Хеледнар был бессмертен. Со своим волшебным мечом он был бессмертен. И всё, что смог Зверь, это ...

Хеледнар был бессмертен. Со своим волшебным мечом он был бессмертен. И всё, что смог Зверь, это выбить из него дух, оставить парить в пустоте, медленно замерзая, в ожидании помощи.

Князь? Жив, хвала богам!

Жив, но умрёт с минуты на минуту.

В машине аптечка… остановить кровь. Сначала первая помощь, а там разберёмся.

Посмертные дары уходили, как вода в песок. Без эффекта.

Князь покачал головой: «не надо».

— Я умру от ран, — черные губы скривились, изобразив улыбку, — это не страшно, Волк. Я вернусь.

— Когда?! Меня нельзя надолго оставлять без присмотра, забыл, что ли?

«Не страшно…» Даже сейчас — маска, даже сейчас улыбается, и именно сейчас нельзя говорить ему о том, что маска стала прозрачной. А под маской мучительный ужас, страх перед смертью, перед ледяным холодом посмертия. Для Князя там лед, не огонь. Холод, от которого нет спасения.

— Не держи меня, Волк…

Зверь умер лишь однажды, и с тех пор больше всего на свете боится смерти.

Князь умирал много раз, и смерть пугает его во столько же раз сильнее.

Но он улыбается. И обещает вернуться. И врет, что ему не страшно.

Его нельзя отпускать.

Зверь велел Блуднице перевернуться и переложил Князя на фюзеляж, как на носилки. Нет эффекта от посмертных даров, говорите? А что же тогда означает: «не держи»? Нет уж, мы подержим. И разрешения не спросим.

Когтистые пальцы разжались, и рукоять Звёздного выскользнула под ноги. Клинок уходил в бесконечность, в обе стороны — в бесконечность. Дорога между мирами, вымощенный звёздами путь. Князь учил ориентироваться здесь, Князь учил многому, а Зверь был хорошим учеником и никогда ничего не забывал.

Бок о бок с Блудницей, они вышли на Дорогу и направились в тот мир, где им могли помочь.

В родной мир Князя.

Посмертные дары утекали, как кровь…

ПРОЛОГ

«Ты мной к любви на жизнь приговорен,

А я тобой — на мир и иномирье».

Геннадий Нейман

Дорога между мирами не заканчивается. В какой-то момент она просто оставляет тебя там, куда ты шел.

Или… где-то.

Свет сквозь стрельчатые окна. Высокие потолки. Медово-блестящий паркет. Тяжелая мебель.

Биение жизни в десятках тысяч устройств, поддерживающих и оберегающих это место, непрерывно изменяющих его. Жизнь неживого окружила, обняла, приняла сразу и безоговорочно, и столько ее было, что Блудница, страшная боевая машина, показалась правильной и уместной в этом светлом помещении.

Худой черноволосый человек за столом поднял голову.

Зверь покачнулся от его взгляда.

А в поток посмертных даров, едва-едва удерживающий Князя здесь, среди живых, влилась сила, рядом с которой смерти не было места.

Просто не было смерти.

Эта сила переполняла черноволосого. Убить его, и Эльрик исцелится.

Все так просто…

Зверь не успел ни прогнать мысль, ни принять, ни даже осознать толком. Услышал свое имя. То, которое только для Князя. Отреагировал сначала на него, на знакомый набор звуков, произнесенный незнакомым голосом. Потом стал понимать смысл.

— Достаточно, Волк. Достаточно.

Брюнет встал из-за стола. Не приближался. Расстояние в несколько метров не помешало бы убить его, но…

Достаточно?

— Я его держу. Не надо больше… как ты это называешь? Посмертные дары? Он не умрет.

— Правда?

— Обещаю.

Что-то было в этом голосе. Интонации? Или переходящая все пределы сила сбивала с толку? Нет, он говорил, как Эльрик.

Да, мать его, он же говорил на зароллаше!

— Оставайся здесь, — велел брюнет. — Здесь безопасно. Я скоро вернусь.

Они исчезли оба — и незнакомец, и Князь, прежде чем Зверь успел подумать о том, зачем ему этот человек, кроме как убить и забрать посмертный дар. Он, вообще не успевал думать. Блудница перевернулась колпаком вверх, как играющая в воде касатка. Кровь с фюзеляжа струйками пролилась на паркет.

Черная кровь.

Зверь машинально провел пальцами по фюзеляжу, посмотрел на темные потеки поверх маскировочной краски.

В Князе осталась хоть капля?

Он вспомнил, кто этот человек. Вспомнил-то сразу, понял не сразу. Ринальдо де Фокс. Проректор университета воеводства Уденталь. Маг. Человеческий ребенок, принятый в семью шефанго. Эльрик рассказывал о нем. Называл своим братом.

Эльрик говорил: «братишка», «младший», «наш гений». Он никогда не говорил: «запредельная сила» или «сверхчеловек» или еще что-нибудь такое… что-нибудь, больше похожее на реальность.

Хорошо, что не успел убить. Не факт, что смог бы, но дело-то не в этом. Эльрик любит своего брата. Больше всех на свете любит. И, вообще, он — Мастер. Ринальдо де Фокс — Мастер. И шефанго. А Мастера не убивают Мастеров. И шефанго не убивают шефанго. Нет, Зверь не был шефанго, но…

Не надо думать.

Хорошо, что не успел убить и точка.

Блудница была в крови. Он сам — не лучше. И пол уже весь уделан. Красивый паркет.

Кровь легко смывается.

С пола. С одежды. С фюзеляжа.

Здесь безопасно. Что это значит? Что за пределами кабинета — это же кабинет? стол, дгирмиш[1], кундарб[2], пенал с кристаллами, все, что нужно для работы… — за пределами кабинета опасно? Для кого?

Зверь коротко выдохнул.

Да уж понятно, что не для него. Здесь он никому не навредит. А снаружи люди. Или еще кто-нибудь. Живые. А он сейчас слишком… плохо соображает. Никак не соображает.

Странно было видеть кабинет без книг. Вообще без единой книги. У Князя много книг, он их читает, бумажные, пергаментные, папирусные. Всякие. Но ведь они все есть на кристаллах.

На кристаллах он тоже читает.

…Нож будто сам оказался в руке.

Ринальдо де Фокс, осмотрительно появившийся точно на том же месте, с которого исчез — на достаточном расстоянии, чтоб не получилось убить его мгновенно — подсветил радужную пленку силового поля.

И тут же погасил.

— Эльрик предупредил, что ты сейчас немного слишком эмоционален. Он не умрет, ты его спас, остальное — дело времени.

— Он… может говорить? — Зверь убрал оружие, нимало не смутившись. Плевать ему было, насколько он адекватен.

— Не в общепринятом смысле и только со мной. Принцип нашей связи все еще не изучен.

— Вы его брат.

Что тут изучать-то?

— М-да. А Эльрик — это Эльрик. Присядь, — Ринальдо вернулся в свое кресло, — я бы предложил тебе выпить, но ты не пьешь. Скоро наступит разрядка, мы подождем или мне начать сейчас, и сделать паузу, когда тебя накроет?

Тут-то и начало накрывать. Дрожь зародилась где-то в середине позвоночника, поползла сразу во все стороны, сдавив диафрагму, комком встав в горле. Зверь вцепился в колпак Блудницы, чтоб хоть не видно было, как трясутся руки.

Самое время устроить полноценную истерику. Как тогда, на кертском шлиссдарке. Но тогда было кому привести в себя. Было за кого отвечать. Падре требовалось доставить домой живым и хоть сколько-нибудь здоровым. А сейчас…

Нельзя!

Что сделал бы Эльрик? Князь. Стальной, невозмутимый, всемогущий. Он бы никогда… что бы ни случилось…

Зверь вспомнил.

То, что случилось. Несколько часов — тысячу посмертных даров — назад. Когда воздух вокруг Блудницы превратился в огонь. Когда Эльрик решил, что он погиб. И убил всех вокруг. Всех, кого увидел. Вооруженных, безоружных, сдающихся, молящих о пощаде. Убил и не насытился смертью, и рвал сердца из бьющихся в агонии тел, и кромсал мечами трупы.

Его Князь. Безупречный, бездушный, чистый как самый прозрачный лед.

По сравнению с этим истерика выглядела вполне приемлемо.

— Я могу помочь, — Ринальдо говорил на зароллаше, он говорил, как Эльрик. По-другому, но на том же языке.

И он не спрашивал. То есть, он спрашивал разрешения.

— Не надо, — Зверь отпустил Блудницу, подошел к столу и сел в одно из кресел. — Я немного слишком не знаю, чего от себя ожидать. Мне нужно к нему. Насколько все плохо? Это была Светлая Ярость.

— Поэтому лечение затянется.

Оказывается, невозмутимость Ринальдо де Фокса тоже была не настоящей. А он хорошо умеет прятать эмоции. Очень хорошо. Ну, да. Маг же. И еще какой силы!

Светлая Ярость могла убить Эльрика. Один из трех мечей, волшебных, заколдованных, проклятых. Нет-нет, все слова не подходят, ни одно из слов не подходит. Светлая Ярость — единственное, что может убить Эльрика.

Эльрик — бессмертный, неубиваемый, был ранен Светлой Яростью.

«Эльрик был убит Светлой Яростью», — уточнила та часть Зверя, которая отвечала за порядок в мире вокруг него и за приведение иллюзий в согласие с действительностью.

Плохая часть.

— Давай по порядку, — Ринальдо правильно понял отказ от помощи и сделал вид, что не замечает, как Зверя время от времени пробирает мерзкая дрожь. — Самое главное мы знаем: он не умрет. Сосредоточься на этом и подумай о себе. Я знаю тебя, Эльрик рассказывал. Думаю, что рассказывал все, кроме того, что ты предпочел бы сохранить в тайне. Ты знаешь меня. И, опять-таки, знаешь достаточно, чтобы мы могли не считать друг друга посторонними. Достаточно, чтобы перейти на «ты» обоюдно, если только ты не хочешь, чтобы я стал обращаться к тебе на «вы». Эльрик просил присмотреть за тобой. Точнее, он сказал, что хочет, чтобы я за тобой присмотрел.

— Он не просит, — пробормотал Зверь.

— Угу, — буркнул Ринальдо. — Вот именно.

Зверь разглядел отсвет усмешки в черных глазах, лучи морщинок в уголках глаз. Увидел мага заново. Молодого, но не как люди, а как молоды нестареющие.

Пышная черная шевелюра, ухоженная эспаньолка, щегольской костюм, отлично сидящий на сухопарой фигуре. Застаревшие мозоли на ладонях.

Осмотрелся и уперся взглядом — просто-таки воткнулся в нее — в висящую на стене длинную, широкую шпагу. Почти меч.

И вот теперь отпустило полностью. Совсем. Ринальдо был своим. Маг, ученый, проректор, гражданское лицо — плевать. В своем кабинете, вместо книг, он держал оружие. Боевое. И умел им пользоваться.

— На «ты», — Зверь медленно кивнул. — Я согласен.

— Теперь о том, как ты можешь с ним увидеться…

Зверь подобрался, готовый прямо сейчас, сию секунду, лететь. Куда угодно. Блудница приподнялась над полом, развернулась носом к узкому окну.

Не пролезть ей в эту бойницу, но, если придется, она и стену проломит.

— Эльрик сказал, что ты найдешь его на Обочине. Если свернуть с Дороги, откроется место, особое, для каждого свое. Окажешься там, позови его, он придет. Никак иначе вам не поговорить, а смотреть на него сейчас, — Ринальдо покачал головой, — какой смысл?

— Мне нужно…

Что? Быть рядом? Это очевидно. И очевидно бессмысленно. Потому что рядом с телом Эльрика сейчас должны быть врачи и его брат, — исцеляющая, воскрешающая сила. Телу от Зверя никакой пользы. А вот душе — самая прямая. Они не раз и не два в этом убеждались, в том, насколько проще вдвоем, чем поодиночке.

Насколько лучше.

— В больничном городке есть гостиница, — сказал Ринальдо. — Можешь жить там. Эльрик говорил мне, что ты как открытая книга, все мысли на лице, но я думал, он преувеличивает.

— Он преувеличивает.

— Да нет. Преуменьшает. Однако, как я уже сказал, лечение затянется. Минимум шесть месяцев Эльрика здесь не будет. Он будет с тобой, со мной, где-то там, у себя, на лезвии своего проклятого меча, но не в клинике, не в своем теле. Ему необходимо как можно дольше оставаться как можно дальше от ран, нанесенных Светлой Яростью. Роджер — Роджер Тройни, владелец клиники, ты с ним еще познакомишься — сказал, что на исцеление ран уйдет полгода. Еще какое-то время потребуется, чтобы восстановить силы, но там уж братец вернется в мир живых, и у нас будет время и возможности компенсировать все полученные от него детские травмы, пока он остается в инвалидном кресле, ходит с тростью и не может пользоваться магией в привычном для себя объеме.

— Он отомстит.

— Не нам с тобой, — Ринальдо отмахнулся. — Эльрик без особого трепета относится к родственным связям, но мы входим в число счастливых исключений. Подумай, чем ты хочешь заниматься в течение этого полугода. И заодно о том, чем ты хочешь заниматься — вообще. Потенциал у тебя огромный, я его вижу без тестов, но вряд ли в ближайшие шесть месяцев ты будешь способен сосредоточиться на постижении основ магического искусства. Итак, у тебя неограниченный счет в банке, доступ ко всем знаниям, какие могут понадобиться существу, способному создавать и разрушать планеты, но пока еще не освоившему это искусство, старший родств… хм… знакомый, который может остановить слишком уж сумасшедшие порывы, и шесть месяцев, которые нужно чем-то занять. С ответом не спеши. Если вы готовы, — он обвел взглядом Зверя и Блудницу, — пойдемте, выберем вам лучший номер в гостинице. У нас протекция самого Роджера Тройни, мы просто обязаны ею воспользоваться.

* * *

Магия и высокие технологии, как естественная и необходимая составляющая жизни.

Не оставляло ощущение, что он в Лонгви. Из кабинета Ринальдо на территорию клиники Тройни они телепортировались. Зверь знал, что такое телепортация без применения телепортирующих устройств: Эльрик пользовался ею постоянно, там, в Саэти, но там он был одним из немногих, владеющих этим искусством, а здесь…

Самостоятельно телепортироваться дальше чем на полсотни метров, правда, и здесь умели единицы. Но кто угодно мог купить мобильный генератор порталов и путешествовать по всей планете. А из стационарных кабин, установленных через каждые полкилометра, можно было попасть на любую населенную планету местной системы.

— Система называется Этерунской, — сказал Ринальдо. — А планета — Этеру. У мира тоже есть название. Сиенур. Корни из двух языков, зароллаша и эльфийского, а слово выбрали шефанго, когда пришли сюда. Людей тогда еще не создали, но эльфы уже воплотились. И они с шефанго сразу не сошлись во мнениях относительно всех без исключения богословских вопросов.

Зверь только кивнул. Эльрик рассказывал. И о том, как называется планета, и о том, откуда взялось название Сиенур, и о том, что шефанго обитают во множестве миров и им нужны слова, чтобы отличать один мир от другого. И о том, что в Сиенуре нет ограничений на использование магии в мирное время.

В этом и заключалась проблема. Все, что он видел — а он ведь почти ничего и не успел еще увидеть — напоминало об Эльрике. Сиенур должен был захватить целиком. В любых других обстоятельствах в его исследование — преимущественно эмпирическое — Зверь ушел бы с головой, и даже, наверное, забыл оглядываться на неизбежную в любом из миров, на любой из планет, угрозу заслуженной смерти. Но сейчас он мог думать только о том, чтобы как можно скорее покончить с текущими делами и уйти на обочину Дороги.

Увидеть Эльрика.

Убедиться, что он жив.

Зачем? Это нерационально и необъяснимо. Ясно же, что Эльрик жив, и что уже не умрет, и что остается только ждать, пока его вылечат.

Ждать…

Вот на это сил и не было. И не было объяснений занимающему все мысли желанию увидеться с ним.

А раз не было объяснений, стоило включить мозги и заняться текущими проблемами…

Перемать! Да проблема-то одна-единственная: Эльрик.

Зверь пытался запустить хоть какой-нибудь мыслительный процесс, хоть самый примитивный, но все, что пока получалось — это идти за Ринальдо по гравийной дорожке между утопающими в цветах и зелени домиками. Так выглядела гостиница в больничном городке — небольшие коттеджи, беспорядочно понатыканные в просторном парке. Курорт какой-то, а не клиника.

Ладно, санаторий. Санаторий — это нормально.

Из ближайшего дома, как теплом от печи дохнуло болью и страхом. Душевной болью, но такой сильной, что она могла бы дать фору боли телесной.

Зверь сбился с шага.

Не мог он пройти мимо. Никто бы не смог.

На то, чтобы забрать себе все, опустошить источник, ушли доли секунды. Людям там, в доме, стало — никак. Не больно. И не страшно. Им стало сонно, безразлично и безмысленно.

— Есть еще дом Эльрика в Удентале, — произнес Ринальдо. — В центре города, но очень уединенный. Там ты сможешь жить в полной изоляции.

— Так себе санаторий, — сказал Зверь.

Нет, он не удентальский дом имел в виду. И Ринальдо это понял. Ринальдо, кажется, вообще, все понял, потому и сказал про дом именно сейчас. Минутой раньше Зверь выбрал бы место, где никого нет и не будет. Территорию клиники отделяла от города лишь красивая кованая ограда, высотой чуть выше колена. Дом в центре — это где-то совсем недалеко. Идеальное место, чтобы запереться там на полгода, видеться, как привык, только с Эльриком, а мир, со всеми его загадками, вопросами и соблазнами оставить за толстым стеклом.

Боленепроницаемым, горенепроницаемым стеклом.

Сейчас Зверь не променял бы больничный парк ни на одно, самое безопасное убежище.

Дикого вольного волка привели на помойку возле ресторана. Да пропади они пропадом, эти дикость и воля!

— Я случайно, — объяснил он, на всякий случай. — Машинально.

— Даже здесь иногда умирают. Роджер не всесилен. Но за все время существования клиники не наберется и сотни смертей.

А клинике было уже две тысячи сто сорок пять лет. Зверь видел памятную табличку с датой основания на дверях главного корпуса.

— У них кто-то умер? У тех, в доме.

— У них сын сошел с ума. Мы умеем лечить от смерти и старости, но все еще не победили безумие и вампиризм.

Какой еще вампиризм? Люди сходят с ума и воображают себя вампирами?

— Вампиры и люди становятся душевнобольными одновременно и со схожей периодичностью. По неизвестным причинам люди сходят с ума. По неизвестным причинам вампиры начинают массово превращать людей в себе подобных, и единственный способ, который есть у нас, чтобы остановить распространение заразы — это убийство. Вампиризм — это то, что мы не умеем лечить. Я считаю, что там и лечить-то нечего, — Ринальдо пожал плечами, — они мертвые, мертвое должно быть мертво. Но Роджер утверждает, что они живы, пока у них есть личность и разум, и относиться к ним нужно, как к живым. Как к пациентам с неизлечимой болезнью.

«Мертвое должно быть мертво» — это одно из правил шефанго. Они ненавидят мертвяков… считают их некрасивыми. А у шефанго с некрасивым разговор короткий.

Так, стоп!

Вампиры?!

Мертвые вампиры?

Зверь за свою жизнь видел нескольких поднятых мертвецов, и всегда это было следствием самого поганого и черного колдовства. Ходячие покойники. Зомби или как их там. Очень условно разумные и, определенно, без намека на личность.

Вампиры — это что-то совсем другое.

Вампиров не бывает!

А в бытность свою на Земле он и в колдовство не верил.

Ринальдо с Эльриком очень похожи. Вот этим… этой манерой показать крючок, голый крючок, без всякой наживки, и сказать: «да, я ловлю тебя. Хочешь пойматься?»

И как тут устоять?

— Дополнительная проблема — это высокий процент превращения в вурдалаков, — продолжил Ринальдо таким тоном, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Вот твой дом. Машину можно держать внутри, окна, как видишь, подходящего размера, а можно поставить в общий ангар. Это рядом с главным зданием.

— Мы сейчас… сначала… мы потом… — Зверь мотнул головой.

Сначала надо на Дорогу, увидеть Эльрика. Потом можно устраиваться в доме, осматриваться, решать, что делать. Но вампиры? И вурдалаки? Вурдалаки — это еще что за хреновина?

Крючок блестел всеми гранями, завлекал каждым изгибом.

Ринальдо порылся по карманам:

— Вот шонээ, — он вручил Зверю плоскую коробочку, — я в них не очень разбираюсь, купил, какой посоветовали. Он, правда, для этерунцев, и требует основ владения ментальной магией, так что можно приобрести какую-нибудь модель для инопланетян.

— Но ты хочешь выяснить, смогу ли пользоваться этим шонээ без магии.

— Эльрик рассказывал интересные вещи, — нейтрально отозвался Ринальдо. — Ну, что, осваивайся. Где меня искать, ты знаешь. Как со мной связаться… — он взглядом указал на коробочку с шонээ, — разберешься. Не будешь выходить на связь, я сам тебя найду, поэтому лучше не пропадай.

— Куда я пропаду? У меня эльрикоцентричная орбита.

— Это я вижу.

Эльрик де Фокс

Рациональность Волка, ставшая притчей во языцех в Саэти, была сильно преувеличена слухами. Полезные качества всегда преувеличивают, если считают вредными. Был бы мальчик и правда так расчетлив и разумен, как о нем рассказывают, он дал бы мне умереть, и я вернулся бы живым и здоровым, а не оказался в лапах Роджера. И Ринальдо бы знать ничего не знал. И, вообще, всем проще было бы.

А Волка из Саэти в Сиенур я вытащил бы как-нибудь менее драматично. Не выбрасывая с лодки на глубокую воду.

С другой стороны — социализация… С этим я ему за последние годы сильно подпортил. Когда единственная компания — шефанго-мизантроп, вороватый ворон и придурочный орел, от жизни в обществе легко отвыкнуть. И Волк отвык. А ведь он людоед, ему без людей нельзя.

Так что глубокая вода — это, наверное, к лучшему. Пусть снова учится жить в социуме, а не только убивать. Ну, а если потребность в уединении станет слишком сильной, в его распоряжении есть дом в Удентале. Там никто никогда не бывает. Кроме меня. А я еще долго нигде бывать не смогу.

Гораздо дольше, чем хотелось бы.

Не отдай мне Волк посмертные дары, не пришлось бы теперь долго и раздражающе-скучно лечиться. Не так страшна Светлая Ярость, как он воображает, как Ринальдо думает. Я не умер бы насовсем. Смерть от ран, нанесенных Светлой Яростью — это совсем не то же самое, что смерть непосредственно от Светлой Ярости, а убить меня Волк не дал.

Тогда и спас. И дальше мог бы ничего не делать. А он вместо этого спас меня снова.

Спас от участи куда худшей, чем полгода лечения и невозможности вернуться в собственное тело. Умерев однажды, никогда больше не захочешь это повторить. Что угодно предпочтешь смерти. Даже навсегда остаться калекой и то лучше, чем пройти через посмертие, несмотря на то, что посмертие заканчивается, а навсегда — это навсегда. Но обычно, если приходится умирать, не приходится выбирать. Это не только у меня, это у всех так, просто я возвращаюсь. Поэтому мое посмертие… не такое, как у других.

Зато у Волка оно похоже на мое.

Поэтому он меня и не отпустил. И снова не отпустит, если ситуация повторится.

Нет уж, к Светлой Ярости я больше спиной не повернусь. В мои годы таких ошибок не совершают. В мои годы и один-то раз ошибиться стыдно, особенно учитывая последствия, но, признаюсь, удара в спину от Хеледнара я не ждал.

Провидец, мит перз. Прорицатель. Пророк.

Но у Хеледнара достойный отец, рыцарь, безупречный во всем, и в словах, и на деле. У Хеледнара достойная мать, благородная и прекрасная госпожа эльфов. Да и сам Хеледнар… он хороший парень. Просто оказался слишком идейным. До такой степени, чтобы ради идеи пожертвовать идеалами.

Жертва себя не оправдала, но только благодаря Волку. Если б не он, я лишился бы головы. В самом буквальном смысле.

Я надеюсь, Хеледнар ушел бы из мира сразу следом за мной. Чтобы спасти Саэти от неизбежной гибели. Убить меня, не значит уничтожить Звездный, я лишь одно из воплощений, и останься Хеледнар в Саэти (Светлая Ярость без Санкриста, без Звездного, в мире, где и так уже шла война, и где я, кстати, делал работу Светлой Ярости, потому что весы слишком уж склонились на сторону Полуночи) Звездный — настоящий, тот, кого я зову Старшим — явился бы туда незамедлительно.

Мира бы не стало.

Старшего бы это не порадовало. Хеледнара — тоже. Так стоит ли идея того, чтобы наступать на горло идеалам?

Стоит ли мне сейчас тратить время на размышления об этом, вместо того, чтобы идти к Волку, который уже вышел на Обочину и ждет меня? А я остаюсь на Лезвии и откладываю встречу. Потому что есть кое-что, к чему я не успел его подготовить.

Кокрум, Эльрик де Фокс, ты знаешь этого парня много лет, пора бы уже понять, что он способен принять любые перемены.

* * *

Новый выход на Дорогу слегка напугал, как будто посмертные дары опять потекли в никуда, не залечивая, не возвращая жизнь, лишь удерживая ее в израненном теле Князя. Но наваждение тут же ушло. Просто иллюзия. Дурные ассоциации. А даже если б Дорога действительно вытягивала из него жизни, ради возможности увидеть Эльрика не жаль было всего запаса посмертных даров.

Огромного, к слову, запаса. Счет шел на десятки тысяч. И большая часть этих жизней была подарком Князя. Вот кто умел убивать. Шефанго! Куда там недоученному демону-людоеду.

Зверь направил Блудницу поперек звездной мостовой и хмыкнул, вспомнив о том, как вытянул страх и боль из незнакомцев, узнавших о болезни сына. Собственная жадность не поддавалась никакому разумению.

А непроглядная тьма над пылающими звездами распахнулась в синее небо, в синее море, в тончайшую взвесь облаков. Нефтяная платформа, возносящаяся над волнами, показалась издалека ажурной, кружевной. Чуждая этому месту — безлюдному, ненавидящему людей — но такая красивая!

Живая.

Блудница скользнула над волнами, взлетела выше, пронеслась над платформой, выбирая место для посадки.

На палубе было четыре круга, отмечающих посадочные площадки. Один из них затемняла тень вертолета. Машины не было, был лишь силуэт, отпечатавшийся на пластиковых плитах, как Тень Хиросимы.

Зверь без колебаний посадил Блудницу именно в этот круг, в перекрестье вертолетных лопастей. Она так захотела, и с чего бы ему с ней спорить?

Ринальдо не объяснил, что такое Обочина. Особое место, для каждого свое — вот и вся информация. Остальное предстояло выяснить самостоятельно.

Почему нефтяная платформа? Почему не аэродром, не какой-нибудь ангар с машинами — болидами, вертолетами, без разницы, главное, что с летающими? Чья тень осталась в посадочном круге, так понравившемся Блуднице?

Что тут было? Что-то, не сохранившееся в памяти, но отпечатавшееся в душе…

Тень Хиросимы.

Эльрик появился рядом с Блудницей.

Не тень, не призрак. Огромный, жуткий, настоящий. Красные глаза отразили солнце, сверкнули как алые бриллианты. Волосы, заплетенные в косу, текли белым золотом. Черный шелк одежды — как изузоренный вороненный металл.

Эльрик. Настоящий. Но еще не живой… пока — больше меч, чем существо из плоти и крови.

— Коса? — спросил Зверь.

Ну, конечно, о чем еще спрашивать вернувшегося из мертвых, если не о прическе?

Князь, наверное, подумал о том же. Мечи, вообще, думают?

Понял он, во всяком случае, правильно. Остался стоять, где стоял. Безропотно позволил взять себя за руку — левую, металлическую, живую только с виду. Так же терпеливо вынес хватание за косу. Потом Зверь взял его правую руку, живую по-настоящему, и запутался в эмоциях, то ли своих, то ли княжьих.

— Можешь еще на зуб попробовать, — низкий голос смеялся, но был теплым.

Что-то в Эльрике живое, что-то нет, что-то — не понять.

— Коса, — до Зверя начало доходить, — значит, все правильно? Здесь у тебя все правильно. Потому что мы на Обочине или потому, что ты в родном мире?

— Я не сделал ничего, за что косу стоило бы отрезать.

— А кто сделал? О… черт…

Вот теперь дошло. Окончательно.

Это Эльрик, живой и настоящий. Почти живой. Точно настоящий. Но это не тот Эльрик, что жил в Саэти. Того звали Чудовищем, этого зовут Снежный Конунг.

Они разные.

Длинные пальцы с когтями сжались, не позволив отдернуть руку. По лишенному мимики лицу, по глазам без зрачков и радужки, не прочесть ни чувств, ни мыслей, но это и не нужно. Вот же всё — свое и Эльрика — как всегда, то есть как последние несколько лет. У Князя все правильно. Он не сделал ничего из того, что сделал тот, другой шефанго. Но становится им, Чудовищем, когда приходит в Саэти. Потому, что кто-то должен.

И тогда — нет косы. Нет покоя в душе. Есть одиночество, печаль и потери.

— И один не в меру сентиментальный ангел-людоед, — Эльрик выпустил его руку, погладил по голове.

— А здесь?

— Ну, ангел-людоед есть точно.

К этому нужно было привыкнуть. Наверное, на то, чтобы привыкнуть, потребуется время. Там, в Саэти, кроме ангела, не было никого. Чужие друзья, чужая любовь, чужая семья. Не потому чужие, что принадлежали Чудовищу, а потому, что тот, переломанный, искалеченный с юности, просто не мог… что? дружить? любить? принимать любовь?

Нет, это все было, но как-то не так. Неправильно.

Непонятно.

— В Саэти нужен был Меч, — сказал Эльрик. — А у него ни души, ни чести, ни совести. Это немного мешает. Потом. Когда приходишь в себя и понимаешь, что сделал и чего не мог не сделать.

Разбившаяся ледяная маска. Черная кровь на руках, на когтях, выдирающих сердца из-под ребер. И смертельный холод потом.

Когда приходишь в себя.

— А вот это как раз не Меч. Это керват. Он и во мне есть, — Эльрик улыбнулся, показав клыки, — в каждом из нас. Ты был разочарован, когда увидел. Но не испугался.

— Я ревновал, — буркнул Зверь. — Думал, что я у тебя один.

— Ты у меня один.

— Знаю.

Не нужно ему было время, не нужно было привыкать. Все изменилось, кроме главного. Эльрик — это Эльрик. Здесь он настоящий, а в Саэти впускает в себя чужую личность. Только и всего. Зверь сам все время впускает в себя чужие личности, и Князя это никогда не напрягало.

— Потом, — сказал Эльрик, — когда Роджер меня соберет во что-нибудь дееспособное, я покажу тебя всем. И всех — тебе.

— Здесь, чтоб всегда быть рядом с тобой, надо стать очень общительным, да?

— Не похоже, чтоб это тебя расстраивало.

— Я же волк, — напомнил Зверь, — волки стайные. Если твоя стая меня примет…

— Ох, мальчик, — это была уже не просто улыбка, Эльрик почти смеялся. Совершенно неожиданно притянул Зверя к себе, обнял. — Ты все узнаешь. Придет время, и узнаешь. А семья примет, не сомневайся. Ринальдо тебя чуть не убил, когда увидел, говорит, ты тоже его первым делом прикончить хотел. Значит, сразу друг друга ровней признали. Лучше рекомендации и не придумать.

ГЛАВА 1

«Вопросы повсюду, я их чувствую, вижу, слышу,

И я отвечаю, не жалея ни сил, ни лет;

Иной существует, потому что, к примеру, дышит,

А я существую, если только знаю ответ».

Тим Скоренко

— Я вижу, господину фон Раубу не интересна обсуждаемая нами проблема. Возможно, господин фон Рауб, вы знаете больше, чем мы. В таком случае, не сочтите за труд поделиться этими знаниями.

Ну, вот с фига ли «фон Рауб», когда с первой недели знакомства стал для профессора Лейдера Вольфом? Наверное, с того, что не стоит во время семинара рисовать, а стоит слушать, о чем говорят остальные. Да, даже если ты гений, даже если у тебя осаммэш, и даже если вся профессура прочит тебе блестящее будущее.

Зверь отложил стило и взглянул на Лейдера с укоризной.

— Нет, профессор, я знаю не больше, чем вы, — он осознал двусмысленность заявления и смягчил слова улыбкой. Обижать преподавателя не хотелось… было незачем…

Зеш! В последнее время обижать хотелось всех.

Было незачем.

— Но мне кажется, что причину синдрома Деваля нужно искать снаружи, а не изнутри.

По аудитории прошел быстрый говорок, недоуменный и заинтригованный. За три месяца здесь успели привыкнуть, что он, если о чем говорит, то всегда о чем-нибудь интересном. Но за три месяца по синдрому Деваля не было ни одного семинара, этот первый, и Зверь не собирался превращать его в… эм… в семинар? Не собирался выносить на обсуждение то, что было интересно ему самому. То, что пока даже подозрениями назвать было нельзя. Они тут, все пятнадцать человек, для того, вроде, и собрались, чтобы поговорить о регулярных вспышках душевных болезней, не имеющих никаких общих симптомов, кроме регулярности, да толку-то об этом разговаривать? Ринальдо утверждает, что вспышки эти существовали всегда, сколько он себя помнит, а он себя две с половиной тысячи лет помнит. Закономерность открыл Рене Деваль — он преподавал и у Ринальдо, и у Роджера в незапамятные времена, когда эти двое были студентами — и с тех пор ничего существенно не изменилось, кроме условий содержания пациентов.

Ну, и какие тут, к акулам, семинары?

Лейдер, однако, ждал, и остальные ждали, и Зверь пожал плечами:

— Я же говорю, это даже не подозрения. Добавить мне пока нечего, а цитировать страницы учебников на семинарских занятиях, по меньшей мере, странно.

Что всегда умел, так это наживать себе недоброжелателей. Ладно хоть друзьями обзаводился с той же легкостью. Вот и сейчас каждый присутствующий примерил его слова на себя. Правильно. Тема-то интересная, на данный момент — одна из самых актуальных. Вспышки синдрома Деваля — лучшее время, чтобы сделать карьеру в психиатрии. Что ж вы дальше учебников-то не заглядываете, господа интерны?

— Однако есть статистические данные, — продолжил он негромко, заставляя аудиторию прислушиваться к каждому слову, — из которых можно сделать выводы: наиболее эффективно синдром Деваля удавалось лечить в помещениях, экранированных от внешнего магического излучения.

— Где ты нашел статистику? Кто проводил исследования? Когда? В какой клинике? — вопросы сразу со всех сторон. И Лейдеру, кстати, тоже очень интересно услышать ответы. Потому что исследований не проводилось.

Официально — нет.

— Я выложу данные в факультетскую сеть, — пообещал Зверь.

И вернулся к рисованию. Нет, ну в самом деле, профессору не на что жаловаться, семинар из унылого обмусоливания безнадежной темы на глазах превратился в пламенную дискуссию.

Кто-то просто-таки рожден, чтобы преподавать. И лечить. И летать. И рисовать…

Невидимые стороннему наблюдателю, по виртуальному монитору кундарба ровными рядами выбегали неотличимые друг от друга картинки.

Метроном. На черной матовой подставке. И потрескавшийся череп скалится неровными зубами, отсчитывая неслышный, размеренный костяной ритм.

Преподавать, лечить, летать, рисовать.

Очень хотелось убивать. Очень!

Было незачем.

— Вольф, задержись, пожалуйста.

Снова Вольф, значит, да? Недолгой была немилость.

Зверь облокотился на кафедру, провожая взглядом выходящих из аудитории интернов. Они не наговорились, не поделились всеми мыслями, не выслушали всех, кого хотели. И понимали, что заваривается что-то еще. Что-то интересное.

Пронизанный солнечным светом воздух звенел от любопытства.

Никакой больше учебы на сегодня. Набьются в ближайшее кафе и продолжат семинар уже без чуткого руководства профессора Лейдера.

Зверю хотелось знать, до чего они договорятся. Вечером надо будет глянуть. Наверняка всё будут записывать и все выложат записи в сеть.

Гросивасы — устройства для записи воспоминаний и текущих событий — он оценил еще в Саэти, где они были, мягко говоря, непопулярны, а здесь мог бы, наверное, алтарь для них сложить. Бесценные приборчики. Этерунцы без них вообще себя не мыслят, тащат в сеть всю свою жизнь, чуть не поминутно, ничего не боятся, ни на кого не оглядываются.

Хорошие люди. Смелые.

Впрочем, им хватало своих проблем.

Не хотелось бы стать одной из них.

* * *

Профессор Лейдер давно определился с отношением к Вольфу фон Раубу. Практически сразу, как тот изъявил желание учиться именно на его кафедре. Коллеги крутили носами, или, выражаясь не столь приземленно, высказывали определенные опасения относительно непонятного новичка. Протекция ЭдФ, протекция Ринальдо де Фокса, протекция самого Тройни — не многовато ли для одного инопланетника? Стоит ли связываться со студентом, за которым слишком внимательно присматривают слишком влиятельные личности? Лейдер же думал не о протекциях, он в первую очередь услышал волшебное слово «осаммэш», для которого не было полностью адекватного перевода ни в одном из человеческих языков, но которое знали все маги Сиенура.

Осаммэш. Дар, талант, чародейство, гениальность, если хотите. Все это вместе — необъяснимое, не поддающееся воспроизведению, данное богами. Боги, вроде бы, наделяли осаммэш всех, у кого есть душа, но не у всех получалось достойно распорядиться подарком. Шефанго говорили, что на бесконечном пути каждый когда-нибудь раскроет свой дар. На бесконечном пути — возможно. А здесь и сейчас наделенных осаммэш людей и нелюдей набиралось не так уж много.

Относиться с подозрением к одному из таких только потому, что он привлек внимание себе подобных, это, знаете ли, расточительство.

Считалось, что недоверие вызвано отсутствием диплома и подтвержденного опыта работы, считалось, что коллег насторожило то, что неизвестно, с какой планеты родом Вольф фон Рауб. Но всем ясно было, что это не имеет значения. Космическая экспансия продолжалась сто пятьдесят лет, до некоторых планетных систем приходилось лететь неделями, колонизация совершалась быстрее каталогизации, и планет, неизвестных на Этеру, было куда больше, чем внесенных в реестры. Что же до образования и квалификации фон Рауба, так их подтвердил сам Тройни, и по этому поводу ни у кого не возникло никаких вопросов. Откуда бы взяться вопросам?

Нет, дело было именно в протекции двух де Фоксов и главы Удентальской клиники.

Что за странное свойство человеческой природы — опасаться тех, кто наделен силой или властью, даже если испытываешь к ним искреннее уважение?

Самому себе Лейдер признавался, что и за ним водится та же странность. Но заполучить ученика с осаммэш, господа, да кто же в своем уме откажется от такой возможности? Особенно, если ученик сам тебя выбрал.

В клинике Тройни работали специалисты высочайшего класса, они же преподавали в учебном центре, и каждый руководитель отделения, кафедры, факультета считался лучшим в своей области. Для клиники в целом это было поводом для гордости, для профессуры — лишь констатацией факта. Лучшие из лучших, они учили тех, кто придет им на смену, и ученики, случалось, превосходили учителей. Правда, не задерживались на Этеру, улетали на другие планеты, где было больше возможностей для приложения умений и знаний. Лейдер же начал преподавать сравнительно недавно, за десять лет выпустил шестерых хороших психиатров… Хороших. В том, что касалось распознавания душевных болезней — просто прекрасных. Он гордился ими, их успехами, больше чем собственными. В распознавании болезней ученики обещали со временем если не превзойти его, так хотя бы стать не хуже, это же вопрос опыта и практики, вопрос времени, а времени у ребят достаточно и потенциал огромен. Но сам-то Лейдер считал основной своей деятельностью не диагностику, а возвращение душевнобольным возможности жить в обществе.

Не лечение было его призванием — не все болезни поддавались лечению — а восстановление социальных навыков, способности жить полной жизнью. Он помогал пациентам стать сильнее болезни. Там, где нельзя было излечить — помогал исцелиться.

И этому за десять лет он, увы, не смог научить никого. Научить так, чтоб с гордостью думать о выпускнике, следить за успехами, обмениваться идеями и мыслями и видеть, какие прекрасные ростки дали посаженные зерна.

А тут вдруг — фон Рауб. Выразивший пожелание учиться на кафедре духовно-социальной реабилитации, учиться не на диагноста (а ведь к Лейдеру, несмотря на название кафедры, шли в первую очередь именно за этим), а на целителя. Таинственный инопланетник с подтвержденным осаммэш. Неудивительно, что Лейдер заинтересовался фон Раубом еще до знакомства. Преобладало в его отношении, конечно, любопытство, но любопытство благожелательное. Увидев же будущего интерна воочию, профессор понял, что даже если с обучением не заладится, с Вольфом фон Раубом стоило познакомиться хотя бы только из-за его внешности.

Не существовало его портретов, ни одного изображения ни на социальных ресурсах в сети, ни в официальных структурах, ни даже в документах, удостоверяющих личность. Какая-то особенность биологии не позволяла запечатлеть его облик гросивасом или с помощью светописца. Проявление осаммэш? Возможно.

Лейдер не знал, кого ожидал увидеть. Ему говорили, что фон Рауб похож на эльфа, что он, скорее всего, и есть эльф-полукровка.

Для людей несведущих так оно и было.

Но не для специалиста по распознаванию душевных болезней. Во всяком случае, не для специалиста, уровня Игоря Лейдера.

Внимание к внешности, навыки физиогномиста, были профессиональным требованием, ведь патогенез множества заболеваний имел прямое отношение к расовым особенностям. Высокомерие отдаленных потомков орочьих племен граничило с психопатией. Способность видеть в камне и дереве скрытые там образы (а порой и непосредственно духов) сводила с ума потомков гномов. Люди, в чьих предках были эльфы, слишком хорошо понимали животных, чтобы чувствовать себя нормальными. Немало пациентов, попадавших в клинику Тройни, были признаны здоровыми потому, что Лейдер выявлял в их внешности черты рас, для которых приведшие к врачу симптомы были нормой, а их отсутствие как раз и следовало бы рассматривать как признак болезни. Разумеется, этим пациентам все равно требовалась помощь, им нужно было научиться жить, принимая свои особенности, а в идеале — пользуясь ими во благо себе и обществу.

И ни на кого из них фон Рауб не походил.

Человеком он, несомненно, не был. Лейдер решил, было, что его новый интерн — представитель какой-нибудь неизвестной на Этеру расы, но, делая мысленные наброски для того, чтобы впоследствии дать фенотипу словесное описание и попытаться зарисовать результат, понял, что… описание-то уже есть. Давным-давно существует.

Вольф фон Рауб был шефанго.

Если бы существовали шефанго-полукровки, результат получился бы как раз таким. Однако шефанго несовместимы с другими расами. Иная биология, и, словно этого недостаточно, иные души, не имеющие ничего общего с душами обитателей тварных миров. История знала два случая браков между шефанго и людьми, и в обоих случаях дети не рождались на свет естественным образом. В одной семье ребенок стал результатом божественной воли, личным благословением Тарсе, во второй — был выращен генетиками Анго. И тот, и другой были шефанго без намека на человеческие черты, во внешности ли или в психике.

В Вольфе фон Раубе, к слову, человеческой крови тоже не было. Больше всего он походил на метиса шефанго и эльфа. Такое же невозможное сочетание, как любое другое, в котором есть шефанго.

Профессор Лейдер, всегда сдержанный и тактичный, в тот раз не удержался на грани. Когда он понял, что не понимает, с кем довелось столкнуться, он задал прямой вопрос:

— Эльрик де Фокс вам не родственник?

Ответный взгляд был полон такого изумления, что вопрос даже не показался некорректным. Вопросы настолько неуместные, некорректными быть не могут.

Сейчас Вольф фон Рауб смотрел, как интерны покидают аудиторию, а Игорь Лейдер смотрел на него. И думал, что за прошедшие три месяца загадок стало только больше. Внешность, ладно, боги с ней, с внешностью. Ну, вот такой шефанго — невысокий, худой, с очень выразительной мимикой и глазами, в которых каждая мысль читается отчетливей, чем если б была высказана вслух. Да, не бывает. Но что делать, если есть? Так что внешность — ладно. Но натура, душа, или что там у шефанго — внутренний демон? — тоже были полны загадок. И это естественно, внутреннее всегда сложнее внешнего, однако времени, чтобы составить хоть какое-то четкое представление о собственном ученике было предостаточно.

И все-таки ничего пока не получилось.

По документам Вольфу было тридцать. Он служил в армии, там и получил опыт, необходимый и достаточный для зачисления интерном в клинику Тройни. И, вроде бы, службой в армии — настоящей, ведущей боевые действия — объяснялось то, что порой этот молодой человек казался профессору гораздо старше заявленных тридцати. Но чем объяснить то, что так же часто Вольф казался гораздо младше? Выглядел он моложе тридцати, но для шефанго это нормально, они не стареют. Значит внешность снова ни при чем.

Так в чем дело?

В искренности и полном, абсолютном бесстрашии, свойственных, скорее семнадцатилетним. Когда возраст подходит к тридцати, привыкаешь оглядываться на других… да, да, все так, но о каком бесстрашии можно говорить на Этеру, где никому ничего не угрожает? Откуда, вообще, эти ассоциации? Кто здесь неискренен?

Ну, хорошо, это неправильный вопрос, потому что полностью искренних людей просто не бывает. Во всяком случае, среди тех, кому больше семнадцати. Но кто здесь чего боится?

Никто и ничего. Так почему же выражение «не боится никого и ничего» кажется применимым только к фон Раубу? Чем, кроме внешности, отличается он от других интернов? Участием в войнах?

Лейдер приучал себя думать, что решение загадки именно в этом. Но он имел дело с ветеранами, вернул к жизни немало душ, пострадавших во время войн, и он прекрасно видел, что в случае Вольфа говорить о душевных травмах не приходится. Скорее уж, наоборот.

Спокойствие и смелость, искренность и рассудительность, доверие и острый, быстрый ум — Вольф парень самодостаточный, самоуверенный и, да, счастливый. Тот редчайший случай, когда человека можно назвать счастливым без всяких оговорок.

Можно было.

В последний месяц что-то стало меняться к худшему.

* * *

— Ты проделал большую работу, — Лейдер подошел к кафедре, и Зверь выпрямился, глядя на него в упор, — хотя, должен признаться, что предположения о внешнем магическом воздействии выглядят несколько… неожиданно.

Зверь склонен был согласиться с наставником. Он сам, занявшись синдромом Деваля, никак не ожидал найти серьезное расхождение данных, между лечением в защищенных и не защищенных от магии помещениях. Это же не одержимость, хорошо уже изученная, и признанная единственным видом психического заболевания (здесь говорили «душевной болезни») доказательно наведенным извне.

Ну, так одержимостью и занимались не психиатры.

А с расхождением в данных тоже было не все просто.

Когда-то больных пытались защитить от магического воздействия. Когда-то! Почти две тысячи лет назад. Пользы от этого оказалось немного, и экранировать помещения от магии перестали, потому что это мешало лечению. Тут ведь без магии ничего не обходится, без нее вообще не живут. Но Зверь — тварь внимательная, памятливая. И страшно любопытная. Он отметил, что в некоторых случаях эффект все же был, хоть его и списывали на погрешность. Он бы, может, тоже списал, если б не любопытство. А так — зацепился. Задумался. И думал до сих пор.

Речь шла не столько о лечении, сколько о редуцировании симптоматики. В этих самых случаях, когда эффект был отмечен, но сочтен несущественным, удавалось снизить проявление клинических симптомов синдрома Деваля. Но в чем разница? Понятно, что в защите от психогенного воздействия, но что это за защита?

Найти ответ на этот вопрос, и станет ясно, с каким воздействием имеешь дело.

— Я пока не настаиваю на своей правоте, — напомнил он.

— Да, — профессор кивнул. — И поговорить я с тобой хотел не об этом. Просто спросить. Мне показалось, ты чем-то встревожен. Вольф, ты, наверное, еще не знаешь всех наших неписаных правил, но клиника Тройни готова оказывать любую возможную поддержку и сотрудникам, и учащимся. Всем. Тем более тебе. Не потому, что за тобой стоят де Фоксы, а потому, что ты сам представляешь ценность. — Лейдер улыбнулся, прищурившись: — даже, не побоюсь этого слова, большую ценность.

Вспышка злости была мгновенной. Ожидаемой — Зверь бесился всегда, когда речь заходила о его ценности, о том, насколько он может быть полезен — но слишком быстрой, чтоб удалось ее погасить.

А Лейдер не испугался, хотя, наверняка, успел разглядеть и ставшие вертикальными зрачки, и изменившийся цвет глаз. Он и не такое видел. Раз и навсегда решил для себя, что Зверь — шефанго, так что теперь его, наверное, и «грау» не проняло бы.

— Если мне понадобится помощь, профессор, — ну вот, блин, даже по голосу слышно, что он злится, — уверяю вас, я не постесняюсь обратиться за ней.

— Ну и славно, — Лейдер ничуть не смутился. — Вольф, пойми меня правильно. Ты взял на себя работу с тяжелыми пациентами. У тебя осаммэш, устойчивая психика, огромная работоспособность, но при этом высокий уровень эмпатии. А последнее в нашей работе необходимо, но очень опасно. Я искренне рад твоим успехам, и не сомневаюсь в твоем благоразумии, но сегодня ты действительно показался мне… встревоженным. Тебе стоило усилий сосредоточиться на теме семинара. И эти картинки… интересный образ.

— Вот именно, — ответил Зверь после паузы, недолгой, но глубокой, затягивающей в себя как зыбучий песок. Интересный образ. Акулы б сожрали этот метроном, невесть откуда взявшийся в голове и прорывающийся на бумагу, на экран кундарба, на золотистый песок дорожек больничного городка… — Вот именно. Мне он тоже кажется интересным.

По стенам вновь заскользили блики прорывающихся сквозь листву солнечных лучей. Ожила застывшая на лице Лейдера улыбка.

— Тяжелее всего преподавать художественным натурам. Эмпатия, м-да. Ну что ж, Вольф, не смею более задерживать. Рад слышать, что у тебя все в порядке.

— Все в порядке, профессор.

«Просто я голоден, профессор. Я голоден…»

* * *

За окнами стояли ранние сумерки, но в пустой ординаторской были включены все лампы, включая напольные и подсветку в кухонной зоне. На обеденном столе рядом с пустой чашкой валялась пластинка кундарба. На журнальном столике стоял стакан, тоже пустой. Два влажных круга, оставленных его донышком, подсыхали на широком диванном подлокотнике. Из-под кресла предательски выглядывала матерчатая туфля. Одна. О местонахождении второй можно было только догадываться.

Остановившись на пороге Зверь огляделся. Почувствовал, как дернулась бровь и попытался взять себя в руки.

Вовремя. Потому что двери за спиной разъехались в стороны, и не успей он привести нервы в порядок, Айтону Пачосику, так внезапно ворвавшемуся в ординаторскую, достался бы удар пяткой в нос.

И это при удачном стечении обстоятельств. При неудачном…

Нет, думать про неудачное стечение обстоятельств было слишком соблазнительно.

— Я сейчас, сейчас… — Пачосик заметался по комнате, погасил свет на кухне, вытащил из-под кресла одну туфлю, из-под дивана — другую, сунул чашку и стакан в посудомойку, кундарб — в карман, — уже порядок, видишь?

Ногой он умудрился подпнуть в сторону дивана робота-уборщика, который и так не бездействовал, деловито шуршал по полу, в поисках чего бы сожрать. Машинка взмыла под потолок и растерянно там зависла. Правильно, что ему делать наверху? Воздух он уже ионизировал — с утра это сделал, мыть и чистить на потолке нечего, а с пола, где есть чем поживиться, Пачосик его согнал.

Бровь дернулась снова.

Штез эльфе, да что такое с нервами?

— Айтон, — произнес Зверь негромко, — не испытывай мое терпение.

— Я же прибрался!

Если б не разбрасывал вещи, и прибираться бы не пришлось. Но этот аргумент был слишком очевиден, поэтому Зверь не стал к нему прибегать. Человек, который не понимает, что чисто там, где не гадят, не заслуживает ни дискуссии, ни объяснений. Достаточно того, что он знает — Вольф фон Рауб не любит беспорядка в ординаторской.

Было бы достаточно, если б Пачосик вспоминал об этом до того, как устроить беспорядок.

Уборщик разглядел, наконец, пятна на подлокотнике и радостно на них спикировал.

— Почему обувь не в раздевалке?

— Это сменная. Уличная в раздевалке. А я новые туфли разнашиваю, — Пачосик продемонстрировал туфли в руках, спохватился и поднял ногу, — в смысле, эти, а не эти. Я в театр сегодня… собирался, — закончил он убитым голосом.

— Ты что думаешь, я оставлю тебя на внеурочное ночное дежурство? — злость сменилась любопытством, и Зверь от души приветствовал эту перемену.

Доктор Пачосик страдает из-за того, что доставил неприятности интерну фон Раубу. Это правильно — все, кто доставляет ему неприятности должны страдать. Но доктор Пачосик, кажется, полагает, что полномочия интерна фон Рауба не ограничены ни правилами клиники, ни иерархией, ни даже здравым смыслом.

Это тоже было бы… нормально. Более-менее. Если б такие фантазии рождались только в голове у доктора Пачосика. Но неверное представление о возможностях Вольфа фон Рауба сформировалось у всех сотрудников отделения, за исключением, разве что, профессоров.

— Так я пойду? — Пачосик мялся с туфлями в руках. Подвоха в вопросе он не заметил и это нежелание осознать ненормальность ситуации снова начало раздражать.

— Иди, — Зверь вздохнул.

— А, кстати, — взмах туфлей, вернувшиеся в голос энтузиазм и вера в лучшее, — я же закончил последнюю историю для праздничного выпуска. Все в твоей почте.

— Мит перз… — Зверь сцепил руки за спиной и уставился на доктора исподлобья, — Айтон, кто у нас редактор журнала?

— Морьеро.

— Так с хрена ли твои рассказы в моей почте, а не в его?

— Если тебе понравится, Морьеро их в выпуск поставит, а если нет — не поставит, — Пачосик пожал плечами. — Проще сразу тебе прислать.

— Ну, офигеть. Катись в свой театр.

— Хорошей ночи, — Пачосик прощально взмахнул туфлями и вымелся в коридор.

Двери бесшумно съехались, оставив Зверя наедине с роботом-уборщиком.

— Предлагаю считать, что хотя бы по поводу журнала он дал приемлемый ответ, — пробормотал Зверь.

Робот не возражал. Взлетел с подлокотника и вернулся на пол, искать мусор или воображать, что нашел. Роботы со Зверем вообще никогда не спорили. От людей такого отношения почему-то не хотелось.

Адан Морьеро, главный редактор «Еженедельника клиники Тройни» — название придумал во времена оны сам Роджер Тройни, поэтому никто никогда не сменил бы его ни на какое другое — принял бы одобренные Зверем рассказы не потому, что поддался заблуждению о его неограниченных возможностях. Морьеро, хвала богам, не работал на кафедре духовно-социальной реабилитации, вообще не имел отношения к лечению душевных болезней, и под влияние слухов и суеверий не попал. Просто понравившиеся рассказы Зверь взялся бы проиллюстрировать. А не понравившиеся — не взялся бы. Рассказы же с картинками в праздничном выпуске журнала — совсем не то, что рассказы без картинок.

На непраздничные выпуски это правило тоже распространялось, но в них меньше места отводилось под ерунду, а ерунда состояла, в основном, из заметок о жизни клиники, а не из литературных опусов сотрудников.

Попробовал бы Зверь хоть раз покочевряжиться и отказаться иллюстрировать заметки! Да его б сожгли, даже не задушив перед тем, как развести огонь. Никакая репутация не спасла бы, никакой осаммэш. Внутренние новости, касающиеся только сотрудников и только сотрудникам интересные — это было святое.

А творчество на отвлеченные темы… ну, подумаешь, творчество. Каждое отделение, каждая кафедра, могли похвастаться своими талантами. И хвастались. Но не сравнить же выдуманное из головы с реальными событиями, произошедшими с тобой или людьми, которых ты прекрасно знаешь.

Вольф фон Рауб, и когда же это ты успел стать незаменимым иллюстратором журнала? Три месяца работы разве достаточный срок?

Эльрик сказал, в клинике Тройни считали, что у них должно быть всё лучшее. А поскольку слова с делом здесь не расходились, всё лучшее в лучших же традициях древних диких времен, хваталось и утаскивалось в гнездо, где и присваивалось постепенно или сразу.

Это походило на правду. Самого Зверя никто не хватал и не тащил, в гнездо он, можно сказать, сам залез, но поскольку рисовал действительно лучше многих, Морьеро счел его единственно приемлемым иллюстратором для еженедельника. Теперь всё. Никуда уже не денешься, надо рисовать.

Что ж, относительно очередности рассылки своих опусов, Пачосик и правда дал приемлемый ответ. Не вполне удовлетворительный, но достаточный.

С отношением же… остальных.

Или с восприятием?

Или с их иллюзиями и заблуждениями?

В общем, непросто это было.

В клинике Тройни, действительно, считали, что у них должно быть всё лучшее. Ну, так, у них и было всё лучшее.

И Вольф фон Рауб.

Пустая ординаторская, пустой пульт дежурного, пустая сестринская. А вспомогательного персонала здесь никогда и не было. На Этеру от низкоквалифицированного труда отказались, когда магия стала естественной и необходимой составляющей жизни.

Зверь магом не был. Единственный, наверное, обитатель населенных людьми территорий Этеру, не владеющий магией даже на детсадовском уровне, не способный освоить даже начала телекинеза.

И все-таки вот уже два с половиной месяца по ночам он оставался в отделении один. То есть единственным сотрудником. Еще были роботы, внимательные, заботливые трудяги, они присматривали за пациентами, климатом, состоянием оборудования, даже за тем, все ли в порядке с мебелью. Без них Зверю пришлось бы сложно. Но не в том, что касалось пациентов.

О пациентах он знал все, всегда, каждое мгновение, пока находился на территории клиники. Учитывая, что он тут и жил, и учился, отделение могло пустовать большую часть суток. Индивидуальные и групповые занятия не требовали от врачей постоянного присутствия, но Тройни, позволивший ему (или рекомендовавший?) работать в одиночку, счел, что полностью освободить остальных от рутинных обязанностей, будет перебором.

Тут-то и была зарыта собака.

Глава и владелец клиники на все ночные смены отдал отделение духовно-социальной реабилитации новичку-интерну. Этого оказалось достаточно, чтобы интерна вообразили наделенным всеми мыслимыми и немыслимыми полномочиями за исключением только увольнения профессоров. Да и то… не факт.

Ладно хоть относиться хуже не стали.

Честно говоря, относиться стали даже лучше, при том, что с самого начала приняли хорошо. Так уж тут заведено — все новые сотрудники, по определению, ни в чем не уступают старым. Хотя бы потенциально не уступают. Все — энтузиасты, все убиваются за идею, каждому Гиппократ лично руку бы пожал.

Гиппократа тут не знали, однако знали Дарния, бога медицины и создателя основ медицинской этики. Так вот с Дарнием в клинике были на короткой ноге. Называли его по-разному, но споры относительно имен и способов почитания богов, имеющих схожий функционал, разрешились задолго до основания Роджером Тройни своей клиники.

Когда все под одним богом и все стремятся к одной цели, новых людей считают единомышленниками просто потому, что других не ждут. А потом оказалось, что бог имеет на Зверя какие-то свои планы, и в соответствии с планами, отметил его особым талантом. Быстро это выяснилось — двух недель от поступления в интернатуру не прошло.

Ну, и началось.

Эльрик спросил, почему именно реабилитация душевнобольных. Ему было интересно.

Просто любопытство. Вопрос без подвоха.

Зверь начал привыкать к таким вопросам еще в Саэти, и привычка нравилась. Эльрик не имел в виду: «ты же людоед, почему тебе не работать там, где людям больно?» В клинике были и такие отделения. Тоже, кстати, реабилитационные. Восстановление после тяжелых травм причиняло боль, несмотря на магию и талант врачей, а тяжелые травмы отнюдь не были редкостью. Количество экстремальных видов спорта и просто опасных развлечений росло прямо пропорционально техническому прогрессу.

На Земле существовала та же зависимость.

Так вот, Эльрик спрашивал не о том, почему Зверь выбрал для работы место, где нечем было поживиться. Он спрашивал лишь о том, почему Зверь решил помогать сумасшедшим — душевнобольным — вернуться в обычную жизнь.

Ответ лежал на поверхности. Здесь не знали, что «сойти с ума» означает «утратить разум»? И это было интересно. Разум невозможно утратить, можно лишь изменить способы его применения. Кто-то переставал пользоваться им для обслуживания тела и лежал колодой, игнорируя окружающую действительность. Кто-то, наоборот, задействовал ум и инстинкты на максимальных оборотах, в форсированном режиме, доводя тело до полного истощения. Между этими крайними состояниями было множество промежуточных, но во всех случаях речь шла о больной душе, а не о болезнях разума. Даже когда причиной были органические повреждения мозга, сказывались они, по мнению здешней медицины, на душе. Проблемы же физического тела и нарушение мышления были следствием проблем души. Которую и нужно было лечить в первую очередь.

Подход почему-то заворожил. Сначала своей нелепостью. Потом — обоснованностью. Потом — парадоксальностью.

Зверь не верил в существование душ, но система работала.

А ему нравилось выводить людей из иллюзий в реальный мир. И если уж все-таки говорить о боли, то боль физическая не шла в сравнение с той, которую испытывали его подопечные, осознавая свое положение.

Инстинкт любого живого существа — избегать боли, не важно, физической или душевной. Сбежать от нее обратно в непонимание Зверь людям не давал, и у них не оставалось выбора, кроме как преодолеть болезнь или принять ее и научиться использовать себе во благо. Чем им было больнее, тем сильнее они стремились к излечению. Или к исцелению.

Профессор Лейдер различал эти два понятия и Зверь научился пользоваться его терминологией. Ему самому казалось, что исцеление предпочтительней, оно позволяло вернуться к жизни, не потеряв подаренных болезнью преимуществ.

Пока считалось, что бог Дарний отметил его умением выводить людей из трясины боли. В реабилитации самым сложным этапом был именно болевой — вопреки инстинкту, пациенты отнюдь не стремились перестать страдать, наоборот, готовы были длить страдания до бесконечности.

Зверь этого не понимал так же, как не понимал, что такое душа. Зверь понимал только рефлексы, здравый смысл и электрические импульсы в нейронах. Видимо, поэтому, когда он взялся работать с душевнобольными, все сразу пошло не так. У доверенных ему пациентов не получалось упиваться страданиями, и эту стадию они проскакивали, как кошки с горящими хвостами — очень быстро и, не оглядываясь.

Князь, когда услышал эти объяснения, одновременно и удивился, и развеселился.

— Ну, ясное дело, они ничем не упиваются. Ты же все забираешь.

Это было возмутительно! Обвинять его в том, что он лишает пациентов чего-то… Необходимого для выздоровления? Получалось, что нет, не необходимого. Наоборот — мешающего.

— Волк, да они никакой боли и почувствовать толком не успевают. Им, бедным, и зацепиться не за что, чтоб предаться моральным терзаниям. Не от боли они в нормальную жизнь вернуться торопятся, а от скуки.

— Со мной скучно?

— Они же тебя не знают.

Его не знали. И хвала богам, что не знали.

Он забирал чужую боль, делал это рефлекторно, сам не замечал. Чтобы не забирать, требовалось волевое усилие, а к чему напрягаться, имея дело с пациентами, это ведь не жертвы на алтаре. Здесь задача не довести мучения до крайнего предела, чтобы получить от них максимум удовольствия, здесь нужно человека к нормальной жизни вернуть. Чем скорее, тем лучше. В нормальной жизни от людей есть польза, а в клинике — нет. Точнее, есть, конечно. Не было бы больных — не на ком было бы изучать заболевания. Но, с другой стороны, не было бы больных, не было бы и заболеваний…

Зверь понял, что поменял причину со следствием и только досадливо фыркнул.

Оказывается, он успел в какой-то момент включить кундарб, и опять рисовал. Все тот же метроном. Это вместо того, чтоб почитать, что там написал Пачосик и подумать над иллюстрациями.

В рабочее время он все равно не стал бы читать ничего, не относящегося к работе, но разве это повод снова и снова рисовать непонятно что, еще и не отдавая себе в этом отчета?

Эльрик прав, он забирает боль. Тройни и Ринальдо правы — пациенты в его отделении и выздоравливают, и исцеляются быстрее, чем три месяца назад. Он забирает… что? Боль, ладно. Еще он умеет забирать болезни, но болезни тела, а не души. И это всегда происходит сознательно, а здесь он никого таким образом не лечил.

Что-то… в этом… что-то было. Где-то совсем близко.

Зверь позволил стилу бежать по столешнице, вырисовывая новые и новые метрономы, и открыл таблицы с данными о клиниках душевных болезней на Этеру.

Чистота эксперимента. Об этом тоже Эльрик сказал. Узнал от Ринальдо. А тот — от Тройни. Отделение целиком отдавали интерну фон Раубу для того, чтобы исключить любое исцеляющее влияние, кроме его собственного. Чтобы увериться, что пациенты приходят в норму именно благодаря каким-то его особенностям.

Благословению Дарния?

Да если бы!

Но хорошо, что здесь никого нет. Никто не спросит, что он делает, сидя в центре ординаторской, чиркая стилом по гладкому пластику, в окружении медленно плывущих вокруг разноцветных таблиц и топографических карт.

Вот они, клиники, где люди лечились быстрее, но недостаточно быстро, чтоб это не сочли статистической погрешностью. Что в них особенного?

А в нем?

Боль.

Нет.

Что еще?

Он не человек.

Да. Но во всех интересующих клиниках работали только и исключительно люди. И лечились — только люди. Эльфы и орки душевных болезней не знали. Души шефанго представляли собой такое, что их лучше было не лечить, вообще не связываться. Гномы практиковали собственные методы, да и болели весьма специфически, так что в услугах человеческих целителей душ не нуждались.

Что общего между его не-человечностью и разбросанными по разным частям света лечебницами для душевнобольных, показавшими чуть лучшие результаты, чем остальные?

Что он забирает, кроме боли?

Посмертные дары.

Некротическую энергию. Но посмертные дары не могут свести с ума. Зависимость от них появляется довольно быстро, однако симптомов, хоть сколько-нибудь схожих хоть с каким-нибудь душевным заболеванием, у нее нет. Честно говоря, она даже на убийства не подвигает, всего лишь на желание находиться рядом с тем, кто убивает. С одним-единственным существом, умеющим отнимать посмертные дары и отдавать их.

Так все-таки посмертные дары или некротическую энергию? Разница есть, и существенная. Каждое мгновение кто-то где-то умирает, не обязательно люди, абсолютно не важно, кто — посмертные дары остаются после любой смерти. Кроме смерти эльфов, от тех никакой пользы. Чтобы отнять посмертный дар, нужно быть рядом с умирающим.

А если не быть? Куда он девается? Некротическая энергия рассеяна повсюду, что нужно, чтобы ее забрать? Может ли быть, так, что не нужно ничего, достаточно быть… кем-то? Не-человеком. Забирать, не замечая, как забираешь боль пациентов. Концентрация рассеянной энергии настолько невелика, что на фоне десятков тысяч посмертных даров, отнятых у убитых Князем орков, ее не заметить, даже если пытаться следить за собой.

Что, вообще, о ней известно? Кроме названия.

Зверь и название-то узнал недавно. От Ринальдо. Тот обмолвился, что впервые видит естественный трансформатор некротической энергии. Зверь заинтересовался неестественными, сиречь, искусственными, и выяснилось, что их не существует, но над их созданием бьются уже несколько столетий. Ринальдо же рассказал и о том, что такой трансформатор произвел бы революцию и в экономике, и в промышленности, и в науке, если подразумевать под наукой магию. Освоив некротическую энергию, люди перестали бы зависеть от энергии стихий. Перестали бы зависеть от самих стихий. Полное самообеспечение. Сами живут, сами умирают, сами пользуются собственной смертью. Идеальное общество!

Зверь так понял, это было бы чем-то вроде перехода от лучин сразу к холодному синтезу, минуя стадию свечей, газа и электричества.

Аккумуляторы некротической энергии существовали давным-давно, были крайне просты в производстве и поэтому дешевы, но без трансформаторов — полностью бесполезны.

— Ты мог бы их использовать, не будь у тебя запаса посмертных даров больше, чем я могу представить, — по тону Ринальдо ясно было, что представлять он и не хочет, и так знает, на что способен его старший брат, когда отдается делу целиком. — А больше — никто и никак. Пока они нужны только для попыток создать трансформаторы.

То, что попытки не прекращались, вызывало уважение.

— …Мит перз! — Зверь подпрыгнул на стуле и остановил вращение голограмм вокруг себя. — Тасррозар схасгарх![3]

На Этеру были десятки тысяч разнообразных институтов и исследовательских центров, и в сотнях из них так или иначе, с разным уровнем энтузиазма, но занимались изучением некротической энергии. Тема-то… безнадежная, но перспективная. На нее, пусть и по капле, всегда выделялось государственное финансирование.

Клиники душевнобольных, показавшие чуть лучшую статистику выздоровления, все соседствовали с лабораториями по изучению некротической энергии. Ее же, энергию эту, пытались использовать для лечения. Искали способы создания «мертвой воды» из сказок. Ну, а где лечение, там и больницы, и в некоторых из этих больниц — отделения для сумасшедших.

Здесь, в Удентале, к северу от больничного парка, вообще, целый магический университет. От клиники он отделен кирпичной оградой, за которой парк просто продолжается, и всех отличий между кампусом клиники и кампусом университета — это застройка. В клинике среди деревьев разбросаны коттеджи, по одному на одну-две семьи, а в университете — двухэтажки-общежития на полтора десятка комнат.

Удентальский университет — единственный на планете вуз, где учат магов-людей.

А клиника Тройни могла похвастаться впечатляющими результатами лечения всего на свете. Но это же клиника Тройни. Опять-таки, единственная на планете. Кто от нее когда других результатов ждал? Кто эти результаты объяснял иначе, чем охренительным коллективом, где талант на таланте, и каждый с Дарнием лично знаком?

А если дело в университете? В какой-нибудь… — Зверь мысленно прошерстил список всех университетских подразделений, включая АХЧ… — кафедре инфернологии и не-мертвых состояний. От одного названия жуть берет! Уж там-то точно все полки забиты аккумуляторами, и зомби на велотренажерах вырабатывают некроэлектричество двадцать четыре часа семь дней в неделю.

Он остановился у окна — заставил себя остановиться, когда понял, что мечется по ординаторской, перепрыгивая через подворачивающуюся под ноги мебель. Как все-таки хорошо, что Тройни позволил ему оставаться здесь в одиночестве!

Тройни знал, что дело не в талантливых сотрудниках. Нет. Не знал — предполагал. Ринальдо — тоже. Подозревали они, что дело в близости университета? Опять нет, иначе сказали бы. Не один, так другой. Но интерна фон Рауба заподозрили сразу. Знали, что он впитывает эту чертову некротическую энергию, и предположили, что он станет фильтром, абсорбирует влияние на пациентов… чего именно? Что сводит людей с ума и не дает им исцелиться или выздороветь? Некроэнергия, пронизывающая все и вся в пренебрежимо малой концентрации?

Бред!

Что она, вообще, такое? Вот с чего следует начать. Какая она? Есть ли в аурах здешних обитателей — больных, не здоровых — хотя бы ее следы?

…Видеть он научился недавно. После второй смерти, которая настоящей смертью даже и не была.

Князь, еще до того, как они сблизились, в те времена, когда общение ограничивалось короткими записками, причем в одностороннем порядке, писал, что Зверь с каждой смертью становится сильнее. Некоторым породам собак обрубают хвосты, в соответствии с требованиями экстерьера, а Зверю, чтобы соответствовать каким-то неведомым требованиям, нужно жизнь купировать. По кусочкам, блин.

А не так давно Князь рассказал про обряды ступенчатого умерщвления, практиковавшиеся загадочным народом из соседней реальности. Князь, он такой, для него миры и реальности — как ангары на одном аэродроме, в которых даже двери никогда не заперты.

По уму, Зверю надо было сдаться родственникам из родного мира, позволить убить себя, и отдать то, что останется, в распоряжение чего-то почти всемогущего. Беда была в том, что оставалось слишком мало, чтоб овчинка стоила выделки.

Ступенчатое умерщвление…

кафедра инфернологии и не-мертвых состояний всплыла в памяти сама, без спросу. Такие штуки всегда без спросу в голову приходят…

…представлялось, таким образом, болезненным, но единственным способом реализовать заложенный потенциал. И, нет, Зверь не собирался умирать снова и снова, он и один-то раз умирать не собирался, но смерть, она же как та кафедра. Она не спрашивает.

В общем, после второй смерти он научился видеть магию.

научился видеть что-то…

Ладно, это была магия, и глупо закрывать глаза на очевидное. Но именно это он и сделал. Закрыл глаза. Поскольку абсолютно не понял, что еще за странные краски наполнили и без того цветной и яркий мир. На всякий случай, он постарался на них не смотреть, и успешно с этим справился. Не так уж сложно оказалось.

В те времена, помнящий себя только по слепку личности, сделанному Князем задолго до событий, приведших ко второй смерти, Зверь слишком многое потерял. Новые способности он отнес к явлениям, памяти о которых у Князя не было, а, значит, и у него не было, и выкинул из головы. Невелика потеря на фоне всего остального.

Он же еще не знал тогда, что, потеряв всю прежнюю жизнь, получил взамен куда больше. Получил Эльрика.

Ладно, это дело личное. А способность видеть магию может стать общественно-полезной. Эльфы, шефанго и гномы умеют ее видеть, духи умеют, это уж само собой, умели орки, но где они? Орков, кого истребили, кого ассимилировали, а их потомки, равно как и потомки эльфов, в том, что касается магического зрения, ничем не отличаются от людей.

Чистокровных эльфов в клинику для консультаций не приглашали. Страшно далеки они от человеческих душевных болезней. Чистокровных шефанго к душевнобольным вообще нельзя подпускать. Их и от здоровых лучше держать подальше. Про гномов и говорить нечего. Один-одинешенек, значит, на всю планету, Вольф фон Рауб, может и магию видеть, и людей лечить. Видеть может. А на что смотреть — не знает.

Но ведь есть те, кто знает. Эльфы исследовали «не-мертвые состояния». Шефанго, те, вообще, когда-то не-мертвых слуг себе делали. Холлморков.

Князь рассказывал, ага. Это в соседней реальности было.

Зверь ткнулся лбом в закрывающее окно силовое поле и закрыл глаза. Нефиг смеяться, дело-то серьезное.

— Эльрик, — пробормотал он, — я очень хочу тебя увидеть.

Нет, он не надеялся, что Князь его услышит. Просто и правда успел соскучиться.

А вот Ринальдо оставался на связи с Эльриком вообще всегда, непрерывно. Они знали, когда у кого проблемы, и поговорить могли в любой момент в любом мире. Это была не магия, другое что-то.

За две с половиной тысячи лет никто еще не разобрался, что именно.

От мыслей об Эльрике — к мыслям о Ринальдо, и снова — к неразрешимым загадкам, к тому, что искать ответы — занятие увлекательное, даже захватывающее. Ответы, взаимосвязи, систему. Интересно не столько увидеть связи, сколько сформулировать правила. Обязать нечто непонятное стать понятным и пригодным к использованию.

И это снова Эльрик. Зверь бы сделал непонятное понятным, а не обязал и не заставил, а Князь сам ничего делать не станет. Он бровь поднимет, и все забегают.

Ну, да. И все неясное прояснится, и все неизученное — изучится. Только Эльрик пока вообще не здесь, он где-то «на лезвии», и не может приказать синдрому Деваля доложить о причинах возникновения. А «лезвие» — это, оказывается, Дорога. Та самая, между мирами. Дорога, по которой можно прийти куда угодно или туда, куда нужно, или туда, куда хочешь попасть. И этот непостижимый, разумный, бесконечный путь, пронизывающий вселенную — тоже Эльрик. Он был Мечом, но Меч был его душой, а значит, Меч был им. Воображение пыталось создать картину (о схемах речи не шло), но в картине получалось слишком много измерений, и Зверь не мог увидеть ее целиком.

Недоразвитый. Слишком мало умирал для такой многомерности.

Зверь ждал, когда перестанет удивляться тому, что узнаёт о Князе, но он уже много лет этого ждал. И все еще удивлялся.

…— У любого, кто вышел на Дорогу есть своя своротка на Обочину, место сердца.

— Ты много их видел?

— Ни одной, — Эльрик даже удивился, — посторонних в душу не приглашают. А из де Фоксов, кроме тебя, по Дороге ходит только Теодор. Это сын Ринальдо. К нему я могу прийти, но зачем? Мы друг друга и так отлично знаем, я его учил, он у меня учился.

— Я не де Фокс.

— Ну, да. И если ты хочешь знать, насколько странной кажется твоя Обочина, то мне сравнить не с чем. А то, что ты ее не помнишь и не узнаёшь, это понятно. С памятью у тебя серьезные проблемы.

— С памятью у меня никаких проблем, — буркнул Зверь, — у меня в воспоминаниях провалы.

— И это, конечно, не одно и то же.

— А твоя какая?

Эльрик не переставал удивлять его, ну так Эльрику было две с половиной тысячи лет, и он был четырьмя разными шефанго одновременно, он был Мечом, Дорогой и чем-то там еще, без чего вселенная прекрасно бы обошлась. Чем-то достаточно важным, чтобы вселенная всерьез чувствовала потребность обойтись без этого.

Зверь привычно отвернулся от открывшихся с такого ракурса мыслей о том, что без него вот-вот погибнет по крайней мере один мир в упомянутой вселенной. И с гордостью подумал о том, что он сам, в свою очередь, не переставал удивлять непостижимого, древнего шефанго с диссоциативным расстройством идентичности. Правда, удивлял, в основном, непониманием элементарных вещей, но… Две с половиной тысячи лет! Надо думать, Эльрик за это время повидал достаточно тупиц, чтобы удивляться лишь по-настоящему выдающимся образцам.

Вот и сейчас белые брови чуть приподнялись. Черные губы тронула улыбка.

— Сам-то как думаешь?

Выдающийся образец, что уж там. Обочина — место сердца, часть души. А у Эльрика вместо души — Меч, Дорога между мирами.

— Посторонних в душу не приглашают, — Зверь все-таки засомневался, — а на Дорогу может выйти кто угодно.

— Ну, так, Меч и не душа.

Это Эльрик так думал. Он мудрый, древний, много всего знает, знает даже больше, чем ему хотелось бы. Но даже самые мудрые и древние могут ошибаться. И Эльрик ошибался. Меч был его душой. И Дорога — тоже. Звездный клинок, сияющий, холодный, бесконечный. Что ему люди, духи, боги, выходящие из миров и возвращающиеся в миры? Посторонних в душу, конечно, не пускают, но эта душа и не душа вовсе. Это Меч.

— Мда, — сказал Зверь, когда мысли замкнулись в круг. — Ты специально мне голову морочишь?

— Я? Зачем?

По глазам ни черта не поймешь, а голос искренний-искренний. Шефанго, они все такие, у них, гадов, магия голоса. Интонациями владеют в совершенстве, мимики нет, взгляд… мягко говоря, невыразительный. Но Эльрик ему и правда голову не морочил. Зверь сам прекрасно справлялся.

…Так все-таки, эльфы, шефанго или люди? Чьи базы данных взламывать в поиске информации о некротической энергии? Проникновение никто не засечет, уж в чем, в чем, а в этом Зверь был уверен. Поэтому опасаться мести разгневанных фченов Анго или эльфийских магов не приходилось. От человеческих, к слову, неприятностей было бы не меньше…

Зверь задумался. Представил себе злых шефанго. Очень хорошо представил. Аж мурашки по хребту пробежали.

Злых эльфов он и наяву видел. Это тоже было неприятно.

Злых человеческих магов с нечеловеческими можно даже не сравнивать. Рядом не стояли.

Нет, не то, чтобы он боялся. Проникновения, действительно, никто не заметит, так какая разница, чьи маги страшнее? Но с терминологией, принятой у людей, он уже знаком. Зря ли учился целых три месяца? А на каком языке общаются между собой эльфийские ученые, только они сами и знают. Про зароллаш и говорить нечего. Язык, состоящий из сравнений, описаний и поэтических образов. Как они формулируют научные принципы, вообразить невозможно. Зверь и собственный термин «посмертные дары» считал чересчур романтическим, не будь ему четырнадцать лет, когда он его изобрел, было бы, наверное, стыдно. А для шефанго оно, поди, еще и слишком сухо покажется.

В общем, выходило так, что ломать надо здешнюю, удентальскую, некрокафедру. Ее сервер в локальной сети университета. Дурное дело нехитрое. Вот закончится смена, и можно будет приступать.

А потом — сразу на Обочину. Во-первых, Князя увидеть хочется, сил никаких нет. Во-вторых, после взлома сервера, его, наверняка, будет о чем поспрашивать. Эльрик, правда, не ученый, но не к Ринальдо же с вопросами идти.

* * *

Ринальдо де Фокс ворвался в квартиру Роджера Тройни с бутылкой водки и истинно фоксовским напором, тем самым, который поднимал в бой абордажные группы, бросал дарки на штурм прибрежных крепостей и заставлял любого врага в ужасе бежать от свирепых шефанго.

— Даргус сегодня пользовался кундарбом! Он все отрицает. Но факты, факты…

Тройни, которого некрупный де Фокс просто не смог бы сдвинуть с места, пришел в себя уже в глубине прихожей. Бутылка каким-то образом оказалась у него в руках, и долг гостеприимства напомнил о необходимости достать рюмки.

Да, и пригласить Ринальдо заходить. Закрепить свершившееся на словах.

Холостяцкое жилье не располагало к приему гостей. Просторная квартира вся целиком была библиотекой, кабинетом и лабораторией, без разных там излишеств, вроде гостиной или кухни. Где-то в ее недрах терялась крошечная спальня, но спал Роджер редко. Занятие это не стоило потраченного времени.

Ринальдо, однако, помнил времена, когда они вдвоем делили одну-единственную комнату, слишком гордые, чтобы поселиться в общежитии для малоимущих студентов, и слишком бедные, чтобы снять нормальное жилье. Там все было точно так же — книги, бумаги, химикаты, лабораторная посуда и исписанные гениальными идеями обои. Места только гораздо меньше. И если уж они тогда находили обстановку и общество друг друга приемлемыми и даже желательными, то сейчас-то, в условиях куда более комфортных, Ринальдо считал квартиру Роджера самым разумно устроенным обиталищем ученого.

А вот кундарба у Роджера тогда не было.

И попугая по кличке Сволочь — тоже.

Сволочь питал к Ринальдо сдержанное дружелюбие, поэтому слетел с насеста и спланировал на стол, подняв крыльями небольшую бурю и заодно освободив столешницу от многочисленных бумажных обрывков с записями.

Необходимость убирать со стола, таким образом, отпала, и Роджер тут же расставил на расчищенном месте стаканы и бутылку. А Ринальдо собрал какую попало закуску. Воспользовавшись линией доставки. Ни кухни, ни кладовой с припасами у Тройни, разумеется, не было.

— Какие факты? — полюбопытствовал Роджер, — Даргуса видели с кундарбом, а он это отрицает? Свидетели еще живы?

— Он же не во плоти был. Так пролез, — Ринальдо покрутил ладонью у виска, — по энергосети до сервера, оттуда — в свою базу данных.

— Ну-у, — Роджер не скрывал разочарования, — это кто угодно мог быть.

— Ага, конечно! Исэф, я и Даргус. Даже ты так не умеешь. И это был не я.

— Почему не Аладо? — называть ректора, Исэфа Аладо, просто по имени Роджер не научился. Не настолько они были близки. Это Ринальдо с главой университета дружил, пил и еженедельно дрался на шпагах, а для Роджера тот оставался учителем, слишком близко подошедшим к всеведению и всемогуществу, чтоб поминать его вот так, запросто. Роджер его сеньором-то называть перестал сравнительно недавно. Да и то, только за глаза.

— Не он, — отрезал Ринальдо. — Во-первых, я спросил, во-вторых, зачем ему файлы даргусовой кафедры?

— А Даргусу зачем?

— А, в-третьих, — Ринальдо сделал многозначительную паузу и поднял рюмку, — спектр сети менялся на то время, пока Даргус там лазал. К обычному излучению добавилось его личное. Мы с Исэфом — люди, мы спектр не изменили бы. А Даргус — сам знаешь, кто. Он — у-ни-каль-ный.

В это Ринальдо был прав. Других таких, как профессор Даргус, в исследованной вселенной не было.

Раньше не было.

— Погоди, — Роджер еще и захмелеть не успел, а уже почувствовал, что трезвеет, — погоди-ка, есть же еще один.

Ринальдо замер. Медленно поставил полную рюмку на стол. Через секунду взял ее и выпил водку, как воду.

— Зеш…

— Ага.

— Кокрум.

— Точно. Нет, — Роджер покачал головой, — нет, я его знаю, он умный мальчик и не…

— Еще как да! Вспомни нас в его возрасте. Мы что, были глупее?

Рискнули бы они в свои шестьдесят лет выкрасть данные с кафедры инфернологии, у Скена Даргуса? Да они боялись старого упыря до судорог! Давно уже перестали быть студентами, давно уже были взрослыми людьми, почтенными докторами наук. А Даргус, принимающий экзамены, продолжал сниться в кошмарах.

— Мы бы не стали.

— Я бы стал. И тебя бы втянул.

Роджер взглянул на Ринальдо, хотел возразить, вспомнил, что перед ним де Фокс и мрачно согласился:

— Втянул бы. Но фон Рауб не из ваших.

— Не могу до него дозвониться, — Ринальдо с досадой хлопнул ладонью по столу. Фисташки, насыпанные в плоское блюдце, подпрыгнули и разлетелись по столешнице. Сволочь крякнул. Он не делал культа из порядка, но воровать орехи из блюдца было удобнее.

— Наверняка, он на Обочине, — Ринальдо попугая проигнорировал. — Стырил, что хотел, и полетел к Эльрику.

— Делиться награбленным. Этому твой братец его хорошо обучил. Ну, так, скажи Эльрику, пусть сюда его пнет. И, кстати, сам он когда собирается сюда пнуться? Три месяца в коме, на меня фон Штаммы косо смотрят, думают, я его не лечу. Они ведь так додумаются до того, что я саботирую или, того хуже, вред причиняю. И как мы тогда без меня останемся?

…— Да, — сказал Эльрик, — он со мной.

И, после паузы:

— Да, я знаю.

Следующая пауза была чуть дольше и… значительно тяжелее. Пока, наконец, Эльрик не произнес:

— Да, я знал.

Зверь, бывший слегка не в себе с того момента, как забрался в базу данных некрокафедры, насторожился. Эльрик явно говорил с Ринальдо. Никто больше не мог с ним связаться, пока он не вернется в тело. Ринальдо задал неприятный вопрос. Эльрик дал неприятный ответ. А речь шла — о нем.

Каких неприятностей он успел наскрести на Князя? Взлом сервера, да, понятно, но следов не осталось, ничего не осталось. Он просочился на сервер университета по энергетической сети, это все равно, что протечь по проводам вместе с электротоком. Даже не взлом, по большому счету. Естественный процесс.

— Ты не наследил… — сейчас Эльрик снова говорил с ним, а не с братом. — Но пока ты был там, к стихийной энергии добавилась толика твоей собственной. И это незамеченным не прошло.

— Я же… — Зверь не понял. — Я же просто человек. Не отличаюсь. Это сто раз проверяли.

— Во плоти не отличаешься. В сети ты был бесплотным, без маскировки. Кем угодно, но не человеком. Ринальдо выяснял, знал ли я заранее, что ты полезешь на сервер кафедры Даргуса, и он очень недоволен, что я тебя не разубедил. Тоже, — Эльрик хмыкнул, — не может понять, что нельзя использовать предвидение. Лучше вообще не предвидеть, но этого я не умею.

— Я бы не послушал. А ты не стал бы запрещать, ты никогда ничего не запрещаешь.

— Ринальдо, видишь ли, считает тебя здравомыслящим. Почему-то. Хотя, вроде, я достаточно о тебе рассказывал.

— Ну, спасибо…

— Иди к ним. Сейчас. К Роджеру домой. И еще кое-что, Волк, — Эльрик задумчиво взглянул в высокое, яркое от солнца небо, — с большой вероятностью, весной тебе предложит контракт императорская военно-космическая академия Готхельма. Им нужен преподаватель. Особенный. Лучший из всех.

Зверь, который уже начал вставать, чтоб уйти с Буровой на Дорогу, хлопнулся обратно на палубу и уставился Эльрику в лицо:

— Это как? Откуда? Здесь про меня никто не знает.

— Действительно, — ухмылку можно принять за улыбку, если б в ней не таилась смертельная доза яда, — я неверно сформулировал, прости. Им нужен особенный пилот, и они понятия не имеют, что ты еще и преподавать умеешь. Но выяснят, не сомневайся. Если, конечно, ты согласишься на сотрудничество. Хотя я предпочел бы, чтоб ты поработал на меня. Вас в мире двое, особенных, но второй никого ничему научить не сможет, не так устроен.

Зверь в который уже раз пожалел о словах, опрометчиво брошенных сорок лет назад. Тогда они были… врагами? Нет, сильно сказано. Он боялся и ненавидел Князя. Он был тем, от чего Князь хотел избавиться. А еще он был тем, что Князь считал красивым.

Сложно все было. Очень неправильно.

— «Ноги моей не будет в твоём городе», — припомнил Эльрик. — Так ты сказал. И добавил, что я об этом пожалею. Может, ты тоже провидец?

— Я-то понтовался. А вот ты знал, что так и будет. Мог бы остановить меня.

Некоторые ничему не учатся. Пяти минут не прошло, как Эльрик сказал, что нельзя использовать предвидение, а лучше вообще не предвидеть. И что?

— Кто ж тебя остановит? — Эльрик достал кисет, — лети, птица, принеси Роджеру Тройни благую весть. Глядишь, на радостях, они с Ринальдо забудут, зачем тебя звали.

Благую весть?

Зверь пересек Дорогу, раздумывая над тем, что хорошего он мог сказать Тройни и Ринальдо. Поделиться добытой на некрокафедре информацией? Так для них там ничего нового не было.

Для него — было. И он проел Эльрику мозг, так и этак осмысливая то, что узнал. Вслух, ясное дело. Князь был благодарным собеседником, знал, когда лучше помолчать, а когда — спросить. И спрашивал по делу. Не позвони Ринальдо, то есть не выйди Ринальдо на связь с братом, они до сих пор обсуждали бы…

Искали причины…

О чем Эльрик спросил перед тем, как ответить Ринальдо?

«Если посмертными дарами, пусть и с ничтожной отдачей, может пользоваться любое живое существо, так может, они просто лечились?»

Зверь не успел это обдумать, а Эльрик сбил с мыслей новостью про готов, и в голове все как-то… перетасовалось.

Люди просто лечились и сошли с ума. Просто лечились. Неосознанно используя посмертные дары…

…Сволочь взлетел со стола, вцепился в насест, повис вниз головой и разразился дурными воплями. Ринальдо и Роджер ощутили мощный поток чужой силы, похожий на порыв ветра, наполняющий крылья и паруса.

Ощущение мелькнуло и ушло.

Мгновение спустя в дверь постучали.

— Я открою, — Ринальдо неодобрительно взглянул на орущего попугая.

— Что-то я уже сомневаюсь, — пробурчал Роджер. — Даргуса, например, я бы в дом не приглашал.

— Вольф — не Даргус.

Сила профессора Даргуса ничем не отличалась от силы, окружающей Вольфа, когда он выходил с Дороги в тварный мир. Но Даргус никогда не позволял ей вырываться, а Вольфу требовалось время, чтобы взять эту мощь под контроль. Доли секунды, но и этого достаточно, чтобы оповестить о своем появлении всю округу.

Дорога заставляла его открываться. Потому что Дорога — это Меч, а Меч — это Эльрик, и именно на Дороге именно Эльрику Вольф отдал столько силы, сколько хватило бы всем обитателям Ям Собаки, чтоб обрести неуязвимость на ближайшие пару навигаций.

Эльрику этого едва хватило, чтоб не умереть.

Ринальдо открыл дверь. Не запертую. В чем Роджер прав, так это в том, что не всем гостям стоит просто кричать: «Открыто!» Кого-то нужно приглашать. Осмотрительно. Соблюдая правила.

— Добрый вечер, Вольф. Входи, будь гостем.

Вольф взглянул на него диковато, то ли все еще не здесь, то ли… вообще не здесь. Ну, и как объяснять этому эльфу, что взлом базы данных — дело противозаконное, подсудное и категорически неодобряемое? Проблема была не в том, чтобы объяснить — будучи проректором по социальной работе, Ринальдо имел дело с куда более сложными случаями, с куда более серьезными нарушениями и куда менее вменяемыми собеседниками…

Насчет последнего он сейчас засомневался.

Проблема была не в объяснениях, а в том, что Вольф и сам прекрасно знал, что нарушил закон, но — и это существенно осложняло дело — на его совести было слишком много нарушений закона, не сравнимых с этим. Даже близко не стоявших.

— Входи, — повторил Ринальдо.

— Я попробую по порядку, — Вольф перешагнул порог. — О прорывах Инферно на полюсах вы знаете. Должны знать. Информация засекречена, но не от вас же…

Сволочь кувыркнулся на насесте и растопырил крылья:

— Нролле хасгарх! — заорал он. — Шкирш эльфе тийсашкирх! Тешер штез, арат!

Вольф сбился и бросил на попугая такой укоризненный взгляд, что тот мгновенно умолк. Сложил крылья, прижал хохолок и забормотал, смущаясь:

— Хорроший, хорроший, оррешки, ррадость…

— Отдам безвозмездно! — воспрянул Роджер, — отличный попугай. Послушный. Ест мало, — он настолько вдохновился идеей избавиться от Сволочи, что даже забыл о серьезности собравшего их повода. — Говорящий, кстати.

— Я вижу, — Вольф кивнул. — Слышу. Здравствуйте, доктор Тройни. Ринальдо… — он коротко, натянуто улыбнулся. — Синдром Деваля не просто совпадает по времени с инфернальными прорывами, он связан с ними.

Синдром Деваля проявлялся во время прорывов на полюсах. Силовых полюсах, не географических. Точки выхода располагались в недоступном ни для людей, ни для нелюдей Орочьем лесу и в джунглях Харара. Джунгли для людей были доступны, но только теоретически. Экспедиции оттуда не возвращались с такой регулярностью, что все попытки исследовать леса Харара были прекращены и возобновились лишь пятьдесят лет назад, когда Хараром стал править Эльрик. Совпадения по времени между прорывами и вспышками синдрома установили относительно недавно, пять прорывов назад, чуть больше шестисот лет. Но никакой другой связи выявить не удалось. Попытки защитить людей от воздействия инферналов успеха не имели за отсутствием воздействия.

— К инфернальному излучению примешано некротическое, — кундарб Роджера, потерявшийся где-то среди заваливших диван книг, ожил, и над диваном развернулась проекция рабочего стола. — Можно? — спохватился Вольф.

— У Даргуса ты не спрашивал, — пробурчал Роджер.

Вольф, естественно, счел это разрешением. Достойный ученик Эльрика. Правда, с вежливостью еще не окончательно распрощался.

— Вот так выглядит чистая инфернальная энергия, — из кундарба забил фонтан тьмы, настолько черной, настолько тяжелой и беспросветной, что на нее не хотелось даже смотреть. Эта тьма засасывала все краски, самый воздух, взгляд притягивало к ней, как тянет металлическую стружку к магниту. Только магнит не поглощает притянутое, оставляет блестеть на поверхности.

— А та, что вырывается на полюсах, вот такая.

Цвет не изменился… Не было там никакого цвета, чему меняться-то?

Или все-таки?..

Едва-уловимые сине-зеленые всполохи прорывались сквозь непроглядную тьму. Иллюзия? Взгляд переутомлен попытками оторваться от засасывающей черной бездны? Ясно, что нет. Это Вольф добавил красок, чтобы показать, в чем разница между чистой инфернальной силой и той, что хлещет в тварный мир во время прорывов.

— Разница настолько несущественная, что приборы ее просто не фиксируют. В цветах она отчетливей, но люди магию не видят, эльфы не изучают прорывы, а шефанго… Эльрик сказал, им на такое даже смотреть нельзя, и они об этом знают.

— Если разница несущественная, — заметил Ринальдо, — значит некротической энергии выделяется пренебрежимо мало.

— Зато она усваивается лучше, чем обычная. А, да, обычная выглядит вот так, — черный фонтан исчез, его место заняло переливающееся темно-синее марево, — это то, что рассеяно повсюду. Видите разницу?

Изображение превратилось в четыре поля разных оттенков. Непроглядно-черное, черное с сине-зеленым, темно-синее и сине-зеленое. Под каждым появились строчки чисел. Куда более привычная запись параметров излучения, чем палитра. Эльфы и шефанго тоже пользуются числами, но и палитрой никогда не пренебрегают. Им удобнее сочетать оба способа.

Черное — излучение Ифэренн. В числах оно выглядит куда приятнее, чем в цветах. Черно-зелено-синее — излучение прорывов. Темно-синее — некротическая энергия. А эта синева с зелеными сполохами?

— Посмертные дары, — сказал Вольф. — Так они выглядят, когда я пропускаю их через себя.

— Хочешь сказать, прорывы излучают некротическую энергию, уже подготовленную для использования людьми?

— Кем угодно. Людьми, нелюдями, любыми живыми созданиями. Использовать можно и обычную, люди делают это рефлекторно, но то, что проходит через фильтр… через меня… гораздо эффективней. И оно влияет… посмертные дары влияют на психику, это я знаю точно, наблюдал много лет. Все душевнобольные пациенты нашей клиники… вашей, — Вольф взглянул на Роджера, тот закатил глаза, — были нездоровы или получили травмы непосредственно перед тем, как сошли с ума. Они лечились посмертными дарами из прорыва, сами об этом не подозревая. Теперь о вампирах, — Вольф посмотрел на Ринальдо так, будто тот лично нес ответственность за то, что вампиры существуют, — количество вурдалаков во время инфернальных прорывов растет не потому, что вампиры чаще пытаются создавать потомков…

Он замолчал. Проекция над диваном погасла. После паузы, Вольф произнес тихо и неуверенно:

— Афат. Так они это называют. Дать афат. Стать ратуном. Создать най. И это явно не то, о чем я сейчас должен думать. Вурдалаки, — он резко выдохнул, тряхнул головой, — это не те, из кого хотели сделать… най. Потомков. Это те, кого хотели убить. Съесть целиком. В обычных обстоятельствах, от убитых вампирами живых остаются обескровленные трупы. Но во время инфернальных прорывов…

— Посмертные дары не дают жертвам умереть до конца, но и не возвращают к жизни полностью, — продолжил Ринальдо, видя, что Вольфу почему-то все труднее даются объяснения, — превращают в безумцев-людоедов.

— А инфернальное воздействие добавляет им силы и прочности, — поддержал Роджер. — Господин фон Рауб, у вас все в порядке?

— У меня вообще ничего не в порядке, — Вольф отступил к дверям, — накопители некротической энергии защищают от посмертных даров, поглощают их. Разместить накопительные устройства во всех клиниках, и те, кто страдает от синдрома Деваля, точно вылечатся. Остальные — хрен там, остальных нужно традиционными методами лечить.

— И куда же вы собрались, если у вас ничего не в порядке? — Роджер гнул свою линию. Он молодец, конечно, настоящий врач, и про врачебный долг всегда помнит, но пытаться остановить Вольфа, когда тот не в себе — все равно, что пытаться остановить Эльрика.

— Обратно. На Буровую. Князь мне мозги вправит. Ринальдо, акулы бы с ним, с лечением, — вот-вот, это и называется «не в себе». Маскировка летит к чертям, из-под человеческого образа рвется нелюдь. Очень симпатичный и крайне талантливый, но Роджеру, определенно, не стоит пока с ним встречаться. — Не в этом главное. Я, кажется, знаю, как использовать инфернальное излучение в здешней энергетике, знаю, как сделать трансформаторы. Надо только… подумать. Немного.

Шаг назад. Прямо сквозь закрытую дверь. Вновь волна вдохновляющей силы, мгновенный блеск звезд в прозрачной пустоте.

И все.

Тишина в заставленной книгами квартире. Умиротворяющий шелест деревьев за окнами. Только Сволочь тихонько бубнит с насеста:

— Хорроший, оррешки, вуррдалак.

— А скажи-ка мне, дорогой друг, — Роджер поднял бутылку с водкой, посмотрел сквозь нее на свет, потом разлил водку по рюмкам, — когда ты говорил «мы в его возрасте», ты имел в виду годы или навигации?

Ринальдо принял независимый вид.

— Он еще не выучил правила оформления научных работ.

— Да насрать мне на правила. Парень прискакал, слил нам открытие тысячелетия без претензий на авторство, и умчался в межзвездную пустоту. Ну, так, мне Дарний лично сказал, что он гений, от гениев я меньшего и не жду. Так годы или навигации?

— Я вообще не понимаю…

— Все ты понимаешь. Эта птица, — Роджер сделал рюмкой жест в сторону Сволочи, — вспоминает зароллаш, только когда видит шефанго. Чистокровных шефанго. Генетических. И Лейдер тоже считает, что фон Рауб — шефанго. А я вдруг вспомнил, что Лейдер в таких вопросах не ошибается. Лейдер гений. Это я и без Дарния знаю. Так сколько лет твоему мальчику? Шестьдесят или двенадцать?

— Ну, не двенадцать. Биология-то у него человеческая. Почти. Кровь красная. С людьми генетически совместим. Ума, опять же, как у взрослого.

— Магией не владеет даже на детсадовском уровне. Потому что еще не дорос до магии, — не так-то просто было сбить Роджера Тройни с выбранной темы. — Итак, Вольф фон Рауб — шефанго, которому еще нет и двадцати, и ты об этом знал, но не сказал мне ни слова. Что за хрень тут творится, профессор де Фокс?

— Это не моя тайна.

— Ах, так это тайна! Сволочь, как видишь, ничего таинственного в фон Раубе не обнаружил. Обругал его, как любого другого шефанго, и заткнулся только потому, что парень оказался способен заткнуть даже эту проклятую богами птицу.

— Шефанго ничего такого не умеют.

— Биология-то человеческая, — доктор Тройни превратился в живое воплощение сарказма. — Рассказывай, что еще учинил твой братец, и как ему это удалось. Можешь начать с того, что настоящее имя фон Рауба — де Фокс, хотя об этом я уже и сам догадался.

— В том-то и дело, что нет.

Выпить стоило. Определенно. В конце концов, для того они здесь и сидят. Не для научных же открытий.

— Мать Вольфа приходится Эльрику… дочерью. Как бы. Не совсем Эльрику. То есть не моему брату, а одному из его воплощений, но поскольку все воплощения, суть — один… Меч… — под взглядом Роджера, Ринальдо вздохнул, сам разлил еще по одной, и махнул рукой: — короче, не наследуют шефанго по женской линии, поэтому генетически Вольф Эльрику внук, а по законам, пока от своей семьи не отречется — никто.

— И Вольф об этом понятия не имеет. Как мило со стороны твоего братца ничего ему не сказать. Парень у него с рук ест, отойти боится, была бы возможность — спал бы у него под лахрефом[4], да там место занято. Таксой. Очень злой.

— Роджер, Эльрика не тронь, он знает, что делает.

— Видимо, поэтому он четвертый месяц в коме из-за несовместимых с жизнью ран, нанесенных холодным оружием.

— Ты сам сказал, Вольф к нему привязан. А своей настоящей семьи вообще не знает, даже не видел никогда. Да он отречется от родителей, не задумываясь. И не имея возможности выбрать. А так нельзя.

— Серьезно? Нельзя отречься от родителей, которых потерял с рождения, и которые не почесались тебя найти, ради деда, без которого жить не можешь? Не припоминаешь, как ты сам стал де Фоксом?

— Может, Эльрику хватило одного раза?

— То есть, ты со мной согласен.

Вывод был неожиданным, но верным. Ринальдо тоже не видел необходимости скрывать от Вольфа его родство с Эльриком, не видел необходимости оставлять выбор между родной семьей и семьей де Фоксов. Какой тут, вообще, может быть выбор, с учетом всех обстоятельств? Эльрик ведь не думает всерьез, что, встретившись с настоящими родителями, Вольф предпочтет остаться с ними?

Разумеется, дело было не в этом.

— Ему придется выбирать не между нами и родителями, а между нами и смертью, — сказал Ринальдо. — Умереть, чтобы спасти свой мир и свою семью, или выжить и стать де Фоксом. А как ты думаешь, какой выбор делают де Фоксы в таких обстоятельствах?

— Идиотский, — буркнул Роджер после долгого молчания. — Всегда и неизменно — самый идиотский.

— Ну, вот. Ты сам все сказал. Поэтому Эльрик и не торопится. Он Вольфа тоже любит. Не меньше, чем тот его.

ГЛАВА 2

«А мы живём, а не умираем,

и жизнь живая, и жизнь — права.

А иногда мы подходим к краю,

не оступаясь туда едва».

Екатерина Михайлова

Эльрик де Фокс

Готы опоздали сделать Волку предложение о сотрудничестве. Удентальский университет успел раньше. Готы действовали по плану: собирались позвать Волка к себе в конце весны, перед новым набором курсантов, а маги ни о сроках, ни о планах не беспокоились, им не преподаватель нужен был, а гений, с которым удобнее работать, когда он под рукой.

Чем их не устраивал гений под рукой у Роджера Тройни? В трех харрдарках[5] от главного университетского корпуса? Зачем им, вообще, понадобился гений, лишенный магических способностей?

Риторические вопросы. Мне на них и на риторические ответили бы. Все бы очень хорошо объяснили. И то, что задача перед университетом встала сложная и интересная. И что решать ее лучше одним коллективом, чтобы не нарушать единомышленность… единомышление… зеш, вот есть же в зароллаше хорошее слово «арро», но поди, подбери ему аналог на удентальском! Короче, удобнее работать, когда все свои, без сотрудников со стороны, будь они хоть трижды гениями. И доступ к необходимым данным в полном объеме Волку могли предоставить только при условии, что он будет работать на университет. Говорю же, нашлись бы хорошие объяснения. Правдивых бы только не нашлось.

Потому что, во-первых, задача перед университетом встала не только сложная и интересная, но и очень важная. Ради решения такой задачи с кем угодно можно контакт наладить без соблюдения формальностей. Во-вторых, Волк, если ему что-то надо от коллектива, способен создать этот коллектив даже из людей, которых друг от друга тошнит в буквальном смысле, а уж делать единомышленниками единомышленников ему легче, чем дельфину плавать. Ну, и, в-третьих, кто б не дал ему необходимую для работы информацию, если вспомнить «во-первых»? Будь он хоть сотрудником клиники Тройни, хоть преподавателем в Готхельмской военной академии, хоть даже нигде не трудоустроенным демоном из Преисподней.

Вот в демона все как раз и упиралось. В самого настоящего. Неподдельного. И про его влияние на ученый совет, про то какие аргументы этот… почтенный деятель науки привел, чтоб Волка позвали работать в университет, про то, для чего это было нужно, мне бы никто сказать не смог. Из всего совета только Ринальдо, Исэф и Роджер понимали, что происходит и какие цели демон преследует. Я подозреваю, что и о демонической природе упомянутого… почтенного деятеля, только им троим и известно.

Ладно. Не троим. Природа профессора Даргуса давно ни для кого не секрет. А учитывая его характер, я удивляюсь, как он умудрялся скрывать свою сущность в течение тысячелетий. У него же на лице все написано. А тому, кто недостаточно внимателен, чтобы читать по лицу, достаточно с Даргусом парой слов перекинуться.

Демон и есть.

Они с Волком одной породы. Доброты и милосердия им дано равной мерой. Волку отпущенного достаточно, чтобы оставаться равнодушным ко всем разумным тварям, быть терпимым к духам и любить животных. Даргусу — едва-едва хватает, чтобы неприязнь ко всему живому не становилась лютой ненавистью. Волк — ангел. Ангелы невинны, не различают добра и зла, не грешат, даже когда потрошат людей заживо или выедают мозг чайной ложкой. Демоны же прекрасно знают, что хорошо, а что плохо, и если делают зло, то именно с целью сделать зло, а если делают добро… то у них не получается.

Очевидно, что я не слишком жалую Скена Даргуса. Но никто из тех, кто знаком с ним, никогда не считал мое отношение предвзятым.

До недавнего времени. До того момента, как Даргус заманил Волка в Удентальский университет. И вот, впервые за две тысячи шестьсот лет, я услышал, что несправедлив к профессору. Более того, Ринальдо и Роджер, а заодно и весь Ученый совет, весь профессорско-преподавательский состав и все студенты университета, оказывается, тоже напрасно считают его злодеем и мучителем. Даргус вовсе не злой, он «просто всех не любит».

На мою просьбу объяснить разницу, Волк ответил удивленным взглядом и повторил:

— Профессор просто всех не любит.

Акцент на слове «просто» недвусмысленно подразумевал, что Даргус — воплощение доброты и кротости уже потому, что никого не убивает. Не любит, но терпит же.

Действительно! О чем я, вообще, спросил? И у кого!

Меньше всего я хотел, чтоб Даргус добрался до Волка. Надеялся на то, что готы заинтересуют моего летуна задачами максимально далекими от изучения инфернальных прорывов, постижения демонической сути и контактов с демонами. Волку всегда было интереснее летать и учить этому других, чем заниматься исследованием своих нечеловеческих возможностей. Систематизация и приведение в систему пилотских умений и навыков — не в счет, это лишь часть его таланта учителя, необходимое подспорье.

Встреча с Даргусом была первым шагом к смерти. Окончательной. Я не знал, как это будет, не знал, когда, я всеми силами избегал смотреть в будущее Волка. Но такую веху нельзя не увидеть, даже если отворачиваться и закрывать глаза. Неверный выбор на развилке многих путей. Готы действительно могли поставить перед Волком задачи, которые захватили бы его целиком. Он отказался бы от обучения у Даргуса ради возможности учить других, он от многого отказался бы ради того, чтобы вернуться к обучению мастеров-пилотов. Но перед возможностью создать нечто принципиально-новое, решить задачу, над которой человечество работает уже несколько столетий, не устоял бы, даже если б готы успели раньше. Волк или порвался бы пополам, или нашел способ совмещать службу в академии с научными изысканиями. Ну, а теперь ему и выбирать не придется. Весь Удентальский университет со всеми мощностями, со всеми идеями, со всеми тамошними гениями — к его услугам. И, кроме прочего — Даргус, преподнесший мальчику все это великолепие на серебряном подносе.

Хитрый старый упырь.

И не важно, что Даргус не получает от своей хитрости никакой выгоды. Он не для выгоды заманил Волка в университет. И не потому, что ему нужен ученик. Желающих учиться и работать на кафедре инфернологии и не-мертвых состояний всегда хватало. Даргус как раз-таки любыми способами старался не допустить в свои владения никого, кроме тех, чей талант в некромагии был очевиден и создавал опасность для окружающих. В Волка он вцепился потому, что распознал его природу. Увидел себе-подобного. Равного.

Я помню, как это — тысячи и тысячи лет жить среди существ иного вида, оставаясь единственным, уникальным, ни на кого не похожим. Память не моя — память Старшего, но ничего не мешает мне пользоваться ею как своей.

Обычно, правда, не хочется.

В общем, понять одиночество такой концентрации я могу. Но представить, каково это, зная, что одиночество бесконечно, вдруг встретить другого такого же — нет. Воображение отказывает.

Если бы Даргус не был неверным выбором, фатальной ошибкой, я бы порадовался за Волка. Профессор научит его быть ангелом без новых смертей, без хаотичных попыток разобраться, что же изменилось после возвращения к жизни и как пользоваться этими изменениями. Но и сейчас, раз уж я не смог донести до мальчика мысль о том, насколько Даргус опасен, оставалось признать, что он полезен.

Правда, о том, что делать с жаждой убийства, старый демон не знал. Он сам никогда не чувствовал ничего подобного. Чужая боль доставляла ему удовольствие — кто бы сомневался? — но на моей памяти Даргус если кого и пытал, в смысле, по-настоящему, а не на экзаменах и не на испытаниях для желающих работать на его кафедре — то умудрялся проделывать это в глубокой тайне. При всей нелюбви к нему, в секретную пыточную в подвалах Удентальского университета я не верю, равно как и в легенды об ужасах, творящихся в недрах кафедры инфернологии и не-мертвых состояний.

Волк же хотел убивать. Любым способом. Быстро, медленно, ножом, словами, как угодно, лишь бы отнимать жизнь. Учитывая огромный запас посмертных даров, желание это было не более чем дурной привычкой. Волчья формулировка. По-своему очаровательная. И, боюсь, привычку эту мальчик унаследовал от меня.

От шефанго.

Мы любим убивать. Лучше всего — драться до смерти, но если такой возможности нет, то сойдет и простое убийство.

Мы следуем закону — не убивать тех, кого убить не за что. И никогда не ищем повода для убийства.

Для Волка наши законы ничего не значат. А я ему ничего и никогда не запрещал. С чего бы? И все же он сдерживался, четыре месяца обходился без убийств, спасался работой. Сначала поиском причин синдрома Деваля, теперь — удентальским супер-проектом по созданию нового источника энергии.

— С моим запасом посмертных даров убийство — это нерациональное использование живых.

Впору гордиться собой. Мысль о том, что никто не живет только для того, чтобы умереть, до Волка донес я. Мысль о том, что каждое разумное существо — потенциальный Мастер. Не то, чтоб я ставил целью объяснить ему, почему нельзя убивать, я всего лишь хотел, чтобы он понял, зачем живет сам. Он тогда оказался слишком близко к идее о том, что нужен лишь для спасения своего мира. Вообразил, что родители создали его с одной-единственной целью — принести в жертву. А Волк, он такой, для него цель, заложенная создателями, на первом месте. Его любимые машины всегда выполняют именно то, для чего предназначены, иначе быть не может, и он без тени сомнений переносит то же правило на людей.

Он потому и убивал всегда с такой легкостью, что не видел, чтобы живые выполняли хоть какие-то задачи и следовали хоть каким-то целям. Тех, чья жизнь была осмысленной — по его, волчьим меркам, осмысленной — никогда не трогал. Правда, и выбор свой никогда объяснить не мог, просто не утруждал себя объяснениями.

А теперь, смотрите-ка, задумался. Понял, что у каждого разумного существа от рождения до смерти есть время на то, чтобы выполнить предназначение. Убьешь такого раньше — помешаешь выполнению. Нельзя мешать достижению цели, это непорядок, Волк непорядка не любит.

Ангел, мит перз…

Он сразу после первого моего визита к нему на Обочину, вернулся в Саэти. Встретился с Гуго, сказал, что мы оба живы. И больше там не появлялся. Оставил мне возможность прийти в тот мир в любой момент времени после нападения Хеледнара. Так бы оно и вышло. Вернуться в ту же секунду, когда мы вышли на Дорогу — когда Хеледнар вышиб меня на Дорогу и едва не убил — я бы не сумел, раз уж Волк побывал там чуть позже. Но после его ухода — в любое время. Да только Гуго, деятельный парень, тоже не стал сидеть сложа руки. Он попытался уйти из Саэти, просто чтоб иметь возможность видеть отца, когда захочется, а не когда получится. Не смог. Саэти даже чужаков за свои пределы не выпускает, а уж собственных уроженцев и подавно. Гуго этим обстоятельством крайне возмутился — он, в отличие от Волка, не склонен смиряться с обстоятельствами и подстраиваться под них — и развил бурную деятельность по поиску выхода из мира.

В результате за какие-нибудь пару недель он выяснил, что ходить между мирами умеют халха, приехал к Джанибеку Саронтскому и… считается, что попросил, но, глядя на Гуго, я склоняюсь к мысли, что потребовал, открыть ему выход из мира.

Почему к Джанибеку?

Потому что тот — друг Эльрика Осэнрех, Чудовища.

Джанибек всегда различал нас. Никто больше не различал. Я и сам бы не различил, я, когда бываю в Саэти, становлюсь Чудовищем настолько, что перестаю быть собой. Но у Джанибека к тому Эльрику, убитому мной, особенное отношение. Он мой друг, он дорог мне, и я, если понадобится, буду биться за него со Смертью, как бился Эльрик Осэнрех. Джанибек знает об этом, и все же он нас не спутает.

А ведь меня множество других друзей-халха. Я сорок лет был ханом Орды, это бесследно не проходит. Но Гуго из всех выбрал именно Саронтца, который давно уже в глазах всего Саэти не имеет отношения ни к халха, ни к Орде. И уж тем более не имеет отношения ко мне. С тех самых пор, как Эльрик Осэнрех отрезал себе косу.

Чутье у Гуго. Интуиция.

У Волка тоже, но Волк своей не доверяет. Мог бы поучиться у сына… Он у Гуго многому мог бы поучиться. Тот рос в гораздо более счастливой семье и в гораздо более подходящих для детей условиях.

Как бы то ни было, Гуго явился в Саронт, сказал, что ему нужно выйти на Дорогу, вряд ли поинтересовался мнением самого Джанибека. А тот — очень хорошо представляю его лицо в этот момент — спросил, зачем искать халха тому, кто сам халха.

— Зачем степняку дороги? — вот что он сказал.

Мой хан. Вечный, как сама Степь. Как его не любить?

Гуго сообразил, что по отцовской линии и правда на четверть халха, распрощался с Джанибеком, и прямо с дворцовой стоянки вылетел в своем болиде… на Дорогу, конечно же. Степняки ее просто иначе видят. Не звездным путем, а звездной равниной, по которой можно ехать в любую сторону.

В Сиенур он не попал и до Этеру, соответственно, не долетел. Столкнулся с Волком на полпути к Обочине. Дорога, она такая. Выводит не только в нужное место, но и в нужное время. Кому нужное — это другой вопрос. Считается, что путешествующему, но, зная, что такое Меч, зная, что такое Дорога, я сильно в этом сомневаюсь.

Время в Саэти и Сиенуре соприкоснулось, синхронизировалось, из отрезка, в который я мог вернуться, не привлекая внимания к своему исчезновению, выпало еще две недели. Гуго прожил их и принес с собой, так что они стали фактом и для нас с Волком.

Ну, да ладно. С Лонгви за это время ничего не случится, а остальные как-нибудь и без меня справятся. Друг с другом. Там не прекращаются войны. Я шефанго, мы приветствуем друг друга пожеланием славной войны, мы сражаемся всегда — вечно — сражаемся и убиваем, это наша жизнь, естественный для нас порядок вещей. Когда я в Саэти, это кажется мне естественным и для людей тоже, но когда я дома…

Что ж, дома у меня и коса есть. И называют меня Снежным Конунгом, а не Чудовищем.

А Гуго потребовалось время, чтоб принять мысль, что его отец работает в университете магии. Волк ненавидит магов, это все в Саэти знают. Ненавидит и убивает при первой возможности, даже повода особо не ищет.

Неправда, конечно. Не так уж много магов он убил. И всегда за дело. Но репутация сложилась, спорить бесполезно. Гуго-то, разумеется, знал и о том, что повод для убийства был, и о том, что убиты немногие, но даже он поддался всеобщему заблуждению относительно волчьей к магам лютой ненависти. И теперь смотрел на отца круглыми глазами, честно пытаясь понять, как же так вышло, что тот сам магом стал.

Волк не стал. Слишком молод. Ему навигаций сорок еще прожить надо, чтобы потенциал раскрылся. У нас, у шефанго, встроенные системы безопасности, поэтому дети и подростки магией пользоваться не могут. То, что люди считают стихийной магией, то, с чем мы живем с рождения — наша эмпатия, близкая к телепатии, умение разговаривать с дельфинами, менять направление ветра, вызывать дожди и снегопады — это просто расовая особенность. У эльфов есть что-то подобное, у гномов, у вымерших орков. А способности к настоящей магии начинают проявляться только после ста навигаций, когда самоконтроль более-менее налажен. Раньше даже самым простым вещам, которые современные люди осваивают инстинктивно в бессознательном возрасте, у нас начинали учить только тех, кто прожил шестьсот навигаций. Сейчас правила изменились — вся жизнь изменилась — и шефанго учатся основам магии сразу, как только раскрываются способности, но путь в науку до шестисот навигаций все равно заказан.

В общем, маг из Волка пока никакой, зато он, как выяснилось, просто-таки создан для научных исследований. Гений же, кто б сомневался? Уж точно не я. И не Гуго.

Тот, когда понял, что речь не о магии, удивляться стал меньше. А когда Волк объяснил масштаб задачи, понимающе покивал:

— Ну, понятно. Это невозможно, значит надо, чтобы все это умели.

Хорошо, когда дети безоговорочно верят в родителей.

Плохо, что мой отпуск досрочно закончился. Из объяснений, которые Волк давал Гуго, стало ясно, что его работа из теоретической стадии переходит в практическую, и пора начинать строительство научной базы в джунглях Харара. В этих джунглях людей и нелюдей съедают одинаково быстро, независимо от того, приходят они туда охотиться или вести исследования. Когда я объединил Харар под своей рукой, по джунглям были проложены относительно безопасные маршруты, созданы стационарные лагеря, налажена работа спасательных отрядов. Но все это делалось без расчета на изучение инфернального прорыва. Я вообще не думал, что кто-нибудь когда-нибудь сунется его изучать.

А теперь нужно было построить научный поселок в непосредственной близости от адской пасти. И этим было кому заняться — своим хиртазам я могу доверить самые сложные задачи, но прохлаждаться на Лезвии, когда в моем королевстве затевается опасное и интересное дело, все равно не получится.

Ладно хоть узнал заранее. Ринальдо, например, все еще был не в курсе. А со мной Волк в последнее время говорил, в основном, о Даргусе, а не о создании некроаккумуляторов.

Да, увы, проклятый упырина для моего мальчика стал темой не менее интересной, чем исследования инфернального излучения. Но если в научной работе у Волка есть команда единомышленников, есть с кем обсудить цели, задачи и сложности, то Даргус — пространство, где водятся драконы. А кто знает драконов лучше, чем я?

Волк любит драконов. Кокрум!

Я тоже их люблю. Я Даргуса терпеть не могу. Он не дракон, он демон, он — волчья смерть, и он лучший учитель, которого я мог бы пожелать для Волка.

Пора возвращаться.

Роджер еще не полностью починил мое тело, но жить оно теперь может, а это уже много.

* * *

С утра к дому пришла лошадь. Очень большая, очень черная, очень опасная. Зверю почудился мрачный сарказм в темно-фиолетовых глазах, и он даже не списал это на игру воображения. Потому что с лошадью был прекрасно знаком, и с ее характером тоже.

Это была не настоящая лошадь. Это был фейри, здесь таких называли природными, а на Земле Зверь знал их как дорэхэйт (и не хотел знать, откуда он это знает). Фейри принадлежал Эльрику, выполнял функции ездового животного и пытался притворяться таковым.

Безуспешно.

Зверь его раскусил с первой встречи. И они с первой встречи друг другу не понравились. Что было странно. Лошади Зверя невзлюбили с тех пор, как он начал убивать, но природные духи, дорэхэйт, всегда относились к нему дружелюбно. Тарсаш был либо исключением из правил, либо слишком увлекся ролью лошади и забыл о своей природе.

Тогда, кстати, Зверю и Эльрик не понравился. С полной взаимностью. Но с Эльриком потом как-то наладилось, а с Тарсашем — нет.

Фейри этого так звали — Тарсаш. Эльрик ему такое имя дал. На зароллаше значит «черный». Очень оригинально и необычно для твари, которая выглядит как вороная лошадь.

Ну, ладно, ладно, «Тарсаш» означало гораздо больше, чем просто лошадиную масть. В имени отразилась и сверхъестественная сущность фейри, божественная сущность, если придерживаться точных формулировок, и черный ночной холод, и россыпь звезд по черному небу, и взмах крыльев черного коня Хаоса, летящего над Безликим Океаном, прокладывающего путь для черных дарков шефанго. Зароллаш — язык многозначный.

И если его слишком много слушать, заражаешься шефангской поэтичностью. Что не идет на пользу здравому смыслу.

Зверь уже четыре месяца жил в кампусе клиники и Тарсаша видел каждый день, однако тот никогда не подходил близко и никогда не приходил к его дому. Обычно тварь паслась в глубинах парка, высокомерно принимая восхищение посетителей и выходящих на прогулки пациентов, так же высокомерно принимая подношения в виде яблок, моркови и сахара, и не обращая на Зверя ни малейшего внимания.

Зверь Тарсаша тоже игнорировал.

Никак не мог понять, почему люди это чудовище не боятся. Скотина под сто восемьдесят сантиметров в холке, без намордника и ошейника, с копытами, которыми деревья валить можно и зубами размером с костяшки домино. Да не был бы он травоядным, точно стал бы людоедом.

Эльрик рассказывал, Тарсаш однажды льва убил. И мало того, еще и домой принес. На спину закинул и принес, ага.

Во время государственных праздников в Хараре Эльрик шкуру этого льва на Тарсаша в качестве чепрака надевал.

И что? В парке вокруг зверюги почти постоянно увивались какие-то дети. С едой, естественно. А родители, которым следовало бы хватать отпрысков в охапку и бежать подальше, следуя инстинкту сохранения вида, вместо этого поощряли контакты, подсовывая детишкам сухари и кусочки бананов и подначивая: «угости лошадку, видишь, какая лошадка красивая и добрая».

Иногда к лошади присоединялся пес. Жесткошерстная такса по кличке Шнурок. Длинный, наглый и бородатый. Собаки Зверя не любили куда сильнее, чем лошади. Собаки людей любят, а людоедов — нет. Вот и этот терпеть не мог. Лаял издалека. А когда однажды столкнулись в коридоре главного здания клиники, без лишних разговоров попытался вцепиться в ногу.

Хороший пес. Смелый. За Эльрика умрет, вообще не задумываясь.

Он-то думает, что убьет за Эльрика, но это потому что таксы склонны себя переоценивать. Из маленьких собачек, пусть очень смелых и бородатых, убийцы выходят так себе.

Зверь, однако, никогда не пытался даже приближаться к коттеджу, где Тройни и Ринальдо колдовали над телом Князя. Шнурок бы его, конечно, не убил, но своим лаем мог напрячь охрану. А охраняли коттедж Мечники. Самые настоящие. Аж семеро.

Из теоретических расчетов выходило, что для убийства одного Черного достаточно примерно четверти Мечника. Семеро, стало быть, могли убить Зверя двадцать восемь раз. Ему столько точно не надо.

Мечники, охранявшие Эльрика, правда, в отличие от Шнурка и Тарсаша, были не злые. Некоторые даже дружелюбные. Представители семьи фон Штаммов, одной из пяти семей готского палатината. Эльрик рассказывал про них. Он о многих своих хиртазах рассказывал, его люди все были особенные, хоть здесь, хоть в Саэти. Но фон Штаммы даже среди них выделялись. Палатины империи, они поколение за поколением становились мастерами меча, служили императору, а когда вырастали старшие сыновья, передавали им полномочия, выходили в отставку и шли в хиртазы к Эльрику.

Они не умирали…

Ну, то есть нет, не совсем так. Старшие успели умереть и вернуться к жизни, когда возникла необходимость защищать Этеру от инопланетного вторжения, справиться с которым без мобилизации всех доступных ресурсов, людям бы не удалось. А потом они как-то стали бессмертными.

Эльрик не сказал, как. Пальцами только покрутил неопределенно, и отделался коротким:

— Там сложно все.

Зверь знал, что фон Штаммы — не единственные бессмертные люди в команде Князя. Сотня их набиралась, бессмертных Мечников. Он пытался выяснить у Ринальдо, как так вышло, откуда они такие взялись, но тот ответил, что это все между Эльриком и Исэфом Аладо, ректором университета. Добавил непонятно, что будь его воля, он бы Аладо кишки выпустил, но дальше этого в объяснениях не пошел. А ведь они дружили. Ринальдо с ректором.

Ничего не оставалось, кроме как выжидать удобного момента, чтоб напасть на Эльрика из-за угла и найти разгадку.

В общем, фон Штаммы были не злые. Старшие — Клаус, Ульрих и Гебхард — казались, правда, хтоническими чудовищами чуть ли не из времен становления христианства, но, во-первых, христианами не были, христианство на Этеру вообще не прижилось, а, во-вторых, их совокупный возраст не дотягивал и до двух тысяч. Младшие же, Махт, Эбер, Рамунд и Ардрад даже шли на контакт, если доводилось встретиться с ними не на дежурстве. Охраняли-то Эльрика посменно, по двое, и, сдав пост, фон Штаммы порой не сразу возвращались в свою неприступную крепость в скалистых горах на берегу бездонной бурной реки.

Нет, Зверь, вообще-то, знал, что они жили в Хауране, столице Харара. У них там были семьи — жены, дети, все как у людей. Но при взгляде на этих неизменно строгих и почти неотличимых друг от друга тевтонов, мысли о мрачной германской романтике сами лезли в голову.

С младшими фон Штаммами он был неплохо знаком. Сливал им порой информацию про Эльрика — насчет того, когда тот думает вернуться, как будет себя чувствовать по возвращении, насколько долго предстоит восстанавливать форму. Им разное было интересно. Вроде, по работе, а, вроде, и нет.

От старших Зверь предпочитал держаться подальше. Они как-то слишком сильно ассоциировались с противозенитным комплексом, установленным на плоской крыше коттеджа и с системой дальнего обнаружения, размещенной по периметру. Вот, сколько в том комплексе человеческого? Столько было и в трех старших фон Штаммах.

Хотя, Эльрик утверждал, что они «нормальная молодежь, и пить умеют».

Пить с этими…

Ну, Князь есть Князь.

На подоконник снаружи спикировал ворон.

Зверь глянул вверх — точно, над деревьями планировал орел, размером с дельтаплан. Кроме Шнурка все в сборе, стало быть. Что происходит?

Ворон каркнул.

Тарсаш развернулся и отправился в глубины парка. Посмотреть приходил?

Блин, да нет, конечно!

Ворон каркнул еще раз, и до Зверя дошло окончательно. Тарсаш приходил за ним, и Ворон прилетел за ним, и орел — Кончар — хоть и не взял на себя труд спуститься, все равно был тут по его душу. А Шнурка не было потому, что тот с Эльриком. Там, где сейчас надо быть и Зверю.

Он хлопнул Блудницу по фюзеляжу и выпрыгнул в окно. Ворон вцепился когтями в его плечо — ну, да, им же в одну сторону, а летать эта птица всегда ленилась. Тень Кончара скользнула по земле и кустам, орел заложил плавный вираж, направляясь туда, куда ушел Тарсаш.

Интересно, как быть со Шнурком? Он ведь даже близко к Эльрику подойти не позволит.

Шнурка Зверь услышал раньше, чем увидел. Маленькая собачка, но громкая. Правда, лаял тот не долго. И не нужно было много ума или воображения, чтоб понять, почему в этот раз такса замолчала, едва подав голос.

Потому, что нашлось, кому велеть ей замолчать.

Про фон Штаммов, задачей которых было охранять Князя от всех и вся, Зверь даже не вспомнил. За две секунды пересек лужайку перед коттеджем, щелкнул пальцем по клюву недовольного Ворона, которому сложно было удерживать равновесие на такой скорости, взлетел на крыльцо…

И наткнулся на Махта фон Штамма. Будто на каменную стенку наскочил. При том, что между ним и готом расстояние было сантиметров тридцать, и тот не использовал никаких силовых полей.

Воля и разум. Исключительно.

— Привет, — сказал Зверь.

— Привет, — сказал Махт. И отступил, позволяя пройти.

В просторной прихожей никого не было. За полупрозрачной дверью палаты двигались тени. Зверь еще до того, как вошел, опознал Роджера, Ринальдо и Клауса фон Штамма. И Эльрика. Само собой! Эльрик был здесь. Наконец-то!

Хотя, сам он вряд ли так уж радовался. Кто бы обрадовался необходимости сменить полноценную жизнь, пусть и в пределах Дороги, на постельный режим и антигравитационное кресло?

Эльрик был здесь! В большой, под завязку забитой лечащей аппаратурой комнате. В этом самом антигравитационном кресле, сейчас стоявшем на полу, но вполне готовом к взлету. У кресла, по правую руку — живую — лежал Шнурок.

Зверь, кажется, даже поздороваться забыл. И, кажется, на это не обратил внимания никто, кроме Шнурка. Пес тихо зарычал, но больше никак недовольства не проявил.

— На Дорогу я какое-то время выходить не смогу, — сказал Эльрик без предисловий. — Кто-нибудь меня за это точно прикончит.

— Я, — сказали Ринальдо и Роджер хором.

Клаус пожал плечами:

— Я, конечно, телохранитель, но они — лучшие в мире маги.

Из этого следовало, что он не собирается предотвращать убийство. Скорее всего, даже не попытается.

— Как видишь, — по голосу Эльрика ясно было, что тот и не сомневался в злокозненности окружающих, — полагаться мне не на кого…

Шнурок не дал ему договорить. Встал на задние лапы и, бешено виляя хвостом, стал тыкаться в лежащую на подлокотнике кресла руку.

— О, прости, прости, — Князь пропустил между пальцами шелковистые собачьи уши, — ты-то, конечно, всех победишь.

Это стоило усилий. Это движение — едва-едва прикоснуться к собаке, которая, к тому же, сама лезет под руку — далось ему с трудом.

Ворон издал короткий, курлыкающий звук и перелетел с плеча Зверя на спинку кресла.

— Ладно, — смирился Эльрик, — не все здесь враги, кого-то из союзников просто не впускают внутрь из-за размаха крыльев, а кто-то — лошадь, но ты можешь оставаться, если хочешь. Тут есть целая нежилая комната. Роджер не против.

— Господин фон Рауб за тобой, если что, присмотрит, — буркнул Роджер. — Как врач, а не как головорез.

— Эргес, внеси его в списки тех, кого не надо каждый раз проверять, — сказал Князь кому-то в условно-жилой части палаты. Там было немножко нормальной мебели… и узколицый, узкоглазый нарлунец, которого Зверь не заметил, когда вошел.

Не заметил?

Клауса почуял еще из-за двери, Ринальдо и Роджера тоже, а этого нарлунца — нет. И не видел в упор, пока Эльрик не привлек к нему общее внимание.

Эргес Уртай, советник по общим вопросам министерства финансов объединенного королевства Харар. Ни о чем не говорящая должность, ничем не примечательная внешность. Маленький — на полголовы ниже Зверя, — тощий, улыбчивый, как ясное солнышко. Глаза-щелочки, острые скулы, да короткая черная косица, вот он весь. Если просто смотреть. То есть если его, вообще, получится увидеть. И это само по себе серьезный повод задуматься над тем, кто же такой господин советник, и что же с ним не так.

Любой заинтересовавшийся, впрочем, мог заглянуть в сеть и получить историческую справку. Эргес Уртай, мастер меча (ну, разумеется), сто пятьдесят лет назад возглавлял службу государственной безопасности Нарлуна. Вместе с другими Мечниками был мобилизован на защиту Этеру от агрессивных инопланетян. А по окончании войны заявил своему императору, что уходит со службы.

Трое его учеников, тоже Мечников, ушли вместе с ним.

По слухам, Уртай сказал, что его долг — служить своему господину, и что единственный его господин — Эльрик де Фокс. Император был раздосадован. Такие заявления, в принципе, расстраивают, а уж, сделанные начальником Госбезопасности, вообще должны вгонять в депрессию.

И в паранойю.

Эргес Уртай перестал быть главой разведки и контрразведки, зато возглавил официальный список государственных врагов Нарлуна.

Князь делал это. Как-то. Зверь знал по себе. Он много лет боялся этого шефанго, боялся, не понимал, терпеть его не мог. А теперь не смог бы без него жить. Странное, надо сказать, чувство, опасно похожее на зависимость, но Зверь ни на что бы его не променял. Уж он-то хорошо знал, в чем разница между зависимостью и любовью.

У других было иначе, он видел, что иначе, и все же, те, кого сводила с Эльриком судьба, оставались с ним навсегда. В Саэти говорили «не бывает бывших людей де Фокса». Это правило действовало и на Этеру. Только здесь и «навсегда» было настоящим. Здесь Эльрика окружали личности бессмертные и какие-то… чересчур могущественные.

Интересно, к живым легендам, вообще, можно привыкнуть? Вроде бы, давно пора. Два года прожил под одной крышей с Князем, а легендарней никого нет, ни в Саэти, ни здесь. Но Князь он… ближе и понятней его тоже никого нет. Легенда, там, не легенда, а когда она тебя приручает, к ней привыкаешь, в этом и смысл.

Сидит в своем кресле, ухмыляется. Пальцем сам пошевелить не может, и его это ни на секунду не напрягает. Он уверен в людях вокруг, как в себе самом. Если не больше. В себе-то он, бывает, сомневается.

Может, в этом дело? Не в сомнениях, в их отсутствии. В доверии и ответной преданности, в том, как и почему обрели бессмертие Мечники, ставшие хиртазами Эльрика.

А, может, никаких объяснений нет, и прав Эльрик, утверждающий, что это осаммэш, дар предвидения, сводит его с теми, с кем ему по пути. Не любит он свой талант, не пользуется им, но не может запретить таланту пользоваться собой.

— Здесь в ближайшее время станет оживленно, — предупредил Эльрик, прежде чем Зверь успел сказать, что принимает приглашение.

— Нет, — мгновенно отреагировал Роджер. — Здесь будет тихо, постельный режим, физиотерапия, реабилитация и идеальная дисциплина.

Эльрик вздохнул.

Ворон занервничал и растопырил крылья.

Шнурок, уже снова улегшийся под креслом, несколько раз стукнул по полу хвостом.

Ринальдо закатил глаза.

Лицо Клауса стало настолько индифферентным, что он вообще перестал походить на человека. Превратился в идеальную модель телохранителя.

— У меня есть обязанности, — напомнил Эльрик.

— У меня тоже, — отрезал Роджер, — и я их все это время выполнял, а ты своих благополучно избегал четыре месяца, значит, сможешь обойтись и дальше.

— Я вернулся раньше, чем планировал, потому что обстоятельства потребовали моего присутствия.

— А я должен позволить тебе превратить лечебный корпус в рабочий кабинет в благодарность за то, что мне больше не приходится общаться с тобой посредством медиума?

— Это кто тут медиум? — поинтересовался Ринальдо.

Роджер, оказавшийся опасно близко к переходу союзника на другую сторону баррикад, поднял руки:

— Мы говорим о твоем старшем брате. Их у тебя что, так много, чтоб разбрасываться?

— Он не будет… да ничего он не будет, он же ничего не может, — во взгляде Ринальдо, брошенном на Эльрика, не было особой уверенности.

Зверь вот тоже сомневался. Не в том, что Князь «не может», а в том, что «не будет». Потому что у Эльрика одно с другим, как бы так помягче… не всегда коррелировало.

— Я буду делать все, что нужно, — пообещал Эльрик.

Разумеется, это никого не успокоило. Даже наоборот.

— Если я спрошу его, кому именно нужно, он скажет, что ему, — Роджер сделал странное для врача движение, такое, будто сворачивал кому-то шею. — И получится, что он, вроде бы, на моей стороне. Потому что ему сейчас нужно восстанавливаться, а это в моих интересах. Но ему слишком многое нужно кроме этого. Он не будет есть…

— Я пока и не могу.

— Не будет спать.

— Четыре месяца, Роджер! Неужели четырех месяцев сна недостаточно?

— А потом встанет и сбежит…

— Но ты же как раз и хочешь, чтобы я мог вставать и бегать.

Не в первый раз они об этом говорили. Точно не в первый. Бывают такие темы, которые от повторения не теряют актуальности.

— Он будет, — сказал Зверь, — есть и спать точно будет. Я умею.

Чего он не мог, так это не дать Эльрику работать, но на такое никто был не способен. И Роджер это понимал. И Ринальдо. Идеал недостижим. Но к нему можно хотя бы попытаться приблизиться.

* * *

Оживленно в коттедже стало не просто «в ближайшее время», а уже через пару часов после того, как Князь восстал с одра. Посетителей не прибавилось, но шонээ заработали с полной отдачей, а это было все равно, что беспрерывный поток людей. Встреча за встречей, вопросы, ответы, распоряжения, приказы. В Саэти, правда, рабочий график Эльрика был куда напряженней. Но там шла война.

— А здесь планируется экономический переворот, — объяснил Князь, когда Зверь угрозами и вымогательством заставил его сделать передышку. — Причем на моих условиях. Это посерьезней иной войны. Нам сейчас нужно постараться, чтобы как раз войны и не было.

«Нам» — это всем тем людям и нелюдям, с которыми Эльрик встречался, то есть связывался, и которые сами по себе были кем-то вроде королей или, по меньшей мере, министров и генералов. Зверь достаточно разбирался в глобальной политике, чтобы знать в лицо официальных правителей Этеру и наиболее развитых планет, но недостаточно, чтобы знать правителей неофициальных.

Как-то не до того было. Сразу стал работать в клинике, увлекся практической психиатрией, теперь вот, вообще, ученым стал. А ведь когда в Саэти попал, первым делом постарался выяснить, у кого там реальная власть, кого стоит бояться, а с кого можно попробовать получить пользу.

В Сиенуре таких вопросов не возникло. Эльрик есть, вот и ладно. Эльрик и другие представители семьи де Фокс. В Саэти был только один де Фокс, а шума и движухи от него внезапно для всех случилось столько, что карту мира пришлось перерисовывать. Здесь же обитала целая семья. И от них шуму происходило куда больше, но это был шум такой… словно бы фоновый. Ни одно большое дело не обходилось без участия де Фоксов, однако к этому все привыкли, этому никто не удивлялся, и, вроде бы, никто не обращал на это особого внимания. Ну, да, есть у них влияние… везде и на все. Но так всегда было и всегда будет, а если б вдруг оказалось не так, вот это бы вызвало удивление, пересуды и как бы, опять же, не перерисовывание карты.

Зверь еще не в полной мере осознал себя необходимой частью основания, на котором де Фоксы строили свое могущество. Он пока осознавал лишь свою необходимость для Эльрика, которому нужен был просто так, из-за ничего. Любая мысль о своей ценности или полезности по-прежнему вызывала злость, но, вообще-то, приносить пользу ему всегда нравилось. Надо было лишь подождать, чтобы окончательно утвердить для себя отсутствие взаимосвязи между полезностью и правом на жизнь.

Эльрик же на следующий день после возвращения в мир живых озадачил его снова. Он и здоровый это делал постоянно, и пока в коме пребывал, и в покалеченном состоянии ничего не изменилось. Прямо с утра явились посетители — реальные, а не виртуальные. Двое шефанго: мужчина и женщина. Кареглазый брюнет с забранными в хвост густыми волосами, и женщина — тоненькая, русоволосая, на две головы ниже своего спутника. Зверь, никогда раньше не видевший женщин-шефанго, залип, не в силах отвести от гостьи взгляда. А Эльрик подлил масла в огонь, когда представил обоих.

— Готтре оллаш Мигара-Йеррх конунг Шарни. Йеррх от’ассер Моруанец. Готтре оллаш Хортах-Айла эрте Фош, конунг Страйшанго, шенирэ геррсе. От'ассер готтре Косатка[6]. Мигара — моя жена, Хортах — мой дэира.

Зверь всегда считал себя… незашоренным. Думал, что не оглядывается на правила, а нормам если и следует, то исключительно добровольно и осознанно, потому что ему для следования нормам нужно было прилагать усилия. В общем, был уверен, что мыслит широко и допускает возможность всего, что не противоречит законам физики и многого противоречащего. Но сейчас перед ним были жена Эльрика и его… муж? «Дэира» ведь как-то так и переводится. Тресса назвала бы дэирой Мигару, а Хортаха — мужем.

Все это надо было как-то уложить в голове. Одно дело знать, что у Эльрика… в смысле, у Трессы, которую Зверь тоже никогда не видел, есть муж. Другое дело — убедиться, что он и правда есть. И имеет какое-то… блин, прямое! отношение к Эльрику. И при всем при этом еще неплохо было бы перестать пялиться на Мигару. Хотя бы перестать думать о том, что женщины-шефанго — это очень, очень, очень странные — страшные — существа.

Эльрик, тем временем, представлял его. «Готтре оллаш Вольф фон Рауб. От’ассер готтре Волчонок, но в этом мире он пока не обзавелся прозвищем». И даже не ухмылялся, выглядел серьезным. Выглядел, ага! Зверь без всякой эмпатии знал, что Князь в глубине души потешается над ним, получает массу удовольствия от его замешательства. И не важно, что души нет. Души нет, а глубина есть. Черная и злобная!

Мигара была в маске. Женщины-шефанго носили маски и вуали, делали мейкап, использовали любые возможности украсить себя, под предлогом защиты окружающих от невыносимой шефангской красоты. Магию, смягчающую воздействие на психику, они при этом тоже использовали, так же, как и мужчины. Но от украшений не отказывались.

Если б когда-нибудь встал вопрос выбора: магия, или украшения, легко догадаться, что у магии не осталось бы шансов.

Но даже в маске, даже сквозь магическую завесу, от Мигары бросало в дрожь. Не из-за вызывающей ужас демонической составляющей, к ней Зверь как раз-таки, был неуязвим, а из-за чуждости большей, чем у шефанго-мужчин. А ведь всегда казалось, что больше некуда.

Что ж, нет предела совершенству. Клыки, треугольные зубы и выступающие челюсти на нежном, с тонкими чертами лице, производили впечатление куда более жуткое, чем на лицах мужских. Скульптурной лепки, но резких, звероватых, естественным образом ассоциирующихся и с хищниками, и с акулами.

«Мигара» на зароллаше означало «милость». Правильно произносилось «михгарсш», однако Мигара родилась и выросла не на Ямах Собаки, а в королевстве Моруан, в графстве Шарни, среди людей, которым зароллаш не давался. Он никому, кроме шефанго, не давался. Так Михгарсш стала Мигарой, отсюда же и прозвище Моруанец. Конунг Шарни. Еще одна драматическая и романтическая история, которую Эльрик, с одобрения своей прекрасной дамы, пересказал в общих чертах. Шефанго, кажется, все так устроены, что без приключений и романтики у них не обходится.

Отец Мигары был дружен с графом де Шарни, а еще они с графом были дэира, и когда погиб шефанго, который мог называться матерью Мигары, если б у шефанго было понятие «мать», ее отец покинул Ямы Собаки и уехал на континент. К своему дэира. Уехал, потому что графу Шарни понадобилась поддержка в войне с соседями. И погиб на этой войне. Его хиртазы и ребенок остались в Шарни, граф растил девчонку-шефанго, как родную дочь. Он не дожил до времени, когда девочка научилась менять облик и становиться мальчиком, но оказался достаточно умен и настойчив, чтобы законным образом оставить Шарни в наследство приемному сыну. В понимании шефанго, графство получило статус «аена»[7]. О том, что это означает к тому времени люди уже, более-менее, знали, и людям это ожидаемо не понравилось. Поэтому для подтверждения законности наследования однажды потребовалась силовая поддержка — времена были дикие, сила считалась серьезным аргументом в юридических спорах — и таким образом Мигара де Шарни познакомилась с Эльриком де Фоксом.

Шефанго все так устроены, факт. Без приключений и романтики у них не обходится.

Беседа шла на зароллаше и удентальском. Эльрик сразу дал понять, что Зверь понимает зароллаш, но никто не ждал, что человек будет говорить, как шефанго, да он и сам не рискнул бы пока пробовать свои речевые навыки на неподготовленных к этому демонах. Зароллаш давался легко, тому способствовали и музыкальный слух, и ангельская природа, однако опасность ошибиться в интонациях сохранялась. А когда имеешь дело не с Князем, терпимым к чужим слабостям, а с главнокомандующим Ям Собаки и дамой, чье имя в женском облике означает «Милость», зато в мужском — «Молния, бьющая в цель», лучше не будить лихо.

У обоих шефанго было при себе по два парализатора. Оружие Мигары выглядело изысканными украшениями. Оружие Хортаха казалось частью самого Хортаха. Естественной и неотъемлемой. И ни Мигара, ни Хортах даже не подозревали, что вооружены. Ну, не считали шефанго оружием то, что не предназначено для убийства.

То есть понятно, что даже нежная Мигара могла бы до смерти забить парализатором среднего человеческого спецназовца, но все-таки ей проще было бы свернуть этому спецназовцу шею или вырвать когтями кадык, чем тратить силы и время на убийство легким, хрупким предметом.

И, может быть, пора перестать думать о том, как шефанго убивают?

Тем более что женщины-шефанго этого никогда не делают. Чтобы убить, они становятся мужчинами.

Эльрик наслаждался происходящим. Зверь разрывался между страхом, любопытством и желанием треснуть драгоценного Князя в лоб. Нельзя бить калек, но это человеческие правила, нелюдям, тем более ангелам, они не писаны.

Шнурок извертелся, не в силах выбрать, у кого же из дорогих гостей он хочет гладиться больше. Пес вился юлой, всем длинным мохнатым туловищем и даже головой, скручивался в штопор от кончика носа до кончика хвоста. Он запрыгивал на колени к Хортаху, падал на спину и на пару минут блаженно замирал, подставив брюхо под когтистые руки. Потом выворачивался, спрыгивал на пол и начинал просительно заглядывать в глаза Мигаре. Та наклонялась, чтобы потрепать пса по ушам и холке, Шнурок терся боком о ее ноги и, полностью счастливый, убегал к Эльрику, чтоб на те же пару минут улечься под его креслом.

Дольше чем на две минуты покоя его не хватало. Таксы и в обычных условиях собаки не самые ленивые, а уж когда события провоцируют на то, чтобы развить буйную деятельность, достойнее таксы на провокацию способны ответить только терьеры.

Шнурок сочетал в себе качества обеих пород. В иные моменты казалось, что в комнате не одна, а три собаки, ластящиеся одновременно ко всем троим шефанго.

Время от времени Шнурок рычал на Ворона, но тот, завороженный блестящими украшениями Мигары, замер на подлокотнике ее кресла, полностью игнорируя собачьи угрозы.

— Если я снова недосчитаюсь перстней, — предупредила шефанго, — я знаю, где тебя найти.

Ворон отмер. Курлыкнул и негодующе отвернулся.

— Он как-то сумел прокрасться в портал, — сказала Мигара Эльрику. — Заявился к Эйдуру и обокрал его мастерскую.

— Он всегда так делает.

— Но в этот раз он все перепрятал. В старом тайнике ничего нет.

— Набах[8], — отчетливо произнес Ворон.

— Это кража, — возразила Мигара.

— Набах!

— Добыча — это то, что взято силой. А ты крадешь.

— Верни, — велел Эльрик. — Потом мы сходим к Эйдуру, и он тебе что-нибудь подарит. Если будешь хорошо себя вести. А если не будешь, я тебя сам ограблю.

— Норт пэнар[9], — каркнул Ворон. И перелетел на спинку кресла Эльрика.

— Забыл, где тайник? — умилилась Мигара. — Птичка, ты же не можешь похвастаться Эльрику, пока он тут, значит придешь хвастаться ко мне.

— Норт[10]!

— У него теперь есть кому хвастаться, — объяснил Эльрик. — Тому, кто точно его не выдаст.

Хортах в разговоре не участвовал, но первым сообразил, о ком речь. Он повернулся к Зверю. Мигара проследила направление взгляда.

Две пары пустых, лишенных выражения глаз…

Зверь поежился. Он знал, где тайник Ворона. Ворон сам же и показал. Судя по содержимому, за четыре прошедших месяца украшений (не только перстней) недосчитались многие посетители клиники. Нормальные птицы не склонны к хвастовству, но откуда у Эльрика взяться нормальной птице, и Ворон хвалился добычей вдохновенно и искренне.

Что ж, если он и правда обнес мастерскую Эйдура, это объясняло наличие в тайнике, красивых, блестящих вещиц непонятного назначения. Они были предназначены для украшения оружия. Самого Эйдура-Синну, сына Эльрика и Мигары, Зверь не знал — тот заглядывал в клинику в июне, но виделся только с Роджером. Зато изрядно озадачил Зверя, передав ему подарок — серебряный, дивной красоты футляр для кундарба. Тогда Ринальдо и обмолвился, что Эйдур — оружейник.

В июне тут побывали, кажется, все члены семьи, и все были отправлены восвояси. Зверь никого и не видел. Возможно, Мигара и Хортах были первыми ласточками новой череды визитов.

— Как вы полагаете, Вольф, — мягко поинтересовалась Мигара, — помочь вернуть украденное, это хорошо?

— Не дави, — хором сказали Эльрик и Хортах.

Друг на друга они даже не взглянули. Обычное дело для дэира — думать и говорить об одном и том же.

— Я и не давлю, — Мигара пожала плечами. — Но Сурух правит Холланго. Синна могла бы их познакомить. Вольф, вам интересно было бы встретиться с конунгом Холланго?

В конунгате Холланго делали болиды. Нет, не так. В конунгате Холланго находился единственный в этерунской системе завод по производству болидов. Конунг Холланго, соответственно, был монополистом в авиастроении. А на крыше главной башни его замка стоял МиГ-37. Слухов о болиде ходило множество, но достоверность их не выдерживала даже поверхностных проверок, и Зверь с ума сходил от желания выяснить, как он туда попал и зачем там оставлен.

А сам Сурух-Резх конунг Холланго был рожден Синной-Эйдуром де Фокс.

Получалось, что сын Эльрика, Эйдур де Фокс, из мастерской которого Ворон украл детали, был еще и Синной де Фокс, матерью конунга Холланго, который знал тайну МиГ-37, и мог ее выдать при условии, что Зверь выдаст тайник Ворона.

Люди сходят от шефанго с ума. Теперь понятно почему.

— Не могу, — сказал Зверь. — Я обещал.

Мигара довольно хмыкнула. Хортах улыбнулся, сверкнув острыми треугольными зубами. Эльрик остался невозмутим — он знал, каким будет ответ, ему для этого и осаммэш не нужен.

И он точно знал, откуда взялся МиГ! Не мог не знать. В конце концов, это была его семья. И хотя формально Сурух де Холланго не имел отношения к де Фоксам, когда де Фоксов интересовали формальности? Мигара и Хортах даже на Зверя смотрели как-то… собственнически, а ведь он-то был вообще посторонним. Ну, а Эльрик не сомневался в своем праве на него с первой встречи в Лонгви.

Зверь поклонился Мигаре:

— Госпожа де Шарни…

Кивнул Хортаху:

— Господин де Фош…

Зыркнул на Эльрика:

— Князь…

— Можешь не продолжать, — разрешил Эльрик.

Это хорошо, что можно не продолжать, потому что сказать при даме: «да идите вы трое на хрен» Зверь не мог себе позволить, а ничего цензурного на язык не подворачивалось.

Нет, это не со зла. И Мигара, и Хортах ему понравились. Это — от неожиданно сильного осознания своей причастности к чему-то… Пока неведомому, но огромному и куда более интересному, чем нелепая судьба жертвы, спасающей мир.

ГЛАВА 3

«С музыкой слиться в порыве страсти,

Стать неотъемлемой малой частью

Нотных раскладов, и этой властью

Стать необъятнее и сильней».

Тим Скоренко

Он снова мог приносить пользу лично Эльрику. Это было хорошо. Стать одним из «людей де Фокса», а не какой-то непонятной, опасной тварью, прирученной из прихоти, тоже было хорошо. Зверь ждал. Приносил пользу. Оставался опасной тварью, голодной тварью, но уже хотя бы не непонятной, спасибо профессору Даргусу.

Испытательный полигон в Хараре возводился стахановскими темпами. Возвращение ли Эльрика тому причиной, или какое-то особенное трудолюбие харарцев, но лесная нечисть, привыкшая кормиться исследователями, мгновенно куда-то рассосалась, свободная от эндемиков площадка под застройку так же мгновенно нашлась, а желающих участвовать в строительстве стало больше чем нужно раньше, чем открылись вакансии.

Это в джунглях-то. Куда семьдесят лет назад, пока Харар был пятеркой княжеств, а никаким не королевством, не рисковали сунуться даже самые оголтелые ученые. Преданность науке не оправдывала экспедиций со стопроцентной смертностью, а в случае харарских джунглей и смертность оказывалась сомнительной. Точно известно было лишь, что умершим там везло больше, чем исчезнувшим.

Многие исчезнувшие, кстати, как раз и нашлись при расчистке площадки. Сами пришли. Зверь тогда хотел на место будущего лагеря сходить, но профессор Даргус сказал, что незачем. Сказал, что быть научным консультантом в боевых рейдах еще осточертеет, что ничего в этом нет хорошего, и что лучше вообще не начинать. Все вместе звучало очень интригующе, так же, как и итоговое пожелание «хорошо учиться, чтобы не съели». Зверь, ошарашенный, спросил, что же его сможет съесть. Ну, да, он опасался ходячих мертвецов, но, во-первых, нашедшиеся участники экспедиций были живыми, а, во-вторых, упокоивать мертвых он научился чуть ли не в первые несколько дней после знакомства с профессором. В его случае управление неупокоенными было, оказывается, не магией, а природной особенностью. Даргус же мрачно ответил, что съесть могут другие участники рейда. «Дикари и солдатня».

Даже интересно стало, за кого же он самого Зверя держит? Неужели и правда за врача-интерна? Казалось бы, тридцать лет службы в армии, да еще в генеральской должности, оставили неизгладимый отпечаток на поведении и психике.

— Не говорите ерунды, юноша, — брюзгливо ответил Даргус на прямой вопрос. — Какой вы интерн, вам до докторской степени осталась пара формальностей.

Что ж, за интерна, стало быть, он Зверя не принимал. За военного тоже. Доктором пока не считал. Что оставалось, Ангел, что ли?

— Ну, а кто еще? На человека вам еще учиться и учиться. Вот и учитесь. Чтобы не съели.

Чудесный старик! Странно, почему никто больше этого не понимает.

Не понимали. Даргуса уважали, боялись, ценили и — терпеть не могли. По последнему пункту у него с окружающими была полная взаимность, по первым трем чувства оставались безответными. Может, конечно, этим нелюбовь и объяснялась.

Еще он был старым. Не только по возрасту. У демонов какой возраст? Они же не рождаются и не умирают, появляются вместе с миром и вместе с миром существуют. Если нормальные, а не как Зверь. Но Даргус и выглядел старым. Маленький лысый старик с носом-клювом и пронзительным, немигающим взглядом водянистых глаз. Он здорово походил на грифа.

Зверь давно заметил, что люди, в основном, не находят грифов симпатичными. Но сам был лишен подобных предрассудков и проникся к профессору теплыми чувствами с первых дней знакомства.

Даргус умел объяснять. Он очень хорошо умел объяснять. Умел учить.

Терпеть этого не мог, утверждал, что людей и нелюдей, способных управлять не-мертвыми и контактировать с инферналами, можно сосчитать по пальцам одной руки, и все они уже работают на кафедре, но его лекции по общему курсу не-мертвых состояний считались лучшими не только на Этеру, но и во всем Сиенуре. Семинары тоже были бы лучшими, но профессор их не проводил.

«Бездарности рот раскрыть боятся, а идиоты болтают чушь. Никакого толку нет».

Вместо семинарских занятий он раздавал темы для письменных работ. Бездарности, таким образом, писали чушь наравне с идиотами, укрепляя Даргуса в нелестном мнении о человечестве в целом и студентах Удентальского университета, в частности.

Зверя он, естественно, тоже считал недоумком, но хотя бы не бездарностью. В заслугу последнее, правда, не ставил. Даже наоборот. Утверждал, что незнание собственной природы, неспособность даже на самом примитивном уровне пользоваться элементарными навыками, хуже любой бездарности. Все равно что лакать из чашки, вместо того, чтобы взять ее руками и поднести ко рту. И учил. Терпеливо и последовательно. Как пользоваться руками, как держать чашку, как из нее пить. Как наливать в нее воду.

Цветовую модель инфернального излучения с прозеленью посмертных даров Даргус забраковал с невыразимым высокомерием. Не будь он так похож на грифа, высокомерие показалось бы брезгливостью, но представить себе брезгливого грифа Зверь не смог. На такое ни у кого бы воображения не хватило.

— Черный — это отсутствие любого цвета, — профессор ткнул в модель сухим, длинным пальцем, — даже вы должны это знать. Даже здешним профессорам это известно. Вы, юноша, утверждаете, что видите цвет. Ваш мозг, вроде бы, устроен небезнадежно, так подумайте, можно ли увидеть то, чего нет?

— Только вообразить можно, — признал Зверь.

— В данном случае воображение неуместно. Вы могли бы ограничиться цифровыми значениями, понятными людям, но не создающими у них иллюзию того, что они имеют дело с магией. Забудьте о том, что излучение имеет цвет, оно не имеет цвета. О цифрах пока тоже забудьте. Очистите свой мозг, это не сложно, не так уж он пока загружен. И проанализируйте излучение прорыва еще раз. Столько раз, сколько понадобится, чтобы понять, о чем я говорю.

Это заняло время. Несколько часов. Несколько тысяч метрономов в разных видах и ракурсах, вплоть до анимированных, издающих при покачивании сухие, костяные щелчки.

Излучение нельзя было увидеть. Оно не имело цвета. Оно… звучало?

Музыка?

Дело было глубокой ночью, но ждать до утра казалось невыносимым. Необходимо было прямо сейчас, сию секунду, выяснить, проверить, убедиться в своей правоте. А потом понять, как такое, вообще, может быть. Какая еще музыка? В природе нет ничего музыкального. Есть лишь шумы, звуки той или иной степени хаотичности. За музыкой же всегда стоит разум.

Он связался с Даргусом, не думая о том, что будить злых грифов — последнее, что стоит делать, если дорожишь нервами и рассудком. А профессор сразу ответил на вызов.

— Это музыка, — сказал Зверь.

— Жду вас через десять минут на кафедре, — буркнул Даргус, — продолжим занятия.

Инфернология, занимаясь изучением именно инферналов, тем не менее, объясняла разницу между всеми демоническими сущностями. Инферналами назывались существа демонической природы, не способные обитать в тварном мире без специальных усилий, не умеющие материализоваться, вынужденные воплощаться в чужие тела. Демонами же назывались те боги, которые не выполняли никакой божественной работы.

Услышав об этом впервые, Зверь был… удивлен. Да нет, какое там? Он был потрясен и абсолютно не готов принять такую классификацию. Потому что она относила к богам и его самого, и профессора Даргуса. Получалось, что вся разница между ними и, например, Дарнием, богом медицины, заключалась лишь в том, что Дарний работал, а они бездельничали.

На это заявление, помнится, профессор смерил его взглядом, нелестным даже для умственно-отсталой креветки и объяснил, что и работа, и даже обучение на кафедре инфернологии — слишком сложная задача для разных там покровителей чего бы то ни было, поэтому еще вопрос, кто бездельничает, а кто занимается нужным и полезным делом.

Итак, демоны были богами. Демоны отличались от инферналов. Демоны и инферналы отличались от людей и духов. Но и инферналы, и демоны, и человеческие души были схожи в одном, самом важном — их нельзя было увидеть. Они не были цветом. Они были музыкой.

Странно было слышать от профессора Даргуса, желчного, старого, лишенного даже зачатков поэтичности, объяснения, что музыка является их сутью, как суть духов — идеи, которые они воплощают, а суть людей — души, способные воспринять и принять любую идею. Демоны и инферналы тоже были идеями, явлениями, мыслями и событиями, но… рукотворными?

— Можно сказать и так, — Даргус не одобрил определение, однако признал его правомочность. — Созданы раз и навсегда. Никаких изменений, никакой эволюции, никаких мутаций. Мы меняемся, развиваемся или деградируем только лично. Каждый сам по себе. У демонов и инферналов не может быть потомства, которое унаследует изменения, поскольку существа нашей природы не рождаются, они появляются, когда возникает необходимость и не нуждаются в родителях.

Вообще-то, нуждаются. По крайней мере, в первые десять лет жизни. Но это, наверное, изъян, сродни неумению пить из чашки. Не бывает у демонов никаких «первых лет», демоны — продукт готовый, способный с момента творения действовать с максимальной эффективностью сначала в пределах своего функционала, а дальше — как пойдет. Музыка может быть бесконечно разнообразной.

Мысли об этом тоже были неприятно близки к однажды сделанному выводу о собственном предназначении. Эльрик с выводом не согласился, и Зверь ему верил, хоть эта вера и потребовала изменить… пищевые привычки? В общем, Эльрик был прав: никто не живет только для того, чтобы умереть. Но это правило относится к людям. А у демонов есть задача.

Есть, правда, и развитие. Перемены. Новые сочетания нот.

Всегда неслучайные, в отличие от человеческих судеб.

Даргус не знал о Звере ничего, кроме того, что тот пришел с Эльриком. Насчет этого он высказался в том смысле, что ангелов-хранителей не бывает, а те, что есть, очевидно, весьма неразборчивы, а в остальном прошлым своего ученика не интересовался, вопросов не задавал, о происхождении не спрашивал.

Понятно, почему. Потому что происхождения не бывает. Никаких родителей, никаких семей, никакого, кстати, семейного долга. Очень удобно.

Даргус не знал и не спрашивал. Но сейчас смерил Зверя пронзительным, холодным взглядом и вдруг произнес:

— Знать людей — совсем не то же самое, что жить как человек. А жить как человек — не то же самое, что быть человеком. Я не знаю, как случилось, что вы явились на свет, не осознавая себя и свою природу, не знаю, как складывалась ваша жизнь и почему вы считали себя человеком, а не ангелом, но этот опыт уникален и недостижим ни для кого из нас. У вас, господин фон Рауб, есть шанс стать человеком по-настоящему.

Вроде бы, Даргус учил его обратному, учил быть ангелом, не-человеком, вообще нетварным существом. И Зверь чуть было не спросил, как одно сочетается с другим. Но понял, о чем речь, прежде, чем задал вопрос.

Быть человеком в понимании профессора не означало иметь человеческую природу. Быть человеком означало — иметь человеческую душу.

Профессор Даргус идеализировал людей. Он же ни черта о них не знал, хоть и жил рядом с тех самых пор, как в Сиенуре появились первобытные племена.

— Я их ел, — сказал Зверь. — Максимум, что у меня получится — это стать каннибалом.

— Сейчас вы знаете, что это нелепый, неэффективный и неприемлемый способ добывать пропитание. Ни в каком пропитании мы не нуждаемся.

— Знаю.

Он знал. И уже умел использовать посмертные дары, не находясь в непосредственной близости от умирающего, тем более, не убивая самостоятельно. Они были повсюду, смерть и жизнь пребывали в динамическом равновесии, и даже если бы Зверь по-прежнему нуждался в пище, он не остался бы голодным. Но он не нуждался. Ex nihilo nihil fit больше не было законом. Рассуждения Лукреция о природе вещей, верные для тварных существ, не распространялись на нетварных. Посмертные дары нужны были, чтобы поддерживать материальную форму, лечить, защищаться от смертельных повреждений, но не для того, чтобы просто быть.

Он понимал, как это работает, профессор Даргус объяснил и, объясняя, перевернул всю сложившуюся систему представлений о законах мироздания. Понять получилось. Принять — пока нет. Зверь всегда думал, что мыслит рационально, а оказалось, что его рациональность ограничена жесткими рамками. Досадное открытие. Разочаровывающее.

— Я все равно хочу убивать, — признался он, неожиданно для самого себя.

Говорить о таком можно было с Эльриком, только с ним, ни с кем больше. Остальные, даже Ринальдо, слишком… люди? Нет. Не в том дело. Слишком не-шефанго, чтобы поверить, что желание убивать — плохая привычка, а не пугающая, противоестественная потребность. Зверь сам думал, что это пугающе. Но до знакомства с профессором Даргусом не находил в жажде убийства ничего противоестественного. Он, в конце концов, с четырнадцати лет только тем и жил, что убивал. Первый хозяин объяснил ему, что он не человек, а значит ему позволено то, что не позволено людям. До тех пор, пока люди не найдут способ убить его самого.

Оказалось, что дело вовсе не в его природе. Дело в его непонимании своей природы. В незнании, в слабости, в неумении быть собой. В неспособности — это было хуже всего — использовать себя с полной отдачей.

Даргус, в результате, стал последним, кому стоило бы признаваться в желании убивать. И кто, спрашивается, дернул за язык?

Маска грифа-мизантропа на мгновение спала. Профессор удивленно приподнял брови. Тут же, однако, привычно нахмурился и фыркнул:

— Вы последние полгода служите живым щитом для своих пациентов. Музыка, сводившая их с ума, им больше не слышна, зато вы слышите ее за всех. Чему же тут удивляться, если вы постоянно пребываете на грани безумия? Когда начнут работать ваши устройства для аккумулирования некроэнергии, влияние уменьшится. Но полностью не исчезнет.

Не исчезнет, конечно. Некроэнергия, посмертные дары, лишь часть инферального излучения. Основная часть. А музыка, о которой говорит профессор — всего лишь носитель, способ доставки посмертных даров из Ифэренн в тварный мир, но она слышна и, выходит, что как раз она-то и проедает мозги.

— Их самих это не радует, — сказал Даргус. — То, что вы называете посмертными дарами, в Ифэренн — основной ресурс. Самая ходовая… мм… валюта. Источник энергии. Средство обмена. На них построена экономика и тварных, и нетварных созданий. Прорывы, подобные тем, что возникают в нашем мире, вредят обитателям Ифэренн меньше чем нам, но никого не радует, когда… — он неопределенно пошевелил пальцами, подыскивая подходящее сравнение.

— Когда деньги вылетают в трубу, — подсказал Зверь.

Он собирался сделать так, чтобы прорыв не закрывался. Именно это, а не создание аккумуляторов для посмертных даров, было основной задачей. Интересно, когда в Ифэренн это поймут, кого там сочтут главным врагом, его или Эльрика, на территории королевства которого окажется источник новой энергии? Любой расклад сулит неприятности, потому что проблемы Эльрика Зверь уже привык воспринимать, как свои. Иначе и быть не могло.

— О нем можете не беспокоиться, — буркнул Даргус, и на сей раз его неприязнь отнюдь не была маской, — ваш… покровитель — первый враг всего живого в любом из миров. И мертвого, кстати, тоже. Смерти ему желают все, но от него не избавиться.

Это от Меча не избавиться. Да и то не факт. Можно же убить одновременно все воплощения. Как-нибудь так постараться и в четыре руки… в смысле, в два меча… Санкрист и Светлая Ярость вместе… Маловероятно, но теоретически возможно. Хорошо, что у Санкриста сейчас нет хозяина, вполне достаточно того, что хозяин Светлой Ярости ненавидит Эльрика лютой ненавистью. И доказал, что этот конкретный Эльрик отнюдь не неуязвим.

Говорить об этом профессору Зверь, понятно, не стал. Даргус знал о том, что Эльрик — это Звездный, все демоны, наверное, об этом знали и все инферналы, но остальное — то, что касалось личных счетов Хеледнара к Эльрику, ставших личными счетами Светлой Ярости — должно было остаться между Хеледнаром и Эльриком.

— Ну, а, что касается вас и остальных ученых, работающих над вашим проектом, то для того мы с вами и нужны, чтобы инфернальный прорыв не превратился в инфернальное вторжение, если обитатели Ифэренн попытаются остановить работу энергоперерабатывающей установки и закрыть прорыв.

— Мы с вами? Вдвоем? — Зверь сам не понял, удивился он или пришел в восторг.

— При поддержке вашего громилы, я полагаю, — уточнил Даргус сухо.

Определенно, когда он говорил об Эльрике, он испытывал неприязнь. Настоящую, не напускную. Что они когда не поделили, интересно? И у кого это лучше выяснить?

Вопрос, нужно ли выяснять, даже не стоял. Надо знать, почему два существа, одного из которых ты любишь, а ко второму испытываешь самую глубокую симпатию, терпеть друг друга не могут. Эльрик ведь тоже о профессоре отзывался не лучшим образом.

Эльрик, впрочем, не был исключением. Даргуса не любили все, кроме ректора университета. Внешность обманчива, и профессор своей пользовался, чтобы усугублять неприязнь. Ему так было проще. Прекрасный повод не общаться ни с кем, кроме сотрудников собственной кафедры и, опять же, ректора.

Втроем, значит. Против всех демонов и духов Ифэренн. Ну, а что, нормальный расклад.

— Может, как-нибудь, обойдется, — пробормотал Зверь.

— Даже если нет, вас ведь это не остановит.

Что правда, то правда.

Он и подумать не мог, что остановит его не угроза вторжения из Ифэренн, а сам профессор. Или, точнее… нет все-таки Ифэренн. Зверь оказался переведен из практиков в теоретики стремительно — мгновенно — и непоправимо.

Безвыходно.

После первого же появления в строящемся научном лагере.

Когда начался монтаж стабилизатора прорыва и трансформатора посмертных даров, прошедших испытания в Удентальском университете, они с Даргусом, естественно, отправились в Харар. Проследить за сборкой и поприсутствовать при запуске. Дело-то важное. На самотек пускать нельзя.

Туда все явились. И ученые, и инженеры, и десяток хиртазов Эльрика, и еще какие-то люди и эльфы, то ли маги, то ли нет. Последних окружала многоцветная аура, нехарактерная ни для кого из виденных Зверем магов (у тех ауры были разных оттенков одного цвета) и отличало наличие оружия. Холодного и огнестрельного, то есть энергетического.

— Братство, — ответил Даргус на невысказанный вопрос. — Охраняют полигон и лагерь. Специалисты по уничтожению опасной нечисти и неупокоенных.

Джунгли Харара изобиловали и тем, и другим. Но о специальном подразделении, предназначенном для борьбы с нечистой силой, Зверь раньше не слышал.

— Даже странно, — скептически прокомментировал профессор, — вроде бы, вы должны знать всех де Фоксов, сколько их есть в природе. Тем более что без них ни одна большая затея не обходится. Братством командует племянник вашего любимого короля. Удивительное совпадение.

Сын Ринальдо? Теодор де Фокс. Зверь слышал о нем — кто же не слышал? Эльрик рассказывал, что племянник — признанный авторитет в области педагогики, автор учебников, по которым с незапамятных времен учителя учатся учить. В миру же Теодор де Фокс был известен как кинозвезда и лучший режиссер трюковых боевиков во всем освоенном пространстве.

Педагог. Кинозвезда. Режиссер. Шоумен, как сказали бы на Земле. Не спецназовец, тем более, не командир спецназа.

Зверь присмотрелся к бойцам, выискивая среди них примелькавшееся в сети лицо, и без труда различил стальной проблеск в ауре коренастого веселого брюнета.

Еще один Мечник. В видеозаписях его сходство с Ринальдо было не так заметно, а вживую бросалось в глаза. Только Ринальдо — худощавый и жилистый, а Теодор сбит крепко и плотно. Серьезная мускулатура на хорошем костяке. Такому, с виду-то, и мечи не нужны, кулаков достаточно.

Бойцы Братства не выказывали ни малейшей тревоги или напряжения, будто выехали на «Зарницу», порезвиться с оружием на природе. Они уже сделали свою работу, и сейчас нужны были лишь на случай каких-нибудь осложнений. Маловероятных. Проблемы, если и возникнут, то с обитателями Ифэренн — с тем, что может оттуда, с той стороны, обратить внимание на происходящее, правильно понять и попытаться остановить процесс стабилизации прорыва, пока он не стал необратимым.

На этот случай полигон охраняли хиртазы Эльрика. Мечники. Тоже, надо сказать, не особо-то напряженные. Впрочем, так же, как маги из Братства, между собой хиртазы почти не общались, и в разговоры с остальными присутствующими вступали исключительно по делу. Дел к ним не было. Не выходи за пределы периметра, и ни хиртаз, ни боец Братства слова тебе не скажет.

Блоки оборудования распаковали и начали монтировать. Зверь многое бы дал за то, чтоб поучаствовать в работе не только в качестве наблюдателя, но кто б его пустил? Без пяти минут доктор наук? Вот и занимайся наукой. Довольствуйся тем, что на стендах в Удентале собирал и стабилизатор, и трансформатор своими руками, игнорируя — а то и преступно гася — недовольство инженеров. Он знал каждую деталь в лицо и по имени, знал, что после запуска эти тамэнах отзовутся, как только он их позовет, но все равно хотелось быть как можно ближе. В идеале снова самостоятельно собрать.

— Что это? — спросил Даргус, прислушиваясь.

Музыка изменилась. Музыка прорыва. Зверь слышал ее с самого своего появления в Сиенуре, и не объясни Даргус, откуда она берется, обращал бы на нее внимания не больше, чем на любой фоновый шум. Но сейчас неровный, прихотливо сбоящий ритм, диссонансные аккорды, раздражающие и завораживающие, сменила тема мощная, гармоничная и… величественная.

Не страшная, нет, наоборот, очень близкая. Такую музыку Зверь мог бы написать, если бы в полной мере почувствовал себя ангелом, а не человеком. Если б вообще никогда не оглядывался на людей.

Профессор опомнился первым. То есть нет, первым отреагировал Теодор де Фокс, будто тоже услышал новую музыку. Мгновенно напрягся, бросил взгляд в сторону прорыва. А он ведь и не слышал ничего, и не видел, воспринимал инфернальное излучение, как все люди — интуицией, шестым мажьим чувством. И сразу после того, как Теодор повернулся к прорыву, Даргус схватил Зверя за локоть. С неожиданной для старческого тела силой дернул на себя, в телепорт, в свой кабинет на кафедре.

— Что? Это? Такое? — спросил он раздельно. Не дожидаясь ответа — Зверь и не знал, что отвечать — поднял палец: — никаких «посмертных даров», ничего, естественного для нас… забудьте все, чему я вас учил. Вы — человек. Сейчас, здесь, и с этого момента — на неопределенное время. Ну, же!

Сказалась привычка в непонятных обстоятельствах сначала выполнять приказ, а уж потом задавать вопросы. Зверь мгновенно нацепил маску, слепленную из ассорти чужих образов. На какой-то миг в самом деле забыл все, чему успел научиться у Даргуса. Но потом новая роль состыковалась с личностью, воспоминания, настоящие и маскировочные, слились в относительной гармонии. Он стал человеком. И вопросительно взглянул на наставника.

— Вы знаете больше меня. Даже Теодор де Фокс знает больше.

— Нечто попыталось прийти сюда, — Даргус стоял в центре кабинета, слушал.

Зверь, наверное, тоже смог бы услышать, если бы прибегнул к возможностям ангельской природы, но профессор именно это только что категорически запретил.

— Нечто? — переспросил он.

— Сущность моего порядка. Для меня, возможно, и «кто-то», я знаю его, но для людей, а значит и для вас — «что», а не «кто». Не создание, не существо. Явление. Оно шло за вами. Во всяком случае, оно активизировалось только с вашим появлением. Я бывал на полигоне с начала расчистки местности, и прорыв никогда не реагировал так.

Зверь выругался. Не хотел. Никогда не позволял себе сквернословить в присутствии профессора, но… сорок лет в армии, что вы хотите? Никто не железный.

— Не знаю, что это, — сказал он, — но если за мной, то это может быть кто-то из… моих родственников.

Как их еще назвать, тех, кто его ищет? А, главное, как объяснить, что до сих пор не считал нужным рассказать о своем происхождении? При том, какими неприятностями оно может оказаться чревато.

Уже оказалось.

— Уходит, — сказал Даргус. — Потеряло вас. Хорошая работа, юноша. Каким-то образом вы спрятали свою музыку. Не будь вы во плоти, я и сам бы вас потерял. Потом расскажете, как вы это сделали. А сейчас извольте объяснить насчет родственников. Мне казалось, за недели учебы вы усвоили, что явления такого рода существуют сами по себе, вне любой связи… с другими явлениями подобного рода. Взаимодействие осуществляется и приветствуется, но оно не имеет ничего общего с человеческими представлениями о родстве или семейных узах.

— Эльрик говорил, что меня ищет отец, — несомненно, профессор Даргус гораздо больше знал о демонических сущностях и их взаимоотношениях, но у Зверя не было другой информации, кроме той, что он получил от Эльрика. — Я расскажу то, что слышал от него.

— Это намек на то, что мне стоит обойтись без комментариев? — уточнил Даргус, — или только на то, чтоб я не перебивал?

Да уж, иногда Зверь понимал, почему его драгоценный профессор не пользуется всеобщей любовью.

— Эльрик сказал, что мои настоящие родители — не те люди, в семье которых я родился, не те, кого я помню, как семью. Меня… подменили в момент зачатия. В смысле, их ребенка подменили мной.

Когда Князь рассказывал об этом, звучало странно. Но это было больше года назад, в другой реальности другого мира, где и сам Зверь был другим. Да о чем говорить, там другим был даже Эльрик. А сейчас, после уроков, на которых Даргус учил куда более странным вещам, говорить о себе, как о некоей… сказочной? мифической? сущности получилось не так уж сложно.

— Они тоже были не совсем людьми. Но ближе к людям, чем к духам.

О своей семье, той, настоящей

не настоящей

он мог бы рассказать много. Но он и рассказывал. Эльрику. А Даргуса интересовали не они. Не люди.

— А тот, кого Эльрик назвал моим отцом, он демон. И у него есть жена. Моя мать. Она — дух. Фейри. Она тоже подменыш, и тоже вернулась от людей к нелюдям. Они меня и создали. Но оказалось, что отцу я был нужен для того, чтобы сразу после появления на свет убить мою душу и вложить вместо нее меч, поэтому мать меня спрятала у людей…

Профессор поднял брови. Потом поднял руку. Потом сжал пальцами переносицу и посмотрел на Зверя так, что тот без всякого повода почувствовал себя дебилом. Даргус умел так смотреть на любого, включая ректора. На ректора взгляд, может, и не действовал, но на остальных — стопроцентно. Что было одной из причин всеобщей неприязни.

Зверь и раньше попадал под раздачу, но с такой выразительностью профессор смотрел нечасто.

— Так это вы и есть? Санкрист? Недостающий Меч мироздания? Оболтус, не способный даже самостоятельно прокормиться?

— Пока еще нет, — буркнул Зверь, почему-то ни на миг не заподозрив Даргуса в способности сдать его родственникам. — В смысле, прокормиться уже могу, вы же и научили, а Санкрист еще не я. Но, да.

— Я мог бы сообразить, — Даргус уселся в кресло, покачал головой, — мог бы догадаться. В Ифэренн один-единственный ангел считает, что у него есть семья. Не говоря уже о том, что он на весь Ифэренн — один-единственный ангел. Вы отдаете себе отчет в том, что нет никакой настоящей родственной связи между ним и остальными членами семьи или между вами и этим ангелом? Он — не отдает, но он ни в коем случае не пример для подражания.

— Он теперь знает, что я здесь.

— Где-то в бесконечном мире. Это ничего не значит, пока он не почует вас снова. А он не почует до тех пор, пока вы не проявите своей сущности.

«Бесконечный» было не просто словом, это было определение, четкое, ясное и истинное.

— Получается, что мне достаточно оставаться человеком?

— Быть человеком вы еще не умеете, — отозвался Даргус. — С учетом новых обстоятельств, надеюсь, что и не научитесь. Быть человеком, значит, в первую очередь, принимать ответственность за других. А для вас это верная смерть.

Профессор идеализировал людей, и Зверь даже понимал, как это работает. За не поддающиеся подсчету, не имеющие названий эпохи своего существования, Даргус видел рождение и смерть разнообразнейших разумных видов, встречал множество разнообразнейших разумных созданий, все они были уникальны, все не походили друг на друга, и хотя профессор не забывал никогда и ничего, если только не хотел забыть, первыми ему на ум приходили самые яркие личности, которых приходилось встречать. Надо думать, эти личности вызывали уважение, независимо от того, к каким видам относились.

Когда-то, в былые времена, это были представители уже исчезнувших народов, а сейчас — люди.

Отсюда и идеализм. В той форме, которая подразумевает, что все, несоответствующие идеалу организмы должны совершенствоваться в развитии. А лучшим стимулом для совершенствования профессор Даргус полагал… ну, собственно, стимул. Палку с колючкой, которой удобно колотить несовершенный организм по спине. На каком-то этапе метод кнута, возможно, предусматривал хотя бы демонстрацию пряника, но Зверь в этом сомневался.

Соответствовать идеалу, тем не менее, хотелось. С идеалом ангела не сложилось, и это, видимо, семейная проблема, оставалось стремиться к идеальному человеку. Всего-то и надо было для достижения идеала — сдаться родственникам и позволить себя убить.

Зверь вообразил, что скажет Эльрик. Вообразил, что скажет Даргус. Передернулся. Он и сам не любил идиотов, но до Князя и профессора ему было ой как далеко.

— Обычно достаточно двоих, — заметил профессор, становясь больше чем обычно похожим на грифа, — двух мечей. Два меча без Звездного были бы идеальным вариантом, но, увы, он есть.

— Я об этом не жалею.

— Вы не жалеете о том, что есть ваш де Фокс, а не меч Закона. Но даже меч создан не для того, чтобы разрушать миры, а для восстановления справедливости. Бывает так, что восстановить ее невозможно, и в этом случае… — Даргус пожал плечами. — В основном, однако, Звездный выполняет работу одной из сторон. Поддерживает Светлую Ярость или Санкрист, в зависимости от того, кто из них сдает позиции в войне, борется с соблазном прикончить любого из них, когда выпадает такая возможность, и избегает встречи с ними, когда они объединяются. Если один из мечей оказывается уничтожен, Звездный занимает его место.

— Или уничтожает второй.

— Однажды он так и поступил. Светлая Ярость потеряла владельца, а Звездный, вместо того, чтобы взять на себя ее обязанности, убил владельца Санкриста. Он рассказывал вам об этом?

— Светлая Ярость нашла хозяина, а Санкрист — нет, и мир накренился.

— Звездный прекрасно справляется с работой Санкриста, — отмахнулся Даргус, — лучше и пожелать нельзя. Тот мир, о котором вы говорите погибнет не от недостатка зла, а от переизбытка. Кто-нибудь объяснил вам как там все устроено?

— Я знаю, что Санкрист — источник силы для разных злых духов…

— Полуночных духов. И Полночь, и Полдень равно злы и добры, зависит лишь от точки зрения. Санкрист питает полуночных духов, и в этом смысле никто не сможет заменить его полностью, но ангелу, едва не ворвавшемуся к нам через провал, это худо-бедно удается. А в противостоянии со Светлой Яростью, как я уже сказал, его заменяет Звездный, который, помимо прочего, для того и создан. Беда обсуждаемого мира в том, что туда была внедрена еще одна сила, враждебная вообще всем духам. Из-за своей враждебности, сила эта глубоко омерзительна для всего живого. В том числе и для Звездного. Он просто не удержится от ее уничтожения, а уничтожить ее можно только вместе с миром, — Даргус хмыкнул и добавил задумчиво: — еще можно спровоцировать самоубийство. Вроде бы, оно осознаёт себя личностью. Звездный хитер и коварен… я не говорю конкретно о вашем покровителе, я имею в виду Меч целиком, все существующие в нем души, у него был бы шанс найти подход и к этой мерзости, но он не станет.

— Потому что противно?

Формулировка вопроса, вроде бы, снизила градус эпичности. Существование целого мира, бесконечного множества бесконечных реальностей, зависело от эстетических предпочтений одного — четверых — шефанго. Это было бы обидно, если б Зверь не понимал, что существование мира зависит от него, а не от Эльрика в любой из своих ипостасей. А еще он неплохо знал шефанго, достаточно, чтобы помнить — некрасивое для них полностью неприемлемо. И если кому-то из них некрасивым покажется мир…

Вот потому Эльрик даже близко туда не подходит.

— С этим разобрались, — подытожил Даргус, сочтя вопрос риторическим. — Теперь расскажите мне, как вам удалось так быстро создать такую качественную человеческую личину. Мне интересен механизм, если он вам известен. Если нет, опишите процесс и мы поработаем над созданием алгоритма, которому можно будет научить.

Зверь, которому, разумеется, был известен механизм, ценил профессора именно за это. За уверенность, что все интересное должно быть объяснено не просто так, а для обучения других. Если б Даргус еще помнил о том, что кроме кнута существуют пряники.

С другой стороны, тогда он не был бы собой. Был бы кем-нибудь другим. А зачем это надо?

ГЛАВА 4

«Запомни уже:

ты попалась в тот самый момент,

когда захотела — смертельно —

его обыграть».

Екатерина Михайлова

Заканчивался месяц коссар, цвели абрикосы и сливы, срывались без предупреждения короткие холодные дожди, и, как любая весна, эта казалась исключительной. Новой. Нулевой. Следующие весны будут похожи на нее, но она не похожа ни на одну из предыдущих. Никаких предыдущих словно бы просто не было. А год на дворе стоял девятитысячный, и это делало весну — исключительную, новую, нулевую — особенной до ясного хрустального звона.

Очень легко понять шефанго, считающих коссар началом года. А ведь у них-то, на Ямах Собаки, абрикосы не цветут. Там, вообще, абрикосовых деревьев нет. В оранжерее замка Шенг, разве что.

Пахло цветами и свежестью. Женщины в легких платьях радовали взгляд. Трость постукивала по политой дождем мостовой. Обладатель трости — двухметровое, беловолосое, красноглазое чудище, производил на женщин воистину волшебное действие. На него смотрели, не отрываясь, и Зверь каждое мгновение ожидал, что сейчас кто-нибудь подбежит попросить автограф или разрешения сделать снимок, и это сорвет лавину.

Пока обходилось. Напряжение, однако, не отпускало.

С Эльриком всегда так. Вроде, не кинозвезда, не модель, не шоумен. Обычный король. Мало их, что ли, на Этеру? Тут даже императоры есть. Торанго, вон, или Светлый Господин Айнодора, да что далеко ходить — в паре кварталов отсюда местный император обитает, готский. К нему в замок даже туристов пускают, между прочим.

А с ума сходят — по Эльрику.

По эльфу, правда, тоже. По Светлому Господину, в смысле. Эти двое: Эльрик и Альтимир — правитель Айнодора — делят пальму первенства с тех самых пор, как Эльрик стал королем Харара. Вряд ли до завоевания королевства он вызывал меньше интереса, но в те года он не числился в рейтингах популярности венценосных особ.

Был несравненным.

— Мы начали с того, что подрались, — сказал Эльрик, без предупреждения. — Пьяны были настолько, что даже не помним, кто кого отделал. Но домой его нес я, это точно. Он на ногах не стоял. Так и познакомились.

— Я не пойму, ты мысли читаешь?

— Ты последние полминуты пыришься на Альтимира, — Эльрик ткнул тростью в трехмерную проекцию на фасаде столичного агентства новостей. Светлый Господин Айнодора прогуливался там среди цветущих кустов, окруженный красивыми женщинами и серьезными ботаниками. — Он сегодня опыляет гранатовые деревья в местном дендрарии. Жест доброй воли и подарок императрице готской. Трудится как пчелка, крылышки сложить некогда.

— Разве гранаты не в мае цветут?

— Разве гранаты растут в этом климате? Если уж их сюда притащили, их и цвести заставили, когда надо, а не когда хочется. Готы, они такие. Любого достанут.

Естественно, Альтимир не опылял никаких деревьев, он просто откликнулся на просьбу посетить дендрарий. Само его присутствие было благословением для растений, насекомых, животных. Для людей тоже. Но в отношении людей эльфы могли менять силу и полярность воздействия, и обычно выкручивали ее на нейтрал. Из вежливости.

— У тебя в розарии он бывает гораздо чаще, чем раз в пятнадцать лет, — заметил Зверь. — Какие претензии к готам?

— У меня никаких. У готов — ко мне. Необоснованные.

— Ну, конечно!

— Я смотрю, в твоем случае форма определяет содержание. И это ты пока майор, что будет, когда станешь полковником?

Шнурок тявкнул. Ему надоело, что хозяин не двигается с места. Гулять же пошли, значит, надо идти. Пошли бы стоять, тогда бы и стояли.

Про то, когда надо стоять Шнурок многое знал. Они с Эльриком приняли достаточно парадов, чтобы даже неугомонная такса научилась замирать мохнатым чучелом во время поднятия флага или исполнения гимна, или еще в какие торжественные моменты. Но в этой прогулке ничего торжественного не было, и Шнурок настаивал на соблюдении своего права бежать как можно дальше, как можно дольше и задираться на возможно большее количество кошек и собак.

Благо еще, на Стейнтакштраас зверья, кроме белок, не водилось. Собак тут почти не выгуливали, а кошкам было слишком скучно.

Они пошли дальше. По людному проспекту, под заинтересованными взглядами. Со стороны и впрямь странная парочка: король Харара, великолепный и пугающий Эльрик де Фокс, и майор готских ВКС… о котором и сказать-то нечего. Кроме того, что он ниже короля на три головы, легче в два раза, да еще и, вопреки сложившейся за последние пять лет моде, обходится без трости. Даже без стека. Даже без уставного кортика.

Мода на трости приходила и уходила с периодичностью раз лет в пятьдесят. Не всегда ее вводил Эльрик, а если и он, то не всегда из-за необходимости самому пользоваться тростью, но злые языки в лице Ринальдо и Мигары утверждали, что Эльрик делал это целенаправленно. Мол, у него за тысячи лет жизни тростей скопилось больше, чем единиц оружия. А натура не позволяет, чтобы что-то, пригодное к применению, простаивало без дела. Поэтому Эльрик время от времени является в свет с наугад вытащенной из коллекции тростью, свет млеет, слабые духом немедленно обзаводятся тростями сами, и мода заходит на новый виток.

Так оно, скорее всего и было. А в свободное от использования время коллекция кочевала по историческим и художественным музеям, потому что каждая из тростей была произведением искусства, притом искусства разных культур и разных времен.

Как жить, когда твоя жизнь у тебя на глазах становится историей?

Наверное, так же, как когда сам делаешь историю. Последнее Зверю было знакомо. И радости не доставляло. Ни малейшей.

— Что твой Тилге? — поинтересовался Эльрик, — все рвется на волю?

— Что готы? — рассказать про Тилге он успеет, у парня шило в заднице, о нем всегда есть повод вспомнить. А Совет глав государств собирается раз в пять лет, и далеко не всегда в Готской империи. Есть, о чем поговорить.

Последний Совет на памяти Зверя был внеурочным, собирался из-за стабилизации харарского инфернального прорыва, и проходил в Менске. Эльрик там как раз и появился с тростью. Правда, отнюдь не в качестве дани моде.

И Зверь там был. Как инициатор, разработчик и виновник энергетической революции и технологического переворота. Пригласили-то всю удентальскую команду, всех, кто создавал стабилизатор и систему аккумуляции и трансформации посмертных даров, и все приняли приглашение. Но оказалось, что главный спрос все равно с него.

С него и с Эльрика.

Да уж, непростое было время. Главы государств, князья, короли и императоры, так друг с другом… дискутировали, что в трансляции сплошные заглушки бибикали. Без мата обходились только эльфы, да и то потому, что эльфийские возвышенные проклятия даже в переводе звучат как стихи. Революция, пусть и мирная, это всегда проблема, особенно если она мировая. И хорошо, что Эльрику почти три тысячи лет, а большинству его оппонентов не перевалило даже за сотню. Еще хорошо, что со всеми ровесниками Эльрик договорился заранее. А лучше всего то, что он всегда добивается, чего хочет, этот старый, хитрый шефанго.

И цветение гранатовых деревьев в марте вместо мая — сущие пустяки по сравнению с тем, на что он способен.

— Готы, — напомнил Зверь.

— Настырная креветка.

— Ну, так. С тобой по-другому нельзя.

Эльрик досадливо фыркнул.

— Мы взяли два эсминца. Без флагов. В одном из наших секторов пространства. Модернизировали и добавили к флоту. Они были даже не новые.

— Но готские.

— Без флагов.

— Но готские.

— Но в нашем секторе.

И поэтому готы не могут предъявить официальную претензию. Корабли без флагов в чужом пространстве, больше того — в пространстве наиболее вероятного противника. Какой спрос с того, кто их захватил?

И как не спросить?

Но Харар в своем праве. В космосе действуют те же законы, что на море. Так в чем проблема?

— Он — последний император этой династии, — сказал Эльрик. — Я смотрю на него и вижу — последний. И доживать будет уже не императором. Немного осталось. Он спрашивает про два наших новых корабля, мол, когда это мы успели их построить, не слишком ли быстро? А я понимаю, что если рот открою, то говорить буду о том, что у них переворот на подходе. И еще того не легче, что переворот я сам и устрою. Зеш! Даже если оставить в стороне запрет на использование осаммэш, не могу ж я сам о собственных коварных планах рассказывать. Тем более что и планов-то нет никаких, на хрена мне сдалось менять в Готской империи правящую династию? Я этого не делал, даже когда они с Анго воевали.

— Зеш, — согласился Зверь.

Когда тебе предъявляют необоснованные претензии, а у тебя есть, что сказать в ответ, но ответить ты не можешь, это неприятно. А уж имея такой характер, как у Эльрика, неприятно втройне.

— Спасибо Альтимиру, сообразил, что меня накрыло. Попросил сделать перерыв. Больше, вроде, никто не понял, — Эльрик зло оскалился. — Этот эльф меня слишком хорошо знает. Может, на Айнодоре династию поменять?

— Зачем?

— А у готов зачем?

— Я про готов и спрашиваю. Я здесь живу, знаешь, в моих интересах, чтобы было тихо.

— А тихо и будет. Бескровно… — Эльрик остановился. Взгляд мертвых алых глаз вперился в Зверя с нехорошей цепкостью.

Плохой признак! Очень-очень плохой.

— Если ты сейчас что-нибудь скажешь, ты потом об этом пожалеешь, — быстро напомнил Зверь. — Как в Лонгви было.

— В Лонгви я как раз не сказал.

И они оба до сих пор об этом жалели. Ладно. Неподходящий пример.

— Нельзя пользоваться осаммэш.

— Если б это еще от меня зависело.

— Пойдем, — Зверь взял его за локоть, — сейчас попустит. Сейчас Шнурок какую-нибудь белку найдет, шум поднимет, тебе вообще ни до чего станет. Хочешь, про Тилге расскажу?

Эльрик скрипнул зубами и выругался.

Так. Теперь, значит, и Тилге — запретная тема. Одно пророчество как-то связано с переворотом, которого нет еще даже в планах. Второе — с курсантом Тилге. И о том, и о другом хотелось бы узнать побольше, но нельзя, потому что… нельзя пользоваться осаммэш. С шефанго жить — по-шефангски рычать. Иначе никак.

— Иди, — сказал Эльрик. — А то я еще что-нибудь увижу, без чего вполне обойдусь. Правила ты и без меня помнишь: ничего инфернального, ничего демонического, никакой магии, кроме человеческой, которая тебе все равно пока не дается.

Зверь помнил. Хорошо бы соблюдения этих правил оказалось достаточно, чтобы обойтись без переворота и без проблем с курсантом Тилге. Может, так и будет? Иначе зачем бы Эльрик о них напоминал?

* * *

Он легко обходился без «человеческой» магии. В мире все было рассчитано на магов, здесь даже дети рождались с навыками телекинеза, но шефанго, чьи способности к магии проявлялись только после сотой навигации, позаботились о том, чтоб не испытывать неудобств. На Ямах Собаки изобретали и совершенствовали разнообразные устройства — тамэнах[11] — облегчающие существование не-магов в магическом мире. Такие прорывы технологического гения, как кухонная утварь с ручками, кнопки, верньеры и рычаги на приборных панелях, и совсем уж запредельный полет мысли — пульты дистанционного управления.

С одной стороны, смешно. С другой — повсеместное, инстинктивное, на неосознанном уровне использование магии удивляло до сих пор. В Саэти Зверь слишком привык к тому, что магия — штука редкая и очень дорогая, и от чудес, которыми полнился Этеру, и которые никто не считал чудесами, ему все еще было не по себе.

В июне будет пять лет, как он в Сиенуре, пора бы научиться принимать магию как должное. Но, наверное, для этого нужно научиться магии самому. А у него нет ни малейших способностей, даже зачаточных, которые можно было бы развить. Все свободное место занято осаммэш.

Зато уж без него точно не выжил бы. Потому что — зачем?

Блудница выскользнула из окна, когда он подходил к дому. Сделала «бочку», пристроилась рядом, снова крутнулась в «бочке», выражала радость всеми силами, разве что хвостом не виляла. Хвост у нее был, но движение хвостовых элеронов как проявление эмоций Блудница не воспринимала. Элероны не для того, они для маневра.

А хвостами пусть собаки машут.

Собака во дворе была одна. Крупная, мохнатая и старая. В смысле, вообще-то их было больше, разных размеров и возрастов — двор объединял шесть коттеджей, и в пяти из них жили собаки, еще и не по одной, а в шестом — Блудница, но в данный момент гулять изволил только пожилой Пушок, да и тот свел прогулку к безмятежному сну под яблоней. Его хозяйка, Геза Марче, сидела в кресле под той же яблоней и смотрела кино…

Нет, не кино.

Трансляцию из дендрария она смотрела. На Светлого Господина Альтимира любовалась. Все любят эльфов. Даже готы, у которых эльфы после шефанго — наиболее вероятный противник.

— Вольф, — пожилая фрау оказалась не настолько увлечена чистокровными эльфами, чтоб не заметить идущего через двор полукровку.

— Геза, — Зверь слегка поклонился.

Пушок проснулся, зарычал, но встать, чтобы отбежать подальше от злого и страшного волка, поленился.

— Уймись, — велела фрау Марче, и низко свисающая яблоневая ветка легонько хлестнула пса по спине.

Это к вопросу о человеческой магии. Обычная готская бабулька использует телекинез, не глядя, «на ощупь», смутно помня, что какая-то из веток расположена достаточно низко, чтобы можно было шлепнуть собаку.

Здесь, во дворе, все знали, что его не любят собаки, зато любят кошки и болиды. А поскольку коттеджи принадлежали готским императорским ВКС и жили здесь исключительно пилоты с семьями, нелюбовь собак Зверю простили сразу. Сам-то он неприязни к местной стае не демонстрировал. Да и не испытывал. Ну, а то, что стая его терпеть не может… что ж поделаешь? Эльфийская кровь.

Никого не смущало, что в настоящих эльфов животные влюблялись с первого взгляда.

Тут и Блудница никого не смущала. Живая машина, что ж поделаешь? Эльфийская кровь.

Несказанно удобно быть полукровкой среди людей, которые не отягощают себя познаниями об особенностях других рас!

Когда-то, еще в докосмическую эпоху, Биненталь, зеленый район на окраине Готхельма, был застроен высотками. Потом население Этеру сильно уменьшилось за счет миграции на другие планеты, дома опустели, цены на недвижимость упали ниже себестоимости, тогда ВКС и выкупили Биненталь целиком. Снесли многоэтажные башни, построили домики на четыре-пять спален, создали ведомственный городок со своей инфраструктурой. Не совсем кампус, но и не обычный городской район. Хорошее место для своих, непонятное для чужаков.

Отчасти Биненталь походил на Гвардейскую улицу в Рогере. Здесь царила та же атмосфера профессиональной общности, в которой, каким бы ты ни был странным, тебя примут, если ты занят тем же делом, что и остальные. Зверь не сомневался, что даже Шаграт, орк-людоед, прижился бы в Бинентале, как прижился на Гвардейской улице. А никого более странного чем Шаграт он не мог представить.

На гросивасах и светокопиях, запечатлевших давние времена, вокруг озера, среди тенистых дубрав и солнечных кедровников, высились хрустальные пики многоэтажек. Тогда здесь было красиво. Красивее, чем сейчас. Но и в нынешнем Бинентале была своя прелесть. В зеркале озера больше не отражались сверкающие башни, зато на набережной стало немноголюдно, а заведенная местными подростками традиция гонять по вечерам над водой на родительских болидах, неизменно собирала заинтересованную публику. Это было действом стихийным и социально-полезным. Детям — тренировка, родителям — объединяющий фактор. Что-то вроде клуба.

Кстати, о клубе…

— Где Эльрик, там ведь и Быстрай, как думаешь? — поинтересовался Зверь у Блудницы. — Эльрик здесь, Быстрай, значит, тоже здесь. Быть не может, чтобы он в клуб не явился.

Блудница никак не думала, но имя узнала и отреагировала на него всплеском удовольствия. Быстрай ей нравился. Он и Зверю нравился. Причем, скорее всего, по тем же причинам, что и Блуднице.

Он летать умел. По-настоящему. И на всем Этеру, если не во всем Сиенуре, других Мастеров-пилотов не было.

Познакомились они незадолго до Менского Совета по энергетике. Слышали друг о друге еще до встречи, это понятно, однако никогда не виделись. Генерал Быстрай Хитрый, Мечник, командующий ВКС Харара, и доктор Вольф фон Рауб, инфернолог, руководитель проекта «Новая энергия» были не просто двумя разными людьми, они представляли два разных мира.

Военным и ученым лучше держаться друг от друга подальше. Всегда.

Даже если ученый — бывший военный.

Даже если бывших военных не бывает.

Но к тому времени, как Роджер Тройни выпустил Эльрика из клиники, Зверь получил от Готской империи предложение, от которого не смог отказаться. И снова стал военным. Не перестав, впрочем, быть ученым.

Вся жизнь — клубок противоречий, смириться с этим не получится, но и сделать ничего нельзя.

Став преподавателем академии ВКС и поселившись в Бинентале, он узнал от соседей о пилотском клубе «Гётрунг», расположенном на восточном берегу озера, подальше от жилых кварталов. Память, неизменно сравнивающая Этеру с Саэти, тут же подсказала аналог — клуб «Антиграв» на окраинах Рогера. Сходство было несомненным, за тем исключением, что завсегдатаи «Антиграва» жили войной, а для завсегдатаев «Гётрунга» война стала бы переломом жизни.

Воевать-то все воевали. Просто есть разница — вести бои на своей территории, над родной землей, или в дальнем космосе, где и планет-то не видно. Первое — война. Второе — военные действия. Платят одинаково, но больше ничего общего.

Зверь однозначно предпочитал второе. От него, однако, вообще не требовалось воевать, он должен был учить военных пилотов.

Настоящих.

Откуда готы о нем узнали — загадка… или, точнее — загадка, которая должна остаться на совести Эльрика, но в его возможности они поверили сразу. И заманили к себе с легкостью. Всего-то выдав карт-бланш на набор курсантов. К карт-бланш прилагалось звание майора, дом в Бинентале, техобслуживание Блудницы за государственный счет и право сохранить на машине боевое оружие, при условии, что в мирное время оно не будет использовано на территории ни одного из государств Этеру, включая колонии.

Зверю достаточно было права набирать учеников по своему усмотрению. Но, естественно, он не стал вдаваться в подробности, взял все, что дали и даже спасибо не сказал. Его же считали полуэльфом, так? А полуэльфы все невоспитанные.

В «Гётрунге» он стал своим так же быстро, как в Бинентале. Ничего не сближает так, как общая профессия в отсутствие конкуренции. И, к вопросу о сходстве с «Антигравом», «Гётрунг» тоже был открыт для всех пилотов, независимо от подданства. На Этеру, вообще, мало считались с границами, национальностями и расовой принадлежностью, а уж пилотам сами боги велели игнорировать линии границ на карте. Сверху-то видно, что одну страну от другой ничего не отделяет, а делить небо и вовсе бессмысленно.

Были, конечно, и другие клубы, «Гётрунг» просто располагался ближе всех. И чистой случайностью стало то, что он оказался самым старым на Этеру. Самым, стало быть, популярным. И самым любимым для разных древних легендарных личностей, вроде Быстрая Хитрого.

В тот июньский вечер Зверю следовало бы оставаться дома, готовиться к выступлению на внеурочном Совете глав государств, а не зависать в «Гётрунге». Но он устал от нервотрепки и журналистов — в преддверии этого долбаного Совета всю планету лихорадило — а в «Гётрунге» всем плевать было на то, что он отвечает за «Новую энергию» и возможное начало мировой войны, в «Гётрунге» об этом вообще никто не знал. А еще там он мог пообщаться с родителями нескольких перспективных абитуриентов. Никакие войны и технические революции не отменяли набор курсантов в академию. И хотя революция была важнее, курсанты представляли больший интерес.

Он как раз выслушал гордые сетования Файдля Тилге на то, что с сыном, Нойером, нет никакого сладу, летает тот уже лучше отца и деда, но дисциплина и техника безопасности для него пустой звук. Решил, что из Тилге-младшего выйдет толк.

он тогда не ошибся, толк вышел, но как бы не боком. Что ж там такое Эльрику привиделось?

Тут-то от дверей и спросили:

— Эй, кто это припер на поле детскую ванночку?

Блудница была меньше любой из здешних машин, меньше даже спортивных моделей. Двигатели и корпус для нее делали на Холланго по специальным заказам.

Блудница была лучше любой из здешних машин.

Хорошее настроение выгорело во вспышке не рассуждающей ярости. Никто не смеет дурно отзываться о Блуднице. Ни одна сволочь, не важно, летающая или нет.

Осознал Зверь себя уже рядом с пришельцем. Мимоходом отметил, что тот чувствует себя в клубе своим. Что смотрят на него с обожанием, если не сказать с благоговением. И что он выше его, Зверя, почти на голову…

Мгновение спустя нынешняя личность была свернута, как ненужное окно в кундарбе, и легат Старой гвардии взглянул в лицо шутнику.

Узнал сразу. Видел портреты в сети, видел эту смуглую морду в харарских новостях, видел в списках почетных членов «Гётрунга». Генерал Быстрай Хитрый. Мастер-пилот. Мечник. Ученик Эльрика де Фокса.

— Эта машина — боевой болид, — сообщил он спокойно, чувствуя за собой не только Блудницу, но и все три звена старогвардейцев с императором во главе. — И прежде чем смеяться над чем-то, потрудитесь выяснить, насколько плохо это может для вас закончиться.

— О! — черные глаза весело оглядели его с головы до ног, — какой смелый малыш. Я вижу, ты машину по размеру подбирал.

Это было так странно, что даже смешно. Думать, что более высокий рост дает преимущество в чем-то, кроме ближнего боя. Да и в ближнем бою есть варианты.

— На земле у вас получается неплохо, — Зверя не смущало то, что смотреть приходится снизу-вверх. Он привык. — Но там, — он указал взглядом на потолок, — размер не имеет значения. И так ли вы хороши в небе, как выделываясь здесь?

Вокруг поднялся и стих возбужденный, удивленный гул. Зрители решили, что он не знает, с кем имеет дело. О, он знал. Еще как! Тем было интереснее. Зверь примерился, как бы половчее изъять у чернявого генерала все его положительные эмоции, одарив высокопробной, продолжительной депрессией…

Забыл, что такое Мечники. Привык к дружелюбным фон Штаммам. К Эльрику, у которого ни чувств, ни эмоций, ни души. Генерал Хитрый был кошмарным анахронизмом, здесь, среди машин и тонкой техники. Зверь мимоходом коснулся серо-стальной ауры и едва успел вовремя отдернуть стрекала.

— Я-то везде хорош, — услышал он, борясь с желанием зашипеть от досады и легкого испуга, — но кто ты такой, чтобы я стал это доказывать?

— Пф-ф, — Зверь сморщил нос, и качнулся с пятки на носок, — не утруждайтесь. Я не знаю пилотов лучше себя, и не знаю пилотов равных себе. Довольствуйтесь преимуществом в росте. Но сделайте одолжение, не задевайте машину, она все равно не может ответить.

Что ж, не будь он так зол, мог бы собой гордиться. Заело не только его. Быстрая заело тоже. Они разошлись, Зверь — к своему столику и кундарбу с личными делами, генерал — к стойке бара. Чтобы встретиться в дверях десятью минутами позже.

— Ну, и что ты можешь, супер-пилот? — поинтересовался Быстрай.

К тому моменту добрые люди уже успели сделать ставки на то, чем все закончится.

Добрые люди. Они ведь еще не видели, как он летает. Зверь был достаточно скромен, чтобы не выделываться на публику. Не то, чтоб не любил хвастаться, просто… ну, вообще-то, да, не любил. Его умение летать и учить летать других приняли на веру, и до сегодняшнего вечера этого было достаточно.

— Больше, чем вы с мечами, — обронил он. С удовлетворением отметил отразившийся на лице Быстрая легкий интерес и взял с ближайшего столика четыре пустых низких бокала.

Тогда он еще не мог просто щелкнуть пальцами, чтобы завсегдатаи клуба сделали то, что ему нужно. Тогда приходилось самому.

На улицу вывалилась целая толпа. Что-что, а развлекаться здешние пилоты любили, и не только за чужой счет. Тут все время кто-нибудь как-нибудь выпендривался. Не одним же подросткам над озером кренделя закручивать, взрослым тоже хочется. У взрослых, к тому же, еще и получается. Но такого, что собирался проделать Зверь в «Гётрунге» еще не видели. Да и нигде, наверное, не видели. Если только Быстрай не устраивал представлений для публики.

Зверь расставил бокалы на свободном пятачке летного поля. Отыскал среди зрителей бармена и попросил:

— Принеси еще пяток.

Захлопнул над собой колпак Блудницы, и только надвинув на лицо щиток шлема, позволил себе ухмыльнуться. Он все еще был зол. Не столько из-за Блудницы, сколько из-за насмешек над собственным ростом. Хуже того, гораздо сильнее чем на Быстрая, он злился на себя — за то, что злился на Быстрая не из-за Блудницы.

Эльрик бы посмеялся, если б узнал.

Нырнув носом, Блудница кончиком тарана подхватила один из бокалов и, как цирковой тюлень, забросила его на броню перед остеклением фонаря. Еще рывок, и стекляшка блеснула в воздухе, а таран уже подхватил второй бокал, третий, четвертый. Вот уже девять их танцует над машиной. Зверь жонглировал хрупкими бокалами, поднимая машину все выше в небо. Потом вздохнул и расслабился окончательно.

— Потанцуем, девочка?

И обрадованная Блудница тут же ввинтилась в трехмерный акробатический вальс, окруженная сверкающим в лучах прожекторов стеклянным ожерельем.

Люди внизу сходили с ума от восторга. Ну, что сказать, они не умели летать по-настоящему, но они старались. И любили небо. И Зверь хорошо относился к ним, к большинству из них. Неожиданно приятно оказалось развлечь их подобным образом, то есть неожиданно приятными оказались вполне ожидаемый восторг и восхищение, и волна эмоций, бьющая сквозь броню Блудницы. Положительные эмоции были бесполезны, их нельзя было забрать и съесть, но смысл эмоций ведь не только в том, чтобы утолять ими голод.

«Да вы пижон, доктор фон Рауб, — хмыкнул про себя Зверь, — что сказал бы профессор Даргус?»

Увидев, как стартовала громадная туша быстраевского болида, он машинально крутанул Блудницу так, чтобы уйти от выстрела, и взять чужую машину на прицел. А страшная шестиметровая зверюга с той же легкостью, что и Блудница, заложила крутой вираж, на глазах у изумленного Зверя вынимая из воздуха один из танцующих бокалов. За ним — второй. И, прежде чем успел он опомниться, едва не увела третий…

Эльрик говорит, их знакомство с Альтимиром началось с драки.

Ну, а знакомство Зверя с Быстраем началось со сражения за хрусталь. Был страшный бой, смертельный бой. И когда они приземлились, на фюзеляже Блудницы было пять бокалов. Быстраю досталось четыре.

Оба понимали, что могло бы быть и наоборот. Ровно с той же вероятностью.

— А я ведь тебя знаю, — сказал Быстрай, когда вылез из своей огромной машины. — Ты же Волк, ярлов умник из дикого мира.

Зверь моргнул. Он себя тоже знал, и считал кем угодно, только не… хм… кем? Что значит «ярлов умник»? Какой еще «дикий мир»?

— Головастый парень, которого ярл нашел на Периферии, и который всем создал проблем, — объяснил генерал. — А я Быстрай Хитрый, — он протянул руку, — давно надо было познакомиться.

Тогда был июнь, ночи стояли светлые, озеро было гладким как зеркало, а воздух — теплым и по-летнему душистым. Сейчас, в марте, темнело рано, да к ночи еще и облаков натянуло. В этом холоде и тьме летное поле — золотые прожектора, белая подсветка посадочных кругов — выглядело уютным и донельзя гостеприимным.

Блудница упала с неба между двумя машинами, боевой и спортивной. Последняя была незнакома.

— Быстрай здесь, — Зверь подтянулся на руках, выбираясь из тесной кабины, — это хорошо. А ты чей? — он внимательно оглядел спортивную модель, — вернее, чья, да?

Неизвестно чья. Машина не знала своего владельца. Она вообще никого не считала владельцем. Новенькая была, только-только с завода. Отличная спортивная цвальба, модель «Золотой хвост».

Она была здесь, но на ней никто еще ни разу не летал.

Интересно.

Непонятно.

— Хороша Маша, да не наша, — протянул Зверь задумчиво. — И зачем же ты здесь, в таком случае?

«Цвальба» не поняла вопроса и не ответила. Да и что бы она могла сказать? Не сама же прилетела, привел кто-то.

Зверь обошел Блудницу, похлопал по фюзеляжу громаду быстраевского болида. С этим-то все было ясно. И спрашивать ни о чем не надо.

На улице было прохладно. В клубе тепло. Зверь сразу направился в бар. Быстрай мог быть в ресторане, в бильярдной, в карточном зале, да он даже в библиотеке порой бывал, но не после девяти вечера же! И это в Готской империи девять. А в Хараре — два часа ночи. В это время какая библиотека?

— Волк! — генерал разглядел его в полумраке и клубах табачного дыма, — двигай сюда!

Он сидел у стойки, комфортно развалившись на круглом высоком табурете. Красавец мужчина. Высокий, смуглый, широкоплечий. Черные кудри, черные глаза, собольи брови, в ухе золотая серьга. И улыбка сверкает так, что хоть сейчас в рекламу… да в любую. Быстраем что угодно можно рекламировать от дорогих болидов до дорогого алкоголя.

— Здорово! — тяжелая рука опустилась на плечо. Пальцы другой сжали кисть, как столярные тиски.

Ударом по плечу Быстрай компенсируется. С того дня, как они впервые руки друг другу пожали. Короткое, незаметное чужому глазу состязание закончилось тогда ничьей, но генерал до сих пор после каждого рукопожатия, невольно бросает взгляд на свою ладонь. Сравнивает. А вот как прихлопнет сверху, так сразу все становится на свои места. То есть Быстрай снисходительно хмыкает, а Зверь поневоле приседает под его лапой. Ну, а чего ожидать, когда разница между ними пятнадцать сантиметров и сорок килограммов?

— Как дела? — поинтересовался генерал.

— Лучше, чем у тебя, — буркнул Зверь, пальцем придвигая к Быстраю низкий стакан с водкой, который перед ним традиционно поставили. — Я не алкоголик.

Четыре с лишним года при каждой встрече Быстрай заказывал ему водку. Почему? Зачем? Ответа на этот вопрос он так до сих пор и не получил.

— Я тоже, — хмыкнул генерал, вливая в себя водку как воду, — скольких курсантов замучил?

— Они меня раньше в могилу сведут.

От собственных слов стало не по себе. Что же увидел Эльрик? Зачем напомнил о соблюдении правил? Никакой магии, кроме «человеческой». Понятно, что никакой. Пять лет он жил, не нарушая техники безопасности и дальше не собирался нарушать.

Не собирался ведь?

Нет! Ни в коем случае. Это был вопрос жизни и смерти. Так что же случилось? Что случится? И как бы так перестать об этом думать?

— Видел вас с ярлом в новостях сегодня, — сообщил Быстрай. — Рассказывают, что король Харара встречался с доктором фон Раубом, знаменитым создателем комплекса «Новая энергия», а показывают тебя в майорской форме, — он ухмыльнулся, — хоть сейчас в пропагандистское кино. Фуражки у вас, я тебе скажу…

— Стильные.

— Ну, да. Вроде того. Полковничья-то, поди, еще круче будет. Но мне вот что интересно, сейчас ты в штатском, а бабы на тебя все равно пялятся. С хрена ли?

Удивленный поворотом темы, Зверь пожал плечами:

— Я вызываю у них желание опекать и заботиться. Инстинкты, знаешь ли.

— А нормальный мужик, — проворчал Быстрай, — когда ему говорят, что на него смотрят бабы, первым делом оглядывается, чтобы заценить, кто именно смотрит.

Почувствовав неприятную пустоту под ложечкой, Зверь обернулся. Встретился взглядом с горящими любопытством глазами. Девушка, шатенка, странная девушка…

зеш, только странных девушек и не хватало, ко всему прочему

… приподняла стакан с коктейлем, молча приветствуя его. Кивнув в ответ, Зверь взглянул на Быстрая.

— Я ее не заметил. Давно она смотрит?

— Как ты пришел, так и уставилась. Ничего девочка. Хотя, что ты в них понимаешь?

— Ничего? — Переспросил Зверь, — ничего особенного ты хочешь сказать? Она сюда прилетела на цвальбе «Золотой хвост». Из Вольных Городов.

Генерал изумленно выгнул черную бровь и бросил на девушку заинтересованный взгляд.

— Хорошо летает!

— Ага, — Зверь поморщился, — через портал и на автопилоте. Причем даже автопилот включила не сама. И скажи мне, что она, в таком случае, здесь делает?

— Хочет с тобой познакомиться, — ответил Быстрай, так, словно это разумелось само собой, — кто из нас психиатр, а? Ты на нее глянь, все же сразу ясно.

— Я, — тихо произнес Зверь, — не люблю. Когда мной. Интересуются левые люди.

— Она-то об этом не знает, верно? — Быстрай ухмыльнулся, — думаешь, твои кровники с Периферии отыскали тебя в метрополии?

Это была легенда, и придумал ее не Зверь. Быстрай придумал и поверил в собственную выдумку. При том, что правду от него никто не скрывал. Версия Быстрая от правды не слишком и отличалась. Ну, превратился другой мир в Периферию освоенного космоса, а семья, разыскивающая блудного сына — в одержимых местью представителей враждебного клана. Суть-то поймана верно: ищут давно и не могут найти. А кто ищет, зачем ищет, какая разница?

Зато история, изобретенная Быстраем, включала в себя элементы шпионского боевика, много кровной мести и всю романтику Периферии, какая только была доступна обитателям метрополии. За четыре года осмысления и дополнения версии, Зверь превратился в глазах генерала в беглеца-одиночку, единственного выжившего из целого клана военной аристократии. То, что он стал ученым, Быстрай объяснял просто: это понадобилось Эльрику. Как только Зверь выполнил все свои обязанности как ученый, Эльрик отпустил его обратно в военные. Почему к готам, а не в Харар? Потому что Эльрику виднее.

«Ярл лучше знает», — это был универсальный ответ генерала на многие непростые вопросы. Зверь по-первости даже завидовал ему. Потом взглянул на себя со стороны и понял, что придерживается схожей жизненной позиции. Если Эльрику что-то нужно, это лучше сделать, причем именно так, как нужно Эльрику.

Никакой магии, кроме «человеческой». Эльрику это нужно. И Зверю нужно. И Эльрик знает, что это нужно им обоим. Так зачем же он напомнил о правилах?

Он спиной почуял, как девушка приблизилась. Обернулся снова.

Бокал и сумочка остались на ее столике — так она давала понять, что не хочет навязываться. Уже хорошо.

И она приятно пахла.

Зверь аж сам себе не поверил. Ему понравился запах этой женщины, не парфюм, а запах ее тела. За духами почти неразличимый.

Короткий взгляд на Быстрая показал, что генерал ничего особенного не почуял. Незнакомке он улыбнулся, как улыбался бы любой молодой и симпатичной женщине — сверкнул зубами, глазами, серьга в ухе плеснула тяжелым золотым бликом. Цыгановатый, чубатый, с экзотичным харарским загаром — как перед ним устоять?

Девушка ответила на улыбку явно из одной только вежливости. И сразу перевела взгляд обратно на Зверя:

— Здравствуйте, доктор фон Рауб. Я Тауна Фатур. Мне очень нужно поговорить с вами.

Ей было нужно. Очень. Для нее это был вопрос жизни и смерти.

Сильные чувства, страх на грани отчаяния и такая же отчаянная надежда. Идеальное дополнение к запаху.

Зверь, с тех пор, как покинул клинику Тройни, не встречал людей, которым грозила бы смертельная опасность. В клинике таких тоже не было, но там попадались пациенты, считавшие себя умирающими. Не в отделении душевных болезней, что характерно. И не в травме.

Госпожа Фатур полагала, что находится в опасности и что ее жизнь зависит от согласия Зверя поговорить с ней. Второе не соответствовало действительности. Первое, скорее всего, тоже. Но она-то боялась по-настоящему, и это притягивало к ней едва ли не сильнее, чем ее запах.

Так не должно быть.

Подразумевалось, что разговор, если он состоится, требует приватности. Страх и запах на приватности прямо-таки настаивали. А согласие на разговор подразумевалось как бы само собой. Нельзя же просто взять и оказаться поговорить с женщиной, нуждающейся в помощи. С женщиной, привлекательной в самом очевидном смысле.

В самом неприемлемом смысле. Потому что тому, у кого нет никакой физиологии, не должно быть дела до феромонов.

— Я слушаю, — сказал Зверь.

— Здесь? — госпожа Фатур недоуменно огляделась.

— Там, — Зверь взглядом указал на ее столик. — Здесь не слишком удобно.

Столик тоже никак не годился для разговора тет-а-тет. В баре «Гётрунга» всегда хватало людей. Здешнее утро было вечером для гостей из Сармессера — материка, расположенного западнее Ям Собаки и Айнодора, здешний день — вечером для пилотов, живущих к востоку от Великих Западных гор, ну, а здешний вечер — как вот сейчас — был просто вечером. Для всех, кто жил к западу от гор и к востоку от океана.

Тауна Фатур могла отказаться.

Было бы лучше, если бы она отказалась. Нельзя соглашаться на предложения демонов, даже если это ангелы…

А что бывает, если на предложение соглашается демон? Или ангел?

Зверь задумался, было ли его «я слушаю» согласием. Понял, что случайно или инстинктивно, передал возможность согласиться или отказаться госпоже Фатур, и теперь она стояла перед выбором и перед возможной опасностью.

Ладно, тут он молодец. Но к загадкам запаха и страха перед смертью добавилась еще одна: почему он, вообще, вспомнил про демонов и их предложения. Множество людей отвечали на его просьбы, и он сам выполнял просьбы множества людей. Жил как человек, взаимодействовал с человечеством, никогда не задумывался ни о какой мистике. Он чинил летающие доски дворовым пацанам и девчонкам, они взамен стригли газон перед его крыльцом. Он лечил артрит злющему Пушку, любимцу Гезы Марче, а госпожа Марче снабжала его устными дайджестами новостей из мира звезд музыки и кинематографа. Он мог замолвить слово перед ректором по поводу дисциплинарного взыскания к кому-нибудь из курсантов, а отец курсанта делал все возможное и невозможное, чтобы взыскание не повторялось. С волками жить…

В смысле, нет, тут как раз наоборот. С людьми даже волку надо по-человечески.

Так в чем проблема с Тауной Фатур? В предупреждении Эльрика? В том, что несчастная девушка пришла к «доктору фон Раубу», а не к «майору фон Раубу»? Искала инфернолога, а не пилота?

— Конечно, — сказала она. — Да, конечно, там будет удобнее.

На лице Быстрая образовалось сложноописуемое выражение, этакое скептическое пожелание удачи. Для генерала было очевидно, что красивая девушка буквально напросилась на знакомство с известным инфернологом, и за инфернолога можно искренне порадоваться. Но генерал прекрасно знал, что известный инфернолог не интересуется женщинами. Что лишало радость всякого смысла.

Кроме того, с этой девушкой Быстрай и сам был бы не против свести знакомство.

Скорее всего, так в результате и будет.

— Люди начали странно вести себя со мной, — сказала Тауна Фатур. Говорить она начала сразу, без предисловий. Это Зверю понравилось. — Я журналист, политический обозреватель, живу в Нордвиге, работаю во всех Вольных Городах, очень много общаюсь с людьми. Вся моя жизнь, моя работа — это люди. Мне нравится, у меня получается. В прошлом году меня выбрали председателем Крайневосточного союза журналистов. Я говорю это не для того, чтобы похвастаться, просто хочу, чтобы вы поняли, это, действительно, моя жизнь. Любимое дело. Но несколько месяцев назад… — она вздохнула, — я могу назвать точные даты, если это нужно. Первый раз, когда столкнулась со странностями и все последующие. Это происходило все чаще, а теперь стало постоянным, и даты уже можно не запоминать, я просто не могу больше встречаться с людьми. Ни с мужчинами, ни с женщинами. На меня реагируют так, как будто… — она подвинула к себе полупустой стакан. Отодвинула. Нервно побарабанила пальцами по столу. — Я как будто стала очень привлекательной. Слишком, — ее лицо исказила улыбка. — Никогда не думала, что такое возможно, но не могу сейчас найти другого определения.

Слишком привлекательная, что есть, то есть. Зверь давно не чувствовал физического влечения к женщинам, а сейчас оно вдруг напомнило о себе. Как будто его тело решило, что оно и правда человеческое, а не просто материальная оболочка для нематериальной сути.

Дело в запахе. Госпоже Фатур, возможно, следовало бы посетить эндокринолога, а не инфернолога, но раз уж она здесь…

Зверь присмотрелся к ровному мерцанию окружающей девушку магии. Здешние люди обвешаны таким количеством тамэнах, что с первого взгляда сложно отличить их собственное излучение от излучения разных полезных устройств.

Ничего особенного он не увидел. Обычная человеческая аура, неяркие переливы оттенков, никакого постороннего вмешательства, проклятия или наоборот благословения. Он и то, и другое высматривал. Мало ли, решила фея-крестная или любящая матушка, что девочке надо удачно выйти замуж, да и подсунула наузу куда-нибудь в дальний кармашек косметички. А науза оказалась сверхмощной, и в результате у девчонки карьера летит к чертям, про личную жизнь можно забыть, и вся надежда на посторонних инфернологов…

Через кундарб госпожи Фатур он вышел в сеть. Убедился, что науза маловероятна, поскольку удачное замужество уже на подходе. Обрученная с Гриомом Чольфо, членом законодательного собрания Нордвига, молодым, честолюбивым и весьма влиятельным политическим деятелем, Тауна Фатур вряд ли могла пожелать лучшего мужа, и матушка ее вряд ли могла пожелать дочке лучшей судьбы.

Зверь отметил про себя, что Чольфо и Фатур считались самой красивой парой не только в Нордвиге, но и во всех Вольных городах. Светские новости следили за перипетиями их жизни, так же внимательно, как за какими-нибудь звездами. Оно и понятно. Аристократии в Вольных городах не водилось, упомянутые звезды все были далеко. А тут свои, местные, молодые, добившиеся успеха и притом влюбленные. Романтика же. Всем интересно.

Ему интересно не было. И на первый взгляд, и на второй, более внимательный, ничего особенного в Тауне Фатур он разглядеть не смог. Что ж, если нельзя увидеть, значит, нужно слушать.

И вот услышать-то удалось. Две тихие-тихие, бесконечно тянущиеся ноты. Девушка перед ним была одержима инферналом. Очень маленьким, ничтожно слабым, узкофункциональным. Все, на что хватало сил этому демонятке — генерировать запах. И он перенастраивал гормональную систему Тауны так, чтобы каждый ее собеседник чувствовал именно тот аромат, который вероятнее всего отключит мозг и запустит инстинкты.

Вообще-то, запахи на поведение людей влияют не слишком сильно. Именно потому, что у людей есть мозги, способность к анализу, а еще — мощная привычка следовать правилам поведения в обществе. Но если за дело берется инфернал, даже очень маленький, мозги и способность к анализу спасают не всех. На правила же поведения в обществе власть имущим в Вольных Городах, — а Тауна, в силу профессии общается, в основном, именно с ними, — традиционно плевать. Это здесь, чем ты выше поднялся, тем больнее тебя пнут за любое нарушение этикета. На Крайнем востоке ценности другие. Люди там — пираты и потомки пиратов, а если не пиратов, то покорителей Севера и разных других героев-первопроходцев. Не важно, что уже две с лишним тысячи лет, как все покорено и первопройдено. Традиции — основа благополучия, и естественность поведения (читай, агрессивность и самоуверенность) в Вольных Городах все еще вызывает куда больше симпатии, чем стальная вежливость Запада.

Поэтому здесь так любят эльфов, а там очень уважают шефанго.

Угу. Поэтому, а еще потому, что Эльрик когда-то давным-давно в одиночку захватил Нордвиг, и мог бы оставить себе, но отвлекся на разные другие дела и передарил обратно местной организованной преступности. Из тех преступников первое законодательное собрание и сформировалось.

Но как бы то ни было, проблема Тауны Фатур решалась не инфернологами. Какой смысл палить из пушки по воробьям? Девушке достаточно сходить к священнику — любой религии — и следовать полученным рекомендациям. Зверь ей так и сказал.

— Но я была у священника, — возразила Тауна. — Мы с Гриомом сами не поклоняемся никаким богам, и я пошла в храм Нетры, он ближе всего. Жрицы сказали мне, что делать, там целый список: медитации, правильное дыхание, правильное питание, пост… много всего. Наверное, в любом другом храме рекомендации были бы теми же. Я попробовала, не помогло.

А должно было помочь. Если бы действительно попробовала. Боги не защищают людей от инферналов целенаправленно, но дают возможность защититься. Да, медитации, правильное дыхание, правильное питание, пост в разумных пределах. Список действий не такой уж большой. Это как зарядка для души и духа. Помогает поддерживать себя в форме и лишает демонов возможности зацепиться за какой-нибудь изъян. Непонятно, кстати, почему дрянь захватила именно Тауну, не принадлежащую ни к одной из конфессий. Души таких людей, как пустой дом, они не интересны мелким воришкам — в пустом доме взять нечего. Тауна могла бы заинтересовать инфернала высокого ранга, у которого есть своя душа, и который нуждается в теле для того, чтобы с большей эффективностью действовать в тварном мире. Но получилось, что в пустой дом забралась мышь, и теперь мечется и гадит по углам, а хозяйка дома вместо того, чтобы устроить там уборку и вымести мышь вместе с пылью и мусором, говорит, что не в силах этого сделать.

— Вы не пробовали, — сказал Зверь.

Надо отдать Тауне должное, она даже не попыталась спорить. Только опустила голову:

— Вы мне не поможете?

— Нет, не помогу. Инфернал, который вас захватил, не настолько силен, чтобы вы не справились сами.

Ему не составило бы труда отвести девушку в клинику Тройни, в родное отделение. Там были специально оборудованные палаты для одержимых, были правильно защищенные процедурные кабинеты, где происходило изгнание инферналов. Дел-то от силы на минуту — выгнать тварь и поймать в ловушку. Можно просто выгнать, отправить в Ифэренн, но пойманный инфернал полезнее изгнанного.

Да, это можно было сделать прямо сейчас.

Но не хотелось видеть Тауну ни одной лишней минуты. Потому что… слишком хотелось видеть ее как можно дольше, слушать ее голос, смотреть на нее. Чувствовать запах. От понимания того, что этот эффект — результат воздействия инфернала, аж слегка подташнивало, так было противно. Девушка не виновата, но какая разница? Пусть убирается к черту и займется собой. Душа обязана трудиться, в конце концов. Это не здешний поэт сказал, но многие здешние высказывались в том же смысле и были правы.

— Хорошо, — сказала Тауна и снова заставила себя улыбнуться, — я поняла. Простите, что побеспокоила.

Она поднялась из-за стола, взяла сумочку с кундарбом. Прежде, чем пойти на выход, подошла к барной стойке, к Быстраю.

— Господин генерал, извините, я вела себя не слишком вежливо. Еще и украла у вас собеседника. Не хотелось бы оставить по себе неприятное впечатление.

— Так не спешите уходить, — мгновенно отреагировал Быстрай. — Давайте теперь я вас у Вольфа украду.

Надо думать, на такой эффект госпожа Фатур и рассчитывала. Но ничего дурного она не замышляла, у нее профдеформация в полной мере. На ловца и зверь бежит, вот как это называется. Все одно к одному сложилось: здесь, в Готской империи, сейчас проходит Совет глав государств, а генерал Быстрай Хитрый, командующий ВКС Харара — не последняя фигура в политике и, не являясь главой государства, тем не менее, к происходящему на Совете, наверняка имеет непосредственное отношение. Уж по крайней мере, имеет по этому поводу мнение. Поймать его вот так, неофициально — большая удача. Для журналиста.

Зверь даже на секундочку придумал себе, что был всего лишь предлогом для знакомства с Быстраем. Он бы с радостью в это поверил, ему очень хотелось в это поверить, но, увы, инфернал в Тауне был настоящим, и она по-настоящему думала, что нуждается в помощи инфернолога.

Заблуждалась, факт. Но пришла сюда все-таки за помощью, а не за Быстраем.

Предупредить его сейчас о том, что обаяние госпожи Фатур — влияние инфернала, не было никакой возможности. То есть, если вести себя вежливо, то никакой. А если невежливо, Быстрай все равно слушать не станет. Он хоть с инферналом, хоть без, женщин любит сильнее, чем стоило бы. Да и что ему инфернал? Даже самая безмозглая тварь, вроде срущей по углам мыши, при виде Мечника затихарится под метлой, потому что есть такая штука — инстинкт самосохранения.

ГЛАВА 5

«Вот и случилось небо, значит, пришла весна.

Дело не в небе птичьем и не в ручьях травы.

Просто дыханье ветра вложено в стремена,

Просто открыты двери, и слова не нужны».

Джем

В апреле началась активная подготовка к выпускным экзаменам, академия стояла на ушах, старшекурсники проклинали себя за пять лет раздолбайства, преподаватели и инструкторы разделяли их мнение, но, хоть и угрожали не принимать просроченные «хвосты» и не проводить дополнительных консультаций, кроме тех, что были оплачены, «хвосты» принимали и консультации проводили. Работали на износ. Зверь на первом году преподавания удивил всех коллег предположением, что готовиться к выпускным экзаменам нужно в течение всех пяти лет обучения, а не в последние полтора месяца. Сейчас его пятикурсники, единственные из всех выпускников, существовали в штатном режиме, не имели «хвостов» и не нуждались в дополнительных занятиях.

В чем они нуждались, так это в ежедневной дисциплинарной порке, но Зверь считал это непедагогичным, да и законами Готской империи телесные взыскания не приветствовались.

Хотя какая уж теперь педагогика? За пять лет физических нагрузок и сбалансированного питания костлявые шестнадцатилетние подростки превратились в здоровенных парней. Вымахали под метр девяносто, и смотрят на господина майора сверху-вниз. С неизменным, правда, почтением во взглядах, но когда их двенадцать, все выше на голову и все смотрят… почтение как-то мало выручает.

Быстрай как-то сказал, что Зверь в окружении своей группы похож на воробья, воспитавшего эскадрилью кукушат. Зверь себя примерно так и чувствовал. Из гнезда не выбрасывают, уже хорошо.

А ведь, казалось бы, должен привыкнуть. Дети растут. Гуго, вон, тоже здоровенный лось. Но Гуго был один-единственный, а, вообще, в Саэти люди особо высокими не вырастали. Даже вальденцы и радзимцы. Здесь же рост в четыре тнаирзи — два метра, если переводить в земные мерки — считался чуть выше среднего для Готской империи, Венедии и Сванхейна. И для Харара, о, да. Причем отнюдь не потому, что там правил двухметровый шефанго.

Эльрик рассказывал, что, когда господин Уртай создавал его гвардию, отбор прошли только парни на два сантиметра выше его величества. Оставив в стороне вопрос, почему созданием гвардии занимался советник по общим вопросам министерства финансов, сам факт того, что в Хараре среди военнослужащих легко набралось полсотни лбов в двести четырнадцать сантиметров ростом, вызывал оторопь.

У господина Уртая такое чувство юмора. Понять можно. Сам он ростом уступал даже Зверю, и постарался обеспечить своему королю непреходящее чувство дискомфорта от пребывания в окружении людей, на которых нужно всегда смотреть снизу-вверх. Эльрик говорит, что так до сих пор и не привык.

Еще бы! Когда ты всю жизнь выше всех, а дома все выше тебя… привыкнешь тут, пожалуй.

Но ради того впечатления, которое производил король Харара в сопровождении своих гвардейцев, дискомфорт стоило потерпеть. Белоснежная ледяная башня в окружении эбеново-черных. Рядом с ними все остальные люди и нелюди казались такими маленькими, такими незначительными, что стоило удивляться, почему после разных официальных парадных церемоний с участием глав государств, другие страны не объявляют Харару войну просто из чувства обиды за своих правителей.

М-да. Возвращаясь к кукушатам, Зверь-то Эльриком не был. И во главе эскадрильи выглядел далеко не так внушительно, хоть пешим, хоть в машине. Блудница тоже была вполовину меньше здешних болидов.

За пять лет он не успел научить их всему, что умел сам. Он и цели такой не ставил. Научил главному — летать и учить других. Но с выпуском обучение не заканчивалось, и кукушата об этом знали, и сам Зверь знал. Никуда им друг от друга не деться. Парни отслужат свои пять лет в космосе, вернутся и сами станут преподавателями. Вернутся не просто так, а с навыками и умениями, о которых пока ни они, ни Зверь ничего не знали. Что-то еще, сверх того, что могла Блудница, что-то принципиально новое.

Так и будет. Но пока им хотелось в полной мере освоить его искусство, его и Быстрая, а времени оставалось все меньше, и кукушата все сильнее спешили. Напрасно они так. Зверь объяснял, что напрасно, Быстрай объяснял. Они, вроде, верили…

Да без «вроде». Верили. Все, кроме курсанта Тилге. Тот спал и видел, как освоить мгновенное перемещение в пространстве. Не телепортацию, не портал — телепорты и генераторы порталов на болидах и так были установлены, — а пресловутый «прыжок», из которого вырастала цепочка дополнительных навыков: «призраки», невидимость, исчезновение с радаров. Умения, очень полезные в бою и просто интересные.

Тилге, как и остальным кукушатам, в самом скором времени предстояло принять участие в реальных боевых действиях. Базу для обучения «прыжку» Зверь им дал. Остальное должно было прийти постепенно в процессе тренировок и боевых вылетов. Тилге знал — как. Все они знали — как. Нужны были время и практика, много практики, много времени. Много места. Учиться «прыжку» в атмосфере небезопасно. Программа занятий в космосе была расписана по минутам, и места для «прыжков» в ней не нашлось. Потому что, о чем Зверь не уставал напоминать, и Быстрай, когда находил возможность поучаствовать в тренировках, твердил снова и снова, — это тот навык, который появится сам.

Нойеру Тилге хотелось научиться всему сразу, здесь и сейчас. Он спал и видел, как будет учить пилотов своей эскадрильи — все кукушата уходили на службу в должностях комэсков. Он осознавал опасность «прыжков» в атмосфере и не нарушал запрет, но напряжение росло.

Зверь был бы рад позаниматься с ним дополнительно, но Тилге, в отличие от него, нуждался в еде и отдыхе, хоть и отказывался это признавать. Учебную программу для кукушат Зверь составил такую, что парни все пять лет работали на пределе возможностей. У них даже каникул не было. Десять недель в году, положенных курсантам на отдых от учебы, они проводили в графстве Шарни. Летали на болидах, арендованных у Холланго.

…Резх-Сурух конунг Холланго отдала болиды в аренду на условиях очень простых и совершенно необъяснимых: никакой оплаты, ремонт и техобслуживание за ее счет, а по окончании обучения болид станет собственностью того курсанта, который на нем летал.

— Реклама пойдет на пользу моему заводу, — сказала она Зверю, в ответ на резонный вопрос, с хрена ли.

Все бы ничего, но зачем реклама монополисту? Зверю этот вопрос показался даже более резонным, чем предыдущий. Ответ, однако, не оправдал ожиданий.

— Реклама, доктор фон Рауб, это настолько не ваша область, что даже не пытайтесь ее понять. Я же не пытаюсь разобраться, как вы заклинаете инферналов или учите детей.

«Если я чего-то не знаю, зачем вам что-то знать?» Сомнительная аргументация, но Зверь не знал законных способов получить информацию от конунга, не желающего ее давать. Кроме того, он был признателен Резх за экскурсию по самому первому в мире авиазаводу. И за рассказ о том, откуда же взялся МиГ-37 на крыше главной башни замка.

Прием, вроде бы, несложный: сделай человеку подарок, а лучше два, и ему будет неудобно донимать тебя вопросами. Зверь и человеком не был, и неудобства такого рода никогда не испытывал, но, поди ж ты, когда увидел с каким энтузиазмом его первокурсники отнеслись к приглашению побывать на авиазаводе, решил, что черт бы с ней, с Резх и ее мотивами. Что бы она ни задумала, в этом не было ничего плохого.

* * *

— Когда чхаги вторглись в Этерунскую систему, мы столкнулись с необходимостью строить не только космические корабли, но и москитный флот, — так Резх начала историю про МиГ-37. И, конечно, это была история про Эльрика. Не в том смысле, что на Этеру все истории были про Эльрика…

иногда казалось, что все

а в том, что… ладно, все истории, связанные с людьми или предметами из других вселенных точно были про Эльрика. Никто больше не жил одновременно в четырех мирах.

Вкратце сюжет сводился к тому, что чхаги вторглись в систему, а на Этеру к этому не были готовы. Понадобилось срочно что-то придумывать. Шефанго, в других мирах вовсю пользовавшиеся летательными аппаратами, не стали делиться технологиями (традиции — основа благополучия, а Первая директива[12] — вообще святое), но поделились идеей. А Эльрик (нарушение традиций — двигатель прогресса) вспомнил увиденные в одном из миров болиды, пошел и забрал один. Вместе с пилотом.

Моральные страдания пилота, разлученного с семьей, оказались столь сильны, что сентиментальный Князь забрал еще и семью. Причем всю. Даже родственников настолько дальних, что они и не подозревали о существовании друг друга.

Ну, а поскольку времена были суровые, к мысли о густо населенной вселенной этерунцы еще не привыкли, да и война с чхагами не добавляя любви ни к кому из чужаков, очень способствовала подозрительности и шпиономании, то происхождение болида, пилота и всего клана иномирян решено было держать в тайне.

Сейчас в этом уже не было смысла, но на Холланго хранили верность традициям.

С кукушат, для которых чхагская война была героическим эпосом, где их предки сражались бок о бок с шефанго и эльфами, Резх не стала брать обещания о неразглашении, однако юные готские рыцари сами поняли, что причастились тайны.

За следующие пять лет никто из них не рассказал о болиде никому из непричастных.

Зверь знал бы, если б рассказали.

Резх утверждала, что любой из клана иномирян, кто пожелал бы вернуться в родной мир, имел такую возможность. Включая, собственно, пилота. Он ведь и в болиде-то в тот момент оказался случайно — Эльрик машину прямо с аэродрома увел, внутри никого не должно было быть. Но парень заинтересовался, не испугался, на Этеру ему понравилось, да, к тому же, довольно скоро выяснилось, что у него серьезные способности к магии. В общем, возвращаться домой он не слишком захотел. Чада, домочадцы, ближняя, дальняя и ну очень дальняя родня тоже проявила поразительные способности к адаптации и освоилась в чужом мире в предельно короткие сроки.

Все огромное семейство оказалось наделено талантом к созидательной магии. Ну, и, в силу национальности — о чем здесь не подозревали — генетической привычкой к вынужденной перемене мест. Зверь, кстати, и магические способности туда же склонен был отнести, к национальности. Кровь всегда кровь. Кто-то создает Голема в Праге, кто-то — двигатели для болидов на Холланго, кто-то — кундарбы в Нершилле, а кто-то медицинские тамэнах в Воеводствах. Не важно, где. Важно, что все отлично функционирует.

Производство Големов, правда, не стало семейным делом, в отличие от конструкторского бюро на авиазаводе Холланго, но, может, оно и к лучшему.

А «МиГ-37» в его родном мире запустили в производство в конце девяностых двадцатого столетия.

Зверь слушал, как Резх рассказывает историю, а думал о том, что они с Эльриком были на Земле одновременно. Эльрик приходил туда за машиной, потом — за семьей пилота. Змей помогал ему, это точно, без него Князь не нашел бы весь клан до последнего человека. Они были там… где-то… Где-то были Князь и Змей, и одновременно там же, в другом месте, но на той же планете, на крошечном шарике, где каждый человек на виду, а нелюди вообще бросаются в глаза, был Зверь.

Змей искал его к тому времени уже больше двадцати лет. На самом деле, Змей к тому времени искал его целую вечность — тысячелетие или около того, но это все дурные демонические фокусы со временем, их лучше вообще не держать в голове.

Стоило представить себе реакцию профессора Даргуса на решение «не держать в голове демонические фокусы», и Зверь немедленно зарекся от опасных формулировок. Обо всем, что могут демоны, нужно помнить каждое мгновение. Помнить и учитывать.

И все же, это были странные мысли о странном. Змей искал его тысячу лет, а Эльрик тогда знал о его существовании, но, вероятнее всего, был заинтересован в том, чтоб найти и отдать Змею. Хорошо, что не нашел. С его-то осаммэш, он мог оказать другу такую услугу. И себе заодно. Избавить себя от необходимости уничтожать еще одну вселенную.

Эльрик не любит уничтожать. Да, он Меч Закона, он карает, когда кара неизбежна, но он же и защищает. Делает все, чтобы спасти накренившийся мир.

Получается, что не всё. Эльрик готов восстанавливать статус-кво, подчистую истребляя народы, служащие Полудню или Полуночи, но не готов вернуть в семью блудного сына. Он оказался не готов даже использовать свой дар для поиска Зверя.

А спустя годы… или столетия?..

сколько там для него прошло времени, с двадцатого века на Земле до двадцать шестого века в Саэти?

он, с помощью своего осаммэш, нашел Гуго. Ребенка, от которого не зависело ни спасение мира, ни душевное спокойствие самого Эльрика. Ребенка, которого мать пыталась спасти от отца. Так же, как жена Змея спасала своего не рожденного сына.

В чем, спрашивается, разница? За исключением спасения мира.

Зверь не понимал, в чем.

Он не сомневался, что дело было не в традициях Ям Собаки. Эльрик чтил традиции, но Эльрик же и нарушал их, когда считал нужным, когда традиции противоречили здравому смыслу или нормальному человеческому сочувствию. Зверь видел, как Эльрик использовал осаммэш для решения проблем, близко не сравнимых с бедой, в которой оказался Змей. И все же, факт оставался фактом: Князь был на Земле одновременно с ним, знал, что Змей его ищет, и не помог найти.

Если б помог, Зверя бы здесь не было. Нигде бы не было.

Что ж, оставалось считать, что в этом и разгадка. А семья де Фоксов просто не может не подкидывать ему поводов для размышлений. Тоже, блин… генетика. У кого-то Големы, а у кого-то природная склонность к необъяснимым поступкам.

На Холланго они тогда прожили три дня. Утренние часы Зверь отвел под теоретические занятия и предметы общего курса академии, днем его курсанты летали на новых машинах, а по вечерам исследовали авиазавод.

Это называлось экскурсией, на деле же им просто позволили ходить, где вздумается, и задавать любые вопросы, как живым сотрудникам, так и разнообразным представителям общезаводского ИИ. Если кукушата сами не додумывались о чем-то спросить, кто-нибудь из людей или внезапно активирующиеся голограммы обращали их внимание на интересные нюансы болидостроения.

Завод существовал сто пятьдесят лет. По земным меркам серьезный возраст, не рекордный, но заслуживающий уважения. По меркам Этеру — младенчество. Памперсы, молочные каши в бутылочках и погремушки над колыбелькой. На планете, насчитывающей девять тысяч лет осознанного существования разумной жизни, всего сто пятьдесят лет назад начали строить машины для полетов в атмосфере и космосе. Причем и там, и там — одновременно.

В Саэти в космос не летали вообще, а летать в атмосфере начали, когда Эльрик объяснил, что такое болиды и зачем они нужны, но в Саэти и эпоха была другая. Позднее Средневековье, в котором, к тому же, искусственно поддерживалась стагнация науки и магии. А здесь-то! При живых богах и людях, которые порой казались равными богам. Чего, спрашивается, ждали?

Ничего. На Этеру человеческие возможности сыграли против развития авиации. Летать людям хотелось, им для этого небо дадено, и люди летали, кто во что горазд: освоив общеобразовательный курс левитации; присобачивая антигравитационные установки к кустарным носителям; прибегая к помощи дружественных или подчиненных духов. Захотелось тебе в небо, да пожалуйста! Главное, силовую страховку надеть не забудь, чтоб не убиться, если вдруг гробанешься.

На Этеру небо открыли без авиации, а планетную систему освоили без полетов в космос. И такое возможно, когда мощности порталов хватает, чтобы ходить хоть последовательно с планеты на планету, хоть прямиком с первой от солнца Аснары на Бахари, замкнувшую Этерунскую систему в свою орбиту. А договоры с духами стихий сделали возможным этеруформирование без причинения планетам критического вреда.

Сказочный мир. Если не сказочный, то волшебный. О существовании других обитаемых планет в других звездных системах на Этеру знали, но пребывали в уверенности, что сообщение между ними невозможно без божественного вмешательства. Теоретическая предельная мощность порталов была рассчитана еще во времена юности Эльрика, и она не позволяла добраться даже до ближайших звезд. А про возможность полетов в космосе здесь не задумывались ни на мгновение. В космосе ни жизни, ни духов, ни даже воздуха. Как там летать? Да и зачем?

Не вторгнись в систему чхаги, не было бы здесь ни космических кораблей, ни атмосферных болидов.

Первый корабль — на скорую руку сляпанное подражание чхагским образцам — был настоящим летающим гробом. Броня, система жизнеобеспечения, которую никто даже не тестировал, и двигатели, в каждый из которых духов пришлось вербовать персонально, на абсолютно грабительских условиях.

У него не было даже названия, только серийный номер и прозвище: «Бандитское гнездо».

Потом, очень скоро, были составлены новые договора со стихиями, пересмотрены условия взаимодействия с духами, производство двигателей поставлено на поток, да и шефанго рассекретили технологии других миров сразу, как только смогли себе это позволить. Корабли модернизировались буквально на глазах, каждая новая модель — совершеннее предыдущей. Но тот, первый, вошел в легенды.

Можно было бы сказать, что он вошел в легенды вместе со всей командой, если бы команду на «Бандитское гнездо» не набирали из Мечников. А Мечники на Этеру не стремились хвалиться сверхъестественными способностями, поэтому тайну личности каждого из членов экипажа хранили строже, чем тайну происхождения МиГ-37. Кто служил на легендарном корабле, до конца войны остававшемся флагманом космического флота Этеру, так по сей день и было неизвестно ни широкой публике, ни историкам, ни даже ученым и инженерам, его создавшим. Знали только имя капитана.

Самого шебутного шефанго во всем Аррангогратт[13].

Во время трехдневного пребывания на Холланго, Зверь с безграничным изумлением выяснил, что в академии считается, будто он — один из пилотов «Бандитского гнезда». Этим объяснялись и его непонятное происхождение, и умение летать, и умение учить, и — главное — протекция Эльрика де Фокса.

Это люди. Они такие. Непонятное для них неприемлемо, но вместо того, чтобы поискать и найти верное объяснение, они придумывают неверное, зато удобное.

Зверь поразмыслил над тем, идет ли ему мантия самозванца, и решил, что черт с ним, хуже не будет. Подтверждения легенды от него никто не ждал, в опровержение бы не поверили, а текущий расклад был удобен всем. И руководству академии, и ему, и Эльрику. И Кукушатам.

Те, пожалуй, насовали бы звиздюлей любому, кто попытается оспорить его причастность к «Бандитскому гнезду». А учитывая, что их двенадцать, и ко времени поездки на Холланго они уже научились работать командой, звиздюли вышли бы знатные.

Кукушата, несмотря на безусловную преданность Готской империи и готским ВКС, подумывали попросить на авиазаводе политического убежища и остаться там жить. Они тогда были еще маленькие, шестнадцатилетние, они тогда еще не научились любить и понимать машины так, как сейчас, но мощью и сложностью процесса прониклись до печенок. Осознали красоту болидов на всех стадиях их создания, от появления трехмерной дизайнерской фантазии на проекторе кундарба, до ее воплощения в магии и полимерных сплавах. Зверь когда-то постигал таким образом красоту людей, наблюдая за развитием своего сына в чреве женщины.

Тогда он понял — лучшее, что можно делать с людьми, это расчленять тела заживо также последовательно, тщательно и кропотливо, как природа их создавала. Воспроизвести процесс в обратном порядке не удалось бы, но в этом и не было необходимости. Целью было разрушение, а не возвращение к истокам. Разрушение, уничтожение огромной и тонкой работы, высвобождение максимального количества энергии.

Утоление голода.

Он больше не нуждался в пище, но убивать хотелось по-прежнему. Профессор Даргус объяснил почему, доказал бессмысленность тяги к убийствам и подтвердил, что она не исчезнет. Вечная зависимость от наркотика — поганая перспектива при любых обстоятельствах, и еще худшая — когда почти невозможно получить дозу. Благословенный Этеру, населенный ничего не боящимися людьми, был безопасен. И появление в нем такой страшной твари как Вольф фон Рауб, ничего не меняло. Этеру оставался безопасным. А вот страшной твари лучше было держать клыки и когти при себе.

Это не говоря о том, что убийства потеряли смысл за полной бесполезностью. Делать же просто для удовольствия нечто, гарантировавшее проблемы, было глупостью настолько очевидной, что при одной мысли об этом скулы сводило от отвращения.

А убивать все равно хотелось.

Помощь пришла откуда Зверь не ждал: от шефанго. Причем сами они понятия не имели о положительном эффекте, который оказывали на его психику. Положительное воздействие на психику — это еще одно несовместимое с шефанго понятие.

Мигара де Шарни, по человеческим правилам приходившаяся Резх бабушкой, а по шефангским — признаваемая родственницей только из вежливости, превзошла внучку, предложив Шарни в качестве учебного полигона. Графство на границе с Готской империей, подлетное время до Готхельма — сорок минут. Те курсанты, что были родом из столицы и местностей между столицей и Шарни, могли мотаться домой к родителям хоть каждый день. Те, кто жил дальше, тоже могли — кабины стационарных порталов были установлены и на территории замка, и в каждом поселке — но, конечно, прилетать к папе с мамой на болиде было куда интереснее, чем приходить через портал.

— Пусть привыкают к шефанго, — объяснила Мигара неожиданное гостеприимство.

Объяснение ровным счетом ничего не объясняло, наоборот, вызывало массу вопросов. Зачем готским мальчикам привыкать к шефанго? Им предстоит жить и работать в Готской империи и колониях, а не на Анго и не в конунгатах.

— В замке Шарни живут шефанго, — сказала Мигара. — И твои парни тоже будут жить в замке.

Шефанго превосходно владеют интонациями, всеми тонкостями, и в приятном, низком голосе эльриковой супруги Зверь отчетливо различил: «как можно не понимать элементарных вещей?»

Он прекрасно понимал, что в течение пяти лет проводя каникулы под одной крышей с шефанго, дети, может, и не перестанут бояться (страх перед демонами — это инстинкт, его привычкой не преодолеешь), но наверняка сойдутся с хиртазами Мигары. Преодолеют врожденную готскую неприязнь к нелюдям-северянам. Учитывая, как много в обычаях и нравах готов было заимствовано на Ямах Собаки, причины неприязни крылись в очевидном сходстве двух народов, а отнюдь не в различиях.

Но зачем это Мигаре?

Зачем это Эльрику, если на то пошло?

Уж Эльрик-то должен был ответить на все вопросы. Ведь без него не обошлось. Резх-Суруха де Холланго и Мигару де Шарни вряд ли так уж интересовала судьба курсантов Вольфа фон Рауба или сам Вольф фон Рауб. Но первая была внучкой Эльрика (для определения большей части родственных отношений в зароллаше существовало слово «сэда», вот «сэда» конунг Холланго Эльрику де Фоксу и приходилась), а вторая — вообще женой.

— Понятия не имею, — сказал Эльрик. — Это их дела. Но не воображай, будто Резх и Мигаре нет до тебя дела. — Поразмыслил немного и добавил: — если я скажу, что они к тебе относятся, как к родственнику, это поможет?

— Наоборот.

— Ну, извини.

Зверь соврал. То есть ответил-то честно, правда думал, что не поможет, а только все запутает. Но оказалось, что помогло. Стоило перевести предложения Мигары и Резх в область внутрисемейных дел (дел с Эльриком, а не с ним, разумеется), и картинка прояснялась. У Эльрика появился протеже, Эльрик в людях не ошибается, так почему не помочь ему со своей стороны в меру возможностей?

Первое же лето в Шарни показало, что голодать в компании гораздо легче, чем в одиночку. Зверь настолько привык считать себя исключительным, что вообще никогда, за все время жизни с Эльриком, за годы знакомства с Мигарой и Хортахом, не задумывался о том, что шефанго любят убивать нисколько не меньше, чем он. А растут и воспитываются в обществе, не запрещающем ни убийства, ни использование в пищу разумных существ. Так что для них жизнь в большом мире, в мире, где не действуют традиции Ям Собаки, куда сложнее, чем для Зверя, воспитанного среди людей.

И ничего. Живут. Ежедневно справляются с желанием убивать, с потребностью убивать, держат под контролем агрессивность, неотъемлемую часть своей природы. И прекрасно себя чувствуют.

Зверь присматривался к Мигаре и ее хиртазам, чтобы выяснить, как им удается побеждать голод, как им удается вообще не замечать голода. Но все, что смог понять, это то, что в женском облике шефанго не агрессивны и не испытывают потребности в убийстве. Мигара и Йерх, будучи во многом похожи, в этом отличались как… ну, как будто не были одним и тем же существом.

Предположение о том, что шефанго принимают женский облик для смягчения основных симптомов, не выдерживало критики.

Спрашивать у Эльрика не имела смысла. Эльрик убивал. Когда хотел и сколько хотел, убивал любого, кого хотел убить, и вряд ли голодал хоть когда-нибудь. Остальные шефанго вели себя иначе. К таким как Эльрик, к керват — одержимым неконтролируемой жаждой убийства — на Ямах Собаки относились с терпением и пониманием. Керват не порицали, но никто не желал себе такой доли. Есть болезнь, есть те, кто не в силах с ней справиться, что ж, очень жаль. Здоровые должны сочувствовать больным, радоваться, что здоровы и не позволять себе никаких поблажек. Потому что здоровы. Потому что быть керват не то, чтобы стыдно… но лучше бы их не было.

В конце концов, Зверь собрался с духом, напомнил себе о том, что нужно быть рациональным, что Мигара относится к нему с необъяснимым дружелюбием, и этим глупо не воспользоваться, и просто спросил. Задал вопрос. Причем Йерху, а не Мигаре. Шефанго лучше удавалась рефлексия в том облике, в котором они явились на свет, однако голод и желание убивать принадлежали Йерху. Мигара их не ощущала.

— А ты этого еще не знаешь? — удивился Моруанец. — Живое — красиво, мертвое — нет, убийство делает красивое некрасивым. Иногда надо, — он улыбнулся, и, если Зверь правильно понял, подразумевалось, что улыбка выражает дружелюбие и приветливость, — хорошо, когда надо. Но обычно — не надо. Не надо почти никогда. Вот мы и не убиваем.

Эстетическая мотивация на уровне менталитета. Чего уж проще?

И ведь Зверь давным-давно знал, что шефанго все как один — поехавшие на эстетике, на этом своем «красиво-некрасиво», понятном только им, и с их точки зрения не требующем объяснений. Что сложного было додумать мысль до конца: шефанго не преодолевают голод, не борются с жаждой убийства. Они ждут возможности убить. Просто ждут, ждут и ждут. Знают, что рано или поздно она подвернется.

И она подворачивается.

Они живут так, начиная с двенадцати лет, с шестидесяти навигаций.

«Доктор фон Рауб, — спросил себя Зверь, — вам не стыдно страдать, когда на Ямах Собаки дети голодают?»

Нет, стыдно ему не было, он не знал, как это. Но не справиться там, где двенадцатилетние подростки и те умели решать проблему обычным ожиданием, было неуважением к самому себе.

И он справлялся. Год за годом. Жил и ждал, когда же сможет убить. Хоть кого-нибудь. Иногда ожидание становилось проблемой. Но начинались каникулы, Шарни, населенный демонами-людоедами, распахивал гостеприимные двери перед стаей готских юнцов, год от года становившихся все нахальнее и смелее — и все выше ростом — и голод отступал. Обитатели шефангского замка на границе двух человеческих государств голодали веками. По сравнению с этим, жалкие пять лет строгой диеты вообще не имели значения.

ГЛАВА 6

«Вот невеста бежит на свидание к палачу

воплощать известную только двоим мечту.

«Всё готово, — он говорит, — показать хочу

заодно тебе новый электрический стул».

Говорит — и под веками остро мерцает лёд,

из соседнего леса слышен далёкий вой;

«Не волнуйся — здесь ничего не произойдёт,

ничего из того, что не нужно тебе самой».

Екатерина Михайлова

Благодаря Резх Холланго и Мигаре де Шарни, Кукушата учились круглогодично, без перерывов и выходных. К их занятиям нельзя было добавить даже нескольких минут. Они этого не осознавали, потому что отдыхали вовремя и ровно столько, сколько нужно, но Зверь-то знал. Каждого из двенадцати знал, как себя. Кто на что способен, кто насколько устает, кто как отдыхает наилучшим образом, кого в каком порядке нужно нагружать, чтоб получить максимальную отдачу.

Он умел учить. Четкое знание того, когда и как ученику нужно дать передышку — обязательная составляющая этого умения.

Кукушата, когда сами станут преподавателями, тоже это поймут. И Тилге поймет, энтузиаст хренов. Но пока он не понял, и дисциплинарная порка временами казалась Зверю довольно-таки эффективным методом воспитания.

Жаль поздно. Надо было начинать, пока Нойер Тилге лежал поперек лавки. А в те времена Зверь и на Этеру-то еще не пришел.

И именно от Тилге пришла дурная весть. Заканчивался учебный день, заканчивались полеты. В весенних сумерках двенадцать машин носились по полигону, расстреливая мишени и друг друга, стремительные, легкие и подвижные. Чуждые законов физики. Двенадцать машин под управлением Мастеров-пилотов, есть ли на свете что-то прекраснее?

Зверь прекрасно осознавал исключительность зрелища, понимал, почему во время полетов его группы на сверхнизких высотах к видеонаблюдению за полигоном подключались все в академии, кто не был занят ничем срочным. Но сам поглядывал на обзорный экран лишь краем глаза. Его больше интересовал мониторинг состояния курсантов и машин. Для статистики, для будущих учеников. Да и этим, нынешним, когда сами станут преподавателями, нужны будут все данные, сколько удастся собрать.

Болид Нойера Тилге прислал срочный вызов. Зверь ответил, полагая, что это снова просьба разрешить «прыжок»:

— Сразу нет!

И в полном недоумении услышал в динамиках голос Тилге-старшего:

— Вольф, у нас ЧП в «Гётрунге». Быстрай убил Бейта Дюлдера.

Болид Тилге-младшего как мчался в двух метрах над землей, так и продолжал полет. На такой высоте и скорости попробуй только сбиться с курса — защитные поля вой подымут, позор на всю академию. И на все окрестности. Так… Файдль связался с сыном по личному шонээ, чтоб тот переключил связь на Зверя. Файдль знал, что у Нойера полеты, и все равно счел дело достаточно важным, чтобы нарушить правила.

Убийство — это важно?

Да уж, мать его, куда важнее?! Не только людоеды, знаете ли, придают убийствам значение, люди тоже.

— Разговор записывается, — сказал Зверь.

— Я знаю. Это была дуэль в нейтральном пространстве. Все законно.

Ну, да. Дуэли разрешены, убийства на дуэлях тоже. Тогда по какому поводу паника?

Ох, да думай же как человек, придурок ты чертов! Быстрай никогда и ни за что не станет драться с тем, кто слабее. Какое, на хрен, убийство? У генерала, в его-то годы, с его-то жизнью, в запасе столько способов отвертеться от дуэли, что Дюлдер не смог бы его вызвать, хоть на дерьмо изойди, хоть лопни от злости. Дюлдер, кстати, и не стал бы… исходить. Он добрый как слон и такой же умный. Он, вообще, офицер медицинской службы, даже не боевой пилот.

— Из-за женщины, — продолжил Файдль, — той журналистки из Вольных Городов…

— Она еще в «Гётрунге».

— Да.

— Курсант Оршель, принимайте командование, — распорядился Зверь. — Занятие продолжается по плану.

Нарушение распорядка. Первое за пять лет службы. Да акулы с ним! Оршель отличный командир и доведет тренировку до конца, даже за Тилге присмотрит. Здесь все в порядке. А в «Гётрунге» все хуже, чем кажется Файдлю.

Инфернал заставил людей убивать друг друга. Заставил Быстрая… Как? Не важно. Распробовав смерть, тварь уже не остановится, после этого невозможно остановиться, Зверь знал по себе. А других инфернологов под рукой нет.

— Файдль, я сейчас буду. Отбой!

Он успел вовремя. Распахнул дверь «Гётрунга», задохнулся под волной злобы, недоумения, взаимной подозрительности, и пропустил ее сквозь себя, как кит пропускает воду, оставляя питательный и вкусный планктон. Так стало хорошо!

Ему хорошо. Остальным — пусто, скучно и безразлично.

А Тауна обрадовалась.

Она рыдала в холле, на диванчике, вокруг толпились люди, мужчины и женщины, сейчас опустошенные, но мгновение назад, полные жалости к Тауне и злости друг на друга. Инфернал забрал одну жизнь, стал сильнее и успел развернуться.

К сожалению, до новых смертей не дошло…

К счастью.

Зверь мысленно дал себе пинка, заставляя думать по-человечески. Пересек холл, схватил Тауну за локоть и вытащил на улицу.

Кто-то вяло посоветовал ему быть с девушкой аккуратнее, но это были лишь остатки инфернального воздействия. Никакой настоящей агрессии, так, жалкое трепыхание.

— Куда вы меня… — снаружи Тауна опомнилась и попыталась вырваться, — доктор фон Рауб… что вы делаете?

— То, что должен был сделать сразу.

Зверь открыл портал в клинику Тройни. Одновременно связался с дежурным по отделению душевных заболеваний, распорядился срочно освободить палату для экзорцизма.

Он, признаться, не помнил, чтобы хоть раз они были заняты все. Дежурный, судя по реакции, тоже не понял, зачем освобождать то, что и так свободно. Но всегда лучше перестраховаться. Он инфернала-убийцу поймал и в гнездо тащит, надо, чтоб гнездо попадание инфернала выдержало без последствий.

Портал на территорию клиники. Оттуда — уже через местный телепорт — прямо в отделение. Зверь впихнул ошеломленную Тауну в кресло.

Она не боялась. Действительно, была ему рада. И достаточно быстро соображала, чтобы понять, что он собирается изгнать инфернала, а не замучить ее до смерти в этой комнате без окон, обставленной неприятно выглядящей мебелью.

Понимал ли инфернал, что происходит? Маловероятно. Твари такого ранга разумом не наделены. С инстинктами у них все в порядке, это точно. Поэтому включать удерживающие поля Зверь не стал. Инфернал был не из тех, кто склоняет носителей к самоповреждениям, и не стоило его пугать, ограничивая подвижность Тауны.

Она сжалась в кресле, прижимая к себе сумочку.

— Это не больно?

— Да нет, конечно!

Хотел бы он, чтоб это было больно. Так давно не выпадало возможности…

Оставить, майор фон Рауб! В смысле, доктор фон Рауб. Да, мит перз, отставить, и всё!

Все еще на подъеме от поглощенных эмоций десятков людей, Зверь приказал инферналу убираться из тела Тауны…

А инфернал его не послушался.

То есть — совсем. Приказ прошел, как сквозь воздух.

Тауна смотрела огромными глазами. Чтобы включить поля, которые не позволят ей пошевелиться, достаточно лишь подумать об этом. А экзорцизм — процесс непредсказуемый. Он уже стал непредсказуемым, верно? И самоповреждения… вполне возможны. Инфернал-то получил жизнь. Получил силу и немножечко власти. Вон какой оказался… стойкий. Нет, умереть в процессе лечения Тауна, конечно, не может.

Не должна.

Не может!

Но кто сказал, что лечиться не больно?

Да сам же и сказал.

Ну, и что? Соврал. Все врачи так делают.

Это было… слишком. Это было больше, чем он мог… он не с инферналом дрался, с самим собой. И побеждал. Сам себя. Зверь побеждал человека, он ведь человеком никогда по-настоящему и не был.

За мгновение до этой победы, за мгновение до поражения, он выскользнул из человеческой личины, захватил Тауну, инфернала в ней, ее испуганную и торжествующую душу? Торжество отдалось неприятным привкусом, но это уже не имело значения. Инфернала вышибло из Тауны. В ловушку — на это Зверя все-таки хватило. На то, чтобы не сожрать добычу, не засветиться на радарах тех, кто его разыскивал, сохранить видимость обычного, человеческого экзорцизма…

На все про все ушло меньше пары секунд. Но этого времени Тауне хватило, чтобы выхватить из сумочки игольник и выстрелить себе в голову.

Ее череп разлетелся тысячей осколков, в брызгах крови и мозга, в ошметках плоти. Зверь был с ней. Был в ней. Был ею…

И она умерла для него.

…Счастье, что в мире существуют инструкции. Ошеломленный, ни черта не соображающий, Зверь действовал автоматически. Так, как предписывалось. Вызвал охрану клиники. Вызвал стражу. Связаться с профессором Даргусом не успел — тот явился сам, сразу после охранников, незадолго до прибытия стражи.

Нужно было рассказать ему все. С самого начала и до взрывной развязки. Но никак не получалось сосредоточиться. Эффект посмертного дара Тауны Фатур оказался необъяснимо сильным. Зверь чувствовал себя всемогущим. И всеведущим. И… вездесущим. Тэшер штез, он чувствовал себя богом. Самым настоящим.

Богом, не способным воспользоваться своей силой, но отчаянно в этом нуждающимся. Сила-то, вот она, вот… но как ее взять?

Так не должно было быть. Что это? Переполнение копилки посмертных даров? Сорок с лишним тысяч орков, значит, сожрал без последствий, а одна человеческая жизнь переполнила чашу, и чужие жизни трансформировались в чужое всемогущество?

Он не беспокоился по этому поводу, он злился. Все сильнее. Недоступность силы, своей, близкой, но недостижимой, скручивала изнутри, мешала говорить и думать. А вот профессор Даргус встревожился, как только понял, что происходит.

— Вы забрали ее душу, Вольф, — сказал Даргус. — У вас все симптомы заключения сделки.

Даргус понял, но Зверь не понимал. Сделки не было. Душу Тауна отдать могла, в момент смерти, она, определенно, была не в себе, но…

— Зеш! Да она самоубийство совершила, о чем тут, вообще говорить, кроме полного отсутствия мозга?!

— В настоящий момент, так и есть. Но не в момент смерти, — сухо отметил профессор. — Я не силен в анатомии, однако ошметки у вас на кителе — это определенно, ее мозги.

В людях много грязи. Очень много грязи, это Зверь помнил с юности. С самого первого убийства. Ему нужно было вымыться и сменить одежду. Нужно было успокоиться.

— В этом и проблема. Вы не найдете покоя, пока не выполните условия сделки. Вольф, — Даргус был как всегда терпелив, — это азы инфернологии, вспоминайте же. Забрав душу, демон становится всемогущим, всемогущество нужно ему для исполнения своей части договора. Но что заставляет его выполнять условия? Ведь не добрая же воля, не кристальная честность.

— Эта долбаная трясучка?

— Можно сказать и так, хотя, инфернологи называют это состояние острой неудовлетворенностью. И вы об этом знаете. Итак, Вольф, вы ничего мне толком не рассказали, и вряд ли сможете. Со стражей я объяснюсь. Давать показания сейчас вы не способны, но в убийстве вас никто не обвиняет, с остальным же можно разобраться позже.

— Нужно найти… — Зверь встал. — Как так? Она мертва. Смерть расторгает сделку, это правила, я их помню.

— Кого нужно найти? — Даргус подобрался, и сразу перестал казаться старым. Он вообще перестал казаться человеком. Стал взрывом пронзительной, страшной и гневной музыки.

Миг, и наваждение ушло. Вот он, старенький профессор, такой же, как всегда, тощий, всем недовольный гриф.

— Если сделка не расторгнута, значит, душа принадлежала не госпоже Фатур.

— Очень хорошо, — Даргус медленно кивнул. — Вы снова способны думать. Постарайтесь удержаться в этом состоянии. Передача души другому человеку возможна. В былые времена такие ритуалы практиковались, мы с вами мельком касались истории дарения и обмена душами.

Но поскольку к инфернологии эти темы отношения не имели, и были, за редким исключением, связаны со всякого рода романтикой, Даргус касался их, действительно, мельком. Одна-единственная книга с описанием некогда существовавших обрядов, давно не практикуемых или утративших силу, ставших всего лишь символическими словами и действиями. Например, при заключении брака или…

— Помолвка. Есть обряды, подразумевающие обмен душами при помолвке. Но Тауна из Нордвига, а там никогда… м-мать… — очень хотелось побиться головой о стену, переломать себе все кости, содрать кожу и добраться, наконец, до бьющейся внутри, недоступной силы. — Нордвиг нет, но их соседи из Орочьего леса.

— Дикари.

— Нет, нет, ни хрена! Князь рассказывал. Они… — Зверь помотал головой. — Не дикари. Другие. Как духи, не как люди, но люди. Они меняются душами, им это нефиг делать, они умеют. Давно не выходили из леса, не могут выйти, но когда-то могли.

— Господин де Фокс рассказывал? — переспросил Даргус с таким выражением, будто Зверь сослался на книжку-раскраску или историю, запечатленную на девяти кубиках «собери картинку». — Господин де Фокс — единственный, кто владеет информацией об Орочьем лесе. Проверить его слова невозможно, нет других источников.

— Да потому что он единственный, кому можно туда приходить!

И уходить живым.

Сейчас Орочий лес просто не впускал в себя никого, кроме Эльрика. А в прежние времена прорваться туда у чужаков худо-бедно получалось, но вот уйти не удавалось никому.

В любом случае, не важно, что там с Орочьим лесом. Важно, что Нордвиг от лесной границы в каких-то шестистах километрах. И когда-то, когда город только становился городом, люди из Орочьего леса еще приходили к людям из Нордвига. Торговали, воровали, перенимали чужие обычаи, приносили свои. Так всегда бывает.

Какие-то из обычаев могли сохраниться до сих пор. Тауна говорила, что не поклоняется никаким богам, значит она могла распоряжаться своей душой, как заблагорассудится.

— Очень хорошо, — повторил Даргус. Без всякой связи с вываленным на него потоком слов.

И стало понятно, что он думал о том же, и додумался до того же, и все, что нужно было ему от Зверя — это чтоб тот хоть немножечко пришел в себя, сосредоточился на поиске решения, перестал бесноваться и искать подступы к бушующей внутри силе.

Кем надо быть, чтоб не любить этого жуткого деда?

— Вам нельзя возвращаться домой, — Даргус тоже поднялся из кресла, — надо объяснять почему?

— Спятивший демон — очень плохой сосед.

— Бывший владелец души госпожи Фатур не должен найти вас раньше, чем мы найдем его. И я напомню, что вы все-таки ангел. Впрочем, обезумевший ангел может стать соседом еще худшим, чем демон. Пока мы не найдем инициатора сделки, вам лучше пожить у меня.

— Нет. Лучше у Князя. Я его слушаюсь в любом состоянии, я вообще — его.

Эльрик в таких ситуациях говорил: «кокрум». Какое-то ужасное слово, Зверь даже значения его знать не желал. Слово для того случая, когда ты делаешь что-то плохое не потому, что плохой, а потому что законченный и безнадежный дурак. Тупая, безмозглая скотина.

— Вы ничей, — ледяным тоном отозвался Даргус. — Но, как хотите. Ваш «Князь» уже здесь вместе со своим солдафоном-племянником. И оба настолько решительно настроены вас забрать, что, боюсь, их и стража не удержит.

Извиняться сейчас точно не стоило. Стало бы только хуже.

— Я никого не убью, — сказал Зверь. — Обещаю, профессор, я не буду убивать людей.

Взгляд Даргуса изменился. Никогда он не смотрел так. Как будто Зверь только что решил задачу, не имеющую решения.

Мит перз… Так оно и случилось. Он пообещал. Долбаный всемогущий ангел дал долбаное всемогущее обещание. Само по себе это было не страшно, он ведь не имел в виду, что это насовсем, он ничего не обещал, если разобраться. Слова сказаны, но пока в них не вложено понимания, они ничего не значат.

Страшным показалось другое: он захотел, чтобы в словах появился смысл.

И смысл появился.

…Его и правда ожидали и Эльрик, и Теодор. «Солдафон-племянник» вместо приветствия ограничился одним коротким взглядом, и так же коротко глянул на Эльрика:

— Я бы доверился профессору.

— А я бы нет, — буркнул его величество.

Зверь давно понял, что не поделили Князь с Даргусом. Ничего они не делили.

Эльрик не любил профессора за то же, за что и остальные — за скверный характер. У профессора, в свою очередь, не было претензий лично к Эльрику, зато у демона (каким бы ни было его настоящее имя) имелись серьезные претензии к Мечу. Демоны, хоть и одиночки по своей природе, но обитать предпочитают среди себе подобных, и если какой-то демон с начала времен живет в тварном мире среди тварных тварей, так это не потому, что он филантроп, а потому, что он просто не может вернуться на родные планы бытия.

Мир профессора Даргуса когда-то подвернулся под Меч. Вот и всё.

— Красавец! — Эльрик дернул горбатым носом, — своих мозгов тебе мало?

Знал бы он, что профессор тоже позволил себе шутку эту тему, наверное, воздержался бы от комментариев. Но Зверю почему-то слегка полегчало от того, что два самых близких ему существа с такой легкостью способны отпускать циничные замечания по поводу мозга красивой молодой женщины на кителе майора ВКС.

Теодор хмыкнул.

— Ладно, предположим, я начинаю верить в твое колдунство.

— Колдунство еще не начиналось, — горячий когтистый палец коснулся виска Зверя, — Волк, ты однажды заглядывал мне в душу. Самое время повторить.

Души у Эльрика не было. Это Зверь помнил. Невозможно забыть ледяную бездну, равнодушный и непреодолимый голод пустоты. Холод, темноту и безвременье.

Он провалился туда, как бросился бы в воду, спасаясь от пламени. Бесконечное могущество, терзающее его душу, растворилось в бесконечной пустоте заменяющей душу Эльрику. Стало так — никак — как бывало с людьми, из которых он вытягивал все чувства.

— Ну, охренеть, — прокомментировал Теодор. — Есть кто-то, способный влезть в голову Эльрика де Фокса и не спятить? Я это запомню.

— Кто-то, достаточно сумасшедший, чтобы не спятить еще сильнее, — уточнил Эльрик. — Ты убедился, что все в порядке? Теперь, может, займешься делом?

— Еще один вопрос, — Теодор поднял палец, — доктор фон Рауб, вы должны будете выполнить желание владельца души, выберите прямо сейчас, что это должно быть за желание. Любое. Какое захотите. Он может попросить у вас стакан воды. Или, чтоб вы сломали ему руку…

— Или расчленил заживо, — Эльрик нетерпеливо рыкнул. — Тедди, смерть отменяет сделку. Эти двое — арате, одна сдохла, нужно убить второго.

— Никто. Никого. Не убьет, — что-то изменилось. Теодор мгновенно отбросил легкомысленность и готовность к подначкам, и стал ненормально похож на Эльрика. Не внешне, нет. Сила столкнулась с силой, желание убивать — с уверенностью в недопустимости убийства. Стремление защитить — со стремлением защитить.

— Пусть он попросит вернуть к жизни госпожу Фатур, — сказал Зверь, разряжая повисшее напряжение.

Эльрик растянул губы в улыбке такой нехорошей, что Зверь заподозрил его не в эмпатии, а в настоящей телепатии. Теодор же изумленно поднял брови:

— Вы хотите воскресить госпожу Фатур? Это в высшей степени похвально, но вряд ли спасет ей жизнь надолго.

— По международным законам сделки с инферналами караются смертной казнью либо коррекцией духа, — эти пункты законодательства знали наизусть все инфернологи, начиная с младших научных сотрудников, Зверь же был, как-никак, целым доктором. А еще он любил играть по правилам, если правила подразумевали что-нибудь страшное и болезненное. — Она умерла, полагая, что победила. Я хочу, чтобы она умерла, зная, что проиграла.

Теодор хмыкнул.

— А вы и правда ангел, Вольф фон Рауб. Демоны как-то… человечнее, — и добавил, адресуясь к Эльрику: — подходит. Если тебя интересует мое мнение.

— Интересует. И твое мнение, и мнение твоего отца. Но ничего не выйдет. Волк, идем домой, — Эльрик открыл портал, — у Тедди еще много работы.

Из уютной прохлады больничного коридора — в душную, влажную жару, в ночь, до самого неба наполненную запахами цветов и голосами всякой мелкой живности.

Не такой уж мелкой… с некоторым удивлением Зверь выделил среди прочих звуков чей-то тяжелый рык. Отсюда — с ухоженного газона перед приземистым каменным особняком — сложно было поверить в то, что вокруг настоящие джунгли, а не парк.

— Загородный дом, — Эльрик словно бы знакомил их, — тут разные гости бывают, в основном венценосные. Ты у нас беглый принц, тебе в самый раз.

— Не в городе, — сказал Зверь.

— Именно. Пойдем, выберешь, где остановиться. Сегодня, кроме Быстрая и Блудницы, нет никого. Пять спален, и все свободны. Во что переодеться, когда отмоешься от лишних мозгов, уже доставили. Машина твоя в ангаре.

Быстрай? С другой стороны, а где ему быть? Сидеть одному в пустом доме?

Этот дом тоже пустой, но тут Эльрик.

Покои Зверь не выбирал, открыл первую же дверь, сообщил Князю:

— Здесь буду.

И всё. Он уже не мог думать ни о чем, кроме возможности вымыться. А ведь только что сходил с ума от бессильного всемогущества, и сам себя готов был на куски порвать, чтоб до самого себя добраться. Вот что значит, стрессоустойчивость! Пяти минут не прошло, а чтоб жизнь наладилась, стало всего-то и нужно — кровищу с себя смыть.

Хотя, наверное, по-настоящему стрессоустойчивые люди в крови не пачкаются. Аккуратнее работают.

Держать Блудницу в спальне или гостиной не получилось бы. В доме не было окон, только узкие щели, прорезанные в метровой толщины стенах. В другое время Зверь с удовольствием полюбовался бы внутренним убранством, рассчитанным на то, чтобы производить впечатление на самых взыскательных гостей, а оттого совершенно не вязавшимся с Эльриком. Сейчас, однако, ему хотелось увидеть свою машину и Быстрая. Причем в любом порядке.

Он даже не очень удивился, когда в ангаре — бывшей конюшне — нашел их обоих. И с ними шестиметровое летающее чудовище, которое Быстрай считал болидом.

— Не искать же тебя по всему дому, — ожидаемо объяснил генерал. — Там лабиринт какой-то, я куда не пойду, все время на фонтан натыкаюсь. Музыкальный. Или их тут больше одного? Ладно хоть выпить в каждой комнате есть.

А вот это было странно. Зверь полагал найти Быстрая злым или подавленным, или сильно пьяным, или… сильно пьяным, подавленным и злым. Тот, однако, был несколько на взводе, но не так сильно, как можно было ожидать от человека, убившего другого человека. Хорошего и умного. И безобидного.

— Что? — Быстрай встретил его взгляд. — В каждой я не пил. Даже не через одну.

Зверь прислушался к ощущениям. Эмоции господина генерала всегда были на виду, книга открытая, а не мастер Меча. Вот и сейчас — Быстрай как Быстрай. Немного беспокоится, но не за себя. Зверь понял, за кого и удивился еще сильнее.

— Со мной все нормально, — сказал он на всякий случай.

— Ну, ладно. Эльрик предупредил, ты в разнос можешь пойти. Сказал в этом случае тебя хватать и в силовые поля заматывать. Он скоро вернется, а пока велел за тобой присмотреть.

— Так ты здесь для этого?

— А для чего еще? Мне у Дюлдера в больнице надо быть, по хорошему-то. Я ж его чуть не убил, полудурка.

Но не убил. Дюлдер выжил. Вот почему Быстрай такой… обычный. С ним все в порядке. Ну, и хорошо. И что с Дюлдером все в порядке — тоже хорошо. А что Быстрай решил, будто Зверь уже знает, что Дюлдер жив — это просто прекрасно.

— Тебя уже можно спрашивать про «Гётрунг»? — поинтересовался Быстрай с несвойственной ему тактичностью. — Беситься не начнешь? В зверя не перекинешься?

— Я же не оборотень.

— Да хрен тебя знает, что ты такое.

Что ж, вежливость господину генералу никогда не изменяла.

— Пойдем в дом, — в ангаре даже сесть было некуда. — Эльрик-то где?

— В Нордвиге с Тедди. Если до настоящих инферналов дойдет, там ни один меч лишним не будет.

Эльрик де Фокс

Обмен душами практиковали только безбожники, те, кто, как шефанго, не поклонялся ни одному из богов и никому не вверял ни жизнь, ни посмертие. Мало было в Сиенуре безбожников, а среди них все меньше и меньше становилось тех, кто прибегал к обрядам обмена. Чем безопаснее для жизни становятся времена, тем меньше остается доверия между людьми. Закономерность странная, но очевидная для любого, кто проживет достаточно долго.

Обмен душами — это навсегда. Вечная связь между двумя существами, вечная потребность друг в друге, одновременная смерть и общее посмертие. Во времена моей молодости «навсегда» пугало меньше, пары обменивались душами чаще. Не знаю, были ли они счастливее тех, кто поклонялся богам или тех, кто, оставаясь безбожником, сохранял при себе и душу, но, на мой взгляд, возможность не расставаться и при жизни, и после смерти дорогого стоит. Сейчас люди сходятся и расходятся, разрывают узы, не стесняясь ни свидетелей клятв, ни богов, ни друг друга. Какой уж там обмен душами, когда ты, обещая человеку провести рядом всю жизнь, держишь в уме, что через пару лет вы отвернетесь друг от друга, полные взаимных упреков и не способные договориться?

Я ворчу. Я прожил достаточно долго, чтобы ворчать. И я хочу убить Гриома Чольфо, но оставляю это тем, кто убьет его по правилам, а это тоже не улучшает настроения.

Даргус и Волк рассудили верно: Чольфо воспользовался душой госпожи Фатур, чтобы навязать сделку демону. Отдав Волка мне, Даргус допросил извлеченного из Фатур инфернала, и тот подтвердил и преступление, и преступный сговор. Госпожа Фатур была полноправной участницей преступления, всецело одобряла замысел, а вызвать и подчинить инфернала, вообще, было ее идеей. И она, и ее жених, оба считали, что раз уж у них на двоих целых две души, одну можно и отдать ради достижения цели.

Цель достойная — победа в выборах на пост председателя Законодательного собрания Нордвига. Власть над богатым и влиятельным регионом. Место в Совете глав государств. Возможность влиять на решения, изменяющие весь мир, а не только Этеру, и уж точно, не только полоску восточного побережья, занятую Вольными городами.

Могущество Совета глав государств за последние пять лет стало очевидным и потому заманчивым. Если бы Волк не придумал, как изменить тысячелетние правила взаимоотношений со стихиями, если бы я не решил, что Сиенур заслужил технологическую революцию, если бы Совет глав государств не принял мое решение и лицо мира не начало меняться, Чольфо и Фатур, возможно, и не стали бы рваться к власти так отчаянно. Но соблазн оказался слишком велик.

И эти двое использовали прекрасный и величественный ритуал обмена душами для того, чтобы заключить сделку с демоном.

Разум всех созданий устроен таким образом, чтобы постоянно, всегда придумывать что-нибудь новое. Это красиво и правильно. Но иногда люди и нелюди придумывают нечто некрасивое. А это мало того, что неправильно, это еще и портит красоту, заложенную в самой возможности придумывать и изобретать. На Анго очень не любят тех, кто делает что-то некрасивое, однако гораздо сильнее у нас не любят тех, кто делает красивое некрасивым. У нас есть для этого слово «арата», которое на другие языки переводят как «извращение», теряя при переводе значительную часть смысла. Теряя эмоциональную нагрузку. Арата — это то, чего не должно быть, а если оно есть, оно должно быть уничтожено.

Тауна Фатур и Гриом Чольфо были «арате» — извращатели, исказители… мда, я тоже не силен в переводах. Тедди знает, что это означает, понимает не хуже меня — он шефанго, пусть и не по крови. Но Тедди прав, этих двоих нужно казнить по их законам, а не по нашим. Так будет правильнее. Хоть и не факт, что красивее.

Казнят их не за продажу души — каждый волен распоряжаться душой, как заблагорассудится; и не за сделку с Волком — сделка лишь попытка получения выгоды с помощью мошенничества, если б за это казнили, в Сиенуре вообще не осталось бы разумных; их казнят за призыв инфернала, крохотного демона, сделавшего Тауну Фатур неотразимой для большинства собеседников-мужчин.

Когда Волк окончательно придет в себя, он сочтет это забавным.

А я, по правде сказать, хотел убить Чольфо и Фатур еще и за то, что они выбрали целью именно его. Продавали бы душу Даргусу! Этот спрут-кровопийца сожрал бы обоих еще на подходах, то-то было б весело, то-то хорошо. Не пришлось бы сейчас… вламываться в чужой дом без предъявления обвинений и ордера на обыск.

Тедди вовсе не сторонник законности. В основном. И уж в том, что касается ловли преступников и их обезвреживания я всегда могу положиться на его поддержку.

* * *

Полковник Дзия, начальник стражи Нордвига почел за честь предоставить служебный портал Главного управления в распоряжение Эльрика де Фокса. Через этот портал высокие гости и вышли к дому Гриома Чольфо. Полковник лично принял участие в операции, а с ним майор Тилек, командир нордвигского отряда быстрого реагирования. Понятно, что это формальность, понятно, что раз уж в деле король Харара, вмешательство полковника и майора не понадобится, будь они хоть трижды профессионалы, но правила есть правила. Дело-то не шуточное — арест депутата Заксобрания по подозрению в инфернализме, тут присутствием простых офицеров не обойдешься.

Непонятно было, зачем королю под рукой кинозвезда, но кто их знает, этих де Фоксов. К тому же, кинозвезда ведь еще и режиссер, и постановщик трюков в своих фильмах, ему, может, материал нужен? В страже Нордвига хватало поклонников Теодора де Фокса, и Дзия с Тилеком не были исключением, поэтому обошлись без вопросов.

Правда, оба задались целью получить автографы. Потом. Когда покончат с формальностями.

Портал открыли прямо из кабинета полковника, вышли на широкое каменное крыльцо дома Чольфо, и в то же мгновение Его Величество телепортировал всю группу в начало улицы, подальше от дома, но так, чтоб не терять его из поля зрения.

— Инферналы, — сказал Теодор раньше, чем полковник Дзия успел задать вопросы. — Господа, у вас есть инструкции по этому поводу, самое время их вспомнить.

…Дом кишел инферналами. В центре Нордвига, огромного и красивого, пронизанного солеными океанскими ветрами, прозрачного от холодного дыхания горных ледников, червивилась и клубилась пролезшая извне дрянь. Мерзость, воплотившаяся в кого попало: в домашних животных, в крыс и мышей, в разнообразнейших птиц, на свою беду облюбовавших чердак и фасадные украшения дома Чольфо для выведения птенцов. Инферналам удалось захватить даже двух больших океанских чаек, вооруженных когтями и клювами, которые одобрил бы и Кончар.

— И насекомые, — добавил Тедди, пока Дзия выдавал запрос бесконечному списку инструкций в кундарбе. — Там полно насекомых. Теплынь на дворе-то.

— Тассэлле, — прошелестел Эльрик со всем доступным скепсисом, — гратте тассэлле, сэда[14].

— Инструкции предписывают… — полковник четко, но растерянно зачитал нужный параграф, — вызвать эксперта и в случае подтверждения сверхъестественного присутствия воспользоваться кодом для связи с дежурным Братства.

Ни самому начальнику стражи, ни кому-либо из его предшественников в обозримом прошлом явно не приходилось раньше сталкиваться с вторжением инферналов или любым другим «сверхъестественным присутствием».

— Эксперта не надо, — Тедди махнул рукой, — у нас его величество есть. Переходите сразу ко второму пункту.

Дзия набрал код. Клипса шонээ на ухе Тедди издала сигнал.

— Ваш звонок очень важен для нас, — режиссер и кинозвезда расплылся в улыбке, — формальности должны быть соблюдены, да, дядюшка? Господа, оставайтесь здесь, дальше мы сами. Автограф-сессия — по завершении зачистки местности.

Это не заняло много времени. Только и нужно было — войти в широкие двери, чтобы скрыться с глаз наблюдателей. Пожар, огненный дух, тут же растекся по стенам, проник в каждую щель, заполнил пустоты под полом и плинтусами, в пепел превратил насекомых и пауков, спугнул захваченных инферналами мышей, выгнал полчища крыс из подвалов. В нормальных обстоятельствах грызуны не смогли бы поселиться в доме, но Чольфо привечал любую дрянь, в которую могла воплотиться призванная извне нечисть.

Тедди телепортом шагнул в самый центр дома и сразу начал экзорцизм, окружив себя завесой тускло блестящей стали. Эльрик же оказался повсюду: у каждого окна, на каждой лестнице, в каждом коридоре; в роскошных залах, в уютных спальнях, в темных хозяйственных каморках и на просторной светлой кухне.

В строго обставленном кабинете обнаружил изумленного Гриома Чольфо и вышвырнул его в телепорт, прямо в руки господ начальников стражи. Арестовывать преступников — их задача.

Задачей Эльрика и Тедди было очистить дом и не позволить инферналам спастись. Уничтожить их раньше, чем они поймут, что нужно спасаться. Дел на несколько секунд, но они с Тедди не любили убивать животных, никто не любит убивать животных, поэтому истребление заняло чуть больше времени. Сначала — развоплотить. Потом, развоплощенных, беспомощных, зато уверенных в своей неуязвимости — превратить в ничто. Тедди умел развоплощать и изгонять обратно в Ифэренн. Эльрик не владел навыками экзорциста — шефанго и экзорцизм вообще несовместимы — зато в уничтожении чего угодно ему не было равных.

Какой там Ифэренн? Зачем? Чтоб эта дрянь разболтала о том, какого именно демона — ангела — Чольфо поймал в ловушку сделки?

Нет, никому из инферналов нельзя было позволить спастись.

Они и не позволили. Прах и пепел от сожженных насекомых смешались с бесплотными останками демонов, каждого из которых нашел невидимый клинок. Крысы и мыши бежали из дома, нормальные, живые крысы, нормальные, живые мыши, на которых начали действовать системы защиты от грызунов, установленные в каждом квартале. Шнурок, под чьим присмотром оставили двух командиров стражи, сходил с ума от изобилия бегущей мимо добычи, но не смел сойти с места. Ему приказали охранять людей, и он охранял, и выл, и бешено лаял в ярости, вызывая крыс на смертный бой. Над крышей взметнулась стая освободившихся от демонов птиц, и только вовремя включенные защитные поля уберегли полковника Дзию, майора Тилека и Гриома Чольфо от неприятностей похуже, чем беснующаяся такса под ногами.

У Нордвига были поводы глубоко уважать Эльрика де Фокса, но, право же…

Впрочем, оба офицера понимали, что теперь у Нордвига стало еще больше поводов уважать Эльрика де Фокса. А птицы и такса — неизбежный сопутствующий ущерб. Не сравнить с ущербом двухтысячелетней давности, когда упомянутый Эльрик де Фокс уничтожал не демонов, а нордвигских граждан. Из-за собаки, между прочим.

Нельзя обижать собак, принадлежащих шефанго.

* * *

Вопреки утверждениям Быстрая, дом не был лабиринтом, но изобиловал причудливой формы альковами, прохладными короткими коридорами, внезапными выходами во внутренний двор к наигрывающему тихую мелодию фонтану; спланирован был так, чтобы всюду гуляли сквозняки, чтобы звенели развешанные под потолком украшения из золота и самоцветов, колыхались тяжелые, расшитые зверями и птицами пологи.

Быстраю здесь не нравилось. А Зверю оказалось в самый раз. Венценосная особа, что уж. Эльрик же сказал, что дом на таких и рассчитан.

Устроились, в результате, все равно у фонтана. Быстрай по пути прихватил откуда-то бутылку и два стакана — второй просто из принципа — и смирился с тем, что никуда от фонтана не деться.

— Что это, на хрен, было? — спросил он мрачно, — что на Дюлдера нашло, и, главное, что на меня-то нашло, акулы бы с ним, с Дюлдером.

— Я думал, что инфернал, — признался Зверь, — Фатур по всем признакам была одержима, а ее инфернал воздействовал на людей, с которыми она разговаривала. Незначительно воздействовал. Неприятно, но очень слабо. Поэтому я тебя не предупреждал — ты Мечник, на тебя ему сил не хватило бы. Но оказалось, что это не одержимость инферналом человека, а наоборот — захват и подчинение человеком инфернала. Человеческая воля, человеческий разум и пусть небольшие, но все-таки демонические способности.

— Она, значит, так и этак к тебе подкатывала, и когда добром не получилось, пошла на шантаж?

— Ну, да. Шантаж сработал.

— А не должен был! — строго и неожиданно серьезно сказал Быстрай. — Это самое главное правило: убивай шантажиста сразу. Кого не спасешь — те поймут. С законами потом разобраться можно будет. Свернул бы ты ей башку прямо в «Гётрунге», без всяких ваших экзорцизмов, и не было бы ничего.

— Тогда бы и того, кто это затеял, не нашли.

— А его и так не нашли.

Зарычала собака, зазвенел расшитый драгоценными камнями полог, заменявший дверь во двор. Эльрик вернулся и с ним Шнурок, отреагировавший на Зверя, как обычно, и на Быстрая — тоже. Зверя пес обрычал, к Быстраю полез гладиться, сунулся носом в стакан, не одобрил, отбежал к Эльрику… Поразительно, сколько суеты и мельтешения способна создать одна некрупная собака!

— Нашли, нашли, — Эльрик перегнулся через Быстрая, взял бутылку, взял второй стакан, — сразу нашли. Это Чольфо, ее жених. Волк верно сказал — душа была отдана при помолвке. В Нордвиге во многих семьях такие традиции, они же там, в основном, безбожники. — Он хмыкнул: — красиво было, а эти двое все испортили.

— Ты его убил, что ли? — удивился Быстрай. — Говорил же, что не убьешь.

Зверь генерала понял. Когда слышишь от шефанго, что кто-то сделал красивое некрасивым, смерть подразумевается по умолчанию. Но Эльрик в ответ лишь сердито показал клыки.

— Решили все сделать по закону. Так что без меня сдохнет. Волк, я открываю портал, тебя там ждут. Выполнишь его желание, сразу возвращайся.

…Так хорошо ему даже после убийств не было. Впору задуматься, а не созданы ли ангелы и демоны для того, чтобы выполнять желания людей. Ангелы, кстати, как раз для этого, только работают не на людей, а на своего создателя. Проводники божьей воли, божьих мыслей и идей, которые надо доносить до избранных представителей человечества.

Правда, это христианская мифология, а в Сиенуре христианство не прижилось. Религия, основанная на чистой, бездоказательной вере, просто не нашла себе места в мире, где существование богов было такой же обыденностью, как гравитация. Даже большей обыденностью, честно говоря, потому что гравитация была открыта задолго после появления разумной тварной жизни, а боги-то себя открыли, когда о тварной жизни еще и речи не шло.

Вникать во все это совершенно не хотелось, ну никак, однако сбросив с души неподъемный камень всемогущества, насладившись всем спектром эмоций госпожи Фатур, Зверь просто не мог сосредоточиться на чем-то значимом. Мысли прыгали и метались с легкомысленностью, не приставшей даже курсантам в увольнительной, не то, что майору ВКС. Доктору наук, между прочим.

Тауна воскресла. О, да! Так они с Чольфо и договаривались. Она жертвует жизнью и душой ради подчинения могущественного демона, а Чольфо, новоиспеченный демоновладелец, включает ее воскрешение в список пожеланий. Первым пунктом. В планах этой предприимчивой парочки, желание должно было звучать примерно так: «воскреси Тауну Фатур и сделай меня навсегда главой Законодательного собрания Нордвига». С подпунктами мелким шрифтом, разумеется, для защиты от демонического коварства, но смысл сводился к воскрешению и власти. Даже без бессмертия.

Ну, люди… Ну, блин, люди! Как быть ангелом в таких условиях? Как ангелы удерживаются, и не откручивают людям головы?

Тауна воскресла. Решила, что все получилось. И каково же было ее разочарование, когда она выяснила, что реализовать второй пункт не удалось. Сильнее этого разочарования оказался только ужас, когда она осознала, что ждет теперь ее и Гриома Чольфо.

Суд. И казнь.

Либо суд и коррекция духа, которая, по сути, та же казнь. Большинство осужденных на смерть преступников, предпочитали умереть, но не проходить коррекцию.

Зверь их не понимал. Если все равно умирать, так почему не предоставить свое тело для выращивания новой личности? Чего ему пропадать-то просто так в крематории? Это же бессмысленно.

Он и готовности отдать душу за власть не понимал.

— Глава Законодательного собрания любого из Вольных городов — это правитель государства, — сказал Эльрик так, будто других объяснений и не требовалось.

Они с Быстраем, пока ожидали возвращения Зверя, успели расположиться рядом с фонтаном со всеми удобствами. Откуда-то взялись кошмы и гора подушек, дастархан, закуски, состоящие, судя по запаху, исключительно из острых специй, ну, и выпивка, это уж само собой. Вряд ли дастархан и подушки были частью здешних интерьеров: в дом, обставленный в харарском стиле, они бы не вписались. В Хараре предпочитали внушительную громоздкую мебель из благовонного дерева (в обычных домах — синтетического, на королевской даче — настоящего); шкуры любили больше, чем ковры; и ни за что не стали бы сидеть на полу, потому что полы здесь делали из голого камня, который не застилали даже циновками.

— И что? — спросил Зверь.

— И правда, — поддержал Быстрай. — Вот радость-то, правителем быть.

По глазам шефанго не понять, куда они смотрят, но, кажется, Эльрик обвел их обоих взглядом, полным бесконечного терпения.

Спрашивать у него, отдал бы он сам душу за власть, было невежливо. Во-первых, нет, не отдал бы. Он всегда брал власть, а не покупал. Во-вторых, он отдал душу за месть, а это еще глупее.

Но Эльрик, в отличие от них с Быстраем, всё знал о том, каково быть правителем и зачем это нужно. И если он считает, что власть стоит души, значит, так оно и есть.

Думать о том, что Чольфо хоть в чем-то похож на Князя, было мерзко и неестественно, так что Зверь выкинул эту мысль из головы.

— Так у тебя теперь есть вторая душа? — поинтересовался Быстрай, поняв, что от Эльрика ответа не дождется.

— Норт, — буркнул Зверь. Слово на зароллаше, означающее сразу и отрицание, и отсутствие, и невозможность, подходило здесь лучше обычного «нет».

— Г’рре шлиссер[15], — прокомментировал Эльрик.

Спрашивается, откуда он успел об этом узнать? Все время был на связи с Теодором?

— Ничего я не продолбал! Куда мне вторую душу, если я не демон, а человек? Вся конспирация к черту.

— Плохо тебя Даргус учит, — Эльрик скептически выгнул бровь.

Вот гад зубастый!

Профессор Даргус учил очень даже хорошо. И о том, что владеть чужой душой — совсем не то же самое, что иметь две души, Зверь прекрасно знал. Двоедушцы бросаются в глаза, они большая редкость, у них много интересных, до сих пор не изученных способностей, и они не очень-то охотно позволяют себя исследовать. Сразу начинаются разговоры о дискриминации, и это если повезет, а не повезет, так могут и в зубы дать. Души же, оказавшиеся во владении демона или инфернала, стороннему наблюдателю не видны, как не виден чужой банковский счет или количество зубных щеток в ванной. Про счет или щетки можно навести справки, а про души — нет. Прайваси. Сугубо личная информация.

Оставь он душу Тауны себе, никто не заподозрил бы в нем демона, потому что никто бы эту душу не увидел.

Но зачем она? Бесконечный источник энергии — дело, конечно, полезное, однако в его распоряжении уже был один такой — вечный круговорот жизни и смерти, неисчерпаемый кладезь посмертных даров. Пользоваться им было нельзя, чтоб не выдать себя агентам Ифэренн, но наличия источника это не отменяло. А если один есть, второй не нужен.

— Не могу понять, это еще рациональность или уже нет, — признался Быстрай. — Вроде, две бутылки лучше, чем одна. Но если бутылка бесконечная, зачем вторая? Но две лучше, чем одна… — он махнул рукой. — Когда ты майор, с тобой как-то попроще, чем, когда ты доктор. Слушай, а с чего они взяли, что ты демон? Эльрик тебя от кровников прячет, даже магией пользоваться не велел, а тут какая-то девчонка с другого конца света, и вдруг всё знает.

— То, что я демон — не секрет. Это информация для внутреннего пользования, но не бог весть какая тайна. Когда я… когда мы… — Зверь взглянул на Эльрика, живого и полностью довольного жизнью. Тот растянул губы в улыбке:

— Когда Волк меня сюда притащил, вошел в мир с Дороги, он тратил на меня свои демонические силы и светился как метеор. Его все увидели, кому надо и кому не надо. Не все поняли, что именно увидели, но Чольфо и Фатур — инферналисты, им сразу ясно стало, что на Этеру появился демон, каких ни в одном каталоге нет.

— А есть каталоги? — усомнился Быстрай.

Зверь кивнул:

— Мы их сами и составляем.

— Из трех сильнейших в мире инфернологов, двое — демоны. — Эльрик покачал головой, — иногда я сомневаюсь, действительно ли это смешно.

— Это нормально, — заверил Зверь. — Сомневаться нормально, и то, что мы демоны — тоже.

— Ну, ясное дело. Был бы я демоном, я бы тоже так говорил.

— Так шефанго же и так… — Быстрай взялся за бутылку, — ну вас всех к акулам, я тут один — человек, и я с вами рехнусь. Если все знают, что Волк демон, то что тогда секрет?

— То, что он демон. Совершенно конкретный демон. Их таких всего двое на весь Сиенур, а Волк, вообще, один-единственный. И его родственникам нужен не абы кто, а именно он, поэтому мы и скрываем его личность. Ну, и для верности он притворяется человеком.

— Хреново получается.

— Что есть, то есть, — Эльрик развел руками.

— Я стараюсь, — Зверю стало ясно, что заступаться за себя придется самому, — обстоятельства против.

Эльрик помрачнел. Достал трубку и начал набивать ее, неторопливо, сосредоточенно.

Он не верил в обстоятельства, не верил в случайности. Он знал, что у Зверя есть судьба, и, кажется, знал, хоть и не говорил об этом, что судьбы не избежать, как ни старайся. Ну, так, Зверь собирался постараться как следует. Хотя бы для того, чтоб доказать, что ничего не предопределено, и что дар провидца — не проклятие, и… ну, просто, чтобы быть с Эльриком всегда. Потому что без него все равно никак. Если без него, то и душа не нужна.

— А они с Даргусом не одинаковые? — Быстрай дождался, пока трубка будет раскурена, и поставил перед учителем заново наполненный стакан. — Может, подсунуть волчьим родичам Даргуса? Он там всех быстренько задолбает так, что зарекутся связываться, а мы тут какое-то время без него поживем. Всем лучше станет.

— Ты в Даргуса, я смотрю, сильнее, чем я веришь, — отметил Эльрик без эмоций.

— Я про него от тебя наслушался.

— Он демон. А Волк — ангел. Его ни с кем не спутаешь. Нет морали, знаешь. Это бросается в глаза.

— Добро от зла не отличает? Это Волк-то? Да ладно! — Быстрай ухмыльнулся. — Различает получше нас, ты б знал, какой он бывает нудный.

— Почему нельзя убивать, а, Быстрай? — Эльрик окутался клубами ароматного дыма. — Ты знаешь?

— С чего это вдруг нельзя? Кого-то очень даже можно убивать. А кого-то прямо даже нужно.

— Ты различаешь. Знаешь, когда можно, а когда нельзя, знаешь, когда убивать хорошо, а когда плохо. А Волк, — Эльрик протянул руку, взъерошил Зверю волосы, улыбнулся, показав острия клыков, — понятия об этом не имеет. Он выучил правило, объясняющее нерациональность убийства, и следует ему, как множеству других. Следует головой, а не сердцем. И убийство — лишь один из примеров. Но мы его любим не только за это.

— Я обещал профессору, что не буду убивать людей, — неожиданно для себя сказал Зверь. — Это глупо.

Эльрик повернулся к нему. Быстрай тоже.

— Глупо, — подтвердил Эльрик. — Очень неразумно.

Быстрай смотрел.

Он на глазах превратился из простоватого красавца-генерала в тысячелетнего бессмертного Мечника. И взгляд его был… таким же, как у Эльрика, если б по глазам Эльрика можно было хоть что-то понять.

— Кажется… — Зверь подбирал слова, хотя с этими двумя можно было и не затрудняться точными формулировками, — это хорошо. Глупое не может быть хорошим, но я думаю, что это хорошо. Это необъяснимо. Значит, это то, чего я не могу понять. А то, чего я не могу понять, всегда касается морали.

— Ненавижу Даргуса, — Эльрик затянулся дымом. — Терпеть не могу этого упыря. Не знаю, что он сделал, но это начало твоего грехопадения.

ГЛАВА 7

«Вот, разделя с самим собой

Свечей прохладный свет,

Сенсей ведет последний бой,

Забыв, что смерти нет.

…Но, глупый замысел планет

Ломая на века,

Неотвратимо свистнет смерть

В руках ученика…»

Егор Белоглазов

Даргус не признавал кундарбов и шонээ, презирал университетскую сеть, игнорировал существование сети глобальной, а заодно и зораскан — видеотрансляцию новостей, фильмов, развлекательных программ и разной другой ерунды.

Ринальдо считал, что без зораскана разумное население вселенной вполне обошлось бы, но все остальное, начиная с кундарбов и заканчивая глобальной сетью, было необходимым условием существования и развития цивилизации. Даргус же, скорее всего, полагал существование и развитие цивилизации излишним и раздражающим явлением.

В общем, вместо того, чтобы связываться по шонээ или по сети, он присылал записки. Писал чернилами из естественных красителей на натуральной бумаге. Такая бумага использовалась только для книг — она сохраняла материальность бессрочно, не исчезала по прошествии нескольких часов или суток. Ринальдо, получив записку от Даргуса, бросал ее на столе, бессознательно ожидая, что к вечеру само рассосется. Находил на следующий день там, где бросил, и раздражался. Еще сильнее раздражался, обнаружив записку на прежнем месте день спустя. Через неделю он уже видеть не мог проклятый листочек, и, поминая акул и кальмаров, выкидывал его в утилизатор.

Мелочь. Маленькая, бесящая мелочь. Десять таких превращаются в маленькую, бесящую неприятность. Десять маленьких бесящих неприятностей становятся одной заметной проблемой. Ну, а Даргус являл собой конгломерат бесящих мелочей, бесящих неприятностей, заметных проблем, проблем серьезных, и гармонично развивался во всех направлениях.

Сегодня Даргус прислал записку с предложением встретиться. Причем не на нейтральной территории, а на кафедре инфернологии и не-мертвых состояний. Не то место, знаете ли, куда можно прийти на чай с бутылочкой коньяка, и в дружественной обстановке поговорить о проблемах университета или перспективах особо талантливых студентов (талантливые студенты чаще всего и были основными проблемами университета).

С другой стороны, если уж Даргус добровольно зовет постороннего на свою кафедру, значит, вопрос из тех, которые можно обсуждать только там. Что-нибудь, требующее наглядной демонстрации… чего? К кому адресовался Даргус, к проректору по социальным вопросам или к декану факультета ментальной магии? В первом случае речь должна была пойти о ком-нибудь из кафедральных аспирантов, обнаружившем опасные способности и нуждающемся в особых условиях для их развития. Во втором — о чем-то, входящем в сферу интересов как инфернологов, так и ментальщиков, и требующем исследований с обеих сторон.

Появилась мысль позвать на подмогу Роджера. Но Ринальдо даже не успел активировать его шон-код, Роджер первым вышел на связь.

— Даргус просит почтить его визитом, — гневно сообщил он.

Аккуратный проректорский кабинет мгновенно превратился в нагромождение массивных шкафов, книжных полок, непредсказуемо расставленных кресел и огромного стола, за которым восседал профессор Тройни, потрясая исписанным листком бумаги.

В шонээ Роджера вечно сбивались настройки (он не ладил ни с какой техникой, кроме медицинской) и трансляция при связи захватывала все окружающее пространство.

— Аналогичный случай в нашем университете, — отозвался Ринальдо, чье раздражение мгновенно испарилось.

Он, конечно, был де Фоксом, агрессивным и опасным шефанго, но вдвоем злиться по одному и тому же поводу — чересчур лестно для Даргуса. Раз уж Роджер успел перехватить инициативу, Ринальдо следовало сохранять спокойствие и холодную готовность к любым неприятностям.

— Старый…

— Упырь, — Ринальдо кивнул. — Идем?

— Чеснок только захвачу, — буркнул Роджер. — А лучше кол осиновый.

Чеснок, худо-бедно, относился к средствам народной медицины, но кол, определенно, не являлся ни лекарственным препаратом, ни медицинским оборудованием, и вряд ли его удалось бы быстро отыскать в клинике. Осиновые колья, скорее уж, входили в обязательную комплектацию аварийного набора на кафедре Даргуса. Ринальдо обратил внимание Роджера на этот факт. Просто чтобы посмотреть, как дорогой друг впадет в неистовство.

Роджер не впал. Роджер помрачнел еще больше и попытался разглядеть мебель в кабинете Ринальдо:

— У твоих стульев ножки деревянные?

— Пластиковые.

— Ладно, — буркнул профессор Тройни, — у моих деревянные.

На этом связь оборвалась.

Вообразив себе Роджера, вооруженного связкой чеснока и заточенной ножкой от табуретки Полесской мебельной фабрики, Ринальдо окончательно перестал волноваться по поводу приглашения Даргуса. Право слово, и без него было кому этим заняться.

* * *

Корпуса университета, как большинство старых зданий на планете, не были оборудованы парковочными вышками. Те немногие студенты и преподаватели, которые добирались сюда на болидах, а не порталами или анлэтхэ[16], оставляли машины на вышке у главных ворот, а дальше шли пешком или — через портал ко входу в нужное здание. На территории парка разрешены были только маленькие и медленные средства передвижения, вроде лошадей, велосипедов или антигравитационных скутеров, да и то, с лошадями (как, вообще, с домашними питомцами) можно было везде, при условии, что их не тащат внутрь корпусов, а вот на лошадях — только по окраинам парка, по специальным лошадиным дорожкам. Блудница была поменьше лошади, но куда быстрее, и как на транспортное средство, на нее распространялись все мыслимые ограничения, зато будучи домашним питомцем, она могла сопровождать Зверя на территории парка, куда угодно. Поэтому они всегда ходили от ворот до кафедры пешочком.

Кафедра инфернологии и не-мертвых состояний полностью оправдывала мрачное название мрачной архитектурой. Строили ее в глубокой древности, еще до того, как придумали украшать здания хоть чем-нибудь, хотя бы окнами, так что глазам дерзнувших явиться в инфернальную часть парка представал угрюмый каменный восьмиугольник, накрытый металлическим куполом из чистого адаманта.

Очаровательное место. Видишь его — и сердце радуется. На работу, как в тюрьму.

Ну, в самом деле, Зверь, хоть и старался воспитывать в себе машинные качества, давно смирился с тем, что артистизм, гедонизм и эстетство останутся его пожизненными пороками. А при таких пороках на любимую кафедру даже смотреть не хотелось, не то, что близко подходить.

От того, что это архитектурное чудовище разместилось посреди заросшей дикими цветами полянки, в окружении аккуратно постриженных кустов, лучше не становилось. Наоборот, контраст с живой и яркой природой усиливал мрачное впечатление. А что и правда радовало сердце, так это навес с яслями, поилкой и климатической установкой, под которым в ожидании хозяина, профессора Нааца, коротал время ишачок по имени Майме. Под навесом он дремал в учебное время, а на большой перемене отправлялся собирать дань со студентов и сотрудников. Устоять перед обаянием пухового комка, из которого торчали два мохнатых уха и четыре мохнатых ноги, не могли даже закаленные жизнью аспиранты-инфернологи, что уж говорить, о первокурсниках или, там, преподавательницах с кафедры трансцендентного искусствоведения. Четыре с половиной года назад, когда Зверь впервые увидел Майме, этот пуховый ослик весил полноценный хадэрцур, то есть двести килограммов, против положенных ему природой ста семидесяти, в крайнем случае, ста девяноста. Какой-то из демонов наделил Майме бессмертием, с тех пор ненасытное копытное могло не беспокоиться по поводу ожирения, и оно не беспокоилось. А, между тем, бессмертие отнюдь не было залогом здоровья, и ослик довольно близко подошел к черте, за которой начинались проблемы с суставами, подвижностью и общей жизнерадостностью. Его хозяин, Иньо Наац, был существом железной воли, но добрейшей души. Он бесстрашно выставлял условия сотрудничества представителям Ифэренн, не позволяя могущественным инферналам даже заикнуться об изменении договоров в свою пользу, однако не в силах был ограничить стяжательство Майме. В первые пару недель работы на кафедре, Зверь, ежедневно наблюдая толстеющего осла и безмятежного ословладельца, расстраивался даже сильнее, чем от вида кафедрального здания. Потом поговорил с Наацем. Тот отнюдь не возмутился вмешательством постороннего психиатра в личную жизнь Майме, наоборот, принял проблему к сведению, и клятвенно пообещал, что с этого дня будет ездить на ослике на работу и с работы, а не телепортироваться, как они делали раньше.

Профессор на десять сантиметров уступал Зверю в росте, а весил, в лучшем случае, килограммов тридцать пять. Представитель расы линквейнов, одной из дружественных Этеру цивилизаций из далекой-далекой галактики (планета Страката в системе Маракарака), у себя на родине он считался высоким. Наверное, даже тяжелым.

Майме вряд ли замечал хоть что-то, когда хозяин усаживался к нему на спину.

Но ежедневные пятнадцатикилометровые прогулки, пусть даже с такой незначительной нагрузкой, все равно пошли ему на пользу. Теперь Майме радовал глаз не только пушистостью. Он полюбил бегать, научился играть в мяч, повадился, не хуже какого-нибудь козла, скакать по каменистым горкам, на которых ботаники экспериментировали с растительностью разных климатических зон, и… да, благодаря повысившемуся обаянию, собирал теперь дани в четыре раза больше, чем четыре года назад.

Круг замкнулся. Но Зверь не собирался сдаваться.

Он оставил Блудницу под навесом Майме, погладил оживившегося ослика по бархатному носу, традиционно посоветовал не объедаться в обеденный перерыв, и направился к входной двери. Независимо от архитектурных пристрастий, у него были на кафедре свои обязанности. К тому же, откуда точно нельзя разглядеть насколько уродливо здание, так это изнутри.

Внутри, кстати, было не так и плохо. Кое-где даже хорошо. Подальше от адамантового купола, поближе к библиотеке, часть которой, вопреки упорному сопротивлению главы кафедры, удалось превратить в кундарб-зал.

Манера профессора Даргуса хранить все кафедральные архивы в бумаге, а не на магических носителях, не вызывала протеста. Библиотека, при всей своей несовременности, выглядела очень внушительно, была идеально организована, и Зверь любил там бывать. Лучшим отдыхом считал выбор книг, в первую очередь нуждающихся в оцифровке, а лучшим способом получить заряд бодрости — согласование с профессором очередного оцифровочного списка. Даргус бился за каждую книгу с неистовостью грифа, защищающего последнего птенца в гнезде. Неистовость была необъяснима, ведь с книгами при оцифровке не происходило ничего плохого, но трогательна, как, вообще, было трогательно неукротимое ретроградство господина профессора.

— Сколько вас ждать, доктор фон Рауб? — казалось, стены и потолок холла заговорили голосом Даргуса, и голос этот звучал раздраженно и недовольно.

— Нисколько, профессор, — Зверь постарался скрыть улыбку, — меня не должно тут быть еще пять минут. Что-то случилось?

— Все вот-вот соберутся, — последовал загадочный ответ. — Идите в библиотеку.

Манеру разговаривать с ним вот так, сухим холодом камня, глубоким звоном адаманта, мягким запахом дерева и бумаги, Даргус завел давно. Зверь неизменно отвечал на неслышные другим вопросы, претензии или просто ядовитые замечания. Аспиранты, становившиеся свидетелями односторонних диалогов, точно знавшие, что глава кафедры не пользуется шонээ, прилагали немало усилий, чтобы настроиться на «демоническую» волну связи. Эти исследования шли им на пользу, а кроме того, позволяли развивать личные магические способности, и Зверь полагал, что профессор Даргус целенаправленно провоцирует учеников на дополнительную работу.

Иньо Наац считал, что Даргус просто рад возможности поговорить на родном языке с кем-то, расположенным к диалогу. Наац был одним из троих разумных созданий на Этеру — или во всем Сиенуре — кто хорошо относился к Даргусу, но даже он советовал Зверю не идеализировать наставника.

— Демоны есть демоны, Вольф. Портреты Даргуса не отличаются от того, как его видят люди. Разве это не означает, что причины его поступков именно таковы, какими кажутся?

Ни в коем случае совпадение портретов с доступной людям реальностью не означало совпадения причин поступков с их толкованием. Только как объяснить это художнику-инферналисту, в круге знакомств которого на каждого человека приходился десяток инферналов? Представления профессора Нааца о людях были еще более расплывчатыми, чем у профессора Даргуса.

Зверь, с четырнадцати лет не считавший себя человеком, по сравнению с этими двумя чувствовал себя образцовым homo sapiens. Хотя любимый наставник, знавший латынь не хуже любых других языков, утверждал, что его предел — нomo erectus, и выражал глубокие сомнения в достижимости звания sapiens при таком отношении к обучению и работе на кафедре.

Линквейны, народ, к которому принадлежал Иньо Наац, внешне походили на людей больше, чем расы, населяющие одну с людьми планету. Анатомические различия, вроде полых костей, иного расположения мышц и внутренних органов, в глаза не бросались, а цвет кожи — все мыслимые оттенки синего и зеленого спектров, бесконечно переливающиеся друг в друга, как оперение павлиньего хвоста — казался оригинальным макияжем. По сравнению с тем, как украшали себя иные представители человеческой расы, не особо даже и необычным.

Чем линквейны действительно отличались от людей, так это отношением к мертвым. После смерти те из них, кто не был одинок, продолжали существовать рядом с близкими. Десятки поколений умерших хранили историю своих семей, следили за соблюдением традиций и давали советы живым, исходя из собственного обширного опыта. Последний факт объяснял благодушие профессора Нааца, его доброе сердце и полную неуязвимость для любых раздражителей. Не обладая столь исключительными душевными качествами, просто невозможно было бы вынести постоянное присутствие в своей жизни бесчисленных старших родственников.

Дома Иньо Наац учился на некрософа — специалиста по проблемам умерших. В силу особенностей линквейнского общества, у их мертвецов проблем было куда больше, чем у живых просто потому, что живых было куда меньше, чем мертвых. Наац, в те времена еще никакой не профессор, подавал большие надежды и доставлял преподавателям куда больше радости, чем Зверь господину Даргусу, но на свою беду увлекся живописью и после первой же выставки стал знаменитостью. Художником востребованным и популярным, как среди живых, так и среди мертвых.

Пытаясь сбежать от известности, ища возможности заниматься любимым делом, а не рисованием, юный некрософ, в конце концов, добрался до Этеру. Его блестящая характеристика и отзывы преподавателей заинтересовали главу кафедры инфернологии и не-мертвых состояний, которая крайне нуждалась в высококлассном специалисте по, собственно, не-мертвым. Не то, чтоб профессор Даргус был недостаточно компетентен в этой области, однако, будучи демоном, он, все же, склонялся к инфернологии.

Тут-то и выяснилось, что разница между Этеру и Стракатой не только в цвете кожи их обитателей. На Стракате некрософы помогали умершим решать проблемы. На Этеру они занимались, скорее, решением проблем, возникающих у живых по вине не-мертвых. Совсем другое дело. Совсем другие взаимоотношения, если можно так выразиться.

Иньо Наац был попросту не способен на агрессию, хоть к живым, хоть к мертвым. Он быстро и безошибочно понимал причины, не позволяющие мертвецам найти покой, и здесь ему не было равных, но если эти причины нельзя было устранить мирным путем, становился полностью бесполезен. Зато оказалось, что он видит демонов и инферналов. Какие-то особенности восприятия, свойственные линквейнам, позволяли им видеть музыку. Демонов, инферналов, человеческие души, величественную гармонию симфонических оркестров, раздирающие слух песнопения уличных музыкантов и популярные песенки, звучащие из динамиков в развлекательных центрах. Зверь не знал, завидовать профессору Наацу или сочувствовать. А тот не понимал, как можно слышать музыку, но не видеть ее.

Интересно, что обычные звуки, не организованные в мелодию, взгляд линквейнов не воспринимал. Разговаривая с людьми, Иньо Наац слышал слова собеседников, видел музыку их душ, и неизменно удивлялся несовпадениям. За девяносто лет жизни на Этеру, мог бы, казалось, привыкнуть. Да вот что-то пока не привык.

Несовпадения далеко не всегда (а если верить самому профессору Наацу — почти никогда) не означали лицемерия, камней за пазухой или намерения получить выгоду. Они были неискренностью, обусловленной, в основном, правилами этикета. Ложь во благо входила в тот же список наряду с ошибочным толкованием собственных побуждений и неверной оценкой поступков. Плохих людей нет — Иньо Наац твердо придерживался этой точки зрения — и однако он почти не писал их портретов.

А вот демонов рисовал весьма охотно. И инферналов — куда ж от них денешься? Те, в свою очередь, с готовностью платили за портреты разнообразными услугами, а, кроме того, просто так, безвозмездно, делали профессору Наацу подарки, вроде бессмертия для пушистого осла-обжоры.

Эльрик ошибался, утверждая, что лучший инфернолог в Сиенуре — профессор Даргус. Даргус был демонологом, с обитателями же Ифэренн скорее поддерживал вооруженный нейтралитет, нежели сотрудничал. Дипломатия, пропитанная взаимной неприязнью и глубоким уважением — вот что это было. А несостоявшийся некрософ Иньо Наац умудрился установить с инферналами связи почти приятельские. У адских сущностей, вечно желающих зла, в отношении профессора Нааца получалось творить лишь благо, и Зверь их понимал. Он сам был адской сущностью, но когда видел коллегу- линквейна, у него просто руки опускались.

Только у профессора Даргуса хватало душевных сил на то, чтобы придираться к Наацу и постоянно выискивать поводы для критики. Но профессор Даргус был существом уникальным даже для демонов.

Профессор Наац с чашечкой чая сидел в кресле, на столе перед ним стояли кофейник, кувшин со сливками, сахарница и три кружки с университетским гербом.

Профессор Даргус стоял над ним, всем своим видом выражая крайнее отвращение. У Даргуса чая не было, сесть в кресло он не желал, а невозмутимость и дружелюбие Нааца злили его даже сильнее, чем нарушение библиотечных правил.

— Чего ради вы собрались поить их кофе? — услышал Зверь. — Они придут по делу, а не в гости. Если вам непременно надо кого-то угощать, делайте это дома.

Проблема, значит, была не в правилах, а в самом факте человеческого отношения к неведомым гостям.

— Вы все еще не хотите кофе, Скен? — мягко спросил Наац.

— Нет, не хочу. И две минуты назад не хотел! И еще через пять минут не буду хотеть. Вольф, полюбуйтесь, эта творческая личность собирается угощать де Фокса и Тройни. На нашей кафедре! Да они повадятся сюда, как бродячие коты!

— Я сомневаюсь, что кто-то захочет прийти к нам без настойчивого приглашения.

— Вот видите, — Наац улыбнулся Даргусу, — Вольф тоже считает, что мы недостаточно гостеприимны.

— Нет уж, нет уж, — Зверь поднял руки, — не втягивайте меня, я сохраняю нейтралитет. А почему мы, вообще, ждем гостей?

— Мы не ждем никаких гостей, — Даргус испепелил его взглядом, — де Фокс и Тройни не гости, они специалисты, которым будет полезно узнать о вашей проблеме.

— У меня проблема?

— Скорее, наоборот, — вмешался Наац.

Означало ли это «наоборот», то, что проблема не у него или то, что проблемы нет, Зверь выяснить не успел. Двери распахнулись, в библиотеку плечом к плечу вошли Ринальдо и Роджер. Оба мрачные — Даргус легко мог дать им в этом фору, но они старались — исполненные непонятной решимости.

Увидев Нааца, правда, Ринальдо слегка смягчился, и даже Роджер стал немножко добрее. Последовал взаимный обмен приветствиями, в котором профессор Даргус, разумеется, не участвовал. Потом Наац разливал по кружкам кофе, который профессор Даргус, разумеется, пить отказался. Потом, наконец, гости расселись за книжным столом, на котором (тут Зверь склонен был поддержать наставника), разумеется, не место было для кофе, сливок и, вообще, чего бы то ни было, кроме книг или кундарбов.

— Готский военврач, раненый на дуэли с генералом Хитрым, был доставлен в вашу клинику, так? — Даргус вперился в Роджера, будто смотрел сквозь прицел. — При первичном осмотре или в ходе лечения вы не заметили ничего необычного?

Необычным было уже то, что Роджер, оказывается, лечил Дюлдера сам. Глава клиники лично брался лишь за крайне тяжелые случаи, за пациентов, скорее мертвых, чем живых. Например, он лечил Эльрика.

— Капитан Дюлдер получил смертельные ранения, но моя помощь не потребовалась, — сухо ответил Роджер. — К инфернологии это не имеет отношения. Ваши сотрудники исключили как инфернальное, так и божественное вмешательство. То, что Дюлдер выжил — это лишь его собственная заслуга.

— Он должен был умереть.

— Ну, знаете… такого я бы даже о вас не сказал. — Роджер покосился на Ринальдо: — Убедился? Надо было взять кол.

— Профессор Даргус не имеет в виду, что ваш пациент должен быть мертв, — поспешно вклинился в разговор Наац, — речь о том, что он не мог выжить.

— Его привезли живым. Остальное — дело техники. Поднимать мертвых мы не умеем, — Роджер смерил Даргуса уничижительным взглядом, — но в лечении живых я, с вашего позволения, кое-что смыслю.

Он выдержал паузу, пока Наац с мягким укором смотрел поверх чашки с чаем, и неохотно признал:

— Я не знаю, почему Дюлдер не погиб сразу и за счет каких ресурсов смог выжить без моего вмешательства. Но ни инферналы, ни боги в этом не замешаны, таков вердикт вашей кафедры.

Ринальдо, с начала разговора вертевший в руках позолоченную ложечку, аккуратно положил ее на стол.

— Насчет ресурсов… мы не знаем, что это, но они у Дюлдера были.

— Вот именно, — буркнул профессор Даргус, — не инфернальные и не демонические, но и не его личные, так?

— Если вы скажете, что это заслуга доктора фон Рауба, я заберу его у вас обратно в клинику, — нехорошим тоном предупредил Роджер. — Зачем я его отдал? — он снова посмотрел на Ринальдо. — Не напомнишь? Это была твоя идиотская идея.

— Вообще-то, это была идея Вольфа.

— Которую ты поддержал.

— Так Эльрик же…

— Ну, конечно! Ведь твой старший братец никогда не ошибается!

Даргус с демоническим удовлетворением наблюдал раскол в стане собеседников.

— Это не заслуга доктора фон Рауба, — произнес он, наконец, отчетливо выделив слово «заслуга», — это его особенность. Иньо, покажите портрет.

А Зверь и не заметил свернутый в рулон холст на соседнем столике, пока тот не поднялся в воздух и не развернулся. Ровное освещение чуть изменилось — от «портрета» исходило сияние. Чистое, прозрачное, яркое и почему-то зеленое. Если б солнце было зеленым, оно светило бы именно так. Когда глаза привыкли к этому свету, в центре полотна удалось разглядеть непроглядно-черную сферу, окруженную неистовым зеленым огнем. Солнечная корона вокруг черной дыры. Лучи света сплетались в беспорядочный узор, выплескивались за края холста, через глаза проникали прямо в мозг.

Зверь помотал головой и зажмурился. Он мог, не щурясь, смотреть на солнце, но от этой яркой зелени стало не по себе. Цвет притягивал, был слишком красивым, чтобы отвести взгляд, а значит, слишком опасным.

— Посмертные дары? — Ринальдо первым узнал цвет и вспомнил старый, уже пять лет, как отживший термин.

Не совсем они. Посмертные дары — это то, что берешь, когда кого-нибудь убиваешь. А на картине профессора Нааца претворялась в жизнь сама смерть, вся, сколько есть ее в тварном мире. И, кажется, та, которая не улавливалась силовыми установками над инфернальным прорывом, тоже была здесь.

— То, что доктор фон Рауб — трансформатор некротической энергии мы давно знаем, — Роджер отвернулся от картины, — при всем уважении к вашему искусству, профессор Наац, не могли бы вы чем-нибудь прикрыть портрет? Хватит с нас пока и оригинала.

— Доктор фон Рауб полагал, что контролирует преображенную силу, и сумел всех в этом убедить, — судя по тону, профессор Даргус был недоволен собой не меньше, чем остальными. — Хуже того, его способность к контролю была неоднократно продемонстрирована и подтверждена экспериментами. Доказана, — последнее слово прозвучало как едва ли приемлемое для употребления. — И если бы профессор Наац не вздумал написать портрет доктора фон Рауба, мы бы так и не узнали, что помимо дозированных порций силы, он, оказывается, раздает ее просто так любому, кто окажется поблизости и вызовет хоть малейший интерес.

— Я не… — Зверь даже возмутиться не успел, на него все, кроме Нааца глянули так, что он щелкнул зубами и заткнулся.

Но он ничего не отдавал. Никому. Аккумулировал, это было. Трансформировал, факт. И то, и другое делал бессознательно, однако за годы обучения и работы на кафедре научился отслеживать процесс и осознанно пользоваться некротической силой. О том, чтоб отдавать речи не шло. Он давным-давно не работал в клинике, не сталкивался с больными или ранеными, не воевал. Да, даже если бы и воевал, если бы работал, все равно не стал бы никому ничего отдавать. Потому что это сразу выдало бы в нем демона. А инфернальному родственнику, притаившемуся где-то на границе мира, только того и надо, чтоб десантироваться сюда и сожрать его душу.

— Так Дюлдер выжил и пошел на поправку потому, что доктор фон Рауб был в этом заинтересован? — переспросил Роджер.

— Как я понимаю, он выжил и пошел на поправку потому, что Вольф с ним просто общался, — кисло поправил Ринальдо. — В клубе, кроме него и Дюлдера, ни у кого больше нет высшего образования, куда бы они друг от друга делись? Высшего медицинского образования, — уточнил он, поймав негодующий взгляд Зверя.

Военные пилоты, в большинстве своем, были выпускниками военных академий. С точки зрения проректора магического университета, это, может, и не считалось высшим образованием, а вот с точки зрения Зверя, в одной из таких академий преподававшего, оговорка Ринальдо была дискриминацией. Профессиональной.

Или непрофессиональной?

Да какая разница?

Он спросил бы, что плохого в нечаянном спасении жизни Дюлдера, вообще, в том, что люди получают от него подобие «посмертных даров», не подпадая в зависимость ни от них, ни от близости с ним. Спросить было проще всего. Но надо когда-то и самому думать. Доктор все-таки.

Плохо не спасение жизни, а неопределенность. Невыясненность пределов возможностей. Дюлдер не умер от ран. А что будет, если он заболеет? Может ли он, вообще, чем-то заболеть? На Этеру болезней почти не знали, кроме одной, неизлечимой и самой последней — смертные умирали от старости, когда их тела уставали жить. Устанет ли жить тело Дюлдера? А всех остальных, с кем установились более-менее близкие отношения? Как быть, если нет? Люди хотят жить вечно только до той поры, пока не получают такую возможность. Бессмертие достижимо, тому есть множество примеров и на Этеру, и во всем Сиенуре, однако оно не всем по плечу.

Обратим ли процесс заражения… чем? Повышенной жизнеспособностью? Иссякнет ли эффект, если прекратить общение? Как далеко распространяется воздействие?

— Это свет, яркий как звезда, — вставил свое слово профессор Наац, будто отвечая на незаданные вопросы Зверя, — звезды видны очень издалека.

Ну, зашибись, что тут еще скажешь? Получается, что на Этеру от него не спрятаться.

— Рано или поздно это начнет бросаться в глаза, — профессор Даргус озвучил общее мнение, и с ним, конечно же, не согласились. Просто по привычке не соглашаться.

— Мы пока еще даже не знаем, какими могут быть последствия, — напомнил Тройни. — Здоровье и устойчивость к травмам — это еще не бессмертие, а говорить о бессмертии пока рано.

— Еще лет сто будет рано, — поддержал его Ринальдо.

— А вы, господин проректор, поинтересуйтесь у своего брата о возможностях представителей вида, к которому относится доктор фон Рауб, — ядовито посоветовал Даргус. — Узнаете кое-что интересное. Существо, считающее себя «отцом» Вольфа, поддерживает существование стихий в масштабах всего мироздания.

— Это не означает, что Дюлдер или другие люди, на которых распространяется воздействие, стали бессмертны, — доктора Тройни не так-то просто было сбить с выбранной позиции. — Время покажет. Или у вас, профессор, есть какие-то предложения.

— У меня есть понимание, что силам такого порядка нельзя жить среди тварных созданий.

В этом Зверь был с Даргусом полностью согласен. Ему точно не помешала бы изоляция. Как на Земле когда-то. Как в Саэти в последние годы. Да вот беда, хоть он и был создан для того, чтоб умереть и стать воплощением зла, но пользы больше всего приносил, будучи преподавателем. Какая уж тут изоляция? Даже в отшельничество на неприступную горную вершину не уйдешь, мол, кто доберется, того буду учить, а кто не дойдет, тот недостоин. В современном мире до любой неприступной вершины можно добраться минут за пятнадцать.

— Среди «тварных созданий» можно жить всем, кто соблюдает законы, — отрезал Ринальдо. — Вы, господин профессор, склонны нас недооценивать. Уж как-нибудь выдержим присутствие одного воплощенного ангела.

— Ты что думаешь, профессор за нас переживает? — изумился Тройни.

— Вы что думаете, меня интересует безопасность людей? — одновременно с ним каркнул Даргус. — Я хочу обеспечить безопасность доктора фон Рауба. Потому и позвал вас. Вольф должен оставаться в тварном мире и при этом не привлекать к себе внимания. Наша общая цель — изучить его возможности и понять, как их контролировать.

— Как их использовать, — подал голос Зверь.

— О, ну с этим-то ты прекрасно справляешься, — кисло отозвался Ринальдо. — А вот как бы тебе научиться ничего не делать. По силам такая задача?

Это слишком походило на дзен. Непостижимое и недостижимое состояние. Недостижимое, потому что непостижимое. Как так — ничего не делать? А что тогда делать?

— Ты как первый день на свете живешь, — Роджер смерил Ринальдо взглядом, достойным профессора Даргуса. — Ты кому предлагаешь ничего не делать? Нет уж, тут нужно строго наоборот — загрузить делами, чтоб ни секунды свободной не осталось.

— С этого дня, доктор фон Рауб, я претендую на все ваше личное время, — заявил Даргус таким тоном, как будто до «этого дня» не имел подобных претензий. — Будем вас изучать.

— Объединенными мощностями кафедры инфернологии, факультета ментальной магии и клиники Тройни, — по мере перечисления, Ринальдо приободрялся, во взгляде появился опасный интерес. — Вольф, ты — первое существо демонической природы, которое ваша кафедра не пытается присвоить.

— Доктор фон Рауб — единственное существо демоническое природы, которое не опасно для недоумков, — профессор Даргус, ясное дело, не мог допустить, чтобы о его характере забыли хоть на секунду. — В общем виде решение принято, довольно бездельничать, займемся планом исследований.

* * *

Подготовка к выпускным экзаменам не оставляла ни одной свободной минуты. Зверь разрывался между Готхельмом и Уденталем, впервые в жизни столкнувшись с непреходящей нехваткой времени. За счет отсутствия потребности во сне и пище, ему всегда, даже в сложные времена, удавалось выгадать несколько часов на рисование, написание методических пособий, на вечер в «Антиграве» или «Гётрунге», в конце концов. Сейчас сложные времена казались простыми. Привычное расписание: днем — академия и Институт энергетики, ночью — кафедра инфернологии, пришлось изменить в угоду работе исследовательской группы. Будучи одновременно и частью этой группы, и объектом исследования, Зверь порой испытывал странные ощущения, узнавая о себе что-то новое и непонятное, и, вместе с остальными пытаясь выяснить, что же это было.

Нового и непонятного хватало. Профессор Даргус иногда даже ворчать забывал и переставал шпынять коллег за лень и нежелание думать.

Коллеги, правда, вряд ли это замечали. Концентрация яда в каждом слове верховного инфернолога была так высока, что изменения ее в большую или меньшую сторону без специальных приборов все равно не улавливались. Себя Зверь считал специальным прибором. Себя и профессора Нааца. Тот тоже отметил, что «Скен стал гораздо терпимее».

От таких смелых формулировок Зверь бы воздержался, но количество придирок со стороны наставника действительно уменьшилось. На них, правда, и времени стало меньше — в Удентале тоже начиналась летняя сессия.

Кафедру инфернологии и не-мертвых состояний сессии затрагивали меньше, чем другие факультеты. Студентов здесь было всего пятеро, учились они хорошо — кто учился плохо, тех скармливали мертвякам — дисциплинарные проблемы случались, конечно, и у них, но за дисциплину по внутреннему распорядку университета отвечал проректор по социальным вопросам, господин Ринальдо де Фокс, а кафедры поведение студентов не касалось, пусть хоть днюют и ночуют в участке Стражи, лишь бы вовремя посещали занятия.

Зверь вел занятия в Институте энергетики, на факультете энергетического машиностроения, но к изучению инферналов и не-мертвых, эта деятельность относилась лишь косвенно. А с остальными студентами Уденталя вообще никто с кафедры не работал.

Основы техники безопасности по обращению с инферналами и неупокоенными читались всем первокурсникам, но курс занимал восемь занятий в первом семестре, сразу по завершении по нему сдавали зачет, и тем дело заканчивалось. При желании, можно было пройти тестирование на выявление способностей к инфернологии или некрософии, однако, несмотря на то, что желание изъявляли все без исключения новички, результаты оставались удручающими. Из примерно восьми тысяч студентов, ежегодно поступающих в университет, к работе на кафедре инфернологии годились один-два. Да и на тех тут же обращал самое пристальное внимание Теодор де Фокс, командир Братства — специального подразделения по борьбе с агрессивными сверхъестественными явлениями.

Если Даргус был грифом, то Теодор — орлом или соколом, или еще какой опасной птицей, которая высоко летала, далеко видела и очень быстро пикировала на добычу. Три семестра он следил за потенциальными инфернологами и некрософами, чтобы к завершению четвертого, когда студенты выбирали специализацию, сделать предложение, от которого сложно было отказаться. Предложение включало в себя обучение на кафедре инфернологии и не-мертвых состояний с последующим вступлением в Братство.

Когда ты юн, романтичен и амбициозен, выбор между научной работой и службой в специальном подразделении по борьбе с инферналами совершенно очевиден. Кто же выберет унылую жизнь кабинетного ученого, когда альтернативой — полная опасностей и приключений деятельность научного специалиста в элитной боевой группе? Спецназовцы, к тому же, и сами вели какие-никакие исследования, а, кроме того, активно, хоть и без особой радости, сотрудничали с кафедрой.

Даргус не любил Теодора не так сильно, как Эльрика, но вполне сравнимо.

Однако, несмотря на постоянную нехватку светлых голов и инфернальных талантов, несмотря на сессионную лихорадку, несмотря на скверный характер профессора Даргуса, объединенная исследовательская группа умудрялась выкроить время на работу по изучению попавшего в их руки демона. По понятным, хоть и слегка нервирующим причинам, результатами исследований живо интересовался Теодор де Фокс, и, не стесняясь присутствия Зверя, комментировал особо впечатляющие открытия в самых нелестных выражениях.

Тактичностью и деликатностью в группе не мог похвалиться никто, кроме Иньо Нааца, но Теодор сделал истребление инферналов и демонов своей профессией, и это придавало его комментариям дополнительный смысл. Нечто такое, что Зверь не взялся бы сформулировать, но чему отнюдь не радовался. Мечник, убийца демонов, изучал возможности демонов, используя его как опытный образец. Это казалось еще более странным, чем то, что когда-то в незапамятные времена именно демону пришла в голову мысль систематизировать возможности демонов, чтобы облегчить людям задачу по их уничтожению. Профессор Даргус ведь не из научного интереса создал свою кафедру, а из самого что ни на есть практического. Он ко всем существам демонической природы относился с равной неприязнью, куда более сильной, чем та, которую он испытывал к людям. Людей профессор при необходимости (хорошо, что не при желании), мог убивать в несметных количествах, а вот боги и высшие инферналы были ему по зубам разве что в честной схватке один на один. Подразумевающей, к слову, гибель людей в несметных количествах просто как побочный эффект.

Зверь постепенно пришел к выводу, что любимый наставник, так же, как и Теодор, не столько изучает его самого, сколько ищет способы уничтожения таких как он без утомительных телодвижений. Осознание пришло в начале июня, тихим летним утром по пути в академию, и означало только одно: он снова стал терять человечность.

Исследования нужно было прекратить или хотя бы приостановить. Обстоятельства, побудившие начать их, оказались непреодолимы, а изучение остальных возможностей не имело практической ценности в условиях, когда эти возможности требовалось самым тщательным образом скрывать.

Скрыть животворящую музыку, оказавшуюся частью его природы, Зверь, как выяснилось, не мог. Но она, вроде бы, не выдавала в нем демона, наоборот, служила подобием маскировки, делала его душу похожей на душу какого-нибудь святого. Обычного тварного святого. Демоны умели лечить или оберегать от болезней и смерти, но делали это сознательно. А отмеченные демонами люди, собственно, святые, контролировать себя не умели, несли благо всем подряд, на кого обращали внимание. В точности, как Зверь. Только в меньшей концентрации… в значительно меньшей. По сравнению с его возможностями, концентрация благодати в святых была пренебрежимо малой, но какая разница, если воздействие схоже?

— Учитывая потенциал, нам еще повезло, что ваше присутствие не запустило пандемию здоровья и бессмертия, — отметил профессор Даргус. И был, безусловно, прав. Зверя задумывали, как источник силы для бесконечного множества бесконечных миров, с учетом этого обстоятельства побочные эффекты оказались столь незначительны, что могли считаться легким неудобством, но никак не проблемой.

Проблемой были мысли о том, что право жить так, как хочется, есть только у людей. А у демонов есть предназначение, которое нужно выполнять. Нужно, чтобы достичь… совершенства. Вершины, за которой другая вершина, и где-то там небо, а небо вечно и беспредельно.

Эльрик объяснял так суть мастерства, суть того, что Зверь называл Полетом, а Эльрик — Танцем. Зверь умел летать, он поднялся в беспредельное небо и не собирался останавливаться, но как быть с тем, чему он еще не научился и никогда не научится, если продолжит полет? Как быть с той музыкой, что пока звучит, как человеческая душа, а должна звучать иначе? По-другому. Не лучше, нет, куда хуже и страшнее, чем сейчас, но зато более правильно.

— Сосредоточься на работе в академии, — мрачно посоветовал Князь, — забей на Уденталь, вообще не появляйся там. Ты не бессмертен, твоя душа не бессмертна, ее можно убить, и музыка умрет вместе с ней. Ты ничему не научишься, тебя просто не станет.

Вот это как раз и не получалось понять. Что значит потерять душу? Зверь не верил в душу, не верил, и всё. Он родился и вырос в СССР, в стране безусловного и полностью обоснованного атеизма, на душу ему попросту не хватало воображения. Обучение у профессора Даргуса проблему только усугубило. Зверь усвоил, что его тварное тело — не более, чем инструмент для взаимодействия с материальным миром, усвоил, что по сути своей он существо бесплотное, а при отсутствии тела найти где-то в себе место для души оказалось задачей и вовсе непосильной.

Он не хотел умирать, боялся смерти, боялся ожидающего его огня. Но речь шла о чем-то другом. Об уничтожении души, которой нет, и сохранении чего-то, что было музыкой, которая пока не могла зазвучать по-настоящему.

— Летать ты точно разучишься, — сказал Эльрик. — Тебе это станет не нужно.

И, да, это напугало всерьез. Тот, кто не сможет хотеть летать, будет кем-то другим. А того, кто есть сейчас, не станет. И тот, другой, ну его к черту со всей его музыкой. Зверь готов был измениться, но не перестать быть.

Он взял в Удентале отпуск. Бессрочный. Кукушата сдавали последние экзамены, и сосредоточиться на работе в академии, как советовал Князь, оказалось совсем не сложно. Какое там! Перестать все время думать о том, как его мальчики сдают экзамены и зачеты — вот что требовало изрядных усилий.

* * *

В первый день месяца элголлах (где-то в начале июля, для тех людоедов, которые упорно цепляются за воспоминания о родном мире), на выпускном параде академии, император пожаловал майора фон Рауба в полковники. Кукушата покидали стены альма-матер старшими лейтенантами. Каждого ожидала на Фронтире эскадрилья из таких же новичков, но, в отличие от выпускников других летных школ, учеников других наставников, Кукушатам предстояло сразу стать комэсками.

Ответственности они не боялись. Зверь научил их не только летать. Для того он и был нужен — учить командиров и тех, кто когда-нибудь сам станет учителем.

— Штандартенфюрер фон Рауб, — он аж передернулся от того, как это прозвучало. Генетическая память, не иначе. Может, не все воспоминания о родном мире стоят того, чтобы за них цепляться?

Эльрик, который многое знал и о нем, и о его генетической памяти, только хмыкнул. Его Величество король Харара не одобрял неуместных ассоциаций.

Его Величество еще и неуместной шумихи не одобрял, однако это не помешало ему явиться на официальную церемонию выпуска и официально, прилюдно, поздравить Зверя с внеочередным званием. Визит спонтанным не был — отношения Харара и Готской империи спонтанности не подразумевали, — но от того, что о присутствии харарского короля на готской церемонии все, кого это касалось, узнали заранее, шуму меньше не стало. С Эльриком еще и Быстрай был. При полном параде. Совсем не похожий на того Быстрая, которого Кукушата знали и даже немножко любили. В общем, выпускной прошел в обстановке в два с половиной раза более торжественной, чем обычно. На обычных парадах присутствовал только один правитель государства и генералитет только одной армии, а на нынешнем — готский генералитет, двое правителей государств и генерал армии наиболее вероятного противника.

К завершению церемонии Зверь, насмотревшись на Быстрая, решил, что тот даст фору не только всем готским генералам, но и обоим правителям, и повысил торжественность с двух с половиной единиц нормы до трех.

Ну, а к вечеру, в «Гётрунге», где собрались родители выпускников и те из преподавателей, кто имел отношение к летному делу, а не к началам философии или истории готской литературы, никто и не заподозрил бы в Эльрике короля, а в Быстрае — генерала. Там они стали нормальными, привычными, и в многонациональном сборище завсегдатаев Князь привлекал внимание разве что тем, что оказался там единственным шефанго.

Ну, да. Шефанго. Двух с лишним метров ростом. С таксой на руках. И, к тому же, Эльриком де Фоксом. Хорошо, что он никогда ничего не имел против чужого интереса. Два с лишним метра обаяния и харизмы. Быстрай, радостно скалясь, попрекал учителя тем, что тот подвергает патриотизм офицеров готских ВВС серьезному испытанию…

В шутке была лишь доля шутки.

Никто из готов, конечно, не нарушил бы присягу и не стал бы менять подданство лишь оттого, что чуть ближе познакомился с королем Харара, однако исключительно из преданности и любви к своей стране. Сюзерен же проигрывал Эльрику по всем пунктам во всех отношениях. Готский император не снискал среди подданных ни любви, ни уважения. Так уж сложилось.

Зверь не задумывался ни о причинах такого отношения, ни о возможных последствиях до марта этого года, когда Эльрик, сам того не желая, предрек империи скорую и насильственную смену власти.

Сам он, может, уже и думать об этом забыл, а Зверь пятый месяц прислушивался и присматривался ко всему, что касалось императора и его взаимодействия с подданными. Он предпочел бы загодя узнать начале беспорядков, чтобы подготовиться к ним и подготовить новую группу. Государственные перевороты, увы, всегда касаются военных, а Зверь предпочел бы уберечь от проблем своих Кукушат, и нынешних, и тех, которым только предстояло стать его учениками. Тем более что среди новых была Инга фон Хасте, дочь Рейка фон Хасте, одного из пятерых палатинов империи, а палатины будут задействованы в перевороте, в любом случае, независимо от того, чью сторону они примут.

В ближайшее время, впрочем, беспорядков в империи можно было не ждать. Не то, чтоб ничто не предвещало беды, но звоночки были тихими, если не прислушиваться — почти неслышными. А впереди ожидали два месяца каникул в Шарни, последние дни существования кукушачьей эскадрильи, как единого целого.

* * *

Дюжина Кукушат уничтожает инструктора вместе с машиной примерно за дюжину секунд. К концу четвертого года обучения это стало правилом без исключений, несмотря на то, что Зверь использовал против учеников все свои и Блудницы навыки и естественные, и сверхъестественные. Инструктор с двумя Кукушатами-ведомыми рвет оставшуюся десятку в клочки примерно за десять секунд. Это тоже пока оставалось правилом, и в соразмерности количества секунд количеству противников Зверь находил определенную гармонию.

А, вообще, летние каникулы девятитысячного года были гармоничны во всем. Для Кукушат ценностью был каждый день. Они и раньше держались за каждую минуту, не тратили время зря, учились, учились и учились, лишь изредка наведываясь домой, повидаться с родителями, но последнее лето все равно стало особенным. Дни теперь были дороги не только возможностью узнать что-то новое или улучшить старые навыки, но и тем, что близилась неизбежная разлука.

Суровые готские парни, чуждые сантиментам…

А машину вместе с инструктором все равно — за двенадцать секунд, хоть ты наизнанку вывернись.

В этот день улетели воевать на орбиту. Поделились по жребию — кому быть ведомыми Блудницы, кому — разбиться на пары и в очередной раз попробовать найти идеальную тактику для победы над идеальным противником. Атаку Кукушат возглавил Нойер Тилге, и отлично, надо сказать, возглавил. Он всегда уделял много внимания отработке скоростных навыков, целью-то был «прыжок», а к нему можно прийти, только прорвавшись через ограничивающие скорость законы физики. Сегодня Тилге летал уже на самой границе между законами и полным беззаконием; ведомый и четыре оставшиеся двойки, готовые к тому, что не смогут угнаться за командиром, поддерживали его дружным огнем. Слаженно. Кучно. Залюбуешься!

Зверь бы любовался, если б ему и его ведомым оставили на это хоть долю секунды. Двойки следовало разобрать на кусочки, но умница-Тилге превзошел сам себя, и не собирался останавливаться на достигнутом.

Ход боя это, правда, не изменило. Но лишь потому, что Блудница-то умела «прыгать», а Тилге пока нет. Пока…

Когда добивали последнюю машину его группы, Зверь для порядка бросил взгляд на хронометр, просто чтоб убедиться, что бой, как и всегда, занял не больше десяти секунд. И тут машина Тилге исчезла. Из поля зрения, не из восприятия. Это был «прыжок»! Тарсе свидетель — это был настоящий «прыжок», да только вышел из него Тилге на уровне земли. На невозможной скорости его болид ударился о планету.

Тилге можно было не спасать. Он выжил бы без посмертных даров, как любой, кого Зверь хранил, сам о том не подозревая. Тилге выжил бы. А машина — нет.

И Зверь отдал посмертные дары, чтоб спасти не человека — болид.

Он знал, что делает. И знал, что за этим последует. Поэтому подготовился… настолько, насколько это, вообще, было возможно. На земле, может, и не успел бы ничего сделать, чтоб защитить себя, но в небе у него был шанс.

Раскрывшийся пастью миноги инфернальный портал, всосал в себя не ангела и не демона, даже не человека. Под белое небо Ифэренн, под черную дыру не настоящего солнца, на пыльную грунтовую дорогу вывалился вампир. Самый что ни на есть настоящий, кровососущий паразит-упырина, мертвее мертвого. Омерзительный для любого из демонов настолько, что тот из них, кто был оставлен следить за порталом, отвернулся от него недоуменным отвращением. А когда снова заставил себя взглянуть на место выхода, обнаружил там лишь все того же вампира. И ни намека на ангела или демона, или хоть кого-нибудь, похожего на искомого спасителя мира.

ИФЭРЕНН

ГЛАВА 1

«…А небо — белое, ослепительное, кинокартинное, облакрылое, что ни с чем его не сравнить,

Покрывается сталью, серебряной паутиною, так сплетается, перекрещивается с нитью нить,

И по каждой из нитей, спокоен, красив, свободен, шляпа белая, развевается шарфошёлк —

На своём элегантном, постклассическом «Сандербёрде» за звездою звезду позади оставляет волк.

Он ухожен и прян, напомажен, красив, надушен, он немного гламурен, но это ему к лицу,

Его шерсть влажновата — всего полчаса из душа, всё на свете ему подчиняется, наглецу.

Он плывёт по своей независимой параллели, своему рукаву наднебесной звёздной реки,

И в тени от его элегантной шляпы белеют идеальные, тщательно вычищенные клыки».

Тим Скоренко

Двигатель закашлялся и заглох. Гард попробовал завести машину, услышал вместо кашля чихание, и решил, что обнадеживающим признаком это считать нельзя. Равно как и то, что чихание не сопровождалось больше ничем, даже легкого вздрагивания корпуса не последовало за нажатием на кнопку стартера.

— И что? — нервно спросила Анжелика, которая, в отличие от машины, реагировала на все моментально и резко, — ты знаешь, что с ней делать?

Гард не знал. Он умел чинить компьютеры и юортеры, настраивать сервера и локальные сети. Если бы в их машине был бортовой консультант, и если б он сломался, Гард знал бы, как его починить. Консультант, кстати, мог бы помочь в ремонте автомобиля, некоторые модели умели еще и это. Те модели, что входили в комплектацию машин, произведенных на автозаводах и купленных в автосалонах. Консультанты, которые можно было купить в любом магазине или заказать с доставкой из любого магазина (при условии, что доставка осуществляется на территорию тийров, не ведущих в данный момент боевые действия), могли только прокладывать курс. А, ну и предупреждали о близости районов боевых действий если им удавалось выйти в юор[17] и узнать последние новости.

У Гарда с Анжеликой не было вообще никакого консультанта, только бумажная карта да несколько цветных карандашей для прокладывания курса. А к созданию их машины не имел отношения ни один из автозаводов. Или имели все, это как посмотреть. Умельцы из мастерской на Трассе собрали из лишних и краденых запчастей нечто с четырьмя колесами, способное ехать без помощи упряжных животных, а сколько автомобилей каких моделей послужило исходным материалом для этого инвалида, не сказал бы уже никто.

В мастерской уверяли, что инвалид стоит своих денег. Гард поверил и отдал за него целый зеч[18]. Деньги, скопленные за полгода работы.

Инвалид подвел.

Этого следовало ожидать. Гард и ожидал, но не так скоро. Они ехали от силы часов пятнадцать, совсем недавно свернули с Трассы на шоссе княжества, и, пожалуйста, застряли посреди него. До ближайшего жилья отсюда километров сто. Это если возвращаться. Возвращаться не хотелось: дурное дело, плохая примета. Ближайший же населенный пункт здесь, в Эсимене, был, если верить карте, в трехстах километрах. Какой-то оазис.

— Мы можем бросить машину и дойти пешком, — Гард показал оазис на карте. — На четырех ногах уже завтра там будем.

— Бросить машину и все вещи? — уточнила Анжелика тоном, не подразумевающим ответа. Любой ответ вызвал бы бурю.

Часть вещей они могли взять с собой — рюкзаки были рассчитаны и на человеческий облик, и на звериный, перекидываться не мешали и не очень стесняли движения. Но — любой ответ вызовет бурю. Это Гард очень хорошо знал. Идея взять из машины только самое необходимое была для Анжелики, как иголка под ногтем. Невыносима.

— Никого же нет, — сказал он. — Запрем двери, сбегаем до оазиса, попросим помощи и вернемся. С каким-нибудь… с кем-нибудь… — он вспомнил слово: — с эвакуатором.

— А у нас есть деньги?

И этот вопрос тоже не подразумевал ответа. Денег не было, Анжелика об этом знала не хуже Гарда. Но ведь не то, чтобы их не было совсем. Они год копили, прежде чем сняться с места, и часть этой суммы могли потратить на то, чтоб рассчитаться за спасение машины.

За спасение вещей. Машину Гард готов был тут и бросить. Или продать на запчасти, чтобы из них собрали нового урода.

— И мы не знаем, существует ли этот оазис, — продолжила Анжелика таким голосом, от которого дома, в Немоте, могли случиться заморозки.

Насчет оазиса, она была права. Гард им тоже не доверял. Как с ними обстояли дела в Эсимене, он не знал, но в Киусату, на границах которого они с Анжеликой прожили последние несколько лет, оазисы путешествовали по пустыне, что твои вампиры по Пескам. Сегодня здесь, завтра там. Путешествуя, они (оазисы, а не вампиры) таскали за собой мотели, бензозаправки и закусочные, карта постоянно менялась, и ездить по Киусату без постоянного выхода в юор было занятием рискованным и дурацким.

По Эсимене, возможно, тоже.

— Вот здесь выезд на державное шоссе, — показал Гард. — Там полно людей и машин, можно попросить помощи, попросить, чтобы кто-нибудь вызвал эвакуатор. Сюда. — Он огляделся, в поисках какого-нибудь ориентира и увидел вдали, в пыльной дымке, одинокую фигуру.

Кто-то шел по обочине в их сторону. Откуда взялся?

Гард потянул носом, но в человеческом облике обоняние у него было куда слабее, чем в волчьем.

— Так нам и разбежались помогать, — возразила Анжелика. Уже без настоящей злости, просто чтобы оставить за собой последнее слово. — Что там?

— Идет кто-то.

Пешеход на дороге, на таком расстоянии от жилья, скорее всего, был таким же бедолагой, как они сами. Машина сломалась, средств связи нет, надо выбираться к людям. Помощи от незнакомца никакой не будет, но Гард все равно порадовался. Во-первых, втроем повеселее, во-вторых, им-то этот неизвестный путник не поможет, но они, кто знает, могут помочь ему. Их двое, у них есть машина, вода и еда, спальные мешки и еще много полезного. А этот — один и налегке.

— Ну, теперь мы и в звероформе никуда не уйдем, — Анжелика фыркнула, как будто идея трехсоткилометрового перехода на четырех лапах вдруг показалась ей хорошей. — Ты же его не бросишь.

Она и сама никого без помощи не бросила бы. Но делала вид, что еще и не такое может. Хотя и странно, что, увидев их машину, незнакомец не попытался свернуть с шоссе и обойти их дальней дорогой. Здесь, конечно, не Трасса, здесь княжество, порядок и безопасность на дорогах, но вампирам-охотникам все равно, где нарушать законы и ловить людей, чтобы забрать в Пески…

На Трассе, с другой стороны, принято друг другу помогать. Есть опасность нарваться на вампиров, но если уж встретишь людей, то можешь быть уверен — в беде тебя не бросят. А в княжествах, Анжелика права, помощи от незнакомцев не дождаться, а вероятность встретить вампиров нисколько не меньше. Во всяком случае, так говорили в тийрах.

Тут-то Гард и понял, почему до сих пор ни он, ни Анжелика не почуяли запаха чужака. Именно вампира они и встретили.

Вампира без машины, без стаи и без оружия. Им двоим и четыре-пять вооруженных вампиров были не страшны, если б вдруг довелось столкнуться с охотниками. На одну шальную секунду Гард подумал, что маленькая охотничья стая могла бы решить все их проблемы и с машиной, и со связью, и с деньгами. Но тут же одернул себя: без должной подготовки и разных полезных знакомств грабеж и убийство не решают проблемы, а наоборот создают их.

— Вампир, — прошипела Анжелика. — Фу! Давай поднимем верх. И двери запрем.

И кто бы поверил, что она родом из Немоты, а последние три года жила в Ховрамтире? На земле, которой правила вампирская стая.

Гард не собирался поднимать верх машины или запирать двери. Да они и не успели бы. Вампир был уже рядом, вампиры, они быстрые.

Если бы не отсутствие запаха, Гард принял бы его за фейри в человеческом облике. Цвет волос, разрез глаз, сложение. Но люди тоже такими бывают… наверное. Наверняка. Просто встречать не доводилось. Одет в нетканую одежду, в Немоте такие делать не умеют. Да и вампира из фейри не сделаешь, а из этого сделали, значит, когда-то он был человеком.

Вампир обошел машину по обочине, встал перед ней, смерил их двоих любопытствующим взглядом.

Анжелика отвернулась.

Гард сказал:

— Привет.

— Не знаю, где вы его нашли, — вместо ответного приветствия вампир провел пальцами по капоту машины, — но рад, что мы встретились.

Встрече с кем он был рад? Гард мог бы поклясться, что с машиной, а не с ними. Нет, ну, понятно, с чего бы вампиру радоваться встрече с перевертышами, каждый из которых может его сожрать на полдник? Но и от сломанного автомобиля вдали от жилья толку мало, так в чем радость?

— Это же Карл, призрак шоссе, — улыбка у вампира оказалась на удивление располагающей. За такую улыбку легко можно было простить не только невежливость, но даже и попытку напасть. Человека, который умеет так улыбаться, Гард не стал бы есть, даже если б тот был живым, а не мертвым. Дайны убеждения, на перевертышей не действовали, вторая душа — дух зверя-покровителя — не поддавалась наведенному обаянию вампиров, значит это был не дайн. Просто улыбка. Просто… хм? что? человек хороший?

— Не люблю художественную литературу, — взгляд ярких черных глаз скользнул с машины на Гарда, на Анжелику, по-прежнему глядящую в другую сторону, — но о некоторых прочитанных книгах не жалею.

Сумасшедший. Сумасшедший вампир-одиночка с непригодным для жизни образованием. Ну, ясно. Спятившие вампиры были не такой уж редкостью. Они бредили про миры, из которых, якобы, были родом, вели себя так, будто ничего не знают об Ифэренн, не имели никаких документов, ну, и, вообще, за ними водилось много странного. Для таких в княжествах, при архах[19], существовали специальные отделения, где с этими психами держались так, будто они и правда из каких-то других миров, объясняли правила, выдавали удостоверения личности, пристраивали к кураторам из вампиров, которые помогали на первых порах.

Непонятно, правда, почему он так одет. Гард художественную литературу любил и кино уважал, и спецснаряжение, даже никогда не виданное, опознал, хоть и не с первого взгляда. Нетканый материал, усиленный гибкими пластинами, защищающими уязвимые места, куча разных ремешков и креплений под инструменты. И ничего похожего на кобуру или портупею, или что угодно другое, в чем можно держать оружие.

Вампир из береговой охраны Мару? Из технической службы какого-нибудь линкора? Маруанские корабли куда только не ходили, в какие только приключения не попадали, поэтому и команды на них были… ну, ко всему подготовленные. Спецназ. Элита. Вроде Храмовников, только на морях, а не на суше.

Этот-то не из бойцов, раз без оружия. Но… техник?

Гард выдохнул.

— Не знаю, что с ним, — сказал он. — Заглох и встал. Не поможешь? А мы тебя подбросим, куда скажешь.

— С ним ничего. Я просто попросил меня подождать. Навигатора у вас нет, я вижу. Дай мне карту и пусти за руль.

И, отвечая на выразительный взгляд Гарда, пожал плечами:

— Иначе вы так никуда и не поедете.

— Да правда, что ли?! — взвилась Анжелика. — А если мы тебе башку открутим, упырь?

— Оторвать голову единственному в окрестностях автомеханику — самый неудачный подход к ремонту автомобиля, — безмятежно отозвался вампир.

Он был безоружен, безобиден, он был странный и довольно симпатичный. К тому же походил на фейри, а к фейри даже Анжелика относилась неплохо.

Гард вздохнул, достал из бардачка карту и вылез из машины.

— Ладно, садись за руль. Лика, давай ты назад пересядешь?

Она по-кошачьи фыркнула, и одним красивым, текучим движением перемахнула через спинку с пассажирского места на заднее.

— Ты может быть еще не знаешь правил, упырь, — прошипела, устраиваясь среди загромождавших сиденье коробок с вещами, — но если мы тебя убьем, нам за это ничего не будет. Потому что ты уже и так сдох, понятно?

— Всегда одно и то же, — философски констатировал вампир, садясь за руль. — Держитесь крепче, у Карла большой потенциал.

На Анжелику мало кто способен был реагировать так флегматично, и Гард снова подумал о том, что парень ему нравится. А машина… Карл… тем временем зарокотал двигателем, да так густо, низко и бархатно, будто его собрали не из швейной машинки, велосипеда и обглодышей холодильников, а выпустили с конвейера в Оороге. И рванул с места в карьер, за какие-нибудь две секунды набрав максимальную скорость. Стрелка спидометра мгновенно проскочила весь круг и уперлась в предел возможностей, в двести километров, которые никак не соответствовали реальности.

Гард знал, что такое двести километров в час, ему приходилось ездить с вампирами по Трассе, где не было никаких правил и каждый гонял как хотел. Так вот, те двести, настоящие, и эти — приборные, отличались друг от друга километров на сто, не меньше. Казалось, еще немного и Карл взлетит, потеряет сцепление с дорогой, вампир не справится с управлением и все они на этой бешеной, невозможной скорости врежутся в какой-нибудь бархан или, того хуже, в скалу, которых множество торчало из песка по обе стороны шоссе. Не убьются, конечно… но, интересно, этот упырь, вообще, в курсе, что не все здесь одинаково неуязвимы? Ему-то ничего не будет, а Гарду с Анжеликой придется очень много съесть, чтобы исцелить раны и переломы. Их припасов обоим может и не хватить.

Тогда придется подождать, пока Анжелика съест нормальную еду, исцелится и выведет из строя вампира, чтоб накормить Гарда мертвечиной. Гадость, а что делать? Если этот парень доведет до аварии, он сам будет виноват.

— Вы едете в Сидену? — светски поинтересовался тот, когда Карл пронесся по въезду на державное шоссе и полетел себе дальше по полосе, где не действовали ограничения скорости. Такая специальная полоса для вампиров и самоубийц. — Это столица?

— Вроде того, — Гард перестал думать о неизбежности обеда из мертвого мяса и напомнил себе, что парень — из спятивших, то есть из тех, кто ничего про Ифэренн не помнит, — Сидена — столица Эсимены, а Эсимена — княжество, где правит Ойхе. В Эсимене музыки нет, нам на первых порах там будет проще. Мы из Немоты, — добавил он зачем-то, хотя любому ясно, что перевертыши только в Немоте и рождаются.

Нет, не любому. Этому, может, и не ясно. Тогда ему и про Ойхе, что ли, рассказать надо? Или как?

— Нет музыки? Почему?

Хотя бы про музыку он знал, уже хорошо.

— Ойхе не демон, — объяснил Гард, — она человек, как мы. Все демоны создали княжества из музыки, а она — просто… не знаю как, как-то по-человечески, в общем.

— Человек?

— Христиане говорят, Ойхе создал Белый Бог, что она была первой женщиной для первого мужчины, но что-то у них с мужем не задалось.

— Что-то пошло не так, — в голосе вампира Гарду почудились ядовитые нотки, — и как у Ойхе с христианами? Всё сложно?

— Нет, наоборот. Они ее почитают… ну, так, знаешь, по-своему. У них другая богиня есть, мать Белого Бога… или жена? слушай, я не разбираюсь, но книжки можно на любой заправке купить, там все расписано. «Ответы на часто задаваемые вопросы», «Вы хотите знать о христианстве, но боитесь священников», «Как войти в храм и не сгореть» — полно всякого такого… просветительского. Опять же, сайты. По запросу «христианство» всё найдешь, что хочешь, и чего не хочешь. Демоны христианам хотели связь обрубить, выкинули из юора, так Ойхе их обратно пустила.

— Карл не слишком подходит для столицы, — внезапно произнес вампир. — Концептуальной моделью его точно не сочтут, даже за дизайнерский высер не примут. Вам, ребята, нужна другая машина. А мне нужен Карл. Предлагаю поменяться. Найдем автосалон, выберете там себе подходящую тачку… или две, — он бросил короткий взгляд на Анжелику, и Гард снова вспомнил про скорость, с которой они мчатся, и про то, что на оживленном шоссе авария приведет к последствиям куда худшим, чем съеденный вампир и оставшиеся без машины перевертыши. — Для поездок по городу лягушонке нужна личная коробчонка.

Гард на Анжелику не смотрел, но спиной почуял, как бешенство в ней борется с жадностью.

— Ты хочешь поменять Карла на две других машины? — переспросил он, просто чтобы не спорить с психом, пока тот за рулем.

— Я хочу забрать у вас Карла и купить взамен два автомобиля, которые вы выберете, — терпеливо объяснил вампир. — Да, я ни хрена не знаю про то, как здесь живут, но я разбираюсь в машинах, у меня есть деньги, а Карл все равно с вами не останется. Могу выбрать модели за вас, если это не твоя компетенция.

— Слушай, а ты тийрмастером никогда не был? Или, может, стаю в Песках водил? Вообще ничего о себе не помнишь? Я думал, ты флотский, но ты, если и служишь, то спецагентом, а не спецназовцем.

Гард спецагентов видел только в кино, еще читал о них в книжках, но мертвый парень держался именно так. Он словно считал, что способен решить любую проблему и не может ошибиться. Ну, и, опять же, дорогие автомобили были для спецагентов чем-то вроде части костюма, аксессуаром, типа того.

Ага, типа того, но вампир-то хочет Карла, а нормальную машину — две нормальных машины — предлагает за него отдать.

Но он при этом разбирается в машинах.

И спецодежда, опять же. Мало ли какое у спецагента могло быть спецзадание?

На котором он свихнулся.

И если он спецагент, то было ошибкой считать его безоружным. У спецагента спецоружием может оказаться, что угодно.

* * *

Метрическая система! В загробном мире действует метрическая система. Ну, надо же! Она что, тоже появилась на Земле по дьявольскому наущению? Кто из них больше любит порядок, Белый Бог или Рогатый?

В последний раз он не летал, а ездил по поверхности… когда? В Саэти, во время службы в Лантском Приморье. Дважды за два месяца довелось прокатиться на подводе. Или поездку туда и обратно нужно считать за одну? В любом случае, это было очень давно и абсолютно безотрадно. А вот когда он в последний раз управлял наземным транспортом? На Земле. Его ловили, чтобы убить и сделать Черным Властелином, а он убегал и прятался.

Зверь этих событий не помнил, в памяти был тридцатилетний провал, начиная с поисков новорожденного Гуго и заканчивая солнечным днем в клинике Самата Гахса, когда он вернулся из небытия после столкновения с Айс де Фокс. Первым, кого Зверь тогда увидел, был Эльрик. Так себе впечатления для возвращения с того света. Особенно если вспомнить, что на том свете ему все было можно, можно было убивать, сколько захочешь и… убивать, сколько захочешь, да. Бесконечно. Все было можно, а он ничего не мог, злые люди и нелюди заточили бедного Зверя в волшебную темницу и держали там, пока Эльрик не вернул ему память и личность.

Желание убивать меньше не стало, но вместе с воспоминаниями вернулся инстинкт самосохранения. Да и, по правде сказать, жить одним только стремлением к убийствам еще безотраднее, чем ездить на подводе под дождем.

В общем, память ему Эльрик вернул, но не всю, только то, что знал сам, и Зверь, в результате, помнил о происходивших с ним событиях, как наблюдатель, а не как участник. Обо всем, что случилось за тридцать лет, и о том, как на него охотились на Земле — тоже. Он оказался там почти случайно, в результате маловероятного стечения обстоятельств. Сумел сбежать от преследователей и какое-то время скрывался. Потом устроил гекатомбу из тринадцати школьниц, в обмен на которую ему открыли портал обратно в Саэти. Гекатомба была проявлением чувства юмора его родного отца и указывала на определенное семейное сходство, по крайней мере, в том, что касалось представления о веселых и интересных занятиях. Но Зверь родным отцом считал человека, а не хтоническое чудовище, поэтому от семейного сходства его тошнило.

Что ж, кому и сколько девственниц нужно принести в жертву в Ифэренн, чтоб вернуться домой?

«Даже думать об этом забудь! — приказал он себе, — тут любое убийство — палево со смертельным исходом».

Но так ли это, на самом деле? Вампиры умеют убивать, умеют отнимать посмертные дары, а здесь, в Ифэренн, они умеют их отдавать. Не всем подряд, а тем, кто может взять — другим вампирам, например. Еще тут есть специальные терминалы для обмена посмертных даров на деньги. Теоретически вампир может отдать посмертные дары демону, но демонам о таком даже думать противно, и это прекрасно! Это просто великолепно, что демоны числят вампиров чем-то вроде вшей на теле мира.

Значит, если б не обещание, данное профессору, он мог бы здесь убивать и пополнять запас посмертных даров. Если б не обещание и не отсутствие необходимости. За годы обучения у Даргуса Зверь успел привыкнуть к мысли, что убивать ради пропитания нецелесообразно. А убивать ради развлечения было некрасиво. Последнее его не беспокоило, но не хотелось расстроить знакомых шефанго. Они к нему, как к родному, а он что? Как младенец, который к горшку не приучен? Даже хуже. У шефанго и младенцы с жаждой убийства справляются.

В общем, он мог бы убивать в Ифэренн, но не станет, потому что незачем. Запаса посмертных даров хватит лет на сто пятьдесят. Зверь не собирался задерживаться так надолго, просто не придумал еще, как вернуться домой. Он тут меньше часа провел, в конце концов, даже осмотреться толком не успел.

Зато успел заметить непривычную пустоту вокруг. Вакуум там, где всегда был источник силы. Дома некротическая энергия окружала со всех сторон, как окружает воздух, дыши себе и не беспокойся о том, что кислород иссякнет.

Здесь воздуха не было.

Ничего удивительного: некротическая энергия распределялась между князьями — между княжествами, каковыми князья и являлись — а посмертные дары расхватывали вампиры и мелкие инферналы. Кто кого убил — тот того и съел. Нормальная борьба за процветание. Не за выживание, что характерно. И посмертные дары и, собственно, энергия смерти, здесь были и валютой, и энергоресурсом, куда более эффективным, чем электричество или сила стихий. Все как дома.

Ну, да. Из дома нефтегазовая труба прямо сюда подведена.

Зверь ухмыльнулся не без злорадства, снова почувствовав себя доктором наук, а не полковником. Это он превратил инфернальный прорыв в стабильно работающий энергоотвод, это его стараниями Ифэренн отдавало часть своего богатства живому миру и живым людям. Часть следовало признать нечувствительной — Ифэренн хватило бы на обеспечение энергией миллиардов планет, — но князья знали о потерях и не были в восторге. Демоны считать умеют, демоны жадные, хозяйственные, и они совершенно не склонны к альтруизму.

Только сделать все равно ничего не могут. Это дома прорыв локализован, а здесь, за отсутствием настоящей географии — настоящего пространства — сила просто уходит отовсюду. Как солнечный свет.

Зверь бросил взгляд на черную дыру в белом небе, вспомнил свой портрет работы Иньо Нааца и перестал улыбаться.

Воздух здесь был. Неба не было. В километре от поверхности начинался снийв — тонкая взвесь светящихся волокон, заменяющая в Ифэренн солнце. Птицам для полетов хватало и километровой высоты, птицы, они ведь и не думают о том, что можно выше, и не бесятся от того, что выше нельзя. А он пробыл тут всего ничего, и уже бесился. И от того, что выше нельзя, и от того, что до сих пор не придумал, как выбраться.

Дорога — не выход. В Ифэренн Дорога своя, называется Трасса, живым на нее доступа нет, а мертвым нет с нее выхода. То есть, если ты живой, Трасса для тебя закрыта, ты попросту не сможешь свернуть на нее с Дороги. Бывали исключения из правил: на какой-то из слоев Ифэренн приходили Орфей и Геракл, а Иисус Христос со своей матушкой спускались в Нижние Земли, в саму Преисподнюю. Ну, так, то Орфей. И Геракл. И, вообще…

Если ты герой или святой, кто тебе что запретит? У кого ты спросишь?

А вот если ты обычный вампир, приходится считаться с правилами. Потому что выход за рамки обычного тут же станет сигналом для охотников. Сцапают и съедят раньше, чем успеешь вырваться с Трассы на Дорогу.

Да, Трасса закрыта для живых, а Дорога — для мертвых. Здесь все мертвые. Так или иначе. Любой может выехать на Трассу и путешествовать по ней хоть всю жизнь, она бесконечна, как бесконечны княжества Ифэренн, но никому не дано найти границы бесконечности, чтобы выйти в настоящие, живые миры.

На то она и бесконечность.

Демоны — не только князья, все сулэмы и сулы[20] — могли уходить из Ифэренн и возвращаться, когда заблагорассудится, но им это было не нужно. Они и так незримо и постоянно присутствовали во всех тварных мирах. Сутью их, однако, была музыка Ифэренн, и именно здесь они были собой в полной мере и полной силе. Змей — ангел — обитал в какой-то из реальностей Земли, а в Ифэренн приходил, когда нуждался в отдыхе и восстановлении душевного здоровья. Если вспомнить все, что известно об обычаях и традициях всяких тварей демонической природы, легко сделать вывод, что здесь куда лучше, чем снаружи, среди живых.

Летать только нельзя. И охотники с собаками рыщут.

А святые — это, кстати… мысль. Что там перевертыш сказал о христианстве? Справочники на любой заправке и полно информации в сети?

Откуда здесь взялось христианство? Откуда, мать его, если само существование Ифэренн противоречит христианскому мировоззрению?

На кафедре знали, что в Ифэренн есть настоящая жизнь — люди, города, цивилизация. Но здешним смертным уделялось объяснимо мало внимания: некрософов интересуют те из умерших, чьи души не отправились в Ифэренн, судьбы же упокоившихся, волнуют разве что родственников и друзей, оставшихся среди живых. Ну, а инфернологам, к каковым относились и Даргус, и Наац, и сам Зверь, даже неупокоенные мертвецы были интересны лишь постольку, поскольку требовали упокоения. Даргус, если и знал о существовании в Ифэренн христианской церкви, никогда не считал ее достойной упоминания. А Иньо Наац здесь не бывал, он все-таки смертный и живой. Да даже если б и бывал, ему тоже в первую очередь, интересны инферналы. А для них Ифэренн выглядит иначе, чем для смертных.

Христиане совершенно точно не заинтересованы в появлении Черного Властелина. Это противоречит программе, написанной Белым Богом, а значит, этого не должно произойти. Стало быть, христианская церковь может стать убежищем. Тут, правда, возникает вопрос, достаточно ли она сильна, чтобы противостоять демонам? Ответ, вроде, очевиден — раз уж она тут есть, значит, у нее есть для этого силы и возможности. Но демоны хитры и коварны, с их попустительства происходит многое, кажущееся неприемлемым на первый взгляд, однако сулящее выгоду в отдаленной перспективе. А если дело чисто, и христиане действительно силой вырвали себе место в адских княжествах, то возникает другой вопрос, уже обычного, практического свойства: как получить защиту церкви, не имея возможности даже войти в храм?

Зверь, только оказавшись на Этеру понял, как резали взгляд кресты, повсеместно встречавшиеся в Саэти. Иногда надо лишиться раздражителя, чтоб понять, что он, вообще, был. Что интересно, мечети, которых в Саэти тоже хватало, жить нисколько не мешали. Наверное, оттого, что купола их символизировали небо, просто небо, без всякой связи с божественным, а полумесяц, даже на Земле бывший символом власти, а не религии, в Саэти не прижился вообще, за отсутствием в истории мусульманских государств хоть сколько-нибудь значимых побед и завоеваний.

Еще бы! У них там, куда ни сунься, если не море, то Степь. В море шефанго, в Степи… Эльрик. Какие там завоевания, свое бы уберечь!

Эльрику сюда хода нет. Он обещал вытащить откуда угодно, и он вытащит. Так вот, чтобы он этого не сделал, нужно озаботиться спасением самому. Иначе от Ифэренн ничего не останется.

Может, оно и к лучшему?

По обе стороны широченного двенадцатиполосного шоссе лежала пустыня. Пустыня как пустыня — барханы, скалы, солончаки. Бескрайняя как небо, коричневая, серая, золотая. Опаловая вдали, на горизонте, где снийв сливался с землей. Карл мчался вперед, благодарный за толику посмертного дара, которой хватило, чтобы привести его механику в согласие с великолепным двигателем. Мера временная, но малышу и этого хватило, чтобы почувствовать себя таким, каким он должен быть.

Здесь есть Карл. Живой. Зверь не будил его, он проснулся еще в мастерской, где его собрали и продали этой паре перевертышей. Карл такой не один, не может быть, чтоб он был один-единственный и попался на пути сразу, стоило только оказаться в Ифэренн. Скорее всего, проснувшихся машин тут достаточно много, чтобы списать эту встречу на случайность. А мир, где машины просыпаются сами, лучше поберечь от Эльрика.

И от себя.

Итак, каков план действий? Задача-максимум: найти выход отсюда. В идеале — портал прямо домой. Раз уж из дома сюда утащили порталом, значит, в обратную сторону это тоже должно работать. В крайнем случае можно попытаться выйти на Дорогу, но там-то сцапают, мявкнуть не успеешь. И прикончат раньше, чем Эльрик успеет спасти. Именно потому, что знают — времени в обрез.

Прикончат даже раньше, чем сцапают, блин.

На то, чтоб найти способ открыть портал, нужно время. На это время необходимо обеспечить себе убежище. Почитать о здешних христианах, сообразить, как к ним подступиться, и спрятаться среди них. Будучи вампиром? Отличный план!

С другой стороны, если рискнуть нарушением конспирации и стать человеком, в храмы входить все равно не получится, а вопросов по этому поводу возникнет куда больше, чем к вампиру. Значит, лучше не рисковать. И, вообще, не забывать про пункт: «почитать о здешних христианах». Потому что есть еще и Ойхе. По-здешнему — Ночь. На иврите — Лилит. Странное создание, которое Зверь, далекий от знания канонов и христианства, и иудаизма, всегда считал инферналом. Мог бы догадаться, что она человек, если б, вообще, вспоминал об ее существовании. Но на черта она сдалась? Других злыдней мало, что ли?

Если его знания об устройстве Ифэренн верны, а они верны, то Ойхе не просто человек, каким-то чудом ставший правителем одного из княжеств. Тут у всех князей есть работа, все приносят пользу всем — или вред, это как посмотреть — и Ойхе включена в круг властей предержащих. Она — ночь.

И однако она не демон. Перевертыш думает, будто на ее землях нет музыки. Тут он ошибся, музыка есть, но — человеческая, созвучие множества душ. Эсимена — это не сама Ойхе, не только Ойхе, это земля, которую создают и меняют населяющие ее люди. Земля для людей. Демонам тут не место. А сама Ойхе поддерживает христиан. Потому что?

Потому что она — человек, первое создание Белого Бога и часть того замысла, исполнению которого хочет помешать Змей. Значит ли это, что Ойхе может стать союзником?

Или же она, как гласят легенды, создала вампиров и покровительствует им, а значит вовсе не жаждет реализации божественной программы развития мира? Вампиров создавала не она, это доподлинно известно, а ошибка в исходном пункте обычно указывает на ошибки в выводах. Ойхе поддерживает христиан, вот что имеет значение. Почитают ли ее христиане, пока неизвестно — что б там ни говорил перевертыш, он не знаток канонов — но, если Ойхе на их стороне, она может оказаться сторонницей доведения дела до конца. В смысле, до Конца Света. И тогда она точно не выдаст злым демонам потенциального спасителя. В ее интересах дождаться Спасителя реального, того, что с большой буквы.

* * *

До заправки, куда Гард предлагал Анжелике добежать на своих четырех, долетели за час. Триста километров. Вампиры могли и так, но даже они обычно настолько не рисковали. Не на швейных машинках с колесами.

Честно-то говоря, Гард не знал ни одного вампира, который не побрезговал бы сесть за руль Карла или чего-то похожего на Карла. Хотя, в основном, машины, собранные в мастерских на Трассе и в тийрах ценились среди тех, кто разбирался. Среди тех, у кого от автомобиля зависел бизнес или даже существование. Гард был очень далек от этого, но знался с вампирами, потому что хороший даттар[21] всем нужен, и мертвым, и живым, а на границе с Немотой даже нехорошего найти — постараться надо. В общем, из разговоров с вампирами, для которых автомобили были темой номер один, Гард знал, что самыми лучшими мастерскими считаются те, что ближе всего к Немоте. Идеально, если Немота подступает вплотную, один лишний шаг и можешь забыть о любой технике: все сдохнет, аккумуляторы безнадежно разрядятся, а синтетика и пластик рассыплются в пыль.

Но в таких мастерских и цены были заснийвовые — в салонах покупать дешевле. Гард Карла покупал в Ховрамтире, на автосвалке, довольно далеко от Немоты. Когда они с Анжеликой ездили из Ховрамтира домой, в смысле, на родину, путь до границы занимал три часа на автобусе внутренних линий тийра. Потом еще нужно было добраться до города, но это уже в Немоте, это не считается. Фейри во время не верили, и на их землях его не было.

Прогулка от границ Немоты до городских ворот — метров сто по грунтовой дороге, бегущей через живописный лесок, занимала минут пять, однако для людей за границей или в городе эти пять минут могли длиться и час, и целый день. Гарду перед каждой поездкой к родителям на пару дней, приходилось предупреждать клиентов, что он может исчезнуть на неделю. Анжелике попроще было: во-первых, их театр только на ней и держался, во-вторых, ей платили не те деньги, чтоб чувствовать себя кому-то обязанной.

По правде сказать, Анжелика не почувствовала бы себя обязанной, даже если б кто-нибудь каждый день платил ей по саолу. Ее уверенность в том, что она заслуживает большего, становилась тем сильнее, чем большего она добивалась.

Оазис, на котором разместились заправка, мотель на пять номеров и магазин, выглядел непривычно, не так, как на Трассе. Здесь не пахло животными, не было стойл и поилок и не было баков с нефтепродуктами: бензином, керосином, дизельным топливом. Гард слышал, что в княжествах не ездят на машинах с двигателями внутреннего сгорания, теперь убедился, что так оно и есть. Интересно, а на верховых животных тут что, тоже не ездят?

Вдоль глухой стены магазинчика выстроились автоматы по продаже всякой мелочевки: шоколадок, кофе, сигарет, крови. Рядом тусовались трое вампиров, курили, выясняли, ждать ли кого-то прямо здесь или брать кровь и ехать, куда собирались. Увидев зарулившего на стоянку Карла, все трое дружно заржали.

И так же дружно заткнулись, когда вампир-псих — или все-таки вампир-спецагент? — вышел из машины.

Он сородичей, вроде, и не заметил. Направился прямиком к саолмату. Гард напрягся в ожидании конфликта — когда мертвяки обращают на кого-то внимание, добра не жди, и за «своего» вампира нужно будет вписаться. Если он сам не разберется, конечно. У них же у всех разные таланты, у мертвых. Так же, как у тех живых, кто родился в Немоте. Трое против одного может оказаться вовсе даже не перевесом.

Ничего, однако, не случилось. Незнакомые вампиры пялились на… незнакомого, но не постороннего, он их игнорировал, а больше ничего не происходило. Гард слегка выдохнул, бросил взгляд на индикатор заряда аккумуляторов, и выяснил, что показания не изменились с того момента, как «их» вампир сел за руль.

Это что еще за новости? Какие-то дайны, позволяющие заряжать аккумулятор напрямую из личного запаса саолов? Гард не слышал о таких. Но он о многом не слышал, хоть и знался с вампирами. Может, бывают технические дайны. В смысле, те, которые дают особые навыки в обращении с техникой. Умеют же вампиры пользоваться саолматами, а там тоже аккумуляторы стоят, почти такие же, как в автомобилях, кстати. Разница в наличии приемного устройства. В саолматах оно есть, а в автомобилях нет.

Работать с саолматами и банкоматами тоже приходилось, правда, только на подхвате — Гард иногда помогал приятелю, у которого был контракт с парой мелких банков Киусату и Эсимены, обслуживавших Ховрамтир. Приятель был спецом по железу, а помощь Гарда требовалась, когда в банкоматах сбоил софт, но он все равно успел разобраться в механике. В эсименский банк «Амваль» его даже позвали работать, только в Ховрамтире оно того не стоило, там Гард больше зарабатывал, мотаясь по разным клиентам. А вот в Сидене приглашение на работу могло пригодиться.

«Их» вампир пробыл у саолмата недолго, и все это время троица мертвяков не сводила с него глаз. Если б они хоть чем-то пахли, можно было попытаться понять, что им надо. Если б у них хотя бы сердца бились. Но с мертвыми никогда ничего не разберешь, пока до драки не дойдет. Ну, или пока они словами не скажут.

Саолмат, тем временем, вытолкнул из себя карту. Тут Гард и сообразил, что нужно было чужим упырям — они ожидали, пока будут обналичены саолы. Сейчас набросятся втроем, отнимут карту и свалят. Пароль потом подберут — у них полно умельцев. А мертвецкие карты ничем кроме паролей не защищены, у вампиров же нет настоящих документов, подтверждающих личность. У вампиров в княжествах вообще права на жизнь нет.

И снова — ничего. «Их» упырь вернулся к машине и снова сел за руль. Трое чужих продолжали смотреть, провожали взглядами, пока Карл не выехал из оазиса.

— Ты кто? — не выдержал Гард, уже не обращая внимания на то, как стремительно автомобиль набрал скорость.

— Думал назваться Отто Кестером[22], — ответил вампир, поразмыслив. — Но решил, что раз уж услышать могут только настоящее имя, любое из выдуманных одинаково безопасно. Останусь Вольфом. Привык уже. Ну, а ты? И она? — он мотнул головой в сторону Анжелики.

Специально ее доводил. Точно, специально. Дайны власти, любые — хоть убеждения, хоть принуждения, на перевертышей не действовали, но этот без всяких дайнов бесил. Уже не только потому, что вампир. Надо было додуматься Анжелику лягушонкой обозвать!

— Я Гард, — сказал Гард. — А это Анжелика.

У них еще и фамилии были. Когда из Немоты уехали, первым делом в Ховрамтире, в архе, оформили себе документы по всем правилам, и оказалось, что кроме имен, живым полагаются фамилии. Что-то вроде прозвищ, принятых в Немоте. У Гарда прозвища не было, в городе его все знали, как сына Лигдона, беглеца из княжеств в земли фейри. Ну, он Гардом Лигдоном и назвался. У Анжелики наоборот вышло. При рождении ее Лаулой назвали, певуньей, родители-музыканты другой судьбы ей и не видели, но после встречи с ангелом настоящее имя позабылось, ее все Анжеликой звать стали. Так она взяла родное имя вместо прозвища, а прозвище вместо имени, и стала Анжеликой Лаулой.

Вампирам никакие фамилии не полагались, они, как и обитатели Немоты, обходились прозвищами или вообще только именами. Этот назвался Вольфом, и хотя он явно выбирал из нескольких придуманных имен, даже и не скрывал этого, Гард все равно решил, что хвастать наличием у себя и Анжелики настоящих фамилий не стоит. Мало ли. К чему напоминать, что они полноправные подданные княжеств, а Вольф — нет?

* * *

Аккумулятор в терминале слегка «травил», самую малость, там и ата[23] в сутки не набиралось, но все же «травил». Терминал при этом чувствовал себя отлично, значит, дело было не в неисправности, а в технологическом изъяне.

Вместо того, чтобы с гордостью признать, что аккумуляторы его работы, те, что сейчас повсеместно использовались на Этеру и этерунской системе, сделаны лучше и надежнее, Зверю захотелось переделать здешние. Идея мало того, что дурацкая, так еще и опасная. Не из-за риска попасться, внешняя угроза — дело привычное, обыденное, ее и риском считать нельзя, а из-за того, что… да, блин, когда хочется что-то улучшить, это означает, что тебе не все равно, как оно работает. А в каком случае бывает не все равно? Только в том, который тебя напрямую касается.

Проблемы функционирования банковских терминалов Ифэренн не касались его никоим образом. Вообще ничего в Ифэренн его не касалось. Нужно было проскочить это адское место насквозь с максимально возможной скоростью и вернуться домой. Пока дом не пришел сюда.

Вот еще один тревожный сигнал: он беспокоился о сохранности загробного мира, где ничего не было настоящим, где вообще ничего не было, кроме демонических фантазий и материализовавшейся музыки. Что тут беречь?

Карла. Карл настоящий. И он не один. Но дело было даже не в живых машинах, в конце концов, они есть и на Земле, должны быть, просто не попадались никогда, а спасать Землю Зверь точно не собирался. Дело было…

Ему тут нравилось.

Не так, как в Сиенуре, невозможно даже сравнивать место, где нельзя летать, место, где нет Эльрика, с Сиенуром, безграничным и бесконечным по-настоящему, в реальных времени и пространстве, а не в бессмертии музыки и души. Здесь, вот прямо здесь, к тому же, и музыка-то не звучала. Тишина. Как дома.

Интересно, как оно в Немоте?

Вот в чем проблема — интересно ему! Придумал себе экстремальный отпуск, придурок долбанутый! Что за бред про «внешнюю угрозу»? Да за пять лет в Сиенуре начисто успел забыть, как прятаться от охотников, как жить там, где каждый может оказаться убийцей. Как самому быть убийцей не забыл, это в крови, это не вытравить, только запереть в самых глубинах памяти из уважения к Даргусу, из уважения к шефанго, из любви к Эльрику. Но скрываться, постоянно ждать нападения, и главное — принимать как должное отсутствие права на жизнь — он разучился. Последние пять лет стали первыми, которые он прожил на тех же основаниях, что и другие смертные. Это не было вопросом морали, что такое мораль Зверь так пока и не понял, это оставалось вопросом полезности, и польза от его существования за эти годы перевесила причиненный вред.

В Ифэренн о праве на жизнь, ставшем привычным, нужно было забыть. А забыть пока не получалось. Два часа как вывалился сюда, пора бы обрасти старой шкурой, но вот беда-то: шкура эта принадлежала ему-настоящему, тому себе, кого он называл Зверем, и он не менял имя — внутри себя, для себя не менял — с тех самых пор, как стал делить кров с Эльриком.

Имя сохранил, а условия изменились, вот шкура и перелиняла. Новый образ — мертвый парень по имени Вольф — вроде бы, позволял нарастить если не старую броню, то хоть что-нибудь на нее похожее, раз уж к вампирам в Ифэренн относились именно так, как Зверь когда-то относился к себе. Как к тем, кого не может быть, а значит быть не должно. Однако скопировать личину было не с кого, а синтез из имеющихся элементов требовал времени.

Зверь вел Карла в направлении бледно-красных сполохов, пляшущих по снийву далеко впереди. Местный географический ориентир — Алый Столп. Есть еще Золотой — с другой стороны света. На розе ветров им соответствовали стрелки, помеченные «ал. стлп» и «злт. стлп». Когда-то зачем-то профессор Даргус рассказал о них, мол, демоны создали столпы света, видимые из любой точки любого слоя Ифэренн, чтобы человеческие души могли ориентироваться в загробном мире. Здесь же нет ни солнца, ни звезд, а местность меняется в зависимости от настроения князей.

Трогательная забота. Сейчас, надо признать, совсем не лишняя. На шоссе, конечно, не заблудишься, но кто сказал, что ездить всегда придется по шоссе или хоть по каким-нибудь дорогам? У Карла хорошая проходимость, он откуда угодно вывезет. Ага, и куда угодно завезет.

В общем, золотые и алые отблески снийва — ориентир полезный. Не будь Зверь вампиром, он сказал бы демонам спасибо за предусмотрительность. Но вампиры демонов не благодарят. Вампиры демонов терпеть не могут, что бы те ни делали.

Горы, в начале пути казавшиеся облаками далеко на горизонте, закрыли небо. По обе стороны шоссе поднялись холмы, рыжие и серые, безлесные, от одного их вида во рту стало сухо и показалось, что на зубах хрустит пыль. Но почти сразу ущелье закончилось и слева разлилось жемчужно-серебряное сияние, неяркое опаловое мерцание без конца и края.

Зверь видел карту, знал, что дорога лежит по горам вдоль морского побережья, знал, что море называется Арката и даже знал, что название это переводится как Серебряное. Но он не ожидал увидеть настоящее серебро, бездонное и ясное, как лунный свет.

— Ух ты! — выдохнул Гард, — Лика, ты смотри!

С заднего сиденья донесся мелодичный, негромкий звук, от которого у Зверя на мгновение закостенели все мышцы. Это была музыка. Не демоническая, не божественная — человеческая музыка. Та суть человеческой души, которую он мог слышать, но которую невозможно было воспроизвести. Если только ты не демон или ангел.

Или если ты не перевертыш с пустой рыжей головкой и дурным характером.

Что за имя Анжелика? Для Земли оно было бы нормальным, а здесь-то откуда взялось?

Он не стал задавать вопросов. Решил подождать. Спросить всегда успеет — прямо сейчас, в эту самую секунду, пока унесенный встречным ветром звук еще отдавался в теле и костях как электрический разряд, Зверь понял, что не позволит Гарду и Анжелике просто уехать и потеряться на просторах владений Ойхе — но хотелось бы обойтись без вопросов. Пусть сами все расскажут. По собственной воле.

Без принуждения.

С двоедушцами непросто, даже если ты гипнотизер со сверхъестественными способностями

у вампиров эти способности называются дайнами

воздействуя на человеческую душу, ты раздражаешь звериную, а когда взываешь к звериной, настораживается человеческая. Так что, устанавливая контакт с перевертышами можно полагаться только на обычные коммуникативные приемы. Ну, да. И делать в них поправку на то, что взаимодействуешь одновременно и с разумным существом, и с неразумным зверем, у которого одни инстинкты.

Со зверями-то проблем никогда не было, если только они не лошади и не собаки. Может Анжелика — собака?

Зверь бросил взгляд в зеркало заднего вида, оценил просверк зеленых глаз, сияющие волны рыжих кудрей, точеные скулы и чаячий изгиб бровей. Да какая уж там собака? Типичный оцелот, невооруженным глазом видно.

Но кошки его любили все и всегда, даже домашние. А эта терпеть не могла.

Определенно, дело в имени.

По левую руку без конца и края сияло жидкое серебро, по правую уходили ввысь голые мрачные скалы, а впереди призрачным маревом обозначилась зеленая дымка, над которой впивались в небо иглы небоскребов.

Сидена. Столица Эсимены. Зверю не хватало нормальной карты, интерактивной, подробной, такой, чтоб можно было разглядеть людей на улицах, вывески магазинов и свободные места на парковочных вышках.

Пришлось напомнить себе о том, что здесь нет никаких парковочных вышек. Здесь не летают. Есть наземные парковки. А автомобилей на душу населения приходится куда больше, чем на Этеру болидов. Болиды — роскошь, а автомобили — необходимость. Дороги же в городе, наверняка, имеют ограниченную пропускную способность, и значит карта пригодилась бы еще и для того, чтоб выяснять, где образовались пробки и как их лучше объехать.

Не было карты, не было. Дикие перевертыши из дикого леса не озаботились захватить с собой даже шонээ… или как здесь называются устройства связи? Телефонами? Что уж говорить о портативных кундарбах… компьютерах, блин. Вот еще проблема — зароллаш. Язык демонов. Здесь на нем никто не разговаривает. Даже демоны. Потому что демоны тут… неразговорчивые. Вон он, демон, слева от дороги — сияющая серебряная бесконечность. Князь Даалнаму лупит прибоем по узким полоскам каменистых пляжей, качает волнами яхты, смутно виднеющиеся на горизонте, пестует где-нибудь в глубинах невообразимых чудищ. Зачем ему разговаривать? Чем ему говорить?

Зароллаш нужно забыть. Благо, в этой части Ифэренн в ходу земные языки, причем, похоже, все сразу. Но что стоило Гарду купить, кроме машины, еще и телефон? В юор можно залезть с любого устройства связи, а доступ в сеть — это… это ж такие возможности! Столько всего сразу удалось бы узнать!

Соваться в юор без предназначенных для этого устройств было нельзя, это умеют только демоны, юор — это и есть демоны, обычным вампирам там делать нечего. Необычным тоже.

Он был необычным вампиром, судя по реакции мертвецов на заправке в оазисе. Что-то в нем привлекало внимание, но внимание вполне дружелюбное. В Сиенуре так могли бы смотреть на Теодора де Фокса — звездный актер, звездный режиссер, еще и принц. С Теодором все понятно. Но вампиры не на него пялились, а на Зверя.

Спрашивается, почему?

Дома они вели себя схожим образом, при том, что дома он притворялся человеком, а не мертвяком. Но там Зверь списывал дружелюбное почтение на свою должность на кафедре, на то, что профессор Даргус именно ему поручил все контакты с представителями вампирского сообщества, ну, и на то, что вампирам покровительствовали фейри, а он, вроде как, был потенциальным покровителем фейри…

Учитывая, что именно последний факт он и попытался скрыть, выдавая себя за мертвого, стоило задуматься, что ж такого разглядели в нем здешние вампиры, и не разглядят ли это же самое какие-нибудь недостаточно брезгливые демоны.

Нет, не разглядят. Не бывает таких демонов…

Перемать! Как же, не бывает! А профессор Даргус?

Зверь понял, что если продолжит думать в этом направлении, то похоронит себя раньше, чем в Ифэренн и правда отыщется небрезгливый демон, и сосредоточился на сожалениях об отсутствии нормальной карты. До Сидены, правда, оставалось всего ничего, скоро он ее и без карты увидит, а шонээ и кундарб… зеш! телефон и компьютер купит сразу, как только представится такая возможность, но если уж нужен повод страдать, пусть это будет что-нибудь безопасное.

Небоскребы он в последний раз видел в Лонгви. А автосалоны — вообще на Земле. Города такой немыслимой красоты как Сидена строили и на Этеру, и на других планетах Сиенура, но там обходились без высотных зданий. И без автосалонов. Места хватало, чтоб строить двух-трехэтажные дома, окруженные скверами, плавно превращающимися в парки и хорошо, если не в леса. Ну, а болиды продавались под открытым небом, на аэродромах, оборудованных устройствами климат-контроля.

Зверь в своей жизни был всего на двух таких аэродромах. На одном, опять же, в Лонгви (не в городе, а в баронстве), — а на втором — при авиазаводе на Холланго.

Словом, он даже не знал, как соскучился по автомобилям, пока дорога не привела их с Карлом прямо в Эдем. Не на Небеса — на Небесах можно летать — но в дивное место, в настоящую сокровищницу, где сотни машин спали в просторных прозрачных залах, ожидая своих людей.

Представительства самых разных автоконцернов Ифэренн стремились перещеголять друг друга красотой зданий, вычурностью вывесок и рекламных щитов. Места им Сидена выделила немало — с десяток километров по обе стороны дороги, уже спустившейся с гор обратно на пыльную, бесприютную равнину. Щедрость городских властей была понятна. Автоконцерны — богатые арендаторы, и они не пожалели денег на обустройство территории. Создали искусственные оазисы, понаставили фонтанов, разбили парки, чтоб влажная зелень сдерживала пустынные ветра. Одними деревьями дело, понятно, не ограничилось: от пустыни и вездесущего песка защищали еще и силовые стены. В отсутствие солнца, а, стало быть, бликов, они были бы неразличимы взглядом, если б на них не транслировали все ту же рекламу. Пример успешного применения техники безопасности в маркетинге.

И здесь повсюду были компьютеры с выходом в юор. Начиная с пользовательских терминалов, заканчивая стационарками и планшетами менеджеров. Пока Карл, сбросив скорость, менял ряды, выбираясь на полосу для посетителей салонов, Зверь цеплялся ко всем устройствам подряд. Чтобы попасть в сеть, хватило бы и одного, но он уже начал вспоминать, как прятаться и путать следы. Да, к тому же, возможности сразу полусотни компьютеров в пятьдесят раз превосходят возможности одного.

Заодно выяснил, что мобильные устройства связи называются юортерами, а не телефонами.

Временно оставив в стороне центральный портал христианской церкви и бессчетное количество приходских сайтов (каждый, буквально каждый храм имел в юоре свою страницу) Зверь устремился на поиск информации о здешней автопромышленности.

Не так интересно, как болиды… должно было быть не так интересно, но, тарсграе! как ему этого не хватало! Как ему не хватало машин, ездящих по земле, а не летающих в небе! Они совсем другие. Не такие как болиды. И большинство из них, положа руку на сердце — настоящий хлам. Но он, как выяснилось, стосковался даже по хламу.

* * *

К изумлению Гарда, съехав со скоростного шоссе на дорожку вдоль скрывающегося за горизонтом ряда автосалонов, Вольф бросил руль и о чем-то глубоко задумался. Карл при этом несся вперед, хоть и гораздо медленнее, чем раньше, но все же неприятно быстро, с учетом того, что им никто не управлял. Еще неприятнее было то, что он обгонял соседей по дороге. Аккуратно объезжал и возвращался обратно в ряд.

Сам.

Ничего особенного, это умела любая машина с автоматическим управлением. Только в Карле не было автоматики.

Гард несколько секунд гипнотизировал дорогу, как будто его внимание и напряженный взгляд могли предотвратить аварию, потом заставил себя понять, что это глупо и оглянулся на Анжелику. Она видит то же самое?

Анжелика закатила глаза:

— Что ты, в самом деле?! Это дайны, вот и всё.

Тут Вольф тихонько замурлыкал, улыбаясь, как сумасшедший, и Анжелика раздраженно фыркнула:

— Он псих!

Гард и без нее об этом знал. Но Вольф был психом неагрессивным, и к тому же каким-то вампирским авторитетом. Не самое плохое знакомство, не опасное, и, может, даже полезное.

— «Оорог»[24] — неплохо, — внезапно констатировал их тронутый спутник, — но не то, что тебе надо, если только ты не планируешь сафари. Вы двое будете жить в столице… хорошие дороги, нет необходимости возить запас продовольствия и воды, мало места для парковки. Тебе нужен «игваль», лучше всего «Игваль-Катра».

«Игвали» делали здесь, в Эсимене, уж насколько Гард не разбирался в машинах, но об этом знал. Так же, как и о том, что «Катры» стоили каких-то нереальных денег. Слишком дорогая машина, чтобы принять ее в подарок. Даже в обмен за сверхскоростного Карла. Да и просто — слишком дорогая для специалиста по обслуживанию банкоматов.

— Банкоматы же, — непонятно прокомментировал Вольф. — Куча денег.

И протянул Гарду свою банковскую карт:

— Здесь тысяча саолов. За Карла. Дружбу, говорят, не купишь, так что я его не покупаю, просто компенсирую тебе потерю.

— Тысяча… — Гард не понял, попытался пересчитать саолы в зечи. Это было очень просто, ведь в каждом саоле десять зечей, и всего-то нужно умножить тысячу на десять… но тут-то и наступал затык. Сумма получалась огромной. Ненормально огромной. На эти деньги можно было купить тысячу машин. Хороших, дорогих машин. На эти деньги… маллэт, да на них можно было купить вообще всё!

— Ты все еще не понял, что я у вас забрал? — недовольно поинтересовался Вольф. — Карл бесценен.

— Совсем сдурел! — Анжелика пнула спинку его кресла, — ты, авдайн[25], мы тебя убьем, если захотим. И съедим, если захотим. Но мы тебе кто, упыри, что ли, чтобы последние деньги забирать за эту развалюху?

В черных, эльфийского разреза глазах сверкнуло веселье:

— Они не последние. У меня в полсотни раз больше. А тебе подойдет «Дьюма-Кауса». Цвет сама выберешь. Мы, кстати, на месте.

Карл мягко заехал на клиентскую парковку перед салоном «Дьюма» — сплошь сверкающее стекло и самоцветные камни. Над плоской крышей виднелись верхушки деревьев разбитого там сада; висели в воздухе брызги многочисленных фонтанов; по стенам и окнам текли переливающиеся всеми цветами спектра потоки воды. Идеально-прозрачные водяные струи не мешали любоваться выставленными в зале автомобилями.

Вольф не стал ждать, пока Гард с Анжеликой выйдут из машины. Оставил их наедине друг с другом и картой, а сам отправился прямиком в салон. Водная завеса раздвинулась, пропуская его в кондиционированную прохладу. Гарду тоже очень захотелось туда, внутрь, защититься от раскаленного неба, пересушенного воздуха, скрипящего на зубах песка. Он и не замечал, как тяжело давит жара, как першит в горле от сухости, пока не оказались здесь, в искусственном оазисе, в запахах влаги, зелени и цветов.

Полторы тысячи километров проехали по пустыне и даже тент на машине не подняли. Анжелика предлагала, но как раз в это время с ними случился Вольф, и… вот.

— Где? Он? Взял? Столько? Саолов? — в голосе Анжелики вместо стали зазвучала медь, — Гард, выкинь его карту и бежим отсюда!

Она выдернула из-под сваленных на заднее сиденье вещей два их рюкзака, куда было сложено самое необходимое, и свою сумочку, куда было сложено что-то жизненно-важное. Выбралась из машины, бухнула рюкзак Гарда ему на колени:

— Да что ты сидишь?!

Гард пытался осознать. То, о чем сразу не подумал. То, о чем сразу подумала Анжелика. Их безобидный вампир, техник с марунского линкора или сумасшедший безоружный спецагент, убил пятьдесят тысяч человек. Никак иначе он получить саолы не мог. Демоны умеют отдавать, но ни один демон ни одному вампиру не отдаст ни одного саола, так устроен мир, на этом он держится. Сами же вампиры отдавать саолы не умеют, они на то и вампиры, что способны лишь брать чужие жизни. Ну, или менять их на деньги в саолматах. Все саолы, которые есть у вампиров, получены ими лично.

— Не обязательно убивать самому… — пробормотал Гард. Не столько для успокоения Анжелики и собственного, сколько для объяснения факта отсутствия у Вольфа оружия. — Можно просто быть рядом.

— Рядом с гекатомобой?

Да, от того, присутствовал ли Вольф при убийствах или убивал сам, ничего принципиально не менялось. Может, он от этого и спятил?

А он похож на спятившего? Если честно-то? Если разобраться? Да ни на вот столечко!

Что действительно было бы ненормально — это выбросить карту с тысячей саолов… нет, с десятью тысячами зечей. Зечи — это золото. Обыкновенное золото. Всего лишь один из металлов, которыми князь Геркем в изобилии снабдил недра всех княжеств.

— Если на его совести пятьдесят тысяч жизней, нам лучше делать, как он говорит, — Гард взял рюкзак и вылез из машины. — Иначе взбесится. А я уже не знаю, сможем ли мы его убить, даже вдвоем. Давай купим тебе… в самом деле. Чтоб хотя бы не пешком идти. Без машины в Сидене никак.

Они вместе, не сговариваясь, проследили взглядом поток автомобилей на шоссе. Машины проносились мимо, терялись в густой зеленой дымке городских садов под шпилями небоскребов. Над шоссе тянулись самодвижущиеся пешеходные полосы, ветви растущих на их обочинах деревьев свешивались через ограждения и роняли лепестки на трассу. Вдоль шоссе, отделенные чередой светящихся конусов, пролегли дорожки для велосипедистов, а за ними — для верховой езды и конных экипажей.

Похоже было, что в Сидене можно отлично обойтись без автомобиля. Да и между городами княжества, если верить путеводителям, курсировали автобусы, поезда и катера. С машиной или нет, ни в одном из княжеств ты не будешь прикован к месту.

— Пойдем хоть посмотрим, — печально предложил Гард.

Анжелика обернулась на автосалон, на сверкание машин за бегущей по стеклу водной завесой, и поставила свой рюкзак на заднее сиденье.

— Ладно, пойдем, — она локтем прижала висящую на плече сумочку и вскинула голову, — если мы выполним его условия, он может от нас отвязаться.

— Ну, да. Программа завершится.

Гард понятия не имел, почему он сравнил побуждения сумасшедшего с компьютерной программой, но он ничего не знал о психах, кроме того, что среди вампиров они встречаются. Зато он много читал про маньяков, детективы, конечно, а не научную литературу, и запомнил, что, вроде бы, маньякам нужно, чтобы все обстоятельства соответствовали каким-то воображаемым условиям. Пока это правило соблюдается, маньяки спокойны, но если что-то идет не так — начинают психовать и могут наброситься.

Пятьдесят тысяч саолов на совести Вольфа — веский повод усомниться в своей способности противостоять ему без оружия, полагаясь только на клыки, когти и сверхъестественную силу. А ведь бывают маньяки, которые психуют, но не набрасываются. Они очень хитрые и, что еще хуже, очень умные…

Прохладные, мелодично журчащие водные струи раздвинулись перед Анжеликой и Гардом, как десять минут назад — перед Вольфом. К запаху прохлады и тени примешивались ароматы цветов и свежей зелени из сада на крыше. Люди их не почувствовали бы, Гард не обратил бы внимания, но Анжелика с удовольствием принюхалась и улыбнулась.

Потом заметила, как смотрит на нее вышедший навстречу консультант, и улыбнулась иначе. Так, будто этот мужчина — первый, кого она видит в своей жизни, и будто его реакция на нее — очень приятная неожиданность. Гарда эта ее улыбочка неизменно раздражала, она была приманкой на очень остром крючке, фонариком хищной рыбы-удильщика, сыром в мышеловке, и безотказно действовала на большинство мужчин.

Необъяснимо! Сколько самомнения нужно иметь, чтоб вообразить, что ты с первого взгляда заинтересовал такую красавицу?

Над левым плечом консультанта замерцал голографический бейдж с именем: «Таджара Леймай». Общепринятый способ назваться, не дав над собой власти. В Эсимене не было музыки, но демонов здесь боялись так же, как в остальных княжествах.

Салон — достаточно дорогой, а его сотрудники — достаточно профессиональны, чтобы Леймай не позволил себе ни намека на сомнения относительно платежеспособности посетителей. И все же им было совсем не место здесь, среди роскошных машин, так же, как Карлу на полупустой стоянке. И то, что Карл им уже не принадлежал, ничего особо не меняло. Поэтому Гард, который так и держал в руке подаренную карту, протянул ее консультанту:

— Нам нужна «Кауса»…

— Для госпожи, — парень взял карту, поклонился, сложив руки на груди (Гард предположил, что манжеты дорогого сауба[26] украшены смарт-вышивкой и позволяют считать данные с ничем не защищенной карты), — изволите выбрать из каталога или посмотреть модели в зале?

— Покажите, что есть в зале, — решила Анжелика.

Она знала о машинах даже меньше, чем Гард. Он-то хотя бы смутно представлял «Дьюма-Каусы», видел их в юоре и в журналах, а Анжелика считала, что все автомобили выглядят либо как танки из Оорога, либо как монстры из мастерских на Трассе. Здесь, в зале, заставленном поразительной красоты машинами, и у Гарда-то глаза разбегались, а дух захватывало от мысли, что они могут купить любую из них, и не одну, а Анжелика, кажется, просто решила вообще ни на что не смотреть, пока ее не подведут к искомой «Каусе».

Сколько бы ни зарабатывал Таджара Леймай, а судя по его костюму — саубу и куфии из тончайшего хлопка, и украшенным драгоценными камнями сандалиям, услуги его ценились дорого, — он стоил своих денег. Потому что привел их к машине, цвет которой полностью совпал с уникальной мастью анжеликиных волос. Такого цвета бывают листья на березах ранней осенью. В прозрачных рощах белые стволы сливаются с белым небом, а листва светится как… как волосы Анжелики. Вот так сияла «Кауса». Стремительная, но не хищная, яркая, но благородная, небольшая, но заполняющая все пространство вокруг себя просто потому, что от нее было глаз не отвести.

Традиции Эсимены требовали не признавать качество товара, выдумывать или находить недостатки, сбивать цену еще до того, как она названа. Гард не нашел в себе сил на это. Он с трудом удержался от того, чтоб похвалить машину, но охаять ее точно бы не смог. Даже зная, что цвет она сменила вот только что, пока они шли через зал — у Леймая был дистанционный доступ к единой системе управления всеми выставленными автомобилями.

А Анжелика тихонько пффыкнула через верхнюю губу, покачивая бедрами, обошла «Каусу» по кругу, побарабанила пальчиками по золотому капоту.

— Ну, я не зна-аю…

Гард иногда не понимал, почему влюбился в эту не слишком умную, слишком злую и невыносимо красивую женщину. Но в моменты, когда Анжелика выходила на сцену, реальную или воображаемую, он влюблялся в нее заново. Начиная игру, она превращалась в идеал. В идеальное воплощение любого выбранного образа. Сейчас перед благодарной не ведающей об обмане публикой предстала недалекая, но очень богатая и очень капризная девчонка из тийров, понятия не имеющая о жизни в княжествах, но твердо решившей заполучить себе все самое лучшее.

Леймаю придется в лепешку разбиться, чтоб доказать, что золотая «Кауса» достойна внимания золотой клиентки. Гард улыбнулся краешком губ и отправился бродить по бескрайнему залу, предоставил Анжелике самой разбираться с жертвой. Он не умел ни играть, ни притворяться, так что стал бы лишь помехой в начавшемся торге.

Оказалось, что смотреть на машины, зная, что можешь выбрать любую из них, куда увлекательнее, чем просто смотреть на машины. В автосалоне Гард оказался впервые, но за три года жизни в Ховрамтире он насмотрелся рекламы, наслушался рассказов знакомых вампиров, которые все как один были автоманьяками, и ни то, ни другое никогда его не интересовало. А сейчас он переходил от модели к модели, активировал голограммы с видеозаписями тест-драйвов, таблицами ТТХ, менял цвета кузовов, дизайн салонов и приборных досок, изучал дополнительные модификации… мало что понимал, но увлекся настолько, что и не заметил, сколько прошло времени. Очнулся только когда ближайший терминал мягким голосом попросил его пройти в клиентский кабинет для завершения сделки.

Странно было, что Анжелика с чем-то не справилась сама. Деньги у нее, машина и консультант — тоже, муж ей там зачем?

Спрашивать Гард не стал. Раз зовут, лучше пойти. Мало ли. К тому же Вольфа, который совершенно точно должен быть где-то здесь, в зале, он так и не увидел, и кто знает, не столкнулась ли Анжелика с ним, и не нужна ли ей помощь?

* * *

Шелест водяных струй, шелковое сияние полированного камня, мерцание голограмм и десятки дремлющих машин. Дорогих, красивых, не осознающих своей красоты. Зверь не ставил целью стать невидимым для Гарда и его женщины-кошки, не собирался исчезать из поля зрения видеокамер или из-под наблюдения вездесущих служащих салона, это получилось как-то само собой, и когда он понял, что его не видно и не слышно, решил, что пусть так и будет. Бродил по залу между автомобилями, удивлялся их предназначению ездить, а не летать, оценивал, кто, что может. Краем глаза просматривал христианские ресурсы в сети, запоминал все, что видел, чтобы потом обдумать.

А думалось совсем о другом.

О саолах, которых у него было больше, чем нужно, больше, чем может быть у вампира или даже демона. О том, что для здешних обитателей — и для него, значит, тоже, саолы — это неброская роскошь оазисов Эсимены, ослепляющий кич небоскребов Киусату, тяжеловесная помпезность дворцов Оорога, курорты Мару, самоцветы Рэваха, бескрайние сады Уэлана. Саолы — жизнь, о которой большинство может только мечтать. Эти машины — тоже саолы…

Но при всем при том, каждый здесь понимает, что такое пятьдесят тысяч саолов, на самом деле.

Пятьдесят тысяч убийств.

Воистину, нужно быть демоном, чтобы считать саолы богатством. Достижением, а не пятном на душе и на совести. Ангелу, правда, тоже нормально. Но ангелы, они, в принципе, безмозглые и не особо отличают жизнь от смерти, а хорошее от плохого.

Демоны понимают, что быть богатым хорошо. А ангелы — нет.

Зверь помнил, как получил пятьдесят тысяч жизней.

Роскошь этого места, благополучие здешних служащих, красота машин — одна сторона картинки. А другая — бешеные убийства бешеных орков на бешеной войне. Что лучше? Демон смог бы выбрать. Ангел не мог.

Он помнил бесконечные сражения, залитые кровью дни, промозглые ледяные ночи. Помнил, как Эльрик убивал орков, и как опускал мечи, не умея убивать безоружных, сдавшихся, просящих пощады.

Зверь и Блудница не знали жалости. И не знали о том, что такое настоящая жажда убийства, настоящий голод…

Зато Эльрик знал об этом всё.

Князь. Беспощадный, непобедимый, непостижимый. Самый лучший.

Зверь ни на секунду не скучал по тем временам, но Тарсграе! как же он соскучился по Эльрику. Всего за несколько часов. Что же будет дальше, что будет, когда ему захочется взлететь?

* * *

— Консультации такого рода не входят в мои обязанности, — начал Таджара Леймай, — но все же, господин Лигдон, не хотите ли вы перевести экзот-саолы на более защищенную карту? Разумеется, если у вас есть какие-то особые причины хранить средства на карте на предъявителя, я приношу извинения за непрошенный совет, — он развел руками.

— Экзот-саолы? — переспросил Гард.

Понял, как это выглядит: пользоваться картой на предъявителя, и даже не знать, сколько на ней денег — не знать, какие на ней деньги! Очевидно, что карта не его. А значит, он либо украл ее, либо отнял.

Но кому какое дело? Вампирские карты на то и вампирские, чтоб переходить из рук в руки любыми способами. А вампирская карта с экзот-саолами означает, что…

— Экзот-саолы, — подала голос Анжелика, — лучше хранить на именной карте. Любые саолы лучше хранить на именной карте. Здесь так принято, Гард. Господин Леймай сказал, что мы можем выбрать любой банк-партнер «Дьюма» и оформить карту прямо здесь. Или выбрать любой банк и оформить карту там.

Она щебетала и улыбалась, такая красивая, пустоголовая кошечка, а пальцы левой руки совершенно по-кошачьи впивались в сумочку, и ногти оставляли следы на лакированной коже, с минуты на минуту грозя превратиться в когти.

Сумочке тогда конец. А Анжелика ее любит.

Вампирская карта с экзот-саолами означает, что Вольф не убивал людей. Убивал не людей. Нелюдей…

— Я понял, — сказал Гард. — Спасибо за совет, господин Леймай, мы им воспользуемся. Если выберем банк-партнер, непременно сошлемся на вас при оформлении счета. Вы с Ликой уже завершили сделку? — он очень надеялся, что улыбка получилась искренней, — или нужно еще что-то сделать, подписать, застраховать… мы пока незнакомы с процедурой.

— Машина ваша, — Леймай улыбнулся в ответ, снова отвесил поклон и указал рукой на парковку. «Кауса» стояла рядом с Карлом. Пылающий золотой слиток. В любой миг она готова была сорваться с места и лететь вперед.

— Ее можно переключить на ручное управление, — сообщила Анжелика так, словно это было самым главным достоинством машины, — я смогу научиться водить.

Она встала, сунула руку Гарду под локоть, кивнула Леймаю:

— Ничего не поняла, из того, что вы рассказали, но Гард во всем разберется. Спасибо.

И решительно направилась к выходу, утащив Гарда за собой. Он даже попрощаться с консультантом не успел. Спиной чуял, что тот смотрит вслед, наверняка уже прикидывает, как выложит историю про них в юор и что расскажет приятелям на ближайшей пьянке.

Пусть рассказывает. Сказки о том, как богатые дикари из тийров и с Трассы приезжают и тратят огромные деньги на предметы роскоши, ходили по всем княжествам. Но в реальности жители тийров были не так уж богаты, а в княжества выбирались, в основном, вампиры, которые дикарями не были. Сделка Леймая станет одной из сказок для консультантов по продажам. Разве плохо?

— Что это значит, Гард? — выпалила Анжелика, едва за их спинами сомкнулась стена воды, — экзот-саолы. Кого он убивал?

Что ты будешь делать! Анжелика сама знала ответ на свой вопрос, он был один-единственный, без вариантов. Если б не ее нелюбовь к вампирам, она бы ни о чем и не спрашивала.

— Кого, по-твоему, он мог убивать, кроме жэрцев?

Все вампиры добывают экзот-саолы одним способом: воюют с жэрцами, тварями, лезущими из Нижних Земель, из самой Преисподней. Если бы вампиры не останавливали их, жэрцы прорвались бы в княжества и сожрали всех живых. Князья ничего не могли с этим сделать — людоеды из Нижних Земель и сами Нижние Земли были частью их природы. До того, как Святой Артур очистил от нечисти Пески и выходы из Нижних Земель, жэрцы вылезали наружу чуть не каждую ночь. Вампиры не успевали ловить их, перехватывали на подходах к княжествам, поскольку защита княжеств была условием, на котором князья позволяли вампирам существовать, но жэрцам порой случалось прорваться в Немоту.

И однажды они напали на город, где жила семья Анжелики.

Тогда никто не погиб. Но не благодаря защите вампиров. И Анжелика с тех самых пор возненавидела упырей, вбила себе в голову, что они могли остановить нападение, но не сделали этого, купились на какой-нибудь отвлекающий маневр, который увел их к границам Эсимены, оставили беззащитный город на съедение голодной нечисти.

В чем она была права, так это в том, что вампиры плевать хотели на беззащитные города и на человеческие жизни. И еще — в том, что вампиры были, может, и не хуже жэрцев, но уж точно не лучше. Во-первых, они и сами ели людей, а, во-вторых, использовали живых, как приманку, потому что иначе жэрцев им было не поймать. Те не ели мертвых.

А вампиры не рассчитывали на добровольцев.

Они охотились на живых, ловили тех, кто не мог защитить себя, тех, кого некому было защитить, увозили в Пески, в свое палаточное царство, и выгоняли к норам, из которых по ночам лезли жэрцы. Жэрцев убивали, за жизни людей особо не беспокоились — съедят этих, всегда можно наловить новых. Охота на людей считалась преступлением и в княжествах, и в тийрах, и на Трассе, но если в княжествах и тийрах вампиры действительно опасались наказания, то на Трассе хватали всех, кто не мог за себя постоять.

И в море тоже.

— Все сходится… — Гард чуть не уронил коробку с вещами, которую перетаскивал с заднего сиденья Карла в неожиданно вместительный багажник «Каусы», — больше всего людей ловят в море. А на Вольфе морская форма. Спецназ княжества Мару.

Князь Даалнаму, владыка Мару, а заодно — все моря и океаны Ифэренн — и сам не слишком усердствовал в защите людей от вампиров, и подданных научил тому же. Не специально, конечно, научил, он же князь, кто его, вообще, когда видел иначе, как… — Гард бросил взгляд в сторону моря, невидимого отсюда, но близкого. Моря, чье дыхание ощущалось всем телом, всеми обостренными волчьими чувствами, — никто не видел князя Даалнаму иначе, как бесконечными пространствами соленой воды. А все же его подданные как-то умудрились перенять наплевательское отношение к своим и чужим жизням, и на Мару, за пределами туристической зоны, царило полное бесчинство. Про моря же вообще, и говорить не приходилось. Там вампирам-охотникам было раздолье. Поговаривали, что они нападали даже на круизные лайнеры. Правда, Гард не слышал ни одной истории об удачном нападении — охранялись те лайнеры так, что добыча не стоила риска. Но, с другой стороны, компании, которые ими владели, могли скрывать правду. Похищение сразу тысячи туристов — плохая реклама.

Он поставил коробку в багажник и решил, что нет, сразу тысячу, пожалуй, никто бы скрыть не смог. Всеобщий доступ в юор дает возможность получать информацию из десятков независимых источников и очень мешает ее прятать. Но все равно, море было самым лучшим охотничьим угодьем.

— Думаешь, он ловит людей для Песков? — Анжелика сунула в багажник оба их рюкзака и захлопнула крышку. — Поехали отсюда поскорее!

Правда, вопреки пожеланию скорее уехать, за руль «Каусы» она уселась сама. Громко спросила:

— Как тебя включить?

— Все системы активны, госпожа Лаула, — отозвалась «Кауса» мягким, приятным, но каким-то совершенно безликим голосом. Гард даже не смог бы сказать, мужским или женским. — Скажите адрес или укажите на карте место, куда вас отвезти.

Карта высветилась на лобовом стекле. Анжелика бросила взгляд на Гарда, и тот назвал адрес. Они арендовали квартиру в Эсимене еще до того, как отправились в путешествие. Правда, теперь, наверное, лучше будет выплатить неустойку и поискать другое жилье. В другом районе. Где дорогую машину не угонят сразу, как только ты от нее отвернешься.

— Желаете предоставить владельцу голоса права второго уровня? — немедленно спросила «Кауса» у Анжелики.

— Да, желаю. — Анжелика ткнула пальцем в замерцавший на карте зеленый кружок, — едем сюда.

— С какой скоростью?

Снова вопросительный взгляд.

— Сто двадцать километров, — сказал Гард, тут же простивший «Каусе» «второй уровень» прав. Поразительно, оказывается новая машина может научить женщину интересоваться мнением мужчины!

— Госпожа Лаула, вы согласны на скорость сто двадцать километров? — уточнила «Кауса». И Гард невзлюбил ее снова.

— Я согласна, — сказала Анжелика. Ускорение мягко вдавило их в спинки кресел. — Гард, как сделать, чтобы она нас не подслушивала, пока мы от нее чего-нибудь не захотим?

— Она нас не подслушивает.

— Ага. А тот урод не специально остановился, чтобы упыря подобрать!

«Тот урод», которого Гард уже привык называть Карлом, остался далеко позади. «Кауса» взяла сто двадцать километров с места. Это было не так захватывающе, как триста на Карле, с Вольфом за рулем, но зато и не так страшно.

— Ну, тогда придумай, как ее называть. Это будет кодовое слово для привлечения ее внимания.

— Золотинка, — без раздумий выпалила Анжелика.

Имя это подходило великолепной и стремительной «Каусе» не больше, чем «Мыльница» или «Сапожная щетка». Но спорить было себе дороже.

— Игнорируй нас, пока не услышишь слово «Золотинка», — сказал Гард.

— Госпожа Лаула, вы соглас…

— Я согласна!

С минуту они ехали в полной тишине. Потом Анжелика негромко заметила:

— Она классная. Болтает много, но классная. Как думаешь, они с твоей машиной подружатся?

— С моей?

— Ну, той… как ее? Упырь же говорил, что тебе надо купить, чтобы по банкоматам ездить. Так что ты думаешь, он охотник на людей?

— Я думаю, — сказал Гард терпеливо, — что он охотник на жэрцев. Да, скорее всего, он марунский пират и поставляет людей в Пески, но убивает не их, а нечисть.

— И если у него пятьдесят тысяч экзот-саолов, то… он кто? — Анжелика недоверчиво тряхнула головой, — кто-то из вожаков больших стай?

— Если не из Древних, — пробормотал Гард, знавший об иерархии вампиров больше, чем Анжелика, хотя и меньше, чем сами вампиры. — Ты видела, как на него смотрели те трое в оазисе?

— Я думала, они у него автограф попросят.

— Вот именно.

— Если он убил пятьдесят тысяч жэрцев, или даже хотя бы видел убийство пятидесяти тысяч жэрцев, он, может, не такой уж и плохой, — Анжелика задумчиво накрутила на палец прядку золотых волос. — Деньги у него точно хорошие. Это мертвые жэрцы, ничего нет лучше мертвых жэрцев. Давай найдем другое жилье и купим тебе ту машину, какую он сказал.

ГЛАВА 2

«Когда к работе подходишь со всей душою, успешное профессиональное развитие предопределено».

Марина Макина

Эльрик де Фокс

Исчезновение Волка я почуял бы, даже если б не присматривал за ним постоянно. Змей — парень целеустремленный, с ним только отвернись, тут же стащит сына загребущими лапами и улетит в закат.

Я не отворачивался. Но он все равно стащил.

В том, что это работа Змея, даже сомнений не было. На Дорогу Волк не выходил, а открывать порталы напрямую из мира в мир он не умеет. Здесь никто, кроме Ринальдо этого не умеет. Никому не надо. Если кто-то исчезает из мира, но не появляется на Дороге, значит, кого-то уволокли прямиком в место назначения, и, наверняка, не спросили согласия. Как я уже сказал, Змей — парень целеустремленный.

Однако прежде чем предъявлять ему претензии, следовало, во-первых, как можно больше выяснить самостоятельно, чтобы не полагаться на благую волю повелителя неблагих фейри, а, во-вторых, подумать, что, собственно, предъявлять-то? У Змея в голове все еще рабовладельческий строй, деспотизм и тирания. Волк — его собственность, а разговоры насчет свободы выбора и каких-то там прав на самоопределение — пустой звук. Речь идет о спасении мира, жертвы неизбежны, нужно свести их к минимуму, желательно обойтись одной-единственной. А я, по его мнению, еще спасибо потом скажу, когда мне не придется уничтожать мир и отягощать и без того тяжелую совесть.

Мне бы, между прочим, и не пришлось. Уничтожение того мира — обязанность Артура, а Артур так высоко ценит свободу выбора и право на самоопределение, что наотрез отказывается признавать себя моим оружием. Значит, и мир убьет он, а не я. Их отношений со Змеем это не испортит, они и так друг друга не убивают просто потому, что не могут. Змей — из любви к сестре, умудрившейся выйти за нашего рыцаря замуж, а Артур — из надежды, что владыка зла когда-нибудь покается и вернется в христианскую веру.

Сам, что-то, не возвращается, как я погляжу.

Хоронить Волка было рано, а оставаясь в пределах Сиенура, я выигрывал время. Выяснив, куда именно Змей вытащил сына, я смогу прийти туда в любой момент, даже до появления там Волка, если понадобится. Для начала же следовало локализовать точку открытия портала. Без приборов этого не сделать, но у меня под рукой был университет Уденталя, потерявший целого доктора наук, революционного доктора наук, и к тому же, достаточно симпатичного, чтоб выпихивать его на первую линию при особо настойчивом проявлении интереса к университету со стороны масс-медиа. Бесценный сотрудник.

Университетский пресс-центр на Волка, вообще, молится. Они б ему жертвы приносили, если бы знали, что он умеет их принимать. Не знают, хвала Тарсе. Только жертв ему и не хватало.

Справедливости ради, университетские мощности подключили бы к поиску любого жителя Сиенура, пропавшего в межмировом портале. Да и готская стража взялась бы искать любого жителя империи, даже не обязательно подданного, если бы он исчез при невыясненных обстоятельствах, а выяснив, что обстоятельства включают в себя похищение с использованием межмирового портала, готы и спецслужбы бы подняли, не поленились. Я, однако, надеялся обойтись университетом. В крайнем случае — заглянул бы в Шенг, в храм Шаэдера-странника. Тот всем видам путешествий между мирами предпочитал Дорогу, однако изучением порталов в его храме тоже не пренебрегали. Работали в тесном сотрудничестве с Ринальдо, обменивались опытом, знали о порталах не больше, чем мой братик, — больше него никто не знает, — но мне не служители храма нужны были, а сам Шаэдер.

Хорошо, что Мигара вышла на связь раньше, чем я отправился в Уденталь. Привлекать университетскую мобильную лабораторию для определения точки портала не пришлось — выяснилось, что Блудница осталась там, откуда исчез Волк, отказывается сдвинуться с места, не позволяет себя отбуксировать и запомнила координаты.

Любая машина запомнила бы, они так устроены, что сохраняют в памяти все свои маршруты. И точку, в которой телеметрия пилота перестала поступать в бортовой кундарб, тоже зафиксировал бы любой боевой болид. Но Блудница сообразила, что на земле всем какое-то время будет не до нее, а вот в космосе с ней непременно свяжутся — не дело это, когда вооруженная машина без пилота болтается в нейтральном пространстве и подает сигнал бедствия.

Так и получилось. Контакт с ней установили сразу, как только выяснили, что Нойер Тилге жив и здоров. Может и раньше бы связались: сигнал бедствия в ближнем космосе — ситуация из ряда вон, и привлекает к себе всеобщее внимание. Однако Блудница оказалась достаточно осторожна, чтобы подавать сигнал по узкому каналу, строго в диспетчерскую Шарни. А в диспетчерской приборы на некоторое время взбесились из-за болида лейтенанта Тилге, который сначала пропал с радаров, а через миг появился на них, но уже ниже уровня поверхности.

В кратере, тэшер штез! В гигантской яме, образовавшейся в результате мощного взрыва, который ни от лейтенанта Тилге, ни от болида, не должен был оставить даже пыли.

Клянусь, если бы я не был шефанго, я бы детей бил. Розгами. Нам традиции не позволяют, и это единственное, что удерживает меня от радикального пересмотра взглядов на педагогику. Если бы Нойера Тилге в детстве пороли, если бы Волка в детстве пороли, может, они, став взрослыми, делали бы меньше смертельных ошибок.

Змея в детстве пороли, так Змей умница, всегда поступает правильно. Переиграл меня на моей же территории. Ладно, может быть падение Тилге и не он подстроил, он даже примерно не знал, где Волка искать. Но как быстро сориентировался! Хвать, и уволок в нору, а я даже не знаю, где та нора.

И Волк тоже… быстро сориентировался. Тилге еще в землю не врезался, а уже посмертные дары получил. Вот и думай, что лучше, быстрая реакция или запоздалая. Промешкай Волк на доли секунды, не успей отдать посмертные дары, и маскировка бы не слетела, и Змей бы его не нашел. Как бы так… натравить на Змея Артура, чтобы объяснить, что пока Волк сам умереть не захочет, мир все равно не спасти? Артур — не образец красноречия, однако в этом вопросе непоколебим и очень убедителен. Даже меня убедил. В том, что, когда Волк решит умереть, я его не спасу.

Нет уж, к акулам Артура. И Змея. Если они вмешаются, Волку точно хана.

* * *

— Новости плохие, — сказал Ринальдо. — Исследовать портал удалось только с помощью оборудования, которое создала группа Вольфа, когда работала над «Новой энергией». Мы взяли за образец датчики, установленные на стабилизаторах инфернального прорыва в Хараре. Портал был открыт ниоткуда; в человеческих терминах я бы назвал его одномерным. Точка на плоскости, а не прокол в ткани миров. Места, куда затянуло Волка, не существует.

Ринальдо оценил удивленно-скептическое выражение лица Эльрика и терпеливо уточнил:

— Это воображаемое место. Какого икбера, Эльрик, я не вижу разницы. Воображаемое и несуществующее — одно и то же.

— И это говорит лучший из фченов, изучающих работу разума, — шефанго выразительно поднял брови, — боюсь представить, как плоско мыслят остальные.

— Тебя Даргус не кусал?

— Зубы у него коротки. Я этого упыря к себе и на длину весла не подпущу.

Оба замолчали. Ринальдо — отвернулся к окну, Эльрик пристально уставился на итоговые данные портала. Как будто от взгляда они могли измениться. Данные безмолвно, но абсолютно неопровержимо говорили о том, что без помощи Даргуса в деле не обойтись.

— Есть Иньо, — сказал Эльрик. — Хороший человек. И красивый.

— И уверенный, что всё, касающееся Вольфа, касается Даргуса. Профессор Наац считает их родственниками.

Ринальдо ожидал ощутить в эмоциях брата волну гнева — Эльрик часто злился, все шефанго часто злились, так они устроены. Но, к его удивлению, тот довольно оскалился. Плевать он хотел, что там думают Даргус и Наац. Чего Эльрик не умел, так это ревновать. Вот что значит родиться девочкой и первые шестьдесят лет жизни быть любимицей двадцати тысяч взрослых. В таких антипедагогичных условиях нормальные для психики состояния, вроде ревности или жадности просто не могут сформироваться. Вырастаешь с уверенностью, что всё и так твоё, и живешь в этом убеждении вечность.

Вроде бы жизнь должна представить возможность разувериться, да только Эльрик все эти возможности упускает.

— Он уже знает, — Ринальдо кивнул на проекцию с расчетами, — окончательные результаты мы получили только что, ты первый, кому я сказал, но Даргус-то в курсе. Данные обрабатывали сотрудники его кафедры и группа Вольфа.

Он сделал паузу, предоставляя Эльрику дальше додумать самому. Каким бы упырем ни был профессор Даргус, сколько бы аспирантов он не съедал на воскресный обед, ученику и коллеге он пропасть не даст. Даже если для того Ифэренн — дом родной. Особенно в этом случае. Потому что Наац не так уж ошибается, и Вольф Даргусу в определенном смысле действительно родня. А родственниками не разбрасываются, даже когда их больше одного на всю бесконечную вселенную, а уж когда один…

— Ты предлагаешь подождать, пока эта старая акула приплывет, и сама предложит сотрудничество? — Эльрик рыкнул. — Отдать ему инициативу? Да я его скорее сам сожру. Наац справится не хуже, а без Даргуса над душой даже лучше.

Он встал, хлопнул по проекции ладонью, погасив ее и смяв в кулаке.

— Пойду вербовать упыря.

Ринальдо вздохнул.

Эльрик был неотразим, непоколебим и непобедим. Но Даргус… Даргус был неизменен. Он Эльрика заест, а Эльрик его прикончит. Так всегда бывает, когда неудержимая сила сталкивается с непреодолимым препятствием. Хорошо хоть, что у них цель общая, и взаимным истреблением они займутся не раньше, чем найдут Вольфа. К тому времени можно будет придумать, как снова растащить их по разным углам.

* * *

— Вы тут зачем? — каркнул Даргус, прежде чем Эльрик успел хотя бы поздороваться. Не то чтобы он собирался здороваться с порождением рыбьего дерьма и акульих кишок, которому самое место было в глубинах Преисподней, но Даргус в любом случае его опередил. — Вы не имеете отношения ни к доктору фон Раубу, ни к Уденталю. Или полагаете, что деньги, которые вы вкладываете в университет, дают вам право вмешиваться в наши дела? Весьма самоуверенное заблуждение, господин де Фокс.

— Локализуйте выход из портала и можете сами туда отправляться, — Эльрик пожал плечами. — Протокол для вашего визита не слишком сложен. Всего-то известить всех князей, заручиться их согласием, дать им время на подготовку к вторжению демона такого ранга. Не знаю, правда, как быть с вашим непринятием монотеизма. В ту часть Ифэренн, куда попал Волк, вы не верите, так как же вы там окажетесь?

— Ну, а вы? Тварное создание, еще и живое… — Даргус брезгливо хмыкнул, — преимущественно живое и уж безусловно тварное. Лишенный души кадавр. У вас нет ничего, что может существовать в посмертии.

— Это меньшая из проблем.

— А большая заключается в том, что доктора фон Рауба убьют сразу, как только вы окажетесь в Ифэренн. Его смерть для того и нужна, чтоб вас там никогда не было. Или я ошибаюсь?

Нет, он не ошибался. Эльрик, однако, полагал, что забрать Волка из Ифэренн будет делом недолгим. Не успеют убить. Правильная, полезная смерть потребует времени, а неправильную и бесполезную Волк как-нибудь переживет. Одну уже пережил, в Преисподней побывал и вышел оттуда лучше, чем был. Да и не даст Змей убивать его неправильно. Толку в этом никакого, а перспектива собственноручно провести сына через ад уничтожения души настолько непривлекательна, что Змей и с полезной смертью будет тянуть до последнего.

Настоящей проблемой было то, что появление Эльрика в Ифэренн спровоцирует события, которые приведут к уничтожению и загробного мира и, скорее всего, тварного. Пока там относительно тихо, мир гибнет поэтапно — тварных созданий почти не осталось, но фейри уцелели. Их истребление требует возвращения на Землю Артура или прихода в Ифэренн Звездного. Всё одно к одному. С уничтожением миров всегда так: от этого не спастись, как ни старайся. Что ни сделаешь — всё смерть.

Змей, пытаясь спасти родной мир, сам приближает его гибель. Он это понимает, но ему тоже не из чего выбирать.

С уничтожением миров всегда так.

Но действительно ли это так? У Артура получилось избежать выбора. Он ушел, чтобы не возвращаться, и не вернулся. Артур — другой, его предназначение не в том, чтобы разрушать миры. Он ошибся однажды и Меч воспользовался ошибкой, но Артур — не Меч.

В основном.

Большую часть времени.

В этом было что-то…

Эльрик понял, что не ответил Даргусу, признал его правоту, но акулы с ним, с Даргусом. Нужно было поймать мысль… в условиях, когда любой выбор заканчивается неизбежным разрушением мира, можно ли не выбирать? Можно ли не делать то, что делаешь, если не осознаешь последствий своих поступков? Губишь, намереваясь погубить, губишь, пытаясь спасти. Но погубишь ли, просто отвернувшись?

— Эльрик, — позвал Ринальдо, — у меня тут профессор Наац. Он только что из Ифэренн. К Даргусу не пошел, чтоб не попасть вам обоим под горячую руку.

Судя по лицу Даргуса, в этот же самый момент с ним связался Иньо Наац. Вернувшийся из Ифэренн.

Глава мертвецко-демонической кафедры имел репутацию ретрограда и врага всего прогрессивного (врага вообще всего, если быть точным), каждому было известно, что он принципиально не пользуется ни шонээ, ни кундарбом. Тем неприятнее для него было присутствие свидетеля вызова по шонээ. Последней модели устройство, надо отметить. Местного производства. В Воеводствах делали самые лучшие гражданские шонээ, умевшие всё, даже то, чего и не надо бы.

Откуда у Даргуса такой? И что Даргус с ним делает? Ну, не использует же по назначению, в самом деле.

Даргус демонстративно отключил режим приватности, и проекция Иньо Нааца появилась посреди кабинета.

Шонээ оказался настроен с ювелирной точностью — не видно было ни фота пространства, окружающего Нааца в реальности. Кто мог так поработать с настройками? Известно кто. Кроме Вольфа некому. Значит, и шонээ у Даргуса от него. А упырь, кишка акулья, подарком не побрезговал, гад демонический. Интересно «у меня», сказанное Ринальдо, означало, что Наац у него в кабинете, или просто на связи?

— Здравствуй, Эльрик, — сказал Иньо Наац и отвесил изящный поклон, — Скен уже сказал тебе, что я совершил вылазку в Ифэренн, в точку, куда вел портал Вольфа?

Даргус, естественно, ничего подобного не говорил. И Иньо об этом знал. И реплика была предназначена не Эльрику, а господину главе кафедры, дабы усовестить его и напомнить о том, что они тут делают общее дело.

Вотще, разумеется. Иньо Наац считал хорошими всех вокруг, разумных и неразумных, тварных и нетварных, он даже насекомых любил, и все же за столько-то лет знакомства, мог бы усвоить, что Даргус — исключение из всех его правил.

Нет, не усвоил.

— Я исследовал выход из портала там, где должен был выйти Вольф, — сообщил профессор без долгих предисловий. Моргнул по-птичьи и добавил: — когда я пришел, его там все еще ждали.

— Кто? — перебил Эльрик.

Даргус смерил его уничижительным взглядом:

— Очевидно же, что Ифэренн.

Иньо кивнул:

— Да, Ифэренн, как совокупность сил, заинтересованных в захвате Вольфа. Но дело в том, что он там не появился. Мне охотно разрешили сделать кое-какие наблюдения, ведь если бы я смог обнаружить Вольфа, его удалось бы захватить, однако я его не нашел. Зато нашел, что из портала вышел не-мертвый, скорее всего, вампир. Следовать за ним было нельзя: дальнодействия моих рецепторов недостаточно, кроме того, был риск навести на след охотников, но мы знаем, что он в Ифэренн. И знаем, что Ифэренн его не найдет. Скен, видимо, не говорил и об этом тоже, — Иньо повернулся к Эльрику, — но он научил Вольфа скрывать не только демоническую, но и человеческую сущности. Копировать и транслировать свойства любой природы, даже вампиров и духов.

— Прикидываться кем угодно, — перевел Эльрик на понятный язык. — Хоть человеком, хоть эльфом, хоть мертвяком.

Да уж, Волк был гениальным лицедеем. Может это и позволит ему какое-то время скрываться от демонов. Но вот вопрос, как его искать, когда он — не он?

Ладно, это вторая часть задачи. Первая решена. Известно, что Волк в Ифэренн, известно, что он не достался Змею. Осталось найти его раньше Змея и демонов.

Самое время вспомнить о проблеме, озвученной Даргусом в свойственной ему тактичной манере. Кадавру в Ифэренн не попасть, потому что попадать нечему. Даргусу туда не попасть, потому что Даргус в Ифэренн не верит. Пользоваться Артуром — всё равно, что явиться в Ифэренн самому, но с очень большой вероятностью это уничтожит и Ифэренн, и Землю. В этом случае Змей и демоны отвяжутся от Волка, так что, может оно того и стоит, но пока рано об этом думать. Пока эта идея кажется неприемлемой.

Эльрик знал себя — пройдет немного времени и обмен мира на внука покажется ему удачной мыслью.

— Как ты узнал, что тот вампир — это Волк?

— По уникальному излучению. Непосредственно перед тем, как попасть в портал, Вольф использовал так называемые «посмертные дары».

— Спасал болид лейтенанта Тилге.

— Да, и остаточное излучение было ослепительно-громким. Оно продолжало звучать даже в Ифэренн, но к счастью для нас и для Вольфа, Ифэренн не услышало его за собственной музыкой. Они способны видеть и слышать непосредственно посмертные дары, но не эхо их применения. А мы, как ты знаешь, почти два месяца посвятили исследованию исключительных способностей Вольфа, связанных, в том числе, и с посмертными дарами, и с этим эхом. Мы располагаем данными, которые позволят найти его в любом образе.

— Это была информация для внутреннего пользования, — напомнил Даргус тоном настолько сухим, что у Эльрика запершило в горле.

Наац развел руками:

— Я полагаю, что господин проректор не скрывал наших исследований от своего брата.

Не скрывал. И Волк не скрывал. И сам Иньо не скрывал. Но валить всё на Ринальдо — верный ход. Их отношения с Даргусом невозможно испортить. Ничьи отношения с Даргусом невозможно испортить. Исключение составляют только Иньо и Волк.

А Даргус прекрасно знает, что и кому они рассказывали об исследованиях «для внутреннего пользования». Но в разглашении предпочтёт обвинить Ринальдо. Ему и самому так удобнее.

* * *

Обслуживание саолматов и банкоматов на Трассе не подразумевало профилактических осмотров. Вполне достаточно было удаленного мониторинга их состояния. Поэтому инкассаторы «Амваля» посещали приграничные территории регулярно, а специалисты сервисной службы — по мере необходимости. Сломалось что-то — выехали и починили. Не ломается — не надо трогать. Назвать «Амваль» бедным банком было нельзя, но и в сотню самых богатых он не входил, так что оплачивать сотрудникам поездки без острой необходимости руководство не стремилось. Деньги и так было на что потратить.

Ломались банкоматы редко. Проблемы с подглючивающим софтом решались удаленно из головного офиса в Сидене. Однако, поскольку «Амваль» работал во всех тийрах и миссиях Сидены, ездить всё равно приходилось много. И, казалось бы, если в одном из тийров за последние три месяца не случилось ни одного сбоя в работе банкоматов и саолматов, это повод порадоваться и про тийр забыть, пока там что-нибудь не сломается.

Выяснилось, что нет. Выяснилось, что это как раз повод отправить туда специалиста, чтобы он проверил, в чем дело.

— Проверил, что? — не понял Гард. — Я должен узнать, что там не сломано? Так там ничего не сломано.

Рахам Тарабиз, руководитель датта-службы, закатил глаза и воздел руки к потолку:

— Я сам знаю, что там ничего не сломано. Я говорю, хвала Хадаморху[27], какая удача для нас, что в Азастире ничего не ломается вот уже три месяца! «Но почему?» — спрашивает меня директор. — «За три месяца хоть что-нибудь должно было сломаться», — говорит мне директор. — «Узнай, что происходит!» — говорит мне директор. И я пишу тебе на рабочую почту и повторяю то, что сказал мне директор. Узнай, что происходит.

Гарду нравилось ездить в тийры и на Трассу. Но традиции требовали отстаивать свое право не отрывать зад от кресла без особой на то необходимости.

— В Азастире есть внештатный мастер.

— Который ничего не делает, — Рахам посмотрел на Гарда, как на недоумка, — там же ничего не ломается. Гард, я не отправляю туда именно тебя, ты, в конце концов, руководитель сервисной службы, у тебя четыре бойца в подчинении.

И после паузы:

— Но если там действительно что-то происходит, ты, в отличие от них четверых, умеешь не только банкоматы ремонтировать. Хотя даже тебе в одиночку лучше в Азастир не ездить. И оружие возьмите, разрешение уже в арсенале.

Вот потому Гард за три месяца и дослужился до руководителя службы. Он умел не только ремонтировать банкоматы, он еще и проблемы решать умел. Те проблемы, которые нередко возникали на Трассе. Слухи о том, что «Амваль» обзавелся перевертышем из Немоты, распространились довольно быстро — меньше чем за месяц. А к исходу шестой недели работы Гарда в банке, по тийрам разошлись и неписанные рекомендации на инкассаторов «Амваля» не покушаться, а банкоматы и саолматы — не ломать. Оказалось, что в отличие от цивилизованных сотрудников банка, дикарь-перевертыш, во-первых, легко находит и бандитов, и мошенников, и обычных хулиганов, а, во-вторых, поступает с ними по правилам, принятым в Немоте: вампиров разрывает в куски, а живых съедает целиком. И это входит в его обязанности.

За оставшиеся до конца второго месяца две недели, Рахам подал в дирекцию четырнадцать заявлений о необходимости повышения нового мастера до должности главы сервисной службы.

— Иначе тебя кто-нибудь переманит, — объяснил он Гарду, когда тот, получив внезапное повышение, пришел с вопросами. — Нехорошо получится. Репутацию ты заработал у нас, а польза от нее будет кому-то другому. Разве так можно? Нельзя так. Но только так и бывает, если вовремя не принять меры.

Гард в жизни не разорвал на куски ни одного вампира и не съел ни одного человека. Но он ездил на «Игвале-Катра», а эти машины выглядели так, будто у них пулеметные турели под капотом, а багажники набиты автоматическим оружием, входящим в базовую комплектацию. Ну, и вместо обычной спецодежды надевал в поездки костюм из «умной» ткани, подстраивающейся и под человеческий, и под волчий облик. Удобно… нет, правда, все дело было в удобстве. Не его вина, что костюм превращал безобидного специалиста по обслуживанию банкоматно-терминальной сети в супер-героя из комиксов. На кого угодно такой надень, его за людоеда из Немоты примут. А Гард и без костюма был этим самым… не людоедом, конечно, но зачем легенду портить?

В княжествах и над ним, и над легендой только посмеялись бы. На Трассе весельчаков жило меньше. А убивали там чаще. И людоедов хватало. Так что и машина, и костюм оказались в самый раз.

Анжелика, которая гораздо больше Гарда знала про то, как себя правильно подать и что для этого надеть, утверждала, что хоть он себя оборотнем-убийцей и не чувствует, выглядит все равно именно так, а в его работе выглядеть — достаточно.

Гард надеялся, что она права. Что репутация, машина и костюм будут решать за него все проблемы, которые не связаны непосредственно с ремонтом и отладкой банковского оборудования.

Совету Рахама он не последовал, бойцов брать не стал, поехал в Азастир один и без оружия. Волку оружие не нужно, даттару — тем более. А бойцы, не надо забывать, бойцами только назывались. На внутреннем жаргоне банка. В миру же были обычными программистами и техниками. Почти безобидными. Законы Эсимены обязывали все организации, ведущие деятельность на Трассе, обеспечивать сотрудников оружием и защитной амуницией, оплачивать занятия в тире и ежегодную сдачу экзаменов по стрелковому бою, так что полностью безобидными Гард своих подчиненных назвать не мог. Но они были настолько близки к этому, насколько возможно для людей, умеющих с десяти шагов попадать из пистолета в центр ростовой мишени. Для людей, которые не успеют даже вспомнить о пистолете, если им доведется столкнуться с вампиром.

Дорогу к ближайшему съезду на Трассу «игваль» мог, наверное, проехать самостоятельно даже без автопилота. Гард бы не удивился. То есть удивился бы, но поверил. За три месяца столько раз доводилось проделывать путь с офисной парковки до перекрестка, за которым заканчивалась власть князей и начиналось вампиро-христианское безвластие; до знака бесконечности, отмечавшего выход из нормального мира в мир мертвецов и священников, что такая умная машина, как «Игваль-Катра» просто не могла не запомнить дорогу.

Гард, однако, пользовался автопилотом. И путь до Азастира предпочел построить в бортовом компьютере, полностью доверив поездку машине. Он любил водить сам, но в Азастире никогда не был и как туда ехать не знал.

Любил водить сам. Любил ездить в командировки один. Любил свою работу. Ту, что заключалась в ремонте банкоматов, конечно же. Ту, на которую можно было бы ездить и с напарником. Полагалось ездить с напарником. Законы Эсимены запрещали организациям, ведущим деятельность на Трассе, отправлять сотрудников в командировки в одиночку. Гарда и не отправляли. Он всегда брал с собой кого-нибудь, если речь шла об обычной поломке или, например, установке нового устройства. А если с банкоматом случалось что-то непонятное, что-нибудь подозрительное — подписывал документ, удостоверяющий, что он рискует жизнью добровольно, и уезжал один. Гард в жизни не разорвал на куски ни одного вампира и не съел ни одного человека, но это не значит, что за время работы в «Амвале» ему не довелось ловить вампиров и людей, пытавшихся мошенничать с банкоматами, обворовывать или портить из любопытства и молодецкой удали. Просто решались такие дела все-таки не по законам Немоты, а по законам тийров, в которых случалась целенаправленная порча банковского оборудования. «Амваль» брал виру с тийрмастеров, а тийрмастеры — с пойманных Гардом жуликов. «Амваль» брал виру деньгами. А тийрмастеры — на свое усмотрение. В каждом тийре свои законы, но к нарушителям они одинаково безжалостны. Иначе кто бы их стал соблюдать?

Правда, на Трассе, в отличие от Немоты, наказания можно было избежать. Спрятаться, перебраться в другой тийр, договориться и откупиться, улизнуть в княжества, в конце концов. Но на то и даны волку нюх и ноги, чтобы ни люди, ни вампиры от него спрятаться не могли.

Эту часть работы Гард не очень любил, но она была ему необходима. Потому что волки не чинят банкоматы, волки охотятся. Его звериная душа должна была жить такой же полной жизнью, как человеческая. В Немоте и в Ховрамтире они с Анжеликой охотились на животных, но в Эсимене для этого нужно было получить разрешение, а кроме него — лицензии: свою на каждый вид. Охота, таким образом, мало того, что становилась дорогим удовольствием, отнимала еще и время, и нервы. Деньги проблемой не были, спасибо Вольфу, сумасшедшему охотнику на жэрцев, но бюрократии и Гард, и Анжелика чурались. После Немоты, после вольницы тийров, трудно было привыкнуть к обилию разных документов, необходимых для жизни в княжествах, и того сложнее — к обилию документов, которые необходимыми не были, просто позволяли сделать жизнь лучше или интереснее. Выправлялись они все удаленно, но запомнить, что для чего нужно, пока не получалось.

Анжелика уезжала на Трассу, там вволю охотилась на всякое мелкое зверье, и ни о каких разрешениях не беспокоилась. Трасса — не княжества, там все можно. Ну, а Гард, благодаря «Амвалю», совмещал приятное с полезным — ремонт банкоматов и саолматов с охотой на разумную дичь. Репутация у него, тем временем, складывалась такая, будто для него ничего приятней нет, чем кого-нибудь выследить и съесть, а сервисное обслуживание было делом полезным, не более того. Справедливо опасаясь предложения перейти из даттаров в службу безопасности, Гард уже поставил в планы поступление в технологический университет, о чем при первой возможности напоминал и сослуживцам, и Рахаму, и директорату. Он будет инженером, программистом с высшим образованием, а не охотником за головами. За головами он и дома, и в Ховрамтире охотиться мог. Для этого в княжество переселяться не обязательно.

Дома и на Трассе Анжелике нечем было заняться, вот что их в Эсимену погнало. Анжелика высоко себя ценила и правильно делала, хоть пока никто, кроме Гарда, с ее самооценкой не согласился. Ну, да, три месяца — не срок.

До Азастира Гард добрался за два часа. Сам бы ехал раза в два дольше, а на автопилоте «игваль» его мигом домчал. Правда, раз на раз такие поездки не приходились: автопилот был ломаный — в базу добавлены проселочные дороги, небезопасные и не везде проходимые. Первое Гарда не очень заботило, а вот второе могло стать помехой — «Игвали-Катра», все же, не внедорожники. Бывало, что, доверив автопилоту поиск незнакомых тийров, Гард упирался в озера, обещавшие со временем стать оазисами; останавливался перед разломами в земле; застревал в кочующих барханах. Последнее было хуже всего. Барханы бортовой компьютер издалека как препятствие не распознавал, «игваль» вяз в песке, приходилось вызвать помощь, и его дорогущую машину вытаскивали на твердую почву чучелки вроде Карла. Владельцы которых, можно не сомневаться, имели свое мнение о тех, кто ездит по проселкам на шоссейных тачках, стоящих дороже, чем все их движимое и недвижимое имущество.

Но уж зато, если помех на пути не было, «игваль» набирал скорость такую, на какую Гард не отважился бы ни на шоссе, ни на проселках. Не мастер он был водить машины. Не вампир.

Как большинство тийров Эсимены, Азастир оказался населен преимущественно христианами. В каждом поселке свой храм, он же общественный центр, он же фельдшерско-акушерский пункт, он же библиотека. И в нем же банкоматы и саолматы обслуживающего поселок банка. Гард мало знал о христианстве, но слышал о том, что с распространением новой веры, договора с банками вместо поселковых старост стали заключать рыцари Храма. Его это не касалось, и, вообще, стало обычной практикой, когда они с Анжеликой были совсем детьми, но времена перезаключения договоров — «Война банков» — вошли в учебники новейшей истории. Всего пара строчек в разделе, посвященном становлению христианства, однако и это немало, история все-таки. А в «Амвале» до сих работали люди, которые ту войну лично помнили. Вздрагивали, когда вспоминали. Настоящих убийств тогда не случалось — с убийцами христиане как раз и не стали бы дело иметь, но золота и саолов пролилось немало. А золото и саолы — это кровь банков. Так что выжили не все.

«Амваль» выжил и даже сумел заполучить Ваху, крепость Азастира. Обслуживать вампиров всегда было выгоднее чем людей, поэтому за крепости — столицы тийров — шли самые суровые бои. А теперь Гард, минуя поселки — островки зелени, цветов и живительной влаги в пересохшей пустыне — направлялся прямиком к мертвякам. Которые на зелень, цветы и воду плевать хотели, и на условия жизни, пригодные для жизни — тоже. Даже люди из Стад предпочитали селиться рядом с другими людьми — в поселках, в оазисах.

Как устроена жизнь в тийрах на границах других княжеств, не пустынных, Гард не знал, возможно, там Стада и вампиры-хозяева держались вместе, но не в Эсимене и не в Киусату. Здесь центры тийров для жизни людей не годились.

Сканеры крепостных ворот засекли его издали, послали запрос, «игваль» дал ответ, ворота открылись. Машина даже скорость не сбросила. Гард позволил автопилоту самостоятельно рулить по городским улицам, сам тем временем глазел по сторонам. Интересного было мало — крепости все друг на друга похожи, рассчитаны на то, чтобы выдерживать нападения и осады, так что устроены более-менее одинаково.

По галерее, где стояли банкомат и саолмат, гуляли сквозняки, но после кондиционированного воздуха в салоне машины, жара все равно показалась удушающей. Ладно, чего там. Гард знал, что минут через пять привыкнет. В волчьем облике было бы хуже. Мех густой, а теплоотдача — только через язык. Анжелика наоборот, в кошачьей форме жару любила, а в человеческой маялась.

Ну, что же. Вот банкомат. Вот саолмат. Все работает. Кроме инкассаторов никто за все три месяца внутрь не лазал. Можно отчитаться, что все в порядке, устройства работают сами по себе, а не потому, что кто-то тайком проводит их техобслуживание по сокращенному регламенту.

Можно, конечно, и внутрь глянуть. Даже, пожалуй, лучше глянуть. Ну просто… зря ли ехал два часа?

Гард открыл саолмат. Несколько секунд разглядывал узлы, расположенные непосредственно под кожухом. За три месяца на них не появилось ни пылинки, смазка блестела как новая… Майлухт, да она и пахла как новая! А этого точно быть не могло. Полное техобслуживание с разинкассированием обоих устройств и полной их разборкой проводилось в начале лета. Те самые три месяца назад. За это время в здешней-то пылище, смазка должна была превратиться в воспоминания.

Гард отправил тасвир[28] открытого саолмата на рабочий компьютер, сделал, на всякий случай видеозапись, подумав, записал еще и запах. При воспроизведении мощность можно будет выкрутить настолько, чтобы люди почувствовали — смазка свежая. А как и насколько выкрутить запах того, кто умудрился влезть внутрь саолмата, не оставив следов? Эти устройства сообщают о любом повороте ключа в замке, сообщают даже о попытке вставить ключ в скважину. Им наплевать, что вампиры не пахнут.

Не пахнут. Не дышат. Сердца у них не бьются. Кровь по жилам не течет…

Гард почувствовал, как волосы на затылке становятся дыбом от ощущения чужого присутствия за спиной. Обернулся.

Вольф — копна серебряных волос, футболка с принтом высоток Киусату, голубые джинсы, арханские ботинки — ничего общего со спецагентом из Мару, стоял в паре метров позади. Смотрел с интересом.

— Даже спрашивать не буду, зачем ты лезешь внутрь, — сказал он Гарду. — Все же работает.

Гард и без того от удивления онемел, а этот вопрос своей наглостью вообще вогнал в ступор.

— Ты… — он закрыл кожух саолмата. — Ты что-то сделал. Это ты сделал.

— Я сделал что?

— Что-то.

— А, — Вольф мгновение поразмыслил. — Что-то — несомненно. Я всегда что-то делаю.

— С саолматом.

— Нет.

— Нет?

— Да.

Гард вот уже двадцать лет, как знал Анжелику. Когда они познакомились, она вообще не говорила. Тогда с ней было тяжело. Потом к ней вернулся дар речи.

И стало еще тяжелее.

Для того, кто прошел двадцатилетнюю закалку Анжеликой, сложных разговоров не существовало. Поэтому Гард выдохнул. Вдохнул. И сказал:

— Привет! Я рад тебя видеть. Так ты не трогал саолмат? Или все-таки это из-за твоих дайнов он как новый?

— Из-за дайнов, — подтвердил Вольф. — Трогать мне его не надо. И тебе не надо.

— Уже вижу, — Гард повернул ключ в замке, запирая кожух. — Ты пришел потому, что он тебе просигналил об открытии?

— Мне-то ты предупреждение не отправлял, — Вольф пожал плечами, — только на пульт в банке. А эти двое — перестраховщики, — он ухмыльнулся, обведя взглядом саолмат и банкомат, которые с самым невинным видом висели бок о бок, — осознают, знаешь ли, ответственность перед банком и клиентами. Поэтому стучат мне даже на инкассаторов, хоть и знают их в лицо. — И добавил тем же дружелюбным тоном: — понятно было, что никого кроме тебя «Амваль» сюда не отправит. Из чего следует, что я пришел не посмотреть, кто это лезет в саолмат без спроса, а поздороваться. Потому что мне интересно, как дела у твоей женщины. По срокам она должна быть в шаге от мировой известности, но я не видел даже записей в юоре.

Сколько времени прошло от открытия кожуха саолмата до появления Вольфа за спиной? Меньше десяти минут. Значит, живет где-то в самом сердце крепости. Что, неужели сразу стал одним из приближенных тийрмастера? Да нет, не в этом дело. Он большая шишка среди упырей, вот его и приняли как почетного гостя.

Гард действительно рад был его видеть. Сам не ожидал. Радоваться, встретив вампира, на руках которого десятки тысяч убийств — это же странно, нет? Не важно, что убивал он чудовищ и людоедов.

А вот, смотри-ка, стоит этот тип, улыбается, и хочется улыбнуться в ответ.

Гард не стал себе отказывать. Улыбнулся.

— Если ты пьешь пиво или хотя бы готов составить компанию тому, кто пьет пиво, то я отправлю в банк предварительный отчет, и… — он огляделся. Лабиринт из раскаленного камня, называвшийся Ваха, с архитектурной точки зрения был, пожалуй, даже красивым, но пива здесь точно не продавали. — Не знаю. Выберемся в какой-нибудь поселок. Я тебя угощу. Где пиво вкуснее?

На мгновение взгляд Вольфа стал отсутствующим. А потом прямо на матовом черном капоте «игваля» развернулась проекция карты тийра. Гард знал, что его машина и такое умеет, но сам никогда эту функцию не использовал — предпочитал выводить проекцию на лобовое стекло.

Большинство обитателей Азастира рекомендовали пивоварню трактира «Тава» в поселке Бирте. Всего тридцать километров от Вахи. Рукой подать.

— Не реклама, — произнес Вольф все еще слегка рассеянно, — интересные рецепты. Поехали. Расскажешь мне про Анжелику и Ойхе. И нет, я не пью, но умею слушать и говорить.

* * *

С коллегами у Гарда складывалось неплохо. То, что его почти сразу поставили руководить сервисной службой, отношений не испортило — он лучше всех знал жизнь на Трассе, а в их работе это было полезней любых технических навыков. Несколько раз за три месяца они выбирались после работы выпить пива, и нормально сидели. Поговорить было о чем, а спорить — не о чем. Но про Анжелику Гард не мог рассказать никому. Ему не то чтоб надо было о ней рассказывать, не в том дело. Просто он в команде был единственным женатым, да еще и на такой красавице, о какой никто из его бойцов даже не мечтал никогда. И это, в отличие от должности начальника, отдаляло от остальных. Когда заходили разговоры о женщинах, Гарду сказать было нечего. Он считался счастливчиком, у которого все отлично, а у кого все отлично, с тем говорить неинтересно. Сближает-то не общее везение, а общие проблемы.

Вольф считал Анжелику проблемой. То есть, не так. Вольф понимал, что Анжелика — проблема. Она, конечно, лучшее, что у Гарда в жизни случалось, но как же с ней было непросто. Особенно теперь, в Эсимене, когда она, вплотную подступила к тому, о чем мечтала лет с двенадцати, с того момента, как научилась говорить. Подступила… и уперлась в стену.

Не брали ее ни в один театр. Любительские труппы принимали, вроде, с радостью, но… на сцену не выпускали. Есть у двоедушцев проблема — не получаются они на тасвирах и видеозаписях. Человеческий и звериный облик то сливаются, то меняются местами так быстро, что опять же сливаются. Если глазами смотреть — нормально все: человек — когда человек, зверь — когда зверь. А в записи — страховидла зубастая, вроде тех оборотней, про которых кино снимают. Ну, и кому при таких делах Анжелика нужна? Хоть даже с самым распрекрасным своим голосом. Маленькие театры за ее счет могли бы пробиться вверх, далеко могли бы пойти, но им же ее раскрутить надо, известной сделать. Как там Вольф сказал: «должна быть в шаге от мировой известности». А как? Когда Гард с Анжеликой собирались в Эсимену, они думали, аудиозаписей хватит, чтоб за нее сразу Сиденская опера ухватилась. А оказалось, без видео — никуда. Это не Ховрамтир, где, чтоб ее послушать, даже из соседних тийров люди приезжали. На Трассе все как-то само получалось. Кто-то что-то записал, кому-то дал послушать, вампиры запись размножили, и пошло-поехало, какая-никакая, а известность. А тут с аудио никто и связываться не хочет. Шоу надо, картинку.

Анжелика была такой красавицей, что Гард и сам понимал — картинку надо обязательно. Но если нет такой возможности… ну, что делать? Да и, майлухт!.. внешность внешностью, Анжелика красавица, кто ж спорит, но ее красоту с ее голосом даже сравнивать нельзя. Голос ее — волшебство, чары или даже чудо. А красота — просто красота. Надо понимать разницу, нет?

Разницу не понимала даже сама Анжелика, иначе согласилась бы просто петь. Просто записываться на студии и продавать записи или дарить, или выкладывать в юор, чтобы их мог слушать и переписывать кто угодно. Но она не хотела быть певицей, она хотела быть актрисой. Она и была — талант к лицедейству за ней признавали даже фейри, и было им это как заноза под ногтем, потому что фейри лицедейства терпеть не могли. Вранье очень уважали, если кто их обмануть умудрялся, они об этом целые истории складывали, рассказывали и пересказывали на разные лады. Выдумки любили, сказки, небылицы. Если кто в стихах мог байки рассказывать — тому они от радости много чего хорошего делали. Правда, при любой возможности к себе забирали и уже не выпускали до самой смерти, так что со стихами или музыкой в Немоте осторожнее надо было. Но вот театра фейри не понимали. Не одобряли. Не нравилось им, когда люди притворялись кем-то. С кино та же беда. Хочешь фильм посмотреть — выбирайся на Трассу.

А Анжелика им нравилась; они всех, кто в Немоте родился, любили. Тоже, правда, к себе забрать могли, так что за детьми глаз да глаз был нужен, но если уж до семи лет не забрали, дальше бояться нечего. Дальше любой фейри к тебе благоволить будет, если только ты ничем его не разозлишь. И тут вдруг такой выверт: была хорошая девочка, а стала актриса. Да талантливая. Была бы бесталанная, погнали бы ее фейри из Немоты навсегда, и думать забыли. Обижать бы не стали, рожденных в Немоте они не обижали без крайней необходимости, но и остаться бы не позволили: кого не видишь, о том и забудешь. А талант как выгонять? Талант для фейри — все равно, что редкий цветок. Вроде бы у любого человека душа расцвести может, а на деле редко кто раскрывается, так и живут до самой смерти даже без бутонов. Анжелика была цветком наиредчайшим, прекрасивейшим и никуда не годным.

— Чемодан без ручки, — хмыкнул Вольф. — Значит, она непременно хочет петь в опере?

— Да в любом театре, лишь бы на сцене. Лишь бы играть, а не просто петь. Все тем кончится, что мы обратно в Ховрамтир вернемся. Там зрителям живой Анжелики позаглаза, без всякого видео. Ну, а что? Какой ни есть, а все-таки, театр. Лучше, чем совсем ничего, как здесь, — Гард мотнул головой, подразумевая под «здесь» Эсимену, а не Азастир.

— Интересно, это в тебе волчья суть говорит? — Вольф склонил голову, разглядывая Гарда. — Ты готов поступать так, как хочет самка или ты готов поступать так, как хочет женщина?

— Зверь я или подкаблучник? — уточнил Гард.

Ответом была довольная улыбка.

— У Анжелики талант, дар, а у меня — ничего. Значит, я должен ей помогать. — Гарду ясно было, что Вольф и сам это прекрасно понимает, но зачем-то упырь хотел, чтоб он на словах обосновал свой выбор. Был бы он демоном, Гард бы поостерегся… хм, начать с того, что ни одно разумное существо стало бы разговаривать с демоном, так что Гард бы поостерегся на него даже смотреть, не то, что пиво пить за одним столом. Но Вольф был вампиром. Ничего опасного. — Если у меня вдруг что-то обнаружится такое… не знаю… научусь программы писать, без которых ни люди, ни вампиры обходиться не смогут, так я их и на Трассе писать буду не хуже, чем в княжестве. А образование и дистанционно получить можно. Я, вообще-то, так и собирался. Без отрыва от работы.

— А работаешь ты, чтобы волк не застаивался. Тот, который не программы писать хочет и не банкоматы чинить, а охотиться в свое удовольствие. Ну, да, все к тому, что в Ховрамтире вам обоим лучше будет.

— Где угодно на Трассе. Но Анжелика родилась, чтобы в столице жить. Не обязательно в Сидене, но непременно в столице.

— С ее характером либо на рынок рыбой торговать, либо в высший свет.

Непонятно было, согласие это или возражение. Гард предпочел думать, что согласие.

— Вот, взгляни, — над поверхностью стола замерцало небольшое, в две ладони, изображение. Видеозапись. На которой Гард с изумлением узнал себя. Сидящего за столом с кружкой пива в одной руке и полоской вяленого мяса в другой. Не сразу узнал. Впервые видел себя не в зеркале, а на видео. В смысле — себя в человеческом облике. Страховидлу-то полуволчью тысячу раз видал. В школе у них любимой забавой было запись сделать, а потом кому-нибудь подсунуть, кто не знает про перевертышей. Смешно получалось.

Гард с трудом оторвал взгляд от проекции. Посмотрел на юортер Вольфа, лежавший на краю стола. Прикинул ракурс. Выходило, что камера в юортере его и снимала. Но как? Почему получился человек, а не чудище?

На объяснения он не рассчитывал. Максимум на неопределенное «такие дайны». Тем больше удивился, когда Вольф легко ответил:

— Вы же тут все бестелесные. Вы себе плоть додумываете, придумываете, поэтому видите ее. А у них, — он постучал пальцем по юортеру — воображения нет, они ничего придумать не могут. Поэтому на видео — только души. У тебя и Анжелики по две души, а приоритет при записи никто выставить не додумался.

— Приоритет? — Гард пропустил мимо ушей всё про бестелесность; он хоть и подзабыл, что Вольф — шизанутый, однако быстро об этом вспомнил. И сразу ухватился за главное: — ты что хочешь сказать, это где-то в настройках можно включить? Снимать только человеческую душу…

Вот тут он запнулся. Если про бестелесность бред, то объяснение получалось неверным от начала и до конца. Однако видеозапись-то вот она. А если Вольф прав и камеры снимают души, значит про бестелесность — правда.

— Снимать только человеческую душу, — продолжил за него Вольф. — Или только звериную. Да, это есть в настройках, но добраться до этих настроек не каждый может. Я могу… и, наверное, всё. Других таких мне пока не попадалось.

Хвала князьям и духам, что не попадалось! Очень не вовремя Гард вспомнил про пятьдесят тысяч экзот-саолов, про пятьдесят тысяч убийств, совершенных его чокнутым собеседником.

— Значит, это не дайны? — уточнил он.

С дайнами Анжелика не стала бы иметь дело. Даже ради того, чтобы стать звездой. Она ненавидела вампиров и была в своей ненависти непоколебима и бескомпромиссна.

— Не дайны, — ответил Вольф. — Это я самородок необычайной ценности, хоть живой, хоть мертвый. Мертвый даже лучше.

Он не сказал о том, что готов помочь. Он, может, вовсе и не собирался помогать. Сумасшедший же, кто его поймет? Человеческая часть Гарда, человеческая душа, привела эти аргументы и замялась, решая, как бы повежливее попросить о помощи. Волк воспользовался этим и прыгнул:

— Что ты хочешь взамен? — спросил Гард.

Он не знал, что может предложить. Не было у него ничего интересного для Вольфа. С Карлом повезло однажды, но такое везение раз в жизни бывает. Да и там ясно, что Вольф мог за машину и не платить. Карл сразу признал его хозяином, и вряд ли Карл хоть что-то знал о деньгах, о таких понятиях как выкуп или возмещение ущерба, вообще о справедливости. В нем даже бортового компьютера не было, что он мог понимать?

Карл за ними ехал из Вахи. Сам по себе. Пристроился в хвост «игвалю» и покатил. На стоянке у трактира припарковался аккуратненько борт о борт. И стоял сейчас рядом с черной лоснящейся тушей — маленький, белый, урод-уродом. Вольф уродом не был, даже наоборот, однако за исключением этого, рядом с Гардом выглядел так же, как Карл рядом с «игвалем».

Не было у Гарда ничего интересного на обмен. Не было. Но упускать добычу он не собирался. Понадобится — скрутит, сунет в багажник и увезет в Сидену, к Анжелике. У Вольфа, может, и повышенная устойчивость к стервозности, но если ему бежать некуда будет, Анжелика его доконает.

В смысле, уговорит.

Да все равно доконает, даже если уговорит. В случае с Анжеликой — это одно и то же.

Гард уже почти всерьез рассматривал варианты обороны дома от нападения вампиров, которых, наверняка, наведет Карл, который наверняка проследит за тем, куда уедет «игваль» с Вольфом в багажнике, когда услышал что-то про «серию тестов» и «естественную среду». Он вернулся в реальность. В малореальную реальность, в которой, оказывается, у него все-таки было чем заинтересовать вампира-психа-гения-богача-убийцу.

— Чего? — спросил Гард.

— Понаблюдать за вами.

— За кем?

— Я уже привык, что каждое мое слово на лету ловят, — Вольф скептически поднял бровь, — ты точно волк, а не лошадь какая-нибудь? Еще меня козы не любят, — добавил он задумчиво.

Гард и сам не понял, почему не врезал ему кружкой или хоть под столом не пнул. Может, потому, что маленьких бить некрасиво? Так волку опять же все равно, волки маленьких вообще едят. Видимо, человеческая натура взяла верх над волчьей и вспомнила, что во время переговоров лучше воздерживаться от драки до тех пор, пока обстоятельства позволяют. Странное дело, конечно. Во время первой встречи Вольф и его, и Анжелику изрядно… ну, не напугал, но напряг. А сейчас не было ни страха, ни напряжения. На дайны не спишешь, перевертышам дайны власти нипочем. Что же это за фокус?

— У меня родители — дрессировщики в цирке, — Вольф ухмылялся, не скрывая, что замешательство Гарда, доставляет ему удовольствие, — я, считай, в одной клетке с хищниками вырос.

— Волки — не цирковые.

— Волки-то? — ухмылка превратилась в улыбку, задумчивую и теплую, — волки — не цирковые, это точно.

Гард опять перестал его понимать. И это была не та проблема, от которой можно просто отмахнуться. Потому что он, кажется, не был неуязвим для дайнов Вольфа. Или не для дайнов, а для какой-то его уникальной способности. Той же самой, что позволяла вмешиваться в работу техники или другой, какой тоже ни у кого больше не было. Может, это вообще была магия? И как подпускать его к Анжелике, если непонятно, на что он способен?

А как не подпустить, если он способен исполнить ее самую заветную мечту?

Может, он все-таки демон? Демон, который притворяется вампиром, чтобы обманывать людей и покупать их души? У Анжелики целых две души. У Гарда тоже. Ценная добыча. Все равно, что две шкуры с одного зверя содрать.

Это бы все объяснило, стало бы ответом на все вопросы. И это было невозможно. Демоны не просто ненавидели вампиров, не просто испытывали к ним отвращение, демоны, вроде как, считали, что вампиров не может быть, и то, что они есть, принимали как факт, с которым нельзя мириться. Как ошибку, которая рано или поздно будет исправлена.

Почему сами до сих пор не исправили? Да хрен их поймет. В такие дебри Гард никогда не лез. В этом христиане разбирались, но христиане в Ифэренн не так уж давно завелись, а до них дураков не было к демонам в душу лезть. Тут важно, что демон вампиром не притворится никогда, потому что нельзя притвориться тем, чего нет. Демон, если попробует выкинуть такой фокус, тут же исчезнет. В прах рассыплется, огнем сгорит, просто выключится, как изображение на экране, или еще как-нибудь перестанет быть. Гард не знал, как именно уничтожаются демоны.

Никто не знал, так ведь? Потому что они не уничтожались. Они же… ну… демоны.

Христиане знали. Чтоб им! Все-то они знают, что надо и что не надо.

— Мне нужен материал для исследований, — сказал Вольф. — Вы можете его предоставить. По-моему, все складывается наилучшим образом.

— А что исследовать-то? — Гард понимал, что даже если он не согласится, Анжелика его уговорит. Надо было хоть попытаться разузнать, во что Вольф их втягивает. — Ты же не ученый.

Вот опять. С чего он взял, что Вольф — не ученый? С того, что тот сумасшедший? Так в трех фильмах из десяти, где есть ученые, они обязательно психи. И, кстати, гении.

Правда, обычно небогатые.

— Сосуществование двух душ в одном теле практически не изучено, — замечание про ученого Вольф оставил без внимания, — никому не нравится быть подопытным, и двоедушцы не исключение. В общем, решайте. Как со мной связаться ты знаешь.

Гард не знал… или? Ну, да, само собой, код юортера Вольфа уже был известен и его юортеру, и бортовому компьютеру «игваля», и наверняка на видном месте лежал в папке с контактами на рабочей машине.

С кем они связываются? Чем рискуют?

Этого Гард не знал. Но знал, что на кону.

Жизнь Анжелики. То есть — смысл ее жизни. Ради этого стоило рискнуть. Хотя бы даже и душой, все равно стоило. Потому что душа Анжелики, та, которая человеческая, не живет по-настоящему, пока по-настоящему не живет сама Анжелика.

— Ладно, — произнес он вслух. — Что я должен сделать? Договор какой-то подписывать надо? Кровью? Чернилами? Духоотиском?

— Не надо ничего подписывать. — Вольф развернул перед ним виртуальный бланк договора, — Вот тебе стандарт этических норм и качества научных исследований, подразумевающих участие живых разумных в качестве испытуемых. Тут, как видишь, значительно больше одной страницы. Так что почитайте дома, подумайте. Обратите внимание на этот пункт: «право участников исследования на безопасность и благополучие — наиболее важный вопрос и должно превалировать над интересами науки и общества». И на этот: «в любой момент вы можете выйти из исследования».

Он говорил, цитаты в тексте подсвечивались, Гард уже ничему не удивлялся. Даже если Вольф демон, эти два пункта обеспечивали им с Анжеликой безопасность.

Он хмыкнул и покачал головой.

Эти пункты обеспечивали им безопасность только в том случае, если Вольф демон. Вампиры от соблюдения договоров не зависели, они, как люди, запросто могли нарушать любые обещания. Правда, обычно не нарушали. У них, бессмертных, репутация решала всё. Стоит один раз попасться на том, что не сдержал слова, и никто больше не станет иметь с тобой дел. Веский повод быть честным для любого мертвяка, кроме этого, сидящего напротив с таким видом, будто видит собеседника насквозь и от души веселится. Гард понятия не имел, кто такой Вольф, но помнил, как смотрели на него вампиры на приграничной заправке и знал, что сейчас Вольф живет в самом сердце Вахи. Он слышал, что есть вампиры — всего несколько — чьи возраст и сила делают их равными фейри или даже демонам, и что на этих вампиров распространяются те же правила, что и на остальных: будь честен, если не хочешь оказаться изгоем. Так откуда подозрения, что Вольф вне любых правил, запретов и границ?

Да ниоткуда. Просто он — единственный из тех легендарных вампиров, кого Гард увидел своими глазами. С непривычки любой из них может за князя сойти, а князьям-то законы точно не писаны. И, кстати, Гард, возможно, единственный из ныне живущих, кто видел своими глазами хотя бы одного легендарного вампира. Есть, правда, еще святой Артур, тот вообще со всеми мертвяками накоротке, включая самых древних и могущественных, но он не считается.

— У тебя будет время прочесть стандарт, — Вольф откинулся на спинку стула, взгляд его из веселого снова стал заинтересованным. — А пока ты еще здесь, расскажи мне про жизнь в Немоте. Про фейри. Как там у вас всё устроено?

ГЛАВА 3

«Знаешь, если он до тебя доберётся, ты станешь прекрасен и вечен,

Так как он любимой работе всегда отдаётся тотчас и всецело».

Тим Скоренко

С Тенгером Зверь связался, еще не доехав до дому. Сходу спросил:

— Ты можешь прийти в Ваху?

— Я не вылезаю из Вахи, — отозвался Тенгер с явным намеком на то, что он бы вылезал, да кто-то не дает такой возможности.

Вечный странник. Подумаешь! Кто семь тысяч лет скитался, тому не убудет пару месяцев на одном месте посидеть. И, кстати, сейчас Тенгер был не в Вахе, а в Сидене, во дворце княгини, судя по данным локализатора. Зверь не преминул акцентировать внимание на этом факте и повторил вопрос.

— У меня есть право на личную жизнь? — поинтересовался Тенгер.

— Учитывая количество потомков, ты исчерпал его в первые пятьдесят лет существования.

Если бы личная жизнь уже началась, Тенгер бы на вызов не ответил, так что он больше выделывался, чем ссылался на объективные обстоятельства. А Зверю, кстати, нужна была как раз княгиня, но пока они не представлены, он предпочитал действовать через посредника. Влиятельный посредник эффективней личных контактов даже в обычных обстоятельствах, а уж когда ты ангел-нелегал, скрывающийся от демонов в царстве мертвых, у тебя просто выбора не остается. Без Тенгера как без рук.

Вечный Странник ожидал в гостиной. В гостиной Зверя. В сводчатой зале без окон, где и в самые знойные дни и ночи было холодновато. Зверю ни холод, ни жара неудобств не доставляли, он мог бы вообще не чувствовать ни того, ни другого, но считал неправильным в чем-то себя ограничивать. Тенгер же был живым, был человеком, притом, в настоящей плоти, и считал приемлемыми для пребывания только те помещения вампирской крепости, где температура не поднималась выше двадцати градусов. У него тут были и свои апартаменты, немногим уступающие тем, которые хозяин тийра отвел для Зверя, но все же уступающие. Поэтому, появляясь в Вахе, Тенгер с некоторых пор демонстративно заявлял, что он — гость Ванталы. И располагался в зверском доме, как в своем.

Зверь не возражал. Ему оно надо? Он, конечно Принц Темных Путей, номинально первый после Денницы и в аду, и на Земле, но без покровительства Тенгера связи с сильными мира сего установил бы еще нескоро. И с куда большим риском стать из номинального правителя реальным. Без души, без памяти и без умения летать.

Да к тому же Вечный Странник ему по-своему нравился. Они, наверное, даже дружили. Опять же — по-своему. Тому, с кем не дружишь, нельзя позвонить с любым вопросом в любое время суток. Тот, с кем не дружишь, не отложит свидание с самой красивой женщиной во вселенной ради того, чтобы выполнить твою просьбу. Все так. Но…

«Но» формулировалось трудно. Зверь видел в Тенгере в первую очередь человека.

Обычного.

Древнего, шибанутого проклятием, бессмертного и неуязвимого, но обычного. А Тенгер между тем был символом стольких разнообразных идей и понятий, сколько лишь в человеческую душу и могло вместиться. Точнее, могло бы в любую, хоть в человеческую, хоть в демоническую, но ни на кого больше столько не падало, никто больше не нес на себе так много.

Тенгер же видел в нем именно символ. Символ спасения. Свой шанс к примирению с Белым Богом. Он прекрасно знал, кто такой «Вантала», новоявленный вампирский идол. Он заботился о том, чтобы остальные, у кого есть глаза и кто не демон, не понимали этого как можно дольше. Тенгер не мог открыть Зверю путь из Ифэренн — его пути лишь ему и были доступны — но делал все, чтоб укрыть его от охотников, пока Зверь сам не придумает, как выбраться из-под белого неба.

Ради возможности умереть, Тенгер готов был пожертвовать любым количеством жизней.

Зверь готов был пожертвовать (или принять в жертву) любое количество жизней, ради того, чтобы не умирать.

Это сближало. Определенно. И так же определенно не делало их с Тенгером друзьями.

Мертвяки чтили Тенгера как первого бессмертного и первого мужа Ойхе. Но Моартул, Король Мертвых, на дух его не переносил. А Моартула мертвяки чтили… ну, как Короля Мертвых. Как отца родного. Поэтому на Тенгера, при всем почтении, смотрели косо и контактов избегали. Выбор Ойхе вампиры не одобряли, однако мирились с ним, как мирятся почтительные дети с отчимом. Матери виднее.

У Зверя от этих тонкостей голова шла кругом. Отношения между вселенского масштаба личностями, покровительствующими не-мертвым, выглядели еще более странно, чем брачные союзы шефанго.

Не так сложно, нет. Тут за шефанго никому не угнаться. Но как-то не очень здорово.

— Ты когда-нибудь пробовал объяснять женщине на свидании, что тебе срочно нужно к мужчине? — поинтересовался Тенгер без предисловий, вроде приветствия или, там, вопроса, как дела. Зверь, когда с ним созванивался, тоже не поздоровался. Так что квиты.

— Я и на свиданиях-то никогда не был. Но Ойхе достаточно лет, чтобы отличать пренебрежение от необходимости.

— Скажешь ей об этом, когда познакомитесь. Ну, так что? — Вечный Странник изобразил недовольное нетерпение, чтобы скрыть любопытство, — надеюсь, ты испортил мне день не для собственного удовольствия?

— Мне нужна студия с аппаратурой фирмы «Исэл», нужен видеооператор Ильмир Заман. Не запоминай, я отправил тебе на юортер. Нужно время на канале «Хадара» и одна из их тасвиреров — Райхан Султангуль. Еще мне нужно, чтобы некая Лика Лаула стала примой Сиденской оперы, но это должно получиться само при выполнении первых четырех условий.

Тенгер остался невозмутим. Не потому, что не удивился, а потому, что лицо его Белый Бог лепил без учета тонких эмоций. Белый Бог вообще всего Тенгера лепил без тонкостей. Тут слово «вытесал» подошло бы лучше, но плоть — есть прах и глина, а из них, все же, лепят. Душа за грубой внешностью скрывалась, впрочем, обычная, человеческая, со всеми предустановленными эмоциями, поэтому любопытство, не отразившись на лице, вспыхнуло в глубоко посаженных черных глазах. Любопытство, раздражение, веселье — всё вместе.

— Тебе это нужно сию минуту?

— Время на «Хадаре» — нет. Студия, аппаратура и господин Заман — да.

— И кто же такая эта Лика Лаула? Только посмей сказать, что певица, я этим столом тебе башку проломлю.

Стол был каменный. Тут все было каменным, что не было деревянным. Учитывая опыт Тенгера в проламывании голов — начал он лет в тридцать, а сейчас ему перевалило за семь с половиной тысяч, и эти годы прошли не мирно — к угрозе стоило прислушаться. Тем более, что и начинал-то Тенгер как раз с камня и дерева. Времена такие были, каменный век или вроде того.

Но Анжелика — певица. И Тенгер сам указал на очевидность этого факта. Кто еще может стать оперной примой?

— Она… перевертыш! — нашелся Зверь. — Из Немоты.

— Ты хочешь записать на видео перевертыша? Ты знаешь, что из этого выходит? В Киусату один такой живет, каскадер и дублер в фильмах ужасов. Нарасхват парень. Ему гонорары платят больше, чем звездам.

Актер из Киусату был не единственным перевертышем, успешно подвизавшимся в кинематографе, но в основном они не стремились играть в кино. Роль спецэффекта в ужастиках — так себе карьера, хоть за какие гонорары, особенно, если ты родился и вырос у фейри, которые лицедейства терпеть не могут.

— Я хочу записать на видео перевертыша, — повторил Зверь за Тенгером. — Я знаю, что из этого выходит. Список оборудования для студии я тебе тоже скинул.

— Я тебе скажу, у кого все самое лучшее, — Тенгер даже не потрудился взглянуть, что в том списке, — у одного мертвого парня по имени Уго. По странному совпадению, он как раз из Киусату. Владелец медиаимперии, может, слышал о таком? Он для тебя всё сделает, расшибется, чтобы угодить, они все для тебя расшибутся, и обычно ты этим без стеснения пользуешься.

— Анжелика ненавидит вампиров.

— Это было бы трагично, если б за этим скрывалось хоть вот столечко романтики, — Тенгер свел вместе большой и указательный пальцы. — Но за тем, что ты делаешь, может стоять только расчетливое злодейство. Оно очевидно: девушка строит свою жизнь на помощи тех, кого ненавидит, и ей не суждено познать настоящее счастье. Но ты от этого очевидного плана сознательно отказываешься. Ради злодейства еще большего?

— Я тут всего три месяца…

— И успел создать устойчивую репутацию.

Что правда, то правда. В Ифэренн, Зверь не отказывал себе ни в чем, кроме убийств. Пески — территории, населенные вампирами и рабами вампиров — открыли перед ним невообразимые возможности. Не то, чтоб он никогда не мечтал о подобном. Кто бы не мечтал, если б вырос садистом и в совершенстве освоил искусство расчленения живых разумных созданий? Но он никогда не думал, что мечты могут стать реальностью.

— Как ее зовут, ты сказал? — вдруг насторожился Тенгер. — Анжелика?

— Ну. Так себе имечко для Ифэренн.

— Это вообще не имя. Ее прозвали так после встречи с ангелом. Она на весь Ифэренн одна-единственная, и ее все знают. Все, кому это надо, — уточнил Тенгер, в ответ на скептический взгляд Зверя. — Сулэмы.

— Ага, — сказал Зверь. — Конечно. Зачем о ней еще кому-то знать?

— Она поет?

— А как ты, блин, думаешь?

— Она говорит?

— Больше, чем нужно.

— Она не могла говорить, — задумчиво сообщил Тенгер, — но сохранила зрение и слух. И разум. Единственная из всех живых, кто видел ангелов. В тварных мирах есть такие люди, здесь — нет. Кроме этой девочки. Пережить встречу с ангелом, оставшись в своем уме, не ослепнув и не оглохнув, могут только те, кто отмечен Господом. У сулэмов есть повод следить за ней, а людям должно быть всё равно.

— Сулэмы считают ее миной замедленного действия?

— В этом случае ты — детонатор, — Тенгер покачал головой. — Мы оба мыслим практически, но я-то ладно, у меня за этот грех семь с половиной тысяч лет епитимьи, а ты почему? Ты должен мыслить, как сулэмы или даже как Денница. Они не считают Анжелику опасной, они считают ее интересной. Она ведь не просто выдержала вид и голос ангела, она причастилась музыки. Если рассуждать практически, Господь одарил ее с какой-то целью, вредоносной для сулэмов и для всего Ифэренн. Но если рассуждать разумно, ни у Него, ни у Денницы нет вообще никаких целей. Всё уже произошло, ничего еще не начинало происходить, всё еще произойдет, всё происходит прямо сейчас. Мне в такой бред вникать ни к чему, но для тебя это, вроде бы, вопрос жизни и смерти.

— Что подразумевает практический подход, знаешь ли, — огрызнулся Зверь.

Белый Бог — странный. Он не награждает и не платит, он просто дарит, и просто убивает. Это тот же самый Бог, который уничтожит всё, что создано не им. Уничтожит не сам — он не способен истребить то, что не создавал. Он сделал так, чтоб то, что он не создал, само себя уничтожило. И не важно, будет ли это раскаяние, как в случае с Тенгером, или война, где проигравшие просто исчезнут, потому что сами заложили такой исход, как условие существования мира. Сделать смерть залогом продолжения жизни, вообще, было идеей Денницы, а не Белого Бога. Ну, так говорят.

Демоны позаботились о том, чтобы программа не завершилась. Создали вирус, не позволяющий ей исполниться. Но вирус оказался заархивирован на независимом носителе — слишком независимом и очень эгоистичном. Демоны не получат его, и миру придет конец. У Белого Бога тоже есть способы добиваться результата, не нарушая правил. Белый Бог при этом еще и не вмешивается в события, чего не скажешь о Деннице. Правда, в случае с Анжеликой, вмешательство точно было, но Тенгер прав, ни у одного из Творцов нет целей. Цели есть лишь у мира, который они создали.

— Я хочу, чтобы Анжелика использовала свой дар без сомнений и сожалений, — сказал Зверь вслух, думая не столько об Анжелике, сколько о «расчетливом злодействе» и о целях, которых нет. — Чтобы дар раскрылся полностью, стал подарком для всех, не только для нее, ей ничего не должно мешать. Я не жду, что музыка Белого Бога, зазвучав в полную силу, разрушит Ифэренн. Ифэренн — тоже музыка, что тут можно разрушить? Ломаются только инструменты, а их как раз и нет. Здесь даже живые — не во плоти. Но мне интересно, сохранится ли гармония при одновременном звучании здешней и небесной музыки, и мне интересно, что изменится. Ничего злодейского, как видишь.

— И даже никакого расчета, — признал Тенгер. — Если тебе верить, конечно.

Зверь пожал плечами:

— Я не того масштаба злодей, чтобы строить стратегические планы. В школе Черных Властелинов у меня были бы высокие баллы только по практическим предметам, типа расчлененки или промывания мозгов.

— Здесь ты и к тому, и к другому подошел как стратег.

— Ифэренн это не уничтожит.

Он всего лишь узаконил создание аждахов. Использовал полученный в Сиенуре опыт по продвижению принципиально нового подхода к решению очень старой проблемы, и получил отличный результат.

Аждахи — измененные с помощью вивисекции рабы вампиров — отличались высокой эффективностью в бою и были незаменимы в борьбе с чудовищами, регулярно прорывавшимися в Пески из Преисподней. Чудовища назывались жэрцами. Пески их не интересовали, вампиры тоже. Жэрцам нужны были живые, а зачем — понятно было из их названия. Жрать, ясное дело. Живых все жрут.

Аждахи были живыми. Жэрцы отвлекались на них, принимали за еду и попадали в неловкую ситуацию. Аждахи были живыми, но в бою не уступали вампирам, а от живых такого и более разумные твари чем жэрцы, обычно не ожидают. Таким образом, Пески испокон веков защищали княжества и Немоту от вторжения орд людоедов; демоны мирились с существованием Песков; а люди и в этом случае оставались жертвами, потому что аждахов делали из них. Всех всё устраивало — человеческие жертвы всегда всех устраивают, даже самих людей. Но однажды в Ифэренн явился святой…

Не первый святой, и не последний. Они сюда регулярно являлись, спускались в Преисподнюю, забирали отмоленных грешников и убирались восвояси, не вникая в происходящее в княжествах. Святые, они тоже тактики. Только без расчлененки. Этот же оказался стратегом. Он пришел, остался и взялся наводить свои порядки.

Начал, кстати, тоже с Преисподней. Но, в отличие от своих коллег, помолился за грешников сам, не дожидаясь, пока просьбы неравнодушных граждан и просто добрых людей будут приняты во внимание в высших инстанциях. Его просьбы принимались во внимание всегда, по его слову горы двигались, моря расступались, солнце наоборот останавливалось, и поэтому он был очень немногословен и крайне осторожен в пожеланиях. А тут решил ни в чем себе не отказывать. Попросил для грешников спасения. Пожалел людей. Он же святой, святые добрые.

Небеса не раскололись только за неимением таковых. Остальные спецэффекты были задействованы в полном объеме. Трубы трубили, молнии сверкали, вулканы извергались, земля разверзалась и сверзалась, а за душами грешников явились ангелы, ни больше, ни меньше. И всех спасли. Освободили место для свежих поступлений.

По христианским понятиям не спасли, конечно, а дали шанс исправиться, но с точки зрения нормального человека — это спасение. Из вечных-то мук да в новую жизнь. Или в продолжение прежней — тут кому как повезло. Зверь, когда ангелы его из огня вытащили, оказался в новом мире, а жизнь продолжил старую. Он и не думал раскаиваться. Он и спасения не заслужил, что уж там, но святой над такими мелочами не задумывался, а ангелы, что? — им сказали, они сделали. А попутно спасли некоторое количество городов в Немоте от вторжения жэрцев, которые, ясное дело, когда по всему Ифэренн началось, тоже по норам сидеть не стали. Ломанулись на поверхность, думая под шумок поживиться живыми. Тогда и Анжелика свой дар получила. И дочка упомянутого святого умерла. И Змею Моартуловичу наваляли так, что только перья из крыльев полетели. Говорят, впрочем, что, если б не он, ангелы бы от всей семьи Моартула, от всех потомков Черного Властелина мокрого места не оставили. А значит, в том бою он все-таки победил или, по крайней мере, сделал достаточно, чтобы спасти своих. Кроме племянницы.

Да черт с ним, со Змеем. Об аждахах речь. Где-то между схождением в Преисподнюю и прибытием ангелов, святой создал в Ифэренн христианскую церковь и закорешился с вампирами. Стратег, хрена ли, быстро понял, на ком тут две трети экономики и политики держатся. Узнал о жэрцах. Узнал об аждахах. Узнал, что жэрцы, хоть и полная какофония, а всё равно часть здешней музыки, и уничтожить их нельзя. И нашел способ гасить тварей прямо в лукошке. Отбил у них всякую охоту вылезать наружу. Наладил профилактическую работу, после чего аждахи стали не нужны, надобность в похищении людей пропала, вивисекторы оказались не у дел. А демоны по-прежнему терпели Пески, потому что таково было условие, поставленное церковью.

Христиане диктуют демонам правила обращения с вампирами. По сравнению с этим, остановка солнца выглядит делом совершенно обыденным.

Так оно и продолжалось лет двадцать.

Пока Зверя не затянуло в Ифэренн, и он, познакомившись с уцелевшими аждахами, не осознал упущенные возможности. Двадцать лет назад здесь под каждым кустом ему был готов и стол, и дом. Но двадцать лет назад — здешних лет — он хоть и пребывал в Ифэренн, ни тем, ни другим воспользоваться не мог. Горел в пламени неугасимом, расплачивался за все предыдущие убийства и в целом за скверный характер. Зато сейчас… дальние перспективы были даже хуже, чем до первой смерти, однако ближние обрели черты кровавого Эльдорадо. И Зверь проложил туда путь прямой, безопасный и недоступный для церкви.

Он популяризировал аждахизм. Хвала юору, НЛП и опыту внедрения программы «Новая энергия»!

Целевой аудиторией стали инвалиды, люди с неизлечимыми болезнями и старики, не готовые мириться с неизбежностью смерти. Аждахов можно было делать из кого угодно, свои способности они обретали в процессе обработки. Бессмертные, устойчивые к повреждениям, сверхъестественно-сильные и сверхъестественно-быстрые бойцы получались из любого материала. Кроме детей. Но Зверь детей и в прежние-то времена не трогал, когда еще и правил никаких не знал. Дети — не еда, девственницы — не еда. Из девственниц аждахи, кстати, получались. Теоретически. Фактически, ни одна девственница к финалу обработки таковой не оставалась. Во-первых, изнасилования были частью программы по уничтожению личности, во-вторых, вампиры, вообще, секс любили. Хотя, казалось бы…

Развернутая в юоре пропаганда умалчивала об уничтожении личности. Об остальных неприятных аспектах становления аждахов рассказывала в общих чертах. Пытки, пытки, пытки. Что там конкретизировать? Это же творчество в чистом виде. Вдохновение, подкрепленное техникой. Люди приезжали в Пески, чтобы обрести бессмертие и сверхъестественные способности, и знали, что за это придется заплатить огромную цену. О чем они не знали, так это о том, что цена слишком высока.

Зверь за всю жизнь видел только одну жертву, не сломавшуюся под пытками — под его пытками — да и та была самой первой, и её стойкость была, скорее, следствием его неопытности и личной заинтересованности. С тех пор многое изменилось. А он продолжал совершенствоваться.

Аждахи, выходившие из-под его руки, на голову превосходили своих предшественников, созданных вампирами. И ни один из них не был собой прежним. В этом и суть. Не потеряв себя, люди не могли стать чем-то другим. То есть, вообще-то, могли и должны были, их для этого и создавали с таким мощным потенциалом, с душой, разумом, творческими способностями, стремлением творить. Но это ж был замысел Денницы и Белого Бога, а личинка Черного Властелина, уж простите, может только извращать, даже когда улучшает.

Даже сам его подход к истязаниям был полон извращения. Он чувствовал все, что чувствует жертва, и давно уже стал подозревать, что своя боль нравится ему больше, чем чужая. Но признать это, означало признать себя… не вполне нормальным.

Зверь вспомнил, как смеялся Эльрик, услышав это признание, и стиснул зубы, чтобы переждать острый приступ тоски. Здесь, в Ифэренн, не было неба. Не было Эльрика. Отсюда нужно было уходить.

Не хотелось.

Не из-за аждахов. Переживет он без пыток, сколько лет жил и ничего, не свихнулся. Ифэренн держал его незавершенными делами, которые еще даже не обозначились. Было что-то, что он должен сделать здесь. Или наоборот не сделать. Что-то, ожидавшее его вмешательства или невмешательства. Такой странный, такой огромный мир. Полностью нематериальный, за исключением Ойхе, Тенгера и этого святого по имени Артур. Можно ли просто взять и уйти отсюда, не оставив по себе никакого следа, не оставив в себе ничего здешнего?

Начать стоит с того, что отсюда пока, в принципе, нельзя уйти. Нет возможности.

Тенгер не так давно спросил его:

— Когда, как ты думаешь, тебя найдут?

— Уже нашли, — сказал ему Зверь. — Сразу нашли.

— Так чего ждут?

Ответ на этот вопрос и был его разрешением на взлет. Эльрик ждал, чтобы он захотел уйти. А он не хотел. Что ж, чем дольше Эльрик ждет, тем больше у Ифэренн времени до уничтожения. Как бы ни хотелось Тенгеру поскорее покончить с этим миром, от его желания тут ничего не зависит.

Эльрик де Фокс

Только явился в новый мир, и сразу обзавелся королевством. Кровь не водица. Де Фокс остается де Фоксом, даже когда думает, что носит другое имя. Сдать его может кто угодно. Любой вампир — Моартулу, любой фейри — Змею. И вампиры, и фейри молчат, как рыбы. Дураков нет отправлять будущего владыку на пытки и смерть. Он ведь, когда вернется, всё будет помнить о том, как из него душу вынимали. И кто первым огребет веслом? Не Моартул. Тем более, не Змей. Огребут доносчики, и мало никому не покажется.

Я хотел забрать Волка сразу, как только мы его нашли. Я обещал, что заберу. Кадавр, там, не кадавр, души у меня нет, зато есть Звездный. Ключ от всех дверей. Чтобы вытащить Волка, достаточно сделать пролом в реальности Ифэренн. Могут пойти трещины, что-то может осыпаться или упасть, но мир от этого не рухнет. Не перестанет существовать.

Воспользоваться Артуром — вариант более рискованный, но, как ни парадоксально, — более щадящий. Если получится избегнуть встречи со Змеем, если получится Змея не убить, то ни Ифэренн, ни тварный мир не пострадают. Правда, если не получится, тут малым ущербом не обойдется, всё к акулам пойдет. До полной стерильности. И все же представить, как мы со Змеем бьемся насмерть, и я его убиваю, у меня не получалось. Никак. Бились уже, и я его не убил. Змей слишком красивый, чтоб погибнуть от моей руки, и слишком умный, чтобы драться со мной. Он прекрасно знает, чем это кончится.

Ну, да, а еще мы друзья. Именно поэтому я и знаю, что драться со мной он будет только ради спасения мира, уж никак не ради его уничтожения.

Оставалось договориться с Артуром.

Тяжело быть Мечом Закона. Непросто. Сначала вламываешься в душу подходящего носителя, потому что работа такая, дело не ждет, решаются вопросы вселенской важности. А потом знакомишься с ним поближе и начинаешь чувствовать себя насильником. Это в лучшем случае. Руками Артура я убил человека. Не был бы наш святой христианином, он бы мне этого убийства в жизни не простил. Может быть, конечно, не будь он христианином, он бы убийство так близко к сердцу не принял, не знаю. Сейчас Артур от христианства далек, но людей всё равно не убивает, скорее себя прикончить даст. Впрочем, и зла на меня не держит. Простил, значит простил.

Что, однако, не означает, что мы ладим. Он меня терпит, потому что не может избавиться. И не впустить в себя не может.

Но я не могу войти без приглашения. У меня совесть есть.

Я не думал, что возникнут сложности. В отличие от Змея, которому Волк нужен, чтобы спасти мир, Артуру Волк как раз не нужен. Артур тоже должен спасти мир, но совсем в другом смысле. Зерно, из которого прорастает колос, умирает. Таков закон. Мир, из которого прорастет Царство Божие, тоже должен умереть. Таков закон. В данном случае Закон — это я. Артур из-за меня невольно стал помехой выполнению закона, но в его силах исправить ситуацию. Всего-то и нужно — дать мне войти, позволить забрать Волка, и ждать, пока все пойдет своим чередом.

Тяжело быть Мечом Закона. Еще тяжелее быть Мечом Закона и прорицателем в одной голове. Или в четырех, что только усугубляет. Я знал, что мир Змея, родной мир Волка, не погибнет, потому что Волк уйдет туда и умрет. Я знал, что Змей этого не знает, несмотря на то, что он тоже прорицатель. И знал, что Артур это знает, потому что он ушел с Земли уже после того, как Волк пришел туда. Чего я не знал, так это того, что Артур знает, что Волк в Ифэренн (наша связь и данные кафедры Даргуса), знает — где (наша связь и данные кафедры Даргуса), и знает, почему Волку лучше там и оставаться (его собственные представления о правильном и неправильном).

Артур меня не впустил. Отказался наотрез. Предложил попытаться вломиться силой. Готов был сопротивляться, хоть нам обоим и было ясно, что это так же бесполезно, как бесполезно Змею вступать со мной бой.

Артур, он… да и Змей тоже, чего уж там. Оба они…

Но будь они другими, мы со Змеем не стали бы друзьями, а Артура я не выбрал бы для воплощения.

Он сказал мне:

— Ты не спасешь его от выбора, но сможешь спасти от смерти.

Я, когда меня накрывает, выражаюсь более ясно. Но я и осаммэш свой учусь контролировать куда дольше. Мне все-таки две тысячи шестьсот лет, а Артуру едва за пятьдесят. Пришлось напрячься и перевести с христианского на зароллаш. Наш святой имел в виду, что если Волк окажется в ситуации, угрожающей его жизни, и выберет жизнь, а не смерть, я смогу прийти и забрать его. Даже ценой уничтожения какого-то из слоев Ифэренн. Но я не смогу сделать выбор за Волка.

А он пока даже не выбирал. Не из чего было.

— Он, может, и реализовал свой ангельский потенциал, — сказал Артур, когда осаммэш отступил, и вернулась способность к внятным формулировкам. — Не зря он учится у этого вашего демона-упыря, который до того демон, что даже сюда попасть не может. Но кто научит его быть человеком? Ты, что ли? У тебя у самого души нет, ты убийца, с которым Волку не сравняться, даже когда он станет Вайрд Итархэ.

Перед тем меня отсутствием души попрекал демон, который до того демон, что даже в Ифэренн попасть не может, и я никак не ожидал получить по морде тем же мокрым плавником от святого. Противоположности сходятся. Мне не нравилось то, что Артуру известно будущее Волка, известно, что тот станет Владыкой Темных Путей и умрет. Но мне и самому это было известно. И так же как Артур, я знал, что Волк пойдет на смерть добровольно.

В этом-то и был затык. Артур малость сдвинут на свободе воли. А сдвинулся он на ней моими стараниями. Любой, чью душу и тело захватит чужак-убийца, освободившись, станет уделять большое внимание свободе личности, воли, вероисповедания и праву выбора. Как своим, так и чужим. Но в данном случае речь шла не о выборе, то есть, не о выборе между жизнь и смертью. Речь шла об умении быть человеком, жить с человеческой душой. Я честно сказал Артуру, что не понимаю, что это значит. А он, поскольку насчет моей души уже прошелся и теперь мог вспомнить о приставшем христианину милосердии, объяснил, что Волк не умеет любить. Между тем как любовь — основное свойство человеческой души.

Я бы сказал, что основное свойство человеческой души — воображение. Люди — сиэ сиэх. Зеш, как же это… «созданы, чтобы творить» вот так будет, если не на зароллаше. Зароллаш создан для того, чтобы доступно выражать любые мысли. Люди созданы, чтобы творить. Волк создан, чтобы летать, убивать, учить, пытать, рисовать, жить…

Артур прав, без любви жизнь не настоящая.

И при чем тут Ифэренн?

При том, оказывается, что Волк хотел вернуться, но не хотел уходить. Охренеть можно! Раз он не хочет уйти, значит забирать его — принуждение. А оставлять его в Ифэренн, когда он хочет вернуться в Сиенур, это что?

— Он все еще выбирает, — ответствовал наш святой.

Наш бешеный бесчеловечный святой, который превыше всего чтит отнюдь не жизни, чужие или свою, а спасение душ. Любой ценой и любым способом. Наш яростный пророк, которым я владел, пусть очень недолго, но достаточно, чтобы знать его лучше, чем самого себя. Меня, в конце концов, четверо, и мы все разные. А Артур — один.

Он готов был убить родного брата, чтобы спасти его душу. Кто из нас четверых может похвастаться такой верностью идее? Я Змея-то убить не готов, а за брата любого на куски порву. Просто когтями, даже без оружия.

И за Волка, если придется, тоже.

Артур собирается использовать его. И все благие слова о необходимых переменах и развитии прекрасно сочетаются с тамплиерским прагматизмом. Заручиться поддержкой вампиров — в этом всё дело. Вампиры Ифэренн и так на стороне христиан, но как они поведут себя, если начнется война людей с людьми? В истории Ифэренн — всех его слоев — никогда не было войн. Но в Ифэренн и христианства никогда не было. Религий не было, если на то пошло. Религиозность делает с разумными созданиями странные вещи, а христианство еще и страшные.

Задача Артура: не позволить демонам поднять людей против людей, а демоны на это вполне способны. Они могут обострить конфликт с христианами и начать войну. Это недопустимо само по себе, не говоря уже о том, что христиане воевать с людьми не станут. С одной стороны, конечно неплохо, то, что те из них, кто, мученически погибнет, непременно спасутся. С другой, не-христиане возьмут грех на душу, что никоим образом не искупится спасением христиан. Заблудших овец, если не ошибаюсь, нужно спасать в первую очередь.

А если вампиры четко обозначат свою позицию и заявят о поддержке христиан, люди, не причастные к церкви, не рискнут воевать. В войне с вампирами демоны их не поддержат.

Верный себе и идее свободы воли, Артур Волку ничего не подскажет и не посоветует. Будет ждать, пока тот сам додумается найти его, пообещать поддержку Песков и предложить ее как выкуп за возможность уйти.

Я же говорю, христиане странные и страшные. И Артур не исключение, Артур, наоборот — эталон. Он прекрасно знает, что обращение всех обитателей Ифэренн в христианство — а он рано или поздно окрестит всех, включая демонов и вампиров, и тех существ, что обитают на других слоях — также неизбежно приведет к уничтожению этих земель, как если б я приложил к этому руку. Так не проще ли сделать всё быстро, и вытащить Волка из царства мертвых, не дожидаясь, пока тот по уши влезет в местную политику?

— А потом тебе придется остричь косу, — сказал мне Артур. Хренов святой, изучивший меня немногим хуже, чем я его. — И Волк будет знать, что не смог тебя от этого спасти. Ему с этим жить придется.

И развел руками:

— Всё справедливо. Пришла твоя очередь лишиться золотого мальчика. Ты поступил со Змеем нисколько не лучше, а мы с тобой даже не друзья.

Кто объяснит, почему сразу после этого я не взял Звездный, и не разрезал Ифэренн от дыры в их фальшивом небе до недр Преисподней? Да я, наверное, и объясню. Артур правду сказал. Про косу. Про Змея тоже, это само собой, но со Змеем мы давно все решили и знаем, что оба правы. А расстаться с косой я не готов. Потому что жить с этим в самом деле придется Волку. Тас’аррозар нессхасгарх, если я хоть чем-то подтолкну его к неизбежному выбору. Мне вполне достаточно осознавать эту неизбежность.

ГЛАВА 4

«Дорожные войны — серьёзное дело, от них никуда не уйти,

По белой пустыне несутся куда-то потоки песчаных лисиц.

Дороги сплетаются в чёрные кольца, встречаются чьи-то пути,

И я выползаю серебряной мухой на road to hell sixty six».

Тим Скоренко

Ни вампиры, ни фейри не отдали бы его Змею добровольно. Угроза полного уничтожения пугала их меньше, чем месть Вайрд Итархэ. Уничтожение — это быстро и навсегда. А месть… тоже навсегда, но очень, очень долго. Очень долго — это у Зверя хорошо получалось.

Он ваял очередного аждаха. Лепил из тела калеки-контрабандиста новое, здоровое, полное сил и ненависти. Страшное, конечно, куда там чудищу Франкенштейна, но аждахи и должны быть страшными. Из боли и ужаса ничего красивого выйти не может. Аждахи — все сплошь травматики, и ни один психиатр им не поможет. Они любого психиатра в клочки порвут…

Христиане верили, что молитвой можно вернуть аждаху личность, надо лишь узнать, кем он был до переделки. Узнать хотя бы имя. Считалось, что святой Артур знал все имена, видел под обликом аждахов прежних людей и мог отмолить их всех, и переделанных, и даже проклятых. Ну, да, ну, да. Его молитвы в былые времена валили аждахов, как артобстрел — по площадям и сразу насмерть. Может быть, перед тем как умереть, несчастные монстры себя и вспоминали, да только была ли им от этого польза и удовольствие? Рассказывали, что аждахи дохристианских времен, будучи по-собачьи преданными большинству вампиров, ненавидели тех из них, кто обладал провидческими дайнами. Такие вампиры могли узнать их имена, и аждахи боялись провидцев. Чуяли, что возвращение имени означает для них смерть, и не хотели умирать. Стоит, конечно, сделать поправку на то, что даже молитвы святого Артура и явление ангелов не извели аждахов под корень. Кто действительно не хотел умереть, тот не умер, а те, кто умер, видимо, все-таки приняли смерть за спасение. Но Зверь, например, полагал, что живому льву лучше, чем мертвой собаке, и те аждахи, что выходили из-под его рук, разделяли эту точку зрения.

На них молитвы не подействовали бы. Им не хотелось спасаться. Отличная штука — свобода воли, если применять ее с умом и себе на пользу.

Купаясь в волнах чужой и своей боли, Зверь мельком задумался о том, что он, наверное, мог бы и мозги аждахам вправлять, делать их полноценными членами общества. Социализировать их, с их-то внешностью, отличная вышла бы шутка. Даже интересно стало попробовать. Но смысл существования этих биоконструктов заключался отнюдь не в возвращении здоровья и обретении бессмертия, что бы они сами ни думали, приезжая в Пески. Смысл их существования был в абсолютной преданности вампирам и такой же абсолютной ненависти ко всем остальным. Здоровый мозг на такое не способен.

Зверь сегодня выбрал стаю Драго. Почтил высочайшим визитом. Еще в середине сахры[29] каждый вампир в Песках вспомнил бы о важных неотложных делах, о какой-нибудь срочной надобности, требующей явиться в стойбище, выбранное Ванталой, и стойбище превратилось бы в проходной двор. Сейчас, на исходе осени, в стаях поняли, что Вантала может приехать к кому угодно, а значит и к ним тоже, и что его появление в Песках — не последнее. Поэтому теперь к нему с выражением почтения приходили только вожаки. А когда стаи враждовали между собой, выражение почтения делегировалось послам. Внутренний трафик Песков перестал выдавать опасные пики, и если до сих пор эти пики не привлекли ничьего внимания, значит по их поводу уже можно было не беспокоиться.

Разумнее всего было бы вообще никогда из Песков не уезжать, места безопаснее не найти во всем Ифэренн, но здесь бывал не только он, сюда и Моартул изредка заглядывал. А от Моартула вампиры не защитят. Моартула они боятся до усрачки.

Почему — непонятно. Никаких сверхъестественных способностей у Короля Мертвых вроде бы не было; свою вошедшую в легенды и классику мировой литературы жестокость, он в отношении вампиров не проявлял, да и сколько было правды в тех легендах? Моартул и Ойхе дали Пескам музыку. Человеческую. Доброе дело сделали. Ойхе вампиры боготворили, а Моартула все равно боялись. Без всяких на то причин.

Дед выезжал на чистой харизме…

Зверю от этого было не легче. Во-первых, харизма у старика зашкаливала. Во-вторых, явись он сюда и вздумай поймать беглого внука, помогать ему не будут, но и мешать не станут. Вот и получалось, что хоть в Песках и безопаснее всего, а жить на Трассе надежнее. Там ни демоны, ни родственники не достанут. Родственники не найдут, а у демонов на Трассе возможностей не больше, чем у каких-нибудь магов.

Зверю, правда, при всей потенциальной крутости, и половинки какого-нибудь мага хватит, чтобы сразу закончиться. Но это ж его найти сначала надо хоть магу, хоть демону. А как найти то, на что ты не хочешь смотреть там, где ты ничего не видишь?

Правда, сегодняшний день был особенным. И Зверь приехал в Пески не из-за аждаха, и стаи не ограничились отправкой в стойбище Драго гонцов, и Трасса не была свободной от демонов.

Трасса сегодня собрала демонов со всего Ифэренн. И не абы кого, а сулэмов — демонов-господ, уступавших князьям во влиянии, но сравнимых с ними могуществом.

Вампирам тоже полагалось быть сейчас там, на обочине потустороннего шоссе, где хватит места всем, кто приехал. Всем, кто хочет посмотреть на объездчиков Трассы, кто хочет увидеть невиданное, испытать эмоции — у старых вампиров с этим непросто — и убедиться, что Трасса будет покорна триста шестьдесят дней следующего года.

Она была живой. Мало того, она была по-своему разумной. Как разумны духи или демоны, не считающие нужным обзаводиться какой-нибудь личностью; как разумны стихии или стихийные бедствия. Создатель Трассы, кем бы он ни был, дал ей предназначение — связывать Ифэренн бесконечной лентой, пронизывающей времена и пространства. Но она имела на этот счет свое мнение. И дай ей волю, пожирала бы любого, сошедшего с обочины на проезжую часть.

Все всех жрут, так устроен мир. Чтобы все всех не сожрали, кого-то надо крепко бить, с кем-то договариваться, а кого-то… усмирять? Ну, да. Как объездчики усмиряют лошадей. Зверь не умел ездить верхом, не собирался учиться, лошади его не любили, а идея насильственного приведения кого бы то ни было к покорности была ему не близка, как полностью нерациональная.

Он своим мнением ни с кем не делился. Но если б здесь был Эльрик… Нет-нет, понятно, что если бы здесь был Эльрик, здесь уже ничего бы не было, но если бы Эльрик узнал о Трассе и о том, что такое ее «усмирение», он сказал бы, что с ней «танцуют». Те, кто умеет. Эльрик романтик, однако его романтичность такая деловая, холодная и расчетливая, что он всегда оказывается прав. Это потому что он поэт, как все шефанго, у них язык такой — поэтический. Зверь, когда внедряли «Новую энергию», читал их книги по макроэкономике, и потом с немалыми сложностями заставлял себя думать и говорить нормально, по-людски, не используя сравнения и образы вместо обычных слов.

В общем, Эльрик был бы прав потому, что он всегда прав и потому, что с Трассой, вообще-то, действительно «танцевали». В основном, демоны. Вот эти самые сулэмы, превращавшие себя в подобие автомобилей и устраивающие гонки, смертельные заезды, по беснующемуся полотну дороги. Трасса не могла их убить, но запросто развоплощала и отправляла в Преисподнюю. Однако кто-нибудь все равно добирался до финиша — до неопределенной, каждый раз неожиданной точки, по пересечении которой Трасса переставала сопротивляться и покорно ложилась под колеса, готовая служить следующие десять лет. До следующей вспышки бешенства.

Победитель получал саолы всех погибших. Демонические саолы высшей пробы; вампирские саолы — попроще демонических, но тоже ценные; и человеческие. Хотя зачем в гонки лезли смертные, было совершенно непонятно. Без шансов же. Верная смерть. Вампиры хоть умели соскочить вовремя, погибали десятками, но участвовали в заезде сотнями, и, в основном, возвращались в стойбища одним куском. А людей и на это не хватало, люди просто умирали.

Умирали, правда, героями. Но все равно Зверь их не понимал. Был бы он человеком…

Ну, да. И столкнись с таким вызовом — сможешь ли ты, Олег Михайлович, провести машину из точки А в точку Б по дороге, которая хочет тебя убить и всё для этого сделает? Как бы он поступил? Сел бы за руль, не задумываясь. В защите, конечно. Скафандр истребителя — самое то для таких гонок. И кто б ему помешал тогда добраться до точки Б? Точнее — речь-то о человеке, не надо забывать, а не об ангеле-людоеде — кто б ему помешал попробовать? Уж точно не здравый смысл.

Сегодня он не собирался пробовать. Он коротал время с будущим аждахом, ожидая начала заезда, и знал, что Карл доберется до финиша. Иначе не могло быть. А вампиры сжимали кольцо вокруг стойбища Драго, ожидая, пока Вантала сядет в машину и отправится на старт. А на старте собирались демоны. Сулэмы…

Он почуял ропот, сродни тревожному шелесту листьев перед грозой, и как будто даже увидел, как изменился цвет снийва, словно пронизало воздух предгрозовое прозрачное сияние.

Князья…

Не разобрать толком, если не вслушиваться, а чтобы вслушиваться, надо отвлечься от жертвы. Что ж, значит, надо отвлечься. Как бы ни хотелось длить и длить эту боль. Потому что князья — это плохо. Особенно, когда про них вдруг вспоминают в Песках.

Зверь отложил инструменты. Жертва кричать не перестала — еще долго не перестанет, но сейчас ее унесут в клетку, и оттуда будет не слышно. Так что князья?

Что?!

Кто-то из князей собирается участвовать в гонках? Да быть такого не может! Это же все равно, как если бы на Трассу вломилось какое-то из княжеств.

Или нет? Если князь во плоти, то он — просто демон. Он выходит из княжества или… как сказать-то правильно? отпочковывается от себя какой-то частью себя, воплощает эту часть… садится в машину и едет погоняться?

Едет потанцевать с Трассой?

Зачем? Почему именно сегодня?

Потому что ты тупишь, Зверь, ты все еще чувствуешь боль и тупишь, как наркоман под кайфом. Тебя ищут все демоны, и князья тоже, и что-то они о тебе знают, не так ли? Те из них, кто имеет личность. Могут они знать о тебе и машинах? Предполагалось, что нет. Что это за пределами их интересов. Князьям интересны отношения живых с живыми, кровь и души, грехи, преступления, какое-нибудь творческое безумие или нетворческое, уж как повезет. Но не пилотирование болидов, не программирование домашних роботов и не создание установок по добыче саолов из загробного мира.

Ага. Последнее им особенно неинтересно.

Князь, явившийся на Трассу, ищет человека, который будет участвовать в гонках и… что? Не погибнет? Или дойдет до финиша? Нет, ну такого от человека никто не ждет. Кому-то из людей достаточно будет сойти с Трассы живым. Умудриться вырваться на обочину. Вот пусть его демоны и забирают. А до финиша дойдет вампир, который никому на хрен не сдался.

Вампир. Не демон. В первый раз за всю историю Ифэренн. Хотелось бы, чтобы и в последний. Став победителем — первым, мать его, среди вампиров, Зверь сможет появляться в княжествах, не привлекая к себе внимания. Не привлекая к себе внимания тем, что привлекает к себе внимание. Демоны и их ищейки будут знать — это тот мертвяк, который победил сулэмов, победил Трассу, заработал прорву денег и теперь почитаем всеми Песками. И вообще всеми вампирами. Вампиры любого будут боготворить, кто демонам фитиля вставит. Они вон даже святого Артура уважают, а он вообще человек и христианин.

Вот тогда можно будет ехать в Эсимену. Заняться карьерой Анжелики, познакомиться с Ойхе, выяснить, как она покидает Ифэренн и возвращается обратно, и воспользоваться этим способом. Когда Анжелика станет достаточно известна — сразу после премьеры — с ее помощью можно будет установить контакт с княгиней, однако Зверь предпочитал, чтоб Ойхе его представил Тенгер. Потому что тот ревнив, как… ну как и положено человеку, из ревности прикончившему родного брата. Познакомь он Зверя с Ойхе сам, он сохранит иллюзию контроля над ситуацией, будет спокоен и доволен собой.

Хрена там Зверь позволил бы кому-то рядом быть спокойным и довольным, если можно создать беспокойство и недовольство. Ему нравилось, когда людям плохо, и он пользовался всеми возможностями сделать людям плохо. Но когда речь идет о первом на Земле ревнивце, первом на Земле убийце и первом на Земле бессмертном человеке, лучше не делать ему плохо, находясь в пределах его досягаемости.

И вообще, Тенгер был Зверю по-своему симпатичен. А к тем, кто ему симпатичен, Зверь был добр. По-своему, да.

Он видел записи предыдущих заездов, и был готов к тому, какая прорва народу собирается на старте. Сотни тысяч машин заполнили обочину от горизонта до горизонта. И это только на здешнем пласте реальности. То же самое происходило сейчас на всех слоях Ифэренн. Демоны могли видеть их все, демоны и присутствовали на всех. Зверь тоже мог бы и видеть, и присутствовать. Он даже слегка пожалел, что нельзя. Любопытно было взглянуть, как выглядит старт Большой гонки на самом деле, во всех временах и пространствах. Любопытно было бы поучаствовать в заезде всюду одновременно.

Ну да, ангелом быть вообще неплохо. Только недолго. Потому что сразу съедят.

Стояли так, чтобы не мешать друг другу выехать на Трассу, но в полном беспорядке. В этой гонке не нужно быть первым, в ней нужно оказаться последним. К финишу придет только один.

Насчет этого одного не было сомнений ни у кого, включая Зверя. Только, в отличие от него, остальные были уверены в победе князя Фераха, чье присутствие сразу убило всю интригу и для участников, и для зрителей. Как делать ставки, если ясно, кто будет победителем? Какой теперь смысл в тотализаторе?

Поэтому ставили преимущественно на того, кто сойдет с Трассы последним; на того, кто сохранит большее количество конечностей; на того, кто получит меньше всех повреждений. Развлекались, в общем, как могли.

Вампиры единодушно делали ставки на Карла. В его победу не верили, но признаться в этом не могли даже сами себе. В конце-то концов, еще полчаса назад они ожидали, что именно Карл дойдет до финиша, победив и Трассу, и всех демонов на ней. Все изменила ярко-алая «Леца», прикатившая с запада, из Кеффы, в те последние минуты, пока по Трассе еще можно было проехать. То, что она приехала в Пески, а не материализовалась здесь, кажется, раздражало вампиров даже больше, чем сам факт появления князя за пределами княжества. Остальные демоны вели себя нормально — перемещались через юор, облекаясь плотью только в точке выхода в обычное пространство, а эта, понимаешь, выпендривается. Или этот? Демоны вышли на старт в облике разных автомобилей, а слово автомобиль на разных языках Ифэренн звучало по-разному и имело разный род. В Кеффе оно было женского рода. В Оороге, производившем «Лецы» — мужского. Однако само название марки «Леца», «ящерица», было женского рода в Оороге и мужского — в Кеффе.

И какая, на хрен, разница, он это, она или оно притворяется оорогской машиной? Это демон. Это князь. Это, судя по всему, тварь тщеславная, не зря же красуется на самом краю обочины. При том, что Трасса здесь, в начале себя, превратилась в вонючую трясину. Коснись ее — влипнешь в густую, липкую дрянь и спасет тебя только скорость. А скорость ведь еще набрать надо. Стоя так, как эта «Леца»… как князь Ферах, в миллиметрах от волнующейся поверхности, рискуешь прилипнуть к старту, да так тут и остаться.

Выбор недоумков. И князя. Который недоумков как раз и ожидал. Зверь даже пересчитывать не стал тех, кто по примеру Фераха решил встать поближе к Трассе. Большинство из них не сможет сдвинуться с места. Зато они уцелеют.

Везунчики, что тут скажешь.

Демонам-то прилипнуть, конечно, не угрожало — они, во-первых, игнорировали законы физики, и не нуждались в разбеге; а во-вторых, собственная сущность, превращенная в подобие автомобиля — это совсем другой, чем у людей или вампиров уровень контроля над собой и пространством. Но демоны, что характерно, с Трассой не заигрывали. Стояли, кто где, ждали сигнала на старт. Выражали всем своим видом почтение к князю, а Зверь голову ломал, из чего же следует, что они выражают почтение? Ощущения его не объяснялись одной только эмпатией, да и какая может быть эмпатия в отношении демонов? Но он явно видел, что все они, все, кто принял вид автомобилей, приветствуют Фераха и склоняются перед ним.

Рехнуться можно с этими тварями. Даже приятно, что их от вампиров тошнит, а вампиров вокруг неисчислимые полчища.

…Сигнал о готовности номер один выглядел как черная завеса, отделившая Трассу от обочины. Хорошо было бы поделиться посмертными дарами с кем-нибудь из людей, гарантировать выживание во время заезда, своевременное спасение с Трассы и повышенный интерес демонов. Это единственный надежный способ отвлечь внимание от себя и единственная же примета, по которой демоны безошибочно его вычислят.

Как жить, чтобы не сталкиваться с парадоксами?

Как-нибудь иначе.

Завеса исчезла и Карл, разогнавшись, вылетел Трассу, на поверхность клеевого болота. Краем глаза — краем сознания — Зверь отметил, что сто шестнадцать автомобилей не смогло сдвинуться с места. Прилипли еще до старта, чего и добивался Ферах.

Фераху плевать было на соперников — откуда у него тут соперники? Плевать было на гонки — по той же причине. Ему и на Трассу было плевать: он князь, князьям Трасса не нужна ни для себя, ни для подданных. Но Зверь зацепился за мысль о том, что Ферах участвует в заезде по-настоящему, и это превратило князя из врага в конкурента. В такого же гонщика, как остальные. Опасного ровно настолько, насколько он мог помешать добраться до финиша, и интересного лишь запасом трюков. А Карл мчался по липкой трясине, как берущая разгон утка по поверхности воды. Бок о бок с алой ящеркой «Лецей». Есть ящерицы, способные бегать по воде. Они называются василиски, а еще их называют ящерицы Иисуса Христа. Зверь, вспомнив об этом, фыркнул от смеха, и Карл вырвался вперед. Чуть-чуть, на четверть корпуса, но вырвался.

— Вот что крест животворящий делает! — пробормотал Зверь, поражаясь вывертам собственной памяти.

«Леца» выстрелила по его колесам связкой усеянных крючьями цепей. Зверь увернулся. И вместо того, чтоб подумать о бессмысленности стрельбы по нему, пилоту истребителя, подумал о том, как бесит демонов имя божье. Это было весело, неожиданно и, главное, абсолютно безопасно. Упование на Белого Бога — последнее, чего ждет вынюхивающий его Ифэренн. Ну, так, значит Gott mit uns!

Карл не нес никакого оружия, хоть и в Песках, и в Вахе настойчиво предлагали оснастить его гоночным арсеналом. Зверь обещал не убивать людей, и не собирался нарушать обещание. Люди, кстати, держались неплохо. Сильно отстали от вампиров, но в этом заезде скорость требовалась лишь на самом первом участке, там, где нужно было проскочить над клеем, а дальше она мешала. Снижала маневренность.

Интереснее всего было… да всё! С самого старта машины рванули в две стороны. Не имело значения, каким путем идти к финишу: никто не знал, где финиш и каким он станет на этот раз. Не имела значения скорость, если только не требовалось проскочить жидкий, зыбучий или горящий участок пути. Важно было лишь то, насколько хорошо ты владеешь своей машиной, насколько она прочная и что припрятано в рукавах у других гонщиков. Трасса летела под колеса взбесившимся удавом, превращалась в стекло, вспыхивала огнем (на этих отрезках Зверь закрывал глаза, полностью отдав управление Карлу), выращивала из себя торосы и надолбы. Люди, вампиры, демоны помогали ей как могли, осложняя задачу любому ближнему, а в идеале и дальнему. Ближним или дальним в каждое мгновение мог оказаться каждый. Трасса, изначально созданная так, чтобы быть одновременно во всех временах, на всех слоях бесконечной ленты Ифэренн, сегодня в клочья разорвала упорядоченность времен и пространства.

Большинство людей погибли от материальных препятствий и разгула стихий. Нарушение течения времени и запутавшиеся в себе направления выбивали с Трассы вампиров. У демонов друг для друга были припасены особенные сюрпризы, и количество машиноподобных тварей тоже медленно, но сокращалось. Карл мчался вперед. Всегда вперед. Даже если для этого приходилось совершать разворот оверштаг на одном колесе или перескакивать на изнанку дорожного полотна, чтобы не оказаться заживо похороненным, когда Трасса выворачивалась к снийву своей подземной частью.

«Леца» то обгоняла его, то отставала. Доверяя Карлу вести, закрывая глаза, чтобы не видеть огня, Зверь прислушивался к происходящему, пытался понять, выжил ли хоть кто-нибудь из людей. Бессмысленное занятие — обочины были заполнены зрителями, и на фоне этих яростно эмоционирующих жизней, потерялся бы любой, сошедший с Трассы целым или хотя бы живым.

Зато так Зверь мог не думать про огонь. И когда демоны — все, не только «Леца» — перестали поджигать воздух над Трассой, изливаться огненным дождем, раскатывать под колесами огненные дороги, он понял, что его перестали искать. Значит, кто-то из людей все-таки выжил. Возможно даже выжило несколько человек. Теперь демоны будут выявлять в них ангела, который умеет прятаться от демонов. Ангела, которому предстоит умереть, потерять личность и душу, и с которым, следовательно, можно не церемониться. Для выживших было бы лучше умереть сегодня на Трассе. Для Зверя будет лучше, если они проживут как можно дольше, прежде чем демоны окончательно в них разочаруются.

Его захлестывали волны посмертных даров, одна за другой, как чертовы животворящие цунами. Трасса убивала демонов, демоны убивали друг друга, развоплощались, теряли все, что успели забрать у людей и вампиров, теряли собственные подобия жизней, а Ферах, который мог бы перехватывать и поглощать эти всплески, пренебрегал ими. Он, наверное, даже и не знал, что такое посмертный дар, привык к душам — цельным, чистым, неисчерпаемым источникам силы. Зверю все труднее удавалось удерживаться в реальности, с каждой новой смертью, с каждым развоплощением очередного демона его все ближе швыряло к границе, за которой щерилась иллюзия всемогущества. К границе, за которой он стал бы ровней князьям, выдал себя и погиб.

Вцепившись в руль, матерясь на чем свет стоит, злясь еще и на то, что нельзя выругаться по-настоящему, на идеально созданном для этого зароллаше, Зверь вбивал себя обратно в образ вампира. Обычного — почти обычного — мертвяка. Скучного мертвяка с интересными дайнами. Мертвяка, богатеющего с каждой секундой, просто богатеющего, а не обретающего все больше и больше силы.

Он не справлялся. К счастью, Карл знал, что нужно делать. И Карл, в отличие от него, был азартен. Обожал соревноваться, соперничать, играть и выигрывать.

Карл обошел Фераха на участке горного серпантина. С ревом взлетел по вертикальной стене, едва не чиркнув бортом по алой крыше «Лецы», прыгнул вперед, сделал «бочку», упал на колеса. И помчался дальше, разбрызгивая фонтаны камешков над зубастым краем пропасти.

Трасса впереди была чиста. Чиста и покорна. Карл летел над ней, по ней, по асфальту и гравию, по брусчатке и деревянным мостовым, по ямам и колдобинам, по оскаленным зевам обрушенных мостов.

Впервые за время существования Трасса признала равным не демона. Впервые за историю Больших гонок, победа досталась Пескам. Зверя победа не радовала, но исключительно потому, что он был занудой и с самого начала знал, кто выиграет этот заезд. Радоваться, сложив вместе два и два яблока и получив четыре может разве что двухлетка, обучающийся счету.

Усилия, требующиеся, чтобы не стать собой и не лопнуть от избытка посмертных даров, превратившись в долбаного ангела, тоже не позволяли в полной мере осознать, что он сделал, кого победил, во что это выльется.

А вот то, что демоны на какое-то время угомонятся, было хорошо. Полезно. И новый статус, узаконивающий в глазах общественности старый статус — неофициального правителя Песков — это тоже было хорошо. И предстоящее знакомство с Ойхе. Хоть посмотреть на нее, первое тварное создание, альфа-версию человека. Что в ней такого особенного? Какие баги не исправлены? Почему Белый Бог отверг огненную модель в пользу глиняной?

Хорошо, конечно, что отверг, но все равно ведь любопытно, как это вышло.

…— Это наша машина? — Анжелика выключила трансляцию Гонок. Тут же включила снова. Опять выключила. Она, кажется, просто не могла смотреть, как Карл подъезжает к обочине усмиренной Трассы. — Я думала он ненормальный! Он заплатил нам тысячу экзот-саолов. Я думала, он придурок. Если б он не был вампиром, я бы сказала ему, что он придурок и переплачивает. Я вампиру не сказала. Мы не обязаны заботиться о вампирах.

Гард в жизни не видел, чтоб она заботилась о ком бы то ни было. Но он не стал об этом упоминать. То, что ему казалось очевидным, Анжелика часто воспринимала как необоснованную претензию и попытку обидеть. Ему оно надо — обижать единственную жену? Поэтому Гард пожал плечами и кивнул. Обозначил два вида реакции, мол, он пребывает в недоумении, но с Анжеликой полностью согласен. К чему бы там она ни подводила.

— Он нас обманул! — выпалила она. — Наша машина принесла ему… сколько? Сколько саолов получает победитель?

— Все, — ответил Гард. — Сколько погибло участников, столько получается саолов. В основном человеческих.

— И демонических!

— Ну, демонов в Гонке участвует не так уж много…

— Гард!

Демонические саолы отличались от экзотических. Были дороже настолько же, насколько экзот-саолы превосходили в стоимости человеческие, но кроме того имели дополнительную ценность для демонов. Демоны могли превращать эти саолы в могущество. Копили их понемножку, собирали по капельке и становились сильнее, сильнее и сильнее. Пока однажды не превращались в сулэмов.

Это в теории. На практике демонические саолы переходили от демона к демону, ни у кого не скапливаясь в достаточном количестве. Низшие демоны не умели взаимодействовать, у них не было разума, только жадность, хитрость и себялюбие. И в Больших гонках они никогда не участвовали: не могли соперничать с сулэмами. Не потому, что не хватило бы умения, а потому, что демоны так устроены — пока они сами сулэмами не стали, любой сулэм волен распоряжаться ими, как частью себя.

— А сулэм, сколько бы саолов ни накопил, князем не станет, — произнес Гард вслух. — Значит высшим демонам от демонических саолов пользы меньше, чем низшим. Интересно выходит, да? У людей наоборот: чем больше денег, тем больше от них отдачи.

— Ты издеваешься?! — Анжелика ткнула пальцем в пространство перед собой, подразумевая, что если включить проектор, они снова окажутся на обочине Трассы, увидят победителя Большой гонки и его автомобиль, который она сегодня вдруг решила считать своим. — Да низшие демоны в лепешку для него расшибутся, лишь бы эти саолы заполучить. Кому он их отдаст, тот станет сулэмом. У Вольфа будет личный сулэм, если он правильно оформит сделку. А он оформит. Нас развел как маленьких, и демона разведет.

Вот теперь Гард удивился. Не тому, что Анжелика обвинила Вольфа в обмане. Это она сгоряча ляпнула, от жадности. Когда остынет, поймет, что ни Гард, ни она не победили бы в Гонках ни на какой машине, и что дело не в Карле, дело в Вольфе и его дайнах. То, что Анжелика забыла о несовместимости демонов и вампиров, о том, что вампиры для демонов не существуют — это тоже было нормально. Жадность есть жадность, она мозги отключает. Но воображать, будто сделка с демоном может оказаться полезной — это было на Анжелику совсем не похоже. И это никакой жадностью не объяснялось. Жадность — это когда деньги любишь и то, что можно купить за деньги. А демоны… Да это же все равно, что мечтать наесться битого стекла! Верная смерть, еще и мучительная.

— Ты о чем говоришь? Какой еще личный сулэм?

— Не знаю я, — Анжелика снова включила проектор. — Посмотри вокруг.

Вокруг раскинулась величественная панорама: шелковая гладь Песков, переходящая на горизонте в громады хребта Оорог. Что ли операторы потеряли Вольфа и Карла? Почему показывают то пустынные пейзажи, то радостных людей и ликующих вампиров, но не виновника торжества? А точно ведь, потеряли. Камеры его перестали видеть, вот и всё. Вольфу это раз плюнуть. И он не единственный вампир, кто так умеет. Дайн не редкий.

— А что вокруг? — переспросил он. И понял: смотреть надо не проекцию, а на гостиную.

Постеры с Анжеликой. Ее тасвиры повсюду на стенах. Анжелика могла бы ими всю квартиру увешать, Гард был не против, но она ограничилась гостиной и своим кабинетом. Даже в студии держала один-единственный портрет. Не постановочный, обычный. Гард снял ее за чтением нот. Серьезную такую. Наушники сидят криво, волосы дыбом. Гард ее, вообще, постоянно стал снимать, когда Вольф ему камеру настроил… не привык пока, что на тасвирах не чудовище, а Лика такая, какой ее все видят. Если оцелот, то оцелот, если человек, то человек.

До профессионалов ему, конечно, было далеко. Тасвиру мало научиться, к нему еще талант иметь надо. Но профессионалов-то вокруг Анжелики хватало. Съемки чуть не каждую неделю. И, если говорить об оцелотах, то тасвиры с кошачьим обликом нравились людям не меньше, чем человеческие. Женщинам — даже больше.

Это Анжелика настояла на том, чтобы снимали обе ее сущности. Райхан, тасвирер из «Хадары» за идею ухватилась сначала только из профессионального интереса, и когда менеджеры закрутили носами, не то, чтобы пошла на попятную, но сказала, что оцелота будет снимать в частном порядке, не по заказу холдинга. А потом кто-то из здешних христиан — не последний, надо полагать, человек в Эсимене — посоветовал именно на двух обликах и сделать акцент. У христиан, понятно, свои заморочки, мол все люди разные, но все созданы по образу и подобию Белого Бога, поэтому Белый Бог всех любит. А людям того и надо. Все хотят, чтобы их любили. Христиане этим пользуются, ни в чем себе не отказывают. Так они Ифэренн и захватили, храмов своих всюду понастроили, вампиров навербовали. Им дела нет, что Анжелика не христианка и креститься даже не думает.

Ей даже дебют предстоял в опере «Луга». Лугой назывался город, уже не существующий, первый, в котором святой Артур дал бой демонам. На все вкусы история. Христианская от начала и до конца. Там и приключения, и любовь, и трагедия со смертоубийством. А в середине герой убивал героиню. Топором.

— Ты ведь не о христианах говоришь? — уточнил Гард.

Анжелика закатила глаза.

— Они такие же жертвы, как мы с тобой. Ты что, не понимаешь, что никто не понимает? Тасвиры и видеозаписи — это один из кусочков, для нас с тобой огромный, он всю нашу жизнь изменил, а по сравнению с этим, — она кивнула на безмолвно раскрывающего рот репортера, который брал интервью у кого-то, живого или мертвого — не понять, — крошечный. И победа в Большой гонке для кого-то огромное дело. А если сравнить… я не знаю с чем… то тоже мелочь и пустяк. Так вот, Гард, с чем сравнивать то, для чего мелочь и пустяк — Большая гонка? Христиане в это влипли так же, как мы. Они просто больше чем мы. Нас двое, а их миллионы. Я буду петь в «Луге», я там буду играть вампира, я ненавижу вампиров, но буду всё равно. Мне это надо, ты знаешь.

— Мне тоже, — напомнил Гард.

Анжелика обняла его и поцеловала:

— Знаю. И знаю, что со мной никому не ужиться. Гард, мы знаем, зачем это нам. Мне — потому что я для этого и живу. Тебе — потому что ты понимаешь, что я для этого живу. Но зачем это… вообще? Зачем мой голос — этому.

— Вольфу?

— Ну… да… нет! — она топнула ногой, — маллэт! Не вампиру, а всему этому. Зачем ангел оставил мне музыку? Не для вампира же. А если не для вампира, то для кого? Что оно такое?

Одно из неприятных последствий частого общения с христианами — потребность искать смысл во всём, даже в случайностях. Дело-то полезное, голова всё время занята, на глупости времени не остается, но бывает, что смысл находится легко, кажется от этого слишком простым, и человек от него отворачивается. Простой смысл — это неинтересно. Вот и Анжелика сейчас искала что-то большое там, где и смотреть-то было не на что.

Вольф всего лишь умеет настраивать камеры так, чтобы можно было снимать только одну из сущностей перевертышей. И у Вольфа есть дайны, позволяющие ему водить автомобили наравне с демонами. Первое позволило Анжелике попасть на сцену Сиденской оперы. Второе позволило Вольфу заработать деньги и славу. Эти события связаны друг с другом только самим Вольфом, нет в них ни божественного замысла, ни демонических происков. Голос Анжелики — другое дело, это подарок ангела, а ангелы, как утверждают христиане — это мысли и поступки Белого Бога. Ну, так с тем, что Анжелика особенная, никто никогда и не спорил. Ангел подарил ей голос, а она воспользовалась Вольфом, чтобы ее голос услышали все во всех княжествах. Вот так нужно смотреть. Так всё куда проще и понятнее.

— Но зачем? — Анжелика потерла виски. — Я уже даже не знаю, как правильно спрашивать. Уже не знаю, о чем хочу спросить.

— Зачем ангел подарил тебе голос? Это Белому Богу виднее. Может, чтобы ты помогла христианам спасти всех, кого они еще не спасли. Если всё делается так, как запланировал их бог, то это он послал нам Карла, чтобы мы обменяли его на знакомство с Вольфом, чтобы Вольф помог тебе стать известной и помогать христианам. Ему в результате досталась победа в Большой Гонке, тебе — оперная сцена. По-моему, это сопоставимые вещи.

— В моем случае, да, — произнесла Анжелика задумчиво. — Кто-то другой не смог бы, но я смогу. Больше, чем он, наверное, не стану, но встану вровень. Гард, если он вампир, значит он тоже поддерживает христиан?

— Получается, так. Всё это ради них.

— Да нет. Тебе стоит походить со мной на репетиции, вот правда, стоит. Это не для них, это для нас, для тех, кто не принял христианство. Их-то спасать не надо, они уже бессмертные.

ГЛАВА 5

«Так что я буду смотреть на его холсты,

Думать о том, что он видел тебя такой,

Он ведь сумел уловить, как прекрасна ты,

Как не сумеет никто уловить другой».

Тим Скоренко

В летоисчислении здесь царил бардак. Отсчет времени велся от Падения и от Первой Музыки — для разных событий использовались разные начальные точки. Христиане — энтузиасты хреновы — добавили путаницы, вычислив дату сошествия Иисуса Христа в Нижние Земли и привязав к ней собственные праздники и торжества. Хорошо хоть, они тут ни Рождество, ни Воскресение не отмечали. Этот позитивный момент, впрочем, полностью нивелировался тем фактом, что год в каждом княжестве начинался в свой месяц. В месяц одноименный с князем, конечно же! А еще была Трасса, там время считали по Большим гонкам, между которыми в княжествах проходило по десять годовых циклов. Если бы здешние бизнесмены и бюрократы помнили о своем пребывании в мирах с единым летоисчислением, они жили бы в Ифэренн, как в аду, никаких Нижних Земель не надо.

Вампиры помнили. И местные, с позволения сказать, календари, выводили из себя даже тех из них, кто существовал в Ифэренн много столетий. Уроженцы средневековых Китая и Японии, впрочем, находили местную хронологию упорядоченной и даже умиротворяющей, но, во-первых, бардак в одном месте не отменяет бардака в другом, а, во-вторых, японских и китайских вампиров было в Ифэренн исчезающе мало. Сюда попадали монотеисты, чуждые идее круга перерождений, а в Средневековье их и в Китае-то было не густо, несмотря на исламскую экспансию при династии Юань, про Японию же и говорить не приходится.

Зверь за пять месяцев к хронологии Ифэренн даже привыкать не начал. И не собирался. Собирался он в самое ближайшее время свалить в Сиенур, где летоисчислений и новогодий было всего два: эльфийское и шефангско-человеческое. Причем, эльфы со своей хронологией никому не навязывались, пользовались ею исключительно на Айнодоре, а в человеческих землях и в конунгатах Ям Собаки жили в одном времени с шефанго и людьми.

Были, правда, еще другие планеты в других звездных системах, и бытовой вселенский календарь до сих пор находился в стадии доработки. Но систему отсчета времени для межпланетных путешествий создали почти сразу, когда эти путешествия начались — сто пятьдесят лет назад, — и ко времени появления Зверя в Сиенуре, она стала для всех обыденностью. Хорошо структурированной, прекрасно посчитанной обыденностью. Очень похожей, кстати, на ту, что была принята на Земле. А для землян-то освоение дальнего космоса неожиданностью не стало, его загодя планировали и подготовились со всей возможной для теоретиков тщательностью.

При мысли о том, что он видит только одну из плоскостей Ифэренн, только одно (двойное) летоисчисление и только один календарь (с двенадцатью Новыми Годами), а в действительности плоскостей, летоисчислений и календарей бесконечно много, и князья с сулэмами пребывают в них во всех одновременно, Зверю хотелось выдрать из себя ангельскую природу и стать вампиром по-настоящему.

Можно и человеком, но люди плохо переносят выдирание из себя чего бы то ни было существенного. Если, конечно, не делать из них аждахов.

Становиться аждахом Зверь точно не хотел.

Он встретил начало десятилетнего цикла в Песках. Куда б он делся, если цикл начался с его победы в Большой гонке? А следующий Новый год собиралась отмечать Эсимена, и в первый день года (первого числа месяца ойхе) Сиденская опера традиционно открывала сезон. Премьерой, ясное дело. А в этот раз еще и премьерой с дебютанткой, которую до этого два месяца раскручивали на «Хадаре», ведущем культурном канале княжества. Уж раскрутили, так раскрутили… Не будь он самым известным вампиром в Ифэренн, Зверю, чтоб попасть на премьеру, пришлось бы убить кого-нибудь из сулэмов и притвориться им. Из людей в зале подразумевались родители Анжелики и Гарда, предназначенные в жертву журналистам; Ойхе с Тенгером и святой Артур с супругой. Остальные зрители — сплошь сулэмы. И вот, казалось бы, вы ж, гады — бесплотные, вас на кончике иглы несчитанное множество может поместиться, что говорить про оперный зал на четыре тысячи мест, так какого хлярда вам являться во плоти? Размазались бы по стеночкам, уступили сидячие места инвалидам и зрителям с детьми. Но демоны есть демоны. Они хорошее что-то могут сделать только случайно, и только задумав плохое, но промахнувшись на этапе реализации.

— Выбирай, — предложил Тенгер, или вип-ложа с семьями и журналистами, или княжеская. Встреча с Ойхе для тебя не опасна, тебе любить нечем, а вот журналисты, если опознают, не слезут.

— Чего это нечем? — обиделся Зверь. — Я мертвым только притворяюсь!

Он себя считал очень эмоциональным и привязчивым. Если вспомнить всех, кем дорожил, по ком скучал и к кому хотел вернуться, получается не волк, а пекинес какой-то. Ну, ладно, бультерьер. Всё равно собака.

— Мертвые, когда им надо, очень даже живые становятся. А ты живой, да тебе не надо. Давай к нам, заодно и познакомлю вас с Ойхе. Она тебя, может, сразу домой отправит.

Такая вероятность существовала. Ойхе была человеком, Ойхе была живой, и ни то, ни другое не мешало ей покидать Ифэренн, когда вздумается. Тенгеру тоже ничего не мешало, но он-то был особенным, а Ойхе — обычной.

— Ладно, — Зверь пожал плечами, — к вам, значит, к вам.

Ему в княжеской ложе действительно ничего не грозило.

* * *

В княжеской ложе ему ничего не грозило, но Зверь туда не попал. Накануне премьеры позвонил Гард. Чувствовал он себя неловко — за прошедший с перенастройки юортера месяц еще не успел привыкнуть к тому, что может выходить на видеосвязь и каждый раз беспокоился, что проекция покажет чудо-юдище вида ужасного. То есть, Зверь сначала решил, что дело в этом. А оказалось, что дело в господине Асадбеке Кучкаре, техдиректоре оперы, который Гарда куда-то подвинул, оказался в области захвата видео и вежливо, но довольно уверенно попросил Зверя, раз уж тот всё равно собирается на премьеру, приехать в театр пораньше и ещё раз проверить всю аппаратуру. Зверь не очень понял, почему всю, если перенастраивал он только устройства для видеозаписи, но сам по себе факт обращения с такой просьбой его настолько ошеломил, что он даже не стал задавать уточняющие вопросы.

Эти цирковые… в смысле, театральные, они, вообще, в какой вселенной живут?

Он знал в какой. Помнил из детства. В другой. Всегда. Например, госпоже Эльвире Дорнани, репутационному директору Сиденской оперы, нигде не засвербело бы позвонить Уго — одному из древних вампирских вожаков, по совместительству медиамагнату планетарного масштаба — и попросить не присылать на премьеру какого-нибудь не устраивающего госпожу Дорнани критика, а прислать какого-нибудь устраивающего. То, что Уго от сотрудников своего холдинга далек так же, как Алый Столп от Золотого, госпоже Дорнани в голову, конечно, придет, но так же ей придет в голову, что через Уго подобные вопросы решать удобнее всего. Сразу начать с самого верха — что может быть эффективнее?

Вот и тут. Чего бы не позвонить упырьему принцу, победителю Большой гонки, и не попросить продублировать работу техподдержки низшего звена? И ведь додумался Гарда привлечь. Хотя юор-код Зверя у него и у самого был. Зверь весь прошлый месяц из театра не вылезал — столько там было машинерии и магии, столько тонкой техники, столько разных чудес, и всё не откалибровано, кое-как друг к другу подогнано, всё на живую нитку, над всем девиз огненными буквами: «потом доделаем».

Зверь и доделал. Черный Властелин, в конце концов, и есть самое настоящее «потом», так ведь? Функция у него такая — обеспечить «потом» всему сущему. Почему не начать с оперного театра? И весь этот месяц Асадбек сидел у него на голове. Нет, он не беспокоился о том, что Зверь что-нибудь испортит. Какое там! Каждому жителю Ифэренн, даже самому оторванному от реальности, ясно, что вампир с дайнами, позволившими взять Кубок Трассы, работу любых устройств любой сложности может только улучшить. Асадбек следил, чтобы Зверь ничего не пропустил, и чтобы весь техперсонал ходил за ним по пятам, как врачи-интерны за профессором и учился.

Чему?

Из-за интернов Зверь и провозился так долго. Вместо того, чтобы проделать всю работу, как он привык — силой воли и разума — приходилось пользоваться руками и инструментами. Не может же он людей дайнам научить. А так они хоть что-то да усвоили. Поняли хотя бы, как оптимизировать собственную работу, чтобы времени на всё хватало.

В общем, господин техдиректор Сиденской оперы был не из тех людей, которые слезают там, где сели. Господин техдиректор был из тех людей, которые не слезают никогда. Поэтому Зверь не стал задавать вопросы, даже когда прошло первое изумление, просто приехал пораньше, убедился, что весь сложный театральный организм чувствует себя именно организмом — здоровым, бодрым и единым. И остался за кулисами.

— Хитрожопый ты, как твой дед, — проворчал Тенгер, когда выяснил, что Зверя в княжеской ложе не будет. — Я тебя уже Ойхе обещал. Значит, придешь к нам в антракте. Может, так и лучше, а то хрен знает, что с тобой от Артура сделается.

Ложа Ойхе была затянута плотной завесой чар, защищавшей подданных от невыносимой красоты княгини. Зверь не понимал, как внешность может одинаково действовать на всех, независимо от личных предпочтений, но никогда за это не заморачивался. Белый Бог всё делает идеально — логично, что он создал идеальную женщину. К тому же, неизвестно, сколько правды в разговорах. Кто ее видел, Ойхе, без чадры? Тенгер, да святой Артур. А в чадре она от остальных эсименских женщин неотличима.

Здесь женщины скрывали лицо и фигуру не из-за требований религии, а из соображений моды. Княгиня пряталась за волнами цветных благоухающих шелков, сверкала глазами из-под фантазийно накрученных хиджабов, казалась видением, призрачным цветком, а не существом из плоти и крови. Жительницы Эсимены по мере сил старались ей подражать. У кого-то получалось лучше, у кого-то хуже. За века — или тысячелетия? Или миллионы лет? — существования княжества, у местных уроженцев сложилось настолько своё представление о красоте, что женщину, не похожую на разноцветное привидение, считали малопривлекательной. Чем меньше на тебе надето, тем меньше на тебя обратят внимания. Подумаешь, невидаль, дама в декольте и мини-юбке! Такое любая надеть может. А вот попробуй-ка красиво замотаться в чадру и функциональности при этом не потерять! То-то же! Этому с детства учиться надо. Желательно начинать еще в репликаторе, чтобы к моменту рождения уже уметь самостоятельно пеленаться.

Зверь подозревал, что автомобили и бытовую технику с голосовым управлением в Оороге и Киусату начали делать, ориентируясь на скованных в движениях эсименских покупательниц.

В день премьеры все женщины в зале представляли собой пестрые шелковые облачка. В день премьеры в зале были только женщины. Сулэмы таким образом демонстрировали уважение к княгине. Зато в вип-ложе сидела всего одна дама — мама Анжелики, такая же рыжеволосая и зеленоглазая как дочь. Остальные — сплошь мужчины: папа Анжелики и двенадцать критиков.

Есть вещи, которые не только не нужно пытаться понять, а просто-таки нужно не пытаться понимать.

Как, например, то, что Анжелика поет для демонов здесь и сейчас, но слышат ее во всех слоях Ифэренн. То, что слышат — понятно, на то и демоны в зрителях. Непонятно, кому на слоях Ифэренн, где обитают души не совсем людей и совсем не людей, нужна Анжелика с ее ангельским голосом? Непонятно, какая там Ойхе. Она — первый человек, так? Первая женщина. Но она, так же как демоны, есть повсюду, в том числе и там, где людей нет и никогда не было. Потому что она — первый человек, первая женщина, первое существо из плоти и крови, сотворенное Белым Богом. И всюду, где есть живые твари, есть Ойхе. Там она не человек и даже не всегда женщина — не все живые делятся на мужчин и женщин — но всё равно это Ойхе.

Впрочем, насчет нее и здесь непонятно, какая она.

Княгиня всё ещё не появилась в ложе. Она задерживалась. Ей положено.

Зверь скользнул взглядом по морю разноцветных шелков, заполнившему зал. Анжелика пела так, что приходилось думать о чем угодно, хоть об Ойхе, хоть о технологии производства шелка, хоть об эсименских модах, только бы не поддаться этой силе. Он знал, на что идет — слышал Анжелику и раньше, и в записях, и живьем, так что учел акустику зала и подготовился. Но слушать-то всё равно хотелось. Музыка же! И голос.

В княжеской ложе, кроме Тенгера, ожидалось еще двое зрителей: святой Артур и его жена Марийка, но святой не явился. Без объяснения причин. Фигли бы нет? Ему в Ифэренн всё можно. А Марийка почтила премьеру визитом.

Тётушка. Родня. Семья, будь они все неладны. Марийка была убеждена, что племянника надо найти, убить и сожрать. Если б не это, она бы Зверю даже понравилась. Они познакомились в Песках, сразу после Большой Гонки, и эта порывистая, улыбчивая, счастливая его победой девчонка произвела на него самое лучшее впечатление.

Произвела бы. Если б не хотела найти, убить и сожрать.

Она с подкупающей искренностью и радостью высказала Зверю свое восхищение тем, как он «надрал Фераха и всех их». Не будь она вампиром, не будь он вампиром, Марийка бы, кажется, его расцеловала. Но у вампиров не оговоренные заранее тактильные контакты считаются агрессией. И взгляд в глаза, кстати, тоже. Очень-очень кстати.

Зверь любил вампиров за многое, и не в последнюю очередь — за набор мизантропических правил, позволяющих им мирно сосуществовать и взаимодействовать.

Сейчас, впрочем, Марийка как завороженная смотрела на сцену.

Анжелика играла её. Анжелика пела её. Анжелика/Марийка держала нож у горла взятой в заложники подруги…

Зверю пришлось приложить такое усилие, чтобы не трогать, не прикасаться к перенасытившим пространство разрядам зрительских эмоций, что он на несколько мгновений действительно перестал слушать музыку и вообще замечать что-либо вокруг.

Демоны, разъязви их в душу перемать, они что, в первый раз этот сюжет видят? Да истории больше двадцати лет, она до дыр затаскана, её даже в школе преподают! Нельзя так реагировать! Надо же и об окружающих думать.

А они ведь подумали. Они ведь именно поэтому позаботились о том, чтобы в зале не было людей, кроме как в вип-ложе, которая наверняка чем-то защищена. Вип-ложа защищена, а закулисье — нет. И к этому ты, придурок гоночный, не подготовился. Вот и терпи теперь.

Ойхе вошла ровно в тот момент, когда на сцене топор святого Артура рухнул на Марийку…

…на Анжелику…

мгновенно превратив ее в облачко пыли.

Расчет был очевидным и верным. Именно сейчас, именно в эти минуты, никто не обратит внимания на появление княгини. Красота Ойхе, по слухам, неотразима даже для демонов, значит незачем смущать демонов и создавать лишнюю напряженность. Вокруг и так от избытка эмоций аж искрит, скоро дышать станет нечем.

Ойхе была в чадре, но без хиджаба. Она и впрямь полагалась на окружающие ложу чары… А чары работали. Зверь протестировал генератор каких-то полтора часа назад.

Он не был поглощен происходящим на сцене, он рад был любой возможности не думать о соблазне зачерпнуть из переживаний демонов, поэтому он был единственным, кто посмотрел на вошедшую в ложу княгиню.

И чужие эмоции сразу стали не нужны. Он вообще перестал их чувствовать. Как отрезало. Вакуум вокруг, звон в ушах, воздуха нет. Был бы живым — тут же бы и умер от остановки сердца.

Она была прекрасна.

Она была действительно прекрасна. Совершенна. В настоящем совершенстве должен быть какой-нибудь изъян, неровность, щербинка, за которую цепляется душа и, в мучительном восторге, не может сразу сорваться с этого крючка.

И не сразу не может.

Зверь видел ее глаза, удлиненные к вискам, огромные и сумасшедшие.

Щербинка. Эта женщина безумна. Она прекрасна и в душе у нее хаос, и отвести от нее взгляд нет ни сил, ни желания.

Да что это такое? Что происходит, черт побери?!

Он вздохнул и отвел глаза, уставившись на сцену. Там что-то происходило. Герои жили, зрители сопереживали, чужие чувства окутывали зал плотным цветным облаком.

Плевать. В себя бы прийти.

Зверь почувствовал на себе пристальный, изучающий взгляд, несколько секунд выдерживал его, стиснув зубы и пытаясь вникнуть в действие, потом сдался.

Она увидела его. Через весь громадный зал. В темноте кулис. Сквозь густую взвесь эмоций. Вопреки маскирующей игре теней и света. Что она могла разглядеть?

Ничего. Никого.

Она смотрела с любопытством и ожиданием. Чуть кивнула, приветствуя его. Глаза ее улыбались, и любопытство было понятно: Ойхе знала, кто он, Тенгер предупредил ее заранее. Но — ожидание?.. Чего она ждала? Он ведет себя как-то не так? Не так как должен?

Только вернув поклон, Зверь сообразил, что нахлынувшую сумятицу чувств спрятал за личиной старого упыря. Все вампиры с возрастом рискуют стать такими — разумными кадаврами без сердца, без эмоций, с навеки окаменевшими душами. Все вампиры боятся этого, а Зверю маска кадавра как родная пришлась. Если Ойхе эмпат, она может разглядеть в нем сейчас лишь ровное удовлетворение от невероятного голоса Анжелики. А если не эмпат, то не увидит и этого.

Княгиня коснулась руки Тенгера, тот вздрогнул от неожиданности. Это ж надо так далеко уплыть с музыкой, чтоб не заметить Ойхе! Не заметить свою женщину.

Зверь почувствовал приступ острой неприязни к Страннику, и не успел мысленно дать себе по башке за абсолютно неуместные чувства, как Тенгер взял Ойхе за руку, поцеловал пальцы.

Очень хорошо, что в оперные театры не ходят с оружием. Еще хорошо, что Тенгер отмечен Белым Богом, и тот, кто попытается причинить ему вред, огребет так, что мало не покажется. Это имеет значение для любой твари с инстинктом самосохранения, а у тварей вроде Зверя инстинкт самосохранения превалирует над всеми другими. Над инстинктом размножения уж точно.

Такой вообще есть? Или это как-то иначе называется?

Зверь опознал неприятное чувство, хоть самому никогда не доводилось его испытывать. Ревность. Подумать только! И как же это работает? Вот он увидел женщину. Женщина ему понравилась. И что? Он немедленно стал считать ее своей собственностью, а Тенгера соперником?

Да гребись оно вперегреб!

Это называется как-то иначе. То, что он обозвал «инстинктом размножения», называется иначе. И слово «понравилось» здесь уместно примерно настолько же. И этого чувства он не знал. Не так, как ревности, а просто не знал.

Полные алые губы шевельнулись, и Тенгер повернулся к Ойхе. Она была — как голос Анжелики, как пронизывающая душу музыка ангелов. Или музыка ангелов была ею? Тенгеру не составило труда перестать слушать Анжелику, прислушаться к словам княгини.

Зверь тоже прислушался. Точнее, присмотрелся. Науку чтения по губам еще никто не отменял. Тем более, по таким губам. По ним читать одно удовольствие, наслаждение просто — следить за движениями, за проблесками белых зубов в сладкой чувственной влажности…

«Стоп! — сказал он себе, радуясь, что мертвый, что сердце не бьется, а гипофиз не вырабатывает никакие дурацкие гормоны, — стоп! Отставить! Воображению — спать! Команда «умри!», понял, ты, Казанова недоделанный!»

У него получилось. Почти. Ну, достаточно, чтобы соображать, а не фантазировать.

Чары Ойхе подействовали на него так же, как действовали на всех, включая демонов. Включая демонов — это важно. Природа у демонов и ангелов одна, да и история учит, что на смертных женщин запали когда-то именно ангелы. Это потом они стали демонами. Что ж, вот она, смертная женщина — самая первая и самая лучшая. Сама суть смертной женственности. Бессмертная и идеальная суть. Отчего бы не подготовленному к встрече с ней ангелу не поддаться чарам, вопреки защитным механизмам?

— …почему он там? — говорили ее губы, — ты обещал привести его в ложу.

— Потому что придурок, — пожал плечами Тенгер. — Ему театральная машинерия интереснее, чем ты.

— Странник, ты чурбан, — Ойхе сжала губы, чтобы не улыбнуться, нахмурилась, и Зверь едва не закрыл глаза, чтоб не видеть, насколько красивее она стала, когда вежливое любопытство сменилось наигранным гневом. — Театральная машинерия ему интереснее знакомства с любым из князей. Повтори!

— Знакомства с любым из князей, — повторил Тенгер.

— Интереснее, чем женщины.

— Ладно, ладно.

— Не понимаю, как я тебя терплю.

— Привыкла за столько-то лет.

— Странник, ты невероятный чурбан!

Зверь представил, сколько времени они вместе. Попытался. Этот срок не измерялся годами, не вмещался в тысячелетия. Первый человек во вселенной и первый во вселенной человекоубийца, да куда бы они друг от друга делись?

Мысль не порадовала — и не должна была радовать. Но и не успокоила, что хуже, потому что подразумевалась как успокаивающая. Мертвому-премертвому мертвяку, которому машины интереснее женщин и князей, нечего ловить там, где есть Тенгер, Вечный Странник, вечный спутник Ойхе.

Световая завеса отрезала зал от сцены. Первое действие закончилось.

* * *

— Не знаю, что ты такое сделал, — ворчал Тенгер, крутя в лапищах глиняную кружку с пивом, — не знаю, что там у тебя за дайны, но ты себе здорово подосрал.

После премьеры прошло трое суток. Три дня и три ночи в Эсимене отмечали Новый год, а в день четвертый Вечный Странник явился искать спасения в Ваху. С жутчайшим похмельем.

Знал, к кому идти. А вот Зверь, например, понятия не имел, что Тенгер подвержен постинтоксикационному состоянию, вызванному злоупотреблением алкогольными напитками. Тенгер, он же неуязвимый, у него проклятие такое.

— Неуязвимость для похмелья была бы благословением, — прорычал Вечный Странник в ответ на неосмотрительно высказанное замечание.

Природная раздражительность, усиленная гипогликемией, вызванной распадом продуктов этанола в печени, плюс гиповолемия, плюс тошнота, плюс тяжелая головная боль — просто праздник какой-то!

Зверь не удержался от улыбки и, кажется, даже замурлыкал. Он, в отличие от обитателей Эсимены и прилегающих к Эсимене участков Трассы, провел трое суток новогодья безрадостно, безотрадно и безблагодатно. Ойхе не выходила из головы. Из памяти.

Из сердца?

Если говорить о сердце в метафорическом смысле, а не как о фиброзно-мышечном органе, то, пожалуй, да. Другое дело, что в этом смысле у Зверя сердца не было. То есть, было, но не для незнакомцев. Приемник раздражителей, подобных тем, что излучала Ойхе, у него отсутствовал, равно как и генератор соответствующих раздражителям эмоций.

Но она была так красива! Она была как-то не так красива, неправильно, не…

Да. Неправильно.

Красотой хочется делиться, потому что лучшее должно принадлежать всем, а Ойхе хотелось присвоить. Оставить себе. Чтобы видеть всегда.

Если уж совсем просто, то Ойхе просто хотелось видеть всегда. Всегда хотелось видеть. Трое проклятых суток с того мгновения, как Зверь отступил за кулисы и по-английски ушел с премьеры.

Никогда такого не было — никогда красота живых существ не поглощала его целиком, почти полностью парализуя способность думать. Но что делать, Зверь знал. Одержим-то он был не впервые. Поэтому он рисовал. Три дня и три ночи рисовал, не останавливаясь. Лицо Ойхе, глаза Ойхе, ее губы, ее волосы, ее голос, ее сумасшествие; трещинку во взгляде, сквозь которую рвалось яркое, страшное пламя ее души; длинные серьги под шелком чёрных кудрей…

Легче не становилось. Легче и не должно было стать. Рисование всего лишь помогало ничего не делать. Но иногда ничего не делать значило делать очень многое. Это важно, когда ты не знаешь, что делать, и просто бесценно, когда что делать — не знаешь.

И вдруг, после трех адских суток — такой подарок: бессмертный проклятый убийца с дикого похмелья. Воистину, сосуд благодати, воплощенное знамение о том, что праздники закончились и прямо сейчас плохо всем, кому было хорошо. Всем живым. На мертвяков правила не распространялись, а Ваха была населена исключительно мертвяками, но даже знать, что живым плохо, уже было хорошо. А Тенгера просто захотелось сожрать одним глотком. Но Странник же после этого свалится и уснет прямо тут, под столом, и не объяснит насчет дайнов, не объяснит, что такое Зверь сделал, и чем это чревато.

Зверь очень не любил делать что-то, о чем не мог потом вспомнить. Поэтому Тенгера он выцедил неспешно, аккуратно и не досуха. Испортить свое удовольствие чужим — от холодного пива и улучшающегося самочувствия — тоже мало приятного.

— Может, это ты придумал похмелье? — Тенгер поставил кружку и с некоторым сомнением закинул в рот шарик соленого творога. — Стал воплощенным злом и придумал похмелье сразу в будущее и прошлое, как это за вашим семейством водится. Не Господь же это сделал. И не Денница.

— Почему не Денница? — не понял Зверь. — Судя по эффекту, придумка самая что ни на есть сатанинская. К тому же, я не собираюсь становиться воплощенным злом, я собираюсь как раз наоборот.

— Воплощенным добром стать? — Тенгеру стало настолько лучше, что впору было пожалеть о проведенном курсе лечения. — Придумка сатанинская, но не в духе Сатаны. Сделать что-то хорошее, чтобы от этого становилось охренеть плохо — это не его. Да и Артур говорит, воплощенным злом ты уже почти стал. Он с Земли ушел, когда ты туда явился антихриста убивать. Там и началось-то только с твоим приходом, до того нормально всё было. Нет, — Тенгер покачал головой, — парадоксы — не твоя стезя. Даже не Денницы. Ты для них простоват. Злодейство с парадоксами никак не… — он покрутил пальцами, сцепил их в замок, — никак не так. Но на Землю ты пришёл, раз Артур оттуда ушёл, а если ты туда пришёл, значит, стал воплощенным злом, значит мог придумать похмелье и всем всё испортить.

— Ты сказал, я себе всё испортил.

— А. Ну это ты сейчас. При жизни, — Тенгер ухмыльнулся, — ты Ойхе в опере зачаровал. Она в бешенстве, ее раньше так только Артур бесил. К Артуру-то она привыкла, а тут ты.

— Зачаровал?

— Притворился, будто она тебе дороже неба, а потом в упор видеть перестал.

— Я?

— А кто? Артур без чар обходится, на одной только тупости. Он как про Мариам вспомнит, так у Ойхе настроение на весь день испорчено, а он про Мариам всегда помнит.

— Я не… хм… — Зверь прикусил язык.

Сейчас, пожалуй, лучше было помолчать и не спорить. Он не накладывал на Ойхе никаких чар, он и чародеем-то не был, а если Тенгер говорил о его способности подавлять чужую волю или умении нравиться, так для того, чтоб это сработало, нужен контакт. Жертва должна услышать его голос.

Но с Ойхе явно что-то произошло, что-то ее разозлило, задело так же сильно, как задевало поклонение святого Артура Приснодеве. И пусть лучше Тенгер думает, что Зверь сделал это — что?! — специально, чем поймет, что Ойхе заинтересовалась им сама, добровольно, в силу выверта собственной психики.

С психикой там нелады…

…эта женщина безумна. Она прекрасна и в душе у нее хаос, и отвести от нее взгляд нет ни сил, ни желания…

но у Тенгера с головой тоже не полный порядок, и Тенгер сейчас здесь. Не в гостиной даже, а прямо-таки в святая святых — в мастерской. На личной зверской территории. У Тенгера понятия личного пространства нет, ему пофиг, куда с похмелья вламываться.

— Значит, Ойхе в аудиенции отказала, — подытожил Зверь.

Он терпеть не мог, когда ему не верили (при условии, конечно, что говорил правду), и ненавидел, когда его наказывали за то, чего он не делал. В конце-то концов, он столько зла сотворил — выбирай, не хочу. Придумывать дополнительные поводы было со стороны окружающих просто несправедливо.

— Ойхе рвет и мечет, и требует тебя к себе, — Тенгер взглянул с явным неодобрением, — слушай, ну ты не мальчик уже, пора бы научиться понимать женщин.

И задумался:

— Погоди, если ты ее зачаровал не для того, чтобы разозлить, то зачем? Она бы с тобой, кстати, и так повидалась, ей интересно было. А теперь уж даже и не знаю… Моартулу она тебя не отдаст, конечно, но только потому, что ей не велено.

— Если я ее бешу, она захочет от меня избавиться, — Зверь выдумывал на ходу, с трудом выплывая против течения. Новые, непонятные факты захлестывали с головой, грозили утопить. Артур и Мариам; чары, которых нет; кто-то, способный запретить Ойхе отдавать его Моартулу… Он вцепился в единственную надежную опору в этом потоке: Ойхе хочет его увидеть.

Ойхе… ненавидит. Хочет увидеть. Встретиться с ней…

— Когда?

— Да хоть сейчас, — Тенгер пожал плечами. — Она три дня психует, должна подостыть уже, сразу в глаза не вцепится. Хотя, может и вцепится. Но, вроде, не должна. Артура она ни разу пальцем не тронула. А вот тронула бы, — закончил он угрюмо, — и не устоял бы наш святой. Куда Мариам до Ойхе?

Зверь не любил формальности, но признавал их полезность в непонятных ситуациях. Эта ситуация была непонятной от начала и до конца, и в ней не помешало бы немножечко формальностей, немножко чего-нибудь более четкого и регламентированного, чем «хоть сейчас». Все-таки, речь шла о правительнице княжества; о человеке, во всем равном демонам; о женщине в плохом настроении, обиженной лично на него. Явиться к Ойхе вот так, без предварительного согласования, без официальных процедур, было чревато навсегда сгинуть в каком-нибудь колодце с маятником.

Зверь, понял, что согласен на колодец. И на маятник. Понял, что если не сделает всё, чтобы как можно скорее увидеть Ойхе, то… сделает всё, чтобы как можно скорее её увидеть, но при этом может наделать ещё и каких-нибудь странностей. Если не сказать глупостей.

Ему категорически не нравилось то, что одержимость грозила взять верх над рациональностью. При этом, рациональная часть мозга подсказывала, что одержимость потому так и называется, что подавляет и разум, и даже инстинкты. А одержимость и рациональность вместе — во взаимодействии, в котором, по подозрению Зверя, одержимость тайком верховодила — намекали, что если делать то, что хочется означает — не делать глупостей, то надо делать то, что хочется.

Трясина размышлений казалась бездонной. Но когда, уже подходя к Карлу, Зверь поймал себя на том, что больше всего хочет просто перестать думать, он понял, что дно достигнуто.

Хорошо, что на Трассе не было никаких скоростных ограничений. И хорошо, что правила дорожного движения в княжествах не распространялись на вампиров.

…Вольф убрался, даже не попрощавшись. Услышал, что Ойхе его примет в любое время и тут же свалил. Это ж как ему домой хочется! Даже не внял предупреждению, что княгиня обижена за чары и хочет отомстить. С другой стороны, для того ведь и чаровал, чтобы обидеть. Пока он был Ойхе интересен, она бы его как зря не отпустила и не спешила бы помочь выбраться в тварный мир. А теперь-то, конечно, Вольф ей в Ифэренн не сдался. Ойхе его еще и подопнет для ускорения. И дверь на засов закроет, чтоб обратно не пришел. А потом постарается забыть. Как забывает о Мариам после каждой встречи с Артуром.

Тенгер улыбнулся. Ни один живой мужчина не выдержал бы её пути к забвению. Только бессмертный или мертвый мог быть с ней от начала и до конца. Но к мертвым Ойхе относилась как к детям, и мертвые считали ее матерью. Бессмертный же в Ифэренн был только один. А в былые времена он и в тварном мире был единственным. Тогда и привык всех остальных, кого Ойхе одаряла, озаряла или испепеляла мимолетным интересом, светом влюбленности, вспышкой страсти, считать однодневками, о которых не стоит беспокоиться. Они всегда были и всегда умирали; они всегда будут и всегда будут умирать.

Он оглядел мастерскую. Бывал здесь пару раз и неизменно удивлялся порядку. Сегодня что-то было не так… А, ну, да — голые стены. Светлый, гладко тесаный камень. Непривычно и неинтересно. У Вольфа обычно все увешано картинками, он же рисует, не останавливаясь, если только не чинит что-нибудь или не собирает заново из лишних деталей. Тенгер ткнул пальцем в стоящий у окна мольберт, и тот, включившись, разбросал по стенам последние рисунки. Сколько поместилось. Потом включился слайдовый режим.

Последних рисунков было больше, чем могла вместить просторная зала. Слишком много.

По мнению Тенгера, лишним был каждый из них.

На каждом была Ойхе. Даже там, где взгляд сначала видел лишь бессмысленные вспышки красок, лишь бессистемную пляску угольных штрихов. Бессистемность и бессмыслица били наотмашь, ослепляли, прожигали до самого сердца, и там, в сердце, образ Ойхе оставался саднящим четким клеймом. Как ожог.

Бессмертный. Живой. Не человек, но притворяется человеком всю жизнь, с самого рождения. Да уже того, что он родился, достаточно, чтоб считать его человеком. Ойхе забывает о Мариам после каждой встречи с Артуром. Но на этих рисунках она сама стала Мариам.

И это ложь от начала и до конца. Какая-то хитрая затея Вольфа, который в своем злодействе, врожденном, неотъемлемом, неосознанном, не останавливается ни перед чем. На то и зло, чтобы не останавливаться там, где добро не найдет сил продолжать путь. Вольф зачем-то рисует любовь. Он не знает любви и никогда не узнает, но читает души, как книги; вскрывает сердца, как ларчики без замков, и зачем-то перенес то, что увидел в душах и сердцах — чужое, не своё, непостижимое для себя — в рисунки. В бездонную память мольберта в своей мастерской. Тренировался, что ли, перед встречей с Ойхе?

Что ж, тогда он хорошо подготовился. Чары сработали безотказно.

Ойхе вышвырнет его из Ифэренн и из памяти…

Ведь так и случится? Она забудет.

Но чары уже сработали.

Никогда за бесконечные тысячи лет Ойхе не смотрела на Тенгера так, как посмотрела на Вольфа там, в опере. Один-единственный взгляд. Несколько секунд. Один-единственный взгляд, какого Тенгер не удостоился ни разу за вечность.

Пламя и дым над жертвенником с ягнятами. Стоп поникших колосьев — на другом, бессмысленном. Бог не взглянул на него. Богу нужна была не жертва. Любовь — вот то, что дал Ему младший брат. Любовь — вот в чем нуждалась Ойхе. Но Тенгер любил ее. И он любил Бога.

Не так. Нет пламени над жертвенником, нет пламени в черных сумасшедших глазах. Нет… ни Бога, ни любви.

Тогда, на заре жизни своей и мира, Тенгер понял, что, если не можешь принести правильную жертву, пусть не будет никого, кто может. Чтобы не было выбора. Он ошибся. Ведь так? Семь тысяч лет он жил, зная, что ошибся, мечтая исправить ошибку, веря в возможность прощения.

Нет. Тогда он всё сделал правильно.

Для выхода в юор ему не нужны были никакие ухищрения. Любой, у кого есть душа, может обратиться к демонам напрямую, но любой, у кого есть душа, всеми силами постарается избегнуть этого. Никто не хочет стать проклятым.

Кроме того, кто уже проклят. Возможность прощения, возвращения к Богу, не стоила любви. Ойхе была той жертвой, которую хотел от Тенгера Всевышний. Что ж, семь тысяч лет назад Он не получил того, что хотел. И теперь не получит.

ГЛАВА 6

«Жизнь придаётся к подобной любви в довесок, так как любовь — это вечность, а жизнь — лишь миг».

Тим Скоренко

Всё здесь не просто напоминало о ней, всё было ею. Вся Эсимена была — Ойхе. Ойхе была Эсименой.

Это обычное дело для Ифэренн: каждый князь — княжество, каждое княжество — князь. Но князья — демоны, а Ойхе — человек. Зверь не появлялся в княжествах и ему было наплевать на князей. А в Эсимене он бывал регулярно. И… очевидно, что ему было не наплевать на Ойхе.

Странное чувство. Не одержимость, она-то, понятно, странная, но он принял её и искал методы подавления. Странное чувство — ехать по Эсимене и видеть Ойхе во всём. Как будто она раскрыла для него свою душу. Опасное чувство, потому что раскрыта лишь та часть души, которую открывают для любого. Публичная часть.

Можно так сказать о душе? Да запросто!

Полторы тысячи километров они преодолели за час с небольшим. Карл был идеальным автомобилем. Карл взял Кубок Трассы, что ему серпантины Эсимены, отвесные скалы, ощетиненные соснами обрывы, копья пустынных шоссе, пронзающие марева миражей? Готовясь к Большой гонке, Зверь не полагался исключительно на посмертные дары. Даже, чтобы выдержать сверхвысокие скорости, автомобилю мало мощного двигателя и хорошей аэродинамики, что говорить о Гонке, где скорость — меньшее, что требуется от пилота и машины? Поэтому за два месяца подготовки Карл был пересобран весь, до последней заклепки. Зверь воплотил в реальность все, что счел при первой встрече с Карлом хорошим потенциалом.

В Ифэренн ничего не было реальным. Но это без разницы. Есть ведь тут Тенгер, есть Артур, Ойхе есть.

И Карл.

Легкий, прочный, маневренный, он готов был к подвигам — хорошо, что хотя бы не рвался к ним. А то сложно бы ему пришлось с хозяином, который от подвигов старается держаться подальше.

Для того и в Сидену приехал, чтоб между ним и подвигами пролегла граница, неизмеримая ни временем, ни расстоянием.

Ойхе знала о том, что он в Эсимене, с того момента, как Карл въехал в княжество с Трассы. Кто бы сомневался? Им, может, даже «зеленый свет» дали на весь путь от пограничья до Сидены, да только они так спешили, что не заметили. Ойхе тоже спешила. Отделаться от них хотела. В смысле, от него, от Зверя. Карл ее не обижал, к Карлу у Ойхе претензий не было.

Зверь ее тоже не обижал, а всё-таки обидел. Это нормально. Не для него, нет, он никогда не ошибался, и причинял боль, только если хотел ее причинить. Хотел, правда, почти всегда, но это уже издержки воспитания. Он никого не обижал случайно. Ойхе об этом знала. Точнее, об этом знал Тенгер и рассказал Ойхе. Ну, один черт, получается, что Ойхе об этом знала. Зверь причинил ей боль, Зверь не мог сделать это случайно, значит, он сделал это намеренно.

Простая логика. Приемлемая. Непросто другое: почему Ойхе стало больно от его… чувств? восприятия? От его реакции на нее. В нее влюбляются все, кто видит, она создана для того, чтобы в нее влюблялись. Первый человек, да не просто человек — первая женщина. Бог сотворил идеал. Альфа-версию идеала, но когда речь идет о творчестве такого уровня, продукт идеален на любой стадии. Бета-версии — Ева и Адам — проходят сейчас публичное тестирование, включающее совместимость с другими живыми созданиями, но и они тоже идеальны. Фактически-то тестирование предназначено не для разработчика. Доработать себя до финальной версии — задача для них и для их потомков, не для Белого Бога, который и так знает, чем всё закончится.

А Ойхе никто не тестировал. Ее никто не испытывал. Она — первая и единственная. Не повторенная ни в ком. И любой, увидевший, ее отдает ей сердце. Так ведь?

Ну, да. И что тогда не так?

Все мысли, здравые и нездравые, вылетели из головы, когда, подъезжая к парковке у окружающей дворец пешеходной зоны, Зверь увидел там Ойхе.

На парковке.

Нет, правда.

Парковка была абсолютно пуста. От края до края. Ойхе стояла на дальнем ее конце, в сени деревьев парка, ее темно-зеленые одежды сливались с густой зеленью листвы.

Она увидела Карла и пошла к нему.

Зверь смотрел.

Карл остановился, едва съехав с шоссе. Он-то удивлен не был, ему без разницы, княгиня там или кто, на парковке или где, но Зверю мозг отказал и Карл, почуяв неладное, встал, где ехал. Конечно, было нехорошо заставлять даму идти к машине через стометровую, открытую всем ветрам площадку, но Зверь смотрел на Ойхе и хотел, чтобы мгновение остановилось. Карл понял его по-своему, и попятился. Не остановить мгновенье, так хоть продлить. Увеличить расстояние между собой и женщиной, чью походку хозяин нашел эстетически привлекательной.

Неотразимой.

Зверь выругался шепотом. Карл замер на месте. Ругаться не стоило даже про себя. Наверное. Это же Эсимена, Ойхе тут знает всё, всё видит и слышит. Но… да что за на хрен, вообще, происходит?!

Выйти из машины и открыть для Ойхе дверь Зверь все-таки сообразил. Ну, фигли, поднаторел в этикетах, пока служил в Старой Гвардии. Пообтесался на балах, нахватался придворных политесов.

— Я не могу запретить вам прийти в мой дом, — сказала княгиня вместо приветствия. Пристегнуться она, конечно, и не подумала. — Но ваше присутствие испортит там всё, мне неприятно даже то, что вы смотрели на деревья в моем парке. Поэтому я предпочла встретить вас подальше от дворца.

— Деревья прикажете вырубить? — светски поинтересовался Зверь.

— Много чести для вас, — Ойхе разглядывала его, как… ага, как все, кто знал, кто он. Как кошачье дерьмо на подушке. — Недоумок, — выдохнула она и откинулась на спинку кресла. — Даже близко не осознаёте своего статуса.

«Статус» — кроме превращения его в глазах окружающих в кошачье дерьмо — подразумевал, что выражения вроде «недоумок», «много чести» и разные другие в этом роде, неприменимы к нему даже со стороны князей. Но это если б он от князей не прятался. А так… Живой собаке-то всяко лучше, чем мертвому льву.

— Это салонный прием? — уточнил он, — или нужно куда-то ехать?

— Карту, — приказала Ойхе.

Карл послушно развернул над приборной доской карту исследованных областей Ифэренн.

— Энирива, Амаль.

Бесконечные пространства Ифэренн сменились сетью городских улиц. Энирива — город на севере. Две с половиной тысячи километров от столицы. А Амаль — это?..

Карл не знал, что такое Амаль и где он расположен. И Зверь не знал. На карте никакого Амаля не было.

Ойхе закатила глаза.

— Светлячковая улица, — сказала она. — Супермаркет «Гебер». Построить маршрут.

— Две тысячи шестьсот километров. И еще десять — по объездной Эниривы, потому что из города до «Гебера» не доехать. Светлячковая — пешеходная улица, она состоит из ступенек и деревьев.

Зверь хотел спросить, что там в «Гебере» такого, что поможет ему вернуться домой. Про эту сеть супермаркетов чего только не рассказывали. Людей там точно можно было покупать. Когда-то. Пока христиане не прикрыли лавочку. Нет, в главном зале, конечно, человечиной не торговали ни живой, ни мертвой, но контакты с правильными менеджерами из службы логистики значительно облегчали доставку людей в Пески.

После прихода к власти христиан некоторые правильные менеджеры раскаялись и приняли крещение, некоторые — нет, и все были наказаны в соответствии со статьями уголовных кодексов тех княжеств, где они занимались работорговлей. Богу — богово, а закон — это закон. Повезло только маруанцам, жителям Мару, подданным князя Даалнаму. На Мару рабовладение и работорговля были легальным бизнесом.

— Что такое Амаль? — спросил Зверь.

— Озеро, — холодно произнесла Ойхе. — Вы его и без меня найдете. Я могу вам помешать, но не должна, и поэтому не буду.

Здесь действовали те же правила, что и с запретом приходить в ее дом. Все княжество, вся Эсимена — её дом. Ойхе может выкинуть его отсюда, отправить на Трассу и никогда больше не позволить пересечь границу. Это в ее силах. Но она не должна этого делать. Ойхе говорит «не должна», Тенгер сказал «ей не велено». Кем не велено? Кому не должна?

Спрашивать у Ойхе Зверь не собирался. У него Тенгер был, чтобы вопросы задавать. От Ойхе нужно было получить дальнейшие инструкции — очевидно же, что «найдете и без меня» не означало: «катитесь к озеру и утопитесь в нём», как бы ей этого ни хотелось. А княгиня, свернув карту нетерпеливо щелкнула пальцами:

— Вы собираетесь ехать или будете стоять тут весь день?

Карл вылетел на шоссе, будто парковка жгла ему колеса. Зверь чувствовал себя примерно так же и надеялся отвлечься быстрой ездой. Каким бы ты ни был охрененным пилотом, транснациональное скоростное шоссе предъявляет свои требования к вниманию и сосредоточенности. Тут, знаете ли, не до красивых женщин в салоне.

Угу! Помечтай! Не до женщин ему, как же!

Скоростное шоссе оказалось пустым. Ойхе вывела их с Карлом в слои реальности, лежащие между слоями реальности. Вот, интересно, она разве не может просто взять и перенестись к озеру? Может, конечно! Это же ее княжество.

Не хочет.

Потому что?..

Потому что, видимо, для этого придется впустить его в свой дом дальше прихожей. Наверное, даже дальше гостиной. А ему и в гостиной-то не место. Зверь, впрочем, отнюдь не возражал против поездки. Несмотря на все предстоящие сложности. Чем дольше Ойхе будет рядом, тем…

Перемать! Тем хуже!

Два с лишним часа притворяться мертвым — по-настоящему мертвым — это совсем не то, что четыре месяца притворяться вампиром. В том смысле, что когда Ойхе так близко, оживет даже настоящий мертвяк, глубоко и основательно закопанный. А ненастоящий просто спятит.

— Нам довольно долго ехать, — сказал Зверь, когда с городских улиц они вылетели на упомянутое шоссе и помчались на север, вдоль закрывшей море горной гряды.

— Переживу, — отрезала Ойхе.

Он-то переживет. Он за себя не ручался.

— Это были не чары, — сказал Зверь, после паузы. — Нам долго ехать, отнимать у вас неприятные эмоции я не рискну, но то, что вы их испытываете меня не радует.

— Хорошо, что вам плохо.

— Ну… я бы сказал, что это вам плохо.

Между прочим, так и случаются убийства на бытовой почве. Ойхе из себя выводить — это не над Анжеликой гиенить.

Зверь покосился на ее профиль, и сердце чуть не начало биться. Вот это точно чары. Божественное создание, блин! В буквальном смысле. Если Ева так же действовала на людей, Адаму пришлось нелегко.

— Это были не чары, госпожа, — повторил он. — Любой, кто видит вас, хоть живой, хоть мертвый, испытывает эмоции. Очень сильные. Даже если бы я знал, что мои чувства обидят вас, я… ничего бы не смог сделать. Нельзя отключить эмоции до того, как они включились. Ничего нельзя выключить, пока оно не включено.

— Вы. Понятия. Не имеете. О чем говорите, — Ойхе взглянула на него так, что Зверю показалось, между ними встала стена огня.

Деморализующее ощущение.

Она не отвела взгляд. Продолжила, чеканя каждое слово:

— Морок, который вы навели, то, что, по вашему мнению, чувствуют те, кто меня видит, не имеет ничего общего с тем, что чувствуют те, кто меня видит. Это понятно?

— Нет, — Зверь покачал головой. — Это был не морок. Морок я навожу сейчас.

— Просто заткнитесь, — Ойхе вновь стала смотреть на дорогу.

Что ж, он сделал все, что мог. Кто может, пусть сделает лучше. Тенгер может. Через полтора часа Ойхе перестанет быть проблемой. Через полтора часа проблемой перестанет быть весь Ифэренн. Даже если для этого действительно нужно будет утопиться в озере Амаль.

В этот миг и ожил юортер. Номер — знакомый. Но лишь потому, что такие номера нужно всегда держать в памяти. С ним пытались связаться из карештийского храма. Из самого сердца инфернального христианства. Со стационарного юортера, в котором не было ни капли магии…

— Волк, тебя нашли, — рыкнул динамик, стоило лишь принять вызов. С такими родными интонациями рыкнул! Чужим голосом, но твою же мать…

Что значит нашли?! Какого черта?!

— Тенгер сдал тебя демонам, — человек на той стороне не собирался ни представляться, ни дожидаться вопросов. И это тоже было до боли знакомо. — Если ты еще не решил возвращаться на Землю, срочно отправляйся в Карешту. Так быстро, как только сможешь.

— Привет, Артур, — сказала Ойхе. — Прямо сейчас принц едет на Амаль. Довольно быстро.

— Прикроешь его?

— Нет.

— Ладно. Я выйду к озеру через Поместье. Отбой.

— Он мог бы воспользоваться ангой, — холодно произнесла Ойхе.

Она, вроде бы, ни к кому не обращалась, но Зверь все равно бросил на нее взгляд, давая понять, что слушает.

Он бы ее слушал, даже если б она начала декламировать детские считалки. Любое слово, сказанное ее голосом, имело ценность просто потому, что было произнесено.

Об ангах он знал. В общих чертах. Каждая анга была привязана к тому княжеству, правитель которого создал ее или позволил создать — тут мнения расходились — и ее обладатель мог приходить в это княжество или в резиденцию князя в чужих землях из любой точки Ифэренн. У христиан были анги, они отличались от остальных тем, что позволяли приходить не только в Эсимену или во дворцы Ойхе во владениях других князей, но и в любой из соборов, возведенных в столицах княжеств. Широкие возможности. В войне решающую роль играют коммуникации и мобильность, и благодаря Ойхе, у христиан были преимущества в том, и в другом.

Преимущества перед людьми.

Но как раз с людьми христиане не воевали и не могли воевать. Демоны же превосходили их во всем.

Добраться вот только не могли.

Потому Артур и велел искать убежище в Кареште. Там сердце инфернальной церкви. А то, что Зверь даже в город скорее всего, войти не сможет — сгорит на подходах — так, насколько он успел узнать о святом Артуре, тот считает сожжение лучшим исходом при любых обстоятельствах. Аутодафе не зря так называется[30].

Ойхе права: чтобы выйти к озеру, Артур мог воспользоваться ангой. Однако он предпочел пойти туда через Поместье — владения Семьи, владения Моартула и Змея, и своей жены Марийки. Почему?

— Моартул ждет вас на шоссе, сразу на всех слоях, — сообщил юортер. Угу. Артур-то дал отбой, но Зверь связь не отключал. — Змей вмешиваться не будет.

— Слава Богу, — шепотом выдохнула Ойхе.

Вот тут уж Зверь сделал вид, что не услышал. Потому что… она, вообще-то, не собиралась его прикрывать, она вроде бы хотела, чтобы демоны или Моартул, или Змей — да кто угодно — забрали его. Это понравилось бы ей больше, чем его успешная ретирада на Этеру.

— Они враги, — Ойхе смотрела вперед. — Но всегда считаются друг с другом. Пророки… — Она пристегнулась и добавила раздраженно: — А Моартул не считается ни с кем.

Пристегнулась? На абсолютно пустой, идеально ровной дороге в машине с пилотом, которому нет равных ни на земле, ни на небе?

Плохо дело.

Шоссе позади зашевелилось. Довольно далеко от стремительно летящего Карла — на проекции заднего обзора не разглядеть подробностей. В том, что Моартул быстро сделает поправку на скорость машины, Зверь не сомневался, но Карлу бессмысленно было создавать помехи на дороге.

И Моартул об этом знал. Об этом все знали. Значит…

Дело не в помехах.

Они хлынули под колеса живой волной: звери, змеи, ящерицы, насекомые. Птицы пикировали сверху, чтобы разбиться о лобовое стекло. Зверь сбросил посмертные дары, как сбрасывает балласт аэростат, теряющий высоту. Пронесся колесами по живому ковру из скорпионов, пауков и фаланг, по мягким тельцам феньков и сурикатов, бампером расшвыривая с пути сайгаков, косуль, рыжих пустынных волков… Выдохнул, скрипя зубами, чтоб не материться вслух. Закрыл глаза и приказал им убираться. Уходить, улетать, уползать — бежать от него и от Карла. Они все были живы. Они, мать их, даже не были напуганы. Моартул бросил их на смерть, под колеса Карла, не для того, чтобы создать помеху.

Старый ублюдок, мразь, проклятый людоед из проклятого Средневековья, он распоряжался звериными жизнями, как человеческими. И знал, что Зверь так не сможет. Знал, что Карл не станет убивать. Думал, что остановит их.

Да вот хрен там!

Что он собирался сделать, если бы они остановились?

Какая разница?! Птицы, звери и гады убрались с дороги, разбежались, попрятались. Он сильнее Моартула. В этом — сильнее. Тут ведь как? Кто на что учился…

…И все повторилось. С точностью до последней мелочи, до скола на сайгачьем копыте, до поворота маховых перьев в ястребином крыле, до яркости обновленной чешуи на спине кобры. Моартул свел время в кольцо, поймал Карла в беличье колесо секунд. Остановил, хоть машина и неслась, как прежде, по защищенным посмертными дарами живым, ошеломленным тварям.

А терять было уже нечего. Все равно ведь нашли. И Зверь сделал то, что Моартул точно не умел — вопреки предупреждению Артура. То, что умели только демоны. И ангелы. Он свернул на другой слой Ифэренн. Не в тот, с которого Ойхе вывела их на пустую правительственную трассу. В соседний. Не пустой. Карл, петляя, пронесся между ошеломленными вторжением негуманоидными созданиями — Зверь даже понять не успел, транспорт они или пешие путешественники. Или не пешие? Вылетел на следующий слой, где стадо неандертальцев неторопливо шествовало по бескрайней саванне. Первая директива предписывала валить отсюда быстрее, чем от алиенов с прошлого слоя — не хватало еще оставить в памяти человечества неизгладимый шрам в виде самоходной швейной машинки.

Только выехав на очередной слой из бесконечного множества, Зверь сообразил, что неандертальцы, во-первых, не оставили в памяти человечества ничего кроме скелетов и примитивных орудий труда, а, во-вторых, что это Ифэренн, загробный мир, и встретились им, скорее всего, бывшие владельцы тех самых скелетов. И примитивных орудий труда. Пожранные кроманьонцами задолго до нечаянной встречи с Карлом.

— Он бегает по Африке… — слова сами вырвались, нелепые, неуместные, но уж лучше стихи, чем ругательства, — и кушает детей.

— Анга! — крикнула Ойхе.

Зверь ничего не увидел и не учуял, но дорога лезвием врезалась в ущелье, не оставляя возможности повернуть. Если где и устраивать засаду, так здесь. Поэтому Карл снова прыгнул наугад, вырвался на оживленное шоссе.

— Анга — это юор, — бросила Ойхе, — вам нельзя в юор.

Да уж, конечно! Там он завязнет, как муха в меду. Может, и сумеет дать бой одному-двум князьям, но их двенадцать… одиннадцать без Ойхе. Уже точно без Ойхе.

— Еще анга!

Да тешер штез их мать-эльфийку! Вот зачем Моартул останавливал Карла. Чтобы накрыть ангой, вытащить… куда? Либо в Поместье, либо сразу в Преисподнюю. Ему можно. Демонам — нельзя, демонам Ойхе за самоуправство даст по морде когтистой лапой, а с Моартулом они друзья.

И теперь кто-то из демонов использует ангу Моартула на разных слоях Эсимены? Артур сказал: он ждет сразу на всех слоях. Но Моартул не станет помогать демонам, и не примет помощи от них. Он же упоротый. Он христианин пострашнее Артура.

— Это кто-то из фейри, — в голосе Ойхе смешались удивление и злость.

Еще того не легче! Фейри решили, что не так будет страшен Зверь после смерти, как Моартул при жизни?

Карл метался между слоями реальности — воображаемой, зарсдарат![31] что за бред, вообще, воображаемая реальность?! — перепрыгивал со сверлящих воздух эстакад на ровные как стол солончаки, с грунтовок — на двадцатиполосные шоссе, один раз чуть не утонул, выскочив на бескрайнюю и возможно бездонную водную гладь, по которой во все стороны двигались разнообразные плавсредства… Анга появлялась впереди; падала сверху; раскрывалась снизу, под колесами, промахиваясь на какие-то доли секунды. Так не могло продолжаться долго. Моартул и неведомые фейри справлялись все лучше, анга оказывалась все ближе на каждом из слоев. И Немота уже не была спасением. Озеро Амаль — оно в Немоте или на самой ее границе. Зверь надеялся — и Ойхе, наверняка, тоже, — что во владениях фейри они получат передышку… Но теперь уже не было смысла прорываться к озеру. Однако и сдаваться было нельзя.

Делай, что должно, блин…

Вторая часть фразы Зверя категорически не устраивала. Он знал, что будет. Он не знал, что делать.

— Не могу, — выдохнула княгиня. — Не получается удержать вас. Вы принадлежите им. Семье.

Да хрена лысого! У ангелов нет семьи. Нет родства по крови. У ангелов и крови-то нет. Ангелов, мать их, вообще не бывает!

Карл проломил стену цветущих кустов и понесся к берегу небольшого светящегося озера. Колеса взрывали мягкую землю, с бампера свисал пучок цветов, не хватало только рева двигателя и бензиновых выхлопов, чтобы окончательно убить сказочное умиротворение этого лишенного музыки места.

Нет музыки.

Немота.

Тишина и свет.

Свет, полыхнувший до небес, сияющим копьем пробивший ватные слои снийва, ослепивший до мучительной рези в глазах. Зверь едва успел остановить Карла — еще миг, и тот влетел бы в золотое пламя. Еще миг и от Зверя осталась бы кучка пепла на кресле. А может, не осталось бы вообще ничего.

Он думал, что Моартул хуже Артура? Он думал, что Артур — святой? Как отец Грэй?

Это ж надо было так ошибиться!

— ОН МОЙ!!! — пророкотала Немота низко-низко, на грани слышимости. Слова завибрировали в костях, в композитном пластике корпуса Карла, в звоне украшений Ойхе.

— Он ничей, — ответил Свет человеческим голосом. — Вырастет — сам определится. Я его, может, крестить хочу. Ты что против?

Ойхе издала странный звук, то ли смешок, то ли всхлип.

— Артур… Хуже всех демонов.

Это Зверь и сам видел, хоть перед глазами все еще плясали огненные червяки. Свет уже не резал взгляд, и святой Артур предстал перед ними во всей красе. В полевом камуфляже ордена Храма, с плазменной винтовкой за спиной и с топором на поясе.

Святой. Грешников пугать такими святыми. А в ночи на такого нарвавшись и праведник обгадится.

— Ты свою-то душу не сберег, где тебе спасать чужие? — теперь и Немота обрела плоть. Всадник в золотых и алых одеждах на гигантском гнедом скакуне выехал из темноты, навис над Артуром. Тот и сам был высоченным, а подсветка еще добавляла роста и габаритов, и оттого оба — и живой святой, и владыка мертвых, казались ненормально большими. И не казались людьми. — Волк проклят.

— Да ни хрена. Я его отмолил. Моартул, господарь, — в голосе стало чуть меньше веселья, но вряд ли дело было в напоминании о проданной дьяволу душе. Зверь, скорее, счел бы едва заметную смену интонаций дискуссионным приемом. — Кого именно ты хочешь спасти? Не надо десяти праведников, но хотя бы одно имя, хоть одно лицо. За кого там, в Тварном мире, ты готов погубить чужую душу? Он-то настоящий, и он прямо здесь, — Артур кивнул в сторону Карла. — Вон сидит, пырится. Ну забери его, отведи к Змею, скажи: знакомься, Михня Владович, это твой единственный сын и наследник, замучай его, пожалуйста, до смерти.

— На Земле остался твой брат, — Моартул не последовал доброму совету, а Зверь ведь почти ждал, что он это сделает, хотя бы назло Артуру. Мог бы, впрочем, догадаться, что владыка мертвых уже не в том возрасте, чтобы поступать назло борзым церковным спецназовцам.

— Альберт точно спасибо не скажет, если Змей ради него родного сына убьет. Я же говорил вам, я вам это не перестаю говорить: Волк пришел на Землю. Это он меня оттуда выжил всему Ифэренн на радость. Вы говорите, что я пророк, ну так будьте последовательны, верьте в мои пророчества. Дай ему время пожить, господарь, осталось-то всего ничего. Никуда он от себя не денется.

Хуже всех демонов. Не тому досталось прозвище Змей, ох не тому.

Заявление о том, что он уже вернулся на Землю, просто еще не дожил до этого момента, Зверь привычно пропустил мимо ушей. Он много раз слышал об этом от Тенгера, но не всякий бред, многократно повторенный, становится идеей. А прислушиваться к бреду — увольте.

К тому же, если б он вернулся на Землю, демоны, живущие во всех временах одновременно, знали бы об этом. И не охотились бы на него здесь и сейчас. А раз они продолжали охоту, значит, считали, что в этом есть смысл.

Из этого следовало, что добровольно он на Землю не вернется, но демоны его рано или поздно поймают. И вернут. А Эльрик этого не одобрит, отправится на выручку и… всё. Это демоны учитывают? Не важно! То есть, важно, но не сейчас. В дебри вероятностей и взаимосвязей, доступных демонам, обитающим во всех «когда», но не во всех «где», Зверь предпочитал не углубляться без поддержки тяжелой артиллерии в лице профессора Даргуса. А сейчас значение имело только то, что ало-золотой всадник развернул коня и растаял в беззвездной темноте. Он поверил Артуру? Или даже для него перебор — собственноручно отдать внука на заклание сыну? Они верят в родство, семейные связи, единую кровь, думают, что всё это и правда существует. Для них. Думают, что в этом они не отличаются от людей. Даже Змей так считает.

Зверь подумал о Гуго, о своей ангельской природе, о его — сверхчеловеческой, нечеловеческой, волшебной. И еще подумал, что если б было кому сказать спасибо за то, что Гуго есть, просто есть, просто существует, живет в Саэти, он бы сказал. А то, что Гуго… верит в родство, семейные связи, единую кровь, не измерялось никакой благодарностью. Так почему Моартул оставил погоню?

Потому что… наплевать почему. Вот оно, озеро Амаль. Выход из Ифэренн. Путь к Эльрику.

— Я объясню, что делать, — произнесла Ойхе, и голос ее отозвался во всем теле Зверя, в крови и мышцах, в костях и сухожилиях, пронизал мозг. Даже Карл, кажется, вздохнул, изумленный этой вспышкой досады и злости.

Никогда больше не видеть ее, никогда не слышать, не чувствовать ее запаха, ее тепла, не ловить краем глаза переливы легкого шелка на мягких кудрях. Велика ли цена за спасение?

Да это вообще не цена. Ойхе есть в каждой женщине тварного мира, Ойхе, вроде как, есть даже в каждой негуманоидной женщине, Ойхе просто есть, и этого должно быть достаточно. И будет. Не вопрос. Но вот это… недоступное, недостижимое… то, что было у Гуго, было у всех, кроме него, то, без чего он был идеален. В отличие от всех. Он ведь почти понял, пока ехали сюда. Почти смог понять…

Да хрена! В том и смысл, что его лишили этого при сборке, сразу. Не отобрали потом, а просто не стали встраивать. У него и слота под это не было. И места в платах не оставалось, чтобы впаять туда дополнительную микросхему. Не говоря уж о том, что времена микросхем и пайки остались в далеком прошлом. Древние земные технологии, которые даже там уже, наверное, всеми позабыты.

— Да, конечно, — Зверь вышел из машины, обошел ее, чтоб помочь выйти Ойхе.

Артур с отсутствующим видом набивал трубку. Озеро у него под ногами светилось — сотни тысяч крошечных огоньков мерцали на дне, похожие сквозь водную толщу на звезды.

Уже скоро. Будут настоящие звезды, настоящее солнце. Настоящее небо. Можно будет взлететь. Куда бы он ни вернулся — а скорее всего, выйдет он прямиком к Эльрику, как бывало раньше — первым делом он заберет Блудницу и раз десять облетит Этеру, начав с экзосферы и закончив сверхмалой высотой. На сверхмалой — интереснее всего, но начать надо сверху, чем дальше от поверхности, тем лучше. Чтобы убедиться, что снийва нет и ничто на свете не мешает ему летать.

— Нужно загадать желание, — сказала Ойхе, — и достать жемчужину. Это они светятся. Дно Амаля состоит из жемчужных россыпей. Если желание настоящее, жемчужина останется у вас, если нет — растворится и утечет водой.

И какого же тэшера ему никто не рассказал об этом раньше? Выход из Ифэренн был под носом, в каких-то четырех тысячах километров от Вахи, а он знать не знал об этом, и как идиот… А что он делал, как идиот? Искал подступы к Ойхе, чтобы узнать от нее, единственного в Ифэренн нормального живого человека, как отсюда выбраться. Нашел. Узнал. Всё правильно сделал.

Держась подальше от Артура, чья золотая подсветка была для черных властелинов опасней, чем солнечный свет для вампиров, Зверь подошел к воде. Выбрал жемчужину. Голубую, неяркую, больше похожую на бирюзу. У матери было много украшений из бирюзы. И костюмы, в которых она выходила на арену, тоже были расшиты бирюзовыми бусинами. Искусственными, конечно. Когда вокруг тебя постоянно обезьяны, еноты, лемуры и прочая живность с руками, натуральных камней не напасешься…

Змей убил её. И отца. Змей убил их, чтобы легче было убивать его душу. С этой же целью Змей создал его без бага, заложенного в душах всех, у кого вообще есть душа.

Зверь взглянул на жемчужину, похожую на бирюзу. Сунул руку в воду и поднял со дна сияюще-белую, ясную как солнечный день, почти прозрачную в своей чистоте звездочку.

Он хотел знать. Ему нужен был этот чертов лишний слот, лишний во всех смыслах, не просто бесполезный — вредный. Потому что Ойхе… — теперь-то он понимал — там, на премьере, она увидела то, чего нет. То, чего не могло быть. Увидела. Поверила. И обманулась.

Любой, увидевший ее, отдает ей сердце? Да как же! Сердца отдают другим. Дочерям Евы, чья плоть — плоть земли, а душа — музыка и свет.

Кто по своей воле бросит сердце в огонь?

Он сейчас что, в самом деле больше думал о том, чтобы ей не было больно, чем о своем спасении?

Нет. Он просто не думал больше ни о чем.

Жемчужина светилась в ладони. Казалось, она должна обжечь холодом, столько в ней было ледяной белизны, но ничего такого он не чувствовал. Просто камешек, как галька, только красивый. Ничего не изменилось. Желание не сбылось, а жемчужина не превратилась в воду. Зверь не сказал бы о себе, что у него вечно все не как у людей, потому что у него и не могло быть как у людей. Но не до такой же степени, чтобы давали осечку волшебство и проверенные на практике мифы.

— Не работает, — буркнул он, констатируя очевидное.

— Работает, — возразила Ойхе, тоже констатируя очевидное. Очевидным для них было разное. Для него — не сбывшееся желание, для нее — наличие жемчужины. — Работает, — повторила она, — но… может быть, надо подождать? А может быть, портал открылся где-то в Немоте? Будь он в Эсимене, я бы его почувствовала.

— Портал я не заказывал, — Зверь подбросил жемчужину на ладони, поймал и протянул Ойхе, — я хотел узнать, как это — любить. Но ничего не изменилось, я смотрю на вас и… всё как было, так и осталось.

У нее глаза стали… шефанго бы, наверное, нашли слова, чтобы описать этот взгляд с нужной долей поэтичности, а Зверю, кроме нецензурщины в голову ничего не пришло. Удивленные — это очень мягко, но все выражения, в полной мере передающие степень изумления во взгляде княгини, были крайне неуместны в подобных обстоятельствах.

— Не слишком умен для черного властелина, да? — заметил Артур, мгновенно снизив градус напряженности до минусовых значений.

— Он и не должен, — отозвалась Ойхе. Шелковая завеса соскользнула с ее кудрей на лицо, скрыв от взглядов, — зло не должно быть умным. И все равно он гораздо умнее Дрегора.

— Это верно, — Артур окутался клубами дыма из трубки, — он не злит Звездного.

— Я все еще здесь, — сказал Зверь.

— Это потому, что ты загадал не то желание, — Артур был сама любезность.

— Я все еще здесь, — повторил Зверь, — а вы говорите обо мне в третьем лице. Это невежливо.

— Вежливость — для мирян, — Ойхе вздохнула и сжала жемчужину в кулаке, — если бы я загадывала желание, оно было бы об этом. О том, что сейчас. Здесь.

— Ну, так ты об этом молилась, — Артур пожал плечами, — молитвы-то уж всяко вернее колдовства и богопротивной магии. Волк, тебе нужно уйти в Карешту, пока на тебя не набросились все демоны мира.

— Мне тоже нужно уйти в Карешту, — сказала Ойхе. — На меня все демоны мира уже набросились.

ГЛАВА 7

«Снова аккорд — и не стоит славы

Жизнь и смерть, и глоток отравы

Примет любой, кто в рассудке здравом

Будет твоей красотой снесён,

Музыка станет твоим довеском,

Твой силуэт над любым оркестром…

…главное, чтобы нашлось мне место,

Место в партере — и к чёрту всё».

Тим Скоренко

Все демоны мира вдруг заметили существование в мире вампиров. Бессильные причинить вред христианам, укрывшим у себя Зверя; не способные натравить на христиан других людей, справедливо боящихся защищавших поселки вампиров, демоны взялись за собственно вампиров. Те отступили в Пески и христианские миссии, оставив без прикрытия не охваченные благодатью крещения тийры, а дальше события должны были развиваться по логичной и предсказуемой схеме: вампиры, не имеющие своих земель, слишком жадные, чтобы бояться демонов, захватят тийры, из которых ушли хозяева, после чего все сцепятся между собой и всем станет не до христиан вплоть до нового передела земельной собственности. Вампиры против вампиров, люди против людей. Даже если вопиющая бессмысленность этой бойни, недопустимая растрата человеческих и мертвецких ресурсов не вынудит упорствующего Вайрд Итархэ сдаться, прислушавшись к доводам рачительности и здравого смысла, веселье имело смысл хотя бы ради веселья.

Если бы только демоны не были прокляты. Проклятие их заключалось в том, что всё всегда шло не так, как задумано. Считалось, что это сделал Белый Бог в условном промежутке между созданием Адама и Евы и восстанием ангелов, но, вспоминая Бытие, Зверь предполагал, что ошибка закралась где-то на этапе сотворения мира. Или не ошибка? Или это как раз и было единственным, что шло у демонов, как задумано. У Великого Непостижимого Плана два творца, а не один, что б там ни думал по этому поводу Артур, и ни одного из этих творцов понять невозможно. Что б там ни думал по этому поводу Артур.

У Артура, кстати, экзистенциальный кризис и кризис самопознания как раз в том и заключались, что он признал существование двух творцов. Но оба кризиса закончились, не начавшись, потому что это же Артур. Он признать-то признал, а поверить — не поверил. И по-прежнему оставался в мире с собой и Богом, хоть и душу продал, и христианином быть перестал.

Зверь довольно скоро после того, как обосновался в Кареште, выяснил, что Артура и в прежние времена нельзя было называть святым, потому что он живой и никакой не святой; и в нынешние нельзя, потому что к первым двум условиям присовокупилась продажа души; и, видимо, никогда будет нельзя. Потому что его все именно так и называли, а это сплошное нарушение христианского законодательства. Артур был пророком, так говорила Ойхе, но она-то имела в виду дар предвидения, а дело, оказывается, было не в способности предсказывать будущее, а в том, что Артур отринул Новый Завет и стал ветхозаветным. Ну хоть людей убивать не начал, уже хорошо. А то Ветхий Завет предоставляет последователям настолько широкие полномочия, что Гитлер бы обзавидовался.

Посмертные дары, взятые в Большой гонке, Зверь слил в Пентаграмму в Песках. И сделал вампиров неуязвимыми. Крещение их по-прежнему убивало, но Белый Бог что хочет, то и воротит, тут ничего не поделаешь. Да и креститься или нет каждый выбирал сам, — и не то, чтоб из желающих выстраивались очереди, — а демоны выбора не оставляли. Так что неуязвимость пришлась очень кстати. Рано или поздно, конечно, Пентаграмма исчерпалась бы. Теоретически. Но с учетом того, что количество слоев Ифэренн, на которых проходила Большая гонка, было бесконечным, количество ее участников тоже было бесконечным, равно как и полученный запас посмертных даров.

Чертовщина. Как и все, что связано с демонами. Чтобы постичь чертовщину, нужно было быть Артуром или ангелом. Человек мог принять ее как данность и не пытаться понять. Зверь был ангелом, но еще он был человеком, и совершенно определенно не был Артуром, поэтому и понять не мог, и принять не получалось, и это всё слегка раздражало, как работающий механизм, принцип которого очевиден, но совершенно необъясним. Как будто вся его жизнь не была таким механизмом!

На этой мысли он не то, чтоб успокоился, но сказал себе, что привык ко всему; сказал себе, что благодаря победе в Большой гонке подключился к тому же источнику посмертных даров, в который провел трубопровод из Этеру, и это получилось достаточно убедительно, чтобы поверить. Главное, что демоны обломали об вампиров зубы, вампиры не стали воевать между собой, а Артур получил, что хотел: вампиры однозначно дали понять, что будут защищать христиан от людей.

Христиане, конечно, тоже люди, но все всё поняли.

И вроде бы Артуру поддержка мертвых нужна была как раз для того, чтобы развязать очередную войну с демонами — второе пришествие ангелов в Ифэренн. Демоны уже не могли использовать людей против христиан, кроме тех, кто заключил с ними сделку, а таких идиотов насчитывалось не больше пары тысяч на каждый миллиард населения, и разборки на высшем уровне теперь не должны были затронуть смертных, ни мертвых, ни живых. Результатом же войны и неизбежной победы небесного воинства будет изменение здешней музыки. Музыка демонов станет ангельской. Сами демоны никуда не денутся, не созданные Белым Богом, они и уничтожены им быть не могут, но их суть… интересно, можно сказать «исказится», если речь идет о реализации божественного замысла? Наверное, нельзя. Точно нельзя. И как тогда назвать то, что станется с демонами? Реморализацией? Коррекцией духа, как на Этеру? Там коррекцию предлагали смертным за связь с инферналами в качестве альтернативы смертной казни. Здесь инферналов никто и спрашивать не собирался. Казнить-то их нельзя. Значит, и выбирать не из чего.

Что там про Ветхий Завет и Гитлера? Обзавидовался бы, по-любому.

Артур мог призвать ангелов в любой момент. У него двадцать лет ушло на подготовку, и, казалось бы, теперь он должен незамедлительно взяться за Миротворец, расколоть небеса и с удовлетворением наблюдать, как ангелы десантируются сквозь дыру в потолке, истребляя всех демонов на своем пути.

Артур ждал.

Конечно, где двадцать лет, там и двадцать лет и месяц. И двадцать лет и полгода. Но двадцать один год, например, уже кажется перебором. Или нет? Года, впрочем, с переселения Зверя в Карешту не прошло, и полугода тоже, но ждать, пока все прояснится само, он не стал. Хватит и того, что такое терпение всегда приходилось проявлять с Эльриком. Эти, мит перз, пророки, мало того, что всегда себе на уме, так еще и думают, будто всем остальным без объяснений должно быть понятно, почему и что они делают.

Точнее, почему они ничего не делают.

— Ответов два, — сказал Артур. — Один понятный, второй — правильный. Тебе какой?

— Начни с понятного, — попросил озадаченный Зверь. Вот чего не водилось за Эльриком, так это загадок внутри загадки. Эльрик обычно просто не отвечал на вопросы, связанные с его пророческим осаммэш, но если бы отвечал, то делал бы это прямо и без подвохов.

Артур на Эльрика вообще не походил.

Эльрик был старше Зверя на две с половиной тысячи лет. Артур — младше на двадцать. Они не могли быть похожи. Ни при каких обстоятельствах.

Они и не были.

За исключением тех случаев, когда их было не различить.

Так что примерно половину времени в обществе Артура Зверь отчаянно скучал по Князю, а вторую половину так же отчаянно хотел, чтобы Артур снова стал на Князя похож.

— Ты всё отменишь, — таким оказался понятный ответ. — Пришествие ангелов здесь стало возможным благодаря Концу Света в твоем родном мире. Конец Света начнется, когда ты вернешься и закончится, когда ты лишишься души. Не прекратится, а перестанет быть. Мир продолжит существовать с момента твоего прихода так, будто ты не пришел и ничего не случилось. Здесь, таким образом, тоже… ничего не изменится.

— Если этот ответ понятный, то от правильного у меня мозг вытечет.

— Тенгер сейчас на распутье, — задумчиво произнес Артур. — Он был близок к признанию ошибки. К раскаянию. Сожалел-то всегда, но сожаление и раскаяние — не одно и то же.

— А я его сбил с пути?

— Да где тебе? Ты — всего лишь испытание. Господь послал тебя Тенгеру, чтобы тот понял, что не покинут и не одинок.

— И что? Он понял?

Чего было у Артура в избытке, так это терпения. Если сравнивать с Эльриком, терпение Артура казалось неисчерпаемым. Наверное, святому так и положено. Смирение, милосердие, терпение.

И топор.

— Он на распутье, — повторил Артур. — Сейчас, когда он повторил то, что сделал, он вспомнил себя до проклятия. И теперь может совершить следующий шаг — признаться в убийстве.

— Он много чего сделал за семь тысяч лет, — напомнил Зверь. — За одно-единственное убийство, знаешь ли, тебя по всем кочкам в фольклоре не понесут.

— Раскаяние — это состояние, а не действие.

— Допустим. — Будучи человеком действия, еще в подростковом возрасте отученным от любых поползновений к рефлексии, в раскаянии Зверь понимал еще меньше, чем в вере в Белого Бога. — А пришествие ангелов тут при чем?

— Демоны станут ангелами, и любой огонь страстей погаснет, — по голосу Артура непохоже было, чтоб он радовался такой перспективе. — Люди сохранят его, вампиры сохранят, а мир — нет. В смысле… мир от него избавится. Тенгер признает справедливость наказания, покается, спасется, но не сгорит. А спасшийся без огня Тенгер — это уже не Тенгер.

— Он же человек. Ты говоришь, люди сохранят страсти. Тенгер не перестанет любить Ойхе, не перестанет ревновать; и Белого Бога любить не перестанет и ревновать его к брату. Так, стоп, — Зверь почувствовал, как при упоминании Бога что-то в мозгах начинает поворачиваться в какую-то невозможную сторону. — Ты не про Тенгера сейчас. Огонь должен гореть для демонов. Это они, став ангелами, спасутся не по-настоящему. Перестанут быть собой. Тэшрэ… Артур, ты не начинаешь войну за Ифэренн, потому, что хочешь спасти демонов? Думаешь, что если сработает с Тенгером, то однажды получится и с ними? Да ты ненормальный!

— Став ангелами, демоны потеряют к тебе интерес, и ты сможешь открыть портал из Ифэренн куда угодно. Сможешь приходить и уходить, когда захочешь. Змей, правда, останется собой, он серафим, как и ты, ваша музыка не изменится. Но он готов ждать, пока ты сам решишь умереть.

— А я не собираюсь умирать. И демонов ненавижу. И музыка здешняя от перемен станет только лучше, это я тебе как ангел говорю. Уж в музыке-то мы понимаем.

Он был старше Артура на двадцать лет, и помнил об этом, когда Артур был собой — пятидесятилетним ветераном боевых действий, с вредными привычками и безгрешной душой. Но когда Артур становился похож на Князя, Зверь начинал чувствовать себя недорослем, одержимым чувством противоречия, и понятия не имел, как это исправить. Он, для начала, не мог найти причин этому ощущению. Эльрик на него так никогда не действовал, а с Артуром они были знакомы слишком недолго, чтобы собрать достаточно данных для анализа. Присовокупить сюда загубленную способность к рефлексии, и можно ставить крест на попытках разобраться в собственных девиациях.

Но он знал — не помнил, просто знал — что когда-то в Саэти Эльрик спас его от судьбы, уготованной демонам Ифэренн. Не позволил сделать из него человека — оставил зверем в самом худшем из смыслов этого слова. Оставил тварью, одержимой пытками и убийствами, не помнящей дружбы, не способной любить.

Что случилось бы, не успей Эльрик вовремя? Чем бы стал Зверь? Человеком, да. А что от него осталось бы?

Музыка не изменится. Ее просто не станет. Вместо нее появится другая. И его это тоже коснется. Не потому, что ангелы что-то сделают с ним, а потому, что он позволит им что-то сделать с Ифэренн. Вот Эльрик-то удивится, когда узнает.

— Тебя я, кажется, тоже ненавижу, — подытожил Зверь.

В синих ярких глазах не было ни тени сочувствия. Артур услышал то, что хотел услышать, получил то, что хотел получить, подвел Зверя еще на пару шагов ближе к жертвенному костру и был этим полностью удовлетворен.

* * *

Лейтмотивом общественного мнения о них с Ойхе тоже была жертвенность. Только романтическая, а не прагматическая. За прагматикой — к Артуру, а нормальные люди от нее не в восторге. Творческие, так и вообще избегают.

Прагматичному Артуру больше всего импонировала версия, по которой Зверь отказался от спасения ради любви, и демоны-преследователи отступились, потому что над любящими душами у них нет никакой власти.

Уж кому, как не Артуру знать о том, что влюбленные всегда во власти демонов просто по факту того, что влюблены. Потому и считается, будто Белый Бог бережет их наособицу, что они уязвимей других, у них некритичное мышление, отсутствует самоконтроль и снижена способность к самосохранению.

Ойхе всем версиям предпочитала феминистическую, по которой она предоставила Принцу Темных Путей убежище и защиту, рассорилась со всеми князьями и теперь не может покинуть пределы Карешты без риска погибнуть ужасной смертью. Ойхе нравилось то, что в этом взгляде на события у озера Амаль не шло и речи о любви. Какая еще любовь? Ойхе — воплощение женственности, свободной и непокорной, первое создание Творца, первая душа в мире, где мужчинам вообще не было места. Это вам не одурманенная патриархатом Ева. Зачем она вступилась за постороннего ангела объяснялось очень просто: потому что он ангел и, в отличие от всех других гетеросексуальных мужчин — не важно людей, фейри или демонов, — никогда не рассматривал Ойхе как сексуальный объект. Ни ее, ни вообще женщин — не важно людей, фейри или демонов.

Была и патриархальная версия, включавшая в себя смертельный бой с Тенгером. Бой был, понятное дело, за Ойхе, которая покорно упала в объятия победителя. А Тенгер, посрамленный, не нашел ничего лучше, как совершить очередное предательство, и теперь Принца Темных Путей и княгиню Эсимены преследовали орды демонов во главе с князьями. Сторонники этой версии не задавались вопросом, чем княгиня-то не угодила остальным князьям. Ойхе там была для красоты и шла довеском к мужчине, доказавшему свои права на нее. Без этого мужчины никакой Ойхе как бы и не было, а его смерть подразумевала и ее смерть тоже.

Патриархальная трактовка нравилась Зверю детальностью описания смертельного боя. После Большой гонки они с Тенгером обсуждали процесс и последствия возможной драки, и пришли к выводу, что в затее есть смысл. Всякий, кто пытался нанести Вечному Страннику физический урон, получал семикратную отдачу, но это не имело особого значения для твари, поглотившей все посмертные дары Большой гонки. Так что теоретически, непрерывно исцеляясь от последствий собственных атак и контратак Тенгера, Зверь мог нанести ему достаточно повреждений, чтобы счесть себя победителем. А Тенгер бы не счел себя проигравшим. Понятно же, что если у тебя нет шансов на победу, но ты все равно дерешься, ты уже победил.

Впрочем, дойди дело до драки за Ойхе… она вырвала бы глаза им обоим. Прямо ногтями. Но, опуская этот момент, дойди дело до драки за Ойхе, Тенгер все равно сдал бы Зверя демонам. Для него это был единственный способ победить. И ведь он действительно полагал, что, если Зверя не станет, Ойхе вернет ему благосклонность. Не потому что обделял ее способностью думать и выбирать, а потому, что считал, будто отсутствие выбора решает любую проблему. Он и когда брата убивал, думал, что устранение конкурента искупит недостаток искренности в жертвоприношении.

Тенгер больше не имел значения. Сделал ли Зверь для него то, что было задумано Белым Богом, знал только Артур, но Тенгер для Зверя, определенно, сделал всё, что мог. Он поставил под угрозу свободу и безопасность Ойхе, и большего зла причинить был не в силах. Ойхе не могла покинуть Карешту, не могла уйти с освященной земли. Возвращение в Эсимену грозило ей не смертью — участью хуже смерти. Князья захватили бы ее, сделали заложницей. И, зная Зверя так же, как он знал себя сам, никто из них не стал бы ждать, пока он согласится обменять свою свободу на свободу Ойхе. Ставкой будет не свобода княгини Эсимены, а ее жизнь без необратимых психических и физических увечий…

Плохой достался княгине подарок — сердце ангела. Но Ойхе именно такой и хотела.

А Зверь отвечал теперь не только за себя. И это было куда более привычным состоянием, чем трехмесячные каникулы, когда он ничего не делал, лишь готовился к Большой гонке, пытал людей, изучал перевертышей и рисовал, не останавливаясь, все, что видел вокруг. Рисовал Ифэренн. Притворялся, будто прячется от демонов и ищет выход отсюда, а в действительности просто бездельничал и искал… что? Да уж не выход. Искал то, зачем оказался здесь.

Нашел. Пора было уходить.

Бежать к чертовой матери, чтобы спасти и себя, и княгиню.

Ойхе могла уйти на Небеса. В любой момент могла покинуть Ифэренн, вернуться домой. Ее никто не проклинал, не изгонял в тварный мир, ради жизни полной труда, забот и непрерывного творческого роста. Ойхе была и оставалась любимым созданием Белого Бога и покинула когда-то Небеса лишь из любопытства. А обратно не возвращалась, потому что знала, что больше не захочет уйти. Часть ее была во всех живых женщинах, во всех «дочерях Евы»… И это была та часть, ради которой Адам сожрал чёртово яблоко с чёртова древа.

А вот мысль самой попробовать яблоко не пришла бы в голову Ойхе, даже если б Сатана пополам порвался, открывая перед ней преимущества нового взгляда на жизнь и дивные перспективы нарушения правил. Она просто не могла, не способна была преступить волю своего создателя.

Альфа-версия. Идеальная настолько, что в создание Беты пришлось вмешаться второму Творцу.

— Поставлю вас перед выбором, Ваше Высочество: пойти со мной на Небеса или остаться без меня. Дочери Евы часто так поступают: становятся на одну чашу весов и предлагают своим мужчинам чем-то заполнить другую. Расчет всегда на то, что вторая чаша останется пустой. Иногда так и случается.

Созданная лишь ради себя самой, ради собственной красоты, собственной воли, собственного неугасимого пламени, она думала, будто независимость — своя и чужая — обязательная часть существования любого разумного существа. Знала, разумеется, что это роскошь, доступная не всем… или недоступная почти никому, но тем больше ценила ее. И никогда бы не предложила такого выбора всерьез. Это Зверь понимал, и не беспокоился. Но еще он понимал, что Ойхе не уйдет на Небеса одна, даже ради спасения от демонов. Понимал, что угрожает ей самим своим существованием. Тут поди реши, что лучше: получить ультиматум, сдаться и спасти эту ненормальную; или не сдаваться и искать выход, чтобы спасти эту ненормальную, не меняя одно царство мертвых на другое.

Нет, Небеса, конечно, были не только пристанищем светлых душ, Небеса были еще и музыкой ангелов, которой дирижировал Создатель.

А Ифэренн?

Ойхе смеялась, как только она и умела. Женщина — ночь и огонь, звезды в небесной бездне, сполохи пламени во тьме и свет в черных сумасшедших глазах.

— До тебя мне не приходилось разговаривать с ангелами, но я знаю, что вы все… довольно просто устроены. Вот здесь, — Ойхе тронула пальцем его висок, — нет места нюансам. Артур такой же. Знаешь, он ведь бывает на Небесах, а потом приходит сюда, и не видит разницы.

— Потому что нее нет.

— Потому что он ее не видит. Но послушай свою музыку, мой принц, сравни ее с музыкой Ифэренн, и ты поймешь. Вы с Наэйром отличаетесь от князей, как Артур, пришедший сюда двадцать лет назад, отличался от себя теперешнего. Тот Артур понял бы, в чем разница между Небом и Адом. Нынешний живет в Аду и уносит его с собой на Небо.

Основатель инфернальной церкви, ее краеугольный камень, первокреститель Ифэренн продал душу дьяволу и, прощенный Богом, не простил себя сам. Но именно это и давало ему силу и власть защищать от демонов всех христиан; именно это, а не святость, в ореоле которой он когда-то пришел в Ифэренн, освящало землю, на которой стояли храмы; это наполняло жизнью его молитвы. Артур носил Ад в себе, и Ад принял его в себя. Сломанный, но не сломленный, он был сродни князьям.

— Мы с князьями создали здесь все, кроме неба, — объясняла Ойхе, — с небом не получилось, мне удалось сотворить только ночь. Будь здесь небо, тебя никто не остановил бы, и меня тоже. Я выстлала бы тебе дорогу звездами, принц, и ты проложил бы по ним курс для своей летающей машины, куда угодно, хоть на Небеса, хоть в мир, в который хочешь вернуться. Однако, посмотри, ты видишь, что делает Артур? Он создает свою музыку в человеческих душах, в душах, неподвластных демонам, и когда-нибудь эта музыка станет небом Ифэренн.

— А Артур станет князем.

— И погибнет, — Ойхе улыбнулась, — он немного похож на Авраама. Делает, что должно, и не думает о том, к чему это приведет.

— Музыка ангелов вообще не схожа с музыкой демонов? Ничего общего?

— Ничего, — она покачала головой, — иначе ты мог бы притвориться демоном. Тогда мы попробовали бы вырваться отсюда, не уходя на Небеса. Главное ведь открыть портал и пройти через него. А от погони мы бы отбились. Две пары пистолетов, пулемет на крыше Карла, может быть, несколько гранат — и посмотрела бы я на ту погоню.

— С пистолетами против демонов?

— С пулеметом. А пистолеты — для антуража.

Это было возможно. Не притвориться демоном, нет, притворяться настолько искусно, чтобы полностью скрыть свою природу Зверь умел только внутри миров. Ойхе с пистолетами — вот что было вполне реально. Ойхе — за прицелом скорострельной пушки, смонтированной на Карле. Ойхе, забрасывающая врагов осколочными гранатами. У храмовников были гранаты, наносящие урон демонам. Зверю на них даже смотреть было тошно, а Ойхе — нормально.

Хорошим людям от этих гранат никакого вреда. Плохим тоже, вообще-то: холи-гранаты не для того, чтобы людям вредить. Но Ойхе точно была хорошей. Её все такой считали. Даже убийство младенцев в счет не шло.

Зачем она их убивала? Почему? Вопрос «зачем» был неправильным, потому что ответ «просто так» — это не ответ, а другого Ойхе не знала. Вопрос «почему» оказался верным. Ойхе сказала:

— Мне нравится, как они умирают. Раскрываются, как цветы и взлетают.

Она не снийв имела в виду, и не небо в тварных мирах, а Небеса. Рай. Ойхе нравилось смотреть, как души детей возвращаются к Белому Богу, но для нее не имело значения то, что они попадают на Небеса. Ей просто нравилось смотреть, как они летят.

Поэтому — только младенцы. Новорожденные. Те, кого еще не отдали под покровительство богов. Ничто не помешало бы Ойхе убивать и тех, кого уже защищали боги или демоны, но их души выглядели иначе, и наблюдение за полетом не доставляло ей радости.

Синдром внезапной детской смерти. В Ифэренн такого термина не было, тут все знали, кто убивает новорожденных. Точнее, тут все знали, отчего они умирают. В тварных мирах, в основном, наверное, тоже. И даже не пытались защищаться. Как защититься от ночи? Это же время суток, блин, куда от нее денешься?

Артур, наверное, мог отменить ночь… Но Ойхе-то кроме этого была еще и женщиной. Даже Артур не мог отменить женщин.

— Я не делала бы этого, если бы с ними происходило что-то плохое, — голос княгини звучал так, будто речь идет о невинном хобби. Кто-то вышивает, кто-то играет на флейте, кто-то отправляет в полет души младенцев. Ничего плохого.

С этим-то Зверь был согласен. Но убийство не ради еды казалось ему расточительством. Разве эстетическое удовольствие стоит нереализованной жизни?

По мнению Ойхе, никакой жизни, кроме нескольких дней между рождением и смертью, у отпущенных ею душ не было. Убила, значит убила. Жизнь закончилась. Эти дети не могли вырасти, не могли ничего совершить — ни создать, ни разрушить, ни оставить потомков. Они умерли. Точка.

Это было… логично. И абсолютно, полностью, идеально безумно.

С детьми не происходило ничего плохого. А с родителями?

Но об этом незачем было спрашивать, ответ Зверь знал и так. Ни в каких родителей Ойхе не верила. Она знала о связи, возникающей между матерью и ребенком, но не придавала ей значения. Знала, что родители горюют о смерти детей, но не испытывала сочувствия, потому что не видела причины горевать.

Абсолютно логично. Абсолютно безумно. Сочетание безумия и логики — это как отпечаток пальцев Белого Бога. Он создал женщину и наделил ее даром рожать детей, Он создал женщину и наделил ее обязанностью убивать детей. За взрослыми приходили ангелы, за младенцами — Ойхе.

Был ли Сын Утра так же парадоксален и неприемлем для разума, как его соавтор?

Да уж, наверняка. В конце концов, ту, вторую первую женщину они с Белым Богом создавали вместе, и такого наворотили, что Ойхе со всем ее сумасшествием за сказку покажется.

Именно поэтому ей ничего не грозило в тварных мирах. Ни один из демонов не отыскал бы ее там, живую среди живых, живую — в каждой живой. Это в Ифэренн она, воплощенная, реальная, отличалась от всех — призрачных, воображаемых… не способных сравниться с ней. А сама Ойхе будто задалась целью стать похожей на других женщин. На всех сразу. Она перестала прятаться в облаках шелка, сняла волшебную завесу, защищавшую от нее людей, явилась Ифэренн такой, какая есть — во всем сиянии своей невыносимой красоты, в убивающем разум совершенстве.

И оказалось… что так можно. Ойхе, Ночь, Госпожа, первое создание Господа, больше не сводила людей с ума одним своим видом.

— Если ты не понимаешь, почему теперь я могу не прятаться, значит, и объяснять бесполезно, — вот и всё, что она сказала, когда Зверь попытался спросить.

Очень по-женски. Раз ты не понимаешь, то незачем и объяснять. Зеш! Чертова классика сложных отношений. Интересно, это в дочерях Евы от Ойхе, или это в Ойхе от дочерей Евы? Имеет ли место ментальная диффузия?

— Происки Рогатого, — веселился Артур. — Смирись. Они для того и созданы. Все.

— Для смирения?

— Да. И для расширения сознания.

Ойхе носила платья в пол, юбки-карандаши, цыганские разлетайки в розах и волшебных птицах, кожаные штаны, джинсы и шорты из тех же джинсов, обрезанные так коротко, что еще немного и получились бы джинсовые бикини; блузки, футболки, майки, топики, рубашки с галстуками или шейными платками. Она оставалась княгиней, пусть и скрывалась от остальных князей, и жизнь ее по-прежнему была полна хлопот, а каждый день под завязку набит встречами, перепиской, переговорами, решением множества вопросов, от которых зависело благополучие Эсимены и взаимоотношения с другими княжествами. Обновленный гардероб внес в административную работу новые ноты. Вроде бы, в первую очередь для самой Ойхе — она наслаждалась, выбирая наряд на каждый новый день — но, Зверь поклялся бы, что эсименские министры, в ожидании очередной встречи с княгиней, просыпаются наэлектризованными, гадая, какой же Ойхе окажется в этот раз. А их жены и дочери проверяют работоспособность камер в юортерах, и да сохранят боги того мужа или отца, который вернется с аудиенции без новых тасвир или видеозаписей. И, нет, Ойхе даже не подумала отказываться от традиционной эсименской одежды, что только добавляло интриги.

А еще она отлично дралась руками и ногами, управлялась с тонфой получше большинства арханов, знала, с какой стороны держать нож, и не боялась его использовать. Женщина из начала времён. В начале времён жизнь была так себе: костры, пещеры, дубины; на мамонтах шкура толстая, пока до мяса доберешься — с голоду околеешь. Тяжелое прошлое, но сколько от него оказалось пользы в светлом будущем.

За такие рассуждения можно было получить той же тонфой по башке. И это если повезет. При невезении доставался тычок в печень… и, опять же, это еще удачное невезение, потому что в живом и даже условно живом организме много уязвимых и болезненных мест. Но Зверь не мог себе отказать в удовольствии вывести Ойхе из себя. У него тоже было тяжелое прошлое — он был садомазохистом со склонностью к расчленению людей заживо. И настоящее, кстати, ничуть не легче. Потому что у Ойхе-то светлое будущее наступило — мамонтов подают разделанными, нарезанными на стейки и в любой желаемой степени прожарки. А он как был садомазохистом, так и остался.

ГЛАВА 8

«Ты разводишь руками: «я слишком жадный». Даже не «прости, я слишком жадный», и, само собой разумеется, не «прости». Ты никогда не просишь прощения — ты объясняешь. Стихия не просит прощения, стихия берёт своё».

Екатерина Михайлова

Анжелика так много времени проводила с христианами, столько узнала о них и о Белом Боге, что новость, встряхнувшую весь Ифэренн, приняла как должное. Сами христиане, между прочим, бегали и орали по этому поводу не меньше всех остальных. Но спокойствие Анжелики, даже не просто спокойствие — радость от того, что «все прояснилось», имело корни именно в увлечении христианством. Ангелы, Белый Бог, программа существования и развития мира — это же всё христиане в Ифэренн принесли. До них тут никаких ангелов не было, а планы существования и развития придумывали и воплощали князья без всякого там Белого Бога.

Просветление снизошло не сразу, понимание пришло не сразу, но новость Анжелика приняла с радостью, изрядно удивившей Гарда. Что хорошего в том, что вампир, которого ты терпеть не можешь, считаешь лжецом, убийцей, чудовищем с непостижимыми целями и безграничными возможностями, оказывается никакой не вампир, а самый настоящий ангел, загнанный демонами в ловушку и нашедший убежище у христиан? Он что, лучше от этого стал? Ангельской природе можно простить то, что непростительно для природы человеческой?

— Он никогда нас не обманывал, — сказала Анжелика.

Гард, который в отличие от нее, до новогодних событий общался с Вольфом довольно близко и подхватил заразу сарказма, с большим трудом удержался от рискованного: «да неужели?»

Вольф их не просто никогда не обманывал, он для них сделал столько, сколько не делают даже друзья и близкие родственники. И все, что хотел взамен — возможность изучать двоедушцев в естественной среде. Он изучал, это точно, но даже Гард, хоть и частенько виделся с ним, не понимал, как именно. За исключением того, что один раз они с Анжеликой заполнили для Вольфа большие и интересные, хоть местами и смешные опросники.

Ну, а «все прояснилось» для Анжелики, когда Вольф, спустя пару месяцев после своего побега с Ойхе, явился к ним домой. Прямо в гостиную. Прямо из проектора. Нет, не во плоти, а через юор, но проектор был настолько хорош, что нереальность гостя не выдавало даже отсутствие запаха. Вампиры ничем не пахнут, однако пахнет их одежда, оружие, юортеры, гели для душа и депиляторы, да все, кроме самих вампиров. А проектор был настолько навороченным, что и запахи воссоздавал. И до появления Вольфа в центре гостиной это казалось плюсом. Консультант при покупке, между прочим, тоже расхваливал рина-трансляцию (так называлась функция воспроизведения запахов), напирая на то, что перевертышам, восприятие которых гораздо шире, чем у обычных людей, без нее просто не обойтись.

Ну, да, конечно! В Немоте они вообще без проекторов обходились. Чтобы ту же Большую гонку посмотреть всем городом выезжали в тийры и платили за стоячие места в открытых кинотеатрах, имевших выход в юор. И не было в этом ничего плохого, наоборот — хорошо. Настоящий праздник, вроде ярмарки, только интереснее, совсем не то, что дома смотреть. Гарду нравилось. Он две Гонки застал в сознательном возрасте, не считая этой, в которой победил Вольф…

Когда выяснилось, что демонов обставил не вампир, а ангел, ажиотаж по поводу этой победы утих, но даже на своем пике он ни в какое сравнение не шел с тем, что творилось сейчас. Два месяца уже, как все знают, что в Ифэренн появился еще один ангел, кроме Крылатого, и все это время все только о нем и говорят. О нем, и об Ойхе. И вот он… тут. А на него охотятся князья. А князьям ничего не стоит превратить в пыль и Вольфа, и проектор, и гостиную, и весь дом. Шестьсот квартир, между прочим, шестьдесят этажей, сплошь — обычные люди, которые перед демонами ни в чем не провинились. В общем, пока Гард не понял, что Вольф не настоящий, он успел не только себя с Анжеликой похоронить, но и всех соседей.

— Привет, — сказал Вольф. И улыбнулся.

Вампирские чары от того, что стали ангельскими, силы не утратили. Может, даже, наоборот. А может, Гард от них отвык за два месяца, и забыл эту улыбку и голос. Но теперь он знал, что чары — ангельские, а значит это не чары, потому они и действуют на двоедушцев-перевертышей. «Все прояснилось», тут Анжелика права.

— Впустите рыцарей, — сказал Вольф одновременно со сработавшим сигналом домофона.

— Он опять командует! — изумилась Анжелика, на которую не действовали никакие чары, а Гард сорвался открывать дверь, потому что раз уж дошло до храмовников, значит и демоны на подходе.

Пол в холле встал вертикально, дверь оказалась на недосягаемой высоте, но тут же распахнулась и… всё стало как обычно. Какой-то мимолетный морок, неудавшаяся демоническая диверсия. Всё стало как обычно, за исключением появления в холле двух рыцарей. Белые доспехи с алыми крестами, мечи на поясе, винтовки в боевом положении — и в рукопашную драться не мешают, и в любой момент можно воспользоваться. Драться оказалось не с кем, но только что было с кем, буквально мгновение назад. Ифэренн полон демонов. Они повсюду…

— Ты слышишь музыку? — услышал Гард и обернулся, чтобы увидеть, как Вольф постучал себя пальцем по виску, — мою?

Спрашивал он у Анжелики. Та кивнула, разглядывая рыцарей.

— Кофе? — поинтересовалась с напускной, но восхищающей невозмутимостью. — Или нам срочно нужно бежать, бросив всё, включая семейные тасвиры?

— Мир вам и вашему дому, — произнесли храмовники вразнобой.

— Спасибо, кофе был бы очень кстати, — добавил один из них.

— А автограф можно? — спросил второй. — Демоны сюда больше не сунутся, не беспокойтесь.

— Собирайтесь, — сказал Вольф. — Едем в Карешту на неопределенное время. У меня все там есть для твоих репетиций, — прервал он Анжелику, едва успевшую набрать воздуха в грудь для ответа, которого Вольф, по ее мнению, заслуживал.

Вообще-то, не только по ее мнению. Гард тоже не был готов к такому повороту событий. Но когда ангелы вмешиваются в дела людей, это ж еще покруче, чем когда в дела людей вмешиваются незнакомые вампиры посреди пустой Трассы, и за бешеные деньги покупают металлолом на колесах, по имени Карл. То есть, а чего еще ждать-то? Вольф все время, сколько они его знают, делает что-нибудь… внезапное. Им повезло, что есть время собраться. Им повезло, что то, что сейчас происходит, чем бы оно ни было, не сотрясает устои Ифэренн.

Вольф проводил взглядом Анжелику, отправившуюся на кухню, и посмотрел на Гарда.

— Я должен был спросить, хочет ли она помочь?

Этот вопрос оказался более неожиданным, чем распоряжение о поездке в Карешту, и Гард мгновенно усомнился в сохранности устоев Ифэренн.

— Ну… — умно ответил он. — Эм… вообще, да, но ты — нет.

Вольф кивнул.

— Вот и я подумал, незачем ее нервировать.

Немного им оказалось нужно. Сменив походную жизнь на оседлую, люди обрастают вещами, но на это требуется время. А за шесть месяцев много ли накопишь? Все самое важное — в памяти юортеров. Не в юоре, храни Ойхе от такой неосторожности. Свои и Анжелики хранилища данных в юоре Гард вычистил в тот же день, как стало известно, кто такой Вольф и почему его ищут демоны. Делал вид, что пользуется, чтоб не привлекать к себе внимания, но мог бы не стараться: юор-хранилища по всему Ифэренн опустели за какие-нибудь сутки-двое. Люди слишком боялись демонов, чтобы полагаться на их лояльность теперь, когда среди смертных скрывался ангел. Банкам тоже досталось. Банкам при любых намеках на конфликты с демонами достается в первую очередь, ведь люди ценят деньги почти так же, как души. Кто-то даже больше, но те, кому деньги дороже души, как раз и водятся с демонами, им уже ничего не страшно. В общем, счета закрывались, ценные бумаги продавались, деньги обналичивались. Жулики жирели, это само собой. Реклама, гарантирующая защиту вкладов христианскими даттарами, лезла в глаза и уши, стоило выйти в юор, но правдивой была хорошо если одна из пятнадцати.

Гард знал, какие банки сотрудничают с церковью, поделился знанием с соседями, и они успели открыть новые вклады до того, как христианские банки совершенно безбожно снизили ставки.

Вольф его слушал с таким видом, будто и впрямь был ангелом, далеким от мирской суеты. Он и впрямь был ангелом, но Гард успел привыкнуть, что этот ангел знает обо всем, происходящем в Ифэренн. Деятельный ангел. Культурный. Оперой вот интересуется. Общественной жизни не чуждается — вампиров под себя прибрал сразу, как с Небес спустился. Потом Кубок Песков взял. Потом княгиню Эсимены… Ни в чем себе не отказывал, и вдруг полная неосведомленность о том, какая началась движуха, когда вскрылось его инкогнито.

— Я знаю, что бизнес ведется с пробуксовками, — сказал Вольф, и прозвучало это так, будто он оправдывается. Почти так. — Обмен информацией теперь только с устройства на устройство, через юор, но не в юоре. Это всем жизнь осложнило. Но собственные проблемы меня больше интересуют. Я их решу и всё наладится.

Насколько знал Гард, решение проблем Вольфа означало гибель какого-то из других миров, но он, как ни старался, ни в какие другие миры поверить не мог. Анжелика, та верила, ей нравилось думать, что есть места, где всё иначе. А Гард за свою жизнь прочел столько фантастических книжек, что не способен был теперь впихнуть фантастику и фантазию в реальность.

А в Ифэренн, как только Вольф уйдет, как только демоны перестанут искать способ добраться до него, все действительно должно было наладиться. Правда, если допустить существование других миров, не только Ифэренн и Небес, то было бы лучше, чтоб демоны до него добрались. Пожертвовать одним ангелом ради спасения целого мира разумнее и, ну… как сказать? гуманнее? чем погубить целый мир ради спасения одного ангела. Или нет? Задача была не арифметической, это Гард понимал, и даже не пытался ее решить. Ему вообще-то нравились разные этические вопросы, для того книги и читал, чтобы находить эти вопросы и смотреть, как они решаются, или решать самому, если не согласен с авторами. Но тут так же, как с фантастикой: книги одно, реальность — другое. В реальности о выборе между настоящим Вольфом, живым, не чужим и совсем не безразличным Гарду и даже Анжелике, и несуществующим «другим миром» речи не шло. Как тут, вообще, можно выбирать? Понятно же всё.

Ну, а Анжелика, та вообще считала, что христиане правы и история должна вершиться так, как задумал Белый Бог.

Вольф ее когда-то спрашивал, почему она не примет крещение, но Анжелика его тогда считала вампиром, и обшипела, как настоящий оцелот, хоть и была в человеческом облике. Не его это дело, мол. Сам-то, поди, тоже креститься не спешит, а мог бы. И свою душу бы спас, и всем бы жить лучше стало. Гард знал, что Анжелика не стала христианкой потому, что он не хотел быть христианином. Прими она крещение, и после смерти их души уже не встретятся: Анжелика отправится на Небеса, а он снова родится здесь. Ну, или в «другом мире». И вроде бы, по христианским понятиям, то, что Анжелика не хотела уходить без него к Белому Богу, как раз означало, что христианка из нее получилась бы так себе. Белый Бог требовал полного самоотречения, хотел, чтоб никто и ничто не мешало людям идти к нему. Семья, друзья, дети малые, обстоятельства непреодолимой силы — все не важно. Вампиры, при крещении сгоравшие дотла, были идеальным воплощением христианской идеи. Гард как-то так это видел, а Анжелика с ним не спорила. Анжелика с ним соглашалась.

Еще Гард знал, что если б Вольф пришел за помощью, будучи вампиром, а не ангелом, она бы всё равно помогла. Хоть и ненавидела. Хоть и желала смерти.

И вроде бы, по христианским понятиям, это означало, что она станет очень хорошей христианкой.

В присутствии рыцарей можно было говорить о чем угодно, не опасаясь, что демоны услышат. Не осталось демонов ни в квартире, ни в доме. А ведь были, морок навести пытались. За два месяца во всех княжествах внеплановые чистки прошли, рыцари с магами работали бок о бок, и все равно сюда демоньё как-то просочилось. Не надо много ума, чтоб понять: лезли целенаправленно. За всеми, с кем Вольф имел дело, за всеми, кем он интересовался, следят во все глаза и уши.

Да уж, Вольфу точно нужно решать свои проблемы и уходить. А то, учитывая его насыщенную общественную жизнь, никаких храмовников не хватит, чтоб всех защитить.

Чтобы уйти, ему нужна была помощь Анжелики. Ничего сложного: спеть его музыку, чтоб он мог услышать ее и использовать для отвлечения демонов, пока будет открывать ангу в свой мир. Нет, не ангу, какой-то портал, идущий мимо юора.

Здесь снова начинались области, в которых Гард прекрасно ориентировался, как читатель, но не готов был осмысливать в реальности. Он полагал, что Вольф откроет портал на Небеса. Сам Вольф при этом мог думать, что угодно, но если уж он так хочет уйти, значит, есть ради чего уходить. А где есть то, чего нет в бесконечном и бесконечно разнообразном Ифэренн? Только на Небесах. Пусть даже речь идет о спасении от демонов. Где их нет-то? Только на Небесах, правильно? Это логично и всё объясняет.

А петь Анжелика могла только в Кареште. Точнее, где угодно на освящённой земле, в любом принадлежащем церкви поселке, в любом храме, хоть бы и в Сиденском — туда даже ехать не надо, пешком полчаса через парк. Где угодно, где до нее не добрались бы демоны. Они ведь, если Анжелика петь начнет, примут ее за Вольфа и вцепятся. Но где бы она ни запела, демоны это услышат. И если музыка будет звучать в двух местах — а Вольфа в Кареште они слышат всегда, постоянно — затея потеряет смысл. Не все демоны умные, но все быстро соображают и еще быстрее реагируют, поэтому рассчитывать можно было только на внезапность. Анжелика один раз споёт в Кареште, Вольфу этого хватит, чтобы запомнить музыку и, когда придет время, воспроизвести. В качестве проигрывателя он собирался использовать Пентаграмму. Это была какая-то вампирская штука, созданная Ойхе и Моартулом, чтобы в Песках появилась музыка. Зачем в Песках музыка? Чтобы туда демонам проще было прийти? Известно же, что им закрыт путь туда, где музыки нет. Без Пентаграммы демоны в Пески не пробрались бы, даже если б им захотелось.

— Им туда и с Пентаграммой не хочется, — ответил Вольф. — А без нее через Пески не только жэрцы к людям бы лезли.

Ну, да, ещё и фейри бы по границам княжеств бесновались. Гард родился и вырос в Немоте, он все время забывал, что фейри враждебны людям, ненавидят их, куда там демонам. Анжелика тоже об этом не помнила. Отмеченные духами, одаренные ими, они жили среди людей как люди, но для фейри не были людьми.

— Волшебные детишки, — прокомментировал Вольф. — Все самые страшные сказки про таких как вы.

А ведь он может быть вежливым, когда хочет. Не зря же его все так любят. Гард с Анжеликой и тут оказались особенными. Отмечены фейри, отмечены ангелом, теперь еще и у демонов на заметке. Что скажешь, повезло.

— Пойдете через ангу. С рыцарями это безопасно, если быстро. Я вас встречу на выходе, — с этими словами Вольф растаял в воздухе, даже не попрощавшись.

С одной стороны, понятно, что глупо прощаться если через несколько минут они увидятся в Кареште. С другой… ведь может же быть вежливым, когда хочет. Что ж ему здесь-то мешает?

* * *

Зверь ничего особенного от своей музыки не ожидал. Он не слышал никого из князей, потому что не бывал в княжествах, но слышал профессора Даргуса, слышал Змея, когда тот пришел за ним к границам Сиенура. И по сравнению со сдержанной, но не вмещающейся в сознание мощью Даргуса, с яростной и страстной гармонией всемогущества Змея, свою собственную музыку представлял… какой-нибудь тихой. Ему виделись — слышались? — прячущиеся в трещинах старых домов пауки и змеи, шелест сухой травы, ровный шум обтекающего летящую машину воздуха. Он ведь не был ангелом или демоном. Не по-настоящему. Он был людоедом. Он был невидимкой. Без сердца, без совести, без жалости. Без каких бы то ни было вызывающих и ярких звуков и красок, без каких бы то ни было поступков, которые могли сделать его музыку хоть сколько-то интересной. О, да, сейчас эта музыка интересовала всех демонов Ифэренн без исключения, но только этим и была интересна и исключительна.

Свой портрет, написанный профессором Наацем, Зверь, разумеется, помнил. И о том, что профессор видел то, что слышал и рисовал то, что видел, тоже не забывал. И понимал, что Ойхе приняла его сердце не потому, что он — единственный, кто предложил ей такой подарок, а потому что он — единственный, от кого она согласилась бы его принять. Но профессор Наац рисовал его в Сиенуре — в реальном мире под настоящим небом, в котором можно летать. А Ойхе вообще была родом с Небес, там полёт — единственный возможный способ жить, и она сама говорила, что слышала в нём ту, небесную, музыку. Общую гармонию, что свойственна всем ангелам, и отличает ангелов от демонов.

Даже Эльрик когда-то не убил его потому, что увидел умение летать и счел его красивым.

Всё сводилось к небу. К полёту. К тому, чего в Ифэренн не было и не будет, пока Артур не сломает тут всё окончательно. А без этой небесной составляющей, что оставалось? Шорох паучьих лапок, змеиные трещотки, да высохшая трава под серым бессолнечным ветром.

Зверь почему-то даже не подумал о том, что лишился только неба снаружи. А то, что было в нём, притащил с собой. Прямо сюда, в Ифэренн, ага. Жадный, что уж. Всегда таким был.

И когда Анжелика запела, это небо — его и Блудницы, и всех, кого он любил, и всех, кого научил летать, и всех, кто погиб для него, за него, по его вине — распахнулось над Карештой, обняло со всех сторон, потянуло в себя, так что больно стало дышать. Невозможно вздохнуть. Будто один глоток этой ослепительной, прозрачной, бездонно-синей бездны в клочья разорвет снийв, и звёзды посыплются на здешнюю землю.

Понятно, почему фейри встали на сторону Моартула, когда Ойхе позвала его приехать в Немоту. Они действительно испугались того, что хуже мести злопамятного, лишенного души Чёрного Властелина. Но не гнева Моартула, а ангельской музыки. Выбери он возможность уйти из Ифэренн, выход открылся бы прямо от озера, а ему пришлось бы сбросить и вампирскую, и человеческую личины. Его музыка разнесла бы там всё.

Звездопад — последнее дело, когда обитаемая поверхность не защищена снийвом или атмосферой. В Немоте не осталось бы ничего живого. Там ничего живого и нет, во всем Ифэренн почти ничего живого нет, но…

Последняя нота отзвучала и погасла вместе с бесконечным светом и бесконечной свободой. Белая вата снийва сгустилась над головой. Мягкая, теплая, надежная.

Душная.

Анжелика выгнула бровь:

— Ты точно меня слышал? По-моему, ты отвлекся.

— Они, зато, не отвлеклись, — Зверь кивнул на арку, выводящую на крошечный балкон.

А мертвая тишина, повисшая над миром, когда смолк голос Анжелики, взорвалась криками, свистом и аплодисментами, близкими к овациям.

Балкон, обрамленный струями водопада, выходил на эспланаду — место досуга мертвых и живых обитателей крепости. И сейчас эспланада была полна людей. Ценителей музыки. Преимущественно мертвых, но приветствовавших выглянувшую с балкона Анжелику с энтузиазмом, какому живые могли бы позавидовать. Пока она пела, её голос легко перекрыл шум падающей вдоль стен воды, музыку услышали все в крепости — и люди, и уж подавно вампиры. Все услышали, а многие и узнали. Анжелика Лаула была популярна не только в Эсимене. На Трассе у нее поклонники появились задолго до дебюта в Сиденской опере.

Новость о ее визите в Карешту разойдется — разлетится — по всему тийру, быстро доберется в соседние. Плакала спокойная жизнь госпожи Лаулы. Впрочем, ее саму это вряд ли расстроит.

— Фу! — сказала Анжелика, отшатнувшись с балкона обратно в гостиную, — там вампиры!

Не только вампиры. На эспланаде хватало и живых, но, конечно, мертвые были заметнее.

Над балконом взвилась стая птиц, самых разных: голуби, малиновки, вороны, дрозды, сороки, воробьи, трясогузки, соколы, пустельги — всякой твари по паре, да не по одной. Каждая птица держала в клюве какой-нибудь цветок, и каждая сбросила цветок на балкон, целясь как можно ближе к арке. Один заход на цель, второй, третий. Балкон оказался завален цветами. Те, что не поместились, падали в воду, уносились, крутясь, в озерцо далеко внизу.

— Ну, прости, — Зверь пожал плечами, — это вампиры. Живые так не умеют.

В Кареште, так же, как в Вахе он жил в самом центре крепости. В вампирском гнезде, которое считалось резиденцией Марийки, госпожи карештийских упырей, а фактически было населено карештийскими упырями без Марийки. Дорогая тётушка по-прежнему придерживалась мнения, что племянника надо убить и отдать Змею, чтоб сожрал, но поскольку Змей с некоторых пор стал считать этот подход несвоевременным, а Артур вообще всегда был против, Марийка не настаивала. Просто избегала бывать в Кареште.

— Какой мне смысл заводить с ним дружбу, пока он жив? — так она сказала Артуру. — Потом все равно придется заново знакомиться. Он же забудет всё, и прежним никогда больше не станет.

Она и Ойхе так сказала.

— Он тебя забудет, когда останется без души. Думаешь, сможет вспомнить обратно так, как сейчас?

— Я думаю, что Вольф не останется без души, — ответила Ойхе.

Зверь, узнав об этом разговоре, серьезно взвесил доводы за и против убийства родственников вообще и конкретной тётушки, в частности. Доводов против не нашел ни одного. Ни одного серьезного. Оставалось решить, как прикончить Марийку насовсем, чтобы Артур снова не вытащил её из царства Смерти, или чтоб Смерть сам ее домой не привел.

К сожалению, получалось, что пока он не станет полноценным Чёрным Властелином, Марийку ему не уничтожить. Это не означало, что способа нет. Это означало, что способ надо найти.

Марийка безоговорочно верила Артуру в том, что Зверь придет на Землю и отдаст душу за спасение мира. Точнее… она безоговорочно верила в то, что Зверь уже пришел на Землю, и дело стояло только за тем, чтоб отдать душу. На этом этапе в опасности на Земле были только люди. Живые смертные разумные создания. Демонам и фейри наоборот настало раздолье, и кого от кого надо было спасать, Зверь не понимал. Он никого спасать и не собирался, но текущий расклад — неприемлемое будущее для него, единственное настоящее для Артура — выглядел именно так: все звезды и планеты целехоньки, всем кроме людей и прочих тварных гуманоидов там хорошо, а люди рано или поздно закончатся, и тогда всем будет хорошо уже вообще без оговорок.

Нет, конечно. Не будет.

* * *

Анжелика находила Карешту красивой, особенно её старую часть — крепость. В их с Гардом родных краях — в тийрах на границах Эсимены и Киусату, крепости могли принять живых лишь ненадолго: дать убежище на время стычек между тийрмастерами. Мало воды, мало еды. Территории, пригодные для жизни, вампиры отдавали своим Стадам, а крепости возводили где придется. Строить крепости в оазисах, рядом с людьми, пусть даже из собственных Стад, было не принято. Живые неуютно чувствовали себя в постоянном близком соседстве с мертвыми. А от неуюта — нервы. А от нервов кровь невкусная.

Иное дело Карешта, расположенная в Ренатире, на границе Ахтеке. Само Ахтеке — одна сплошная пустыня, куда хуже, чем Эсимена, немногим лучше, чем Киусату, но Трасса проходит мимо него в той климатической зоне, которая в Эсимене называется Зеленой. В Зеленой зоне есть реки и озера, есть леса, там можно заниматься сельским хозяйством. И в тийрах, расположенных между Ахтеке и Иду, тоже всё это есть. Благословенный климат. Здесь мертвым не нужно уступать живым живую землю. Здесь ее хватает и для мертвых, и для живых.

В Эсимене Зеленая зона граничила с Песками и изобиловала лакунами, сквозь которые легко было провалиться в Немоту, на съедение фейри.

Ренатир, южной частью притулившийся к Ахтеке, севернее граничил с Иду, где фейри жили прямо в музыке, бок о бок с людьми, но никого не ели.

Анжелике, правда, нравилось в Ренатире не из-за фейри. В конце концов, Иду, хоть и представлялось похожим на родную Немоту, по-настоящему на нее не походило, и расположено было довольно далеко. Анжелике нравилось видеть вампирскую крепость, построенную не для вампиров, а для людей. Нравилось, что люди чувствуют себя в Кареште хозяевами по обе стороны крепостных стен. Нравилось, что здесь почти все были христианами, а кто не был — тот хотел стать, а кто не хотел стать — хотел узнать, что это такое. Никаких случайных людей, одна идея объединяет всех. И очень мало старожилов. Тех, кто мог бы смотреть на приезжих с вежливой неприязнью, разговаривать через губу, нарочито используя местные диалектные словечки, всеми силами давать понять, что чужаки тут — лишние, ненужные, нелепые и ни на что не годятся.

Отсутствие таких старожилов не было особенностью именно Карешты или Ренатийра. Это же Трасса, откуда тут взяться чужакам? Тут все свои или все чужие. Но Анжелика полгода прожила в княжестве, в дорогой квартире дорогого дома, выстроенного в дорогом районе, и сыта была по самое горло сначала искренней неприязнью коренных сиденцев, а потом их же искренним восхищением.

В Кареште она отдыхала душой. И любовалась архитектурой. И наслаждалась акустикой каменных галерей; просторных залов с прорезными кружевными стенами; своей студии, где живые инструменты соседствовали с синтезаторами, а аппаратуры было как бы не больше, чем в оперном театре Сидены. А еще ей нравилось подниматься на крышу главной башни, на самую высокую точку Карешты, к подножию каменного, украшенного самоцветами креста, и петь вместе с ветром, который никогда не умолкал там, наверху.

Поклонники её не донимали. Присылали цветы, открытки и письма, какие-то милые мелочи — все то, что в Сидене приходило к ней через руки пиар-отдела «Хадара», просеянное сквозь мелкое сито, сочтенное безопасным, необременительным и достойным ее внимания. Здесь пиар-отдела не было, зато был Вольф, который велел людям и вампирам не доставать ее, был отец Артур, который попросил людей и вампиров вести себя сдержанно в отношении знаменитой гостьи, и была Ойхе…

Ойхе…

Вольфа Анжелика отлично знала, не любила, не боялась и видела насквозь; отца Артура уважала, не понимала, но полюбила всей душой; а Ойхе оставалась загадкой. Анжелика встречалась с ней в Сидене, они виделись на балах и приёмах, княгиня неизменно находила для нее несколько теплых слов, отдавала должное таланту, и держала так далеко от себя, что Анжелике казалось, будто она чем-то обидела прекрасную госпожу Эсимены. А потом она поняла, что и сама также непонятна для Ойхе, пришедшей в Ифэренн с Небес, прямо из обители ангелов. Она была человеком, одаренным ангельской музыкой. Как к ней относиться? Как принять ее? Как закрыть глаза на несовместимость природного и сверхъестественного?

На кого другого Анжелика бы обиделась. Но обижаться на Ойхе?.. Как? Княгиня вызывала лишь восхищение и восторг, и даже очень постаравшись, даже приложив все усилия, Анжелика не нашла бы в себе иных чувств. Она мечтала когда-нибудь спеть партию Ойхе в опере, которая будет написана об их с Вольфом встрече, о битве с Тенгером и Моартулом, о любви и победе, и спасении от князей. Впрочем, мечтая о роли Ойхе, Анжелика помнила, что в этой истории у нее тоже ключевая роль. И ее-то, кроме нее, никто не споёт. Получалось, что не сближаться с Ойхе — лучшая стратегия. Если они никогда не окажутся вдвоем в одной сцене, можно будет взять на себя обе партии.

Она знала, что ей не хватит времени, чтобы из дружелюбной вольницы Трассы, от здешнего безусловного равенства, опирающегося на право силы, от охотничьего лесного приволья захотелось вернуться к комфортной жизни в столице Эсимены. Перезапись музыки в Пентаграмме — дело недолгое, а из Карешты в Пески и обратно Вольф доберется максимум за трое суток. На Карле, небось, за день доехал бы, что им двоим двенадцать тысяч километров по Трассе? Но Карла пришлось оставить в Кареште — того узнал бы любой демон, даже самый безмозглый. Так что Вольф купил машину в мастерской на границе тийра, и на ней отправился в путь.

— Даже не выбирал, — рассказывал Гард, который на своем оорогском танке отвез Вольфа в мастерскую. — Выбрал первую попавшуюся, которая на ходу, и поехал. Километров пятьсот сразу выжал, в первые две секунды.

Это Анжелике было неинтересно. Ей не было интересно ничего в обычной жизни обычного вампира, которым Вольф притворялся большую часть времени. И ничего в обычной жизни человека, которым Вольф притворялся, когда не притворялся вампиром. А ангела в нем она ни разу и не видела. Услышала один раз, когда он перестал притворяться изнутри, остался человеком лишь внешне. Спела для него эту музыку, и… всё.

Нет, не всё. Кому и зачем врать? Музыку, сравнимую с этой по красоте и гармонии, Анжелика слышала один-единственный раз. В детстве. Когда увидела ангела во всей мощи и красоте, смертельных для разума, невыносимых для зрения и слуха. Сейчас она могла бы сказать, что в тот день, двадцать лет назад, видела музыку. Видела, а не слышала. А тогда потеряла способность говорить. Надолго. И научилась петь. Потому что держать увиденное в себе, значило сойти с ума, обезуметь, как все другие, кто был с ней и видел то же, что и она, слышал то же, что и она.

Вольф пощадил ее, позволил только слышать себя. Ну, спасибо за заботу! Анжелика не чувствовала признательности. Она стала собой потому, что однажды увидела ангела. Она даже думать не хотела, как сложилась бы ее жизнь, если бы не тот страшный день, когда в город ворвались жэрцы, и небо раскололось, чтобы спасти людей. Зато теперь, услышав музыку Вольфа, она хотела узнать, что станется, если увидеть ангела снова.

Злилась на него, но берегла каждый звук, хранила в памяти — и в сердце, и в разуме. В любой миг могла спеть его душу.

А на следующий день после отъезда Вольфа в Пески, Ойхе прислала ей приглашение в гости.

— О музыке он знает всё, — так сказала Ойхе. — Это понятно, он же сам — музыка. Но о тебе не знает ничего, не так ли? Совершенно не представляет твой истинной ценности. Считает тебя просто инструментом, который можно использовать для извлечения звуков.

— Он всех, кроме вас, считает инструментами, — Анжелика не хотела оказаться исключением среди тех, с кем Вольф поддерживал личные отношения. — Он даже святого Артура использует.

— Артур это позволяет, — Ойхе пожала плечами. — Его выбор не моя забота. Но ты — особенная. Ты выбрала Эсимену и подарила моему княжеству то, чего нет больше ни у кого — живую музыку Небес. Даже христиане не могут похвастаться этим, они лишь надеются когда-нибудь причаститься её. Карештийцам повезло, — Ойхе улыбнулась, — ты поёшь здесь. Но Вольф и этого не понимает, не понимает, какой подарок сделал Кареште, когда позвал тебя сюда. Он включил тебя на запись, потом — на воспроизведение, а потом выключил и поставил на полку. А музыку отнес в Пентаграмму. Как будто Пентаграмма способна заменить живой голос и живую душу.

— Не заменит? — у Анжелики дрогнуло сердце. Заколотилось сильно и твердо, подступило к самому горлу.

— Тебя? — Ойхе подняла бровь.

Не заменит. Ни её, ни Вольфа. Демонов не собьет с толку музыка из Пентаграммы.

Она зазвучит по всему Ифэренн, она будет всюду, где есть вампиры, потому что все вампиры связаны с Пентаграммой, все они черпают оттуда саолы, чтобы оставаться неуязвимыми для демонов. Но больше Пентаграмма не может ничего. В ней нет жизни. Как странно, она ведь полна отнятыми жизнями, полна демонами, духами и людьми, погибшими во время Большой гонки.

Ну и пусть. Разве это её дело? Если Вольф не сможет уйти, если демоны его поймают, ей-то что до того? Она не христианка, и даже если Белый Бог послал когда-то того ангела, убившего жэрцев, подарившего ей музыку, только для того, чтобы эта музыка спасла Вольфа, совсем не обязательно делать то, что Он задумал. Он и свободу воли задумал, и всем ее подарил. Не зря же! Как раз для таких случаев. Все демоны в Ифэренн делают не то, чего хотел Белый Бог, все духи делают не то, чего Он хочет, и люди тоже. Люди, наверное, не специально, но ведь делают.

Если Вольф не сможет уйти, если демоны его поймают, Ойхе останется одна. Анжелика никогда не была одна. Не помнила такого. Они с Гардом выросли вместе, всю жизнь были вместе, так дружили, что никто и подумать не мог, что они друг друга полюбят. Не бывает же, чтоб с самого детства были друзья, и вдруг стали возлюбленными. Влюбляются всегда в других.

При чем тут Гард?

Да при том. Анжелика никогда не была одна, не могла вообразить одиночества и оттого боялась его сильнее, чем чего угодно другого. Сильнее смерти. Она не хотела креститься, потому что после крещения посмертие уведет её от Гарда, а как без него? Даже на Небесах — как?

Но у них с Гардом всё впереди, чтобы выбрать, решить, придумать, как быть, чтобы быть вместе. Вся жизнь. А Ойхе останется одна уже через несколько дней. Навсегда.

— Чтобы музыка ожила, мне нужно войти в Пентаграмму? А что там, внутри? Я смогу?

— Войти — сможешь. Это просто пятилучевая звезда, начертанная на высохшей глине. Но когда ты запоёшь, демоны схватят тебя. Это даст Вольфу время пройти сквозь портал, ему немного нужно — меньше, чем потребуется демонам, даже князьям, чтобы понять, кто ты.

— И что они сделают, когда поймут?

Ойхе знала князей, и знала ответ на этот вопрос, ведь так?

— При удачном стечении обстоятельств, тебя убьют.

— Нет, — сказала Анжелика.

Хотела сказать. Это было единственное, что она могла сказать. Единственное, что она должна была сказать. Но не получилось. Горло сжалось от страха. А сказать «нет» молча, помотать головой, мол, ни за что, никогда я такого не сделаю, я и смерти-то боюсь, а жизнь в лапах у демонов хуже, чем смерть — что-то помешало. Нет, не снаружи. Изнутри. Анжелика сама себе не позволила сказать «нет». Ни молча, ни вслух.

Дело было не в Ойхе. Не в одиночестве. В них тоже, да, конечно, но по-настоящему дело было в музыке. Подаренной ангелом. Доверенной Вольфом. В предназначении…

Слово такое… Анжелика его любила, это слово, оно с ней было с тех самых пор, как она научилась думать. И она всегда думала, что ее предназначение в том, чтобы петь лучше всех и прославиться именно потому, что она лучше всех поёт. Не для славы прославиться, а чтобы как можно больше людей услышало какой бывает музыка. В чем-то другом, может, вообще во всём, кроме внешности, она многим уступала. А что до внешности, то когда в одном мире с тобой живёт княгиня Ойхе, стать лучшей тебе не суждено. Но в музыке Анжелике не было равных ни среди смертных, ни среди духов. В музыке она становилась ровней князьям.

Для чего? Для того, чтобы петь в театре? Чтобы дарить людям то, что иначе было бы доступно лишь демонам и ангелам? Так её записи есть во всех княжествах и во всех поселках Трассы, она в одночасье стала примадонной ассолюта[32] Сиденской оперы… она еще многое может, она ведь еще даже не начинала петь. Премьера в начале года — это был просто дебют. Звездный. Громкий. Ослепительный. Но только дебют.

Быть ровней князьям — чтобы петь на сцене? Князья живут не для этого. На них держится весь мир.

Эльрик де Фокс

В тот день, когда Волк задал тот вопрос, было солнечно. И море, спокойное, яркое, огненно переливалось далеко внизу.

В прошлый раз штормило. В прошлый раз, помню, Волк стоял, прямой и сердитый, как тонкое колючее деревце, под ударами хлесткого штормового ветра. Мерз в мокрой, липнущей к телу форме, но не уходил под крышу. Из-под ревущего неба бросал сквозь грохот:

— Они все равно умрут, они смертные, они так и называются. И ни хрена они не умирают по-настоящему. У них души бессмертные. У всех, даже у фейри. От чего их спасать? Смертных — от смерти? Какой смысл?

Он не меня, он себя убеждал. Уже тогда — себя. Поэтому я не спорил. И из-под крыши ангара не выходил. Хочется Волку мерзнуть — пожалуйста. Это его право. Хочется ему мокнуть — сколько угодно. Хочется верить, что он рациональный, бездушный и до мозга костей эгоист, что ж, пусть попытается.

Ведь действительно, смертные умирают, с этим не поспоришь.

Тогда он стоял над тенью — разлапистой тенью от вертолетных винтов. Вертолета здесь нет и, может статься, не было никогда. А если бы был, Волк стоял бы рядом с кабиной. Так, чтобы одним прыжком оказаться внутри.

Но он об этом не знал. Просто здесь, на Обочине, светлый треугольник между тенями лопастей — его любимое место, хоть дождь, хоть даже и ураган.

А в тот, другой день, было ясно. Тепло. Палуба под ногами дышала жаром. И море дремало. Сонное. Разнежилось в солнечном свете.

Когда я вышел с Дороги, Волк лишь глаза на меня поднял. Сидел в вертолетной тени, скрестив ноги, смотрел на море сквозь леера. И молчал.

И я тоже. Так вот и молчали мы. Я курил, он — морем любовался. Чего не помолчать в хорошей-то компании.

— Это будет больно?

И глаза на меня смотрят огромные, черные, ждущие. С зыбкими свечками алых огней в зрачках.

Что я ему ответить мог? Соврать и хотел бы, да не получится.

— Да.

Вот так. Считай, все равно соврал. Потому что не больно. «Больно» — пустое слово, бессмысленное. Правильно лишь на зароллаше можно сказать. То, что будет — это боль такая, которую не тело — душа не вынесет. Тело, что?.. Тело слабо. Тело сдается, и дух сломить не трудно, а вот душу, ту самую, бессмертную, ее погубить — для этого такая боль нужна, какую ни выразить, ни представить невозможно.

Тарсграе! Другого бы кого! Я шовинист, да еще и склонен к дискриминации по физическим данным. У меня в голове не укладывается, почему — этот. Его пальцем ткни — переломится. Как можно его убивать, в пыль стирать, как? У кого духу хватит?

Я знаю, что Волк — весь из стальных тросов на адамантовом каркасе. Но одно дело знать, а другое — видеть.

И ведь сломают.

Сейчас я уже знал — когда. Пора было сказать об этом Змею. Нельзя использовать пророческий осаммэш; нельзя прокладывать чужой Путь; традиции — основа благополучия. Но я их всё время нарушаю. Я, вообще, керват, мне всё можно, что взять с ненормального?..

Кокрум! Да не просто ненормального, а безмозглого! С беспросветно тупого! Гратте турхе![33] Выход был очевиден с самого начала, с тех дней в степи, в Саэти, когда я гадал Волку на его душе. Я снял тогда копию, сделал слепок, и потом, когда понадобилось, вернул в целости. Заполнил его опустевшую душу. Столько лет знать, как его спасти, и не понять этого до самого последнего момента… Кто сравнится со мной в неспособности думать, понимать элементарные вещи и проводить банальные аналогии?

Нет таких. Несравненный Эльрик де Фокс идеален во всём.

Но в этот раз я не смогу ничего сделать, кроме как объяснить Змею, кого нам нужно искать. Нам нужен человек, близкий Волку по духу. Нужен Мастер. Не обязательно Мастер-пилот, тем более, что и волчьи таланты не ограничиваются умением летать, но перешагнувший предел возможного. Этот человек должен пройти с Волком экзекуцию от начала и до конца, вынести стирание волчьей души и сохранить в себе его личность, не утратив своей. И не умереть в процессе, что немаловажно, но маловероятно.

Потом этот человек отдаст сохраненное Санкристу, и тот заполнится личностью Волка, как пустая душа заполняется живым духом. «Сохранить», «отдать» — это моменты технические, это способен обеспечить Змей, нашелся бы носитель.

И вот тут начинаются сложности. Не в том проблема, что нужен доброволец — потенциальных добровольцев, которые за Волка на любые жертвы пойдут и смертную муку примут, я сходу вспомню с десяток, не считая упыря Даргуса и Кукушат, которых и вспоминать не надо. Проблема в том, что Санкрист создан, чтобы занять место отсутствующей души.

Светлая ярость принимает душу в жертву и отдаёт на хранение Сияющей-в-Небесах. Когда носитель отказывается от Светлой Ярости, теряет её или погибает, он получает душу обратно. Звёздный поглощает душу, превращает её в себя… ладно, что делает Звёздный с душой никому не известно, потому что я — первый, кто взял его, и, похоже, что последний. Но, в любом случае, Звёздный, так же как Светлая Ярость, как-то взаимодействует с душой потенциального носителя. А Санкрист — нет. Взять Санкрист может лишь тот, у кого нет никакой души. Нет нигде.

А пережить стирание души невозможно.

Разумеется, на это способен Даргус, что ему сделается, проклятому, если душа чужая? Змей и Элис тоже смогут выдержать эту боль, и в их готовности сделать всё для спасения Волка можно не сомневаться… так же как в готовности Даргуса, миногу ему в зад!

Но нужен человек.

Потому что я только что так подумал, именно в такой формулировке «нам нужен человек». А когда в ход идет прорицательский осаммэш, формулировки имеют значение, значение имеет вообще всё.

К акулам осаммэш! Человек нужен не потому, что мое пророческое проклятие что-то там подсказывает — какую-то ехонак[34], как обычно, которой нельзя следовать, если не хочешь исказить естественный ход событий, — а потому что спасать тот погибающий мир тоже пойдет человек. Не ангел, не дух, не сверхъестественное создание. И сохранить нужно будет личность человека. Кто из нас сможет это? Змей, Элис, Даргус?

Нет.

Я смогу. Но не смогу отдать. Эльрик де Фокс сохранил дух Тира фон Рауба и отдал, когда понадобилось возродить его душу, но Звездный не отдаст Санкристу ничего. Я не отдам. Мы несовместимы. Это если опустить тот факт, что я керват, и ничто не удержит моего зверя, когда Волку причинят боль. Максимум на что меня хватит — прикончить не всех вокруг, кто кажется живым, а лишь непосредственного виновника. Змея, да. Или любого другого, кто покусится на волчью душу.

Каждый из нас, когда дойдёт до дела, попытается спасти Волка. Забудет обо всем, как я, или решит, что цена слишком высока.

Нужен человек, нужен Мастер, близкий Волку, знающий его… и уверенный, что Волк заслуживает смерти. Так себе условие задачи. Не похоже, чтобы она имела решение.

Я даже подумал, не лучше ли вообще не говорить Змею о том, что у Волка есть шанс. Потому что на самом-то деле это не шанс, это ложная надежда, невозможный выход. Но невозможного нет. Норхорц норт. Один шефанго, поэт и мудрец, сделал эти слова своим девизом. А я, так уж сложилось, верю ему безоговорочно, даже когда он не знает, что делает или не знает, что делать.

Норхорц норт.

Пора было рассказать Змею о том, что время пришло. И о том, что Волка можно спасти. Надо только посчитать всё как следует. Надо только найти того, кого быть не может и решить задачу, у которой нет решения. Но нас двое прорицателей, и каждый кровно заинтересован в том, чтобы выбрать правильно. Уж вдвоём-то как-нибудь справимся.

А Змей, когда я позвал его на Дорогу, выслушал меня и хмыкнул:

— Знаю его. Это сын моих друзей. Он был первым, кто убил Волка. И готов повторить в любое время.

ГЛАВА 9

«Между небом и небом нас двое.

Всего только двое».

Тара Дьюли

Когда ты потомок древнего рода, на весь Рейх известного своими странностями, твой отец — личный пилот кайзера, библиотекарь — колдун, а друзья семьи — феи, многие вещи, неприемлемые для нормальных людей, воспринимаются как данность. Однако поскольку при всем перечисленном ты, все же, нормальный человек, эта данность хранится где-то в сумрачных глубинах подсознания, отведенных под тевтонскую романтику, и не поднимается к поверхности, даже когда упомянутые друзья семьи заглядывают в гости.

Собственно, тот факт, что в тридцать лет ты живешь под одной крышей с родителями, и твоей жене это нравится, кажется обычно куда более странным, чем феи и магия. Двадцать первый век на дворе, эпоха нуклеарных семей, может, пора съехать из родного замка и зажить своим домом?

— А болид и геликоптер ты поставишь в гараже? — ехидно интересуется отец. — Соседи будут в восторге.

Мама, та вообще не вступает в дискуссии. Старший сын сбежал из дома сразу после школы, приезжает только на выходные, и младший просто не вправе поступить с родителями так же жестоко. Нет, вслух мама ничего не говорит. Ей и не надо. Мысль очевидна без вербализации. Спасибо хоть, Людвиг сыновей на все каникулы отправляет пожить в замке.

Да. Только сыновья. Из поколения в поколение. У Людвига — трое, у Дитриха с Юттой пока один, трехлетний Олле, но у них и времени было меньше. И об этом ты тоже задумываешься куда чаще, чем о феях и магии. Генетика вообще, и гены семьи фон Нарбэ, в частности, определенно, куда более подходящий предмет для размышлений и недоумения, чем разное сверхъестественное.

У них тоже был сын. У друзей семьи. Его звали Невиллом. Младше Людвига, старше Дитриха. Они все трое дружили. Невилл погиб, пытаясь предотвратить теракт. Людей спасал. А сам человеком не был. Вот это странно, а не то, что феи существуют.

Дитрих тоже когда-то не успел спасти людей.

Пять лет прошло, а он помнил. И жалел не о них, не спасенных, и винил себя не за них, убитых.

Когда ты потомок древнего рода, на весь Рейх известного своими странностями, из сумрачных глубин подсознания может подняться на поверхность та часть твоей души, о которой ты ничего не хочешь знать. О которой ты хотел бы никогда не помнить. Она может подняться, если ее позовут.

Змей и Элис пригласили его в гости. В свой замок — не только люди живут в замках, феи тоже. На свою землю. У фей, в отличие от людей, сохранился феодализм, и у них понятие «своя земля» не ограничивается десятком гектаров вокруг дома. Вообще, не ограничивается территорией. Своя, означает — та, где ты полновластный хозяин над жизнью, смертью, временем и всем живым, одушевленным и неодушевленным. Когда феи приглашают в гости, людям надо отворачиваться и бежать в другую сторону как можно дальше. Но если ты потомок… в общем, ясно, да? Ты всё делаешь, не как люди. Поступай фон Нарбэ как люди, откуда бы взялись странности, прославившие семью на весь Рейх?

Так что фон Нарбэ бывали гостями фей не реже, чем феи наезжали к ним с дружеским визитом, и в приглашении не было ничего странного. Дитрих был уверен, что в нем нет ничего странного, пока Змей не уточнил:

— Надо кое-что обсудить. Для тебя это вопрос жизни и смерти. Если откажешься приехать, точно выживешь. Так как, ждать тебя?

Ну, и кто бы тут смог отказаться?

* * *

С известием о том, что Анжелика собралась пожертвовать собой ради его спасения и гибели одного из тварных миров, Гард пришел к Зверю. Хорошо, что не к Артуру. От Артура неизвестно чего ожидать. Гард так и рассудил.

Еще хорошо, что Анжелика и не подумала держать свое намерение в тайне от мужа. Советоваться с Гардом она, разумеется, не собиралась, просто поставила в известность, но это куда лучше, чем выбрать для себя участь хуже любой смерти и никого об этом не предупредить.

Ойхе, например, ни словечком не обмолвилась о том, что промыла Анжелике мозги. Промывание мозгов само по себе интереса и не представляло, лягушонка в коробчонке была золотым сгустком самовлюбленности и гордыни, ее с любой стороны можно брать, в любую сторону посылать, и это даже минимальных способностей к манипуляции не требует. Младенец справится. Но о том, что их бегство из Ифэренн будет стоить Анжелике души и жизни, Ойхе могла бы предупредить. Не дело это — целиком брать на себя ответственность за погубленный осаммэш. Такой ношей надо делиться. Результат, правда, был бы тот же, но делиться все равно надо.

— Я ведь все равно узнал бы, — сказал Зверь, — об этом знал бы любой и здесь, и в тварных мирах.

— У тебя достаточно рациональности и умения быть признательным, чтобы принимать жертвы.

Тут Ойхе была права. Она очень мудрая, очень красивая, бесконечно мудрая и красивая женщина, недооценившая рациональность ангела, не слишком умного, но отлично умеющего считать. Уничтожение осаммэш нецелесообразно. Ни при каких обстоятельствах. Да, к тому же, тут ведь стоит начать… Анжелика — первая, а кто потом? Кукушата? Университетские коллеги? Какие-нибудь люди и нелюди, которые еще и не родились?

Никто не живет ради того, чтобы умереть.

Ойхе поняла и это тоже.

— После казни не останется ничего, Волчонок. Не останется тебя. Ты знаешь, как стирают душу?

Разумеется, он знал. Спросил однажды у Эльрика. Тот подтвердил лишь, что да, будет больно. Но Эльрик — шефанго, его родной язык — зароллаш, и интонации в одном-единственном коротком «да», сказали больше, чем любые слова, которые нашел бы человек.

Никакая это, между прочим, не казнь, а экспериментальная технология. Новаторская. Даже, можно сказать, инновационная. Потому что души обычно не стирают. Их отнимают или поглощают. Еще убивают, но последнее — тоже исключительное явление. Убить душу может только Звездный, и лишь свою собственную. В смысле, чтобы стать Звездным, надо самому себя прикончить, притом в бою. Небанальная задача, если ты не Эльрик де Фокс.

— Дрегор умел любить, — сказала Ойхе. — Души у него никогда не было, только Санкрист. Значит, возможно, сам меч несёт в себе что-то… — и покачала головой, — кого я обманываю? Он пуст. Боль в пустоте, вот во что ты превратишься, приняв Санкрист. Все думают, что если у Дрегора была личность, если он жил, менялся, любил, ненавидел, чувствовал, то и ты когда-нибудь заполнишь себя. Но ты не сделаешь этого. Тебе будет слишком больно. Всегда.

— Поэтому фейри меня родственникам и не сдали. Чтоб мне не на ком было оттянуться, когда появится возможность. А теперь всё как надо: мстить некому, злиться не на кого. И демоны ни до кого не домотаются, — Зверь не знал, как ее утешить. Он так боялся, что вообще не мог думать. Мысли будто остекленели, и стекло грозило в любой момент разлететься на осколки. Оставалось реагировать на очевидные факты очевидными фактами. — Скажи Артуру, пусть отдаст мои записи по двоедушцам Эльрику. У меня там на полноценную монографию набралось, в Удентале с руками оторвут.

* * *

Гард не собирался обсуждать с Анжеликой ее решение. Анжелика же с ним его не обсуждала. Гард собирался отнять ангу, с помощью которой она хотела уйти из Карешты прямиком в Пентаграмму, саму Анжелику сунуть в багажник «игваля», запереть и подождать, пока Вольф с Ойхе смоются на Небеса, или куда там они собирались.

Вольф посоветовал мешок. Крепкий. А еще веревку. Сунуть Анжелику в мешок, мешок завязать веревкой, и только после этого — в «игваль».

— Кляп бы не помешал, но она если кошкой станет, все равно его выплюнет.

— А мешок зачем? — не понял Гард.

— Так она иначе зассыт тебе в багажнике всё. Кошки, они вредные. Но чистоплотные. В мешке она ссать побрезгует.

Гард и так знал, что разговор с Вольфом пройдет без драматизма, но не без какой-нибудь гадости в адрес Анжелики. Вот кто как кошка с собакой-то — эти двое. Волк с оцелотом — совсем другое дело. Ещё Гард знал, что дальше все пойдет по плану. В Песках включится Пентаграмма, а отсюда, из Карешты, откроется портал, типа анги, но не в княжества, и не на Трассу, а куда-то за ограниченные снийвом пределы Ифэренн. Он ждал только сигнала — когда Анжелику хватать и вязать.

А Вольф переговорил о чем-то с Ойхе. Недолго. Сел в Карла и уехал. Один.

И всё.

* * *

О том, что мир стоит на краю гибели Дитрих знал всю жизнь. Трудно не быть в курсе глобальных событий, когда твои родители дружны с глобальными силами.

Недавно он выяснил, что и Джокер в курсе. Тот редко бывал на Земле, все время его отправляли в командировки по каким-нибудь странным делам, но когда возвращался на планету, обязательно заглядывал в гости. Дитрих тоже редко бывал на Земле. По той же причине, что и Джокер: они оба служили в военно-космических силах, Джокер — в Объединенных, Дитрих — в Германских. Но его-то командировки были самыми обыденными. Служба как служба, хоть на Земле, хоть в космосе. Дела одни и те же, декорации только разные. В общем, когда в очередной раз удалось встретиться на родной планете, Джокер сказал, что «мёртвые теперь странно умирают». Так себе тема для разговора, даже с Джокером, который всегда одним глазом на другую сторону смерти смотрит.

— Духов куда-то затягивает, — добавил Джокер. — Еще нет, ещё далеко, но уже появилось растет, дорастёт и сюда. А потом ничего не останется. Плохое время, чтобы умирать, Гот, побереги себя и родных, пока оно не закончится.

Не очень понятно было, как себя беречь, чтоб умереть только после конца света, подразумевается ведь, что конец света никто не переживёт.

— Плохое время для смерти закончится, — объяснил Джокер, — потом вообще все умрут, но тогда уже можно будет.

— Хорошее время для смерти начнется?

— Да.

Но мир стоял. Хоть и на краю. И знание о том, что край близок, было обыденностью, вроде знания о том, что все когда-нибудь умрут. Пока не умирают близкие, неизбежность смерти ничего не значит.

Бессмертие души тоже ничего не значило. Велика важность — сохранение аккумулятора! Значение имеет только личность, а она-то как раз и не бессмертна. Эта часть мироустройства была Дитриху непонятна и всегда раздражала, с самого детства. Какой смысл создавать неуничтожимый источник энергии, если то, что он питает, обречено погибнуть и пропасть навсегда? Оставалось жить так, чтоб даже когда ты сам, то, что было тобой, навсегда пропадёт, что-то всё-таки осталось.

Нельзя сказать, чтоб в этом он достиг хоть какого-то успеха. Но в ангаре в замке стояла «Мурена». «Мурену» сохранить удалось, и это было немало. Тот, о ком она помнила, не должен был жить, но ни в коем случае нельзя было дать ему исчезнуть.

Змей, когда позвал в гости, попросил прилететь на «Мурене». Повод задуматься, и ещё какой, но у Дитриха, во-первых, не было времени подумать; во-вторых, всё время, которое оставалось, он потратил на догадки о том, что значит «вопрос жизни и смерти»; и в-третьих, даже если бы он весь изошел на раздумья о том, за каким чертом сдалась «Мурена» дракону, ангелу, богу или кем там был Змей в сверхъестественном табеле о рангах, правильный ответ всё равно никогда бы не пришел в голову.

Ничего общего не было у Змея со Зверем. Абсолютно. Змей был силой, которой поклонялся Джокер — созидательной, благой, недоброй, но живой и животворящей. Зверь был смертью.

Притом, очень плохой смертью.

Сын Змея? Сын Элис?

Дитрих знал о многих странных вещах, признавал существование многих невозможных явлений — куда от них денешься, если носишь имя фон Нарбэ? — даже научился понимать Джокера. Но эта новость для него оказалась… непостижимой.

Неприемлемой?

Элис знала, кто убил её сына, и Змей знал, и пять лет они вели себя с ним, с убийцей, как обычно. Друзья семьи, на глазах у которых он вырос, в чьем замке проводил немногим меньше времени, чем в родном. Если бы оказалось, что приглашение в гости, на самом деле — приглашение на казнь, Дитрих бы не удивился и, пожалуй, согласился, что дело того стоит.

Но это было бы по-человечески. А они не люди. Даже Элис, хоть она и выросла среди людей.

— Он вернулся, — сказал Змей. — Пришёл сделать то, что должно, и сейчас останавливает ползучую смерть, о которой рассказывал твой друг-колдун.

— Джокер — шаман.

«Колдун» с учетом обстоятельств прозвучало уж слишком зловеще.

— Шаман с магическими способностями. — Змей поразмыслил секунду и добавил: —смерть начала расползаться как раз потому, что Волк вернулся.

— Я не удивлен.

Это вырвалось как-то само. Менее удачную реплику трудно было бы выбрать, даже постаравшись, но зато она была честной, потому что если Зверь и делает что-то хорошее, результат все равно плохой.

Змей об этом знал лучше самого Дитриха, хоть никогда в жизни сына не видел. Так что он лишь задумчиво кивнул:

— Мы знали, что так будет. И Волк знал. Поэтому первым делом пошел туда, чтоб прекратить то, что из-за него началось. Собственно, когда он сотрёт эту грязь, разрушение остановится, и мир вернется на круги. К неизбежной гибели, но не прямо сейчас. В реальностях, уже затронутых разрушением, человечество постепенно вымрет, однако кроме этого обойдется без потерь.

«А человечество — вообще не потеря», — перевёл для себя Дитрих то, о чем Змей и упоминать не счел нужным.

— К моему удивлению, как раз с этим Волк и не согласен, — произнес тот, отвечая на не высказанную мысль. — Он хочет всё отменить. Не прекратить, не остановить, а сделать так, будто вообще ничего не было. Поэтому, когда он вернется, мне придется уничтожить его душу, что неизбежно приведет и к уничтожению духа, к потере личности. Ты сохранил его машину и называешь ее по имени, значит, считаешь, что в Волке было нечто, стоящее памяти о нем.

Нечто? Всё. Включая нечеловеческую жестокость, жажду убийства и весь груз смертей на совести. Да, отсутствие совести тоже можно внести в список.

Он вернулся. Чтобы снова умереть.

Если теперь можно сделать так, что смерть не станет исчезновением, если получится сохранить то, что… то, что и есть Зверь, включая нечеловеческую жестокость, жажду убийства и весь груз смертей на совести…

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — сказал Дитрих.

— А ты понятия не имеешь, на что соглашаешься, — вздохнул Змей. — Я постараюсь объяснить. И запомни, что даже когда мы начнем ритуал, у тебя в любой момент будет возможность отказаться.

* * *

Он не изменился. Совсем. Как будто шагнул в эту комнату прямо с Цирцеи. Только надел вместо привычной десантной форменки другую, странной расцветки, но вполне узнаваемого покроя.

Форма — она форма и есть. Ни с чем не спутаешь.

Остановился в дверях, оглядывая помещение.

Тоже знакомая манера. Сначала взглянуть, что внутри, а уж потом заходить. Как он от Джокера шарахался…

И как он похож на Элис! Даже не верится, что пять лет назад Дитрих не разглядел в нем знакомые с детства черты. Хотя, на Цирцее Зверь менял внешность по своему усмотрению. На кого он там походил? Да на всех, кроме самого себя.

Если только не был «в небе».

— Проходи, — пригласил Змей, — все уже в сборе, тебя только и дожидаемся.

— Правильно. Куда ж вы без меня?

Незнакомая вежливая полуулыбка. Равнодушный взгляд.

Непривычно равнодушный взгляд, непривычно цепкий. Зверь смотрел на него так, будто взял в прицел.

Оценивал с точки зрения съедобности? Запросто.

— Дитрих фон Нарбэ, полковник ВКС Германской империи, — услышал Дитрих, и не сразу сообразил, что это Змей представляет его. Зверю представляет… Ну, да. Все верно. Зверь ведь обо всем забыл. Хорошо устроился, Темный Властелин.

— Ну, а ты как назовешься? — ничего веселого в ситуации не было, однако то ли во взгляде Змея, то ли в голосе что-то такое… затеплилось. Мягкая усмешка.

— Вольф фон Рауб, — Зверь коротко кивнул, — полковник ВКС Готской империи.

Дитрих не удержался — улыбнулся. И встретил ответную улыбку. Незнакомую. Совсем. Тот Зверь улыбался иначе.

И где только манер набрался, аристократ хренов. Фон Рауб. Ну-ну.

Черные холодные глаза сверлили его, и… показалось? нет, в самом деле, где-то на дне зрачков засветились знакомые огоньки.

— Пилот, — с искренним удивлением заметил Зверь, — умеющий летать. Вас-то как занесло сюда, герр фон Нарбэ?

Дитрих не успел ответить. Слово «летать» обожгло солнечной вспышкой. Пять лет… Он думал, что забыл, как оно может звучать, это слово. Как оно должно звучать.

— Обстоятельства изменились, — отозвался вместо него Змей. — У тебя есть шанс выжить. Сохранить свою личность… — он помолчал, подбирая слова, — остаться в небе, если я правильно понимаю это выражение.

— Ты правильно понимаешь, — Зверь наконец-то отвел взгляд, — шанс — это хорошо. Но при чем тут господин полковник?

— Теоретически, — Змей вздохнул, — к сожалению, только теоретически, другой человек может пройти инициацию вместе с тобой. Оставаясь при этом в стороне. Так же, как лекарь-маг в Сиенуре. Существует минимальная опасность…

— Минимальная? — Зверь по-волчьи склонил голову, — хорошо звучит. Ты видел, что бывает с ментальщиком, не рассчитавшим силы?

«Я видел, — Дитрих разглядывал узоры на обитых шелком стенах, — думаю, именно это я и видел. И ты это видел, полковник фон Рауб. Но, похоже, говоришь ты о ком-то другом».

— Видел, — словно вдогонку его мыслям подтвердил Змей, — и тем не менее, Дитрих согласился попробовать.

— И какая же хитрожопая мразь до этого додумалась? — Зверь по-прежнему стоял в дверях, прислонившись спиной к косяку. Не спешил войти внутрь. — Не пойти ли вам на хрен с такими идеями? Ещё что-то от меня требуется?

— Это идея Эльрика.

— А! Ну, ясно. Беру слова насчет мрази обратно. Но, чтобы меня спасти, Князь, если придется, сожрёт господина полковника живьем. Без соли. Он сумасшедший, ему всё можно. А вам не пойти ли на хрен с такими идеями?

— Мы вместе сделали расчеты, — в отличие от Зверя, который явно начинал злиться, Змей сохранял невозмутимость. С другой стороны, а что еще ему оставалось? — Обо мне ты знаешь немногое, но с пророческим даром Эльрика сталкивался. Я не хуже, поверь. И мы оба не увидели вашего будущего, ни твоего, ни Дитриха. Но не увидели и его смерти.

— Да неужели? — и снова цепкий, пронзительный взгляд.

Тот Зверь не смотрел так. Не умел или не считал нужным. Или, наоборот, считал опасным. Тот Зверь предпочитал располагать к себе, а не отталкивать.

— А как же обязательное условие? О том, что договор не считается законным, если смертный не располагает всей информацией о том, что ему предстоит сделать.

— Я рассказал всё.

— Рассказать можно по-разному. Там был еще пунктик. Насчет воздействия чар.

Змей покачал головой и улыбнулся:

— Ты по-прежнему склонен недооценивать людей.

— Переоценивать, — поморщился Зверь, — мастеров.

— Согласие получено добровольно, без принуждения, без воздействия посредством магии или чародейства, без применения хитрости или психологических уловок. Договор законен, и он вступил в силу.

— Договор обратим.

— Разумеется. На любом этапе. Если Дитрих поймёт, что опасность слишком велика, он сможет…

— Вот ты гад!

— Мне не десять лет! — эти двое, при полной друг с другом несхожести, начали вдруг раздражать совершенно одинаково. — Если вы, герр фон Рауб, пытаетесь быть человеком, проявляйте к людям хоть немного уважения.

Зверь на мгновение будто окаменел. Лицо застыло маской. А через миг губы раздвинулись в ненастоящей улыбке.

— Яволь, герр фон Нарбэ.

Глаза снова мертвые, пустые, как пистолетные дула. Взгляд на Змея:

— Я здесь еще нужен?

— Иди, — отозвался Змей.

Зверь крутнулся на пятке и исчез. Только хлопнуло чуть слышно.

«Он таки научился телепортировать», — Дитрих усмехнулся собственным мыслям. Пять лет, а помнится все до мельчайших оттенков.

Зверь уже тогда умел появляться и исчезать совершенно неожиданно. Словно из пустоты. И Дитрих вслушивался, полусерьезно ожидая услышать хлопок воздуха. Услышал бы и, пожалуй, не удивился. Даже тогда, пять лет назад.

Бред какой-то.

— Ты его извини, — голос Змея вернул в реальность. — Ему страшно. Он пришел умирать, а оказалось, что надо жить. Жить всегда страшнее.

Пять лет назад Дитрих поверил бы в это. А сейчас у него у самого был сын. Так что он знал: страшно не Зверю. Зверю выбора не оставили, от него ничего уже не зависит, и бояться ему нечего. А вот Змей — дракон, ангел, бог или кто он там — был в ужасе перед завтрашним днём. Он смирился с тем, что придется погубить душу Зверя, он, если на то пошло, с самого начала, еще до того, как Зверь появился на свет, собирался его прикончить. Но члены семьи фон Нарбэ были ему дороги такими, какие есть — живыми и благополучными. К убийству Дитриха фон Нарбэ Змей готов не был. И так же как Зверь, предпочел бы, чтоб он прислушался к предупреждениям, осознал, через что предстоит пройти и отказался от риска.

— Ага, — сказал Дитрих. — Помечтай.

— Все его машины здесь, — Змей будто и не услышал. — Автомобиль, два болида. Один чуть не сожгли. Может, мне и не стоило его спасать. А ты привел вертолет.

— Мурену.

— Да. Автомобиль зовут Карлом. Болид — Блудницей. Второй. Первый — безымянный. Волк сказал, что тот не захотел никакого имени. Ты даешь имена машинам?

— Нет. Мои машины спят.

Змей тоскливо глянул в яркую синеву неба в стрельчатой арке окна:

— Значит, будем полагаться на этих четверых. Вывезут вас как-нибудь. Они железные.

Дитрих проследит за его взглядом.

Сверкающая точка высоко-высоко в небе. Крохотная мушка пляшет в лучах солнца, блестит слюдяная спина, дрожащим маревом расплываются крылья.

— Я пойду, — сказал он.

Змей молча кивнул.

Под открытым небом, по контрасту с прохладным полумраком коридоров и галерей, ослеплял даже воздух. Небо сияло, солнце сияло, весь мир сиял. Камни двора — сегодня он был просторным, целая площадь, хоть парады принимай — отражали сияние, будто полированные.

Это мешало, и Дитрих включился в боевой режим. Что там, в небе? Он знал, кто там, знал, кто пилот, но хотел разглядеть машину.

Крохотная блестящая капля. Танцует. И правда ведь танцует. Крутит немыслимые пируэты по всем осям одновременно, радуется солнцу.

Дитрих смотрел прищурившись. Поймал себя на том, что улыбается. А машина — Змей сказал, эту каплю ртути зовут Блудницей — плясала себе в ласковом небе, свободная и легкая, блестка слюды в потоке теплого ветра. Какой там высший пилотаж? Не придумали еще названия тем фигурам, что выписывал сверкающий болид.

Там, откуда явился Темный Властелин, люди додумались до антигравов.

Дитрих смотрел. Он в первый раз видел, как Зверь летает для себя. Для себя и для своей машины.

«Летает».

Почему так? Хороший пилот и плохой человек. Очень плохой. Не человек вовсе.

Машина сверкнула так, что глазам стало больно. На миг пропала из вида, а потом — Дитрих поморгал — да, все верно, в безоблачном небе плясали, отражая солнечный свет, две одинаковых капли. Три. Уже четыре… Что он там делает? И как он это делает?

На бесконечной сцене, перед пустым и светлым залом разыгрывался бой. Воздушный бой. И даже в боевом режиме все труднее становилось уследить за мгновенными перемещениями, виражами и пируэтами, за потерей и набором высоты, за просверками молний на горизонталях…

Воздушный бой. Что-то вроде шахматной партии против себя самого.

Как он это делает? И где научился?

Дитрих смотрел.

Зверь хорошо устроился. Действительно очень хорошо. Раем, безумной мечтой был тот мир, откуда он пришел на Землю. Мир, где делали такие машины, мир, где есть место таким пилотам, мир, где он научился летать так, как летал сейчас.

Для себя.

Что же он может в бою?

Дитрих улыбался. Покачал головой и вздохнул, без зависти, скорее, с сожалением. Рай или нет, но Зверь ушел оттуда. Трудно поверить, что такая тварь добровольно решила принести себя в жертву. Ему не было места здесь, ему не нашлось места и там тоже. Это естественно для людей — избавляться от зверья. Всеми доступными способами.

«Прав тот, у кого карабин»…

А слюдяные блестки рассыпались по холодному небу и гасли одна за другой. Гасли. Последняя взвилась вверх и скоро исчезла из вида.

Представление окончено, герр фон Нарбэ. Интересно, Зверь действительно ничего не помнит?

Трудно сказать наверняка. Уж что-что, а притворяться он умеет в совершенстве.

Она еще и двигалась бесшумно. Соскользнула вниз вдоль стены замка, над камнями плаца перешла в горизонтальный полет, замерла в паре метров от Дитриха. И все это в полной тишине. Любое военное ведомство Земли душу продало бы за эти технологии.

И не капля вовсе. По форме, скорее, семечко. Ага. Райского, не иначе, деревца, семечко. Крохотная, светло-серая, блестящая. Справа на борту, возле короткого острия тарана, нарисована женщина в красном.

Блудница…

Зверь откинул колпак, не спеша, впрочем, выбраться наружу. Молча разглядывал Дитриха. Взгляд огромных узких глаз уже не был ни равнодушным, ни прицельным. В нем появилось знакомое живое любопытство.

— Посмотреть спустился? — спросил Дитрих, — как полковник на полковника?

Ну, не получалось с ним на «вы», хоть тресни не получалось. Во-первых, оно того не стоит. Во-вторых… какого черта?!

— Со мной тут все на «ты».

Блудница поднялась повыше, перевернулась кверху днищем, и Зверь просто вытек из нее на плац. Любой другой грохнулся бы бесформенной костистой грудой. Любой. Кроме Зверя, разумеется. Он всегда любил выделываться, это Дитрих тоже помнил.

— Привык к вежливости?

— В общем, да. Но быстро отвыкаю. Скажите, господин полковник, мы были знакомы?

«Притворяется?» — знакомая мысль. До отвращения знакомая… Пять лет. И где они, эти пять лет? Вот он, Зверь. И вот оно, привычное: — «притворяется? Или действительно не помнит?»

— Мы были знакомы, — Дитрих кивнул.

— Тогда понятно, — Зверь задумчиво покусал губу, — я время от времени веду себя так, как… как вы ожидаете. Отсюда эффект узнавания.

— С чьей стороны?

— Да с моей.

Улыбка… и на этот раз — его улыбка. Та, в которую хочется выстрелить. Или улыбнуться в ответ.

— Вот опять, — в глубине глаз тлеют едва заметные огоньки, словно гаснут там, далеко, фитили догоревших свечек, — такое впечатление, что на какое-то время я становлюсь похож на… на себя. Вы это замечаете, а я замечаю, что вы заметили и… — Зверь потерянно ссутулился, — и все. Честно говоря, — он снова улыбнулся, на сей раз едва заметно, скорее себе, чем собеседнику, — я никак не могу разобраться в ваших эмоциях, и это здорово сбивает с толку.

— Давай на «ты», — поморщившись предложил Дитрих.

Кажется, он начал понимать, что было не так, чем этот светловолосый смуглый парень отличался от Зверя, настоящего Зверя. Тот был уверен. Всегда. Во всем. В себе и в окружающем мире. Он не терялся и не смущался, и знал как себя вести, и знал, как заставить других вести себя наилучшим образом. А этот…

Словно с неба свалился.

И теперь озирается вокруг с потерянным видом, ищет за что зацепиться, от чего оттолкнуться, чтоб взлететь обратно.

— Давай, — Зверь пожал плечами, — я тебя отвлек, извини. Вечером, если время будет, побеседуем.

Он направился через двор к воротам.

В каком-то совсем уж очумелом ступоре Дитрих смотрел, как Блудница скользнула над землей вслед за хозяином. Будто собака.

— Ты меня, конечно, отвлек, — произнес он, наконец, когда Зверь уже отошел шагов на десять, — но раз начал, так продолжай. Что тебе нужно?

— Мы были знакомы, — словно пробуя слова на вкус, сказал Зверь, — когда, где, как? Можешь сказать в двух словах?

— Могу в трех, — хмыкнул Гот, — я тебя убил.

— И ты тоже, — Зверь задумчиво кивнул. — А за что?

— Тогда ты не задавал такого вопроса.

— Я не сомневаюсь, что у тебя были на то причины, — и вновь знакомая улыбка, одна из тысячи, или миллиона, или сколько их у него? — понятно, что убить меня — дело благое, но почему ты?

— А почему нет?

— Ты мог убить меня за идею, — медленно проговорил Зверь, — этого давно никто не делал, но желающих хватает. Ты мог мстить за что-то… за кого-то… — он нахмурился. За огненными змейками в зрачках ледышками намерзала боль, — не помню, — произнес беспомощно.

А почему не предположить, что я защищался?

— От кого?

— От тебя, от кого же больше?

— От меня? — черные глаза расширились в изумлении, — я что, представлял для тебя опасность?

— Почему нет?

— Но… ты же пилот. Ты летаешь. Или тогда ты этого не умел?

— Умел.

Стоило встретиться с ним хотя бы для того, чтобы получить наконец-то ответ. Ответ на вопрос, который мучил все эти годы. Почему он не стрелял? Тогда, на Цирцее, когда Дитрих всаживал в него заряды плазмы, один за другим, а винтовка была совсем рядом — только руку протянуть, почему он не выстрелил в ответ? Он просто стоял. И смотрел. Смотрел, как Дитрих его убивает.

Он улыбался. И за эту улыбку его хотелось убивать снова и снова.

Значит все дело в небе. В умении летать. В том звучании этого слова, которое казалось прочно забытым.

— Я не убиваю тех, кто летает, — Зверь чуть заметно пожал плечами, — один… человек… говорит: Мастера не убивают Мастеров. Он прав. Хотя, конечно, это он думает, что он прав. Да я вот еще. А так, всякое бывает, — Зверь хмыкнул, кончиками пальцев провел по броне своего болида, — Змей сказал, меня из-за этой дури в первый раз и сожгли.

В наступившей тишине, кажется, стало слышно, как шуршат друг о друга танцующие в воздухе пылинки.

— Ага, — очень умно констатировал Зверь.

И уставился под ноги.

Дитрих молчал.

Упавший с неба. Да нет, не упавший. Сюда он спустился добровольно, и только коснувшись земли, понял, что здесь все иначе, чем там, в вышине.

Чушь какая. Это же Зверь — грязь из грязи, сероволосая смерть, нелюдь, которому на земле нет места.

На земле — нет.

Там, где бы это «там» ни находилось, все привычно и знакомо, там он, наверное, живет… жил, так, как хотел, и знал, чего хотел, и делал то, что хотел делать.

Убивал сколько заблагорассудится.

Об убийствах не думалось. Думалось о небе, о слюдяной пылинке, танцующей в солнечном ветре, о непостижимой магии и чарующем каскаде фигур, что, струясь, перетекали одна в другую.

А здесь все не так. И вместо родной бесконечности неба — твердь под ногами. Вместо знания — догадки. Вместо уверенности — страх. Вместо памяти — смерть.

«Ты еще жалеть его начни», — рыкнул на себя Гот.

— Все немного не так, как ты думаешь, — Зверь изучал сияющий под солнцем камень плаца, — собственно, все вообще не так. И у тебя куда больше поводов бояться. Я-то в любом случае не умру.

— Мысли читаешь?..

Проклятье. Снова списываем пять лет? Привычные слова и привычные интонации. И ответ…

— Мыслей не читаю…

…один в один. Память, значит, отшибло?

— … но понимать их вполне способен.

— По сценарию, сейчас ты должен обвинить меня в романтизме, — напомнил Дитрих.

— Дежа вю, — пробормотал Зверь еле слышно. Стиснув зубы, уставился в пустоту, — ничего нет. Ни хрена… Но что-то ведь было, да?

«Какого черта? — обругал себя Дитрих, — Убить убил, издеваться-то теперь зачем?»

— Было, — кивнул он, — слова те же самые. Декорации другие… — он обвел взглядом огромный пустой двор, — там был цех. Полки со стеллажами, инструменты, — он усмехнулся, — ты меня тогда напугать пытался. Роботов гонял из угла в угол. И, кажется, сам себя боялся.

— Да я и сейчас, — в уголках глаз наметились и погасли лучики морщинок, — кто-то же и меня бояться должен. Это для самолюбия полезно. Нет, цех не помню, — он тоже огляделся, — слушай, полковник, можно дурацкий вопрос?

— А все предыдущие были умными, — хмыкнул Дитрих, — спрашивай.

— Буровая вышка, — почти без улыбки сказал Зверь, — Море. На верхней палубе тень от вертолета. Как если бы он стоял там, только его нет. Ты знаешь это место?

— Да.

— Что там?

А в самом деле, что там?

«Дом, который мы защитили?»

«Твое убежище?»

«Место, где ты начал убивать тех, кого спас?»

— Буровая вышка, — ответил Дитрих. — Ты ее построил. Не один, но без тебя её не было бы.

«…начал убивать потому, что я не захотел убить тебя быстро».

Он попытался найти и вернуть настроение, в котором начал этот разговор. Любопытство, иронию, невесомую тень зависти к технологиям, пока неведомым на Земле. Радость и сожаление от того, что Зверь здесь, живой, от того, что он снова умрет. Последние две эмоции сливались в одну, сложную и странную. Она мешала вспомнить, что чувствовал несколько минут назад, когда предложил перейти на «ты».

Зверь смотрел в упор, снизу-вверх, черный взгляд стал живым и теплым. Он был таким на буровой, в те семь дней боевых вылетов против взбесившейся планеты, в семь ночей наедине друг с другом и безмолвием неба и моря. Не человек — на буровой он меньше всего походил на человека — но ни тогда, ни потом никого не было ближе.

И никого, никогда не было непонятнее.

— Я не помню, — на сей раз в голосе не было напряжения, лишь спокойная констатация, — но ты не вспоминаешь ничего плохого. Там ты еще не знал, что меня нужно убить?

— Там ты сказал, что тебя нужно убить.

— Думается, я не слишком на этом настаивал.

— Ты даже привел убедительные доводы в пользу того, чтобы отложить исполнение правосудия до возвращения на Землю. Аргументировал это своей крайней полезностью.

Красивые брови вновь болезненно изломились, и Зверь отвел взгляд.

— Выторговал жизнь за полезность, это да, это я умею.

Это было не так. Даже близко не так. Но Дитрих и себе-то до сих пор не мог объяснить — как было. Где уж до Зверя донести? Тот и в лучшие времена, когда с памятью был порядок, две трети человеческих чувств не понимал, а в треть не верил.

— Вертолет, — сказал Дитрих, возвращаясь к тому, что Зверь точно должен был понять, — тот, от которого тень. Ее зовут Мурена. У нее были необъяснимые сбои… — он будто услышал себя со стороны, и с досадой оборвал фразу. Хочешь, чтобы Зверь понял? Так изволь формулировать на том языке, на котором вы тогда говорили. — Она стала странно вести себя. И ты объяснил, что она «проснулась».

— Она…

— Цела. Или жива. Не знаю, как правильно.

Это и было со Зверем основной проблемой, не так ли? Дитрих не знал, как правильно. Знал, как правильно поступить — в этом никогда не испытывал сомнений, но как правильно думать? Или чувствовать?

Ничего не изменилось.

Тогда Зверь решил за него. Сейчас — черта с два Дитрих ему это позволит.

— Она здесь, на крыше, — добавил он, не дав Зверю времени осмыслить то, что уже было сказано, — я на ней прилетел.

Всё на лице написано! Каждая мысль, каждая чертова эмоция. Твою же мать, как на него не похоже! А кажется, что иначе не может быть. Он весь здесь, ни от кого не прячется, никем не притворяется. Ничего не боится.

Говорил, что не умеет врать в небе. Значит ли это, что сейчас он там, хоть и стоит на земле? Зверское «в небе» отнюдь не всегда означало полет в буквальном смысле. Он, вообще, спускается на землю? Или там, откуда он пришел, это не обязательно?

Зверь погладил Блудницу по фюзеляжу, кивнул Дитриху:

— Садись. В замок я не пойду, а на крышу иначе не попасть.

Вот так, значит, да? В свою машину. Чужого человека.

Хотя, конечно, если дал человеку себя убить, то уже, вроде, и не чужие.

Что ли он начал понимать Зверя? Шайзе, да что там понимать? Это Зверь никогда ничего понять не мог, и сейчас не может, а людям-то с ним всё должно быть ясно.

В кабине было кресло, была небольшая, с грейпфрут размером, сфера, парившая на уровне колена, и — всё. Фюзеляж изнутри оказался прозрачным. Приборы? Какие ещё приборы? Зверь устроился на броне удобно, как на диване, и Блудница взмыла в воздух. Дитрих краем сознания уловил… что-то… как-то… да, мать его! он знал, на какой они высоте, под каким углом к горизонту, с какой скоростью двигаются. Просто — знал.

— И ведь даже к управлению не подключался, — хмыкнул Зверь из-за спины. — Тебя бы, господин полковник, к нам. Или ты здесь что-нибудь полезное делаешь?

Что ж, некоторые вещи не меняются. Загнать иголку под ноготь в самый неожиданный момент — это Зверь, как он есть.

…— Всё здесь, в сферах, — произнес Зверь, не открывая взгляда от стоящей на крыше Мурены, — возьмешь их в руки, болид на тебя настроится, и ты получишь полный доступ ко всем системам. Можно управлять вручную, можно, — он постучал себя пальцем по лбу, — переключиться на бесконтактное взаимодействие. Ты его установил сразу, как в машину сел. Завтра я о ней уже не вспомню, а усыплять не хочу… я ее, наверное, и не смогу усыпить.

Отвернулся и пошел к вертолету.

Разговор окончен. Полковник фон Нарбэ позаботился о Мурене, значит, позаботится и о Блуднице, для Зверя это очевидно. Спрашивать мнение полковника? Зачем? Зверь сам полковник.

А Мурену он усыпил? Все эти годы она спала? Поэтому вела себя как обычная машина?

Позволяла летать на себе, потому что вообще не знала, что на ней кто-то летает. Ничего не знала. Ничего не чувствовала. Иначе, наверное, взорвалась бы при первой же попытке запустить двигатели. Она-то знала, кто убил Зверя и чуть не убил её.

Или машинам свойственна рациональность, на которую Зверь претендует, но о которой не имеет ни малейшего представления. Он уверен, что завтра умрет. Уверен, что Дитрих не сможет его вернуть.

Или уверен, что не захочет?

Со Зверем всё ясно, да? Ну, вообще-то, да. Даже сейчас.

Особенно сейчас. Он несложный. Зло и не должно быть сложным, оно, в отличие от добра, всегда простое до примитивности.

Оставаться в Блуднице Дитрих не стал. Чужая машина…

Нет, он не чувствовал с ее стороны ничего… никакого сопротивления, даже никакого недовольства. Но она машина. Как можно почувствовать настроение машины, если ты — нормальный? Если ты нормальный, то даже говорить о настроении машины нельзя. Правда для этого и машина должна быть нормальной.

Черти б взяли Зверя! Он простой до примитивности, так почему с ним всегда всё так сложно?!

И, однако, что бы он там ни думал, но пока он жив и в своем уме, Блудница останется чужой для любого другого пилота. Задача Дитриха сделать так, чтоб Зверь остался живым и в своем уме…

…это точно про Зверя? Про маньяка с глубокой амнезией, которого ты убил своими руками?

Хорошо, ладно, задача сделать так, чтоб он остался таким, как сейчас.

Ну, может… не таким потерянным.

Дитрих стоял рядом с Блудницей и смотрел на Зверя, стоящего рядом с Муреной. Ждал… чего? Чего-то. Какого-то видимого проявления. Опять же — чего именно? Мурена спит, значит, сейчас она ничем не отличается от других машин. А Зверь не станет будить ее. Жестоко было бы разбудить ее, чтобы оставить завтра одну.

— Я могу, — Зверь обернулся к нему, — ей так будет лучше. И тебе тоже.

— Очень вряд ли. Я чуть не убил вас обоих.

— Говоришь о ней, как о живой. Взял к себе в дом. Да, к тому же, когда ты лучше узнаешь Блудницу, ты поймешь разницу между проснувшейся и спящей машиной, а сможешь ли сам разбудить Мурену, я не знаю. Хотя, конечно, со временем она и сама проснется… — Зверь задумчиво покусал губу, разглядывая Дитриха с каким-то новым интересом. Уже не таким напряженным, как там, внизу, когда только спустился с неба и пытался сориентироваться в своих и чужих воспоминаниях. — Я не помню ни Мурену, ни тебя, зато все, что было потом… — короткий, злой смешок, — все, что было потом, я помню. Хочешь поделюсь, полковник фон Нарбэ?

Воздух вспыхнул. И Дитрих, прежде, чем охватило его ревущее пламя, успел увидеть вертикальные щели зрачков в холодных, равнодушных глазах.

Он корчился в огне, горел не сгорая, кричал, но не слышал своего крика, зато слышал ровный и бешеный голос Зверя:

— Об этом тебя тоже предупредили? Вся информация, вся до последнего гребаного бита?! Об этом ты знал?! Кае тэшер ты суешься в пекло?! Больно тебе?! Небо плавится? Мит тийсашкирх, турхе! Больно не так. Хочешь настоящей боли попробовать?

Умереть, умереть, прямо сейчас, Господи…

— Куда ты лезешь?! — он слышал голос, но не понимал ни слова, уже не мог кричать — легкие и глотку выжгло наживо, — душу спасать? Мою?! В небо меня вернуть? Так ты в нем сейчас, в моем гребаном небе. Как летается, пилот? Паленым не пахнет? Что ж с вами сделать надо, чтоб вы перестали дохнуть, сволочи?!..

…Ветер. Теплый ветер касается лица. Горло саднит, но ни следа нет страшного пламени, что хохотало только что, пожирая живьем, обугливая плоть вместе с костями.

И Зверь стоит возле своей Мурены. Смотрит спокойно. Без малейшего интереса:

— Понравилось? — в голосе лишь равнодушие и скука, — это цветочки, господин полковник. Завтра будет куда хуже. Не отягощай мою душу ещё и своей смертью, я задолбался вас хоронить.

— Тебе не всё равно? — прохрипел Гот, поднимаясь с пола. Черт, как же болит горло! — Ты сдохнешь завтра и всё забудешь.

— До завтра-то не забуду, — все так же скучно напомнил Зверь. — Мне свой комфорт дорог, а чужой никуда не уперся.

Дитрих подошел к нему ближе. Смерил взглядом.

Заморыш ведь, прости господи, а гонору — на десяток таких.

И ударил. От души. В челюсть. Сломать — не сломать, но чтоб неделю, гад, жевать не мог.

Лязгнув зубами, Зверь пролетел вдоль Мурены, грохнулся на камни. Приподнялся на локтях, глядя на Дитриха с неподдельным и неописуемым изумлением.

— Давно мечтал, — сообщил полковник, потирая саднящие костяшки.

— Верю, — невнятно пробормотал Зверь. Перекосился — видимо, потрогал языком зубы, проверял, целы ли. Приподнял уважительно брови: — а я неуязвимый, между прочим. Мог бы проявить уважение.

Последних фраз Дитрих не понял. Поразмыслил. Не над фразами — над тем, пинать или не пинать, для, так сказать, закрепления педагогического эффекта. Решил, что стоило бы, но Зверь поднял руки, отчего снова свалился на спину:

— Не надо. Я понял. Все понял. Господин полковник, только не ногами… ботинки же армированные…

Дитрих плюнул и направился к входу в башню. Ничего не меняется. Пять лет, десять, пятьдесят… Зверь не становится умнее. И Дитрих фон Нарбэ по прозвищу Гот держится на том же достойном уровне. Шайзе, но до чего же все-таки больно. Неужели завтра и впрямь будет так же?

Или больнее?

Да и черт с ним. Чего не сделаешь для хорошего душегубца?

А пнуть, пожалуй, все-таки, стоило.

…Все оставшееся время — всё, сколько его осталось до ритуала — Дитрих думал над тем, что услышал. Начать думать, правда, удалось не сразу: понимание того, что завтра ему придется пойти за Зверем в огонь, выключало разум и подтачивало волю. Но постепенно, именно из-за того, что боль не получалось забыть, с ней стало проще смириться. Какая-никакая, а определенность. Любая определенность лучше любой неизвестности. Ему хотелось умереть там, на крыше, пока он горел в адском пламени, хотелось умереть, потому что со смертью боль закончилась бы. Так это и работает: ты хочешь умереть так сильно, что умираешь от того, что хочешь этого. Однако пламя не убивает душу. Если б убивало, Зверя бы здесь не было. Дитрих отправил его в огонь, убил и обрек на муки, и что? Душа целехонька, даже характер остался таким же гадким, то есть, не только душа, но и личность прошли через Преисподнюю без изменений.

Что это означает?

Что завтра будет хуже. Зверь об этом и сказал.

Можно отказаться, Змей повторяет это снова и снова. И Зверь туда же. Оба думают, что ритуал убьет его. Оба не хотят его смерти. Змей не хочет его потерять, потому что привык, потому что любит больше, чем родного сына. Сына он вообще не любит — они друг другу чужие и для них обоих так лучше. А Зверь?

А Зверь просто боится его смерти. Еще одной в череде других — чьих-то — каждая из которых причиняет ему боль. Настоящую. Не такую, как от огня. Боль настолько сильную, что этот людоед готов расстаться с душой, лишь бы не пережить её снова.

Вот, значит, чем Змей будет убивать его.

Ну… Преисподнюю Зверь, определенно, заслужил. Дитрих сожалел о том, что убил его, только потому, что, убив — потерял. Потерь страшнее и безнадежнее в его жизни не было. И не будет. Потому что никого не было и не будет ближе.

Смерти, уготованной ему Змеем, Зверь не заслужил, это даже для него было слишком жестоко, не говоря уж о том, что Дитрих был не готов потерять его снова. Убить — пожалуйста. Уничтожить — нет. Фон Нарбэ по своей природе эгоисты и собственники. В современном-то мире, где любая монархия — конституционная, феодалам иначе не выжить. Дитриху фон Нарбэ нужен Вольф фон Рауб, и будучи феодалом, эгоистом и собственником, Дитрих фон Нарбэ намерен был получить то, что ему нужно, даже если для этого придется умереть.

Умерев, он не узнает, что потерял, а значит, ничего не потеряет.

Ну, а если не умрёт… значит, и Зверь выживет. И не придется брать на себя ответственность за четыре живые машины. Потому что Зверь, падла, если сдохнет, наверняка перед смертью разбудит еще и Мурену, и все они: Мурена, Карл, Блудница и безымянный болид останутся сиротами. А Зверь уже назначил Дитриха их приемным папочкой.

Уснуть, понятно, не получилось. Это нечисть всякая при любых обстоятельствах хотя бы на час, да заснет на рассвете и на закате. А люди так не могут. Люди, если им завтра предстоит рискнуть чужой жизнью, плохо спят. Некоторые — вообще никак. Зеркало в ванной, впрочем, показало Дитриху самого обычного полковника фон Нарбэ, каким он бывал каждое утро. Может, конечно, зеркало было волшебным и склонным приукрашать действительность, но Дитрих предпочел ему поверить. В конце концов, волшебные зеркала за это и ценили, нет? За приукрашение. И верили им. Иначе в чем смысл?

Когда солнце из алого стало оранжевым, он понял, что пора идти. В этом замке — удобно организованном, куда там человеческим? — если знаешь, куда хочешь попасть, достаточно выйти за дверь. Дитрих поймал себя на смутном желании оказаться, перешагнув порог своих покоев, не в ритуальном зале, где бы тот ни располагался, а в коридоре, в который обычно — чаще всего — выводила дверь. Но поскольку это желание запросто могло исполниться, он сам себе скомандовал: «не ссать!», и вышел… вошел… в круглое помещение без окон, в центре которого стояли два ложемента. Один с генератором силового поля, второй — с ремнями-фиксаторами. Дитрих такие — с ремнями — видел только в кино. В старых фильмах ужасов про психбольницы.

На ложементе из фильма ужасов сидел Зверь. Он увидел Дитриха и скорчил такую рожу, что снова захотелось ему врезать. Ну, а что? Вчера хорошо же было.

— Поля Волка не удержат, — объяснил Змей. — Генератор сам отключится, чтоб его спасти. Ремни надежнее.

— Когда я разучился выедать мозги Мастерам? — уныло спросил Зверь. — Что со мной не так? Умел же.

— Эльрик тебя испортил, — отозвался Змей непонятно. — Дитрих, поля — для твоей безопасности. На определенном этапе Волк… забудет себя. И тогда, если ремни его не удержат, он попытается убить всех, кого увидит. Но с генератором полей в таком состоянии уже не договорится, и тебя не достанет. А если и договорится, я за тобой присмотрю.

Спрашивать, как Змей собирается обезопасить себя, Дитрих не стал. И так ясно, что драконы, боги и ангелы в силовых полях не нуждаются.

Зверь, впрочем, тоже ангел…

Ангел-Зверь, прошипев что-то совершенно непроизносимое и очевидно нецензурное, улегся на ложемент. Из всех крылатых созданий, больше всего он сейчас походил на злого воробья. Страшная тварь, чего там.

Правда, когда ремни, взметнувшись по-змеиному, туго-натуго примотали его худое тело к пласталевому каркасу, Дитрих отчасти осознал, что тварь перед ним и правда страшная. И правда — ангел или бог или… что-то. Нечто. Не уступающее Змею в могуществе.

Хорошо, что необученное.

Когда Зверь забудет себя, когда начнет убивать, он ведь забудет и о том, что нельзя убивать тех, кто в небе. От этого стало тошно. Не страшно — Дитрих сейчас боялся предстоящей боли куда сильнее, чем возможной смерти — а именно тошно. «Мастера не убивают Мастеров», Зверь так сформулировал? Зверь не убил его, не убил Джокера, не убил Кинга. Дал убить себя, чтобы не убить их. Это и делало его… им. Даже тогда, на Цирцее, когда ни один из них еще не знал ни о каких Мастерах. И это то, что должен уничтожить Змей. Вместе с умением летать.

Это задача Змея.

А задача Дитриха фон Нарбэ в том, чтобы Зверь снова себя вспомнил после того, как Змей его уничтожит. Потому что сам Дитрих фон Нарбэ, пока не встретил этого психа, не умел говорить «ты в небе» с тем единственным смыслом, который имеет значение. Научился. У Зверя. И пяти лет, когда сказать это было некому, хватило ему на всю жизнь.

Включился генератор поля, и на мгновение по прозрачной поверхности разбежались синеватые световые блики.

— Готовы? — спросил Змей.

Вряд ли он ждал, что они ответят. И они не ответили.

* * *

Дитрих даже и не знал, что бывает такая боль. Он чувствовал во рту соленый привкус крови и мог лишь молча благодарить Бога за то, что боль эта — чужая. Что не его душу сдирают тонкими кровоточащими слоями, не его душу втаптывают в грязь, не в его душу тонкой дымящейся струйкой течет кислота, разъедает, шипя, оставляя черные, проплавленные дыры.

Не его.

Зверя.

Душа в кончиках пальцев. Странный, страшный и прекрасный мир, где есть люди, умеющие летать. Грязный комок земли, по которому язвами расползлись государства смертных. Неба не существует… Неужели ты поверишь в это, Зверь?

Поверит. Зверь поверит, и еще часть его души умрет, не выдержав такой боли

…Небо заляпано кровью.

Нет. Неба не существует. Это только слово. Короткое слово, которое ровным счетом ничего не значит. Слой толстого стекла, мутного до тошноты. Летать? Что это — летать? Застыть в стекле, как муха в янтарной лепешке. Не пошевелиться. Не вздохнуть. Бутылочное стекло мерзкого голубого цвета. И ничего больше.

Ничего…

— Вверх! — Зверь улыбался, в бешеных черных глазах плясали огненные демоны, — вверх, Гот! Это же грязь. Небо, оно…

— Чистое, — выдохнул Гот. И рванулся, раскалывая застывшую стеклянистую слизь. Удар. Еще. И еще. Трещины ползут по мутному монолиту. Не на что опереться. Не от чего оттолкнуться, чтобы взлететь, пробиться, проломиться насквозь. Не стекло — студень. Не ломается — течет…

— Вверх, — веселый, яростный смех, — доверься машине, майор, ей похрен, она железная.

Две души, слившиеся в одну. Ровный гул моторов. Студенистая плоть расступается, рвется… Вверх!

Холодная, звонкая, безграничная свобода. Солнечные лучи на бурунах облаков. Небо. Оно обнимает — оно уже не отпустит, не позволит уйти, потеряться в багровых лабиринтах боли, не даст захлебнуться в грязи. А студень внизу рушится сам в себя, горит, коптящий и вязкий, как пластик.

Зверь?

Зверь сгорает сейчас заживо, сгорает в своем небе. В мазутной луже, в расплавленном стекле, в вонючей голубой слизи.

Небо Зверя. Другого для него теперь нет.

У машин не бывает души.

Выдираясь из липкого тумана боли, Дитрих разжал сведенные судорогой пальцы. Несколько секунд осознавал, что порвал обшивку ложемента. Она уже затягивалась, он чувствовал, как волокна ткани сходятся, срастаются, восстанавливая целостность, скрывая мягкий слой наполнителя.

Зверь?

Его не было. Не было человека. На соседнем ложементе, намертво спеленутое ремнями, вытянулось… существо? Бьющийся в судорогах боли каркас из хитина и колючей проволоки, даже не обтянутый кожей. Длинные загнутые когти впились в сверхпрочную пласталь. Змей продолжал убивать его. Дал Дитриху время выдохнуть, прийти в себя.

Остаться здесь.

Не возвращаться туда, где даже адская тварь, у которой просто не могло быть души, мечтала сдохнуть, лишь бы спастись от боли.

И каждое мгновение, пока он был здесь, Зверь терял себя безвозвратно.

— Не в тебя надо было стрелять, — прошептал Дитрих, опасаясь говорить громче, не доверяя голосовым связкам, готовым сорваться на крик.

Вытянул руку и накрыл кошмарную черную лапу. Ладонь обожгло холодом. Хитиновые пластины изрезали кожу… Да наплевать. Боли он даже не почувствовал, а крови не увидел. Как ее увидишь — красную на черном? Но от его крови ледяные когтистые пальцы стали теплеть.

— Как ты? — негромко поинтересовался Змей.

— Я? Мне-то что сделается? Возвращай меня обратно!

Змей коротко выдохнул. Его губы растянулись в жуткой улыбке. Дитрих не сразу понял, что это смертный ужас покидает ангела, бога, демона или кто он там. Ужас отпускает его сердце, и нет сил сохранять спокойствие, но нужно оставаться спокойным, чтобы… Не напугать.

Человека.

— Некуда возвращаться. Дитрих, теперь его душа — это ты. А я сейчас убью его тело. Убери руку.

— Иди на хрен… — равнодушно бросил Дитрих.

— Он расстроится, когда узнает, что ранил тебя.

— Ему понравится.

Змей кивнул. Улыбка стала… улыбкой. Не то, чтоб настоящей, но уже не пугающей. И с этой почти настоящей улыбкой он сжал пальцы на рукояти длинного обоюдоострого меча, и одним взмахом отсек Зверю голову.

Дитрих никогда не мечтал умереть с кем-то в один день. Даже если перед этим подразумевалось «жить счастливо». Может, если б он послушал Змея и отпустил залитую кровью лапу черной твари, он бы не умер…

Это была последняя мысль. А первая — даже раньше, чем понял, что жив — «умер бы всё равно».

Потому что какая, на хрен, разница? Черная тварь уже не была Зверем. А он — был. И умер.

И… воскрес?

— Для разнообразия, — пробормотал Змей, которого Дитрих не видел, потому что не хотел открывать глаза; вообще ничего не хотел делать, просто жить, быть здесь, знать, что он жив, — для разнообразия, это действительно воскрешение. Смертию смерть поправ. Даже не знаю, можешь ли ты теперь называться христианином.

ЭПИЛОГ

О пережитом аде напоминали теперь только цвет глаз и седина. Дитрих забыл все, что узнал во время ритуала. Нет, он не потерял память… и, да, получается, что ничего не забыл. Ничего, кроме самого важного: чужой души в себе. Отдал ее целиком, ничего не осталось.

Нельзя сказать, чтоб он счел это потерей.

Зверь был здесь со своей чертовой душой, пусть Зверь с ней и живёт. Людям такое даром не надо, и даже с доплатой не надо, спасибо.

Седины он почти не замечал: всегда был светловолосым, разница оказалась невелика. А к изменившемуся цвету радужки постепенно привыкал. Были глаза серые, стали фиолетовые, подумаешь.

Ютта сказала:

— С твоими командировками на край галактики, ты когда-нибудь мутируешь… не знаю… в говорящую морковь. Хорошо, что пока только глаза задело. И, вообще, тебе идёт.

Она не возражала, ей даже понравилось, и это было самое главное.

Как родители пережили три дня до его возвращения, Дитрих не знал. Змей увёз его на смерть с их разрешения, но точно не с одобрения. Отец считал, что обязан Змею жизнью, но, во-первых, своей, а не Дитриха, а, во-вторых, Змей ничего такого не считал. Насколько Дитрих мог представить себе тот разговор, выглядело это, наверное, как-нибудь так:

Змей: Мне нужна помощь вашего сына, чтобы спасти моего. Это смертельно опасно.

Отец: Хельга, ты не возражаешь?

Мама: Дитриху тридцать лет, наше мнение для него давно не важно.

Змей: Для меня важно.

Мама: Потому что ты взрослый и понимаешь.

Вот и поговорили. Логики — ноль. Зверь так и сказал, когда попрекнул Дитриха тем, что тот не думал о родителях. Этот придурок продолжал искать аргументы против своего выживания, даже когда всё было позади. Аргументация была так себе, но только применительно к семейству фон Нарбэ, а вообще-то Зверь умел быть убедительным. О родителях подумать, конечно, стоило. И Дитрих о них, действительно, не подумал. Он думал про Ютту и Олле. А Зверь ни черта не знал о том, что такое родители, он никогда не был ничьим сыном.

— Гуго — боевой пилот, — напомнил Дитрих. — Много он о тебе думает, когда рискует жизнью?

Он, кажется, наконец, освоил искусство донесения до Зверя элементарных понятий. Начал-то еще на Цирцее, так что в последние дни просто освежил навыки. И, кстати, о родителях…

— Как у вас с Элис?

— Я теперь всё помню, — кисло сказал Зверь, — ты всегда таким был, всегда знал, куда пнуть побольнее. На моем дурном примере мог бы добрее к людям стать.

— К людям я добрый.

— И не дискриминировать собеседников по генетическим признакам.

— Генетически ты вообще неизвестно что, — отрезал Дитрих. — Говорящая морковь.

Выражение лица Зверя полностью удовлетворило все его садистские и дискриминационные наклонности.

— У нас с Элис никак, — ответил Зверь, поразмыслив. Он уже не ерничал и, наверное, это было не очень хорошо, однако за Элис Дитрих переживал, а за Зверя — нет. — Но Эльрик пришел сразу, как стало можно. Он Элис любит. Он ей объяснит, что… — еще одна задумчивая пауза, — что ничего. Да она и сама это понимает. Просто не поняла еще.

Элис потеряла одного сына. Отказалась от другого, чтобы спасти. Не спасла. Зверь не собирался оставаться на Земле. Существо, которое он называл Эльриком или Князем, чудовище страшнее самой страшной твари, какую могло измыслить воображение, явилось сюда не только, чтобы утешить Элис. Оно пришло забрать Зверя. Для Элис это, наверное, и правда станет утешением.

Быть человеком лучше, чем фейри, лучше, чем ангелом, демоном или богом.

— У них вы есть, — Зверь улыбнулся, все еще без привычного сарказма, — ты и Людвиг, и ваши сыновья, и ваши внуки и правнуки тоже у них будут. Никуда не денетесь. И глаза… это навсегда теперь, Змей так сказал. Будет время от времени рождаться фон Нарбэ не сероглазый, а вот такой как ты. Пилот от бога. Очень удобно, даже тестировать не надо.

— Да ни черта не удобно. Что за радость с самого рождения знать, что ты должен стать пилотом? А если он не захочет?

— Как это? — изумился Зверь.

И впервые в жизни Дитрих понял и принял этот вопрос, потому что никогда не смог бы найти на него ответа.

1

Дгирмиш (зароллаш) — устройство для считывания данных с информационных носителей.

2

Кундарб (зароллаш) — компьютер.

3

Тасррозар схасгарх (зароллаш) — поцелуй меня кальмар. Распространенное на Ямах Собаки (а на данный момент уже и по всему Сиенуру ругательство). Правильно: тас’аррозар нессхасгарх, но кого волнует произношение шефангских ругательств, кроме самих шефанго?

4

Лахреф (искаж. зароллаш) — реанимационная установка.

5

Харрдарк (зароллаш) — мера длины, 2500 м.

6

Традиционная формула представления на зароллаше. Ее имя Мигара-Йерх, владелец Шарни. Йеррха другие называют Моруанец. Его имя Хортах-Айла, наследный владелец Фоша, владелец Страйшанго, главнокомандующий Ям Собаки, другие называют его Косатка. (Примечание: из этой формулировки следует, что у Мигары нет прозвища, Моруанцем ее называют только, когда она в мужском облике).

7

Аена (зароллаш) — неотъемлемая собственность. Слово «аена» обычно относят к замкам и конунгатам (не владетельным). Это действительно собственность, отнять которую не может никто. Даже если какие-нибудь враги вынуждают шефанго уйти с его земли, оставить его замок, и земля, и замок остаются «аена». Именно поэтому о шефанго говорят, что они всегда возвращаются туда, откуда их попытались выжить. Так оно и есть. Они всегда возвращаются. Потому что понятие «аена» обязывает вернуться. Понятно, что тем, кто принудил шефанго уйти, их возвращение не сулит ничего хорошего.

8

Набах (зароллаш) — здесь: «добыча».

9

Норт пэнар (зароллаш) — забыл. Это разговорная форма глагола. Правильно: ас норт от’пэнар.

10

Норт (зароллаш) — нет.

11

Тамэнах (зароллаш) — здесь: устройство, прибор, аппарат или оборудование. Также переводится, как польза, выгода, интерес.

12

Будучи воспитан на Земле ХХ века, Зверь заимствовал термин из «Стартрека». Первая директива Звездного флота предписывает невмешательство во внутренние дела, естественное развитие и прогресс другой культуры.

13

Аррангогратт — метаимперия, объединяющая все государства шефанго во всех мирах.

14

Тассэлле — спасибо (зароллаш). Гратте тассэлле, сэда — большое спасибо, родственник.

15

Г’рре шлиссер, букв: «он прохлопал крыльями», но фактически, с поправкой на интонации, его величество выразился значительно грубее.

16

Анлэтхэ — круглобокий (зароллаш). Летающий общественный транспорт. Описаны в «Пыли небес» и «Волчьей верности», как общественный транспорт в Лонгви. Понятно, откуда они взялись в Лонгви и почему на Этеру называются так же.

17

Юор — информационное пространство, в которое можно выходить с помощью специального оборудования. Через юор проложена глобальная сеть с одноименным названием.

18

1/10 саола.

19

Арха — стража в княжествах.

20

Высшие демоны.

21

Даттар — специалист датта-отрасли, в нашей реальности даттары называются IT-специалистами.

22

Один из героев романа «Три товарища», в прошлом военный пилот, владелец автомастерской, создатель «Карла».

23

Ат (от «атсэйах» (зароллаш)) — минимальная единица измерения энергии.

24

Здесь — название автоконцерна в одноименном княжестве.

25

Дурак (язык Немоты).

26

Здесь — длинная рубаха с жесткими, украшенными вышивкой воротом и манжетами.

27

Хадаморх — князь Оорога. Считается покровителем точных наук, изобретений, технологий, ремесел, машин, роботов и т. п.

28

Снимок. Неподвижное изображение, запечатленное аппаратными средствами.

29

Сахра — название первого месяца осени.

30

порт. auto da fé, исп. auto de fe, лат. actus fidei, буквально — акт веры.

31

Зарсдарат (иск. зароллаш) — укуси его/ее треска. Распространенное шефангское ругательство. Шефанго говорят: «мит’тасс зархсас даратх».

32

Assoluta — титул, которого удостаиваются безусловные звёзды оперной сцены.

33

Гратте турхе (зароллаш) — негативная характеристика умственных способностей, выраженная в неприемлемой в обществе форме.

34

Ехонак (зароллаш) — глупость, нелепость, чепуха, идиотизм.