1

«Когда начнется настоящая весна, обещаю выбраться куда-нибудь, погулять. И даром что пинками придется гнать себя из дома в выходной. Не дело, что вся твоя жизнь проходит точно в коробке, лишь дизайн внутри меняется: стены офиса сменяют своды подземки, а те в свою очередь — стены квартиры. Зелень и природа лишь на подоконниках и в крайне скудном количестве».

Стася поставила точку, задумалась, вглядываясь в написанные строчки. Изящные завитки, аккуратные, ровные буквы, точно бусины в ожерелье, соответствовали одна другой — каллиграфический почерк, который она годами отрабатывала. Чего уж греха таить, увлекалась этим. Перед мысленным взором девушки предстала картина того, как она сползает с кровати в какую-нибудь ясную майскую субботу, стремясь выполнить свое обещание. Тихо пыхтит, раздражается, наносит легкий макияж, но плюет на прическу, просто закалывая крабом на затылке тяжелую темно-каштановую гриву волос. Потом, все такая же недовольная, завтракает бутербродом с сыром и, уже открыто чертыхаясь, но приказывая себе: «Надо!», ‒ обувается, закрывает входную дверь и отправляется куда-нибудь в… куда-то.

Очнувшись от картин своего гипотетического будущего, Станислава Осеева вздохнула, рассеянно обвела взглядом кухню, в которой сидела, допивая кофе и заполняя страницу дневника. Светлые стены и мебель — уютно и приятно. Но все равно здесь будто не хватало жизни. Электрический чайник, микроволновая печка, современный дизайн — ничего лишнего, а только необходимый минимум, ни пылинки, ни грязной забытой чашки у раковины, ни кастрюльки на плите. Слишком пусто, что и не мудрено, ведь Стася жила здесь одна, кухонной утвари собственной не имела, довольствовалась только тем, что предоставили в ее распоряжение владельцы квартиры, да и вообще не отличалась склонностью обрастать вещами, если это не книги и не блокноты для дневниковых записей и зарисовок. И кстати о записях, настала пора заканчивать и с этим, и со сборами.

Станислава со вздохом дописала: «В общем, обещаю себе по-настоящему» и закрыла дневник. На твердой изумрудно-зеленой обложке — забавная и милая фотография панды, свесившей лапы с огромного древесного ствола. Стася улыбнулась, любуясь животным. Параллель сама вспыхнула в сознании: «Да, много общего между нами, смешной малыш. Оба редкие зверушки, обитать можем лишь в одном конкретном месте. Ты — в своих Гималаях, я — в своих наивных грезах. И питаемся только одной конкретной пищей. Ты — бамбуком, я — собственной компанией, творчеством и книгами. Не удивительно, что мы не живем, а выживаем».

Мысленно встряхнувшись, Станислава расправила плечи, поднялась из-за стола. Нехитрый завтрак был окончен, новый апрельский день начинался, чахоточный румянец зари уже преображал город. Ополоснуть чашку, полить фиалки на подоконнике — завет квартирной хозяйки, — одеться в выбранные накануне юбку и жакет. Осеева справилась за семь минут, ровно за столько, сколько и отводила на эти действия. А вот на решение вопроса, почему же ей так тяжело дается жизнь вне дома и интересной работы, она не отводила ни минуты.

Просто ответ она уже знала. Не знала лишь, что делать с ним.

***

«Весна, пожалуй, первый из раздражающих всех прокрастинаторов», — подумалось вдруг Стасе. Новомодное словечко оставило горьковато-миндальный привкус экзотики и стремительности, свойственной современности.

Но ведь действительно: дни текут за днями, а теплом и не пахнет. Один мартовский снегопад за другим, лед и изморозь, зима, застрявшая на пороге, с ехидной улыбочкой свекрови, внезапно нагрянувшей и не собирающейся так скоро покидать квартиру. А потом, буквально за один день, раз — и пышет жаром разгулявшееся солнце, воробьиное чириканье легко заглушает рев автомобильных двигателей, почки набухают прямо на глазах, все липкие, глянцевые от выступившей смолы, легкий аромат которой уже смешивается с апельсиновым теплом южных ветров. День, два — и все кончено, все позабыли о зиме, достав из шкафа ветровки, легкие платьица и солнечные очки, у всех отличное настроение, а сердце пускается в пляс уже с самого утра, предвкушая цветение, пышную зелень и грядущее безумие лета.

Ну а сегодня тот день, когда весна никак не решится явить себя миру и людям. Всё смущается и откладывает, откладывает… Серо, сыро, неуютно. Облачко дыхания зависает перед глазами, пальцы зябнут…

Станислава, остановившись, полезла в сумку за перчатками, краем глаза улавливая движение на детской площадке.

— Богдан, иди сюда, папа подъехал. — Молодая мама подозвала к себе мальчишку лет трех, увлеченно долбившего ножкой лед лужи около песочницы. Лицо сосредоточенное, губы сжаты от усердия, матери он и не слышал. Той самой пришлось отправиться за чадом:

— Пойдем же, в садик опоздаем.

А лед все-таки был разбит. Стася наблюдала, с каким азартом брызгают в разные стороны льдинки. Точно звезды, посверкивая, разлетаются от взрыва, искорками рассеиваются по площадке.

В офисе весна тоже еще не началась. Коллеги откровенно зевали, вид у всех был недовольный, апатичный или сонный. Станислава быстро прошмыгнула в свой уголок, низко наклонив голову, села в кресло.

Здесь было хорошо. Хорошо оттого, что Осеева разместила рядом все, что ее вдохновляло и было дорого: картинки и фото тех мест, где хотелось бы побывать, не все из них реально существовали. Например, тот замок на крутом скалистом холме, чьи башни упираются в розоватые перистые облачка, несущиеся по небу. Картинку нарисовала ей Саша, девушка, с которой они вместе посещали курсы. Или вот те единороги, пасущиеся на полянке, со всех сторон окруженной таинственным сказочным лесом, выполненным в темно-зеленых тонах, между животными мелькают серебристые точки-феи. Эта картинка была найдена в интернете и распечатана.

Каждое утро Стася приходила на работу и обводила взглядом вот это свое царство, настраиваясь на нужный лад. Вот и сейчас девушка первым делом поприветствовала свои мечты, а потом достала наушники, загрузила плеер и вернулась к проекту, не законченному вчера. Сегодня за ним уже придет клиент, но за два часа она должна успеть.

Из мира идеальных линий и решений ее грубо выдернула Марина Короткова, помощник Игоря. Вернее, Игоря Валентиновича Пятигорского. Игорь был шурином Олега, старшего брата Станиславы, и да, ее взяли на работу благодаря этой протекции, но дальше уже она сама. Это ее успехи и заслуги. Не Игоря, не Олега, не Тони, жены брата, с которой Стася была достаточно дружна. Она сама продвинулась до должности ведущего дизайнера рекламного агентства Пятигорского и ни за что не задержалась бы здесь, если бы оказалась беспомощной и бездарной в данной сфере. Самоустранилась бы, невзирая на брань Олега и его потрясание кулаками.

— Стаська, тебя не дозваться! — возмутилась Марина, выдернув наушник из уха девушки.

Вздрогнувшая Станислава оторвалась от монитора, повернула кресло и подняла глаза на возникшую будто из ниоткуда Короткову.

— Что? — испуганно спросила она у Марины, серо-голубые глаза округлились.

— Что-что, — проворчала та. — Игорь Валентинович зовет тебя с макетами, клиент уже у него в кабинете. Ждут только тебя, а ты в своем космосе. — Короткова недовольно поморщилась, оглядывая Стасин закуток.

Стася чуть расслабилась. Выдохнув, она распрямилась в кресле, выключила плеер и уже уверенно улыбнулась Коротковой:

— Прости, потеряла счет времени. Передай, что через минуту приду, только папку соберу.

— Угу. — Марина кивнула, но уходить по какой-то причине не торопилась. Прищурившись, разглядывала Станиславу.

— Что? Что такое? — Осеева забеспокоилась, заерзав в кресле. Запустила руку в прическу, желая ее поправить. — У меня тушь размазалась?

Короткова не спешила выдавать диагноз, рассматривала нейтральный макияж Станиславы, которую считала своей подругой, темно-каштановые пряди волос, уложенные небрежно, будто наспех, руки с отсутствующим на них маникюром, жакет, юбку с небольшим разрезом спереди.

Стася, по мнению Марины, не являлась убойной красавицей, но было в ней что-то… Некая внутренняя чистота, чисто женская гармония, только в классических романах и встречающиеся… Сила, удачно сплавленная с хрупкостью и тела, и души. «Девушка не от мира сего», — так и в глаза и за глаза называла Короткова Стасю. Все это вместе взятое делало Осееву в сотни раз лучшей пустой прелестницы, гордящейся своей безупречностью.

— Есть зеркало и расческа? — деловито осведомилась Марина.

— А что такое? — смешалась Станислава, покраснев. — Я плохо выгляжу?

— Глаза, конечно, зеркало души, — с загадочным видом в ответ улыбнулась помощница Игоря. — И они у тебя чудо как хороши. Но еще лучше, если к ним будет прилагаться чудо какая хорошая прическа, а не курятник на голове.

— А почему… — начала взволнованная Станислава.

— А потому, Осеева, — с притворной грозностью в голосе оборвала ее Марина, — что клиент, для которого ты две недели макеты делала, молод, не женат. И приятной не только наружности, но и обхождения!

Станислава совсем растерялась. С этим мужчиной, Михаилом Игнатьевичем, она несколько раз говорила по телефону, чтобы яснее представить себе рабочую задачу и выяснить его точные запросы. Он показался ей человеком в летах, нетерпеливым, деловым и требовательным. Приятным в обхождении его трудно было бы назвать, скорее привыкшим давать четкие инструкции тут же бросающимся их выполнять подчиненным. А Марина теперь заявляет…

Нет, ее желание — желание глубоко замужней женщины, недавно покинувшей уютный мирок декрета, — удачно пристроить замуж симпатичных лично ей девушек, чтобы они тоже познали ее счастье стать женой и матерью, понятно и объяснимо. Но в случае со Стасей оно не реализуемо, потому что… Не реализуемо.

— Марин, я… — Станислава встала и принялась быстро запихивать в папку разбросанные повсюду макеты. — Зайду, в общем, причешусь в туалете. А ты иди, сообщи Игорю Валентиновичу.

— Ну-ну, — Короткова тряхнула темными волосами, скептически улыбнувшись. — Причешется она… Садись!

Собрав папку, Станислава нехотя подчинилась, громко вздохнула.

— Только побыстрее, — умоляла она, пока руки Марины боролись с ее непокорными локонами.

Игорь, само собой разумеется, простит многое, считая Стасю своей второй сестрой, но вот клиенты агентства все как один склонны раздражаться и ругаться при малейшей задержке. И с чего вдруг Марине в голову взбрело сватать ее за какого-то мужчину, пусть и «приятной наружности и обхождения»? Но что поделать — плетью обуха не перешибешь, она потерпит минуту-другую…

Через пять минут Станислава Осеева, волосы которой были уложены с той красивой искусной небрежностью, добиться которой мечтают все женщины, а подправленный макияж подчеркивал глубину серо-голубых глаз, неслась по коридору к кабинету начальства, зажав под мышкой папку с едва не вываливающимися из нее листами макетов. Шпильки, отстукивающие частую дробь по полу, и узкая юбка мешали сделать шаг шире, чтобы быстрее добраться до цели.

Наконец запыхавшаяся Стася распахнула дверь в кабинет Пятигорского, готовая к активному и эффективному обсуждению с клиентом первоначальных результатов ее работы. Вот только если бы она знала, что всего через две минуты после этого готова будет сквозь землю провалиться, лишь бы в глаза не видеть ни этого клиента, ни этого кабинета, вообще ничего…

***

Вячеслав краем глаза отметил новое появление Марины Коротковой и нахмурился, наклонившись, вернувшись к изучению папки, подсунутой ему Пятигорским. К разговору девушки и Игоря он практически не прислушивался.

Болезненные ассоциации. С некоторых пор Вячеслав Ледянов недолюбливал молчаливых, холодно и независимо держащихся брюнеток. Вот и Марина, помощник Игоря, была из таких. Пусть и фигура не та, и возраст, и рост, и тип лица, и цвет глаз тоже, но своим поведением отчасти напоминала её. Ту, которой давно нет в его жизни, но которая — парадокс! — так в ней и осталась. Каждая, претендующая на более длительное пребывание рядом с ним, чем ночь-две, сравнивалась с ней, и каждая проигрывала. Потому что была не нужна. А Ледянов еще раз равнодушно отмечал: начать заново ожидаемо не выходит, и на самом деле ему этого не требуется.

Марина, выслушав Игоря Пятигорского, тихо бросила: «Хорошо», а Ледянова захлестнул новый приступ раздражения. Хотелось выплеснуть свою желчь, наговорив девушке язвительных замечаний о ее работе: кофе нести не торопилась, в документах нашел опечатки, оделась не в соответствии с деловым этикетом, смотрит на него слишком часто и пристально. Очень хотелось высказаться, но… С тех самых пор, как он стал подобным образом воспринимать холодных и принципиальных брюнеток, Слава старался не давать волю своему дурному нраву и языку. Поэтому извлек из личных запасов несколько шаблонных, хорошо отработанных на других комплиментов и даже дважды улыбнулся этой Марине, чем, видимо, завоевал ее распоряжение, девушка чуть оттаяла.

Раздражал его и хозяин агентства, а также этого кабинета, сам Игорь Валентинович Пятигорский. Во-первых, долго и совершенно безосновательно нахваливал своих специалистов. Во-вторых, явно представлял собой либеральный тип руководителя, который Слава презирал. И, в-третьих, их заказ отдал в родственные руки, это ему одна птичка сведущая нащебетала. То, что Игорь Валентинович пренебрег знанием об известной всем привычке отца и сына Ледяновых собирать информацию и наводить справки перед тем, как что-либо предпринять, тоже очков ему не прибавляло.

Недопустимо смешивать бизнес и родственные связи, недопустима некомпетентность, небрежность, а также опоздания — это то правило, которое работало и работает. Но, по всей видимости, не здесь.

— Станислава молодец. Она у меня уже пятый год. Да, случается, иногда так в работу погружается, что обо всем забывает…

Пятигорский не скупился на одобрения и восторги, а его клиент застыл в кресле. Знакомое имя болью отозвалось в сердце. В следующую секунду Ледянов взял эмоции под контроль. Имя, конечно, не в числе очень популярных, но ведь могут быть совпадения.

Но совпадением это не было, в чем Вячеслав Ледянов убедился очень скоро. И что невероятно его обрадовало.

2

— Я прошу прощения за задержку. — Задыхающаяся Станислава ворвалась в кабинет.

Игорь, до этого показывавший какие-то файлы клиенту, атлетически сложенному мужчине, сидящему спиной к двери, — Стася видела только широкие плечи в темно-синем пиджаке в крупную клетку да рыжевато-русый коротко стриженный затылок, заставившие ее похолодеть от какого-то предчувствия-узнавания, — выпрямился и улыбнулся девушке:

— Ничего, мы с пользой провели время, — и, пользуясь тем, что клиент все еще отвлечен — странное дело! — с напускным неудовольствием погрозил ей пальцем, прошептал одними губами: «Ужин».

Стася вздохнула: ясно, требует обычного искупления.

В свои сорок Игорь Пятигорский все еще не был женат. Собственную семью ему с лихвой компенсировали работа и семья его младшей сестры. Домашнюю кухню Игорь Валентинович тоже очень уважал. Особенно когда кулинарными шедеврами его и его зятя Олега баловали Тоня и приходящая к ним в гости Станислава.

— Вячеслав, познакомься, — обратился Игорь к странно напряженному Ледянову, тот немедленно отложил документы, но по-прежнему не поворачивался к Стасе. — Это дизайнер, который работал над вашим заказом. Станислава Андреевна Осеева.

Взглянув на Стасю, решившую занять место за бриффинг-приставкой, Игорь поразился ее бледности и какому-то неестественному выражению лица. Плохо себя чувствует? Станислава тут же растянула уголки губ в улыбке, успокаивая его.

— Станислава Андреевна, — официально обратился к девушке Пятигорский без тени смеха в голосе, первые два года ее работы на него этого Игорю никак не удавалось, прогресс стал наблюдаться лишь последний год. — Это Ледянов Вячеслав Михайлович, совладелец «Спортлайфа».

Стася оцепенела, чувствуя, как кровь отхлынула от лица, а ноги стали ватными. Никогда она не думала, что они могут еще раз встретиться. Ради того, чтобы вероятность нового их столкновения стала нулевой, она изменила всё: свою внешность, свою жизнь, свою профессию…

Едва осознавая себя, девушка село в кресло, положила перед собой папку, открыла ее и только тогда подняла глаза на Ледянова, смотревшего на нее пристально, безэмоционально.

— Здравствуй, Стася. Очень рад видеть тебя. — Плоский, ничего не выражающий голос. Карие, орехового оттенка глаза мужчины прошлись по ее лицу, прическе, по темно-бордовому жакету, его вырезу, открывающему бледную нежную кожу шеи и горла, вернулись к холодным глазам девушки. — Ты совсем не изменилась.

Станиславе гигантских усилий стоило держать лицо, а вот голос совершенно пропал. Будь она в силах говорить да даже двигаться, то… Непременно прокляла бы его, выплеснула бы всю свою обиду, а потом бежала бы прочь из этого кабинета.

— Вы знакомы? — удивился Пятигорский, замерший возле кресла Вячеслава Ледянова, изумленно оглядывая своего клиента и работника. — Вот так сюрприз! Стася?

Под вопросительным взглядом Игоря Валентиновича Станислава еще больше напряглась, но зато голос нашелся, пусть слабый и подрагивающий:

— Это было слишком давно, — она пожала одеревеневшими плечами. — И мы быстро обнаружили, что друг для друга нам лучше оставаться незнакомцами.

— Это не так, не обманывай, — с жесткой ухмылкой опроверг Ледянов, однако распространяться далее на тему этого давнего знакомства не стал.

— Гм, — спустя несколько мгновений повисшей тишины задумчиво хмыкнул Игорь и умолк, почесал переносицу, затем рассеянно констатировал:

— Интересные дела творятся, — снова посмотрел на Ледянова, после — на свою родственницу.

Вячеслав Ледянов не сводил пронзительного, укоризненного взгляда со Станиславы, бледной, напряженной, будто бы отрешившейся от всего происходящего, уставившись в свои макеты. Все выглядело так, словно знакомство этих двоих не было поверхностным, постепенно сошедшим на нет со временем. Наоборот, все признаки того, что они были очень близки, что имела место ссора, какой-то острый конфликт… Что возможен романтический интерес, до сих пор не ослабевший. Со стороны Ледянова — так точно.

Станислава стала Пятигорскому родной еще семь лет назад, когда ее старший брат женился на Тоне. Тоненькую девятнадцатилетнюю девчушку с копной темных густых вьющихся волос и большими голубыми глазами, выдававшими ее ранимость, наивность и мечтательность, нельзя было не впустить в сердце. Это уже потом Игорь узнал о принципиальности Стаси, о том, какая несгибаемая у девушки воля в достижении своих целей. Что еще больше привязало мужчину к новой родственнице. Она стала для него вторым человеком, о благополучии которого следовало печься, которого следовало оберегать.

А теперь… Как поступить? Следует ли отстранить Станиславу от этого проекта? Конечно, она никогда не была откровенна с ним так, как с Тоней. Сестра, случалось, делилась с ним переживаниями девушки, но Пятигорский не припоминал, чтобы слышал о том, что Стасю кто-то обидел.

А Слава мог обидеть, да. Жесткий он. Как гвоздь, засевший в пятке. И такой же… садистки безжалостный.

Вячеслав Ледянов, сын Михаила Игнатьевича от первого брака, его старший ребенок, похоже, полностью пошел в отца, которого Игорь давно знал, лет десять как минимум. Ледянов-старший свинец разжует, проглотит и не подавится. Упрямый, волевой характер, целеустремленность и хватка как у питбуля. Сеть его магазинов спортивных товаров захватывала регион за регионом, все у старика по четко определенному плану всегда шло. Причем Михаил Игнатьевич не консерватор, идеи сына, присоединившегося к бизнесу года два назад, не отверг, а даже принял с радостью, что позволило им обоим еще больше укрепить свои позиции на рынке. Расширение и рост идут полным ходом, ну а часть ребрендинга они доверили его агентству. И будь же всё не ладно, оказывается, что Стася и Ледянов-младший на ножах…

— Давайте перейдем к делу, — произнес в наэлектризованной тишине звонкий голосок Станиславы, овладевшей собой, решившей, что здесь и сейчас она работник агентства, не имеющий никакого прошлого с клиентом. — Вячеслав Михайлович, прошу взглянуть на макеты. Ваш отец, с которым я обсуждала их, настаивал на естественности, отсюда выбор натуры, моделей и слогана.

Одно за другим Стася, давя дрожь в руках и волнение, раскладывала на столешнице фото, а также зарисовки. На Ледянова она не смотрела, приказав себе всячески избегать его пристального взгляда, который постоянно чувствовала, а также общения на темы, не касающиеся рекламного проекта. Сам же Вячеслав ни секунды не уделил макетам, разглядывая Стасю с зажегшимися в глубине глаз интересом и удивлением.

— Надо же, — насмешливо резюмировал он. — Кто бы мог подумать, что вчерашний филолог может стать сегодняшним дизайнером рекламы. Хороший такой набор талантов. Существующих ли?

Станислава дернулась, плечи опустились, а уверенность в себе слетела с девушки, как цвет слетает с яблонь, стоит только ветру подуть посильнее.

— Станислава Андреевна — настоящий профессионал, — веско придавил авторитетом Игорь Пятигорский. — Взгляни на ее работу, Слав.

Стася приободрилась, послав Игорю Валентиновичу мысленную благодарность. Патовая ситуация: не будь она родня ему, стал бы он ее защищать, разглядел бы полезного для себя специалиста в ней, закончившей лишь полугодичные курсы и еще два года потратившей на изучение азов производства рекламы и рекламного бизнеса? Ну а Ледянов? Ее карма. Ничем и никак не снимающееся проклятие, которое не прекращает свое действие ни на один день. Что же она сотворила такого, что каждый раз этот человек ломает ей жизнь, унижает ее, топчет в грязь, заставляет чувствовать себя жалкой и нелепой? А ведь когда-то… Когда-то он казался ей ее счастливой судьбой, тем самым, единственным… И до сих пор…

Бред. Бредовые то были фантазии.

— Что же, давайте посмотрим. — Вячеслав Ледянов неторопливо встал, подошел к бриффинг-приставке, остановившись напротив Станиславы.

Во всех его движениях ощущалась та пружинистая, дремлющая до поры до времени сила, свойственная физически развитым, тренированным людям. Стася невольно оценила его сложение. За пять лет, что они не виделись, Ледянов, кажется, еще раздался в плечах, возмужал. Ему сейчас сколько? Двадцать девять уже. Тёма рассказывал ей еще тогда, что старший брат увлекается акробатикой и борьбой, весьма уважает тренировки и отличную спортивную форму. Не удивительно это при отце-бывшем футболисте и владельце только развивающегося тогда бизнеса, связанного со спортивными товарами.

Взгляд его тоже не изменился. Карие глаза, вроде бы, должны быть теплыми, улыбчивыми. Но не в случае с Вячеславом Ледяновым, всегда смотрящим на всех хладнокровно, или свысока, или пристально, с каким-то опасным вниманием. Правда, тогда, будучи в возрасте двадцати одного года, наивной и романтически настроенной студенткой магистратуры, в этом взгляде Станислава почему-то видела другое: исключительность мужчины, его силу, непоколебимость. А еще ту уверенность, цельность, которой ей самой до сих пор не хватает.

Черты лица Вячеслава тоже как будто еще больше заледенели, стали более жесткими, выдавая в нем человека тяжелого, упрямого, несгибаемого. Человека, не признающего слабости окружающих потому, что своих никогда не имел.

— Вот эта мне нравится. — Перебрав макеты, Слава остановился на одной фотографии, пока не обработанной Стасей, решившей, что, возможно, она послужит неплохим фоном или же дополнительной картинкой к основной. — Какие будут предложения к ней? Стася.

Ледянов намеренно выделил имя девушки, мягко улыбнувшись, внимательно вглядываясь в опущенное лицо Станиславы, ожидая какой-то реакции. Но Осеева была занята только фотографией и, кажется, погружена в собственные мысли. Полуулыбка, чуть смягчившая лицо Вячеслава, исчезла, рот недовольно сжался. Пятигорский отметил все это, подумав: «Точно, дрянь дело. Все-таки придется выбирать: или Станиславу с проекта снимать, или Ледяновых за двери гнать. Хрен редьки не слаще».

— М-м, — сосредоточенная Стася не сводила глаз с фото. — Можно вот сюда добавить лагерь. Будто вдалеке. Яркие пятна палаток. На переднем плане может быть человек. Например, парень. В руке фотоаппарат…

— Хорошая мысль, — одобрил Ледянов ровным голосом, также всматриваясь в фото. Хотя нет, не в фото, а в палец Осеевой, ткнувшийся в передний план. Стася руку тут же убрала, как только поняла, что он ее разглядывает, отодвинулась от стола. Да, она до сих пор не делает маникюр, предпочитая округлые, чуть отросшие ногти и бесцветный лак. Если он попробует сейчас насмехаться над этим…

— И, Вячеслав Михайлович, — ледяным тоном заговорила девушка. — Просьба обращаться ко мне по имени-отчеству: Станислава Андреевна. И на вы.

— Как пожелаешь. Стасенька. — Слава хищно улыбнулся, явно наслаждаясь провокацией, и тут же, подхватив фото со стола, жестко произнес:

— Твоя мысль хороша, но я предлагаю иное. Начнем с того, что возьмем фото заката в горах. Кстати, ты хоть побывала там? Разумеется, нет…

***

Через час с небольшим Игорь Пятигорский, проводив хмурого и молчаливого Ледянова, устало опустился в свое кресло, вполголоса выругался. Встреча была окончена. На сегодня первая, а впечатление и осадок такой, будто десятая и с далеко не покладистыми клиентами.

Что произошло между этими двумя уникумами? И когда это успело произойти? На какой почве они вообще сошлись? Они же абсолютно разные: Стася — мягкий, ласковый, невесомый воздух, а Вячеслав — твердое, неизменное, прогибающее под себя всё вокруг железо. Может, потому у них ничего и не получилось, потому и поссорились, что подходят друг другу так же, как подошли бы друг к другу кактус и воздушный шарик?

И ведь даже не ругались, а Пятигорский готов был поклясться, что вот сейчас в его кабинете прогремит взрыв. Искры едва не летели! Ледянов, Игорь это видел по жестам и мимике мужчины, — кто б мог подумать, что она у него все-таки есть, эта мимика! — внутренне кипел и готов был сорваться, но почему-то держался, ограничился лишь парой колкостей да проскальзывающей язвительностью. Станислава же едва глядела на Ледянова, занималась только проектом, не реагируя ни на попытки переключить ее внимание на что-либо иное, ни на провокационные замечания. Впервые Игорь Валентинович увидел ее такой: максимально собранной, ощетинившейся. Не холодной даже, ледяной! Узнал, что девушка может цедить слова сквозь зубы, именно так она вежливо напоминала, что ее следует называть по имени и отчеству, когда Михаилов сынок насмешливо звал ее Стасенькой.

Холодная ненависть и страсть. С таким Пятигорскому сталкиваться не приходилось, но наслышан был, что это не всегда хорошо. Требовалось принять какое-то решение, однако для начала следовало заполнить пробелы в информации. Сама Станислава, разумеется, будет нема как могила. Очень скрытная девочка. Остается единственный вариант.

Дотянувшись до сотового, Игорь прокрутил список контактов, нашел нужный. Через несколько гудков ему ответили.

— Тонька, привет, — заулыбался Пятигорский.

3

пять лет назад

— Навзничь. Точь-в-точь. Тотчас. Записал?

Станислава заглянула в тетрадку своего ученика. Восьмиклассник Тёма старательно выводил диктуемые наречия, почерк был более аккуратным, чем обычно, а вот грамотность… Стася вздохнула:

— Тём, перечитай то, что написал…

— Станислава Андреевна, — подросток мученически закатил глаза, — лучше сразу покажите, где я лоханулся.

— Тёма, что за слова! — строго оборвала его девушка. — Смотри здесь: «допоздна» как пишется? Вот только сегодня повторяли. А «сослепа»? И почему у тебя «навзничь» без мягкого знака?

Артем, бухтя себе под нос, низко наклонившись над столом, принялся исправлять ошибки.

— Один фиг, — ворчал мальчишка, — я буду футболистом, как батя. И русский язык мне не понадобится. Или вон фитнес-клуб открою, как Славка.

— Русский тебе в любом случае понадобится, — напомнила ученику Станислава. — На нем ты говоришь и пишешь. А по уровню грамотности…

— Судят ум человека, — назидательно закончил Артем любимую фразу своего репетитора и язвительно усмехнулся.

— Всё-то ты знаешь, — Станислава снисходительно улыбнулась мальчику, а потом посерьезнела:

— Только наречия пишешь безобразно! Итак, давай-ка еще раз перечитаем правила.

Стасе нравилась ее будущая профессия. В принципе, и в магистратуру можно было бы не поступать, сразу пошла бы в школу работать. Или, может, нашла бы еще где-нибудь место, где пригодился бы филолог. Да Олег с мамой — и папа молчаливо их поддержал — настояли: зачем, мол, торопишься, живем, не голодаем, учись, пока есть такая возможность. А Станислава решила сразу двух зайцев убить. Теперь она и учится, и работает. Нашла себе трех учеников, занялась репетиторством. Конечно, не роскошествовала, но теперь на всякие приятные мелочи можно было тратить собственные деньги, а не лезть в карман к родителям.

Две ее девчонки-ученицы, одна — пятиклассница, другая — девятиклассница, особых хлопот не доставляли, учиться хотели, с должным прилежанием выполняли все задания на занятиях, еще и дополнительные делали в другие дни. Поэтому Станислава чувствовала и видела отдачу от своей работы, а успеваемость учениц поползла вверх достаточно быстро. И только Артем Ледянов оказался тем еще упертым барашком и крепким орешком. Учиться не желал, собирался «свалить со школы» после девятого класса и связать свою жизнь со спортом. Русский язык как дисциплину едва ли не ненавидел, и Стася подозревала, в чем дело. Мальчишка никогда не был в нем успешен, для получения даже минимального результата ему приходилось прикладывать максимум усилий. А интересовали подростка прежде всего высокие достижения при небольших вложениях в них. Поэтому приоритет отдавался физике, математике, информатике, а еще баскетболу и плаванию. Всё же остальное безжалостно, с подростковым цинизмом признавалось негодным и выбрасывалось за борт как хлам. Тратить время и стараться он не желал. Зачем? Если есть то, в чем он «по-настоящему крут».

Станислава быстро догадалась: таков семейный стандарт Ледяновых. С отцом семейства девушка знакома не была, равно как и со Славой, старшим братом ученика, но от Тёмы была наслышана и выводы сделать могла.

Ледяновы не бедствовали, могли себе многое позволить. Как Станислава заключила из откровений Артема, Ледянов-старший с супругой, матерью ее ученика, не жил, но часто навещал младшего сына. Придерживался авторитарного стиля воспитания, в глазах Тёмы был кумиром. Отец жаловал не умозрительные науки, а науку жизни, поэтому недолюбливал как школьное образование, так и репетиторов, однако позволил бывшей жене не только устроить мальчика в одну из лучших частных школ, но и нанять репетитора по английскому, который тоже никак не давался подростку, а также по русскому, вызывавшему еще большее отторжение у строптивца.

Другим кумиром для Тёмы являлся старший брат Слава, сын Ледянова от первого брака. Слава был уже взрослым мужчиной двадцати четырех лет от роду. Он бросил престижный вуз, занялся собственным бизнесом. В гости к мачехе, вернее, к младшему брату, тоже захаживал. Артема Слава любил, наставлял его на путь истинный, заключающийся в тренировках, спорте и совершенствовании природой данных способностей, а также приобретенных в результате труда старших членов семьи возможностей. Девиз Славы Ледянова был лаконичен и прост: «Успех — мерило всего».

При таком примере и подходе Станиславе Осеевой оставалось лишь биться головой в стену убежденности подростка в том, что зря он с ней час целый просиживает. Пацаны вон на великах гонять зовут, а он тут, как девчонка, сидит, буковки выводит.

— Да вы не переживайте, Станислава Андреевна, — утешал Артем, видя, как хмурится и грустнеет его учительница. — Я всем говорю, какая вы классная. А еще красотка. Пацаны мне завидуют.

Стася приходила в ужас от такого подхода к их занятиям, но упрямо не желала от них отказываться. Она ведь взяла на себя обязательства. Вот если Елизавета Владимировна, мать Тёмы, сама скажет: «Станислава, я вам признательна, но считаю, что деньги выбрасываю на ветер, поэтому прощайте»… Вот если она так скажет, тогда да, тогда Стася уйдет и откажется от мысли добиться с учеником хоть какого-нибудь прогресса, а до тех пор она будет работать с неослабевающим упорством.

Артем два раза прочел правила, касающиеся правописания наречий, а потом приступил к выполнению упражнений.

— Наотмашь. На конце пишется мягкий знак. — Медленно, с ленцой гнусавил ученик, носом практически касаясь страницы пособия. Стася рассеянно всматривалась во всклокоченные на затылке темно-рыжие волосы, Тёма часто запускал в них руку.

— Почему?

— По кочану, — лениво и беззлобно огрызнулся Артем.

— Тёма, перестань!

— Ох, ладно… — Мальчишка разлегся на столе, ткнувшись лбом в книгу. — Потому что это не исключение.

— А что является исключением?

— Уж. Замуж. Невтерпеж, — загробным голосом ответствовал ученик, но внезапно вскочил, немного напугав этим Стасю, и, проказливо улыбнувшись, поинтересовался:

— Кстати, Станислава Андреевна, а вы замужем?

От такого резкого перехода Осеева опешила.

— Нет, — спустя несколько секунд ответила девушка.

— А хотите, я вас со Славкой познакомлю?

Станислава поперхнулась воздухом, но потом быстро нашлась:

— Нет, не хочу. Давай-ка дальше: вправо. Слитно, раздельно? Какой суффикс и почему?

— А это вы зря! — Тёма, кажется, и думать забыл о наречиях. — Потому что я Славке про вас рассказал. И он как раз захотел познакомиться!

— Артем, — твердым тоном заговорила Станислава. — У нас с тобой занятия. Поэтому соберись, посмотри на наречие «вправо» и расскажи, как оно пишется и почему.

— Злая вы, Станислава Андреевна, — с притворно убитым видом произнес мальчишка. Добавил с хитрой ухмылкой:

— Но красивая.

— Тёма!

«Если уж он в четырнадцать такой наглый, — подумалось Стасе, — то что же потом будет? Уверена, за братом и отцом тянется. Хорошо, что я с ними дела не имею».

Спустя еще десять минут, когда Артем продрался через половину данных в упражнении наречий, их неожиданно отвлекли.

— Так-так! Занимаемся, значит.

Звучный и густой мужской голос заставил мальчика и Стасю оторваться от учебника и обернуться.

— Славка! — Тёма с резвостью, не свойственной ему на занятиях русским, вскочил, поздоровался с братом, пожав тому руку, слегка толкнув плечом.

— Привет, Тёмыч. Как оно?

— Класс!

Вячеслав Ледянов с насмешливым интересом рассматривал несколько растерявшуюся, покрасневшую Стасю.

«Великан, — подумала девушка. — И взгляд такой… по-великански опасный».

Видимо, рыжина и карие глаза — общая черта мужчин Ледяновых, только у Вячеслава волосы были светлее, чем у Тёмы, рыжевато-русые, да и глаза другого оттенка, орехово-карие. Рост, видимо, тоже следовало отнести к семейным особенностям. Артем, конечно, пока чуть выше плеча старшего брата, пока худ да нескладен, как и любой четырнадцатилетний мальчишка, но со временем точно вымахает в такого вот верзилу с твердым бескомпромиссным взглядом и будто из стали вылитыми чертами лица.

Оробевшая Станислава сейчас стала объектом внимания двух мужчин Ледяновых. Точнее, одного мужчины и одного пока мальчика.

— Слав, знакомься. Это Станислава Андреевна, самый грамотный человек в нашем городе. Станислава Андреевна, это Вячеслав, мой брат и лучший человек на свете. Круто, чуваки, что у вас имена такие сочетающиеся, правда ж?

Похоже, Артем был весьма удовлетворен как собой, так и создавшейся ситуацией, в которой больше не требовалось думать, как писать эти «хреновы наречия». Время-то идет, а в шесть у него тренировка!

— Поражен бесконечно, — старший из братьев Ледяновых приподнял одну бровь, усмехнулся, сделав паузу. — Вашей, Станислава, молодостью. Вам сколько лет?

— Двадцать один. Закончила бакалавриат. — Стася вскинула голову.

— Оно и видно, — протянул со значением Вячеслав, окидывая взглядом застывшую девушку. — Вчерашняя школьница. Бледная и прекрасная после только что сданных экзаменов. Отметки-то хоть отличные были? Бессонные ночи не зря прошли?

Стасю едкий тон и сказанное настолько задели, что она растеряла все слова. И что еще хуже, Ледянов это понял, и реакция девушки доставляла ему удовольствие.

— У вас есть какие-нибудь рекомендации от предыдущих учеников? Администрации школы? — не без открытой иронии осведомился Вячеслав.

Станислава нашла в себе силы смерить молодого мужчину холодным взглядом. Какой контраст, однако: он, здоровяк, одетый в ярко-голубые джинсы и сине-бежевый лонгслив, броско, но со вкусом, и она, крошка, спрятанная в броню делового стиля, серая мышка среди серости города. Если намерен ее распекать и колоть, то не при Артеме.

— Тёма, — обратилась она к мальчику. — Сегодня я отпускаю тебя пораньше, но не радуйся. Вот это упражнение доделаешь, — Стася пальцем указала нужный номер, — и следующее перепишешь в тетрадь. Ничего сложного, мы с тобой уже всё проработали. А пока…

Станислава замялась, не зная, куда отправить ученика, он ведь в собственной квартире, это она здесь гостья.

— А пока, шкет, иди погуляй. Сегодня я вместо мамки отвезу тебя, — неожиданно пришел на выручку Вячеслав.

— Йес! — Артем, подпрыгнув, вскинул вверх кулак.

Повозившись, получив от старшего брата шутливый подзатыльник, Тёма умчался в свою комнату, откуда через минуту донеслись звуки запущенной компьютерной игры, а Стася и Ледянов остались тет-а-тет.

Несколько мгновений они молча боролись взглядами, а потом Осеева сдалась, поднялась с места и принялась складывать пособия и свои заметки в сумку.

— Рекомендаций у меня, как вы уже догадались, нет, — справившись с волнением, ответила девушка на его вопрос. — Но это не значит, что я плохой специалист.

— Это всего лишь означает, — с усмешкой, растягивая слова, заметил Ледянов, — что вы пока еще не специалист.

Вспыхнув, Станислава промолчала: отвечать грубостью на заявление, не лишенное правдивости, было не в ее правилах. Закрыла сумку, убрала с лица волосы. Их густота и тяжесть раздражали ее с детских лет, поэтому идеальной «тюрьмой» для своенравных прядей стал боб. Не глядя на мужчину, Осеева направилась к выходу. Вот только в дверях стоял он. И не думал куда-либо сдвигаться.

Внутренне содрогнувшись, Стася подняла на него взгляд. Вблизи Ледянов казался если не еще более монументальным, то еще более опасным точно. В глубине карих глаз удивительного орехового оттенка мелькнули торжество и теплота.

Последнее мало вязалось с мрачным выражением лица, и Станислава неожиданно заинтересовалась: что он за человек? Он из камня? Высокомерный и самоуверенный гордец? Или просто провокатор?

— И чего же вы застыли, Станислава Андреевна? Я произвел на вас впечатление? — Губы Вячеслава медленно растянулись во вполне обаятельную и настоящую улыбку. — Кстати, мама вас как называет? Стасенька?

— Нисколько вы не произвели на меня впечатление, — спокойно ответила Станислава, ощущая, как горят щеки, давя желание стукнуть нахала побольнее и сбежать из этого дома навсегда. — Как называет меня мама, не ваше дело. И, конечно же, я никуда не тороплюсь, поэтому можете задерживать меня и дальше.

— А насчет специалиста что скажете? — Кажется, Ледянов готов был рассмеяться, по крайней мере глаза его выдавали.

— Скажу, что, если Елизавета Владимировна сочтет меня плохим учителем для Артема, она лично озаботится выгнать меня. Так что вы, Вячеслав, успокойтесь.

И Ледянов действительно рассмеялся. На удивление, смех его был бархатисто-теплым, заразительным. Стася даже перестала стискивать кулаки, напряжение ее чуть-чуть отпустило.

— Браво! Ты молодец, удар держать можешь, — Слава с удовлетворением еще раз оглядел гордо, с достоинством стоящую перед ним девушку. — Малой уже трех репетиторов-профи извел, ты задержалась дольше всех. Так что мне плевать, какая у тебя корочка, главное — правильно пишешь. Работай, в общем.

Станислава в шоке, широко распахнув серо-голубые глаза, смотрела на старшего брата Ледянова.

— То есть… Как… — Она смолкла, так и не сумев сформулировать мысль.

— Пойдем, отвезу, — по-деловому невозмутимо бросил Вячеслав. Схватив совершенно не сопротивляющуюся девушку за руку, он повел ее к входной двери. А на пороге нахмурился, увидев, что Стася разута. — Обувайся.

Дезориентированная Станислава села на банкетку, дотянулась до своих ботильонов. Запоздалые злость и понимание запылали ярким огнем гнева.

— Знаете, это не методы, — осуждающе прошипела она, чувствуя, что в глазах закипают злые слезы. Хорошо, что наклонилась, этому ледяному Ледянову слабости показывать нельзя, тут же сожрет.

— Методы. Не обижайся. И потом, я ведь прав, согласись. Потому тебе и больно сейчас. А ты борись!

Девушка молча шнуровала ботильоны. Разумом она понимала подход Вячеслава, а внутри плескалось раздражение на себя и на него.

— Красивая у тебя обувь, — мужчина растянул в улыбке один уголок рта, одобрительно поглядывая на ее ноги. Закончившаяся обуваться Станислава встала.

— На ты мы не переходили, — заявила, твердо глядя в глаза Ледянова и надеясь, что он не увидит, насколько она задета и сбита с толку всем происходящим.

— Уже три минуты как перешли, — нагло указал он. — Пойдешь со мной завтра в кино? Или можем просто погулять.

Рот девушки приоткрылся в удивлении.

— Могу в восемь за тобой заехать. Ты вообще где живешь?

— Я завтра занята. — Станислава наконец пришла в себя. Резкие повороты и заносы его настроения, а также намерений пугали. Да даже отталкивали. — Готовлюсь к экзаменам. И послезавтра тоже.

— И послепослезавтра тоже, — кивнул Слава с холодной усмешкой. — Знаем, плавали. Короче, завтра в восемь.

— Да вы… — Девушка в возмущении зарычала, а потом, устыдившись этого, отвернулась от улыбающегося и совершенно не обиженного Ледянова.

— Ты, — поправил он со смешком.

— Да после этого я с вами…

— С тобой!

Не выдержав, Стася распахнула дверь и выскочила из квартиры. Вячеслав нагнал ее у лифта, который, как назло, приходить не спешил. Молча и долго разглядывал профиль поджавшей губы, рассерженной девушки, на щеках которой пятнами алел румянец. Привалился к стене боком.

— Стасенька, — вкрадчиво, с насмешкой позвал ее он.

Осеева сверкнула на него злыми ледяными глазами.

— Лучше не злись, — посоветовал он, выпрямившись, став абсолютно серьезным.

— А иначе что? — Станислава даже не повернулась к нему, гипнотизируя взглядом двери.

— А иначе на свидание мы отправимся прямо сейчас.

Выручил лифт, открывшийся в следующую секунду.

4

«Такого настырного и самоуверенного человека редко встретишь. А может, даже и не встретишь вовсе! Сбежать от него не удалось. Наглец подвез до дома. Не до моего, спасибо моей находчивости, до дома, где бабушка когда-то жила, к себе с ним ехать побоялась. Хотел и телефонами обменяться, но я была непреклонна. Впрочем, что-то мне подсказывает, мой номер он раздобудет в любом случае, труда это не составит. Хотя есть вероятность, что моя безучастность чуть охладит его странный пыл. Но… Вот именно сейчас мелькнула мысль, что именно моя безучастность и сопротивление, собственно, и рождают у него этот непонятный азарт.

Есть в нем что-то… Наверное, больше страшное, чем привлекательное. Надеюсь, мы с ним не встретимся».

Дочитав запись, Станислава усмехнулась: ох, святая наивность! Ледянов в бешенство пришел, когда раскрылось, что адрес девушка назвала ложный. Следующий же урок с Артемом был бессовестно прерван. Вячеслав заявился, сел на диван в гостиной, где проходили их занятия, и, оправдав свое присутствие фразой «Я здесь посижу и просто понаблюдаю», никуда не ушел. Занятие было провальным: Тёма постоянно отвлекался на брата, тот ему был более интересен, чем знаки препинания при причастном обороте, Стася нервничала и дергалась, так же не могла сосредоточиться под испытующим, обвиняющим взглядом мужчины.

Бешенство его прорвалось лишь в машине, когда за Артемом, отправившимся на тренировку, захлопнулась дверь, а Вячеслав повез Стасю домой. И бешенство это пугало тем, что оно было ледяным, проявляющим себя в крайней степени язвительности. Слава мог и умел беспощадно колоть, находя у обидчика наиболее уязвимые места.

«Он говорил, — записала потом девушка в свой дневник, — что ждал меня около двух часов, а потом терпение его лопнуло и он отправился звонить в каждую квартиру. И не поленился же докопаться до истины! Говорил, что я — это верх неблагоразумия и бессердечия, но он готов стать моим светочем на пути исправления. Говорил, что так жестоко обращаться с человеком, потерявшим от тебя голову, нельзя, и он готов научить меня, как правильно это делать. Говорил, что плохо быть такой замкнутой, недоверчивой, так и ведьмой можно стать, пусть и несказанно красивой и соблазнительной, но ведьма она и есть ведьма. Говорил… Он много еще чего говорил…»

Пробегаясь глазами по строчкам, Станислава вновь переживала те же ощущения, что основательно взболтали ее жизнь и спокойствие в тот день: замешательство, шок, стыд, возмущение и злость.

Если верить дневнику, она отправилась с ним на первое свидание двадцать пятого октября. Слава повел ее в кино, и девушка смогла спокойно дышать целые сутки после этого. Именно столько он не тревожил ее ни звонками, ни сообщениями, ни еще чем-либо. Потом было еще одно свидание. Выяснилось, что молодой человек может быть вполне нормальным, сдержанным, галантным. Они стали видеться сначала три раза в неделю, после — четыре. В декабре их встречи происходили практически ежедневно. Помимо этого они активно общались в чатах и соцсети.

Когда именно это произошло, в какой день, Стася сейчас не могла припомнить. Просто однажды, собираясь на встречу с ним, Осеева осознала, что на душе так тепло… горячо даже, что ей хочется улыбаться, что жизнь прекрасна и удивительна. И очень яркая. А еще она обнаружила, что мысли постоянно соскальзывают на то, как замечательно получилось разделить с ним какие-то моменты, пустяковые, на первый взгляд, но на самом деле для нее самой наполненные неисчерпаемым смыслом: полная луна, в окружении призрачных тучек нависшая над деревьями во дворе дома, где она жила, а он рассказывал ей о лунных морях и кратерах, названных в честь великих ученых; мокко, который она как-то решила попробовать, но, посмотрев в лицо Вячеслава, глядящего на напиток с наигранным ужасом, передвинула кофе ему со словами: «Ты первый» и рассмеялась, когда он с каменным лицом кивнул и, сняв пробу, сказал: «Просто переслащенная мечта, он тебе понравится»; как она поскользнулась и упала — гололед тогда не послужил причиной отмены их прогулки, — а он, сильно забеспокоившись, тут же сел рядом, ощупал ее ноги, сто раз переспросил, всё ли у нее благополучно, нигде ничего не болит ли, и абсолютно серьезно стал настаивать на том, чтобы сейчас же поехать и купить ей новую обувь, и избавиться от «чертовых каблуков».

Оказалось, что к Вячеславу Ледянову, довольно сложному человеку, склонному язвить и раздражаться, когда что-то идет не в соответствии с его желаниями, зло иронизировать и в лицо говорить то, что думает, — что привыкнуть к этому «колючке» очень легко. И даже больше: очень легко можно и влюбиться в него. Всего-то требовалось чуть-чуть открыться, довериться, проникнуться.

«Любовь — это лишь эмоция, — так написала Стася девятого декабря, накануне того самого знаменательного дня, расколовшего ее жизнь на осколки. — В ней есть приливы и отливы, как и на море. Как и вода, она может испариться, может прибыть и затопить прибрежные районы. Доминанта же, неколебимая и неизменная основа здесь — факт того, что человек тебе дорог, что он родной тебе. Не по крови, а по душе. Твоя вторая половинка, полностью отвечающая твоей сути. Едва ли для такой уверенности есть какие-то разумные основания. Она просто есть. Или появляется в один прекрасный, а может, и не прекрасный день…

Да, я неделю не вела записи. Всё из-за Славы. Он, конечно, непростой человек. И это, пожалуй, самое малое, что о нем можно сказать. Мелькала мысль, что мы ведь совсем разные, но… Но я вдруг обнаружила в нем кое-что. Кое-что невероятное! Он любит петь, а когда поет, его глаза так теплеют, прямо обжигают тебя. Он так обаятельно, лучезарно улыбается, когда берет мои руки в свои, целует запястья. Так заразительно смеется, и меня заставляет смеяться, рассказывая то откровенную чепуху, то забавные истории про себя и своих друзей. Будит во мне что-то, и душа словно оживает. Он целует меня так, что подкашиваются ноги, а сердце сладко замирает. Это ведь оно самое, настоящее, которое я давно ждала и о котором только читала… Даже грезить боялась.

Первый поцелуй у нас и вовсе вышел анекдотом. Он в своей ироничной манере, подкалывая меня, заявил: «Само собой разумеется, поцеловать себя ты мне не позволишь». Я ответила: «Само собой». Он: «В идеале, тебе надо бы сказать мне да». Я ответила: «Плевать на идеал. Нет». Он: «Ты не можешь плевать на идеал, ты им живешь. Поэтому да». Я: «Совершенно точно говорю нет». Он: «А я говорю да». Я: «А я нет». Он: «Ты говоришь мне нет?» Я уверенно киваю: «Да!» И тут же он стискивает меня своими стальными ручищами и впивается в губы. Я так опешила, а потом разозлилась, что и не думала отвечать. Пыталась оплеуху ему залепить, куда там! А он обиженно упрекнул: «Ведь ты сама сказала да». А в глазах столько торжества и жара, что я сдалась. Уступила, подумав: я ведь хочу быть с ним во всех смыслах, в физическом плане тоже, уже почувствовала, что он мой, хотя тот еще фрукт… В общем, потом сама обняла его за шею, разрешила обнять себя в ответ. Показалось, что Слава сейчас от самодовольства и счастья просто треснет… Все-таки настоящий поцелуй — это…»

Стиснув челюсти, Станислава перевернула страницу. Какой же дурочкой она была… В глаза бросились строки, растерзавшие болью: «Прежде своего тела я отдала ему свое сердце. Дождалась того единственного, для которого себя и берегу».

Стася дрожащей рукой стерла побежавшие по щекам слезы и, захлопнув старый дневник, с силой бросила записи в ящик, с грохотом задвинула его обратно.

Сказка не состоялась. Карета превратилась в тыкву, а принц разбил туфельку, посчитав Золушку растеряшкой, не достойной стать его женой.

***

— Да, — ответила Осеева на звонок, отложив макет, весь испещренный точками, линиями и надписями, сделанными цветными маркерами.

— Привет. — Голос Вячеслава был расслаблен, глубок и спокоен. Она даже не удивилась этому звонку, ждала его с самого утра. Это Ледянов еще долго собирался, целых двадцать шесть часов выжидал.

— Увы, Вячеслав Михайлович, — вежливо объясняла ему Станислава. — Пока первые наброски к вашему проекту не готовы, но я активно работаю над ними.

— Я ведь тогда под дверью тебя караулил, писал тебе, извинялся. А ты телефон выключила, молчала, игнорировала. — Безо всякой связи, словно бы продолжая какой-то давний незаконченный разговор, устало проговорил Ледянов. — Звонки тоже игнорировала. А потом и вовсе симку сменила, переехала. Магистратуру бросила. Исчезла совсем. Стась, я ведь не хотел… Я такой придурок.

В горле стоял ком, но тон Станиславы остался невозмутим. Можно было гордиться тем, как старательно она играла свою роль, не обращая внимания на льдинку обиды в сердце, снова начавшую жалить и холодить:

— Возможно, завтра уже что-то будет. Вопросы по срокам можно и нужно адресовать Игорю Валентиновичу.

Не хотел он. Он как раз и хотел! Лишний раз ткнуть носом в то, что живет она в мечтах, а не на грешной земле.

— Прости, пожалуйста.

— Позвоните ему завтра. Если результаты будут, он сообщит вам. Всего доброго, Вячеслав Михайлович.

— Стась…

***

До самой пятницы Игорь Пятигорский внимательно наблюдал за Станиславой. Даже звонил ей вечерами, оправдываясь то срочной работой, то простой родственной заботой. Тут лучше перебдеть, чем недобдеть, как говорится.

Стася выглядела осунувшейся, нервной, стала еще более отстраненной, чем прежде, неприветливой даже, однако уверила его, что всё в порядке, натянутые отношения с Вячеславом Ледяновым ни в коей мере на качество ее работы не повлияют, наоборот, она постарается сократить сроки сдачи проекта. Одним словом, настоящий профессионал. Понятно, что она не стала откровенничать с Пятигорским о том, что же, когда же и каким же образом произошло между ней и Славой.

Тоня тоже не знала. Более того, была неприятно удивлена этим фактом. По ее сведениям, последним романтическим приключением Стаси, каким-то образом повлиявшим на нее, являлся некий Кирилл Черепанов, бывший одноклассник. Вот после него Стася словно бы наглухо закрылась в себе, стала жить только работой, общаться лишь с родственниками, да и то довольно редко. Но Тоня заверила брата: Стаська клялась, что Кирилл этот — отличный парень, абсолютно ни в чем не виноват, это она с ним порвала, просто повзрослела, вот и всё.

Между тем Игорю Пятигорскому навязчиво докладывали все шесть его чувств: земля под его ногами ходит ходуном, всё далеко не в порядке, а затишье это — перед штормом. Что-то грядет.

Что-то и грянуло. В пятницу.

В час дня они должны были встретиться: он, Станислава и Вячеслав Ледянов. Требовалось обсудить, во-первых, ролик, а во-вторых, Стасины наработки. За пять минут до назначенного времени Игорь уже был на месте, а через минуту явился Ледянов. Не один. С огромным букетом каких-то диковинных цветов, Пятигорский даже названия их не знал. Были они белого цвета и пахли как ополаскиватель для белья.

Невозмутимый Вячеслав положил букет на стол, сел рядом с пораженным Игорем Валентиновичем и, обратив на него фирменный пристальный взгляд Ледяновых, пояснил, как по металлу рубанул:

— Для Станиславы.

Игорь молча кивнул, потом решился прояснить ситуацию:

— Она не возьмет.

— Возьмет. Правда, не сразу. — Слава задумался. Взъерошил волосы, потер лоб, потом устало, тихо, будто сам для себя проговорил, уперев взгляд в букет. — Пять лет назад я хотел сделать ей предложение.

Игорь кашлянул, растерявшись.

— А почему не сделал?

Словно очнувшись, Ледянов холодно и зло посмотрел на Пятигорского:

— Потому что совершил глупость. Под горячую руку. Стася не простила, сложно у нее с прощением, у королев принципиальности всегда так. — Поначалу Игоря уязвил такой злобно-ироничный тон, но потом он догадался, что весь этот яд Ледянов предназначает сам себе. — А у меня сложно с языком и мозгами. Поэтому я здесь, рядом цветы, а Стася… Где-то там.

В общем, начало встречи… вышло необычным.

Ясное дело, Стася цветы не взяла. Посмотрела на букет как на змею, отодвинулась подальше. А после приступила к исполнению своих обязанностей, собранная, деловая, строгая и холодная. Просто умница и настоящее золото. Игорь довольно улыбался: этот железобетонный Ледянов, язвящий циник, критикующий всё и всех перфекционист, легко соглашался, возражал мало, еще реже порывался всё перекроить, а мнение Стаси ставил во главу угла.

Обсуждение прошло продуктивно, чего Пятигорский никак не ожидал, учитывая все обстоятельства.

Прекрасное настроение портили только две вещи: напряженное и злое лицо Ледянова, как оказалось, кусающего локти и терзающегося потерей, и сама на себя не похожая Станислава, робот, Снежная королева, лишенная и капли тепла.

Кактус и воздушный шарик. Допустим, их сосуществование не только возможно, а даже желательно… Только бы помирить их сначала.

5

пять лет назад

…- Поцелуй меня… Да не так…

Слава, крепче прижав девушку к себе, запустил пальцы в густой шелк ее волос, обхватил затылок и жарко задышал в губы.

— А как? — спросила очаровательно раскрасневшаяся Стася. Серо-голубые озера наивных глаз с каждым днем все сильнее затягивали его.

Она поразила его с первого же мгновения их встречи, с той секунды, когда он заглянул в эти удивительные глаза. Но разве мог Ледянов знать, что эта хрупкая, чувствительная, мечтательная, все еще робевшая в каких-то более или менее интимных моментах и изучавшая жизнь по книгам девушка сможет до такой степени поглотить его? Буквально околдовать? Нет. И открытие это было несказанно приятно.

Необыкновенная, не похожая ни на кого. Сейчас до чертиков хотелось утащить ее в постель, наслаждаться, доводя до исступления, горячки и ее, и себя. Снова и снова. А потом заснуть вместе. И проснуться рядом. И завтра, и послезавтра.

Просто нескончаемый праздник. Никого и никогда он не хотел так сильно, как ее. Никто не покорял его так… основательно и сразу. Чтобы ухаживать, болтать или молчать. И восхищаться, пряча восхищение за дружеским порицанием, подтруниванием и провокацией.

— А вот так, — переместив ладони на ее бедра, он прижал их к своему паху, завладел ее губами.

Ему нравилось целовать ее долго, страстно, откровенно. Нравилось, что она отзывается на каждое его прикосновение, движение, раскрывается точно цветок, обволакивая его своим теплом и нежной силой. Нравилось, как быстро слетают с них обоих покровы благоразумия и остается яростная жажда владеть и получать. Стася почему-то только распаляла и трогала его своей неопытностью в этом, одурманивала искренностью, чувственностью, покорностью.

Сегодня они зайдут еще дальше, он и так ждал слишком долго, не желая торопиться, по-своему смакуя этот непривычный для него налет платоничности их отношений. Достаточно. Застревать в какой-либо стадии нельзя, поэтому этот поцелуй Вячеслав сделал еще более особенным, еще более нескромным чем все те, что ему предшествовали.

Стася не сразу поняла, что именно происходит. Пуговички блузы девушки поддались легко, пальцы коснулись упругой плоти груди, скрытой за кружевом белья, подразнили напрягшийся сосок. И все перевернулось не только для нее, но и для него. Желание вонзилось точно нож, разума больше не осталось. Осталась только Станислава, изгибы ее тела, вкус ее губ и кожи, этот запах чистоты и ландышей, робкие ласки ее пальчиков, касающихся его плеч, лица, раздразнивающие, еще больше возбуждающие.

— Тише, не спеши, — срывающимся шепотом вдруг остановила Стася Ледянова, когда его руки, на миг обхватив ягодицы девушки, принялись расстегивать ее джинсы.

— Я не спешу, — возразил он и, впившись поцелуем в ее шею, опровергая собственные слова, сдернул с нее блузку, потянул вниз лямки бюстгальтера.

Через минуту они оба, обнаженные по пояс, оказались лежащими на диване.

Слава не мог оторваться от нее, языком и губами ласкал шею, ключицы, грудь.

— Хочу тебя так, что всё болит. — Он вернулся к ее губам. Стася, пробежав пальцами по его спине, зарывшись в волосы на затылке, нервно усмехнулась:

— У меня тоже будет болеть. — Ее губы подрагивали, когда она говорила, а глаза… В глазах что-то мелькнуло… Впрочем, Вячеслав быстро отвлекся от этого, обхватив ладонями небольшие груди, снова лаская поцелуями изгиб плеча, шею девушки.

— Всё будет хорошо, — пробормотал он, едва ли понимая, что он говорит, да и зачем говорит. Ничего не надо говорить вообще, рот должен быть занят другим.

Он и занял его, вновь целуя припухшие сладкие губы, пальцы начали спускать джинсы Стаси.

— Если у тебя давно не было никого… — начал он, осознав, что всё-таки есть сейчас кое-что важное.

И снова нервный смешок. И дрожь в руках, которыми она водила по его груди.

— У меня вообще никого не было. Я хранила себя для особенного человека. Единственного…

Ледянов оцепенел.

— То есть как никого? — переспросил он. В голове не укладывалось, что такое вообще возможно в век довольно прогрессивных взглядов на жизнь и моральные устои.

Станислава, волнуясь, побледнев, облизала губы, вздохнула. И отвела глаза от нечитаемого взгляда Ледянова.

— Я и сама считала, что это правильно — хранить себя. Ждать своего мужчину, быть верной ему. Да и бабушка с мамой говорили, что девственность — это сокровище. Тот подарок, который преподносится любимому. По-настоящему любимому человеку. Единственному. Суженому. Ты мой суженый, пусть я и не сразу это поняла. И теперь я твоя. И душой, и телом, и разумом… Конечно, все это должно бы происходить в первую брачную ночь… Но я ведь уверена, что для меня больше никого не будет… Только ты. Но лучше, наверное, все-таки подождать…

Постепенно Стася перешла на шепот, потом и вовсе смолкла, взглянула в застывшее лицо Вячеслава. И сама тоже застыла:

— Если ты… Если, конечно, ты… Хочешь взять меня в жены. — Голос Станиславы был едва слышен, казалось, она испугалась собственных слов. Расширившиеся беспокойные глаза затуманили слезы.

Вячеслав Ледянов моргнул и сел. Обхватил руками голову, запустив пальцы в светло-русые пряди, а потом резко и неприятно рассмеялся. Сам над собой.

Такой королевский облом только раз в жизни бывает. Девственница! Подумать только! Хотя ведь все признаки были налицо, но он так увлекся, так втюхался, что все их пропустил. Остолоп.

Трижды остолоп! Ночь любви, овладевать ею раз за разом — всё псу под хвост!

Стася села тоже, отодвинулась от мужчины, глядя на него испуганно и расстроено. Подобрав блузку, девушка прикрыла наготу, еле-еле нашла в себе решимость позвать:

— Слав…

— Слушай, да тебя в красную книгу занести надо, — взвился тот, подняв голову. Сейчас взбешенному Ледянову хотелось все послать к дьяволу, да и себя туда же, но сначала отправиться под холодный душ. Яд, недовольство и неудовлетворенное либидо так и лезли наружу. — Понахваталась всякой хрени, давно актуальность потерявшей. Для особенного? Единственного? Серьезно? Так бесконечно можно решать, отметать вариант за вариантом, конкурсы устраивать. При таком подходе не удивляюсь, что до сих пор никто не позарился. Суженый! А если он не появится? Или появится, когда тебе лет шестьдесят стукнет? Что тогда, а? В девках до пенсии готова была сидеть? Терпеть и зажиматься? И думать, что влечение и секс без любви и брака — страшный грех? Такая чувствительность, принципиальность и наивность в позапрошлом веке сливки снимали! В этом — это слабость, неудобство и идиотизм. Хранить себя. Для суженого. Отличная такая консерва получается. Твою ж мать, Стаська! Проще будь! Взгляни на реальность не сквозь розовые очки и страницы своих глупых книжек! В шестьдесят лет не продолбишься уже, все ж заржавело. Да и сейчас не легче! Ты хоть представляешь, сколько с этим возни?

Выплеснув гнев, Слава наконец взглянул на девушку. Бледная Стася дрожала так, будто он отвешивал ей пощечину за пощечиной, в глазах стояли слезы. Раздражение мешало понять, насколько жесток он был. Наоборот, казалось, что всё на пользу дела: Станиславе необходимо повзрослеть и расстаться со своими девическими розовыми грезами. Что не на пользу: секс придется отложить. Не те настрой и запас терпения, чтобы вскрывать сегодня этот импровизированный сейф. При этой мысли Ледянов мысленно выматерился и снова почувствовал, что более чем близок к очередному выплеску желчи и колкостей. Для совершенно потерянной Стаси это будет уже слишком.

— Я в душ, — бросил он, воспользовавшись единственным выходом. Он остынет, сможет все обдумать, когда мешающая соображению эрекция уйдет. За это время Станислава возьмет себя в руки, а потом…

***

Что произошло бы потом, Вячеслав так и не узнал. В тот вечер, десятого декабря, когда он вернулся из душа, проворачивая в уме приготовленные извинения и предложение в ближайший же понедельник подать заявление в загс, Стаси Осеевой в его квартире уже не было.

Проснувшиеся совесть и разум, темнота за окнами, одиннадцатый час на циферблате, поднимающаяся метель, легкое пальтишко девушки и снова эти чертовы каблуки, которые она так любит, заставили его сильно беспокоиться. Трубку она, разумеется, не взяла, поэтому он отправился следом, желая убедиться, что Стася благополучно добралась до дома. Убедился. И уехал. Поклявшись, что завтра же они поговорят, а он задаст ей трепку за побег и игнорирование.

Но клятву сдержать не получилось. Стася исчезла быстро, не оставив никаких следов и зацепок.

Слишком поздно пришло осознание, что она — действительно единственная для него. И дело тут не в должном и расчетливом подходе к ситуации: брак — то же бизнес-решение, удачное или нет, — а также не в честности намерений по отношению к девушке, остававшейся невинной и решившей, что он ее суженый. Хотя поначалу так ему казалось, и итог закономерным являлся — предложить расписаться. Нет, суть раскрылась позже, спустя месяцы необъяснимой и незаполняемой пустоты в душе и постоянного раздражения на всех и себя в первую очередь: именно Стася — его судьба, его любовь, больше никто и никогда его так глубоко не затронет. Потребовалось время, чтобы Ледянов понял, что же, кого же он потерял. А тогда, уже через неделю после этой размолвки, когда убедился, что Стася бесследно скрылась от него, беспечно отмахнулся: «Ерунда! Не сложилось и не рассыплюсь!» Дурак.

Эти пять лет и суровая реальность довольно продуктивно тыкали его носом в сделанную в тот период лужу. Сейчас он готов землю есть, лишь бы вернуть Станиславу обратно. Заслуженно наказан за самонадеянность и слепоту, за то, что сразу не разобрался в себе и своих чувствах, за все те обидные, жестокие слова, сказанные сгоряча, в момент, когда яйца больше головы, за то, что не стал тогда бороться.

Она не простит так легко. И не поверит, даже если он шквалом обрушит на нее все свои чувства, рассказав о них, показав их. Но всегда есть обходные пути, одним из них он и воспользуется, если придется.

6

Мокрый снег днем и ударивший к вечеру морозец наделали переполоху.

Возвращаясь домой, Станислава осторожно ставила ноги. На город опускался молочно-серый в дымке изморози вечер, а асфальт, газоны, деревья, лавочки, крыши, заборы и прочее одевались в ледяной панцирь, прозрачной пленкой вмораживающий их в общую картину весенней неустроенности.

На углу дома Стася остановилась, рассматривая хрустальные подвески сосулек, украсившие низ водосточной трубы. Улыбнувшись, девушка отколола одну, сжала в ладони. И так и пошла к своему подъезду. Кроха-сосулька растаяла и исчезла довольно быстро — Стася едва в подъезд успела зайти, — оставив в ладони ледяную влажность.

У квартиры Осеева замерла, неприятно изумленная. На коврике лежал тот самый букет белоснежных калл и лилий, который сегодня пытался вручить ей Ледянов. Роскошная уязвимость — в грязи и пыли, на темно-сером ворсе, ноги об который вытирали уж года три как.

«И почему он не выкинул меня из головы за пять лет? — кольнула мысль. — И как быстро узнал мой адрес!» Подавив вспышку досады и желания растоптать букет, девушка наклонилась и подобрала цветы.

— Хорошо, черт тебя возьми, Ледянов, — с негодованием пробормотала она, открывая дверь. — Твоя взяла.

Цветы нашли себе место в вазе на подоконнике, а Станислава, сделав себе чай, села на кухне, достала старые дневники.

«10 декабря. Мне ужасно больно. Так больно, что хочется завыть, исчезнуть с лица земли. Не могу сегодня писать, слезы текут безостановочно. Не могу… Не сегодня. Уже поздно. Я лягу, попытаюсь уснуть. Надеюсь, что завтра не проснусь. Не хочу просыпаться в мире, в котором твой любимый делает так больно».

За одиннадцатое число записей не было ни одной. Впрочем, Стася и сама отлично помнила тот день.

Это была суббота. Она поднялась с постели с тяжелой головой, но дальнейшие действия представлялись весьма ясно: собрать вещи, на пару дней перебраться к Олегу с Тоней, так вовремя уехавшим в Самару навестить родственницу невестки и попросившим кормить и проведывать Фильку, пушистого и ласкового кота персидской породы, выпить там успокоительного, лечь и снова заснуть.

«12 декабря. Стараюсь больше не плакать. Филька рядом, успокаивает меня. Что-то поела и не помню уже что. Да и важно ли это? Больно до сих пор…

Почему он так со мной? За что? Заставил почувствовать себя такой жалкой, каким-то уродцем, нелепостью, недоразумением. И это человек, которого любила, которому доверяла, к которому прониклась всей душой! По сути, попрекнул тем, что я не шлюха. То есть и расчет весь был на то, чтоб просто попользоваться мной?

Ну а я? С чего я уверовала в его чувства? Он и не говорил мне о них. Не намекал даже! Это я возомнила себе, вообразила невесть что. Показалось, что мы с ним настоящая пара. И всегда считала, что слова могут обмануть, а надо доверять сердцу. Ошибалась! Ничему нельзя доверять.

Любящий человек разве обошелся бы так со мной? Так жестоко. Разве он не принял бы меня такой, какая я есть? Нет. Он оценил бы! Значит, не было никакой любви.

Насколько же Л. поверхностный, расчетливый человек. Все мои принципы, все основы, казавшиеся само собой разумеющимися, непреложными законами мироздания, для него лишь мусор под ногами. Как же я была слепа…

Какая разница, какой сейчас век на дворе? Разве нравственность, мораль, внутренняя чистота подчиняются тем же законам, что и мода, и научный прогресс? Однозначно нет! Поэтому все его слова — это слова человека, бесконечно далекого от благородства и добродетели.

Посмотрела звонки. Пятьдесят три пропущенных вызова от него. Двадцать девять сообщений. Что же делать? Сменить номер! Не желаю больше знать его.

И ведь всё он! Как вор-домушник, честное слово. Долго запирала перед ним двери, так он в форточку влез. Вломился в мою душу, заставил полюбить себя, предстал передо мной этакой чудесной картинкой. А я, дура, раскрылась! Всё сама показала и отдала. Ведь видела же, какой он, что он самоуверен и нахален, что он вечно колющий всё и всех холодный эгоист. Но думала: да это первый слой, а под ним настоящее, теплое, родное, близкое мне и самой судьбой предназначенное.

Прав он. Как же он прав! Я наивная дурочка, живущая в мечтах».

Оторвавшись от строк, Станислава почувствовала ту же горечь и ледяной обруч обиды, сковавший сердце. Всё в той же мере, будто только вчера Ледянов так безжалостно поступил с ней, будто не было всех этих пяти лет. Прошедшие годы никак не сказались на её представлениях о ситуации между ними, обида и злость жалили с той же силой и остервенением, что и двенадцатого декабря 20** года.

Именно утром понедельника, тринадцатого декабря, когда Стася неохотно и медленно начала собираться на учебу, ей и пришла в голову эта идея.

Она всё перечеркнет, сотрет, изменит. Как только Олег с Тоней вернутся, она переберется к родителям, поживет у них. Соврет что-нибудь насчет квартиры, что, например, хозяева цену задрали. Магистратуры больше не будет, специальность она сменит тоже, надо только подумать, что же ее еще привлекает, помимо языков и книг. Она перекрасит волосы, изменит прическу, допустим, отрастит себе косу до талии. Удалит все аккаунты в соцсетях, купит себе новую сим-карту. И, разумеется, перекроит саму себя: начнет встречаться с другими молодыми людьми, найдет себе хорошую подругу, будет регулярно выбираться куда-нибудь, куда обычно выбирается молодежь. Отныне всё станет по-другому, она заполнит свою жизнь новым содержанием, и тогда в ней не останется места даже воспоминаниям о Вячеславе Ледянове.

Сейчас девушка понимала, что тогда это был инстинктивный побег от себя самой и глухой забор вокруг этого происшествия. Но чем бы это ни являлось, она поступила правильно. Вот только в итоге выяснилась крайне неприятная вещь: если на время убежать от себя самой может получиться, то от Ледянова, сделавшего ей так больно, нет.

Магистратуру она оставила, репетиторство тоже. Обзвонила родителей всех учеников и, сославшись на непреодолимые личные обстоятельства, отказалась от занятий, коря себя за безответственность, за то, что так слаба, не довела дело до конца. Больше всех сокрушалась, как ни странно, Елизавета Владимировна, под конец их разговора еще раз напомнившая: если в жизни Станиславы что-то изменится, она будет очень рада возобновлению занятий с Артемом. Осеева пообещала вернуться, мысленно казня себя за эту ложь. Найти новых учеников, возможно, понадобится когда-нибудь, но с этой семьей связи она никогда не восстановит.

Отец дал деньги на курсы дизайнеров, а Олег, узнав о том, что сестра горит желанием сменить профессию, поручился за нее перед шурином, Игорем Пятигорским. Впрочем, Игорь, увидев Стасины зарисовки — а девушка любила рисовать, долгое время даже художественную школу посещала, — разглядел в ней потенциал, в ее работах — нестандартный подход. Месяцев через семь Осеева уже снимала квартиру в другом районе и начала совершенно новую жизнь.

Она отрастила волосы и первые полтора года после расставания с Вячеславом красила их в медные и красные оттенки. А потом забросила это, обнаружив, что очень соскучилась по своему натуральному темно-каштановому цвету.

Новых друзей она так и не нашла. Нового парня тоже. Одно время вкладывала силы и средства в свою карьеру дизайнера, пропадала на семинарах, зарывалась в специальную литературу. Общалась с бывшими сокурсниками, с коллегами из агентства, посещала какие-то уроки танцев, вечеринки, посиделки, ходила в кино и театр. А потом случилась эта история с Кириллом, показавшая ей ту действительность, от которой она старательно пряталась.

Кирилл Черепанов, бывший одноклассник Станиславы, уехал сразу же после окончания школы, но два года назад вернулся. Встреча выпускников — тот еще поворотный пункт в жизни многих. Стася и Кирилл после очередной из них возобновили общение, и однажды он признался, что влюблен в нее еще со школы и хотел бы попробовать построить настоящие отношения.

«Первым моим чувством после его слов, — писала тогда в дневнике Стася, — было отторжение, неприятие. После Л. я инстинктивно не доверяю мужчинам, осознавая, как больно они могут сделать, как могут обидеть. А потом… Потом пришло успокоение, четкое понимание: Кирилл — не мой мужчина, но нужно ли ждать своего? Того самого, от которого екнет сердце, который заставит забыть о самой себе, об осторожности? Я уже дождалась такого, встретила. И что? С чем осталась?

Разве в любви не важнее трезвый рассудок и холодная голова? Теперь думаю, что важнее.

Я в чем-то признательна Л. Его урок был жесток, но необходим. Тело я могу отдать любому, а душу лучше оставлю себе, так будет безопаснее, так ее не ранят больше».

Станислава и Кирилл встречались в течение трех недель, а после девушка всё оборвала. Проплакала весь вечер, ругала себя, приходила в ярость от звучащего в голове снова и снова вывода: самообман — худший из вариантов собственной жизни.

Да, она обманывала себя. А на самом деле пересилить саму себя не удалось. Свою суть не перекуешь и не заполнишь иным колором. Стася осознала эту достаточно печальную истину, а также то, что, расставшись с Вячеславом Ледяновым, она так и не избавилась от него. Он призраком всегда жил в ее мыслях, действиях, сердце.

Осеева пробовала представить назревающую близость с Кириллом, которого сразу же, наученная горьким опытом, поставила в известность о своей девственности и который искренне обрадовался, что будет ее первым и единственным, — она честно попыталась и поняла, что нет, ничего не получится… Потому что страсть целиком надумана, насажена разумом. Она не сможет полностью обнажиться перед ним, полностью отдаться, отпустить себя, чтобы испытать удовольствие и подарить его этому мужчине, тоже заслуживающему счастья. Часть ее, и значительная, принадлежит другому. Всё еще… А Кирилл… Он не ее судьба, хотя она во всем и с радостью доверяет ему, хотя он замечательный человек во всех отношениях, отличный друг. Хотя семья и замужество — самый идеальный план побега и изменений, о котором можно только мечтать. Хотя она твердила себе снова и снова: в любви важнее трезвый рассудок… Может, и действительно важнее, вот только в данном случае нет даже толики любви и желания. Кирилл любит ее, желает, а она его — нет. Она, глупая, до сих пор любит и желает того, кто задел ее своим отношением так глубоко, что остались незаживающие язвы, кто с легкостью вогнал в ее сердце лед обиды, до сих пор не растаявший и причиняющий боль, кто не достоин ни единой мысли и воспоминания о нем, кому она совсем не нужна.

«Будь проклят этот Ледянов! В камне я, что ли, вырезала те слова, что в тот вечер говорила: «Теперь я твоя, и душой, и телом, и разумом»? — читала Станислава, стискивая кулаки. — Чертов ворон! Накаркал. Быть мне в девках до шестидесяти лет. Ну ничего. Я постараюсь выкинуть его из сердца и из головы».

На деле же она еще больше ушла в себя, предпочитая сидеть дома, рисовать, вязать или читать книги, чем выходить куда-то. Реже стала общаться даже с семьей, а коллеги и знакомые… Все они были счастливы, по самую макушку занятые перелицовыванием жизни под себя, в то время как сама Стася Осеева просто выживала.

Убрав дневники, девушка встала и подошла к окну. За то время, пока она ворошила страницы и горести прошлого, на улице стемнело. На фоне черноты незашторенного оконного проема белизна лепестков калл и лилий выделялась устрашающим холодным и режущим глаз контрастом. Стася нахмурилась.

— Давайте переставлю вас в более яркую обстановку. А то похоронное бюро какое-то, — произнесла она и, забрав вазу с цветами, унесла ее в комнату.

7

Номер ее сотового Ледянов узнал с такой же быстротой. Стася была готова убить того, кто так легко предоставляет ему подобную информацию. Марина? Игорь? Оба могут быть теми предателями, руководствующимися соображениями о ее мифическом благе.

Звонок с незнакомого номера раздался следующим субботним утром. Станислава на тот момент уже встала, позавтракала и собралась заняться другим проектом.

— Привет, Стась, — знакомый густой баритон, испугавший, вызвавший всполох ярости. — Давай встретимся, поговорим.

Станислава, внутренне кипя, полезла в свой органайзер.

— Минуту, Вячеслав Михайлович, — ответила невыразительно.

— Да перестань сейчас же! — взорвался Ледянов. Стася же спокойно продолжила:

— В понедельник ваш макет, вероятней всего, будет доделан. Во вторник, к сожалению, у меня всё забито, но вот в среду… Например, в двенадцать…

— Стаська, прекрати немедленно! Мы просто поговорим, я клянусь. Нам нужно поговорить — и всё.

— Вас устроит это время и день?

Его бешенство ее раздражало. Это ей нужно приходить в бешенство, ведь именно он ее унизил, вытер ноги об ее сердце. Поговорить он хочет. Поздно уже говорить! Наговорились вдоволь.

— Нет, не устроит! — рявкнул Вячеслав.

— Тогда до среды. В двенадцать. Записали? — сладким голосом произнесла Станислава и сбросила вызов.

Он еще звонил, но она запомнила номер и не отвечала, переведя телефон в беззвучный режим. А потом и вовсе заблокировала его контакт. Часа в два дня девушке пришла в голову неприятная догадка: Ледянов вполне способен и сам явиться на ее порог, благодаря какому-то «доброжелателю» адрес он знает. Поэтому, позвонив родителям, она уехала к ним в гости. Вернулась только в воскресенье утром. И только затем, чтобы переодеться и снова отправиться в гости, на этот раз — к Тоне и Олегу.

СМС посыпались уже в воскресенье во второй половине дня. Они приходили и в понедельник, и во вторник. Каждый раз с разных номеров! И как только Ледянов ухитрялся?

«Прости меня, я очень прошу! Давай поговорим. Пожалуйста!»

«Я был настоящим козлом. И сейчас настоящий козел. Но ведь ты даже оправдаться мне не дала! Давай встретимся».

«Стасенька, ты для меня всё. Дай мне еще один шанс. Обещаю, что его не про*ру».

«Ты мне до сих пор очень нужна. И тогда была нужна. И всегда будешь нужна. Я был не прав, наговорил всякой чуши. Ранил тебя, обидел. Прости. Позвони мне».

«Завтра приду в 12. И разговаривать мы будем не только о работе. Хочешь ты того или нет».

Станислава со злостью, костеря Ледянова на чем свет стоит, удаляла все его сообщения, блокировала все номера, с которых они приходили.

Простить его, встретиться с ним, дать ему еще один шанс… Невероятно, он опомнился! Это каким же бесчувственным и бессовестным типом надо быть, чтобы думать, что после всего сказанного тогда существует какой-то обратный путь?

Сейчас, когда вырвались из прошлого все его призраки, когда Слава ежедневно напоминал о себе и своем поступке, лед обиды стал еще больше и словно бы вымораживал ее существование. На работе Стася то нервничала, то была рассеянной. Дома доставала старые дневники, читала записи… и злилась, стирая временами набегающие слезы. Девушка едва могла проглотить кусок, плохо спала, потому что снился ей Вячеслав Ледянов, взбешенный и язвящий, но чаще — моменты их совместного прошлого, выполненные нежнейшей акварелью счастья и любви. А это было куда как хуже.

Так продолжаться не могло. Сложившуюся ситуацию следовало как можно быстрее разрешить, это Осеева осознавала. Слава должен понять, что всё кончено, что бы в нем сейчас ни взыграло: охотничий азарт или же былые чувства, надуманные, реальные ли, — ничего не вернешь, всё осталось в прошлом и мосты сожжены. Возможно, его предложение встретиться — хорошая идея…

Но видеться с ним по работе или для личных целей Стасе хотелось менее всего.

В среду Станислава оставила проект для «Спортлайфа» Пятигорскому, поручив передать его Вячеславу Ледянову, и, сославшись на скверное самочувствие, отпросилась домой. Игорь, похоже, не очень-то поверил в ее сильную головную боль, но согласился выступить главным лицом на встрече. Какие-либо накладки они оба исключили, ведь все было решено и одобрено самим клиентом.

Тем не менее они возникли. Игорь Валентинович позвонил ей вечером.

— Стась, я тебя прошу, заклинаю, умоляю: встреться с ним, — усталым голосом человека, выдержавшего напор сильного стресса, заговорил Пятигорский. — Или просто откажись от проекта. Чертов самодур, знаешь, что сделал? В общем, он пришел, долго язвил по поводу дисциплины у меня, мол, сотрудники гуляют, даже проект не могут клиенту сдать должным образом. Потом посмотрел макеты, забрал их и ушел. Буквально только что он звонит и ругается, что всё это никуда не годится. Говорит, что договор будет расторгнут, если дизайнер не выполнит свою задачу, а мы еще неустойку заплатим. Я ему напомнил, что накануне он лично всё одобрил и не возражал. А он что ответил? Он ответил, что, видно, был не в себе, а вина в этом наша, раз мы не заметили! Феноменальный человек!

Станислава молчала, злость смешалась с чувством обреченности и усталости. Она ведь подозревала, что чем-то подобным это и закончится…

— Стасенька, ну пожалуйста. Надежда только на тебя. Успокой уже этого вепря. Или отдай этот заказ другому. А я ему все объясню.

— Это ты дал ему мой адрес и номер телефона? — напрямую спросила девушка, стискивая челюсти.

Секунда молчания, потом тяжелый вздох Игоря:

— Только номер сотового, с адресом он сам постарался.

— Игорь, как ты мог? Если бы ты знал только…

— Стась, слушай… Стась, я сомневался. Я же вижу, какой он человек. И тебя знаю. Но вы оба… В общем, вы как головоломка: вроде бы, одна деталь ни в коем случае не должна подходить к другой, а приставляешь и видишь, что идеально подходит. И потом, он раскаивается, Стась. А ты, хоть и злишься на него, но точку в истории с ним явно не поставила, согласись. И у него по отношению к тебе был и есть серьезный настрой. Он сам мне в этом признался.

Станислава молча выслушивала Игоря. Что поразительно, в голове и в душе была пустота: ни мыслей, ни эмоций, ни желаний, — будто всё замерзло, застыло.

— Ну так что скажешь? — мягко спросил в конце Пятигорский.

— Хорошо. Я позвоню ему.

***

Состоявшаяся на следующий день встреча, которую Станислава назначила в кафе поблизости от офиса, вышла странной. К такому девушка не была готова. Или, возможно, именно смятения, постоянного мысленного прокручивания этих минут Ледянов и добивался?

Стася намеренно решила встретиться с Вячеславом так, чтобы их поджимало время, а в кафе было много посетителей. Цель была проста: ограничить продолжительность их беседы и сделать максимально некомфортным обсуждение каких-либо личных тем.

Но Ледянова будто это и не волновало. Казалось, его всё более чем устраивало: и гул разговоров оголодавших к двум часам дня клиентов заведения, и всего двадцать минут, которые Стася могла ему уделить. Он был весел и на подъеме.

Встретил ее у дверей и, подхватив руку, церемонно поцеловал ее. Девушка пришла в замешательство, долгое время не решалась посмотреть в его лицо. А когда посмотрела, еще больше растерялась: карие глаза вовсе не жалили холодом, не жгли злостью, губы мягко улыбались.

Заняв столик, оба заказали по чашке кофе. И тут Вячеслав снова удивил Осееву, достав из портфеля макеты и заведя разговор о том, что, где и каким образом следует поправить и доработать. Будто бы они просто связаны деловым контрактом и ничего личного между ними никогда не происходило. Будто бы он и не намеревался вслух озвучивать то, о чем совсем недавно писал в СМС, или спрашивать ее, как он может загладить свою вину, или требовать простить его…

Это было парадоксально, но, кажется, Вячеслав Ледянов желал сосредоточиться исключительно на работе.

Ошеломленная, но внешне сохраняющая хладнокровие Станислава фиксировала новые пожелания Ледянова в своем блокноте, потом забрала из его рук макеты и принялась их рассматривать, пытаясь представить, какой вид картинка обретет, если…

Вячеслав пил свой кофе и молча изучал лицо девушки, не мешал творческому процессу, в который, очевидно, она ушла с головой: серо-голубые глаза стали задумчивыми, еще более глубокими, почти неземными, губы, не тронутые помадой, то поджимались, то шевелились, словно бы Стася хотела что-то сказать. Такой он видел ее лишь однажды, когда она села при нем рисовать Пегаса — в тот день он намеренно поставил под сомнение ее художественные таланты, заявив, что она просто откуда-то срисовывает свои многочисленные картинки, выполненные на каких-то обрывках бумаги, картонках, даже коробках из-под конфет. Он всегда знал: Стася всё делает сама, просто ему захотелось понаблюдать за ней, пока она рисует.

В эти минуты Станислава казалась еще более далекой от него, чем обычно, и, в отличие от того момента «сотворения» Пегаса, Ледянов почувствовал, что это ему не нравится. Элементарная ревность. И элементарная злость на недоступность девушки, которую подчеркивало всё: белый вязаный свитер под горло, отрешенное бледное лицо, которое обрамляли завитки тяжелых темных волос, запах ее духов, цветочный, но с доминирующей острой нотой холода.

Недотрога. Нежный цветок, имеющий, однако, несгибаемый стебель и даже шипы. И поэтому она еще более драгоценна и желанна для него. Его необходимость, цель, сама жизнь. Жаль, что он был так слеп, не осознал этого сразу же, еще в октябре 20** года, когда впервые увидел Стасю. Тогда чертового инцидента с ее девственностью можно было бы избежать.

Дав ей еще пару минут, Слава заговорил, а она, вздрогнув, наконец оторвалась от макетов.

— Тёмка, кстати, велел передавать тебе привет.

Глаза Станиславы засияли, черты лица невольно смягчились. Девушка широко улыбнулась, вспомнив своего нерадивого ученика, взъерошенного, лениво гундосившего правила.

— Как он? Куда поступил? — Любопытство обжигало.

— Прекрасно! Представь, шельмец бросил учебу.

— А разве чего-то другого нужно было ожидать? С таким-то примером, — Стася иронично усмехнулась.

— Я подавал хороший пример, не надо, — Слава с притворной серьезностью покачал головой. — Я вообще не виноват, что парня окончательно засосал баскетбол. Ему прочат большое будущее.

Вячеслав улыбнулся. Ликуя — лёд получилось разбить, как он и рассчитывал, — мужчина откинулся на спинку стула, отодвинув от себя чашку, продолжил:

— От матери недавно съехал, кстати. Представь, назло всем пишет в сообщениях «исчо» вместо «ещё» и «щас» вместо «сейчас», а запятых вообще не ставит. Экзамен по русскому едва не завалил.

Стася рассмеялась вместе с ним:

— Прогнозы сбылись, — ответила она. — От меня ему тоже привет.

— Обязательно.

Долгую минуту они смотрели друг на друга смеющимися глазами, а потом Станислава словно очнулась, почувствовав нарастающие сердцебиение и жар в груди от взгляда теплых темных глаз Ледянова, одернула себя, напомнив о работе, схватилась за макеты,

— Знаешь, я вот здесь не поняла, — ткнула она в один из них. — Разве костер не потеряется на фоне осенних тонов?

Невероятно довольный реакцией чуть покрасневшей, скрывающей свое смятение девушки, даже не заметившей, что она обратилась к нему на «ты» и подалась ближе, сократив расстояние, Вячеслав ровно произнес:

— Давай-ка глянем, — и тоже придвинулся к ней. Обхватив ее руку, собирающуюся выпустить макет, он притянул зарисовку к себе поближе. С бесстрастным видом начал рассматривать, представляя окончательный вариант.

Стася закусила губу. Рука у Ледянова была большая, твердая и теплая. Тут же обожгли воспоминания об их встречах, поцелуях, прикосновениях. Побежали мурашки от тех необыкновенных ощущений, которые, как ей казалось, она больше не будет испытывать никогда и которые сейчас поглотили ее полностью. Вернулись с такой полнотой, что девушке очень захотелось вырвать свою руку из руки мужчины. Но нет, нельзя ему показывать, что он до сих пор волнует ее, что до сих пор она в его власти.

— А что, если мы сделаем вот так…

Ледянов поднял на нее спокойный взгляд, и Станислава окончательно овладела собой, собралась.

Еще минут пять они говорили только о проекте и идее, которой подчинен ребрендинг «Спортлайфа», допивая кофе и перебирая макеты. Слава больше не пытался коснуться ее, наоборот, выдерживал достаточно большую дистанцию, не нарушая ни физических, ни психологических границ Осеевой. Когда встреча была завершена, он проводил ее до дверей офиса, сдержанно попрощался, пожелав хорошего дня. Сказал: «Позвони, как только всё сделаешь, и мы снова встретимся и обсудим». И просто ушел.

Недоумевающая Стася вернулась к себе в уголок, обвела взглядом яркие изображения своих мечтаний, но больше не нашла в них ответов или утешения. Девушка разделась и еще с минуту просидела без дела, анализируя поведение Ледянова, гадая о причинах такой перемены. Ни к каким определенным выводам Станислава так и не пришла. Не хотела приходить.

8

«Вот уже где-то неделю, нет, даже больше, мы видимся с ним почти каждый день. Чаще вместе обедали, три раза ужинали. Разговор шел только о делах, о проекте. Изредка он говорил о бизнесе, шутил о том, каково это — быть совладельцем с собственным отцом, человеком достаточно сложным, рассказывал о Тёме. Спрашивал меня о моей работе и жизни, но ненавязчиво, не выпытывая подробностей».

Стася перестала писать, задумалась, вспоминая эти встречи, бездумно вычерчивая ручкой линии на полях, смыкающиеся, очерчивающие друг друга, постепенно превращающиеся в кружевное сердечко.

Что ни говори, а Вячеслав Ледянов — мужчина необычный, даже в толпе сразу же выхватываешь его фигуру. Лицо и глаза приковывают внимание. Он производит на всех сильное впечатление, умеет себя подать в выгодном свете, обаятелен, хоть и остр на язык. Неоднозначный человек, который вызывает у нее… много противоречивых желаний.

«Я не знаю, как ко всему этому относиться, — продолжила писать Станислава. — Имею в виду наши с ним встречи, его поведение, мою реакцию на него. Какие цели Л. преследует? Вроде бы, ухаживает… Ясно видишь это. Но в следующую минуту говоришь себе: нет, ничего подобного, это просто дань этикету, ни к чему не обязывающие жесты. Он соблюдает дистанцию, придерживается нейтральных тем в беседе, не говорит ни о своем личном, не спрашивает и о моем, охотно позволяет мне оплачивать свою часть в ресторане.

С одной стороны, он как будто прежний со мной: не колкий, не язвительный, не холодный, спокойный и внимательный. С другой стороны… А с другой стороны, обида никуда не делась. Я не хочу прощать его и показываю ему это.

Есть еще и третья сторона. Заключающаяся в том, что надо ставить точку. Потому что он магнит для меня, притягивает, заставляет забыть обо всем, поглощает собой, своим характером. И он никак не вычеркивается из моей жизни. Как и пять лет назад, остро чувствую, что между нами есть некая близость и родство. Несмотря на все барьеры…

Я слышала, что есть такое растение, которое цветет всего один раз за все своё существование, а потом умирает. Иногда мне кажется, что я подобна этому растению: цвести, подарить себя, отдать, любить могу лишь единожды, зато ярко, полно и всей душой. Такова моя суть. Правильная ли?».

Стася долго вглядывалась в знак вопроса. Потом, закусив губу, все-таки решилась дописать: «Вчера обнаружила очень нехороший признак: я на грани того, чтобы снова впустить его в свою жизнь. Я оделась для него, более тщательно подошла к укладке и макияжу. Самое страшное, что поймала себя на этом довольно поздно, до выхода из дома пять минут осталось. Хотелось умыться и переодеться, но я не стала этого делать и… была рада этому.

Завтра мы снова увидимся. Для себя я решила следующее: как только он перейдет границу делового общения, я прекращу эти встречи, перестану контактировать с ним по любым вопросам. Клянусь. Если потребуется, даже от проекта откажусь, сменю работу, квартиру, номер телефона, свою жизнь.

Никогда я не смогу простить его».

***

Апрель по-прежнему разочаровывал, звеня сосульками, застилая дороги гололедом, засыпая город мокрым снегом.

Стася сидела за столиком, глядя в окно на оживленную улицу. Прохожие: кто-то, отгородившись от непогоды зонтом, кто-то, надвинув капюшон поглубже, — торопливо двигались в размытых серых сумерках вечера. Девушка поморщилась, увидев замерзающую у обочины буроватую жижу снега и грязи: кристальную чистоту ледяной зимы весна, понятно, не жалует, но и взамен ведь ничего пока не предлагает, а уже очень хочется тепла и солнца.

В интерьере японского ресторанчика, расположенного на первом этаже одного из торговых центров, где предложил поужинать Ледянов, прослеживалась та же «переходность», «демисезонность». Гибкие и тонкие пластиковые ветви сакуры, вполне органично оплетавшие пространство, радовали глаз приятным вишнево-коричневым оттенком. Вот только лепестками цветков на них служили льдинки, намекая на то, что зима все еще властвует и не сдается.

Станислава налила себе еще чая и взглянула на своего визави. Ледянов уже несколько долгих минут молчал, занимаясь макетами, рассматривая их, сопоставляя один с другим, раскладывая в различном порядке. Лицо, как и взгляд, было напряженным, ожесточенным. И почему же он не в духе?

«Хорошо выглядит. Впрочем, как обычно, — подумала Стася, оглядывая пуловер мужчины с интересным, но не бросающим вызов вкусу принтом, гладкие, чисто выбритые щеки и подбородок, жестко сжавшиеся губы, аккуратно зачесанные назад рыжевато-русые пряди, дорогие часы на запястье. — Почему я? Только потому, что как ускользающая из его рук победа? Уж совершенно точно, что недостатка в женщинах у него не было и не будет».

Мысль оставила горечь в горле, которую Станислава запила чаем. А Ледянов наконец оторвался от макетов, посмотрел в лицо девушки и, видимо, что-то увидел в нем — его глаза странно сверкнули. «Это освещение виновато», — определила Стася и чуть улыбнулась ему, спросив:

— И? Что скажешь?

— Всё это надо доделать, — Вячеслав, сложив макеты в стопку, убрал их назад, в папку, отодвинул ее на край стола. — Мне кажется, если усилить контрастность…

Осеева помрачнела, выпалив:

— Ничего не надо усиливать. Все и так хорошо.

Разочарование, неприятные подозрения о подноготной этого видимого нейтралитета Ледянова и усталость от растянувшейся в бесконечность рабочей недели оседали головной болью. Девушка внезапно вспомнила и о другом своем промахе: послезавтра у мамы день рождения, а подарок приобрести она так и не удосужилась.

— Хорошо, но не совершенно, — Вячеслав тепло улыбнулся Стасе, но та с нажимом проговорила:

— Совершенства не бывает. А вот испортить хорошую работу постоянными доделками очень и очень легко. Поверь моему опыту.

— Ой ли! А он у тебя такой большой, — не удержался от укола Ледянов, но в тот же миг пожалел о сказанном.

Станислава разозлилась. Спрятав от него потемневшие от гнева глаза, девушка схватила папку с макетами, быстро сунула ее в сумку и поднялась с места. Слава скрипнул зубами.

— Стась…

— Спасибо за компанию и сотрудничество. Приятно было поработать с вами, Вячеслав Михайлович. — Осеева была ядовито вежлива. — Лично я для проекта сделала всё, что смогла. Если требуется еще что-то доделать, обратитесь к другому специалисту.

— Прости, — мужчина схватил за руку уже развернувшуюся девушку. — Сморозил глупость.

Станислава обернулась, выразительно посмотрела в карие, орехового оттенка глаза, в которых плавилось раскаяние.

— Это не глупость, а твоя святая убежденность. Не ври. Ты нисколько не изменился.

— Как и ты. — Ледянов поднялся с места, взгляд стал твердым, пристальным, а хватка — более жесткой.

— Всё, забудь. — Теперь он давил на нее еще и интонацией, и своим ростом, комплекцией. — Останься. Давай просто посидим, закажем еще что-нибудь. Если хочешь злиться на меня, то злись, я не против, заслужил. Но побудь рядом.

Стася задохнулась от возмущения, а Вячеслав, воспользовавшись этой заминкой, вдруг сменил тактику: обаятельно улыбнулся, отпустил ее руку и отступил.

— А хочешь, пойдем прогуляемся по торговому центру. Уверен, здесь где-нибудь есть игровые автоматы. Ты ведь до сих пор любишь аэрохоккей?

Девушка тоже сделала шаг назад, вслух же решительно произнесла:

— Мы всё обсудили, проект я сдала, принимать или не принимать его, решать тебе. А сейчас, прости, тороплюсь. Мне еще надо выбрать подарок для мамы, я…

— Ну так пойдем, — перебил ее Слава и, чуть отодвинув Осееву, шагнул к вешалке. Снял с нее Стасино пальто и распахнул его, предлагая свою помощь.

Взбешенная Станислава кусала губы и мысленно отвешивала себе подзатыльники, позволяя Ледянову помочь ей. Широкие рукава прозрачной дымчато-серой блузы закатались до локтей, девушка принялась нервно их расправлять, обдумывая, как бы избавиться от столь нежеланного спутника.

В голове пронеслось: «Черт! Надо было сослаться на свидание с каким-нибудь молодым человеком. Вот тогда месть была бы полной! Хотя…» Стася искоса взглянула на расслабившегося, пребывающего в хорошем расположении духа Ледянова, идущего с ней рядом. «Кто знает, как бы он отреагировал. Не исключено, что решил бы отправиться на свидание вместе со мной».

Впрочем, возможность исчезнуть из поля зрения настырного мужчины представилась неожиданно и довольно скоро.

Станислава обошла несколько бутиков: сувениры, крема и мыло ручной работы, безделушки для дома — всё было отвергнуто. Ледянов просто сопровождал ее, они практически не разговаривали, лишь единственный раз он, осторожно коснувшись руки девушки, обратил ее внимание на необычную вазу для цветов, сделанную в форме головы Медузы Горгоны. Стася оценила точность его язвительного комментария об этом предмете интерьера, мысль мужчины она полностью разделяла, но промолчала, сделав вид, что сосредоточена на другом и равнодушна.

А в ювелирном Станислава задержалась, решив в подарок матери приобрести новую подвеску. Выбор был большой, Осеева придирчиво осматривала всё, что салон мог ей предложить. Нетерпеливый по натуре, Вячеслав сначала рассматривал подвески вместе с ней, потом прошелся туда-сюда, оглядывая витрины. А после, подойдя к девушке, наклонившись к ней, шепнул в самое ухо, потревожив своей близостью и дыханием, скользнувшим по шее:

— Я сейчас вернусь, загляну кое-куда. Подожди здесь. — И вышел из салона.

Станислава выдохнула и, воодушевившись, поспешила с выбором. Еще около трех минут Осеева ждала, пока продавец закончит с предыдущим клиентом, после поспешила указать, что желает приобрести, но консультант, напротив, не торопилась, извлекая палетки, попутно объясняя про систему скидок и накопления бонусов, принятых в их салонах.

Слушая девушку, Стася нервно крутила пуговицу пальто, натянуто улыбалась, готовая выпалить: «Спасибо, я передумала делать покупку», — и сбежать. Сегодня всё как будто работало против нее: вовремя не ушла, проговорилась о необходимости купить подарок, консультант ее сейчас задерживает…

Внезапно послышавшиеся быстрые шаги на входе Стася, молясь, приписала новому посетителю, но, увы…

За спиной кто-то остановился. Чужая рука легко обхватила плечо, а знакомый голос, с вкрадчивыми, ласковыми нотками, с теплотой улыбки, позвал:

— Стасенька…

Ощетинившись, девушка мгновенно обернулась. В глаза бросился завернутый в серебристую искусственную сетку букет из пяти розовато-персиковых роз, который Ледянов протягивал ей.

— Это для тебя, — он улыбался, вглядываясь в рассерженное лицо девушки. — Я хочу…

— А я не хочу! — оборвала его Стася. — Что вообще ты творишь?

За спиной деликатно кашлянули, и Станислава вдруг вспомнила, что они, во-первых, не одни, а во-вторых, ей необходимо купить подарок.

Лицо Славы стало непроницаемым, а Стаси — запылало от раздражения. Стиснув челюсти, она отвернулась от мужчины, расплатилась и, забрав покупку, стремительно зашагала к выходу.

Вячеслав остановил ее сразу же, едва они завернули за угол. Оттеснил к стене. Сверля взглядом сердитых глаз, буквально заставил принять букет и с холодной яростью заговорил:

— Это было пять лет назад. Вдумайся! Пять. Чертовых. Лет. Назад. Всё уже тысячу раз изменилось! Я сполна заплатил и плачУ до сих пор! Какого же хрена ты так долго держишь в себе обиду? Это для здоровья, между прочим, вредно. В курсе?

— Это мое дело! Иди к черту! — Станислава попыталась прорваться на свободу, но лишь усугубила дело. Ледянов, заставив ее отступить назад, к стене, навис над девушкой, собираясь продолжить разговор. Букет отчасти спасал, служа некоторым барьером между их телами. К глазам Стаси подступили злые слезы.

— Я вот потом понял, что потерял, — ожесточенно продолжил он. — А ты что поняла? Что предпочитаешь роль жертвы и страдалицы?

— Страдалицы? Ты бессердечный и беспринципный козел, — прошипела Стася, пытаясь оттолкнуть от себя мужчину. — Раскаиваешься, а сам смотришь на свой поступок как на пустяк.

— Стась, — голос и лицо Вячеслава смягчились, а руки с нежностью обхватили тонкие плечики девушки. — Я понимаю, что это не пустяк. Что сделал тебе тогда очень больно.

Уткнувшись лбом в макушку вдруг опустившей голову и переставшей сопротивляться Станиславы, он продолжил жарким шепотом:

— Я полностью осознаю, что натворил. Честно. Наговорил тебе в такой момент даже не глупостей, а оскорблений. Поверь, если б мог, сам бы себе морду набил. Но, Стась… Солнышко мое, я более чем наказан: потерял тебя, а ты для меня всё. Клянусь, ничего подобного не повторится. Я был не прав, во всем не прав. Не разобрался во всем и в себе — вот что главное. А не то, что ляпнул тогда сгоряча. Забудь об этом. Я тогда совершенно не готов был к такому повороту… Так хотел тебя, что голова отключилась. Так сильно хотел… Нестерпимо. И сейчас хочу. Хочу, чтобы ты стала моей женой. Моей…

Слезы обжигали глаза, в душе Станиславы смешалось так много чувств, и ни одно не преобладало: гнев, обида и боль, ненависть и притяжение, страх, недоверие и желание поддаться, поверить, ведь насколько проще тогда бы всё стало… Совершенно растерявшись, безмолвствуя, девушка замерла, чем и воспользовался Ледянов.

Обхватив ее лицо ладонями, мужчина заставил поднять его вверх, впился в раскрывшиеся губы жадным поцелуем.

Эти несдержанность и властность, неожиданные и совершенно неприемлемые, на мгновение-другое окончательно выбили Стасю из колеи. Сопротивление? О нем вспыхнула мысль позже. Станислава вырвалась, и несколько секунд они смотрели в глаза друг другу: Осеева — с яростью, взгляд Ледянова был нечитаем.

Губы девушки жгло и покалывало, а еще накатили слабость, желание повторить. Последнее привело ее в такое негодование, что, неловко размахнувшись — не позволили пространство и неопытность, — Стася залепила Ледянову пощечину.

К ее удивлению, едва-едва пробившемуся сквозь гнев и досаду, тот не пресек ее действия, хотя мог бы, ведь видел ее намерение. Он принял удар как должное, будто бы сам хотел…

И Станислава не выдержала, стала рваться из сомкнувшихся на ее талии рук мужчины, разъяренно шипя:

— Да как ты только посмел! Отпусти меня немедленно! Ненавижу тебя, ненавижу…

Тщетные попытки. Притиснув Стасю к стене своим крепким, большим телом, — даже злополучные розы ретировались, смявшись, перестали играть роль некоторой преграды, — Ледянов совсем замкнул ловушку. Горячие ладони мужчины снова обхватили ее лицо, большой палец легко, на секунду, коснулся губ. Бешенство Станиславы неожиданно схлынуло, преобразовавшись в возбуждение. Девушка застыла, вглядываясь в потемневшие решительные глаза Славы. Глаза своего врага, человека, вновь ворвавшегося в ее жизнь и принявшегося в ней хозяйничать. Глаза того, кого забыть, как и простить, всё не удавалось. Он потянулся к ее губам:

— А я тебя люблю, — шепнул. Глядел с нежностью и даже с болью. — Уже давно. И сильно.

Поверить и принять получилось лишь на секунду, а в следующую льдинка причиненной тогда обиды расцарапала сердце.

Он снова завладел ее губами, а Станислава решила позволить ему это… Сопротивление только убедит Ледянова в ее неравнодушии, но если остаться безучастной, холодной к его поцелую…

Напор сменился осторожной лаской, как только Слава почувствовал, что девушка не противится ему. Губы искушали, звали, просили ответа… То был поцелуй, постепенно уничтожающий всё: прошедшие пять лет порознь, осознание неправильности происходящего, решение доказать, что равнодушна, что ненавидит. Мир, вдруг вспыхнув, качнулся и поплыл куда-то. Будто бы спали оковы, и всё стало сто крат ярче: ощущение жара, исходящего от мужчины, его запах — нотки сандала и горьковатого цитруса, — вкус его рта — сладкий, чуть пряный, — бег собственного сердца, их сбившееся, смешавшееся дыхание, ее желание коснуться его плеч, волос, прильнуть еще ближе, став его частью. Станислава как будто застыла на краю пропасти, готовая в следующий миг шагнуть в нее.

К счастью, этого мига не наступило, Ледянов вовремя оторвался от ее губ, резко прекратив целовать.

— Натешился? — ядовито поинтересовалась Станислава, тщательно скрывая свою дрожь. «Боже мой, — билась в голове мысль, — еще бы секунда, он бы всё понял, а я бы сдалась…»

На скулах нахмурившегося Вячеслава желваки заходили. Впервые он промолчал на явную колкость.

Мгновение они стояли друг напротив друга, оба на грани чего-то, оба — точно опасно натянутые струны. А потом Стася, всё еще дрожа, негодуя, оттолкнула оставшегося безмолвным Ледянова и выскочила в широкий проход торгового центра.

Она и не ждала, что он ее отпустит так легко. Через миг уже шагал рядом, держась чуть позади, но очень близко. На них поглядывали другие покупатели. Лица этой пары, искаженные гневом, явно не прогулочный шаг обоих привлекали внимание.

Стасе было всё равно, кто и как на них смотрит. Сейчас больше всего хотелось накричать на ненавистного Ледянова, отхлестать его чертовыми подаренными им розами. Но это желание, пугавшее и злившее, — нет, не его она на самом деле ненавидит сейчас, на самом деле она ненавидит саму себя! — девушка изо всех сил подавляла, еще более ускоряя шаг. Узкая и длинная, ниже колен, юбка-карандаш и любимые сапоги на шпильках стесняли движение. Спина покрылась неприятным липким потом — то ли в пальто стало слишком жарко, то ли ярость и нервы подняли температуру тела на пару градусов. А еще этот проклятый букет, оттягивающий руки, мешающийся… Избавиться от него!

— Между прочим, я сделал тебе официальное предложение, — ледяным тоном напомнил ее преследователь. — Ты должна дать ответ.

Именно в эту секунду Станислава заметила отлично узнаваемую табличку с надписью WC и женским профилем в шляпе. Девушка мгновенно свернула, толкнула заветную дверь и молча скрылась за ней.

9

Пытаясь успокоиться, Вячеслав прислонился спиной к стене напротив двери в женский туалет и остался ждать.

Ждать Станиславу, которая, разумеется, скоро покажется — не будет же она прятаться там вечно! — и которая пошлет его с этим предложением руки и сердца, а также чувствами куда подальше. Он, например, на ее месте так бы и сделал. Никогда и никому он не прощал промахов, не отпускал обидчиков без мести.

Ждать разрешения всей этой нелепой ситуации, в гордиев узел завязавший всю его жизнь. Проектом как прикрытием он больше пользоваться не сможет, это очевидно. На какое-либо общение со Стасей рассчитывать не стоит: девушка, до того момента как он сменил тактику, нажав с другой стороны, весьма ловко уходила от разговоров с ним, отвергала знаки внимания.

Ждать боли и бешенства от бессилия что-то изменить, когда последние ниточки негодующая и раненая Станислава легко и решительно оборвет. Он снова потеряет ее… Как и в прошлый раз, она скроется из виду, исчезнет из его жизни, наверное, теперь уже навсегда… Судьба не делает подобных подарков трижды, уж ему ли этого не знать.

Если она не хочет его, глупо заниматься преследованием, точно побирушка, живя крохами ее внимания и любви… И глупо было целовать ее сегодня. Но то был поход ва-банк. Жест отчаяния. Только Стася ведь этого так и не разгадала, не увидела в его глазах… Плохо показывал? Может быть.

Но сейчас, сегодня да и завтра борьба еще не окончена. Последняя битва начнется в тот момент, когда Станислава после тайм-аута выйдет из этого проклятого и так не вовремя подвернувшегося туалета. Он проиграет ее — он проиграл ее еще тогда, в вечер десятого декабря 20** года, — и уничтожит свою жизнь.

***

— Ненавижу его, — зло прошипела Стася. Резкими движениями она сняла пальто, бросила его на свободную столешницу у стены, справа от раковин, сверху поставила сумку, из которой торчала папка с вызывающими зубовный скрежет макетами. Букет роз она еще раньше, с жесткой гримасой на лице, впихнула в мусорную корзину. Теперь же, отвернувшись от зеркала, глядела на торчащие зеленые стебли цветов, голые, беззащитные и начинала жалеть о своей вспышке. Розы ведь не виноваты, что один козел их купил, решив задобрить предмет своего вожделения.

Наклонившись, девушка достала из ведра изрядно пострадавшие цветы, избавила их от прилипших кусочков мокрых бумажных полотенец, задумчиво посмотрела на нежные розовато-персиковые лепестки.

Нет, она ни за что их не возьмет, с Ледянова более чем достаточно, что она дважды позволила себя поцеловать. Это конец! Она обещала себе, в дневнике клялась!

В итоге Стася положила букет между раковинами. Может, какая-нибудь сердобольная девушка решит забрать бедняжку домой, когда убедится, что хозяйки помятого сокровища нет ни вблизи, ни вдали.

Походив взад-вперед, Осеева заставила себя успокоиться и вернуть трезвость своему мышлению, а также восприятию. Остановившись, осмотрела себя в зеркале. Пылали не только щеки, уши тоже порозовели. Ярко выделялись припухшие пунцовые губы, а в глазах горело адово пламя. Теперь стал полностью понятен смысл этого выражения, о котором до этого дня Стася имела лишь смутное представление.

«Хочу тебя. Хочу, чтобы ты стала моей женой». Станислава презрительно фыркнула, вспомнив слова Ледянова. Еще бы! Наконец-то оценил возможность взять в жены ту, у которой будешь первым и единственным. Нагулялся, напробовался всего и решил пристать к берегу. И только в плюс, что он не тронут! Масса возможностей как самоутвердиться, так и гоголем походить!

«А я люблю тебя», — всплыла другая его фраза. В эти слова он действительно вложил чувства. Очень редко она видела его таким: открывающим себя, снимающим стальную броню характера и цинизма, уязвимым.

Зеркало отразило растерянные глаза девушки, ее омрачившееся лицо. Поверить ему? Еще раз? Можно, но… Если действительно любит уже давно, то где была его любовь в тот вечер, когда он смеялся над ее девственностью? А когда он так ядовито, презрительно, холодно говорил с ней в ту их встречу в кабинете Игоря Пятигорского? Когда сегодня буквально навязал свою компанию, припер к стене, целовал, не спрашивая ее разрешения? В чем вообще проявляется его любовь? В том, что попросил прощения за свой вполне осознанный поступок? Что пять лет якобы сохранял это чувство, не мешающее ему, к примеру, спать с другими, жить в свое удовольствие? В том, что стал действовать не напрямую, а сменил тактику?

«Вот что он задумал, — Станислава шлепнула ладошкой по столешнице, в мраморную имитацию которой были вделаны раковины. — Ловко провернул! Не напирал, дал мне время снова привыкнуть к нему, снова узнать его, понять, что мне нравится быть с ним, что он по-прежнему цепляет меня, дорог мне, а потом — решительный наскок, и жертва уже в ловушке. Каков хищник, а!»

Вновь вернулись гнев и досада, Стася принялась кусать губы, нервно проводить ладонями по бокам и бедрам, расправляя юбку, которая и без того сидела безукоризненно.

«Надо выходить. Хватит тут кипеть в одиночестве, — твердила себе девушка, согнувшись над раковиной посредине, уперев руки в края столешницы. — Иди и выскажи ему всё это. Теперь твоя очередь плюнуть в него ядом».

Дверь распахнулась, заставив Стасю вздрогнуть и оцепенеть. Вопреки ее ожиданиям, в туалет вошла женщина, за ее руку держалась белокурая девочка лет четырех. Обе, обсуждая какие-то игрушки, прошли к кабинкам, а Станислава, накинув пальто, вышла в торговый центр. Конечно же, Ледянов ждал ее прямо напротив двери.

Скользнув по нему холодным взглядом, Стася зашагала дальше по проходу. Слепящее освещение витрин бутиков, белые, безглазые и безротые головы манекенов, куртки, пальто, шляпы, шапки, галантерея — всё однотипное, стандартизированное, глянцевое. Куда идти? Где указатели, в какой стороне искать выход? Всё, что Осеева знала: они где-то на первом этаже.

Девушка быстро шла вперед, надеясь, что скоро покажется или табличка со стрелкой, или же сами двери. Над ухом прозвучало, немного угрожающе даже:

— Так что ты мне ответишь?

Стася тут же остановилась, пожалев, что эту сцену, которую лучше бы оставить лишь между ними, сейчас увидят многие любопытствующие посетители торгового центра. Что ж, это его выбор, не ее. А ей безразлично, здесь и сейчас или где-нибудь в тихом закутке улицы.

Развернувшись, Станислава с ледяным спокойствием посмотрела в такое же заледеневшее и спокойное лицо мужчины.

— А как ты думаешь, что я должна ответить после всего того, что между нами произошло?

— Что? — с наигранным терпением и неведением поинтересовался Слава.

— Как думаешь, что я могу ответить после тех твоих слов, заставивших почувствовать себя жалким ничтожеством, наивной дурой и идиоткой из Средневековья? — продолжила Стася, чувствуя, как задыхается от вновь поднимающихся боли и ярости.

Ледянов сурово сдвинул брови:

— Я всё объяснил тебе десять минут назад. Да, я виноват. Не сразу понял, что ты — мое сердце, что люблю тебя. Поэтому в тот вечер, пардон за неделикатность, за меня говорил мой член…

— Как мило, — язвительно перебила его Станислава. — Оправдывать собственные поступки физиологией. Возьму на заметку. А твои шуточки и выпады тогда? Про филолога, неожиданно подвизавшегося в рекламном бизнесе, и другие едкие замечания? Твои звонки, сообщения, махинации с этим проектом? Тоже этим же оправдаешь?

— Меня до бешенства доводили твоя холодность, равнодушие, упрямство! — прорычал мужчина. — Пять лет не виделись, я чертовски рад, что тебя нашел, а ты? Не слышишь, не видишь, не воспринимаешь. Варишься в своей обиде. Ведешь себя так…

— Веду себя в соответствии с тем, как мы расстались!

— Мы не расставались. Ты просто сбежала!

— Ты меня в помоях вывалял. Я должна была на вторую порцию остаться?

— Да я не соображал тогда! А потом хотел предложить тебе расписаться. Извиниться собирался, только тебя уж и след простыл!

— Ложка дорога к обеду, Ледянов, — процедила Станислава, шагнув к нему, с бешенством вглядываясь в почерневшие от злости глаза. — Сначала надо было говорить о любви, предложение делать, а потом уж в постель тащить!

— Я сейчас тебе сказал о любви и предложение сделал! Скажешь да, потом будет и постель!

Станислава дернулась от жгучего желания снова отвесить ему пощечину, вспыхнула:

— Экстраординарная самоуверенность! Да откуда ты знаешь, что у меня нет никого? Может, я уже чья-то счастливая невеста.

— Справки навел, — рявкнул Вячеслав.

— У Пятигорского, что ли? — зло усмехнулась Стася. — Игорь для меня в первую очередь работодатель и уже во вторую — родственник. Да и то не по крови! А печется обо мне, кстати, по собственной инициативе! Думаешь, я откровенничаю с ним?

— Я думаю, ты ни с кем не откровенничаешь, — съязвил мужчина. — Если только с собственным дневником. Что плохо — он тебе не муж, не подруга, не родители, а просто кусок бумаги.

— Да кто ты такой, чтоб судить меня? — Станислава напряженно вытянулась перед ним. Но Ледянов неожиданно атаковал с другой стороны:

— И кто он? Этот твой молодой человек, жених? — Стальной взгляд требовал немедленного ответа.

«Кирилл Черепанов», — хотела выпалить она, но он опередил своим бесстрастным и от того еще более угрожающим:

— Я с ним встречусь, поговорю по-мужски. Поверь, рядом с тобой останется достойный.

— И это будешь ты? — с истерическим смешком уточнила Станислава.

— Не исключено, — отрубил Вячеслав.

«Жаль, что совсем перестала общаться с Кириллом, — запоздало пожалела Стася. — Он бы смог отстоять меня перед Ледяновым. Вот ведь — меж двух огней. Один восхитился тем, что я ни с кем не была, на руках готов был носить, но не был любим. А другой унизил, посмеялся и до сих пор из сердца не выдворен!»

Эти мысли и царапавшая душу обида породили у Станиславы желание сделать Ледянову еще больнее. Безучастное, каменное лицо мужчины вывело из себя. Она и не подозревала, какая кислота ревности разъедает Вячеслава изнутри, каких огромных усилий стоит ему не схватить девушку за плечи и не вытрясти у нее имя соперника, чтобы потом с удовольствием почесать о того кулаки.

— Это точка. Пойми наконец. — Стася пристально посмотрела в глаза Ледянова, сейчас страшные, почти черные, пустые. — Оставь меня в покое, я больше не желаю тебя видеть.

— Нет.

— Я больше не интересна тебе, поверь. Сокровища-то больше нет, — издевательски улыбнулась девушка. — Если ты думаешь, что я так и осталась дурой, то ошибаешься. Я вняла твоему совету и стала жить в реальном мире. Сначала был один мужчина, потом другой… Ну а после пятого я уже перестала их считать. Ты мне не нужен больше, любовь ушла. Мне и без тебя хорошо. Замужество? Замуж не собираюсь выходить. Зачем? Мне нравится свобода и разнообразие.

Лицо Вячеслава исказилось, а Стасе показалось, что он сейчас ударит ее. Или схватит. Девушка инстинктивно отступила и словно бы очнулась, марево гнева рассеялось.

«Что мы творим? Еще и посреди торгового центра… Что я вообще ему наговорила?» — устало подумала Осеева. Отведя взгляд от Ледянова, в глазах которого тлели бешенство и боль, Станислава развернулась, собираясь уйти. Тело еле слушалось, пропали и эмоции, и силы.

— Мне все равно, — глухо проговорил мужчина, удержав ее за руку. — Я люблю тебя. И мне все равно.

Стася опустила голову, не взглянула на него.

— Когда любят, то выполняют желание любимого. Мое желание, чтобы ты отпустил меня. И исчез из моей жизни. — Секунду помолчала, потом едва слышно закончила:

— Навсегда. Я так хочу.

Она не ожидала, что он воспримет, послушается. Но спустя долгое мгновение Ледянов медленно разжал свои пальцы, выпуская ее руку, твердым чужим голосом произнес:

— Хорошо.

Удивленная, Станислава вскинула на него взгляд, но Вячеслав уже отвернулся. Через минуту она совсем потеряла его высокую фигуру в светло-коричневой кожаной куртке в толпе снующих и суетящихся покупателей.

Почувствовав на щеке что-то мокрое, девушка коснулась ее. Слеза? Еще одна? Неловко стерев их тыльной стороной ладони, Стася наклонила голову и побрела, сама не понимая куда.

***

Ночь — мистическое, необычное время. Время тайн и неизведанного. Она — идеальный маскирующий покров для сатанистов, ведьм, воров и убийц, для страшных грешников и отчаянных негодяев.

А еще ночь — это время отдыха и иногда момент неудобного тет-а-тет с тем, кто ты на самом деле есть.

По улице, пьяно спотыкаясь, шатаясь, брел мужчина. Сутулость, съехавшая куда-то набок куртка не могли скрыть его атлетического сложения и высокого роста. Фонарное освещение золотило всклокоченные пряди рыжевато-русых волос, посверкивало в стекле зажатой в его руке бутылки спиртного. Мужчина что-то бурчал себе под нос, потом, остановившись, с разухабистой веселостью прокричал компании молодых людей, собравшейся на углу:

— Эй! Ур-р-роды! В морду хотите?

Послышался смех, нецензурные каламбуры, мелькнули огоньки сигарет, а потом парни скрылись в темном проулке. Искавший же приключений мужчина, флегматично пожал плечами, снова приложился к бутылке, побрел дальше.

Вот другой мужчина. Тоже высокий, но сухощавый, в русых волосах поблескивает седина. Выглядит солидно и совершенно трезвый, просто очень и очень уставший. Он только что вернулся домой, бросил ключи в лоток на тумбочке, рядом пристроил пухлый портфель, забитый документами и папками, разулся.

Со стоном удовлетворения развалившись на диване, он достал телефон. Хмурясь, прочел два СМС.

Отправителем первого был Вячеслав Ледянов. «Я принял проект и уже дал распоряжение оплатить в двойном размере. Первая часть денег — агентству. Вторая — только Станиславе».

Второе сообщение отправила Стася, и оно заставило мужчину помрачнеть. «Хочу уйти. Завтра напишу заявление».

Для верности он прочел оба сообщения дважды. Потом, когда пазл полностью сложился, тихо выругался и, откинув внезапно разболевшуюся голову на спинку дивана, простонал:

— Черт! Оба безмозглые дураки. Окончательно разругались.

Вот девушка. Полуодетая, мечущаяся по небольшой квартире. Темные вьющиеся волосы распущены, в беспорядке рассыпаны по худым плечам и спине. Споткнулась о раскрытый чемодан, со злостью отпихнула его в сторону, помчалась на кухню.

Через час вещи стояли у порога, а она долго смотрела на них покрасневшими, влажными от слез глазами, затем прошла в ванную комнату. Там на полке уже ждали ножницы и коробочка с краской.

Собрав волосы в охапку, девушка взяла ножницы. В зеркале отражалось бледное лицо, дорожки слез на щеках, больные, поблекшие серо-голубые глаза и искусанные почти до крови яркие губы.

***

Ледянов позвонил следующим вечером. Стася ждала этого звонка, знала, что потребуется убедить его в окончательности их разрыва, а также в том, что принятое ею решение не было сиюминутным. Поэтому хладнокровно, спокойно ответила:

— Да.

— Стась, — послышалось после паузы в трубке чуть хрипловатое. Неуверенный и какой-то больной голос мужчины, которого она всегда привыкла видеть во всеоружии, готовым к бою и непоколебимым, заставил ее сердце дрогнуть. — У меня есть шанс, что когда-нибудь ты все-таки простишь меня?

Станислава ответила уже заготовленными словами. Сценарий всего происходящего давно был отработан в ее мыслях.

— Ни одного. Ноль. Нет, даже больше, чем ноль. Минус миллион.

— Понятно.

Молчание. Девушка задержала дыхание.

— Стась, я…

— Прощай.

Сбросив вызов, Стася выключила телефон, извлекла из него сим-карту. Новая ждала своей минуты на журнальном столике еще со вчерашнего вечера. Рядом лежали ручка и раскрытый дневник, в котором, кроме текущей даты, не было написано ни строчки.

10

Тоня, пухленькая блондинка, милая и приятная, с ясными темно-зелеными глазами, задумчиво рассматривала сидящую напротив Станиславу, свою ближайшую подругу, сестру любимого мужа.

Антонина, ставшая Осеевой семь лет назад, прониклась симпатией к младшей сестре Олега с первых же дней их общения. Способствовало этому многое: небольшая разница девушек в возрасте — всего три года, — незлобивость, тихая молчаливость, мечтательность Стаси, не умеющей ни друзей заводить, ни врагов, — Тоне нравились такие девушки, им не были свойственны ни змеиный нрав, ни пустота в голове, ни самовлюбленность, — мягкий добродушный характер самой Тони, мало встречавшей в своей жизни по-настоящему родственных душ. Антонина искренне любила Стаську, подчас ловила себя на мысли, что та ей дороже даже Игоря… Но вот ослиная упертость золовки временами доводила до белого каления.

Иногда создавалось впечатление, что Станислава — большой ребенок, что она живет в каком-то вакууме, оторванная от грязного и бренного мира. Некоторые ее представления поражали даже не идеализированностью, а своей незыблемостью. Зачастую Стася делила жизненные реалии лишь на черное и белое, не давая шанса ни полутонам, ни течению времени, способного отрастить ангельские крылья у демона или обнаружить изъян в ранее безупречно ограненном бриллианте.

Олег тоже выделялся этим, и Тоня ценила в обоих кристальную честность, преданность взглядам и людям, их редкую высокую нравственность и требовательность к себе. Но любимый мужчина хотя бы отличался терпимостью и гибкостью в своих убеждениях, этакой мужской практичной мудростью. А вот Станислава…

А у Станиславы второй дубль жизненной катастрофы из-за чрезмерной правильности и принципиальности. Черное трикотажное платье чуть ли не до пят, закрывающее грудь, — сколько же ей говорить можно, что такие ноги и зону декольте, как у нее, грех прятать. Макияж более яркий, но синяков под глазами и болезненной истощенности не скрывающий — потому что ночь бессонную из-за слез и обилия мыслей скрыть сложнее, чем ночь бессонную из-за распутства. Прическа… Хм, прическа абсолютно ее преобразила. Темно-вишневый оттенок волос и новый образ удачно подчеркивают аристократическую бледность кожи, которую никакими хитростями не добьешься, от природы надо иметь, бездонность серо-голубых, как и у Олежки, глаз, красивую форму скул, ненакрашенных губ, островатый подбородок. Единственное — ну зачем надо было это богатство срезать практически под корень? У какого мастера только рука поднялась?

А еще Тоня злилась. Стаську было очень жаль. А когда Антонина кого-то жалела, вместе с жалостью приходила и злость. На жизнь, на обстоятельства и на глупость или упрямство того, кто в них так вляпался.

Сама ведь виновата! А теперь сидит на попе ровно и делает вид, что всё в порядке, что так и надо. Что всё правильно сделала и страшно счастлива.

— А тебе не приходило в голову, — продолжила Тоня их разговор, — что ты и простить-то его не можешь до сих пор только потому, что по-прежнему любишь до безумия?

Стася оторвалась от созерцания рисунка на салфетке. В кафе, куда они вместе с невесткой зашли выпить кофе и съесть круассан, было немноголюдно. Но даже эти немногочисленные посетители рождали у девушки желание как можно скорее покинуть это место, спрятаться от шума и суеты, от оживления и улыбок окружающих. Эта прогулка с Тоней далась ей крайне тяжело. Во-первых, она не совсем оправилась после вируса, пять дней пытавшего ее высокой температурой, а во-вторых, каждую минуту приходилось делать над собой усилие, чтобы быть, вести себя и казаться прежней.

— Приходило, — кивнула Станислава.

— И?

— И всё останется так, как есть. Его слова, сказанные тогда, перечеркнули любое будущее.

Цокнув языком, Антонина тяжело вздохнула, закатила глаза.

— Он уже сто раз за них прощения попросил! А раскаявшийся грешник без пяти минут праведник, — Тоня подняла вверх указательный палец, усиливая вескость своего довода. — Думаешь, Олег меня высказываниями своими не обижал?

— Называл тебя консервой? А твои убеждения — идиотизмом?

— Нет. Но…

— Поэтому, Тонь, не надо.

Станислава, устало проведя по лицу рукой, снова вернулась к разглядыванию узора на салфетке. Подруги помолчали. Тоня видела, что всё бесполезно, Стаська снова уперлась рогом. Чтобы еще больше не вспылить и не поссориться с девушкой, Антонина решила сменить тему на более безопасную, чуть расслабить Станиславу, совсем с лица спавшую, и провернуть одно важное дело, ради которого эта их встреча и затевалась.

— По-прежнему у мамы с папой обитаешь?

— Да, — рассеянно отвечала Стася. — Пока у них, но есть тут один вариант, так что, вполне возможно, скоро съеду.

— Игорек снова просил передать, что очень хочет, чтобы ты вернулась. Сказал, что, если потребуется, оградит тебя от…

— Я не знаю, Тонь… — Станислава умолкла, потеребила воздушный синий шарфик, красиво обмотанный вокруг шеи. — Ты передай, пожалуйста, что мне еще нужно время.

— Что тебе нужно, так это работа, — по-матерински покровительственно протянула Антонина. — А то дома сидишь и всё думаешь, думаешь, думаешь. Так и до депрессии с самоубийством додумать можно. Чем ты вообще целыми днями занимаешься? Ты хоть ешь что-нибудь? Скоро сквозь тебя на свет можно будет глядеть.

Стася неопределенно повела рукой, отвела затуманившийся взгляд.

— Ем, не переживай. Читаю. Рисую. Сериалы смотрю. Думаю лишь иногда. И только о том, чем хочу в жизни заняться.

— Детьми и мужем, — брякнула раздосадованная такой апатией Антонина.

Станислава с упреком взглянула на нее.

— А что? — Тоня приподняла брови, красноречиво глядя на золовку. — Идеальная долгая месть, моя дорогая, — это выйти за своего обидчика замуж. Не слыхала? Да и вообще, давно пора. Если послала Кирюху, надо было на предложения Славки соглашаться. Предварительно помучив его, разумеется. С твоим-то подходом к жизни и сердцем однолюба, думаешь, еще кто встретится?

— Тоня, прекрати! — разозлилась Стася, скомкала салфетку. — Ты просто великолепна в психологической поддержке.

— Ну прости. — Антонина устыдилась, пошла на попятную. — Обещаю, что не буду больше наступать на твою любимую мозоль.

Примирительно замолчала на мгновение, потом с нежной, мечтательной улыбкой заговорила:

— Кстати, о детях. Ты скоро теткой станешь. Срок — пять недель уже.

— Правда?

Станислава оживилась. Она давно мечтала понянчить детей Олега. Ну или Игоря хотя бы. Одно время Пятигорский внушал такие надежды. Приятная новость чуть отогрела замерзшее сердце, в глазах девушки появился живой блеск, что и отметила Антонина. Открыв сумочку, она извлекла оттуда приглашение, посчитав, что лучшего момента больше не представится.

— Это тебе. — Тоня подвинула роскошный квадрат золотистой глянцевой бумаги ближе к Стасе. — Игорек велел передать.

С большой неохотой Станислава взяла в руки приглашение. Секунду колебалась перед тем как открыть, а потом, прочитав, напряглась, замотала головой.

— Нет, я не пойду.

— Ведь это твоя заслуга, ты к этому их ребрендингу свою руку тоже приложила, почему нет? — нахмурилась Тоня. — Сходи, повеселись на их празднике. Так ты покажешь ему, что действительно всё кончено. И ты живешь в свое удовольствие, а не зализываешь раны в норе.

— Я и не стремлюсь кому-то что-то показать, — проговорила подобравшаяся, выпрямившаяся на стуле Стася. — Поэтому не пойду.

— Угу, — скептично кивнула Антонина. — Ну как знаешь. А приглашение забирай, Игорь назад его не возьмет. Оно вообще на твое имя.

Тоня предполагала такой исход. Любое мероприятие, особенно если оно устроено «Спортлайфом» и предполагает присутствие Вячеслава Ледянова, будет золовкой не просто проигнорировано. Стаська место празднества обойдет за два километра для надежности. И не потому, что стремится что-то кому-то показать или не показать. А потому, что просто больно.

«Ну ничего, — мысленно улыбнулась Тоня, допивая латте. — Я свое дело сделала. Дальше в игру вступит Марина. Еще разок столкнем их нос к носу, и если тогда пшик выйдет, то не судьба».

***

Весна наконец, хохоча, закружилась в своем первом туре вальса.

Район, где жили родители Станиславы, был в достаточной степени озеленен, поэтому здесь первые шаги этого вальса чувствовались и слышались особенно ярко. Будили скованное морозом сердце, вливали в кровь движение и новый ритм. Птицы словно сходили с ума, с утра до поздней ночи чирикая, щебеча наперебой, но то был не хаотичный хор, а стройный, слаженный аккомпанемент для четко отрепетированных па весны. Раз-два-три, замерли, поворот — и молоточками заработали капели, растаял последний лед. Раз-два-три, поворот — солнце брызгает своими лучами, аж режет глаз… Раз-два-три, раз-два-три. Почки набухают на деревьях, в воздухе разливается запах нагретой земли и оживших древесных соков. Раз-два-три… Как же опьяняет жизнь, ударяет в голову! И хочется закружиться в вальсе, хохотать вместе с весной.

Хотелось и Стасе, но… было не до этого. Застыв на пороге балкона той комнаты, которую она заняла в квартире родителей, девушка почти с испугом вдыхала сыроватый, но теплый воздух, оглядывала неуловимо преобразившиеся, словно бы повеселевшие деревья во дворе. Вон уже какие на них пухлые почки, вот-вот полезут нежные первые листья. А она сейчас должна вновь собрать свою жизнь, определиться с нею…

Закрыв балконную дверь, девушка вернулась к дневнику, оставленному на диванчике.

«Зря я рассказала Тоне о том, какая история нас с ним связывает. Теперь практически каждый день она звонит мне и то зовет куда-то развлечься, то к ним в гости, а то и просто «промывает мозги, перед тем как ими отобедать», так она выражается. Конечно, о Л. мы не говорим, Тоня действует более тонко. Непрозрачно намекает на то, что компромисс — ключ ко всему, особенно к счастью, что важно чтобы тебя кто-нибудь любил и чтобы в ответ любить самому. Разве я с ней не согласна? Согласна. Только…»

Станислава замерла над страницей, погрузилась в размышления. В последнее время ей тяжело давались записи в дневнике, она буквально пересиливала себя, постоянно отвлекалась, подавляла необъяснимое, внезапно возникшее неприятие к делу, которое любила с четырнадцати лет.

«Ты только с ним и откровенничаешь. Что плохо — это просто кусок бумаги», — сказанные Ледяновым словам больно уязвили сейчас.

— Стась, — в комнату неожиданно заглянула мама. Была суббота, ее выходной, и странно, что она решила побыть дома, а не отправиться к подруге или на какую-нибудь прогулку. — К тебе пришли.

Первой реакцией девушки был испуг. Мать, глядя на побледневшую, ошеломленную дочь, с беспокойством подумала: «Что же с ней на самом деле произошло, если она так воспринимает простой визит к себе?» А Станислава, прижав ладонь к горлу, выдавила:

— Кто?

— Она представилась Мариной. Очень нарядная дама, кстати. Сказала, что вы работаете вместе.

Стася с облегчением выдохнула.

— Я сейчас выйду. Надо…

Договорить девушка не успела, за спиной матери показалась Короткова, с великолепной укладкой и макияжем, одетая в вечернее изумрудно-зеленое с золотом платье. Чуть отстранив слегка опешившую от такого поведения Осееву-старшую, Марина сама шагнула к Стасе в комнату, заговорила:

— Не надо никуда выходить. Ничего не надо из того, что ты задумала. Вот что надо, так это на вип-вечеринку собраться.

Стасины глаза округлились в недоумении:

— Зачем? Я говорила Игорю, что не пойду.

— А надо было уверять, что пойдешь, — хохотнула Короткова. Поморщилась, оглядывая Станиславу в неприглядной домашней одежде. — Выглядишь краше в гроб кладут. Времени мало, давай шевелиться.

Стасина мама с интересом переводила взгляд с разодетой, пышущей энергией и целеустремленной Марины на неподвижную, расстроенную и кусающую губы Стасю. Потом сказала:

— Ну вы разбирайтесь, а я пока чай поставлю.

— Спасибо, — признательно улыбнулась Марина. — На дорожку обязательно подкрепимся.

***

Бурная перепалка длилась несколько минут. Марина не отступала, Стася же, как и всегда, видя такой напор, постепенно сдавалась. В конце концов она приняла главные доводы Коротковой: это ее возможность преподнести себя как отличного специалиста, и это ее долг — поддержать Игоря, всегда проявлявшего к ней исключительную доброту. Приняла и согласилась одеться и привести себя в порядок.

Около сорока минут сборов, чай с кексами, которые сегодня испекла мама, — и Станислава уже в машине Марины. Та оживленно и весело болтает о новостях в агентстве, обо всем и ни о чем конкретно, а Осеева нервно сжимает и разжимает пальцы, едва прислушиваясь к монологу помощника Игоря, полностью погруженная в свои размышления.

«В конце концов, пробуду там час, покажусь на глаза Игорю, его партнерам, улыбнусь тем, кому надо, и уеду. Если повезет, вообще его не увижу. Надо просто внимательно по сторонам смотреть и вовремя от него скрыться».

Принятое решение несколько примирило Стасю с необходимостью посетить это мероприятие, успокоило ее. Но воплотить его в жизнь не удалось. По разным причинам.

11

Суета, рокот разговоров, фоном к которому служила спокойная музыка, льющаяся из динамиков, очень быстро утомили Станиславу. Игоря Пятигорского она нашла практически сразу же, удивив его своей новой прической и цветом волос. Минуту поговорила с ним, улыбнулась присоединившимся к ним партнерам и друзьям агентства, а потом, воспользовавшись первым же подходящим предлогом, поторопилась исчезнуть.

Липкое внимание окружающих вызывало у Стаси неприязнь и неуверенность. И ведь хотела затеряться в толпе, намеренно не стала накладывать яркий вечерний макияж, предпочтя лишь нейтральный блеск для губ да тушь, нашла в гардеробе скромное платье: черный цвет, классический, подчеркивающий талию и бедра силуэт, длина — два сантиметра выше колен. Конечно, открытые плечи и спина — платье полностью закрывало грудь, завязываясь на шее лентами — к пуританской скромности отношения не имели, но, предпочти она наглухо закрытый вариант, еще больше выделилась бы из общей массы женщин.

Вооружившись необходимой атрибутикой любой из подобных вечеринок: скучающим выражением лица и бокалом шампанского, — Станислава бродила по краю этого гомонящего, медленно фланирующего людского моря, ловя на себе то заинтересованные, то пристальные, то презрительные взгляды. Торжественная часть банкета подходила к концу, отец и центральное лицо «Спортлайфа», Михаил Игнатьевич Ледянов, с минуты на минуту должен был выступить с речью, подведя итоги этого «слета кур, снесших золотые яйца», как говаривал Пятигорский, а также ребрендинга своего детища. Наверное, можно было бы уже и уезжать…

Что держало ее здесь? Станислава этот вопрос обходила так же ловко и аккуратно, как обходила гостей празднества Ледяновых, появлявшихся у нее на пути.

Дома ждали родители, как и обычно, полностью погруженные в свою жизнь и увлечения, занятые только друг другом, недописанная запись в дневнике, потерявшего свою суть «доверенного лица», ранние стихи Ахматовой, которыми Стася сейчас зачитывалась, остро переживая каждую строчку. И одиночество. Да и дома-то своего, настоящего, у нее не было, только съемные квартиры да комнатка в отчем доме. Не было ничего, за что стоило бы цепляться и что можно было бы взять за основу, чтобы в дальнейшем выстроить и новую себя, и свою новую жизнь.

Если и имелось что-то, за что она цеплялась изо всех сил, так это ее обида на Вячеслава Ледянова да еще стремление стереть его из памяти и сердца. Вот и получался парадокс: поставив точку, следующую строку Стася так и не начала.

Девушка внимательно, стараясь делать это незаметно, вглядывалась в лица присутствующих на мероприятии мужчин. Взгляд искал высоких, с широким разворотом плеч, с короткой стрижкой и рыжевато-русыми волосами. Таковых ни одного не нашлось, что Осееву поначалу озадачивало, а потом уже и растревожило.

Вячеслав Ледянов не мог не присутствовать здесь. Он такое же лицо компании, как и его отец. В таком случае где он?

Берега этого импровизированного моря со множеством течений и перемещений Станислава обошла трижды, но Вячеслава так и не выхватила взглядом. Она заметила его отца, стоящего у одного из фуршетных столиков, посмеивающегося, обнимающего какую-то высокую блондинку, чья модельно-глянцевая красота и пустая улыбка вызвали у Стаси жалость, и беседующего с двумя мужчинами, одним молодым, другим уже в летах и при солидном весе. Заметила, к своему бесконечному и приятному удивлению, Артема Ледянова, во всем черном, очень повзрослевшего, вытянувшегося, но по-прежнему худого, немного даже дисгармоничного, Стася даже не сразу его узнала, потребовалось дважды присмотреться. Но ни следа старшего сына Михаила Ледянова. Где он может быть?

Растерянная и обеспокоенная, Станислава не сразу осознала, что музыка стихла, обороты смеха и бесед уменьшились вдвое и все неторопливо переместились к возвышению в правом углу большого зала, на котором техник возился с микрофоном. Настало время для торжественных речей и благодарностей. Далее должна была последовать неофициальная часть мероприятия, слух пронесся, что специально для нее был приглашен известный диджей, звезды какого-то танцевального шоу и даже один из знаменитых певцов. Разумеется, Станислава присутствовать там не планировала. Она даже на речь не собиралась оставаться, но сейчас, когда людское море плавно перетекло к сцене, ее уход могут заметить. Так подводить Игоря Валентиновича Стася не посмела.

Михаил Игнатьевич в ядовито-шутливой манере, видимо, свойственной ему при публичных выступлениях, коснулся истории своего бизнеса, его зари и зенита, описал суть перемен в политике и курсе компании и, пожелав «Спортлайфу» многая лета, под гром аплодисментов спустился к гостям. Заскучавшая Станислава уже было повернулась к выходу, когда вдруг знакомый густой баритон, раздавшийся со сцены, остановил ее. Внутри всё перевернулось, кожа покрылась мурашками.

— Спасибо за эту речь, отец, но ты забыл поблагодарить тех, кто помог воплотить твои идеи в жизнь.

Михаил Игнатьевич ответил что-то забавное, поддержанное смешками и возгласами присутствующих поблизости. Станислава же побоялась посмотреть на сцену. Девушка так и застыла вполоборота к ней. А Вячеслав продолжил:

— Но согласись, денежные премии должны прилагаться к словам. Которые я сейчас и скажу. Огромная благодарность не только сотрудникам и менеджерам «Спортлайфа». И не только моему младшему братишке, который сподвиг тебя, отец, и меня на это и который сыпал идеями как из рога изобилия. Необходимо поблагодарить и рекламное агентство «Клик о` шик», их профессиональная работа придала ребрендингу окончательную огранку. Отдельное спасибо тебе, Игорь Валентинович, и… Станиславе Осеевой… Ее я не вижу здесь…

Когда Ледянов с заметной заминкой назвал ее имя, Стася инстинктивно съёжилась, а сердце зашлось в груди. Рядом стоящие гости, так же как и те, что находились ближе к сцене, закрутили головами, вероятно, пытаясь отыскать ее, но тщетно. Ее новый облик оправдал себя на сто процентов. Впрочем, в следующую секунду Стася перестала осознавать окружающее, она наконец-то решилась повернуться и поднять взгляд на находящегося на сцене мужчину: белый смокинг, черные брюки — лаконичный и ослепительный шик, но голос, лицо…

— Я очень рад, что воспринимавшееся поначалу отцом как хобби, как некий побочный продукт получило такую интересную и полноценную жизнь. Охватило и захватило столько замечательных людей. Сегодня прекрасная возможность сказать вам всем, что мои пути расходятся с путями «Спортлайфа», я больше не буду заниматься его делами, но чрезвычайно доволен тем, что работал с вами бок о бок. И вдвойне отрадно, что расстаемся мы с ним и с вами на таких высотах. Ну а меня ждут новые. В буквальном смысле, кстати! Не надо этих скептических взглядов. Я решил оставить мир бизнеса и комфорта ради гор. На членство в клубе «Семи вершин» пока не претендую, но Эльбрус в планах значится. Хотя самая значимая вершина в жизни так и останется непокоренной… Знаете, когда единственный важный для вас человек наглухо закрывает перед вами все двери, то многое в жизни пересматриваешь, многое начинаешь осмыслять. Например, то, что прошлое не искупишь никогда… Проще убежать в горы. И, разумеется, с экипировкой, купленной в магазинах «Спортлайфа»! Спасибо и удачи, друзья!

Слова Вячеслава Ледянова, взмахнувшего рукой и быстро спустившегося со сцены, вызвали большой шок и ажиотаж. Ошеломленные гости довольно громко делились впечатлениями, жестикулировали, многие окружили Ледянова-старшего, его спутницу и стоящего рядом Артема, другие же, сбившись собственными группками, наперебой обсуждали новость. Довольно малая часть публики осталась равнодушной, вновь вернувшись к шампанскому и закускам на фуршетных столах.

Никто из них не заметил выскользнувшую из зала девушку в скромном черном платье, торопившуюся вслед за Вячеславом.

***

Стася чувствовала себя очень странно. С одной стороны, каждая частичка тела ощущалась будто воздухом наполненной, будто не была ограничена кожным покровом, впаяна в кровь и мышцы. А с другой, сердце молотило в груди, в животе осел ершистый комок адреналина, свинцом сковывали множество не совсем определимых эмоций, а напряженные ноги неохотно слушались.

Сегодня вечером Осеева неожиданно увидела другого Вячеслава Ледянова. И не сразу поверила в увиденное.

Мужчина, чья харизма и характер так ярко выделяли его среди остальных людей, словно бы погас, сломался, утратив значительную их долю. Вячеслав Ледянов, поражавший всех знакомых с ним своей холодной самоуверенностью и привычкой язвительностью прощупывать всякую почву, сегодня говорил мягко, с искренним расположением, с нотками надломленности. Тот, кто всегда был верен выбранному курсу и цели, вдруг решил их оставить, рисковать жизнью и здоровьем потому, что…

Станислава ускорила шаг, испугавшись, что догнать мужчину, свернувшего за угол пустынного коридора отеля, где проходило мероприятие, уже не получится. Там, похоже, близко выход. Стиснув крохотный клатч, девушка перешла на бег и, обогнув угол, тут же наткнулась на остановившегося и обернувшегося Ледянова.

Одну бесконечную минуту они безмолвно смотрели друг на друга. Слава едва узнал Стасю в этой девушке, поразившей его каким-то фэнтезийным, неземным обликом: хрупкая изящная фигурка в таинственно мерцающем черном платье, тоненькие бледные плечи и руки, коротко подстриженные густые волосы, темно-вишневый локон которых, единственно длинный, упал на лоб, полуоткрытые губы, сквозь которые вырывается частое дыхание, и широко распахнутые, огромные, цвета темнеющего неба глаза, в которых вопрос смешался с тревогой. Станислава же застыла, пытаясь совладать и с дыханием, и с отчаянно стучащим сердцем, и с пустотой в голове, желая найти слова для… чего-то важного.

«Обида ведь тоже эмоция. Значит, ее можно погасить другой. Значит, она может перестать иметь смысл и без конца колоть льдом сердце, если вдруг окажется, что больший смысл имеет другое: любовь, знание того, что человек — твоя вторая половинка», — слова сложились сами собой, только когда сказать их ему, не опоздала ли она?

— У тебя грандиозные планы, — тихо, взволнованно заговорила девушка. — Длительный отпуск. Эльбрус. — Она смущенно отвела взгляд от внезапно обжегших глаз Ледянова.

— Сначала Тордоки-Яни. — Ответил просто, с теплым спокойствием. — Не ожидал, что придешь.

— Тоже не ожидала, что приду. — Едва слышное в ответ. — И буду искать тебя.

Сердце забилось еще быстрее, а слова… Рассеялись. Да и нужны ли они сейчас? Стася сделала шаг к Вячеславу. Он тоже шагнул к ней в тот же миг. Теперь они оказались совсем близко. Запрокинув голову, Станислава, даже и не осознавая, что делает, действуя инстинктивно, подняла руку и осторожно, неуверенно коснулась пальцем теплой, гладко выбритой щеки мужчины. Привстав на носочки, потянулась к его губам.

Он, окончательно перечеркивая прежние ее представления о самом себе, не сделал ни единого движения. Никакого захвата в собственнические объятия, никакой властности, мгновенного наступления. Ничего. Он просто позволил ей нежно, немного неловко поцеловать себя, оставаясь неподвижным, безучастным, и, когда отстранилась, Станислава почувствовала, что сердце ее, глухо стукнувшись о грудную клетку, помертвело.

Еще одно тягостное мгновение, в течение которого Слава пристально вглядывался в испуганные и погрустневшие Стасины глаза.

— Это да? — хрипло спросил затем, ощутимо напрягшись.

Станислава поняла, о чем он, кивнула, покраснев, опустив взгляд:

— Да.

И облегченно выдохнула, ликуя. Потому что ее талия и затылок тут же оказались в захвате сильных рук, а губы — во власти жадного, горячего и нетерпеливого рта мужчины.

***

— Поцелуй меня. Еще.

— Потом, у меня голова уже кружится…

— У меня тоже кружится. Пусть кружатся вместе.

В полутемной комнате, освещенной лишь точечными светильниками под потолком, на диване расположились двое: мужчина и девушка, полностью поглощенные друг другом, являющие собой живой и яркий пример пресловутой лихорадки любви. Перешептывались, обжигали друг друга дыханием, прикосновениями.

— Слав… — девушка еле освободила свои губы из плена жаркого, но нежного поцелуя. — Что ты делаешь? Не трогай эти ленты…

— Хочу тебя поцеловать вот здесь… И здесь…

Вячеслав, полностью опьяненный, взъерошенный, благодаря стараниям пальчиков своей — наконец-то! — невесты, давно расставшийся со смокингом и галстуком, в полурасстегнутой сорочке, одной рукой крепко обнимал оседлавшую его колени Стасю, другой ослаблял ленты, удерживавшие ее наряд на месте.

— И здесь… — Губы мужчины искушающе и чувственно касались постепенно открывающихся ключиц, ямки у горла. От любимой пахло солнечным летом, медово-горькими одуванчиками и чем-то еще… Свойственным только ей. Таким же одурманивающим, как ее частое дыхание, тихие стоны и возгласы, как касания дрожащих пальцев, снова пробежавшихся по его волосам, затылку, шее, забравшихся за воротник сорочки.

— Мое солнышко, — выдохнул Слава, остановившись, пытаясь сдержать сильнейшее желание. Уткнулся носом в шею под аккуратным ушком Стаси, потерся им, будоража девушку своим дыханием, горяча своими словами. — Я хочу раздеть тебя. Полностью. Хочу заняться с тобой любовью. Медленно, нежно. Хочу везде поцеловать, всё тело: от маленьких пальчиков на ногах до умной и вредной головы.

Станислава тихо рассмеялась, ероша его волосы:

— Умной и вредной, да?

Смех вышел с капелькой нервов. Сейчас голову Стаси кружили сильное возбуждение и восторг. Забавляли и волновали сразу несколько вещей. Во-первых, одно движение рук Славы, и платье окончательно ретируется. Во-вторых, слои одежды достаточно тонкие, а ее поза более чем не скромная, и сидит она сейчас на очень возбужденном мужчине, причем твердость его воспринимается так ярко, так… На грани боли от желания того, чтобы всё наконец свершилось. И в-третьих… В-третьих, он тот единственный, кому она всецело принадлежит, и кто всецело принадлежит ей. Осознание этого само по себе пьянило. Только надо бы сказать ему, что она ведь обманула его тогда…

— Умная и вредная. Моя. Любимая. — Новый глубокий, страстный поцелуй.

Когда Ледянов снова дал своей невесте возможность дышать и говорить, она поторопилась ею воспользоваться:

— Слав, я тогда…

Мужчина со счастливой улыбкой смотрел на мило покрасневшую девушку, припухшие губы которой соблазняли прервать разговор на… надолго, а бедра, стиснувшие его — причем исследующие ласки показали, что на Стасе чулки, — рождали невероятно приятные фантазии. Станислава зачастила, крутя пуговицу на его сорочке, не решаясь посмотреть своему жениху в лицо.

— Я наврала тогда. Хотела сделать тебе больно. Хотела уязвить, чтобы ты пожалел. Чтобы… Я ни с кем… — Она вдруг подняла на него взгляд, поразившей его своей твердостью, яркостью, торжественностью так сильно, что желание наполовину ослабило свое давление. — Я поняла сегодня, что рушу собственную жизнь. Больше не буду даже вспоминать о той обиде. Я люблю тебя.

— Сильно? Безумно? — Взгляд Вячеслава стал серьезным, пронзительным.

— Сильно. Безумно. — Стася прекратила смущаться, уверенно глядела в его лицо.

Глаза мужчины сверкнули торжеством. Он приподнял бровь, не удержавшись от ироничного:

— Не сильнее и не безумнее, чем я тебя. Ну а про это твое вранье я знаю. И клянусь всем, что мне дорого…

Изумленная Станислава остановила Ледянова, закрыв его рот ладонью.

— Знаешь? И откуда?

Мужчина не торопился с ответом. Освободив свои губы, он лукаво улыбнулся, запечатлел долгий поцелуй на ее запястье, еще один — в середине теплой нежной ладошки.

— Опять справки навел? — возмутилась Стася. — У кого на этот раз?

Слава мягко рассмеялся.

— Сначала у Марины Коротковой. Еще у твоей невестки, сестры Игоря. Потом порасспрашивал твою соседку по лестничной клетке. Она божилась, что домой ты всегда приходила в промежутке между семью и половиной восьмого вечера, она как раз в это самое время с собакой гулять выходит. В выходные весь день дома проводила. Ни шумных вечеринок, ни мужчин.

Разозленная Стася оборвала его:

— То есть ты…

— То есть я решил, что выбрать должна ты. За тобой следующий ход. А я свой выбор сделал еще пять лет назад.

Ледянов умолк, подался к выпрямившейся на его коленях и неподвижно сидящей Станиславе, глядевшей на него с негодованием, провел носом по ее губам, щеке.

— Не злись. А иначе…

— Да ничего иначе, — нахмурившаяся Стася отодвинулась от него, ткнув пальцем в его грудь, останавливая. Слава довольно ухмыльнулся: воинственно настроенная Станислава была еще более неотразимой. — Ты мог бы потерять меня. Тогда-то точно потерял, но продолжил копать вместо того, чтобы…

— Ну, ты и принять меня назад не решалась, и пинка окончательного дать. В тот день я решил помочь тебе. Был послан. Но желание-то убедиться, что ты осталась тем же чудом не от мира сего, каким я тебя всегда знал, никуда не пропало. Я борюсь за сохранность своих идеалов, видишь?

Станислава в сердцах стукнула мужчину по плечу:

— Дурень.

— В точку, — со смехом согласился Слава и рывком прижал Стасю к себе, заставил ее положить голову на свое плечо. — Знаешь, я ведь в тот вечер напился. Едва в отделение не загремел, полез в драку с таксистом.

— А я, рыдая, вещи собирала. Волосы обкромсала, таким чудищем выглядела. — Станислава, крепко обняв мужчину, поглаживала его спину. Пальцы Вячеслава принялись перебирать короткие темно-вишневого оттенка пряди девушки. Он проговорил в ее висок:

— Дурочка. Лучше б мне позвонила… Прости меня… И за тот вечер пятилетней давности и за тот… Снова головой не думал. В отношении тебя это у меня регулярно случается.

В ответ Стася просто крепче обняла его.

— Я едва тебя узнал сегодня. Тебе очень идет. Цвет можешь оставить, но так коротко стричься запрещаю.

— Что? — Станислава, совсем разомлевшая от ласк и тепла любимого, так и не подняла голову с его плеча и больше разыгрывала возмущение, чем на самом деле испытывала его. — Диктатор!

— Диктатор, — и не думал возражать благодушный Ледянов. Поцеловал ее в висок, скользнул губами по скуле.

— Ты помни про свое и мое «сильно и безумно» и что я весь твой, а мы в ответе за тех, кого приручили, и разногласий не будет. По крайней мере не каждый день.

Стася хихикнула.

Короткое мгновение, до краев наполненное нежностью и полным единением, пониманием, они просидели молча. Потом Станислава спросила, коротко поцеловав жениха в щеку, погладив его лицо:

— Ты ведь передумаешь теперь насчет гор?

— Поеду туда только вместе с тобой, — усмехнулся Слава, коснувшись губами кончика сморщившегося носика девушки. — Сихотэ-Алинь, кстати, прекрасен. Поэзия и суровость. Прямо как ты.

— Ой нет, лучше я рассказы твои просто послушаю. Ты же знаешь, я не сторонник экстрима.

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Так что поедем…

— Слава!

— … куда захочешь, в свадебное путешествие.

Станислава пружиной подпрыгнула на коленях смеющегося мужчины со срывающимися с губ ликованием и идеей, куда можно отправиться. Совершенно позабыла о руке Ледянова, поглаживающей ее затылок и шею. Завязки платья потерпели окончательное поражение, ткань поползла вниз, но девушка вовремя удержала ее.

Руки Вячеслава стиснули ее бедра, а горящий взгляд остановился в районе груди, округлость которой соблазнительно обрисовалась под шелком. Стася тоже замерла. Он предоставил ей выбор: обида или любовь. Теперь она предоставит ему выбор: возьмет он ее сейчас или захочет соблюсти давние и, наверное, уже действительно устаревшие традиции.

— Я сказала тебе да, — тихо напомнила девушка своему напрягшемуся любимому. Погладила его по обнаженной груди, переместила пальцы на щеку, коснулась ими губ.

— Хочу, чтобы ты знала, — Вячеслав потянулся к ней, скользнул ладонями вверх по бедрам, задирая подол платья. — Твою девственность я всегда воспринимал так же, как и ты. Как сокровище. Как подарок. И ценю ее невероятно. Не представляешь, как я рад, что ты полностью моя. — Он оставил медленный, дразнящий поцелуй на ее зовущих губах. — Предлагаю вот что…

Подхватив вскрикнувшую от неожиданности Станиславу под бедра, Ледянов поднялся с дивана и зашагал со своей драгоценной ношей к спальне.

— Свой подарок я разверну сейчас. Ты же не против? — Смутившаяся Стася покачала головой. — Есть много способов испытать удовольствие, покажу тебе. Но главное произойдет после свадьбы.

Станислава рассмеялась.

— Да неужели? — усомнилась она.

— Ужели, — тяжело вздохнул тоже сомневающийся Слава. — Поэтому не будем с ней затягивать. Я не железный.

Снова скептически посмеявшись, Стася закрыла его рот поцелуем. Он тут же с жаром ответил.

12

вместо послесловия

«После того вечера этот узурпатор целые сутки пленницей держал меня в своей квартире. Ходила в его рубашке, без укладки, без грамма косметики и возможности просто выйти в магазин, чтобы купить себе любимых яблок.

Шучу! Сама никуда не хотела уходить. Да и он не хотел меня отпускать. Мы говорили и говорили… А еще целовались как одержимые. И не только… С того дня мы стали жить вместе, практически как супружеская пара. Лица родителей, когда мы приехали к ним забрать мои вещи, а Слава, абсолютно серьезный, официальным тоном начал просить у них моей руки, были бесценны.

Свадьбу мы сыграли через месяц. Достаточно скромную. Я настояла. Здесь писать не буду, к каким способам пришлось прибегнуть, не все они для непорочных страниц дневника. Славе с трудом удавалось не переходить черту, которую, к слову, он сам прочертил. Как только этот упертый осел держался? При том, что ласки далеко не невинными были и спали мы в обнимку и зачастую полуобнаженными, а я была согласна на первую брачную ночь еще, собственно, до оной…

Впрочем, она у нас, несмотря на некоторый мой дискомфорт во время и после, получилась потрясающей. Я не жалуюсь, скорее смеюсь.

А потом было обещанное свадебное путешествие. Я наконец-то собственными глазами увидела те места, где всегда хотелось побывать: каналы Венеции, апельсиновый сад на Авентине, Нотр Дам, холодные воды Темзы у Тауэра… Слава говорил, что эта поездка далеко не последняя, что дома сидеть он мне не даст, что жизнь, определенно, гораздо лучше, чем в книгах.

Хотя пока ведем «оседлый» образ жизни. Причина прозаична и кратковременна: мы ждем ребенка. Дочку! Муж, кстати говоря, этому факту радовался бесконечно, а я бесконечно удивлялась его радости. Оказывается, он всегда мечтал о девчонке. Надо же! Мужчина, не грезящий о наследнике!

Я, конечно же, хотела бы, чтоб старшим ребенком в семье был мальчик. Оно понятно, Олег всегда защищал и заботился обо мне, перед родителями иногда отстаивал. Что ж, появление первенца — дело такое: чьи-то мечты сбываются, а чьи-то нет. Ну и ладно!

Своей дочери, а она появится на свет через три с половиной месяца, я обязательно расскажу эту историю, по моему мнению, достаточно назидательную: о том, что время всё расставляет по своим местам, надо просто ему позволить и быть всегда открытой для изменений, что жить лучше суровой прозой, но не забывать об идеале, не отказываться от него, что быть счастливой или несчастной — только твое решение и твой выбор, что есть настоящая любовь, для которой высшая награда — сберечь себя, чтобы потом целиком отдать. И о том, что лед обиды требуется своевременно топить прощением и теплом снисхождения».

КОНЕЦ