пугать друг друга? В смысле… Мы не ущербные маглы, у нас есть живая нечисть. Тролли, вампиры, призраки. Впусти в наш мир хоть одного магла, и они наделают полные штаны от вида захудалого садового гнома.

Он обогнал ее и свернул в следующий неширокий коридор. Картины тут же заворчали, когда им в лица попал свет от волшебной палочки. Драко оскалился и начал светить еще сильнее.

– Ты не прав, ясно?

– Ты же не думаешь, что меня волнует твое мнение?

Она шагала за ним и говорила в спину:

– Какие праздники ты сам любил в детстве? Волшебный мир мало отличается от обычного в этом: Рождество, День Святого Валентина, Хэллоуин. Это весело.

Драко развернулся и широко улыбнулся, когда грязнокровка от неожиданности влепилась носом в узел его галстука.

– Пробить в твоей голове дыру молотком и смотреть, как мозги вытекают на пол – вот что весело.

Она сжала зубы.

Малфой осознал, что ему уже не скучно.

– И вот, ты снова тот же Малфой, который всех гнобит.

– Не всех, а только тебя, идиотка, – хохотнул он.

Грейнджер обогнала его и поперлась впереди.

– Знать бы еще, за что такая честь.

Он вдруг понял, что светит палочкой в ее задницу. Задница была ужасной, Мерлин. Плоской и вообще не выпуклой – то ли дело Пэнси и ее аппетитные формы. Грейнджер даже бедрами не виляла – все девчонки на их курсе виляли (все без исключения), а эта сука не виляла. Малфой подумал, что однажды она обрастет мхом, потому что ни одна живая душа не захочет выпачкаться настолько, чтобы лечь с ней в одну постель.

– Кто вообще решил, что это вы с рыжим планируете Хэллоуин? Не то, чтобы я горел желанием, но с каких это пор моего мнения даже не спрашивают?

Они вышли в холл, что обозначало, что четвертый этаж благополучно проверен: никаких нарушителей, никакого Пивза, никаких ебущихся по углам старшекурсников. Дальше их пути расходились – ей нужно было подниматься наверх, в башню Гриффиндора, а ему – спускаться в подземелье в гостиную Слизерина. И ему вдруг стало странно, что он не свалил в ту же секунду, а затормозил на верхней ступеньке и продолжил разговаривать с ней. Что за пиздец?

– Это обсуждалось на собрании, но, постойте-ка! Ты ведь не ходишь на собрания, какой сюрприз, – она поморгала своими глазами, и Драко обнаружил, что на ней слишком обтягивающий свитер. – Так что прости, Малфой. На этот раз мы обойдемся без тебя. И, кстати, я пыталась подойти к Пэнси с этим вопросом, но она сделала вид, что я привидение, и посмотрела сквозь меня. Твоя подружка тебя достойна, вы официально самая гармоничная пара в школе.

– Не слишком ли ты распизделась?

Все шло к конфликту. Так, как он любил.

Она полыхала и все светилась желанием разругаться в хлам. Так, как он любил.

Она даже смотрела слегка насмешливо, гордо и высокомерно. Так. Блять. Как он любил.

– Ты задал вопрос – я тебе ответила.

И когда она оказалась так близко? Или это… ебаная…

– Лестница! – заорал он, теряя равновесие. Грейнджер машинально протянула руку, хватая его за рукав. Еще секунда, и лестница бы отъехала, а они дружным сцепом полетели бы в пролет вниз головой, но он успел затащить ее на свою ступеньку перед тем, как конструкция начала двигаться – медленно, грузно, скрипя железными рычагами на весь чертов коридор.

Он вцепился в перила рукой и отшатнулся назад – его нихуя не прельщали такие способы передвижения. Грейнджер отскочила от него и тоже обхватила рукой деревянную балку с другой стороны. Ее волосы выбились из пучка и рассыпались по плечам так пиздецки уродливо. Малфой подумал, что это последнее, на что он должен был обращать внимание в тот момент, когда сраная лестница двигалась, меняя свое направление.

Грохот стоял невообразимый, а примерно на середине пути их просто подкинуло, и Драко больно ударился затылком, сползая вниз, прямо на ступеньки. Еще один толчок.

– Блять, она издевается?!

Грейнджер тоже села, очевидно, решив, что так будет меньше трясти.

По всему выходило, что гребаная лестница не собиралась менять направление, она решила просто описать круг и встать на то же место, где была. Двигалась она медленно, громко, и лучше было вообще не шевелиться, потому что от следующего толчка был риск свалиться вниз.

Он посмотрел на Грейнджер.

Она сидела и не дышала, уставившись на него в ответ. В темноте ее глаза горели то ли страхом, то ли адреналином – хер его разберешь, и Драко до боли в груди захотелось вспомнить вкус ее губ. Вкус ее слез и отчаяния, вкус жизни, крови, грязи и медового печенья. Вкус ее слабости и ее силы. Ее настоящий вкус.

Она не моргала и, кажется, не дышала. Сидела напротив – так близко, что можно было податься вперед, опереться на одно колено и оказаться прямо между ее разведенных ног. Завалить ее прямо здесь и просто сминать худое тело в руках, вжимать в себя, гладить руками, притягивать, трогать… Вдыхать. Она бы скулила и ерзала, а он пачкался о ее кожу, облизывал ее лицо, сжирал эти слои грязи один за другим, пытаясь насытиться. Толкаясь, злясь, ненавидя, но целуя, проникая, впуская в себя. Целиком.

Лестница с грохотом встала на место.

Драко закрыл глаза и сделал глубокий вдох, дожидаясь, пока грязнокровка уйдет, ничего не сказав.

Что-то происходило с ним. Что-то неправильное и ужасное.

====== Глава 10 ======

– Ты невыносим! – Гермиона попыталась отобрать у Рона свое перо, но тот лишь рассмеялся и отвел руку за спину так, чтобы ей пришлось тянуться за ним.

– Сама ты невыносима!

Гермиона подалась вперед, Рон увернулся и встал, провоцируя ее на нешуточный бой. Она почувствовала, как краска прилипает к ее лицу. Нет, ну что, им по девять лет, что ли? Не будет она за ним бегать.

– Знаете что? Вы оба невыносимы, – наверное, стоило проигнорировать этот голос, как они оба игнорировали его почти весь вечер. Но он не умолкал: – Настолько невыносимы, что мне, глядя на вас, хочется выблевать свою печень.

– Так уйди, Малфой. В чем проблема?

– О да, я уйду. И тогда вы двое притащите в замок маглов, гномов и прочую падаль, как декорации к Хэллоуину. Нет уж, спасибо.

Он лежал на парте. Его длинные ноги свисали с нее, и он раздражающе стучал пятками своих ботинок по ножкам. Руки Малфой подложил себе под голову и, вполне очевидно, чувствовал себя при этом очень комфортно.

Рон и Гермиона переглянулись и синхронно закатили глаза. Гермиона встала напротив него.

– Ты бы хоть одну идею подкинул, раз вызвался помогать.

– Идея! – Малфой сел. Рон подпер спиной стену и скрестил руки на груди, приготовившись слушать. Гермиона почувствовала, как у нее начался жар – после лежания на столе волосы слизеринца оказались в непростительно сексуальном беспорядке. – Давайте подожжем хижину Хагрида и будем прыгать через нее, как через костер! Э-ге-гей!

Он притворно весело взмахнул руками, подмигнул Рону и принял более удобную позу – скрестил по-турецки ноги.

Гермиона вздохнула и вырвала свое перо у Рональда из рук.

– Знаешь, Малфой, тебе не удастся вывести нас из себя, как бы ты на это ни надеялся, – она села обратно за стол, который заняла, и вычеркнула из длинного списка несколько деталей, которые они с Роном только что отмели.

– Эх, – показушно вздохнул Малфой.

А потом он начал разглядывать свои ногти, и Гермионе пришло в голову, что, вероятно, он сейчас развлекался за их счет. Она покосилась на него. Потом посмотрела на Рона, который делал вид, что думал, а на самом деле, просто гонял по голове не имеющие ценности мысли. Ей в голову пришла идея.

– Малфой прав.

– Что? – удивился Рон.

Малфой же расхохотался, опрокидываясь обратно на спину.

– Даже грязнокровка мечтает избавиться от Хагрида, я же говорил.

– Я не об этом, идиот!

– Следи за языком!

– Костер. Ты прав только насчет костра. Вспомните все предыдущие праздники – они всегда проходят в замке, даже летом.

Малфой снова сел и покачал ногой.

– О каких праздниках идет речь? Тут никто ничего не устраивает кроме Святочного бала, тупой подари-друг-другу-бумажное-сердечко традиции в феврале и походов в Хогсмид.

Гермиона встала.

– Поэтому мы и здесь, разве нет? Чтобы придумать что-то новое.

Рон покивал, меняя позу – он оперся одной ногой на стул, а руки запихнул в карманы.

– Гермиона права.

Малфой спрыгнул с парты. Его мантия зашелестела и складками упала на его спину. Гермиона отвела глаза.

– Знаете что? – спросил он. – Я пойду.

– Ты же только что пришел.

– Меня бесит в вас буквально все. Я серьезно. Ваш энтузиазм просто зашкаливает, но ваши предложения все еще звучат так, словно вы школьники.

Рон хмыкнул:

– Мы и есть школьники.

– О чем я и говорю. Хотите нормальную вечеринку? Заставьте учителей с нее свалить, и дайте старшекурсникам алкоголь. А на улице это будет происходить или в замке – всем плевать.

И он просто ушел, предварительно выбив из Гермионы все мысли красивым подергиванием бровей.

Рон почесал затылок. Он молчал ровно минуту, пока она не посмотрела на него взглядом, который означал «да говори уже».

– Странно признавать это… – начал Уизли.

– Но он прав, я поняла.

Забини был занят за завтраком – он выковыривал косточки из вишен, которые Малфой почему-то отказался есть.

– У тебя на них наконец началась аллергия? – Блейз расплющил ягоду вилкой, та жалобно скрипнула и сок полился на белоснежную тарелку, подобно капелькам крови.

– Просто не хочется.

– Не бывает так, Драко, – что ему сделала бедная вишня, не было ясно, но он не хотел от нее отставать, как и от Малфоя. Его следующий вопрос прозвучал так: – Ты вчера вернулся в хорошем настроении или мне показалось?

Малфой прожевал кусочек бекона и посмотрел на друга так, что тот с перепугу перестал издеваться над вишнями.

– Наверное… показалось… – сказал Блейз и пожал плечами. Драко кивнул.

В остальном завтрак проходил размеренно: парни из команды снова пытались втянуть его в спор, он не реагировал (если он в команде, то это не значит, что он собирается вступать в их маленький кружок «с мускулами, да без мозгов»), Пэнси не пришла, сказав что-то про то, что весит больше, чем Астория, и жрать ей строго противопоказано. Был только привычный до рези в глазах Забини и еще Грейнджер, жующая что-то за гриффиндорским столом. Делала она это просто до смешного отвратительно: она читала «Ежедневный пророк» и уплетала какую-то булочку, вообще не отрывая глаз от текста. То есть, если бы ей подложили в руку слизняка вместо булки, то она слопала бы его, не заметив. Драко метлу готов был на это поставить.

Он понял, что улыбается, как кретин, когда поймал на себе подозрительный взгляд Забини. К слову, когда Забини был подозрительным, его лицо приобретало еще более коричневый оттенок, и один глаз сам по себе прищуривался.

– На что ты уставился, блин? – спросил его Драко.

Блейз отложил в сторону вилку (если бы вишня умела разговаривать, то сказала бы Драко «спасибо») и сложил руки на столе так, как их складывают преподаватели перед тем, как начать задавать вопросы.

– Я бы хотел спросить тебя о том же.

– О чем?

– Куда ты таращишься?

– Никуда.

– Как же.

Драко потер шею и оглядел стол в поисках чего-то, чем можно занять рот, чтобы не отвечать.

Все шло не по плану.

Вечеринка должна была начаться в замке, а ближе к ночи плавно перейти на улицу, к Черному озеру. План рухнул, когда кто-то из шутников-старшекурсников (она подумала бы на близнецов Уизли, если бы они не покинули школу в прошлом году) распылил что-то зловонное и зеленого цвета прямо во время ужина в Большом зале. Всем пришлось экстренно выбираться на улицу и так же экстренно организовывать на берегу озера пикник с костром.

Профессор Макгонагалл строго-настрого запретила младшим лезть к костру – это было поручено старостам и парочке других страшекурсников. Ученики же младших курсов помогали с установкой шатра и перемещением факультетских столов из Большого зала на улицу. Переместили все – от самих столов и еды до парящих под потолком тыкв, которые смешно открывали и закрывали рты под играющую на фоне музыку.

Кое-кто был в костюмах – по большей части, дети и самые отъявленные тусовщики. Никто не прописывал в правилах костюмы, как обязательный элемент праздника. Гермиона и сама не любила костюмы, так что была только рада уточнить, что наряжаться необходимо по желанию.

Из старших гриффиндорцев в костюмах пришли только Джинни, Дин и Симус. Причем Джинни была наряжена в платье студентки Шармбатона (скорее всего, это было как-то связано с тем, что ее брат Билл встречался с Флёр Делакур), Дин нацепил костюм, напоминающий смесь робота и Человека-паука, а на Симусе был какой-то огромный мешок с дырками для рук и головы.

Пока учителя и студенты в экстренном порядке ставили шатер и накрывали столы, Гермиона вместе со старостами Пуффендуя и Когтеврана сложили найденный на границе с Запретным лесом хворост в большую кучу у озера.

Они добавили несколько веток для запаха, отошли, и тогда Гермиона взмахнула палочкой, чтобы добавить огня. Не успела она произнести заклинание, как голос за ее спиной проговорил:

– Инсендио.

Рыжие языки пламени заплясали сначала на нижних ярусах костра, а потом перескочили на верхние, облизывая прутья, загребая их в свои золотисто-красные объятия. Гермиона повернулась и увидела Пэнси Паркинсон, которая прятала волшебную палочку в карман куртки.

Она посмотрела на Гермиону так пристально, как не смотрела никогда прежде. Раньше Пэнси предпочитала либо фыркать в ее сторону, либо вообще ее не замечать, поэтому такой взгляд показался гриффиндорке подозрительным.

Она нахмурилась и решила отойти от девушки на всякий случай.

Пэнси повернулась к ней и холодно проговорила:

– Стой.

Это странным образом походило на приказ, поэтому Гермиона лишь вскинула брови.

– Что?

– Хочу предупредить, – голос Пэнси прозвучал спокойно. – Не приближайся к Драко.

Гермиона не смогла сдержать смешка:

– Не больно-то и хотелось.

– Я знаю, что это ты была с ним тогда, перед игрой, – Паркинсон приблизилась. – Я знаю, что вы целовались. Я знаю это, и не хлопай ресницами, как дурочка, ты понимаешь, о чем я говорю.

Гермиона помотала головой и отошла на шаг.

– У тебя с фантазией явно проблемы.

А у самой руки затряслись от страха – как она догадалась? Как давно? Что будет, если она расскажет кому-то? Гарри или Рону?

Это ничего не значило, никогда ничего не значило, но рассказать об этом? Признаться, что позволила Малфою целовать ее? Боже правый, какой позор…

Слизеринка улыбнулась как-то мерзко, а потом шагнула к ней и схватила за воротник на рубашке, и жест этот был наполнен такой злостью и ненавистью, что Гермиона застыла от неожиданности. Староста девочек Пуффендуя посмотрела в их сторону с любопытством. Гермиона хотела вырваться, но лицо Пэнси оказалось очень близко к ее лицу, и она тихо проговорила:

– Я сожгу тебя. Живьем. Будешь гореть, потрескивая, как палки в этом костре.

– Ты сумасшедшая.

– Как и он.

Стыдно было слушать ее, стыдно думать, что она считает ее малфоевской подстилкой – одной из тех идиоток, готовых прыгнуть к нему в постель по щелчку или броситься на шею, как только он взмахнет ресницами.

Гермиона набрала воздуха в легкие и оттолкнула Паркинсон одной рукой. Она долго смотрела на нее, пытаясь определить, почему не чувствует ответной злости. Гнева, обиды… Ничего. Только растерянность и стыд, легонько пощипывающий и без того раскрасневшиеся от костра щеки.

Пэнси дышала полной грудью, ее длинные, мягкие на вид волосы трепал ветер, и если бы не гнев и отвращение в глазах цвета шоколада, можно было бы сказать, что она очень милая в этой куртке, с этой простой прической, с минимумом косметики на лице.

Ей пришлось отойти от костра на полметра, чтобы дым не щипал глаза. Пэнси покосилась на нее, и Гермиона сказала, помотав головой:

– Ты такая красивая. Он же… Он мизинца твоего не стоит.

– Закрой свой поганый рот!

В голосе слизеринки зазвенели слезы. Гермиона задумалась.

Наверное, и Малфой для кого-то был личным миром. Она вспомнила его холодные руки, его глаза – светло-серые, с голубыми вкраплениями и росчерками тьмы, застывшими на кончиках длинных светлых ресниц. Его красивые губы – соблазнительные и аккуратные, когда он не изгибает их в презрительной ухмылке...

Она давно уже призналась сама себе, хоть и ненавидела себя за это: Малфой не делал для этого ничего, но влюбиться в него было проще простого.

– Вот если подумать, – Тео покатал огневиски по своему кубку и заглянул в него, словно что-то проверяя. У него сильно заплетался язык, и Драко отсел от него подальше, потому что пьяные люди его бесили. – Учителям на нас совершенно насрать. Кого они оставили тут за главного? Грейнджер. Дуру, которая даже со своим недопарнем не может справиться.

Тео икнул, и Драко едва сдержал порыв уебать ему по голове подносом.

Он посмотрел в сторону костра, где Грейнджер безуспешно пыталась отодрать Уизли от земли. Земля его манила, и он гладил ее. Выглядело это премерзко.

Он обратил внимание на то, что Поттера снова не было. В последнее время его постоянно где-то носило, и Драко решил, что с завтрашнего дня его первостепенной задачей станет выяснить, где именно.

– Что скажешь, Драко?

– Драко скажет, что тебе пора в кроватку.

Он забрал у Теодора кубок и выплеснул его содержимое на землю. Нотт начал возмущаться, но Малфой кивнул сидящим неподалеку Крэббу и Гойлу, те подхватили Тео под руки и поволокли в сторону замка.

Стоило заметить, что Грейнджер справлялась со всем этим дерьмом. Несмотря на то, что вокруг все были пьяные, несмотря на то, что учителя ушли в замок, оставив ее справляться со всем – она ни разу не психанула и не попросила его о помощи, хотя было вполне очевидно, что он остался единственным трезвым старостой кроме нее на этом празднике идиотов.

Он встал и обошел шатер, проверяя, не закатился ли чей-то труп под лавку или один из столов. Легонько пнул ногой какого-то когтевранца, лежащего на полу. Когтевранец пошевелился и перевернулся на спину. Драко удовлетворенно хмыкнул: живой.

Большинство старшекурсников (а младших отправили по гостиным еще до того, как опустилось солнце), хоть и были пьяны, держались нормально. Не лезли в драки и не размахивали палочками. Просто мирно валялись на полу в собственной блевотине или же хохотали друг с другом, делая попытки обсудить какую-то тему заплетающимися языками.

Он ненавидел пьяных людей, но иногда любил за ними понаблюдать (только если они не лезли к нему с разговорами, как Тео).

Драко вышел из шатра и прошел немного в сторону берега. Солнце давно уже село, темнота сгущалась, превращая небо над Хогвартсом в покрывало черничного цвета. По-осеннему прохладный ветер бросил его челку на лоб, и он откинул ее назад. Стало немного холодно. На Драко была рубашка и школьный свитер с эмблемой Слизерина. Он давно собирался проклясть тех, кто придумал эти свитера, которые не столько грели, сколько кололи кожу даже сквозь ткань рубашки. Его зазнобило, он спрятал руки в карманы брюк.

Драко собирался вернуться обратно к своим, когда услышал невдалеке голос Пэнси. Она плакала у озера за растущим на берегу старым буком. И не то чтобы слезы Пэнс были для него тем, из-за чего он особо расстроился бы – эта дура ревет каждый день по поводу и без, а сегодня еще и налакалась с подружками. Но она была не одна, и Драко пришлось спуститься с холма, на котором он стоял, чтобы услышать:

– Убери свои руки… Я сказала… Убери их! – Пэнси сорвалась на писк.

Послышался характерный шлепок, словно Пэнс ударила кого-то по руке.

– Да не трогаю я тебя, просто… Отойди от воды, ладно? Ты пьяная, а мне не нужны проблемы.

– Ну так проваливай!

Она говорила с Грейнджер.

Видимо, пока Драко отправлял Нотта на покой, Грейнджер успела решить вопрос с Уизли, а теперь вот промывала Пэнси мозги.

– Уйду, если ты отойдешь от воды.

– Он трахает тебя?

– Кто?

– Драко.

Малфой закатил глаза.

Привычная ревнивая пьяная Пэнс. Ему стоило внимательнее присматривать за ней. Немного недоглядел, и вот, пожалуйста – напилась и несет всякую чушь.

Он ждал, что Грейнджер развозмущается, начнет свою песню про то, как ей отвратительны такие разговоры, но она просто ответила:

– Нет.

Драко задумался.

С каких это пор кто бы то ни было может предположить, что Драко трахает грязнокровку? Что он сделал не так в этой жизни, если о нем ходит такая дурная слава?

Пэнси расхохоталась, и в ее смехе послышались слезы.

– Мерлин, ну и овца же ты, Грейнджер.

– Отойди от воды.

– А ты прикоснись ко мне! Давай, Грейнджер, попробуй. Блять, и что он нашел в тебе?

Цирк пора было заканчивать.

Драко обошел здоровенную корягу, которая стояла на пути. Тропинка спускалась вниз, к пляжу у мелководья, обычно там отдыхали гриффиндорцы и их ручной великан со своим слюнявым трусливым псом. Тут же, за буком был небольшой обрыв. Пэнси стояла у самого края, а Грейнджер осторожно протягивала к ней руку – пыталась поймать и отвести в сторону. Драко открыл рот, чтобы обозначить свое присутствие, но в следующую секунду его сердце с глухим шлепком уебалось о ребра, потому что Пэнс толкнула грязнокровку в воду. Это произошло за секунду, ровно секунда ушла на то, чтобы Грейнджер вскрикнула и плюхнулась в мутно-зеленую воду Черного озера.

Драко прокричал что-то (он и сам не понял, что именно) и рванул вперед, падая на колени у самого обрыва.

Старые легенды, основанные частично на мифах, а частично на реальных историях, подобно калейдоскопу замельтешили в его голове. Он вычленил одну из них и вцепился в нее, одновременно цепляясь за руку Грейнджер, дергая ее на себя.

«В Черном озере водятся не только русалки. Говорят, что нечисть, обитающая там, не любит, когда в их владения приходят без приглашения…»

Ни одной лишней секунды, иначе может быть поздно.

Ни одной сраной секунды.

Гермиона даже не успела испугаться. Ледяная вода на секунду проглотила ее, но почти сразу же она снова оказалась на поверхности. В одно моргание.

Толчок – и вот она падает, тьма смыкается над ее головой. Рывок – и чья-то рука вытаскивает ее, и все, что она может – кашлять, потому что вода везде – в горле, в носу, в глазах.

Она села на землю и согнулась пополам, выплевывая горькую воду. Чужая ладонь продолжала сжимать ее руку – так крепко, что у нее онемели пальцы.

Гермиона прокашлялась и повернулась, поднимая взгляд.

Она, падая, мозг повредила, не иначе, но прямо перед ней на коленях сидел Малфой.

– Живая? – его слова прозвучали грубо, но за этим простым, холодно произнесенным словом словно пряталось кое-что. Испуг? Или какая-то извращенная форма заботы. Гермиона не могла определить. Но прямо сейчас его глаза казались не льдисто-пепельными, как в любой другой день, а светлыми, почти прозрачными, ярко горящими на фоне стремительно чернеющего неба.

– Да, – кивнула она.

Пэнси рассмеялась – громко, заливисто. Ее пьяный смех прозвучал, как раскат грома, и Гермиона зажмурилась, не в силах выдержать этого.

– И принц спасает принцессу…

Ей так захотелось к Гарри. Обнять его, уткнуться носом в худое плечо или в растрепанные черные волосы. Вдохнуть запах тыквенного пирога и смородинового чая. Услышать «ты в порядке, Гермиона, ты не сходишь с ума, с тобой все хорошо». Но Гарри не было рядом, как и Рона, и Джинни, и кого-либо еще, кого угодно, кому не было бы плевать. Она была одна, а Пэнси продолжала говорить эти вещи, от которых становилось смешно и страшно одновременно. И это все еще было похоже на замкнутый круг: с ней что-то происходило, происходили вещи, которые вводили ее в ступор и впрыскивали сомнения в ее кровь, но у нее не было возможности сказать об этом кому-то, потому что она пропала бы. Если бы призналась, если бы сказала хоть слово… Пропала бы, иначе никак.

Ей бы тоже хотелось вот так вот расхохотаться, потому что это было единственным верным решением сейчас. Расхохотаться, сложиться пополам в истерике – неплохо, так ведь? Что еще делать? Не реветь же. Подумаешь, скинули в воду, подумаешь, могла захлебнуться, стать чьим-то ужином или пропасть навеки, потому что Чёрное озеро было не только волшебным водоемом, но и порталом в Бог весть какие места. Она где-то читала…

Малфой встал и посмотрел на Пэнси с нескрываемой злостью. Гермиона все еще продолжала чувствовать противный вязкий привкус тины на своем языке, вся ее одежда была мокрой и прилипала к телу.

– Иди в замок, – отчеканил Малфой, и Пэнси поменялась в лице.

– Никуда я не пойду.

– Ослушаешься, и можешь ко мне больше вообще не подходить, поняла?

Гермиона поймала взгляд Паркинсон на своем лице. Она смотрела с отвращением, ненавистью и какой-то тоскливой серой обидой, и Гермиона не понимала, почему так, ведь она ничего не сделала.

– Ладно, – Пэнси скрипнула зубами и развернулась. Слезы снова потекли по ее щекам.

– Стой, – Малфой протянул руку. – Отдай свою палочку. Завтра верну.

Паркинсон фыркнула.

– Да пошел ты.

– Давай сюда.

– Что в ней такого?! – Пэнси закричала, и это было плохо, очень плохо, потому что на ее крик могли прийти люди, а Гермиона меньше всего на свете хотела сейчас попадаться кому-то на глаза. Она встала, пошатываясь. В голове зашумело, но она сделала попытку заговорить:

– Пэнси, ты ошибаешься…

– Серая бледная поганая мышь, – зло выдавила Паркинсон, отдала Малфою палочку и наконец ушла.

Гермиона почувствовала облегчение.

Весь вечер гриффиндорка смотрела, как она напивается, и пыталась понять, почему не чувствовала к ней ничего, кроме жалости. А вот теперь Паркинсон толкнула ее в воду. Насколько жестокой нужно быть, чтобы такое сделать? Или влюбленной?

Малфой стоял прямо перед ней, его прямая спина казалась сейчас натянутой струной. Казалось, что, коснись она его плеча ладонью, и он взорвется нафиг. Разлетится на тысячи осколков.

– Ты меня спас, – тихо произнесла она. Он вздрогнул, но не повернулся к ней. Наверное, было противно.

– Это не ради тебя.

– Знаю, – Гермиона потерла мокрые ладони друг о друга. – Все равно, я…

– Собираешься распинаться в благодарностях?! – он повернул голову и выбил кислород из ее легких своим тяжелым взглядом. – Иди ты в жопу, поняла? Это было не ради тебя.

Не ради тебя.

Не ради тебя.

Казалось, что он готов был повторить это сотню раз, словно сам хотел, словно это было единственным способом в это поверить.

Гермиона решила, что больше не может молчать. Наверное, завтра она возненавидит себя за эти слова, но прямо сейчас захотелось сказать ему. Просто сказать…

– Давай начистоту, Малфой. Между нами что-то происходит.

Он рассмеялся, все еще стоя к ней спиной.

– О, правда что ли?

Гермиона обняла себя руками. Ее все еще знобило, мокрая рубашка противно липла к телу, но сильнее всего ей хотелось сейчас разодрать на клочки его спокойствие. Пусть он отрицает все – она этого делать не собирается. Плюнула в спину:

– Даже Метка Волан-де-Морта не исправит тот факт, что ты – трус, который не может самому себе признаться в своих желаниях.

Она вскрикнула от того, как быстро он оказался рядом. Серые глаза сверкнули густой липкой злостью, и он сжал ее шею двумя руками так, словно собрался задушить. Губы вытянулись в полоску.

– Думаешь, что все знаешь, Грейнджер?

Она обхватила его руки своими. Несмотря на то, что на улице было холодно, его пальцы в сравнении с ее были теплыми, почти горячими.

– Собираешься отрицать это? Скажешь, что у тебя нет Метки?

– Ты все еще думаешь, что сможешь заставить меня признаться? Ты глупая. Такая глупая, что мне смешно.

Его руки на ее коже горели. Гермиона почувствовала, что его хватка ослабла, но он не отпускал ее, только смотрел на самое дно ее глаз, словно собирался утопить, и она бы плюнула ему в лицо за то, что он так уверен в себе, но у нее не выходило даже дышать нормально. Она тонула.

– Да ты вообще ни в чем не способен признаться.

– Лучше бы тебе молчать.

Зачем он был так близко? Зачем пах так вызывающе: костром, шоколадом, горько-крепким одеколоном и осенними листьями, присыпанными первым снегом? Зачем он так смотрел на нее, зачем трогал? Зачем он все это делал, если ничего не чувствовал, если сам себе после этого был противен?

– Давай, Малфой, – она, наверное, с ума сошла. Или жить устала, потому что провоцировала его прямо сейчас, как будто купила себе еще одну жизнь. – Уйди от ответа, как и всегда.

– Да, – когда он сказал это, его зубы скрипнули. Каждое слово было подобно мазку чернил на бумаге – черное, не выводимое. Он смотрел в ее глаза – высокий, разозленный, красивый, и неясно, чего в его взгляде было больше – ненависти или желания выговориться. – Что-то происходит. Хочешь знать, что?

Она кивнула, не в силах перебороть этот холод, что скреб кожу и внутренности. И если бы сейчас ее снова толкнули в воду или окунули в наполненный льдом бочонок, то не было бы так холодно, как от его взгляда.

– Я бы трахнул тебя, Грейнджер, – его голос стал хриплым, речь слегка торопливой, как будто он спешил сказать, не желая передумать. – Признаюсь, лето выдалось паршивым, я бы трахнул тебя, чтобы выпустить пар. Чтобы перестать плавать в грязи там, под ребрами, а искупаться здесь, – он отпустил одну руку и показал на свое тело, как бы уточняя. – Да, было бы грязно, но я бы вытерпел, – Гермиона почувствовала, как в горле заклокотала непроизнесенная злость. Каждое его слово било по лицу и по самолюбию, и она проглатывала их, как проглатывала в детстве невкусные лекарства, потому что сама виновата. Ходила по лужам – пей горькие лекарства. Задала Малфою вопрос. Слушай. – Ты бы орала подо мной. Лежала бы и вопила, и была бы сама себе противна, потому что, ты же у нас такая правильная. Хорошая девочка с отличными оценками. Я бы выебал тебя, а ты бы попросила добавки.

Она дернулась, вырываясь, Малфой вцепился в ее запястье и сжал его что есть сил.

– Нет уж, – прорычал прямо в ухо, обжег дыханием. – Слушай. Я бы кончил тебе на лицо. Моя сперма стекала бы с твоих ресниц. Ты бы слизывала ее языком со своего подбородка и губ. И стонала…

Его губы коснулись воздуха рядом с мочкой ее уха – невесомо, сладко. Она почувствовала, как приторно-влажный воздух сдавил виски и как чужие слова и прикосновения влили в вены дрожь и парализующее возбуждение.

Нет, Гермиона, только не это.

Только не слушай его, только не ведись.

Она отклонила голову, чтобы снова увидеть его лицо.

– Ты больной, – прошептала она.

Он смотрел, как шевелятся ее губы. Наверное, они были синими от холода и влажными от того, что она облизывала их один раз за другим. Пальцы на ее запястье сжались сильнее, вторая рука слизеринца легла на ее подбородок… Просто рывок, одно движение за руку и на себя.

– Не смей… – начала она, но он уже сминал ее губы своими – грубо и больно, словно хотел загрызть.

Привкус чужого безумия обжег язык. Гермиона надавила ладонью на его грудь, отталкивая. Малфой разорвал поцелуй так же резко, и его хохот разлетелся по воздуху.

Он как будто сходил с ума. Смеялся, не в силах устоять на месте – хохотал, сгибаясь пополам, смотрел то на нее, то в истыканное звездами ночное небо, рылся ладонями в своих волосах…

– Малфой.

– УМОЛКНИ!

Он посмотрел на нее и почти зарычал. Она готова была поклясться, что он загрызет ее прямо сейчас – замерзшую, грязную. Он дышал полной грудью, шум его дыхания перемалывал в труху все то здравое, что оставалось еще в Гермионе. Крошил в пыль уважение к себе, силу воли, гордость. На куски, лоскуты, в щепки.

Она всхлипнула. Господи, за что? А потом бросилась к нему и обхватила за шею, целуя. Он прохрипел что-то в ее губы и вцепился в мокрую ткань рубашки на ее талии, сдавил, прижал к себе, заломил так сильно, что она услышала скрип собственных позвонков.

Горячий язык толкнулся в ее рот, и она сдалась.

Она отхлещет себя по щекам, отдерет остатки души от пола – завтра, все это завтра. А сегодня только зарываться в его волосы и стонать, как не стонала никогда, даже когда оставалась наедине сама с собой и трогала себя между ног дрожащими от возбуждения пальцами.

Его губы сводили ее с ума, словно не он три минуты назад плевался этими губами в ее адрес – говорил грязь, поливал дерьмом, втаптывал в землю.

Она отстранилась, чтобы захватить немного воздуха ртом, но он зарычал – зарычал, как зверь – и буквально вжал ее в свое тело. Стало больно в груди. Это было так странно, дико и неправильно – желать погрузиться в него с головой и хотеть разреветься одновременно. От потребности, от собственной слабости, от того, что его язык творил с ее ртом, а губы – с губами. Она застонала, когда его руки скользнули вверх по ее спине. Одна ладонь застыла в районе шеи, а вторая запуталась в мокрых от воды волосах.

Ближе.

Сильнее.

Еще немного, еще чуть-чуть безумия, желания, еще немного...

Пожалуйста.

Ей так хотелось.

Казалось, что целоваться глубже уже невозможно, но с каждой секундой и выдохом он вылизывал ее рот все более страстно, напористо, несдержанно.

Она так отчаянно желала найти в себе силы и прекратить все это. Крик бессилия рвался из груди, но получались лишь стоны, лишь хрипы, лишь тихие, томные выдохи.

Слабая, глупая, дура, дура, ДУРА!

– Малфой, подожди, – только Бог знает, как ей удалось оторвать свои губы от его губ.

Он застыл, тяжело дыша. Он так дышал, что ей не хватило бы слов, чтобы описать это. Он так выглядел, что она готова была саму себя приговорить к смерти. Взъерошенные ее руками волосы, пульсирующие от поцелуев губы… Красивый, Боже. До смерти красивый.

Его ресницы дрожали, но он смотрел куда-то мимо ее лица. Она пыталась прочитать его эмоции – хоть одну, но он был словно запечатан. Белый, непробиваемый. Одна сплошная броня или стекло, сквозь которое невозможно ничего услышать.

– Ты дрожишь, – прошептал он.

Она посмотрела на свои руки, которые все еще крепко впивались в ткань колючего свитера на его плечах. Она дрожала, да. Ей было холодно. А вот он весь горел, словно только что взорвался огнем там, внутри, под фарфоровой кожей.

– Холодно…

Она опустила ресницы. Она чувствовала, как пар выходит из ее рта, но не могла открыть глаза, чтобы увидеть. Ладони Малфоя соскользнули с ее талии. Гермиона выдохнула чуть громче, чем хотела бы.

Стало так тихо.

Запретный лес, Черное озеро, Хогвартс, хижина Хагрида – все словно погрузилось в забвение. Даже совы не ухали, а остатки поленьев в костре у шатра уже перестали трещать.

Малфой зашевелился.

Гермиона открыла глаза и посмотрела на него. Он все еще стоял так близко, что пар из его рта смешивался с ее собственным паром, когда они синхронно вдыхали и выдыхали.

Он потянул свой свитер за воротник и снял его через голову. Гермиона испуганно заморгала, но не успела ничего сказать, когда он натянул колючую вещь на ее плечи. Помог пропихнуть руки в рукава.

Свитер оказался слишком длинным для нее, да и в плечах был велик, но благодаря ему стало так тепло, что ей захотелось потереться щекой о ткань и замурлыкать, подобно устроившемуся на подушке Живоглоту.

– Спасибо.

– Где Пэнси?

Он влетел в гостиную и в пять больших шагов добрался до лестницы, ведущей в общие спальни.

Блейз был единственным, кто все еще не спал. Он сидел в кресле и читал книгу, словно ночь после большой пьянки была единственным правильным для этого временем.

– Она спит. Что с тобой? – Увидев, куда направляется Драко, Забини вскочил: – Нет. Нет уж, Драко, ты не можешь приходить и трахать ее каждый раз, когда грязнокровка тебя заведет.

Малфой скинул чужую руку со своей руки.

– Ты какого хуя несешь?

В горле что-то мешалось, и хуже всего то, что это не было злостью.

Всегда было. В прошлый раз и в позапрошлый. Поцеловал грязнокровку – от злости выиграл игру. Поцеловал грязнокровку – сам не заметил, как добрался до замка из Хогсмида.

А теперь только ком и пульсация в висках. Никакой злости.

Ни-че-го.

Блейз усмехнулся, отшучиваясь.

– Давай, въеби мне. Я не против походить с синяком, если тебе от этого полегчает.

Малфой потряс головой.

– Схуя это ты такой всепонимающий, Блейз? М? Все видишь, все знаешь. Советы мне свои ебаные даешь. Я хоть раз тебе сказал, что мы друзья?

Его голос прозвучал так спокойно, что самому стало не по себе. Наверное, он просто выебся. Длинный день, бесконечная ночь. Даже у такой редкостной суки, как он, бывают паршивые дни, которые в конце не хочется даже пытаться осмыслить.

Ему бы просто трахнуть Пэнси, уйти к себе и завалиться спать, предварительно процарапав в подушке дыру ногтями. Потому что к чему злиться? Это поможет? Нет. Злость сделает так, чтоб его память просто стёрлась, забрав с собой клочки сегодняшнего вечера? Вряд ли. Злость не смоет запах с кожи, не вычистит вкус изо рта. Злость вообще не поможет, потому что без-вы-хо-ду-ха. Ебучая пропасть. Просто огромное безобразное днище размером с ад.

Забини потрепал его по плечу.

– Мне не нужно, чтобы ты говорил, Драко.

Малфой улыбнулся ему. Нужна доза.

Горячая и прямо в ебучие вены. Сейчас. В эту самую секунду. Он приблизил лицо к лицу Блейза и проговорил:

– Не приближайся больше ко мне.

Блейз вздрогнул, как от пощечины.

Драко сглотнул, чувствуя, как доза чужой боли потекла по венам.

====== Глава 11 ======

Единственное, о чём она думала – что ниже падать уже некуда. Трусики были мокрыми насквозь, а на полог пришлось установить заклинание тишины, чтобы соседки по комнате не услышали ее стонов. Была ночь, и лучше бы ей было спать…

О, она стонала. Так стонала, что едва не охрипла, а кончить все не получалось, как будто было мало одних только прикосновений пальцами. Было мало только собственного дыхания и криков – нужно было больше, намного больше. Глубже, резче, сильнее.

Под закрытыми веками горели, подмигивая, сотни разных кадров, но на каждом – одно и то же лицо. Злое и оскалившееся, холодное, невозмутимое, равнодушное. Разное. Ей не нужно было вспоминать вкус его губ или теплоту его кожи, достаточно было лишь вспомнить его глаза и сжатый в полоску рот, и ее накрывало волной наслаждения, которого было мало. Было стыдно и хорошо, она гладила себя, ускоряя темп, вскидывала бедра, подмахивая, кусала запястье, стонала, сжимала простыни трясущимися руками.

В какой-то момент ее согнутые в коленях ноги задрожали, и она застыла, на секунду удерживая себя от оргазма… В ушах зазвенело, и она словно услышала хриплый шепот прямо у своего уха…

«Я бы кончил тебе на лицо»…

С криком она сжала колени и упала на бок, кончая. Слова Малфоя продолжали звучать в ее голове, пока она пыталась не сорваться и не расплакаться.

– Ты мой партнер по внеклассной работе.

На ее парту опустился листок. Гермиона подняла голову, моргая. Она жутко хотела спать, прошлый вечер был сущим кошмаром, и, хоть она не мучилась сегодня от похмелья, как большинство ребят из класса, это не мешало ей чувствовать себя ужасно. Плюсом было то, что после вчерашнего «купания» она не заболела, но лучше бы она слегла с ангиной, чем нарвалась на совместную лабораторную с Малфоем.

– Какая честь, – съязвила она.

Профессор Макгонагалл любила выкидывать что-то такое, например, ставить в пару злейших врагов. В прошлом семестре Гарри «повезло» работать с Гойлом, и это было ужасно, ведь Гойл, скорее всего, говорить-то начал лет в десять, а уж о том, как он справлялся с программой Хогвартса, и думать было страшно.

Малфой сел на преподавательский стол и скрестил ноги.

– Но ты ведь собираешься сделать всю работу сама, верно?

Гермиона почувствовала, как ее щеки вспыхнули от злости. Она пришла пораньше, чтобы спокойно посидеть в тишине – все остальные были еще на обеде, она просто хотела тишины! Какого черта сюда принесло Малфоя, когда до урока оставалось еще почти полчаса – она не знала. И вот он был здесь, сидел на столе профессора Флитвика и провоцировал ее. Типичный Малфой.

– Знаешь, Малфой, ты уделяешь моей персоне так много внимания, что меня начинают терзать сомнения.

– Это какие, например?

Она честно не ожидала, что он спросит. Она думала, что вот сейчас он разозлится, наорет на нее и уйдет, оставив ее одну, как она и мечтала. Это было бы просто идеально.

Гермиона посмотрела на него. Его глаза блеснули насмешкой и любопытством – он играл с ней! Прямо сейчас он играл с ней.

– Неважно.

– Нет уж, поведай мне, будь так любезна.

Он спрыгнул со стола и начал приближаться к ней. Гермиона автоматически вцепилась пальцами в край стола. Видимо, это не укрылось от него, и он хохотнул, разворачивая стул спинкой вперед и садясь перед ней.

– Что ты вообще здесь делаешь? – лучший способ перевести тему – найти другую, более интересную. – Разве ты не должен сейчас сидеть в Большом зале в окружении своей свиты и источать ненависть ко всему живому? Где твоя прилипала-подружка? Страдает похмельем? Или бросила тебя, наконец, осознав, какое же ты ничтожество? А Блейз? Он тоже понял, что нужен тебе лишь в качестве тени?

Он потянулся, чтобы схватить ее за горло – что за привычка, Боже, – но Гермиона увернулась, хватая учебник и держа его перед собой, как щит.

Малфой зарычал (буквально) и сделал еще одну попытку, но получил по пальцам рукой. Пока Гермиона радовалась своему маленькому триумфу, он поймал ее пальцы и сдавил так сильно, что она почувствовала слезы в уголках глаз.

– Пусти, идиот!

Он засмеялся, закручивая ее руку. Гермиона с силой дернула, наконец, высвобождая пальцы и растирая их, чтобы боль быстрей прошла.

– Что, уже не такая разговорчивая?

– Только умеешь, что распускать руки! – она имела в виду совсем не то, но, судя по лицу Малфоя, он вспомнил вчерашний вечер, и то, как он сжимал своими пальцами ее подбородок, заставляя пошире открыть рот для поцелуя или как сдавливал ее талию, прижимая к себе так тесно, что ей было больно.

– Не только.

Боже, да он развлекался, выводя ее из себя. Гермиона сдула прядь волос со лба. Что ж, если он считает, что это весело…

Она скрестила руки на груди (от ее взгляда не укрылось то, как Малфой мазнул по ее рубашке глазами и отвернулся) и с вызовом посмотрела на него.

– Что-то сомневаюсь.

Малфой скривился.

– Ты меня на «слабо» берешь или что?

– Да сдался ты мне.

Она просто вынула яблоко из сумки и начала есть. Она не пошла на обед, потому что не было аппетита, но сейчас, когда этот слизеринский хорек провоцировал ее, что-то внутри нее просыпалось. И аппетит в том числе.

Он все еще сидел напротив и смотрел, как она откусывает маленькие кусочки и жует их, глядя в окно.

В одном фильме, который они с мамой смотрели на каникулах, девушка пыталась соблазнить парня, сексуально поглощая пищу. Гермиона не была специалистом в этом вопросе, и уж точно не хотела соблазнить Малфоя (Боже упаси), но старалась есть так, чтобы он не смог оторвать глаз.

И, черт возьми, это сработало.

То есть, наверное, это сработало, а может быть, все дело было в том, что она ела слишком отвратительно и это бесило. Малфой как-то странно поерзал на стуле и задышал чаще, словно запыхался. Она проигнорировала его и постаралась не смотреть, но ей было так любопытно и одновременно смешно…

– Ты издеваешься надо мной? – спросил он, когда она откусила четвертый раз. Яблоко вдруг вылетело из ее руки (само) и упало в мусорное ведро в другом конце кабинета.

– Вау, мы хороши в невербальной магии, молодец, Малфой.

Она облизала губы и полезла за своим платком, чтобы вытереться.

Малфой обхватил ее подбородок пальцами и притянул к себе (как вчера, Боже!). Гермиона охнула от неожиданности и застыла, даже не моргая. Она старалась дышать, но у нее не выходило, ведь его губы были так близко, что, подайся она вперед хоть на сантиметр, и все. Пропасть, остановка дыхания, очередной приступ наслаждения и отвращения к себе.

– Думаешь, я захочу тебя поцеловать? – как же горячо он выдыхал эти слова в ее губы.

– Только если не боишься, что я тебя ударю.

– Я знаю, что ты от меня течешь – от тебя воняет похотью. Вот только мне насрать.

Он снова начал это – разговоры, из-за которых ей хотелось выдрать ему глаза. Ох, как же она ненавидела его в такие моменты! Ублюдок, ублюдок, противный склизкий змей!

– Разумеется, – прошептала она. Ей нужно было остановиться, чтобы все не зашло слишком далеко, но он разозлил ее. – Поэтому каждый раз, когда мы остаемся вдвоем, ты меня целуешь.

– Думаешь, я теряю контроль? – он снова засмеялся, но на этот раз его смех имел привкус горечи, как будто ему самому было не по себе даже от мыслей о чем-то таком. – Из-за тебя? А-ха-ха, Грейнджер, у тебя что, вата вместо мозгов?

Она отшвырнула его руку от себя и постаралась смотреть в его глаза безотрывно. Выходило плохо, ведь его глаза с некоторых пор сводили ее с ума.

Она хотела поцеловать его. Можно было до бесконечности пытаться отрицать это, но, черт возьми, с первого раза, тогда, в раздевалке, с первой секунды, когда его твердые губы коснулись ее рта, с того мгновения, как его язык нагло прошелся по дорожке ее зубов и языку, с того самого дня она понимала, что хочет целовать его. Целовать жарко и глубоко, крепко прижиматься, скользить руками по его плечам, зарываться пальцами в волосы…

Но это никогда не будет чем-то, что принесет удовольствие и облегчение, ведь, как только пленка желания слетит, Малфой обольет ее грязью так сильно, что она сможет только стоять и плеваться, избавляясь от комков оскорблений, сбрасывая их со своих волос и тела, выгребая из карманов. Потому что он не мог иначе. Потому что в этом был смысл существования Малфоя – делать ее жизнь адом.

Это было похоже на балансирование на одной ноге над пропастью: ты прекрасно знаешь, что должен держаться, потому что если ты упадешь, то умрешь, но еще ты понимаешь, что шагнуть туда – в пропасть, в бездну, – значит освободить себя. И пусть полет будет длиться всего три секунды – это все равно полет.

Она поняла, что ее рот все еще открыт, когда Малфой опустил на него взгляд.

Гермиона облизала губы, попыталась восстановить дыхание, но лишь еще глубже задышала. Ее грудь начала подниматься и опускаться, дрожь прошла по телу.

Малфой наклонил голову и нахмурился, продолжая смотреть в ее лицо.

А потом она потянулась к нему. Она словно со стороны видела свою руку и не могла поверить, но еще очень, очень, очень сильно хотела до него дотронуться.

Коснулась пальцами щеки…

И тут же вскрикнула, когда ее запястье с силой сдавили.

– Не трогай, – он умел плеваться словами прямо ей в лицо.

Дура, лучше послушай его… Но только в голове уже шумело, кровь кипела под покрывшейся мурашками кожей… Она снова потянулась, и Малфой не стал в этот раз останавливать ее, только настороженно выдохнул. Он не прикрыл глаза, когда она опустила ладонь на его щеку. Он не застыл в блаженстве, как делают влюбленные подростки в мелодрамах. Малфой не был влюбленным подростком. Да, ему было всего шестнадцать, но его глаза смотрели так глубоко, читали душу, вытаскивали потайные желания наружу. Подростки не способны на такое. Малфой либо вырос очень, очень рано, либо вообще никогда не был ребенком.

– У тебя… холодная кожа, – сказала она, опуская руку.

Малфой сглотнул и открыл рот, чтобы что-то ответить, но входная дверь вдруг распахнулась с грохотом, и в кабинет ввалился Блейз, матерясь и запинаясь о собственную мантию.

Малфой отпрянул от нее, но не успел встать со стула, потому что Забини заметил их. Гермиона нервно выдохнула и перевела взгляд с одного парня на другого.

Блейз шагнул вперед и хмыкнул как-то недобро.

– А, то есть, вы уже не скрываетесь? – спросил он.

Гермиона подтянула к себе свои книги.

– Что?

Малфой, наконец, ожил и встал, выпрямляя спину. Он спрятал руки в карманы, и, может быть, кому-то другому этот жест показался бы сексуальным сейчас, но Гермиона, к ее собственному ужасу, прекрасно научилась его читать. Он прятался. Повел плечом, изогнул уголок губ в гримасе:

– Опять ты какую-то хуйню несешь, Забини. Разве я не сказал тебе держаться подальше?

Блейз издал что-то среднее между смешком и рыком.

– Да мне-то похрен, знаешь, но только через пять секунд тут будет полсотни студентов. Радуйся, что впереди остальных шел я, а не Пэнси… или Поттер.

Произнося фамилию Гарри, он посмотрел на Гермиону, причем не просто посмотрел – пристально. Сначала в глаза, а потом проехался липким придирчивым взглядом с головы до ног. Она почувствовала холод.

Но ответить ничего не успела, потому что, как он и сказал, дверь отворилась, и класс начал наполняться студентами Слизерина и Гриффиндора. Они входили, галдя и рассаживаясь по своим местам, а для нее и для Малфоя словно время застыло на месте.

Она мысленно ругала себя, а он выглядел так, словно его василиск заморозил. Не шевелился.

Что происходит, Малфой?

Что происходит, почему ты стоишь, отойди, отойди от меня.

Но он стоял. Стоял, не двигался, не дышал… как будто в данный момент даже не жил.

Но что убило его, что?

Гермиона ожила, когда Гарри коснулся ее руки.

– Что это с Малфоем? – тихо спросил он, вытаскивая свои книги из сумки и раскладывая их на парте рядом с ней.

Она не знала что. Она только видела, что он все еще смотрел в ту точку, где до этого стоял Забини. Смотрел, не моргая, а глаза были прозрачными, как стекло. И Блейз тоже смотрел на него со своей парты то ли с разочарованием, то ли с жалостью… Это выглядело так… Неправильно. Она не могла знать, что именно произошло между ними, но Блейз всегда вставал на его защиту. Даже если он был неправ, даже если влипал так, что страшно было представить. Гермиона всегда видела это в Забини – пугающую, дикую преданность. Домовые эльфы не смотрели так на своих хозяев, как смотрел на Малфоя Блейз, но сейчас словно рушилось что-то прямо на ее глазах. И она не понимала, как ей чувствовать себя из-за этого.

Малфой пошевелился лишь когда профессор Флитвик вошел в класс. Он сделал ему замечание, посмотрев с высоты своего маленького роста, но слизеринец ничего не ответил и быстрым шагом вышел в коридор, даже не потрудившись забрать свои вещи.

И что с тобой не так?

ЗАТКНИСЬ.

Брось, тебе бы поговорить с кем-то. Но… Блейза нет. Пэнси нет. Только ты и я, Малфой, да?

Какого хрена ты не зовешь меня по имени?

ОНА ведь тоже не зовет.

ЗАТКНИСЬ. ЗАТКНИСЬ. ЗАТКНИСЬ, БЛЯТЬ.

Астрономическая башня продувалась сразу с нескольких сторон, на широкую голую площадку то и дело задувало ветром дождевые капли. Был ливень. Самый настоящий холодный осенний ливень, он лежал на спине на холодном каменном полу и не чувствовал ничего. Только слышал этот противный скрипучий смех и голос, вскрывающий эхом его черепушку, а больше ничего…

Расцарапал себе запястья в кровь, блять, а вот какого хуя – понять не мог.

Досчитаешь со мной до пяти?

Для чего?

Сколько еще ты продержишься, Малфой? Сколько времени тебе нужно?

Я спросил. Для чего.

Блейз так посмотрел на тебя там, в классе. Ты ведь поэтому убежал, да? Потому что он понял все?

Нечего тут понимать.

Он понял, Малфой. И ты понял. Потому и ушел. Боишься. Трусливый. Отец бы плюнул тебе в лицо.

ПОШЛА ВОН.

Не бойся меня, ведь я – это ты. Чем пахнет твоя Амортенция?

Зачем тебе это? Если ты – это я, зачем тебе это, Тень?

Чем пахнет твоя Амортенция?

– Мне придется снять с тебя баллы.

Малфой закрыл глаза.

Он хотел спросить у Тени, мерещится ли ему этого голос, но Тень затихла. Как по щелчку, сука.

И голос… не мерещился.

– Свали.

– Уже ночь.

– Я заметил, Грейнджер, потому что вокруг темно.

Темно, как у него под ребрами. Темно, грязно, мокро, холодно. Он сам, блять, как эта осень – сырой и нихуя не понимающий. Проходящий. Есть лето и зима – жара и холод. А он что-то между сейчас.

Он услышал шорох ее мантии, видимо, она села на одну из ступенек на лестнице.

– Что там в классе произошло?

– Блять, вы сговорились или что?

Ха-ха, Малфой, мы сговорились, да.

ЗАТКНИСЬ.

– Что?

– Свали, дура.

Посчитай со мной до пяти.

Заткнись.

Посчитай. Сколько еще, Малфой?

Он все так же лежал, закрыв глаза, дождь все так же раскалывал небо…

Он думал о словах Тени и о том, что Блейз знает. И Пэнси знает. Даже ебучая Тень…

– Хочешь знать, что я подслушала сегодня, когда ты ушел?

– Не хочу.

– Пэнси сказала Блейзу, что ты другой. Раньше был. Что ты… возил ее на пляж однажды. Это правда?

Правда. Он возил ее на пляж прошлым летом, когда еще не было Метки, Задания, не было переплетения черных линий на его предплечье, он был другим тогда, да. Он возил Пэнс на пляж. Нет, они не смеялись и не бегали, рассекая волны, они просто были там. Просто смотрели на закат. Говорили. Как будто они обычные подростки, а не кто-то, чьи внутренности еще до рождения прогнили насквозь.

– Да.

– И куда же делся тот Малфой?

– Тебе-то, блять, какое дело?

Он встал на ноги и засмеялся, потому что больше не мог выносить звука ее голоса. Он чувствовал, как липнет к телу мокрая мантия, как ноги начинает ломить – сколько часов он пролежал вот так, не поднимаясь?

– Почему ты такой?! – она подошла к нему и встала напротив, заглядывая в глаза. – Из-за Метки? Если так, то…

– ДА УМОЛКНЕШЬ ТЫ ИЛИ НЕТ? Хочешь видеть Метку? Вот, смотри! – он закатил рукав, не успев подумать. Тень предупреждающе шикнула, но он отогнал ее прочь и вытянул вперед руку так, чтобы выведенная завитками змея и череп оказались прямо на уровне ее глаз.

Она открыла рот, испуганно моргая.

– Довольна?

– Думаешь, я не знала? – он улыбнулся, услышав, как задрожал ее голос.

– Боишься меня теперь?

– Нет!

Он схватил ее за плечи раньше, чем успел подумать:

– А должна, блять, бояться, должна!

Она заморгала и помотала головой так, словно не верила его словам.

И шепотом:

– Но почему?

Ее глаза сверкнули. Он застыл, рассматривая ее лицо в почти кромешной темноте. Ее ресницы, не тронутые косметикой, но все равно длинные и изогнутые. Ее губы, потрескавшиеся и почти синие сейчас из-за холода. Ее волосы, сцепленные на затылке волшебной палочкой вместо шпильки – несуразная, глупая, откуда вообще такие берутся?

Я собираюсь озвучить это, Малфой.

Ты не посмеешь…

Блейз знает. Пэнси знает. Скоро поймут и все остальные.

МолчимолчимолчиМОЛЧИ

Ты влюбился в нее.

И запах роз – как пощечина.

Он толкнул ее в стену с такой силой, что услышал хруст. Она вскрикнула, но не от боли, а, скорее, от неожиданности.

– Хочешь знать, почему?

Он шел в ее сторону и наслаждался тем, как любопытство, непонимание на ее лице сменяется страхом.

– Не подходи, псих.

Догоняешь, да? Ебаная дура, куда ты лезла вообще, куда?

– Ты как болото, Грейнджер, ты в курсе? Хотя, нет, постой, не так. В болоте грязи меньше.

Навис над ней, секунду помедлил, принюхиваясь, как к добыче, а потом рванул в обе стороны мантию на ее груди. Грязнокровка заорала, треск ткани смешался со звуком ее голоса, отскочил от каменных стен и сиганул с башни, растворяясь в дождевых каплях.

Она толкнула его, и он оступился на долю секунды, а потом рассмеялся, поймав ее за локоть при попытке свалить.

– Постой, куда собралась, – наклонился, вытащил палочку из пучка ее волос, бросил в сторону. Уткнулся носом в мягкую кудрявую гриву. Противный запах роз ударил по голове, раскалывая череп на две равные части. – Ты хотела знать почему, я покажу.

– Уже не хочу, и ты… Отвали, Малфой, по-хорошему. Отвали!

Он видел вырез ее рубашки и расстегнутый красно-золотой галстук, просто так болтающийся на плечах. Это заводило. Этот сучий кровавый цвет ее факультета – храбрость. Какая к хренам храбрость, когда вот она – ревет и истекает соплями? А еще провоцировала его утром, жрала это яблоко, хихикала и про-во-ци-ро-ва-ла.

Потянулся, чтобы схватиться за пуговицы, получил по лицу и зарычал, не выдержав.

Грязнокровка замахнулась, чтобы врезать снова, но он скрутил ее руки своей одной и продолжил смеяться, чувствуя, как по венам растекается что-то черное и противное, словно чернила.

Это то чего ты хочешь?

Да, Тень. Это то, чего я хочу.

Станет легче, будет проще. Станет, да, обязательно станет. Должно стать легче, пусть станет, пожалуйста…

Повалил ее на пол, а она принялась брыкаться, царапаться, кричать. Словно у нее был шанс, ей-богу. Он был сильнее, он был под ДОЗОЙ, как она вообще могла подумать, что сможет перебороть его?

Пуговицы ее рубашки покатились по полу, стуча. Он придавил ее своим телом, вцепился пальцами в края ее юбки и задрал ее вверх.

Она орала. Она вопила, но он был уверен, что никто не услышит ее ни в замке, ни снаружи. Была ночь, они были высоко, гремел гром и шум дождя вперемешку с ветром заглушал все звуки.

Идеально.

– Ты воняешь, Грейнджер.

Ты так охуенно воняешь собой, розами, страхом…

– ПУСТИ МЕНЯ!

Ее ноги под ним постоянно двигались, и, пока он расстегивал свои брюки, чертыхаясь и пытаясь удержать ее под собой, она медленно теряла силы, теряла голос, захлебывалась в собственных обессиленных хрипах и слезах. И выглядела так, блять, правильно-испуганно-истерично-непокорно, словно создана для него. Такая. Именно такая. Мокрая и полуживая от страха и унижения. Его, его грязнокровка.

Когда он, содрав с нее трусы, в первый раз толкнулся в ее извивающееся из последних сил тело, грязнокровка издала такой визг, что Малфой подумал, что сейчас оглохнет. У него зазвенело в ушах, крик рассыпался на кристаллы и воткнулся в его кожу, подобно крошечным осколкам стекла.

Но на этом все. Она не орала больше – она не могла. Сорвала голос или хуй знает, что еще.

А он чувствовал себя так, словно у него передоз.

Она была тесной и… да. Нетронутой.

Сука.

Она была девственницей.

– Помнишь, на третьем курсе, – он не видел ее лица, только слышал голос, потому что сидел, подперев ее спину своей. – Защиту от темных сил вел профессор Люпин.

– Да.

Малфой посмотрел на свои руки. Они были в крови, и он долго пытался понять, откуда она взялась… Ах, да. Разодранные запястья. Еще днем расчесал, а вот сейчас задел, наверное, фиг его знает… Кровь текла прямо на пол – чистая, как хрусталь.

– Вместо экзамена в конце года он сделал для нас полосу препятствий, где на каждом этапе нас встречало какое-то существо: водяной черт, карлики и болотный призрак. В конце… в конце был боггарт, и перед каждым из нас он превращался в самый худший кошмар. В самый большой страх.

Он не понимал, как у нее вообще выходило говорить, ведь она сорвала голос. Она говорила шепотом, наверное. Он не мог разобрать.

– Помню.

– В кого превратился твой боггарт?

Драко напрягся, пытаясь вспомнить. Его лихорадило, дождь усилился, и они оба были грязными, мокрыми и в крови. Он чувствовал, как дрожит ее спина, прижатая к его спине.

– В отца.

И не просто в отца – в разочарованного в нем отца. В тринадцать это было его самым главным кошмаром.

Грейнджер рассмеялась беззвучно. А, может, это и не было смехом вовсе.

– А мой в профессора Макгонагалл, которая сообщает, что я провалила все экзамены. Это было три года назад. Больше всего на свете я боялась, что провалю экзамены, смешно, правда? – Она затихла. Малфой повернул голову, чтобы услышать ее следующие слова. Он знал, что она скажет – знал. Но ему хотелось быть уверенным. – Поставь передо мной боггарта сейчас, и он станет тобой.

Он поднялся на ноги, не дыша. Каким-то чудом нашел свою мантию в самом углу под лестницей. Он посмотрел на Грейнджер только раз, да и то на секунду, но этой секунды хватило, чтобы понять – она не врет. Она была грязной и серой, причем это была не та обычная ее серость, с которой она вечно ходила по замку так, как будто гордится. Она была серой изнутри. Ни одной краски, только полоски дождя и, возможно, бесцветные, сухие эмоции.

– Значит, ты усвоила урок, – сказал он и вышел из башни прочь.

Его запястья болели…

Комментарий к Глава 11 Друзья.

Вы видели предупреждения, правда? Вы ведь понимали, что это произойдет рано или поздно. Давайте, пожалуйста, обойдемся без недовольных криков в мой адрес в комментариях. И без рассуждений на тему “как можно такое простить?” Вы не знаете, что их ждет, давайте вы не будете заранее засирать меня за любой из сюжетных ходов, который сейчас взбредет в вашу голову. Это мои герои, или принимайте их и ждите продолжения, доверяя мне целиком и полностью, или просто отпишитесь от этой работы, чтобы мы зря не тратили время.

Я люблю вас.

====== Глава 12 ======

В первый день зимы, когда мелкий дождь со снегом покрывал тропинки плотной скользкой коркой, Драко вдруг понял, что куда-то проебался ноябрь. Нет, теоретически, он знал, что этот месяц был, но он не помнил его. Только куски и обрывки, но никаких сюжетов, картинок, выстроенных очередью друг за другом. Никаких плотных воспоминаний, только очень мутные, расплывчатые кадры, словно вырезанные из чьей-то чужой жизни: игра с Пуффендуем (он поймал снитч, но – пусто, ничего), перепихи с Пэнс и еще какой-то девчонкой (тройничок??), несколько внеплановых контрольных, вонючие животные на уроках Хагрида, тренировки, первый снег, визит отца и впалые мешки под его глазами («–Ты работаешь над заданием, сынок?»), бессонные ночи в Выручай-комнате, новые заклинания, которые Исчезательному шкафу как слону дробина… Пропускал ужины… забывал о еде вообще… находил шоколадные батончики под своей подушкой, когда заваливался спать без сил (ага, Блейз, продолжай делать вид, что спишь). Жрал их, нарочно шурша оберткой так громко, чтобы этот придурок точно не смог уснуть…

Думал о Грейнджер – еще одно пятно, не воспоминание, просто кадр, который почему-то так сложно выбросить из головы.

Грейнджер носилась по школе, как ебучий Пивз, разве что пакостей не делала – а скорость была такая же. Малфой ловил ее еще более лохматую чем обычно макушку то в коридоре, то в теплицах, то на границе с Запретным лесом, то у озера в компании Хагрида. Каждый раз – пятно, размытая масса серых и коричневых красок и яркий румянец на бледных щеках. Она постоянно тянула свою руку на уроках – пару раз даже отхватила минус-баллы от Снейпа за то, что она «такая невыносимая всезнайка», но это ее не останавливало. Как будто какой-то магловский ускоритель воткнули в задницу или летучий порох.

А Драко лепил себе мысленные пощечины раз за разом, когда ноги сами делали попытки отнести его к ней.

Эти расплывчатые не-воспоминания были настолько смутными, настолько нереальными в его голове, что иногда Драко не мог понять, что из этого правда произошло, а что приснилось ему в мертвой тишине подземелий.

Одним из таких воспоминаний-пятен стало его столкновение с Поттером ночью в коридоре школы. Они буквально наткнулись друг на друга в темноте и одновременно вскинули руки с зажатыми волшебными палочками.

– Так-так-так, Поттер, – улыбнулся Драко, стараясь придать своему голосу как можно больше язвительности. Это выматывало, поскольку он чертовски устал. Кажется, Исчезательный шкаф просто издевается над ним, как и все те книги, которые ему удалось достать в поиске заклинаний.

– Малфой, – выплюнул шрамоголовый. – Что ты здесь делаешь?

– Это допрос? Ты что – староста?

Глаза гриффиндорца светились в темноте, и он тоже выглядел неважно. Чем он занимается? Пропадает где-то, постоянно прогуливает уроки, а парочка его ебанутых дружков почти всегда трутся вдвоем, без своего избранного лидера.

Поттер посмотрел сначала на него, потом на стену за его спиной. Уголок его губ изогнулся, словно он понял что-то важное. Хотя, что он мог понять – это же Поттер?

– Ты был в Выручай-комнате.

Малфой не видел смысла отрицать:

– Да, и что?

– Что ты там делал?

– Дрочил.

Гриффиндорец презрительно сжал губы. Драко засмеялся, все еще держа палочку так, чтобы она смотрела Поттеру прямо в шрам.

– Что, Поттер? Правильные мальчики-гриффиндорцы не дрочат?

– Ты меня не проведешь. Не надейся, Малфой, другие могут делать вид, что ничего не замечают, но я знаю – ты что-то задумал.

– Хм, – Драко кивнул, делая вид, что восхищен проницательностью избранного мальчика. – И что же я задумал по-твоему?

– Что-то нехорошее.

– Как мило. Знаешь, Поттер, ты каждый год – Каждый. Гребаный. Год. – обвиняешь меня в чем-то, и каждый раз оказываешься неправ. Все это время ты просто тыкал пальцем в небо, потому что, откровенно говоря, ты никогда не знал ни меня, ни того, на что я способен, – Драко опустил палочку и подошел ближе. Поттер пошатнулся, когда его личное пространство оказалось нарушенным. Он был гораздо ниже, но смотрел словно свысока, и Малфоя это бесило до скрежета зубов. – «Ай-ай-ай, Малфой – наследник Слизерина!», «Бла-бла-бла, Малфой служит Темному Лорду!». Слова, слова, пустые слова, придурок, больше у тебя ничего нет!

Поттер вдруг рассмеялся как-то триумфально. Драко замолчал и нахмурился, пытаясь понять, где он просчитался.

– Иногда слов достаточно, Малфой.

– Какого хрена это значит вообще?!

Теперь была очередь Поттера нарушать личное пространство. Он шагнул вперед, прищурившись:

– Только Пожиратели смерти называют Волан-де-Морта «Темный Лорд».

Драко чуть язык себе не откусил от злости. Придурок. Так проколоться – вот же блять! Но нельзя показывать Поттеру, что он прав. Если грязнокровка не разболтала о Метке, то у этого уёбка нет на него ничего. Не разболтала ведь?

Драко оскалился.

– Думаешь, что все знаешь?

– Нет, я просто наблюдательный.

– Жаль, что за все эти годы твоя наблюдательность так и не помогла тебе меня оклеветать, – он улыбнулся. – Минус двадцать очков Гриффиндору за разгуливание по школе после отбоя. Сладких тебе снов, шрамоголовый.

Он почти ушел. Безмолвно и спокойно, спрятав руки в карманы… Внутри все клокотало, но он попытался сделать все, чтобы выглядеть непринужденно и так-как-всегда. Но фраза Поттера, брошенная в спину, остановила его:

– Имей в виду, Малфой, если ты еще хоть раз приблизишься к Гермионе…

Застыл.

Блять.

Сука, о чем это он?

Он знает. Поттер знает. Гриффиндорская шлюха, она разболтала ему! И тут же – нет, не могла, это же унизительно в первую очередь для нее, эта дура так не поступила бы, она слишком сильно бережет свою репутацию правильной девочки.

Хохотнул недоверчиво, развернулся на одних пятках:

– Прости…?

– Не делай вид, что не понимаешь о чем я.

Малфой моргнул и посмотрел в потолок.

– На самом деле – нет, не понимаю. Кто вообще такая эта Гермиона? Хотя, подожди, я попытаюсь угадать. Это что-то такое, пугалоподобное, да? Бесполое оно, которое таскается за тобой и Уизли, подтирая ваши задницы? Оно?

Поттер скрипнул зубами и сжал кулаки, и Драко с восторгом подумал, что вот сейчас он бросится на него, истерично молотя кулаками, и Малфой снимет с него еще баллы, а заодно и пар выпустит. Ох, как давно он не разбивал никому рожу!

– Сколько угодно выкручивайся, только знай, Малфой – теперь я не сведу с тебя глаз.

– О, это подкупает. Но я все еще не понимаю, с чего ты взял, что…

– С этого! – в эту секунду в Малфоя полетел кусок ткани, который Поттер вытащил из-под своей мантии. – Она пыталась выбросить его сегодня утром.

– Не знал, что ты любитель покопаться в мусоре, Поттер, хотя, наверное, эта привычка передалась тебе от Уизли, я прав?

Он мог язвить сколько угодно, но факт оставался фактом – смятая колючая вещь в его руках была ничем иным, как его собственным свитером с эмблемой Слизерина, который он дал грязнокровке на Хэллоуин.

Самое страшное, что первой мыслью было не «Поттер все знает», а «Она пыталась выбросить его». Как будто он надеялся, что она его сохранит, пфф, что за бред.

Он развернул ткань и погладил вышитую змейку на слизеринском флажке. Стало как-то паршивенько. Грудь сдавило, и показывать равнодушие было уже не так просто, как пару минут назад.

Давай, Малфой. Давай, покажи ему.

– И даже не пытайся сказать, что он принадлежит Забини, Нотту или еще какому-то слизеринцу – я не поверю.

– Почему ты думаешь, что я собираюсь вообще что-либо говорить тебе по этому поводу?

Драко поднял глаза.

– Это твоя вещь. Ты дал ее ей. Я видел ее в ту ночь после Хэллоуина. Она возвращалась в комнату мокрая и в твоем свитере. Она не видела меня, но я ее видел, и сейчас с ней что-то происходит, – Поттер снова подошел к нему вплотную. – Если ты приблизишься к ней, Малфой, я тебя убью.

Малфой рассмеялся, сминая свитер в руке с такой силой, что, казалось, ногти вот-вот прорвут плотную ткань.

А потом плевками, пощечинами, комками грязи в лицо – так, как он это любит. Убойной дозой прямиком в вены сквозь тоненькие проколы в коже:

– Я бы с бОльшей радостью выеб садового гнома, чем твою грязнокровную шлюхоподобную подружку. Я не Уизли, который довольствуется объедками, найденными на помойке, мне нужно только лучшее, так что можешь быть спокоен – к твоей драгоценной Грейнджер я не имею никакого отношения, а это, – он впихнул свитер в руки гриффиндорца, – можешь вернуть туда, где ты его взял, уверен, кем бы ни был тот слизеринец – носить его после Грейнджер он не станет.

Развернулся и ушел. Пока не наговорил лишнего, пока не сорвался и не начал трясти за плечи, выпытывая, спрашивая, что значат его слова «С ней что-то происходит»! Быстрее, по ступенькам вниз и вниз, пока прохлада подземелья не вплетется в волосы, не освежит и не остудит. Прижался спиной к холодной стене и сам не заметил, как сполз по ней на пол, хватаясь за шею.

Тише, мальчик, я здесь.

Тише.

Тише.

Что происходило после этого, Драко не смог бы вспомнить без Омута памяти. Все стало расплываться в разы сильнее, он жил как-то машинально, словно на автомате, учился и что-то делал, но потом забывал об этом. Все стало серым и блеклым, как тучи на небе, что с каждым днем обрушивало на Хогвартс все больше и больше снега.

В ту ночь во время разговора с Поттером он получил – не дозу, нет – что-то, что действовало в обратном порядке. Выкачивало силы, а не дарило их, делало слабым, отнимало желание вообще как-либо существовать.

Все покатилось куда-то в пекло.

Он знал, что старосты устраивают праздник начала зимы в Хогсмиде, но не участвовал в этом. Во-первых, как показывает практика, праздники – это не его среда. Во-вторых, праздник зимы, серьезно? В-третьих, всю эту фигню взяла на себя Грейнджер (кто бы сомневался), и последнее, что ему было нужно в этой жизни – как-то пересекаться с ней. Последние патрулирования он проводил с Пэнси, на совместных уроках садился максимально далеко от гриффиндорской сучки, да и она, судя по тому, насколько прозрачными были ее взгляды, стоило ей посмотреть хотя бы приблизительно в его сторону, не горела желанием общаться.

Ну и хер с ней.

Мучила ли Драко совесть? Спросите для начала, что это вообще такое – совесть? Тогда, быть может, он ответил бы вам – нет, не мучила. Потому что, откровенно говоря, эта блядь сама напросилась, и, если обратить на нее внимание (а он не собирался, конечно же), то можно заметить, что она не очень-то переживает о поруганной чести. Вон, носится, что-то организовывает, зубрит и таскает Поттеру и Уизли жратву на тренировки. Так что он ей, можно сказать, сделал одолжение. А то до старости бы проходила запечатанной.

Дело было в другом. Он не хотел признавать это, но Тень делала это за него. То, что ему было нужно, то, что наполняло его жизнью и помогало чувствовать себя целым и настоящим – его доза, его капля чужих слез и дрожи, его потребность… Она не утолялась. Грейнджер перестала быть в зоне его досягаемости, вернее, она была, она постоянно маячила рядом, но она больше не была доступной для его слов, взглядов, для его яда. И дозы больше не было. Ничего не помогало, как бы Драко не пытался, как бы не лез из кожи вон, унижая Пэнс, обвиняя Крэбба и Гойла в их тупости – ничего. Кто-то из ребят рассказывал, что в мире маглов наркоманы постоянно повышают дозу наркотика, чтобы поддерживать то самое состояние, а он этого сделать не мог. Только она могла помочь ему почувствовать, только ее он мог заставить дать ТО САМОЕ, но ее больше не было.

Тень грызла его. Теперь она была рядом постоянно, и она все время смеялась, издевалась, разъедая мысли в его голове. И ладно, если бы она просто говорила с ним – ему нравилось говорить с Тенью, – но все ее разговоры сводились к Грейнджер, и это было невыносимо.

Ты скучаешь по ней.

Зачем ты отдал Поттеру тот свитер, он, наверное, пах грязнокровкой.

Малфой, ты жалеешь?

Не нужно было трогать ее.

Ладно, не кори себя, зато ты попробовал ее.

… и ты попробовал бы снова, правда?

Он больше не отвечал ей, просто слушал, даже рот ей не затыкал. Какой смысл? Он знал, какой ответ получил бы: «Я – это ты». Ему и без того было противно и мерзко, ведь даже спустя несколько недель казалось, что он весь в грязи, а еще ему снилось, что Грейнджер не сопротивляется… Что она обхватывает ногами его бедра и подается навстречу, крепко сжимая внутри его член… Стонет так похабно и по-блядски, что Драко готов кончать в нее раз за разом…

Ох, черт, да. Да, он попробовал бы снова. Попробовал бы Грейнджер снова.

Гермиона поправила сумку на плече и всмотрелась в толпу: Гарри должен был догнать ее на выходе из замка, чтобы они вместе смогли пойти в Хогсмид. Из замка выходили дети младших курсов в сопровождении преподавателей, старшекурсники небольшими кучками высыпали в заснеженный дворик, все еще теплое солнце упорно боролось за право светить, но мелкие тучки собирались вокруг него, каждые две минуты погружая все в пасмурную хмурость. Было свежо и тепло, и Гермиона подумала, что, возможно, она зря надела такую теплую куртку, хотя, если мероприятие продлится до темноты, она точно не замерзнет.

– Гермиона! – Гарри помахал ей и стал пробираться вперед сквозь толпу. На нем не было шапки, как и на ней, мелкие снежинки путались в его растрепанных волосах, а очки слегка запотели.

Гермиона помахала в ответ и потуже затянула на шее гриффиндорский шарф.

– Прости, – запыхавшись, сказал он и остановился рядом с ней. – Нужно было зайти к Дамблдору.

– Он не против, чтобы ты отдохнул сегодня?

– Он сказал, что превратит меня в блевательный батончик, если я снова останусь в школе. – Гермиона хихикнула. Гарри, наконец, отдышался и чуть нахмурил брови: – Ты в порядке?

Гермиона с осуждением посмотрела на него:

– Ты задаешь мне этот вопрос каждый день на протяжении месяца, может, хватит уже? Я в порядке, почему я не должна быть в порядке?

Гарри прищурился:

– Даже несмотря на это? – он кивнул в сторону Рональда, который прижимал Лаванду Браун к стене и что-то шептал ей на ухо.

– Даже несмотря на это, – мимо них прошли, держась за руку, Джинни и Дин, и у Поттера покраснели кончики ушей. Может быть, от холода – Гермиона не была уверена. – А ты? В порядке?

– Давай ты замолчишь?

– Око за око!

Они рассмеялись и медленно побрели по дорожке в сторону деревни. Их обгоняли более шустрые студенты, которым не терпелось попасть в «Сладкое королевство» или в «Три метлы». Гермиона взяла Гарри под руку и глубоко вздохнула.

Она не могла точно сказать, когда перестала чувствовать что-либо к Рону. Он помирился с Лавандой (снова!), и она вдруг обнаружила, что ее не злит это, а наоборот, забавляет. Эти двое были очень странной парочкой, но, судя по тому, с какими мерзкими звуками они целовались – чувствовали себя комфортно в компании друг друга. Так почему это должно было ее злить?

У нее выдался насыщенный месяц, который она сама старалась по максимуму забить какими угодно делами – лишь бы перестать думать. Наверное, она вызубрила всю школьную программу за этот год, потому что, кажется, Снейп лишил ее баллов за всезнайство. А еще дела старостата – она освободила остальных старост практически ото всех занятий, в очередной раз решив, что сделать хорошо – это значит сделать самой.

Нет, она не собиралась выбрасывать случившееся из головы, но и жалеть себя тоже не собиралась.

В ту ночь она так и сидела в Астрономической башне до тех пор, пока не перестала чувствовать свои руки от холода. Ей казалось, что у нее замерзло все – не только руки, но еще и сердце там, внутри. Ей казалось, что оно не билось, а каждый глоток воздуха приносил боль – не физическую, нет, физическая вообще ее не беспокоила – эмоциональную.

Она чувствовала себя грязной.

Она чувствовала себя так, словно ее с ног до головы выкупали в дерьме, заплевали, унизили.

Но, что хуже – она чувствовала себя виноватой в этом.

Пока шла до башни Гриффиндора, спотыкаясь о запахнутую наглухо мантию, ругала себя. На ее ругательства картины возмущенно открывали рты – рыцари в доспехах цокали языками, а дамы прикрывались веерами, округлив глаза. А она шла и даже не старалась понизить голос, впервые опускаясь до поистине грязных слов. До тех самых, которые она заслужила.

«Дура, блять. Сука. Тупая, тупая! Идиотка!»

«Довыёбывалась? Какой дьявол тебя просил идти туда? До кого ты, тупая сука, пыталась достучаться? До кого?!»

«Так тебе и надо, дура, так тебе и надо!»

По щекам катились капли, и, кажется, между ног тоже что-то текло, и от этого было противнее в разы. Непонятно как добралась до башни, в душевой комнате скинула с себя все вещи до единой и подожгла. Терла себя мочалкой – грубо, до скрипа кожи, а когда увидела кровь на бедрах – закричала беззвучно, закусив кулак. Села на пол, подставив макушку под струю горячей воды. Обхватила колени и сидела так, кажется, целую вечность. Ее бил озноб, хотя вода была такой горячей, что странно, как еще кожа не покрылась пупырышками. Вода лужицей собралась под ней, и в ней она видела свое отражение – не Гермиону Грейнджер, отличницу, подругу и любящую дочь. Грязнокровку с разорванной промежностью и душой.

– Итак, раз ты в порядке, то почему ты не слушаешь меня?

В голосе Гарри послышалось осуждение вперемешку с легкой дружеской насмешкой. Гермиона прокашлялась:

– Я слушаю.

– И о чем я сейчас говорил?

– Ты спрашивал, приедут ли мои родители на праздник. Ответ: нет, Гарри. Они маглы, маглам вообще не так-то легко появиться на территории волшебников, не говоря уж о Хогсмиде, который они в принципе не способны увидеть.

– Как ты это делаешь?! – они вошли на территорию деревни, и теперь оба глазели по сторонам, потому что жители приготовились к празднику основательно – тут и там то и дело мерцали огоньки и гирлянды (словно Рождество наступило раньше), снеговики танцевали, застыв в воздухе, люди бегали туда-сюда, расставляя еду и напитки на возникающих из ниоткуда столах. Повсюду были свечи, играла веселая музыка, местные дети играли в снежки, летали на детских зачарованных метлах и громко смеялись.

– Делаю что? – Гермиона чуть не наступила на маленького снежного зверька, который был похож то ли на зайца, то ли на белку – она не могла разобрать. Снежное животное ойкнуло и попросило ее быть осторожнее, на что Гермиона извинилась, покраснев.

– Витаешь в своих мыслях и одновременно умудряешься слушать меня?

– Я всегда слушаю тебя, Гарри.

Он развернул ее к себе за плечи и остановился. Гарри не был высоким, как… как… Рон, к примеру. Они с Гермионой были почти одного роста, поэтому спрятать взгляд ей не удалось.

– Гермиона, пожалуйста, не лги мне, – попросил он.

Она хотела отшутиться, снова сказать что-то о том, как пагубно на него влияет чтение присланных Фредом и Джорджем магических комиксов, но вдруг не смогла. Будто ком застрял в горле, будто кто-то применил заклинание, запрещающее ей увиливать.

Она улыбнулась, чувствуя, как слеза ползет по щеке.

Гарри уставился на нее испуганно сквозь стекла очков.

– Что ты…?

– Не будь так жесток со мной, – прошептала она.

– Не хочешь, чтобы я спрашивал?

– А разве не видно?!

– Прости! – он стер слезинку с ее щеки большим пальцем и тоже улыбнулся. Потом уже сам подхватил ее под руку и повел в сторону «Трех метел», рядом с которыми сейчас столпилась основная масса местных жителей и учеников. – Так значит… Твоих не будет, у меня никого нет. Мы с тобой два одиночества сегодня?

– Я не одинока! – Гермиона, радуясь тому, что Гарри не стал продолжать тему, вскинула подбородок. – Я открыта для знакомств!

Гарри прыснул:

– Открыта для знакомств? Гермиона Грейнджер, ты потеряла всякий стыд!

– Так и есть! Еще возьму и выпью огневиски сегодня!

– Вот уж нет, тащить тебя на себе я не собираюсь!

– Тоже мне, друг называется!

Они расхохотались и сложились пополам, смеясь.

У Драко болела голова от ее смеха.

Впервые в жизни он чувствовал такую нестерпимую потребность заставить человека прекратить смеяться.

Он пришел раньше грязнокровки – Пэнс притащила его, потому что каким-то образом Грейнджер и ее втянула и заставила полюбить эту тупую идею с зимним праздником. Так вот, Пэнси притащила его, потому что ей нужна была помощь с тем, чтобы приготовить площадь для школьного хора, который должен был петь тошнотворно-веселые блевотные песенки на радость местным деревенщинам.

Они проконтролировали, чтобы созданный подиум был достаточно широким и стоял под крышей. Наколдовали вокруг летающих фонариков и еще какой-то блестящей херни, погоняли младших, чтобы те расставили на столах сладости и сливочное пиво… Вообще, Драко просто стоял рядом и отдавал распоряжения, а Пэнс орала на всех, когда ее что-то не устраивало. Это не было весело и прикольно, зато это немного отвлекало от проблем насущных… Пока эти проблемы не приперлись сами.

На Грейнджер была бледно-голубая куртка и гриффиндорский шарф, который она обмотала вокруг своей шеи так плотно, словно пыталась им удавиться. Ее волосы были собраны в хвост, но каким-то образом умудрялись один черт торчать в разные стороны, словно даже резинка была им нипочем. Джинсы, ботинки – типичная Грейнджер под ручку с Поттером, и ржут так, словно сперли в теплицах Стебль травку, которую повадились пиздить Нотт с Крэббом и Гойлом для ха-ха.

Драко скрипнул зубами: вот она расхохоталась, откинув голову назад, краешек шарфа взлетел в воздух, мазнув по ее подбородку… Рука легла на плечо Поттера, который согнулся пополам, приторно смеясь.

Ее щеки раскраснелись от румянца, грудь высоко вздымалась даже под толстой курткой, и вся она была какая-то совсем не отличница, совершенно не гордая, простая и на удивление забавная, если бы такое слово вообще существовало в лексиконе Драко.

Он отвернулся, услышав очередной гогот гриффиндорской парочки. Посмотрел на Пэнси – аккуратные сапожки на каблуке, платье и приталенное пальто. Прическа, краска на лице, перчатки в тон пряжке на ремешке сумки… Идеальная, совершенная, скучная до отвращения Пэнси.

Да и сам он весь в черном: водолазка под горло, кожаные перчатки и брюки, отглаженные так, что нет даже намека на складочку.

Впервые затошнило от собственной безупречности, и Драко сдержал порыв запустить пальцы в волосы и растрепать их.

– Так и будешь стоять или лучше поможешь мне? – возмущенно прошипела Пэнс. Он не успел ничего ответить, поскольку Паркинсон перевела взгляд за его спину и выкрикнула уже в полный голос: – Как насчет того, чтобы начать что-то делать, Грейнджер?! Или мне больше всех надо, м?

Он оглянулся через плечо. Грязнокровка виновато шепнула Поттеру «я найду тебя позже» и прошагала мимо него, забирая у Пэнс список гостей.

Вообще, идея была тупая. Зачем приглашать родителей, если через месяц ученики сами поедут домой на каникулы? Но, блять, это же Грейнджер, любимица всех преподавателей (за исключением Снейпа, храни его Салазар), и каждая, даже самая тупая и дебильная ее мысль автоматически приравнивается к гениальной. Она вякнула, Макгонагалл тут же подхватила, все остальные решили, что так нужно, и вот, пожалуйста, даже Пэнс теперь втянута в это по уши, и, кажется, ее предки реально собираются приехать.

Драко своим не писал. Во-первых, они не согласились бы, потому что, вполне очевидно, что на таких праздниках встречается одно отребье, а во-вторых, он не хотел видеть отца, а мама без него бы не поехала. С их последней встречи прошло около двух недель, и, признаться честно, Драко совершенно не соскучился. Отец давил на него и торопил, пытаясь сыграть на чувстве жалости и еще непонятно чего, а Драко все пытался понять – неужели его отцу действительно плевать на то, что его сын, фактически, собирается кого-то убить? Настолько плевать, что он торопит его, словно это не задание от Темного Лорда, а досрочная сдача эссе.

Он проглотил ком, когда Пэнси ядовито сказала, надавливая на каждую букву:

– Почему я должна все делать за тебя?

Грейнджер или проигнорировала грубый тон или просто не сочла нужным хамить в ответ. Только перелистнула страницу со списками и тихо ответила:

– Потому что до сегодняшнего дня ты ничего не делала.

– Ты что-то сказала, мышь?!

Драко поморщился. Грейнджер подняла на Пэнси глаза, и, так как Паркинсон стояла рядом с ним, она буквально смотрела в его сторону, но, Мерлин, словно не видела его. Только Пэнси, только она одна.

Давай же, сука. Давай, посмотри на меня.

Но… нет.

Насмешливо вскинула брови:

– Ты прекрасно слышала, что я тебе сказала, – и вернулась взглядом к своим бумажкам.

– В таком случае, – наседала Пэнс (у нее месячные или что?), – может быть, повторишь?

– Нет, знаешь, не хочется. Я предпочитаю лимитировать общение с тобой до минимума.

Снова пошел снег. Пэнси стояла рядом с ним и пыхтела, зло раздувая ноздри, а Драко с трудом сдерживал улыбку, ведь… Грейнджер только что довела Паркинсон до состояния «у меня нет ни единого слова, чтобы показать, насколько ты меня бесишь»! Это было… Блять, это было охуительно, и, да, возможно так думала Тень в его голове, ведь сам Малфой так думать не мог, но, черт возьми, Грейнджер заставила его член затвердеть просто из-за ничего. Только что. Блядская сука.

– Тебе жить надоело, грязнокровка?! – рявкнула Пэнс. Точно месячные.

От оскорбления Грейнджер едва заметно вздрогнула и сжала тетрадь чуть сильнее, чем требовалось. Вряд ли это заметил бы кто-то другой, но от Драко этот жест не укрылся. Мелькнула мысль – как же хорошо ты ее знаешь? Прогнал ее, смахнув снежинки с волос.

Он ждал. Стоял и предвкушал, как Грейнджер сейчас набросится на Паркинсон со словами, как начнет выплевывать завуалированные оскорбления или изысканные гадости, которые только она может расценивать как реально достойные слова для отпора. И она открыла рот, привычно вскинув свой острый подбородок вверх. Драко облизнулся. Он не помнил, чтобы она хоть раз смотрела с таким вызовом на кого-то, кроме него, эх, Пэнс, везучая дура.

Но не ответила. Вернее, может быть, собиралась, но мужской голос с видимым акцентом сбил с мыслей.

– Гермиона?

Малфою стало жарко. Он узнал этот голос, он вспомнил его в секунду, а уж Грейнджер и подавно вспомнила – повернула голову, чтобы посмотреть, и… Бляяять.

Миг, узнавание, выдох.

Мерлин, Драко даже во снах никогда не видел от нее такой счастливой улыбки. Словно ебучее солнце свалилось ей на голову или все книги мира вдруг оказались прямо перед ней – улыбка и взгляд. Яркий взгляд, сияющий, такой блестящий, что ослепнуть можно.

– Виктор? – выдохнула счастливый смешок, сделала шаг, потом второй. – Виктор, Боже, откуда ты здесь?!

Болгарин распахнул объятия, и Грейнджер бросилась в них, будто это главное, о чем она мечтала в своей жизни.

Эти широкие ладони, обхватывающие ее за талию и поднимающие над землей…

Эта улыбка, смех и акцент…

Этот взгляд, Салазар, Драко прекрасно знает такие взгляды, и КРАМ. СМОТРЕЛ. НА ГРЕЙНДЖЕР. Как на гребаный мир, собранный в кучу в одном человеке.

У Малфоя поплыло перед глазами, и он развернулся на сто восемьдесят градусов, чувствуя, как от чужого яркого звонкого смеха клокочет в груди.

Она, и правда, зря надела такую теплую куртку. Поняла это, когда, занимаясь последними приготовлениями, забегалась до испарины на лбу. А еще Виктор то и дело появлялся рядом с ней, помогал (больше отвлекал), смешил и горячил замерзшую за последние месяцы кровь.

– Ты вообще планируешь уделить мне пару минут сегодня? – он в очередной раз возник за спиной, когда Гермиона расставляла стулья и провожала подтянувшихся родственников и гостей на свои места. Хор уже готов был начать выступление, выпускники стояли наготове с волшебными палочками – у них тоже было заготовлено шоу. Было шумно, поскольку каждый ребенок желал побыть в компании своей мамы или отца, особенно младшие. Всем было интересно пообщаться и поболтать, поделиться впечатлениями.

Уизли стояли у ледовой горки, которая из-за тепла постепенно таяла. Гермиона заметила, как миссис Уизли что-то шепнула, направляя на горку свою палочку – вода перестала капать с бортиков, и дети с восторгом бросились к ней, расталкивая друг друга.

– Конечно я собираюсь уделить тебе, и не пару минут, а намного больше, Виктор, просто сейчас я немного… О, Мерлин, кто поставил Симуса к чаше с пуншем?! Он ведь все там взорвет!

Нормально поговорить не удалось и в ближайшие два часа. Гермиону постоянно дергали и требовали указаний, задавали какие-то вопросы, просили помощи. А еще эта Пэнси, которая наблюдала за ней, прищурившись, будто все действия были под ее контролем. Гермиона искренне желала ей сгореть на месте от своей ненависти.

У нее все валилось из рук – еще бы, ей никогда раньше не приходилось брать на себя ответственность за что-то настолько масштабное. Хэллоуин не в счет – там были только школьники, и многое было сделано преподавателями, а сейчас каждый ее шаг казался ей настолько ответственным, что она боялась, очень боялась напортачить. И Виктор совсем не помогал, разглядывая ее, постоянно подходя и отвлекая.

Был и еще один человек, чьи взгляды она ощущала на своем лице, лопатках, затылке постоянно. Этот взгляд был таким холодным и колючим, но, в то же время так сильно обжигал, что Гермионе в какой-то момент пришлось снять с себя куртку.

Малфой смотрел пристально. Смотрел с ненавистью. Когда подходил Виктор – с осуждением и злостью. Когда Гермиона кричала на Симуса и Гарри – с насмешкой. Когда в спешке перелистывала списки, усаживала гостей и отчитывалась перед профессором МакГонагалл – с любопытством. Она не смотрела в ответ, но могла ощущать каждый из этих взглядов и находить им название, оттенок, цвет. В какие-то моменты взгляд становился настолько настойчивым, что ей хотелось смахнуть его с себя, как надоедливую муху или повернуться и, наконец, преодолев страх и отвращение, вскинуть брови, безмолвно спросив: «На что уставился?» Интересно, как бы он отреагировал? Фыркнул и закатил глаза? Или же зло сцепил зубы? Отвернулся бы или продолжил смотреть, нагло исследуя серым взглядом каждый клочок ее тела?

Ее это не должно было волновать, ей должно было быть противно, но глупое девчоночье сердце почему-то билось все чаще под его взглядами, а румянец не сходил с лица.

Что с тобой, дурочка? Мало страданий он тебе принес? Мало твоей крови выпил? Разве не ты месяц назад размазывала свою кровь по полу в душевой и, глотая слезы, смотрела, как она стекает в слив?

Одно она знала точно: теперь ей известно на сто процентов, что Малфой – Пожиратель смерти, и он осквернил ее тело. Она не рассказала Гарри, потому что еще не пришло время, потому что Гарри сейчас не до этого, но, как только наступит момент, она сдаст Малфоя, выложит все, как на ладони. Вот так вот.

Концерт прошел отлично. Смешные номера, которые придумали первокурсники, заставили гостей рукоплескать и кататься по снегу от смеха. Профессор Трелони вынесла магический шар и предлагала всем желающим предсказать будущее. Как и предполагалось, 99% вызвавшихся остались с печальными предсказаниями – смертельная болезнь, проклятье, погибель. Никто не огорчился, зная способности профессора Трелони к ясновидению.

Джинни и девчонки из команд Пуффендуя и Когтеврана по квиддичу показали трюки на метлах в воздухе. Когда Джинни проделала какую-то невообразимую петлю, и ловко вернулась на исходную, взмахнув рыжими волосами, Гарри от переизбытка чувств вскочил и принялся аплодировать, но тут же покраснел до самой шеи, поняв, что на него все уставились.

Гермиона хохотала над ним даже после концерта, когда все разошлись по группам и принялись уплетать сладости.

– Так ты расскажешь мне, как оказался здесь?

Они ушли достаточно далеко от основной толпы – на пути попадалось все меньше и меньше светящихся снежков и гирлянд, здесь не бегали дети, только гуляли местные, общаясь с преподавателями, и редкие парочки хихикали, шепча что-то друг другу на ушко.

Виктор остановился и посмотрел на нее с каплей вины.

– Ты только не злись, – тихо сказал он. – Мне написал Гарри.

Гермиона застыла.

– Зачем?

– Он сказал, что ты изменилась, и что он не знает другого человека, кроме меня, с кем бы ты была близка… в интимном плане.

– Он не имел права!

– Да, я знаю, знаю! Я должен был сказать тебе, но я хотел тебя увидеть и… Прости.

Он сморщился, ожидая ее ответа.

Стоило признать, что Виктор изменился за те два года, что они не виделись. Раньше она вообще не представляла, что творится внутри у этого человека, какой он, кто прячется под маской холодного, словно выточенного из камня дурмстранговца, звезды квиддича, лучшего ученика своей школы. Сейчас же он словно оттаял, взгляд стал теплым, движения расслабленными. Он больше не пугал своей загадочностью и неприступностью, а наоборот, притягивал. И он здорово натренировал свой английский.

– Со мной ничего не происходит, – упрямо заявила она и отвернулась. Стало зябко – спрашивается, зачем сняла куртку?

– Не легче ли открыться?

– Нет, не легче!

– Ладно. Ладно, я не буду спрашивать, ты только не злись.

Когда они в последний раз переписывались? Столько событий прошло с тех пор: Виктор закончил школу, Гермиона стала старостой, они оба повзрослели и очень сильно изменились. Да, Гарри был прав, сказав, что Виктор был единственным, кого она подпустила к себе так близко за все время их знакомства (единственным, о ком он знал, если быть точнее), но это не давало ему права… Да и Крам явно не был тем человеком, с которым она стала бы говорить по душам. Он был приятен ей. Возможно, он был ее первой осознанной влюбленностью, которая, в отличие от чувств к Рону, выглядела взрослой и вполне логичной. Трудно было не влюбиться в такого, как он. Но это ничего не меняло.

– Замерзла? – спросил он, чтобы разбавить гнетущую тишину и доказать, что он больше не будет ее допрашивать.

– Нет, – соврала она.

Виктор кивнул. Они так и стояли на дороге, глядя в разные стороны, Гермиона проклинала себя за то, что не может отпустить все те переживания и глупости, что греются в ее голове. Если бы она не была такой глупой, если бы сумела вовремя притвориться или сыграть нормальность, то Гарри не заметил бы перемен. А сейчас… О чем друг думает, когда смотрит на нее? Что, по его мнению, с ней происходит?

– Знаешь, – Виктор тихо засмеялся. – Представители четырех стран приехали на мой выпускной, чтобы переманить меня в свою команду по квиддичу.

Если бы это услышал кто-то, кто не знает Крама, то он подумал бы, что это чистое хвастовство, но Гермиона знала Виктора. Знала, что он никогда не кичился своим статусом лучшего ловца в мире, он всегда в первую очередь любил квиддич, а уж потом титулы и награды, которые он несет.

– И какое решение ты принял?

– Никакое. Я просто… ушел. Ушел из квиддича.

Гермиона посмотрела на него, широко распахнув глаза.

– Не может этого быть.

– Не насовсем! – быстро исправился он. – Но на данный момент я не играю.

– Почему так вышло?

Виктор подошел ближе – так близко, что полы его расстегнутого пиджака коснулись ее рубашки.

– Дурмстранг – это школа, в которой очень строгие порядки.

– Да, я читала об этом.

Виктор усмехнулся:

– Ты читала обо всем на свете, – потом снова стал серьезным. – Так вот. Я любил учебу там, но она… сковывала. Мы всегда жили и учились по правилам, и квиддич был правилом, а не игрой. Когда я закончил школу, мне захотелось почувствовать вкус жизни – без условностей и правил.

Гермиона улыбнулась и зачем-то сделала шаг вперед. Расстояния между ними почти не осталось, от Виктора шло тепло, и ей захотелось забраться руками под его пиджак и согреться. Оттаять. Не только снаружи, но и внутри. Был человек, который сделал ее холодной. Ей нужен был кто-то, кто вернул бы в ее жизнь тепло.

– Так ты больше не звезда?

– Ну, – Виктор игриво вскинул брови. – Я все еще лучший ловец. Всегда им буду.

– Какое самодовольство! Не хочу тебя слушать!

– Гермиона, – ее всегда подкупало, что, даже произнося ее имя со страшным акцентом, Виктор умел вложить в него всю свою душу. Он заставил ее прекратить смеяться. Она все еще улыбалась, тяжело дыша, но не двигалась. Виктор наклонился к ней и убрал прядь волос за ухо. – Можно я…?

Она сглотнула. Сердце забилось, как сумасшедшее, а еще она снова почувствовала взгляд на своем лице, как чувствовала его весь сегодняшний день. Другой. Цепкий и ненавидящий взгляд.

Почему ты не спросил, Малфой? Почему не спросил, можно ли? Зачем ты взял без разрешения?

Она кивнула.

Виктор тихо выдохнул в ее губы – от него пахло пуншем и ягодами.

Мягкий рывок.

Поцелуй оказался сладким и целомудренным, таким, какими были их поцелуи два года назад. Только спустя несколько секунд, во время которых сердце Гермионы выскакивало из груди, рот Виктора приоткрылся, и он разжал ее губы своим языком, плавно скользя внутрь.

Теплый.

Мягкий.

Вежливо-аккуратный.

Не настойчивый.

Не грубый.

Не выпивает до дна, а лишь пригубливает.

Не давит, а осторожно трогает.

Скользнул рукой по шее, нерешительно обхватил ладонью затылок, притянул к себе.

Гермиона сделала то, что хотела сделать – обняла Виктора за талию, согревая руки и тело.

Они целовались, не спеша и медленно, ее губы никто не терзал, сминая, не прикусывал, а рот не насиловали чужим языком. Все было размеренно и в меру пылко, но так нежно, что она почти поверила – почти заставила себя поверить. Это то, что было ей необходимо.

А ты смотри.

Смотри и не смей отворачиваться.

У него в ушах Тень голосом Пэнси хрипела: «Серая мышь, что он в ней нашел, у него проблемы со вкусом!». Малфой ненавидел грязнокровку так сильно, что готов был удавить собственными руками – просто обхватить тонкую шею и сжимать до тех пор, пока она не начнет закатывать глаза. Но даже после этого будет мало – он разорвет ее труп на части, сожжет каждый клок ее волос и ошметок кожи, потому что с ним так не поступают.

Убью. Убью, блять, УБЬЮ.

И рассмеялась. И подошла ближе. Такая блядь, что захотелось оплевать ее лицо.

В глаза болгарину заглянула – ну, хули, разложись еще перед ним прямо здесь, давай. Теперь-то терять уже нечего.

И по мозгам кувалдой.

Ты. Был. Первым.

Крам смотрел так, как будто готов был выебать ее на месте, прямо сейчас, и Драко его понимал. Это чувство, оно отвратительно, но почему-то грязнокровная сука возбуждала так сильно, что хотелось вонзить себе иглы под ногти, чтобы было больно дрочить, чтобы отпало желание, чтобы это прекратилось!

У него чесалось нёбо и кулаки от желания заорать, выкрикнуть что-то грязное и непристойное, а когда она обернется на его крик, вспыхнув – заставить ее смотреть на ненависть в своих глазах.

Крам склонился к ней и произнес тихо:

– Можно я…?

Драко показалось, что его сердце каким-то образом выпрыгнуло наружу через горло.

Нельзя, нельзя.

Только попробуй, сука!

Но Грейнджер кивнула, стыдливо прикрыв глаза – сама, блять, невинность!

Долбаная шлюха!

Мразь!

Грязнокровная подстилка, чтоб ты сдохла.

Пусть он сделает это, Грейнджер, пусть выебет тебя, твою похотливую дырку, пусть выдолбит тебя, чтобы ты ходить не смогла, ты же этого хочешь?! Этого?

Еще нос воротила, словно Малфой ее смертельно обидел, а сама текла от этого болгарского тупицы, смотрела так, будто сейчас набросится, как течная сука.

Блять. Блять…

Тень, какого хуя так больно?

Когда губы Крама накрыли рот грязнокровки, Драко зашатало.

Он хотел бы, чтобы поблизости оказалось дерево или забор или что угодно, за что можно схватиться, но ничего не было – только воздух, снежинки и прохожие, которым будто было совсем насрать на то, что тут, вообще-то, человек умирает, только хуй знает от чего.

Оттолкни его – подалась вперед и целует в ответ, мразь.

Сделай что-нибудь, Грейнджер, сделай, тебе же мерзко, я вижу, оттолкни его!!

Но просунула руки под его одежду и прижалась близко-близко, как к нему не прижималась никогда.

Когда ладонь Крама легла на вихрастую макушку, когда он углубил поцелуй, Драко сжал кулаки и сделал шаг вперед, потому что он перестал соображать, ему было настолько похуй на все, что прямо сейчас он готов был втоптать их обоих в снег.

И, Салазар, как же сильно он возненавидел чужие руки, которые крепко обхватили его за плечи, останавливая.

– Эй, эй! Драко. Я держу тебя. Отвернись, давай же.

Зарычал:

– Пусти!

– Нет. Отвернись, не смотри, ну же, посмотри на меня, Драко, давай. Смотри на меня.

Но он не мог, это было выше его сил.

Ему казалось, что он намертво прилип глазами к губам Грейнджер, которые сейчас открывались навстречу чужим губам, впускали в рот язык, отвечали приторно-нежно, до крика в глотке, бляяяяять!

– Драко!

Его с силой встряхнули, и он отвернулся, моргая.

Это сон? Это все сон? Потому что если нет, то какого хера перед глазами плывет?

– Забини.

– Все хорошо. Давай-ка, дружище, пойдем со мной.

Улыбнулся тепло, как всегда улыбался, и руки с силой потянули с дороги на обочину. Драко казалось, что ему за шиворот попал снег, но это были всего лишь пальцы Блейза, как всегда, такие холодные, что окоченеть можно.

– Куда?

– В «Три метлы», – ответил Забини нарочито-бодро. – У меня прям в горле пересохло, и там все наши, налакаемся, как в старые добрые!

Драко показалось, что у него пересохло не только в горле, но еще и в сердце.

Пустыня, блять.

Комментарий к Глава 12 По поводу Виктора Крама.

Я заООСила его страшно-престрашно, я знаю, простите за это. Поясню почему.

Всегда любила нежные чувства Виктора к Гермионе, поэтому меня страшно бесило то, что в каноне он немного не дотягивает до ее уровня. Я понимаю, что это именно тот образ, который и хотела преподнести нам мама Ро, но меня прям передергивало от слов Гермионы в фильме, что “он спортсмен, поэтому не очень-то разговорчив”, или от размышлений в книге, что, если бы Виктор не был бы звездой квиддича, то девушки бы не замечали его. Я всегда видела его немного по-своему, всегда оправдывала его молчаливость и хмурость воспитанием. Ужасно жаль, что вырезали сцену из фильма “Дары смерти”, где Гермиона и Виктор встречаются и танцуют на свадьбе Флер, но я надеюсь, что там Виктор был бы немного другим (по крайней мере, гифки из вырезанной сцены, которые я видела, показывают нам довольно обаятельного Крама с улыбкой).

В общем, мне очень и очень стыдно за ООС, но это тот Виктор, которого я хотела бы видеть на данном этапе, надеюсь, что я этот ООС смогла достойно оправдать.

====== Глава 13 ======

Утром за завтраком студенты были особенно вялые. Каждый ковырялся в своей тарелке, раскладывая жаркое на ингредиенты, и даже слизеринский стол подозрительно молчал, словно у них закончились эти глупые пошлые шутки.

Джинни зевнула, спрятав лицо в сгибе локтя. Ее волосы были собраны в низкий хвост, и лишь одна рыжая прядка падала на глаза. Она долила себе сок, сделала несколько глотков, а потом пристально посмотрела на Гермиону.

– Ты с ней близко общалась?

Гермиона с таким грохотом опустила руки на стол, что Рон поперхнулся, а Гарри оторвал глаза от тарелки.

– Почему все говорят о ней в прошедшем времени? – вспыхнула Гермиона. – Она жива!

Джинни покраснела и стыдливо опустила глаза в тарелку.

– Ее ведь в Мунго увезли.

– Да. В Мунго, а не на кладбище.

Джинни не ответила. Гермиона хотела бы почувствовать стыд за то, что сорвалась на подругу, но не чувствовала. В ней кипел гнев. Эту историю с Кэти Белл мусолил весь Хогвартс уже почти неделю, ведь такого окончания зимнего праздника никто не ожидал. А еще все откуда-то знали, что Кэти была под действием чар, когда пыталась доставить профессору Дамблдору проклятое ожерелье, и оказалась проклята сама. И каких только догадок не было! От фантазии некоторых уши сворачивались в трубочку.

Парвати и Лаванда были уверены, что заколдовали Кэти еще в начале года, на квиддиче, именно поэтому Слизерин победил. Они, оказывается, давно замечали за ней странности. А Астория и Дафна сплетничали на Зельеварении о том, что Кэти сама нарвалась. Якобы она строила глазки дружку Милисенты Булстроуд, за что и поплатилась.

Все эти версии были настолько смешны, глупы и нетактичны, что Гермионе хотелось ударить каждого, кто заговаривал о Кэти в ее присутствии.

Принесли почту. Гермиона, получив свою газету, принялась жадно ее читать. Новые нападения, о которых теперь писали открыто, не скрывая подробностей и догадок, были делом рук Волан-де-Морта и его прихвостней. Умирали люди. Беззащитные люди, которые не сделали ничего плохого в этой жизни, но вынуждены были платить по чужим счетам.

– Это Малфой.

Гарри сложил свой выпуск «Ежедневного пророка» вчетверо и убрал в сумку.

Гермиона слышала эту фразу миллион раз за эту неделю. Буквально каждый день. Ей настолько надоело, что она уже даже не вздыхала, когда Гарри снова заводил свою песню.

«Это Малфой, это сделал Малфой, я видел, как он входил в туалет вслед за Кэти, это он наложил заклятье на неё...»

– Доказательства? – тихо спросила она.

Гарри помотал головой и упрямо сжал губы.

– Мне они не нужны.

– Без доказательств твои слова – просто клевета на студента ненавистного тебе факультета. И Малфой – староста.

– Да плевать мне на то, кто он! – Гарри всплеснул руками, толкнув сидящего рядом Рона локтем. – Посмотри на него! Сидит, лижется со своей подружкой, как ни в чем не бывало, а будет ли Кэти в порядке? Кто-нибудь вообще выживает после такого?

Гермиона на Малфоя смотреть не хотела, поэтому поверила на слово.

– Я поищу информацию в библиотеке, но, думаю, все не так плохо.

Лианна, подруга Кэти, что была с ней в тот день, сидела в другом конце стола и понуро смотрела перед собой. Гермиона подумала, что ей сейчас еще труднее, ведь на нее все косятся, постоянно задают вопросы, ей приходится бесконечно выслушивать эти глупые теории и снова переживать тот день. Должно быть, это ужасно.

– Это твоё письмо? – Гарри протянул ей конверт. – Случайно смешалось с моей почтой. От Виктора?

Гермиона вскинула одну бровь и встала, перекидывая лямку сумки через плечо.

– Гарри Джеймс Поттер, ты подорвал мое доверие в тот момент, как только нажаловался Виктору на мою эмоциональную нестабильность. Так что даже не спрашивай.

С этими словами она выхватила письмо из его рук и пошла на выход.

– Как она сказала? – удивился Рон. – Эмоциональная что?

Пэнси накрасилась какой-то помадой, которая, как считала она, была с привкусом фруктов. Малфой слизал этот привкус в первую же секунду, но он так и остался у него во рту скатавшейся липкой хуйней, и это было отвратительно.

– Больше не крась губы, – он встал, и девушка поднялась вслед за ним, поправляя чуть смятую юбку. Пэнс была очень отзывчивой сегодня. Не удивительно, он ведь не прикасался к ней несколько недель – соскучилась.

Она проехалась пальчиками по его шее.

– Не говори, что тебе не понравилось.

– Мне не понравилось, – вполне серьезно ответил он и спрятал руки в карманы. – Я, блять, не шучу. Не целуй меня с этой хуйней на губах.

Пэнс моргнула, а потом кивнула, пряча обиду под слоем густо накрашенных ресниц.

Драко бросил взгляд на гриффиндорский стол.

Это стало чем-то вроде привычки – смотреть туда, чтобы убедиться, что ничего не изменилось: они все еще враги, Грейнджер все еще раздражает его до стеклянной крошки в глотке, а Поттер все еще косится с подозрением. Это делало его жизнь постоянной, размеренной – понимание того, что все идет так, как шло раньше. Он успокаивался.

Грейнджер встала, закинула сумку на плечо и поперлась к выходу, громко стуча каблуками форменных туфель. Ее волосы были распущены и пружинили, легко касаясь костлявых плеч. Драко выругался на себя, потому что это зрелище вызвало у него неприятный зуд в ладонях.

– Пойдем, – сгреб Пэнси, обхватив за плечи. Паркинсон дернулась, а потом прильнула к нему всем телом, продвигаясь бок о бок к выходу.

С грязнокровкой столкнулись у самых дверей. Она – как и поступала весь месяц – сделала вид, что его не существует, зато на Пэнси посмотрела так, словно та таракан. Паркинсон оскалилась, открыла было рот, чтобы возмутиться, но Драко дернулся, толкая Грейнджер плечом.

Черт его знает, что на него нашло. Ему просто нужна была хоть какая-то реакция на его присутствие. Просто порыв, и вот он уже толкает ее так, что она ударяется о стену, роняет сумку и, судя по сцепленным зубам, больно прикладывается затылком. А у него в голове пульсирует.

Заебала.

Ох, блять, как же заебала со своим тупым я-не-смотрю-на-него игнором, со своими выпученными глазами, с юбками, блять, по колено и копной херни на голове.

Заебала вечно воротить взгляд, заебала убегать, как только он появляется рядом. Заебала быть ВЕЗДЕ, в воздухе, под кожей, в голове, под веками, в груди. Хочется выскрести ее из себя, вырвать с мясом, выжечь, сделать что-нибудь, чтобы ее не было.

Блять, Грейнджер, ну ты и тварь.

Опутала, забралась в подкорку, поглотила сознание. Сволочь.

Пока она пыталась осознать, что только что произошло, Малфой жадно смотрел в ее лицо и ждал.

Потому что – неужели? Неужели все равно не посмотрит?

Даже сейчас? Унизил, при всех унизил. Черепушку свою гениальную не пробила, дура, нет?

Давай, заори, как ты умеешь, покажи зубки.

Поправила юбку и проглотила слезы гордости, крепко зажмуривая глаза. Малфою стало страшно от осознания, что она… охуенно красивая, когда ей больно.

Ебаааать. Боль делает грязнокровку какой-то до ужаса совершенной. До трясучки, до отказавших легких. Она словно оживает, когда чувствует боль, и Драко оживает тоже. Так нельзя, это глупо и неправильно, ведь Грейнджер – комок грязи, прилипший к его ботинкам и никак не желающий отлипать, почему? Почему он считает ее красивой? Да и что именно в ней? Перекошенное лицо? Молочную кожу шеи, выглядывающей из-под свитера? Родинку рядом с ухом, у самого края волос?

Пэнси захохотала, прилипнув к руке Драко, а потом вдруг заткнулась как-то резко, словно ей кислород обрубили, и присела, поднимая с пола белоснежный конверт.

Грейнджер напряглась.

Драко перевел взгляд с ее лица, на зажатый в пальцах Паркинсон конверт и улыбнулся.

Грязнокровка шагнула вперед.

– Отдай.., – сначала тихо, со звенящими слезами и одновременно раздирающим холодом в голосе. Потом громко, четко, как приказ. – Отдай.

И протянула руку.

Пэнс снова расхохоталась, прижимая конверт к себе.

– Разумеется! И кто же это написал нашей сладкой девочке? О, я попробую угадать. Один из твоих ёбарей. Только который из них? – Пэнс постучала по губе. Драко почувствовал, как завтрак подступает к горлу. – В тебе же столько их перебывало, что всех не упомнишь… Шлюха.

– Я сказала. ОТДАЙ.

Драко вырвал конверт из руки Паркинсон так резко, что та пошатнулась, а потом вылупилась на него во все глаза.

Грейнджер охнула и уставилась на его руку.

Ну же, сука.

Просто посмотри в глаза, и я верну его тебе.

Просто в глаза.

Это легко. Один взгляд, и он твой.

Блять.

Грейнджер, пожалуйста, мне нужно видеть…

Мне нужно.

Дышала, как будто сейчас умрет. От чего? От стыда? Разочарования, унижения, обиды? От чего, Грейнджер?

Дышала, проглатывала слезы, которые уже почти упали с каждой реснички мелкими кристалликами на бледное лицо.

Давай же. Давай, просто подними свои глаза, прошу тебя, умоляю, пожалуйста, СУКА, ПОДНИМИ ГЛАЗА.

Он держал письмо на вытянутой руке над собой, будто играл с ней, как с собачонкой. Она смотрела на его руку, ее губы дрожали, а кулаки были сцеплены, словно она кинется на него и разорвет на куски в эту самую секунду.

А потом развернулась и ушла.

В секунду.

Просто. Не посмотрела и не сказала ни слова. Ушла слишком быстро, словно боялась передумать, и спина ее была слишком прямой, и подбородок вскинула слишком высоко. Когда ты научился так хорошо читать ее, Драко? Когда она стала настолько внутри тебя?

Драко слушал звон в ушах и радостный крик Пэнси, которая выплескивала в ее спину одно ругательство за другим.

Он не чувствовал ничего. Никакой эйфории, никаких фейерверков в груди от того, что он заполучил что-то, принадлежащее Грейнджер, что-то, что может оказаться ее слабостью. Ему было плевать. Пустота внутри него только разрасталась, превращаясь в дыру.

Он тонул в крови.

Буквально.

Каждая попытка сделать вдох заканчивалась тем, что он глотал соленую, вязкую, горячую кровь и захлебывался ею, а потом снова глотал, проталкивал ее в глотку, пытаясь выбраться на поверхность. Казалось, этой воронке, этому океану крови нет конца, он не чувствовал, что может выбраться, его засасывало все глубже и глубже, щипало глаза, кожу разъедало от соли, а со дна словно кто-то тянул за ноги. Он чувствовал приближение смерти снова и снова, но еще чувствовал, осознавал, что не умрет. Не прямо сейчас, не в этой реальности.

Он пытался плыть. Пытался увидеть хоть что-то, но под веками пекло. Зато он слышал голос: тихий и спокойный, но лучше бы он был громким и разрушительным.

Тоненько, словно песня.

Драко. Драко. Дра-ко.

Только бы стало легче. Пытаться плыть. Кричать. Просыпаться. Только бы стыло легче.

– Тшш… Тшш, Драко. Драко. Что? Воды? Эй. Давай же.

В общей спальне было тихо, и Блейз говорил шепотом. Драко глотал ледяную воду большими глотками, чувствуя какое-то животное удовлетворение от того, как капли пропитывают пижамную футболку насквозь, как они охлаждают кожу. Словно это поможет сбросить остатки ужасного сна и избавиться от вкуса крови во рту.

– Который час?

Его сердце колотилось, как ненормальное.

– Почти четыре часа утра. Она снова снилась тебе?

– Говори тише.

Блейз выглядел так, словно и не ложился. Или он настолько привык подскакивать среди ночи, чтобы выдернуть Малфоя из дурного сна? Возможно. В любом случае, если бы не Блейз, Драко захлебнулся бы несуществующей кровью или сам себя удавил одеялом во сне. Он устал от этого. Не проходило, не исчезало, каждую ночь эта девчонка, Кэти Белл, она говорила с ним на непонятном языке, сидела внутри его головы и шептала что-то, пока он барахтался в океане ее крови. И не было мук совести, не было ничего, ведь это она, она сама виновата, не нужно было трогать вещи, которые ей не принадлежат. Но она снилась и снилась, и иногда Драко вообще забывал о том, что такое нормальный сон.

Он хотел, чтобы это прекратилось.

– Драко, – Забини забрал у него стакан и подмял под себя ногу. Только этот парень мог чувствовать себя так комфортно, сидя ночью в кровати Малфоя. Драко откинулся на подушку, приготовившись слушать. А чем еще заняться? Уснуть все равно не удастся, а так хоть ночная дурь выбьется из головы. – Ты не думал о том, чтобы поговорить… поговорить с…

Драко вскинул брови:

– С Грейнджер?

Блейз замялся и покосился на храпящего на соседней кровати Гойла.

– Вдруг будет толк?

– И каким священным хуем мне поможет разговор с Грейнджер?

– Ну, потому что она… Ну… Ты знаешь.

Драко потер глаза.

– Забини, мне только что приснилось, как я бултыхаюсь в крови Кэти Белл. Не мог бы ты изъясняться более понятно, блять?

– Она умная! И она явно читала обо всяком таком дерьме.

– Мерлин, да это же просто сны!

– Девчонка, которая чуть не откинула копыта по твоей вине, снится тебе, и ты плаваешь в ее крови!

– Ты, блять, еще бы вышел и посреди гостиной заорал, Блейз.

Забини заткнулся. Потом почесал ухо. Рыкнул и посмотрел на Драко так, словно тот его бесит.

– Ты не переломаешься пополам, если задашь грязнокровке вопрос.

– Не буду я ни о чем ее спрашивать. К тому же, она все равно со мной не говорит.

Драко выругался сквозь зубы, когда Забини сверкнул в его сторону любопытным взглядом.

– То-то я думаю, чего ты баллы снимаешь со всех, как озверевший.

– Просто забудь об этом, ясно? Блейз. Ты понял меня? И сам с ней заговаривать не смей. Понял?

Забини пробубнил себе под нос, что он понял, и поковылял в свою постель.

Гермиона чувствовала себя ужасно не выспавшейся. Сама виновата – меньше нужно было бродить по замку ночью. И, уж тем более – убегать из него, одолжив Карту Мародеров из рюкзака Гарри. Но что она могла поделать с тем, что сны теперь приходили к ней исключительно после прогулки? Потому что только так она могла выбросить из головы все мысли, мешающие спать.

Завтрак пропустила. Заняла места для себя и Гарри в первом ряду в кабинете профессора Макгонагалл и уселась, разложив на столе принадлежности: свитки пергамента с домашней работой, чистые листы для конспектирования, перо, чернила, волшебную палочку, учебник и несколько книг из дополнительной литературы.

Когда все было готово, до начала урока оставалось еще почти десять минут, поэтому думать пришлось. Приш-лось.

О Малфое – чтоб он провалился в ад, где ему самое место.

О Паркинсон – глазастой идиотке, которая взяла письмо.

И о самом письме, конечно же.

Нет, она убеждала себя, что волноваться не о чем. В конце концов, Виктор всегда был джентльменом с ней, он не написал бы в письме ничего недостойного. Но Малфой… И Паркинсон. Этим людям хватило бы и уголька, чтобы спалить дотла весь лес.

Им хватит заботливого «Герми», теплого «думаю о тебе» и веселого «однажды я научу тебя играть в квиддич», чтобы растоптать ее, сделать из нее посмешище школы, заставить чувствовать себя униженной еще сильнее.

Она повторяла себе, что плевать. Даже не так. Говорила грубо, чтобы дошло, наконец. Говорила «по-хуй», пусть подавятся своим ядом, ей нечего стыдиться, она не сделала ничего плохого, так что… Пусть идут к черту. Но потом все равно думала и думала, и каждый раз, когда слизеринцы попадались на ее пути, ей казалось, что они смеются ей в спину. Хотя, чего она боялась? Такие люди смеялись бы ей в лицо.

В общем, было подозрительно тихо, и Гермионе казалось, что под ней на стуле как минимум бомба, способная взорваться в любую минуту.

Был еще один повод для беспокойства. Вещь, которая ела ее изнутри, заставляя совесть бить молоточком по вискам. Кэти Белл. Гарри подозревал Малфоя, а Гермиона знала о Метке на его руке, и почему-то молчала, как самая последняя трусиха. Она презирала себя за это. Возможно, расскажи она Гарри, все было бы иначе, и Кэти не пострадала бы, а ей самой не пришлось бы просыпаться ночью от чувства, что она подставила ее, что это по ее вине Кэти сейчас в Мунго – если бы знал хоть кто-то, все можно было бы изменить.

Почему она до сих пор не сказала? Даже после всего, что произошло? Гермиона всегда была слишком умной, и, возможно, временами это делало из нее непроходимую идиотку, но почему-то уверенность в том, что она должна молчать, не покидала. Даже теперь, когда все это начало заходить слишком далеко.

Иногда ей казалось, что Гарри что-то подозревает. Например, вчера они занимались вдвоем в библиотеке, и в какой-то момент она поймала на себе его настороженный взгляд. Гарри сразу же опустил глаза, улыбнувшись, но потом смотрел на нее так снова, и Гермиона не знала, что она должна сделать – попросить его прекратить? Обвинить его в недоверии? Или рассказать обо всем? Вот только к чему привела бы сказанная ею правда? Никто не поверил бы ее словам или словам Гарри, а насильно проверять Малфоя на наличие Метки профессор Дамблдор бы не позволил – скорее их обоих исключили бы из школы. Она успокаивала себя тем, что импульсивность Гарри не позволит им подойти к проблеме со всей осторожностью, но продолжала мучиться, не в силах уснуть по ночам, прекрасно понимая, что это всего лишь жалкое оправдание.

За всеми этими мыслями Гермиона не заметила, как кабинет наполнился студентами. Гарри занял свое место рядом с ней, улыбнулся и протянул ей большое яблоко, бережно обмотанное страницей из магловской тетради. Какое варварство! Яблоко она приняла с благодарностью, но есть не стала – убрала в сумку.

– Дракл, я не сделал домашку, – простонал Рональд с задней парты. Гермиона обернулась, чтобы с осуждением на него посмотреть (потому что она ведь давала ему свои конспекты, что за безрассудство?!), но тут же вернулась обратно на свое место, ведь Малфою непонятно с чего вдруг приспичило сесть не за последнюю парту в слизеринском ряду, а за первую – как раз рядом с ней. Сейчас их разделял только узенький проход, и Гермиона сжалась, почувствовав на себе холодный насмешливый взгляд.

– Гермиона… Гермиона, – послышалось в спину.

Она помотала головой.

– Я не дам тебе списать, у тебя было целых три дня на выполнение домашней работы, Рон, начинай уже думать собственной головой!

Наверное, она сказала это слишком громко.

Гарри застыл и уставился на нее, вскинув брови. За столом Слизерина тоже перестали двигаться.

Рон стыдливо прокашлялся и прошептал, что понял.

Гермиона почувствовала желание извиниться, но не сделала этого, поскольку профессор Макгоналалл вошла в кабинет.

Она распахнула наглухо задвинутые шторы при помощи волшебной палочки, взмахнула ею еще раз, «включая» дополнительный свет над каждой партой. Слизеринцы справа недовольно заворчали, а студенты Гриффиндора, наоборот, обрадовались количеству света.

Дальше все включились в процесс.

– Доброе утро, класс.

– Доброе утро, профессор Макгонагалл!

Как в магловском детском саду.

– Хочу напомнить вам, что, если кому-то из вас известно что-то, связанное с нападением на Кэти Белл – вы должны сразу же рассказать об этом одному из преподавателей. Я знаю, что вам уже говорили это неоднократно, но, думаю, повторить не помешает, – профессор кивнула сама себе, оглядела класс и на секунду задержала взгляд на Гермионе. Девушке стало не по себе, но она не подала виду, только покрепче сжала перо, демонстрируя всем своим видом желание заниматься. Макгонагалл отвела глаза. – Хорошо. Давайте начнем урок. Какую тему я попросила вас изучить самостоятельно? – Гермиона вскинула руку. – Мисс Грейнджер?

– Мы читали главу о превращении жидкостей в воду и изучили два самых известных заклинания, которые используются для этого.

– Отлично, пять очков Гриффиндору. Немного подробностей?

– Конечно, мэм. В учебнике «Трансфигурация, высокий уровень» говорится, что вода – очень могущественная стихия, и воздействие на другие жидкости с целью получить воду не происходит, если не задействовать определенное количество сил и магии для этого. Но, так или иначе, все жидкости подвержены влиянию водной магии, мы можем превратить в воду чай, молоко, сок, какао – любую жидкость, которая по своей структуре не превышает указанных в учебнике параметров, поскольку…

– Вообще-то не любую.

Так, постойте-ка... Он прервал ее. Перебил прямо на глазах у учителя! Гермиона застыла, глядя перед собой. Она ждала, что Малфой сейчас лишится баллов за дерзость, но, казалось, профессор Макгонагалл так увлеклась темой, что даже не заметила, как он перебил Гермиону.

– Мистер Малфой?

– Этот учебник был написан много лет назад. Если мы рассмотрим более новые источники, например, последние выпуски журнала «Трансфигурация сегодня», то нам станет известно, что те виды жидкости, которые не были изобретены в то время, не всегда поддаются таким заклинаниям.

Гермиона вспыхнула.

– Это чушь!

Она так и не повернулась в его сторону, зато Малфой буквально свесился со своей парты, чтобы смотреть в ее лицо. Боже, как же хотелось отмахнуться от его взгляда, как от назойливой мухи!

– Нет! Ты же днями пропадаешь в библиотеке, открой глаза!

– Речь шла о нашем учебнике Трансфигурации, профессор Макгонагалл не просила нас изучать сторонние источники, и вопрос был задан по учебнику!

– Какая разница, если информация из учебника устарела? Как насчет алкогольных напитков? Профессор Макгонагалл, согласитесь, многие из них не были изобретены в то время, когда писался этот учебник, и есть вероятность, что они не будут подвержены трансформации в воду, когда мы попытаемся провести опыт.

Забини рядом с Малфоем сладко зевнул:

– Я бы не отказался сейчас провести пару опытов с алкоголем.

Слизеринцы за их спинами захохотали, Гарри прошипел «придурки» себе под нос. Гермиона же почувствовала себя так, словно сейчас взорвется.

– Если мы будем опираться на статьи в источниках вроде журнала «Трансфигурация сегодня» – от магической науки вообще ничего не останется, одни домыслы!

– Мерлин, какая же ты идиотка!

– Мистер Малфой! – Гермиона почувствовала себя отмщенной, когда профессор Макконагалл уставилась на этого упыря в возмущении. – Вы переходите границы. – Но потом она повернулась к Гермионе и уточнила: – Вы оба. Прекратите споры, пока я не сняла баллы с обоих факультетов.

– Но профессор…

– Класс приступает к практическим занятиям, а вы двое – раз уж считаете себя самыми умными здесь – в практике не нуждаетесь. Поэтому вы принесете сосуды под различные жидкости из хранилища, и чтобы я не слышала ни звука, вам понятно?

Малфой что-то пробубнил себе под нос и встал. Гермиона медленно кивнула, отмахнулась от шепота Гарри в ухо («будь осторожна» – как будто он там съест ее, ей-богу), расправила юбку и тоже встала, чтобы проследовать за ним на расстоянии настолько большом, насколько это позволяла ширина класса.

– Остальные берут в руки палочки…

Дальнейшие слова профессора растворились за захлопнутой дверью, поскольку в находящемся в конце кабинета хранилище было так тихо, словно кто-то наложил чары на дверь.

Гермиона огляделась.

Очевидно, на это место было наложено Заклятье незримого расширения, поскольку конца и края бесконечным полкам, стеллажам и витринам не было, хотя снаружи комната казалась просто крошечной.

Малфой встал рядом с ней, Гермиона сделала три шага в бок, проигнорировав его наиглупейшее фырканье.

Пока Гермиона пыталась взглядом отыскать необходимые предметы, Малфой прокашлялся и взмахнул палочкой:

– Акцио…

– С ума сошел?! – она схватила его за руку. Малфой уставился на ее пальцы так, словно они были щупальцами, способными его проглотить, но заклинание продолжать не стал. – Хочешь, чтобы они нам на голову рухнули?

– Не был бы против, если бы на твою тупую голову что-то упало. Так, чтобы тебя пришибло насмерть, ясно?

Честно? Она не успевала за сменой его настроения. Минуту назад он был полон энергии, язвил, зубоскалил и наслаждался (а она знала это!) их перепалкой, а сейчас рычал на нее так, словно сработал какой-то переключатель.

Гермиона отпустила его руку, отошла на шаг и, не выдержав, выпалила:

– Если ты думаешь, что, вымещая злость на мне, ты облегчишь свои мучения – ты ошибаешься, потому что то, что грызет тебя изнутри, никуда не денется. Оно будет продолжать тебя грызть, а знаешь почему? Потому что ты плохой человек.

Малфой уставился на нее. Гермиона мысленно произнесла проклятье самой себе, но слов обратно не вернешь, поэтому она продолжила смиренно рассматривать ящики перед собой, пытаясь найти в них то, что им было необходимо.

Малфой хохотнул. По ощущениям, он стоял прямо за ее спиной, и у Гермионы возникло желание потереть рукой то место на шее, в которое он дышал.

– Я плохой человек?

– Да.

– Ладно. Поговорим об этом?

Серьезно? Боже, он издевался, не иначе.

Она выкрикнула в возмущении:

– Не собираюсь я с тобой говорить! Мне вообще плевать на все, что с тобой связано.

– О, то есть, это не страх посмотреть мне в глаза?

– Да ты свихнулся.

– Сказала она деревянной полке, – его ладони вдруг оказались на стеллаже прямо перед ней, и Гермиона в изумлении замерла, чувствуя, как тело Малфоя прижимается к ее телу сзади.

– Отойди.

– Тихо, тихо. Я себя контролирую… Ты же этого боишься? Что я слечу с катушек?

– Да не боюсь я ничего!

Она развернулась к нему. Видимо, Малфой не ожидал этого, поскольку некоторое время он молча смотрел на нее сверху вниз. Его дыхание участилось, грудь под застегнутой (да неужели) до последней пуговицы рубашкой вздымалась… Гермиона не хотела этого видеть, поэтому опустила глаза, игнорируя то, что его руки все еще были прижаты к полке позади нее, а сам он стоял почти впритык. Ее лицо горело от стыда, смущения, страха и сидящего глубоко под кожей чувства, которое она не позволила бы себе выпустить даже под страхом пыток.

– Какая смелая девочка. Виктор бы захлебнулся от восторга, а?

Хотелось поднять руку и бить его по лицу много-много раз, пока его губы не окрасятся в красный, пока глаза не закроются навсегда.

Она ненавидела его. Стояла, дыша ему в галстук, ощущала жар его дыхания на своих волосах, тепло его тела, дрожь в его руках… Запах. Проклятый горький запах. Ненавидела.

В горле от слов чесалось.

Хотелось безостановочно говорить, высказать ему за все те дни, ночи, минуты и секунды, когда из-за него она себя ненавидела и терла в душе губкой все тело докрасна, пытаясь отмыться от осознания собственной ничтожности. Когда готова была убить, чтобы не видеть во сне его губы, не чувствовать прикосновения, словно наяву, не проглатывать его имя, слетающее с собственных губ, не заставлять себя зубрить учебники целиком, чтобы перестать думать, Боже!

– Ты не смеешь говорить о Викторе.

Малфой напрягся.

– Что?

Громко, четко, вкладывая ненависть в каждый звук.

– Ты не смеешь. Говорить. О Викторе.

Малфой толкнул ее к полке – не как вчера в коридоре, а легонько, чтобы подойти ближе и схватить за подбородок, поднимая голову вверх, на себя.

Его ледяные руки обожгли кожу, Гермиона зажмурилась, а потом распахнула глаза и подняла взгляд, но посмотрела не на него, а на дверь за его спиной. Малфой зарычал. Сжал сильнее. Надавил бедрами на бедра, заставляя дернуться, толкаясь.

– Застынь.

– Пошел ты!

– Расскажи мне, как он трахал тебя, Грейнджер? Тебе нравилось?

Господи, почему она? Почему из всей школы, среди толп девчонок, готовых лечь под него просто так, за возможность почувствовать его своим хоть на секунду, он выбрал ее для своих измывательств? Почему продолжал цеплять, когда взял свое, почему не мог отпустить, забыть о ней, почему ее унижение было такой необходимой для него вещью, почему?

Она замотала головой:

– Клянусь Богом, Малфой, если ты не отпустишь меня сейчас…

– Об этом он писал тебе? О том, что хочет еще, что скучает по твоей мокрой дырке, что хочет отлизать тебе, а? – от его слов в груди клокотало, а от осознания того, что его голос дрожит, хотелось удариться головой об эти полки сильнее, потому что НЕ ИМЕЕТ ПРАВА. Не так. Только не надавливая своим телом на ее тело, не насилуя запахом и словами. Не проговаривая эти слова дрожащим голосом, будто это действительно его волнует. Не имел права. – Это было в том письме?

Она вспомнила нежные губы Виктора на своих губах, его теплые руки и тело, не превращающее ее сердце в лед, а отогревающее его, оживляющее, исцеляющее.

Виктор уехал в тот же вечер, как только закончился праздник, но перед тем, как попрощаться, он взял с нее слово, что однажды, когда все станет совсем плохо и надежды не будет, она напишет ему. Просто две строчки, и он приедет, примчится в ту же секунду, заберет ее, потому что он всегда будет хранить для нее место в своем сердце и в своей жизни…

Вот что действительно стоило ее мыслей. Не Малфой с грязью, срывающейся с языка, не его чудовищный запах и мысли убийцы. Виктор.

Он все давил и давил своим весом и своим голосом, наваливался сильнее, а у Гермионы немели пальцы на ногах от невозможности собраться с силами, толкнуть как следует, закричать…

– Ответь на мой вопрос, дура.

– Откуда мне знать, что было в том письме, если оно у тебя, безмозглый тупица!

– Не беси меня! – схватил за плечи, встряхнул. Гермиона с силой толкнула его в грудь, но он лишь дернулся и вернулся на место, только теперь его пальцы впились в ее одежду так, что не оторвать.

– Что ты за человек, Малфой?!

– Плохой человек, Грейнджер, как ты верно заметила.

Не было сил бороться с ним и говорить. Она скрестила руки на груди и тяжело вздохнула. Малфой, почувствовав, что она больше не сопротивляется, тоже ослабил хватку.

Они молчали. Гермиона пересчитывала стоящие в ряд пустые рамки для фото за его спиной, а Малфой таращился на нее. Когда это стало частью ее жизни? Почему она не могла вернуться в то время, когда ядовитое «грязнокровка», брошенное сквозь зубы, было максимумом его внимания к ней?

Его руки на плечах плавили кожу. Было душно и пахло застарелой пылью.

Гермиона хотела предложить просто заняться поиском сосудов, как Малфой вдруг набрал в грудь воздуха и заговорил так, словно эти слова заведомо причиняли ему боль:

– Почему ты не сказала Поттеру обо мне?

Гермиона фыркнула.

– С чего ты решил, что я не сказала?

– С того, что об этом не галдит вся школа, блять, Грейнджер. Говори.

– О, Боже, катись в ад.

Малфой ударил рукой по полке позади нее. Послышался звон стекла, но Гермиона даже не вздрогнула – привычка выработалась, что ли?

– Ладно, – сделав пару глубоких вдохов и выдохов, сказал он. – Давай так. Ты говоришь мне, почему не сдала меня Поттеру, а я отдаю тебе письмо. Я его не читал.

Она расхохоталась. Сейчас, когда страх получить сердечный приступ от его присутствия так близко прошел, его попытки задать ей какие-то вопросы и получить ответы, казались просто смешными. И почему-то она твердо верила, что он, правда, не читал.

Пока она смеялась, Малфой несколько раз обозвал ее дурой, а потом снова стиснул плечи так, что Гермиона уже приготовилась найти на этих местах синяки вечером.

– Знаешь, я могу поступить лучше – я прочту его посреди гостиной Слизерина сегодня вечером, и, вау, я уверен, девчонки будут в восторге, потому что они любят все эти сопливые истории о любви. Круто, правда?

Представив это, Гермиона почувствовала приступ тошноты. Она буквально увидела, как заливается хохотом Пэнси, как Дафна и Астория передают листок друг другу, и каждая из них мысленно готовит для Гермионы свою персональную казнь.

Боже.

Наверное, она побледнела, потому что губы Малфоя, которые, кстати, находились на уровне ее глаз, растянулись в улыбке.

– Я смотрю, перспектива приводит тебя в восторг, да? Ну, так что? Почему ты не сказала Поттеру?

Смехотворность ситуации была в том, что она и сама не знала. У нее не было никакого плана по его разрушению, она не носила это в себе, разрываясь от мысли, кому рассказать – Гарри или профессору Дамблдору. Она просто… не сказала. Безо всяких причин.

Сказать ему об этом? Дать еще один повод смеяться, подозревать или просто портить ей жизнь?

Нет, все было проще. Просто пусть он сделает это – пусть унизит ее еще больше, и тогда у нее не останется ни одной чертовой причины хранить его тайну, ни одной причины цепляться…

Когда Малфой в очередной раз встряхнул ее за плечи, Гермиона вздрогнула и посмотрела на его губы. Они были сжаты в линию, и она вдруг зачем-то вспомнила первый раз, когда его губы соприкасались с ее. Когда он впервые поцеловал ее перед игрой. Быстро, опрометчиво, не давая им обоим шанса передумать. Его язык сладко трогал ее губы, а ладонь лежала на ее затылке… Зачем он это сделал тогда? Он хотел целовать ее? В ком-то вроде него действительно может возникнуть такое желание? А она? Почему не оттолкнула, не послала, не начала кричать? Изменилось бы что-то, поведи один из них себя по-другому тогда? Дошла бы ситуация до такого?

Его губы были такими ненавистными и такими желанными, что Гермиона наклонилась и прошептала, практически впиваясь своими губами в его рот:

– Подавись этим письмом, Малфой. Подавись им.

Ей даже толкать его не пришлось – Малфой так опешил, что ослабил хватку.

Гермиона вышла, не забыв прихватить ящик с сосудами, о которых просила профессор Макгонагалл.

Гарри получил от Гермионы по рукам, когда в восьмой раз прикоснулся к своей бабочке. Смокинг на нем сидел просто потрясающе, и тот факт, что он постоянно трогал эту треклятую бабочку, бесил Гермиону до глубины души.

Сама же она была в платье цвета меди чуть выше колена – нарядном, но не вычурном.

– Вряд ли Джинни измеряет привлекательность парней идеальностью их бабочек.

Она подхватила два стакана с безалкогольным шампанским, один протянула другу, а второй оставила себе.

Этот вечер Слизнорта изначально был просто ужасной идеей, но близилось Рождество, профессор был в прекрасном предпраздничном настроении, огорчать его, не явившись на вечеринку, было бы опрометчиво, учитывая, что она уже скатилась по Зельеварению с первого места на второе, будь проклят учебник Принца-полукровки. Здесь было скучно – это первое. Здесь были слизеринцы – это второе. Второе волновало ее сильнее, чем первое, поскольку после разговора с Малфоем прошло два дня, и ее письмо до сих пор не всплыло. Это заставляло нервничать ежеминутно.

– Я вообще не обращаю внимания на Джинни, чтобы ты знала. Я пришел сюда с Полумной.

Гермиона хихикнула. Нет, ну вы посмотрите на него – Гарри Джеймс Поттер, сама невозмутимость.

– Я заметила. Ты мог бы побыть хорошим кавалером и пригласить ее на танец, а то она уже у троих гриффиндорцев нашла мозгошмыгов, так что…

– Знаешь что?! – Гарри повернулся так резко, что Гермиона от неожиданности едва не пролила на себя шампанское. – Ты не имеешь права меня подкалывать, ты вообще пришла с Маклаггеном.

– Не смей напоминать мне о моих ошибках! Боже, и не произноси его имя так громко, а то он сочтет, что я его зову, – она испуганно заозиралась.

Гарри засмеялся над ней, и Гермиона немного расслабилась. Она давно не видела Гарри смеющимся, ей не хватало этого до глубины души.

– Ладно, в следующий раз, когда он спросит о тебе, я скажу, что у тебя случился рвотный позыв от его восхитительных комплиментов. Как он там тебе сказал? У тебя сочненькая… что?

– Гарри, прошу тебя, – она застонала.

– Ладно-ладно!

Взаимные подначивания дали результат – они оба значительно расслабились. Заиграла медленная музыка, студенты разбрелись по парочкам, Мелинда Боббин пригласила на танец самого профессора, и Гермиона решила, что, вероятно, никто не заметит, если они уйдут. Она повернулась, чтобы предложить Гарри тихонечко сбежать, но друга уже не было рядом – он внял ее советам и пригласил Полумну. Казалось, оба наслаждались процессом: танцевать они явно не умели, но зато весело болтали, топчась по ногам друг друга.

Гермиона улыбнулась и отошла в уголок, так, чтобы Кормак не заметил ее. Танца с ним она бы не вынесла, честное слово. Она уже почти расслабилась, заметив, что предмет ее неприязни клеится к одной из сестер Кэрроу, но вдруг справа от нее раздалось вежливое покашливание, а потом тихое, странно-смущающееся и одновременно будто раздраженное:

– Не хочешь потанцевать?

Гермиона повернулась и уставилась на Забини во все глаза, хотя, кажется, не только Гермиона. Джинни и Дин, танцующие неподалеку, заметно напряглись, а Гарри, кажется, совсем перестал танцевать, готовясь броситься к ней в любую секунду.

Она быстро помотала головой. Забини закатил глаза, но протянутую руку не убрал.

– Грейнджер. Идем, пока на меня твои дружки не набросились.

– Я и сама в состоянии на тебя набр…

Он схватил ее за локоть и вытащил на середину зала, аккурат в то место, где их могли видеть абсолютно все. Прекрасно просто.

Его руки легли ей на талию, и он зубасто улыбнулся ей, намекая, что, к ее же благу будет, если она подчинится. Гермиона огляделась по сторонам, и, оценив масштаб предстоящей трагедии, все-таки осторожно сложила руки на его плечах.

Они начали двигаться.

Надо признать, танцевать Забини умел. Вел уверенно, но плавно, не прижимал ее к себе, наглея, а аккуратно держал руки на талии.

Гермиона старалась двигаться так же спокойно и уверенно, но она танцевала со слизеринцем прямо сейчас вообще-то! И, вероятно, завтра об этом узнает вся школа, но что-то изменить она уже не могла, так что поставила себе цель – не облажаться хоть тут.

Если Забини что-то нужно – пусть выкладывает поскорее.

– Итак, ты же не влюбился в меня или что-то вроде того? – спокойно спросила она, когда они проделали один круг.

Блейз фыркнул, немного отстранился от нее, но только для того, чтобы повернуть вокруг своей оси и снова привлечь обратно.

– Ты слишком высокого о себе мнения, Грейнджер.

– Тогда выкладывай, не хочу ходить вокруг да около.

Он замялся. Посмотрел за ее плечо – вероятно, туда, где их сверлил взглядом Гарри. Потом заглянул в ее глаза, прищурился и спросил:

– Ты говорила с Драко?

Это определенно был день сюрпризов.

– Если ты считаешь толчки меня в стену и попытки оставить как можно больше синяков на мне разговором, то, да, говорила.

Блейз сквозь сцепленные зубы прошипел: «Проклятье, Драко», – потом снова поднял на нее глаза:

– Он не спит.

– Ну, сейчас девять вечера, никто не спит.

– Блять, Грейнджер, ты умная девочка, выключи дуру, прошу!

– Чего ты хочешь от меня?!

Они сделали еще один круг, потом Блейз снова повернул ее, на этот раз так, что на секунду она оказалась прижата спиной к его груди. Он прошептал ей на ухо:

– Ему снится какое-то дерьмо, я не помню, когда он в последний раз не просыпался от кошмаров.

Гермиона охнула, когда он закружил ее, возвращая в исходную позицию. Сдула прядь волос, упавшую на глаза. Лицом к лицу танцевать было все же проще.

– Что я могу сказать? Совесть – штука непредсказуемая.

Забини помотал головой:

– Не будь сукой.

– Почему это я не должна быть сукой по отношению к Малфою?

Блейз замолчал. Очевидно, ответить ему было нечего, поэтому они сделали еще один круг прежде, чем он заговорил снова.

– Ты можешь помочь? Это я тебя прошу, а не он.

– Он бы в жизни не попросил ради тебя…

– Ты этого не знаешь, Грейнджер.

– Нет, я знаю. И ты знаешь…

Мелодия заканчивалась, а значит, и танец тоже. Гермиона была твердо настроена закончить этот разговор вот так, потому что, Боже, это Малфой, она не должна даже думать о том, чтобы делать что-то для него, но Забини… Черт, наверное Забини был идеальным другом. Как Гарри и Рон для нее. Поэтому, когда музыка стихла, Гермиона задержала Блейза, крепко схватив за рукав, и быстро проговорила:

– Есть такое растение – трава сновидений, она очень редкая. Если достанешь ее, то на тот период, пока он будет ее принимать, у него не будет никаких снов. Совсем. Ни хороших, ни плохих. Не знаю, поможет ли это совсем избавиться от них, но это все, что я могу посоветовать. Еще можно обратиться к мадам Помфри, но что-то мне подсказывает, что этот вариант уже был отклонен.

Блейз кивнул и улыбнулся уголком губ. Гермиона улыбнуться не смогла, но тоже кивнула.

Она собиралась искать Гарри, чтобы предложить ему уйти, потому что не готова была выслушивать его истерическое «это же Забини, он дружит с Малфоем!» на публике, когда услышала крик:

– Профессор Слизнорт, сэр! Я нашел в коридоре студента, он говорит, что шел на вашу вечеринку, но что-то мне подсказывает, что гаденыш врет!

Филч втащил взъерошенного Малфоя в зал. Профессор Слизнорт растерянно уставился на него, а Блейз двинулся в их сторону, очевидно, потому, что Малфой выглядел так, словно сейчас разорвет бедного смотрителя на куски.

– Убери от меня руки, грязный сквиб!

– Он выглядел подозрительно, профессор Слизнорт, вы приглашали его…?

– Нет, я…

– Драко, тихо.

– Клянусь Салазаром, еще раз он тронет меня своими грязными пальцами…

– Я позабочусь о мистере Малфое, профессор.

Откуда здесь взялся Снейп, никто не знал, но, как только он появился, Малфой мгновенно замолчал, уставившись на него с такой злостью, что Гермиона почувствовала желание уйти.

Она протиснулась между сбившимися в кучу студентами, Джинни и Дин испуганно таращились на разворачивающуюся картину… Гарри стоял рядом с ними и, судя по виду, в его голове родилось примерно три сотни новых теорий относительно происходящего.

Гермиона взяла его за руку:

– Мы уходим.

– Нет, мне нужно…

– Гарри.

– Просто иди, ладно? Я догоню.

Он обхватил ее за плечи и посмотрел в глаза.

Снейп уже вышел в коридор вместе с Малфоем, ученики начали галдеть, обсуждая произошедшее. Гермиона посмотрела на выход, потом снова на Гарри.

– Ты не можешь просто ходить и подозревать всех вокруг.

– Это не все вокруг, это Малфой. Гермиона, прошу тебя, неужели тебе не кажется это странным? Почему он появился здесь? Почему Снейп пришел вслед за ним, что их связывает?

– Домашняя работа?

– Я близок к отгадке, понимаешь? Так что иди в башню. Я скоро приду.

Он поцеловал ее в лоб и выскользнул за дверь.

Гермиона сделала вдох, чтобы усмирить дыхание. Безумный вечер. Ей вообще не стоило приходить.

Галстук. Рубашка. Ремень. Брюки. Носки. Майка. Часы.

– Что сказал Снейп?

– Что ты хуевый друг – вот что.

Драко залез под одеяло и уставился в потолок.

Какого дракла его вообще понесло в Выручай-комнату сегодня? Знал ведь, что «слизни» устраивают вечеринку, и наткнуться на кого-то из них – раз плюнуть. И ведь наткнулся. На придурка, сука, Филча. Чтоб у него руки отвалились, так его хватать.

– Драко, не злись.

Забини сидел на своей кровати в одежде и виновато смотрел перед собой.

– Я что тебе говорил? – он потер глаза. – Чтобы ты не лез к ней. Думаешь, я вообще слепой, что ли? Не видел, как вы шептались?

– Мы не шептались, я просто спросил, как избавиться от снов вроде твоих, и…

– О, Мерлин, можно я встану, чтобы тебе въебать?

– Ладно, встань и въеби, давай! Если тебе полегчает! Потому что я волнуюсь, блять!

Гойл заворочался на своей кровати, и Драко замолчал. Видимо, они орали чересчур громко, потому что обычно этого громилу даже взрывом не разбудить.

– Просто спи, Забини.

– Ну, она помогла, если ты хочешь знать.

– Не хочу.

– Хорошо.

Кто бы знал, как сильно его это заебало. Все это. Мерзкие сны и куча мыслей в голове после них. От этих мыслей казалось, что голова скоро распухнет и взорвется, как перекачанный воздушный шар. Он затрахался думать обо всем сразу: о том, что времени на задание остается все меньше, что исчезательный шкаф никак не хочет работать, что ожерелье он проебал, а Дамблдор все еще жив-здоров. Что Кэти Белл в Мунго с поехавшей крышей по его, блять, вине. Что Грейнджер не смотрит, а без ее взглядов словно удавка на шее каждый день. И затягивается.

Грейнджер. Что ж ты за сука-то такая ненормальная?

Он сел и вытащил запечатанный конверт из тумбочки. Белоснежная бумага тихонько заскрипела в пальцах. Почему он до сих пор не использовал это письмо или не прочитал, на худой конец? Почему таскал его на уроки с собой, но распечатать так и не решился? Почему грязнокровке было плевать на него, тогда как он сам изводил себя мыслями еще и об этом, словно без этого письма ему не о чем было думать…

Он проталкивал глубоко в глотку ее последние слова: «Подавись, подавись им», – и понимал, что ненависть к ней медленно перетекает в ненависть к себе, и это не заглушить туалетной еблей с Паркинсон, бесконечными полетами на метле и книгами. Оно не уходило.

Он распечатал его.

Он читал строчку за строчкой, он слышал, как Блейз говорит с ним, но его слова размывались, звучали, как эхо, которое он пытался расслышать сквозь шум в ушах.

– Знаешь, однажды тебе придется принять тот факт, что есть люди, заботящиеся о тебе. И они никуда не денутся.

«Гермиона».

«Все не так плохо…»

«Наверное, я зря тебя беспокою…»

– … И когда ты поймешь это, ты также поймешь и то, что вся эта забота шла тебе на пользу.

«Ты не могла бы приехать…?»

«Прости меня…»

– … А пока продолжай строить из себя мудака, я все равно буду рядом, ясно? Потому что я тебя знаю, Драко. Знаю, какой ты… Куда ты идешь?

Футболка. Носки. Джинсы. Свитер. Ботинки.

Палочка. Письмо.

Один короткий взгляд на Забини:

– Что?

– Ты куда собрался?!

– Мне нужно идти.

– Но Драко…

– Я услышал тебя, Блейз, ясно? Ты всегда будешь заботиться, всегда будешь рядом. Но не жди гарантии, что это взаимно. Я хуевый человек, Блейз, просто хуевый. Однажды ты найдешь друга, который будет тебя достоин, но я никогда им не буду. Мне жаль. А сейчас мне нужно идти, прости.

Он выскользнул за дверь до того, как Забини понял смысл сказанных им слов. Они все еще звенели в голове, смешиваясь со строчками из письма… Он должен был найти ее. Должен был сказать.

Через три ступеньки наверх, наружу из подземелья, по коридору до лестницы, снова вверх.

Один этаж, второй, третий.

Только не двигайтесь, никаких больше перемещений, Хогвартс, не надо твоих игр, только не сейчас.

Просто дойти до гребаной гриффиндорской башни, заставить сраный портрет отодвинуться, найти ее, сказать.

Малфой, ты свихнулся. Тебе нет до нее дела.

Но я должен. Я должен.

И почему-то это «должен» подгоняло его, и он бежал, наплевав на то, что уже далеко за полночь, что, если снова попадется Филчу, взыскания не избежать. Он просто хотел увидеть ее, заставить прочитать…

Он застыл, как вкопанный, когда увидел ее, выскальзывающую за дверь на улицу. Она была в шапке, пальто и тех самых перчатках без пальцев, из-за которых его переклинило пару месяцев назад до такой степени, что он поцеловал ее.

Малфой огляделся. Вокруг не было ни души, замок спал, даже картины похрапывали в рамах. Куда она поперлась?

Уже не вверх через три ступеньки, а вниз, к выходу, прямо в декабрьскую стужу.

Ветер плеснул горсть снежинок в лицо. Малфой отмахнулся от них и натянул рукава на пальцы, двигаясь вслед за Грейнджер, которая шла так медленно, словно лунатила. Может, и правда, спит?

Блять, ну и холод.

– Эй, – позвал негромко, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Грейнджер застыла, насторожившись, потом медленно обернулась через плечо. Не спала. В здравом уме шлялась ночью за пределами замка. Удавил бы.

Ничего не ответила, только вздохнула как-то обреченно, вроде «куда мне от тебя деться, Малфой?» и пошагала дальше по разметенной Хагридом тропинке, вверх, в сторону Запретного леса.

– Ты глухая?! Грейнджер! – повысил голос – ноль реакции.

Серьезно, он должен переться за ней по снегу сейчас?

Обернулся, посмотрев на дверь. Потом чертыхнулся себе под нос и шагнул за ней, набирая скорость.

– Да чтоб ты провалилась, идиотка, стой!

Она шла быстрее, словно надеясь, что, если будет идти, не оборачиваясь, Малфой отстанет от нее. Да вот хер тебе, дура.

Схватил за капюшон пальто, догнав, дернул на себя. Грейнджер пискнула, съежившись, а потом повернулась и толкнула его с такой силой, что он чуть не завалился в снег. Чудом устоял на ногах.

– Оставь меня в покое, Малфой!

– Какого хера ты шляешься по ночам?

– Не твое дело, ясно?

Драко зарычал и растер озябшие руки.

– К черту! Знаешь, я просто хотел хоть раз поступить по совести, но пошла ты!

Она хрипло расхохоталась и спрятала ладони в карманы.

– По совести? Откуда она у тебя взялась?

Он вытащил смятый листок и помахал им перед ее раскрасневшейся на морозе рожей.

– Твое письмо, грязнокровка, въезжаешь? Оно не от Крама.

Вцепилась взглядом в клочок бумаги, а потом отвернулась демонстративно, будто он мог не заметить блеска в глазах.

– Мне все равно.

– Да что ты? – дернул за руку, заставив вытащить из кармана. – Читай его.

– Иди в задницу!

– ЧИТАЙ, Я СКАЗАЛ!

Он бы ударил ее, если бы руки не замерзли. Вот просто взял бы и вмазал по лицу, наплевав на то, что она какая-никакая, но девчонка.

Упрямо сцепила зубы, отвернулась и уставилась куда-то в темноту.

Драко кивнул, разворачивая листок.

– Ладно, тогда прочитаю я, – Грейнджер вздрогнула, но продолжила стоять так, вдыхая воздух полной грудью, выпуская пар изо рта. Драко на секунду застыл, заметив снежинки на ее ресницах. Почему только с ней всегда так? Румянец, снежинки, растрепанные волосы, торчащие из-под шапки? Почему нормальные девчонки всегда выглядят так, словно погода им нипочем, ресничка к ресничке, пружинки-локоны и ровный слой косметики на лице? Почему она не такая, как они? Он вздохнул и направил свет от палочки на бумагу. – «Гермиона, – это был первый случай, когда он произносил ее имя, и оно оказалось слишком приторным, захотелось соскрести его с языка, – … мне не хотелось бы отвлекать тебя от учебы, тем более, семестр почти закончился, и ты сейчас загружена, но, должен сказать – твоей маме нездоровится. Все не так плохо, наверное, я зря тебя беспокою, но я отвез ее в больницу, и она… Хотела бы видеть тебя. Ты не могла бы приехать? Прости меня. Целую. Папа».

Он закончил читать и посмотрел на нее. На ее сжатых губах появилась улыбка, больше похожая на оскал, и она упрямо замотала головой.

– Ты не смеешь… лгать мне так.

Промерзший шепот, больше похожий на скрип снега под подошвой ботинок.

– Лгать тебе? Грейнджер, ты… Да пошла ты! Посмотри сюда.

Упрямая. Сцепила зубы и мотает головой, а у самой слезы градинами в глазах.

Он не схватил ее за подбородок, как делал это всегда, а как-то слишком осторожно взял.

– Посмотри.

– Уйди, Малфой. Уйди!

Схватил за руку, разворачивая к себе. Она вскрикнула, и пар от ее дыхания опалил его лицо. Была ночь, ветер продирал до костей, а он стоял тут с этой дурой, мерз в одном свитере и с тупым клочком бумаги в заледеневшей руке.

– Смотри! – ткнул в лицо наполовину смятый листок. – Я не вру тебе.

Она заплакала. Без всхлипываний и рыданий – у нее просто покатились слезы, и, пока ее глаза бегали по строчкам, Малфой не мог отвести взгляда от этих прозрачных капель на ее раскрасневшихся от холода щеках.

Рука все еще сжимала ее локоть, и Грейнджер… Она стояла так близко, что Драко вдруг осознал, как сильно он истосковался по ее телу. Мерлин, до безумия. По ее глазам, по запаху ее волос. По гладкости ее кожи, по дрожи в ее голосе. Осознал, принял, позволил себе спокойно воспроизвести эту информацию в своей голове. Даже почти не испугался.

Он соскучился по ней. Соскучился.

Она закончила читать и подняла на него глаза. Огромные, испуганные, шоколадно-карие, полные слез. Малфой выдохнул весь воздух из легких – его словно кто-то ударил в грудь.

– Грейнджер… Грейнджер, это ведь ничего, да? «Нездоровится». Ха! Да мне круглый год нездоровится, это же не значит, что…

Он проглотил окончание фразы, потому что. Дошло, блять.

Она смотрела на него.

Смотрела без отвращения и ненависти, даже будто с надеждой. Как будто мысленно умоляла: скажи, скажи, что все это неправда, ты просто пошутил надо мной, скажи.

Ее рот был приоткрыт, синие от холода губы дрожали.

Смотрела.

Не моргая, спокойно, прямо в глаза.

Малфой проглотил воздух и крепко сцепил зубы. На секунду он даже холод перестал чувствовать.

Он прошептал:

– Грейнджер, какого хрена он пишет «прости меня»? Если все хорошо, почему он просит прощения?

Она, наконец, ожила. Всхлипнула, отвернулась, проехалась по щекам рукой, обтянутой перчаткой, смахнула влагу.

– Потому что все не хорошо.

– И что это значит?

– Ты не понимаешь?! – она вскинула вверх подбородок. Ее глаза покраснели, они казались почти черными в темноте. Впервые в них было столько боли, что Драко не посмел бы перебить ее или сказать еще хоть слово. – Оставь меня в покое, Малфой, ты все портишь, ты вечно все портишь, понимаешь?!

Он подошел на шаг. Грейнджер отступила и упрямо замотала головой, как ребенок. Молчаливое «не подходи».

Драко кивнул. Да. Он понимает.

Он шел в сторону замка, стараясь не обращать внимание на то, что ветер задувает снег за воротник. Холодно уже не было.

====== Глава 14 ======

Комментарий к Глава 14 Эта глава должны была выйти во время каникул, Мерлин, я такой плохой человек.

В общем, милые, простите за долгое ожидание. С прошедшими вас праздниками. Всех люблю.

Утро началось с того, что Малфой столкнулся в коридоре с Парвати Патил, которая, к его удивлению, намеренно искала встречи с ним. Только гриффиндорцы могут быть настолько смелыми.

Он попытался обойти ее, сделав шаг влево. Гриффиндорка продублировала его движение и загородила собой проход.

Вот уж кому жизнь не дорога.

Малфой нахмурился:

– Какого черта?

Девчонка улыбнулась немного застенчиво и протянула ему толстый журнал в кожаном переплете. Он был старым, грязно-коричневым, золотистые надписи на корешке затерлись и превратились в некрасивые пятна. Драко этот журнал был знаком, он даже пару раз держал его в руках. Без особого энтузиазма. В нем был план всех мероприятий на год и график распределения обязанностей между факультетами. Скукотища.

Малфой открыл журнал по закладке и покосился на Патил:

– Только не говори мне, что Грейнджер снова сдала свой значок.

Девчонка помотала головой.

– Она отсутствует в школе по семейным обстоятельствам.

Малфой задержал на ней взгляд. Сжал губы, медленно кивнул.

– Ясно. И ты ее замещаешь? Получше никого не нашли?

– Я исполняющая обязанности старосты девочек от Гриффиндора, Малфой.

Она сказала это таким важным тоном, что Малфой не удивился бы, если б узнал, что Патил по ночам строит коварный план того, как сместить Грейнджер с ее должности. И ему стало дико жаль бедняжку, потому что очевидно же, что единственным человеком, способным заставить грязнокровку уйти с поста, является он сам.

– Ой, ладно, заткнись, ради Мерлина. Любите вы, гриффиндорцы, провоцировать головную боль.

Он бегло пролистал последние записи в журнале. Заполнен он был ужасно, сразу видно Грейнджер и ее попытки сделать все дела раньше положенного срока. Да у него домовые эльфы получше пишут. Последним в этом календарном году мероприятием значился Святочный бал. Малфой почувствовал желание закатить глаза, когда обнаружил тщательно прописанный (на пять страниц) план праздника, включая торжественную часть, поздравления, фуршет и танцы.

Господи, ну и жуть.

Далее шла таблица с распределением обязанностей. Малфой быстро просмотрел ее, задержался на своем имени и воскликнул:

– О, нет, Мерлина ради, она издевается надо мной?

Патил испуганно ткнула пальцем в желтоватую страницу:

– Таблицу составляла не Гермиона, а профессор Макгонагалл, так что поменять ее не удастся.

Разумеется. Он же везунчик, мать вашу, могло ли быть иначе?

– Я не собираюсь организовывать вечеринку.

– Ну, фактически, мы вдвоем будем это делать. Ханна и Эрни – старосты Пуффендуя – занимаются поиском и украшением елки, когтевранцы оформляют зал, Рон и Пэнси отвечают за кухню, а мы…

– Неа, – Малфой с глухим звуком захлопнул журнал и отдал его гриффиндорке. – Никаких «мы». Я не буду этого делать, ясно? Тем более, по долбанному плану, составленному Грейнджер!

– Но Малфой…

Драко впихнул журнал в худые руки и подарил ей короткую «иди-пожалуйста-на-хер» улыбку, прежде чем уйти.

Но обязанности старосты сами догнали его на втором уроке.

Макгонагалл задержала его на перемене и попыталась воззвать к его совести, заявив, что более ответственного человека для проведения мероприятия ей не найти, ведь «мисс Грейнджер» не может присутствовать при подготовке, и лишь Драко, лишь его целеустремленность, высоко развитые лидерские качества и уверенность в себе способны исправить ситуацию.

Малфой почти расплакался, пока слушал ее.

Потом он ненавязчиво поинтересовался, а не собирается ли «мисс Грейнджер» припереться обратно в школу и помочь ему с подготовкой, на что лишь получил осуждающий взгляд и – без вариантов – надоедливую Патил в напарницы.

Это был тотальный пиздец.

Если бы Драко посвятил Забини в свой план – он бы его не пустил. Встал бы в дверях, свел брови и начал угрожать. Возможно, даже направил бы на него палочку – Драко не знает всех особенностей своего друга.

План был проще некуда: пробраться в кабинет Снейпа, когда он уйдет к себе, и воспользоваться его камином, чтобы свалить из школы. В выходной никто бы его не хватится, и у него в распоряжении было бы несколько часов, чтобы выполнить свою задумку.

Всего парочка дел: наведаться в «Горбин и Бэрк» и разузнать побольше об исчезательном шкафе, отправить письмо Беллатрисе, а потом через портал в одном из магловских районов пробраться в Больницу Святого Мунго, чтобы… Да хрен его знает, зачем. Узнать, жива ли еще Кэти Белл или окочурилась от проклятья, названия которого даже сам Драко не знал? Просто посмотреть и понять, что вот она, здесь, настоящая, а та, что в его снах – лишь иллюзия, ее нет, просто нужно вычеркнуть ее из головы.

Все дело было в снах и в том, как сильно последние события давили на него.

У него чесалась Метка, и иногда вечерами, рассматривая уродливую змеиную морду на своей руке, Драко думал – а в чем смысл Метки? Это всего лишь знак преданности Темному Лорду или же он как-то воздействует на них через эти омерзительные знаки на их телах? Имеет ли Волан-де-Морт власть над ним или ему достаточно того, что он повесил на младшего Малфоя самое ответственное и отвратительное задание, которое автоматически стало клеймом на совести?

Иногда он накручивал себя так сильно, что был уверен – Темный Лорд имеет возможность следить за каждым его действием через Метку и даже читать его мысли. Впиваться своим уродливым взглядом в его душу и чувствовать, как он, слышать, как он, дышать, как будто это он дышит, а не Драко. Подобными образами он загонял себя в такую беспросветную глушь собственных мыслей, что выгребал из них с огромным трудом.

Ему стали тяжело даваться уроки. Нет, он все понимал, это ведь элементарная школьная программа – просто он не слушал, чаще думая о чем-то другом, нежели о предмете.

Драко все больше времени проводил в Выручай-комнате, стараясь разгадать загадку Исчезательного шкафа, но он все еще оставался пыльным бесполезным куском дерева, который сгодится лишь для того, чтобы держать в нем корм для моли. И не было никаких изменений в его жизни, дни просто текли в раздумьях, бесконечном хождении ночью по коридору, в патрулированиях, посиделках в библиотеке за забором из книг, в разговорах со Снейпом, которые раздражали все сильнее, душили и напоминали о том, что времени остается все меньше, а выхода все еще нет.

– Это не ваше дело, – уверенно сказал Драко бывшему зельевару однажды вечером, когда он вызвал юношу для разговора.

– Ошибаешься.

Удивительно, как хладнокровно Снейп выглядел внешне, при этом задевая в разговоре такие темы, о которых просто невозможно говорить со спокойным лицом и этой его ленивой монотонной подачей фраз. Драко даже завидовал его выдержке.

– Нет, не ошибаюсь, – Драко поправил манжет на своей рубашке. Он чувствовал себя чрезвычайно уязвимым под взглядом этих глаз, которые словно видели его насквозь. – Я получил приказ…

– И до сих пор не сделал ничего, чтобы приблизиться к его выполнению.

– Я сделал достаточно!

– Ты о выходке с ожерельем? Очень умно. Собрал на себя все подозрения. Сейчас только ленивый не болтает о том, что ты – Пожиратель смерти.

– Это только домыслы тупых гриффиндорцев, или вы верите в клевету, профессор? – он нагло надавил на последнее слово, показывая – как ты со мной, так и я. – Как вы там любите говорить? А. Точно. Прошу предоставить доказательства. Они у вас есть?

– Не язви мне! Ты должен делать свою работу, а вместо этого занимаешься черт знает чем…

Стоп. О чем это он? Драко пробежался взглядом по его лицу, пытаясь понять – что он знает? Что он имеет в виду? Но лицо, как лицо – без эмоций, холодное, бледное. Не имел в виду ничего конкретного? С какой целью были сказаны эти слова?

И ласковый шепот внутри головы:

Он ничего не знает, Малфой. Не будь параноиком.

Собрался в секунду – ни капли растерянности, только уверенный взгляд и язвительность, насквозь прошивающая слова:

– Я знаю, вас приставили ко мне нянькой, но ваша опека только мешает. Отстаньте от меня, и, может быть, у меня будет гораздо больше времени для выполнения задания.

Снейп больше ничего не сказал, и Драко поспешил удалиться из его кабинета, до последнего ощущая внимательный взгляд между лопатками. Он не будет думать об этом. Ему и без того есть чем заняться.

Кроме всего этого, ему остро не хватало присутствия Грейнджер в его жизни. Да, в последнее время она присутствовала лишь визуально – где-то там, вдалеке. Но этого хватало хотя бы для того, чтобы дышать. Сейчас же ее не было, и Драко все более четко ощущал, как вокруг его шеи затягивается удавка. Потому что ему хватило бы кудрявой макушки, мелькнувшей в дверях Большого зала. Упрямо вздернутой вверх руки на уроке. Голоса, отчеканивающего домашнюю работу назубок. Наставляющего «Не так, Невилл, в другую сторону, Невилл, переверни страницу, Невилл».

Она, сука, просто уехала, ничего не сказав. Не то чтобы она обязана была отчитываться, но Драко хотел бы знать заранее, как долго ее не будет. И планирует ли она, блять, вообще возвращаться, наконец?! Неделя прошла, а от нее ни слова.

Однажды Драко настолько отчаялся, что после завтрака подлетел к Поттеру, прекрасно зная, что сова притащила ему письмо.

– Где Грейнджер? – напролом, без приветствий. Какая бестактность, Драко, ужас, куда делись твои манеры?!

Поттер так офигел, что рюкзак свалился с его плеча и плюхнулся на пол с грохотом. Он посмотрел на Уизли, стоящего рядом, потом обратно на Малфоя и наигранно произнес:

– О, а я забыл тебя поставить в известность? Прости великодушно.

Чтобы вы знали – Поттер играть не умел. Язвить тоже. Получалось это у него крайне нелепо и по-детски.

Малфой скривился и предпринял вторую попытку:

– У тебя мозг не закипел, пока ты мне красноречивый ответ придумывал? Вон, смотри, дым через шрам попер.

Поттер закатил глаза и наклонился, чтобы поднять рюкзак.

– Даже говорить с тобой не хочу.

– В чем проблема, а? Я задал простой вопрос, ты знаешь, что мы с Грейнджер работаем вместе, так что лучше потрудись…

– Нет, – гриффиндорец выпрямился и заглянул Драко прямо в глаза, да так мерзко, что захотелось толкнуть его изо всех сил, чтобы он отбил задницу о скамейку. – Я думаю, что вместе со своим гадским приказным тоном, своим ядом и с тем, что там еще идет с тобой в комплекте, ты просто пойдешь в задницу.

Малфой внезапно почувствовал прилив сил. Ему словно прибавили энергии, и он улыбнулся, глядя на Поттера сверху вниз.

– Знаешь, я даже баллы с тебя снимать не стану. Я просто хочу, чтобы ты запомнил, Поттер, что вот за эту выходку ты ответишь.

Он похлопал шрамоголового по плечу и ушел. Новостей от Грейнджер он не узнал, а расспрашивать других гриффиндорцев в жизни бы не рискнул – и так уже привлек достаточно внимания. Оставалось просто убеждать самого себя, что ему до нее нет дела. Хорошо, что у него была большая практика в этом деле.

Грейнджер, Снейп, Поттер, исчезательный шкаф, его сны и дурные мысли – все это с такой скоростью крутилось водоворотом в голове, что решение как-то пришло само собой. Он должен был сделать все в эти выходные. Разобраться хотя бы с частью дерьма в своей жизни, решить проблемы со сном, сделать хоть что-нибудь, чтобы перестать чувствовать себя выдохшимся.

Забини бы точно убил его за этот глупый план, но, когда он уходил, Забини был занят важным разговором о трусиках, которые оставила в его мантии одна из девчонок.

– Дорогая, заварить тебе чай? – наверное, хорошо, что папа заглянул, потому что иначе пошел бы третий час, как она сидела, глядя в одну точку в окне.

Это Гермиона должна была поддерживать его, а не наоборот. Потому что она всегда была сильнее. Если бы ее отец знал, что она пережила к своему возрасту, он бы, наверное, сошел с ума. Потому что для него даже дьявольские силки, из которых им с Гарри и Роном пришлось выпутываться на первом курсе, показались бы самым страшным кошмаром, а что говорить о василиске? Об оборотне, дементорах, троллях и враждебно настроенных кентаврах?

Она многое рассказывала родителям о Хогвартсе, но, если бы она рассказывала все, то они бы больше никогда не смогли нормально спать.

– Спасибо, пап, я лучше прогуляюсь.

Он дал ей зонт и дождевик, который Гермиона не стала брать, потому что это явно был перебор. Отец всегда был излишне предусмотрителен.

Гермиона знала, чем он займется, когда она уйдет – начнет звонить в больницу, несмотря на то, что они делали это пару часов назад. Мама была в порядке. У нее была небольшая операция на сердце – ничего, что нельзя было бы исправить. Гермиона прочитала об этом столько информации, что вывела врачей из себя подозрительными вопросами. Они выставили ее из больницы на третий день.

Все остальное время она сидела дома, смотрела в окно, пыталась читать и не думать о том, что происходит в Хогвартсе. Близилось Рождество, и отец вдруг вспомнил, что они с мамой выбросили старую елку в прошлом году, и придется покупать новую. Они привели в порядок елочные игрушки – папа чихал от пыли, а Гермиона осознала, что ей приятно делать что-то такое простое без помощи магии.

За две недели она написала несколько писем для Гарри, одно для Рона (все равно не ответит), отправила сову в Нору и вежливо отказалась от приглашения миссис Уизли погостить у них на каникулах. Если все пройдет по плану, то мама будет дома в Рождество, и Гермиона хотела бы быть с ней в этот день.

Небо темнело, хотя до темноты было еще далеко – близился снегопад. Тяжелые тучи плыли над домами, они были так низко, что казалось, будто они царапают синими лапами крыши домов.

Гермиона прошла до конца улицы, потом свернула и сделала небольшой круг, оказавшись в своем любимом квартале. Здесь было многолюдно – вечер выходного дня жители предпочитали проводить в компании друзей, собирались в барах и на покрытых инеем скамейках маленького парка – смеялись, спорили, выпивали. Они вели себя, как простые маглы, и Гермиона думала о том, что могла бы быть такой же. Закончить школу, поступить в университет. Завести роман с однокурсником, найти квартирку в самом дешевом районе Лондона, ходить на рынок по выходным. Она могла бы жить спокойной жизнью, если бы однажды не обнаружила в себе дар. Да, именно дар – Гермиона никогда бы не посмела подумать о своих способностях, как о проклятье, потому что, как бы не было страшно порой, сколько бы ужасных вещей не происходило – это было частью ее мира, который она любила всей душой.

В ее планах была прогулка – настолько долгая, пока пальцы на ногах не окоченеют. Потом чашка горячего шоколада в закусочной на углу. Возможно, покупка елки и парочки новых игрушек.

Она рассуждала о том, есть ли необходимость присмотреться к подаркам для Гарри и Рона здесь, в Лондоне, или все же лучше купить им магические вещи в Косом переулке, когда увидела знакомую фигуру, вальяжно продвигающуюся к светофору.

Она замерла, не в силах поверить.

Не может этого быть.

Гермиона помотала головой, решив, что от холода у нее начались галлюцинации.

Но нет. Галлюцинация была вполне реальной!

Фигура ускорилась. Светофор последний раз мигнул зеленым, а потом включил желтый, который горел всего пару секунд. Когда загорелся красный, фигура тоже не сочла нужным остановиться, и Гермиона успела шагнуть навстречу и перехватить знакомый силуэт за секунду до полной неизбежности. Потянула рывком на себя за рукав.

– Ты совсем больной, Малфой?!

В голове не укладывалось!

Мало того, что лезет на красный цвет прямо под колеса машины, так еще и… Здесь? В магловском тихом районе? Какого дракла он тут забыл – тоже воздухом подышать вышел?

Но, тем не менее, Малфой. Живой, настоящий и злой, как черти из ада. Стоял и смотрел на нее так, словно увидел призрак давно усопшей прабабки. Долго так смотрел, пристально. А Гермиона пыталась понять, вспоминала ли она о нем хоть раз за все эти дни? Поняла, что нет – не вспоминала. Сложно было благодарить ситуацию, которая вытеснила все мысли из ее головы на этот период, но она была рада, что Малфой вместе со своими придирками, своими невыносимыми словами и проклятыми глазами остался за дверью Хогвартса, как только она покинула его.

Гермиона успела оглядеться и обнаружить, что они стоят совершенно одни посреди тротуара, когда он, наконец, ожил, выдергивая рукав своего пальто из ее ладони.

– Какого хрена ты здесь делаешь?

Логичный вопрос, только вот…

– Хочу спросить тебя о том же, потому что это магловский район, а тебя с такими местами связывает лишь то, что ты их ненавидишь!

Грейнджер.

Он что, блять, вызвал какого-то духа желаний? Каким святым хреном она оказалась здесь?

Еще и смотрит нагло, будто он зашел на ее территорию или… правда?

Да пошел ты, Малфой, нет никакой ее территории, она просто имеет привычку вечно попадаться на пути!

И, да, Драко отчаянно желал увидеть ее еще час назад, когда писал письмо для Беллатрисы, распинаясь в словах, но ЧЕРТ ПОДЕРИ!

– Тогда считай, что я пришел сюда из чувства мазохизма. Все? Я ответил на твой вопрос?

По лицу Грейнджер было понятно, что не ответил. Она скользнула ледяным взглядом по его щекам и подбородку (Малфой напрягся), потом по застегнутому наглухо пальто вниз, до самых ботинок. Снова в глаза – какая смелая девочка, вы посмотрите на нее. Давно ли блюдца свои перестала прятать за вихрами волос?

– Что сделало тебя таким, Малфой? Только не говори, что все слизеринцы такие априори – это не так. Твои друзья не такие. Они иногда прикрываются маской высокомерия, но они чувствуют. Они живые и горячие, они не боятся открываться людям, заботиться, любить.

Малфой расхохотался:

– Грейнджер собралась поговорить со мной о любви? Сейчас? Здесь?

– А в этом есть смысл? Ты не умеешь любить.

– Не говори о том, о чем не имеешь понятия.

– О, правда? Кого ты любил? Паркинсон? А я думала, ты просто спал с ней, когда тебе хотелось. Забини? Его забота действительно всегда была тебе удобна. Родителей?

– Закрой свой поганый рот! – закричал на нее, заставив проглотить воздух и несколько раз моргнуть, а потом словно сам пожалел, потому что... Не сейчас. Он может поорать на нее позже. Сейчас нужно больше ее глаз и дыхания клубами пара в воздух. Ее острых, как лезвия фраз, вброшенных в разговоре. Думает, что жалит его, но лишь разогревает, возбуждает, поджигает. Хорошая. – Кажется, ты забыла, чем закончился наш предыдущий разговор на эту тему?

Ох.

Опасная зона. Говорить о той ночи было его собственным табу, он и вспоминать-то ее не хотел, только если случайно. Он ждал, что Грейнджер затрясется от страха или ярости, что бросится на него, выпустив коготки, а может, уйдет, оскорбившись? Но она вдруг улыбнулась ядовито и скрестила руки на груди:

– Ты больше не тронешь меня.

Ух ты, вот как.

– Записалась в предсказательницы?

– Просто знаю.

Знает она, ну надо же. Сука тупая.

Он отвернулся.

Нужны ли были слова, если она так уверена в своей правоте? Стоило ли переубеждать ее, заставлять снова держаться подальше?

Честно? Он больше не выдержал бы Грейнджер подальше, он слишком долго боролся с ней, слишком долго пытался вернуть себе ее внимание, и вот. Она говорит с ним. Язвит, колется, дарит улыбки – ядовитые, наглые, но улыбки.

Упрямство взяло над ним верх, и он продолжал молчать, сверля взглядом полотно дороги, по которой с мерзким гудением ползли магловские автомобили, практически врезаясь друг в друга. Эта странная херовина с красным, желтым и зеленым кружочками, мигнула, и автомобили встали, как по команде. Кучка людей, собравшихся на обочине, двинулась по дороге на другую сторону.

Драко вздохнул. Убогие маглы. Как они вообще переносили сами себя?

Грейнджер нарушила молчание:

– Ты так и не сказал, что делаешь здесь.

Как получилось, что ее голос раздражал Драко так сильно, что он готов был придушить ее на глазах у всех этих маглов?

Драко посмотрел на нее, приподняв брови:

– Мне перед тобой отчитаться?

Грейнджер мерзко фыркнула:

– Обойдусь. Догадаться нетрудно. Либо ты искал меня – что маловероятно, куда моей персоне до твоего внимания. Либо тебе нужен портал, ведущий в больницу Святого Мунго – это единственное зачарованное место здесь, так что...

Она замолчала, взволнованно уставившись на него. Ее щеки раскраснелись, и Драко снова подумал, что она единственная девчонка, которой так идет румянец.

Блядство. Он уже совсем свихнулся, должно быть, раз признает, что она… что? Красива? Привлекательна? Мила?

Тьфу.

Мила.

Есть ли вообще такое понятие в лексиконе Драко? Люди в его окружении могут быть милыми? И с каких это ебаных пор Грейнджер – это «люди в его окружении»?

Тем временем Грейнджер продолжила сверлить его взглядом до тех пор, пока осознание не затопило кофейную радужку ее глаз. Она в ужасе открыла рот.

Драко застонал:

– О, Грейнджер, только давай без нотаций, ладно?

Она закрыла себе рот рукой, но Малфой все равно расслышал ее бубнежь. Она сказала:

– О Боже, Гарри был прав.

И Драко захотелось бросить ее под машину.

– Ну разумеется, святой Поттер всегда прав! Я же сказал – без нотаций.

Она подошла ближе, что свидетельствовало о ее желании наброситься на него с обвинениями. Малфой против воли стиснул пальцы на палочке, лежащей в кармане пальто.

– Это ты напал на Кэти после праздника.

– Давай доказательства или вали отсюда, ясно тебе?

– Доказательства? Ты сбежал из школы, ты направляешься в Больницу Святого Мунго! – она глубоко вдохнула и следующие слова проговорила вполголоса. – И у тебя Метка.

Он схватил ее за руку и подтащил вплотную к себе:

– Заткнись, Мерлин!

– Почему я должна заткнуться? Ты сам мне ее показал.

– Грейнджер, у тебя талант выводить меня из себя, ты в курсе? Иди куда шла, не лезь не в свои дела, и будешь жить!

Расхохоталась. Идиотка, ну как можно быть такой глупой?

– Давай, продолжай угрожать мне. Зачем ты идешь туда? Хочешь проверить, долго ли ей осталось? – Малфой стиснул зубы и ухмыльнулся. Грейнджер задержала взгляд на его губах, испуганно выдохнула. – Или ты хочешь... ?

Малфой выпустил ее руку и оттолкнул ее от себя, выкрикивая:

– Ты совсем долбанулась, что ли?!

– А что еще тебе там делать?! М? В жизни не поверю, что ты о ее здоровье беспокоишься!

Драко замолчал и отвернулся, не зная, куда деть взгляд.

Что он должен сказать ей? Что эти сны делают из него психа? Что прошлой ночью он орал на всю гостиную, потому что не мог проснуться? Что теперь ему снилась не только кровь Кэти, но и части ее тела, на которые он натыкался, пытаясь выплыть?

Мерлин, да он готов на многое, лишь бы это прекратилось!

Рассказать ей об этом? Стать слабым в ее глазах? Да кто она вообще такая?

Но рассказывать не пришлось, потому что Грейнджер в секунду притихла, словно мышь, и принялась рассматривать его, будто он был какой-то ебучей движущейся картиной на хогвартской стене. Или очередной диковинной скотиной, притащенной Хагридом на урок.

А потом она заговорила, и лучше бы она молчала, так у Драко хотя бы остались бы причины ненавидеть ее.

– Ты... – нерешительный шаг в его сторону. – Ты хотел проверить, в порядке ли она?

И тихой может быть, и скромной. И мразью последней – прямо-таки природный талант.

Драко задержал дыхание и ничего не ответил. Да блять, почему снова она? Мерлин. Как только он пытался сделать что-то важное или необходимое в своей жизни, она образовывалась рядом, как гребаный знак, а вот что именно это означало, ему еще предстояло разгадать. А он не хотел разгадывать, он не хотел ее на своем пути, он хотел просто сделать то, что нужно, и начать нормально спать. Вот и все.

Небо над головой серело, мелкие мокрые снежинки пробрасывали, оседая на одежде. Грейнджер, видимо, ждала его ответа.

Он не собирался ей отвечать. Перебьется. Ни одного слова за последний месяц, потом пара фраз и снова пропала на гребанную неделю. Пошла. В задницу. Пусть сама додумывает, у нее это прекрасно получается.

Она постояла рядом еще полминуты, сверля его выжидающим взглядом. Потом отвернулась и посмотрела на другую сторону дороги, туда, где находилась эта злосчастная телефонная будка – портал.

– В общем... Ты можешь попытаться пройти туда, но на 5 этаже, в отделении, где лежит Кэти, тебя будет ждать мракоборец. Они проверят твою палочку, чтобы установить личность, и... Это привлечет внимание, как ты понимаешь.

Драко посмотрел на нее.

– Откуда ты знаешь?

Грейнджер закатила глаза:

– Я читала.

Выходит, все было бессмысленным? Черт, он почувствовал себя идиотом, потому что даже не предусмотрел таких вещей. Белл попала в больницу из-за проклятья, значит, ее определили в отделение «Недуги от заклятий». Надо быть полным придурком, чтобы сунуться туда, будучи сыном Люциуса Малфоя и племянником Беллатрисы Лестрейндж.

А если бы его поймали? Если бы установили личность, и слухи о том, что он был в Мунго, разлетелись по всему магическому Лондону?

Одному Салазару известно, чем все могло бы кончиться для него...

Становилось темней и холодней. Трехцветная хрень еще дважды «пропустила» людей на другую сторону дороги, а он все стоял и молчал. Грейнджер топталась рядом, кутая пальцы в рукава куртки.

Нужно было уходить.

Совершенно не хотелось.

Влажный запах Хогвартса в последние дни разжижал его мозг. Сосредоточиться на учебе не получалось, потому что каменные потолки в кабинетах давили на плечи мертвым грузом, и даже, кажется, по-настоящему болела шея. Было ли дело в отсутствии в школе Грейнджер? Или просто его доламывало осознанием, что прошло уже почти полгода, а он так и не приблизился к разгадке того, как ему выполнить задание, не налажав еще больше?

На него давила ответственность и, что уж скрывать, страх.

После случая с Кэти Белл он перестал нормально спать, а если грохнет Дамблдора, то, наверное, дышать нормально перестанет, потому что, как бы он не старался мыслить позитивно и ненавидеть все, что связано с Хогвартсом – он не хотел становиться убийцей. Никогда не хотел.

– Ты вообще собираешься возвращаться в школу?

Спросил не для того, чтобы спросить, а потому что хотел знать. Потому что задолбала, серьезно. Сколько уже можно, а?

Грязнокровка посмотрела на него с удивлением, а потом опустила взгляд и принялась рассматривать шнурки на своих кроссовках. Он что… смутил ее?

Да блять.

Кроссовки у нее, к слову, были идиотские (как и все в Грейнджер) – простенькие, блекло-серые, с черными шнурками и… все. Скучные. Пэнси в жизни не надела бы ничего подобного, да и любая девчонка на Слизерине.

И снова.

Он снова сравнивал ее с Пэнси или даже не так – он сравнивал Пэнси с ней, не просто считая, что тут есть смысл сравнивать. Он словно искал в Грейнджер недостатки, чтобы доказать самому себе – все это в его голове и в его груди, все эти трепыхания в штанах и под сердцем при виде нее – просто блажь. Нет никаких «чувств» (пха), нет ничего, он все еще ненавидит ее до приступов сухого кашля и острой рези в глазах.

– Я бы ответила, Малфой, но только это не твое дело.

Драко вновь почувствовал желание сжать ладонь на ее глотке. Ох, как же давно он этого не делал. Не прижимал ее к стене, не наваливался всем телом, не чувствовал биения ее пульса под своими пальцами. Он так… соскучился по ее телу в своих руках.

– Ну вот, ты снова меня раздражаешь.

– Будто когда-то было иначе.

Это был провал.

Про-ва-ли-ще.

Когда она посмотрела ему в глаза, улыбнувшись – он улыбнулся в ответ.

Драко вернулся в школу затемно и, практически наткнувшись на блуждающего по подземелью Филча, еще раз убедился, что уходить было хуевой идеей.

Он не добился ничего, он лишь рискнул своим положением в школе, и вот теперь пора уже было включить голову и обдумывать каждый свой шаг так, словно от этого зависит его жизнь.

Тем более, так оно и было.

Пора было прекращать играть с огнем. Осторожность. Внимательность. Осведомленность.

Отныне только так.

Может быть, Забини что-то подмешал в чай, который наколдовал ему перед сном, но спал он, словно младенец. Впервые за месяц.

Нотт закатил маленькую вечеринку перед балом и выгнал из гостиной всю малышню. Драко не пил. Он сидел в своем кресле посреди гостиной и наблюдал за тем, как парни пытаются накачать алкоголем девчонок.

– Полегче, – попросил он, потому что Даф уже выглядела пьяной, и, судя по хихиканью Паркинсон – та была недалеко от нее. – Иначе они до Большого зала не дойдут.

Забини жестом попросил его заткнуться. Драко состроил ему гримасу, но больше их действия не комментировал, только кривил губы в подобие улыбки каждый раз, когда кто-то пытался шутить.

За час гостиная почти битком набилась старшекурсниками. Бухло появлялось будто из воздуха, народ пьянел, а Драко раздражался, потому что не разделял всеобщего ликования. Это Забини с родителями поедет кататься на лыжах на все каникулы. Это родители Даф и Астории свалят, оставив их одних в семейном поместье на целую неделю. Это к Гойлу приедут родственники, это Нотт собирается ходить на вечеринки каждый день. Драко же ждёт другое. Ужины с отцом, Тёмным Лордом и другими Пожирателями Смерти. Улыбки такие же искусственные, как ногти Паркинсон, и последние силы, тщетно затраченные на попытки не показывать страха.

Его ждут просто запредельно охуительные каникулы, вот это отдохнет, так отдохнет!

К ним присоединились парни из команды: Ургхарт, Блетчли и Монтегю. Несмотря на то, что капитанство в начале года перешло к Ургхарту, Грэхэм Монтегю все еще занимал более устойчивую позицию среди сокурсников. Так, именно он занял второе свободное кресло и, вальяжно расположившись в нем, задорно подмигнул Драко.

– Повеселимся сегодня, а, Малфой?

Слизеринец пожал плечами. В его планах веселья не было.

– Если вы не надеретесь в сопли и не создадите проблем.

Парни заржали:

– Посмотрите, каким он стал правильным старостой.

– Как думаете, сколько баллов Драко сдерет сегодня с ебущихся по углам парочек? – чем пьянее Теодор, тем тупее его шутки, Малфой понял это сто лет назад. Гойл пьяно хихикнул над ним и начал икать.

Драко слушал их треп и чувствовал себя так, словно он на шоу идиотов. Каким образом это нравилось ему раньше? Бухать до зеленых соплей и обсуждать, кто кого трахает – вот уж удовольствие.

Видимо, он скривился, потому что в следующую секунду он почувствовал взгляд Блейза на себе. Немое «порядок?». Кивнул, отворачиваясь.

Крэбб забросил ноги на стол.

– Ставлю сотню галлеонов на то, что первыми за перепихом будут застуканы гриффиндорцы.

Драко открыл рот, чтобы ответить ему, но Блейз опередил его, хлопнув Крэбба по плечу.

– Ну, явно не ты, Винсент, это ж сколько девчонка выпить должна?!

Гостиная взорвалась от смеха. Крэбб попытался скрыть обиду за оскалом, а Забини получил еще один кивок, на этот раз – благодарный.

Ургхарт, Драко и Монтегю немного поговорили о том, как будут проходить тренировки после каникул, посмеялись, вспоминая предыдущую игру, и перебросились парой идей. А потом на колени Малфоя скользнула Пэнс, и парни отошли от него, многозначительно переглянувшись.

Драко закипел.

Пэнси была пьяной. Ей шел алкоголь в малых количествах – он рисовал на ее щеках естественный румянец, а не искусственный, заставлял ее глаза блестеть, а ноги раздвигаться шире. Она была горяча под градусом, но сейчас она явно перебрала и забыла о нерушимом правиле – не трогать трезвого Малфоя.

Ее ноготки мягко царапнули его шею, и она что-то промурлыкала на ухо. Драко сидел, не двигаясь. Он чувствовал себя камнем, бесчувственным чурбаном, человеком без сердца вообще, потому что ничего нигде не теплело, не екало, желание не поднималось наружу, словно он вообще потерял способность желать.

Никак.

Пэнси – красивая, чувственная, женственная. Пухлые губы, длинные гладкие волосы, нежная смуглая кожа, пышная грудь. Черное платье с кружевом едва скрывает аппетитную попу, никаких колготок на стройных ногах, и – Драко был уверен – никакого белья. Каждый в этой гостиной порвал бы стояком штаны, если бы она села к нему вот так, но Малфой… Он ничего не чувствовал.

Пэнси расстаралась для него – он знал это.

Она пахла новыми духами, волосы ее были уложены иначе, а макияж не был столь ярким, потому что она ЗНАЛА, как раздражает Малфоя излишняя краска на лице. Она надела черное платье, потому что знала, что он будет в черном. Она смотрела на него сейчас, и не было похоти в ее взгляде. Была любовь.

Драко почувствовал, как внутри него что-то поджарилось, превращаясь в уголь.

– Пэнс, – он позвал очень тихо, он хотел, чтобы шум вечеринки заглушил его слова, чтобы их услышала только она.

Пэнси подогнула одну ногу и устроилась удобнее – так, что ее лицо оказалось рядом с его шеей. Она глубоко втянула его запах носом.

– Драко… Ты так пахнешь. Как моя амортенция, – она хихикнула.

Малфой положил ладонь на ее талию, чтобы она не свалилась с его колен.

– Ты пьяна, Паркинсон.

– Ты знаешь, что это правда. Ты – моя амортенция.

Он вспомнил тот урок Зельеварения, когда Слизнорт притащил эту любовную дурь в класс. Пэнси и тогда говорила что-то о его запахе, но он не слушал. У него в черепной коробке разрывался собственный ураган, потому что его амортенция пахла, как Грейнджер.

Уже тогда.

Значило ли это что-то? Тогда, когда единственным, что ему нужно было от Грейнджер – была доза. Значило ли это, что у него уже тогда не было выбора? Что он был погружен в нее, словно в болото, и выхода не было, он не сбежал бы, и не сбежит теперь… Он весь в ней, в ее запахе, в ее грязи, в цвете ее глаз. Даже сейчас – ее нет рядом, ее даже в замке нет, а она словно внутри, и нет сил бороться, врать себе. Больше нет.

У него опустились руки.

Грейнджер нужна была ему, как бы сильно он ни старался врать самому себе.

Она была нужна. Воздух. Запах. Амортенция.

Пэнси приподняла голову и потянулась к его губам.

Драко почувствовал такую нестерпимую боль в груди, словно ему сломали ребра.

Когда ее губы коснулись его.

Не то.

Вкус не тот, запах не тот. Слишком мягко, слишком податливо.

Ему нужно твердо, несладко и строптиво. Нужно сталкиваться зубами, до крови и рвущегося из горла крика. Нужно от страсти гореть, разрывать одежду, целовать так глубоко, чтобы было больно, а воздух заканчивался в легких. Ему нужны цепкие пальцы в волосах, а не ласковые, нежные. Нужны дорожки разорванной кожи по спине и шее, нужны поцелуи-укусы, следы на подбородке, сбитые пальцы, твердое тело, которое можно сжимать до синяков.

Ему нужна маленькая грудь в ладонях, светлые волосы, в которых запутаются пальцы. Ему нужны тихие стоны, которые придется вытрахивать, выпрашивать, а не постановочно-сладкие, тягучие, глубокие.

Ему нужно…

Нужна.

Когда Пэнси лизнула его губу языком в очередной раз, Драко отвел голову. Паркинсон заморгала и распахнула глаза, уставившись на него.

– Что-то не так?

Драко поднял руку, провел пальцами по ее щеке. Кивнул.

– Да, Пэнс. Да. Все не так.

Она улыбнулась.

– Я не красила губы сегодня.

– Дело не в этом, знаешь, – это, пожалуй, был первый случай, когда Драко ГОВОРИЛ с ней. Не рычал, не орал, не ебал, затыкая ладонью рот. Говорил. Наверное, даже излишне нежно… – Дело не в помаде. Дело в том, что ты мне совершенно, абсолютно не нужна.

Она заморгала.

– Драко, ты же не…

– Да, Пэнс. Давно пора было.

Она засмеялась, и слезы покатились по ее щекам.

Драко попытался найти внутри себя того зверя, что любит чужие слезы и питается ими, как вампир питается кровью, но не нашел. Наверное, потому что ее слезы в данный момент совсем не приносили ему удовольствия. Он не хотел, чтобы Пэнси плакала.

Она вцепилась в его рубашку:

– Нет. Нет… Драко, я некрасивая? Я что-то делаю не так? Стой, подожди, ты должен сказать, что ты пошутил, скажи мне…

– Я не шучу.

– Ты не расстанешься со мной.

– Мы не встречались, Пэнс, открой глаза.

Он видел, что Тео и Блейз косятся на них, и Дафна перестала хихикать, явно стараясь подслушать.

Пэнси судорожно заморгала, пытаясь скрыть слезы, но они уже текли по ее щекам, делая их мокрыми.

– Так, – она провела рукой по его груди. – Подожди, ты ведь не подумал, да? Тебе нужно подумать.

– Мерлин, Пэнс, мне не нужно думать, я и так говорю то, что думаю – ты не нужна мне. Мне не нужны твои поцелуи, твои гребанные чувства – никогда не были нужны. Я использовал только твое тело, но и оно мне уже наскучило, понимаешь? Ты не нужна. Мне. Видишь? Ты сидишь на моих коленях полуголая, а у меня даже не стоит. Я тебя не хочу.

Ее глаза вспыхнули, а губы плотно сжались.

Она шепнула ему в лицо:

– А кого ты хочешь?

Драко хотел выкрикнуть «никого», но слова зацепились за что-то глубоко в груди. Он только открыл рот и закрыл его обратно. Не мог говорить.

Пэнси снова пьяно захохотала, стирая слезы с лица.

– Ее, да?

Крепко сжал свою руку, сминая ткань ее платья, дергая на себя.

– Заткнись.

– Я знаю, кого ты хочешь. Тебе самому не противно, Драко, она же… Она…

Притянул к себе так близко, что Паркинсон задохнулась на секунду. Зашептал в ухо, не обращая внимания на ее задушенный писк.

– Подумай хорошенько, подумай трижды, Паркинсон, прежде чем открывать свой рот. Ты можешь играть с кем угодно, только не со мной.

Она вырвалась и испуганно захлопала ресницами.

Смотрела на него и молча проклинала.

Он знал, что она говорила с ним – молчаливо, взглядом. Говорила много и горько, может быть, даже лепила пощечины одну за другой. Она говорила, как низко он пал, что ниже только сам ад, куда ему самое место. А Драко смотрел на темно-коричневую ярость в ее глазах и чувствовал, что она послушается его. Снова послушается, не будет болтать.

Когда она отвернулась, Драко погладил ее по щеке и с ухмылкой сказал:

– Умница, – а потом спихнул ее с колен, давая понять, что посиделки закончились. Проговорил уже для всех. – Сворачивайтесь. Чтобы все были в Большом зале через десять минут.

Пэнси осталась стоять на месте, сверля его злым взглядом.

Блейз похлопал его сзади по спине.

– Идем. Еще переодеться нужно.

Драко смотрел на себя в зеркало и пытался понять, что именно является причиной слез Пэнси. Не выходило. Люди не должны любить кого-то с таким холодным взглядом. С такой пугающей бледностью лица. С плотно сжатыми губами и безжизненной тоской в стекленеющих с каждым днём глазах. Люди не должны вообще испытывать чувств к кому-то, кто создан для войны, а не для любви. Для кого влюбиться равняется умереть.

Он никогда не проявлял чувств, никогда не показывал, что заинтересован, да он и не был заинтересован, Мерлин, это знали все. Пэнси была удобной. Привычной и простой, не открывающей рот и никогда не протестующей. С ней было правильно – с ней не было долго и счастливо.

Почему он был с ней? Она хорошо сосала.

Да.

Драко кивнул своему отражению, подтверждая, что все нормально и что горечь во рту – это всего лишь послевкусие от выпитого во время ужина чая, но никак не совесть.

Он поправил воротник чёрной рубашки и потуже затянул ремень на брюках. Блейз хмыкнул, возникнув за его спиной.

– У тебя словно траур.

Драко отошёл от зеркала и взял палочку с полки.

– У меня и есть траур, я же иду на хогвартскую вечеринку.

Блейз выглядел более позитивно: в белой рубашке, контрастирующей с шоколадной кожей, и черных классических брюках. Кажется, он твёрдо намерился затащить Дафну в ближайший угол сегодня. Или Саманту. Или обеих сразу.

Блейз занял его место у зеркала, повертелся немного и разочарованно вздохнул:

– Какая разница, сколько я отдал за эти шмотки, если ты в своём привычном трауре все равно выглядишь круче меня.

Драко похлопал его по спине.

– Это не так.

– Это так, Драко. Уверен, девчонки слюной изойдутся, даже грязнокровка.

Малфой повернулся к нему и заглянул в глаза через отражение.

– Грейнджер в школе?

Блейз ухмыльнулся.

– Ворковала с Поттером в коридоре полчаса назад.

Салазар.

Эта новость не должна была действовать так, словно его долго били в грудь до сломанных ребер, а вот теперь приложили лед, и боль выходит вместе с жаром, с горечью и тоской.

А он тосковал по ней. О, Мерлин, он так тосковал. Драко даже не представлял, что он умеет скучать по кому-то так сильно. Искать глазами в коридоре. Оживляться при одном упоминании. Ждать, блять. Просто ждать.

Та короткая встреча на магловской улице была похожа на кость, брошенную голодающему.

Все остальные дни он думал о ней, закрывая глаза, и, когда открывал их – думал снова. Он смотрел в окно на уроке и понимал, что без ее занудных вызубренных из учебника ответов ему и учиться-то как-то не хочется… Скучно.

В библиотеке, как не на месте – неуютно и пахнет пылью.

В коридорах никто не натыкается на него, не краснеет, сдувая волосы со лба, не зыркает глазами так, словно сейчас прожжет дыру.

Никто не нудит на собраниях, не шаркает ногами по полу во время патрулирования, не выводит из себя.

Жизнь в Хогвартсе без Грейнджер стала какой-то до омерзения спокойной.

– Ясно, – сказал он и отвернулся.

Блейз фыркнул.

– Да, мне тоже многое ясно.

– Слушай, Забини, нихуя тебе не ясно, понял?

Блейз вскинул руки вверх.

– Как скажешь.

– Я серьезно! – Драко зарычал и отошел к столу. Подпер его ладонями, тяжело вздохнул. – Не болтай об этом.

Блейз возник за его спиной.

– Драко, успокойся, ладно? Никто ничего не знает.

– Ты не можешь быть уверенным.

– Нет, я могу. Я наблюдаю. То, что Пэнси мелет языком – просто треп, она ничего не знает. И никто другой. Не волнуйся.

Драко развернулся к нему и посмотрел в глаза.

Почему он вообще говорил с ним об этом?

– Уверен?

– Доверься мне, – он протянул руку и сжал плечо Драко, слегка встряхнув его. –

Оторвемся сегодня, да?

Малфой почувствовал, как тугой узел в груди, что сжимал его внутренности весь вечер, начал спадать.

Бесконечно можно смотреть на три вещи. Две из них – огонь и вода – известны всем, а вот третья стала для Малфоя неожиданностью. Он до бесконечности мог бы смотреть, как Поттер покрывается алыми пятнами злости, когда Крэбб и Гойл осматривают его у дверей в Большой зал на предмет спрятанного под одеждой алкоголя.

Макгонагалл была в восторге от этого предложения, она добавила Слизерину очки за идею и исполнение и даже не подозревала о том, что большинство представителей серебристо-зеленого факультета пришли на праздник уже накачанными.

Поттер собрал позади себя очередь из гриффиндорцев. Всем факультетом они злились и толкались, создавая очередь, и Драко с улыбкой отвернулся. Он был крайне доволен собой.

Изначально Малфой был уверен в провале всего этого мероприятия, потому что у Патил не было ни одной толковой идеи, что, впрочем, не оказалось такой уж новостью. Но потом он включился в процесс, и вот.

Он назвал это «Черно-белый бал». Словно кто-то убрал все краски из зала – даже огромная елка была бледно-серой, будто сошла с фотографий на старых книжных страницах. Кто-то мог бы сказать, что антураж был мрачным, что не хватало яркости и ощущения праздника, но вокруг было много огней, они мерцали, переливаясь оттенками белого, серого, тускло-бронзового, и это придавало празднику торжественности. А что вы хотели? Назначили Малфоя главным – не ждите клоунов в карнавальных костюмах.

Было красиво. Правда – было мрачно, слегка холодно, но красиво. Студенты были в восторге. Заходя в Большой зал, они словно попадали в новую реальность, где вишня такого же цвета, что и черника, а состав напитка можно определить, лишь попробовав его. Они глазели по сторонам, открыв рты, и Драко чувствовал легкое головокружение, потому что прежде он не делал вещей, получающих такой отклик. Не доводилось.

– Мы молодцы, – Патил встала рядом с ним и поправила свое белое платье, которое доставало до пола и тянулось вслед за ней еще на несколько метров.

Драко фыркнул, потому что не «мы», а «он», но спорить не стал. Сегодня он будет настолько добрым, что позволит гриффиндорке присвоить себе парочку его лавров.

– Вы готовы к торжественной части, мистер Малфой?

С потолка сыпались снежинки и таяли, не долетая до пола, Макгонагалл протянула ему программку со списком выступающих. Концертом занимался не он, а Патил, но Малфой не был бы Малфоем, если бы не пытался все контролировать.

– Конечно.

Заиграла музыка, студенты начали занимать свои места, Драко обернулся, чтобы найти взглядом Блейза, но… нашел Грейнджер.

Она стояла рядом со сценой, держа руку на локте Поттера, и выглядела совершенно нелепо в красном платье посреди черно-белой вечеринки. Ее платье не было сказочно красивым, дорогим и усыпанным блестками. Оно было обычным платьем, которое любая девчонка может надеть на мероприятие – простое, но элегантное, подчеркивающее талию и открывающее вид на стройные ноги. Его мама бы не надела такое платье. Пэнси бы не надела такое платье. Грейнджер надела его, и мир Драко внезапно поплыл, потому что он залюбовался ею, внезапно почувствовав такую тоску в груди, что захотелось выть.

Наверное, он изломал себя за последние недели без нее. Сначала впустил в себя эту дозу, втер в вены, а потом лишился в одно мгновение – было чертовски плохо.

Драко устал от того, что его ломало. Устал так, что хотелось просто однажды взять и отпустить себя. Вот как сейчас. Забить на блоки и стены, смотреть на нее через весь зал, наплевав на то, что кто-то может заметить, на то, что может заметить она. Смотреть на ее волосы, аккуратно убранные заколками с лица. На ее шею и скромный вырез на платье. На то, как ткань струится, одновременно скрывая ее ноги и оголяя их – ассиметричный низ, чтоб его. И туфли. Невысокий каблук, красная кожа – ничего, блять, особенного. Но с ума же можно сойти.

Грейнджер, его глупая грязнокровка, она умудрилась проникнуть в него так глубоко, что настал тот момент, когда Драко перестал сопротивляться. Потому что хуже уже не будет, все кончено, это предел. Потому что терять уже нечего.

Драко заставил себя отвернуться, когда первые выступающие вышли на сцену. Его сердце стучало, как будто за кем-то гналось, и больше всего на свете ему хотелось уйти отсюда куда-то, где дышится свободнее, где нет шума и голосов. Он перехватил бокал черно-белого замысловатого коктейля и выпил его до дна, чувствуя, что еще секунда, и он окончательно ебанется, ведь этот мини-ожог на его затылке, это нечто, что он ощущает кожей – это ответный «я-так-скучала» взгляд.

Танцы были в самом разгаре, когда Драко выскользнул за дверь, чтобы уйти. Он не танцевал. Он ненавидел все эти притирания друг к другу под музыку – именно так и было сейчас, когда большинство преподавателей разошлись, а тайком подлитый в пунш алкоголь разгорячил даже самых скромных старшекурсников.

Он собрался уйти, пока не сотворил глупость. Потому что сейчас он был в том состоянии, когда от глупости его отделяли лишь выработанная с годами выдержка и железное малфоевское терпение. Все. Один крошечный шаг.

Он просто хотел подняться в гостиную и выпить там все, что осталось после посиделок друзей – он пил редко, но сейчас чувствовал необходимость сделать это наедине с Тенью. Выпить и потребовать у нее объяснений о том, что это, блин, за фигня происходит с ним. Почему он стал такой размазней, почему не мог держать при себе свой взгляд и контролировать мысли, ведь прежде все эти вещи удавались ему так легко?

Грейнджер появилась из-за угла – налетела на него в своей привычной манере – Драко даже раздражения не почувствовал, потому что короткого столкновения с ее телом было достаточно, чтобы уловить аромат ее волос и поплыть окончательно. Поплыть без возможности выплыть – вот так.

Не вскрикнула – только выдохнула испуганно, распахнув чуть тронутые подводкой и черной тушью глаза. Драко замер, чувствуя режущую сухость во рту.

Что сказать? Поздороваться? Послать? «Смотри куда прешь» – как обычно?

Не повернулся язык.

Стоял и смотрел, как она опускает ресницы, потом снова поднимает их, нервно и быстро исследуя выражение его лица.

За дверью грохотала музыка, студенты танцевали и смеялись, болтали, перекрикивая друг друга, а они стояли посреди холодного коридора – два идиота, не знающие, что говорить.

Грейнджер ожила первой. Она взялась рукой за перила – Драко хмыкнул, потому что таким образом она почти загораживала ему путь – облизала губы и спросила несмело:

– Уходишь?

Малфой даже не пытался найти внутри себя струны, которые обычно он дергал, подбирая подходящие ядовитые реплики для нее.

– Да, – он обернулся и посмотрел на дверь, потом вниз – на лестницу, ведущую в подземелья. – Я еще не собрал вещи.

– Едешь домой?

– Не тусоваться же мне здесь в Рождество?

Даже язвить получалось как-то по-доброму, несерьезно. Грейнджер сжала зубы и помотала головой, демонстрируя, что не собирается реагировать на его тон подобным тоном. Она заправила выпавшую из заколки прядь волос за ухо, потом снова посмотрела на него.

– Идея с черно-белым балом... Неплохая.

Грейнджер улыбнулась и опустила глаза в пол. Малфой почувствовал себя пьяным, хотя не выпил ни глотка.

Он хмыкнул, маскируя какой-то истерический смешок

– Неплохая? Да она гениальная, вообще-то!

Грейнджер рассмеялась так звонко и заливисто, что на секунду Малфой совершенно точно умер.

– Я хотела добавить баллы Слизерину, но, раз уж ты так самодоволен...

– Как щедро с твоей стороны!

У него в груди все сжималось. Грейнджер стояла рядом, она смеялась и выглядела просто охуительно – нет, он не собирался это отрицать.

Она замолчала и отвернулась. Малфою открылся вид на её шею и зону декольте. Она никогда прежде не носила одежду, которая подчеркивала бы ее грудь, а вот сейчас надела. Проклятье.

– Ты не очень-то вписываешься.

Она посмотрела на него. Малфой кивнул на её красное платье и отвернулся, прокашлявшись.

– Да уж. Эта вечеринка явно не для меня.

Они оба не знали, о чем говорить. Стояли молча, не смотрели друг на друга, Драко ощущал такую смесь эмоций, что не знал, как подобрать им название.

Грейнджер вздохнула и поправила платье в очередной раз, когда Малфой повернулся к ней и тихо спросил:

– Дома... Все нормально?

Она посмотрела на него с таким удивлением, что он мгновенно пожалел о том, что спросил. Малфой вскинул брови, как бы спрашивая «ну так что?»

– Все хорошо, – ответила, глядя ему в глаза. – Не идеально, но хорошо.

Малфой кивнул:

– Просто спросил, чтобы убедиться, что мне больше не придётся организовывать никакие дурацкие вечеринки в одиночку.

Грейнджер неверяще свела брови. Малфой вздохнул и снова посмотрел в сторону лестницы.

Он знал, что, если он останется еще хоть на минуту, то больше не сможет сдерживать порыв прикоснуться к ней. Уходить нужно было сейчас, пока были еще силы держаться, пока стены не развалились окончательно – он соберет их дома, подклеит, укрепит, а потом в школу с новыми силами. И. Ничего. Не будет.

– Ну, я пойду, – спокойно шагнул мимо, нарочно набирая полную грудь воздуха.

От сладкого запаха, едко засевшего в подкорке уже очень давно, заныло в груди.

Грейнджер тихо выдохнула и неожиданно повернулась, провожая его словами:

– С Рождеством, Малфой.

Драко остановился, чтобы взглянуть на нее через плечо:

– С Рождеством, Грейнджер.

====== Глава 15 ======

Гермиона смогла провести в Норе всего два дня на зимних каникулах – последних, до отъезда в школу. Она хотела провести с мамой еще больше времени, но, видимо, утомила ее своей опекой окончательно, и ее ласково выпроводили к Уизли.

Ей казалось, что она теряет нить связи со своими друзьями, и винить в этом она могла только себя. Противно было осознавать, что после стольких лет дружбы, когда Гарри делился с ними обоими настолько сокровенными вещами, ей самой сейчас приходилось умалчивать о многом. О Малфое, обо всем, что происходило между ними за последние полгода. О той боли, которую ей пришлось перенести и о том, как в ее душе по-предательски быстро расцветали чувства разных оттенков: от холодно-голубых до землисто-черных.

Малфой делал с ней то, что никогда не позволил бы ни один другой мальчик из ее окружения. Потому что Гермиона никогда не подпустила бы к себе такого мальчика. Никогда.

Она и Малфоя не подпустила бы, но вот только он плевать хотел на все ее понятия о личном пространстве, о моральных принципах, о правилах, в конце концов, которые они должны были выполнять.

И это в какой-то степени подкупало ее.

То, как нагло, нахально, пошло он врывался в ее мир тогда, когда ему приспичит. Врывался, переворачивал все вверх дном, оставлял с красными от бешенства щеками, с глазами, горящими ненавистью, с тяжелым дыханием, и уходил, самодовольно спрятав руки в карманы брюк.

О, как она ненавидела его – каждой клеточкой тела. И как сильно она ненавидела себя за то, что умудрялась вспоминать о нем на каникулах, когда должна была сделать все, чтобы выбросить его из головы.

Крепкий снежок летел прямо в Гермиону. Она пригнулась, и комок снега, просвистев рядом с ее ухом, ударился о дерево.

Фред раздосадованно застонал, Гермиона показала ему язык и рассмеялась.

В уснувшем саду семьи Уизли было много снега, ветер обдувал этот клочок земли со всех сторон, поскольку низенький заборчик не мог ему помешать.

Гарри где-то потерял шапку, и его волосы, торчащие в разные стороны, в наступающих сумерках выглядели, как сосульки. Рон спрятал лицо за огромным шарфом и подпрыгивал на месте, пытаясь согреться. Джинни была единственной, кто поддерживал близнецов, перебрасываясь с ними снежками.

– Подожди, что ты только что сказала?

Уши Гарри были красными, он то и дело шмыгал носом и стучал зубами. Из его рта клубочками вылетал пар, когда он говорил.

– Ты в третий раз переспрашиваешь.

– Потому что я все еще надеюсь, что мне показалось.

– Тебе не показалось.

Рон подошел к ним. Гермиона видела только его голубые глаза, которые ярко светились, когда он на них смотрел.

– За столько лет ты все еще чему-то удивляешься, Гарри? – спокойно спросил он.

С другого конца сада ему в спину прилетел огромный ком снега. Рон выругался, разворачиваясь. Пока он угрожал Фреду сломанными конечностями, а потом, не произведя эффекта – мамой, Гермиона подошла ближе к Гарри.

– Я сказала, что встретила Малфоя в городе перед каникулами. И проследила за ним.

Гарри шикнул и огляделся, очевидно, боясь, что враги прячутся в кустах, борясь за место с садовыми гномами.

– Но почему ты не рассказала нам об этом, когда вернулась в школу на праздник?

– Потому что школа – не место для таких разговоров, Гарри. Меня поражает, что я должна объяснять тебе такие банальные вещи.

Она снова увернулась от снежка, и Джордж прокричал «у тебя что – глаза на затылке, Грейнджер?»

– Ладно, скажи, что Малфой тебя не видел, – Гарри тоже начал топтаться на месте.

– Когда я шла за ним – нет, не видел.

– А в другое время? – Гермиона отвела глаза. – Господи, Гермиона, ты играешь с огнем!

– Ты сам постоянно говоришь, что от Малфоя нужно ждать беды! Я не хочу ждать, я хочу быть готова.

– Тише вы, – Рон, стряхивая снег с воротника, снова подошел к ним. – Гарри прав, Гермиона. Ты слишком часто появляешься у него на пути – это может привести к последствиям.

– Он ходил в «Горбин и Бэрк», Рон! Он незаконно покинул школу!

Гарри поковырял промерзшую до корки льда землю носком ботинка.

– Держу пари, это Снейп постарался.

– Копать под профессора Снейпа опасно, Гарри, – она заговорила тише. – Он в Ордене Феникса, Дамблдор доверяет ему.

– Дамблдор доверяет, но я нет, – он перевел взгляд на Рона. – И тот разговор Снейпа с Малфоем после вечеринки Слизнорта не выходит у меня из головы. Что-то здесь не так.

Гермиона задумалась.

Гарри знал, что несчастье, произошедшее с Кэти – дело рук Малфоя. Он был уверен в этом, а Гермиона знала это из первых рук. Но она не говорила никому, и винила себя в том, что картинки в их плане все еще были расплывчатые и серые.

– Ладно, главное сейчас не спешить, – Рон, наконец, стянул шарф со своего лица. – Гарри, ты продолжай заниматься своими делами с Дамблдором. Гермиона – понаблюдай за Снейпом. А я возьму на себя Малфоя.

– Но я… – начала она, и была жестко прервана.

– Ты и так примелькалась ему. Будет лучше, если на какое-то время он перестанет тебя замечать.

Гермиона неохотно кивнула и сделала глубокий вдох.

«Примелькалась».

«Держаться подальше».

«Игнорировать, обходить стороной».

Она несколько раз повторила все это себе, как мантру и шагнула в сторону дома, потому что миссис Уизли позвала всех на ужин.

Поезд резко качнулся. Драко открыл глаза. Сон, что цепко держал его на протяжении получаса, в секунду рассыпался серой пылью перед глазами. Напротив него сидел обеспокоенный Блейз.

– Тебе словно призрак приснился, – резюмировал он и откусил большой кусок от желтого яблока.

Драко отвернулся к окну.

Лучше бы призрак. Лучше бы призрак, чем эти бесформенные, безликие тени. Чем руки, испачканные кровью и дорожки кровавых слез, стекающих по щекам. Он видел лица, руки, ноги, сломанные ребра. Однажды ночью во время каникул ему приснилась девушка, которой разломили хребет на две половины, и ее ребра торчали из-под белой кожи. Тогда он проснулся в ужасе и долго не мог понять, этот образ подкинула ему фантазия или же он слышал о чем-то подобном за ужином во время каникул? Просто он так много всего слышал, что не мог и упомнить.

– Как прошли каникулы?

Он устал от этого вопроса за сегодня, но решил сам задать его Блейзу, пока об этом не спросил он.

Забини прикончил яблоко, швырнул огрызок на стол и вытянул ноги.

– Нормально. Научился кататься на лыжах, завел пару знакомств.

На словах о знакомствах Блейз один раз дернул бедрами и расхохотался. Драко одобрительно хмыкнул и попытался вспомнить, когда он в последний раз заводил такие «знакомства». Он не мог вспомнить. Обычно он трахал девчонок в школе, к ним же наведывался и на каникулах, но сейчас его жизнь так плотно обмоталась нитками тьмы, что за все праздники Драко ни разу не вспомнил о сексе.

Ему не хотелось.

Даже сейчас, разговаривая с Блейзом о горячих девчонках, он не хотел того же. Не хотел знакомств ради траха, не хотел новых тел. Он просто знал, что, закрыв глаза, все равно будет видеть только одно тело перед собой. Будет чувствовать только одни руки, будет представлять единственные губы и пытаться воспроизвести их вкус.

Мерлин, как же он попал. Как. Он попал.

Драко так сильно надеялся, что толпы Пожирателей во время праздников в их доме смогут освободить его от мыслей о Грейнджер, но Темный Лорд смотрел в его глаза, а Малфой представлял Грейнджер. Цеплялся за ее образ, как кретин. Видел ее волосы, растрепанные и постоянно нагло залезающие в глаза. Видел ее красные от возмущения и холода щеки, ее вечно ледяные пальцы, ее наглый подбородок, постоянно стремящийся вверх. Он видел ее и медленно выдыхал. Страх не отступал – нет. Но Драко мог на секунду представить, что он купается во всем этом не один. Что образ Грейнджер помогает ему во всей этой бесконечной череде выслушанной грязи и дерьма. Парадокс, не правда ли? Грязнокровка избавляет его от грязи.

– Пойду пройдусь.

Он прикрыл за собой дверь купе и направился в сторону туалета.

Мимо прошагала тетка с тележкой сладостей. Младшекурсники облепили ее, выбирая конфеты, шоколадки и прочую дрянь, пагубно влияющую на зубы. Драко хотел рявкнуть на них, но понял, что ему не хочется. Может, завтра.

Грейнджер вылетела из туалета, как черт из табакерки. Она врезалась в Драко в своей излюбленной манере, ойкнула и попятилась назад, пока не воткнулась в стену спиной.

Драко понял, что не дышит.

Он совершенно не был готов встретить ее сейчас. Чуть позже, в общем зале или на платформе – да. Но не сейчас.

Уже полностью в форме: отглаженный воротничок рубашки, затянутый под горлом красно-золотой галстук, четко по контуру сидящая мантия и значок старосты, гордо поблескивающий на груди. Идеальна.

Драко слегка поперхнулся, поймав ее взгляд, а на то, чтобы взять себя в руки и натянуть на лицо фирменную улыбку, ушло полминуты.

– Отличное начало года, Грейнджер, спасибо, – задорно сказал он и подпер одной ладонью стену, обрезая грязнокровке пути к отступлению. А еще ему нужно было как-то скрыть дрожь в пальцах.

Грейнджер на его слова не отреагировала. Гордо задрала подбородок и попыталась обойти с другой стороны, но Малфой тоже не дурак – он хлопнул второй ладонью по стене так громко, что отголосок этого звука эхом прокатился по опустевшему коридору.

– Эй, куда собралась?

Он старался дышать ртом, чтобы не нахвататься ее запаха прямо сейчас под завязку. Не сейчас. Он не готов.

– Отойди, – спокойно попросила она, спрятав взгляд.

Драко нахмурился.

– Как грубо. А как же «Счастливого Рождества, Малфой», «Поедешь домой на каникулы, Малфой?», «Отличная вечеринка, Малфой».

Копируя ее голос, Драко наслаждался. Скулы Грейнджер порозовели, и она уставилась куда-то за его плечо, машинально облизывая губы. Малфой чуть не застонал, когда она это сделала.

– Атмосфера праздника располагает к благоприятному общению даже с теми людьми, которые неприятны тебе по определению.

Вот так она и разговаривала с ним, когда воздвигала между ними стену. Всегда. Ее попытки сделать это раньше почти доводили Малфоя до белого каления, но сейчас даже они казались такими охренительно родными, что он улыбнулся шире.

После долгих, растянутых как жвачка дней ада – любое поведение Грейнджер было ему родным.

– Я тебе неприятен? – издеваясь, спросил он.

Грязнокровка вздохнула, скрестила руки на груди и, наконец, посмотрела ему в лицо.

– Бессмысленные разговоры – это потраченное впустую драгоценное время, так что дай пройти, Малфой, будь так любезен.

– Но ты-то должна была запомнить, что я не любезен, – ему нравилось дразнить ее, выводить из себя, смотреть, как наигранное равнодушие в карих глазах сменяется бешенством.

– Наивная девочка внутри меня все еще верит, что однажды хотя бы такая малая часть человечности, как любезность, может в тебе проявиться.

– Понятие «девочка» не относится к тебе точно так же, как ко мне не относится понятие «любезный».

Оно того стоило.

Ох, каким же взглядом Грейнджер его наградила! Она посмотрела так, что Драко пошатнулся. Хорошо, что он опирался о стены, ведь иначе ноги подкосились бы, и он рухнул бы, как ненормальный, прямо грязнокровке под ноги.

Грязнокровке.

Под ноги.

От этого сочетания слов, возникших в голове, Драко почувствовал сухость в горле.

– Пошел к черту, – процедила Грейнджер. Малфой шагнул на нее так, что между ними почти не осталось свободного пространства. Он ждал, что она попятится назад, расшибет свою дурную башку о стену, но Грейнджер стояла, с вызовом глядя в его глаза.

И Драко буквально ощущал, как тает внутри него лед, как перед глазами пелена замерзшего тумана растекается, и все очертания становятся более четкими, более ясными.

Она толкнула его в грудь и протиснулась мимо.

Драко захохотал, развернулся и поймал ее за руку, рывком дергая на себя.

Его сердце сходило с ума. Оно так колотилось, что Драко слышал его стук, будто кто-то долбил по железному ведру битой.

В любую секунду кто-нибудь мог выйти в коридор. Сопровождающий учитель, святой Поттер или староста девочек из Пуффендуя. Кто угодно.

И этот кто угодно понял бы в с е, едва посмотрев в его глаза, едва в них заглянув.

И Драко заводила одна мысль об этом.

Грейнджер сцепила зубы и дернулась, пытаясь освободиться.

Драко сильнее сжал пальцы, подался вперед и с силой впился в ее губы, вымещая всю накопившуюся злость.

Он мог бы застонать от наслаждения или закричать от боли сейчас. Грейнджер давала ему ДО-ЗЫ, которые вгоняли его все глубже и глубже в зависимость, а еще она спасала его, она вытаскивала, схватив за загривок своими тонкими пальцами с обгрызенными ногтями. Она и сама не представляла, какой властью обладала.

Драко целовал ее. Он сжимал ее запястье пальцами и больше не касался, только исследовал ее рот губами, проталкивал язык, грубо шарил у нее во рту и прикусывал нижнюю губу, желая зарычать от осознания, что эта упрямая дура ему не отвечает.

Он хотел ее.

Так сильно хотел, каждой клеточкой своего тела. Больше не спеша, не торопясь, не причиняя боли. Он хотел довести ее до исступления, чтобы она от желания извивалась всем телом, истекала и сходила с ума. Он хотел исследовать ее тело, попробовать ее в с ю, почувствовать полностью, как это – быть внутри нее, сжимать бедра и чувствовать ответные движения навстречу.

Драко едва не закричал, когда Грейнджер сдалась и жалобно заскулила, отстраняясь от его губ.

Она не толкнула его и не сказала ничего. Он видел ее красные от стыда щеки и слышал тяжелое дыхание. Она ткнулась в его плечо макушкой, пытаясь дышать ровнее, но у нее ничего не выходило.

Не противься, хотел попросить он, но знал, что этим только разрушит все.

Не противься, не отталкивай, слушай свое тело, ты же знаешь, что оно хочет меня.

– Сволочь, – прорычала она. Драко готов был слушать это до бесконечности. – Ублюдок, ненавижу, ненавижу тебя.

– Какой грязный ротик, – рассмеялся Малфой. Она все еще упиралась лбом в его плечо, и Драко надеялся, что сейчас она вдыхает его запах так же жадно, как он – запах ее волос.

Она ударила его кулаком по груди, потом еще раз и еще, пока Драко не перехватил ее руки, крепко сжимая.

– Ненавижу тебя!

Мерлин, спаси, помоги, сохрани душу от этих глаз, смотрящих так глубоко, куда даже я сам не могу забраться!

Мерлин, прошу тебя.

Я так соскучился.

И прежде чем Драко сумел что-то сказать – резко вырвалась и почти бегом скрылась в конце коридора. Дверь в ее купе захлопнулась, а Малфой остался один.

Мерзкий слизеринец!

Гадкий. Подлый, противный!

Юродивый.

От злости клокотало в груди. Желание развернуться, броситься на Малфоя и разодрать ему лицо в полосы было таким сильным, что Гермиона впилась ногтями в ладони и рухнула на кушетку рядом с Гарри, отвернувшись к окну.

– За тобой будто дементор гнался, – Рон что-то жевал, так что Гермиона разобрала сказанное им далеко не сразу.

Гарри оторвал глаза от газеты и посмотрел на нее. Ей вдруг захотелось прикрыть губы ладонью. Они до сих пор горели и пульсировали от только что пережитого поцелуя.

– Что случилось? – поинтересовался Гарри.

Гермиона вспыхнула, быстро придумывая ответ.

– Никто не торопится переодеваться в форму! – воскликнула она и поправила свой и без того ровный воротничок. – Как будто правила вдруг отменили.

Рон уставился на нее со смешком во взгляде.

– И действительно, какое пренебрежение, – произнес он.

Гермиона оглядела его и Гарри придирчивым взглядом, скрестила руки на груди:

– Вас двоих это тоже касается.

Рон вытер соус с губ рукавом, а Гарри предпочел не спорить и сразу достать с верхней полки свой чемодан.

Директор выглядел паршиво. Он все реже и реже появлялся перед студентами, и Драко заинтересованно осмотрел его внезапно ставший совсем хрупким силуэт за обеденным столом в Большом зале.

Серая, скатанная комками борода, волосы в таком же состоянии, натянутая тусклая улыбка и глаза – прозрачные и совершенно не выражающие эмоций.

Драко стало не по себе.

Он потер шею и сел на свое место за столом. Рядом примостился Уоррингтон, а с другой стороны – Забини.

Директор говорил что-то о предстоящих экзаменах, о квиддиче, о кубке школы.

– Старик-то похоже скоро того, коньки отбросит, – не сбавляя голоса, произнес кто-то из парней. – Выглядит, как трупешник.

Слизеринский стол разразился смехом.

Драко ухмыльнулся.

Это был бы лучший расклад. Если бы Дамблдор сам откинул копыта, это был бы самый удачный ход. Драко бы не пришлось пачкать руки.

Хотя, кто знает, что для него придумали бы в следующий раз? Темный Лорд не оставит его в покое, пока он не докажет свою преданность.

От одного этого слова Малфоя воротило так, что он чувствовал привкус желчи во рту. Преданность. Быть преданным. Кому? В честь чего?

Он смотрел на отца во время каникул и не узнавал его. Он выглядел ничем не лучше директора, и все время шептал что-то об этой мерзкой преданности, о чистоте крови. Он говорил эти слова, цепляясь тощими руками за мантию, а Драко видел грязь у отца под ногтями и думал – о какой чистоте идет речь?

Мы все по уши в грязи, отец, уже не отмыться, о чем ты?

Он вздрогнул, почувствовав легкий тычок в бок.

– Ты здесь? – Блейз будто видел его насквозь, чувствовал всю черноту его души, а может быть она уже вытекала, проявлялась, пропитывала кожу? Может быть, скоро каждый встречный, глядя на него, будет читать мысли, как строчки из книги?

– Да.

Он обхватил пальцами кубок с соком и снова бросил взгляд в сторону учительского стола.

Дамблдор старательно изображал того беззаботного, озорного старика, каким он предстал перед ними когда-то. Но у него не получалось. Слизнорт распинался перед ним, рассказывая какую-то байку, а тот смеялся, то и дело закрывая лицо платком.

– Эй, Забини, – тихо позвал Драко, убедившись, что остальные ребята заняты едой и разговорами друг с другом. – Как сильно директор близок со Слизнортом?

Блейз пожал плечами.

– Не знаю, но, говорят, Дамблдор был единственным, кто смог уговорить его работать в школе.

– Хм, – Малфой отодвинул от себя тарелку с едой.

Мысли закрутились в голове, как крошечные мухи.

Гермиона поверить не могла, что их расписание изменили.

– Это немыслимо! – она перечитала строчки в пятый раз и со злостью затолкала листок в карман мантии.

Гарри и Рон шли чуть впереди нее и перебрасывались простым пластмассовым мячиком, который Рон отобрал у отца. Они выглядели довольно беззаботно.

– Вы вообще меня слышите?!

Она схватила Гарри за мантию и потянула. Тот затормозил, Рон тоже остановился и посмотрел на нее с улыбкой.

– Чары вместо Защиты от темных сил, что может быть лучше? Прекрасное расписание!

Гарри энергично закивал.

– Идеальное.

– Надеюсь, что Снейп испарился навсегда, – добавил Рон и обнял Гермиону рукой за плечи.

В ответ на это девушка возмущенно сбросила его руку, прижала к себе покрепче учебник и уставилась на друзей с осуждением.

– Во-первых, профессор Снейп – наш учитель, ты не можешь желать такого. Во-вторых, такое расписание полностью сбивает весь установленный мною график занятий для нас троих! Я разработала специальную схему выполнения домашних заданий, чтобы Гарри все успевал, и мы делали работы вместе. Вот, смотрите.

Она полезла в сумку за новыми листами, но Гарри остановил ее, поймав за руку.

– Мы с Роном бесконечно ценим твою заботу, вечером мы обязательно поможем тебе составить новый график, – на этих словах Рон отрицательно замотал головой. – А сейчас – будь другом, дай насладиться тем, что урок унижения перенесли.

Он улыбнулся ей и зашагал в сторону лестницы.

Гермиона набрала воздуха в легкие и уже приготовила длинную тираду о том, как безответственно с его стороны не уделять должного внимания расписанию, как вдруг ее схватили за локоть.

– Грейнджер, на пару слов, – прорычал холодный, как чертов лед, голос в ее ухо.

Она дернулась, вырываясь, не желая смотреть на Малфоя ни снизу, ни сбоку – никак.

– Я занята! – рявкнула и рванула догонять одноклассников.

– Пара слов, идиотка, займет не больше минуты, – он вновь вцепился в нее, подтягивая к себе, как тряпичную куклу.

Гермиона замерла. От злости в груди клокотало, и Малфой был последним, кого она желала увидеть сейчас.

– Ты оглох? – она повернулась и наградила слизеринца, как она надеялась, своим самым страшным взглядом. Не факт, что это подействовало, но попытаться стоило. – У меня нет времени, тем более – на тебя. Ни минуты, ни секунды, ясно?

– Нет, не ясно.

Встал перед ней, как чертова стена. Мерлин, как же он бесил. Этот кусок чистокровного фарфора выводил из себя до такой степени, что Гермиона страстно желала избить его до полусмерти.

К счастью, Рон и Гарри заметили ее отсутствие и обернулись, чтобы найти ее взглядом.

Увидев Малфоя, Гарри оскалился, а Рон покраснел от злости.

– Отвали-ка от нее, придурок, – начал Уизли.

Малфой выглядел так, словно ему на мозоль наступили.

– Видит Мерлин, Уизли, я к тебе не лез, – сказал он, поворачиваясь.

Гермиона немного отвлеклась на его шею, которой было почему-то слишком много, видимо, вина полностью лежала на расстегнутой до самой груди рубашке.

– Зато лезешь к ней. Гермиона, пойдем.

Девушка почувствовала, как новый приступ злости рождается глубоко внутри и рвется наружу. Только что они плевать хотели на ее слова и просьбы, а вот теперь вдруг командуют.

– Я сама решу, когда мне идти, а когда стоять, – прозвучало очень по-детски.

– Гермиона, – осторожно начал Гарри, изображая что-то глазами. Это что-то, вероятно, означало «мы же говорили об этом, тебе стоит обходить Малфоя стороной», но девушка проигнорировала его взгляд.

– Идите, я догоню.

Парни переглянулись. После чего Рон с вызовом посмотрел на Малфоя. Видимо, этот его взгляд должен был напугать слизеринца до ужаса, но тот даже бровью не повел.

Гарри схватил Рона за рукав и утащил в сторону кабинета. Там они и остались стоять, косясь в их сторону.

Гермиона вздохнула, поворачиваясь у Малфою:

– У тебя минута, и то только потому, что я хочу их проучить.

Малфой закатил глаза, но выделываться не стал. Он потер висок и тихо спросил:

– Как попасть в этот ваш дурацкий Клуб слизней?

Гермиона вскинула брови:

– Спроси у Забини.

Ей было жуть как любопытно знать, что он затеял, но она в жизни не покажет больше своего интереса. Никогда. Лучше умереть.

– Забини на это мозгов не хватит.

– Какая преданная у вас дружба.

– Не тебе судить нашу дружбу, грязнокровка! Так что, поможешь или нет?

Гермиона отвела взгляд. Поправила сумку на плече, провела рукой по волосам и спокойно произнесла:

– Знаешь, после слова «грязнокровка» я внезапно потеряла интерес к разговору. Хорошего тебе дня.

Малфой схватил ее за локоть так сильно, что Грейнджер ойкнула, а Поттер и Уизли резко повернулись на звук. Пока она пыталась вырваться, слизеринец грубо проматерился и спросил:

– Ладно, говори, чего ты хочешь?

Грейнджер рассмеялась.

– Чего я хочу? Это же ты ко мне прицепился!

– Подумай хорошенько, Грейнджер, как часто я предлагаю тебе что-то взамен?

Гермиона заглянула в его лицо. Малфой не выглядел напряженным, наоборот, в нем словно поселилась надежда: глаза ярко горели, на щеках заалело подобие румянца, губы теперь не были сжаты в привычную полоску.

– А на что ты готов ради моей помощи? – шепнула она и несколько раз моргнула, даже не надеясь, что это принесет результат. Но Малфой вдруг тоже заморгал, переводя взгляд с ее глаз на губы.

– Просто скажи, Грейнджер.

– Ладно, – она все-таки вырвала руку и поправила рукав, безжалостно смятый слизеринскими пальцами. – Ты отменишь свой дурацкий шантаж…

Малфой просиял:

– По рукам!

– И ответишь на пару моих вопросов.

Улыбка с лица парня медленно сползла. Он нахмурился, заглядывая Гермионе в глаза.

– Каких именно?

– Любых. И ответишь честно. Только после этого я придумаю, как заставить профессора Слизнорта добавить тебя в свой список.

Малфой хмыкнул. Отошел на пару шагов, осмотрел Гермиону пристально, будто впервые видел. Потом улыбнулся уголком губ.

– А ты сука, Грейнджер.

– Еще слово, и я отменяю наш договор.

Улыбка слизеринца стала шире.

– В Выручай-комнате перед ужином. И не опаздывай.

Малфой ушел, насвистывая что-то себе под нос, а красный от злости Рон подбежал к ней, полыхая, как уголек в камине:

– А что случилось с планом, в котором ты держишься от Малфоя подальше?

Гермиона пожала плечами и обошла его стороной.

– Только не тогда, когда он сам идет ко мне в руки.

Грейнджер опоздала. Малфой ждал ее в коридоре и думал о том, в какое же дерьмо он лезет. Заключил сделку, и с кем? С той, что сдаст его при первой возможности?

Но про Метку ведь не сказала, хотя сотню раз могла. И про Кэти.

Черт побери, Грейнджер взрывала его мозг. Она переворачивала все вверх дном, сама того не осознавая. Драко чувствовал, как меняется с ней, и пугался этих перемен не меньше, чем всего происходящего в его жизни дерьма.

Он начинал верить ей. А он не должен был верить.

Он совершал глупости, вроде того поцелуя в поезде – спонтанно, бесконтрольно и совершенно безответственно. И это могло привести к плохим последствиям.

Он должен был быть тихим, осторожным, не высовываться, но сам же втягивался в истории, и почему-то почти всегда частью этих историй была Грейнджер.

Она подошла бесшумно – встала рядом, явно нервничая. Огляделась по сторонам, натянула рукава свитера на пальцы.

Малфой вздохнул:

– Ты как будто преступление совершаешь, Грейнджер.

Гриффиндорка бросила на него короткий взгляд:

– С тобой – я бы не удивилась.

В этот раз Выручай-комната стала кабинетом Трансфигурации. Едва войдя внутрь, Драко с трудом сдержал стон разочарования. Грейнджер совсем не обладала фантазией. Она могла бы представить любое место, где их беседа прошла бы комфортно, но она, долбаная зубрила, снова представила школьный кабинет. Покрытые пылью шкафы с книгами, тяжелые, плотно задернутые шторы на окнах, запах металла и сгоревших костей – лучше, блять, не придумаешь.

Когда дверь за ними закрылась, Малфой вдруг понял – они здесь совсем одни. Совершенно. Никто не войдет сюда, никто не побеспокоит. И, хоть они и собирались разговаривать, мысль о том, что им с Грейнджер никто не будет мешать, отдавала странным привкусом сладости во рту.

– Как в твоих делах замешан профессор Снейп? – Малфой, услышав вопрос, помотал головой и отвернулся. Он сидел за партой, удобно развалившись и расставив ноги шире. Грейнджер оперлась задницей о край учительского стола, скрестила руки на груди и продолжила: – Говори, Малфой. Или я ухожу.

– Это смешно. Моя просьба совершенно невинна, не многого ли ты требуешь взамен?

– Невинна? – Она рассмеялась злобно, и Драко захотелось схватить ее за волосы, накрутить их на свой кулак и посмотреть, как слезы выступят из наглых, светящихся карим глаз. – Ты ничего не делаешь просто так, так что сам решай. Ты помогаешь мне, я помогаю тебе.

Малфой молча смотрел на нее. Долго смотрел, настойчиво. Рассматривал ее ноги, обтянутые старомодными джинсами, рассматривал ее серую растянутую кофту с торчащей из рукава ниткой. Она выглядела, как мышь. Пэнси придумала для нее идеальное прозвище. Серая, тусклая, косметика только по праздникам, расческа? Какой от нее толк.

Хуже было то, что в таком виде ничем не примечательная, тусклая Грейнджер с волосами цвета потемневшей соломы привлекала его. Очень сильно.

Наверное, пауза затянулась. Грейнджер кивнула собственным мыслям, оттолкнулась от стола и направилась на выход.

Малфой чертыхнулся сквозь зубы.

– Снейп – Пожиратель, – тихо сказал он. Шаги Грейнджер стихли. Он повернулся к ней, забросил ногу на ногу и посмотрел в перепуганное лицо. – Не говори, что для тебя это новость.

– Представь себе – новость.

– Твой дружок его с первого курса подозревает, Грейнджер, не ломай комедию.

– Одно дело подозрение, и совсем другое… Или же ты лжешь.

Она улыбнулась как-то подленько. Малфой фыркнул и встал, усаживаясь на парту.

– Он присутствует на каждом собрании в моем доме. Я не знаю, как там на деле, но Снейп передает информацию Лорду из Ордена. Я говорю тебе то, что знаю.

Грейнджер помотала головой.

– Профессор Дамблдор доверяет ему.

– Это его право. И твое. Как думаешь, при таком доверии, то, что ты сейчас узнала, имеет значение? Поверит ли тебе кто-то? Что ты скажешь Поттеру? – Драко встал и начал делать шаги по направлению к Грейнджер. – Что Малфой – ваш старый враг, этот подлый, заносчивый ублюдок – дал тебе информацию? Ха, позови меня, когда будешь говорить, мне любопытно взглянуть на его лицо.

– Он может работать на два лагеря сразу, но он не может принять сразу две стороны.

Она погрузилась в себя. Драко видел, как стекленеют ее глаза, как она уходит глубоко в свои мысли, ныряет туда и тонет.

– Шестеренки, что крутятся в твоей голове, вряд ли в этом помогут, Грейнджер, – она посмотрела на него со злостью.

– Если Волан-де-Морт получает информацию из первых рук, прямиком из Ордена, то...

– Не произноси, – прошептал Драко, закрывая глаза. Сердце его начало стучать сильнее, а тело будто сковали цепями.

Грейнджер протянула руку, будто хотела коснуться его плеча, но потом передумала и опустила ее.

– Страх перед именем...

Ее слова не значили н и ч е г о. Он все это прекрасно знал, но это не помогало. Никогда не помогало.

– Я знаю! Все равно. Ты не сталкивалась с ним... Так. Ты не знаешь.

Он отошел, огляделся по сторонам. Все-таки здесь было не в точности все так, как в кабинете Макгонагалл. Немного темнее. Больше книг. Больше рукописей, расставленных по полкам подсвечников. В этом кабинете было больше Грейнджер.

– Что у тебя на уме? – тихо спросила она.

Драко выпрямился.

– Хочу яблочный пирог на ужин. А у тебя?

– Ты знаешь о чем я, Малфой. Что ты задумал? Гарри видел тебя рядом с Выручай-комнатой. И то проклятое ожерелье, оно ведь предназначалось Дамблдору, об этом все говорят.

Драко обнял себя руками.

– Не верь всему, что говорят.

– А кому мне верить? Тебе?

Ее голос превратился в шепот, и Драко шагнул ближе, сокращая дистанцию.

– Неплохой вариант.

Она рассмеялась, отворачиваясь. Драко пришлось сгорбиться, чтобы ее лицо было ближе, чтобы можно было чувствовать ее сбившееся от волнения дыхание.

– Ты постоянно лжешь.

– Я не лгу про Снейпа. Ты ведь поверила!

– Не поверила, а просто взяла на заметку. Ты легко мог придумать это, как и любую другую ложь.

Драко зарычал.

– Открой глаза, Грейнджер, война не грядет, она у ж е идет, и я даю тебе ценную информацию, за которую меня, кстати говоря, могут убить! И что ты делаешь? Не веришь мне.

– Да, потому что я еще не сошла с ума! Идет война, ты прав. И мы по разные стороны.

– Ты думаешь, это то, чего я хочу? Быть по ту сторону? Это не мой выбор, у меня нет даже секунды, чтобы остановиться и подумать, тупая ты дура!

Грейнджер вздрогнула всем телом и повернулась, чтобы с вызовом посмотреть ему в глаза.

– Неправда, выбор есть у каждого из нас!

– Не читай мне проповеди! Я не идиот, я рассмотрел кучу вариантов, и ни один для меня, для моей семьи не заканчивается хорошо! Говоришь, что я эгоист? Что я не умею любить? Как много ты сделаешь ради своей семьи?

– Поверь, много.

– Но не так много, как ради святого Поттера!

Она влепила ему пощечину.

Влепила от души, так, что у Драко вмиг загорелась щека, будто ее обожгли углем. Он с силой выдохнул весь воздух из легких и выпрямился, глядя на нее сверху вниз. Грейнджер стояла не менее прямо, ярость в ее глазах замораживала его, а он так хотел теплоты. Хоть немного, хоть капельку. Как вчера в поезде.

Он бы успокоился, наверное. Сердце перестало бы нещадно болеть, сны перестали бы быть такими реалистичными.

– Сообщи, как будут новости про Клуб слизней, – холодно сказал он и вышел, поправляя на ходу воротник рубашки.

Пока шел по коридору, ускоряя шаг, думал о том, что с каждой новой минутой, проведенной рядом с Грейнджер, он сильнее и сильнее тупеет.

Она ударила его.

Ударила.

Она влепила ему пощечину, и что он сделал? Ничего.

Мог бы вернуться сейчас, схватить ее за шею до синяков или прижать к стене всем весом. Чтобы заскулила, закричала, начала топать ногами, метаться, а потом сдалась.

О, она сдалась бы.

Сейчас Драко точно уверен – приложи он максимум усилий, и Грейнджер расставит свои ножки, позволит сделать с ней все, что угодно.

Он мог бы раскрутить ее на многое минуту назад, но он не стал.

И это не прежний Малфой. Это другой человек. Который прощает пощечины, делится тайнами, уходит, когда хочет остаться.

Этот плохой человек должен сдохнуть, он чертовски ему мешает.

– Гермиона.

Тихий шепот вырвал из тяжелых мыслей. Девушка вздрогнула, поворачиваясь. В гостиной были только они с Джинни. Огонь в камине уже потух, и единственным источником света была настольная лампа на столике у стены.

Гермиона закрыла книгу.

– Пойдем спать?

Джинни полировала свою метлу, но сейчас отложила принадлежности и посмотрела на Гермиону грустным взглядом.

– Мы с тобой подруги? – тихо спросила она.

Гермиона улыбнулась:

– Конечно. Что за вопрос?

– Просто мы не говорим по душам, как подруги. Знаешь, о мальчиках, например.

Гермиона почувствовала, как кончики ее ушей начали гореть.

– Мне особо не о чем говорить, но я всегда готова тебя выслушать.

– Я хочу задать тебе вопрос, – Джинни оглядела гостиную. Они все еще были одни. – Чтобы это осталось между нами. Ты не против?

Гермиона почувствовала, как ее тело напряглось.

– Хорошо.

Мальчики, разговоры по душам. Она сама так сильно заблудилась в своей душе, что даже не представляла, что о таком можно с кем-то говорить.

– Если бы тебе понравился кто-то, но он оказался… не тем, кто тебе нужен. Что бы ты сделала?

У Гермионы пересохло во рту.

Ей захотелось убежать, спрятаться и переждать несколько часов, а лучше дней. Когда сердце перестанет так колотиться, а руки не будут дрожать от стыда.

– О ком ты говоришь? – осторожно спросила она.

– Неважно. Ты можешь просто ответить?

Просто ответить.

Как вообще можно ответить на такой вопрос, не выдав себя окончательно?

Ей и так начинает казаться, что вся школа в курсе того, что происходит между ней и Малфоем, хотя, конечно, если бы он узнал о ее мыслях, если бы услышал это «что-то происходит» – он рассмеялся бы ей в лицо.

– Я постаралась бы забыть… наверное.

Она опустила взгляд на свои ладони. Подушечки пальцев были испачканы чернилами, и Гермионе стало противно. Как вообще можно влюбиться в кого-то вроде нее?

Джинни присела на пол у ее ног и посмотрела в глаза.

– Даже если ты видишь его, и у тебя сердце заходится бешеным стуком?

– Даже так, – кожа горела, сердце сходило с ума, а глаза почему-то предательски щипало, хотя для слез не было никакого повода. – Потому что всегда нужно мыслить трезво.

– Ты очень черствая по отношению к себе, Гермиона.

Прозвучало ли это обидно?

Неприятно, немного больно, но не обидно. Правда никогда не бывает обидной.

– Это неправильно?

– Иногда нужно позволять себе вольности. Ты их заслужила. – Джинни мягко улыбнулась ей и встала, собирая свои вещи с пола. – Спокойной ночи, Гермиона.

– Спокойной ночи, Джинни.

Девушка ушла, а Гермиона задумалась. Вольности.

Вспомнился поцелуй в поезде и другие поцелуи с Малфоем. Вспомнилось, как она, вопреки голосу рассудка, льнула к нему, зарывалась пальцами в его волосы, прижималась крепко-крепко и влажнела, как кошка, едва холодные руки касались ее кожи.

После всего, что он сделал.

После того грязного случая в туалете, после Астрономической башни.

После постоянных оскорблений, ситуаций, унизительнее которых и представить страшно.

Что же она творила, Мерлин? Что же она творила?

====== Глава 16 ======

Малфой сделал петлю в воздухе (мерзкий позер) и, резко спикировав вниз, поймал ускользающий снитч левой рукой. Вены на его шее напряглись, губы сжались в полоску, и Гермиона поспешила отвести взгляд. В животе неприятно сжалось.

Ледяной ветер пробирал до костей. Со стороны Запретного леса доносился насыщенный шум деревьев, небо медленно темнело, наполняясь густыми, сине-лиловыми красками.

– Молодец, Драко! – Забини подпрыгнул на трибуне, его голова, укутанная в капюшон теплой куртки, казалась треугольной. – Ты лучший!

Гермиона остановилась напротив. В ее руке была зажата книга, и она чувствовала себя абсурдно на этом продирающем ветру в старых перчатках и с волосами, настырно лезущими в глаза. Она должна была сидеть в теплой гостиной Гриффиндора, выполнять домашнюю работу и следить за тем, чтобы никто из младшекурсников не безобразничал, а не торчать здесь на холоде, наблюдая за тем, как Малфой красуется перед самим собой.

Он выпустил снитч и, облетев вокруг колец, снова поймал его, на этот раз на лету, не затормаживая.

Забини разразился восторженным свистом. Гермиона закатила глаза и присела на холодную скамейку, проклиная себя за то, что смогла вляпаться во что-то подобное.

– Слишком самонадеянно – называть кого-то лучшим в квиддиче, когда есть Гарри Поттер, – сказала она, открывая книгу на середине.

Забини перевел на нее удивленный взгляд.

– Гарри Поттер? Это кто еще такой?

– Очень смешно, – она сдула прядь волос со лба, но ветер швырнул их обратно. Малфой, набрав скорость, пролетел прямо перед ней, и девушку едва не сбил с ног запах его одеколона.

– А если серьезно, Грейнджер, – Забини подсел к ней ближе и внимательно уставился в ее лицо. – Ты считаешь, что Малфой плох в квиддиче?

Она вздохнула.

– Не нужно большого ума, чтобы научиться играть, когда твой предок – сам Боумен Райт.

Забини продолжил пристально смотреть на нее. Гермиона считала удары своего сердца, кровь в ее венах бурлила, а грудь тяжело вздымалась от каждого вдоха.

– Я прошу прощения, мисс, – наконец, услышала она позади себя и осторожно выдохнула. – Вы упомянули Боумена Райта? Того самого, который создал первый снитч?

Гермиона изо всех сил изобразила изумление, оборачиваясь:

– Профессор Слизнорт! – воскликнула она. – Я вас не видела, простите!

Они с Забини дружно вскочили со своих мест. Учитель стоял совсем близко и подошел, действительно, почти бесшумно. Его потрепанная мантия разлеталась от ветра, а странная шляпа совершенно не прикрывала голову. В глазах горел обжигающий азарт.

Он переводил взгляд с Гермионы на Забини, а потом на выписывающего трюки в небе Малфоя.

– Да, я как раз… Как раз шел от Хагрида… Так о чем вы там говорили?

Его лицо раскраснелось от холода, руки слегка дрожали. Гермиона улыбнулась преподавателю, внутренне чувствуя злость на саму себя за вранье.

– О, поверьте, эта тема совершенно нелепа…

Забини пнул ее ботинок ногой.

– Мы говорили о Драко Малфое, сэр! – выпалил он. – Согласитесь, он первоклассный ловец?

– Это всего лишь генетика… – процедила гриффиндорка сквозь зубы.

– Не знаю я, что это за фрукт такой – генетика! Он хорош, и твой Поттер ему в подметки не годится!

– Боже, ты смешон!

– Сказала поклонница шрамоголового идиота!

Они продолжали спорить до тех пор, пока Слизнорт, почувствовав неловкость, не попятился назад, подобно раку из детского мультика. Он был поразительно мил и одновременно хитер. В его глазах плескался интерес, но в то же время он выглядел как человек, который заблудился и оказался здесь по чистой случайности.

– Я не советую вам задерживаться тут надолго, ребята, – произнес он слишком мягким для учителя тоном, а потом, выдержав паузу, добавил: – Передайте мистеру Малфою, чтобы он зашел ко мне завтра перед занятиями. Это очень важно. Боумен Райт, подумать только!

Сказав это, профессор поковылял в сторону замка. Его невысокую фигурку, казалось, заносило от ветра то в одну сторону, то в другую. Гермиона смотрела на него и думала – как много тайн скрывает этот человек глубоко внутри себя?

Она едва не закричала от неожиданности, когда Малфой резко затормозил прямо перед ней. Растянув улыбку, он зааплодировал ей, не снимая кожаных перчаток.

– Браво, Грейнджер, – сказал он, и Гермиона на секунду зависла, глядя на его посиневшие от холода губы. Девушку невероятно злило, что внутри нее окончательно умерло отвращение к лицу Малфоя, к его губам, глазам и бледным скулам. Так не должно было происходить, ей хотелось вернуться в начало года, когда все было прозрачно и вполне очевидно. Ненависть в ответ на ненависть и никакой ерунды в желудке при виде него. – Можешь, когда захочешь.

Она с силой захлопнула книгу. Слизеринец выпустил снитч из своей руки, и тот, облетев вокруг головы Гермионы, нырнул за трибуну.

Утро понедельника началось с того, что мимо Драко пролетело мелкое шелестящее нечто, неприятно царапнув его затылок. Наклонившись, он выругался, потер потревоженное место и не нашел ничего лучше, чем поймать за ухо пробегающего мимо первокурсника в слизеринском шарфе.

– Объясни-ка мне, – рявкнул он, наклоняясь. Малец пару раз ойкнул, но быстро заткнулся, опасаясь вообще издавать какие-либо звуки. – Что за чертовщина летает по замку?

– Так эти... – пискнул пацан. – Валентинки!

Драко округлил глаза.

– Чего-чего?

– День Влюбленных же! Праздник!

У Драко зазвенело в ушах. Сжав ухо мальца крепче, он рыкнул, явно производя умопомрачительный эффект:

– Кто разрешил?!

– Директор!

– Драко, отпусти ребенка, он не виноват, что твое холодное, бесчувственное сердце отвергает такие праздники, – пробубнил Теодор, проходя мимо. Он зевал во весь рот и совершенно не подходил под образ человека аристократического происхождения. – Как и любые праздники в принципе. Как и жизнь в целом.

Видимо, Тео не оставлял надежды на то, что однажды его шутки покажутся кому-нибудь смешными. Нет, иногда Нотту, конечно же, удавалось рассмешить кого-либо – например, во время уроков, когда он выдавал вместо ответа такую несусветную чушь, что, кроме как смехом, на нее никак нельзя было отреагировать. Но обычно реакцией на его шутки было едва сдерживаемое желание разбить ему нос.

Пока они добирались до Большого зала, Драко несколько раз споткнулся, уворачиваясь от бесконечных розовых херовин, снял баллы с группы студентов на лестнице и, кажется, прихлопнул пару купидончиков, и это было единственным положительным моментом за все утро.

В Большом зале царил полнейший пиздец. Едва открыв дверь, Драко хлопнул себя по лбу и простонал:

– У меня только что сердце отказало.

Забини, проходя мимо, провел рукой по его плечу и совершенно не утешил словами:

– Это еще начало, Драко. Это еще начало.

Складывалось ощущение, что кто-то выкрал Хогвартс и заменил его на более девчачью, более розовую и глупую версию замка. Осталось дождаться нашествия единорогов, которые будут гадить ватой в их тарелки, и тогда все – можете забирать Малфоя и сразу увозить на кладбище.

Пробираясь к слизеринскому столу, Драко пару сотен раз принимал решение свалить и поморить себя денек голодом, но что-то подсказывало ему, что в коридоре обстановка вскоре станет такой же, поэтому он смиренно доплелся до своего места, где его ждал очередной сюрприз.

Увидев гору шевелящихся сердечек у себя в тарелке, в кубке и в блюдах вокруг них, Драко зарычал. Блейз расхохотался в голос и сгреб все это великолепие в свой рюкзак, наотрез отказываясь сжечь их на месте.

– Будет над чем вечером поржать, – заявил он. Пэнси, встав напротив них, уронила на пол сумку и сделала такое лицо, будто сейчас разревется.

– Отвратительный день, – проворчал Драко, занимая свое место за столом.

– Чудесный день, – Гермиона закрыла газету и, сложив ее вчетверо, спрятала в сумку.

Гарри и Рон переглянулись, прежде чем уставиться на нее с удивлением. Маленький купидончик пронесся над их головами, зацепив рыжую макушку Джинни и даже не извинившись.

– Эй! Поосторожнее! – рявкнул на него Поттер, и Гермиона едва не расхохоталась. – И чем же этот день так чудесен?

– Минимум смертей, – она бросила взгляд в сторону сумки, куда убрала прочитанный Ежедневный пророк. – Все радостные и влюбленные…

– А тебе пришла валентинка от Крама, – добавил Гарри и прижался губами к кубку, пряча за ним свое лицо от разгневанного взгляда подруги.

– Это к делу не имеет отношения.

– Конечно-конечно.

Гермиона закатила глаза. Рон как-то странно поерзал напротив нее, а потом вдруг встал и, отказавшись от еды, вышел, объяснив это тем, что забыл в гостиной свою волшебную палочку.

– Палочка торчала из его мантии, когда мы входили в зал, – прокомментировала Джинни. Гарри не успел ей ответить, потому что на него свалился целый ворох валентинок, запечатанных в красную и розовую бумагу коробок, а также пакетов сомнительной формы. Все это сгрузили в его еду несколько купидончиков, а потом, бросив на него полный осуждения взгляд, улетели.

– Разве эти существа не должны быть милыми и любезными? – поинтересовался Невилл.

Гарри в ужасе вылупил на подарки глаза.

– Что это за чертовщина? – спросил он у Гермионы.

Девушка рассмеялась.

– Это подношения для Избранного. Каждая хочет стать твоей дамой сердца, Гарри, но будь осторожен: в женской спальне прошел слушок, что кто-то хочет добавить тебе любовное зелье в сладости.

Гарри поднял полный страдания взгляд на нее, а потом покосился на Джинни. Та, покраснев, отвернулась, но к еде больше не притронулась – видимо, пропал аппетит.

К середине дня Драко казалось, что он весь покрыт сахаром. Студенты бегали вокруг с такими лицами, будто выиграли счастливую жизнь в лотерею. Одухотворенные и раскрасневшиеся, они вызывали у Малфоя тошноту и желание орать на всех до бесконечности.

И, видит Мерлин, сам Салазар послал к нему Грейнджер между третьим и четвертым уроком. Потому что как еще объяснить такое везение?

– Грейнджер! – рявкнул он, и грязнокровка выронила стопку бумаг, с которыми неслась по коридору, сломя голову. Волосы ее сегодня были особенно кудрявыми, щеки – особенно румяными, а глаза горели так, что Малфой почувствовал необходимость поправить штаны.

Она плюхнулась на коленки и принялась собирать листки с пола, вырывая их из-под ног студентов: зрелище было настолько уморительным, что Драко почувствовал, как его настроение поднимается. Он подпер стену спиной и принялся наблюдать, лениво поигрывая узлом своего галстука.

Через полминуты толпа рассосалась, и они с Грейнджер остались в коридоре одни. Сложив в стопку бумаги, грязнокровка выпрямилась и попыталась запихать их в сумку, но та была битком набита какими-то учебниками. Драко проглотил смешок, когда девчонка выругалась сквозь зубы.

Захотелось прокомментировать: «Грязный язычок». Но закусил губу, сжал кулаки изо всех сил и продолжил смотреть внимательно, дожидаясь, когда уровень терпения грязнокровки начнет зашкаливать, и она, наконец, на него наорет.

– Грейнджер, ты мне скажи, – начал он, когда стало понятно, что реакции на его настойчивые взгляды не последует, – на школу сегодня какие-то чары наложили? Все срут зефирками и розовыми сердечками.

Поднявшись с колен, гриффиндорка сморщила свой высокомерный нос.

– Я не собираюсь с тобой разговаривать, Малфой, – ответила она и тряхнула волосами, пытаясь привести их в человеческий вид, но они плевать на это хотели.

– Хм, – он приблизился на шаг, чувствуя непреодолимое желание оказаться ближе, ощутить ее дурацкий запах – запах своей амортенции. Ох, отсутствие секса сказывалось на нем очень плохо. – Интересно, почему?

– Хм, – эта сука скопировала его интонацию, чем только разожгла потрескивающие угли азарта внутри него. – Потому что ты подлый, мерзкий, наглый манипулятор, интриган, шантажист, а еще ты – зло в чистом виде, тебе не место в школе, тебе не место рядом со мной. Мне даже смотреть на тебя противно. Примерно поэтому.

Произнося это, Грейнджер загибала пальцы, и Драко, уставившись на них, прослушал все, что она говорила. Ее пальцы. Ее кожа. Он касался ее в последний раз несколько недель назад, но уже настолько изголодался, что чувствовал себя сбежавшим из больницы Святого Мунго психом с поврежденным мозгом.

Он опустил взгляд на ее сумку, просто чтобы отвлечься, но… В одно мгновение у него запершило в горле. Из учебника торчало, все еще слегка трепыхаясь, розовое бумажное сердечко. Поганенькое такое, крошечное, совершенно глупое сердечко, которое ей кто-то подарил, и Мерлин, помоги, но если Драко сейчас сбросит ее с лестницы, винить его за это будет глупо. Потому что он не виноват. Потому что она нарвалась сама.

Потянулся и рывком выдернул валентинку из книги. Вспомнилась недавняя история с письмом, но отчего-то в этот раз сразу стало понятно – сердечко не от мамы или отца, оно не от девчонки-Уизли и не от любой другой подружки. Эту романтичную херню Грейнджер подарил парень. Какой-то уебок из этой школы. Какой-то уебок, который не планирует продолжать жить.

Бумага смялась в кулаке. Драко стиснул челюсти и отвернулся, пытаясь не выпустить внутреннего зверя среди бела дня. Грейнджер, вероятно, опешила, потому что несколько секунд она вообще не дышала, после чего из ее рта начали доноситься странные булькающие звуки. Она явно пыталась передать таким образом степень своего возмущения, но выходило погано.

Драко посмотрел на нее. У него в груди противно заныло – как вообще он мог думать о ней? Как мог слышать ее голос во сне, просыпаться из-за сновидений о ней, скучать по ее коже? Мерлин, как он мог быть таким глупцом?!

– Верни то, что взял, Малфой, – сделав вдох, произнесла она. От злости ее лицо стало густо-розовым, а волосы упали на глаза. Драко перевел взгляд с лица на ее грудь, что вздымалась под тяжелым дыханием. Такая маленькая, невзрачная грудь. Если обхватить ее рукой даже сквозь свитер, то она все равно потеряется в ладони.

Он тряхнул головой, мысленно пиная себя по ребрам: о чем ты думаешь, идиот?! Она топчет тебя, вжимает каблук в твое горло, пачкает тебя, твое имя, даже когда просто говорит с тобой, а ты думаешь о ее груди? Ее лице? Ее губах? Мерлин, да ты же ничтожество…

– О, ты об этом? – поднес к лицу и принюхался. Пахло бумагой и каким-то дешевым одеколоном. Захотелось блевать. – Она тебе дорога?

Грейнджер подошла ближе, но Драко отступил назад. Ему нравилось играть с ней, и он воспринял бы эту игру, как лучшее происшествие за последние дни, если бы его не разъедало ревностью, как кислотой. Подождите, он сказал «ревностью?» Нет! Конечно же нет! Это не ревность, это ненависть, от которой его кровь бурлит так шумно, что закладывает уши.

– Тебе что, двенадцать лет, Малфой?

– Если бы мне было двенадцать, я бы тоже подарил кому-нибудь такую, – он попытался улыбнуться и проигнорировать трясущиеся от злости руки. – Ты не представляешь, каким романтичным и милым я был тогда.

Грейнджер смерила его презрительным взглядом. Очень долгим презрительным взглядом. Она всматривалась в его лицо не меньше минуты, и Драко обнаружил, что с него спадает злость, подобно шелухе. Ее взгляд раздевал его, снимал с него кожу, делал его совершенно прозрачным, открытым, голым. Это непростительно! Так не должно было быть! Она не могла, не имела права обладать такой властью над ним.

Он подпер спиной стену. Грейнджер сделала шаг вперед, а потом еще один, и между ними совсем не осталось пространства.

– А хотя, знаешь что, Малфой? – ее голос превратился в шепот – Драко решил, что у него поехала крыша. – Оставь себе.

Ее лицо оказалось так близко, ее губы шептали в двух сантиметрах от его губ, и Малфой смотрел на нее, как ненормальный, глотая запах пересохшим горлом.

– Правда? – он не узнал своего голоса.

Пожала плечами, протянула руку и коснулась пальцами пуговицы у него на груди.

– Конечно. Открой ее, – подняла взгляд и, сука, утопила в себе. Она вернулась. Вернулась та мразь, которая вышагивала по его телу ногами, которая выкачивала из него силу и энергию, изредка подбрасывая крошечные дозы. Эта тварь вернулась и стояла перед ним, улыбаясь уголком губ. Кто ей позволил?! – Открой, прочитай, тебе же так интересно.

Драко вздрогнул и ответил почему-то тоже шепотом:

– Мне не интересно.

– А жаль. Там много чего любопытного. Тебя же так заботит, что кто-то может меня любить… Хотеть.

Она даже не краснела, произнося эти слова. Драко подкинуло на месте, когда он представил в красках, как кто-то хочет Грейнджер. Как какой-то гриффиндорец, сидя в уголке гостиной, наблюдает за ней, прикрыв стояк учебником по зельеварению. Это все проплыло у него перед глазами, как наяву. Вот грязнокровка наклоняется, бросая испорченные листы пергамента в камин. Ее юбка задирается, и этот ублюдок, эта тварь видит краешек ее трусов – совершенно обычных, но пахнущих ею трусов. Он видит их всего пару секунд, всего пары движений пальцами хватает, чтобы кончить, проглотив стон, а потом бежать в душ с мокрыми, слипшимися от спермы штанами…

– Мразь! – Драко схватил ее за горло и потянул на себя, надеясь вызвать страх, злость, хоть что-нибудь. Но эта дура привыкла, эта дура ликовала, глядя в его полные ненависти и ужаса от представленной картины глаза.

– Оскорбления – все что ты можешь.

– Ты сейчас проглотишь собственный язык!

Он не знал, как сильнее ударить ее словами, что сделать, чтобы она прекратила так ликующе улыбаться. Он не знал, может ли он еще воздействовать на нее или уже слишком поздно?

– Давай, – заглянула в глаза, а Драко почудилось, что она душу его вылизала языком. Стало так противно. – Достали твои угрозы, Малфой. Ты ничего не можешь.

Он надавил сильнее. Подтащил к себе ближе – так, чтобы она могла слышать его тихий шепот и чувствовать колебания воздуха, когда он говорит.

– Как же ты меня достала, сука. Как же ты меня достала, – она стояла на носочках, пытаясь удержаться на ногах, но все равно была гораздо ниже него. Драко закрыл глаза, сердце колотилось так сильно, что он всерьез испугался того, что сейчас упадет замертво. Его лоб коснулся волос грязнокровки, а губы оказались на уровне ее щеки. – Почему так сложно просто исчезнуть, Грейнджер? Ты играешь с огнем, дура. Ты просто не понимаешь…

– О, я многое понимаю, Малфой, – почему она так пахла? Как что-то родное, как часть его кожи, его естества. – Понимаю, что ты полный псих.

– Тогда ты должна понимать, что тебе конец. Ты даже не представляешь, что я могу сделать… – Он поднес сжатую в руке валентинку к ее лицу. – С этим.

Грейнджер побледнела. Ее глаза вдруг перестали светиться, они поблекли, будто все краски из них выкачали, оставив лишь дымчатую серость.

– Малфой, ты себя слышишь? – тихо спросила она.

Драко моргнул. У него заслезились глаза и, отпуская шею грязнокровки, он произнёс:

– Главное, чтобы ты меня услышала.

Когда он уходил, смятое сердечко осталось валяться на полу в коридоре.

– Малфой прав, – сказала Гермиона, когда они с Гарри возвращались в гостиную из библиотеки тем вечером. На самом деле, она не хотела уходить, ей хотелось остаться и заночевать среди книг, чтобы выбросить искаженное от злости лицо Малфоя из головы. Но в то же время часть нее ликовала, потому что ей удалось задеть, надавить на больное этому кровопийце, заставить его чувствовать себя хуже.

Поттер остановился и уставился на нее, вскинув брови. Его очки были запачканы книжной пылью и следами от пальцев, но она была так рада стоять с ним рядом сейчас. Они виделись все реже. Гарри постоянно выполнял поручения Дамблдора, Гермиона и Рон помогали ему, чем могли: искали информацию в книгах, связывались с членами Ордена, когда это было возможно. Но основную работу выполнял Гарри, и Гермиона ужасно скучала по тем временам, когда они вместе придумывали себе развлечения на выходные. А еще она переживала за него.

– И в чем же?

– Этот праздник совершенно дурацкий.

Они разогнали целующуюся парочку когтевранцев, и те, неохотно отлепляясь друг от друга, поплелись по коридору, свернув в сторону своей гостиной. Под ногами всюду валялись валентинки и серпантин, блестки, фантики от шоколадок и палочки от леденцов. Школа за день словно превратилась в площадь после карнавала. Остатки праздника тут и там напоминали о себе, а где-то в глубине замка, шаркая по полу тяжелыми ногами, бродил Филч, убирая мусор и ворча.

– Неправда, – Гарри толкнул ее плечом. – А как же письмо от Виктора?

Гермиона шутливо нахмурилась:

– Никакой личной жизни.

Они замедлили шаг. Гарри поглядывал на нее, будто ждал, что она продолжит. Но Гермионе не хотелось рассказывать о письме Виктора. Впервые оно тронуло ее до такой степени, что девушка искренне хотела сохранить каждое слово только для себя. Даже если храбрилась перед Малфоем, предлагала ему прочитать валентинку – она знала, что он не станет. Слишком сильно это ударило бы по его самолюбию. Господи, да она знала Малфоя наизусть!

Виктор часто писал ей. Она получала от него открытки постоянно. Путешествуя по миру, он писал ей с разных уголков планеты, словно распаляя, вызывая в ней желание бросить все и уехать на край света, к нему, к зеленым лугам и заснеженным горным вершинам. К маленьким домикам на опушке леса, к узким тропинкам, к запаху домашнего сыра и красного вина.

– А что у тебя? – спросила она, желая сменить тему.

Гарри прошептал «даже не спрашивай», и девушка сдержала смешок. Их взаимоотношения с Джинни все больше походили на взаимоотношение детей в магловском детском саду.

Гермиона шагнула за угол, желая сократить путь, как вдруг Гарри дернул ее за край рубашки, откидывая назад. Он вжался в стену, прижимая девушку к себе и затаил дыхание.

– Там Снейп, – объяснил он. – Куда он идет?

Гермиона вдохнула поглубже и осторожно заглянула за угол. И правда. Худая спина и затылок профессора удалялись от них вглубь замка. Он шел решительно и уверенно, словно куда-то спешил. Слова Малфоя про Снейпа вдруг всплыли в голове.

– Гарри, мне нужно рассказать тебе кое-что про Снейпа…

– Расскажешь, – он отпустил ее и, вынув Карту Мародеров из кармана, направил свет палочки на нее. – Но чуть позже.

– Ты же не собираешься идти за ним? – Поттер посмотрел на нее умоляюще. Гермиона от досады чуть не взвыла. Она вцепилась в мантию друга рукой. – Ладно, но куда он идет?

Карта зашелестела у Гарри в руках.

– В том крыле никого нет сейчас. Смотри.

Палец друга скользнул по бумаге, мягко очерчивая линии коридора и закрытых кабинетов. В этой части замка изредка проводились занятия, но обычно коридор использовали студенты, чтобы сократить путь до своих гостиных. Маленькая подпись «Северус Снейп» удалялась все глубже, и в какой-то момент неподалеку от него появилась еще одна крошечная фигурка. Гермиона ахнула.

– Паркинсон!

– Что Снейпу нужно от Пэнси Паркинсон? – Гарри нахмурился. Его уставшее лицо потускнело, и Гермиона отчетливо увидела, как он ускользает от нее, прячется в своих мыслях, как это бывает большую часть времени.

Гермиона помотала головой:

– Я не знаю. Смотри, тут еще одна фигурка.

На этот раз табличка показывала человека, который приближался к ним со стороны библиотеки. В лабиринтах коридоров замка вполне можно было заблудиться, свернуть не туда, попасть в тупик, но этот человек знал, куда он шел.

– Господи, только не Малфой, – простонал Гарри, сворачивая карту и пряча ее в карман. – Нужно отвлечь его!

– Что?! – она заметалась по коридору. – Как?

– Не знаю! Задержи его, Гермиона, а я пойду за Снейпом!

– У тебя нет с собой мантии-невидимки?

– Прости, не думал, что она понадобится мне в библиотеке!

Девушка зарычала, а потом замерла, услышав приближающиеся шаги.

– Мерлин… – ее сердце быстро заколотилось в груди. Сделав глубокий вдох, она кивнула и вцепилась в Гарри, разворачивая его к себе спиной. – Иди, я отвлеку его! – она легонько толкнула друга в спину. – Быстрее!

Гарри напоследок сжал ее пальцы и поспешил по коридору, громко топая ногами.

Гермиона хотела пригладить растрепавшиеся волосы руками, но не успела: Малфой вырос перед ней в темноте, его глаза горели огнем, а взгляд пьяно шарил по ее телу.

– Как интересно, – Драко сложил руки на груди и подпер стену плечом. В своей попытке найти Снейпа он совершенно не ожидал наткнуться в полутемном коридоре на Грейнджер. Более того – он совершенно не ожидал, что она будет выглядеть так бесстыдно, словно пару минут назад ее ебали втроем, разложив на полу…

Зверь внутри зарычал.

– Малфой! – моргнула глазками, натянула улыбку на губы. Уродка. – Что ты здесь делаешь?

– Проверяю, не нарушает ли кто-нибудь порядок. А ты?

– Да вот, знаешь, тоже.

Он прищурился. Рубашка Грейнджер съехала в сторону, одна пуговица была расстегнута, а развязанный галстук болтался на шее, как шарф. Волосы лежали на голове еще хуже обычного, а глаза непристойно блестели. Она лгала ему.

– С кем ты была здесь? – он заглянул за ее плечо, и Грейнджер сдала себя.

Она схватила его за локоть, дергая на себя – заставляя смотреть в ее лицо, а не в коридор. Она покрывала кого-то.

– Одна.

– Не пизди мне, Грейнджер.

А ведь он только успокоился после дневной потасовки, после этой сраной валентинки, которую стоило затолкать этой суке в глотку и заставить сожрать. Он только успокоился! И что же она делала сейчас, а?

– Я была одна, – повторила это, нагло посмотрев в глаза.

Драко схватил ее за плечо. Его пальцы загребли прядь волос, и девчонка пискнула от боли.

– Нет, ты лжешь. Тебя кто-то зажимал только что в углу. Посмотри на себя, как ты выглядишь?

Грейнджер опустила взгляд на свою грудь и залилась густым румянцем.

Драко едва не закричал от ярости. Она смущалась! Она смела вот так покрываться румянцем, когда минуту назад терлась с кем-то в коридоре?! Что они делали? Дрочили друг другу? Она отсасывала кому-то, сидя перед ним на коленках? Она текла, облизывая его член, ее рот был полон слюны?!

Он помотал головой, чувствуя необходимость вытряхнуть эти мерзкие, гадкие картинки из своей головы. Иначе он сошел бы с ума.

– Слушай, я шла из библиотеки, ясно? Почему я вообще должна отчитываться перед тобой?!

– О, и давно ли у нас занимаются таким в библиотеке?!

– Да ты свихнулся!

Она попыталась пройти мимо, обогнув его по дуге, но Драко схватил ее за пояс и крепко прижал своим телом к стене. Пригвоздил ее, чтобы не могла пошевелиться.

– Я знаю, как это проверить, Грейнджер.

Ее запах – ЕЕ ЗАПАХ – делал с ним что-то невероятное. Ему хотелось выть от отчаяния, потому что с легкими, забитыми ее запахом, он был полностью обездвижен, он не мог себя контролировать. Ее теплое тело было прижато к нему, ее горячее дыхание из надкусанных губ опаляло его лицо…

Она была так восхитительна и омерзительна.

– Проверить… что?

Сука. Ведь она отвечала реакцией на реакцию. Ее глаза потемнели от возбуждения, грудь начала вздыматься чаще и, на секунду прикрыв глаза, она сдала себя с потрохами. Все мысли вылетели из головы, кроме одной – она была слабой перед ним. Жар его тела заставлял грязнокровку дрожать. Она могла сопротивляться и вскидывать свой высокомерный нос хоть до луны, правда была простой: она хотела его.

Малфой приоткрыл рот, глотая ее дыхание. Замер, слушая свое сердце, как будто оно, тупое и неблагодарное, хоть раз становилось на его сторону. Он чувствовал поганую дрожь, и чья она была – его или Грейнджер – определить не мог. Он чувствовал безумное желание раздеть ее догола и трогать ее тело, гладить его, облизывать, чтобы грязь скрипела на зубах. Еще никогда в своей жизни Драко не желал этой грязи так сильно.

– Малфой.

– Тшш.

Опустил одну руку на талию, чуть присел, и второй скользнул по ноге грязнокровки от коленки вверх, к самому краешку юбки. Ее кожа была горячей и гладкой. Совершенно простые, худые ноги, но как же сильно они возбуждали.

Почувствовав прикосновение, грязнокровка дернулась под ним, но Драко рыкнул, затыкая ее словами:

– Вякнешь, и я догоню твоего любовничка. Я быстро бегаю, Грейнджер, поверь мне.

Она заткнулась. Драко вдруг стало так больно, что он едва не отпустил ее, чтобы убить. Она защищала кого-то так сильно, что готова была разложиться перед ним, Малфоем, прямо здесь. Перед своим врагом. Перед тем, кто душит ее и портит ее жизнь в школе ежедневно.

От мыслей об этом его зашатало. Опустив голову, он прижался лицом к ее волосам, и, послав к черту совесть, Тень и здравый смысл, сделал глубокий вдох.

Пальцы скользнули выше. Грейнджер попыталась сжать ноги, но Драко развел их шире, протиснув свои бедра, прижавшись к ней так крепко, что едва мог чувствовать, где заканчивается ее тело и начинается его. Голова плыла, туман застыл перед глазами. Ему так нужно было обладать ею, трогать ее и пробовать на вкус, что его трясло.

Коснувшись краешка ее трусов, Драко замер. Внезапно ему так нестерпимо сильно захотелось видеть ее реакцию, что он оторвался и, приподняв голову, посмотрел грязнокровке прямо в глаза. Она не прятала взгляд – смысла в этом уже не было. Она смотрела на него, то ли смирившись, то ли, наоборот, ожидая продолжения. Малфой сгреб повлажневшую ткань в кулак (видит Мерлин, если ее белье было влажным не из-за него, Драко найдет виновника и разорвет его на куски) и резко дернул вниз. Грейнджер вздрогнула.

– С кем ты была? – повторил он и сцепил зубы, чтобы не застонать. Она была такой мокрой под бельем, такой мокрой и… узкой. Мерлин. Он трогал ее. Он касался ее пальцами и от этого умирал. Потому что не было в этой жизни ощущения ярче. Потому что ее вмиг задрожавшие ресницы, ее закушенная губа, ее тихий выдох – это было лишь доказательством того, как Драко влияет на нее. Как влияют на нее его прикосновения.

– Ни с кем.

– Грейнджер, – он нащупал пальцами бугорок под кожей и, слегка надавив на него, снова скользнул внутрь – на этот раз грубже, погрузив один палец на две фаланги. – Скажи мне.

Грязнокровка охнула и выгнулась, но… Она больше не сдвигала ноги. Ее коленки задрожали, и Драко сместил одну ладонь ей на задницу, поддерживая ее. Ох, какой она была хорошенькой, испытывая наслаждение от его прикосновений. Драко хотел ее трахнуть, но еще больше он хотел довести ее до оргазма. Он хотел знать, как выглядит лицо Грейнджер, ее рот, когда она кончает.

– Я сказала, – Драко двигал пальцем внутри нее, параллельно потираясь о ее ногу бедрами. Никогда прежде он не ощущал такого острого желания оказаться внутри, полностью соединиться с человеком и находиться в таком состоянии целую вечность.

Он хотел бы кончить внутрь, прямо в Грейнджер. Он хотел бы оставаться в ней, чувствуя, как ее мышцы сокращаются, как она сжимает его сильнее.

– Мерлин, Грейнджер, что ты делаешь со мной, – простонал он, и, не в силах больше держаться, поцеловал, полностью захватывая ее рот в плен своих губ. И она ответила так жарко, будто мечтала об этом все это время! Он так скучал по ней, черт возьми!

Хорошая. Она такая хорошая, правда, Малфой?

Правда. Правда, правда, ГОСПОДИ!

Он трахал грязнокровку пальцами, и она текла от этого. Текла, стонала едва слышно, кусала свои губы, чтобы не издавать лишних звуков. В какой-то момент вцепилась в плечи, и Драко, не контролируя себя, подхватил ее под бедрами, заставляя обвить свою талию ногами.

Она не сопротивлялась. Жадно припадала к его губам своими, пока Малфой, одной рукой удерживая ее на весу, боролся с пряжкой своего ремня… С застежкой ширинки…

Единственное, чего Драко боялся – что она остановит его сейчас. Он бы не смог, он бы не выдержал. Сейчас, когда она была согласна, когда она так жарко ему отвечала, он готов был просить ее… Умолять. Он готов был сказать о том, как его разрывало на куски осознание, что когда-то он взял ее силой, как животное. Он хотел ее долго, глубоко и взаимно. Хотел постоянно и так устал врать самому себе. Он хотел ее каждый день, все фантазии, все его сны были о ней, она полностью забила собой его мысли, и ничего не помогало. Только ее голос немного спасал, только его взгляды чуть остужали горящую изнутри плоть…

Сделав первый толчок, Драко почувствовал боль. Боль, смешанную с облегчением, потому что понял – никто. С тех пор никто не трогал ее. Ни один ублюдок не входил в нее, не пихал в нее свой член. Никто.

– Больно, – тихо всхлипнула она, прижимаясь крепче. Ее лицо было на уровне его шеи. Малфой мог чувствовать ее дыхание и слышать ее слова.

Он чуть отстранился, чтобы Грейнджер смогла посмотреть на него. Сейчас ее лицо было выше, Драко очертил взглядом контур ее губ, что дрожали так сильно.

– Не бойся, – откуда только взялась эта нежность в голосе – не свойственная, неправильная. Было плевать. – Сейчас пройдет.

Он начал медленно двигаться, боясь сделать резкое движение. Он следил за Грейнджер, не отрывая глаз. Смотрел, как меняется ее лицо с каждым толчком. Боль и крупная морщинка на лбу. Напряжение, страх. Легкое облегчение и, наконец, вот оно.

Удовольствие.

Грейнджер расслабилась, и Драко почувствовал, как его член обволокла тягучая влага. Открыв рот, он хватал воздух, набирая скорость, и безотрывно смотрел в ее лицо. Она закрыла глаза, приоткрыла губы, ее ресницы дрожали, а стоны, вылетающие изо рта, были такими невероятными, что Драко мечтал сохранить их в своей памяти навсегда.

– Скажи мне, – попросил он дрожащим голосом. Она была узкой, но уже расслабленной. Малфой чувствовал, как она подмахивает, отвечая на его движения, подстраиваясь, притираясь к нему. Господи, да она будто была создана, чтобы отдаваться ему – такая живая, настоящая и желанная.

Он не хотел никого больше. Никого в этой жизни. Он не хотел больше ни одну суку, не хотел, чтобы к нему прикасались другие руки, ему было мерзко даже думать об этом. С этой минуты он хотел лишь губы Грейнджер, тело Грейнджер и ее вдохи, которые она делала, чередуя с поцелуями, слабо мажа губами по его губам.

– Что…Что сказать?

Как же ей неповторимо шло наслаждение!

– С кем ты была?

– Ни с кем.

Толкнулся глубже, до самого конца и застыл так. Грейнджер застыла под ним тоже, открыла рот широко, выгнула спину до хруста.

– Тебя никто не касался?

– Никто.

– Поклянись мне, Грейнджер. Скажи, что тебя никто не касался. Пожалуйста, скажи мне.

Он освободил одну руку, чтобы прижать ладонь к ее затылку, чтобы заставить ее смотреть прямо в глаза.

– Клянусь, – прошептала она пересохшими губами. – Никто, кроме тебя…

Он толкнулся снова.

Мерлин, как же восхитительно она кончала! Она не кричала, не стонала в голос и не царапала его плечи до крови. Но она была так прекрасна, что Драко, едва удержав ее на весу, кончил прямо в нее, чуть не лишившись рассудка от удовольствия.

– В полночь, – прошептал он, когда оставлял ее в коридоре. – На Астрономической башне.

Едва переступив порог гостиной, Гермиона почувствовала: что-то не так. Комнату так плотно обволокла атмосфера печали, что ей стало жутко.

Девушка огляделась, пытаясь найти взглядом Рона или Гарри, который точно должен был уже вернуться, но поблизости не было даже их вещей. Из старшекурсников в углу гостиной одиноко сидел грустный Симус, поэтому Гермиона бросилась к нему. Но задавать вопросы ей не пришлось. Взявшаяся словно из ниоткуда Джинни встала перед ней и, грозно уперев кулаки в бока, спросила:

– Где ты была?!

Гермиону возмутил ее тон, но, бросив на Джинни взгляд, она опешила. Глаза девушки были опухшими, а нос покраснел от слез.

– Что случилось?! – она схватила подругу за плечи.

Джинни отшатнулась, словно ее прикосновения вдруг стали ей противны. Гермиону затошнило. Она почувствовала себя грязной с головы до ног, несмотря на то, что очистила себя при помощи заклинаний. Ей показалось, что каждый человек в этой комнате знает, где она была, с кем и чем занималась. Все взгляды ей казались осуждающими и презрительными. Господи, как же ей было стыдно!

– Я… я… Засиделась со списками в Хогсмид. В библиотеке.

– Гарри сказал, что вы ушли оттуда вместе!

Она не знала, что ответить. Значит, Гарри уже пришел.

– Да, но потом мне пришлось вернуться… – Гермиона никогда не умела искусно врать, тем более после того, как только что собственными руками задушила свою же гордость.

Джинни моргнула. Она скользнула быстрым взглядом по ее одежде, потом снова всмотрелась в лицо и, вдруг выдохнув, сказала:

– Рон в лазарете. Он чуть не умер.

Чуть не умер.

Эта фраза с силой ударила Гермиону под дых, слезы навернулись на глаза. Развернувшись на пятках, девушка поспешила к выходу, но Джинни схватила ее за локоть, останавливая.

– Тебя туда не пустят! – выдохнула она, снова едва не плача.

– Пустят.

– Нет! Даже меня не пустили. Дамблдор выписал Гарри разрешение остаться с ним, а меня отослали.

Она всхлипнула и вытерла кончик носа рукавом. Гермиона попыталась проглотить накатившую тошноту и слезы, шагнула к подруге и, обняв за плечи, прижала к себе. Горячие слезы Джинни впитались в рубашку.

– Что произошло? – стараясь контролировать себя, спросила она.

Джинни отстранилась:

– Любовное зелье, – произнесла она.

Гермиона будто наяву услышала в голове голос профессора Слизнорта: «… амортенция не создает любовь. Все, что может предложить это зелье – иллюзия любви. Довольно сильная, надо признать».

– Ему кто-то подсунул любовное зелье?

Первая мысль – Лаванда. Эта неугомонная никогда не оставит Рона в покое! Но Джинни опровергла ее слова, помотав головой.

– Не ему – Гарри. Ромильда Вейн всучила ему коробку с зачарованными конфетами. Гарри не успел избавиться от них – Рон съел пару штук, и вот…

Она снова всхлипнула.

Гермиона нахмурилась:

– Постой, но как он оказался в лазарете? Любовное зелье не несет такого вреда, его действие легко снимается при помощи оборотного заклинания.

Джинни пожала плечами.

Уже стемнело, когда Рон, наконец, перестал бредить и уснул, крепко вцепившись в одеяло. Гермиона чувствовала себя вымотанной, потому что ей несколько часов пришлось бороться с Лавандой, которая ломилась в больничное крыло, наплевав на запреты и слова о том, что Рональду нужен покой. Мадам Помфри пустила их с Джинни ненадолго, чтобы он почувствовал себя лучше, но Гермионе казалось, что ее присутствие причиняет лишь вред.

– Я все думаю о том, что стало бы, если бы ты не успел дать ему безоар, – прошептала девушка, когда они с Гарри сидели в коридоре на полу, охраняя вход в больничное крыло от Лаванды. Свечи отбрасывали на стены пугающие тени, а тишина вокруг была настолько плотной, что, казалось, ее можно коснуться рукой.

У Гермионы шумело в ушах. Этот день был таким длинным. Ей хотелось, чтобы он поскорее закончился, а еще лучше – никогда не случался. Ее грызла совесть и злость на себя. За слабость, за отвратительную тягу, которая, к слову, непростительна. Она не могла поверить, что позволила себе снова дотронуться до Малфоя, позволила ему сотворить все эти вещи с ней. И, что хуже – ей было стыдно за те слова, которые она ему сказала.

А еще стонала и отвечала ему, как последняя…

Она закрыла глаза ладонью, чтобы Гарри не увидел слез.

– Все будет хорошо, – произнес он осторожно.

– Теперь да, – она подняла на друга взгляд. Его зеленые глаза в темноте будто почернели. Гарри сильно похудел за последние месяцы, над его губами и на подбородке появилась щетина, а под глазами залегли тени. Он устал. Гарри так сильно устал бороться за их будущее, а что делала она, Гермиона в этот момент? Помогала ли она ему? Нет. Она утоляла свою похоть, свои порочные, постыдные желания, за которые еще втройне заплатит в этой жизни. Гарри нуждался в ней, а она поступала с ним так. И Рон... Господи, почему ее не было рядом?

– Знаешь, Рон сделал всего глоток этой чертовой медовухи, – он помотал головой, будто не веря. – Один глоток, понимаешь? Насколько сильным должен быть яд, чтобы…

– Мерлин, – она зажала ладонью рот. Сердце вмиг ускорилось, а мозги заработали впервые за этот длинный вечер. – Слизнорт сказал, откуда у него взялась эта бутылка?

– Он купил ее в подарок. Хотел подарить Дамблдору… Гермиона?

Но девушка уже не слушала его. Вскочив на ноги, она побежала по коридору, спотыкаясь о собственные ноги, которые вдруг стали слишком длинными. Волосы лезли в лицо, ступеньки будто проваливались под ногами, когда она поднималась все выше и выше, игнорируя ворчание картин, ноющую боль в груди и слезы, застилающие глаза.

Она должна была понять уже давно. Дура! Господи, какая тупая дура! Почему, почему она лишилась мозгов именно в этот год, когда опасность так близка, когда они все на волосок от смерти?! Почему она отключила способность мыслить, способность размышлять и строить логические цепочки и, что самое важное – способность видеть, кто друг, а кто враг!

Коридоры исчезали перед ней, как дорожная полоса исчезает под колесами машины. Один поворот, второй. Широкая лестница, узкая. Несколько дверей, парочка из которых – заперты.

– Алохомора, – она пару раз срезала путь, интуитивно сворачивая не в тех местах, в которых привыкла. Натыкалась на студентов, что, увидев ее в такое время, в ужасе вжимались в стену, боясь потерять баллы.

Ей было плевать на баллы, на студентов, на нарушения и распорядки. Ей казалось, что она прощается с жизнью сейчас, когда бежит по коридору, путаясь в ногах, когда слышит свое сердце, что, будто издеваясь, долбит о ребра и отдает в груди глухой болью.

Наконец, преодолев длинный путь, она застыла у длинной винтовой лестницы, тяжело дыша. Лестница была старенькой, обшарпанной, но все равно надежной и крепкой, поскольку строилась на века. Почему-то шаг на самую нижнюю ступеньку дался Гермионе с большим трудом.

Астрономическая башня. Ее воротило от мыслей об этом месте. Много ночей она провела, пытаясь уснуть, но, как только закрывала глаза, видела себя, лежащей в крови и разорванной одежде на площадке, обдуваемой ветром со всех сторон. Много ночей она грызла себя, кусала пальцы, рвала кожу ногтями, пытаясь вытравить боль, а сегодня что? Сделала это снова. Сделала с желанием, радостью, с энтузиазмом. Шлюха.

Сейчас, стоя перед этой лестницей, Гермиона не чувствовала боли. Ее больше не осталось. Она чувствовала лишь вину, которая наполнила каждую клеточку ее тела, вытравив все остальное. Согнулась пополам. В какое-то мгновение ее едва не вытошнило на пол, но она постаралась сдержать позывы, глубоко дыша. Облизала губы и, выдавив из себя все эмоции до последней, начала подниматься по лестнице.

Малфой переоделся. На нем была слизеринская форма по квиддичу: застегнутая на все пуговицы мантия, удобные сапоги до колен. Только перчатки лежали в стороне, рядом с блестящей в свете луны дорогой метлой. Очевидно, слизеринец не поднимался сюда по ступенькам, а прилетел прямиком с улицы.

– Пришла все-таки? – насмешливо спросил он.

Его силуэт в широкой арке казался неестественным. Отросшая челка, упавшая на глаза, лежала слишком аккуратно, шея, обмотанная шарфом – выглядела слишком тонкой. Его руки, спрятанные в карманы, и те казались неправильно-непропорционально длинными.

Гермиона подошла ближе. Ей хотелось заговорить, но горло словно кто-то выскоблил наждачной бумагой.

Он повернулся к ней. Гермиона застыла, не моргая, потому что, как оказалось, подошла слишком близко, и сейчас он возвышался над ней в полумраке, подобно призраку или тени. Скользнул взглядом по ее лицу – привычно, как он любит это делать. Нагло так тронул глазами сначала ресницы, потом скулы и, наконец, застыл на губах, зацепившись…

– Слышал про твоего дружка, – хохотнул он. – Удивительно, что кто-то пытался впихнуть в него приворотное зелье. У девчонок в Хогвартсе совсем со зрением проблемы…

Гермиона вскинула руку – неосознанно, на автомате. Ее рука сама дернулась, желая нанести ему рану, причинить боль. Как он смел говорить такое про Рона? Как он смел открывать свой мерзкий рот и говорить что-то о ее друзьях?!

Что с тобой стало, Гермиона? Почему ты позволяешь ему такое?!

Малфой вздрогнул. Улыбка сползла с его лица.

– Что ты хотела сделать, Грейнджер? Ты хотела ударить меня?

Он сделал крошечный шаг, и воздух между ними перестал существовать. Его лицо оказалось так близко, его глаза смотрели под кожу, как пауки – настырные и гадкие.

– Ты омерзителен мне, – произнесла она. Голос полностью сел, его не осталось.

– Ты хотела ударить меня? – повторил он.

Это было словно дежавю. Она опять вернулась сюда, на Астрономическую башню, он опять стоял и смотрел на нее красными от злости глазами. Его дыхание учащалось с каждой секундой, а она не хотела уходить. Она хотела отхлестать его словами так, чтобы он потерял счет минутам. Она хотела вгрызться в его шею и разорвать ее, чтобы он умер, захлебываясь кровью у нее на глазах! Если бы ее попросили назвать момент, когда она возненавидела Малфоя окончательно – она сказала бы, что это он.

– Хотела.

– Так бей, Грейнджер, – уголок губ снова изогнулся, но это была не настоящая улыбка, фальшивая. Улыбка-приманка. Малфой взял ее руку в свою за запястье. – Давай, ударь меня. Ты же хочешь.

– Это не игра! – закричала она, и к горлу подступили слезы. Слова посыпались из нее потоком, будто она сдерживала их годами. – Это для тебя все игра! Слова, прикосновения, секс, убийства – все игра!

– Эй, осторожнее! – он немного отшатнулся, но Гермиона сделала еще один шаг, впечатываясь в него. Ее понесло, и остановиться не было возможности.

– Это ты добавил яд в медовуху Слизнорта! Это ты чуть не убил моего друга! Это ты стоишь здесь и делаешь вид, что все это – лишь игра, но какое право ты имеешь, Малфой?! Какое право?!

Она толкнула его в грудь, но он не сдвинулся с места. Ее удар не сломил его, ее крики – тоже. Гермиона сомневалась, что вообще существовало что-либо, способное его сломить.

– Тебе стоит проверить свои слова, Грейнджер. Иначе за клевету можно здорово поплатиться.

– Мне не нужно ничего проверять! – расстояние между ними снова увеличилось. Малфой отходил к арке, за которой как на ладони раскинулись окрестности Хогвартса, а совы, просыпаясь, разлетались в разные стороны, спеша доставить адресатам почту. – Я видела Метку! Я знаю, что это ты. Сначала ожерелье, теперь это. Ты… Ты хочешь убить профессора Дамблдора!

Вот она и сказала это. То, что мучило ее и терзало уже давно, но что она так яростно отказывалась признавать.

Малфой уставился на нее, не веря.

– Заткнись, – процедил сквозь зубы, отвернулся, но Гермиона схватила его за подбородок так, как привык это делать он. Схватила с силой, повернула к себе и, глядя в глаза, сказала:

– Ты готов стать убийцей, чтобы угодить Волан-де-Морту! Ты убийца, Малфой! Ты…

Ветер подхватил ее слова, обрывая их. Гермиона поняла, что произошло, лишь когда перестала чувствовать опору под своими ногами. Одной ступней она зацепилась за маленький выступ, а вторая осталась болтаться в воздухе, как тряпица, подхваченная ветром. Внизу простирались окрестности замка, гасли огни в окнах, а вдалеке шумели и плавно раскачивались макушки деревьев Запретного леса.

Малфой держал ее за шею. Его пальцы на шее и ступня Гермионы, которой она зацепилась за выступ – это было единственным, что отделяло ее от падения в пропасть. Ей захотелось расхохотаться от безысходности.

– Ты никогда меня не слушаешь, – прохрипел он, подтянув ее лицу к своему. Гермиона зажмурилась, от страха у нее парализовало все тело, она боялась даже сделать вдох. Губы Малфоя коснулись ее век, переносицы, подбородка. Он шарил по ее лицу своим ртом, будто обезумел, и все шептал: – Почему ты меня не слушаешь? Я ведь не трогал тебя, даже когда ты дотошно копала под меня неделю за неделей. Тебе всего-то нужно было молчать!

Она распахнула глаза. Малфой смотрел на нее, не моргая. Кожа в уголке его губ чуть треснула, и на подбородок стекла густо-алая струйка крови.

– Возьми свои слова обратно, – едва слышно попросил он. Именно попросил, не приказал. Попросил так, будто готов был начать молить об этом. Она никогда прежде не видела Малфоя таким обессиленным.

Гермиона набрала воздуха в легкие. Она не знала, текут ли слезы по ее щекам, бьется ли ее сердце. Она не чувствовала, что дышит, но одно понимала слишком отчетливо – он больше никогда не заставит ее что-либо делать.

Посмотрела в глаза, с трудом приоткрыла рот, разжимая губы.

– Нет, – ответила она.

Малфой разжал пальцы.

Комментарий к Глава 16 Всех с первым днем весны)))

Напоминаю, что все новости, касательно работы, можно найти в группе: https://vk.com/krissstinav

====== Глава 17 ======

Комментарий к Глава 17 В этой главе мало текста от лица Драко, надеюсь, все понимают, почему. В следующей мы восстановим баланс.

Гермиона распахнула глаза и тут же снова плотно смежила веки. Ей казалось, что это издевательство над больными – вешать прозрачные шторы, когда солнце так нахально лезет в каждое окно.

У нее болело все тело, каждая косточка. Она чувствовала боль клетками своей кожи, но это все равно не убивало ее так, как внутреннее опустошение. Как будто высосали все чувства разом, даже душевная боль притупилась, затерлась, стала прозрачной, как целлофан. Остались только мысли в голове и полное безразличие ко всему происходящему. Она не помнила, когда в последний раз чувствовала себя настолько пустой.

Хотелось хохотать, но болели ребра – они были сломаны. Ей повезло, потому что ребра были единственным, что она сломала, в остальном тело покрывали мелкие ушибы и синяки, которые она усиленно прятала под длинными рукавами пижамы.

Гермиона попыталась уклониться от солнечного света, но он настырно продолжал лезть в глаза до тех пор, пока она не наколдовала темную воздушную перегородку вокруг своей кровати.

Гарри спал на табуретке у ее кровати, и это была самая нелепая поза для сна, которую только можно было себе представить. Гарри настаивал, что они должны вызвать ее родителей и провести слушание. Гермионе пришлось угрожать лучшему другу тем, что они перестанут быть друзьями, если он сделает это. Она превращалась в камень от взгляда василиска, она становилась наполовину кошкой на достаточно долгий срок, она проходила и через более страшные вещи, чем пара переломов, это не стоит того, чтобы беспокоить родителей.

Гермиона упала с Астрономической башни, и ее никто не поймал. Она использовала невербальную магию, чтобы замедлить скорость падения, но все равно упала – прямо в твердую землю, покрытую коркой заледеневшего снега. Это произошло за пару секунд – вот Малфой держит ее за горло, отпускает пальцы, она падает. Осознает, что палочки в руке нет, закрывает глаза и применяет невербальную магию – впервые на своей памяти настолько безупречно. И еще она, кажется, кричит. По крайней мере, когда ее находит Хагрид, у нее нет голоса.

Так вот, она падает, а потом применяет магию.

Когда ее спина сталкивается с поверхностью земли, силуэт в арке наверху исчезает.

Гермиона вздрогнула, просыпаясь снова. Этот сон повторялся каждый раз, стоило ей прикрыть глаза. Бесконечное ощущение полета – это намного страшнее, чем сломанные ребра.

Видимо, она опять закричала, просыпаясь, потому что вскоре мадам Помфри прибежала к ней из перевязочной. Она дала ей зелье, потом промокнула лоб и, погладив по волосам, сказала, что все наладится. Что и не такие переломы здесь залечивали.

Гермиона верила ей. Все наладится.

Вечером к ней пришел Рон. Он шутил о том, что они патрулируют больничное крыло по очереди, и Гермиона улыбнулась его шутке, вспоминая, что несколько дней назад Рон так же, как она, отлеживал бока на одной из коек.

Но веселье вскоре сошло на нет, и на лице Рона проявилось серое беспокойство.

– Поправляйся скорее, Гермиона, – сказал он, грустно вздохнув. – У нас скоро игра.

Гермиона не была уверена, что придет на игру, но она попыталась успокоить друга, погладив его по руке.

На четвертый день ее все еще не выписали из лазарета, но она уже могла перемещаться по палате и вздыхать у окна. К ней пришли Джинни, Симус и Дин, потом Полумна, Гарри, Хагрид, снова Гарри, потом Гарри и Рон. Она устала от посещений и вычитывала Гарри поздно вечером до тех пор, пока у него не покраснели уши.

– Больной нужен покой, – заявила она, Поттер поспешно оставил принесенные для нее книги и ушел, уже до следующего утра.

По ее желанию родителей не посвятили в курс дел, но один раз к ней пришел директор. Гермиона почувствовала себя неловко в его присутствии. У нее никогда не было особой связи с ним, она была больше близка с профессором Макгонагалл, и такой визит ее удивил.

Директор сел на край соседней кровати. Он выглядел уставшим, измотанным, кожа на лице почти потеряла цвет, а плечи были понуро опущены. Гермионе стало жаль его. Видно, этот год вымотал до бессилия не ее одну.

– Страшные вещи происходят в школе, – тихо сказал он. Гермиона вспомнила второй год обучения и тот ужас, что держал в страхе всех учеников. Ужас из Тайной комнаты. Кажется, тогда все учителя выглядели такими испуганными. – Что же с вами произошло, моя дорогая?

Гермиона выпрямилась. Директор попросил ее не вставать, но сидеть перед ним, подтянув коленки к груди, было совершенно неприемлемо.

– Мое безрассудство…

– О, мисс Грейнджер, вы никогда не были безрассудной.

Слух о том, что с ней приключилось несчастье, разлетелся по школе, подобно летнему ветерку. Она боялась представить, что о ней говорят.

Гермиона опустила взгляд. Врать Дамблдору она не могла – не в этой ситуации. Спасая чужие жизни, зная, что это во благо – да. Но не сейчас.

Краска залила лицо, сердце сжалось в груди, отдавая в ребра ноющей болью.

– Это связано только со мной, – выдала она единственный ответ, который только смог прийти ей в голову.

– Только ли?

В глазах профессора мелькнуло что-то, заставившее Гермиону быстро отвернуться.

Нападение на Кэти Белл. Нападение на Слизнорта и Рона. Нападение на Гермиону. Знал ли Дамблдор, кто за всем этим стоит?

Она сомневалась, что существовала хоть одна тайна, не подвластная Дамблдору. Если так, то почему он прикрывал Малфоя и закрывал глаза на его действия? Почему спокойно ходил по школе, зная, что Малфой нацелен именно на него? У Гермионы был только один ответ – Дамблдор не верил, что Малфой реально способен на убийство. И это было его самой большой ошибкой.

Лежать в больнице целую неделю – нерационально. Во-первых, Гермиона пропускает много уроков, и, пусть материал почти весь изучен заранее, осознавать, что уроки проходят без нее – отвратительно. Во-вторых, обязанности старосты никуда не делись. В-третьих, ей предстояло сдать в библиотеку книги, провести опыты, которые она выписала для себя, потренировать с Роном и Гарри заклинания, которые у них не выходят, а еще скоро Хогсмид, и Гермиона просто обязана туда попасть.

– Куда ты собралась? – Гарри возник в дверях с новой связкой книг.

– В гостиную. Не представляю, какая польза в отлёживании боков.

Она сложила в сумку перья, кусочки пергамента и свою мантию, перекинула ремень через плечо. Остаточная боль в ребрах дала о себе знать, и девушка сжала зубы.

– Ладно, – Гарри уперся кулаком в бок. – Если ты достаточно здорова, то пора перейти к тому серьезному разговору, где ты рассказываешь мне, что с тобой случилось.

Гермиона вздохнула. Все, чего она желала – это выбраться отсюда, возможно, съесть что-то огромное, питательное и совершенно не полезное, а потом прогуляться в сторону Запретного леса. И ничего более.

– Не думаю, что сейчас подходящее время.

– Ты странно себя ведешь и говоришь это с первого дня…

– И продолжу говорить…

– Гермиона! – то, как безжалостно он бросил связку с книгами на пол, заставило девушку содрогнуться. Он подошел к ней близко и понизил голос. – Ты можешь мне доверять.

– Я и так доверяю тебе больше всех на свете, Гарри.

– Это сделал Малфой? Он сбросил тебя с башни?

Она могла бы соврать, заупрямиться, но Гарри не поверил бы ни единому ее слову. Как и Дамблдор. Слишком много всего крутилось вокруг Малфоя в последнее время.

Она посмотрела в его глаза. Гарри тихо выдохнул, Гермиона готова была поклясться, что слышит, как скрипят от злости его зубы.

– Я убью его.

– Тогда мы не узнаем, какова его цель!

– Почему ты так бессильна перед ним?!

Эти слова ударили ее, как пощечина. Гермиона отшатнулась, ярко краснея щеками. Ей показалось, что комната сужается, а стены давят со всех сторон, и даже потолок будто бы стал значительно ниже.

– Я не бессильна. Ты спрашиваешь, доверяю ли я тебе, Гарри, но как насчет тебя? Ты доверяешь мне?

Он моргнул. Отошел на шаг и, сделав вдох, отвернулся к окну.

– Ты отдалилась в последнее время. У тебя какие-то свои дела с Малфоем, и это не то, что так легко осмыслить.

– Ты думаешь, что у меня… дела с Малфоем?

От возмущения она едва не задохнулась.

– Если у тебя нет с ним дел, то просто скажи, что вас связывает? Я устал строить догадки, Гермиона.

– Так перестань их строить и займись крестражами! Как будто у тебя мало других дел.

Гарри посмотрел на нее, потом помотал головой. Отросшие волосы упали ему на глаза, и Гермиона подошла, чтобы убрать их в сторону.

– Не беспокойся за меня, – попросила она. Ей хотелось обнять Гарри, почувствовать, как расслабляются вечно напряженные мышцы на его теле, но она боялась, что заплачет, если позволит себе такую слабость.

Она не могла плакать. Она не могла обронить больше ни одной слезинки.

А тем временем весна в окрестностях Хогвартса потихоньку отбирала власть у зимы. Студенты стали чаще выбираться из замка, уделяя больше внимания прогулкам по подтаявшим тропкам и по берегу Черного озера, что сейчас, все еще будучи в спячке, не вызывало такого панического страха.

Хагрид подлатал забор вокруг огорода, а в теплицах мадам Стебль зазеленели растения. Небо большую часть времени было бледно-голубым, а солнце появлялось не раз в неделю, а почти каждый день. Все еще тускло-рыжее, оно тоже будто оживало после холодов, просыпалось, готовясь одарить окружающих своими лучами сполна.

В воскресенье, через два дня после выписки (за которую мадам Помфри отчитывала Гермиону около получаса самым строгим из возможных тоном), профессор Макгонагалл пригласила старост на общее собрание. Гермиона с Роном, Пэнси Паркинсон и старостами остальных факультетов дожидались ее, устроившись за партами в полутемном кабинете трансфигурации. Не было только Малфоя, и, по словам некоторых гриффиндорцев, он вообще в последнее время залег на дно: в Большом зале не появлялся, на уроках сидел тише всех, а во время перемен его видели в самых разных концах замка, где он загадочно бродил вдоль стен с картинами и молчал, как будто «наелся слизней» (последнее – цитата Симуса).

Гермиона аккуратно опустила перо на пергамент, поправила его, чтобы оно лежало перпендикулярно столу (почему-то это сейчас было чертовски важно). Староста Пуффендуя покосилась на нее, но, поймав в ответ суровый взгляд, отвернулась, покраснев. Паркинсон сидела на парте и размахивала ногами, как будто пришла в парк покататься на аттракционах.

– Я прошу прощения за опоздание! – профессор Макгонагалл распахнула тяжелую дверь. В кабинет из коридора проник прохладный воздух и запах раскаленного металла – почему-то он все время следовал за преподавателем трансфигурации по пятам. – На самом деле, я собрала вас ради одной новости… О, мисс Грейнджер, вы снова с нами?

Гермионе польстила улыбка профессора и ее довольный тон. Она заправила волосы за ухо и молча кивнула.

– Я рада. Что ж, вопрос, по которому мы собрались, следовало бы озвучить в Большом зале за ужином, но… Мисс Паркинсон, слезьте со стола. Благодарю. Так вот. У нас в школе новый преподаватель, и он наотрез отказался делать из своего появления большое событие. Поэтому у меня будет просьба ко всем вам. Поставьте учеников ваших факультетов в известность, что с завтрашнего дня в должность вступает новый тренер по квиддичу.

Гермиона и Рон переглянулись.

– Но, профессор, а как же мадам Трюк? – поинтересовался Уизли.

– О, не волнуйтесь, она в порядке, – улыбнулась Макгонагалл. – Роланда продолжит преподавать полеты на метле, но, вы же знаете, у нее в последнее время большие проблемы со зрением. К тому же, новый учитель лучше знаком с внутренним миром современного квиддича. Он молод, но уже достаточно опытен.

Гермиона почувствовала, как что-то сжалось у нее в груди.

– Простите, мэм, а можем ли мы узнать имя нового преподавателя? – спросила она.

Макгонагалл, продолжив загадочно улыбаться, произнесла:

– Разумеется, мисс Грейнжер. Должно быть, вы помните звезду мирового квиддича, Виктора Крама? – Паркинсон выругалась, Рон вскочил со стула. Старосты Пуффендуя и Когтеврана воодушевленно зашептались. – Он любезно предложил нам свою кандидатуру.

Это было невыносимо и жутко смущающе. Замок словно с ума сошел. Все галдели и бегали по коридорам, разнося новость, а у лестницы, где они с Виктором стояли, тихо переговариваясь, собралась кучка девчонок с 3 и 4 курсов. Каждый раз, стоило болгарину повернуться в их сторону, они хихикали, как полные идиотки.

– И зачем ты здесь? – не слишком любезно было начинать беседу с такого вопроса, но Гермиона и не собиралась с ним любезничать. Это мировой заговор против Гермионы Грейнджер, она раскроет его, и виновники будут наказаны!

Виктор смущенно прислонился к стене. Ему уже выдали форму, в которую он облачился, и это было совершенно несправедливо, ведь форма профессора Трюк была далеко не столь современной и обтягивающей.

Им следовало идти на завтрак, а не стоять здесь, привлекая внимание.

– Ну, я устал путешествовать…

– Виктор! Или как мне тебя называть? Профессор Крам?

Он закатил глаза. Девчонки томно вздохнули в голос. Они что, на любое выражение его лица теперь будут так реагировать?

– Я не профессор, я тренер. Ладно. Гермиона, я приехал из-за тебя.

Его английский был ломаным, но все равно относительно понятным. И только абсолютно глухой человек не признал бы его акцент притягательным.

– Зачем?

– С тобой происходят ужасные вещи.

– Передай Гарри Поттеру, когда увидишь его в следующий раз: я простила его лишь однажды, второй раз стукачество не сойдет ему с рук.

– Зря ты злишься. Он волнуется.

Виктор выглядел… черт, хорошо. Ладно, если быть откровенными, он выглядел потрясающе, как и подобает Виктору. Но его появление в школе уже заведомо душило ее. Она знала, что сейчас поползут слухи, потому что школа в курсе их маленького романа три года назад. А также она знала, что должна сосредоточиться на учебе, на помощи Гарри, на темной стороне жизни Хогвартса, втягивать в которую Виктора она не посмела бы никогда.

Он так все усложнял!

А к ней и без того сейчас приковано всеобщее внимание из-за «несчастного случая»! Только этого не хватало.

– Ох, Виктор, – он улыбнулся. Однажды в письме Крам сказал, что ему невыносимо приятно слышать, когда она зовет его по имени. – Я не вправе что-то тебе запрещать, но, пожалуйста, уезжай.

– Нет. Не до конца этого года.

Гермиона застонала, спрятав лицо в ладонях. Что ж, упрямства Краму было не занимать. Она почувствовала, как краснеют кончики ее ушей, потому что осознание, что он приехал ради нее, немного смутило.

– Тогда держись от меня подальше, – она ткнула ему пальцем в грудь. – Не хочу, чтобы меня упрекали в особых отношениях с преподавателями.

Последнее ее заявление Виктор проигнорировал, сказав лишь, что плохо понимает по-английски и надеется, что это не что-то важное, иначе ему очень жаль.

Разумеется, появление Виктора выбило из учебного ритма не только ярых поклонников квиддича, но и Гермиону. Она не могла отрицать, что еще один близкий ей человек, находящийся рядом, наполнял ее душу спокойствием, но все было шатким и некрепким, потому что каждую ночь, закрывая глаза, она все еще падала. Падала. Падала.

– Вы меня слышите, мисс Грейнджер, или я недостаточно громко говорю?

Гермиона вздрогнула, вцепившись в парту. Профессор Снейп смотрел на нее с непроницаемым выражением лица, и девушка почувствовала приступ невыносимого стыда за то, что прослушала вопрос.

– Простите, профессор, – тихо выдавила она, мысленно обзывая себя разными непристойными словами. Она стоически отсидела все уроки, лишь на последнем растеряв всякое внимание. – Не могли бы вы повторить?

– Я спросил, достаточно ли вы здоровы, чтобы посещать уроки?

Гермиона сделала маленький вдох. Все смотрели на нее. У них было совместное занятие со Слизерином, и оба факультета сейчас таращились на нее, замерев от любопытства. Она чуть повернула голову вправо и наткнулась на полный отвращения взгляд Паркинсон. Гарри под столом сжал ее руку.

– Я достаточно здорова.

– В этом случае, я попрошу вас сосредоточиться на работе, а не витать в облаках.

– Вы могли бы быть чуть любезнее, сэр, – голос Рона прозвучал за ее спиной. Гермиона в ужасе зажмурилась. Господи, нет. Когда эти идиоты поймут, что вступать в спор со Снейпом – бесполезно? Тем более, якобы отстаивая ее честь?!

Профессор замер, гордо вскинув вверх свой изогнутый нос. Гарри отпустил руку Гермионы и сложил ладони перед собой, полностью копируя его выражение лица. Он готов был вступить в словесную схватку в любую минуту, надо полагать.

– Минус десять очков Гриффиндору, – спокойно сказал Снейп.

– Жаль, что с преподавателей нельзя снимать баллы за хамство, – заявил Рон.

Класс в ужасе затих.

– Еще минус десять очков Гриффиндору за нарушение порядка на уроке, – раздалось откуда-то справа. Голос Малфоя был холодным, и, сделав маленький вдох, Гермиона обернулась, глядя на слизеринца. Он не сводил с Рона своих отвратительных серых глаз, на его губах не было торжествующей улыбки, он просто смотрел, откинувшись на спинку стула и не моргая, его лицо было слишком бледным, почти прозрачным в полумраке кабинета.

Рон приподнялся.

– Я тоже могу снимать баллы, Малфой, – прорычал он.

– Здесь полная комната свидетелей, готовых подтвердить, что с меня не за что снять баллы.

– Когда это было препятствием?

– Замолчите оба! – профессор сложил руки на груди, белые манжеты его рубашки выглянули из-под мантии, но он тут же оправил рукава, словно боялся нарушить целостность своего мрачного образа. – Мистер Уизли, жду вас вечером для отработки наказания. Мистер Малфой, сосредоточьтесь на теме урока. Мисс Грейнджер, если вы не в состоянии полностью погрузиться в работу – возьмите для этого подтверждение в больничном крыле.

Гермиона вспыхнула. Господи, как же она ненавидела, когда на ней сосредотачивалось внимание! А особенно, когда она сама была тому виной. Сейчас это было просто невыносимо: в школе говорили о ней, когда она шла по коридору, люди перешептывались, думая, что она не слышит, а иногда не считали нужным понижать голос. Вчера вечером она возвращалась домой из библиотеки, подсвечивая себе путь светом волшебной палочки, и несколько картин позвали ее по имени. А потом сказали что-то про «знаменитого ловца». Слухи в Хогвартсе распространялись с завидной скоростью, как будто сами стены, впитывая слова и фразы, разносили их, как совиную почту, по коридорам, кабинетам, башням и гостиным. Замок гудел, наслаждаясь поджаренными, свежими новостями, а Гермиона просто мечтала, чтобы все это поскорее закончилось. Ей хотелось одолжить у Гарри мантию-невидимку и не выходить без нее из комнаты.

Она встала из-за парты, едва прозвенел звонок, и первой выбежала из кабинета. Только сейчас, избавившись от налипших на нее взглядов сокурсников, она почувствовала облегчение, и зашагала по коридору так быстро, что слышала только шум воздуха у себя в ушах и собственные шаги. Чужих шагов она не уловила.

Взвизгнула и задохнулась, почувствовав ладонь на своих губах. Ее рот с силой закрыли, а плечи сжали второй рукой. Гермиона брыкнулась, отбиваясь, попробовала выхватить палочку из кармана, а в следующую секунду оказалась в пыльном кабинете, прижатой лицом к стене.

– Вякнешь – удавлю! – прошипел Малфой. Где-то слева с грохотом захлопнулась дверь.

Гермиона почувствовала ком из слез, подступивших к горлу. Она набрала полные легкие воздуха и резко вывернулась, отталкивая слизеринца от себя. Ее распирало от злости, она хотела кричать на весь мир о том, как сильно она его ненавидит, топать ногами и визжать, но она проглотила крик, как глотала пыль, висящую в воздухе.

– Я бессмертна, забыл?! – выдала она, внезапно почувствовав просто невероятный прилив сил. Ярость внутри нее превратилась в кипящую сталь. Малфой засмеялся почти беззвучно, но смех этот больше походил на истерику. В пару шагов он преодолел расстояние между ними и взял лицо Гермионы в свои ладони. Она застыла.

– Нет, Грейнджер. Ты не бессмертна. Ты невероятно живуча, но это разные вещи.

– На что еще ты готов пойти, чтобы не признавать своих чувств ко мне?

– На многое.

– Может, стоит просто меня убить?

– Заметь, я пытаюсь.

Малфой смотрел так пристально, что Гермионе почудилось, будто его взгляд высасывает из нее жизнь. Она отвернулась.

Он пытается. Он всегда будет пытаться, и дело не в чувствах, Мерлин, она не может быть столь наивной, чтобы верить в это. Дело в том, что она слишком много знает.

– Держись от меня подальше, Малфой, – она снова посмотрела на него. Его ладони исчезли с ее лица и сейчас лишь легонько касались плеч. Холодные подрагивающие пальцы прожигали кожу сквозь форменный свитер и рубашку.

– Заметь, я пытаюсь, – повторил он и вдруг посмотрел на ее губы. Его взгляд перестал двигаться. Он будто остекленел, а потом Малфой издал такой звук, от которого у Гермионы волосы встали дыбом. Он, сцепив зубы, зашипел, как змей. Отшатнулся, попятился в сторону, впился пальцами в покрытый толстым слоем пыли стол. Его будто изнутри выламывало болью, он колотил по столу ладонью, его спина выгнулась так, что под белой рубашкой отчетливо пропечатывался позвоночник.

Гермиона покосилась на дверь. Больше всего на свете ей хотелось оказаться от него подальше, но в голове вдруг возникла еще одна мысль. Наверное, то падение сломало ее не только снаружи. Внутри тоже что-то переломилось с хрустом, и теперь «бежать, бежать, бежать» казалось слабостью. Она не могла себе позволить слабость.

– Что, Малфой, – подходя сзади, сказала она, – твой план провалился? Девочка, которая слишком много знает, все еще жива.

– Заткнись, – процедил он, и Гермиона увидела, как напряглись его плечи, как проявились вены на его руках. Ей захотелось подойти и раскатать его рукава, чтобы не видеть этих вен.

– Не собираюсь я затыкаться! – Малфой был так уязвим сейчас, а она так сильно его ненавидела. – Хочешь знать, о чем я думала, пока падала?

– Не хочу.

– Я мечтала выжить только ради того, чтобы сказать тебе, – она схватила его за локоть и резко развернула к себе. Их взгляды встретились на мгновение. – Я сделаю все, чтобы твой план провалился, каким бы он ни был. Теперь я – твоя самая большая угроза в этой школе, не забывай об этом, Малфой.

Он скривился. Гермиона не могла быть точно уверенной в том что творилось у него внутри сейчас, но она знала, что он уязвим, растерян и болен. Серьезно болен, на всю голову.

– Я умею устранять угрозы.

– Не сомневаюсь в этом, – она подошла ближе. Настолько близко, что почувствовала, как вздымается его грудь под тяжелым дыханием. – Но также ты меня хочешь. И тебя убивает то, что ты не можешь бороться с этим.

Она не верила, что действительно произносит это. Малфой глубоко вдохнул. Ей казалось, что сейчас он разразится хохотом или новым приступом ярости, когда будет хлестать ее словами, как пощечинами, избивать ее сущность, выплевывать ядовитые оскорбления и грязно шутить. Но он лишь кивнул.

– Хочу, – сказал он тихо. Это не было признанием поражения, Гермиона не была столь глупа, чтобы в это поверить. Малфой улыбнулся, его лоб был влажным, а волосы он откинул назад. Ему совершенно не подходила такая прическа, она делала его старше, чем он есть. Ему невероятно шло, когда прядь закрывала часть лба, соблазнительно изгибаясь. – Трахнуть тебя и придушить, пока буду трахать. Чтобы, когда я буду кончать в тебя, выпачкивая всю тебя своей спермой внутри, твои глаза стекленели, а дыхание замедлялось. Вот чего я хочу.

Гермиона стойко выдержала каждое из этих слов, искренне надеясь, что ее лицо не покрылось пятнами яростного стыда.

Она кивнула. Подняла ладонь и обхватила пальцами верхнюю пуговицу на его рубашке.

– Мне тебя жаль, Малфой. Так сопротивляться чувствам…

– Себя пожалей, грязнокровка, – он не отходил, позволяя ей прикасаться, и его присутствие стало почти-что-совершенно-привычным, что не могло быть на самом деле. Но им давно нужно было поговорить. Без прикрас и сопротивлений. Поговорить о ненависти друг к другу, чтобы не было больше никаких сомнений, чтобы их не оставалось, чтобы они рассеялись, как дым. Ненавидеть друг друга, не сомневаясь в ненависти – это единственное, что они могут себе позволить. Они по разные стороны баррикад. Они могут делать вид, что сотрудничают, но Малфой всегда будет на стороне зла, а Гермиона всегда будет слишком правильной, чтобы встать на эту сторону.

А еще она его никогда… Никогда не простит.

День клонился к закату, и Гермиона искренне надеялась, что Гарри не бросится искать ее с помощью Карты Мародеров.

– Отопри дверь, Малфой, – устало сказала она.

Слизеринец сидел у стены, подперев ее спиной, он повязал себе галстук поперек головы, расстегнул часть пуговиц на рубашке, выглядел вымотанным, но, Господи, очень красивым.

Гермиона не могла не признавать, что считает Малфоя красивым. Она где-то читала, что зло обладает большей красотой, чем добро, и этот человек, сидящий перед ней, был прямым доказательством. Но красоты недостаточно, когда каждый твой поступок – чернее предыдущего.

– Такая умная девочка, а не можешь открыть дверь?

– Не сильна в темной магии.

– Я не использую темную магию в школе, дура.

– Серьезно?

Гермиона встала и прошлась по кабинету. Она немного замерзла, потому что они находились в подземельях, и без ежедневной порции обезболивающего зелья ее кости немного ныли.

Сейчас она не боялась Малфоя. Наверное, она вообще больше не сможет его бояться, потому что самое страшное уже произошло. Какой его поступок может быть страшнее ее убийства? Господи, ее смешило все это так, что она хотела сорвать голос, хохоча.

Но засмеялся Малфой. Он делал это раз в полчаса – закрывал ладонями лицо и смеялся, как сумасшедший. Гермиона перестала удивляться странному поведению, только покрепче сжимала спрятанную в кармане палочку.

– Считаешь меня монстром, Грейнджер? – спросил он, немного успокоившись. У него охрип голос, губы выглядели пересохшими и потрескавшимися. Гермиона зажгла свечу, найденную в ящике стола, и поставила ее на одну из старых, с облупившейся краской парт.

– Считаю, что у тебя поехала крыша.

– Как будто ты не знала этого раньше.

– Чего ты хочешь, Малфой? Почему мы здесь? – она подошла к нему, он поднял голову, чтобы смотреть на нее со смесью брезгливости и высокомерия. С этим галстуком, повязанным вокруг головы, он был совсем мальчишкой. Гермиона вдруг отчетливо представила, как Малфой тренирует полеты на метле во время летних каникул вот в таком виде. Наверное, на территории Малфой Мэнора у сына Люциуса и Нарциссы есть свой маленький стадион и свой собственный снитч, с которым он играет, как кот с мышью, то отпуская от себя, то крепко обхватывая пальцами. Когда его никто не видит, он даже может радоваться каждой новой маленькой победе. Это то время, когда он не затевает мировое зло, а всего лишь рассекает воздух на метле.

– Хочу понять, как далеко ты позволишь мне зайти, – он потер коленку, на ткани тут же появилось пятно от пыли. Гермиона вздрогнула. Малфой, которого она знала, не допускал пятен на своей одежде. Да, он мог выглядеть небрежно иногда, но он ненавидел грязь во всех ее проявлениях. В нем что-то ломалось медленно, крошилось, как крошится со временем некачественный кирпич. – Ты так спокойна.

– Да, возможно, мне стоит закатить истерику.

– Люди так и поступают, когда кто-то пытается их убить.

– Ты не смог бы на самом деле убить меня, Малфой. Ты знал, что я спасу себя сама.

Он встал. Гермиона не шелохнулась, стоя напротив него со скрещенными на груди руками. Свеча играла с их силуэтами на стене так, что казалось, будто они стоят намного ближе, почти впритык друг к другу.

– Да что ты знаешь обо мне?

– Многое. Знаю, что тебя самого пугает все происходящее до такой степени, что ты видишь по ночам, как сбегаешь на край света, и там никто тебя не находит.

– Мне нечего бояться.

– Что тебе пообещали за убийство Дамблдора? – Гермиона прищурилась. Она ждала, что Малфой начнет отрицать, но это уже давно не имело смысла. Он скользнул взглядом по ее лицу, по шее, к выемке на груди. – Славу? Теплое место среди приближенных к Лорду? Или твою жизнь, а, Драко?

Она уже произносила раньше его имя, так, мимоходом, в беседах с Гарри, в их маленьких заговорах на первых курсах. Но сейчас оно слетело с языка, как наболевший гнойник, и Гермиона была рада избавиться от него.

Малфой несколько раз растерянно поморгал, после чего подобрался вновь.

– Ты думаешь, я трясусь за свою жизнь? Временами ты такая тупая, Грейнджер. Такая тупая.

Он обошел ее стороной и остановился у парты. Поднес ладонь к пламени свечи, огонь заколыхался, тени начали прыгать по комнате, как обезумевшие.

«Интересно, который сейчас час», – подумала Гермиона, и опустилась на пол, скрестив ноги.

– Знаешь, что ОН дал мне, когда оказал «великую честь» выполнить задание? – на словах «великая честь» Малфой скривился. Гермиона помотала головой. – Фотографию родителей. Как будто в лицо плюнул.

– И ты тут же безропотно согласился.

– Точно! Я должен был бежать за помощью к великому Поттеру, и он бы несомненно что-нибудь придумал. Открой уже глаза, Грейнджер.

Она никогда их не закрывала. Она просто различала, что есть вещи, которых они делать не должны, и можно убиться в поисках выхода, но ни за что не сдаваться.

– Я не дам тебе это сделать, Малфой. Ты ведь это знаешь?

– Расскажешь Поттеру?

– Нет, – она помотала головой. – Я не буду вмешивать в это Гарри. После всего, что ты сделал со мной… Это уже личное.

– Я могу сделать больше.

– Теперь нет.

– Тебе идет уверенность в себе.

Он подошел близко-близко, наклонился так, что их лица оказались на одном уровне. Гермиона ждала, что он поцелует ее, и твердо знала – она ничего не почувствует. Малфой выбил из нее все чувства, когда толкнул в пропасть, и теперь она может только ненавидеть его острой ненавистью, и еще немного жалеть.

Она отшатнулась. Малфой дернул ее на себя, заставляя смотреть в глаза.

– Давай, скажи, что я противен тебе, – попросил он. Его пальцы крепко впились в ткань ее кофты.

Гермиона не узнавала этого человека перед собой. Нет, он не был ей противен, но он больше не волновал ее, не заставлял кончики ее пальцев неметь, он больше не сводил ее с ума одним запахом и жаром губ у шеи.

Она улыбнулась.

– Сам догадайся.

Малфой сжал губы так, что они побелели, а в следующее мгновение уже отпустил ее.

В своей голове Драко часто отматывал время назад, возвращаясь в первые дни учебы на шестом курсе и пытаясь понять: есть ли что-то, что он мог бы исправить? Есть ли рычаг, который он дернул, обрушив на себя все это, как лавину из снега?

Зима не заканчивалась, нет. Она даже не пыталась закончиться, несмотря на то, что на улице тут и там, как грибы, вырастали проталины, несмотря на бесконечное солнце, что теперь заглядывало в каждое окно, настырно предлагая себя даже тем, кому оно вовсе не нужно. Зима не заканчивалась. В душе у Драко Малфоя бушевал ураган, каждый орган так глубоко погружался в сугробы, что, казалось, он дышит холодом, а словами может заставлять воздух вокруг застывать.

Если бы он мог вернуться в сентябрь, он не подошел бы к грязнокровке даже на шаг. Он отказался бы от значка старосты, он обходил бы всю троицу стороной, а дозу искал где-то на стороне или излечился бы вообще. Потому что дозы от Грейнджер давно превратились в подачки, ради которых он скулил, как щенок, пачкал руки, готов был стать убийцей, не тронув директора даже пальцем.

Она смогла выжить. Драко был уверен, что падение с башни поставит жирную точку, поэтому чуть не прыгнул следом, чтобы наверняка. Чтобы не жить потом с этим, не глотать эту черноту, подобно яду, не травить себя. Она смогла выжить, и Драко жил с осознанием этого, пока в лазарете мадам Помфри собирала ее кости по частям. Должно быть, это было сильное зелье, или же Грейнджер была сильна. А, быть может, слухи о том, что вся она переломана, попросту были преувеличены. Драко не знал. Каждый день внутри у него происходила битва между сущностью, которая выла от боли, вины и страха и сущностью, которая осознавала, что Грейнджер – проблема. Что она не отцепится, что она будет его проблемой до тех пор, пока не разрушит все, как ураган разрушает ветхие здания по досочкам.

Он продрог. Зима внутри не позволяла согреться, она покрывала инеем каждый клочок души и вырастала снежными горами вокруг и без того обледенелого сердца.

Стадион обдувало со всех сторон, Малфой сражался с внутренним холодом, чтобы взять себя в руки и сделать хотя бы один круг до колец и обратно, иначе его вполне могло разорвать от бушующих чувств.

Как она говорила с ним. Словно ничего не было, но в то же время – словно ее подменили. Она была злой, равнодушной, уверенной в себе. Драко никогда не видел ее столь спокойной. Это обескураживало, заставляло во многом сомневаться и, господи, снова и снова желать ее. Разную. Он хотел ее глупую, теплую, злую и равнодушную. Любую. Он смотрел в ее глаза и слушал вопли Тени в своей голове:

Как ты собирался жить в мире, где ее не станет? Как, Малфой?

– Не лучшая погода для полетов.

Драко вздрогнул, поднимаясь на ноги. На штаны налип снег, они чуть промокли, но ему было все равно.

Крам. Смешно, но несколько месяцев назад он так сильно ревновал к нему Грейнджер, а сейчас все было настолько плохо, что он даже не знал, есть ли смысл для ревности.

– Я как-нибудь сам разберусь, – ветер подхватил его слова и растащил по стадиону.

Крам как-то снисходительно улыбнулся.

– Ты не слишком рад моему назначению, да?

Его акцент раздражал. Его голос казался слишком не к месту здесь. Он не подходил Грейнджер совершенно, и Драко не собирался этого отрицать.

– Мне плевать, – выдавил Малфой, и это было правдой.

Крам. Уизли. Поттер. Маклагген. Да кто угодно, плевать. Чей член будет в Грейнджер следующим? Точно не Малфоя. О, да. Она будет трахаться с Крамом, возможно, прямо на стадионе. Стоит пожелать ей не отморозить задницу. Или она даст Уизли, как только Снейп отпустит его после наказания. Мерлин, да есть ли разница, кому?

Все, что его связывает с Грейнджер теперь – взаимная ненависть, только у него она опутана болью со всех сторон, а у нее чистая, непорочная, чувствами не испорченная.

Драко оттолкнулся от земли и подлетел сразу на несколько метров. Крам проследил за ним, прислонив ладонь ко лбу «козырьком», а через секунду развернулся и зашагал к замку.

====== Глава 18 ======

Комментарий к Глава 18 Если вы хотите видеть главы чаще, то прошу следить за новостями в моей группе:

https://vk.com/krissstinav

В голове стоял нестерпимый гул, как будто рой мошкары забился в подкорку и гудит там, не переставая. Драко слышал шелест их маленьких крылышек, слышал, как они скребут крохотными лапками изнутри его череп, он слышал, как разрывается его плоть под натиском этих мелких, но беспощадных существ.

– У тебя полно мозгошмыгов в голове, – услышал он и открыл глаза. Гул стал тише, но не исчез совсем.

Драко обернулся, моргая. Он терпеть не мог, когда к нему подходили посторонние люди, тем более, в такие моменты. Он планировал провести свой свободный час в одиночестве, сидя под деревом во дворе.

– Чего?

Стоящая перед ним Полоумная Лавгуд прищурилась и нацепила дурацкие очки. Стекла на них были разного цвета, а по бокам, словно перья, торчали жестяные куски. Пока он пытался выяснить, из чего эта безделушка сделана, девчонка заговорила.

– Мозгошмыги. Они мешают тебе, верно?

Драко впервые слышал это дебильное слово и впервые с этой идиоткой разговаривал. Он огляделся по сторонам, не хватало еще, чтобы кто-то увидел, но двор был пуст – над замком сгустились грузные тучи, и ученики предпочли провести время в своих гостиных, чтобы не попасть под дождь. Малфоя дождь не пугал, и Лавгуд, видимо, тоже. Она стояла босая в тонкой кофте с блестящими пуговицами.

– Лучше тебе отойти от меня, – Драко говорил тихо, ему было плевать, услышат его или нет.

Мозгошмыги. Придумают же херню.

Но факт оставался фактом: весь день у него было ощущение, что куча насекомых жрет изнутри его мозг.

Лавгуд наклонила голову. Она не улыбалась, смотрела пристально в глаза, и Драко встал, мгновенно возвышаясь над ней.

– У меня есть чай, который поможет избавиться от них.

Малфой сморщился. У этих девчонок что, одно лекарство от всех болезней – чай?

– А у меня есть заклинание, которое поможет избавиться от тебя.

– Тебе не нужно злиться, – спокойно произнесла она своим блаженным голосом. Драко показалось, что она сейчас закатит глаза и уйдет в какой-нибудь транс – вот уж кто мог бы стать прекрасным преемником Трелони. – Чем больше ты злишься, тем громче они себя ведут.

Судя по тому, что в состоянии злости Драко находился почти всегда – избавиться от этих мозгошмыгов ему вряд ли было суждено.

Он отбросил челку со лба.

– Слушай, Лавгуд, шла бы ты…

– Привет, Драко!

Он замолчал, оглядываясь по сторонам. Кучка слизеринок помладше прошуршала мимо, дружно хихикая. Он попытался вычислить, которая из них так нагло с ним поздоровалась, но не смог. Кажется, Астория, ее пару раз зажимал Забини. И кто-то еще. Она выглядела мило, но не привлекательно, хоть и улыбалась сейчас во весь рот.

Драко отвернулся. Лавгуд рядом с ним уже не было – она сидела на ступеньках под аркой моста и читала свой дурацкий журнал так увлеченно, словно занималась этим последние несколько часов.

Конечно, было бы странно, если бы Драко не думал о Грейнджер, но, Слава Мерлину, она почти не попадалась ему на глаза. Он не знал, делала она это нарочно или случайно. Может, просто их расписания не совпадали? Даже на уроках она пряталась за спинами Поттера и Уизли, постоянно строчила пером на куске пергамента и поднимала голову от стола лишь тогда, когда ее спрашивали. Или когда не спрашивали. Чаще второе.

Драко томился. У него было много вопросов, которые предстояло решить, но мысли о ней не покидали. Они возвращались с каждым днем все назойливее, заставляли представлять ее, вспоминать вкус ее кожи и запах ее шампуня – приторный запах роз. Он не мог спать по ночам, не мог оставаться один. Он даже дрочить не мог, ему было противно, потому что больше не хотелось удовлетворять самого себя, ему хотелось в нее, внутрь, сильно, грубо. Она не позволит больше, наверное. Она не подпустит, не застонет под ним, не откроет свой рот, хватая воздух. Она больше не ответит на его поцелуй, не столкнется с его языком своим… Она больше не коснется его плеч пальцами.

И еще этот Крам. Он не мешал, но и дышать не давал нормально. Постоянно торчал на стадионе, сука, весь такой улыбчивый и спокойный. Чаще возился с малышней, иногда заявлялся к ним на тренировки со своими никому нахрен не нужными советами, которые Монтегю и Уркхарт почему-то слушали, открыв рты, как полнейшие ублюдки. Драко вспомнил, как болел за него на Турнире Трех Волшебников… До тех пор, пока тот не разочаровал его, связавшись с грязнокровкой.

Сейчас Драко сторонился Крама. Он не слушал его советы и не занимался с ним индивидуально, как это делали другие, несмотря на то, что у них было уже около трех тренировок (дебильное расписание для удобного знакомства команд с новым тренером).

– Ты ловец, как и я, – сказал ему как-то болгарин, рассекая воздух на своей метле. Он остановился рядом с Драко, его снисходительная улыбка вызвала желание рассечь ему губу кулаком.

– Я в курсе, – ответил Малфой. Он в жизни бы не признал тот факт, что Крам круче него в квиддиче, что он круче Поттера и всех ловцов, что были в Хогвартсе в последние годы. Он смотрел на него и отчаянно боролся с мелькающими в голове картинками: вот Крам спрашивает у Грейнджер, можно ли ее поцеловать, она отвечает согласием, пропихивает руки ему под пальто, и они целуются. Она целуется с ним, как блядь.

– У меня есть пара хитростей.

– Поделись ими с Поттером, – Драко отлетел на внушительное расстояние.

Крам вздохнул и продолжил, явно нервничая: его акцент стал заметнее, Малфою пришлось прислушиваться, чтобы различить половину слов.

– Нам придется работать вместе до конца года, хочешь ты этого или нет.

– А что потом? – голос Драко задрожал. Ему не нравилось говорить с ним, но, в то же время, Крам не был Поттером и компанией, он не был ненавистным гриффиндорцем, не был сыном маглов – когда-то он был его кумиром, и огрызаться, несмотря на выжигающую внутренности ревность, не получалось. – Когда год закончится?

– Будет видно.

– Ты наиграешься в квиддич, заберешь ее и уедешь?

Виктор прищурился. Драко мысленно чертыхнулся – это надо было так облажаться?

– Ты говоришь о Гермионе.

Он и имя ее произносил неправильно. Криво как-то, словно прутья метлы переламывал.

– А если и о ней?

– Я не знал, что вас что-то связывает.

Ох, этот упырь собирался забраться глубже. Драко вцепился в древко метлы. Разговор затягивался, а команда начала кружить вокруг них, выкрикивая их имена. Они были воодушевлены тренировками, трюками, которые показал им лучший в мире ловец, и хорошей погодой. В их головах не было места для беспокойства, страха, паники, от которой не хотелось жить.

– Нас ничего не связывает, – Драко надавил на слово «ничего» языком так, что оно выплюнулось, как яд из его рта. Как будто ему была отвратительна даже сама мысль об этом.

Крам улыбнулся и развернул метлу, словно собирался улетать.

– Не нужно стыдиться чувств к Гермионе. Она – одна из немногих, кто заслуживает, чтобы ее любили и желали.

Сказав это, он спикировал вниз, сделав сначала крутую петлю, от которой команда пришла в восторг. Последние слова Крама застряли у Драко в мозгу, как застревают кусочки еды в зубах.

– Блять.

Он положил руку на грудь. Сердце стучало бешено.

Грейнджер, возможно, в этот момент читала запоем книжки в библиотеке и грызла яблоко, не чувствуя ничего, кроме предвкушения встречи с Виктором Крамом. Знала ли она? Чувствовала ли? Была ли, правда, достойна, или же великий ловец просто попал в сети, как попал он, Драко, и не мог из них выпутаться?

– От кого прячешься?

Гермиона вздрогнула, подпрыгивая на месте. Она тщетно пыталась дойти до гостиной так, чтобы Виктор ее не заметил. В идеале – ей вообще не стоило привлекать внимания, но он стоял в коридоре прямо за углом, мило беседуя с профессором Снейпом. Ну, как мило? Виктор был мил, а Снейп говорил надменно и сквозь зубы, как обычно.

Чжоу стояла перед ней с улыбкой, и хамить ей совершенно не хотелось, но она притягивала к ним взгляды, а Гермиона избегала этого уже несколько дней. С тех пор, как ее выписали, и с тех пор, как вернулся Виктор, прошла почти неделя, а разговоры не утихали, и девушка просто надеялась, что кто-то в школе вляпается в ситуацию похуже и внимание перейдет на другую персону.

– Чжоу, – мило улыбнусь Гермиона, стараясь не выглядеть, как сумасшедшая. – Мне… я… Я…

– Прячешься от Виктора, – заявила она, пожалуй, слишком громко.

Гермиона дернула ее за рукав, чтобы та тоже спряталась за углом. Господи, она вела себя, как типичная девчонка, чего никогда в жизни себе не позволяла!

– Тише.

– Прости, но зачем ты это делаешь?

Гермиона вспомнила Святочный бал и то, как развевалось платье Чжоу, когда Седрик кружил ее, подхватив за талию. Должно быть, она тосковала по нему.

– Не хочу, чтобы начались разговоры.

– Ты опоздала. О вас не сплетничает разве что немой. Я недавно шла по коридору и слышала, как дамочка с одной картины спорила с юношей на другой о том, будет ли ваша свадьба в классических английских традициях или же вы поедете в Болгарию, и там…

– О, Господи!

Гермиона закрыла лицо руками. Стыд наполнял ее и хлестал через край. Даже на четвертом курсе, когда она была совсем ребенком, а Виктор – взрослым студентом с мировыми именем, это было не так неловко.

– Не стоит так переживать. Когда я встречалась с Гарри, обо мне тоже говорили.

– Но я не встречаюсь с Виктором!

Ей хотелось спрятаться под кровать и плакать. Или злиться. Или читать книжки, не думая о том, что ее увидят и ткнут в нее пальцем.

Ей захотелось стать невидимой.

Подождите-ка. Невидимой?

Гермиона топталась у входа в гостиную несколько минут, пытаясь придумать, как начать разговор, пока, наконец, не решилась.

Гарри читал учебник Принца-Полукровки, сидя на ковре у камина.

– Гарри, ты не мог бы одолжить мне свою мантию-невидимку на какое-то время? – убедившись, что рядом никого нет, спросила она.

Поттер поднял на нее глаза и слишком резко захлопнул книгу.

– Конечно, Гермиона, бери, – нарочито мягко ответил друг.

– Правда?

– Нет, разумеется! Пока не скажешь, для чего она.

Девушка присела на краешек кресла и разгладила складки на юбке.

– Это личное, – ответила она, прекрасно зная, что этого мало для того, чтобы Поттера убедить. Он любил быть в курсе того, что происходит, тем более если в этом замешаны его вещи и его друзья.

– Это личное настолько, что я буду подначивать тебя до конца твоих дней, или настолько, что я запрещу тебе это делать, потому что опасно?

– ... Второе, – нагло солгала она.

Нет, ну не говорить же ей о том, что она, будучи взрослым, адекватным человеком, собирается передвигаться в свободное время по замку в мантии-невидимке, чтобы не попасться на глаза своему бывшему парню, с которым они так и не выяснили свои отношения до конца? Было приятно оставаться с Виктором хорошими друзьями… и, к примеру, целоваться иногда, во время праздников. Она бы хотела, чтобы все оставалось так.

Гарри вздохнул, поднимаясь.

– А я надеялся, что ты собралась подсматривать за Виктором в раздевалке.

– Гарри Джеймс Поттер!

Щеки Гермионы начали гореть от стыда, и она огляделась, боясь, что это мог услышать кто-то из посторонних.

– Что?

Видимо, у Поттера было веселое настроение. Девушка прищурилась и встала, направляясь вместе с ним по лестнице вверх, к спальным комнатам. Мимо них, перешептываясь, прошли Симус и Дин, они явно замышляли что-то нелегальное, и Гермиона отвлеклась, чтобы сделать им замечание. Когда они, наконец, ушли, Гарри уже стоял перед ней с мантией в руках.

Но не поддеть его в ответ было бы глупо.

– Это так ты используешь мантию, Гарри? Подглядываешь в раздевалке за Дж…

– Тшш! – он заткнул ладонью ее рот. Гермионе было страсть как смешно смотреть на такого Поттера: кончики его ушей покраснели, глаза блестят. Если бы из-за угла сейчас вышла Джинни, он бы точно грохнулся замертво. – Не говори ерунды!

Она освободилась от его захвата и взяла мантию.

– Между прочим, я не видела Виктора уже почти неделю, – сказала она вполголоса.

Она бегала от него так усердно, что сама поражалась. Но меньшее, чего ей хотелось сейчас – это новые слухи о них, а их встреча зимой в Хогсмиде закончилась поцелуем, и письма Виктора были вполне однозначными. Ей нужно было немного времени, чтобы разобраться в себе. Чтобы понять: чувства, что она испытывает к Краму – настоящие? Или это прикрытие, способ вытравить гниль из себя чем-то светлым и теплым?

– Если бы ты не обходила поле для квиддича стороной…

– Если бы ты не совал нос в чужие дела…

Гарри вздохнул.

– Просто пообещай, что будешь осторожна, даже если собираешься подглядывать за Виктором в раздевалке.

Гермиона могла только пообещать убить Гарри Поттера ночью, пока он будет спать.

Добраться до кабинета профессора Макгонагалл, используя мантию, было гораздо легче. Никто не смотрел на нее и не шептался в спину. Правда, пробираясь вдоль стены с журналом мероприятий в руках, Гермиона пару раз слышала свое имя от младшекурсников и девчонок с других факультетов. Оно было произнесено с интонацией, наполненной неприязнью и завистью, и Гермиона скривилась.

Отдать журнал не составило труда. Девушка даже подумала о том, чтобы пойти обратно, не прикрываясь мантией, но на горизонте вдруг возник кто-то в квиддичной форме, и Гермиона решила не рисковать.

Коридоры в это время суток были наполовину пусты. Студенты после ужина шли либо в библиотеку, либо в гостиные, либо разбредались по тихим уголкам, чтобы пошептаться, поцеловаться, рассказать тайну. Гермионе нравилось, когда замок шептался (особенно, если он шептался не о ней), это возвращало ее на первый курс, когда, будучи простой девчонкой из мира маглов, она бродила по школе, узнавая заново каждый поворот, каждый кабинет и картину, что видела прежде лишь на картинках в учебниках.

Преодолев очередной коридор, она свернула и оказалась на маленькой, расширенной с двух сторон площадке. Две из трех стен были украшены витражами, которых Гермиона прежде не видела. Сколько еще красивых мест, тайн и загадок хранил Хогвартс? Какие из них были здесь всегда, а какие – появлялись внезапно, пока студенты спали в своих постелях, ни о чем не догадываясь?

У третьей, самой широкой стены, украшенной деревянным узором, стоял Драко Малфой. На нем была черная водолазка и брюки, волосы зачесаны на бок. Он стоял к Гермионе спиной и держал трость в руках.

Девушка, не издавая ни звука, подошла ближе. Малфой повернул голову и нахмурился, прислушиваясь. На секунду Гермионе показалось, что сейчас он увидит ее, поднимет шум, начнет высмеивать за то, что она нацепила мантию-невидимку. Но он снова расслабился и прикрыл глаза.

Прошло не меньше минуты до того момента, как стена перед Малфоем начала преображаться. Она двигалась, узор менялся, собираясь в комочек, пока совсем не исчез и на его месте не появилась, сверкая металлической ручкой, широкая дверь.

«Выручай-комната», – подумала Гермиона. В следующую секунду Малфой скрылся внутри, а проход за ним снова стал стеной с красивым узором.

– Ты еще не одет? – Забини заглянул в спальню и покосился на Драко с осуждением. Он запихивал руку в рукав своей куртки и явно спешил. – Драко, быстрее, отстанем от остальных.

Малфой вздохнул, перевел взгляд с засохшей под потолком в паутине мухи на краешек своего балдахина и только потом смерил друга нечитаемым взглядом.

– Велика беда.

– Я понимаю, королевские особы любят опаздывать, но не хочется ли тебе хоть раз за долгое время побыть в компании друзей? Потреплемся по дороге, послушаем тупые приколы Тео.

Драко вздернул брови.

– О, да, всю жизнь мечтал.

– Прекрати, – Блейз плюхнулся на край его кровати. – Мы давно не были в Хогсмиде! И ты выглядишь, как несчастный влюбленный, а это мерзко.

– Еще раз скажешь такое – зубы выбью, – Малфой сел и принципиально медленно потянулся за джинсами. Он бы в жизни не признал, что слова Забини имеют смысл.

– Да и дракл с ними, выбивай. Только не кисни.

Он пихнул Драко плечом, тот рыкнул и вдруг почувствовал себя лучше. Как будто правда выпил дурацкий чай Полоумной Лавгуд и мозгошмыги попередохли в башке.

– Эй, вы идете?! – в спальню ввалился Нотт, за ним Монтегю и кучка студентов помладше. Крэбб и Гойл возвышались сзади, рядом с ними стояли, рассматривая ногти, разряженные девчонки. На Тео была дурацкая шапка с балаболками, как на третьем курсе. Она закрывала его глаза, и он задирал голову вверх, чтобы их видеть.

Блейз заржал.

– Крэбб, Гойл. Идите вперед, займите места в «Трех метлах», – сказал Драко. Здоровяки синхронно кивнули, покидая гостиную. Драко смерил взглядом остальных. – Блять, Нотт, закрой уже дверь, я же переодеваюсь!

Теодор оскорбленно фыркнул и со словами «можно подумать» захлопнул треклятую дверь.

Они ждали старуху у дверей замка, погода была хорошей, настроение – еще лучше! Малфой давно не чувствовал такого душевного подъема, как будто его накачали изнутри, и сейчас он поднимается в воздух, подобно шару.

Солнце припекало, и Драко снял шарф, убирая его в карман.

– Какая программа? – Тео так засиделся в замке в последнее время, что едва не подпрыгивал на месте, предвкушая прогулку и целый день на свободе.

На улицу медленно высыпала горстка пуффендуйцев, девчонки из Когтеврана и весь Гриффиндор полным составом. Драко отвернулся.

– Предлагаю практиковать заклинания на особо болтливых друзьях, – оживился Драко. У него зачесалось в горле от осознания – он может чувствовать ее, даже не глядя в ту сторону. Он может видеть ее боковым зрением так отчетливо, что это невыносимо.

– Какие заклинания? – наивно спросил Нотт.

– Круциатус, например.

Толпа за спиной затихла, кучка недотеп слева начали шептаться. Драко рассмеялся.

– Вы такие забавные.

– Щеголяй почаще знанием Непростительных, Малфой, если для тебя все это забавно, – выебнулась ОНА. Эта сука. Эта блядь, которую он нормально не видел уже, кажется, целую жизнь, потому что от одного ее голоса скрутило все внутренности.

Драко медленно повернулся к ней. Она выглядела иначе. Волосы с обеих сторон были собраны заколками, только пара прядей лежала на плечах. Куртка без талии, без ремня, слишком огромная для нее, кажется, в ней она была тогда, на празднике зимы.

– Не ты ли, Грейнджер, назубок рассказала все Непростительные заклинания на четвертом курсе профессору Грюму?

– Это был не Грюм.

– Мне насрать. Не затыкай мне рот, грязнокровка, иначе я заткну твой.

Гнобить ее при всех – как давно он этого не делал. Они словно возвращались к началу, она краснела и начинала глубже дышать от его слов, а он внутренне кайфовал, потому что этого было достаточно. Ее грудь вздымалась, даже куртка на ней не помогала этого скрыть. Драко смаковал ее реакцию, как смакуют редкий алкоголь или любимое лакомство.

– Попробуй, Малфой, – кто бы сомневался, что Уизли выйдет вперед, защищать ее честь. Знали бы они – эти ебучие подсосы, – как она стонала в его ладонях, как горела, как плавилась, сливаясь с ним, как тряслась от оргазма, боясь издать хоть один лишний стон, боясь выдать то, как ей хорошо.

Он безотрывно смотрел Грейнджер в глаза. Ему было плевать на Уизли, на стоящего с ним плечом к плечу Поттера, на толпу зевак, впитывающих каждое слово, как губки, чтобы потом разнести свежую сплетню по школе. Он смотрел ей в глаза. Он смотрел и хотел упасть на грязную землю, схватиться за сердце, выдрать его из себя. Его раздирала боль.

– Убери заступничков, – насмешливо сказал он. – В них нет надобности.

Грязнокровка вскинула подбородок, со стороны могло показаться, что она смотрит на него с надменностью, но ее подбородок дрожал. Драко видел это.

А потом она отвернулась, и Малфой почувствовал себя полностью опустошенным.

Стычка со слизеринцами не могла вывести ее из строя. Нет. Это больше так не работало. Гермиона давно перестала придавать этому такое значение – еще на втором курсе, когда «грязнокровка», едко брошенное с губ Малфоя, причиняло невыносимую боль. Тогда она привыкла. Временами обида всплывала, но она научилась игнорировать это, глотать злость в момент ее зарождения, не обращать внимания. И сейчас она делала то же самое. Она улыбалась, усаживаясь за их с Гарри, Роном и Джинни столик в «Трех метлах». Она игнорировала слизеринцев, занимающих места неподалеку. Она собиралась выпить столько сливочного пива, чтобы Гарри пришлось тащить ее в Школу на руках. Вот!

Мадам Розмерта была в приподнятом настроении. Она напевала что-то, танцуя у стойки, и раздавала скидки на огневиски и закуски к нему.

– Наверное, решила сбагрить старый товар за мизерную плату, – поворчал Рон, с подозрением рассматривая маленьких жареных рыбок, тарелку с которыми Джинни поставила перед ним. В одну рыбку он ткнул пальцем, и она зашевелилась, чем заставила Рона подскочить от неожиданности. Гарри засмеялся над ним.

– Или у нее кто-то появился, – несколько рыбок исчезло у Гермионы во рту. – Весна ведь.

– Ты говоришь так, словно для отношений нет другого времени, – буркнул Рон, отодвигаясь.

– Тебе виднее, – подначила она в ответ.

Они заказали по пинте сливочного пива, и Гермиона выпила свою порцию почти сразу. В последний раз, когда она пила этот напиток, они наткнулись на Кэти Белл, возвращаясь в замок. Девушка просто надеялась, что сегодня не произойдет никаких несчастий.

Вскоре бар начал наполняться не только студентами, но и учителями. В закрытую зону, прихватив пару бутылок огневиски, отправились Хагрид, профессор Слизнорт и профессор Макгонагалл. Мадам Розмерта на какое-то время исчезла из зоны видимости, а когда появилась снова, граммофон на барной стойке начал раскручивать пластинки, самостоятельно меняя их одну на другую, пока не заиграла подобающая, кабацкая музыка – слегка непристойная, но очень веселая.

– Развлекайтесь, молодежь!

Мадам Помфри и профессор Стебль заняли маленький столик в углу и оживленно хихикали. Они заказали напитки, их щеки раскраснелись, словно они обсуждали какие-то запрещенные темы.

– Могу я к вам присоединиться? – спросил появившийся откуда ни возьмись Крам.

– Да! – в голос ответили Джинни и Гарри.

– Нет! – заявил Рон. Гермиона вежливо промолчала, внутренне желая спрятаться под стол. На них тут же начали все таращиться.

Рон был не слишком-то рад возвращению Виктора в школу и даже пытался раскритиковать его методы преподавания. Он постоянно повторял, что Виктор не вратарь, а ловец, и значит он не знает, как в идеале стоит вести себя вратарю. Но однажды Виктор встал у колец, отбил все самые закрученные подачи Джинни, и претензии Рона стали звучать смешно. Он так и не придумал, к чему придираться дальше.

Виктор проигнорировал его отказ, взял стул и уселся между Гарри и Джинни. Он вел себя сдержанно и вежливо со всеми. Гермиона вспомнила, что Виктор устал быть сдержанным, он сам об этом писал. Он променял квиддич на путешествия, чтобы, наконец, обрести настоящего себя: не хладнокровного воина, воспитанного Дурмстрангом, а свободного, счастливого молодого человека, самостоятельно выбирающего свой путь. И теперь он снова себя ломал, ради чего... Ради нее?

– Разве учителям не положено сидеть с учителями? – спросил Рон.

Виктор ответил уже заготовленной для этого фразой.

– Я не учитель. Я тренер по квиддичу.

Он посмотрел на Гермиону, та в ответ приподняла свой почти пустой стакан и отсалютовала ему.

Вскоре ребята завели разговор про новые модели метел, выпускаемые на рынке в последнее время. Крам говорил, что его совершенно не устраивают новинки, что в них меньше функционала и делается упор на внешний вид.

– Я могу годами летать на одной метле, если привык к ней, даже если она устарела и уступает новым по качеству, – сказал он.

Гарри утвердительно закивал, поймал взгляд Джинни и опрокинул на себя тарелку с рыбками. Пока он боролся с жареными крошечными монстрами, вцепившимися в его джинсы, парочка слизеринцев окликнула Виктора – кажется, это были ребята из команды. Своим внешним видом они никогда не вызывали приятных эмоций: крупные, с волчьими оскалами и широкими плечами, они словно подбирались по физиологическому принципу. Но Виктор был одинаково вежлив со всеми, он не разделял их на факультеты, ему нравилось то, как они увлечены квиддичем, как интересно им всем обсуждать с ним прошедшие игры или планы тренировок.

– А где Малфой? – Гарри наклонился к ней и кивнул а сторону слизеринцев. Вся компания была в сборе, но Малфоя не было.

Гермиона пожала плечами.

– Надеюсь, его бесы съели, – фыркнул Рон.

– Надейся, – раздалось у него над ухом. Малфой, излучая отвращение, прошел мимо и сел на заранее приготовленный для него стул. Ребята раздвинулись, кто-то из парней даже встал, чтобы не загораживать Малфою обзор. Гермиону скрутило от отвращения.

Вскоре в баре стало совсем шумно. Девушка начала жалеть, что они зашли в «Сладкое королевство» и в «Зонко» сразу по прибытии в Хогсмид – сейчас была бы отличная возможность прогуляться. Она даже хотела позвать Джинни на прогулку по окрестностям, но за окном вдруг поднялся ветер и с набежавших тяжелых туч закапала противная морось.

– Мерзость какая, – прокомментировала погоду мадам Розмерта и сделала музыку громче.

Теперь им приходилось кричать, чтобы донести свою мысль, и прислушиваться, чтобы разобрать слова друг друга. Девчонки, расположившиеся за столиками у стены, весело пританцовывали. Среди них была Полумна, которой невероятно шли новые очки, правда, вместо стекол в них были вставлены кусочки картонных коробок, и вряд ли она что-то видела в них.

– Хорошая песня! – закричал Крам и встал. – Иди сюда.

Гермиона в ужасе уставилась на протянутую ей руку.

Его примеру последовали несколько человек у стойки, они принялись подпрыгивать, хлопая в ладоши, изображая довольно сомнительные танцы. Она рассмотрела среди них Дина и Невилла, рядом с ними топталась парочка когтевранок.

– Нет, – заявила она. И произошло то, чего Гермиона избегала всю неделю. На них начали таращиться. Открыто. Таращиться, чтобы осудить, рассмотреть, разобрать по косточкам.

– Давай, я хочу вспомнить!

– Не буду я танцевать! И тебе рекомендую сесть на место, пока не поздно.

Она пристыженно опустила взгляд, потом подняла глаза на Гарри и тот кивнул, подбадривая ее. Он улыбался самодовольно, и Гермиона пожелала ему снова на себя что-нибудь опрокинуть.

– Иди-ка сюда, упрямица. Я всю неделю тебя не видел.

Дальше он пробормотал что-то на болгарском и обошел столик, хватая Гермиону за руку. Девушка вскрикнула, но выбора у нее не было – в следующую секунду она стояла на ногах.

– Помнишь? – спросил Виктор, улыбаясь ей в лицо. Он покрутил ее вокруг своей оси несколько раз, обхватил за талию, приподнимая...

Это был тот самый вальс со Святочного бала, но теперь он стал интимнее, медленнее. Крам сделал из него какое-то грязное блядство. Драко уговаривал, умолял себя отвернуться, но к этим двоим были прикованы все взгляды, и ему некуда было деться. Учителя таращились и хлопали в ладоши, ученики столпились вокруг и тоже танцевали, весь бар превратился в какую-то огромную вакханалию из танцующих, смеющихся, аплодирующих тел, и Малфоя едва не стошнило.

Он сделал глоток сливочного пива, которое застряло комом у него в глотке, когда Грейнджер сложила свои белые руки у Крама на плечах. Она помотала головой, пряди волос упали на ее лоб. Она словно журила Крама, шепотом отчитывала за выходку, но все равно улыбалась, светилась изнутри.

Драко разъедало от ревности и злости. Да, он признавал, что это была ревность, ведь ничего на свете он не хотел так же сильно, как оказаться на его месте, и чтобы ее пальцы сжимали его плечи, а ее глаза ярко смотрели на него.

– Какая пошлость, – прошипела Паркинсон, но не осмелилась сказать то же самое в полный голос, потому что ее тоже привлекал Крам, он всех их привлекал, как Драко привлекала Грейнджер. – Омерзительно.

Они все были зрителями спектакля, просто кому-то этот спектакль нравился (вздыхающим по углам девчонкам, например), а кому-то он был противен, но это не уберегало их от просмотра, потому что у них не было выхода. Поттер едва не подпрыгивал на стуле, хлопая в ладоши, видимо, его возбуждал тот факт, что у грязнокровки появился такой знаменитый ебарь. Та же в свою очередь краснела и задыхалась, строила из себя святошу, то ли пьяная была, то ли просто дура. Драко хотел подойти, вырвать ее из его рук, встряхнуть за плечи и сказать: «Ты же стонала подо мной, помнишь? Ты раздвигала ноги, принимала меня на всю длину, ты была мокрая, влага текла по твоим бедрам с внутренней стороны, и я кончал в тебя, помнишь? Помнишь? Вспомни, Грейнджер, вспомни!»

Когда Крам наклонился к ее лицу, она засмеялась и спрятала лицо в его шее. Ее бледные губы уткнулись в его кожу, и Драко почувствовал, что его сейчас вывернет от отвращения.

Он встал и, расталкивая собравшихся вокруг гриффиндорского столика зевак, вышел на улицу.

Было холодно. Как погода могла меняться так резко – Драко не понимал. Она как будто подстраивалась под его настроение, солнечное и веселое утром, мерзкое и злое – сейчас. Волосы лезли в глаза, пока он стоял на крыльце в «Трех метлах», пряча руки в карманы. Ему не нравился такой насыщенно-грязный синий цвет, в какой было выкрашено небо. Ветер завывал, бросая обертки от шоколадок по дороге, гоблины и волшебники спешили в бар или по домам, прикрываясь от ветра мантиями с капюшонами. Малфой вздохнул.

– Привет, Драко, – услышал он.

Астория стояла в стороне, ее волосы развевались на ветру, как змеи, глаза блестели, а улыбка, не тая, держалась на губах.

Губы.

Он представил, что могло бы произойти в баре, если бы Грейнджер вконец потеряла стыд. Крам разложил бы ее на столе и трахал, медленно толкаясь. Он сжимал бы ее волосы пальцами, рывками пихая в нее свой член. А потом в ее рот. Опустил бы ее на колени и ебал бы прямо в глотку, чтобы она давилась и стонала, чтобы слезы выступили из ее глаз. Наверное, она послушно сжала бы губы , чтобы сосать плотнее, обнимать ртом его хуй.

– Привет.

Он огляделся по сторонам. Никого не было. Ни души. Даже те прохожие, что спешили по своим делам, сейчас скрылись, боясь холодного ветра.

Драко шагнул к Астории и схватил ее за руку. Она удивленно ахнула, опустила взгляд на его губы и облизнулась. Он потянул ее за собой в крошечный проулок за баром. Должно быть, именно там крутились бродячие собаки, дожидаясь объедков, там же они гадили и спаривались. Драко было по-хуй.

Он толкнул Асторию к стене и поцеловал ее. Она задышала чаще, вцепилась дрожащими пальцами в его рубашку. Она не умела целоваться, но Грейнджер ведь не умела тоже, это не должно было стать проблемой, но... становилось ей. Губы Астории не имели вкуса, ее язык мешал, ее рот был слишком тесным, он не подходил для поцелуев взасос. Чччерт.

Драко оторвался от нее. Девушка дышала глубоко, смотрела на него с щенячьей нежностью во взгляде, чем только сильнее распаляла отвращение внутри него.

Грейнджер продолжала танцевать в баре с Крамом. Драко схватил Асторию за волосы и опустил на колени. Быстро расстегнул ширинку на джинсах. Он знал, что Блейз точно трахал обеих Гринграсс, Астория не может быть девственницей, только не с такой сестрой, как Даф.

– Открой рот, – грубо сказал он.

Девчонка послушно разжала посиневшие то ли от холода, то ли от страха губы. Нешироко так, чуть приоткрыла.

– Шире.

Он достал член и мазнул головкой по ее губам. Она закрыла глаза и вытащила язык, влажно облизывая. Драко сжал зубы. Он не собирался распинаться и делать вид, что ему не насрать. Он устал ебать себе мозг, ему хотелось просто кого-то ебать, сильно и грубо, чтобы поджимались пальцы на ногах, а мысли вылетали из головы, подобно нитям в Омуте памяти.

Он толкнулся сразу до упора. Астория напряглась, не пуская его член глубоко.

– Расслабь, – сказал Малфой. Она всхлипнула и сжала сильнее. Драко легонько хлопнул ее по щеке. – Расслабь или будет больно.

Он не угрожал. Он просто хотел глубже.

Наконец, член вошел до конца, в глотку. Драко застонал, вытаскивая и толкаясь снова. Механически, на автомате он ебал эту худую, незаметную мышку в рот, и она поддавалась. Она всхлипывала, но работала языком и губами, чтобы доставить ему удовольствие. Драко пихал глубже, он двигал бедрами, джинсы мешали, но он не хотел их снимать. Ему нравилось ощущение тесноты, словно что-то рвалось изнутри него наружу.

Он мог выплеснуть гнев иначе. Он мог вложить свою злость во что-то ужасное. Подкараулить и придушить Грейнджер, например, или скинуть Крама с метлы на тренировке.

Он хотел этого.

Драко кончил без единого звука, спустил прямо Астории в рот. Быстро застегнул ширинку и вышел из-за угла, обратно к бару. Ему было плевать, проглотит она или выплюнет – не принципиально. Стало чуть-чуть полегче. Стало свободнее как-то, хоть ревность и продолжала сидеть в груди, тыкая иголкой в ребра и сердце.

Он напоролся на нее у крыльца. Раскрасневшаяся от своих дебильных танцев, она воняла розами, сливочным пивом и Крамом, который предпочитал использовать столько ароматов сразу, что они хмелели на тренировках всей командой.

Вскрикнула, натыкаясь на его грудь, ладони выставила, отстраняясь.

– Наплясалась, шлюха? – не церемонясь, спросил Драко.

Грейнджер, и без того красная, залилась краской еще сильнее, только уже от злости.

– Не твое дело, Малфой! – огрызнулась и, выцепив взглядом что-то за его спиной, напряглась. – Что ты… Ох, Мерлин.

Драко обернулся. Астория, вытирая рот, уходила от бара в сторону лавок с сувенирами и магазинов одежды, ее волосы были всклокочены, лицо в слезах.

– Что ты сделал?! – налетела Грейнджер, потому что она была курицей-наседкой и хер бы когда смогла сдержаться и не влезть не в свое дело. Она ударила его в грудь.

Малфой схватил ее за руки, скручивая. Ему хотелось вопить от боли, ведь даже так, даже когда она била его, злилась, кричала, истерила, как последняя дура, она переворачивала все внутри него. Она делала его слабым, она забирала его силы, она питалась его болью и отчаянием.

– Ревнуешь, Грейнджер?

– Ты – ублюдок! – грязнокровка изо всех сил треснула его по плечу кулаком, Драко не почувствовал боли. А потом, резко опустив руки, всхлипнула. – Что ты с ней сделал?!

– Поверь, ей понравилось, – наклонился, дыхнул в запутавшиеся волосы, рядом с маленьким ухом. Его так невыносимо тянуло к ней, почему он не мог сопротивляться? Почему ревновал, как псих, почему не мог видеть ее в чужих руках? Почемупочемупочему. – Как нравилось тебе. Помнишь?

Он прижал ее к стенке. Ему хотелось, чтобы она помнила, он не вынес бы, если бы она забыла. Их поцелуи – с кровью, злостью и жадностью. Их секс, которого было так мало, но который навсегда втерся в память, прогрыз дыру в голове, выскреб все изнутри, оставив лишь чувства, яркие и убивающие своей силой.

– Помнишь, Грейнджер?

– Пусти.

Она больше не кокетничала с ним. Сейчас это ее «пусти» упиралось кончиком волшебной палочки ему в горло. Смелая. Наглая. Такая, что у Драко голова шла кругом.

– Произнеси заклинание, Грейнджер. Ты же хочешь меня убить.

Она хотела. Это можно было увидеть в ее глазах и в крепко сжатых зубах.

– Ты помнишь не только танцы с ним, Грейнджер. Меня ты помнишь тоже.

Я был первым, думал Драко, вдыхая запах ее волос. Похуй, что там у нее было с Крамом, лапал ли он ее за грудь и задницу, лез ли пальцами ей под юбку, в мокрые насквозь трусы. Похуй.

Она помотала головой. Она лгала и делала это совершенно бездарно.

Дверь открылась. Драко отстранился, но появившийся на крыльце Поттер все равно их увидел.

– Отойди от нее, Малфой, – сказал он в своей излюбленной нудноватой манере. Они с Драко столкнулись взглядами.

– Давай, Поттер, – он ухмыльнулся. – Твоя очередь, грязнокровка еще не высохла, можно без подготовки.

– Тебе конец, – шрамоголовый бросился на него, но Грейнджер вцепилась в его одежду, как кошка.

– Не надо, Гарри, – сказала она тихо. – Он того не стоит.

Конечно. Он не стоит. Крам, Поттер, Уизли, даже безмозглый Кормак Маклагген – стоит. Но не он.

====== Глава 19 ======

Они с Джинни решили разобрать гардероб в воскресенье вечером. Гермиона давно хотела заняться этим: убрать теплую одежду в чемодан и привести в порядок школьную форму.

– Не понимаю, – Джинни сидела на кровати и складывала в стопку кофты, джинсы и блузки, которые Гермиона сочла пригодными для носки в это время года. Темно-зеленая рубашка с тремя маленькими пуговицами наверху никак не хотела складываться, и Джинни встряхнула ее, выпрямляя и начиная сначала. – Вокруг Полумны крутится столько мальчишек, а она словно не замечает их.

Гермиона посмотрела на подругу. Разговоры о мальчишках и об отношениях всегда казались ей бесполезной тратой времени.

– Полумна – не единственная из знакомых девушек, кто не замечает очевидного интереса к ней, – ответила она и принялась копаться в чемодане, чтобы не смущать Джинни пристальным взглядом.

– Ты говоришь о Гарри?

– Не знаю. Сама скажи.

Джинни вздохнула и, кажется, отчаялась сложить эту рубашку достойным образом. Гермиона решила помочь ей и взмахнула волшебной палочкой. Вскоре вещь заняла свое место в стопке, а к подруге в руки попал черный шерстяной кардиган.

– Мне нравится Гарри, – призналась девушка. Кардиган, как шоколадная лягушка, то и дело выскальзывал у нее из рук. – Но он такой нерешительный.

– Он думает, что ты его отвергнешь.

– С чего он так решил?

Гермиона фыркнула.

– Еще месяц назад ты выясняла отношения с Дином, он до сих пор не уверен, расстались ли вы. Не так легко признаваться в чувствах девушке, которая несвободна.

– Я свободна! – она выкрикнула это так громко, словно сам Гарри сидел перед ней, и это был ее шанс на откровенность. – Я всегда для него свободна.

Гермиона едва удержалась от смеха. Эти двое так забавляли ее.

– Тогда тебе придется намекнуть ему на это.

– Я не умею намекать, – Джинни была такой милой, когда пыталась разобраться в себе. Решительную, смелую Джинни словно заменял ее краснеющий и смущающийся клон. – Вчера я отдала ему свои сладости перед сном, и он решил, что это для Рона. Передал их ему.

– О, Мерлин, вы двое просто невыносимы.

– С мальчишками все так сложно! – Джинни упала лицом в подушки, и стопка вещей, которую она сложила, развалилась. – Надо влюбляться в наглецов. В кого-то вроде Драко Малфоя.

Гермиона уронила джинсы на пол и посмотрела на подругу.

– Что ты такое говоришь? – от возмущения ее лицо словно опалило огнем. Оно горело. – Джинни, не смей говорить такое.

Девушка выпрямилась, вновь принимая сидячее положение.

– Я просто пошутила.

– Нет, это ужасная шутка! Малфой злой. Его семья служит Волан-де-Морту, это всем известно!

– Хорошо-хорошо, Гермиона. Успокойся. Я не говорила всерьез, я знаю…

Джинни встала и подошла к ней, обняв за плечи. Помогла сесть, и опустилась рядом на край кровати.

– Нужно быть осторожной со словами, понимаешь? Сейчас все сложно, и в Хогвартсе продолжают происходить ужасные вещи.

– Я знаю. Я не думала, что тебя это заденет, прости.

– Пообещай мне, – Гермиона взяла подругу за руку. – Пообещай: если Малфой подойдет к тебе или заговорит с тобой – ты уйдешь. Ты не станешь с ним связываться.

Джинни кивнула, на лице ее все еще читалось непонимание, но она натянула улыбку.

– Конечно, Гермиона. Я обещаю.

Во время завтрака в Большом зале было тихо. Все были вымотаны началом тяжелой недели и плохой погодой. Студентам хотелось гулять и наслаждаться каждой минуткой наступающей весны, но дождь наплевал на их планы противной мелкой моросью.

Каждый вяло ковырялся в своей тарелке, разговоров почти не было слышно, и только преподаватели с каким-то раздражающим ажиотажем, звеня столовыми приборами, обсуждали новости.

Малфой смял в кулаке очередной выпуск «Пророка», бросил его за спину и уставился в тарелку перед собой.

– Что-нибудь будешь, Драко? – услышал он откуда-то сбоку и не сразу понял, что произошло. Как будто муха жужжала. Противная, маленькая мушка, подобная тем, что жили у него в башке. Он поморщился. – Блейз сказал, что ты любишь вишню.

Астория как-то оказалась прямо у него под боком. Драко уставился на нее, словно не мог поверить в ее смелость (глупость). Ее глаза были чуть влажными, губы дрожали.

Малфой перевел взгляд на Забини, вскинул брови. Тот скорчил извиняющуюся рожу и отвернулся, как будто он не при делах.

– Ты видишь здесь вишню? – спросил он.

Девчонка скользнула взглядом по столу и едва не расплакалась.

Мерлин, эти девчонки были такими идиотками.

Драко сбросил с плеча ее ладонь, отодвинулся, чтобы их бедра не соприкасались, и лишь после этого (каменная выдержка!) посмотрел на стол Гриффиндора. Сначала взглядом поймал рыжие макушки, потом – черноволосую шевелюру Поттера, и лишь после этого зацепился за аккуратно прибранные заколкой, но все равно топорщащиеся волосы Грейнджер.

Он выдохнул. Он так и не видел ее с их последней стычки в Хогсмиде, а сейчас смотрел и не мог оторваться. Это было неподвластно ему. Как бы он не клял себя, как бы не отговаривал – не получалось. Она его взгляд притягивала, как магнит, и это бесило, это сводило его с ума и крошило в пыль спокойствие!

Грязнокровка сидела боком, откусывая от яблока маленькие кусочки и тщательно их жуя. Она выглядела, как и всегда, высокомерно и до неприличия правильно. Только она могла с утра за завтраком быть такой собранной: рубашка застегнута до последней пуговицы, галстук затянут, а в руке книга.

– Забудь о Драко, Астория, у него специфический вкус, – услышал он и, вздрогнув, отвернулся.

Паркинсон бросила надменный взгляд в сторону гриффиндорского стола. Малфой почувствовал острое желание схватить ее за волосы.

Гарри совершенно внезапно решил посещать кружок зельеварения, чем немало удивил Гермиону и Рона. Он заявил, что это интересная практика и снова прижал к себе учебник, выданный Слизнортом.

Гермиона порадовалась за друга, хотя подобное рвение вызывало у нее подозрения, а вот Рон обиделся.

– Мы почти не проводим времени вместе, – ворчал он, когда они отнесли свои вещи в гостиную и выбрались во двор после уроков. – Дамблдор постоянно занимается с ним, и это хотя бы можно понять. Но теперь он всюду таскает с собой эту книгу, а вчера он вообще бубнил вслух некоторые главы перед сном, прямо как ты.

Гермиона огляделась. Все лужайки были заняты студентами. Они лежали на траве, играли в плюй-камни и другие игры, смеялись и готовились к урокам, разложив вокруг книжки.

– Там есть место, – Гермиона показала в сторону дерева. Обычно под ним сидели слизеринцы, но сейчас их не было, и можно было спрятаться там от жары. – И ты не имеешь права винить Гарри в том, что он отказывается тратить время на ерунду.

– Ерунду?! По-твоему, наша дружба – ерунда?

– Конечно нет, не перевирай мои слова! – девушка смерила Рона суровым взглядом. – Я имею в виду, что у него вполне могут появиться полезные интересы. И тебе не повредило бы что-то подобное.

Она расстелила принесенный плед и присела на него. Потом вытащила из сумки книгу, нашла главу, на которой остановилась, и принялась читать.

Все это время Рон стоял над ней, загораживая свет, и возмущенно пыхтел.

– Вы перестали быть забавными, – сказал он.

– Это называется «взросление», Рональд. Что с тобой такое? Лаванда будто вернула тебя обратно на четвертый курс.

Он опустился рядом. Скрутил мантию и подпихнул ее себе под голову, укладываясь, как на подушку.

– Все лучше, чем быть занудой, вроде вас двоих, – его слова прозвучали бы обидно, если бы слетели с чужих губ. Но это был Рон, он никогда не подразумевал ничего грубого, даже если со стороны казалось иначе.

– Привет, чем заняты?

Гермиона подняла от книги взгляд. Виктор стоял в паре метров, сжимая в руках метлу. На нем не было мантии, только футболка, плотно обтягивающая плечи. Девушка осторожно выдохнула и отвернулась, чтобы не пялиться.

Рон, увидев Крама, сдержанно кивнул и сел.

– Пытаюсь донести до Гермионы, что отдых не менее важен, чем зубрежка.

Виктор кивнул.

– Я с тобой согласен. Каждый раз, когда я вижу ее в коридоре, она читает книгу.

– А в гостиной?! – продолжал Рон. Он словно нашел свободные уши, кому можно пожаловаться. – Стопки книг валятся и загораживают проход! Однажды я попытался отодвинуть некоторые из них, на что Гермиона сказала: «Они все нужные!» – и так на меня посмотрела, что у меня всю ночь крутило живот.

– Прекрати клеветать на меня! – девушка ударила его книгой по плечу.

Виктор рассмеялся.

– Вы, ребята, не хотите полетать? – добродушно спросил он, и Рон с воодушевлением вскочил на ноги.

– Вот это я понимаю – подход к отдыху!

– Я пас, – Гермиона снова раскрыла учебник.

Виктора это не впечатлило, и он, хитро хмыкнув, выхватил книгу из ее рук.

– У тебя нет выбора.

– Эй, верни…

– Тебе не обязательно летать, но ты можешь составить компанию, – он улыбнулся.

Гермиона помотала головой, прекрасно зная, что эту битву она проиграла.

Грейнджер имела волшебное свойство появляться там, где ее меньше всего ждут. Например, на стадионе по квиддичу, которым она, кстати, не увлекается. Она появилась там, когда они с парочкой ребят из команды отрабатывали новые приемы. И ладно бы пришла одна – черт с ней, – но компанию ей составили неугомонный Крам и Уизли, на котором была настолько потрепанная рубашка, что Малфой за версту чуял, как от нее воняет старостью и пылью.

– Сливки гриффиндорской команды по квиддичу собрались! – выкрикнул он, как только троица подошла к ним ближе. – А где потеряли короля идиотов? Неужто его страсть к зельям, наконец, дала о себе знать, и он выпил что-то не то?

– Заткнись, Малфой, – как обычно остроумно ответил Уизли и вышел вперед. За год он вытянулся и уже был почти одного роста с Драко.

Крам, что стоял рядом с грязнокровкой, нахмурился.

– Давайте без скандалов, ребята, всем хватит места.

– Мы первые сюда пришли, – рявкнул Монтегю, хотя по нему было видно, как сильно он не хочет спорить со знаменитым ловцом.

Крам перевел взгляд с него на Малфоя.

– При всем уважении, я буду решать, кто может сегодня летать, а кто нет, – он оседлал метлу и взмыл вверх, явно красуясь. Драко посмотрел на Грейнджер, та наблюдала за Крамом, приложив ладонь ко лбу и пряча глаза от солнца. – Мы можем поделить площадку на две части, а можем тренироваться вместе. Вам, ребята, все равно играть друг против друга в финале сезона, так ведь?

Монтегю нехотя согласился. Уизли вздохнул и медленно поплелся в сторону раздевалок, где стояли школьные метлы. Драко с Грейнджер остались одни.

Он не знал, стоило ли ему заговорить с ней, или посмотреть на нее, или послать на хер, в конце концов. Их разговоры уже давно не заканчивались ничем хорошим. Наконец, собрав волю в кулак и отвернувшись от ее коленок, он заявил.

– А тебе вообще здесь делать нечего, грязнокровка.

Было глупо, да. Она смерила его насмешливым взглядом. Она делала это теперь постоянно – либо смотрела вот так, либо не смотрела вообще. И это будило внутри него невообразимую злость.

– Извини, я должна спросить твоего разрешения?

Малфой подошел ближе. Оглядел ее с головы до ног.

– Зачем ты здесь? Ты не играешь в квиддич. Что скажешь по этому поводу?

– Скажу, что ты последний человек, с которым я буду это обсуждать.

Драко хмыкнул.

Ох, черт, ему нравилось, что Грейнджер язвила ему. Она словно кусала его, и эти укусы возбуждали сильнее, чем попытки Паркинсон или Астории привлечь его внимание короткими юбками и тонной макияжа на лице.

– А я и забыл, какая ты сука.

– Не забывай в следующий раз.

Она скрестила руки на груди и отвернулась от него, поднимая взгляд вверх. Драко посмотрел в ту сторону и увидел Крама, делающего петлю.

Она смотрела на него. Вот так, не скрываясь. Она могла позволить себе смотреть на Крама, и никто бы не осудил ее за это, в свою очередь сам Драко не мог себе позволить бросить в ее сторону даже взгляд. Это душило его. Он не мог совладать с собой, его душили чувства к ней, безумная тоска по ее телу и по тому времени, когда она, краснея и смущаясь, сама целовала его. Когда она, мокрая и задыхающаяся, зарывалась пальцами в его волосы, когда она проезжалась языком по его шее…

– Грейнджер, – позвал Драко. Она моргнула и посмотрела на него. В воздухе Крам что-то прокричал Монтегю, тот воодушевленно отозвался, послышался звук ударяющегося о границу кольца мяча. – Иди за мной.

Она насмешливо изогнула свои идиотские брови, и Драко снова попытался понять, что же в ней может привлекать его? Что?

– Не в этой жизни, Малфой.

Драко вздохнул. Подошел близко-близко, так, что его тренировочные ботинки ударили по носкам ее кедов.

– Или ты пойдешь за мной, или я сделаю то, что хочу, прямо здесь. При всех.

Грязнокровка моргнула. Она несколько секунд всматривалась в его лицо, словно пытаясь найти в нем намек на шутку. Искала и не находила. Драко не дышал, он разглядывал ее подбородок и ее губы, он чувствовал тяжесть в низу живота, эта тяжесть наполняла его и растекалась по телу приятным предвкушением.

Он развернулся и пошел в сторону трибун – самых дальних, за которыми обычно сидели учителя во время игр. Он шел, размахивая руками, и слышал, как перебирает ногами Грейнджер, пытаясь поспеть за ним.

О, он мечтал, чтобы она вот так ходила за ним всегда. Бегала за ним. Чтобы она ступала шаг в шаг и не отходила в сторону никогда. Он хотел ее в полное свое пользование, чтобы он приходил домой и видел ее – обнаженную и мокрую в его постели. Чтобы он мог брать ее, трахать, когда пожелает, не чувствуя сопротивления, не боясь, что следующий раз может оказаться последним, и она больше никогда на него не посмотрит.

Драко нырнул за трибуны, Грейнджер пошла за ним. Приходилось то и дело наклоняться, чтобы не ударяться головой о балки. Внизу, под трибунами валялись бумажки от конфет и прочих сладостей, которые студенты поглощали во время игр, снимая стресс.

– Стой, – услышал он, когда ушел так далеко вглубь, что свет почти перестал пробиваться в щели. – Малфой, я дальше не пойду! Чего ты хочешь?

Он замер. Медленно повернулся к ней, посмотрел, не веря.

Она не знала? Не знала, чего он хочет? Она что, слепая? Как можно не видеть этого, как можно спрашивать?

– Ты трахаешься с ним? – спросил, чтобы снова получить этот взгляд, полный ненависти и презрения. – Трахаешься? Его член был в тебе или…

Она замахнулась, чтобы ударить его, но тут же сама опустила руку, крепко сжав пальцы в кулак.

– Я не буду пачкаться о тебя, – заявила она, и Драко на секунду показалось, что из ее рта выпрыгнула змея и сейчас душит его. – Ты пытаешься вывести меня на эмоции, но ты не заслуживаешь моих эмоций. Так что не смей провоцировать меня, понял?

– Ты же смеешь меня провоцировать! – рявкнул он и, подойдя впритык, прижал ее к одной из балок, вцепившись в дерево трясущимися руками. – Каждый день. Каждый день, Грейнджер, мне кажется, у меня крыша едет.

– Тебе не кажется, потому что ты псих!

– Не ори! – он заткнул ее рот ладонью. Она не сопротивлялась, но лучше бы делала это – так были бы хоть какие-то эмоции. Сейчас же он видел только равнодушие, только холодную злость в ее темных, как шоколад, глазах. Он снова представил ее – такую хрупкую, будто хрустальную – в объятиях Крама. Под ним. Блять, да он же раздавит ее. – Я хочу тебя.

Грейнджер перестала дышать.

Сука, она перестала дышать, и Драко подумал, что хотел бы так же – раз, и вмиг не чувствовать ничего к ней. Ничего. Не хотеть ее, не смотреть на нее, не разлагаться, подобно гниющему трупу, думая о ней каждую ебаную ночь.

Он убрал руку.

Грейнджер быстро облизала пересохшие губы, надавила ему на грудь ладонью, пытаясь отстраниться.

Драко припал к ее лбу своим.

– Тебе насрать, кому давать, Грейнджер, так в чем проблема? Я быстро кончу, я давно хочу, просто сделай это.

Она сцепила зубы.

Драко пожалел о каждом только что сказанном слове, но он не мог остановиться. Его ломало, его выкручивало без нее, без Дозы, без капли её запаха под кожей. Он лишился себя, лишился смысла жить, ведь когда-то смысл был совершенно в другом…

– Я тебя ненавижу, – прошипела она. Грейнджер не плакала – она убивала его иначе. Она смотрела стеклянным взглядом, сухо, без эмоций, а Драко не знал, как ему выжить.

Он встряхнул ее за плечи так, что она запищала. Встряхнул, руками скользнул вниз, по бедрам и заднице, и вскоре огладил мягкие ягодицы, едва сдерживая стон.

– Пошел вон, – прошипела она, но сделала это тихо, едва слышно. Драко едва не расхохотался от облегчения. Она не сможет. Она не заорет, не позовет на помощь, для нее унижение – в другом. Если. Кто-то узнает.

– Я хочу тебя, – повторил он. – Но, знаешь, я могу потерпеть, а вот ты – нет.

– Что ты несешь? – ее рот был так близко, что Драко едва сдержался.

– Ты будешь плакать, – прошептал он в ее губы. – От наслаждения, Грейнджер. Я тебе обещаю.

Она сделала еще одну попытку вырваться, но Драко пригвоздил ее к балке, надавив на шею.

После чего он опустился перед ней на колени.

Иногда ему казалось, что все не так плохо. Как сейчас. Были мгновения, когда он чувствовал, что может дышать.

Когда она отвечала ему. Проклинала его, ругалась (иногда даже матом), но хныкала и дрожала, принимая его язык в себя, раздвигая шире ноги.

Она была солоноватой на вкус. Драко долго, мучительно гладил ее языком сквозь трусы, водил ладонями по заднице, сминая кожу. Ее задница была такой маленькой, умещалась в ладонях, а стоны… Стоны, которые издавала Грейнджер, были невыносимыми, они не давали спокойно мыслить – да черт возьми, они не давали мыслить вообще!

– Прекрати, – прохрипела она, но Драко видел, как ей хорошо, как трясутся ее коленки и пальцы рук. Он видел, как она раскраснелась, и улыбался, чувствуя себя нестерпимо, запретно хорошо. – Пожалуйста, Малфой.

– Зачем я буду прекращать? – серьезно спросил он. Смотреть на нее снизу вверх нравилось ему не меньше. Он видел ее ноги перед собой, задранную к поясу юбку, видел простые черные трусы в полоску – дурацкие, вообще не соблазнительные трусы, они сейчас были насквозь мокрые, потому что он истязал ее. Он играл с ней, он смачивал ткань слюной, крепко сжимал губами пульсирующий бугорок и вылизывал кожу над резинкой, чтобы она стонала. Чтобы она скулила и была омерзительна самой себе, чтобы она почувствовала себя в его шкуре. Ведь он был омерзителен себе каждый день, когда видел ее и не мог отвернуться, не мог оторвать взгляд. – Тебе же нравится.

– Я тебя ненавижу.

– Ты повторяешься, Грейнджер.

Он снял с нее трусы и… запихал их к себе в карман. Блять, он псих, он ненормальный, но его еще сильнее возбудила мысль о том, что ее мокрые трусы будут у него, что он сможет оставить их себе, Мерлин!

Потом сделал вдох и, прикрыв глаза, приложился губами к влажной плоти. Грейнджер пискнула, загребла ртом воздух и укусила себя за запястье. Глупая. Она надеялась сдержать стоны.

Он хотел бы, чтобы она зарылась пальцами в его волосы и направляла. Но, разумеется, она не сделает этого, потому что и без того уже показала свою слабость перед ним. Драко не представлял, как опустился так низко, как так получилось, что он на коленях перед Грейнджер и отлизывает ей, словно она достойна этого. Падать ниже было просто невозможно, но ее выдохи, ее тихое «ох, Мерлин», и он знал, черт возьми, он знал, что никто с ней прежде не творил ничего подобного. Как и он сам ни с кем такого не делал, и это был их момент. Он чувствовал, что в ту секунду, когда его язык проникал в нее, когда он толкался им, сжимая ее бедра руками, они были одним целым. Всего на несколько мгновений. Мир застыл, никого вокруг не было, даже воздух не колыхался, были только они вдвоем. И Драко не презирал себя, он наслаждался тем, как она реагировала, тем, как она поскуливала, краснея от стыда, раздвигала ноги и кончала, едва не плача.

– Не позволяй ему прикасаться к тебе, – прошептал он, когда все закончилось. Он встал и одернул на Грейнджер юбку, потом провел пальцами по ее раскрасневшейся щеке. Хотелось оставить ее вкус на губах навсегда, и ему было плевать, насколько это грязно и отвратительно. Насколько это противоречит всему, во что он верил всю свою жизнь. Было похуй. Она была красива. Она была его в эту секунду, и, скорее всего, через пять минут все снова станет как прежде – ее губы будут улыбаться Краму, а Драко будет смотреть на нее со стороны, но сейчас… Сейчас она дышала запахом собственного оргазма от его губ и языка. Она смотрела на него, задыхаясь.

– Ты не имеешь права просить меня об этом, – она помотала головой. – Ты… Ты все испортил!

Все испортил.

Да, это правда. Драко был рожден, чтобы все портить. Он отбросил прядь волос с ее лица и повторил:

– Не позволяй ему прикасаться к тебе, Грейнджер, не позволяй, – острое желание целовать ее до конца своей жизни больно ударило под ребра. Малфой прикусил губу. – Ты моя, не дай ему коснуться тебя. Ты не будешь так стонать под ним, ты не сможешь.

– Оставь меня в покое! – она заплакала, толкнув его в грудь. Расстояние снова выросло между ними, как стена.

Грейнджер зажала рот рукой и выбежала наружу. Драко приложил пальцы к губам, запечатывая ее вкус внутри себя.

Отпустив Грейнджер, Малфой еще долго сидел под трибунами, пока голоса снаружи не стихли. После чего он вышел и, не обнаружив на стадионе никого, сделал пару кругов, разминая кости. Дневная жара спала, и летать было в удовольствие, и хотелось подниматься выше и выше, пока студенты рядом с замком не станут казаться мелкими таракашками, не способными причинить ни боль, ни страдания. Не способные вообще как-либо воздействовать на него.

То, что Грейнджер творила с ним, выходило из-под контроля с каждым днем все больше. Драко хотел построить вокруг себя стену, поставить железную дверь, закрыть ей доступ к своей душе, но каждый раз она каким-то образом подбирала ключи. Невыносимая, гордая, всегда с этим вздернутым к небу носом, своенравная, не подчиняющаяся ему. Она имела над ним власть. Она манипулировала им, ничего для этого не делая, и Драко боялся своих чувств, он боялся Грейнджер, но тяга была сильнее.

Когда он возвращался, в замке было тихо. Парочка первокурсников, встретив его, с ужасом испарилась, потому что время близилось к отбою и шатания по коридору несли за собой ответственность в виде отнятых у факультета баллов.

Удивительно. Когда-то Драко тоже думал, что баллы и кубок школы – это единственное, из-за чего стоит волноваться. Еще, пожалуй, квиддич. Но сейчас все это казалось глупым, бессмысленным. Ничто из этого больше не имело значения. Все размылось, осталась лишь страшная цель и каша из жужжащих мух в голове.

Он наткнулся на Пэнси у входа в гостиную. Если бы она прошла мимо, просто прошла мимо, он даже не сделал бы ей замечание. Ему было плевать, где шляется Паркинсон по ночам.

Но она не смогла пройти молча.

– Идешь со свидания, Драко? – спросила эта сука, подперев ногой стену. Она была в короткой прямой юбке, которую притащила из дома и носила только в те дни, когда точно знала, что будет трахаться. Драко знал это, потому что не раз задирал эту юбку к ее шее.

– Тебя это не должно волновать, Паркинсон.

– Ебался с Грейнджер?

Малфой посмотрел на нее.

Никогда еще лицо Пэнси не казалось ему настолько безобразным. Он не мог выносить эти пухлые губы, созданные только чтобы сосать и нести херню, не мог выносить густо накрашенные глаза, и ее волосы, прямые и слишком послушные, казались ему омерзительными.

И он сделал это. То, что хотел сделать еще за завтраком.

Дальше по коридору, за кабинетом Снейпа, за аркой, в темном углу. Там воняло сыростью и камнем, вокруг не было ни души, только Пэнси, задыхающаяся от собственных слез, и Драко. Злой.

Он не трахал ее и даже не прикасался к ее коже – было противно. Он держал ее за волосы так долго, пока она не начала умолять…

– Драко… Я просто пошутила, прошу…

– Ты заигралась, Паркинсон.

– Это была шутка…

– Ты посмела открыть свой рот, – давно пора было разобраться с ней и выдрать с корнем ее длинный язык. Он не собирался строить из себя дурака и искать отговорки. Он хотел, чтобы она раз и навсегда поняла, с кем связалась. Чтобы до нее дошло. – Ты считаешь, что ты лучше, чем она? Что ты чище?

Ярость клокотала в глотке, как застрявшая кость.

Паркинсон на секунду перестала всхлипывать и посмотрела на Малфоя полными слез глазами. Она будто не узнавала его. И трудно было в этом ее винить – он сам себя не узнавал и, Мерлин, возможно ему жить осталось недолго, потому что он не мог справиться ни с чем в своей жизни, поэтому, к черту. Шло оно все нахуй.

– Вообще-то да, Драко. Считаю.

– Это не так.

– Ты сам говорил!

– У Грейнджер грязная только кровь, ты же вся покрыта грязью! – рявкнул он и замер. Крик эхом прокатился по подземелью, но ответных звуков не последовало. Они были одни. – Сколько в тебе было? Пять? Десять? Весь факультет? – он сжал ее волосы сильнее. – Сколько пальцев в тебя поместится?

– Драко, прекрати…

– Нет! – он задрал ее юбку, прекрасно зная, что под ней нет трусов. – Хочу проверить.

Он загнал в нее сразу два – резко, без подготовки. Пэнс была сухая, но все равно растянутая, словно час назад ебалась с кем-то, у кого член размером с бревно. Она пискнула, попыталась свести бедра, но Драко потянул ее за волосы сильнее. Вогнал глубже.

– Закрой свой рот, ты, мразь.

Третий палец тоже вошел без труда. Малфой пошевелил ими, чуть растягивая дырку, а потом начал толчками вбиваться в нее. Резко, очень быстро, чтобы она не успела сорваться или увернуться. Ему было мерзко слушать эти звуки, тем более, что пару часов назад звуки были другими, они ласкали его слух, они заставляли его чувствовать себя лучше.

Когда-то он застукал Грейнджер в этом же коридоре, под аркой. Тогда Уизли ебал гриффиндорку, и глаза Грейнджер… Ох, Мерлин, ее глаза, они еще тогда что-то выкрутили внутри него, завладели им, и он не справлялся.

Четвертый.

У него даже не вставал. Не было никакого желания снять штаны и вогнать свой член вместо пальцев. Пэнси еще пару раз дернулась, а после размякла, и вскоре по пальцам Драко потекла влага.

Его затошнило.

Паркинсон никогда не сможет сравниться с Грейнджер – никогда!

Стало мерзко настолько, что захотелось блевать. Захотелось отрубить себе руку, только бы не чувствовать это липкое, гадкое, воняющее похотью и сотней чужих членов что-бы-это-ни-было. Он не мог. Он был противен сам себе, потому что трогал-кого-то-другого. Потому что слушал чужие, некрасивые стоны. Вдыхал запах, который был неприятным, который отталкивал.

– Четыре, – прорычал он ей в лицо. Она открыла рот и уже вовсю насаживалась, постанывая, виляла бедрами. – И пятый легко войдет, так кто здесь грязный, а, Пэнс?

Ей было похуй.

Она хотела кончить от пальцев Драко, и это все, что ей было нужно от него. Он чувствовал себя машиной, куклой, которая создана, чтобы возбуждать и доводить до оргазма. Когда-то она говорила, что любит его, но любовь ли это? Или желание получить как можно больше пальцев, как можно больше ударов членом по губам?

– Дра-ко…

– Кончай уже, – он освободил вторую руку и надавил ей на клитор. Паркинсон припала к его плечу, кусая сквозь мантию и рубашку, содрогнулась и замерла.

Она дышала в его шею, обжигая кожу влажным жаром.

Драко отстранился и посмотрел в ее лицо. В ее глаза, полные такого тошнотворного обожания, что выносить это было просто невозможно.

– Я люблю тебя, Драко, – прошептала Пэнс.

Каждое ее слово, каждый ее взгляд только утяжелял камень, что висел на его шее весь год. Ему хотелось бежать. Хотелось кричать, снимать с себя одежду, а следом за ней – кожу. Хотелось освободиться от этой постоянной пульсирующей боли в груди, от зависимости, от бесконечного страха, что окружает его, наступая с четырех сторон, подобно кирпичной стене.

– Не пизди мне, – ответил Драко и посмотрел в ее сияющие после оргазма глаза. Его колотило.

Гермиона потерла глаза и перелистнула страницу. Потом зажгла еще одну свечу, поставив ее на стол. Ее клонило в сон, но работа по нумерологии по-прежнему казалась сыроватой, несмотря на то, что была выполнена еще месяц назад.

Рон ушел, заявив, что согласен на «Удовлетворительно» по Трансфигурации, потому что еще одна страница совершенно непонятного текста заставит его вырвать себе глаза. Гермиону его обороты ввели в ступор, и она отпустила его без нотаций. Меньше нытья – продуктивнее вечер.

Но это была одна из причин. Вторая же сидела глубже, от нее краснели щеки и рассыпались по телу наглые, мелкие мурашки. То, что произошло на стадионе вечером, не давало ей связно мыслить. И Рон, сидящий рядом, неосознанно давил на ее совесть, раздражал, не делая для этого ничего.

Чертов Малфой, чертовы чувства. Чертов перевернувший все в голове, наполненный сомнениями вечер.

Гермиона встряхнула головой. Она не имела права думать об этом. Малфой мог катиться к драклу, что бы он ни вытворял с ней сегодня – это не заставит ее потерять концентрацию. Так-то.

Тем временем, вечер перешел в ночь, и ей все казалось, что ее сочинение недостаточно информативно. Будто она упустила что-то, поэтому сейчас в гордом одиночестве сидела в библиотеке, перелистывая одну книгу за другой. Делала она это без особого энтузиазма, потому что даже у такой перфекционистки как она бывают тяжелые будни.

Начало недели навалилось на нее, как одеяло из свинца. Появилось больше обязанностей, больше заданий, некоторые из которых, разумеется, Гермиона выполнила еще полгода назад, но остальные были совершенно внезапными – профессор Слизнорт любил устраивать такие сюрпризы и предлагал ученикам рецептуру зелий, не указанных в учебниках. Гермиона ненавидела, когда преподаватели отходили от программы, это всегда выталкивало ее из зоны комфорта и заставляло нервничать.

А еще Виктор постоянно напоминал о себе, чем смущал и даже слегка раздражал желающую сфокусироваться на оценках девушку.

«Не позволяй ему прикасаться к себе», – вспомнилось снова. В сотый, наверное, раз за вечер. Гермиона глубоко вздохнула и прочитала следующее предложение вслух.

– Не спится? – услышала она вскоре и вздрогнула. В такое время в библиотеке никого не было, свечи горели лишь на ее столе, все остальное помещение, вместе со стеллажами и маленьким закутком мадам Пинс, было окутано уютной темнотой, как покрывалом.

Гермиона моргнула, присматриваясь к силуэту в нескольких шагах от нее. Только теперь, оторвавшись от книги, она почувствовала, как устали ее глаза.

Это был Малфой. Она узнала его в темноте и даже не удивилась этому. Они виделись пару часов назад, но внутри нее все сжалось в комок, словно она… Скучала? Мерлин, нет, только не это. Она не может скучать по Малфою, по кому угодно, только не по нему.

Вскоре он подошел ближе. Ей удалось рассмотреть влажные волосы, зачесанные назад, закатанные рукава рубашки и мантию, сжатую в руке.

Гермиона притянула к себе книгу.

Она могла бы уйти и закончить работу в гостиной, но гордость взяла свое. Малфой не собьет ее, не заставит подстроить под него свои планы. Его просто здесь нет.

Она взяла перо и макнула в чернила. Вывела строчку на клочке бумаги, который использовала, как черновик.

Малфой беззвучно отодвинул стул и сел напротив нее.

Все ее тело прошибло дрожью.

Гермиона не хотела, чтобы он сидел с ней здесь, тем более ночью. Ее сердце противилось ему, отталкивало, и в то же время тянулось к нему. Она вспомнила Асторию, ее бледное лицо несколько дней назад в Хогсмиде. Что он сделал с ней? Он надругался над ней? Он тронул ее без разрешения или она допустила это? Как она могла такое допустить, это же Малфой, это чудовище, он ужасен?!

Внутренний голос проснулся. Потянулся, разминаясь, а потом прошептал на ухо: «А ты как могла допустить такое, Гермиона? Как ты могла подпустить его к себе, к своему телу и душе? Как ты могла впустить кого-то вроде него в свое сердце?»

– Грейнджер, – проговорил Малфой тихо.

Гермиона дописала предложение до точки и подняла на него глаза. Она не ответила. Она не собиралась с ним вообще говорить. Все их попытки поговорить заканчивались тем, что она корила себя, ненавидела, отмывалась в душе, а потом закрывала глаза и видела это в красках. Страшное – себя, летящую с башни; сладкое – тело, прижатое к телу в пустом коридоре замка.

Но сейчас она смотрела на него и не могла понять, что же изменилось.

Малфой выглядел иначе. Он словно постарел на несколько десятков лет. Буквально за пару часов! На его плечи будто опустили бетонную стену, и она давит, давит, заставляя его лицо меняться, его тело – скукоживаться и сохнуть.

Он протянул к ней руку. Гермиона крепче сжала пальцы у основания пера. Она смотрела в его глаза, пытаясь определить, что происходит. Почему он смотрит так, словно боится, словно любое ее слово сейчас сломает его пополам.

Что случилось?

Кто довел его до такого состояния? Он сам? Почему он пришел сюда, к ней, почему не пошел к друзьям или к Снейпу, к кому угодно?

Пальцы сжались на ее запястье. Холодные, чуть влажные, они медленно скользнули по манжету рубашки, обвели полукругом пуговицу и замерли, боясь касаться кожи.

Гермиона медлила. Она не знала, нужно ли оттолкнуть его (конечно нужно, глупая!) или подождать, понаблюдать за ним? Это давно уже вышло за рамки. Всякий раз, когда она определяла, что достигла пика своей ненависти к Малфою, он вытворял что-то подобное: обескураживал ее, заставлял сомневаться в каждом своем действии.

Она выдохнула, когда Малфой, склонившись к столу, коснулся лбом ее пальцев. Гермиону прошибло дрожью. Это было так… странно? Так странно, страшно и щемяще-нежно, как будто Малфоя подменили. Как будто это был не он, ведь тот слизеринец, которого она знает, не способен на нежность. Он не способен трогать ее вот так – дрожащими пальцами. Он не может произносить ее фамилию, не пропитывая ядом своего голоса каждую букву.

Гермиона сделала маленький вдох. В панике она огляделась – естественно, здесь не было никого, кроме них, и это ужасало ее. А еще она была перепугана тем, как много разных чувств взрывались внутри нее разными цветами.

– Малфой, что ты?..

– Подожди.

Она застыла. Он поднял голову и посмотрел на нее прозрачными глазами. Гермиона замерла, выдергивая руку.

Он что… Плакал? Это были слезы в его глазах?

– Что… Что случилось?

– Грейнджер, – Гермиона почувствовала, как все ее тело прошибает противным холодом. Малфой облизал губы и снова обхватил ее пальцы своими. Он весь дрожал. – Кажется, я убил Пэнси.

Комментарий к Глава 19 Поворотные повороты начались :)

====== Глава 20 ======

Стук каблуков Грейнджер отскакивал от стен и эхом разлетался по подземелью. Шагая впереди него, она не говорила ни слова, ее спина была напряжена, руками она обнимала себя за плечи, изредка растирая их. Замерзла.

Драко, следуя за ней в то место, откуда ушел час назад, не мог поверить, что сказал. Сказал именно ей – девчонке, которая сдаст его, не поморщившись, за все, что он сделал. Потому что он заслужил. Ее презрение было искренним, ее ненависть – горькой и липкой, как смола.

Она ненавидит тебя, Малфой, открой глаза.

Он замер, прислушиваясь к словам Тени. Остановился, как вкопанный, глядя пустым взглядом в точку черноты перед собой.

Грейнджер тоже остановилась и, обернувшись, посмотрела на него. Вздернула брови. «Люмос» горел едва заметным голубоватым светом на кончике ее волшебной палочки.

– Мы идем или нет?

Драко не знал, как читать ее интонацию. Она напугана? Раздражена? Она на грани или ей плевать? Ему казалось, что он спит и видит жутко реалистичный сон с размытыми краями. Эти края были плывущими перед глазами темными стенами подземелья, и все, за что он цеплялся сейчас – ее силуэт, будто сияющий под тусклым волшебным светом.

– Да, я просто… – Он прислушался. Замок не просто спал – он будто замер, время словно остановилось, и не было слышно ни единого звука, только шорох ее тяжелого дыхания. – Почти пришли.

Она кивнула. Словно хотела что-то сказать, но вдруг прикусила губу – запретила себе.

Драко помотал головой.

– Не молчи, – «не молчи, не молчи, не молчи, Грейнджер, иначе я сейчас умру». – Ты не хочешь ничего сказать?

– Хочу.

Она шагнула в его сторону так резко, что Драко пришлось отступить на шаг, чтобы их тела не столкнулись друг с другом.

– Я хочу сказать, что либо у тебя такое извращенное чувство юмора, либо ты так привлекаешь мое внимание, либо...

– Либо? – спросил Малфой, сделав вдох.

Воздух давил на его плечи и казался невыносимо тяжелым. Он как будто хотел примять Драко к полу, сравнять его с землей или превратить в камень, из которого сделаны эти подземелья.

Грейнджер открыла рот. Он прежде не чувствовал себя так ужасно. Никогда. Даже после того, как, столкнув ее с башни, едва не сиганул следом. Тогда была надежда. Была интуиция, которая утешала его, гладила по изодранному в клочья сердцу и успокаивала. А сейчас все исчезло. Он мог в деталях вспомнить, как она стонала под его прикосновениями, но не мог поверить, что с того мгновения прошло лишь несколько часов, а не недели, месяцы, годы.

– Либо ты не солгал, – тихо сказала она и словно сама испугалась собственных слов. – И тогда я не понимаю, почему я здесь, почему я вообще послушалась тебя, а не пошла прямиком к директору.

Ее голос сорвался на шепот. Драко подошел ближе. Грейнджер вздрогнула, как будто боялась, что он может сделать с ней что угодно сейчас. Это разозлило. Ее равнодушие и ее страх перед ним почему-то причиняли такую боль, какой он никогда в жизни не испытывал. Пора было уже дать этому определение, признаться самому себе, но ярость, нежелание мириться с тем, что ей на него плевать, пересиливала любые другие желания.

– Хочешь знать почему? – спросил он, не узнав собственный голос. – Причина та же, по которой я нашел тебя в замке. По которой я рассказал тебе – только тебе и никому больше! Мерлин, да ты ведь можешь сдать меня с потрохами, я постоянно живу как на пороховой бочке!

– Так может тебе стоит просто держаться подальше?!

– Думаешь, я не пытался?! Но ты же постоянно мелькаешь перед моими глазами, как будто издеваешься!

Он схватил ее за руку. Грейнджер сделала глубокий вдох и, посмотрев в его глаза, застыла. Она не вырывала ладонь, их пальцы крепко сцепились друг с другом, словно ничто на свете не могло сейчас их разорвать. И Драко ухватился за этот момент, как утопающий хватается за соломинку.

– Ты же не убил ее на самом деле, Малфой? – прошептала она едва слышно. Драко, только теперь присмотревшись к ее лицу, заметил, насколько она напугана.

Он помотал головой.

– Я... Я не знаю. Я не помню. Мне казалось, что мои руки действуют сами по себе, я просто...

– Нельзя убить человека и не помнить об этом!

Она посмотрела на него снова. Пронзила таким взглядом, от которого у Драко заледенело сердце. И в голову пришла дурная, ненормальная мысль – он хочет найти Пэнси живой, только чтобы Грейнджер не смотрела на него ТАК.

Обогнав грязнокровку, Драко свернул, ныряя под арку. Некстати, как будто это была будничная прогулка по школе, перед глазами всплыла картинка из прошлого. Когда это было? Осенью? Зимой? Она прикоснулась к нему тогда, она была так близко, что Драко мог ощущать биение ее сердца рядом со своим. А потом он долго отмывался, чувствуя, что каждая клетка тела испачкана ее запахом. Это было давно. В той жизни, когда каждый его день не был похож на ад. Когда он всего лишь нуждался в дозе, а не сходил с ума. В той жизни, где он ненавидел ее и не боялся ответной ненависти.

Он замедлился. Грейнджер отстала, и угол, где он оставил Пэнс, не был освещен ее бледно-синим «Люмосом». Руки дрожали. Драко полез за палочкой. Сердце забилось чаще, к горлу подступил ком. Он готовился увидеть труп. Ее труп. Труп девушки, которую он задушил собственными руками, поддавшись злости и той черноте, что все чаще и чаще выползала из него наружу. Он готовился увидеть ее мертвой на полу, у стены, с задранной кверху юбкой и волосами, прилипшими к высокому лбу. Он готовился к тому, что сейчас Грейнджер закричит или, зажав рот ладонью, скажет, что он убийца. Что теперь он точно убийца. Кэти Белл совсем скоро выйдет из Мунго – живая и здоровая, а на его руках будет новая кровь, на его душе будет новая дыра, и Пэнси будет сниться ему в океане слез. До самой смерти.

Метка начала чесаться. Малфой сделал такой глубокий вдох, что едва не захлебнулся от страха, и, крепко закрыв глаза, он замер.

– Здесь ничего нет, Малфой, – услышал он тихий голос, когда прошла, кажется, целая вечность. – Открой глаза.

Он не мог.

Он не мог, он не верил, ему казалось, что грязнокровка издевается над ним и хочет заставить его увидеть худшее.

– Открой глаза.

Ее рука коснулась плеча. Теплая, так контрастирующая с холодом его собственной кожи. Она просто коснулась его, и тут же оборвала прикосновение, словно он не заслужил большего.

Драко разжал веки.

Угол, освещенный голубоватым светом, был пуст.

Минуты шли, перетекая в часы, а Малфой продолжал стоять, уставившись в одну точку.

– Мне показалось, что…

– Тебе показалось?!

Гермиону просто распирало от злости. Ещё никогда прежде ее не разыгрывали ТАК, а она училась на одном факультете с Фредом и Джорджем Уизли. Господи, просто немыслимо.

– Да, Грейнджер, мне показалось! – он посмотрел на нее. Гермиона почувствовала, как ее душа потянулась к нему – такому растерянному и перепуганному. – Мне показалось, что мои руки сомкнулись на ее шее, а потом она перестала дышать, весело, правда?!

Это не звучало весело, и Малфой выглядел так, словно сам находится в полном недоумении. Он вздохнул.

Гермиона отогнала прочь чувство сожаления и, вздернув подбородок, спросила:

– Хорошо, если ты, как ты говоришь, задушил ее, – на этих словах Малфой сморщился, – то куда она делась?

– Кто-то перетащил тело?

– Кто-то невидимый, должно быть? Кто-то, кому больше нечем заняться, кроме как перетаскивать с места на место убитых тобою девиц!

– Мерлин, какого черта я вообще доверился тебе?!

Он схватился за голову.

Гермиона отошла в сторону и, направив свет от палочки снова в тот темный угол, подошла ближе.

– Господи, Малфой, да тут ничего нет.

– Но я был здесь! Был здесь, с ней, мы…

– Избавь меня от подробностей!

Она лишь чудом смогла сконцентрироваться и запретить себе представлять, что конкретно они здесь делали.

Нет.

Нет, она не станет думать о Малфое и Пэнси вместе… Она не станет, потому что… Какого черта она вообще должна?

– Нужно обыскать школу, – выдохнул Малфой, и Гермиона застыла, уставившись на него.

– Ты сошел с ума, должно быть.

– Да, Грейнджер, я сошел с ума. Называй это, как хочешь, только помоги мне!

Она помотала головой.

Драко Малфой просил ее о помощи, как давно они очутились в параллельной реальности? Хотя, о чем она? Ни одна реальность не могла представить, как Драко Малфой просит ее о помощи. Ее! Ту, кого он презирает, чью жизнь целенаправленно пытается превратить в кромешный ад.

– Помочь тебе? Ты говоришь, что совершил убийство!

– Но ты все еще здесь! – лучшая защита – это нападение, и Малфой знал это, как никто другой. Он выпрямился, его глаза вспыхнули ярким огнем, от которого Гермионе стало трудно дышать. – Ты здесь, а не в кабинете директора и не в гостиной Гриффиндора. Ты не будишь сейчас Поттера, чтобы объявить на меня охоту, ты стоишь здесь!

– Ты хочешь моей помощи?

Его тон, его наглый взгляд, на который он накалывал Гермиону, как бабочку на иглу, его уверенность в том, что он говорит – все это будило в ней такую злость, что она подошла ближе. Она коснулась ладонью его груди, едва не вскрикнув от того, как бешено заколотилось его сердце под рубашкой.

– Хочешь?

Она не умела играть. Манипулировать, ставить условия, лгать. Она не умела делать ничего из этого, но Малфой разрушал все ее принципы, вторгаясь в ее жизнь снова и снова и не отпуская.

Он моргнул.

– Да, хочу.

Было видно, как тяжело ему дались эти слова. Как будто он разрезал ими собственное горло до глубоких отметин.

– Тогда расскажи мне все.

Некоторое время он просто смотрел на нее, не моргая.

– Рассказать тебе… Все? – казалось, его уже ничто не удивляло. Ни одна ее просьба. Наверное, он просто был в шоке, потому и не вцепился в ее горло, как делал это обычно. – Ты не оставляешь попыток перетянуть меня на светлую сторону?

– Я тебя умоляю, Малфой! – выдержать его пристальный взгляд было нелегко, но она старалась. – Мне плевать, на какой ты стороне, но пока Волан-де-Морт…

– Заткнись! – Малфой отвернулся.

– Хватит бояться его имени! – она легонько коснулась пальцами его лица, разворачивая к себе. – Это всего лишь имя, Малфой. Как твое и мое!

Ресницы его задрожали.

Гермиона почувствовала, как слабеют ее колени, потому что он смотрел на нее, словно видел впервые и увиденное ему нравилось. Очень нравилось.

– Ты и так знаешь слишком многое.

– И докопаюсь до остального! Мы найдем Пэнси, слышишь? Если ты говоришь правду, если ты слабо помнишь… Должно быть, тебя зачаровали, и теперь тебе кажется, будто…

– Грейнджер-Грейнджер, – улыбнулся он. Ее пальцы все еще мягко касались его щеки. Как будто она боялась, что уберет их – и он растает. – У тебя на все есть магическое объяснение.

– Да, Малфой. Потому что я маг. Говорят, неплохой, так что…

На секунду Гермионе показалось, что его губ коснулась тонкая улыбка. Но это ощущение почти сразу рассеялось, словно дым.

Малфой подошел к окну. Его волосы, обычно лежащие в идеальном порядке, сейчас торчали в разные стороны, поскольку он несколько раз за вечер зарывался в них пальцами. Они нашли какой-то пустой кабинет и закрылись в нем.

– Он отобрал у отца палочку, – наконец, сказал он после долгого затишья. Он уже много чего рассказал, и Гермиона больше не задавала вопросов. Она сидела на парте, подтянув ноги к груди, переваривала услышанное и думала, как скоро за окном встанет солнце.

Наверное, прошло уже больше половины ночи. Они обошли весь Хогвартс, даже секции, в которых прежде никогда не были – и ничего. Ни намека на присутствие Пэнси в школе. В гостиной ее тоже не было. Гермиона даже подумала о Карте Мародеров, но быстро остановила себя. Малфой не должен о ней знать. Никто не должен.

– И что он с ней сделал?

Малфой пожал плечами.

– Не знаю. Наверное, пользуется ею сам.

Он не смотрел на нее и выглядел обессиленным. Ночь выдалась тяжелой, они много ходили, а слова все лились и лились из него, как будто он ждал возможности, наконец, выговориться.

– Послушай, то, что случилось с твоим отцом – не критично, – мягко начала Гермиона, но Малфой посмотрел на нее так, как будто она обозвала его.

– Не критично? Блять, Грейнджер, в какой вселенной ты живешь? – он горько улыбнулся. – Для тебя есть вообще что-то критичное?

– Я просто хочу сказать, что при хорошей защите и правильной подаче информации, если твой отец раскается в содеянном и будет сотрудничать – его могут оправдать в суде.

Он потер глаза.

– Поверить не могу, что ты рассуждаешь о моем отце. Моем. Отце. Грейнджер. Где сейчас твой отец? – он шагнул в ее сторону. – Чем он занимается?

Она опешила. С того дня, перед каникулами, когда папа прислал ей письмо, они вообще не упоминали ее родителей.

– Должно быть, борется с будильником, не желая вставать на работу, – сказав это, Гермиона не заметила, как улыбнулась. Малфой уставился на нее, словно не мог поверить.

– Ты издеваешься?

– Ну, знаешь, не все отцы служат великому злу.

Он помотал головой.

– Мне кажется, или ты не осознаешь, насколько важные вещи я тебе рассказал? – Малфой явно хотел добавить что-то еще, но потом осознание собственных слов догнало его и, вероятно, ударило по голове. – Мерлин, мне конец.

– Никто ничего не узнает! – Гермиона, спрыгнув с парты, приблизилась к нему. – Ты сам сказал – я все равно многое знала! И я бы не оставила тебя в покое, пока не докопалась. Например… Что ты делаешь в Выручай-комнате?

Малфой вздрогнул, как будто не веря.

– Ты что… следила за мной?

– Следила.

Гермиона вскинула подбородок. Она гордилась тем, что делала, ей нечего было стыдиться.

– Грейнджер, ты… – он поднял руку, будто хотел коснуться пальцами волос девушки. Потом обессиленно опустил. – Не лезь в это.

– Поздно!

– Нет! Мерлин, почему ты такая упрямая?!

Он злился, но это была злость иного рода. Абсурдная, глупая мысль пришла в голову, и Гермиона впустила ее, потому что не знала, что еще думать… Он словно… боялся за нее?

– Позволь помочь тебе! Малфой, ты еще не наделал тех вещей, после которых не будет возможности повернуть обратно.

– Ты думаешь? – его лицо исказилось в злой гримасе. – Думаешь, я заслуживаю оправдания?

Они все еще говорили о его попытках убить Дамблдора? О магическом сообществе? О Пожирателях? Или нет?

Гермиона запуталась. Его губы кричали на нее, но его глаза… Глаза смотрели так, будто испытывали ее и пытались докопаться до внутренностей.

– Малфой, я…

Он шагнул в ее личное пространство, как делал это десятки раз. Как делал это весь год. Как делал это, словно имел право. Но только сейчас она не отшатнулась, не вжалась в стену и не побледнела от того, как крепко его запах ударил по ней.

– Вот ты, Грейнджер, – он нависал над ней, как тень дементора, Гермионе даже показалось, что она не может дышать. Только вот ее грудь вздымалась, доказывая обратное. – Ты бы простила меня?

– Речь вовсе не о прощении…

– Нет, речь именно о нем! – она задышала чаще. Сколько раз она говорила сама себе, что ненавидит Малфоя? Что даже самые незначительные его пакости уже противоречат всему тому, во что она верит и что отстаивает? Сколько раз она говорила себе, что не простит его, но сейчас она снова стояла перед ним и снова думала о том, коснется ли он ее? Дотронется ли? – Если бы я вдруг раскаялся? Если бы пришел к твоему дружку и попросил его взять меня в вашу бравую команду?

– Я знаю, что этого не произойдет, – фыркнула Гермиона.

– Я тоже знаю, но если представить? Что тогда? Ты – лично ты, Грейнджер, а не твои тупоголовые дружки – сможешь забыть обо всем, что я сделал?

Он смотрел на нее в упор, ожидая ответа. Смотрел, словно ее слова могли что-то изменить. Она моргнула. Попыталась отойти на шаг назад, но Малфой поймал ее за локоть, не отпуская.

– Не дави на меня! – закричала она, впервые за всю эту долгую ночь теряя контроль.

– Но ты на меня давить смеешь, – прорычал он. – Шантажируешь меня, вытягиваешь информацию.

– Ты все равно умолчал о Выручай-комнате и о «Горбин и Бэркес». И много о чем еще, я уверена. Расскажи мне.

Она во второй раз за несколько часов коснулась его лица – на этот раз обеими ладонями, обхватила и чуть надавила пальцами на щеки. Малфой вцепился в ее запястья – тонкие и бледные, сломать которые не составило бы никакого труда.

– Хочешь больше? Я чувствую отвращение к убийству. От одной мысли об этом меня выворачивает наизнанку. Но, как ты верно заметила, Грейнджер… Я схожу с ума.

Он сделал вдох. Гермиона не могла с собой бороться. Ей хотелось кричать от бессилия, которое перетекало от него к ней, как будто это прикосновение – злое, отчаянное – было трубкой для переливания.

Она вырвала одну руку из его хватки и, вцепившись в воротник его рубашки, притянула к себе. Грубо, резко. Малфой, не успев опомниться, поддался, и вскоре его сухие губы оказались под влажными губами Гермионы… Она сделала это.

Непонятно зачем. Растеряв остатки здравого смысла. Растеряв остатки самоуважения и самосохранения, она поцеловала его, потому что не могла больше выносить вида потерянного, до смерти перепуганного Малфоя.

Он замер, словно не веря. Гермиона ждала удара в грудь или рывка, с которым он оттолкнет ее, но Малфой лишь обреченно выдохнул, как будто устал бороться. И, скорее всего, это было чистой правдой, потому что она почувствовала чужое, не свое собственное облегчение, когда его рот приоткрылся.

Поцелуй вышел… странным.

Раньше они целовались так, словно мечтали убить друг друга языками и губами, но сегодня это был поцелуй, полный безысходности, маленькое обезболивающее, которое перестанет действовать, стоит им только отпрянуть друг от друга.

Малфой осторожно тронул ее язык своим, мягко надавив на него. Гермиона, сдержав стон, прижалась к нему всем телом, крепче вцепилась в плечи. Ей хотелось обнять его. Просто обнять, без слов, потому что, – она была уверена в этом, – его давно уже никто не обнимал. Но она не решалась бы, а поцелуи делали все за нее. Передавали нежность, которой не должно было быть, но от которой некуда было деться. Передавали силу, немного уверенности, чуть-чуть поддержки.

– Если Пэнси мертва, Грейнджер, – прошептал он, задыхаясь, приложившись лбом к ее лбу. Гермиона почувствовала его пальцы в своих волосах, они дрожали. Она дрожала вся. – Я не мог убить ее, не мог всерьез…

– Что-то управляет тобой?

– Я не знаю.

– Я… Я почитаю об этом.

Гермиона вздрогнула, когда в ответ на ее слова Малфой рассмеялся. Не злобно и без ехидства. Рассмеялся с каким-то теплым облегчением, и его грудь завибрировала от смеха. Она, почувствовав эти вибрации всем телом, поспешила отойти. Пока не наделала еще больше глупостей.

Солнце встало.

Гермиона, увидев, что за окном стало совсем светло, удивилась и приложила ладонь к своим губам. У нее горели щеки от смущения, а в голове был шум. Усталость набрасывалась на нее, как взбесившаяся кошка, и девушка давила ее в себе, потому что сейчас не имела возможности отдохнуть.

Теперь, когда кабинет оказался залит солнечным светом, она могла видеть Малфоя, видеть не только его силуэт в полумраке, но еще и его лицо, осунувшееся и напряженное. Хотелось подойти, разгладить, провести пальцами по складкам на лбу и уголкам рта. Сказать, что он может выдохнуть, он не один. Как бы глупо это не звучало.

Она задумалась. Если сказать Малфою, что она теперь с ним, он поверит? Или, посмотрев с насмешкой, издевательски рассмеется прямо ей в лицо?

– Не думай, что мы теперь друзья, Грейнджер. Я не в вашей дружной команде.

– Я и не думаю, – поцелуй горел на ее губах, и слова Малфоя – хлесткие, рваные – не сочетались с его взглядом, полным… благодарности? Нет, вряд ли. Не может он быть ей благодарен. – Но я знаю, что ты сам желаешь оказаться подальше. Втайне ты надеешься, что кто-то придет и сделает всю работу за тебя.

Малфой не ответил. Он, скрестив руки на груди, смотрел в окно за тем, как солнце поднимается вверх, озаряя границы Хогвартса и его окрестностей. Синяки под его глазами стали больше. Плечи чуть опустились, и только руки, крепко сжатые друг на друге, выдавали силу и злость.

– Скоро завтрак, – прошептала Гермиона, не уверенная в том, слышат ли ее. – Нужно взять сумку. Встретимся в Большом зале.

Малфой кивнул и, когда она была уже у дверей, позвал, чуть повернув голову.

– Грейнджер.

Девушка остановилась. Желание обнять его стало сильнее, оно буквально наполнило ее всю и, сжав кулаки изо всех сил, Гермиона замерла.

– Что?

Наверное, он хотел поблагодарить ее. Видимо, даже такие как он хотят иногда говорить «спасибо». Но, сморщившись, он помотал головой, отметая эту абсурдную мысль. Гермиона улыбнулась.

– Не за что, Малфой.

– Убирайся, – выпалил он и снова устремил взгляд в окно. Но она успела заметить, как легкая улыбка коснулась его сомкнутых губ.

Драко шел на завтрак, как на казнь.

Дети шумели. Старшие школьники вели себя так, будто в жизни еды не видели. Они галдели и дрались вилками, смеялись, проливали на себя сок и кофе, разбрасывали еду и разорванные конверты, которыми их забросали совы пять минут назад. Малфой шагал мимо столов в сторону знакомых мантий слизеринцев и чувствовал себя просто ужасно. Его словно пинали. Вечер размылся в его голове, словно его и не было, а все остальное – то, что происходило после, было всего час назад.

Взглядом пробежался по гриффиндорскому столу.

Грязнокровка накладывала себе еду в тарелку, и для всех остальных ее поведение могло показаться вполне обыденным, но Драко, он… Он по каким-то неведомым причинам обращал внимание на детали, когда видел ее.

У Грейнджер дрожали руки.

Она зачерпнула немного пудинга и, вздрогнув, как будто почувствовала его взгляд.

Драко отвернулся до того, как она посмотрела в ответ.

Он не понимал, что с ним происходит. Все становилось хуже. С каждым днем он все отчетливее понимал, что теряет себя, что сходит с ума, и дело было даже не в Грейнджер. Наоборот. Грейнджер возвращала его, как бы глубоко в безумие он не погрузился. Как вчера. Она просто дотронулась раз, второй, и Драко видел, как спадает пленка тумана перед его глазами. Все прояснялось. Вещи, которые минуту назад казались реальными, перестали таковыми быть, и он знал, что есть причина происходящему с ним. Нужно было только копнуть глубже, докопаться.

Она просто поцеловала его – осторожно и так, как подобает Грейнджер. Несмело, девственно. И, отвечая ей, он подумал, что нормальные подростки так не целуются. Но нормальные подростки и думают о совершенно других вещах.

Драко снова посмотрел на Грейнджер.

Они столкнулись взглядами, и на секунду у Малфоя перехватило дыхание. Грязнокровка выглядела скверно: уставшая, с темными кругами под глазами, она была прямым доказательством тому, что произошло ночью. Что это не приснилось ему и он не придумал это в бешенстве. Но она смотрела на него, пожалуй, впервые не вкладывая всю свою неприязнь во взгляд. И Драко почувствовал себя лучше. Он, набрав воздуха в легкие, медленно выдохнул.

– Вы хорошо смотритесь, – услышал Малфой спустя секунду. Это прозвучало так близко – прямо у него над ухом, и он замер, не шевелясь. – Правда, Драко. Так переглядываетесь. Очень романтично.

Он не мог поверить.

Пэнси сидела рядом, их чашки с кофе прижимались друг к другу, а локти соприкасались. Драко моргнул, чувствуя себя полным идиотом. Его обвели вокруг пальца? Он сошел с ума?

– Что. Происходит? – спросил он. Мир снова поплыл перед глазами. Он все еще слышал голоса: вот Забини о чем-то спорит с Гойлом, Ургхард рассказывает парням из команды, какие советы по полетам ему дал Крам. Большой зал гудит, сквозь этот гул можно вычленить десятки других голосов – каждый уникален, каждый отличается от другого. Но Драко словно не здесь, не с ними.

Он смотрел на Пэнси и отчаянно пытался вспомнить тепло рук Грейнджер, жар ее дыхания и вкус ее рта, когда она прижималась к нему всем телом, целуя с нежностью. Ему нужно было вспомнить.

Паркинсон насадила кусочек омлета на вилку и отправила его в рот.

– Драко.

Драко-Драко-Драко.

В его голове его имя произносилось множество раз голосом Грейнджер: тихим, ласковым. Она будто пыталась дозваться до него, привести в чувство, но он не мог выбраться из этой паутины, выпутаться из нее.

– Драко!

Малфой вздрогнул.

Сквозь пелену безумия, кишащих, подобно мухам, мыслей в его голове, он услышал этот выкрик Забини, и, выдохнув весь воздух из легких, пришел в себя.

– Что?

Друг смотрел на него с улыбкой на лице. Если и заметил что-то, то не подал виду.

– Ты придешь на тренировку сегодня?

Он повернул голову: Пэнси все еще сидела рядом, безумная улыбка играла на ее губах, а ресницы, изогнутые под неестественным углом, словно их подкрутили намеренно, немного дрожали.

– Что за вопрос? – рявкнул он, чувствуя себя, как в бреду. – Конечно, приду.

Есть не хотелось. Ослабив узел галстука, Драко встал, чтобы выйти из зала.

Драко подпирал стену спиной и смотрел прямо перед собой. Флитвик опаздывал, и кабинет был закрыт на ключ. Никто не решался подобрать заклинание и войти без позволения учителя.

Он смотрел на Пэнси.

Она вела себя слишком… Легко? Весело? Непринужденно? За пять минут перемены она пофлиртовала с каждым парнем в округе, даже с гриффиндорцами.

– Если бы я не видела тебя таким перепуганным этой ночью, – Грейнджер прислонилась к стене рядом с ним. Прежде она так не делала, потому что вокруг были одноклассники, но сейчас ей словно внезапно стало плевать. – Я бы решила, что это был глупый и совершенно бездарный розыгрыш.

– Грейнджер, по-моему, я схожу с ума.

Он не поворачивался к ней, но чувствовал кожей тепло ее тела. От ее кофты исходил жар, который он ощущал даже сквозь мантию. Наверное, это было глупо – расслабляться, подпуская Грейнджер ближе, потому что она была угрозой во всех смыслах. Угрозой его физическому и эмоциональному состоянию, и не стоило забывать, что грязнокровка могла разрушить все его планы, потому что теперь знала о них.

– Она выглядит странно, но… Она жива.

– Я вижу. Но что было ночью?

Он потер глаза. Поттер косился на них, стоя под дверью в компании Долгопупса и Уизли. Впервые Драко вообще не волновало, кто что подумает. У него была куча других проблем.

– Прошу прощения за опоздание, – Флитвик прошлепал мимо них, задирая голову и каждого приветствуя кивком. – Входите, начнем поскорее урок.

Драко посмотрел на Грейнджер, и та, не отводя от Паркинсон взгляда, выпрямилась. Поправила сумку на плече.

– Приглядывай за ней, – заявила она.

– Не нуждаюсь в твоих советах.

– Не нуждаешься. Но сделаешь так, как я говорю.

Малфой выругался ей в спину.

====== Глава 21 ======

Предвзятость Рональда к Виктору таяла, как мороженое на солнце. Еще на выходных он ворчал и не желал ничего слышать о новом тренере, а в среду за завтраком уже вовсю рассуждал о великолепии трюков Виктора, методик Виктора и каких-то там петель, которые Виктор выполнял во славу публике. Гермиона не могла определиться, как именно она относится к переменам. С одной стороны, ее радовало, что Рон перестал ворчать, стоило только Краму появиться на горизонте, а с другой... Ее все больше смущали и раздражали разговоры о Викторе, потому что школа гудела. Казалось, даже домовые эльфы в курсе их непростых отношений.

А еще Рон стал все свое время проводить на стадионе, игнорируя совместные занятия. Такие, как сейчас, например. И она очень по нему скучала.

– Виктор пригласил тебя на свидание? – спросил Гарри будто назло, когда они вдвоем помогали Хагриду починить покосившийся забор вокруг тыквенных гряд. Хагрид настаивал, чтобы ребята не использовали магию, поэтому через полчаса мучений у Гарри был отбит палец, а Гермиона залечивала зельем ссадину у себя на лбу. Они были не слишком хороши в строительстве заборов.

Гермиона хотела ответить другу настолько изощренно, чтобы он забыл об этой теме навсегда, но в разговор встрял появившийся из хижины Хагрид.

– Знамо дело, пригласил, – заявил он, поставив на деревянную лавку две кружки размером с ведро. Над кружками облаком висел пар, а ужасный запах долетал до Гермионы даже с расстояния в четыре метра. – Я сам слышал.

Девушка почувствовала, как ее щеки залились краской. Когда-то это должно было прекратиться.

– Это не было приглашением на свидание, он предложил сходить на пикник, и я, между прочим, еще не дала ответ.

Она сдула волосы и взяла новый гвоздь, надеясь, что предыдущий, которым она приколотила доску к столбу, не выдернется прежде, чем она его укрепит.

– Не обижай профессора Крама, – попросил Хагрид, и Гарри фыркнул от формулировки.

– Я согласен с Хагридом, – заявил он минуту спустя. – Тебе стоит дать ему шанс. Хоть это и огорчит Рона.

Гарри потускнел, и Гермиона толкнула его плечом.

– Хватит воображать, будто в меня влюблены все на свете!

– Не все, а только Виктор, Рон, пара ребят из Пуффендуя, ну и Маклагген все еще смотрит на тебя, как на прожаренный бекон. Кстати, он примерно так тебя и называет.

Девушка разозлилась.

– Отвратительно! Бога ради, заткнись! Иначе я начну говорить о Джинни!

Поттер вспыхнул, словно съел конфету для поднятия температуры, какие водятся в магазинчике у Фреда и Джорджа, а потом опустил взгляд в землю.

Гермиона помотала головой. Быстрее Симус Финниган научится готовить зелья, ничего не взрывая, чем эти двое выяснят отношения.

– Расскажи лучше о Дамблдоре, как ваши дела?

– Не так ужасно, как я мог подумать, но...

Гермиона напряглась.

– Что?

– Он плохо выглядит, с каждым днем все хуже.

– Должно быть, поиск крестражей отнимает достаточно сил.

– Я надеюсь, что это просто усталость. Подумать боюсь, что произойдет, если Дамблдора не станет. Нам всем конец.

Гарри встал и, отряхнув джинсы от грязи, пошел к хижине. Он взял в руки огромную кружку и, сделав маленький глоток, позеленел.

– Вкусно, – сказал он Хагриду, а Гермиона мысленно помолилась за его здоровье.

Слова Гарри про Дамблдора не хотели выходить из ее головы. Она все чаще возвращалась к их с Малфоем разговору. Волан-де-Морт поставил перед ним задачу – убить директора. Малфой мог тянуть время, искать другие пути, но факт оставался фактом – без четко выработанного плана действий они не могли ничего изменить. Отказаться от миссии – открыто пойти против Волан-де-Морта. Гермиона ненавидела Пожирателей и всю семью Малфоев вместе взятую, но Драко… Даже после всего совершенного, она все еще искала для него выход. Она была наивна, если верила, что его можно спасти. Она не должна была желать ему спасения, но такова была ее природа. Пока она видела в его глазах раскаяние, она не могла сдаться.

Драко не был большим поклонником вечеринок. Да, в детстве он обожал находиться в центре внимания и смотреть, как окружающие, раскрыв рты, слушают о его заслугах и заслугах его семьи. Со временем желание быть идолом для сверстников переросло в желание собрать вокруг себя людей, которые будут верными, преданными, которые научатся видеть его настоящим, вместе со всеми недостатками, и не болтать лишнего. Таким человеком оказался Забини, и Драко был благодарен ему за сопереживание, но прямо сейчас, глядя на развернувшуюся посреди гостиной пьянку, он хотел задушить лучшего друга голыми руками.

– Если дежурный учитель решит проверить, придерживаемся ли мы комендантского часа, то в первую очередь влетит мне, вы же понимаете? – ему удалось убавить музыку с помощью магии, и девчонки обиженно надули губки. Это был новый альбом каких-то рокеров, путешествующих по городам на метлах и, конечно, никто не проверял чистоту их крови, но вряд ли это были музыканты из благородных семей.

– Не будь занудой, Драко, – Блейз хлопнул его по щеке, за что получил подзатыльник.

– Да, приятель, не ломай кайф, – парни из команды собрались у камина, рассевшись на кожаных диванах. Вскоре девчонки перебрались на их коленки, и мнение Драко уже никого не интересовало.

Он сдался. Принял из рук Забини бокал с чем-то мутным, скептически посмотрел на напиток и, принюхавшись, сморщился.

– Да брось, ты напряжен, тебе стоит расслабиться, – словно убеждая его пробормотал Блейлз и вскоре спрятал лицо в волосах Дафны.

Драко на пробу сделал глоток. Алкоголь обжег горло так, словно это была кислота. Мгновенно внутри него вспыхнул настоящий пожар, глаза заслезились, кожа начала пылать, будто его поместили в огненный котел.

– Что за дрянь?! – завопил он.

– Заешь конфеткой, скоро станет хорошо, – пробормотал сладкий голос у его уха.

Драко замер.

Он узнал эту девицу, которая ловко усадила его в кресло и плюхнулась на подлокотник, словно пытаясь сохранить для него немного личного пространства. Она училась на пятом и иногда передавала ему любовные записки. Она была недурна собой, фигуриста, ненавязчива, приятно пахла. Драко заглянул в ее лицо и почувствовал себя пьяным. Алкоголь подействовал безотказно, его унесло от одного глотка. Что за волшебная дрянь?

Тело потянулось к девчонке, затосковавший без ласки член сладко заныл в штанах.

– Как тебя зовут? – спросил он, хотя это не имело значения. Его пальцы коснулись ее коленки, которая не была ничем прикрыта. Форменная юбка задралась.

Девушка кокетливо откинула за спину гладкие черные волосы.

– Угадай.

Драко хмыкнул и стал перебирать знакомые имена:

– Энн? Джульетта? Матильда? Роксана?

Девушка на каждое имя отрицательно мотала головой, и Драко действительно почувствовал себя старцем в колпаке, вроде тех, что носит Дамблдор. Все воспринималось так серьезно, словно он пытается раскрыть загадки вселенной. Голова шла кругом, но ему было очень, очень хорошо.

– Ариадна? – спросил он.

– Нет, – девица прикусила губу.

– Венди? Лорен? Гер...

Он мгновенно заткнулся, спотыкаясь о звуки знакомого имени. Девушка, сидящая так близко, словно перестала существовать вообще. Образ ее размылся, и желание потрахаться, что легонько покалывало все тело минуту назад, испарилось, сменяясь ядовито-черным омерзением.

Это был полный провал.

Такой херни не происходило прежде.

Он сидел в гостиной, полной людей, большинство из которых были если не друзьями, то хорошими приятелями. Никто из них не желал Драко вреда, его уважали, любили, желали. Но он сидел среди этих людей и чувствовал себя не на своем месте. Как будто он нужен где-то еще, как будто тело противится этим диванам, темным стенам и холоду, который пронзает воздух, несмотря на потрескивающие в камине дрова.

– Уйди, – сказал он, посмотрев девице в глаза.

Та не сразу поняла, чего от нее требуют, а когда до нее дошло, она растерянно моргнула.

– Что я сделала? – пискнула девчонка, и Драко вдохнул в себя ее боль. Незнакомая, свежая, она оказалась такой хрустящей и вкусной, что перебила действие алкоголя полностью.

Малфой ушел в спальню первым. Забини, Крэбб и Гойл продолжали развлекаться с девчонками, их гогот разлетался по всей гостиной и, казалось, по всему подземелью тоже. Драко было плевать. Если они подставят его перед учителями, то он вдоволь отыграется утром.

Он разделся и, сложив вещи в стопку, встал перед зеркалом.

Драко не узнавал себя.

Он приехал в школу в этом году, будучи не в лучшем своем состоянии – все лето его заставляли присутствовать на мерзких сборищах Пожирателей, слушать их планы, искать для них материалы. Он чувствовал себя щенком, которого таскали за собой хозяева. Он не мог отказаться, не мог заболеть – ничего не мог. Отец облажался, а Драко должен был сдохнуть, но разгрести за него все дерьмо.

Сейчас он выглядел старше, как будто каждый месяц в Хогвартсе сходил за год. Скулы заострились, под глазами залегла синева, от которой невозможно было избавиться магией. Он опустил ладонь на грудь, и сердце, в существовании которого он в последнее время все сильнее сомневался, поддалось и гулко забилось, напоминая о себе.

Драко вздрогнул, когда услышал смех за своей спиной. Он обернулся. В комнату ввалился Нотт, держа за талию повисшую на нем Пэнси. Ее не было на вечеринке, по крайней мере, пока Драко там был, но и Тео тоже отсутствовал. Он нахмурился, пытаясь понять, где этих двоих носило.

– Это спальня мальчиков, – напомнил он, и Паркинсон взвизгнула от неожиданности. Было темно, силуэт Драко освещала лишь одна свеча, стоящая на тумбочке у кровати. – Тебе здесь не место.

Нотт захныкал, как придурок, пробормотал что-то о том, что Малфой и сам не прочь иногда привести девчонку. Это было правдой. Когда-то он кувыркался тут с Пэнс.

Паркинсон отлепилась от Тео и пошла на выход. Не огрызнулась, не сказала ни слова против. Драко нахмурился.

– Можно с тобой поговорить? – спросил он нарочито вежливо.

Нотт возмутился, а Пэнси, подняв на него глаза, покорно кивнула. Слишком покорно. Словно всегда была такой лапочкой, послушной и кроткой.

Следующий час она ласково называла его «Драко», смотрела в глаза и говорила, что все хорошо. Когда Малфой заводил речь о произошедшем с ними неделю назад в том темном углу коридора под аркой, она улыбалась. И вновь повторяла, что все хорошо.

Драко лег спать с ощущением, что ему вместо мозга пересадили мешок с опилками.

– Это не Пэнси, Грейнджер. Я знаю ее. Она не ведет себя так... Весело и непринужденно.

Никто не начинает утро субботы с серьезных разговоров. Никто, кроме Драко, тем более, что Грейнджер выглядела так, словно ее жизнь была полностью лишена хлопот. Он задержал ее в коридоре, ведущем в Большой зал.

Она вздохнула, и волосы на ее голове зашевелились. Зрелище было слегка жутковатым.

– Я смотрела много сериалов по телевизору, чтобы понять: после расставания с ублюдком девушка вполне может измениться в лучшую сторону.

Драко не знал, по какой именно причине он сморщился: из-за упоминания магловских развлечений или потому что Грейнджер назвала его ублюдком. Он скрипнул зубами. Кучка младшекурсников, толкаясь и вопя, пронеслась мимо, с грохотом захлопнув за собой дверь.

– Не язви, идиотка, я серьезно. Она даже пахнет иначе.

– Сменила духи?

– Грейнджер!

– Ладно, чего ты хочешь от меня?!

Он схватил ее за локоть и завел за угол, потому что на горизонте появился Крам, и он в любом случае был тут не нужен. Ни по одному из всплывающих в голове сценариев.

– Вы, девчонки, наблюдательнее друг к другу, верно? – шепнул Драко.

Грейнджер вылупилась на него и задохнулась от возмущения.

– Ты... Ты хочешь, чтобы я... СЛЕДИЛА ЗА НЕЙ? Нет, Малфой! Не в этой жизни. Разбирайся сам со своей проблемой, я...

История умалчивает, как именно Малфою в голову пришла настолько дурацкая мысль, но, сжав подбородок Грейнджер пальцами, он поцеловал ее. Сразу глубоко – так, что их вкусы смешались, и грязнокровка не успела даже подумать о том, чтобы отпрянуть.

– Крам идет сюда, – улыбнулся он и насладился тем, как паника бледно-коричневой краской застилает ее глаза. – Он будет здесь через тридцать секунд. Ты поможешь мне с Пэнси?

– Нет! – запищала Грейнджер, и Драко снова коротко прижался к ее губам.

– Поможешь.

– Ты просто чудовище!

Всего два поцелуя, два чертовых поцелуя, и ее щеки превратились в спелые помидоры. Он обожал это!

– Умница, – шепнул Малфой и отошел за секунду до того, как Крам появился рядом с ними.

Увидев Грейнджер, он расплылся в улыбке, которая показалась Драко совершенно неприемлемой для учителя. Он даже подумал сделать болгарину замечание, но потом решил пустить все на самотек.

– Почему вы не на завтраке? – спросил Крам, как будто ему было дело до Малфоя. Грейнджер потерла рукой свои губы, заправила волосы за ухо, паника читалась в ее лице так отчетливо. Наверное, было бы менее заметно, если бы она написала у себя на лбу крупными буквами «Я только что целовалась с Малфоем!»

– Как раз туда и направляемся, так ведь, Грейнджер? – улыбнулся Драко в ответ.

Грязнокровка посмотрела на него. Ее розовые от стыда щеки горели, словно ее кто-то по ним отхлестал. Она вздернула подбородок.

– Вообще-то я искала тебя, – она обошла Драко стороной и совершенно бесстыдно и неподобающе взяла Крама под руку. Малфой дернулся, чтобы запретить-ей-нахрен-это-делать, но вовремя остановил себя. Внутри него ревность извивалась, подобно змее. – Твое предложение по поводу пикника все еще в силе?

Крам просиял.

– Конечно! Мадам Трюк попросила провести дополнительные занятия с первокурсниками днем, но после пяти я в твоем распоряжении.

И так они пошагали в сторону Большого Зала, подальше от Драко, переговариваясь, как будто, нахрен, в мире никого нет.

Малфой стоял, как истукан.

Пикник? Что за нахуй?

Гермиона мысленно молилась, чтобы пошел дождь или появилась профессор Макгонагалл и сказала, что она срочно нужна по каким-нибудь важным делам. Неловкость при общении с Виктором усиливалась с каждым днем. Чем больше люди говорили о них, упоминали их или смотрели, тем сильнее ей хотелось спрятаться подальше и не показываться на глаза.

Она согласилась пойти с Крамом на пикник, потому что Малфой выбесил ее. Да, он не должен был никаким образом воздействовать на ее жизнь и, уж тем более, сущая глупость – делать что-то ему назло, но слова сорвались с ее языка раньше, чем она успела подумать. Как будто в отместку этим поцелуям, которые, само собой, ничего для нее не значили.

Малфой плохо на нее влиял. Совершенно точно ей стоило ограничить общение с ним до деловых. Она собиралась и дальше помогать ему, обсуждать с ним дела старостата и вещи, о которых знали только они, но личные отношения пора было свести на нет.

Она кивнула сама себе и только потом поняла, как нелепо это, должно быть, выглядело со стороны. Посмотрела на Виктора – он сверлил расслабленным взглядом горизонт.

Он постарался. Принес фрукты и выпечку, ягоды, сок, шоколад. Он сказал, что просто хочет побыть рядом, что Гермиона может читать книгу, и он не станет ей мешать. И первое время она так и делала. Ей не приносило дискомфорта, что кто-то смотрит, как она читает. Напротив, на четвертом курсе, когда Виктор был в Хогвартсе, они могли часами проводить время вместе, не разговаривая. Гермиона читала, Крам смотрел на нее, и его взгляд не смущал. Это устраивало Гермиону, но любой знающий человек сказал бы… Если тебя не смущает взгляд мужчины, значит, ты к нему равнодушна.

Ей отчаянно хотелось кого-то нормального рядом с собой. Кого-то, кто любил бы ее чистой любовью, смотрел, как она читает, приглашал на пикники и не делал из ее жизни бесконечные американские горки. Но, вот парадокс, был человек, который мог одним словом, да что там словом – взглядом заставить ее лицо пылать.

Гермиона встряхнула волосами, ветер подхватил их и растрепал.

– Тебе скучно? – спросила она. Нужно было срочно выбросить дурацкие мысли из головы.

Виктор повернулся. Он сидел, обняв коленки руками, глубоко вдыхал теплый весенний воздух и солнце путалось в его черных, как смоль, ресницах.

– Нет, совсем нет.

Это было чистой правдой.

– О чем ты думаешь? – Гермиона отложила в сторону книгу и потянулась к яблоку. Есть не хотелось, но она содрала зубами кожицу и прожевала ее.

– О разном. Меня посещают довольно скучные мысли, Гермиона. Вряд ли тебе будет интересно.

– Расскажи.

Виктор улыбнулся. Его улыбка завораживала… всех девушек округи, Гермиона же считала ее милой, доброй, теплой, но не завораживающей. Ей хотелось кричать от бессилия.

– Ладно, – он развернулся, и они оказались лицом к лицу. – О квиддиче. О том, как дать студентам больше своих знаний…

Он замялся. Казалось, что разговоры о квиддиче для Виктора так же важны и приятны, как для Гермионы разговоры об учебе, книгах, правилах школы. Но также он словно смущался говорить с ней об этом.

– Я мало что понимаю в квиддиче, – сказала девушка и, когда их колени соприкоснулись, она не отстранилась. – Но парни из Гриффиндора в восторге от нового распорядка тренировок.

– Это радует.

– Но это ведь не все, да?

Они встретились взглядами. Что-то беспокоило Виктора, и он это старательно прятал. Гермиона догадывалась, в чем дело, но она боялась первой заводить эту тему. Ей нравилось пребывать в счастливом неведении.

– Ты ведь знаешь, зачем я здесь, да?

Горло сдавило. Девушка опустила взгляд, и в следующее мгновение пальцы Виктора коснулись ее ладони. От него исходил жар. Его кожа была такой непривычно-горячей, что первой мыслью стало – оттолкни его. Убери руку. Но она сдержалась, надавила себе на горло, заглушила внутренний голос, который никогда не приводил ее ни к чему хорошему.

«Чего ты хочешь, глупая? – спросила она себя. – Ты хочешь Малфоя? Он же утопит тебя!»

– Я просто надеюсь, что мы можем быть… Хотя бы друзьями?

Он словно читал ее мысли. Гермиону сковал стыд. А еще благодарность за то, что он называл это дружбой. Не настаивал, не теребил израненное сердце.

– Конечно! – выпалила она. Камень, что висел на душе, стал намного легче. – Ты всегда можешь на меня рассчитывать. Но я… Меня тяготит мысль о том, что ты здесь из-за меня, понимаешь?

Виктор посмотрел на нее внимательно.

– О, – он долго пытался осмыслить сказанные ею слова, потому что все еще имел некоторые проблемы с языком. – Почему?

– Ты путешествовал. Ты наслаждался жизнью, а теперь вынужден торчать здесь.

– Ты несправедлива, Гермиона, – мягко возмутился он. Она подумала, что еще долгое время будет открывать для себя новые грани характера Виктора, его оттенки. Сейчас он был взбудоражен, немного запинался на словах и жестикулировал. – Я люблю Хогвартс, и квиддич люблю не меньше. Тут мне не приходится играть, а преподавание, оно… вдох… вд…

– Вдохновляет тебя?

– Да! Это еще один пункт моего путешествия.

Камень номер два рассыпался песком под ее ногами.

Наверное, вся проблема заключалась в том, что Гермиона ненавидела причинять людям неудобства. Она ненавидела думать, что Виктор бросил все ради нее, чтобы быть здесь, присматривать за ней. Но, когда она убедилась, что это не так, то сердце ее оттаяло.

– Я рада видеть тебя таким, – честно призналась она. Виктор потянулся, чтобы заправить волосы ей за ухо. – Я почитаю еще немного.

Он кивнул и откинулся на дерево. Гермиона села рядом, их плечи соприкоснулись, и словно воздух вокруг стал чище.

– Мило, – Драко чувствовал себя отвратительно. Ему не следовало вообще здесь находиться, следить за ней, ждать ее и, дождавшись, заговаривать. Ему стоило поискать свои мозги, от этого было бы гораздо больше пользы.

Грейнджер обернулась и окинула его взглядом от макушки до носков ботинок.

– Что ты здесь делаешь?

– Решил проверить, что ты не сболтнешь болгарину ничего лишнего.

Мерлин, это было неправдой. Как бы абсурдно это ни звучало, но Грейнджер была одной из немногих людей, которым он доверял, и он прекрасно знал, что она не из болтливых.

Грейнджер подобралась. Ее волосы, которые растрепались на ветру, немного пригладились, когда она провела по ним рукой.

– И как, проверил?

– Я просто не понимаю, – Драко оторвался от стены и подошел к грязнокровке. Она задышала чаще, стоило только ему войти в ее личное пространство. – Мне казалось, у нас есть дела поважнее.

Блять, он выглядел жалко, должно быть, стоя перед ней и пытаясь объяснить, почему его общество для нее сейчас предпочтительнее общества Крама.

– А мне казалось, что я сама могу распоряжаться своим временем.

– Я доверился тебе, идиотка!

Он выходил из себя. Она стояла перед ним, вся румяная и горячо дышащая, и слава Салазару, что Драко был здесь с самого начала, потому что теперь он хотя бы уверен в том, что Крам не целовал ее. Он бы умер. Нет, он пошел бы убивать, совершенно точно, иначе он не смог бы на это смотреть. Ему хватило того, как этот сраный качок взял ее за руку, как будто имеет на это право, какого хрена?!

– Я не собираюсь говорить с тобой в таком тоне, – заявила она и развернулась, вероятно, чтобы уйти.

Драко почувствовал себя так, будто его макнули башкой в дерьмо. Поймав ее за локоть, он с силой дернул, и Грейнджер оказалась прижатой грудью к его груди. Он не планировал так тесно с ней контактировать, тем более что солнце еще не село, и студенты то и дело проходили мимо, с любопытством бросая взгляды на спорящих старост.

– Не смей отворачиваться от меня, – прошипел он, чувствуя себя так, будто они вернулись в начало года, и перепалки – это самое страшное, что с ними происходило. На секунду его ударило ностальгией.

– Малфой, тебе не следует так вести себя, если ты не хочешь нажить в моем лице врага.

Она словно не слышала его. Или назло говорила жестко и спокойно, а Драко бесился, Драко хотел смыть из-под век картинку, как она улыбается другому, позволяет ему брать себя за руку и заправлять ей за ухо прядь волос.

– Крам ведет себя лучше? – зря он это сказал. Грейнджер отпрянула, игнорируя зажатую в его пальцах ладонь.

– Тебе какое дело?

– Не разговаривай так со мной.

– А ты не считай себя королем мира! Я помогу тебе, ясно? Но оставь мне немного личного пространства, иначе я сочту, что ты во мне заинтересован.

Он фыркнул. Должно быть, слишком неправдоподобно фыркнул, так что пришлось прокашляться и отпустить ее. Он хотел оспорить ее слова хлестко и так, чтобы у нее до конца дня от оскорблений горели уши. Он хотел заявить ей, что такой конченой дуры в жизни не встречал, и что она может шататься с кем хочет, целоваться с кем хочет, давать кому захочет… Но ему стало дурно, как только он представил все это. Картинки промелькнули в его голове – реалистичные, яркие. Он забыл обо всем. Забыл о том, что они находились на улице, что вокруг них были люди, которые могли увидеть странные взгляды, подслушать разговоры.

Он снова шагнул на нее и очень тихо проговорил:

– Еще раз он тебя коснется, и я оторву ему обе руки.

Грейнджер вспыхнула: то ли от злости, то ли от смущения. Драко был слишком зол, чтобы разобрать. Она помотала головой, явно готовая что-то сказать, а потом их прервали.

– Мистер Малфой, вы мне нужны.

Гермиона могла бы поклясться, что Драко побледнел, услышав голос Снейпа за своей спиной. Ее тут же переполнило чувство отмщения, которое, наверное, отпечаталось на ее лице.

Они синхронно повернулись. Профессор смотрел на них с присущим ему высокомерием и легкой брезгливостью, которую Гермиона в первую очередь отнесла бы к себе, поскольку слизеринцы никогда не жаловались на плохие отношения с куратором. Тем не менее Малфой не горел желанием говорить.

Он подошел к Гермионе ближе: их плечи соприкоснулась.

– Прошу прощения, сэр, но я занят, – сухо произнес он. Гермиона повернулась к нему. Лицо слизеринца было непроницаемым, словно он вмиг нацепил на себя одновременно все свои маски.

Снейп, к слову, никогда не приветствовал неповиновение, и сейчас его челюсть пошевелилась, будто он сцепил зубы.

– И чем же таким вы заняты, позвольте спросить?

– Мы с Грейнджер решаем дела старостата, – ответил он. – Это важно.

Профессор пару секунд внимательно смотрел на него. После чего перевел холодный, как лед, взгляд на Гермиону.

– Мисс Грейнджер, вы готовы подтвердить слова мистера Малфоя?

Гермиона открыла рот и в следующую секунду бунтарка внутри нее подала голос. А какого, собственно, черта? Почему она должна покрывать его, когда он относится к ней, как к последнему человеку на земле?

Она бросила на Малфоя взгляд, тот смотрел, не выражая эмоций, но она буквально телом ощущала его крик о помощи.

– Мистер Малфой что-то путает, профессор, – громко сказала она и почувствовала, как на запястье с силой сжались чужие пальцы. – Мы закончили с нашими делами.

Снейп уточнил:

– Вы уверены?

– Совершенно точно. Мне он без надобности.

– Тогда я попрошу мистера Малфоя пройти со мной.

Снейп развернулся на каблуках своих грубых ботинок и медленно поплыл по коридору. Гермиона нисколько не удивилась, когда лицо Малфоя оказалось так близко к ее лицу, словно он собирался ее сожрать.

– Ты что творишь, дура? – прорычал он.

Гермиона почувствовала внутренний подъём и пожала плечами.

– Начинаешь войну – получай.

====== Глава 22 ======

Комментарий к Глава 22 Пока без вычитки.

Снейп сверлил Драко пронзительным взглядом несколько длинных минут, пока тот, спрятав руки в карманы, рассматривал его кабинет. Казалось бы, ничего не изменилось с тех пор, как он стал преподавать Защиту от темных искусств: здесь все еще пахло травами и ядами, на полках бесконечных шкафов стояли колбы с сомнительным содержимым, в некоторых баночках плавали глаза животных, порой они даже моргали.

Свет здесь был тусклым, в углу кабинета едва-едва светила старая лампа.

– Вы забыли о том, зачем вы здесь, мистер Малфой, – процедил, наконец, профессор. Драко показалось, что у него дежавю. Подобный разговор уже состоялся между ними в начале года.

– Я прекрасно помню…

– Не перебивать! – он встал, и полы его мантии зашевелились. Вскоре Драко почувствовал его дыхание на своем лице. – Каждый неверный шаг – это впустую затраченное время. И куча подозрений, падающих на тебя.

– Подозрений? – Малфой улыбнулся. – Кто меня подозревает, Поттер? Когда его слова имели вес?

– Его слова имеют вес для директора.

– Ему осталось недолго, – проговорив это, Драко вздрогнул от собственных слов. Он говорил это так уверенно, на самом деле же с каждым днем все больше сомневался в том, что способен сделать это. Сделать своими руками, не с помощью яда или проклятья. Сам. Палочкой.

– Правда? – Снейп прищурился. Драко только теперь увидел, что тот выглядит уставшим, осунувшимся, что его лицо потемнело, а вокруг глаз залегли глубокие тени. – Что ты задумал?

Малфой улыбнулся.

– Это не ваше дело.

Снейп сжал зубы и выпрямился. Эмоции вмиг исчезли с его лица, он снова смотрел на Драко, не моргая.

– Я присматриваю за тобой.

– Не утруждайтесь. Я могу идти?

Снейп кивнул. Драко развернулся и преодолел расстояние до двери, когда услышал у себя за спиной.

– Не доверяй никому, Драко. Тебя здесь могут предать даже стены, а о людях и говорить не стоит.

Он вышел, ничего не ответив.

Гермиону придавило собственным выдохом, когда прохладное тело в рубашке с закатанными до локтей рукавами уселось рядом. Девушка сдвинулась по скамейке влево.

– Что ты творишь?! – прошипела она и толкнула Малфоя локтем. Половина факультета Слизерина уставилась на них. Гриффиндорцы, которые занимали места позади, также неодобрительно покосились.

– Пэнси хочет сесть со мной!

Малфой вытаскивал учебники из своего рюкзака так торопливо, словно был в полной панике. Гермиона всмотрелась в его лицо. Ее внезапно разобрало на смех, потому что у слизеринца на лбу и над верхней губой выступили капельки пота.

– Мерлин, да ты же в ужасе! – выпалила она и закрыла себе рот ладонью, потому что лицо Малфоя выражало полнейшую безнадежность. Он смерил ее взглядом.

– Обхохочешься, Грейнджер.

Гарри и Рон застыли в проходе. Гермиона взглядом показала им, что будет, если они вмешаются, и друзья предпочли спрятаться на задней парте.

Профессор Слизнорт немного опоздал. Запыхавшись, он раздавал ученикам свертки с заданиями и попутно рассказывал о самостоятельной работе, которую им предстояло выполнить.

– Наконец-то, теория! – воскликнула Гермиона, услышав недовольный стон Гарри с другого конца кабинета. Он лидировал в баллах по Зельеварению в этом году, но теоретических знаний у нее все равно было больше. Эта дружеская гонка была забавной, ведь Гарри никогда раньше не отличался тягой к знаниям, а в этом году составил ей отличную конкуренцию по одному из предметов.

– Чему ты радуешься, дура? – прошипел Малфой.

Девушка смерила его взглядом.

– Будешь и дальше так говорить со мной – я позову Пэнси к нам в партнеры.

Он побледнел. Сжал зубы и, обмакнув перо в чернила, начал выводить на пергаменте свою фамилию. Гермиона залюбовалась косточкой на его запястье, после чего, обозвав себя, отвернулась.

Часть урока все молча скрипели перьями. За исключением, пожалуй, Крэбба и Гойла, которые предпочитали бросаться друг в друга бумажками и переодически гоготать. В какой-то момент профессор Слизнорт даже сделал им замечание, но это не сработало.

В середине урока Невилл пихнул Гермиону в спину и передал ей записку. Девушка аккуратно развернула смятый листок и поймала недовольный взгляд слизеринца, будто она портила ему жизнь прямо сейчас.

– Что? – спросила она тихо.

– Ты не могла найти другого времени для переписок с любовниками?

Это прозвучало так нелепо, что Гермиона даже не обиделась. Она лишь вскинула брови, и Малфой вытаращил глаза, как будто ожидал иной реакции.

Записка была от Гарри и он хотел знать ответ на восьмой вопрос теста, а еще какого черта она сидит с врагом. Это было написано в такой осторожной форме, словно Поттер шагал по льду и прощупывал места, где было более безопасно.

Гермиона нацарапала на клочке: «2 капли слизи флоббер-червя; не твое дело» и вернула записку Невиллу.

Следующие несколько минут она старалась сосредоточенно работать, но вопрос Гарри не давал ей покоя. В конце концов, это даже со стороны смотрелось нелепо: слизеринцы и гриффиндорцы всегда сидели по разные стороны кабинета, предпочитая, чтобы их разделял проход, через который они могли кидать друг в друга взгляды презрения, колкие оскорбления и записки с не самыми пристойными рисуночками.

И сейчас так вышло, что Малфой был единственным слизеринцем, примостившимся не в своем ряду. Но главное было даже не это, а то, насколько комфортно он чувствовал себя, сидя рядом с ней, иногда прижимаясь плечом, а иногда – бросая взгляды в ее конспекты или даже (как сейчас) на ее одежду.

– В чем твоя проблема? – прошипела Гермиона и почувствовала, как наливаются краской ее щеки.

Малфой поерзал, снова бросил взгляд на ее свитер и шепнул в ответ:

– Замерзла?

– Что?

Ухмылка коснулась его губ. Гермионе захотелось ударить его, просто чтобы он не улыбался вот так, словно знает тайну человечества. Его взгляд скользнул ниже, от воротника к ткани свитера на ее груди. Гермиона посмотрела вниз и… О, Мерлин! Ее насквозь прошибло подступающей истерикой. Ее решение не надевать бюстгальтер сегодня было обусловлено исключительно тем, что она проспала и не хотела опоздать на завтрак! Это никогда не было проблемой, так почему сейчас…

Малфой вернулся к своему тесту, но теперь она знала, что он бросает на нее эти свои взгляды, и ей хотелось его задушить.

– Нет, – заявила она, определив для себя, что терять уже нечего. – Не замерзла.

– Тогда в чем же дело, Грейджер? – он снова повернул голову. Теперь он смотрел на торчащие из-под кофты соски безотрывно, как будто имел на это полное право, и Гермиона сдержала желание обнять себя руками и сгореть от стыда. А еще его взгляд вызывал мучительную тяжесть в низу живота. Он слегка наклонился, чтобы никто не смог их услышать. – Я так тебя возбуждаю?

Гермиона сглотнула. Невилл постучал по ее спине и записка от Гарри снова оказалась в ее руках. Девушка развернула листок, не отрывая от Малфоя взгляд.

– Не ты, – сказала она, улыбнулась и больше не смотрела на него в течение урока. Но, несмотря на то, что она не могла видеть его лица, одно чувствовалось очень отчетливо – то, как напрягался Малфой каждый раз, когда Гермиона передавала другу записку.

Несмотря на их откровенность друг с другом, Гермиона все еще чувствовала необходимость узнать больше. Малфой не отвечал на ее вопросы, и они наслаивались друг на друга, копились, разрастаясь в цепочку сомнений. Она не могла больше это терпеть.

Коридор на восьмом этаже был пустым. В такое время дня студенты готовились к урокам в библиотеке или отдыхали в своих гостиных. Погода в последние дни не радовала, так что приходилось сидеть в замке, с грустью вздыхая у наглухо закрытых окон. Гермиона с трудом отвязалась от Гарри и его разговоров о произошедшем на уроке Зельеварения, так что просить у него мантию-нивидимку она бы не рискнула. Пришлось надеть домашнюю одежду, натянуть капюшон и представить себя ниндзя, крадущимся по коридору, словно тень.

Так вот, на восьмом этаже никого не было и, встав напротив заветной двери, Гермиона сняла капюшон. Сердце ее быстро колотилось, а мозг работал в ускоренном режиме, что было, несомненно, минусом в такой ситуации. Ей нужно было сосредоточиться.

«Я хочу найти то, что скрывает Малфой», – мысленно произнесла она, вышагивая мимо стены из одной стороны в другую. Разумеется, это не работало ТАК, и девушка почувствовала себя слабоумной.

Она вздохнула. Размяла пальцы, вспомнила, как выглядел слизеринец, когда стоял напротив и открывал дверь. Его тело было напряжено, он не двигался и даже, кажется, не дышал. Только ресницы, чуть подрагивающие в тусклом свете, падающем из окна, немного дрожали.

«Пожалуйста, – подумала Гермиона, напрягая все тело, словно это могло помочь послать Комнате особые импульсы. Увы, все, что она читала о таких помещениях, укладывалось в пару абзацем общей информации без какого-либо конструктива. – Я хочу совершить злодеяние».

Последняя мысль рассмешила даже ее саму. Девушка открыла глаза. Само собой, никакой двери в стене не было и от досады она едва не топнула ногой по полу.

– Мне вот интересно, Грейнджер, – почему-то его появлению здесь она даже не удивилась. Мир не мог быть так благосклонен к ней, чтобы ее попытки обдурить Малфоя не привели к разоблачению. – О чем ты думаешь?

Она медленно повернулась. Утренняя выходка слизеринца на Зельеварении все еще сворачивала кровь внутри нее. От одного воспоминания о его взгляде и подлой ухмылке Гермионе хотелось бить его по груди кулаками.

– Ты знаешь, о чем.

– Нет, будь добра, озвучь.

Он подошел ближе. Малфой тоже был в домашней одежде, но он не носил старые, застиранные футболки или джинсы с протертыми коленками, нет. Наверное, он развалился бы, если бы надел что-то, не соответствующее его вечно всем недовольной роже аристократа. На нем была черная рубашка (рукава снова закатаны до локтей, ну, еще бы) и такие же черные брюки, пожалуй, непривычно узкие для Драко Малфоя. Гермиона постаралась не смотреть на эти брюки и на его грудь, обтянутую рубашкой, она взглянула слизеринцу в глаза и застыла.

– Я думала о том, что мне нужно спрятать расчлененный труп младенца. Или бывшей подружки. Или директора школы.

Малфой шагнул вперед и заткнул ей рот ладонью. От него пахло шампунем, и только сейчас Гермиона заметила, что его волосы влажные. Некстати ей представился Малфой в душе и пришлось с силой укусить себя за щеку изнутри, чтобы выбросить из головы всякие глупости.

– Хватит бесить меня.

Его рука на ее губах лежала мягко, почти не давила, он не пытался сделать ей больно. Он заткнул ее, чтобы самому не слышать подобных слов.

Когда Малфой отпустил ее, Гермиона облизнулась. Это произошло машинально, и ей тут же стало стыдно.

– У тебя от меня секреты – я пытаюсь их разгадать.

– Шпионя за мной?

– Ты не оставил мне выбора, Малфой.

Он снова сжал ее – на этот раз схватился руками за плечи. Прохладные ладони контрастировали с ее горящей от стыда и возмущения кожей, и девушка едва не заскулила, когда он приблизился к ее лицу.

«Он не твой герой, Гермиона, – убеждала она себя, пока расстояние между их лицами сокращалось. – Не смей думать о нем, не смей, не…»

– А ты хоть раз подумала о том, для чего я оставляю секреты?

Она старалась держать себя в руках, но, дракл, как это было сложно. Почему с ней постоянно это происходило? Она лезла из кожи вон, вспоминая все его страшные поступки, слова, все его взгляды, которыми он, казалось бы, проклинал ее, и… Это не приносило никакого результата. Стоило ему – как сейчас – просто оказаться рядом, и сердце ее колотилось, волосы на руках становились дыбом, и хотелось одновременно разорвать его на кусочки и зарыться пальцами во влажные волосы…

Она пожала плечами.

– Потому что ты злодей?

Мерлин, да она сама уже не верила в это. Он делал ужасное, а потом выглядел так, как будто больше всех на свете нуждается в помощи, и мир переворачивался.

Он был ее проклятьем. Не иначе. Она могла смотреть на него, как на врага, сколько угодно, но ее так сильно тянуло к нему. Так сильно.

«Держись, Гермиона», – подумала она и отпрянула. Руки слизеринца никуда не делись с ее плеч, только вцепились сильнее.

– Я злодей?

– Нет?

– Почему же ты так сильно хочешь меня?

Господи, она могла лишь открывать и закрывать рот, как рыба, но произнести хоть слово в противовес – нет.

– Все, что я хочу – убедиться в том, что ты честен со мной. Малфой, когда ты уже поймешь – хранить от меня секреты – глупо. Я все равно докопаюсь. И ты просишь меня о помощи. Так будь честен.

Он облизнул губы. В нем тоже боролись личности, сущности, и то, что он не мог не прикасаться к ней, едва они оставались наедине – это говорило о многом.

Малфой закрыл глаза. Гермиона едва не заплакала от того, как красив, как нестерпимо доступен он был в эту секунду. Мальчишка, ее одноклассник, и между ними словно нет пропасти, есть только шаг, который можно сделать. «Преодолей это расстояние, – сказала она себе. – Тронь его губы своими, сделай то, чего так сильно хочешь».

Послышался звук. Тихий скрежет, какой бывает, когда проходишь в Косой переулок через

«Дырявый котел». Это была дверь. Она появилась за ее спиной и Малфой, открыв глаза, посмотрел перед собой.

– Выручай-комната, – произнес он, как бы приглашая.

Гермиона развернулась. Дверь была большой, с извилистой аркой, как раз такой она видела ее, когда Малфой приходил сюда в прошлый раз. Внутренне Гермиона заликовала.

А потом подошла, потянув дверь на себя. Со скрипом та отворилась.

Лгать ей не было смысла. Драко понимал это, когда услышал, что она следила за ним. Она видела, как он входил сюда. Она знает практически все. Сейчас, когда они стояли посреди коридора и она практически приперла его к стенке, у него не было выхода.

Тень прошептала:

Будь честен с ней, Малфой.

Но как он мог? Если бы она узнала правду, то не ограничилась бы нотациями, она начала бы искать выход для него, а его, черт возьми, просто не было!

Нужно было запудрить ей мозги, на ходу придумать что-то, и, когда они входили в комнату, заполненную разным хламом, Драко обдумывал варианты.

– Ничего себе! – ее глаза загорелись. Дверь позади закрылась, Драко слышал, как она исчезает за спиной – с тем же тихим скрипом, как будто запечатывая их изнутри. – Здесь так много всего… Магического.

– Теперь понимаешь?

Был ли у него план? Нет. Ни единой ебаной мысли, поэтому он говорил очевидное. Магические вещи. Книги. Волшебная, мать ее, пыль на полках. Все это было похоже на сейф в Гринготтсе – полон хлама, но если покопаться, то можно найти все на свете.

– Только не говори, что ты нашел здесь то проклятое ожерелье.

Она ступала на тонкий лед.

Драко шел за ней по пятам. Он мысленно прокладывал для нее дорожку между рядов со старыми диванами, шкафами, стопками фолиантов, посуды и прочей дряни. Она шла и оборачивалась на него всякий раз, когда хотела что-то сказать.

– Кто знает? – спросил он, надеясь, что она не услышит дрожи в его голосе.

Здесь можно было ходить до бесконечности. Он знал, потому что ходил. Целый год он жил поиском выхода, средства и способа минимально запачкать руки. Вскоре он понял, что никакой опасности ни одна из брошенных, оставленных, спрятанных здесь вещей не несла, но шкаф…

Они прошли мимо, оставив его позади. Драко мысленно похвалил себя за то, что додумался набросить на шкаф черное покрывало, но каждый шаг грязнокровки, каждый поворот головы вызывал в нем подступающую панику.

Если бы Грейнджер бросилась к сундукам с книгами – было бы просто прекрасно. Но ее не интересовали фолианты и свитки, или она старательно делала вид, что они ее не интересуют. Она шла, медленно оглядываясь по сторонам, и Драко готов был поклясться, что она думала о самом страшном.

– Зачем мы здесь, Малфой? – подтвердив его догадки, она повернулась. Драко только сейчас заметил, что волосы ее были собраны на затылке резинкой, как в тот раз, когда… Когда они впервые поцеловались. Самое потрясающее и омерзительное чувство в его жизни. Он думал, что взорвется от ощущений, целуя ее, держа руку на ее затылке, поглаживая кожу под этим хвостом.

Пальцы зачесались.

Он оглядел ее с головы до ног – джинсы с порванной коленкой, кофта, которая явно ей велика. Господи, да она же настолько серая, что запросто может затеряться здесь, среди покрытых пылью вещей, среди кубков, тяпок, старых портретов, заплесневелых зелий в стеклянных банках… Она же… Никакая.

Не молчи, Тень, скажи, что в ней такого, что?

– Ты хотела знать, где я бываю – здесь.

– Почему?

Она больше не смотрела по сторонам. Только в его глаза, и Драко пожелал, чтобы выключился весь свет в комнате, лишь бы не видеть ее взгляда, но Выручай-комната не услышала его. Либо он желал этого не искренне. Гребаные проницательные четыре стены.

– Потому что здесь тихо.

– Я не поверю в эту чушь, Малфой.

Ему было плевать. Мерлин, ему было все равно, поверит она или нет, есть ли смысл вообще что-придумывать? Он не мог оторваться от ее лица и этого хвоста, который сводил его с ума. И бесил.

– Ладно, хочешь знать правду? – наконец, он нашел в себе силы, чтобы повернуться и зашагать в сторону выхода. Под подошвой ботинок скрипел песок, в коробках по сторонам шуршали мыши, пыль столбом взмывалась вверх к казалось бы бесконечному потолку. – Мне страшно даже думать там, где есть другие люди. Мне страшно, что кто-то может прочесть по моим глазам, как много во мне черноты.

Он остановился. Грейнджер обошла его вокруг и снова смотрела. Как будто даже не пыталась оставить для него выход. Она насиловала его взглядом, она мучила, истязала, и эти глаза были самым страшным, что с ним случалось. Эти глаза. Это они меняли его. Не чернота внутри, не то, что он должен-был-мать-его-сделать, не страх стать тем, кем он не хотел становиться. Глаза ебаной грязнокровки.

– Я боюсь каждый раз, когда начинаю думать, каждый раз, когда остаюсь один. Мне кажется, что у стен есть уши, а у потолка – глаза, и в любой момент меня раскроют, и это не самое страшное. Самое страшное то, что я продолжу действовать. Даже если мне отрубят конечность, потому что у меня нет выхода, Грейнджер, нет…

Она прижала ладонь к его груди.

Драко только сейчас понял, что ему не хватает воздуха. Он сделал маленький вдох и осторожно выдохнул. Возможно, ему показалось, но Грейнджер будто бы проговорила что-то очень тихо. И стало ясно, почему сбилось дыхание. Он сказал ей правду. Да, здесь был исчезательный шкаф, который он пытался восстановить, но также он прятался здесь. В куче мусора, старого школьного инвентаря и, возможно, зарытых под хламом ценных артефактов, прятался от себя, окружающих и мыслей, от которых все сильнее с каждым днем болела голова.

– Почему ты не оставляешь меня в покое? – спросил он и едва не расхохотался – так нелепо это звучало.

Кто кого не оставляет в покое, Малфой?

Заткнись.

Она не отвечала.

– Ты – как они. Ты постоянно надоедаешь мне, ищешь ответы, лезешь в мою жизнь, как ты не поймешь, Грейнджер, ты не спасешь меня, даже если выпрыгнешь из своей грязной кожи вон, я уже покойник!

Он верил в это сильнее с каждым днем. Потому что уже не думал, что сможет.

– Не говори так! – выкрикнула это и замерла, испугавшись, казалось бы, собственных слов. Задышала чаще. Драко стиснул кулаки. – Не смей так говорить, как будто уже готовишься к смерти, борись, ищи выход, Малфой, ты не можешь просто…

Просто что? Сдаться? Он был уверен, что делал это уже несколько месяцев. Сдавался. Опускал руки, мирился с тем, что произойдет очень и очень скоро.

Он толкнул ее, и она врезалась в стол, оказавшийся за ее спиной. Ему просто нужно было заставить ее молчать. Сейчас. Он не вынес бы новых разговоров о том, что он чего-то там стоит.

Подошел впритык, рванул вниз замок на кофте – вжик, и ее тело, вот оно, так близко, обтянутое майкой – маленькая грудь и снова без лифчика. Блять, зачем она делала это? Зачем?

Драко был уверен что провалил сегодняшний тест по зельям из-за ее ебучих сосков, которые торчали и провоцировали, и мысли о том что эти соски могут видеть все, она сводила Драко с ума. Он хотел схватить ее, прижать к себе и выгнать нахуй всех из класса, включая учителя.

Он мог бы.

Она так влияла на него, что могла просто посмотреть, и он сделал бы что-то сумасшедшее снова.

Грейнджер задохнулась и вцепилась ладонями в столешницу. Драко поднял взгляд от ее груди к лицу – розовые щеки, тяжелое дыхание. Он готов был поклясться, что под штанами, под простыми трусами она вся мокрая.

– Твои трусы, – сказал он и почувствовал, как затвердел член. – Они у меня.

Она на секунду застыла, а потом приоткрыла рот – поняла, о чем он. Вспомнила. Как стонала и от отвращения к самой себе пыталась не всхлипывать. Текла. Принимала его язык. Облизывала губы.

Она хотела его тогда, хотела и сейчас, и Драко рывком содрал с ее волос резинку, и запах ее волос снова избил его до полусмерти.

Он зарылся в них носом. Вот так – падая в пропасть, ниже некуда. Просто, блять, проталкивал ее запах в глотку, давился им, жрал, вдыхал, черпал силы.

– Нет, – прошептала Грейнджер, но так тихо, так неубедительно. Драко прижался ближе. Сжал пальцы в ее волосах, потянул, и она, откинув голову, подставила шею под его поцелуи.

Она говорила нет? Мерлин, какая же дура!

Прижался к губам, без сожалений, сразу в рот языком – нагло, грубо. Он управлял ей и целовал, она задыхалась и шептала «нет», но отвечала. Рвано хватая воздух. Нужно было видеть ее лицо, слышать голос в этот момент – она так красиво противоречила своим словам своими действиями. Драко подыхал.

– Малфой, подожди, – легонько толкнула, чем только распалила сильнее. Он скользнул губами по ее подбородку, к шее. Застыл, рассматривая бледную, тонкую кожу. Она была создана для отметок, мелких засосов, символов – вот оно мое, не трогайте никто, не смейте.

Драко провел языком вниз, к груди, к ебаной майке, которая мешала. Грейнджер едва слышно застонала, вцепилась в его плечи. Он поднял на нее глаза. Господи, если бы у него был выход, даже через окно – он вышел бы. Он избавился бы от нее внутри себя, выскреб бы, выдрал с мясом, но выхода не было. Он все перепробовал.

Но даже ненависть к себе иногда теряет цвет. Остается усталость и чувство безысходности. Когда ты сдаешься.

Малфой сдавался. Во всех ситуациях сразу. Он был готов провалить задание и отдать свою жизнь, и он сдавался во власть ее рук, ее губ, ее слов.

– Остановись! – толкнула сильнее и, отлетев от нее, Драко ударился о шкаф спиной.

Она была так красива – растрепанная и зацелованная, наполовину раздетая, со стоящими снова сосками. Дышала, как сука, смотрела, как сука.

– Что не так?

– Ты не можешь делать это… мы не можем…

Стало так трудно дышать. С ней всегда было так. Она отбирала кислород и возвращала его. Все делала сама. Секунду назад заставляла его дрожать от наслаждения, а теперь закрыла дверь и забрала надежду. Совсем.

– Точно, – усмехнулся Драко. Смех рвался из его груди, и, наверное, он был похож на психа. – Да, ты права, Грейнджер, мы не можем.

У него стоял так крепко, что топорщились штаны. И она видела это. Она смотрела туда, изредка поднимая взгляд на его лицо, потом – куда-то за его спину. Ее взгляд был пьяным, блуждающим.

– Да, – выдохнула одними губами. Как будто больше не было слов.

– Уходи, – он поправил задравшуюся рубашку. Грязнокровка не шелохнулась. – Что стоишь? Вали, уебывай, давай! Пиздуй к Поттеру, к Краму, ебись с ними, мне насрать!

– Замолчи! – рванула вперед и обхватила ладонями его лицо. В который раз она делала это? Пыталась достучаться до него, трогая лицо руками? И это работало, как будто она подобрала ключ к замку, который уже заржавел и вряд ли открылся бы когда-нибудь без ее помощи. – Не говори так.

– Правда колет глаза?

– Ты ведь и сам не веришь в это! Ты же знаешь, ты же…

Он замер. Ее глаза наполнились слезами, и впервые в жизни Драко не хотел их видеть. Он не хотел, он не почувствовал бы кайфа от ее слез, теперь она давала другую Дозу.

– Что?

Смотреть на нее было невыносимо. На ее вздымающуюся грудь, на полыхающее лицо и капли на розовых щеках.

– Помнишь, ты попросил меня… Ты сказал… – Грейнджер сделала паузу. После чего потянулась к его уху и произнесла. – «Не позволяй ему прикасаться к тебе».

Мир посыпался.

Все разлетелось на осколки к хуям собачьим. Драко не верил.

Он не мог поверить, что она тогда услышала, что поверила.

Что послушалась.

Мерлин, да что же происходило с этой девчонкой, раз она была готова топить себя… Ради него?!

«Я насиловал тебя», – прошептал он мысленно то, что никогда бы не сказал вслух.

Малфой, всплывай. Тебе нельзя тонуть. Ты не можешь.

Но он тонул, и тянул свою Тень за собой. Потому что в ту секунду, когда он готов был умереть от разрыва сердца, Грейнджер вцепилась в его рубашку и крепко поцеловала. Неумело, немного нелепо, но так, как могла целовать только она.

Драко снова ударился спиной. Покрывало слетело со шкафа и грохнулось на пол, подняв столбик из пыли. Они запутались в нем ногами, едва не упали, Драко подхватил грязнокровку за бедра, и она обвила его ногами за пояс, как будто знала, что нужно делать. Знала именно с ним, он верил в это. Как бы он не ревновал, как бы не выносил себе мозг, ежедневно представляя ее с Крамом, он знал, что Грейнджер только его.

Она показывала ему это сейчас.

Усадил на стол, не в силах оторваться от ее губ, стянул кофту, оголяя руки. Грейджер тихонько простонала в его губы, потом оторвалась и застыла, глядя в глаза.

Все, что было между ними до этого казалось таким ненастоящим. Неправильным. С болью и кровью на Астрономической башне или второпях в темноте коридора – не то. Не то, блять, не то.

Давно хотелось так, как сейчас – застыть и смотреть в глаза. Он знал, чего ей хочется.

Грейнджер боялась его раздеть.

Драко отошел на полшага – больше не смог бы. Отошел, чтобы дать ей пространство, опустил взгляд на свою рубашку.

Она коснулась пуговиц – провела по ним пальцами, ее губы шевелились. Она пересчитывала их.

Драко боялся дышать, словно ее пальцы были бабочками, которых он мог спугнуть. Он замер и слушал ее шепот, стук своего сердца, смотрел, как одна за другой, маленькие пуговицы поддаются ей. Расстегнув первую, Грейджер помедлила. Сделала маленький вдох, подняла взгляд. Драко не мог найти в себе силы на то, чтобы кивнуть. Он только выдохнул, и следующая пуговица была расстегнута чуть быстрее.

Ей было трудно – а Малфою еще труднее. Каждый раз, когда ее пальцы касались его кожи, он умирал и снова возвращался. Медленно, пуговица за пуговицей, она в очередной раз отнимала его душу, как будто не выпила ее уже давно до самого дна.

А потом… Потом она сделала то, после чего Драко потерялся в чувствах, захлебнулся ими, как волной из соленой воды. Она… потянула за полы расстегнутой рубашки и… коснулась губами его груди. Так осторожно. Сначала подняла взгляд, словно попросила одобрения. Драко не мог пошевелиться. Ее рот. Ее губы. Он чувствовал их и даже ее язык, скользящий по своей коже. Осторожно, не нападая, она порхала по его телу, щекотала и доводила до безумия. А Драко стоял как истукан, свесив руки вдоль тела.

Господи, если бы отец узнал, он убил бы его. Да что там, сам Драко убил бы себя еще год назад, от одной мысли об этом. Но теперь…

Почему все изменилось настолько, что теперь он откидывал голову, позволяя грязнокровке изучать вкус своей кожи губами, почему он дрожал и покрывался мурашками, почему мечтал, чтобы это не прекращалось, почему?

– Грейнджер, – он подцепил ее подбородок пальцами, когда понял, что больше не может этого выносить.

Грязнокровка вздрогнула и отпрянула. В ее глазах стояла паника и неподдельный страх. Драко провел пальцами по ее щеке – там, где минуту назад были слезы. Такое вот немое «не бойся».

А потом снял с себя рубашку полностью.

Они снова застыли, смотря друг другу в глаза. Время тоже застыло, пожалуй. Драко кричал. Там, в глубине души, где-то в груди за ребрами остатки его гордости и чистокровного малфоевского чего-то-там кричало и драло глотку, но это больше не имело веса.

Неа. Никакого. Теперь, когда можно было одним движением ррраз и снять с нее майку, оставив ее с торчащими сосками прямо рядом с собственной кожей. Близко.

Стоило ей посмотреть в его глаза, и засасывало. Блять, так смешно засасывало – как будто навсегда , и определения этому не было, вернее, оно было, но, нахер, он быстрее удавился бы, чем это произнес.

Тень, да, она могла. Она уже пыталась тогда, на Астрономической башне. Тогда Драко ей не поверил, сделал все, чтобы вытравить это из себя, но сейчас уже не было смысла.

Упал. Утонул. На дне. Лежит и не дышит. Только стягивает с грязнокровки штаны, и себя раздевает – полностью. Чтобы не было даже ебучих носков, и не хватает только ложе с лепестками, но Выручай-комната снова его не слышит, и приходится на пыльном столе, но им обоим нет до этого дела.

Когда он вошел – рывком, без подготовки, – Грейнджер вскрикнула и сжала бедра. Драко скользнул ладонью по ее спине – падающие каскадом волосы и кожа. Кожа и волосы. То, от чего его рвало бы кровью совсем недавно. Сейчас он не может натрогаться, ведь Грейнджер такая отзывчивая в сексе, оказывается.

Снова размылись образы, растеклись, как капли воды по стеклу. Лица, что были до нее, стали просто картинками, у них не было губ, глаз, ресниц, подбородков. Они были пустыми и не имели значения. Грейнджер сжимала его внутри себя, она позволяла ему все. Да, именно позволяла. Потому что, как оказалось, он давно не брал без разрешения. Теперь с ней было именно так.

Было так хорошо – медленно трахать ее, чувствуя, как она всем телом, всей душой, сердцем тянется к нему. Как будто он достоин, как будто заслуживает. Она сжимала его, она царапала ногтями его спину, она постоянно целовала его плечи и ключицы, как будто не верила, что ей можно.

«Можно», – хотел прошептать он, но не мог, потому что во рту пересохло, да и вряд ли он когда-нибудь смог бы решиться на слова.

И стоило бы закончить на этом. Вот на этом. На ощущении, что ты внутри нее. Стоило закончить, пока ее пальцы трогали, ее ногти царапали, а ее губы целовали. Стоило закончить это и не дать ей сказать.

Она посмотрела на него так, что у Драко разорвалось сердце. Он толкнулся снова. Глубже. Просто не оставляя между ними пространства, он сросся с ней, стал ее кожей и позволил ей стать своей.

– Драко, я…

Господи, блять, нет, только не это!

Дернуться. Вытащить и снова толкнуться – с силой, чтобы выбить из нее воздух, чтобы не думала больше… НИКОГДА не думала.

– Я…

– Нет, – удивился тому, насколько спокойный был его голос. А хотелось орать. Хотелось оглохнуть от своего крика НЕТНЕТНЕТ. – Не смей.

Она прижалась губами к губам – без языка. Обессиленно поцеловала и шепнула в губы:

– Почему?

Драко не мог сказать почему. Даже если бы он перерыл всю библиотеку Хогвартса, он не смог бы дать ей ответ. Никак. И себе тоже.

Накрыл ее губы ладонью, как в коридоре. Когда это было? Десять минут назад? Час? Год? Мягко прижал, и остался наедине с ее глазами.

Принялся вбиваться сильнее. Быстро, резко, толчок за толчком выбивая из нее это глупое желание болтать. Нет, ну какого хера? Что она еще придумала? Зачем? Это не нужно ни ей, ни ему, никто из них не будет счастлив в этих не-отношениях, так не может быть, они существуют в разных вселенных, она грязная снаружи – он изнутри. И это не изменится.

На очередном толчке она выкрутилась, оторвала от своего рта его руку и прошипела:

– Не смей… запрещать мне.

Он прижался лбом к ее лбу и прорычал, теряясь в собственной ярости, делая последние рывки:

– Не смей... разрушать меня еще сильнее, чем я уже… сам себя… разрушил.

Это был не оргазм. Они словно пытались избавиться друг от друга побыстрее – когда он кончал, когда она кончала. Молча, без стонов, не издавая не звука.

Наверное, застегивать рубашку до последней пуговицы все же не стоило. Потому что дышать и без того было трудно, а теперь еще и жесткая ткань воротничка сдавливала его горло.

– У нас, – начал он и прокашлялся. Голос был непростительно хриплым. – У нас патрулирование.

Грейнджер так и сидела на столе, прижимая к себе свою смятую кофту. Она была раздета, она не шевелилась, просто наблюдала за ним, и Драко не мог разгадать выражение ее лица. Он понятия не имел, что оно означает.

Ушел первым. Сбежал, блять, а не ушел. Просто свалил, оставив ее там, ведь оставаться, дышать этим запахом больше не было сил.

Внезапная любовь Рона к дополнительным тренировкам когда-то должна была привести к последствиям. Гермиона же говорила. Так и случилось. Он повредил лодыжку, и мадам Помфри, накричав и на него, и на Виктора, оставила Рона в больничном крыле до утра. Не то чтобы это было обязательно, но она настояла. Так сказать, в качестве наказания за безответственность.

Он виновато посмотрел на Гермиону.

– Я забыл про патрулирование.

Все, чего она хотела – пойти и лечь спать. А перед этим проплакать пару часов, потому что, черт побери, кто тянул ее за язык?! И как ей вообще пришло такое в голову?! Она чуть не сказала Малфою, что…

О, Мерлин, нет. Она так не думала. Она не чувствовала этого, просто… Ситуация была располагающей, вот и все.

Просто… Нужно было забыть об этом. Вычеркнуть это из головы, как и все, что происходило сегодня.

– Хорошо, что ты не забыл как следует полетать, Рональд. Под дождем. В день патрулирования.

Уизли сморщился. Виктор, что стоял у его кровати с лицом побитого щенка, коснулся ее плеча.

– Я проконтролирую, чтобы больше этого не повторилось, обещаю.

Гермиона не была настроена на ссоры, так что просто вздохнула устало и села на стульчик у окна. Она не могла поверить, что этот день все еще длился. Он никак не заканчивался, и теперь, в добавок ко всему, ей придется патрулировать школу в компании Малфоя и Пэнси, без поддержки друга, с чувством полного саморазрушения внутри.

– Если хочешь, я заменю его сегодня, – сказал, как всегда вовремя оказавшийся рядом Гарри. Боже, он был просто спасением. Она бы не выжила без него, честное слово. Самый лучший друг на планете.

Девушка подняла на него глаза.

– Правда?

Поттер улыбнулся.

– Я не оставлю тебя змеям на растерзание. Пойдем.

Они всегда встречались со слизеринцами у лестницы на третьем этаже. Распределяли площадь, обменивались любезными оскорблениями и расходились в разные стороны. Не было никакой проверки после, Гермиона знала, что Малфой слишком любил ловить студентов за грязными делишками и штрафовать, так что он четко выполнял свои обязанности. А Паркинсон делала все, что делал он. Это было неизменно.

Сейчас, дожидаясь их, Малфой стоял, подперев стену и скрестив руки на груди, а Пэнси лежала на перилах. Ее вытянутое тело казалось чересчур округлым, женственным, и Гермиона ненароком поправила край кофты. Ей захотелось прикрыться.

Гермиона прокашлялась. Малфой повернулся в их сторону. Он смерил взглядом сначала ее, потом Гарри. На последнего указал кивком головы:

– А он здесь что забыл?

Гарри напрягся. Девушка остановила его, схватив за руку. Она не вынесла бы их перепалки сегодня.

– Он заменяет Рона, – сказала она.

Малфою замена не нравилась, но он явно, также, как и она, не был настроен на разговор. Произошедшее в Выручай-комнате витало в воздухе невысказанной обоюдной злостью.

Он перевел взгляд с Гермионы на Пэнси.

– Мы берем нижние этажи. Паркинсон, идем, – девушка не отозвалась. Малфой подошел и ткнул ее пальцем в плечо. – Оглохла?

Пэнси вздрогнула так, словно спала, но Гермиона, да и все остальные, видели, что она лежала с открытыми глазами. После чего потянулась и села. Она смотрела прямо на Малфоя, не моргая, и прошло не меньше полминуты до того, как она улыбнулась.

Она никогда так не улыбалась. Мило. Ее улыбка всегда походила на оскал, когда она смотрела на неприятных ей людей вроде нее и Гарри, и ее улыбка также была вызывающей, провоцирующей, если напротив нее стоял Малфой.

Сейчас же она выглядела дико. Как будто не понимала, где находится и с кем говорит.

Малфой покосился на Гермиону. Девушка облизала губы.

– Договорились, – ответила она.

Ее тело сковал страх. Пэнси спрыгнула с перил и пошагала в сторону лестницы, немного покачиваясь. Малфой стоял, не шевелясь, и Гермионе захотелось подойти к нему, схватить за руку, не пустить с ней никуда… Господи, она не должна была так думать.

Она открыла рот, чтобы позвать его, но слизеринец развернулся и бросился догонять Пэнси. Он не бежал, а быстро шел, размахивая руками. В его походке чувствовалась уверенность, но Гермиона знала его достаточно хорошо, чтобы по чуть ссутулившейся спине определить нарастающее волнение.

– Гарри, у тебя Карта Мародеров с собой? – вдруг спросила она. Эта мысль пришла внезапно, набросилась резко, как паук.

Друг тоже смотрел в сторону удаляющейся парочки слизеринцев.

– Странные они.

– С собой или нет?!

– Да, я…

– Дай ее мне. Быстро!

Она следила, чтобы Пэнси и Малфой не скрылись из виду. Они подходили к лестнице, которая могла в любой момент начать вращаться, меняя направление. Приняв из рук друга

карту, Гермиона торопливо ее развернула.

– Гермиона, что происходит?

– Некогда объяснять! – она навела палочку на карту. – Торжественно клянусь, что замышляю только шалость.

Гарри подошел ближе, заглянул за ее плечо. Они были одного роста, но он все равно загораживал и без того скудное освещение.

– Люмос, – произнес он, и карту залил голубоватый свет.

Чтобы найти нужный коридор в хитросплетениях стен и комнат нарисованного на пергаменте Хогвартса ушло около минуты. Малфой и Пэнси были на середины лестницы, когда Гермиона ткнула в листок.

– Вот, смотри! – по схематично нарисованным ступенькам двигались маленькие следы. Их было всего два. Две ноги одного человека. Табличка над ними гласила: «Драко Малфой». – Не может этого быть.

Гарри склонился ниже. Пергамент отразился в стеклах его очков.

– Карта не показывает Пэнси? Но почему?

– Я не знаю. Может, она под оборотным зельем?

– Тогда карта открыла бы нам того, кто под ним скрывается! Она видит людей, даже если они под маской. Помнишь, крысу Рона? Питера Петтигрю?

Гермиона нахмурилась. Происходящее не укладывалось в ее голове. Она много странностей видела за последние годы, но раньше у нее на все были логические объяснения. Или теории. Или знания, которые всплывали в голове так вовремя. Но теперь была пустота: и на Карте, и в голове. Пробел, который нечем было восполнить.

– Но Гарри, если Пэнси, не человек… Тогда кто она?

– Или лучше спросить… Что?

– Нужно выяснить это.

Гарри смотрел на нее так, как смотрит всякий раз, стоит Гермиона произносит слово «БИБЛИОТЕКА». Он смотрел на нее взглядом полным усталости, ужаса и нескрываемого отвращения.

– Только не сейчас.

– Чем раньше – тем лучше!

Она развернулась и готова была броситься прочь, но Гарри поймал ее за рукав.

– Гермиона, если Пэнси – не Пэнси, то мы не можем…

Он замолчал. Словно сама мысль о том что он сейчас скажет, была ему чужда.

– Не можем что?

– Не можем оставить Малфоя с ней вдвоем, – процедил он сквозь зубы и закрыл глаза.

Гермиона представила их. Двоих, шагающих по пустому коридору Хогвартса, в котором не спят только они и дежурный учитель, коим сегодня был назначен Хагрид. При всей любви Гермионы к их старому другу лесничему, она очень сомневалась в том, что Хагрид вообще сейчас в школе.

Почему она не поверила Малфою? Он убеждал ее несколько дней назад в том, что с Паркинсон что-то не так, а она отмахнулась и в отместку его дотошности пошла на свидание с Виктором.

Ее не должна была мучить совесть, но так и происходило. Всякий раз, когда Малфой оказывался прав или она не верила ему понапрасну, ее разрывало от чувства вины и неприкрытой злости на саму себя.

Одно было ясно точно – Пэнси не существует. Она не является собой, возможно, даже ее тело – ненастоящее. Но тогда где же реальная Пэнси? Как давно она…

– Боже, – догадки закружились в ее голове, накладываясь одна на другую. Малфой. Его страх в тот вечер. Его убежденность в том, что Паркинсон не та, кем кажется. Его ужас, когда он думал, что убил ее. Его сомнения в том, что произошло. – Гарри, присмотри за ним… За ними.

– А ты?

– В библиотеку!

Он застыл, выпучив на нее глаза.

– Патрулировать школу, как я понимаю, никто не будет?

– Не мне учить тебя нарушать правила! Найдешь меня после по карте. Я расскажу, что выясню, и, Гарри…

– Что?

– Будь осторожен.

Гермиона шла между рядов библиотеки, и стопка книг, балансирующая в воздухе рядом с ней, все росла. Один за другим она складывала в эту стопку учебники, вышедшие из пользования, старые энциклопедии и книги, в которых надеялась найти ответы на свои вопросы.

«Тёмные силы: пособие по самозащите», «Забытые старинные заклинания», «Как наслать проклятие и защититься, если проклятие наслали на вас», «Тени и духи», «Прочь от порчи», «Теории трансубстанциональной трансфигурации». Когда стопка стала так велика, что некоторые книги то и дело падали с высоты, Гермиона бросила взгляд на полку и прочла название еще одного учебника.

«Магические предметы. История и эксплуатация».

Книга выглядела хорошо, ею явно никто не пользовался много лет. Гермиона застыла.

«Нет, тебе сейчас не до этого, – подумала она и, вопреки доводам рассудка, вытащила учебник из стопки других.

Быстро открыла, пробежалась взглядом по содержанию. Палец ткнулся в строчку и, проводя по ней пальцем, Гермиона прочла:

– Исчезательный шкаф – страница 119.

====== Глава 23 ======

Драко всеми силами пытался сфокусироваться на звуках, которые издавал замок, на каменном холоде стен и на картинах, ворчливо перешептывающихся всякий раз, когда их покой нарушали. Но Пэнси, что шла впереди, отвлекала его внимание.

Она просто шла. Казалось бы, как обычно: чуть виляя бедрами, выпрямив спину, она покачивала головой, будто пританцовывала. Так она ходила, когда пыталась соблазнить Малфоя. В начале года, когда у Драко еще не так сильно ехала крыша, он хватал ее за пояс и утаскивал в угол, где они могли провести не меньше получаса, тискаясь. Не всегда даже трахались. Иногда он просто залезал руками под кофту и терся бедрами о ее юбку.

Но теперь ее движения не соблазняли, не заставляли воображение играть.

Они пугали.

Драко знал, что это не та Пэнси, с которой он спал, и не та Пэнси, которая заглядывала ему в рот, прижимаясь к плечу во время ужина.

Это была не та Пэнси, которую он возил на пляж и с которой занимался сексом впервые.

От нее веяло могильным холодом, она смотрела словно на него, но в то же время мимо, как будто видела стены за его спиной.

В подсвечниках мигнули и погасли последние огоньки. Он на секунду замер, схватившись за стену. Темнота ударила по глазам. Стена была холодной, сырой. Он нащупал ладонью выпирающий камень – он был не слишком хорошо обточен, при возможности о него можно было разбить голову.

– Пэнси? – позвал он тихо.

Оставаться в темноте, тем более с ней, было немного жутко.

Девушка не отозвалась.

Свечи на секунду загорелись вновь, а потом погасли. Малфой услышал, как заворчал рыцарь на картине за углом.

– Что за чертовщина?

Наконец, глаза привыкли к темноте. Драко смог рассмотреть узкую дорожку коридора и подсвечники. Достал палочку из кармана и поднес к огарку свечи.

– Инсендио.

На конце палочки вспыхнуло маленькое пламя, но фитиль свечи отказывался гореть. Он не подхватывал огонек, словно противился ему.

– Люмос.

Коридор осветился прозрачно-голубым. Драко отступил на шаг назад и повернулся, оглядываясь. Пэнси рядом не было.

– Эй, Паркинсон. Хватит в прятки играть.

Что-то противное, склизкое поднималось изнутри к горлу. Драко не хотел искать этому названия, но холодок, пробегающий по его коже, был одновременно знакомым и малоизвестным. Внезапно захотелось поймать в углу старшекурсников. Чтобы они хихикали и обжимались, чтобы было слышно звуки их поцелуев и влажные стоны. Он бы даже замечания не сделал. Оставил бы парочку в покое, благословил и все дела.

Но было тихо. Если бы сейчас на пол упала капля воды, то Драко услышал бы это.

– Пэнси, – он пошел вперед, медленно, шаг за шагом рассекая воздух. Рука, сжимающая палочку, была напряжена. Коридор обрывался на повороте, а за ним – такой же коридор, только более темный. – Куда ты, мать твою, делась?

– Малфой.

Рука дрогнула, от неожиданности палочка упала на пол. Драко поднял ее, в панике светя в глаза человека напротив.

Это был Поттер. Поттер, щурящийся под светом «Люмоса». В его очках Драко увидел свое отражение: всклокоченные волосы, полные смятения глаза. Ресницы его дрожали, и он поспешил отвернуться, чтобы не смотреть.

– Не могу найти Паркинсон, – сказал непонятно зачем.

Поттер встал рядом.

– Ты должен знать о ней кое-что.

– Что?

Грейнджер. Дура рассказала ему. Точно рассказала, иначе что это?

– Есть какие-то странности в ее поведении, ты не думаешь?

– Единственная странность, которая сейчас есть – что ты и я разговариваем в коридоре среди ночи. И какого дьявола ты не с Грейнджер?

Он постарался задать вопрос легко, словно ему плевать, но внутри разбухало, как промокший кусок губки, острое беспокойство. Это давно стало привычным делом – чувствовать беспокойство за эту дуру. Драко с ностальгией вспоминал времена, когда ему было на нее насрать. Славные были деньки. Завидев ее в коридоре, он придумывал оскорбления и смеялся, как ненормальный, когда она спотыкалась или когда Гойл, толкнув плечом, отбрасывал ее к стенке.

Что сделал бы Драко сейчас? Если бы Гойл толкнул ее в стену, что бы он сделал? Даже от мысли об этом под языком собиралась злость.

Поттер посмотрел на него. Малфой почувствовал его полный презрения взгляд кожей.

– Тебе-то что?

– Ты должен патрулировать.

– Не должен. Я вообще-то не староста, я вызвался добровольно, захотел – передумал.

Драко хмыкнул.

– А ты молодец. Бросил подружку одну, ночью в коридоре школы, зная, что с одной из нас «что-то не так».

– Звучит так, будто ты беспокоишься.

– Мне все равно, что ты там думаешь. У тебя мозгов, как у таракана, так что вали, куда шел.

– Нет уж, Малфой, давай поговорим, раз встретились, – придурок спрятал руки в карманы брюк. – Что происходит с Пэнси?

– А что происходит?

– Она ведет себя так, словно повредилась головой. Хотя, я бы не удивился, с таким другом как ты.

– Дружба, Поттер, понятие переоцененное. Его придумали, чтобы как-то оправдывать неумение самостоятельно принимать решения.

– Если ты не умеешь дружить, не придумывай этому никаких оправданий – звучишь немного жалко.

Драко помотал головой и зашагал дальше по коридору, теперь чуть быстрее, чем ранее. Поттер не отставал. Они шли бесшумно, но все равно казалось, что этот идиот привлекает внимание. Какого черта он привязался? Почему бросил Грейнджер? Где ее носит вообще?

В последнее время эта тупица нарывалась на неприятности. Словно искала проблемы, мало было того, что она была в курсе почти всех планов Драко, так теперь еще и впутывала в это дело своего дружка. Нет, не к добру это было, ох не к добру. Если Поттер узнает больше, то план Драко может провалиться. А Поттер узнает больше. Дайте этому ублюдку одно крошечное подозрение, и он вскроет вам череп обгрызенными ногтями.

– Если ты что-то сделал с Пэнси, то не нужно скрывать это, Малфой. Я рано или поздно узнаю.

– Что-то сделал? – Драко снова прикинулся, будто ему смешно. – Что я мог сделать? Я чист и прозрачен, в отличие от тебя.

– А со мной что не так?

– Тебя весь год где-то носит. Прогуливаешь уроки, на переменах не видно, и твои дружки теперь чаще болтаются вдвоем. У меня есть глаза, Поттер, я не слепой.

– Как и я. Кэти поправилась кстати, – при упоминании Белл внутри у Драко что-то крепко сжалось. – Она вернется в школу на следующей неделе.

Он даже не убавил шаг. Несмотря на то, что под веками тут же вспыхнули красками сны о ней, Драко знал, как держать марку.

– Кэти? Твоя бывшая? Я просто плохо запоминаю имена.

– Как хорошо тебе удается прикидываться.

Драко ускорился. Коридоры сменялись один другим, как будто они блуждали в лабиринтах. На самом деле, будучи старостой, Драко думал, что выучил эти коридоры, что знал, через сколько метров нужно повернуть и какое количество картин висит у той или иной двери. Но Хогвартс иногда преподносил сюрпризы.

Он не ответил. Повернув в очередной раз, он замер. На полу перед ними что-то лежало. Поттер поравнялся с Драко и наклонился, чтобы поднять.

– Это шарф Пэнси?

Драко направил на него свет от палочки.

– Точно. Она же единственная слизеринка в школе.

Поттер вздохнул.

– Ладно, я тебя раздражаю, это взаимно, но мы оба знаем, что с ней что-то не так. Выключи уже свою ублюдочность или хотя бы на время убавь ее. Нужно найти девушку.

Он был прав, но Драко лучше бы себе язык откусил, чем признал это.

Пришлось вернуться в гостиную, чтобы оставить там книги из библиотеки. Стопка оказалось внушительной. Несколько томиков были настолько старыми, что буквы на корешках полностью стерлись, а страницы пожелтели и совсем истрепались.

Профессор Трелони на третьем курсе сравнила душу Гермионы с этими страницами. Сказала, что она сухая. Тогда она, скорее всего, была права. И на самом деле Гермионе хотелось бы и сейчас оставаться той четырнадцатилетней девочкой, которой эти слова были адресованы. Тогда ее волновали родители, друзья и спасение жизней. Она жаждала справедливости и не позволяла себе даже подумать о том, чтобы упасть в любовь. Тем более, в такую. Теперь же она ломала себя снова и снова, наступала на грабли, рассыпалась на кусочки, врала, шла на ужасные поступки и прощала такие же…

Она была отвратительна сама себе и завидовала сухим страницам. Они хранили много тайн, но их можно было прочесть при желании. Гермиона же не могла бы прочесть свою душу теперь – так она изменилась.

Полная Дама посмотрела на девушку с недовольством. Ее больше всех в замке возмущало позднее патрулирование, ведь старосты то и дело нарушали ее шаткий покой.

– Сколько можно бродить туда-обратно, девочка? – сказала она тоном, лишенным терпения.

Гермиона решила, что сейчас не время, чтобы пререкаться с картинами, и вздохнула.

– Прошу прощения.

– Прощения? Все нормальные картины давно спят, а мне снова придется ждать, когда ты вернешься, – она драматично вздохнула и принялась размахивать веером перед собой. Ее лицо словно стало еще круглее, а губы сжались. Она посмотрела Гермионе за плечо и добавила: – Ну вот, еще одна. Кто вас выпускает в такое время?

Гермиона обернулась. Никто с факультета не ходил по замку после отбоя, все боялись ее гнева и того, что с ними сделает профессор Макгонагалл.

Она увидела сначала темную тень, а потом Пэнси. Та стояла напротив, на верхней ступеньке лестницы, губы ее исказились в подобие улыбки, а голова была чуть наклонена вниз.

Внутри все сжалось от непонятного страха. Гермиона нырнула рукой в карман и нащупала палочку.

– Пэнси? Разве ты не должна патрулировать с Малфоем?

– С ним скучно, – сказала она и хихикнула. – К тому же, у него есть компания.

– Компания? – Гермиона отступила от картины и начала спускаться по лестнице. Пэнси шла следом, ее каблуки стучали по ступенькам и эхо разлеталось по всему коридору.

– Твой приятель. Очаровательные зеленые глазки.

Паркинсон – настоящая Паркинсон – никогда бы не сказала такого о Гарри. И о ком-либо из Гриффиндора. Она бы в жизни не признала кого-то из них симпатичным, даже если бы думала так в глубине души.

Злость на саму себя наполнила Гермиону до краев. Ей стоило прислушаться к Малфою и к собственной интуиции уже давно. Стоило в первый же день начать искать информацию, как она делала обычно. Что стало с прежней Гермионой, которая утоляла любопытство через минуту после того, как узнавала новый факт?

«Меньше нужно отвлекаться на всякие глупости», – подумала она про себя и стало только хуже.

И вот теперь в ее комнате лежали книги, которые могут привести ее к истине, но она не может ими воспользоваться прямо сейчас и не знает, чего ждать от девушки, шагающей позади.

В памяти всплыло правило: «Не поворачивайся спиной к врагу».

Была ли Пэнси врагом? Наверное, лучше перестраховаться, чем проверять.

Она остановилась и, обернувшись, направила на Пэнси луч света. Слизеринка не сощурилась, не прикрыла глаза рукой – только улыбка стала шире. Гермиона воспользовалась этим, чтобы рассмотреть ее повнимательнее.

Внешне она была той же Пэнси, что вошла в здание школы в сентябре этого года. И до сих пор никто кроме нее и Малфоя не замечал в девушке изменений, но она вела себя иначе, говорила иначе, и только в походке прослеживались черты прежней Паркинсон.

– Нам нужно закончить патрулирование, – сказала Гермиона.

– Может, лучше поговорим? По душам? – глаза Пэнси сверкнули.

Даже в другой жизни они вряд ли станут теми, кто говорит по душам.

Пальцы на палочке сжались крепче. Гермиона стойко выдержала чужой взгляд и тряхнула головой.

– И о чем мы должны говорить?

– О Драко, – Пэнси сделала шаг вперед. Гермиона отступила, и холодные перила лестницы коснулись ее спины. – Он плохо спит.

Это что еще за разговоры? Гермиона вскинула брови.

– Да ты что? Почему же?

Пришла уверенность, что замолкать нельзя. Что нужно заболтать ее, тогда выход найдется сам по себе. Как в кино.

– Мысли, – она шагнула снова. Гермиона отступила еще на шаг, ступенька скрипнула под ней, и она едва удержала равновесие. – Чувства. Грехи. Ты знаешь, как трудно спать, когда тебя тянут грехи?

Гермиона помотала головой.

– Не представляю.

– Точно. Ты же безгрешная. Вы со своими друзьями только и делаете, что спасаете мир.

– Ну, не весь мир, – попыталась съязвить Гермиона, и в ужасе почувствовала, как ее нога проваливается под западающую ступеньку.

Она читала об этом и на первом курсе даже предупреждала Гарри и Рона о том, что лестницы не только имеют свойство менять направление, но еще и обладают целым списком возможностей, многие из которых не несут совершенно никакой пользы студентам.

Она дернула ногой. Боль стянула лодыжку, пальцы занемели, и по коже вверх к бедру прошел холодок.

Пэнси подошла совсем близко. Прежде она не оказывалась так близко перед Гермионой, и сейчас она могла ощущать запах ее кожи – все еще слишком цветочный, но также затхлый, густой. Так пахнет в запертых на зиму подвалах – сыростью и нежилым духом.

Гермионе стало трудно дышать.

Она никогда не питала теплых чувств к Пэнси и даже не думала искать способ поладить с ней, но она вспомнила плачущую, ревнующую, чувствующую Паркинсон, которая от бессилия скинула ее в озеро на Хэллоуин. Она была хоть и злой, но живой. ЖИВОЙ. То, что стояло перед Гермионой сейчас, не было человеком.

– Не скромничай, – Пэнси драматично вздохнула. – Вы, гриффиндорцы, такие отважные.

Боль в ноге разрасталась. Гермиона попробовала дернуть ею изо всех сил, но лишь привлекла внимание слизеринки. Та опустила взгляд и, заметив в какую ловушку попала девушка, расхохоталась.

Терпение Гермионы лопнуло. Она выдернула палочку из кармана и направила ее Пэнси в лицо.

– Что тебе нужно от меня?

Паркинсон же угроза получить заклинание в лоб, казалось, не волновала.

– Не так много, как ты думаешь, – она оперлась на перила. Гермиона напряглась. Поза была такой расслабленной и свободной, как будто она беседовала перед уроком с лучшей подружкой о шампунях для волос и развороте в последнем выпуске журнала для юных ведьм. – Немного твоего страха. Чуть-чуть информации.

Фраза про страх осталась висеть в воздухе не прокомментированной.

– Информации? – спросила Гермиона. – О чем именно?

– Здесь так много всего, – Пэнси протянула руку и коснулась указательным пальцем виска Гермионы. – Так много. Все думают, что сокровище – Поттер, но ты – лучше. Ты – кладезь знаний, Гермиона Грейнджер.

Это звучало не просто дико, это походило на бред сумасшедшего и в то же время впервые с тех пор, как Паркинсон изменилась, ее слова были осознанными. Она больше не походила на младенца, застрявшего во взрослом теле. Она словно перестала прикидываться.

«Что случилось с тобой? – подумала Гермиона. – В какой момент все изменилось? Когда?»

И тут она вспомнила.

Пару недель назад они с Гарри видели Пэнси со Снейпом на карте Мародеров. Еще тогда это показалось странным, но оба позже выбросили странность из головы. А теперь все словно обрастало задатками смысла, до которого нужно было докопаться. Ей нужно было немного времени.

Профессор Снейп. О нем говорил Гарри, его, не стесняясь, сдал Гермионе Малфой. Но какова была его цель на самом деле? На чьей стороне он был, сколько времени уже планировал свои действия?

– Тебе-то что до моих знаний? – Гермиона отклонилась от прикосновения. Ее палочка все еще была направлена в сторону слизеринки, но та будто не замечала ее.

– Когда начнется война, тебя будут разрывать на части, – Пэнси улыбнулась. – Тебе нужно понять, на чьей ты стороне.

– Ты это и без того знаешь.

– Правда? А ты сама знаешь, на чьей?

Гермиону бросило в пот. Она хотела бы стереть из головы образ Малфоя, который словно прилип к ее телу, пропечатался под веками и никуда не хотел уходить. Она видела его руки с длинными пальцами, его предплечья, прячущие метку, его запястья, на которых манжеты рубашки всегда были плотно сомкнуты, как кандалы. Она видела его пронзительный взгляд, который научилась чувствовать даже сквозь расстояние, его редкий смех и его кожу, которая иногда будто светилась от белизны. Его падающую на глаза челку, гладкую шею, сжатые в презрении губы. Она видела себя в его руках – разгоряченную, не способную к сопротивлению.

Пэнси снова засмеялась – на этот раз тихо. Они встретились взглядами, и Гермиона почувствовала боль в животе.

Она любила его. По-своему, с черной ненавистью, с густым страхом и необъяснимым желанием помочь, она, чёрт побери, любила его. Но эти ядовитые чувства растворялись дымом перед одним только воспоминанием.

Ей одиннадцать.

Она входит в вагон Хогвартс-Экспресса в поисках сбежавшей жабы Невилла Долгопупса. Перед ней рыжеволосый мальчик, сметающий сладости с тележки, и пока еще счастливый, радующийся тому, где находится, Гарри Поттер со шрамом на лбу. Ее Гарри. Тот, кто еще не знает, что ему предстоит, но уже готов ко всему. Готов бороться, готов быть ее другом.

Это воспоминание тает, и на смену ему приходит другое.

Хэллоуин. Она прячется от тролля в женском туалете, Гарри и Рону все еще по одиннадцать. Им плевать, что тролль крупнее их в десять раз.

И снова.

Она идет из библиотеки, в руке зажат безжалостно вырванный из книги листок. Василиск. Она должна сказать Гарри, что чудовище в Тайной комнате – Василиск. Но не успевает. Огромные глаза пригвождают ее к полу, последняя мысль – Гарри и Рон смогут спасти ее.

А дальше.

Рона утаскивает в Воющую хижину огромный черный пес.

Гарри разгоняет сотню дементоров, чтобы спасти Сириуса.

Они с Роном переживают за Гарри во время Турнира Трех Волшебников.

Они бьются втроем, спиной к спине в Отделе Тайн Министерства Магии.

Учат уроки. Спорят. Едят. Смеются. Болеют за Гриффиндор. Ищут способы покончить с Волан-де-Мортом.

Есть семьи, которые не связаны кровью, но которые ближе друг другу, чем все остальные. Они – маленькая семья, которая появилась, когда Гермиона в поисках жабы Невилла зашла в их купе.

– Да, – ответила она, внезапно почувствовав себя лучше. Как будто шелуха разных мыслей отлетела, и остались только правильные. Те, с которыми она жила с тех пор, как узнала, что она волшебница. – Я знаю, на чьей я стороне.

Пэнси кивнула.

– Сейчас да. Но мы с тобой еще вернемся к этому разговору.

И она развернулась, чтобы пойти по лестнице вверх. Злость клокотала у Гермионы в горле, бессилие из-за застрявшей в ступеньках ноги, душило ее.

– Что ты такое?! – выкрикнула она. – Что ты сделала с Пэнси?

Но силуэт лишь отдалялся, ответа не было.

Гермиона крепче перехватила палочку, в голове рядами из букв выстроились заклинания:

– Апарэкиум, – произнесла она. Голос дрожал. – Репарифарго. Диссендиум. Ревелио.

Но все это не имело смысла. Ее слова отскакивали от тела Пэнси, как будто ударялись о бетонную стену, и рассыпались. Без какого-либо результата.

Поттер был королем очевидности, когда, замерев у тупика, заявил:

– Пэнси здесь нет.

– Разумеется нет, болван, коридор пуст, – голова Драко была битком набита мыслями и огрызаться не было настроения, это выходило само по себе. Этакий рефлекс, от которого никуда не деться. Организм самостоятельно решает, какое количество яда ему стоит тратить на гриффиндорцев сегодня. – Возвращаемся.

Как он и подозревал, замок был полон лабиринтов и тайн. Вряд ли даже самый дотошный ученик, вроде Грейнджер, разгадает их все, обнаружит каждый тупик и каждую скрытую в стенах дверь.

Кстати о Грейнджер.

– Так куда делась твоя подружка? – спросил Драко, порадовавшись тому, что Поттер не видит его лица.

Было что-то неприятное в том, что она отправила Поттера следить за ним. Раз уж так волновалась, могла бы прийти сама.

В последний раз они разговаривали в Выручай-комнате. Хотя, разговором это сложно было назвать. До сих пор от мыслей об этом кожу оплетало волной жара. То, как послушно, страстно она отдавалась ему, как смотрела, как трогала – каждое ее прикосновение было наполнено неуверенностью и страхом разрушить все. Поразительно, как Грейнджер умела запутывать его мысли. До чего же наивной, глупой она была в моменты своей откровенной наготы и признаний.

Признаний.

Еще немного, и она сказала бы то, чего Драко не желал слышать. Он бы умер, наверное. Его убило бы осознанием этих слов, они ударили бы его по голове, и он не смог бы подняться.

Грейнджер. Она действовала на него неправильно, будила мальчишку внутри, отключала мозги, ломала принципы. Нужно было учиться держаться от нее подальше, но Драко не мог себя контролировать. Как только видел ее в коридоре – смотрел. Вспоминал. Думал.

Что это такое? Как это называется? Неужели это то самое и почему именно он, Малфой, застрял в этом по самые уши?

– Посмотри, что там? – сказал Поттер, и Драко вспомнил о его присутствии. Он проследил за чужим взглядом, который задержался на лестнице этажом выше. – Это Гермиона.

Поттер обошел Малфоя и бросился к лестнице, перескакивая через две ступеньки.

– Гермиона! – кричал он, направляясь к ней. А Драко стоял, застыв, как вкопанный.

Он не мог пошевелиться. Он видел лишь ее силуэт, полулежащий на ступеньках: юбка, немного задранная на бедрах, волосы, закрывающие лицо. Снизу с такого ракурса можно было подумать, что она спит, но также это выглядело пугающе. Как будто кто-то подкинул на лестницу труп.

Холод обрушился на Драко лавиной. Холод и невыносимый страх. И лишь когда она, заметив Поттера, подняла голову, Малфой обнаружил, насколько сильно ему не хватает воздуха. Он почувствовал привкус железа во рту и, облизав губы, подошел ближе.

– Гермиона, ты в порядке?

– Да, – ее голос был вымотанным, когда Поттер опустился рядом с ней. Драко встал под лестницей и прислушался. Видеть ее было невыносимо. Она отправила ему на помощь Поттера, а сама осталась одна в замке, где творится непонятно что. Хотелось биться головой от мыслей об этом. – Ступенька провалилась. Ничего страшного.

– Уверена?

– Да. Заклинания не помогают, лестница зачарована.

– Я найду профессора Макгонагалл, она поможет.

Послышался скрип – Поттер встал.

– Постой, Гарри, – тихо сказала она. – Помнишь, как мы познакомилась?

Драко вскинул брови. Действительно, самое время поностальгировать.

– Да, конечно. В поезде. Давай поговорим об этом чуть позже?

– Одну минуту. Послушай, Гарри. Тогда, на первом курсе вы с Роном все время были вместе, а я была одна. Другие ребята не особо любили меня – я была немного невыносимой.

Поттер засмеялся.

– Немного. И только в том, что касалось учебы.

– Ладно, я была ужасной всезнайкой. Но… С момента знакомства в Хогвартс-Экспрессе я знала, что ты, я и Рон – мы одно целое. Даже если вы приняли меня не сразу. Я нашла всю информацию о тебе в первую же неделю. Я держала ее наготове, чтобы в случае чего помочь тебе, рассказать о твоей семье или поддержать, когда тебе будет плохо.

Поттер немного помолчал, прежде чем сказать:

– Мой отец. Это ты сказала мне, что он был ловцом.

– Да. Это было немного нечестно с моей стороны. Я хотела, чтобы вы посмотрели на меня другими глазами.

– Гермиона, ты что… Ты плачешь?

– Нет. Возможно, немного. Я просто хочу, чтобы ты знал, Гарри: я всегда буду на твоей стороне. Я знаю, ты все делаешь правильно. Я чувствую себя так, будто вернулась на первый курс – вы с Роном немного подозрительны ко мне, и этому есть причины. Но поверь, если я скрываю что-то от тебя, это значит лишь то, что я тебя ограждаю.

Малфой хотел уйти, чтобы не слышать этого, но ноги его пристыли к полу. Каждое ее слово эхом отражалась в его голове.

«Я всегда буду на твоей стороне».

А как ты хотел, Малфой? Так было всегда.

Она могла хоть тысячу раз стонать впуская тебя в себя, но она всегда будет на ЕГО стороне.

Захотелось, как в детстве, забиться в угол и сидеть там, пока не наступит утро. Тогда это помогало. Ему казалось, что в углу его никто не видит. Он прятался от ночных кошмаров, от скандалов родителей, от ощущения, что он живет как-то неправильно.

Грейнджер всхлипнула. Этот звук показался таким громким в тишине дремлющего коридора. Казалось, даже стены в замке умеют спать. Драко схватился за горло.

Никогда еще ему так сильно не хотелось кричать. Пока не сорвется голос. Кричать, чтобы проснулись все, чтобы каждый идиот, считавший его бесчувственным, увидел, что его тоже может рвать на мелкие части.

Что она с ним творила? Драко всегда был уверен в себе. Во всем, что касалось девчонок, ему не приходилось сомневаться ни одной секунды в своей жизни. Они всегда выбирали его. Драко был как выдержанное вино, как огневиски особого сорта, все хотели попробовать его, о каком-то там выборе речи ни шло.

И вот она. Плачет, потому что ее накрыло воспоминаниями.

Что она чувствует, когда думает о Драко? Она плачет так же? Она вспоминает их первый поцелуй, прокручивая его в голове или старается забыть побыстрее? Может, она оттирает его вкус со своих губ мочалкой после каждого их столкновения?

Значит ли он хоть что-то для нее или все упирается в Поттера? В Уизли? И их гребаную дружбу, которая, как ядовитый гриб, наносит Малфою колоссальный вред?

Он осторожно выдохнул, выходя из-под лестницы. Впереди, у главного выхода, промелькнула едва заметная тень. Драко набрал полные легкие воздуха.

Это была Пэнси. Она играла с ним, играла в игры, правил которых он не мог разобрать, и это душило. Пора было разобраться: определить, что она за хрень, что ей нужно и как ее уничтожить.

Силуэт остановился, приоткрыв дверь. На удивление, та даже не скрипнула. На лице лже-Пэнси мелькнула улыбка, она посмотрела Малфою в глаза и поманила его.

Так манят русалки в книжках про волшебных существ. Зазывают, хитро улыбаясь, а сами точат зубы друг о друга, желая вонзить их в теплую плоть.

Драко поднял взгляд вверх, чуть развернулся. Где-то там, несколькими пролетами выше Грейнджер сидела и ждала Поттера со старухой. Застряла ногой в ступеньках, какая дура. Как можно было застрять? Хохот рвался из горла – булькающий и жуткий. Драко проглотил его и потер глаза.

Грейнджер, Грейнджер. Почему ты такая? Почему каждый твой шаг – происшествие на мою задницу? Отступишь – вляпаешься, сдашь немного назад, и сам же тянешься, чтобы снова влезть по самые колени.

Пэнси тихо позвала его по имени. Драко, ощущая заранее пустоту внутри, шагнул вслед за ней в темноту.

Она шла перед ним и хохотала, как ненормальная. Драко, шагая по грязи, пытался поймать ее, схватить за плечо и руку, но она выскальзывала из пальцев, как дым. Будто растворялась, а потом появлялась близко. Драко снова тянулся и снова ловил воздух.

Как будто это был сон. Бесконечный, реалистичный, жутко неприятный сон. После таких снов просыпаются с мокрым лбом, задыхаясь, хватают воздух пересохшим ртом и готовы жизнь отдать за глоток воды.

Сейчас Драко тоже хотел пить.

Дождь противной моросью поедал кожу. Вмиг рубашка промокла насквозь, вода лезла в лицо, тропинку под ногами разъело от грязи, и все темнее становилось небо.

Драко не сразу понял, почему вокруг так темно, а заметив, едва сдержал панику.

Они шли посреди Запретного леса. Не в густой его чаще – достаточно близко, чтобы он мог увидеть редкие проблески света из замка там, где свечи не гасли, когда им вздумается. Вокруг были деревья. Они стояли, прижавшись друг к другу, как замерзшие под дождем любовники, и даже кроны их стыдливо клонились вниз.

Драко подумал о холодном камне, из которого построен Хогвартс, о тяжелых воротах, за которые так легко можно выйти ночью. Подумал о том, что Блейз, наверное, еще не спит и с беспокойством поглядывает на часы, доделывая домашку. Он всегда оставляет все напоследок и ждет Драко после патрулирования. Непонятно, когда это стало традицией. В первые дни патрулирования Драко то и дело приносил в гостиную забавные истории про застуканных за горячим старшекурсников, и Блейз ждал этих историй. А потом вошло в привычку. Даже когда они на время перестали общаться, Забини делал вид, что занят чтением, когда Драко возвращался в гостиную, но на самом деле ждал – преданно, как пес. В те дни он находил у себя под подушкой шоколадки. В те дни он впервые поверил в то, что у него есть друг. Всего один, растоптанный обидой, но все еще верный и беспокоящийся за него.

Наверное, Блейз ждал и сейчас.

Драко шел за Пэнси в Запретный лес и думал, что может не вернуться. Как отреагирует его единственный настоящий друг, если не дождется Драко? Если он просто не придет ночевать? Он бросится к Снейпу, будет испуганно колотить в его дверь кулаками или же возьмет палочку и пойдет искать?

Наконец, Паркинсон остановилась. Драко застыл тоже. Ее прямая спина, обтянутая тканью свитера, была напряжена.

– И что дальше?

Ее молчание действовало на нервы.

Подул ветер, но Малфой не почувствовал его – плотная линия из деревьев не пропускала порыв.

Драко сжал волшебную палочку, перехватывая ее так, чтобы удержать в том случае, если на него нападут.

Пэнси повернулась. В темноте ее глаза казались совсем черными, а кожа – слишком бледной. Словно она устала держать лицо, и сейчас маска чуть сползла, открывая вид на более потрепанную версию Паркинсон.

Драко снова почувствовал эту странную хрень у себя внутри. Интересно, жива ли Пэнс? Можно ли вернуть ее или уже поздно?

– Кое-кто хочет поговорить с тобой, – сказала она. Малфой подошел ближе, под ногами неприятно зачавкала грязь.

Если бы не было дождя, то не было бы дрожи во всем теле. Наверное. Драко был уверен, что его трясет от холода, но потом лицо Пэнси чуть вытянулось, глаза едва заметно засветились, и он услышал голос.

Сначала он подумал что голос раздается откуда-то сверху, но, подняв голову, понял, что это не так. Обернулся – никого. Снова посмотрел на Пэнси и понял: ее губы шевелились.

– Драко, сынок.

Малфой не слышал о нем с Рождества. Тогда, раздавая указания Пожирателям Смерти Темный Лорд восседал за столом в Малфой-Мэноре, как будто это он там хозяин.

Он сидел на стуле отца, на его месте, куда не решался сесть даже Драко, когда был маленьким.

Люциус же, глядя на это, едва сдерживал гнев. Драко видел, как ходили желваки на его лице, как сжимались его зубы. И впервые в жизни он думал о том, что отец заслужил. Что ему приходится терпеть, потому что он сам так захотел. Трусость это была или желание угодить – Драко было плевать. Медленно, шаг за шагом он чувствовал, как отец теряет свой авторитет в его глазах.

Тогда, на новогодних каникулах, Темный Лорд был частым гостем в поместье, вокруг него постоянно были волшебники в капюшонах, все они пресмыкались, унижались, говорили так, что хотелось блевать от звука их голосов.

В один из таких дней Драко заперся в спальне и его тошнило в ванной несколько часов. Тошнило от никчемности собственного отца, от того, что он превратился в ничтожество и пытается заставить Драко стать таким же. Превратиться в ничто. Перестать существовать вообще. А он и так уже долгое время не чувствовал себя человеком.

Он делал ужасные вещи, о которых потом жалел. А потом снова делал. Он делал это с Грейнджер – равносильно с самим собой, потому что, убивая ее, убивал себя, и его ело изнутри чувство, что ему недолго осталось. Люди не живут с такой чернотой внутри, с такой ненавистью к себе, она должна убивать их рано или поздно.

Но он знал, как нужно себя вести. Его научили тростью по спине. Завести одну руку назад, наклонить торс – красивый поклон, такими впору девушек приглашать на бал. К примеру, он пригласил бы Грейнджер, если бы они родились в другой вселенной.

Драко поклонился, чувствуя холод всем телом. Он разглядел кучку листьев, оставшихся с осени под ногами, и краешки ботинок Пэнс.

– Повелитель, – голос дрогнул.

Почему его не удивляло это? То, что он говорил с ним сейчас? Пэнси была чем-то вроде проводника? Он сидел внутри нее или мог видеть ее глазами, говорить ее ртом, когда пожелает? Если так, то как много он видел?

– Ты выглядишь уставшим.

«А ты звучишь устало», – подумал Малфой. Тогда, на Рождество, Темный Лорд был бодрее. Пару раз он даже попытался завести с Драко разговор, пошутить над чем-то. Малфой сдержанно посмеялся, проглатывая мысль о том, что его шутки устарели примерно двадцать лет назад.

Он был стариком. Просто стариком, который наделил себя властью. Его не нужно было бояться, но леденело сердце, леденела душа – все внутри покрывалось коркой льда, а после общения с ним оставались царапины.

– Был трудный день, – Драко не мог поднять голову.

– Хогвартс. Он отнимает так много сил у вас, детишек.

Детишки. Точно. Считая Драко ребенком, он с особым удовольствием поручил ему убить человека. Мерлин, это было так смешно.

Драко промолчал. Ботинки Пэнс исчезли с его поля зрения, краем глаза он видел, как она передвигается по поляне, ее силуэт запутался в тенях деревьев, на секунду исчез, после чего появился вновь. Малфой осмелился поднять голову.

– Как я люблю это место, – произнес голос. – Здесь красиво, не находишь?

Магия Запретного леса всегда была темной, и то что Темный Лорд романтизировал это место, не удивляло. Обескураживало больше то, что он говорил об этом сейчас. Ночью, под дождем, с перепуганным, запутавшимся, не представляющим, в какую сторону двигаться Драко.

– Красиво, – ответил он.

– Драко, когда-нибудь придет день и мы с тобой сможем прогуляться здесь вместе.

Он представил это. Картинки сами легли на плечи тяжелым грузом. Он ощутил затхлое дыхание на себе, кривую гнилозубую улыбку, холод кожи чужой ладони у себя на шее. Как будто разбухший от воды труп утопленника касается тела. Мерзко, что хочется кашлять кровью.

– Замечательно.

Он закрыл глаза, а когда открыл их вновь, Пэнси стояла напротив и пристально смотрела. Он больше не узнавал ее. Даже то странное выражение лица, с которым она смотрела в последние дни, исчезло, не осталось ничего знакомого.

– Мне стало известно, что ты немного застопорился в выполнении моего задания, сынок, – называя Драко сынком, он заставлял его чувствовать все большее отвращение к своему отцу. За то, что тот не смог защитить его, за то, что позволил попасть в такую ситуацию. Нет, даже не просто позволил, а добился того, чтобы он попал во все это. – Поэтому я подумал, может быть, ты сделаешь кое-что другое для меня?

Драко замер. Темный Лорд никогда ничего не делал просто так и тем более – не прощал промахов. Но маленький уголек надежды все-таки вспыхнул глубоко внутри.

– Что именно? – с подозрением спросил он.

– Да будет тебе известно, Драко, Гарри Поттер не так уж силен, как кажется. Расскажи мне, в чем его секрет?

Рассказать? Вот так просто? Рассказать о Поттере?

Он задумался.

– Наверное, он чрезвычайно везуч.

– Везение? Ты веришь в свои слова, не правда, сынок?

Драко снова опустил голову. Смотреть в глаза Темного Лорда, даже через призму чужих глаз, было неприятно.

– Не знаю. Он всегда находит выход, как будто его оберегает что-то снаружи.

Пэнси хмыкнула чужим голосом. Было что-то жуткое в этом звуке, как будто кто-то проводит ножом по стеклу.

– Ты знаешь, что его мать, пожертвовав собой, создала для него магическую защиту?

– Отец говорил мне об этом.

– Но это ведь не все, правда?

Драко думал так быстро, что у него ломило виски от пульсирующей боли. Он словно топтался на месте и, зная дорогу, все равно предпочитал стоять, потому что та дорога была вымощена человеческими трупами.

– Я… Я не понимаю, что вы имеете в виду, Повелитель.

– О, думаю, ты знаешь. Это любовь, мальчик мой. Любовь.

Он произносил это слово с таким наслаждением, что можно было подумать, будто он знает о любви все. Будто он чувствует ее ежедневно, вдыхает полной грудью и живет этим.

Драко потер шею. Неприятное ощущение, которое возникло, когда он представил их с Темным Лордом совместную прогулку, не уходило.

– Любовь?

– Именно. Одиннадцать лет он был одинок, и вдруг в школе смог собрать вокруг себя преданных людей, способных отдать за него свою жизнь. Что это, Драко? Как это возможно?

Людей.

О ком он?

Сириус Блэк? Все семейство Уизли, включая девчонку, на которую Поттер пускает слюни? О них, верно? Точно о них, о ком же еще?

– Они глупцы?

– О, сынок, глупость – это противоположное значение того, что я хотел сказать. Здесь ум. Такой ум, которого я прежде не видел. Ты знаком с ней?

Драко вздрогнул.

– С кем?

– С этой умной девочкой, Гермионой Грейнджер? Если бы не она, Гарри Поттер и вполовину не был бы так силен.

Ступенька. Чертова ступенька, Грейнджер, как же так. Это ж надо было так вляпаться – застряла нога в ступеньке.

Захотелось расхохотаться, но вместо этого он нахмурился.

– Я не вожусь с гриффиндорцами, Повелитель.

– А вот зря, – тон у Лорда стал поучительным. – Если бы ты познакомился с ней чуть ближе, твое новое задание было бы гораздо более выполнимым.

– Что за задание?

– Я думаю мне стоит освободить тебя от тяжелой ноши. В конце концов, было бы бессердечно заставлять тебя становиться убийцей в столь нежном возрасте. Чистота твоей души еще сыграет нам на руку, верно? Я найду кому поручить убийство директора, лучше приведи мне эту умную девочку, и мы убьем сразу двух зайцев. Лишим Гарри Поттера его гениальности и приобретем свою.

Он слышал хохот и шум дождя – не мог понять, что громче. Темный Лорд смеялся каркающе, грязно. Звуки, вылетающие изо рта Пэнси, были булькающими, он словно задыхался, пытаясь бороться со смехом.

Драко отступил на шаг.

Грейнджер.

Мерлин, Грейнджер, зачем ты вообще существуешь? Зачем так много читаешь, помогаешь Поттеру, лезешь под огонь?

Грейнджер, зачем ты подставляешь меня, зачем?!

Крик, что рвался изо рта еще в башне, сейчас застрял комом в горле.

Так, Малфой, соберись. Он ждет ответа.

КАКОЙ ОТВЕТ Я МОГУ ЕМУ ДАТЬ.

Он хочет Грейнджер. Его Грейнджер: краснеющую от пошлых шуток, комплиментов и дополнительных баллов от учителей. Грейнджер, что упрямо вскидывает вверх подборок, когда спорит, смотрит с нежностью, когда чувствует вину, постоянно облизывает губы, читает, даже когда ест, и знает все на свете.

Он.

Он хочет смотреть на нее своими мерзкими глазами, впавшими в лицо, говорить с ней своим изуродованным ртом, рассказывать ей свои тупые шутки и трогать ее?

– Нет, – вырвалось раньше, чем он сумел подумать.

Пэнси подошла к нему, ее голова наклонилась, брови сошлись друг с другом в одну полоску.

– Что ты сказал?

Драко мотнул головой. Возьми себя в руки!

– Я… Я уже почти закончил с прошлым заданием, Повелитель. Не нужно другого.

Он осмелился поспорить. Отец за такое дал бы ему пощечину и еще неизвестно сколько долбил нравоучениями.

– Ты уверен?

– Да! У меня почти все готово. Остались мелкие приготовления. Уверяю вас, директор будет мертв до того, как закончится учебный год.

Снова послышался звук, который Малфой не сразу смог разобрать. Он надеялся, что это означало полное удовлетворение.

Холодная рука Паркинсон коснулась его щеки. Она показалась ему такой приятной. Если бы Темный Лорд притронулся к нему сейчас своей кожей, он не вынес бы этого.

– Ты не похож на своего отца, Драко. Люциус… – Темный Лорд сделал паузу, будто перекатывая следующие слова у себя во рту. – Он труслив. Ничтожен. Он не способен ни на что, кроме слепого поклонения. А ты другой.

В другой раз Драко оскорбили бы подобные выражения в адрес отца, но сейчас его это не заботило. Ему было слишком страшно услышать то, что ему скажут.

– А знаешь, почему ты другой, сынок?

Малфой помотал головой.

– Нет.

– Ты похож на молодого меня. Полон амбиций и можешь больше, чем о тебе думают.

Он произнес это с гордостью, а Драко захотелось воткнуть себе ветку в шею. Сходство с Темным Лордом было отвратительно ему. Даже мысль о том, что у них может быть что-то общее, заставляла его чувствовать презрение к себе, отвращение к каждому своему слову и поступку.

– Я польщен, Повелитель, – голова снова склонилась вниз и, наконец, ладонь исчезла со щеки.

Тело Пэнси отдалилось.

– Знаешь, твои способности и правда восхищают меня, Драко. Думаю, ты справишься сразу с двумя заданиями.

Как будто вместе с дождем на голову обрушилось целиком все небо. И проломило дыру в темени.

Драко поднял взгляд.

– Что?

Его не волновало, что он был мокрым насквозь, что от холода едва не стучали зубы, что перед ним стояла его бывшая почти-подружка, влюбленная в него, глупая девочка, которая ничего плохого не сделала, а всего лишь мечтала быть с ним. А теперь она была мертва с вероятностью в девяносто процентов.

– Закончи дело, а потом приведешь мне девчонку. Время еще есть, сынок. Думаю, ты справишься.

Наверное, если бы разговор не закончился так же неожиданно, как начался, Драко бы бросился на Пэнси и перегрыз ей глотку, но уже секунду спустя она снова говорила с ним. Говорила своим голосом, весело и непринужденно, будто ночные прогулки под дождем в Запретном лесу были для них обычным делом.

Он не слышал ее.

Развернувшись, он бросился прочь с этого места, чувствуя, как хлюпает под ногами грязь и поскрипывает тело под мокрой одеждой.

Нет.

Нет-нет-нет, только не это!

Почему так, почему с ним? Все не могло стать настолько хуже! И так было плохо, страшно, до блевотины отвратительно, почему сейчас?

Почему ОНА?

Грейнджер. Ступенька. Дура.

Споткнулся и едва не упал рожей в грязь. Ладони утонули в склизкой жиже. Пошатываясь, поднялся на ноги, попытался набрать скорость и побежать, но ноги отказались слушаться. Опустился обратно, не пытаясь больше идти.

Наверное, это был пик. Его просто ударили в сердце так, что он перестал чувствовать что-либо, кроме боли. Она была острой, как лезвие бритвы и кромсала, резала, рвала его на куски, отламывала от него части и снова кромсала, резала и рвала. От него ничего не оставалось, он весь разлагался на песчинки, сидя в грязи, под падающим с неба океаном слез, и его крик, разлетающийся по воздуху громким эхом, тонул в шуме дождя, в шорохе деревьев, в глушащем страхе, заткнувшем уши, рот, глаза.

Все превратилось в пустоту.

Все, на что он надеялся крупицами своего сознания, обрушилось на него полной безысходностью. Мерлин, на что он рассчитывал? На выход? На то, что он сможет спастись, просто посмотрев ей в глаза? Что ее веры в него хватит на двоих?

Он глупец, он давно уже должен был понять, что нет выхода. Затянул ее. Взял и привел ее к нему в руки – хрупкую, с чистой душой, прямо на блюдечке.

Снова крик. Кричал, сбивая с губ капли воды.

Лживый, глупый, наивный.

Грейнджер застряла ногой в ступеньке, а он по уши погряз в безвыходности. Ему даже умереть не позволят, если он решится, потому что такие как он не умирают спокойно, таких как он ждут муки. Его заставят.

Блять, это конец, он в жопе, его заставят сделать это.

Грейнджер.

Нужно бежать. Нужно заставить ее исчезнуть. Позвать Поттера, рассказать ему все, придумать план и стереть ее с лица земли, чтобы даже сам дьявол не смог ее найти.

Боже. Нет. Ничего не получится. Слишком поздно, за ним следят. Всех убьют. Отца, маму. Маму. Она не виновата. Для нее он всего лишь мальчик, для нее он – единственное, ради чего стоит жить. Ее убьют, если он не приведет Грейнджер.

Он не сможет. Блять, он не отдаст ее.

Мерлин, когда это стало так важно? Уберечь ее? Когда ее жизнь стала важнее собственной? Где переход, когда так случилось?

Он не отдаст ее. Он будет грызть глотки зубами, он будет биться, пока не лишится последней капли крови. Не отдаст.

Мерлин. Он наивный идиот. Заберут. Никто не спросит, ее заберут. Вырвут прямо из рук, он будет смотреть, как она плачет, и ничего, ничего не сможет поделать.

Кричит.

Дождь усиливается, потому что нет никакого просвета. Теперь тучи будут всегда.

====== Глава 24 ======

Первокурсники путались под ногами, петляя в переходах, чтобы побыстрее добраться до Большого Зала. Как будто их вечность не кормили.

Драко споткнулся об одного из них и выругался, сжав челюсть. Остановился, одернул свитер, поправил выглядывающие из-под него манжеты рубашки. Пригладил волосы, зачесанные на одну сторону. Давненько он не выглядел так безупречно. Десять минут назад, рассматривая себя в зеркале, осознал, что синяки под глазами – единственное, что портит образ. В остальном… Отец бы гордился.

При мыслях об отце к горлу подступил ком. Аппетит пропал, но толпа продолжала толкать его по коридору, и он не рискнул сменить направление.

С момента прогулки по Запретному лесу прошло несколько дней. По ощущениям – это было вчера, и жуткий липкий запах собственного страха преследовал Малфоя до сих пор.

Учебная неделя закончилась, дожди сменились ярким солнцем, и Драко радовался, что их гостиная находится в подземельях. Каждый раз, выходя на улицу, он щурился и прятал глаза за капюшоном. Небо словно наказывало его, и ведь было за что.

Прошло два дня, а он так и не сказал Грейнджер о планах Темного Лорда. Его мучили сомнения. Должен ли он был рассказать? Нет, конечно не должен. Сами понятия «должен» и «Грейнджер» не сочетались в его голове никаким образом. И если бы на ее месте была любая другая девчонка, то он даже не думал бы об этом.

Но, черт.

От одной мысли о ее белой коже в руках у Темного Лорда становилось тошно. Он бы говорил с ней. Приглашал ее на прогулки и брал под руку. Он бы давал ей задания – с каждым разом они становились бы все отвратительнее. И он бы смотрел на нее этими мерзкими маленькими глазками, а у нее не было бы возможности отвернуться.

Нет.

Нет, Грейнджер была грязнокровкой, но у нее, пожалуй, была самая чистая душа из всех, кого он знал, и что бы он сделал с ней? Осквернил. Очернил, сделал бы ее сухой и выцветшей, как страницы газет, пролежавших в библиотеке целый век. Он бы не дал ей сиять, как сияет она сейчас, даже в самые темные дни – светится изнутри, как пламя свечи.

Она была… Блять, самым светлым, к чему Драко вообще доводилось прикасаться в своей жизни, и он должен был отдать ее? Вот так просто – принести и вручить?

– Драко.

Он вздрогнул. Вилка, которую он сжимал в руке, погнулась, а пальцы побелели от напряжения. Встретившись взглядом с Забини, он выдохнул. Схватил кубок с водой и осушил его в несколько глотков. Капли потекли по подбородку на белоснежный воротничок, пришлось промокнуть его салфеткой.

– У тебя все нормально? – спросил Блейз. Драко посмотрел на него полным гнева взглядом. – Ладно. Понял. Переформулирую вопрос. Случилось что-то еще?

Он огляделся. На них никто не смотрел, потому что они сидели далеко от остальных – между Драко и скромно улыбающейся ему Асторией было как минимум три свободных места. Парни из команды заняли противоположную сторону стола, Кребб и Гойл запихивали в себя булочки и вообще не соображали, что происходит вокруг.

– Где Пэнси? – спросил он, вытягивая шею.

Блейз пожал плечами и наколол зернышко кукурузы на вилку.

– Не видел ее со вчерашнего вечера. Наверное, спит, выходной же.

– Выходной?

Драко чувствовал себя так, будто выпал из реальности на неопределенный срок, а сейчас вернулся. И правда. Все, кроме него, были без формы, в неряшливо заправленных в джинсы футболках, с завязанными на поясе свитерами и волосами, торчащими в разные стороны.

– Так, чувак, – Блейз отложил вилку и наклонился к нему. – Я тебе не враг, помнишь? Если случилась еще какая-то херня, то, будь любезен, поделись со своим лучшим другом, чтобы он смог помочь тебе выбраться из задницы.

Забини красиво говорил, но эти слова делали Малфою только хуже. Потому что нет, он не смог бы помочь. Потому что никто не смог бы помочь. С Пэнси происходила чертовщина, Темный Лорд хотел заполучить Грейнджер, а Драко должен был смириться с этим и попутно, прикончить директора. У него не было сил даже бояться.

– Слишком глубока та задница, – Драко потер лоб. Острое желание посмотреть на гриффиндорский стол пришлось перегрызть на корню.

– Как у дочки той тетки из Министерства, а? – улыбнулся Блейз.

И, черт, Драко не смог сдержать смешок.

В прошлом году на летних каникулах отец взял Драко с собой на работу. Блейз увязался с ними. В кабинете отца сидела дамочка, обвешанная украшениями и, когда она вставала, браслеты, цепочки и серьги на ней звенели, словно колокольчики.

С ней была дочка, которая строила Драко глазки. Он был не особо заинтересован, но все равно в конце дня оказался с ней в одной постели. Так вышло. Он не жалел. Но задница у нее и правда была что надо.

Вот почему Забини был его лучшим другом. Потому что помнил об этом и знал, когда подколоть.

Он поймал веточку винограда и запихнул пару штук в рот, сплевывая косточки в салфетку. Вишни сегодня не было. А он бы не отказался. Давненько он не давился этой херней, от которой перекашивало лицо. Ее вкус напоминал ему начало года, когда все было еще не настолько плохо. Хорошего тоже было мало, но тогда был шанс из всего этого выбраться с минимальными потерями, сейчас же Малфой не верил в это.

Он не верил, что выберется вообще. Живым.

Позавтракали быстро. Блейз спросил у него про планы на день, и Драко почувствовал, как легкая истерика заполняет его легкие. Планы? Точно. Нормальные школьники планируют свои выходные. Нормальные школьники, которые могут позволить себе поспать днем, спереть травку из теплиц, накуриться на стадионе и потискаться с девочкой. Нормальных школьников ничто не будет душить, разве что утром в воскресенье разбудит похмелье и неприятный привкус во рту.

– Пойдем в библиотеку? – предложил он, толкая дверь из Большого зала.

– Малфой, постой! – голос проехался по лопаткам, мазнул по затылку и впился в кожу, как клещ.

Драко вцепился Блейзу в рукав джинсовки.

– Идем быстрее, Забини.

– Но Грейнджер хотела что-то…

– Идем!

Гермиона сдула прядь волос с лица и уперлась кулаками в бока. Так, куда он делся? Только что был здесь – стоял в дверях вместе с Забини, и вдруг исчез. Она огляделась. Студенты лениво расползались по коридорам: кто-то шел в гостиную заниматься, кто-то, стоя у окна, ждал, когда станет теплее и можно будет погулять во дворе.

Территория замка оживала. Гремучая Ива сонно расправляла ветки, как птица расправляет крылья или как человек похрустывает костями, делая утреннюю зарядку. Мадам Стебль с лейкой и мешком удобрений вяло ковыляла в сторону теплиц. Бледная трава, отогреваясь после ночного заморозка, наливалась красками, а небо разбрасывало белые, густые, как вата облака над Запретным лесом. Учителя громко разговаривали в зале, за обеденным столом. Гермиона, стоя в дверях, слышала профессора Флитвика, Виктора и мадам Трюк. Кажется, они обсуждали предстоящий финал по квиддичу.

Она вернулась за стол. Чай остался недопитым, как и надкусанное яблоко. Гарри оторвал взгляд от учебника.

– Ты в порядке?

– Малфой, – Гермиона достала из сумки книгу, которую штудировала прошлой ночью. Происходящее с Пэнси не давало ей покоя, пришлось даже сходить в запретную секцию библиотеки, одолжив у Гарри мантию-невидимку на пару часов.

К слову о Гарри – он тоже немного помог ей, но у него и без того была куча дел, грузить его этим совершенно не хотелось.

– Что с ним?

– Он сбежал, когда я хотела поговорить с ним.

Гарри пожал плечами.

– Ну, он никогда не отличался дружелюбием. Может, выпил мало крови этим утром и теперь не в духе?

Гермиона улыбнулась уголком губ. Потом посмотрела на учебник и снова на Гарри.

– Идем, – сказала она.

– Что? Куда?

– Будет хороший день. Надо напомнить Рону, что он, хоть и звезда квиддича сейчас, все еще остается старостой. А то в последнее время он совершенно об этом забыл.

Рон был возмущен ее желанием надавить на его порядочность и чувство долга. Сначала он судорожно делал вид, что поврежденная рука до сих пор болит, потом совал Гермионе в лицо список заданий, которые нужно выполнить за выходные, но она была безжалостна.

– Экзамены на носу, Гермиона, тебе ли не знать!

– Мы сто лет не устраивали праздников, – она шла по коридору с набросанным на листке планом в руках. Им нужно найти музыкальные инструменты, поставить скамейки и сцену во дворе, но сначала выпросить разрешение у профессора Маккгоналал, хотя, вряд ли она будет против. Все они заслужили один спокойный день. Всего один. Просто забыть обо всем на сутки. Ничего не произойдет за один короткий день, если они повеселятся.

– Так не было повода! – Рон едва поспевал за ней.

– Для веселья не всегда нужен повод, Рональд. Найди старост Пуффендуя и Когтеврана. Пусть помогут.

– А Слизерин?

Гермиона остановилась, заглянув другу в лицо. Вспомнилось, как Малфой сбежал от нее после завтрака. И как избегал ее последние дни, а во время совместных уроков воротил взгляд.

– К черту Слизерин, – ответила она и вдруг почувствовала такой душевный подъем, что стало легче дышать.

Это заняло некоторое время. Выпросить у «Хора лягушек» инструменты оказалось нелегким делом. Гермиона понятия не имела, что дирижёр оркестра и некоторые девочки из вокальной группы окажутся настолько бережливыми и, как бы это помягче сказать, злобными.

Гермиона чуть не взорвалась, пока одна из них перечисляла ущерб, нанесенный фортепиано два года назад, во время Кубка Трех Волшебников.

– Я лично прослежу, чтобы инструменты вернули в целости и сохранности! – взорвалась она, и Рон отодвинул ее в сторону, чтобы вмешаться в разговор.

И, как оказалось, не зря.

Девица оглядела Рона с головы до ног, заинтересованно хмыкнула, а потом заставила их обоих расписаться в журнале и еще нескольких странных бланках. Гермиона не стала спорить.

– Мисс Грейнджер, вы все сильнее поражаете меня своими идеями! – с восторгом воскликнула профессор Макгонагалл, когда инструменты были установлены во дворе, недалеко от главного входа. Старосты Пуффендуя как раз натягивали шатер на случай дождя, и кучка зевак уже собралась посмотреть.

Раньше, будучи чуть помладше, Гермиона с восторгом реагировала на похвалу, но сейчас ей почему-то стало неловко, и она покраснела.

– Я подумала, что многие ученики занимаются музыкой дома. Было бы интересно поделиться опытом. И нам всем нужно немного расслабиться сейчас, когда впереди подготовка к экзаменам.

Профессор Макгонагалл кивнула.

– Занимайтесь, дорогая. Кто знает, может быть мы с парочкой учителей присоединимся к веселью.

– Мы будем рады, профессор.

Рон вышагивал по территории, держа ее папку в руках и делая вид, что он многое понимает. Он то орал на кого-то, то «уточнял информацию», глядя в ее наброски. Иногда он с умным видом прикладывал палец к подбородку, хмыкал сам себе и возвращался к указаниям. Наблюдать за этим со стороны было забавно, но Гермиона была благодарна ему за то, что он забрал основную часть работы.

– Не уроните эти штуки, вы, идиоты! – он прикрикнул на Дина и Томаса, которые пытались справиться с повалившейся барабанной установкой.

Гермиона закатила глаза.

– Как дела? – Гарри возник рядом. Она внимательно посмотрела на него и поняла, что он сильно похудел за последние месяцы. Протертая на локтях старая кофта кузена сейчас висела на тощем теле, как мантия, щеки впали, а скулы стали острыми, как бритвы.

– Хорошо, – Гермиона улыбнулась. – Не говори мне, что у тебя есть дела на сегодня.

Гарри поморщился.

– Дамблдор хочет позаниматься со мной в кабинете.

– Гарри, тебе нужно хоть немного думать о себе, – она провела рукой по его щеке. – Сколько часов ты спал прошлой ночью?

Друг смерил ее насмешливым взглядом.

– А ты?

– О, не сравнивай. Я обычно соблюдаю режим, это был единичный случай.

– Даже слушать об этом не хочу.

– О чем шепчетесь? – Рон подошел к ним. Папка, спрятанная у него под мышкой, выглядела потрепанной. Гермиона вздохнула – ему нельзя доверить даже пачку бумаг.

– О том, что нужно повеселиться сегодня как следует, – натянуто улыбнулась она. – У тебя все под контролем?

Он важно задрал подбородок.

– Не сомневайся, красавица. Вик помогает парням таскать стулья. Эй, Вик! – он посмотрел на друзей взглядом «простите, я весь в делах» и убежал на помощь нагруженному стульями Краму.

– Вик? – спросила Гермиона, не веря своим ушам.

Гарри расхохотался.

Кто бы знал, что организованное за пару часов, совершенно не продуманное, спонтанное мероприятие будет иметь такой успех?

Как оказалось, многие ребята играют на музыкальных инструментах. Парни из Когтеврана оккупировали ударные и гитары и не отдавали власть никому. Они сыграли несколько хитов, от которых даже Гермиона, как бы ни стыдилась она своей неуклюжести, пару раз дернула головой. Падма и Парвати создали на сцене волшебство, взяв скрипку и виолончель, а Полумна удивила всех, заявив, что профессионально играет на флейте. Правда, ее профессиональная игра многим пустила кровь из ушей, но Невилл, Дин, Джинни и Гермиона аплодировали ей стоя (Невилл даже присвистнул, за что получил подзатыльник от профессора Макгонагалл), и Полумна ушла со сцены счастливой.

– Как насчет тебя? – услышала она за плечом. Теплое дыхание мазнуло по шее, и Гермиона вздрогнула.

– Виктор, – только что она видела его в компании преподавателей в первом ряду, а сейчас он стоял позади нее, чем невероятно смущал. Да, они выяснили отношения, решив остаться друзьями, но школа об этом не знала, и только ленивый не таращился, когда они находились близко друг к другу.

– Сыграешь?

Он указал на фортепиано, так никем и нетронутое с момента начала праздника. Оно стояло в углу сцены, немного пыльное, но такое красивое, как будто ждало ее.

Это было очень соблазнительно. В последний раз она играла на рождественские праздники, когда была дома. Мама, едва оправившись от болезни, попросила ее сесть за клавиши, и Гермиона не устояла.

Но на нее смотрела школа. Студенты заняли все места, пришли даже преподаватели, а те, кому не хватило места, расселись на траве у деревьев. Она не привыкла играть для такой большой публики.

– Я не уверена, что смогу вспомнить хоть что-то…

– Да брось, – Виктор легонько пихнул ее плечом. – Тебе было четырнадцать, когда я влюбился в твою игру. Идем, я постою с тобой рядом.

Она и забыла, что на четвертом курсе действительно играла для Виктора. Словно в прошлой жизни. Так много воды утекло с тех пор, что ком подступил к горлу. Какой беззаботной казалась ее жизнь тогда. Единственной стоящей слез проблемой было то, что Гарри и Рон не воспринимали ее, как девчонку, способную понравиться парню.

– Ладно, – она сняла мантию и повесила на спинку стула. Заметив ее, когтевранцы расступились, вместе с гитарами сползая со сцены.

Слава Салазару, его в эту затею с праздником никто не втягивал.

Малфою, честно говоря, было совершенно насрать, чем там школа собралась заниматься в свой заслуженный выходной, его даже радовало, что Грейнджер принялась всем руководить. Потому что так у него было меньше шансов наткнуться на нее в коридоре.

Пока они с Забини корпели над заданием по Зельям, сидя в прохладной библиотеке и задыхаясь от пыли, каким-то чудом на улице собралась толпа. Образовалась сцена. Студенты начали играть.

Драко вообще хотел найти парней из команды и предложить немного полетать, потому что погода была хорошей, а финальный матч против Гриффиндора приближался. Но парни как будто испарились, а под деревом, чуть вдали от шатра, кучкой сидела толпа слизеринцев. Они принимали непосредственное участие в этом грандиозном цирке уродов, осмеивая каждого, кто выходил на сцену.

Рок-группа из Когтеврана показалась им слишком слащавой, и они пытались перекричать выступающих, заменяя слова. Близняшкам придумали новые прозвища, а лохушку Лавгуд просто освистали, хотя та, кажется, даже не заметила этого.

– Пойду я отсюда, – сказал Малфой Блейзу, да так и замер на месте.

На сцену поднималась Грейнджер. Медленно, нерешительно она шла по ступенькам, вытирая руки о юбку (слишком короткую, на его взгляд). Ладони наверняка вспотели и даже на таком расстоянии было прекрасно видно яркий румянец смущения на бледных щеках.

Крам, как цепной пес шел следом.

– Куда это Грейнджер поперлась? – заржал Тео. Кребб и Гойл подхватили его смех, а Драко не слышал. Все, что его волновало – она идет на сцену и сейчас будет что? Играть? Вот так просто, сидя на сцене? Перед всеми? Они будут смотреть на нее, а она будет играть?

– Дура, свали со сцены, а то я ботинок брошу!

Ржали и парни, и девчонки, но те, кто сидел у сцены, на скамейках и стульях, с замиранием сердца следили за Грейнджер. И Драко не без сочувствия к самому себе понял, что он тоже там, с ними. Хоть и стоит чуть дальше, но смотрит на нее так же, как остальные.

Она осторожно села, на пробу провела пальцами по клавишам, набрала воздуха в легкие, а потом начала играть.

Драко впервые слышал эту мелодию. Она была не в его вкусе: слишком плавной, грациозной, тягучей. Он редко слушал музыку – считал, что она отвлекает. Иногда мама включала пластинки после ужина, когда отца не было дома. Один раз Драко застукал ее во время странного танца. Она кружила по кабинету в ночной рубашке и наброшенном на плечи халате, такая смешная и на удивление юная. Он не мог отвести от нее взгляд. При отце мама никогда не вела себя так, она была образцом сдержанности, и в тот момент он впервые почувствовал себя обманутым. Словно мама лгала ему о том, как нужно себя вести. Словно она носила в себе образ беззаботной, смешной девчонки, которой, вероятно, когда-то была. А он не имел права знать ее такой.

Пальцы Грейнджер бегали по клавишам, издавая эти тоненькие, едва различимые в шуме толпы звуки, и вся она была как будто в другом мире. Погрузилась в него и не выныривала. Она не видела никого. Вокруг сцены собралась небольшая толпа – преимущественно гриффиндорцы. Драко видел рыжую макушку Уизли, блестящие волосы Патил и Крама, который, прислонившись к фортепиано боком, не сводил с Грейнджер глаз.

Наверное, они выглядели одинаково. Два болвана, которые почему-то сочли, что она привлекательна. У нее не было больших сисек, задницы и лица, которое можно было бы назвать невероятно красивым. И это поражало. Как она, будучи такой тусклой, приковывала к себе, тянула, хватала и не отпускала… Не было сил ей сопротивляться.

– Хватит пялиться на нее, кретин, – тихо сказал Драко сам себе, но… Лишь прислонился к дереву, чтобы удобнее было смотреть.

Серьезно, вокруг было столько девчонок, с которыми можно было уединиться или, если на то пошло, завести крепкие, серьезные отношения. Девушек, которых одобрили бы родители, с которыми можно было заявиться на ужин, девушек, которые были бы бесполезны для Темного Лорда, и он не трогал бы их никогда…

Но нет. Грейнджер. Умная, упертая и, как оказалось, умеющая играть на фортепиано.

Вляпался так вляпался, Малфой.

Играя, она то закрывала, то открывала глаза, дышала полной грудью, иногда отклонялась назад, и волосы касались ее прямой спины.

Блейз встал рядом. Драко почувствовал его полный жалости взгляд и решил проигнорировать его.

Сорвав травинку, он пихнул ее в рот, перекатил из одного уголка губ в другой.

– Он хочет ее, – сказал Малфой, наконец, потому что не мог больше носить это в себе. Его разрывало на куски, и звуки, которые Грейнджер продолжала выжимать из инструмента, не помогали.

– Ее?

Блейз был невероятно проницательным, ему не нужны были имена.

– Да. Хочет, чтобы она служила ему, смотрела ему в рот, хочет трогать ее своими мерзкими…

– Тихо, – Забини огляделся. – И что ты думаешь делать?

– Пустить себе Аваду в лоб.

– Я серьезно, Драко. Нельзя просто ходить и вздыхать по ней. Нужно придумать что-то.

Стало смешно, но смех его был больше похож на хрип подыхающего. Он застрял в горле и мешал дышать.

– Что? Что я могу придумать, Забини? Мы на территории колледжа, а Грейнджер слишком упрямая, чтобы делать то, что я велю. Я не могу отказать ему, потому что это вызовет сомнения, я не могу сбежать сам, потому что тогда он отыграется на моих родителях. Я ничего не могу, я бессилен.

– Нет. Ты не бессилен, Драко. И тебе не обязательно все делать самому, когда ты уже поймешь это?

– Подставить еще и тебя?

Блейз улыбнулся. Драко посмотрел на него. Весь год Забини помогал ему выбираться из ада, терпел его заскоки, успокаивал и направлял на свет там, где, казалось, осталась одна лишь тьма.

– Со мной ничего не случится.

– Мы не можем этого знать.

Драко снова посмотрел на Грейнджер и тут, закончив играть, она подняла глаза. Как будто знала, где он стоит или… чувствовала? Их взгляды встретились. Он не успел нацепить маску безразличия. Слишком пристально, слишком глубоко в душу она смотрела.

Повернулась к Краму, Уизли и остальным. Драко прочел по ее губам «я сейчас вернусь».

И быстро сошла со сцены, игнорируя всеобщий стон недовольства.

– Мне нужно идти, – он похлопал Забини по плечу. – Увидимся в гостиной.

– Ты не можешь бегать от нее вечно, Драко!

Но он готов был попробовать.

Нет уж, в этот раз он не ускользнет!

Гермиона, расталкивая столпившихся вокруг нее студентов, начала пробираться к замку.

Народу как назло было много. Всем понравилась идея потанцевать на свежем воздухе, сыграть на инструментах, поваляться на траве и подставить лица под солнечные лучи. До экзаменов оставалось не так много времени, и нужно было выкроить денек на отдых перед тем, как снова начнется учеба.

Она услышала, как кто-то сел за барабанную установку и начал отстукивать ритм. Громкий и уверенный, он совпадал со стуком ее каблуков, когда она поднималась по ступенькам на террасу.

Это было смешно – Малфой, который шел настолько быстрым шагом, словно пытался сбежать. Он был смешон. Но почему-то смеяться не хотелось – ее просто распирало от злости, пока она смотрела в его спину.

– Серьезно? – Гермиона замерла, а потом ускорила шаг. – Малфой, стой!

Он обернулся, что-то пробормотал сквозь стиснутые зубы, а потом, не останавливаясь, буркнул через плечо:

– Я занят.

– Чем? Только что ты выглядел так, словно у тебя нет никаких дел.

– Вас поклонники заждались, маэстро. Вернись на сцену и хватит ходить за мной.

– О, не будь самовлюблен, ты мне не нужен. Но я думала, тебе будет интересно, что я узнала о Пэнси.

Она догнала его и схватила за локоть, заставляя остановиться. Малфой повернулся. Скользнул быстрым взглядом по ее лицу и тут же уставился в стену перед собой, как будто ее и нет.

Гермиона оскорбленно поправила юбку.

Она не отпускала его. Малфой стоял с таким лицом, будто боялся пошевелиться – вдруг у Гермионы появятся огромные клыки и она вцепится ему в глотку, мало ли что?

– Ладно, но не здесь, – прошептал он, словно делал ей одолжение. Злость захлестнула ее с головы до ног. Что он о себе возомнил?

Она помотала головой. Губ коснулась улыбка.

– Не здесь? Ах, да. Кто-то может увидеть, что ты говоришь с грязнокровкой. Точно. Поползут слухи, какой кошмар. Знаешь что? Иди ты к черту, Малфой, я хотела помочь, но раз так, то справляйся сам!

Она отпустила его, шагнула в сторону и в следующую секунду ударилась затылком о стену. Больно! Он прижал ее, с силой вцепившись в плечи и наконец-то... Наконец, посмотрел в ее глаза! Прошло несколько дней, а как будто вечность, она так устала быть незаметной для него.

– Дело не в слухах, идиотка.

– А в чем же?

– Давай растреплем всему миру о Пэнси, почему нет? Это просто мера предосторожности.

Гермиона медленно выдохнула. Потом осторожно отцепила его пальцы от своих плеч, потерла затылок. Малфой будто только сейчас понял, что он сделал. Отступил на шаг, спрятал руки за спину.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Но поговорить все равно нужно.

Малфой кивнул.

– Жду после отбоя под лестницей на первом этаже, – сказал он и, не дожидаясь ответа, ушел.

Гермиона поборола соблазн топнуть ногой изо всех сил.

Школа на отбой отреагировала всеобщим недовольным стоном. Праздник закончился поздно, ребята все никак не хотели расходиться. Старостам пришлось не без скандалов и угроз разгонять студентов по своим факультетам, так что встреча перенеслась на совсем позднее время.

– Ты опоздала.

– Я подумывала вообще не приходить, но потом решила, что каждый человек заслуживает помощи.

– По-твоему, я заслуживаю помощи?

– А кто говорит о тебе? – Гермиона неестественно улыбнулась. Под лестницей было мало места, они стояли на максимальном расстоянии друг от друга, но все равно дыхание Малфоя щекотало ее лицо. – Пэнси заслуживает. Тебе на нее не плевать, а я, как оказалось, та еще альтруистка.

Гермиона подперла спиною стену и провела по шее ладонью. Она мало спала в последние дни – всего по три-четыре часа, штудируя эти бесполезные учебники. Кости ныли от усталости, организм сопротивлялся такому режиму, он требовал отдыха – полноценного, спокойного, без дурных мыслей и воспоминаний.

Пэнси напугала ее тогда, на лестнице. На секунду, оставшись с застрявшей в ступеньках ногой, она подумала, что ей конец. Это была бы самая глупая смерть на свете, но это вполне могло произойти.

Она вздрогнула, почувствовав пристальный взгляд Малфоя на себе. Изогнула брови в молчаливом вопросе.

– Ты… Ты не…

Он помотал головой, отворачиваясь. Гермиона не была уверена, но ей вдруг показалось что он… смущен?

– Что?

– Ничего.

– Да Мерлина ради, Малфой, что не так?

– Просто не делай этого! – заявил он, всплеснув руками, и тут же уперся кулаками в бока.

Темнота очертила контуры его шеи, и Гермиона сглотнула. Почему-то воздух стал тяжелым, как металл.

– Не делать чего?

– Вот этого, – он зло потер свою шею, повторяя ее движение минуту назад. – Отвлекаешь.

Отвлекает. Она его отвлекает, нет, ну вы посмотрите на него!

Гермиона вздохнула и вытерла вмиг вспотевшие ладони о юбку.

– Малфой, клянусь, иногда мне кажется, что я себе все придумала, а потом ты выдаешь что-то такое и…

– Давай уже вернемся к делу, – обрубил он и вздернул вверх подбородок.

Как же хотелось вцепиться в его лицо. Ногтями. Разодрать до мяса, чтобы он залил тут все бурой кровью! Господи, он был просто невыносим с этими своими попытками показать, что ему плевать на нее.

– А знаешь, – сказала она и, дернув за рукав, развернула Малфоя лицом к себе. – Нет, мы не вернемся к делу, пока ты не скажешь, почему бегаешь от меня всю неделю, словно я проклятая.

Вот так вот. Ей давно стоило показать ему, что она не подчиняется его личным правилам. Не ходит по струнке, она живая, у нее есть чувства и она не станет штудировать ради него кучу учебников, чтобы в ответ получить холодное равнодушие и взгляд, смотрящий мимо.

«Ради него». Эта фраза что-то сломала внутри нее. Разбила с хрустом. Нет, не ради него, о чем это она? Не ради него. Ради Пэнси, ради собственного любопытства, но никак не ради Малфоя, пусть идет к черту!

Или…

– Грейнджер, ты серьезно? – его голос прозвучал устало. – Я притащился сюда среди ночи, чтобы ты развеяла какие-то там свои мифы обо мне?

– Нет. Ты притащился сюда, потому что, несмотря на все попытки казаться самостоятельным, не можешь без моей помощи. Если тебе нужна информация – сначала ответь на вопрос. Какой дракл тебя покусал? Почему ты от меня бегаешь?

Он засмеялся, отвлекая ее внимание. Она знала его. Вот так горько, пряча губы под пальцами, он смеялся лишь в моменты когда внутренне готов был кричать. Она в этот смех не верила совершенно.

– Я бегаю от тебя… – сказал он и вдруг приблизил свое лицо. Она увидела его глаза так близко. Они светились, но не огнем азарта, которым он горел всякий раз, когда касался ее или пытался унизить, нет. Они светились отчаянием, горячим и ничем не прикрытым, – … потому что ты меня достала. Постоянно вертишься и вертишься под ногами, будто больше нечем заняться. Я смотреть на тебя не могу, воротит от одного твоего вида. Ты умеешь раздражать, просто появляясь в поле зрения, отметь у себя в папочке эту особенность, пригодится.

Гермиона расхохоталась. Щеки обожгло, как от пощечины.

– Ты… Ты не умеешь лгать, Малфой.

– Я не лгу. Хочешь помочь – помогай. А если собираешься ломаться, то до встречи в понедельник на уроках. Я серьезно, Грейнджер, у меня нет времени, чтобы слушать твой бред, смотреть в твое лицо, стоять тут с тобой...

Она схватила его за шею и, притянув к себе рывком, поцеловала. И не было ни капли сожалений, когда она делала это. Она была рада заткнуть его рот, чтобы он перестал говорить то, во что сам не верил.

– Чт… – Малфой попытался вырваться.

Гермиона вцепилась крепче, а второй рукой расстегнула пуговицу на его рубашке. Всего одну – этого хватило, чтобы скользнуть под ткань, коснуться ладонью кожи, под которой сердце гулко стучало о ребра.

Его тело, как и губы, было холодным. Весь он был словно сделан изо льда. Каждый раз, прикасаясь к нему, Гермиона рисковала замерзнуть, но ее продолжало тянуть к нему, она перестала бояться совсем, она шла на постоянный, обдуманный риск и не узнавала себя.

Гермиона вдруг захотела прижаться к нему всем телом, опутать его руками, ногами, отогреть, чтобы на щеках у него появился яркий румянец, а пальцы перестали быть ледяными. И, возможно, он улыбнулся бы ей, и этой улыбки Гермионе хватило бы на всю жизнь.

Малфой выдохнул в ее губы. На секунду замер, а потом отчаянно прижал к себе, целуя в ответ. И только это было правильно. Его слова, сказанные несколько секунд назад, не имели смысла. Гермиона почувствовала это. Он нуждался в ее присутствии, в ее поцелуях и прикосновениях так же, как она нуждалась в нем.

Она прижалась ближе. Она хотела его. Тело горело и, как бы сильно она не старалась побороть это в себе, вспоминая снова и снова то, что он с ней сотворил, тело было против. Оно предавало ее, колени подкашивались, стоило Малфою грубо, яростно, неаккуратно, страстно и зло сжать ее в своих объятиях.

Его плечи были напряжены, руки – холодны и грубы, но все равно, отвечая ей на поцелуй, он вкладывал всего себя. Он знал это. Она знала это. Ничто не имело смысла, пока длился этот поцелуй.

– Не ври мне, – сказала она, когда их губы разомкнулись. Она не отпускала его, все еще крепко держа за шею.

– Если не хочешь, чтобы я врал – не спрашивай, – он посмотрел ей в глаза. Потом тронул ее подбородок рукой – невесомо, одним коротким, легким касанием. И тут же его пальцы исчезли. – Грейнджер. Как же ты усложняешь мою жизнь.

Гермиона улыбнулась.

– Знаю. Я была рождена для этого.

– Нет, ты не знаешь.

Он отстранился. Наверное, исчерпал свой лимит человечности на сегодня, потому что глаза его вновь стали прозрачно-серыми, как будто ничего не произошло. Гермиона не настаивала. Он мог замыкаться в себе, натягивать маски и прикидываться дурачком сколько угодно, но его минутные, короткие слабости говорили ей обо всем.

– Так что ты нашла?

Они продолжали стоять в нише под лестницей. Там все еще было тесно, но между ними словно выросла стена за одну секунду.

«Наверное, это к лучшему», – подумала Гермиона и поправила одежду, чуть смятую после объятий.

– Те книги, что я нашла в библиотеке, бесполезны, – начала она. – Я прочла все, что было о существах, способных вселяться в человека, но ни одно из упомянутых существ не может… управлять людьми. Пэнси выглядела так, словно кто-то живет внутри нее и…

Она замолчала. Малфой посмотрел на нее и добавил, отворачиваясь:

– Смотрит ее глазами, говорит ее губами?

– Откуда ты знаешь?

Он помотал головой.

– Продолжай.

Спорить с ним не было смысла.

– Так вот. Я залезла в запретную секцию, и я не горжусь этим, но и там ничего не нашла. Ничего, что подошло бы под наши параметры.

Малфой сморщился. Неизвестно, что его покоробило: то, что она говорила об их деле, как о чем-то совместном или то, что она назвала состояние Пэнси «параметрами». Как будто изучала предмет, а не живого человека.

– Продолжай, – повторил он, словно забыл остальные слова.

– И потом мне на глаза попалась книга, рассказывающая о Той Войне глазами... – она замерла, все еще не зная, как слизеринец отреагирует на ее догадку, – … глазами маглов.

– Маглов? Что они могут знать?

– Они могут не знать о волшебном мире, но они не лишены зрения. Смотри.

Гермиона вытащила из кармана листок. На кончике палочки Малфоя загорелся свет, и он всмотрелся в наполовину стертые буквы на желтой бумаге.

– Что это?

– Это вырезка из газеты 1979 года. Разгар войны, когда Пожиратели смерти убивали маглов без разбора.

Малфой не подал вида, что его задело упоминание Пожирателей, но пальцы на клочке бумаги сжались сильнее.

Он пробежался взглядом по записи. Всего пара строк, газета была старой и бумага рассыпалась в руках.

– «Двое маглов утверждают, что видели, как из девушки вылетел белый сгусток энергии и исчез в воздухе. При этом сама девушка, секунду назад казавшаяся нормальной, упала замертво, а когда встала…»

Он замер. Гермиона продолжила:

– «Глаза ее оказались полны тумана, а тело за секунду истощилось. Казалось, что кожа обтягивает голый скелет». Никого не напоминает?

Заметка обрывалась на этих словах. Малфой закрыл глаза. Потом распахнул их и посмотрел на Гермиону.

– Инфернал? А сгусток энергии – это?

– Часть души того, кто управлял им. Пэнси кто-то управляет, и Гарри сказал, что видел, как на секунду ее зрачки стали белыми. Малфой, из нее сделали марионетку! Ты… – на лице слизеринца появилось такое выражение, что сомневаться не приходилось. – Ты знаешь, кто, верно?

Малфой помотал головой.

– Нет.

– Не ври. Ты знаешь.

– Какая разница? Нужно узнать, как вытащить это из нее. Если есть шанс помочь ей, нужно сделать это, тем более, мы знаем, когда это началось. Не так давно, верно? Скорее всего, оно не успело причинить ей слишком много вреда, да?

Он загреб волосы рукой и продержавшаяся весь день идеальная прическа развалилась.

Гермиона вздохнула.

– Малфой, я не думаю…

– Что? – голос его звучал резко, словно он вот-вот снова начнет ее оскорблять.

– Я не думаю, что можно подчинить вот так… живого человека, – слово «живого» она почему-то проговорила шепотом. – Не просто так Пожиратели использовали инферналов. Я нашла и другие статьи. Много статей о том, как люди – простые люди, не волшебники – начинали странно себя вести. Таким образом Волан-де-Морт засылал своих подручных в разные инстанции, узнавал информацию, входил в доверие. Они поддерживали в инферналах жизнь, пока часть их души, крупица их самих оставалась внутри. Посмотри сюда. История повторяется. Они покидали тела этих людей, и те становились одержимыми.

– Часть души – это как… Как крестраж?

Гермиону прошибло изнутри. Он знает о крестражах? Откуда? Как много он знает? Может ли догадаться о том, что Гарри и профессор Дамблдор ищут крестражи прямо сейчас?

– Наверное… Но эта магия не столь глубокая. И она временная. Нельзя подчинить себе чье-то тело навсегда.

– Почему ты так говоришь, будто уже похоронила ее, Грейнджер? – он сорвался. Гермиона могла бы поклясться, что глаза его на миг загорелись оранжевым пламенем. – Это доставляет тебе удовольствие? Знать, что она мертва?

Она замерла. Он много раз ранил ее словами, большинство из которых были отвратительными, грязными, совершенно неприемлемыми, но это… Он словно подтверждал ее мысли о том, что она хуже Пэнси. Будто ее кожа и нечистая кровь смогли бы стать лучше, если бы она знала, что Пэнси мертва. Будто Гермиона когда-то хотела быть на ее месте.

Она опустила взгляд. Впервые за сегодняшний день она хотела быть от него подальше. Несмотря на то, что не верила в его слова, они причиняли боль, а плакать при нем совершенно не хотелось.

Она просто устала. Слишком трудные выдались деньки.

– Я оставлю это тебе, – Гермиона кивнула на газетную вырезку. – Проанализировать, надеюсь, хватит мозгов?

Малфой молчал. И когда она посмотрела на него, и когда вышла из-под лестницы, задев его плечом. Молчал.

Идиот, идиот, тупица!

Нет, Малфой, это просто девчонка, которую ты приструнил.

Ты тупая! Ты не знаешь, что говоришь! Пэнси больше нет?

Ты не можешь знать.

Он следит за мной. Он внутри нее, он знает о каждом моем шаге.

Малфой, ты параноишь.

Он знает о Грейнджер. ЗНАЕТ. Он знает все.

Он не может знать о Грейнджер.

Точно. Он не может. Пэнси никогда не видела меня с ней. Она только догадывалась, но не видела.

Ты должен обращаться с ней иначе.

Я должен. Я не буду на нее смотреть. Не буду говорить с ней. Я не могу к ней подходить, иначе ОН увидит.

Ты не должен допустить, чтобы ОН увидел.

Я не должен этого допустить.

– Староста, какой пример ты подаешь другим ученикам? Шатаешься по школе после отбоя.

Драко застыл, пораженный ее голосом, как громом. Волна отвращения с примесью беспокойства прошила насквозь. Как будто кто-то разрубил его пополам, а теперь зашивает огромной, ржавой, непродезинфицированной иглой.

Паркинсон. Он не видел ее со вчерашнего дня, и только что Грейнджер выдвинула теорию, которая казалась до смешного реалистичной. Ему нужно было в библиотеку. И не в школьную, где ни хрена нет, а в свою. Ему нужно было домой, к книгам отца, которые расскажут больше.

Ее голос прозвучал насмешливо, и Драко натянуто улыбнулся.

– Чего ты хочешь?

– Мне скучно.

Она держалась рукой за перила лестницы, стоя ступенькой ниже него. Когда-то давно, в прошлой жизни она любила опускаться на колени и смотреть на него снизу вверх, хлопая накрашенными ресницами. В те времена Драко жуть как заводился от этого. Сейчас он смотрел и думал – как много внутри нее той Пэнси? Осталось ли еще хоть что-то? Как давно ее телом владеет чужая душа?

Ему стало противно. А еще до боли жалко, что он не смог… Что сделать? Уберечь ее? Как будто он когда-то пытался. Малфой ведь даже никогда не думал о ней, как о ком-то близком. Его не заботило, кто ее трахает, если использовалась защита, его не заботило, что какие-то из его слов могут ранить ее, причинить боль.

– Подрочи, Паркинсон, я не знаю, что еще тебе предложить.

Грубо? Но это то, как он обращался с ней всегда. А сейчас ему нужно быть как можно естественнее.

Что-то знакомое, покалывающе-теплое прошлось по рукам, огладив их. Пэнси вытаращилась на него полными слез глазами, Драко даже на секунду показалось, что он видит ту самую…

Но нет.

Через секунду она расхохоталась и пихнула его в плечо.

– Дурачок, ты повелся. Думаешь, я до сих пор сохну от любви к тебе?

– Думаю, нам обоим лучше спуститься в гостиную, чтобы не накликать беду, – он приглашающим жестом указал на дверь. Пэнси показушно вздохнула и развернулась, спускаясь в подземелье.

Что-то было не так. Картинка, составленная Грейнджер, казалась такой связной и четкой, что он почти поверил, но теперь. Паркинсон вела себя, как Паркинсон. Как обычная Паркинсон.

Он не знал, как проверить и, резко схватив ее за руку, потянул на себя. Пэнс вскрикнула, лицо ее исказилось, и на секунду он увидел это. Ее глаза стали белыми, как туман – ни зрачка, ни радужки, только плотная дымка между веками. И в этой дымке, как в зеркале, Драко увидел черноту.

Его почти затянуло. Эта чернота, она звала его и манила, он не мог дышать, но это его не заботило. Это казалось таким правильным – то, что сидит внутри нее. Эта сущность, кусок чужого разума, он как будто управлял Малфоем, и вдруг нестерпимо захотелось остаться таким навсегда. Управляемым. Чтобы эта сущность решила все его проблемы, растворилась в нем и забрала эту боль, этот постоянный всепоглощающий страх, в котором он жил, и чувства, от которых не мог избавиться.

– Малфой, Паркинсон, я понимаю, вам нужно особое приглашение на отбой, но если через минуту вы не будете в своих постелях, я лично сниму с вас баллы.

Слава Салазару.

Драко закашлялся, глаза его заслезились и, упав на ступеньку, он схватился за горло.

Снейп.

Блять, что это было?

Пэнси быстро сбежала по ступенькам и скрылась в темноте. Драко открыл глаза, поморгал и, наконец, туман рассеялся, позволяя ему видеть.

Что это было? Господи, блять, Тень, насколько все плохо?

Тень молчала. Снейп, стоя над ним, как конвоир, не помогал прояснить ситуацию.

Драко поднялся, схватившись за перила. На пошатывающихся ногах спустился вниз и поковылял в сторону гостиной. В голове все еще шумело, губы пересохли и хотелось получить хотя бы глоток воды.

– Зайдите ко мне завтра, мистер Малфой, – проговорил Снейп в темноту.

Драко кивнул, и ему было плевать, увидел профессор или нет.

Все, что он знал – ему нужно было держаться от Паркинсон подальше. И от Грейнджер. И, кажется, от самого себя.

– Гарри! Гарри, проснись.

Если бы профессор Макгонагалл застукала ее в спальне мальчиков в такое время, то она бы сгорела от стыда на месте. И, что хуже, факультет лишился бы баллов, чего Гермиона не простила бы себе никогда. Поэтому она отказалась от идеи взять с собой свечу или волшебную палочку, и искать кровать Гарри пришлось практически на ощупь.

Опознавательным знаком оказались лежащие на тумбочке очки. Гермиона впервые в жизни порадовалась, что у него плохое зрение. После чего, естественно, отругала сама себя за такие мысли.

Она потрясла Гарри за коленку, и тот сел, уставившись на нее.

– Гермиона? Что ты здесь делаешь?

Наверное, было бы более правильно предложить ему спуститься в гостиную и поговорить там, но мысли съедали ее. Ее вдруг осенило, и она просто выпрыгнула из постели, одержимая одним предположением.

– Помнишь, пару месяцев назад Карта Мародеров показала нам Снейпа и Паркинсон в одном кабинете? Ты тогда решил проследить за ними, а я осталась, чтобы отвлечь Малфоя?

Гарри сонно почесал подбородок. Гермиона почувствовала укол совести. Неизвестно, в котором часу он вернулся после занятий с директором, а теперь она разбудила его, да еще и требовала ответов.

– Да.

– Ты нашел их? Смог подслушать разговор?

Гарри задумался. Это было давно, и Гермиона в упор не знала, почему только сейчас вспомнила об этом.

– Нет, меня спугнул Филч, а потом Рон отравился медовухой Слизнорта, помнишь? Про Снейпа и Пэнси я забыл, было не до того.

Точно. Рон, медовуха, больничное крыло. Тогда они с Лавандой окончательно разбежались, а Гермиона получила от Малфоя очередную оплеуху. Такую, от которой долго еще не могла оправиться.

И снова. Вспоминая об этом, ненавидела его до судорожной боли в ребрах, а потом представляла поцелуй, по силе равный тому, который пережила совсем недавно, под лестницей, и… Как же он путал ее мозги. Как умел кружить голову…

Пришлось ущипнуть себя за ногу, чтобы вернуться к теме разговора.

– А если это Снейп что-то сделал с Пэнси?

– Ты узнала, что именно с ней происходит?

Без очков Гарри был таким смешным.

– Да. И нет, – она застонала. Рон, пробормотав что-то с соседней кровати, перевернулся на другой бок и захрапел. – Я не знаю. Я была уверена, что нашла ответ, но сейчас… Что-то не сходится. Как будто я упускаю главное.

– Думаешь, Снейп имеет к этому отношение?

– Не знаю. Но надеюсь узнать, – Гарри кивнул. Он явно хотел бы вернуться обратно в постель, но был слишком вежлив, чтобы сказать это. Гермиона улыбнулась ему. – Одолжишь мне мантию-невидимку еще раз?

Глаза Гарри округлились.

====== Глава 25 ======

Ветер был пронизывающим и в полной мере безумным, несмотря на висящее над облаками яркое солнце. Драко прищурился. Толпа, медленно заполняющая стадион, превратилась в россыпь разноцветных силуэтов – как муравьи, копошащиеся на кусочке сахара. Или как пятнышки перед глазами, когда долго смотришь на свет, а потом резко сжимаешь веки.

– Я напоминаю вам, что игра финальная, – голос Ургхарта прозвенел откуда-то слева. Он был на взводе, то снимал перчатки, то снова натягивал их. Никто не хотел от него никаких речей, но почему-то он решил, что они нужны. – Для кого-то из нас – последняя в Хогвартсе, так что выиграть мы просто обязаны. Ясно, Малфой?

Драко хотел бы сказать ему, куда ему следует идти, но язык прилип к небу.

Вовсе не игра занимала сейчас его мысли.

Что-то перевернулось внутри него в ту ночь, когда он столкнулся с Пэнси на лестнице. Что-то черное и острое, как игла, впилось в его нутро и не отпускало. Он чувствовал, как огромное око, висящее в небе и невидимое постороннему глазу, смотрит на него, следит за каждым его шагом и каждым движением. Он вдыхал – а око видело все, он опускал ногу с кровати – око не моргало, он бежал, стирая ноги в кровь, а око вертелось, не отрываясь от него, словно было частью его, Драко сознания.

– Ясно, – прошептал он и только потом понял, что его уже никто не слушает.

На другом конце поля Поттер что-то втолковывал гриффиндорцам. Выглядел он нервно и, что греха таить, не очень хорошо. Это было Малфою на руку – если Поттер не в форме, с ним будет меньше проблем на поле. Команда слушала его, кивая, учителя поднимались к себе на трибуны, а Крам летал вокруг колец, проверяя, все ли готово к игре.

Потом он спустился и подошел к их команде.

– Готовы к игре? – спросил он, пробежался взглядом по лицам парней и остановился на Малфое, словно тот был наиболее интересным объектом. Драко подавил желание смахнуть его взгляд, как муху. – Надеюсь, мне не придется читать вам лекцию по технике безопасности и рассказывать про запреты?

Его акцент выводил из себя.

Драко посмотрел на трибуны, попытался найти Грейнджер в толпе, но фигуры расплывались, и он мог видеть только капюшоны гриффиндорских мантий.

– Драко, – Крам подошел к нему ближе. – Ты готов?

– Да.

– Ты выглядишь не очень хорошо. Точно все в порядке?

– Я, блять, сказал, что готов!

Гойл прыснул в кулак, а Монтегю пробормотал «ого-го», Драко не слушал их. Он отвернулся. На зубах скрипнул горький привкус чего-то нехорошего. Как будто предчувствие вырвалось из его груди и попало в рот. Предчувствие грядущей беды.

Он протер лицо ладонью. Крам нахмурился и, задержав на нем долгий внимательный взгляд, сказал:

– Хорошо. Начинаем через минуту.

И он ушел в сторону гриффиндорской команды. Его спина, обтянутая тканью формы, колышущийся шлейф мантии, как развевающееся на ветру напоминание, что черный – это все еще его цвет, все это вызывало определенные ассоциации.

Черный. Однажды Дурмстранговец – всегда Дурмстранговец.

Почему-то эта мысль отложилась в голове и застыла там, как желе. Непонятно почему.

Драко отложил ее, решив обдумать позже.

Он увидел, что соперники седлают метлы, оглянулся на своих, поймал взгляд Уоррингтона.

– Не спи, Малфой! – крикнул он. Прозвучал свисток, Драко вскочил на метлу и взмыл в воздух.

Шла четвертая минута, а Гермиона уже почти полностью содрала лак со своих ногтей. Идея Джинни. Почему-то той захотелось накрасить ей ногти и, пусть цвет был неброский, персиковый, все равно ей казалось, что это было лишним.

Гермиона была сама не своя всю неделю. Вооружившись мантией-невидимкой, она снова сходила в Выручай-комнату и просидела у Исчезательного шкафа несколько часов. Малфоя интересовал именно он. Тогда, в «Горбин и Бэркес» он осматривал его, а потом пытался отвлечь внимание Гермионы от зачарованного предмета в Выручай-комнате. Что было у него на уме? Он пытался пронести в школу какое-то оружие? И возможно ли это? Действует ли внешняя защита замка на подобные артефакты, как Исчезательный шкаф?

Все эти вопросы требовали ответов, и Гермиона не спала ночей, чтобы сложить из отдельных частей общую картинку.

Невилл, сидящий рядом, от нетерпения и волнения ерзал, то и дело вскакивая, когда кто-то из команды Слизерина приближался к грифиндорскому кольцу. Джинни забила один гол, Рон отлично отбивал нападения соперников, и волноваться было не о чем…

Но был еще Малфой, и Гермиона следила за ним, временами совершенно выпадая из реальности. Свистки Виктора, голос комментирующего студента и выкрики игроков – все это отошло на второй план, она видела только Малфоя, который едва держался на своей метле.

Все в его посадке, руках, некрепко сжимающих древко, во взгляде – несфокусированном и мутном – все говорило об его отсутствии. Он не играл и вряд ли вообще понимал , где находится.

– Что с ним такое? – прошептала она, не сдержавшись.

Внутри у нее бушевало беспокойство. Злость на Малфоя вдруг рассосалась и куда-то исчезла. Прежде он всегда был внимательным и собранным на поле. Однажды Гермиона видела его во время тренировки – он взмывал ввысь и пикировал вниз так уверенно, словно мог это сделать с закрытыми глазами и во сне. Но не сейчас.

– С Роном?! – проорал Невилл ей на ухо. Толпа взревела, кажется, Рональд только что отбил мощную подачу. – Он блистателен, вот что!

– Да, он просто великолепен! – завизжала откуда-то сзади Лаванда.

Гермиона сдержала порыв развернуться и заткнуть ей рот шарфом.

Как можно быть такими слепыми?

– Нет, с Малфоем! – Гермиона схватила Невилла за руку. – Посмотри на него.

Наконец, Невилл сфокусировал взгляд на точке по другую сторону поля. Малфой снова застыл в пространстве и оглядывался по сторонам, как будто не соображал, где находится. Кто-то из слизеринской команды пролетел мимо него, и он вздрогнул, словно увидел призрака, метла его качнулась, Малфоя потянуло вниз.

Гермиона заткнула ладонью рот.

– Черт, кажется, ему фигово, – проговорил Невилл.

Джинни тем временем забила еще один гол, люди вокруг них вскочили на ноги и принялись выкрикивать кричалки, волосы Джинни развевались рыжим облаком на ветру. Она выписала красивую петлю и помахала толпе, широко улыбаясь.

Слизеринцы бились не менее яростно. Монтегю мчал на полной скорости к их кольцам всякий раз, когда квоффл оказывался у него в руках. Он был агрессивен и зол, явно настроен на победу. Гермиона слышала, как двое слизеринцев с третьего курса обсуждали увиденную накануне тренировку. Судя по всему, команда собиралась биться в кровь, и она билась. Все, за исключением Малфоя.

Никто не ожидал, что все закончится так быстро.

Гарри, заметив блеснувшую точку в небе, согнулся, тело его припало к древку и, направляя метлу, он взмыл вверх. Снитч парил на самой границе поля, над кольцами слизеринской команды, увидеть его с трибун было практически невозможно. Но Гарри видел. Гарри настолько хорошо умел делать это, что, казалось, он и снитч всегда знают, где друг друга искать.

Он набирал скорость.

Гермиона перевела взгляд на Малфоя.

– Ну же, – прошептала она.

Но слизеринец не двигался. Все его тело напряглось, и он словно сделался каменным. Гермиона встала на ноги, руки ее сложились, а губы начали двигаться в безмолвной молитве. Малфой болтался на метле, как будто лишился сознания. Голова его клонилась к плечам, и он не видел, что происходит вокруг.

Бладжер просвистел над головой Кэти Белл. Та ловко пригнулась, отдала пас Джинни, Монтегю грубо обозвал ее, прозвучал звук удара металла о кольцо – еще один гол. Люди вокруг Гермионы снова радостно завизжали.

А потом так неожиданно, быстро, без подготовки.

– Гарри Поттер поймал снитч! – прокричал комментатор. Толпа проглотила остаток его фразы, он затерялся в восторженных криках. Все бесновались, свистели и топали, несколько человек схватили ее за плечи, Невилл обнял, поднимая над полом. В нос ударил запах его мантии – трава и пыль.

Голова закружилась.

– Мне нужно выйти отсюда.

Она отстранилась и посмотрела в небо.

Команда столпилась вокруг Гарри, размахивая руками, к Малфою летела парочка слизеринцев, Монтегю что-то орал, Виктор пытался успокоить тех, кто ругался матом.

Один за другим игроки спускались на поле. Шли секунды или часы. Время вдруг стало тягучим, как жевательная карамель. Оно замедлялось и ускорялось, и весь стадион стал огромным сердцем, гулко бьющимся на превышенной скорости.

– Пропустите, – сказала Гермиона. Но ее не слышали. Руки, плечи, лица, все мелькало перед ее глазами. Она пыталась двигаться быстрее, но ей наступали на ноги, хлопали по спине, поздравляли, как будто они выиграли войну, а не какой-то проклятый матч.

Сердце ее колотилось, как сумасшедшее. Она оглядывалась, поднимала взгляд к небу, пыталась найти Малфоя, но он уже спустился. Или его спустили? Она не могла рассмотреть, в сознании ли он, в порядке ли. Ей хотелось заорать в полный голос, потому что, захлебываясь в восторгах, никто не замечал, что произошло нечто страшное.

Кучка спортсменов в зеленых мантиях столпилась на земле у раздевалок. Гермиона видела, как размахивает руками Монтегю. Его крупное тело сейчас, казалось, выступало из толпы. От него исходила агрессия, которую Гермиона чувствовала на расстоянии.

– Не трогай… Не прикасайся к нему, – прошептала она и бросилась бежать. Внутри у нее собирался ком злости – такой большой и ядовитый. Она сжимала палочку в кармане, ноги путались в мантии и цеплялись за рыхлую землю, но Гермиона продолжала бежать.

Никто не видел ее, не обращал внимания, все словно сошли с ума. Да и ей было все равно. Мир сузился до одной точки – до Малфоя, которого она не могла даже видеть полностью, только макушку с растрепанными светлыми волосами.

В какой-то момент толпа вокруг него немного расступилась, и Монтегю подошел к Малфою впритык.

Толчок. Еще один. Гермиона вздрогнула, словно толкнули ее. Он толкал его снова и снова, как будто ждал реакции, но Малфой не реагировал. Почему он не отвечал? Почему?

Кто-то пихнул Гермиону в бок, и она споткнулась, расстелившись на траве. Содранная кожа на ладонях вмиг зачесалась. Она подняла голову и увидела его лицо.

Оно было бледным, но не как обычно. Краски ушли совсем. Никакого румянца, пятен злости на щеках. Будто нашлось заклинание, выкачавшее из него кровь. Гермиона медленно вдохнула.

Рука Монтегю снова поднялась, кулак сжался, как будто для удара, и тут…

– А ну разошлись!

Виктор. Он появился из ниоткуда, быстрый, как ветер.

Гермиона поднялась. Она и не поняла, когда щеки ее успели стать мокрыми, когда глаза защипало от слез.

– Отошли от него! – Виктор разгонял слизеринцев, как мух, собравшихся над трупом. От этой ассоциации у нее похолодело в груди. Монтегю все еще сжимал кулаки, но теперь руки его висели вдоль тела, как сосиски. Остальные смотрели, выпучив глаза. Никто не хотел идти против тренера, против Малфоя, против Монтегю. – Я доложу вашему куратору о случившемся. И директору. А теперь пошли вон отсюда!

Слизеринцы послушно побрели с поля, повесив головы. Капитан их команды зарывался пальцами в волосы и что-то отчаянно бормотал под нос. Гермиона шла им навстречу, но они не замечали ее, злые, расстроенные проигрышем, ничего не понимающие.

– Эй, Малфой, – Виктор схватил его за локоть, тот выдернул руку, но не так, словно брезговал, а истерично, как будто боялся прикосновений.

– Не трогай.

– Посмотри на меня. Матч переиграют, ты ни в чем не виноват. Ты не в форме. Я вынесу на собрание этот вопрос.

Но Малфой не слушал его. Он отступал в тень, к раздевалкам, пятился задом, словно закрываясь от окружающих его звуков и людей. Гермиона подошла ближе, испарина у него на лбу, бегающий взгляд и дрожащая нижняя губа – все это говорило об одном: Малфой был в ужасе. В полном ужасе.

Крам пытался достучаться до него, но он не слышал. Он был словно в другой реальности, что-то жрало его изнутри. Гермиона обошла Виктора и коснулась ладони Малфоя пальцами.

Ей было плевать на то, кто может ее видеть сейчас. Сердце у нее внутри сжималось и ныло от чужой боли. Эта боль словно перетекала от его кожи к ее, лилась и лилась, и Гермиона не сдерживала слез, которые, казалось бы, брались из воздуха.

– Драко, – прошептала она, и он, наконец, посмотрел на нее.

Открыл рот, словно хотел сказать что-то. Гермиона приготовилась к оскорблениям или такому же сухому «не трогай», но он сделал вдох и сглотнул.

Потом дернулся, как будто хотел вырваться, но Гермиона схватила его за руку и втолкнула в приоткрытую дверь раздевалки.

– Не пускай сюда никого, – попросила она Виктора, даже не обернувшись.

Дверь за ними закрылась.

Драко все понимал, видел и чувствовал, но как будто терял рассудок.

Господи, я схожу с ума, Тень, схожу с ума.

Он говорил с ней, кричал, срывал голос, кусал себя за язык и бился в истерике, но она не приходила. И панический страх никак не исчезал. А еще он не мог пошевелиться, а, когда пытался, его тело не слушалось, оно становилось ватным, страх пропитывал его, как паралитическим ядом, и он ничего не мог поделать.

Что ему делать? За ним следят. За ним круглосуточно наблюдают: как он спит, чистит зубы, дрочит и справляет нужду. За ним смотрят, когда он сидит в библиотеке и за ужином украдкой бросает взгляды на гриффиндорский стол. Смотрят на уроках, на переменах, за вечерними посиделками в гостиной и после душа.

Блять, ему конец. Он не сможет придумать план, как спрятать Грейнджер, не сможет помочь Пэнси, не сможет спасти своих родителей. Он не сможет ничего, потому что каждый его шаг будет прочитан раньше, чем он осознает это.

– Малфой, – она толкнула его к стене.

Он зажмурился, потому что на секунду, на краткое мгновение ему показалось, что она назвала его «Драко». Это было приятно. Теплое, как весна, «Драко», сорванное с ее губ. Тонких, аккуратных губ.

Он увидел ее лицо рядом со своим, ее обеспокоенный взгляд, что метался от его глаз ко рту. Словно ее тоже что-то до ужаса пугало. Он очень хотел поговорить с ней, но язык не двигался.

Сползая по стене, он видел, как она плюхается на колени рядом, как волосы падают ей на лицо. Она смахнула прядь со лба, Драко зацепился взглядом за кусочки краски у нее на ногтях. Где-то они держались, а где-то слезли или же она обгрызла их. Снова эти ее магловские штучки, которые невероятно бесили и невероятно ей шли.

В прошлый раз, когда они были здесь вместе, у нее были накрашены губы.

– Держись за меня. Смотри на меня, – ее слова долетали до него с опозданием. Сначала двигались губы, а потом приходил звук. Драко хотел бы улыбнуться ей, ведь она была так близко.

Грейнджер. Грейнджер, Грейнджер, Грейнджер, на которой зациклило, как старую пластинку.

Но он не мог улыбаться. Он знал, что за ним смотрят. Знал, что его заставят. Его сделают роботом, машиной, он притащит ее к Темному Лорду за волосы, бросит к ногам, скажет, вот она, забирай, держи.

– Грейнджер, – прошептал он пересохшими губами.

Медленно, по капле до него стали доходить запахи, звуки. За дверью шумел стадион, а во рту отчетливо ощущался привкус крови.

Она улыбнулась ему. Когда он произнес ее фамилию, она просто, как будто делала так всегда, улыбнулась, и он заметил, что лицо ее мокрое от слез.

Протянул руку. Коснулся щеки, нахмурился. Влажные полоски не подходили к этой улыбке – беспечной и нежной. Она словно смотрела не на него, а на что-то прекрасное, чудесное, на что-то, что дарило ей счастье.

Но он не мог быть ее счастьем, он был ее ядом.

– Да, это я, – сказала она. – С тобой все хорошо?

Страх навалился на него, как черное покрывало. На секунду потемнело перед глазами, а ужас вцепился в плечи.

За ним наблюдают. Его видят рядом с ней, ей нельзя, нельзя тут находиться. Драко задергал ногами, отодвигаясь от нее. Может, еще не поздно? Вдруг еще можно переиграть все?

– Свали, – прорычал он, отодвигаясь к другой стене.

Лицо Грейнджер исказила гримаса боли.

Это ничего, пусть ей будет больно. Она переживет, сильная. Она не должна быть здесь, с ним. Пусть ненавидит его, презирает, подозревает, ищет плохое в его словах и поступках, пусть. Только бы не подходила, не смотрела так нежно, не касалась руками его лица.

Он встал. Ноги тряслись от слабости, но Драко все равно попытался сделать шаг к выходу. Грейнджер тоже поднялась на ноги и перегородила ему путь.

– Посмотри на меня. Не прячься.

– Пошла вон, – он схватился за живот. Приступ тошноты начал душить.

– Да посмотри ты на себя, – Грейнджер горько рассмеялась, провела рукой по своим волосам, потом медленно протянула к нему ладонь. – Это же я, Малфой. Что с тобой такое?

И вдруг… Она беззвучно заплакала. Он мог видеть, как капли падают с ее ресниц на щеки, как глаза – золотисто-карие, его любимые – блестят от слез, а лицо становится мокрым, снова.

Драко застыл.

Она прежде не плакала при нем так. Только не так. Были слезы злости, ненависти, были слезы унижения и обиды, но сейчас она плакала, потому что сердце ее рвалось на части от беспокойства.

Драко набрал воздуха в легкие, крик рвался из него, он хотел драть на себе волосы, орать, громить все вокруг. Он так устал презирать себя за то, что делал с ней.

Слезы, ее слезы разбудили его. Пронеслось перед глазами все – и проваленный матч, и нападение Монтегю, и Крам, который вступился за него, разогнав команду. И, казалось бы, он должен был чувствовать себя полностью разбитым, но не это волновало его и выкручивало наизнанку его душу.

Ему было совершенно плевать, с каким счетом они проиграли Гриффиндору, насколько довольным Поттер ушел, был ли зол Снейп. А гребаный Монтегю мог отсосать, потому что Драко все это совершенно не волновало.

– Не плачь, – сказал он, хотя должен был толкнуть ее. Возможно, сильнее обычного. Чтобы она разбила голову о стену и больше никогда к нему не подходила.

Грейнджер всхлипнула и прижалась к нему, обняв за пояс.

И ее запах, ее слезы, ее тело, что дрожало сейчас, все это противилось мыслям Драко, необходимости быть подальше, прятаться, скрываться, изменить всю жизнь, лишь бы не пересекаться с ней.

Она стояла и прижималась к нему, крепко-крепко стискивая руки у него за спиной. Она боялась, что он уйдет. Она хотела стоять здесь рядом с ним, как будто не было ничего страшнее, чем его злость на нее.

Так не должно быть, подумал Драко, но его тело и сердце, все противилось таким мыслям. Как не должно? Почему? Если ты дышишь ее запахом сейчас, а не воздухом. Если ты считаешь удары ее сердца и, наконец, сжав зубы, кладешь ладонь на ее затылок, чтобы прижать ближе.

– Оно следит за мной, – проговорил он, прикасаясь губами к ее волосам. Она застыла, даже всхлипывать перестала. Стояла и прислушивалась к нему, такая худая и маленькая, словно стала тоньше, словно беспокойство за него высушило ее.

– Что?

– Оно наблюдает. Оно видит все, что я делаю. Оно видит нас, оно все поймет.

– Нет, Малфой, нет, – Грейнджер подняла голову, их взгляды встретились. Стены раздевалки вдруг стали такими тяжелыми, они давили на воздух, а воздух – на плечи Драко. – Никто не может следить за тобой здесь.

– Но я знаю это. Тебе нельзя. Нам нельзя…

– Послушай меня, здесь никого нет.

– Есть. Оно повсюду, оно наблюдает, не сводит глаз.

– Нет. Это паранойя, ты просто напуган, – она снова улыбнулась ему, но улыбка погасла так же быстро, как появилась на губах. – Малфой… Постой, ты говорил с Пэнси?

– Да.

– И что она сказала?

Голос ее стал напряженным. Словно мысли вертелись в ее голове каруселью.

– Ничего. Она просто посмотрела.

– Послушай меня, ты не должен с ней говорить, – она дернулась, пытаясь освободиться, но Малфой поймал ее и снова прижал к себе. Ему нужна была еще минута. Грейнджер вдруг покраснела, будто смутилась. И ее ладони снова легли ему на спину. Она прошептала тихо, губами в его плечо. – Не говори с ней. То, что сидит в ней, может найти способ выбраться, понимаешь? Оно уже воздействует на тебя.

Она снова включила всезнайку, и Драко почувствовал, как, наконец, возвращается к реальности. Уже целиком. Видел ее перед собой – такую привычную, раздражающую умницу, и приходил в себя.

Ее слова имели смысл.

Страх все еще был, но теперь он оставался где-то на подкорке, больше походил на настороженность, и его поведение минуту назад стало казаться глупым.

– Я не могу ее контролировать.

– Должен быть способ уничтожить то, что сидит в ней. Я поищу в библиотеке.

Драко хмыкнул. Теперь, когда пелена спала, он видел и мог в полной мере чувствовать ее тело. Они стояли так близко. Прижимались друг к другу, как нормальные люди. Просто парень и девушка, которым нравится вот так соприкасаться телами. Так смешно. Потому что это не было правдой, они не были просто парнем и девушкой, а реальность там, за дверью, уничтожала его медленно, шаг за шагом.

Рано или поздно им придется попрощаться. Пустить друг другу непростительные прямо в лоб. Или возненавидеть друг друга, но не так, как они ненавидели прежде, нет. По-настоящему. Черной ненавистью.

– Я все пытаюсь понять, как оно вообще попало в замок, – сказал Драко. – Чем бы оно ни было – это темная магия, я был уверен, что Хогвартс защищен.

– Думаю, это можно пронести сюда. Каким-то образом. И у ученика вряд ли есть такая возможность.

Драко напрягся. Грейнджер смотрела на него, ожидая, когда он поймет.

Малфой облизал губы.

– Снейп?

– Я не люблю неподтвержденных обвинений, но…

– Нет, ему нет смысла следить за мной.

– Не за тобой – за Гарри, – произнесла она. Драко разжал руки, Грейнджер отстранилась, и его тут же прошибло холодом. Оказывается, обниматься с ней довольно-таки т е п л о. – Сам подумай.

Им все еще не следовало говорить об этом. Черт возьми, Драко дал себе слово держаться подальше. Пелена спала, но все еще была реальность, в которой Темный Лорд хотел ее.

И чем он занимался, а?

– Да. Я подумаю.

Она понимала, что он закрывает тему. Она видела это в его сжатых зубах, в резкой смене тона. Драко выпрямил спину, прокашлялся.

Она спасла его сегодня. Спасла снова и из-за этого хотелось прогнать ее прочь.

Драко никогда не видел, чтобы на него смотрело так много людей сразу. Он привык ко взглядам. Застенчивым, дразнящим, пожирающим – женским, ненавидящим, презирающим, благоговеющим – мужским.

Пока он шел по коридору школы, на него смотрели все – от мала до велика. Ноги с трудом двигались, пережитый приступ хрен пойми чего высушил его настолько, что он не чувствовал коленей. Шаг за шагом он продвигался в сторону подземелий, мимо толпящихся тут и там студентов, учителей, призраков. Прошел стороной дверь в гостиную – последнее место, где он хотел бы быть сейчас.

Ему нужен был Снейп.

Грейнджер была дурой, временами слишком наивной и верящей во что-то, что люди называют чувствами. Но она все ближе подходила к разгадке, и Драко не мог соображать самостоятельно так что пользовался ее мыслями, хватался за них, как утопающий, брал их и впитывал в себя.

Он вошел без стука. Кабинет был открыт, бывший профессор Зельеварения сидел за столом и царапал на клочке бумаги буквы черным пером. Манжеты его рубашки, выглядывающие из-под мантии, были белоснежными, пряди волос падали на лицо, и Драко впервые за последние месяцы обратил внимание на то, как Снейп постарел.

Профессор бросил на Драко короткий взгляд и вернулся к своим делам. Это почему-то разозлило. Словно Малфой был пустым местом, недостойным даже выговора, даже отобранных баллов.

– Я знаю, что вы сделали, – сказал Драко и понял, что не узнает собственного голоса. У него перехватило в горле, язык стал сухой и с трудом ворочался во рту.

Рука Снейпа застыла, с кончика пера капнули чернила и растеклись по бумаге. Почему-то это порадовало Малфоя, и он улыбнулся бы злорадно, но губы не шевелились.

– Я тоже знаю, что вы сделали, мистер Малфой. Вы проиграли матч всухую.

Матч. Точно. Был же квиддич. Все это настолько ушло на второй план, что Драко был уверен – это было год назад, может, два. Время потерялось, исчезло, стерлось, перестало существовать. Он мог видеть только себя здесь и сейчас, без прошлого и будущего.

– Пэнси будет жить?

– Кажется, я видел ее на матче. Она выглядела довольно здоровой.

– Не морочь мне голову! – откуда только силы взялись?

Драко обнаружил себя у стола – руки сминают пергамент, чернила разлиты по полу, и впервые в жизни он не чувствует ни благоговения, ни страха, ничего, оказавшись так близко перед Снейпом. Он настолько пуст, что поставь перед ним сейчас Темного Лорда, и Драко посмотрит на него ровно таким же взглядом.

– Я думаю, вам нужно в постель. Мне доложили, что во время игры у вас случилось переутомление.

– Эта сущность, что в ней живет, как ее вытащить? Как ты протащил ее в замок? Сколько еще сюрпризов мне ждать до конца года, а?

Малфой хлопнул ладонью по столу, Снейп, не выдержав, быстро поднялся. Его взгляд, казалось, наконец стал осмысленным, и он всмотрелся в лицо Драко, как будто на его коже и под ней были написаны заклинания.

– Ты забываешься, Драко.

– А ты портишь мой план. Ты помнишь, что ты обещал? Помогать мне. Сейчас я вижу только палки в колесах.

Злость клокотала внутри него. Невысказанная, она огромным комом копилась неделями, и сейчас готова была выплеснуться из Драко черной волной.

– Ты сам отказался от моей помощи. Мне нужен был способ присматривать за тобой.

– Ценой ее жизни?!

– Ее? – профессор снова приблизил лицо к лицу Драко. – Ты все еще говоришь о Пэнси?

Стало так больно-больно под ребрами. Драко опустил ладонь на грудь и отошел.

Приземлился на край стола, попытался сделать вдох, но сердце только сильнее застучало под пальцами.

Если человек – это вещь, то у Драко как будто закончились сроки эксплуатации. Прямо сейчас он ощущал, как буквально разваливается на куски. Ломоть за ломтем от него отлетали кости и мышцы, сдиралась кожа, а внутренние органы медленно отказывали.

Ты просто устал, Малфой.

Это была единственная фраза, которую Тень произнесла за долгое время, и теперь он не верил ей. Он не просто устал. Ему не помог бы сон, подзарядка и хороший чай с травами. Ему нужна была новая жизнь, запасная. Желательно – в совершенно другом мире и теле. Ему нужно начать все с начала, и пусть там не будет никого, кроме Грейнджер, даже если она будет все так же ненавидеть его.

– О Пэнси, – прошептал он.

Снейп опустился обратно на свой стул. Взмахнул волшебной палочкой – перо, чернила и пергамент снова легли перед ним.

– Я позабочусь о ней, – произнес он тихо. – А ты займись своим делом. И еще, мистер Малфой… Это за вашу дерзость.

Новый взмах – Драко почувствовал, как что-то острое скользнуло по его плечу, разрывая ткань зеленой формы. Маленький порез, тонкий, как игла, появился на его плече, кровь аккуратной струйкой потекла по груди. Драко коснулся места пореза пальцами. Поднес ладонь к лицу – обычные, красные капли, ни намека на уникальность, породу, превосходство над всем миром. Кроме того – если бы сейчас его перепачкали в крови Грейнджер, он не смог бы различить.

Теперь это не имело значения. Его семья, вместе с принципами, понятиями, с фамильными драгоценностями, библиотекой и красотой шла на дно, и он бы не удивился, если бы, вернувшись домой, обнаружил Малфой Мэнор, погрузившийся в бездну.

– Гарри! Гарри! Гарри! – шумела гостиная.

Симус усадил его на плечи и таскал повсюду. Конструкция была неустойчивой, так что все, кто попадался им на пути, быстро убегали, чтобы не оказаться раздавленными.

– На восьмой минуте! – завопил Дин, поднимая кубок. Гермиона искренне надеялась, что в нем был тыквенный сок или вода, а не что-то алкогольное, потому что выяснять у нее не было ни желания, ни сил. – На восьмой! Гарри, ты уничтожил их!

Рон, что стоял чуть в стороне, скрестив на груди руки, прокашлялся с улыбкой.

– На минуточку, кое-кто отбил каждый мяч.

– А кое-кто забил каждый мяч, – проворковала Джинни и потянула Симуса за локоть, намекая, что надо бы Гарри спустить на землю.

Если бы эти двое начали целоваться в ту же секунду, как только ноги Гарри коснулись пола, никто бы не удивился, но, слава Мерлину, они не стали этого делать. Зато оба покраснели до корней волос.

– Ребята, это было так круто! – завопил Невилл, подудел в свисток, и все снова зашумели. – Школа давно не видела такого разгромного и, что главное, быстрого финала.

– Интересно, а как там слизеринцы?

– Наверное, пеной исходят! Видели лицо Монтегю? Позеленел, как садовый гном после бабулиных удобрений. Я думала, он Малфоя прибьет на месте.

– Ничего смешного, вроде бы Малфою стало плохо.

– Если бы стало плохо – игру бы остановили, так ведь, Гарри?

Дальше Гермиона не слушала. Она присела на ступеньках перед спальнями девочек и прислонилась лбом к перилам. Слабость накрыла ее и не покидала. Она не хотела оставаться одна, поэтому продолжала сидеть так, в производимом шуме, в поле зрения людей, которых бесконечно любила.

Для нее больше не было зеленых и красных, Слизерина и Гриффиндора. Все смешалось в грязно-коричневую массу, и ей нестерпимо хотелось расплакаться, только вот никто не заметил бы. А плакать одной и прятать в себе невыносимую, острую боль так надоело. Хотелось закричать, что все плохо, почему они не видят происходящего? Неужели несколько мячей в воздухе и шайка ненавидящих друг друга спортсменов, перекидывающих эти мячи – это все, что их интересует?

Она прикрыла глаза. Под веками запекся бурой кровью образ раздавленного страхом Малфоя. Гермиона никогда прежде не видела, чтобы кого-то так сильно сковывало ужасом. Паника не давала ему дышать, играть, летать, говорить. Он не видел никого вокруг и готов был позволить избить себя, так что… Нет, не было ничего хорошего в такой победе. Она верила в то, что Гарри не захотел бы кубок, если бы знал, каким путем он ему достался.

Она посмотрела на друзей. Теперь на плечах у Симуса сидел Рон, а Гарри и Джинни делали вид, что не переплели пальцы за спинкой дивана. Гермиона улыбнулась, рассматривая их изрисованные лица, широкие улыбки, взъерошенные макушки и абсолютное счастье в глазах.

Аккуратно, шаг за шагом, она выбралась из гостиной и прикрыла за собой дверь. Полная Дама осуждающе посмотрела на нее, заявляя, что собирается спать и будить себя позже уже не позволит. Гермиона лишь отмахнулась от нее.

Комната была белой, как бумажные листы. Стены, полы, потолок, постель – все было белым, но в этом не было больничной приторности, наоборот. Драко почувствовал себя счастливым, открыв глаза.

Он сел. Мягкий матрас даже не скрипнул под ним. Кучка пуха от подушки взмыла в потолок и перышки начали опускаться на него, щекоча лоб, нос, ладони.

– Проснулся? – горячие руки обвили за шею.

Драко улыбнулся. Ему нравилось смотреть на полоску солнечного света, распластавшуюся по полу. Щека коснулась щеки, локон волос показался в поле зрения, и Драко поймал его, скрутив в пружинку.

– Да. А ты?

– Я давно не сплю. Любовалась тобой.

Драко рассмеялся. Чувство счастья, переполнявшее его, разгорелось и стало расширяться, как воздушный шар. Он боялся, что сейчас его разорвет изнутри от этого ощущения.

Он выкрутился, опрокидывая горячее ото сна тело, укладывая его под себя. Уперся ладонями в подушку, навис сверху.

Грейнджер. Она была такой же, как на уроках – лохматой и свежей, словно только что выбралась из ванны с лепестками. Она была… Простой, без излишеств и острых граней. Она была как сотни других, но в то же время – единственной такой. Улыбнувшись, она потянулась к его губам. Драко застыл на секунду, дразня ее. Ладонь проехалась по бедру, под длинную футболку. На ней не было трусиков, и пальцы скользнули внутрь – легко, не встречая препятствий. Грейнджер выгнулась, ахнула, ноги ее раздвинулись, а рот приоткрылся.

Драко залюбовался ею. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что это слишком. Так хорошо в его жизни не бывает, но Драко отмел ее с легкостью, ни о чем не жалея.

Он вошел в нее плавно, одним медленным толчком. Внутри все заклокотало, удовольствие впилось в его кожу, а пальцы Грейнджер впились в его плечи. Она сжала его с силой, и на секунду Драко подумал, что не выдержит долго. Она была такой жаркой, скользкой под ним и совершенно открытой. В ее ясном взгляде не было ни капли неправильных эмоций – только чистая страсть, растекающаяся шоколадом, и нежность, в которой она топила его, пока он двигался, рывками вырывая стоны из ее губ.

– Пусть это не заканчивается, – прошептала она.

Драко наклонился, чтобы собрать капельки с ее рта.

– Хорошо.

– Нет, ты не понимаешь, – она взяла его лицо в ладони, на мгновение Драко застыл. Выражение ее лица вмиг стало измученным, она словно молила его, но не могла произнести вслух все, чего желала. – Пусть это никогда не заканчивается.

Он хотел ей ответить – убедить, что он лучше вырвет себе легкие, чем будет дышать каким-то другим запахом, трогать какое-то другое тело, целовать какие-то другие губы… Но не успел. Со стороны балкона что-то щелкнуло. Драко отвернулся. Грейнджер подалась вперед, ее губы скользнули по его горлу к плечам, пальцы зарылись в волосы.

– Постой, – он мягко отстранил ее.

Грейнджер снова впилась в него – на этот раз злее, агрессивнее. Она забилась под ним, сминая простыни, ее голова начала трястись, а тело – выгибаться, но уже не от удовольствия.

– Нет, нет, никогда, ты же пообещал.

– Я только посмотрю, что там… Мне нужно… Только посмотреть.

Он встал. Грейнджер вопила и плакала, она выкрикивала его имя, но Драко не оборачивался. Он чувствовал холод, скользнувший по голым ступням – балкон оказался открытым, а за ним – чернота.

Во рту стало сухо и приторно. Он отодвинул занавеску – чернота, такая густая, что нельзя было различить что-либо, поманила его, потянула, и вскоре белые стены, потолок, теплая постель вместе с обнаженной Грейнджер, все расплылось, словно кто-то плеснул водой на уже готовую картину.

Драко обернулся. Дверь захлопнулась, и чернота засосала его, как в трясину.

Долгое время он стоял, всматриваясь в ночь – непроглядную и сырую. Снова дул ветер, как на матче. Только на этот раз он был пронизывающим до костей и холодным, как зимой. Драко обнял себя руками.

– Эй, – позвал он и сделал шаг вперед.

Под ногами смялся газон. Драко прищурился, оглядываясь. Кое-где из черноты стали выплывать очертания, и вскоре, присмотревшись, он узнал это место. Стадион. Взмывающие ввысь трибуны, кольца и ограждения, раздевалки и разметка. Перед глазами проплыл, подгоняемый ветром, пустой пакет, Драко потянулся, чтобы поймать его, но его ослепило. Прямо напротив загорелся фонарь – ярко, как будто мог один осветить все поле.

Драко прищурился, глаза защипало от накатившихся слез. Он прикрыл лицо ладонью, а когда открыл их вновь – увидел ее.

Она стояла посреди поля – в длинном черном платье, сапогах с острыми носами, в волосах ее блестела заколка. Драко узнал эту заколку – он видел ее миллион раз у себя дома, она была серебряной, с большими изумрудами, составленными в виде розы.

– Мама? – он шагнул навстречу. Думал что мама пойдет тоже, что они встретятся, упадут друг к другу в объятия, но она продолжала стоять.

Ему пришлось ускорить шаг. Ветер хлестал по его лицу, горло горело от боли, песок забивался в глаза. Шаг за шагом, он приближался к маме, а она словно отдалялась от него. Чем быстрее он шел, тем дальше она была, и, в конце концов, он побежал. Под ногами хрустнуло что-то, ступни опалило болью, но он бежал и бежал, не чувствуя ничего кроме бесконечного желания приблизиться к ней.

– Мама!

Он давно не видел ее. Он много месяцев не оставался с ней наедине, не говорил с ней, не спрашивал, как же его жизнь превратилась в подобный ужас. А ведь она могла бы сказать хоть что-то. Она могла бы дать совет, послушать, стереть кровь с его рук.

– Мама!

Когда он упал, споткнувшись о брошенную метлу, она словно увидела его. Драко встал на колени, и мама, она оказалась так близко, прямо перед ним, добрая и красивая, только немного грустная.

– Ты упал! – воскликнула она и села рядом, взяла его лицо в ладони.

– Ничего страшного, – вымученная улыбка коснулась его губ. У него болели ноги и душа. Душа – особенно. Разорванная в клочья, она болталась из стороны в сторону, как флаги факультетов на ветру.

– Нет, на матче. Ты упал. Я видела.

– Нет. Нет, мам, я не упал. Я здесь.

– Ты упал.

Ее голос дрогнул, а потом стал холодным. Похожим на отцовский. Драко вздрогнул, как от пощечины. Ему показалось, что сейчас его начнут отчитывать. И он даже зажмурился, но пальцы мамы заскользили по его лицу: очертили брови и уголки губ, дотронулись до век и исчезли.

И ему пришло в голову, что падением она считает их с Грейнджер разговор. Как он прижимал ее к себе и просил не плакать. Как она обнимала его за пояс и не хотела отрываться, словно уйди он – и ее мир поблекнет.

Мама видела их? Ей кто-то сказал? Откуда она знает?

Драко открыл рот, чтобы спросить, но из груди вырвался задушенный всхлип.

– Это ничего, – сказала мама, погладив его по волосам. – Ты дружишь только с хорошими ребятами, правда?

Драко кивнул. Мама улыбнулась – на этот раз искренне, как улыбалась ему на каникулах, когда он спускался к завтраку.

– Будь осторожен, сынок. Будь осторожен.

Наконец, возможность говорить вернулась, и Драко прошипел:

– Что?

– Будь осторожен с людьми. Будь внимателен. Иначе ты можешь снова упасть.

Она улыбнулась еще раз. Драко заметил, что кожа ее стала сухой, кое-где появились морщины, а уголки губ больше не изгибались так легко и красиво.

Больше она ничего не сказала. Встала и пошла, не оглядываясь, а Драко все пытался подняться на ноги, но земля тянула его вниз, пока он, наконец, не захлебнулся воздухом.

Проснуться удалось не сразу. Какое-то время его бросало из одного сна в другой, но ни один из них больше не был таким четким, реалистичным и пугающим.

Драко встал, вокруг стояла темнота, и с соседней кровати раздавался храп Гойла. Забини в комнате отсутствовал.

Он нашел на тумбочке Блейза стакан воды и осушил его, но жажда никуда не исчезла. Сны, налипшие на кожу, все еще окружали его. Он как будто пытался вырваться из водоворота, видел лицо Грейнджер, мамы, Кэти Белл, которая недавно вернулась в школу. Он думал, что следовало бы поговорить с ней. Просто поговорить, и тогда станет ясно, помнит ли она что-то, хотя…

Какая разница? Какая, к хренам собачьим, вообще разница, если все уже решено и кончено?

С Драко покончено. Что бы ему ни снилось – теплое тело Грейнджер в его руках или мама, умоляющая его быть осторожным. Это больше никогда ничего не изменит.

– Ты зачем встал?

Драко не заметил, когда именно Блейз появился в дверях. Он прокашлялся и вернулся к своей кровати. Мысли путались, ноги все еще дрожали, и он словно бы чувствовал запекшуюся кровь у себя на ступнях, но ее не было.

«Это всего лишь сон», – сказал он себе, но чувство смыкающейся над его головой черноты не покидало. Его как будто закапывали живьем. Давила тяжелая, плотная земля и крышка гроба.

– Выспался.

Забини посмотрел на пустой стакан. Взмахнув палочкой, снова наполнил его водой и сел. Драко смог разглядеть трещинку у него над губой и расплывающийся под глазом синяк.

– Послушай, если ты волнуешься насчет парней – забей. Монтегю больше слова тебе не скажет, а у остальных претензий и не было.

Драко хмыкнул.

– Это никак не связано с твоим разукрашенным лицом?

– Неважно.

Важно, блять, важно!

Как ты можешь быть так добр ко мне? Ко мне – к тому, кто не зовет тебя по имени и готов был отдать годы дружбы за крошечную дозу, которой хватило на одну ночь? Как?

Малфой помотал головой.

Потом улыбнулся, и слова сами вырвались у него изо рта.

– Вряд ли я достоин твоей дружбы, Забини.

Блейз почти рассмеялся тоже, но тут же зашипел от боли, прижав ладонью кровоточащую губу.

– Тебя, блять, никто не спрашивает, достоин я или нет, Малфой.

И вдруг… Стало так спокойно. Исчезательный шкаф, Пэнси, Снейп, Дамблдор, куча недоделанных дел. Они выстраивались в цепочку у Драко в голове, и он понятия не имел, как выпутается из всего этого, но была одна вещь, которую он понял, услышав смех Блейза.

Он никогда не заставит его рисковать собой.

Ни ради себя, ни ради Грейнджер. Это будет его, Драко, подарок ему. Даже если последний. Даже если их пути разойдутся или Драко просто… просто исчезнет, сотрется с лица земли. Блейз больше не впутается ни в одно дерьмо по его вине. Никогда.

Он схватил мантию и набросил ее на пижаму. Волшебная палочка нашлась под подушкой.

Забини вскочил.

– Куда ты идешь?

Драко похлопал его по плечу.

– Ложись спать, Забини.

Наверное, нужно было увидеть бледную, голую, горящую от возбуждения Грейнджер во сне, чтобы собрать по кусочкам план ее спасения. Он не был гениальным. Он был ужасным, непродуманным и требующим кучи доработок, но у него не было на это времени. Со дня на день Беллатриса свяжется с ним, и все будет кончено. Кон-че-но.

Забини не должен был помогать ему с Грейнджер, потому что не должен был рисковать из-за той, на которую ему плевать.

Драко был нужен тот, кому не плевать.

Все оказалось проще некуда. Мысли в голове успокоились, паника отступила, и теперь он был готов. Если отбросить панический ужас и чувство безысходности, закрыть глаза и подумать, то можно найти крючки и зацепки, можно обнаружить, что есть дыры и просветы, нужно только тщательно их искать.

Он постучал в дверь трижды, и через секунду она отворилась. Крам стоял перед ним одетый, как будто даже не ложился спать, и глаза его при виде Драко расширились.

– Однажды Дурмстранговец всегда Дурмстранговец? – спросил Малфой, посмотрев ему прямо в лицо.

Крам нахмурился.

– Что? Почему ты не спишь? Ты хорошо себя чувствуешь, Драко?

Эта его показная правильность, маленький словарный запас, добродушная улыбка и полный нейтралитет в том, что касалось работы. Никаких любимчиков даже среди друзей. Никакой предвзятости во время игры. Кого-то это подкупало, Малфоя это раздражало, а Грейнджер смотрела на него сияющим взглядом.

Но речь не об этом.

– Мне не нужна переигровка матча, – сказал Драко.

Крам прикрыл за собой дверь и оперся спиной о стену.

– Тогда чего ты хочешь?

– Ты не хороший парень, ведь я прав?

– Не понимаю.

– Ты можешь сколько угодно ломать себя ради нее, водить ее на пикники и втираться в доверие к ее друзьям, но ты – воспитанник Каркарова. Если будет нужно, ты перегрызешь ради нее глотку.

Наконец, до Крама будто дошло, и взгляд его стал прямым. Он никогда не смотрел на них так во время тренировок. Вся его сущность, то, что в нем взращивали годами в Дурмстранге, все это выползало наружу сейчас, в темноте коридора, пока Малфой сверлил его взглядом.

– Ты хочешь, чтобы я кого-то убил? Ради Гермионы?

Драко склонил голову набок. Что-то циничное, злое поднималось от живота к горлу, и это наполняло его такой энергией, что, казалось, если он закричит – все окна в замке разлетятся на миллион осколков.

– Да.

Крам помотал головой, будто не веря.

– И кого же?

Драко проглотил рвущийся наружу крик.

Все сходилось. Как детская картинка, как страницы старого фолианта. Страницы нумеровались в голове сами по себе, оставалось сложить их в стопку и, наконец, прочесть.

– Меня, – ответил он.

Лицо Крама застыло, превратившись в маску. Несколько мгновений он смотрел на Драко, не моргая, после чего открыл дверь в комнату и отступил на шаг.

– Мне нужны подробности.

Драко послушно шагнул внутрь.

Гермиона вспомнила свое первое патрулирование в Хогвартсе. Со значком на груди, с гордо вздернутым подбородком она шагала по коридорам, а Рон семенил следом и ворчал на новые порядки. Его не устраивало, что они должны обходить школу вместе со слизеринцами, Гермиона была полностью с ним согласна, но не горела желанием это обсуждать.

– Трудности закаляют, – сказала она тогда и, кажется, даже поверила в собственные слова.

Сейчас же она шла по коридору и не видела перед собой ничего.

Месяцы, как страницы календаря, пробежали перед глазами и исчезли. Гермиона не листала этот календарь, не вчитывалась в строчки, но все равно в ее памяти отложились многие моменты. Страшные моменты. Прекрасные моменты.

Как долго еще Хогвартс будет таким? Год? Пять лет? А, быть может, неделю? Как долго он будет помнить, что Гермиона Грейнджер была старостой девочек от факультета Гриффиндора, что у нее были отличные оценки, и она с лучшими друзьями много раз боролась здесь со злом. Останется ли от Хогвартса хоть что-то, когда начнется война, а в том, что она начнется, можно было не сомневаться.

Она провела ладонью по щербатой стене. Прижалась к ней, стараясь прислушаться. В Хогвартсе у стен есть уши. Они слышали, как она звала на помощь, когда Малфой сбросил ее с башни? Слышали, как в Пэнси вселилось нечто, что теперь давит ее изнутри? Могут ли они рассказать это другим ребятам, что придут в школу десятью годами позже?

Она думала о Малфое. О том, что случилось утром. По школе еще разлетался смех и крик, разговоры и слухи. И будут разлетаться, пока Хогвартс-экспресс не увезет их отсюда. Любопытство заставляет учеников болтать и слушать, придумывать свои версии и расширять чужие. Что скажут о Малфое завтра за завтраком? И будет ли он достаточно силен, чтобы выслушать все это?

Гермиона тряхнула головой. Мысли о Малфое налипали на нее, как колючки чертополоха. Он был потерянным, ясный суровый взгляд смазался и потемнел. Как бы сильно она не ненавидела его временами, ей бы не хотелось больше видеть его таким. Наверное, он приснится ей ночью – с этой испариной на лбу, потрескавшимися губами и безумным видом. Его горячие руки, отбрасывающие ее ладони. Он пытался отпихнуть ее, но, в конце концов, она победила.

Она победила в битве над Малфоем, ему пришлось говорить с ней, обнимать ее, слушать ее рассуждения.

Эта мысль размазала по губам Гермионы рассеянную улыбку. Ей было стыдно, что она улыбалась, потому что ничего хорошего в утренней ситуации не было, да и в будущем ничего светлого не предвиделось. Но она позволила себе маленькую вольность – просто порадоваться одному моменту.

Она дошла до лестницы и шагнула вниз. Ступеньки хрустнули под ногами. Гермиона подумала, что сейчас ей снова предстоит прокатиться, но лестница продолжала крепко стоять на месте. И вдруг что-то привлекло внимание Гермионы, что-то внизу. Этажом ниже, освещаемый только серебристым светом луны, лежал человек. Он свернулся клубочком, словно замерз или спал. Черная мантия накрывала его, подобно одеялу.

Гермиона ускорила шаг и приблизилась. Последняя ступенька бесшумно исчезла из-под подошвы.

– Извините, – осторожно позвала она. Во рту пересохло от нервов. – Кто здесь? Здесь нельзя находиться после отбоя. Я староста.

Человек не шевельнулся. Гермиона огляделась. Тревога собралась у нее в животе и поднялась к горлу. Она потянулась за палочкой, крепко сжала ее, вытянув перед собой.

Подошла совсем близко, осторожно присела, чтобы коснуться плеча рукой.

Ничего.

Гермиона набрала воздуха в легкие.

Беспомощный крик застыл у нее в груди, когда она перевернула тело.

Черные волосы, пухлый рот, приоткрытый в застывшей просьбе, и главное – глаза. Большие, испуганные и остекленевшие, застывшие навсегда.

Это была Пэнси. Она была мертва.

====== Глава 26 ======

Гермиона никогда прежде не слышала в Хогвартсе такой тишины. Она была осязаемой, густой и тяжелой, давила на плечи и грудь, больно впивалась в ребра. Сквозь эту тишину невозможно было пробиться и внутри что-то с силой сжимало оледеневшие органы.

Гермиона никогда прежде не видела, как плачут слизеринки, за исключением Пэнси, а теперь… Они плакали из-за нее. Не все, только студентки старших курсов, но их слезы были настоящими. Под небом, что грозилось вот-вот обрушить на их головы тонны воды, они впервые, пожалуй, на памяти Гермионы, выглядели такими хрупкими и живыми.

Гарри взял ее руку в свою и крепко сжал пальцы. Гермиона сделала маленький вдох, сжала в ответ. Левое плечо прижималось к горячему плечу Рона, но холод все равно забирался ей под кожу, он сковывал все тело и, казалось, она в жизни так сильно не мерзла.

Слизеринцы стояли в стороне от остальных. Они были, как черная стена, непоколебимая и крепкая – никто не шевелился, только грудь Дафны сотрясалась в безмолвных рыданиях.

– Ты в порядке? – прошептал ей Гарри.

Гермиона вдохнула полной грудью. В воздухе ощутимо пахло грозой.

– Нет. Я могла спасти ее.

Ей было больно об этом говорить. И скорее всего это не было правдой на сто процентов, но сейчас эмоции в ней бушевали так сильно, что она готова была найти свою вину везде, даже там, где ее не было.

Профессор Дамблдор, стоя на узеньком помосте, говорил речь. Голос его, усиленный заклинанием, разносился по окрестностям замка, долетал, наверное, даже до Запретного леса и не было шанса прослушать хоть слово.

– Нет, не могла, – настаивал Гарри. – Ты пыталась, но мы оба знаем, что ты не смогла бы. Это черная магия. Сильная магия. Ты безупречна в заклинаниях, Гермиона, но ты ничего не знаешь о таком.

А ей хотелось бы знать. Нет, не так. Она должна была знать.

Все шесть лет в школе она наивно полагала, что черная магия ее не коснется и обращаться к ней ей не следует. А нужно было. Если бы она уделила этому время, а не зацикливалась на учебниках по нумерологии, травологии и зельеварению, то, возможно, смогла бы сделать хоть что-то.

А ведь она искала средство. В какой-то момент она была уверена, что вот-вот приблизится к разгадке, но опоздала. Возможно, будь у нее больше времени, прояви она больше упрямства… Черт побери.

Она чувствовала на себе взгляд Рона и совесть придавливала ее к полу. Он ведь ничего не знал. Целый год он купался в неведении и непонимании, и если Гарри было известно хоть что-то, то Рон не имел никакого понятия о том, что происходит. Она лгала ему в глаза весь год и продолжала называть себя его другом.

Но сейчас он ни о чем не спрашивал, ничего не говорил. Просто прижимался к ней плотнее и внимательно смотрел на директора.

– Мисс Паркинсон была отличной ученицей, прекрасной старостой и хорошим другом, – паузы, которые профессор расставлял между предложениями, были слишком громкими, они оглушали своей тишиной. Гермиона сделала маленький вдох и тошнота снова напала на нее, ударяя с размаху. – На наших глазах она становилась сильной волшебницей, которая могла бы вместе с нами противостоять злу. Но зло сделало это с ней раньше.

Шепот волной прошелестел по толпе. Студенты боялись, не понимали, злились и отказывались верить. Черная магия в Хогвартсе означала, что директор не справляется со своими обязанностями, к тому же семья Пэнси уже связалась с Министерством, чтобы доложить о произошедшем.

Гермиону восхитило то, как стойко держался Дамблдор, учитывая обстоятельства. Гарри выпустил ее пальцы, и Гермиона вытерла вспотевшую ладонь о мантию.

Она боялась закрывать глаза – под веками отпечатался образ лежащей на полу мертвой Пэнси. Их одноклассницы. Старосты девочек. Язвительной, капризной, наглой, но жизнерадостной девушки, которая умела ходить на высоких каблуках и устраивала грандиозные праздники в школе. Девушки, которая плакала у нее на глазах, умирая от любви, засыхая от ревности, погибая от невозможности стать желанной для одного-единственного человека.

Гермиона закрыла ладонью рот и попыталась приглушить рвотный позыв. У нее было такое чувство, будто рот ее наполнился кровью. Проглотить ее она не могла, выплюнуть – тоже, и все давилась этим отвратительным вкусом, не понимая, откуда он взялся.

Потом повернулась и поискала Малфоя взглядом. Светлая макушка обнаружилась сразу – он стоял у стены, рядом с Блейзом и Гойлом, выражение его лица невозможно было разглядеть, но девушка была уверена, что Малфой не показывает никаких эмоций. Лицо белое и каменное, взгляд – пустой и холодный. Спина прямая, подбородок вздернут, одна рука прячется в кармане и явно сжимает палочку.

«Посмотри на меня, – думала, приказывала, молила она, но Малфой не шелохнулся. – Скажи мне, что все хорошо».

Она не понимала, когда это стало так важно. После игры что-то перевернулось между ними. Как будто невидимые клешни на пару минут содрали с Малфоя его привычную броню и оставили голое тело. Он обнимал ее. Он делился с нею своим страхом – смело, отчаянно, без лишних слов. Больше всего на свете она боялась, что он снова оттолкнет ее сейчас, когда они так нужны друг другу. И дело не в гребаных чувствах, к черту их. Им просто нужно было справиться со всем этим вместе.

Вместе. Так нелепо было произносить это слово по отношению к ней и Малфою, даже если не вслух, а лишь мысленно.

Что-то происходило. Не только в его голове, но и вокруг него. Что-то происходило, и это что-то медленно, шаг за шагом двигалось к своему завершению. Плохое предчувствие, что резало Гермиону без ножа уже не одну неделю, теперь усилилось во стократ и больше не было возможности избавиться от него.

Все закончилось довольно быстро. Палочки, вздернутые в небо, сотни бледно-серых огоньков, напоминающих вселенной, что была такая девочка, Пэнси Паркинсон, которую дети теперь провожали в путь. Просто огоньки, но все они словно стали единым целым, когда столкнулись в небе.

Гарри догнал Гермиону и Рона у дверей, когда все возвращались в замок с улицы.

Он дождался, когда их перестанут окружать люди, и глубоко вдохнул.

– Я уйду сегодня вечером, – прошептал он, внимательно следя за реакцией.

Рон потоптался на месте.

– С директором?

– Да.

Гермиона потерла глаза. Голова разболелась, а одежда, изрядно потрепанная за день, прилипла к телу. Было уже так поздно. Наверное, перевалило за полночь или наоборот, скоро забрезжит рассвет. Она потерялась во времени. За последние часы произошло так много событий.

– Мерлин, почему сегодня?

– Думаю, он боится того, что за ним придут… Ну, знаешь, учитывая обстоятельства.

Ей невыносимо было осознавать, что им приходится считать смерть Пэнси «обстоятельствами». Потому что на самом деле ее убили. Ее убили, они с Гарри это знают, Малфой это знает, но они не могут ничего сделать сейчас.

Она выхватила в толпе взгляд Снейпа. Он был горячий и черный, Гермиону прошибло дрожью подступающего отвращения.

Он это сделал. Он впустил в нее сущность, и теперь Пэнси была мертва.

– Гарри, – торопливо произнесла Гермиона, поворачиваясь к другу. – Гарри, послушай, у меня плохое предчувствие. Сначала Пэнси, с которой что-то сделали, потом вы с Дамблдором покидаете школу. Слишком много шума, и Хогвартс остается без защиты. Это как-то неправильно.

– Эй, – он мягко и совсем невесело улыбнулся. – Ничего плохого не произойдет, пока здесь есть ты.

– Я не способна ни на что, как показала практика.

– Не смей так говорить! – воскликнул Рон.

– Это правда. Я всегда думала, что я сильная, ведь мы столько прошли, но на самом деле… На самом деле мы просто дети, Гарри! Мы дети, и мы не должны так сильно бояться, мы не должны все делать сами, не должны!

Гарри прижал ее к себе и зашептал в лоб:

– Все будет хорошо. Никто не знает, что Дамблдор покидает школу.

– Мы не можем знать, кому он сказал.

– Послушай меня. Я сделаю все возможное, чтобы вернуться быстрее. А вы присмотрите за Снейпом и Малфоем. Думаю, если они и замышляют что-то, то вы это заметите.

Она посмотрела в его глаза. Такие темные в свете этих огоньков, что все еще горели в вечернем небе. Потом кивнула и опустила взгляд. Возможно, Гарри прав. Скорее всего, ничего не произойдет, она просто напугана.

Рон потрепал ее по плечу.

Все как будто перевернулось с ног на голову. Какой она пришла в школу в этом году? Сильной, уверенной в себе, с еще чуть больше задранным носом, потому что ее назначили старостой. Она хотела доказать всем, что нет ничего, что сбило бы ее с пути. Но сбилась. Оступилась. Заблудилась так сильно, что не знала, за что схватиться, чтобы как-то привести мысли в порядок.

Сейчас она чувствовала себя разбитой и жалкой.

В начале года все было просто – Рон встречался с Лавандой, а она ревновала. Малфой цеплял ее, а она ненавидела. Гарри бился за их жизни, выполняя поручения Дамблдора, не спал ночами, тренировался и умудрился стать лучшим на зельях, но все это было будто не год, а десятилетие назад.

Она больше не была уверена в их будущем.

– Все будет хорошо, – повторил Гарри, прощаясь с ними у лестницы. Их пути расходились на сегодня. Он собирался подняться в кабинет директора, а Рон и Гермиона должны были обдумать свои дальнейшие действия.

«Я должна рассказать ему все, – думала она, глядя как Гарри поднимается по ступенькам наверх, как его спина в слишком огромной толстовке скрывается за поворотом. – Рассказать им обоим».

Это было так сложно.

Рон смотрел на нее, словно ждал, когда она наконец заговорит. Это было неизбежно, и слов так не хватало. Ей хотелось провалиться сквозь землю за эту ложь, что рекой лилась из ее рта весь год, а теперь… Если она ничего не объяснит, то, наверное, потеряет его навсегда.

– Рон, ты должен пообещать мне кое-что, – произнесла она, когда людей вокруг почти не осталось. – Не ищи Снейпа. Не следи за ним, он опасен, пообещай не искать его, дай мне сначала поговорить с Малфоем.

– Что ты знаешь?

– Я все расскажу, но позже.

Она видела, как тает его доверие к ней, будто снежинки на солнце, но ничего не могла с этим поделать.

– Ладно, – неохотно кивнул он. – Тогда мы пойдем к Малфою вместе.

– Нет, я должна поговорить с ним одна.

– Почему?

– Я не могу объяснить сейчас.

– Ты не можешь объяснить? Или ты не хочешь? Что происходит, Гермиона?

– Рон, пожалуйста.

Слезы снова собирались в уголках глаз, и ей пришлось приложить все усилия чтобы побороть их.

Рон вгляделся в ее лицо, а потом сухо произнес:

– Ты лжешь мне. С каких это пор мы лжем друг другу?

Как пощечина.

Да, я лгу. Лгу, не морщась, но я все еще твой друг, только верь мне, не отталкивай меня, услышь.

– Я просто хочу защитить тебя, – сказала она.

Рон фыркнул.

– От кого? От Малфоя? Это смешно, что он мне сделает?

– Ладно, слушай я... – пришлось призвать всю свою гриффиндорскую храбрость, чтобы заглянуть в его глаза и произнести. – У меня кое-что было с Малфоем.

Рон прищурился.

– У тебя не могло ничего быть с Малфоем, потому что это Малфой, – она подняла на него взгляд. Наверное, сейчас все ее эмоции были осязаемы. Они лежали на ладони и их можно было потрогать, потому что внезапно лицо Рона приобрело то ужасное выражение, которого она больше всего боялась. – Нет. Ты не могла... это же... это Малфой! Ты ненавидишь его! В его мизинце больше черноты, чем во всей гребаной ночи!

– Я все объясню, Рон, но дай мне час! Всего час, не ищи Снейпа, не ходи со мной, просто дождись меня в гостиной, и у нас будет долгий разговор. Обещаю, больше никакой лжи!

Он не верил ей. Помотал головой, спрятал руки в карманы. Все его тело вдруг напряглось, и Гермиона почувствовала, как вырастает стена между ними. Огромная, тяжелая как камень стена.

– Никакой лжи? То есть, сейчас я знаю все, по-твоему?

– Нет. Но я знаю, что делаю.

Секунда, на протяжении которой они смотрели друг на друга, тянулась, будто год. Казалось, что весь мир застыл, и было так страшно. Больше всего на свете Гермиона боялась, что Рон не послушает ее.

Но вскоре он неуверенно кивнул.

Люди бродили по школе, как неприкаянные, и шептались. Не все. Кто-то говорит в полный голос, не стесняясь. Они обсуждали произошедшее, как голодные псы, обгладывающие кости до тех пор, пока те не начнут блестеть. Даже призраки, собравшись кучками по углам, перекидывались сплетнями.

Студенты плакали. Шокировано смотрели по сторонам. Говорили о том, какое лицо было у мистера Паркинсона, когда он забирал тело дочери и как кричала его жена. Говорили, что виноват Дамблдор или что он не виноват. Разное. Злое, насмешливое, горькое, теплое.

Они не затыкались, и Гермиона, протискиваясь сквозь толпу к лестнице, затыкала уши руками.

Ей нужно было найти Малфоя и…

Сделать что? Поговорить? Спросить, все ли с ним хорошо? Разве может быть хорошо, учитывая обстоятельства?

«Хэй, привет, вчера ночью убили твою бывшую девушку, и сделал это, скорее всего, твой крестный, а теперь ее родителям придется что-то делать с ее телом, ты в порядке? И, кстати, не планируешь ли ты совершить какую-то гадость на днях? Дай мне знать, если да».

Какая глупость. Нет ни единого слова, которое было бы уместно сейчас, но…

Ей нужно было просто убедиться, что он не сорвется. Что не сойдет с ума, потому что в последнюю их встречу было на то похоже.

Он был словно выдернут из собственного тела. Боялся и не понимал, что происходит. Из него вытащили всю уверенность и он запутался. Распутать этот клубок мыслей в его голове мог лишь он сам, Гермиона могла лишь попробовать выяснить, к чему это привело.

Погрузившись в свои мысли, она вдруг увидела Малфоя. Найти его оказалось так легко, ведь он был на виду все время. Она беглым взглядом оглядела его с головы до ног. Малфой сегодня был особенно собран. Исчезла небрежная прическа, теперь волосы были аккуратно зачесаны на бок. Узел галстука располагался четко по центру, над пуговицами рубашки, он был черным, цвета пиджака и идеально отглаженных брюк.

Малфой шел по коридору быстрым шагом, и Гермиона вспомнила, как любовалась его походкой в начале года. Злилась на себя и не могла оторвать глаз. Он всегда высокомерно оглядывал все столы, вставал, перешагнув через скамейку, а потом уходил, и вся его свита бежала за ним, едва успевая, а высокомерие разливалось по коридорам густым сиропом.

Теперь он шел почти так же быстро, но Гермиона могла бы поклясться – уверенности в нем не было ни на грамм. Ее не осталось. Он словно бежал, только вот от кого? Или от чего? От собственных мыслей и страхов?

Она задержалась на секунду, перевела дыхание. Какая-то девочка из Когтеврана горько улыбнулась ей заплаканным лицом. Гермиона протянула руку и погладила девочку по волосам.

Что будет с этим ребенком, если война свалится на них и все уничтожит? Что станет со всеми ними? Со школой? С магическим Лондоном? Останутся ли живы все ее друзья, когда начнет твориться хаос? Будет ли Рон так же засыпать, не доделав домашку, а Гарри краснеть, наблюдая, как Джинни делает петлю в воздухе?

Убедив себя, что сейчас не время для таких мыслей, Гермиона шагнула на ступеньку. Лестница была битком набита людьми и, протискиваясь мимо них, она думала только о том, чтобы не упустить Малфоя из виду.

Мантия Гарри прожигала карман и, поднявшись наверх, она набросила ее на плечи.

Гермионе никогда не удавалось передвигаться тихо, но она прекрасно знала, как быть осторожной. На втором курсе она смогла выжить, взглянув в глаза василиску, потому что она знала, что нужно делать. Знала. Учила. Читала.

А еще она знала Малфоя, так что, представив пересечения коридоров замка, нарисовав мысленную карту в своей голове, срезала путь.

Малфой не спускался в подземелья и не спешил в библиотеку. Было лишь одно место, куда он мог пойти в такое время суток.

Одна лестница сменилась другой, и Гермиона, пробежав по узенькому коридору западного крыла, пересекла огромный холл. Теперь голоса студентов остались далеко позади и внизу. Она слышала, как старосты Когтеврана и Пуффендуя разгоняют своих студентов по гостиным, и ее укусила совесть. Они с Роном даже не подумали об этом. А ведь все уже давно должны быть в постелях. И кто отправит в постели слизеринцев? Малфою явно сейчас было плевать на школьные правила, а Пэнси… Ох, черт, Пэнси смогла бы сделать это. Рявкнуть, как делала всегда, и волосы ее рассыпались бы по плечам, а первокурсники испуганно семенили бы следом за ней, боясь отстать хоть на шаг.

Помотав головой, Гермиона вытряхнула все мысли из головы и вышла к ней. К стене, где Выручай-комната всегда появлялась перед тем, кому была больше всего нужна.

Гермиону переполняла уверенность в том, что именно сюда Малфой направляется сейчас и, не снимая мантии, она закрыла глаза.

«Мне нужно кое-что спрятать, – подумала она и постаралась успокоить бешеное сердцебиение. – Мне нужно кое-что спрятать так, чтобы никто не нашел».

Стена издала звук, похожий на тот, который издает кирпичная перегородка между Дырявым котлом и Косым перекрестком. Она заскрипела, зашуршала и вскоре перед Гермионой возникла большая дверь с потертым от времени узором по краям.

Девушка огляделась по сторонам, сделала вдох и шагнула внутрь.

Первое, что бросилось в глаза – что-то изменилось. Гермиона нахмурилась, снимая мантию. Внутри было все так же пыльно и сыро, пахло застарелыми травами, гниющим деревом и мертвечиной. Она попыталась понять, что именно изменилось, но все на первый взгляд оставалось как прежде.

Только исчезательный шкаф не был накрыт черной тканью. Гермиона подошла к нему и провела по крышке ладонью. Шкаф как будто отозвался на ее прикосновение и загудел. Вибрация была слабая, уловимая только подушечками пальцев, но она ощущалась, и тело девушки налилось страшным предчувствием.

Она взялась за дверцу. Строчки, которые она прочла недавно про исчезательный шкаф, вертелись в голове и шипели, как раскаленное на сковородке масло.

ИСЧЕЗАТЕЛЬНЫЙ ШКАФ. Редкий вид магического транспорта. Работает по системе летучего пороха, но имеет более деликатную систему, нежели камины. Их создавали парами. Близнецы. Из одного шкафа можно переместиться в другой и обратно. Были популярны во время первой магической войны.

Гермиона застыла.

Догадка, мелькнувшая в голове, вдруг начала крепнуть и обрастать толстыми стенками. Все это время, размышляя о Малфое и шкафе, она была уверена, что он хочет покинуть Хогвартс с какой-то целью, но теперь она почувствовала себя полнейшей дурой.

Такой круглой дурой, что от осознания захотелось взвыть.

Зачем ему покидать замок, тупая ты идиотка, если он может привести сюда, кого захочет?

– Нет, – прошептала она, чувствуя, как страх подступает к глотке.

Нет, он этого не сделает. Он боится. Он слишком напуган, он не откроет вход, не станет. Нет.

И словно оспаривая ее догадки, стенки шкафа вновь задребезжали под ее пальцами, а дверцы начали меняться, обретая четкую форму.

Гермиона вздрогнула, оглядываясь по сторонам. Она закрыла ладонью рот, душа в зародыше панический крик. Взгляд искал в кучах старого хлама место, где можно было затаиться, но внезапно наткнулся на предмет, который выбивался из общей картины. Он явно был здесь совсем недолго, пару недель или около того, еще не успел покрыться толстым слоем пыли. В голове всплыли воспоминания. Одна из немногих ссор, которые случались между ней и Гарри в последнее время.

– Все не может быть так просто, Гарри, – произнесла она, сверля взглядом очередное «Превосходно» в его табеле успеваемости. Слизнорт не жалел высоких оценок для нового любимчика. Он захваливал Гарри, ставил его в пример и неоднократно оставлял после уроков, чтобы взахлеб обсудить сложные по составу зелья и способы их приготовления.

Тогда Гарри был уверен, что ее придирки – элементарная зависть, ведь он обошел ее по зельеварению. Она и сама так думала, честно говоря, но было что-то еще. Что-то темное, исходящее от учебника, с которым он везде таскался.

В какой-то момент страх взял над ней верх, и они с Джинни заставили его избавиться от учебника Принца-Полукровки. Зато теперь, спустя несколько недель, он лежал перед ней и потертая обложка манила к себе. Она будто звала, просила – не оставляй меня здесь, не бросай, я нужна тебе. Звено,связывающее ее с Гарри.

Наверное, она сходила с ума, раз в такой момент думала об этом.

Схватив книжку, она нырнула за груду сломанных парт, сваленных в углу, сжалась в комочек и замерла. Шкаф снова замер, зато входная дверь в комнату распахнулась, впуская Малфоя.

Малфой. Драко Малфой. Наследник Люциуса Малфоя. Чистокровный волшебник из древней прославленной семьи магов. Аристократ. Староста. Гордость школы и своей семьи.

Пожиратель Смерти. Убийца. Убийца.

Ты хотел этого, Драко.

Не сейчас, но когда-то, сидя за ужином с отцом, слушая его рассказы о том, как это было, о его величии, о ЕГО ВЕЛИЧИИ, ты хотел этого. Хотел эту метку.

Так наслаждайся ею, давай, пей ее, ешь ее, упивайся властью, ее дали тебе, положили в руки, давай, в последний раз, хотя бы сделай вид…

Лица расплывались перед глазами. Драко шел, не останавливаясь, по коридорам школы, огибал кучки шепчущихся по сторонам учителей, однокурсников, детей, таких же как он и совершенно других. Есть ли в ком-то из них такая же чернота? Быть может, она затаилась и ждет своего часа? Быть может, среди них растет, не подозревая об этом, будущий Кто-То-Кого-Нельзя-Будет-Называть, ведь Темный Лорд когда-то был таким же неприметным ребенком.

Он остановился лишь на секунду. Застыл, подпирая ладонью холодную стену и прижал вторую руку к груди. Сердце колотилось так сильно, что было страшно – а есть ли вообще вселенная, в которой у него другое сердце? Не черное, а светлое, без вранья, без злых помыслов и кучи дерьма забившегося под ребра? Есть ли она?

Наверное, было бы хорошо, родись он в семье маглов. От одной мысли об этом его воротило, но сейчас… Он просто грустил бы по Пэнси или шептался, или рассуждал о том, что она заслужила. Ничего другого просто не было бы. Он был бы ребенком и все.

Он закрыл глаза, и ее лицо тут же возникло в мыслях. Такое юное, смеющееся, влюбленное в него лицо. Она была совсем девчонкой, она даже не должна была участвовать во всем этом.

Он легонько хлопнул себя по щеке.

Бесстрастно, Драко. Выключись, сделай все бесстрастно, в последний раз.

Дверь в Выручай-комнату появилась быстрее обычного. Она как будто чувствовала, что времени мало, его нужно хватать пальцами и использовать все, до последней секунды.

Дамблдор покинул школу. У него было время. У него был план – тщательно продуманный, горький, как листья полыни, страшный, но на тысячу раз осмысленный план.

Этот план появился несколько часов назад, и все это время обрастал деталями.

Он сделает то, что должен – он убьет Дамблдора.

Но перед этим заставит Грейнджер исчезнуть. Если Крам не подведет, то все будет так, как он задумал. Все должно быть, как он задумал. Иначе он сойдет с ума.

Дверь открылась и, впустив Драко, вросла в стену, как будто ее не существовало. С каждой секундой его сердце колотилось сильнее прежнего, с каждым мгновением он чувствовал приближение чего-то настолько страшного, что пришлось собрать все силы в кулак, чтобы не упасть замертво до того, как все начнется.

Он медленно шел, огибая стопки книг, заляпанные кровью и грязью зеркала, покрытые паутиной гнилые тряпки. Шел, чувствуя шлейф нестерпимой вони вокруг себя и вместе с тем чего-то… странного. Другой запах – слишком приятный и сладкий, запах, которому здесь не место.

Драко оцепенел от ужаса.

Глаза защипало. На секунду он подумал, что его парализовало, ведь это не могло быть правдой, не сейчас, только не сейчас. Он не хотел в это верить, возможно, его разум просто играл с ним, но почему-то уверенность крепла и наливалась, как сочное яблоко на толстой ветке.

Она была здесь. Прямо здесь, Грейнджер, господи.

Он хотел бить себя по лицу, рвать волосы, разнести тут все на кусочки.

Глупая, вот же глупая, тебе здесь не место! Позже, но не сейчас!

Но не было времени даже обдумать все как следует, это Грейнджер… Она была создана, чтобы рушить его жизнь, как сейчас рушила план, собранный по кусочкам из мелочей. Он создавал этот план, как ювелир создает свои произведения искусств, он потратил все силы, выверил и просчитал каждый шаг, а она просто… Просто взяла и явилась сюда.

Горло начало немилосердно драть. Он стоял и смотрел перед собой, не зная, что ему делать? Она была здесь прямо сейчас – Драко поставил бы свою жизнь на это. Не думала башкой, просто явилась, тупая сука, и даже не представляла, во что может обернуться эта ее глупость…

Грейнджер.

Стало так смешно, что он едва не подавился собственным хрипом. Почему он был так слеп? Почему не продумал эту ее особенность все портить на корню? Нельзя было доверять ей, нужно было проконтролировать, узнать точно.

И когда только успела? Он видел ее на церемонии – такую разбитую и бледную, с посиневшими губами, она стояла между своими двумя недоумками, и Драко все ждал, когда же ее стошнит. Но сдержалась, вынесла все стойко и уверенно, так что не оставалось сомнений – она никуда не денется, с ней можно будет разобраться позже. И вот.

Господи, Грейнджер.

Он не успел произнести ее имя.

Рядом с его левой рукой что-то зашевелилось – это шкаф. Он приходил в движение.

Драко молился. Никогда не умел этого делать, но сейчас готов был поверить в какие угодно высшие силы – магические и немагические, только чтобы вонь сырого помещения скрыла ее проклятый запах, чтобы никто ничего не увидел.

Заржавевшая кованая ручка шкафа скрипнула и начала поворачиваться. Так медленно, как будто мир завис во времени, и оно тянулось, подобно жвачке. Драко не дышал. Он боялся что, сделав вдох, наполнится этим запахом весь, и мир взорвется. Он сдаст себя, сдаст ее, все будет кончено. Возможно, это было бы лучшим выходом для них обоих – умереть здесь, пока еще есть шанс сделать это быстро и легко, но план. У него был план. Он должен был сработать.

Черный дым повалил из шкафа, и четыре фигуры выросли в облаке этого дыма, твердея и обрастая очертаниями. Беллатриса. Фенрир. И двое, чьи лица скрывали плотные маски.

Драко сглотнул ком и посмотрел на них, не моргая.

Холодная рука Беллатрисы вцепилась в его плечо.

Острые длинные ногти даже сквозь ткань мантии больно оцарапали кожу. Ее лицо было так близко, что он мог чувствовать зловонное дыхание у себя на щеках.

– Молодец. Драко, – радостно зашептала она, и ее голос больше походил на скрежет металла о стекло.

От нее несло сыростью и болотной тиной. Драко показалось, что он стоит на берегу обледенелого озера и ветер продирает его до костей.

Он кивнул, не в силах говорить. Чувствовал на себе взгляды – острые и внимательные. Наверное, эти четверо не верили в то, что он все-таки сможет, и Драко зацепился за это, как за шанс.

Отвлечь внимание. Не вызвать подозрений. Бесстрастно. Бесстрастно. Бесстрастно.

– Родители будут гордиться тобой, мальчик, – Беллатриса провела рукой по его щеке, и Драко увернулся от прикосновения. Тетя расхохоталась, вероятно, сочтя это забавным. Ее смех приподнимал волоски у него на руках. Он хотел закрыть уши руками, чтобы не слышать, но не показывал своего страха, глядя в ее глаза прямым взглядом.

А внутри его колотило. Он умолял – сиди, где сидишь. Просто не высовывайся, Грейнджер, просто переживи это. Хоть раз в жизни поступи, как умная волшебница.

Он умолял – не делай это, ради меня, я же сойду с ума, если тебя увидят.

Он умолял – последний раз в жизни прошу, молчи.

Драко отошел, пропуская Беллатрису вперед.

– Дверь откроется сама, – сказал он.

Белла шагнула вперед. Под ее каблуками захрустело битое стекло, а потом громкий гортанный смех снова разлетелся по комнате.

Этот смех подхватили другие. Как заводные куклы, как заколдованные тряпичные игрушки они смеялись вместе с ней — тихо и беззубо, громко и хлюпающе, пискляво и громогласно

– Ну что, повеселимся, господа?

Белла рванула к двери, складки ее мантии разлетелись в стороны. Она была — сама чернота с человеческим лицом. Она была зло во плоти.

Никогда прежде он не видел ее в деле. Обычно она говорила и слушала Темного Лорда, заглядывала в его безобразный рот, глотала каждое его слово и выглядела покорной. Но сейчас – сейчас была ее минута славы. Ее час. Она, наконец, выбралась на волю и готова была срубать головы.

Он был в курсе того, что именно только что сделал. Он знал, что сейчас произойдет что-то страшное, и Хогвартс – тот Хогвартс, который он считал жалким подобием школы – больше не станет прежним.

Драко стоял и смотрел им вслед, не дыша. Беллатриса оглянулась, приглашая его выйти с ними.

– Я догоню, – произнес он сухим голосом.

– Не играй с нами в игры, мальчишка, – прорычал Фенрир. Он был омерзительно безобразен, этот нечеловек. А еще он обладал отличным нюхом и оставалось только верить, что он не учует запах Грейнджер сквозь всю эту вонь.

Драко вскинулся. Внезапно его накрыло такой волной ледяной злости, что пришлось с силой вжать ногти в ладони, чтобы успокоить чувства.

– Ты забыл, кто привел вас сюда? – спросил он, шагнув на оборотня. – Я должен подготовить пути к отступлению на случай, если ты облажаешься и вас схватят.

Фенрир зарычал, оскалив грязные зубы. На секунду Драко показалось, что он набросится, но Беллатриса, сверкнув глазами, вышла вперед.

– Хочешь узнать, что я делаю с теми, кто трогает мою семью?

Семья. Это слово, слетевшее с ее губ так легко, вдруг показалось ядовитым. Но оно подействовало. Вскоре оборотень отступил и вместе с остальными двинулся к выходу.

Драко не шевелился до тех пор, пока дверь за ними не закрылась с привычным скрежетом.

Ни слова.

Малфой умолял себя сделать это, не говоря ни слова. В последний раз собраться с мыслями и сделать это.

Ведь она так облегчила ему задачу придя сюда. Да, это было страшно, ведь ее могли заметить, но она помогла в какой-то степени. Потому что затащить ее сюда в конце концов было частью плана.

Ему не пришлось ничего придумывать, она сама это сделала. И их не поймали. Она была глупой, господи, дурой, раз явилась сюда, но все обошлось, ее не заметили, можно выдыхать.

Но выдохнуть не получилось.

Ворохом в голове пролетали мысли, воспоминания. Вот она стоит перед ним у входа в Большой зал, огромные глаза, в которых плещется ненависть, похожи на два блюдца, Драко видит обиду в ее глазах и получает дозу. Драко говорит ей разное. Драко унижает ее, выплевывая слова. И доза, ядовитая, как сама чернота, проникает в него капля за каплей. Лучшая доза в его жизни.

Он схватил ее за руку и вытащил из-за груды хлама рывком.

Выволок, не дыша, не говоря ни слова. Грейнджер забилась в его руках, пытаясь сопротивляться, слова хлынули из ее рта потоком.

– Как ты смеешь! Ты – грязный, мерзкий, подлый… Что ты натворил?! – и тут же посмотрела в глаза, прямо в глаза своими глазами, прямо насквозь и, видимо, все поняла. Продолжила пьяным, неразборчивым, торопливым полушепотом. – Нет, Малфой. Нет, мы же поговорили, ты не собираешься этого делать...

Впился в тонкое запястье крепче, до синяков, перешагнул через старый ковер из которого тут же вырвался рой пищащих насекомых.

Главное – не говори с ней. Ни слова. Все получится, если ты будешь молчать.

– Пожалуйста, Малфой! – ее крики стали громче, сопротивление яростнее. Пришлось обхватить и вторую руку.

Он тащил ее волоком по Выручай-комнате, через обломки старых парт и стопки учебников. Она спотыкалась, пытаясь вырваться, падала, но он хватал ее и снова тащил, не произнося ни звука.

Бесстрастно, сказал он себе. Молча. Не говори с ней, потому что ты не выдержишь, ты сломаешься, едва откроешь рот.

Бесстрастно.

– Да что с тобой такое?!

Она ударила его ногой, забилась с такой силой, что на секунду Драко выпустил ее из рук.

И она побежала. Выдернула палочку из кармана, но Драко был слишком быстр и слишком сосредоточен – взмах, и ее палочка уже зажата в его руке, а сама она на полу и пятится задом к стене, отталкиваясь ногами.

Боялась ли она его? Вряд ли. Боялась ли она того, что он собирался сделать? Да.

Она ломала, рушила, убивала его план и его самого. Снова и снова – появлялась и разваливала все на куски, а он снова строил, чтобы она снова разваливала.

Пришлось как следует потрудиться, чтобы догнать ее и поднять на ноги. Он перехватил ее за локоть и впился пальцами в шею, и тут…

Грейнджер заплакала. Повернулась к нему лицом, и он увидел, как слезы чертят дорожки на ее щеках.

Сколько раз она плакала при нем? На пальцах сосчитать. Это были слезы ненависти, слезы обиды или заботы, но не сейчас.

Сейчас она плакала, потому что не хотела его терять.

И Малфой зажмурился изо всех сил, не желая видеть этого. Но он все равно продолжал слышать. Руки на мгновение опустились, Драко почувствовал себя таким пустым и беспомощным, будто никогда больше не восстановится. У него больше не будет сил даже на то, чтобы сделать шаг.

Он хочет тебя, подумал Драко и сцепил зубы так сильно, что почувствовал кровь. Ты можешь охрипнуть от крика, Грейнджер. Я не отдам тебя. Пусть берет меня, делает все, что захочет, я готов, но только не ты.

– Почему ты делаешь это с нами? – ее шепот и теплое дыхание коснулись лица.

Только не открывай глаза.

– Не делай этого, Драко, просто пойдем со мной.

Дура, ты же видишь что уже поздно!

– Я помогу тебе, я защищу тебя от него, от всего мира, мы защитим нас вместе, только не уходи с ними!

Его сон оживал наяву. Как в том сне она умоляла его, а он не мог ничего сделать. Она просила, а он отдалялся, уходил, разрывал все нити, что связывали их когда-то.

Он распахнул глаза. Ее лицо – великолепное, красивое, заплаканное – было так близко. А руки вцепились в его рубашку.

Она облизала губы.

Драко проследил за тем, как язык скрывается у нее во рту и вдруг понял. Это в последний раз. Он больше никогда этого не увидит. Он никогда больше не увидит ее. Прощаться вот так? Молча? Пока она плачет, желая быть с ним? Они могли бы начать с начала, стереть друг другу память и просто начать. Они могли бы взяться за руки и уйти отсюда вместе, как два подростка, которых впереди ждет будущее, просто будущее, как белый лист. Она готовила бы завтрак утром в его рубашке, выращивала бы клубнику и завела парочку коз, чтобы под рукой всегда был домашний сыр. А он срезал бы для нее розы в саду у соседей и подолгу ссорился бы с ними из-за этого, а потом снова срезал.

Это будущее рисовалось в его голове так ярко, в малиново-зеленых красках, только руку протяни и возьми.

Загребая воздух раздирающимся горлом, Драко открыл шкаф.

Запястье Грейнджер опасно хрустнуло в руке. Наверное, он сломал его. Она пискнула от боли.

– Нет! – закричала она, когда он толкнул ее к шкафу. – Нет, Малфой, нет, умоляю, прошу тебя!

Она умоляла его. Не так давно он бы отдал жизнь за то, чтобы услышать это, но сейчас было слишком поздно. И не было больше Дозы, ничто не проникало в него, не подпитывало, не позволяло видеть просвет. Закончилось. Теперь унижать ее не было смысла, потому что он сам был унижен, он был у нее под ногами, и ничто в мире не могло больше этого изменить. Она сама стала Дозой, никто и ничто в этом мире не сможет этого изменить.

Если не она, то больше никто на свете.

«Я больше никогда не увижу тебя, Грейнджер, – подумал он. – Не увижу, как ты смеешься, краснеешь и пытаешься что-то сделать с этими своими дурацкими волосами. Не увижу, как ты бьешься с Поттером за высший балл по зельеварению, как ты бежишь по замку, сломя голову и рассыпая свитки с домашним заданием. Не увижу, как ты прищуриваешься, пряча глаза от солнца за козырьком ладони. Не увижу, как ты сметаешь со стола завтрак, не замечая этого, потому что зачиталась свежим выпуском «Ежедневного пророка», как ты отчитываешь Уизли за недописанное эссе, как ты идешь на патрулирование и язвишь в ответ на каждую мою колкость. Никогда. Больше никогда».

Она ударила его. Ударила изо всех сил, и с каждым ударом по груди, плечам, животу Драко чувствовал, как душа выходит из него вместе с ее слезами и голосом, который срывается, когда она кричит.

Схватила за плечи и затрясла с силой.

– Послушай меня! Услышь! – Мы справимся с этим. Пойдем и исправим все – ты и я. Ты же знаешь. Ты помнишь, как мы работаем вместе? Помнишь? У нас все получается, мы способны на многое. Послушай.

Она вскинула руку, и Драко услышал этот звук.

Задетые пальцами клавиши фортепиано. Оно было расстроенное и грязное, стояло под ее рукой, и у него перед глазами встали ее пальцы, порхающие по клавишам, то как она прикрывает глаза, отдаваясь музыке, неумело, застенчиво и так прекрасно.

Он хотел попросить ее сыграть для него. Только для него, чтобы больше никто не слышал.

Он хотел попросить ее о многом и сказать так много слов, но продолжал молчать, зная, что слова их обоих погубят.

Так не должно было быть. Это не должно было засасывать его, он не собирался становиться частью гребаной Грейнджер и делать ее куском себя. Он это не планировал и не знал, как это исправить. Сбились настройки. Что-то сломалось внутри.

Она дернулась снова – на этот раз так сильно, что Драко пошатнулся. А потом почувствовал ее пальцы в своих волосах. Она зарылась в них резко, грубо, пытаясь привести его в себя, поймать взгляд, и голос ее разлетелся по комнате, как пыль разлетается с поверхности вывернутого наизнанку старого пальто.

– Прекрати! Не делай этого с нами, Драко, ты же любишь меня! – на секунду он застыл, глядя в ее глаза. Всего на секунду замешкался, но в голове уже вертелось «да-да-да-да, черт тебя побери, да-да-да». А потом она добила его. Тронула пальцами его губы, проехалась по векам, щекам и подбородку. Прошептала так нежно. — Ты любишь меня так же сильно, как я люблю тебя.

Ну нет, хватит. Это было выше его сил. Мир сыпался и, собирая остатки воли в кулак, он пихнул ее в шкаф. Закрыл дверцу, пока от него хоть что-то еще осталось.

Слезы вдруг потекли по щекам, как будто душа выходила из него вместе с солеными каплями. Он не мог дышать, ее слова звенели в голове, как колокольчики, но разве это имело значение сейчас, когда главной целью стало обезопасить ее?

Несколько секунд она яростно билась в шкафу, а потом стало тихо.

Драко приоткрыл дверцу, но там была лишь пустота и ничего больше.

Отойдя на три шага он взмахнул палочкой и прошептал:

– Инсендио.

Пламя вспыхнуло, и сухие деревянные стенки шкафа затрещали под ним. Только после этого он позволил себе нормально дышать.

Комментарий к Глава 26 Ну что, готовы к финишной прямой?)

====== Глава 27 ======

Книжка. Долбаная книжка по Зельеварению, спрятанная за пояс на джинсах – все, что у нее осталось.

Какая же дура.

Что такое слезы, чувства, сила, знания, когда ты, идиотка, беспомощна перед Малфоем?

Что ты? Ты человек? Ты живая? Нет, ты мертвая, потому что живая, сильная, любящая нашла бы выход, ударила бы сильнее, нанесла бы ему вред, но не позволила так поступить с собой.

В шкафу было много дыма. Он полностью застилал ее глаза и тело, обволакивал, сжимая сосуды, давил на горло.

Гермиона закашлялась, толкая дверь, закрыла рот рукавом и зажмурилась. Проклятая дверь не поддавалась.

Как там? Она же читала. Заклинание, отпирающее шкаф? Как там, Гермиона?

Она потянулась к карману в поисках своей палочки, но вспомнила, как Малфой выбил ее из руки заклинанием…

Смех, гортанный и злой, начал звучать отовсюду. Он грохотал, отскакивая от стен, бил ее по голове, которая и без того раскалывалась на части. Гермиона огляделась – никого. В шкафу она была одна, тупая, бесхребетная сука, без мозгов, без силы, без палочки. Одна. Но кто же тогда смеется?

И вдруг дошло. Медленно так, когда поняла, что сейчас сорвет глотку – это она смеется. Сама. Согнулась пополам и хохочет, как будто лишилась разума.

Хохочет так, что болит в груди, и ребра словно отбиты.

Серьезно? Она умрет вот так? В этом чертовом шкафу, потому что не смогла вспомнить заклинание и задохнулась от дыма? Умрет?

Это действительно было смешно – вот так умереть. Не от взгляда василиска и не от клыков взбесившегося оборотня. От дыма. В шкафу.

Господи, ну и дура.

– Гермиона?

Ну вот, теперь еще и голоса слышит. Нелепо. Заткнула уши ладонями и принялась трясти головой так, что она разболелась еще сильнее.

– Гермиона, ты здесь?

Увидеть бы маму. Как она? Она же просто человек, страдающий от сердечно-сосудистого заболевания и гордящаяся тем, что ее дочь – волшебница. Мама не заслужила такого, не заслужила узнать, что ее дочери не стало по такой глупой причине.

– Гермиона.

Она скатилась по стенке шкафа и села, крепко зажмурившись. Душили слезы, внутри все переворачивалось, и, правда, она не понимала, что будет делать. Как она выберется, как? Она даже говорить не может.

Дверь приоткрылась.

Дым вдруг начал рассеиваться, словно Гермиона перестала быть ему интересной. Наскучила. Так бывает, да. Он начал вытягиваться в образовавшуюся щель и, когда дверца открылась полностью, испарился весь.

– Гермиона.

Она взглянула на протянутую руку. Смуглая широкая ладонь с мозолями на подушечках пальцев.

– Иди сюда, – ласковый голос, любящий, теплый, обещающий безопасность. Она почувствовала, как руки сжимают ее плечи и тянут вверх. Выше и выше.

И вот она уже на ногах, а лицо, мокрое от слез, падает в твердое тело, обтянутое черной тканью. Знакомый запах, горячий шепот в волосы.

– Ты в порядке, все хорошо, все хорошо.

Она узнала бы этот акцент, даже если бы ей заткнули уши и включили его голос в записи на обратной перемотке.

Подняла глаза. Теперь, без формы по квиддичу и без школьных нашивок Виктор выглядел, как магл. Впервые она подумала, что он был бы первоклассным маглом. Ходил бы в частный колледж, играл за сборную, отбивался бы от девчонок и хулиганил по вечерам со своими друзьями.

Ей стало так больно, что даже элементарный вопрос «как ты мог» пропал, застряв где-то глубоко в горле. Уткнулась в его плечо снова. Вот бы остаться здесь навсегда. Вот бы быть его частью – теплого, безопасного, готового на все ради нее Виктора.

Она заплакала.

Громко, навзрыд заплакала, пока горячие руки гладили ее плечи, трогали волосы, пока губы целовали лоб и мокрые щеки, пока голос шептал, как поцарапанная пластинка «все будет хорошо, все будет хорошо, Гермиона».

Они так стояли, наверное, вечность. Время застыло, его не стало, и внутри с каждой слезинкой и выдохом разрасталась пустота. Если бы были силы, Гермиона разозлилась бы, толкнула его, начала бы кричать и крушить все вокруг, но она ослабла. Ее выпили до дна.

Их глаза встретились. Гермиона подняла руку и провела пальцами по подернутому щетиной подбородку. Запястье так сильно ныло, что пальцы тряслись.

– Ты… зачем? – все, что она смогла выдавить.

– Прости меня, Гермиона, – прошептал Виктор, продолжая покрывать ее поцелуями. – Но я боюсь за тебя.

Не те поцелуи. Слишком быстрые, слишком теплые. Грубее. Злее, сильнее. Забери все, что внутри меня кипит, сотри это в порошок, вырви из меня, пожалуйста, пожалуйста!

– Пожалуйста, – сказала она, не зная даже, о чем именно просит.

Он сделал это с ней. Малфой. Он взял все, что она копила, вынашивала и лелеяла – взял и запихнул вместе с ней в шкаф. И не было больше оправданий. Всегда были – каждую минуту этого чертова года, были всегда, она находила их даже тогда, когда он поступал гнусно, когда он издевался над ее душой, ее телом, ее чувствами.

Но теперь оправданий не было. Она не пыталась их искать.

Виктор отстранился. Мягко сжал ее ладонь в своей.

– Пойдем. Я уведу тебя отсюда.

И Гермиона пошла за ним, не оглядываясь. По черным переулкам, пропитанным сажей и гарью, по темнеющим улицам, на которых медленно, словно стесняясь, загорались фонари.

Гермиона впервые в жизни в полной мере осознала, как прекрасен вечерний Лондон. Какое большое и красивое небо у нее над головой. Как много там звезд, как тихо скользят по дорогам машины, как задорно смеются хозяева магазинчиков, закрывая их до завтрашнего утра.

Боль разрасталась и набухала внутри нее, глаза горели от слез, а сердце. Сердце засыпало, и голова отключалась тоже.

Только не теряй сознание, – просила она себя, следуя за Виктором шаг в шаг. Она убеждала себя сосредоточиться на переплетении их пальцев. Сосредоточиться на том месте, где заканчивается ее рука и начинается его – вот эта граница, нужно сфокусироваться на ней.

Но усталость и боль пересилили и скоро она осела на землю, чувствуя, как голова теряет свой вес.

Тело не хотело просыпаться. Гермиона понимала, что приходит в себя, но глаза отказывались открываться, как будто кто-то приклеил веки друг к другу.

С трудом приподнявшись, она сделала над собой усилие и посмотрела вокруг.

Узкая кровать, накрытая старым стеганным одеялом, маленькая тумбочка у стены, просаленный письменный стол и широкое окно, завешанное грязной шторой.

– Где мы?

Виктор сидел на стульчике у стены, его руки были скрещены на груди, а усталый взгляд застыл на ней, как примагниченный.

– Дырявый котел, – произнес он и встал. После чего подошел, опустился на край кровати и аккуратно откинул волосы со лба Гермионы. – У тебя был сильный жар. И еще что-то с рукой.

Она кивнула. Повертела запястьем, и боль снова вернулась. Вспомнились крепкие пальцы, хватающие, тянущие, рывками отрывающие от пола.

Виктор протянул ей кружку с горячим чаем, и Гермиона молча принялась пить его. Она пила большими глотками, чувствуя привкус огневиски и чего-то травяного. Обожгла нёбо и горло, но все равно продолжила пить, пока кружка полностью не опустела.

И тогда сила снова наполнила ее до краев.

– Что там было? – спросила она, заглядывая в опустевшую емкость.

Краешек губ Виктора тронула улыбка, но тут же исчезла.

– Старинный болгарский рецепт. Мама делала.

Гермиона села, спустив ноги с кровати.

Сознание возвращалось к ней обрывками воспоминаний, рубленными сценами, которые били по голове и снова причиняли боль.

– Гермиона, прости меня, – в очередной раз произнес Виктор, сложив на коленях руки. Только сейчас она заметила, что его пальцы дрожат.

– За что? – спросила она.

Он посмотрел в ее лицо. Взгляд был долгим и таким, какие прежде он себе не позволял. Виктор всегда был сдержан в проявлении чувств. Не потому, что не чувствовал, а потому что знал – она этого не хочет. Его чувства заставляют ее ощущать неловкость и неметь. Но теперь он ничего не прятал. Наверное, и смысла уже не было.

Гермиона знала, что может заставить его быть счастливым, как и разбить его сердце в один миг. Именно поэтому рвать на себе волосы, кричать на него, обвинять в предательстве не было смысла.

Он не ответил. За что он просил прощения? За то, что пошел на поводу у Малфоя? За то, что заботился и любил?

Она встала на ноги и дала себе три секунды, чтобы привыкнуть к твердому полу под подошвой кроссовок. Голова кружилась, слабость молила ее лечь в постель, уложить голову на подушку и снова погрузиться в сон.

Но время заканчивалось. Она и так потратила слишком много, позволила себе побыть слабой несколько часов.

– Куда ты? – Виктор тоже поднялся на ноги. Он не сводил с нее взгляда, наблюдая, как она натягивает кофту на плечи, как прячет учебник в карман.

– Возвращаюсь в школу.

– Постой, ты не можешь…

– Виктор, ты не несешь за меня ответственность.

– Ты не понимаешь? Я всегда несу за тебя ответственность.

– Нет, это ты не понимаешь! – она не хотела срываться на крик. Но горло само разжалось, и злость выплеснулась горячей волной. – Там мои друзья, а он впустил туда Пожирателей!

Он. Впустил.

Господи.

Если бы существовала кнопка, выключающая эмоции, то она нажала бы на нее, не раздумывая. Потому что вспоминать об этом, трогать руками появляющиеся тут и там образы его лица, сжатых губ, слез на белых щеках… Это было слишком тяжело.

– Прости.

– Не извиняйся, – грубо ответила она. Потом сделала вдох, чтобы успокоиться. Она не могла позволить себе кричать на единственного человека, который был рядом с ней в такую минуту. – Лучше перенеси меня в Хогсмид. Оттуда дойду пешком.

– Гермиона, послушай. Он отослал тебя не просто так.

– Я не успела сдать свой экзамен по трансгрессии, и вряд ли смогу впервые в жизни переместиться без происшествий. Перенеси меня туда. Это будет последним, что я попрошу. Так или иначе я попаду туда, и ты это знаешь.

Он шагнул в ее сторону. Теплые пальцы убрали локон волос и спрятали за ухо. Казалось, совсем недавно они сидели на лужайке в Хогвартсе, подставляли лица под солнечные лучи, и он сделал то же самое, но какой же разный смысл несло в себе это прикосновение тогда и сейчас.

Тогда он говорил ей о своей любви, а сейчас прощался, потому что никто из них не мог точно знать, как дальше повернутся события.

Трансгрессировать впервые было не больно. Но лучше пусть была бы физическая боль. Рука Виктора крепко держала ее за здоровую руку, сжимала ее изо всех сил и, падая на сырую землю в Хогсмиде, Гермиона перевернулась на живот. Ее тут же вывернуло выпитым чаем. Около минуты она не могла подняться, потому что не управляла своим телом. Оно просто перестало что-либо весить, как вата. Земля плыла под ней, и воздух, который она проталкивала в себя горящим горлом, был горячее огня.

Виктор помог ей встать.

– Сейчас пройдет. Дыши носом.

Гермиона послушно задышала, стараясь контролировать биение сердца, но тело было слишком измученным и слабым. На восстановление ушла пара минут.

Наконец, в голове прояснилось, и Гермиона огляделась, пытаясь понять, в какой именно части Хогсмида она находится.

Невдалеке мирно спали крохотные домишки. Они казались такими умиротворенными, тихими, и жители внутри даже не представляли, как близко опасность. Ей вдруг захотелось стать одной из них – просто девочкой, которая утром проснется от запаха свежей горячей еды.

Одна такая хижина была прямо перед ними. Она выглядела заброшенной, видно, много лет здесь никто не жил, и Гермиона провела ладонью по покрытому пылью почтовому ящику.

– Почему именно это место? – спросила она, обернувшись. Виктор выглядел немногим лучше нее. Его тоже вымотал этот бесконечный день.

Он пожал плечами и посмотрел на дорогу.

– Здесь ты позволила мне себя поцеловать.

Она прекрасно помнила, но не сам поцелуй. Поцелуй стерся под волной страшных, разрушающих ее воспоминаний. О Малфое, о том дне, когда она пыталась вытравить его из себя чувствами к другому человеку. О том дне, когда они оба, кажется сошли с ума.

Гермиона не нашла что ответить. Она вздохнула и посмотрела на Виктора прямым взглядом.

– Думаю, нам нужно попрощаться здесь. Ты туда не пойдешь.

Было так странно указывать человеку, который был крупнее нее в три раза, но она должна была попытаться. Беспокойство и так не давало ей связно мыслить, она не позволила бы ему пойти туда, не тогда, когда в замке и без того так много людей, за которых она боится.

Виктор кивнул.

– Ты права, – сказал он мягко. – Мы должны попрощаться.

На секунду ей показалось, что он послушает ее. Возьмет и уйдет, возможно, обняв ее напоследок, но кто она такая? Кто она такая, чтобы судьба шла ей навстречу?

Он сделал вдох и прижал ее к себе. Гермиона буквально почувствовала, как дрожит его тело. Секунда, всего секунда, и он так крепко обнял ее, а потом отпустил. Схватил руками за плечи, толкнул к черной двери, скрипнули ржавые засовы.

Гермиона забилась в чужих руках – снова. Снова забилась, закричала, ей казалось, что она вновь переживает то же самое, что было в Выручай-комнате, только вот Малфой задавил ее морально, когда Виктор был намного, намного сильнее физически. Маленькая хижина, всего одна дверь и ни одного окна. Гермиона упала на пол, столб пыли поднялся в воздух, ослепив ее.

Она услышала, как Виктор произносит запирающее заклинание, а потом просит у нее прощения. Снова и снова. А она срывает горло, кричит и бьется в закрытую дверь.

Три года назад Блейз уговорил Драко сходить в одно магловское место. Вернее – не так. Он соврал ему, сказав, что покажет следы бывшего портала неподалеку от Кингс-Кросс, и Драко повелся, потому что не ждал от Забини никакого подвоха. Но они не пошли на вокзал, наоборот, с каждой минутой уходили все дальше и дальше от жилых районов, и в какой-то момент Малфой начал беспокоиться, что сейчас они заблудятся окончательно.

Место, в которое Блейз привел его, выглядело, как магловское, и было таковым, поэтому расплачиваться за ложь ему пришлось долгой малфоевской истерикой.

Он боялся подумать, что скажет отец, когда узнает об этом. Ничто, ничто не могло заставить Драко появиться в подобном месте. Не было уважительных причин, их не существовало.

Но каким-то непостижимым образом Драко заворожила общая картина. Поле, простирающееся на мили вперед, большое темное небо с крупными звездами, гигантский шатер, под которым на пластмассовых стульях сидели маглы. Их было так много: взрослые и совсем юные, уродливые и красивые. Драко никогда в жизни не видел так много маглов рядом с собой. И в какой-то момент он поймал себя на мысли, что любопытство пересиливает страх.

Никто не обращал на них внимания. Они с Блейзом протиснулись сквозь толпу и сели в проходе на два обшарпанных стула. Надо ли говорить, что Драко чувствовал себя так, словно сидел на пороховой бочке? Он боялся каждого шороха и испуганно озирался по сторонам, обнимая себя руками.

Они были совсем детьми, а это место – как потом объяснил Забини – называлось «кинотеатр под открытым небом», где на большом экране транслировали видеозапись.

Драко прежде не думал, что что-либо в этой жизни может его так сильно завлечь. Когда фильм начался, он пропал. Он погрузился туда, в мелькающий на бледном фоне мир, в каждого героя, который был словно живым, словно стоял перед ним и разговаривал, обращаясь не к кому-то конкретно, а лично к Драко.

Там была стрельба и кровь, много криков и люди, падающие от выстрелов на землю, как куклы. Все казалось таким реалистичным, настоящим, и трудно было поверить в то, что маглы, создавшие все это, не владеют магией и даже не знают о ней.

Так вот, сейчас все было в точности, как в том фильме. Наверное, со стороны выглядело впечатляюще, но внутри, в обломках лестничных перил и разбитых стекол – страшно.

Драко слышал, как кричали малыши, когда они шли по коридору школы, занимая его собой целиком. Внезапно деление на факультеты сошло на нет. Это были малыши. Просто дети, которые плакали, пугаясь громких звуков и дыма.

Беллатриса сочла забавным, если она будет поджигать все на своем пути.

«Зачем ты это делаешь?» – хотел спросить он, но отчетливо понимал, что ответа не последует. У тетки не было цели. Она делала это, потому что ей нравилось это делать.

Поэтому Драко просто шел, окруженный четырьмя Пожирателями, и чувствовал, как прилипают к затылку взгляды. Он не смотрел в ответ. Шел, понимая, что не выдержит, если наткнется на знакомое лицо. На Забини, Нотта, Асторию. Мерлин, да даже если на гребаного Уизли наткнется – не выдержит. Теперь, когда маска была сброшена и не осталось ничего, что можно было бы скрыть, он не хотел видеть, какими взглядами его провожают.

Не смотреть было довольно легко, ведь у него перед глазами стоял образ заплаканной Грейнджер. Умоляющей Грейнджер. Признающейся ему в любви Грейнджер. Эта дура решила, что теперь самое время. Когда все разваливается на куски. Совсем скоро не останется ничего ни от ее чувств, ни от этого мира – порой скучного, убогого, но спокойного, тихого мира. Но эта дура, она останется. Под веками, в горле, на каждом сантиметре кожи – останется.

Он зажмурился и зашагал быстрее. Кто-то с громким криком упал позади – от заклинания упал. Драко не обернулся, ему было страшно узнать лицо. Ему было страшно заикнуться о том, что в этой школе никого, блять, трогать нельзя.

Дверь кабинета выросла перед ними, как полотно. Он распахнул ее без стука, ступил внутрь, слыша, как шуршит по полу платье Беллатрисы, когда она входит следом, как захлопывается и запирается на заклинание дверь.

– Добрый вечер, профессор, – сказал он громко, не узнавая собственного голоса. Он стал железным и бесчувственным, как засохший в горшке цветок.

Макгонагалл уронила на пол пузырек с чернилами. Из ее задрожавших рук выскользнула палочка и пролетела мимо Малфоя в ладонь Пожирателя.

Драко ждал ее взгляда. Ждал, когда она посмотрит на него с ужасом, но, черт бы ее побрал, она была бы не Макгонагалл, не декан факультета Гриффиндор, если показала бы им свой страх.

– Что вы здесь делаете? – воскликнула она, вскочив. Фенрир за секунду оказался рядом и, прижав ладонь к плечу старухи, опустил ее обратно в кресло.

Драко взял свободный стул, развернул его спинкой вперед и уселся, свесив вниз руки с зажатой в пальцах волшебной палочкой.

Лицо профессора напряглось, челюсть сжалась. Драко вдруг стало жаль ее. Он никогда не питал теплых чувств ни к одному из учителей, но сейчас до него дошло, насколько она стара и беспомощна без своей палочки, без директора и святого Поттера за спиной.

– Не бойтесь, нам всего лишь нужно кое-что уточнить, – любезно ответил он.

Макгонагалл презрительно осмотрела его, потом сидящую на столе Беллатрису, которая выглядела так, словно пришла сюда поболтать с ней о погоде. Снова перевела взгляд на Драко.

– Ты... гнусный, маленький...

– Ай, – Драко цокнул языком. – Разве можно так говорить со студентами? Где же ваши манеры, профессор?

– Убирайтесь вон из этой школы, иначе директор...

– К слову о нем, – Драко на самом деле пытался поверить, что ему весело вот так говорить с ней. – Мы его уже обыскались, честно говоря. Даже в кабинете смотрели. Случайно все там разнесли, но старика и след простыл. Как и Поттера. Куда бы они могли деться, вы не в курсе?

Макгонагалл улыбнулась, в глазах заблестела издевка. Вероятно, старуха поняла, в чем ее козырь.

– Понятия не имею.

– Думаю, мы не слишком вежливо спросили.

Драко кивнул Фенриру. Тот вцепился в волосы Макгонагалл, и от ее резкого вскрика Малфой вздрогнул.

Что она сказала бы? Что сказала бы Грейнджер? Начала бы кричать, не иначе. Молотила бы кулаками по его груди или ткнула бы палочкой в лоб и, вздернув высоко подбородок, выдвинула бы требования.

Но здесь не было Грейнджер, ее не могло тут быть, и теперь ничто из ее слов не имело значения. Он делал это, потому что должен был. Он делал это, потому что ни одна из потраченных минут на разработку плана не будет упущена. Он так решил.

И если он не может отдать ЕМУ Грейнджер, то вторую часть своего задания он должен, он обязан выполнить, иначе все пропало.

– Где он, отвечайте! – Драко вскочил, и стул перевернулся, упав на пол.

Беллатриса присвистнула, восхищенная его тоном.

– Вы ничего от меня не добьетесь, – процедила Макгонагалл сквозь зубы.

И тут, казалось бы, все пропало, план летит к чертям, но Драко вдруг услышал стук. Тихий, словно кто-то щелкает клювом по закрытому стеклу.

Постойте-ка. Клювом?

Он обернулся, глядя в окно. На перекладинке, за пыльным стеклом сидела сова. Она была крошечной, совсем мелкой, таких Драко видел в Министерстве Магии, когда приходил на работу к отцу. Они передавали послания между этажами и издавали отвратительные звуки, вызывающие головную боль.

В зубах у совы был зажат клочок бумаги такого вида, словно кто-то оторвал объявление со столба и начеркал на нем строчки. Малфой забрал у совы письмо. Макгонагалл дернулась, вырываясь, закричала:

– Не смей трогать это! Не смей!

Драко вскинул брови.

– А что? Оно от директора, верно?

– Ты даже не понимаешь, что ты делаешь, так ведь? – спросила она, сбрасывая руку Фенрира с себя. Она шагнула к Драко и протянула ладонь. – Отдай его мне.

– Ммм, нет. Нет, это вряд ли, мэм.

– Драко, – голос ее изменился, стал осторожным, заманивающим. – Не совершай ошибку. Пока ты в этой школе, тебе ничто не угрожает. Мы все поможем тебе.

Он сжал листок в руке. Бумага скрипнула в пальцах, как будто досадуя, что он срывает на ней свою злость.

– Вы не поняли? – он улыбнулся. – Мне не нужна ваша помощь. И ничья помощь вообще. Кстати, директор вернулся и просит встретить его на Астрономической башне. Думаю, нам пора, приятно было пообщаться.

Он шагнул к выходу, кивая Фенриру на дверь. Тот неохотно отступил, оставляя профессора стоять, опустив руки вдоль тела.

– Заприте ее тут, – приказал Драко, не оборачиваясь.

Очень долго Гермиона пыталась привыкнуть к темноте. Глаза резало от слез и усталости, от попавшей в них пыли. Горло нещадно драло, ей хотелось кричать, но крик задерживался в глотке, словно пытался отсрочить свой выход.

Драко хотелось кричать так громко, чтобы услышали звери в Запретном лесу, жители Хогсмида и весь чертов Лондон, даже маглы, даже крысы в канализации. Он хотел заорать так, чтобы способность говорить исчезла навсегда, ведь он стоял перед ним – беспомощный и спокойный, как будто смирился, как будто ждал его.

Единственным источником света был луч, проникающий в узкую щель у двери. Его было так мало, что пришлось сесть и прижаться лицом к стене, чтобы видеть. Хоть что-то видеть. Без палочки, без света, без сил, она чувствовала себя мертвой. И наверное в тот день Гермиона и правда умерла, по крайней мере большая часть нее. Что будет с Роном? С Гарри? Вернулся ли он? Вернулся ли профессор Дамблдор в школу?

Дамблдор. Вонючий старикан Дамблдор, который никогда не тянул на учителя, никогда не тянул на нормального директора, только выполнял свои мелкие поручения чужими руками и взирал сверху вниз, как Господь-Бог на все происходящее. Теперь он стоял и смотрел на палочку в руке Драко, которая дрожала, черт бы ее побрал. Потому что Драко был живым. Он был человеком. Его руки не хотели окрашиваться красным, не из-за этого никчемного старика.

– Добрый вечер, Драко. Что привело тебя сюда в этот дивный вечер?

– Кто еще здесь? С кем вы говорили?

Палочка в руке так сильно тряслась. Он направлял ее на человека – на живого человека, чтобы сделать его мертвым.

– Я часто спорю сам с собой, – лицо директора исказила кривая улыбка. Он ужасно выглядел. И без того осунувшееся за последнее время лицо сейчас полностью выцвело, морщин стало так много, что кожа словно покрылась мелкой сеткой. – Драко. Ты ведь не убийца.

– Откуда вам знать? Я много чего совершил.

Так много чего. И, что самое ужасное, в голову в первую очередь пришла не медовуха Слизнорта и не купающаяся в крови Кэти Белл из его снов – нет. Грейнджер, всхлипывающая под его телом, Грейнджер, летящая с башни, Грейнджер, которая бьет его, хватает, кричит и просит НЕ ДЕЛАТЬ ЭТОГО С НИМИ, НЕ ПОСТУПАТЬ ТАК С НЕЙ.

Он много чего совершил, и сейчас его жизнь обесценилась полностью. В начале года у него было все. У него был шанс выплыть из этого, отмыться и продолжить жить. Теперь же из него высосали все, что было. Не осталось ничего.

Все, что у нее было – это горящая кожа и потрепанная книжка в руках. Зачем она таскала ее с собой? Как будто она не видела ее прежде. Драная книжка, учебник, который заставил их отношения с Гарри дать трещину. Теперь она была ее спутницей в этом темном доме без окон и, обессилев, она опустилась на пол, перелистывая страницы.

Виктор. Что ты наделал, Виктор? Я доверяла тебе.

– Он доверяет мне! Он меня выбрал!

Как же хотелось гордиться этим, говорить это с достоинством, но сама формулировка, «он меня выбрал» прожигала язык.

Дамблдор поднял руку, Драко заклинанием выбил из нее палочку. Все движения были дергаными, резкими, они словно происходили против воли Малфоя, ведь он ничего из этого не хотел.

– Я уже встречал одного мальчика, который сделал неправильный выбор.

Драко расхохотался. Он смеялся в полный голос, пока горло не начало нещадно болеть. Он словно сошел с ума, но не мог прекратить смеяться, потому что это действительно походило на глупую злую шутку. Выбор? Старик говорит о выборе? Мерлин, вот же забава. Смысл в том, что у Драко не было выбора. Его никогда не было, и все, что он мог сделать в этой ситуации, чтобы не погубить себя окончательно – он сделал. Он убрал отсюда Грейнджер. Больше он не мог ничего.

Тем временем со всех сторон его обступили Пожиратели. Вероятно, они не выдержали, смотреть шоу со стороны было неинтересно.

Беллатриса встала рядом с ним.

– Ты молодец, Драко, – прошептала она, но шепот ее звучал громче самого пронзительного крика. И мелкая дрожь, что била его все это время, превратилась в огромных размеров противные мурашки.

Дамблдор не подал виду, что удивлен ей.

– Добрый вечер, Беллатриса, ты не представишь мне своих друзей? – любезно сказал он.

Поразительно, как директор умудрялся быть тем самым занудным собой на волоске от смерти.

– Я бы рада, Альбус, но боюсь, у нас очень плотный график. Вы – не единственная цель Драко на сегодня.

Малфоя передернуло.

На секунду мелькнула мысль – а что, если… Что если он направит палочку тетке в лицо? Он посмотрел бы, как изменится ее самодовольный взгляд, когда она окажется под прицелом. Когда ее родной племянник скажет, что она сейчас умрет. Умрет, потому что посмела упомянуть Грейнджер.

И, возможно, Дамблдор смог бы его спасти на какое-то время, но блядина-судьба никогда не была к Драко так благосклонна. Что будет, если он сделает так? Как скоро его приволокут к Темному Лорду и заставят смотреть, как он отрывает от его мамы кусок за куском? Или еще изощреннее? Заставят его самого уничтожить ее, стереть с лица земли.

От мыслей об этом сердце едва не остановилось.

«Напиток живой смерти»: полынь, дремоностые бобы, корень асфоделя.

«Эйфорийный эликсир»: сушеная смоква, горькая полынь, семена клещевины.

«Феликс Фелицис»: девять этапов, одно заклинание, минимальное отклонение от рецептуры обесценит работу над зельем.

Умострильное зелье, оборотное зелье, приворотные зелья и зелья долголетия.

Страница за страницей, шурша, перелистывались в руках Гермионы, а она все никак не могла понять, почему. Почему она взяла этот учебник, что заставило ее прикоснуться к старой истрепанной обложке и вцепиться в нее, словно она могла бы спасти ей жизнь. Чем учебник помог бы ей сейчас, когда она абсолютно беспомощна?

Заклинания, ингредиенты, рецепты, а вокруг них – чернила, размытые от времени записи, которые сделали Гарри лучшим на курсе. Принц-Полукровка. Кто он? Кто этот ребенок, который много лет назад смог обыграть автора учебника в каждом из ядов, зелий и напитков? Кто был настолько умен?

Она подняла взгляд. Они с Гарри бились над тайной личности Принца-Полукровки весь год, и никак не могли ее разгадать, а что если правда лежала на поверхности все это время? Что если этот человек и после школы продолжил заниматься зельями, любить их и… преподавать.

– Снейп, – произнесла Гермиона, глядя перед собой.

Снейп. Его никто сюда не звал. Драко почувствовал его приближение кожей, и только потом увидел его. Он встал по другую сторону от него и Беллатрисы, вытянутая палочка застыла в руке, но она не тряслась, как у Драко, а твердо смотрела на директора.

И тот вдруг застыл, уставившись в ответ. Драко понятия не имел, что в голосе, во взгляде, в позе Дамблдора может быть столько мольбы.

– Пожалуйста, Северус. Я прошу тебя, – взмолился он.

Снейп сжал челюсть и, не моргая, произнес это.

То, на что самому Драко никогда не хватило бы духа, как бы он ни храбрился.

– Авада Кедавра!

«Сектумсемпра – от врагов». Гермиона провела пальцами по кривоватому почерку.

Заклинание, отпечатавшись в ее памяти, обросло красками – черным и ярко-красным. Оно словно обрело плоть, стало живым и почему-то вернуло ей силы. Легко, даже легче чем напиток от Виктора, по старинному болгарскому рецепту. Она встала на ноги. Крик, что все это время душил ее изнутри, вдруг вырвался наружу, и девушка принялась изо всех сил колотить по двери кулаками.

– Помогите! Кто-нибудь, помогите, прошу! Помогите, меня заперли, спасите меня!!

Дамблдор падал слишком долго. Грейнджер летела с башни быстрее. Тогда Драко только успел понять, что только что выбросил свою душу, как тело ее коснулось земли.

Тело директора же падало так, словно ничего не весило. Как будто падал не он, а его мантия, и ветер не хотел его отпускать, удерживал на весу, продолжал цепляться за него своими воздушными лапами.

А потом стало тихо.

Ей казалось, что она кричит целую вечность. Поврежденное запястье снова начало адски болеть, голос почти пропал, но она продолжала биться, ссаживая кожу на кулаках. И когда, обессилев, она осела на пол, тело ее заныло от боли, глаза от досады вновь защипало. Гермиона сжала кулаки.

Сделала вдох, запрещая себе сдаваться. Досчитала до десяти, снова поднялась на ноги.

– Помо…

– Кто здесь?

Голос раздался так неожиданно, что Гермиона вздрогнула всем телом.

– Помогите! – сорвалась на хрип. – Помогите, меня заперли!

– Дочка, ты в порядке? Ты там одна? – по голосу это был мужчина, возможно – старик. Гермиона принялась трясти дверь, и скрип старых петель разлетался по помещению.

– Мерлин… Откройте, пожалуйста!

Несколько минут ее спаситель боролся с замком. Но пара заклинаний, взмах волшебной палочки, и, наконец, холодный ночной воздух окутал Гермиону с головы до ног.

– О, Боже мой! – она выскочила наружу, хватая старика за руки. Ладони его были сморщенные и сухие. – Спасибо вам!

Она и сама не замечала, что рыдает навзрыд, пока незнакомец не окинул ее испуганным взглядом.

– Дочка! – воскликнул он. – Что с тобой произошло?

– Это неважно, – несмотря на слезы, от облегчения на ее лице выступила улыбка. – Это неважно. Спасибо! Спасибо вам.

– Спасибо, – процедил Драко сквозь зубы. – Спасибо, что снова испортил все.

Снейп не считал нужным отвечать ему. И когда они плечом к плечу спускались по лестнице, и когда он обвинял, кричал, срывая горло, когда он говорил, что профессор ответит за смерть Пэнси, что он ответит за все.

Снейп оставался нем и безучастен.

– Хватит скандалить, мальчик, – сказала Беллатриса, семеня за ним следом. Им всем нужно было убираться отсюда, потому что времени было мало.

Дамблдору пришел конец, но была еще Макгонагалл, был сраный Поттер, был весь этот замок, который лучше разрушится до основания, чем позволит им спокойно уйти.

– Пора уходить, – отрезал он, меняя тему.

Беллатриса догнала его и, схватив за плечи, развернула к себе.

– И мы уйдем, дорогой, но сначала кое-кого прихватим.

У него похолодело в груди.

Дорога до замка была словно бесконечной. Земля сминалась под ногами рыхлыми вмятинами, и только сбив себе ступни до кровавых мозолей, Гермиона поняла, что прошел дождь. Сильный дождь, превративший тропинку в ручей из грязной жижи, который она огибала, пока бежала, набирая скорость.

Ноги промокли насквозь, волосы спутались и лезли в глаза, а сердце… Сердце так сильно колотилось, что невозможно было успокоить его – ни мольбой, ни дыхательной гимнастикой. Гермиона молилась. Когда-то в детстве, укладывая ее спать, мама читала ей эти молитвы, и именно сейчас они всплыли в памяти. Она молилась за своих друзей и за Малфоя, который испортил ее жизнь, превратил ее в ад, но все равно, сквозь ее слезы и всхлипывания, сквозь тонну тяжелых как сама боль воспоминаний оставался тем, кто заслуживает молитв. Для нее.

Наконец, тяжелая входная дверь выросла перед ней. Первое, что бросилось в глаза – ее никто не охранял. Дежурные учителя и прежде отлучались с поста, но сейчас, когда настали темные времена, когда одну из учениц убили, ей показалось слишком глупым оставлять дверь без присмотра.

Железная ручка скрипнула под рукой. Гермиона шагнула в замок и обомлела.

Хогвартс словно перевернулся с ног на голову за несколько часов. Стояла черная ночь, а в замке никто не спал. Дети бегали по коридорам, кричали и плакали. Студенты всех факультетов шныряли по лестницам, ища друг друга, преподаватели пытались успокоить их, а бедные старосты в ужасе разгоняли младших по их гостиным.

– Мерлин, – выдохнула Гермиона и, увидев невдалеке кучку ребят в красно-золотых шарфах, бросилась к ним. – Гарри! Кто-нибудь видел Гарри?

Ни Гарри, ни Джинни, никого из старшекурсников. Бедные младшие жались друг к другу и испуганно смотрели на нее. Она схватила какую-то девочку за локоть и рявкнула, пожалуй, слишком громко с учетом происходящего:

– Почему вы не в гостиной?! Живо все в башню!

Девочка всхлипнула, ее худые пальцы задрожали и с ресниц капнули слезы.

– Вход в гостиную поврежден, – проговорила она. – Мы не можем попасть внутрь.

– Ты видела Рона? Или Гарри? Кто-нибудь видел Гарри Поттера?

И тут ей навстречу выбежал Симус. Он был взъерошенный и грязный, но несмотря на панику, сумел донести до младших, что профессор Макгонагалл сказала им собраться в ее кабинете и не выходить оттуда ни под каким предлогом.

– Симус! – Гермиона вцепилась в его кофту. – Где все? Ты видел Гарри?

Но он не слышал ее, все ее слова поглотил детский плач, и вскоре спина друга удалилась по лестнице наверх.

Гермиона была в отчаянии. Взгляд метался по коридору, она не знала, в какую сторону нужно бежать. Отсутствие палочки делало ее в какой-то степени бессильной, хотя она никогда не была такой. Даже в магловском мире. Даже с одними знаниями за пазухой.

И тут ее плеча коснулась ладонь.

– Гермиона…

Она обернулась.

– Господи, Рон! – силы снова вернулись. Вот так, по щелчку. Стоило увидеть его голубые глаза и россыпь веснушек на вздернутом носу. Выпачканные в саже щеки, растрепанные волосы. Стоило увидеть все это, и захотелось биться до слез, до содранной кожи на пальцах. Снова. – Рон, ты жив! Ты в порядке? Все нормально?

Она принялась ощупывать его на предмет повреждений. Рон перехватил ее пальцы и прижал ее к себе.

– Я в порядке! Где ты была? Мы не могли тебя найти, мы так испугались.

Она отпрянула, посмотрела на него.

– Гарри?

– С ним все хорошо, – произнес он и, помявшись, добавил. – Гермиона, Дамблдор мертв.

Она отступила на шаг. Где-то в подкорке все это время висело осознание, что это произойдет. Что это неизбежно. Но она так сильно хотела верить в обратное, что новость об этом разбила ее и заставила чувствовать себя хуже некуда.

Сухими губами она прошептала.

– Он все-таки сделал это.

Рон посмотрел непонимающе.

– Кто?

– Малфой.

– Нет. Нет, Гермиона, это сделал Снейп. Он сделал это на глазах у Гарри, пока он был ослаблен Петрификусом. Малфой привел сюда Беллатрису и других Пожирателей, и они разгромили половину замка. Заперли Макгонагалл, перепугали детей. И они все еще где-то здесь, понимаешь? Поэтому нам нужно уходить.

Гермиона вырвалась из его рук.

Такой длинный день. Такой чертовски длинный, бесконечный день, перетекающий во вторые, не менее тяжелые сутки. И Рон – третий человек, который говорит ей убраться. Сбежать. Отсидеться взаперти, как идиотке, воспользоваться шансом.

Перед глазами вдруг встала картина – испуганный до полусмерти Малфой на полу в раздевалке. Малфой, которого бьет крупной дрожью. Малфой, который думает, что сходит с ума.

Кем она будет, если позволит превратить их всех в марионеток? Если позволит напугать их, заставить бежать и прятаться?

– Нет, – ответила она, помотав головой.

Рон застыл, глядя на нее, как на умалишенную.

– Что?

– Где Гарри?

– Он с Макгонагалл, там тело директора, и…

– Они не уйдут так просто, – заявила она. – Не после того, что сделали. Если ты не пойдешь со мной – я пойму, но не смей, Рон, просто не смей просить меня держаться подальше.

Секунду Рон сверлил ее взглядом. В его глазах азарт боролся с желанием схватить ее и привязать к лестнице, чтобы не смела натворить глупостей. И, как это и бывает с Роном, первое победило.

– Вот так, – сказал он, пряча руки в карманы. – Без плана. У тебя хоть палочка есть?

– Однажды я замедлила свое падение с Астрономической башни без палочки с помощью невербальной магии, – произнесла она в ответ.

Рон кивнул.

– Плана нет. Палочки нет. Может, мы подберем пару камней по дороге?

Он обогнул ее и пошел прочь. Гермиона бросилась следом.

– Куда ты идешь?

Рон вздохнул, останавливаясь. Потом пожал плечами.

– Кажется, их видели в западном крыле, – они столкнулись взглядами, и Гермиона почувствовала такое невероятное облегчение от одного его присутствия, что за спиной словно выросли крылья. Рон ткнул в ее сторону пальцем. – Но мы будем осторожными. Никаких внезапных нападений. Понаблюдаем, а там решим. И когда Гарри захочет надрать нам задницы – в случае, если мы выживем, разумеется, – то я свалю все на тебя.

Гермиона протянула ему руку.

– Идет.

Они шли по коридору к западному крылу, и с каждой минутой шум замка все сильнее отдалялся от них. Он становился тусклым и, отключив мысли, можно было представить, что вообще ничего не произошло. Слабый отблеск случившегося читался лишь во встревоженных лицах людей на картинах.

Их ждал поворот и лестница. Возможно, послушай Гермиона Рона, им удалось бы избежать такого быстрого столкновения. Если бы она была осторожной. Но она набрала скорость, свернула за угол и налетела на него всем телом. На Малфоя.

Он видел каждый сантиметр ее тела перед собой. Не просто Грейнджер, стоящую перед ним с крепко сжатыми кулаками, с покрасневшим лицом, с волосами, торчащими во все стороны. Он видел ее всю. Насквозь. Он видел даже ее душу сквозь кожу и слои одежды.

Видел в двух шагах от себя, такую злую, всю Грейнджер, его Грейнджер.

И цепенел.

Никогда еще страх не был так осязаем.

Он словно вцепился в его тело и царапал его когтистой лапой. Рвал кусок за куском, частичку за частичкой, он откусывал, кромсал и переламывал.

Что ты здесь делаешь? Дура, что ты здесь делаешь?

Сраный Крам, почему-почему-почему?

– И почему я должен тебя убивать? – Крам сидел на краю дивана, собранный и на удивление тихий, как будто с такими предложениями к нему приходили ежедневно.

– Если случится так, что мой план не сработает – это будет единственный выход.

Но Крама сейчас рядом не было.

Он подвел его. Он подвел Драко и, что хуже – подвел Грейнджер, вернув ее сюда.

А теперь у него была лишь секунда – секунда, чтобы насмотреться на нее перед тем, как все прекратится.

«Пожалуйста, прочти все в моих глазах и беги», – умолял он взглядом, но она не слышала. Она никогда, блять, не слышала его, не слушала, делала так, как ей хочется и за это он ее так сильно… так сильно…

В какой-то момент Драко понял, что не дышит. Просто перестал дышать, глядя на нее сверху вниз и прогибаясь, тая, умирая от этой кошмарной смеси бешеных чувств к ней и необходимости что-то сделать.

Воздух не поступал. Он слышал стук каблуков Беллатрисы в пяти шагах от него. В трех. В одном.

И вот она уже за спиной, а Драко хотел бы позвать на помощь, закричать, упасть на пол и умереть, но у него нет выхода, просто нет выхода.

– Уизли, уведи ее отсюда, – это все, что он успел произнести, но слова его затерялись в немой тишине, которая наступила, когда Грейнджер увидела их всех.

Они встали у Малфоя за спиной, как конвой, и по сути, они им и были. Пожиратели смерти, в прекрасном расположении духа, ведь все так чудесно шло этим бесконечным вечером. Но самое смешное в том, что они не защищали его. Они были приставлены, чтобы убедиться – Драко сделает все, что ему было велено. Или умрет.

Он видел, как Уизли берет Грейнджер за руку, как она одергивает ладонь и делает шаг вперед.

– Ты еще хуже, чем я думала, – прошептала она Малфою в лицо.

Смех Беллатрисы – скользкий, как слизняк, – впился в Драко и вбил в него глоток воздуха. За первым получилось сделать второй.

Он не ответил.

Цепкая ладонь с грязными ногтями легла на его плечо.

– Как удачно все складывается сегодня, – промурлыкала Беллатриса ему в затылок. – Не медли, Драко, чего ты ждешь?

Ему казалось, что он сходит с ума, что у него дежавю, ведь несколько минут назад она стояла и так же мерзко шептала ему на ухо – подталкивала, вела.

Драко сглотнул.

Ну же, думай! – приказал он себе. Он видел, как хлещет сам себя по щекам, как бьет, трет лицо и хватается за волосы, но в реальности он стоял и молча смотрел на нее, не в силах понять – как так вышло, что жизнь пиздит и пиздит его со всей дури? Ежеминутно.

– Давай, Драко, возьми ее. Ты уже провалил одно задание, не будь дураком!

– Просто девчонка, – прохрипел кто-то слева.

Просто девчонка.

Просто девчонка, перевернувшая с ног на голову его мир. И если Грейнджер была «просто девчонкой», то других не существовало вовсе. Мира не существовало, только она и ее взгляд, руки, тело, смех, голос, волосы, рот. Ее мозги, ее глаза, ее дурацкая одежда. Ее эта-вот-ядовитая-ненависть-которая-никогда-не-была-ненавистью. Ведь она любила его. Она так сильно любила его.

Драко хотел бы увидеть лицо Уизли, каменную плитку под ногами или даже ебаный потолок, но он видел только Грейнджер, только ее, и был уверен – это выражение лица станет последним, что он запомнит. Потому что если он выживет, если выберется из всего этого живым, то он позволит этой картине поглотить его целиком. Он будет питаться этим годами – ее отвращением и липкой ненавистью, ведь он заслужил, мать вашу, он заслужил.

Но для Беллатрисы мир не разрушился на кусочки, он продолжал существовать и время продолжало идти, поэтому она теряла терпение.

– Чего ты ждешь?!

Ее голос стал похож на змеиное шипение. Он был одновременно тихим и громким.

– Да, Малфой, чего ты ждешь? – подхватила Грейнджер, и ей бы заткнуться, но нет, она Грейнджер, она ебучая Грейнджер, она перевернет его мир, даже когда он будет думать, как спасти ей жизнь.

Хотелось зашипеть «заткнись», добавив любимое «грязнокровка», но сил не было, времени – тоже не было. Ни единой секунды.

Вот и все. Конец, господи, конец.

– Ты же не пойдешь со мной смирено, так? – спросил он, не узнавая своего голоса.

Грейнджер выдавила ухмылку.

– Я буду драться с тобой, пока не перестану дышать.

И, заглянув ей в глаза, он понял, что это правда. Кончик его губ автоматически изогнулся. Он был восхищен ею. Снова она делала это с ним. Восхищала его, даже когда для этого было совсем не время.

Дерись, подумал он.

Дерись так, как не дралась никогда, прошу тебя.

Драко открыл рот, чтобы сказать ей это, но Беллатриса опередила. Ее зловонное дыхание прошелестело по его лицу, и она зашептала, прижимаясь к его плечу.

– Я знаю волшебное слово. Расслабься, и наша союзница все сделает за тебя.

Он нахмурился, переваривая. Союзница?

Он огляделся, силясь понять, о ком говорит тетка, и тут осознание свалилось на него с потолка. Огромным таким снежным шаром, заледеневшим от холода.

– Стой, – прошептал он, опустив ладонь себе на грудь. – Эту дрянь в Пэнси впустил не Снейп, а ты. Ты это сделала, но как? Как ты попала в замок?

Беллатриса облизнулась, как зверь.

– Нет, милый, не я. Я поделилась ею, но привез ее в замок ты. Ты, мой хороший, послушный племянник.

– Нет.

– Да. И сейчас она не нанесет тебе вреда, потому что ты научился ее контролировать. Вы прекрасно знакомы. Можно сказать, вы старые друзья. Просто дай ей чуть больше власти.

Ужас парализовал его. И вдруг он понял, насколько все было очевидно и просто. Весь год он думал, что сходит с ума, что говорит сам с собой – спорит, умоляет, злится и просит совета, но нет. Не с собой.

Тень. Она всегда была живой, не выдуманной, она всегда наблюдала, перемещалась, рылась в его голове. Как же он был слеп!

Драко вскинул голову. Беллатриса взяла ее за плечо, встала на носочки. Прижала губы к его уху.

– Знаешь, эта грязнокровка такая сладкая, что я сама бы с радостью ее убила. Но оставлю ее тебе.

– Не смей прикасаться к ней!

Шепот. Простое заклинание, всего одно слово. Драко видел свою руку, впивающуюся в глотку Беллатрисы, видел, как двигаются ее губы, а потом полетел. Вниз, в собственное сознание, глубоко-глубоко.

Это произошло так быстро и словно во сне.

Больше не было Драко. Больше не было Малфоя, ненавистного слизеринца, любимого ублюдка, чудовища и мальчика, который запутался, которого лишили его жизни.

Теперь была черная сущность, и Гермиона прекрасно это поняла, стоило ей посмотреть в его глаза. Они все еще были серыми, но теперь чужими. Сухими. Они смотрели прямо, не моргая, и лицо его стало словно каменным.

Рука Рона держала ее ладонь, и понадобилась всего секунда, чтобы выдернуть из его пальцев волшебную палочку.

Очень быстро, не думая.

Пожиратели обступили его со всех сторон, он закричал. Гермиона не хотела этого слышать. Они не тронут Рона, не тронут его, не тронут. Она не знала точно, верила ли она в собственную мольбу, верила ли в то, что это подействует.

Сжала палочку крепко, до скрипа. Запястье ныло от боли. Это он. Это сделал он, и сейчас ты должна собраться, должна отбросить все чувства – все свои чувства, чертова дура!

Слезы текли по щекам.

Он шагнул на нее.

Думай трезво. Думай здраво, храбро, думай холодным разумом, а не горячим сердцем. Как Гермиона Грейнджер.

Как Гермиона Грейнджер.

Обезоруживающее. Которое, само собой, отлетит в сторону, потому что Малфой слишком умен. И то, что внутри него, тоже умно.

Оглушающее. С размаху, в полную силу, громким уверенным голосом.

Трезво.

Она нанесла удар. Изнутри поднималась и крепла вера в собственные силы, но было еще кое-что, от чего волосы на руках становились дыбом. Она не могла навредить. Она не могла. Только отбиваться и пытаться спасти себя, но не навредить.

Все это могло бы сойти за реальность, если бы были цвета. Зеленый, черный. Красный, на худой конец. Но в гостиной Слизерина все было серое, как в ту ночь, во время монохромного бала в Большом зале. В ту ночь, когда Грейнджер приперлась в красном платье и заставила его таращиться на нее весь вечер. Бесконечно. Мучительно, сладко.

В гостиной было тихо. Не было слышно ни стука часов под потолком, ни жужжания магии, которое всегда здесь незримо присутствовало.

– Здравствуй, Драко.

Он обернулся. Она сидела в кресле в своей форме, Ладони лежали на складках юбки, голова была чуть наклонена на бок.

– Пэнс? – Драко прошел внутрь. Она была как настоящая, даже на мгновение стало жутко. Он сел напротив нее и скрестил пальцы рук. – Как ты?

Она улыбнулась.

– Я хорошо. Правда, хорошо. Рада тебя видеть, Драко.

Он точно не спал, ведь не помнил, как ложился в постель. Мельком огляделся, ища взглядом хоть что-то, малейший осколок воспоминаний, за который можно зацепиться. Но не нашел ничего. Молча кивнул.

Пэнси сделала вдох, ее грудь приподнялась и опустилась, и глаза вдруг наполнились слезами, хотя рот продолжал улыбаться.

– Почему ты меня не любил? – спросила она так же тихо.

Драко помотал головой. Эта тишина, звенящая вокруг, сильно давила на него. Было бы лучше, если б вокруг шумели ребята, галдели первокурсники, летали совы и сами черти из Преисподней. Что угодно.

– Я любил, – ответил он. Сейчас, когда все заканчивалось, лгать и выкручиваться, делать вид, что ему чужды чувства, не было смысла. – По-своему.

– Не так, как ее, да?

Самым пугающим было то, что она говорила спокойно. Больше не было ни намека на язвительность, злость и ревность. Она говорила, как будто это давило на нее слишком сильно и просто хотелось выплеснуть все, что не успела при жизни.

Гермиона лишила его зрения. Лишь на время, заклинание было слабым, оно годилось разве что для тренировок, а не для полноценного боя, но этого хватило, чтобы развернуться и побежать. Пол под ней сотрясался и скрипел, словно замок сопротивлялся их драке.

Несколько секунд она слышала его крик, который взрывал ее сознание, размягчал его и заставлял чувствовать вместе с ним, рыдать вместе с ним. Боль. Она причинила ему боль.

Лестница сменилась узким коридором. Гермиона огляделась. Была ли она здесь раньше? Скорее всего – да. На патрулировании. Поворот, поворот, еще один. Здесь должна быть статуя – большая статуя горгульи, за следующим поворотом или после него.

Наконец-то!

Гермиона нырнула за нее. Сердце так громко стучало, что она приложила ладонь к груди, боясь, что оно выдаст ее.

Малфой шел за ней. Его шаги отскакивали от стен пустого коридора и неизменно приближались, заставляя девушку жмуриться и крепче впиваться пальцами в палочку.

Ближе. Еще ближе.

Она сделала вдох. Наполнила легкие до краев – так, что они заболели, и выглянув, произнесла:

– Эверте Ста…

Но заклинание не успело достигнуть цели. Гермиона услышала, как палочка Малфоя рассекает воздух, а потом он выкрикнул:

– Экспульсо!

И статуя за ее спиной взорвалась на сотни крупных камней.

Ее отбросило к стене взрывной волной. Гермиона против воли закричала, ударяясь затылком. Голову словно разорвало на кусочки, она почувствовала, как теплая кровь стекает сзади по ее волосам, как она льется на шею и пачкает стену.

На пошатывающихся ногах она встала. Малфой был так близко – руку протяни. Он целился палочкой в ее грудь, но не нападал. И она поняла. Все поняла, как будто раньше в пазле недоставало деталей, а теперь все сложилось. И смех начал щекотать ее сорванное горло.

Она нужна ему живой. Не Малфою. Она нужна ЕМУ живой. Поэтому Драко испугался, увидев ее в коридоре. Поэтому пытался спровадить ее из замка. Поэтому Виктор запер ее.

Ее не должно быть здесь.

Она расхохоталась. Тут же во рту появился привкус крови, и, вскинув руку, она направила палочку прямиком на Малфоя.

Теперь они были наравне. За исключением того, что Гермиона едва стояла на ногах и истекала кровью.

– Как мне выбраться отсюда?

– Никак. Ты не выберешься. Да и вряд ли ты хочешь, посмотри, в каком ты дерьме.

Пэнси рассмеялась беззлобно, почти по-доброму. На ней не было косметики, спутанные волосы были собраны в пучок, а глаза горели. Такой он ее запомнил. Такой он ее убил.

Вдруг стало сложно дышать и подбирать слова. Драко опустил взгляд, а когда поднял, Пэнс смотрела на него в упор, как будто позволяя – да. Да, ты можешь задать этот вопрос. Он не ранит меня, не причинит мне боли, я найду для тебя ответ.

– Я убил тебя, Пэнс? – наконец, спросил он. – Я это сделал?

Пэнси помотала головой.

– Нет. Нет, Драко, ты ведь не знал.

– Я убил тебя, – настаивал он. – Ты меня ненавидишь?

– Прекрати. Ты был моим первым. Это была лучшая ночь в моей жизни, – она встала и прошлась по комнате. Движения были неестественно-медленными, почти мягкими, лишенными всякой агрессии. – Я сделаю нам чай.

– Не сопротивляйся.

Сам факт того, что он заговорил с ней, сбил ее с толку.

Гермиона прекрасно понимала, что он делает это для отвлечения, но ничего не могла с собой поделать.

Его голос все еще был его голосом. Никогда прежде она не хотела его сильнее. Этого голоса. Слушать его, зная, что, наверное, это в последний раз – было больно и сладко.

– Пэнси мертва из-за тебя, – произнесла она.

Голова начала кружиться. Реальность плыла у нее перед глазами – туманная и серая, как глаза Малфоя.

Потерять сознание было так легко. Просто закрыть глаза и сделать это.

– Какое мне дело до Пэнси?

Гермиона шагнула в его сторону.

Она задыхалась от ощущения, что все закончится вот так. Зло руками Малфоя заберет ее навсегда. Утащит, сделает марионеткой… убьет.

Сейчас.

Она подошла и, опустив палочку, коснулась пальцами его щеки.

– Драко, – прошептала она и вдруг улыбнулась. Чем бы оно ни было сейчас – это все еще было его лицо, его красивые глаза и губы, от которых она сходила с ума. – Ты слышишь меня, ты должен меня услышать.

– Так значит, Грейнджер? – Пэнс перекинула одну ногу через другую, устраиваясь поудобнее. Только сейчас Драко заметил, какая она на самом деле крохотная, просто тонет в этом бездонном кресле.

Он помотал головой, вдруг понимая, что улыбается.

– Глупо, да?

– Да, – ответила Пэнс и рассмеялась. – Всегда казалось, что у тебя есть вкус.

– Зря ты так думала.

Они пили чай. Словно ничего не происходило, словно они сидели на заднем дворе в поместье Малфоев и ждали, когда им подадут свежую выпечку. Он даже чувствовал вкус этого чая – мятный, душистый вкус. Драко никогда не любил чай с добавками, но сейчас ему нравилось. Пар от чашки опутывал его и пьянил.

И вдруг… Его стало так много – это пара, он разросся и загустел, и сквозь клубы, сквозь толстые слои серого дыма он увидел лицо Грейнджер.

Первая мысль – откуда кровь? Откуда у нее кровь? Во что эта идиотка опять вляпалась?

Но она стояла перед ним – буквально в шаге, трогала окровавленными пальцами его лицо и шептала его имя. Шептала пересохшими губами – не один и не два раза.

Драко-Драко-Драко-Драко-Драко.

Имя слетало с ее губ, а он не мог понять, почему слышит его так отчетливо, почему так хорошо видит ее, но не может потянуться в ответ, не может коснуться ее щеки.

Тень. Отпусти меня, Тень. Выпусти.

Пэнси исчезла. Гостиная Слизерина развалилась на кирпичики, теперь он был там – с ней, с ними, но все еще словно был связан по рукам и ногам.

Тень. Ты слышишь меня, глупая дура?

Конечно я слышу, Малфой. Я всегда тебя слышу.

Тогда помоги мне. Выпусти меня. Дай мне помочь ей. Ты же моя, а я твой, помнишь? Ты была со мной весь этот год, ты помогала мне, ты служила мне.

Ее голос вдруг оброс цветом. Он стал плотным, настоящим. Если раньше Драко слышал голос Тени, как свой собственный, то теперь он был чужим, новым. Каждый звук походил на мерзкое бульканье, и хотелось заткнуть уши руками.

Тень рассмеялась.

Я служила, Малфой. Служила. Но не тебе.

Драко почувствовал невыносимую боль под ребрами. Безысходность отнимала его душу. Он бы выбросился из окна. Если бы смог бороться с ней – выбросился бы, не задумываясь. Но тело не подчинялось ему.

На свете нет ничего страшнее, чем видеть, как твои руки хватают единственного человека, которого ты позволил себе полюбить. Хватают и швыряют в стену. Потом целятся палочкой и…

– Ну же, Грейнджер, давай, убей меня, убей! – закричал он и вдруг… услышал эти слова. Они прорвались и вылетели из его рта, они были такими плотными, живыми, настоящими, что Драко почувствовал, как облегчение накрывает его горячей волной.

Получилось.

Грейнджер вскинулась. По ее щекам потекли слезы, и он был уверен, что ее губы произнесли «Прости», и только потом заклинание.

Драко никогда прежде его не слышал. Он не знал, что оно означает, но принял его на себя, как должен был. Принял его с благодарностью, потому что, когда палочка рассекла воздух, он уже знал – слова долетят до цели.

– Сектумсемпра!

Умирая, Драко думал о Пэнси, о Забини с его шоколадными батончиками, о том, что хотел бы однажды потанцевать с мамой под ее пластинки и еще хотя бы один единственный раз зарыться пальцами в волосы Грейнджер.

Все кончено.

Кончено, наконец-то.

Потолок, вращаясь, опустился на него, и наступила тишина.

Тишина.

Громкая, как гроза и стук поезда о рельсы. Такая тишина была Гермионе в новинку.

Она не заметила, как волшебная палочка выпала из ее рук.

Пальцы тряслись, испачканные в крови, но это была малая часть.

Кровь была повсюду. И если бы это была кровь самой Гермионы, было бы не так страшно, но нет.

Малфой истекал кровью. Она вытекала из его тела, окрашивая пол, остатки разбитой горгульи, плитку и ступеньки в темно-бордовый цвет.

Колени стукнулись о твердую поверхность.

Гермиона вытянула руку вперед.

– Д… Драко?

Она поползла к нему. Через лужи крови она ползла к его телу, не веря, все еще не веря, что сделала это.

Чтобы подняться на ноги не было ни сил, ни времени. Она ползла.

Малфой издавал звуки, но они были настолько тихими, что ей пришлось подползти впритык, коснуться ладонью его груди и поднести ухо к его губам.

Это были не слова – булькающие стоны.

Один, второй, третий. Но вскоре его рот приоткрылся, и… он затих. Кровь под ее пальцами была такой липкой и теплой, что Гермиону едва не вывернуло. Она схватила Малфоя за плечи. Она начала трясти его.

Он, должно быть, пошутил! Он решил разыграть ее и сейчас встанет, поднимется на ноги, скажет: «Какая же ты дура, Грейнджер!» или «Ведешься на детские шутки, грязнокровка!» Ей останется только обидеться на него и, задрав подбородок, уйти.

Вот сейчас.

– Прочь! – услышала она и, вздрогнув, обернулась.

Снейп шагал в ее сторону, размахивая руками, мантия его, соприкоснувшись с лужей крови Малфоя, окрасилась в этот ужасный цвет.

– Я, – Гермиона посмотрела на профессора. – Я убила его.

Эти слова слетели с губ, но их значение все еще не достигло ее разума. Она держала его мокрую рубашку в своей руке.

– Мистер Крам, уведите ее. И поживее. Они идут.

Она не видела Виктора, только чувствовала его руки на своих плечах. Не слышала его слов – ощущала дыхание.

Он попытался поднять ее, оторвать от пола, но Гермиона не могла отпустить плечи Малфоя, она словно приклеилась к ним.

– Гермиона.

– Я убила его.

– Гермиона, нам нужно уходить.

– Я убила его.

Виктор силой оторвал ее от пола и поднял на руки. Пелена тумана вернулась.

Кровь, кровь, везде кровь.

Мертв. Он мертв.

Она убила его.

ОНА УБИЛА ЕГО!!

Когда они уходили, сквозь пелену тумана она видела, как Пожиратели смерти обступают обескровленное тело Малфоя, и густая, злая тьма прячет его от нее.

====== Эпилог ======

Траур. Он цвета ночи и одинаковых черных галстуков на всех учениках. Он незримо, тихо, осторожно нависает над каждым, кто выбирается из своей гостиной, чтобы пройти по коридору, сделать вдох и попрощаться. До следующей осени, когда все будут делать вид, что ничего не произошло.

В школу придут новые ученики – совсем юные, счастливые и с румянцем на пухлых щеках. Они будут с нетерпением ждать распределения на факультеты, рассматривать горящими глазами волшебный потолок в Большом зале и уплетать приготовленные домашними эльфами лакомства.

Все будет так, как шесть лет назад, когда Гермиона вошла в замок и поняла – вот оно. Это полностью ее место, это ее новый дом, здесь она найдет настоящую себя, без подделок и недомолвок. Здесь не придется думать, что с ней что-то не так, здесь она будет лучшей. Любимицей учителей, верным другом, первоклассной волшебницей.

Но для того, чтобы все снова стало так, как было, должно пройти лето, а раны – хоть немного остыть.

В Большом зале сейчас только горстка учеников. Многих студентов забрали родители, когда стало известно о случившемся с Пэнси и с Дамблдором. Остальные собирали вещи и желали друзьям счастливых каникул. За длинными столами сидели только те, кому действительно хотелось быть здесь, а не где-то еще.

Гермиона нашла Гарри за гриффиндорским столом. Перед ним стояла тарелка с нетронутым завтраком, лежала стопка газет и золотой медальон, за которым они с Дамблдором охотились в ту трагичную ночь. Гарри смотрел на него невидящим взглядом, плечи его были низко опущены и сам он осторожно дышал.

Гермиона и Рон переглянулись, а потом опустились на скамейку напротив него.

Гермиона попыталась улыбнуться, но это далось ей с таким трудом, что показалось, будто губы тут же покрылись мелкими трещинками.

– Это подделка, – произнес Гарри, кивнув на медальон.

Рон взял вещицу в руки и осторожно повертел в пальцах.

– Как ты узнал? – спросила Гермиона.

– Внутри записка. Кто-то украл настоящий крестраж много лет назад.

Он вздохнул и обхватил руками чашку с горячим шоколадом. Пальцы его дрожали.

Было больно даже смотреть на него.

Столько усилий, смерть Дамблдора, и все напрасно. Ей хотелось найти слова, чтобы поддержать его, успокоить, дать знать, что все еще можно исправить. Но, признаться честно, все они были слишком разбиты, чтобы поверить в это.

– Я не вернусь в школу, – после долгой паузы сказал он.

Гермиона посмотрела на Рона. Его спокойная улыбка дала понять – они думали об одном и том же.

– Ты хотел сказать «мы», – произнесла она.

Перед ней появилась тарелка с тостами и кубок с тыквенным соком. Аппетита не было, так что она принялась крошить тост на мелкие кусочки, чтобы чем-то занять руки.

– Я не могу просить вас о таком.

– Ты совершенно ничего не смыслишь в дружбе, Гарри Поттер, – произнесла она и впервые за последнюю неделю почувствовала в собственном голосе нотки веселья.

Рон стукнул своим бокалом о ее кубок. Потом сделал глоток и принялся жаловаться на недостаток сахара в лимонаде.

Все казалось таким привычным – то, как они препирались, шутили и смотрели друг на друга. Но в то же время, теперь все было иначе. Траур. Он простреливал каждый их вдох черной нитью, и никто теперь не улыбался искренне. Даже если очень хотел. Улыбка вырастала и гасла, как слабый уголек пламени.

Гермиона потерла глаза.

– Какой у нас план? – спросила она.

Гарри поднял на нее глаза.

– Вы серьезно хотите сделать это? Покинуть школу, отправиться на поиски крестражей со мной?

Рон запихал в рот виноградину и ответил, жуя.

– Ну, мне нужно выбирать между этим и перспективой провести каникулы, убирая дерьмо за драконами Чарли в Румынии. Твоя компания определенно приятнее.

Гермиона мягко рассмеялась в кубок.

Слезы навернулись на глаза, и она тряхнула головой, избавляясь от них.

Надо было дышать.

Дышать и стараться не рвать на себе волосы от тоски и скорби, от боли, от невыплаканных бесконечных извинений перед самой собой, перед ним за то, что сделала.

Надо было не думать. Паковать чемоданы и размышлять о том, что с ними будет дальше. Куда они пойдут? Все не будет просто – все никогда не было просто. Каждый раз они спотыкались на собственных же идеях, падали и сдирали колени. Война дышала им в спину, и Гермионе нужно было каждую минуту заставлять себе думать трезво. Искать решения. Учиться не вспоминать.

В ту ночь, когда Хогвартс погрузился в черный и все студенты, учителя, волшебные существа и даже привидения замолчали, отдаваясь скорби, Гермиона написала на листочке:

«Прости меня. Прости за то, что не послушалась. За то, что была строптивой и глупой. За то, что не дала нам шанса, за то, что не отговорила тебя, за то, что в последнюю нашу встречу посмотрела на тебя с ненавистью. Прости за то, что убила тебя».

В первую ночь она не спала. Во вторую – проснулась с раздирающим горло криком. В третью – сгребала футболку Джинни в кулак и, всхлипывая, шептала: «Пожалуйста, будь живым, будь живым».

На четвертый день до Хогвартса дошли слухи, что Малфой жив. Тут и там студенты шептались о новых действиях Пожирателей, а Гермиона вслушивалась, выдергивая слова, буквы, намеки из разных контекстов. Она заставляла себя дышать, потому что эта функция перестала работать автоматически, когда она увидела лужу крови под бездыханным Малфоем и черноту, смыкающуюся вокруг него.

Она так и не смогла найти то заклинание в других школьных книгах, хотя проводила в библиотеке все свое время.

Снейп исчез.

Учебник Принца-Полукровки исчез вместе с ним.

После обеда, выходя из гостиной, она наткнулась на Виктора. Он выглядел так, словно ждал ее тут, у портрета Полной Дамы, которая так же, как и все, до сих пор не могла оправиться от произошедшего.

Гермиона улыбнулась, шагнув в сторону Крама. На нем была его обычная одежда – джинсы и куртка. Никакой спортивной формы. За спиной рюкзак.

– Пришел попрощаться? – она спрятала ладони в карманы. Было неловко стоять с ним рядом и говорить после всего, что случилось, но Гермиона не держала зла на Виктора. Все, что он делал было только ради ее блага.

– Мне здесь незачем оставаться.

Он не ответил ей улыбкой. И Гермиона заметила, что его акцент снова стал ярче, грубее.

– Куда отправишься?

Виктор пожал плечами.

– Пока не решил.

Они замолчали. Теперь между ними висели камнем недосказанность и тяжелое чувство вины. У него – за то, что запер, за то, что пошел против ее воли. У нее – за то, что так и не смогла найти в себе ответные чувства.

– Я хочу, чтобы ты пообещала мне кое-что.

Гермиона попыталась пошутить:

– Не заставляй меня садиться на метлу.

– Нет. Моя просьба гораздо проще. Я хочу, чтобы ты пообещала, что если все станет очень плохо или очень хорошо, то ты найдешь меня, где бы ты ни была. Будет достаточно пары строк, и я приеду. С любого конца света.

Его глаза сияли, когда он говорил это.

Гермиона мягко улыбнулась ему.

– Я обещаю.

И только после этого Виктор улыбнулся в ответ. Он взял ее ладонь в свою, склонил голову, как тогда, два года назад, приглашая ее на школьный бал. Осторожно коснулся пальцев губами.

– Я всегда буду ждать нашей встречи, Гермиона Грейнджер, – произнес он и, поправив рюкзак, развернулся, чтобы уйти.

Он сделал пару шагов, и вдруг остановился нерешительно. Повернул голову вполоборота, тяжело вздохнул. Он словно не хотел произносить этих слов, но был вынужден.

– Я поклялся, что больше не стану ему помогать, – произнес он. – Это в последний раз.

Гермиона нахмурилась.

– О чем ты?

Виктор на секунду прикрыл глаза.

– Каждый имеет право попрощаться, ведь так? – сердце забилось, как ненормальное. Он даже еще ничего не сказал, а Гермиона уже чувствовала, как тело предательски слабеет, колени становятся ватными, а в глазах начинают плясать темные пятна. – Будь на мосту через десять минут, Гермиона. Пожалуйста.

Это тихое «пожалуйста» было не его, Виктора просьбой. Она буквально видела, как это слово произносят чужие губы.

Во рту стало сухо, к горлу подступил ком. Весь замок словно сморщился и высох, стены стали давить на нее, а потолок со скоростью света опускаться на ее голову.

Она сделала вдох. Огляделась и, зажимая рукою рот, побежала.

Ей показалось, что прошло несколько лет. Так странно было видеть его. Он стоял и рассматривал гладь воды, опираясь локтями о бортик. Ветер зарывался в его волосы и бросал их ему на лицо, но он не шевелился, чтобы убрать их.

Гермиона остановилась, тяжело дыша.

Угомонить бешено стучащее сердце не было ни единого шанса. Ни единого.

Живой.

Настоящий и живой, из плоти и крови, все такой же высокий, надменный, красивый.

Он не мертв. Он перед ней.

Нужно было сказать что-то, чтобы обнаружить свое присутствие, и Гермиона выпалила первое, что пришло ей в голову:

– Знаешь, если Гарри увидит тебя здесь, то ты будешь мертв.

Губы Малфоя согнулись в полуулыбке.

– Ты тоже считаешь его избранным? – ответил он, не поворачиваясь.

Гермиона приблизилась еще на шаг.

– Не избранным. Но особенным. Он все изменит, Малфой, как бы вы ни пытались...

Это «вы» словно скребнуло по нему осколком стекла. На долю секунды он сморщился, но вскоре его лицо снова стало непроницаемым. И тогда он выпрямился, поворачиваясь к ней.

Она ждала, что ее натянутые словно струна нервы лопнут, и она упадет без чувств. Но стояла и смотрела, а он смотрел в ответ. Скользил взглядом по ее лицу, как будто выискивал что-то. Что он искал? Прежнюю Грейнджер? Ту, что никогда не влюблялась в него Грейнджер?

А ведь он сделал это. Она никогда и помыслить не могла, чтобы захотеть такого, как он. Полюбить такого, как он.

Это Малфой, это все Малфой. Он толкнул ее в эти чувства, не позволив даже сделать последний спасительный вдох. И вот теперь, год спустя, они тонули оба.

– Начинается война, Грейнджер, и я хочу...

Он замолчал, подбирая слова.

– Что?

– Хочу попросить тебя быть осторожной.

Она разозлилась на него. Она хотела сбросить его с моста за то, что он поступил так с ней, за то, что сдался, не стал искать выход, не пошел за ней, когда мог пойти! Все наладилось бы. Все изменилось, и сейчас они стояли бы плечом к плечу, а не...

Видимо, он догадался, о чем она думала. Шагнул вперед и, облизав губы, тихо прошептал ее имя.

Гермиона зажмурилась. Она не могла этого слышать, не хотела. Он никогда не звал ее по имени, но сейчас, вдруг, так тихо, подцепив пальцами прядь ее волос. Сказал снова.

– Гермиона.

И она едва не заскулила от этого голоса – холодного, как сама зима. Но такого родного, такого привычного.

Ей хотелось о многом его спросить. Что теперь будет с ним? Что Волан-Де-Морт сделал, когда понял, что Малфой провалил все задания? Его наказали? Или наказание впереди, поэтому так низко опущены его плечи, а под глазами залегли тени?

Она отпрянула. Да, пришлось собрать в кулак все свои силы, сцепить зубы и отойти от него. Хотя хотелось наоборот. Подойти впритык, накричать, схватить за краешек пальто, вцепиться в его губы своими. Заставить почувствовать. Отдаться, впустить эти чувства, умолять не оставлять ее.

– Ты прав, Малфой, начинается война. И я тоже хочу кое о чем тебя попросить.

Ее голос дрожал.

– Я тебя слушаю.

– Если когда-то мы снова будем стоять вот так напротив друг друга... Держи свою палочку крепче. Потому что я дам тебе лишь секунду форы... За все, что ты сделал.

Его губы дрогнули в подобие улыбки.

– Ты убьешь меня?

Гермиона коротко кивнула.

– Да. Убью.

И вот она – слабость.

Слезы потекли по ее щекам, и она не пыталась их смахнуть. Лучше бы он не приходил. Лучше бы оставил все так, как есть, не мучил ее, не стоял напротив.

Потому что она лгала, господи, она лгала, она никогда не смогла бы. Не после того, что сделала.

Малфой отошел и потер лицо. Она видела, как внутри него борется желание схватить ее и не отпускать и желание попрощаться. Оставить, дать ей жить.

– Больше никто, Грейнджер, – прошептал он так тихо, что она с трудом услышала. – Больше никто и никогда.

Она поняла, о чем он. И внутри нее билось живой птицей осознание – для нее тоже. Никто и никогда. Это было единственный раз, и она сохранит это внутри себя, в своем сердце. Она будет вспоминать это с ненавистью, отвращением, но не вычеркнет, никогда не забудет.

Гермиона кивнула. Лицо горело, пришлось промокнуть щеки рукавом.

Они попрощались взглядами. Ни слова больше. До тех пор, пока он, вскинув подбородок, не поправил воротник рубашки. Начинался дождь, капли блестели в его волосах, а Гермиона радовалась тому, что ее колени слишком слабы, чтобы сделать шаг в его сторону. Когда он развернулся, чтобы уйти.

Да. Она ненавидела его всей душой. Он изодрал в клочья ее сердце. Он изменил ее, он сделал ее другой – такой, какой она никогда не была и не хотела быть. Она ненавидела его, но себя ненавидела еще сильнее – за то, что прощала и готова была прощать снова и снова, только бы он дал им шанс. Дал шанс сам себе.

«Ты не такой, Драко», – хотела сказать она, но он бы не услышал. Не поверил. Он считал себя таким – выпачканным в крови по локоть.

– Один вопрос, – сказала она, и Малфой остановился. Он повернулся, вскинув брови. Лицо его ничего не выражало. – Твоя амортенция. Ты сказал, что солгал про вишню, так чем она пахнет?

Губы слизеринца – теперь уже бывшего – тронула мягкая улыбка. Он поднял взгляд к небу, помотал головой. Она словно наяву услышала его мысли: «Снова ты со своими романтическими глупостями, Грейнджер».

– Розами, – сказал он, и в следующую секунду Гермиона смотрела в его глаза, пытаясь понять...

Боже.

Она коснулась ладонью своего плеча. Сжала в пальцах волнистую прядь и, повернув голову, втянула носом душистый запах.

Ее шампунь. Она не меняла его с двенадцати лет. Она любила его. Она никогда не смогла бы с ним попрощаться.

Никогда. Не смогла бы попрощаться.

Гермиона улыбнулась. Они были одной ногой на войне, они собирались покинуть школу навсегда. Все менялось в худшую сторону, и ее улыбка была совершенно некстати, но она не могла прекратить улыбаться, пока провожала Малфоя взглядом.

Поезд с шипением тронулся, набирая скорость. В их купе царило сонное молчание – каждый думал о своем. Гарри смотрел в окно, Рон клевал носом, а Гермиона гладила за ухом крепко спящего Живоглота.

– О чем думаешь? – спросил ее Гарри.

Она улыбнулась. Рон подобрался, открывая глаза. На нем была старая протертая на локтях кофта, связанная миссис Уизли, а на Гарри – огромные штаны его кузена, подвязанные шнурком. Они словно вернулись на шесть лет назад, ничего не изменилось, разве что они сами стали совсем другими.

– О том, что нас много, – ответила она.

Гарри вскинул брови.

– Правда?

– Да. Нас много, нас не трое. Нас гораздо больше, чем их. И скорее всего эта война изменит нас всех до неузнаваемости, но нас больше чем их, мы справимся. Мы победим.

Поезд набирал скорость, и окрестности Хогвартса медленно исчезали, оставаясь размытыми пятнышками на горизонте. Тучи рассеивались, обещая теплое лето впереди и целую жизнь. Трудную, полную ужасов войны, потерь и крови. Но жизнь – искреннюю, настоящую.

Конец.