Глава 0. Пролог

Глава 0. Пролог

Санкт-Петербург, 2013 год

Белая июньская ночь опускалась на город, не обращая внимания на суету рабочих будней.

Программист Александр Петрович Фосфорин, невзрачный юноша двадцати трёх лет, с бледным, абсолютно гладким лицом и ничего не выражающими стальными глазами, под которыми уже проглядывали мешки, сидел в офисе одной питерской IT-компании за компьютером, обставленным со всех сторон пустыми пластиковыми стаканчиками из-под кофе, и сосредоточенно дописывал очередные «костыли»* в код, доставшийся ему в наследство от старшего коллеги.

Александр подвизался в должности back-end разработчика, занимаясь написанием содержательной части программного продукта, «а не каких-то там картинок и дурацких спецэффектов», как говорил он сам, с пренебрежением относясь к front-end разработчикам. Когда-то он пришёл в эту компанию с минимумом знаний, горящими глазами и неподдельным интересом к новым технологиям. И хотя за три года непрерывной, рутинной работы количество знаний в голове возросло экспоненциально, то есть — весьма быстро и стремительно, зато и глаза потухли, и интерес ко всему происходящему притупился, а его место заняли депрессия и синдром «хронической усталости».

«Изо дня в день одно и то же, — к концу рабочего дня ворчал про себя Александр. — Что за работа! Неужели к этому я стремился все годы учёбы, зачитывая до дыр книги Рихтера и Шилдта, до боли в глазах засматривая всевозможные видеокурсы, увлечённо решая стопками олимпиадные задачи по программированию и проводя бесконечные часы над своим мини-проектом? А здесь что? Мало того, что приходится поддерживать ужасный код предыдущего программиста, который, видите ли, уехал в США, так ведь и задача изо дня в день одна и та же! Поскорее бы оказаться дома, закрыться там и никого не видеть!»

— Саша Фосфорин, — прокуренный тенор тимлида* вернул Александра из неутешительных раздумий. Посмотрев на часы в правом нижнем углу монитора, Фосфорин обнаружил, что рабочий день закончился ещё час назад, в офисе остались только двое: он сам и руководитель группы разработки, Иван Иванович Цветаев, пожилой человек с седыми волосами до плеч и лысиной на макушке. — Всё ли готово для презентации окончательной версии нашего веб-приложения?

— Да, — как всегда, «красноречиво», полушёпотом ответил Александр: он всегда разговаривал вполголоса.

— Завтра приезжает представитель заказчика из Рима.

— Ну, о’кей, а я тут при чём? — все так же тихо пробормотал Фосфорин.

— При том, что ты будешь рассказывать о проекте. И точка.

Программист немного побледнел и дрожащим голосом, впрочем, с примесью показного сарказма, обратился к тимлиду:

— Спасибо, Иваныч, но я уж лучше в выходные поработаю.

— Знаю, ты махровый интроверт, но ради компании ты должен это сделать. Кроме тебя никто не знает итальянского.

— Пусть говорят на английском, — безучастно отозвался Александр.

— Наше дело — показать, что мы заинтересованы в сотрудничестве. А для этого необходимо создать все условия, чтобы наши партнёры чувствовали себя комфортно.

— Предложите им диван у телевизора, — с долей всё того же сарказма предложил Фосфорин.

— Пойми, когда-то надо и начинать. Пора уже и тебе общаться с нашими партнёрами, иначе всю жизнь в «середнячках» и просидишь.

— Отлично. Меня устраивает. А общаться не буду, хоть увольте.

— Ты же прекрасно знаешь, что мы не можем тебя уволить. Кто ещё согласится на эту утомительную работу по сопровождению старого громоздкого кода?

— Да вон, под окнами целая очередь из желающих выстроилась, — пошутил Александр, но взгляд его не выражал эмоций.

— Откуда ты взялся, такой злой? — вздохнул тимлид.

«Надоел этот Фосфорин, — подумал Иван Иванович Цветаев. — Вечно какие-то проблемы! То кресло ему недостаточно мягкое, то кофе недостаточно темной обжарки, то из форточки дует. Да ещё через день удалённый доступ требует! Ох, и намучаемся мы с ним. А выгнать нельзя, жалко калеку».

Да, капризный был парень, этот программист Фосфорин!

Несмотря на то, что, являясь весьма успешным разработчиком, он получал немалые для своего возраста деньги, всё же он и этим был недоволен.

В детстве Александр был очень активным и общительным ребёнком, у него было много друзей, он посещал кружок английского языка, занимался спортом — боксом, карате и футболом, а также посещал хор мальчиков, мечтая о карьере оперного певца-тенора. Но один случай сыграл в жизни парня свою роль.

Александр Фосфорин, парень с хорошими способностями к музыке, языкам и точным наукам, в тринадцать лет стал кастратом.

Он не был виноват в том, что ужасное онкологическое заболевание, чуть не забравшее его жизнь, сделало его таким, каким он был. Мальчик пережил свою болезнь, получив в качестве «награды» чистый, не подвергшийся мутации, голос.

Этот голос, мальчишеское сопрано весьма странного тембра, а также совершенно не мужественная, детская внешность, стали одной из причин как внутренней неустроенности, так и непонимания и неприятия со стороны окружающих.

Всё это привело к тому, что Александр ещё в школьные годы замкнулся в себе и перестал общаться со сверстниками. Тогда же он определился с будущей специальностью, выбрав интересную и не требующую взаимодействия с людьми профессию программиста.

Впрочем, музыку он не оставил. Закрывшись в пустой квартире, он почти всё свободное от работы время занимался вокалом по аудиозаписям и сборникам упражнений. С какой целью он тратил столько времени на пение — никто не знал. Александр не планировал поступать в Консерваторию, не мечтал петь в Мариинском театре, никогда не выступал на публике. На вопрос «Зачем?», он лишь рассеянно пожимал плечами и говорил: «Мало ли…»

Переехав в съёмную квартиру в центре города, Фосфорин перестал общаться даже с родителями, не говоря уже о родственниках и бывших друзьях.

У него не было ни одного близкого человека среди коллег. Впрочем, такового не было и за пределами компании. С ним не могли найти общий язык ни мужчины, ни женщины. Первые, как он считал, презирали его, а последние боялись. Ведь, в каком-то смысле, он не относился ни к тем, ни к другим.

Поначалу Александр работал исключительно удалённо, что выводило из себя коллег и начальство, но вскоре в квартиру напротив въехали новые соседи с детьми, которые каждый день играли во дворе и вели себя достаточно шумно, чем несказанно раздражали программиста-затворника.

Однажды, не в силах более слышать звонкие детские голоса, эхом отражающиеся от стен двора-колодца, Фосфорин высунулся из окна и злобно проорал:

— Сколько можно! Дайте человеку работать, идиоты!

С тех пор соседские дети только и делали, что дразнили бедного программиста, который за голос и ругань удостоился прозвища «баба Шура».

В связи с «нашествием маленьких разбойников», последние три месяца Фосфорин якобы пошёл на компромисс, через день появляясь в офисе и проводя там около двенадцати часов в сутки. Он приходил позже других и уходил позже других, чтобы большую часть времени проводить в одиночестве.

Закончив работу, Александр спешил домой, на метро, засунув в уши наушники, чтобы послушать на «айподе» любимую оперу.

Александр закрыл глаза, и вот он уже не программист, а певец-виртуоз в высоком шлеме с лазерной подсветкой и костюме, среднем между рыцарскими доспехами и корпусом робота-трансформера, певец, который сражает наповал своими вокальными скачкообразными и гладкими фиоритурами. Ария закончилась, и целый стадион, вроде Петровского, аплодирует ему стоя.

Вагон тряхнуло, и «виртуоз-трансформер» проснулся, с тоской и болью вместо «Браво, Алессандро!» слыша: «Невский проспект. Следующая станция — Сенная Площадь». Фосфорин выдергивает из ушей наушники и пулей покидает полупустой вагон.

Дома он мог полностью забыться на «поле боя» в любимой игре «Battlefield», в которой много лет воевал с немцами на стороне итальянцев, и со стаканом красного итальянского вина.

Александр вздохнул: ведь он уже давно мечтал побывать в Италии. За три года работы у него накопилось почти два месяца отпускных.

Как это свойственно программисту, Александр не имел проблем с изучением новых языков, поэтому в его коллекции помимо английского, си-шарпа и ещё парочки языков программирования оказались также и латынь, необходимая для изучения старых научных текстов, старославянский, которому его обучил когда-то давно крёстный отец, и итальянский — язык музыки.

Придя с работы, Фосфорин первым делом включил своего «железного коня», ставшего для него единственным верным другом, на которого он тратил большую часть зарплаты, периодически обновляя оборудование с учётом последних выпусков и складывая старое под кровать. Так, например, на текущий момент в самостоятельно собранный компьютер был установлен мощный шестиядерный процессор и видеокарта с высокой тактовой частотой и достаточным для обеспечения высокой производительности количеством шейдерных блоков.

Обустроившись прямо в уличной одежде на незаправленной холостяцкой кровати и откупорив бутылку недорогого Sangiovese, Фосфорин в упоении уставился в экран.

Возможно, вино оказалось недостаточно качественным, но после второго стакана в голову поползли непонятные мысли и воспоминания. Александр вспомнил себя, каким он был в десять лет, черноглазую Ирку с соседнего двора, с которой мечтал разделить своё пылкое мальчишеское чувство и которая так бесследно исчезла из его жизни. Наконец, он вспомнил хор мальчиков, в котором он пел в далёком детстве, дирижёра, чьим словам, по иронии судьбы, не суждено было сбыться.

— Твой голос прекрасен, Саня Фосфорин. Жаль, что он скоро сломается.

Слёзы выступили на глазах. Александр Фосфорин, программист по профессии и певец по призванию, осознал себя навеки потерянным для мира музыки, похороненным заживо под миллионом строк громоздкого, но бесполезного кода.

После третьего стакана второсортного вина в голове зашумело, и бедняга-программист уснул, уронив голову на светящуюся клавиатуру.

Комментарий к Глава 0. Пролог Примечания (здесь и далее):

1) «Костыль» — в программировании быстрое и некрасивое решение проблемы, обычно требующей долгогосрочного и ресурсоемкого исправления.

2) Тимлид — руководитель команды разработчиков.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: Солист Капеллы. Глава 1. Где я, товарищи?

Открыв глаза, в которых по-прежнему было мутно, я обнаружил, что сижу на полу в каком-то музее. Первым пришло в голову: надо же было так напиться, чтобы в беспамятстве припереться в Эрмитаж! Приглядевшись повнимательнее, я каким-то образом понял, что это не Эрмитаж, и даже не Русский музей.

Следующая мысль — я нахожусь в соборе, но опять же, напрочь не мог вспомнить — в каком именно. Казанский? Троицкий? Никольский? Мне стало стыдно, ведь я не был в соборе уже лет пять. Вот, наконец, принесло — наверное, совсем плохо стало. Не поднимаясь с пола, я с интересом разглядывал фрески на потолке. Надо же, думаю, технический прогресс дошёл и до искусства: уже в росписи соборов применяют 3D-графику, причём, весьма высокого качества. Несомненно, 3D-Max! Особенно реалистичными были фигуры епископов и каких-то мускулистых парней, сидящих на колоннах и вызвавших у меня очередной приступ зависти и ненависти к своему внешнему виду. Но наибольшее впечатление произвела картина «Сотворение человека», при виде которой меня начала охватывать смутная тревога. В какой-то момент я осознал, что фрески напоминают то, что я видел в альбоме о художниках Италии, а именно — фрески Микеланджело.

Микеланджело? Да-да, эти живые, объёмные фигуры — его рук дело. Но ведь это бред, итальянский гений скульптуры не был в Питере по одной простой причине. При нём и Питера не было.

Тогда где я? Меня бросило в холодный пот, появилось очень нехорошее ощущение неизвестности, которое обострилось, когда две костлявые руки впились мне в плечо.

— Che fai qui, ragazzo matto?! (Что ты здесь делаешь, дурень? — ит. перевод) — послышался грубый мужской голос с едва заметной усмешкой.

Обернувшись, я увидел двух парней в белых одеяниях до пола. Ну, думаю, всё, допился Санёк до смерти, вон уже ангелы за мной прилетели. Только вот не похоже, что из рая. Один из них был косой, а второй — кривой на один глаз.

«Итальянские туристы», снисходительно подумал я и, обрадовавшись, что знаю их язык, ответил следующее (дальнейшее повествование будет на русском):

— Синьоры, если вы заблудились, я готов проводить вас до ближайшего метро…

— Ты что болтаешь?! Нет времени на шутки, у нас проблемы!

Я поднялся с пола, собираясь уйти, но странные товарищи схватили меня под руки.

— Стой! Ты ведь певец?

— Да, но весьма посредственный.

— А ну пошли!

Эти двое сумасшедших потащили меня под руки к выходу. Я ничего не понимал и пребывал в каком-то странном состоянии, будто бы всё происходящее — не иначе, как кошмарный сон.

Мы вышли в коридор; справа от входа в главный зал музея в стене была дверь, а за ней ступени наверх. Наконец, меня втащили на какой-то балкон, где собралось много народу, и, окинув презрительным взглядом всех присутствующих, крикнули:

— Вот вам тот самый подарок небес, мы нашли его на полу!

Меня тотчас обступили очень странные люди, почти все высокого роста, в белых, до пола, одеяниях, с длинными волосами и лицами, при виде которых я вздрогнул. Они были словно с того света. Они что-то громко говорили, но я не обратил внимания на слова. Но вот их голоса словно вывернули меня наизнанку: этот тембр я слышал только два раза в жизни — первый раз в записи Алессандро Морески, а второй… второй — когда злые однокурсники записали мой доклад на диктофон.

О, Боже! Неужели это то, что я думаю?!

Наконец один из собравшихся, высокий, черноволосый, худощавый тип с колючим взглядом, внешне удивительно напоминавший мою злющую преподавательницу по компьютерной графике, Антонину Юзефовну, с весьма саркастической улыбкой процедил сквозь зубы:

— Интересно, в какой помойке наши окосевшие от беспробудного пьянства тенора нашли это убожество?

Мне стало горько и обидно. Почему «убожество»? На себя посмотрите, товарищи!

Все присутствующие выглядели до ужаса нелепо в своих псевдогреческих хитонах с длинными рукавами, в то время как я был одет вполне нормально: в чёрные потертые джинсы и синюю рубашку.

Всё же, не желая наживать себе врагов, я ответил следующее:

— Что, собственно говоря, вам не нравится, уважаемый? Может быть, вас раздражает мой костюм? Так, да будет вам известно, во всех нормальных фирмах дресс-код отсутствует.

Услышав мою реплику, вся компания разразилась жутким смехом, как в фильмах ужасов. Кровь похолодела в венах, захотелось просто вырваться отсюда и убежать, куда глаза глядят — так мне стало страшно.

— Что он бормочет, — поддержал товарища полный, приземистый человек с таким же высоким голосом и грязными прядями тёмных волос, выгодно закрывающими непропорционально узкие (по сравнению с нижней частью тела) плечи. — Посмотрите на его рубище, он же сбежал из Неаполитанской Школы Нищих, — неприятный человек разразился квакающим хохотом.

— Каких ещё нищих? Я зарабатываю больше, чем «сеньор»! — тут я уже вспыхнул.

Что меня выводило из себя, так это неприятные комментарии в адрес моей зарплаты (выше средней по городу!) и IQ (тоже).

— Значит бедный синьор ну совсем разорился!

— Смотрите-ка, он ещё и плешивый, — не унимался высокий тип, показывая пальцем на мои бритые виски. — Cappone pizzicato*!

— Cappone pizzicato! — со смехом подхватили те двое, что притащили меня сюда, чем повергли меня в жуткое сомнение.

Несмотря на то, что я не понял последних слов своего недоброжелателя, я воспринял их как обзывательство и обиделся.

— Я протестую! — наплевав на все комплексы, я заорал пронзительным высоким дискантом.

— Плешивый кастрат — это сенсация, господа! — пытался переорать меня «Антонина Юзефовна».

— На личности переходишь?! Получай, кретин!

Я хорошенько врезал негодяю кулаком, а тот схватил меня за уши, пытаясь их оторвать. Надвигалась драка.

— Что вы себе позволяете? Вы где находитесь?! Чай не на рыночной площади! Антонино, оставь в покое нового солиста! — раздался резкий старческий тенор, сопровождаемый туберкулёзным кашлем.

Сквозь толпу протиснулся старик с седыми волосами до плеч, лысиной на макушке и в старом потёртом костюме времён, кажись, Петра Первого. Или кого там, в веке восемнадцатом проживающего, мне без разницы! Старик жутко напоминал нашего тимлида Цветаева, но всё же это был не он.

— Мы рады приветствовать вас здесь. И мы благодарим Всевышнего за то, что он ниспослал нам вас. Я маэстро Фьори, капельмейстер Сикстинской Капеллы.

— Ничего себе солист, — проворчал Антонино, но вынужден был подчиниться капельмейстеру.

Я совершенно ничего не понимал. Что я делаю в Сикстинской Капелле? Кто все эти люди? И почему они благодарны за мое появление?

— Весьма благодарен вам за радушный приём, но, если честно, я не понимаю, в чём заключается моя помощь вам.

— Ах, любезный! — отвечает маэстро Фьори. — Сегодня утром наш ведущий сопранист Алессандро изволил повеситься, и мы остались без солиста! И тут вдруг появляетесь вы!

Меня передёрнуло. Какой-то Александр уже у них повесился, и мне светит то же самое?

— Кстати, как ваше имя? — поинтересовался маэстро Фьори.

— Меня зовут Алессандро Фосфорин… Фосфоринелли, — я только что, от балды, придумал эту невообразимую фамилию, в подражание некоторым оперным деятелям восемнадцатого века.

— Поприветствуйте нашего нового солиста!

— Привет, Алессандро Фосфоринелли! — нехотя поприветствовали меня почти десять высоких голосов. Мне стало страшно.

На меня набросили белый балахон, как у остальных, и дали в руки ноты.

— Надеюсь, ты знаешь мессу? — раздраженно поинтересовался сопранист с колючим взглядом.

— Я знаю ноты. Думаю, этого будет достаточно, чтобы исполнить всё как положено, — невозмутимо ответил я, в душе содрогаясь от ужаса.

— Прекрасно. Вот ноты твоего соло.

Как соло?! Меня чуть удар не хватил, шутка ли! Оказаться посреди ночи в Италии, без загранпаспорта, да не то, что в Италии, в самом её сердце — в Ватикане! А тут ещё тебе суют в руки ноты и требуют, чтобы ты спел соло! Ну Иваныч, ну шутник старый! С него всякое станется, но вот самому отправить трудоголика-программиста в страну, по которой тот грезил — это же что, это идеальный тимлид, однозначно! Только почему без моего ведома?

Очень тихо, чтобы окружающие не услышали и не разорвали меня на части, я обратился к маэстро Фьори:

— Послушайте, я достаточно давно занимаюсь музыкой и даже пел в детстве в церковном хоре, но… Я ни разу в жизни не пел соло!

— Опять это всё ваше консерваторское жеманство и кокетство! А у нас здесь Рим! Хочешь, не хочешь — пой, коли честь такую оказали. А коль не пел ещё соло, так... Когда-то нужно и начинать, — резко оборвал меня Фьори.

Я вспомнил вчерашние слова своего тимлида. Ну не может же он быть прав! Когда это он был прав?

— Что ж, надеюсь, этот день не станет для меня последним, — я нервно сглотнул, мое воображение рисовало виселицу, но не из одноимённой игры, которую я писал когда-то в детстве, а настоящую, трёхмерную, как в старых фильмах о пиратах.

Зажёгся свет от тысячи подсвечников, и многочисленный хор грянул торжественное песнопение.

Надо сказать, при первой же ноте у меня душа ушла в пятки. Вы когда-нибудь слышали хор мальчиков, к которому применили фильтры, усиливающие громкость, высокую форманту и подавляющие шум дыхания? Так вот: я сейчас всё это услышал.

Через несколько минут, с трудом адаптировавшись к этому выносящему мозг «музыкальному двадцатипроцессорному суперкомпьютеру», я всё же начал что-то подпевать по нотам.

Наконец подошла моя «очередь с приоритетом». Меня трясло, как старый железнодорожный вагон на Балтийском вокзале, и я, едва ли осознавая происходящее, начал петь своё злосчастное соло. К счастью, это оказалось известное мне произведение некоего Альджебри, которое я когда-то пытался воспроизвести по аудиозаписи.

Допев последнюю ноту, я, чувствуя как горят мои щёки и кружится голова, в холодном поту опустился на пол.

Я так и просидел на полу до конца мессы, горько сожалея о том, что позволил в бессознательном состоянии посадить себя в самолёт и отправить сюда.

— С тобой всё в порядке? — услышал я тихое контральто теплого тембра и почувствовал на своём мокром от пота плече мягкое прикосновение. Обернувшись, я увидел юношу среднего роста, с длинными рыжими волосами и огромными серыми глазами. Про себя я также отметил, что у незнакомца мягкие, но при этом аристократичные черты лица, делающие его похожим на античную богиню, Афину или Артемиду, с полотен известных итальянских художников. Он не был похож ни на кого из присутствующих «виртуозов», но единственный из всех выглядел живым и даже вызвал у меня симпатию, что случалось редко по отношению к людям.

— Я Доменико Мария Кассини, ведущий альт Капеллы.

— Алессандро Фосфоринелли, — угрюмо буркнул я. — Знаю, мое соло было ужасно.

— Ты прав, Алессандро, так петь нельзя, — с улыбкой ответил Доменико. — Сквозь зубы и совсем без эмоций. У кого ты учился?

— Я самоучка, — то ли с гордостью, то ли с горестью ответил я.

— Но у тебя прекрасный тембр, я бы с радостью взялся обучать тебя пению.

— Буду невероятно признателен вам за неоценимую помощь, — как можно более церемонно ответил я.

Доменико снял свой балахон, и я увидел его настоящий костюм — светло-голубой (кажется, этот цвет обозначается кодом #E0FFFF) камзол и такого же цвета панталоны. Признаюсь, костюм сидел на нём идеально, подчеркивая одновременно силу и изящество певца. Его фигура напоминала песочные часы: крепкие плечи и хорошо развитая грудная клетка переходили в тонкую талию, которая, в свою очередь, переходила в немного расширяющуюся линию бёдер. В какой-то момент мне даже почудилось, будто передо мной не virtuoso, а красивая девушка.

Что ж. Я последовал его примеру. Певец с интересом разглядывал мой «странный» костюм, да и самого меня, отчего я почувствовал себя неловко.

— Откуда ты, Алессандро?

— Из Санкт-Петербурга.

— А разве там есть «виртуозы»? — удивлённо вопросил Доменико, по-прежнему с нескрываемым интересом изучая меня.

— Чего там только нет, — с усмешкой ответил я. — Даже сбежавшие от хозяев носы, — я сам не понимал, зачем все это говорю.

Раньше из меня слова было клещами не выдернуть, а теперь сам с увлечением рассказывал новому знакомому всякий бред. Всё же меня не покидало смутное беспокойство.

Каким образом вдруг в Сикстинской Капелле оказались i virtuosi? Ведь, насколько я знал, последний известный нам «виртуоз» (тоже мой тёзка) умер в начале прошлого века. Мысль, показавшаяся вначале бредовой, после дедуктивного анализа оказалась единственным здравым аргументом.

— Могу я, в свою очередь, задать, возможно, дурацкий вопрос? Какой сейчас год?

— Тысяча семьсот двадцать шестой год от Рождества Христова, — непринуждённо ответил Доменико, и причём это было сказано с такою неподдельной искренностью, что я без малейшего сомнения поверил в этот абсурд.

Я со стоном сел на скамью. Нет, я всего мог ожидать и от себя, и от своего тимлида, который, как я думал, отправил меня, пьяного, в командировку. Но, миллион необработанных исключений мне в код! В восемнадцатый век?!

Я сидел на скамье, закрыв лицо руками и безуспешно пытаясь проснуться. Бедолага программист, один, в дремучем столетии без компьютеров и интернета, да ещё в окружении таких же инвалидов, как он сам!

— Надеюсь, ты не собираешься сидеть до ночи в Капелле? — мягкий голос Доменико вернул меня в эту безумную действительность. — Идём, я покажу тебе город, хоть и не обязан этого делать. но я хочу, чтобы ты проникся красотою утреннего Рима.

Комментарий к ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: Солист Капеллы. Глава 1. Где я, товарищи? 1) Капельмейстер — руководитель хоровой капеллы

2) Сеньор (Senior Developer) — старший программист

3) Имеется в виду неаполитанская консерватория Нищих Христовых (Poveri di Gesù Cristo)

4) Il musico, il virtuoso, «виртуоз», сопранист — политкорректные синонимы для слова «кастрат»

5) Джованни Альджебри – несуществующий композитор, выдуманный автором

5) Cappone pizzicato — щипаный каплун

Глава 2. Сын капельмейстера

Мы вышли из Капеллы и отправились бродить по городу. Но перед этим мне пришлось набросить старый пыльный плащ и шляпу-треуголку, которые Доменико нашёл в сундуке на хорах.

— Это нужно для конспирации, — объяснил он мне. — Не обижайся, но твой костюм и причёска, как бы это сказать… Не совсем «из этой оперы».

Он был прав. Да и никто не будет слушать рассказ о путешествии во времени, сколь бы правдивым он ни был. Шутка ли, ведь в худшем случае меня могли казнить, как колдуна или еретика. Я вынужден был согласиться.

— Вам не кажется подозрительным мой внешний вид? Ведь здесь никто больше так не выглядит.

— Я не удивляюсь. Лет пять назад я пел в Венеции, во дворце Великого дожа. Среди его гостей был купец из твоей страны. Так тот вообще был в шубе и с длинной бородой.

Надо же, остались ещё на Руси нормальные люди (хоть и в восемнадцатом веке), а я раньше думал, что всех до единого «обновил до новой версии» «верховный админ» Пётр Первый, не предоставив беднягам право на выбор.

— Послушайте, синьор Кассини, — наконец собрался я с духом. — Вы очень удивитесь, когда узнаете, что я не только из России, но и, к тому же, из двадцать первого века?

— России… — при этих словах я обнаружил в глазах Доменико какую-то странную искру. — Знаешь, Алессандро, — без намёка на шутку ответил Доменико. — После многих лет пребывания в хоре Капеллы я уже ничему не удивляюсь.

— Но это невозможно с точки зрения науки, — пытался возразить я. — И нарушает свойства пространства и времени.

— Смотря какого пространства и смотря какого времени, — задумчиво ответил певец, но я тогда не уделил должного внимания этим словам, хотя и следовало бы.

— Но уж точно не евклидова, — попробовал пошутить я.

— А теперь я буду серьёзен, — в тёплом голосе Доменико появились ледяные ноты. — Откуда бы ты ни явился, будь осторожен в словах. Особенно здесь, в Капелле. Тебя могут услышать и донести кому следует.

— Я, всё-таки, не такая уж большая шишка, чтобы кому-то до меня было дело, — махнул рукой я. — Да и кому может понадобиться на меня доносить? Этим ребятам, которые вместо приветствия начали с порога меня оскорблять?

— Антонино и Энрико ангелы по сравнению с теми, кто по-настоящему здесь мутит воду. С твоего позволения, я воздержусь от дальнейшего разговора на эту тему.

***

Бродя по городу, я внимательно разглядывал окрестности. Узкие, словно железнодорожные тоннели в метро, римские улочки произвели на меня двойственное впечатление: старинные, живописные дома, как правило, блёклого желтовато-оранжевого или тёмно-рыжего цвета, словно впитавшие в себя лучи палящего южного солнца, контрастировали с мостовой, залитой лужами помоев и заваленной мусором, а где-то под окнами валялись сломанные стулья и табуретки.

Всё это вызвало у меня тоску, напомнив некоторые старинные дворы на Петроградской стороне, где я родился и прожил всё раннее детство, дворы, пронизанные сыростью и погрязшие в помоях. Вдоль улиц росли раскидистые платаны с серебристыми стволами и изящные пальмы, а кое-где возвышались набла-образные и напоминающие треугольники Серпинского кроны массивных хвойных деревьев. Наверное, те самые знаменитые «пинии Рима», подумал я, вспомнив название симфонической поэмы Отторино Респиги.

Несмотря на холодное время года, было относительно тепло, как поздней весной или ранней осенью; город буквально залит солнечным светом, что несколько непривычно для человека, привыкшего к серому, пасмурному небу и частым дождям. Воздух здесь тоже сильно отличался от питерского: он был настолько сухим, что я с непривычки задыхался, сильный ветер поднимал облака пыли. На ветру колыхались наши чёрные плащи, а длинные рыжие волосы Доменико развевались словно алые паруса.

Доменико отлично знал родной город и по пути рассказывал мне о местных достопримечательностях и потаённых уголках города, о которых я даже не слышал ни в одной передаче о путешествиях. И, конечно же, я не запомнил ни одного слова, заслушавшись этим сводящим с ума мягким контральто.

Довольно длительное время я шёл молча, созерцая красоту и безобразие великого города и наслаждаясь голосом своего проводника. Наконец я осмелился спросить:

— Как давно вы занимаетесь музыкой?

— С шести лет. Мой дед, органист, как-то раз взял меня с собой, чтобы я слушал и учился играть, как он. Маэстро Кассини сыграл первый аккорд, а меня вдруг что-то дёрнуло запеть. Мой голос услышал проходивший мимо кардинал Фраголини. Дальнейшая судьба маленького мальчика была решена. Точно так же поступили и с моим лучшим другом Алессандро, бывшим солистом…

Певец на минуту замолчал. В чистых, серо-зеленых глазах промелькнула едва заметная печаль. И ещё что-то, непонятное даже мне.

— Соболезную, — как можно более участливым тоном нарушил тишину я. — Но, простите за нескромный вопрос, почему ваш лучший друг покончил с собой?

— Он не смог смириться с уготованной ему судьбой. Он согласился на операцию лишь ради того, чтобы получить возможность петь в опере. Но увы, его голос оказался непригодным для сложных фиоритурных арий, а природная леность и невнимательность окончательно поставили крест на театральной карьере. Неблагодарный… ему ещё повезло, что по милости отца его приняли в Капеллу, он не осознавал своего счастья, которого оказываются лишены многие. Да, Алессандро. Горькая правда в том, что кастрат обречён либо на успех, либо на провал. Среднего не дано. Нож, который коснулся каждого из «виртуозов», либо делает сильнее, либо убивает.

Страшные слова Доменико, произнесённые спокойным, даже равнодушным тоном, заставили меня вспомнить события десятилетней давности.

Это состояние было ни с чем не сравнить. Выдергивание какого-то дурацкого зуба у доброго стоматолога после этого казалось мне ерундой. Шестнадцать уколов, шестнадцать!

От боли я терял сознание, и перед глазами у меня мелькали то ужасные шприцы, то белые халаты, то Фаринелли в костюме Люка Скайуокера, то молекулы альдегидов и кетонов, то распадающиеся ядра урана, и ещё много непонятного.

После местного наркоза, который решили применить из-за какой-то там непереносимости общего, я перестал чувствовать нижнюю половину тела. Наверное, то же самое испытывают парализованные в результате инсульта люди. Я ничего не чувствовал, медсестра хотела закрыть мне глаза повязкой, как в старые времена завязывали глаза перед казнью. Но я оттолкнул её руку. Настоящие герои смотрят в лицо своему врагу, коим для меня тогда был хирург, пожилой еврей с дергающимся глазом.

Вскоре всё было кончено. В меня влили пузырёк глюкозы и дали таблетку снотворного. Я проснулся на следующий день, к вечеру, и моим единственным желанием было заснуть навсегда. До меня, дурака, наконец, дошло, что со мной сделали… Но было уже поздно.

— Алессандро! — я очнулся от того, что меня назвали по имени.

— Да, — рассеянно произнёс я, до конца ещё не отойдя от внезапного воспоминания.

— Тебе кошмар приснился посреди дня, — покачал головой Доменико. — Но тебе не о чем беспокоиться: твой голос в хорошем состоянии. Благодари Господа за этот дар и обращайся с ним бережно, дабы не уподобиться несчастному Алессандро Прести.

Почти четырёхчасовая прогулка несколько нас измотала, пора бы расходиться по домам. Доменико жил в соседнем квартале, недалеко от Ватикана, вот только куда пойду я?

Впервые за свои никчёмные двадцать три года я понял, кто такие бомжи. У меня по понятным причинам не было в Риме того столетия знакомых, у кого можно остановиться, денег тоже не было, банковская карта превратилась здесь в бесполезный кусок пластика, и ею я не мог расплатиться за жильё. Единственное, что могло представлять хоть какую-то ценность, это мои дорогие механические часы с кварцевым механизмом и корпусом из чёрной пластмассы, да разрядившийся смартфон Samsung Galaxy, который теперь мог применяться разве что в качестве мухобойки.

— Весьма признателен вам за столь интересную экскурсию по городу, — вежливо поблагодарил я своего нечаянного спасителя и прекрасного экскурсовода Доменико. — Но мне необходимо вернуться домой. Может быть, вы посоветуете, каким образом я могу это сделать?

— В Санкт-Петербург? И в двадцать первый век… Увы, здесь я не могу ничем помочь, — ответил Доменико, аккуратно приобнимая меня за плечи, отчего я немного смутился. — Но пока что ты можешь остаться у меня.

Подобные слова, в любом другом состоянии, должны были вызвать у меня некоторые подозрения, но на тот момент я был настолько туп и беззащитен, что хватался за любую палочку какой бы то ни было помощи.

— Боюсь, я не смогу принять ваше предложение, — ответил я. — Все мои сбережения остались… там.

— Вернешь, когда получишь гонорар за спектакль, — усмехнулся Доменико, в его взгляде промелькнуло что-то неуловимое, что-то лисье.

— Какой спектакль? — в очередной раз я был в недоумении.

— Маэстро Альджебри, весьма талантливый композитор, ставит оперу в апреле. Причём, скажу по секрету, несколько вставных арий для неё написал я.

«Очень напоминает нашу коллективную разработку, — подумал я. — Каждый пишет свой модуль и тестирует его, независимо от прочих». Доменико продолжал:

— Думаю, ты неплохо смотрелся бы в роли Филомелы.

Что?! Играть женщину? Нет, это уже слишком! Кто-нибудь, разбудите меня!

Увидев мой явный испуг, Доменико лишь улыбнулся:

— Все «виртуозы» дебютируют в женских ролях. Если ты хочешь стать великим певцом, ты должен пройти через это.

«Ну конечно, а также через диван и объятия какого-нибудь старого сморчка?» — мгновенно домыслил я, премного наслышанный о всех «прелестях» театральной жизни, а также до колик напуганный ужасными вещами, описанными в одном историческом романе о «виртуозах».

— Я старый! — пытался придумать отговорку я.

— Ничуть, мы тебя загримируем, и будешь как новый, — поспешил заверить меня Доменико.

— Послушайте, я, конечно, вам премного благодарен, — наконец я решил высказать то, что меня поистине беспокоило. — Но вам-то я на что сдался?

Доменико с минуту помолчал. На его лице промелькнула едва заметная грусть.

— Знаешь, может это звучит странно. Ты похож на моего друга Алессандро. И я намерен сделать из тебя оперного «виртуоза».

Что поделать, по-видимому, засел я здесь надолго, и выбраться в своё время не представлялось возможным. Сидеть в чужом городе без денег тоже не вариант, потому что, как говорил Хлестаков, «мне тоже есть надо, я так совсем отощать могу!». По профессии я, понятное дело, здесь работать не мог — не на чем. Но, в самом деле, не просить же милостыню на ступенях собора Сан-Пьетро? Скрепя сердце, я принял не самое приятное, но оптимальное в данном случае решение.

— Делать нечего, я согласен играть в этом спектакле, — вздохнул я, подумав, что лучше ему не перечить, а то ещё передумает насчёт своего первого предложения.

— Браво, Алессандро! — воскликнул Доменико и вновь осторожно коснулся моего плеча.

— Но имейте в виду, я это делаю не по доброй воле, а от отчаяния, — буркнул в ответ я, не желая показать, будто бы сдаюсь. Ещё чего!

— Разве не для этого тебя вызвали в Рим, чтобы строить карьеру оперного «виртуоза»? — картинно удивился Доменико.

— Кто вызвал? Голос из космоса? Я сам не понял, как здесь очутился, — с горечью отозвался я. — Я сначала думал, что это мой начальник посадил меня в нетрезвом состоянии в… в карету, и отправил сюда.

— Значит, ты случайно оказался в Капелле? — в глазах Доменико прочиталось беспокойство. — И не помнишь, каким образом попал сюда?

— Нет, напрочь не помню, — честно признался я.

Воцарилась тишина.

— Ох, боюсь, нам не миновать неприятностей, — наконец, произнёс Доменико.

— Почему? — не понял я.

— Понимаешь, после сегодняшнего случая кардинал Фраголини, мой покровитель, обещал Папе, что он выпишет нового солиста. И все подумали, что это ты.

— То есть, вы ожидали другого человека? — до меня, кажется, начало доходить, почему эти придурки так поспешно, без предварительного прослушивания, вручили мне ноты соло. Перепутали малость.

— И если явится настоящий солист, и не дай Бог, о случайной замене узнает Папа… — при этих словах Доменико сжал ладонями виски.

— Понял, мне крышка, — договорил за него я.

— Будем надеяться, что никто ничего не узнает. Вполне вероятно, что новый солист забыл или отказался от приглашения, и тогда я посодействую тому, чтобы на этой позиции оставили тебя.

Вскоре мы подошли к невысокому, зелёного цвета, дому с овальными окнами, украшенными плющом и многочисленными цветами (названия которых я, к сожалению, не знаю).

— Добро пожаловать в скромное обиталище ватиканского монстра, — с усмешкой сказал мой новый товарищ.

Доменико жил здесь с мамой и младшим братом, Эдуардо. Подойдя к крыльцу, я увидел мальчика лет тринадцати, тоже с рыжими волосами и веснушками, который сидел на ступенях и вырезал кораблик из куска дерева.

— Привет, братишка! — громко поприветствовал его Доменико.

— Привет… — пробурчал себе под нос Эдуардо, не поднимая глаз от своего будущего шедевра.

— Как успехи в кораблестроении? — поинтересовался старший брат у младшего.

— Не мешай, — огрызнулся Эдуардо Кассини.

— Синьор, разве вас не учили отвечать на вопросы? — вмешался было я.

Мальчик ничего не отвечал. Но, когда мы покинули его поле зрения, я отчетливо услышал слова:

— Опять кого-то из Капеллы притащил. Надоели эти кастраты!

— Эдуардо не «виртуоз»? — тихо поинтересовался я.

— Именно, — ответил Доменико. — Он мой единственный брат. Кто-то же должен продолжить линию Кассини.

Синьора Катарина Кассини, приятная женщина примерно сорока пяти лет, с выразительным взглядом карих глаз и вьющимися чёрными волосами, встретила «странного гостя с севера» с типично южным радушием.

— Познакомься, мама, это Алессандро Фосфоринелли, наш новый солист.

— Здравствуйте, синьора Кассини, — поприветствовал я хозяйку дома.

— Приятно познакомиться, синьор Фосфоринелли, — ответила синьора Кассини. — Рада вас видеть. Прошу всех за стол.

— Синьору Фосфоринелли необходимо переодеться с дороги. Он прибыл сегодня утром… издалека, — Доменико подхватил меня под локоть и отвёл в свою комнату.

— Ты же не хочешь шокировать бедную женщину своим невообразимым костюмом? Надень пока мой, завтра что-нибудь придумаем.

— Как скажете, — ответил я. А что ещё мне оставалось делать?

Костюм был цвета #006400 (тёмно-зеленый, если я не ошибаюсь), хотя мне было абсолютно всё равно: что зелёный, что серый, что серо-буро-малиновый. Да вот только все эти коды цветов каким-то жутким фронтэнд-проклятием навечно засели у меня в голове после выносящих мозг пар веб-разработки на пятом курсе.

— И парик надень, — строго добавил Доменико.

— Ещё чего! — огрызнулся я, не желая выглядеть идиотом.

— Помнишь, что тебе утром сказал Энрико Роспини (Rospo — жаба (ит.))? (это и был тот толстый коротышка с квакающим тембром).

— Как не помнить, — усмехнулся я.

— Он не прав, но лучше никого не провоцировать, — с участием заметил Доменико.

— Ладно, как говорится, назвался «виртуозом», надевай парик, — вздохнул я. — Хорошо, я согласен.

— Отлично, не буду тебе мешать, — Доменико вышел из комнаты, оставив меня наедине с костюмом.

— Эх, цирк на Фонтанке отдыхает… Увидел бы меня в таком виде тимлид — сразу отправил бы в клинику Скворцова—Степанова.

Переодевшись, я спустился в столовую, где уже собрались хозяева. Эдуардо сидел молча, глядя себе в тарелку с пастой и в стакан с разбавленным вином (то, что мелкий пацан пьет, для меня не было новостью, Италия ведь!), а синьора Кассини осыпала меня вопросами различного характера, на которые я, по возможности, давал пространные ответы, чтобы не спалиться.

— Алессандро сегодня утром впервые спел соло, — сообщил ей Доменико.

— Ой, ну надо же, какой молодец! Сразу видно, хороший мальчик, рассудительный. Не то, что бывший солист (прости, Господи!). Пил как извозчик, скандалил и по девкам бегал. А еще «виртуоз»!

— Мама, прошу! Не оскорбляй память Алессандро Прести! — взмолился певец. — Он не был в этом виноват.

— Ну и я не такой уж и положительный, — попытался хоть как-то оправдаться я, вспомнив свои студенческие годы.

Нет, я не болтался по барам и ночным клубам с многочисленными друзьями и девчонками. Я запирался у себя в комнате с бутылкой и читал вслух стихи Маяковского.

День близился к вечеру, стемнело почти мгновенно. Я и Доменико сидели в гостиной перед камином, служившим единственным источником света и тепла, и я с грустью вспомнил свою последнюю белую ночь в родном городе.

— Сегодня ночью будет отчетливо видно созвездие малой Медведицы, — заметил Доменико.

— Давно хотел спросить тебя, — здесь я отмечу, что по инициативе Доменико мы в какой-то момент перешли на «ты», — знаешь ведь Джованни Кассини, великого астронома? Он случайно не приходился тебе родственником?

Доменико лишь рассмеялся:

— Нет, среди моих родственников нет астрономов. Только музыканты. Мой дед, Доменико Кассини, был органистом, отец, Алессандро Кассини — капельмейстером, я, как видишь, солист.

Мы просто разговаривали, и в этом разговоре не было ничего необычного. Кроме того, что сам факт нашего разговора был необычен. Я впервые в жизни имел дело с человеком, который хлебнул из того же кубка, что и я. С одной стороны, я не знал, как вести себя в присутствии певца из прошлого, но в то же время, я был счастлив встретить наконец-то того, кто меня понимает.

Камин догорал, становилось совсем темно. Мы разошлись по комнатам, чтобы утром хватило сил на пение.

Посреди ночи меня разбудил стук в дверь. Ворча, как старый дед, я поплёлся открывать. На пороге никого не было, но на полу лежал какой-то сверток, перевязанный шелковой лентой. Похоже, что все правила безопасности, к которым меня с детства приучали, улетучились из моей головы. Я поднял сверток и, развернув его, обнаружил там… дохлую крысу.

— Надо же, кому-то, похоже, есть до меня дело, раз посреди ночи не поленились красиво упаковать и прислать, пусть и жуткую мерзость. Но кому это могло прийти в голову? Не Доменико ведь, он человек серьёзный. И уж точно не синьоре Кассини.

Но вот от юного Эдуардо Кассини, который терпеть не мог «виртуозов», я мог ожидать всё что угодно. Я бы не удивился, если этот маленький разбойник и прислал мне столь «щедрый» подарок.

Что ж, синьор Фосфоринелли, ваши приключения только начинаются, — подумал я и уснул.

Глава 3. Ночь музыки

А утром будет видно. Освоишься… спи…

М.А. Булгаков, «Записки юного врача»

Проснулся я ещё затемно, от того, что кто-то тормошил меня за плечи. Очень долго я не мог понять, где нахожусь, но протерев глаза, я увидел резную деревянную спинку кровати, а подняв голову — как всегда невозмутимое лицо «виртуоза» Доменико. Поздравляю, Санёк, ты все ещё в Риме, в восемнадцатом веке.

— Уже три утра, — с некоторым возмущением сообщил синьор Кассини. — Ты собираешься распеваться перед мессой?

Я глянул на свои наручные часы — и правда, без двадцати три часа ночи.

— Что, распеваться надо обязательно ночью? — сонно промямлил я и замотался с головой в шерстяное одеяло. В помещении было не на шутку холодно, на стенах проступил иней.

— Ах, так! — не церемонясь, резким движением Доменико сорвал с меня одеяло и в недоумении уставился на моё правое плечо; хорошо ещё, что было достаточно темно, чтобы заметить также маленьких зелёных зомби из игры Zombie RT на чёрных шортах.

— Ты сидел?.. — с ужасом спросил певец, разглядывая замысловатую татуировку от локтя до ключицы, изображавшую переплетенные друг с другом кактус-граф, молекулу ацетона, а ещё орла и трёх обезьян.

— Почему? — с таким же нескрываемым удивлением спросил я.

— Я такие видел только у бывших заключённых. Ещё у моряков. Может, ты моряк?

— Единственное, что связывает меня с моряками, так это страсть к разным сокровищам.

— К сокровищам, говоришь? — заинтересовался Доменико. — Что ты коллекционируешь?

— Ну, например, смарт… в смысле, блестящие металлические пластинки, которые… в общем-то, они бесполезны. Ещё у меня есть около десятка металлических книг с миллионом страниц, с картинками, внутри устроенных… как нечто среднее между часами и клавесином.

— Ясно всё с тобой. А я коллекционирую часы и разные украшения.

— Тоже хорошее дело, — пробормотал я. — Хорошо, что существуют необобщённые коллекции, в которых можно хранить что угодно… — меня вырубало, я уронил голову на подушку и захрапел.

— Что ты бормочешь? Мы будем петь, или нет? — Доменико решил вернуться к тому, с чего начал.

— Будем, будем, — пробурчал я себе под нос. — Сейчас только оденусь, а то уже нос стал сизым, как у одного деятеля — Джузеппе.

— Это Джузеппе Аццури, наш органист, — засмеялся Доменико. — Ты же его не знаешь.

— Нет, я имел в виду другого Джузеппе. Который выпил граппы и ему показалось, что с ним полено разговаривает.

— Да, точно — наш органист! Он частенько разговаривает с инструментом, причём разговоры у них на уровне Платона с Аристотелем.

— Неудивительно, давние друзья ведь. Я ещё знал парочку ребят, у которых лучшим другом был обыкновенный пень. Они считали его великим строителем.

— Что у вас за страна, что за время! — Доменико закатил глаза. — То убегающие носы, то поленья говорящие, то пень-строитель! С ума можно сойти!

— Не сходи, это всего лишь сказки, — усмехнулся я.

Мы спустились вниз, в гостиную, в которой, в правом дальнем углу стоял старенький клавесин. Доменико сел за инструмент, а мне велел встать лицом к нему и спиной к стене.

— Какие упражнения знает синьор Фосфоринелли?

— В общем-то разные. Я учил их по книжкам.

— Можешь спеть мне что-либо из них?

— Попробую вспомнить.

Я начал петь третье упражнение из «Листка Порпоры», который мне еще девять лет назад на Новый год подарил Дед Мороз, и который я уже затер до дыр. Примерно с девятого класса по третий курс я оставался после занятий в школе, а затем в университете, и пел только упражнения из этого листка. За что один раз, где-то на первом курсе, мне здорово досталось от декана.

Я заперся в пустой аудитории и начал петь. Это было не сравнимо ни с чем! Поток прекрасной музыки вырвался из глубины моего сердца и разлился по аудитории. Я растаял в нежности и грусти чудесной музыки и рисовал голосом невидимые линии в пространстве.

Там были и плавные логарифмические линии, и стремительно уходящие ввысь экспоненциальные, и изогнутые тангенсовые линии, и синусоидальные колебания, и… петь хотелось вечно.

Когда я, наконец, доводил вокальную параболу до вершины, до точки глобального экстремума, в этот момент случилось непредвиденное: дверь открылась, и в ней появился… декан факультета теоретической информатики, собственной персоной. Ужасно разгневанный, он прогремел: «У вас что — урок хорового пения?!»

Я так и сел на пол. Бормоча про себя, что я так больше не буду, с поникшей головой поковылял по лестнице.

Петь совсем расхотелось: я чувствовал себя как мешок с гнилой картошкой.

— Тебе опять приснился кошмар, — заметил Доменико, в очередной раз вернувший меня из воспоминаний в какую бы то ни было реальность. — Ты неплохо начал, так продолжим.

Надо сказать, Доменико оказался очень терпеливым учителем. Таких мне не доставало в университете, где на любой интересующий меня вопрос посылали в «Гугл» и всячески пытались объяснить, что высокие материи — «не для вас». «Для вас» — только метла и помойка на заднем дворе университета. Поэтому все знания, необходимые мне для работы, я получал сам, методом старых граблей и написания миллионов «костылей» и «велосипедов». А преподаватели лишь цинично наблюдали, как студент в одиночку борется с пробелами знаний.

Совсем не таким оказался Доменико. Истинный фанат своего дела, он, словно по некоему специально разработанному для трудной модели алгоритму, целенаправленно тренировал мою нейронную сеть на одной и той же выборке данных, повторяя со мной по много раз одно и то же упражнение и подробно объясняя, каким образом его нужно петь.

— У тебя хорошо развита грудная клетка, — заметил Доменико, успевший хорошенько просканировать меня взглядом. — Какие упражнения для дыхания ты делаешь?

— Да тоже разные, — отвечаю я. — Отжимание на брусьях, штанга, гантели. Турник тоже отлично помогает.

Доменико смотрел на меня с недоумением. До меня дошло, что подобные упражнения в то время были популярны разве что среди солдат.

— Что-то не знаю я таких упражнений. Покажешь?

— Это будет затруднительно, но я что-нибудь придумаю. Кстати, для развития диафрагмы неплохо помогает тренировка пресса на наклонной скамье. Пожалуй, это самое простое, что я могу здесь показать.

— Да, будь любезен.

— Для этого мне понадобятся доска и еще кое-какие детали и инструменты.

— Только не сейчас. Я знаю, ты устал и придумаешь любую отговорку, чтобы не заниматься пением, — с усмешкой подколол меня Доменико.

— Неправда, я очень хочу петь. И вовсе я не устал.

Постройку наклонной скамьи решили перенести на вечер, поскольку это заняло бы много времени, и мы опоздали бы в Капеллу.

Мы пели около двух часов. Надо сказать, я втянулся в процесс и перестал обращать внимание как на время, так и на холод и сырость в помещении. После упражнений была несложная ария, ноты которой мне дал Доменико.

Затем мы с ним пели дуэт Венеры и Адониса из одной оперы, что мне ничуть не показалось зазорным или пошлым. Это была чистая музыка, на высоком уровне абстракции, не имеющая отношения ни к каким человеческим чувствам, но занимавшая полностью разум.

— Семь часов. Пора в Капеллу, — сообщил Доменико.

Мы вышли из дома и направились на северо-запад города, в Ватикан. Лучи восходящего солнца бросали свои первые отблески на дома, деревья и мостовую, заставляя грязные лужи от прошедшего ночного дождя сверкать серебром.

— Знаешь, на следующей неделе в «Teatro della Valle» состоится премьера новой оперы «Valdemaro» Доменико Сарро, — по дороге сообщил мне Доменико. — Я и ещё несколько певцов из Капеллы удостоились чести присутствовать на грядущем представлении.

— Прекрасно, желаю вам хорошо провести время, — равнодушно ответил я.

— Неужели ты не хочешь побывать на спектакле?

— Если честно, мне всё равно, — ответил я.

— Очень советую там побывать. Говорят, в опере дебютирует юный и весьма талантливый ученик самого маэстро Порпора.

Что?! Ученик великого композитора приедет? Я был в ужасе. Зачем только я спел упражнение из «листка»?

— Доменико, — осторожно обратился я к нему. — Могу я попросить тебя об одной услуге?

— Ты о чем?

— Прошу, не говори этому ученику маэстро Порпора о том, что я имел дерзость исполнить одно упражнение из сборника его учителя! Я… случайно его спел, потому что ничего более не помнил!

— Что ж, бывает. Только вот откуда ты его откопал? Маэстро не показывает посторонним материалы, на которых обучает своих учеников.

— Знаешь, там, откуда я… приехал (чтобы не сказать телепортировался), есть сундук с сокровищами определенного типа — там хранится любая информация, ценная, не очень ценная, а иногда и вовсе мусор.

— Вот бы и мне такой сундук, — мечтательно произнес Доменико.

— Мне бы он тоже сейчас не помешал… — вздохнул я, грустя по дому, компьютеру и всемирной паутине. — Но такого сундука у нас нет, поэтому будем искать интересующую нас информацию сами.

Увлечённые разговором, мы и не заметили, как пришли в Капеллу. Поднимаясь вместе с Доменико и другими «виртуозами» по ступеням лестницы, я впервые за пять лет работы в разных конторах почувствовал себя своим в коллективе. Я ещё не знал, что готовит мне грядущий день, и молча созерцал, словно ожившие, фрески Микеланджело.

Глава 4. Капелльские будни

Через несколько дней пребывания «на новой работе» я пел уже более уверенно, всё-таки ежедневные почти четырёхчасовые авторские экспресс-курсы Доменико Кассини не прошли даром. Он каким-то непонятным образом сумел распеть меня наверх почти до середины третьей октавы, и эти ноты не доставляли мне никакого неудобства. Я начал получать удовольствие от процесса пения, и напряжение моё медленно сводилось к нулю.

Также я постепенно начал выбираться из своей виртуальной клетки, в которую сам себя загнал своими комплексами, и даже начал обращать внимание на окружающих меня людей, чего не случалось со мной в офисе, где я не помнил по имени, а уж тем более, в лицо, никого, кроме тимлида Цветаева и тестировщика Васи (не помню фамилию), который сидел по диагонали напротив меня.

Здесь, в Капелле, всё было совсем не так. То ли я, наконец, начал замечать кого-то кроме себя, то ли действительно мои новые коллеги были столь неординарными личностями. С вашего позволения я опишу здесь некоторых наиболее ярких персонажей, с которыми имел дело в Капелле.

Конечно же, я не могу не рассказать про нашего органиста, Джузеппе Аццури, того самого, о котором говорил Доменико. Невысокий, квадратного телосложения человек с крючковатым носом и густыми бровями, сходящимися на переносице, Джузеппе был непревзойдённый гений в своём деле. Он играл настолько точно и без единой запинки, что казалось, будто не человек играет, а специально обученный компьютер. Однако, прислушавшись, я обнаружил, что маэстро Аццури и правда разговаривает во время игры, за что неоднократно получал нагоняй от начальства. Придя в Капеллу немного раньше, чем нужно, я всё-таки ради интереса подошёл поближе к нему и вот, что я услышал:

— Всё есть число: любое слово — лишь набор чисел, нота — та сама является числом. Но что есть число? Что, кроме бесплотной сущности, бессмысленной без применения к объектам реального мира? Друг мой, может быть, ты знаешь, что есть число?

Маэстро Аццури приложил ухо к инструменту и сыграл аккорд.

— Увы, с тобой я в корне не согласен. Ты сам не понимаешь, что говоришь.

Я хотел остановиться и поговорить с ним о представлении чисел в памяти компьютера, но потом решил не связываться. Судя по сбивчивым и не совсем логичным выводам маэстро, он не очень-то дружил с головой.

Описание же непосредственно хора я начну со своей партии, сопрано. Одним из моих «однопартийцев» был Франческо Чителли, высокий, тощий человек с идеальной осанкой и немного вытянутым лицом. Голос его, тихий и какой-то свистящий, производил странное впечатление. Похоже, что он пел исключительно с использованием головного регистра. Франческо вообще был тихим, но вместе с тем, очень нервным и постоянно озирался по сторонам.

Следующий «музейный экспонат» — Адольфо Ратти, сопранист с красивым голосом, чего, однако не скажешь о внешности: длинный нос и сильно выступающие передние зубы делали его похожим на грызуна.

Небезызвестный Антонино Спинози, «душа коллектива», тоже сопранист, с колючим взглядом и острым носом. Это тот тип, с которым я подрался в первый день. Он постоянно всех подкалывал, язвил и давал всем весьма изощренные прозвища.

Так, я у него в «базе ключевых слов» в связи с прической и национальностью числился как «морской ёж-балалаечник». Надо сказать, расизм и национализм тогда не запрещались и даже приветствовались. Его товарищ Энрико Роспини из-за фамилии звался «солистом болота».

Даже капельмейстера Фьори Тонино за спиной называл «маэстро Кактус», а органиста Аццури — «синий нос». Доменико за проницательность и редкий цвет волос досталась от него кличка «поющий лис», а баса Базилио за дотошное отношение к нотам, Спинози прозвал «искателем блох». Впрочем, дальше обзывательств и пустой болтовни дело не доходило, никакого вреда этот тип никому не приносил.

Братья-близнецы Стефано и Карло Альджебри, сыновья композитора Альджебри, также являлись i virtuosi. Стефано, добродушный, общительный парень с длинными каштановыми волосами и живым взглядом огромных чёрных глаз, был сопранистом и стоял в хоре рядом со мной. Мы с ним вскоре подружились: выяснилось, что Стефано, помимо пения в Капелле, также увлекается математикой, особенно, алгебраическими кривыми.

Карло, более спокойный, чем Стефано, пел в партии альтов и тоже интересовался математическими вычислениями.

Энрико Роспини, толстый коротышка, который поддакивал своему товарищу Спинози и постоянно над всеми смеялся, тоже был альтом и по сути, как говорил Доменико, ничего плохого никому не делал. Единственным, что раздражало соседей по партии, было то, что он постоянно грыз ногти или яблоко.

Надо отметить, что в альтовой партии пел Флавио Фраголини, племянник кардинала Фраголини. С виду неприметный, с незапоминающейся внешностью и тихим голосом, он не произвел на меня никакого впечатления.

Братья Альдо и Джакомо Ринальди из партии теноров (это те, что притащили меня на хор), имели вздорный характер и постоянно дрались за пределами Капеллы. Но в общем, это были неплохие ребята.

Среди басов мне наиболее запомнился некий Базилио, парень с грубоватой внешностью, небритый как бомж, он чем-то напоминал мне тестировщика Васю и, по сути, выполнял сходную работу: помимо своей основной деятельности, он выискивал в нотах ошибки и опечатки и заносил их в отчет, который потом должен был предъявлять капельмейстеру.

Но наиболее яркой фигурой показался мне некий Гаэтано Ардженти, пожилой сопранист лет шестидесяти, который раздавал ноты хористам. Неуклюжий, коренастый, невысокого роста, лицом напоминающий текстильщицу со скульптурной группы в подземном зале станции метро «Нарвская».

Когда-то он был солистом, его ценили за превосходное сопрано серебристого тембра. Говорили, что он когда-то пел в театре, чему я теперь едва ли мог поверить. В последнее время он редко пел и, как правило, ни с кем не разговаривал. Разве что, бормотал себе под нос что-либо. Я был вынужден познакомиться с ним весьма внезапно: во время очередного соло меня кто-то бесцеремонно толкнул, после чего на меня посыпались ноты.

Ардженти пробирался сквозь хор, никого не спрашивая, наступая всем на ноги, роняя пюпитры, ноты и певцов. Кто-то ругался, кто-то отходил назад, наконец, старик с нотами добрался до капельмейстера и, недолго думая, с грохотом сгрузил всю стопку нот прямо ему на пюпитр.

— Ты, старый дурак! — зашипел на него маэстро Фьори. — Еще одна такая выходка — непременно выгоню!

Мне стало смешно. Я вспомнил, как пару месяцев назад тимлид Цветаев отчитывал нашего растяпу-сисадмина, когда тот, устанавливая Цветаеву новый SSD в старый системник, каким-то образом умудрился уронить и разбить ему оба монитора.

Пожилой сопранист только поджал губы и сделал вид, что ничего не слышит, как ни в чем не бывало, вернувшись на свое место.

Но уже через минуту меня опять толкнули локтем: это уже Ардженти собирал старые ноты и раздавал новые. На этот раз мне досталось по полной программе: сопранист, стоявший рядом со мной, не пожелал двигаться с места, в итоге местный «сисадмин» споткнулся об его башмак и вместе с нотами начал картинно падать на меня. Хорошо, что я вовремя отскочил в сторону, иначе бы этот «престарелый Орфей» меня раздавил, а так я отделался только упавшими на меня нотами. Старикашка, увидев, что никто не обращает на него внимания, перестал падать и скрылся за дверцей шкафа с нотами.

— Маэстро Фьори, — обратился я к капельмейстеру. — Может я лучше встану в партию альтов? У них как-то поспокойнее.

— Стой, где стоишь, — проворчал маэстро. — Давай мы все, вместо того, чтобы стоять и петь, будем прыгать как блохи?!

— Не беспокойтесь, маэстро, Базилио поймает! — послышался сдавленный смех Спинози.

— Вы, оба, заткнитесь! — прошипел маэстро.

Я решил с ними не спорить, просто потому, что было лень. Ранние подъемы, непривычные для меня, приводили к тому, что к полудню меня начинало вырубать. Один раз я так и уснул стоя, с нотами в руках. Спасибо, Стефано Альджебри успел подхватить ноты и хорошенько меня встряхнуть.

В перерыве ко мне подошел Флавио Фраголини.

— Как поётся на новом месте? — медовым голосом спросил он.

— Спасибо, всё отлично.

— Вы опять уснули во время пения, — заметил Флавио. — Наверное, Доменико не дает спать своими ночными репетициями?

— Доменико гений, — возразил я. — Он за одну ночь смог отладить мой голос.

— Да, согласен, — поддержал меня Фраголини. — Настоящий талант. Он мог бы стать оперным Primo Uomo, но предпочёл остаться в Капелле.

— Почему же? — удивился я.

— Не захотел бросать моего дядюшку, кардинала Фраголини.

— Вот это я понимаю, верность и патриотизм! — восхитился я.

— Не совсем так. Скорее любовь и привязанность.

— В каком смысле? — не понял я.

— Кардинал Фраголини покровитель Доменико, — с какой-то кривоватой улыбкой ответил Флавио. — Вы ведь знаете, что это означает.

С этими словами певец-альт вернулся на свое место.

Я порядком ничего не понял и на время вообще забыл о странных словах племянника кардинала.

В середине мессы дверь хлопнула, и на хоры ворвался разъярённый длинноносый дылда под два метра ростом, повергший в недоумение маэстро Фьори, да и весь хор.

— Ты ещё кто? — возмутился маэстро.

— Я Джустино Цанцара (Комар, ит.), новый солист! Меня выписали из театра «Капраника»! Между прочим, пообещали большие деньги!

Принесло, что называется, почти на неделю позже назначенного срока. Где ты раньше-то был?!

— Что ж, простите за недоразумение, — извинялся маэстро. — Надеемся, этого больше не повторится. А вы, Алессандро, как не стыдно, самозванец вы этакий! Встаньте в четвертый ряд и особо не высовывайтесь!

Доменико пытался вступиться за меня, но в итоге сам получил по шапке за содействие липовому солисту.

— Больно мне надо высовываться! — проворчал я. Как будто это я сам себя сюда притащил!

Новый солист исполнил свое соло, его голос был достаточно ровным и высоким, но неприятного тембра, напоминающего комариный писк. Одним словом, комар!

К середине мессы на хоры прибежал запыхавшийся мальчик, он принес анонимную записку, которая гласила следующее:

— Немедленно уберите это писклявое насекомое, или я собственноручно прихлопну его! P.S. и верните того сопраниста, что пел три дня назад! Школа, конечно, хромает, но хотя бы голос не настолько ужасен!

Получив записку, маэстро Фьори побледнел:

— Это же почерк Папы! Он требует другого солиста, тебя, Алессандро!

Что? Я не мог в это поверить! Мой посредственный, как я думал, голос, столь высоко оценили?

— Вот ваши ноты. Вставайте в первый ряд.

Пафосный «виртуоз» с позором покинул Капеллу со словами «Я ещё вернусь!».

А мы с Доменико и братьями Альджебри после окончания мессы отправились отмечать триумф справедливости.

По дороге мы громко обсуждали всё подряд. Я чувствовал себя как никогда прекрасно в компании единомышленников и с интересом слушал всё, что они рассказывали.

Доменико на редкость хорошо разбирался в опере и сам рассказал о последних «хитах» римских и неаполитанских композиторов. Когда же мы с братьями Альджебри перешли к обсуждению алгоритмов умножения чисел и численному решению уравнений более чем четвертой степени, а также предпринятой мной попытке объяснить, что такое непрерывность и множество континуум, великий «виртуоз» не выдержал:

— Vai al fosso*! Не знаю я вашей математики и знать не желаю!

Пришлось сменить тему на более нейтральную: обсуждение театральных механизмов и декораций. Карло Альджебри, как оказалось, участвовал в проектировании громоздкого механического транспортного средства, использовавшегося в театре для перемещения декораций на сцене.

— Мой отец, Джованни Альджебри, — рассказывал Карло Альджебри. — Композитор и математик, в равной мере научил нас музыке и точным наукам. Если бы мы со Стефано не стали певцами, мы бы непременно стали учёными или инженерами!

«Надо же, — подумал я. — У меня-то ведь как раз обратная ситуация».

Комментарий к Глава 4. Капелльские будни Vai al fosso! – Иди в канаву!

Глава 5. Развлечения для «virtuosi»

— Это «до» третьей октавы или после четвёртой? (братья Маркс, «Ночь в опере»)

Мы сидели в ближайшем трактире и всё так же громко разговаривали. Впервые я не стеснялся своего голоса: а чего стесняться, когда в моем новом мире такие вещи считаются если не нормой, но явлением вполне обыденным? Наконец, я совсем осмелел и предложил «тост»:

— Друзья, давайте устроим соревнование: кто вспомнит наибольшее количество знаков числа Пи, тот получит вот эти раритетные часы!

Часы с миллисекундной стрелкой для певцов восемнадцатого века оказались в диковинку, но я объяснил, что это последнее изобретение некоего швейцарского учёного, инкогнито приехавшего в Петербург.

— Вызов принят! 3,141592!

— 3,14159265358!

Выкрикнули по очереди братья Альджебри. Я смог вспомнить первые семнадцать символов после запятой (вот, что называется, заняться нечем!). И тут из-за стола поднимается Доменико, который вообще не интересовался математикой:

— 3,141592653589793238462643, — и с невозмутимым видом садится на место.

— Браво, Доменико! — со всей дури заорали мы и бросились поздравлять победителя.

— Поздравляю, дружище! Теперь твою замечательную коллекцию часов украсит вот эта редкостная вещь.

После увлекательного конкурса по запоминанию знаков числа Пи мы перешли к любимой всеми virtuosi старой доброй игре «Кто дольше споёт ноту на одном дыхании». На эту тему даже существует легенда о том, как синьор Карло Броски в своё время перепел трубача. В итоге последний в изнеможении свалился под сцену, а первый сорвал овации и был признан величайшим певцом всех времён и народов.

Нам четверым до Фаринелли, конечно, как до Юпитера, но кто мешает попробовать?

— Господа, какую ноту будем петь? — поинтересовался я.

— Высокую, разумеется. Причём, с нарастающей громкостью, — предложил Стефано Альджебри.

— Высокая для альта есть средняя для сопрано, — заметил Доменико. — Нельзя одинаково оценивать различные голоса.

В итоге я предложил сгруппировать всех четырёх участников на две частотные категории, для каждой из которых была выбрана одна нота. Победителем считался тот, кто протянет ноту за максимальное количество миллисекунд. Очерёдность участников было решено отсортировать по возрасту в порядке убывания.

Карло Альджебри, обладавший абсолютным слухом, определил для альтов ноту «ля» второй октавы, а для сопрано — «до» третьей. Вооружившись швейцарскими часами, с миллисекундной стрелкой, полчаса назад принадлежавшими мне, а теперь — Доменико, мы по очереди засекали время.

Первым участником, по праву старшинства, был Доменико. Начал он еле-слышно, но уже с двадцать пятой секунды звук начал нарастать, к ноте прибавились мелизмы*, а к пятидесятой секунде, показалось мне или нет, он по полутонам стал «уезжать» наверх.

— Стой! — на восьмидесятой секунде прервал его Карло, следивший за тональностью. — Тебя опять занесло! Это уже не «ля» второй октавы, а «ре» третьей.

— Ты жулик, Доменико! — засмеялся Стефано.

«Поющий лис» с обиженной гримасой сел за стол.

— Вот посмотрим, как ты споёшь, — проворчал Доменико.

— Почему ты с такими данными не поёшь в опере? — спросил я.

— Я не намерен сейчас это обсуждать, — холодно ответил синьор Кассини.

Надо сказать, от этого высокочастотного почти ультразвука меня чуть не контузило, я пребывал в шоке, и желание участвовать в конкурсе мгновенно улетучилось.

Дальше был черёд Стефано. Он сразу начал петь на полной громкости, с некоторым подобием messa di voce, однако, через сорок пять секунд выдохся и начал кашлять.

— Простите, господа, мне что-то нездоровится, — оправдывался сопранист.

— Ты жулик, Стефано! — в свою очередь отметил Доменико.

— Вы же знаете, у меня проблемы с этой нотой. Именно с «до», с последующей и предыдущей всё в порядке.

Мне стало смешно, я вспомнил один решающий футбольный матч, на котором центральный форвард Россини (фамилия изменена), не забив гол, пожаловался, что у него левая нога «не рабочая».

Следующим участником был Карло. И надо сказать, он прекрасно справился с задачей, спев всё как положено: на одной ноте, не очень громко и без мелизмов. В итоге, результат составил полторы минуты.

— Твоя очередь, Алессандро! — сообщил мне Карло. Но спеть мне так и не дали: хозяин трактира был не очень доволен нашими вокальными изысканиями и пригрозил всех прогнать.

— Сколько можно петь одно и то же? Вы мне так всех посетителей распугаете, вон уже никого не осталось, только два пожилых синьора за дальним столиком.

Таким образом, продолжение игры было перенесено на неопределённое время, и мы стали думать, что делать дальше.

Я предложил соревнование на скорость по устному счёту. Ведущим выбрали Доменико: участвовать в соревновании он не собирался, зато согласился сыграть роль генератора случайных чисел, наугад придумывая операнды*. Первый тур — сложение и вычитание — завершился вничью. Следующим было устное умножение и деление.

Вначале числа были в пределах от нуля до ста, и снова имела место ничья.

— Двадцать шесть на двенадцать! — с усмешкой провозгласил синьор Кассини.

Первым ответил я.

— Тридцать два на семнадцать!

— Пятьсот сорок четыре! — крикнул Карло Альджебри.

— Этим virtuosi ведь больше заняться нечем, кроме как соревноваться в длине нот и устном счёте, — понимающе покачал головой старик за дальним столиком.

— Развлекаются, как могут, — ответил его собеседник.

Постепенно Доменико увеличивал числа, и когда дело дошло до трёхзначных, у меня в голове случился Stack Overflow*. Великий программист сел в лужу, уступив первенство певцу восемнадцатого века. Причина банальна: большую часть вычислений в наше время, в основном, выполняет компьютер, а вот у математиков того времени его, понятное дело, не было. Как следствие, все подобные вычисления производились в уме.

В итоге, не справившись с очередным мозговым штурмом, я обиделся и отвернулся к стенке, молча допивая разбавленное вино. Мне было жутко обидно, что кто-то соображает лучше меня. Да, дружище, тебе ещё предстоит поработать над своими интеллектуальными способностями.

После соревнования мы решили немного отдохнуть и просто разговаривали на разные темы.

Сначала мы обсуждали всякого рода прозвища и псевдонимы. Тему начал Стефано, вспомнив, каким прозвищем наградил меня неугомонный Спинози.

— Ты правда играешь на балалайке? Я слышал, что это инструмент наподобие лютни, только в форме равнобедренного треугольника.

— Ни на чём я не играю, этот шут Антонино придумал. Хотя, играл раньше на синте… на спинеттино.

В дальнейшем разговоре выяснилось, что Стефано и Карло числились у этого безумца как Абеляр Первый и Абеляр Второй. Хорошо, не «улитка Паскаля», как преподаватели называли одного беднягу у нас в университете, за то, что он слишком долго решал задачи.

— Ну, а меня в юности за длинные тощие руки и способность к быстрому поиску информации товарищи называли «человек-паук». (По иронии судьбы, их слова оказались пророческими: после университета я стал ASP.NET-разработчиком*).

— Богатая фантазия у твоих товарищей, — заметил Доменико.

Далее речь зашла о национальности и происхождении. Так, я узнал, что композитор Альджебри, отец Карло и Стефано, является математиком в десятом поколении и имеет испано-арабские корни. Предки Доменико по мужской линии были из Рима и Северной Италии и, говорят, все представители северной ветки были рыжими.

— Ну, а ты чем можешь похвастать? Как сказал Доменико, ты приехал из Российской Империи, чтобы сделать певческую карьеру?

— В какой-то степени, да, — неопределённо ответил я. Не говорить же им правду, в самом деле.

— Правильно сделал, что приехал. Нигде так не любят кастратов, как у нас в Италии.

— Ты не так выразился, — поправил его Доменико. — Кастратов нигде не любят, кроме Италии.

— Amici*, что ж вы такие наивные, — вздохнул Карло. — Нас и в Италии не любят.

— Это женщин в Италии не любят, — заметил Доменико.

— Это ты их не любишь, а мы любим! — Стефано замахал руками. — Правда, Алессандро?

— Конечно, — ответил я.

— Вот и поезжайте втроём в Венецию, к куртизанкам, — усмехнулся Доменико.

В конце концов, мы скатились до обсуждения хористов.

— Если ты не против, Доменико, то я бы хотел побольше узнать о предыдущем солисте, Алессандро Прести. Насколько я понял, это был довольно интересный человек.

— Конечно, я не имею права теперь говорить о нём плохо, — начал Стефано. — Но всё же, не могу скрыть возмущения тем оскорблением, которое он нанёс нашей семье.

— Что он сделал?

— Совратил и опорочил нашу сестру, Чечилию, — гневно воскликнул Стефано. — Теперь мы не можем выдать её замуж.

— Вот негодяй, — говорю я.

— Чечилию никто не принуждал, — заметил Доменико.

— Как тебе не стыдно? Ты защищаешь этого пьяницу и развратника?

— Он был моим лучшим другом, и я не позволю никому оскорблять его память.

— Синьоры, прошу прощения, что начал эту тему. Не нужно ссориться. Всё равно мы уже ничего сделать не можем.

— Ты прав, — согласился Стефано.

Следующей темой нашего уже не столь интеллектуального разговора стал сопранист Ардженти.

— Почему синьор Ардженти всё время всех толкает и наступает на ноги? Я не могу поверить, что с такими замашками человек пел в театре!

— Пел-пел, — обнадёживающе ответил Стефано. — Причём весьма неплохо. Я ещё мальчиком присутствовал на спектаклях с его участием, это и вправду в своё время был великий певец. Именно благодаря ему я согласился стать il virtuoso. И брата убедил.

— Это в последние пять лет он стал таким, — задумчиво произнёс Карло. — Но дело не в природной неуклюжести: Ардженти был в молодости достаточно изящным и гибким. Может кости начали болеть, а может… то, что я думаю.

— Что ты думаешь? — спросил я.

— Он нарочно это делает. От злости.

— На кого?

— На новых солистов. Он не может смириться с тем, что его время прошло.

— Так, всё, хватит обсуждать хористов, — перебил брата импульсивный Стефано, когда мимо нашего столика проплыла местная «официантка» с пышными формами. — Давайте поговорим о прекрасном. Рад сообщить вам, господа, что на прошлой неделе я познакомился с одной очаровательной синьорой. Она замужем за каким-то престарелым дворянином, которому совершенно нет до неё дела, ему даже безразлично, с кем встречается его жена. Так вот: вчера я получил приглашение на чашечку кофе.

— И этот туда же, — закатил глаза Доменико. — Да будет тебе известно, кофе высушивает связки. Вот из-за него ты и не дотянул ноту.

Но Стефано его не слушал.

— А как дела с belle ragazze* обстоят у синьора Фосфоринелли?

Хотелось, конечно же, ответить, что всё прекрасно. Однако, это было не так. Что я мог вспомнить, кроме оплеух, пощёчин, оскорблений и несправедливого отношения со стороны тех, кого любил? Стефано задал больной вопрос, напомнив мне о былом счастье, так красиво начавшемся и так горько и позорно для меня закончившемся.

Я встретил её в университетской библиотеке. Когда мы познакомились, мне было семнадцать, а ей восемнадцать. Мария (назовём её так), прекрасная черноглазая блондинка, активистка ЗОЖ и дочь медицинских работников, училась на факультете экономики, и я часто помогал ей с математикой и программированием, с которыми она не дружила. Долгое время мы были друзьями, я старательно скрывал свои чувства, казавшиеся мне безответными и бессмысленными. Но однажды, от общих знакомых я узнал, что любовь моя взаимна.

Мы встречались около года, нас связывали тёплые платонические отношения. Наконец, после успешно сданной зимней сессии, я сделал ей предложение, и она, к моему удивлению, согласилась. Тем более, мама и отчим девушки были не против, а к мнению своих родителей я к тому времени прислушиваться перестал. Напрасно отец убеждал меня сразу сказать ей правду. Но я не мог: боялся потерять её.

Первая брачная ночь словно обещала стать ужасной. Мы еле успели вернуться с регистрации, как начался сильный ураган с дождём. Ветер завывал как стая волков, а дождь колотил в окно, словно пытаясь разбить стёкла в моей тогдашней съёмной коморке на цокольном этаже.

— Не бойся, моя сказочная наяда, я защищу тебя от злобного ветра Борея, — с улыбкой сказал я, обнимая новоявленную супругу. — Не бойся и позволь мне сделать эту ночь волшебной.

Эта ночь должна была стать первой для нас обоих. Молча и медленно мы по очереди освобождали друг друга от слоёв одежды, наконец, оказавшись полностью обнажёнными.

— А это что? — с подозрением спросила Мария, заметив у меня небольшой затянувшийся шов.

— Это… это мне аппендикс удаляли, — попытался соврать я, но получалось плохо: голос дрожал, я чувствовал, что она недалеко от истины, и я вот-вот её потеряю.

— Не говори глупостей, аппендикс в другом месте находится! Объясни, что всё это значит!

Три фактора сошлись в одной точке: высокий голос, детская внешность, и теперь ещё этот злосчастный шов, сформировали у неё окончательный портрет горе-супруга. Интересно, чем и о чём она думала, когда отвечала на предложение?!

— Мария, я давно хотел сказать тебе… Я не виноват в том, что в детстве серьёзно заболел, и негодяй-врач не смог придумать ничего лучше, чем вынужденная орхидектомия.

— Ты чудовище! Таким место только в Кунсткамере! Или в Зоологическом музее в зале вымерших животных! — Мария с воплем вскочила с кровати и судорожно начала одеваться.

— Позволь мне всё объяснить… — я осторожно попытался взять её за руку, но она оттолкнула меня.

— Убери от меня руки! Я вышла за тебя замуж, чтобы иметь детей, а ты так подло обманул меня! Ненавижу!

Я поднялся с кровати и грубо схватил её за плечи. Зря я это сделал. Она вырвалась, схватила со стола мой ноутбук и со всей силы ударила меня им по голове. Поверьте, на тот момент я не знал, кого мне жаль больше — себя или свой новый Dell Inspiron с процессором Intel i7 и терабайтным HDD, который ну ни в чём не провинился.

К счастью, отделался я лишь лёгким сотрясением мозга. Через несколько дней Мария заставила меня подписать с ней развод и уехала домой, в Нижний Новгород. Больше я её не видел.

— Ему опять снился кошмар, — вздохнул Доменико, когда я вернулся из мира горьких воспоминаний. Приди, о сборщик мусора, освободи мою переполненную память!

— Не обращайте внимания, синьоры, — ответил я. — Со мной такое бывает.

— С virtuosi частенько такое бывает, каждый второй со странностями, — заметил Карло Альджебри.

— Так ты не ответил на мой вопрос, — возобновил тему Стефано.

— Что ты к нему пристал, — возмутился Доменико. — Не видишь, твои слова неприятны ему.

— Нет, что вы, — возразил я. — Просто они заставили меня вспомнить одну женщину, которую я когда-то любил.

— Кто она? Благородная девица? Знатная дама? Или, может быть… куртизанка?

— Стефано, не травмируй Алессандро, — не на шутку разозлился Доменико.

— Нет, она моя бывшая супруга.

Воцарилась тишина. Близнецы удивлённо переглянулись. Доменико схватился за голову, а я не мог понять, в чём дело.

— Простите его, друзья, Алессандро ведь иностранец, он ещё плохо говорит по-нашему. Он хотел сказать, бывшая любовница.

— Это клевета! Наш брак был законным, зарегистрированным в государственном учреждении!

— Алессандро, по-моему, ты перебрал с Chianti, — сдерживая праведный гнев, холодно заметил Доменико. — Не обращайте внимания, спишем это на вышеуказанные странности.

Я решил вообще промолчать, недоумевая по поводу происходящего, но впоследствии понял, что опять облажался. Выяснилось, что таким как я в Италии тех времён вообще было запрещено вступать в брак.

На самом деле, в компании Доменико Кассини и братьев Альджебри я просидел бы и до ночи, но вдруг в трактир ни с того, ни с сего ввалился органист Аццури:

— Что я вижу?! Как не стыдно, синьоры! Вы же солисты! На вас равняется весь хор! А вы сидите здесь, пьёте вино и бросаете нескромные взгляды на молоденьких дочерей трактирщика! Живо по домам, вдруг ещё чего доброго кто-нибудь увидит и сообщит куда следует.

— Если только вы не сообщите, то никто и не узнает, — холодно ответил Доменико.

— Синьор, я не могу понять, что здесь плохого, — пожал я плечами. — Мы всего лишь праздновали… наше знакомство.

— Как вы не понимаете, у вас должна быть идеальная репутация. Берите пример с Адольфо Ратти и Флавио Фраголини, они ни разу в жизни вина не пили и в трактирах не сидели, а в присутствии женщин смиренно опускают глаза.

— Хорошо, синьор, мы прислушаемся к вашему совету, — дипломатично ответил Доменико.

Мы вышли из трактира, однако, успев услышать слова Джузеппе:

— Ragazza, принеси мне кружку граппы!

При этих словах наш дружный квартет разразился гомерическим смехом.

Нормально? Человек запрещает певцам пить разбавленное вино в мизерных количествах, а сам преспокойно глушит кружками водку?! Нет, видимо прав был Доменико: «Джузеппе Сизый Нос» — это про тебя.

— Aliis si licet, tibi non licet*, — философски заметил Доменико.

Комментарий к Глава 5. Развлечения для «virtuosi» Мелизмы — мелодические украшения звука.

Операнды — числа, над которыми выполняются операции.

Stack Overflow — переполнение стека. Эта ошибка возникает, когда в стеке вызовов хранится больше информации, чем он может вместить. Одна из причин — одноразовое выделение огромного количества памяти крупными локальными переменными.

ASP.NET (Active Server Pages для .NET) — технология создания веб-приложений и веб-сервисов от компании Майкрософт.

Amici — друзья (итал.)

Bella ragazza — красивая девушка (итал.)

Aliis si licet, tibi non licet — Другим это дозволено, вам не дозволено (лат.)

Глава 6. Спорт, слёзы и леди из забытого сна

Вернувшись из трактира, мы сразу же приступили к сооружению наклонной скамьи для пресса. Самодельный тренажёр решили разместить в гостевой комнате, некогда принадлежавшей маэстро Доменико-старшему, и в которой теперь гостил «инженер из Российской Империи», как меня представили в Капелле.

Почти неделя прошла с того момента, как меня занесло в прошлое, и моё несовершенное, изуродованное тело уже истосковалось по спортивному залу. Что поделаешь, плакал мой абонемент, а вместе с ним и заработанные честным трудом до крови из глаз деньги, и, конечно же, достигнутое ежедневными двухчасовыми тренировками, жалкое подобие кубиков и едва выступавших дельта-мышц.

В последнее время я мог сравнить себя разве что с моржом. Нет, не потому, что вместо приятного тёплого душа я теперь вынужден каждое утро закаляться ледяной водой из кувшина, а потому, что уже несколько дней не был в спортзале, о чём свидетельствовали обвисший живот и дряблая кожа на предплечьях. Если уж нормальный, здоровый мужик без тренировки быстро теряет тонус, то что говорить о таком как я?

Увы, даже интенсивные занятия в «качалке» не могли кардинально поменять моего костлявого астенического телосложения. Но и без них я не мог обойтись: уже через пару дней без нагрузки и так неподдающиеся нормальному развитию мышцы словно деревенели, и я чувствовал себя, в лучшем случае, постаревшим Буратино.

Нет, больше тянуть нельзя, Санёк, иначе ты рискуешь уподобиться тому платану из арии Ксеркса. Сегодня же возобновлю ежедневные упражнения.

В чулане мы нашли доску и старый деревянный стул без сидения. Там же оказался ящик с инструментами, принадлежавший некогда Алессандро Кассини. Старый капельмейстер любил столярное дело, и эту любовь унаследовал его младший сын Эдуардо.

Предварительно я протестировал стул на прочность (хорошо ещё, что синьора Кассини и Эдуардо ещё не спали, и жуткий грохот многократно падающего стула не стал причиной нарушенного сна), и устойчивость в трёх направлениях. Убедившись в отсутствии повреждений и в соответствии величины угла наклона при опрокидывании требованиям устойчивости (а я ещё в школе писал реферат об устойчивости стульев), я приступил к делу. Воспользовавшись жуткой древней отверткой, я предельно аккуратно, чтобы не проткнуть себе руку, открутил винты.

Вскоре старый деревянный стул был разобран, и я приступил к непосредственно сборке тренажёра. Надо сказать, в нормальных условиях это было бы проще, чем сборка мебели, однако сейчас процесс сильно затянулся благодаря отсутствию (или ужасному качеству) привычных инструментов. Наконец, после почти трёх часов непрерывной работы, невообразимая деревянная конструкция была готова.

— Fantastico! — восхищённо прошептал Доменико, который всё это время не без интереса наблюдал этот «спектакль». — Кто тебя научил?

— Дед научил, — с гордостью ответил я.

— Знаешь… Мой отец, маэстро Алессандро Кассини тоже любил мастерить разные штучки из дерева. Вот этих прекрасных ланей тоже он сделал, — Доменико показал мне статуэтку на камине. Лани и правда настолько реалистичны, точно построены в OpenGL* с использованием мельчайшей триангуляционной сетки.

— Твой отец был великий человек, — с участием ответил я.

— Хотелось бы так думать, — в глазах «виртуоза» опять появилась грусть. — Ещё он виртуозно играл на скрипке, чем был известен по всей Италии. Я помню его совсем молодым и весёлым. Не таким, как в последние годы…

Я не хотел поднимать болезненную для нас обоих тему, и мы долгое время сидели молча. Наконец, я нарушил угнетающую тишину:

— Доменико, мы уже ничего не можем сделать. Но надо жить. И идти вперёд.

— Ты прав. Покажи своё упражнение для развития диафрагмы. Думаю, теперь тебе будет легче его выполнять.

Неделю назад, как раз когда Доменико первый раз разбудил меня и сорвал одеяло, он, оказывается, обнаружил у меня сильнейшее искривление позвоночника.

Надо сказать, я с детства страдал от сколиоза, к которому впоследствии добавился ещё и остеохондроз. Таким образом, позвоночник мой напоминал график арктангенса. А на следующий день Доменико предложил мне его немного выпрямить какими-то своими методами.

— Не думаю, что это хорошая идея, — скептически заметил я. — Профессиональный врач за пять лет ничего не смог сделать, а ты без элементарного медицинского образования и подавно не справишься.

— Справлюсь. Это тебе говорит человек, вылечивший от подобного искривления своего брата Эдуардо.

— Эдуардо ребёнок, у него ещё тонкий костный каркас.

— Не забывай, что у «виртуозов» плотность костей с возрастом не меняется, — заметил Доменико.

— Ну о’кей, давай попробуем, — согласился я.

— Чего? — не понял Доменико.

— Это значит «да, конечно».

Операция по «спрямлению кривой» была долгой и чрезвычайно болезненной, похоже, что болевой порог у людей того времени был сильно выше, чем у изнеженного офисного работника.

В процессе меня не покидало ощущение, будто я старый ноутбук, а Доменико — инженер, который разбирает его на части. Каждый позвонок был будто бы выкручен, как криво завинченный, не попадающий в резьбу винт, а затем уже правильно ввинчен на место.

Однако, несмотря на это, на следующий день я буквально чувствовал себя как новый, даже боль в спине на какое-то время отступила.

— Ты гений, Доменико, — только и смог ответить я. — Как мне тебя благодарить? Хочешь научу решать дифференциальные уравнения?

— Нет, нет, только не математика. Терпеть её не могу! Мне плохо от этих формул и чисел.

— Но ведь ты выиграл состязание по запоминанию знаков числа Пи.

— У меня просто хорошая память. А Карло Альджебри так долго зубрил эти знаки вслух, часто даже во время мессы в перерывах, что хочешь-не хочешь, а выучишь.

— Ясно. Тогда я не знаю, чем могу помочь.

— Можешь позаниматься математикой с Эдуардо. У него технический склад ума.

— Издеваешься? Эдуардо меня терпеть не может, как и всех «виртуозов».

— Если сможешь найти с ним общий язык, я буду тебе весьма признателен.

— Ладно, завтра попробуем.

Однако на следующий день ничего не получилось: Эдуардо заперся в своей комнате и вывесил на двери объявление: «Монстрам вход запрещён». Пришлось думать, как выкурить трудного подростка из комнаты, но за три дня ничего так и не придумали и решили, что сам вылезет, когда захочет.

Итак, я забрался на только что построенный тренажёр. Мне предстояло окончательно его протестировать, и я сделал несколько подходов.

— Это совсем просто. Прошу, твоя очередь, — обратился я к Доменико.

Доменико очень аккуратно повторил за мной упражнение для пресса, но на третьем подходе ему стало дурно, и он, опираясь на моё плечо, еле добрался до дивана.

— Нет, всё же эти упражнения больше подходят для солдат, чем для певцов.

— Ты просто ещё не привык, — попытался я переубедить Доменико.

Отжимания от пола тоже не пришлись по нраву этому «виртуозу» восемнадцатого века, он пожаловался, что вывихнул руку. Перебрав несколько видов упражнений, не требующих специального оборудования, мы, наконец, сошлись на некоторых приёмах из каратэ. Но для этого потребовалось место, и я решил на время вынести скамью для пресса из комнаты. Однако, моя очередная «программа» вновь завершилась с ошибкой: подняв скамью, я нечаянно задел стоящую на камине фарфоровую вазу, на которой были изображены павлины и тюльпаны.

Ваза упала и разбилась вдребезги, а Доменико, сам себя не помня от злости, бросился ко мне и вцепился в воротник.

— Это же делфтский фарфор!

— Не переживай, мы найдём точно такую же вазу. Не такой уж и раритет.

— Ты знаешь, кто? Бревно неотёсанное, степной варвар, медведь из леса, толстокожий гиппопотам!

— Гиппопотам, между прочим, царь. В то время как бегемот — просто аптекарь*.

Но Доменико меня не слушал. Он сел в кресло, схватился за голову и… вдруг заплакал.

— Ты чего?! — я был в шоке. Первый раз вижу, чтобы парень в открытую вот так вот развешивал сопли. Причём, из-за какой-то дурацкой вазы!

— Ты… чудовище… — сквозь слёзы прерывисто отвечал Доменико.

Я не знал, что и делать. С одной стороны, мне стало стыдно, что я своими злыми шуточками довёл всегда спокойного и невозмутимого Доменико до такого состояния. С другой же, я не мог понять его поведения.

— У тебя просто нервы сдали. Ты не высыпаешься. Отсюда и стресс.

— Ты говоришь, как мой брат, — угрюмо ответил Доменико. — Может, ты и не «виртуоз» вовсе, а обычный фальцетист*? Таких много на Севере Европы.

— Тебе предоставить полное доказательство? Или ограничимся поверхностной оценкой?

— Не надо, я пошутил. Ты не похож на фальцетиста.

— Ну значит, тема закрыта.

Доменико ещё пару часов дулся на меня из-за вазы, но потом сменил гнев на милость. Мы достали спинеттино и приступили к ежедневному вокальному штурму уроку музыки.

— В наказание за пакость ты споёшь мне первую арию Арзаче из оперы маэстро Аццури.

— Что? Опять Арзаче? Ты издеваешься, Доменико.

Я ненавидел эту арию. Она вся была однообразной, построенной на монотонно-возрастающей гамме, безо всяких мелодических украшений.

Но делать нечего, провинился — пой. В третьей части арии был вообще шедевр: одна-единственная нота на несколько тактов.

— А теперь тяни эту ноту, сколько хватит дыхания. Время пошло.

Набрав побольше воздуха в лёгкие, я начал петь ноту. Надо сказать, с первого раза я не дотянул даже до установленного сегодня в трактире минимума, выдохшись на второй минуте.

— Повторим ещё раз. Ты же не хочешь сесть в лужу, когда будешь соревноваться со Стефано в длительности нот.

В итоге, несчастную «соль» второй октавы я повторил раз двадцать. Программа-минимум была достигнута только на двадцать первый раз.

— Прекрасно. А теперь пробежимся по списку упражнений.

Я тогда пожалел, что списки реализуют IEnumerable и IEnumerator(обладают свойством перечисления). Доменико погнал меня по «коллекции из ста двадцати шести элементов». Причём, последние пять упражнений оказались на messa di voce.

— Я сейчас помру! — взмолился я.

— Ну помрёшь, так помрёшь. А выживешь — получишь право называться virtuoso. Пока что ты просто великовозрастный дискант.

— Что?! — вспылил я.

Слова Доменико подожгли во мне спортивную злость. Я схватил листок с упражнениями и в ускоренном темпе, с мелизмами и трелями, спел каждое из них, а потом… Последнее упражнение, представлявшее собой одну ноту на десять тактов, я спел на одном дыхании, с каждой секундой усиливая звук, а к концу, исполнив трель на двух полутонах, я постепенно начал убавлять громкость, завершив упражнение уже совсем тихо.

— Браво, Алессандро! — крикнул Доменико и бросился меня обнимать.

— Браво, Доменико, — усмехнулся я. — Ты ведь спровоцировал меня на это.

— Ну, о’кей, — улыбнулся синьор Кассини.

Наступила ночь, и мы разошлись по комнатам. Однако, все попытки уснуть завершились неудачей. Лёжа в кровати с открытыми глазами, я пытался понять, что вообще происходит.

Доменико. Этот человек в последнее время не давал мне покоя. Доменико, ты, вроде бы, тоже il musico, как я, как Стефано и Карло, и остальные хористы подобного толка. Но нет, ты не такой, как они все, не такой, как я. Ты — словно светлый ангел среди этих мрачных, безжизненных истуканов, проживающих свой век в фоновом потоке.

Какие чувства я испытываю к этому человеку? Сложно понять. Я всем сердцем привязался к Доменико, восхищался его талантом и уважал как друга и учителя. И всё это было бы прекрасно, если бы в последнее время к этому не примешалось ещё что-то, чего я не мог сформулировать. Временами мне казалось, что я один вижу то, чего не видят другие и что, возможно, является всего лишь выдумкой.

Вчера мне вновь приснился странный сон, который я видел ещё в прошлом своём существовании, будучи старшеклассником.

Солнечное утро, старый заброшенный парк, искусственный водоём, в котором, словно две статуи, юноша и дева сжимают друг друга в объятиях. Длинные, мокрые, рыжие волосы ниспадают на две маленькие выпуклости; я обнимаю её сзади, нежно сжимая её грудь в своих горячих ладонях, моё сердце колотится в такт едва различаемой мелодии, доносящейся издалека, и шепчу ей на ухо последние и роковые стихи Владимира Ленского: сердечный друг, желанный друг… Приди, приди: я твой супруг!

Женщина поворачивается ко мне лицом, её глаза полуоткрыты, а на губах играет блаженная улыбка… Она словно Весна с картины Ботичелли, только более живая и чувственная. Её лицо мне кажется знакомым, но она не похожа ни на кого из тех, что я тогда знал.

Постой, твоё лицо знакомо мне… Доменико?!

Проснулся я на полу от жуткого грохота. Оказалось, я во сне упал с кровати.

— Нет, Алессандро, не сходи с ума, ты всё придумал, — объяснял я сам себе. — Ты сам нарисовал себе этот образ, это всего лишь плод твоего воображения. Ты не знал, будучи школьником, как выглядит Кассини, это всё простое совпадение.

Уснуть так и не удалось. Я оделся и спустился в гостиную. Напротив камина, в стареньком мягком кресле сидела синьора Кассини и вышивала какой-то хитрый узор на шелковом платке.

— Добрый вечер, синьора.

— И вам доброго вечера, Алессандро.

— Разрешите задать вопрос?

— Конечно, что смогу, отвечу.

— Прошу извинить меня за возможную нетактичность, но мне бы хотелось узнать побольше о маэстро Кассини и его взаимоотношениях с Доменико.

Необходимо отметить, спросил я не от пустого любопытства: мне нужно было выяснить, какую роль этот человек сыграл в его воспитании.

Синьора Катарина Кассини вздохнула и вот, что она рассказала мне:

— Алессандро Кассини, как наверное и любой другой уважающий себя итальянец, категорически был против того, чтобы его старший сын стал il virtuoso. И он был страшно обеспокоен, когда узнал, что нашего малыша заметили в Капелле как певца. Однажды Алессандро вынужден был отлучиться по делам в Венецию и хотел Доменико с собой взять. Но его как назло угораздило тогда заболеть. Маэстро Кассини уезжал с тяжелой душой, он словно чувствовал, что это всё равно произойдет, но ничего не мог сделать. Пока он был в отъезде, всё сделали без него и без его разрешения. Вы представить себе не можете, как он был зол по возвращении! Он рыдал как дитя, у которого отобрали любимую игрушку. Но вместо того, чтобы всячески поддержать сына, весьма тяжело перенёсшего операцию, Алессандро просто перестал его замечать и вычеркнул из списка наследников. Он покинул пост капельмейстера и уехал на гастроли по Италии. Но Алессандро можно понять: уныние усугублялось тем, что за пятнадцать лет нашего брака я подарила ему только одного сына, Доменико.

— Сочувствую, синьора. Мои родители были в отчаянии, когда это произошло со мной. Ведь я был их единственным сыном. Последним носителем нашей фамилии. Они даже хотели подать в суд на врача, который сделал своё дело. Но было поздно, он уехал в Израиль.

— Куда уехал? — переспросила синьора.

До меня дошло, что я опять облажался. Тогда не было такого государства, территория современного Израиля входила в состав Османской империи.

— Простите, у меня неважно с географией, — вынужден был соврать я, что было неправдой: по географии у меня всегда были пятёрки. Вот с историей в этом смысле меньше повезло. — Куда-то уехал, в общем…

— А вот хирург, которому Доменико обязан своим голосом, после этой операции покончил с собой. Возможно, его заела совесть.

— Что сделано, то сделано, — вздохнул я.

— Но маэстро Кассини ушёл со спокойной душой. Ведь за несколько часов до смерти он получил известие о рождении долгожданного мальчика.

— Эдуардо очень смышлёный парень, — заметил я. — И у него ваши глаза.

Синьора Кассини улыбнулась.

— Возможно, ведь он сын моей сестры.

— Как сестры?

— После рождения Доменико я уже не могла иметь детей. Видя неутихающую печаль своего мужа, я решилась на обман. Алессандро не сразу понял, что женщина, с которой он провел ту ночь не я, а моя сестра-близнец Анна Джульетта. Через несколько месяцев после этого у Анны родились близнецы Эдуардо Аугусто и Элизабетта Виттория. Сама же Анна, бедняжка, вскоре отправилась вслед за Алессандро на небеса…

— Подождите, вы говорите, близнецы? Простите за вопрос, но что случилось с девочкой? Выжила ли она?

— Да, конечно. Но Элизабетта не живёт с нами. Доменико, в связи с ухудшившимся материальным состоянием, по совету маэстро Вивальди, отдал её на воспитание в Ла Пьета.

— Ла Пьета? В Венеции? Но ведь это прекрасно! — воскликнул я. — Маэстро Вивальди великий человек. Все его ученицы становятся выдающимися музыкантами и певицами.

— Вы правы, Алессандро. Когда Элизабетта была маленькой девочкой, мы уже тогда поняли, что Господь наградил её музыкальными способностями, по секрету скажу, не меньшими, чем у старшего брата. В Риме её талант был бы зарыт в землю.

— Уверен, маэстро Вивальди не позволит юному таланту пропасть.

— О чём вы говорите? — услышал я голос за моей спиной. Обернувшись, я увидел Доменико. На нём была длинная белая шёлковая рубаха с глубоким вырезом, а в руках он держал свечу. Рыжие волосы раскинулись по плечам, тусклый свет от камина бросал едва заметные лучи на белую ткань, взгляд был равнодушным. Мне на мгновение стало страшно: то, что я увидел, каким-то странным образом напомнило сегодняшний сон.

— О твоей сестре, Элизабетте Виттории Кассини, — нежно ответила синьора Кассини.

— Ясно. Доброй ночи, мама. И тебе, Алессандро.

Комментарий к Глава 6. Спорт, слёзы и леди из забытого сна OpenGL — программный интерфейс для написания приложений, использующих двумерную и трёхмерную компьютерную графику.

Гиппопотам царь, бегемот аптекарь — это из детской книжки Чуковского.

Фальцетист — контртенор, мужчина с мужским разговорным голосом, который умеет петь в верхних регистрах. Не путать с virtuoso.

Глава 7. Дежурство по шкафу или Неистовый Алессандро

На следующий день я был вынужден задержаться на хорах. Синьор Ардженти плохо себя чувствовал (он страдал сильным ревматизмом) и на несколько дней отпросился с работы. Бросили жребий, кто будет собирать и сортировать ноты вместо него. В итоге «дежурными по шкафу» оказались… По закону подлости, я, Роспини и Спинози. Почему трое вместо одного? Потому что с титанической работой, которую каждый день проводил Ардженти, в одиночку не справлялся никто.

Итак, оставшись наедине с этими двумя чудаками, я решил абстрагироваться и заняться непосредственно сортировкой нот в шкафу, пытаясь выполнить работу за менее чем квадратичное время. Но как бы не так: спокойно работать они мне не дали. Эти двое, вместо того, чтобы сортировать ноты, свалили всю работу на дурака меня, а сами уселись на скамью и оценивающе меня разглядывали, всячески комментируя мой внешний вид.

— Наш морской ёж сейчас утонет в море под названием «кафтан Доменико Кассини», караул, спасите морского ежа! — трясся от смеха Спинози, который ни дня не пропускал, чтобы не сделать «комплимент» в мой адрес. Что поделать, костюм Доменико был мне немножечко великоват, это и понятно, такого мелкого дистрофика, «царя Кащея», как я в Капелле ещё поискать надо.

— Сейчас с него свалятся бриджи, и мы посмеёмся! — смеялся квакуша-Роспини.

Я только с иронией взглянул на них:

— Как говорил один великий греческий философ: «Над кем смеётесь — над собой смеётесь». Я, конечно, не стал говорить, что «греческим философом» был никто иной, как Николай Васильевич Гоголь.

— Смотрите-ка, русский, а философию знает! — ухмыльнулся Спинози.

— Я, между прочим, высшую школу закончил, в отличие от тебя, и являюсь дипломированным инженером. И попрошу более не высказываться презрительно в адрес моей Родины.

— Ну надо же, академик выискался! Они там что, прямо в своих научных лабораториях студентов кастрируют?

Моё терпение лопнуло, и меня уже было не остановить. Полностью потеряв самообладание, я набросился на Антонино с кулаками и вновь проехался ему по носу. Какая разница, что он похож на Антонину Юзефовну, раз парень, так пусть защищается. Однако, в связи с нулевой физической подготовкой последнего в области бокса, которым я как-никак занимался несколько лет, я быстро отправил сопраниста в нокаут.

— Ещё слово скажешь — убью! — процедил я сквозь зубы.

За товарища вступился Роспини, который всё это время наблюдал за поединком в стороне. Он хоть тоже не отличался особой спортивностью, но кулак у него был мощным. Я обернулся и тотчас же получил знатный фингал под глаз.

— Это тебе за самонадеянность! — спокойно сообщил Роспини.

Я не растерялся и дал ему сдачи. Однако он быстро пришёл в себя, и тут мы уже не на шутку схватились. Энрико, хоть и не отличался хорошей формой, но значительно превосходил меня в весе. Силы казались неравными.

Не знаю, чем бы закончилась эта бессмысленная стычка, если бы на помощь не подоспел капельмейстер. Увидев маэстро, Энрико Роспини спрятался в шкаф.

— Что здесь происходит! Ну-ка всем разойтись! Алессандро, Антонино, Энрико, вы опять? — послышался из дверей на лестницу кашляющий тенор маэстро Фьори.

— Эти хмыри меня уже достали! Ещё одно оскорбление с их стороны, и я здесь больше не пою! — в негодовании воскликнул я.

— Я с ними поговорю. Но чтоб впредь такого больше не было. Ещё раз услышу, что новый солист дерётся прямо в Капелле, немедленно выгоню. И будет тебе, Алессандро, стыд и позор.

Алессандро и так уже понял, что перегнул палку. Но в тот момент я не мог себя контролировать. Что, в самом деле, со мной происходит? Вчера ещё возмущался неадекватной реакцией Доменико на разбитую вазу, а сегодня сам, как маленький, по ерунде лезу драться. Детский сад, да и только.

Надо сказать, это был не единственный случай такого вот нервного срыва среди наших: братья Альджебри рассказывали, как тот же самый Спинози несколько месяцев назад вдруг ни с того ни с сего во время мессы начал танцевать сарабанду. Маэстро Фьори пригрозил выгнать певца с хоров, но тот сообщил следующее:

— Когда нужно будет, я сам уйду.

Поздно вечером видели, как он бегал вокруг Капеллы с ножом.

— Прости его, Алессандро, — успокаивал меня потом Доменико, аккуратно замазывая белой пудрой мой синяк под глазом. — У Тонино совсем с головой плохо.

— Главное, не уподобляться ему, — заметил я. — Доменико, исходя из твоего вчерашнего и моего сегодняшнего поведения, я предлагаю объединить усилия и начать держать себя в руках. Иначе мы так долго не протянем.

— Я «виртуоз», а «виртуозам» можно выражать эмоции. А вот драться нельзя, это нехорошо.

— Да кто бы ты ни был, нельзя по каждому поводу срываться. С тобой всё понятно, темперамент и всё такое. Но вот для меня, человека с петербургским воспитанием подобное поведение недопустимо.

Зря я сейчас вспомнил о Питере. Настроение упало, и сердце сжала тоска. Возможно, я никогда больше не увижу ни грозных львов с золотыми крыльями на Банковском мосту, ни очаровательных сфинксов на Египетском, ни величественных Нарвских ворот, ни обшарпанных, но до боли родных старинных домов на набережной реки Пряжки… И белые ночи, сводящие с ума своей холодной северной красотой, тоже не увижу. Я поймал себя на мысли, что страшно скучаю не только по городу. В какой-то момент я понял, что ничего так страстно не желаю, как вновь оказаться в отчем доме, который я покинул несколько лет назад, и увидеть своих родных, с которыми не общался больше года.

— Бедный мой мальчик, смотреть на тебя не могу, сердце разрывается!

— Это я виноват, что мой сын стал неполноценным человеком. Нужно было продать квартиру и отправить его на лечение в Германию.

— Сань, ты не приходи на мой выпускной, я не хочу позориться.

— Привет, братишка. Извини, я не приеду на твой день рождения, у твоих племяшек завтра утренник в детском саду. Да, и ты к нам тоже не приезжай, у нас гости.

Я не мог больше причинять своим родным боль своим присутствием. Собрав вещи и скрепя сердце, я переехал в центр. Мне не хотелось уезжать, но оскорблять чувства любимых мною людей — своим голосом, своей внешностью, своей необустроенностью в жизни, я тоже не хотел.

— Что-то ты совсем упал духом. Выйдем на улицу, это нотная пыль пагубно влияет на состояние души.

— Скорее, на состояние голоса. Мне понятно, почему у Ардженти голос стал таким сиплым: он постоянно дышит пылью.

— Бедняга Ардженти, — вздохнул Доменико. — Кстати, ты ведь мне не рассказал, из-за чего ты подрался с Тонино?

— Да на пустом месте схватились, и из-за чего? Из-за какого-то дурацкого костюма!

— Ах, вот в чём дело. Завтра пойдём к синьору Страччи, это лучший портной в городе.

На следующий день был запланирован визит к портному, но он всё же был перенесён на более позднее время: я в качестве искупления вины сам предложил остаться после мессы в Капелле и отсортировать ноты, которые, в связи со вчерашним инцидентом, по-прежнему представляли собой неупорядоченное множество. Я хотел остаться один, наедине со своими расползшимися как змеи мыслями и вопросами, на которые не находил ответа. Но Доменико решил составить мне компанию, что одновременно и обрадовало, и расстроило меня.

Да, я всё ещё был под впечатлением от вчерашнего странного сна, однако, всеми силами не подавал виду. Но в глаза Доменико, в эти чистые, невинные глаза цвета пасмурного неба, я старался не смотреть. Потому что в этих глазах я видел отражение своей безумной и бессмысленной иллюзии, в истинности которой я словно сам себя убеждал, делая ошибочные, логически не обоснованные заключения.

Нет, Доменико, ты просто не можешь быть «виртуозом», ведь ты так похож на неё, на мою меднокудрую богиню из старого сна, мою леди-совершенство. Может быть, ты, моя радость, нарочно прячешь свою невероятную красоту под личиной женственного юноши, чтобы избежать посягательств со стороны сильного пола? Или просто таким образом пытаешься свести нас всех с ума?

— Алессандро, — нежный голос тёплого тембра вернул меня в реальность. — Я знаю тебя уже неделю, однако, я ведь совсем тебя не знаю. Я не знаю, кто твои родители, есть ли у тебя братья и чем ты занимался до того, как попасть сюда. Я даже понятия не имею, в чём заключалась твоя предыдущая работа.

— Что ж, расскажу. Я единственный сын своих родителей. Мой отец, Пётр Ильич — профессор философии, а мать, Елизавета Григорьевна — кандидат исторических наук. Помимо меня у них есть две дочери. Старшая, Ольга, работает архитектором в… Финляндском герцогстве, если я не путаюсь с названиями, а младшая, Татьяна, учится в университете на археолога.

Бедный Доменико, мои слова повергли его в ступор. Понятное дело, какое высшее образование для женщин в то время? В лучшем случае, репетиторы по различным предметам, и то, только у богатых.

— Красивые имена. Должно быть, твои сёстры невероятно талантливы. Так чем ты занимался? — сменил тему синьор Кассини. — Насколько я понял, ты тоже работал в шкафу, подобно синьору Ардженти.

— Не совсем в шкафу…

— Где же? — не отставал любопытный Доменико.

— Вот честно скажи, ты веришь, что я из будущего? Если нет, то объяснение бессмысленно.

— Я верю тебе, Алессандро.

— Хорошо. Мне это трудно объяснить, исходя из временной разницы. За триста лет наука шагнула очень далеко, и фантастические машины, выполняющие почти всё, что ты захочешь, стали реальностью. Но для того, чтобы эти машины действительно выполняли желания, в них необходимо «вдохнуть жизнь». Для этого требуются усилия миллионов таких инженеров как я.

— Я не верю, что подобное возможно.

— Это так, поверь. Да, тебе придётся поверить мне на слово, потому что я не имею возможности предоставить доказательства; да, я, возможно, зря всё это рассказываю тебе, потому что ты ещё не застанешь эпоху технического прогресса. Но он произойдёт.

— Ничуть не зря. Мне интересно, каким образом ты и твои коллеги «вдыхают жизнь» в бездушную машину?

— Мы пишем инструкции на одном из специальных языков, похожих на английский, которые затем переводятся в машинный язык, тот, что понятен машине. Причём, если первые из них представляют собой обычные команды к действию, то последний состоит лишь из различных комбинаций нулей и единиц. Других символов машина не понимает.

— Всё-таки я не совсем понимаю смысл твоей работы. Ты пишешь письмо на английском, а слуга затем переводит твои слова на язык нулей и единиц?

— Почти так, только ещё одна особенность заключается в том, что этот слуга — тоже машина.

— Странная у тебя работа, — заметил Доменико. — Смотри, никому об этом ни слова. Ещё обвинят в колдовстве, в заговаривании неодушевлённых предметов.

— Буду нем как шкаф с нотами. Хотя… я не думаю, что шкаф с нотами всегда молчит. Прислушайся, мне кажется, я слышу оттуда разговоры.

— А вот это уже ненормально, — отвечает Доменико. — У тебя слишком богатое воображение.

— Может там кто-то прячется?

Мы открыли дверцу и обалдели: в шкафу сидел органист Аццури и страстно целовал скрипку, шёпотом объясняясь ей в любви.

— Простите, маэстро, не будем вам мешать, — подавляя смех, извинился Доменико.

— Всё-таки у старика патологическая страсть к древесным структурам, — потом заметил я.

— У него просто очень злая жена, — пояснил Доменико.

После мессы мы отправились к местному «кутюрье», чтобы снять с меня мерки. Для кафтана нашли на чердаке свёрток плотной ткани тёмно-синего цвета. Для камзола и бриджей ткань того же цвета пришлось покупать у местных ткачей по дешёвке. Синьора Кассини нашла у себя в ящике с рукоделием лоскутки белой ткани, из которых предполагалось сделать воротник и манжеты, поскольку обыкновенная белая рубашка стоила очень дорого. Часть денег, заработанных пением в Капелле, я, конечно же, отдал Доменико, но этого, по моему мнению, было недостаточно, чтобы отблагодарить за всё, что он и синьора Кассини сделали для меня. По дороге Доменико сообщил мне следующее:

— На следующей неделе я еду в Венецию, дабы навестить сестру. Если повезёт, вновь встречусь с маэстро Вивальди, очень талантливым композитором. Хочешь, поедем вместе?

— Конечно, я всегда мечтал познакомиться с великим классиком, — с воодушевлением ответил я. — Ты и правда лично знаком с Антонио Вивальди? — поинтересовался я.

— Да, знаком, — беспокойный взгляд чистых серых глаз на мгновение просиял какой-то детской радостью.

— Как вы познакомились?

— Пару лет назад, в театре «Капраника» маэстро ставил оперу. Я был в числе слушателей. Признаюсь, это потрясающее действо произвело на меня огромное впечатление. Маэстро сам играл первую скрипку и дирижировал оркестром. После спектакля меня попросили подойти к нему.

— Что он сказал тебе?

— Маэстро хотел послушать мой голос, которым так восхищался его высокопреосвященство. Я спел произведение, которое сам сочинил ко дню рождения кардинала. Маэстро Вивальди внимательно слушал меня, и когда я закончил, маэстро похвалил меня за пение и композицию. Я же сказал, что своими способностями я обязан лишь отцу и деду. И, конечно же, кардиналу Фраголини. А ещё он благословил меня петь в опере.

— Почему же ты в ней не поёшь?

— Не могу бросить хор.

— Вот я тоже так говорил про своё первое место работы, пока меня оттуда не выкинули. И правильно сделали. Потому что никакую карьеру в этой трясине я бы не построил.

Надо сказать спасибо синьору Страччи, он снял мерки довольно быстро и отпустил нас. Я в который раз вздохнул по технологиям дополненной реальности, а именно, мобильному приложению, сканирующему и измеряющему пространство.

Костюм был готов на следующий вечер, чему я был несказанно рад. Всё-таки в изготовлении костюма на заказ есть неоспоримое преимущество: не нужно идти в ненавистный магазин с ненавистными тряпками и примерять их в отвратительной душной кабинке.

Я глянул в серебряный поднос, служивший зеркалом. В целом, костюм сидел неплохо. Лишь неуклюжие чёрные кроссовки немного портили картину. Но это была единственная обувь, которую я мог носить.

— Вот теперь на тебя приятно посмотреть, — сообщил Доменико, когда я вылез из-за ширмы в новом костюме. — Вот только башмаки ну совсем неподходящие.

«А на тебя всегда приятно смотреть, моя садово-парковая муза». Поздравляю, Алессандро, ты окончательно спятил.

Комментарий к Глава 7. Дежурство по шкафу или Неистовый Алессандро «Над кем смеётесь — над собой смеётесь». В оригинале: Чему смеетесь? Над собою смеетесь! Из комедии «Ревизор» (1836) Н. В. Гоголя (1809—1852), слова Городничего (действ. 5, явл. 8)

Глава 8. Театральный back-end и гость из Неаполя

За два дня до премьеры оперы «Вальдемар» мы втроём — я, Доменико и Карло Альджебри — отправились на экскурсию в театр. Карло давно обещал показать нам весь back-end этой сложной многоуровневой системы, в частности, машины, спроектированные им. В театре Карло хоть и не пел, но считался человеком уважаемым, и по его просьбе нам было позволено посмотреть театральные машины и механизмы.

Сначала мы спустились в трюм*, и я не мог не заметить сходства между театром и каким-нибудь парусным кораблём — старинным линкором, бригом или галеоном, внутреннее устройство которых я изучал во время интерактивных 3D-экскурсий в Военно-Морском музее, куда ещё в детстве ходил с классом.

Так, например, я обнаружил в трюме рулевое колесо наподобие штурвала. Как сообщил Карло, этот штурвал являлся основным механизмом с ручным приводом, точно такой же установлен на чердаке над сценой.

В чердачном помещении также размещался механизм подъёма и спуска декораций: несколько витков каната намотаны на центральный барабан, который крепился на продольном вале. Концы каната шли через блоки к вертикальному кабестану, который как раз находился под сценой. Это был самый настоящий кабестан* для поднятия якоря. Говоря проще, этот механизм можно сравнить с воротом колодца, работающего в обе стороны: к обоим концам одной верёвки, намотанной на вал, вращающийся по очереди в обе стороны, прикреплялись две декорации, которые таким образом по очереди сменяли друг друга. Декорации сменялись посредством применения дешёвой рабочей силы.

На самом деле, и в трюме, и на чердаке, было ещё много чего интересного, и я бы, возможно, провёл там весь день, если бы не пришёл главный инженер, учитель Карло Альджебри, и не прогнал нас, троих капелльских зевак.

— Хватит глазеть, идите делом займитесь. Не мешайте подготовке к спектаклю!

Поэтому, дабы никого не замучить занудством, я перейду от частного к общему: с простейших механизмов переключусь на театральные машины. Например, на том же чердаке я обнаружил весьма странную конструкцию, внешне напоминавшую какого-то птеродактиля. Это был образец театрального транспорта, приводившегося в движение сотнями верёвок и подъёмников, по сути представляющий собой гигантскую марионетку. Далее был целый поезд тележек на колёсах, к которым прикреплялись картонные волны. Позже я заметил, что тележки представляли собой «кольцевой список», то есть первая и последняя были сцеплены в кольцо. Тележки приводились в движение набором механизмов, расположенных под сценой.

Да, здесь было на что посмотреть, и моя, возможно, едва зарождающаяся фантазия, освободившаяся наконец от гнёта технократической диктатуры левого полушария, уже рисовала мне сцены из давно забытых пиратских романов и фильмов. Вернусь в своё время, непременно напишу оперу «Остров сокровищ», в качестве декораций взяв 3D-модель этого корабельного закулисья.

По просьбе Доменико мы посмотрели также костюмы и декорации, которые хотя и были весьма живописными, но в отличие от механизмов не произвели на меня особого впечатления. В то время как синьор Кассини был в полном восторге от картонных дворцов и костюма Золотого Грифона. Наверное, если бы Доменико работал у нас в компании, он скорее всего был бы front-end разработчиком или веб-дизайнером.

Экскурсия близилась к концу, мы вышли в коридор, где я с интересом разглядывал барельефы на его стенах, как вдруг… Из холла послышались крики. Голос принадлежал, скорее всего, мальчишке, или очень юному «виртуозу». Однако, я успел расслышать кое-какие ругательства.

— Что там за шум в холле? — поинтересовался я.

— Сам не знаю, пойдём проверим, — ответил Карло.

Мы спустились в холл и увидели следующую картину: юноша лет четырнадцати или пятнадцати с живым подвижным взглядом, покрасневшим от злости лицом и длинными вьющимися каштановыми волосами, в скромном дорожном костюме и плаще, забрызганном грязью и таких же грязных сапогах, пытался проникнуть в театр, а двое почтенных мужей в пенсне и париках с буклями (директор и его помощник) держали парня под руки и не впускали.

— Как вы смеете, старые злодеи, меня не впускать! Я буду жаловаться маэстро Порпоре!

Тут вдруг у меня в голове щёлкнуло: в этом агрессивно настроенном подростке я вдруг признал будущего великого «виртуоза», Гаэтано Майорано, более известного как Каффарелли. Всё совпадает с тем, что я вычитал в своё время об этой скандальной личности в Иниернете: возраст, место и время дебюта и невыносимый вздорный характер.

— Синьоры! — крикнул я. — Прошу, впустите этого парня!

— С чего вдруг мы должны вас слушать, синьор? — холодно спросил меня помощник директора. — Я вас первый раз вижу.

— Да, вы вообще кто?! — возмутился будущий «оперный Юпитер», показав на меня пальцем. — Местный солист? Увольте, я с этим привидением петь не буду!

— Синьоры, Алессандро Фосфоринелли солист Сикстинской Капеллы, — вступился за меня Карло. — И тоже инженер, как я. А ещё он мой друг, чьё мнение я уважаю и прошу прислушаться к нему.

— Хорошо, синьор Фосфоринелли. Вы знаете этого дерзкого юношу? Кто он таков и по какому праву смеет врываться в театр в таком виде?

— Прекрасно знаю. Это Гаэтано Майорано, лучший ученик маэстро Порпоры. Он приехал принять участие в спектакле Доменико Сарро.

Кассини и Альджебри переглянулись. Никак, наверное, думают, Алессандро стал ясновидящим.

— Откуда вы меня знаете? Шпионы или наёмники что ли?! — вытаращив глаза, вопросил Гаэтано.

— Вас это не касается, синьор, — спокойно ответил я. — Скажите спасибо, что мы вообще здесь оказались, иначе пришлось бы вам плохо.

— Ничего не знаю, — проворчал директор. — Где сопроводительное письмо?

— Вместо сопроводительного письма будет небольшой экзамен, — отвечаю я. —

Синьор Майорано, если это и вправду вы, то прошу вас сейчас же, без промедления, спеть десятое упражнение из «листка Порпоры».

У бедняги при этих словах челюсть отвисла.

— Вы откуда про «листок» знаете? Маэстро его никому не показывал, кроме меня.

— Объяснения сейчас неуместны. Лучше сделайте то, что я прошу, иначе Италия лишится «золотого голоса», а вы встретите старость на паперти или в тюрьме.

Гаэтано, видимо, испугался, потому что не посмел меня ослушаться и спел всё упражнение с начала и до конца. Лишь услышав первую ноту, я понял: передо мной гений. Признаюсь, такого голоса я не слышал никогда и, скорее всего, больше не услышу. Его техника была настолько отточенной и совершенной, а тембр настолько идеально ровным и выразительным, что я мысленно (не без белой зависти) снял перед ним шляпу. Хотя, думаю, в том, что я услышал, больше заслуга маэстро Порпоры.

Надо сказать, Каффарелли заставил меня вспомнить юных олимпиадников из кружка программирования, сотнями щёлкавших сложные задачи, в то время как я десяток за один раз едва мог осилить. Я пришёл в этот кружок по знакомству, будучи уже студентом, разочарованным университетской программой, и, как следствие, выглядел старым дураком в глазах способных юношей и девушек десяти-пятнадцати лет, занимавшихся в кружке с детского сада. Правда, через пару лет я таки дорос до их уровня и даже помогал новичкам с решением, тем не менее, комплекс старого болвана засел глубоко в подсознании.

— Брависсимо! — в восторге воскликнул директор. — За всю свою жизнь я не слышал ничего более прекрасного! Заоблачный голос и ничем не уступающая техника. Узнаю школу маэстро Порпоры.

— Убедились? Теперь впустите его в здание театра, до премьеры всего ничего, — обратился я к директору.

— Я бы рад теперь впустить синьора Майорано, но спешу вас огорчить, синьор: предпоследняя репетиция закончилась ещё час назад. Завтра состоится генеральная.

— Подумаешь, я вообще могу спеть без репетиции. Арии я учил, остальное в руках гения импровизации.

— Надеюсь, что это так, — ответил я. — Однако, в следующий раз на репетиции не опаздывайте, синьор. Не то ваше место займёт Карло Броски.

— Ни за что! Не позволю никакому Броски занять место «лучшего певца в мире», как выразился мой учитель.

— Прекрасно. С вашего позволения, мы откланяемся, — я собирался уже уходить, мои товарищи уже ждали меня на улице.

— Стойте! А я? Куда я пойду? Я же не виноват, что этот старый хрыч Сарро сбежал как крыса с корабля и бросил меня в беде!

Позже выяснилось, что Гаэтано пару недель назад выехал из Неаполя в карете вместе с Доменико Сарро и по дороге так достал композитора, что тот в конце концов «забыл» невыносимого певца в гостинице. Гаэтано не растерялся: взяв коня, он один отправился в Рим. Однако сопроводительное письмо, выданное в Неаполитанской Консерватории, потерялось по дороге.

— Снимите номер в гостинице рядом с театром, говорят, там клопов не так много, — не без сарказма предложил я.

— Ненавижу клопов! — заныл Гаэтано. — Без них что, совсем нельзя?

— Алессандро, прекрати издеваться над бедным мальчиком, — услышал я из дверей мягкий голос Доменико. — Если хочешь, Танино, можешь остаться на пару дней у меня.

«Этот Доменико скоро поселит у себя дома пол-Италии, — я закатил глаза. — Нельзя быть таким добрым, этак все только сядут и поедут». Отведя Доменико в сторону, я тихо сказал ему следующее:

— Хорошо подумай, Доменико, прежде чем приглашать очередного virtuoso к себе на постой. Как бы Эдуардо своим ножичком не прикончил великого гения. Он же таких, как мы, терпеть не может.

— Не прикончит. Для этого ему придётся поступиться принципами и вылезти из комнаты. А это значит — спор проигран.

— Какой спор?

— Я поспорил с Эдуардо, что, если он нарушает своё обещание и выходит из затвора, то я заставлю его посещать твои уроки математики. А он этого делать точно не будет.

— Гениально. Тогда, думаю, имеет смысл запереть Эдуардо в его комнате, а Гаэтано — в чулане.

— Почему в чулане?

— Потому что в чулане нет бьющихся вещей.

— Ах, ты опять напоминаешь мне о том случае! Что ж, тогда поселим яростного Танино в одной комнате с неистовым Алессандро. Там тоже нет бьющихся вещей.

— Отлично, пиши оперу «Полиник и Этеокл»*.

— Чур, Антигону буду петь я, — засмеялся Доменико, но затем стал серьёзен. — Всегда мечтал об этой героической роли.

— Ты с ума сошёл, Доменико, — вздохнул я. Вот честно, не понимаю: парень мечтает о женской роли. Мне этого было не понять, и я чувствовал себя каким-то устаревшим занудой.

Хотя, с такой внешностью, как у тебя, Доменико… Думаю, в двадцать первом веке ты занял бы первое место на конкурсе красоты. Не то, что юноши, девушки могли бы позавидовать твоему изяществу и грациозности. Твои светлые, рыжие волосы в сочетании с прямым благородным носом, тонкой линией губ и правильными, аристократичными чертами лица производят весьма сильное впечатление. Ещё во время нашего первого урока я обратил внимание на руки Доменико: тонкие, изящные пальцы (два из которых на правой руке были украшены золотыми, а на левой — серебряными перстнями) контрастировали с выступающими венами, наверное, из-за постоянной игры на клавесине…

— Так мы идём куда-нибудь или нет? Мне что, в театре ночевать? — услышал я капризный голос Каффарелли.

— Идём, мой мальчик. Сейчас только Алессандро к нам вернётся из объятий Морфея.

— Да он так выглядит как будто из объятий Персефоны только что!

— Я не спал, — сухо ответил я. Правда, пора уже заканчивать с этими глупыми мыслями. Если Доменико девушка, я рано или поздно всё равно об этом узнаю. Он сам выдаст себя своими поступками.

Делать нечего, пришлось брать «почётного гостя» с собой в Капеллу, где он изрядно испортил всем нервы.

После вечернего богослужения мы отправились домой. Я всю дорогу молчал, злился на Доменико за то, что он связался с этим невыносимым человеком. Гаэтано по дороге пародировал старика Ардженти, изображая приступы радикулита и завывая трясущимся голосом, затем он переключился на остальных хористов. В изощрённости обзывательств и прочих эпитетов он переплюнул местного шута Спинози. Досталось всем, за исключением, как ни странно, Доменико, который, сославшись на плохое самочувствие, сегодня не пел, передав «эстафету» Энрико Роспини.

Когда мы вернулись в дом Кассини, нас встретила синьора Катарина:

— Наконец-то вы пришли, я как раз испекла пряники с изюмом (как я позже узнал, любимое лакомство Эдуардо).

Синьора усадила нас за стол, а сама удалилась в свою комнату, должно быть, она уже поняла, какого монстра мы притащили в дом. Каффарелли, не подождав, пока старшие сядут за стол, набросился на пряники. Наверное бедных студентов в этой Неаполитанской Консерватории голодом морили.

— Ваш голос, синьор, прекрасное снотворное, — в очередной раз сообщил мне Каффарелли, запихивая в рот очередной пряник и раскачиваясь на стуле. — Я три раза уснул, слушая ваше соло, причём все три раза мне приснился кошмар!

— Минуточку, я прекрасно отдаю себе отчёт в том, как я пою. Напомню, что я вообще не певец и оказался здесь случайно.

— Вот я понимаю, умный человек! Сам понял, что в опере ему не место!

— Синьоры, прошу, не ссорьтесь, — пытался разнять нашу словесную драку Доменико. — Алессандро только недавно начал заниматься музыкой под моим чутким руководством и для начинающего делает большие успехи.

— Вашему ученику помирать пора, а не учиться, — усмехнулся Гаэтано.

— Не беспокойтесь, раньше вас я точно не умру, синьор, — мрачно пошутил я. Если, конечно, выкарабкаюсь из этого времени.

— Да что же вы такие злые! — возмутился Доменико. — Нашли о чём говорить. Давайте поговорим лучше о музыке.

— Мне априори скучно говорить о музыке с вами, господа, — Гаэтано начал картинно зевать. — Вы же в ней не разбираетесь.

— Отлично, тогда поговорим о задачах вариационного исчисления, — как ни в чём не бывало, предложил я. У меня возникло непреодолимое желание «добить» этого парня.

— Принимаю вызов! Маэстро Кассини поёт мелодию, а я добавляю вариации!

— Что ж, Доменико, придётся тебе включить всю свою фантазию и спеть арию функционала обобщённой энергии.

— Вы издеваетесь, господа! Слушать вас больше не хочу! — Доменико резко поднялся из-за стола и убежал по лестнице на второй этаж. Сам виноват, подумал я. Нечего было приглашать Гаэтано.

— Я тоже, пожалуй, пойду. С вами противно сидеть за одним столом, синьор.

Я встал и демонстративно ушёл в комнату. Послышался грохот, должно быть, Каффарелли наконец-то упал со стула.

Доменико не шутил: Гаэтано и правда поселили в мою комнату, выделив ему почётную кровать, а меня отправив на старый диван. К тому же, по убедительной (хотя, по моему мнению странной) просьбе Доменико, мне пришлось спать в верхней одежде «дабы не смущать юного воспитанника Консерватории». Ладно, думаю, можно и потерпеть, это только на пару дней. Да и ничего криминального, я надеюсь, он пока не будет устраивать.

Однако уже к полуночи я взвыл от этого невыносимого общества: Гаэтано и не собирался спать. Он ворочался, скрипел кроватью, что-то бормотал вслух, полез под кровать, долго ползал под кроватью, а потом вдруг вскочил и куда-то понёсся, при этом уронив канделябр и устроив жуткий грохот.

— Можешь уже наконец улечься?! — прикрикнул на него я. — Мне вставать через три часа!

— Кто вы такой, чтоб мне указывать? Какой-то там солист какой-то там капеллы. А, конечно же, ещё механик.

— Не механик, инженер — магистр вычислительной математики.

— Да хоть профессор, всё равно главную роль буду я петь, а не вы!

— Больно нужна мне эта главная роль, — вздохнул я. В обществе этого будущего оперного гиганта я чувствовал себя жалким клопом, в коего превратил себя сам, своими фобиями и комплексами.

Наконец, я уснул. Наверное, минут на десять. Проснулся от того, что над моим ухом раздался крик.

— Не могу здесь спать! — Гаэтано театрально заламывал руки. — Под кроватью Сатурн* прячется.

Тут мне уже стало страшно. Откуда он узнал про Кроноса под кроватью?

Много лет назад, когда я был ещё ребёнком, мне всё казалось, что под моей кроватью прячется жуткий хтонический* монстр с бородой из морской тины и серпом вместо руки. Каждую ночь, стоило мне только закрыть глаза и уснуть, как это чудовище вылезало из своего убежища и подкрадывалось ко мне, зловеще поблёскивая жутким серпом.

— Ты кто? — в ужасе спрашивал я, заматываясь в одеяло.

— Я титан Кронос, — жутким голосом, как в замедленной записи, отвечал он.

— Что тебе нужно?

— Возмездие. Страшное возмездие князю Фосфорину за убитого греческого мальчика.

— Князь Фосфорин умер сто лет назад! — в слезах шептал я, маленький восьмилетний ребёнок. — А дворец его разрушили большевики и выстроили на его месте бассейн!

— Он не признал свою вину. И ты будешь последним его потомком, ха-ха-ха!

С ужасающим смехом он взмахивает серпом… Я с криком просыпаюсь в холодном поту.

К сожалению, несмотря на то, что я всегда был реалистом и в сказки не верил, не могу не признать, что жуткий монстр из сна в каком-то смысле сделал своё дело: на мне род Фосфориных пресёкся.

— Вы живы, синьор? — я очнулся от того, что Гаэтано тряс меня за руку.

— К вашему сожалению, пока да. Не переживай, Кронос уже нам не страшен. Его сожрала его супруга Рея, превратив в дождевого червя, а сама обратившись цаплей, — мне пришлось выдумать весь этот бред, чтобы хоть как-то успокоить переволновавшегося Гаэтано.

— Что за сказки старого кретина? Я только что видел его под кроватью. Предлагаю организовать поисковую экспедицию…

— Ложись спать, фантазёр, — грубо прервал его я. — Или поедешь в гостиницу к клопам.

Гаэтано немного повозмущался, но всё же вскоре уснул. Теперь уснуть не мог я. Ещё немного поворочавшись на неудобном диване, я разозлился и вышел из комнаты.

Выйдя в коридор, я обнаружил зрелище, заставившее меня усмехнуться: по коридору в ночной рубашке, как привидение, крался Эдуардо, в руках у него был пряник. Этот негодяй ради лакомства нарушил обещание, и теперь должен быть наказан.

— Доброй ночи, синьор, — я тихо поприветствовал Эдуардо. Бедняга обернулся и выронил пряник.

— Нехорошо разбрасываться хлебом, — я попытался быть строгим и серьёзным, хотя самому было смешно.

— Не ваше дело! — огрызнулся Эдуардо. Он попытался убежать в комнату, но был бесцеремонно схвачен длинной клешнёй питерского сопраниста.

— Отпустите! А то я сейчас вас ножиком…

— Нашли, кого ножиком пугать, — горько пошутил я. — Вы зря боитесь меня, синьор. Я не монстр, не гоблин и не пришелец с другой планеты. Я такой же человек, как и вы. Просто мне чуть меньше повезло, чем вам.

— Уберите руки от меня. Это мне не повезло — с братом и его друзьями. Чтоб вы знали, я вас всех презираю, ненавистные евнухи с отвратительными голосами и карикатурной внешностью. Вы позор Италии.

— Поймите, в существовании virtuosi не виноваты сами virtuosi. Мы всего лишь жертва… чьей-то жестокой игры.

— Я знаю, чьей. Это всё Папа. Говорят, из-за него даже один английский король перешёл в протестантизм.

— Знаю я этого короля, это Генрих Восьмой. Нашли, с кого брать пример. Но он всё-таки был королём Англии, а вот вам подобные выступления непозволительны. Чего доброго, обвинят в измене и повесят.

— Мой отец был бы согласен со мной. Он перестал уважать Папу после того как это сделали с моим братом.

— Ваш брат гениальный певец и учитель. И он тоже не виноват в том, что сделали. Он не заслужил подобного отношения с вашей стороны.

— Может он и хороший учитель. Но как певца я его не воспринимаю. И как брата тоже. Я никогда не видел отца! А будучи маленьким, искренне надеялся, что Доменико станет для меня той поддержкой, тем образцом мужского поведения, которого младшие сыновья ждут от старших. Но нет, сколько я его помню, ничего мужского в его поведении нет и не было.

— Какая у вас разница в возрасте? — спросил я.

— Когда я родился, Доменико было шестнадцать лет.

Нет, не может быть. Всё это время я считал Доменико своим ровесником, а оказалось, что ему вот-вот стукнет тридцать. Но если это так, то ты очень хорошо выглядишь для своего возраста.

— Может Доменико и нельзя назвать образцом мужского поведения, но человек он хороший. Он многое сделал и для вас, и для сестры. И для меня тоже.

— Ничего себе, для сестры! Он же её в монастырь упрятал!

— Не в монастырь, а в школу Ла Пьета, в которой преподаёт, между прочим, великий Вивальди. Он поможет синьорине Кассини сделать музыкальную карьеру.

— Зачем девчонке какая-то карьера? Пусть лучше готовит и прибирает.

— Что-то у вас, синьор, устаревшие взгляды. Вы не задумывались о том, что если женщинам позволят петь в театре, то и необходимость в «виртуозах» пропадёт?

Эдуардо не нашёл, что сказать. Вероятно, его несколько удивило это заключение.

— Придётся когда-нибудь выбирать: сотни, тысячи загубленных жизней или, может быть, не настолько сильные, но, согласитесь, гораздо более приятные голоса прекрасных дам.

— Логично, — угрюмо проворчал Эдуардо. — А можно вопрос?

— Да, конечно, задавайте, — ответил я.

— Там, откуда вы приехали — тоже так много… таких как вы?

— Не думаю. У нас это не принято и не приветствуется.

— А почему это с вами сделали?

— Трудно сказать. Но, поверьте, я не хотел этого. Я ведь тоже был обычным парнем, увлекался математикой и ещё много чем, планировал жениться и создать семью, когда вырасту. Но в какой-то момент я заболел, и всё рухнуло. А врач оказался негодяем и жуликом, «немножечко» ухудшившим диагноз, чтобы получить побольше денег.

— Я бы его повесил, — вздохнул Эдуардо. — Такого великого человека погубил.

— Бросьте, синьор, — засмеялся я. — Обычный я человек. Малость только математику знаю.

— Вот поэтому и великий. Я всегда уважал тех, кто знает математику. Вот только у меня с ней последнее время плохи дела.

— Что ж, если надумаете, готов предложить свою помощь.

— Подумаю, — ответил Эдуардо и, сжав в кулаке пряник, побежал к себе в спальню. Но потом остановился и повернулся ко мне лицом, стараясь не смотреть в глаза:

— Простите меня за тот гадкий свёрток, который я подсунул вам под дверь в первую ночь.

— Ерунда, — отвечаю я. — Сам таким был, мелким хулиганом. Однако уже поздно, а мне вставать в Капеллу.

— Доброй ночи, синьор Фосфоринелли!

— Вам доброй, синьор Кассини, — ответил я и поспешил вернуться в комнату, где сном младенца спал будущий оперный Primo.

Комментарий к Глава 8. Театральный back-end и гость из Неаполя Трюм, кабестан — в театре того времени использовалась морская терминология.

Полиник и Этеокл — в греческой мифологии, два брата, не поделившие царство и убившие друг друга в поединке.

Сатурн (лат.), Кронос (греч.) — в греческой мифологии, титан, отец Зевса (Юпитера), сын Урана.

Хтонический — существо, изначально олицетворявшее собой дикую природную мощь земли, подземное царство и т.д.

Глава 9. Магнитный голос, красно-чёрные деревья и уроки арифметики

Мой голос для тебя и ласковый, и томный

Тревожит поздное молчанье ночи тёмной…

(А.С. Пушкин, «Ночь»)

Проснулся я около двух часов ночи оттого, что услышал доносящиеся из гостиной звуки клавесина. В последние несколько дней этот инструмент стал для меня чем-то вроде будильника, словно напоминающего, что пора заниматься.

Осторожно, чтобы не разбудить маленького гения, я, сделав пятнадцать отжиманий от пола, вышел из комнаты и спустился по лестнице в гостиную. Мне предстало впечатляющее зрелище: в полумраке за клавесином сидел Доменико в зелёном халате и играл что-то потрясающее. Потом он начал петь, и я невольно застыл за дверцей шкафа.

Этот глубокий, бархатистый тембр в сочетании с аккуратной, почти ювелирной манерой исполнения, проникали прямо в сердце. Мне казалось, я схожу с ума, этот голос лишал меня разума и затягивал в своё магнитное поле.

Вчера я слышал, как поёт Каффарелли. Признаю, его голос был совершенным, холодного инструментального тембра, правильным, без единого изъяна. Но, видимо, нужен маленький изъян, чтобы зацепить за живое. Может это покажется странным, но мне в этом голосе словно чего-то не хватало. Каффарелли пел, как идеальный кастрат, как совершенный вокальный механизм. Голос же Доменико, пусть не столь технически выровненный, был более тёплым и каким-то… мягким, женственным. И настолько гармоничным и наполненным, что все технические несовершенства переставали для меня существовать.

«Танец это не только техника, это душа», как говорила великая Анна Павлова. То же самое я сейчас мог сказать и про пение.

Увы, моё созерцание прекрасного было жестоко потревожено ни с того ни с сего раздавшимся с лестницы «Браво, маэстро!». Я обернулся и увидел Гаэтано, который неистово аплодировал, стоя на ступенях. Доменико от неожиданности вскрикнул и выскочил из-за инструмента, громко захлопнув крышку клавесина.

— Присоединяюсь к восторженным репликам великого «виртуоза», — я вышел из своего убежища.

— Синьоры, зачем так меня пугать? — взволнованно вопросил маэстро Кассини. Судя

по внезапно раскрасневшимся щекам, Доменико не на шутку смутился. — Синьор Майорано, должно быть, шутит, думая, что старый маэстро выжил из ума и подражает оперным divo.

— Вовсе нет! — воодушевлённо воскликнул Гаэтано, спрыгнув через четыре ступеньки вниз. — По вам опера плачет, синьор! А вы сидите в этой дремучей Капелле и возитесь со всякими инженерами!

— Благодарю за комплимент, Танино. Но я сам решу, для чего мой голос и мастерство будут уместнее.

— Эх, ты, Доменико, — вздохнул я. — Тебе уже второй великий человек говорит то же самое, а ты остаёшься при своём.

— Вот когда третий скажет, тогда подумаю, — упрямо ответил маэстро.

— Тогда, Доменико, слушай, что скажу я, гость сам знаешь откуда. Ты создан для оперы. С твоим артистизмом в Капелле делать нечего.

— Что вы вдвоём ко мне пристали? Между прочим, эту арию я только что сочинил для тебя, Алессандро, чтобы укрепить средний регистр.

— Да бросьте вы его, Доменико, — махнул рукой Гаэтано. — Вы его в оперу готовите? Тогда придётся специально для Алессандро написать арию дерева. Ведь ничего другого он изобразить не способен.

— Держись у меня! — крикнул я, но Каффарелли успел убежать в комнату.

— Дерево, — усмехнулся я. — Если бы он знал, что такое дерево, то так бы не говорил.

— О каких деревьях ты говоришь?

— Ну, например, о красно-чёрных. Странное название, не правда ли?

— Я знаю красное и чёрное дерево. Но не то и другое одновременно.

— Хочешь, я расскажу тебе, что такое красно-чёрные деревья?

— Опять математика? Ты же знаешь…

— Не совсем. Это теория графов. Весьма интересная вещь.

— Что ж, рассказывай. Только не долго, а то мы позаниматься не успеем.

«Как бы нагляднее объяснить, чтобы ему скучно не стало?», подумал я. Проведу аналогию с фамильным деревом. Вытащив из кармана карандаш (который вместе со мной приехал из будущего) и чистый лист, я начал рисовать схему графа.

— Значит так, представь себе фамильное дерево, вершиной которого является общий предок. У этого предка двое сыновей, у каждого из которых, в свою очередь, также от нуля до двух сыновей. Также в этом дереве встречаются листья — это те сыновья, у которых нет потомков.

— Превосходно. Мы с тобой листья, Алессандро. Только какие? Кленовые? Платановые?

— Прошу, не уводи разговор в сторону. Далее, почему это дерево красно-чёрное? Давай проведём аналогию с цветом волос, чтобы было понятнее. Здесь действуют следующие правила: у общего предка чёрные волосы. У его сыновей — рыжие (примечание: в итальянском языке красный и рыжий обозначаются одним и тем же словом — rosso).

— Как у меня и Эдуардо. Но только у нашего отца тоже были рыжие…

— Доменико, я сейчас говорю не про вашего отца, а про абстрактного предка. Далее действуют правила: сыновья каждого рыжего потомка имеют чёрные волосы, а сыновья каждого чёрного потомка имеют рыжие волосы. Листья всегда имеют чёрные волосы.

— Отлично, почему тогда у меня рыжие, если я, как ты выразился, лист?

Нет, это бесполезно. Этот человек, похоже, и не собирается мыслить абстрактными категориями. Наверное, всё-таки не совсем удачное определение придумал сэр Байер. Не нужно было мешать абстрактные структуры с такими конкретными понятиями, как цвета и родственные связи.

— Извини, я вообще имел в виду просто некоторое дерево, которое не имеет никакого отношения к вашей семье.

— Ясно. Тогда я не понимаю, какая от него практическая польза.

Хороший вопрос. Не мог же я сказать, что эта структура одна из самых популярных в программировании, что на её основе реализованы ассоциативные контейнеры* в C++. Человеку, далёкому от программирования, все эти определения неинтересны и покажутся, в лучшем случае, китайскими иероглифами.

— В общем, они применяются в моей работе по «заговариванию неодушевлённых предметов», — с грустью ответил я, понимая, что все знания, которые я так долго и мучительно приобретал за годы самообучения, оказались здесь никому не нужны.

— Значит, мне они явно пока не пригодятся. Разве только в том случае, если я вдруг окажусь в будущем, — с усмешкой ответил Доменико. — А теперь приступим к ежедневным занятиям музыкой.

Днём я сидел в своей гостевой комнате и разрабатывал программу обучения для Эдуардо. Мало ли, надумает заниматься. Гаэтано с раннего утра был на репетиции в театре, поэтому никто и ничто не отвлекало меня от размышлений.

Прошло чуть более недели, как я в прошлом, и это начало сказываться на моей общей физической и умственной форме. И если первая за эти несколько дней немного ухудшилась, в частности, откуда-то начал появляться едва заметный второй подбородок и жуткий «пивной» живот, и это всё при астеническом (!) телосложении, то с последней, наоборот, всё стало просто отлично.

В голове прояснилось, возможно, некоторые нейроны наконец-то очнулись от спячки. В частности, я улучшил свои показатели в устном счёте и теперь мог спокойно соревноваться с «арифметическими монстрами» братьями Альджебри, также я без проблем теперь решал некоторые алгоритмические задачи, казавшиеся мне раньше сложными, а то и невыполнимыми.

Не знаю, что повлияло на такое резкое превалирование интеллекта над прочими характеристиками: может быть я начал понемногу отходить от офисного стресса, может быть сказалось отсутствие крепкого некачественного алкоголя, которым я частенько злоупотреблял в последние два года. А возможно, всё дело в моих «волшебных» таблетках*, которые прописал врач, которые жутко тормозили не только нежелательные физические, но и все мыслительные процессы и которые, наконец, я не принимал уже больше недели.

Но в этот момент в дверь робко постучали. Я, конечно же, пригласил войти и был немало удивлён. На пороге стоял Эдуардо, в руках у него была чернильница, перо и несколько листов бумаги. Только сейчас я обратил внимание на внешний вид этого юноши. Худой, бледный, невысокого роста, он чем-то напомнил меня в пятнадцатилетнем возрасте. Я уже тогда отгородился от всего мира, отказываясь принимать пищу и предпочтя любому обществу компьютер, что вскоре привело к весьма плачевным последствиям: я вновь оказался в ненавистной больнице. Но у меня были на то весомые причины, а здесь нормальный, здоровый парень сам себя закапывает живьём в могилу. Нет, синьор, так дело не пойдёт.

— Здравствуйте, синьор Кассини, — ответил я. — Решили навестить старикашку Алессандро?

Эдуардо кивнул:

— Вы сказали, что сможете помочь мне с математикой.

— Буду рад помочь. Правда, не могу сказать, что я такой уж хороший учитель, но предмет, по крайней мере, знаю. Итак, какие области математики вы изучали?

— Арифметику, немного геометрию… на плоскости.

— Отлично. Начнём пока с арифметики?

— Как скажете, синьор Фосфоринелли, — ответил Эдуардо.

— Прошу, не стойте в дверях, вы же у себя дома.

— Вы ничего не будете со мной делать? — с опаской спросил Эдуардо.

— Я, по-вашему, какой-нибудь бармаглот из сказки? Что я могу с вами сделать? Разве что немного помучить примерами и задачами.

— Нет, я ничего такого не думал. Просто был случай.

— Какой ещё случай?

— Когда я был маленьким, один старый сопранист, преподаватель гармонии, пришёл к Доменико, а того не было дома. И он начал ко мне приставать. Я огрел старикашку нотами и убежал. С тех пор я их побаиваюсь.

— Да это не сопранист, а старый… — я осёкся, чтобы не произнести при ребёнке матерного слова. — Старый дурак, в общем. Я что, похож на такого?

— Нет, что вы. Но, исходя из предпочтений учителя по гармонии и ещё одного товарища Доменико, я сделал вывод, что все virtuosi любят маленьких мальчиков.

— Логически неверное обобщение, — заметил я. Теперь придётся ещё и силлогизмы учить решать. — Мы с вами ещё рассмотрим этот вопрос, а пока, позвольте же разрушить этот миф. Мне нравятся только женщины. Да будет вам известно, в годы своей учёбы я даже был женат. Не удивляйтесь, у нас на родине нет таких запретов как здесь.

А сам подумал: «У меня-то с логикой что? Алессандро нравятся только женщины, Алессандро нравится Доменико, следовательно, Доменико — женщина, — заключил я. — Нет, синьор Фосфоринелли, приведите сначала свои мозги в порядок, а потом уже делайте замечание младшим».

Эдуардо и правда был удивлён. Но старался не показывать вида.

— А где сейчас ваша жена?

— Понятия не имею. Она бросила меня из-за того, что я не мог дать ей наследника. А ведь я любил её больше жизни.

— Понимаю вас, синьор, — вздохнул Эдуардо. — Я тоже страдаю от невозможной любви.

— Почему невозможной? — удивился я.

— Я обожаю Чечилию, а её отец хочет отдать её в монастырь. Говорит, что она недостойна.

— Постойте. Какая Чечилия?

— Альджебри, младшая сестра Стефано и Карло, которых вы, наверное знаете.

— Прекрасно знаю. И про Чечилию слышал. Правда, не самые приятные вещи.

— Мне всё равно. Я умираю без неё. Но я не так богат, чтобы осмелиться сделать ей предложение.

— Синьор, какие ваши годы?

— Мне уже четырнадцать! И я готов бороться за неё до конца! Пусть даже для этого мне придётся скрестить шпагу с обоими «виртуозами» и их старшим братом-архитектором.

— Кто-нибудь знает о ваших чувствах к этой девушке?

— Только вы, синьор Фосфоринелли. Мне некому больше сказать. Маме говорить стесняюсь, а Доменико не поймёт.

— Эх, что за напасть. Возможно, я сейчас скажу неприятные вам вещи, но Чечилия… как его… — я пытался подобрать слова, поскольку не знал об уровне познаний парня в этой сфере.

— Женщина? Вы это хотели сказать? Мне это известно, — как ни в чём не бывало договорил за меня Эдуардо. — И что виноват покойный сопранист Прести. Он всегда всё портил, он и Доменико плохому научил. Но, клянусь, моя небесная Чечилия настолько прекрасна, что я закрою глаза на любые её недостатки.

— Ваша любовь заслуживает восхищения. Думаю, мы сможем придумать, как убедить старика Альджебри выдать за вас Чечилию.

— Спасибо, синьор! — воскликнул Эдуардо и крепко пожал мне руку.

— Однако, бессмысленно вступать в брак, не имея элементарного образования. Чтобы стать уважаемым гражданином, вам нужно освоить основы наук, — напомнил я.

— Простите, я совсем забыл, зачем пришёл. Мысль о Чечилии совсем помутила мой разум.

— А ещё лучше, закончить высшую школу. Насколько я помню, достойное техническое образование можно получить в Болонском университете.

— Никогда не слышал о таком. Но вы ведь поможете мне туда поступить?

— Сделаю всё, что в моих силах, но в конечном итоге, всё зависит от вашего желания и упорства.

— Я готов к любым трудностям.

— Что ж, отлично. Приступим?

Начали урок с того, что повторили таблицу умножения (для разминки), затем перешли к умножению двузначных чисел. Выяснилось, что Эдуардо не знаком с привычным современному человеку методом умножения в столбик, что для меня оказалось неожиданным.

— Какие способы умножения чисел вам знакомы? — спросил я, желая выяснить уровень познаний Эдуардо в области арифметики.

— Решётчатые ставни, — не думая, ответил Эдуардо.

— Что-то не припомню такого. Сможете продемонстрировать метод на примере умножения двадцати семи на тридцать шесть?

Эдуардо кивнул и пером на бумаге начал рисовать таблицу из двух столбцов и двух строк (по количеству цифр в множителях). Затем разделил все клетки по диагонали пополам. Над таблицей записал число двадцать семь, а справа число тридцать шесть. Далее он перемножил каждую цифру первого числа с каждой цифрой второго числа и записал произведения в соответствующие клетки, располагая десятки над диагональю, а единицы под ней. Цифры искомого произведения получились сложением цифр в косых полосах. Движение происходило по часовой стрелке, начиная с правой нижней клетки. Результаты он записывал под таблицей и слева от таблицы.

На самом деле, я немножечко обманул парня. Так называемый итальянский метод я прекрасно знал из теоретического курса в кружке программирования, но в данном случае я должен был проверить, насколько хорошо Эдуардо знает метод.

— Действительно, результат верный. А теперь я попрошу описать словами все шаги только что продемонстрированного метода.

— Зачем? — удивился Эдуардо. — Я ведь только что изобразил его на бумаге, неужели вы его не поняли?

— Я прошу вас описать метод по пунктам не потому, что я его не понял и не потому, что издеваюсь над вами. Причина здесь в следующем: когда вы будете решать действительно сложные задачи, вам обязательно понадобится расписывать их по пунктам, решая строго последовательно. Ваши вычисления верны, но пока что немного спонтанны и интуитивны. И если с умножением чисел пока проблем нет, то при решении более сложных задач без чётко спланированной последовательности действий у вас просто-напросто заболит голова и опустятся руки.

— Хорошо, я попробую.

Эдуардо стал подробно, по шагам описывать алгоритм, и, в целом, сказал всё верно, хотя и немного запинался.

— Время от времени я буду давать вам подобные задачи, которые хорошо структурируют мышление. Теперь, с вашего позволения, перейдём к системам счисления. Сразу сообщу, пока что тема, которую я сейчас вам расскажу, не имеет должного практического применения, но с теоретической точки зрения она весьма интересна и неплохо развивает мышление. Итак, какие системы счисления вы знаете?

— Это что?

— Что ж, тогда позвольте объяснить вам, что представляют собой системы счисления. Вам знакомы понятия «арабские цифры» и «римские цифры»?

— Конечно, я ещё латынь немного знаю.

— Это весьма похвально, но латынь мы сейчас трогать не будем. Так вот, и римская, и арабская формы записи чисел есть не что иное, как системы счисления. А теперь я спрошу, в чём же различие между ними?

— Римская форма записи неудобная. Поэтому она у нас при подсчётах уже не используется.

— Вы правы. Но в чём её неудобство?

— Очень длинные числа.

— Да, это один из недостатков. Какие ещё?

— Их складывать и вычитать трудно, а дроби вообще непонятно как писать.

— Всё верно. Всё потому, что римская система — непозиционная. То есть, в этой системе величина, которую обозначает цифра, не зависит от положения в числе. Арабская же форма записи числа является позиционной, то есть, значение каждой цифры числа зависит от своей позиции.

— Ну это я и так знаю, — ответил Эдуардо.

— Что же представляет собой позиционная система счисления? Ключевым понятием в ней является основание системы, обозначаемое целым числом эн. Система счисления с основанием эн называется эн-ичной.

— Странное название.

— Ничуть. Сейчас я поясню вам значение этого числа эн. Всем нам прекрасно знакома десятичная система счисления. В ней используются цифры от нуля до десяти. Говорят, что у десятичной системы основание равно десяти. Но бывают также системы с другими основаниями. Например, двоичная система счисления содержит только два возможных варианта цифр — ноль и один.

— Вспомнил. Карло Альджебри как-то за столом рассказывал про математику в Древнем Вавилоне, у них использовалась шестидесятеричная система. Только я ничего не понял из его дальнейшего рассказа.

— Да, есть и такая система.

— Но я не совсем понимаю, как, например, в двоичной системе записываются числа вроде трёх, четырёх?

— Сейчас я вам объясню, — ответил я.

Форму представления числа в эн-ичной системе я постарался объяснить как можно более просто, хотя мне и пришлось коснуться пока неизвестной ему темы полиномов. Далее я показал своему ученику общие принципы перевода из одной системы счисления в другую, в качестве примера взяв двоичную и десятичную. На эту тему я также попросил его решить несколько примеров. С переводом из двоичной в десятичную систему Эдуардо справился превосходно, обратная же задача показалась ему сложной, поэтому мы потратили на неё много времени.

В целом, с арифметикой у Эдуардо Кассини оказалось всё в порядке, и я планировал в следующий раз перейти к комбинаторике, чуть более сложной, зато гораздо более интересной с точки зрения практических задач науке. Моей целью было не впихнуть в него как можно больше теории за один раз, а научить самостоятельно решать задачи.

— Воспринимайте эти вычисления как разминку перед более интересными задачами, — предупредил я, чтобы у Эдуардо вовсе не пропало желание заниматься.

После арифметики я провёл краткий экскурс в теорию множеств, здесь уже мой ученик смог развернуться: оказалось, Эдуардо очень любил рисовать, и графическая интерпретация операций над множествами пришлась ему по душе.

— Вы не устали, Эдуардо? — спохватился я после часа занятий.

— Нет, что вы. Множества интереснее, чем арифметика, — ответил Эдуардо.

— В ближайшем будущем мы перейдём к изучению науки, соединяющей в себе и то, и другое. Сейчас же предлагаю небольшой перерыв.

Взгляд мальчика упал на мою самодельную наклонную скамью.

— Ваша работа? — поинтересовался Кассини-младший.

— Да, это я для тренировки пресса сделал. Нужно ведь как-то поддерживать себя в форме.

— Я тоже хочу попробовать!

— Прекрасно, я вам покажу, как надо. Только для начала сделаем разминку.

Я показал ему несколько незамысловатых упражнений на растяжку, и Эдуардо их старательно повторил. Затем под моим руководством сделал несколько подходов на скамье. На этот раз я внимательнее отнёсся к действиям ученика, вспомнив, как облажался в этом плане с Доменико, который теперь близко не желал подходить к тренажёру.

— Думаю, для первого раза трёх подходов по пять раз достаточно. Иначе мышцы будут болеть.

— По-моему, они уже немного болят.

— Это с непривычки. Если будете заниматься каждый день, то и болеть перестанут, а взамен вы получите превосходные рельефные мышцы, которые точно понравятся вашей Чечилии.

После перемены мы немного вспомнили геометрию, в основном на уровне простейших построений и повторили некоторые свойства треугольников.

Мы прозанимались около двух часов, поначалу Эдуардо скучал, но затем втянулся и решал задачи с неким азартом. В завершение урока, в качестве небольшого «шоу», я изобразил карандашом на бумаге гиперболический параболоид и пообещал когда-нибудь рассказать, откуда он взялся, и показать его формулу.

— На седло для лошадей похоже, — заметил Эдуардо.

— Вы правы, эта поверхность по-простому и называется седлом.

— Но выглядит впечатляюще. Попробую вырезать такое из дерева, — сообщил Эдуардо.

— Рад, что математика побуждает вас к творчеству, — ответил я.

— До завтра?

— Надеюсь, что так. Если наш величайший певец не вынесет мне до вечера последние мозги.

— Да ну его! Хоть бы, наконец, уехал в своё Неаполитанское королевство! — возмутился Эдуардо. — До чего надоел!

— Что поделать, с такими способностями редко у кого не уносит крышу от самомнения.

— Пойду, пожалуй, — Эдуардо уже открыл дверь и собрался уходить. — Не хочу встретиться с этим чудищем…

— Это я чудище?! — послышался высокий капризный голос. На пороге стоял «грозный Юпитер» собственной персоной и высокомерно косился на Эдуардо.

— Нет, он имел в виду Сатурна под кроватью, который у нас, как вы вчера сказали, прячется, — неудачно пошутил я.

— Какого ещё Сатурна? — не понял Эдуардо.

— Обыкновенного, который бродит по домам и убивает милых мальчиков, — усмехнулся Гаэтано. — Наподобие вас, синьор.

— Ах, так! Получай! — Эдуардо набросился с кулаками на вредного Гаэтано.

— Парни, алё! Хватит уже! — я с трудом разнял обоих и отвёл Эдуардо в его комнату. Всё, думаю, теперь его не заставить будет заниматься.

— Извините, синьор Кассини, что так получилось.

Однако синьор Кассини оказался вполне отходчивым.

— Вы здесь не при чём. Это Доменико виноват, что притащил этого негодяя к нам в дом. Вообще-то я здесь хозяин, не понимаю, почему Доменико без меня распоряжается?

— Потому что вы заперлись в комнате и не подавали признаков жизни, — поспешил напомнить я.

— Да, точно. Сегодня же вечером я спущусь ужинать в столовую. Но перед этим вышвырну этого Майорано из дома.

— Этого не придётся делать. Он сегодня за завтраком сообщил, что согласен переехать в гостиницу с клопами, только чтоб не слышать, как я распеваюсь.

— Замечательно! Только… синьор Фосфоринелли, — обратился ко мне Эдуардо. — Не говорите, что я проиграл Доменико спор.

— Я скажу, что вы добровольно приняли решение заниматься математикой, что весьма похвально.

— Спасибо, синьор, — ответил Эдуардо и принялся вырезать что-то из дерева. Возможно, что всё-таки гиперболический параболоид.

— Вам, синьор, должно быть стыдно, — вернувшись, обратился я к Гаэтано, оставшегося в комнате.

— Ничуть не стыдно. Что этот тип забыл в твоей комнате?

— Здравствуйте, пожалуйста, синьор Гаэтано, — я покрутил пальцем у виска. — Не его ли это дом? Не его комната? Эдуардо — хозяин этого дома, любезно предоставивший нам обоим вот это помещение, чтобы не пришлось нам ночевать на улице. Поэтому комментарии, вроде того, что вы ему сказали, крайне неуместны.

— Ах, вот как. И чем же вы здесь, прошу прощения за нескромный вопрос, занимались?

— Как ни странно, арифметикой и планиметрией.

— Ну да, конечно. А сопранист Марио Дури из нашего корпуса любил заниматься алхимией в кабинете у одного маэстро, которого все боялись и считали колдуном. Не знаю, что они там получали, но только их однажды ночью во время эксперимента застукал надзиратель и с позором прогнал из Консерватории. Потом их, вроде бы, посадили.

— Что ж, бывает. Когда я учился в университете, всю группу хемоинформатиков отчислили и посадили, вместе с преподавателем, после того, как выяснилось, что они в аудитории курили гашиш. Нормальный учебный процесс.

Мы не заметили, как разговорились. Гаэтано при всей своей заносчивости оказался вполне адекватным, хотя и немного нервным. Так, он рассказал о своих занятиях с маэстро Порпора, и какой это гениальный педагог.

— Вот бы Доменико у него позаниматься, — сокрушённо сообщил Гаэтано. — Такой голос пропадает. Жаль, маэстро сейчас в Дрездене и неизвестно когда вернётся. Я мог бы сам с ним позаниматься, но я всё-таки певец, а не учитель, и пока опыт преподавания у меня совсем небольшой.

— Думаю, Доменико сам должен решить, нужно ли ему это.

— Да здесь и решать нечего! У нас в Консерватории многих не спрашивали, хотят ли они быть певцами, однако сейчас поют. Посредственно, правда сказать, но поют.

— Я попробую его убедить. Что-нибудь придумаю.

К сожалению или к счастью, убеждать его не пришлось, поскольку благодаря кое-кому этот вопрос вскоре решили за нас, причём весьма неожиданным образом.

Комментарий к Глава 9. Магнитный голос, красно-чёрные деревья и уроки арифметики Ассоциативный массив — абстрактный тип данных, позволяющий хранить пары вида «ключ, значение» и поддерживающий операции добавления пары, поиска и удаления пары по ключу.

Под «волшебными» таблетками подразумеваются блокаторы эстрогена, которые эндокринолог прописывает после орхиэктомии. Принимаются пожизненно.

Глава 10. Крыса в комнате и крыса в хоре

Несмотря на все свои заявления и угрозы, юный «виртуоз» не пожелал ехать в гостиницу с клопами, а остался на вторую ночь, предпочтя общество старого зануды-программиста, который, по его словам, не поёт, а завывает, как ветер зимой, и из всех возможных эмоций вызывает лишь ужас и жалость. Что ж, синьор, вы ещё не слышали голос Алессандро во всей его красе.

Поэтому на следующее утро, после того, как Доменико провёл утренний урок и ушёл к себе в комнату одеваться к мессе (а это занимало обычно около полутора часов), я сам сел за клавесин и решил изобразить что-нибудь ужасающее. Мне сразу вспомнился любимый герой детства — некий граф фон Знак*, кукольный вампир с крючковатым носом, аристократ с манерами жлоба, который, насколько я помню, постоянно пел цифры (видимо, это именно он повлиял на мои музыкально-программистские склонности). Что ж, вспомним детство, подумал я и начал распеваться:

— Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… — зловеще и вкрадчиво, насколько можно противным голосом пропел я двухоктавную гамму в гармоническом миноре*, начиная с «фа» малой октавы и заканчивая «фа» второй. В моём исполнении это звучало ещё более жутко, ведь я пел почти на полторы октавы выше кукольного героя.

Хорошо, что этого безобразия не слышали Эдуардо и синьора Кассини: вчера вечером они уехали в пригород, дабы навестить бабушку Исабель Тересу, мать Катарины Кассини. Донна Исабель была чистокровной испанкой, много лет назад сбежавшей от родственников в Италию вместе с мужем-итальянцем. Тот вскоре скончался, оставив жену с двумя дочерьми-близнецами — Катариной и Анной-Джульеттой. Сейчас донна Исабель жила одна в небольшом доме на самом краю Вечного города и уже редко выезжала куда-либо.

Таким образом, сегодня мы остались в доме втроём: Доменико, я и гость из Неаполя.

«Где этот злой гений? Как бы выкурить его из дома?» — думал я, а сам не прекращал завывать гамму. Наверху что-то зашуршало, я обрадовался, что синьор Майорано, наконец-то, соизволил выйти.

Шорох продолжался, но ни комментариев, ни стука каблуков по деревянному полу второго этажа слышно не было. Затем шуршащий звук исчез в районе комнаты Доменико. Наверное, полиэтиленовый пакет, подумал я и продолжил играть гармоническую гамму, только пел я уже следующее:

— Ноль, один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один…

Мою вокальную последовательность Фиббоначчи внезапно прервал пронзительный крик из комнаты Доменико. Я пулей выскочил из-за инструмента и бросился наверх по лестнице спасать «виртуоза». На предпоследней ступеньке я споткнулся и приложился носом к стоявшему у лестницы сундуку. Несмотря на боль, я мгновенно поднялся и ворвался в комнату, которая в кои-то веки оказалась не заперта.

— Служба спасения прибыла! — крикнул я из дверей. Взору моему предстало следующее: синьор Кассини, весь побледневший от страха, стоял на табуретке, вооружившись метлой.

— С тобой всё в порядке? — нетерпеливо спросил я.

— Крыса! — дрожащим голосом ответил Доменико.

— Укусила? — в ужасе воскликнул я. Шутка ли! Эти мелкие «безобидные» зверьки ведь главные переносчики болезней.

— Нет. Она… проползла прямо у меня под носом!

— Ну крыса, — равнодушно ответил я. Доменико по-прежнему стоял на табуретке и не желал слезать. — Выйди пока в коридор, я её выгоню.

— Не боишься? — удивился Доменико.

— Слушай, я гадюку выгонял из соседского дома на даче прошлым летом, а здесь всего лишь крыса.

Но Доменико по-прежнему не желал сдвигаться с места. Пришлось применять «метод грубой силы», который так любят начинающие и ленивые программисты. Не церемонясь и не обращая внимания на сопротивление, я просто подхватил его на руки и вынес из комнаты, как массивный платан, который ещё в десятом классе тащил из класса биологии в только что оборудованную оранжерею. Наконец, в коридоре, Доменико с воплями протеста вырвался.

— Нет, всё-таки ты тяжелее, чем тот платан, — прохрипел я, потирая мышцы предплечья.

— Ты с ума сошёл, Алессандро, — только и мог сказать Доменико, поправляя на себе костюм.

— Я не отрицаю. Пойду всё-таки выгоню этого маленького серого Сатурна, — с иронией ответил я. Похоже, это и было то чудовище, которого так испугался юный Гаэтано, разбудив меня вчера.

— Погоди. Надень перчатки сначала, — остановил меня Доменико, открывая сундук. — И свечу возьми.

Надев старые кожаные перчатки и прихватив «угощение», я отправился на поиски вредителя.

— Только в шкаф не лазай, умоляю! — крикнул из коридора Доменико.

— Что там, скелет динозавра? — саркастически спросил я. — Обследовать нужно всё помещение, в том числе и шкаф. Ты же не хочешь, открыв дверцу, вновь встретиться с этим чудовищем?

— Ищи где угодно, шкаф не трогай, — уже раздражённо ответил Доменико.

Но я его не слушал. Обшарив всю комнату и не найдя никого, я всё-таки рискнул открыть дверцу. И тотчас меня снесло лавиной высыпавшегося оттуда барахла. Сверху упала коробка с кружевами, больно стукнув по голове. Лежу на полу, погребённый под грудой каких-то невообразимых женских платьев, перьев, шляп и прочего тряпья, а сам со злорадством думаю: вот ты и попался, «поющий лис». Моя железная логика и пламенное сердце меня не обманули: теперь я точно знаю, кто ты на самом деле.

— Domenico… Aiuto*… — простонал я. Доменико ворвался в комнату ужасно злой и накинулся на меня:

— Я же тебе итальянским языком сказал — шкаф не трогай! Доволен теперь?!

— Мне без разницы, что ты здесь хранишь, хоть мусор, помоги мне выбраться.

Доменико, ворча и возмущаясь, вытащил «объект» из «кучи с мусором», но потом не удержался и всё-таки дал подзатыльник, что было похоже, скорее, на проведение рукой касательной линии к поверхности головы, нежели на удар.

— За что? Что я там такого не видел? — возмутился я. — Подумаешь, платья бабушки Элизабетты!

— Это. Мои. Платья. — жёстко отчеканил Доменико. — А теперь запихивай их обратно.

— Хорошо. А ты пока ищи нашего Сатурна, — преспокойно ответил я, торжественно вручая Доменико перчатки и свечу.

— Нет уж. Сначала убери эту бестию, а затем уже гардероб.

— Слушаю и повинуюсь, господин президент, — усмехнулся я, в очередной раз выведя из себя Доменико, который театрально приложил ладонь ко лбу. Под кроватью что-то зашуршало, и я полез проверять.

На меня из темноты смотрели два крошечных глаза. Я достал из кармана фонарик, который в прошлой жизни всегда носил с собой, поздно возвращаясь с работы (спасибо, батарейки пока не сели). Под кроватью прятался очаровательный маленький зверёк с длинной мордочкой и лысым длинным хвостом.

— Вот ваше угощение, синьор, — я протянул зверьку свечку. Крыса, по-видимому, уже успела обнаглеть и никого не боялась: она осторожно стала подползать к лакомству. Я всё приближал свечу к себе, а зверёк следом за ней и, когда он подполз совсем близко к моему лицу, я аккуратно схватил его второй рукой в перчатке и несильно сжал в руке.

Я просто вынес крысу на улицу, за калитку, подальше от дома, и оставил там. Надеюсь, больше нас не побеспокоит.

Когда я вернулся, Доменико уже сидел за столом и пил кофе, закусывая омлетом.

— Синьор, что я вижу, вы пьёте кофе? — я не удержался, чтобы не подколоть его в очередной раз. — Он же вреден для связок.

— Это сопранистам вреден, а мне нет, — улыбнулся Кассини.

— Ладно, я пошутил. Приятного аппетита, синьор, — ответил я, садясь за стол напротив Доменико.

— Поторопись, Алессандро, а то твоя полента остынет, — с едва заметной усмешкой сообщил синьор Кассини. Я, в свою очередь, вообще засмеялся — было из-за чего.

В понедельник синьора Кассини приготовила поленту, но Доменико с Эдуардо напрочь отказались это есть. Бедная синьора совсем было рассердилась:

— Пока не съедите поленту, никакого варенья!

Но тут явился «супергерой» Алессандро и избавил страждущих юношей от «жуткой» кукурузной каши, которую Эдуардо всё это время пытался выбросить, но Доменико, как правоверный католик, не давал ему этого сделать, а сам с несчастным выражением лица героически пытался запихнуть её себе в рот.

В итоге я съел три порции поленты и попросил ещё добавки, поскольку предыдущие два дня воздерживался от трапезы, сославшись на больной желудок, хотя это был лишь предлог: дело в том, что большую часть любых, даже овощных блюд итальянки из Рима готовили на растопленном струтто или, в лучшем случае, на жире от прошуто, что для махрового вегетарианца оказалось просто ужасной новостью. (В этом смысле мне гораздо больше импонировала тосканская кухня, в которой использовалось касторовое масло).

Поэтому ничем не заправленная полента пришлась тогда как раз кстати. Надо сказать, синьора Кассини так обрадовалась, что пообещала в следующий раз приготовить поленту специально для меня и позволила нам съесть немного вишнёвого варенья на десерт.

— Кота бы вам, — посоветовал я Доменико, сидя за столом.

— У меня был когда-то кот, — с грустью ответил Доменико. — Серый, пушистый такой. И немного странный: питался овощами и зеленью, прямо как ты. А ещё дрался с метлой. Жаль, помер бедняга от старости. Почти двадцать лет прожил, я его с детства помнил.

— Сочувствую, но согласись, он прилично пожил, — ответил я. — А новый тебе точно не повредит, раз ты так крыс боишься.

— Пауков я тоже боюсь.

— Их-то зачем бояться? Пауки полезные насекомые.

— Всё равно боюсь.

— Кстати, а где наш великий «виртуоз» Майорано? Уже на репетицию пора, а он даже завтракать не спускался.

Мы поднялись в комнату и осторожно подкрались к кровати. Гаэтано был с головой замотан в одеяло и не проявлял признаков жизни.

— О, нет, только не это! — в ужасе прошептал Доменико.

— Не делай выводов раньше времени, — сказал я, поскольку уже заметил неладное.

Дотронувшись рукой до одеяла, я резко сорвал его со «спящего» и… был немало удивлён, обнаружив в кровати лишь возвышение из подушек, обтянутых простынёй. А самого «виртуоза» и след простыл. Окно в комнату всю ночь было открыто, вот он и сбежал.

— Артист. Нет бы по-человечески уйти, со всеми попрощавшись и сказав спасибо, — усмехнулся я. — Что ж, зато никто не мешал мне петь цифры.

— Ах, вот оно что. Я был в ужасе, когда услышал твою распевку, хотел прийти и сделать выговор за такое исполнение, и я бы это сделал, если бы не ужасный серый монстр, который явился, чтобы довести меня до обморока. Однако нам в Капеллу пора.

— Смотри, Гаэтано оставил записку, — сообщил я, поднимая листок с подушки. — Адресовано тебе.

Доменико взял письмо и начал читать его вслух:

Дорогой маэстро Кассини!

Нижайше благодарю за гостеприимство и великолепное пение, что я слышал вчера утром.

Синьор! Я ещё и ещё раз призываю вас — пока вы ещё относительно молоды, не закапывайте свой дар в стенах Капеллы, дайте ему засверкать всеми гранями на оперной сцене. Поверьте, действительно стоящих голосов теперь мало, и это весьма прискорбно. А вам повезло обладать именно таким.

Поэтому, завтра, после премьеры, вы просто обязаны подойти к маэстро Сарро и познакомиться с ним лично. Я уже сообщил ему о вас. Маэстро будет вас ждать. А не придёте — я лично вызову вас на дуэль, не будь я Каффареллино, величайшим певцом Европы!

— Какой скромный парень, — с сарказмом заметил я.

— Это невозможно, зачем он вообще про меня говорил, — закатил глаза Доменико.

— Всё нормально. Пойдём к композитору вместе. Ты будешь петь, а я громко восторгаться твоим голосом.

— Да ну тебя, теперь мы действительно опаздываем!

На перерыве в Капелле я сидел на скамье и пытался придумать новые задачи для Эдуардо. Но мои размышления прервал внезапно появившийся в поле зрения Адольфо Ратти. Сопранист присел рядом со мной на скамью и тихо, вкрадчиво спросил:

— Синьор Фосфоринелли, не желаете ли булочку с оливками? Моя сестра Клариче испекла утром.

— Благодарю, — ответил я. — Но я совсем не голоден.

— Клариче сильно расстроится, если узнает, что сам великий солист Фосфоринелли отказался пробовать её шедевр.

— Хорошо, из уважения к вашей сестре я попробую, — ответил я и собирался убрать булочку в карман, но Ратти замотал головой:

— Её надо съесть сейчас, иначе испортится, и у вас будет болеть живот.

«Вот привязался со своей плюшкой! Что это он, интересно, так обо мне заботится? — подумал я. — Здесь что-то неладно». Но делать нечего, пришлось есть ради приличия. Вроде бы Ратти нормальный человек с хорошей репутацией, плохого не предложит. Да не тут-то было.

— Там же орехи! — в негодовании вскочил я со скамьи, бросив гневный взгляд на сопраниста. — У меня соло через десять минут!

При чём здесь орехи, спросите вы? Ещё когда я пел в хоре мальчиков, наш преподаватель строго-настрого запрещал нам перед концертом есть сухарики, чипсы, семечки и орешки, поскольку они сильно сажают голос. Я запомнил его слова на всю жизнь, после того, как не смог после дружеского пикника в коридоре петь соло. Это был стыд и позор.

А теперь, благодаря этим Адольфо и Клариче, я провалю соло в самой Сикстинской Капелле.

— Ой, я и не знал. Вот, Клариче, вот коварная девица! — картинно закатил глаза Адольфо.

— Как я теперь петь буду! — я схватил Ратти за воротник.

— Что здесь происходит? — спросил подошедший в этот момент Доменико.

— Поздравь меня, я сегодня соло не пою. Благодаря вот этому вот, — я бросил взгляд на виновато улыбающегося Ратти.

— Что ты сделал? — строго спросил Доменико у Адольфо.

— Ничего особенного, просто угостил булочкой с оливками…

— И орешками, — добавил я.

Доменико ничего не сказал, молча вернувшись на своё место.

— Я могу выручить — спеть соло за тебя, — с участием предложил Ратти.

— Нет, благодарю покорно, — ответил я. Я уже понял, с какой целью это было сделано. Что ж, соло ты всё равно не получишь: его будет петь Стефано Альджебри.

— Стефано, — обратился я к соседу по партии. — Вследствие некоторых технических неполадок (чуть не сказал, на сервере), очень прошу, спой сегодня вместо меня соло в «Gloria in excelsis Deo», сочинённой твоим отцом. Инженер из Российской империи будет премного тебе благодарен.

— Не вопрос, Алессандро, — добродушно ответил Стефано. — Это произведение я знаю лет с трёх и мне не составит труда его спеть. Кстати, совсем забыл сказать, послезавтра вечером наш отец приглашает тебя и Доменико для участия в небольшом домашнем концерте. Постарайся выучить что-нибудь потрясающее.

— Вряд ли я способен спеть что-либо кроме дежурного репертуара. Но я попробую.

— Отлично, значит, послезавтра в восемь часов вечера. Доменико я отдельно всё скажу.

«Что ж, Эдуардо, похоже, удача на твоей стороне. Этот музыкальный вечер — хороший повод заикнуться о предполагаемой свадьбе. Интересно только, куда меня после этого пошлют?..»

— Всё-таки я не понимаю, что я такого сделал этому Адольфо, что он мне орехи во время мессы подсунул? — возмущался я, когда мы вернулись домой.

— Алессандро, — вздохнул Доменико. — Как можно быть таким наивным? Ты ещё не понял, что за человек Адольфо Ратти?

— С чего вдруг я это пойму? Я в людях не разбираюсь, это ведь не машины, — говорю я, а сам думаю, не разбираюсь, как же: только такой великий «детектив», как я, единственный сумел распознать девушку среди хористов-“виртуозов».

— Пора бы уже научиться. Иначе так и проживёшь всю жизнь в мире своих иллюзий.

Комментарий к Глава 10. Крыса в комнате и крыса в хоре Граф Дракула фон Знак — помешанный на числах кукольный персонаж детского шоу Улица Сезам, вампир, напоминающий Белу Лугоши в роли Дракулы.

Гармонический минор — звукоряд минорного лада, который отличается от натурального минора повышенной VII ступенью, что создаёт своеобразную «ориентальную окраску».

Aiuto — «На помощь!» (итал.)

Глава 11. Вопросы без ответов и решающая встреча

Сегодня вечером должна состояться премьера оперы «Вальдемар». Мы вчетвером — Доменико Кассини, я и братья Альджебри, были приглашены в качестве слушателей, за что отдельно необходимо благодарить маэстро Альджебри, имевшего связи в театре. Я достаточно спокойно воспринимал грядущее мероприятие, поскольку ещё в детстве был избалован чуть ли не ежемесячными походами в Мариинский театр на балеты и оперы девятнадцатого века, которые вызывали у меня лишь скуку. Сейчас же интерес проявлялся в том, что я буду слушать не просто оперу, а настоящую барочную оперу в исполнении тех, для кого и была написана эта прекрасная музыка.

Но зато как волновался Доменико! Шутка ли, ведь после спектакля ему предстояла встреча с композитором, который, возможно, решит его дальнейшую судьбу как оперного «виртуоза». Неудивительно, что за несколько часов до выхода из дома Доменико так распереживался, что во время обеда чуть не откусил край стакана.

«Прямо Безумный Шляпник», — подумал я, когда мы сидели за столом. Но вслух сказал следующее:

— Что же будет, когда мы в театр придём? Упадёшь в обморок, услышав Каффарелли? Нет, так нельзя. Тебе надо отдохнуть, снять напряжение.

— Ты прав. Пойду сделаю себе… приятное, — ответил Доменико.

— Только не задерживайся. Выходить через три часа.

Кассини поднялся к себе в комнату, а я остался внизу, в гостиной, наедине со множеством неразрешённых вопросов. Я достал из кармана свою записную книжку, в которую уже почти неделю записывал не номера телефонов и решения математических задач, а несколько иную информацию. А именно, я вёл учёт действий Доменико, которые, как мне казалось, доказывали его принадлежность к прекрасному полу. В книжке уже был целый список «подозрительных» действий.

Так, понедельник. Расстроился, когда Фьори, доведённый до белого каления, выругался матом. Вторник: заблудился в родном городе (который прекрасно знает!), перепутав дома. Среда: устроил истерику по поводу порванного манжета (ну да ладно, это со всей нашей братией бывает). Четверг: промахнулся, бросая мне ключи от капелльского шкафа. Тогда же был шкаф с женскими платьями, которые, как сам сказал, его. Стоп, Алессандро, это никуда не годится. Хватит, как назойливый журналист, ходить по пятам за Доменико и записывать всякий бред, так скоро и параноиком станешь. Посчитай-ка лучше интегралы.

На самом деле, после моего неожиданного перемещения в прошлое, меня уже мало что удивляло, как присутствие «виртуозов» в Сикстинской Капелле, так и прекрасных девушек, переодетых «виртуозами», а также певцов с незаурядными математическими способностями. Однако вчерашнее посещение комнаты Доменико окончательно меня добило. Нет, не платья и не корсеты, а нечто гораздо более странное и необъяснимое бросилось мне тогда в глаза. Когда я выкуривал крысу из-под кровати, я обнаружил на полу предмет, которого точно не должно быть в восемнадцатом веке — детская пластиковая заколка для волос, покрытая густым слоем пыли. Конечно же, я немедленно засунул артефакт в карман, чтобы потом подробнее исследовать его.

После мессы, закрывшись у себя в комнате, я достал из кармана результат раскопок под кроватью и внимательно его рассмотрел. Обыкновенная девчачья заколка, наподобие тех, что носила в детстве моя сестра Таня. Заколка была светло-голубого цвета, с блестящими вкраплениями и цветком из серебряного пластика. В любое другое время я бы не обратил внимание на такую глупость, но не сейчас. Чем дольше я её рассматривал, тем больше мною овладевала паника. Откуда, спрашивается, пластиковая заколка в восемнадцатом веке, причём под кроватью у римского «виртуоза»?!

Нет, Алессандро. Госпожа Логика смеётся над тобой и водит за нос, несмотря на твоё высшее техническое образование и почти красный диплом. Другого объяснения, кроме как «инопланетяне прилетели и оставили», я не нахожу. Или, как вариант, здесь до меня уже побывал кто-то из далёкого грядущего. Но вот кто? Не находя разумных объяснений найденному предмету, я решил пока «забить» на это дело и полностью переключиться на окружающую меня действительность, в которой, надо заметить, в последнее время тоже наметились проблемы. Увы, несмотря на свои познания в математике, физике и программировании и почти полную идиллию с компьютерной техникой, оказалось, что в психологии homo sapiens я напрочь не разбираюсь.

Вчерашняя выходка Адольфо Ратти вернула меня из состояния эйфории, в котором я пребывал с того момента, как чудесным образом стал солистом Сикстинской Капеллы, находясь в кругу таких же, как я. Вскоре, однако, выяснилось, что и «такие, как я» — тоже довольно разношёрстная публика. Далеко не все столь благородны и великодушны, как Доменико Кассини и далеко не все столь искренни, как Стефано Альджебри или тот же Антонино Спинози.

В первый день моего пребывания в Риме Доменико вскользь упомянул неких личностей, которые «мутят воду». Так вот одним из таких оказался внешне тихий и неприметный Адольфо Ратти. Булочка с орешками не была глупой оплошностью: этот сопранист целенаправленно и планомерно «убирал» конкурентов, подсовывая различного рода гадости. Так, например, некий Федерико Мартини, который являлся солистом до Алессандро Прести, имел пристрастие к алкоголю. А Ратти не упускал возможности угостить «друга» различными домашними настойками, которые готовила Клариче Ратти. В итоге, бедняга спился и к двадцати пяти годам потерял голос. Дальше был Алессандро Прести, который, как говорят, повесился. Перед этим он получил анонимную записку, в которой сообщалось, что его отца, преподавателя философии из Неаполитанской Консерватории, посадили за подозрительную деятельность околонаучного характера. В тот день по нотной библиотеке дежурил Ратти. Выводов я пока не делал, поскольку не имел доказательств, но решил держаться подальше от этого деятеля (а заодно и тех, с кем он общается).

Однако уже час прошёл, а Доменико всё не появлялся. Я решил подняться наверх и проверить, всё ли в порядке. Доменико в его комнате не оказалось, и я решил заглянуть в соседнюю, в которой никто не жил, и в которой я никогда не был.

Когда я открыл дверь, то увидел следующее: Доменико сидел в небольшом деревянном ушате, стоявшем посреди помещения и наполненном почти до краёв белой мутной жидкостью (должно быть, вода с молоком, подумал я). Вода доходила ему до ключиц, далее я не мог ничего разглядеть. Однако моё внезапно проснувшееся воображение, осознав себя Рембрандтом или, по меньшей мере, программой дополненной реальности, сразу же нарисовало мне продолжение: чуть выступающие, белоснежные ключицы мягко переходят в небольшую, но изящную и упругую грудь, а далее — в волнующий воображение гиперболический изгиб талии, расширяющийся книзу тангенсовой линией бёдер.

Представив всё это лишь на минуту, я поистине восхитился невероятной красотой «виртуальной богини», великолепным шедевром, над которым постарался мой «встроенный графический процессор». В то же время, я не испытывал тех ощущений, что так любят описывать в своих любовных письмах молодые поэты. Я не ощущал притяжения, свойственного физической страсти, мне не хотелось подойти ближе, наоборот, какая-то необъяснимая сила держала меня на расстоянии и заставляла лишь благоговейно созерцать воображаемую картину.

— Что ты хочешь, Алессандро, — томный, расслабленный голос Доменико вернул меня из мира иллюзий.

— Молодец, что решил принять ванну, весьма полезная процедура. А я думал, в восемнадцатом веке это не принято.

— Так и есть. Поэтому, никому ни слова, это мой маленький каприз. Тёплая вода успокаивает разум, а молоко с маслом лаванды смягчает кожу…

— По мне так не каприз, а вполне рациональное решение, — ответил я, пытаясь заглушить в себе недостойные мысли. — Но нам выходить давно пора. Это я так, напомнить пришёл.

В голове происходила мучительная борьба: с одной стороны, я ничего сейчас так не жаждал, кроме того, чтобы Доменико поднялся хотя бы на несколько сантиметров из мутной воды и, наконец, положил конец всем моим сомнениям и гипотезам. Но с другой… я боялся. Боялся узнать правду, потому что, если мои заключения неверны, то я даже представить не мог, что со мной будет.

— Я слежу за временем, — улыбнулся Доменико, достав откуда-то с тумбочки мои швейцарские часы с миллисекундной стрелкой.

— Эти часы отстают. Минут на двадцать, — нагло соврал я, потому что если этого товарища не поторопить, то мы, как всегда, опоздаем.

— Хорошо, сейчас буду собираться. А ты пока выйди в коридор и не мешай.

— Так я могу помочь, — вырвалось у меня, но я уже понял, что фраза была неудачной.

— Помочь? Интересно чем, — усмехнулся Доменико. — А если серьёзно, то принеси мне из гостиной зелёную шкатулку. Она стоит на полке.

— На которой? — уточнил я, мысленно записывая в свою «записную книжку детектива» очередную «улику», а именно, нечёткую формулировку положения вещей в пространстве.

— На третьей кажется… Но я могу ошибаться.

— Как скажешь, — ответил я и поспешил в гостиную.

Никакой шкатулки я так и не нашёл, ни на третьей, ни на второй, ни на первой полке. Вернулся в «ванную» с пустыми руками. Доменико уже был при полном параде — в костюме, шляпе и с тростью из чёрного дерева.

«Вот жук!» — подумал я, но вслух ничего не сказал. Специально ведь выслал с выдуманным поручением, чтобы я ничего не увидел. Точно, что-то скрывает, и я даже догадываюсь, что. Но не буду настаивать. Наверное, ещё не время. Она пока ещё не доверяет мне настолько, чтобы поделиться столь сокровенной информацией. И правильно делает. Потому что раскрытие этой информации со стопроцентной вероятностью будет иметь плачевные последствия, учитывая место работы Доменико. Теперь я понял его странное противоречивое поведение: работая на протяжении многих лет с такими «товарищами» как Адольфо Ратти, поневоле станешь нервным и скрытным.

— Нет слов, прямо царь, — с некоей иронией заметил я.

В голове промелькнула бредовая мысль: девушки в старинных мужских костюмах весьма привлекательны. Доменико лишь снисходительно улыбнулся.

— Нет, — говорю. — Не царь: император.

Мы прибыли в театр прямо к «третьему звонку» и едва успели занять места в бенуаре (если я ошибаюсь, поправьте меня) рядом с братьями Альджебри, как тридцать два музыканта грянули торжественную увертюру.

— Алессандро, слушай внимательно скрипичное соло в третьей части увертюры: ведь первую скрипку сегодня играет наш отец, — с гордостью сообщил Стефано Альджебри, в то время как Карло, в основном, помалкивал, будучи занят тем, что пересчитывал кресла в партере. Доменико вовсе было не до чего: хоть внешне он казался спокойным, но в глазах явно читалась паника, связанная с предстоящим визитом к маэстро Сарро.

Сегодня я решил не думать ни о чём, лишь насладиться прекрасной музыкой и посмотреть красочное представление. О чём была опера, если честно, я так и не понял — очень уж запутанным оказался сюжет, пострашнее спагетти-кода, доставшегося молодым программистам в наследство от фортранщиков. Помню только, что в одной якобы любовной арии два высоченных «шкафа» вдруг начали соревноваться в длине и силе нот, и к концу арии так разошлись, что «виртуоз», игравший главного героя, начал вытеснять со сцены «виртуоза», игравшего главную героиню, пока бедняга, наконец, под неистовые крики публики не свалился в оркестр.

Да, думаю, здесь обстановка совсем, как на ринге: зрители орут какие-то невообразимые лозунги, боксёры постоянно нарушают правила, а их за это не наказывают. Похоже, за триста лет мало, что изменилось.

Весь этот хаос каким-то неожиданным образом стих, когда на сцену вышел Каффарелли. Напудренный, загримированный, в высоком парике и пышном платье, пятнадцатилетний «виртуоз» Майорано в роли Альвиды напоминал фарфоровую куклу. Но, когда эта «Мальвина» открыла рот, поток чистейшего, идеального вокала буквально снёс крыши всем присутствующим в зале. Ария длилась минут десять, но за эти десять минут исполнитель эпизодической женской роли окончательно отправил в фоновый поток отодвинул на задний план даже Primo Uomo, не говоря уже об остальных артистах.

Каффарелли взял заключительную ноту и, словно разгоняющийся скоростной поезд, стремительно и напористо повёл её вверх, усиливая мощность и сокрушая по дороге всех и вся. Народ спятил. Буря аплодисментов и грохот падающих без сознания тел смешались с бессвязными воплями. Я оглянулся по сторонам: Доменико, сидевший рядом со мной по правую руку, в восторге наблюдал за пением неаполитанского монстра, а сидевший слева незнакомый старик рыдал в голос, стучась головой о бортик бенуара. Да, поистине Каффарелли величайший певец всех времён и народов!

Возможно, я бы тоже присоединился ко всеобщему безумию, но, к сожалению, голос Каффарелли не смог завладеть моим сердцем: этот никчёмный ресурс уже был захвачен другим потоком — не столь сильным, но таким чарующим и… до боли родным голосом Доменико.

Спектакль закончился, зрители расходились по своим домам, братья Альджебри дождались отца и тоже отправились домой. В зале остались только я и Кассини.

— Пора, — вздыхает Доменико, глядя на часы с миллисекундной стрелкой.

— Что ты так переживаешь, не зуб вырывать же идёшь, — попытался я его приободрить. Но Доменико по-прежнему пребывал в меланхолии, если не депрессии. — Будешь хорошим мальчиком, я тебе мороженое куплю по дороге. Лимонное.

— Не хочу никакого мороженого. Хоть бы уже, наконец, вызвали.

Тут, к нашему счастью, явился скрипач из оркестра и жестом показал следовать за ним. Пройдя по длинному коридору, мы, наконец, оказались перед невысокой дверцей. Кабинет композитора, подумал я.

Маэстро Сарро сидел в дальнем углу коморки за клавесином и, вероятно, что-то сочинял. Как выглядел композитор, я уже напрочь не помню, помню только длинный серый парик. Когда мы вошли, маэстро прекратил играть и, встав из-за инструмента, направился к нам навстречу.

— Кого я вижу, малыш Доменико! — воскликнул композитор.

— Добрый вечер, маэстро Сарро, — с лёгким поклоном Доменико поприветствовал своего великого тёзку.

— А ты почти не изменился с шестнадцати лет… С тех самых пор, как оставил Неаполитанскую Консерваторию.

Что? Доменико учился в Неаполитанской Консерватории? Но он мне об этом не говорил. Посмотрев на друга, я обнаружил, что на его щеках начали проступать красноватые пятна. Так всегда происходило, когда он нервничал.

— Маэстро, право, я весьма сожалею…

— Мне всё известно, мой мальчик, — вздохнул композитор. — Ты ни в чём не виноват. И принял благородное решение, пожертвовав карьерой ради ближних. Теперь же тебе воздастся за твоё благодеяние.

Пожертвовал карьерой ради ближних? Тут до меня начал доходить смысл слов композитора: в шестнадцать лет Доменико потерял отца, тогда же родились близнецы Эдуардо и Элиза, и бедная синьора Кассини осталась совсем одна с двумя младенцами на руках. А Доменико, вместо того, чтобы продолжать учёбу, принял решение вернуться в Рим, в Сикстинскую Капеллу, дабы оказать посильную материальную помощь матери. Что я могу сказать, смелый и благородный поступок. Человек, лишённый способности иметь детей в угоду блистательной карьеры, отказался от последней, явив пример истинной христианской добродетели.

— Простите, маэстро, что я пришёл. Мне не следовало…

— Как это не следовало! Если даже такой несносный и требовательный к себе и к другим певец, как Каффареллино, высоко оценил твоё пение, то что говорить об остальных, о слушателях, в конце концов? И хоть Каффареллино редкостный негодяй, но в отсутствии музыкального вкуса его не упрекнёт даже сам маэстро Порпора. Итак, давайте же приступим к тому, для чего мы, собственно, здесь и собрались. Доменико Кассини, спой мне фрагмент из твоей любимой арии.

— С превеликой радостью, — ответил Доменико. — Я могу сесть за инструмент?

— Нет, этого делать не стоит. Я хочу увидеть, как ты смотришься со сцены. А этот мальчик, полагаю, твой ученик? — маэстро бросил взгляд на меня, всё это время молча стоявшего в дверном проёме.

— Так точно, — ответил я за Доменико, который так переволновался, что даже не смог ответить на вопрос. — Только я уже давно не мальчик: мне двадцать три.

— О, так вы тоже кастрат! — явно обрадовался Сарро, услышав мою речь.

— Да вот, угораздило, —мрачно ответил я. — Но как певец я так себе… Я вообще по профессии инженер.

— Это неважно. Вас я тоже прослушаю, но после Доменико. Теперь же, я попрошу вас оказать услугу — сыграйте своему учителю на клавесине.

— Не вопрос, — ответил я.

— Прекрасно. Прошу.

— Что будешь петь? — усаживаясь за инструмент, шепнул я Доменико.

— Не знаю, я, по-моему, всё забыл…

— Тогда спой то потрясающее произведение, которое ты сочинил позавчера утром. Ведь именно его слышал и оценил Майорано.

— Попробую вспомнить, — вздохнул Доменико. Я сел за клавесин и подобрал на память первый аккорд. Доменико начал петь. О, это было невероятно. Я словно растаял как растворимая соль в воде, в голосе маэстро Кассини, в этот момент для меня существовал лишь его голос и едва слышный, хрустальный звон клавесина. Наконец Доменико закончил арию, и маэстро Сарро воскликнул:

— Браво, синьор Кассини! Считай, что с этой самой минуты ты солист театра. Завтра же я сообщу директору, дальнейшие переговоры будут с ним. А я всячески поспособствую, чтобы тебя приняли.

— Маэстро, я не знаю, как вас благодарить, — на глазах Доменико выступили слёзы.

— Начинается, проворчал я, — но композитор лишь улыбнулся:

— Споёшь арию Цирцеи в моей следующей опере.

При этих словах у Доменико загорелись глаза. Похоже, твоя мечта о женской роли в опере наконец-то осуществится. Надеюсь, что твоё появление на сцене в таком виде полностью не лишит меня способности думать.

— А теперь я бы хотел прослушать вас, — маэстро Сарро обратился ко мне.

— Маэстро, полагаю, не стоит тратить драгоценное время на столь посредственного певца.

— На что стоит тратить драгоценное время, решаю я, — резко ответил композитор и велел мне петь арию.

Теперь уже Кассини сел за инструмент, чтобы аккомпанировать своему горе-ученику. Я спел арию Париса из очередной оперы о прекрасной Елене и Троянской войне, авторства Алессандро Кассини. Надо сказать, с первой же ноты я жутко нервничал, поэтому, чтобы не сорвать голос и тем самым не облажаться, решил не применять никаких мелизмов и прочих вокальных украшений, спев всё ровно и не очень громко.

— Весьма приятный голос, хотя и малоэмоциональный. Но, побольше практики — и можно брать в театр. По сути, вам нужно лишь подтянуть верхние регистры.

«Регистры процессора» — пронеслось в голове. Но вслух я сказал следующее:

— Для меня уже большая честь петь в Капелле, на большее я не способен.

— Это всё отговорки. Впервые вижу сопраниста, который не стремится петь в опере.

— Алессандро просто очень скромный мальчик, но уверяю, что если с ним позаниматься подольше, то его смело можно брать в оперу.

— Ну да, как же, с непременным дебютом в женской роли, — вырвалось у меня.

— Не беспокойтесь, Алессандро, это необязательно. Тем более для вас. Видите ли, на женские роли берут обычно совсем юных певцов, с ангельской внешностью и изящными, женственными манерами. Вы же, несмотря на худощавое телосложение и мягкие черты лица, не будете гармонично смотреться в образе героини, ибо ваше поведение и манеры я нахожу даже чересчур мужественными для певцов-сопрано. Холодный взгляд, угрюмое лицо, не особенно подвижная мимика, чёткие, резковатые движения. Но вот внешность, надо сказать, у вас достаточно интересная, не типичная для итальянца. Вы с севера Европы?

— Да, синьор, из Санкт-Петербурга.

— Я так и подумал, — с лёгкой усмешкой сказал композитор. А в глазах явно прочиталось «русский варвар, что с него взять». — Но, знаете, вы хорошо будете смотреться в образе какого-нибудь скандинавского воина.

Таким образом, Доменико принимали в театр уже сейчас, а меня пока отправили доучиваться. Мы покинули театр почти ночью, Доменико радовался, как ребёнок, получивший подарок от Деда Мороза. Что же касается меня… С удивлением я обнаружил, что впервые в жизни порадовался за другого человека.

Глава 12. Неожиданное признание и новые вопросы

Вечером следующего дня я и Доменико были приглашены принять участие в концерте, который устраивал маэстро Альджебри, в связи с чем Доменико превзошёл себя, пообещав разбудить меня около двух часов ночи, чтобы успеть выучить новую арию. Что ж, синьор Сомнамбула, в благодарность за моё хроническое недосыпание, получайте «приятный» сюрприз. Дело в том, что накануне я как раз выстирал все свои вещи и был вынужден отправиться в объятия Морфея полностью раздетым. Заодно посмотрим, какова будет реакция маэстро на жалкое подобие Давида Микеланджело, пригодное, разве что, для изучения человеческого скелета.

Как я и ожидал, Доменико явился по мою душу со свойственной итальянцу «пунктуальностью» — в три двадцать пять. Услышав шаги, я сбросил одеяло и сделал вид, что сплю.

— Алессандро, пора вставать, — послышался знакомый мягкий, но строгий голос. Со свечой в руке Доменико зашёл в комнату и остановился (я это понял даже с закрытыми глазами, так как стук каблуков по каменному полу смолк в районе двери).

— Нет, не может быть. Я сплю или схожу с ума, — услышал я взволнованный шёпот.

Неожиданно, подумал я. Признаюсь, я ожидал от «виртуоза» совсем другой реакции — возмущения или чего-то подобного. Однако глаза я по-прежнему не открывал.

— Господи, за что мне такое искушение? Что я такого совершил, что теперь вынужден мучиться, созерцая живое воплощение своих недостойных желаний?

Что?! Я не ослышался? Меня бросило в холодный пот при этих жутких словах, показавшихся мне жесточайшим сарказмом. Эта женщина надо мной издевается, прикидываясь «виртуозом», а затем так бессовестно врёт, картинно восхищаясь ущербным телом кастрата-дистрофика?! Нет, право, это уже даже не смешно.

Как же тебе не стыдно, подумал я, не зная, что мне и делать: открыть глаза и сказать, что я всё слышал или вовсе сделать вид, что без сознания. В конце концов, я всё-таки решился на первое.

— Браво, Доменико, — открыв глаза, ответил я. — Стихи Микеланджело? Или Шекспира?

— Ах ты, негодяй! Подслушивал! — Доменико не на шутку рассердился.

— Подслушивал? Да тебя на другом берегу Тибра слышно! Что за спектакль? — уже по-настоящему возмутился я, вставая с кровати и заворачиваясь в простыню, перебросив один конец её через плечо, подобно одеянию римских патрициев.

— Не твоё дело, — проворчал маэстро, опустив глаза.

При блёклом свете свечи я заметил, как горят его щёки. Не могу поверить, что столь жалкое зрелище могло вызвать у тебя какие-либо эмоции. Или, может быть, ты никогда не видела обнажённых парней, за исключением тех 3D-атлетов с потолка Сикстинской Капеллы?!

— Что ж, не буду беспокоить ваше величество, — невозмутимо ответил я, хотя и пребывал в крайнем замешательстве: сколько можно водить меня за нос?

— Прекрасно. А теперь одевайся и марш в гостиную, репетировать.

— Командуй своим младшим братом Эдуардо, но не мной. Я тебе не ребёнок.

— Да ты хуже, ведёшь себя, как младенец. Никакой совести.

— Причём здесь совесть? Пусть ты и хозяин здесь, это не даёт тебе права без стука врываться в комнату ко взрослому человеку и при этом ещё и ругать его.

Вспомнились слова цирюльника Фигаро: отколотить человека, да на него же ещё и сердиться, — вот черта поистине женская! Да, Доменико, я окончательно тебя раскусил.

— Что за идиотская улыбка? — раздражённо спросил Доменико, нервно теребя в руке чётки из муранского стекла.

— Мне всё известно. Я знаю больше, чем ты думаешь, — с таинственным видом сообщил я, приблизившись к маэстро и взяв его за руку. Нет, на этот раз я намерен поставить все точки над «v»*.

— Поздравляю. Ты, как всегда, узнаёшь всё последним. Это известно всей Капелле, — нервно усмехнулся Доменико, убрав свою руку из моей.

Как?! То есть, запрет на пение женщин в хоре не более чем формальность, которая на деле не работает? Я в шоке.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, ни для кого не секрет, что мне нравятся юноши. Но не такие грубияны и растяпы, как ты.

Как же, подумал я. Конечно тебе нравятся юноши, ты ведь даже не похожа на лесбиянку, в отличие от старика Ардженти!

Доменико развернулся и, хлопнув дверью, вышел из комнаты, оставив меня в полной растерянности: ведь долгожданной правды я так и не узнал. Сложный человек, подумал я. И непредсказуемый.

Одевшись, я спустился в гостиную. Доменико сидел за клавесином и остервенело играл какой-то немыслимый ужас в стиле прелюдий Шостаковича. Ясное дело, человек нервничал.

— Не нужно на меня злиться. Я никому ничего не скажу, — я подошёл к Доменико, но тот даже не поднял на меня глаза.

— Сегодня распевайся сам, у себя в комнате. Я хочу побыть один, — отрешённо ответил маэстро.

— Как скажешь. Не буду мешать.

По дороге в Капеллу Доменико не произнёс ни слова, что было не характерно для него. Синьор Кассини был бледен, как луна, и явно чем-то обеспокоен. Неужели я до такой степени шокировал «виртуоза» своим дешёвым спектаклем?

— Доменико, ты, случаем, не заболел? — совершенно искренне поинтересовался я, когда мы оказались в стенах закрытого города.

— Не заболел.

— В чём дело тогда? Чем я так напугал тебя? Тем, что ты сам каждый день видишь в зеркале?

— Хватит, замолчи, — Доменико заткнул пальцами уши — плюс один пункт в «книгу детектива»*.

— Извини, дружище, но я иногда тебя не понимаю. А от некоторых вещей, так или иначе связанных с тобой, у меня вовсе волосы становятся дыбом.

— Они и так у тебя дыбом, — заметил Доменико. — А по поводу странных вещей, я советую вообще о них не заикаться.

— Хорошо, но как ты объяснишь вот это? — я аккуратно вытащил из кармана завернутую в носовой платок найденную под кроватью пластиковую заколку и, развернув её, показал Доменико. «Виртуоз» побледнел ещё больше и в ужасе прошипел:

— Где ты её нашёл?

— У тебя под кроватью, — как можно тише ответил я.

— Немедленно убери, я не знаю, что это такое! — Кассини замахал руками, а в глазах его прочиталась паника. Что-то этот предмет для тебя значит, но вот что, я понять не мог.

— Да, конечно, — спокойно ответил я, убирая заколку обратно в карман. — Зато я знаю, что это. В моём мире этот предмет юные синьорины используют как украшение для волос.

— Я что тебе говорил?! — возмущённо прошептал Доменико. — Ни слова о твоём мире, особенно здесь. Кто-нибудь услышит и всё, конец нам обоим.

Открыв дверь на лестницу, мы столкнулись с невероятно обеспокоенным Карло Альджебри.

— Что случилось? — удивлённо спросил Доменико.

— Парни, вы не видели Стефано? — обеспокоенно ответил вопросом на вопрос Карло.

— Разве вы не вместе пришли?

— Нет. Его с вечера не было дома. Я обшарил весь Рим, но не нашёл брата!

— Это серьёзно, — ответил я. — Когда ты последний раз его видел?

— Вечером, после богослужения, брат сообщил, что его пригласили на чашку кофе, и ушёл. И до сих пор не вернулся. Наверху маэстро Фьори опрашивает хористов, не видел ли его кто-нибудь из них.

— Не переживай, Карло. Твой брат обязательно найдётся. После мессы мы вместе отправимся на его поиски.

Однако этого делать не пришлось. За несколько секунд до того, как хор грянул первый аккорд, на хоры врывается Стефано Альджебри. Вид у него был помятый, а сам он выглядел очень бледно.

— Стефано! Ты где был, каналья?! — брат-близнец бросился его обнимать.

— Неважно, — вяло ответил Стефано. Видно было, что парню нехорошо.

— Тихо всем! — прошипел Фьори. — Услышат же!

Стоя рядом со Стефано, я с опаской поглядывал на него. Сопранист производил такое впечатление, будто всю ночь на нём, по меньшей мере, пахали. Выглядел он до ужаса плохо. В какой-то момент мой сосед по партии качнулся и в следующую секунду упал без сознания.

— Что, попил кофейку? — раздражённо спросил Доменико, помогая мне поднимать с пола горе-математика и приводя его в сознание.

— Попил, — слабым голосом ответил Стефано.

Впоследствии я узнал, что Стефано в тот вечер как раз нанёс визит той очаровательной синьоре, которая, видимо, соскучившись по мужским объятиям в отсутствие своего равнодушного старика-мужа, выкачала из бедного сопраниста последнюю энергию.

После мессы ко мне вновь подошёл Флавио Фраголини, который всегда проявлял живой интерес ко всему, что я делал.

— О чём говорили достопочтенные синьоры солисты? — вкрадчиво спросил он. О, ужас, неужели подслушивал?

— Ни о чём, Доменико интересовался, чем украшают свои длинные русые волосы девушки из моей страны, я сказал, что не помню.

— Разве? А я разобрал только «кто-нибудь услышит и конец нам обоим», — с широкой улыбкой сказал Фраголини.

— Точно, — ответил я. — Это по поводу стихотворения «Мой мир», которое я сочинил вчера вечером на музыку синьора Кассини. Мне понравилось, а вот Доменико сказал: «В помойку!»

Я нагло врал, но у меня не было выбора. Я сам скрывал своё происхождение, но теперь ещё выяснилось, что и Доменико что-то скрывает. Поэтому, чтобы не вызывать подозрений, я и придумал всю эту чушь.

— О, так вы поэт! — воскликнул Флавио. — Это прекрасно. И кто же вдохновляет вас на творчество? Кто ваша прекрасная муза?

— Меня вдохновляет лишь музыка, — ответил я, и в каком-то смысле это было правдой.

— Весьма похвально, — вновь улыбнулся Флавио, но мне не понравилась эта натянутая улыбка. — Значит, вы не из тех «виртуозов», которые столь порочны, что смеют искать вдохновения в женской красоте, — при последних словах Флавио поморщился. Да уж, думаю, либо ханжа, либо с приветом.

— Женская красота тоже бывает разная, — отвечаю я. — И она необязательно порочна. Есть чистая красота, к которой стремились величайшие художники. Взгляните хотя бы на Мадонну Рафаэля.

— Не сравнивайте шедевр Рафаэля с греховной прелестью реальных женщин! Они недостойны любви прекрасных «виртуозов».

— Это «виртуозы» недостойны любви прекрасных женщин, — жёстко возразил я, вспоминая все свои неудачи на любовном фронте.

— Зато «виртуозы» достойны настоящей мужской любви, — ответил Флавио.

— Вы имеете в виду мужскую дружбу? — на всякий случай уточнил я.

— Нет, я имею в виду «благородный грех», — возразил племянник кардинала. — Я думал, что Доменико уже объяснил вам, что это такое.

Судя по выражению лица, Флавио постепенно из примерного мальчика превращался в какого-то злобного тролля, с большим трудом скрывающего свою злость и досаду.

— Слышал я, что это. Так вот я вам скажу. Грех по определению не может быть благородным. Грех подобен червяку, съедающему душу изнутри. Так говорил мой крёстный отец, монах Филофей.

— Странное имя, — весьма странно улыбнулся Флавио. — Ваш крёстный отец — грек?

— Нет, тоже русский как я.

— Но ведь его имя не католическое. Каким образом он мог быть вашим крёстным?

— Таким, что я крещён в православной церкви, — назойливый собеседник уже начал порядком меня раздражать, и я решил сказать правду.

Флавио на минуту замолчал, видимо, поступившая информация была для него неожиданной.

— О, это весьма интересно. Хорошего вам дня, синьор Фосфоринелли, — с той же натянутой улыбкой пожелал Флавио.

— И вам того же, синьор Фраголини, — так же вежливо ответил я, не задумываясь о последствиях нашего разговора.

Комментарий к Глава 12. Неожиданное признание и новые вопросы Расставить точки над «v» — главный герой, по-видимому, вспомнил «золотые» студенческие годы и ощутил ностальгию по дифференцированию скорости (в физике, в отличие от математики, производная обозначается точкой над дифференцируемой величиной).

Считается, что девушки затыкают уши пальцами, а парни — ладонями.

Глава 13. В царстве алгебры и гармонии

К вечеру мы, наконец, явились к маэстро Альджебри, который жил в большом доме в центре Рима, недалеко от Пантеона. Помимо самого маэстро, близнецов и дочери Чечилии, в доме проживала донна Чечилия, мама композитора и его старший сын, архитектор Никколо, вместе с женой Анной Марией и шестью сыновьями. С порога меня оглушил жуткий гвалт этих маленьких разбойников.

— Доменико, мы не ошиблись адресом? — в ужасе вопросил я. — Здесь всегда так шумно?

— Нет, не ошиблись. Привыкай, — улыбнулся Доменико.

— Доменико Кассини! — сам композитор вышел нас встречать.

Маэстро Альджебри был высоким, массивного телосложения человеком лет шестидесяти, с орлиным носом и копной кудрявых, некогда чёрных, но уже поседевших волос. Одет он был весьма скромно: в костюм из простой ткани цвета #A0522D (тёмно-оранжевый или бежевый). На носу он носил пенсне, а когда поднимался по лестнице, опирался на трость с набалдашником в виде орлиной головы.

— Невыразимо счастлив вновь присутствовать в храме Аполлона, — улыбнулся Доменико. — Разрешите представить вам моего ученика, Алессандро Фосфоринелли.

— Премного наслышан о вас, Алессандро. Как мне известно, вы тоже занимаетесь математикой?

— Это так, маэстро. Музыка и Математика, как две родные сестры, ещё в раннем возрасте завладели моим сердцем, и я теперь всецело принадлежу обеим.

— Очаровательно! — засмеялся композитор. — Главное, чтобы не сильно ревновали друг к другу. Прошу, проходите в гостиную. Концерт вот-вот начнётся.

Мы прошли в гостиную, представлявшую собой весьма просторное помещение, в дальнем углу которого стоял клавесин. На стенах висели пёстрые ковры, а по периметру комнаты располагались диваны и кресла с каким-то ярким восточным орнаментом. В кресле между клавесином и диваном сидела приятная пожилая дама, должно быть, донна Чечилия. С другой стороны дивана на табурете сидел Никколо Альджебри, высокий, черноволосый человек на вид лет тридцати пяти, и тоже с орлиным носом, как у отца, одетый в костюм цвета #000080 (почти как у меня). Архитектор увлечённо чертил что-то на бумаге. На диване же восседала очаровательная молодая женщина в, так сказать, интересном положении, должно быть, его жена. На руках она держала ребёнка примерно одного года от роду, который постоянно вопил и вырывался, норовя ударить по носу своего трёхлетнего брата. По комнате носились четверо сорванцов лет примерно от девяти до тринадцати, лупя друг друга по голове папками для нот.

Да, думаю, такой же точно дурдом творился в доме у моей сестры Ольги, когда я единственный раз приехал к ней домой, в Хельсинки, чтобы переночевать перед одним ранним рейсом в Дрезден, где я должен был прослушиваться в один частный камерный театр, которым руководил друг моего отца.

Приехал я ранним вечером. Меня сразу обступили трое очаровательных светловолосых «снусмумриков»*, как сестра часто называла своих сыновей и сразу потащили в комнату играть в настольный футбол. Вроде бы ничего не предвещало неприятностей. Вскоре с работы пришёл её муж, Алтти, угрюмый светловолосый парень двухметрового роста, и мы все вместе сели за стол.

Спустя какое-то время Ольга пошла укладывать спать младшую дочь Ловису, «снусмумрики» тоже убежали к себе в комнату, а мы с Алтти остались за столом.

— Some beer? — с акцентом по-английски предложил дорогой зять. Чем меня всегда радовал Алтти, так это тем, что ему, похоже, было абсолютно наплевать на любые недостатки собеседника, будь то слепой, хромой или такой как я.

— No, please, — я вынужден был отказаться от «смертельно опасного» для меня напитка, но обижать «родственника» тоже не хотелось. А у меня как раз с собой были три бутылки перцовой водки, предназначенные в подарок директору театра.

В итоге, всё кончилось очень плохо: директор остался без подарка и без артиста, Алтти, у которого, оказывается, была непереносимость крепкого алкоголя, уронил сервант, разбив дорогущую коллекцию амёбообразных разноцветных ваз дизайна Альваро Аалто, а заодно и сломал себе нос. Я же вообще проснулся около двух часов дня, в помойном ведре и с разбитой губой, опоздав на все возможные рейсы. После этого случая старшая сестра больше меня на порог не пускала.

Пока маэстро любезно представлял меня всем своим родственникам, Доменико подошёл к Анне Марии Альджебри и присел рядом с ней на диван.

— Узнал меня, малыш Челлино? — улыбнулся Доменико, обращаясь к сыну Анны, Марчелло.

— Конечно узнал, — ответила синьора Альджебри. — Челлино, поздоровайся с крёстным.

Мальчишка обрадовался и захлопал в ладоши, а Доменико осторожно взял его на руки и посадил к себе на колени, нежно обнимая и целуя в щёки. Признаюсь, я впервые видел такое искреннее проявление ласки к чужому ребёнку.

Несмотря на царивший в доме хаос, концерт всё-таки начался. Первым выступил, конечно же, хозяин дома, сыграв на клавесине свой новый цикл сонат. Далее был дуэт Карло Альджебри и Доменико, который ему также и аккомпанировал. Дуэт был странный, они просто по очереди пели различные числовые последовательности, чем приятно меня удивили. Всё это время я сидел в кресле справа от Никколо Альджебри.

— А где же ваш брат Стефано? — шёпотом поинтересовался я у Никколо.

— В комнате у себя. Отец его выдрал и запер на сутки. Пусть в себя приходит после вчерашних подвигов. Не беспокойтесь, через час отец его выпустит из-под домашнего ареста.

Да уж, думаю я. Строгие порядки были в то время, а я ещё сердился, когда родители сделали мне всего лишь выговор после того, как я напился и прогулял учёбу.

На середину комнаты вышли три старших внука маэстро — Джованни, Антонио и Джулио, и под аккомпанемент своего дедушки спели трёхголосный канон. Как я позже узнал, одиннадцатилетний Антонио уже был virtuoso, а вот девятилетнего Джулио, обладавшего потрясающим, почти инструментальным дискантом, никто не мог уговорить последовать примеру брата. Он просто ложился в коридоре на пол и со слезами умолял его не трогать. Бедный парень!

— Алессандро, — тихо обратился ко мне Доменико, когда мы вышли в коридор репетировать дуэт. — У меня будет к тебе просьба. Я как раз сейчас занимаюсь вокалом с маленьким Джулио и планирую вырастить из него выдающегося сопраниста, поскольку мальчик достаточно одарённый. Но, как назло, Джулио наотрез отказывается делать операцию. А насильно заставлять его маэстро не хочет.

— Джулио сам должен решить, нужно ему это или нет, — холодно ответил я. — Это ведь очень рискованное дело.

— Кто не рискует, тот не пьёт кьянти! — весьма эмоционально возразил Доменико. — Какие могут быть возражения?

— Такие, что не каждый к этому готов. Может получиться так, что Джулио потеряет голос и будет проклинать всех родственников, а заодно и нас с тобой, за то, что уговорили сделать с ним это.

— Почему ты защищаешь его глупые высказывания? Знаешь, я даже не представляю, что было бы, если бы мне не сделали операцию. Страшно подумать, я бы выглядел как Никколо и у меня был бы ужасный скрипучий бас! Фу, это отвратительно!

— Ну да, а ещё шестеро неугомонных балбесов впридачу, — добавил я, решив немного подколоть друга.

— Если честно… Не имею ничего против шестерых балбесов. В этом смысле я немного завидую Анне Марии. Но мне, увы, это больше не светит.

Больше не светит? Вот ты и проговорился! Значит, ты, Доменико, прекрасная женщина, которая по каким-то причинам не может иметь детей. Картина немного прояснилась, но не до конца.

Следующим номером был наш с Доменико дуэт, который вследствие утренней вспышки непонятно чего мне пришлось учить в своей комнате одному. Тем не менее, с произведением мы справились.

В общем, выступили все, за исключением архитектора, его жены и старшего сына Паоло: первый не обладал музыкальным слухом, вторая происходила из столь правоверной католической семьи, что даже заикнуться боялась на тему музыки, ну, а третий переживал период мутации. По понятным причинам в концерте не участвовали два младших внука маэстро, хотя и подпевали нашему дуэту.

— А теперь, внимание, конкурс, — объявил маэстро Альджебри. — Кто дольше протянет ноту. Участвуют все присутствующие «виртуозы», за исключением пока что маленького Тони.

— Я тоже хочу участвовать! — обиженно крикнул Антонио Альджебри.

— Всему своё время, bambino caro, — Доменико подошёл к мальчику и приобнял его за плечи. — А пока тебе предстоит ответственное дело: ты будешь вот по этим часам считать миллисекунды и записывать их.

Парень согласился и, взяв те самые часы из рук Доменико, с серьёзным видом сел на диван, с интересом разглядывая диковинные часы. В это время в гостиную спустился Стефано. Он дружески поприветствовал нас, но, судя по выражению лица, настроен он был решительно.

— Доменико, может я не буду участвовать? — шепнул я на ухо маэстро Кассини. — Не очень-то хотелось бы опозориться.

— Не думаю, что Стефано после вчерашнего сможет дотянуть ноту до минимума, — покачал головой Доменико. — Но даже если и сможет, не сдавайся. Вспомни наш урок два дня назад, ты ведь прекрасно справился с задачей.

— Ладно, как скажешь. В конце концов, я ведь всего лишь инженер.

— Не оправдывайся. Инженерное мышление наоборот должно помогать, а не мешать в вокальном исполнительстве. Но всё-таки не забывай и об эмоциях.

Конкурс начался, нас опять поделили на две группы: альтам досталась нота «фа», а сопрано — «ля» второй октавы. Признаюсь, я даже немного волновался, как на настоящем спортивном соревновании, например, по лёгкой атлетике, которой занимался в детстве.

— Доменико Кассини против Карло Альджебри! — объявил маэстро.

Оба «виртуоза» вышли на середину комнаты и одновременно затянули свою ноту. Конечно же, монстр Доменико перепел Карло и с ослепительной улыбкой и высоко поднятой головой прошествовал к дивану, где ему в восторге рукоплескали Анна Мария и маленький Челлино.

Далее настала очередь меня и Стефано. Как и говорил Доменико, сопранист всё ещё выглядел неважно, но старался не показывать виду. Я хотел как-то приободрить товарища, ведь ему и так сегодня утром досталось по первое число. Поэтому я решил устроить ничью.

— Стефано Альджебри против Алессандро Фосфоринелли!

Выйдя на середину комнаты, мы, пожав друг другу руки, начали своё вокальное состязание. Стефано начал петь негромко, и даже не наращивая мощность звука. Мне стало жаль парня: голос звучал неровно и казался каким-то усталым. Зато меня как будто прорвало: я вдруг почувствовал, что мне всё нипочём и лишь пел, получая невероятное удовольствие от своего уже «прокачанного» высоковаттного голоса, который сносил мне крышу своими высокими частотами и невероятной мощностью. Да, думаю, это ощущение стоило той цены, что я заплатил в детстве.

— Стоп! — взволнованный крик маэстро вернул меня с небес на землю. Придя в себя, я понял, что до того увлёкся собственным голосом, что забыл обо всём на свете. Даже про мысленно обещанную ничью. Занесло так занесло, так и в маразм на почве мании величия впасть несложно.

— Осмелюсь заметить, синьор Фосфоринелли, — маэстро внимательно сверил количество миллисекунд, записанных Антонио, — вы победили.

— Поздравляю, Алессандро! — воскликнул Доменико и бросился меня обнимать, но я почему-то подался назад. — Слышали? Это мой ученик! Это моя школа! Дай я тебя поцелую, studente carissimo!

— Спасибо, не надо, — холодно отозвался я, поскольку не привык к такого рода проявлениям участия, свойственным южным народам. — Доменико прав, ведь своей победой я целиком и полностью обязан ему.

Несмотря на поражение, Стефано ничуть не обиделся. Он вообще был не обидчив, а сейчас только обрадовался моему действительно неожиданному успеху. А я лишь утешал себя тем, что конкурс шуточный, и серьёзно к нему относиться не стоит.

После концерта нас пригласили за стол, дабы разделить с семейством Альджебри скромную трапезу, за которой мы увлечённо обсуждали актуальные вопросы «современной» математики: в тренде сейчас были дифференциальное и интегральное исчисление, а главными математическими звёздами — Лейбниц и Ньютон. Примерно в эти годы появилось и вариационное исчисление.

— Алессандро, вам знакома фамилия Бернулли? — поинтересовался маэстро.

— О, да! — воодушевлённо воскликнул я, но потом несколько поник, потому что не мог похвастаться, что ещё в школе познакомился с творчеством этих выдающихся деятелей науки. — Вернее, я читал некоторые статьи Иоганна Бернулли. И решал задачу о брахистохроне. Просто так, из интереса.

— Весьма похвально. Так вот в прошлом году его сыновья Никколо и Даниэле уехали в Санкт-Петербург, дабы развивать математическую науку в Российской империи. Обоих я знаю лично.

Я чуть не задохнулся от волнения. Представить только, я сижу за столом с человеком, который, возможно, пожимал руки великим математикам. Маэстро сказал, что братья Бернулли в Питере. О, если бы я только мог попасть на Родину, я бы сделал всё возможное, чтобы встретиться с первыми академиками нашего города.

Доменико, не особо интересовавшийся математикой, начал параллельный диалог с Анной, обсуждая драгоценности из ювелирной лавки на площади Венеции. Вскоре мы плавно перешли к обсуждению музыки.

— Значит вы, Алессандро, согласны петь в моей новой опере? — поинтересовался маэстро.

— Это будет большой честью для меня, — как можно вежливее ответил я.

— Алессандро был бы прекрасен в образе аттической принцессы Филомелы, — добавил Доменико.

— О, нет, только не Алессандро, — засмеялся Стефано. — Никак не могу его представить в женской роли. Хоть убейте.

— Ну, а что, — я решил внести в это благообразное общество нотку абсурда и сарказма. — Я знавал одного певца и композитора, который всю жизнь пел женские роли. Басом.

— Что?! — импульсивный Стефано даже выронил вилку.

— Не смею врать. Зрелище было ещё то. А ещё я видел женщину с бородой…

— Хватит, Алессандро, — строго заметил Доменико. — У него очень богатая фантазия, маэстро.

— Это похвально, кто бы ты ни был, певец или математик, без фантазии ты всего лишь рядовой ремесленник.

Мы сидели за столом уже второй час. Маэстро немного выпил и пребывал в прекрасном расположении духа. Сейчас или никогда, подумал я, вспомнив обещание, данное Эдуардо.

— Синьор Альджебри, — осторожно спросил я. — А где же ваша дочь Чечилия, по красоте подобная богине Афродите?

— В своей комнате, выводит последовательность Фибоначчи в наказание за плохое поведение. Паоло, позови Чечилию! — крикнул маэстро.

Паоло, старший сын Никколо Альджебри, побежал звать свою юную тётю, а Доменико лишь вздохнул: по каким-то своим причинам он недолюбливал Чечилию. Как рассказывали мне близнецы Альджебри, Доменико и Чечилия одно время даже были лучшими друзьями, но потом из-за чего-то поссорились.

Через некоторое время девушка вышла из комнаты и, спустившись в гостиную, села за стол напротив меня. Посмотрев на неё, я подумал: а у тебя губа не дура, синьор Эдуардо Кассини. Хороша, не то слово: пухлые чувственные губы, большие миндалевидные карие глаза и густые каштановые брови, немного приподнятые к переносице, что придавало выражению её лица какую-то детскую невинность. При том, что Чечилия, как и все дети маэстро Альджебри, была достаточно высокой и крепкой для девушки своего возраста, она производила впечатление нежного и хрупкого создания. Но дело здесь было даже не во внешних характеристиках. Юная дочь композитора словно обладала какой-то невероятной энергетикой, заставляющей даже такого безнадёжного импотента, как я, чувствовать себя неловко в её присутствии.

Во время рассказа Карло о последних новостях в области дифференциального исчисления, Чечилия непроизвольно бросила на меня столь проникновенный взгляд, что я даже покраснел, поскольку в голову полезли мысли, которых вообще не могло появиться в сознании кастрата. В её присутствии я, возможно, впервые почувствовал себя… мужчиной? Всё бы ничего, если не принимать во внимание, что самой Чечилии не исполнилось даже семнадцати лет, а она уже успела свести с ума беднягу Эдуардо и двух завалящих сопранистов.

Я сидел за столом и не знал, куда мне провалиться. Смотреть прямо по курсу я не мог, встать из-за стола по понятным причинам тоже не мог, поэтому лишь молча смотрел в свою тарелку с листьями базилика.

Алессандро, ну куда это годится? Возьми себя в руки. Я собрался с мыслями и осторожно взглянул на Чечилию. Что-то странное было в её внешности, в её чертах. Потом она что-то сказала, и меня передёрнуло: этот мелодичный голос я не перепутаю ни с чем. Голос Доменико. И верхняя губа такой же формы. И улыбка. О, ужас, я, кажется, сошёл с ума!

К моему счастью, дочь композитора вскоре переместилась из моего поля зрения на диван и, взяв на руки младшего племянника, стала убаюкивать его какой-то чарующей песней. При виде юной девушки с младенцем на руках, у меня на глаза даже навернулись слёзы, настолько трогательной была эта сцена.

Наконец, маэстро Альджебри пригласил нас с Доменико в свой кабинет, дабы похвастаться большой научной библиотекой, разрешив вынимать из шкафа и смотреть книги. Затаив дыхание, я рассматривал старинные рукописи на латыни, которую немного знал с университетских лет. Там были и копии трудов древнегреческих математиков, и новые для того времени работы по вариационному исчислению, и даже описания различных физических опытов. Изучая наиболее «современные» на тот момент рукописи, я всё же не смог не обратить внимание на странную запись формул: вместо скобок — черта над выражением, вместо знака корня — буква «r» или ромб с острыми верхним и нижним углами. Сначала меня немного путала такая запись, но потом я привык к ней.

Маэстро был уже немного навеселе, и поэтому дальнейший разговор стал уже менее формальным.

— В нашей семье все в той или иной мере связаны с точными науками, — рассказывал Альджебри. — Любовь к постижению вещей через вычисления передаётся из поколения в поколение.

— Ваша дочь тоже посвятила жизнь науке? — спросил я.

— Нет, поскольку вскоре она должна будет посвятить жизнь Господу. На следующей неделе я отправляю её в монастырь.

— Что ж, она сама приняла такое решение, — весьма холодно заметил Доменико. — Моя сестра Элизабетта тоже склоняется к монашеству.

— Нет, это не её решение, — вздохнул маэстро Альджебри. — Это вынужденная мера, которую принял я в связи с невозможностью выдать её замуж.

— Почему невозможностью? Неужели в Риме не осталось парней, одни лишь «виртуозы»? — вырвалось у меня.

— Что за глупость, конечно остались! — засмеялся маэстро. — Но никто из них не возьмёт в жёны грешницу, побывавшую в грязных лапах отвратительного «виртуоза» Прести!

— Послушайте, Чечилия здесь не при чём. И я уверен, что найдётся юноша, который согласится сделать её своей супругой. Не сочтите за дерзость, но я сам бы с радостью это сделал, не будь я недостойным кастратом.

— Вы просто меня утешаете, — горько усмехнулся маэстро. — Думаете, я не люблю свою единственную дочь? Думаете, я хочу для неё плохого? Нет! Наоборот, я лишь хочу уберечь её от того зла, которое уже дотронулось до неё своими мерзкими щупальцами.

— Прекрасно вас понимаю, синьор. Но вам не кажется, что для Чечилии спасением будет счастливое замужество, а не строгие монашеские правила? Я был потрясён, с какой любовью и нежностью она обращается с племянниками. Это несомненно заслуживает уважения.

— Знаете, Алессандро… Я отдал бы всё на свете, чтобы только моя любимая дочь была счастлива. И если вы найдёте такого человека, который поспособствует этому, то я буду вам признателен до конца жизни.

— Маэстро, — я собрался с мыслями. — Мы с Доменико сделаем всё, что от нас зависит. Главное, чтобы наш кандидат пришёлся по нраву вашей дочери.

— Это уже дело десятое. Но вот кто…

— Например, Эдуардо Кассини, брат Доменико.

При этих словах маэстро Альджебри с удивлением воззрился на меня. А я мысленно уже чувствовал, как меня пинком выкидывают с лестницы.

— Синьор Фосфоринелли, вы нездоровы? — поинтересовался Альджебри.

— Я абсолютно здоров и отдаю себе отчёт в своих словах. С Эдуардо я занимаюсь математикой и готов заверить вас, что он очень хороший парень. И у них с Чечилией, как сказал Доменико, есть общие интересы.

— Да будь он хоть ангел, он не снизойдёт до того, чтобы взять в жёны грешницу.

— Господь учил нас прощать ближних, а не бросать в них камнями, ведь в каждой бочке мёда есть ложка дёгтя, — я даже сам удивился, откуда в моей циничной, окаменевшей голове возникли такие слова. — А Эдуардо слишком благороден, чтобы обращать внимание на недостатки окружающих.

— Это так, маэстро. А я хорошо знаю своего брата, — внёс свою лепту Доменико.

— Ничего не знаю, может быть вы и правы… Что ж, полагаю, надо поговорить с Эдуардо. Возможно, это будет непросто.

— Маэстро, — вновь обратился к нему Доменико. — Алессандро не составило труда найти общий язык с моим братом (что было удивительно, ведь до Алессандро он вообще не признавал кастратов), ему также не составило труда приучить Эдуардо к наукам. Точно также, я думаю, для него не будет трудным убедить Эдуардо в разумности нашего плана.

— С Эдуардо-то проблем не будет, — ответил я. — А вот Чечилия? Полагаю, нужно заручиться и её согласием.

— Ну это уже дело десятое. Я даже спрашивать её не буду, — проворчал Альджебри.

— Я мог бы поговорить с Чечилией, — вызвался Доменико.

— Нет, пусть это сделает Алессандро, — возразил композитор. — Слышал я ваши с ней разговоры, часа так на два, и всё ни о чём. Будто кроме её платьев больше обсуждать нечего! А здесь надо кратко и по делу.

— Хорошо, я пойду, — ответил я.

А сам думаю, надеюсь, что, оставшись наедине с этой маленькой Цирцеей, я не улечу с катушек, как товарищ Прести.

Комментарий к Глава 13. В царстве алгебры и гармонии Снусмумрик — персонаж книг о Муми-троллях финской писательницы Туве Янссон, человечек с круглым лицом и большими глазами.

Глава 14. Бездарный сват и начало нового расследования

Предварительно постучавшись, я вошёл в комнату Чечилии, где застал последнюю за рукоделием: синьорина Альджебри вышивала перевёрнутую циклоиду* на декоративной подушке.

— Прошу прощения за беспокойство, синьорина, — осторожно произнёс я, стараясь смотреть на наволочку из золотистого шёлка, а не на золотистый шёлк её магнитоподобного декольте.

Чечилия подняла голову и бросила на меня свой пронзительный невинный взгляд, цепляющий за самое сердце.

— Что вам угодно, синьор Фосфоринелли? — спросила Чечилия.

— Я, собственно… — волнение, испытываемое в присутствии этой девушки, мешало мне быстро сцеплять мысли в предложения. — Вижу, что решение вариационных задач вдохновляет вас на творчество. Я подумал, что был бы рад поделиться с вами некоторыми знаниями в этой области.

— Это так, синьор, — бойко ответила синьорина Альджебри. — Но отец не очень-то поощряет мои занятия. Он говорит, что склонность девушки к познанию влечёт за собой грех.

— В каком-то смысле он прав. Но я уверен, он имеет в виду вовсе не познание наук, данных нам в распоряжение Господом, а нечто совсем другое.

Я сам был не уверен в том, что говорю, однако, мне хотелось как-то приободрить девушку, которая, судя по всему, была по горло сыта всеми этими проповедями подозрительного содержания.

— Вас отец прислал? Зачем? Он ведь поклялся, чтобы до замужества рядом со мной не было ни одного мужчины, даже неспособного к деторождению, — эти слова Чечилия произнесла безо всякого смущения.

— Всё верно, но для меня он сделал исключение. Я не посмею и пальцем вас тронуть, милостивая синьорина, несмотря на вашу ангельскую красоту.

— О, знаю я вас, «виртуозов». Коварные существа, — кокетливо улыбнулась Чечилия. — С виду, так само благочестие, а как только дверь закроешь, так туда же.

— Я прекрасно знаю, о ком вы говорите. Но поверьте, нельзя, подобно тому, как силу измеряют в ньютонах, измерять характер «виртуозов» в «прести».

— Охотно верю. Но Прести тоже отец пригласил, заниматься со мною музыкой. А теперь рвёт на себе волосы: ах, какой нехороший Алессандро!

Девчонка с характером, подумал я, мысленно оценивая временную сложность поставленной передо мной «задачи разрешения»*. Похоже, что задача NP-полная, и большой вопрос, удастся ли вообще найти относительно быстрый алгоритм её решения. Но рискнуть стоило.

— Вы хотели бы выйти замуж? — наконец, рискнул спросить я, мысленно ругая себя за то, что вообще ввязался в это дело.

— Вы хотите сделать мне предложение? — совершенно по-детски, наивно ответила вопросом на вопрос Чечилия. И, не дождавшись, пока я что-либо отвечу, продолжила. — Стефано рассказывал, что в вашей стране возможны браки женщин с «виртуозами».

Ох уж этот Стефано! Вот, что называется, язык без костей. Говорит много и не по делу.

— Это было бы честью для меня, — ответил я. — Но только вам-то зачем такое жалкое подобие мужчины?

— Что вы, синьор Фосфоринелли, — засмеялась Чечилия. — «Виртуозы» такие очаровашки, словно ангелочки с рождественских картинок.

Ну конечно, думаю, особенно такие как Адольфо Ратти. Ангелочек с характером тролля.

— Это временное явление. До сорока лет выглядишь как мальчик, а после — как восьмидесятилетний дед. Сморщенный, с жёлтым лицом, трясущимся голосом и ужасным характером. Нужен вам такой муж?

— Синьор, не думайте, что я маленькая девочка, которая ничего не понимает. И прекрасно знаю, почему меня даже кастрат не хочет взять в жёны. Я вызываю лишь брезгливость и отвращение.

— Вы не правы, синьорина. Честно, не правы. Вы не виноваты в том, что с вами сделал этот негодяй. Но даже если и виноваты, осуждать вас за это не в праве никто.

— Не называйте синьора Прести негодяем.

— Почему вы защищаете Алессандро? — удивился я, ожидавший, что Чечилия возненавидела Прести после того случая.

— Почему нет? Он ведь тоже человек, ему тоже хотелось любви.

— С маленькой девочкой? Но это преступление! — справедливо возмутился я.

— Я не маленькая девочка. И я… его понимаю. Хоть я и не любила его как мужчину, я понимала его как друга, как человека, который не заслужил такого отношения со стороны окружающих.

Признаюсь, я был восхищён неожиданно обнаружившейся мудростью этой юной особы, которую все считали легкомысленной.

— Но если вы, как утверждаете, любили его как друга, то зачем же… простите, — мне неловко было об этом говорить, но я должен был хоть как-то построить диалог с Чечилией, внезапно перескочивший на неприятную тему.

— Потому что он нуждался в любви и ласке. У синьора Прести никого не было. Его мать, так же как и моя, умерла, давая ему жизнь. Брат погиб на дуэли. Остался только отец, безумный маэстро, который преподавал скрипку в Неаполитанской Консерватории и ставил какие-то опыты в подвале. Строгие законы Ватикана не позволяли Алессандро создать семью, обрекая на вечное одиночество. А вы знаете, что значит одиночество для такого открытого, жизнерадостного и общительного человека, как синьор Прести? Сопранист зачастил в наш дом, зная, что здесь ему будут рады. Отец приютил его как родного и доверил обучать меня пению, в надежде, что сможет потом выдать меня за одного старого венецианского аристократа, обожавшего женский вокал. Алессандро приходил ко мне днём, садился за клавесин и играл гаммы, а я старательно их повторяла. Иногда он в шутку сравнивал мой голос с голосом Доменико…

Неужели это и Прести заметил? Значит, я не такой уж помешавшийся псих.

— Как-то вечером он пришёл ко мне заниматься. Отец и братья ушли в театр, Анна с детьми была у родителей, а бабушка… Впрочем, она совсем плохо слышит. Прести в тот вечер показался мне немного расстроенным, а мне во что бы то ни стало хотелось его развеселить. Взяв в руки кастаньеты, принадлежавшие ещё моей прабабушке, я начала с ними танцевать.

«Какое изящество, какая грация», — шептал «виртуоз». Я прекратила танцевать и села к нему на колени, а Алессандро обнял меня за плечи.

— Вот же… слов у меня нет, — возмутился я, однако, ругая себя за лицемерие. Что, старый хрен, тоже непрочь обнять эту маленькую фею? Нет, на вот тебе, фигу под нос. Не про твою честь!

— Алессандро продолжал нежно обнимать меня и шептать на ухо. А потом он заплакал… Как маленький мальчик, от безысходности и обиды на весь мир. Он не был виноват в том, что с ним сделали.

Чечилия замолчала, о чём-то задумываясь.

— Потом он прошептал: «Никто не понимает меня, никто не видит и не слышит моих чувств и не разделяет их». На что я ответила: «Я готова разделить их с тобой». Я видела этот жуткий шрам, который запечатлелся на всей его жизни. Видела боль в его глазах. Отдаваясь полностью в распоряжение этого человека, я понимала, что для него это, возможно, единственный шанс хоть немного приблизиться к тому, что испытывает в таких случаях мужчина. Всего несколько капель на простыне… Всего несколько капель… горьких слёз сопраниста.

— Да уж, бедный человек, — вздохнул я, удивляясь внезапно проснувшемуся в моей эгоцентричной душе состраданию. — Но теперь душа его, надеюсь, получила долгожданный покой.

— А это ещё как сказать, — с какой-то странной интонацией произнесла Чечилия.

— Я вас не понимаю, — ответил я.

— Это не факт, что Алессандро умер. Ни у кого нет доказательств.

— Постойте, но ведь когда я только попал в Капеллу, мне сообщили, что Прести повесился.

— Это одна из версий. К слову сказать, не самая вероятная, — оказывается, композитор познакомил свою дочь не только с основами комбинаторики, но и с теорией вероятностей. — Алессандро не из тех, кто добровольно бы окончил жизнь в петле. Он слишком любил жизнь и не упускал ни одной возможности, чтобы получить от неё всё.

Вот так поворот. Это же надо быть таким редкостным ослом, чтобы поверить словам первого попавшегося человека. Будь то даже капельмейстер.

— Кто его видел последний раз?

— Кто-то из хора. Но я не знаю, кто. В тот день Карло и Стефано вернулись с мессы и поведали о случившемся нашему отцу. Он тоже считает версию с самоубийством глупой.

— Но для кого-то эта версия, возможно, оказалась последним шансом на спасение, — предположил я, имея в виду совершенно конкретного человека. Адольфо Ратти. Кто знает, на что способен этот тихоня? В любом случае, я этого дела просто так не оставлю. Ведь если сопраниста убили, то за всё это время могли уже обнаружить его труп. Если, конечно, его не утопили в Тибре. — Всё-таки, вернёмся к нашему разговору, — я решил переменить неприятную тему.

— Синьор, не смешите меня. Если не вам, то кому ещё придёт в голову жениться на «недостойной грешнице»?

— Вы знакомы с Эдуардо Кассини, младшим братом маэстро Доменико?

— О, умоляю вас, — засмеялась Чечилия. — Только не Эдуардо. Мы в детстве часто виделись, но никогда вместе не играли. Он всегда отличался слабым здоровьем и тяжёлым характером. Сколько я его помню, он с детства ни с кем не общался, лишь часами сидел на крыльце и вырезал кораблики из дерева! Более скучного и неинтересного человека я и представить не могу!

— Однако это совсем не так. На самом деле, Эдуардо прекрасный человек с богатым внутренним миром. Я видел его рисунки, они многое говорят о художнике. А его внезапно вспыхнувшая страсть к математике только заслуживает уважения.

— В любом случае, синьор, я лучше за старика Ардженти выйду, чем за Эдуардо. И всё.

Я вышел из комнаты подавленный и, на чём свет стоит, ругал себя за невыполненное обещание. Что ж, ну не умею я с людьми работать, я ведь ещё в школе, сдавая тест на определение способностей, наряду с высокими результатами по пункту «работа с техникой» и «работа с текстом», показал нулевые результаты в области «работы с людьми».

— Как прошли переговоры? — с участием спросил маэстро.

— Что я могу сказать? Run-time error, что в переводе с английского означает: «задание провалено»*.

— Ох, всё-таки отдам я её в монастырь! — вздохнул композитор.

Тем временем ночь спустилась на Рим. Ни одного фонаря, ни света фар проезжающих мимо автомобилей, к которому я привык в своём «старом добром» двадцать первом веке. Кромешная тьма, разбавленная разве что блёклым светом из окон домов.

— Досиделись, — проворчал Доменико. — Придётся теперь на ощупь добираться до дома.

— Зачем же? Можете остаться на ночь, — предложил маэстро Альджебри.

— Нет, мне надо домой, в мою тёплую кроватку! — театрально воскликнул Доменико.

— Ну да, а утром нас не найдут и сообщат в Капеллу, что очередные солисты повесились, — несмешно пошутил я.

— Синьор Фосфоринелли, вы тоже не верите, что вероломный сопранист Прести, так сказать, добровольно ушёл?

— Нет, синьор, не верю. Этому нет никаких доказательств.

— В любом случае, я ухожу домой, — бросил Доменико и накинул плащ.

— Никуда ты не пойдёшь, — резким движением я сдёрнул плащ с Доменико. Певец обиделся.

— Алессандро, не надо решать за меня. Я не смогу спать в чужом доме.

— Вы ещё подеритесь! Как не стыдно ругаться, синьоры! Я предоставлю вам обоим гостевую комнату, и вас никто не побеспокоит.

— Я не буду спать в одной комнате с Алессандро, — запротестовал Доменико. И я понимал, в чём дело.

— Это твои проблемы. Но тебя никто не заставляет, — равнодушно ответил я. — Могу вообще на диване в гостиной…

— Ну нет, никаких диванов в гостиной! Так и быть, Доменико будет спать в отдельной комнате для гостей, а Алессандро… Вы не против переночевать на диване в комнате Стефано?

— Нет, конечно. Если сам Стефано не против.

— Я не против, — ответил появившийся в дверях Стефано Альджебри. — Более того, я сам могу поспать на диване, а нашему гостю предоставить кровать.

— Мне без разницы, — честно ответил я. — Мне всё равно где спать, хоть на стульях.

— Тогда договорились.

Наконец, уговорив Доменико остаться ночевать в чужом доме, я поднялся в комнату Стефано. Сопранист в одной лишь белой рубахе и шёлковых панталонах сидел за письменным столом и что-то сосредоточенно записывал.

Подойдя поближе, я увидел, что весь лист исписан формулами, отдалённо напоминающими уравнение колебания струны, но всё же далёкими от современной записи: в нём не было зависимости отклонения от временной координаты. Просто потому, что никто пока не додумался продифференцировать одну и ту же функцию по двум разным переменным. Эпоха уравнений в частных производных ещё не наступила.

То, с каким увлечением и азартом Стефано Альджебри решал поставленные отцом или взятые из популярных научных журналов задачи, вызывало несомненное восхищение. Этот человек обладал исключительным абстрактным мышлением, возможно, со временем он стал бы учёным с мировым именем. Но, к сожалению, ничего нового он за свою жизнь, видимо, не изобрёл, и его имя затёрлось в веках. Как бы то ни было, это был человек, буквально, повёрнутый на математике, пропагандировавший рекурсивный подход «решать задачи для того, чтобы решать задачи». Результаты его мало волновали, важен был сам процесс.

Не таким человеком был его брат, Карло. Обладавший, скорее, практическим, конкретным мышлением, Карло Альджебри специализировался на создании театральных машин и изобрёл множество оригинальных, но, по сути, бесполезных конструкций. Тем не менее, его работы довольно часто использовались в постановках.

Никколо Альджебри иногда посмеивался над младшими братьями, называя их законченными технарями. Сам архитектор, несмотря на свой технический склад ума, считал, что для настоящего творца необходим некий порыв, вдохновение, так сказать. Точно такой же позиции придерживался, спустя сто лет, великий Вейерштрасс, сильно ругавший молодых математиков за отсутствие фантазии.

— Кто здесь? — Стефано поднял голову, бросив на меня отрешённый взгляд, но затем вновь погрузился в размышления. — А, Алессандро, ты.

— Отвлёк, извини, — я отошёл от стола не некоторое расстояние.

— Ничуть. Возможно, мне даже понадобится твоя помощь. Дело в том, что недавно я увлёкся также и физическими явлениями, а именно колебаниями струн. И решил внести свою лепту в исследование.

О, как же мне хотелось сейчас сообщить Стефано, которого я посмел перепеть сегодня вечером, верную формулировку, предложенную д’Аламбером. Но потом наступил себе на горло: кто я такой, чтобы воровать у французского учёного формулу, выстраданную энным количеством бессонных ночей? Извини, Стефано, но в данном случае я не имею права тебе помочь.

— С удовольствием бы принял участие, но я мало интересуюсь теорией колебаний, — мне пришлось соврать, чтобы не допустить развитие болезненной темы. Из-за дурацкой конспирации я вынужден был скрывать большую часть своих знаний, прикидываясь профаном во многих областях. Лучше казаться дураком, чем быть им. — Только нам ведь вставать рано, в Капеллу.

— Ох, и правда. Вторую ночь не высыпаюсь. Скоро буду засыпать с нотами в руках, как ты поначалу.

— Да, было дело.

— Признаюсь, только сейчас начал приходить в себя после вчерашнего.

— Что она с тобой сделала? — искренне поинтересовался я.

— Ничего. Немного не рассчитал силы.

— Понимаю, — сухо ответил я, располагаясь на диване, прямо в верхней одежде.

— У тебя был опыт с женщиной? — вдруг задал вопрос Стефано.

— Не знаю, можно ли это считать опытом. Как-то раз навещал одну пожилую синьору, а она пожелала…

— Что?

— «Лепестки розы». Знаешь, каковы они на вкус?

— О, ты об этом! Как не знать!

— Вот, собственно, и всё.

— То, что произошло вчерашней ночью, больше похоже на сон, чем на жизнь. Несмотря на то, что я, подобно графику логарифма, не достиг вершины блаженства, но ощущения, испытанные в процессе, не сравнить ни с чем.

Мы разговорились. Стефано поведал все подробности своей первой романтической ночи, а я лишь равнодушно внимал всему, что он рассказывал, пропустив мимо ушей большую часть рассказа. Говорил он быстро, эмоционально и постоянно перепрыгивал с одного предложения на другое. Вообще, Стефано отличался импульсивностью и страстностью натуры, что могло быть связано как с гремучей смесью испано-арабских и итальянских корней, так и с довольно поздней кастрацией, проведённой в четырнадцать лет.

— Тебе нравится Доменико? — вдруг спросил Стефано.

— Конечно. Доменико замечательный учитель. И певец. Его даже в театр приглашают, но он всё никак не решается уйти из Капеллы.

— Я не это имел в виду. Тебе он нравится как… не знаю, как это объяснить. Как девушка?

— Доменико не девушка. И не женщина, — как можно более холодно отвечал я, потому что знал: никто не должен ничего заподозрить, иначе у нас обоих проблемы. А если я, не дай Бог, поделюсь своими мыслями со Стефано! Нет, он ни разу не предатель, но проболтаться мог кому угодно.

— Да, конечно, я не спорю. Но, согласись, так похож… Знаешь, мой брат, Никколо, одно время был влюблён в Доменико.

Как?! В Доменико? Неужели и вы туда же, Николай Иваныч, отец шестерых сыновей?

— И даже посвятил ему стихи. Как же он был разочарован, когда ему сообщили, что Доменико — студент Неаполитанской Консерватории и певец Сикстинской Капеллы!

— Да, я слышал, что Доменико учился в Неаполитанской Консерватории, но вынужден был бросить учёбу из-за проблем в семье.

— Да уж, бедняга Доменико! Злую шутку с ним сыграл его собственный отец. Хотя, по правде сказать, старик Кассини, сколько я его помню, вообще не проявлял никакого интереса к своему сыну. В тот день Доменико как раз должен был дебютировать в опере маэстро Прести, отца того самого небезызвестного сопраниста с дурной репутацией.

Спать я лег с тяжёлым сердцем, представляя уже реакцию Эдуардо на полученный отказ. Конечно, будь он взрослым, современным мне человеком с высшим образованием и знающим теорию вероятностей, прекрасно всё понял и, возможно, смирился. Но здесь я имел дело с подростком, для которого эмоции превалируют над рассудком. Но что хуже всего, это тот факт, что моё невыполненное обещание могло окончательно убить в мальчике всё доверие к певцам-“виртуозам», доверие, которого так непросто было добиться.

Открыв глаза, я не сразу понял, где я нахожусь. Оглянувшись по сторонам, я увидел, что лежу на гладкой стеклокерамической поверхности, похожей на поверхность жёсткого диска. Одежды на мне не было, но холода я не ощущал. Пошевелиться я не мог, так как был прижат к поверхности каким-то чудовищным магнитным полем. Подняв глаза, я увидел перед собой Эдуардо. В руках у него был нож, а взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Эдуардо, ты не объяснишь, что здесь происходит? — мальчик не отвечал, лишь теребил рукоятку ножа. — И почему у тебя в руке нож? Хочешь убить меня, своего бедного учителя математики?

— Убить? Что вы, синьор, — на лице ребёнка промелькнула зловещая улыбка. — Я не убийца, я скульптор. И моим долгом будет лишь отсечь всё лишнее, как учил Микеланджело.

Тут я уже по-настоящему испугался. Судя по выражению лица, Эдуардо не шутил. Что этому мальчишке вдруг пришло в голову?!

— Я доверился тебе. А ты не сдержал обещания. За это я мог бы тебя и убить, — безумный подросток совсем обнаглел и перешёл на «ты». — Но ты не только не оправдал моих ожиданий. Ты сам возжелал мою возлюбленную. Несмотря на запреты Церкви. Глуп был тот хирург, который, лишая тебя возможности иметь детей, оставил тебе этот совершенно бесполезный орган, пригодный теперь лишь для пустого, безрезультатного соития. Поэтому, я решил исправить этот недочёт.

— Эдуардо, ты сошёл с ума! — в ярости закричал я, пытаясь хотя бы рукой образовать преграду между приближающимся лезвием и своим, пусть и хилым, достоинством, но у меня ничего не получалось: я был «прибит» к поверхности магнитной подушкой. Из воздуха возник гигантский тюбик с надписью «MX-4».

— Это тебе вместо наркоза. Арктическое охлаждение, — объяснил мой маленький мучитель, приближаясь ко мне с ножом и параллельно выдавливая термопасту мне на живот. Ощущение было мерзкое, в мыслях проскользнуло «бедный мой процессор, каждый год испытывает подобное!»

— Нет! Не делай этого! Ради Пьера Абеляра и Алана Тьюринга! — мой дрожащий голос сорвался на крик, моё сердце бешено колотилось, и я в панике пытался вырваться.

— Поздно пить виагру, — усмехнулся подросток, взмахнув своим ножичком.

— Помогите! — со всей силы заорал я и…

Комментарий к Глава 14. Бездарный сват и начало нового расследования Циклоида — плоская трансцендентная кривая, определяется кинематически как траектория фиксированной точки производящей окружности радиуса r, катящейся без скольжения по прямой.

Задача разрешения — предполагающая только два ответа: «да» и «нет».

На самом деле, runtime error — это программная ошибка, которая возникает при выполнении программы. Как пример — логические ошибки или выход за пределы массива.

Глава 15. Таинственная записка

— Алессандро! — резкое пронзительное сопрано вырвало меня из жутких клешней совсем оборзевшего Морфея.

— Что? Где я? Что я? — я уже окончательно заблудился во всех своих «мирах» и ничего не соображал.

Перед глазами расплывался образ киношного Фаринелли, который протягивал мне стакан воды. Позже я вспомнил, что это Стефано, а я нахожусь в Риме, в доме маэстро Альджебри.

— Слава Богу, очнулся! — воскликнул сопранист. — Ты бредил во сне, а потом заскулил, как подстреленный шакал.

Я лежал на диване, боясь пошевелиться. Сердце колотилось как бешеное, Стефано пытался уложить меня на подушку и укрыть одеялом, но я вырвался и, вскочив с дивана, судорожно себя ощупал. Вздох облегчения вырвался из груди: цилиндрическая поверхность на месте. Это был всего лишь сон.

— Тебе кошмар приснился, — успокоил Стефано. — Ничего с твоим «приятелем» не случилось. Выпей воды.

Я попытался взять стакан, но с первой попытки не смог: мои руки тряслись от пережитого, хоть и во сне, ужаса. Руки были ледяными и начали неметь, поэтому я принялся усиленно растирать их. Во второй раз предприняв попытку взять стакан из рук Стефано, я даже поднёс его к губам, но последний выскользнул из рук и разлился на диван. Меня трясло, как колеблющуюся мембрану из курса уравнений в частных производных.

— Стефано… Стефано, — схватив сопраниста за руку, прошептал я. — Спаси меня.

— От кого?

Я не ответил. Не хотелось пересказывать весь этот бред. Но, тем не менее, в тот момент бред был для меня реальнее всего происходящего.

— Ты не слышал, что я бормотал? — с опаской спросил я, тупо устремив взор на стену.

— Слышал, но ничего не понял: ты говорил по-русски. Единственным, что я разобрал, было «Пьер Абеляр». Ещё ты упомянул Эдуардо. Кассини, полагаю?

— Да, да, именно. Ты даже не представляешь, что он хотел со мной сделать!

— Ну, судя по столь внезапному поиску «неизвестной величины икс», я догадываюсь.

— Он это сделает, Стефано, — всё ещё дрожащим голосом шептал я. — Непременно сделает. Вот, клянусь всеми числовыми последовательностями, с вероятностью девяносто девять процентов, сделает!

— Что случилось? Алессандро, ты в порядке? — услышал я из дверей мягкое контральто Доменико… или Чечилии?

Ну вот, теперь я путаю их голоса. Подняв голову, я увидел, что это всё же Доменико. Похоже, этот синьор Сомнамбула и правда не спал: об этом свидетельствовало хотя бы то, что контральтист был при полном параде, а костюм даже не помят.

— В порядке он, — ответил за меня Стефано. — Кошмар приснился.

— С ним бывает, — с лёгкой усмешкой заметил Доменико.

— Вам-то обоим смешно! — вспылил я. — А мне вот совсем не до смеха: если я не уломаю Чечилию выйти замуж за твоего сумасшедшего братца, то могу попрощаться со своим «декоративным» достоинством.

— Что за ерунда? — возмутился Доменико. — Кто это тебе сказал?

— Эдуардо во сне сказал! Поверь, он шутить не привык. И с ножичком хорошо обращается.

— Ну уж нет! Я не позволю Эдуардо даже прикоснуться к тому, что мне так дорого!

Что? Я не ослышался? Опять глюки, или Доменико меня троллит?

— Ладно, парни, расходимся, — разрешил неловкую паузу Стефано. — В Капеллу через три часа.

Вернувшись в дом Кассини, мы обнаружили, что донна Катарина и Эдуардо уже вернулись. Стараясь не показываться последнему на глаза, я даже не заходил в дом, вместо этого отправившись гулять вдоль набережной. Тибр произвёл на меня двойственное впечатление: мусор, запах гнилой травы и грязных тряпок портили живописный вид величественной реки, обрамлённой серебристой цепью растущих по берегам платанов.

В очередной раз я вздохнул по родному городу и золотисто-зелёным водам Невы, с которой веяло свежестью и мазутом. Это может показаться вам странным, но запах мазута с детства был для меня притягательным. Он ассоциировался с железной дорогой, с заржавевшими от времени вагонами поездов дальнего следования и, в конечном итоге, с увлекательными путешествиями. Находясь в Риме восемнадцатого века я, неожиданно для себя, почувствовал тоску по родному железнодорожному транспорту, который я любил всем сердцем и который остался так далеко… в грядущем.

Помимо ностальгии, в моей полусгнившей душе царило ужасное беспокойство. Что я скажу Эдуардо? Простит или будет проклинать и меня, и прочих «виртуозов» до конца жизни? Хотелось найти слова, чтобы как можно мягче объяснить ситуацию, но я их не находил. Потому что за всю жизнь, проведённую среди железяк и кодов, так и не научился понимать ближних.

В Риме были дни карнавала. Стефано предложил пойти вечером на виа дель Корсо, центральную улицу Рима, где как раз и проводились шумные народные гулянья. По правде сказать, предложение было рискованным, поскольку певцам Капеллы предписывалось воздерживаться от подобных развлечений (как, впрочем, и от всех остальных).

Я и сам никогда не любил шумных мероприятий и злостно пропускал все корпоративы, предпочитая закрыться в квартире и играть до одурения в компьютерные игры. Даже все футбольные матчи я всегда смотрел только по телевизору, ни разу за всю жизнь не побывав на Петровском. Тем не менее, оказаться в Риме восемнадцатого века и не посетить карнавал? Когда ещё выпадет такой шанс?

— Тебе после пережитого, хоть и во сне, ужаса просто необходимо снять напряжение, — объяснял Стефано. — Лучшего способа развеяться, чем карнавальные ночи, мир ещё не придумал.

Пришлось согласиться. Единственным, кому не понравилась идея, был Доменико. Нет, он не боялся быть узнанным, так как на карнавале все лица скрыты масками, а костюмы — плащами. Его опасения были связаны с тем, что меня могли где-нибудь напоить (подобные случаи встречались довольно часто), и я проболтаюсь.

Если честно, я еле вынес весь этот балаган на улице Корсо. Ужасные толпы, шум, гам, кругом понатыканы различные «портативные» кукольные театры с орущими Арлекинами и Коломбинами, и кривляющиеся паяцы, которых я с детства не выносил. Через два часа нахождения в эпицентре безумия мы втроём страшно устали, захотели есть, переругались, поэтому следующие два часа были посвящены поиску хоть какого-то пристанища.

Увы, все столики вокруг ларьков с напитками и сладостями были заняты. В итоге, Стефано нашёл где-то бревно и срочно его «забронировал», а меня отправил в ларёк за мороженым — лимонным для себя и фисташковым для Доменико. Себе я хотел взять шоколадное, но оно стоило почти как мой камзол, поэтому я решил удовольствоваться вишнёвым. Отстояв дикую очередь (похоже, всё-таки с приоритетом, поскольку некоторые субъекты влезали без очереди), я, протискиваясь сквозь толпу, донёс драгоценные три стаканчика до бревна, на котором уже сидели Стефано с Доменико.

Пока я стоял в очереди, разговорился с незнакомым человеком в маске. Вернее, это он разговорился, а мне пришлось слушать — уйти нельзя, послать подальше — плохая идея, конфликт мне был не нужен. Закончив пространную речь ни о чём, странный человек сунул мне в руку записку и куда-то смотался.

— С кем ты там разговаривал? — поинтересовался Доменико.

— Понятия не имею. Наверное, пьяница, привязался с какой-то ерундой: где лучше покупать табак — в Голландии или Фландрии. Ну, я сказал, что не курю, поэтому не в курсе. А дальше понеслось. Уже и не помню, о чём он говорил. Потом вручил записку и откланялся.

— Странно. Покажи, что за записка, — попросил любопытный Доменико.

— Нет, я сначала сам прочитаю, — решил я. Мало ли что там? Может банальная реклама своей лавки, но вдруг какая-то провокация? Я вскрыл конверт, и вот что я прочитал:

Синьор Фосфоринелли, спешу сообщить Вам, что мне всё доподлинно известно. Нет, речь идёт не о Вас. Я говорю о синьоре Доменико Кассини. Мальчике, найденном старым капельмейстером на ступенях собора Сан-Пьетро.

Я единственный свидетель той странной сцены, не поддающейся объяснению и имевшей место ровно двадцать пять лет назад. Появившийся из воздуха ребёнок — не сюжет древнегреческого мифа, а реальность, пусть и неправдоподобная.

Прошу заметить, что у Вас нет оснований обвинять меня в сумасшествии, поскольку Вы и сами не сможете объяснить своё загадочное появление здесь. Теперь, когда я лежу на смертном одре, я имею право на многое. Прощайте, сын мой, надеюсь, у Вас хватит ума не разболтать эту информацию в Ватикане.

С уважением,

Синьор Франческо Фратти

По мере того, как мозг построчно считывал «текстовый файл», мои руки холодели всё больше и больше. Что, в самом деле, происходит? Мои подозрения насчёт пластиковой заколки подтверждаются: похоже, что и Доменико — такой же пришелец из более позднего времени, как и я, который, однако, категорически не желает (или боится?) в чём либо признаваться. И кто этот синьор Фратти, который, как я понял, следил за мной? От осознания последнего факта мне стало не по себе, и я, скомкав записку, засунул её себе в карман.

— Что там, Алессандро? Плохие новости? — обеспокоенно спросил Доменико. После прочитанного я боялся даже взглянуть на него, вдруг со своей проницательностью прочтёт мои мысли?

— Нет, ничего особенного. Полный бред, видимо, записки старого алкоголика.

— Дай почитать! — попросил Доменико, отдав Стефано свой стеклянный стаканчик с мороженым и вытирая губы белоснежным носовым платком, оставляя на последнем следы помады цвета #B22222.

— Не дам, ты слишком впечатлительный, чтобы такое читать.

— Так от кого письмо? — не унимался Доменико.

— От какого-то Франческо Фратти. Не знаю такого.

— О, Фратти! — воскликнул Стефано. — Это старый друг моего отца, он иногда приезжал к нам из Милана.

Тут мы оба обратили внимание на то, как поменялось выражение лица Доменико. Вместо любопытства на нём теперь читался ужас. Даже сквозь густой слой пудры было видно, как побледнел Кассини. Большие серые глаза теперь казались просто огромными.

— Тебе плохо? Пойдём домой? — спросил я, смутно догадываясь, что происходит сейчас в его сознании.

— Нет… Всё в порядке. Просто немного… устал.

По дороге домой я размышлял над очередной, свалившейся мне на голову, странной информацией. Фратти. Где-то я слышал эту фамилию: кажется, так звали сумасшедшего учёного, который погиб во время очередного эксперимента. В памяти всплыл выпуск новостей, который я слышал году в девяносто шестом, ещё будучи совсем маленьким.

—… Сегодня десять лет с момента трагической гибели талантливого итальянского учёного Джакопо Фратти — «гения физики и кибернетики». Напомним, взрыв произошёл десятого февраля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Помимо учёного, в доме также находилась его сестра Альбертина и маленькая дочь владельца крупной архитектурной компании. На данный момент найдены и опознаны тела юноши и девушки, девочка пропала без вести. По словам очевидцев, последний раз её видели в гараже…

Глава 16. Карнавал на квартире и «пьяные шахматы»

Поздно вечером мы вернулись с карнавала… в дом Альджебри. Маэстро оказал нам любезность и пригласил отметить уходящий праздник. Ещё днём Доменико, по моей просьбе, договорился с синьорой Кассини, что останется ночевать у друзей, дабы не допустить нашу с Эдуардо встречу и отсрочить неприятный разговор. Доменико похвастался, что, пока я прогуливался вдоль Тибра, ностальгируя по родному городу и подсчитывая платаны на набережной, он, во время любимой водной процедуры, успел сочинить арию для прослушивания в театр.

Только когда мы вошли в дом, и Доменико сбросил длинный плащ, я с ужасом заметил, что он одет в одно из тех женских платьев, которые прятал в шкафу. Светло-зелёное, почти без кринолина (по моде прошлого века), с кружевом, обрамляющим неглубокое, но всё же декольте. Ну совсем спятил!

Господа Альджебри отнеслись, конечно же, с пониманием к такому маскараду: римский карнавал всё-таки. Сам синьор Альджебри восседал на диване в костюме арабского вельможи (наверное, достался в наследство от пра-пра-прадеда), а его сын Никколо, как человек более практичный, просто набросил греческий плащ с меандром на обычный костюм. Но всех затмила прекрасная Анна Альджебри, которая предстала на маленьком семейном торжестве в… костюме пирата. Если честно, зрелище было ещё то: просторная белая рубаха с глубоким декольте, чёрные волосы, разбросанные по изящным плечам, высокие кожаные сапоги и бриджи из синего бархата, обтягивающие стройные, немного выпуклые бёдра, и не только их… И это всё при том, что синьора Альджебри носила под сердцем седьмого «великого математика»! Да, знойная дама, подумал я.

Поэтому, не стоило удивляться, что и на странный костюм Доменико никто не обратил внимания. Это только я, жертва постсоветского воспитания, никак не мог понять… Понять, как же. Если бы я с вероятностью сто процентов был уверен в том, что Доменико юноша, я бы и не обратил внимание. Но ведь какое-то смутное чувство подсказывало мне, что ему не надо этого делать.

Мы просидели за столом часов до одиннадцати ночи, оставшись в, так сказать, чисто мужской компании: донна Анна ушла укладывать спать мелких сорванцов, нежно раздавая им подзатыльники, Чечилия-бабушка и Чечилия-внучка не выходили из своих комнат — первая из-за плохого самочувствия, вторая — узнав, что пришёл вчерашний назойливый сват. Не хватало только старших внуков Альджебри, но они, как послушные ребята, уже давно закрылись в своих комнатах и готовились ко сну.

Единственной фигурой, привлекавшей внимание, был Доменико — в женском платье и растрёпанных чувствах. В какой-то момент я посмотрел на сидящего напротив архитектора Никколо и обнаружил, что тот тоже искоса бросает нескромные взгляды на «чудо в кружевах». Что ты себе позволяешь, Колян, мысленно возмутился я. Смотри себе в тарелку!

Тем временем, «чудо в кружевах» совершенно не обращало внимания на взгляды архитектора, битый час с унылым видом грызя всё один и тот же кусочек прошуто и пропуская мимо ушей увлекательный рассказ маэстро Альджебри о новейших разработках в области математической физики. Потом композитор завёл извечную песню о непослушании, в частности, вновь пожаловался на своенравную Чечилию, которая и слушать ничего не желает об Эдуардо, и капризного Джулио, отказывающегося сохранять голос.

Но, несмотря на хорошее расположение духа хозяев, за столом царила какая-то тоскливая атмосфера, что было обусловлено, скорее всего, унынием «поющего лиса», который отличался способностью влиять на настроение окружающих.

Вскоре композитор, пожаловавшись на ревматизм, тоже покинул нашу «весёлую компанию», и мы остались впятером: близнецы, архитектор и мы с Доменико. Последний о чём-то думал и ни с кем не разговаривал; Стефано и Карло спорили о том, какой подход к решению задач лучше — механический или алгебраический. С Никколо мы вскоре разговорились, найдя общую тему для начала разговора, а именно: о возможных решениях задачи устойчивости колонн. Архитектор оказался довольно общительным человеком, это только в присутствии отца он помалкивал и предпочитал оставаться в тени. Но самое главное то, что он спокойно, без презрительной усмешки, разговаривал с «виртуозами».

— Вы тоже считаете, что Джулио необходимо сохранить голос? — осторожно спросил я.

— Нет, но я здесь ничего не решаю. В конце концов, я не музыкант. Если отец считает, что операция положительно скажется на карьере моего сына, то я не буду этому препятствовать.

— А если Джулио не хочет?

— Вот для этого отец и попросил Доменико пригласить вас, позаниматься с ним арифметикой и, между делом, на своём примере рассказать, как всё замечательно.

— Но зачем меня? Я довольно посредственный певец, да и к тому же ему есть, на кого ориентироваться. Карло и Стефано.

— «Нет пророка в своём отечестве», — философски заметил Никколо. — Джулио их не слушается. Он никого из родных не слушается. Поэтому и музыке его обучает синьор Кассини. Правда, Доменико?

— Что? — вопрос вырвал Доменико из раздумий.

— Нет, ничего серьёзного, прошу прощения, если помешал.

Доменико, несмотря на задумчивость, выглядел немного обеспокоенным. Он сидел за столом, устремив взгляд в никуда и наматывая прядь волос на палец.

Я уже давно рассматривал одну не очень-то благородную идею: напоить Доменико, отвести в комнату и осторожно вынудить рассказать правду. С идеей-то всё понятно, а вот с реализацией были проблемы. На то он и «поющий лис»: не так прост, чтобы позволить себя напоить. В итоге, я решился попросить Стефано стать сообщником. Возможность подвернулась быстро: Никколо отправил младшего брата в погреб за вином, я вызвался составить компанию.

— Нужна твоя помощь, Стефано. Ты заметил, в каком Доменико состоянии последнее время?

— Заметил. Согласен, наш лис выглядит неважно. Не заболел ли?

— Мне кажется, он просто устал. Не спит. Плохо ест. За обедом не пьёт. А потом приходит домой и срывается на клавесине. И на мне заодно.

— Что ты мне рассказываешь, сам видел. Всю ночь бродил по дому как привидение.

— Но это не нормально. Надо что-то делать, а то скоро совсем с ума сойдёт, как наш Спинози.

Как раз сегодня утром сопранист-колючка не явился в Капеллу. Фьори рвал и метал. Досталось всем, ни за что, ни про что, ведь по закону подлости, в хоре ругают не тех, кто не пришёл, а тех, кто подвернулся под горячую руку. Мы уже успели испугаться, что очередной певец решил свести счёты с жизнью или (по моей версии) куда-то телепортировался, но нет. Вечером Фьори объявил, что Спинози у нас временно не поёт. Как потом сообщил Доменико, сопранист чокнулся, вообразив себя Диогеном, сидит в бочке и всех посылает подальше.

— Что ты предлагаешь?

— Я считаю, ему надо снять напряжение. Ты понимаешь, о чём я?

— Ты имеешь в виду то, о чём я тебе рассказывал? Не думаю. Доменико… как тебе сказать, — прямолинейность Стефано в этот раз уступила учтивости. — В общем, сколько я его знаю, ему всегда нравились парни. А, как ты понимаешь, «виртуозы» не способны, сам знаешь что… То есть, если ты хочешь доставить ему физическое удовольствие, то, боюсь, в силу некоторых особенностей, не сможешь.

— Я в курсе предпочтений Доменико и не собираюсь ради милосердия становиться «деятелем из Содома». Но я не об этом. Думаю, хорошего вина будет достаточно, чтобы… — здесь я осёкся, так как чуть не проговорился «чтобы рассказал всю правду». — Достаточно, чтобы расслабиться. Одна проблема: Доменико ни за что не согласится выпить лишнего.

— Пожалуй, у меня есть одна идея. Доменико любит играть в шахматы. Но всегда проигрывает.

— Не совсем тебя понимаю.

— Тут и понимать нечего, — усмехнулся Стефано и, открыв древний пыльный сундук, вытащил оттуда деревянную коробку, на которой были вырезаны индийские слоны.

— Что это? — не без интереса спросил я.

— Пьяные шахматы, — объяснил Стефано. Открыв коробку, я увидел набор хрустальных стопок, на каждой из которых была изображена шахматная фигура. — Семейная реликвия, их ещё нашему прадеду подарил какой-то герцог. Идея игры такая: стопки с красными* фигурами заполняются красным вином, а стопки с белыми фигурами — белым. Если твою фигуру «съели», ты должен выпить стопку с изображением этой фигуры и убрать её с доски.

Что ж, решение найдено, осталось только убедить «клиента» в его необходимости.

В тот вечер железобетонная выдержка «лиса», однако, дала трещину. Напоминание о некоем загадочном Фратти совсем выбило Доменико из колеи, всю последующую дорогу от виа дель Корсо до дома Альджебри Кассини молчал, пряча лицо под маской и укутываясь в меховой воротник. За столом же, с совершенно стеклянным взглядом он, как Герман из «Пиковой дамы», просто «сидел и молча дул вино».

В конце концов я даже начал сомневаться в актуальности «пьяных шахмат»: Доменико и так уже выпил больше, чем надо, чего я ну никак от него не ожидал. Жестами я пытался донести до Стефано, что, мол, не надо добавки, но сопранист меня не понял и всё равно притащил коробку.

— Господа, кто желает сыграть партию в шахматы?

— В час ночи? Кому-то утром топать в Ватикан, — усмехнулся Никколо Альджебри. — Но точно не мне.

Вообще-то все присутствующие были уже «на бровях», за исключением, в кои-то веки, меня (хотя выпить от тоски и гнетущего чувства неизвестности страшно хотелось) и Стефано, поскольку нам предстояла ответственная и рискованная миссия.

— Я готов сыграть, — равнодушным тоном ответил Доменико. — Только на этот раз белыми.

— Прекрасно. Кто составит компанию синьору Кассини?

Сначала хотел вызваться я, так как давно не играл в шахматы и хотел потренироваться, чтобы не потерять интеллектуальный тонус, но потом вспомнил, что игра с сюрпризом и вынужден был отказаться. Бросили жребий, короткую палочку вытянул бедняга Карло.

Весть о том, что шахматы с подвохом, не очень-то обрадовала контральтиста Альджебри, но, будучи по характеру сговорчивым, он быстро уступил под натиском Никколо и Стефано. А вот Доменико пришлось уговаривать долго: сначала он вообще протестовал против подобных игр с алкоголем, поскольку они греховны по своей природе (здравствуй, леди Мэри!), затем, как старик, просто ворчал что-то про современные нравы, но в итоге всё же согласился. По нашему ужасному замыслу, стопки с белыми фигурами мы наполнили белым вином, слегка разбавленным граппой (негодяи, каемся!).

То, что сказал Стефано, оказалось правдой: Кассини абсолютно не умел играть в шахматы, поскольку даже и не собирался продумывать ходы. Мне стало жаль Доменико, и я шепнул ему несколько верных ходов.

— Коня не трогай, он под защитой ферзя, — не успел я договорить, как Доменико в порыве азарта ставит свою стопку с изображением слона на место коня противника и… тотчас теряет и слона, и последние трезвые мысли.

Знали бы мы, чем закончится наш «безобидный» эксперимент, вовсе бы его не затевали. Потому что последствия оказались ужасными.

Растеряв всех пешек, обеих ладей и слонов, к концу игры Доменико уже еле держался на стуле и периодически сползал под стол. Впрочем, я понял, что товарища пора уводить, лишь только после того, как архитектор, напоминавший уже руины своих пока ещё не воплощённых в материи зданий, зачем-то полез под стол (!) его поднимать.

— Синьор Кассини, можно вас на пару минут?

Кассини заплетающейся походкой вышел из-за стола и упал в мои объятия.

— О, это уже интересно! — воскликнул архитектор, в порыве смахнув рукой только что построенный им дворец из деревянных палочек. — Синьор Фосфоринелли, вам помочь?

— Нет, благодарю. Стефано, ты помнишь, что я просил?

— Помню, не переживай.

Просил я его проследить, чтобы возле гостевой комнаты никого не было. С горем пополам мы добрались до комнаты.

— Тебе плохо, Доменико? — обеспокоенно спросил я, уже ощущая угрызения внезапно проснувшейся совести. Зачем мы напоили бедного артиста?

— Не… Я словно старый линкор, входящий в воды Тибра…

— Что за бред ты несёшь? Ты в своём уме?

— Все мы здесь не в своём уме, и я, и ты…

— Откуда ты это знаешь? — я просто опешил, услышав до боли знакомую цитату из уст «виртуоза» восемнадцатого века.

— От кота. Он такой был… Улыбался… — на лице Доменико появилась искренняя, детская улыбка.

— Что за кот? Почему он умел говорить? — по правде сказать, меня даже затрясло от услышанного: «партизан» проговорился, не дожидаясь допроса.

— Ghignagatto*… — мягким, томным голосом промурлыкал Доменико.

«Какой-то кот, не иначе, как Чеширский», — подумалось мне.

— Откуда ты его знаешь? — дрожащим голосом спросил я.

— А… Это секрет, — загадочно улыбнулся Доменико. Старательно завитые утром рыжие кудри растрепались и лезли ему в лицо.

— Ну как же, секрет! Об этом все в курсе. Ты знаешь Алису?

— Alice… Alis… Alessandro! — Кассини засмеялся, но мне вот было совсем не до смеха.

— Как угодно. Кто это?

— Ты не знаешь Алису? Это девочка… её превратили в мальчика и отправили в Ватикан. Но она стала… Красной Королевой.

— Совсем с ума сошёл… — закатил глаза я. Последние слова окончательно меня убили.

— Ты с кем разговариваешь? А? А-т-т-рубить ему голову!!! — крикнул Доменико и упал на кровать. И меня утащил следом.

Нормально? Лежу на кровати в обнимку с захмелевшим «виртуозом», цитирующим Червонную Даму.

— Всё в порядке, — я попытался утешить Доменико, обнимая его за плечи. А сам чувствовал нечто странное: несмотря на отсутствия явного желания, такого, как описывают в книжках, я почувствовал невыразимый приступ нежности (да здравствует окситоцин?) и во что бы то ни стало хотел утешить друга, защитить от всемирной несправедливости. — Ты просто устал.

— Никто не… устал!

— Ладно, как скажешь. Но откуда ты знаешь Алису? И остальных?

— Никого не знаю, — Доменико всё это время пытался расстегнуть пуговицы на моих бриджах.

— Что ты делаешь? — с некоторым удивлением спросил я. Вот что тебе в голову взбрело, принц Чихалья*?

— Я хочу… — капризным голосом ответил Доменико. Изящные пальцы не слушались его, он занервничал.

— Что?

— Игрушку, — невинный взгляд убил меня наповал.

Я понял, о чём речь. Что ж, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось. Я расстегнул бриджи.

— Что ты планируешь с ним делать?

— Увидишь, — Доменико прищурил глаза и резко скользнул вниз.

— Стой, не надо! — я остановил его. Нет, пока я не буду окончательно уверен, что Доменико девушка, никакой, слышишь, никакой близости.

— Ты… знаешь ты кто? Ты — зайцевский март! Нет, ты марцевский зайт! На тебя этого не хватает… Cappellaio*! Или нет…

— Капельмейстера?

Доменико ничего не ответил, он просто перевернулся и лёг на кровать вниз животом. Вот что? Что мне дальше делать? Несмотря на то, что я смутно понимал, чего он хочет, я всё же пребывал в некотором ужасе. Наивная девочка, думает, что раз я парень, то способен на подобные вещи. Значит, она просто не знакома с «ограниченным функционалом» таких, как я.

— Я так полагаю, пора спать? Реально все устали, я готов откланяться, — мне уже было не до чего, глаза закрывались сами собой.

— Не уходи… Если ты это сделаешь… сделаешь… я не знаю, что, — Доменико, в некоторой панике, попытался хоть как-то поднять подол платья, но у него не получалось. — Что стоишь, помогай! Мне не справиться!

— Может Никколо позвать? — горько пошутил я, зная, что архитектору ничего не стоит сделать то, что «виртуозу» не под силу.

— Нет, только не Болванщика! У него вместо мозгов — цилиндр!

Скрепя сердце, я поднял громоздкий подол и… сразу же одёрнул его обратно. Под платьем ничего не было, только мягкая поверхность, напоминающая половинки персиков. Увиденное меня немного смутило, и я ощутил себя хакером, случайно взломавшим веб-приложение, незащищённое от SQL-инъекций*.

— Извини, я устал, я ведь тоже человек, — холодно ответил я. Понимаю, я наверное, выглядел бесчувственным бревном, но я не представлял, что делать.

— Нет, Алессандро! Прошу, не уходи… Хочу тебя…

— Слушай, не открывай заново Америку, — меня просто взбесили подобные слова, показавшиеся мне издевательством. — Как ты можешь меня хотеть, ты ведь… тоже кастрат?!

— И что? Я же не истукан с острова Пасхи! — обиженно воскликнул Доменико. Вот здесь-то ты и попался.

— Так, остров Пасхи значит. Отлично. А знаешь, в каком году этот остров открыли?

— Ну он всегда был, — растерянно пролепетал Доменико, сам уже не понимая, что говорит.

Похоже, что познания в географии у предполагаемого моего современника находятся на уровне детского сада. А злой и жестокий программист продолжал своё наступление, вооружившись железными логическими аргументами.

— Этого я не отрицаю, что остров был всегда. Но ты откуда о нём знаешь? Его ведь буквально на днях открыли.*

— Не дави на меня, я ничего не скажу, — Доменико совсем, похоже, расстроился. Неужели до такой степени мне не доверяет?

— Что ты, я и не думал. Но неужели ты настолько бессердечен, что игнорируешь человека из твоего же времени? Это, по меньшей мере, нечестно. Ведь у меня здесь больше никого нет.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду. Я, Доменико Мария Кассини, сын капельмейстера, родился в тысяча шестьсот девяносто шестом году… Правда, немного позже, и не от своих родителей…

После этих слов Доменико уснул сном младенца, а я вышел из комнаты, пытаясь как-то обосновать услышанное.

Комментарий к Глава 16. Карнавал на квартире и «пьяные шахматы» То же, что и чёрные фигуры.

Ghignagatto — Чеширский Кот

Принц Чихалья — герой фильма «Весёлое сновидение или Смех сквозь слёзы», наследный принц страны шахмат.

Cappellaio — Шляпник, Болванщик.

SQL-инъекция — атака, направленная на веб-приложение, при которой конструируется SQL-выражение из пользовательского ввода путем простой конкантенации.

Об острове Пасхи. 5 апреля 1722 года экипаж главного корабля «Afrikaanse Galley» голландского путешественника Якоба Роггевена заметил на горизонте сушу — остров Рапануи. В тот же день адмирал назвал остров в честь праздника Пасхи. Но затем европейцы забыли о существовании острова на целых 50 лет.

Глава 17. Пять итераций, «белый слон» и жуткое похмелье

Как диск луны скользит в седых волнах,

Твоя душа видна в твоих глазах.

Сияют кротостью они,

Не обмани, не обмани…

(Г. Гейне, М. Корнеев)

Я вышел из комнаты, не понимая, где нахожусь, кто я такой и что делать дальше. Этот «апулийский скорпион» (я не брежу, Доменико, по его словам, родился в середине ноября, но ни он сам, ни кто-либо из родственников почему-то не мог назвать точную дату) окончательно меня добил. Я не понимал, что происходит. Ну, подумаешь, парень вырядился на карнавал, а панталоны дома забыл. Всякое ведь бывает. Но вот только испытанное в тот момент чувство стыда и смущения было совсем для меня нехарактерно: я никогда не испытывал подобного по отношению к лицам мужского пола. Сейчас же ощущение было такое, словно я посягнул на честь дамы, позволив себе так бесцеремонно приподнять завесу целомудрия. Так нельзя поступать. А по отношению ко мне, что ли, можно? Что я тебе такого сделал, Доменико, что ты так жестоко со мной поступаешь? Голова отказывалась работать, и страшно хотелось выпить, чтобы забыться и не думать на больную тему.

За две недели пребывания в Риме восемнадцатого века я, как мне казалось, постарел лет на десять. Я просто устал. Устал думать, строить гипотезы и математические модели при недостатке исходных данных. Мой мозг, подобный центральному процессору, способному лишь на вычисления, отказывался понимать и принимать поступающую каждый день информацию.

Почему я в Риме? Почему в восемнадцатом веке? Кто такой Доменико? Почему он так панически боится детской заколки и упоминания фамилии Фратти? Что, вообще, происходит? Впервые за последние пять лет я мысленно обратился к Богу, с трудом вспоминая известные мне молитвы, которым много лет назад научил отец Филофей. Нет больше сил: я один против всех этих «ветряных мельниц» неопределённости и неизвестности. Мне никто больше здесь не поможет просто потому, что все окружающие ничего не знают, а Доменико что-то знает, но не признаётся.

Ответственный и исполнительный Стефано, как часовой, дежурил у двери в гостевую комнату. В том, что он всё слышал, а то и подслушивал, можно было не сомневаться. Но вряд ли он что-то понял из нашего с Доменико разговора, смахивающего на пьяный бред.

— Так быстро?! — удивился сопранист, когда я весь «взмыленный» выскочил из комнаты. — Ну вы, ребята, даёте: превзошли самого страстного сопраниста в Риме, то есть Стефано Альджебри. Слушай, а кому он там голову собрался рубить?

— Стефано, не осталось ли граппы? — не отвечая на вопрос, сходу спросил я.

— Граппы? — удивлённо спросил Стефано. — А я думал, тебе оливковое масло понадобится, — с усмешкой ответил сопранист. — Ну и ещё кое-что…

— Какое, к лешему, масло?! — злобно прошипел я. И так нервы на пределе, а этот товарищ ещё дров в огонь подкидывает!

— Не знаешь, что ли? А, точно, забыл. Ты же абсолютный девственник.

— Я в вашем развратном Риме скоро чокнусь, — простонал я и, закатив глаза, опустился на корточки, обхватив голову руками. — Дай хоть нервы успокоить.

— Что ты хотел от города, в котором женские роли исполняют «виртуозы»? Причём, не только на сцене, — мрачно пошутил Стефано. — Ладно, сейчас принесу тебе граппы, если Никколино не допил от расстройства чувств.

Выпив стопку, кстати сказать, ту самую, из «пьяных шахмат», с изображением белого слона, я всё-таки принял решение. Простите, уважаемые, полумифические князья Фосфорины, своего негодяя-потомка, применяющего столь неблагородные методы для раскрытия неопределённости.

— Пойду, — я поднялся с пола и направился в сторону комнаты.

— Всё-таки решился? — поинтересовался Стефано.

«Слушай, не зли меня, — подумал я. — «Ведь могу и наколотить в твоём же доме, и виртуальный ус не дрогнет. Ведь это не смешно: у меня драматическая ситуация, а он мне глупости говорит!»

— Если ты имеешь в виду то, что ты имеешь в виду, — «здравствуй, рекурсия», подумал я, — то нет.

— Тогда зачем тебе идти к Доменико? — не понял этот сопранист-математик.

— Тебе какая разница, зачем? — огрызнулся я. — Одеяло подоткнуть, вот зачем.

Скрепя сердце, я вновь вошёл в гостевую комнату. Другого шанса узнать правду не будет. Разве что отправиться к «Bocca di Verita» и положить палец в рот каменному Тритону.

Доменико, мой печальный ангел, мирно спал, перевернувшись на спину. Что ж, это только мне на руку. Спокойно, Алессандро, сейчас или никогда. Со свечой в руке я подошёл к спящему «виртуозу» и остановился. О, небо, как же ты прекрасна! Даже когда спишь. Затянутая тугим корсетом с кружевами грудь ритмично поднималась и опускалась при равномерном дыхании, рот приоткрыт, обнажая жемчужные зубы. Растрёпанные рыжие волосы мягкой медной волной ниспадают на изящные белые плечи. О, а эта восхитительная родинка на правом веке, завершающий штрих шедевра Великого Творца! Всё в тебе казалось невероятным, волшебным. Ты просто олицетворение женственности, сама леди Совершенство… Так хотелось подойти поближе и нежно тебя поцеловать, но я не мог нарушить твой сон. Подойдя ближе, я заметил, что Доменико напряжённо сдвинул брови и что-то шепчет во сне:

— Alessandro… Amato… Portami via da qui…*

Через несколько секунд я опять выскочил из комнаты. Нет. Не могу. Не могу решиться на этот нечестный, неблагородный поступок. Ты не давала мне этого права. Сердце стучало как раскручивающийся жёсткий диск при запуске компьютера. Воздуха не хватало, я расстегнул воротник.

— Ну как, узнал? — совершенно искренне поинтересовался «великий отладчик» Стефано, который тем временем победил выползшего из щели в стене клопа.

Да, увы, эти «замечательные» насекомые водились почти в каждом доме.

— Что узнал? — непонимающе ответил я.

Мысли броуновскими частицами кружились в голове, не желая сцепляться в логическую цепь.

— Не прикидывайся. Ты хотел выяснить, какого пола наш «поющий лис».

— Что за бред, Стефано? — испугался я.

Неужели у меня на лбу написано, о чём я думаю? Сам себе стал противен: «виртуоз», у которого «USB-кабель пожизненно неисправен», и тот туда же.

— Ты не первый, кто задаётся этим вопросом, — спокойно отвечал сопранист. — Далеко не первый.

— Имеешь в виду своего брата?

— Не только его. Пару лет назад был случай. Какой-то старый французский граф, приехав в Рим, услышал, как поёт Доменико. И влюбился по уши. Присылал ему платья и драгоценности, а Кассини всё не отвечал взаимностью.

— Где сейчас этот граф? — поинтересовался я, а сам подумал: так вот откуда те самые платья из шкафа!

— Там, — Стефано поднял глаза к потолку.

— Кардинал застрелил? — вырвалось у меня, так как я вспомнил один знаменитый рассказ Бальзака.

— Нет. Узнав, что Доменико «виртуоз», старикашка сыграл в ящик.

— Замечательно. Только как он это узнал, если, как ты говоришь, Кассини не отвечал взаимностью? Проверь логику своего высказывания, великий математик, — я был очень зол.

Я всегда был зол, когда что-то не соответствовало здравому смыслу.

— Так ему сказали, — развёл руками Стефано.

— Что Прести повесился — тоже «сказали», — передразнил я. — Так никто ничего и не узнал.

— О Прести когда-нибудь станет известно. Если учесть, кто его отец, то подобное исчезновение вполне закономерно. Наверно, опасаясь гнева «капелльских Диоскуров», испугался и кинул своего непутёвого сына в далёкое грядущее, — усмехнулся Стефано.

— Что?! Кто его отец? — уже не на шутку испугавшись, спросил я. Это тот маэстро, которого, по словам Чечилии, обвинили в колдовстве?

— Так колдун, — спокойно отвечал «великий рационалист, служитель науки». — Он ещё по молодости создал какое-то вычислительное устройство и в течении тридцати лет его заговаривал. Мой отец считал его сумасшедшим, таким он и был. Альберто Прести, безумный скрипач из Неаполя. Как-то раз старик прислал письмо, где утверждал, что последним его достижением было «второе успешное волновое соединение с грядущим». Якобы, он написал какой-то текст на латыни, перевёл его в числа, а потом передал вычислительному устройству…

Дальше я не слушал. Слова Стефано словно кипятком меня обдали. Что ты сейчас сказал?! Этот старикашка несомненно изобрёл машину времени! И написал для неё программу — на латыни! Вот всеми ядрами своего процессора клянусь, что это так! Я не был готов к такой информации. Ведь, получается, что моё появление здесь могло быть связано с деятельностью этого «римского Эйнштейна»?!

— Где он сейчас? Жив?

— Вроде бы. Только вот, бедняга, попался со своими опытами. Теперь сидит в тюрьме, в Неаполе.

— Дай стопку, пожалуйста. И бутылку, — руки тряслись, я не знал, как успокоиться.

Ни о каких таблетках здесь, в этом дремучем веке, и речи не шло. Не опиум же принимать, в самом деле!

— Да мне не жалко. Только в Капеллу не встанешь.

— Мне уже неважно, — с горечью ответил я.

В самом деле, на тот момент было уже всё равно. Что обо мне подумают, что скажут. Значит, мой, возможно нечаянный, губитель и потенциальный спаситель — «за решёткой, в темнице сырой», и неизвестно, выйдет ли оттуда вообще.

Неудачный заход в комнату повторялся раз пять. Перед каждым я выпивал стопку (вот, что называется, «цикл с префиксным инкрементом»: сначала увеличил градус, а затем совершил действие), но так и не решился узнать правду. После седьмой стопки мозг перешёл в какое-то другое стационарное состояние. Градусы дали по голове: несмотря на то, что я прекрасно отдавал себе отчёт в действиях, с самоконтролем что-то случилось, и я уже не мог себя сдерживать. Во что бы то ни стало мне вдруг захотелось поделиться хоть с кем-нибудь своими бесполезными знаниями.

— Стефано… Слушай. Пошли к тебе в комнату, мне надо перо, чернила и листок бумаги.

— Что, завещание писать собрался? — Альджебри опять мрачно пошутил. — Неудивительно, допил всю бутылку.

— Хых! Завещание… Что такой бомж, как я, может завещать? Разве что свои знания, — я старался говорить чётко, но не получалось.

Мысли с трудом формулировались и с ещё большим трудом транслировались на итальянский.

Стефано, настоящий друг, помог мне добраться до своей комнаты, где я вторую уже ночь подряд должен был ночевать, а потом помог сесть в кресло, потому что я упорно порывался сесть мимо, в ящик с учебниками.

Выпитый за ночь алкоголь окончательно завладел всеми моими «мыслительными процессами и потоками». Уже не отдавая себе ни в чём отчёт, я вскочил с кресла и, схватив Стефано за манжет рубашки, выдал следующее:

— Слушай… И запоминай. Я, возможно, скоро умру, а ты так и не узнаешь правды. Я — пришелец из будущего, из двадцать первого века. Не удивляйся, я говорю прав…правду. Я, Александр Фосфорин, программист, разрабатываю серверную часть веб-приложения… на языке «си шарп»…

— Ничего не понял. Оперу что ли пишешь? «Алессандро, пришелец из будущего» или нет, «Повелитель северных индейцев племени Си Шарп», — Стефано затрясся от смеха.

— Не оперу. Ладно, ты так не поймёшь. Рассмотрим простой пример. Вот представь, ты сидишь в трактире, за столом, и заказываешь себе, скажем, антипасти. Так вот ты — это центральный процессор, а антипасти — те данные, которые он принимает.

— Что-то я не понял, к чему ты всё это говоришь, — в недоумении ответил Стефано. А мне уже было не остановиться, хотя и понимал, что несу бред.

— Всё бы ничего, но потом тебе вдруг захотелось спагетти. А ждать долго, понимаешь? Пока готовят, можно помереть с голоду!

— Ну тебя, у меня уже в животе урчит! — проворчал сопранист.

— Так вот для этого и существует кэш-память первого уровня: повар, зная твои предпочтения, уже заранее всё приготовил и поставил на столик…

— Что за бред? — возмутился Стефано, пытаясь вновь усадить меня в кресло, потому что я из него вывалился.

— Не… не бред… Это реальность. Я всю жизнь посвятил компьютеру, «дот нету» и «си эль эр», я столько костылей написал, что тебе страшно станет… А на «юнити»… На «юнити» я всю молодость игрушки писал… Чтобы отвлечься от той боли, которая съедает меня изнутри. Стефано! Друг! Я не хотел становиться кастратом. Я не хотел… чтобы каждый проезжающий мимо кретин обзывал меня «огрызком от айфона». Нет. Я лишь хотел уйти. Уйти из этого мира в тот, где царствует только управляемый программистом код, а все лишние объекты убираются сборщиком мусора. Джи Си*, приди, очисти мою память!

Не знаю, чего я ещё ему наговорил, но в какой-то момент меня вдруг дёрнуло запеть. Причём, слова пришли в голову сами собой. Одно радовало, что пел я на русском, и Стефано ничего не понял.

— Как жёсткий диск сверкает в проводах,

Моя душа горит в твоих глазах…

Мне море слёз сулят они,

Не обмани. Не обмани.

— Красиво. Что за ария? Кто композитор? — поинтересовался Стефано.

— Не помню. Наш какой-то. Русский, — с трудом отвечал я, развалившись прямо в костюме поперёк кресла, в то время как Стефано снял с себя абсолютно всю одежду и переоблачился в белую ночную рубашку.

В целом, Стефано ни чем не отличался от меня в плане телосложения, такой же астеник, разве что повыше ростом и пошире в плечах. (Ладно, признаюсь, по ещё одному параметру я ему тоже проигрывал). В общем, нормальный среднестатистический парень, «виртуоза» выдавал в нём только маленький шов, такой же как и у меня, только, в силу несовершенства медицины того времени, менее аккуратный.

Хоть я и был в доску пьян, но всё-таки не смог не заметить, что сопранист не вызывает у меня абсолютно никаких эмоций. Будто на самого себя в зеркале смотришь. Почему же тогда возникла столь неадекватная реакция на Доменико? Ты какой-то не наш… Не настоящий…

— Эх, всё-таки выучу я ваш язык и сбегу в город Сан-Пьетро*! Совсем нас здесь, «виртуозов», загнобили! То нельзя, это нельзя. А там, глядишь, стану «примо» и женюсь на принцессе! — с воодушевлением воскликнул Стефано, укладываясь спать.

— Хочешь анекдот? — заплетающимся языком ответил я. Увы, даже алкоголь не смог заглушить боль души. Попытался как-то отвлечься.

— Конечно! — Стефано любил всякие забавные истории, как рассказывать, так и слушать.

— Когда я был маленьким… Ко мне на улице подошла бабуля. Цыганка. Она нада… наба… нагадала мне по руке, что я… Ха-ха-ха! Помогу волшебнику и освобожу принцессу. Ну не бред ли?..

— А почему бы и нет, Алессандро? Ведь в жизни чего только не случается. Сначала нам это кажется необычным, а приходит время, всему находится научное объяснение, и мы уже не замечаем ставших привычными вещей. Вспомни Коперника с его гелиоцентрической системой.

Я бы и рад был что-либо ответить, но не мог. Мысли в голове вращались, словно кулер процессора. В какой-то момент я отключился, а дальше было следующее: в дверях спальни возник белый индийский слон, вернее, слонёнок, так как ростом он был с меня. Слонёнок взмахнул хоботом и как затрубит:

— Thread! Sleep!!!*

То, что мне приснилось сегодня ночью, не подлежит подробному описанию. Скажу я лишь то, что прозрачные капли утренней росы на бутоне нежной розы, распустившемся на золотистой ниве, омываемой светло-зелёным кружевным океаном, были сладковатыми на вкус и смотрелись просто потрясающе…

Стоит ли говорить, что из всей нашей дружной «виртуозной» компании в Капеллу пришёл только Стефано, и тот, бедолага, не выспался и, скорее всего, получил по шапке от Фьори. Кто пел соло, я вообще думать не хочу, должно быть, органист Аццури или сам кардинал Фраголини. К большому нашему счастью, сегодня как раз была пятница, а по пятницам сольные номера почему-то исполнялись тенорами.

Проснулся я, к счастью, не в помойке, как пару лет назад в гостях у сестры, но чувствовал себя, по меньшей мере, разбитым корытом. Первым, что я почувствовал, была страшная головная боль, как позже выяснилось, я во сне упал с кресла, Стефано попытался уложить меня на диван, но, по-видимому, получилось только со второй попытки. Первым, что я услышал, был гневный крик маэстро Альджебри с первого этажа:

— Кто опустошил мой погреб? Кто выпил мою граппу?

Мне стало страшно: я почувствовал себя провинившимся студентом, которого злой профессор застукал за списыванием. Кое-как приведя себя в порядок, я, держась за стену, спустился вниз, в столовую. Маэстро был страшно зол, он ходил взад-вперёд по помещению и ругался на сидевших на стульях Карло и Никколо, а те с понурым видом выслушивали нравоучения.

— Простите… маэстро… Это сделал я, — превозмогая жуткую мигрень, ответил я, продемонстрировав пустую бутылку.

— Синьор Фосфоринелли?! — у композитора даже пенсне свалилось с носа.

— Да, синьор. Я один выпил всю бутылку. Не знаю, что на меня вчера нашло…

— Неудивительно. У вас в стране, я слышал, водку вёдрами пьют, — закатил глаза маэстро.

— Он врёт, отец. Полбутылки выпили мы с Доменико, — вмешался Карло.

— А вино я допил, — виновато пробубнил великий архитектор.

Мне даже в какой-то момент стало его жаль: уверенный в себе мужчина, отец шестерых сыновей, ведёт себя, как провинившийся мальчишка. Неудивительно: ведь маэстро Альджебри ох как страшен в гневе!

— Что? Доменико? Но это клевета! Он же не пьёт крепкие напитки! Сам говорил!

— Так то было под шахматы, — пояснил Карло.

— Чтобы больше мне никаких шахмат! — маэстро постучал кулаком по столу. — Иначе такого пинка все получите, что полетите дальше, чем видите! Все, слышите? И вы, синьор Фосфоринелли! И не посмотрю, что вы иностранный гость! Будь вы хоть потомственный дворянин…

При этих словах мне стало и стыдно, и смешно. Хорошо, что мои князья-предки меня сейчас не видели.

— У меня разговор короткий! — продолжал маэстро. — А синьора Кассини не смейте приплетать!

— Синьор Кассини здесь, к вашим услугам, — я вздрогнул, услышав за спиной то самое тихое контральто тёплого тембра.

О нет, после того, что я увидел ночью наяву, а затем во сне, я точно не могу смотреть тебе в глаза! Всё же, я обернулся и увидел Доменико — в том же вчерашнем зелёном платье, только уже порядком помятом. Лицо было бледным, опухшим, а под глазами виднелись мешки. Я даже не представляю, как выглядел в тот момент я, наверное ещё хуже.

— Синьор Кассини, что случилось? Вам нехорошо? — обеспокоенно спросил маэстро.

— Почему? Я чувствую себя прекрасно, — слабым, но уверенным голосом отвечал Доменико, глядя сквозь меня в пространство, словно не замечая.

— Прекрасно?! Да ты выпил две бутылки кьянти, а потом еще граппой залил! — вспыхнул Карло.

Я удивился, он ведь всегда был спокойным и уравновешенным.

— Так, стоп! Что ты себе позволяешь, Карлаччо*?! — прикрикнул на сына синьор Альджебри.

— Да, выпил. Не понимаю, в чём проблема, синьоры, — пройдя мимо меня, словно меня и не было в комнате, Доменико непринуждённо присел на кресло и налил себе воды в стакан. — Ваши сыновья любезно угостили меня, и я счёл дурным тоном отказаться.

Браво, Доменико! Просто королевское самообладание, даже при столь курьёзной ситуации. Несмотря на то, что из нас двоих я был аристократом по происхождению, но ты, Доменико, несомненно аристократ по жизни. Я безмерно восхищён, хотя и испытываю муки совести. Ты прекрасна.

Когда после мессы из Ватикана вернулся Стефано Альджебри, двое братьев и отец накинулись на него и начали орать, но я ничего не понял. Всё-таки языковой барьер, хоть какой, но присутствовал.

— Не трогайте Стефано! Он не виноват! — крикнул я. Голова кружилась, руки тряслись, а по горлу словно пришлись наждачной бумагой. Еле-добравшись до ближайшего кресла, я рухнул туда как мешок с гвоздями. — Маэстро Альджебри, — наконец собрался я с духом и, скрепя сердце, ответил. — И Доменико не виноват. Ведь это я заставил его пить граппу…

— Как вы могли?! — композитор схватился за голову, а Кассини бросил на меня строгий, леденящий душу взгляд.

— С чего ты взял, Алессандро, что меня кто-то что-то заставил? — невозмутимо отвечал Доменико. — Оставь свою манию величия при себе и не порти всем настроение своими бредовыми высказываниями.

Вот так. На место поставил. Мне даже стало не по себе.

Из спальни спустилась Анна Альджебри, только уже не в пиратском костюме, а в очаровательном утреннем платье с кружевом.

— Ну что, господа, служители Бахуса? — прищурив глаза, строго поинтересовалась красавица. — Хорошо посидели? Как вам только не стыдно!

— Что случилось, любимая? — удивлённо вопросил Никколо Альджебри. — Мы же тихо себя вели, дабы не разбудить наших малышей.

Малыши, кстати, оказались образцово-показательными: до самого завтрака не выходили из детской.

— А кто в пять утра высунулся из окна и кричал какой-то бессвязный набор слов? У меня слух хороший, я даже их записала. Вот послушайте, зачитаю: «Паблик статик войд мэйн! Консоль райтлайн хэллоу ворлд!!!» И не сваливайте на Никколо, голос был высоким.

Все в недоумении переглянулись. Я даже покраснел. Вот чтобы кричать в окно текст самой примитивной программы на си-шарпе, такого я уже не припомню. Может, конечно, статься, что это был Доменико, после вчерашней сцены в комнате я уже не знал, что ещё от него ожидать. Хотя нет, на программиста он явно не тянул.

— Ну такую бредятину только я мог сказать. Простите, синьора.

— А что это означает? — поинтересовалась Анна. — Это на французском?

— Нет, это на языке племени Си Шарп, — не думая, ляпнул Стефано. И, сам того не осознавая, оказался прав.

— Так, всё, тема закрыта. Я очень недоволен вашим поведением, молодые люди! — строго заметил маэстро. — Чтобы больше такого не повторилось!

После завтрака, который для нас с Доменико состоял из воды с лимоном, меня на пару слов позвал Стефано. Взгляд у него был обеспокоенный, я даже испугался, что в Капелле опять кто-то повесился или спятил.

— Сегодня утром, перед началом мессы, у входа на лестницу я столкнулся с кардиналом Фраголини. Ты знаешь, он отвечает за хор Капеллы. Так вот он желает сегодня же видеть тебя в своём кабинете.

— Зачем? — удивился я. — Неужели кто-то до начала мессы сообщил ему, что «синьор первое сопрано», видите ли, напился в хлам и не придёт?

— Не думаю, — задумчиво отвечал Стефано. — Его высокопреосвященство сказал, что предстоит серьёзный разговор. Мне не понравилось выражение его лица.

Ну вот, теперь ещё и с начальством проблемы! Всего-то две недели прошло, а ты уже хлебнул неприятностей, старик Алессандро. Что же дальше-то будет? Инквизиция? Тюрьма? Петля?..

Комментарий к Глава 17. Пять итераций, «белый слон» и жуткое похмелье «Алессандро... Любимый... Забери меня отсюда...» (итал.)

Джи Си — GC (Garbage Collector) сборщик мусора

Стефано имел в виду Санкт-Петербург

Thread.Sleep(число миллисекунд) — метод, который приостанавливает текущий поток на заданное время.

Гадкий Карло (итал.)

Глава 18. Последовательность неприятных разговоров

Всё утро и всю дорогу от дома Альджебри до дома Кассини Доменико со мной не разговаривал. Я всё понимал и не приставал с вопросами. После содеянного я чувствовал себя последним негодяем, безумным параноиком, который одержим идеей — узнать принадлежность и происхождение этого человека. Признаюсь, никогда ещё со мной подобного не случалось: я всегда мало интересовался какими-либо личностями и почти не обращал внимание на окружающих. Что же ты делаешь со мной, Доменико? Почему не даёшь покоя?

День назад я вступился за Стефано, объяснив его обморок резким повышением артериального давления после чашки кофе. А сегодня Стефано нас обоих выручил: на вопрос, где солисты, недолго думая, ответил, что оба отравились супом из копчёного угря. Фьори поворчал, но поверил: история с отравлением в те времена всеобщей антисанитарии казалась наиболее правдоподобной. Хорошо, что капельмейстер не был в курсе, что никто из нас обоих не ест рыбу, поскольку я вегетарианец, а Доменико аллергик.

— Видели бы вы капельмейстера, — смеялся Стефано, провожая нас до моста Сан-Анджело. — Покраснел от злости, как спелый помидор. Говорит, позавчера ты с обмороком, вчера Спинози с приступом безумия, сегодня — солисты с отравлением! Ох уж эти «виртуозы»! Что за народ!

Когда мы пришли домой к Кассини, Доменико, ни с кем не здороваясь, молча поднялся в свою комнату и захлопнул дверь. Я остался стоять в дверях, боясь поднять взгляд на стоящую прямо передо мной мать «пострадавшего». Такое чувство последний раз я испытал, когда меня в пятом классе вызвали к директрисе за то, что изобразил мелом на доске женщину в «костюме» Евы и подписал: Маргарита Павловна. Дурак был, но получил по заслугам.

— Что вы сделали с моим мальчиком? — строго спросила донна Катарина.

— Простите, синьора, ничего. Он просто устал, — как можно более спокойно ответил я.

— На вас обоих лица нет! — воскликнула синьора Кассини. — Пили всю ночь, что ли?

— Прошу прощения, но было дело, — я смиренно опустил голову и разглядывал свои пряжки на кроссовках, которые пришлось привязать к шнуркам, чтобы те в глаза не бросались.

— Но Доменико никогда себе такого не позволял! — ужаснулась синьора Кассини. — Это вы его напоили?

— Да, синьора.

Донна Катарина закрыла лицо руками и заплакала.

Мне стало невыносимо больно. Я вспомнил, как по юности доводил до слёз свою мать, Елизавету Григорьевну, то не отвечая на звонки, то отпуская незаслуженные колкости по отношению к сёстрам, то негативно высказываясь в адрес гуманитариев.

Один случай я вообще никогда не забуду. Мой отец, Пётр Ильич Фосфорин, держал в мини-баре дорогой, безумно древний коньяк, который он сам не пил, но хранил, как раритет. А я пришёл из ненавистного университета, открыл и всё выпил. После этого родители меня чуть не убили. Они ведь не знали, почему я это сделал: я старался не «грузить» их своими проблемами.

— Чему равен предел косинуса от логарифма икс, при икс, стремящемся к бесконечности? — с презрительной усмешкой вопрошал меня профессор Шварц на устном зачёте.

— Не существует, — буркнул я, чтобы отвязаться.

Надо сказать, в школе и на первом курсе математический анализ, в отличие от дискретной математики, не особо меня интересовал: интерес и понимание пришли только после знакомства с теорией алгоритмов, где скорость роста математических функций активно применяется при исследовании скорости работы программы.

— Это привидений не существует. Идите, мистер Войд*, — с презрительной усмешкой преподаватель произнёс двусмысленную фразу.

Профессор, скорее всего, имел в виду, что у студента пусто в голове, но я подумал совсем другое и воспринял это как личное оскорбление.

— Синьор Фосфоринелли, что с вами? — внезапно появившийся в дверях Эдуардо вырвал меня из недр моей замусоренной памяти. Парень держал в руках небольшое деревянное изделие, внешне напоминающее седло. В сердце закололо: он и вправду настолько проникся математикой, что сдержал своё слово и выстрогал эту нецентральную поверхность второго порядка из дерева. А я, негодяй, не выполнил своего обещания.

— Синьор напился и напоил твоего брата. А теперь бредит наяву. Стыд вам и позор, Алессандро!

— Ну вы даёте! — похоже, эти слова привели подростка в восторг. — А потом пели кабацкие песни?

— Эдуардо, что ты себе позволяешь! — в отчаянии прикрикнула на него мать.

Бедная синьора Кассини! Как же ей не повезло с родственниками и соседями.

— Нет. Потом обсуждали устойчивость колонн и играли в шахматы, — честно ответил я.

— Потрясающе! Когда я вырасту, я тоже пойду с вами! — с воодушевлением воскликнул Эдуардо.

— Никуда ты не пойдёшь, — строго ответила донна Катарина. — Иди в комнату, делать уроки. Мне с синьором нужно серьёзно поговорить.

— Уже иду, — ответил Эдуардо, но, дойдя до лестницы, обернулся и спросил: — Синьор Фосфоринелли, мы будем сегодня заниматься комбинаторикой, как вы обещали?

— Боюсь, что нет, мой мальчик, синьор Фосфоринелли уезжает, — ответила за меня донна Катарина.

— Синьор, но почему? — удивился Эдуардо. — Вам не понравилось в Риме? Слишком шумно и пыльно?

— Нет, что вы. Дело не в этом. Синьор не оправдал ничьих ожиданий и должен уйти с позором, — ответил я. — Надеюсь, вы теперь сможете найти общий язык с братьями Альджебри. Они разбираются в математике лучше меня.

— Не хочу с ними! — воскликнул младший Кассини. — Карло вечно занят, а Стефано ужасно объясняет, у него каша в голове!

— Эдуардо, что я тебе сказала? — донна Катарина бросила строгий взгляд на сына.

— Да, мама, — уныло промямлил Эдуардо и отправился к себе наверх, оставив меня наедине с пылающей от гнева донной Катариной.

— Простите, синьора, но я могу всё объяснить… — начал было я, хотя уже заранее знал, что подобное начало разговора подобно неудачному паттерну проектирования.

— Думаю, вы уже достаточно натворили, чтобы сметь оправдываться. Вы ещё хуже, чем Алессандро Прести, да упокоит Господь его грешную душу! Вы напоили моего мальчика и, воспользовавшись этим, сделали своё грязное дело…

— Прошу меня извинить, синьора, но вы неправы. Я не настолько испорчен, чтобы позволить себе что-то подобное. Да я и не могу: даже в силу физиологических особенностей сопраниста.

— Лицемер. Кому вы это рассказываете? Женщине, всю жизнь прожившей в Риме и хорошо знающей изнутри это грешное общество?

— Синьора, я не из Рима! И у меня на Родине подобные отношения не приняты. Я, конечно, имею некоторое представление о методах, так скажем, нахождения «локального максимума», но чтобы самому докатиться до такого? Нет, уважаемая, здесь вы неправы.

— В любом случае, вы уже встали на скользкий путь. С тех пор, как вы появились в этом доме, мой бедный Доменико потерял покой. Не спит, не ест. По ночам сочиняет грустную музыку, топя в ней мучительное, нереализуемое чувство…

— Простите, что? — переспросил я. Ты смеёшься над моими чувствами, или всё и вправду настолько серьёзно?

— В прошлое воскресенье, вечером, мой мальчик пришёл ко мне в комнату весь в слезах. «Не могу, мама, душа болит. Почему я люблю этого негодяя Фосфоринелли?» Знали бы вы, каким острым кинжалом отозвались во мне эти слова! Но вы не замечаете никого, кроме себя.

— Но ведь он мне об этом не говорил! — попытался возразить я.

Несмотря на то, что я сам испытывал к маэстро Кассини весьма нежные чувства, так не похожие на братскую любовь, но это были всего лишь мои личные проблемы, которые никого не касаются. Сейчас же я узнаю, что мои чувства взаимны, и я должен был сразу это заметить. Но, пардон, в самом деле, я же не экстрасенс!

— А вы сами не видите? Или у вас вместо сердца антикитерский механизм?!

— Синьора, я инженер, но не телепат. Тем более, в на его месте любой парень давно бы уже признался… Даже «виртуоз».

— Доменико — не любой парень, — со вздохом, как-то двусмысленно заметила синьора Кассини.

— Да, синьора, я это знаю. Он сам сказал, что любит юношей, но не таких, как я, — угрюмо ответил я.

— Боюсь, вы не понимаете. И никогда не поймёте.

— Конечно не понимаю. Я ведь почти не знаю Доменико. На любые вопросы о себе он либо отвечает «не твоё дело», либо вовсе игнорирует.

— Потому что у него есть на это причины, — с каким-то странным выражением лица ответила донна Катарина. — Но не вам о них знать.

— Отлично. Я не настаиваю. Но чем я могу помочь, синьора?

— Вы прекрасно нам всем поможете, если сейчас же соберёте вещи и немедленно покинете наш дом. Если для вас хоть что-то свято, то вы не посмеете здесь остаться.

— Да, синьора. Разумеется. Благодарю за радушие и гостеприимство. Простите и не поминайте лихом, — ответил я и поднялся в свою гостевую комнату, собирать вещи.

По правде сказать, кроме моего костюма, вещей у меня не было. Поэтому, переодевшись, я спустился на первый этаж и собрался было уходить.

— Мама, что происходит? — услышал я голос Доменико. Он стоял на лестнице в зелёном бархатистом халате, сжимая в руке лист бумаги с нотами. — Что всё это значит?

— Синьор Фосфоринелли уезжает. Не беспокойся, мой маленький, он больше тебя не потревожит.

— Алессандро, что за спектакль?! — раздражённо крикнул Доменико. — Совсем совесть потерял?

— Наоборот. Донна Катарина невероятно расстроена моим поведением. Будет лучше, если меня здесь не будет.

Доменико поспешно спустился на первый этаж и подошёл к нам, встав между мной и синьорой Кассини.

— Алессандро никуда не поедет! Или я сейчас же уйду к иезуитам!

— Так будет лучше для тебя, — сочувственно ответила донна Катарина. — Это вынужденная мера, считай, горькое лекарство.

При этих словах Доменико покраснел от гнева (или, возможно, просто перенервничал).

— Синьора Катарина Кассини, простите меня, но сколько можно? Сколько ещё таблеток, элексиров, опиумов и прочей дряни должен выпить несчастный я, только для того, чтобы удовлетворить чьи-то пустые амбиции?!

— Успокойся, Доменико. Этот человек оскорбил тебя, он недостоин находиться в нашем доме.

— Почему оскорбил? Кто это сказал? — Доменико не на шутку разозлился.

— Алессандро напоил тебя и хотел этим воспользоваться, — ответила синьора.

— Ну напоил! Но ничего не хотел! Наоборот, воспрепятствовал… — вырвалось у меня.

— Да, мама, — со страдальческим видом ответил Доменико. — Это я виноват. Я… приставал к Алессандро, но он мне не позволил…

— Что? Бедный мой ребёнок, ты совсем запутался! — вздохнула синьора Кассини, вытирая слёзы.

— Послушайте, Доменико здесь не при чём, — я попытался утешить милостивую синьору, но у меня как всегда не получилось. — Парня тоже можно понять.

— Если ты выгонишь Алессандро, то и я уйду, — холодным тоном сказал Доменико. — В город Сан-Пьетро, пешком.

— Чувствую, вы оба хороши. Ладно, так и быть, оставайтесь, синьор Фосфоринелли. Но сладкого на обед никто из вас не получит. Завтра же отправитесь к падре Лоренцо, дабы получить poenitentia*.

Синьора Кассини ушла на рынок за фруктами, а мы остались в гостиной. Я был озадачен поведением Доменико. Почему он меня защищает после всего, что я себе позволил? Или ничего не помнит?

— Почему ты не дал мне уйти? Разве не ты первый, кто не желает меня видеть? — удивлённо спросил я.

— Ты дурак, Алессандро, — закатил глаза Доменико. — Чтобы сейчас же снял эти лохмотья и явился ко мне в комнату. Будем распеваться.

Признаюсь, я был несколько ошарашен столь резкой сменой настроения Доменико. Похоже, ради музыки он готов закрыть глаза на всё. Но в голове почему-то пронеслось: «Боюсь, заниматься со мной музыкой больше не потребуется. Что-то мне подсказывает, что мои дни в хоре Капеллы сочтены. Только вот по которой причине?»

Переодевшись в свой «старинный» костюм, я поднялся наверх, в комнату Доменико. Он сидел на кровати и играл что-то на «портативном аудио-устройстве» спинеттино.

— Я здесь, Доменико, — тихо сказал я, чтобы не помешать потоку вдохновения.

— Ты не понял, что я тебе сказал. Я сказал снять лохмотья, а не переодеться в нормальный костюм.

— Очень смешно, — проворчал я. — Чего ты хочешь?

— Сатисфакцию, — каменным голосом отвечал Доменико. — Поэтому выйди в коридор, оставь там всю одежду и только после этого возвращайся сюда. Не выполнишь — считай, что я тебя больше не знаю.

«Это провокация», — подумал я. Но что, если я действительно настолько обидел маэстро своей граппой в рюмке с вином? Не смея ничего возразить, я вышел в коридор.

— Так лучше? — вернувшись в комнату в одних панталонах, с неким сарказмом спросил я.

Доменико ничего не ответил на мой вопрос. Он не смотрел на меня.

— А теперь встань за кроватью, чтобы я тебя не видел. И пой, — не дожидаясь никакого ответа, Доменико начал играть арпеджио для распевки. Я не успел вступить. — Почему тормозим? Хмель не выветрился?

— Извини, не успел вступить.

Я не пытался оправдываться, но знаете, заниматься с учителем, когда тот пребывает в ужасном настроении — то ещё удовольствие. Однако я сделал вид, что ничего не заметил, и как ни в чём не бывало, начал петь.

Голос с похмелья меня не слушался и был тусклым, как луч солнца, просвечивающий сквозь тучи осенним питерским утром. На высоких нотах он и вовсе задрожал, как сервант с посудой, когда соседи на верхнем этаже запускают стиральную машину. По правде сказать, мне в тот момент совсем было не до пения: голова болела, руки холодели, а желудок сводило от голода и повышенной кислотности. С самого утра я не взял в рот ничего, кроме воды с лимоном, но есть не мог: любые попытки «приёма данных» оборачивались «ошибкой переполнения». В итоге я еле держался на ногах, порываясь потерять сознание.

Тем временем мы дошли до третьей октавы. Моим пределом была нота «ре», выше я никогда не доходил. Доменико сыграл арпеджио до ноты «фа».

— В чём проблема? Почему молчим? — раздражённо спросил маэстро Кассини.

— Ты же знаешь, что мой предел — нота «ре».

— Ничего не знаю. Я сыграл, твоя задача спеть.

— Я не могу, — честно признался я. — Мне плохо… Кажется, я помираю…

— Умри, но спой. Я не намерен тратить время на пустые разговоры! — дрожащим голосом воскликнул Доменико. Казалось, он сейчас расплачется от собственной злости.

Ответа от меня не последовало. В глазах потемнело и я увидел сотни бегущих по потолку волн… Очнулся оттого, что Доменико обеспокоенно растирал мне руки. Я увидел слёзы на его глазах, и мне стало невыносимо больно, что я вынудил столь мягкосердечного человека проявить жестокость.

— Прости меня, Доменико.

— Прощения оба будем просить у Бога. Я не сержусь на тебя, Алессандро.

— Но ведь это я уговорил тебя выпить лишнего. Ты даже не спрашиваешь, зачем.

— А что спрашивать? Думаешь, я такой дурак? Думаешь, не понимаю, чего ты хотел этим добиться?

— Возможно, я этого не понимаю, — мне трудно сейчас было начинать какой-либо разговор: голова болела, и разговаривать не хотелось совсем. — Единственное, что я понимаю, это то, что я многого о тебе не знаю.

— Даже если узнаешь, что тебе это даст? Что ты сможешь изменить?

— Возможно, мы вместе найдём какой-нибудь выход из сложившейся ситуации, — я специально выражался абстрактно, чтобы случайно не задеть психику Доменико и не сказать чего-нибудь лишнего.

— Не бери на себя функции Всевышнего. Мы ничего не можем сделать. Прошу, больше не будем возвращаться к этой теме: она не имеет смысла.

— Значит, это правда? Ты — из моего времени! — дрожащим от волнения голосом тихо спросил я.

— Ни слова об этом. Прошу, — Доменико закрыл лицо руками.

— Но ведь об этом когда-нибудь узнают. И, клянусь всеми терабайтами своего жёсткого диска, об этом уже знают. Помнишь то письмо, которое передал мне алкоголик в маске?

— Ты так и не показал мне то письмо, — заметил Доменико.

— Ты уверен, что хочешь знать, что в нём написано? — спросил я, поднимаясь с пола и усаживаясь на кровать рядом с Кассини.

Доменико ничего не ответил. Просто вытащил скомканную бумажку из кармана своего халата.

— Как оно у тебя оказалось? — от удивления вытаращил я глаза.

— Из кармана твоих бриджей выпало, когда я с тебя их снимал, — как ни в чём не бывало отвечал Доменико. Вот хитрющий лис!

— Прекрасно. Ну и кто кого за нос водит? Может объяснишь уже, кто такой Франческо Фратти и чем он страшен? Он угрожал тебе? Скажи, и я защищу тебя от кого угодно!

— Ты не защитишь меня от правды, Алессандро, — вздохнул Доменико. — Я не знаю никакого Франческо Фратти. Зато я знаю других Фратти, которые сломали мне жизнь…

— Их было двое, брат и сестра, так? — не знаю почему, но я задал этот вопрос. Возможно, он всплыл на уровне подсознания. — Ты помнишь их имена?

— Только её. Альбертина Фратти, моя… — тут Доменико осёкся. — Какая тебе разница, кто это?!

— Она была сестрой учёного-кибернетика, Джакопо Фратти, — продолжил я.

— Откуда у тебя такая информация?! — Доменико вцепился мне в плечи ногтями и начал трясти.

— Убери руки, ты меня царапаешь! — огрызнулся я. — По телевизору в новостях передавали.

— Ты издеваешься? Телевизор — это же просто коробка, в которой мультики показывают! — совсем рассердился Доменико, уже не замечая, что проболтался.

— Не спорю, мультики там тоже бывают. Но чаще новости, прогноз погоды и всякая гадость.

— Что с нею стало? Где она?! — Доменико не отпускал мои плечи.

— Прости, не хочу тебя расстраивать, но… Джакопо и его сестра погибли при взрыве во время эксперимента.

При этих словах Доменико побледнел. Затем обхватил лицо руками и горько заплакал. Кажется, последние слова огорчили его до глубины души.

— Крёстная… дорогая, любимая крёстная…

— Альбертина Фратти?! — я даже опешил от столь внезапно поступившей информации.

Взрыв мозга! Каким образом сестра сумасшедшего профессора вдруг оказалась крёстной матерью римского «виртуоза» восемнадцатого века?! Таким же, каким под кроватью того же «виртуоза» оказалась пластиковая заколка.

Что ж, всё сходится: Доменико такой же пришелец из будущего, как и я, только оказался здесь, вероятно, в раннем детстве, попав в прошлое, по моим расчётам, примерно из первой половины восьмидесятых: Альбертина погибла в восемьдесят шестом, но Доменико её помнит. Спокойно, Алессандро, включай логику, старый дурак.

— О, Боже… — сквозь рыдания воскликнул Доменико. — Зачем я только с тобой связался, Алессандро! Зачем! Зачем ты явился, злой дух горькой правды?!

— Ты не понимаешь? Господь свёл нас вместе, чтобы мы помогли друг другу. Мы оба — жертвы какого-то ужасного научного эксперимента. Но вместо того, чтобы объединить усилия и докопаться до истины, ты предпочитаешь скрываться.

— Боюсь, скрываться от тебя уже не получится. Вчера я сказал много лишнего, чего вообще никогда не должен был говорить. Ты своей несчастной граппой развязал мне язык, и я не понимал, что говорю…

— Ты ничего опасного не сказал, но твои слова внушили мне надежду, что мои умозаключения истинны, — я старался утешить его, обняв за плечи. — Доменико, подобно тому, как устами Пифии говорил Аполлон, так же и твоими говорил здравый смысл.

— Это слишком серьёзный разговор. Я не готов к нему, — всё ещё всхлипывая, ответил Доменико. — Возможно, я смогу продолжить его вечером. А сейчас у нас мало времени. Надо продолжить распевку перед вечерним богослужением.

— Сдаётся мне, Джузеппе, — наконец произнёс я. — Плакала моя сольная карьера в хоре.

— Почему? Ведь Стефано утром всех предупредил, что оба солиста отравились… Или опять кто-то донёс? Ах, я же предупреждал тебя, что кругом уши!

— Нет, дело здесь не в утреннем отсутствии. Кардинал вызвал меня вечером на аудиенцию. По словам Стефано, его преосвященство был недоволен.

— О, тогда я, конечно же, пойду с тобой! — воскликнул Доменико, замазывая пудрой покрасневшие от слёз щёки.

— Зачем? Это ведь личный разговор.

— Я буду стоять за дверью и оказывать моральную поддержку.

Вечером, перед богослужением, я отправился на аудиенцию к кардиналу Фраголини. Чтобы я испытывал какой-то страх, я сказать не мог: не в моей привычке трепетать перед власть имущими. Но только предчувствие было нехорошее.

Кардинал Фраголини, невысокий, приземистый человек с живым, но хитрым взглядом угольно-чёрных глаз и небольшой чёрной бородкой, восседал на своём кардинальском троне за письменным столом.

— Здравствуйте, ваше высокопреосвященство, — я с поклоном поприветствовал кардинала.

— Что ж, синьор Фосфоринелли, я позвал вас сюда не просто так, — кардинал перебирал в руках чётки. — Но затем, чтобы прояснить один серьёзный вопрос.

— Я весь внимание, — как можно более церемонно ответил я.

— С моего позволения, я буду обращаться к вам по имени. Итак, Алессандро. Насколько мне известно, вы не католик.

Откуда он это знает? Хотя, всё вполне логично. Я же сказал Флавио о своей конфессиональной принадлежности. Неудивительно, что и дядюшка об этом узнал.

— Да, ваше высокопреосвященство. Я из России… Российской Империи, и крещён в православной церкви.

— Мне это известно. Но известно ли вам, что каждый уважающий себя певец Сикстинской Капеллы обязан исповедовать истинную, католическую веру?

— Простите, но я этого не знал, — честно ответил я.

Для меня не было особой разницы, где, на кого и с кем сотрудничать. Кто только у нас в фирме не работал: и христиане, и мусульмане, и атеисты с иудеями и буддистами. Ко всем относились одинаково. Но люди того времени, вероятно, были другого мнения: здесь даже христиан другой конфессии считали вторым сортом.

— Превосходно. Тогда слушай меня внимательно, мальчик-кастрат, — кардинал потерял самообладание и вот-вот сорвётся на крик. — Либо ты сейчас же идёшь к падре Лоренцо и принимаешь католицизм. Либо ты более не поёшь в Сикстинской Капелле и будешь изгнан из Ватикана!

— Неужели нельзя найти компромисс? — да уж, я, человек двадцать первого века, был наивен до нельзя.

— Я всё сказал. Даю вам ровно сутки на размышления.

— Простите, но я отказываюсь менять конфессию. Это будет предательством по отношению к моим родственникам — князьям Фосфориным. И моему крёстному отцу. Этот человек… он слишком много сделал для меня.

Ведь это именно он вытащил меня из того ужасного состояния, когда я в пятнадцать лет планомерно доводил себя до могилы, отказавшись принимать пищу, вместо этого употребляя одеколон… Я попал в больницу с отравлением, а отец Филофей оказался единственным человеком, который смог убедить меня жить дальше.

Иеромонах Филофей был однокурсником моего отца: они вместе учились на философском факультете университета. Затем мой отец остался на кафедре, а Филофей, тогда ещё Фёдор Михайлович, поступил в семинарию. Когда ему исполнилось двадцать три, у него умер маленький сын. Фёдор Михайлович всё своё внимание переключил на крестника. А когда я вырос и поступил в университет, он принял постриг и удалился в монастырь, тем не менее, никогда не отказывая мне в хоть и редком, но посещении.

— О, так вы, оказывается, дворянин. Интересно, кому из ваших высокородных родственников пришла в голову столь провальная идея: кастрировать маленького аристократа и отправить в Ватикан, в надежде, что Папа будет милостив к варвару. Но лишь при условии абсолютного подчинения здешним порядкам! — кардинал опять сорвался на крик.

— Я не могу принять эти правила, — во мне внезапно проснулось какое-то странное чувство «точки невозврата». Это чувство, одновременно страшное и прекрасное, сложно описать словами: оно подобно прыжку со скалы в море, когда за тобой мчится стая волков.

— Что ж, пусть вы и благородного происхождения, чему я лично не верю, судя по вашим грубым манерам и бесцеремонности. Но в Капелле вы больше не поёте, — с приятной улыбкой сообщил кардинал. — Надеюсь, ваши покровители князья Фосфорины предоставят вам необходимое место работы.

— Иными словами, теперь в Капеллу мне «доступ запрещён»? — осторожно поинтересовался я.

— Вы можете прямо сейчас, до начала богослужения, подняться в Капеллу, дабы мирно попрощаться с коллегами. Учтите, я слишком милостив к вам, поскольку я мог бы вышвырнуть вас отсюда с позором, учитывая ваше ужасное поведение на хорах. Но ведь я здравомыслящий человек, и прекрасно понимаю, что всему виной лишь ваше варварское воспитание. Итак, идите, Алессандро. У вас ровно час. После чего я прослежу, чтобы ноги вашей в Ватикане больше не было.

Комментарий к Глава 18. Последовательность неприятных разговоров void — «пустой» (англ.), слово используется в языках программирования и обозначает тип данных, который ничего не возвращает.

poenitentia — епитимья по-латыни, наказание, определяемое священником за грехи

Глава 19. До свидания, Капелла. Здравствуйте, новые испытания

Расстаются друзья,

Остаётся в сердце нежность,

Будем песню беречь,

До свиданья, до новых встреч.

(Н. Добронравов, слова из песни «До свидания, Москва»)

Из кабинета я вышел подавленным. Вот вам и сказке конец: опять уволили, и опять — по сущей ерунде. Дискриминация по религиозному признаку, больше ничего не попишешь. С горькой усмешкой вспомнил я своё первое место работы, НИИ, где я подвизался в должности лаборанта, с которой меня бесцеремонно выкинули, когда вернулась из декрета жена заведующего лабораторией. Тогда для меня такой поворот был неожиданным, но сейчас я отчасти понимал причину: конфессиональная несовместимость «аудиокарты с материнской платой», то есть — солиста с Капеллой, стала, скорее, поводом к моему увольнению. На самом же деле, она могла быть связана с тем, что два дня назад из Неаполя принесло второго кардинальского племянника, семнадцатилетнего сопраниста Микелино, которого не взяли в театр.

— Что случилось?! — Доменико, который всё это время ждал меня за дверью кабинета, переменился в лице: теперь оно выражало некоторую тревогу.

— Поздравь меня, дорогой учитель. Я более не солист Сикстинской Капеллы. Кардинал не желает видеть в хоре человека с другим мировоззрением.

— О чём он узнал? — обеспокоенно спросил Доменико.

— Нет, ни о чём особенном. Просто я сказал, что останусь при своей конфессии.

— Алессандро, — Кассини схватился за голову. — Ну как можно быть таким идиотом! Зачем ты это сказал? Ведь я уже трижды уговаривал его высокопреосвященство не снимать тебя с должности солиста, хотя на эту почётную должность упорно рвётся Ратти! Четвёртого раза не будет, так сказал его высокопреосвященство.

— Я, конечно, весьма благодарен тебе за всё. Но есть вещи, которые я не могу поменять, понимаешь? Я готов просить милостыню и умереть в нищете, но от своих принципов не откажусь.

Доменико на минуту задумался. Внезапно вспыхнувшая краска постепенно сходила с его лица, и напряжённая морщина на переносице разгладилась.

— Да, если подойти к вопросу с другой стороны, то ты прав. Ты поступил подобно мученикам, жертвовавшим материальными благами, а иногда и жизнью ради Христа. Жаль только, что страдаешь ты не за католическую веру.

— Издеваешься? Какой из меня мученик, скорее, великий грешник, у которого «ось»* вместо души! Ненавижу себя.

— В тебе пробудилась совесть, — заметил Доменико. — Тебе обязательно нужно исповедаться.

— У кого? — с горькой улыбкой спросил я. — Где я в Риме найду православного священника?

— Так ты примешь католицизм и сможешь вернуться в хор Капеллы, — как ни в чём не бывало предложил Доменико.

— Нет. Прости. Не буду этого делать. Предки бы не одобрили, да и сам не хочу.

Это дело принципа: я не позволю никому промывать себе мозги и поддаваться на провокации. В конце концов, рано или поздно моё происхождение станет всем известно, и я, как «подозрительный субъект» окажусь за решёткой. Впрочем, основной виновник происходящего тоже за решёткой, только в Неаполе. Главное, чтобы до Доменико не добрались со своими дурацкими подозрениями.

— Тем более, я не верю, что причина в этом, — продолжал я. — Скорее всего, одному мальчику захотелось стать ведущим сопрано. А у него как раз дядюшка заведует хором. Вот и всё.

— Поздравляю, Алессандро. Ты начал понимать людей и их мотивы. В любом случае, — наконец принял решение Доменико, что обычно давалось ему с трудом, — сходи завтра к падре Лоренцо. Он что-нибудь да посоветует.

Что ж, браво, Алессандро. Ты теперь не только бомж, но и безработный. В самый раз просить милостыню на ступенях Сан-Пьетро. Если бы. В Ватикан меня тоже теперь не пускали, сославшись на какие-то, не имеющие отношения к делу, аргументы.

Карло Альджебри ещё на прошлой неделе предлагал попробовать устроиться в театр помощником механика, но никто не гарантировал, что меня возьмут на эту должность. Возможно, меня возьмут в хор какой-нибудь местной церкви за мизерную зарплату, но, опять же, стопроцентной гарантии никто не давал. Пока что судьба моя была не определена. Но главное, это я сам, добровольно, выбрал себе такой путь — сквозь колючие заросли неудач и испытаний.

«Церемония прощания с ведущим сопранистом» была организована кардиналом и состоялась на хорах прямо перед вечерним богослужением. Мы с Доменико поднялись на хоры.

— Синьор Фосфоринелли пришёл попрощаться, — тихо сказал Доменико. — По указу кардинала Фраголини, Алессандро больше у нас не поёт.

Подходя по очереди к каждому певцу, я молча пожал руки всем тем, с кем имел счастье петь все эти дни.

Стефано, за недолгий период времени ставший мне близким другом, всегда молчаливый Карло, инженер по призванию, вечно смеющийся толстяк Энрико, без своего товарища Спинози растерявший былой пыл и сарказм. Синьор Ардженти, вредный старик, раздающий ноты, которого тоже можно понять. Франческо, всегда напуганный и вздрагивающий при малейшем шорохе. Адольфо, наш «крысиный король». Базилио, бас, великий инженер по качеству партитур. Да всех не перечислишь.

Всего за две недели я всей душой привязался к хору, к ребятам, к тому репертуару, что мы пели, сливаясь в аккорд высоких чистых голосов. Мы — будто стая белых журавлей, парящих в небе, одним из которых посчастливилось, хоть и ненадолго, стать и мне.

Почему-то именно Энрико Роспини больше всех огорчился моему уходу и даже пустил слезу, что для него было совсем не характерно.

— Энрико, хоть мы с тобой и ссорились, всё же ты один из лучших альтов в Капелле. Побольше распевайся и не грызи ногти, — попробовал пошутить я.

— Маэстро Фьори, моё почтение, — я склонил голову, приветствуя капельмейстера. — Простите, что не смог оправдать ожиданий.

— Ох, мне уже всё сказали, мой мальчик, — вздохнул маэстро Фьори. — Ты не виноват. Дай хоть обниму тебя напоследок.

Старик заключил меня в крепкие объятия. Видно было, что капельмейстер тоже расстроен моим уходом.

— Синьор Фосфоринелли, мне искренне жаль, — картинно вздыхал Флавио Фраголини, который единственный из всех хористов обращался ко мне с пафосом и на «вы».

— Возможно, меня ждёт лучшая судьба, — холодно ответил я, смутно догадываясь, что это именно он заложил меня кардиналу.

— Алессандро, — воодушевлённо обратился ко мне Адольфо Ратти, протягивая какую-то коробку. — Зная твою любовь к сладкому, мы с сестрой Клариче испекли для тебя, — сопранист снял крышку с коробки. — Вот этот великолепный торт.

Торт и вправду был шикарен: со взбитыми сливками, украшенный вишней и персиками. Да только горек хлеб в доме врага: я уже знал о коварстве этих товарищей. Не иначе, как торт был с сюрпризом.

— Искренняя благодарность, Адольфо. Но только видишь ли, я на диете. Таким как мы просто необходимо следить за своим весом…

— Ты не будешь? Тогда отдай мне! — с жаром воскликнул тенор Альдо Ринальди. — Мы с братом по дороге съедим этот шикарный торт.

Поздно вечером мы вернулись домой. Эдуардо, скорее всего, что-то мастерил у себя в комнате, так как в его окнах горел свет. Донна Катарина, вероятно, уже готовилась ко сну.

Мы сидели в гостиной на соседних креслах напротив камина и молча смотрели на колеблющийся огонь. При тусклом красноватом свете рыжие волосы Доменико отливали золотом.

— Сегодня после аудиенции ты вскользь упомянул своих предков. Кто они? — настороженно вопросил Доменико.

— Да князья Фосфорины, — ответил я таким тоном, как будто говорил о каких-нибудь рядовых инженерах или слесарях.

Для меня лично все эти титулы не имели совершенно никакого значения. Но у Доменико мои слова вызвали культурный шок. Признаюсь, не ожидал.

— О, Алессандро! Простите… Ваша светлость, — Доменико вскочил с кресла и изобразил до того изящно-церемонный поклон, что мне стало не по себе.

— Никакая не светлость, прекрати! — поднявшись, я одёрнул Доменико за рукав. — Чтобы я этого больше не слышал. Считай, что это моя маленькая тайна, которую никто не должен знать. Тем более, никто всё равно не поверит. Кардинал вон не поверил.

— Но я тебе верю, — искренне прошептал Доменико. — Более того. Я всегда верил всему, что ты говоришь, сколь бы странным оно не казалось. Потому что знаю, каково это быть Кассандрой, говорить правду и быть непонятым…

На глазах у Доменико выступили слёзы, образовав чёрные разводы на щеках от размазанной чёрной краски для ресниц (и зачем он только их красит?).

Не зная, чем помочь и не имея способности утешить словами, я просто крепко обнял Доменико. Тот лишь уткнулся носом мне в плечо и прошептал:

— Знаешь, Алессандро… Ведь все вокруг считают меня сумасшедшим. Может быть, так оно и есть.

— Это не так, — жёстко возразил я. — Я-то ведь знаю, в чём причина. Ты можешь доверять мне, Доменико.

— Что за спектакль, молодые люди? — услышал я из дверей в коридор голос донны Катарины, полный возмущения.

Доменико резко освободился от моих объятий, я повернулся к ней лицом. Синьора Кассини в мягком длинном халате цвета то ли #8B4513, то ли #D2691E (золотисто-оранжевого) и чепце для сна выглядела весьма впечатляюще. Испанские чёрные глаза сверкали гневом.

— Не вижу ничего плохого в дружеских объятиях, — спокойным тоном отвечал я. — Тем более, меня этому научили здесь, в Италии.

— О, да, конечно. А ещё чему вас научили в Италии? Приставать к «виртуозам»?

— Мама, прошу, не надо так с Алессандро! — воскликнул Доменико.

— Ни к кому я никогда не приставал, — жёстко ответил я. — С вашего позволения, я пойду.

Не дожидаясь ответа, я молча поднялся наверх, в гостевую комнату.

Рано утром, по настоянию синьоры Кассини, мы с Доменико отправились к падре Лоренцо, который проживал за мостом недалеко от набережной. Нет, принимать католицизм я был не намерен, но почему бы не поговорить с умным человеком?

Падре Лоренцо был пожилой человек лет семидесяти, с острым носом, лысиной на макушке и смеющимися глазами. Чем-то он напоминал столяра Джузеппе из старого фильма.

— Итак, синьор Фосфоринелли, я вас внимательно слушаю. Вы хотите исповедаться?

— Уважаемый падре, — отвечал я. — К сожалению, как представитель другой конфессии, я не могу этого сделать. Но я готов понести епитимью, так как, по моему мнению, достаточно натворил и буду рад, если мне назначат исправительные работы, которые, возможно, помогут мне стать лучше.

— Что ж, Алессандро, — Лоренцо на некоторое время задумался. — Вы ведь живёте в доме синьоры Кассини?

— Так точно.

— Бедная женщина, — вздохнул падре. — Ведь она, несмотря на слабое здоровье, весьма загружена домашними делами. А помощников и прислуги у неё нет.

— Так что я должен сделать? — спросил я, мысленно готовясь к предстоящему «квесту».

— Ваша епитимья будет состоять в том, что, начиная с сегодняшнего дня и до конца следующей недели, вы будете выполнять все поручения синьоры Кассини. Безвозмездно. Она женщина строгая, но не злая. Выше сил вам поручений не даст.

— Как скажете, падре Лоренцо. Я готов, — решительно ответил я.

Ни к чему я был не готов, но вида не подал. Не идти же, в самом деле, на попятную? В конце концов, я не мог сказать, что был совсем закоренелым лентяем и паразитом: за проживание я платил, отдавая донне Катарине семьдесят процентов мизерной зарплаты капелльского хориста. На остальные тридцать я покупал себе фрукты и овощи в ближайших ларьках, чтобы не беспокоить синьору своими «капризами». Посуду за собой я тоже убирал и иногда даже прибирался в выделенной мне комнате. Теперь же мне предстоит делать это за всех.

— Что тебе сказал падре? — поинтересовался Доменико.

— Назначил меня на неделю слугой в вашем доме. Работа неоплачиваемая.

— Этого быть не может! — воскликнул Доменико. Похоже, он был не рад столь внезапно обрушившемуся на него счастью в виде бесплатной прислуги. — Ты же дворянин!

— Подумаешь, дальний потомок каких-то там князей. После революции у нас в стране стёрлись классовые границы, а все титулы официально исчезли.

— Ты не в своей в стране. И не в своём времени, — заметил Доменико. — Будь добр соблюдать субординацию. Аристократ всегда выше простолюдина и имеет больше прав.

Тоже мне сисадмин, раздающий права пользователям!

— Хорошо. Но раз я, как ты выражаешься, аристократ, то почему ты позволяешь себе мной командовать? — я вовсе не хотел обидеть Доменико, но иногда мне казалось, что он заходит слишком далеко. Эмоции, понятное дело, но надо же как-то их контролировать. —Позволь мне самому решать, что и когда я должен делать. Ведь, вспомни греческую мифологию, того же Геркулеса. Он всю жизнь выполнял приказы, хотя и был сыном Юпитера.

— Всё верно, но вот только я не царь Эврисфей, — усмехнулся Доменико.

— Ну, а я не Геркулес, если уж на то пошло. Ни одного мускула.

— Это потому, что ты плохо ешь, — заметил синьор Кассини. — На одних помидорах далеко не уедешь.

— Зато меня не срывает по каждому поводу, — спокойно ответил я. — Ты в курсе, что продукты животного происхождения содержат холестерин? Который способствует повышению уровня эстрогена в крови.

— Чего? Я же давно сказал, что не понимаю ваших математических терминов! И понимать не желаю.

— Это не математика, а элементарная медицина. Ты же не хочешь, чтобы твоя фигура стала женственной? — я сознательно задал провокационный вопрос и получил на него столь же провокационный ответ.

— А что у меня мужественная что ли? — вспыхнул Доменико, явно обидевшись на мои слова.

— Похоже, неудачную тему для разговора я выбрал. Давай поговорим об искусстве.

После аудиенции у отца Лоренцо Доменико поспешил на мессу в Капеллу, а я, как провинившийся студент, поплёлся домой к Кассини. Но только я успел перешагнуть порог, как донна Катарина строго спросила меня:

— Ну что, какое наказание для вас придумал падре? Покинуть Рим? — в её голосе прозвучала надежда.

Как бы ни так, милостивая синьора! Боюсь, вам придётся терпеть меня больше недели.

— Увы, я и сам на это рассчитывал, — с долей правды ответил я. — Но падре решил по-другому. С этого момента и всю неделю я ваш покорный слуга.

— Что ж, прекрасно. Хотя бы поймёте, что испытывает бедная пожилая женщина, вынужденная присматривать за всем семейством и приживалами наподобие вас, синьор.

Комментарий к Глава 19. До свидания, Капелла. Здравствуйте, новые испытания «Ось» — операционная система

Глава 20. Лакей-неудачник и последовательность трудных задач

Перемой ты всю посуду и натри полы повсюду,

Дров на месяц наколи, на год кофе намели…

(из м/ф «Золушка»)

Таким образом, программист с высшим образованием, сертифицированный специалист и «тыждворянин» Алессандро стал лакеем вдовы итальянского капельмейстера, с которой в последнее время отношения резко испортились, и которая, к слову сказать, в какой-то момент меня по-настоящему невзлюбила.

Да, всё настолько плохо, но что с того? Не надевать же простыню и ползти на кладбище, в самом деле! Предстоящее «послушание» я решил интерпретировать как задания в какой-нибудь игре, в конце дня записывая себе в блокнот — пройден уровень или нет.

Первое испытание оказалось несложным: нужно было помыть запылившийся хрустальный сервиз. Но и тут я умудрился облажаться: разбил пару бокалов. Браво, синьор: минус второй уровень.

— Какой же вы растяпа, Алессандро! — раздражённо воскликнула синьора Кассини, услышав звон битой посуды. — Раз не можете обращаться с хрупкими предметами в силу своей нехарактерной для «виртуоза» грубости, дам вам задание попроще.

Я уже было обрадовался, что меня отправят прибирать в комнатах, но не тут-то было. Второе испытание оказалось гораздо ужаснее: я должен был пойти на рынок, купить мяса и приготовить на ужин. Вот тут-то меня морально вывернуло наизнанку: нет, я конечно, старался не обращать внимания, когда окружающие ели мясо. У них могли быть на это свои причины, которые меня не касаются. Но чтобы самому покупать и готовить! О, ужас! За что?

Всё же, я взял волю в кулак и не посмел отказывать. Я дал слово и выполню. Пусть для этого придётся наступить себе на горло. Да, Саня, а что ты о себе возомнил? Что, раз ты вегетарианец, то автоматически лучше всех? Так и до мании величия недалеко. Что ж, думал я поначалу, выполню приказ, а потом попробую как-то убедить их в неправильности мышления. Но потом понял, что это безнадёжно. В самом деле, о каком гуманизме можно говорить в обществе, где людей кастрируют без наркоза и считают, что это нормально?!

Почти целый час я думал над решением поставленной задачи. Дело в том, что я никогда себе ничего не готовил, поскольку на завтрак и ужин ел только хлеб с фруктами или ореховой пастой, а обедать ходил в вегетарианское кафе.

Попытался вспомнить, что готовила мама, когда я был маленьким. Как правило, на первое она варила щи или борщ, а на второе — вареники с разной начинкой. Отец тоже иногда готовил, но, в основном, это были какие-то причудливые шедевры французской, испанской и грузинской кухни, которые без инструкции реализовать практически невозможно. Таким образом, я остановился на борще. Осталось теперь «собрать входные данные».

К моему великому счастью, Эдуардо вызвался сопровождать меня на рынок, сославшись на то, что я там никогда не был и с большой вероятностью заблужусь.

По дороге я старался молчать, но Эдуардо всё-таки задал больной вопрос.

— Синьор Фосфоринелли, — обратился ко мне подросток.

— Зовите меня просто Алессандро, — ответил я. — Если позволите, перейдём на «ты».

— Как скажешь, Алессандро. Тебе удалось поговорить с Чечилией?

— Да, Эдуардо. Но, боюсь, эта прекрасная девушка… Как бы это сказать…

— Она сказала, что я ей не нравлюсь? — предположил Эдурдо.

— Не совсем так. Просто она ведь толком не знает тебя. Какой смысл приглашать сватов, чтобы те на словах передавали чувства влюблённого, создавая тем самым испорченный… — я осёкся, чуть было не сказав «телефон». — Испорченную почтовую связь.

— Я не понимаю. Я должен сам к ней пойти?

— Да, это будет лучшим решением. Ты обязательно должен встретиться с ней и познакомиться поближе. То мнение, которое она высказала о тебе, безнадёжно устарело.

— Ясно. Она наверное думает, что я угрюмый неразговорчивый тип, который помешался на деревянных скульптурах. Но я докажу, что это не так. Алессандро! Скажи, что я должен сделать, чтобы завоевать сердце Чечилии?

— Возможно, следует посвятить время чему-то, кроме скульптуры и математики, которой я тебя обучаю. Знаешь, Эдуардо, я ведь в данном отношении не лучший советник. Может быть, тебе следует пообщаться со Стефано, или даже с Никколо Альджебри? Первый из них умеет найти подход к даме, а деятельность последнего близка вашей.

— Что? Никколо? Да он же псих! Он был влюблён в моего брата!

— Это было давно и неправда, — холодно отвечал я. — Нужно уметь прощать окружающим их недостатки.

Ох и зануда же я! Вполне понятно, почему парень так ненавидит «виртуозов» с присущей только нам якобы «природной неиспорченностью», которая на самом деле является лишь признаком физиологически недоразвитой личности.

— Не будем о грустном, Эдуардо. В конце концов, Чечилия поймёт и полюбит вас. А пока, — я подмигнул подростку, — предлагаю «совершить набег» на палатку с мороженым.

— Отличная идея, Алессандро! На абордаж!

Мы наперегонки бросились к ларьку, одновременно выкрикнув «Bon giorno!», отчего у продавца уши завернулись в трубочку, и он проворчал, что мы гадкие мальчишки.

— Правда, Алессандро, — смеялся Эдуардо, кусая абрикосовый шербет. — Ты в свои двадцать три выглядишь моложе меня! Серьёзно. У тебя на лице шёлковая кожа, как у младенца, а вот меня одолевают ненавистные прыщи с угрями!

— Это одно из немногих преимуществ, которые даёт операция, — с горькой усмешкой ответил я. Действительно, ведь в подростковом возрасте я не испытывал таких проблем, в отличие от своих сверстников.

Немного заправившись мороженым, мы продолжили наш разговор. Только теперь он касался целиком и полностью математики. По дороге я вкратце рассказал Эдуардо, как решать некоторые задачи из комбинаторики, в частности, задачу раскладки предметов по ящикам и формулу включений и исключений. Признаюсь, на словах объяснять оказалось труднее, чем записывать на бумаге, но именно устное объяснение каким-то образом повлияло на то, что я по-другому взглянул на эту заезженную тему.

Римский карнавал близился к завершению, но кое-где ещё можно было наткнуться на его причудливые проявления. С середины рыночной площади слышались крики и смех, словно в Рим приехал цирк.

— Пойдём посмотрим, что происходит? — предложил Эдуардо.

Подойдя поближе к сцене, воздвигнутой на скорую руку, мы увидели на ней человека в костюме Арлекина, который кричал следующее: «Кто сможет перепеть синьора Пульчинелли, тот получит мешок с золотом!»

— Комедия какая-то, — усмехнулся я.

— Почему? Может испытаешь свои силы, Алессандро? — вдруг предложил Эдуардо.

— Да это не серьёзно. Пульчинелли пищит, как мышь, его пение даже не назовёшь вокалом.

— Брось, Алессандро. Серьёзно — это только для старых зануд. Ты что, никогда не был ребёнком?

— Ну был. И что с того? Былые годы не вернёшь.

— А вот и вернёшь. Стоит только подурачиться, как сразу же чувствуешь себя моложе.

— Кто бы говорил о старости! Ладно, пойду, разгромлю этого Пульчинелли!

Надо сказать, этот шут из бродячего цирка пел совсем неважно. Однако, многие из принявших вызов сопранистов уходили со сцены с позором. Это и понятно: кастратов в Риме того времени было, как бэд-секторов на повреждённом жёстком диске, но дело в том, что все нормальные «виртуозы» в это время суток находились либо на богослужении в хоре, либо в театре на репетиции. А здесь околачивались такие неудачники, как я. Некоторые так вообще пели фальшиво. Неудивительно, что многие из них не смогли перепеть клоуна, который, как позже выяснилось, был всего лишь фальцетистом-контртенором.

Продираясь сквозь толпу, я подошёл вплотную к сцене и крикнул:

— Кто тут распорядитель? Я принимаю вызов!

— Итак, дорогая наша почтеннейшая публика! Разрешите представить вам — синьор Пульчинелли против синьора… Как вас зовут?

— Фосфоринелли! — громко крикнул я.

— Блестяще! Фосфоринелли против Пульчинелли! Итак, начнём поединок!

Стоит ли говорить, что я уже через тридцать секунд начал опережать соперника по частоте колебаний трели, а к пятидесятой секунде сопранист и вовсе сдался. Что ж, брависсимо, синьор Кассини, прекрасно обучивший мою голосовую модель.

— Итак, синьор Фосфоринелли, — провозгласил массовик-затейник, который, по всей видимости, пребывал в глубочайшем шоке. — Главный приз достаётся вам!

Денежный приз оказался, мягко говоря, скромным: его хватило только на булочку с оливками и пару апельсинов мне на ужин. К тому же, приятно было после всех пережитых неприятностей вновь ощутить себя победителем. Эх, Алессандро, до чего ты докатился!

Как же мне хотелось сейчас повернуть домой и обсуждать с Эдуардо основы теории вероятностей! Но я не мог нарушить обещание. Поплёлся в лавку к синьору Имбараццати, грузному человеку с красным лицом и хмурым взглядом. При виде такого количества разделанных туш убитых животных мне стало плохо, и я начал терять сознание.

— Алессандро! Что с тобой? — смутно услышал я сквозь гвалт толпы голос Эдуардо.

— Ничего, брат, — собирая всю волю в кулак, отвечал я. — Элементарный приступ ненависти к несправедливости.

Всё-таки с горем пополам мы с Эдуардо дотащили корзину со всем необходимым до дома и предъявили синьоре Кассини. Которая, конечно же, отругала нас за то, что купили не то, что нужно.

— Значит будете готовить то, что есть. Не справитесь, пеняйте на себя. Сами вызвались в помощники!

— Да, у нас проблемы, Алессандро, — присвистнул Эдуардо Кассини.

— Не у нас, у меня. Я ведь не выполнил своё задание.

— Пустяки. Не переживай так, мама поворчит и простит тебя.

Вытащив из корзины всё необходимое, я приступил к реализации трудоёмкого алгоритма. Инструкции перед глазами у меня не было, поэтому все пропорции приходилось вычислять, исходя из соображений логики и здравого смысла. Признаюсь, всё это время я чувствовал себя участником любимой передачи детства о выживании на острове. Тем беднягам тоже приходилось готовить всякую экзотику: лягушек, червяков и тому подобное.

К середине дня так называемый борщ был готов. Попробовать я не мог, поэтому ответственную миссию дегустатора втихаря от синьоры Кассини взял на себя Эдуардо.

Вскоре из Ватикана вернулся Доменико вместе со Стефано, который часто напрашивался к синьоре Кассини на обед. На этот раз оба певца были одеты в костюмы одинакового зелёного цвета #006400, и я не мог не отметить, что этот цвет идеально подходил Доменико, подчёркивая медный цвет волос. В то время, как Стефано в зелёном камзоле напоминал кузнечика. Сопранист поведал мне следующее:

— Алессандро, ты не представляешь, что сегодня утром творилось на хорах! Вчера бедняги-тенора после богослужения съели тот злосчастный торт. «Сюрприз» застиг их обоих врасплох по дороге домой, в связи с чем сегодня они поколотили Адольфо, разбив ему нос.

Поделом ему, подумал я. Нечего травить и спаивать солистов!

— Как успехи в выполнении послушания? — поинтересовался Стефано, которому Доменико, конечно, всё рассказал.

— Epic fail, как говорят англичане, то есть полный провал. Утром выступил в роли уборщика, разбил пару бокалов…

— Как всегда, — закатил глаза Доменико. — Будто мама специально придумала для тебя такое задание.

— Дальше было хуже, — продолжал я. — Меня назначили поваром.

— О, нет, какой ужас! — возмутился Доменико. — Мама точно издевается. Заставляет княжеского сына выполнять работу кухарки!

— Княжеского сына? — не понял Стефано. — Я чего-то не знаю?

— Это Доменико так шутит, — ответил я. Честно, надоела уже эта тема классового неравенства.

— Доменико, Стефано, — крикнула из столовой донна Катарина. — Проходите в столовую, сейчас всё остынет.

Зная мою патологическую склонность к битью посуды, синьора не рискнула поручить мне сервировку стола.

Надо сказать, борщ по-программистски ребятам понравился (наверное они просто очень проголодались, всё-таки пение — весьма энергоёмкий процесс). Но вот синьора Кассини была недовольна: она отругала меня за избыток соли и перца.

— А что ж вы сами не едите, Алессандро? — с усмешкой спросила донна Катарина. — Значит, приготовили кое-как и ладно, на остальных-то ведь наплевать! Небось, сами даже не попробовали! А надо следить, чтобы всё соответствовало на каждой стадии приготовления.

Мне стало смешно: я вспомнил своего преподавателя по «плюсам»*, который утверждал, что программа должна компилироваться на любом этапе разработки.

— Мама, прекрати, — мягко, но сурово сказал Доменико. — Алессандро всё нормально сделал, даже такому эстету, как я, понравилось.

— Да, серьёзно, синьора Кассини, — поддержал его Стефано. — Суп из свёклы — это очень оригинально и необычно.

— Тогда и вы ешьте то, что приготовили, — раздражённо ответила мне донна Катарина, демонстративно отодвигая тарелку.

— Простите, синьора. Но моим заданием было только приготовить. Прошу, не издевайтесь надо мной. Не заставляйте делать то, что мне не под силу. Приятного всем аппетита и позвольте откланяться, — я встал из-за стола и собрался уйти в комнату.

— Пожалуй, я тоже пойду, — тактично заметил Стефано. — Дома ждут. Да, и спасибо за угощение, Алессандро.

К вечеру в Риме началась гроза. Молнии то и дело озаряли кромешную тьму, а раскаты грома нарушали привычную тишину старинного города. Поздно вечером, когда я уже погасил свечи и лёг спать, в мою комнату постучались.

— Войдите! — крикнул я, ожидая увидеть кого угодно.

На пороге возник Доменико, в длинной рубашке, со свечой в руке.

— Прости, Алессандро. Не могу уснуть. Жуткая гроза за окном мешает.

— Не беспокойся. Стены дома довольно прочные, чтобы выдержать электростатический разряд.

— Не смешно. Я правда боюсь грозы, когда один в комнате.

— Что я могу сказать, залезай, — я приподнял одеяло, позволяя ему лечь рядом, спасибо, кровать была относительно широкой. — Только учти, на мне нет ничего. Я не имею привычки спать в этих балахонах. Если что, я предупредил, поэтому в обморок не падать.

Доменико ничего не ответил, молча забравшись под моё одеяло. Но Кассини и не думал спать: он просто лежал на спине, уставившись в потолок.

Его поведение показалось мне странным. Напроситься под одеяло к парню, пусть и «виртуозу», в то время, как именно таковые наиболее тебя интересуют? Где же твоя совесть, Доменико?

Кассини казался обеспокоенным, это было понятно по его прерывистому дыханию.

— Что с тобой, Доменико? Мама ругается? В Капелле проблемы?

— Нет, Алессандро. До меня только начало доходить, какой ужасный грех я совершил.

— Доменико, ты на себя наговариваешь. Ты же ничего не сделал. Это мы напоили тебя.

— Увы, сделал, — тяжело вздохнул Доменико. — Всё ещё хуже, чем я думал. Ведь это я виноват в смерти брата и сестры Фратти.

— Что ты несёшь? — я окончательно разозлился. — Каким образом ребёнок мог убить двоих взрослых студентов?!

— Алессандро, — Доменико глубоко вздохнул. — Я пришёл к тебе вовсе не из-за грозы. Я пришёл сказать правду, которая всё это время мучила меня и сводила с ума. Но после вчерашних твоих слов, если они истинны, я не могу больше держать это в себе.

— Я тебя не понимаю, — честно ответил я.

— Ты сказал… В твоём телевизоре говорили о чём-то ужасном, унёсшем жизни этих учёных. С ними ещё была девочка…

Несмотря на то, что я отдавал себе отчёт о примерном происхождении Доменико, то, что он сказал, почему-то повергло меня в неподдающуюся объяснению панику. Словно сейчас мне показали на завесу, за которой прячется что-то немыслимое и страшное.

— Да, это так. Дочь генерального директора архитектурного бюро. Она пропала без вести.

— Как её звали? — с тревогой в голосе вопросил Доменико.

— Не помню я! Этот выпуск показывали, когда я под стол пешком ходил.

— Тогда послушай то, что я тебе скажу, Алессандро, — Доменико резко поднялся и схватил меня за плечи. — Я и есть та самая девочка. Моё имя — Доменика Мария Кассини, и родилась я в Риме в тысяча девятьсот восьмидесятом году…

Комментарий к Глава 20. Лакей-неудачник и последовательность трудных задач Имеется в виду язык C++

Глава 21. Ночь откровений

Мой друг, мой нежный друг!

Твоя… Люблю…

(А.С. Пушкин, «Ночь»)

Приехали. Нет, я, конечно, всего ожидал, но вот чтобы сам признался?! После почти двухнедельного штурма с моей стороны. Вполне могло оказаться, что «виртуоз», пообщавшись с парнем из будущего, немножечко помешался, но только сказанное не звучало как бред. Я чувствовал уверенность в каждом слове… нет, в каждой букве, и я поневоле поверил в истинность его высказываний.

Но если ты, Доменико, и есть та самая девочка, об исчезновении которой говорилось в новостях, значит ты… О, неужели правда?

Что ж, об этом я догадывался с самого начала. Признаюсь, при этих словах будто камень упал с сердца, и мне захотелось закричать от внезапно нахлынувшей волны радости, но вместо этого я просто улыбнулся до ушей. Я вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, который, несмотря на плохое поведение, вдруг получает на Новый год долгожданный подарок, как проявление чьей-то высшей милости, способной многое прощать. Это ощущение невыразимой благодарности вновь вспыхнуло в давно зачерствевшей душе технаря.

— В чём дело? Опять эта идиотская улыбка? — возмутился Доменико. — Я тебе серьёзные вещи говорю, а ты смеёшься!

— Ты даже не представляешь, насколько серьёзны они для меня, — с этими словами я коснулся рукой его… её щеки, с тем, чтобы отодвинуть с лица прядь медных волос.

Она растерянно смотрела на меня, словно не зная, что сказать. Я только слышал с какой частотой колотится сердце в её груди.

— Ты… Правда веришь, что я из твоего времени? — наконец спросила она. — Безо всяких доказательств, которые так любят подобные тебе поклонники математики?

— Знаешь, Доменика, — наконец сказал я, — я ведь почувствовал это сразу, как только мы познакомились. А найденная под кроватью улика стала подтверждением моей гипотезы.

— Ты серьёзно? — как же был прекрасен её удивлённый взгляд! Но вскоре удивление сменилось негодованием. — Так ты знал… Знал и молчал?! Да ты знаешь кто?

— Кто? Гирканский тигр? — с усмешкой спросил я, вспоминая гневно-шутливую переписку Фаринелли и Метастазио.

— Ты… хуже! Деревянный мальчишка с длинным носом из гадкой сказки!

— Имеешь в виду Буратино? Прости, Пиноккио, — исправился я, вспомнив, что первый вариант актуален только для моей страны и ближнего зарубежья.

— Да, его, — с тем же возмущением ответила Доменика.

— Чем же она гадкая? — удивился я, искренне не понимая, чем так плох старик Коллоди.

— Она… неправильная. Папа сказал, — при слове «папа» нежный голос тёплого тембра немного дрогнул.

— Маэстро Алессандро Кассини? — зачем-то спросил я, но на меня посмотрели с упрёком.

— Просто Алессандро Кассини. Не маэстро, — на глазах её выступили слёзы.

Саня, ну как можно быть таким жестоким? Зачем ты сейчас напомнил человеку о «прошлом будущем», в которое мы, скорее всего, никогда не вернёмся.

— Прости, я не хотел причинить тебе боль, — только и смог ответить я.

— Неважно. Ты уже причинил, но эта боль во спасение. За все эти годы, под влиянием маэстро Кассини и кардинала Фраголини я постаралась стереть из памяти все воспоминания о прошлой своей жизни. А потом вдруг каким-то образом появился ты и невольно вернул мне память.

— То есть, ты тоже сразу поверила мне? Но почему не сказала? — я был немного раздосадован, но старался не показывать этого.

— Что я могла тебе сказать? Особенно там, в Ватикане, где каждый камень обладает тончайшим слухом. Даже то, что ты услышал, не должно было быть сказано никогда. Мне запретили даже заикаться об этом, рассказывая ужасные истории о пытках и Инквизиции…

— Тебя просто запугали. Но сейчас тебе нечего бояться: ведь ты сейчас держишь за плечи человека с точно такой же историей. Почти с такой же.

Доменика, да, я теперь буду называть её так, опустилась на подушку, лицом ко мне, а я в очередной раз взглянул на неё. Луч луны бросал нескромные взгляды на это прекрасное лицо, которое мне хотелось созерцать бесконечно.

— Но как ты догадался, что я женщина? Ведь среди «виртуозов» встречаются гораздо более женственные юноши, которых приезжие иностранцы часто принимают за девушек.

Да, согласен, Доменика своей фигурой немного напоминала скорее спортсменку, гимнастку, но это не придавало ей грубости. Наоборот, было что-то неуловимое в этом сочетании женского атлетического телосложения и невероятной хрупкости и изящества. В конце концов, уровень обоих гормонов — эстрогена и тестостерона в женском организме выше, чем у virtuosi.

Я ничего не ответил, но лишь взял руку Доменико… Доменики в свою и прижал к своей груди — гладкой, чуть припухшей и напрочь лишённой всякой растительности.

— Вот здесь находится то самое устройство, которое способно любить и понимать.

— О, Алессандро… Ты… Наконец почувствовал это, да?

Я молча кивнул. Да, я чувствовал это сердцем — коль позволите сравнение с центральным процессором — всеми его ядрами, а не каким-нибудь периферийным устройством.

Её слова привели меня в такой невыразимый восторг, что я и думать забыл о нашем таинственном перемещении во времени и пространстве. Все вопросы потом, сейчас же я просто не мог упустить эту возможность.

— Доменика, я давно хотел сказать тебе, но не смел, боясь тебя смутить, — ответил я, пытаясь достичь гармонии с самым прекрасным человеком в мире. — Ты самая прекрасная женщина из всех, кого я когда-либо знал.

— Алессандро, ты бредишь, — её щёки покраснели, было понятно, что чувствует она при этих словах.

Я не стал больше ничего говорить. На сегодня и так было много чего сказано и сделано, и мне не хотелось об этом думать. Молча и аккуратно я лишь коснулся губами горячих и нежных губ моей печальной музы.

О, как же это было прекрасно! Твои уста были приоткрыты, и я беспрепятственно и мягко вошёл языком в открывшиеся специально для меня врата наслаждения, скользя по белоснежным рядам и внутренним поверхностям щёк.

Я обнимал тебя нежно за плечи и неизвестно сколько раз целовал твои волшебные губы, и на каждый поцелуй ты отвечала взаимностью, подаваясь навстречу моим прикосновениям.

Это ощущение было ни с чем не сравнить. В этих волшебных поцелуях не было страсти, только невыразимая нежность. В силу своих физических особенностей я по понятным причинам не чувствовал тяжести в определённых органах, которых я был лишён, и, как следствие, не испытывал никакого оживления и затвердевания в «неисправном проводе», но вместо этого я чувствовал невероятную лёгкость. Казалось, я сейчас взмахну крыльями и улечу в бесконечность. Вся моя душа словно растворилась в этих серебристо-стальных глазах, словно в двух тёмно-стеклянных озёрах Скандинавии, и я был готов целовать её вечно. Только теперь я осознал то преимущество, которое взамен привычных ощущений получают такие, как я: бесконечность наслаждения, не ограниченная ничем.

В какой-то момент я отругал себя, осознав, что поцелуев недостаточно для полного счастья возлюбленной, для которой подобные сравнения были неприемлемы. На самом деле, в моём сознании просто всплыли стереотипы.

— Что ты хочешь, Доменика? — шепнул я ей на ухо, осторожно касаясь рукой её белоснежного плеча.

— Тебя, Алессандро, — её дыхание было прерывистым. — Только… Тебя.

Судя по окрепшим «вишенкам» на двух небольших выпуклых поверхностях под шёлковой ночной сорочкой, я смутно понимал, что происходит.

Ничего не говоря, я аккуратно приподнял край её одеяния, коснувшись ладонью обнажённого бедра. Но тут же больно получил по руке. Она ударила меня и с силой оттолкнула, будто я затеял что-то недостойное. Я был в шоке.

— Ты чего, Доменика? Почему ты меня отталкиваешь? Поверь, тебе не нужно стесняться, ведь я могу это сделать только таким образом.

— Нет, Алессандро. Убери руку. Ты слишком многое себе позволяешь. И я… этого не хочу, — жёстко ответила Доменика, но в её глазах я прочитал обратное.

Чуть было не спросил, почему не хочешь. Но потом счёл этот вопрос неуместным. В самом деле, ты ведь не virtuoso! У женщины могли быть на это причины. Хотя бы такие, которыми мне в юности всю плешь проели мои любимые сёстры. Но, может быть, ты настолько чиста и целомудренна, что не можешь допустить внебрачной близости?

— Я понимаю. Скажи, когда сможешь. Я готов ждать.

— Прости. Боюсь, что ждать придётся долго, — печально прошептала Доменика.

Что ж, браво, маэстро Доменика. Ты опять поставила меня на место, дав понять, что награда так просто не даётся: её нужно заслужить.

— Готов ждать хоть двести восемьдесят семь лет, — с улыбкой ответил я, понимая, что для нас обоих значит эта фраза.

Первые лучи восходящего солнца просочились сквозь завешанные старыми шторами овальные окна. Мы ни на секунду не сомкнули глаз, будучи увлечены друг другом. Никто из нас не достиг предельной точки, и мы лишь до одурения целовались всю ночь, тая в невероятной нежности и забыв о том, как надо, кто откуда и что с нами случилось. На тот момент во всей Вселенной для нас существовали только мы: Доменика и Алессандро.

На рассвете Доменика выскользнула из моей тёплой кровати в объятия суровой и холодной февральской Авроры.

— Ты уверена, что после бессонной ночи сможешь петь? — обеспокоенно поинтересовался я.

— Это мой долг, моё обещание маэстро Кассини, и я не имею права его нарушать, — ответила Доменика. — История с отравлением второй раз не прокатит. Ещё чего доброго, обвинят тебя.

— Но ты же совсем не выспалась. Уснёшь с нотами в руках.

— Ничего. Карло и Энрико поднимут, — она очаровательно улыбнулась и скрылась за дверью комнаты.

— «Карло и Энрико поднимут!» — проворчал я, приревновав возлюбленную к альтам- «виртуозам». — А Алессандро, значит, опять один, и опять на ненавистную работу! О, лучше бы я написал очередной миллионный класс в этот наш шедевр отвратительного проектирования, чем опять тащиться на рынок и готовить всякую гадость. Что за комедия? Программер работает кухаркой в итальянской семье. Замечательно. Ради этого я, наверно, пять лет штудировал Рихтера и насиловал «гугл»!

Впрочем, как разработчик, я тоже не мог сказать, что достиг каких-то вершин. Программировать я любил, но в основном различные примитивные 2D-стрелялки под андроид, которые потом тестировал на своём смартфоне. Например, у меня была своя собственная эксклюзивная игра, в которой можно было бросать гнилые помидоры в популярных артистов и получать за это монетки. То, что я делал на работе, даже программированием было назвать сложно. Скорее, какое-то велосипедно-костыльное производство.

Неудивительно, что к тому моменту, как я оказался в прошлом, меня буквально тошнило от моей работы, от бесконечных строк чужого, плохо продуманного кода, в котором я все эти годы просто тонул. И ради чего? Ради какого-то там одного-единственного заказчика, которому понадобился свой личный портал?!

Здесь я несколько слов скажу о своей работе. Наша фирма являлась аутсорсинговой, то есть разрабатывала проекты для сторонних компаний, как правило, это были европейские строительные и архитектурные компании.

Проект, в котором я участвовал уже третий год, с самого поступления к ним в качестве джуниора, разрабатывался для частного заказчика из Италии, имел кодовое название «Volpinella» (ох уж эти итальянцы со своим сентиментализмом, проникшим даже в IT-сферу!) и, по словам тимлида, уже отметил свой пятилетний юбилей.

Само приложение представляло собой веб-портал, который самостоятельно, на основе алгоритмов машинного обучения мог подключаться к необходимым заказчику серверам. По сути, идея банальная, если бы не один неподдающийся объяснению случай.

Санкт-Петербург, 10 июня 2013 года, 19:00

— Иван Иваныч, — написал я в скайпе тимлиду. — Наш поисковик обнаружил какой-то непонятный сервер.

— Зайди, — последовал ответ.

— Просят зарегистрироваться с помощью отпечатков пальцев. Это прикол?

— Так зарегистрируйся, сканер под носом, если ты дальше него хоть что-то видишь. Я занят, не отвлекай!

— Вы же знаете, что я даже на загранпаспорт из-за этого не стал регистрироваться. Я не привык оставлять свои данные на непроверенном ресурсе, — ответил я, добавив к сообщению злющий смайлик.

— Оставь свою злость при себе, делай, что говорят, нам проект завтра сдавать, тут не до шуток.

В общем, отсканировал я свой несчастный большой палец. Зарегистрировался и вошёл на сервер. В глаза ударил яркий неприятный свет, после чего соединение было прервано.

После того странного подключения у меня страшно заболела голова и заныли кости. Кое-как я досидел на работе, тупо уставившись в экран. В коридоре я столкнулся с уборщицей, тётей Дашей, которая в это время как раз приходила прибирать за нами горы бумажных стаканчиков. Она обеспокоенно посмотрела на меня и заметила, что выгляжу я неважно, словно «прозрачный какой-то». Я лишь усмехнулся, что скоро придётся кирпич в карман класть, чтобы ветром не унесло.

Я еле доехал до дома, топя жуткую боль в костях, к которой примешалась ещё и боль в мышцах, коей я никогда не чувствовал даже после интенсивных тренировок, в музыке с айпода, и поскорее забылся в стакане красного вина, после которого мне стало ещё хуже, и я, по-видимому, потерял сознание. Что было дальше — вы знаете.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: Новые испытания. Глава 22. Обмен ролями и очередная диверсия

Насильно вернув себя из мира неутешительных воспоминаний и подозрений в свою новую реальность, я по-солдатски быстро оделся, сделал зарядку с двадцатью отжиманиями от пола и десять раз подтянулся на самодельном турнике, который соорудил из валяющегося в сарае строительного хлама и намертво приколотил к стене втихаря от синьоры Кассини.

Ни свет ни заря я вновь явился пред чёрные очи своей повелительницы, которая была занята чем-то на кухне. Видимо, до того не понравился итальянке мой «шедевр» украинско-питерско-программерской кухни, что она решила на этот раз освободить меня от обязанностей кухарки.

— Дрова закончились, — вместо приветствия сообщила синьора Кассини. — Наколите и принесите из сарая.

Ну надо же! Наконец-то нормальное мужское задание. Я хоть и городской житель, но подобную работу иногда выполнял, помогая отцу на даче, которую мы снимали каждое лето. Притащив вязанку дров в дом и сложив их в кухне, я, однако, недолго радовался отдыху.

— Пол в гостиной грязный. Помойте, — раздражённо бросила мне донна Катарина и исчезла в своей комнате.

Что-то донна меня последнее время не выносит, подумал я. Не иначе, как вдруг признала во мне будущего ненавистного зятя!

Товарищи, не надо смеяться. Ведь я всерьёз проникся идеей сделать моей прекрасной Доменике предложение. Но, конечно, не сейчас и только с благословения синьоры Кассини.

То, что донна Катарина не пришла ночью в мою комнату и не застукала нас вдвоём, было невероятным чудом. Видимо, материнское сердце ничего не почуяло, поскольку, по сути, не являлось таковым. Надо сказать, я с самого своего появления здесь заметил некоторую холодность и отчуждённость между Доменикой и Катариной, но решил не акцентировать на этом внимания, списав всё на нравы того времени.

И вот теперь этот «потенциальный зять» выполняет всю домашнюю работу, в то время как возлюбленная блистает в хоре Сикстинской Капеллы, в котором женщинам вообще петь запрещено (куда только Папа смотрит?). Расскажи, так никто не поверит.

Но самое ужасное в том, что мне теперь стало по-настоящему страшно за любимую. Не буду даже спрашивать, как ей удалось за почти двадцать лет остаться незамеченной в мужском коллективе, но с учётом тех интриг, которые плелись за спинами солистов, её положение в хоре было очень шатким. А главное, я ничем не мог помочь, поскольку потерял статус солиста.

Все эти размышления не покидали меня, пока я усердно натирал пол мокрой тряпкой. Жалко было портить свой новый и единственный костюм, поэтому я надел свои старые джинсы, которые на всякий случай обрезал, дабы соответствовали стандарту восемнадцатого века. Рубашку я тоже надел свою, только без футболки, которая выглядела для того времени странно.

Ужас, на что я был сейчас похож! Грязный, в мокрой от пота рубашке, джинсовых бриджах, с краев которых свисали нитки, на коленях и с тряпкой в руках. Утешался я только тем, что на коленях стоял не перед безрассудством эмоциональной женщины, а перед Богом и справедливостью.

— Алессандро, вы уже час возите тряпкой по одному и тому же участку! За сколько же часов вы обойдёте своим драгоценным вниманием всё помещение?

Я мысленно посчитал примерную площадь гостиной и, недолго думая, ответил:

— Без трёх часов двое суток, синьора, — ответил я с лучезарной улыбкой. — Если начать движение из центра комнаты и двигаться по спирали.

Увы, донна Катарина не понимала шуток. Я даже не представлял, насколько её разозлят мои слова.

— Да как вы смеете издеваться над бедной женщиной? Или думаете, раз вы virtuoso, то вам позволено всё? Раз вы virtuoso, то можете смотреть на слабый пол свысока и презирать нас?

— Что вы, синьора, — опешил я. Её слова повергли меня в ужас. — О каком презрении может быть речь? Женщина — самое прекрасное творение Господа, хрупкий сосуд, который мы обязаны защищать…

— Не говорите глупостей, Алессандро. Ваши слова так же лживы, сколь и всё искусство «виртуозов»!

— Но почему? Мы разве в чём-то виноваты? — уже захлёбываясь от обиды, отвечал я. — Чем мы хуже обычных парней?

— Чем хуже? Так знайте же: всем! От вас, кастратов, никакого толку! Нигде! Вы не способны ни на что, кроме пения, от которого никакой практической пользы! А вы, Алессандро, и на это не способны, раз не смогли сделать карьеру даже в хоре!

Я слушал эти горькие слова молча, с трудом сдерживая вопль отчаяния. Слушайте, да это настоящая фурия с мышлением прагматика-технократа!

Так рассуждала у нас в университете доцент Майя Шварц, дочь профессора Шварца, убеждённая атеистка и технократка, отличавшаяся особым фанатизмом по отношению к своему «величайшему» предмету — теории чисел.

— Где этот Фосфорин, где это буржуйское отродье? — скрипела зубами Майя Генриховна, когда я как-то раз опоздал на тридцать секунд на пару, банально из-за того, что лёд на улице не успели посыпать, и я завалился прямо у дверей университета.

— Здесь! — кричу с порога я. — Но я не буржуйское отродье, у нас же больше нет титулов.

— У вас какие-то там князья в роду, что мне априори противно. И прадед князь, так ведь?

— Прадеда расстреляли большевики. Дед был ребёнком, его мать — восемнадцатилетней девушкой, страдающей от туберкулёза, — подавляя злость и обиду, отвечал я.

— Что ж только прадеда, — сокрушённо вздохнула Майя. — Надо было и мамашу с ребёнком.

Честно, мне плевать хотелось на её оскорбления, что можно было ожидать от человека, состоящего на учёте у психиатра? Но вот когда оскорбляли родственников!

— Да, а ещё вашего брата-инвалида! — злобно прошипел я, зная, что младший сын Шварца, пятнадцатилетний подросток, прикован к инвалидной коляске и не может двигаться. Знаю, это было жестоко, но зачем оскорблять моих родных?

— Чтоб вам пусто было, Фосфорин! — гневно крикнула Майя. — А, хотя у вас и так пусто, — засмеялась доцент. — Садитесь, два.

Я вспыхнул и, собрав немногочисленных адекватных однокурсников, пошёл на кафедру, сообщить обо всём её отцу — не втихаря, в открытую, чтобы знали все. Ибо совсем дама не в себе, надо что-то делать. Шварц обещал поговорить, но потом забыл, поскольку на тот момент не думал ни о чём другом, кроме своей новой любви, коей являлся преподаватель математической физики, бывший аспирант.

Майя часто ставила двойки просто так, если обнаруживала у студента иные взгляды на жизнь и частенько с ностальгией упоминала «старую добрую» Инквизицию. За глаза мы называли её Кровавой Мэри, а когда она вдруг ни с того ни с сего уволилась (говорят, совсем сошла с ума и уехала в Обуховскую) — праздновали всем факультетом.

Лишь когда синьора закончила, я, собрав волю в кулак, холодным тоном ответил:

— Благодарю за честность, синьора. Полагаю, теперь я могу откланяться?

— Что же вы так быстро сдаётесь? — прищурив глаза, спросила донна Катарина. —Отработаете неделю и ступайте на все четыре стороны. Поверьте, я жду этого момента с нетерпением и давно бы выставила вас за дверь, если бы не уважение к падре Лоренцо.

— Иными словами, казнь преступника откладывается? — опять неудачно пошутил я.

На что синьора лишь гневно взглянула на меня.

— Простите. Случайно вырвалось, — как ни в чём не бывало, ответил я.

— Значит так. Домоете пол, затем вынесете мусор, помоете посуду, выстираете шторы, после чего подкрутите ножки у стола и спинки у стульев. Когда всё сделаете — можете позаниматься науками с Эдуардо. Он делает большие успехи и даже собирается поступать в Болонский университет. Надеюсь, вы хоть какую-то пользу принесёте своими занятиями.

Донна Катарина ушла на рынок, оставив мне в дополнение к основному техзаданию ещё «сто-пятьсот» мелких поручений. Вскоре из Ватикана вернулась Доменика, в сопровождении Стефано и Карло. Я посмотрел на неё и был в шоке: щёки и нос покрасневшие, глаза слезятся, из носа — сопли. Неужели простыла ночью? Но я ведь даже не открывал окно!

— Доменико, что случилось? — ошарашенно спросил я, поднимаясь с пола.

— Ах, Алессандро, не спрашивай! Я еле жив! — Доменика, закрывая лицо платком, поспешила к себе в комнату.

— Ребят, в чём дело? — обратился я уже к близнецам Альджебри.

О чём потом пожалел, так как Карло и Стефано имели привычку говорить одновременно, часто продолжая одну мысль друг за другом.

— Да мы и сами не поняли. Поднимаемся мы, значит, втроём на хоры, и слышим, что откуда-то страшно несёт тухлой рыбой… — начал Карло, а Стефано продолжил:

— Клянусь, мы обшарили всю Капеллу, но источника не нашли! Подумали, что это опять проделки Адольфо, но он со слезами всё отрицал!

— Ещё бы. Ему ведь нос вчера разбили…

— Маэстро опросил всех хористов…

— В какой-то момент у Доменико заслезились глаза, нос зачесался и распух, а потом, говорит, отекли связки…

— Он не смог петь соло альта в Gloria!

— Просидел на скамье до конца мессы…

— Не до конца, ему стало плохо, и я вывел его на улицу. Нет, мы, конечно, знали, что Доменико не ест рыбу, но о такой жуткой реакции даже не подозревали.

— Наверное, кто-то выяснил, что у Доменико аллергия и специально устроил диверсию, — предположил я. — Но кто? Вроде бы даже Фьори не в курсе.

Сам начал вспоминать: кто, кроме меня, знал об аллергической реакции маэстро Кассини. В памяти всплыл один эпизод: как-то раз после мессы мы с Доменико пошли обедать в трактир, успев занять последний свободный столик. Вскоре к нам подсел какой-то угрюмый тип в богатом костюме (что было довольно-таки странно для этого места) и заказал себе дорогущий заморский деликатес — голландскую селёдку. При этих словах Доменико мгновенно перебрался за соседний столик, где сидели какие-то ребята из Ватикана, я даже не знаю, кто, и объяснил им про свою «болезнь». Внешне я их плохо помню, но одного запомнил: горбатый заика с вытянутым лицом, похожим на башмак. Он без умолку разговаривал, напомнив мне ещё одного персонажа детства — ботинок Хоху. Вот этот вот Хоха умудрился так достать сотрапезников, что они надели ему на голову тарелку со спагетти.

— Кстати, знаешь, кто у нас теперь ведущее сопрано? — скривился Стефано.

— Откуда? Я же там не был, — ответил я.

— Так тот Комар! Которого, если помнишь, сам Папа не пожелал слушать. А теперь вот поёт. Кардинал объяснил, что, видите ли, больше некому.

— Час от часу не легче! — вздохнул я. — А как же Микелино Фраголини?

— Он у нас пока привыкает, — снисходительно объяснил Карло. — Пришёл к середине мессы, спел две ноты и устал. Попросил, чтобы принесли ему кресло. Оставшуюся часть богослужения пел, сидя в кресле, параллельно отвлекая вопросами Стефано.

— Главное, что я просто опешил от его вопросов. Нет бы спросить, что поём дальше, так стал выяснять, где в Риме продаются апельсины в шоколаде! Я молча написал адрес, так Микелино обиделся, что с ним не разговаривают, устроил истерику и убежал. Ужас какой-то! Вспомнил добрым словом старика Фосфоринелли, — вздохнул Стефано. — О, кстати, ты выглядишь странно. Донна назначила мусорщиком?

— Почти, — угрюмо ответил я. — Скоро точно пойду с песнями и шляпой: «Подайте бедному, несчастному инженеру-сопранисту!»

— Да, насчёт инженера, — вдруг вспомнил Карло. — Я поговорил с главным механиком, тот поговорил с директором. В общем, со следующей недели у нас начинается проектирование летающих машин для оперы «Пандиониды», а я, к сожалению, не смогу принять участие из-за повышенной нагрузки в Капелле. Предложил им тебя, вкратце рассказав, чем занимаешься. Сказали, что тебя берут на расчётные работы.

— Отлично, как раз освобожусь к этому времени от рабства, — ответил я. — Только надо бы мне вспомнить основы теории устойчивости. Может у Никколо книжка завалялась?

— Он не по книжкам изучал, — засмеялся Стефано.

— У меня есть, — ответил Карло. — Передам вечером Доменико в Капелле.

Освободившись от рутинной работы, я отправился в комнату Эдуардо, где усердный ученик уже ждал меня с листком бумаги, пером и чернильницей. На этот раз мы целые два часа потратили на геометрию и черчение, и я окончательно убедился в архитектурно-строительных склонностях подростка.

— Эдуардо, я думаю, тебе всё-таки необходимо пообщаться с Никколо Альджебри. Поверь, он неплохой человек, а как архитектор так вполне талантлив.

— Что ж, Алессандро, я попробую. Если только меня пригласят к Альджебри.

— Обязательно. Надо же когда-то нанести визит Чечилии.

Поздно вечером Доменика опять пришла ко мне в комнату. В руках у неё был спинеттино.

— Как ты себя чувствуешь? — сразу же спросил я.

— Уже всё прошло. Надеюсь, завтра в Капелле будет не так… ужасно.

— Зачем спинеттино? — спросил я.

— Будем заниматься, — с улыбкой ответила моя печальная муза.

— Но ведь я уже не пою в хоре Капеллы, — вздохнул я. — Какой смысл?

— Заниматься в любом случае надо. Хотя бы для души.

— Для души, — проворчал я. — Мне работу искать надо, а не петь для души. Карло обещал устроить меня в театр помощником инженера.

— Да, я знаю. Он попросил передать тебе учебники. Ты совсем не хочешь петь в опере? — удивлённо спросила Доменика.

— Кто меня туда возьмёт? — усмехнулся я. — Я уже старый. Да и голос не тот, Каффарелли сказал…

— Нашёл кого слушать! — возмутилась Доменика. — Тоже мне, истина в последней инстанции. Обыкновенный посредственный сопранист…

— Увы, не посредственный. Лет через десять он покорит мировую оперную сцену.

— Откуда ты зна… О, Алессандро! Мне даже в голову не приходило, что ты можешь знать то, чего в силу обстоятельств не знаю я. Увы, когда меня сюда принесло, я не имела никакого понятия ни о Каффарелли, ни о «виртуозах» вообще. Для меня стало шоком и кошмаром, когда я впервые услышала об этой страшной операции из уст маэстро Кассини.

— Для меня это тоже было кошмаром, но не таким, как я испытал на себе.

— Не продолжай. Я всё понимаю, — ответила Доменика, коснувшись рукой моего плеча.

Мы снова лежали на одной кровати близко друг к другу и смотрели в потолок. На этот раз я даже не осмелился приставать к моей возлюбленной, дабы не стать инициатором соблазна.

— Прости за болезненный вопрос, Доменика. Но каким образом ты оказалась здесь, в восемнадцатом веке?

— Какой в этом смысл сейчас? — вздохнула Доменика, положив голову мне на плечо. — Всё равно мы ничего не сможем сделать.

— Зря так говоришь. Dum spiro — spero, как говорится.

Я не переводил эту фразу на итальянский, так как знал, что Доменика меня поймет. Ведь латынь в то время была обязательным предметом, вроде как у нас — английский.

— Что ты можешь для этого сделать?

— Во-первых, установить причину. Во-вторых, подобрать возможные решения и пробовать каждое из них. Поверь, один я с этим не справлюсь. У меня просто недостаточно исходных данных для решения этой проблемы. Но вместе мы обязательно докопаемся до истины.

— Что ж, Алессандро. Попробую. Хоть спустя столько лет я многое забыла, но постараюсь вспомнить. Я открыла глаза, а на меня смотрел мой отец в странном костюме. Я тогда сказала маэстро, что он похож на принца из сказки, на что он только рассмеялся. Позже я с ужасом поняла, что это не мой отец, хотя и звали его так же — Алессандро Кассини.

— Ты говоришь о том, что произошло после твоего появления здесь. Но что было до этого? — с нетерпением спросил я, желая узнать подробности.

— До этого… Я плохо помню.

— Вспомни, прошу, — умоляюще прошептал я.

— Хорошо. Я… попробую.

Глава 23. Восстановление данных в памяти

— Я помню… Мне было лет шесть. Хотя я всем говорила, что мне восемнадцать и я великая оперная певица, — с лёгкой усмешкой Доменика начала свой рассказ. — Моя крёстная, синьорина Фратти, часто присматривала за мной, пока родители были на работе. Отец, насколько я помню, работал директором, а мама занималась какими-то проектами.

Должно быть, менеджер по проектам, подумал я.

— Они уезжали на работу рано утром и возвращались только к ночи, а я оставалась с бабушкой и крёстной. Альбертина тогда была совсем юной девушкой, говорила, что учится и пишет сертификат…

— Может, диплом? — осторожно поправил я.

— Может. Я всё равно не знаю, что это. Не отвлекай меня. Крёстная часто водила меня в музеи и театры, именно благодаря ей я ещё в пять лет приняла решение посвятить себя музыке, а именно — пению.

Невероятно, мысленно поразился я. Помню, я в пять лет даже не думал о своём призвании, занимаясь всякими глупостями — вроде нападения на Трою, располагавшуюся под столом на кухне, с пластиковым мечом, щитом, роль которого играла крышка от кастрюли, и в «настоящем ахейском» шлеме из дуршлага. С трудом преодолев военные укрепления из стульев, я, как завоеватель, с триумфом вошёл в город и взял в плен многочисленное население, состоявшее из кукол старшей сестры (за что потом получил подзатыльник от неё же).

Правда, я всё же был не настолько плохим ребёнком, поскольку пару раз даже участвовал в спасательной операции по освобождению тех же самых кукольных героев, похищенных злобным Тритоном, роль которого великолепно исполнил каким-то образом оказавшийся у нас в гостях кузен Федя, с мухобойкой вместо трезубца.

— Ты не слушаешь меня, Алессандро, — с упрёком сказала Доменика.

— Что ты, слушаю. Просто опять немного завис.

— Наибольшее впечатление произвела на меня одна опера… Названия не помню. Но всё, что происходило на сцене, напоминало сказку. Потрясающие мифологические герои, воины, волшебники. Ещё там была высокая женщина в шлеме, она пела что-то невероятное.

— Валькирия? — предположил я. — «Кольцо нибелунгов»?

— Может быть, я не знаю. Но на тот момент мне казалось, что меня просто уносит мощной волной причудливой музыки, не похожей на современную, восемнадцатого века. Знаешь, если то, что сочиняют в наши дни, я могу сравнить с серебряным ручьём, блистающим на солнце, то, что я услышала тогда, напоминало, скорее, шторм на море.

Да, я, кажется, не ошибся: девочка прониклась музыкой Вагнера. Теперь понятно, откуда у Доменики столь не свойственная для эпохи барокко склонность к романтизму в композиции. Теперь я мог логически обосновать то дежа вю, возникшее при прослушивании арии Филомелы, которую Доменика сочинила как вставной номер для оперы «Пандиониды» Альджебри, который чудом не забраковали из-за несоответствия стандартам. «В Неаполитанской Консерватории за композицию мне давали смычком по рукам», частенько говорила Доменика, когда её просили сыграть что-либо из её сочинений. Хоть позднюю классику я всегда недолюбливал, но в данном случае элементы романтизма на великолепном фундаменте старинной неаполитанской школы казались просто алмазами на роскошном бархате.

— В тот день мы возвращались из музея. Крёстная предложила зайти к ней домой. Жила она с братом, в небольшом доме где-то на окраине. Помню, что мне сразу не понравился её брат, он был страшным, похожим на Коршуна из какого-то спектакля, который мы недавно смотрели.

— Джакопо Фратти, так ведь его звали?

— Да, кажется, Джакопо. Он постоянно махал руками и вопил какие-то непонятные для меня слова. Потом… дальше я уже смутно помню.

— Постарайся вспомнить, Доменика, это очень важно, — я взял её за руку и несильно сжал.

— Мы пошли в какой-то сарай, наподобие того, в котором стоял отцовский «Феррари»…

Да уж, подумал я без капли зависти, лишь с иронией. Кто-то в шесть лет на «Феррари» разъезжал, а кого-то до одурения таскали по автобусам и троллейбусам.

— Что было дальше?

— В углу стоял какой-то шкаф с лампочками… Рядом с ним маленький телевизор. Джакопо сказал, что покажет интересный мультик. Только сначала надо было куда-то приложить палец…

— Что?! — почти в голос вскричал я.

Кошмар. История повторяется. Неужели тоже брали отпечатки?

— Прекрати меня перебивать, а то я ничего не вспомню!

— Да, прости.

— Я приложила палец к стеклу… В телевизоре появились белые буквы, которые куда-то ползли. Потом мне стало нехорошо. Я подумала, что это аллергия на рыбок в аквариуме, который стоял недалеко от шкафа…

— Что ты чувствовала?

— У меня заболела голова и поднялась температура. Только помню, как крёстная кричала мне: «Доменика! Доменика, вернись!!!». Потом в глазах потемнело. Я, кажется, упала в обморок…

О, Боже! Да ведь это то же, что случилось со мной тем жутким понедельником десятого июня! Значит, мы оба зарегистрировались на каком-то злосчастном сервере, который находится в восемнадцатом веке! Только вот где, троян его побери!

— Когда я очнулась, то увидела Алессандро Кассини, которого приняла за отца, и рядом с ним незнакомую женщину, которая утверждала, что её зовут Катарина Кассини. Сначала я подумала, что мне всё это снится. Признаюсь, я далеко не сразу поняла, что нахожусь не у себя дома.

Спокойно, Саня, давай рассуждать логически. Предположим, хотя звучит это как бред, что после регистрации произошла квантовая телепортация материи в пространстве и времени. С большим упрощением рассмотрим это явление как передачу данных с клиента на сервер. Итак, клиент А находится в Питере в двадцать первом веке, клиент Д — в Риме в двадцатом веке.

С временным перемещением всё понятно. Осталось разобраться с пространственным. Если не учитывать погрешность, то перебросило нас обоих примерно в одну и ту же точку — а именно, в Ватикан. Если предположить, что передача прошла успешно, то «данные» были отправлены прямиком на сервер. Который и находится… в Ватикане. О, нет, неужели столь «тёмные» и опасные дела творятся в самом сердце Рима?!

— Ты опять завис, сколько можно?!

— Я не завис, я думаю. Знаешь, похоже, что кто-то и правда мутит воду прямо под носом у Папы. Тебе не кажется странным тот факт, что нас из разных точек перебросило в одну? Конечно, можно рассматривать это как случайность, но почему бы не рассмотреть для начала детерминистические варианты?

— Не понимаю тебя. Ты хочешь сказать, что источник наших с тобой бедствий находится в Ватикане?

— Это одна из версий. Но вот только кому могла бы понадобиться машина времени?

— Понятия не имею. Ты считаешь, что это машина? Не проявление чёрной магии?

— Магия — это самое последнее, что я буду рассматривать как причину. Я склоняюсь думать, что источник нашего перемещения именно машина, быть точнее — квантовый компьютер. Судя по тому, что мне позапрошлой ночью рассказал Стефано, я догадываюсь, кто является её создателем.

— Кто же? — поинтересовалась Доменика.

— Альберто Прести. Гений, переросший эпоху.

— Точно. Маэстро Прести, до того, как уехать в Неаполь, много лет служил в Ватикане, только никто так и не понял, кем.

— Вот видишь? Всё сходится. Предположительно, в те годы Прести проектировал в Ватикане квантовый компьютер. Конечно, звучит бредово, особенно в восемнадцатом веке, но мы пока не должны отвергать эту теорию. Иногда логика и здравый смысл друг другу противоречат. Осталось только выяснить, кто заказчик этого поистине опасного изобретения и возможно ли нам вернуться обратно на клиент.

— Что-то всё так запутано, — в задумчивости сказала Доменика.

— Ничего, распутаем. Но пока что моя гипотеза такова. Тебя отправили на удалённый сервер. Как и меня. Только вот ума не приложу, каким образом работает эта система.

— Какой сервер? Что это вообще такое? — спросила Доменика.

— Это главный компьютер, к которому подключаются все остальные для приёма и передачи данных. Как правило, сервера выглядят как шкафы до потолка.

— То есть… Это он и был там, в углу?

— Не думаю. Мне кажется, компьютер Джакопо — скорее, тонкий клиент*.

— О нет, на сегодня с меня достаточно новых непонятных слов. Греческий куда проще было учить.

— Сколько иностранных языков ты знаешь? — удивился я.

— Греческий, латынь, французский и английский. Последнему меня научил его высокопреосвященство.

— Искренне восхищён твоими познаниями, Доменика, — прошептал я, не удержавшись, чтобы не поднести её руку к своим губам и поцеловать её.

— Не приставай, — очаровательно улыбнулась моя печальная муза.

— Но почему? Тебе неприятны мои поцелуи? Почему ты вчера ответила на них?

— Я не должна была… Это… минутная слабость, за которую мне стыдно.

— Ты не любишь меня, да? — предположил я. — Тебе нравятся полноценные парни, а не такие как я?

— Нет, не говори глупостей, Алессандро. Не оскорбляй мои чувства к тебе.

— Но тогда я не понимаю, — совсем расстроился я, не зная, что и подумать. — Может быть ты — клятвенная дева*?

— Я не дева, — мрачно усмехнулась Доменика.

— Знаю я. Ты скорпион, — я решил перевести тему.

— Нечего обзываться! — обиделась Доменика.

— Что ты, я и не думал тебя обзывать. Но ты ведь родилась в ноябре, так ведь?

— Да, и что?

— Под созвездием Скорпиона.

— Ах, ты об этом! Да, точно. А ты, Алессандро?

— В июне.

— Значит, под созвездием Диоскуров. Как Стефано с Карло, — вновь улыбнулась Доменика.

Обсуждать дальше тему неприятия близости я не посмел, дабы не оскорбить чувств возлюбленной. Я понимал, что нравы того времени не приветствовали отношения до брака, но сделать предложение прямо сейчас — казалось безумием. В самом деле, кто я такой? Нищий, безработный кастрат с никому не нужным техническим образованием и даже без жилплощади. В то время как моя прекрасная Доменика была достойна стать женой по меньшей мере какого-нибудь герцога или даже короля.

— Что случилось, Алессандро? — обеспокоенно спросила Доменика, дотронувшись до моего плеча. — Ты чем-то расстроен?

— Трудно сказать, — честно ответил я.

— Ты ожидал, что я девственница? — с грустью вздохнула Доменика.

— Поверь, для меня это не играет никакой роли. У каждого свои тараканы и скелеты в шкафу.

— То есть, тебя это совсем не волнует?

— Нет. Хотя, конечно, если у тебя есть другой человек…

— У меня нет никого уже больше пятнадцати лет! — чуть не плача, прошептала синьорина Кассини. — Тот случай… его вообще не должно было быть. Я буду жалеть об этом до конца своих дней!

Доменика выбралась из кровати и попыталась убежать в свою комнату, но я тоже выбрался и остановил её прямо у двери, схватив за руку.

— Прошу, не уходи. Прости меня, более не посмею говорить об этом, — я крепко, но осторожно сжимал её кисть в своих ладонях. Она застыла у дверей, молча отведя взгляд.

— Нет, видимо тебя мне послал Господь, чтобы окончательно не потеряла себя в этом мрачном царстве лицемерия и чужих амбиций. Как я от всего этого устала…

Мы сидели на краю кровати, рассматривая лунных «зайчиков» в окне. Я нежно обнимал Доменику за плечи, чувствуя её неровное дыхание.

— Кому пришла в голову «гениальная» идея переодеть тебя парнем и выдавать за «виртуоза»?

— Кардиналу Фраголини. Если помнишь, в первый день нашего знакомства я рассказывала тебе об этом случае. Когда маэстро Алессандро Кассини, по его словам, нашёл меня на ступенях собора Сан-Пьетро, он поразился нашему с ним сходству и решил, что я, по-видимому, плод его запретной любви к дочери цирюльника. По настоянию кардинала маэстро стал называть меня Доменико и воспитывать как мальчика, он обучал меня музыке и брал с собой в Капеллу. Когда мне было десять лет, «отец» поссорился с кардиналом. С этого момента и начались мои бедствия. Маэстро уехал во Флоренцию, лишь изредка наведываясь домой. Перед смертью он лишь успел сделать мне «подарок» — лишить наследства в пользу новорождённого Эдуардо. Когда маэстро нас бросил, донна Катарина была в таком страшном отчаянии, что и передать сложно. Одна, без мужа и без работы, с маленькой дочерью, которую по прихоти кардинала весь Рим знал как сладкоголосого Доменико. Слава Всевышнему, его высокопреосвященство не оставил нас. Он лично оплатил мне якобы «операцию» и отправил учиться в Неаполь.

— То есть, кардинал с самого начала знал, кто ты на самом деле?

— Да, он это понял сразу, как только меня услышал и загорелся идеей сделать из меня «виртуоза». Я никогда не забуду того разговора у него в кабинете.

— Я не хочу быть мальчиком!

— Ты будешь тем, кем я тебе скажу. Или я не показывал тебе камеру в подземелье?

— Показывали.

— Ты ведь не хочешь оказаться там, верно?

— Нет, не хочу. Там страшно.

— Вот и хорошо. Но если хотя бы заикнёшься о своей сущности и якобы истинном происхождении — у меня сердце не дрогнет запереть тебя там!

— Нет, только не это! Ваше высокопреосвященство, не губите, я сделаю всё как вы скажете.

— Ну вот и хорошо, мой мальчик. Сын капельмейстера.

— Вот старый зверюга, издевался над бедным ребёнком! Но странно, какой ему был смысл ввязываться в эту авантюру?

— Не знаю. Но мне кажется, он недолюбливает «виртуозов».

— То есть, ты считаешь, что это часть его великого плана по захвату мира, то есть, я хотел сказать — внедрению женских голосов в хор?

— Кардинал не посвящает меня в свои планы. Единственное, что он мне всегда говорил, что ценит меня выше, чем собственных племянников. Но мне стыдно и неудобно слышать это.

— Но это так. В плане таланта и одарённости ты превосходишь Флавио в миллионы раз. Вот только мне кажется, что не в ту эпоху тебя занесло. В девятнадцатом веке ты была бы примадонной.

— Я и так ею буду, — с лёгкой усмешкой ответила Доменика. — Если меня всё-таки возьмут в театр. Только вряд ли. Маэстро Сарро пообещал поговорить с директором, но так никаких новостей от него и не поступило.

— Может он забыл?

— Не думаю. Скорее всего, ему не нужны столь посредственные артисты.

— Как же ты себя недооцениваешь, Доменика. Сам Каффарелли оценил твой прекрасный голос. Сам маэстро Вивальди благословил петь в опере. А ты даже не соизволила ничего сделать для своей оперной карьеры. Почему?

— Ах, Алессандро. Теперь ты знаешь правду, и я скажу тебе. В любом нашем римском театре ведь только одна гримёрка.

Точно! Как же я об этом не подумал. Теперь понятно, почему на все вопросы наподобие «что ж ты не поёшь в театре» она не желала отвечать или отвечала что-то абстрактное.

— Не беспокойся. Мы что-нибудь придумаем. Тебе ведь не придётся там полностью раздеваться.

— Нет, не придётся, — согласилась Доменика. — Но я слышала, что остальные именно так и поступают… Карло рассказывал, когда работал с подъёмниками.

— Ничего. Просто не обращай внимание. Если будут приставать — зови меня, я приду на помощь и тем ребятам мало не покажется.

— Спасибо, Алессандро. Как жаль, что тебя не было тогда, в Неаполе…

— Что было в Неаполе? — не понял я.

— Ничего. Я не хочу о нём вспоминать, — с грустью сказала Доменика, уткнувшись лицом мне в плечо.

— Как скажешь. Этот человек виноват в том, что тебе неприятна близость с мужчиной?

— Я этого не говорила! Почему ты всегда сам придумываешь ответы на свои вопросы?

— Тогда я тебя не понимаю. Вчера ты сказала, что хочешь меня, потом отвергла, а сегодня говоришь, что не испытываешь неприязни.

— Да, ты ничего не понимаешь, — воскликнула Доменика. — Вообразил себя самым умным и думаешь, что можешь понять другого человека.

— Прости, — лишь тихо прошептал я, неожиданно для неё обхватив за талию и поцеловав за ухом.

— Что ты делаешь, Алесс… Ах, Алессандро! — кажется, я нашёл одно из «решений уравнения» — один из эпицентров неконтролируемого желания.

— Я люблю тебя, Доменика, — прошептал я ей прямо в ухо так, что едва слышные слова щекотали нежную кожу.

Сквозь тонкую ткань её ночной сорочки я мог чувствовать внезапно нахлынувшую волну мурашек.

— Я тоже тебя люблю, — с прерывистым дыханием ответила Доменика. — Но мы не можем быть вместе.

— Потому что я кастрат, да? — предположил я. — Отношения таких как я с женщинами порицаются обществом? Или что?

— Никто кроме кардинала и донны Катарины не знает о том, что я женщина, — это прозвучало как намёк, которого я не понял. Но Доменика, видимо угадав мои мысли, решила пояснить: — Если ты не хочешь скрывать по углам наши отношения, тебе придётся примерить на себя слишком тяжёлую роль.

Кажется, я понял, что она имеет в виду. Мне придётся заявить о своей якобы нетрадиционной ориентации.

— Что ж, я согласен, — с усмешкой ответил я. — Синьор Кассини, позволите мне стать вашим платоническим любовником?

— Vai al fosso! — возмутилась Доменика.

Она так очаровательна, когда ворчит на меня!

К середине ночи у нас уже был разработан чёткий план действий. В ближайший вторник, как было запланировано, мы едем в Венецию, чтобы навестить сестру Эдуардо, а оттуда, обходными путями, прямиком в Неаполь. Почему в Неаполь?

Поскольку «ватиканский сервер» недоступен обывателю и, скорее всего, держался в глубочайшем секрете, нам нужно было всеми правдами и неправдами связаться с его главным разработчиком — синьором Прести. Или хотя бы с теми, кто его знал, может что подскажут. В данном случае любая информация была на вес золота.

Мы и не заметили, как, измученные приключениями и вопросами, мирно уснули до рассвета, нежно сжимая друг друга в тёплых объятиях.

Комментарий к Глава 23. Восстановление данных в памяти Тонкий клиент — компьютер, который переносит все или большую часть задач по обработке информации на сервер.

Клятвенная дева (алб. virgjineshtë) — женщина, добровольно принявшая клятву безбрачия (полного отказа от брака и сексуальной жизни) и перенимающая мужскую роль в семье. Явление было распространено в Албании.

Дополнительные примечания:

Телепортация объекта представляет собой считывание квантового состояния частиц и воссоздание этого состояния на удаленном расстоянии. Согласно квантовой механике, как только считана вся нужная информация, объект исчезает и снова появляется на свет только после квантовой сборки.

Как происходит телепортация: квантовое состояние объекта разрушается в одном месте, а в другом месте возникает его совершенная копия. Объект в процессе телепортации никогда не находится между этими двумя местами.

(Уважаемые товарищи физики, если я в чем-то ошибся, прошу меня поправить).

Глава 24. Неожиданное вторжение и раскрытие заговора

— Алессандро, что ты здесь делаешь? — услышал я голос Доменики.

Обернувшись, я увидел свою возлюбленную в пышном зеленоватом платье с синусоидальными волнами и золотыми узорами, в серебряном шлеме, украшенном целым букетом таких же зеленоватых перьев. Взгляд её был столь спокойным, а осанка и манеры столь величественны, что я мог бы подумать, будто бы она, по меньшей мере, принцесса.

— Ничего, «думаю о прошедших пнях», — угрюмо ответил я.

— Прекрасно, тогда помоги мне избавиться от этого жуткого костюма. Я отлучился всего на час, а всех уже как ветром сдуло!

— Ну давай, помогу, — нехотя ответил я. Лучше бы ты не просила меня этого сделать. Прошу, оставь меня с моими выводами и заключениями, я буду счастлив лишь смотреть на тебя и представлять, что ты — моя.

Мои руки не слушались меня, я волновался, как колеблющаяся мембрана и задыхался от невыносимого, отнюдь не математического, ожидания. Ещё слой одежды, и я, наконец, докопаюсь до истины. О, только бы моё сердце меня не обмануло!

Десять булавок, двенадцать пуговиц, жуткий хардкорный корсет с эллипсоидным кринолином и четыре, непонятно зачем нужные, юбки. Спустя почти полчаса непосильной работы, весь этот хлам оказался на полу. Вопль ужаснейшего разочарования вырвался у меня из груди. Моё никчёмное сердце жестоко обмануло меня: Доменико и вправду оказался «виртуозом».

Получай, Алессандро, это тебе наказание за твоё неблагодарное отношение к женщинам, наказание за Марию. Мне стало горько: неужели я точно так же поступил тогда с бедной девушкой, которая искренне желала простого счастья, а я разрушил до основания все её радужные иллюзии и мечты, не оставив ни капли надежды на будущее? Да ты негодяй, Алессандро. Теперь же — мучайся от разрыва души. Она никогда не станет твоей. Никогда не растает в пылких объятиях. Потому что эта леди — всего лишь твой глюк, Алессандро.

— Интересно, а что ты ожидал увидеть? — возмутился Доменико.

— Не знаю, — с видимым спокойствием, но с явной горечью ответил я.

— Знаешь, — Доменико прищурил глаза. — Ты думал, что я…

— Прошу, ничего не говори, — я поднялся со скамьи и молча вышел за дверь. О судьба, почему ты так несправедлива?..

В коридоре я столкнулся с Аццури, который вообще непонятно, что здесь делал.

— Как прошла премьера? — поинтересовался органист.

— Нормально, — подавляя жуткую горечь в горле, ответил я. — Синьор, не найдётся ли у вас немного граппы? Я, кажется, заболел.

— Что с вами делать, пойдём, — старик повёл меня в каморку, в которой хранились декорации. — Жизнь у вас тяжёлая, такой никому не пожелаешь.

Пропустив со стариком по стопке, затем ещё по одной, и ещё, я, наконец, не смог больше себя сдерживать и зарыдал в голос, сжав руками свою, казавшуюся раскалённой, голову. Почему? Почему это случилось со мной? Кто скажет? Доменико, зачем ты поступил так со мной!

— Что, что он сделал? — уже заплетающимся языком спросил Джузеппе, поддерживая меня под локоть.

— Он меня уничтожил. Морально разбил на миллионы элементарных частиц, убив меня своим чудовищным квантовым числом… — я элементарно бредил.

— Всё, что прекрасно, есть число, мой мальчик, — заключил подвыпивший органист. — А Доменико прекрасен.

— Нет, синьор. Я не знаю никакого Доменико. Я не знаю никакого Алессандро. Никакого Алессандро! И числа — никакого! И день был без числа, и я без имени, и всё, что мы видим — обман. Кругом обман, иллюзия. Вы думаете, за окном прекрасный город Рим, величественные соборы и дворцы? Нет! Кругом лишь пыль и мрак, а всё, что мы видим — плод нашего больного воображения! Так зачем, спрашивается, жить в таком мире? Не лучше ли перестать жить?

— Что за ерунду ты мелешь, — пробормотал Джузеппе, но я его не слушал.

— Отдайте бутылку, — я выхватил последнюю у него из рук. Хватка была уже слабой. — Мне нужно заглушить боль. Боль, которую я когда-то испытал и которая не утихает в моём сердце.

Допив горький, светло-жёлтый напиток до дна, я, сам уже ничего не понимая, неровной поступью дошёл до окна. В это время в дверь начали нещадно колотить.

— Алессандро! Открой! Алессандро! Алессандро! — сквозь бред слышал я голос Доменико, переходивший на крик и сопровождаемый слезами.

— Я открою, — сообщил Аццури.

— Не посмеете. Или я выпрыгну из окна.

— Ребята, тараньте дверь! — услышал я из коридора мужской голос, наверное, директора.

— Откройте, — скрепя сердце, обратился я к Джузеппе. Другого выхода для меня уже не было. И смысла жить тоже уже не было. Органист поспешил открыть дверь и был прижат ею к стенке внезапно ввалившейся толпой народа. Там был весь хор Капеллы, маэстро Фьори и, каким-то непонятным образом оказавшаяся здесь, тётя Даша с метлой из перьев.

Я взобрался на подоконник и открыл окно. О, как ты прекрасен, ночной Рим! И столь же невыразимо жесток, ведь это ты породил столь совершенное и столь ужасающее оружие — «виртуозов». Достав из кармана незаряженный пистолет, я с тоской обвёл взглядом всех присутствующих.

— Алессандро! — бросился ко мне Доменико, но я остановил его и жестом попросил Джузеппе увести «виртуоза» из комнаты. Увести его Аццури не смог, сил не хватило, он лишь удерживал его за руки в углу помещения.

— Вы, все, не приближайтесь ко мне даже на метр, иначе выстрелю, — пригрозил я пустым оружием.

Никто не осмелился возражать, лишь Доменико, словно райская птица, попавшая в сеть, пытался вырваться из рук Аццури, который пытался удержать его.

— Рим ещё не видел такого представления. Вот так умирают сопранисты! — крикнул я и, повернувшись лицом к городу и расправив руки, словно крылья, выпрыгнул с высоты шестого этажа.

— Алессандро! Нет!..

Проснулся я оттого, что кто-то больно ударил меня по щеке. В глазах было мутно, но сквозь туман я смутно разглядел…

— Доменико?! — я в ужасе уставился на склонившегося надо мной «виртуоза».

— Ты, кажется, тронулся умом, как Спинози, — Кассини закатил глаза. — А ночью ещё клялся, что любишь меня.

— Я… ничего не понимаю. Что случилось? Где Аццури и тётя Даша?

— Точно спятил. Тебе кошмар приснился, Алессандро, — с грустью заметил Доменико.

— Но всё было как наяву. И там был ты…

— Почему ты называешь меня в мужском роде? Или всё забыл?

— Ты ведь «виртуоз», Доменико. Прости, что поверил в иллюзию.

— Нет, это уже никуда не годится, — вспыхнул Доменико и… с этими словами сбросил ночную сорочку.

Венера и Даная с полотен великих художников остались тихо курить в углу… Неужели я наконец-то увидел то, что желал увидеть всем сердцем? Несмотря на ярко выраженное спортивное телосложение, она казалась воплощением женственности. Мягкие изгибы и небольшие выпуклости буквально сводили с ума — даже такого безнадёжного импотента, как я. Казалось, я загипнотизирован и не в силах отвести взор. Глядя на прекраснейший шедевр Творца, я периодически протирал глаза, чтобы убедиться в реальности увиденного.

— Бедный мальчик, — Доменика провела рукой по моему плечу, и я ощутил, как на меня накатывает волна мурашек. Да, я только что понял: я хочу тебя. Несмотря на неотзывчивость своего «интерфейса». Хочу… всем сердцем, всеми нейронами своего мозга.

Не успел я ничего ответить, как случилось то, что обычно происходит в различных мыльных операх низкого качества: в комнату ворвались без стука. О, лучше бы это оказалась синьора Кассини! Но нет: с утра пораньше в каморку питерского инженера принесло… Эдуардо.

Доменика резким движением сорвала с кровати одеяло и судорожно пыталась в него завернуться, а я, не обладавший впрочем хорошей реакцией, поднялся с кровати и бросился к застывшему в дверях подростку.

— Эдуардо, мы всё объясним, — начал было я.

Но бедняга пребывал в таком шоке, что, не успев ничего сказать, пулей выбежал из моей комнаты и захлопнул дверь в свою.

— Что будем делать, Доменика? Он всё видел, — убитым голосом спросил я.

— Не знаю. Попробуй… поговорить с ним.

Через какие-то пять минут я уже стучался в «кабинет великого скульптора».

— Эдуардо, открой! Прошу тебя! — ответа не следовало, но я был непреклонен. — Или сейчас я вас взломаю, уважаемый синьор!

Спустя какое-то время дверь всё-таки открылась. Моему виду предстало зрелище, вызвавшее жуткую ностальгию по прошлому, по моей уютной квартире, до потолка заваленной разной техникой: здесь царил тот же творческий бардак, только вместо техники была куча старой мебели, брёвен и досок, которые в умелых руках юного мастера превращались в произведения искусства. В углу я также заметил фигурку обнажённой девушки. Судя по точно переданным чертам лица, я сразу понял, кого изобразил Эдуардо.

Кассини-младший нервно и сосредоточенно строгал очередной мини-линкор, не поднимая на меня глаза.

— Мне очень жаль, — я попытался начать разговор, но не знал, что и сказать.

— Ничего, Алессандро. Всё в порядке. Просто я никогда не видел кастратов… в смысле, без одежды.

Услышав эту реплику, я по-настоящему обалдел. Бедный наивный парень! Похоже, что и женщин он никогда не видел. Что мне теперь делать, я не знал. То ли сказать ему правду и поставить под угрозу судьбу Доменики, то ли поддерживать миф по поводу полного отсутствия у «виртуозов» внешних органов. Подавив в себе стремление к истине, я выбрал второй вариант.

— Да, я понимаю. Это не самое приятное зрелище, — сказал я, про себя отметив, что хотел бы наслаждаться «зрелищем» бесконечно.

— Я не знаю. То, что я увидел, вызвало во мне противоречивые чувства.

Только не это. Что, если впечатлительный бедняга, впервые увидев женское тело и приняв его обладательницу за «виртуоза», сдуру вообразит себя любителем юношей?

— Согласен. «Виртуозы» довольно противоречивый народ. Но не стоит поддаваться на провокации.

— После увиденного я точно не смогу общаться с братом. И с такими, как вы.

— Зря ты так говоришь. Когда мне было лет десять, мой дед, врач, специально брал меня с собой в больницу, в травматологическое отделение, чтобы приучить меня не бояться подобных вещей. Дед готовил меня в армию, но меня, увы, туда не взяли.

Это была правда. В отличие от многих своих сверстников я, воспитанный на высоких идеях служения Родине, с детства стремился стать достойным её защитником. Но судьба иначе распорядилась моим здоровьем, вынеся приговор в виде присуждения категории «В».

— Да, я слышал, что «виртуозов» не принимают в солдаты. Потому что они чересчур женственны?

— Нет, не поэтому. Из-за артрита, дистонии и проблем с позвоночником. Такой солдат и до поля боя не дойдёт — помрёт по дороге.

— Понятно, — ответил Эдуардо и продолжил своё увлекательное занятие.

Я собрался было уходить, но Кассини-младший остановил меня:

— Алессандро. Можно я задам нескромный вопрос?

— Задавай, отвечу, если знаю.

— У тебя тоже нет «лучшего друга»?

— Я понял, о чём ты. Есть конечно, — возмутился я.

— То есть, ты не кастрат, а только им прикидываешься?

Знал бы он, кто кем прикидывается, не задавал бы подобных вопросов.

— Нет, — ответил я, пытаясь хоть как-то сформулировать объяснение и при этом не спалиться. — Понимаешь, у большинства современных virtuosi все внешние органы присутствуют, удаляют только то, что внутри, тем самым делая мальчика бесплодным, но относительно способным к отношениям с девушкой (к каким именно, я не стал углубляться в подробности, всё-таки Эдуардо несовершеннолетний). Так вот я один из таких. Что касается Доменико… с ним всё гораздо хуже.

— То есть полное удаление не обязательно для того, чтобы сохранить голос?

— Нет конечно.

— Но почему это сделали с моим братом?! — тут Эдуардо уже вспыхнул от гнева.

— Насколько я знаю из разговора с Доменико и с твоей мамой, хирург, делавший операцию, был пьян и всё испортил, — я только что придумал эту версию, лишь бы защитить от нежелательных подозрений свою возлюбленную.

— Бедняга Доменико, — вздохнул Эдуардо. — Вечно ему не везёт.

В этом ты прав, мысленно согласился я. Бедная женщина, всю жизнь над тобой кто-то издевается: то злобная фея-крёстная, отправившая невинного ребёнка в неизвестность, то прогрессивно настроенный экспериментатор кардинал. Сколько можно? А главное, за что? Почему должен страдать такой прекрасный во всех отношениях человек?

Не найдя ответы на свои вопросы, я молча покинул комнату Эдуардо и спустился на первый этаж, в гостиную. Доменика уже оделась в свой любимый тёмно-зелёный костюм и играла на клавесине неизвестное мне произведение в стиле Стравинского. Что-то мрачное и хаотичное. Услышав шаги, Доменика прекратила играть и повернулась ко мне, бросив испытующий взгляд.

— Всё в порядке. Тебе несказанно повезло с братом. Он такой же лопух, как и все остальные.

— В чём дело?

— Он принял тебя за объект класса «евнух из гарема». Так что тебе придётся теперь разработать устойчивую теоретическую базу из объяснений. Они особенно пригодятся, когда твой брат женится и поймёт, что его надули.

— Ох, несчастный Эдуардо, — вздохнула Доменика. — Он не заслужил такого отношения, но я пока не могу сказать ему правды.

Как бы то ни было, нежелательного свидетеля удалось нейтрализовать.

— Мне пора в Капеллу, — сообщила Доменика. — Потом мы с ребятами пойдём навестить болящего Антонино.

— Смотри, держись от него подальше. Если он тебя хоть чем-то обидит, пойду и набью ему морду.

— Что ж ты такой воинственный, Алессандро, — засмеялась Доменика. — Ничего он со мной не сделает, разве что ущипнёт.

— Негодяй! — только и смог сказать я.

Сегодня донна Катарина, к моему величайшему удивлению, не давала мне никаких заданий, видимо окончательно разочаровавшись в моих способностях лакея. Эдуардо был не в настроении, потрясённый увиденным утром, поэтому урок математики решили отложить на завтра.

Решив, что на сегодня я выходной, я отправился бродить по узким улочкам Рима, залитым солнцем и помоями. Пройдя по набережной Тибра и перейдя мост Сан Анджело, я не заметил, как вышел на улицу Корсо.

С тоской и болью я вспомнил свой родной Невский проспект. Всё познаётся в сравнении: ещё месяц назад я ругал главный проспект города за шум и толпы туристов, но по сравнению с Корсо там царили мир и тишина.

Карнавальный балаган уже стих, поэтому на улицах было хотя и шумно, но не настолько. Однако, кое-где всё еще проскальзывали загадочные личности в масках и ряженые клоуны. Завидев очередной «объект» для шуток, двое из них кинулись ко мне и начали щекотать. Пришлось раздать обоим «кренделей».

— Как они все мне надоели! — проворчал я, оглядываясь вслед этим гадким паяцам.

Вечером Доменика вернулась из Ватикана. Выглядела она подавленно и даже отказалась ужинать, молча поднявшись в свою комнату. Мне было невыносимо видеть любимую в таком состоянии, и я, выдержав необходимую паузу, тоже поднялся наверх, в её комнату.

Доменика сидела перед зеркалом, обхватив голову руками.

— Что случилось, Доменика? В Капелле неприятности? Кто-то обнаружил правду?

Она ничего не сказала, лишь молча протянула мне какую-то записку. Вот, что в ней было написано:

Синьор Кассини, выполняя вашу просьбу разыскать пропавшего солиста, я отправился в Неаполь, к его отцу. С величайшим прискорбием сообщаю вам, что маэстро Прести скончался в тюрьме от чахотки в середине прошлой недели и был погребён три дня назад. Лаборатория, в которой маэстро подвизался все эти годы, уничтожена по приказу неаполитанского короля…

Дальше я не читал. Холодное лезвие пронзило душу. Нет больше надежды. Мы останемся в прошлом навсегда.

— Это конец, Алессандро, — Доменика поднялась со стула и, подойдя ко мне, со слезами уронила голову мне на грудь. — Всё пропало…

Как бы мне самому ни было скверно в этот момент, я не мог показать виду. Моим долгом было защитить и утешить возлюбленную. С трудом подбирая слова, я попытался хоть как-то подсластить пилюлю:

— Я понимаю, что прямой путь назад для нас закрыт. Но, как учил меня монах Филофей, «путь христианина лежит через тернии». А ещё он говорил: «…никогда нельзя сдаваться. Ведь сдаваясь, человек отдаёт себя в плен тёмным силам. Христианин – это воин, который должен бороться с выпавшими ему на долю испытаниями». Странно, что тебе говорю это я, полный профан в области религии, в то время как ты всю сознательную жизнь провела в одной из религиозных столиц мира.

— Ты прав, Алессандро. Прости за проявленную слабость. Но иногда у меня уже опускаются руки и кажется, что никто не поможет. Особенно теперь, когда мы потеряли последнюю надежду вернуться в наше время.

— Надежду терять нельзя. Тем более, что существует второй способ.

— Какой же?

— Найти сервер в Ватикане.

— Ты с ума сошёл! Мы ведь даже не знаем, где он находится и как выглядит! Да и кто нас к нему допустит?

— Никто. Мы прокрадёмся незаметно.

— Что ты предлагаешь?

— Аццури сказал, в том самом шкафу с нотами есть потайная дверь, ведущая в подземный тоннель. По нему можно добраться в секретное хранилище, находящееся в подземелье. Я подозреваю, что квантовый сервер должен располагаться именно там.

— Ты уверен, что органист не врал? С него станется.

— Я ни в чём не уверен. Но это не мешает мне попробовать.

Всё же мне удалось уговорить Доменику помочь мне в опасном деле. Следующей же ночью я решил отправиться на поиски нужной нам машины. Спасибо маэстро Фьори, который любезно предоставил Доменике ключи от хоров, поверив в её просьбу найти какие-то старинные ноты и сверить с недавно найденным оригиналом. Предварительно загримировавшись, нарисовав щетину и нацепив чёрный подрясник пономаря, который Доменика нашла на помойке около Капеллы, я инкогнито отправился в «сердце Рима». То есть как отправился? Спрятался в повозке с каким-то барахлом, которое сегодня как раз повезли в закрытый город.

Сначала всё шло довольно гладко, я поднялся на хоры и уже нашёл потайную дверцу в шкафу, как вдруг…

С лестницы послышались голоса и стук каблуков по ступеням. Не желая попадаться кому-либо на глаза, я спрятался в шкафу, запершись в нём изнутри. На хоры, судя по количеству различных голосов, поднялись четверо. Голоса троих я узнал. Это были Флавио, Адольфо, пономарь Сесто (тот заика из трактира, как я позже узнал) и ещё кто-то, разговаривающий хриплым тенором. Говорили они вот о чём.

— Ума не приложу, как ещё выкурить отсюда ведущего альта, — возмущался Флавио. — Твои тухлые лещи из Тибра не сработали.

Значит, эти товарищи решили подсидеть мою Доменику?! Нет уж, я вам этого просто так не позволю.

— Та-ак я-я же-же не-е…

— Молчать! Не зли меня! Иди лучше вытри пыль с канделябров, раз от тебя никакого проку.

Пономарь покинул хоры. На балконе остались трое.

— Итак, что предложишь ты? С варваром мы уже справились, он сам выдал мне нужную информацию, с помощью которой я так изящно убедил дядюшку выпереть его из Ватикана.

— Правильно, еретикам здесь не место, — согласился Ратти.

— Но что делать с Доменико? Ведь не придраться ни к чему! У него идеальная репутация. «Виртуоз», католик, послушный сын и гениальный учитель.

— Я слышал, что Доменико любит мужчин, — заметил незнакомый тенор.

— Так это не считается, ведь каждый третий певец — содомит и извращенец. Духовенство закрывает на это глаза, тем более, что Доменико — любовник моего дядьки!

— Какой кошмар, — вздохнул хриплый незнакомец.

Ради интереса я решил немного приоткрыть дверь шкафа. Каково же было моё удивление, когда я обнаружил на хорах нашего нового солиста, небезызвестного Комара. Логическая цепочка выстроилась мгновенно: без всякого сомнения, хриплый мужской голос принадлежал ему. Что ж, я понял, почему его всячески поддерживал кардинал, ненавидящий кастратов: Комар оказался обыкновенным контртенором.

— Неужели нельзя ничего сделать?! Мне уже надоело думать, — прошипел Флавио. — Это возмутительно! Я, племянник самого кардинала, вынужден уступать место солиста какому-то развратному типу? Вы посмотрите на его формы, да я сам бы не прочь затащить этого Кассини в постель! Если бы только знал, что надо делать.

— Тише, Флавио, вдруг Сесто услышит?

— И что? Кто этому кретину поверит?

— Однако, мы ни на чём не остановились.

— Интересно, Доменико боится пауков?

О нет, только не это! Надо срочно предупредить Доменику о предстоящей диверсии.

В итоге, остановившись на пауках, эти трое подонков покинули хоры. Наконец-то я мог спокойно вздохнуть. Нащупав в темноте дверцу, я осторожно приоткрыл её. Вытащив почти двадцать стопок нот, я, наконец, нащупал… ровную деревянную поверхность. Никакого входа в тоннель не было. Последняя надежда на возвращение рухнула, оставив двоих бедняг в чужом мире, полном грязи, ненависти и интриг.

Комментарий к Глава 24. Неожиданное вторжение и раскрытие заговора Визуализация (Доменика в представлении автора): https://yadi.sk/i/uejkkv1I3TjZdr

Глава 25. Ночное совещание и грядущие перемены

Покинув Капеллу, я не стал дожидаться, пока за мной явится стража, поэтому сразу же дал дёру из закрытого города. Оказавшись за пределами Ватикана, я, наконец, вздохнул спокойно и выкинул старый дырявый подрясник, принадлежавший неизвестно кому, а также вытер нарисованные усы и бороду, придававшие моему почти детскому лицу нелепый вид.

К середине ночи начались заморозки, и без плаща было холодновато. Город был погружён в кромешную тьму, так как фонари нигде не горели. Почти наощупь я добрался до дома Альджебри. Карло и Стефано — единственные хористы, которым я мог доверять. Вычислив, где находятся окна в спальню Стефано, я бросил туда камешек. Из окна высунулась недовольная физиономия сопраниста.

— Кто там хулиганит? — раздался резкий высокий голос.

— Это я, Фосфоринелли. Стефано, я…

— Я Карло. Стефано нет дома.

Опять куда-то сбёг, проворчал про себя я. Как нужен, так нет его, а как не нужен, так всеми силами оттягивает на себя внимание.

— Что тебе нужно?

— Спускайся вниз. У меня серьёзный разговор.

— Да, сейчас только оденусь.

Одевался он наверное полчаса. Я успел замёрзнуть и, как мне казалось, покрыться инеем. Вообще я заметил жуткое противоречие в поведении людей того времени, особенно — виртуозов. При общей набожности и стремлении к высшим материям они слишком много времени уделяли своей внешности. Все, без исключения, мужчины и женщины завивали волосы, пудрили лицо, красили глаза и губы, и это всё при том, что водные процедуры почти не практиковались, ибо «внимание нужно уделять душе, а не телу». Скажите, где тут логика?

— Никак на приём к Папе собрался? — с сарказмом обратился я к Карло, который и вправду спустился вниз при полном параде — напудренный, накрашенный и в костюме с кружевом. Окажись он сейчас где-нибудь у нас, в районе Купчино в это время суток, непременно бы поколотили. Почему я сейчас подумал про виртуоза в Купчино? Не знаю. Я теперь был ни в чём не уверен, однако, какое-то непонятное предчувствие не давало мне покоя. Если я в восемнадцатом веке, то небезызвестный Прести вполне мог оказаться в двадцать первом. И неизвестно, кому из нас повезло больше.

— Тебе тоже не нравится? — обиделся Карло.

— Что? — не понял я.

— Ладно, не обращай внимания. О чём ты хотел поговорить в такое время?

— Дело почти что государственной важности. Только сначала надо дождаться Стефано, чтобы тебе не пришлось ему потом всё пересказывать.

— Боюсь, придётся ждать до утра, — усмехнулся певец-альт.

— Он у той синьоры? — осторожно поинтересовался я.

— Да, опять, — вздохнул Карло. — Ах, Алессандро, ты не представляешь, как же мне скучно, когда брат покидает меня.

— Представляю. Когда моя старшая сестра вышла замуж и уехала, я плакал. Но ничего не поделаешь, это естественный ход вещей. У каждого человека есть право на личную жизнь и пространство.

— Ты не понимаешь, Алессандро. У Стефано теперь есть возлюбленная, а у меня нет никого, кроме Стефано.

Здесь был как раз тот самый случай, когда близнецы замыкаются друг на друге и не видят никого вокруг. Вот только Стефано удалось преодолеть этот этап, а Карло, в силу природной интроверсии, так и остался в своём двоичном мире.

— Так потому что ты ни с кем не знакомишься, — заключил я. — Думаешь, счастье на тебя с неба упадёт?

Сам думаю, а ведь в моём случае так и вышло. Если бы мне ещё полгода назад сказали, что я встречу женщину своей мечты, я бы только посмеялся.

— Почему нет? Помнишь, как тебя обозвали наши недалёкие тенора? «Подарок небес». Я как раз стоял тогда рядом с Доменико и не мог не заметить, как сквозь слой пудры покраснели его нежные щёки и участился пульс.

— Что ты имеешь в виду?

— Тебе повезло стать возлюбленным самого маэстро Кассини, — с улыбкой ответил Карло. — Этого невыносимого привереды, который воротил нос даже от представителей аристократии.

— Слушай, не открывай Америку, я всё знаю, — вздохнул я.

— И ты не хочешь ответить ему взаимностью?

Исходя из всего услышанного, я заключил, что Карло не в курсе наших со Стефано ночных заходов в комнату и душераздирающих разговоров под граппу. Получается, хоть близнецы Альджебри неразлучны, как Кастор и Полидевк, всё же и у них друг от друга есть тайны. Так, Стефано догадывался о моих чувствах к Доменике, не подозревая, что они взаимны, а Карло — с точностью до наоборот. Возможно, пение в одной партии делает людей более близкими, чем родственники, и они начинают понимать друг друга без слов?

— Какого характера? — я в который раз изобразил дурака. — Я просто не понимаю, к чему ты вообще затеял этот разговор.

— К тому, чтобы ты знал. Не отказывайся от своего счастья. Иначе рискуешь остаться в полном одиночестве, как твой несчастный друг Карло.

— Ты отказался? — предположил я.

— Нет, но я думал, что брат будет любить меня вечно.

— Он и так тебя любит. Нельзя ревновать родственников. Это заканчивается очень плохо. Был у меня в детстве перед глазами такой пример. Одного парня всё детство воспитывал дядя. Потом этот дядя состарился, заболел, а парень всё время проводил с ним. Старый деспот никуда его не отпускал. Никакой личной жизни, никаких увлечений и занятий. Только работа, горшки и таблетки. В итоге, когда старик умер, у парня, тогда уже пятидесятилетнего мужчины, не было никого.

— Бедняга. Что с ним было дальше?

— Спился, — кратко пояснил я.

Какое-то время мы молчали, наконец я решил спросить:

— Как поживает Чечилия?

— Никак. Сидит у себя в комнате. Замуж не хочет, как она выразилась, «за угрюмого истукана».

— Эдуардо не истукан, он просто немного стеснителен. Но мы над этим работаем. Раньше он терпеть не мог таких, как мы, а сейчас даже позволяет обучать его математике.

— Вот, кстати, позанимайся с Джулио, он нас никого не слушается.

— Как там Джулио? Что решили на его счёт?

— Не будем кастрировать. У него очень плохо сворачивается кровь. Цирюльник сказал, шансы, что выживет, близки к нулю. Решили отдать его в Болонский университет.

— Тогда и вопрос, я полагаю, закрыт.

До рассвета оставалось примерно часа два. Вдали показался мужской силуэт в плаще со шляпой и тусклый огонёк. Высокий рост выдавал в незнакомце «виртуоза», но мало ли кто из наших бродит по городу ночью?

— Что-то рановато он сегодня, — усмехнулся Карло, который узнал брата по походке. — Либо делает успехи, либо выгнали.

Фигура в плаще приблизилась к нам, сквозь блёклый свет фонаря мы смогли разглядеть хмурое и бледное лицо Стефано.

— Привет, Карло, Алессандро, — равнодушно поприветствовал он брата и бывшего коллегу.

— Что с тобой? Опять не получилось? — с участием спросил Карло.

— «Опять», — передразнил брата Стефано. — Я больше туда не пойду. С меня хватит.

— С тобой плохо обращались? — наивно предположил я.

— Плохо — не то слово! — Стефано уже начал по-настоящему злиться и, казалось, его вот-вот сорвёт. — Я не желаю ничего общего иметь с женщиной, которая вообразила себя королевой в постели и считает, что может себе позволить относиться к партнёру, как к грязной тряпке!

— Я тебя предупреждал, — вздохнул Карло. — Не связывайся с женщинами.

— Это не женщина, это суккуб! — не унимался Стефано. — Я никогда не забуду эти зловещие сдвинутые брови и ледяные губы!

— Что она с тобой сделала? — поинтересовался я, а сам подумал, вот почему парню было так плохо несколько дней назад после «приключений».

— Она позволила себе всё, а мне ничего, — ответил Стефано. — А ещё она сделала вот это, — с этими словами сопранист расстегнул камзол и продемонстрировал нам след от удара плёткой на груди.

Да уж, подумал я. Совсем нехорошая дама досталась бедному сопранисту.

— Скажи, Алессандро, все женщины такие? Они все столь жестоки и думают только о себе, как нам говорят святые отцы Церкви? — голос Стефано дрожал, он чуть ли не плакал. — Я не верю, наша мать была не такой! Она была… очень ласковой и чуткой, всегда относилась с пониманием как к своим, так и к чужим детям.

— Ты сам ответил на свой вопрос, о великий математик, — ответил я, положив руку ему на плечо. — Твоя мать была хорошим человеком. Твоя мать была женщиной. Следовательно, не все женщины злюки.

— Ещё она была очень красивой, — со вздохом заметил Карло. — Мне её очень не хватает…

Слова Карло растрогали меня до глубины души, и я едва сдерживал скупую и пресную слезу сопраниста. Кажется, я понял, в чём причина столь сильной и болезненной привязанности Карло к брату. Ведь по словам маэстро Альджебри, близнецы были копией покойной синьоры Агостины Альджебри.

— Но что, если она была единственным исключением? Что, если таких больше не бывает?

Ещё как бывает, подумал я, имея в виду своего печального ангела — Доменику. Но вслух я не мог сказать ничего.

— Не думаю, что все хорошие женщины исчезли как вид, — философски заметил я. Хотя и должен был признать: многие годы угнетения и дискриминации, особенно в таких масштабах, как в Риме того времени, вполне могли испортить характер прекрасных дам в худшую сторону. — Может, ты просто не там их ищешь.

— Может, тебе просто нужен парень, — ляпнул Карло, который, хоть и изредка, но любил подкалывать старшего, с разницей в несколько секунд, брата.

— Нет уж, благодарю покорно. Пройденный этап, — мрачно усмехнулся Стефано. — Ребят, вы поймите. Мне двадцать пять, и я разочарован в отношениях. С каждым — всё одно и то же. Тупая механика. Я же хочу большего, понимаете? Хочу любви, возвышенного чувства, которое поглощает обоих и сливает в одно целое.

— Что-то ты мне не нравишься последнее время, Стефано, — заметил Карло. — Вроде бы математик, а рассуждаешь в духе сонетов Петрарки.

— Знаешь, что отличает учёного от ремесленника? — задал риторический вопрос Стефано. — Вдохновение. Без него ты лишь шестерёнка в бессмысленном механизме нашей Вселенной.

— Товарищи, я всё понимаю, — наконец внёс свою лепту я, который уже порядком замёрз и ничего так не желал, как побыстрее вернуться в свою комнату и забраться под одеяло. — Но скоро рассвет, а я так и не сказал вам то, зачем пришёл.

— Прости, Алессандро. Так в честь чего собрание?

— Алессандро хочет поведать нам важную информацию.

— Полагаю, если информация действительно важная, то обсуждать её следует не на улице, — заметил Стефано. — Мало ли, кто будет проходить мимо и подслушает.

— Тогда идём в сарай, — предложил Карло.

Мы вошли в маленькое помещение, заваленное досками, инструментами: не только строительными, но и вышедшими из строя музыкальными, а также нотами и старым текстильным барахлом. Сарай в целом не отличался от того, что был у нас на съёмной даче, за исключением лишь вышеперечисленных предметов. Посередине стоял квадратный дубовый стол, на котором я заметил раскиданные костяшки домино, как оказалось, новомодная в то время игра, пришедшая только в восемнадцатом веке с Востока. Понятное дело, мы сели за стол, но не для игры, а для совещания.

— Полагаю разумным провести совещание в письменной форме, — предложил Карло, зажигая свечой из фонаря стоящие на столе свечи. — Ведь нас могут подслушать. Мы запишем всё на бумаге, а затем предадим её пламени свечей.

— Договорились, — ответил я и вытащил из кармана свой «вечный» карандаш. Карло положил на стол листок бумаги, на котором мы должны были записывать то, что хотим сказать, и который будем передавать по кругу.

Первым начал я, и вот, что я написал:

«Слушайте. Несколько часов назад я был в Капелле. Не удивляйтесь и не спрашивайте, зачем и каким образом. Считайте, что для данной математической модели эти знания избыточны. Так вот, я стал непосредственным свидетелем заговора».

«Кого?.. Против кого?» — одновременно написали близнецы.

«Нашего капелльского клубка змей, состоящего из, как минимум, четырёх человек».

«Кто они? Ты их видел?»

«Да, и могу назвать по именам. Это наш заслуженный крысёныш Ратти, пономарь… как его там, Сесто, пришлый Комар из театра. Ну, а главарь у них — Флавио Фраголини».

«Насчёт первых двух я догадывался. Но вот чтобы Флавио! Племянник самого покровителя нашего „поющего лиса“? — Стефано был несказанно удивлён. — Но ведь это образцово-показательный мальчик с идеальной репутацией».

«Хорошая репутация ещё не признак хорошего человека», — вспомнил я какую-то старую цитату.

«И Комар этот… Мне он сразу не понравился, но я не знал, почему», — добавил Карло.

«Они плетут интриги против солистов, — продолжал я. — На этот раз — против Кассини».

«Что им сделал Кассини? Это же ангел во плоти!» — возмутился Стефано, чуть не перейдя на устную речь, спасибо, Карло его остановил.

«Вот именно этим он их и не устраивает. Флавио и Ратти сами хотят быть солистами. Сначала он поспособствовал тому, чтобы избавились от меня, и, будьте уверены, он всё сделает для того, чтобы избавиться от Доменико. Помните тот случай с тухлой рыбой?»

«Как не помнить! До сих пор всех тошнит! А Доменико ещё и нехорошо стало».

«Так вот, я узнал, что это была диверсия против Доменико. Флавио спланировал, Сесто исполнил».

«Но какая выгода пономарю и, тем более, новому солисту? Ведь и до него дело дойдёт».

«Комар и Сесто, как мне кажется, пешки в их игре, и сами об этом не подозревают».

«Ты уже сказал о заговоре самому Доменико?» — поинтересовался Стефано.

«Нет ещё, я скажу ему утром. Не хочу будить, он и так плохо спит, — ответил я. — Сейчас же нам надо придумать, как нейтрализовать интриганов».

«Что будем делать, синьоры? — с участием вопросил Карло. — Твоя версия, Стефано?»

«Придём в Капеллу и начистим всем четверым чайники!» — со множеством восклицательных знаков написал Стефано: похоже, сейчас в нём говорили эмоции, полностью лишив способности думать.

«Не пойдёт, — хладнокровно заметил Карло. — У нас нет доказательств».

«Именно. Тем более, с Флавио лучше не связываться, иначе всех троих выгонят, и маэстро будет недоволен».

«Ну выгонят, так выгонят. Пойдём в театр петь», — ответил Стефано.

«Пойдём в театр петь! — передразнил его Карло. — Туда ещё попасть надо, туда такую посредственность, как мы, не берут. А богатого покровителя у нас тоже нет, так что успокойся и пой всю жизнь в Капелле».

— Надоела мне эта Капелла! И Ватикан! И Рим надоел! Хочу уехать! — вдруг воскликнул бедный Стефано, едва сдерживая слёзы: кажется, у него началась истерика.

«Не беспокойся, уедем когда-нибудь. На Родину Алессандро. Говорят, какие-то князья специально ищут в Италии таланты для своих частных театров, только вот никто не едет, потому что, по слухам, в Империи жуткая сырость и холод. Как в Англии примерно. Отец там был в своё время, рассказывал».

«Согласен, там холодно по сравнению с Римом. Но иногда приходится выбирать…»

«Твоя версия дальнейших действий», — передал мне свой вопрос Карло.

«Думаю, надо действовать их же методами. Объединить усилия и вместе начать им пакостить. Так, чтобы никто не заметил».

«Чем мы в этом случае будем лучше них?» — заметил Стефано.

«У нас, всё же, более благородная миссия. Вспомните походы против Фив. Первый поход основывался на амбициях царей и потерпел поражение. Второй же был местью за павших в бою отцов и завершился успешно».

«Нет, так не пойдёт, — замотал головой Карло. — Знаете, я предлагаю следующее: мы со Стефано будем приходить в Капеллу раньше всех и просто следить за действиями этой шайки разбойников. Если заметим хоть что-то подозрительное, сразу же тащим подозреваемого к кардиналу и требуем от первого разъяснений».

Молодец, Карло, тебе бы в полиции работать, подумал я, в очередной раз восхитившись потрясающим хладнокровием и железной логикой певца-механика.

«Единственная просьба. Комара не трогайте», — осторожно сказал я, не став говорить, что тем самым вы обратите на него повышенное внимание, в связи с чем его могут заподозрить в обмане и вывести на чистую воду, проведя тотальную проверку всех хористов-«виртуозов», а этого нельзя допустить, ведь в этом случае Доменика потеряет не только работу, но и репутацию.

«Почему?» — написал Стефано.

«Он из театра. А с театральными деятелями лучше не связываться — неприятностей не оберёшься».

«Ясно всё, не будем трогать. Однако, уже светает».

«Мне пора, ребята. Помните, что я сказал, и берегите Доменико пуще глаз своих».

Карло в это время уже сжигал нашу секретную переписку в пламени свечи. Покинув сарай и отойдя на несколько шагов, я всё же услышал, как Карло обратился к Стефано:

— Ты оказался прав. Их чувства взаимны.

По дороге я размышлял на разные темы, начиная услышанным в Капелле и заканчивая извечным вопросом «что делать?». Что ж, до полумифического ватиканского сервака я не добрался. Может, его и нет вовсе, и мы попали в прошлое по каким-то другим причинам. Но в одном можно было не сомневаться: маэстро Прести был замешан в этой авантюре. Жаль, что он так скоропостижно скончался, ведь я так надеялся познакомиться с почти что первым кибернетиком эпохи.

Итак, никаких вариантов вернуться назад я не находил. Прести нет, лаборатория ликвидирована, сервер недоступен. Неужели не осталось ничего и никого, имеющего отношение к тому роковому эксперименту? В голове крутилась какая-то мысль, и я всеми силами пытался за неё уцепиться.

В мыслях всплыл почему-то Каффарелли. Я вспомнил тот разговор с восходящей звездой в моей комнате, когда он рассказывал об учёбе в Неаполе.

…А сопранист Марио Дури из нашего корпуса любил заниматься алхимией в кабинете у одного маэстро, которого все боялись и считали колдуном…

Марио Дури?! Точно, как я мог забыть! Вдруг он как раз и был ассистентом великого маэстро Прести? Но если так, то, возможно, есть кто-то, кто его знает и, возможно, поможет с ним связаться? Ведь, насколько я понял из дальнейшего текста письма, которое Доменика получила вчера вечером, то посадили только Прести. Ни о каком ученике речи не было. Возможно, Марио удалось скрыться. Как бы то ни было, мне обязательно нужно было съездить в Неаполь, чтобы предпринять попытку найти хоть какую-то необходимую нам информацию.

К утру я приковылял в дом Кассини. Чтобы не испугать своим диким видом донну Катарину и Эдуардо, с которого было уже достаточно зрелищ, я решил незаметно проскользнуть через чёрный ход.

Как я понял, Доменика уже спала, поэтому я не стал тревожить её своим внезапным открытием. Да уж, повезло несказанно: обнаружил «троян» в Капелле. Я чувствовал себя антивирусной программой, наподобие «Доктора Веба». Правда, устранением вируса буду заниматься не я, поскольку у меня нет доступа к «заражённой машине», а «программы с более совершенной логикой», то есть близнецы Альджебри.

Не успел я и переступить порог дома, как увидел прямо по курсу донну Катарину в ночном чепце и халате. Донна казалась недовольной, как всегда.

— Итак, синьор Фосфоринелли. Где вы изволили быть в столь позднее время? Да ещё и в таком виде.

— Карло и Стефано пригласили меня на математическую конференцию, посвящённую уравнению колебания струны, — на ходу соврал я.

— Посреди ночи?

— Да, ведь достопочтенные синьоры слишком заняты в дневное время. Ночь — помощник для учёных.

— И для проходимцев. Ну-ка дыхните, — с подозрением попросила меня синьора.

Я выполнил её просьбу.

— Странно, даже нет запаха спирта, — с усмешкой заявила донна Катарина.

— Математика не пахнет спиртом, с вашего позволения, — жёстко ответил я.

— Что ж, отлично. Раз вы в здравом уме и трезвой памяти, то у меня будет для вас поручение. Вы должны будете съездить в Неаполь и передать моей тёте Бьянке вот это абрикосовое варенье, — синьора вручила мне банку с вареньем. — Бедняжка заболела и нуждается в подкреплении сил. Вот её адрес, — вручив мне бумагу с адресом, донна Катарина отправилась в спальню. — Отправляйтесь немедленно, я не хочу, чтобы тётя чувствовала себя плохо благодаря вам.

— Буду рад исполнить вашу просьбу, синьора, — как можно более учтиво ответил я. — Только вынужден признать, что я совершенно не представляю, как добраться до Неаполя.

— Это уже не мои проблемы, Алессандро. Моё дело дать вам поручение, а каким образом вы будете его исполнять — меня не касается.

Что ж, послушание близится к концу, и я должен вынести его достойно. Денег у меня уже почти не осталось, так как всё заработанное в хоре я потратил на хлеб. Ведь, как и было обговорено, я должен был трудиться безвозмездно. Я надеялся, что буду работать за еду, но синьора Кассини в какой-то момент решила, что и этого мало. «Вы обещали выполнять мои поручения без вознаграждения. Требование чего-либо взамен есть проявление корысти и недостойно называться послушанием». Спасибо Доменике, которая втайне от донны Катарины прошлым вечером принесла мне корзинку с фруктами, а Эдуардо во время наших математических занятий угостил меня припрятанным в ящике письменного стола имбирным пряником, иначе я бы, наверное, помер с голоду у себя в каморке.

Подписываясь на очередное поручение, я совершенно не знал, что меня ждёт. Тем не менее, я был обязан предупредить Доменику о происходящем в Ватикане и о вынужденной «командировке». Поэтому, дабы не потревожить её чуткий сон, я написал записку и аккуратно положил её под подушку Доменике. О, небо, как ты прекрасна! На этот раз я уже не удержался и, едва касаясь горячих алых губ, нежно поцеловал её.

Дорогая Доменика, сообщаю тебе, что, несмотря на обещания синьора Аццури, я не обнаружил в Капелле никакой двери в тоннель. Скорее всего, органист был пьян, и ему померещилось. Но не будем падать духом. Возможно, со временем мы узнаем истину.

Сейчас же я должен тебя предупредить. Флавио и его «товарищи» успешно ведут войну против нас. Я уже свергнут, теперь они взялись за тебя. Я попросил Карло и Стефано позаботиться о тебе и проследить за действиями опасной компании.

Сам же я прямо сейчас вынужден отправиться в Неаполь, дабы передать твоей «двоюродной бабушке» посылку от донны Катарины. Я вернусь через два дня с первыми лучами солнца, поэтому ты даже не успеешь соскучиться.

На том завершаю повествование, и да хранит тебя Господь.

P.S. Я люблю тебя!!! Твой и только твой Алессандро (пять улыбающихся смайликов).

Глава 26. «Автостопом» до Неаполя

Уж послала, так послала!

м/ф «Падал прошлогодний снег»

Нет, видимо не удастся мне сегодня поспать, ворчал я, поднимаясь в «свою» комнату, где я немного привёл себя в порядок. Так как мне, по всей вероятности, предстояло провести ближайшие несколько часов на улице, я решил одеться потеплее, надев под камзол футболку и синюю рубашку из двадцать первого века, и, конечно же, накинув сверху старый плащ, который любезно предоставила мне Доменика. О, эта прекрасная женщина ещё не знает, что встретит утро без любимого инженеришки. А что делать? Сам вызвался на послушание, так выполняй.

Несмотря на все намёки донны Катарины, чтобы я как можно скорее убрался из дома, я всё же решил ненадолго задержаться. Поспешность, проявленная при сборах, только увеличит время выполнения задания. Ведь, как говорил мой преподаватель по ASP.NET, хорошо продуманная архитектура сокращает общее время разработки. Поэтому я решил не спешить и спокойно обдумать дальнейший план действий.

Найти указанный в записке адрес не представляло для меня трудности. Самой большой проблемой было добраться до Неаполя. Судя по расстоянию, дорога из Рима в Неаполь занимала немногим более суток в карете (о чём я узнал от синьора Майорано). Но вот где достать этот единственный в то время вид транспорта? А главное — на какие деньги? Ведь у меня в карманах сейчас не было ни копейки (вернее, пара тысяч рублей-то были, но кому в Италии восемнадцатого века понадобились бы эти никому не нужные бумажки?).

Вариантов заработать что-либо кроме невроза за пару часов не было. В голову полезли самые плохие мысли. Ограбить кого-нибудь, что ли? Нет, так и в тюрьму угодить недолго. Может, сходить к той ужасной графине, от которой пару часов назад сбежал Стефано, и предложить себя в обмен на карету с лошадьми и кучером на пару суток? Нет, только не это.

Жуткая мысль о вынужденной проституции среди «виртуозов»-неудачников не давала мне покоя с самого своего появления здесь, когда я, возвращаясь вместе с Доменикой с вечернего богослужения, наткнулся на подобную компанию в одном из закоулков города. Признаюсь, я был в шоке при виде вульгарно одетых размалёванных «леди» под два метра ростом. Выглядели они как нечто среднее между бомжами и цыганами. А теперь я и сам до того отчаялся, что рассматривал подобный вариант заработка.

Итак, заработать на аренду даже самой убогой повозки не представлялось возможным. Придётся как-то выкручиваться. Помню, Доменика мне как-то раз рассказывала, как они вместе с братьями Альджебри напросились попутчиками к какому-то богатому пожилому синьору и до самой Венеции развлекали старика пением.

Так. А это идея — отправиться в Неаполь автостопом. В конце концов, деда Гриша в своё время добрался автостопом из Полтавы в Ленинград, и ничего. Ещё тот искатель приключений был. Что же я, в самом деле, не внук ему разве?

Найдя в сарае старую доску, кисточку и банку с краской, я старательно вывел на ней надпись «a Napoli» и с этой доской пешком отправился на «улицу Змей»*, по которой, по моим расчётам, вполне можно было проложить маршрут в сторону Неаполя.

Прошло часа два, рассвет окрасил дома в розоватый цвет, на улице появилось какое-то оживление. По улице проехало порядка пяти карет, но либо все они следовали не в Неаполь, либо «маленького бродяжку» просто игнорировали. В какой-то момент я понял, что меня вырубает и, чтобы не уснуть прямо на улице, начал петь. Причём, не оперную арию, и уж конечно не духовное песнопение. Нет, я пел «Город над вольной Невой», по-русски. Всё равно никто не застанет создания этой песни, а я хоть получу отдушину, в воображении пройдясь по аллеям Летнего сада и по набережной Невы.

Мои старания не прошли даром: какой-то пожилой синьор бросил мне пару монет. Наверное, пожалел нищего «виртуоза», вынужденного побираться на улице. Обрадовавшись, я решил изобразить весь свой репертуар, дойдя, наконец, до песен из мультиков. Почему-то вдруг в сознании возник мультфильм «В порту», который так любила пятилетняя Танечка. На глаза навернулись слёзы: наверное, я больше никогда тебя не увижу, дорогая сестра. Позволь хотя бы теперь спеть твою любимую песню.

И я затянул пафосно-шуточный блюз: «Танкер нефтеналивной к пристани стоит спиной…»

Часов через пять безрезультатного стояния (сидения, лежания) на тротуаре, я увидел очередную карету и, когда она приблизилась ко мне, опять начал петь, только теперь уже песню «Арлекино» с клоунским зловещим смехом в припеве. Из кареты послышался властный женский голос, затем она резко остановилась, и из неё вышла очаровательная дама средних лет в богатом платье цвета #DAA520 (тускло-оранжевый). Судя по бледной (хотя, возможно, из-за пудры) коже и тонким, приятным чертам лица, дама была аристократкой.

— Вот это сюрприз! — воскликнула дама. И, не дожидаясь ответа, продолжила: — Юное дарование ждёт меня прямо на улице! Поедем вместе, как раз составите компанию моему неугомонному Джакомо, который совсем извёлся от утомительной дороги.

Я с опаской заглянул в карету, боясь обнаружить там взрослого парня с известно какими наклонностями (в Риме восемнадцатого века моя скрытая паранойя ещё больше обострилась) и в этом случае просто сбежать. Однако, я увидел там маленького мальчика, лет восьми, который капризничал и прыгал по сидениям как обезьяна. Похоже, мне предстоит увлекательное путешествие в компании маленького монстра.

Маркиза Джорджия Луиджа Канторини (о, Господи, почти тёзка великого Георга Кантора, одного из «королей» математики!), дама, подобравшая меня, была меценаткой. Муж её умер давно, не оставив наследников, зато он оставил ей большое состояние, в связи с чем маркиза решила посвятить свою жизнь благотворительности, всячески поддерживая людей искусства.

Джакомо вовсе не приходился синьоре Канторини сыном, как я подумал вначале. Она нашла его в хоре сельской церквушки неподалёку от Рима и прониклась идеей сделать из мальчика оперного певца-виртуоза, фактически усыновив его. Маркиза оплатила операцию и обучение у лучших преподавателей Рима, но потом от каких-то знакомых узнала, что лучших певцов обучают именно в Консерваториях Неаполя, в одну из них она и планировала отдать Джакомо.

«Интересно, — с усмешкой подумал я. — Может и мне попробовать туда поступить? За тринадцатилетнего, авось, сойду. И буду, как Михаил Ломоносов, за одной партой с мелкими пацанами в двадцать с лишним лет. Но нет. Если все студенты Консерватории такие, как этот протеже маркизы, то меня, пожалуй, ждёт участь бедняги Билла Дрисколла из рассказа О. Генри».

Маленький разбойник Джакомино всю дорогу крутился, корчил жуткие рожи и, то и дело пытался на ходу вылезти из кареты. Наконец, покровительница не выдержала и дала парню подзатыльник.

— Ай, больно! — захныкал Джакомо, и сердобольная маркиза сразу же бросилась его жалеть. Где тут логика, товарищи?

Надо сказать, компания мне досталась ещё та: маркиза без умолку рассказывала о всех успехах своего подопечного, восхищаясь его невероятными певческими способностями.

— Вы поёте в опере, синьор Фосфоринелли? — наконец маркиза Канторини снизошла до меня.

— Нет, что вы, ваше сиятельство. Разве я похож на оперного певца?

— Ваша фамилия напоминает сценическое прозвище, производное от фамилии «Фосфори» или «Фосфорини», — заметила маркиза, а я подумал, что ж, так оно, по сути и есть.

— Увы, не знаю происхождения своей фамилии, — честно ответил я. Надо сказать, я всегда считал свою фамилию странной для представителей русской дворянской династии. — Возможно, это и есть прозвище.

— Но вы ведь певец, так? — продолжала свою линию маркиза.

— Так точно. Но не столь одарённый, как ваш воспитанник.

— Не наговаривайте на себя. У вас хорошие вокальные данные, вот только техника немного хромает. У кого вы учитесь, если не секрет?

— Мой учитель синьор Доменико Мария Кассини, солист Сикстинской Капеллы.

— Ах, ну тогда понятно. Чему может научить капелльский хорист!

— Осмелюсь вам возразить. Маэстро Кассини не просто хорист, он настоящий виртуоз. И он окончил как раз Неаполитанскую Консерваторию и даже был назначен на ведущую женскую роль в опере маэстро Прести, но вынужден был вернуться в Рим, дабы помочь бедствующим родственникам. У него в то время умер отец и родились брат и сестра. Всё свободное от пения в Капелле время Доменико проводил дома, помогая оставшейся одной матери ухаживать за детьми.

— Какой трогательный поступок, — маркиза даже прослезилась. — Ваш учитель, несомненно, благородный человек. Вы давно у него занимаетесь?

— Две недели, — честно ответил я.

— О, тогда вы делаете большие успехи! Вы можете спеть мне что-либо из вашего учебного репертуара?

— С превеликим удовольствием, ваше сиятельство, — ответил я и начал петь арию Арзаче из оперы Аццури, да, ту самую, которую терпеть не мог, но с помощью неё я мог выгодно продемонстрировать длинные ноты и сложные пассажи, над которыми мы так долго и отчаянно бились.

Да, согласен, две недели — слишком маленький срок для того, чтобы научить человека петь. Но не стоит забывать о том, что у меня за плечами были музыкальная школа и хор мальчиков, где я часто пел соло. Да и после школы я втихаря пел, когда никто не слышал, посвящая пению почти всё свободное время. Поскольку ломки голоса я избежал, то переучивать вокальный аппарат мне не пришлось. Иными словами, база, хоть какая, у меня имелась, Доменика же стремилась довести мои навыки до совершенства.

— Прекрасно! — воскликнула маркиза. — Знаете, я ошибалась на ваш счёт. Думаю, вы вполне могли бы петь в театре. Разумеется, если будете продолжать заниматься.

— Что вы, ваше сиятельство, какой театр. Я же совсем не артистичен, — попытался возразить я.

— Не все роли этого требуют. И не всегда артистизм играет решающую роль в создании образа. Некоторые певцы стоят на сцене как скалы, но их пение пробирает до слёз.

Наконец, мы выехали из города. Старая, скрипучая карета медленно катилась по ухабам и колдобинам (а вы еще что-то говорите о дорогах в России!) и напоминала в лучшем случае старый автобус завода «Лиаз», который трясется и гремит, а на поворотах и вовсе наклоняется под углом в тридцать градусов к земле.

Вскоре маркиза Канторини мирно задремала в мягком кресле. Уставший за день, я было тоже уснул, но через какие-то пять секунд на мою голову упало что-то липкое.

— Приятного аппетита, синьор! — услышал я нервный и злой смех Джакомо. Этот проказник вылил в мою шляпу апельсиновый кисель и, недолго думая, нахлобучил её мне на голову, пока я спал.

Не показывая, что разозлился, я, со словами «и вам того же» резким движением воздвиг шляпу на голову Джакомо. Парень вспыхнул и полез драться.

— Что происходит? — сквозь сон проворчала маркиза.

— Милостивая госпожа, выбросите этого дурака из кареты! Чтоб его волки съели! — ныл Джакомо.

— Как тебе не стыдно! Синьор обидится и не будет с тобой дружить.

— Не хочу с ним дружить! Он похож на того мальчика, который…

— Хватит, Джакомино! — возмутилась маркиза. — Имей совесть!

— Какого мальчика ты имеешь в виду? — с участием спросил я Джакомо.

— Который помер от холеры, а мы пели на его похоронах, — выпалил юный «виртуоз».

Маркиза схватилась за голову, а я даже не обиделся. Всё-таки, столь худощавое астеническое телосложение редко у кого можно было обнаружить в эпоху барокко.

Солнце клонилось к закату. Настало время обеда. К счастью, маркиза оказалась не чопорной леди, а вполне душевной и заботливой женщиной. Вытащив из-под сидения корзинку, она достала оттуда хлеб, нарезанный кусок ветчины (Великий пост должен был начаться только на следующий день) и связку зелени. Как я понял, это был шпинат.

С благодарностью я принял из рук дворянки ломоть белого хлеба, но от мяса отказался.

— Синьор сопранист, простите, я не знала, что вы монах, — искренне извинилась маркиза.

— Нет, что вы. Я ни разу не монах. Просто я придерживаюсь мнения, что я не вправе употреблять в пищу убитых животных, — как можно более мягко объяснил я свою точку зрения. — Но это вовсе не значит, что я считаю себя лучше других и смею навязывать своё мировоззрение окружающим.

— О, синьор, вашими устами говорит благочестие. Я, знаете, тоже не терплю жестокости по отношению к живым существам.

Как же, усмехнулся про себя я. Не вы ли оплатили болезненную операцию своему любимчику Джакомо? Что за мир! Что за… Рим.

— Джакомино, ешь шпинат, он весьма полезен для здоровья, — маркиза тщетно пыталась заставить своего воспитанника есть «несуразную зелень». Что ж, подумал я, когда окажешься в Консерватории, поневоле придётся есть суп из шпината, ведь ничего другого там, скорее всего, не предложат.

Доменика как-то раз вскользь упомянула о ежедневном рационе воспитанников Неаполитанской Консерватории, состоявшем в основном из супа с зеленью и мелкой пастой на воде. И всё. Даже я, махровый вегетарианец, был в шоке, что подростки вынуждены питаться «травой» раз в сутки. Причём, насколько я понял, их группе ещё повезло. О юных «виртуозах» заботились больше, чем об остальных детях: обед для них подогревали и предоставляли на зиму дополнительные одеяла и тёплые шерстяные юбки (мальчишкам, ёлки-палки!), дабы те не простыли и не потеряли голоса. Простые же мальчишки-музыканты довольствовались холодным супом и тонким одеялом. Выживали не все. Джакомино невольно напомнил мне об одном жутком случае, о котором несколько дней назад рассказывала Доменика:

— Элиджо всегда был слаб здоровьем, и мы с Алессандро всячески помогали ему. То хлебом поделимся, несмотря на запреты, то чем-либо из одежды. Увы, в ту холодную зиму мы не смогли его спасти.

Мальчик-скрипач умер прямо у неё на руках. Бедняга простудился, а истощённый организм уже не мог сопротивляться.

— На следующий день я вместе с другими мальчиками-«виртуозами» участвовала в отпевании маленького музыканта. Нас нарядили ангелочками, и мы с пением должны были возложить венок. Мальчики плакали, а я мысленно пообещала быть сильной и выполнить свой долг — утешить тех, кто остался.

Зная, что ждёт воспитанника маркизы, я решил подсластить ему пилюлю.

— Что ж, милостивая госпожа, а вот синьор Фосфоринелли просто обожает шпинат. И я готов бросить вам вызов, синьор Джакомино, — с этими словами я взял у неё из рук ветку ненавистной для Джакомо зелени и с наслаждением запихнул себе в рот.

— Ну синьор, вы даёте! — воскликнул Джакомо. — Вызов принят!

Всю последующую ночь мы провели в пути. Кучер, понятное дело, клевал носом, поэтому я вызвался забраться на козлы и развлекать «личного водителя» маркизы пением. Что, однако, у меня не получилось: тряска оказалась ещё хуже, чем в самолёте при попадании в зону турбулентности. При наезде на каждую кочку я подпрыгивал на месте сантиметров наверное на десять. Клянусь, не будь я кастратом, точно отбил бы себе всё жизненно важное на таком экстремальном виде транспорта. Не знаю, как бедняга кучер приспособился к таким ужасным условиям работы, возможно, он проходил специальную подготовку. В итоге, вместо того, чтобы смотреть на дорогу и управлять лошадьми, кучер с местными матюгами из последних сил пытался удерживать меня на сидении. В конце концов, с козел я чуть не слетел и вынужден был вернуться обратно в «салон».

На следующий день нашего путешествия юный «виртуоз» совсем измотался, заскучал и, не находя себе подходящего занятия, начал меня доводить:

— А вот я буду петь в опере главную партию, а ты вот не будешь! А вот я буду, а ты нет!

— Джакомино, перестань издеваться над синьором Фосфоринелли! — прикрикнула на него маркиза.

— Ну и что за главная партия, — вздохнул я. — Небось, опять какой-нибудь принцессы Пупырки*… — вдруг вырвалось у меня.

— Кого? Ха-ха-ха-ха! — Джакомо засмеялся в голос. — Принцесса Пупырка!

Видимо, ему понравилось это слово, поскольку повторил он его раз десять.

— Ну да, — отвечаю я. — Принцесса Пупырка (это слово я произнёс по-русски, так как не знал итальянского эквивалента), дочь короля Бугристой страны. Поведением очень напоминает вас, синьор. Столь же вспыльчива, капризна и делает что хочет. Её не мучают угрызения совести, но всё же, она способна к состраданию.

— Пупырка! — заливался Джакомо.

— Зачем вы это придумали? — раздраженно спросила маркиза. — Он ведь теперь будет повторять эту глупость вечно!

— Это не я, это из одной очень-преочень глупой сказки, которую я в детстве… В общем, которую мне рассказывал один старик.

— Расскажи! — потребовал мальчишка.

Пришлось мне пересказывать юному «виртуозу» полное содержание мультфильма «Время приключений».

— Расскажи ещё сказку! — требовал Джакомо.

И я начал:

— Жил-был на дне океана синьор Боб Квадратные штаны. Он и сам был квадратный, и штаны у него были квадратные. Работал Боб в… местном трактире, а домом ему служил огромный ананас…

Джакомо слушал с нескрываемым восторгом, а вот маркиза смотрела на меня как на сумасшедшего. Когда я закончил своё увлекательное повествование о «жителях дна морского», мальчишка потребовал ещё. Пришлось на ходу вспоминать и формулировать другие «сказки» по мотивам дурацких мультиков, пришедшихся по душе этому маленькому монстру.

— В некотором королевстве, на старой-престарой плотине жили-были два бобра, а при них — пень-строитель…

— Похоже, старик, который рассказывал вам эти сказки, крепко дружил с бутылкой, — усмехнулась маркиза.

Через несколько часов пересказ мультфильмов плавно перетёк в лекцию по комбинаторике. Когда я дошёл до задачи о раскладе n апельсинов по m ящикам мои попутчики уже мирно спали. Вскоре я последовал их примеру.

Посреди ночи мы прибыли в Неаполь. Любезная синьора Канторини, дай Бог ей здоровья, позаботилась о том, чтобы я не пополнил ряды бомжей, и оплатила мне номер в местной гостинице. Также она оставила мне кое-какие деньги (видимо, за услуги «Мэри Поппинс») и записку с адресом:

— Вы можете прийти в любое время. Я буду искренне рада видеть вас и вашего учителя у себя дома.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, — я склонился в как можно более изящном поклоне.

Порядком измотавшись за казавшиеся бесконечными сутки путешествия, я в полном изнеможении еле доплёлся до комнаты, приготовленной мне в гостинице, и прямо в плаще и шляпе рухнул на кровать. Однако, уже через час проснулся оттого, что кто-то щекотал меня за нос. Открыв глаза, я встретился «лицом к лицу» с огромным рыжим тараканом.

— Здравствуйте, синьор, — сонно проворчал я. — Прошу не беспокоить. Иначе я вам тут так спою, что улетите в соседнюю галактику.

Утром я проснулся от невыносимого чувства сырости и запаха плесени. Посмотрев на висевшие на стене часы (неслыханная роскошь в гостинице!), я понял, что проспал до полудня. Для прежнего меня столь поздние подъёмы были обычным делом, так как раньше часу дня я не появлялся на работе. Но вот в новом моем «мире» подобное считалось признаком лентяя, которого все эти дни Доменика так безуспешно пыталась убить во мне.

Я спустился вниз, в столовую, в надежде, что там еще завалялась корка хлеба и стакан воды. Помещение было пустым, так как все позавтракали еще три часа тому назад, а кто поздно пришел, как говорится… Все же, мне несказанно повезло, так как любезные соседи соизволили оставить мне кружку вина и помидор.

Кое-как позавтракав, я всё-таки вышел на улицу. Неаполь встретил меня пасмурным небом, накрапывающим дождём, реками помоев и яркими флагами, вывешенными на каждой улице. Я удивился: вроде бы Великий пост наступил, а непунктуальные горожане забыли снять карнавальные украшения. Однако приглядевшись получше, я обнаружил, что никакие это не флаги. Прямо над головой висела целая гирлянда из разноцветных панталон, юбок и рубашек, с которых стекала вода. Вот вам и «накрапывающий дождь», подумал я.

В целом, я был несказанно впечатлён местной архитектурой, почти не тронутой рукой реставратора. А увидев на соседней улочке старинный дом с бурыми обшарпанными стенами, я не мог не прослезиться: он так напомнил мне дома на набережной Пряжки. О, Пряжка! Дорогая, любимая речка на задворках Адмиралтейского района в Питере, речка, по набережной которой я так любил гулять в своей прошлой жизни.

Ностальгические воспоминания совсем испортили мне настроение, и я решил полностью погрузиться в решение поставленной мне задачи. Нужный адрес я нашёл сразу — спасибо, прохожие подсказали, ибо карты у меня с собой не было.

Каково же было моё разочарование, когда я узнал, что в указанном в записке переулке нет дома с номером пятнадцать. В переулке всего-то было домов пять. Вот что прикажете делать, товарищи?

Кое-как я разузнал у местных, где вообще жила достопочтенная тётушка донны Катарины — почти за десять километров от указанного адреса. Да и не живёт она там уже, ибо ещё пять лет назад старушка упокоилась с миром, а сейчас в том доме проживает её старший сын-аббат. Интересно, знала ли об этом донна Катарина? Если да, то дело попахивает западнёй.

Как бы то ни было, я всё-же решил добраться до дома, где жила покойная тётушка Бьянка. Может быть, её сын знает что-либо о маэстро Прести или хотя бы Марио Дури?

Комментарий к Глава 26. «Автостопом» до Неаполя Улица Змей — Via Serpenti

Принцесса Пупырка — героиня мультфильма “Время приключений”, горячо любимого главным героем

Глава 27. Аббат-неформал и ночь в «страшном» доме

К середине дня мой основанный на графах поисковый алгоритм нахождения объекта на карте Неаполя наконец-то вывел меня к нужному результату. За две недели, проведённые в чужой стране, в условиях борьбы за выживание, я совсем обнаглел и уже безо всякого стеснения первым вступал в диалог. Что в рамках конкретной области оказалось непросто: я с трудом понимал, что говорят прохожие. Неаполитанский диалект резко отличался от того итальянского, который я учил по видеокурсам. Особенно различие было заметно среди простого народа, с которым мне как раз и пришлось иметь дело при выяснении расположения интересующего меня объекта.

За время поиска я успел весьма хорошо пообщаться с местным населением: обсудил с торговцем из овощной лавки и самолично протестировал разные сорта помидоров, выслушал душераздирающий рассказ цирюльника о вредном клиенте, поспорил с каким-то бродячим «виртуозом» с лютней о том, как надо петь ноту «ля» второй октавы — с использованием обоих регистров или только головного. Наконец, вступил в бесполезный разговор с одним бедно одетым синьором, который решал серьёзный для всей его многочисленной семьи вопрос: делать ли операцию старшему сыну или нет? Я, конечно же, с позиции человека своей эпохи, эпохи гуманизма и демократии, тем более, сам пережив подобный кошмар, всячески пытался отговорить беднягу. Но потом понял, что неправ. Мальчик с хрустальным голосом был единственной надеждой на спасение всех своих десяти сестёр от голодной смерти. Правда, и риск был огромен.

После этого разговора я смутно начал понимать мотивацию людей того времени, которые жертвовали собственными детьми ради «светлого будущего». Почти как на заре Советской власти, подумал я. Вот только не всегда это «светлое будущее» наступало. Кто-то так и оставался за бортом, утягивая на дно всех остальных.

Наконец, посредством посещения всех «информативных вершин», я добрался до нужного мне адреса.

Достопочтенный аббат Густаво Чамбеллини, приходившийся донне Катарине троюродным братом, жил на юго-востоке города в старом обшарпанном доме, заросшем мхом и плющом и производившим впечатление ветхости и заброшенности. Все окна были закрыты, свет не горел ни в одном. Неудивительно, ведь в это время дня все благочестивые католики были на мессе.

Решил подождать, пока аббат вернётся домой. Прошло часа два, но никто так и не появился. Нет, не говорите, что он уехал. Ради чего я тогда прошёл двадцать километров пешком? Только подошвы на кроссовках стёр и промок как Губка Боб на дне океана.

К счастью, в одном из окон блеснуло нечто, похожее на огонёк. Обрадовавшись, я попытался позвонить в дверь. Не вышло: звонок заржавел. Поэтому я лишь аккуратно постучал. Послышались шаги.

— Кто здесь? — раздался из-за двери звонкий тенор.

— Моё почтение, падре Чамбеллини! Я Алессандро Фосфоринелли.

— Что ж, приветствую, — ответили мне столь же звонким голосом.

Однако дверь открылась не сразу. Я услышал какую-то возню и понял, что замок тоже заржавел.

Через пять минут дверь всё же открылась. Взору моему предстал тощий высокий человек лет пятидесяти, с длинными, почти до колена, седыми и нечёсанными волосами и одетый в некогда богатый, уже совершенно ветхий и непонятно какого цвета, костюм. Лицо его заросло щетиной, а взгляд показался каким-то неестественно восторженным. На монаха он не был похож — чересчур экзальтированный, на йога — тоже, те всё-таки следят за своим телом. В голове возникла ассоциация с хиппи и соответствующей этому направлению травой, но я всячески избегал этой мысли.

— Что же привело ко мне уважаемого синьора Фьоринелли? — с блаженной улыбкой вопросил аббат.

— Фосфоринелли, с вашего позволения, — осторожно поправил его я. — Меня прислала синьора Катарина Кассини.

— О, что же вы раньше не сказали! Проходите, синьор Фторинелли, — кажется, у не старого ещё человека начался склероз, подумал я.

Когда я переступил порог, мне сразу же бросился в глазах жуткий бардак. Я удивился сам себе, ведь в прежней моей жизни меня всегда ругали за нежелание прибираться в комнате. Помню, сколько раз мама возмущалась, выгребая из-под моей кровати целые горы носков, пластиковых бутылок, пакетов от сухариков, апельсиновые корки и ещё много чего интересного. Но до великой свалки, царившей в гостиной неаполитанского аббата, моему скромному уголку грязнули было далеко.

— Присаживайтесь, синьор, — аббат любезно указал мне на деревянный стул, спинку которого прочно опутал своими сетями большой паук. — Не желаете ли выпить чего-нибудь с дороги?

— С превеликим удовольствием, — ответил я, поскольку устал и немного замёрз. Всё-таки зима в те времена отличалась низкими температурами даже на юге Европы.

— Прошу, — дон Чамбеллини, достав из сундука две стопки из горного хрусталя и пузырёк с прозрачной коричневатой жидкостью (должно быть, нечто вроде коньяка, подумалось мне), трясущейся рукой разлил её по стопкам.

Глянув к себе в стопку, я с отвращением обнаружил там пару дохлых мух и клопа. Спасибо, что хоть сухарь из кулича не предложил на закуску. Всё же, сделав усилие, я притворился, что выпил.

— Так как поживает моя троюродная сестра? — поинтересовался аббат.

— Думаю, что неплохо, — ответил я, про себя отметив: если не считать присутствия в её доме ненавистного ей сопраниста Алессандро. — По правде сказать, синьора Кассини поручила мне навестить вашу глубокоуважаемую матушку и передать ей вот этот абрикосовый джем. Но, как мне сказали… В общем…

— Странное поручение. Ведь Катарина присутствовала на похоронах, — задумчиво ответил падре Чамбеллини. — Но почему она отправила сюда вас?

Честно сказать, я и сам бы хотел это знать. Но решил ответить помягче.

— Я временно исполняю обязанности лакея в доме Кассини, — ответил я.

— Лакея? С таким-то ангельским голосом? Да вы созданы для пения, синьор… как вас там… Ох, Катарина, умеешь же ты находить вещам неподходящее применение, — усмехнулся аббат.

— На самом деле, я имел счастье петь в Сикстинской Капелле. Но только я больше там не пою, так как намерен делать карьеру в опере, — не мог же я ему сказать, что меня выкинули из Капеллы!

— Театр суть зло, сын мой, — воскликнул Чамбеллини. — Юные virtuosi попадают туда невинными мальчиками, а уходят развращёнными и сластолюбивыми монстрами.

— Не беспокойтесь за меня, падре Чамбеллини, — холодно возразил я. — Мне уже достаточно много лет, чтобы противостоять сомнительным соблазнам.

— Тогда вам уже поздно начинать оперную карьеру, — аббат резко поменял ход своих мыслей.

— Возможно, вы правы. Но мой учитель считает иначе, — я счёл нужным сослаться на мнение более уважаемого человека, чем я.

— Кто ваш учитель?

— Синьор Доменико Мария Кассини, ваш троюродный племянник.

При этих словах Чамбеллини мгновенно просветлел.

— О, неужели сам малыш Доменико? Мой солнечный мальчик, сладкоголосый Доменико! Когда я последний раз видел его, лет пятнадцать назад, он был таким юным, очаровательным ангелочком, за которого я волновался тогда, как за родного сына.

— Когда ему пришлось уехать в Рим? — предположил я.

— Нет, синьор. Когда его назначили на роль Орифии в опере маэстро Прести.

Ага, падре сам про него напомнил. Вот сейчас и выясню то, что хотел.

— Вы знали маэстро Прести? — поинтересовался я.

— О, кто же не знал этого жуткого афериста и чернокнижника! Но теперь, я полагаю, мерзавец справедливо наказан, ибо наш всемилостивый король распорядился уничтожить все его недостойные труды, а самого деятеля посадить за решётку.

Аббат говорил это с таким спокойствием, что и мне на мгновенье захотелось ему поверить. Но потом вдруг справедливый гнев воспылал в моём сердце. Ведь этот Прести был единственным, кто знал или предполагал, как работает эта злосчастная межвременная клиент-серверная система.

— Насколько мне известно, синьор Прести не так давно скончался в тюрьме. У него остались родственники или близкие знакомые?

— Старший сын маэстро Прести, Федерико, погиб при весьма странных обстоятельствах лет пятнадцать или шестнадцать назад. По слухам, его отравили недоброжелатели. Младший же, ваш тёзка, насколько мне известно, после того случая уехал в Рим. Говорят, он теперь поёт в Сикстинской Капелле.

— К сожалению, уже не поёт, — мрачно заметил я. — Алессандро Прести повесился в тот самый день, когда я приехал в Италию. По крайней мере, это официальная версия исчезновения сопраниста. Ведь его тело нигде не обнаружено.

— Час от часу не легче! Весьма странная семейка эти Прести.

— Может быть у них остались здесь близкие друзья? Понимаете, мне жизненно важно узнать кое-что об этом человеке. Это личное, поэтому не могу вам сказать.

— Но зачем вам понадобился колдун и чернокнижник?

— Я не верю в магию. И считаю, что маэстро Прести был просто талантливым учёным, который… который незаслуженно пострадал.

— Что ж, сейчас поздно об этом говорить, — равнодушно ответил аббат.

— Увы, согласен, — ответил я и молча уставился в потолок, во всех четырёх углах которого прочно обосновались пауки. Наконец я решился спросить. — Падре Чамбеллини, скажите, вы случайно не знаете некоего сопраниста Марио Дури?

— О, сдался вам этот Дури! Он же полный кретин!

— Синьор Доменико давно собирался забрать у него какие-то ноты, которые Марио одолжил у него лет десять назад и до сих пор не вернул. Но, сами понимаете, мой учитель слишком занят, чтобы доехать до Неаполя.

— Ну если он и вправду задолжал моему дорогому племяннику, то, конечно же, ваше дело напомнить ему о забытом долге. Но, боюсь, самого Марио сейчас нет в городе. Говорят, после того случая в Консерватории, когда маэстро Прести посадили, сопранисту удалось бежать. И теперь никто не знает, где он.

Вот незадача, подумал я. Этот Дури будто квантовая частица — не успел за ним приехать, а его уже и след простыл.

— Но я могу дать вам его адрес. Возможно, вы увидитесь с кем-то из его родных. Сопранист жил с матерью и сестрой, может быть они знают, где искать нужные вам ноты,

— предположил дон Чамбеллини. Затем он крикнул куда-то в пространство: — Беппо, принеси мне перо и чернила!

В коридоре, так же плотно заваленном мусором, послышались шаркающие шаги, и в комнату приковылял старикашка в парике, одетый, однако, более опрятно, чем дон Чамбеллини.

— Мой слуга, — объяснил аббат. — Мастер на все руки: повар, кучер и уборщик в одном лице.

Бедный старик, подумал я. Едва на ногах стоит, а вместо положенного возрасту отдыха вынужден батрачить на более молодого хозяина. Интересно, платят ему что-нибудь или нет?

— Вы сказали, Беппо исполняет обязанности кучера? — задал уточняющий вопрос я.

— Да, исполнял раньше. Сейчас я мало куда выезжаю. Ах, как бы мне хотелось вновь увидеть родственников, особенно, малыша Доменико!

— Думаю, это отличная идея, нанести им визит в ближайшее время, — вдруг вырвалось у меня. На тот момент я даже не подозревал, во что выльется столь безобидное предложение.

— Да? Это мысль. Давно же я собирался проведать моих дорогих. Только не уверен, что карета в подходящем состоянии.

Набросав дрожащим почерком на листке, представлявшем собой обрывок старой партитуры, адрес, аббат вручил мне этот листок.

— Приятно было познакомиться с вами, синьор Фанфариелли, — в очередной раз исковеркал моё прозвище аббат. — Жду вас завтра в это же время.

Когда я добрался до побережья, солнце уже садилось. Закат окрасил небо в нежно-розовый, неровная поверхность залива отливала бронзой под лучами заходящего солнца.

— Как же красиво, — я не смог сдержать восторга и не закричать. А потом и запеть.

Корабли в открытом море, как птицы на воле…

Я просто стоял на берегу залива и любовался водной гладью, окрасившейся в медно-золотистый цвет, сравнивая её с волнами рыжих волос Доменики, а раскрасневшееся небо — с её щеками в момент негодования или беспокойства.

Ждёшь ли ты меня, любимая? По-прежнему мечтаешь ли о моих нежных объятиях? Ты, наверное, не представляешь, как я соскучился по тебе за сутки, как жажду прикоснуться к тебе и поцеловать…

Ночь медленно опустилась на Неаполь. Теперь синусоиды залива отливали серебром на синем бархате. Что ж, пойду постучусь в дом, пока все не легли спать: ночевать под открытым небом в феврале — не лучшая идея.

— Чем могу помочь, синьор? — открыв дверь, спросила пожилая синьора в скромном платье и ночном чепце.

— Доброго вечера, милостивая госпожа, — вежливо поприветствовал я старушку. — Не здесь ли проживает певец Марио Дури?

— Нет, Марио здесь нет и никогда не было, — жёстко ответила синьора.

— Меня прислал мой учитель, маэстро Доменико Мария Кассини, друг Алессандро Прести, — добавил я.

— Ах, вот в чём дело. Что ж, вынуждена огорчить вашего учителя: Марио уехал. Не сказав, куда.

— Ясно, — вздохнул я, сжав ладонями виски. — Значит надежды больше нет.

— Надежды на что?

— Простите, что говорю об этом. Но я бы хотел узнать некоторые подробности… Так сказать, научной работы, которую они с маэстро Прести…

— Не продолжайте. С наукой в нашей семье покончено, ибо она неразрывно связана с магией и ересью.

— Вовсе нет, синьора, — возразил я. — Маэстро Прести вовсе не был колдуном, как о нём говорят.

— Это как посмотреть, — как-то подозрительно ответила синьора Дури.

— Не понимаю, простите, — неоднозначность всегда действовала на меня пугающе.

— Некоторые вещи понять невозможно.

— Согласен. Но уже почти что ночь. Не будете ли вы так любезны предоставить мне хотя бы угол в прихожей?

— Увы, ничем не могу помочь. У нас, к сожалению, нет места, и Виттория болеет. Но на берегу залива стоит заброшенный дом. Вы можете переночевать там.

— Надеюсь, этот дом не логово разбойников? — с усмешкой спросил я, хотя самому мне уже было не до смеха.

— Там никто не живёт уже много лет, будьте спокойны, — странно улыбнулась синьора Дури.

«Будьте спокойны», ворчал про себя я, добираясь в кромешной тьме до местной «гостиницы». После вчерашнего поручения донны Катарины я уже не знал, чего ожидать и к чему готовиться.

Примерно в двух милях к востоку, недалеко от Везувия, стоял дом из красно-чёрного камня с красными, расширяющимися кверху колоннами — наследие великой империи. Как в Кносском дворце, подумал я, о котором так много рассказывала мне Таня после практики на Крите.

Войдя в помещение, я был несказанно удивлён: вместо руин я обнаружил огромную комнату, посередине которой стояла широкая кровать, рядом с ней — резная тумбочка из красного дерева, выполненная в лучших традициях раннего барокко. Вдоль северной стены выстроились роскошные золотые канделябры, мерцающие при свете луны. Всё казалось чистым, опрятным, в отличие от обиталища падре Чамбеллини, и каким-то… нетронутым: густой слой пыли говорил о том, что в доме давно никого не было. Это казалось странным, ведь дом никем не охранялся, но почему-то до сих пор здесь никто не поселился и, что самое непонятное, не вынес ценные вещи. Что-то здесь не так.

Как бы то ни было, я, с трудом подавив в себе страх и дурацкие суеверные мысли, кое-как обустроился на пыльной кровати и почти сразу уснул с мыслью: где же искать этого пресловутого Супер-Марио?

Приснилось мне вот что. В дальнем углу какого-то помещения, заставленного музыкальными инструментами, за клавесином сидел пожилой человек в белоснежном парике и с орлиным носом. Он аккомпанировал какому-то сопранисту в сиреневом камзоле и параллельно ругал его, обзывая бездарностью во всех отношениях.

После чего я увидел всё того же сопраниста, но почему-то в меховой шубе, зимой в лесу, характерном для средней полосы России. Странный сон.

Разбудил меня тихий и вкрадчивый высокий голос, тембр которого я не мог уловить:

— Ах, Алессандро, Алессандро…

— Вы кто? — вытащив из кармана фонарь, я осветил им комнату. Никого. Откуда шёл голос, я тоже не понял. Может, у меня крыша поехала, и я на самом деле давно уже в сумасшедшем доме, а всё, что происходит — лишь плод моего болезненного воображения?

Голос словно «услышал» мои мысли и ответил следующее:

— Успокойся и не выдумывай лишнего. Ты в Неаполе, а в сумасшедшем доме твой дактилоскопический близнец.

— Кто? — не понял я. — Таких терминов нет в науке.

— Конечно нет. И этого дома нет. И ты не программист из будущего, — послышался сдавленный смех.

— Вы не ответили на вопрос! — уже со злостью крикнул я. — Вы — кто?!

— Я — контроллер, соединяющий идеи и воплощение, — получил я в ответ непонятную ересь. Тоже мне, любитель паттерна MVC* выискался!

— Раз я не могу добиться от вас нормального ответа, то не будете вы так любезны — оставить меня в покое? Если я без спросу занял вашу территорию, то только скажите — и я с удовольствием уйду.

— Уйдёшь, не узнав того, что хотел… — опять намёки, сколько можно?!

— Я много чего хотел узнать, но вас это не касается, — в какой-то момент я обнаружил, что общаюсь с непонятным «ботом» мысленно, не произнося ни одного слова.

Голос «бота» (мне так проще было его называть) тем временем приобрёл какие-то обертона, и я смог сделать вывод, что принадлежит он «виртуозу». Может быть, кто-то из студентов Консерватории решил поиздеваться над приезжим и прячется по ночам в заброшенном доме, разыгрывая весь этот спектакль?

— Даже не пытайся интерпретировать происходящее. Иначе сойдёшь с ума.

— Я уже, по-видимому, чокнулся. Что вам от меня надо, скажите? — я пытался быть спокойным, но ничего не получалось.

Так и хотелось сейчас вскочить с кровати и бежать, куда глаза глядят, только бы подальше отсюда. Но почему-то я не мог сдвинуться с места.

— Не пытайся уйти от самого себя. Ты, не отдавая себе отчёт, пришёл сюда за знанием, так же, как и много лет назад юный Альберто. Так получи же это знание, — «бот»-сопранист вновь засмеялся, а меня сковал безумный страх. Больше таинственный голос меня не беспокоил, и я, посчитав перед сном интегралы: это всегда помогало мне успокоиться, наконец-то смог уснуть.

Во сне я увидел незнакомого высокого юношу в серой пижаме, с длинными чёрными волосами до плеч и миловидным девичьим лицом. Судя по всему, брат по несчастью. Он сидел на больничной койке и с тоской осматривал помещение с жёлтыми стенами без окон. Странно, что этот «виртуоз» делал в больнице.

Я на мгновение проснулся, но затем вновь был захвачен Морфеем. Взору моему предстал мальчик лет семи, светло-русый, с печальными голубыми глазами. Он долго смотрел на меня, а затем прошептал: «Папа?»

Проснулся я оттого, что сам разбудил себя рыданиями в голос. О, Господи! За что это искушение? За что этот удар по больному месту? Ведь я не могу иметь сына, несмотря на то, что это было моим горячим желанием.

Немного успокоившись, я вновь уснул. И следующий сон был поистине прекрасен. Доменика, одетая в белое атласное платье, не скрывающее ни одного чувственного изгиба, целовала мне грудь, спускаясь всё ниже, наконец, полностью завладев моим «ничтожным ресурсом». Мои глаза заволокло туманом.

В следующем эпизоде рваного сна я обнаружил себя в летней беседке с ноутбуком на коленях. Я писал какой-то код, по-видимому, игру с весьма странной логикой. В какой-то момент мне бросилось в глаза, что в одном из методов я передаю в switch не примитивную переменную, а полноценный объект. Что-то не припомню за си-шарпом подобной роскоши. Код был наподобие такого:

switch (shape)

{

case Rectangle s when (s.Length == s.Height):

DrawRectangle ();

break;

…*

Не успев осознать полученную информацию, я увидел, что старый код куда-то поплыл, а на его месте возник другой, пестрящий адресной арифметикой, умными (и не очень) указателями, деструкторами и многочисленными объектами ассоциативных контейнеров. Похоже, что с «шарпа» я плавно перешёл на «плюсы». Вот это точно бред: я не писал на этом языке с момента окончания университета. Чтобы я когда-нибудь ещё раз связался с монстром от языков программирования? Такое могло только присниться.

Следующий сон показался наиболее реалистичным. Вот я за рулём, еду на машине по ночному Питеру, рядом со мной на переднем сидении незнакомая черноглазая девушка лет двадцати с яркой южной внешностью. Должно быть, гречанка или итальянка. Мы вместе поём дуэт Ариадны и Анастасия из оперы «Юстин» Генделя. Вдруг вспышка в глазах, и всё куда-то исчезает.

Я лежу на жёстком диване с деревянными бортиками и не могу пошевелиться. Взгляд мой падает на юношу в глубине абстрактной комнаты. Ему лет двадцать, светло-русый «виртуоз» в чёрном костюме с галстуком. Вновь Доменика склонилась надо мной, и я заметил, как она изменилась: в уголках глаз — глубокие морщины, взгляд казался настолько измученным, что у меня сжалось сердце. В какой-то момент я заметил, что платье на ней не белое, а чёрное, и она по-прежнему целует меня, но только уже в лоб. «Ti amo, Alessandro», — со слезами прошептала Доменика и провела рукой по моим векам, закрывая их… Закрывая?!

Далее я увидел пасмурное питерское небо, набережную реки Пряжки и лысые осенние деревья вдоль её берегов. По набережной ковыляет старушка с палочкой, одетая в мужской костюм восемнадцатого века, а под руку её поддерживает тот самый голубоглазый «виртуоз».

Проснулся я в холодном поту и не понимал, что происходит. Что всё это было? Что я увидел? Какое-то наваждение. Не в силах уснуть, я, дрожа как колеблющаяся мембрана, вскочил с кровати и, толком не понимая, что делать, упал на колени перед коллоннадой, выходящей на море. Шум прибоя не мог заглушить стука моего сердца. Дрожащей рукой я вытащил из-под воротника свой нательный крест и воззрился на него с такой болью и надеждой, каких ещё не испытывал никогда. Было реально страшно, и я всеми силами пытался вспомнить хоть одну молитву.

Да воскреснет Бог… и… расточатся враги Его… и… — я с трудом силился вспомнить слова. — И да бегут все ненавидящие Его. И исчезнет дым… как тает воск от огня…

Меня колотило от страха, я не понимал, что делать и к кому обратиться. Только целенаправленное обращение к Высшей Силе помогло мне не сойти с ума.

Помилуй меня, Господи, по великой милости Твоей… и очисти беззаконие моё…*

С молитвой на губах я не заметил, как уснул. Невообразимые сны меня более не беспокоили, и я не просыпался до самого рассвета. Разбудил меня яркий луч восходящего солнца. Оглядевшись вокруг, я увидел залитую солнцем роскошную комнату, окружённую ярко-алой коллоннадой.

От ночного кошмара не осталось и следа, хотя чувствовал я себя прескверно: голова болела словно с тяжёлого похмелья, сердце колотилось неровно и появилась какая-то одышка.

— Нет, бегом, бегом от инфаркта, — мысленно процитировал я обанкротившегося мистера Бэнкса и, выбравшись из кровати, поплёлся по направлению к дому аббата.

Комментарий к Глава 27. Аббат-неформал и ночь в «страшном» доме

MVC

(Model-View-Controller, Модель-Вид-Контроллер) — схема разделения данных приложения, пользовательского интерфейса и управляющей логики на три отдельных компонента: модель, вид и контроллер. Активно используется при создании веб-приложений.

Использование объектов в переключателях, так же как и условие when, появилось в языке C# только в марте 2017 года, в 7 версии языка.

Немного измененный в связи с провалами в памяти главного героя, 50-й псалом царя Давида

Глава 28. Камин-аут латентного экстрасенса и возвращение в Рим

Заика, хилый, со слабой памятью,

без всяких знаний, я с детства страдал

гипно-фантастическими галлюцинациями.

Джероламо Кардано

Возвращаясь на рассвете из этого дома ужасов, я упорно пытался прогнать лезущие в голову абсурдные мысли. Что, если непонятно откуда взявшийся голос принадлежал призраку некоего «виртуоза»? Бред. Такого быть не может. Поневоле вспомнились слова профессора Генриха Шварца: «это привидений не существует». Но тот же Шварц с пеной у рта отстаивал какие-то маразматические антинаучные теории об информационных полях, откуда он, видите ли, черпал идеи для своих многочисленных научных работ на тысячи страниц, которые активно публиковались и продавались… во всех киосках с жёлтой прессой и бульварным чтивом. Вот вам и доктор физико-математических наук. Неудивительно, что родная дочь его возненавидела и стала ярым технократом. Удивительно то, что в дурдоме как раз-таки оказалась Майя, а не её отец.

Но я ведь не Генрих Францевич, повёрнутый на романтизме, оккультизме, Гофмане и Гёте, я — Саня Фосфорин, реалист-технарь, и не в моей привычке верить во всю эту чушь. Единственное, что меня беспокоило — события, наступление которых я каким-то образом мог предсказать, но не мог объяснить причину логически.

Эта дрянь начала происходить со мной лет в тринадцать, почти сразу после кастрации. Странное состояние накатывало внезапно и не запланировано, сопровождаясь резким ухудшением настроения и суицидальными мыслями. После чего следовали совершенно жуткие галлюцинации, представлявшие собой нелепый сюрреалистический бред, никак не связанный с событием, в связи с чем невозможно было определить характер и место грядущего происшествия, и длившиеся около минуты. При этом ощущалась резкая фантомная боль, так сказать, «на пустом месте».

Врачи объясняли это неустойчивостью гормонального фона, связанного с низким и колеблющимся уровнем тестостерона, а также низкой выработкой серотонина. Я поддерживал эту официальную версию, не говоря никому о своих необъяснимых видениях и считая их всего лишь результатом своей больной фантазии. Но в какой-то момент я неожиданно для себя предсказал одно ужасное дело. Классе в десятом мне вдруг прямо на уроке алгебры померещилось, будто в закрытое окно влетела птица без клюва и глаз, после чего я испытал болезненные ощущения, но я тогда свалил всё на последствия операции и заглушил боль анальгетиком. Но в какой-то момент меня охватила паника, весь день я не знал, куда себя деть, а наутро в новостях объявили о землетрясении, унёсшем сотни жизней.

Будучи в шоке от свершившегося и думая, что сошёл с ума, тайно обратился к школьному психологу. Однако после почти десяти сеансов психолог только покачал головой, заявив, что я умственно здоровее, чем девяносто процентов класса. Но легче мне от этого не стало. Я по-прежнему «видел» в своих галлюцинациях как пережитые события прошлого, так и предстоящие происшествия, тем или иным образом влияющие на общество. Причём «вспышкам ясновидения» часто предшествовал бред или навязчивые идеи, навеянные воспоминаниями или сценами из жутких фильмов, наподобие летающих унитазов с крыльями, как у стрекозы, и живых плоскогубцев, гоняющихся за мной по ночам.

Успокаивало меня только одно: далеко не все мои глюки имели свойство воплощаться в реальность. Например, приснилось же мне пару дней назад, что Доменика — «виртуоз». А затем она сама же это и опровергла, предоставив мне явное и неоспоримое доказательство. Пусть это и ввело в заблуждение Эдуардо, ему издали могло почудиться всё, что угодно. Но вот я вблизи разглядел абсолютно всё, чего у парня по определению быть не может.

Но даже несмотря на это, увиденное в «страшном» доме не отпускало и не давало забыть о себе. За десять лет я научился отличать «реальные прогнозы» от обыкновенного «мусора»: последний никогда не сопровождался фантомными болями. И как раз-таки глюки из дома с колоннами — сопровождались, причём, от ощущений хотелось залезть на стенку и там повеситься. Я было уже подумал, что холодные ночи и водные процедуры с ледяной водой привели к воспалению предстательной железы, находящейся не так далеко от эпицентра, и я скоро помру. Но к рассвету вместе с видениями ушла и жуткая боль. Что ещё меня удивило, так это то, что увиденное не было зашумлено левым «мусором», а казалось реальным, как в 3D-фильмах.

Нет, дружище, пока ты ещё окончательно не спятил, давай рассуждать логически. Итак, тот «виртуоз» в больнице, это, вероятно, Алессандро Прести, которого, как я и предполагал, закинули в будущее. По-другому и не объяснить таинственного исчезновения сопраниста в один день с моим появлением здесь.

Тут до меня внезапно дошёл смысл фразы «дактилоскопический близнец». Предположим, что много лет назад была разработана и существует до сих пор некая межвременная глобальная сеть, в которой каждый объект обладает уникальным идентификатором. Таковым идентификатором вполне могут оказаться отпечатки пальцев. Как я предполагал, двусторонняя телепортация произошла после того, как на сервер была отправлена информация, считанная с отпечатков пальцев. И если наши с Прести-младшим отпечатки действительно одинаковы, то вполне могла возникнуть исключительная ситуация на сервере, обработать которую не пришло в голову никому.

Докатившись в своих рассуждениях до вопиющего антинаучного бреда наподобие «носов на Луне», я с ужасом остановился и решил вообще больше не касаться этой темы. Прав был «бот» из «страшного» дома: «Не пытайся интерпретировать происходящее, иначе сойдёшь с ума». Плевать на телепортацию, плевать на шарлатана Прести и афериста Дури, живи здесь и сейчас и помогай другу по несчастью. Таким другом для меня стала Доменика. Хоть ей и не пришлось испытать всех мук и терзаний «виртуоза», моя королева музыки испытала гораздо худшее, и я просто не мог не поддержать её. Пусть для этого мне придётся всю жизнь прикидываться содомитом, пойти против честолюбивого кардинала и враждебно настроенной синьоры Кассини и, возможно, «положить жизнь за друга своего».

Погружённый в размышления, я брёл вдоль побережья в сторону дома падре Чамбеллини. Несмотря на холодное время года, было достаточно тепло, градусов пятнадцать минимум. Поднявшееся над гладью залива солнце, как прожектор, слепило глаза и напекло бы голову, если бы не шляпа, надетая на парик.

Страшно хотелось есть. Запасы сухофруктов, купленных накануне в приморской лавке, закончились, деньги — тоже, и я, почти забыв про свои убеждения, уже начал мыслить в следующем ключе: может хоть жареного клопа на завтрак предложат?

Добравшись, наконец, до замшелого обиталища этого барочного хиппи, я обнаружил, что дверь не заперта на ключ, а в доме горят свечи (посреди солнечного дня!). То есть, благочестивый аббат в утреннее время суток не соизволил быть на мессе. Это казалось подозрительным: уж не заболел ли?

Осторожно приоткрыв дверь, я увидел, что в гостиной никого нет, лишь слышался неприятный запах табака. Это неудивительно: на полу валялась трубка и табакерка из красного дерева. Из дальней комнаты, видимо, спальни, слышался шум, похожий на мышиную возню. Пойду проверю. Что там происходит, в самом деле?

Войдя в спальню, я непроизвольно поморщился: в нос ударил мерзкий запах мочи и грязных носков. Достопочтенный аббат Чамбеллини, бледный, как сицилийский мрамор, сидел на скамье, а верный слуга Беппо обеспокоенно пытался поднять хозяина, но у бедного старика не хватало на это сил. Ужас! Неужели у Чамбеллини сердечный приступ?! Что я скажу синьоре, если с её троюродным братом что-либо случится?

— Здравствуйте, падре Чамбеллини! — с порога крикнул я. — Прошу прощения за беспокойство. Вам помочь? — этот вопрос был обращён уже к слуге дона Чамбеллини.

— Да, синьор, будьте любезны, — прохрипел Беппо. — Старый я стал, мне не под силу таскать хозяина на руках, и так уже грыжу себе заработал.

Аббат что-то нечленораздельно пробубнил, и я решил, что это одобрение. Руки у него тряслись, а запах ветоши и пота перебивал другой, очень знакомый всем, кто столкнулся с «зеленым змием».

— Всё ясно, — вздохнул я, помогая Беппо переодеть этого «деятеля» в более-менее чистый костюм, а затем дотащить до кровати, где он моментально уснул. — Достопочтенный падре Чамбеллини изволил отравиться.

— Синьор, безмерно благодарю за оказанную помощь, — чуть не прослезился старый слуга. — Если бы не вы, я бы…

— Не беспокойтесь, со всеми бывает, — холодно ответил я, пытаясь успокоить старика.

— Вы сами не знаете, что говорите, — возразил слуга. — С тех пор, как достопочтенный аббат Чамбеллини остался один, это происходит всё время.

— Что ж, теперь понятно, почему здесь всё так заброшено, — заключил я. — Синьор…

— Беппо, просто Беппо, — поправил меня старый слуга.

— Да, простите. Не найдётся ли в доме хотя бы сухарика? Я со вчерашнего дня ничего не ел, — пожаловался я.

— Боюсь, что сухарей у нас нет, — растерянно развёл руками слуга. — Хозяин не ест ничего на первой неделе поста и меня приучил.

— Да, зато пьёт, — добавил я. — Причём, как я понял, не вино. А как выпьет, так и закурит, — продолжил я, передавая слуге найденные в гостиной улики.

— С этим ничего уже не поделаешь, — вздохнул Беппо.

«Лучше бы ел, хотя бы шпинат тот же!» — с досадой подумал я. Нет, эти средневековые люди определённо не дружили с логикой: с их точки зрения, значит, есть в пост нельзя, а напиваться можно; «виртуозам» жениться на девушках нельзя, а спать с парнями никто не запрещает; мыться нельзя, а красить губы и ресницы — пожалуйста. O tempora, o mores, товарищи!

— Хотя, постойте, — вдруг вспомнил Беппо. — Я могу предложить вам позавчерашнюю булочку, которую я забыл выбросить вместе со всем остальным.

— Вы собирались выбросить хлеб?! — в негодовании воскликнул я.

— Да, хозяин обязал меня выбрасывать всё съедобное в первый день поста.

— Но это кощунство! — я схватился за голову: для меня, детища худших лет перестройки и внука ленинградских блокадников выбрасывать еду было преступлением. В этом плане мою позицию активно поддерживала Доменика, пережившая достаточно тяжёлое детство в стенах Неаполитанской Консерватории. — Так нельзя делать! Лучше бы вы раздали оставшееся нищим.

— Объясните это падре Чамбеллини, — усмехнулся Беппо. — Я здесь никто, всего лишь прислуга.

«Спасённую» булочку с изюмом и правда нашли в… ящике письменного стола падре Чамбеллини. С одного края она была надкусана, но меня на тот момент это уже не волновало. Запив нехитрый завтрак стаканом воды с каплей вина для дезинфекции, я немного пришёл в себя и начал хоть что-то соображать.

Проснулся наш «пациент» примерно к полудню. От утреннего похмелья не осталось и следа, и Чамбеллини лишь блаженно улыбнулся, увидев синьора Хрен-знает-как-он-меня-ещё-назвал.

— О, сын мой. Я так рад, что вы здесь! Знаете, мне было так грустно, что я… Мне даже неудобно говорить.

— Прекрасно вас понимаю, — ответил я. — Но если бы вы закусили хотя бы стеблем сельдерея, вам бы не было сейчас так плохо.

— В сущности… я вовсе не собирался пить. Оно само как-то вышло, — оправдывался бедняга аббат, чем непроизвольно вызвал у меня усмешку.

Вспомнилась одна дама, у которой перестал работать ноутбук после того, как она вылила на клавиатуру кисель. Когда я ей об этом сказал, дама удивлённо посмотрела на меня, сообщив, что «я ничего не трогала, оно само сломалось».

— Думаю, вам просто необходимо навестить родственников, — предложил я, искренне надеясь, что и меня подбросят до Рима. Всё-таки карета, какая-никакая, и пара лошадей, тоже неизвестно в каком состоянии, у него были в наличии.

— Прекрасная идея! — воскликнул падре Чамбеллини. — Я готов хоть сегодня выехать в Рим, несмотря на недомогание. Правда, Беппо к старости совсем стал плохо видеть, как-то недавно мы выехали из города и заблудились. Спасибо, какой-то юноша нам подсказал направление.

— Могу поехать с вами и следить за дорогой, — как бы ненавязчиво я напрашивался в попутчики.

— Разве вы не хотите остаться в Неаполе? — удивился аббат. — Здесь же так красиво.

— Вы правы, я бы очень хотел. Но у меня есть обязательства по отношению к донне Катарине и Доменико. Господа очень расстроятся, если узнают, что их лакей сбежал от поручений.

— Что ж, я буду только рад, если мальчик с ангельским голосом составит мне компанию.

Итак, решено: едем в Рим. Признаюсь, я был невероятно рад, что не придётся опять весь день голосовать на дороге. Но вот когда мы с Беппо зашли в конюшню, то радость как-то внезапно исчезла. Знаете, у знаменитого царя Авгия кони содержались просто в идеальных санитарных условиях по сравнению с несчастными питомцами этого хиппи-аббата. Похоже, что старик Беппо просто не в силах был следить за всеми домашними делами, посему навоз в конюшне не выносился месяцами, а два прекрасных фризских жеребца, масть которых невозможно было определить из-за толстого слоя грязи, исхудали до безобразия и мучились от блох.

«Да уж, товарищи, в Америке двадцать первого века вас давно бы уже посадили за плохое обращение с животными», — подумал я. Но вслух сказал только:

— Беппо, тащите сюда лопату и щётки. А я наберу в колодце воды.

В итоге, к вечеру авгиевы конюшни были более-менее прибраны, кони помыты и накормлены, а питерский программист ощутил себя по меньшей мере Гераклом.

Не буду описывать, как мы добрались из Неаполя в Рим, но по дороге достопочтенный аббат меня страшно достал своими философскими изысканиями. Чамбеллини всю дорогу рассуждал на тему иллюзорности окружающего мира и бессмысленности человеческого существования, чем основательно довёл меня до полной депрессии.

Вскоре рассуждения вслух наскучили аббату, и он достал из кармана брошюрку и увлечённо начал читать, бормоча что-то на латыни, но я не смог разобрать, что именно. Решив, что падре Чамбеллини читает молитву, я не посмел его беспокоить. Однако, бросив взгляд на книжку и обнаружив там какие-то странные иллюстрации, я понял, что это вовсе не молитвенник, а какая-то эзотерическая ерунда наподобие «Есть ли жизнь на Марсе?». Ладно, думаю, пусть лучше читает, хоть меня не трогает, но нет. Чамбеллини начал комментировать прочитанное, повторяя каждую свою мысль раз по десять.

Поэтому глотком свежего воздуха для меня стала остановка в каком-то посёлке между Римом и Неаполем, где я не побрезговал пройтись со шляпой в руке и душераздирающей арией Альцесты «Deh! Mio tesoro, per te morirò!», чем снискал себе славу местной звезды и заработал аж на «три корки хлеба» и горсть абрикосов, которые съел за деревом, дабы не смущать достопочтенного Чамбеллини.

К вечеру мы въехали в Рим. Проезжая мимо развалин Колизея и полуразрушенных колонн Римского Форума, выглядевших зловеще под лучами заходящего солнца, Чамбеллини выглянул из окна и был не в силах сдержать восхищение.

— Знаете, синьор Фонфариелло, — восторженно воскликнул падре Густаво. — Пожалуй, я останусь жить в Риме. Это благословенный город. Сам Папа выбрал его в качестве такового.

«Только не это», — мысленно простонал я. Если Чамбеллини и дальше будет выпивать и нести жуткую ересь, пожалуй, синьора Катарина зажарит меня на Пасху вместо гуся, за то что притащил из Неаполя этот «объект из второго поколения мусора».

К ночи мы, наконец, подъехали к дому Кассини. Первым выскочив из кареты, я кинулся звонить в дверь. И какова же была моя радость, когда дверь отворилась, и на пороге возникла моя Доменика, в длинной шёлковой рубашке, завёрнутая в зелёный шерстяной плед. О, она была так прекрасна, что я моментально забыл обо всём пережитом ужасе.

— Алессандро! — со слезами радости Доменика бросилась обнимать меня.

А я, как сумасшедший, всё целовал её чувственные губы и нежные щёки, с замиранием сердца представляя, что таится под белоснежным покровом её одеяния.

— Я знала, что ты вернёшься, — нежно шептала она, глядя прямо мне в глаза, отчего я просто таял. — Несмотря ни на какие слова донны Катарины.

— Какие слова? — не понял я.

— Мама утверждала, что ты сбежишь, говорила, что все мужчины продажные, особенно кастраты. О, как я ругалась на этот жуткий произвол! Отправить бедного мальчика одного, в другой город, без денег!

— Ну я уже не мальчик, я взрослый мужчина, — поспешил уверить её сопранист, выглядевший лет максимум на пятнадцать. — Я прекрасно добрался до Неаполя: одна милостивая синьора согласилась взять меня в попутчики, с условием, чтобы я развлекал её маленького монстра-протеже.

— Маркиза Канторини? — сразу же угадала Доменика. — Это наиболее известная меценатка во всём Риме. Довольно скандальная и амбициозная личность. Однако, она уже многих «виртуозов» вырастила. Большинство из них поют в театре и весьма популярны.

— Да, она самая, Канторини. Кстати, маркиза пригласила нас с тобой к ней в гости, заинтересовавшись твоим творчеством и моим голосом, которые я продемонстрировал по дороге в Неаполь.

— Посмотрим, — рассеянно ответила Доменика.

Свет, отбрасываемый свечами в доме, сделал шёлковую ткань на её рубашке прозрачной, и я смог увидеть её стройные и изящные лодыжки и колени, не скрытые шерстяным пледом.

В какой-то момент мне вспомнился один эпизод из видений прошлой ночи, и я, устыдившись своих скрытых желаний, отвёл взгляд.

— А как ты добрался до Рима? Кто тебя привёз?

— Собственно, я приехал с вашим родственником, аббатом Чамбеллини. Он в карете, ожидает, когда его пригласят в дом.

При этих словах на лице Доменики появился такой устрашающий гнев, коего я ещё ни разу не видел. Словно она не Доменика, а по меньшей мере — Немезида*.

— Зачем ты его притащил сюда? — прошептала она в негодовании. — Кто просил?

— Вообще-то это он меня привёз. Я и не думал никому пакостить. Старик сам вызвался. Говорит, что останется здесь.

— О, нет, этого не хватало! Ты ещё не знаешь, что это за тип. Намучаемся с ним.

— Знаю, — вздохнул я. — Вчера утром как раз откачивали. Я подумал, надо спасать человека, мало ли сам к старости до такого докачусь.

«Если доживу до старости», — внезапно подумалось мне. Опять в сознании всплыл тот проклятый дом и последнее видение.

— Что с тобой? — с участием спросила Доменика.

— Ничего. Устал страшно, — ответил я, и это было правдой.

— Ах, как это трогательно, когда мальчики целуются и обнимаются! Просто Аполлон с Гиацинтом! — послышался медовый тенор из кареты. (Слэшер хренов, — прим. авт.) Старый извращенец, подумал я, совсем чокнулся в своём доме-помойке.

Аббат тем временем вылез из кареты с посильной помощью старикашки-лакея и, опираясь на трость, так как его сильно укачало в дороге, поплёлся к дому.

— Что, синьор великий евнух, — с сарказмом шепнул я на ухо Доменике. — Объясняй теперь дядюшке о своих «ненормальных» предпочтениях.

— Дурак! — обиженно, но не по-злому, ответила мне синьорина Кассини. Затем она обратилась к Чамбеллини. — О, падре Густаво! Мы так рады вас видеть!

— Малыш Доменико, а я-то как рад. А ты всё так же прекрасен как пятнадцать лет назад, — сделал комплимент дядюшка. — Такой ангельской красоты недостоин никто из живущих на земле.

— Вы предлагаете мне завеситься вуалью? — очаровательно пошутила Доменика.

— Нет, я не об этом. Я о том, что такая красота должна принадлежать только музыке и церкви.

«Ошибаетесь, она уже принадлежит мне», — с улыбкой подумал я, но не стал ничего говорить.

Тем временем Беппо, вытащив из кареты все вещи хозяина, тоже направился к дому. Похоже, что Доменика больше обрадовалась старому лакею, чем троюродному дяде.

— Дедушка Беппо! — воскликнула Доменика и бросилась обнимать старого лакея. Я только всеми силами надеялся на то, что старик ничего не почувствует во время объятий. — Алессандро, помоги пожалуйста, донести вещи дядюшки в комнату. Падре Густаво, если вас это устроит, то вы будете жить в комнате моего отца, покойного Алессандро Кассини.

— Я готов жить хоть в погребе, — воодушевлённо воскликнул аббат, но мне было не смешно: ведь именно в погребах в то время хранили вино. — А где же дорогая сестра Катарина? Почему не выходит встречать своего недостойного родственника?

Вот я тоже об этом подумал. Что-то не слышно гневных речей в адрес ненавистного будущего зятя-сопраниста.

— Мама уехала в Венецию, навестить Элизабетту, — ответила Доменика. — Вернётся на следующей неделе.

— Так ведь ты сам хотел навестить сестру, — удивился я.

— Хотел. Но мама посчитала нужным мне остаться, дабы не пропустить ни одной мессы Великого поста, — объяснила Доменика, но я подозревал, что причина здесь иная: донна Катарина побоялась отпускать приёмную дочь куда-либо, опасаясь, что та поедет в Неаполь, искать меня.

— Что ж, подождём возвращения Катарины, — вздохнул аббат. — А маленький озорник Эдуардо? Он тоже уехал?

— Нет, Эдуардо у себя в комнате, — невозмутимо ответила Доменика.

— Мальчик так занят, что не желает поздороваться с дядей?

— О да, Эдуардо чрезвычайно занят, — её слова прозвучали с какой-то странной усмешкой. — Но что же мы все стоим в дверях, пойдёмте, падре Густаво, я покажу вам вашу комнату. А тебя, Алессандро, после того как поможешь дядюшке донести вещи, я попрошу взять немного дров из сарая и принести наверх в дальнюю комнату.

— Зачем? — в очередной раз удивился я.

— Будешь выполнять мои поручения, пока мама в отъезде, — хитро улыбнулась Доменика.

Притащив связку дров, я, опять же по просьбе синьорины Кассини, набрал в колодце несколько вёдер воды и слил их в поставленный на огонь котёл. Вот что ей пришло в голову посреди ночи? Бельё стирать собралась что ли?

Пока я переливал уже горячую воду из котла в ушат, в дверях появилась Доменика с какими-то склянками и полотенцем в руках.

— Хочешь принять ванну? — предположил я, непроизвольно краснея, поскольку представил возлюбленную без одежды и поймав себя на мысли, что страстно мечтаю поцеловать её — где можно и где нельзя. Но синьорина Кассини лишь улыбнулась:

— Я уже принимала сегодня. Хочу, чтобы это же сделал и ты. Сейчас ночи холодные, не хватало ещё, чтобы ты заработал простуду или что похуже. А тёплая вода поможет тебе расслабиться. Посмотри в зеркало, на тебе же лица нет.

В зеркало я, конечно, смотреть не стал, чтобы не видеть там свою непривлекательную вьюху*. Доменика в это время вылила в ушат целый кувшин молока и насыпала какой-то ароматической травы.

— Зачем ты это сделала, я же терпеть не могу молоко, — поморщился я. — Да и к тому же сейчас пост.

— Я же не предлагаю тебе его пить, — возразила Доменика. — Поверь, тебе будет приятно.

— Ладно, уговорила, — со вздохом согласился я, расстёгивая пуговицы на кафтане.

— Вот и хорошо. А я пойду, не буду тебе мешать.

— Ну вот, я-то думал, ты останешься и сделаешь мне массаж, — вдруг вырвалось у меня.

— Нахал, — с улыбкой возмутилась Доменика.

— Прости, я пошутил, — с наигранно невинным взглядом ответил я.

— Как закончишь, позови меня. Я принесу тебе чистую рубашку.

— Панталоны тоже захвати, я всё-таки русский варвар, а не римский патриций, — усмехнулся я.

— Как скажешь. Могу и парик принести, ты же дворянин, а не простой плебей, — съязвила синьорина Кассини, поспешно покидая ванную комнату.

Да, думаю я, моя возлюбленная — дама с характером, я уже после того инцидента с фарфоровой вазой понял, что наши отношения не всегда будут гладкими как непрерывно дифференцируемая функция. Но ведь чем сложнее задача, тем она интереснее, а программисты из Питера не ищут простых путей.

Комментарий к Глава 28. Камин-аут латентного экстрасенса и возвращение в Рим Немезида — богиня возмездия.

Вьюха — жарг. форма слова view, обозначает внешний вид приложения.

Глава 29. Долгожданное воссоединение и успешное предотвращение

Надо сказать, любезно организованная Доменикой водная процедура оказалась весьма кстати: я замёрз в дороге, как пруд в Летнем саду ноябрьским утром. Раздевшись и погрузив своё тело в жидкость, я подумал, что наконец-то могу расслабиться и не думать обо всех этих необъяснимых явлениях.

В какой-то момент мне стало так хорошо, что я, кажется, уснул или впал в транс, но перед глазами всё сначала поплыло, а затем я увидел возле ушата силуэт незнакомого парня с чёрными вьющимися волосами. Кто это, и что он здесь забыл? На Коляна-архитектора похож, только не он. Взглянул на белую поверхность воды и увидел там кровавые разводы. Внезапно в сознании всплыл фрагмент из фильма о Фаринелли и сцена, вызвавшая у меня ужас в далёком детстве (да, я часто подсматривал в замочную скважину, когда родители смотрели «взрослое» кино). На меня накатила паника, но я не мог даже пошевелиться. Из жуткого оцепенения меня вырвало… ведро ледяной воды на голову.

— Алессандро! Очнись! — услышал я пронзительное контральто тёплого тембра. Доменика.

Она стояла прямо передо мной, с ковшом в руке, обеспокоенно взирая на окончательно свихнувшегося сопраниста.

— Что это было? — в полном непонимании спросил я, опустившись по самый подбородок в воду с молоком.

Странно, но разводов я больше не увидел. Видимо, очередной глюк посетил.

— Я почуяла неладное и пришла сюда, не дождавшись, пока позовёшь. Ты потерял сознание, Алессандро. Ещё секунда — и тебя бы не было.

— Не беспокойся, я ещё лет двадцать точно протяну, — вот я вообще не знаю, зачем я это сказал.

— Ты приехал какой-то странный. Что случилось?

— Ничего особенного. Просто кино кое-какое примерещилось, — я вновь безуспешно попытался объяснить происшедшее логически. — Помнишь ведь, что такое «кино»?

— Да, меня родители иногда туда водили. Это как театр, только артисты находятся за стеклом, — объяснила свою версию Доменика, чем вызвала у меня лишь умильную улыбку.

Надо будет при удобном случае рассказать ей основные принципы работы кинематографа и телевидения.

— Значит, примерно представляешь. Но это неважно. Думаю, мне пора вылезать отсюда, перепад температур вполне мог вызвать проблемы с сосудами. Ты не могла бы… подождать меня в коридоре?

— Нет. Не могу оставить тебя одного. Вдруг тебе опять станет плохо и ты упадёшь?

— Ладно. Дай мне полотенце и отвернись, пожалуйста.

— Будто я тебя не видела, — обиженно прошептала Доменика, но сделала то, что я просил.

Выбравшись из ванны и обернув вокруг талии полотенце, представлявшее собой просто кусок полотняной ткани, я подошёл к Доменике сзади и крепко обнял её за плечи.

— Прости, что заставил тебя волноваться, — шепнул я ей на ушко.

— Алессандро, я всегда буду волноваться за тебя, — Доменика повернулась ко мне лицом, и я не удержался, чтобы поцеловать её.

— Твои губы, — с придыханием прошептал я, — будто сладкое вишнёвое вино, опьяняющее с первого же глотка.

Я знал, с чем сравниваю. Старшая сестра как-то раз привозила такое вино из Финляндии. Оно было очень сладким, но одновременно крепким и одурманивающим, с горьковатым миндальным оттенком: после первого же бокала я почувствовал себя в Эллизиуме и весь оставшийся вечер изводил родственников своим невообразимым пением.

— Не своди меня с ума, Алессандро, — тихо сказала Доменика, вроде бы робко отвечая, а вроде бы сопротивляясь моим поцелуям. — Сейчас не время и не место.

В какой-то момент я почувствовал, как моё жалкое детское достоинство соприкоснулось с мягкой и тёплой ровной поверхностью. Преодолев едва наползающее желание, мы молча отстранились друг от друга, понимая, чем могут закончиться эти невинные прикосновения.

— Одевайся и приходи ко мне в комнату, — Доменика вручила мне аккуратно сложенную чистую одежду — белую шёлковую рубашку и такие же панталоны с кружевной оборкой. Вспомнил беднягу Буратино в «плену» у Мальвины, но вслух ничего не сказал: я не капризная барышня, что дали, то и надевай.

— Да, забыла тебе сказать, — уже на пороге комнаты вспомнила Доменика. — Дедушка Беппо будет спать в твоей комнате на диване, пока мы не приведём в порядок заброшенное помещение на первом этаже.

— Ничего, потерплю. Думаю, старик по ночам ведёт себя лучше, чем Каффарелли. Меня больше беспокоят кони твоего якобы дядюшки. Вы их на улице оставили?

— Нет, как можно! Я дала Беппо ключи от заброшенной конюшни…

— Это небольшой сарайчик рядом с туалетом?

— Именно. У деда, Доменико, был когда-то конь. Но потом он помер, а дед состарился и не стал покупать нового.

— Ясно, значит всё в порядке.

После ванны я отправился в спальню Доменики, дабы, не смущая аскета Чамбеллини и его слугу, разделить вместе скромную вечернюю трапезу, состоявшую из хлеба, вяленых помидоров и разбавленного тёплого вина.

— Ах, Алессандро, какой же ты милый в этих кружевах, — не сдержав приступа нежности, воскликнула моя сентиментальная итальянка. — Come un cherubino!

— Ну да, конечно, — попытался отшутиться я. — Паж Керубино, который охмурил графиню и затем сложил голову на войне*.

— Вот что за дураки мальчишки! — возмутилась синьорина Кассини. — Только бы про войну да про соблазнение невинных девушек!

Как же ты прекрасна, даже в гневе! Просто Минерва — воинственная богиня справедливости и мудрости. Не сдержав порыва радости, что наконец-то вижу её, а нас никто не видит, я просто подхватил её на руки и закружил по комнате.

— Алессандро, хватит! — смеясь, прикрикнула на меня синьорина Кассини. — Поставь на место.

Я очень осторожно положил её на кровать, а сам сел рядом. Как же я соскучился по её лучезарной улыбке!

— Сейчас вино совсем остынет, — этой фразой Доменика вернула меня с небес на землю, напомнив о низменных потребностях. — Второй раз греть не буду.

Пока я бредил в ванной, любимая уже успела накрыть импровизированный столик на двух табуретках и разлить вино из ковша по стаканам. На этот раз я смог получше рассмотреть «нору поющего лисёнка»: в отличие от наших с Эдуардо комнат, здесь царил относительный порядок. Ни следа пыли, никаких яблочных огрызков и чулок под кроватью, единственное, что привносило нотку творческого хаоса — разбросанные по всей комнате ноты. На письменном столе стоял изящный спинеттино, окружённый стопками тех же, как я понял, нотных рукописей. Похоже, моя Доменика всерьёз занялась композицией. Также я обратил внимание, что стены выкрашены в светло-зелёный и расписаны вручную причудливым геометрическим орнаментом, который, однако, кое-где казался неровным.

— Твоя работа? — поинтересовался я, указывая на настенную роспись.

— Да, Алессандро, — поднимаясь с кровати, ответила Доменика. — Когда я попала в восемнадцатый век, я всеми силами стремилась вернуть тот облик своей комнаты, к которому привыкла. Поэтому я, не без разрешения маэстро Кассини, собственноручно воссоздала рисунок, который был в этой спальне в моём времени.

— В этой спальне? — переспросил я. — Ты хочешь сказать?.. — при этих словах у меня возникло какое-то странное дежа вю.

— Этот дом принадлежит семье Кассини с конца позапрошлого века и до нашего с тобой времени. Я родилась и выросла здесь, — объяснила Доменика, зажигая свечи в необычных «двухэтажных» подсвечниках, в которых внизу располагалась свеча, а наверху — металлическая чашечка с каким-то приторным ароматическим маслом, то ли лимона, то ли грейпфрута.

Жестом приглашая меня сесть за столик, Доменика изящно опустилась на соседнее кресло, поправляя на себе плед.

— Тебе нравятся ароматические свечки? — с улыбкой спросил я, умилившись романтичности её натуры.

— Нет, просто с улицы дерьмом несёт, — как ни в чём не бывало ответила моя дама из галантного века, в очередной раз убив меня наповал своей непринуждённой прямолинейностью.

— Понимаю, — ответил я. — Не самая приятная здесь атмосфера, надо сказать.

Бедная девочка, попав в прошлое в довольно сознательном возрасте, уже не смогла адаптироваться к «ароматам ночного города». Увы, я родился и вырос на Петроградке, где в девяностых постоянно возникали проблемы с трубами, поэтому у меня выработался своего рода иммунитет к неприятным запахам. Можете себе представить, в каком состоянии находилась «пещера неаполитанского хиппи», раз даже я не смог там находиться, не сдерживая всеми силами рвотный рефлекс.

— Ты прав, Алессандро, — грустно улыбнулась Доменика. — Мне стоило большого труда привыкнуть к условиям нашего теперешнего времени. Но я была ещё той маленькой оторвой. Едва освоившись, я установила здесь свои порядки, — усмехнулась она. — Помню, донна Катарина была крайне недовольна моим пристрастием к водным процедурам, считая это проявлением эпикурейства. Но маэстро Кассини, да упокоит Господь его несчастную душу, всячески защищал мои интересы и собственноручно изготовил тот деревянный ушат.

— Маэстро был поистине талантливым человеком, чем бы он не занимался, — заметил я.

— Да, я очень благодарна ему за всё, что он для меня сделал до того, как окончательно возненавидел. Стыдно за себя, маленькую капризную эгоистку, привыкшую с детства к роскоши. У меня было всё: дорогие игрушки, кукольный домик, загородная вилла с бассейном, в котором я просто обожала плескаться солнечными летними днями…

Взглянув на Доменику, я увидел, как выражение лица её становится всё печальнее и печальнее. Как же я тебя понимаю, мой ангел, ведь я сам потерял всё, к чему привык за свою жизнь. Пусть для меня игрушками были старые отцовские солдатики и китайские пластиковые машинки, но я гордился ими; пусть слово «бассейн» ассоциируется у меня лишь с хлоркой и ненавистными уроками физкультуры, на которых одноклассники в открытую смеялись над моим несовершенством, но всё же, это были незабываемые моменты, когда я, наплевав на всех, прыгал с вышки, поднимая брызги до потолка; пусть… количество солнечных дней в моём детстве я мог сосчитать по пальцам, но о них у меня самые тёплые воспоминания. И всё осталось там, в далёком прошлом-будущем.

— Не будем о грустном, Доменика. Обещаю, что как только я стану великим оперным примо, обязательно построю тебе дворец с бассейном и всем, что ты только пожелаешь.

— Фантазёр ты, Алессандро, — сквозь грусть, засмеялась она. — Такую роскошь у нас даже аристократия не всегда может позволить.

После трапезы мы сидели на кровати, закутавшись в одеяло, и допивали уже остывшее вино. При лунном свете стаканы, наполненные тёмно-красной прозрачной жидкостью, сверкали рубином.

— Расскажи, как там в Неаполе, — попросила моя фея музыки.

Но что я мог ей рассказать? Что, кроме ужаса, пережитого позапрошлой ночью? Я решил рассказать ей частичную правду.

— Собственно, ничего интересного. За столь непродолжительное время я не успел как следует погрузиться в атмосферу города. Правда, я побывал в одном месте, которое до сих пор внушает мне ужас.

— Старый дом с красными колоннами? — вдруг ни с того, ни с сего предположила Доменика.

— Ты… откуда знаешь? — опешил я. — Ты там была?

— Да, Алессандро, — с какой-то едва заметной грустью прошептала Доменика. — И по праву могу сказать: тот, кто там был, никогда не возвращался прежним.

— В каком смысле? — возмутился я. — Не понимаю.

— Не возмущайся и послушай меня. Я расскажу тебе.

Преисполненный вниманием, я воззрился на Доменику. Казалось, она что-то знает, что недоступно мне.

— Много лет назад, когда мы с Алессандро Прести учились в Неаполитанской Консерватории, Алессандро рассказал мне одну историю.

Маэстро Прести, будучи в юном возрасте, тоже учился здесь, в Консерватории. Несмотря на любовь к музыке, пытливый ум его искал чего-то нового и удивительного, но книжные знания не приносили ему удовлетворения, казалось, он знал наизусть всё, о чём долгие годы спорили учёные мужи в университетах.

Однажды юный Альберто вместе со своим другом — кастратом Паолино — как-то ночевали в том доме. Синьор Прести сразу уснул, а товарищ его всю ночь мучился кошмарами, которые впоследствии сбылись: спустя несколько лет бедного певца зарезал собственный отец-пьяница. Но не будем забегать вперёд. Синьор Прести, видимо, смог объяснить увиденное и рассказанное другом, и на другой день отправил туда Паолино, вручив ему список интересовавших его вопросов, приказав записать все ответы. Многие годы Альберто и его друг оставались в том доме, и «виртуоз» записывал всё, что хотел знать Альберто. Но в какой-то момент Паолино перестал слышать правду. Синьор Прести говорил, что произошло это сразу после того, как у певца появился покровитель.

— Всё это звучит немного… странно, — заметил я.

— Не перебивай меня и выслушай до конца. В течение многих лет Альберто посещал «страшный» дом, но не один, а вместе с друзьями-«виртуозами». Он говорил, что только они понимают то, что там происходит, но далеко не все из них. По словам Алессандро, отец его утверждал, что «видеть незримое» способны лишь девственные юноши-кастраты. За эти годы маэстро совсем переменился в характере, превратившись в своего рода безумного учёного, который менял ассистентов как перчатки. Как-то раз мы с Алессандро решили остаться там на ночь. Так вот Алессандро ничего не услышал, а я и услышала, и увидела… слишком многое. Слишком многое, что должна знать обычная женщина.

— Что ты там видела? Что такого ужасного?

— Ничего, — с показным равнодушием ответила Доменика. Было видно, что она не готова рассказать об увиденном сейчас. — Тебе лучше этого не знать.

— А вот я видел. Сущий кошмар. В котором был «виртуоз» Прести. И мы с тобой.

— Пару лет назад в страшном доме из любопытства побывал Спинози. Вернее, его туда притащил Алессандро. После чего начал планомерно сходить с ума. То, что он говорил три дня назад, во время нашего визита, хоть и было принято остальными за бред, но мне казалось пугающе правдоподобным.

— Что он тебе наплёл? — в раздражении спросил я.

— Ничего. Он говорил гадости про аристократию, про духовенство и даже про Папу. А потом вдруг ни с того, ни с сего ляпнул: «Поделом тебе, напыщенный принц с балалайкой! Встречай своего последнего потомка!» и громко рассмеялся при этих словах.

— Жуть! Это же он про меня сказал, — мгновенно догадался я. — Интересно, как он узнал, что я последний представитель династии князей Фосфориных?

— Ты ещё не понял, Алессандро? В том доме каждый видит то, что его интересует — в настоящем или будущем. Почти каждый.

— Почти? Я, кажется, догадываюсь, у кого есть доступ к этой неизвестно каким образом работающей системе получения информации — прямиком из своего же сознания! Да, это по-настоящему диалог с самим собой, и, как я понял, способны к нему лишь те, чьё сознание не «замусорено» лишними всплесками. Я имею в виду нас, «виртуозов». Но тогда странно, почему что-то видела и слышала ты?

— Я была невинной девочкой. Достаточно маленькой для того, чтобы «слышать» и достаточно взрослой для того, чтобы понимать.

— Значит, Прести был убеждён, что информация доступна лишь девственникам, не достигшим зрелости? Но, а как же Спинози, ведь я слышал от твоей же приёмной матери, что все римские «виртуозы» порочны до безобразия.

— Только не Спинози. Он не приемлет никаких отношений, считая мужчин козлами, а женщин шлюхами.

— Да уж, тяжёлый случай, — почесав репу, я отхлебнул вина, чтобы успокоиться. — Неудивительно, что Антонино совсем умом повредился после такого «визита». Ведь все видения были столь красочными и объёмными, как наяву…

— Бедный Алессандро, — вздохнула Доменика. — Такое пережил. Даже седые волосы появились.

Кажется, я понял, что она имела в виду: прядь белых волос на правом виске, из-за которой я все эти годы их сбривал до нуля, и вовсе не из-за модных тенденций. Нет, я просто не хотел, чтобы люди думали, будто я крашу пряди подобно всяким неформалам, а то и хуже. Теперь же, когда волосы на висках вновь отрасли, белая прядь откровенно бросалась в глаза.

Помню, у отца в молодости была точно такая же, но он очень рано поседел, и «фосфоринская прядь» перестала быть заметной на серебристой шевелюре Петра Ильича. И у деда Ильи я эту прядь видел на старой фотографии, где он совсем ещё мальчик. Дед сказал, что эта странная особенность передаётся из поколения в поколение по мужской линии Фосфориных. Скорее всего, это обусловлено какой-то генетической мутацией, связанной с пигментацией волос.

— Это не седина, это наш фамильный изъян, — ответил я. — Который портит мне весь внешний вид.

— Ничуть не портит. Она очаровательна, — тихонько сказала Доменика и поцеловала меня в висок.

— Доменика, ты не представляешь, как я скучал без тебя, — шепнул я ей на ушко.

— А ты не представляешь, что тут творилось, пока тебя не было.

— Нет, не представляю. Что именно?

— Из Ватикана выставили Адольфо и Джустино. Это был грандиозный скандал. Началось с того, что рано утром братья Альджебри втащили за шиворот на хоры пономаря Сесто. У него в руках была коробка с пауками, предназначенными для меня. Пономарь сразу бросился на колени перед капельмейстером и сдал своих сообщников. О Флавио он побоялся заикнуться (в прямом смысле), но двоих других товарищей сдал без угрызений совести. Понятное дело, обвинение серьёзное. Сесто никто не верил, но к середине дня в Капеллу явилась Клариче Ратти. Узнав о заговоре, она, конечно же, стала защищать брата, обвиняя во всём негодяя Джустино. Выяснилось, что Цанцара совратил старую деву Клариче, причём с последствиями. Представляешь, наш этот Комар оказался фальцетистом…

— Да, я в курсе, — спокойно ответил я.

— Ты опять знал и не сказал никому? — возмутилась Доменика.

— Во-первых, я узнал это только той ночью, когда прятался в шкафу. Я слышал, каким голосом на самом деле разговаривает Комар. Отсюда можно было сделать кое-какие выводы. Но говорить никому об этом я не намерен по одной простой причине: не хочу, чтобы и тебя начали подозревать.

— Боюсь, что уже начали. После выяснения правды о Джустино на хорах решили провести тотальный осмотр. Всем по очереди альтам и сопрано было приказано спустить до колена бриджи, а я не знала, куда провалиться от стыда. Я теперь не смогу смотреть в глаза своим товарищам.

Бедная женщина, что ей пришлось увидеть! Думаю, после такого тебе никакие театральные гримёрки не страшны.

— Я молилась всем святым, чтобы до меня очередь не дошла. И мои молитвы были услышаны: синьор Ардженти, мой благодетель, убирая ноты в шкаф, споткнулся о коробку с пауками. Коробка открылась, и эти ужасные создания высыпали оттуда. Какая же это мерзость! Я не смогла сдержать вопль ужаса, в итоге, все бросились ловить пауков, а я начала картинно падать в обморок. «А меня будут осматривать?» — на всякий случай спросила я, на что Фьори только проворчал: «Тебя-то что осматривать, ты сто лет у нас поёшь, знаем как облупленного!» Капельмейстер приказал близнецам Альджебри вывести меня с хоров.

— Хорошо, что всё обошлось. Главное, чтобы потом не прикопались. Не все же столь наивны, как твой брат.

— Ох, бедняга Эдуардо, — вздохнула синьорина Кассини. — Он совсем плох, боюсь, придётся сказать ему правду, пока не стало совсем поздно.

— Неужели увиденное произвело на парня столь сильное впечатление? — удивился я, не в силах в полной мере понять его. Да, несмотря на то, что мне всю жизнь нравились женщины, я всё же не был способен, вследствие отсутствия некоторых важных деталей, испытывать столь острые физические ощущения: моя симпатия всегда сильно сглаживалась «сплайном» платонического чувства. Именно поэтому я мог довольно длительное время наслаждаться красивым зрелищем и при этом не испытывать нарастающего возбуждения.

— Да, Алессандро. Он все эти дни просто шарахается от меня в коридоре, ни с кем не разговаривает, а вчера вечером… я застала его за… прости, мне стыдно сказать.

— Ясно всё, мальчик вырос. Надо бы занять его чем-то. Не математикой, ты меня понимаешь? Парню не хватает физической нагрузки, заперся в своей каморке и чахнет!

— Что ты предлагаешь? Заставить его колоть дрова? Так донна Катарина не позволит. Точно так же, как не позволяет мне даже прикасаться к кастрюлям и сковородкам.

— Нет, речь идёт не о дровах, для этого у вас есть лакей Фосфоринелли, — усмехнулся я. — Для нормального развития парню нужен спорт. И не одни лишь индивидуальные тренировки. Несколько дней назад я, прогуливаясь по набережной, набрёл на какой-то заброшенный участок, который, по словам местных жителей, никому не принадлежит. Предлагаю устроить там футбольное поле. Ты ведь, наверное, помнишь, что такое футбол?

— О, да, папа обожал его смотреть и меня иногда брал с собой… в амфитеатр? — Доменика пыталась подобрать подходящее слово.

— На стадион, — поправил я. — Значит, ты имеешь некоторое представление.

— Но как ты собрался воплотить свою идею в реальность?

— Элементарно. Соберем две команды, необязательно из одиннадцати человек, пусть это будет мини-футбол. Мяч сделаем из кожаных клочков, которые валяются в чулане в сундуке с тряпьём, и набьём опилками, ворота…

— Подожди, но кто будет играть? — не поняла Доменика.

— Ребята из Капеллы. Я. Эдуардо. Может потом какие-нибудь соседские мальчишки подтянутся.

— Что ж, Алессандро, идея-то у тебя хорошая. Но вот одобрит ли Ватикан подобные игры? Не сочтут ли проявлением чего-либо греховного?

— Помилуй, ну что плохого может быть в спорте? — возмутился я. — Тем более, собираться мы будем лишь в свободное время, не нарушая тем самым рабочий процесс.

— Хорошо, я завтра поговорю с ребятами. Может кто и заинтересуется. Но сейчас пора спать.

Не желая беспокоить старенького лакея посреди ночи, Доменика предложила мне остаться на ночь в её комнате. Будучи абсолютно уверенной в том, что кастрат это бомба замедленного действия, она безо всякого стеснения позволила мне разделить с ней кровать (нет, не в переносном смысле).

Посреди ночи я, тем не менее, опять проснулся, одолеваемый кошмаром. О, ужас, что за дрянной муж достанется бедняжке, если она когда-нибудь согласится выйти за меня!

— Что на этот раз? Страшный дом приснился?

— Нет. Стефано. Упал с шахматной доски, — понимая, что говорю бред, ответил я.

— О, нет. Наш капелльский Полидевк сказал мне, что опять пойдёт к графине.

— Так он же видеть её не хотел, — удивился я. — Слишком нерациональное объяснение.

— Тогда дело плохо. У меня тревожно на душе. Что-то нехорошее затеял бедный мальчик.

— Ясно всё, — с тяжёлым сердцем вздохнул я. — Одеваемся и топаем к Альджебри. Может ещё не поздно спасти парня.

Решили пройти вдоль набережной, так будет быстрее. Полная луна бросала свои тусклые лучи на неспокойные воды Тибра. Ночь была холодной, выл ветер, платаны зловеще шуршали серебряной листвой.

— Смотри, — шепнул я Доменике, указав рукой на нижний пологий берег. На берегу стоял высокий человек в плаще и шляпе, который, судя по всему, затеял нехорошее дело: он нервно, резкими движениями, снимал с себя шляпу, парик и кафтан, а затем надел на шею верёвку с чем-то тяжёлым на другом конце.

— Эй, уважаемый! — крикнул я с верхней набережной, ограждённой решёткой. — Вам помочь?

Незнакомец ничего не отвечал. В темноте невозможно было разглядеть его лица. Мы поспешно спустились по лестнице вниз и, каково же было наше удивление, когда, поднеся фонарь поближе к незнакомцу, мы увидели, что это… Стефано Альджебри.

— Стефано?! Ты как, совсем с катушек съехал? — злобно крикнул я.

— Вас ещё здесь не хватало, — с досадой воскликнул певец. — Карло прислал, да? Или отец?

— Нет, мы сами решили тебя разыскать. Что за греческий фарс? — раздражённо спросил я.

— Не ваше дело. Дайте умереть спокойно, — с болью в голосе ответил Стефано, теребя в руке верёвку.

— Что случилось, Стефано? — обеспокоенно спросила Доменика, проведя рукой по плечу сопраниста. — Кто тебя обидел?

— Жизнь меня обидела, ясно? А теперь идите и позвольте мне сделать то, что я хочу.

— Ничего мы тебе не позволим, — жёстко заявил я. — Говори, давай, в чём дело.

— Я разбит, Алессандро. Разбит и уничтожен. Жизнь кастрата — лишь жалкое существование. Я словно безвольное и бесправное животное, декорация в доме, ничего более.

— Кому ты это говоришь? — со злостью выпалил я. — Такому же калеке, как ты, но который, однако же, не опустил руки и продолжает жить и радоваться — пусть и всем назло!

— Ошибаешься. Тебе повезло больше. У тебя была возлюбленная, а теперь…

— Да, которая плюнула мне в душу, — перебил его я.

— Неважно. Идите, друзья, не вспоминайте дурным словом бедного Стефано, — с этими словами певец оттолкнул меня и сделал шаг к бурному и мутному потоку. Нет, так не пойдёт дело.

— Доменико, срочно беги к маэстро Альджебри, Стефано я возьму на себя, — бросил я шокированной происходящим Доменике и резким движением развернул сопраниста к себе лицом — у меня это вышло, так как сделал я это неожиданно для него.

Синьорина Кассини, ничего не говоря, бросилась выполнять мою просьбу, а я остался наедине с совершенно невменяемым хористом.

— Что тебе от меня надо?! — со злостью и отчаянием крикнул Стефано.

— Извини, уважаемый, но перед тем, как покинуть этот мир, тебе придётся сразиться со мной.

— Что? Да ты, как я понял, даже шпагой не владеешь! Сразу видно — бастард!

— Сам напросился, псевдоматематик, — слова о моём якобы незаконном происхождении несказанно взбесили меня, и я со всего размаха въехал кулаком по морде этому деятелю искусства.

На тот момент мне уже было неважно, что Стефано на голову выше меня и более крепкого телосложения. Мы схватились на набережной не по-детски, пуская в ход все запрещённые приёмы борьбы. Впервые в жизни я увидел весёлого и беззаботного Стефано в таком состоянии: глаза налились кровью, а зубы скрипели от злости. Да я и сам, наверное, выглядел не лучше.

В какой-то момент я понял, что начал сдавать позиции. Сказывались бессонные ночи и полученный в Неаполе стресс. Противник повалил меня на землю, и мы, вцепившись друг другу в покрытые синяками плечи, кубарем покатились по набережной, остановившись в сантиметре от бурлящих вод Тибра. «Похоже, сейчас мы оба полетим прямиком к «царю Посейдону», — промелькнуло в голове.

К слову сказать, в водах Тибра бесславно погиб мой дорогой друг-смартфон, выпав из кармана и скатившись с набережной. Я обнаружил пропажу только следующим утром и был несказанно расстроен.

На наше счастье, вскоре на набережную подоспели спасатели: Карло и Никколо в сопровождении Доменики. Видимо у Кассини хватило разума не будить пожилого маэстро, который при своей природной импульсивности, по словам Стефано, обладал ещё и тяжёлой рукой.

— Что здесь за комедия дель арте! — крикнул архитектор, когда они с младшим братом кинулись нас разнимать, отдирая друг от друга и оттаскивая от края берега.

— Да, нам же нечем больше заняться, Никколо! — не отойдя ещё от гнева, ответил я. — Вон Стефано решил поплавать в речке, а злой варвар Алессандро сказал «ая-яй, низ-зя!», — жутким клоунским голосом процитировал я известного артиста прямо по-русски, какая разница, что не поймут!

Стефано стоял молча, скрестив руки на груди и игнорировал любые вопросы. На меня он смотрел, как на негодяя, испортившего ему вечер.

— Ничего, сейчас злишься, а потом спасибо скажешь, — уходя вместе с Доменикой с набережной и стараясь сохранять спокойствие, сказал я. — Когда будешь выбирать золотое кольцо своей невесте, — вырвалось у меня.

— Убью! — сквозь зубы прошипел Стефано, бросив в мою сторону гневный взор.

Никколо и Карло дружно рассмеялись, увидев в моей реплике сарказм, а вот мне и Доменике было не до смеха. Похоже, что в моё сознание опять вклинился «бот» из дома с красными колоннами.

Комментарий к Глава 29. Долгожданное воссоединение и успешное предотвращение В третьей части трилогии Бомарше Керубино погибает на войне, оставив Графине “подарок” в виде сына Леона (здесь есть некий намек на параллель в моем романе)

Глава 30. Оттепель

Всю последующую неделю я, временно освобождённый от ига «великой синьоры», решил посвятить наукам, совмещая приятное с полезным. Так, вечерние часы я полностью отдал изучению рукописных учебников по механике и теории устойчивости. В какой-то момент я ощутил себя настоящим исследователем: ведь я держал в руках материалы, которые никогда не издавались в наши дни, возможно, в связи с тем, что теоретически верные результаты в этой области будут получены немного позже, во второй половине восемнадцатого века. Но тем не менее эти рукописи содержали подробно описанные эксперименты с различного рода деревянными конструкциями, что давало полную картину для дальнейшего восприятия и понимания. К середине недели я уже чётко представлял себе, с чем буду иметь дело на предстоящем «поприще».

Днём, в предрассветные часы и глубоким вечером я до полного изнеможения занимался вокалом под руководством своего милого музыкального монстра. Любые мои возражения наподобие «Зачем?» или «Я же никогда не буду петь в опере» пресекались на корню. В какой-то момент я понял, что с великим маэстро спорить бесполезно: уж если пришла ей в голову идея сделать из меня оперного primo, то сопротивляться бессмысленно. Тем более, в глубине души я и сам этого желал, хотя и прекрасно понимал, что вероятности куда-то выбиться у меня полпроцента.

— Может перерыв сделаем? — осторожно спросил я после непрерывного трёхчасового урока в комнате синьорины Кассини. — В горле пересохло, дай хоть на кухню сбегаю воды выпить!

Доменика, ничего не говоря, поднялась из-за инструмента, достала с полки кувшин с водой и протянула мне. Ясно, значит, боится, что сбегу.

— Ты мне не доверяешь? — обиделся я. — Вот клянусь, за всё своё детство ни разу не сбегал с уроков. Разве что в старших классах, но это было из-за болезни.

— Что за глупости, Алессандро? Я просто не хочу, чтобы ты отвлекался, у тебя уже хорошо получается.

— Ну до уровня Фаринелли мне всё равно не дотянуть, — горько усмехнулся я.

— Откуда ты знаешь синьора Броски? — опешила Доменика, даже выронив ноты из рук.

— Из кино, — честно ответил я. — Ты знакома с ним лично?

— Нет, Алессандро, — ответила моя печальная муза. — Но я… слышала его.

Последние слова были произнесены с таким трепетом и благоговением, что я готов был восхититься талантом Певца с большой буквы, даже не послушав его вживую.

— Синьор Броски сейчас в Неаполе? Или в Риме? — поинтересовался я.

— Нет, насколько я слышала, кажется, во Флоренции. В Риме он выступал пару лет назад, а затем брат увёз его на гастроли.

— Великий композитор Риккардо? — я вспомнил, что именно брат Фаринелли сочинил мою любимую арию «Ombra fedele», которую я почти два года учил ещё в Питере.

— Ты шутишь, Алессандро? Риккардо, похоже, совершенно безнадёжен как композитор. В Неаполе его ругали на чём свет стоит. Хуже были только мои сочинения.

— Но они прекрасны! — возразил я. — Не слушай, что говорят, следуй лишь своему разуму и сердцу.

— Знал бы ты, сколько моих сочинений навсегда погребено в письменном столе или предано огню. Веришь или нет, но я ещё в годы обучения вынуждена была публично сжечь целую партитуру своей оперы, которая никогда уже не увидит свет, только потому, что маэстро счёл музыку и сюжет не соответствующими стандартам.

— Что за опера? — поинтересовался я. — Как она называлась?

— «Пьетро, повелитель Страны Никогда», —с грустью ответила Доменика, и я сразу догадался, что речь шла о Питере Пэне. — Наиболее удачной в этой опере я считала арию принцессы Тигровая Лилия. Даже платье для неё придумала, а мне сказали: опера — дрянь.

— Возможно, тебе и правда лучше было подождать с этой оперой до нашего возвращения. Ведь эту сказку пока ещё не написали.

— Ты прав. Я неправильная, Алессандро, и это проявляется во всём, что я пишу.

— Неправильная? Может, лучше сказать — несовременная? Ведь ты дитя совсем другой эпохи. Поверь, окажись мы в нашем времени, твои композиции бы пользовались успехом. По крайней мере я, прослушавший за всю свою жизнь довольно многое, благодаря родителям, могу сказать, что ничего подобного я ещё не слышал. Ты в своём творчестве соединяешь несовместимое — барокко и романтизм, реализм и фэнтези. Разве это не прекрасно?

В первой половине дня я занимался с Эдуардо математикой и, по его же просьбе — латынью, параллельно изобретая вместе какой-то невообразимый псевдоалгоритмический язык для управления выдуманным виртуальным тараканом, ползущим по поверхности мозга. В промежутках мы играли в шахматы (не пьяные, простые!) и соревновались в отжиманиях и подтягиваниях на самодельном турнике, в чём Кассини-младший заметно преуспел и вскоре дал фору доходяге-учителю. Иногда я рассказывал ученику о своём детстве и любимых занятиях, о первой любви — да, той самой Ирке по кличке Заноза. Подобные, сугубо личные разговоры всегда давались мне с трудом, но в данном случае я решился на это только с одной целью — помочь парню понять таких, как я, преодолеть барьер в общении с «виртуозами». Ведь самый лучший способ победить врага — подружиться с ним.

— Ты скучаешь по дому, Алессандро? — вдруг спросил Эдуардо, застав меня этим вопросом врасплох.

— Да, — наконец, после почти минутной паузы «красноречиво» ответил я, вдруг осознав себя таким, каким меня принесло в прошлое: замкнутым и неразговорчивым интровертом.

И если прежний я не особо жаловал своим присутствием родных, предпочитая проводить всё время на съёмной квартире, то сейчас, при упоминании о доме, мне захотелось заскулить верным псом от тоски.

— Хочешь вернуться? — предположил Кассини-младший.

— Даже не знаю, смогу ли я вернуться туда, — с кислой миной пространно ответил я. — В любом случае, когда заработаю достаточно денег, предприму попытку уехать на Родину. Не буду же я вечно приживалой у вас в доме, — мрачно усмехнулся я.

— Почему нет? Ты мой учитель и ученик моего брата. Почти что родственник.

— Да уж, не повезло вам с родственниками, — усмехнулся я. — От одного уже вчера вечером ключи прятали от погреба. Рвался туда, как волк в домик лесника зимой.

— Ладно тебе, дядя Густаво такой смешной, — засмеялся Эдуардо. — Я показал ему вчера свою новую скульптуру — девушку с персиками…

Нашёл, что показывать этому ханже!

—…так он долго возмущался, прикрыв глаза рукой, однако оставляя зазоры между пальцами. Потом он, правда, немного огорчился, сказав, что вместо девушки желал бы видеть юношу-«виртуоза».

— Чему он только тебя научит, — закатил я глаза. — Так и Чечилию забудешь с дядюшкиными комментариями.

— Не забуду, потому, что не оставлю. Смотри, я для неё поэму написал, сейчас зачитаю.

Мечта моя, заря, любви богиня!

Луч света в римской ночи тёмно-синей.

Тебя я встретил раз на карнавале:

Твои глаза меня очаровали.

Стою я под окном, и ждать нет мочи:

С ума схожу под покрывалом ночи.

О, выйди ж на балкон, рассвет надежды!

Поверь, я уж не тот, каким был прежде!

Тот хилый мальчик с безразличным взглядом

Давно уж не стоял со мною рядом:

Теперь в моей груди бушуют волны,

И мысли лишь тобой одною полны.

Так выйди ж, я прошу, хоть на мгновенье,

Тебя увидеть лишь мне будет утешенье.

В лучах твоей улыбки я растаю.

Я твой. Любить навеки обещаю!

Стихи оказались довольно неплохими для юного поэта, хоть немного надрывными. Но сам-то я какие стихи писал в этом возрасте? Вспомню, так становится стыдно.

— Покажи их брату, он на музыку положит, — предложил я. — Потом споёшь как серенаду под окнами возлюбленной.

Надо отметить, что голосовая мутация у парня к тому времени дошла до логического завершения, и место несуразного подросткового тембра почётно занял довольно красивый разговорный баритон.

— Отличная идея, Алессандро! — воодушевился Эдуардо. — Для такого дела я даже лютню достану из чулана и попробую вспомнить, как на ней играть. Брат пытался меня научить, но я его не слушал, а теперь жалею.

— Доменико и на лютне играет? — в очередной раз удивился я многогранности таланта своего любимого маэстро.

— Раньше играл. И на скрипке играл, но в последнее время отдал всё предпочтение клавесину.

— Просто человек-оркестр, — удовлетворённо заметил я, в душе восхваляя свою прекрасную музу.

— Не спорю, мой брат талантливый… парень, — последнее слово Эдуардо словно выдавил из себя. — Но насколько я знаю, в Консерватории ребят учат играть на нескольких инструментах, поэтому ничего необычного здесь нет.

У Эдуардо оказались на редкость крепкие нервы: он всё-таки нашёл в себе силы подавить шоковое состояние и сделал первый шаг к разрушению «невидимого барьера», столько лет мешавшего его отношениям с «братом». Не знаю, то ли мои «душеспасительные» уроки математики (и всякой ерунды) сделали своё дело, и подросток понемногу привык к «виртуозам», то ли повлиял внезапно и бесцеремонно заселившийся в доме экзальтированный дядюшка с заумными философскими изысканиями, которыми порядком замучил нас во время экскурсии по Риму, цитируя на латыни всех подряд, к месту и не к месту. Да, признаюсь, я никогда не слышал такого бессмысленного потока цитат, даже от своего отца, доктора философии, который, к слову, в свободное от лекций время больше любил поговорить о музыке и живописи.

Но несмотря на странное поведение и навязчивые поучения, который порой доводили до «белого каления», мне всё же было жаль старика, страдающего от столь нехарактерной для южных народов алкогольной зависимости. Я видел, как раскаивался он по утрам, обещал никогда больше не прикасаться к бутылке, и как мучился по вечерам от невыносимого желания выпить. Зная за дядюшкой такую болезнь, Доменика спрятала все крепкие настойки, приготовленные донной Катариной, у себя в комнате, в старом сундуке с украшениями, который закрывался на замок.

— Жалко дядюшку Густаво, но так будет лучше для него, — вздохнула Доменика, пряча ключ от замка в карман своего зелёного кафтана.

Однако следующим же вечером программа под названием «Чамбеллини», несмотря ни на какие наши «обработанные исключительные ситуации», всё же упала с ошибкой.

Сумерки опустились на Рим внезапно. Мы сидели в гостиной при свете камина и свечей, занимаясь каждый своим делом: Доменика дописывала очередной «класс» в свою новую музыкальную композицию, я в соседнем кресле зубрил техническую механику. В какой-то момент я понял, что глаза мои устали, и надо бы сделать перерыв. Взглянув на Доменику, я обнаружил, что она просто смотрит на огонь.

— Ты что-то хотел? — поймав на себе мой взгляд, спросила Доменика.

— Эдуардо сказал, что ты умеешь играть на лютне. Это правда?

— Да, но я не так хорошо владею струнными. Клавиши для меня роднее и привычнее.

— Согласен, ты так играешь на клавесине, будто это не чужеродный инструмент, а продолжение твоего голоса, — я не удержался от комплимента.

— Ты преувеличиваешь, — засмеялась Доменика. — Но если ты хочешь, я сыграю для тебя и на лютне.

— С превеликим удовольствием бы послушал.

Старая, эллипсоидной формы лютня всё это время пылилась в каморке на первом этаже, которую все эти годы использовали под чулан, но с приездом гостей из Неаполя в срочном порядке мы расчистили и привели в жилой вид. Дело в том, что Беппо, хоть и был добрым стариком, но храпел, как снегоуборочный трактор. Поэтому комнату для него мы обустроили гораздо раньше, чем предполагалось.

Теперь же изящный, напоминающий изгибы женского тела инструмент занял почётное место на полке над камином в гостиной. Доменика аккуратно взяла в руки лютню и мягко опустилась с ней в кресло. Признаюсь, при первом же аккорде у меня душа ушла в пятки, и я растворился в волнах и колебаниях прекрасной музыки. Прекрасной, как моя возлюбленная…

Однако моё наслаждение было грубо прервано грохотом, послышавшимся с кухни.

— Как всегда, — проворчала Доменика, и мы кинулись на кухню проверять, что произошло.

Произошло ужасное, но вполне предсказуемое: дядюшка Густаво сидел на полу, ошарашенно оглядываясь вокруг. В углу валялась незнакомая нам бутылка.

— О, дорогие… Ик! Племянничек и его любовничек… Ик! Я всё обосную…

— Дядя, что это? — Доменика с отвращением показала на бутылку.

— Не знаю, зелёный змий попутал, — растерянно ответил дядюшка. — Мальчики, помогите бедному старику подняться.

— Позови Эдуардо, — обратился я к Доменике. — С тобой мы его не поднимем.

В самом деле, не тащить же хрупкой женщине довольно высокого мужика на второй этаж! Одному мне было не справиться, старого больного Беппо тоже не хотелось трогать, а Эдуардо, видимо, уже всего насмотрелся в этом доме, так что пьяный дядя уже не будет для него неожиданностью.

— Ты слишком мало обо мне знаешь, Алессандро, — с грустью вздохнула Доменика, но я не понял тогда, что она имела в виду. Тем не менее, синьорина Кассини не стала более спорить и позвала «брата».

С горем пополам мы с Эдуардо дотащили Чамбеллини в его спальню и заперли там на ключ до утра. Пусть проспится.

Вскоре на кухню, где мы сидели втроём и приходили в себя от «приключения», приковылял Беппо, трясясь от страха. Было понятно, что лакей каким-то образом замешан в «преступлении».

— Вы можете объяснить, каким образом у вашего хозяина в руках оказалось вот это? — я показал пузырёк с граппой из тёмного стекла.

— О, не губите, синьоры Кассини, синьор Фосфоринелли! Хозяин приказал купить, я не хотел, но он заставил!

— Уважаемый Беппо, — обратилась к старику Доменика, — считайте, что, пока вы находитесь у нас в доме, вашим хозяином являюсь я. Если дядюшка вновь попросит вас купить ему какую-нибудь неимоверную гадость, зовите меня. Я с ним поговорю. Но чтобы такого беспредела более не наблюдалось у нас в доме.

— Хорошо ещё, что Беппо не пьёт, — сказал я Доменике, когда все разошлись по комнатам. — С двоими бы мы не справились.

Как бы то ни было, на следующий же день пребывания аббата Чамбеллини и его слуги в доме Кассини мы уже втроём сбежали из дома в поисках тишины и уединения на фоне возрождающейся весенней природы. По моей инициативе мы отправились на пустырь, который я собирался использовать в качестве импровизированного футбольного поля.

Место было совершенно безлюдным и представляло собой заброшенное поле, поросшее сорняками и незнакомыми тусклыми цветами. Жилых построек поблизости не было, лишь вдали виднелись руины какого-то античного храма, окружённые тремя изящными и одинокими пальмами.

— Что за идея у тебя, Алессандро? — поинтересовался Эдуардо, осматривая пустырь.

— Скосим траву и будем использовать место как площадку для одной увлекательной командной игры. Соберём парней из Капеллы и с близлежащих улиц и будем играть. Правила я объясню.

— Доменико, ты не против, чтобы твой брат помог синьору Фосфоринелли в этом нелёгком деле? Доменико?

Мы одновременно уставились на Доменику, которая смотрела в одну точку. В глазах опять промелькнуло то странное выражение, как после прочтения письма Фратти. От этого взгляда стало немного не по себе, словно она увидела на пустыре что-то, чего не видели мы.

— Всё в порядке? — произнёс я шаблонную фразу, понимая, что нет, не всё в порядке.

— Да, Алессандро. Прости, вспомнил про… неважно.

— Понял тебя, больше не посмею спрашивать об этом, — закрыл я тему, чтобы не провоцировать Доменику на очередную вынужденную ложь своему «брату».

…Который на самом деле приходился ей пра-пра-пра…прадедушкой. Об этом я узнал той же ночью, после вечернего занятия вокалом в моей комнате. Речь зашла о бурных проявлениях несчастной любви и сопутствующих терзаниях, и я в очередной раз напомнил о неразделённых чувствах Эдуардо. На что Доменика лишь улыбнулась в ответ:

— Никуда Чечилия от него не денется. Иначе некому было бы сейчас с тобой разговаривать.

— Что ты имеешь в виду? — тупо спросил я, в очередной раз запутавшись в происходящих событиях и явлениях.

— Эдуардо и Чечилия Кассини были основателями нашей фамильной архитектурной компании, за многие века прошедшей путь от мастерской художника до довольно большой, насколько я поняла, фирмы.

Очередной удар по логике и здравому смыслу. Так вот почему синьорина Альджебри отдалённо похожа на синьорину Кассини. Мне стало стыдно, ведь я уже было предположил, что Чечилия — дочь Доменики. Но оказалось, в некоторой степени, наоборот.

— Поскольку сейчас мы одни, я могу задать тебе один вопрос? — осторожно поинтересовался я.

— Да, конечно. Что ты хочешь узнать?

— Что случилось на пустыре? Ты о чём-то вспомнила?

— Фратти. Они жили в том районе. Недалеко от развалин храма Меркурия. По ним я и признала то место.

— Ясно. Прости, что напомнил.

— Напомнил? Думаешь, я забыла о ней? Крестная снится мне каждую ночь, но я даже не представляю, как за неё молиться: ведь на данный момент Альбертина ещё даже не родилась!

— Но она живет в твоём сердце, — я неудачно попытался утешить Доменику. — Просто помни. Человек жив, пока о нем помнят.

— Ты не священник, чтобы говорить мне такие вещи. А я никому не могу сказать, ведь никто не поверит. Иногда мне кажется, что я медленно схожу с ума, как Спинози…

— У Спинози было больше шансов тронуться умом в том «страшном» доме. Кстати, ты не знаешь, что там было раньше?

— Языческий храм Пифии, — равнодушно ответила Доменика. — Когда к власти пришли благочестивые христиане, они почему-то не стали разрушать его.

— Может, кому-то было выгодно сохранить этот рассадник безумия.

— Всё может быть. Людям всегда хотелось знать будущее. Но, Алессандро, — я услышал тревогу в её голосе, — никому, слышишь, никому не говори о том, что ты был в том проклятом месте и тем более — что ты там видел.

— Даже Спинози? Может он что-то важное расскажет, — предположил я, поставив цель всё-таки нанести визит выбывшему из строя ветерану хора.

— Никому, слышишь, ради меня. Антонино хорошо отделался, его просто объявили безумцем, а двух ребят из Капеллы сожгли на площади Сан-Пьетро за то, что они разболтали слишком подозрительную информацию. Мне было восемнадцать, и я видела это собственными глазами. До сих пор иногда по ночам перед глазами предстают их обугленные, некогда прекрасные тела, до сих пор я слышу этот крик невыносимой боли и панического, животного страха…

— Кошмар, что ты пережила, — я вновь не мог подобрать слов утешения и казался себе далёкой планетой, ледяной снаружи и раскалённой внутри.

Поэтому, не говоря ни слова, я просто опустился на колени, взял её за руки и стал целовать её запястья и ладони. Они были мягкими и тёплыми. Доменика ничего не сказала в ответ, лишь нежно обхватила мою голову и поцеловала в любимый белый висок.

— В опасное время мы с тобой попали, Алессандро. И наша задача — прожить здесь свой век и умереть с честью.

— Знаешь, после того, что я видел там, я уже не сомневаюсь, что мы когда-нибудь вернёмся в наше время, — ответил я, поднимаясь с пола и садясь на кровать. — Нужно искать все возможные способы.

— Но у нас нет больше никаких способов. Дорога назад закрыта, создатель машины умер, и я боюсь, что и сама машина, та, что в Ватикане, давно уничтожена.

— Возможно, но могли остаться чертежи. Было бы большим упущением со стороны маэстро Прести хранить драгоценную информацию в одном месте. Должна быть где-то резервная копия.

— Где? Ты был в «страшном» доме и ничего не узнал.

— Не совсем так. Я видел какого-то незнакомого сопраниста, одетого в шубу на фоне местности, очень напоминающей среднюю полосу России — густые высокие ели, покрытые снегом. Как ты думаешь, мог ли Марио сбежать на мою Родину?

— Вполне. Я слышала, что один сопранист из театра десять лет назад отплыл на корабле с какой-то нехорошей компанией в Южную Америку. Неудивительно, если и Марио не побоялся уехать за много сотен миль.

— Час от часу не легче, то безумные учёные, то теперь ещё и пираты! — я закатил глаза.

— Да кого только нет, — улыбнулась Доменика. — Не то, что в нашем времени — одни инженеры и директора.

Какое-то время мы сидели молча, и я обдумывал полученную только что информацию. В какой-то момент логическая цепочка привела меня к одной, вроде бы незначительной, детали.

— Можешь ещё раз показать мне то письмо, которое прислал тебе аноним из Неаполя?

— Да, могу. Но что это тебе даст?

Дело в том, что когда я первый раз взял это письмо в руки, мне показалось, что на нём кое-где поблёскивают жирные пятна. Это натолкнуло меня на одну мысль, почерпнутую из шпионских детективов.

— Давай нагреем письмо над свечой и посмотрим. Я подозреваю, что аноним воспользовался симпатическими чернилами.

Сказано — сделано. Действительно, при нагреве проявился светло-коричневый текст, правда, на латыни. Скрытое письмо гласило следующее:

Марио Дури забрал чертежи и уехал в Российскую Империю.

— Что я тебе говорил? Мой глюк подтверждается. Осталось только… добраться до России.

— Каким образом? Кто туда поедет? — огрызнулась Доменика.

— Не горячись. Доберёмся до Венеции. Ты же сама говорила, что видела там русского купца?

— Видела, но так это было один раз! Кто тебе даст гарантию, что ты встретишь там опять кого-то из своих соотечественников?

— Согласен, вероятность небольшая. Разве только переехать в город святого Марка и ждать торговый корабль из России. Робинзон Крузо ждал, и за ним в конце концов приехали.

— Не знаю никакого Крузо. И в Венецию не поеду. У меня обязательства по отношению к Капелле. Тем более сейчас. Если я уйду, моё поведение сочтут подозрительным и начнут следить. Разве ты не понимаешь, почему я все эти годы сохраняю маску невозмутимости?

— Понимаю, не дурак. Но и здесь тебе оставаться опасно. В любой момент ведь могут заподозрить, и тогда тюрьма обеспечена.

— На всё воля Господня. Я выполню свой долг до конца.

— Как скажешь. Будем ждать спасателей здесь, в Риме.

Где-то в середине второй недели поста домой из Венеции вернулась синьора Катарина Кассини. На чём моя дорогая потенциальная тёща добиралась туда и обратно, мне сказано не было, но судя по времени, проведённому в пути, — по меньшей мере на метле. Перед самым её возвращением она прислала Доменике письмо, в котором сообщалась точная дата приезда.

Да, неприятный же сюрприз ждал донну Катарину по возвращении домой: мало того, что ненавистный лакей-кастрат не соизволил провалиться по дороге в Неаполь, так ещё и дорогого кузена-пьяницу привёз.

Поэтому, дабы немного смягчить гнев синьоры, мы тщательно подготовились к её приезду, убрав весь мусор из гостиной и столовой и начистив до блеска подсвечники.

— Полагаю, мама устанет с дороги, надо приготовить для неё что-нибудь, — предложила Доменика.

— Например? — усмехнулся я. — Кто-нибудь из нас умеет готовить? — задал я риторический вопрос.

— Ты, Алессандро, — хором ответили «братья» Кассини, видимо, вспомнив мой знаменитый «борщ по-программерски».

— Ну уж нет, мне хватило комплиментов в прошлый раз. Предлагаю просто купить хлеба и фруктов, и дело с концом, — предложил я.

На том и остановились. К вечеру в доме было относительно прибрано, стол накрыт, свечи зажжены, а мы с «братьями» и лакеем Беппо с нетерпением ожидали прибытия хозяйки.

Дверь заскрипела, и в дом вошла «повелительница» с корзинкой в руках. Лишь только взгляд синьоры упал на меня, а затем — на старого лакея, она нахмурилась и, ни с кем не здороваясь, поджав губы, прошествовала в свои покои.

— Надо было нам спрятаться, — вздохнул я, обращаясь к Беппо. — С порога настроение испортили. Синьора догадалась, что дорогой кузен приехал. Куда же вы без него?

Впрочем, к ночи синьора всё-таки вышла из своей комнаты и холодным тоном позвала меня.

— Что ж, синьор Фосфоринелли, — как ни в чём не бывало обратилась ко мне донна Катарина. — Поздравляю, вы добились своего. Насколько же нужно ненавидеть хозяйку дома, предоставившую вам кров и хлеб, чтобы без её спросу поселить здесь это… чудовище! — синьора перешла на крик.

— Прошу прощения, синьора, но я не мог поступить иначе, — честно ответил я. — Падре совсем болен, если вы понимаете, о чём речь, его нельзя оставлять одного. Беппо не справляется.

— Так оставались бы с ним в Неаполе в качестве сиделки! Всё равно больше ни на что не годитесь!

— Ошибаетесь. Может, как певец или слуга я — ничто, но с техническими науками у меня всё в порядке.

— Прекрасно. Ваше послушание окончено, можете идти на все четыре стороны.

— Уйду, когда найду, куда. Пока что вашего старшего сына вполне устраивает лакей Алессандро.

— Не смейте соблазнять Доменико! Иначе пожалеете.

— Что вы, синьора, я скорее предприму попытку соблазнить вас, — почти шёпотом сказал я ей прямо в ухо.

— Негодяй! Так вот, знайте же, я вас оставляю в доме только затем, чтобы ухаживать за дядюшкой и заниматься математикой с Эдуардо! Замечу что-либо иное — выгоню поганой метлой!

Карло сдержал своё слово и сразу после окончания моей странной епитимьи представил главному театральному механику. Синьор Пиньоне был не слишком доволен такой «текучкой кадров», но всё же принял у меня экзамен по теории устойчивости, учебник по которой я умудрился вызубрить за две недели от корки до корки (вот что делает с человеком отсутствие отвлекающих факторов вроде игр и Интернета!).

Экзамен я благополучно сдал, но в последней задаче наломал дров с коэффициентом приведения длины, который не учитывается для балок с шарнирным закреплением. Надо сказать, что на тот момент не существовало единой математической формулы для вычисления устойчивости различного рода балок, формулу Эйлера, известную из курса сопромата, я, понятное дело, применить не мог, пользуясь исключительно экспериментальными данными — дробными коэффициентами, полученными на основе двух-трёх расчётов. В итоге мой ответ оказался примерно в два раза меньше, чем результат, полученный Карло Альджебри полгода назад. И кто из нас ошибся, уже было трудно сказать.

— Смотрите, синьор Фосфоринелли! Ошибётесь в расчёте движущейся ладьи — будете самолично ухаживать за артистом, который свалится оттуда и переломает кости!

Знал бы он тогда, что за артист будет «выплывать» на деревянной ладье на колёсиках, его слова бы звучали несколько иначе.

Из театра я возвращался в отличном настроении: ещё бы, наконец-то получил работу! Правда, платили там неважно, но на еду и оплату жилья хватило бы. В перспективе я также планировал развесить объявления о том, что провожу уроки математики для всех желающих, но пока что я должен был «влиться» в рабочий процесс.

По дороге от «Della Valle» до дома Кассини, я всё-же свернул на улицу Змей, где, как я выяснил у Карло, и проживал капелльский колючка Антонино. Я постучался, и дверь мне открыл пожилой синьор с таким же острым носом и чёрными глазами, должно быть, отец певца.

— Моё почтение, синьор Спинози, — поприветствовал я старика. — Я Алессандро Фосфоринелли, бывший солист Сикстинской Капеллы. Пришёл проведать вашего сына и поинтересоваться о его здоровье.

— Знаем, знаем, — с усмешкой ответил Спинози-старший. — Проходите, Алессандро, надеюсь, Тонино не станет кидаться в вас башмаками.

Синьор Спинози проводил меня на второй этаж, где находилась спальня Антонино. Постучавшись, я услышал следующее:

— Прочь, злобные фурии из царства Аида! Не мешайте мне думать о Лете!

Похоже, сопранист впечатлился очередной оперой на античную тематику, подумал я и осторожно заглянул в комнату. Антонино с полностью отрешённым видом сидел в пустой бочке. Вместо одежды на нём было какое-то жалкое подобие греческого хитона, сделанное, по-видимому, из старой простыни.

— Привет, Антонино, — как можно более дружелюбно поприветствовал я сопраниста. — Помнишь морского ежа с балалайкой?

Но Тонино ничего не отвечал. Он бредил. На полке рядом с бочкой я заметил опрокинутый пузырёк, из которого вытекала странного вида жидкость. Нет сомнения, бедняга глушил навязчивые идеи опиумом.

Поняв, что добиться адекватного ответа от Спинози будет невозможно, я собрался уже было уходить, как вдруг взгляд мой упал на портрет, валяющийся на подушке. На портрете была изображена юная девушка в пышном платье, с чёрными кудрями и острым носом. Лицо её казалось непропорциональным, правый глаз её был больше левого, а над правой бровью красовалась бородавка.

Послушайте, кого-то эта девушка мне напоминает… На оборотной стороне портрета была надпись: «Антонина Спинози. Автопортрет». В какой-то момент я ощутил дежа вю, которое было прервано пронзительным криком с первого этажа:

— Джузеппе! Старый ты козёл, иди ужинать!!!

Весь последующий вечер я провёл в «тягостных раздумьях»…

Глава 31. «Флорентийский пинок» и смена профессии

Прошло больше месяца с того момента, как меня занесло в прошлое. За это время много чего произошло: начиная моим неожиданным дебютом в качестве солиста Сикстинской Капеллы и заканчивая столь же неожиданным увольнением, унизительным послушанием и неудачной попыткой отыскать хоть что-то или кого-то, связывающего меня с будущим.

Вот уже месяц как я, дитя информационной эпохи, человек, проживший двадцать три года в мире техники и новых технологий, нахожусь в дремучем восемнадцатом веке, где нет ни Интернета, ни компьютеров, ни телефонов, ни, элементарно, даже водопровода. Я чувствовал себя Робинзоном Крузо, всеми силами пытающимся привыкнуть к суровым реалиям нетронутой прогрессом среды. Только вместо верного друга Пятницы помогает мне в этом дорогая подруга по имени Воскресенье*.

Не знаю, как бы я выжил в таких условиях, я бы, наверное, сошёл с ума, если бы не Доменика, моя печальная муза. Я искренне восхищён той выдержкой и стоическим подходом, с которым эта прекрасная женщина относилась к непростой жизненной ситуации.

Почти двадцать пять лет под чужим именем, в чужой семье, в закрытых мужских коллективах, коими являлись как хор Капеллы, так и Неаполитанская Консерватория*. Именно в последней, по словам Доменики, ей привили трудолюбие, терпение и склонность к здоровому аскетизму. А также осторожность, скрытность, кучу неврозов и проблемы со сном. Об этом как-то раз зашла речь после утреннего урока.

— Мы жили на втором этаже, специально выделенном для «виртуозов». Нас было четверо в комнате: Алессандро Прести и ещё двое мальчиков. И я. Несмотря на то, что все трое перенесли операцию, и за учениками осуществлялся строжайший контроль, я всё равно боялась засыпать по ночам: вдруг кто-то из них ради интереса захочет посмотреть?..

«…И намазать лицо зубной пастой», промелькнуло у меня в голове: я вспомнил замечательную традицию из летних лагерей, в которых тоже умудрился побывать в школьные годы, пока родители не сочли это плохой идеей, заметив, что после перестройки «пионерские» лагеря заметно испортились в плане дисциплины.

— Хорошо, но каким образом тебе удалось не выдать тайны? — этот вопрос до сих пор не давал мне покоя. — Ведь вы раздевались и умывались перед сном?

— По одиночке за занавеской. Одно из правил Консерватории запрещает ученикам обнажаться в присутствии друг друга, ибо это «мерзко пред глазами Господа»*. Более того, рубашки и панталоны из грубой шерсти запрещено снимать даже летом. О, как это было ужасно! Колючая ткань натирала мою чувствительную кожу до крови, но любые жалобы игнорировались. Помню, был очень жаркий июльский день, и один мальчик из нашей комнаты надел форменный подрясник и стихарь прямо на голое тело. Воспитатель заметил и высек его прутьями…

— Зверство какое-то, — возмутился я. — Надеюсь, тебя не наказывали?

— Было дело, — усмехнулась моя «поющая лисичка». — Мы втроём воровали персики из столовой. Один раз застукали, и досталось всем.

— Да уж, наверное условия там были ещё те, — вздохнул я, вспоминая добрым словом своё «золотое» детство.

Да, у меня не было дорогих игрушек и предметов роскоши, да, я ездил в музыкальную школу и спортивную секцию на метро, а на обед мы часто ели одну картошку. Но у меня было самое ценное — свобода. Сделал уроки, и ты сам себе царь — хочешь, с ребятами во дворе играй, хочешь, смотри любимые мультики по телевизору. И никаких тебе запретов и поручений, разве что забрать младшую сестру из детсада, а затем из школы или помочь ей с уроками. Но это меня ничуть не напрягало. Придут из института родители (тогда ещё — доцент Фосфорин и аспирантка Франко-Фосфорина) и, если нет занятий в вечернее время, идём на прогулку, а затем все вместе смотрим кино или слушаем музыку на аудиокассетах. На выходных — обязательно поход в музей или театр, а летом — в парк, за город или на дачу. И так несколько лет подряд. Но потом вдруг всё сломалось. Потому что сломался я.

— Всё-таки я не совсем понимаю одну вещь, — наконец спросил я. — Пока дети маленькие, особой разницы между мальчиками и девочками особо не наблюдается. Но как же… прости, не хочу показаться грубым. Как же особенности, которые с возрастом появляются у девушек? Сразу скажу, дабы не вызывать подозрений: подобные вещи я узнал исключительно от сестёр.

— Никак. По настоянию донны Катарины, с двенадцати лет я стала затягивать грудь полотняной тряпкой, а скудное питание и постоянный стресс сделали своё дело: я стала девушкой только к шестнадцати годам. Тогда же произошёл тот ужасный случай… о котором пока не готова рассказать.

Шла третья неделя Великого поста. Что происходило в это время в Капелле, я узнавал только со слов Доменики и братьев Альджебри. Стефано к этому времени уже «оттаял» и более не злился на меня, видимо, осознав, что собирался сделать глупость, и теперь мы с ним по-прежнему были друзьями. Собственно, вот что он мне и рассказал:

— Адольфо Ратти, как сообщил кто-то из его знакомых, после изгнания из Капеллы устроился петь в церкви на окраине Рима, а Джустино Цанцара после Пасхи вынужден будет жениться на его сестре, которая носит под сердцем дитя от этого безалаберного фальцетиста.

— Флавио, — продолжил рассказ Карло, — лишившись сильных союзников, пока что приостановил свою вредительскую деятельность и полностью переключился на младшего брата. Теперь он вымещает злость на нём, всячески ругая парня и награждая подзатыльниками по всем поводам и без повода, а весь хор теперь защищает «маленького Микелино».

Что касается нашего совместного досуга, то здесь ситуация сложилась совсем не так, как я ожидал. Оказалось, что похожая игра существует во Флоренции аж с четырнадцатого века и носит название «кальчо» (по-итальянски — пинок), чего я, к величайшему своему стыду, не знал. Об этом мне рассказал маэстро Альджебри, когда я зашёл к ним домой вернуть учебники. Маэстро жил и работал во Флоренции несколько лет, там и познакомился с игрой и даже сам принимал участие.

— Кальчо известен с середины четырнадцатого века. Однако в текущем столетии начался медленный спад его популярности. А зря. Это весьма интересная игра, в которую я сам не прочь бы сыграть, тряхнуть стариной, так сказать, если бы не проблемы со здоровьем.

— Не могли бы вы подробнее рассказать? Каковы правила? Сколько игроков?

— Расскажу, что помню. Команда состоит из двадцати семи человек. Пятнадцать Innanzi, Corridori или, иными словами, нападающие, делятся на три группы по пятеро в каждой: левые, центральные и правые. Также в команде пятеро Sconciatori — полузащитников, четверо Datori Indietro — помощников защитников и трое защитников — Datori Innanzi. Команда преследует единственную цель — забить противнику в ворота максимальное количество мячей любым способом.

— Любым? — что-то я даже пожалел, что полез со своими идеями в жестокое почти средневековое общество.

— Да, мой мальчик. Но, судя по тому, что передавали о вашем поведении в Капелле, думаю, что вы будете к этому готовы.

— Что ж, надеюсь, меня не разорвут на клочки во время игры, — мрачно усмехнулся я.

— Я самолично буду следить за вашей игрой и не потерплю беспредела со стороны и по отношению к певцам.

— Маэстро, вы поможете нам с организацией? — осторожно спросил я. — Всё-таки, то, во что я играл у себя на Родине, несколько отличается от рассказанного вами.

— Разумеется. Когда вы планируете начать?

— Как только соберём команду. Карло предложил ребятам в Капелле, согласились всего четверо, включая Стефано. А вы говорите, в команде должно быть двадцать семь игроков. Где же мы столько наберём?

— Ребятам из театрального хора в свободное время делать нечего, возьмём их в команду. Остальных можете набрать из числа соседских мальчишек. Поверьте, им тоже нечем заняться в свободное от уроков и домашней рутины время.

— Может быть, не нужно столько народу? Мне знакома версия игры, в которой команда состоит не более, чем из одиннадцати игроков. Понимаете, ведь одно дело набрать, а совсем другое — обучить правилам. С меньшим количеством игроков это займёт меньше времени.

— Вы правы, Алессандро. Но тогда первоначальной расстановкой игроков на поле будете заниматься вы.

— Обещаю, маэстро, я справлюсь, — с воодушевлением я принял вызов.

Всего за полчаса мы с маэстро Альджебри набросали примерный алгоритм игры, чтобы проще было объяснять участникам, и я невольно представил себя разработчиком в геймдеве, проектирующем 3D-игру в паре с очень крутым сеньором. Вернусь домой, непременно запрограммирую на «юнити» флорентийский футбол.

Следующим этапом собрали две команды, по восемь человек в каждой. В основном это были хористы из двух театров, которые в свободное от постановок время подрабатывали кто где мог, а как правило — просто болтались по городу от нечего делать. Также в команду приняли нескольких левых парней. Это были сыновья местных ремесленников, которым тоже нужно было размять мышцы в промежутках между мелкими поручениями. Парни помогли скосить траву на поле, чтобы мне ничто не мешало сделать разметку.

Как только были собраны две немногочисленные команды, я, как главный инициатор, занялся распределением игроков. Так, Эдуардо и Умберто, сыну синьора Страччи, я предложил выступить в роли вратарей, поскольку у них, как у нормальных парней, скорость реакции выше, чем у «виртуозов». Оставшихся участников я поделил на две команды: в первой, помимо шестерых хористов-«виртуозов» из театра, были я, в качестве центрального форварда и, по совместительству, капитана, и Карло — правый защитник.

Надо сказать, я очень долго думал, брать ли в команду Доменику, но в итоге за меня всё решил маэстро Альджебри, объявивший, что по правилам кальчо игроки должны быть раздеты по пояс. Вопрос отпал сам собой, тем более, что Доменика не проявила никакого интереса к процессу игры. Тем более, мне не хотелось подвергать её опасности в плане здоровья или возникновения подозрений, которые могли возникнуть в построении «стенки» при штрафном или пинальти: ведь в женском футболе участницы «стенки» должны скрещивать руки на груди, в отличие от обычного, где руки ниже пояса, и тем более — «виртуозного», в котором «руки по швам». Да я бы сразу убил любого, кто посмел бы хоть пальцем коснуться того, что мне так дорого — маленькой, но изящной и женственной груди Доменики!

Во второй команде капитаном и центральным форвардом вызвался Стефано, в его команде играли оставшиеся «виртуозы» и несколько нормальных парней. По сути, команды получились неравноценные, но каждая со своими плюсами и минусами. Маэстро Альджебри назначил сам себя судьёй и следил, чтобы мы не поубивали друг друга на поле боя.

Однако даже столь разношёрстные и немногочисленные команды и плохая погода не помешали нам на протяжении целой недели наслаждаться прекрасной игрой. «Полунормальная» команда с импульсивным капитаном Стефано отличалась быстротой и хорошей скоростью реакции, моя же, «ненормальная» — точностью, аккуратностью и «удароустойчивостью», если кто понимает, о чём я. В первый же день игры нам удалось забить друг другу до двадцати голов за два тайма, но исход матча решил резкий и непредсказуемый удар Стефано откуда-то из-за угла. В итоге, «полунормальные» победили со счётом двадцать один к двадцати в свою пользу.

Так незаметно прошла неделя. Но вскоре наша футбольная сказка закончилась. В какой-то момент появившийся ни с того ни с сего приезжий аристократ прогнал нас с импровизированного футбольного поля, утверждая, что это его частная территория. Мы, конечно, сначала опечалились, но вскоре маэстро Альджебри любезно предложил нам играть на заднем дворе своего дома. Места там оказалось совсем мало, поэтому о футболе пришлось забыть.

К счастью, я вспомнил о таком замечательном виде спорта, как баскетбол, и, заручившись поддержкой близнецов Альджебри, приспособил на росшем посередине двора платане баскетбольное кольцо из круглой рамы старого кресла. И не прогадал: новая игра пришлась по вкусу Стефано и Карло, которые словно созданы были для баскетбола. Вскоре к нам присоединилась и Чечилия, согласившаяся играть в одной команде с Эдуардо. Доменика редко составляла нам компанию, предпочитая в гостиной обсуждать грядущую постановку с маэстро Альджебри. Как-то раз во время игры мы слышали вопли из окна: видимо, уважаемые композиторы не сошлись во взглядах. Вскоре я, однако, был вынужден покинуть команду, вследствие полиномиально возросшей нагрузки на работе.

Всё это время я замещал Карло в театре, участвуя в проектировании механизмов к новому спектаклю. Премьера оперы «Пандиониды» Альджебри планировалась в апреле, через две-три недели после Пасхи, и на её постановку ушло много сил.

Как-то раз вечером, когда рабочий день уже закончился, в каморку к «разработчикам», в которой к этому времени оставался лишь я, явился сам композитор Альджебри. Судя по всему, маэстро был страшно зол.

— Что-то случилось, маэстро?

— Да, случилось, — проворчал он. — Какого хрена* вы, Алессандро, делаете здесь, в каморке механика?!

Примус починяю, про себя проворчал я. До чего достали все эти деятели! Но вслух я, конечно же, этого не сказал. Во-первых, не поймут. Во-вторых, мне не нужны лишние разговоры.

— Работаю, — развёл руками я. — Меня ведь выкинули из Капеллы, а зарабатывать надо.

— Я не это имел в виду. Почему вы здесь, а не в репетиционной? Клянусь, если спектакль провалится, виноваты будете вы!

Как всегда, во всём виноват «тыжпрограммист», подумал я.

— В чём? Машины спроектированы и протестированы. Я не понимаю, что он меня ещё нужно.

— Вы ещё два дня назад были назначены на роль принцессы Филомелы! И что я вижу, придя в театр? Артисты репетируют спектакль без вас, в то время как у вас ведущая партия сопрано!

Час от часу не легче. Я уже и думать забыл про этот спектакль, а близнецы не напомнили. Почему-то опять решение по поводу моей карьеры принимали без меня.

— Я сам уже во всём запутался. Простите, я не многозадачник, я не могу выполнять несколько ролей одновременно — и механика, и артиста.

— Поэтому немедленно бросайте свои декорации, уже всё давно готово, и ступайте в репетиционный зал!

Ничего не поделаешь, пришлось наспех делегировать свои задачи одному из коллег и топать в репетиционную. Я даже ещё не осознавал, насколько тяжёлую работу мне уготовали!

— Могу я поинтересоваться, с чем связано столь внезапное назначение меня на роль в спектакле?

— Карло должен был сообщить вам об этом ещё на прошлой неделе, но забыл, каналья!

— Но ведь я простой инженер! — возразил я. — Разве артистов в Риме не осталось, что на главные роли берут неизвестно кого?!

— Не всё так просто, Алессандро. Денег на постановку «сомнительного шедевра», как сказал некто из Ватикана, выделили немного, и большая часть ушла на костюмы и декорации. А это значит, что певцам платить почти что нечего! Никто из восходящих неаполитанских звёзд не согласится ехать в Рим за такие деньги. Мне с большим трудом удалось уговорить оперных монстров Диаманте и Консолоне исполнить ведущие мужские роли в этой опере, они согласились только из любви к искусству. Синьор Долорозо — давний друг маэстро Кассини, остальных артистов набрали, представьте себе, из театрального хора!

— Но почему вы сразу не взяли певца на роль Филомелы из того же хора? — поинтересовался я. — Они, хотя бы, ребята проверенные и надёжные.

— Была у меня первоначально такая идея, назначить на главную женскую роль какого-нибудь пятнадцатилетнего мальчишку, так ведь нет! Кассини уже третью неделю проедает мне плешь с тем, что эта партия написана для вас! Не будь он вторым композитором в этой опере, я бы и слушать не стал, всё-таки вы грубоваты для такой роли, но… Доменико умолял чуть ли не на коленях. Я не могу обидеть сына своего покойного друга.

Вот так, значит, добилась своего. Правду говорят, если женщине взбредёт что-то в голову, то велика вероятность, что рано или поздно это будет исполнено. Честно, я-то думал, что все эти разговоры про моё участие в спектакле, да и к тому же в роли принцессы, не более, чем шутка, ведь даже когда мы обсуждали за столом эту идею с самим композитором Альджебри, он лишь посмеялся и, видимо, забыл. А теперь Доменика хорошенько проехалась ему по мозгам. Что ж, браво, маэстро.

Надо сказать, все три арии Филомелы я выучил довольно быстро. Но вот во втором действии меня ждала трудная задача. По видоизменённому сюжету, во второй части пьесы король Терео при помощи фракийских магов заколдовывает Филомелу, лишив её возможности говорить, и она должна жестами донести своей сестре Прокне о произошедшем. В общем, в этой части я должен был показывать пантомиму. Это оказалось сложнее некуда. Несмотря на мягкость костного каркаса, я никогда не отличался изяществом и плохо владел языком тела. Мои движения казались неуклюжими, из-за чего я несколько раз получил палкой по рукам от хореографа.

— Что за резкие движения! Что за грубые манеры! О, небо, Филомела, где тебя воспитывали?!

— В Спарте, — с усмешкой ответил я, чем вызвал всеобщий смех.

Нашли кого назначать на пантомиму, ворчал я. Никакой совести. О, неужели я так до конца жизни и останусь здесь, в восемнадцатом веке, где буду то и дело получать по рукам палкой?!

Коллектив тоже попался «шикарный» и делился на три группы: «новобранцы», «середнячки» и «старики». Я относился к первой группе и являлся в ней самым старым, отчего было немного неловко: возраст остальных «новобранцев» колебался от четырнадцати до семнадцати. Всего на данной постановке представителей «низшей» категории, включая меня, было четверо. Остальные трое дебютировали в каких-то совершенно левых партиях второстепенных героинь.

Ко второй группе, состоявшей из трёх человек, относились молодые певцы с каким-никаким опытом. Одним из таких как раз был мой основной партнёр по сцене, сопранист по кличке Долорозо, исполняющий ведущую женскую роль царицы Прокны. Долорозо был одного со мной возраста и почти одного роста, обладал приятной внешностью и мягкими чертами лица, из-за чего, видимо, и задержался на женских ролях. Остальные двое получили второстепенные роли фракийского и афинского генералов.

Высшей кастой в этой иерархии вокалистов были «старики», заслуженные Primi сорока с лишним лет, ветераны сцены. Всего их было двое: сопранист Диаманте, прозванный так официально за «сопрано с алмазным блеском» и неофициально — за страсть к драгоценным камням и украшениям, и контральтист Консолоне, которого я про себя прозвал консолью. Первый был среднего роста и внешне отдаленно напоминал лягушонка Кермита, а второй, ростом под два метра, обладал выразительным крючковатым носом, делающим его похожим на коршуна. Признаюсь, это был идеальный артист для исполнения роли короля Терео, которого в третьем действии боги превратили в птицу. Диаманте же в данной постановке досталась роль Юпитера.

В первый же день моего появления на репетиции оба ветерана устроили мне облаву, подкараулив в коридоре и заставив выпить жуткий коктейль из граппы и гнилых помидоров, который я про себя назвал «Зомби-апокалипсис*». Меня, конечно же, стошнило, но злодеи на этом не остановились. Пока синьор Консолоне держал меня за руки, а хватка у него была железная, Диаманте вытащил откуда-то из кармана бриджей коробку. В ней оказались краски для грима. Намазав мне лицо белым (свинец, не иначе!), а губы — красным, Диаманте не придумал ничего лучше, как проехаться своими губищами по моим, чем вызвал очередной приступ рвоты.

— Ах, какой нехороший мальчик! — картинно пригрозил крючковатым артрозным пальцем Диаманте.

— Что вам от меня надо, синьоры? — уже не на шутку злился я.

— Проверяем тебя на прочность и устойчивость, дорогой, — последнее слово прозвучало так, словно это был не итальянский «примо», а торговец с Сенного рынка, желающий обвесить несчастного покупателя, что взбесило меня несказанно, но я старался не показывать вида.

Конечно же, я запросто мог уложить каждого из них одним верным ударом, но их было двое! Да и не ровня они мне, я это тоже понимал. К тому же, если я начну драку в театре, то меня не только снимут с роли, пусть и ненавистной, но и из инженеров уволят, и пойду просить милостыню на улицах Рима. С трудом сдерживая гнев и желание врезать обоим, я всё-таки решил уладить конфликт мирным путём.

— Для этого есть более адекватные методы, — я старался казаться спокойным, но получалось плохо.

— Да, я слышал от ваших коллег-механиков. Кажется, методы называются «нагибание» и «опрокидывание», так?

Что-то не понравилась мне интонация Диаманте во время произнесения этих слов. Они казались зловещими.

— Попробуем каждый метод по очереди, — сухо усмехнулся Консолоне и достал из кармана… Нет, я даже не знаю как это называется!

— Вы как? Совсем рехнулись, господа?! — не на шутку испугавшись, крикнул я. — Скажите, что вам надо?

— Нам, как видишь, ничего. А вот тебя бы надо подготовить…

— К чему, вашу мать?! — выругался я наконец.

— Вдруг ты понравишься какому-нибудь герцогу или кардиналу? — с издёвкой предположил Диаманте. — Мы же не хотим, чтобы ты ударил в грязь лицом в его покоях!

— Не беспокойтесь, кардиналы и герцоги меня на дух не переносят, — попытался пошутить я.

— Ты слышал, Консолоне, ну прямо сама скромность, просто ангелочек во плоти. И клянусь всеми своими ведущими партиями, девственник.

— Послушайте, господа, пошутили, и ладно. Я оценил ваш великолепный, искромётный юмор. Давайте же разойдёмся по-хорошему.

— Похоже, этот недалёкий варвар так и не понял, куда попал, — с каменным лицом промолвил Консолоне. — А теперь слушай меня, мальчишка, — ледяным голосом обратился ко мне контральтист, сжав мой подбородок костлявой рукой. — Здесь, в театре, фактическая власть над певцами принадлежит нам. И запомни, за любое неподчинение старшим тебя будет ждать жестокая расправа.

— Понял, не дурак, — огрызнулся я. — Каковы ваши условия?

— Об этом ты узнаешь завтра, — процедил «консольный коршун».

Что ж, казнь зеркальщика Гурда откладывается, с горькой усмешкой подумал я, выходя из театра.

Домой к Кассини я пришёл абсолютно разбитый и сразу же рухнул в кресло в гостиной. Репетиция длилась десять часов, я устал как собака и, к тому же, получил гигантскую порцию стресса от «оперных старичков». Что за нравы? Вроде бы не армия, оплот культуры, и такой беспредел! Нет, права Доменика, ей совершенно нечего делать в этом гадюшнике!

После всех впечатлений, полученных за день, единственным желанием было раствориться в бутылке чего-нибудь больше сорока градусов. О, ужас, куда я попал?! Мало того, что дедовщина процветает, так ещё и работа просто адская! Я даже не мог представить, что играть в театре настолько тяжело.

Последний раз я испытал подобный мозговой штурм три года назад, устраиваясь на работу в свою компанию. Тогда я за неделю должен был освоить столь непростую тему, как многопоточность.

— Значит так, Фосфорин. Знания у вас не особо какие, но алгоритмическое мышление и обучаемость присутствуют. Даю вам ровно неделю, чтобы разобраться с потоками и их применением. Жду на повторном собеседовании.

Сутками зубрил я книгу Рихтера и какой-то американский учебник, выполняя все упражнения из обоих. К середине недели меня тошнило от всех этих мьютексов и семафоров, но в качестве награды меня ждала должность младшего разработчика.

Я почувствовал, как на меня накатывает волна горечи. Нет, Санёк, что ты себе позволяешь, ты мужик или кто? Видимо, «или кто». Ничтожество, не способное ни на что.

— Что случилось, Алессандро? — услышал я над собой мягкий голос Доменики.

Я ничего не сказал, лишь смотрел в потолок, откинувшись в кресле.

— Ты в порядке? Слышишь меня?

По-прежнему молчу. Потому, что не знаю, что сказать. Не знаю, что чувствую сейчас.

— В чём дело, Алессандро? У тебя язык к зубам прилип?

— Да, — наконец я соизволил ответить, резко поднимаясь с кресла и испытующе смотря на своего «злобного маэстро». — Я ведь Филомела, меня фракийские волшебники лишили дара речи, а теперь я перехожу в другое стационарное состояние молекулярной ласточки!

Как же я был зол! Мне хотелось наговорить ещё гадостей, но в какой-то момент я вновь взглянул на Доменику, которая молча и с пониманием смотрела мне в глаза и… у меня сжалось сердце. Нет, я не могу обидеть столь нежное и хрупкое создание!

— Ненавижу… Ненавижу театр. Они меня достали, — шёпотом проворчал я.

— Что ты хотел? Получить лавры героя без сражения? Какой ты после этого воин?

Мне стало стыдно. Я не мог показаться слабым в глазах женщины. Ведь кто тогда будет тебя защищать?

— Ты права. Воин из меня никудышный. Но ещё не всё потеряно. Завтра я их порву.

— Кого? — удивилась Доменика.

— Это неважно. Не могла бы ты принести мне с кухни корку хлеба? Кажется, я сейчас помру от голода.

— Корку хлеба, — фыркнула Доменика. — Давай умывайся и топай в столовую, мама приготовила ризотто.

Несмотря на прежнюю ненависть ко мне, донна Катарина всё же проявила милосердие по отношению к «нищему инженеру».

Комментарий к Глава 31. «Флорентийский пинок» и смена профессии Domenica — воскресенье по-итальянски.

Автор специально не уточняет, в какой именно Консерватории Неаполя училась Доменика М. Кассини. Точно также он не уточняет, в каком университете СПб учился А. П. Фосфорин и преподавал П. И. Фосфорин. Абстракция, товарищи.

Цитата из книги Патрика Барбье.

Вместо «Какого хрена» были итальянские матюги, но я их не буду использовать в тексте.

Зомби-апокалипсис — пародия на коктейль «Кровавая Мэри».

Глава 32. Маразм крепчает

Следующий день не предвещал ничего особенного и начался как обычно. После утреннего урока Доменика ушла в Капеллу, как всегда в компании близнецов, сообщив мне, что после мессы задержится у Альджебри: нужно было обсудить с композитором какие-то детали в опере.

Падре Густаво, который почти две недели приходил в чувство, в полном воздержании от «яда зелёного змия» и в компании любящих родственников, пошёл на поправку и даже поддался уговорам Доменики привести себя в порядок, совершив омовение «презренного тела» и сбрив бомжовскую щетину.

Сегодня аббат как раз изволил совершить прогулку по Риму в карете. Эдуардо, которому наскучило сидеть дома, вызвался сопровождать троюродного дядю, благо тот более-менее пришёл в себя.

Я помог Беппо накормить и запрячь коней, но сам по какой-то неведомой даже мне причине никуда не поехал, решив, что нужно побыть одному перед вечерней репетицией, и устроился в кресле в гостиной с драгоценным рукописным учебником по дифференциальному исчислению, который мне любезно одолжил маэстро Альджебри, мечтая забыться в мире любимых формул и расчётов, да не тут-то было. Раздался звонок в дверь.

— Алессандро, откройте! — послышался с кухни раздражённый голос синьоры Кассини: видимо, разочаровал тем, что не уехал со всеми, а остался здесь мозолить глаза.

Делать нечего, пошёл открывать, ворча про себя: «Опять кого-то принесло! Но точно не наших: Эдик с дядькой только что уехали, а месса ещё даже не закончилась!» Каково же было моё удивление, когда на пороге я столкнулся лицом к лицу с…

Здравствуйте, товарищ кардинал, с усмешкой подумал я, но вслух ничего не сказал, лишь гротескно поклонился.

— Фосфоринелли?! Что вы здесь делаете? — возмущённо воскликнул кардинал Фраголини.

Да-да, это был он, только хорошо замаскировался под народ, явившись в дом Кассини в чёрном плаще и шляпе. Интересно, по какому поводу маскарад?

— Моё почтение, ваше высокопреосвященство. Осмелюсь доложить, что я здесь временно проживаю. Многоуважаемая синьора Кассини любезно предоставила мне комнату.

— Нет, это неслыханная наглость с вашей стороны! Где синьора Кассини? Позовите.

— Наш гость из Российской Империи не отличается хорошими манерами, ваше высокопреосвященство, — ответила появившаяся в гостиной донна Катарина.

— Что вы, синьора, какие манеры могут быть у человека, прожившего всю юность с медведями, пьющими водку, — с сарказмом ответил я, сделав акцент на последнее слово — «la vodka».

— Очаровательный плоский юмор, — усмехнулся кардинал. — Впервые слышу такую нелепость. А теперь оставьте нас, Алессандро. У меня личный разговор с синьорой.

— Если вас не затруднит, Алессандро, принесите из погреба бутылку кьянти и связку сушёного базилика, — бросила синьора.

— Слушаю и повинуюсь, — проворчал я и отправился, куда послали.

Дверь в погреб находилась в полу в гостиной и закрывалась на щеколду.

Однако только очутившись в погребе, я услышал скрип задвигающейся щеколды. Молодцы, нечего сказать, отослали и заперли. Прислушавшись к шагам, я понял, что Катарина и её гость направляются к ней в комнату. Наверное, решили обсудить что-то секретное, автоматически подумал я. Что ж, раз решили схитрить, то я этим воспользуюсь.

Стены дома обладали очень хорошей звукоизоляцией: видимо, архитектор, проектировавший дом, неплохо разбирался в акустике. Однако даже в столь защищённом мощным файрволлом здании была одна незаметная, но существенная уязвимость, которой я и воспользовался, словно хакер. В потолке погреба, в самом углу, как раз под комнатой синьоры Кассини, была щель, которую я обнаружил, когда исследовал обстановку на наличие крыс.

Конечно, подслушивать нехорошо, тем более, это совершенно плебейская привычка, но у меня не было выбора. Ведь разговор мог касаться непосредственно меня и Доменики. Взгромоздившись на стоявший у дальней стены стул и поднеся к щели свёрнутый в трубочку лист бумаги, я прислушался и с удивлением понял, что донна и кардинал говорили по-английски. Видимо, разговор и вправду был весьма секретным. Однако, они не учли одну важную вещь: английский я знал лучше итальянского, ведь изучал его с шести лет.

—… с ним делать, Джулиано? Ведь я так рассчитывала, что падре Лоренцо назначит ему в качестве епитимьи изгнание из Рима! А падре решил по-своему!

Джулиано? Что-то слишком фамильярное обращение к духовному лицу. Хотя, может Фраголини тоже приходится синьоре дальним родственником? И именно по этой причине кардинал проявляет заботу к этой семье?

— Тише, Катарина. По порядку. Епитимья по какому поводу? Алессандро что-то совершил?

— Да! Представляешь, он напоил Доменику, чтобы совратить. Конечно, она уже не девушка после того ужасного случая в Неаполе, но…

Случай в Неаполе. Теперь я всё понял. Неужели, о мой светлый ангел, кто-то посмел насильно лишить тебя невинности? Тебя, тогда ещё совсем юную девочку?! Да я убью этого ублюдка!

— Не беспокойся, — послышался сдавленный смех. — Тот негодяй давно убит при загадочных обстоятельствах. И так будет с каждым, кто посягнёт на честь нашей ватиканской гордости.

Похоже, мои планы уже были исполнены, но… Слушайте, да ведь это безумие! Значит, кардинал специально «убирает» всех парней, узнавших правду? Мне стало не по себе. Я почувствовал себя потенциальной жертвой.

— Джулиано, сделай что-нибудь, прошу! Я думала, Алессандро хороший мальчик с чистыми помыслами, а на деле оказалось, такой же, как все! Ты был прав: «виртуозы» подобны огрызкам от гнилых яблок! Я относилась к нему как к сыну…

«Конечно, я и стану вам сыном, когда женюсь на вашей дочери, пусть и приёмной!», — с нескрываемым удовольствием подумал я.

— Теперь же я не могу избавиться от этого неприятного общества, — продолжала синьора. — В течение недельной ептитмьи я нарочно давала ему самую тяжёлую работу, надеясь, что Алессандро не выдержит и сбежит. Я отправила Алессандро в Неаполь к своей покойной тёте, дабы он наконец-то понял и оставил нас. Но всё вышло ещё хуже. Он привёз из Неаполя моего троюродного брата — пьяницу! О, я была в жуткой ярости! Этот негодяй прочно засел у меня в доме и не понимает никаких намёков, что ему здесь не место.

— У тебя есть доказательства того, что Алессандро что-то знает?

— Нет. Но у меня есть женская интуиция. Хоть Алессандро всё отрицает, меня мучает нехорошее чувство, что он уже узнал правду.

— Что ты предлагаешь с ним сделать, Катарина?

— Убей Алессандро, — с жаром воскликнула синьора.

— Ты слишком жестока, любимая. Впрочем, чего ещё ожидать от женщины, оставшейся без мужа и соскучившейся по объятиям любовника.

Любимая?! Тут я всё понял. Кассини действительно возлюбленная кардинала. Только не Доменика, а Катарина. Чего только не узнаешь, прячась в подвале.

— Прошу, не напоминай мне о ненавистном муже. Похоже, что все знакомые мне Алессандро отъявленные негодяи.

— В этом ты права.

— Не могу поверить, что так трудно убрать столь ничтожного человека, после того, как ты расправился не только с Федерико Прести, но и с самим графом де ла Тур?!

Так вот на какой дуэли погиб брат бывшего солиста! Так вот в какой «ящик» сыграл достопочтенный граф! Нет, куда-то не туда меня занесло, нужно срочно выбираться «домой». И Доменику забирать с собой.

— Видишь ли, Катарина, избавиться от Алессандро Фосфоринелли будет непросто. Его родственники весьма влиятельные люди, и я не желаю второй раз связываться с иностранной аристократией. Слишком рискованно, особенно теперь, когда под меня начали копать.

— Ах, это ужасно, Джулиано! Будь осторожен. Но, могу ли я спросить из любопытства: ты знаешь родственников Алессандро? — спросила донна Катарина.

— Да, путём простых рассуждений и некоторых исследований я пришёл к выводу, что тот бред насчёт московских князей, который я слышал из уст Алессандро, чистая правда. Начать хотя бы с того, что этот подозрительный кастрат — одно лицо с младшим сыном князя Пьетро Фосфорини, которого я видел в Венеции на премьере оперы одного рыжего священника.

«Что?! Князь Фосфорин, мой мифический предок, был в Венеции? Когда? С какой целью?» Мне так и хотелось вырваться из погреба и засыпать кардинала вопросами. Но я не мог этого позволить.

— Ох, и правда. С аристократией лучше не шутить. Но… может быть, ты сможешь отправить его… куда ты двадцать четыре года назад отправил негодницу Тонину?

— Катарина! Ни слова об этом! — прикрикнул на неё кардинал. — Если кто узнает…

Так: значит, кого-то куда-то отправили.

— Кто может об этом узнать? А главное, кто поверит? Старик Спинози до сих пор думает, что бедняжка утопилась в Тибре.

— Ты слишком много знаешь. И болтаешь, — злобно прошипел кардинал. — Антонина утонула в Тибре. И точка. Будешь распускать язык — окажешься там же.

— Не губи! — воскликнула синьора. — Кто же тогда присмотрит за моей девочкой?

— За твоим мальчиком, Катарина, — поправил её кардинал. — Не будь дурой. И… никого я больше никуда не отправлю. Не на чем. Корабль сгорел, а капитан… Что ж, он бежал, как крыса.

Хоть я никогда не отличался способностью понимать намёки и двусмысленные выражения, всё же моего ограниченного ума хватило на то, чтобы догадаться: кораблём он называл машину времени, а капитаном — инженера, Альберто Прести. Но вот понимала ли истинный смысл этих слов донна Катарина?

— Прости, Джулиано. Я всего лишь глупая женщина, которой так не хватает ласки…

— Иди ко мне, — властным голосом скомандовал Фраголини.

Дальше слушать я не стал, потому как вместо разговора послышались лишь шум и возня, судя по которым я мог сделать вывод, что ничего важного и интересного они пока больше не скажут. Итак, судя по моим умозаключениям, кардинал со своего потаённого сервера отправил сестру сопраниста Спинози в другое место или время. Или и то, и другое одновременно: неожиданно для себя я осмелился предположить, что двойку по компьютерной графике я получил как раз таки от этой дамы! Слишком много совпадений. Имя, внешность, загадочное исчезновение, всё это подтверждало мою гипотезу о том, что злющая Антонина Юзефовна (читай, дочь Джузеппе!) и была той пропавшей девочкой с весьма реалистичного автопортрета.

Антонина Юзефовна, несмотря на ужасный вспыльчивый характер и непривлекательную грубоватую внешность, считалась первоклассным специалистом по 3D-графике. Созданные ею проекты зданий и интерьеров, а также картины, которые она писала в графических программах и продавала за границу, были гиперреалистичны, а 3D-портреты казались живыми. По сути, она была единственным настоящим художником в нашем «царстве научных сухарей». Являясь фанатом своего дела, она призывала нас «чувствовать цвет и форму», ставя именно это чувственное восприятие выше остальных. Однако за все два семестра, выделенные на изучение будущими программистами основ компьютерной графики, я так и не смог проникнуться идеями этой поистине неординарной личности. Будучи гениальным художником и дизайнером, Антонина как преподаватель была отвратительна. Никакого снисхождения к начинающим, демонстративное непонимание другого поколения и не пойми откуда взявшиеся устаревшие взгляды, а также излишняя импульсивность с ноткой иррациональности и безумия: могла взять и порвать курсовик, если чертёж в нём не был идеальным. Всё это вызывало как у меня, так и у многих студентов стойкое неприятие. Антонина не относилась к тому типу женщин, что мне нравились, но было в ней что-то необычное: плотная юбка в пол, глубокое декольте, яркий мэйк-ап и тяжёлые, приторные духи в сочетании с грубыми чертами лица и вздорным характером производили неизгладимое впечатление. А теперь я, кажется, понял, с чем было связано странное поведение Антонины, попавшей из восемнадцатого века в будущее в уже довольно сознательном возрасте — судя по портрету, примерно в шестнадцать лет.

Шестнадцать лет. Если учесть, что, судя по указанной в соцсетях информации, в две тысячи девятом Антонине было тридцать девять, то… Принесло её к нам в восемьдесят шестом. Ничего не напоминает? Кажется, я нашёл закономерность, по которой выходит, что просто так отправить человека в другое время невозможно. Возможно только поменять местами с другим. Этакий «своппинг» на квантовом уровне. Причём, не просто с другим, а с одинаковыми отпечатками пальцев и при условии установленной обратной связи со стороны «клиента». Радует только то, что вероятность такого совпадения близка к нулю, иначе в мире начался бы полный хаос.

Опасную штуку изобрёл для безумного заказчика безумный же учёный. Но что самое обидное, что он получил взамен? Богатство? Славу? Нет. До моего времени его имя не дошло и было уничтожено «сборщиком мусора», а сам он умер в тюрьме, потеряв перед этим обоих сыновей. Что за горькая судьба!

В погребе я просидел минут, наверное, сорок. Бутылку и связку зелени я нашёл сразу, и теперь просто сидел на стуле и обдумывал дальнейшие действия.

Оставаться в этом доме теперь было не просто нежелательно, но опасно: меня в любой момент могут убрать или, ещё хуже, отправить в неизвестное время и место. Одного. Доменика останется здесь и до старости будет подчиняться прихотям кардинала. А когда тот помрёт, защищать её будет некому: она словно пешка под защитой ферзя, от которого зависит её судьба.

В то же время я успокаивал себя тем, что видел в том «храме Пифии». Ведь, согласно видению, мы каким-то образом вернёмся в наше время. Поэтому я был так необъяснимо спокоен.

Но в любом случае подстраховаться никогда не мешает. Я принял решение покинуть этот дом. Пусть даже придётся серьёзно поговорить с Доменикой и убедить её в разумности временной разлуки. Иногда для достижения большой цели приходится жертвовать малыми.

Через некоторое время я решил послушать, что говорили наверху.

— Не беспокойся, любимая. Я в ближайшее время придумаю, как незаметно и безболезненно устранить вашего непрошеного гостя.

Что я могу сказать? Браво, Алессандро. Ты вовремя узнал зловещий план этих аферистов. Думаете, напугали? Да. Но не надейтесь. Я так просто не сдамся.

Из подвала меня вытащила вовремя вернувшаяся Доменика. Однако она даже спрашивать не стала, кто и зачем меня запер. Видимо, что-то ей было известно, и она не хотела привлечь лишнее внимание к моей персоне. Вылезая из своего неожиданного заточения с бутылкой и веником базилика, я обнаружил, что донна Катарина с умиротворенным видом сидит в кресле в гостиной, а напротив неё — Фраголини, уже в кардинальской сутане и с картинно-одухотворенным лицом. В целом, ничего не бросалось в глаза, лишь губы синьоры казались неестественно покрасневшими. «Лицедеи отдыхают», — подумал я, но вслух ничего не сказал, решив включить режим дурака.

Позже Доменика всё же объяснила, что кардинал иногда навещает её семью, а сегодня даже соизволил разделить с нами трапезу.

Вскоре с увлекательной экскурсии вернулись падре Густаво с Эдуардо и Беппо, и донна Катарина пригласила всех обедать.

За столом кардинал любезно обменивался пространными философскими речами с Чамбеллини, который заметно уступал его высокопреосвященству в знаниях, но превосходил нагромождённостью и корявостью высказываний, которые я благополучно пропустил мимо ушей. Мы с Доменикой и Эдуардо сидели молча, старательно изображая послушных мальчиков, хотя, я уверен, что у обоих Кассини тоже возникло желание скорчить рожу или напакостить присутствующим здесь лицемерам.

Не знаю, до чего бы ещё договорились уважаемые отцы, но в какой-то момент Чамбеллини возьми да и скажи:

— А вот наш малыш Доменико, в отличие от меня, был бы идеальным аббатом.

Немая сцена. Доменика поперхнулась разбавленным вином, кардинал мужественно подавил едва наползающую усмешку, донна Катарина закатила глаза, а я от неожиданности чуть не выронил вилку из рук. Одни лишь Беппо и Эдуардо не обратили внимания и восприняли слова падре Густаво как нечто обыденное, продолжая молча хлебать суп из чечевицы с пастой. Наконец, кардинал, видимо от души просмеявшись про себя, ответил следующее:

— Что ж, мы рассмотрим вашу поистине замечательную идею.

Доменика умоляюще воззрилась на своего «добродетеля», не смея возразить, но в глазах её читался ужас.

Нормально? Красивую и влюблённую женщину — в монастырь! Да ещё в мужской!

В голове возник сюжет для фантастической повести: Фраголини выбрали Папой, и с его лёгкой руки Рим стал отправной точкой в другое время и пространство. «Виртуозов» собрали со всей Италии и отправили на Луну, обрекая на скорейшее вымирание, а в хоре Сикстинской Капеллы поют прекрасные синьорины в камзолах под руководством кардинала Доменико Мария Кассини… О, небо, кажется, я тронулся умом!

После обеда синьора отправила нас с Эдуардо заниматься математикой, наигранно любезно обращаясь ко мне «маэстро Фосфоринелли». Она всегда так обращалась ко мне в присутствии кузена, дабы тот ничего не заподозрил и не задавал лишних вопросов. В свою очередь, перед тем как донна вернулась домой, я сердечно попросил падре Чамбеллини хранить в тайне наши с Доменикой отношения, о характере которых он догадался сразу, но клялся молчать исходя из мужской солидарности.

Чамбеллини застукал нас вместе пару недель назад, в гостиной. Я сидел в кресле с учебником, а Доменика пришла меня проведать. Её ласковый взор вновь лишил меня способности думать, и я не заметил, как положил развёрнутую книгу на пол и посадил возлюбленную к себе на колени. Она со смехом вырывалась, а я, пытаясь удержать её, случайно коснулся рукой того места, где соединяются две штанины бриджей. Сквозь лёгкую атласную ткань я почувствовал тепло мягкой поверхности. У меня закружилась голова.

— Ая-яй, мальчики! — откуда-то с лестницы послышался звонкий немного насмешливый тенор Чамбеллини. — Нельзя же прямо здесь!

Доменика потом долго ругала меня за неуместное приставание в неподобающем месте, а я с понурым видом клялся, что больше не буду.

Таким образом, получилось, что почти каждый из нас что-то да скрывал.

Итак, мы с Эдуардо отправились к нему в комнату изучать дифференциальное исчисление, Катарина ушла на кухню мыть посуду, аббат со слугой поднялись на второй этаж в комнату первого, а кардинал с Доменикой остались в гостиной. Видимо, обсудили неожиданную идею Чамбеллини, потому как к вечеру моя прекрасная муза пришла ко мне в комнату вся в слезах.

— Что случилось, сокровище моё? — спросил я, приобняв Доменику за плечи. — Кардинал обидел тебя?

— Хуже, Алессандро! Его высокопреосвященство принял слова дядюшки всерьёз, и… О, зачем дядюшка это сказал!

— Кардинал желает отдать тебя в монастырь? — предположил я.

— Почти. Ему пришла в голову безумная идея. Кардинал всерьёз задумался о продвижении меня по карьерной лестнице. Но не в оперной, а в духовной деятельности! Хочет, чтобы я стала аббатом, а впоследствии и кардиналом! О, за что мне, недостойной, такие испытания!

— Что ж, я думаю, красный цвет тебе к лицу, — попытался пошутить я, но на меня посмотрели так, что я даже испугался.

— Ладно, извини, — я поспешил успокоить её. — Как я понял, ты этого не хочешь. Но чего бы ты хотела?

— Писать музыку и петь, — опустив глаза, ответила Доменика.

— И всё? Но ты ведь сможешь это делать и при новом, так сказать, звании, — я специально задавал провокационный вопрос, надеясь услышать то, что хотел.

— Ты не понимаешь. Чем выше ступень, тем больнее падать. Если я достигну каких-то высот, то раскрытие моей истинной сущности повлечёт за собой в лучшем случае тюрьму.

— Я всё понимаю. Но если бы тебе не грозила опасность, ты бы согласилась?

— Что мне ещё остаётся делать? Я соглашусь, зная, на что обрекаю себя.

— Но ты… хотела бы этого?

— Никого не интересует, что бы хотела я. Я маленькая шахматная фигурка в руках кардинала. Моего мнения никто не спрашивает.

— Ты готова отказаться от меня в угоду старому аферисту, которому плевать на твою жизнь и безопасность?

— Не мучай меня, Алессандро. Я всё равно буду любить тебя, даже если нас разлучат навсегда.

— Не разлучат. По крайней мере на этом свете, — я был уверен в том, что говорю, ведь я сам видел, как она закрывает мне глаза. — Разве что временно и в ближайшее время.

— Что ты имеешь в виду?

— Боюсь, нам придётся любить друг друга на расстоянии. Я намерен переехать в гостиницу с клопами.

— Почему это? Тебе плохо у нас?

— Для меня не имеет значения, где я буду жить. Для донны Катарины — имеет. Доменика, открой глаза, твоя приёмная мать меня ненавидит. Иначе с чего вдруг она будет давать мне задания, а потом ругать без повода? Я всё решил. Пока что поживу в гостинице, а там — как получится.

Про сговор с кардиналом я пока решил ей не говорить, всё-таки он ей близкий человек, можно сказать, вместо отца. Скажу потом, когда обстановка будет поспокойнее.

— Тебе решать, Алессандро, — вздохнула Доменика. — Но если ты всё-таки уедешь. Прошу, сообщи мне адрес. Иначе я тут умру без тебя.

— Обязательно сообщу. Будем встречаться тайно, в карнавальных масках. Но для большей убедительности, я попрошу тебя оказать мне помощь.

— Что я должна сделать?

— Выгнать меня из дома. Уверен, у тебя получится. И это будет выглядеть правдоподобно.

— Я даже не знаю, смогу ли я.

— Сможешь. Придумай причину, по которой ты точно выгонишь меня. И все поверят.

— Тогда… Разбей мою фарфоровую статуэтку балерины.

— Ты с ума сошла! Это же произведение искусства!

— Произведение искусства менее ценно, чем жизнь любимого мальчика, — вздохнула Доменика.

Моё сердце сжалось. Она готова пожертвовать самым дорогим ради меня.

— Нет. Это не вариант. Так я вызову ещё больше подозрений. Поэтому уйду сам, якобы добровольно.

В итоге мы сошлись на следующем: Доменика в присутствии Катарины громко признаётся мне в любви, а я «в ужасе» сбегаю из дома. Шикарный спектакль, теперь осталось сыграть его по Станиславскому.

Глава 33. Дополнительная репетиция и мнимый скандал

Но теперь представьте себе такую ситуацию: вы проходите онлайн-курсы, читаете какие-то учебники, ходите на воркшопы, и в какой-то момент оказываетесь на заветной позиции; вы смогли убедить других людей в своей годности, оказались среди профессионалов, и теперь вам нужно действовать… и тут руки начинают дрожать, глаза и мысли — метаться: вы не имеете ни малейшего представления, что именно делать — из-за нехватки опыта. Иными словами, вы — выскочка, и вы это поняли.

Владислав Радюк, «Хабрахабр»

После обеда я отправился в театр «Della Valle» на репетицию, но перед этим заглянул в гостиницу и снял там самый дешёвый номер на три недели, благо, денег пока хватало: кое-что я заработал на проектировании сценических машин, кое-что — за уроки математики, которые по рекомендации маэстро Альджебри я с прошлой недели проводил частным образом для мальчишек из нашей футбольной команды. В театре же меня ждал приятный сюрприз.

«Старики» весьма любезно поприветствовали меня и вскользь сообщили, что от меня требуется. Требовалось вот что: на следующую репетицию принести им бутылку вина и фруктов на закуску. По негласной, придуманной этими Primi традиции, каждый новенький обязан был проставляться в первые дни театральных репетиций. Надо сказать, меня это даже обрадовало, хоть и придётся потратить деньги, но зато никакого унижения от новых коллег.

Унижение последовало от маэстро Сальтарелли, хореографа, считавшего, что я всё ещё не соответствую нужному образу, и костюмера, плешивого старикашки, который ему поддакивал. Они задержали меня после репетиции и, видимо, решили отыграться по полной.

Для начала они заставили меня надеть какое-то старое пыльное платье с кринолином грязно-розового цвета, которое нашли в сундуке, утверждая, что это поможет мне проникнуться образом героини.

Ух, маэстро Кассини, какая же муха вас укусила? Вот что тебе пришло в голову, Доменика? Зачем такое издевательство над человеком, который, по твоим же словам, тебе дорог? Неужели ты не понимаешь, насколько безнадёжно провальной является твоя идея с моим дебютом в женской роли?

Я испытывал смешанные чувства: с одной стороны я был благодарен своей прекрасной Музе за столь активное продвижение «великого меня» в оперной карьере, но с другой… Мужская гордость не позволяла поставить себя в полное подчинение женщине, а покомандовать-то Доменика совсем не прочь. Как-то раз был такой разговор:

— Алессандро! Что за свистящий звук? Я сейчас проткну тебя смычком!

— О’кей, но кровь и кишки тоже ты будешь прибирать.

— Фу, Алессандро!

Конфликты во время занятий вокалом возникали на пустом месте, когда типичная скорпионская напористость с её стороны схлёстывалась с сопротивлением, вредностью и непослушанием с моей, которые, однако, вскоре сводились к нулю обезоруживающим невинным взглядом маленькой хрупкой девочки. Тогда только наступал мир и гармония. Но ничего. Вот стану оперным Primo Uomo, построю своей возлюбленной дворец с бассейном, вот тогда-то первую скрипку буду играть я.

Наблюдая за коллегами по спектаклю, я ещё раз убедился, насколько отличаюсь от остальных «виртуозов». Я казался себе просто наивным инфантильным лопухом по сравнению с этими поистине вокальными роботами, закалёнными жизнью, как сталь, и на редкость циничными. Причём, это касалось даже пятнадцатилетних мальчишек, только что выпорхнувших из неаполитанской клетки, не говоря уже о монстрах вроде Диаманте. По-другому и не выжить в театре, где каждый стремится стать Primo. Это как реалити-шоу про выживание на острове, только здесь всё по-настоящему. Я же в очередной раз убедился в том, что эта игра не для меня. Простой, как число «два», не способный к манипуляции и вообще не разбирающийся в людях, я с большой вероятностью бы вылетел с первой же репетиции, если бы не поддержка и заступничество обоих композиторов.

Но главное моё отличие от театральных «виртуозов» заключалось в другом. Это были люди, совершенно лишенные гендерной самоидентификации. Им с раннего детства внушали, что они третий пол, созданный для услаждения ушей (и не только) представителей знати. Им было всё равно, кого играть — мужчину или женщину. Меня с детства не готовили к карьере «виртуоза», не промывали мозг различного рода идеологией, сам же я с раннего детства считал себя мужчиной. Операция сломала мне жизнь, но отнюдь не «внутренний стержень», я остался тем, кем был: мальчиком, мечтающим стать супергероем. И я им стану. Пусть для этого придётся пройти с десяток сложных уровней!

Приняв как неизбежное свой грядущий дебют в женской роли, я решил интерпретировать эту роль как персонажа из онлайн-игры, которого необходимо прокачать до нужного уровня. Ведь играют же девушки за мужских персонажей в стрелялках? Что ж, представим, что спектакль — такая же игра, запрограммированная либреттистом и композитором.

Переодеваться остался прямо на сцене, за деревянной декорацией на колёсиках, изображающей стену дворца, которую сегодня как раз выкатили на сцену, чтобы проверить, как она смотрится.

— Позвольте вам помочь, синьор Фосфоринелли, — предложил костюмер.

— Спасибо, я сам, — холодно ответил я и втащил ненавистное платье за импровизированную ширму.

Сняв с себя кафтан с камзолом, я влез в эту розовую дрянь и, ругая про себя на чём свет стоит всех подряд, попытался зашнуровать её на спине.

Однако программа «Я сам» вскоре «вылетела» с исключением «Невозможно установить соединение правой части платья с левой. Обратитесь к системному администратору». Пришлось звать на помощь надоедливого старикашку.

Конечно же, ему сразу бросилась в глаза моя невообразимая татуировка, чёрными линиями видневшаяся из глубокого прямоугольного выреза, открывавшего плечи и доходившего чуть ли не до середины рёбер, обнажая сморщенные от холода, как прошлогодняя сушёная брусника, соски. Что и говорить, платье оказалось мне великовато, не иначе, шили его лет десять назад для громадного Консолоне!

Уместно будет наконец-то сказать, с чем связан мой столь низкий для «виртуоза» рост — всего метр шестьдесят шесть, стандартный рост для мужчины восемнадцатого века, в то время как большинство таких, как я, были под два метра. Доменика, будучи одного со мной роста, казалась чуть выше из-за туфель на высоком каблуке и толстой подошве, что делало её просто греческой богиней по сравнению с женщинами того времени, для которых нормой был метр сорок. Но причиной в её случае являлся именно тот факт, что Кассини — дитя двадцатого века. Насколько я понял из её рассказов, её настоящие родители были достаточно высокими. Что касается меня, то буду честен. В возрасте четырнадцати лет я в тайне от родителей стащил у приятеля-тяжелоатлета пару ампул пропионата тестостерона, надеясь всё-таки стать хоть немного похожим на взрослого парня. Увы. Результатом подобного вмешательства стала лишь необратимая блокировка гормона роста. Даже всемогущая GABA не помогла. Я так и остался при своём тогдашнем росте, голосе и внешности. И теперь уже ничего не попишешь.

— Что за ужас нарисован у вас на плече, синьор! Срочно сотрите!

— Это невозможно, — честно ответил я. — Разве что попросить цирюльника содрать вместе с кожей. У вас здесь такое должны практиковать.

— Раз нельзя стереть, закрасим! — с этими словами старик взял огромную кисточку и коробку с пудрой, обильно замазав белым мне лицо, плечи и грудь.

— Вы не больны, синьор? — вдруг задал мне вопрос костюмер.

— Почему я должен быть больным? Выгляжу плохо?

— Осмелюсь заметить, да. Я многих «виртуозов» одевал, и все они обладали приятными формами…

— Приятные формы только у женщин. В случае «виртуозов» это просто лишний жир, как следствие неправильного питания и отсутствия физических нагрузок, — возразил я.

Костюмер провозился с застёжками и шнуровкой минут десять, всё время норовя коснуться ледяными шершавыми пальцами голой спины и плеч, от чего, вместе с тяжелым запахом чеснока, исходившего от этого уважаемого синьора, меня буквально выворачивало наизнанку.

Платье весило килограммов, наверное, пять, а ткань была жёсткой и колючей.

— Нет, я не смогу в таком петь, — в отчаянии воскликнул я. — Это экземпляр из камеры пыток?

— Что вы, синьор! Нет конечно. Платье Филомелы ещё не готово, а отрепетировать надо заранее, чтобы вы чувствовали себя комфортно.

Костюмы должны были быть готовы на следующей неделе, и я заранее предвкушал весь ужас предстоящего переодевания.

— Я в любом случае не буду чувствовать себя комфортно в женском платье! — огрызнулся я. — А это ещё и колется! Уже всю спину себе расцарапал!

— Не переживайте, это временное неудобство. Тем более, под платьем будет ещё рубашка с корсетом и десять нижних юбок.

— Испанских сапог, надеюсь, не будет? — съязвил я.

— Нет, синьор. А вот панталоны нужно будет сня… — заикнулся было костюмер, но я посмотрел на него волком, и дедуля, видимо, решил не связываться с диким варваром.

— Не могли бы вы снять парик, синьор Фосфоринелли? Мне нужно знать, какого цвета у вас волосы, и можно ли их использовать в образе.

— Пожалуйста, — усмехнулся я и стянул с головы эту замшелую копну белых и жёстких, как на смычке, волос.

Надо сказать, костюмер был немного шокирован моей причёской а-ля туалетный ёршик. Волосы отросли и стояли дыбом, а фосфоринская прядь лезла в ухо.

— О, небо! Кто вас так, синьор? Цирюльнику дать по рукам плёткой!

— За что? По-моему, нормальная причёска.

— Нет-нет! Это же издевательство над природой «виртуоза», у вас ведь такие роскошные волосы!

— А заставлять надевать платье и петь женскую партию — не издевательство над природой «виртуоза»? — возмутился я. — Что мне делать с моими волосами, я решу как-нибудь без вас, синьор!

— Что ж вы так переживаете, мальчик мой? Поседеете раньше времени. И так уже целая седая прядь появилась.

— У нас в роду мужчины рано седеют. А белая прядь передаётся из поколения в поколение.

— Потрясающе! Я видел за всю свою жизнь только одного человека с такой же «изюминкой», как у вас.

— Кто же это был? — поинтересовался я, смутно догадываясь, о ком могла идти речь.

— Юноша, похожий на вас. Как сейчас помню, два года назад я был в Венеции, меня взял с собой синьор Диаманте, дабы я помог ему с костюмом… Так о чём я говорил?

Видимо, у костюмера склероз, подумал я, но вслух сказал:

— О парне с белой прядью.

— Ах, да, я видел его в центральной ложе, там, где сидит знать.

— Что ж, простое совпадение, — равнодушно ответил я, но на самом деле меня взволновали его слова.

Костюмер, пребывающий до сих пор в ужасе, нахлобучил на меня белый парик с завитками, а сверху — дурацкую диадему. После чего принёс зеркало, дабы я сам смог оценить свой сценический образ. О, с каким же трудом я подавил жуткий истерический смех, когда увидел это нечто. «Да я прямо принцесса Бубльгум*», содрогался я от хохота, но вслух ничего не сказал. Ну, а что, Боннибэлл даже чем-то напоминает меня: совмещает науку и музыку. Надо будет предложить Доменике написать оперу по мотивам моего любимого мультика*.

Поставили, что называется, винду на макбук! Я почувствовал себя просто аллегорией нелепости и идиотизма. Тощий, жилистый, костлявый парень в розовом женском платье с кринолином. Потрясающе. Осталось только напиться, и будет сцена, как в рекламе из детства:

— Ты кто?!

— Я? Белый орёл!

Наконец я, как «бабка на чайник», вылез на сцену, вероятно, вызвав своим видом у хореографа культурный шок, поскольку тот переменился в лице не в лучшую сторону, но ничего не сказал.

Дальнейшие два часа Сальтарелли безуспешно пытался объяснить, какие движения необходимы для моей роли. Казалось, что задача невыполнима, если бы я вовремя не вспомнил то, что могло бы мне помочь.

«Спокойно, Санёк, включай дополненную реальность!» — думал я, сканируя взглядом движения хореографа. По сути, все сценические движения состояли из элементарных перемещений.

«Так, правую руку вправо и на десять сантиметров наверх, левую руку вверх и повернуть на шестьдесят градусов», — командовал я сам себе, представляя себя вездесущим исполнителем-черепашкой из школьного курса информатики. Надо сказать, я успел записать за хореографом движения и теперь лишь воспроизводил их по зафиксированной схеме.

В памяти неожиданно всплыли аналоги из курса общей физики. Так я представил, что моя рука — это радиус-вектор точки в сферической системе координат, а я управляю этой точкой, меняя её положение, оба угла — вокруг оси и вверх, а также скорость и ускорение, следя за тем, чтобы последнее было постоянным, то есть без рывков.

— Плавнее, синьор, не так резко! — командовал хореограф.

Плавнее? Что ж, я, кажется, знаю, с чем теперь сравнивать сценические движения для пантомимы. Вспомнив курс численных методов, я представил, что мне нужно рукой провести линию через воображаемые точки в пространстве. И вместо кусочно-линейной интерполяции использовать для гладкого соединения точек полином, например, Лагранжа.

Но всё равно мои движения по их мнению не соответствовали стандарту, и я вынужден был провести более трёх часов за репетицией.

Вспомнился мой старый добрый университет и ставшие традиционными дополнительные часы якобы самостоятельной работы в аудитории.

Так получилось, что лекции по теории графов были поставлены у нас первой парой, а преподаватель читал свой предмет столь монотонным и тихим голосом, что студенты прозвали его дед Морфей. Меня не раз вырубало на парах этого повелителя сна, как следствие, первую контрольную по предмету я с грохотом провалил и вынужден был остаться после пары на дополнительные часы.

Это был второй курс, насколько я смутно помню. Смутно, потому что на тот момент опять поссорился с родителями и жил в северной части города у деда Гриши в каморке, где мы пили водку по вечерам, пропивая его пенсию и мою жалкую стипендию, которой я вскоре и вовсе лишился.

Но к утру я, тем не менее, просыхал и плёлся в университет за новой порцией троек.

Помню один неприятный эпизод. Когда у нас с дедом не осталось денег, я рискнул позвонить маме и попросить пару тысяч до следующей недели. Мама приехала, отругав меня и своего отца, прибрав совершенно замусоренную квартиру, а вместо денег оставив мешок картошки и ещё каких-то овощей (дед ударился в вегетарианство ещё в девяностые и меня приучил). Таким образом мы остались без «топлива» на всю неделю. Вскоре родители всё-таки забрали меня домой, сочтя, что безопасность в данном случае важнее свободы.

К слову, в тот же год зимой я, кажется, здорово ушибся, когда пошёл встречать младшую сестру и её друга с концерта какой-то модной рок- или поп-группы. Я еле стоял на ногах, но в итоге всё-таки упал, и подросткам пришлось тащить меня под руки в травмпункт.

Впервые за несколько лет мне стало неожиданно стыдно за этот поступок. Что, если у сестры из-за меня произошёл конфликт с тем парнем, который ей вроде бы нравился? Может он перестал с ней дружить из-за вредного старшего брата-пьяницы?!

Последующие два часа Сальтарелли промывал мне мозг сомнительной идеологией:

— Артист обязан полностью перевоплощаться в того героя, роль которого он исполняет! — активно жестикулируя, вопил хореограф. — Вы не просто должны изображать женщину, но почувствовать себя женщиной. Это ведь не так сложно, с учётом вашей особенности…

— Прошу меня извинить, но я не согласен, — я старался быть хладнокровным и еле сдерживался, чтобы не скрипнуть зубами от злости. — Театр это красивая иллюзия, в которую должен верить зритель, но не актёр! Что будет, если я буду играть Ромео и каждый раз чувствовать, как герой умирает? Что от меня останется? Но главное не это. Можно сколь угодно глубоко входить в образ, болеть и мучиться вместе с персонажем, а из зала крикнут: «Не верю!».

Несмотря на то, что начал я довольно спокойным тоном, к концу монолога меня всё-таки сорвало на крик. Видимо, моя гневная речь произвела впечатление на постановщика, поскольку у последнего загорелись глаза.

— Это было великолепно! Сколько эмоций! Синьор Фосфоринелли, вот это то, что нам нужно для вашей роли во втором действии. Запомните это состояние.

— Да пожалуйста, мне не сложно. Сказали бы сразу, что нужны эмоции, я бы не ломал голову.

— Нужно ещё раз отрепетировать патетическую сцену с пантомимой. Синьор Фосфоринелли, вы знаете какие-либо стихи, в которых страсть достигает своего пика?

— Да, конечно, — ответил я, вспоминая, что бы это могло быть.

Неожиданно вспомнились стихи Маяковского, которые я частенько почитывал в юные годы и которые идеально соответствовали моему теперешнему настроению. Вот их-то я и зачитаю.

— Вы не против, если я буду читать по-русски?

— Читайте на любом языке, ведь главное не слова, а создание образа.

Я вышел на середину сцены, наступив пару раз на проклятую юбку, в которой я путался, и поставленным высоким голосом начал вещать:

— В скверах, где харкает туберкулёз…

Хореограф и костюмер восторженно слушали непонятные и незнакомые им стихи с матерными словами, которые я не стеснялся употреблять на репетиции, зная, что никто не поймёт.

Вскоре я вошёл во вкус и ещё более громко и агрессивно продолжил своё выступление:

— Вам! Проживающим за оргией оргию! Имеющим ванную и тёплый клозет!..

Закончил я свою гневную тираду следующим, воззрившись в центральную ложу и, указывая рукой на воображаемого зрителя, провозгласил:

— Эй, небо! Снимите шляпу! Я иду!

— Браво! Брависсимо, синьор Фосфоринелли! — воскликнул маэстро Альджебри, неожиданно возникший в той же самой ложе с фонарём в руке.

— Маэстро?! — у меня от удивления глаза на лоб полезли.

Стало жутко стыдно представать в таком виде пред светлые очи дальнего предка своей возлюбленной. На что я был похож в тот момент, оставалось лишь догадываться.

В голове возникла нелепая картина: костлявая девица-анорексичка с татуировкой и манерами неотесанного мужика в потрёпанном платье с дурацким кринолином декламирует стихи «певца мировой революции». Хоть бы композитору в голову не пришло запомнить и перевести, иначе меня ждут большие неприятности.

— Не удивляйтесь, Алессандро. Я попросил уважаемого синьора Сальтарелли порепетировать с вами дополнительно. И решил проследить, каковы ваши успехи в искусстве изменения положения тела в пространстве, — усмехнулся композитор-математик, в очередной раз невероятно порадовавший меня своим научно-техническим подходом к делу.

Домой я пришёл совсем разбитый и сразу рухнул в кресло, почти забыв про запланированный скандал.

Но только я с наслаждением бросил свои больные кости в мягкие объятия кресла, как в дверях гостиной появилась Доменика в зелёном бархатном халате.

— Салют, маэстро, — с усмешкой поприветствовал я её. — У меня радостная новость. Я сегодня дебютировал в роли принцессы Жвачки и даже победил злодея Риккардио, освободив Снежного Короля.

— Что за бред? Жевательная резинка это же жуткая дрянь, которую нельзя есть принцессам! Так отец говорил. А ты… Ты перегрелся на мартовском солнце, не иначе! — возмутилась моя суровая Музища.

— Конечно, я же «зайтовский марц», как изволили выразиться ваше величество, — продолжал издеваться я.

— За что ты так со мной, любимый? — её слова ранили меня в самое сердце. Действительно, за что?

— Извини. Накипело, — угрюмо пробурчал я.

— Я вижу, ты задержался. Но не переживай, поначалу всегда трудно.

Да, сразу видно, что ты никогда не работала в театре, подумал я. Но ничего не сказал.

— Когда планируешь грандиозное шоу со скандалом?

— Увы, прямо сейчас, любимый, — с грустью сообщила Доменика, и я сразу понял, в чём дело, увидев, как донна Катарина спускается по лестнице, и решил действовать.

— Нет, Доменико! Я не могу! — я картинно схватился за голову. — Это переходит все границы!

— Прости, Алессандро, — со страдальческим видом ответила Доменика. — Но ты должен знать. Я люблю тебя больше жизни! Я не могу без тебя!

— А я не могу переступить свои принципы! Я ради них отказался от карьеры в Капелле и готов отказаться от любви!

— Ты не любишь меня? Да? — уже со слезами на глазах воскликнула Доменика.

— Люблю, но как брата! Ведь ты такой же мужчина, как я. Понимаешь, Доменико? — я вскочил с кресла, собираясь уйти.

— Не понимаю! — с этими словами Доменика опустилась на колени и схватила меня за руку. — О, Алессандро! Я… Хочу тебя!

— Не смеши меня, поющий лис. Эти слова бессмысленны. Твоя плоть не может испытывать желание, поскольку лишена этой возможности. Да и как ты себе это представляешь?

— Ах, Алессандро, ну почему ты такой глупый? Я хочу почувствовать тебя!

О, небо! Ведь я был абсолютно уверен в искренности её слов! Как же мне хотелось прямо сейчас обнять её, сжимать в нежных объятиях, а затем сделать то, чего хотели мы оба. Но я сдержался, ибо в противном случае наш план бы провалился на месте.

— Нет! Это ужасно! Ты спятил, брат? Да я лучше в монастырь уйду, чем буду с парнем!

— Но, Алессандро! — искренне изображая рыдания, воскликнула Доменика.

— Я всё сказал. Пока!

Надо сказать, я успел хлопнуть дверью, не дожидаясь, пока донна Катарина успеет что-либо сказать. Тем лучше. Не будет неприятных разговоров.

Итак, оставив Доменике записку с адресом, я благополучно съехал в местную гостиницу, где планировал жить до самой премьеры. Что будет дальше — посмотрим.

Комментарий к Глава 33. Дополнительная репетиция и мнимый скандал Принцесса Бубльгум (Жвачка, Боннибэлл); Риккардио; Снежный Король – персонажи из м/ф “Время приключений”

Глава 34. Катарсис и покаяние

Внимание! Насколько известно, богослужения в Колизее не проводились до 1740 года.

Так что это авторский ляп.

В самом конце Великого поста «виртуозы» Сикстинской Капеллы участвовали в скорбном, заупокойном богослужении, проводившемся в Колизее и посвящённом памяти невинных жертв гладиаторских боёв. Вход был свободным для всех молящихся, поэтому я беспрепятственно мог посетить этот памятник античной архитектуры, который в моё время являлся музеем.

Развалины амфитеатра Флавиев, казавшиеся белоснежными из-за палящего весеннего солнца, не произвели на меня того грандиозно-ужасающего впечатления, в отличие от крошечного и бездарно спроектированного храма Пифии, который до сих пор внушал мне необъяснимый страх. Песчаный ветер, буйствовавший за пределами Колизея, свистел, как миллионы североамериканских сусликов — сипло, но мощно.

Одетые в белые одеяния хористы выстроились на верхних ярусах амфитеатра, простой народ же толпился на нижних, окружавших заросший сорняками ров. К последним теперь относился и я, с грустью и тоской вспоминая свои золотые дни в хоре Капеллы. О, как же мне хотелось оказаться вновь с ними, взойти на верхний ярус и слиться с этим чистейшим потоком — голосом и душой — в одно невероятно прекрасное песнопение, мощным сигналом уходящее прямо в небеса:

Miserere mei, Deus: secundum magnam misericordiam tuam…*

Внезапно в памяти возник один эпизод из моей старой жизни, когда я, наверное единственный раз за несколько лет, случайно зашёл в Казанский собор во время литургии.

На часах было около десяти тридцати, в полумраке горели сотни свечей, но не таких, как в Сикстинской Капелле. Более тёплым и родным был этот свет. Воцарилась таинственная тишина, и хор начал петь херувимскую песнь Бахметьева. Тихие, неприметные секунды проникали в душу, словно поток магнитного поля, и не оставляли равнодушными никого. Что-то ёкнуло в моём чёрством, каменном сердце. Я не смог сдержать слёз и, как подстреленный олень, пал на колени: во мне впервые загорелся огонь раскаяния за свои поступки.

С пола меня подняла очень строгая бабушка в синем платке, наверное, одна из тех, что так раздражают посетителей. Но знали бы вы, каким бальзамом на мою душу пролились её слова…

— Бедный ты мой ребёнок, наверное двоек наполучал. Ничего, двойки — это тоже испытание. И ты его преодолеешь.

— Спасибо. Хотел бы я так думать, матушка, — с болью в голосе ответил я.

Мне было лет восемнадцать, и я после того случая даже попытался исправиться и наладить отношения с близкими. Но никто не пошёл навстречу. В итоге я впал в отчаяние, а едва зажёгшийся в сердце огонь постепенно погас и вновь загорелся только сейчас, в восемнадцатом веке, во время богослужения в амфитеатре.

Находясь на нижнем ярусе и не имея возможности примкнуть к этому ангельскому хору, я невольно сравнил себя с Адамом, изгнанным из рая за свои грехи. Я это понял только сейчас. Не кардинал Фраголини лишил меня доступа в Капеллу за нежелание менять конфессию, но сам Господь, за мою чёрствость и вредность, проявлявшуюся по любому поводу. Скольких людей я довёл до слёз? Скольким испортил жизнь, обижаясь на весь мир из-за своих проблем?

Кто дразнил сестёр за девчачьи разговоры и рисовал усы с клоунским носом на всех плакатах с их любимыми поп-звёздами? Кто пьяным вламывался к ним в комнату и читал матерные стихи? Кто намазал горчицей и кетчупом коржи в свадебном торте для Оли и Алтти? Кто того же Алтти спаивал, в конце-концов? Ведь у парня непереносимость спирта! И после этого я ещё смею в чём-то обвинять беднягу Ратти? Да ведь я ничем не лучше его. Пожалуй, даже хуже.

Зачем я в открытую хамил пожилым хореографу и костюмеру? Что они такого сделали, что я всю неделю над ними издевался? Вёл себя, как старый заносчивый «виртуоз», которому все должны, потому что он кастрат! Нет, товарищ Фосфорин. Это ты всем обязан и должен. Особенно Доменике, которая по доброте своей подобрала и приютила нищего бродягу, потратив столько сил, нервов и времени на трёхчасовые уроки вокала и, наконец, почти что за руку втащив меня на оперную сцену. Какой ценой она этого добилась — навсегда останется за кадром. Я более не желаю никого осуждать.

Вспомнил свою старую добрую IT-фирму, тимлида, которому тоже хамил, несмотря на его возраст и учёную степень. Вспомнил коллег, которых в открытую игнорировал и презирал, через раз здороваясь и не отвечая на предложения «попить чайку» вместе. В итоге меня перестали звать на чаепития. Но моё воображение тотчас нарисовало мне странную схему. Мне казалось, что коллеги собираются в столовой и обсуждают меня, сплетничают на тему моего голоса и внешности, приписывая мне девчачьи увлечения и нетрадиционную ориентацию, а может быть, даже отпускают неуместные шуточки про больницу и операцию?.. Узнав, что мой сосед по open-space слева от меня является геем, я потребовал у тимлида, чтобы меня пересадили через два стола от него. Я его боялся, не здоровался за руку, а в туалет ходил с перцовым баллончиком на всякий случай. Хотя Лёха сидел молча, работал и никого не трогал.

На деле же до меня наконец дошло, что все эти предположения были на пустом месте, это были домыслы законченного параноика. Нет, Санёк. Так нельзя. Ты проигрался до минус сто-пятисотого уровня и не осознаёшь, что завяз в болоте. И если тот же Адам, первый человек, был повержен в трясину греха благодаря женщине, то в моём случае всё с точностью до наоборот. И я благодарил Бога за то, что наконец нашёлся человек, который усиленно и самоотверженно вытаскивает меня из этого болота. Моя Доменика. Моё воскресение и возрождение.

Все эти мысли не покидали мой ум на протяжении почти всего богослужения, когда я слышал прекрасные, недосягаемые голоса с верхнего яруса. Но внезапно муки раскаяния были словно сняты обезболивающими таблетками. Я услышал голос, по которому так истосковался за все эти дни.

Lauda Jerusalem Dominum, lauda Deum tuum Sion…*

Тёплое, мягкое контральто, словно луч солнца, который прошёл сквозь ледяное пронзительное пение-плач «виртуозов», смягчая сердечную боль и даруя надежду на утешение. Так могла петь только женщина, способная к состраданию и сопереживанию, стремящаяся хоть немного облегчить боль от незаживающей раны. Да, несмотря на то, что «виртуозом» из нас двоих был я, она понимала «виртуозов» гораздо лучше, прожив с ними почти двадцать пять лет и проникнувшись этой болью и отчаянием.

После богослужения я остался у входа в амфитеатр, ожидая, когда бывшие коллеги спустятся с третьего яруса. Как же я соскучился по вам, ребята!

Вскоре моё ожидание стало невыносимым в прямом смысле. К середине дня северный ветер усилился, стремясь унести меня куда-нибудь подальше, в Неаполь, а песок слепил глаза. Поэтому неудивительно, что я так и прошляпил почти всех своих коллег, у которых, видимо, тоже распознаватель изображений временно отключился.

— Идём скорее отсюда, Алессандро! — услышал я резкий высокий голос, по которому узнал Стефано Альджебри. Как я позже выяснил, сопранист сумел разглядеть меня благодаря тому, что надел отцовское пенсне, и стекло препятствовало попаданию песка в глаза.

— Зачем ты надел очки? — первое, что спросил я, когда мы вдвоём покинули это песчаное царство.

— Никколо сказал, что я выгляжу несерьёзно. От этого и все проблемы в отношениях с девушками. Они думают, что я юный дурак и не воспринимают как математика в десятом колене.

— Глупости сказал Никколо. Надо не очками брать, а взглядом. Ты на них смотришь снизу вверх, будучи на полметра выше. А надо наоборот.

— Не понял. Что значит «снизу вверх»?

— Неуверенно. Я знаю, о чём говорю, ибо сам зачастую сдаю позиции.

— Как можно быть уверенным в успехе, если ты… — Стефано не договорил, но я его понял.

— Как сказал один мой знакомый инженер: «Если нет инструмента, нужного тебе в работе, значит нужно его создать». Ты, должно быть, не знаешь, что такое «виртуализация». Так я тебе объясню. Это создание представления чего-либо вместо физической реализации. То есть, ты просто додумываешь себе нужные качества, убеждаешь себя, что они реальны, и, исходя из этого, действуешь.

— Что-то слишком сложно, — после небольшой паузы ответил Стефано. — Мой разум до сих пор не остыл после той задачи о струне. Я, кстати, её решил, но отец сказал, что неправильно.

— Покажешь результат? — вырвалось у меня, так как я безумно хотел посмотреть на альтернативное решение, полученное независимо от Эйлера и Даламбера.

— Нет. Нельзя, — покачал головой Стефано. — Задача считается нерешённой, результаты никому не показываются по правилам математического общества.

— Думаешь, у меня хватит ума украсть твоё решение? — обиделся я.

— Не думаю. Но правила есть правила, — гнул свою линию сопранист. — Алессандро, могу я задать тебе один вопрос?

— Да, конечно. По математике? — уточнил я.

— Нет. Хотя отношения тоже подчиняются математическим законам, недоступным пониманию человека.

— Так что ты хотел узнать?

— Из-за чего вы поссорились с Доменико? — вдруг спросил любопытный во всех отношениях сопранист-математик.

Вот так вопрос, подумал я. Оказывается, слухи о нашем якобы разрыве вышли за пределы дома Кассини и проникли в Капеллу.

— Кто тебе об этом сказал? — настороженно поинтересовался я.

— Так Доменико сам сказал, — как всегда простодушно ответил Стефано. — Пришёл на прошлой неделе на хор и давай вздыхать о потерянном счастье, сравнивая себя с Орфеем, потерявшим Эвридику.

Да уж, Орфей, усмехнулся я. Интересно, какова её версия, которую мне нужно было узнать, чтобы потом не было несовместимости «двух веток при слиянии».

— Извини, Стефано, но это личное, — всё-таки ответил я. — И не все поймут.

— Почему же? Разве я не друг тебе? Разве не делился сокровенным с тобой? — на этот раз обиделся уже Стефано.

— Прости, не хотел тебя обидеть. Но я не люблю обсуждать конфликты.

— Но, может быть, я смогу вам помочь? — искренне предложил свою помощь «семейного психолога» Стефано.

Бедняга, опять тебя водят за нос два закоренелых афериста, не мог же я ему сказать, что от этой ссоры зависит моя жизнь и безопасность!

— Ты здесь не поможешь. Всё гораздо серьёзнее, — картинно вздохнул я.

— Тебе не кажется, Алессандро, что ты поступаешь жестоко по отношению к нему? Ведь он искренне любит тебя: партию Филомелы за неделю переписал с учётом твоих наиболее «сильных» нот и переходов между ними.

Да уж, за Филомелу отдельное «спасибо», вновь усмехнулся я. Редкостная фурия получилась, благодаря мне и Маяковскому, на эмоциях из стихотворений которого я и построил её образ, не соответствующий задуманному.

Ну, а что поделать бедной девушке, к которой воспылал нечестивой страстью муж её же родной сестры? Как тут не быть стервой, когда такое отношение? Естественно, девушка боролась за свои интересы до последнего. В моей выдуманной версии Филомела втайне посвятила себя Минерве и общалась с ней в оливковой роще. А тут приходит какой-то нечёсаный хмырь и заявляет на неё свои права. Сестра тоже с большим приветом. Убила собственного сына и зажарила на обед мужу-варвару. После этого олимпийцы схватились за голову и превратили всю семейку в птиц: Прокну в соловья, Терео — в удода, а Филомелу — в ласточку.

Вспоминая очередную репетицию, где получил подзатыльник от Консолоне, с которым мы больше двух недель репетировали дуэт фракийского царя и афинской принцессы:

— Фосфоринелли, вы переигрываете! Так петь нельзя! Филомела девушка и должна быть мягкой и податливой. А у вас она агрессивна, словно царица амазонок!

— Конечно агрессивна, — огрызнулся я в ответ оперному Primo. — У неё мигрень, критические дни и пэ-эм-эс, — применил я к месту и не к месту знания, почерпнутые у сестёр в юности. — И ещё она ноготь сломала о струну лиры!

Консолоне не стал разбираться в незнакомых терминах, применив «метод грубой силы» и влепив мне затрещину. На том дуэт и закончился.

— Что тебе сказал Доменико? — наконец, спросил я. — Он ведь любит преувеличивать, но я хочу знать его точку зрения.

— Ничего особенного. Сказал, что ты отверг его признания в любви и ушёл. Скажи, какая муха тебя укусила?

— Такая, что всему есть предел, — обобщённо ответил я.

— Не скажи, — хитро усмехнулся Стефано. — Если знаменатель в дробной функции равен нулю, а числитель стремится к бесконечности, то предела не существует.

— Думаешь, это наш случай? — усмехнулся я. — Пойми, я ведь люблю своего маэстро. И я не понимаю, чего он хочет от меня. Ты ведь сам говорил, что я не смогу доставить ему удовольствие. Да я и не знаю, каким образом!

— Я готов тебе рассказать. На тот момент я не хотел травмировать твою чувствительную девственную психику такими вещами.

Опять я обманываю тебя, Стефано. Ведь я прекрасно знал, каким образом могу доставить удовольствие женщине. Другой вопрос, готова ли она к подобным ласкам от недостойного «виртуоза».

— Не знаю и знать не хочу, Стефано. С меня довольно. «Виртуозы» умирают в одиночестве, ты это знаешь.

— Нет, я не согласен! — воскликнул сопранист. — Сам не останусь один и тебе не позволю.

— Однако мне пора на репетицию, — вспомнил я. — Пойду репетировать с великим синьором Консолоне.

— Что?! Консолоне? — Стефано схватился за голову. — Да это же чудовище! Отец до последнего не хотел приглашать его, но, видимо, никто больше не согласился за такие деньги.

— Чем так ужасен Консолоне? — наигранно удивился я, на самом деле прекрасно зная его садистские наклонности.

— Ведёт себя, как разбойник, издевается над певцами, бьёт хористов. Консолоне выгнали из нескольких театров за дурные наклонности и почти не приглашают на постановки. Хуже него только синьор Диаманте, который ещё и периодически напивается перед спектаклем. Уже три премьеры сорвал, негодяй!

— Он поёт у нас Юпитера, — добавил я.

— О, небо, Алессандро! Повезло же тебе с коллегами!

— Ничего, выживем. Тем более, я с этого дня решил замечать в людях только хорошее. Вот я уверен, что эти двое тоже неплохие ребята, просто заигравшиеся в злодеев.

Дойдя до Пантеона, мы разошлись: Стефано отправился домой, а я в гостиницу. О, как же мне не хватало тебя, Доменика! Я это понял только в тот момент, когда сбежал с мнимым скандалом из дома Кассини. Теперь же, в этой унылой каморке, я просто выл ночами на луну, как выкинутый на улицу пёс, а моё сердце устремлялось к твоему дому, где ты, возможно, также тосковала и по мне.

Отогнав грустные мысли о вынужденной разлуке, перекусив коркой хлеба и стаканом воды с каплей вина я, будто на каторгу, поплёлся на репетицию, где битый час выслушивал замечания от обоих Primi, хореографа и композитора. Всё не так. Всё неправильно. А как правильно — сами не могут сказать, поскольку не знают.

Вечером в дверь моей съёмной каморки постучали. Ворча: «Кого принесло на ночь глядя?», я пошёл открывать и буквально «растаял» от радости, увидев на пороге свою прекрасную Музу в зелёном бархатном костюме. Не сдержав своих чувств, я крепко обнял возлюбленную прямо у открытой двери.

— Всё в порядке, любимая? — шёпотом спросил я, запирая на ключ дверь: мало ли кто номер перепутает. — Почему в потёмках бродишь по Риму без сопровождающих? — удивился я.

— Ты не хотел, чтобы я пришла? — тихо спросила Доменика, присаживаясь в кресло рядом с кроватью.

— Что ты! Как ты могла такое подумать! — возмутился я. — Но разве я не беспокоюсь за тебя?

— Спасибо, что беспокоишься. Но я пришла не только потому, что соскучилась по тебе, — как-то странно улыбнулась Доменика. — Можешь объяснить, с чем связано столь ужасное поведение на репетициях? На тебя маэстро жаловался, говорил, что ты достал своими капризами его, хореографа и костюмера, не говоря уже об остальных певцах. Тебе будет легче, если спектакль провалится?

— Доменика, мне очень жаль, что так получилось. И я вовсе не хотел ничего срывать. Да, я вёл себя по-свински по отношению к старикам, и я это уже понял. А ещё я хотел бы извиниться перед тобой.

— Передо мной? Но за что?

— За то, что плохо себя вёл на уроках и обижал, да много за что! Мне стыдно, любимая. Я был неправ.

— Неужели на тебя так подействовала разлука? — удивилась Доменика.

— Возможно. Ты даже не представляешь, до какой степени я скучал без тебя. Я чуть не умер от тоски.

— Ну, не придумывай. Мы живём всего в паре кварталов друг от друга и можем видеться в любое время.

— В любое время? Разве синьора Кассини не следит за твоими действиями?

— Мама немного успокоилась, когда ты ушёл, и ослабила контроль.

— Понятно. Как там Эдуардо и дядя Густаво? — поинтересовался я. — Ты сказала брату, то есть пра-пра…прадедушке, где меня искать, если что?

— Да, конечно. Дядюшка невероятно расстроился, когда узнал о нашем мнимом разрыве. Долго сокрушался, но я просила его никому не говорить, что между нами что-то было. Эдуардо собирается завтра прийти. У него какой-то вопрос по заданной тобой задаче. Но, естественно, я не сказала ему, что скандал был понарошку. Поэтому жди вопросов.

— Стефано уже допытывался у меня сегодня, почему я не хочу ответить тебе взаимностью, — мрачно усмехнулся я. — Как же мне не хотелось вновь обманывать друга!

— У нас нет выбора, Алессандро. Рано или поздно Стефано обо всём узнает. Когда ты будешь в безопасности.

— Ключевое слово здесь «когда». И наступит ли такое время вообще.

— Так ты мне не сказал, почему пакостил на репетициях вместо того, чтобы работать, — вернулась к больной теме Доменика.

— Буду честен с тобой. Мне тяжело даётся эта Филомела. Особенно пластический номер. Совсем он у меня не выходит.

— Что же ты мне раньше не сказал? — удивилась Доменика. — Я бы показала тебе упражнения на развитие гибкости.

— Какие упражнения? Кто им тебя учил?

— Меня с трёх до шести лет водили на гимнастику, — объяснила синьорина Кассини. — Преподаватель показывала различные движения, а я вместе с другими маленькими девочками их выполняла. Мы занимались на коврике, а также с лентами и обручами. Некоторые упражнения я помню до сих пор и готова научить им тебя.

— Боюсь, что мне они уже не помогут. Я старый, — вновь пошутил я.

— Что я тебе говорила? У «виртуозов» кости не теряют гибкости.

— Ладно, уговорила, — сдался я. Сколько можно вредничать, в самом деле?

Упражнения на коврике мы, конечно, делать не стали, поскольку коврика в каморке не было, лишь холодный каменный пол. Зато Доменика показала мне несколько упражнений на растяжку, наподобие тех, что тренер рекомендовал выполнять перед подходами со штангой, чтобы не порвать мышцы резким поднятием тяжести.

— Знаешь, пантомима не самое страшное в этой роли, — сказал я, когда мы закончили тренировку и отдыхали на кровати. — Полным идиотом я себя почувствовал, когда меня заставили репетировать в дурацком женском платье.

— Ах, Алессандро, — вздохнула Доменика. — Я готова многое отдать за то, чтобы получить возможность выйти на сцену в роскошном платье с кринолином, расшитом жемчугом и золотыми нитками… Двадцать четыре года в мужском костюме, двадцать четыре, Алессандро!

— Да, теперь я понимаю, что ты чувствуешь себя не комфортно в чуждом тебе образе. Но если ты хорошо смотришься в любой роли, то я просто отвратителен в женской.

— Ты в любой роли прекрасен, Алессандро, — улыбнулась Доменика. — Я знаю, что говорю.

— Открой глаза, мне уже все об этом сказали. Только ты считаешь иначе.

— Ты просто сопротивляешься и не хочешь никого слушать. Настоящему артисту должно быть без разницы, кого играть — мужчину или женщину. Он прежде всего создаёт образ, красивую картину, подобно Микеланджело и Рафаэлю. Ты должен полюбить свой образ, свою героиню. Иначе получится безжизненный, холодный камень.

— Не боишься, что с такими настроениями я скоро изменю тебе с Филомелой? — я вновь не смог удержаться от того, чтобы не съязвить.

— Не боюсь. Я лично прослежу за поведением этой скандальной женщины, — в ответ усмехнулась Доменика.

— Отлично. А то ведь она несчастная и одинокая. Поэтому и такая злая.

— Алессандро! — возмутилась Доменика. — Не обижай своего старого маэстро!

— Да ладно. Прости, я пошутил, — шепнул я и вновь нежно обнял её за плечи. — Доменика, я хочу сказать тебе одну вещь, которая пришла мне в голову совсем недавно. Что, если мы тайно обвенчаемся после Пасхи? Никто не узнает, а мы… в общем…

— Увы, Алессандро, — с грустью вздохнула синьорина Кассини. — Прости, что я вынуждена сказать тебе то, что, возможно, причинит тебе боль. Ни один священник в Риме, да и в Италии, не пойдёт против Папы, обвенчав женщину с кастратом.

— То есть, ты в любом случае откажешься от моего предложения? — предположил я.

— Здесь и сейчас — да. Прости.

— Отлично. Значит придётся ждать, пока приедут князья Фосфорины и заберут нас к себе в Питер, — угрюмо усмехнулся я, не обратив однако на эти слова особого внимания.

Поскольку времени было уже много, а остаться со мной в гостинице Доменика отказалась, сославшись на то, что донна Катарина будет волноваться, я решил проводить её до дома, предусмотрительно надвинув на брови шляпу и закутавшись в плащ. Если из окна увидят, пусть думают, что это кто-то из её юных учеников. Проводив любимую до самой калитки дома, я поспешил в гостиницу, где полночи отрабатывал пластическую сцену, которая всё ещё давалась мне с большим трудом.

Комментарий к Глава 34. Катарсис и покаяние 1) Псалом 50

2) Псалом 146-147

Глава 35. Пасха в Риме и воспоминание из будущего

Через пару дней после описанных ранее событий весь христианский мир* отмечал Пасху. По расчётам Стефано Альджебри, в 1726 году Светлый праздник должен был наступить в один и тот же день по календарям «обеих версий», поэтому я мог не только поздравлять, но и принимать поздравления от своих новых друзей.

— Алессандро, ты обязательно должен посетить пасхальную мессу в Сан-Пьетро. Ты должен увидеть, услышать и прочувствовать эту радость — светлого Христова воскресения.

Не знаю, каким образом, но неделю назад Доменике удалось уговорить кардинала Фраголини, чтобы тот предоставил мне ограниченный доступ в Ватикан — без права «подниматься на хоры и мешать певцам». Конечно же, меня это сильно расстроило, но всё-таки — хоть какое-то смягчение необоснованных штрафных санкций.

Надо сказать, как раз неделю назад мне посчастливилось вместе с Эдуардо побывать на праздновании Пальмового Воскресенья на площади перед собором, когда Папа благословлял принесённые жителями Рима пальмовые и оливковые ветви. У некоторых в руках я видел целые букеты и композиции из ветвей и цветов. Эдуардо тоже принёс искусно составленный букет, как я позже узнал — дело рук Доменики. Сама же она в составе хора исполняла торжественное песнопение.

В какой-то момент на меня опять нахлынули воспоминания о том, как меня совсем маленьким бабушка, Тамара Ивановна Франко (Царствие Небесное!), водила в Казанский собор освящать вербу. Вспомнил эти мягкие, как кошачьи лапки, набухшие почки и терпкий аромат, который не спутаешь ни с чем — аромат весны и возрождающейся природы. Вспомнил, как улыбалась моя обычно строгая и даже сердитая бабушка, когда хрустальные капли святой воды попадали на наши ветки. Вспомнил, как тусклый свет из окна карабкался по стенам собора, подсвечивая иконы и лица людей. Вспомнил и… на глаза навернулись слёзы. Возможно из-за того, что соскучился по бабушке, а возможно потому, что душа моя вновь устремилась на Родину.

Теперь же я, также в компании Эдуардо, отправился в сердце Рима, дабы встретить Светлый праздник вместе с Вечным городом.

И вновь невольно вспомнились золотые дни детства и ночные пасхальные богослужения, которые я посещал сначала с бабушкой, а потом и вместе с родителями. Это был, пожалуй, единственный день в году, когда детям можно ночью не спать. Вспомнил тихую и таинственную песнь, которую пели священники на крестном ходу:

Воскресение Твое, Христе Спасе, ангелы поют на небеси…

И следующий за этим торжественный возглас: «Христос воскресе!», на который все отвечали хором.

Сейчас же, слушая молитвы и песнопения на латыни и стараясь воспроизвести подобное на церковно-славянском, я опять же невольно вспомнил момент из пасхального богослужения, когда священники читают Евангелие на нескольких языках: греческом, латыни, английском и немецком. Помню, в детстве я очень радовался, когда читали на английском, поскольку это был единственный иностранный язык, который я понимал. А теперь до меня дошёл истинный смысл происходившего: объединение народов в общей радости.

Зажглись сотни свечей, и хор грянул торжественно-праздничное песнопение.

В какой-то момент я почувствовал, словно у меня в сердце растаяла ледяная глыба, которая все эти годы давила и мешала жить. Она просто растворилась в океане непролитых слёз и испарилась в лучах настоящего света.

После пасхального богослужения близнецы Альджебри уговорили меня пойти к ним домой: сам композитор, зная о моём мнимом изгнании, пригласил меня отметить праздник вместе с их семьёй, дабы я не прозябал один у себя в каморке.

Я даже помог обеим прекрасным Чечилиям с приготовлением праздничного обеда, поскольку Стефано уже распространил рекламу о моих якобы выдающихся кулинарных способностях. Восстановив из памяти некоторые рецепты, по которым готовили мои родители, и заручившись помощью синьорины Альджебри, смог приготовить шарлотку с персиками, которую оценила даже временно капризная Анна Мария, не говоря уже об остальных.

Немного позже к нашей компании присоединился и Эдуардо, заявив, что дядюшка совсем надоел и хочется «пообщаться с ребятами». За столом младший Кассини с большим интересом слушал, а затем и обсуждал с Никколо нововведения в архитектуре, чем несказанно меня порадовал, внушив надежду на дальнейшее своё развитие в этой области.

Накопив немного денег, я отправился в местную ювелирную лавку, собираясь купить и преподнести подарок моей Доменике — украшение из муранского стекла, которое так нравилось ей. Ко мне тут же подскочил ювелир, пожилой человек с горбатым носом и чёрными кудрявыми волосами:

— Выбирайте, синьор, здесь украшения на любой вкус, — картавя и шепелявя, восторженно воскликнул ювелир. — Вам для себя? Для девушки? Для юноши?

— Для прекрасного «виртуоза», — с хитрой улыбкой ответил я.

— О! Это превосходно! Тогда возьмите вот этот замечательный браслет! Вам нравится?

«Таки да», вдруг захотелось ответить по-русски, но я сдержался. Как-то он больно напомнил мне дядю Изю из Одессы, где мы как-то раз гостили у дальних родственников. Но вслух я сказал следующее:

— Думаю, будет великоват. Могу я посмотреть вот эту подвеску с зелёным стеклом?

— Да, конечно. Только это не зелёный, а изумрудно-лазурный, — поправил меня специалист.

Однако взглянув на цены, я ощутил себя полным ничтожеством: даже на маленькую подвеску со стёклышком денег не хватало.

— Благодарю. Я загляну к вам позже, — выдавив из себя улыбку, я поспешил откланяться.

Я вспомнил те перстни с драгоценными камнями, запонки из золота с горным хрусталём, чётки из того же стекла, и мне стало плохо: до таких подарков мне ещё расти и расти, а я всего лишь престарелый дебютант, которому на корку хлеба едва хватает. И не факт, что мне повезёт стать великим «примо», с такой-то конкуренцией и в силу возраста.

В итоге, долго не мучаясь, я просто купил цветы — мелкие кустовые розы светло-оранжевого цвета и, старательно завернув их в старые ноты, отнёс к себе в гостиничный номер. Синьорина Кассини обещала прийти вечером, дабы мы вместе смогли отметить Светлый праздник и, по традиции, провести урок пения.

К визиту маэстро я подготовился основательно, заранее купив в винной лавке бутылку недорогого, но качественного монтепульчиано, а затем в соседней — компоненты для «святого блюда», которое частично попробовал за столом у Альджебри и которое представляет собой тарелку с различной закуской: оливками, сыром «пекорино романо», нарезанными апельсинами и кусочками салями. В состав блюда обязательно должны были входить варёные крашеные яйца, но «великий кулинар» разбил почти весь десяток, споткнувшись на лестнице в гостиницу. В итоге было покрашено соком свёклы и шпината только два из уцелевших — как раз хватит на двоих. Накрыв на табуретках скромный праздничный стол, я стал дожидаться Доменику.

Синьорина Кассини не заставила себя ждать, и ещё даже солнце не зашло, как я услышал робкий стук в дверь. Конечно же, это была она. Длинный чёрный плащ, белые перчатки, аккуратно уложенная причёска наполовину скрыта шляпой-треуголкой, поверх которой наброшена полупрозрачная вуаль, — словом, всё для сохранения конспирации.

Когда Доменика сняла шляпу с вуалью и плащ, я не смог сдержать восторга и восхищения: моя сказочная фея была одета в пышное платье из бело-розового атласа, расшитое серебром, с неглубоким декольте и эллипсоидным кринолином. О, ты просто Фея Сирени, символ наступившей весны!

Обнявшись, мы поздравили друг друга с праздником, после чего я жестом пригласил Доменику присаживаться в кресло, за стол.

— Ты с ума сошла, тебя же могли увидеть в таком виде, — возмущённо прошептал я, запирая дверь.

— И что? — усмехнулась Доменика, стягивая перчатки. — Ты уже больше месяца живёшь в Риме, и до сих пор не привык к тому, что «виртуоз», разгуливающий по городу в женском платье — это обыкновенное явление?

— Прости, но да, к такому трудно привыкнуть. И ты ведь… не «виртуоз». Тебе опасно.

— Поверь, мне так надоел весь этот спектакль. Могу я хотя бы на праздник одеться как принцесса? — в её голосе прозвучала обиженная интонация капризной маленькой девочки.

— Согласен, но всё равно беспокоюсь за тебя. Хорошо, хоть скрыла лицо вуалью.

— Вуаль вовсе не от любопытных взоров прохожих, — вздохнула Доменика.

— От чего же? — поинтересовался я.

— Солнце. Я не могу долго находиться под палящими лучами южного солнца. Смотри, — с этими словами она вытерла смоченным в воде носовым платком пудру со щеки. Она оказалась сильно покрасневшей.

— Может у тебя аллергия на пудру? — предположил я. — Всё-таки какой-никакой, а химикат.

— Нет, Алессандро. Сколько себя помню, такое происходило со мной всегда. Ещё в моём времени мама говорила, что у меня аллергия на солнечные лучи и мазала меня каким-то кремом. Но, увы, здесь у меня такого крема нет, и я не знаю, из чего он делается.

— Понятное дело, — ответил я. — Это солнцезащитное средство. Его действительно не изобрели, поскольку органическая химия пока ещё в зачаточном состоянии.

— Да, я знаю. Зато римские девочки и мальчики восемнадцатого века не пьют всякую американскую гадость, — усмехнулась «поющая лисичка», должно быть, имея в виду кока-колу.

— Совсем забыл, это тебе, — я развернул лежавший на тумбочке кулёк с цветами и вручил возлюбленной.

— Ах, какие они милые! — улыбнулась Доменика.

— Такие розы у нас на Родине называются «ленинградками», — объяснил я.

— Что это значит? — поинтересовалась синьорина Кассини.

— «Ленинградка» — это девушка из города Ленинграда. Так в течение нескольких лет назывался мой город, Петербург.

— Странно, я думала, это другой город, — задумчиво сказала Доменика.

Ничего, подумал я, вот вернёмся домой, подарю возлюбленной книгу по истории нашего города. И географический атлас. Да хоть всю библиотеку, только бы восполнить несправедливо полученные пробелы в знаниях.

— Какие новости в Капелле? Что решил кардинал? — обеспокоенно спросил я, наливая вино в бокал Доменике.

— Ничего хорошего. Его высокопреосвященство упрямы, как… — она не договорила, было видно, что возмущение вступило в схватку с почтением к этому человеку.

— Всё-таки настаивает? Но разве ты не можешь его убедить в необходимости для тебя строить оперную карьеру?

— У кардинала свои планы, которых я подчас не понимаю.

— Я тоже не понимаю, — задумчиво произнёс я, думая о невообразимых экспериментах с машиной времени и чересчур прогрессивными взглядами в области женской карьеры. Главное, какая выгода во всём этом кардиналу?

Чуть позже я, изучая тему «командной работы», выяснил, что в любой команде существует некий вредитель-социопат, который работает во вред всей команде, в том числе и себе, и единственная цель которого — сломать систему и напакостить коллегам. Такой человек не думает о последствиях, его не интересуют долгосрочные цели, он действует подобно жадному алгоритму, результаты которого далеко не всегда оптимальны. Что касается мотивов, то они, как правило, иррациональны и диктуются злобой и обидой. Видимо, кардинал Фраголини и являлся таким вредителем, который «завёлся» в Ватикане и всячески подрывает устоявшуюся систему изнутри, не задумываясь о том, что плохо, в конечном итоге, будет всем.

Зачем создавать квантовый компьютер для личного пользования, если на данный момент наука ещё не дошла до необходимого уровня развития? Зачем заставлять девушку петь в хоре, если правительство пока не готово к таким нововведениям? Зачем делать революцию, если для общества естественны эволюционные процессы?

— О чём ты задумался, Алессандро? — вновь вырвала меня из размышлений синьорина Кассини, изящно надкусывая дольку апельсина.

— Да так, ничего особенного. О том, что неплохо бы нам вернуться домой, в наше время.

— Ах, боюсь, это будет трудно. Но будем надеяться на Господа.

Во вторник Светлой недели я и Доменика были приглашены на чашечку кофе к достопочтенной маркизе Канторини, которая проявила значительный интерес к нашей совместной деятельности. Письмо с приглашением передали на адрес Кассини, и Доменика, зная, что никто, за пределами Капеллы, не знал о нашем мнимом разрыве, уговорила меня пойти с ней.

Маркиза жила в старинном терракотовом особняке неподалёку от Колизея, так что из окон её дома можно было наслаждаться потрясающим видом величественных руин древности.

Её сиятельство ожидала нас часам к пяти вечера, солнце уже начало клониться к закату, лаская медными лучами сероватый мрамор амфитеатра. Возле особняка росли пальмы разных видов — одни были похожи на бочонок, другие же напоминали изящные фигуры девушек.

Бросив взгляд на Доменику, я в очередной раз восхитился её красотой, подумав, что в своём тёмно-зелёном костюме она изящнее любой пальмы.

Мы позвонили, и дверь нам открыла незнакомая девушка с вьющимися светло-русыми волосами и тёмно-стальными глазами, одетая в скромное платье светло-голубого цвета. Лицо её показалось мне знакомым, но я никак не мог вспомнить, где её видел, и видел ли вообще. Интересной особенностью её внешности были тонкие губы и нависающие светлые брови, что, пусть и не делало её первой красавицей, но придавало какую-то изысканную изюминку. Ничего не говоря, девушка проводила нас в гостиную, обставленную роскошной мебелью и напоминавшую залы, которые я видел в музеях Санкт-Петербурга.

— О, синьор Фосфоринелли! — услышал я приветливый голос маркизы, которая направлялась к нам из соседней комнаты. — Рада вас видеть.

— Премного благодарен за приглашение, ваше сиятельство. Разрешите представить вам моего учителя, маэстро Доменико Мария Кассини, — я указал в сторону Доменики, а та, в свою очередь, изящно поклонилась, сняв шляпу. О, что за женщина, ты сводишь меня с ума!

— Здравствуйте, ваше сиятельство. Это большая честь для нас, — с улыбкой поприветствовала Доменика маркизу.

— Присаживайтесь, синьоры, — Джорджия Луиджа жестом пригласила нас присесть на диван, обитый бледно-розоватым атласом, рядом с которым стоял столик с фарфоровым сервизом. У меня сразу похолодели руки: хоть бы опять что-нибудь нечаянно не смахнуть, с меня станется!

После чаепития маркиза расспрашивала Доменику обо всём на свете: начиная с репертуара в Капелле и заканчивая украшениями, косметикой и прочей ерундой. Я всё это время лишь молча попивал тёплую воду, поскольку моя сердитая муза запретила мне даже прикасаться к кофе, ибо «сопранистам низзя!».

В конце концов, когда мне совсем стало скучно слушать «увлекательную» беседу милых дам, я нашёл себе более интересное занятие: бордюр под потолком напоминал по форме циклоиды, и я представлял, как по ним катится воображаемый шарик, собирая монетки на впадинах. В какой-то момент меня охватила тоска: я вспомнил одну дурацкую игру для iOS, в которую иногда поигрывал в прежние времена, когда ехал в метро. На тот момент я страшно ругал разработчиков за такую примитивность и отсутствие фантазии, а теперь был не прочь и сам поиграть в это убожество.

— Вы пишите музыку, маэстро? — наконец, спросила что-то нормальное у Доменики маркиза.

— Да, синьора. Я готов исполнить для вас всё, что вы пожелаете. Хотите пьесу, сонату? Или аккомпанемент к арии? А Алессандро споёт.

— О, это было бы чудесно! С превеликим удовольствием послушаю вашу музыку и пение вашего ученика. Паолина, принеси спинеттино из спальни. Я иногда поигрываю по вечерам.

— Паолина — моя воспитанница, — наконец, пояснила синьора Канторини. — Не девушка, а просто ангел. Послушная, тихая и покладистая.

— Сколько лет Паолине? — задала нескромный вопрос Доменика, видимо, забыв, что неприлично задавать подобные вопросы по отношению к женщине.

— В июне будет двадцать четыре, — ответила маркиза, наливая сливки себе в чашку с кофе.

— Двадцать четыре? — удивилась синьорина Кассини. — И она… не замужем?

— Ох, с этим большие проблемы. Полгода назад к ней сватался один пожилой сенатор, но она даже видеть его не захотела. Угрожала уйти в монастырь, но только не за этого, как она выразилась «старого монстра».

Девушка со светло-русыми волосами вновь появилась в гостиной с небольшим деревянным инструментом и передала его маркизе.

— Прошу, синьора, ваш спинеттино, — смиренно ответила Паолина, но от её интонации моё сердце ёкнуло.

— С добрым утром, мама, чай с гренками готов! — пронеслось у меня в голове. Оля. Это её фирменная интонация, проявлявшаяся в те моменты, когда она совершала какую-то пакость, но всеми силами пыталась загладить вину. Я вспомнил один эпизод из раннего детства, когда нам со старшей сестрой с утра пораньше вздумалось нажарить хлеба к завтраку. Полбуханки мы, конечно, спалили, но оставшиеся оказались вполне съедобными и хрустящими. Признаюсь, те допотопные ржаные гренки с чёрносмородиновым вареньем казались мне в сто раз лучше всяких пирожных.

Мои воспоминания улетучились, когда Доменика сыграла первый аккорд, и я понял, что сейчас придётся петь первую арию Филомелы. Скрипнув зубами от досады, я затянул патетический речитатив:

Oh, barbaro severo! Non sei stato toccato dalla richiesta di mio padre, né le sue lacrime, né la preoccupazione di mia sorella per me!

Вспоминая последнюю репетицию, в середине арии я добавил «огонька» в пение, грозно сверкнув глазами из-под сдвинутых фосфоринских бровей, чем, вероятно, произвёл на маркизу неизгладимое впечатление.

После бурных аплодисментов синьоры Канторини синьорина Кассини решила перейти к классике и сыграть на клавишном инструменте аккомпанемент к дуэту Нерона и Поппеи Монтеверди, который обычно исполняется двумя высокими голосами в сопровождении лютни и струнного оркестра. Дождавшись окончания вступления, я запел партию Поппеи, а Доменика отвечала мне в партии Нерона:

— Pur ti miro…

— Pur ti godo!

— Pur ti stringo…

— Pur t’annodo!

Дуэт напоминал шахматную партию, в которой каждая реплика была подобна изящному продуманному ходу, а под конец мы слились в единую ноту, словно объявляя, что победила дружба.

— Блестяще! Это… это невероятно! Брависсимо, синьоры «виртуозы»! — со слезами на глазах аплодировала маркиза.

Поздно вечером, когда я, проводив Доменику до калитки, вернулся к себе в унылую каморку, у меня в памяти внезапно всплыл один образ. Я вспомнил старую чёрно-белую фотографию своей двоюродной бабушки Елены Фосфориной, сестры деда Ильи. На фотографии она была совсем юной девушкой, худенькой, с тонкими бледными губами, волосами до плеч и впалыми щеками — они с дедом единственные из всей семьи пережили блокаду. Бабушка по характеру была не общительной и редко приезжала к нам в гости.

Странным образом, на бабушку Лену была отдалённо похожа воспитанница маркизы, Паолина. Однако я на тот момент не мог логически обосновать сходство и поэтому вскоре об этом забыл.

Комментарий к Глава 35. Пасха в Риме и воспоминание из будущего Судя по расчетам автора, в 1726 году православная и католическая Пасха отмечалась 21 апреля

Глава 36. Абсолютная премьера!

«Я похож на Лжедмитрия», — вдруг глупо подумал я и опять уселся за стол.

М.А. Булгаков, «Записки юного врача»

Наступил день премьеры оперы «Пандиониды» авторства Джованни Альджебри и Доменико Мария Кассини. Я сидел в гримёрке перед зеркалом и с отвращением смотрел на чудовище в высоком парике и фиолетовом платье (#9370DB), расшитом серебряными нитями и с кринолином эллипсоидной формы. Рукава с кружевной оборкой доходили до локтя, открывая тощие жилистые руки, на которые, по словам костюмера, страшно было смотреть: тонкие и длинные пальцы все в шрамах, а ногти на некоторых пальцах повреждены — вот к чему привела неуёмная страсть «виртуоза» к починке компьютеров в юном возрасте. В связи с перечисленными выше особенностями, костюмер сказал «какой ужас!» и заставил меня надеть перчатки из белого атласа. Клоун клоуном, да и только.

Справедливости ради, вынужден сказать, что одеяние Филомелы было выполнено на высшем уровне и выглядело шикарно. Любая девчонка непременно бы захотела себе такое, да что говорить, любая девчонка смотрелась бы в нём лучше. Кроме того, сей ненавистный наряд оказался мне впору, всё в нём было продумано: даже татуировку закрывал кружевной воротник. Каким образом удалось так точно подогнать платье под мои параметры, я узнал только перед премьерой. Ведь Доменика ещё месяц назад успела снять с меня мерки. Но об этом у меня отдельный разговор.

Каким же наивным дураком нужно быть, чтобы не обнаружить подвоха в том, что трудоёмкая работа по изготовлению моего повседневного костюма вручную составила всего сутки. И это в восемнадцатом веке! Позже, разговаривая с сыном портного, Умберто Страччи, я узнал, что тот синий костюм, который я носил всё это время, был уже сшит для сына одного заказчика. Однако сын заказчика за пару недель неожиданно вымахал до двух метров ростом, поэтому достопочтенный «синьор костюм» оказался не у дел и достался завалящему сопранисту Алессандро.

Надо сказать, я волновался перед премьерой, как много лет назад перед экзаменом по уравнениям в частных производных, боясь забыть то, что выучил. Вместе с этим я изо всех сил пытался прогнать нехорошее предчувствие, которое не давало мне покоя весь день. Казалось, что за моими действиями следят и вычисляют каждый шаг, как в компьютерной программе — установив и увеличивая счётчик итераций — но я не мог обосновать это логически, объясняя себе лишь проявлением обострившейся паранойи.

В театр я решил явиться раньше назначенного всем артистам времени, чтобы никто не мешал мне одеваться, собираться с мыслями и готовиться к предстоящей «каторге в Сибири».

«Но я Сибири вовсе не страшусь! Сибирь ведь тоже — русская земля!» — вдруг вспомнился мне один русский романс, вызвавший очередной приступ ностальгии по далёкому детству и не менее далёкому Питеру. Нет, Саня. Прекращай ныть. Впереди битва за право называться «виртуозом»!

Что смотрело на меня из зеркала — я даже боюсь сказать. Чучело, разряженное в кукольное платье и перья, с грубым мальчишеским лицом с криво наклеенными искусственными родинками, густо покрытым белой пудрой, вульгарно раскрашенным неумелой кистью непрофессионала и переполненным яростью и ненавистью ко всему происходящему. Если бы меня заставили жениться вот на «этом» без права на отказ и предложили миллион баксов в качестве приданого, я бы полмиллиона пропил, а оставшиеся полмиллиона потратил на собственные похороны, ибо «если бы вы были моей женой, я б повесился!», как говорил мой великий тёзка Шурик.

Филомела? Как бы не так! Ты недостойна называться столь прекрасным греческим именем, с такой-то внешностью и характером. Более того, ты единственная женщина, которую я ненавижу. Потому что ты не женщина, а барахло разряженное. Что уставилась? Как сейчас двину кулаком в зеркало, так и разлетишься на сотни бесконечно малых осколков, и не пожалею.

Господи! Неужели я неправ?! Неужели я должен потерять себя в этом бесконечном море фиолетовой дряни, которую я ненавижу?

Будто откуда-то извне мне пришло понимание: ненависть допустима, но только по отношению к греху. Но ведь это грех! Peccato nobile, как его здесь называют, пытаясь сделать из «виртуоза» женщину, причём — лёгкого поведения! Нет! Я не куплюсь на это! И никакая Филомела меня на это не раскрутит! Так и знай, вот тебе — я показал отражению в зеркале фигу — на, получай, злюка несчастная! Тебе вовек не сломить характера железного Алессандро!

— С кем ты разговариваешь? — услышал я откуда-то сзади, в дверях гримёрки, тихий высокий голос. Обернувшись, я увидел, что это синьор Долорозо, как всегда грустный и как всегда в светло-синем костюме.

— Извини, репетировал роль на своём языке. Ты в порядке? — вдруг спросил я, обнаружив, что коллега совсем упал духом и не реагировал на мои слова.

— В порядке, — вздохнул певец, снимая с себя одежду: кафтан, камзол, рубашку и, в отличие от меня, даже панталоны, полностью обнажившись в присутствии младшего коллеги.

Долорозо, или как его звали по-настоящему, Сильвио Меркати, лицом весьма симпатичен, а фигура и движения — мягкие и изящные. Его даже можно было бы принять за женщину, если бы не что-то непонятное и отталкивающее в его внешности. Когда же сопранист полностью разделся, я не смог не заметить того ужаса и отвращения, возникшего в моей душе: вторая степень ожирения, непривлекательное тело — не красивое по-женски и не сильное по-мужски, обвисший живот и вялый мужской орган, казавшийся крошечным даже по сравнению с моим. По всей видимости, певец перенёс операцию в раннем возрасте. Жаль беднягу, да и только.

Сильвио молча освободился от всей одежды и облачился в светло-зелёное платье Прокны. К этому времени я уже понял, почему «виртуозы» не надевают ничего под сценические платья. Наступила весна, и за окном жарило, как в духовке. О помещении я молчу, ибо обилие горящих свечей способствовало повышению температуры, а окна не открывались из-за боязни, что кто-либо из певцов простудится. Пот тёк ручьями, грим, естественно, смазывался. Артисты вооружались веерами, а я обмахивался картонкой от декораций, вызывая всеобщий смех. В конце одной репетиции мне всё-таки стало дурно, и я, как зомби, подался в сторону окна, распластавшись на подоконнике со стоном: «Мне плохо!»

Тот же Сильвио несколько дней назад на генеральной репетиции в костюмах заметил, что я позволил себе остаться при «мужском» элементе гардероба и решил подколоть:

— А Филомела твоя — куртизанка, — язвительно сказал певец.

— Нет. Просто «буч», — не менее язвительно ответил я.

— Что значит «буч»? — не понял Сильвио.

— Это… воинственная женщина с острова Лесбос, — как мог объяснил я.

Теперь же эту «невыносимую островитянку» ожидал выход на сцену одного из величайших театров того времени.

Долорозо вызывающе посмотрел на меня. Намёка я не понял, поэтому только его слова: «Помоги завязать корсет» послужили мне сигналом к действию. Я справился с задачей на «четыре с плюсом», грубовато завязав морскими узлами шнуровку, и всё-таки решил сказать:

— Тогда ладно, раз всё нормально. Сильвио, всё-таки я безумно рад, что имею счастье петь с тобой в одной опере. Ты прекрасный певец, — попытался я как-то приободрить Меркати, который, как мне показалось, окончательно впал в депрессию.

— Певец не имеет никакой ценности, — вдруг произнёс он.

— Почему это? — удивился я.

— Очень просто. Если вдруг не станет ни одного сапожника, то людям будет не в чем ходить. А если не станет ни одного певца, даже сколь угодно великого, от этого ничего не изменится.

Да уж. Странная философия, подумал я. Как раз именно сейчас мне и не хватало этой порции уныния, особенно после того, как я решил исправляться. Искушение? Испытание? Что? Неважно. Главное — не поддаваться, иначе будет совсем плохо.

— Изменится. Кто иначе будет приносить людям радость?

— Бутылка кьянти, — столь же равнодушно ответил Сильвио. — Вино точно также возбуждает людей, как и пение «виртуозов».

— Не согласен. Вином злоупотреблять — вредно.

— Пением таких как мы — не менее, Алессандро. Мы бесполезны. В чём польза «виртуозов»? Лучше бы в консерваториях Неаполя воспитывали ремесленников! Кому нужна эта «виртуозная» дрянь?!

От последних слов повеяло «базаровщиной», лягушками и химикатами. Надо же, повезло нарваться на настоящего нигилиста в первой половине восемнадцатого века! Казалось странным, что столь пессимистично настроенный человек умудрился стать хорошим другом моей Доменике. Но потом я вспомнил её же слова о миссии, заключающейся в утешении страждущих. Таковым, судя по всему, и был этот Долорозо.

— Ремесленником может стать каждый, а вот оперным певцом — только тот, у кого есть для этого талант. Чтобы стать тем же сапожником, достаточно выучиться два-три года, и уже неплохо зарабатывать. В то время как для того, чтобы стать певцом-«виртуозом», нужно проучиться лет десять, желательно по десять часов в день.

— А смысл, Алессандро? Учиться десять лет, чтобы стать ничтожеством, которое ни на что не способно? Зачем музыка? Зачем театр?

Тут я понял, что дальнейшая дискуссия невозможна, и решил как-то перевести тему.

— Хорошо. Я понимаю, что мы ничтожны. Но ты, конкретно, что-то делаешь для того, чтобы быть полезным обществу? Я вот, например, разбираюсь в математике и могу помочь начинающим инженерам. А ты?

— Башмаки починяю, — угрюмым сопрано ответил синьор Долорозо.

Через час все артисты были в сборе. Кроме Диаманте, который явился позже всех, потому что накануне предпринял попытку напиться, но его вовремя остановили и заставили проспаться перед премьерой. Его товарищ Консолоне был страшно зол, ругал на чём свет стоит нерадивого коллегу, срываясь на младших артистах, хореографе и пару раз даже нахамив композитору Альджебри.

— Маэстро, скажите пожалуйста, будет ли присутствовать в зале синьор Кассини? — обеспокоенно спросил я, не желавший показываться на глаза возлюбленной в таком виде.

— Конечно, Алессандро. Всё-таки эта опера и его творение тоже.

Вот теперь я точно пропал, в отчаянии подумал я. Конечно, Доменика уже несколько раз приходила на репетицию, чтобы убедиться в качестве исполнения своим учеником написанной ею же музыки, но вот на генеральную репетицию — с оркестром, декорациями и, что самое главное — в сценических костюмах, явиться не смогла из-за каких-то проблем в Капелле. Поэтому обладательницу титула «Мисс Фурия 1726» она ещё не видела.

Битый час я уговаривал и убеждал себя в неизбежности выхода на сцену. Нет, боязни публики у меня никогда не было, да и партию я знал уверенно, даже пластический номер последние несколько дней выходил довольно сносно. Но вот выйти на сцену в женском платье и накрашенным, как старая макака, зная, что из зала на тебя будет смотреть твоя женщина?! О, лучше б я сдох! Я не испытывал такого стыда даже в тот день, когда я позволил себе раздеться в её присутствии, ведь это в какой-то степени естественно, да и я не был уверен, что Доменика не является парнем-«виртуозом». Сейчас же весь этот цирк меня страшно угнетал и унижал в её глазах. Что ж, маэстро, я покажу тебе такую Филомелу, после которой единственной твоей любимой поэтессой станет Сапфо.

До спектакля оставались считанные секунды. Наконец оркестр грянул первые аккорды увертюры. Находясь вместе с остальными в кулисах (занавеса в те времена в театрах не было), я с замиранием сердца ожидал своей участи. Сердце бешено колотилось, руки вспотели, отчего белые атласные перчатки стали мокрыми. Хотелось просто всё бросить и сбежать куда глаза глядят. Но я не мог подставить любимую. Ради тебя, о Доменика, я взойду на этот эшафот славы и позора. И я должен быть сильным.

Взглянув на надменного Консолоне в гротескном костюме с доспехами и шлеме с перьями, уже сейчас сильно напоминавшего птицу; затем на безразличного и угрюмого Долорозо в зелёном платье и диадеме, которому было глубоко плевать на всё происходящее; на совсем юных дебютантов, похожих на фарфоровых кукол, но совсем не по-детски смотрящих на мир, я наконец успокоился, объяснив себе, что всё это всего лишь спектакль, который мы сыграем и забудем, как страшный сон.

И вот оркестр отыграл увертюру, а на сцену медленно и с пафосом прошествовал синьор Диаманте в роли Юпитера, за которым несли золотой шлейф пятеро мальчиков-амуров. Из зала послышался свист и крики. Я с опаской высунул нос из кулисы и увидел, что у некоторых зрителей в руках плакаты с лозунгами вроде «Долой Диаманте!» или «Консолоне — старый дурак!». Некоторые выкрикивали эти лозунги и получали по шапке от сидящих рядом инакомыслящих зрителей.

Честно говоря, пел Диаманте неважно, тем более с учётом того, что вчера всё-таки выпил. В итоге разряженный в золотое Юпитер вынужден был сократить десятиминутную арию в два раза, поскольку из зала крикнули: «Закругляйся!», а затем в него прилетело надкусанное яблоко. Вот вам и настоящие любители айфонов! Сразу вспомнился инцидент с одного футбольного матча, когда какой-то злобный болельщик бросил банан в игрока африканского происхождения. Обиженный «виртуоз» прошествовал в кулису, где сразу же сцепился с первым попавшимся под руку — хореографом Сальтарелли.

После сдавшего позиции Юпитера был выход Прокны в блистательном исполнении синьора Долорозо. Певец в зелёном платье с глубоким декольте и с диадемой, украшающей роскошные чёрные волосы до плеч, весьма гармонично смотрелся в женской роли, по-видимому, привык за все эти годы «работать даму» (far la donna). Афинская принцесса в его исполнении казалась мягкой, чувствительной и женственной. По виду и не скажешь, что столь милая героиня впоследствии убила своего сына, а исполнитель полчаса назад выдал депрессивную тираду о бессмысленности искусства.

Близился мой черёд выхода на сцену. В тот момент я страшно пожалел, что посмел пару месяцев назад мечтать о концерте на стадионе Петровский. Атмосфера в театре была соответствующая: шум, грохот стульями, крики в поддержку любимого «игрока» и ругательства в адрес нелюбимого, сливались в музыку хаоса, которая вступила в схватку с музыкой света и разума, исполняемой струнным ансамблем.

Во время вступления к арии я, стараясь не совершать резких движений и не махать руками, как Петрушка, выехал на сцену, на той самой, спроектированной мной и Карло ладье, которая со скрипом катилась на колёсиках по деревянным рельсам, что вызвало очередную волну свиста и смеха. Нет, Саня, не обращай на них внимания, надо достойно вынести эту пытку. Бегло оглядев зал, я не обнаружил там ни маэстро Альджебри, ни Доменики. Наверное, обсуждают оперу в каморке, подумал я. Но каково же было моё удивление, когда я случайно кинул взгляд в оркестр.

Джованни Альджебри сидел в оркестре, играя первую скрипку и попутно размахивая смычком, как дирижёрской палочкой. А чуть правее его я увидел… Доменику, с сердитым сосредоточенным видом. И тоже со скрипкой. Признаюсь, у меня случился культурный шок: ничего прекраснее и сексуальнее женщины со скрипкой я даже представить не мог. Получайте приятный сюрприз, синьор Фосфоринелли!

Для того времени это не считалось чем-то необычным, когда композиторы сами играли в оркестре на своих спектаклях. Но тем лучше: Доменика, будучи погружённой в игру, не увидит меня в позорном виде, лишь услышит моё пение. Поэтому я должен исполнить всё в лучшем виде.

Не обращая внимания на крики и свист, я дождался окончания вступления и запел, очень боясь того, о чём меня не раз предупреждала Доменика — потерять контроль над своим голосом и «раствориться» в нём. Со мной частенько такое случалось на уроках, когда я, будучи захваченным потоком своего голоса, переставал соображать и начинал петь ахинею в третьей октаве. Тогда синьорина Кассини прекращала игру и испытующе на меня смотрела. Тогда только я затыкался, успокаивался и начинал сначала.

Так и теперь, начал я очень тихо и осторожно, вспоминая слова Доменики в интерпретации программера: «Ты — ведущий поток, а голос — ресурс. Никак не наоборот». К середине арии я осмелел и, не обращая внимания ни на шумы, ни на прилетающие на сцену надкусанные фрукты, на третьей минуте исполнил хорошо проработанную messa di voce, зависая на каждой ноте с чётным индексом. Всего на «аудиоконсоль» было выведено порядка двадцати пяти нот. Зал, наконец, стих. Послышался вполне одобрительный шёпот.

Далее следовал весьма драматичный дуэт с королём Терео, плавно перешедший в вокальный поединок. Оперный «примо» со взглядом коршуна первым начал наступление, стремясь подавить противника мощью голоса. Но и противник, то бишь я, не сдался и начал «отражать удары», а вскоре и совсем обнаглел, с каждой нотой «наступая» всё больше и больше. Раз уж создал себе такую фурию, будь добр выдержать до конца. В середине дуэта я уже весь полыхал от искусственно вызванной ярости, которую нотными порциями выплёскивал на противника и в зал. К концу дуэта Консолоне всё же выдохся и сдал позиции, а я добил его высокочастотной трелью на пятьдесят секунд. Потом, из случайно подслушанного разговора двух постоянных театралов, я узнал, что «более брутальной, агрессивной и подавляющей своей внутренней силой дамы они ещё не видели за всю историю посещения театра». Что ж, не смог взять голосом, взял драматизмом. Молодец, Алессандро!

После спектакля, когда мы все уже переоделись в свои нормальные костюмы и смыли грим, я пытался найти маэстро Кассини, но не нашёл. Присутствовавший на спектакле Стефано поздравил меня с дебютом и сообщил, что Доменико был вынужден сразу по окончании спектакля покинуть театр и отправиться в Ватикан, поскольку кардинал Фраголини плохо себя чувствует и просил Доменико его навестить.

Я был невероятно расстроен тем, что Доменика не осталась на праздничный ужин для всех участников представления, состоявшийся в одном из театральных помещений. Что ж, подумал я, ещё будет повод отпраздновать наш совместный триумф вместе, и желательно — без посторонних. Но не сейчас. Сейчас я был обессилен выкачавшей всю энергию Филомелой и поэтому плыл по течению, как последнее дерьмо.

За столом я сидел между Долорозо и Диаманте, первый из которых с отсутствующим видом смотрел в окно и ничего не ел, а второй постоянно подливал мне вино в бокал.

— Синьор, простите, но мне больше нельзя. С удовольствием бы выпил, но не могу.

— Обижаешь! Какой ты после этого «виртуоз», если не можешь разделить с товарищами кубок счастья?!

Должен отметить, что сидящий в дальнем углу стола богато одетый человек вызывал у меня непонятное подозрение, поскольку периодически косился в мою сторону, словно что-то высчитывая про себя. Я постарался не смотреть на него и переключился на своих коллег, страстно желающих, чтобы я выпил вместе с ними.

К концу банкета незнакомец жестом попросил меня пройти с ним в коридор, предварительно взяв со стола два бокала с вином, один из которых предложил мне, и я машинально его выпил, не доходя до коридора. Стресс, напряжение и алкоголь напрочь лишили меня способности думать, и я, допив до дна предложенный молчаливым аристократом бокал, благополучно уснул прямо в коридоре на мягком диване.

Очнулся я не пойми когда, не пойми где. Кажется, я находился в карете… В карете?! Но, блин! Куда вы меня повезли?!

Комментарий к Глава 36. Абсолютная премьера! Иллюстрации:

Элизабет Гарднер «Прокна и Филомела»

https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Gardner-Philomena_and_Procne.jpg

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: Из грязи в князи. Глава 37. Таинственное похищение и неожиданная встреча

Чего хотят они от меня, бедного?

Что могу дать я им? Я ничего не имею.

Н.В. Гоголь. «Записки сумасшедшего»

Не могу описать весь тот страх и ужас, который я ощутил, когда обнаружил себя посреди ночи, в кромешной темноте да ещё и в карете! Первое, что пришло в голову: наверное это Доменика решила преподнести мне оригинальный подарок в честь дебюта, устроив мнимое похищение при помощи дядюшки, любезно предоставившего ей карету и кучера. Или она наконец-то собралась с мыслями и решила по-настоящему меня похитить и отвезти в какое-нибудь протестантское государство, где нас смогли бы беспрепятственно обвенчать по местным обычаям.

Я долго пытался успокоиться и убеждал себя в истинности своего предположения. Но затем смутные сомнения окончательно завладели моим разумом, и я не смог больше теряться в догадках. Напротив меня явно кто-то сидел: в тишине, нарушаемой лишь скрипом кареты и грохотом колёс, я отчётливо слышал чьё-то дыхание.

— Доменика, ты здесь? — наконец осторожно спросил я.

Ответа не последовало, но на смену ровному дыханию пришёл глубокий храп. Тут мне действительно стало страшно. Молодая женщина так храпеть не может. В голову закрались самые жуткие мысли, которые просто вырвались из груди воплем ужаса, когда я в темноте дотронулся до… густой бороды соседа напротив.

— Караул! — не своим голосом заорал я и в панике попытался нащупать дверь.

О, нет! Похоже, самые страшные подозрения подтвердились, и меня прямо с премьеры похитил тот таинственный аристократ. Для каких целей, думаю не надо объяснять. Никогда, никогда нельзя разговаривать, а уж тем более — пить — с незнакомцами! Об этом ещё Булгаков предупреждал. А теперь что… Надеюсь, мне позволят напиться до такого состояния, при котором уже не будет мучительно больно?

— Видать кошмар приснился, — глухим басом проворчал незнакомец. По-русски!

— Вы к-кто? — заикаясь от страха, спросил я.

— Кузьма. Слуга ихний, — всё таким же ворчливым басом отвечал странный соотечественник.

— Чей?! — злобно огрызнулся я: подобная неопределённость меня всегда раздражала.

— Сказал бы, да барин не велел.

— Уважаемый Кузьма, не знаю, как по отчеству, прошу вас, не могли бы вы передать своему хозяину, что человек я весьма болезненный. У меня хронический геморрой и артрит височно-нижнечелюстного сустава. Челюсти сводит. Бывает, засунешь в рот, скажем, огурец, а они раз тебе — и защёлкнулись. Вы понимаете, о чём я? — я изо всех сил пытался сказать как можно мягче, но, по всей видимости, у меня плохо получалось говорить намёками.

— Как не понимать. Горячка у вас, ваш-светлость.

Светлость?! Значит, этот странный мужик каким-то образом узнал о моём происхождении? Но зачем тогда понадобилось меня похищать таким варварским способом?!

— Куда вы меня везёте? — наконец спросил я.

— Не велено говорить, — как робот, запрограммированный на один и тот же ответ, опять отчеканил Кузьма.

Вскоре рассвело. Лучи света робко вползли в закрытую карету, и я наконец смог рассмотреть своего соседа. Кузьма оказался невысоким — примерно метр шестьдесят — коренастым человеком лет тридцати пяти или сорока, с густой тёмно-русой бородой и коротко стриженный. Квадратное лицо и небольшой, вздёрнутый нос, словно говорили о его крестьянском происхождении. Костюм на нём был европейский и добротно сшитый, но сидел как-то странно: по всей видимости, Кузьма не привык к такой одежде и чувствовал себя в ней не комфортно. Должно быть, так же, как и я в платье Филомелы.

Окончательно убедившись в том, что слуга явно не собирается меня насиловать — слишком равнодушным был его взгляд, я немного успокоился и даже согласился разделить с ним нехитрый завтрак, состоявший из хлеба и какого-то странного компота. Вернее, это Кузьма предложил мне позавтракать, а сам подождал, пока я дам на это своё разрешение. Бред какой-то. Сначала варварски похищают, а потом заискивают, как перед дворянином.

— Может отпустите, уважаемый? Меня в Риме учитель ждёт, он весьма огорчится, если узнает, что я пропал.

— Нельзя отпустить. Барин с меня шкуру сдерёт.

— Хорошо. Не будем злить вашего барина, — я попытался пойти на компромисс, что всегда удавалось мне плохо. — Но позвольте мне хотя бы написать письмо своему маэстро, чтобы сообщить о моём местонахождении?

— Только с разрешения барина, — опять за своё!

Ехали мы примерно три-четыре дня, может быть и больше, по дороге останавливаясь в каких-то близлежащих деревушках, где можно было покормить коней и дать отдохнуть кучеру. Меня же из кареты одного не выпускали, выходить я мог только с завязанными руками и глазами под присмотром Кузьмы.

С первым выходом из кареты вообще была комедия. Я очень долго терпел, но понял, что «держаться нету больше сил».

— Уважаемый Кузьма, мне надо выйти, — жёстким тоном сказал я.

— Нельзя. Барин не велел, — опять гнул свою линию лакей.

— Мне в туалет надо, — тут я уже перестал церемониться и сказал прямым текстом.

— Туалет будет когда приедем. Сейчас не время брови рисовать.

Тут до меня дошло, что в восемнадцатом веке это слово обозначало совсем другое. Тогда как, простите, обозначалось то место, куда царь пешком ходит?!

— Я неправильно выразился. Мне… По малой нужде. Понятно?

Кажется, лакей наконец догадался, что имеет в виду странноватый пленник и вытащил из-под сидения ночную вазу. Сервис на высшем уровне, что уж там говорить.

Убедившись, что по более «серьёзным» делам меня тоже выпускать не будут, я все три дня отказывался от пищи и воды, а на четвёртый чуть не сдох от упадка сил и интоксикации организма.

Наконец поздним вечером мы прибыли в пункт назначения, которым оказался шикарный особняк, окружённый парком, в котором росли кипарисы и пальмы. Не иначе, итальянская резиденция каких-то русских аристократов.

Кузьма проводил меня в столь же роскошные покои с огромной кроватью и плотными бархатными занавесками, где я с ужасом дожидался своей горькой участи. Сейчас явится мой мучитель, и бедный сопранист Алессандро пополнит ряды «благородных грешников». О, судьба! Почему ты так несправедлива? Почему бедный больной певец не имеет никакой надежды на счастье и вынужден прогибаться под власть имущими? Об этом разве я мечтал, когда стремился на оперную сцену? Или это плата за успех?

Однако, даже спустя целый час, никакой мучитель не явился. Вместо него пришли какие-то люди в париках и желтоватых камзолах: вероятно, слуги. Они принесли в комнату подносы с какими-то яствами, на которые я даже смотреть не стал, и ушли.

Я метался по комнате, как затравленный олень, и не мог найти себе покоя. В животе урчало от голода, но я не смел даже прикоснуться к той пище, которую мне здесь предлагали. Горек хлеб в доме врага, я это прекрасно понимал. Но странно… я ведь вроде бы не Людмилу пел? За что же меня ты так, злобный Черномор?!

Ближе к ночи те же слуги в париках притащили мне серебряный таз с водой и ночную рубашку из белого шёлка.

— А где белые тапки? — с издёвкой спросил я у лакеев, но те ничего не ответили. Видать, немые.

В любом случае, я не буду это надевать. Хоть убейте. Я им так и передал, отчего слуги варвара тотчас покинули камеру несчастного пленника.

Спать я лёг на ковре перед кроватью, в грязном, пропитанном холодным потом, костюме. Но уснуть не получалось. Так и вставал перед глазами жуткий образ, средний между титаном Кроносом и Франкенштейном.

Необходимо отметить, что все мои опасения были не на пустом месте. Я премного был наслышан о несчастных «виртуозах» и жестоких покровителях, которые издевались над первыми по полной программе. Я читал соответствующую литературу, которая напоминала мне скорее криминальную хронику, но это было ничто по сравнению с тем, что я испытал на собственном опыте.

Мне было лет семнадцать, и я поехал к родственникам в Москву на поезде дальнего следования. Один. Помимо меня в купе находились две девушки и парень. Все трое являлись студентами какого-то иногороднего вуза. К ночи студенты напились и начали куролесить, устроив оргию на троих. А я, будучи образцово-показательным мальчиком, не знал, куда деться. В конце концов, пьяный сумасшедший студент, видимо, пресытившись компанией прекрасных однокурсниц, стащил меня со второй полки и пригласил выйти в тамбур покурить. На тот момент я, к сожалению, покуривал, поэтому согласился. Вскоре раздался такой страшный крик на весь вагон, что в тамбур примчались проводницы обоих вагонов. Я вопил как резаный поросёнок, когда мерзкий студент предпринял попытку поставить меня на колени и уткнуть лицом в своё дрянное восставшее достоинство, при виде которого меня чуть не стошнило. И если бы не подоспевшие вовремя «хранительницы вагона», я бы наверное умер от физической и моральной травмы.

Проснулся я на рассвете. Судя по отсутствию болезненных ощущений в определённом месте, никто не приходил, и я немного успокоился, хотя что и говорить: не сегодня, так завтра придут. Клянусь своим золотым сертификатом — непременно придут!

К полудню явились те самые неразговорчивые слуги. На этот раз — с каким-то безумно дорогим костюмом из бежево-розового атласа с золотыми пуговицами. Вероятно, похититель думал купить меня за тряпки? Нет, ошибаешься, любезный. Я отослал их всех вместе с костюмом и дверь захлопнул. Программист Алессандро так просто не сдастся!

Не знаю, сколько дней продержали меня в этой золотой клетке. Я по-прежнему ничего не ел из того, что приносили эти варвары, я отказывался от еды и одежды, которую мне предлагали. Лучше быть грязным и голодным, чем становиться на колени перед развратной аристократией!

Сегодня приходил Кузьма и сообщил, что через неделю приезжает хозяин. Смутно представляя, что меня ждёт, я окончательно упал духом. Всё. Ты больше не принадлежишь сам себе, Алессандро. За тебя всё решили, и сделать ты ничего не сможешь. Пути назад нет, и жить дальше смысла тоже нет. Но постойте… В какой-то момент я заметил среди принесённых блюд и посуды серебряный нож для фруктов. Вот им и воспользуюсь, подумал я, не надеясь уже ни на что. Лучше быстрая смерть, чем столь длительное и бессмысленное мучение.

Поэтому одним прекрасным утром, на рассвете, я расположился на ковре, ставшем мне кроватью, и со всей дури полоснул по левому запястью ножиком, пуская скупую и пресную слезу сопраниста, оплакивающего самого себя. О, почему так всё закончилось? Я знаю, сам виноват. Сам обидел стольких людей и должен пострадать. Но почему должны страдать они? Что скажет Доменика? Что скажет мама? Мама… Почему твой сын последнее дерьмо? Почему я целый год тебе не звонил? Не спрашивал, как ты? Мама, мне плохо, родная… Прошу, забери меня отсюда, своего недостойного сына!

…Попытка самоубийства снова вылетела с ошибкой. В комнату ни с того ни с сего ворвался Кузьма и с силой выхватил у меня мою последнюю надежду на спасение, ворча про себя: «Совсем страх Божий потеряли с этими басурманами!». Затем приказал младшим слугам вынести из комнаты ковёр и кое-как забинтовал мне запястье какими-то тряпками, после чего заставил выпить красного вина с мёдом — якобы помогает при потере крови.

Прошло около двух недель с момента моего похищения. Я приучился есть то, что мне приносили. Хотя бы только кусок хлеба и стакан воды в день. Помирать вредный Кузьма мне запретил «пока князь-батюшка не вернётся». Да чихал я на его князя-батюшку! Пусть хоть сам царь или Папа Римский, мне всё одно. Не стану я с ними. Хоть на куски меня рвите, не стану!

На третий день четвёртой недели за мной пришли. Всё те же самые слуги. Не спрашивая на то моего разрешения, они раздели меня и вымыли в тазу (вместе с головой). Такого позора я ещё не испытывал за всю свою жизнь! Эти посторонние люди посмели бессовестно взирать на мой изъян! Да ещё и коснулись этого места ненавистной мочалкой! Да я готов был их всех переубивать в тот момент, вот только было бы чем!

После чего эти мучители, несмотря на угрозы с моей стороны, заставили меня надеть дурацкий бежевый (то есть, не пойми какого цвета, ибо я таких цветов не понимаю) костюм, хотя я отчаянно сопротивлялся. Парик на меня они надевать не стали, вместо этого тщательно высушили и расчесали отросшие лохмы: видимо, волосы «виртуоза» представляли собой отдельную ценность!

После чего эти люди отвели меня по коридорам в огромный зал с бархатными занавесками до пола. Стены были украшены барельефами, а посередине зала стоял роскошно накрытый обеденный стол. Но мне было всё равно. Меня здесь нет. Потому что моё сердце осталось биться в Риме. Я сам по нашей тайной VPN* передал его маленькими пакетами своей возлюбленной получательнице — маэстро Кассини.

Не обращая внимания на просьбы слуг присесть за стол, я истуканом стоял посреди помещения и не сдвигался с места. Разум был занят другим. Зачем только я согласился на эту злосчастную женскую роль? Зачем ты это сделала, о Доменика? Чего ты хотела, отправляя «любимого мальчика», как ты же и изволила выразиться, на верную смерть?!

Мои мысли были прерваны приближающимся стуком каблуков по коридору. Двери с античными барельефами раскрылись, и в зал вошёл высокий широкоплечий мужчина в богатом костюме из красного бархата. Ну, думаю, всё. Прощай, Санёк, и здравствуйте, бесконечные муки. Однако, когда незнакомый аристократ приблизился ко мне на достаточное для внимательного рассмотрения расстояние, то при одном только взгляде на него мои глаза широко раскрылись, и у меня непроизвольно вырвалось:

— Дедушка?!

Незнакомец был точной копией покойного Ильи Павловича Фосфорина в молодости: тот же узкий прямой нос, те же тонкие черты лица, тот же строгий и вместе с тем — спокойный взгляд тёмно-стальных глаз. И прядь, знаменитая фосфоринская прядь на правом виске, выделяющаяся на фоне вьющихся чёрных волос.

Дед Илья, военный врач, посвятил всю жизнь служению людям и работал до самого последнего дня. И ушёл накануне моего тринадцатилетия. Неужели и ты каким-то таинственным образом оказался в прошлом? Нет, не может быть такого! Зачем, о жизнь, ты надо мною насмехаешься?! Зачем посылаешь мне ложные образы, которые рвут мою душу изнутри?!

Незнакомец кривовато улыбнулся одним краем рта — точно как дед и отец! — и мягким бархатным баритоном промолвил:

— Не дедушка. А батюшка.

До меня кое-что начало доходить. Значит, князь Фосфорин (а это, скорее всего, был он — слишком много совпадений) увидел меня в Риме, подумал, что я — его побочный сын и решил забрать к себе домой. Превосходно. Почти так же в своё время поступил и маэстро Алессандро с маленькой Доменикой. Вот только сказать моему мнимому бате, что я вовсе не сын, а пра-пра-пра… и так далее правнук? И что я вообще программист из двадцать первого века? Нет, это плохая идея. Так они, чего доброго, решат, что сынуля крышей поехал и не позволят встретиться с учителем.

— Прошу меня простить… ваша светлость, — хоть ещё негодуя в душе, я всё-таки изобразил как можно более изящный поклон: после многих часов репетиции пластического номера мне это лучше удавалось.

— Тебе не за что просить прощения, сын мой. Дай-как я тебя обниму! — с этими словами дальний предок сжал меня в крепких отцовских объятиях — у меня даже косточки захрустели.

— Ваша светлость, — начал было я, не зная, что и сказать. Хотя сказать хотелось очень многое. В первую очередь, для чего они устроили весь этот цирк?!

— Называй меня батюшкой. Или хотя бы Петром Ивановичем, — строго сказал князь, выпустив меня из медвежьих объятий, после чего сел за стол и жестом приказал мне последовать его примеру. И я не посмел ослушаться.

Комментарий к ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: Из грязи в князи. Глава 37. Таинственное похищение и неожиданная встреча

VPN

— виртуальная частная сеть передачи данных

Глава 38. В плену у своих

А на восьмой линии мы встретимся как равные…

м/ф «Алиса в Стране Чудес»

Итак, поздравляю, синьор Фосфоринелли: вы прошли шахматную доску белой пешкой и стали «белым ферзем». Но когда же явится «красная королева» и поставит мне мат?! Что за судьба, хоть бы они нас обоих похитили. Теперь я даже не знаю, что будет с Доменикой. Вдруг она уже стала аббатом Кассини с лёгкой руки зловредного кардинала-афериста?! Нет, я не могу этого допустить. Нужно выбираться из этого «дворянского гнезда» всеми правдами и неправдами, только бы отпустили!

Садясь за стол, князь лишь перекрестился, обратившись лицом на восток. Я последовал его примеру, хотя Доменика и приучила лодыря-меня читать полностью молитву перед трапезой: она читала вслух на латыни, сжав руки в замочек, а я следом про себя повторял на церковно-славянском.

Какое-то время мы сидели за столом молча. Не зная, чем отвлечь себя от дурных мыслей, я решил получше рассмотреть свой новый костюм. В целом он сидел неплохо, только в плечах был великоват. Вскоре явились слуги с серебряной кастрюлей и плеснули старшему и младшему Фосфорину по поварёшке рыбного супа, который я, конечно же есть не стал, поскольку тот не соответствовал вегетарианским стандартам.

— Почему не ешь? — грубовато поинтересовался князь. Похоже, что грубость и нетактичность — наша наследственная черта.

— Это ведь уха? — поинтересовался я.

— Уха — сильно сказано, — усмехнулся Пётр Иванович.

— Я имею в виду, суп… не постный, — осторожно заметил я.

— Великий пост месяц назад закончился, — заметил князь Фосфорин. — А Петров не начинался ещё.

— Спасибо, я это знаю, — мрачно ответил я, опустив глаза в тарелку.

— Ты принял монашество в Риме? — немного удивился мой далёкий предок.

— Ничего я не принимал. И католицизм не принимал. Я обычный православный мирянин.

— Где православие принял? — задал логичный вопрос князь.

— Простите. Не помню.

— Ладно, не хочешь говорить — право твоё. Но с чего же убеждения подобные? — по-прежнему не понимал князь.

Решив, что разговоры о справедливости, морали и нравственности в данном случае не приведут ни к чему, кроме конфликта и обвинения меня в ереси, я на ходу выдумал причину, достаточно правдоподобную и близкую к реальности.

— Лирическое сопрано — самый лёгкий и чистый голос. Тяжёлая пища не способствует сохранению подобных качеств, — жёстко ответил я.

— Ясно. Тарелку унесите и замените другою, — бросил князь слугам, которые всё это время стояли по струнке у дверей, а в глазах его я прочитал следующее: «Правду говорят, что эти римские певцы — капризный народ». Но вслух сказал: — А ты ешь хоть бы маслины флорентийския, понеже помирать беспричинно запрещаю!

Всё это время у меня возникало ощущение, что князь не по-русски говорит, а на какой-то сильно устаревшей версии этого языка. Будто бы после «си-шарпа» вдруг код на «плюсах» приходится читать. Ёлки-палки, да что я, не программист? Любой язык освою, хоть инопланетянский с Альфа-Центавра!

Воцарилась тишина. Пра-пра-…прадед молча хлебал суп, более не задавая мне вопросов, ну, а я, опять же по приказу князя, всё-таки положил какие-то овощи себе в тарелку, но из-за жуткого настроения есть не смог.

Последнее время я чувствовал себя, словно в какой-то гиперреалистичной компьютерной игре. Но только в какую-то безумную игру я попал: первый уровень — солист Сикстинской Капеллы, второй — слуга в доме другого солиста, на третьем открываются дополнительные возможности, четвёртый — дебют в женской роли на римской сцене. Вот теперь ещё и пятый уровень — княжеский сын. Дворянин, ёлки-палки. Щипаный каплун в павлиньих перьях и с замашками попугая.

— А хорош тебе Мишкин костюм, — наконец, нарушил тишину его светлость, оценивающе разглядывая меня в этом нелепом одеянии на полтора размера больше. — Скоро явится. Познакомишься с братом своим.

— Почему вы так уверены, что я ваш сын? — осторожно спросил я. — Тому нет никаких доказательств.

— Внешность. Один и тот же «луч звезды утренней», — он указал на фамильную прядь, которую мы могли видеть из-за того, что оба были без париков. — И, наконец, возраст — двадцать три года.

— Откуда вы знаете, сколько мне лет? — удивился я.

— Помолчи. Узнаешь. Ровно двадцать четыре года назад был я в Риме, наукам разным и архитектуре учиться отправлен был… виноват, тогда же с итальянкою согрешил. Стыдно сказать, я даже имени ея не помню. Спустя годы вновь приехал в Италию, на сей раз — навестить Мишку, сына моего любимаго, которого намеренно отправил сюда искусствам обучаться. Талант архитекторский у него, ничего не скажешь, сам Пётр благословил! Когда же собрался на Родину возвращаться, где ждут сыновья старшие и дочь Настенька, внезапно доходят до меня слухи весьма странные: «На карнавале римском некий нежноголосый певец со внешностью русскою выступал на площади под именем Фосфоринелли. Юноша похож был на Михаила Петровича». Мною завладело любопытство, и отправил я людей своих в Рим, дабы выследить певца загадочного.

— Так вы следили за мной всё это время?! — наконец вспыхнул я.

— Вынужденная мера, — кратко объяснил князь.

— Что вам обо мне наплели? — раздражённо спросил я.

— Всё, всё выяснили: возраст, примерную дату рождения, ту самую белую прядь на правом виске. Когда же донесли мне, что сын мой девку играет на сцене, я в крайнем был возмущении! Негоже дворянину паясничать!

— Осмелюсь сообщить, что вы неправы, — едва сдерживая гнев, ответил я. — Опера — это не паясничанье. Это высокое искусство, для постижения которого требуется много сил, времени и наличие хороших моральных качеств. Если вы считаете, что все певцы — продажные негодяи, смею заверить, что это не так. Те, с кем мне посчастливилось работать — удивительные люди, всецело преданные искусству. Что же касается моего учителя, Доменико, то он вообще почти что святой человек. Он подобрал меня на улице, приютил и обучил пению. А где в это время были вы? Когда я оказался в Риме, один, без копейки в кармане? Где?

— Не моя вина в том, я даже не догадывался о твоём существовании.

Тоже мне, папа Карло нашёлся, со злостью думал я.

— И не считаю, что все до одного певцы негодяи. Но кто бы защитил тебя от развратных взоров местной аристократии? Как я с ужасом узнал, среди римлян весьма распространён грех содомский, от излишней любви мужчин к юношам оскоплённым место имеющий, — по его интонации было видно, что князь действительно переживал за физическое и моральное состояние мнимого сына.

— Хотите я вас обрадую и скажу, что вот это, — я показал князю на свой незаживший шрам на запястье, — было сделано от отчаяния и из-за опасений за свою честь! До того самого момента, как я вас увидел, я думал, что меня забрали те самые аристократы, дабы унизить и окончательно лишить права называться мужчиной!

— Боже правый! Куда только Кузьма смотрел?! — гневно воскликнул князь, поднявшись из-за стола, и схватил меня за руку, с ужасом рассматривая порез.

— Кузьма здесь ни при чём. Я сам отвечаю за свои поступки и считаю, что честь важнее жизни.

— Вот слова истинного дворянина, — удовлетворённо заметил Пётр Иваныч, садясь обратно за стол. — Сразу видно — мой сын, а не какой-нибудь плебей местный.

— Я, конечно, всё понимаю. Но на кой-хрен вам сдался побочный сын, лишённый возможности иметь потомство?! — нечаянно вырвалось у меня.

— Отставить! А ну как влеплю затрещину за слова дерзкие! — прогремел князь.

Ну вот, нахамил аристократу, прямо как Каффарелли.

— Простите. Не сдержался, — угрюмо ответил я. — Но, всё-таки?..

— Какой уж есть. Фосфорины своих не бросают. Насчёт последнего не беспокоюсь: у меня трое сыновей и четверо внуков здоровых да крепких.

Да, в этом он прав. Беспокоиться не о чем: с вероятностью сто процентов хотя бы один из сыновей и внуков князя выживет и продолжит нашу линию — в противном случае, меня бы здесь сейчас не было. Вот только немного грустно от того факта, что Пётр Иванович в данный момент сидит за столом и разговаривает с последним представителем нашего рода. После меня уже не будет князей Фосфориных с белой прядью на правом виске.

— Но зачем вам я? — продолжал гнуть свою линию программист из двадцать первого века. — От меня же вам никакого толку!

— Я намерен увезти тебя на Родину. Подобные голоса не распространены у нас. Ты будешь первой свечой, которая зажжёт сверкающее пламя оперного искусства в стране Российской…

«Да, который сожжёт людские души дотла», — подумал я, прекрасно понимая, какую реакцию у слушателей могут вызвать подобные проявления нездорового искусства.

— Но где я буду выступать? В Италии полно великолепных театров, а в России — пока что, по-видимому, ни одного, — заметил я, смутно припоминая, что основные наши оперные театры — Большой и Мариинский — были основаны, кажется, при Екатерине II.

— Пока что будешь блистать в любой понравившейся роли в нашем домашнем театре. А там, Бог даст, и в Питербурх поедем, порадуешь пением своим государыню.

— Анну Иоанновну? — почему-то уточнил я, вспомнив, что именно при её дворе пели итальянские «виртуозы».

— Господь с тобой, Сашка! Екатерину Алексевну! — не на шутку рассердился князь.

— Простите, перепутал, — оправдывался я, чувствуя, как горят щёки и уши. Что и говорить, я никогда не был силён в истории и других гуманитарных науках.

— Не пугай меня подобными высказываниями, — сурово ответил Пётр Иванович. — Запомни: князья Фосфорины никогда не запятнают своё имя интригами.

— Клянусь, я не виноват. У меня плохо с памятью на имена.

— Э! Одичал, видать, в своём Риме дремучем. Ничего, скоро домой поедем.

— Сочту за честь, Пётр Иванович, — несмотря на злость и досаду, я старался говорить как можно почтительнее, дабы не навлечь на себя гнев предка. Фосфорины народ жёсткий, и разговор у них, как правило, короткий. — Но меня интересует один вопрос. Как же мой учитель? Доменико столько сделал для меня, и чем я ему отплатил? Сбежал и забыл? Да разве это по-христиански?

— Что ж, я буду только рад, если твой учитель согласится поехать с нами, — похоже, у князя действительно серьёзные планы по внедрению итальянской оперы в России. — У Настеньки и племянницы Дашеньки — дивные голоса, а учить их некому. Приезжий француз учит их танцам и изящным манерам, но что касается музыки и пения, то медведь знатно прошёлся по ушам мсье. Попытки пригласить местных музыкантов не увенчались успехом: все они боятся холода и дальних поездок.

— Будьте уверены, мой учитель точно согласится, — я поспешил заверить князя в том, в чём сам сомневался. — Но только я очень прошу — не похищайте его так же, как меня. Доменико очень чувствительный и ранимый человек, он может не вынести такого обращения и в лучшем случае обидится навсегда.

На мои слова князь только рассмеялся:

— Напугал я тебя, да?

— Это тоже, но больше смутили столь безумным и абсурдным поступком. Можно было договориться по-человечески.

— Есть вещи, о которых тебе бы не знать лучше. Считай, что жизнь спасли. Иначе валялся бы сейчас в сточной канаве с ножом в груди.

Меня передёрнуло. Значит, коварный кардинал Фраголини всё-таки предпринял попытку избавиться от меня, как главного свидетеля тайны потенциального кардинала Кассини.

— Не беспокойтесь, Пётр Иванович. Я прекрасно знаю, кто и по какой причине на меня покушался. Но, с вашего позволения, я не буду об этом говорить.

— В любом случае, теперь ты в безопасности, но лишь при условии, что возле тебя охрана находиться будет.

— Зачем? — удивился я. — Всё равно раньше назначенного срока не умру.

— Но ведь пытался, верно? — подколол меня родственник.

— Верно. Только пополнил свою коллекцию шрамов, — горько пошутил я. — Но, всё-таки, вам разве не противно моё общество? Ведь, насколько я знаю, у нас на Родине таких, как я не жалуют.

— Лишь тех, кто сознательно и добровольно сей грех совершил над собою. К тебе не относится, так ведь?

— Так. И я точно в этом не виноват, — горько усмехнулся я.

— Высечь бы плетью до смерти того негодяя, что посмел поднять нож на княжеского сына!

— Здесь я с вами не согласен. Врач был вынужден сделать мне операцию из-за болезни. В противном случае я бы не выжил.

— Бедный мальчик, — тяжело вздохнул Пётр Иванович. — Насколько мне ведомо, в Италии подобным образом поступают со отроками многими. Что за ужасный обычай!

— Согласен на все сто, — угрюмо ответил я. — Но раз уж мы существуем, то не надо приписывать нам всё, что попало. Я уже зрелый человек и за свой моральный облик и свои поступки могу отвечать сам. И выбирать свой жизненный путь тоже сам. А мой путь — это быть певцом. Что поделать, если Господь наградил меня голосом, а люди постарались этот голос сохранить? Не закапывать же свой талант в землю, на радость червякам?

— Я вовсе не призываю тебя закапывать талант. И в какой-то степени горжусь, что мой сын, Александр Петрович Фосфорин, покорил оперную сцену в самом Риме. Хоть и в роли, дворянину неподобающей.

— Почему же, говорят, сам Людовик XIV дебютировал в своём королевском балете в образе старой кухарки, — усмехнулся я.

— Французы, что с них взять! — засмеялся Пётр Иванович.

— Могу ли я задать вопрос: где мы с вами сейчас находимся?

— В нескольких милях к югу от Флоренции. Но разве Кузьма не сказал тебе?

— Нет. Ибо «барин запретил».

— Вот же шельма, Кузьма наш. Понимает всё буквально. Но зато надёжен, как кремень.

Да, как процессор в компьютере, с сарказмом подумал я.

— Флоренция, значит. Это далеко от Рима…

Примерно триста километров, прикинул я в уме, исходя из потраченного на поездку времени.

— Зато и далеко от недоброжелателей. Я не собираюсь более подвергать опасностям своего неожиданно обретённого сына.

Внезапно раздался хлопок дверью, и на пороге возник парень лет восемнадцати, крепкого атлетического телосложения, лицом напоминающий меня — те же «стальные» глаза, те же тонкие черты лица и немного суровый взгляд, кажущийся таковым из-за низких сдвинутых бровей. Однако в отличие от меня предполагаемый «брат» казался более добродушным. Парень был без парика, и я мог разглядеть у него на правом виске нашу фосфоринскую прядь.

— Моё почтение, отец! — звонким юношеским тенором воскликнул мнимый брат и приблизился к князю, целуя ему руку, на двух пальцах которой сверкали драгоценные перстни. Это вызывало ощущение некоторого диссонанса: руки князя были грубые, жилистые, покрытые шрамами, не такие, как у представителей римской аристократии, которых я имел сомнительное счастье созерцать в театре.

Князь перевёл взгляд на меня, видимо, ожидая, когда нас официально представят друг другу.

— Поздоровайся со своим старшим братом, Михал Петрович, — с доброй усмешкой обратился князь к сыну. — Он нашёлся и почтил нас своим присутствием.

— Брат? Здравствуй, родной! — поприветствовал меня Михаил Фосфорин, который был младше меня по возрасту, но старше по внешности.

— Приветствую. Александр Петрович Фосфорин, — представился я тихо и немного понижая голос, дабы не сильно шокировать «брата» нестандартным тембром голоса.

Я протянул руку для рукопожатия и юный князь крепко пожал её.

— Ты поёшь в опере? — воодушевлённо спросил «брат», садясь за стол и с интересом разглядывая меня. Видимо, парень не успел привыкнуть к «виртуозам» за всё время пребывания в Италии.

— Как видите, уже не пою. Меня забрали прямо с премьеры, — угрюмо ответил я.

— Да, отец говорил, ты пел греческую богиню.

— Не богиню, а царевну, — поправил его я, — которую впоследствии превратили в ласточку.

— Правду ли говорят, что в Риме женские роли исполняются лицами мужского пола? — поинтересовался Михаил, повязывая салфетку. Пётр Иванович бросил гневный взгляд на сына, словно хотел сказать: «Нашёл, кому такие вопросы задавать!»

— Да, — «красноречиво» ответил я, грызя стебель сельдерея и не желая углубляться в тему.

— Было бы любопытно посмотреть, — усмехнулся юный князь.

— Сейчас как розгами отхожу! — пригрозил сыну Фосфорин-старший.

— Простите, батюшка, виноват. Когда едем домой? — с какой-то ноткой грусти спросил Михаил Петрович.

— Через две недели. Во вторник, — кратко ответил Пётр Иванович.

— Но… как же? — я вновь не смог сдержать досады. — А как же Кассини?!

Тут Михаил Петрович перевёл на меня изумлённый и возмущённый взгляд.

— Откуда ты знаешь?! — процедил он сквозь зубы.

— О чём? — не понял я.

— О ней! Теперь отец мне точно не позволит!

Я порядком не понимал, что происходит. Значит, князья уже знают, кто такая Доменика? Вполне вероятно, раз уж они каким-то образом осведомлены о непонятном мне заговоре с целью убрать меня как свидетеля её тайны.

— Маэстро Кассини — мой учитель музыки и самый близкий друг. Я поклялся, что никуда без него не поеду.

— Я думал, что ты имеешь в виду… другого, — при этих словах «брат» заметно покраснел.

— Он имеет в виду загадочную скрипачку из венецианского приюта, — с усмешкой сказал Пётр Иваныч.

— Кто за язык тебя тянул?! — гневно воскликнул Михаил, глядя на меня, в ярости вскочив из-за стола и собираясь уйти.

— Сядь. Поговорим, — грубо остановил его Пётр Иваныч.

— Право, я даже не знаю, о чём речь, — попытался оправдываться я. — Что происходит?

— Мой младший сын такой же дурень, как и я в молодости. Зря я два года назад взял его с собой в Венецию. Влюбился в какую-то рыжую скрипачку по имени Елизавета и сходит с ума.

— Не в какую-то! В прекраснейшую из женщин! — пылко воскликнул «брат».

— Постойте… Элизабетта Кассини? — вдруг щёлкнуло у меня в голове.

— Да, она самая! — всё ещё гневно ответил Михаил Петрович.

— Так это же младшая сестра моего маэстро! — уже наплевав на голос, громко воскликнул я.

Ну надо же, насколько мы похожи с этим Мишей — даже амурные предпочтения почти одинаковые. Угораздило же обоих «братьев» Фосфориных влюбиться в обеих «сестёр» Кассини!

— Но, в таком случае, что она делает в сиротском доме? — удивился князь.

— Доменико отдал её в Ла Пьета для получения достойного музыкального образования, которым, к сожалению, обделены юные римлянки.

— Ох и хитёр! — засмеялся Фосфорин-старший.

— Недаром его все называют «поющий лис», — улыбнулся я.

— Раз уж всё встало на свои места, — продолжал князь. — То в ближайшее время поедем в Рим, сватать невесту.

— Отец! Вы серьёзно?! — удивлённо вопросил юный князь.

— Серьёзнее некуда. Тебе уже восемнадцатый год, а всё холостой.

— Но ведь Лизонька моя не из дворянской семьи, — печально заметил юный князь. — Разве вы можете позволить подобное?

— Ежели ты заметил, я слишком многое позволяю детям своим, хотя не следовало бы.

— Кассини хоть и не дворяне по происхождению, но весьма благородные люди. К сожалению, Михаил Петрович, я не имею чести быть знакомым с вашей возлюбленной, но о братьях Элизабетты у меня самое хорошее мнение.

— Что ж, будем рады познакомиться, — ответил Пётр Иванович.

— Когда едем в Рим? — нетерпеливо спросил я, про себя подумав: «Надо будет под шумок заручиться благословением синьоры Кассини, которая месяц назад так страстно желала моей смерти. Но ничего. Уж княжескому сыну она отказать не сможет».

— Точно не сегодня. И не завтра. Поскольку завтра вечером я приглашён на приём к великому герцогу Тосканы. Вы оба едете со мною, и это не обсуждается.

— Как скажете, Пётр Иванович, — ответил я — всё равно выбора у меня здесь не было.

Спасибо, хоть пошли на уступки и позволили повидаться с маэстро Кассини. Но вот когда это будет, и будет ли вообще — я не мог быть уверен.

После обеда князь отправился к себе в кабинет по делам, а нам с Мишкой велел идти на прогулку, дабы не сидели, «как старухи в избе». Мы покинули обеденную залу и вышли в длинный коридор.

— Давно поёшь в опере? — поинтересовался Михаил Петрович.

— Дебютировал две недели назад, — усмехнулся я.

— Что делал ранее? — при этих словах меня накрыло «дежа вю»: я вспомнил стандартный список вопросов с собеседования, к которому так тщательно готовился года три назад. Не удивлюсь, если следующим вопросом будет: «Каким вы видите себя через пять лет?»

— Был помощником инженера в театре. А перед этим пел в Сикстинской Капелле, — я решил перечислять «места работы» в обратном хронологическом порядке, как советовали умные люди проходящим собеседования в IT-фирмы.

— Помощником инженера, говоришь? — удивился Михаил Петрович.

— Да, я на самом деле инженер по образованию, — рискнул сказать я.

— Где учился? — поинтересовался «брат».

— Честно, не помню. Если вспомню, непременно скажу, — не мог же я упомянуть несуществующий на то время технический вуз!

— Странные дела, не помнить место, где учился, но помнить, чему учился. У меня всё наоборот. Колонны университета помню, а что проходили по истории искусств — хоть застрели — не припоминаю!

— Хорошая зрительная память, — констатировал факт я.

— Кораблестроение изучал? — предположил Михаил, видимо, в связи с тем, что в России на тот момент как раз развивалась эта отрасль.

— Нет. Физику, математику, — поверхностно ответил я, дабы не загружать ум будущего скульптора лишними словами.

— Невероятно, этак тебя из науки занесло в оперу! — по-прежнему удивлялся «брат».

Хотел бы я сказать «телепортировался и попал в лапы к великому маэстро», но промолчал.

— А я сюда на выходные приехал, к батюшке. Послезавтра обратно, в университет. Изучаю здесь скульптуру и живопись. Отец говорит, что недостойно дворянину быть неучем.

За разговором я проследовал за «братом» по коридорам особняка, а затем мы вышли во внутренний двор, где находились сараи и, судя по раздавшемуся ржанию, конюшни.

— Прокатимся на вороных? — предложил Мишка в качестве начала «культурной программы».

Вот тут-то мне стало по-настоящему стыдно. Ведь я ни разу в жизни не ездил верхом на коне! Запрягал, чистил — да, под руководством Беппо, но вот чтобы забраться на лошадь и поехать — нет, увольте.

— Мне очень жаль, но я совсем разучился ездить верхом.

— Ясно всё с тобой, — засмеялся Михаил Петрович. — Римские «виртуозы», чай, только в карете ездят. Но из кареты мало что увидишь.

— Согласен.

— Не беспокойся, я не предлагаю тебе сразу садиться на Вихря. Не конь, а ураган! Эй, Кузьма, приведи нам с Сашкой Уголька и Незабудку!

Странные клички для лошадей, подумал я. А Кузьма тут как тут, со всей ответственностью пошёл исполнять поручение. Видимо, тоже как Беппо — мастер на все руки: и коня запрячь, и буйного барского сынулю в бараний рог скрутить.

— Хромает Незабудка, — крикнул из конюшни Кузьма.

— А кто есть из спокойных?

— Из спокойных — Иней, мерин, — ответил исполнительный слуга.

Тут меня разобрал необъяснимый гомерический смех. Поделом тебе, Алессандро: каков всадник, таков и конь!

— Давайте его, — со смехом крикнул я, а Мишка удивлённо посмотрел на меня, пребывая в некотором шоке от неадекватной реакции странного родственника.

Несмотря на негодование «брата», я всё-таки помог Кузьме почистить коней (их всегда чистят перед тем, как седлать, как сообщил мне Беппо), а затем надеть им сбрую, седло и всё остальное. Тот только ворчал, что я, видите ли, путаюсь у него под ногами.

Кони и вправду были шикарны: Незабудка, та самая, что захромала, была породистой серебристо-вороной кобылой — то есть тёмно-серая, с серебристыми прядями в хвосте и гриве, и названа так за потрясающие голубые глаза. Уголёк, тоже породистый жеребец пепельно-вороной масти, как сказал Мишка, отличался в меру вспыльчивым темпераментом. Наконец, Иней, мерин, которого любезно предоставили мне напрокат, был классическим представителем пресловутых «коней в яблоках».

Мишка, как заправский всадник, по его же словам, проведший в седле всё своё детство, мгновенно вскочил на Уголька и теперь ждал, когда же «старший брат»-увалень соизволит взгромоздиться на «товарища по несчастью». Взгромоздился я с пятой попытки, и не без помощи «всемогущего» Кузьмы, послужившего в данном случае точкой опоры.

Надо сказать, поначалу даже сидеть на лошади было страшно — непривычно высоко. И падать, должно быть, больно. Но вскоре я перестал об этом думать.

Некоторое время мы плелись шагом, видимо, «брат» хотел, чтобы я немного освоился.

— Поводья сильно не натягивай. Чтобы уверенно держаться в седле, крепко упрись в бока коленями. А когда поскачем рысью, немного приподнимайся в седле.

Вскоре, когда я немного привык, мы пустили коней рысью. Вот тогда-то у меня душа ушла в пятки.

— Не падать духом! Как втянешься, так не снять с коня будет! — весело крикнул мне Мишка.

Не сказал бы. К концу прогулки я отбил себе весь копчик, а когда мы уже на закате вернулись домой, то просто мешком сполз с коня и на полусогнутых проковылял к себе в спальню, где прямо в костюме упал на кровать и уснул. Вот что значит две недели без тренировки!

Глава 39. Серьёзный разговор, урок фехтования и приём у герцога

Петровское барокко, не будь ко мне жестоко!

(изменённый текст песни из фильма «Гостья из будущего»)

Поспать мне как следует после пережитого стресса, однако, не удалось: часов в восемь вечера за мной явились слуги и принесли очередной костюм, на этот раз более привычного тёмно-синего цвета, и сообщили, что уважаемые князья ждут меня на ужин в обеденной зале. Что ж, не буду обижать родственников, подумал я и, переоблачившись в чистый костюм, предварительно выставив из комнаты слуг, я отправился по коридорам туда, где меня ожидали.

За столом мы говорили на нейтральные темы, и я не мог удержаться от восторженного восхваления маэстро Кассини. В частности, я с гордостью рассказал о том, как Доменико за три недели повысил мой уровень вокалиста, как за один вечер научил петь сложнейшую трель с хроматизмами, на которую мы потратили почти пять часов непрерывной работы, наконец, как настоял на том, чтобы на одну из главных ролей взяли меня, а не мальчика из хора. Также я с нескрываемым восхищением отозвался о чарующем голосе своего маэстро, который, тем не менее, из преданности Капелле отказался петь в опере.

— Доменико не только талантливый певец и учитель, но также и великолепный композитор. Его музыка немного необычна для нашего времени, но от этого она не менее прекрасна. Например, во вступлении к первой арии Филомелы, которую я пел, мне отчётливо слышались звуки бушующего моря, а во второй арии, в скрипичной партии, словно птицы чирикали.

— Твой учитель — настоящий талант, — удовлетворённо заметил князь. — Он... как бы это сказать, полноценный мужчина?

«Нет, стопроцентная женщина», — чуть не вырвалось у меня, поскольку подобная нелепость не укладывалась у меня в голове. Ну неужели все вокруг столь слепы, что не могут разглядеть в этом «капелльском монстре» прекрасную даму?

— Доменико — певец-кастрат, если вы это имели в виду, — невозмутимо ответил я, хотя мой внутренний «логический интуит» страшно бунтовал против этого маразматического утверждения.

Пётр Иванович, по всей видимости, немного расстроился, а Михаил Петрович как-то странно усмехнулся.

— Надеюсь, он не столь капризен, как многие из «виртуозов» и согласится поехать с нами. Мы, в свою очередь, предоставим маэстро самые выгодные условия.

Всё это время Михаил Петрович сидел молча и смотрел себе в тарелку. Создалось впечатление, что пока я спал, князь хорошенько поговорил с сыном и, похоже, надрал ему уши за какую-то оплошность. Вскоре юный князь покинул наше общество, и мы остались за столом вдвоём.

Когда Мишка ушёл, Пётр Иванович, по всей видимости, решил серьёзно со мной поговорить, чего я всё это время и боялся. Он задавал мне вопросы о том, что я делал все эти годы, и мне на первое время пришлось придумать следующую легенду.

— Чуть более месяца назад я переехал в Рим из… Венеции, вроде бы, — ну, а что, ведь называют же Питер Северной Венецией, подумал я. — В честь своего отбытия страшно напился в венецианском трактире и здорово приложился головой об подоконник. Очнулся уже в Ватикане, на полу Сикстинской Капеллы.

— Выпороть бы тебя хорошенько, чтобы впредь дров не наломал, — засмеялся Пётр Иванович. — Что ж, допустим, ты какое-то время жил в Венеции. Но меня интересует другой вопрос. Где ты так хорошо научился говорить по-русски?!

Хотелось ответить словами О’Брайана из фильма «Остров сокровищ»: «Не помню хорошенько, сэр». В итоге я лишь пожал плечами.

— То есть, ты не помнишь? Что было до того, как ты вернулся в Рим из Венеции?

— Не помню. Учил где-то точные науки. И всё, — я решил изобразить амнезию, дабы не сказать лишнего и не вызвать раньше времени подозрений в состоянии психического здоровья.

Было из-за чего переживать: уже на тот момент я с прискорбием осознал, что «виртуозы» — народ, в общем-то, не особо адекватный с точки зрения обычного, здорового человека. Поэтому диагноз может быть поставлен с очень большой вероятностью.

— Встань из-за стола. И сними кафтан, камзол и рубашку, — приказал князь.

— Зачем? Вы хотите пройтись плетью по спине? — предположил я, но всё же повиновался и обнажил свой непривлекательный дистрофичный торс в присутствии князя.

— Могу я узнать, откуда у тебя эта дрянь на правом плече? — выйдя из-за стола, Пётр Иванович указал на татуировку. Ну конечно, слуги донесли, чтоб им икалось всю ночь!

— Виноват, пьян был. Сидел в трактире и познакомился с каким-то странным господином, — я решил говорить правду, тщательно адаптируя её к реалиям той эпохи. — Мы разговорились, и он, конечно же, за деньги, предложил нарисовать на теле всё, что я пожелаю.

— Что за сын у меня, видать, ещё и с пиратами связался! — отругал меня князь и наградил хорошим подзатыльником.

— Нет, это не пират был, просто художник, — объяснил я.

— От слова «худо». Негоже христианину так уродовать своё тело. Это же дар Божий!

— Моё тело уже достаточно изуродовано не по моей воле, — вздохнул я.

— Ох, и натерпелся ты на своём веку, — Пётр Иванович переменил гнев на милость и сел обратно за стол. Я же, в свою очередь, надел рубашку и камзол — к вечеру в итальянских домах становилось сыро и холодно.

— Мать-то свою хоть помнишь? — наконец спросил князь.

Я лишь покачал головой. Не мог же я ему сказать, что моя настоящая мать, Елизавета Григорьевна, ещё даже не родилась!

— Ты что-то скрываешь, мой мальчик, — жутковато прищурив глаза, заметил князь.

Ещё бы! Скажи я всё как есть, непременно бы сочли за сумасшедшего. Нет, пока не время раскрывать карты.

— К сожалению, пока что я не могу ничего вам сказать. Как только память ко мне вернётся, обязательно скажу.

Какое-то время мы сидели молча, допивая разбавленное вино и закусывая моцареллой и оливками.

— В чём провинился Михаил Петрович? — наконец поинтересовался я у Фосфорина-старшего. — Неужто из-за той скрипачки? Зря я про неё напомнил.

Князь лишь покачал головой и тяжело вздохнул.

— Ты здесь ни при чём. Мне поступила жалоба, что Мишка повздорил с кем-то из студентов университета и даже подрался с ним на шпагах. Что за дрянной характер!

— Почти как я, — слова князя вызвали у меня усмешку.

— Ты-то что натворил?! — удивился Пётр Иванович.

— Ничего особенного. Набил морду одному певцу в Капелле за то, что тот вздумал обзываться.

— Нет, всё-таки мои дети сведут меня с ума. Неужто не стыдно?

— Стыдно, конечно, — честно признался я. — До такого состояния дошёл, что ни в какие ворота не лезет. Мне бы вот… исповедаться, да не у кого здесь, в Италии.

— Приедешь домой — исповедаешься, — пообещал князь. — А сейчас иди спать, завтра на приём.

К врачу, уже додумал я и скривился при воспоминании о ненавистной больнице. После ужина я вернулся в отведённую мне комнату, где меня уже ждал серебряный тазик с водой и чистая белая рубашка. Я, конечно же, умылся перед сном, но рубашку надевать не стал и лёг спать в одних панталонах, на этот раз даже не на полу и не на заправленной кровати, а как цивилизованный человек — под одеялом.

Долгое время было не уснуть. То ли перебил сон своим «тихим часом» после прогулки, то ли ещё что-то. Но на душе было неспокойно. Казалось, что-то где-то происходит, но вот что и где — я понять не мог. Огромная жёлтая луна вызывающе сияла за окном, бросая тусклые блики на ковёр.

Как ты там без меня, любимая? Среди каменных глыб Вечного города, в окружении людей со столь же каменными сердцами, думающих только о своих амбициях. Ищешь ли меня или оплакиваешь, я не знаю, но чувствую твою душевную боль. Бедняга маэстро, ты сейчас в Риме, одна, в плену кардинальских интриг, а я — в нескольких милях от Родины Галилея, Микеланджело и Леонардо да Винчи, и тоже в плену, только у своих же родственников.

Обуреваемый неясными думами, я наконец уснул. Приснилось мне вот что. Шахматная доска размером с площадь Сан-Пьетро. Красному королю нанесён мат слоном и конём. Король падает с доски, а красная королева превращается в белую пешку. Что за бред?! Какой дурак придумал такие шахматы?

Проснулся я в холодном поту и не понимал, что вообще происходит. Красная королева, красный король… О, нет! Неужто что-то случилось с кардиналом Фраголини?!

Как бы это абсурдно не звучало, но на тот момент я жутко переживал за жизнь и безопасность человека, несколько недель назад предпринявшего попытку меня убить. Ибо именно от этого человека зависела жизнь и безопасность моей возлюбленной. Без Фраголини она самая уязвимая фигура в этой игре, и если я не успею… Нет, успокойся, Санёк. Всё ты успеешь. Прогнозы из «страшного» дома ещё никого не подводили. Но всё-таки надо что-то предпринять, иначе потом будет слишком сложно.

На рассвете меня разбудил Мишка (вот ещё один любитель ранних подъёмов!), бесцеремонно стащив за ногу с кровати, и сказал, что будет ждать меня в фехтовальном зале. Нет, только ещё фехтования мне не хватало!

— Сразимся на шпагах, — предложил «брат», когда я приплёлся в зал, и протянул мне шпагу.

— С превеликим удовольствием, да только я, к своему величайшему стыду, никогда не держал в руке шпаги. Вот врукопашную — это да, знаю и умею.

— Ничего. Я тебя научу. Иначе, какой же ты дворянин, коли не научился обращаться со шпагой?

Урок фехтования под руководством напористого и импульсивного Мишки и со столь же напористым и вредным Сашкой в качестве ученика закончился тем, что в какой-то момент шпага выскользнула у меня из руки и отлетела в угол помещения, где воткнулась остриём в обитое бархатом кресло.

— Ха-ха, ловко ты его проткнул! — смеялся Михаил Петрович. — Думаю, на сегодня хватит с тебя фехтования.

— Пожалуй, да, — вытирая пот со лба, согласился я.

— Чем займёмся? До приёма ещё целый день, а мне скучно одному в своей комнате.

— Могу показать несколько приёмов из… восточной борьбы, — предложил я, имея в виду каратэ, которым занимался в шестом классе.

— Кто научил? — поинтересовался Михаил Петрович.

— Да так, один дед, — отмахнулся я.

Дабы не нанести ученику никаких физических травм, я решил продемонстрировать ему приёмы «борьбы с тенью», то есть боя с воображаемым противником, объяснив, что это необходимо для улучшения собственных моральных качеств.

Вскоре «борьба с тенью» наскучила юному князю, и мы отправились на задний двор метать ножи в стенку сарая, на которой были нарисованы концентрические окружности. Надо сказать, в силе и меткости Мишка немного превосходил меня, хотя данным «видом спорта» мы оба занимались почти одинаковое количество времени — летом, в свободное от занятий и работы время.

За последние пару недель, пообещав себе заняться, наконец, самосовершенствованием, я окончательно избавился от съедавшей меня все эти годы зависти по отношению к полноценным парням. Ну, что поделать, да, они во многом превосходят меня, но у каждого, в конце концов, свой «конёк». В моём случае этим «коньком» были голос и способности к точным наукам.

После состязания в меткости и последовавшего за ним завтрака, состоявшего из оладий с мёдом и разбавленного вина, мы отправились на очередную конную прогулку верхом на Угольке и Инее. Пока мы ехали шагом, Мишка решил, видимо, поговорить «за жизнь».

— Слушай, Сашка, всё хотел спросить тебя, — обратился ко мне «брат». — Отец вроде бы говорил, что ты старше меня, так ли это? Потому как я лично в это не верю.

— Почему же? — равнодушно ответил вопросом на вопрос я.

— Ты выглядишь лет на пятнадцать. Никаких пока даже намёков на усы и бороду, а меня они уже одолевают. Да и голос у тебя ещё не сломался.

«Неужто дошло, наконец?» — мысленно удивился я, но вслух сказал:

— Вот ты о чём. Так поспешу заверить, что у таких, как я, голоса со временем не меняются. Внешность тоже. И усы не растут.

Мишка резко притормозил коня и воззрился на меня с ужасом:

— Так ты… скопец?! — в изумлении воскликнул юный князь.

— Увы, это так. Иначе с какого бодуна меня бы назначили на женскую роль в римской опере?

Мишка ничего не ответил, и обратно мы ехали уже молча, а по возвращении «брат», не говоря ни слова, ушёл в свои покои, оставив меня наедине с ненавистным собой.

Вот почему так всегда? Вроде бы хочешь с парнем подружиться, общаешься, проводишь совместный досуг, а потом — бац! «Давай, до свидания!» Что я теперь, не человек, что ли? Ну, подумаешь, какой-то части тела не хватает? Вон, капитан Сильвер был одноногим, а им в моё время все восхищались как литературным персонажем. Да даже слепой Пью казался достойным героем. А я — так, мусор третьего поколения, то есть тот, о котором даже сборщик мусора забыл.

После обеда, не зная, чем себя занять, я решил пойти исследовать жилище предков. В целом, по сравнению с питерскими дворцами восемнадцатого века, особняк был довольно скромным для эпохи барокко, возможно, он был построен ещё в семнадцатом веке. Впрочем, в архитектуре я полный профан. Единственное, что я отметил из того, что знаю, это дорические колонны в холле и обеденной зале. И, конечно же, я не мог не обратить внимания на античные барельефы в той же зале, автором которых, оказывается, был Михаил Петрович.

Проходя по коридору мимо кабинета пра-пра…прадеда, я услышал оттуда возмущённый голос Мишки. Опять вспыльчивому парню что-то не так!

— …такое можно допустить?! Что скажет дядя, Павел Иванович? Что скажут при дворе? Это же стыд какой — княжеский сын с таким изъяном!

— Ничего не скажут, — грубо перебил сына князь. — Столько лет живёшь в просвещённой стране, а всё, как в глухой деревне рассуждаешь. Здесь таких певцов на руках носят, и у нас будут носить, коли мы таковых предоставим. Главный вопрос в том, поедут ли. Сам знаешь, сколь капризны эти итальянские «виртуозы». Я уже нескольких более-менее приличных певцов приглашал к нам — не едут. Боятся, что смена климата отрицательно скажется на их голосах. Оно и понятно, итальянцы, южное солнце у них в крови. Но наш-то Сашка северных кровей, поэтому легко привыкнет.

— Нет, я понимаю, что вы хотите забрать Сашку в поместье. Но вот предъявить в столице родственника-скопца — это же конец света! Позора не оберёмся!

— Что заладил, вот заберу тебя из университета, всё равно учишься неважно, и заставлю изучать композицию под руководством маэстро Кассини.

— Ну уж нет! С ним я точно не буду иметь дело! — вспылил Мишка. — Вы не знаете, батюшка, что это за человек. И я бы на вашем месте его с собой не брал.

Так, а вот это мне уже не нравится. По всей видимости, сестрёнка уже наплела парню в переписке что-то нелицеприятное о своём якобы брате, а тот поверил.

— Откуда ты знаешь? — строго поинтересовался князь.

— Лизонька жаловалась. Мол, брат её — манерный и женственный до нелепости, злоупотребляет украшениями и пудрой. Но самое ужасное заключается в том, что Доменико — закоренелый содомит и не скрывает этого.

Ну что за дураки, честное слово? Я сдерживался из последних сил, чтобы не вломиться в кабинет и не сообщить, что Доменика никакой не «манерный содомит», а нормальная гетеросексуальная женщина с выдающимися музыкальными способностями.

— Хм… Что ж, даже если всё, что написала твоя скрипачка — правда, я не изменю своего решения. Судя по тому, что я слышал от некоторых влиятельных людей Рима, Кассини действительно талантливый музыкант, а судя по рассказам твоего брата — благородный и великодушный человек. А вся эта итальянская дурь мигом выветрится, когда маэстро познакомится с нашей будущей оперной примой.

Ну уж нет! Они, чего доброго, и жениться её заставят на девушке?! Тоже мне, нашли Василису Микулишну.

— Кто такова? — поинтересовался Михаил Петрович.

— Из крепостных. Степанида Иванова-Малахитова. У графов Сурьминых полгода назад выкупил. Красавица девка, каких свет не видел: сама белокурая, а глаза зелёные, как малахиты. За них я и пожаловал ей вторую фамилию. И голос ангельский, жаль, обучать некому.

— Простите, отец, погорячился. Но, может быть, вы возьмёте в столицу только Кассини, а брата в поместье будете держать? Мало ли, что там при дворе наболтают.

— Я сам решаю, кого куда брать. Сашка поедет в Петербург, и это не обсуждается. Что бы там ни говорили, я горжусь своим сыном.

— Оскоплённым бастардом?! — уже не сдерживая возмущения, воскликнул Михаил Петрович.

— Цыц! Как ты смеешь такое говорить?! — прикрикнул на сына князь. — И не обижай брата. На горох поставлю, если замечу подобное.

— Простите, отец. Но как же я буду теперь с братом разговаривать? Я-то как к человеку, а он…

— Что он тебе сделал? Ничего? Так и вопрос закрыт.

— Смотреть на него не могу, яйца сводит от одной мысли о содеянном с ним, — пожаловался юный князь.

— Ты слишком впечатлителен. Сразу видно, что не служил.

Больше подслушивать я не стал. Конечно, несколько обидно, что я вот так нечаянно разочаровал «брата», который отнёсся ко мне со всей душой, но с другой стороны, я прекрасно его понимал. Ситуация нестандартная и неприятная.

Тем не менее, слова князя о неизменности его решения забрать нас обоих в Россию меня несказанно успокоили. Главное, туда доехать, а там уже будем искать этого квантового Супер-Марио с чертежами квантового суперкомпьютера.

Перед тем, как ехать на приём, Пётр Иванович лично проследил, чтобы я привёл себя в порядок — застегнул все пуговицы на очередном Мишкином костюме, уже светло-сиреневого цвета, насколько я помню, обозначавшегося кодом #BC8F8F, ровно надел парик, а также настоял на том, чтобы я выкинул свои уже дырявые кроссовки с пряжками и надел «нормальную» обувь — вероятно, Мишкины туфли, в которых я испытывал дискомфорт в связи с наличием у них высокого каблука. После чего пра-пра…прадед пригласил меня к себе в кабинет — небольшую комнату с мебелью из красного дерева и широким письменным столом, на котором, как в музейных интерьерах, стоял глобус.

Пётр Иванович достал из ящика письменного стола какую-то шкатулку, а из шкатулки — массивный перстень с аметистом.

— Примерь, — кратко приказал князь, протягивая мне перстень.

— Прошу меня извинить, но я не ношу украшений.

— А я сказал, примерь. Что за непослушание? — возмутился Пётр Иванович.

Ну ладно, думаю, не буду гневить дальнего предка. Перстень оказался мне впору, однако ощущать тяжесть на пальце было непривычно и неудобно.

— Этот перстень подарил мне сам покойный государь Пётр Алексеевич, когда я был в твоём возрасте, за посильный вклад в строительство новой столицы.

Что?! Сам царь подарил? Признаться, всякие камешки я никогда не любил и не понимал, но в данном случае это был уже ценный исторический артефакт.

— Увы, сейчас он мне лишь на мизинец налезет, — продолжал князь. — Да и сыновьям маловат. А у тебя пальцы тонкие, как у девицы, и я подумал, тебе непременно впору будет.

Часа в четыре после полудня мы выехали из тосканской резиденции Фосфориных. Пётр Иванович, в тёмно-красном, цвета #800000, бархатном костюме, сидел в карете рядом со мной, а напротив меня — Михаил Петрович, в светло-бежевом (#DEB887) более простого покроя, опустив глаза в пол и лишь изредка бросая на меня несколько испуганные взгляды, нервно теребя эфес шпаги.

Дабы абстрагироваться от лезущих в голову унылых мыслей, я всю дорогу смотрел в окно. Солнце понемногу клонилось к закату, окрашивая деревья — пальмы и платаны — в рыжеватый цвет. Судя по отсутствию в окрестностях жилых построек, особняк находился где-то в глуши, на отшибе, вдалеке от больших городов.

Когда совсем стемнело, мы въехали в столицу Тосканской области. В целом, в полной мере насладиться красотой города я не смог, поскольку было уже темно. Кое-где горели фонари, и я мог смутно разглядеть местные дома, отличавшиеся более причудливой архитектурой по сравнению с римскими.

Наконец карета подъехала к роскошному дворцу, окружённому позолоченной оградой. Да уж, привезли, что называется, Золушку на бал. Надеюсь, я успею сбежать отсюда до того, как из княжеского сына превращусь в программера из двадцать первого века?

— Слушайте внимательно, — тихо, но строго обратился к нам с Мишкой князь, перед тем, как выйти из кареты. — Не отходите от меня ни на шаг. На провокации и двусмысленные предложения не поддавайтесь. Иначе мало не покажется.

Только потом, вернувшись домой, я узнал, что опасения князя возникли не на пустом месте: герцог тосканский был большим любителем юношей. Но на тот момент я об этом даже не подозревал и чувствовал себя на удивление спокойно, возможно из-за того, что находился под защитой родственника.

Пройдя по длинной галерее дворца, мы, наконец, вошли в огромную парадную залу, ослепляющую своим великолепием. Золотые барельефы, освещённые сотней свечей в хрустальных люстрах и позолоченных канделябрах, сверкали, как палящее южное солнце.

Герцог Джан Гастоне Медичи в богато украшенном костюме и длинной мантии с мехом горностая восседал на своём герцогском троне в дальнем конце залы, окружённый толпами напудренных и высокомерных придворных. Правитель Тосканы был полноватым человеком средних лет, в высоком парике с буклями и с ярко накрашенными полными губами. Стыдно сказать, он внешне чем-то напомнил мне короля из мультфильма «Бременские музыканты».

— Il principe Pietro Fosforini e i suoi figli Alessandro e Michele Fosforini*, — гнусавым голосом отчеканил престарелый заносчивый мажордом, сильно напоминающий «наиглавнейшего церемониймейстера», представляя только что прибывших гостей.

Надо сказать, приём был ужасно скучным. Я так и не понял, для какой цели его устраивали: герцог всё время беседовал только с каким-то лакеем со смазливой внешностью, прочие гости — друг с другом. Благородные мужи разговаривали, в основном, о политике, в которой я, с учётом больших пробелов в исторических познаниях, на тот момент совершенно не разбирался и поэтому не мог поддержать беседу, лишь поддакивая Петру Ивановичу. Дамы на приёме тоже были, и среди них — даже весьма симпатичные, но по сравнению с моей Доменикой они казались бело-розовыми мышами. Нет, любимая, после того, как ты завладела моим сердцем, оно автоматически заблокировалось для любых других женщин.

Прошло около часа, но ничего интересного по-прежнему не происходило. Даже танцы не были предусмотрены в этом занудном мероприятии.

Вспомнилась одна международная конференция по машинному обучению, на которой я ещё студентом имел честь побывать. Лекции с пленарного заседания прослушал с интересом, выступил со своей весьма посредственной программой на «питоне», получил в подарок футболку с изображением нейронной сети и на этом всё. Оставшееся время я просто слонялся по залу, не зная, чем заняться до торжественного закрытия конференции. Все участники разбрелись по группам и обсуждали всё подряд, начиная формулой Надарая-Ватсона и заканчивая некачественным вином и чипсами на скудном университетском фуршете.

В качестве угощения гостям предлагалось красное вино и пирожные с кремом. «Что ж, надеюсь, они не отравлены и не на касторовом масле», — с мрачной усмешкой подумал я, вспоминая легенды о семействе Медичи. Однако мой внутренний экстрасенс не забил тревогу, ничего не сказав по поводу яда в пирожных, и я счёл это знаком одобрения. По настоянию Петра Ивановича я съел одно, приторно-сладкое и, казалось, состоящее из одного крема. Если честно, я бы предпочёл сейчас горстку картофельных или кукурузных чипсов, по которым стосковался за время моего пребывания в прошлом. Вина я не пил: «отец» не позволил даже притронуться к бокалу.

С учётом того, что наказывал нам князь, ни я, ни Мишка ни на шаг не отходили от него и посему просто плелись следом, куда бы ни пошёл Пётр Иванович. В какой-то момент князь обратился ко мне со следующим:

— Споёшь для собравшейся здесь аристократии? Обещаю, никто тебя не обидит и пальцем не тронет.

Что поделать, я не посмел ослушаться и, предварительно сообщив аккомпаниатору, что я планирую петь, вышел на середину зала.

— Signor Fosforinelli! Aria di Arsace della opera-seria «Artaserse»! — продекламировал старый мажордом.

Клавесинист сыграл первый аккорд, и весь зал словно замер, ожидая чего-то таинственного. Дождавшись своего вступления, я тихо и аккуратно, дабы не «дать петуха», спел начало мелодии. Затем, не смотря на зрителей, я продолжил, и уже на второй части арии исполнил messa di voce. Закончил арию я чуть слышной трелью, постепенно наращивая звук и под конец доведя какую-то даму из зала до высшей степени возбуждения. Впрочем, это она сама себя «накрутила».

— Bravo, Fosforinelli! — слышалось со всех сторон, а я, в холодном поту и с трясущимися от волнения и перенесённого всплеска адреналина руками, поспешил скрыться от зрителей в прохладном холле, прихватив со стола «корзиночку» со взбитыми сливками.

— Моё почтение, синьор Фосфоринелли, — услышал я за спиной мягкую и вкрадчивую итальянскую речь. Оборачиваюсь — передо мной стоит тот самый смазливый размалёванный лакей и прожигает меня нескромным взглядом. «И этот туда же», — отметил про себя я.

— Невероятная редкость — герцогский сын с голосом ангела, — заискивающе промурлыкал лакей.

— Чем могу быть полезен? — холодно спросил я, отметив про себя, что лакей как-то подозрительно фамильярно ведёт себя с представителями аристократии. Наверное, либеральный герцог совсем распустил своих слуг, что те окончательно оборзели.

— Его светлость велели мне передать вам, что весьма довольны вашим выступлением и желали бы видеть вас в своих покоях.

Вот тебе и выступил. Так и захотелось крикнуть: «Караул, батя, спасай!». Но вслух я сказал лишь следующее, по-фосфорински кривовато улыбнувшись одним уголком рта.

— Мне очень жаль, друг мой, но я вынужден огорчить его светлость. Передайте герцогу, что его покорный слуга смертельно болен и старается держаться от всех на расстоянии, дабы не передать свою болезнь окружающим.

— О, как это печально. Какую хворь подхватил уважаемый синьор Фосфоринелли?

— Ах, это ужасное заболевание под названием «соматоформная вегетативная дисфункция» или, по-простому, нейроциркуляторная астения, — я сказал правду, сказав про диагноз, благодаря которому я получил категорию «В» и был признан не подлежащим призыву в армию. Я знал, что о таких болезнях по тем временам не знали, но надо же было запудрить мозги недалёкому лакею.

— Могу ли я поинтересоваться, каков характер вашей болезни? — хитро спросил лакей.

— Головокружения, головная боль, обмороки и одышка. Большой риск сердечного приступа с кровоизлиянием в мозг. Передаётся при непосредственном контакте, — тут я уже наврал, но лакей, кажется, поверил.

— Ах, вот ты где! — услышал я родную речь и до боли знакомый бархатный баритон. — С кем ты разговариваешь? — строго поинтересовался пра-пра…прадед.

— С лакеем милостивого герцога, — с натянутой улыбкой ответил я и, картинно закатив глаза, повалился якобы в обморок на ближайший диван.

Комментарий к Глава 39. Серьёзный разговор, урок фехтования и приём у герцога Князь Пётр Фосфорин и его сыновья Александр и Михаил Фосфорины

Глава 40. Штурм княжеского дворца

Поскольку я всё это время пребывал в сознании, лишь изображая обморок, я отчётливо слышал, как Пётр Иванович выругался матом по-русски, а затем отправил лакея за стаканом воды. Тот мгновенно бросился исполнять поручение, повторяя как попугай исковерканное название моей якобы серьёзной болезни: «nera astenia, nera astenia».

Брызги в лицо, конечно же, не подействовали против вымышленного обморока, посему Пётр Иванович вместе с лакеем поволокли меня по коридорам, вероятно, к чёрному ходу, дабы не вызвать вопросов и подозрений у гостей и хозяина. Последнему, однако, уже донесли, что нежноголосый аристократ точно не придёт к нему в покои в связи со внезапно обострившейся тяжёлой болезнью. Конечно, жаль герцога — такой облом! Но нет, не на того напали: программист из двадцать первого века не сдаётся. Как там в песне пелось? «Чёрный ворон, я не твой!»

Что ж, поздравляю, синьор Фосфоринелли. Сначала блеснули в Риме в образе фурии, теперь во Флоренции успешно справились с ролью «кисейной барышни» из викторианской эпохи, да так, что сам Станиславский крикнул бы из зала: «Верю!»

«Прийти в себя» я осмелился лишь в карете, оглушённый мощной пощёчиной князя Фосфорина. Открыв глаза, я увидел, как его всегда спокойное лицо пылает гневом.

— Что, очнулся наконец? А мы уж испугались, что помирать вздумал!

— Не тревожьтесь, Пётр Иванович, — спокойно сказал я. — Это была вынужденная мера.

— Так ты прикидывался?! — совсем рассердился князь. — Вот мошенник!

— Я не мошенник. Я артист, — картинно приложив руку ко лбу, манерно вздохнул я.

— Хорош паясничать! — строго заметил князь. — Не хватало ещё, чтобы и мой сын подхватил «хворь итальянскую»!

— Да пошутил я, — уже обидевшись, ответил я. — Между прочим, я как раз действовал в целях самозащиты. Вы не представляете, с каким предложением от герцога обратился ко мне тот жеманный лакей.

— Представляю. Сказано было, ни на шаг от меня не отходить. Ослушался — пеняй на себя.

— Виноват. Больше не буду, — искренне раскаялся я.

Почти всю дорогу мы ехали молча. Михаил Петрович, изрядно устав на унылом и бессмысленном приёме и, видимо, втихаря от отца опрокинув пару-тройку бокалов тосканского брунелло-ди-монтальчино, сладко спал, свернувшись калачиком на сидении напротив, а князь пребывал в «тягостных раздумьях». Как же мне хотелось поскорее узнать, когда планируется визит в Рим, к матери княжеской невесты, но я не смел отвлекать пра-пра…прадеда от размышлений.

Наконец Пётр Иванович нарушил молчание и задал мне довольно неожиданный вопрос.

— Значит, ты учился точным наукам, так?

— Да, чистая правда.

— Хотел бы удостовериться в твоих познаниях, — усмехнулся князь. — Решишь одну задачку нехитрую?

Что? Задачу? Прямо сейчас, посреди ночи, в карете? Но вслух ответил:

— Хорошо. Попробую.

— Итак. Чухонский мальчик насыпал на набережной Невы горку песка формы конической. Какова работа, для насыпания сей горки совершаемая?

— Что ж, задача элементарна, хотя и с небольшим подвохом, — с минуту подумав, ответил я. — Нельзя просто взять и посчитать работу как произведение массы, высоты и ускорения свободного падения, так как разные части песка надо поднимать на разную высоту. Разобьём горку на тонкие пластины толщиной, скажем, «дэ аш» и рассмотрим одну из таких пластин. Допустим, что всю массу песка, которую обозначим буквой «дэ эм», такой пластины, мы подняли на одну и ту же высоту «дэ аш».

Всё это время князь с нескрываемым интересом следил за моим ходом мысли. Я почувствовал себя, как года четыре назад на собеседовании в одну компанию, в которую меня в итоге не взяли из-за дурацкой ошибки.

Тогда я за полчаса должен был написать программу построения спирали из середины квадратного массива. Алгоритм я написал верный — по крайней мере, когда я запускал программу уже у себя дома, она решала поставленную задачу. Но на собеседовании я перепутал одну числовую константу, и в итоге результат был неверный. В компанию меня не взяли, ибо, как выяснилось, меня рассматривали на позицию тестировщика!

— Позволите взять вашу записную книжку и набросать в ней решение? — осторожно спросил я.

Пётр Иванович, хоть и с удивлением, протянул мне книжку, а я достал из кармана свой дорогой и любимый карандаш, чем вызвал, скорее всего, очередную волну сомнений.

— Вот, смотрите, — набрасывая чертёж в книжке, объяснял я. — Масса маленького фрагмента, обозначаемая буквой «дэ эм», равна произведению плотности и объёма данного фрагмента. После некоторых преобразований мы видим, что работа по поднятию пластины будет равна произведению плотности, ускорения, высоты, Пи в квадрате и… — я набросал в книжке формулы.

— Из рисунка видно, что заштрихованные треугольники подобны, они имеют общий угол, а высота «дэ аш» изменяется для разных пластин от нуля до высоты всей горки. Для того, чтобы найти полную работу, нужно просуммировать работы для всех пластин. В идеале, высота пластины стремится к нулю, а суммирование превращается в интегрирование.

— Интегрирование? — не на шутку удивился князь. — У кого ты учился? Отвечай!

— Не помню, — честно ответил я, забыв фамилию своего преподавателя по математическому анализу. — Интегрированием и дифференцированием в Риме занимается композитор Альджебри, а также его младшие сыновья — Стефано и Карло. Многое я узнал от них.

— Удивительные познания, — удовлетворённо отметил князь. — Когда приедем в Петербург, непременно поспособствую твоему в Академию Наук зачислению.

Да уж, зря я заикнулся об интегральном исчислении, которое у нас в университете на первом курсе преподавалось! Совсем настроение испортилось от этой дурацкой задачки.

Надо сказать, я был глубоко расстроен герцогским приёмом: дело в том, что я до последнего надеялся, что на нём будет присутствовать Фаринелли, которого я так мечтал услышать. Ведь, по словам Доменики, певец на тот момент находился во Флоренции и, как говорили придворные, чью беседу я случайно подслушал, должен был выступать в тот вечер, однако по каким-то причинам вдруг резко переменил свои планы и рано утром уехал в Милан. Видимо, не вынесла душа поэта любвеобильности великого герцога.

В фосфоринскую резиденцию мы вернулись под утро, и я, наконец сняв эти жуткие жёсткие туфли на каблуках, прямо в чулках поковылял в комнату, где мгновенно вырубился на заправленной кровати.

Проснулся я от жуткого грохота: кто-то нещадно колотил в ворота, а также — лая собак и громких лозунгов на итальянском:

— Именем Папы! Освободите нашего брата! Верните Ватикану его законное детище!

Голос принадлежал, по всей видимости, «виртуозу», но вот только какого лешего он забыл здесь? Неужто решили устроить революцию в отдельно взятой области?!

Сгорая от нетерпения, я вылез прямо через окно в сад и побежал смотреть, что происходит. Пётр Иванович, с недовольным от недосыпа лицом, в красном бархатном халате, стоял на крыльце.

— Открыть ворота! — гневно скомандовал князь. Видимо, за время пребывания в Италии он уже привык к «виртуозам», у которых по определению «не все дома».

Ворота открылись, и взору моему предстала картина, достойная кисти Карла Брюллова. Незнакомая карета, запряжённая парой гнедых лошадей, со скрипом вкатилась в ворота, и оттуда, как джинн из бутылки, распахнув дверь, выскочила… Доменика Мария Кассини, собственной персоной, в чёрном костюме с белым воротничком, шляпе и вуали от солнца.

Что, приехала, свет Василиса Микулишна, певца-бедолагу из княжеского плена освобождать? Спасибо, хоть косу рыжую не отстригла и в татарское платье не вырядилась!

С козел, кряхтя и матюгаясь, сполз Стефано Альджебри с синяком под глазом. Следом из кареты буквально вывалился синьор Меркати в образе примадонны. Да уж, думаю, компания, что надо — красивая женщина в мужском костюме и два «виртуоза» — один в женском платье, а второй исполняет обязанности кучера.

Доменика, увидев меня, резко направилась в мою сторону, а я, в свою очередь, поспешил ей навстречу.

— Алессандро! Негодяй! Ты жив, каналья! — любимая, со слезами ругая меня, бросилась меня обнимать, уткнувшись лицом мне в плечо, а я лишь сжал её в своих крепких объятиях, нежно поглаживая по спине. — Как же ты нас напугал! Как я волновалась, — прошептала она мне в ухо.

— А как я волновался! С тобой всё в порядке? — уже более холодным тоном спросил я, отпуская возлюбленную из объятий и, дабы не вызывать подозрений, по-дружески, но осторожно, похлопал по плечу.

— Вы кто?! — гневно гаркнул по-итальянски с крыльца злой и не выспавшийся князь.

— Маэстро Кассини, к вашим услугам! — резко и пронзительно крикнула Доменика, сняв шляпу и изящно склонив голову.

— О, какая приятная неожиданность! Что вам понадобилось в такую рань в моём доме? — строго поинтересовался Пётр Иванович, подходя к нам поближе и сканируя взглядом Доменику, отчего та немного покраснела, отведя взгляд.

— Я приехал за Алессандро, — взглянув прямо в глаза князю, ответила Доменика. — Ваша светлость, — добавила она затем.

— Неслыханная дерзость, но я вас прощаю. Что ж, а мы как раз собирались нанести визит вам, — усмехнулся Пётр Иванович. — Но вы опередили наши планы.

— Доменико! Забирай уже своего ненаглядного Алессандро, и поехали! — раздалось недовольное сопрано синьора Долорозо, который всё это время наблюдал за нашим воссоединением и мысленно крутил пальцем у виска, в то время как Стефано расплывался в улыбке при виде столь умилительной картины.

— О, а кто эта очаровательная синьора? — поинтересовался князь.

— Примадонна римской оперы! — огрызнулся в ответ Долорозо: по-видимому, среди «виртуозов» хамить аристократии было в порядке вещей.

— Это синьор Сильвио Меркати, — объяснил я. — Мой коллега из театра «Della Valle». А рядом с ним — Стефано Альджебри, талантливый математик и солист Сикстинской Капеллы.

— Уже не солист, — тоже изящно поклонившись, едва слышно, горько усмехнулся Стефано.

— Приятно познакомиться, синьоры, — с кривоватой улыбкой ответил Пётр Иванович.

— Ваша светлость! Примадонна римской оперы будет бесконечно вам признательна, если вы любезно надерёте уши вот этим дрянным мальчишкам, — Сильвио показал пальцем на Доменику и Стефано. — За то, что они нарушили мои планы на позавчерашний вечер!

— Что случилось, Сильвио? — поинтересовался я.

— Что случилось! Земля на Луну свалилась! — передразнил оперный нигилист. — Зря я ему ляпнул, что знаю, куда тебя увезли! Утащил меня прямо со спектакля, я даже переодеться не успел!

— Я вижу, — усмехнулся князь. — В любом случае, прошу всех пройти в дом. Сашка, проводи гостей в обеденную залу. После утренней трапезы всё обсудим, — с этими словами Пётр Иванович поспешно удалился в свои покои.

Делать нечего, под руководством завалящего экскурсовода Алессандро дорогие товарищи «виртуозы» прошествовали в залу с античными барельефами.

— Как вы меня нашли? — удивлённо спросил я. «Разве что по айпишнику?» — пронеслось у меня в голове.

— Сильвио видел, как тебя выволокли из театра и втащили в карету, — ответила Доменика. — Похитители говорили по-русски. Сильвио так сказал, ибо обнаружил в их речи слова, которые слышал в театре от тебя.

«Да, наверное, Кузьма крепко матюгнулся, когда затаскивал меня в карету!» — подумал я.

— Но почему вы решили, что меня забрали именно Фосфорины? — поразился я.

— Кому ещё в Риме может понадобиться русский певец по прозвищу Фосфоринелли? — громко засмеялся певец. — С сединой в самом расцвете лет!

— Это понятно, но как вы узнали про фосфоринскую прядь? — по-прежнему не понимал я.

— А то я не пел в театре и не вращался в высших кругах! — обиделся Сильвио. — Только ты сидел сычом в Вечном городе и ничем не интересовался кроме своих закорючек на бумаге!

Пока мы шли по коридору, Стефано, активно жестикулируя, делился последними новостями из Рима:

— Пока тебя не было, Алессандро, произошло очень многое. Во-первых, и в-главных, моя невестка Аннина родила девочку, её назвали Агостина в честь бабушки. Маленькая вредина Чечилия, столько времени портившая нам и отцу нервы, наконец-то дала положительный ответ Эдуардо, после того, как он исполнил у нас под окнами серенаду на свои стихи и музыку брата. А заносчивый фальцетист Комар пару недель назад обвенчался с сестрой нашего «крысиного короля». На свадьбе присутствовал весь хор Капеллы.

Михаил Петрович, видимо, предчувствуя, что с утра пораньше принесёт очередную партию итальянских musici, давно позавтракал на кухне и ускакал на своём Угольке в столицу. Видать, сегодня «к первой паре», усмехнулся я, вспоминая свои золотые студенческие годы и ранние подъёмы с глубокого похмелья.

Князь явился к завтраку спустя примерно полчаса и уже при полном параде — в светло-бежевом костюме, парике и с тростью из красного дерева. За столом мы с Доменикой сидели молча. Я от волнения ничего есть не мог, Доменика из вежливости положила себе одну оладью и в течении какого-то времени разрезала на маленькие кусочки, стремясь, видимо, получить бесконечно малую величину. Князь с интересом разглядывал необычных гостей. Стефано весьма эмоционально рассказывал, как он пел на венчании Джустино и Клариче, а затем страшно обиделся на весь мир и за столом набил жениху морду. Лишь один Сильвио, не обращая ни на кого внимания, уплетал за двоих оладьи со сливками.

— Бери пример с товарища по сцене, — с усмешкой наставлял меня пра-пра…прадед. — Смотри, он уже шестую прикончил, а ты всё сидишь, ворон считаешь!

Ну уж нет, подумал я. Видел я этого Меркати, как же. Не надо мне таких «форм» и «вьюх», как у него!

— Синьор Меркати, отведайте малинового варенья, — обратился к сопранисту князь.

— Сильвио не варенье нужно, а хорошая пробежка вокруг Колизея, — заметил Стефано. Я засмеялся, но потом смолк, потому что Доменика посмотрела на меня волком.

— Ваша светлость, — наконец обратилась к князю синьорина Кассини. — Я премного наслышан о вашей бесконечной милости к моему ученику, но… Ему пора возвращаться в Рим. Маэстро Альджебри предложил ему роль в своей новой опере.

— Опять принцессу играть? — с сарказмом предположил я.

— Нет. Маэстро желал бы видеть тебя в образе Гиацинта.

— Ещё лучше, — проворчал я, зная, какие шашни у этого товарища были с Аполлоном.

— Не хочу вас расстраивать, синьор Кассини, — как можно более мягко начал князь. — Но мой сын поедет со мной в Россию. И это не обсуждается. Я собираюсь представить его при императорском дворе.

От неожиданности реплики князя Доменика даже выронила вилку.

— Так это всё-таки правда, Алессандро, что ты сын аристократа? А говорил — сказки! — искренне удивился Стефано.

— Да, это так, — ответил я и для убедительности снял парик. После чего, то же самое сделал и князь, чтобы все увидели наш «луч утренней звезды».

— Потрясающе! — воскликнул Альджебри.

— Подумаешь, — хмыкнул Сильвио. — Вот у меня, например, папаша сапожник.

— Очаровательно, — усмехнулся Пётр Иванович.

— Но… как же… — Доменика выглядела не на шутку обеспокоенной и, казалось, слёзы наворачивались на её глаза.

— И мы были бы весьма рады, если бы вы, синьор Кассини, поехали с нами, — продолжал Пётр Иванович.

— О, а меня с собой не возьмёте? — воодушевлённо воскликнул Стефано. — Я… я умею решать интегралы!

— Посмотрим, если пообещаете, что не будете драться за столом, — Пётр Иванович изобразил фосфоринскую улыбку. — В Петербурге нужны ценные кадры в области точных наук.

— Простите, но я не могу, — ответила Доменика и резко поднялась из-за стола. Стоявшие сзади неё лакеи по приказу князя посадили её обратно.

— Поверь, Доменико, так будет лучше для нас обоих, — вмешался я. — Поедем в Петербург, будем блистать в дворцовых залах, петь всё, что захотим, гулять по набережным рек и каналов…

— Каких ещё каналов? — удивился князь. — Ты разве был в Петербурге?

— Так он из города Сан-Пьетро, дон Фосфорини! — внёс свою лепту сидевший до того молча Сильвио. Долго думал? Теперь у меня точно будут проблемы!

— Враньё. Мой сын никогда не был в граде Петровом. Я был лично, корабли строил, но Сашку там не видел.

Ну конечно, а Юрий Гагарин был в космосе, а Бога там не видел. Железная логика. А тем временем, возможно, мы с вами, Пётр Иванович, находились в одном и том же месте, скажем, в районе Адмиралтейских верфей. Только с разницей в почти что триста лет.

— Он перепутал с Венецией, — при последних словах князь громко засмеялся. — Да, хотел, ох, хотел же Пётр Лексеич Венецию на острове Васильевском строить. Каналы вместо улиц проложить…

— Что ж помешало? — с равнодушным видом перебил я рассказ дальнего предка.

— Средств не хватило, — резко ответил Пётр Иванович.

— Спёрли никак? — не смог удержаться от ядовитой шутки я и тотчас же получил от князя подзатыльник.

Доменика смотрела на меня с укоризной, а я лишь опустил глаза в тарелку, не в состоянии на данный момент ничего объяснить.

— Лис, зачем тебе возвращаться в Рим? — продолжил свою речь Стефано. — Ведь у тебя там теперь нет покровителей. А достопочтенный князь сам приглашает тебя.

— Нет покровителей? — удивился я, в то время как князь криво улыбнулся, а Доменика покраснела от смущения. — А кардинал?

— Так ты ничего не знаешь! — с жаром воскликнул Альджебри. — Неделю назад как гром среди ясного неба — кардинала Фраголини разжаловали и арестовали, а его певцов отстранили от пения в Сикстинской Капелле. В итоге, Доменико, Флавио и Микеле оказались, можно сказать, на улице. Я же — сам ушёл, поскольку поссорился с маэстро Фьори.

— Ну и дела! А где сейчас сам кардинал? — удивился я.

— Его высокопреосвященство изволили покинуть нас, — с грустью ответила Доменика. — Кардинал прислал матушке прощальную записку, в которой сообщил, что решил броситься в Тибр. Матушка в отчаянии, обиделась на кардинала и раскаивается в своей… преданности этому человеку.

Что-то здесь не так. Не мог этот заядлый авантюрист взять и просто наложить на себя руки. Должно быть, кардинал заранее подготовил побег и бежал в дальние края. Или ещё лучше — в другое время.

— Успокойся, Доменико, — я попытался утешить возлюбленную. — Я более чем уверен, что кардиналу удалось бежать. Кому хочется за решётку, даже если он отъявленный преступник?

— В любом случае, синьор Кассини, — обратился к Доменике князь. — У вас нет весомых причин отказываться от моего предложения.

— Но как же Эдуардо? И Элиза? — возмутилась синьорина Кассини. — Кто о них позаботится?

— Что ж, об Элизабетте прекрасно позаботится мой младший сын Микеле, если ваша матушка даст своё благословение на брак с иностранным дворянином.

— Вы шутите! — удивилась Доменика.

— Вот это поворот! — присвистнул Стефано. — Слышь, Доменико, твоя сестра станет благородной дамой!

Никаких признаков внимания и интереса не проявлял лишь синьор Меркати, который доел восьмую оладью и вышел из-за стола, расшнуровывая ставший ужасно тесным корсет.

— Куда ты, Сильвио? — поинтересовался я у «виртуоза».

— Домой, конечно, — возмутился певец. — Всем спасибо, а мы поехали, — эти слова были обращены уже к князю, которого явно забавляла «ворчливая примадонна». — Меня заказчик ждёт. Сапог по швам разошёлся, говорит.

— Да подожди ты со своими заказчиками и их сапогами! — огрызнулся на него Стефано. — Тут важный вопрос решается, не до тебя!

— В ближайшее время я планирую нанести визит синьоре Кассини с целью получить её согласие на брак дочери и поездку сына в Россию, — спокойно сообщил Пётр Иванович.

— Прекрасно. Но я никуда не поеду, — упрямилась Доменика. — С моей стороны будет преступлением второй раз сбежать накануне премьеры оперы.

— Премьеры? — удивился я.

— Да. Маэстро с большим запозданием договорился о назначении меня на роль Минервы в его новой опере, которая состоится через месяц. Я не могу подвести его.

— Что же вы раньше не сказали, синьор Кассини. С превеликим удовольствием бы послушал вас. И смею заметить, вам бы очень подошла женская роль, в отличие от… — князь запнулся, покосившись на развалившегося на бархатном диване у двери синьора Меркати. — В отличие от моего сына.

— Но Алессандро был великолепен в образе Филомелы! — воскликнул Стефано. — Столько ярости и огня в глазах! Просто царица амазонок!

Пётр Иванович лишь закатил глаза при этих восторженных и бессмысленных словах. «Итальянец, что с него взять», — прочитал я в глазах князя.

— Позволю себе согласиться с Петром Ивановичем, — возразил я. — Доменико создан для сцены, а его голос подобен лучам солнца, ласкающим золотистую гладь океана.

— Мы были бы крайне счастливы, если бы вы, синьор Кассини, спели нам что-нибудь на ваш выбор.

— Угодно ли вам, чтобы мы спели четырёхголосный канон а-капелла? — предложила Доменика.

— В другой раз. Сейчас я хочу прослушать вас сольно. Клавесин есть в моём кабинете.

После завтрака князь пригласил нас в свой кабинет, где в дальнем углу под синим шёлковым покрывалом стоял небольшой клавишный инструмент из красного дерева.

Князь занял почётное место в кресле, обитом светло-зелёным атласом, гости расположились на диване, а я облюбовал себе табуретку, впрочем, тоже в барочном стиле.

Доменика изящно опустилась за клавесин и сыграла первый аккорд. Я с замиранием сердца предвкушал грядущее волшебство её мягкого контральто. Доменика запела, и меня будто бы унесло на американских горках в соседнюю галактику. Браво, маэстро!

После выступления ребята активно аплодировали и повторяли за мной «Браво, Доменико!». Но вот князь как будто переменился в лице: в его глазах я явно увидел «всплывающее окно об исключительной ситуации». Затем он осторожным движением набросил на себя клавесинное покрывало.

— Это было… великолепно, — тяжело дыша, ответил князь. — А теперь, Сашка, проводи гостей в сад и покажи им наши роскошные лилии.

— А как же вы? — обеспокоенно поинтересовался я. — Вам нехорошо? Позвать Кузьму?

— Я предельно ясно выразился, — гневно взглянул на меня Пётр Иванович, и я решил не перечить, уведя всю компанию в сад, вспомнив про знаменитые «сатирические куплеты» сэра Харриса из повести Джерома.

После прогулки князь позвал меня к себе в кабинет. Предчувствие у меня было не очень хорошее. Казалось, что сейчас меня будут ругать, на чём свет стоит.

— Что ж, я вижу, у моих детей хороший вкус, — наконец произнёс князь.

— Что вы имеете в виду? — осторожно поинтересовался я.

— Хороша твоя «маэстро Кассини». Прекрасная женщина, — удовлетворённо сказал Пётр Иванович, а я совсем упал духом при его словах.

— Прошу прощения… Не понял? — переспросил я.

— А тут и понимать нечего, — криво улыбнулся князь. — У Фосфориных не встаёт на всяких «виртуозов». Проверено.

Тут мне стало всё ясно. Значит, вот почему князь столь резко выпроводил нас из кабинета? Голос Доменики спровоцировал неожиданную реакцию. Теперь понятно, почему Папа запретил женщинам петь в театре: слушатель восемнадцатого века отличался крайней впечатлительностью. Странно одно: почему-то ЧП у князя, а краснею я.

— Любишь её? — наконец поинтересовался Пётр Иванович.

Тут я понял, что скрывать более нет смысла, в отчаянии обхватил голову руками и заплакал. Зачем вы сейчас наступили мне на больную мозоль?! Князь, ничего не говоря, лишь сжал меня в крепких объятиях.

— Да! Люблю! Люблю больше жизни! Умру за неё! — рыдал я, пуская недостойные дворянина нюни в светло-бежевый кафтан князя.

— Будет тебе. Что же ты так, мальчик мой, — успокаивал меня пра-пра…прадед. — Твои чувства взаимны?

— Увы, да, — едва сдерживая слёзы, отвечал я.

— Увы? Кто вам мешает? — строго спросил князь.

— Все, ваша светлость! — сквозь слёзы шептал я. — Синьора Кассини ненавидит меня, но не это самое главное: Папа не разрешает кастратам любить женщин. А без них жизнь бессмысленна! Я без своей Доменики — пустое место, лишь она, подобно греческим богам, вдохнула жизнь в эту каменную глыбу по имени Алессандро!

— Папа не позволяет, так папенька дозволит, — усмехнулся князь, отпуская меня и, жестом приказывая сесть на диван, достал из секретера графин с прозрачной жидкостью и две стопки. — Но, конечно же, заручившись разрешением государыни.

Глава 41. Допрос «партизана» и поездка в Рим

Князь Фосфорин разлил прозрачную жидкость по гранёным хрустальным стопкам. Одну из них он протянул мне, а затем коснулся её со звоном своею.

— За тебя, — с лёгкой усмешкой Пётр Иванович провозгласил краткий тост, а затем мы синхронно влили в себя по пятьдесят грамм «горючего». К моему удивлению и радости это оказалась не итальянская виноградная граппа, а самая обыкновенная русская водка, которую пра-пра…прадед, скорее всего, прихватил с собой из России.

Осушив стопку, Пётр Иванович с грохотом поставил её на письменный стол и занюхал табаком из деревянной табакерки с вырезанными на ней павлинами. Постойте. Где-то я уже видел эту табакерку.

В памяти всплыл один эпизод. Когда я был совсем маленьким, мы с родителями ездили на дачу к дедушке Илье и бабушке Наде. Будучи любопытным ребёнком, я в первый же день исследовал все закоулки в маленьком деревянном домике, даже на чердак залез. Там, в старом пыльном секретере я обнаружил такую же точно табакерку, но на тот момент не заинтересовался и на многие годы о ней забыл.

— Что, нравится? — удовлетворённо спросил Пётр Иванович, заметив мой интерес к артефакту. — Моя работа. Впрочем, как и все табуретки в этом кабинете.

— Вы занимаетесь резьбой по дереву? — я искренне восхитился мастерством дальнего предка.

— Чем ещё заняться от скуки старому корабельному мастеру, — вздохнул князь. — Я в своё время считался одним из лучших. Сам Пётр Алексеич был доволен моей работой.

— Где познакомился со своей ненаглядной? — задал наконец вопрос пра-пра…прадед, наливая нам обоим по второй стопке.

— В Риме, — угрюмо ответил я, не желая распространяться о подробностях биографии своей возлюбленной.

— Понятно, что не в Париже, — с сарказмом ответил князь. — Первый раз вижу девицу со столь крутым характером, да к тому же в мужском костюме.

— Смею заметить, не от хорошей жизни, — заметил я.

— Кому ты это рассказываешь? — усмехнулся Пётр Иванович. — Тем не менее, она прекрасна.

С последним я не мог не согласиться: в какой-то степени я был рад, что достопочтенный предок меня поддерживает и разделяет мои предпочтения. Однако тот факт, что князь узнал правду, меня немного беспокоил.

— За твой превосходный выбор, — с хрустальным звоном князь вновь озвучил тост.

— Пётр Иванович, — наконец, осторожно сказал я. — Ведь вы никому об этом не скажете? Я имею в виду здесь, в Италии.

— Я, по-твоему, кто? Шут гороховый, который мелет всё подряд — что знает и что не знает? — рассердился князь.

— Простите, не хотел вас обидеть. Но не спросить не мог. Это слишком серьёзное дело, и я должен быть уверен в том, что моя возлюбленная будет в безопасности.

— Пока что я могу сказать только одно: в Риме ей оставаться нельзя. Поэтому ты должен убедить её поехать с нами.

— Я сделаю всё, что в моих силах. Но без неё никуда не поеду.

— Кто куда поедет, решаю я, — резко возразил князь и произнёс новый тост: — За воссоединение.

— Вы и правда не против того, чтобы Доменика вышла замуж за… такого, как я? — задал больной вопрос я, морщась от очередной порции обжигающего глотку «эликсира» и судорожно вдыхая терпкий коричневатый порошок с запястья.

— Не вижу здесь ничего предосудительного. Вижу, что эта женщина действительно любит тебя, хотя ты и редкостный болван.

— Но как же… я слышал, что на Руси было такое правило, что, если кто-то из супругов не может иметь детей, то его следует выкинуть из дома?! — вдруг вспомнил я цитату якобы из Домостроя.

— Кто тебе такое наплёл? — грубо спросил князь. — Будь спокоен, никто тебя из твоего же дома не выкинет. А коли посмеют — будут иметь дело со мной. Я знаю, о чём говорю.

— Не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — действительно не понял я.

— Что ж, я расскажу тебе, дабы утешить. Лет пятнадцать назад Александр Данилович предложил мне отправить мою Софьюшку в монастырь, а самому жениться на юной фрейлине с немецкими корнями. Но я отказался. Теперь сам как монах, — горько усмехнулся князь.

— Кто такая Софьюшка? И почему в монастырь? — не понял я.

— Софья Васильевна. Мачеха твоя и моя супруга, — отвечал Пётр Иванович. — Рождение Настеньки стало для неё… последним… — при этих словах голос его дрогнул.

— Не продолжайте. Я понял, — тихо сказал я, догадавшись, что произошло с Софией Фосфориной.

— Я сказал светлейшему, что не оставлю супругу, несмотря на то, что она никогда больше не сможет подарить мне наследников и разделить со мной ложе.

В какой-то момент мне стало жаль князя, который искренне любит женщину, по вине всё той же средневековой медицины ставшую бесплодной. Теперь я понял, почему он с таким пониманием отнёсся к Доменике и её чувствам ко мне.

Мы вновь выпили по стопке, после чего Пётр Фосфорин задал мне следующий вопрос:

— Что ты делал в Венеции?

На что я лишь пожал плечами, ответив, что ничего не помню. Мои веки тяжелели от недосыпа и выпитого алкоголя, правое полушарие работало в фоновом режиме, а левое полностью выключилось. Поэтому на построение очередной легенды ни логики, ни фантазии уже не хватило. Тем временем князь, не отрываясь, напряжённо смотрел мне в глаза, словно пытаясь считать оттуда какие бы то ни было данные, но, судя по выражению лица, он находил там лишь новые вопросы, которые рекурсивно вызывали сами себя, и ни одного ответа на них.

После четвёртой стопки я, вызвав в своём подсознании «хэлпер», понял, что Пётр Иванович поставил цель напоить меня и выяснить всю необходимую информацию, которую я, как он уже догадался, тщательно скрывал. Вспомнил неприятный инцидент с римского карнавала, когда я решился применить тот же запрещённый приём в отношении Доменики. А теперь князь пытался воздействовать на меня моими же методами.

— Пётр Иванович, — наконец осмелился я сказать. — Хоть я и кастрат, но не дурак. И я прекрасно понимаю, чего вы хотите добиться. Чтобы я сказал всю правду. Что ж, я готов сказать её и в трезвом состоянии, но не уверен, что после сказанного вы не сочтёте меня душевно больным!

— Выкладывай давай, а там посмотрим, — резко ответил князь.

— Только обещайте, что не посадите меня в погреб и не будете травить всякими лекарствами!

— Слово дворянина.

— Итак, я скажу вам всё, что находится в пределах моего понимания. Во-первых, Пётр Иванович, я хочу сообщить вам, что я вовсе не ваш сын. Хотя, да, я и вправду ваш потомок. А именно, пра-пра… и так далее, правнук.

— Странно слышать подобное признание, будучи всего лишь сорока семи лет отроду, — усмехнулся князь.

— Но это правда. Я ваш потомок из далёкого грядущего и последний представитель династии Фосфориных. Меня зовут Александр Петрович Фосфорин и родился я в Петербурге, в конце двадцатого века.

Князь Фосфорин подозрительно посмотрел на меня, а затем, глубоко вздохнув, ответил:

— Вот говорили же, что у итальянских «виртуозов» с головой плохо… А уж когда выпьют, так совсем разум теряют. Больше ни капли «ржаного вина»* не налью. Иди спать, послезавтра в Рим едем, обеих княжеских невест сватать.

Увы, достопочтенный предок мне не поверил. Зато поверил в собственную иллюзию, что якобы я — его сын. Надеюсь, разочарование не нанесёт ему моральную травму, а мне, возможно, и физическую. Вспомнил беднягу Тома Кенти, который чуть ли не со слезами утверждал, что он нищий, а «отец», король Генрих, ему не верил. Но ничего, со временем я найду аргументы и доказательства.

Перед сном я решил проведать Доменику, которой выделили комнату рядом с моей. Синьорина Кассини в белой шёлковой рубашке сидела на ковре у камина и с отрешённым видом допивала тёплое вино.

— Любимая, я пришёл, — с улыбкой приблизился я к Доменике и сел рядом на ковёр, обнимая её за плечи.

— Ах, Алессандро, — моя «поющая лиса» уткнулась острым носиком в моё плечо. — Я так ждала тебя.

— Прости, князь задержал, — шёпотом извинился я.

— Что вы делали? — поморщилась Доменика, видимо, почувствовав запах перегара.

— Пили водку и нюхали табак, — честно ответил я.

— Замечательное занятие, — усмехнулась синьорина Кассини.

— Прости. Мы совсем чуть-чуть выпили. Только за меня и за тебя. Как тебе твоя комната? Я специально попросил, чтобы рядом с моей.

— Не хочу тебя расстраивать, но я намерена ночью бежать отсюда. И если ты меня любишь, то последуешь за мной.

— Бежать? Но зачем? — удивился я. — Мы чем-то тебя обидели?

— Князь. Я боюсь его. Мне не понравился его взгляд.

— Брось, Доменика, — засмеялся я. — Пётр Иванович — замечательный и отзывчивый человек. Тебе незачем его бояться.

— Да, отзывчивый. Даже более, чем следовало бы, — с какой-то странной усмешкой ответила Доменика.

— Что именно тебе не понравилось? — явно не понимал я.

— Буду с тобой откровенна. Он смотрел на меня так, как мужчина смотрит на женщину.

— Это логично, — заметил я. — Что ж, мне есть, что тебе сказать. Князь догадался о твоей истинной сущности. У Фосфориных, похоже, встроенный индикатор, — как мог, объяснил я. — Только мой в связи с некоторыми проблемами сработал не так резко и не так быстро.

— Я поняла это без слов, Алессандро. Думаешь, я ничего не заметила? Думаешь, я не видела, какую реакцию вызвало у него моё пение? Сильвио полчаса назад вынес нам со Стефано последние мозги, в подробностях рассуждая о том, какое счастье для римского «виртуоза» играть принцессу в постели князя Фосфорини!

— Так это Сильвио тебя «накрутил»! — догадался я. — Не обращай внимания на его бессмысленные реплики, лишённые логики и здравого смысла. Князь ничего тебе не сделает. Наоборот, он очень обрадовался, что мы любим друг друга, и заранее дал добро на нашу свадьбу. А ты и вправду станешь принцессой, поскольку выйдешь замуж за меня.

— Ох, что-то не нравится мне всё это, — вздохнула Доменика.

— Перестань. Всё хорошо. Это кардинал запугал тебя до такого состояния, — я как мог, успокаивал возлюбленную, хотя что и говорить — сам пару недель назад бился в истерике, думая, что меня похитили недоброжелатели. Но неужели я мог признаться в подобном любимой женщине? — Тебе нечего бояться, пока я рядом с тобой. И я так давно не говорил… Я люблю тебя.

— Алессандро, — Доменика обняла меня за талию и положила голову мне на плечо. — Мой маленький принц.

— А ты — мой пушистый маленький лисёнок, — улыбаясь, ответил я, вспомнив сказку Сент-Экзюпери.

— Которого ты приручил, — добавила синьорина Кассини, проведя рукой от моего плеча до кисти. — Какой красивый, — улыбнулась она, взглянув на мой перстень, от тяжести которого у меня уже палец отваливался.

— Да, это Петру Ивановичу сам царь подарил. А Пётр Иванович отдал мне, поскольку ему и сыновьям маловат.

В какой-то момент мне бросился в глаза один момент: на руках Доменики не было перстней. Мне показалось это странным, ведь она раньше не снимала их даже на ночь и во время водных процедур. Что-то здесь не так.

— Доменика, а где твои перстни? — осторожно спросил я.

— Какая теперь разница? — вздохнув, ответила она вопросом на вопрос.

— Просто спросил, извини, — прошептал я и обнял Доменику за плечи, нежно целуя в щёки и губы.

В какой-то момент я не удержался и аккуратно помог Доменике лечь на ковёр, скользя рукой вдоль соблазнительных изгибов фигуры, просвечивающих сквозь полупрозрачную ткань сорочки. Потеряв контроль над собой, я судорожно целовал тёплый пушистый треугольник, скрытый под единственным слоем белоснежной ткани, и чувствовал накатывающую волну мурашек.

— Ах… Алессандро… Не надо сейчас…

С большим трудом я, наконец-то, смог остановиться. Действительно, сейчас не надо. Поэтому я просто обнял Доменику за плечи и нежно целовал, прижимая к себе.

— Алессандро, я хотела спросить тебя, — прошептала Доменика. — Почему князь зовёт тебя «Сашка»? Что это значит?

— Почему твой дядя зовёт слугу «Беппо»? — ответил вопросом на вопрос я.

— Беппо это сокращённое от «Джузеппе».

— Ну, а «Сашка» — это сокращённое от «Алессандро». Хотя, как и в итальянском, тут тоже есть варианты. Например, «Сашка» — означает нечто вроде «Сандраччо» — гадкий Алессандро. «Сашище» — это «Сандроне» по-итальянски. А «Сандрино», по-русски, будет «Сашенька», но я не люблю, когда ко мне так обращаются.

— Ясно, Сашище, — усмехнулась Доменика. — Но я буду называть тебя так, как ты захочешь.

— Тогда, зови меня просто «Саша», — улыбнулся я.

— Как скажешь, Сащья, — расплылась в улыбке синьорина Кассини.

По просьбе Доменики я остался на ночь в её комнате и в буквальном смысле разделил с нею широкую кровать. К ночи в помещении похолодало, и синьорина Кассини, всё это время пытавшаяся согреться после водной процедуры с холодной водой, пожаловалась, что замёрзла. Не желая допустить того, чтобы моя фея музыки простудилась, я забрался к ней под одеяло и нежно обнял, прижимаясь к ней, стремясь согреть и успокоить. Вскоре мне это всё-таки удалось. Ладони и ступни стали тёплыми, а дыхание более ровным. Какое-то время мы лежали под одеялом молча и смотрели на догорающий огонь в камине.

— Ты не представляешь, Алессандро, что я испытала, пытаясь найти тебя. Страшно сказать, мне даже пришлось опознать тела нескольких умерших юношей, которые, по словам его высокопреосвященства, были похожи на тебя. О, как я была зла на него! Не имея никаких доказательств, кардинал объявил в Капелле о твоём якобы самоубийстве и призвал молиться об упокоении души «грешного брата».

— Вот же… Слов нет, одни байты! — возмутился я.

— Ты хотел сказать, «буквы»? — поправила меня Доменика.

— Нет, я хотел сказать то, что я сказал. Это ужасно. Бедняга маэстро, что тебе пришлось пережить!

— Воспользовавшись моим временным унынием, кардинал решил поскорее воплотить в жизнь свои планы и через пару недель после твоего исчезновения сообщил о грядущем постриге. Пребывая в полной апатии и отчаянии, я дала согласие. Той же ночью мне приснился сон. Я видела светлого ангела, который плакал и призывал отказаться, пока не поздно. Проснулась я в панике и поспешила сообщить кардиналу о своём решении. Его высокопреосвященство впал в бешенство от моих слов и, схватив меня за волосы, поволок в собор Сан-Пьетро, где должно было свершиться неугодное Богу деяние.

— Вот негодяй! Да как он мог причинить тебе боль! — в ужасе воскликнул я.

— Не перебивай меня. Я молилась о том, чтобы Господь не допустил подобного преступления, и мои молитвы были услышаны: перед самым началом таинства я потеряла сознание, и священники, сочтя это дурным знаком, предложили перенести на другой день. Но в этот момент вдруг ни с того, ни с сего в собор является Карло Альджебри и сообщает, что готов принять монашество. Я очень надеюсь, что он сделал это из личных побуждений, а не только ради меня.

— Карло, великий механик, стал аббатом? — удивился я. — Как ведро воды на голову.

— Теперь уже не Карло, а падре Джероламо. Он добровольно согласился, сказав, что достиг своего предела в точных науках и желает посвятить жизнь Богу.

— Что ж, я надеюсь, он наконец нашёл своё истинное призвание, — заключил я. — Но что было дальше с тобой? Ты пыталась меня найти?

— Да, Алессандро. Отчаявшись, я обратилась за помощью к маркизе, — продолжала Доменика. — Синьора Канторини, к сожалению, не смогла мне помочь в поисках — впоследствии это сделал Сильвио, но зато она несказанно поддержала меня, призывая не падать духом и бороться до конца за свою любовь.

— Джорджия Луиджа потрясающая женщина, да не в обиду тебе будет сказано, — улыбнулся я. — Никогда не забуду, как она подобрала меня на виа Серпенти, когда я совсем отчаялся добраться до Неаполя.

— Знаешь… маркиза Канторини сказала мне, по какой причине подобрала тебя, несмотря на то, что с подозрением относится к незнакомым людям.

— По какой же? — удивился я.

— Маркиза сказала, что ты отдалённо напомнил её первого возлюбленного. Они виделись всего раз в жизни, но Джорджия Луиджа до сих пор вспоминает его пылкие объятия. Вот, что она рассказала мне:

«Ровно двадцать четыре года назад, на торжественном приёме, я увидела незнакомого юношу, красивого, будто ангел. Невинный взгляд, длинные ресницы, приятная скромная улыбка… Он совсем не говорил по-итальянски, и я почему-то приняла его за француза. В какой-то момент наши взгляды встретились и до самого рассвета не расставались. Отругав себя за то, что откровенно залюбовалась незнакомцем, я неожиданно обнаружила на себе его взгляд, который меня не отпускал. Будучи в то время девятнадцатилетней девственной вдовой, окончательно разочаровавшейся в жизни и людях, я вдруг почувствовала что-то до тех пор неизвестное и волшебное. Понимая, что совершаю безумное, я жестом пригласила его проследовать за мной в мои покои. Это была самая лучшая ночь в моей жизни, ночь, оставившая мне в качестве подарка мою прекрасную Паолину…»

Проснулся я, на удивление даже самому себе, на рассвете и, осторожно выбравшись из кровати, дабы не нарушить сон возлюбленной, как был, в одних панталонах и чулках, отправился бродить по особняку. Откуда-то с внутреннего двора слышался стук, и я решил посмотреть, что происходит. Выйдя с чёрного хода на внутренний двор, я с удивлением запечатлел следующую картину: князь Фосфорин, без парика и голый по пояс, с каменным выражением лица, колол дрова.

— Доброе утро, Пётр Иванович! — поприветствовал я князя. — Могу вам помочь?

— А, проснулся, наконец! Вон второй топор, тебя давно дожидается!

Обрадовавшись, я взял топор и с воодушевлением стал помогать дальнему предку с дровами. Когда последние закончились, я, вытирая пот со лба, присел на скамейку отдохнуть. После интенсивной физической работы с утра пораньше меня потянуло в сон.

— Не спать, сейчас будем баню достраивать! — крикнул мне почти в ухо Пётр Иванович, подойдя ко мне вплотную и тряхнув за плечи. — Немного осталось, до отъезда домой надо успеть.

Подняв глаза на князя, я даже вздрогнул, с ужасом обнаружив на его покрытой густой растительностью груди множество шрамов.

— Жуть! — непроизвольно вырвалось у меня.

— Экий ты впечатлительный! Правду говорят: дворянин, который не воевал — хуже девки!

— Спасибо за «комплимент», — обиделся я. — Между прочим, «виртуозы» действительно более чувствительные, чем девушки. Это связано с неустойчивостью психики и низким колеблющимся уровнем тестостерона и эстрогена.

— Хорош бредить, я знаю греческий получше тебя и не позволю коверкать язык предков.

— Каких предков? — удивился я.

— Наших, каких же ещё! Эх, совсем ничего не знает. После трапезы расскажу, коли не забуду.

— Мне было бы весьма интересно о них узнать, — поспешил загладить вину я, всё ещё разглядывая жуткие шрамы. — Где вы так, Пётр Иванович? — наконец спросил я.

— Под Полтавой. Восемнадцать лет назад, — угрюмо ответил князь.

— Вы принимали участие в великой Полтавской битве? — искренне удивился и восхитился я.

— Участие, — усмехнулся Пётр Фосфорин. — Да я в ваши годы шведов рубил на поле, как вот эти дрова! А мои сыновья толком даже саблю в руке не держали! Им бы только в поместье на печи греться — лодыри, каких свет не видел. Что за поколение?! — наконец вспылил всегда спокойный князь. Видимо, совсем разочаровали его сыновья-оболтусы.

— Так чем я лучше их? — усмехнулся я. — Тюфяк в квадрате, да и только.

— У тебя фосфоринский «огонь в глазах», — заметил князь. — Хоть ты чересчур дерзок и дурно воспитан, ещё не всё потеряно. По приезду на Родину я лично за тебя возьмусь.

При этих словах мне стало страшно. Значит, пра-пра…прадед собирается оставить меня навсегда в прошлом? И кем я буду? Первым сопрано Санкт-Петербургской Академии Наук? Или ведущим инженером в Императорской Певческой Капелле?

После почти двух часов стройки я совсем выдохся, и князь отправил меня приводить себя в порядок, а сам без лишних разговоров вылил на себя целое ведро ледяной воды и удалился в свои покои. Да уж, думаю, вот с кого надо брать пример!

Судя по царившей в доме тишине, ребята ещё не проснулись: понятное дело, устали в дороге! Проходя мимо комнаты, выделенной Стефано и Сильвио, я с удивлением обнаружил первого мирно спящим на диване в коридоре.

— Эй, Стефано, проснись! Ты что тут делаешь? — я растормошил сопраниста, а тот, протирая глаза, сел на диване.

— Сильвио достал, — кратко объяснил Стефано. — Весь вечер возмущался, что дон Фосфорини обратил внимание на бывшего хориста Доменико, а не на великого оперного «примо» Меркати!

— Совсем спятил этот «заслуженный сапожник римской оперы», — присвистнул я. — Нашёл, кого ревновать.

— Да ну его. Зажрался в своём театре, иначе не скажешь. Хорошо ещё, что я всю дорогу, хотя и с перерывами, сидел на козлах, а вот Доменико вынужден был выслушивать душераздирающий рассказ Сильвио о том, как от него любовник сбежал посреди ночи.

— Неудивительно, с таким-то характером кто угодно сбежит, — усмехнулся я. — Я с ним час в гримёрке посидел, мне хватило.

— Но не волнуйся, я сегодня же увезу Сильвио в Рим, пока твой отец не придушил его, — засмеялся Стефано. — О, я забыл спросить, как прошла ночь?

— В каком смысле? — не понял я.

— Да ладно тебе, я видел, как ты поздно вечером зашёл в комнату к Доменико. Я чуть позже хотел вас навестить, поговорить «за жизнь», но в коридоре столкнулся лицом к лицу с князем. Так вот он не велел вас беспокоить. Неужели знает?

— Знает, — усмехнулся я. — Но ты лишний раз об этом не упоминай.

— Буду нем, как твоя Филомела, — засмеялся Стефано. — Так ты мне ничего не рассказал. Не хочешь поделиться с другом впечатлениями?

— Если ты об этом, то мы ничего такого не делали, — поспешил заверить я, обнаружив при этих словах тень разочарования на лице сопраниста. — Нам и без этого вместе хорошо, — улыбнулся я.

— Ах, вот что значит, настоящая любовь! — с этими словами эмоциональный сопранист даже прослезился. — Та самая, что «долго терпит и не ищет своего»!

— Ну хватит сопли развешивать, — я по-дружески похлопал парня по плечу. — Лучше расскажи, что такого произошло, что кардинала так внезапно арестовали.

— И смех, и грех, Алессандро. Его высокопреосвященство, по всей видимости, все эти годы служили не Христу, а Меркурию! Разграбил всю папскую казну, я краем уха слышал — там не список, а бесконечная последовательность убытков!

— Вот тебе и раз, — вздохнул я. — Хотя от этого человека всего можно ожидать.

— Узнав о происшедшем, Доменико расстроился до глубины души. Решив, что тоже виноват, он продал все свои украшения и карнавальные платья, а полученные деньги отнёс в Ватикан. Этот поступок спас его от тюрьмы, но в Капеллу его обратно не берут. Не знаю, что кто наплёл новому кардиналу, но он ясно сказал, чтобы Кассини даже на порог Капеллы не пускали.

— Бедный Доменико, как же я его понимаю, — вздохнул я. — Но, тем не менее, я рад, что всё обошлось. Кстати, где сейчас Флавио и Микеле?

— Их отослали в Неаполь, к родителям. Но я считаю, что Флавио бы палкой отходить не помешало! Ведь это он на дядюшку донёс. А в итоге самого выкинули.

— Так ему и надо, — заключил я. — Что ж, как бы то ни было, Доменико теперь в безопасности, а мы сделаем всё возможное, чтобы создать для него благоприятные условия.

— Ты уже спрашивал у князя разрешение для меня поехать с вами? — воодушевлённо спросил Стефано.

— Нет ещё, но я думаю, он с радостью тебя возьмёт, — обнадёживающе ответил я. — Мы бы и Карло с собой взяли, но Доменико сказал, что твой брат принял весьма неожиданное решение стать аббатом.

— Да, это так. Я и сам от него не ожидал, — признался Стефано. — Но тем лучше для него: когда я уезжал, брат гораздо лучше выглядел, чем пару недель назад, когда он, окончательно разочаровавшись в современном состоянии науки, пребывал в глубочайшем унынии. Я посоветовал ему обратиться за советом к падре Лоренцо, и тот благословил его начать духовную карьеру.

— А ты, Стефано? — поинтересовался я. — Не планируешь последовать примеру брата?

— Нет, Алессандро. У меня совсем иные планы на жизнь, — загадочно улыбнулся сопранист.

Часов в восемь утра вся честная компания по традиции собралась в обеденной зале. Сильвио, не выспавшийся и недовольный, присоединился к нам к половине девятого. Уж лучше бы он остался завтракать в гостевой комнате: сидя за столом, синьор Долорозо бросал на князя до того нескромные и вызывающие взгляды, что я даже усомнился в его «виртуозности» и хотел было вывести из-за стола, но Доменика мне не позволила. Что касается Петра Ивановича, то он не воспринимал всерьёз этот нелепый флирт. Но вот меня этот деятель в конце концов достал, поэтому я не придумал ничего лучше, чем предложить ему починить свою туфлю в обмен на хороший костюм. Сильвио согласился, и до конца трапезы мы его не видели и не слышали.

После завтрака Стефано и Сильвио поспешили откланяться и стали собираться в путь. Пётр Иванович любезно предоставил «виртуозам» лакея и кучера, рассудив, что певцу не место на козлах, а также вручил Стефано корзинку с оладьями, с усмешкой намекнув, чтобы они поделили поровну. Крепко обнявшись с другом, я обещал навестить его, как только буду в Риме.

Доменика, несмотря на первоначальные протесты, вскоре поддалась на уговоры с моей стороны и согласилась остаться с нами, дабы на следующий день мы вместе выехали в Рим. После обеда синьорина Кассини выпросила у князя разрешение позаниматься со мной вокалом в его кабинете. Прозанимались мы часа два с половиной, после чего Пётр Иванович вновь позвал меня строить баню, весьма оценив моё рвение к работе, а Доменика осталась в кабинете репетировать свою оперную партию.

К вечеру, когда совсем стемнело, строительство было почти завершено, оставалась лишь самая малость, которую князь решил доделать по приезду из Рима. Пока что мы сидели в кабинете и наслаждались прекрасной игрой Доменики, которая согласилась исполнить для нас свои композиции, а затем и запела, и её голос хотелось слушать вечно. На этот раз со стороны князя не последовало столь бурной реакции, как день назад, вероятно, сказалась усталость после напряжённой физической работы. Что до меня, то с непривычки болели мышцы плеч, но я не обращал на это внимания.

— Пётр Иванович, помните, вы утром обещали рассказать про наших предков, — напомнил я, когда Доменика прекратила играть и, поднявшись из-за клавесина, присоединилась к нашей компании за карточным столиком.

— Завтра расскажу. В дороге. Всё равно заняться нечем будет. А сейчас, дети мои, пора спать. Выезжаем на рассвете, не поторопитесь — останетесь здесь.

Комментарий к Глава 41. Допрос «партизана» и поездка в Рим В России до 19 века чистую водку без добавок называли вином. В то время, как правило, этот напиток изготавливался из ржи.

Глава 42. Согласие и примирение

Рано утром изящная княжеская карета, запряжённая четвёркой вороных, выехала из ворот тосканской резиденции Фосфориных и вскоре покатилась по Кассиевой дороге на юг Италии. Как утверждала Доменика, эту древнейшую магистраль строили её дальние предки, от которых и произошла фамилия «Кассини», но, к сожалению, никаких доказательств она предъявить не могла.

Ранний выезд и предшествовавшая ему бессонная ночь — по закону подлости, нам обоим в ту ночь было не уснуть — привели к тому, что, едва только отъехав на пару километров от дома, Доменика сладко уснула в моих объятиях, а затем и мои «системные ресурсы» были захвачены Морфеем. Мы так и проспали четыре часа, свернувшись клубком на мягком сидении. «Как два котёнка», — потом смеялся Пётр Иванович.

Надо отдать должное князю, который хоть и поворчал впоследствии и назвал «лодырями и лежебоками», но будить нас не стал, вероятно, из уважения к Доменике. Проснулись мы лишь к полудню, когда лучи солнца бесцеремонно проникли к нам в карету через «открытый порт» — щель в ставнях на окнах кареты — и заставили открыть глаза.

— Сними парик, — приказал князь. — Хочу взглянуть, как светится «луч утренней звезды».

Протерев глаза, я выполнил просьбу родственника. Тот удовлетворённо улыбнулся одним уголком рта.

— Превосходно. Ещё раз убеждаюсь в подлинности твоего происхождения.

Я понял, что он имеет в виду. Ещё вчерашним утром, когда мы кололи дрова во внутреннем дворе, я обратил внимание, что фосфоринская белая прядь на солнце отливает серебром. У себя я такую особенность никогда не обнаруживал лишь потому, что виски сбривал и в зеркало почти не смотрел. Родители тоже мало обращали внимание на подобную мелочь, уделяя внимание в большей степени моей учёбе, нежели внешности. Отец так и вовсе не придавал никакого значения этому фамильному изъяну. Теперь же, по всей вероятности, Пётр Иванович подтвердил наличие данной особенности и у меня.

— А вот у моей ненаглядной невесты волосы на солнце отливают золотом, — заметил я, целуя руку просыпающейся Доменике. Она так и не поняла, о чём был разговор, поскольку мы говорили по-русски.

— Доброе утро, ваша светлость, — потянувшись по-кошачьи, промурлыкала Доменика. — Простите нас за столь непозволительную дерзость — уснуть в вашем присутствии.

— Пустяки, — отмахнулся Пётр Иванович. — Но вам же хуже: ночью будет не уснуть.

— В начале пятнадцатого столетия, — начал свой увлекательный рассказ князь Фосфорин, — некий дворянин Александр Фосфорос (Φωσφόρος) вместе с малолетними племянниками, сыновьями покойного брата, переселился из Константинополя в Новгород и устроился певчим в Софийский собор. Судя по некоторым биографическим источникам, сам Александр был евнухом, а его старший племянник, Анастасий, стал основателем династии Фосфориных, получивших почти триста лет спустя княжеский титул.

«Здравствуй, деда Настя!» — непроизвольно подумал я, впервые слыша такие подробности аж про самый «корень» нашего «бинарного дерева». Ведь в своё «старое» время я абсолютно не имел никакого представления о своих предках дальше прадеда, которого расстреляли. Ни дед Илья, не бабушка Лена не рассказывали моему отцу о нём — боялись, что и за ними «придут». В свою очередь, отец мог поделиться со мной лишь воспоминаниями о своих родителях и их близких друзьях. Единственное, что я знал о своих предках, так это то, что какой-то князь Фосфорин в первой половине девятнадцатого века случайно убил юного грека, но скорее всего — это лишь легенда, не подкреплённая доказательствами.

А теперь я сижу в карете, в восемнадцатом веке и с нескрываемым изумлением слушаю рассказ своего пра-пра…прадеда о первом из династии Фосфориных. Причём, что удивительно: своим существованием я обязан своему тёзке, византийскому певцу-кастрату, который, насколько я знаю, очень вовремя вывез племянников из погибающей империи. Да, чего только не узнаешь, побывав в прошлом!

— Пётр Иванович, разрешите поинтересоваться, где вы почерпнули столь ценную информацию? — наконец задал я вопрос. — Ведь то, что вы описываете, произошло почти что четыреста лет назад.

— Из семейного архива. У нас в семье действует правило, по которому каждый старший сын обязан оставлять потомкам свою автобиографию. Конечно, мало что сохранилось, но рукопись пятнадцатого века всё ещё находится в нашем поместье, в библиотеке.

Жаль, что нельзя отдать эту рукопись историкам или археологам, чтобы они проверили её подлинность. Пока что, уважаемый предок, программист из двадцать первого века вынужден поверить вам на слово. Поскольку и сам не может предоставить никаких доказательств своего истинного происхождения.

— Был бы весьма рад, если бы вы позволили мне почитать эту рукопись, — тяга к знаниям вновь завладела моим разумом.

— Судя по твоему знанию языка, ты вряд ли сможешь это сделать. Она на греческом. И пока что ни у кого не дошли руки её перевести.

— Я могу перевести рукопись на итальянский, — предложила Доменика.

— О, вы тоже владеете языком Платона и Аристотеля? — приятно удивился князь.

— Да, падре Лоренцо меня научил, также как и латыни.

— Ещё Доменика знает английский и французский, — я поспешил похвастаться познаниями своей возлюбленной.

— Вы поистине уникальный человек, синьорина Кассини, — сделал ей комплимент дальний предок, чем вызвал у меня необъяснимую искру ревности.

До Вечного города мы добрались, вопреки нашим ожиданиям, лишь к началу следующей недели, поскольку у моей возлюбленной возникли непредвиденные обстоятельства, в связи с чем мы были вынуждены на целых три дня остаться в гостинице недалеко от Витербо. В первый же день мы с Доменикой страшно разругались из-за того, что я запретил ей принимать опиум в качестве обезболивающего и вылил пузырёк в окно.

— Ты негодяй, Алессандро! Всё испортил! — с рыданиями трясла меня за плечи синьорина Кассини.

— Ты понимаешь, что это опасно? — пытался объяснить я. — Опиум — яд замедленного действия. Лучше давай я попрошу у князя стопку водки, он вроде бы взял с собой.

— Спасибо, с меня той карнавальной граппы хватило. С белым вином и шахматными слониками, — проворчала Доменика.

— Прости, — виновато прошептал я, обнимая возлюбленную. — Я виноват, но давно в этом раскаялся.

Дабы хоть как-то утешить любимую, я купил в близлежащих лавках для неё бутылку красного вина, моцареллу и несколько пирожных, а затем отнёс всё это вместе с бокалом к ней в комнату, поставив поднос на прикроватный столик. Синьорина Кассини в дурном расположении духа возлежала на кровати под одеялом и картинно вздыхала.

— Io sono la persona più malata del mondo*, — тихо пропел я речитативом на музыку то ли Хассе, то ли ещё кого, пытаясь хоть как-то поднять любимой настроение.

— Иди, спой это князю. Он тебе букет розг подарит, — усмехнулась Доменика.

Как бы то ни было, через три дня мы покинули Витербо и продолжили путь до пункта назначения, останавливаясь на ночь в пригородных гостиницах — с клопами, тараканами и прочими «первичными ключами» в любой гостиничной базе данных того времени.

Рим встретил нас как обычно — песчаным ветром и палящим солнцем. Приём, достойный суровых гостей с Севера. Мы въехали в город в середине дня, примерно в два часа, и сразу же, по настоянию князя, сняли комнату в римской гостинице. К счастью, на этот раз номер оказался гораздо более приличным и предназначенным для какого бы то ни было существования, нежели та каморка, в которой я прожил большую часть Великого поста.

Визит синьоре Кассини было решено нанести поближе к вечеру. Проводив Доменику до калитки её дома, я попросил передать синьоре Кассини, что к вечеру ожидаются гости, но кто именно и с какой целью — пока что секрет. Пока что Пётр Иванович изъявил желание проведать развалины амфитеатра Флавиев, мы отправились туда на карете, а я на этот раз выступил в роли экскурсовода.

После увлекательной экскурсии, испорченной лишь песчаным ветром и улетевшими шляпами, мы вернулись в гостиницу, дабы привести себя в парадный вид. Мишкин костюм из светло-фиолетового атласа, в котором я выступал на приёме у герцога Тосканы, белоснежный парик и густой слой пудры сделали меня похожим на фарфоровую куклу, но я не посмел перечить дальнему предку, хотя на самом деле искренне разделял философские взгляды Вовки из Тридевятого царства с лозунгом: «И так сойдёт!». Сам князь тоже переоблачился, сменив свой чёрный дорожный костюм на парадный, из красного бархата.

— Значит, слушай меня, — перед выходом строго обратился ко мне Пётр Иванович. — Чтобы никаких мнимых обмороков и закатываний глаз. Пусть ты и оперный певец, но в первую очередь ты дворянин, поэтому веди себя соответственно.

— Да понял я, — угрюмо ответил я, обижаясь, что со мной обращаются как с провинившимся двоечником. Что я, виноват, что меня воспитывали простые советские люди, растерявшие свой статус и культуру?!

— Не дерзи. От твоего поведения зависит твоё будущее. Я намерен сватать невесту для юного князя, но не для «капризной римской примадонны».

— Полностью с вами согласен. Сделаю всё, что в моих силах.

Часов в семь вечера в доме Кассини раздался звонок в дверь. Лакей, обученный говорить по-итальянски, пафосно провозгласил, что явился князь дон Пьетро Фосфорини с дружеским визитом. Дверь открыла синьора Катарина. Надо сказать, бедная женщина выглядела неважно: осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, отсутствующее выражение лица… Казалось, что все эти дни она ничего не ест, не пьёт, лишь плачет круглыми сутками. Скорее всего, её страдания были связаны с предательством возлюбленного и изгнанием «сына» из Капеллы. Поэтому, пребывая в глубочайшей депрессии, Катарина мало удивилась визиту высокого гостя из Российской Империи.

Пётр Иванович проследовал за хозяйкой дома в гостиную, а мне жестом велел пока что оставаться у двери. Дабы не шокировать раньше времени донну Катарину, перед выходом из кареты я закрыл лицо вуалью, якобы от яркого солнца, и не снимал её, дожидаясь нужного момента.

— Это большая честь для нас, ваша светлость, — сказала синьора Кассини, приглашая князя присесть на диван в гостиной и наливая вино ему в бокал. — Могу ли я узнать, с какой целью нанесён визит в скромное обиталище римских плебеев?

— Уважаемая синьора, — обратился к ней Пётр Иванович. — Весьма рад, что вы столь радушно принимаете нас в вашем доме. Но явился я не праздного любопытства ради, а по весьма серьёзному делу.

— Я вас внимательно слушаю, — вздохнула донна Катарина.

— Насколько мне известно, ваши дочери — первые красавицы Рима, и при этом весьма умны и талантливы. И я сочту за честь, если вы согласитесь выдать их замуж за моего среднего и младшего сына.

— Мои дочери? — нервно засмеялась синьора Кассини. — Прошу прощения, ваша светлость, но у меня только одна дочь, Элизабетта. Помимо неё у меня только два прекрасных мальчика — Доменико и Эдуардо.

— Вот как, — усмехнулся князь Фосфорин, а я, слыша из гостиной их разговор, в этот момент даже испугался, решив, что Пётр Иванович потребует доказательств. — Не хочу показаться бестактным, но спешу сообщить вам, что мне всё известно.

— Не понимаю, о чём вы, — испуганно ответила донна Катарина.

— Обо мне, матушка, — послышалось с лестницы мягкое контральто тёплого тембра.

Катарина и Пётр Иванович обернулись в сторону лестницы и увидели… о, у меня даже слов нет, чтобы выразить восхищение! Синьорина Доменика Мария Кассини в своём бело-розовом атласном платье (должно быть, единственном, которое у неё рука не поднялась продать) стояла на ступени лестницы и смотрела в мою сторону. Её спокойный, величественный взгляд и идеальная осанка делали её похожей на настоящую принцессу. Или княгиню, что в итальянском переводе, по сути, одно и то же.

Столь захватывающее зрелище на мгновение лишило меня дара речи, а уж какие эмоции испытал князь, о том мне, к счастью, неизвестно. Единственным человеком, кто был недоволен и разочарован, была синьора Кассини, которая просто со стоном опустилась в кресло и заплакала.

— Мама, что с тобой? Успокойся, — Доменика, приблизившись к донне Катарине, обняла её за плечи.

— Вам не о чем беспокоиться, уважаемая синьора, — поспешил утешить Катарину Пётр Иванович. — Я лично позабочусь о том, чтобы ваша прекрасная старшая дочь была в безопасности. Увы, в связи с последними событиями в Ватикане, её будущее в этом городе является неопределённым.

— За что? За что мне все эти испытания? — рыдала в голос синьора Кассини. — Я знаю, это Бог наказывает меня за моё злодеяние!

— Какое ещё злодеяние? — удивился Пётр Иванович.

— По моей вине погиб невинный мальчик, который искренне любил Доменику, а я по греховности своей подозревала его в порочности и корысти. Теперь мне нет прощения.

— О каком мальчике вы говорите? — поинтересовался князь.

— Его звали… — сквозь всхлипы отвечала донна Катарина. — Алессандро Фосфоринелли. Он пел в Капелле, а потом был слугой в моём доме…

— Что?! — прогремел Пётр Иванович. — Неслыханный произвол!

— Я пожаловалась кардиналу, что Алессандро пытается развратить мою дочь, а кардинал…

— Не продолжайте. Я всё знаю, — строго ответил князь. — Вы, я надеюсь, понимаете, что за подобное вас следовало бы казнить?

— Да, я согласна умереть, чтобы смыть свои грехи! — воскликнула синьора Кассини. — Только пощадите моих детей, они ни в чём не повинны!

— Будет вам. Успокойтесь. Достаточно того, что вы признаёте свою вину в содеянном.

— Признаю! И готова принять монашество, дабы в уединении молиться об упокоении души несчастного Алессандро!

— Вам не придётся этого делать, ведь мой сын жив и здравствует, — усмехнулся князь и жестом приказал мне выйти из моего убежища.

— Кастрат Фосфоринелли… ваш сын? — по-настоящему удивилась синьора Кассини.

— Именно так. Сашка, сними тряпку с лица! — эти слова уже по-русски Пётр Иванович адресовал мне.

Выйдя на середину комнаты я, с показным пафосом и изяществом сбросил вуаль и взглянул на синьору Кассини. При виде живого и почти невредимого меня у моей бедной будущей «тёщи», по всей видимости, наступил шок. В течение почти что минуты мы молча смотрели друг на друга, а затем донна Катарина поднялась из кресла и… упала передо мной на колени.

— Простите меня, синьор Фосф… ваша светлость, — сквозь слёзы шептала донна Катарина, а я от смущения не знал, куда провалиться.

«Тут во всём они признались, повинились, разрыдались», — вспомнил я цитату из сказки Пушкина. Честно сказать, я испытывал смешанные чувства: с одной стороны, я был рад торжеству справедливости, ибо, «так ей и надо», но с другой — мне было жаль несчастную женщину, которая, не будучи, в общем-то, плохим человеком, оказалась в столь неприятной ситуации.

Мы с Доменикой помогли донне Катарине подняться с пола и посадили обратно в кресло, вручив ей бокал вина для успокоения нервной системы.

— Итак, теперь, когда всё поставлено на свои места, я вновь озвучу цель своего визита. А именно, согласны ли вы, уважаемая синьора Кассини, выдать своих дочерей — Доменику Марию и Элизабетту Витторию за моих сыновей, Алессандро и Микеле, соответственно?

— Ах, ваша светлость, я с радостью отдам Элизабетту за вашего сына Микеле. Но что касается Доменики… Я, как правоверная католичка, не вправе благословить свою старшую дочь на брак с кастратом. Да не в обиду будет сказано вашему сыну.

— В любом случае, официальное разрешение мы будем просить у государыни Екатерины по приезду в Санкт-Петербург, — с минуту подумав, ответил князь. — Алессандро, судя по его же словам, не имеет отношения к Католической церкви, а посему не является «собственностью Ватикана». Чисто с формальной точки зрения Алессандро — потомственный дворянин и имеет полное право жениться на любой девице благородного происхождения.

— Да, и наш брак никоим образом не нарушит законы Ватикана, ибо будет заключён за пределами Италии, — внёс свою лепту я.

— Ох, не знаю, — вздохнула донна Катарина. — Я не смею противиться вашему решению, но пусть тогда дальнейшее всецело лежит под вашей ответственностью. Иными словами, я не вмешиваюсь в это дело.

— Мама, неужели ты не против? — обрадовалась Доменика, обнимая синьору Кассини.

— Моё мнение здесь ничего не решает. С позволения вашей светлости, я снимаю с себя ответственность за эту девушку, — холодно отвечала донна Катарина.

— Вы отрекаетесь от собственной дочери? — возмутился князь.

— Она не дочь мне, дон Фосфорини. Доменика — внебрачная дочь моего покойного супруга, маэстро Алессандро Кассини. Мы удочерили её в возрасте шести лет. Девочка так хорошо пела, что кардинал велел сделать из неё солиста Капеллы…

— Вот это новость! — засмеялся Пётр Иванович. — Значит, наши «старшенькие» — одного поля ягоды.

— Что вы хотите сказать? — не поняла донна Катарина.

— Отец хотел сказать, что мы с Доменикой — особенные, — ответил вместо князя я, намекая на необычность нашего происхождения и не желая более обсуждать ложные теории.

— Этого я отрицать не буду, — согласился Пётр Иванович. — Итак, я полагаю разумным подписать брачный контракт.

Пока «родители» подписывали все необходимые бумажки, я утащил Доменику из гостиной в прихожую и, не сдержав порыва радости, обхватил её за талию и закружил по комнате.

— Ах, прекрати! Уже почти восемь часов, мне нужно срочно переодеться, — вырывалась Доменика.

— Зачем? Ты прекрасна в этом платье. Ты в любом платье прекрасна, — шептал я, про себя думая: «А без платья — ещё лучше!».

— Пока что я не намерена раскрывать свою сущность всему Риму. Это слишком опасно. Сейчас все приедут, и я не хочу лишних вопросов.

— Кто приедет? — не понял я.

— Я отправила Эдуардо с дядюшкой на карете к Альджебри, чтобы пригласить их к нам. Не знаю, говорила ли я тебе или нет, но на сегодня назначена помолвка Эдуардо и Чечилии. Боюсь, что мы уже не успеем её перенести.

— Тем лучше, — обрадовался я. — Коль отмечать, так всем вместе! Эх, жаль, что шампанского здесь не продают!

— Что это такое? — поинтересовалась синьорина Кассини.

— Это такой шипучий напиток светло-жёлтого цвета, — как мог, объяснил я.

— Ты что-то путаешь. Светло-жёлтый шипучий напиток в моё время назывался «лимонад». В любом случае, у меня ровно пять минут на то, чтобы снять платье и надеть панталоны!

Вскоре на улице послышалось конское ржание и скрип приближающейся старой кареты. Я поспешил открывать, поскольку Доменика убежала к себе наверх переодеваться, а донна Катарина с Петром Ивановичем всё ещё оформляли договор. Неужели без этого никак? Эх, как говорил Маяковский, «я волком бы выгрыз бюрократизм!»

Только я вошёл в прихожую, как в дверь без стука вломился невероятно обрадованный Эдуардо, а следом за ним прошествовали падре Густаво с Беппо и маэстро Альджебри с дочерью и младшими сыновьями.

Увидев Эдуардо, я сначала даже его не узнал: всего лишь за месяц парень значительно вырос и возмужал, ничего теперь в нём не напоминало того доходягу-подростка. По словам Доменики, Эдуардо после моего отъезда каждый день занимался на моих самодельных тренажёрах и стал больше времени проводить на свежем воздухе.

Чечилия за это время не сильно изменилась, но казалась более взрослой и серьёзной. Возможно, метаморфозы, произошедшие с Эдуардо, действительно повлияли на её мнение. Как бы то ни было, дочь композитора-математика и пра-пра…прабабушка моей невесты выглядела по-прежнему потрясающе в светло-бежевом атласном платье, подчёркивающем её нежные розоватые щёки.

Дядюшка Густаво, к моему удивлению, выглядел на редкость хорошо, видимо, окончательно бросил пить и занялся полезной деятельностью — как я позже выяснил, падре Чамбеллини, имея какое-то музыкальное образование, устроился руководителем хора в небольшой церкви неподалёку от Виа Серпенти.

Маэстро Альджебри пребывал в прекрасном расположении духа, несмотря на то, что всё ещё был зол на Стефано за его выходки в Капелле. Впрочем, Стефано не слишком переживал по этому поводу, поскольку все его мысли, скорее всего, были уже в Российской Империи на каком-нибудь придворном балу с очаровательными фрейлинами. Карло по привычке подкалывал брата по этому поводу: «А может всё-таки в монастырь?», на что Стефано лишь ослепительно улыбался и отвечал: «Всё равно нас обоих в одну келью не поселят!»

Позже к нашей дружной компании присоединилась Доменика, уже переодевшаяся в скромный, но элегантный костюм из тёмно-зелёного бархата и, исполняя обязанности «старшего мужчины в доме», пригласила всех гостей за стол.

Таким образом, часов в девять вечера мы все дружно собрались за столом, дабы вместе отметить сразу три помолвки — одну очную, вторую — заочную, а третью — тайную. Атмосфера в доме царила очень тёплая и дружелюбная, судя по улыбкам, шуткам и смеху, у всех было праздничное настроение. «Эх, только шариков и серпантина не хватает для завершённости картины!», — подумал я.

Мы с Петром Ивановичем сидели по разные концы стола и молча обалдевали от весьма эмоциональных разговоров на итальянском. Реплики были многопоточными одновременными и асинхронными, и я вскоре перестал понимать, о чём речь: колебания струны смешались с перьями в сценических костюмах, гармония смешалась с алгеброй, а вино — с граппой (опять!). В конце концов князь Фосфорин не выдержал и, постучав ложкой о бокал, призвал всех к тишине.

— Уважаемые синьоры и дамы, в этот знаменательный день я имею счастье поздравить с помолвкой не только благородного синьора Кассини и его прекрасную избранницу синьорину Альджебри, но также хочу объявить о грядущей свадьбе моего младшего сына Микеле с очаровательной синьориной Элизабеттой Кассини. За светлое будущее подрастающего поколения лучших людей Италии и России!

Не успели все гости поднять бокалы, как раздался звонок в дверь. Эдуардо, как самый молодой из всех присутствующих, мгновенно побежал открывать.

— Подождём вновь прибывших гостей, — предложил князь, и все замерли с поднятыми бокалами в руках.

Комментарий к Глава 42. Согласие и примирение Я самый больной в мире человек (итал.)

Глава 43. Напоминание из прошлого

В прихожей послышались мелодичные женские голоса, и спустя пару минут в столовую, шурша юбками, вошли две женщины. К сожалению, я сидел спиной к двери, поэтому сразу не смог увидеть вошедших, но вот Пётр Иванович, который сидел за противоположным концом стола, и услышал, и увидел, и… побледнел, как простыня.

А затем последовала ужасная сцена: Пётр Иванович до того сильно сжал стеклянный бокал в руке, что последний просто-напросто лопнул, и на стол, сквозь манжеты кафтана, потекли струйки крови, смешанной с вином. Но, несмотря на это, князь, будто статуя Командора, не сдвигался с места, уставившись на вошедших, словно на привидения. Или на инопланетян в скафандрах. После моего загадочного перемещения в прошлое я мог ожидать увидеть здесь всё, что угодно.

— Кошмар! — первыми произошедшее заметили мы с Доменикой, поскольку сидели напротив князя, и поспешили на помощь Петру Ивановичу. С трудом разжав ему кулак, я стряхнул осколки в блюдце и высыпал в стоявшую в углу корзину для мусора. В то время как Доменика обработала порезы смоченной в граппе салфеткой и забинтовала чистым носовым платком.

— Вы не сильно поранились, ваша светлость? — обеспокоенно спросил маэстро Альджебри.

— Пустяки, — отмахнулся князь. — Бокала жаль.

— Это к счастью, — прокомментировал Стефано.

Взглянув на синьору Катарину, я увидел, как она закатила глаза, и прочитал в её взгляде следующее: «По всей видимости, у этих князей Фосфорини битьё чужой посуды — наследственная черта». Остальные гости недоумевали по поводу произошедшего и лишь пожимали плечами.

Посмотрев наконец на вошедших, я увидел всего-навсего маркизу Канторини и её воспитанницу, а вернее сказать, дочь, Паолину. Они обе выглядели потрясающе в пышных платьях из светло-голубого атласа. Логическая цепь мгновенно выстроилась в мозгу, и до меня дошло наконец, что тем парнем, «прекрасным, будто ангел» как раз и был много лет назад мой почтенный предок. А Паолина, соответственно, настоящим плодом запретной любви русского князя и итальянской маркизы. Теперь понятно, почему эта девушка так похожа на бабушку Лену в юности.

Впрочем, Джорджия Луиджа, как мне показалось, тоже была весьма удивлена, не ожидая увидеть здесь свою первую любовь. Как бы то ни было, моим долгом было представить новых гостей:

— Её сиятельство маркиза Джорджия Луиджа Канторини и её воспитанница Паолина, — голосом пафосного церемониймейстера объявил я.

— Рада приветствовать вас, дорогие мои, — пытаясь изобразить улыбку, обратилась ко всем маркиза. Всё-таки аристократическое воспитание не пропьёшь.

— С вами всё в порядке, дон Пьетро? — тихо поинтересовалась Доменика, когда маркиза и Паолина заняли предложенные им места за столом.

— Да, друг мой, — с прежней усмешкой заверил её князь, делая вид, что ничего не произошло. Затем он вновь поднял уже небольшой бронзовый кубок, который синьора Кассини, убедившись в нашей семейной страсти к битью посуды, велела Эдуардо принести из гостиной. — Итак, когда мы наконец все в сборе, давайте поднимем бокалы за будущие супружеские пары — Кассини и Фосфорини!

На этот раз уже ничто не помешало всем нам соприкоснуться бокалами с хрустально-металлическим звоном. Праздничная атмосфера вернулась после нарушившего её визита, но всё же я не мог не заметить, что князь и маркиза внимательно изучают друг друга. Что касалось Паолины, то она, скорее всего, ни о чём не подозревала и просто мило общалась с Доменикой, с которой, оказывается, ещё во время моего отсутствия нашла общий язык и интересы. Обе всерьёз интересовались дизайном платьев: Доменика в свободное время часто рисовала эскизы, а Паолина неплохо умела шить. Сейчас же девушки обсуждали проект сценического одеяния Минервы для предстоящей оперы, в которой Доменике предстоит впервые взойти на оперную сцену. Вскоре к их разговору присоединилась и Чечилия, предлагая сделать на платье сложную геометрическую вышивку:

— Смотри, Доменико, ближе к подолу будут циклоиды, а чуть выше — синусоиды с различными периодом и амплитудой. Лиф же будет украшен прекрасной астроидой из золотой ткани…

— О, mamma mia! И здесь математика, что же ты будешь делать? — Доменика театрально заломила руки. — Сделай просто волны, и я буду безмерно тебе благодарен.

За другим концом стола происходил не менее увлекательный разговор, в котором участвовали Стефано с братом и дядюшка Густаво. Последний, зайдя слишком далеко в философских рассуждениях, подкинул братьям довольно необычную для того времени идею о том, что в мире действуют законы троичной логики, тем самым вызвав у обоих математиков жаркий спор на грани скандала:

— Это что же получается, что «виртуозы» — действительно третий пол, не мужчина и не женщина? — возмущался Стефано. — Нет, я не согласен. Ведь вы же не будете каждую мышь, родившуюся с двумя хвостами или приобретшую в течении жизни фиолетовый окрас шерсти, сразу выделять в отдельный вид? Ни к чему плодить лишние сущности, если вполне можно обойтись минимальным их числом.

— Но, согласись, деля мир на две части — на чёрное и белое, на мужчин и женщин, на нули и единицы, мы лишаем своё познание очень многого, закрывая глаза или отрицая вещи, которые в троичном мире кажутся элементарными.

До чего бы ещё договорились уважаемые братья-математики под руководством старого еретика Чамбеллини — неизвестно. Вполне возможно, создали бы механический компьютер с тремя состояниями. Бессмысленный спор свёл на «нет» композитор Альджебри, объявив, что будет говорить тост.

— Дамы и синьоры! — возгласил маэстро. — Пользуясь случаем, хочу поднять этот бокал за поистине замечательного человека — за нашего дорогого Алессандро Фосфоринелли, и пожелать ему всяческих успехов как в оперной карьере, так и в служении математическим наукам. Также, ваша светлость, я хотел бы поднять бокал за вас, ибо именно вам Алессандро обязан своим великолепным образованием и прекрасным лирическим сопрано…

При последних словах я подумал, что сейчас и кубок постигнет незавидная участь — неупругая деформация при сжатии, однако князь сдержался и, ничего не ответив, молча коснулся кубком поднятых бокалов. Затем, осушив коническую ёмкость, с угрюмым видом сел за стол. Вот зачем композитор это сказал? Только настроение нам обоим испортил. Маэстро, скорее всего, думал, что идея сохранить мне голос принадлежала Петру Ивановичу. Для человека той эпохи было обычным делом отправить своих хорошо поющих сыновей под нож хирурга.

— Дорогие друзья, — на этот раз тост решил сказать я, — с позволения моего достопочтенного отца и покровителя, дона Пьетро Фосфорини, я хотел бы поблагодарить всех присутствующих за неоценимую помощь. Дон Фосфорини, если бы не вы, я бы давно покоился с миром неизвестно где. И я безмерно благодарен вам не только за то, что вы дали мне жизнь, но и за то, что вовремя спасли её. Маэстро Альджебри, я сердечно признателен вам за то, что не лишили меня, пожалуй, единственного шанса оказаться на сцене самого театра «Della Valle» и терпеливо отнеслись к моим капризам и недостаточной компетентности. Ваше сиятельство, блистательная маркиза, вам же я хочу выразить свою искреннюю благодарность за то, что, подарили мне возможность увидеть то, о чём я даже не подозревал. И, наконец, особые слова благодарности обращены к моему замечательному учителю, маэстро Доменико Мария Кассини. Единственный человек, который не бросил меня в трудную минуту и не отвернулся от меня, потратив своё драгоценное время на обучение столь посредственного певца, как я. Подобно великому Микеланджело, мой учитель проделал кропотливую работу по высеканию произведения искусства из безжизненного камня. И я говорю не только о вокале. Поистине, Доменико сделал из меня человека, научил жить и чувствовать по-настоящему. Научил любить вопреки всем предрассудкам. Доменико, ты — настоящее чудо…

При этих словах все подняли бокалы и вновь со звоном свели их вместе. Стефано, в порыве эмоций, крикнул: «Ура!», а я, увидев слёзы на глазах Доменики и не сдержав порыва страсти, в присутствии всех нежно поцеловал мнимого «виртуоза» в губы, чем вызвал лишь всеобщее одобрение. В Риме восемнадцатого века считались нормальными романтические отношения между «виртуозом» и его покровителем, коим я теперь являлся в какой-то мере для Доменики. Что же касается Петра Ивановича и синьоры Кассини, то они уже подписали самый важный документ, дающий нам в перспективе право на отношения.

После праздничного банкета все разбрелись кто куда, образуя небольшие компании. Карло Альджебри, он же аббат Джероламо, беседовал с дядюшкой Густаво на религиозные темы, хотя, по правде сказать, последний не особо годился в духовные наставники. Маэстро Альджебри обсуждал с донной Катариной условия брачного контракта между Эдуардо и Чечилией: свадьбу назначили на лето следующего года, когда Эдуардо исполнится шестнадцать лет.

Сам же младший Кассини неожиданно для себя обрёл наставника и собеседника в лице князя Фосфорина, ещё за столом удивив всех своим новым шедевром: в качестве подарка к помолвке Эдуардо собственноручно изготовил и подарил Чечилии миниатюрную деревянную вазу в виде ионической колонны, выполненную из полена и покрытую белым лаком. Пётр Иванович искренне восхитился способностями мальчика и пообещал посодействовать при поступлении во Флорентийский университет на факультет архитектуры.

— Хорошее образование — есть фундамент для развития полноценной личности, так говорил мой учитель по столярному делу. Сам я несколько лет, по указу императора, отучился в Голландии. А спустя годы, заметив, что мой младший сын Микеле хорошо рисует, отправил его во Флоренцию, изучать живопись и скульптуру.

— Если ваш младший сын столь же хорош в изобразительных искусствах, как старший — в искусстве пения, то, с вероятностью девяносто девять из ста, могу поклясться, что Россия вскоре обретёт своего собственного Микеланджело, — с едва заметной усмешкой отметил маэстро Альджебри.

— Маэстро, вы мне льстите, — ответил я. — Вы просто не слышали лучших певцов Италии. Фаринелли, Каффарелли, Джицциэлло…

— Так-так-так, — перебил меня композитор. — О первых двух я слышал от Доменико, который имел честь присутствовать на их выступлениях. Но вот о третьем я понятия не имею.

— Тогда простите, — немного краснея, извинился я, осознав, что этот певец ещё не дебютировал на сцене. — Похоже, я что-то перепутал.

Чечилия с Доменикой и Паолиной продолжали обсуждать сценическое платье и детали его реализации, а Стефано подбирал на клавесине какую-то восточную мелодию, и ему было ни до чего другого.

Вскоре семейство Альджебри засобиралось домой, Эдуардо с дядюшкой вызвались отвезти их на карете. Доменика с Паолиной уговорили синьору Кассини, дабы та позволила им помочь прибирать со стола и помыть посуду. В гостиной остались я, князь Фосфорин и маркиза Канторини. Князь испытующе смотрел на меня и маркизу, и в его взгляде я увидел множество вопросов.

— Уважаемая синьора, — наконец, обратился князь Фосфорин к Джорджии Луидже. — В связи с некоторыми серьёзными вопросами я бы хотел, чтобы вы уделили мне пару минут.

— Что ж, нам и вправду есть, о чём поговорить, — таинственно улыбнулась маркиза. — Синьор Фосфоринелли тоже примет участие в беседе? — поинтересовалась Джорджия Луиджа.

— Нет, это личный разговор, — резко ответил Пётр Иванович. — Алессандро, навести пока синьора Кассини и синьорину Паолину.

— Слушаюсь, ваша светлость, — смиренно ответил я и вышел из гостиной.

Князь закрыл за мной дверь, а я… Что ж, мне не осталось ничего другого, кроме как подслушивать. В очередной раз я почувствовал себя героем шпионских детективов. В данном случае это было не проявление любопытства, а желание узнать жизненно важную информацию.

— А вы неплохо выучили итальянский за эти годы, — с небольшой усмешкой заметила маркиза. — Не ожидала встретить вас снова в Риме.

— Обстоятельства вынудили меня приехать сюда, — после минутной паузы услышал я реплику князя. — Но всё же, это невероятно. Судьба вновь свела нас вместе столь внезапно.

— Да, кто бы мог подумать, — усмехнулась Джорджия Луиджа. — Невероятно и то, что мы сразу узнали друг друга.

— Вы ничуть не изменились с тех пор. Тот же испепеляющий взгляд и грация пантеры.

— Что ж, а вот вы сильно изменились, — ответила маркиза. — Наивный нежный юноша превратился в сурового мужа. Взгляд стал угрюмым, а приятная улыбка несколько циничной.

«Взгляд стал угрюмым и улыбка циничной», — мысленно передразнил я. Чего вы хотите от человека, который пережил войну и в битвах участвовал? И, клянусь, это не какой-нибудь вам Battlefield с компьютерной графикой, а жестокая реальность. Какой будет взгляд и отношение к жизни, когда кругом сабли, кровь и кишки? Когда по-настоящему находишься на волосок от смерти и видишь окровавленные трупы боевых товарищей? Когда понимаешь, что от тебя и только от тебя зависит жизнь и безопасность тех, кто тебе дорог? Такой взгляд был у моего деда, Ильи, который также пережил войну и блокаду, но никогда нам об этом не рассказывал, предпочитая молча курить трубку.

— Что ж, жизнь хорошо меня закалила. Жалок тот дворянин, что прозябает у себя в поместье, вместо того, чтобы служить Отечеству и людям. Лишь испытания и ответственность за ближних делают из мальчика мужчину.

— Вы совершенно правы, дон Пьетро. Я вовсе не хотела вас обидеть. Суровость вам к лицу. К тому же, всё та же искра в глазах… Та же подавляющая сила… Никогда не забуду, как вы подхватили меня на руки и закружили по комнате, шепча какие-то приятные, но незнакомые мне слова.

Вот так совпадение! Похоже, что и методы ухаживания за девушками у всех Фосфориных одинаковы. Сам не раз ловил себя на необъяснимом желании взять Доменику на руки и покружить по комнате.

— Ох, какой же я был дурень, — вздохнул князь. — До сих пор стыдно за содеянное. Ведь я лишил вас невинности, и вы не смогли после этого выйти замуж. Сам же я не мог взять вас в жёны, поскольку на тот момент уже был обвенчан и имел в браке двоих прекрасных сыновей.

— Думаете, я не догадалась об этом, увидев тонкое золотое кольцо на безымянном пальце правой руки? Хотя, это показалось мне весьма странным, ведь священник во время обручения надевает супругам кольца на левую руку.

— У нас в стране многие вещи выглядят по-другому, — объяснил князь. — Тем не менее в том, что произошло, целиком и полностью моя вина. Каждый раз на исповеди каюсь в содеянном.

— Я не жалею о случившемся. Согласитесь, такое бывает лишь раз в жизни, — томно промурлыкала маркиза.

— Не спорю, это было прекрасно. Но я привёл вас сюда не ради приятных воспоминаний. Меня беспокоит совсем другое.

— Я догадываюсь, о ком речь, — догадалась маркиза. — Вы имеете в виду плод нашей тайной любви.

— Вы угадали. И у меня к вам множество вопросов по этому поводу.

«Ну всё, сейчас она продаст меня с потрохами!», — подумал я и мысленно начал готовиться к виселице. Что ж, пора, я достаточно пожил для подозрительной личности в восемнадцатом веке.

— Вопросы? Что ж, я буду рада на них ответить, — невозмутимо ответила синьора Канторини.

— И первый будет не из приятных. Синьора Канторини, вы можете объяснить, зачем вы подвергли наше дитя столь унизительной операции?! — при этих словах я услышал, как голос князя приобрёл гневный оттенок.

— Что? Вы шутите? — возмутилась маркиза. — Да как вы можете высказывать подобные оскорбления в адрес моей прекрасной Паолины?! Смею заметить, она здоровая, полноценная девушка!

— Вы о ком? — не понял Пётр Иванович.

— О нашей дочери. Которая пришла сюда вместе со мной и вынуждена до сих пор верить, что я подобрала её в приюте! В то время, как вы…

— Я ничего не понимаю. Вы говорите о дочери, но я-то имел в виду нашего сына, Алессандро, по прозвищу Фосфоринелли и по фамилии Фосфорини!

— Алессандро? — не на шутку удивилась маркиза, и пришлось бы мне плохо, если бы меня не угораздило громко чихнуть за дверью.

— Кто?! — прогремел князь и открыл дверь.

— Простите, ваша светлость, Доменико интересуется, не хотите ли вы сыграть с нами в карты, — краснея, как помидор оттого, что попался, оправдывался я.

— Нет. У нас серьёзный разговор. Который, между прочим, касается тебя!

— Меня? Но причём тут я? — в который раз я решил прикинуться дураком.

— Ты ведь знаешь эту женщину? — князь задал мне вопрос по-русски, чтобы маркиза не поняла.

— Да, Пётр Иванович. Это маркиза Канторини. А я как раз хотел показать вам презентацию на тему великого тензорного исчисления, — добавил я, в очередной раз выставляя себя сумасшедшим.

— Не время и не место нести чушь. Отвечай, узнаёшь мать или нет?

— Я… не знаю, — выдавил из себя я.

— О чём вы говорите? — поинтересовалась маркиза.

— Хотел выяснить один важный вопрос, но этот дурак опять взялся за своё! Алессандро, выйди за дверь и не мешай! — князь вытолкал меня из гостиной и захлопнул дверь. После чего продолжил допрос маркизы:

— Итак, вы утверждаете, что после того случая у вас родилась дочь, Паолина?

— Да, это так, дон Пьетро.

— Но, в таком случае, от кого же тогда Алессандро? Ведь я за всё своё пребывание в Риме не был ни с кем, кроме вас! — в негодовании воскликнул князь.

— Ах, как это мило! — усмехнулась маркиза. — Мужчины всегда так говорят, желая выглядеть праведниками в глазах женщин!

— Вы мне не верите? Что ж, это правда. И из всего вышесказанного следует, что Алессандро — не мой сын. Ох, и получишь же ты у меня, негодяй! — услышал я грозную реплику князя, и в ту же секунду дверь в гостиную открылась, и оттуда вырвался Пётр Иванович, весь кипящий от бешенства. Не успел я ничего сообразить, как князь железной рукой втащил меня в гостиную и бросил на ковёр, как тряпку.

— Что я сделал? — громко возмущался я по-итальянски.

— Ты — негодный самозванец! Устроил дешёвую комедию с паяцами у меня в доме! Небось, и прядь фосфоринскую подделал, выкрасив в белый цвет!

— Подделал? Что ж, ваше высказывание лишено логики. Ибо, если прядь покрашена, то корни волос при отрастании не будут того же цвета, что и сама прядь. Ну, а что касается внешности, вы правильно обратили внимание на внешнее сходство меня и Мишки. Как вы думаете, почему? Почему на Мишку не похожа Паолина? Почему у неё такие же тонкие губы и прямой нос с небольшой горбинкой, как у вас, а у меня и Мишки — более мягкие черты лица?

— Так это что же… Софьюшка мне изменила?! — вне себя от бешенства, заключил князь.

— Опять же, неверный вывод. Я лишь хотел сказать то, что я прихожусь родственником не только вам, но и ей!

— Это бред! Я не состою в кровном родстве со своей женой! А ты — в любом случае обманщик!

— Да? Что ж, я предупреждал вас, что вы ошибаетесь. Я сказал вам, кто я такой на самом деле, но вы подумали, что я спятил. А теперь на меня же ещё и наезжаете! — с каждым словом я повышал голос и в конце концов перешёл на крик. — Так знайте же, это не я сам себя похищал из театра! Не я держал себя взаперти! Это сделали вы, в то время как я мог бы спокойно помереть в Риме и наконец-то упокоиться с миром! Так ведь нет же, великий «яжбатя» Фосфорин вообразил, что ничтожный огрызок Алессандро — непременно результат его нечестивых похождений налево!

— Да как ты смеешь, плебей?! — взревел князь, со всей силы собираясь врезать мне кулаком по морде.

— Постойте! — остановила его маркиза, схватив за руку. — Зачем делать столь поспешные выводы? Да, я говорю правду, Паолина наша дочь. Но зачем обижать нашего сына Алессандро?

— Что? — в один голос, вернее сказать, дуэтом сопрано с баритоном, воскликнули мы. Похоже, что у нас обоих трансформатор перегорел.

— Да, синьоры. Через девять месяцев после той страстной ночи у меня родились близнецы — мальчик и девочка, — со слезами отвечала маркиза. — Мальчика похитил неизвестный человек, когда я была с дочерью на мессе.

Вот это поворот! Значит, маркиза приняла меня за своего пропавшего сына? Или готова «усыновить» меня лишь с целью сохранить мне жизнь?

— Сколько лет я молилась святому Антонио, чтобы он вернул мне сына, и мои молитвы были услышаны: неожиданно в Рим явились вы и открыли мне глаза на истинное происхождение Алессандро! Ах, мальчик мой, дай мама тебя обнимет!

С этими словами маркиза заключила меня в свои нежные объятия, прижав к своей мягкой и пышной груди, почти до середины выступающей из глубокого декольте. Так, Алессандро, успокойся, это не твой формфактор.

— Я… честно, немного смущён, — ответил я, освобождаясь из объятий мнимой матери.

— Зато теперь всё сходится, — удовлетворённо отметил князь. Ещё один любитель сходимости числовых рядов.

— Алессандро, позови сюда Паолину, — попросила маркиза, и я поспешил исполнить просьбу.

— Ты что такой помятый и взъерошенный? — удивилась Доменика, когда я явился к ним на кухню и застал за весьма интересным занятием.

Оказывается, когда донна Катарина ушла на рынок за фруктами, Доменика втихаря от «матери» попросила Паолину показать мастер-класс по приготовлению булочек с оливками. Неудивительно, что неопытная начинающая хозяюшка оказалась вся в муке.

— Привет от синьора Фаринелли? — пошутил я, намекая на происхождение фамилии Farina.

— Почти, — засмеялась Доменика. — Надо успеть до прихода матушки, иначе мне достанется от неё за то, что посмел притронуться к неприкосновенной посуде.

— Ничего, я постараюсь отвлечь синьору Кассини. Но пришёл я по важному делу. Синьорина Паолина, ваша наставница просит вас подойти к ней, — обратился я к Паолине, которая сосредоточенно замешивала тесто в неглубокой миске. Подождав, пока моя новоявленная родственница помоет руки, я проводил её в гостиную и собрался уйти, но маркиза меня не отпустила.

— Паолина, дитя моё, — обратилась к девушке Джорджия Луиджа. — Я позвала тебя не просто так.

Паолина лишь молча склонила голову, рассматривая оборки на юбке, а я, в свою очередь, решил не мешать и отошёл в угол комнаты.

— Пришло время сказать тебе правду, дорогая. Ты вовсе не сирота из неаполитанского приюта. Ты — дочь моя, рождённая вне брака. Посмотри на этого прекрасного человека, — маркиза указала рукой на Петра Ивановича, который всё это время молчал. — Это твой отец. А синьор Фосфоринелли — твой пропавший брат-близнец.

— Как? — глаза Паолины расширились, по всей видимости, она была удивлена такой новости. — Значит, я не одна из тех несчастных беспризорных детишек, которых вы берёте на воспитание?

— Да, радость моя. И твоё происхождение даже выше моего, — улыбнулась маркиза.

— Но ведь это ужасно! Я рождена в грехе и должна немедленно отправиться в монастырь! — воскликнула Паолина.

— В случившемся нет твоей вины, — тяжело вздохнув, наконец ответил князь. — Виноваты лишь я и твоя мать. Именно поэтому мы сделаем всё возможное, чтобы ты была счастлива.

— Но я и так счастлива, ваша све… то есть, отец, — поправила себя Паолина.

— Что за счастье для девицы до старости сидеть под боком у матери? — возмутилась маркиза. — Пока тебя здесь не было, мы с доном Пьетро посоветовались и решили, что самым лучшим вариантом для тебя будет отправиться с ним и с братом в город Сан-Пьетро, где отец сможет удачно выдать тебя замуж.

— Как скажете, матушка, — воодушевлённо ответила Паолина. Видно было, что девушка готова даже сменить место жительства, дабы наконец-то от неё отстали все эти безумные старикашки с предложением руки и сердца.

— Но не переживай, синьор Доменико тоже с вами поедет. Обучать музыке юные дарования в России, — постаралась утешить Паолину маркиза, зная о нежных дружеских чувствах между дочерью и мнимым «виртуозом».

— Что ж, я рад, что мы наконец прояснили все важные вопросы, — заключил князь. — Время позднее, нам пора возвращаться в гостиницу.

— Нам? — переспросил я. — Но разве я не могу остаться здесь, в доме Кассини?

— Не будь назойливым, Алессандро, — грубо ответил князь. — Синьору Кассини необходимо готовиться к своей роли в опере. Я не желаю, чтобы из-за тебя столь превосходный певец оплошал на сцене. Лёгок на помине! — засмеялся Пётр Иванович, когда в гостиную влетела перепуганная Доменика.

— Ваша светлость, ваше сиятельство, прошу меня простить. Но сюрприз, который был запланирован к вечернему чаепитию, отменяется.

— Что случилось, Доменико? — обеспокоенно спросил я.

— Все булочки… подгорели, — дрожащим голосом ответила Доменика и… горько заплакала.

— Ну, будет тебе, успокойся, — подойдя к возлюбленной, я обнял её и погладил по спине. — Попьём чай с мёдом и черносливом.

— Ах, Доменико, ну что же ты за растяпа! — возмутилась Паолина. — Правильно синьора Кассини не позволяет тебе заниматься стряпнёй. Не «виртуозное» это дело.

— Не делай поспешных выводов, дочь моя, — возразил Пётр Иванович. — Все мы когда-то с чего-либо начинали. Мне поначалу тоже тяжко приходилось в учении. Но ведь выучился и стал корабельным мастером из простого подмастерья.

— Вы сами строили корабли? — удивилась маркиза. — Разве это занятие для аристократа?

— Сам царь строил и нам велел. — отвечал князь. — Вот, помню, как поехали мы на обучение в Голландию…

Дальнейший разговор касался воспоминаний Петра Ивановича о молодости, а я в очередной раз подумал, что всё-таки мне очень повезло, что я имел честь познакомиться с дальними предками.

Глава 44. Дебют Кассини, привет от вредителя и новые открытия

Наступил день премьеры оперы маэстро Альджебри, в которой Доменике досталась долгожданная женская роль — роль Минервы, римской богини справедливости. Надо отдать должное композитору, партия была достаточно сложной, несмотря на малое количество длинных нот и сравнительно небольшой максимальный диапазон — от «си» малой октавы до «соль-диез» второй. Сложность её заключалась в большом количестве мелизмов и скачков через октаву, причём, в двух ариях всё это имело место при довольно быстром темпе. А, насколько я знал, подвижность не являлась сильной стороной моей прекрасной певицы. В связи с этим, будучи гиперответственным человеком, Доменика проводила за репетициями почти двадцать часов в сутки, что заставило беспокоиться о её здоровье не только меня, но и родственников, и даже князя Фосфорина, который проявлял живой интерес к деятельности маэстро Кассини.

О, как же Доменика волновалась перед премьерой, по много раз в день повторяла текст и сложные пассажи в ариях, но всё равно была недовольна результатом.

— Ах, что за «соль-диез»! Не нота, а сущее дерьмо! — ругалась Доменика, репетируя сутками одни и те же арии, да даже не репетируя, а словно проходя отладчиком каждую строку, каждую ноту.

— Любимая, не надо так переживать, все твои ноты прекрасны, — шептал я ей на ухо, протягивая стакан свежевыжатого апельсинового сока для подкрепления, ибо она даже не соизволила спуститься к завтраку!

— Легко тебе говорить после того, как сам дебютировал на сцене и уже ничего не боишься, — вздохнула синьорина Кассини. — Ох, придётся, видимо, отдать мою роль синьору Долорозо!

— Ну уж нет, — усмехнулся я. — Не потерплю этого заносчивого и развратного обжору в столь возвышенной партии! Да и платье твоё ему не влезет.

Трудоёмкий и ресурсоёмкий проект под названием «Платье Минервы» был разработан по чертежам Доменики, с использованием математической модели Чечилии Альджебри, и выполнен лучшими программистами — портными Рима. Князь Фосфорин лично оплатил покупку материала и работу портных.

Что касается меня, то в процесс разработки сценического наряда я не вмешивался и выполнял более важные задачи, например, провожал и встречал каждый раз возлюбленную у гримёрки и каждый раз спрашивал, не обижают ли её артисты — с них станется! Доменика отвечала, что коллеги весьма тепло и с пониманием отнеслись к столь позднему дебюту бывшего капелльского солиста, прославившегося на весь Рим как «сладкоголосый маэстро» и столь неожиданно и неоправданно изгнанного из Капеллы. Как я позже слышал от всезнайки Стефано, новый кардинал, в отличие от старого, афериста Фраголини, оказался ярым гомофобом, поэтому и распорядился, чтобы «великого грешника» Доменико даже в Ватикан не допускали. Бедняга Кассини, опять ты оказалась крайней, ведь этот деятель, сам того не осознавая, выгнал ни в чём не повинную женщину, но при этом оставил многих, кто не соответствовал новым стандартам. Но, как бы то ни было, изгнание из Капеллы послужило хорошим «пинком» для начала оперной карьеры, которой не только никто не препятствовал, но и поддерживали. А заступничество маркизы Канторини и Петра Ивановича ещё более укрепили положение Доменики в театральной среде.

Казалось, жизнь понемногу налаживается: любимая наконец-то получит то, о чём мечтала с детства. Тем не менее у меня было такое чувство, что Доменика не особо в восторге от происходящего. Это казалось странным, ведь ещё пару месяцев назад, перед Пасхой, она столь воодушевлённо делилась со мной своей мечтой — оказаться на сцене в роскошном платье. Сейчас же, когда сценический наряд был готов, я не увидел радости у неё на лице, лишь какое-то вымученное обречённое выражение. Но на любые вопросы вроде: «В чём дело?» или «Может цвет нужно было выбрать другой?» — Доменика отвечала лишь «Всё в порядке. Я просто немного устала».

Дабы не смущать возлюбленную и не вызвать подозрений у артистов, было решено переодеть её в сценическое платье прямо дома, а затем, уже в полной боевой готовности отвезти на карете к началу репетиции перед спектаклем.

Поэтому, часа за три до представления пафосная «иностранная делегация» прибыла в дом Кассини. Пётр Иванович остался в гостиной с Эдуардо, где они вновь говорили о кораблях. Я бы с радостью присоединился к беседе, но сейчас у меня была важная миссия.

Как настоящий артист, благодаря синьору Долорозо обученный завязывать и развязывать шнуровки на корсетах, я с большим рвением отправился помогать маэстро Кассини надевать сценическое платье, преследуя, на самом деле, единственную цель — лишний раз взглянуть на изящные формы своей прекрасной невесты.

Доменика ожидала меня наверху, в своей комнате. В белой шёлковой рубашке до колена, без рукавов и с неглубоким декольте, полупрозрачной и идеально облегающей фигуру, она действительно напоминала античную богиню с полотен итальянских художников. Из прочей одежды на ней были только туфли с пряжками на высоком квадратном каблуке и белые чулки, подвязанные лентами из светло-зелёного атласа.

— Знаешь, а греческий хитон гораздо больше тебе к лицу, чем это массивное громоздкое платье, — улыбнулся я, подойдя ближе и обнимая её за крепкие, но женственные плечи.

Доменика в тот момент казалась мне похожей на балерину, в изящной фигуре которой сочетаются грация и сила. Да, я повторю это ещё раз, теперь уже не имея ни капли сомнений и зная, о чём говорю. Существует мужская сила и женская, и обе из них — неравнозначны и несравнимы, подобно силе тяжести и силе упругости. Мужская сила — подавляющая, женская же — поддерживающая и утешающая. И, Доменика, ты как раз обладаешь этой силой, которая и играет решающую роль в том, чтобы влюблённый в сильную женщину не упал духом и не поехал от тяжёлой жизни всеми молекулами сознания.

— Ах, Алессандро, — вздохнула Доменика, с мученическим выражением лица надевая последовательно три нижних юбки. — Ты даже не знаешь, сколько потратил на это платье дон Фосфорини.

Судя по количеству дорогого материала, серебряной вышивки, жемчуга и кружев, я и так понял, что князь угрохал немалые деньги на этот сомнительный шедевр. Неужели настолько любит своего завалящего «сына»-кастрата, что заботится не только о нём самом, но и о своей будущей «невестке»? Или пытается теперь загладить вину перед «сыном» и его учителем за то, что последнему пришлось взять на себя всю ответственность за обучение и воспитание первого, в то время как сам князь не уделил этому ни минуты своего времени? Или же… Доменика в очередной раз оказалась права, а я ошибочно диагностировал у неё паранойю? Если честно, от подобных мыслей мне стало несколько тоскливо, но я прогнал это чувство. Не до того сейчас.

Поэтому, подавив в себе тоску и непреодолимое желание дальше любоваться на полуобнажённую живую римскую статую, я, закатав рукава, снял с вешалки платье Минервы, которое весило килограмм примерно пять или шесть, и в буквальном смысле помог Доменике забраться в него, как в скафандр. После чего я молча и терпеливо завязал ей шнуровку.

— Ты прекрасна, — прошептал я, когда, отойдя на несколько шагов, взглянул на неё.

— В таком платье любая девушка будет прекрасна, — улыбнулась Доменика.

— Нет. Для меня не существует других девушек, кроме тебя, — тихо ответил я, подойдя близко к возлюбленной и взяв её за руку.

— А это что? — с подозрением спросила синьорина Кассини, наконец обратив внимание на повязку на моём левом запястье, которую я всё это время тщательно скрывал под длинными манжетами Мишкиных костюмов.

— Так, ничего особенного. Поранился гвоздём, когда баню строили, — ничего умнее я придумать не смог.

— Покажи, — попросила Доменика.

— Зачем? Уже почти зажило, — уверял её я.

— Скажи мне правду, — вдруг ни с того, ни с сего сказала она. — Ты сам это сделал. Причём до того, как начал помогать дону Пьетро.

— Откуда ты знаешь? Князь сказал, да? — уже начал злиться я.

— Нет. Когда я приехала, ты выглядел очень плохо. Так люди выглядят при потере крови. Поверь, я знаю, о чём говорю.

— Ошибаешься. Это потому, что я в честь своего варварского похищения устроил голодовку, — объяснил я.

— О, ещё и голодовку! — возмущённо воскликнула Доменика. — Да я с тобой поседею раньше времени!

— Отлично, а потом в петербургских «Ведомостях» напишут: «Доменика Мария Фосфорина, в девичестве Кассини, выйдя замуж за сына князя Фосфорина, взяла от мужа не только фамилию, но и несколько белых прядей».

— Ах ты негодяй! — воскликнула синьорина Кассини.

— Ладно. Скажу. Я упал ночью в коридоре и поранил руку, — мои слова звучали неправдоподобно и неубедительно. — Ну, и как следствие, утекло много крови.

— Это ужасно, — вздохнула Доменика. — Будь осторожнее, Алессандро. Я не хочу потерять тебя раньше времени.

— Кстати, Доменика, — мне внезапно пришла в голову очень странная мысль, и я, уже частично разбираясь в намёках «внутреннего экстрасенса», решил, что нужно её озвучить. — Ты не хочешь надеть панталоны под платье?

— Зачем? — удивилась моя прекрасная римлянка. — Ты намекаешь на то, что раз я, к своему величайшему стыду и сожалению, потеряла невинность до брака, то должна одеваться подобно венецианским куртизанкам? Да как тебе не стыдно!

— Бред, достойный воспитанницы безумного кардинала, — обиделся я, вновь сочтя взгляды Доменики чересчур устаревшими. — Это на случай, если юбка вдруг отвалится.

— С чего вдруг? — засмеялась Доменика. — Ну, а если и отвалится, то под ней есть целых три шёлковых юбки и рубашка. В любом случае никто ничего не заметит. Я всё предусмотрела ещё при кройке платья: даже декольте в нём доходит лишь до ключиц, а жёсткий корсет неплохо скрывает грудь.

— Что-то у меня предчувствие плохое, — честно признался я. — Может, ну её, эту премьеру? Сходим лучше в кафе, мороженого поедим.

— Ты как, на солнце перегрелся? — возмутилась Доменика. — Ещё отговаривать меня будешь перед самым спектаклем, на радость Долорозо, которого не взяли на эту роль по требованию его бывшего покровителя и который теперь каждый день приходит в гримёрку говорить всем нам гадости? Что вот тебе в голову взбрело?

— Не знаю я, спроси что-нибудь попроще, — вздохнул я: на душе почему-то скреблись помойные кошки.

Итак, моя прекрасная принцесса наконец-то готова для выхода на сцену. Признаюсь, это было великолепное зрелище, когда Доменика в расшитом золотом светло-голубом платье с нарисованными на нём волнами, в шлеме с целым букетом зеленоватых перьев и парчовом плаще грациозно прошествовала по дорожке, ведущей из дома к калитке и подошла к карете, запряжённой четвёркой вороных коней.

«Э! — сказали мы с Петром Ивановичем»*, — так и вспомнилась эта фраза, когда две пары тёмно-стальных фосфоринских глаз изумлённо устремились на шедевр античного искусства в истинно барочном оформлении.

— Нет слов, настоящая княгиня! — искренне восхитился Пётр Иванович, приближаясь к Доменике. — Вы позволите вам помочь?

— Простите, позвольте мне? — как можно более вежливо спросил я, подходя к ней ближе.

— Прощу, но не позволю, — усмехнулся князь, протягивая ей руку.

— Тогда я ещё раз попрошу позволить, — гнул свою линию я, подходя ещё более близко к Доменике.

В конце концов мы с моим достопочтенным предком чуть не подрались, устроив настоящий «дэдлок» в отдельно взятой программе — ситуацию, когда два потока бьются за один ресурс, но в итоге лишь блокируют друг друга, и, тем самым, ни один не получает к нему доступа. Заходя немного вперёд, признаюсь, что это были «первые ласточки» грядущей «фосфоринской весны».

Вопрос был решён самым неожиданным образом, когда синьорина Кассини, посмотрев на нас с укоризной, сама забралась в карету, а мы лишь успели подобрать шлейф от плаща и последовать за ней. Расположившись на сидении напротив Доменики, князь втащил меня за руку в карету и крикнул кучеру: «Трогай!»

Проводив Доменику до дверей гримёрки и искренне пожелав ей успешного выступления, мы с Петром Ивановичем поднялись в боковую ложу, откуда и предполагалось смотреть спектакль. Надо сказать, расположение точки наблюдения нам обоим не понравилось, и мы, как два старых деда, до самой увертюры ворчали, что сидеть с повёрнутой головой неудобно. Но ничего не попишешь: центральные ложи занимало многочисленное духовенство и высшая римская аристократия. И если первые ещё как-то держали себя в руках, сохраняя лицо, то вот последние, если честно, вели себя не лучше питерских гопников, разговаривая в голос, щёлкая тыквенные семечки и кидая очистки в партер.

— Что за народ! — возмутился Пётр Иванович. — Где едят, там и мусорят!

— Согласен, — усмехнулся я, невольно сравнив мусорящих зрителей с безответственными «си-плюс-плюс»-разработчиками, которые выделяют память под объекты, но не удаляют их после использования, тем самым вызывая утечки памяти.

Вскоре в зале погасили свечи, и оркестр заиграл торжественную увертюру. Честно, после почти что месяца непрерывных выстраданных репетиций и до сих пор не утихшего адреналина с моего триумфального дебюта, непривычно было сейчас сидеть в ложе с аристократией и лишь нетерпеливо созерцать увлекательнейшее действо. Это было подобно тому, как после увлекательной 3D-гонки ты сидишь на диване и наблюдаешь за игрой соседа. Да, это звучит парадоксально, но даже несмотря на утомительные многочасовые репетиции, оскорбления со стороны коллег и унижения со стороны хореографа, мне вновь захотелось вернуться.

Меня тянуло на сцену, словно шуруп к намагниченной отвёртке. Хотелось вновь выйти туда, чтобы поделиться со всеми пришедшими единственным, что оправдывает моё существование — своим голосом, льющимся бесконечным потоком в сердца людей. Но что ж, как говорится, хорошенького понемножку. Выступил, получил свою порцию лавров с яблочным привкусом и ладно. Я всё равно благодарен Господу и своей благодетельнице Доменике за тот незабываемый вечер.

Оркестр заиграл вступление к первой арии Минервы, и под всеобщие аплодисменты и одобрительный свист, на серебряной ладье, нос которой был украшен серебряной головой совы, выплыла моя мечта, ослепительная Доменика, единственная и неповторимая женщина на римской сцене, своей красотой и гармоничностью затмившая роскошно одетых, но безнадёжно неуклюжих и нескладных «виртуозов».

Когда Доменика допела свою первую арию, зал взорвался овациями. На сцену летели цветы и кружевные шарфики — похоже, что присутствующие в зале дамы неожиданно для себя сменили ориентацию. Народ кричал: «Bravo, ragazzo rosso!», а синьорина Кассини лучезарно улыбалась, подняв правую руку и проведя ею в воздухе горизонтальную линию, словно фея невидимой волшебной палочкой рассыпала волшебство по залу. Из бенуара, лож и партера слышались восторженные возгласы вроде: «Вот это идеальный кастрат!» или: «Он рождён, чтобы играть женщину!», а мы с Петром Ивановичем лишь криво улыбались при этих словах, про себя посмеиваясь над наивной публикой, и как малые дети искренне радовались столь головокружительному успеху прекрасной Доменики.

Вдруг откуда-то из партера послышалось: «Bravo, Volpinella!». При этих словах меня словно кипятком обдало. Браво, Вольпинелла? Я не ослышался? Вроде нет, тем более, что это прозвище как нельзя кстати подходило синьорине Кассини, в переводе с итальянского означающее «маленькая лиса». Но в то же время, для меня это слово имело ещё одно значение. «Volpinella» — так назывался наш долгосрочный и безнадёжный проект с громоздкой реализацией, неудобным интерфейсом и целой библиотекой поисковых алгоритмов на основе нейронной сети. Вот только что или кого они искали?! Проект разрабатывался для частного заказчика — директора архитектурной компании. Но это значит… о, нет!

В голове внезапно щёлкнуло: что, если весь этот поисковый сыр-бор был затеян с целью найти тебя, о моя прекрасная современница? Это значит, что мы были связаны невидимой и непостижимой связью ещё до знакомства! Подобное заключение оказалось до того неожиданным для меня, что я, возможно, из-за шока, возможно, из-за царившей в зале духоты, вновь потерял сознание.

— Слава Богу, очнулся, — смутно услышал я бархатный баритон пра-пра…прадеда.

— Простите, Пётр Иванович, но тут такое дело, — извинялся я, поднимаясь с кресла.

— Как тебя везти так далеко, в Россию-матушку, если ты такой… — князь даже слова подходящего не нашёл, а вот я нашёл: это было слово «дрищ».

— Знаю. Но я не от духоты. В моём сознании возникла одна идея, поразившая меня до глубины души. Верите вы мне или нет, но только сейчас я догадался о том, что я и Доменика были связаны незримой нитью ещё в прошлом нашем существовании…

— Надо тебя в монастырь свозить. Ум и душу на место поставить, — заключил Пётр Иванович.

Сейчас только до меня дошло, что мои слова дальний предок воспринимает как реплики того бедняги из повести Гоголя, который то с собаками разговаривал, то бредил испанским престолом.

— Знаете, я бы съездил. На душе, если честно, так себе. Но вот с умом у меня всё в порядке. Иначе я бы не был способен интегралы решать, — усмехнулся я. — Сейчас антракт? — я решил сменить тему на более нейтральную.

— Да. Сходи в гримёрку, проведай свою ненаглядную, — вдруг посоветовал князь, несколько переменившись в лице. — Мне кажется, нужна твоя помощь.

Я удивился таким словам, но послушался и отправился в гримёрку. Доменика сидела в кресле и сосредоточенно повторяла следующую арию, не обращая внимания ни на коллег, ни на меня. Остальные ребята просто болтали и слонялись без дела по гримёрке.

— Всем привет! — с улыбкой поздоровался я с бывшими коллегами, войдя в гримёрку.

— О, салют, Алессандро! — поприветствовали меня Диаманте и парни из хора.

Синьор Диаманте, один из самых вредных и заносчивых певцов Рима, надо сказать, после моего дебюта и последующего банкета, где мы с ним выпили «на брудершафт», сменил гнев на милость и даже начал воспринимать как человека. А вот Долорозо, прекрасный певец с декадансными взглядами, после посещения фосфоринского дворца, говорят, в последнее время стал абсолютно невыносим, на всех обиделся и перестал общаться с Доменикой. Артисты говорили, что это из-за несовпадения взглядов, но лишь я и Стефано знали, в чём дело. «Виртуоз», по всей видимости, не смог смириться с тем, что ему так изящно и неявно отказали.

— Если бы вы знали, как я соскучился по вам! — воодушевлённо отвечал я, пожимая руки всем подряд.

— Повезло же старому дебютанту Кассини с покровителями. Сильвио уже всем рассказал, кто ты на самом деле, — усмехнулся Диаманте.

— Что ты имеешь в виду? — на мгновение испугался я, подумав, что этот негодяй каким-то образом узнал о моём перемещении из будущего.

— Не прикидывайся ветошью, — засмеялся оперный «старик». — Все уже знают о твоём благородном происхождении. Неужто и правда княжеский сын?

— Да, это кажется необычным, но разве дворянин с хорошим голосом не имеет права петь в опере? — задал риторический вопрос я.

— Имеет, как же, — отвечал Диаманте. — Но я удивляюсь не этому, а безумию и безрассудству князя Фосфорини, у которого хватило ума отправить под нож хирурга собственного отпрыска!

— Всё нормально, мой отец просвещённый человек и считает, что наука и образование превыше всего. А поскольку я с детства хорошо пел, то было решено принести меня в жертву искусству. Да к тому же, у него помимо меня трое сыновей и четверо внуков. Но лишь я один такой уникальный, — засмеялся я, непринуждённо развалившись в свободном кресле.

— Но всё-таки, это весьма странно. Я слышал, что даже синьор Сальваторе Броски до последнего не желал подвергать операции своего маленького ангела Карло, но у них не было другого выхода. Нищета приравнивает аристократов и плебеев, вынуждая действовать одинаково, — с сочувствием Диаманте высказал свою версию произошедшего. — Но насколько я знаю, князь Фосфорини довольно обеспеченный человек, а какие связи…

— Давайте не будем обсуждать столь личные темы, — я решил пресечь на корню подобные сплетни, к которым был так неравнодушен Диаманте. — Скоро начало второго действия, разрешите откланяться, дабы не мешать всем собираться с мыслями.

Тем не менее, в ложу возвращаться я не стал, а почему-то остался сидеть на табуретке около гримёрки. Какая-то странная тревога закралась в моё подсознание, но я не мог понять, с чем она связана.

Не желая больше терзаться сомнениями, я высунул нос в кулису, откуда хорошо было видно происходящее на сцене. Доменика пела дуэт с Диаманте, и в какой-то момент мне бросилось в глаза, будто её свела судорога. Тем не менее, она благополучно допела до конца и с ослепительной улыбкой уехала на ладье в кулису… где, лишь увидев меня, бросилась в мои объятия и вцепилась мне в руку, пряча лицо в моём плече.

— Доменико! Алё, гараж! — в ужасе крикнул я ей в ухо этот бред. — Что с тобой?!

— Пауки… — с этими словами Доменика закатила глаза и упала в обморок.

— Срочно принесите воды! — проорал я первому попавшемуся на глаза «виртуозу». Тот поспешил выполнять поручение «покровителя великого контральтиста».

— Что значит «алё-гараж»? — поинтересовался незнакомый мне юный сопранист, играющий принцессу Ариадну.

— Французское ругательство, — вынужденно соврал я.

Вскоре Доменика, слава Богу, пришла в себя и открыла глаза, в которых я сразу прочитал ужас.

— Нет! — в голос завопила синьорина Кассини.

— В чём дело? Что происходит? — пребывая в шоке, спрашивал я, не обращая уже внимания на то, что целовал возлюбленную в декольте на глазах у всех собравшихся здесь оперных деятелей. Да ну их на фиг! Пусть смотрят!

— Пауки… под платьем, — тихо, но дрожащим голосом шепнула мне Доменика.

Тут я всё понял. Кто-то «добрый» решил испортить моей возлюбленной дебют и подсунул ей пауков. А поскольку под платьем ничего существенного не было, то «недостойные поползновения» были восприняты очень ярко.

Тем не менее, я, с каменным лицом, стараясь казаться равнодушным, залез рукой под эллипсоидный кринолин и, словно заправский тестировщик, наощупь начал искать «ненавистные баги». Я скользил обеими руками вдоль и поперёк желанных выпуклостей и впадин, стараясь не терять лицо за эмоциями и вспоминая ничего не выражающие лица таможенников из аэропорта. Но, миллион не освобождённых ресурсов мне в неуправляемый код! За эти пять минут я успел осязать всё то, о чём мечтал, предвкушая грядущую ночь после долгожданного бракосочетания. Чувственные изгибы, гладкие, как шёлк, стройные ноги, мягкие и бархатистые половинки и, конечно, сводящий с ума «бермудский треугольник».

Несмотря на страх и мурашки, мои прикосновения всё-таки оказали предсказуемый эффект: когда я аккуратно коснулся внутренней части бедра своей возлюбленной, снимая оттуда очередного паука, по её телу пробежала волна дрожи, а из груди вырвался вздох. О, нет, потерпи немного, только не сейчас! Только не на глазах у любопытной публики! Двое из окруживших нас «виртуозов» восхищённо воскликнули: «Какой чувствительный!» и «Наверное, в России так принято — неожиданно и при всех?», но я бросил на обоих столь гневный взгляд, что те мгновенно заткнулись и покраснели сквозь густой слой пудры. Сам я давно уже покраснел, как синьор Помидор, чувствуя себя посмешищем в столь курьёзной ситуации. Доказывай потом, что ты всего лишь собирал пауков, а не грязно приставал к артисту!

В конце концов, я убрал со всей поверхности всех до единого «синьоров Паутинычей», сложив их в какую-то попавшуюся под руку шкатулку.

— Кто?! — несмотря на высокий голос, грозно прогремел я, высоко поднимая коробку с пауками, чтобы все видели.

Никто не отвечал. Все лишь молча и испуганно переглядывались, а юные «виртуозы», играющие женские роли, в панике принялись исследовать свои юбки на наличие насекомых. По лицам видно было, что все пребывали в шоке.

— Значит, никто не хочет признаться? — я сверлил взглядом каждого, кто проявлял хоть какие-то признаки эмоций.

Согласен, я, возможно, перегибал палку, пытался выглядеть могущественным аристократом в глазах собратьев по сцене, отчего мне было несколько неловко, но… Но я был готов на всё, чтобы защитить свою возлюбленную!

— Э… князь Алессандро Фосфорини, — услышал я вдруг знакомый мужской голос откуда-то из дверей. Человек протиснулся сквозь толпу, и я увидел, что это хореограф Сальтарелли.

— Что случилось, синьор Сальтарелли? — спросил я.

— Мне неудобно это говорить, — хореограф отвёл меня в сторону и шепнул на ухо. — Но перед тем, как артисты начали собираться на спектакль, здесь побывал синьор Долорозо… Прошу прощения…

— Всё ясно. Негодяй умом поехал, — я просто закатил глаза от раскрывшегося мне нелепого факта.

Но, право, пауки — это уже слишком. Надо бы найти этого оперного деятеля и надавать по первое число. Подобное хулиганство не должно оставаться безнаказанным.

Впрочем, после этого случая в гримёрке, несомненно, поползут различные слухи и сплетни, касающиеся меня, Доменики и князя. Так и представил, как утром весь Рим будет говорить о том, как выхолощенный сынуля безумного дона Пьетро вломился в гримёрку и у всех на глазах шарил под юбкой у своего «фаворита». О, какой ужас! Надо срочно сматываться всем троим, пока не стали всеобщим посмешищем.

— Что за безумный дебют! Вот говорил же я тебе, так нет! Не послушалась! — ругал я Доменику, выходя вместе с нею из театра. — Только всё настроение себе испортила.

Дабы сохранять конспирацию и не вызывать подозрений, мы говорили довольно тихо и по-английски. Мы теперь всегда так делали, когда нужно было срочно обсудить что-то важное в людном месте. Нам повезло в том, что язык Шекспира не пользовался в Риме того времени популярностью, и знали его лишь единицы.

— Ах, Алессандро! — вздохнула синьорина Кассини. — Это здесь не при чём. Бог наказывает меня за то, что, будучи женщиной, посмела взойти на сцену Римской оперы!

— Что за ерунда, — возмутился я. — С каких это пор развлекательная площадка, на которой творится полный беспредел, стала святым местом, подобным алтарю в церкви?

— Но ведь Папа… — возразила было Доменика, но я не дал ей договорить.

— Папа издал закон, дабы препятствовать распространению разврата на сцене. Старик Консолоне как-то раз мне рассказывал, что в старые времена бывали случаи, что певицы раздевались прямо на сцене и совращали зрителей. Так что достопочтенный Папа принял вполне действенные, хотя и жестокие меры. Другое дело, он даже не представлял, что некоторые «виртуозы» окажутся ещё хуже и порочнее, — добавил я, имея в виду Долорозо. — Что касается тебя, то твоё появление на сцене несёт лишь радость и свет людям.

— Но всё же, моя вина тут есть. Ведь я думала только о спектакле и своей роли и не замечала никого вокруг.

— В следующий раз будь внимательна к моим словам, — тихо сказал я. — Кстати, я могу задать тебе один вопрос?

— Да, конечно. Отвечу, если знаю.

— Почему ты взяла сценическое прозвище «Вольпинелла»? — осторожно спросил я.

— В благодарность своему настоящему отцу, который первым обнаружил мой талант и распорядился отдать меня в музыкальную школу. Папа… часто называл меня так и говорил, что самое прекрасное в мире — это его маленький лисёночек, — при этих словах голос Доменики дрогнул, и она заплакала.

— Ну что ты, любимая, успокойся, — я вновь обнял Доменику за плечи. — Всё в порядке, мы скоро поедем в Россию, там найдём Марио, и он поможет нам вернуться домой.

— Хотелось бы так думать, — тихо отвечала Доменика.

— Однако это весьма странно, — продолжал рассуждать я. — Так назывался проект, в котором я участвовал ещё в своём времени. Заказчиком проекта был директор римской архитектурной компании, а сам проект представлял собой своеобразную поисковую систему.

— О, Алессандро, неужели… — Доменика даже ахнула от изумления.

— Да, я подозреваю, что заказчиком как раз-таки и был синьор Алессандро Кассини.

— Скажи, Алессандро, у тебя есть ещё какие-нибудь сведения о том… проекте? О заказчике? — нетерпеливо спросила Доменика.

— Прости, но я мало интересовался тем, над чем работал. Мне достался уже готовый код, который нужно было оптимизировать. Единственное, что я помню, так это то, что наш директор Цветаев часто разговаривал насчёт этого проекта по ска… в смысле, по телефону — помнишь же, что такое телефон?

— Конечно. Это такая трубка, которую прикладываешь к уху и говоришь: «Pronto!»

— Так вот, Цветаев часто обсуждал проект с менеджером с какой-то дурацкой фамилией… Кажется, Грандескарпа. Да, точно, Дарио Грандескарпа. Я помню, страшно угорал от этого невообразимого сочетания, за глаза называя менеджера «дядя Даша Великий Ботинок», — вспомнил я и засмеялся.

— Да как ты смеешь?! — гневно воскликнула синьорина Кассини. — Дарио был лучшим другом моего отца! Можно сказать, правая рука директора!

— Прости, — виновато шепнул я, вновь обнимая Доменику. — Я ведь не знал. Но теперь у нас гораздо больше доказательств того, что… Что я все эти годы бессовестно пропивал деньги твоего отца, — опустив голову, с грустью ответил я.

— Ты же не знал, — успокоила меня возлюбленная. — Теперь вот твой далёкий предок тратит на меня столь огромные деньги, что мне даже становится не по себе.

— Однако пойдём в карету. Поздно уже, и дон Пьетро беспокоится.

— Вы в порядке, маэстро? — с участием поинтересовался князь, когда мы с Доменикой сели в карету и захлопнули дверь.

— Да, ваша светлость. Благодарю, — вежливо ответила Доменика.

— Мне показалось, вы чем-то напуганы, — заметил Пётр Иванович.

— Это так, — ответил я вместо синьорины Кассини. — Какой-то дурак принёс целую коробку пауков в гримёрку, зная, что Доменика их боится.

— Ох и не зря же мне сегодня кошки снились! — вздохнул князь. — Хорошо, что я вовремя отправил тебя в гримёрку.

— У вас потрясающая интуиция, дон Пьетро, — отметила Доменика.

«Но всё же не настолько, чтобы распознать в подозрительном Алессандро и его возлюбленной гостей из другой эпохи, — додумал за неё я. — Хотя, признал же во мне родственника. А что касается прочего, то в это действительно трудно поверить».

Комментарий к Глава 44. Дебют Кассини, привет от вредителя и новые открытия Цитата из комедии Гоголя «Ревизор»

Глава 45. Начало конфликта

Княжеская карета медленно катилась по узким улочкам Вечного города, настолько узким, что до стен домов из окна можно достать рукой и написать на них мелом: «Здесь был Саня». Право же, у кучера была довольно ответственная задача: как можно более аккуратно проехать, не задев стоящие вплотную здания. Вспомнил одну передачу о путешествиях, которую смотрел в детстве, в ней показывали, как громадный танкер осторожно скользит по Панамскому каналу, который проектировали исходя из размеров морских судов.

— Скажите, Пётр Иванович, — обратился я к князю. — Линкор «Луч», о котором вы сегодня рассказывали Эдуардо, смог бы пройти по каналам Венеции?

— Линкор? — удивился князь, и я понял, что опять сел в лужу и всё перепутал.

— Простите, фрегат, — исправился я. — К сожалению, не силён в корабельной терминологии.

— Зато силён в не имеющей смысла болтовне, — резко ответил Пётр Иванович. — Но я всё же отвечу. Фосфоринский «Луч» пройдёт по любому каналу, — усмехнулся князь.

«Эх, да вот только по каналу беспроводной связи он не пройдёт», — с грустью подумал я, имея в виду то, что на этом корабле нам не вернуться в будущее.

По дороге Доменика немного успокоилась и даже улыбнулась, когда я, дабы немного развеселить её, от отчаяния начал пересказывать ей свой любимый рассказ Хармса про Математика и Андрея Семёновича.

Математик: Я вынул из головы шар! Я вынул из головы шар! Я вынул из головы шар!

Андреа: Положь его обратно!

Математик: Нет, не положу!

Андреа: Ну и не клади.

Математик: Вот и не положу!

Меняя голоса, я изображал диалог двух не совсем нормальных героев.

Синьорина Кассини звонко смеялась и даже захлопала в ладоши, когда я пафосно провозгласил фразу из кульминации. Вот только князь был явно не в восторге от очередного бреда в исполнении «великого артиста» Алессандро: я явно видел целые строки матюгов в тёмно-стальных глазах.

— Довольно, — наконец, прервал меня Пётр Иванович, когда я собирался сказать очередную реплику: «Ну победил и успокойся!» — Скажите, маэстро Кассини. Этому тоже вы его научили?

— Нет, что вы, — засмеялась Доменика. — Первый раз слышу столь забавную пьесу! В сто раз смешнее, чем комедии Шекспира и Маккиавелли.

— Если тебе понравилось, то я подарю тебе книжку, когда вернёмся, — пообещал я Доменике. На английском, которого Пётр Иванович не знал и был в некотором замешательстве, не зная, как интерпретировать услышанное.

— Это цитата из монолога Ромео, — вновь соврал я, — когда он говорит Джульетте, что подарит ей книгу.

В глазах Доменики я прочитал, что такой реплики в пьесе не было, но она, по-видимому, решила не акцентировать на этом внимание.

— Где ты изучал английский? — прозвучал очередной логичный вопрос.

— Там же, где и русский, — усмехнулся я.

— Отвечай! — гневно приказал князь.

— Ваша светлость, прошу, не сердитесь на Алессандро, — вмешалась в неприятный диалог Доменика. — У него проблемы с памятью…

Да, переполнение буфера, как бы ни так! Или ещё лучше, утечка памяти в неуправляемом коде. В последние две недели я всерьёз занялся программированием на бумажке, после того, как не смог вспомнить алгоритм обхода в ширину и испугался. Даже если я не вернусь в своё время, хотя я чётко знал, что когда-нибудь это произойдёт, но когда именно — понятия не имел, всё равно не хотелось терять квалификацию. Казалось, что мой мозг немного заржавел за тот период, что прошёл с момента моего похищения, ведь всё это время я не решил ни одной задачки. Нет, дорогой синьор мозг, надо срочно тебя спасать, пока тебя не сожрала толпа воображаемых зомби!

Поздно вечером мы, наконец, доехали до дома Кассини. Выбравшись из кареты, мы с Петром Ивановичем одновременно подали руку Доменике, и она протянула нам обе. Бросив гневный взгляд на князя, я, впрочем, не обнаружил ни тени эмоций в его холодных стальных глазах. Ничего не выражающий взгляд — наша фамильная черта. Тем не менее, сколь безразличным ни старался казаться Пётр Иванович, некоторых его действий было вполне достаточно, чтобы начать бить тревогу.

Так, за пару недель до спектакля в гостиничном номере имела место следующая сцена. Собравшись с мыслями и заранее отвесив себе подзатыльник за попрошайничество, я попросил у дальнего предка немного денег, пообещав отработать на стройке.

— Тебе для чего? — строго спросил князь.

— Хочу купить Доменике подарок, — честно ответил я. — Какую-нибудь вещицу с зелёным муранским стеклом. Она очень любит это стекло, а поскольку мы скоро уедем, то у меня больше не будет возможности купить подобную вещь.

— Так вот в чём дело, — усмехнулся Пётр Иванович. — Что ж, тебе не следует беспокоиться. Я сам его куплю.

— Это очень любезно с вашей стороны, — вежливо ответил я, однако настроение у меня испортилось. «Вы что же, и конфеты за меня есть будете?», — с досадой вспомнил я цитату всё того же Вовки из Тридевятого царства, не догадываясь, что нахожусь недалеко от истины.

Князь сдержал своё слово и тем же вечером показал мне коробку, в которой находились (по всей видимости, безумно дорогие) серьги со стеклом какого-то грязно-фиолетового цвета. Если честно, выглядели они несколько вульгарно, что я бы не хотел видеть это убожество на своей ненаглядной.

— Пётр Иванович, — осторожно сказал я. — Простите за дерзость, но почему такой цвет? Я ведь собирался купить ей что-то зелёное.

— Этот цвет ей идёт больше, — сказал как отрезал Пётр Иванович.

— Да и к тому же, вы не заметили, что у Доменики не проколоты уши? — вспомнил я достаточную причину, чтобы поскорее сдать этот немыслимый ужас обратно.

— Значит проколем, — невозмутимо отвечал князь, чем просто вывел меня из себя.

— Вы издеваетесь? Зачем уродовать столь нежные ушки и причинять боль? Значит, татуировку делать нельзя, а уши портить можно? Где логика?

— Успокойся и не зли меня. Я всё-таки старше тебя и лучше знаю, как должна выглядеть будущая княгиня Фосфорина.

«Всё-то вы знаете лучше, куда не сунься!», — со злостью думал я.

Положение у меня было незавидное. Почти что на правах крепостного: никаких личных сбережений, никакой свободы, но при этом ещё и делай пафосное лицо и пляши под дудку князя. Вот теперь ещё и все обязанности по ухаживанию за моей невестой взял на себя. Но я не мог ничего с этим сделать. От этого человека зависела наша с Доменикой дальнейшая судьба и возможное возвращение домой.

Надо сказать, подарок князя Доменика приняла, но уши прокалывать не стала и убрала коробку с серьгами в ящик, благополучно забыв о них.

Я, конечно, убеждал себя, что подобные проявления внимания к Доменике со стороны князя — всего лишь результат аристократического воспитания, но в последнее время меня начали раздражать чересчур навязчивые ухаживания за моей возлюбленной. Как бы она не поддалась на них и не охладела ко мне! Поэтому я старался не отставать и всеми силами переключал её внимание на себя. Дойдя до крайней степени отчаяния, я не придумал ничего лучше, кроме как продать на рынке запонки с одного из Мишкиных костюмов, а также свою синюю рубашку из двадцать первого века — в то время качественный текстиль стоил недёшево — и на полученные деньги всё-таки купил возлюбленной тот перстень со стёклышком.

Высадив нас у дома Кассини, Пётр Иванович не стал задерживаться у них и уехал к себе в гостиницу, чем несказанно меня обрадовал: в последнее время всё это горячее участие князя в моей личной жизни стало меня напрягать. Ему до всего было дело: как я разговариваю, как веду за столом, почему так поздно ложусь спать и поздно встаю. Именно по последней причине я уже через неделю проживания с дальним предком в гостиничном номере сбежал к Кассини. Хотя достал он меня уже на второй день.

Князь очень рано ложился и так же рано вставал, но эти ранние подъёмы оказались гораздо хуже, чем когда Доменика будила меня репетировать посреди ночи. Сначала я не мог уснуть из-за того, что не привык к столь раннему времени посещения Морфея. Потом я не мог уснуть из-за жуткого княжеского храпа в другом конце комнаты. Хотелось запустить подушкой, но побоялся: ещё чего доброго разозлится, и выслушивай потом «комплименты» в адрес «современной» молодёжи. Приходилось терпеть и считать в уме пределы по правилу Лопиталя, поскольку все остальные методы я благополучно забыл. Приведя свой ум в порядок, к пяти утра я всё-же начинал засыпать, но не тут-то было. Пётр Иванович в это время как раз просыпался и принимался за работу: от скуки он занялся изготовлением табуреток из дерева, в связи с чем через полчаса я просыпался от педантичного стука молотком. Вскоре я решил начать действовать своими методами, и лишь только князь уснул, стал распеваться до третьей октавы. Однако мой план провалился, и уже через несколько минут меня выставили в коридор в одних панталонах, где я и проспал до обеда.

Поэтому неудивительно, что через неделю этого постоянного издевательства я, получив разрешение и объяснив свой уход желанием репетировать по ночам, словно вольная чайка, летел по улицам Рима и орал во всю глотку песни из мультиков. Тем не менее, назойливый родственник и здесь меня достал, приходя каждый день заниматься с Эдуардо основами кораблестроения и, как сейчас его называют, сопромата. Я, конечно же, продолжал уроки математики с младшим Кассини, он делал большие успехи, но, как мне показалось, интерес к теоретическим знаниям у него немного угас, а его место заняло увлечение рисунком и черчением, которые парень изучал под руководством Никколо Альджебри.

Итак, закрыв за собой дверь, мы, дабы не разбудить уже спавших донну Катарину и Эдуардо, тихо поднялись на второй этаж, в комнату Доменики, где я помог возлюбленной освободиться, наконец, от громоздкого платья Минервы. Недолго я наслаждался идеальными линиями обнажённой женской фигуры: скинув свой «античный хитон», Доменика мгновенно переоблачилась в длинное просторное одеяние из тёмно-синего шёлка.

— О, так ты тоже похожа на Минерву, — с улыбкой заметил я. — Только не на римскую богиню, а на профессора трансфигурации*.

— Ведь и правда, — заметила синьорина Кассини. — Это платье очень напоминает мантию. Когда вернёмся в наше время, непременно стану профессором!

«Эх, тебе бы вначале хоть школу закончить», — с грустью подумал я, прекрасно представляя, что Доменике по возвращении придётся получать среднее образование и изучать нелюбимую ею математику. И даже если ей удастся изучить школьный курс за более короткое время, аттестат она получит минимум лет в тридцать пять, а потом ещё пять лет в высшем учебном заведении, два года в аспирантуре, лет пять на написание диссертации и… здравствуй, старый злой маэстро Кассини! Подобные мысли привели меня в уныние и я страшно жалел, что пять лет в Неаполитанской Консерватории восемнадцатого века не будут засчитаны в нашем времени и придётся начинать образование с нуля. Хотя, что и говорить, навыков и знаний у выпускницы музыкального учебного заведения прошлых лет в сто раз больше, чем у среднестатистического аспиранта двадцать первого века.

— Что за наука такая — трансфигурация? Ты изучал её в университете? — поинтересовалась Доменика.

— Это не наука, это волшебство. Когда вернёмся домой, подарю тебе книгу о школе волшебников. Тебе обязательно понравится.

— Чувствую, к моменту возвращения ты пообещаешь мне библиотеку Болонского университета, — засмеялась Доменика. — А теперь немного перекусим и приступим к занятиям. Прости, что столько времени не уделяла этому внимания, даже боюсь представить, в каком состоянии твой голосовой аппарат.

— В нормальном. Я в гостинице распевался ночью. Собственно, по этой причине мне и позволили вернуться сюда.

— Ах, бедный дон Пьетро! — с долей иронии вздохнула синьорина Кассини. — Ещё не представляет, с кем он связался!

— Это не самое плохое, гораздо ужаснее то, что с лёгкой руки Сильвио о нас теперь такая «слава» поползёт, что впору будет прятаться за венецианскими масками, — заметил я.

— Брось, Алессандро. В театре чего только не случается. Синьор Диаманте рассказывал, что ему много лет назад, в день дебюта вообще платье насквозь прожгли горящей головнёй, и ему пришлось дебютировать в платье своей бабушки! Благо, он тогда был довольно изящным.

— Это я всё понимаю. Помню, подруга моей мамы, балерина, рассказывала жуткие истории об осколках и гвоздях в пуантах. Так что пауки — это вообще цветочки.

— Цветочки, говоришь? Да уж лучше стекло в туфлях, чем эти ужасные создания! Ты даже не представляешь, как я испугалась. Я думала, что умру от страха!

— Ну всё же хорошо закончилось, супергерой Алессандро пришёл на помощь и избавил прекрасную принцессу от жутких чудовищ, — прошептал я на ухо Доменике, прижимая её к себе и обнимая за талию.

О, это незабываемое ощущение, когда сквозь единственный слой шёлка чувствуешь тепло мягкой поверхности!

Стараясь утешить возлюбленную, я тем временем думал о том, как бы проучить этого вредителя Сильвио. Да, я, следуя клятве, данной в Колизее, старался не осуждать его, но тем не менее оставлять всё как есть был не намерен. Где гарантия, что Сильвио не пойдёт дальше и не начнёт пакостить по-крупному? Поэтому я должен был придумать для него какое-нибудь поучительное наказание.

После лёгкого ужина мы вновь занимались вокалом в комнате Доменики, и я вновь испытал это невероятно прекрасное чувство полного единения с возлюбленной, единения на более высоком уровне.

Следующим утром было решено собрать консилиум по поводу установления приемлемого наказания для вчерашнего хулигана, в связи с чем я и Стефано собрались в «переговорной», коей являлся сарай на заднем дворе дома Альджебри. Позднее к нам присоединился и аббат Джероламо, которого брат уже успел ввести в курс дела.

Об инциденте в гримёрке знал маэстро Альджебри, но, будучи человеком воспитанным, никому об этом не сообщил. Поэтому я вкратце и без подробностей рассказал, что произошло, чем вызвал целый букет не самых пристойных вопросов от Стефано, которому вдруг стало интересно, что было под юбкой, но его вовремя поставил на место брат, который теперь являлся главным блюстителем морали в доме.

— Надо что-то делать, синьоры, — продолжил я свой монолог. — Иначе этого деятеля может занести слишком далеко.

— Но что мы можем с ним сделать? — развёл руками Стефано. — Решение, найденное для задачи о капелльских вредителях, в данном случае не подействует. Сильвио фактически свободный «художник», он нигде не числится, и на него некому повлиять. Придётся самим как-то на него воздействовать.

— Может тебе поговорить с ним, падре Джероламо? — обратился я к контральтисту. — Как-то объяснить, что то, что он делает, недостойно праведного католика?

— Если бы он был католиком, — усмехнулся аббат. — Сильвио – человек с весьма странным мировоззрением. Он материалист, с весьма конкретным, утилитарным мышлением и считает, что такие вещи, как религия, искусство и даже теоретические научные исследования — бессмысленны и не имеют права на существование. Единственные ценности для него — материальные вещи и низменные удовольствия.

— В которых он поистине не знает меры, — продолжил за брата Стефано. — Я давно живу в Риме и прекрасно знаю, чем прославился этот деятель.

— Подсовывал пауков другим артистам? — предположил я.

— Нет, подобная выходка это что-то новенькое, — сообщил падре Джероламо.

— Сильвио переспал почти со всей римской аристократией, вернее, с сильной её половиной, — продолжил Стефано. — Никто не выдерживает его общества более одной ночи.

— Вот ведь! — возмутился я. — Пожалел, что спросил. Но, в таком случае, я не вполне понимаю мотивов Меркати, — честно признался я. — Почему он не пакостил другим артистам? Почему пакостит моему Доменико?

— Из ревности. Увидел твоего папашу и влюбился, — объяснил Стефано. — Никогда за ним такого не припомню. Он же всегда отрицал любые чувства.

— Здравствуйте — приехали, — закатил глаза я. — Похоже, этот синьор Долорозо перебрал с опиумом, раз уже старый князь кажется ему прекрасным принцем на белом коне!

— Ты прав. Но, возможно, это и есть наказание Сильвио за его чёрствость и неотзывчивость? — предположил аббат-математик. — Ведь страдает теперь, бедняга.

— Согласен, но почему страдать вместе с ним должны ни в чём не виновные люди? Почему опять Доменико достаётся? Нет, ребята, я этого так не оставлю. Надо действовать.

Однако действовать нам не пришлось. Меркати впоследствии сам выкопал себе яму и сам же в неё угодил. Но не будем забегать вперёд.

После собрания в сарае я вернулся в дом Кассини, где с удивлением обнаружил, что в гостиной собрались Доменика с Эдуардо, а также Пётр Иванович, который казался чем-то обеспокоен.

— Что случилось? — спросил я.

— Обсуждаем утренний «подарок» от недоброжелателя, — с мрачной усмешкой ответил князь.

— Что? Опять пауки? — я был немало удивлён: похоже, что Долорозо решил действовать по-серьёзному.

— Гадюка в коробочке для «сладкого маэстро», как говорилось в записке, — отвечал Пётр Иванович.

— Гадюка?! Нет! Только не это! Доменико, ты в порядке? — я подскочил к сидевшей в кресле Доменике и судорожно схватил за руку.

— Да, в порядке. Благодаря дону Пьетро, — с грустной улыбкой ответила синьорина Кассини. — Он перехватил подозрительный подарок и сам его открыл.

— С вами всё в порядке? — на этот раз вопрос был задан Петру Ивановичу.

— В полнейшем, мальчик мой, — усмехнулся князь.

— Куда вы её дели? Выкинули на улицу? — обеспокоенно спросил я, шутка ли, ведь змея могла вползти обратно.

— Вовсе нет, я засунул её в бутылку с граппой. Неплохое будет лекарство от отёков. Можешь попробовать, — как ни в чём не бывало отвечал князь.

— Нет уж, дудки, — возмутился я. — Да и сомнительное это лекарство. Только хороший напиток испортили.

— Ты, что же, и в медицине разбираешься? — удивился Пётр Иванович.

— Немного. Мой учитель по латыни кое-чему меня научил, — соврал я, имея в виду всего лишь школьные уроки ОБЖ. — Но это чисто базовые знания по безопасности жизнедеятельности.

— Отлично, они пригодятся нам в пути.

— Когда выезжаем? — спросил я.

— Послезавтра, на рассвете, — как всегда кратко ответил князь. — Нужно поскорее выбираться из этого рассадника насекомых и змей, пока они кого-нибудь не покусали.

К вечеру, после занятий алгеброй с Эдуардо и урока музыки с Доменикой, Пётр Иванович отправил меня на карете к маркизе, чтобы я проведал Паолину и сообщил о предстоящем отъезде из Рима. Но у меня лично были несколько другие мотивы. Мне хотелось узнать, «а был ли мальчик?» или она соврала ради спасения моей жизни и чести.

— Рада тебя видеть, Алессандро, — с улыбкой поприветствовала меня маркиза. — Спешу сообщить, что Паолина вполне готова к отъезду.

— Прекрасно, ваше сиятельство, — отвечал я. — Но я хотел бы прояснить один важный вопрос. Что стало с вашим сыном? Почему вы приняли меня за него?

— Что ж, Алессандро, скажу всё как есть. Мой мальчик умер сразу после рождения, мы лишь успели крестить его под именем Алессандро. А потом спустя двадцать три года вдруг появляешься ты. Когда я увидела тебя, то подумала, что так бы мог выглядеть мой сын, если бы выжил. У тебя такой же взгляд, как у отца. Холодный и проникновенный.

— Понятно, — единственное, что я смог сказать. — Что ж, будем считать, что Господь послал вам утешение в виде завалящего сопраниста Алессандро.

— В свою очередь, я хочу задать тебе вопрос, — как-то подозрительно посмотрела на меня маркиза. — Кто твоя настоящая мать?

— Пожалуй, я не смогу вам ответить, — вздохнул я. — Вы примете меня за сумасшедшего.

— Почему же? Я приму любую правду, сколь бы абсурдной и нелепой она не оказалась. Она служанка дона Пьетро? Или куртизанка?

— Нет. Преподаватель истории из Санкт-Петербурга, — честно признался я. — А дон Пьетро — мой пра-пра-пра… и так далее прадед. Я пришелец из будущего, милостивая синьора.

— Неожиданно, — наконец, после некоторой паузы, ответила Джорджия Луиджа. — Полагаю, о таких вещах не стоит говорить отцу.

— Я говорил. Он не поверил, — вздохнул я. — Думает, что я спятил. Но это не так.

— Конечно, это не так, мой мальчик, — успокоила меня маркиза. — Знаешь, со мной тоже происходят иногда странные вещи. Вчера, например, ко мне ночью прилетала фея, такая маленькая, с крылышками как у стрекозы. Она постоянно смеялась и болтала по-французски. А потом улетела.

Всё понятно. Кажется, маркиза тоже мне не поверила, но не захотела расстраивать, поэтому и выдумала эту историю. Похоже, что она подумала, будто я тот ещё фантазёр и сказочник.

— Когда приедешь в Россию, обязательно напиши книгу, — посоветовала мне маркиза. — У тебя настоящий талант.

Комментарий к Глава 45. Начало конфликта *Герой имеет в виду профессора Минерву МакГонагалл, героиню книг Дж. Роулинг

Глава 46. Тайные визиты, ночное покушение и прощание с Римом

Пригласив маркизу с Паолиной на прощальный банкет, который планировался на следующий день, накануне выезда, я поспешил откланяться и, никого об этом не предупредив, сообщил кучеру другой адрес, где я обязан был побывать, прежде чем бесследно скрыться из этого города. На сегодня были запланированы две неофициальные и никому не известные встречи, поэтому нужно было торопиться.

Для начала я решил нанести прощальный визит семейству Спинози, в надежде выяснить хоть какую-то информацию о таинственном исчезновении сестры сопраниста и попытаться в очередной и последний раз помочь бедняге Антонино, который якобы спятил, а на самом деле, судя по всему, просто не мог справиться с информацией, поступившей из «страшного дома».

Вскоре княжеская карета подъехала к небольшому тёмно-оранжевому дому Спинози, заросшему плющом. Я постучал в дверь, и мне открыла приятная пожилая женщина лет шестидесяти пяти, с мягкими чертами лица, должно быть мама той самой Антонины Юзефовны и капелльского колючки Антонино.

— Здравствуйте, синьора Спинози, — поздоровался я. — Простите за беспокойство, но я хотел бы поговорить с вами.

— Добрый день, синьор Фосфоринелли. По какому поводу разговор? — поинтересовалась мама пропавшей девушки, жестом приглашая проследовать за ней в гостиную и расположиться в кресле.

— Не хочу показаться бестактным, но мне бы хотелось подробнее узнать о вашей дочери, которая исчезла двадцать четыре года назад.

— Ох, синьор. Она не исчезла, а утонула в Тибре, — вздохнула синьора Спинози. — В этом году будет двадцать пятая годовщина смерти нашей бедняжки.

— У вас есть доказательства того, что Антонина погибла? — осторожно спросил я, пытаясь не казаться назойливым.

— Да, мы узнали об этом от кардинала Фраголини.

— Я надеюсь, вы понимаете, что никому нельзя верить на слово? Тем более, всего один свидетель. Это слишком мало.

— Но свидетель достаточно влиятельный и авторитетный, — возразила синьора.

— Не спорю. Но это не доказывает его честность. Последние события показали истинное лицо кардинала.

— Что вы имеете в виду? — не поняла синьора Спинози.

— Следует рассмотреть другие варианты исчезновения вашей дочери. Нельзя оставлять это просто так. Может быть мы ещё успеем спасти Антонину и её брата, который, как сообщил мне маэстро Кассини, всё это время одержим идеей найти её.

— Что ж, синьор, скажу вам всё как есть. Тонино вовсе не приходится нам с Джузеппе сыном, а Тонине — братом.

— Теперь я не совсем понимаю, — честно признался я.

— Когда Антонине было пятнадцать лет, она сообщила мне, что ждёт ребёнка. Но не сказала, от кого. Дабы не подвергать насмешкам нашего мальчика, мы решили усыновить его, а Антонину считать его сестрой. А она, честная дурочка, решила в какой-то момент сказать всем правду. На следующий день кардинал сообщил нам ужасную новость…

«Ужас какой-то происходит, — подумал я. — Не иначе, как своим появлением на свет Антонино обязан кардиналу! Но что касается поведения Антонины — ох, узнаю нашу злюку-преподавательницу! Это ещё та была политическая и общественная активистка в отдельно взятом вузе».

— Что ж, я думаю, что со временем всё станет известно. Я почти уверен, что ваша дочь жива и здорова, только… далеко отсюда, — я имел в виду то, что догадывался о перемещении синьорины Спинози в будущее.

Судя по моим предположениям, если нам с Доменикой удастся вернуться в наше время, то, скорее всего, Антонина и Алессандро Прести автоматически вернутся в восемнадцатый век.

— Вы внушили нам надежду, синьор Фосфоринелли, — отвечала синьора Спинози, промокнув глаза краешком платка.

— Могу я поговорить с Антонино? — спросил я.

— Попробуйте. Если он опять не принял опиум.

Со свечой в руках я поднялся на второй этаж в комнату сопраниста. Антонино лежал на кровати, обнимая какую-то картину. И я подозревал, какую.

— Тонино, прости, что побеспокоил, — осторожно обратился я к нему.

— Что тебе надо, балалайка в камзоле? — раздражённо спросил певец.

— Разговор есть. Я пришёл сказать, что я, возможно, знаю, где находится сейчас… Антонина Спинози.

— Ну знаешь, и вали отсюда! — огрызнулся Спинози.

— Ты был там же, где и я, и поэтому обязательно мне поверишь, — попытался достучаться я до него.

— С какой стати? Тут в Риме все врут, начиная Папой и заканчивая чайкой!

— Но не я. Я буду честен с тобой. Ведь ты знаешь, откуда меня принесло. Что, если туда же унесло и твою… сестру?

— Бред. Всё бред. И ты бредовая механическая машина. Убирайся, пока цел.

Увы, бедняга Антонино вновь послал меня подальше, несмотря на то, что я искренне хотел помочь. Но ничего, когда его мать вернётся к нему, он ещё вспомнит добрым словом завалящего сопраниста Алессандро!

По дороге я вновь погрузился в думы. Что ждёт нас впереди? Какие испытания готовит предстоящая поездка? Какие цели по-настоящему преследует Пётр Иванович?

В последнее время картина происходящего немного прояснилась, и очередная иллюзия растаяла в моём сознании, как сосулька под лучами весеннего солнца. Моя искренняя привязанность к князю была обусловлена тем, что подсознательно я, общаясь с ним, представлял своего дедушку. Но со временем я понял, что кроме внешности, мимики и любви к физическому труду у них с дедом абсолютно ничего общего: Илья Фосфорин был довольно мягким и бесконфликтным человеком, который никогда и никому не навязывал своего мнения. Да и отец, Пётр Ильич, несмотря на импульсивность, всё же давал нам в детстве достаточно свободы и мало вмешивался в наши дела, занимаясь по большей части исследованиями: они с мамой тогда были увлечены переводом с греческого каких-то византийских рукописей, которые были интересны с точки зрения истории и философии.

Здесь же я столкнулся с полной противоположностью. Если сравнивать со всеми моими родственниками, то князь Пётр напоминал разве что… меня. Такой же упёртый и вредный. Но не только в характере было дело. Ко всему прочему примешивалась ещё и неуёмная энергия и перфекционизм, такие, с которыми я никогда не сталкивался в своём времени. Таким мог быть только человек определённой эпохи, когда рушилась старая система и создавалась новая. Человек, который начал своё дело и, вопреки всему, доведёт его до конца. Человек, который вызывал своей деятельностью смешанные чувства — одновременно уважение, восхищение, зависть и раздражение. И несмотря на то, что я тоже — дитя переломной эпохи, в моём случае это была перестройка, когда на смену сломанной старой системе пришёл истинный хаос. Потому что не осталось в России людей, которые своей энергией способны рушить старые и создавать новые миры. Лучшие представители были уничтожены революцией, войнами и блокадой, а те, кто остался… Что ж, спасибо, что хоть остались.

Из мрачных раздумий меня вырвал громкий голос кучера, который объявил, что мы на месте. Выйдя из кареты, я увидел перед глазами довольно богатый, но странный дом: вокруг не было ни сада, ни лужайки, лишь кое-как уложенная плитка из красного мрамора, а в окнах — ни занавесок, ни цветов, но зато оконные рамы были позолочены и украшены драгоценными камнями. «Как пафосно и не рационально. Странно, что его до сих пор ещё не ограбили», — подумал я, но вслух ничего не сказал, жестом приказав лакею следовать за мной. На всякий случай.

Я осторожно постучал в дверь. Послышались шаркающие шаги, и вскоре дверь мне открыл тощий растрёпанный парень в лохмотьях. Неужто дворецкий?

— Входите, — буркнул бомж-дворецкий, и я вошёл в дом, с первого же взгляда поразивший меня своим великолепием и вызывающей вульгарностью.

«Ну дворец! Ну хорош: с лебедями, с чучелами! Ох, как я всё это богатство люблю и уважаю! Маловато будет!», — вспомнилась мне цитата из одного известного мультика. От такого нагромождения криво висящих картин, невообразимых скульптур — в основном это были обнажённые фигуры юношей, роскошной мебели, поставленной друг на друга, глаза не просто разбегались, но начинали болеть. Если честно, жилище оперной «примадонны» напоминало скорее гнездо сороки — всё, что блестит, свалено в кучу. Довершали картину разбросанные повсюду дырявые сапоги и башмаки. Мне уже на тот момент было известно, насколько «гениальным» был этот потомственный сапожник. Он брал заказы у всех, но редко возвращал их обратно, чаще всего либо портя, либо просто забывая о них. Это и не удивительно: люди и их интересы не входили в круг ценностей синьора Меркати.

— О, кого я вижу! Ваша наивиртуознейшая светлость! — послышался насмешливый высокий голос с лестницы, ведущей, скорее всего, в спальню.

По лестнице спускался синьор Меркати в каком-то невообразимом костюме, перегруженном бантами и рюшами. Какая-то безвкусная пародия на барокко, честное слово.

— Привет, Сильвио, — без тени улыбки поздоровался я, сжимая в кулаке эфес шпаги — «яждворянин» теперь, как же без неё!

— Что принесло достопочтенного княжеского отпрыска в мою скромную лачугу? — заламывая руки, вопросил Сильвио.

— Не прикидывайся. Ты знаешь, — жёстко ответил я. — Пришёл поговорить с тобой на эту тему.

— Прости, не понимаю? — изобразил удивление певец, но я видел искру лжи в его хитрых глазах.

— Не ври. Что тебе надо от моего отца? — раздражённо спросил я.

— Ах, ты об этом. То же, что и твоему любимому маэстро, — усмехнулся Меркати.

— Доменико — мой маэстро и мой фаворит! — наконец вспылил я. — И я не позволю…

— Не смеши меня, Алессандро, — как-то странно улыбнулся Сильвио. — Я прекрасно знаю, в каком состоянии твой жалкий отросток. Ты не сможешь им удовлетворить своего маэстро. Ты всего лишь жалкая тряпка, о которую вытирают сапоги.

— Думаешь, я обиделся на этот бред? — усмехнулся я, с трудом подавляя вспыхивающий в душе гнев.

— Все знают, кроме тебя, кто сыграет первую скрипку в жизни синьора Кассини. Хотя этот сластолюбивый кретин не достоин внимания со стороны князя. И голос посредственный, и внешностью природа обделила… Подумать только! Итальянец — и с рыжими волосами! Да это же комедия дель арте!

Не выдержав, я мгновенно взбежал на лестницу и вцепился Сильвио в воротник. Нет, я ещё мог смириться с оскорблениями в свой адрес, но вот когда оскорбляли мою возлюбленную!.. Можно подумать, у великого Вивальди волосы другого цвета? Хотя, что для тебя Вивальди, ты ведь ненавидишь искусство, Сильвио!

— Ты всё сказал?! Да за то, что ты сделал, тебя повесить мало!

— Может быть, я это не отрицаю. Только приготовься, тебя ждёт очень большой сюрприз, — засмеялся Меркати. — Я так и вижу, как эта сладкая парочка обнимается в каких-нибудь потаённых покоях…

— Ты гнида, — сквозь зубы процедил я. — Об тебя даже руки вытереть противно. Слушай меня внимательно. Ещё одна подобная выходка, и будешь до старости созерцать небо в клетку!

— Напугал. У меня связи по всему Риму.

— Скажешь тоже. И где они все? Где был твой покровитель, когда тебя сняли с роли Минервы?

Сильвио молчал.

— Вот и я о том же. Сильвио, пойми, я вовсе не желаю тебе зла. Я лишь не хочу, чтобы ты раньше времени погубил свою душу и тело.

— Душу? — засмеялся Меркати, хотя я по-прежнему держал его за воротник. — Что-то не припомню, чтобы в человеческом организме наблюдалась подобная субстанция. Это всё выдумки лицемерного духовенства, которое пытается отвлечь простых людей от собственных нелепых деяний. Что касается тела, то оно не вечно, а в нашем случае ещё и не имеет никакой пользы. Человек рождается для размножения, если он на это не способен, то пусть умрёт.

— Вот убил бы тебя с радостью, да не хочется себе нервы портить, — наконец я отпустил Сильвио. Похоже, этот человек слишком уверен в своём мировоззрении, и повлиять на него будет невозможно. — Но скажи мне такую вещь. Зачем ты прислал гадюку моему учителю? Что тебе это даст?

— Доменико мой главный конкурент, а конкурентов следует убирать, — с равнодушным видом сказал Меркати.

— Ты ему не конкурент! — вновь вскипел я. — И даже в подмётки не годишься! Если утверждаешь обратное, пожалуйста, докажи. Покажи, на что ты способен!

— Я докажу. Клянусь. Ибо Сильвио Меркати больше достоин благородного и грешного удовольствия, чем кто-либо из певцов Рима!

— Не городи чушь. Никому ты не нужен, — жёстко ответил я, зная, что никто не собирается оказывать услугу этому негодяю.

— В общем, так. Передай князю, что сегодня же синьор Долорозо, грустный ангел Рима, намерен подарить ему самую убийственную ночь в его жизни, — вновь странно усмехнулся Меркати.

«Ты не ангел, ты сущий демон! Троянский конь* во плоти!», — ругался я про себя. Честно, я даже не подозревал, чем закончится этот визит, но предчувствие у меня было нехорошее, и я решил остаться сегодня на ночь в гостинице.

— Что, соскучился по старому ворчливому предку? — с горькой усмешкой спросил князь, когда я постучался поздно вечером в гостиничный номер. Пётр Иванович, судя по всему, уже собирался отойти ко сну: он был без парика, в простой холщовой рубахе и старом затёртом на локтях халате.

— Скорее, я хотел предупредить вас. Ночью собирался прийти тот хмырь Меркати, и я не ручаюсь за его действия.

— Нашёл, кем пугать, — усмехнулся князь. — Лучше бы помог своей ненаглядной собрать вещи.

— С этим она без меня справится. А вот от Сильвио можно ожидать что угодно. У меня предчувствие плохое.

— Что ж, раз враг не дремлет, — немного подумав, ответил Пётр Иванович. — Будем всю ночь на посту.

Лишь только часы пробили двенадцать, в дверь номера тихо постучали. Я на всякий случай спрятался за занавеской и наблюдал оттуда за происходящим. Пётр Иванович открыл дверь, и на пороге возник Сильвио в чёрном плаще, сняв который, предстал пред нами в роскошном светло-голубом костюме.

— Что вам угодно, синьор? — низким бархатным голосом спросил князь.

— Я пришёл к вам, — с вызовом ответил Меркати.

— Что ж, присаживайтесь, — Пётр Иванович жестом показал на диван. — Хотите что-нибудь выпить?

— Нет, благодарю, — дрожащим голосом отказался Меркати, бросая нервные взгляды на диван.

На какое-то время воцарилась пауза. Сильвио застыл около дивана, а князь молча сидел на краю кровати в дальнем углу комнаты, достаточно далеко от непрошеного гостя и курил трубку.

— Рассказывайте. Для чего пришли в столь поздний час.

— Я хочу… самых незабываемых ощущений, — задыхаясь от эмоций, отвечал Сильвио. Казалось, сопранист сошёл с ума и бредил. — Вы… у вас… о, клянусь сапогом Папы, я давно не видел в Риме столь внушительных… Я надеюсь, вы понимаете, о чём я говорю! Так вы… окажете мне… милость?

— Конечно, мой мальчик, — с горькой усмешкой отвечал князь, поднимаясь с кровати и приближаясь к сопранисту.

— О, прекрасно! — с каким-то болезненным воодушевлением воскликнул Меркати и, мгновенно сняв и выкинув подальше панталоны, опустился на четвереньки, прогибаясь, как мартовский кот.

Вот что за человек? Почему, будучи внешне красивым, ты умеешь вызвать у людей отвращение?!

Следующая сцена заслуживает особого внимания, потому что через мгновение Сильвио летел через всю комнату, испытав на себе ускорение, которое придал ему князь мощным пинком под зад.

— Надеюсь, вы испытали всё, что хотели, — холодно заметил князь, скинув халат и укладываясь на свою кровать в дальнем углу комнаты, накрывшись простынёй. — Доброй ночи.

При этих словах Сильвио словно озверел. Он вскочил с пола и, потирая ушиб, долго смотрел на якобы уже спящего князя.

— Что ж, раз не оценили моих стараний, раз они были тщетны… То у меня для вас другой сюрприз! — с этими словами певец вытащил из кармана пистолет и…

Я вовремя успел выскочить из-за штор и со всей силы схватил и поднял вверх руку Сильвио, в которой было оружие. Пистолет выстрелил, пробив дыру в потолке. Меркати с гневными ругательствами вырывался, моя хватка слабела, но Пётр Иванович вовремя выскочил из кровати и успел перехватить его руку, пытаясь выдернуть из неё пистолет.

Что нашло на Меркати, я не понимал: мы даже вдвоём не могли вырвать опасное оружие из его руки. Он походил на пациента из палаты буйно-помешанных в сумасшедшем доме.

— Я вас обоих пристрелю! Варвары неотёсанные! — в истерике вопил Меркати, извиваясь как уж на сковородке.

В итоге, последняя неудачная попытка выстрела привела к необратимому: Сильвио, целясь мне в висок, из-за очередного резкого поворота его руки моею, выстрелил себе куда-то в лицо и с воплем упал на пол. Пистолет выпал из рук, сопранист скорчился от боли на полу. У меня сердце ёкнуло, и я был на грани обморока.

— Не падать! Живо беги за лекарем, а я обработаю рану! — скомандовал Пётр Иванович, пряча пистолет куда подальше и набрасывая халат.

«Что за кошмарная ночь! Поистине, убийственная!», — думал я, выбежав из гостиницы и помчавшись в соседний дом, где, насколько я слышал, жил местный врач.

Ещё ведь утром придётся обращаться к властям и констатировать покушение на иностранных аристократов. Похоже, что из Рима мы ещё не скоро уедем.

Когда мы — перепуганный программист и пожилой доктор в пенсне — ввалились в гостиничный номер, Меркати, с повязкой на глазу, бледный, как простыня, полулежал на диване и, морщась, пил какую-то настойку. Взглянув на стоявшую рядом с диваном тумбочку, я увидел бутылку, и меня передёрнуло: это и была та самая фосфоринская гадюковка.

— Что я могу сказать? Изуродовал себя знатно, но жить будет, — покачал головой лекарь, доставая из своего чемоданчика инструменты, при виде которых я чуть не потерял сознание.

Этот дурак выстрелил себе в глаз, в связи с чем, во избежание жутких последствий, врачу пришлось его полностью удалить и наложить швы.

— Весьма странный случай. Как так получилось?

— Спросите у пострадавшего, — мрачно ответил князь, который, несмотря на каменное лицо, по всей видимости тоже соболезновал бедолаге.

Бедный Сильвио! Как он теперь будет петь на сцене? Кому нужен одноглазый сопранист? Ведь вся его карьера держалась не столько на голосе, сколько на внешней красоте. Но ведь… сам виноват, негодяй несчастный. Не мы же в него стреляли!

Меркати, злой на весь мир, лежал на диване и, задыхаясь от слёз и боли, игнорировал любые вопросы.

— Хорошо, я скажу, — вмешался я. — Этот человек пытался выстрелить в нас из пистолета, но попал в себя.

— Это правда, синьор? — поинтересовался врач у Сильвио.

— Да! Я не отрицаю! А теперь оставьте меня умирать. До того, как суд вынесет мне приговор, меня уже не будет на этой постылой земле!

— Хватит придумывать. Врач запретил помирать. Но всё-таки объясни. Зачем ты это сделал? — спросил я.

— Я никогда никому об этом не скажу, — сквозь зубы процедил Меркати, кривясь от боли. — Не хочу вас больше видеть. Вы всё сделали, чтобы мне было плохо до конца жизни.

Утром мы отвезли пострадавшего от собственной глупости Сильвио домой вместе с лекарем, взяв с первого клятву взаимного молчания. Сопранист, которому было уже не до чего, кроме своей травмы, пообещал молчать и впредь не беспокоить семейство Кассини. Моё сердце разрывало смешанное чувство: с одной стороны я испытывал чувство справедливости, но с другой — мне было до жгучей боли жаль Сильвио, который, наплевав на всех, пошёл на поводу у своих низменных желаний и в итоге лишь подорвал своё здоровье.

— Что случилось, Алессандро? Дон Пьетро? — обеспокоенно спросила Доменика, когда мы на рассвете, после бессонной ночи, бледные, как зомби, явились в дом Кассини.

— Ничего особенного, — ответил я. — Потом тебе всё скажем. Когда начнём приготовление к банкету и отъезду? — сменил я тему, хотя настроение было на нуле.

Ну не отменять же праздник и отъезд из-за нелепого случая, подстроенного посторонним человеком?

— Мама уже вчера приготовила миндальный торт, а сегодня мы продолжим подготовку, — сообщила Доменика, непринуждённо попивая кофе, сидя в тёмно-зелёном халате на диване в гостиной. — Паолина обещала помочь.

— Прекрасно, синьорина, — отвечал князь, очень странно взглянув на Доменику, чем вновь вызвал у меня беспокойство. Всё-таки надо будет поговорить и расставить все точки над «u».

Тем же утром я, в сопровождении падре Джероламо, в последний раз решил посетить Сикстинскую Капеллу — капеллу «виртуозов». Как же я соскучился по этим ярким фрескам и старинным сводам! Запреты кардинала Фраголини больше не действовали, и мне было позволено подняться на хоры и даже принять участие в богослужении.

Из тех, кого я знал, в Капелле остались лишь маэстро Фьори, органист Аццури, а из певцов — старик Ардженти, нервный сопранист Франческо и трогательный жабчик Роспини. В последний раз я пою с вами, ребята, а затем — ухожу белым журавлём в небеса. Простите.

Как истосковался я по этим мощным и мелодичным голосам, соединявшимися в единую песнь. В последний раз я присоединился к ним и растаял в общей песне, направленной в небеса. В последний раз почувствовал себя одним из них… одним из тех, чьих голосов больше не услышат стены Ватикана. Одним из тех, кто принёс в жертву музыке часть себя. Когда я возвращался оттуда после мессы, я ощутил, будто клок сердца оторвался и магнитом притянулся к стенам Капеллы. Той Капеллы. Которой уже не будет в моём времени.

Прощальный банкет состоялся тем же вечером, в семь часов, и представлял собой одновременно радостное и грустное мероприятие. И было не понятно, чего больше — радости или грусти. Одно я мог точно сказать: наша с Доменикой миссия здесь выполнена, и мы можем со спокойной совестью вернуться домой.

Гости были всё те же — Альджебри, маркиза, родственники маэстро Кассини. Композитор-математик, по моей просьбе, благословил среднего сына на переезд в Россию и даже не препятствовал желанию Стефано принять православие, будучи довольно либеральным в этом отношении. К тому же, маэстро признался, что Стефано, изучая рукописи из Восточной Римской империи, до того вдохновился идеологией, что его опасно было выпускать в Ватикан. «Мыслит не так, как католик. Но и еретиком не назвать», — так охарактеризовал сына маэстро Альджебри.

Особенно грустно было прощаться с Эдуардо, ведь за эти всего несколько месяцев мы стали поистине друзьями: угрюмый парень нашёл поддержку в столь же угрюмом «виртуозе», и наоборот. Поэтому, когда гости разошлись, я, чувствуя в этом потребность, пригласил Эдуардо в свою комнату, которая уже завтра опустеет до появления здесь новых лиц и, собравшись с мыслями, начал разговор.

— Ты знаешь, Эдуардо, мы с Доменико уезжаем. Возможно, ты не хочешь этого. Возможно, ты хотел бы, чтобы мы остались с тобой навсегда. Но это невозможно. Эдуардо, то, что я тебе скажу, заслуживает внимания, хотя ты, скорее всего, в силу возраста этого не поймёшь. Мы уезжаем и, с вероятностью девяносто девять процентов, никогда больше не вернёмся. Это довольно трудно объяснить, ты пока не веришь мне, но, возможно, наступит день, когда тебе станет всё ясно. Возможно этот день наступит не при нашей жизни. Но главное, что я хотел сказать тебе. Никогда не сдавайся. У тебя и твоих потомков впереди великое будущее, о котором я знаю, но не могу сказать сейчас. Поэтому, ради тех, кто тебе дорог, ради своих потомков, помни то, что я сказал тебе.

— Я буду скучать по тебе, Алессандро, — грустно пробасил Эдуардо. — И, как ни странно, по Доменико тоже. В конце концов ты открыл мне глаза на брата. Я научился принимать его таким, как есть. Возможно, это лучшее, чему ты научил меня. Лучше, чем математика и другие захватывающие вещи.

Этой ночью я, в последний раз оставаясь ночевать в доме Кассини, закрыв дверь и убедившись, что никто не подслушивает, снял с сердца блокировку и как безумный рыдал в подушку. Несчастный случай с Сильвио окончательно подорвал мою и так нестабильную психику, и я никак не мог успокоиться. Последняя ночь в Риме восемнадцатого века… Последний глоток «свежего воздуха» — пения «виртуозов», с которыми я представлял словно одно целое. Да? Нет. Это иллюзия. Они — это не ты, Алессандро. У каждого своя судьба, своя жизнь, которую каждый должен прожить по-своему. И ты тоже, товарищ программист. Но всё-таки… почему так невыносимо больно? Почему?..

Мои душераздирающие вопросы были сведены на «нет» лишь одним действием. В какой-то момент я почувствовал тёплый и мягкий поцелуй, который словно был призван успокоить мою боль. Доменика, не говоря ни слова, дабы не разбудить меня, лишь нежно целовала меня сквозь якобы тяжёлый сон, забирая и отдавая в никуда мои терзания. Я не спал и чувствовал всё это, но не смел реагировать, дабы не нарушить волшебное действие. Ты со мной. Ты — моя. Это главное.

Из Рима выехали около пяти утра, по дороге заехав в дом Альджебри, чтобы забрать Стефано, а затем — к маркизе, за Паолиной. Зная, что в Тоскану теперь едет на два человека больше, а также прикупив в Риме целый сундук музыкальных инструментов и сувениров, князь выписал из резиденции вторую карету под многочисленное барахло.

Глядя в окно, я с грустью прощался с залитыми солнцем римскими улочками, древними руинами и раскидистыми пиниями, вспоминая все приключения, которые выпали на мою долю в этом городе и эпохе. Когда-нибудь мы снова вернёмся в этот город, но это будет очень не скоро. Я никогда уже не увижу бывших коллег из Капеллы, никогда не выслушаю эмоциональную ругань донны Катарины и нелепые философские реплики чудака дядюшки Густаво. Никогда не увижу солнечной улыбки юной Чечилии. Никогда больше не проведу урок математики с любознательным Эдуардо. В какой-то момент захотелось вылезти из кареты и убежать, подсознательно я понимал, что моё место — здесь, в Риме восемнадцатого века, что я был рождён и кастрирован для того, чтобы блистать на римской сцене, но…

Доменика. Ей нельзя здесь оставаться. Я понимал это и ради неё был готов на всё. Готов был всё бросить и уехать с ней куда угодно, лишь бы она была в безопасности. Потому что моё счастье — не римская сцена и не оперная слава. Моё счастье — это ты. Лишь ты одна.

Комментарий к Глава 46. Тайные визиты, ночное покушение и прощание с Римом «Троянский конь» — герой сравнивает Сильвио с троянской программой, которая подделывается под нормальное приложение, а на деле приносит вред

Глава 47. Гроза надвигается

К середине дня погода испортилась, небо заволокло тучами, дело шло к дождю. Восточный ветер завывал за окнами кареты, навевая такую необъяснимую тоску, что хотелось высунуться из окна и ответить ему тем же. Сильвио своим безумным поступком окончательно испортил мне настроение на всю дальнейшую поездку. Как будто специально, честное слово! Но как бы то ни было, я испытывал чувство вины. Зачем позволил ему прийти в гостиницу? Почему не поговорил с ним, не убедил, что он не прав? Не знаю. Хотел проучить негодяя, отомстить за подлые поступки по отношению к моей Доменике. Отомстил. Теперь хоть в петлю полезай, как представишь его вечно унылое, печальное и теперь уже изуродованное лицо, а также — кровь и слёзы обиды на пухлых щеках. Господи, за что же так его? Сильвио же просто дурак, он не заслужил! Очередной приступ раскаяния и безысходности душил меня и подступал горьким комом к глотке, вызывая ощущение, словно с глубокого похмелья тошнит желчью…

В целом атмосфера в карете царила весьма противоречивая, с нотками безумия и маниакально-депрессивного синдрома. Так, Стефано, ответственно исполняющий обязанности «дорожного радио», всю дорогу без умолку разговаривал, размахивая руками, как шут, изредка прерываясь на вокальные концерты по заявкам. В итоге поток его мыслей стал фоновым, и я перестал воспринимать сумбурную речь сопраниста-математика. По всей вероятности, сопранисту окончательно крышу снесло от радости, что якобы наконец-то позади все запреты и неудачи, а впереди — свобода, слава, любовь и приключения.

Сначала он около часа пересказывал трактат Лейбница о символической логике, а затем агитировал нас порешать задачки. Кстати, весьма неплохая идея для любителей экстрима — проводить математические олимпиады в карете, которая едет по ухабам и колдобинам, сразу все мыслительные процессы активизируются. К сожалению, никто кроме меня не поддержал увлекательное занятие, и Стефано мгновенно переключился на другие темы. Он говорил обо всём сразу, с интегрального исчисления резко переходя на подробные описания воображаемых русских девушек с длинными косами и пухлыми губками, девушек, которых он видел во сне, но почему-то ни одну так и не поцеловал.

— Да ведь это русалки, тени утопленниц, что приходят по невинные души добрых молодцев, — наконец прервал эмоциональную тираду сопраниста князь. — Ежели поцелуешь таковую во сне — не проснёшься.

— О, тогда я вовсе не буду спать! — воскликнул впечатлительный Стефано.

— Не тревожьтесь вы так, синьор Альджебри, — усмехнулся князь. — Как увидите во сне русалку, плюньте ей в лицо трижды, она исчезнет.

Да-а-а, и это диалог просвещённого аристократа и представителя итальянской научной элиты? Сейчас, чего доброго, начнут обсуждать маэстро Прести и его якобы спиритические сеансы. Вот это как раз нам будет на руку: если князь поверит, то можно будет хоть как-то обосновать наше с Доменикой предстоящее перемещение в будущее.

Наши прекрасные итальянки давно не слушали Стефано — им было некогда: Паолина вышивала платок, а Доменика, вооружившись пером, чернилами и разлинованной нотной бумагой, сосредоточенно строчила ноты для своей новой оперы, название и сюжет которой пока держала в секрете. Известно было только одно: либретто к опере написал князь Пётр. Я даже не представляю, что за тексты будут в ариях, поскольку мне один раз посчастливилось прочесть одно стихотворение князя, и этого мне хватило, чтобы выпасть в осадок:

Утро над Невой встает,

Рассвет надежду нам дает.

«Славься, о Аврора!» —

Глас слышу я из хора.

Орфей своею лирой вновь

Прославит ввек к тебе любовь,

Новый град наш стольный.

Звон слышу колокольный:

Славься, град Петров,

Тебе служить готов

От юности до старости и так во век

Во век веков!

«Ну и стихи у достопочтенного предка», — присвистнул я про себя. «Рэп какой-то, а не стихи! Хорошо, что он их не публикует, и они не дойдут до нашего времени. А то ведь это позор русской литературы!»

Сам же «достопочтенный родственник» тоже всю дорогу был занят: как я позже выяснил, Пётр Иванович, как старший в семье, по традиции, вёл дневник, в который подробно записывал всё, что происходит вокруг. Прямо как один мой коллега по любительскому проекту с открытым исходным кодом: каждый чих, каждую исправленную букву коммитил*. Потом ему, правда, всё надоело, и проект заглох.

— Пётр Иванович, — наконец, я решил в очередной раз достать старого зануду. — Хотите я для вашей совместной оперы выпишу балет из Америки? Мне кажется, американские… арапы неплохо бы исполнили нараспев ваши стихи, да ещё бы и станцевали под ударные инструменты!

— Опять ты со своим бредом! Думаешь, сказал что-то оригинальное или смешное? — рассердился князь. — Делом бы, наконец, занялся! Сидишь, ворон считаешь!

— Кар-р-р! Кар-р-р! Консоль-райтлайн-крауз-каунт*! — громко каркая, огрызнулся я, изображая вывод на консоль количества ворон в коллекции.

— Ах-ах-ах! Брависсимо! — заливаясь смехом, аплодировал Стефано. — Похоже, что у индейцев племени Си-Шарп тотемная птица — ворона!

— Маэстро Кассини, куда это годится? Ваш ученик совсем распоясался! — воскликнул Пётр Иванович.

— Простите Алессандро, — с грустью ответила Доменика, подняв голову от партитуры. — Вы ведь тоже христианин, прошу, проявите милосердие к тем, кому в жизни повезло меньше, чем вам.

— Ох, маэстро, я бы рад, но он порой выводит меня из себя! К слову сказать, я немного исправил текст арии на итальянском, сегодня вечером, когда будем в гостинице, заглянете ко мне в комнату? Я передам вам исправленную партитуру.

Прекрасно. Вот прямо в моём присутствии говорить такие вещи? Да что происходит, в конце концов? Или Сильвио был прав, и князь меня за барахло считает?!

— Э… с вашего позволения, и я приду. К вашему сведению, я тоже писатель, а вы, насколько я помню, иногда путаетесь в спряжениях итальянских глаголов. Артистам неприятно будет такое читать.

— Что ты понимаешь! Писатель! Да если бы то, что ты говоришь, записать и издать в газете, то тебя бы на следующий же день отправили в Сибирь! Эх, а там жизнь не сахар!

— Напугали, тоже, — со злостью усмехнулся я. — Сибирь так Сибирь. Мало ли великих политических деятелей туда поедут!

— Молчать! — прогремел князь, а я подумал: «Наверное, вот почему он так запал на мою Доменику, ведь она тоже в приступе гнева цитирует Червонную Даму!»

— Молчу. Потом, вечером, отрубите мне на лестнице голову! — добавил я свои «пять копеек».

— Сам не знаешь, что говоришь. Тебе в подробностях рассказать как я саблей рассёк шею шведскому офицеру?!

— Не надо! — дуэтом взмолились Паолина и Доменика, а Стефано даже не знал, кого поддерживать, с непониманием оглядываясь на всех.

— Ладно уж, в присутствии… дамы и маэстро, не буду.

«Да уж, — подумал я, и меня передёрнуло. — А ведь и правда, достану князя, и «секир-башка» бедняге-программеру!»

— Знаете, если бы я был последователем индийской философии, то с большой вероятностью предположил бы, что в прошлой жизни вы были испанским принцем Филиппом.

— С чего вдруг? — не понял Пётр Иванович.

— Ну он тоже любил пытки и жестоких женщин, — усмехнулся я. — Машеньку Тюдор, например…

— Негодяй. Да тебя не то, что на исповедь, отчитывать пора! Поедешь у меня в монастырь, как миленький!

— Ага, хотите меня в монастырь сдать, чтобы не мешал вашим планам по захвату мира? Что ж, и какое же мне имя взять? Акакий или Аксентий? Нет, дудки, а кто тогда будет петь соловьём при дворе? Кто будет услаждать царственные уши императрицы?

— Стефано и Доменико, как более вменяемые, — усмехнулся князь. — Да шучу я. А ты, как девка, поверил на слово!

— Вам на слово верить, что запросы на сервер на ассемблере писать! А лучше на машинном коде! Даёшь кошерные нули и единицы, на хрен слова, если можно ограничиться двумя состояниями напряжения! — совсем разозлился я, наплевав, что говорю для них бред.

— Как остроумно! Право же, замшелая латынь не лучший язык для выражения мыслей! — по-русски, чтобы не обидеть Доменику, прошипел князь.

Мы так и обменивались гадостями всю дорогу, князь каждый раз обещал дать мне затрещину, когда приедем в гостиницу, но Доменика изо всех сил старалась гасить конфликт. В последнее время мои отношения с предком заметно испортились, а за несколько часов, с редкими перерывами, в замкнутом пространстве так и вовсе обострились все негативные эмоции. Грустно и неприятно осознавать, что родной и близкий человек медленно превращается в весьма опасного конкурента и вот-вот дорвётся до того, за что я боролся всё это время. Более того, было видно, что моё упрямство и чувство собственника на фоне неадекватного с точки зрения нормального человека того времени поведения, явно раздражали Петра Ивановича, который, по всей видимости, уже пожалел, что связался с «нашим братом».

Вечером мы подъехали к мелкому населённому пункту, в котором планировалось остаться на ночь. К этому моменту напряжение в карете возросло до предела и, если бы не великий дипломат Кассини, то дело бы закончилось гражданской войной.

Небольшая сельская гостиница, в которой нам предстояло остаться на ночь, оказалась тем ещё «генератором багов», то есть обыкновенным клоповником. Но уж какая есть, главное, что нашлись целых четыре комнаты — три для «пассажиров» и одна — для «экипажа», а также место для лошадей в конюшне. Отдельный vip-номер с одной кроватью и окнами на помойку оприходовал себе князь, меня же заселили со Стефано, поскольку за весь день мы оба вынесли всем мозг — как сказал Пётр Иванович: «Один говорит много и не по делу, а второй — редко, но такое скажет, что хоть святых выноси». Комната с камином и окнами на улицу досталась нашим девушкам, и они не были против. Хоть Паолина пока не была в курсе истинной сущности Доменики, но зато знала о предпочтениях мнимого «виртуоза», поэтому могла не беспокоиться за свою девичью честь.

Мы по-быстрому поужинали в столовой, находившейся на первом этаже, после чего князь закрылся у себя в апартаментах, я остался в комнате читать очередной учебник из сундука Стефано, сам же Стефано отправился в комнату к девушкам играть в фанты. Вскоре в дверь робко постучали, и я почему-то сразу догадался, кто.

— Ты уже была у дона Пьетро? Или всё-таки снизошла до меня, дабы мы вместе к нему наведались?

— Прошу, Алессандро, Сащья, — со слезами обратилась ко мне Доменика, пришедшая навестить своего вредного и ревнивого жениха. — Не надо так, я всё понимаю, ты всю жизнь прожил в другом мире. Но я знаю. Знаю это общество изнутри. Эти иерархии, которые тебе, о мой наивный друг, неизвестны!

— Скажи честно, — строго спросил я. — Кого ты хочешь — меня или князя? Скажи, я ничего не сделаю, но я умру если меня обманут!

— Ты дурак! Идиот! Кретин, Алессандро! — воскликнула Доменика, набросившись на меня с кулаками. — Да как ты мог подумать, что меня можно купить за красивые платья и украшения?! Ты… считаешь меня продажной? Да? Одной из… тех? И поэтому, о, как я не догадалась, предложил надеть панталоны под платье? Да ты просто дерьмо, Алессандро!

— Доменика, ты что? — тут я совсем испугался и лишь нежно обнял возлюбленную. Она ещё полчаса назад, собираясь ко сну, вновь надела тёмно-синее платье на голое тело и тем самым соблазняла меня на… На что? Я даже представить не мог. Но мои надежды были далеко впереди. — Пойми, я не хотел тебя обидеть. Но мне больно наблюдать за тем, как мою возлюбленную пытаются увести прямо у меня из-под носа! И кто! Человек, которому я обязан своим появлением на свет! А учитывая этот мощнейший напор, свойственный человеку Петровской эпохи, мне поистине становится страшно, что он просто возьмёт тебя штурмом, как несколько лет назад наши взяли крепость «Орешек»…

— Не беспокойся. С таким «орешком» справится, разве что, Щелкунчик, — усмехнулась Доменика.

— Откуда ты знаешь, как меня называли в детстве? — удивился я. — Ведь это прозвище дала мне мама, намекая на то, что я — детище Петра Ильича, тёзки великого композитора.

— Прости, я не знала. Вот это совпадение. Просто когда я была маленькая, мне очень нравился этот балет. Особенно, «Вальс цветов».

— Да, это классика, меня тоже в детстве водили на балет. Но только я там ничего не понял…

— Надо восполнять пробелы, — усмехнулась синьорина Кассини. — Вернёмся в наше время, обязательно сходим.

— Доменика, — с грустной улыбкой я вновь обхватил её за плечи и нежно прижал её к себе. — Ты даже представить себе не можешь, как я люблю тебя. И как… хочу, хоть это и звучит странно в моём исполнении.

— Я знаю, Алессандро. Поверь, тебе не надо ничего доказывать. Я представляю, на что способны «виртуозы». А ты ещё прекраснее. Не такой женственный и манерный, как они, и не такой грубый мужлан, как твой достопочтенный предок. Ты… настоящий мужчина.

— Перестань. Я ничтожество. Князь тебе это докажет, во время вашей первой ночи после нашей с тобой свадьбы, — с горькой усмешкой ответил я.

— Теперь ты понял, почему я хотела сбежать? — с укором посмотрела на меня Доменика.

— Похоже, я понял это слишком поздно. На тот момент я пребывал в эйфории и даже подумать такого не мог. Но побег — не лучший выход. Надо стоять до последнего, а если уж проигрывать войну, то с честью. В конце концов, даже если придётся сдаться…

— Сдаться? — возмутилась Доменика. — Так вот, что я скажу. Ни за что. Я не хочу этого. Не желаю, ненавижу. У меня в юности был опыт с полноценным мужчиной, который ничего не дал мне! Ничего, он просто удовлетворил свои низменные потребности за мой счёт, даже не спросив, хочу я этого или нет! Я не хотела говорить об этом тебе, чтобы не огорчать и не разочаровать. Прости, Алессандро.

— Всякое в жизни бывает. Я ведь тоже мало на что способен, не уверен, что смогу стать для тебя хорошим мужем.

— Алессандро, — Доменика поднялась с кровати и положила руку мне на плечо. — Пойми, я ведь не требую многого. Поверь, ведь я люблю тебя. Только тебя!

— Наверное, как сестра любит брата, — вновь с болью в голосе отозвался я.

— Нет. Не может братское чувство вызвать столь недостойные и грешные помыслы, с коими я борюсь до сих пор. Или ты не слышал тех слов смятения, которые нечаянно вырвались из моих уст, когда я увидела тебя обнажённым? Поверь, этого вполне хватило, чтобы потом ты каждую ночь являлся во сне и… после чего я по несколько часов, в одной рубашке, босиком, стояла на каменном полу на коленях, со слезами читая молитву раскаяния.

— Что ты такое говоришь?! — опешил я. — На холодном полу несколько часов! А потом — здравствуй, цистит и прочие проблемы с почками? Ну зачем?

— Затем, что я страдаю от запретного чувства. Но я принимаю эти страдания, ибо Господь так наказывает меня за моё недостойное поведение.

— Любимая, не надо страдать. Ведь скоро наши чувства перестанут быть запретными. Мы обвенчаемся и будем всецело принадлежать друг другу.

— Если позволят, — с каким-то странным выражением лица заметила Доменика.

— В каком смысле? — не понял я. — Уж не думаешь ли ты… — тут меня внезапно осенило. — Оставайся пока здесь, а я пойду проясню некоторые вопросы, которые уже давно меня интересуют.

— Прошу, Алессандро! Только не сейчас! — взмолилась синьорина Кассини. — Князь в дурном расположении духа, да и ты не отстаёшь. Сейчас не время для серьёзных разговоров. Все устали в дороге, и спать давно пора. Вот приедем в тосканский дворец, отдохнёте и тогда уже спокойно поговорите под бокал хорошего вина, — Доменика подошла ко мне и, успокаивая, провела рукой по моей спине.

— Ладно, как скажешь, — проворчал я, оборачиваясь и обнимая возлюбленную. — Может останешься здесь, со мной? На второй кровати.

— Ну нет. А как же Стефано? Не оставаться же ему на ночь с Паолиной. Он хоть и кастрат, но иногда ему в голову всякое приходит, — как могла, объяснила Доменика.

— Согласен. Перепад гормонов никто не отменял, — вздохнул я, вспоминая позавчерашний инцидент с Сильвио, который, скорее всего, и был вызван гормональным сбоем. — Иногда сам от себя не ожидаешь… Особенно когда устал и в депрессии.

— Вот поэтому сейчас не лучшее время для разговора. Пойду спать. Завтра перед выездом позанимаемся вокалом, если смогу найти свой спинеттино в сундуке с музыкальными инструментами. Он где-то на самом дне лежит.

— О, я буду с нетерпением ждать всю ночь, — улыбнулся я. — Ну если не найдём спинеттино, попросим Стефано, чтобы аккомпанировал нам на лютне, а мы будем петь дуэт. Доменика, — я остановил возлюбленную, когда она уже вышла за дверь. — Возьми вот коврик, нам он не нужен, а ты хоть положишь себе под колени, когда будешь читать молитву, — с этими словами я скрутил коврик и отдал возлюбленной.

— Я люблю тебя, Алессандро, — улыбнулась Доменика и, поцеловав меня в щёку, поспешно удалилась в свою комнату.

Комментарий к Глава 47. Гроза надвигается Коммитить – фиксировать изменения

Console.WriteLine(Crows.Count)

Глава 48. Концерт в карете, итальянская партия и брачный приговор

Поздно вечером, когда я уже погасил свечи, лёг в кровать и начал уже засыпать, устав от утомительной дороги, в комнату с нервным смехом вломился Стефано и меня разбудил.

— Эй, совсем совесть потерял! — проворчал я, зажигая подсвечник на прикроватном столике.

— Прости, Алессандро, но меня просто распирает от переполняющей меня радости! — тихо воскликнул сопранист, резкими движениями расстёгивая пуговицы на одежде и доставая из своего сундука ночную сорочку. — Твой отец сказал, что одобряет моё желание жениться, и завтра я попрошу у него благословение на брак с твоей сестрой!

— Поздравляю, — усмехнулся я. — Ещё уехать не успели, а ты уже невесту себе нашёл. Ты и правда любишь Паолину?

— Она хорошенькая и добродетельная, — улыбнулся Стефано. — И потом, она ведь всю жизнь прожила в Риме и прекрасно знает «виртуозов». А кто из русских девушек согласится выйти за такого как мы?

— То есть, брак по расчёту, — отметил я. — Но что сказала Паолина? Она согласна?

— Князь сказал, что это дело десятое, — как попугай, тараторил Стефано, разглядывая себя любимого в зеркале.

— То есть, тебе наплевать на чувства твоей будущей жены? — предположил я.

— Почему? Но ведь… — Стефано хотел возразить, но, видимо, «тригонометрическое уравнение не имело решений» — не нашёл аргументов. — Слушай, не знаю.

— А вот я знаю. Так нельзя делать, Стефано. Поговори сначала с Паолиной, и только тогда, когда убедишься, что она не против, уже проси разрешения на брак с ней. Потому что если ты ей не нравишься, то мучиться потом будете оба.

— Что-то я тебя не узнаю, — заметил Стефано, надевая рубашку и с обеспокоенным лицом приближаясь ко мне. — Ты какой-то странный. Что случилось? Не хочу никого обидеть, но ты и твой отец всю дорогу вели себя как…

— Как кто? — с горькой усмешкой поинтересовался я.

— Как два горных барана во время брачного сезона. Думал, подерётесь в карете, — Стефано опустился на корточки у моей кровати и взял меня за руку. — Прости.

— Эх, старина, — вздохнул я, приподнимаясь на локтях. — А ведь ты прав. Так и есть.

— Но это весьма странно для тебя. Такое поведение несвойственно «виртуозу».

— Это неудивительно. Меня ведь воспитывали не как «виртуоза» — женственным и манерным, а как простого парня.

— Дело не в воспитании, а в физических отличиях. Ты реагировал как мужчина. Очень ревнивый и агрессивный мужчина.

— Думаю, это из-за того, что я впечатлителен: я впитываю эмоции других людей, как морская губка.

— Может быть. Просто я не понимаю причины. Из-за кого конфликт? Паолина ведь ваша общая родственница, твоя сестра и дочь князя. А больше ни о ком я не знаю.

— Ты сам не видишь? Перемотай в голове всю сегодняшнюю поездку, и у тебя не останется вопросов.

— Так это правда? — удивился Стефано, укладываясь на соседнюю кровать. — Дон Пьетро влюблён в твоего Доменико? О, но это так неожиданно! Я думал, это Сильвио придумал! Что ж, я не удивлён: Доменико поистине прекрасен, не то, что мы с тобой, — усмехнулся певец.

— Ох, Стефано, я и сам пребываю в ужасе, но это так. И я не знаю, что теперь делать. Ведь я пешка в его игре.

— Пешка вполне может стать ферзём, если пройдёт всю доску до конца, — напомнил мне великий математик. — Ещё не всё потеряно. К тому же, Доменико любит тебя. А это не тот человек, кто разменивается по мелочам.

Очень долго я не мог уснуть. К середине ночи я решил выйти на улицу и подышать свежим воздухом, хотя последний вряд ли можно было назвать таковым из-за загрязнённости помоями.

Когда я вернулся, Луна на полную мощность освещала комнату, а дорогой друг Стефано во сне обнимал подушку. Одеяло валялось на полу, рубашка задралась до талии, а сам «виртуоз» в отчаянии и со слезами умолял мнимую возлюбленную о согласии.

— Стефано! Алё! — крикнул я, тряхнув сопраниста за плечи. — Просыпайся, тебе, кажется, опять русалки приснились!

— А? Да? Просыпаюсь! — певец испугался и вскочил с кровати.

Под моим чутким руководством сопранист прочитал перед сном «Отче наш» по-русски. Что делать, я плохо знал молитвы на латыни, а Стефано уже давно собирался переходить в православие, поэтому я посодействовал его скорейшей адаптации.

— Это ужасно, я не смог плюнуть ей в лицо, она была так прекрасна! — всё ещё всхлипывая, жаловался Стефано.

— Слушай дальше князя, он тебе ещё не то расскажет, — усмехнулся я. — Разве не понял, что это он пошутил?

— Ну и шутки у вас, господа хорошие, — проворчал Стефано. — Одни твои рассказы про индейцев Си-Шарп чего стоят! Теперь понятно, в кого ты такой сказочник. Слушай, может создадим свой собственный язык? Я тут учебник по лингвистике на прошлой неделе прочитал — интересно!

— Знаешь, я думаю, что мне вскоре понадобится твоя помощь. У меня давно уже созрел один план, но пока я не могу тебе о нём рассказать. Единственное, что я тебе скажу, так это то, что нам предстоит довольно трудоёмкая расчётная работа, и нам в этом поможет один неаполитанский инженер, который сбежал в Россию.

— Марио Дури? — вдруг предположил Стефано.

— Откуда ты знаешь? — опешил я, не ожидая такого поворота событий. Или Доменика ему рассказала?

— Пару недель назад к нам приезжала его сестра, Виттория, и передала Карло какие-то чертежи. Сказала, что не желает иметь с этим дело.

— Что? Где? Где чертежи! — от волнения у меня даже дыхание перехватило.

— Нигде, Карло их сжёг, — как ни в чём не бывало ответил Стефано.

— Как сжёг?! Нет! — в отчаянии воскликнул я. — Почему?!

— Алессандро, ты, по-видимому, перегрелся, — заключил певец. — Так переживать из-за каких-то бумажек с расчётами.

— О, Стефано, ты даже не представляешь, насколько ценны для меня эти расчёты, — вздохнул я. — Но ничего. Я найду этого Марио и вытрясу из него всю информацию.

Проснулся я достаточно поздно, примерно за полчаса до выезда: должно быть, Доменика пожалела меня и не стала будить, чтобы позаниматься. А может быть, дело в том, что сундук с инструментами, представлявшими для нас наибольшую ценность, князь втащил к себе в комнату, дабы никто не украл из кареты.

Как бы то ни было, поспешно приведя себя в порядок и наспех перекусив хлебом с моцареллой и помидорами, оставшимся с завтрака, я наконец-то присоединился к компании, и часов в шесть утра мы продолжили свой путь.

Вчерашняя дорога была долгой и утомительной, всего за один день совместного путешествия мы все чуть не переругались. Что же будет, когда мы в Россию-то поедем? Надо будет попросить Паолину, чтобы сшила нам смирительные рубашки и соорудила по кляпу из каких-нибудь тряпок.

Доменика, не желая повторения вчерашней перепалки, придумала, как отвлечь всех друг от друга и от лишних разговоров: она предложила наконец-то достать сундук с инструментами и нотами и устроить прямо в карете небольшой концерт. Идею единодушно поддержали все, даже князь согласился поучаствовать в качестве «концертмейстера».

Что ты будешь делать, даже здесь возник конфликт на пустом месте, причём в данном случае мы конкурировали за другой ресурс — спинеттино, который оказался единственным клавишным инструментом в сундуке. По иронии судьбы, ни я, ни Пётр Иванович, не умели играть ни на чём, кроме клавишных (вот почему в кабинете князя стоял клавесин). Пришлось мне уступить инструмент старшему, а самому удовольствоваться ролью вокалиста.

Как выяснилось, Паолина, в тайне ото всех, тоже получила элементарное музыкальное образование и неплохо играла на лютне. Доменика, в очередной раз приятно удивив нас, сообщила, что будет играть на скрипке, чем вызвала у меня восторженную улыбку и искру огня в ледяных глазах князя. «Надо бы ему заземлиться, хоть о стенку кареты, а то чего доброго током кого-нибудь дёрнет!», — с усмешкой подумал я.

— О, флейта! — несказанно обрадовался Стефано, обнаружив в сундуке бархатный футляр с инструментом. — Дон Пьетро, позволите мне на ней сыграть?

— Сожалею, но нет, — ответил Пётр Иванович. — Это подарок для Анастасии, моей младшей дочери.

— Ты разве умеешь играть на флейте? — поинтересовался я у Стефано.

— Нет, но хотел попробовать. Дело в том, что я очень быстро обучаюсь, в этом моё основное достоинство.

— Весьма похвальное стремление к знаниям, — отметил князь. — Я лично поспособствую тому, чтобы вас приняли в Академию Наук.

— Буду благодарен вам до конца своей жизни! Я знал, что вы весьма щедрый и великодушный человек и не оставите бедного певца своей милостью! — воскликнул сопранист. — Скажите, дон Пьетро, как выглядит ваша младшая дочь? Она так же красива как старшая?

— Красива, — ответил князь. Затем с усмешкой прибавил: — И помолвлена.

— Тогда… В России ведь ещё есть красивые девушки? — воодушевлённо спросил сопранист, а Паолина лишь закатила глаза.

— Стефано, — с усмешкой одёрнула его Доменика. — Тебя послушать, готов жениться на всех девушках сразу. Так тебе не в Россию надо ехать, а на Восток, где существуют гаремы.

— Ну конечно, в качестве смотрителя разве что, — обиделся Стефано. — Простите, дон Пьетро, я вовсе не хотел показаться бестактным. Но… Должен же я был что-то сказать?

— Вовсе нет. Необязательно вообще что-либо говорить, особенно, когда не знаешь, что и зачем.

— Но… я ведь могу рассчитывать на вашу помощь? — уже серьёзным тоном обеспокоенно поинтересовался Стефано.

— Разумеется, синьор Альджебри. Несмотря на ваш невыносимый характер, вы, как талантливый учёный и музыкант, заслуживаете достойной награды.

— Если только девушка согласится, — осторожно ответил сопранист: видимо, вчерашние мои слова на него подействовали.

— Согласие невесты — не ваша забота, а моя и её родителей, — возразил Пётр Иванович. — Главное, чтобы она нравилась вам, и вы впоследствии не пожалели.

Когда с разбором инструментов было покончено, Доменика достала из сундука и раздала нам ноты какого-то дуэта для двух сопрано, в котором в инструментальной строке были прописаны партии скрипки, лютни и basso continuo, то есть клавишного аккомпанемента. Позже выяснилось, что дуэт она написала сама, сегодня ночью, и посвящён он был аллегорической победе Разума над Гневом. Спокойную и ровную партию Разума моя «поющая лисица» отдала Стефано, а вредный и ревнивый сопранист Алессандро вновь был вынужден изображать «мисс фурию», чья мелодия была просто перегружена мелизмами, фиоритурами и скачками через октаву.

— Поистине ангельские голоса, — с улыбкой отметил Пётр Иванович. — Никогда бы не подумал, что мой сын будет петь как соловей. Но и вы, синьор Альджебри, ничуть не уступаете Алессандро. Государыня оценит.

Часа через два все благополучно разобрали и выучили свою партию. Правда, Стефано и Доменика, благодаря многим годам пения в Капелле, прекрасно читали с листа, и могли сразу играть то, что написано. Я тоже довольно быстро выучил свою нотную строку и теперь, после распевки, под руководством Доменики работал отдельно над каждым тактом, проводя «сглаживающий полином» через каждую «точку», превращая набор нот в мелодию.

Хуже всех с заданием справился Пётр Иванович, который, даже несмотря на помощь и подсказки со стороны Доменики, после двух часов разбора партии через раз попадал на нужную клавишу. Это и понятно, ведь играть он учился сам, без посторонней помощи, хотя и занимался уже давно, почти два года.

— Нет, боюсь, что это не для меня, — наконец, после очередного смазанного аккорда, заключил князь. — Вот выпилить из дерева инструмент — пожалуйста, я вам хоть десять таких спинеттино на досуге сделаю. Но учиться музыке в моём возрасте…

— В вашем возрасте? — удивился я. — Знавал я одного деятеля, который в шестьдесят лет освоил… Сложный иностранный язык, — вновь пришлось находить нужные слова, не мог же я рассказать всю правду о том, как один коллега моего отца с кафедры в преклонном возрасте выучил «джаву» и стал на пенсии писать игрушки под «андроид»! — Но если вас утомила игра на инструменте, я готов его забрать.

Тем не менее, спинеттино он мне так и не отдал, видимо из вредности, педантично продолжая играть мимо нот и делая вид, что всё нормально.

Через четыре дня мы, наконец, со скандалом и с музыкой прибыли в княжескую резиденцию в Тоскане. Наш приезд выпал на выходные, и Мишка в это время как раз был дома, когда прибыла наша безумная компания. Юный князь сначала обрадовался, что отец вернулся, да ещё и незнакомую девушку привёз, но потом на его лице прочиталась досада, когда из кареты выскочили аж целых два сопраниста — я и Стефано. Должно быть, бедняга Михаил Петрович до последнего надеялся, что меня всё же оставят в Риме, но не тут-то было. Встречай непрошенных гостей, дорогой «братец»! Впрочем, настоящий ужас запечатлелся на лице парня, когда из кареты изящно вылез пресловутый маэстро Кассини, которому князь почему-то любезно подал руку.

Убедившись, что все в сборе, князь отдал приказ слугам отнести вещи в дом, а кучеру — поставить карету в «гараж». После чего пригласил всех проследовать в дом.

Церемония торжественного и трогательного знакомства настоящих, правда, лишь единокровных, брата и сестры состоялась в гостиной, где Мишка и Паолина нежно обнялись, а последняя подарила первому вышитый золотыми нитками носовой платок для утирания княжеской сопли. После чего мы все отправились в обеденную залу, где уже был накрыт роскошный стол, и до вечера праздновали очередное воссоединение и скорое возвращение на Родину.

Поздно вечером, когда младшие Фосфорины разошлись по спальням, а Стефано с Доменикой в её комнате разучивали какой-то дуэт для альта и сопрано, ко мне в комнату явился слуга и передал, что Пётр Иванович ожидает меня в кабинете. Отлично, думаю, не придётся навязываться, сам позвал. Не знаю, правда, по какому поводу. Должно быть, опять «по маленькой» сообразить на двоих. Вот как раз выпьет, алкоголь уменьшит коэффициент вредности, и тогда можно будет задать интересующие меня вопросы.

— Вы звали меня, Пётр Иванович? — предварительно постучавшись, я вошёл в кабинет и увидел, что князь сидит за письменным столом и в задумчивости курит трубку. — По какому поводу?

— Что ты как не родной, — строго ответил князь, указывая на кресло напротив, чем опять напомнил мне о великих и ужасных собеседованиях в IT-компаниях. — Садись, сыграем партию в шахматы.

— Ночью? — удивился я. — После всего выпитого за вечер кьянти и монтепульчиано? Боюсь, что у меня в голове сейчас мусор.

— У тебя всегда в голове мусор, — отрезал Пётр Иванович, ставя на стол шахматную доску. — Удивительно, как в этой помойке находится место точным наукам! Сядь, я сказал!

— Не надо на меня кричать. Шахматы — так шахматы, — огрызнулся я, но, тем не менее, сел в кресло, рассматривая фигурки из красного дерева и слоновой кости.

Партию начали итальянским дебютом, или как его ещё называют — «тихое начало». «Как бы к середине партии тихое начало не переросло в напряжённый миттельшпиль и не кончилось бурным эндшпилем, во время которого я получу доской по голове!», — подумал я с опаской.

— В последнее время ты стал весьма дерзким и язвительным. И я отчасти понимаю причину подобного поведения, — князь стремительно захватывал центр доски, тем самым создав угрозу слабой клетке f7.

«Ну ничего, я сейчас соберусь с мыслями и разгромлю эту крепость за пару ходов!», — подумал я, хотя голова уже не работала как следует.

— Рад это слышать. Я думал, вы уже и забыли о моём существовании, — усмехнулся я. — Ход «итальянским слоном».

— Не дерзи. Ты сам не понимаешь своей выгоды, — ответил Пётр Иванович, ставя своего слона на место моего коня. — Можешь попрощаться со своим конём.

«Куда уж мой конь против твоего слона, ёлки-палки!» — ругался я про себя. — «Однако же… Нормально? Где я ошибся? Ну вот, конечно. По-пьяни забыл поставить защиту. Надо как-то выкручиваться».

— Что вы имеете в виду? — не понимал я, хотя необъяснимая тревога закралась в мою душу.

— Не прикидывайся. Ты сам сказал, что любишь Доменику больше жизни.

— Да, говорил! — воскликнул я. — И бесконечное число раз повторю.

Тем временем моя партия вышла из-под контроля, и я просто с ужасом созерцал целенаправленное наступление белых на беднягу красного короля. Всё-таки зря я согласился играть после банкета!

— На что ты готов ради неё? — князь продолжал добивать меня намёками.

— На что угодно, хоть таблицу интегралов на музыку Хассе исполню! Хоть хрустальные туфельки самой императрицы для неё достану! — меня уже начало заносить.

— То, что ты говоришь, бессмысленно. Ещё ход, и твой король забьётся в угол.

— Что вы предлагаете? — уже раздражённо спросил я. «Похоже, я скоро сам буду как этот король — зажатым в углу!»

— Ничего, что бы выходило за рамки вашего брачного контракта, — невозмутимо отвечал князь.

— Может скажете уже прямо, что вам нужно? Я как машина, понимаю то, что мне говорят, а не то, что имеют в виду!

— Будь ты более здравомыслящим человеком, то хотя бы поверхностно изучил его.

— Разве контракт это не просто бессмысленная бумажка, которая нужна для формальности? — удивился я.

— Какой же ты наивный. В наше время всё решают именно «бессмысленные бумажки». А твоё равнодушие к этому документу лишь подтверждает твою безучастность.

— Хорошо, я могу сейчас с ним ознакомиться? Ведь контракт должен быть в двух копиях — одна у вас, вторая — у Кассини.

— Да, пожалуйста, — спокойно отвечал Пётр Иванович, доставая из ящика письменного стола папку с договором и вручая её мне, а затем поставил своего ферзя в решающую позицию. — Шах и мат.

Но мне было уже не до шахмат. С каким-то болезненным нетерпением я принялся читать. Поначалу это были и вправду бессмысленные наборы правил, словно какие-нибудь условия пользовательского соглашения, и я уже немного успокоился и подумал, что князь меня попросту решил подколоть. Но потом я наткнулся на следующее:

«Пункт 10.1. В случае не достижения женихом зрелости или же неспособности к подобающему исполнению супружеского долга, единственным предназначением которого является продолжение рода и рождение наследников, обязанности по обеспечению последнего берёт на себя законный представитель жениха, в лице Петра Ивановича Фосфорина…»

Дальше я не читал. В глазах потемнело, и я едва не задохнулся от внезапно накатившей на меня волны ярости, боли и обиды. Как?! За что?! За что ты так со мной? С Доменикой?

— Пётр Иванович, — наконец, положив этот злополучный договор на стол и немного успокоившись, стараясь сохранять хладнокровие, обратился я к князю. — Как прикажете понимать Пункт 10.1? Это шутка?

— Вовсе нет, мой мальчик, — вздохнул князь, поднимаясь из-за стола. — Это вынужденные меры, к которым я ни за что бы в жизни не прибег, если бы не столь удручающая и плачевная ситуация, в которой оказался мой сын.

— Какая ещё плачевная ситуация?! — возмутился я. — Да вы… Вы знаете, кто? Старый крокодил из болота, вот вы кто! Да я… я убью вас!

Злоба застилала мне глаза, и я, не отдавая себе отчёт в действиях, подскочил к князю и набросился на него с кулаками. Пётр Иванович, с ничего не выражающим взглядом, мгновенно схватил меня за руки и опустил их вниз. Я предпринял вторую попытку нападения, но её вновь предупредили: князь заломил мне руки за спиной. Я чуть не взвыл от боли и обиды, с криком и матюгами вырываясь из железной хватки.

Тогда Пётр Иванович схватил меня за шкирку и фактически выбросил в коридор, напоследок ещё и пнув под зад коленом, после чего захлопнул дверь прямо у меня перед носом.

«Ну уж нет! Я так просто не сдамся!», — совсем разозлился я и как сумасшедший начал колотить по красному резному дереву.

— Успокоишься, придёшь в себя, тогда поговорим, — услышал я спокойный голос из-за двери.

В полном отчаянии, задыхаясь от горьких слёз, я сполз вниз и, с трудом подавляя рыдания, сел на холодный каменный пол. О, что за злую шутку вы сыграли со мной! Как я сразу этого не понял? Почему не поверил Доменике и не согласился бежать с ней? Теперь я даже не знаю, что и делать. Из жуткого оцепенения меня вывели брызги ледяной воды. Подняв голову, я увидел монументальную фигуру князя с серебряным кубком в руке.

— Вы убили меня, уничтожили, — сквозь слёзы шептал я, сидя на полу и отказавшись принять из рук оскорбителя кубок с водой.

— Ты слишком изнеженный и впечатлительный. Словно не в Италии жил, а в Эллизиуме или Аркадии. В то же время, в мире не всё так просто, и ты должен принять это. Ежели тебя утешит, то я готов сказать тебе, что сам прошёл через подобное.

— Вы о чём? — угрюмо спросил я.

— Когда нас поженили, мне было пятнадцать, а Софьюшке — двенадцать лет. Она была ещё девочкой, поэтому первую брачную ночь я провёл с тёщей, Агриппиной Афанасьевной.

— Превосходно, — закатил глаза я. — Добро пожаловать в мир двойных стандартов. Что ж, я полагаю, вам не понравилось, и вы решили отыграться на нас? Ведь вы прекрасно знали о том, что я не могу иметь детей, когда дали согласие на мой брак с Доменикой. Зачем тогда вы это сделали, если сами претендуете на неё? Вы поступили бы более честно, если бы сразу во всём признались и открыто сделали ей предложение, предварительно отправив меня и Софию в монастыри! К чему весь этот спектакль?!

— Ты мало что смыслишь в жизни, Сашка, — ответил князь. — Если бы я сделал предложение синьорине Кассини, она бы с большой вероятностью отказала, поскольку любит тебя. В данном же случае я поступаю согласно нашим общим интересам. Я не могу допустить, чтобы мой сын остался без наследника и умер бездетным, а столь прекрасная женщина, как Доменика, по твоей вине бы не испытала радости материнства.

— Но почему вы сразу не огласили условия?! Ей-то хоть сказали? — обеспокоенно спросил я.

— Как раз об этом должен будешь сказать ей ты, — ответил Пётр Иванович. — И твоя задача — любым способом убедить будущую супругу в целесообразности нашего плана.

— А если я не буду этого делать? — вновь огрызнулся я. — Если я наоборот настрою её против вас?!

— Только посмей: я засолю тебя в бочке с килькой!

— Подумаешь, как страшно! — со злостью воскликнул я. — Каплун пряного посола, да? Неплохая будет закуска к свадьбе Петра Ивановича и вдовы Кассини-Фосфориной!

— А Доменику я отправлю домой, в Италию, — спокойно продолжал князь. — Где она тотчас же попадёт в руки враждебно настроенных властей. Ты этого хочешь?

— Нет! — испугался я, побледнев, как Луна. — Но что скажет Доменика? Вы о ней не подумали? Ведь ей скорее всего будет неприятна физическая близость с нелюбимым человеком!

— Это естественно, — невозмутимо отвечал Пётр Иванович. — Для любой порядочной женщины связь с мужчиной противна. И не спорь, я старше тебя и имею опыт общения с лицами женского пола.

— Судя по всему, вы не очень-то умеете обращаться с женщинами, — заметил я.

— Заткнись, мальчишка! — прикрикнул на меня Пётр Иванович. — Да что ты себе позволяешь?

— По-вашему, я уже не могу позволить себе ничего, — вздохнул я. — Пётр Иванович, простите за нескромный вопрос, но… Мне будет позволено хоть изредка вступать в близкую связь с моей женой? — последние слова были сказаны дрожащим голосом, в котором теплилась хоть капля надежды.

— Зачем тебе? — удивился князь.

— То есть, как зачем? — возмутился я. — Зачем вы переспали с маркизой?

— Нашёл, с чем сравнивать, — усмехнулся Пётр Иванович. — В моём случае это было постыдной необходимостью. К тому же, я был немного пьян и толком не отдавал себе отчёта в происходящем.

— Необходимостью, значит. Что ж, а мы с Доменикой просто любим и хотим друг друга. И я сделаю для неё всё, чтобы иметь право называться хорошим мужем.

— Ха-ха-ха! Потрясающая шутка, — громко засмеялся Пётр Иванович. — Каким же образом?

— Что значит, каким образом?! — вспылил я. — Я же не Сильвио Меркати, я почти полноценный мужчина, и у меня есть чем порадовать свою возлюбленную.

— «Порадовать», нашёл же слово, — усмехнулся князь.

— Так вы не ответили на мой вопрос, — кипя от злости, повторил я. — Мне. Будет. Позволено?

— Что ж, раз ты такой упёртый, давай проверим. Давай-давай. Снимай штаны! — приказал вредный родственник.

— Это ещё для чего? — возмущённо воскликнул я.

— Проверю, в каком состоянии твоя потенция, — невозмутимо отвечал князь, умывая руки в серебряном тазике.

— Это… это моё личное дело! — прошипел я сквозь зубы. — В нормальном!

— Нечего ломаться. Не девица, чай, — строго заметил Пётр Иванович. — Или ты стыдишься мужеского пола?

— Ещё чего! — огрызнулся я. — Мне нечего стыдиться. Нате, смотрите, — я спустил бриджи до колена и испытующе воззрился на князя, который, если честно, при виде шва и пустой мошонки немного расстроился, словно подсознательно не был готов к такому зрелищу и до последнего надеялся, что я — здоровый парень.

— Что ж, на самом деле, не всё так печально, — наконец, изрёк этот «специалист», приближаясь ко мне и с умным видом собираясь дотронуться до моего «бедного товарища».

— Вы что делаете?! — в ярости воскликнул я. — Уберите руки!

— Успокойся. Мишке было пятнадцать, когда я его обследовал, и он так не орал.

— Так что вы в итоге хотите сделать? — по-прежнему злился я.

— Хочу проверить реакцию на прикосновение, — с каменным лицом отвечал князь.

«Уролог хренов!», — выругался про себя я. Сейчас чего доброго ещё и кровопускание сделает или пиявки поставит! Дуремар!

— Знаете, Пётр Иванович, может вы и правда хотите мне помочь, но, увы, не выйдет. Поскольку от ваших прикосновений и комментариев не только ничего не поднимется, а наоборот — отвалится! Но даже без этого дурацкого ненужного достоинства я найду способы, как осчастливить мою, слышали, мою будущую жену! — я резко отдёрнул руку «специалиста» и, мгновенно застегнув бриджи, поспешно направился к двери. — Спокойной ночи, доктор Каллимах*! — со злой усмешкой бросил я опешившему князю и ушёл, хлопнув дверью.

Комментарий к Глава 48. Концерт в карете, итальянская партия и брачный приговор Доктор Каллимах – главный герой пьесы Никколо Маккиавелли «Мандрагора», который, дабы «излечить» от бесплодия семейство Кальфуччи, провёл ночь с супругой мессера Кальфуччи

Глава 49. Неожиданный поворот и временное перемирие

Хлопнув со всей дури дверью, я, не видя от злости ничего вокруг, столкнулся плечом к плечу с Мишкой, который направлялся в кабинет. Юный князь ничего мне не сказал, лишь тихо выругался себе под нос, обозвав «скопцом окаянным». Но мне было всё равно. Кипя, как чайник, от ярости, я, громко стуча каблуками по мраморному полу, направился в отведённую мне комнату, на чём свет стоит ругая Петра Ивановича. Это надо же, до чего додумался, старый хрен: исполнить мои супружеские обязанности по отношению к моей же будущей жене! Тоже мне, «исполнитель-черепашка» нашёлся: мастер поползновений! И ведь возразить нечего, никто не осудит, а наоборот — поддержат. Но самое ужасное не это, а то, что я не смог предъявить никаких доказательств своей мужской состоятельности, и это окончательно меня добило и унизило в глазах предка. Ну не мог же я сказать, что не способен к полноценному, стандартному соитию! Меня же за это всемогущий Домострой в лице князя проклянёт и выбросит на помойку! А я тоже человек, я тоже хочу любви!

Нет. Побег, однозначно, без вариантов. Плевать, что не на чем и не на что, ничего: доберёмся пешком до какого-нибудь посёлка, устроимся там петь в сельской церквушке — туда-то уж точно возьмут двух непризнанных оперных «примо»! Или, ещё лучше, примкнём к какой-нибудь бродячей труппе и будем выступать по городам Северной Италии, доберёмся до Альп, а там и до Швейцарии рукой подать. А потом, Бог даст, и до Германии доберёмся, где нас с Доменикой смогут обвенчать без лишних вопросов. Да, будет нелегко, да, возможно, придётся первое время снимать угол с клопами, но это лучше, чем жить в неволе, в плену у собственного же предка-самодура! Интересно, куда бы он нас заселил после свадьбы? Случаем, не в ледяной дворец, где мы бы дружно дали дуба на следующее же утро?!

Нет, только не это. Надо срочно будить Доменику, собирать вещи и сматываться, пока весь дом не проснулся. Жаль, конечно, Стефано — опять мы его подставили. Но ничего, со временем поймёт. А может быть, и сам испытает на себе подобный произвол, когда будет со слезами укладывать свою невесту на брачное ложе к другому, полноценному мужчине. Что я могу поделать, ты сам вызвался ехать с князем в Россию. А мы не поедем. Ни за что не поедем!

С трудом подавляя злость и негодование, я осторожно постучался в комнату к Доменике. О, как же ты будешь меня ругать, какой же я был болван, что не поверил тебе тогда! Но… сейчас ведь ещё не всё потеряно?

— Алессандро? — с удивлением воззрилась на меня заспанными глазами моя «поющая лисичка», моя единственная радость в этой унылой жизни. — Что случилось?

— Это конец света, — простонал я. — Собирай вещи, бежим.

— Ты как? Окончательно свихнулся? — вдруг возмутилась Доменика. — А кто всё это время убеждал меня поехать в Империю? Кто клялся, что создаст все условия для моего комфорта? Не ты ли, Алессандро? Где твоя хвалёная логика, великий инженер?

— Моя логика только что была уничтожена кое-кем, — с горечью ответил я. — Прости. Я был слеп. Я был туп, как бревно. Прости.

— Заладил, как попугай, — закатила глаза Доменика. — Что на тебя сейчас нашло? Какая муха тебя укусила?

— Нет времени объяснять, потом расскажу, — бормотал я, нервно запихивая костюмы своей возлюбленной в сундук. Руки тряслись, в горле был ком горечи, а в глазах — туман.

— Да что ты делаешь! Варвар! — воскликнула синьорина Кассини, отобрав у меня свои вещи, которые я помял. — Ты не в себе, в таком виде из дома нельзя выходить, не то что бежать.

— Не зли меня, ты ведь не хочешь, чтобы я второй раз вскрыл себе вены! — со злостью огрызнулся я, не понимая, что делаю и говорю.

— Ах, вот как ты поранился в коридоре! — рассердилась Доменика и, резко приблизившись ко мне, влепила пощёчину. — Да как ты мог!

— Да чтоб ты сдох! — послышался в дверях разъярённый юношеский тенор, и через мгновение мне в плечи мёртвой хваткой вцепился Михаил Петрович. — Ты до чего отца довёл!

Тут я с ужасом обнаружил, что Мишка чем-то встревожен до глубины души и вот-вот заплачет. Неужели что-то серьёзное?

— Что случилось, ваша светлость? — обеспокоенно спросила Доменика, набросив предварительно халат, дабы ничего не просвечивало сквозь рубашку.

— А ты заткнись, содомское отродье! — прикрикнул на неё Мишка, с трудом сдерживая слёзы.

— Не смей обзывать моего маэстро! — прошипел я, глядя прямо в глаза «брату». — Можешь уже сказать, что произошло?!

— Отцу плохо, говорит, дышать тяжело, я позвал Кузьму, мы помогли добраться до кровати… Я не знаю, что делать! Помоги, Сашка! — в отчаянии юный князь начал трясти меня за плечи.

При этих словах меня будто током дёрнуло. Как плохо?! Неужели из-за меня? Нет, как бы то ни было, надо срочно спасать родственника, какой бы он ни был вредный и жестокий. А для этого… для этого надо самим успокоиться.

— Без паники! — тихо, но чётко скомандовал я. — Мишка, садись в карету и отправляйся в город за лекарем, мы с Доменико окажем посильную помощь.

Михаил Петрович покинул нас и отправился собираться в дорогу, а мы с Доменикой поспешили в покои Петра Ивановича, но перед этим синьорина Кассини вытащила из сундука шкатулку и достала оттуда какой-то пузырёк.

— Это настойка на кошачьей траве с перечной мятой, — пояснила Доменика, едва поспевая за мной по коридору, что в длинной рубашке и халате было неудобно. — Падре Лоренцо дал мне её с собой на всякий случай, она хорошо снимает тяжесть и боль в сердце.

— То, что нужно, — задыхаясь от быстрого бега и волнения, отвечал я. — Падре прекрасный человек, ведь его снадобье — почти что корвалол.

Осторожно постучавшись, мы вошли в просторную комнату с верандой, выходящей во внутренний двор. Тёмно-рыжее пламя свечей в подсвечниках слабо освещало помещение.

Князь Пётр, в костюме и чулках, полулежал на кровати с множеством подушек, судя по тяжёлому и неровному дыханию, он ещё не пришёл в себя. Рядом сидел Кузьма в лакейской ливрее и сосредоточенно развязывал ему воротник.

— Вовремя вы, ваш-светлость, — пробубнил Кузьма, расстёгивая пуговицы, что при его неуклюжих пальцах было весьма затруднительно. — Батюшка ваш совсем плох был. С трудом заставил его стопку пустырника выпить.

— Как вас так угораздило, Пётр Иванович, — с тревогой в голосе спросил я, поспешно открывая все окна, а затем помог Кузьме освободить князя от тесного камзола, затруднявшего дыхание и расстегнул плотный пояс бриджей. Тот ничего не отвечал, по-прежнему судорожно хватаясь за воздух.

Предприняв первичные меры, я отправил Кузьму за грелкой, которая в те времена представляла собой просто кожаный мешок, наполняемый горячей водой. Тем временем Доменика накапала настойки из пузырька в ложку и подала её князю.

— Прошу, выпейте, дон Пьетро, — ласково попросила синьорина Кассини. — Это чудесное лекарство, хотя и горькое, мне его дал святой отец.

Пётр Иванович, выпив предложенное снадобье, немного поморщился, но всё же нашёл в себе силы ответить:

— Благодарю, дочь моя. А теперь ступай, в свою комнату, ты уже оказала мне неоценимую помощь.

— Моя помощь ничто, дон Пьетро, — опустив глаза, отвечала Доменика. — Пойду помолюсь Деве Марии, чтобы она защитила вас и послала исцеление.

— Мой ангел, — тихо прошептал Пётр Иванович, когда Доменика скрылась за дверью его комнаты, но я уже не уделил внимания этим словам: сейчас не до глупой ревности, сейчас бы только помочь прийти в себя. По просьбе князя я помог ему освободиться от оставшейся одежды и накрыл одеялом.

— Вы не представляете, как всех нас напугали, — вздохнул я, вытирая манжетом пот со лба. — Не ожидали от вас…

— Думаешь, я ожидал? — горько усмехнулся Пётр Иванович. — Сердце тот ещё злой шутник, никогда не знаешь, какую шалость в следующий раз выкинет.

— Пётр Иванович, — наконец, собрался я с мыслями и сказал то, что час назад бы и не подумал говорить. — Простите меня. Погорячился.

— Бог простит. Да и я, старый дурак, виноват, — вздохнул князь. — Перегнул палку. Не привык я с такими, как ты.

— Я такой, как все, — возразил я. — Такой же обычный парень.

— Нет. Не обычный. И не спорь. — Пётр Иванович как-то странно на меня посмотрел, но продолжать тему не стал.

Тем временем Кузьма принёс грелку и положил хозяину на ноги — хорошее средство против спазмов. Я хотел было уйти, дабы не мешать, но князь не отпустил меня. Он так и уснул, крепко сжимая мою хрупкую кисть в своей железной руке, а я всю ночь провёл, сидя на краю широкой кровати. Дыхание постепенно выравнивалось, и вскоре раздался храп на всю комнату. Похоже, что сегодня мне вновь не суждено поспать.

Сердце по-прежнему колотилось с высокой частотой: шутка ли, так напугать! Подобный случай был лет пять назад, когда Петру Ильичу стало нехорошо на заседании кафедры, и ему вызвали скорую. Тогда мы с сестрой страшно испугались, побросали учёбу и рванули в больницу. К счастью, всё обошлось, но только я до сих пор вздрагиваю. А здесь что? Глушь, восемнадцатый век, никаких тебе «скорых», никаких капельниц. Только сомнительные лекари и народная медицина.

Сидя на краю княжеской кровати и смотря на звёзды за окном, я, словно в бесконечном цикле, прокручивал в голове сегодняшнюю сцену в кабинете. Боже, что на меня нашло? Как псих себя повёл, а ведь можно было договориться и расставить всё точки над i. Почти уверен, что мы могли бы найти хоть какое-то оптимальное решение. Но нет, я предпочёл обидеться, устроить скандал, хлопнуть дверью, наплевав на чувства предка, который, несмотря на своих «тараканов в голове», всё же, должен признать, переживал за меня и пытался сделать как лучше.

Только час назад я кипел от гнева, всей душой мечтая о побеге. Но какой сейчас побег, когда Пётр Иванович в таком состоянии? Ещё, чего доброго, помрёт, если узнает. Нет, я не мог так поступить. Поедем в Россию, а там, возможно, что-нибудь да и придумаем с этим дурацким брачным договором. Всё равно сейчас не до этого. В самом деле, о каких «обязанностях» можно говорить, когда сам предполагаемый «исполнитель» развалился в хлам?

Когда я к середине ночи покинул княжеские покои и решил проведать возлюбленную, то, войдя в её комнату, я обнаружил её мирно спящей на ковре перед тумбочкой, на которой стояли свечи и фарфоровая статуэтка Девы Марии. Нет сомнений, Доменика молилась всю ночь, пока сон и усталость не взяли своё. Удивительная женщина.

Как бы ни хотелось мне не нарушать сон моей «поющей лисички», я всё же не мог допустить, чтобы она простудилась на каменном полу, поэтому я осторожно коснулся её плеча и тихо шепнул:

— Проснись, любимая. Всё хорошо. Вставай, на полу холодно, простудишься.

— Алессандро… сокровище моё, — с грустной улыбкой Доменика провела рукой по моей щеке, приподнимаясь с пола. — Ты в порядке?

— Да, — отвечал я, хотя, судя по усталости в голосе и интонации, этого сказать было нельзя.

— Всё ещё хочешь сбежать? — осторожно спросила Доменика, поднимаясь с пола.

— Какое там, — с грустью вздохнул я, подходя к кровати. — От своей судьбы не убежишь. Я надеюсь, ты понимаешь, о чём я говорю.

— Понимаю, — опустив глаза, отвечала синьорина Кассини, забираясь под одеяло и ёжась от холода: видать, всё-таки замёрзла на полу, в сыром помещении.

Ничего не говоря, я просто разделся и лёг рядом с ней, стараясь согреть, передать ей частицу своего тепла, обнимая за талию. Я прижимал её к себе и не хотел отпускать, и лишь в этих прикосновениях я находил утешение и успокоение той боли, которая раздирала моё сознание. Ты — моя, и всегда ею будешь, с кем бы ни пришлось тебе разделить ложе, знай, не ты мне, но я принадлежу тебе. Всецело твой.

— Ты такой тёплый, Алессандро, — шептала Доменика, глядя в окно. — А Луна — нет. Луна холодная, хоть и светит. Посмотри, какое у неё несчастное лицо…

— Это не лицо, это лунные моря и океаны. Океан Бурь, море Ясности, море Дождей… Да их много, и я все не помню, — также тихо шептал я ей на ухо. — Но эти моря необычные, в них нет воды. Однако, они имеют право называться морями.

— Вот и я о том же тебе говорила. Можно светить и не согревать, а можно быть морем, и не омывать водой берег… Желание без любви ничто, Алессандро. А любовь и без желания самодостаточна.

— Но я… испытываю его, Доменика, — прошептал я. — Послушай, как колотится моё сердце. Разве не оно источник желания? Или ты… не веришь мне?

— Я верю тебе, моя радость. И таю под твоими прикосновениями.

— Доменика, — осторожно шепнул я. — Можно я поцелую твою грудь?

— Нет, прошу. Не сейчас, — прерывисто отвечала синьорина Кассини. — Надо подождать.

— Боюсь, что ждать придётся слишком долго, — вздохнул я. — Возможно, все двести восемьдесят семь лет…

Когда я проснулся, Доменика уже одевалась и приводила себя в порядок за ширмой, и я решил не мешать ей. Одевшись и выйдя из комнаты, я увидел Стефано, который, как безумный Паутиныч, нёсся по коридору и махал руками.

— Ах, Алессандро! Ты не представляешь, как я испугался! Только вышел я утром из своей комнаты, дабы вынести ночную вазу, вдруг слышу крики на вашем языке! Это был князь Микеле, а с ним ещё доктор приехал! Они направлялись в комнату дона Пьетро! Я поставил вазу на пол и побежал за ними, но меня не впустили и захлопнули перед носом дверь! До меня дошло, что князь плохо себя чувствует! Я разбудил Паолину и всё ей сказал, она сейчас в комнате вашего отца, вместе с Микеле и доктором!

Я в очередной раз удивился, с какой скоростью работает мозг этого научного деятеля, раз он за одну секунду успевает выдать целое предложение! Тем не менее, не желая терять время, мы вдвоём отправились в княжеские покои.

— Стефано, успокойся. Мы уже приняли все необходимые меры. Дальнейшее лечение пусть прописывает врач, — спокойно ответил я.

— Но что произошло? Я ночью слышал вопли и рыдания из кабинета, и, да не изменит мне музыкальный слух, голос был твой. Судя по всему, вы всё-таки подрались из-за Доменико?

— Какой ты любопытный. Нет, мы просто играли в шахматы, и князь поставил мне мат. Ну, я обиделся и устроил истерику, — как мог, объяснил я.

— А, ясно, — понимающе кивнул сопранист. — Дело обычное. Я тоже не люблю проигрывать.

«Кто же любит?», — с горькой усмешкой подумал я. Но потом мне в голову пришла одна мысль: я решил всё-таки выяснить у товарища по несчастью один уже наболевший вопрос.

— Слушай, Стефано. Давно хотел спросить, но как-то всё не решался. У тебя… да вообще, у «виртуозов», может происходить реакция на возбуждающий фактор? И если да, то при каких условиях?

— Понял, что ты имеешь в виду. Что ж, буду с тобой откровенен. Реакция возможна, но вот условия тебе не понравятся.

— Я согласен на любые, только чтобы спасти свою репутацию и не ударить в грязь лицом перед… Доменико.

— Любые? — усмехнулся сопранист. — Ладно, я тебе скажу, что ты должен сделать.

Он сказал. На ухо, шёпотом. После чего мне как-то расхотелось даже заикаться на эту тему.

— Ну нет. Обойдутся, — наконец изрёк я. — Ещё не хватало.

— Напрасно возмущаешься. Поверь, подобная процедура не сделает тебя «дамой в постели». Наоборот, тебе откроются новые горизонты.

— Всё равно не буду. И точка, — наотрез отказался я. — Был девственником и умру девственником. А остальные пусть думают, что я импотент.

— Каждый выбирает для себя своё оптимальное решение, — заключил Стефано.

Когда мы вошли в покои Петра Ивановича, то узрели трогательную картину: Паолина, в светло-зелёном утреннем пеньюаре сидела на краю княжеской кровати и заботливо, правда, на итальянском, пыталась уговорить отца, чтобы тот съел ложку овсянки: «Вот, а теперь ложечку за Микеле, ложечку за Алессандро, ложечку за мою маму, ложечку за донну Софию…»

«Ну прямо сцена из «Собаки Баскервилей»!», — вдруг подумал я, созерцая семейную идиллию.

Князь за ночь окончательно пришёл в себя, хотя и выглядел неважно: позже Кузьма сказал, что врач всё-таки сделал ему кровопускание, но в данном случае оно было на пользу.

Чуть позже к нашей компании присоединилась Доменика, опять с пузырьком горького лекарства, вызвавшего у князя горькую усмешку. Бледный, осунувшийся, в «дурацком ночном балахоне», он страшно напомнил мне призрака отца Гамлета. Впрочем, я даже предпринял попытку примерить на себя роль последнего, схватив с тумбочки огромную морскую раковину и картинно воскликнув: «Бедный Йорик!». Все дружно засмеялись, кроме Кузьмы: он сидел в кресле и сосредоточенно толок в ступке какое-то снадобье по народному рецепту.

Вскоре пожилой маэстро откланялся, выдав мне, как старшему отпрыску, список лекарств и расписание их приёма, Мишка вновь вызвался отвезти его на карете в город. Бедный Михаил Петрович: приехал, называется, студент на выходные!

Найдя в себе силы и собравшись с мыслями, я попросил «брата» выйти со мной в коридор на пару минут.

— Что сказал врач? Надеюсь, всё не так серьёзно?

— Ну как, серьёзно, — вздохнул Мишка. — Сказал, избегать сильных потрясений. А ты тут… Приехал и балаган устроил.

— Знаю, виноват, сорвался. Но дело было неприятное. Скажи, до этого подобные приступы были?

— Были, — угрюмо ответил мнимый брат. — Первый раз, когда Ваньку хоронили, второй, как Настасья родилась.

«Значит, не симулировал, — с грустью заключил я. — Значит, и вправду всё серьёзно, и нам нельзя его тревожить сейчас. Главное, впоследствии как можно более аккуратно убедить, что нам необходимо вернуться в наше время».

— Кто такой Ванька? — осторожно спросил я.

— Брат наш, — отвечал Мишка. — В пять лет от скарлатины скончался, Царствие ему Небесное. Ну, а с Настей тоже что-то не так было, отец сказал, после неё уже детей не будет. Ну, разве что Гришка. Но он не то, он от дворовой девки, — с долей презрения добавил юный князь.

«Ну, Пётр Иваныч, ну, погоди! , — мысленно процитировал я беднягу волка из известного мультика. — Всё-таки, что за нравы у этой аристократии!»

— Слушай, ты уже устал взад-вперёд кататься, да и на учёбу завтра. Оставайся с отцом, а доктора я сам отвезу во Флоренцию, — вдруг предложил я.

— Неплохо бы, — заметил Мишка. — И учителя своего забирай, а то я за себя не ручаюсь, — добавил чуть погодя.

— Эх, дурак вы, Михаил Петрович, — вздохнул я. — Ведь это благодаря Доменико и его настойке его светлость пришли в себя. Да и тебе он ничего плохого не сделал.

— Не сделал?! — возмутился Мишка. — Да ты глянь, как отец на него смотрел вчера за столом! Я как заметил, сразу почувствовал неладное.

— Так в этом не Доменико виноват. Он вообще не при чём. Тихо сидит в углу, пишет музыку. «Виртуозы» не виноваты в том, что своим голосом и внешностью невольно вызывают нечестивые помыслы у мужчин и женщин. Мы лишь музыкальный инструмент, а реакция слушателя зависит от восприятия и степени испорченности самого слушателя.

— Верно говоришь. Вот я страсть как люблю скрипку, а мой друг из университета её терпеть не может. Даже на шпагах из-за этого подрались!

— Нашли из-за чего драться, — присвистнул я. — Почти как я в Капелле.

Незаметно для нас обоих, мы с Мишкой разговорились и во время разговора обнаружили много общего: черты характера, интересы и даже музыкальные предпочтения.

Когда я было уже собрался в дорогу и внимательно изучал у себя в комнате карту местности, чтобы выступить в качестве навигатора для кучера, ко мне в дверь постучали. Открыв, я увидел Паолину, которая, как всегда, мило улыбалась.

— Чем могу помочь? — поинтересовался я.

— Отец просил позвать тебя. Говорит, серьёзный личный разговор.

— Опять? — вырвалось у меня стоном разочарования.

Ну вот, думал, хоть на экскурсию поеду, город посмотрю, так нет же. Вновь придётся разговаривать, да ещё знать бы, о чём на этот раз.

— Он очень просил, — с пониманием ответила мнимая сестра.

— Хорошо, а кто отвезёт маэстро? Ведь у него есть и другие пациенты, которые, вероятно, его ждут.

— А с маэстро поедет Стефано, он, как сам же и сказал, уже был во Флоренции и представляет, как туда добраться.

Делать нечего, пришлось отдать неугомонному сопранисту карту и проводить до кареты, после чего я поспешил в покои князя на очередное «собеседование на должность младшего аристократа».

Глава 50. Метаморфоза в коридоре

Что день грядущий мне готовит?..

А.С. Пушкин, «Евгений Онегин»

Погружённый в свои мысли, я шёл по коридору в сторону княжеских покоев. Стук каблуков сливался со стуком сердца, я просто сгорал от волнения, чувствуя себя так, как много лет назад, когда шёл по коридорам клиники, дабы узнать результаты анализов. Ожидал диагноз, а получил приговор. Ответил за нераскаянные грехи всех князей Фосфориных вместе взятых. Мне теперь было страшно представить, каким бы я стал, если бы не тот роковой случай. Похлеще старого развратного предка. Что ж, может, так нам всем и надо за наше патологическое помешательство на женщинах? Может, месть «титана Кроноса» была оправданной? О, нет, зачем я об этом сейчас вспомнил?.. Во рту пересохло, я почувствовал как наяву отвратительный запах медицинского спирта и резиновых перчаток. И почему-то вкус собственной крови… кажется, я прикусил губу. Слишком длинный коридор, будто туннель с ярким огоньком в конце, огоньком слабо теплящейся надежды. Или уничтожающим пламенем безысходности?..

В какой-то момент мне показалось, что я опять теряю сознание, а в следующее мгновение на меня вновь «снизошло», если это можно так назвать. Что ж, давненько такого не было, я уже и забыл про эти состояния — да и не до них было, когда столько событий и впечатлений: сначала изматывающие до обморока репетиции, затем стресс, связанный с премьерой, стресс и безумный страх перед неизвестностью, когда меня похитили, наконец навязчивая идея ревности и собственничества, будто язва, рванувшая скандалом в коридоре и неожиданным сердечным приступом у князя. Только успел прийти в себя, только успокоился, как опять: здравствуйте, дорогие глюки.

Маленькая, хорошенькая девочка в белом платьице, с чёрными вьющимися волосами и тёмно-стальными глазами, похожая на ту, которую я видел в последнем видении в «страшном доме», только помладше, лет пяти или шести. Она долго смотрела мне в глаза, а потом насупила брови и возмущённо воскликнула:

— Старый ты крокодил из болота! Я не хочу здесь оставаться! Я хочу мультик!..

Очнулся я в панике, в холодном поту, явно не соображая, где я нахожусь. Хорошо, что в коридоре не было Мишки или Паолины, они не были в курсе моих «глючных» состояний и наверняка испугались бы.

Не знаю, что тогда со мной произошло, но уважаемый синьор мозг, кажется, дал не хилый сбой и начал работать в каком-то другом режиме. И первой мыслью, сгенерированной этим серым извилистым другом, было: эх, «тыжпрограммист» Алессандро, какой же ты дурак, отказываешься от, возможно, лучшего подарка в своей жизни.

Что? Подарка? О, как же я раньше об этом не подумал! Не я ли с детства мечтал построить дерево и вырастить сына? Не я ли, ничтожный кретин, все эти годы страдал от невозможности иметь детей? Вспомни, Саня, легендарного папу Карло: он даже куклу из полена усыновил, а здесь мне предлагают живого ребёнка, и совершенно безвозмездно! Да, ребёнка, которого я получу и воспитаю, как своего собственного. Разве это не проявление милосердия и великодушия со стороны князя?

Прекрасно помню странную сцену в доме Альджебри, когда Доменика, играя с маленьким крестником Челлино, сокрушалась о том, что не имеет возможности стать матерью, но, судя по некоторым фактам, я понял, что эта невозможность не физической природы. Просто она готова была отказаться от этого ради меня. Так почему бы, опять же ради меня, тебе не согласиться на эту безумную афёру?..

Надо сказать, я давно уже задумывался о том, что неплохо бы по возвращении в наше время всё-таки построить полноценную семью. Я ничего не имел против усыновления и даже рассматривал идею воспользоваться помощью донора. Но меня при этом не покидала тревожная мысль: а вдруг я не смогу привыкнуть и полюбить чужого ребёнка? Да дело здесь даже не в неприятии, а в непонимании: трудно понять человека, которого знаешь лишь наполовину. А как я смогу узнать, кто таков этот анонимный донор? Чувство неизвестности всегда меня пугало, и эта мысль сильно омрачала мои светлые планы. В данном же случае ситуация совсем иная: ребёнок не будет мне чужим, поскольку в его венах будет течь фосфоринская кровь. Он станет мне как брат, как Мишка, которого я успел искренне полюбить, несмотря на его вспыльчивый характер. В самом деле, это поистине прекрасно, если моя Доменика родит мне сына с фосфоринскими корнями…

Вот с этой-то мыслью я и постучался в комнату князя, поднимая виртуальный белый флаг. Что ж, поздравляю, дорогой Пётр Иванович, вы победили: вам неплохо удалось промыть мне мозги. До вас это никому не удавалось.

Войдя в покои, я увидел, что Пётр Иванович, в бархатном халате, сидит в кресле и курит трубку. «Куда только Кузьма смотрит? , — возмутился я. — Ведь при таких проблемах с сердцем категорически нельзя курить!»

— А, явился, наконец, — с усмешкой сказал Пётр Иванович, впрочем, не вынимая трубки изо рта.

Если честно, меня это страшно раздражало ещё во время проживания в римской гостинице. Хоть князь, надо отдать ему должное, ни разу за всё время не напился, но зато частенько укуривался до состояния полной бессознательности, когда разговаривать становилось уже невозможно.

— Пётр Иванович, — с небольшим укором осторожно ответил я. — Почему вы курите? Доктор ведь…

— Больно он много понимает, этот ваш доктор, — перебил меня князь.

Нет, это бесполезно. В самом деле, кто я такой, чтобы давать советы человеку, для которого никто не являлся авторитетом? За исключением, может быть, Петра Первого, но он на тот момент, к сожалению, уже умер и не мог повлиять.

— Может, доктор и недостаточно компетентен, но я обладаю достаточными знаниями, чтобы утверждать, что табак не просто вреден, но даже опасен при подобных проблемах с сердечно-сосудистой системой, которая, надо заметить, является нашей фамильной «ахиллесовой пятой».

— Ну опасен, тебе-то что? — вновь горько усмехнулся Пётр Иванович.

— Не издевайтесь надо мной, — холодно ответил я. — Ведь я прекрасно к вам отношусь. Тем более, я извинился перед вами и признал свою вину. И испытываю благодарность за всё, что вы для меня сделали… и собираетесь сделать, — последнюю фразу я сказал тихо, и мой голос дрогнул.

— О чём ты говоришь? — не понял князь, всё-таки поднявшись с кресла и положив трубку на тумбочку из резного красного дерева — не иначе, как собственный шедевр.

— Я согласен, — тихо ответил я, смотря предку прямо в глаза, в которых в тот же момент обнаружил удивление. — Я долго думал на эту тему и пришёл к выводу, что ваше решение… оптимально.

— Поверить не могу, и это говоришь ты, после того, как посмел повысить голос и поднять руку на отца? — с упрёком задал риторический вопрос Пётр Иванович.

— Простите, я был не в себе. И потом, я был глубоко оскорблён. Кому приятно чувствовать себя побеждённым?

— Ты прав. Но я именно поэтому тебя и позвал, чтобы сказать, что готов пойти вам навстречу, — невозмутимо ответил князь, доставая из секретера стакан и полупустую бутылку с тёмно-золотистой жидкостью.

— Вы бы лучше шиповника выпили, — с раздражением заметил я. — Какое тут будет здоровье с лекарствами вроде табака и алкоголя?

— Всё в порядке, — уверял меня Пётр Иванович, наливая ром в стакан. — Это не какая-нибудь бормотуха, а настоящий австрийский ром, — князь поднёс ёмкость к лицу и закатил глаза, вдыхая аромат «романтики и приключений», а затем расслабленным прокуренным голосом спросил: — Хочешь?

— Нет, благодарю. Не имею привычки пить с утра пораньше, — ответил я, про себя подумав: «Вам только попугая не хватает и Джона Сильвера к нему впридачу. Хотя, какое там, ваши придворные сопранисты по характеру и болтовне вполне сойдут за обоих, я — за Сильвера, а Стефано — за попугая». — Так вы говорили, что готовы пойти навстречу? Каким образом?

— Таким, что я лишь исполню свой долг, прописанный в договоре. Остальное — на вашей совести. Я не буду вмешиваться в ваши дела. Но и ответственность за супругу и наследника будет полностью на тебе.

При этих словах мне захотелось обнять предка, а затем высунуться из окна и крикнуть: «Ура!». Но я не стал этого делать — дурак я, что ли?

— Вы даже не представляете той радости, которую вызвали у меня ваши слова, — наконец ответил я. — Пётр Иванович, я буду благодарен вам до конца моих дней.

— Не стоит благодарности. Хотя, признаю, память потомков — лучшая награда и утешение, — последние слова прозвучали как-то странно, от чего мне стало немного не по себе: появилось ощущение, что князь что-то знает, но тщательно скрывает ото всех.

— Но у нас всё же осталась одна проблема, — осторожно напомнил я. — Как убедить Доменику? Понимаете, у неё была весьма серьёзная моральная травма в ранней юности, — я решил скрыть подробности, никому не нужно знать о том, что моя невеста не является девственницей. — После которой она, честно говоря, побаивается мужчин.

— Это потому, что всю жизнь прожила в Риме, где мужчины предпочитают вашего брата и презирают женщин, — вновь возразил князь.

— Нет, не поэтому. А потому, что один неаполитанец повёл себя слишком грубо по отношению к ней. Но его, правда, потом отравили или застрелили, я точно не помню. Он узнал её тайну и угрожал ей.

— Поделом разбойнику, — заключил князь. — Но в данном случае твоей ненаглядной бояться нечего. Я подавно её не обижу и другим не позволю. Да никто и не посмеет. Софьюшка — женщина редкой доброты и милосердия. Брат мой младший — человек добродушный и мягкий, а если кто-то из сыновей… что ж, отведают берёзовой каши, мало не покажется.

— Сколько у вас сыновей, Пётр Иванович? — почему-то вдруг спросил я.

— Верно твоя «маэстро» говорит, с памятью у тебя неважно, — усмехнулся Пётр Иванович. — Я тебе говорил уже — трое, помимо тебя.

— Гришка кем вам приходится? — тут я уже не знаю, что со мной случилось, но мне почему-то страсть как захотелось докопаться до истины.

— Племянником, — ледяным голосом отвечал князь, хотя в глазах опять проскользнула искра. — Он сын моего брата.

— А вот это неправда, — заметил я. — Поскольку в нашем роду мальчики рождаются только у старших сыновей.

Этот факт мне был известен ещё со слов деда Ильи. И именно поэтому я не переживал по поводу грядущей свадьбы Мишки и Элизы: их ветвь будет тупиковой для Фосфориных, зато с большой вероятностью у нас с Доменикой не будет общих корней.

— Откуда ты это знаешь? — опешил Пётр Иванович, но быстро взял себя в руки и холодно ответил. — Впрочем, ты сам не знаешь, что говоришь. Григорий Павлович, мой племянник, сейчас в Голландии, учится корабельному делу. Способный парень.

— Простите, я перепутал его с кем-то из своих… братьев. Я лишь хотел узнать побольше о них, — поспешил извиниться я. — Как их зовут, сколько лет, чем занимаются.

— Что ж, рад, что наконец-то начал проявлять интерес к родственникам. Старшему, Даниилу Петровичу тридцать второй год, лодырь страшный, каких свет не видел. Ничего хорошего за всю жизнь не совершил, разве что четверых сыновей своей бедняжке-супруге заделал. Сидит в поместье, стишки пописывает. Средний, Гаврила, тоже недалеко от него ушёл, в Петербурге пропивает мои деньги.

— Подождите, — прервал я рассказ Петра Ивановича. — Вы говорите, тридцать второй год? Вы не ошиблись?

— Не задавай лишних вопросов, — сурово ответил князь.

— Простите, не буду, — я решил не вдаваться в подробности, но информация не укладывалась в голове.

Потому что, по моим расчётам, если София Васильевна младше Петра Ивановича на три года, то ей сейчас примерно сорок четыре. То есть, когда родился Даня, ей было двенадцать. В то же время, мне было известно, что в этом возрасте мнимая мачеха была девочкой, не достигшей половой зрелости. Отсюда напрашивался очередной неприятный вывод: мой прямой предок, Даня Фосфорин, приходился Софии единоутробным братом, а Петру Ивановичу — внебрачным сыном.

— Так-то лучше, — одобрительно заметил Пётр Иванович. — Приедешь в Россию, сам познакомишься с братьями. Хотя они мало чему тебя смогут научить. Да и дядя, Павел Иваныч, не лучший образец для подражания. И так в юности был странный, а теперь увлёкся какой-то дурью и окончательно умом поехал, — вздохнул князь.

— Чем же таким увлекается дядя? — поинтересовался я.

— У него спросишь, я столь тонких материй не разумею. Только вот не советую я тебе с ним дело иметь. Ты парень талантливый, но… — Пётр Иванович вновь не нашёл подходящего слова.

— Псих, — договорил за него я. — Что ж, знаю. Спасибо, что предупредили. А сейчас я откланяюсь, меня Доменика ждёт на урок. Будем изучать арию на ваши стихи.

— Да, и не забудь передать ей! — крикнул мне вслед князь, когда я уже вышел из комнаты. И я понял, что он имел в виду.

Проходя мимо кабинета Петра Ивановича, я услышал пение, причём голос показался одновременно знакомым и незнакомым. Когда я, предварительно постучавшись в дверь, вошёл в кабинет, то обнаружил, что моя возлюбленная сидит за клавесином и играет арпеджио, а рядом с инструментом, с нотами в руках, стоит Паолина и старательно повторяет ноты голосом. Признаюсь, что, несмотря на недостаточно развитую технику в пении Паолины, я был приятно удивлён красотой тембра своей пра-пра…сестрёнки. Он был довольно крепким и плотным, но при этом с холодным металлическим оттенком. Прекрасное меццо-сопрано для героических партий.

— О, Алессандро! — с сарказмом воскликнула Доменика, прервав игру. — Года не прошло, мы уже битый час поём распевку в ожидании, когда достопочтенный князь-сопранист соизволит присоединиться к дуэту!

Нет, только не это. Я уже прекрасно знал, когда наступает превращение прекрасной Доменики в ворчливого маэстро. Похоже, что через пару дней я опять буду выслушивать «арию самого больного в мире человека» и отбирать пузырёк с опиумом. Право же, в такие моменты я даже жалел, что моя возлюбленная — не «виртуоз». Но ведь за всё хорошее надо платить, так ведь?

— Всё в порядке, Доменико, — Паолина с улыбкой обняла маэстро за плечи. — Это хорошо, что мы подольше позанимались, мне будет не так страшно петь дуэт с сопрано.

— Да разве я такой страшный? — засмеялся я. — Но, если честно, я удивлён. Доменико, как давно ты занимаешься музыкой с Паолиной?

— С тех самых пор, как тебя похитили и увезли, — проворчала синьорина Кассини. — Так, мы долго будем отвлекаться на пустяки? За работу, дамы и синьоры!

«Вот уж поистине злой гений!», — с усмешкой вспомнил я цитату из «Покровских ворот».

В тот день я решил не портить Доменике и так плохое настроение своими планами, а решил терпеливо дождаться благоприятного периода. Но всё равно мне было стыдно сообщать возлюбленной о подобных вещах. Не будет ли это предательством по отношению к ней, к той, кого люблю больше жизни?..

Поздно вечером из Флоренции вернулся Стефано. Он был совсем подавлен и расстроен, поскольку, как я позже узнал от него же, потратил там все деньги, которые дал ему отец, на всякую ерунду — украшения, косметику и какие-то дорогущие индийские специи. Совсем с ума сошёл, «от радости в зобу дыханье спёрло».

— Прости, я теперь не знаю, что и делать. На один только шафран ушла треть моих сбережений!

— Да, шафран — дорогая штука, — согласился я. — Зачем ты его купил?

— Не знаю, — печально отвечал Стефано. — Торговец уговорил. А что теперь с этой травой делать, я ума не приложу.

— Я кажется знаю, — внезапно мне в голову пришла идея. — Пока ничего с ним не делай, будет какое-нибудь торжество, я заправку для салата сделаю.

— О, я верю в тебя! — воодушевлённо воскликнул Стефано. — У тебя прекрасные кулинарные способности.

— Брось. Я не умею готовить, — усмехнулся я. — Да и не люблю. Тот случай был исключением. Чего не сделаешь ради вредной синьоры?

— Согласен. Да, как здоровье твоего отца? — побеспокоился сопранист-математик.

— Вроде налаживается. Если пойдёшь к нему, намекни, чтобы бросал курить. Приведи математические доводы и доказательства. Уверен, у тебя получится, это меня только всерьёз не воспринимают.

— Математические доводы против курения? — удивился Стефано. — Что ж, я попробую. Кстати, я тебе не говорил, что дон Пьетро предложил обучать меня вашему языку в обмен на то, чтобы я поделился с ним основами дифференциального и интегрального исчисления?

— Нет, не говорил, но я рад это слышать, — я ободряюще похлопал Стефано по плечу. — Удачи вам в этом нелёгком деле.

Прошло несколько дней, я абсолютно потерял связь с внешним миром и заблудился в пространстве и времени. Из полной прострации меня вывела Доменика, разбудив меня как-то раз посреди ночи и возмущённо сообщив следующее:

— Проснись, Алессандро! Ты разве не помнишь, какой сегодня день?

— Нет, бедняга Робинзон Крузо уже вообще ничего не помнит, о мой верный друг Воскресенье! — улыбнулся я, закутываясь в простыню.

— Прекрасно, — закатила глаза Доменика. — Так вот я напомню. Сегодня день святых Пьетро и Паоло, и именины у дона Пьетро и его дочери Паолины.

— О, точно. Как я мог забыть! — вдруг вспомнил я. — Надо срочно придумать для них какой-то подарок.

— Донна Катарина всегда говорила, что лучший подарок на именины и день рождения — это праздничный торт. И нам надо успеть приготовить его, пока наши именинники не проснулись.

— Отличная идея, — поддержал я. — Предлагаю поиграть в Джона Сильвера и захватить кухню!

Впрочем, поскольку ни я, ни Доменика, толком не разбирались в этом сложном процессе, то перед захватом кухни мы всё же попросили разрешения и помощи у Осипа —главного повара, угрюмого веснушчатого парня, которого князь тоже привёз с собой из России. После небольшого совещания и исходя из имеющихся в погребе продуктов, было решено приготовить торт со взбитыми сливками, вишней и черносливом. Как успела за это время заметить проницательная Доменика, Паолина очень любила сухофрукты, а Пётр Иванович отдавал предпочтение вишнёвому варенью и настойкам.

Реализация сложного алгоритма по созданию сладкого шедевра, несмотря на то, что была распределена по трём «потокам», заняла около четырёх часов, которые мы бессовестно украли у старика Морфея, затеяв приготовление торта поздней ночью. Тем не менее, к утру наш «Вишнёвый лес» был готов, и мы аккуратно отнесли его в обеденную залу.

— Что ж, весьма благодарен вам, дети мои, — удовлетворённо ответил Пётр Иванович, войдя в залу, где всё уже было готово для праздничного чаепития. — Я и не ожидал.

— Да мы сами от себя не ожидали, — с лёгкой усмешкой ответил я. — Но мы старались.

После трапезы все разбрелись, кто куда: Стефано с Паолиной остались в гостиной с учебником русской грамматики, который им выдал князь (видимо, в этом и заключалось всё обучение), а мы с Доменикой решили провести урок музыки на свежем воздухе и, прихватив спинеттино, отправились в беседку в саду. Прозанимались мы около часа, а потом Амур, или проникновенное пение соловья, или просто банальный окситоцин, взяли своё, и всё оставшееся время мы просто целовались на скамье, нежно обнимая друг друга.

— Я вас не побеспокою, маэстро? — услышал я за спиной голос князя, который спустя пару часов нашёл нас в беседке.

— Нет, что вы, — мило улыбнулась Доменика, немного покраснев. — Мы как раз уже закончили и… простите за недостойное поведение.

— Что вы, я наоборот хотел порадоваться, что у вас всё хорошо. Но я пришёл не по этому поводу. Завтра утром я уезжаю в Милан, на очередной приём. И я намерен взять Алессандро с собой.

— На приём? Опять? — усмехнулся я. — Надеюсь, меня там не будет домогаться какой-нибудь герцог?

— Нет, думаю, что нет. Приём устраивает одна пожилая графиня, — при этих словах князь закатил глаза, было видно, что он не особо в восторге от предстоящего визита.

— Тогда, я попрошу вас, дон Пьетро, проследить за графиней, — засмеялась Доменика.

— Но я не понимаю, — с тоской в голосе возразил я. — Зачем я понадобился на приёме? Что я там забыл?

— Ты аристократ. Привыкай, — усмехнулся Пётр Иванович.

— Так бы и сказали, что нужен шут, дабы не умереть от скуки. Знаю я эти приёмы. Но почему бы вам Стефано с собой не взять?

— Долго препираться будешь? — раздражённо вопросил князь.

— Не сердитесь на Алессандро, ваша светлость, — Доменика вновь выступила в роли дипломата между враждебными сторонами в «гражданской войне». — А ты, Алессандро, не сопротивляйся и слушай, что говорит отец. Непослушание не красит певца, запомни это.

— Любимая, — прошептал я на ухо Доменике, когда мы вечером остались одни в моей комнате. — Знаешь, мне пришла в голову одна мысль.

— Опять что-то абсурдное вроде говорящих пней и брёвен? — усмехнулась синьорина Кассини. — Маркиза обмолвилась о твоих «сказочках», когда я была у неё. Сказала, что подобного абсурда за всю свою жизнь не слышала. Синьор Морская Губка, да ещё в квадратных панталонах! Это же надо выдумать подобную нелепость!

— Вовсе не я это выдумал. Вернёмся домой, покажу тебе этот мультик. Но сейчас я не намерен шутить. У меня очень важный разговор, — шептал я, укладываясь вместе с любимой на кровать. Она была в одной лишь мужской рубашке с кружевным воротником и манжетами, едва прикрывающей бёдра, а я — в одних только атласных панталонах. — Ты даже не представляешь, любовь моя, как бы я хотел иметь от тебя детей.

— Алессандро… Мальчик мой бедный… Ты ведь сам знаешь, что это невозможно, — с грустью ответила Доменика.

— Но почему? Да, я знаю, что сам не могу тебе дать этого, но… Представь себе, моя сестра Ольга рассказывала, будто её подруга из университета уехала в Швецию. Ты знаешь, что такое Швеция? — уточнил я.

— Да уж наверное знаю, — усмехнулась синьорина Кассини. — Ну и что, уехала, и?..

— Так вот она вышла замуж. За женщину, — я, честно сказать, немного покраснел при этих словах, мне было совестно говорить об этом. — Понимаешь?

— Да, понимаю. Подруга твоей сестры — большая грешница. Ей нужно совершать двадцать пять земных поклонов каждый день.

— Я не берусь судить. Но главный факт в том, что вскоре у этой странной пары родился сын.

— Каким образом? Не иначе, как одна из девушек — переодетый фальцетист, — засмеялась Доменика.

— Нет. Вовсе нет. Просто супруга той девушки родила ребёнка от донора. Некий юноша пожертвовал им своё семя, и…

— Не хочу слушать. Это ужасно! — воскликнула Доменика, пытаясь подняться с кровати, но я не пустил её.

— Не спорю, ужасно. Но всё-таки наталкивает на какие-то мысли.

— Какие? Что ты опять задумал?

— Ничего особенного. Ничего, что не пришло бы тебе в голову задолго до моих предложений.

— Объясни? Я не понимаю!

— Доменика, — я, наконец, собрался с мыслями, чтобы донести до неё основную мысль. — Я хочу, чтобы ты родила мне ребёнка… от князя Пьетро.

На какое-то время воцарилась тишина, Доменика изумлённо смотрела на меня, как на сумасшедшего, а я готов был провалиться от стыда и угрызений совести.

— Ах, Алессандро, — наконец ответила Доменика. — Его светлость окончательно сломал твой и без того хрупкий рассудок.

— Увы, я не спятил. Я долго думал об этом и я не нахожу более оптимального решения. Если ты любишь меня, пойми… Это важно для меня.

— Ты истинный мужчина, Алессандро, — вздохнула Доменика. — Думаешь только о себе, также как и твой предок. И вам обоим даже в голову не придёт, что в этом случае буду вынуждена испытать я.

— Но князь обещал, что не обидит тебя, — как мог, я утешал возлюбленную, хотя и понимал, что моё утешение и гроша не стоит. — Мы оба сделаем всё возможное, чтобы создать тебе все самые благоприятные условия. Да, нам всем будет какое-то время нелегко, но взамен мы получим прекрасную награду.

— Как бы то ни было, — отвечала Доменика. — Это твоё решение. И я, как только стану твоей женой, обязана буду тебе повиноваться.

— Тебе не надо будет никому повиноваться. Мы смиренно будем ждать твоего решения. Да и тем более. Дон Пьетро лишь окажет нам милость и далее не будет вмешиваться в наши отношения. Он обещал.

— Вы оба вводите меня в грех, — вздохнула синьорина Кассини.

— Вовсе нет. Представь, что это просто неприятная медицинская процедура. Тебе ведь делали уколы в детстве? Это неприятно, но необходимо.

— Хорошо, Алессандро. Я… подумаю.

Глава 51. Поездка в Милан и невероятный сюрприз

Той ночью мой сон был очень чутким. Я просыпался тогда, когда просыпалась моя возлюбленная, и потом долго не мог уснуть. Меня грызли с двух сторон: совесть и жгучее желание. Я на тот момент окончательно понял, что хочу иметь наследника, ребёнка, из которого мог бы получиться хороший программист или музыкант, хороший, не такой, как я. Ведь я прекрасно понимал, что в обоих направлениях являюсь посредственностью. Ведь в том, что я получил должность разработчика, виновата моя болезнь и сочувствие тимлида, а в том, что я таки дебютировал на сцене самой Римской оперы, заслуга лишь Доменики и маэстро Альджебри, который проникся ко мне симпатией из-за хороших для того времени математических знаний — знаний среднестатистического студента технического вуза из двадцать первого века.

Окончательно убедившись, что уснуть уже не смогу, я стал размышлять о генетике и её влиянии на человека и общество. Нечего скрывать, это общеизвестный факт, что, как правило, аристократические династии со временем деградируют, вот и Фосфорины не исключение. И, может быть, хорошо, что я стал последним представителем, поскольку за три столетия общая одарённость снизилась, а проблемы с сердечно-сосудистой и нервной системой достигли своего апофеоза. Если уже отца не взяли в армию из-за всё той же НЦА, то в моём случае к ней примешались ещё и сколиоз, остеохондроз и проблемы с суставами. Да ещё и, судя по мнению окружающих, с головой не в порядке. Просто шикарный букет. Неужели я бы передал такой «подарочный набор» своему сыну?

Рано утром я, поцеловав возлюбленную в щёчку, хотя безумно хотелось поцеловать её в «сладкие половинки персика», скрытые под одеялом (о нет, о чём я опять думаю!), покинул её спальню, дабы привести себя в порядок перед длительной дорогой. Опять ехать за тридевять земель в экстремальном виде транспорта. Вот зачем я там понадобился? Разве что в качестве клоуна? Прекрасно. Князь заказывает «Асисяй» из двадцать первого века, он его получит. Надеюсь, это не будет моё последнее выступление.

Милан… Об этом городе у меня были знания на уровне заурядного футбольного болельщика. Признаюсь, я все годы с момента появления у нас в доме телевизора и приобщения меня к нему дедом Гришей, смотрел вместе с ним все матчи подряд, не болея ни за одну из команд. Интересен был процесс, а не результат. Хотя, когда в две тысячи восьмом наша сборная проиграла испанской, я плакал горькими слезами. Мне было тогда лет… восемнадцать, вроде? Но вернёмся в теперешний, злосчастный восемнадцатый век.

За это время я хорошенько вызубрил карту Италии, которую позаимствовал у Стефано вместе с учебниками по матанализу, и примерно представлял, какое расстояние от Флоренции до Милана. Почти столько же, сколько до Венеции, только к северо-западу. Примерно сорок часов в пути. Я искренне надеялся, что Пётр Иванович не возьмёт с собой оружие в «салон» и не прикончит меня за очередное моё высказывание.

Почти что весь день мы с Петром Ивановичем провели в карете. На этот раз, слава Богу, обошлось без ругани и обмена гадостями. Не желая создавать конфликт, я решил поговорить на нейтральные темы.

— Вы уже были в Милане? — поинтересовался я.

— Нет. Пожалуй, это единственный значимый город северной Италии, где я не успел ещё побывать.

— Значимый? — усмехнулся я. — Хорошо, что не ссылочный*.

— Дождёшься у меня, что сам в ссылку поедешь!

— Простите, виноват. Не буду об этом. Кстати, вам понравился наш праздничный торт? — наконец задал я вопрос.

— Понравился. Но на самом деле я не очень люблю сладкое. Вот ежели бы вы кулебяку состряпали…

— Какую ещё «бяку»? — возмутился я, не имея понятия, что это такое и решив, что князь опять надо мной издевается.

— Да ты ничего не знаешь, — махнул рукой князь.

В дальнейшем рассказе я узнал, что «кулебяка» — это такой пирог из нескольких несовместимых друг с другом слоёв, в одном из которых может быть рыба, в другом — мясо, а в третьем — ещё какая-то ерунда. Как всё это готовить, ни он, ни я понятия не имели, поэтому было решено по приезду обратиться с разъяснениями к Осипу.

В какой-то момент я заметил, что в глазах князя погас его азартный огонёк, а в интонации послышались тоскливые ноты. В конце концов он замолчал и вновь закурил трубку. Видимо, напоминание о деликатесах русской кухни повлекло за собой тоску по родным краям. Как же мне было знакомо это чувство!

— Вы тоже скучаете по Родине? — осторожно спросил я.

— Ты ещё спрашиваешь, — горько усмехнулся Пётр Иванович.

— Я тоже, — вздохнул я, имея в виду то же самое пространство, однако совсем другое время.

— Сразу видно, наш человек, — одобрительно похлопал меня по плечу князь. — Стремится на Родину, даже ни разу не побывав там. Ничего, скоро поедем. Задержались прилично, но это из-за тебя.

— Ну не только, — возразил я, а сам подумал: «Как что, так всё из-за меня, вечно во всём виноват «тыжпрограммист»!»

Вечером мы остановились в какой-то пригородной гостинице, где вновь разделили один номер на двоих, и я уже мысленно готовился к предстоящему кошмару. Надо сказать, я ещё в детстве часто ездил отдыхать со своими родственниками, особенно с дедом Гришей, заядлым путешественником, но вот только в Риме, оставаясь на ночь в комнате с дальним предком, я впервые обратил внимание на некоторые вещи, которые послужили поводом к переоценке ценностей.

Так, ещё в римской гостинице, посреди ночи, маясь бессонницей, я стал невольным свидетелем самой настоящей эрекции во всём её проявлении, такой, которой сам никогда не испытывал и которая повергла меня в ужас. И если раньше я завидовал здоровым парням, у которых «всё в порядке», то сейчас я был даже рад, что со мной ничего подобного не происходит. Ведь это как всемогущий «сборщик мусора» в CLR, который приходит за объектом, вообще говоря, неизвестно когда.

Той ночью, когда мы остались в гостинице, в посёлке между Флоренцией и Миланом, я, возвращаясь с ночной прогулки, благотворно влияющей на сон, в наш номер, вновь обнаружил подобное явление. Только на этот раз Пётр Иванович ещё и бормотал что-то во сне.

Наутро, когда я уже кое-как привёл себя в порядок и надел свой помятый синий костюм, достопочтенный предок возмутился, что я выгляжу как пьяный лакей, после чего достал из сундука и выдал мне совершенно новый костюм из белоснежного атласа.

— Издеваетесь? Я в этом одеянии — как девственник, предназначенный в жертву морскому змею! — театрально заламывая руки, воскликнул я. — Или ещё лучше — зелёному!

— И что? Все до свадьбы — девственники. Не знаю правда, как ты собираешься с будущей супругой…, но это твоё дело, — заключил Пётр Иванович, явно не понимая, каким образом я могу доставить удовольствие женщине.

— Не беспокойтесь, Пётр Иванович, — я поспешил убедить предка. — Я не настолько безумен, чтобы строить иллюзии и прекрасно знаю, что нужно делать.

— Откуда знаешь? Был уже с женщиной? — подозрительно вопросил князь.

— Увы, нет. Мои познания чисто теоретические, почерпнутые из… — тут я осёкся. Не буду же я говорить, что ещё перед той первой, злосчастной свадьбой, был завсегдатаем одного интернет-форума для лесбиянок! — В общем, из старой книги на латыни, автора которой не помню.

— Чему вас здесь в Италии учат! Страна извращенцев! — возмутился Пётр Иванович. — Да, ты мне так и не сказал, как твои успехи в искусстве убеждения. Поговорил с ней?

— Да, — глухо отозвался я, не желая сейчас обсуждать эту тему.

— Что она сказала? Отвечай! — грубо приказал Пётр Иванович.

— Не кричите на меня. Сказала, что подумает.

— Значит, ты плохо старался, — заключил князь.

— А что она должна была сказать? — вспыхнул я. — Что «ваша навеки»? Что «долой Саню и да здравствует Пётр Иванович»? Нет, дудки! Доменика — честная и добродетельная женщина, и если она снизойдёт до того, чтобы согласиться, то только из послушания будущему мужу.

— Ясно. Значит, я сам по приезду с ней поговорю, — принял очередное брутфорсное* решение князь.

— Скажите, Пётр Иванович, вам тоже снились бескрайние русские поля и широкие реки? — язвительно спросил я за завтраком в гостиничной столовой.

По какой-то странной иронии судьбы князь был в чёрном, а я — в белом атласном костюме. В самый раз вновь сыграть в шахматы, вот только сейчас, на трезвую голову, я бы точно его обыграл!

— Не только они, — как-то странно улыбнулся Пётр Иванович.

— Что же? — с любопытством поинтересовался я, рассчитывая услышать очередной рассказ о природе.

— Тебе всё знать надо. Софьюшка, голубка моя ненаглядная, снилась, — при этих словах князь, похоже, совсем впал в тоску.

— Вы любите её? — осторожно спросил я.

— Так же, как Доменика любит тебя.

Я понимал, что он имеет в виду. Увы, мне не дано было понять, что испытывает в таких случаях полноценный, здоровый мужчина, не мог оценить всю полноту этого чувства.

— Но для чего вам тогда Доменика? Ведь невозможно, чтобы одно сердце принадлежало двум женщинам.

— Невозможно. Но ей уже принадлежит одно сердце. Твоё.

— Тогда я не понимаю ваших мотивов, — окончательно запутался я.

— А не всё тебе и понимать надо, — резко ответил князь, и я понял, что всё равно ничего не узнаю.

Дня через два, рано утром, мы въехали в город. Если честно, я не особо впечатлился архитектурой Милана, она как-то странно напоминала питерскую и даже московскую. Впрочем, в какой-то момент и вовсе возник апофеоз дежа-вю:

— Что? Кремль? — вырвалось у меня спросонья, когда мы проезжали крепость Сфорца.

— Глаза протри. Какой тебе Кремль! — проворчал князь.

Как потом выяснилось, замок Сфорца и московский Кремль строили, по сути, одни и те же архитекторы. И, пожалуй, это было единственное, что впечатлило меня в архитектуре этого города.

Надо сказать, миланский приём оказался ещё скучнее флорентийского. Если на последнем присутствовала хоть какая-то молодёжь и симпатичные дамы среднего возраста, то сейчас у меня возникло ощущение, будто мы с Петром Ивановичем приехали в дом престарелых. Самой хозяйке, довольно приятной пожилой синьоре в светло-сиреневом платье, на вид было лет семьдесят, судя по мелкой сетке морщин на лице, возраст остальных гостей колебался в пределах примерно от шестидесяти пяти и старше. Мажордом тоже был сгорбленный старик со скрипучим трясущимся голосом.

Мероприятие, ко всему прочему, было очень плохо организовано: никакой культурной программы, все словно приклеились к креслам и вели монотонную беседу небольшими группами по два-три человека, временами попивая вино из хрустальных бокалов, которые на серебряном подносе разносили слуги. Тем не менее, когда я осторожно высказал князю своё мнение, он не поддержал меня, заявив, что «зато здесь присутствуют нужные люди». Насколько «нужные», я даже представить не мог, поскольку то, что произошло далее, не вписывается ни в какие рамки реальности и ожиданий.

К середине приёма стало настолько скучно, что я невольно сравнил себя с Евгением Онегиным. Может кого-нибудь достать, хоть на дуэль вызовут?.. Хотя, с кем стреляться? Не с тем же древним стариком в роскошном кафтане, и не с престарелым простуженным французом, которого привезли в кресле и который постоянно сморкался в шёлковый платок.

В правом дальнем углу зала на бархатном кресле восседала хозяйка дома, а чуть далее, через два ряда кресел — мы с Петром Ивановичем, который в это время как раз хвастался какому-то старому аристократу моими вокальными и математическими способностями, промолчав, конечно же, о мнимом безумии своего отпрыска-«виртуоза».

В северной части залы располагалась низкая и широкая сцена, на которой, должно быть, удобно было петь и танцевать. Хотя, кому бы из присутствующих пришла в голову столь безумная идея?

Когда я уже начал клевать носом, вдруг послышался едва слышный скрипучий голосок мажордома:

— Синьор Риккардо Броски и его брат, синьор Карло Броски!

Броски. Броски?! При этих словах у меня сердце чуть не выпрыгнуло из грудной клетки. Боже, неужели я не ослышался?! Может быть, я сошёл с ума?

Как бы то ни было, я нашёл в себе силы повернуть голову в сторону парадных дверей и увидел его… Ангела во плоти, несравненного Фаринелли. Его огромные, почти чёрные глаза излучали такую волну какой-то невероятной светлой энергии, что её вполне хватило бы, чтобы оживить это сонное царство и вдохнуть в него жизнь. Я был удивлён, с насколько искренней и приятной улыбкой великий Мастер приветствует этих надменных и пафосных стариков, словно он действительно рад их видеть.

Рядом с Карло я увидел коренастого и невысокого по сравнению с ним молодого человека с целым ворохом партитуры в руках — очевидно, это и был композитор Риккардо. Композитор показался мне несколько суетливым человеком, он постоянно отвечал на вопросы, которые задавали брату и не упускал ни одной возможности обмолвиться о своей новой опере. Оба музыканта были одеты весьма скромно, но изысканно, что сразу говорило об их благородном, дворянском происхождении. Карло был в тёмно-красном (примерно #800000), а Риккардо — в тёмно-синем костюме (#191970).

— Споёшь для её сиятельства? — тихо, по-русски задал мне вопрос князь, на что я резко замотал головой, объяснив, что немного простыл и не в голосе.

Нет, когда говорят пушки, винтовкам лучше помалкивать. Когда в зале присутствует сам Фаринелли, живое воплощение идеального певца, то какие тут, к лешему, выступления?! Ведь я по сравнению с ним был просто вокальным чайником, свистящим и сипящим, я был клопом по сравнению с этим поистине благородным орлом итальянской оперной сцены.

Теперь я понял, ради чего преодолел столько часов в карете и на унылом приёме. Поистине, награда превзошла все ожидания. Увидеть вживую своего супергероя, не об этом ли я мечтал все годы? После такого подарка хотелось поставить Петру Ивановичу памятник при жизни, или потом, посмертно, по возвращению в будущее.

— Что уставился на новых гостей, будто привидение увидел? — вновь вырвал меня из плена моих мыслей князь.

— Это не просто гости. Это посланники Господа на нашу грешную землю… — словно в бреду лепетал я. — Вы не представляете, как я благодарен вам за то, что вы дали возможность увидеть их.

— Хватит бредить, — вновь резко оборвал меня Пётр Иванович, внимательно рассматривая прибывших через лорнет и прислушиваясь к их речи. — Ничего особенного, подумаешь, аристократы из Неаполя.

«Да! Подумаешь, бином Ньютона?!», — с досадой процитировал я мысленно. Ну неужели этот старый болван не понимает, кого принесло на замшелый приём в этот оплот герантократии? Надо сказать, от волнения и обиды я окончательно наплевал на все свои установки по созданию в глазах предка образа адекватного человека — всё равно он меня таковым уже не считал, и я тихо, но всё же возмущённо, по-русски ответил следующее:

— Карло Броски не просто музыкант из Неаполя. Карло — величайший из певцов, которые существовали, существуют и будут существовать в мире, он станет эталоном бельканто, образцом для многих «виртуозов» и не только. Он станет известным во всей Европе, и ещё многие века имя Фаринелли с благоговением будут произносить музыканты со всего света…

— Постой, — остановил меня князь. — Ты столь уверенно об этом говоришь. Откуда у тебя все эти знания? Или ты…

Пётр Иванович с минуту прожигал меня взглядом. Кажется, до него начало доходить, кто я на самом деле. Однако я ошибся и потом пожалел, что заикнулся о будущем.

— Вы наконец мне поверили? — с каплей надежды спросил я.

— Обсудим этот вопрос позже. С такими вещами не шутят, — заключил князь, но я на тот момент не понял, что он имеет в виду. Затем он обратился к своему собеседнику, престарелому маркизу. — Разрешите поинтересоваться, ваше сиятельство, кто таков этот несравненный Карло Броски?

— О, это жемчужина всей итальянской оперы! Настоящее сокровище! Мне про него рассказывал синьор Кванц*, флейтист из Пруссии, весьма талантливый молодой человек. Так вот, он слышал Броски и был в невыразимом восторге. По его словам, «интонация его чиста, дыхательный контроль необычайный, а глотка весьма подвижна, так что он выполняет самые широкие интервалы быстро и с максимальной легкостью и уверенностью. Пассажи и всевозможные мелизмы ему не представляют труда».

Когда высокие гости направились в нашу сторону, дабы поприветствовать графиню, мне показалось, что сердце сейчас наберёт нужную скорость для выхода на орбиту. Я испытывал невыразимую смесь эмоций: волнение, восхищение, страх, обожание, ещё что-то непонятное. Что же будет, когда Мастер начнёт петь? Наверное, я после первой же ноты умру от сердечного приступа, и бедной моей Доменике не придётся вступать в брак с унизительными для неё условиями.

Тем временем Карло Броски подошёл к графине, которая до того обрадовалась, что промокнула уголки глаз платком, и, легко и изящно поклонившись, поцеловал её сморщенную кисть.

— О, синьор Фаринелли! Как мы рады вас видеть! — воскликнула её сиятельство. — Для нас будет большой радостью услышать ваш небесный голос. Чем вы порадуете нас сегодня?

— Благодарю вас, милостивая госпожа. Это большая честь для нас обоих — меня и моего брата, вновь иметь счастье выступать пред вами, — услышал я мягкий голос кристально чистого, словно платина, тембра, и меня затрясло, как самолёт, попавший в зону турбулентности.

Я сидел на диване, в нескольких метрах от настоящей звезды оперной музыки, величайшего из певцов и своего давнего супергероя, и дрожал, как тыквенное желе. Мне просто хотелось провалиться от стыда, хотелось вскочить и броситься перед ним на колени… Но, всё-таки, скомпилировав свои последние здравые мысли, я просто встал и изобразил пусть не особо изящный, но всё же глубокий поклон, чем вызвал недоумение Мастера и волну негодования среди гостей.

Не обращая внимания на экзальтированных аристократов и прочих гостей «с приветом», синьор Фаринелли прошествовал в гримёрную комнату, где планировал, вероятно, загримироваться к предстоящему действу.

Послышались аплодисменты, и на сцену вышел величайший певец всех времён и народов, великолепный Фаринелли. О, только бы сейчас не помереть от восторга! Только бы не лишиться чувств, разума и всех знаний вместе взятых!

Фаринелли, король музыки, повелитель оперы, начал петь. И это поистине было фантастически невероятно. Пожалуй, я никогда не смогу описать того чувства, которое возникло при прослушивании этого нереального голоса. Он пел арию, сочинённую своим братом, которую я имел счастье знать наизусть и слышал в различном исполнении. Но только сейчас я услышал её в том виде, в котором она должна была звучать.

— Son qual na-a-a-ave! Son qual nave ch’aggitata!

Da più scogli in mezzo all’onde

Si confonde! Si confonde! E spaventa-a-a-a-a-ata

Va solcando in alto mar!..

Он пел, что подобен кораблю. Но при первых же нотах я почувствовал, что тоже подобен кораблю, только космическому, который преодолел гравитацию и вышел в космос. Я тоже вышел на орбиту, да, мой Мастер! Мой корабль — в твоих руках, о капитан!

Позже, после приёма, когда гости уже разъезжались по домам, я незаметно прокрался к дверям гримёрки, где певец снимал грим и переодевался, и вот, что я услышал оттуда:

— Видишь, как тебя любят в Милане, мой малыш Карло? — услышал я низкий и глуховатый голос Риккардо. — Уже князья тебе в ноги кланяются, что же дальше, когда мы будем известны за пределами Италии? Лучшие представители аристократии на руках тебя будут носить!

— Ты как всегда преувеличиваешь, Риккардо, — тихо и сдержанно засмеялся Карло. — Тот мальчик, что склонился предо мной, такой же бедняга, как и все мы. Надеюсь, этот русский князь, его покровитель, не очень жесток с ним. Он производит впечатление деспота. Да, Риккардо. Будь добр, принеси из зала мои часы, я забыл их на каминной полке.

Осознание того, что композитор сейчас откроет дверь, мгновенно вынесло меня из моего бредового состояния, и я поспешил удалиться от двери в гримёрку и убежать подальше оттуда.

Что за дурак? Нет бы проявить наглость и автограф попросить, а ещё лучше — какую-нибудь арию, из тех, что не пользовались популярностью у публики и не особо нравились великому Карло. Но нет. Я просто сбежал, как крыса с корабля, о чём ещё долго жалел и ругал себя.

Комментарий к Глава 51. Поездка в Милан и невероятный сюрприз Здесь игра слов от программиста. В .

NET

есть два типа данных: значимые и ссылочные.

Полный перебор (или метод «грубой силы», англ. brute force) — метод решения математических задач. Относится к классу методов поиска решения исчерпыванием всевозможных вариантов.

Имеется в виду композитор Иоганн Иоахим Кванц (всем рекомендую к прослушиванию)

Глава 52. Торжественная клятва и посещение Венеции

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог…

А.С. Пушкин, «Евгений Онегин»

Услышанное сегодня на приёме словно разделило мою жизнь на «до» и «после». Внимая пению Фаринелли, я жадно впитывал, будто губка, в свою душу каждую ноту, каждую последовательность, каждый пассаж. Записывал их в свою долговременную память, стремясь сохранить навсегда. После такого и умереть не жаль.

«Космический корабль, бороздящий просторы театра», — вспомнилась мне казавшаяся ранее нелепой цитата из известного фильма. Но только сейчас до меня дошёл истинный смысл этой фразы; только сейчас я увидел, как невероятный голос под управлением капитана Броски отрывается от земли и воспаряет над зрительным залом, забирая каждого добровольца с собой в космос…

Да, за несколько месяцев до этого я слышал второго из величайших — Каффарелли, и его пение не вызвало у меня отклика. Его вокал был безупречен, но он не тронул мою искалеченную циничную душу: он пел, словно идеально спроектированный и запрограммированный робот.

С другой же стороны, я слышал, как поёт моя Доменика. Признаюсь, с точки зрения техники и мощности, она, конечно, сильно проигрывала обоим. Но, тем не менее, в её голосе я видел то наполнение, которого не было в голосах кастратов и которое было столь ценно для меня. И в какой-то момент мне пришло в голову безумное сравнение. Если совместить технику Каффарелли и наполненность тембра Доменики, вычтя лишь теплоту и женственность, то, с большой вероятностью, это будет приблизительно напоминать голос Фаринелли. Ибо последний поистине роскошен по количеству обертонов и охватывает довольно обширный диапазон. Признаюсь, у меня в голове словно вылетели пробки, когда после «ми» третьей октавы синьор Броски как ни в чём не бывало взял «фа-диез» малой — ноту, простите, из тенорового регистра! И всё с такой… «лёгкостью необыкновенной».

Клянусь, Карло, всеми нейронами своего мозга и всеми клетками голосового аппарата, я, твой недостойный последователь, хоть и никогда не достигну твоего уровня, но буду стремиться к нему до конца своих дней. Только теперь я услышал во всей красе настоящий голос «виртуоза», такой, каким он должен быть. И хотя бы ради такого прекрасного «предела» и стоит жить.

Погрузившись в свои мысли и совсем потерявшись в пространстве и времени, в одном из коридоров дворца я буквально налетел на лакея, который уносил из парадного зала поднос с бокалами. Некоторые из них были наполнены, поэтому не стоило удивляться, когда всё оставшееся в них красное вино «украсило» пятнами мой костюм из белого атласа. Вот теперь пра-пра…прадед меня точно убьёт!

К счастью, почти все бокалы удалось спасти, треснул только один — видимо, они были не из хрусталя, а из довольно плотного стекла. Извинившись за содеянное и искренне надеясь, что хозяйка не будет пересчитывать все бокалы, я поспешил откланяться и спустился по дворцовой лестнице в холл.

Пётр Иванович был уже в плаще и собирался к выходу. Увидев, что случилось с камзолом, он лишь глаза закатил, но сказал следующее:

— Сядем в карету — поговорим, — как всегда чётко и ясно сообщил он мне.

— Насчёт костюма? Клянусь, сегодня же в гостинице выстираю! — пообещал я.

— Нет. Разговор гораздо более серьёзный. Будешь врать или паясничать — мало не покажется.

Опять. Что за день такой? Только ведь хотел спеть оду в честь предка, который дал мне возможность услышать собственными ушами самого Фаринелли, а князь только всё настроение испортил. Но я всё-таки выскажу слова благодарности.

— Пётр Иванович, я всё хотел сказать вам спасибо за сегодняшний подарок. Признаюсь, это было ни с чем не сравнимо.

— Что ж, маркиз был прав. Этот ваш Броски действительно выдающийся певец. Однако это не повод делать из него кумира.

— Да, вы правы. Но всё же, его голос — самое прекрасное, что я когда-либо слышал.

— Тебе есть, к чему стремиться. Ты слышал Броски, так считай, что его голос — «terminum»*, или как там говорил синьор Альджебри? — Пётр Иванович, видимо, не на шутку проникся основами математического анализа.

Как только мы сели в карету и захлопнули дверь, князь, крепко сжав набалдашник трости, с подозрением взглянул на меня и тихо, но вкрадчиво спросил:

— Скажи честно. Тебе являлись во сне ангелы или святые старцы?

Признаюсь, вот чего-чего, а подобного вопроса я точно не ожидал, и не знал, что и ответить. Вдруг здесь какой-то подвох?

— Нет, только Фаринелли являлся, когда я был пьян, — брякнул я, о чём пожалел.

— Правду говори! — рявкнул на меня предок, резко схватив меня рукой за подбородок.

— Б***, больно же! — с матюгами дёрнулся я. — Никто не приходил! Зачем вы вообще это спрашиваете? Ваш вопрос не имеет смысла!

— Ещё как имеет. Я должен знать, что представляют собой твои… твоё… — князь опять пытался подобрать слова.

— Моё — что? — с раздражением спросил я.

— Ты знаешь слишком много для бедного мальчика из Венеции. И ведёшь себя слишком странно — как для русского, так и для итальянца. Хочу понять, какой природы твои способности: от Бога или от лукавого.

— Вот вы о чём. Хорошо, я буду предельно серьёзен. Я не имею отношения к высшим структурам. Либо вы признаёте, что я — гость из будущего, либо считайте меня сумасшедшим. Хотя, возможно, последнее тоже верно, — вздохнул я, вспоминая свои глюки с прошлой недели.

— Что ж, допустим, что ты из будущего, как ты говоришь. Но тогда каким образом ты оказался здесь?

— Да я сам толком не понимаю. Это сложно объяснить. Особенно вам.

— Ты на что намекаешь?! — возмутился князь.

— Ни на что. С вашего позволения, я воздержусь от объяснений.

— Нет, ты сейчас же всё расскажешь! — прогремел князь. — Какой из тебя учёный, раз не можешь обосновать свои же слова!

Надо сказать, мне в моём прошлом существовании никогда не было так страшно при общении с родственниками. Самое большее, что они могли сделать — это выдрать ремнём, да и до такого никогда не доходило. Сейчас же я по-настоящему боялся за свою жизнь. Шутка ли, человек рубил головы на поле битвы и считал это нормальным. Это уже совсем другой тип мышления, непонятный современному мне человеку. Что стоило Петру Ивановичу отрубить голову своему бестолковому сыну и засолить в бочке?!

— Отлично. Но помните о данном вами же обещании — не запирать меня в подвале и не пичкать лекарствами, — осторожно напомнил я.

— Помню. Обещаю.

— Тогда я скажу вам всё. Я последний представитель нашей династии, родился в Санкт-Петербурге, в конце двадцатого века. Мой отец, Пётр Ильич Фосфорин, также ваш дальний потомок, профессор одного из университетов Санкт-Петербурга. Сам же я, до того, как оказаться в прошлом, работал инженером в одной… Впрочем, это уже неважно.

— Ты уже не первый раз утверждаешь, что являешься последним представителем династии, — заметил князь.

— Это так, я единственный сын своих родителей и, как видите, не могу иметь наследников. У отца нет братьев и других родственников мужского пола. Дед Илья ушёл, когда мне было двенадцать лет, за месяц до того, как я узнал о своей болезни и за полгода до того, как я подвергся операции, — от волнения меня начало заносить, и я говорил всё, что считал нужным. — Его отца, моего прадеда, князя Павла Петровича… казнили пришедшие к власти узурпаторы, а его братья и дядя по мужской линии погибли на войне с немцами…

— Со шведами, ты хотел сказать? — не понял князь, а я вспомнил, что в те времена «немцами» могли называть любых европейцев. — Мы ведь разбили их ещё в двадцать первом году.

— Нет. С Германией. Или как называется сейчас государство, в котором находятся такие города, как Дрезден, Мюнхен?

— Я понял тебя. Что ж, это весьма странно. До чего докатится Священная Римская Империя к двадцатому веку, — усмехнулся князь, по-своему интерпретируя произошедшее в будущем, но я не стал его поправлять.

— То есть, вы верите мне? — с каплей надежды искренне спросил я.

— Верю, что ты виртуоз среди сказочников, — этой фразой Пётр Иванович нанёс мне удар прямо в сердце. — На юродивого не тянешь, слишком хитёр. Но я раскусил твои шуточки от нечего делать. Старшие мои, бездельники, тоже попусту болтать горазды. Но ничего, в Россию-матушку приедем, я быстро всю дурь из твоей башки вытряхну. Будешь у меня корабли строить.

— Ничего вы не поняли, — огорчённо заключил я и отвернулся в сторону окна.

На второй день путешествия я обнаружил, что местность мне не знакома, и с опаской поинтересовался, куда мы направляемся. На что Пётр Иванович сообщил, что планирует заехать по делам в Венецию, а затем — прямиком в Тоскану, где уже будем готовиться к предстоящему отъезду.

— Могу ли я поинтересоваться, с какой целью вы хотите посетить Венецию? — спросил я.

— Ты это и сам знаешь. Проведать будущую невестку в La Pieta. Должен же я знать, кого отдаю за младшего сына! Заодно проверим, насколько хорошо ты ориентируешься в городе, в котором, по твоим же словам, провёл значительную часть жизни, — вот этой репликой Пётр Иванович окончательно испортил мне настроение.

Что ж, придётся вспоминать фрагменты из передачи о путешествиях, иначе никак.

— Логично, — согласился я. — Когда планируется их свадьба?

— В сентябре следующего года. Как раз Мишка свой университет окончит, а Лизавета — школу. К тому времени я надеюсь выписать из Новгорода отца Тимофея, своего давнего друга. Он окрестит невестку и обвенчает молодых.

— Элизабетта согласна менять конфессию? — осторожно поинтересовался я, так как сам несколько месяцев назад был в подобной ситуации.

— Как же иначе, если она выходит замуж за русского князя!

— То есть, вы не оставите ей выбора? — с волнением спросил я. — Но, а как быть с Доменикой?

Этот вопрос мучил меня с того момента, как Пётр Иванович дал благословение на нашу свадьбу. В те времена не существовало понятия гражданского брака, данная церемония совершалась исключительно в церкви, где жених и невеста проходили таинство венчания. Всё бы ничего, если бы не одна проблема: синьорина Кассини, являясь ревностной католичкой, наотрез отказалась принимать православие. Слишком дороги для неё были молитвы на латыни и средневековые песнопения. Слишком сильна в ней была привязанность к Италии, к Риму, к Ватикану, который её использовал и в итоге предал. Она искренне любила своих мучителей, она искренне молилась за своих недоброжелателей, считая себя последней грешницей. Скажите, не это ли высшее проявление христианской добродетели?..

— С Доменикой поговорю я, — невозмутимо ответил князь.

— Понимаете, тут такое дело. Я спрашивал, и она категорически против. Боюсь, что нам не позволят.

— Будь спокоен. Государыня наша, Екатерина Алексеевна, милостивая и великодушная правительница. Уверен, что она даст добро на твой брак с католичкой.

«Кругом двойные стандарты!», — мысленно заключил я.

Меня разбудили посреди ночи и с грубым: «Давай, пошевеливайся!» — схватили за руку и куда-то потащили. Кругом была кромешная тьма, и я немного испугался, когда, сделав шаг, почувствовал, что поверхность шатается под ногами. Тут только до меня дошло, куда мы прибыли. Осторожно забравшись вслед за предком в водное транспортное средство, я наконец осознал всю необычность и волшебство происходящего.

Лунный свет сверкает ярко,

Осыпая мрамор плит;

Дремлет лев святого Марка,

И царица моря спит…*

Венеция. Город на воде. Я даже и не думал, что ты так прекрасна. Несмотря на то, что была ночь, и на чёрном небе горели далёкие звёзды, я всё же мог рассмотреть силуэты дворцов, уходящих под воду и серебристую гладь каналов. Обстановка мне казалась волшебной. О, как бы я хотел оказаться здесь вместе с Доменикой! Как бы хотел разделить с ней радость! Почему я опять посещаю столь романтичные места не с моей возлюбленной, а с вредным родственником?!

Сказочную атмосферу портил лишь тяжёлый запах гнилой травы и тины, но и в этом была какая-то своя, депрессивная романтика: я вспомнил свою родную Петроградку, где царили сырость и плесень, а рекой вдоль улицы лилось далеко не вино.

«Слышал, что венецианцы называют свои водные транспортные сети «Каналаццо», от двух слов — «канал» и «palazzo», то есть, «дворец», — размышлял я, стараясь не вдыхать этих ароматов Венеции. — Вот только мне кажется, что больше бы подошло название «Канализаццо», иначе и не скажешь. Почему до сих пор не изобрели противогаз?»

Совсем скоро рассвело, взошедшее солнце окрасило водную гладь в золотисто-зелёный. Гондольер, высокий квадратный мужик с угрюмым, небритым лицом, «вырулил» на центральный проспект города — Гранд-канал, сплющенной дугой интеграла охватывающий город. Впечатление было незабываемое, и я поймал себя на мысли, словно плыву по Неве вдоль Английской набережной, с той лишь разницей, что вода подходит вплотную к стоящим на набережной зданиям.

«Интересно, а как жители попадают к себе в дома? Наверное, так: подплывают на лодке к воротам, набирают код… О, нет, это же восемнадцатый век! Значит, так. Подплывают к воротам, звонят в колокольчик, швейцар им открывает, после чего они на лодке вплывают во двор и причаливают прямо к подъезду».

Дома и дворцы на Гранд-канале тоже напоминали по своей архитектуре наши питерские, только в несколько раз более древние и причудливые. Посреди водной глади каналов также можно было увидеть разнообразные статуи и скульптуры.

— Нет слов, — восхищённо прошептал я. Детский восторг окончательно завладел моим разумом, когда мы, наконец, выехали к широкой площади, покрытой тонким слоем воды и на которой возвышался величественный собор. — О, а это площадь святого Марка! — воскликнул я, свесившись с борта хлипкой лодки, и… сам не заметил, как свалился в воду.

Здесь уже я мог благодарить лишь Бога и Доменику, которая, скорее всего, молилась за меня, поскольку в следующий момент ко мне вернулось сознание, и я, отплёвываясь, вскарабкался на борт гондолы.

— Ты, дурак! — прогремел князь, втаскивая меня в лодку и наградив очередным подзатыльником. — Не можешь, как люди!

Да уж, куда там священному Гангу, в котором вода давно смешалась с помоями! Рвотный рефлекс взял власть над разумом, и я, не в силах себя сдерживать, излился фонтаном прямо в воду, свесившись с борта лодки. После венецианских каналов восемнадцатого века наш, Обводный, покажется озером Байкал по чистоте воды.

— Теперь ещё очередной костюм стирать после этого вонючего болота! Что за мальчишка, с виду ангел, а по манерам хуже поросёнка!

— Да знаю я, — проворчал я. — Такой город увидел, крышу унесло.

— Это тебе от зловония «крышу унесло». Ежели и впредь так будет продолжаться, то по возвращении в Тоскану придётся запереть тебя в погребе.

— Что ж, это логично. Каплунам пряного посола там самое место, — в очередной раз пошутил я по-английски.

По прибытии в гостиницу князь лично проследил, чтобы я после своего утреннего «заплыва» как следует вымылся в тазике и надел чистый костюм, после чего, отвесив непременный подзатыльник, жестом приказал следовать за ним. Мы сели в лодку и направились по каналу в какой-то трактир, обедать.

В какой-то момент меня начала покусывать совесть. Нет, это нормально? Взрослый парень, программист, с высшим образованием и золотым сертификатом, прилично зарабатывавший в своё время, а в итоге что? За всё платит «батя порядка эн» (так теперь я называл своего предка, по аналогии с терминами из математического анализа), всюду водит меня за ручку и наказывает, как пятилетнего, за капризы и непослушание.

Последний раз что-то подобное было примерно в девяносто пятом году, когда мы поехали с дедом Ильёй в Петергоф, на «метеоре» — это такой теплоход. До сих пор стыдно вспоминать, как я всю дорогу пытался куда-то убежать, а потом свалился в «крякающий» фонтан. Дед меня тогда единственный раз в жизни выдрал ремнём.

Да, у деда был крутой характер, но его сильно сглаживали деликатность и бесконфликтность. Пётр Иванович был более резким, грубым и, как мне казалось, более раскрепощённым, что ли? Я не знаю, но почему-то в последнее время начал уважать этого человека, у которого тоже многому можно было поучиться.

В очередной раз я невольно сравнил Петра Ивановича со своим дедушкой, и в душе моей проснулась тоска. По Питеру, по светлым пасмурным дням, по безнадёжно утёкшему детству. Но, как бы то ни было, надо жить дальше и принимать то, что есть на данный момент.

В трактире я заказал себе помидоры с моцареллой, а вот князь решил отведать местной экзотики и выбрал… ризотто с чёрной каракатицей. Меня так и скрючило от смеха, и я долго не мог успокоиться, вспоминая один из любимых мультфильмов.

— Не обращайте внимания, с ним бывает, — закатив глаза, Пётр Иванович объяснил официанту, который понимающе покивал, видимо, привык к неадекватности «виртуозов». Потом князь уже обратился ко мне. — Что тебя так рассмешило?

— Ничего, Пётр Иванович, — отвечал я сквозь слёзы от смеха. — Просто вспомнил сказку про одноногого пирата, который назвал свой корабль «Чёрная каракатица». Ха-ха-ха-ха!

— Двадцать пятый год, а всё одни сказочки на уме, — проворчал князь.

— Так я же виртуоз среди сказочников, — огрызнулся я в ответ.

Дальнейшие полтора часа мы сидели молча, ожидая, когда, наконец, официант соизволит обслужить гостей с далёкого севера.

— Значит, слушай меня, — уже во время трапезы строго сказал Пётр Иванович. — В третьем часу после полудня я отправляюсь в La Pieta, поговорить с наставниками будущей невестки.

— А я? — с волнением спросил я, даже выронив вилку с вяленым помидором. — Мне тоже можно с вами?

— Тебе зачем? — угрюмо вопросил князь, педантично пытаясь подцепить в тарелке эту самую чёрную каракатицу.

— Понимаете… вдруг я увижу там великого маэстро Вивальди, — с надеждой ответил я.

— Это кто? — похоже, Пётр Иванович не очень-то разбирался в музыке своего же времени.

— Величайший композитор, правда, я не смею врать! — воскликнул я. — Доменика… Она мне рассказывала. Она знает его лично. Прошу, Пётр Иванович, возьмите меня с собой!

— Эх, что тут попишешь. Ладно, — хлопнув меня по плечу, князь дал добро последовать за ним в La Pieta.

Где-то в районе полудня мы выехали, всё также, на местном речном транспорте, из гостиницы в самый знаменитый интернат не только Венеции, но и всей Италии. La Pieta, школа для одарённых девочек.

Когда мы прибыли в учебное заведение, юные дарования как раз были в церкви, на репетиции школьного оркестра, под руководством… о, неужели я всё-таки увижу его, композитора, чьи всего лишь двенадцать произведений — хотя он написал гораздо больше — помогли мне выжить в том кошмаре и вернули к жизни?..

Вивальди. Времена года. Казалось бы, затёртая до дыр классика, которая всем надоела. Но не мне. Двенадцать скрипичных концертов, словно двенадцать апостолов, открыли мои рыбьи глаза на жизнь, я переслушивал их с начала до конца, когда лежал в больнице и не находил больше никакого утешения. Потому что, когда приходили родители, их эмоции застилали всё, они до такой степени меня жалели, что хотелось повеситься. Мне не хотелось казаться больным, не хотелось падать в глазах родственников, поэтому я старался держаться в их присутствии и только ночью давал волю чувствам.

Я слушал только «Времена года» и на время забывал о том, что случилось со мной, о том, что происходит. Эта музыка, словно волшебный бальзам, проникая сквозь уши, залечивала болезненные шрамы и швы, и, слушая её, хотелось жить. Да, жить, хотя бы ради того, чтобы вновь слушать музыку Вивальди.

А теперь мне предстоит встреча с моим давним кумиром, не побоюсь этого слова, хотя и прекрасно понимаю все приоритеты. В данном случае я не преклонялся, но лишь уважал и почитал великого Мастера, и это не казалось мне зазорным.

Мы вошли в небольшую церковь, в которой возвышался орган, и я увидел то, что и хотел увидеть. Великий маэстро, изящно дирижируя смычком, руководил игрой многочисленного скрипичного ансамбля, состоявшего лишь из юных и прекрасных девушек-подростков в скромных чёрно-белых платьях. Среди смуглых и черноволосых девочек я не мог не заметить рыженькую — маленькую, изящную девчушку с озорным взглядом, которая сосредоточенно выводила свою нотную строчку, не обращая ни на кого внимания. Должно быть, это и есть та самая Элизабетта Виттория Кассини, сестра прямого предка моей Доменики.

Спустя какое-то время оркестр разделился на две части: первые остались за своими пюпитрами, а вторые заняли места на хорах, где, словно под воздействием волшебной палочки маэстро Вивальди, грянули хор из Gloria:

— Domine fili unigenite Jesu Christe!

О, это произведение не сравнить ни с чем! Я и сам пел его, вместе с хором мальчиков много лет назад, я знал его наизусть, но никогда ещё не слышал в столь прекрасном исполнении. Или это девушки так проникновенно поют? Не может быть, басовую партию тоже поют девушки! Кажется, я схожу с ума…

— Пётр Иванович, послушайте, — затаив дыхание обратился я к предку. — Это чудо света!

— Согласен. Люблю, когда девицы поют, — удовлетворённо отметил князь.

— Я это знаю, — усмехнулся я, вспомнив инцидент во время выступления Доменики в тосканском дворце.

Вскоре репетиция закончилась, а мне так и не хватило наглости подойти к великому маэстро и хотя бы попросить автограф. Я вновь скрылся в коридорах, но на этот раз — в коридорах La Pieta. Нет, я не испытывал страх. Я испытывал нечто другое.

Зато Пётр Иванович после репетиции подошёл к маэстро и попросил позвать синьорину Кассини. Как выяснилось, Элизабетта сегодня впервые играла первую скрипку в концерте, и маэстро похвалил её за это, сказав, что по своему таланту девочка ничуть не уступает старшему брату.

О чём дальше говорил достопочтенный предок с великим маэстро, я уже не слушал. В моей душе играла музыка, которую хотелось слушать вечно.

Вскоре маэстро Вивальди покинул помещение, сославшись на плохое самочувствие, отчего мне стало невыносимо горько. Элизабетта осталась наедине со своим будущим свёкром и его завалящим потомком.

— Синьорина Кассини, познакомьтесь с Алессандро Фосфорини, братом своего будущего супруга, — с усмешкой представил нас друг другу Пётр Иванович.

По выражению лица девушки можно было понять, что она весьма удивилась, увидев «виртуоза», как две капли воды похожего на её возлюбленного пару лет назад.

— Я оставлю вас наедине, поговорите. Сам же я пойду проведаю вашего воспитателя и поговорю насчёт грядущей свадьбы.

— Невероятно, — наконец, промолвила Элизабетта. — Простите за вопрос, но сколько вам лет, ваша светлость?

— Двадцать четыре, — ничуть не стесняясь, ответил я. — Я певец-сопрано, ученик вашего брата.

В чистых зелёных глазах скрипачки вспыхнул огонь негодования. Надо сказать, юная синьорина Кассини чем-то напомнила мне девочек-подростков из моей же школы, агрессивных и язвительных.

— Так вы и есть тот самый Алессандро, нечестивый любовник моего брата, которого я ненавижу?!

— Синьорина, не горячитесь, — попытался успокоить её я. — Это только слухи.

— Слухи? Да мне стыдно за брата с момента моего рождения! — воскликнула Элизабетта. — Я готова даже навсегда остаться в монастыре, чтобы до старости молиться за него, грешника!

— Простите, синьорина, но так нельзя. Доменико — замечательный человек, а то, что или кто ему нравится — так это дело десятое, — попытался объяснить я.

— Всё равно. Простите, ваша светлость, Алессандро, — Элизабетта склонилась в реверансе. — Но у меня есть повод не считать Доменико своим братом.

— Возможно, потому, что Доменика — ваша сестра? — вдруг вырвалось у меня.

— А вот это не смешно. Так почти и есть. И, да, ваша светлость, я говорю то, что думаю. Мой брат вызывает у меня лишь презрение и отвращение.

— Но почему? За что вы его презираете? — искренне не понимал я. — Почему так относитесь к человеку, который, фактически, заменил вам отца? Ведь он бросил карьеру ради вас с Эдуардо! — покраснев от гнева, воскликнул я.

— Так ему и надо, за его грехи. Вы, конечно, будучи таким же как он, не можете понять всё моё отвращение. Но мне, как чистой и порядочной девушке, противно иметь дело с мужчиной, осквернившим свою мужественность, частенько выходя из дома в женском платье, без бриджей, и удовлетворяющим себя при помощи «подарка Алессандро Прести». Какая мерзость!

— Какого ещё подарка? — не понял я.

— Как? Вы не знаете, что я имею в виду? Вроде бы из нас двоих «виртуоз» не я, а вы, — язвительно произнесла Элизабетта.

— Ваше негодование лишено объективности. В вас говорят стереотипы. Вы предвзято относитесь к «виртуозам», приписывая всем одинаковые взгляды и поведение. К вашему сведению, я девственник. И люблю женщин, — честно ответил я. — Но это не даёт мне право презирать таких, как Доменико.

— Вы все врёте, — возмущённо воскликнула Элизабетта. — Все «виртуозы» пытаются казаться невинными и праведными, когда это выгодно им. Но как только Папа отвернётся, то сразу же начинается полное беззаконие.

— Что лично вам сделали «виртуозы», что вы столь агрессивно к нам относитесь? — по-прежнему не понимал я.

— Вы отобрали у римских женщин сцену. И не только сцену. Любую возможность заниматься творчеством. Если бы не падре Антонио, я бы сейчас сидела дома, на кухне, не смея даже заикнуться о музыке!

— Это так, маэстро Вивальди великий, святой человек. Но вспомните, что вас отдал сюда именно Доменико.

— Только по благословению падре Антонио, — вредная девчонка напрочь отказывалась признавать заслуги «брата».

— Похоже, что вас не переубедить, — закатил глаза я. — Но не беспокойтесь, мы скоро уезжаем в Россию. Навсегда. И Доменико забираем с собой.

— О, это будет наилучший подарок к нашей свадьбе с Микеле! Ваша светлость, искренне благодарю вас за это.

— Всего доброго, возможно, когда-либо вы прозреете, — поспешил откланяться я, про себя думая: «Вот мелкая стерва! Эх, бедный Мишка! Чувствую, она ему ещё покажет, где раки зимуют».

Комментарий к Глава 52. Торжественная клятва и посещение Венеции «terminum» – предел (лат.)

Текст из романса Танеева “Венеция ночью”

Глава 53. Приключения в Венеции и борьба со страстями

Тем же вечером нам предстояло посетить оперу в Венеции, чего я жаждал всем сердцем. Увы, по злой иронии судьбы, мне не суждено было на неё попасть. Мутная вода из Гранд-канала, которой я всё-таки успел наглотаться, упав за борт, сделала своё дело: я страшно отравился и весь вечер провёл за ширмой в компании «белого приятеля» и с медным тазом в руках, превратив гостиничный номер в филиал Боткинской больницы*. Желудок словно выворачивало наизнанку, меня будто бы разрывало изнутри, казалось, что сейчас все мои внутренности вылезут наружу и я умру, не выдержав мучений.

Князь тоже был не особо рад подобному происшествию, ворча, что я сорвал ему планы на вечер. Но окончательно он рассердился, когда я наотрез отказался пить гадюковку, по его словам — универсальное средство при отравлениях. Пётр Иванович вспылил, обозвал меня клопом и, хлопнув дверью, вышел из номера, сказав, что направляется в столовую, хоть я и испортил весь аппетит.

Не долго я радовался, если так можно было назвать моё унизительное и неприятное времяпрепровождение. Пётр Иванович вернулся из гостиничной столовой с керамической кружкой в руках и молча протянул её мне.

— Что это? — с подозрением спросил я.

— Пей, — грубо приказал предок.

— Но это же молоко! Я терпеть его не могу! — воскликнул я в возмущении.

— Пей, я сказал! — прикрикнул на меня Пётр Иванович, резко вручив мне кружку и расплескав часть содержимого.

— Не кричите на меня. Сейчас выпью, — проворчал я и, поморщившись, осушил кружку. Что вновь спровоцировало запуск фонтана «Тритон».

Не знаю, каким образом я выжил, легче стало лишь на третий день. Меня шатало от слабости, но я всё же нашёл силы привести себя в порядок, а затем спуститься по лестнице на первый этаж и бросить свои больные кости в гондолу.

— Возвращаемся в Тоскану? — предположил я.

— Завтра утром. Сейчас направляемся в «обитель милосердия», — возразил князь, и я уже знал, что он имел в виду Ospedale della Pietà.

— Зачем? Вы ведь уже договорились с руководством по поводу Элизабетты.

— Экий ты зануда! Не для того едем. Отец Антоний на концерт пригласил. Надо быть.

— О, неужели сам маэстро Вивальди пригласил на концерт! — восторженно воскликнул я, хоть и был еле жив после жуткого отравления.

— Сиди молча. А не то опять свалишься за борт, — вновь вернул меня с небес на землю мой дальний предок.

Не могу выразить всех эмоций, которые я испытал на концерте, меня просто унесло волной необъяснимого восторга, когда целый хор юных и прекрасных девичьих голосов грянул первые ноты торжественного песнопения: Gloria, gloria in excelcis Deo!

После более спокойной и таинственной второй части подошла очередь дуэта для двух сопрано — «Laudamus te». К моему удивлению, партию первого сопрано пела никто иная, как Элизабетта Кассини, а второго — незнакомая смуглянка с вьющимися каштановыми волосами и выразительными чёрными бровями — должно быть, неаполитанка.

Должен отметить, что пра-пра…тётушка моей возлюбленной в свои всего лишь четырнадцать с половиной лет обладала уже довольно крепким и поставленным голосом — высоким сопрано светлого, но тёплого тембра, очень редкое сочетание в женском вокале. Скорее всего, решающую роль здесь сыграли как хорошие данные, так невероятная удача — обучаться у самого маэстро Вивальди. Голос же предполагаемой неаполитанки был менее сильным, но тоже довольно мягким и приятным. Как бы странно это ни звучало, но за время, проведённое в Риме, сначала в Сикстинской Капелле, затем — на театральных репетициях, я почти отвык от женских голосов, моей душе их не хватало, и если бы не Доменика, моя фея музыки, то я бы, наверное, сейчас заплакал от счастья.

К слову, я и правда заплакал, только уже во время исполнения шестой части концерта — «Domine Deus, Agnus Dei, Filius Patris», тихого и печального дуэта контральто и виолончели (или виолы-да-гамба, увы, я всё ещё плохо разбирался в инструментах того времени). В связи с чем сидевший рядом со мной на скамье предок вновь наградил меня подзатыльником. Впрочем, это был не последний подзатыльник за весь концерт, следующего я удостоился, когда на заключительной, торжественной и радостной части пытался вскочить с места и аплодировать стоя.

Когда мы уходили, вернее, уплывали на лодке из Ла Пьета, я мысленно благодарил Бога за этот потрясающий вечер. Право же, много лет назад я даже не смел вообразить, что когда-нибудь прослушаю музыку любимого композитора под руководством самого маэстро и в исполнении его прекрасных учениц.

Мою эйфорию портило лишь ворчание Петра Ивановича, который всю дорогу до гостиницы читал мне нотации и возмущался моим недостойным поведением. Но я давно перестал обращать на это внимание, считая лишь необходимой платой за оказанную мне милость. На самом деле, мне по-настоящему повезло с покровителем: несмотря на всякого рода поучения и подзатыльники, этот человек внушал мне доверие, и я мог быть уверен в том, что он и сам меня не тронет, и другим не позволит.

Рано утром мы выехали из гостиницы и, добравшись по каналам до пересадочной станции, отправились на карете в Тоскану. Я мысленно прощался с Венецией восемнадцатого века, с Ла Пьета, её ангельскими голосами и божественной музыкой, с великим Маэстро, пытаясь сохранить в своей душе частицу сказки…

Через несколько дней, поздней ночью, мы прибыли в фосфоринскую резиденцию, где нас дожидались наши соловьи в золотой клетке — Доменика и Стефано. Каково же было наше удивление, когда мы услышали доносящиеся из беседки звуки спинеттино. Не иначе, как моей любимой не спится? Неужели тебе тоже теперь не уснуть без моих тёплых объятий? Если бы ты только знала, как мне было тоскливо и одиноко, когда я унылыми ночами оставался в гостиничном номере, без тебя, в компании лишь старого ворчливого предка! Почему только он тебя с собою не взял?

С этими мыслями я, позабыв обо всём на свете, поспешил в сторону беседки. Впрочем, звуки клавишного инструмента уже стихли, должно быть, Доменика услышала лай сторожевых собак и поняла, что вернулись оба её поклонника — старый дурак и молодой дурак.

Приблизившись к беседке с фонарём, я наконец увидел свою желанную. Она, словно Полярная звезда в ночи, выплыла из тени, и я вновь невольно восхитился чувственными изгибами её фигуры, скрытыми под просторным тёмно-синим одеянием.

— Доменика! — крикнул я и, поставив фонарь на крыльцо беседки, бросился обнимать возлюбленную. Я судорожно сжимал её в объятиях и не хотел отпускать, я просто тонул в медном потоке рыжих волос, вдыхая их запах — запах песка и солнца.

— Ах, Алессандро, — нежно шептала Доменика, гладя меня по моей кривой спине. — Любовь моя…

— Моё почтение, маэстро, — послышался за спиной вездесущий прокуренный баритон.

Увы, мне пришлось отпустить Доменику и, краснея от стыда за явные ласки в присутствии посторонних, воззриться на нашего благотворителя.

— Простите, ваша светлость, — Доменика изобразила изящный реверанс. — Благодарю вас за то, что показали Алессандро Милан и вернули его в целости и сохранности. Я очень беспокоилась за него.

— Ваши переживания были не лишние, — со странной усмешкой заметил князь. — Ладно, оставляю вас. Ложитесь спать пораньше, завтра утром все едем на прогулку. И ты тоже, — последние слова адресовались мне.

«Наконец-то свалил», — подумал я, когда князь покинул нас и направился в дом.

— Любимая, ты даже не представляешь, что случилось со мною в Милане, — возбуждённо начал я своё повествование. — Там был он, Фаринелли! Я слышал его! Я впечатлён до глубины души!

— Я рада за тебя, Алессандро, — улыбнулась Доменика. — Этот небесный голос действительно стоит услышать хотя бы раз в жизни.

— А потом мы поехали в Венецию, и я видел собственными глазами самого маэстро Вивальди, — от нервного перевозбуждения я не заметил, как начал заикаться.

— Успокойся, любимый, — засмеялась синьорина Кассини. — Не хватало, чтобы ты уподобился пономарю Сесто из Ватикана.

— Будь уверена, не уподоблюсь, — усмехнулся я. — Но всё же, ради этого стоило проехать столько километров в карете и проплыть на лодке по зловонным каналам.

— Пойдём в дом, Алессандро, — предложила Доменика. — Воздушные ванны полезны, но не в течение почти двух часов, — с усмешкой добавила она, видимо, имея в виду то, что под лёгким свободным платьем была полностью обнажена, и холодные потоки воздуха беспрепятственно ласкали её изящные формы.

— Как скажешь, пойдём, — шепнул я ей на ухо и, приобняв за плечи, проводил в её комнату.

— Останься со мной, — тихо попросила Доменика, аккуратно коснувшись моего плеча.

— Останусь. Навсегда, — улыбнулся я, стоя на пороге комнаты. — Только приведу себя в порядок и вернусь.

— Буду тебя ждать, Алессандро.

Спустя некоторое время мы вновь лежали под одеялом, плотно прижавшись друг к другу и словно тая от накрывающей нас волны нежности и мягкого желания.

— Доменика, ты не представляешь, как я тосковал по тебе, — шептал я на ухо Доменике, обнимая её. — Ты снилась мне каждую ночь…

— Ты тоже, Алессандро, — отвечала синьорина Кассини. — Мне очень не хватало тебя.

— Как бы мне хотелось поехать в Венецию с тобой! — воодушевлённо прошептал я.

— Не в этом времени, — мрачно усмехнулась Доменика. — Сейчас мне уже нечего там делать.

— Ты разве не хочешь навестить Элизабетту? — удивился я. — Не скучаешь по ней?

— Я не нужна ей, Алессандро. Я выполнила свою миссию по отношению к ней и не в праве требовать ничего взамен.

Ледяная луна заглянула в комнату, залив её тусклым серебряным светом. Отчего-то я вдруг почувствовал печаль в голосе Доменики, и мне во что бы то ни стало захотелось помочь ей, оказать посильную поддержку, но я толком не знал, как.

— Но это несправедливо. Ты же так много для неё сделала. Почему она так тебя ненавидит?

— Возможно, есть, за что, — вздохнула Доменика. — В некоторых вещах приходится каяться всю жизнь.

— Ты, как всегда, преувеличиваешь. За что можно ненавидеть столь прекрасного человека, как ты?

— Я не буду тебе об этом говорить, — ледяным тоном ответила Доменика.

— Опять какие-то секреты. Не хочешь говорить — не надо. Но, можно я задам тебе один вопрос?

— Какой, Алессандро? — рассеянным тоном спросила синьорина Кассини.

— Что тебе подарил младший Прести? — вдруг вырвалось у меня, хотя я собирался спросить другое, более щадящего характера.

Доменика резко приподнялась на кровати и бросила на меня гневный взгляд:

— Это Беттина тебе наплела? — раздражённо спросила она.

— Прости, да. Но я, если честно, ей не верю. Сестра твоего предка — маленькая злюка и врунишка.

— Увы, она лишь слишком доверчивая и впечатлительная, — с грустью ответила Доменика.

— Знаешь, даже если она и не врёт, — осторожно начал я, — мне всё равно. Ты ведь не «виртуоз». Тебе хочется… сильных ощущений…

— Не смей так говорить! — воскликнула Доменика. — Раз такой любопытный, то вот, что я скажу тебе. Да будет тебе известно, что я не опустилась до того, чтобы… доставлять нечестивое удовольствие самой себе, — на глаза её навернулись слёзы. — А ту дрянь я выбросила в Тибр, когда узнала, для чего используют это некоторые из «виртуозов». Но было уже поздно, Элизабетта, слишком умная для своего возраста, нашла этот предмет в моей комнате и сразу же сделала выводы. И Эдуардо настроила против меня. Клянусь, Алессандро! Я не делала этого!

— Успокойся. Всё в порядке, — прошептал я ей на ухо и нежно обнял за плечи. — Хорошо, что она не нашла твою пластиковую заколку, иначе проблем было бы больше.

— Я спрятала её в надёжном месте. Никто не найдёт, — заверила меня Доменика.

— Вот и отлично. А в данном случае, ты вообще не при чём. Виноват лишь тот хмырь, Прести.

— Они втроём испортили мне всю жизнь, — вздохнула Доменика, и я понимал, о чём речь.

Альберто Прести создал опасную машину времени, его старший сын, Федерико, лишил Доменику невинности, а младший, Алессандро, решил продолжить дело старшего, только своими методами. Вот так семейка, поделом им всем!

— Как прошли эти две недели? — спросил я уже под утро. — Тебе, должно быть, было невыносимо скучно в этой золотой клетке?

— Нет, не совсем так. Я наконец-то дописала оперу, — с улыбкой похвасталась Доменика. — Завтра начнём репетировать.

— Ты так и не сказала мне, о чём твоя опера, — напомнил я. — Не иначе, как о приключениях Алессандро в Индии, — усмехнулся я.

— Что? — не на шутку удивилась и возмутилась Доменика. — Ты что же, подглядывал в партитуру? Как не стыдно, я же просила не смотреть, пока не будет дописано!

— Ничего я не подсматривал. Сюжет настолько популярный, что на него пишут все подряд. Вон, даже Хассе и Гендель использовали эту тему в своих операх.

— Я не знаю, кто такой Гендель. Что касается Джованни Хассе, то он такой оперы не писал. Я слишком хорошо знакома с его творчеством, чтобы утверждать обратное, — ответила Доменика.

— Что ж, значит ещё не написал… Или я что-то перепутал. Но ничего, когда вернёмся в наше время, выясним этот вопрос.

— Сначала поставим оперу, а потом можно будет говорить о возвращении. Стефано и Паолина уже выучили любовный дуэт Пора и Клеофиды. Я написала эти партии для мужского сопрано и женского контральто.

— Они будут очень гармонично смотреться в дуэте, — заметил я. — Да и не только на сцене.

— Только, — с каким-то странным выражением лица возразила Доменика. — Стефано уже пожаловался мне, что Паолина его отвергла, сказав, что не видит в нём никого, кроме друга. Он очень огорчился.

— Ясно, завтра с ним поговорю, — решил я. — В любом случае, любовь в браке должна быть взаимной.

— Это так, Алессандро. И желание — тоже, — недвусмысленно ответила Доменика, и я понял, что она имеет в виду.

— Прости, я ни за что не хочу заставлять тебя страдать. Но прошу, пойми и прими это, как горькое лекарство. Решение, предложенное князем — оптимально.

— Да, я понимаю это разумом. Но не могу принять сердцем, — с грустью ответила синьорина Кассини.

Следующим утром Пётр Иванович собрался на очередное мероприятие — охоту на фазанов, и пригласил нас поехать с ним. Я, конечно же, отказался, в итоге вместо меня взяли Паолину. Пока мы с князем были в отъезде, его старшая дочь под руководством Мишки училась верховой езде на всё том же Инее, и для этой цели Доменика одолжила ей один из своих повседневных костюмов. Сама же Доменика, по её же словам, имевшая с детства хорошую подготовку в области конного спорта, любовь к которому ей привил мнимый дедушка, маэстро Доменико, с лёгкостью и изяществом держалась в седле и быстро нашла подход к капризной Незабудке.

Надо сказать, Стефано не очень обрадовался моему отказу в пользу мнимой сестры участвовать в мероприятии, поскольку, как я уже знал, обиделся на Паолину, которая нарушила все его планы на дальнейшую личную жизнь. Но, может быть, так будет лучше для них обоих — я не видел в этом браке ничего, кроме чистой математики и рационализма. Но я поговорю с ним позже на эту тему, сейчас мы оба были не готовы.

— Почему не хочешь поехать с нами? — удивился Стефано, который давно уже рвался куда-либо выехать.

— Спасибо, я как-то не любитель охоты, — честно ответил я. — А князю передайте, что у меня кости болят.

— Жаль, что ты не составишь мне компанию, — с грустью прошептала Доменика, обнимая меня на крыльце дома.

— Я буду ждать вас здесь, друзья, — утешил друга и возлюбленную я, нежно обняв первую и похлопав второго по плечу. — Как раз выучу новую арию из оперы Доменико.

— Только не у меня в кабинете, — послышался голос Петра Ивановича. Мы обернулись, и увидели сцену, которую хоть сейчас фотографируй для памятника: грозный князь верхом на вороном коне, который встал на дыбы. Это и был тот самый неуправляемый Вихрь, с которым никто больше не рисковал связываться — видимо, справиться с ним мог лишь такой «специалист по небезопасному коду», как Пётр Иванович. — Хотя, ты туда и не попадёшь, он заперт, — князь торжествующе вытащил ключ из кармана и показал всем его.

— Больно мне надо в ваш кабинет, — буркнул я. — Позанимаюсь на свежем воздухе, благо у нас есть портативное устройство.

Просидев около трёх часов, как и полагалось, в беседке за спинеттино, я в конце концов обнаружил, что толком ничего не выучил. Мои мысли были в другом месте, в кабинете князя, а именно — в ящике письменного стола.

«Пока все не приехали, надо найти и перечитать этот договор, — думал я, забравшись через окно, как маленький воришка, в кабинет Петра Ивановича. — Вдруг я не всё дочитал, вдруг ещё какие-нибудь сюрпризы найду?»

Перерыв все ящики — не только стола, но и всевозможных тумбочек, я, увы, ничего не нашёл и совсем упал духом. Но это ещё не самое страшное. Вдалеке послышался собачий лай, топот копыт и ржание наших вороных коней. Так быстро вернулись?! Стало быть, в лесах Тосканы охотиться не на кого, разве что, может, чаек настреляли.

Вскоре послышались шаги в сторону кабинета, и голоса, судя по которым я понял, что принадлежат они Доменике и Петру Ивановичу.

Услышав шаги, я не придумал ничего лучше, как спрятаться под клавесином, на который было наброшено синее покрывало. Дверь открылась, и в кабинет вошли двое — Пётр Иванович и Доменика. Чёрный дорожный костюм подчёркивал её силу и женственность, а в глазах её я видел твёрдость и решительность. Нет слов, настоящая аристократка!

— Прошу, маэстро, — князь отодвинул стул из красного дерева и жестом пригласил Доменику присесть в кресло, стоящее спинкой к клавесину. Сам же он сел напротив. — Итак, я готов выслушать любые ваши пожелания.

— Ваша светлость, — обратилась к князю Доменика. — Я всего лишь бедная женщина из Рима. И я смиренно преклоняю голову пред столь великодушным и благородным человеком, как вы. Вы очень милосердны по отношению к Алессандро, которого я люблю до потери памяти…

— Не нужно терять память, — с кривой улыбкой ответил Пётр Иванович. — Мой сын — очень чувствительный и отзывчивый мальчик, но, как вы сами прекрасно знаете, прожив всю жизнь в Италии, в обществе таких как он… — князь немного помолчал. — Алессандро безнадёжен в постели.

Так! Это он что, будет теперь моей возлюбленной «очки втирать»? Да что он себе позволяет!

— Прошу прощения, ваша светлость, — с трудом сдерживая гнев — я это понимал по интонации — ответила Доменика. — Но, осмелюсь сообщить вам, что это не так. Поверьте, я достаточное время прожила среди «виртуозов» и прекрасно знаю, на что они способны.

— Вы были с «виртуозом»? — невозмутимо вопросил Пётр Иванович.

— Нет. Но таковых много среди моих друзей, и они часто делились со мной впечатлениями. И не только они. Девушки, которые имели счастье побывать в объятиях «виртуоза», по их же словам, были в невероятном восторге. Поверьте, «виртуозы» способны гораздо на большее, чем вы думаете.

— Но, всё же, это не может сравниться с тем, что вы испытаете при соитии с полноценным мужчиной, — возразил князь, откинувшись в кресле.

— Простите, но я не могу с вами согласиться, — спокойно ответила Доменика. — Если ваша воля и желание Алессандро таковы, то я лишь смиренно приму их и постараюсь стать хорошей матерью вашему будущему сыну. Но на взаимные чувства, увы, не рассчитывайте. Я люблю Алессандро, только его и никого более.

— Не хочу принуждать вас. Ваше желание должно быть добровольным. Но вы ведь прекрасно понимаете, что ваша страсть к моему сыну — бессмысленна. Я знаю, о чём говорю. Мой сын, Алессандро — импотент…

При этих словах голос князя дрогнул, а я едва себя сдерживал от того, чтобы не выскочить из-под клавесина и не броситься вновь на него с кулаками. Но я из последних сил пытался держать себя в руках.

— Прошу вас, не говорите так! — уже не сдерживая слёз, воскликнула Доменика. — Алессандро способен на многое, а главное — он способен дарить женщине нежность и ласку. Но вам этого не понять! — совсем разозлившись, крикнула Доменика, и я понимал, что она перешагнула границу дозволенного.

— Успокойтесь. Я вас понял. Тем не менее, подумайте над тем, что я сказал. И, ещё раз говорю, принуждать вас я не намерен. Ибо подчинение мужчине — добровольная жертва со стороны женщины.

— Вы не оставляете мне выбора. Я покорно выполню свой долг. Но кто ответит за последствия?

— За них ответит Алессандро. Раз вы оба настаиваете на его абсолютной мужественности, — усмехнулся князь, поднимаясь с кресла и подойдя сзади к Доменике. — Жаль, что вы не хотите испытать лучшего.

С этими словами Пётр Иванович обнял Доменику сзади за плечи и поцеловал в ушко… Моё ушко! Эй! Ты что делаешь, старый хрыч!

— Я хочу вас, маэстро, — низким прокуренным голосом пробормотал князь. — Прямо сейчас.

— Простите, но вы, кажется, потеряли совесть! — вспыхнула от гнева синьорина Кассини, резко вырвавшись из объятий князя.

— Да. Потерял. Но это выше моего понимания. Вы думаете, что я негодяй? Возможно, это так и есть. Но всё же… Прикоснитесь к нему. Вы никогда не почувствуете подобного с Алессандро, — князь подошёл вплотную к моей возлюбленной и взял её руку, коснувшись ею своего достоинства.

— Простите, ваша светлость, — Доменика резко поднялась из-за стола. — Но это вовсе не то, что мне нужно, — и с этими словами стремительно удалилась из кабинета, хлопнув дверью.

«Вот и поговорил, — отметил про себя я. — Да, Пётр Иванович, дипломатия — это вам не шашкой на поле махать!»

— Я — старый болван, — вот было первое, что я услышал, когда Доменика покинула кабинет. — Господи! Прости меня, грешного!

О том, что происходило далее, я мог лишь догадываться и старался не обращать внимания, ожидая момента, когда князь закончит и уйдёт из кабинета. Видимо, и вправду всё настолько серьёзно: человек совсем запутался и потерял контроль над своими чувствами. В какой-то момент мне даже стало жаль Петра Ивановича, который совсем дошёл до ручки вдали от своей благоверной. Он просто разрывался между своей преданной любовью к Софии Фосфориной и естественным и непреодолимым желанием к моей возлюбленной. И в последнем случае это была не влюблённость и не страсть, а всего лишь низменные инстинкты.

— Кузьма! — отдышавшись после утомительного занятия и вытерев руку шёлковым платком, скомандовал князь, позвонив в колокольчик.

Через некоторое время послышался грохот башмаков, и на пороге возник Кузьма в опрятной оранжевой ливрее:

— Что изволите, ваш-светлость?

— Вынеси это… — приказал Пётр Иванович, вручив слуге вазу из горного хрусталя.

— Опять вы, батюшка, согрешили, — понимающе вздохнул слуга.

— Сам знаю, — грубо ответил князь. — Не маленький. Иди, полей клумбу с лилиями. Хоть какая польза будет.

Кузьма молча удалился, но вот князь, по-видимому, и не собирался. На некоторое время воцарилась тишина, и я осторожно высунулся из-под клавесинного покрывала, чтобы посмотреть, что происходит. Каково же было моё удивление, когда я увидел, что Пётр Иванович с маленькой книжкой в руках стоит на коленях перед иконами, которые висели на восточной стене кабинета и периодически совершает земные поклоны. Зрелище до того впечатлило меня, что я весь последующий день молчал, лишь изредка отвечая на вопросы.

Спустя почти что час, князь наконец-то дочитал покаянный канон и вышел из кабинета, заперев на ключ дверь, не предоставив мне другого выхода, кроме как через окно.

Комментарий к Глава 53. Приключения в Венеции и борьба со страстями Боткинская больница – стационар в Санкт-Петербурге для лечения больных инфекционными заболеваниями.

Глава 54. Признания и терзания

Выбравшись через окно из кабинета, я быстро прошмыгнул через двор и, опять же через окно, влез к себе в комнату. То, что я увидел, можно было сравнить разве что с битвой, борьбой порядочного, верующего человека с низменной страстью. Увы, сам я не мог в полной мере осознать и прочувствовать этого, но тем не менее пытался проявить понимание.

Напрасно я надеялся закрыться в своей комнате на весь день, чтобы хоть как-то успокоиться: пришли слуги и сообщили, что меня ждут в обеденном зале. Пришлось идти, хоть от увиденного аппетит пропал напрочь.

Когда я сел за стол, у меня невольно возникло ощущение, что я словно отсюда и не вылезал и всё время, проведённое в тосканской фосфоринской резиденции, либо сидел за столом, либо помогал с дровами и стройкой во внутреннем дворе. Меня посадили, конечно же, рядом с Доменикой, и я в какой-то момент заметил странные взгляды Стефано, Паолины и даже самого Петра Ивановича, прекрасно понимая, что они думают о нас обоих. Впрочем, Пётр Иванович смотрел в основном на Доменику, просто прожигая её взглядом, и я смутно осознавал, что происходит сейчас у него в душе. Невольно вспомнилась фраза из уже забытой песни или стихотворения: «Я буду дышать за нас обоих». Казалось, сейчас происходит примерно то же самое: страстное желание князя к Доменике словно дополняло мою нежную любовь к ней же, любовь, лишённую физической составляющей…

На обед подавали фазанов, которых, к сожалению, всё-таки нашли в лесах Тосканской области. Надеюсь, что бедные птицы недолго мучились и, ещё более надеюсь, что в этом убийстве не принимала участия моя Доменика. Тем не менее, мне было больно смотреть, как моя возлюбленная с аппетитом уплетает бедную птичку. Утешил я себя только тем, что вспомнил старую кошку Мурзилку, которая жила у деда на даче, и которую я искренне любил… А она мне дохлую мышь принесла на кровать, безо всякой дурной мысли — хотела ведь, как лучше. Успокойся, Саня, не осуждай людей, кто ты, чтобы давать другим оценку?

К моему счастью, в качестве холодной закуски подали запечённые овощи с оливковым маслом и специями. Такими, как я люблю — шафраном и кориандром. Признаюсь, мне впервые понравилось то, что приготовили в этой тюрьме в княжеском дворце, и я даже вслух высказал благодарность шеф-повару Осипу. При этих словах Доменика улыбнулась, но я тогда не понял, по какому поводу.

Стефано, вновь обиженный на весь мир в лице, на этот раз, Паолины, в кои-то веки не болтал без умолку и сидел за столом молча, смотря лишь в свою тарелку. Бедняга Альджебри, ну почему тебе так не везёт?

Посмотрев в сторону Паолины, сидевшей по диагонали от меня, рядом со Стефано, я обратил внимание, что мнимая сестра ничего не ест, а на её устах играет едва заметная таинственная улыбка, на щеках — пылает румянец. Дочь князя и маркизы, тихая и неприметная девушка, словно расцвела за время пребывания в тосканской резиденции и теперь казалась настоящей красавицей, что ещё более подчёркивало её новое платье из светло-голубого атласа, которое Пётр Иванович заказал у лучших портных Флоренции. Паолина тоже сидела за столом молча, и я предпринял попытку заговорить с ней первым:

— А что это ярко-розовое в хрустальном графине? Лимонад? — поинтересовался я у мнимой сестры.

— Нет, это старинный русский напиток, «la morsa», — объяснила Паолина, чем вызвала у отца лёгкую кривоватую улыбку.

Надо сказать, наш язык давался ей гораздо труднее, чем Стефано, который уже вовсю, хотя и с жутким акцентом, болтал по-русски и мог спокойно поддержать нашу с князем беседу на родном языке. Паолина периодически путала падежи, склонения и род существительных, а также по привычке ставила перед русскими словами итальянские артикли.

Вечером я всё-таки решил поговорить со Стефано, уж больно он был расстроен и подавлен. Для этого дела мы уединились в беседке, куда никто не собирался приходить. Сопранист-математик уже ждал меня, что-то сосредоточенно записывая на листке, а на деревянном круглом столе я увидел целый ворох каких-то листков, исписанных вдоль и поперёк… русскими словами и фразами. Похоже, что он всерьёз решил выучить русский. На одном из листков я увидел настоящую блок-схему для алгоритма изучения нового языка. «Вот вам, готовый программист!» — подумал я, искренне восхищаясь методами Стефано.

— Зэдравиа джелайо! — с натянутой улыбкой и жутким акцентом поприветствовал меня Стефано.

— Привет, — с лёгкой усмешкой ответил я. — Как даётся обучение?

— Легко, — уже перейдя на итальянский, отвечал Стефано. — Арабский и санскрит гораздо труднее было изучать.

— Ничего себе, ты сколько языков знаешь? — от удивления присвистнул я, а сам подумал: «Эх, жаль, что ты не застанешь си-плюс-плюс, вот где раздолье для извращённого математического ума!»

— Не считая итальянского? Пять с половиной: испанский, арабский, латынь, персидский, греческий, и частично санскрит.

— Да уж, в твоей коллекции разве что китайских иероглифов не хватает, — усмехнулся я. — А почему именно эти языки?

— Смотри, первым двум научил меня отец, ибо это языки наших предков. Следующие же я выучил сам, чтобы иметь возможность читать рукописи известных математиков. Менелао из Александрии, Аль-Кваризми, Омара Хайяма, Брамагупты… О, а ещё недавно я прочитал «Ключ арифметики» Гияс-ад-дин Джамшида ибн Масуда аль-Каши. Знаешь такого?

— Нет, только стихи Омара Хайяма читал, — честно признался я, мысленно краснея за свою серость в области математических работ древности.

— О, у меня есть «Ключ», переведённый на латынь. Мы с Карло переводили, — похвастался Стефано. — Я с собой взял все свои любимые книги. Непременно тебе дам почитать!

— Мне будет очень интересно, — признался я. Однако я всё-таки решился начать неприятную тему. — Стефано, скажи, почему ты так переживаешь из-за Паолины? Ты ведь её не любишь?

— Я люблю её, как друга и хорошую девушку. Этого было бы вполне достаточно, — со вздохом ответил Стефано.

— Но это совсем не то, это не любовь. Не то чувство, которого ты так жаждал.

— Подозреваю, что кастрат не может испытать большего, — вздохнул сопранист-математик. — Раз до сих пор не испытал.

— Это не так. Смотря что ты считаешь за большее. Стефано, пойми, любовь это не механические колебания, это… нечто большее. Понимаешь?

— Да, понимаю. Но всё же, не имею права ни на что. Алессандро, кому я нужен? Тем более у вас, в России. Я же даже не знаю, какие там девушки. Вдруг такие же, как во Франции? О, а они, говорят, кастратов на дух не переносят!

— Успокойся. Если девушка нормальная, то она примет таким, как есть, — отвечал я, вновь имея в виду мою Доменику, которая по своей доброте и великодушии снизошла до такого, как я.

— Похоже, что единственная нормальная девушка — это наш Доменико, — проворчал Стефано.

Признаюсь, от его слов у меня под париком волосы встали дыбом. Как! Неужели он что-то заподозрил?

— Что ты болтаешь, Стефано? — раздражённо спросил я.

— Да ничего. Ты ещё сам не понял, как тебе повезло. Я не встречал юношей более чутких и заботливых, чем Доменико. Знаешь, Алессандро… Когда нам с Карло было по десять лет, наша мать, донна Агостина, покинула наш мир. Клянусь, я готов был тогда ещё утопиться в Тибре, если бы не Доменико. Он приходил заниматься с нами вокалом, оставался до вечера в нашей комнате, утешал, как мог, вытирал нам слёзы… Он тогда словно заменил нам мать, которой так не хватало. Гладил по голове… Пел колыбельные и обнимал. Как нежно обращался с новорождённой Чечилией, словно она была ему родной… А ведь у него как раз в это время появились брат и сестра, близнецы, которым он уделял всё своё время, даже из Капеллы иногда отпрашивался. О, Доменико, добрый ангел-хранитель нашей семьи, посланный Богом…

Последние слова дались Стефано с трудом, он едва сдерживал слёзы, что для таких, как мы, весьма сложно. В конце концов, бедняга-сопранист просто разрыдался мне в плечо. Если честно, его слова относительно Доменики и меня растрогали, так что я чуть было не составил компанию сентиментальному математику, но вовремя удержался. Перед глазами возник образ Петра Ивановича, показывающего крепкий кулак и призывающего сохранять серьёзное лицо. Что ж, раз аристократ, держи морду ящиком.

— Эх, Стефано, ну ты что, великий математик? Не надо вспоминать прошлое, живи настоящим и будущим. Ты ещё молод и красив, у тебя всё впереди. А Доменико, да, действительно прекрасен. Среди «виртуозов» нет таких, как он.

— Может это потому, что он не «виртуоз»? — осторожно предположил Стефано.

— Ты о чём? — не на шутку испугался я, решив, что сопранист уже всё знает и всем разболтал.

— Ты знаешь это лучше меня, — с таинственной улыбкой ответил Альджебри. — Поверь, есть вещи, о которых знают, но не говорят.

— Извини, мой мозг слишком примитивен, чтобы понимать намёки, — раздражённо буркнул я.

— Хорошо, скажу прямым текстом. Я давно понял, что наш «поющий лис» — на самом деле очаровательная «лисичка» (la volpinella). Примерно тогда, когда к нам в Капеллу принесло тебя. Вот тогда-то я и увидел его истинное лицо.

— Так ты знал всё это время и мне не сказал? А я должен был догадываться! Почему ты мне не сказал?

— Капелльские «виртуозы» своих не сдают. Откуда я мог знать, что ты не жулик? С чего мы должны были тебе доверять?

— Но… как так получилось, что все знали и ничего не предпринимали? Получается, все закрывали глаза на то, что ведущий альт — женщина?

— Во-первых, далеко не все. Только я и Карло. Ну ещё Антонино. Ну, а во-вторых, Кассини покровительствовал сам кардинал Фраголини, а с ним связываться, что самому в петлю влезть. Мы видели, что кардинал управлял им… ей как марионеткой. И ничего не могли сделать.

— Ясно. Интриги, — кратко заключил я, а про себя подумал: «Какой я всё-таки идиот. Ведь сама Доменика мне ещё в первый день знакомства намекнула, что кто-то в Капелле мутит воду. Но я даже не догадывался, что этим «кем-то» был сам кардинал!» — Но ты ведь никому не скажешь, правда? Не сдашь властям?

— Можешь быть уверен, — обнадёжил меня Стефано. — Для меня женщина — это святое. Да я даже втайне рад этому: и так слишком много трудностей выпало на долю столь добродетельного человека.

— Не думаю, что быть кастратом более ужасно, чем стать женой такого как мы, — вздохнул я, искренне сожалея, что Доменике достанется такое барахло в мужья.

— Теперь я тебя не понимаю, — развёл руками Стефано.

— Что тут понимать, мы помолвлены с Доменикой. Сам князь благословил нас на брак.

— О, но ведь это чудесно! — воскликнул Альджебри. — Разве ты не рад этому? Почему говоришь об этом с такой грустью?

— У меня есть для этого причины, — кратко ответил я, не желая объяснять всю плачевность ситуации, в которой оказалась моя возлюбленная.

В это время уже совсем стемнело, тёмно-розовый закат сменился кромешной тьмой, в которой кое-где поблёскивал точечный рисунок далёких звёзд.

— Поверь, тебе не о чем беспокоиться. Ведь главное не инструмент, а область воздействия, — философски заметил Стефано.

— Опять ты о своём! — раздражённо воскликнул я. — Нет, всё гораздо хуже. Я потом тебе всё объясню. Время позднее, спать пора.

— В общем, Алессандро, я решил, — твёрдым голосом сказал Стефано. — В ближайшее время пойду сватать Паолину. Твой отец сказал, что мнение невесты — дело десятое! — Альджебри поднялся со скамьи и, хлопнув меня по плечу, поспешил откланяться.

«Да уж, математический гений, а такой дурак в вопросах отношений! Сразу видно, не изучал ты реляционные базы данных!»

Тем же вечером Доменика с обеспокоенным выражением лица пришла ко мне в комнату. На ней было лишь очень странное одеяние, напоминающее греческий или римский хитон — как выяснилось, синьорина Кассини давно уже увлеклась античной модой и попросила Паолину сшить ей нечто подобное. Признаюсь, эти драпировки из лёгкой зелёно-голубой ткани, прекрасно оттеняющей медный цвет волос, несказанно подчёркивали её хрупкость и женственность… Но о чём это я? Как оказалось, Доменика навестила меня по важному делу.

— Алессандро, — обратилась она ко мне, присаживаясь рядом на кровать. — Ты не заметил, что твоя мнимая сестра слишком много времени проводит на кухне?

— Ну и что? — не понял я. — Паолина хорошо готовит, уж получше, чем Осип, как мне показалось.

— Хорошо, поясню, — объяснила мне Доменика. — Они вместе готовят. Каждый день. Каждый, с того момента, как вы с князем уехали в Милан.

— Я заметил, — с усмешкой ответил я. — Признаюсь, сегодняшние запеченные баклажаны — лучшее из того, что я пробовал за последнее время.

— Надо же, я не ожидала, что тебе понравится это бездарное творчество твоего бедного маэстро… — усмехнулась синьорина Кассини.

— О, Доменика! — до меня только сейчас дошло, и я нежно обнял любимую за плечи. — Ты не шутишь? Это твоих рук дело? Но раз так, то я готов до конца своих дней есть запечённые баклажаны!

— Не смущай меня. Я ничего больше не умею, кроме этого. Разве что только мясо жарить на сковородке, но ты всё равно его не ешь. Вернёмся же к нашей проблеме. Паолина начала пропускать занятия музыкой, раньше такого за ней не наблюдалось. Ничего не приходит в голову?

— Прости, нет, — развёл руками я.

— Приглядись к ним повнимательнее. Мне не нравится всё это.

— Ты хочешь сказать, что между ними что-то происходит? — не без удивления предположил я.

Кто бы мог подумать! Осип, или как его называли итальянцы — Джузеппе или сокращённо — Беппино, приземистый, белобрысый веснушчатый парень с небольшим вздёрнутым носом и угрюмым лицом? Даже я по сравнению с ним казался писаным красавцем! А тут — нате вам! Значит, высокий и изящный Стефано, сопранист с модельной внешностью, её не привлёк, зато понравился этот невзрачный повар? Всё-таки, какие загадочные существа женщины, их выбор невозможно объяснить и обосновать логически. Хотя, если по правде сказать, то главный повар был в общем-то неплохим парнем, хоть и неразговорчивым. Ведь это он помог нам с приготовлением вишнёвого торта, да и в целом был очень отзывчивым.

Князь рассказывал, что подобрал его ещё мальчишкой на набережной Невы. Мальчик был из коренного населения и не говорил по-русски. Это потом только Пётр Иванович крестил его в православную веру и впоследствии учил крестника языку. Когда же Осип подрос, его назначили поварёнком, вот с тех пор так и служил на кухне.

— Да, Алессандро. Пока вас не было, я успела заметить это. Паолина и Беппино слишком много времени проводят вдвоём, они так радуются, когда видят друг друга. Алессандро, это очень плохо, твой предок будет недоволен.

— Успокойся, любимая. Пётр Иванович весьма великодушный человек, он непременно позволит им быть вместе.

— Что-то я в этом сомневаюсь, — вздохнула Доменика. — Всё-таки одно дело — женить сыновей на простолюдинках, а совсем другое — выдать дочь за слугу. Понижение статуса, понимаешь? Кем станет простая девушка, если выйдет замуж за князя? Княгиней. А если аристократка выйдет замуж за повара, то она станет разве что поварихой.

«Хорошо, не сватьей бабой Бабарихой!» — промелькнуло у меня в голове.

— Так, а об этом я не подумал. Но не переживай. Я попробую поговорить с князем и убедить…

— Ты уже убедил, — с сарказмом ответила Доменика. — Так убедил, что скоро превратишься в единорога.

— Хорошо, не в ядовито-розового пони! — с таким же сарказмом ответил я. — Любимая, я прекрасно всё понимаю. Прости.

— Поздно уже. Надеюсь, что у твоего предка хватит ума не войти «на сухую», без предупреждения и подготовки…

— Что ты, я ему не позволю! Будь уверена, за подготовку я лично отвечу. Да и сам князь не такой монстр, как ты думаешь. Мне кажется, он не способен причинить боль и страдание женщине.

«Это он только сыновей и дальних потомков колотит, да и то не со злости, а в воспитательных целях. Как там говорила мачеха Золушки? «А вот тебя, Золушка, я воспитываю с утра до вечера! А где благодарность?» Но вот меня всё равно это достало. Сколько можно уже?»

— Скажешь тоже. Да я даже боюсь представить его без одежды, не то, что в постели.

— Чего там бояться? — удивился я. — Чего особенного? Подумаешь, мужской орган в три раза больше, чем мой.

При этих словах на меня посмотрели так, что вообще расхотелось продолжать этот разговор. Всё равно до свадьбы ещё далеко, а за это время мы постараемся доказать Доменике целесообразность нашего плана.

На следующий день я опять стал невольным свидетелем неприятной сцены: я как раз колол дрова во внутреннем дворе, когда услышал эмоциональные реплики Стефано из кабинета Петра Ивановича. Желая понять, что происходит, я подкрался к полуоткрытому окну и вот, что я услышал:

— Ваша светлость, ну не может же ваша дочь быть настолько жестокой! Да я… я буду обращаться с ней, как с королевой. Даже лучше, чем с королевой — как с богиней! Я готов исполнить любые её капризы! Ваша светлость, прошу, благословите меня на брак с Паолиной!

— Успокойтесь, синьор Альджебри, — как всегда холодным тоном ответил князь. — Присаживайтесь в кресло, поговорим. Насколько мне известно, я не могу дать вам благословение на брак до тех пор, пока вы католик и являетесь собственностью Ватикана.

— Но я давно готов перейти в православие! Только чтобы освободиться от этого ужасного запрета для «виртуозов»!

— Только ради этого? — с усмешкой спросил князь. — Но этот вопрос мы рассмотрим позже. Поговорим о вас. Поскольку речь идёт о возможном замужестве моей дочери, — на слово «моей» Пётр Иванович сделал акцент. — То я хочу убедиться в соответствии её будущего супруга необходимым требованиям.

— Клянусь, буду честным, расскажу всё, что вы хотите знать!

— Прекрасно. Итак, у вас был опыт с другими женщинами?

— У меня? — переспросил Стефано. — Ну да… Но только один раз.

— Это неважно. Каким образом вы оказывали на неё воздействие?

— Простите, ваша светлость, но это очень нескромный вопрос, — замялся Стефано.

— Вы поклялись рассказать всё. Я слушаю.

— Я… это… языком и руками… простите, — по интонации и заиканию было понятно, что сопранист жутко стесняется говорить такие вещи постороннему, взрослому человеку.

— Ох уж эти итальянские нравы! — вздохнул Пётр Иванович. — Но, по всей видимости, «виртуозы» иначе и не мо… простите, если обидел.

— Не обидели. Так оно и есть, — проворчал Стефано. — Так вы не дадите мне согласие после этого?

— Посмотрю. Но перед этим задам ещё вопрос, — из окна послышался запах табака, видимо князь на нервной почве опять закурил трубку. — Вы были с мужчиной?

На этот раз воцарилась пауза, казалось, что бедняга Альджебри разрывается между одержимостью стать мужем княжны Фосфориной и в то же время данным князю словом говорить правду.

— Да, ваша светлость, — наконец, послышался еле-слышный, робкий ответ. — Но это было очень давно. Прошу меня извинить.

— Что ж, вы, по крайней мере, честный человек, что характеризует вас с самой положительной стороны. Мы подумаем насчёт свадьбы с Паолиной. Если князь фон Гольдберг, бывший претендент на руку Анастасии и потенциальный жених Паолины, откажется от нашего предложения, то первой кандидатурой, которую я буду рассматривать, будете вы. Всё-таки Паолина уже недостаточно молода, и будет лучше для неё выйти замуж за кастрата, чем остаться старой девой.

Вечером мы с Альджебри вновь собрались в беседке, где я всячески отговаривал его от этой затеи с Паолиной. Но сопранист был упрям, как стадо баранов.

— Зачем ты меня отговариваешь? Всё равно у меня нет других шансов! — с грустью отвечал Стефано.

— Подожди, дружище, ещё не время, — я пытался донести до него то, что нашептал мне тогда на набережной мой внутренний экстрасенс. — Поверь, твоё счастье, возможно, не здесь и не сейчас…

Глава 55. Новые увлечения, скандал в коридоре и «день Нептуна»

Комментарий к Глава 55. Новые увлечения, скандал в коридоре и «день Нептуна» Всё, с меня хватит, съезжаем отсюда!

Достопочтенный князь сдержал своё слово и все последующие недели усиленно занимался моим физическим воспитанием: помимо строительных работ я теперь по несколько часов, в промежутке между занятиями вокалом, упражнялся в фехтовании, подтягивался на турнике и на брусьях. Сам Пётр Иванович посвящал всё свободное время физическим нагрузкам и нам с Мишкой спуску не давал, помимо всего прочего заставляя рано вставать и закаляться ледяной водой из бочки.

Когда Мишка был в университете, я садился на Инея, а Пётр Иванович — на Вихря и гонял меня галопом вокруг ограды. Не знаю, то ли правильно подобранный комплекс упражнений, то ли занятия на свежем воздухе и отсутствие вредных пищевых добавок привели к тому, что к началу августа я был просто в шикарной для «виртуоза» физической форме: подтянутый, загорелый и даже с неким подобием мускулов на руках и груди, что не могло не понравиться моей Доменике.

— Вот теперь хоть на парня стал похож, — удовлетворённо отмечал Пётр Иванович, чувствуя себя по меньшей мере Пигмалионом, или хотя бы папой Карло.

Даже Стефано отметил, что я стал лучше выглядеть, и впоследствии сам присоединился к тренировкам, составив мне компанию. Но самым приятным результатом для меня было то, что благодаря ежедневным тренировкам и длительным распевкам я стал гораздо лучше петь, что очень радовало как меня, так и моего прекрасного маэстро.

Впрочем, Доменике несказанно нравилось и то, что за несколько месяцев мои волосы отрасли почти что до плеч — да, у «виртуозов» они растут быстрее, чем у мужчин, и она была категорически против, чтобы я вновь сбривал волосы на висках, хотя, если честно, мешали они мне страшно и лезли в глаза. Но тем не менее я, чувствуя себя виноватым перед любимой, теперь был вынужден уступать многим её капризам. Ещё мне очень хотелось сделать для неё какой-либо подарок, но отсутствие личных сбережений и нежелание занимать деньги у предка поспособствовали тому, что я начал осваивать новый для себя вид творчества.

По моей же просьбе князь соизволил обучать меня столярному мастерству и искусству резьбы по дереву. К концу первой недели обучения я даже смог самостоятельно вырезать из бревна безыскусную скульптуру, а именно это была модель ноутбука — с кнопками и экраном. Впрочем, все, кроме Доменики, которой я уже успел рассказать о некоторых новых технологиях, которые появились после середины восьмидесятых, решили, что это просто деревянная книга с непонятными картинками и, как всегда, покрутили пальцем у виска.

В другой раз я за несколько часов непрерывной работы выпилил из бревна модель автомобиля «Феррари» (хотя получился, скорее, старый «Запорожец») и подарил его Доменике, которая даже всплакнула по транспорту из её детства.

Третьим же «шедевром» древесной скульптуры был обыкновенный смартфон, простой брусок дерева, который я, с позволения мнимого брата Мишки, покрасил чёрной краской и нарисовал другими красками кнопки интерфейса, после чего покрыл «шедевр» лаком. Таким образом, у меня к концу нашего пребывания в Тоскане был свой, правда не работающий и декоративный, но всё же ноутбук и точно такой же смартфон.

Ну, а когда я уже немного усвоил основы, то решил сразу же воплотить в реальность давно возникшую у меня идею. Дело в том, что единственный имевшийся в резиденции деревянный ушат давно уже разбух и сгнил от сырости, и всем приходилось мыться в тазике. Доменика же невероятно тосковала по своей любимой деревянной ванне, и я, видя её тоску, решил сделать ей подарок. И вот одним вечером я приступил к созданию небольшой, изящной деревянной ванны в виде древнегреческой галеры. В этом мне несказанно помог Пётр Иванович, без помощи которого я бы ни за что не справился. Когда «ванна-корабль» была построена, я, вспомнив один из любимых мультфильмов на мифологическую тематику о путешествии аргонавтов, вновь позаимствовал у Мишки краски и нарисовал по бокам «галеры» недалеко от носа пару глаз. Правда, благодаря неумелому художнику, они оказались косыми, но это ничуть не портило общего впечатления.

В целом, за последние две-три недели особо ничего не произошло, за исключением страшного скандала в дворцовом коридоре, который разразился одним прекрасным субботним утром, когда Мишка, уставший после учебной недели, приехал на выходные. Что произошло — я узнал лишь со слов Доменики:

«На часах было примерно пять утра, я вышла из комнаты в своём тёмно-синем платье, дабы проверить, высох ли мой изумрудный костюм, выстиранный накануне и развешенный во внутреннем дворе на верёвке. Но лишь только вышла в коридор, как почувствовала, что кто-то крепко схватил меня за руку. Обернувшись, я увидела гневное лицо князя Микеле.

— Что вам угодно, ваша светлость? — обратилась я к нему и получила в ответ пощёчину.

— У тебя будут неприятности, если и дальше будешь соблазнять моего отца! — злобно прошипел Микеле, больно вцепившись мне в плечи.

На глаза мои навернулись слёзы, и я горько заплакала, потирая горящую от боли щёку…»

Ужас! Этот тупица Мишка, наверное, продолжил бы избивать мою возлюбленную, но к счастью, я в нужное время оказался в коридоре.

Кипя от злости, я подскочил к обидчику и со всей дури врезал по морде так, что от неожиданности он подался назад, отпустив Доменику. Мгновенно придя в себя, Мишка набросился на меня, наградив отменным синяком под глаз. Драка вспыхнула мгновенно, хорошо, любимая успела сбегать в комнату Стефано, чтобы тот помог нас разнять, сама же она не рискнула этого делать. Надо сказать, я значительно уступал Мишке в силе и ловкости и уже готов был попрощаться с жизнью, но в это время послышалось грозное сопрано синьора Альджебри:

— Что вы сделали, дон Микеле! Как вы смели дать пощёчину даме?! — вне себя от бешенства воскликнул Стефано, оттаскивая Мишку от меня за плечи.

— Когда? — по-прежнему не понимал Мишка. — Я женщин никогда не бил. Да и «виртуозов», признаться, тоже. Но как иначе можно поступить с «виртуозом», который в нашем доме позволяет себе одеваться в женское платье и тем самым вызывать у мужчин нечестивые помыслы?!

— Полагаю, женщина, одетая в мужское платье, вас больше устраивает? — язвительно спросила Доменика.

— Нет. Всё должно быть как положено и на своих местах, — высказал своё мнение Мишка.

— Вот и отлично, — подытожил я. — Поэтому не мешай своей будущей невестке одеваться здесь так, как полагается её полу, — с этими словами я впервые публично поцеловал Доменике руку, отчего та немного покраснела.

— Да что здесь происходит?! — схватился за голову Мишка.

— Ничего такого, что не вписывается в окружность, — с сарказмом ответил Стефано.

— Синьорина Доменика Мария Кассини — моя невеста, — спокойно ответил я, смотря прямо в глаза опешившему от удивления Мишке. — Ещё раз хоть пальцем тронешь — убью и закопаю в клумбу. Пойдём отсюда, любимая, — обратился я к Доменике, взяв её под руку.

— Стойте! Я… я ошибся! — крикнул нам вслед юный князь. — Сашка, прости, я… не того… бес попутал.

— Прощение проси не у меня, а у неё, — холодным тоном ответил я, хоть мне и было несказанно жаль бедного Мишку, который не смог справиться с приступом юношеского максимализма.

— Простите, синьора Доменика, — опустив глаза в пол, сказал Мишка. — Я виноват.

— Господь простит, ваша светлость, — с этими словами Доменика подошла к младшему Фосфорину и нежно обняла за плечи. — Мне очень жаль, что вовремя не сказала вам правды. Боялась, что вы расскажете об этом во Флоренции.

— Делать мне больше нечего, — проворчал Мишка, освобождаясь из объятий будущей невестки. — Но только вы… это… отцу не говорите. Он розгами больно дерёт.

— Честное «виртуозное», — с улыбкой ответил я, после чего все дружно отправились пить чай в беседку, где мы с Доменикой поведали Михаилу Петровичу обо всех злоключениях синьорины Кассини и интригах коварного кардинала Фраголини.

Отъезд на Родину запланировали на середину августа. К тому времени наш архитектурный шедевр под названием «баня», совместными усилиями старшего и младших князей Фосфориных, был полностью достроен и готов к дальнейшей эксплуатации.

— Наконец-то нормально можно помыться будет, а то всё в тазу, как цыгане! — прокомментировал ситуацию Пётр Иванович. — К концу недели баню растопим. И чтобы все были, без исключения. Кто не придёт — лично окуну в бочку!

— Как страшно! — с сарказмом ответил я, вспоминая день Нептуна в одном известном мультике. — Не волнуйтесь, гидрофобов здесь вроде бы нет. Вон, Стефано даже собирался искупаться в Тибре, но ваш вредный сынуля ему не позволил!

— Отлично. Вымоешь, наконец, своего товарища-математика. Такие роскошные волосы, а от грязи словно сосульки свисают!

— Непременно, — пообещал я, а сам подумал: «Это вы ещё не видели моего однокурсника Даню, который с лёгкой подачи Майи Генриховны получил кличку «Боб Марли», потому что целый год ходил с дредами. Правда, потом благополучно их сбрил».

«День Нептуна» планировался в воскресенье вечером. По словам Петра Ивановича, всё было готово, не хватало только обязательных для мероприятия берёзовых веников. Но, поскольку берёзы в окрестности не росли, то было решено использовать то, что есть. В итоге, за пару дней до мероприятия Кузьма явился в резиденцию с целыми букетами из листьев… платана.

— Что ж, и это неплохо, — заметил князь. — Платановые листья немногим отличаются от берёзовых, хоть это и не совсем то.

Но вот дальше действительно возникли проблемы. Дело в том, что до девятнадцатого века в банях не было разделения на мужскую и женскую. А в Италии того времени и подобных вещей не было, поэтому мне пришлось в очередной раз выступить посредником между обеими сторонами: князем с его старыми взглядами и нашими итальянками, которые стеснялись всего и вся.

— Так и быть. Сначала их очередь будет, потом — наша.

Но как оказалось, проблему решили не до конца. На этот раз вопли возмущения посыпались от Мишки, который наотрез отказывался делить баню с «виртуозами» — мной и Стефано. В связи с чем князь отвесил сыну свой фирменный подзатыльник и пригрозил розгами. Мне было жалко парня, который и так до смерти боялся кастратов, а теперь ещё ему предстояло лицезреть все изъяны собственными глазами. Но в то же время я понимал и Петра Ивановича, который стремился выработать у Мишки иммунитет на таких, как я.

— С подобными взглядами тебе в Италии делать нечего. А жить тебе здесь придётся, — аргументировал свою позицию Пётр Иванович.

На тот момент князь как раз договорился насчёт Мишки и Элизабетты, приняв в очередной раз оптимальное решение: оставить младшего сына и невестку в Италии. Как я недавно узнал, этот старинный особняк принадлежал покойной тёте Петра Ивановича, Агафьи Алексеевне (или как её называли в Италии — донна Агата), которую ещё в прошлом веке, пятнадцатилетней девушкой, выдали замуж за какого-то местного престарелого князя. Детей у семейной пары не было, родственники мужа давно умерли, поэтому Агафья завещала дом старшему племяннику, а тот, в свою очередь, переписал его на своего младшего сына.

Часов в семь или восемь вечера Кузьма сообщил, что баня уже растоплена. Надо сказать, что по тем временам посещение бани было не просто обыкновенной процедурой, но настоящим мероприятием с обязательным застольем в предбаннике. Поэтому к нашему приходу там уже был накрыт роскошный стол, за который планировалось сесть сразу же после банной процедуры.

Доменика, надо сказать, отказалась от посещения парилки, сославшись на плохое самочувствие. На самом деле она просто не хотела раздеваться в присутствии Паолины: несмотря на то, что на тот момент княжна Фосфорина уже знала об истинной сущности маэстро Кассини, Доменика, вследствие строгого консерваторского воспитания, считала неприемлемым показывать своё тело посторонним. Исключением был разве что я, которому, как будущему супругу, она позволяла многое.

Поэтому мы со Стефано приготовили для неё ванну в её комнате. О, моя возлюбленная ещё не знала, что в спальне её ждёт небольшой сюрприз в виде той самой греческой галеры, наполненной тёплой водой с маслом чайной розы и гвоздики, которые Стефано по просьбе Доменики привёз из столицы. Меня всегда удивляло пристрастие синьорины Кассини к разного рода эфирным маслам, которые она так любила добавлять в ванну. По её словам, они помогают расслабиться и снять напряжение.

— Спасибо, Алессандро, — промурлыкала мне на ухо Доменика, когда я зашёл её навестить. — Ты просто чудо.

— В этом не только моя заслуга, но и дона Пьетро, — напомнил я ей, осторожно касаясь под водой горячими ладонями мягкой и выпуклой груди Доменики. — Без его помощи и советов я бы ничего не смог построить. И, конечно же, Стефано, который привёз из Флоренции пузырьки с маслом.

— Тогда — вы трое, — улыбнулась Доменика и, обняв меня мокрыми руками за плечи, нежно поцеловала в щёку, отчего я, одурманенный запахом розы и гвоздики, просто утонул в её глубоких серо-зелёных глазах…

Оставив возлюбленную ещё какое-то время нежиться в тёплой воде, я поспешил в баню, где меня уже ждали родственники и товарищ. Паолина, завернувшись в полотенце, вышла из парилки, после чего настала наша очередь. Стефано, по настоятельной просьбе Петра Ивановича, всё-таки вымыл свою густую шевелюру так, что она стала шелковистой и блестящей — хоть сейчас же в рекламе какого-нибудь американского шампуня снимай! После чего ему вручили веник, но он явно не понимал, что с ним надо делать. Пётр Иванович изъявил желание ему помочь:

— Синьор Альджебри, прошу вас лечь на скамью, повернувшись на живот, — обратился князь к Стефано.

— Как? Прямо здесь? — опешил Альджебри. — При Алессандро и Микеле?..

До Петра Ивановича дошло только через несколько минут, в то время как я уже хотел надавать сопранисту по башке за его порочные мысли. В итоге, Стефано по-быстрому помылся, и мы выставили его в предбанник, оставшись чисто в фосфоринской компании — я, Мишка и Пётр Иванович.

На самом деле, это был тот ещё кошмар: князь так отдубасил меня платановым веником, что с меня будто бы вся кожа слезла. Потом, правда, князь и Мишку отдубасил, а затем они поменялись, и мнимый брат, уже менее уверенно, отшлёпал батьку веником по спине. Но я это созерцал уже со скамьи, с трудом приходя в себя. Голова кружилась, было трудно дышать. Кажется, у меня опять «поехали» сосуды. Ох, хоть бы не помереть раньше времени, причём, в столь нелепых обстоятельствах!

Вскоре вся наша компания собралась за столом в предбаннике. Надо сказать, только у меня хватило ума надеть рубашку и панталоны, дабы не смущать девушек. У остальных же вид был не очень-то пристойный: князья Фосфорины и «виртуоз» Стефано лишь в простынях, обёрнутых вокруг талии и перекинутых через плечо, Паолина — тоже в простыне, которую обернула так, что большая часть декольте выступала наружу, а сама ткань предательски прилипла к чувственным изгибам женской фигуры. Все четверо в таких одеяниях напоминали античные скульптуры. Так, Петра Ивановича я сравнил с самим грозным Нептуном, главным виновником торжества, Паолину — с изящной и девственной Дианой, Мишку — с юным героем Персеем, а Стефано… э… ну, пусть будет Адонисом.

Этот римский «Адонис» будто специально повязал простыню пониже на бёдрах и сел за стол рядом с Паолиной, предприняв тем самым неудачную попытку соблазнить невинную девушку. Однако её сердце уже было занято, и она лишь отодвинулась и принялась за закуску, с особым наслаждением попробовав то, что приготовил её возлюбленный.

Не хватало только моей прекрасной Минервы, но вскоре и она присоединилась к нашей компании. Однако я напрасно надеялся увидеть свою сказочную фею в античном одеянии: Доменика проявила истинное целомудрие, облачившись после ванны в свой старенький зелёный халат, который до такой степени скрывал всё, что можно и нельзя, что было непонятно, кем является его обладатель: женщиной, мужчиной или «виртуозом». Доменика сидела напротив меня и на протяжении всего застолья ворчала по поводу нашего физического и морального облика, аргументируя это тем, что «а вот в Неаполитанской Консерватории за обнажение в присутствии других наказывали розгами».

Было, наверное, уже часов десять вечера, а мы всё сидели за столом. Доменика и Паолина поспешили нас покинуть, дабы пораньше лечь спать. Всё-таки впереди ранний выезд и долгая дорога. Мишка тоже вскоре откланялся, сообщив, что ему рано вставать в университет и очень трогательно попрощавшись с нами. За столом остались я, Пётр Иванович и Стефано. Также периодически появлялся Кузьма с очередной бутылкой, всё подливая и подливая нам в стаканы.

— Всё же, синьор Альджебри, я искренне рад, что смог проникнуться всею сутью интегрального исчисления, — промолвил вконец захмелевший князь. — За достопочтенного господина Лейбница!

— Ну нет, сколько можно пить… — у меня уже язык не ворочался, но я всеми силами пытался контролировать ситуацию, как почётный кавалер ордена «всем бочкам затычка». — Ребят, я, конечно, всё понимаю, но… Кто-то из нас летит в Ленинград…

— Сейчас как пинка хорошего дам, и полетишь, хоть в Ленин, хоть в Настин, хоть в Машин — град! — грубо засмеялся Пётр Иванович.

— Ах, ваша светлость, не ругайте Алессандро, он же великий математик и лингвист, — промямлил Стефано. Он тоже был уже изрядно пьян. — Он изобрёл язык для вымышленных индейцев…

— Заткнись! — воскликнул я. — Это ты несёшь бред! Слушай, Вась… блин… сорри, амико, — я перепутал все языки и с трудом понимал, что говорю. — Да, тебе пора уже «спокойной ночи, спят усталые игрушки, книжки спят»…

— Алессандро! Что ты пристал? — возмутился Стефано. — Не мешай мне развлекаться!

— Да? Сейчас как твоему брату позвоню! — пригрозил я и, нащупав в кармане свой деревянный псевдо-смартфон, который по-пьяни принял за настоящий, якобы набрал на нём несуществующий номер. — Эй! Алё! — крикнул я в мнимую трубку.

Князь и Стефано чуть не надорвались от смеха при виде столь неадекватной для них картины. Ну и что? Подумаешь, в деревяшку звоню? Сами-то напились больше меня!

— Позвоню? В колокольчик? Это же какого диаметра колокол должен быть, чтобы из Тосканы до Рима звук долетел! — чуть не плакал от смеха синьор Альджебри.

Мне тоже уже хотелось плакать, но только от злости и обиды. Самое ужасное при общении с людьми, которые тебя не понимают — это казаться в их глазах придурком. Таким я и казался сейчас. Слёзы выступили на глазах, и уронил голову на стол.

— Что с тобой? — всё ещё не отойдя от бурного смеха, с участием спросил Стефано.

— Ничего. Домой хочу. К маме, — сквозь слёзы проворчал я.

— Что, в Рим обратно захотел? — вновь подколол меня князь. — Не выйдет. Там своих певцов хватает, а ты нужен на Родине.

— Какой, к лешему, Рим! — выругался я по-русски. — В Питер хочу! На свой диван за компьютером! И бутылку «Фанты»!

— Да он не в себе. Вот вы послушайте, синьор. До чего шикарный корабль я построил пару лет назад. Эх, жаль, его пустили на щепки. А всё почему? Да народ у нас… неблагодарный!

— Точно говорите. Ваши как приедут, так лишь возмущаются. И даже никак не проникнутся духом Италии… А дух, конечно, весьма грандиозный, плесенью так и сшибает…

— Смеётесь? Что тут особенного кроме вас, «виртуозов»?

— А вам мало? «Виртуозы» — наше всё. Да я больше скажу, дон Пьетро. Это преступление — съездить в Италию и не переспать с «виртуозом»… Ах-ах-ах-ах! — при этих словах Стефано разобрал истерический смех.

— Ты в своём уме? — возмутился я. — Так я сейчас всем торжественно и объявлю: «виртуоз» в постели — дрянь, как говорил достопочтенный дон Пьетро! И ваш покорный слуга дрянь, как говорил всё тот же дон Пьетро! Да и вино у вас дрянь, как говорил… Заратустра? Э… нет, доктор кукольных наук, достопочтенный синьор Карабас Барабас! — тут меня уже стало заносить, и я начал путать свои мысли и мысли героев из сказок, всплывшие из далёкого детства.

— Эй! Я бы попросил! У нас в Италии самое лучшее вино! — воскликнул Стефано.

— Ну, тихо, — буркнул Пётр Иванович. — Скажете тоже. А вот я вс… я св… тьфу, я, в своё время, да-а-а… — красноречиво объяснил он, откинувшись на скамье.

Простыня, криво завязанная на поясе, развязалась и белоснежной волной упала на пол, обнажив князя на все сто процентов. Но поскольку наши девушки давно ушли спать, то никто ничего не сказал. Всем было наплевать, все свои, можно и расслабиться.

— Что — да? — хлопал осоловевшими глазами Стефано, которого уже вырубало.

— Да ничего. «Эх, да, желанная, знай, я всегда готов. Ох, твою чашу я наполню до краёв!», — вдруг ни с того, ни с сего запел Пётр Иванович на неизвестную мелодию, а я просто вытаращил глаза.

— Э… ваша как там его, — я уже толком не соображал. — Вы что поёте? Что за пошлость?

— Тебе какое дело? Ты искусства не разумеешь, только соловьём чирикаешь! — буркнул Пётр Иванович, смахнув рукой со стола бокал и разбив его вдребезги.

— О, дон Пьетро, у вас просто великолепный бас! Вам бы непременно подошла роль главного злодея в опере-seria! — посоветовал Стефано.

— Э, нет. Я свои пределы знаю… — возразил Пётр Иванович, тщетно пытаясь подобрать с пола простыню.

— Смотря какие пределы, — усмехнулся сопранист-математик. — Если те, что при стремлении аргумента к нулю…

Застолье стало страшно смахивать на безумный пир из «Алисы в Зазеркалье». Осталось им ещё начать знакомить меня с панна-коттой и дохлым фазаном с трюфелями!

— Ну нет, вы как хотите, а я — спать! — высказался я и свернулся калачиком на свободной скамье, лишь смутно, сквозь вуаль пьяного бреда созерцая, как князь Пётр и Стефано «домиком» покинули предбанник, держась друг за друга. После чего я мгновенно вырубился и проспал до самого…

Глава 56. Нелепая ситуация и долгожданный отъезд на Родину

— Князья на улице не валяются.

— Как не валяются?! Очень даже валяются!

(к/ф «Ханума»)

…Морфей мгновенно завладел основным потоком моего сознания, а заодно и всеми фоновыми, вновь бросив меня в лапы вопиющего сюрреализма.

Открываю глаза и вижу прямо по курсу, как на меня с криком: «В атаку!» — размахивая саблей, в развевающемся красном плаще и рыцарских доспехах, верхом на коне несётся разъярённый кардинал Фраголини. Сам я почему-то тоже в седле, наверное верхом на Вихре, тоже в доспехах, на голове — шлем с перьями, а в руке — копьё. Первым ударом копьё внезапно выбито из моей руки, вторым, под победоносный возглас кардинала: «Это не твои доспехи!», — я выбит из седла, и в следующий момент лечу с коня на землю, а следом летят латы и шлем. Ну, думаю, всё, конец мне пришёл.

Но на моё счастье меня столь же внезапно подхватили на руки и с грозной репликой: «Слушай ты, дурак, ты опять упал?!» — закинули на заднее сидение внедорожника «Хаммер Н1». Незнакомец в байкерском шлеме сел за руль, и я увидел, что это Пётр Иванович (или дед Илья, я не мог понять). Однако я даже удивиться не успел: предок вручил мне М4 и нажал на газ.

На огромной скорости мы неслись по ухабам и колдобинам, внедорожник временами срывался с холмов и переворачивался в воздухе, тем не менее каждый раз, благодаря точной посадке, благополучно приземляясь на мощные колёса. Я выглянул в окно и увидел, что едем по болотистой местности, а за нами гонится толпа обезумевших зомби ядовито-зелёного цвета. В какой-то момент князь приказал мне надеть шлем и открыть огонь по «мозгоедам окаянным». Я отреагировал мгновенно и, высунув из окна автомат, начал пальбу по наступающей зелёной волне. Вскоре мы всё-таки стали отставать, патроны закончились, и вся эта лавина воющих, как миллион волков в лесу, окровавленных зомби хлынула на нас, полностью поглотив внедорожник… Последним, что я слышал, было: «Позвони Доменике!»

Потом всё резко исчезло, и я увидел знакомое лицо незнакомого «виртуоза» из больницы, того, кто приснился мне в «страшном доме». Он был одет в белую рубашку и синие джинсы и смотрел новости по телевизору. В этот момент в широко раскрытое окно влетела… ступа, а из неё со шваброй вылезла Антонина Юзефовна в открытом купальнике леопардовой окраски. Увидев меня, она накинулась на меня с кулаками, крича дурным голосом: «Где креды?! Пришли мне креды!» Я от испуга долго не мог ничего ответить, но потом всё-таки сообщил ей имя пользователя и пароль от того злосчастного хоста, на котором я зарегистрировал свои отпечатки… Она ответила: «Жди отклика» — и исчезла…

Проснулся я в холодном поту оттого, что меня тормошили за плечи. В глазах всё расплывалось, и я не сразу смог разглядеть обеспокоенное лицо Доменики, а также осознать то, что… лежу на земле, во внутреннем дворе, около бани.

— Слава Всевышнему! Ты жив! — облегчённо вздохнула моя фея музыки. — Как я волновалась!

— Доброе утро, любимая, — сонным голосом ответил я, невольно улыбнувшись: Доменика была одета в тёмно-зелёное платье с неглубоким декольте, небольшим кринолином и плотным корсетом, который подчёркивал её изящный изгиб талии.

Теперь, когда все в доме знали о её истинной сущности, Доменика могла одеваться так, как ей хотелось.

— Ты знаешь, сколько времени? — возмущённо спросила она.

— Нет, — честно ответил я.

Пошевелившись, я поморщился от боли: шея затекла, плечи болели, голова казалась чугунной и отказывалась что-либо соображать. Видимо, сказалась ночь на жёсткой поверхности после неизвестного количества выпитого накануне алкоголя.

— Полпервого дня, — то ли с сарказмом, то ли с возмущением ответила Доменика. — Хорошо вчера погуляли, нечего сказать. Фу, от тебя до сих пор перегаром несёт!

— Что, без нас уехали? — предположил я, будучи уверенным в граничащей с маразмом пунктуальности князя.

— Уехали? — усмехнулась Доменика. — Интересно, на чём. Разве что на вертолёте из будущего. Обе кареты давно запряжены и стоят у ограды.

— Ничего не понимаю, — признался я. — Слушай, мне сейчас такое приснилось, что я до сих пор в шоке.

— Потом расскажешь. Сперва надо разыскать Стефано. Его нет нигде, я уже начала беспокоиться, не утопился ли он в колодце.

— О, нет! С него станется, — испугался я, потирая шею и поднимаясь с земли. — Но не делай пока поспешных выводов. Дворец достаточно большой, ты искала его в левом крыле, где живёт прислуга?

— Да, представь себе! В конюшне даже искали! — воскликнула Доменика. — Более того, никто из слуг его не видел со вчерашнего вечера.

— А что сказал князь? — спросил я наконец.

— Его светлость до сих пор не изволили выйти из своих покоев. Хотя дворецкий Козимо утверждает, что слышал храп из-за дверей, но войти не смог, так как дверь заперта изнутри. Он стучал, но ему не открыли.

— Странные вещи происходят, — ответил я. — Вдруг князю опять стало нехорошо, поэтому он не открывает? Всё-таки вчера выпили немало, а это очень большая нагрузка на сердце. Знаешь что, я попробую забраться через веранду и проверю, в каком состоянии дон Пьетро, заодно спрошу, где Стефано.

— Хорошо, Алессандро. Только будь осторожен, не поранься об оконную раму.

Окна веранды были закрыты, поэтому мне, к сожалению, пришлось разбить стекло массивным каблуком туфли, чтобы попасть в княжеские покои. Лучше бы я этого не делал. То, что я увидел сегодня во сне, ни в какое сравнение не шло с картиной, которая предстала мне в реальности.

Пётр Иванович, раскинув руки, лежал на спине поперёк кровати, а рядом, тоже поперёк, но только на животе и в противоположном направлении — наш друг-математик. Почему-то в голове вдруг возникла ассоциация с векторной алгеброй: надо же, если взглянуть на них с потолка, то прямо как два вектора — приблизительно одинаковы по модулю (оба где-то метр восемьдесят пять) и противоположно направлены. Хорошо ещё, что коллинеарны, и векторное произведение равно нулю! Да-а-а… Вот до чего доводят программиста алкоголь и склонность к абстракции!

На обоих из одежды не было ровным счётом ничего, а банные полотенца и стоптанные домашние туфли разбросаны по комнате. Рядом с кроватью лежал опрокинутый канделябр. Ёкарный бабай, теперь я всё видел в этом безумном восемнадцатом веке!

Вне себя от негодования я, стараясь не разбудить предка, начал трясти Стефано за плечи. Тот что-то промямлил и опять уснул. Ну нет, это уже ни в какие рамки не годится!

— Стефано! Алё! Проснись, я сказал! — ещё раз тряхнул я певца за плечи. — Знаешь, сколько времени?!

— Scusi, amico, я спать хочу, — пробормотал Стефано и предпринял попытку натянуть на себя одеяло. Значит, не хочешь по-хорошему? Набрав в рот воды из серебряного тазика — мне было плевать, мыли в нём руки или нет — я распылил ему в лицо. Только после этого сопранист начал приходить в себя. — Что происходит?

— Это я тебя должен спросить, — со злобной усмешкой спросил я. — Ты как, окончательно с катушек съехал? Ты что себе позволяешь, вообще?! Как ты посмел?

— Что посмел? Где посмел? — не понимал Стефано, приподняв голову и посмотрев в противоположную мне сторону. — О, Святая Мадонна! — в ужасе воскликнул сопранист, увидев спящего князя.

— Тише ты! — прошипел я. — После твоей вчерашней реплики я уже могу ожидать от тебя всё, что угодно. Говори правду, у вас что-то было?!

— Алессандро, ты что! Как можно! — чуть не плача, отвечал Стефано. — Если не веришь, можешь меня осмотреть. Но я, по крайней мере, ничего не чувствую.

— Может, просто уже привык? — со злостью и негодованием предположил я.

— Не оскорбляй меня. Я тебе не Сильвио Меркати, чтобы отдаваться всем подряд, — холодно ответил Альджебри.

— Тогда можешь мне сказать, что забыл в княжеских покоях?

— Знаешь, я скорее отвечу, возможно ли степень, большую квадрата, разложить на две степени с тем же показателем, — усмехнулся сопранист-математик, но до меня только к вечеру дошло, что он имел в виду недоказанную на то время теорему Ферма. — Помню, мы вышли из предбанника, дошли до веранды… А дальше ничего не помню.

— Пить надо меньше! — прошипел я. — Выглядишь, как старый шимпанзе, а ещё сопранист, называется!

На самом деле, Стефано с похмелья выглядел примерно как Каффарелли на карикатуре, на которой он с дурацким выражением лица восседает на пне.

— На себя посмотри. Тебя вырубило ещё раньше нас, — заметил Альджебри.

— Ну, тихо там! Что за базар?! — я вздрогнул, услышав хоть и хриплый с похмелья, но всё-же грозный голос князя.

Час от часу не легче! Сейчас, по-видимому, достанется всем.

— Добрый день, Пётр Иванович, — с сарказмом, подчёркивая слово «день», поприветствовал я дальнего предка, но тот не ответил.

Приподнявшись на локтях, князь с недоумением уставился на Стефано, который от страха просто вжался в матрас, потеряв дар речи.

— Синьор Альджебри, — строго обратился к математику князь. — Могу я узнать, что вы делаете на моей кровати?! — в этих словах уже было заметно явное возмущение.

— Простите, ваша светлость, — заикаясь от страха и не понимая, что дальше делать, ответил Стефано, слезая с кровати и заворачиваясь в полотенце. — Я сам не знаю, как здесь оказался.

Воцарилась пауза. Казалось, что голова перестала работать не только у меня. Похоже, что вчерашнее вино и вправду оказалось дрянью. Потому что у меня лично болела не только голова, но и желудок, а также и печень, судя по горечи и подступающей к горлу тошноте.

— Вон отсюда! — даже не думая подниматься, прогремел Пётр Иванович. — Оба! И чтоб никаких домыслов и сплетен, узнаю — убью!

Не помня себя от ужаса, мы со Стефано бросились бежать из комнаты, только пятки сверкали. Какие шутки могут быть с человеком, который на наших же глазах гнул в баранку чугунные стержни?! Пришли в себя только в комнате Альджебри.

— Ох, как я испугался! — отдышавшись, сказал Стефано.

— Да уж, от тебя не ожидали, — усмехнулся я.

— Но всё же, Алессандро, скажи, почему ты так взъелся? — наконец спросил Стефано. — Только из-за того, что я — «виртуоз»?

— Поверь, друг мой, будь ты женского пола, я точно так же отругал бы тебя. Разве что, чуть помягче. Потому что это не дело — просить руки девушки, а потом заваливаться в постель к её родственнику. Определись уже, чего ты хочешь. Стефано, ты прекрасный певец и математик, но, извини, в сфере чувств у тебя — помойка. Надеюсь, что ты всё же был честен со мной, когда сказал, что ничего не было.

— Даже если бы у нас что-то было, то какое дело до этого тебе? У тебя есть Доменика, а вот у твоего бедного математика — никого. Я никому не нужен. Мне уже, честно, всё равно, с кем быть, главное, чтобы хоть кто-то проявил ко мне внимание.

— Послушай, с такими убеждениями ты никогда не найдёшь своё счастье. Что для тебя главное — любить или быть любимым? Если последнее, то мне тебя очень жаль. Поверь, когда я полюбил Доменику, я даже не надеялся на взаимность. Мне лишь хотелось, чтобы она была счастлива. Только вот я ничего для этого не сделал… — с понурым видом добавил я.

— Как же не сделал! Внушил надежду на счастье, стал предметом гордости, выступив с арией авторства Доменики на сцене римской оперы. Да даже более того. Спас из паучьих лап кардинала, который измывался над ней, как мог. Я знаю, что говорю: его высокопреосвященство сорвал ей почти все спектакли, на которые приглашали и требовал, чтобы вместо этого она пела в его кабинете. А кто знает, что он там с ней делал…

— Замолчи! — прервал его я. — Ничего не делал, Доменика честная и благодетельная женщина. Не смей оскорблять её и думать о ней плохо.

— Ты что? Я вовсе и не думал её осуждать! Но кардинал… прости, тот ещё негодяй был. В Капелле все перекрестились после его ухода.

— Как бы то ни было, моей заслуги во всём вышеперечисленном нет. Только одни проблемы из-за меня.

— Не говори так. Доменике повезло несказанно, ведь она скоро станет княгиней, будет блистать при дворе в роскошных платьях. Знал бы ты, как они ей нравятся!

«Эх, Стефано, знал бы ты, при каких условиях, — с горечью подумал я, ничего не сказав в ответ. — Да я просто последний негодяй, безрассудный деспот, для которого наследник оказался важнее интересов любимой. О, Доменика, прости меня за этот поступок! Я до конца жизни буду виноват перед тобой!»

— Кстати, Алессандро, — вдруг перевёл тему Стефано. — А кто такой Шимпанзе? Француз какой-то, да?

Пожалуй, это была единственная смешная реплика не то, что за весь день, но за всё время пребывания в Тоскане, где меня давно уже заела «зелёная» тоска.

Дальнейший день был посвящён восстановлению после вчерашнего мероприятия. Пётр Иванович только один раз вышел во двор, где вылил на себя ведро ледяной воды, а заодно сделал выговор Кузьме за то, что тот купил во Флоренции по дешёвке некачественное вино, от которого «в голове шумит», после чего до самого обеда закрылся у себя в комнате. Наверное, читал покаянный канон. Всё-таки, интересный человек, ничего не скажешь.

Стефано тоже долго приходил в себя, дрожащей рукой вливая в себя один за другим стаканы с ягодным морсом, а я хлебал прямо из чайника холодный травяной чай, пытаясь погасить пожар в желудке, что удавалось плохо.

Паолина что-то стряпала на кухне вместе с Осипом, и мы не стали им мешать. Хотя, по правде сказать, я уже начал беспокоиться за мнимую сестру и её возлюбленного. Как бы их отношения не закончились семейной драмой. Я отчасти предполагал, чем бы всё закончилось, узнай Пётр Иванович об отношениях дочери с парнем из прислуги. В лучшем случае высек бы прутьями, а в худшем — поступил, как двадцать лет назад с назойливым поклонником своей жены, вздёрнув беднягу на высоком тополе. Об этом мне как-то раз брякнул Кузьма, когда я осторожно уточнил у него, насколько серьёзным является угроза засолить меня в бочке. После рассказанного я окончательно потерял весь интерес перечить и огрызаться.

Доменика же в своей комнате распевалась за спинеттино, а затем, скорее всего, занималась правкой партитуры, и я решил не мешать ей. Репетиция оперы с замечательным названием «Алессандро» (нет, это не про меня, а про Александра Македонского) шла полным ходом уже около месяца. Стефано и Паолина прекрасно справлялись с партиями индийского царя и царицы, хотя и немного комплексовали, поскольку первый считал себя чисто хоровым певцом, а в случае второй роль сыграли римские стереотипы. Роль Александра досталась, конечно же завалящему тёзке, то есть мне. Признаюсь, партия была для меня очень сложная, и я, с вероятностью сто процентов, не справился бы с ней, если бы не ежедневные репетиции под руководством Доменики — самого вредного и дотошного педагога, с которым я когда-либо имел дело.

Часам к трём после полудня мы собрались в обеденной зале. Никто из девушек не задавал нам вопросов, должно быть, они всё понимали и не хотели показаться бестактными. За столом Доменика обсуждала с Паолиной театральные костюмы к своей будущей опере, Пётр Иванович — вот, что значит железная выдержка! — как ни в чём не бывало, словно ничего не произошло, с каменным лицом рассказывал что-то на отвлечённую тему. Нет, не потому, что ему нечего было сказать, а по той причине, что многое из того, что он поведал мне по дороге из Милана и Венеции, не предназначено для нежных девичьих ушей. Поэтому вместо красочных и поистине жестоких и страшных рассказов о Полтавской битве пришлось слушать не менее увлекательную лекцию о различных видах кораблей. Мы же со Стефано были совершенно не в состоянии поддержать разговор: похмелье временно забрало у программиста и математика последние мозги. Надо сказать, вид у нас троих был ещё тот — красные носы, мешки под глазами, отёкшие веки и нависшие брови. Даже тройной слой пудры не помог.

Когда я немного пришёл в себя, моя возлюбленная пришла ко мне в комнату заниматься музыкой. Я сидел в кресле, тупо уставившись в стенку, когда Доменика молча подошла ко мне и, поставив спинеттино на письменный стол, обняла меня за плечи, а я с наслаждением поцеловал пушистую прядь её медно-золотистых волос.

— Почему ты не спрашиваешь, где в итоге я нашёл Стефано? — ничего не выражающим голосом спросил я.

— Какая теперь разница. Нашёлся, и слава Богу, — отвечала Доменика. — Давай заниматься, надо поддерживать себя в форме.

Голос с похмелья звучал тускло, настроение было плохое — шутка ли, такой удар по печени! Поэтому я почти полурока проворчал, будучи недовольным то одним, то другим:

— Доменика, почему мы каждый раз поём разные произведения? Таким образом я никогда не научусь петь! Известно же из курса машинного обучения, что нейронная сеть обучается на некоторой заданной выборке данных.

— Так, ты меня учить собираешься? — вспыхнула от негодования Доменика. — Ты собираешься учить преподаванию музыки человека, окончившего одну из лучших консерваторий Италии? Если знаешь, как лучше, то учись и дальше сам.

— Прости, Доменика, я вовсе не хотел тебя обидеть. Да, я не учился в консерватории, но я изучал нейронные сети и методы их обучения. Вот и хочу поделиться с тобой знаниями. Мне кажется, что процесс нашего обучения несколько спонтанный, лишённый структурированности. Смотри, ведь даже у нас, в программировании, проще один раз создать структуру, например, построить дерево, а потом уже не мучиться и использовать то, что есть.

— Знаешь, я чувствую, что всё кончится тем, что я просто тресну тебя этим деревом по голове. А потом ещё и пинком с лестницы, — усмехнулась Доменика.

Но на этом наш конфликт был исчерпан: я просто подошёл к ней сзади и нежно обнял, целуя в ушки и щёчки и шепча, что больше не буду.

— Любимая, я тоже буду скучать по Италии, — тихо сказал ей я, заметив, наконец, грусть в её чистых серо-зелёных глазах.

— Меня не столько огорчает разлука с Родиной, сколько страх перед неизвестностью, — вздохнула Доменика. — Ведь я понятия не имею о стране, в которой мне предстоит жить какое-то время.

— Если тебя это утешит, то я и сам плохо представляю, каковы условия существования в моей стране почти триста лет назад до моего появления на свет, — с горькой усмешкой ответил я. — Но не стоит бояться неизвестности. Мы ведь путешественники, мы должны смотреть в глаза приключениям.

— Алессандро, если ты заметил, то во всех приключенческих книгах, что я прочитала за своё короткое детство в двадцатом веке, героями являются мужчины. Каково в таких условиях будет беззащитной хрупкой женщине, пусть и изображавшей столько лет «виртуоза» в Капелле?

— Так вот, что тебя беспокоит, — улыбнулся я. — Так я поспешу тебя заверить в обратном. Во-первых, пока я с тобой, тебе нечего бояться. Да и Пётр Иванович пообещал защитить тебя. Ну, а во-вторых, в качестве опровержения твоего высказывания, я могу рассказать тебе историю о приключениях Анны Леонуэнс.

— Кто это? — поинтересовалась Доменика, закрывая спинеттино и складывая аккуратно ноты. — Не припомню такой фамилии.

— О, это известная британская путешественница и писательница девятнадцатого века. Она много путешествовала и была очень эрудированной и интересной женщиной, — воодушевлённо начал свой краткий рассказ я. — Сам король Сиама пригласил её на придворную службу, дабы она обучала грамоте и европейской культуре королевских жён и детей.

— Что-то мне это напоминает, — с лёгкой усмешкой ответила Доменика, и я, кажется, понял, что она имела в виду.

Следующим утром, часов в пять, мы всё-таки выехали из фосфоринского дворца. Надо сказать, я был невероятно рад этому, поскольку в последнее время не знал, чем заняться от скуки. Шутка ли, столько времени в отрыве от внешнего мира, практически на необитаемом острове. Я так и представлял, что бы ожидало нас всех, если бы мы навсегда остались в этой забытой Богом тосканской резиденции Фосфориных: должно быть, я бы так и занимался резьбой по дереву под руководством Петра Ивановича, Стефано бы по-прежнему боролся за руку Паолины, Доменика дописывала бы очередную оперу. Потом бы приехали Мишка с Элизабеттой, чтобы окончательно обосноваться здесь. Плюс ко всему, мы бы все дружно воспитывали многочисленных милых девочек и мальчиков — детей Мишки и Беттины, Доменики и Петра Ивановича, Паолины и Осипа… А мы со Стефано обучали бы их математике и физике. Но нет, о чём это я?

Было очень грустно прощаться со ставшим уже родным домом, с прислугой, которую здесь уважали и считали за людей, особенно с дворецким Кузьмой. Да, как выяснилось, Кузьма давно уже жил в Италии, прислуживая в основном Мишке, хотя и являлся преданным слугой Петру Ивановичу. Вообще, справедливости ради, я хотел бы сказать, что Пётр Иванович на удивление хорошо обращался с прислугой, хотя эти взаимоотношения сильно напоминали взаимоотношения в армии. В штате прислуги были только мужчины, и к ним князь относился, как к младшим по чину солдатам. Именно поэтому во дворце были столь строгая дисциплина и порядок.

Из прислуги с нами поехали только двое лакеев, двое парней из охраны и ещё какие-то люди, специализацию которых я так и не смог толком узнать. Осип, любимый повар Петра Ивановича, к несчастью Паолины, тоже остался в Тоскане чтобы бедного Мишеньку понос не пробрал от местной кухни, мне было больно от осознания того, что влюблённые вынуждены расстаться, и я всячески надеялся на то… чтобы парень и девушка разлюбили друг друга. Увы, я не мог помочь им, и тем более не мог желать им несчастья, на которое они оба обрекали себя в случае сохранения любовных отношений. Мы уже смирились с тем, что все решения принимал Пётр Иванович, и спорить с ним было бесполезно.

— Поедем не по кратчайшему пути, через Дрезден. Пригласили на приём, — объяснил Пётр Иванович. — На приёме будут присутствовать некоторые нужные мне люди, в том числе Иоганн Кристиан фон Гольдберг, мой старый друг.

Старый, говорите? Бедная Паолина! Ну почему тебе так не повезло? Хотелось бы узнать, кто таков этот князь, её потенциальный жених. Казалось, я где-то уже слышал эту фамилию, и я не имею в виду произведение «Goldberg-Variationen» Баха. Так, кажется, звали того самого папиного друга из Дрездена, к которому я должен был прослушиваться в театр. Да, точно. Николай Фридрихович Гольдберг, кандидат исторических наук и специалист в области исторической реконструкции, страстный поклонник барочной оперы. Единственное, что я знал о нём, это то, что его мать русская, а отец — из Восточной Германии. Но на тот момент мне это ни о чём не говорило.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: Возвращение. Глава 57. Дорожные хроники и новые потрясения

Вот уже прошло около месяца, как мы выехали из Тосканы и направлялись к северу. Сказать, что дорога была утомительной — значит ничего не сказать. Наши кареты плелись как черепахи, что не могло не выводить из себя, ведь какой русский не любит быстрой езды? Но в данном случае превышение скорости было не просто нежелательным, но и опасным: из-за неровной, синусообразной дороги, состоящей исключительно из ям и ухабов, существовал огромный риск всем дружно перевернуться и переломать себе кости, а то и получить сотрясение мозга. Поэтому пришлось волей-неволей привыкать к медленному темпу.

Тоска в карете царила редкостная, ещё более усугубляемая депрессивным состоянием Паолины, чью душевную боль я вполне мог себе представить, но не мог ничем помочь, да и не умел утешить. Если бы не помощь и поддержка со стороны Доменики, то бедная девушка совсем бы зачахла в компании троих истуканов с неотзывчивым интерфейсом. Впрочем, Доменика и на этот раз проявила самые лучшие свои качества, всячески поддерживая всех нас, нейтрализуя конфликты между мной и Петром Ивановичем, успокаивая несказанно расстроенную Паолину и нервно-перевозбуждённого Стефано, который без умолку пересказывал математические труды персидских и индийских математиков, а затем начал писать оперу «Пьер Абеляр», но потом распсиховался и выбросил ноты в окно.

Чтобы хоть как-то успокоить и занять делом нашего восторженного математика, я предложил ему «работу диджея на радио», а именно через каждые два часа он должен был записывать и затем поставленным голосом рассказывать последние новости в карете. Вот как это происходило по моему наущению:

— В Санкт-Петербурге полдень. Начинаем передачу «Дорожные хроники». В этом выпуске: известный сопранист князь Алессандро Фосфорини только что исполнил messa di voce в арии маэстро Кассини. Маэстро Кассини недоволен результатом и треснул Алессандро по голове нотами. Княжна Паола Франческа Фосфорини опубликовала своё новое творение под названием «Носовой платок с геометрическим орнаментом в виде циклоиды». Князь Пьетро Фосфорини в двести десятый раз отругал Алессандро за неуместное подражание паяцу Пульчинелло…

Чуть позже мне в голову пришла идея создать что-то вроде настольного футбола на листках бумаги, где я нарисовал поле, разбитое на квадратики и ворота, а участники должны были рисовать траектории игроков по определённым правилам. К моему счастью, эту бредовую идею поддержали все. Мы разбились на две команды: в первой — команде «Ахейцев» были я и Доменика, во второй — команде «Троянцев» — Пётр Иванович и Паолина. Стефано досталась почётная роль комментатора. В первом тайме первой игры победу одержали мои достопочтенные предки, а во втором мы уравняли счёт, в итоге результатом игры должны была быть ничья, если бы не случайный гол со стороны нашей команды.

— Итак, команда Ахейцев атакует слева, удар, го-о-ол! — в третьей октаве воскликнул наш великий футбольный комментатор. В итоге победителям достались призы в виде засахаренной черешни, на чём мы и успокоились.

На следующий день мы уже играли в совершенно другую игру: «Угадай историческую личность». В этой игре ведущий загадывал известную личность, а игроки должны были задавать закрытые вопросы, то есть те, на которые можно ответить только «Да» или «Нет». Инициатором выступил я, и первую личность загадал тоже я. Только спустя пять минут Стефано догадался, что личностью, которую я загадал, был Джероламо Кардано.

За четыре недели путешествия я, благодаря настойчивости своего прекрасного педагога, выучил все арии Александра Македонского и пел их уже более уверенно. Чуть позже, по моей просьбе, Доменика вписала в оперу партию Виктории, богини победы, которую предполагала исполнять сама. Фрагменты из оперы о приключениях Александра в Индии планировалось исполнить во дворце курфюрста Фридриха-Августа, который всячески поддерживал искусство и науки в любом проявлении. В данном случае князь преследовал ещё и дипломатические интересы, стремясь доказать европейцам, на что способны русские музыканты, которых должен был представлять я.

Когда все партии были выучены, Доменика забеспокоилась насчёт аккомпанемента, ведь это очень трудно — одновременно играть и петь подвижную фиоритурную арию.

— Не переживайте, маэстро, я готов вам аккомпанировать, — невозмутимым тоном предложил Пётр Иванович.

Он тоже по-прежнему называл Доменику «маэстро», видимо, желая таким образом выразить своё уважение к ней.

Доменика вынуждена была согласиться, о чём мы все впоследствии пожалели: князь не только играл мимо нот, но ещё постоянно ускорял и замедлял темп, отчего все спотыкались на ровном месте. В конце концов я не выдержал и, бросив ноты на пол кареты, воскликнул, что не могу так больше работать. На это Доменика лишь усмехнулась. Казалось, что нелепый дуэт двоих напыщенных растяп доставлял ей если не удовольствие, то хотя бы какую-никакую сатисфакцию. Вскоре, однако, ей надоел этот наш цирк, и она забрала спинеттино, сказав, что справится с игрой и пением.

За четыре недели путешествия не произошло ровным счётом ничего, казалось, что время остановилось, появилось угнетающее чувство дурной бесконечности и монотонности. Часы казались годами, а дни — веками. Математические рукописи, которые взял с собой Стефано, были зачитаны до дыр и совместными усилиями меня, Доменики и Петра Ивановича переведены на три языка: русский, английский и немецкий, которым последний неплохо владел.

Впрочем, к середине второго месяца нашего путешествия случилось жутчайшее происшествие, и я пожалел, что ныл всю дорогу от скуки. Произошло это недалеко от границы с Австрией, когда мы уже пересекли Альпы, на пустынном месте, глубокой ночью.

Проснулся я от каких-то грубых криков и свиста. Открыв глаза, я понял, что мы стоим на месте. Я хотел высунуться, но князь мне запретил и сам вышел из кареты. Я тем не менее не послушался, всё равно вылез и увидел следующую картину: карету окружили какие-то странные люди с факелами, похожие на гоблинов из сказок — до того ужасно и неряшливо они выглядели. Тут до меня дошло: это разбойники. Кровь мгновенно похолодела в венах, и я с трудом смог привести себя в чувство.

— Сдавайте своё добро! И девок своих тоже! — грубо засмеялся предводитель, косматый дылда с повязкой на глазу.

Что?! Они хотят забрать наших девушек?! Да как они смеют!

— Вы можете забрать всё наше богатство и утварь, но мою дочь и невестку не тронете, — холодным тоном произнёс князь.

От этих слов атаман рассвирепел и замахнулся на Петра Ивановича саблей. Я подумал: всё, конец, и бросился в пролёт между ними… Но опоздал: одним взмахом сабли князь разрубил громадное тело атамана на две части. Видимо, реакция и уровень подготовки у старого солдата были намного выше, чем у этого агрессивного самоучки. До сих пор в глазах всплывает страшная картина: спокойное, каменное лицо Петра Ивановича с одной стороны и рвущаяся, истекающая кровью человеческая плоть с другой.

Разбойники, увидев, что их предводитель мёртв, остервенело бросились на нас. Из второй кареты по команде князя выскочили парни из секьюрити и остальные слуги. Завязалась нешуточная битва, я, не помня себя от страха, тоже выхватил шпагу и, включив все свои знания, почерпнутые на уроках фехтования под руководством Мишки и Петра Ивановича, отбивался от врагов.

Негодяев оказалось слишком много, один из них полоснул мне ножом по бедру, но я, сжав зубы и стараясь не поддаваться боли, продолжал колоть и рубить их шпагой — вот для чего пригодились мне знания, почерпнутые в видеоиграх! Но, в отличие от последних, это было совсем не то. Мне в какой-то момент стало страшно от того, что я начал испытывать нездоровую агрессию по отношению к нападавшим, я почувствовал азарт и… желание убивать. Но я сразу же отогнал от себя эту мысль, моля Бога защитить мою психику от столь жуткого потрясения.

Тем временем уровень нашего «здоровья» падал, разбойники теснили нас к карете, один даже выхватил верёвку, собираясь меня связать, как вдруг… Из кареты с бледным, ничего не выражающим лицом вышла Доменика, в белой шёлковой рубашке. В руке у неё был какой-то предмет, в котором я с удивлением узнал свой мини-фонарь с лампой дневного света на батарейках, который потерял ещё в Риме, в доме Кассини. Включив фонарь, Доменика подняла его вверх и, совершив им крестное знамение, уверенным голосом провозгласила:

— In nomine Patris et Filii et Spiritus sancti. Amen.

Тут «у разбойника лютого совесть Господь пробудил». Они не просто отпустили нас, они отшатнулись и, с криками: «Ведьма!», «Святая!», «Спасите!» — бросились бежать кто куда.

— Вы наша спасительница, маэстро, — тяжело дыша и стискивая зубы от боли, прошептал Пётр Иванович, когда Доменика и Паолина обрабатывали наши раны.

— Нет, это Христос и Пресвятая Дева Мария защитили нас, — возразила Доменика.

В этот момент мне захотелось плакать. От того, что осознал свою ничтожность. От того, что понял: я недостоин этой чистой и прекрасной женщины. Её никто из нас не достоин, и это лишь милость по отношению к нам, что она согласилась быть… нашей.

Всю последующую дорогу вплоть до самого Дрездена я пытался решить мучительную для меня задачу. А именно: почему, будучи противником насилия, я чуть ли не с удовольствием убивал разбойников? Ведь они тоже могли когда-нибудь раскаяться и стать святыми, подобно тому разбойнику, распятому по правую руку от Бога? Но нет, ведь я же защищал своих ближних… И ради этого убил таких же людей, живых существ. О, Господи, почему такие мучения? Информация не укладывалась в голове, казалась слишком сложной. Вследствие чего я, по приезду в Россию, пообещал себе, как только будет возможность, пойти на исповедь и выложить священнику всё, что мучило мою душу всё это время.

На следующий день мы остались на ночь в пригородной гостинице, где смогли обработать раны и восстановиться после утомительной и бессонной ночи. Как обычно, мне выделили номер вместе со Стефано, а Доменике — с Паолиной. И только мы, измученные дорогой и вчерашним происшествием, уснули, как в дверь к нам постучали.

— Алессандро, Стефано, — раздался из-за двери тихий, но обеспокоенный голос Доменики. — У меня очень серьёзный разговор. Прошу, уделите мне пару минут.

Испугавшись, мы, в чём были — я в одних панталонах и Стефано в одной рубашке, выскочили из комнаты и вопросительно воззрились на нашу фею музыки, одетую в зелёный халат.

— С тобой всё в порядке? — дрожащим голосом спросил я, когда Доменика зашла в нашу комнату и закрыла за собой дверь.

— Со мной — да. С Паолиной — нет, — пространно ответила Доменика. — Всё очень плохо.

— Она заболела? — обеспокоенно предположил Стефано. — Или… о, нет, неужели она от тоски наложила на себя руки?!

— Нет, Стефано. Всё гораздо серьёзнее. И нам нужна ваша помощь.

Как выяснилось, ситуация была хуже некуда: Паолина ожидала дитя от своего «carissimo Beppino». О, это же жуткий скандал! Если честно, я хоть сейчас, посреди ночи, готов был выехать обратно в Тоскану и хорошенько накостылять этому безответственному типу. Нормально?! Так испортить жизнь девушке? Её же теперь никто замуж не возьмёт, это же вам не двадцать первый век! Но самое главное — как отреагирует на это отец? Как бы вспыльчивый князь не убил свою непутёвую дочь! Как бы он сам не помер от такого потрясения! Но что же делать? Сказать, что это произошло давно и случайно?

— Доменика, — осторожно обратился я к возлюбленной. — Может, не будем ничего говорить князю? Он же нас всех прибьёт!

— Не будем? — возмутилась Доменика. — Пусть лучше сам всё узнает? Тогда нам точно не поздоровиться, ибо мы знали и молчали.

— Но когда ты планируешь сообщить об этом? — поинтересовался Стефано.

— Чем раньше, тем лучше, — твёрдым голосом ответила Доменика. — Ждите нас в семь утра у двери в комнату дона Пьетро.

Как и договорились, рано утром мы со Стефано уже стояли под дверью комнаты князя и ожидали Доменику и Паолину.

— О, Алессандро! — восторженным шёпотом обратился ко мне Стефано. — Ведь это прекрасно! Я попрошу у князя руки Паолины, и мы вместе будем воспитывать нашего милого мальчика!

— Ты спятил, Стефано, — вздохнул я, хоть и в какой-то степени понимал его.

В последнее время я особо остро чувствовал угрызения совести и раскаивался в том, что ещё пару лет назад высказался, что хочу иметь ребёнка любой ценой. Я тогда и предполагать не мог, что этой ценой будет отдать возлюбленную в объятия другого мужчины.

Наши девушки не заставили себя ждать и вскоре послышалось шуршание юбок и стук каблуков по каменному полу гостиничного коридора. Паолина выглядела бледной и немного опухшей, она была очень слаба, поэтому Доменика поддерживала её за талию.

Надо сказать, Пётр Иванович достаточно спокойно отреагировал на новость, должно быть понимал, что яблоко от яблони падает недалеко. Мы уже было успокоились, но тут последовал ожидаемый вопрос:

— Кто?

Поскольку мы все не хотели подвергать опасности бедолагу Осипа, то мне пришлось придумать следующую версию, которую все поддержали:

— Синьор Раванелло*, нехороший человек, — спокойно ответил я.

— Что за дурацкая фамилия! — возмутился князь. — Хотя, знавал я одного дьяка по фамилии Редька, так что удивляться нечему. Кто он? Когда это случилось? Говорите!

— Да ещё в Риме, — ляпнул я, не сразу сообразив, что сказал бред.

— Врёшь, — сказал, как отрезал, Пётр Иванович.

— Почему? — удивился Стефано, а Доменика лишь закатила глаза, поняв, насколько я облажался. Лишь Паолина с обречённым видом молча смотрела в окно.

— Времени много прошло, — заметил князь. — Мы покинули Рим в конце июня, сейчас сентябрь идёт. Судя по тому, что происходит, срок не больше месяца.

— Почему вы так уверены в этом? — не понял я, продолжая гнуть свою линию. — Всякое же может быть.

— Перечить вздумал? Сейчас как подзатыльник отвешу, а затем письмо напишу Мишке, чтоб приказал высечь негодяя прутьями.

— Нет! Отец, не надо! — со слезами бросилась Паолина к князю, но тот лишь её оттолкнул. Бедняжка упала в наши со Стефано объятия и горько заплакала.

— Зачем вы так с ней? — возмущённо воскликнул я. — Ей же сейчас очень плохо!

— Будет впредь наука. Итак, говорите, кто это сделал. Кто из моей прислуги.

— Какая разница уже? — вскипел я. — Этот… Афоня, который помер в конце июля. Не выдержало сердце, видать.

— Так ему и надо, — наконец, поверив на слово, подытожил князь.

Конечно, ни о каком браке с Гольдбергом речи уже быть не могло, и в тот же вечер состоялась негласная помолвка Паолины и Стефано. Впрочем, никто, кроме самого Стефано не был этому рад, но здесь уже ничего не попишешь. Сама же Паолина плакала без остановки, видимо, сказывался ещё и гормональный сбой, а потенциальный горе-жених нежно вытирал ей слёзы шёлковым платком.

Через месяц мы прибыли в столицу Саксонии, где Пётр Иванович планировал выступить с презентацией итальянских и русских «виртуозов». И если меня достопочтенный князь собирался представлять как есть — как собственного потомка, получившего итальянское музыкальное образование со всеми вытекающими последствиями, то вот Доменику он решил представлять там как маэстро Доменико Мария Кассини, «виртуоза» — певца и композитора, в связи с чем Доменике вновь пришлось переоблачиться в мужской костюм. Видимо, не готово было ещё европейское общество того времени, чтобы принять факт существования гениальной женщины-композитора с прекрасным голосом.

— Опять этот дурацкий мужской костюм! — ворчала Доменика, нехотя переодеваясь в гостиничном номере. — Как же он мне надоел! О, этот тесный камзол и натирающие нежную кожу бриджи!

Не могу не отметить тот факт, что наши прекрасные спутницы предпочли надеть платья в дорогу, хотя ошибочно думал, что в костюмах им будет удобнее. Как я вскоре понял, я ошибался. Девушки того времени не имели другого выхода, кроме как пользоваться ночной вазой прямо в карете, в отсутствие окружающих, поэтому в условиях того времени панталоны были не просто неудобны, но и неприемлемы для девушек в дальних путешествиях. В связи с чем я вскоре перестал так остро реагировать на отсутствие оных под платьями Доменики и Паолины. Последняя, как я позже узнал и был несколько удивлён, не надевала этот «элемент мужского гардероба», за исключением конных прогулок в фосфоринской резиденции.

— Доменика, — поспешил утешить я возлюбленную. — Ведь ты прекрасна в этом костюме, он подчёркивает твои женственные, чувственные изгибы.

— Я в нём чувствую себя раздетой и представленной на обозрение всем желающим! — фыркнула Доменика, развязывая корсет и освобождаясь от громоздкого платья, представ предо мной лишь в полупрозрачной, не скрывающей ничего, шёлковой рубашке.

— А в платье без ничего под ним ты так себя не чувствуешь? — в очередной раз я подколол возлюбленную, с наслаждением созерцая просвечивающие «магнитные линии».

— Нет, не чувствую. И вообще, нечего меня тут созерцать, иди учи арию! — возмущённо воскликнула Доменика, будучи уже полностью обнажённой, и с этими словами бросила в меня подушкой.

Комментарий к ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: Возвращение. Глава 57. Дорожные хроники и новые потрясения Ravanello — редиска

Глава 58. Триумф в Дрездене

На следующее утро мы втроём — я, Доменика и Стефано, специально встали пораньше, чтобы совершить пешую прогулку по одному из прекраснейших городов Европы восемнадцатого века. Дрезден, столица Саксонии, имел полное право называться столицей высокого барокко: архитектура поражала своей сложностью и изяществом. Казалось, что сейчас Амуры слетят с дворцовых стен и закружатся над нашими головами, а колесница из скульптурной группы сорвётся с крыши и воспарит над городом, осыпая улицы золотым дождём.

Весь город был как на ладони, и мы лишь восхищённо созерцали могущество и грацию самого блистательного города Центральной Европы. Увы, многое из того, что я видел тогда, безвозвратно исчезло во время Второй Мировой войны и было построено заново, и сам город в моём времени имел уже совсем другой облик. Но мне не хотелось тогда думать об этом, я лишь наслаждался теми минутами, которые даровал мне Господь в этом времени.

К середине дня Стефано покинул нашу компанию, оставив нас с Доменикой наедине, и мы с ней отправились гулять по набережной Эльбы, полноводной и бурной реки, разделяющей город на две части. В какой-то момент сердце сжалось: в памяти всплыли волшебные летние прогулки вдоль Невы, серебристое ночное небо и расходящиеся мосты…

Я стоял на Петровской набережной, по правую руку — Петроградская сторона, по левую — Центральный район, позади — крейсер Аврора, а впереди, казалось, бесконечное лето, бесконечное детство и переполняющая радость в душе… Тогда я не думал ни о чём, я просто был счастлив. Где они, мои шесть золотых лет?!

Заметив, что я опять отключился и впал в тоску, Доменика лишь нежно обняла меня и поцеловала в щёку, и я вновь почувствовал отголоски того безграничного счастья, которого, как я думал ещё полгода назад, я уже не испытаю.

— Доменика, — обратился я к возлюбленной, собираясь задать интересовавший меня вопрос. — Насколько я помню, маэстро Порпора сейчас в Дрездене. Не желаешь нанести визит великому композитору?

— Нет, не желаю, — ответила Доменика. — Тем более, что маэстро сейчас в Вене, а туда мы точно не поедем.

Стефано, по его же словам, отправился в гостиницу, дабы проведать Паолину, которую он вовсю уже называл будущей супругой и с таким вниманием и нежностью говорил о своём будущем, пусть и неродном, сыне, что мы невольно им восхищались. Бедный парень! Вроде бы математик, но такой наивный: сам придумал и сам же поверил в то, что любит Паолину. Мой внутренний экстрасенс был почему-то категорически против их брака, он стучал мне по голове со словами: «Не надо, не надо…», — но когда я пытался вывести его на чистую воду и привести аргументы, тот сразу же исчезал, оставляя меня наедине с неизвестностью.

Приём во дворце курфюрста также был поистине великолепен: богатые интерьеры с зеркальными стенами и причудливыми позолоченными барельефами на потолке, изящные колонны и статуи вместе с непрекращающейся музыкой, исполняемой струнным оркестром, погружали в атмосферу самого настоящего барокко. Казалось, здесь было собрано всё самое прекрасное из того времени — живопись, скульптура, музыка, роскошные дамы в платьях с кринолинами, словом, всё, что не может не волновать тонкие эстетические чувства. Это и неудивительно. Курфюрст Фридрих Август I являлся одним из наиболее известных покровителей искусства и тратил огромные деньги на то, чтобы сделать столицу Саксонии самым блистательным городом Европы. Признаюсь, так оно и было, и я без преувеличения мог назвать Дрезден того времени самым барочным городом из всех, что я видел.

Союзник Петра I в Северной войне, Фридрих Август не смог отказать в визите одному из его соратников, пообещавшему представить при дворе настоящую бомбу итальянской оперы — «виртуозов», будь мы неладны. Причём, ещё и похвастался своим ущербным отпрыском, расписав в письме, что «князь Александр Фосфорин — первый сладкоголосый Орфей земли Русской». Что-что, а способности пиарщика у Петра Ивановича были на высшем уровне. Теперь я пытался приложить все усилия, чтобы не ударить в грязь лицом и не упасть в глазах могущественного правителя Саксонии (а также, как я потом узнал, Литвы и Польши).

Сам правитель произвёл на меня грандиозное впечатление: до сих пор перед глазами встаёт образ спокойного и величественного человека с массивными и выразительными чёрными бровями, такими, о которых не мечтал даже Леонид Ильич Брежнев.

Мы с Доменикой сидели где-то в дальнем углу зала, в бархатных креслах, оба одетые в роскошные костюмы из светло-сиреневого и светло-зелёного, соответственно, атласа, и с нетерпением ожидали, когда объявят наше совместное выступление. Наконец раздался звонкий тенор мажордома:

— Hans Maximilian Kohlenstoff. Das Duo von Amor und Psyche. Aufgeführt von Prinz Alexander Phosphorin und Meister Dominicus Cassini.*

Как было заявлено, в самом начале мы исполнили дуэт из оперы неизвестного мне саксонского композитора со странной, отдающей таблицей Менделеева, фамилией Кохленштофф, которого очень любили при дворе. Странно, что я в своё время ни разу не слышал его музыки, возможно потому, что все его произведения были уничтожены во время войны.

Далее следовал дуэт Клеопатры и Антония из оперы великого Хассе, причём партию Клеопатры пел я, а Антония — Доменика. Вспомнился легендарный дуэт великого Фаринелли с певицей-контральто, с которой они пели тот же дуэт, но другого автора. К слову о самом Хассе, в те времена он был известен в Дрездене как тенор из Гамбурга. По словам Доменики, Иоганн Адольф в двадцатых годах жил и работал в Неаполе, где и написал первые свои оперы, и Доменика была знакома с ним по переписке. Как-то раз я в разговоре с Доменикой ляпнул, что Хассе — муж прекрасной Фаустины Бордони, и она была в шоке:

— Как? Эта скандальная примадонна станет женой такого замечательного человека? О, ну что за народ эти мужчины!

С триумфом исполнив дуэт, мы, с позволения правителя, рискнули спеть фрагменты из оперы маэстро Кассини, где к нам присоединился Стефано. Сначала я исполнил арию Александра Македонского под названием «Vinceremo!» («Мы победим!»). Далее следовал вокальный поединок Александра и царя Пора, которого Стефано упрямо называл Пуруравой, как имя этого правителя звучало на санскрите. Завершили мы концерт дуэтом Александра и богини Виктории, прославляющем могущество эллинов. Признаюсь, Доменика пела так страстно и чувственно, что у меня замирало сердце от восторга. О, как же мне хотелось поцеловать прямо на сцене свою возлюбленную, будущую невесту! Но я держался, выполняя волю дальнего предка, гениально исполняющего роль Моаи* и меня призывающего к тому же.

После концерта мы вновь заняли места в зале. Тут я увидел в кресле рядом с Петром Ивановичем незнакомого человека лет пятидесяти, в длинном парике с буклями и богатом костюме из тёмно-бордового бархата. Услышав, как Пётр Иванович обращается к незнакомцу, я понял, что это и есть тот самый князь Гольдберг. О, какой ужас! Неужели юная Настенька достанется в супруги старому дядьке?!

Я внимательно слушал разговор князей — русского и немецкого, но, как назло, ни слова не понял. Увы, мой мозг не содержал встроенного компилятора для немецкого языка. Единственное, что я смог понять из беседы, это то, что говорили они об Анастасии Фосфориной. Князь Гольдберг подозвал слугу и, видимо, приказал кого-то позвать.

Вскоре к нам подошёл парень лет четырнадцати-пятнадцати, с ярко выраженной арийской внешностью — блондин с чёткими чертами лица, прямым носом, светлыми бровями и ослепительной улыбкой, он сразу же произвёл на нас положительное впечатление. Этот образцово-показательный немецкий «Фриц» был в сопровождении очаровательной дамы лет примерно сорока пяти, изящной и утончённой, в серебристом платье с небольшим кринолином и чудесным образом похожей на вышеупомянутого мальчика. В связи с чем я сделал вывод, что этот юный аристократ приходился ей родственником, а может быть, и сыном.

— Познакомьтесь, — обратился к нам Пётр Иванович, предварительно представив нас обоим аристократам и приятной даме. — Князь Иоганн Кристиан фон Гольдберг, мой добрый друг, его благороднейшая супруга, Клара-Августа-Луиза и младший сын, Герберт-Франц-Густав, жених Настеньки.

Тут мне сразу всё стало понятно. Каким же я был дураком, думая, что бедную Настю собираются выдать замуж за старикашку! Теперь же я несказанно радовался за обоих подростков, у которых есть все шансы понравиться друг другу и создать прекрасную интернациональную семью.

Герберт изящно поклонился, я чуть менее изящно повторил поклон, затем он резковатым ломающимся голосом поприветствовал нас по-русски. Почему-то я сразу испытал симпатию к юному князю, видимо потому, что по первому имени он был тёзкой того самого Шилдта, который написал учебник, ставший для меня отправной точкой для изучения языка «Си-Шарп» и ставший для меня на многие годы настольной книгой.

— Можете поговорить, он по-русски немного понимает, — добавил Пётр Иванович.

Несмотря на то, что Герберт пока ещё плохо владел русским, нам удалось поговорить на такие отвлечённые темы как математика и музыка. С удивлением я узнал, что юный аристократ тоже увлекается точными науками и ведёт активную переписку с братьями Бернулли, которые на тот момент работали в Петербургской Академии Наук.

Что же касалось музыкальных пристрастий Герберта, то он был большим поклонником композитора и флейтиста Иоганна Кванца и просто обожал игру на флейте (так вот почему Пётр Иванович купил таковую Насте!). Далее юный князь провёл очень оригинальное сравнение наших голосов с музыкальными инструментами: так, голос Доменики он сравнил с мягким и глубоким звуком кларнета, голос Стефано — с пронзительным и чистым звучанием скрипки, а мой тембр охарактеризовал как флейтовое сопрано. Мне было лестно слышать подобную похвалу от высокопоставленной особы, и я сказал, что у Настеньки гораздо более нежный и похожий на флейту голос, судя по описаниям, которые я слышал от Петра Ивановича.

Мы говорили почти час, и я вдруг заметил, что Доменики рядом со мной не было. Обеспокоенно пробежавшись глазами по залу, я обнаружил, что она разговаривает с каким-то пожилым господином, а подойдя поближе и прислушавшись к речи, я понял, что это, скорее всего, англичанин. Конечно, подслушивать нехорошо, но я явно услышал, как этот сэр предложил Доменике поехать с ним в Лондон и начать карьеру в Ковент-Гардене в качестве Secondo Uomo Contralto (в итальянской опере того времени было разделение на категории, как для инженеров).

— Простите, сэр, — спокойным голосом ответила Доменика. — Я премного благодарен за такую честь и с радостью бы принял приглашение. Но, к сожалению, у меня есть обязательства по отношению к моим покровителям, которые преследуют великую идею — создать первый в Российской Империи оперный театр. Я дал слово и не могу отказаться. Ещё раз прошу прощения.

Надо сказать, англичанин оказался довольно назойливым, но быстро отстал от Доменики, когда мы с Петром Ивановичем синхронно подошли к ней сзади и встали за её спиной. Как потом выяснилось, этот человек был ниже нас титулом, а посему имел меньший вес в обществе.

— У меня для вас хорошая новость, маэстро Кассини, — таинственно улыбнувшись одним краем рта, сказал Пётр Иванович. — Только что мне сообщили, что его величество Фридрих-Август высоко оценил вашу музыку и дал добро на постановку оперы «Алессандро».

При этих словах у Доменики загорелись глаза, а я просто молча обалдел и не знал, что и сказать. Шутка ли! Мы будем выступать на сцене Дрезденской оперы! Да об этом даже мой отец, Пётр Ильич, не мог мечтать, когда пытался пристроить меня в камерный частный театр. А тут — нате вам! Выступление в самом эпицентре барокко!

— Надо обрадовать Стефано, — первое, что я смог сказать. — Только не здесь, а то он от радости взлетит до потолка и стукнется головой о золотую грудь наяды, — добавил я, рассматривая живописные барельефы на потолке.

В Дрездене мы пробыли почти три недели. Этого было достаточно, чтобы мы успели отрепетировать сценические движения, а музыканты из небольшого струнного ансамбля — выучить свои партии. С костюмами проблем не возникло, нам любезно предоставили имеющиеся в театральном гардеробе. Ну, а Доменика предполагала петь Викторию в своём роскошном платье Минервы, которое конечно же привезла с собой из Рима. Единственной проблемой было то, что бедняжка Паолина в связи с плохим самочувствием не могла петь Клеофиду, поэтому моей возлюбленной пришлось исполнять эту роль самой — благо, партии Клеофиды и Виктории нигде не пересекались.

Репетиции шли более-менее ровно и длились по несколько часов в день — Доменика не давала ни нам, ни музыкантам спуску и стремилась довести всё до совершенства. Правда, один раз всё же возник конфликт на пустом месте: Доменика разругалась со Стефано из-за того, что сопранист от скуки пришёл на репетицию в индийском национальном костюме — полотенце, обёрнутом вокруг талии и чалме из другого полотенца. Но это было только начало. Открыв рот, Стефано начал петь арию Пуруравы на незнакомом мне языке, как потом выяснилось, сопранист перевёл всю свою партию на санскрит. Доменика сочла подобное поведение вызывающим и поколотила артиста нотами. Стефано обиделся и ушёл, но к вечеру как ни в чём не бывало уже репетировал с нами как положено. Бедный Стефано, и так обладавший чрезмерной импульсивностью и имевший проблемы с нервной системой, наконец дорвался до свободы и славы, что окончательно расшатало его психику. И я прекрасно понимал его, но помочь не мог.

Что касалось декораций и сценических машин, то первые любезно предоставил нам сам Кохленстофф, который полгода назад ставил в театре оперу на похожий сюжет под названием «Царь Индии», а из последних нам понадобился лишь механизм, состоящий из вертикально установленного вала, на который при вращении наматывался канат, другим концом прикреплённый к деревянной площадке, к которой крепилась позолоченная деревянная ладья. Предварительно протестировав этот подъёмник, мы всё же с большим опасением наблюдали, как Доменика в образе Виктории воспаряет над сценой в золотой ладье. О, это было ни с чем не сравнимое зрелище!

Как прошла постановка — я не могу сказать, ибо от волнения не мог думать ни о чём, кроме своей партии, боясь облажаться или забыть текст и мелодию. Но, к счастью, всё прошло довольно гладко, за исключением того, что в финальной сцене, когда богиня Виктория выплывает на колеснице и надевает золотой венок на победителя — Александра Македонского, подъёмник заклинило, и ладья так и осталась в подвешенном состоянии, а Доменике пришлось петь арию на высоте нескольких метров над сценой. Тем не менее, она не испугалась и блестяще справилась с задачей, вызвав в конце арии бурные овации.

Когда опера закончилась, в связи с отсутствием занавеса в театрах эпохи барокко, мы просто выкатили на сцену высокую деревянную стену-декорацию, а затем накидали на пол матрасы и подушки, чтобы Доменика могла благополучно на них приземлиться. Правда, она очень долго не могла на это решиться и, только когда убедилась, что на сцене нет никого, кроме нас со Стефано, плотно прижимая юбку к бёдрам, прыгнула вниз.

На следующий день после оперного триумфа князь Гольдберг пригласил нас всех в свою местную резиденцию на торжественный обед. К сожалению, Паолину мы с собой взять не смогли, вновь оставив бедную девушку в гостинице, и сердобольный Стефано вызвался остаться с ней.

За столом глубокоуважаемые князья делились воспоминаниями об участии в Северной войне, о чём я узнал со слов Герберта, любезно выступившего в роли переводчика с немецкого на русский. Оказалось, что Пётр Иванович и Иоганн Кристиан именно тогда стали лучшими друзьями, когда последний с большим риском для себя спас жизнь первому. С тех пор их связывали крепкие дружеские отношения, ещё более укрепившиеся помолвкой младшего сына Гольдберга с младшей дочерью Фосфорина.

Описать праздничный стол я хотел бы цитатой Малыша: «Увы, торта нет, но, если хочешь, есть колбаса жареная». Иными словами, мне на этом банкете ничего не светило, поэтому я молча сидел и грыз сухарик. Правда, я немного утешился, когда на десерт подали имбирные пряники с сахарной глазурью, а также какие-то восхитительные сладости, название которых я не только не смог запомнить, но даже выговорить. Что касается крепких напитков, то дамы и юный Герберт пили Шпетбургундер (Spätburgunder) — красное немецкое вино, а Пётр Иванович и Иоганн Кристиан предпочли разделить на двоих бутылку вишнёвой водки (Kirschwasser). Правда, мне они тоже налили стопку, но только одну, сочтя это достаточным для тщедушного сопраниста.

После десерта нас вновь попросили спеть, а Пётр Иванович любезно согласился аккомпанировать. Мы с Доменикой исполнили дуэт Аполлона и Гиацинта, который она написала для одноимённой оперы маэстро Альджебри как вставной номер, отлично справившись с задачей, несмотря на кривой аккомпанемент князя Фосфорина.

После банкета все переместились в гостиную. Достопочтенные князья закурили трубки из вишнёвого дерева и параллельно что-то обсуждали по-немецки; княгиня и Доменика мило общались на итальянском: как позже сообщила мне возлюбленная, её светлость была флорентийкой благородного происхождения. Герберт пригласил меня в свою комнату, где похвастался своей оловянной армией, и мы даже устроили с ним грандиозную баталию, что оказалось намного увлекательнее, чем исторические видеоигры. Потом, правда, за мной пришла Доменика, сообщив, что пора домой, и мне пришлось вывесить белый флаг. На прощание Клара-Августа-Луиза фон Гольдберг подарила Доменике изящную фарфоровую шкатулку для запонок, мне же князь Герберт подарил фарфоровую табакерку, на которую я любовался всю дорогу, пока нечаянно не разбил.

Вернувшись поздно вечером в гостиницу, мы обнаружили, что Стефано в номере нет. Обыскав всё здание и опросив собравшихся в столовой немногочисленных постояльцев, мы так ничего путного и не услышали. Правда, потом сын владельца, любопытный десятилетний парень, сообщил, что видел как «высокий дядя» вышел из гостиницы и направился в сторону Эльбы. Нет! Ну неужели опять топиться вздумал?!

Почти до полуночи мы втроём сидели в комнате Петра Ивановича, собрав консилиум по поводу поисков сопраниста. Я предложил выехать на набережную прямо сейчас, но князь и Доменика мне не позволили, сказав, что ночью там опасно, а двоих «виртуозов» они терять не хотят. Пётр Иванович принял решение обратиться за помощью к Гольдбергу, чтобы тот отправил на поиски своих людей, хорошо знавших все потаённые уголки Дрездена. Но я всё равно продолжал гнуть свою линию, утверждая, что надо начать поиски чем раньше, тем лучше. Не знаю, до чего бы мы все договорились, если бы в какой-то момент не раздался громкий стук в дверь.

Я бросился к двери и, только успел открыть её, как в нос ударило облако перегара — не иначе, как ядерная смесь водки и пива, далее мой взгляд встретился с «глазами кролика»* и в следующую секунду абсолютно пьяный Стефано рухнул прямо на меня. Альджебри был выше меня ростом и, соответственно, обладал большей массой тела, поэтому я не удержал и тоже повалился на пол со сдавленным криком: «Пётр Иваныч! Караул!»

— Какой ещё «караул»?! — возмущённо гаркнул князь и мгновенно перехватил пребывавшего без сознания Стефано, оттащив и закинув его на диван. — Доброй ночи, синьор Альджебри.

— Надо что-то с ним делать. Совсем крышу на радостях унесло. Так ведь скоро сопьётся, бедняга, — вздохнул я.

Мы с Доменикой хотели было уже разойтись по комнатам, но Пётр Иванович не позволил, приказав ждать, пока этот деятель просохнет и его можно будет вывести из комнаты. Ждать пришлось долго, Пётр Иванович ушёл в нашу комнату переодеваться ко сну, а Доменика тем временем поведала мне следующее:

— Стефано всегда был проблемным мальчиком. Он с детства не отличался крепкими нервами, а в десять лет очень остро и болезненно воспринял потерю матери. Донна Агостина была потрясающей женщиной, для нас было ударом, когда она покинула наш свет. Бедный Стефано, он часами рыдал в моих объятиях, я с силой вырывала острые предметы, которыми он пытался вскрыть себе вены, умоляла маэстро Альджебри не выпускать его на улицу какое-то время, пыталась утешить его как могла, но всё же… я не могла полностью заметить ему мать. В четырнадцать лет он принял необдуманное решение стать кастратом и уговорил Карло последовать его примеру. А теперь до сих пор жалеет о содеянном. Став взрослым, он начал искать утешение в девушках, но находил лишь горечь разочарования…

— Доменика, послушай, он просто ещё не нашёл. Не нашёл свою истинную. Вот, клянусь, он найдёт её. Я не знаю, где и когда, но это обязательно случится.

— Почему ты так думаешь?

— Я почти уверен в том, что у каждого человека на Земле есть своя истинная пара. Иначе, зачем Бог сотворил Еву? Не затем ведь, чтобы она по наивности своей послушалась змея и сорвала запретный плод. Нет, совсем не для этого, а для того, чтобы дарить радость.

— Интересно, кто же истинная пара для дона Пьетро? — со своей фирменной лисьей усмешкой спросила Доменика.

На это вопрос я затруднился ответить, но почему-то вдруг в памяти всплыла песня из начала нулевых: «Одна река была как белый день, другая чёрная как ночь, а волны третьей были пламенем… и три реки впадали в океан…»*

— Доменика, — прошептал я ей на ухо. — Знаешь, ты вернула мне радость, и я благодарю Бога за то, что подарил мне встречу с тобой.

— А для меня радость — это ты, — тихо промурлыкала синьорина Кассини, положив голову мне на плечо.

— Я и сам бы хотел так думать, но в итоге от меня одни только неприятности. Поверь, мне очень горько и больно осознавать, что тебе придётся испытать. Но мы оба поклялись, что сделаем всё возможное, чтобы тебе было хорошо.

— Князь уже сделал мне подарок — постановку оперы на сцене Дрезденского театра. Теперь я обязана достойно исполнить женскую роль в его постели. Но только один раз.

— Любимая, давай не будем пока об этом думать. Может нам удастся вернуться в наше время до того, как нас обвенчают и подвергнут унижению.

Когда Стефано немного привели в чувство, первыми его словами было:

— Я никому не нужен. Выбросьте меня в реку…

На что Доменика ничего не сказала, а лишь присела на край дивана и, гладя по голове, молча утешала его, даря несчастному сопранисту частицу женской ласки и любви. Она обнимала его как младшего брата, а он топил свою горечь в слезах.

Мы так и остались на всю ночь в комнате князя, пытаясь привести в чувство несказанно расстроенного Стефано, Пётр Иванович, не желая слушать бред сопраниста, занял нашу комнату. Как выяснилось наутро, поводом к выходке Стефано послужила неожиданная жестокость со стороны Паолины, которая вследствие очередного гормонального всплеска повысила голос на певца, заявив: «Меня тошнит от тебя и твоего голоса!» Бедняга не нашёл ничего лучше, кроме как пойти и напиться пива и дешёвого шнапса в трактире на берегу Эльбы.

С утра пораньше к нам в номер явился хозяин трактира, он принёс шляпу Стефано и выставил счёт, увидев который, мы просто обалдели. Пётр Иванович поворчал, но оплатил, а затем решил провести назидательную беседу:

— Синьор Альджебри, — строго обратился к сопранисту князь, вручая ему шляпу. — Я обещаю, если подобное поведение повторится, то я вынужден буду отправить вас домой для вашей же безопасности. Поэтому выбирайте: либо свобода, либо безопасность.

Отъезд из столицы Саксонии и продолжение пути на Родину планировалось на следующий день, рано утром, и мы уже предвкушали грядущий кошмар, связанный с транспортировкой усилившимся маниакально-депрессивным состоянием Стефано и находящейся в «тяжёлом положении» Паолины. Хоть бы она продержалась до дома, хоть бы с ней ничего не случилось. Все эти опасения несказанно волновали нас троих. Что же касается Петра Ивановича, то он как всегда делал вид, что всё в порядке, однако появившиеся в уголках глаз морщины и седые волосы на левом виске говорили об обратном.

Комментарий к Глава 58. Триумф в Дрездене Ганс Максимилиан Кохленштофф. Дуэт Амура и Психеи. Исполняют князь Александр Фосфорин и мастер Доминикус Кассини. (Примечание автора: композитор Кохленштофф – полностью выдуманная автором личность)

Моа́и (статуя, истукан, идол) — каменные монолитные статуи на острове Пасхи в Тихом океане.

«И пьяницы с глазами кроликов «In vino veritas!» кричат» – фраза из стихотворения А. Блока «Незнакомка»

Слова из песни К. Меладзе «Океан и три реки»

Глава 59. Дальнейшее путешествие и кошмар в приграничной гостинице

Назад, от праздников ко вторникам…

К. Меладзе, «Притяженья больше нет»

Увы, всё хорошее имеет свойство заканчиваться. Головокружительный триумф в блистательном Дрездене остался в прошлом, а в настоящем — лишь дорога, дорога… Нескончаемая последовательность изматывающих дней в карете и ночей в однообразных и малопривлекательных пригородных гостиницах. И если для нас четверых путешествие было лишь утомляющим, то для княжны Фосфориной оно представляло реальную опасность для жизни и здоровья.

Только тогда я понял, что такое пресловутый «тихий омут». Я до сих пор пребывал в шоке от поступка Паолины, казавшейся нам всё это время образцом кротости и благочестия. А тут — нате вам! Внебрачная связь, да ещё и с последствиями. Честно говоря, я не был особо расстроен произошедшим: её жизнь, её грех, её выбор. Я же не имел права осуждать её, поскольку дал клятву в Колизее и всеми силами старался не нарушать. Доменика тоже проявляла к Паолине заботу и внимание, поскольку понимала её как женщина и могла поделиться с ней недоступными для нас секретами и опытом. Стефано же вообще был в восторге и предвкушал дальнейшее воспитание «своего» будущего сына.

Единственным, кто по-настоящему был крайне возмущён и расстроен случившимся с Паолиной, был Пётр Иванович. Ещё несколько месяцев назад, в Риме, князь пообещал маркизе, что обеспечит для их дочери наилучшие условия, удачно выдав её замуж за почти равного по положению. Как я только потом понял из рассказа Петра Ивановича, он не очень-то хотел отдавать младшую, любимую дочь за немца и отправлять её в немецкое княжество, хотел оставить её в России и выдать замуж за соседа — так называемого Вовку, племянника графа Николая Львовича Сурьмина, поместье которого находилось рядом с фосфоринским.

Когда князь узнал о существовании пусть и незаконной, но всё же дочери, Паолины, то он планировал разорвать помолвку между Настей и Гербертом, предложив вместо первой Паолину. Теперь, когда все планы князя рухнули, его последней надеждой в исправлении этой нелепой и позорной ситуации стал Стефано Альджебри, который пусть и не считался формально дворянином, но являлся представителем старинного и уважаемого рода испано-арабских математиков. А с учётом желания и, в то же время, невозможности Стефано иметь детей, он становился идеальным кандидатом для Паолины. Но если бедняга сопранист всё-таки прозреет и поймёт, какую он совершит в этом случае ошибку… Его ожидают большие проблемы.

Несколько лет назад, когда я только-только устроился на работу и начал постигать все тонкости хорошего стиля проектирования приложений, я познакомился в том числе с принципом инверсии управления, который позволяет создавать гибкий, слабосвязанный код. Тогда же я выяснил, что антиподом к инверсии управления является так называемый паттерн «control freak», буквально — «маньяк контроля», когда класс «держит в ежовых рукавицах» все зависимости. А чуть позже я узнал, что термин «control freak» взят из психологии и обозначает личность, помешанную на управлении всем и вся.

Так вот, за последнее время я успел убедиться, что князь Фосфорин — самый настоящий «маньяк контроля», ещё похлеще меня. Он лично руководил всеми процессами, происходящими в его семье и обоих домах, лично следил за действиями своих детей и прислуги, дотошно проверял всё и всех на соответствие необходимым критериям — не дай Бог, кто-то из слуг напьётся или же явится с незастёгнутым воротником — выговор был обеспечен. Сейчас же, когда ситуация вышла из-под контроля, Пётр Иванович понял, что за всем не уследишь, и впал в депрессию.

Вскоре находиться в четырёх стенах с Паолиной стало невыносимо: по-видимому, все наследники класса «Фосфорин» унаследывают обязательную «вредность»:

class Phosphorin { public bool Harmfulness() { return true; } … }

Но в нынешнем положении она достигла просто ужасающих масштабов:

class YoungPregnantLadyPhosphorin: Phosphorin { public new long Harmfulness() { return Int64.MaxValue; } … }

Когда мы с Доменикой начинали распеваться, Паолина обхватывала лицо руками и плакала, проклиная свою убитую юность в Риме, горькую долю римских женщин и отвратительное пение «виртуозов». Когда наступало время обеда, который, как правило, состоял из хлеба и вина, а когда повезёт — купленных на местных рынках фруктов и овощей, а также мясных и молочных продуктов, Паолина воротила нос от любых специй, а потом вдруг заявила, что её тошнит от мяса и рыбы и переметнулась в мой лагерь. Я был поначалу очень рад этому, даже расписал ей все преимущества вегетарианства и искренне надеялся, что она последует подобному образу жизни. Увы. На следующий день её вегетарианские наклонности как ветром сдуло, и я понял, что в очередной раз ошибся.

Но это были ещё «цветочки». Вскоре Паолина потребовала, чтобы Стефано всегда молчал в её присутствии, ибо: «это бесформенное сопрано неприятного тембра вызывает резь в животе и приступ тошноты». В итоге бедного Стефано пришлось выселить в карету к прислуге, где он весь день выносил мозг пением формул и числовых последовательностей, а мне потом поступила робкая жалоба от одного из лакеев, что «батенька Степан Иваныч совсем нехороши-с».

— Пётр Иванович, — обратился я как-то раз к предку, когда во время необходимой стоянки где-то в лесу мы с ним вышли из кареты. — Скажите, у нас в роду случайно французов не было?

Почему я это спросил? Дело в том, что, насколько мне было известно, именно французские женщины восемнадцатого века терпеть не могли «виртуозов» на уровне индивидуальной непереносимости последних.

— Были, — ответил Пётр Иванович. — София Михайловна Фосфорина, моя бабка, в девичестве графиня Вивьен-Мари де Ла Тур.

— Ничего себе, — присвистнул я, отметив про себя, что уже где-то слышал эту фамилию, но решил не заострять на этом внимание.

После стоянки мы двинулись дальше. Думаю, теперь будет полегче: Стефано выселили, я помалкивал и старался не привлекать к себе внимание, Доменика была занята правкой партитуры. Но не тут-то было. Паолина, ехавшая всё это время молча, вдруг ни с того, ни с сего выдала:

— Carissimo babbino, lasciami fumare? *

«Дорогой папочка», без лишних разговоров, вытащил из шкатулки трубку и табакерку и протянул Паолине, но я успел перехватить их.

— Вы что делаете?! — воскликнул я. — Это же отрава, ей нельзя, особенно сейчас!

В общем, покурить мы с Доменикой Паолине так и не дали, а я потом в гостинице всё-таки «наехал» на родственника:

— Вы разве не понимаете, что по вашей милости она могла потерять ребёнка?

— Понимаю. Но не твои ли слова: «Для дворянина честь дороже жизни?»

— Одно дело, пожертвовать своей жизнью, и совсем другое — отбирать её у другого, невинного человека, — сквозь зубы процедил я. — Доброй ночи, достопочтенный титан Кронос*.

— Доменика, сил моих больше нет! Вот, честно говоря, жалко её, но ведь уже достала по-чёрному! — высказал я наболевшее, когда мы с Доменикой остались вдвоём в номере одной из гостиниц. — Будь она матросом на корабле, непременно бы выбросил за борт!

— О, значит, меня ты тоже захочешь выбросить за борт? — усмехнулась Доменика. — Привыкай, ведь это ты так страстно жаждешь иметь наследника!

Да, действительно. Привыкай. В самом деле, осталось ещё мне сидеть и ворчать, в то время как бедняга Пётр Иванович, как единственный настоящий мужчина в нашей компании (слуги не в счёт), вынужден терпеть весь этот балаган. В самом деле, повезло же ему со спутниками: две женщины, одна из которых временно не в адеквате, и два «виртуоза», которые всегда не в адеквате. Но так ведь его никто не заставлял нас с собой брать!

— Прости, Доменика. Я вовсе не хотел тебя обидеть. Но иногда она становится невыносима.

— Верю. Но теперь я буду серьёзна. Если вы все не хотите навредить ей и усугубить и без того плохое состояние, проявите к ней хоть каплю заботы и понимания. Ей очень тяжело сейчас. И далеко не только физически.

— Но как ты себе это представляешь? — не понял я. — Ведь Паолина не желает видеть «виртуозов», я не могу навязывать ей свою компанию.

— Тебе вовсе не обязательно оказывать ей внимание самому. Пусть это сделает дон Пьетро, по твоей просьбе, — объяснила Доменика, и я понял, что предстоит очередной бессмысленный и безрезультатный разговор.

— Боюсь, что он не будет этого делать. Этот ребёнок ему не нужен, — вздохнул я, мысленно осуждая жестокого князя за такое разбрасывание ни в чём не повинными детьми. Он даже не может понять, что кто-то лишён этой возможности и с радостью принял бы любого, лишь бы был.

— Кто, где и кому нужен — решает Господь, а не сильные мира сего, — заметила Доменика. — Наша задача — помочь Паолине. Ей по-настоящему плохо. Она каждый день жалуется мне, что ощущает как-будто что-то чужеродное, и её тело не хочет принимать это…

— О, Боже, — я вытер пот со лба. — Тогда я понимаю, в чём дело.

Я уже слышал это. У моей сестры Ольги были какие-то проблемы подобного характера, когда она ожидала первенца. Я слышал их разговор с мамой по скайпу. Чуть позже я, изучая сайты по эндокринологии, узнал, что подобные проблемы свойственны женщинам с высоким уровнем мужских гормонов и низким содержанием женских.

Проведя некоторые исследования, я обнаружил, что у всех Фосфориных, которых я знал, уровень тестостерона был очень высоким. И если для мужчин это было нормально, то для женщин иногда имело неблагоприятные последствия. Сёстры отца, Настя и Маша, постоянно жаловались моей маме на гормональные проблемы (поэтому я не очень любил, когда они приезжали, разве что если тётя Настя брала с собой сына Федю); бабушка Лена прожила девяносто лет и умерла бездетной, вот теперь Паолина подтверждает мою теорию. В то время как дальний предок, Пётр Иванович, сходит с ума от переизбытка мужской энергии, а его потомок, кастрат Саня, готов дать фору в плане страстности многим своим полноценным современникам.

Наш «гамильтонов» путь лежал через Польшу и Литву, на то время являющимися не самостоятельными государствами, а территорией, зависимой от великой Саксонии. Всё это время в моей душе кипело недовольство и горел огонь войны с несправедливостью. Как же так, Саксония тратила все деньги на процветание Дрездена, а о своих «подопечных» совсем не заботилась? Да и кому понравится вдруг оказаться в зависимости от другой нации, пусть даже последняя имеет те же ценности и такую же государственную религию?

Буду честным, я не мог припомнить ничего особенного и интересного, что произошло во время путешествия по этим странам. В самом деле, о каких достопримечательностях приходится говорить, когда путешествуешь не в экскурсионном автобусе, а в закрытой карете, да ещё и в компании неадекватной родственницы, выносящей всем мозг?

Останавливаться в городах более чем на пару дней было некогда и невозможно, надо было как можно скорее доставить княжну Фосфорину домой, чтобы наконец создать ей приемлемые условия для её состояния. После того, что сказала мне Доменика, я старался помалкивать и не раздражать её нежную хрупкую психику, в конце концов вслед за Стефано переместившись в карету прислуги и поменявшись местами со стареньким лакеем Макарычем, которого про себя я называл Кар-Карычем, поскольку тот напоминал вышеупомянутого героя мультфильма не только внешностью и созвучием с именем, но также поразительной житейской мудростью. Каким-то непонятным образом пожилой крестьянин, с трудом изъяснявшийся по-итальянски, смог найти подход к Паолине. Об этом мне как-то вечером сообщила Доменика во время нашего занятия музыкой.

Один раз, поздно вечером, мы с Петром Ивановичем играли в карты в гостиничном номере. Настроение — дрянь, предчувствие — плохое. В этот момент в комнату без стука ворвался Стефано. На нём будто бы лица не было, и мы сразу поняли, что произошло ужасное.

— Что случилось, Стефано? — обеспокоенно спросил я. — Кому-то из девушек плохо?

— Паолина… ей… она умирает! — едва сдерживая слёзы, прошептал Стефано. — Я увидел их в коридоре, Доменика попросила отнести Паолину в комнату, а затем прогнала меня и захлопнула дверь. Прошу, помогите! — воскликнул он затем и с рыданиями вцепился мне в воротник.

— Нет, не может быть! — испугался я. — Где Доменика? Она сейчас с ней?

— Да! Но она не впускает меня в комнату! Алессандро, я не хочу потерять любимую женщину второй раз!

— Успокойся, может всё и обойдется, — как мог, утешал я Стефано, когда мы поспешно шли по коридору в сторону комнаты девушек.

Пётр Иванович бранился в открытую, пару раз адресовав самому себе нецензурное слово на вторую букву алфавита. Как выяснилось, в то время это слово имело более широкий смысл и применялось к негодяям любого пола.

Мы постучались, и нам открыла Доменика. Выглядела она плохо, на лбу выступал пот, а взгляд был уставшим.

— Прошу, скажи, что случилось? — дрожащим голосом спросил я.

— Увы, всё очень плохо. У неё было сильное кровотечение, которое не удалось остановить.

— Боже, какой ужас! — воскликнул я, понимая, что произошло что-то страшное, но что именно — не знал. — Нам можно навестить её?

— Нет. Вам незачем.

В это время из комнаты Паолины вышел пожилой человек в пенсне, по всей видимости врач. Каким образом Доменике удалось откопать в польском пригороде лекаря, я узнал только потом: к счастью, в тот момент в коридоре оказалась пани Доброслава, супруга владельца гостиницы. Мудрая пожилая женщина без слов догадалась, что высокой гостье плохо и сама отправилась за лекарем. С тем уже Доменика смогла договориться, так как он знал латынь.

— Доктор, скажите, потеря крови не очень серьёзная? Она выживет? — обеспокоенно спросил я.

— Выживет, ваша светлость. Но младенца, увы, потеряли.

— Нет! — воскликнул Стефано и с воплем сел на пол, рвя на себе волосы. — Нет, нет, нет! Господи, за что?!..

— Не беспокойтесь. Ваша супруга в относительно нормальном состоянии, она ещё родит вам наследника, — спокойным голосом отвечал врач. Старый дурак! Он не понимал, какую боль вызвали эти слова у несчастного сопраниста. — Всё будет в порядке. А теперь я вынужден откланяться. Меня ждут на другом конце посёлка.

Доктор ушёл. В коридоре воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь периодическими и судорожными всхлипами Стефано.

— Я… могу проведать свою дочь? — наконец обратился князь к Доменике.

— Да, ваша светлость, — с грустью ответила синьорина Кассини. — Прошу вас, именем Святой Девы Марии и апостола Пьетро, не будьте к ней жестоки.

— Клянусь, маэстро, — с тяжёлым вздохом Пётр Иванович вошёл в комнату, а я хотел просочиться следом за ним, но Доменика меня не пустила.

— Это личный разговор. Ты не должен мешать. Я же пойду успокою Стефано. Бедный мальчик огорчён больше всех. Стефано, пойдём, я приготовлю тебе ванну с маслом аниса.

В очередной раз сердце сжалось оттого, с какой нежностью и заботой Доменика отнеслась к уже взрослому парню под два метра ростом, проявляя поистине материнскую любовь к несчастному «виртуозу».

Несмотря на запреты Доменики, отправившейся вместе со Стефано в его комнату, я всё же приложил ухо к двери и вот, что я услышал:

— Прости, дочь моя. Не уследил. Не защитил тебя от нечестивого действа лукавого мужа.

Меня не удивляло подобное бережное отношение князя к провинившейся дочери. При общении с лицами разного пола он использовал разную тактику, которая, как ни странно, работала. С сыновьями он был строгим и требовательным, с дочерью и будущей невесткой — деликатным и обходительным.

— Нет. Виновата лишь я, отец, — слабым голосом отвечала Паолина. — И наказана сполна.

— Не беспокойся, родимая. Никто ничего не узнает. Мы выдадим тебя замуж за Стефано, и вы будете с ним счастливы.

— Увы, нет. Мы не любим друг друга. Брак без любви не имеет смысла.

— Ты до сих пор любишь его? Того, кто совершил с тобою этот грех?

— Думаю, что нет. Нельзя назвать любовью страсть и похоть, которые вспыхивают мгновенно, сжигают душу и столь же мгновенно исчезают.

— Тогда что тебе мешает?.. В твоём положении мы не сможем найти тебе достойного супруга, поэтому придётся довольствоваться тем, что есть. Стефано, хоть и не совсем мужчина, зато хороший человек.

— Отец, я давно приняла решение, — вдруг холодно и отстранённо ответила Паолина. — Я стану монахиней.

Последние слова словно градом меня окатили. Как? Это юное создание собирается похоронить себя заживо в замкнутом пространстве? Да разве для этого добрая мать-маркиза отправила её не пойми куда?

«Для этого…», — мгновенно пронеслось у меня в голове. Очередная вспышка из глубин сознания, а затем наступило умиротворение и тишина.

Мы пробыли в этой гостинице почти две недели. Бедного, покинувшего нас до появления на свет мальчика, похоронили на кладбище около церкви святой Екатерины, отпев по имени «Матфей», по католическому обряду. Паолина и Стефано плакали в голос, обнимая друг друга как брат и сестра; я понимал их, но не знал, как поддержать их. Хотя мне до боли было жаль родственницу, потерявшую ребёнка, и я всеми силами пытался ей помочь, но, всё же, я был для них посторонним человеком.

Паолина всё это время приходила в себя, и лишь когда мы убедились, что она в относительном порядке, начали готовиться к отъезду. Накануне выезда Доменика убедила Паолину посетить вместе с нею церковь и совершить таинства покаяния и причастия. Стефано она тоже призывала пойти с ними, но сопранист честно отказался идти в католический храм, поскольку в связи с изменившимся мировоззрением уже не имел права считать себя католиком.

В последнее время он часто и подолгу общался с князем на религиозные темы, а одним вечером я обнаружил, что они закрылись в комнате князя. Сначала я обиделся, решив, что опять «пьют без меня», но затем, заглянув в замочную скважину и прислушавшись, я с удивлением обнаружил, что Пётр Иванович, надев пенсне, читает ему вслух Псалтырь — фразу по-славянски, фразу по-латыни. На меня происходящее произвело большое впечатление, и я вновь искренне восхитился многогранностью этого великого человека.

Комментарий к Глава 59. Дальнейшее путешествие и кошмар в приграничной гостинице “Дорогой папочка, дай покурить!”

Титан Кронос известен в греческой мифологии как убийца собственных потомков

Глава 60. Новые планы и приезд на Родину

Весь оставшийся путь был достаточно гладким и спокойным. Княжна Фосфорина окончательно пришла в себя после случившегося с ней, стала менее тревожной и раздражительной, даже попросила вернуть нас со Стефано в княжескую карету. Поначалу мы немного боялись беспокоить ещё недавно испытывающую к нам отвращение Паолину, но чуть позже она сама пошла нам навстречу, попросив прощения за грубость и жестокость.

Казалось, из-за того несчастного случая больше всех огорчились только мы двое, поскольку нам было невыносимо жаль несчастное дитя, и Доменика, которая искренне сопереживала Паолине. Пётр Иванович, похоже, не был особо удивлён: видимо, для того времени подобные случаи были в порядке вещей.

Постепенно атмосфера в карете налаживалась. Пётр Иванович перестал по каждому поводу ворчать на меня, занимаясь в основном либо написанием дневника, либо обсуждая со Стефано вопросы науки и религии: Альджебри делился познаниями в вариационном исчислении, Пётр Иванович объяснял различия между католицизмом и православием, стремясь обеспечить сопранисту-математику наискорейшую адаптацию на новой родине.

Что касается дальнейшей судьбы Стефано и Паолины, князь пока не спешил расторгать их неявную помолвку, ожидая, что дочь откажется от своего решения уйти в монастырь. В данном случае Пётр Иванович старался учесть интересы обеих сторон: по тем временам уважающий себя аристократ не взял бы в жёны такую, как Паолина; по тем временам мало кто согласился бы выдать дочь за такого, как Стефано.

Желая всячески поддержать и утешить нас со Стефано, Доменика предложила нам помочь ей с написанием новой оперы под названием «Aurora, addormentata nel bosco»*. Как я потом с удивлением понял, речь шла о том, чтобы запечатлеть в оперном искусстве известную сказку Шарля Перро, по мотивам которой спустя более ста лет напишет свой бессмертный балет Пётр Ильич Чайковский.

Как сказала мне Доменика, по секрету, оставшись наедине со мной в гостиничном номере, поводом к написанию оперы послужила внезапная ностальгия по детству и по одному из любимых диснеевских мультфильмов. Главная проблема была в том, что Доменика плохо помнила сюжет и имена персонажей мультфильма, я же вовсе его не смотрел, но зато немного припоминал фрагменты из балета. А поскольку на мировоззрение Доменики сильное влияние оказала классическая неаполитанская школа, то сюжет был преображён до неузнаваемости. В итоге у нас совместными усилиями нарисовался список персонажей и примерное либретто.

Действующие лица:

Аврора, принцесса Этолии, мнимая пастушка (Prima Donna, soprano).

Дезире, принц Аркадии, мнимый пастух (Primo Uomo, soprano).

Аллегорические персонажи:

Флора, нимфа цветов и плодородия (alto)

Фауна, нимфа-покровительница пастухов (alto)

Серена, нимфа безмятежности (soprano)

Малефика (Малефисента), злая фея (soprano)

Прочие герои: Король Этолии, Королева Этолии — характерные роли, придворные, лесные духи — балет.

Примерный сюжет оперы был таков. Первое действие. Во дворце короля Этолии великое событие — рождение дочери Авроры. Олимпийские боги присылают трёх нимф, дабы те почтили царственных особ и щедро одарили их дитя. В разгар торжества во дворец является злая Малефисента, обещая Авроре гибель от укола веретеном. Юная Серена смягчает приговор, заменив вечный сон на временный, но с условием, что нарушит его лишь поцелуй избранного. Король Этолии, дабы уберечь дочь от опасности, поручает её воспитание трём нимфам.

Второе действие. Леса холмистой Аркадии. Принцесса Аврора, всё это время проживающая в лесной пещере нимф и переодетая пастушкой, отправляется на берег реки, где случайно встречает незнакомца, одетого как пастух. На самом деле незнакомец — никто иной, как правитель Аркадии, принц Дезире. Юноша хочет поцеловать девушку, но та в смущении убегает. Около ручья Аврора видит пожилую женщину, та просит её донести корзинку до дома. Добродетельная, воспитанная в скромности и милосердии Аврора помогает старушке, та в благодарность дарит ей незнакомую вещь — веретено. Принцесса изучает предмет, но случайно прокалывает палец и падает. Старушка сбрасывает плащ — это переодетая фея Малефисента.

Третье действие. Прошло несколько месяцев. Аврора спит на ложе из овечьей шкуры, украшенном цветами, в пещере нимф. Появляется принц Дезире, он давно ищет свою возлюбленную по всей Аркадии. Увидев спящую Аврору, принц целует её, и та просыпается. Но в этот момент вновь появляется злобная Малефисента. Она насылает безумие на принца: тот перестаёт узнавать Аврору и в ужасе убегает из пещеры. К счастью, путь ему преграждает могущественная нимфа Флора. Она заставляет принца выпить нектар из волшебных цветов, и принц мгновенно прозревает.

Четвертое действие. Свадебное торжество во дворце короля Этолии. Все чествуют прекрасную юную пару и прославляют Добро, Любовь и Справедливость.

— Доменика, ты думаешь, это адекватное либретто? — в третьем часу ночи сонно промямлил я, когда мы наконец спроектировали это безумное приложение, то есть, произведение.

— Что ж, Алессандро, — задумчиво ответила Доменика. — Я надеюсь, синьор Трапасси не будет в ужасе, если, что маловероятно, когда-нибудь увидит его.

— Не увидит. Ведь раньше возвращения в будущее мы всё равно её не поставим, — махнул рукой я и собирался уже идти спать.

— Ты зря это думаешь, — как-то странно усмехнулась Доменика. — Пока вы со Стефано ехали в карете прислуги, дон Пьетро всерьёз предложил мне поставить оперу в одном из залов дворца в поместье Фосфорини.

— Но не «Спящую красавицу», — возразил я. — Ты же сама видишь, сколько народу требуется для исполнения? Наш четырёхъядерный процессор (как я называл квартет «Саня, Доменика, Стефано, Паолина») не предназначен для этого. Более того, здесь балет нужен, которого у нас нет.

— Если дон Пьетро не преувеличивает, то с балетом не возникнет трудностей, поскольку его учитель танцев — неплохой хореограф, который уже обучил служанок современным танцам — аллеманде, сарабанде и другим. А с солистами что-нибудь придумаем. Если что, Фауну и Серену будут играть балерины, а арии их мы перепишем на танцевальные номера.

Суровый северный сентябрь был в полном разгаре. В карете, естественно, обогревателей не было, поэтому мои итальянские спутники кутались в собольи и норковые шубы, которые Пётр Иванович взял с собой из России в подарок какому-то австрийскому другу, но в общей суматохе так до него и не доехал. Я же, будучи закоренелым вегетарианцем и защитником животных, от шубы отказался, ёжась с непривычки в старом плаще. В итоге я простудился и всю дорогу сморкался вместо того, чтобы петь. Пётр Иванович, как гиперответственный (с недавних пор) родитель, сразу же принялся меня лечить своими фосфоринскими способами — водкой и подзатыльниками, из-за чего у них с Доменикой впервые произошёл настоящий конфликт.

Мы тогда как раз остановились в гостинице какого-то маленького литовского городка, название которого я так и не смог выговорить и запомнить. Основная проблема в этой гостинице заключалась в том, что она и так представляла собой небольшой каменный домик, так ещё и свободной оказалась только одна комната с двумя узкими кроватями. В связи с чем было решено предоставить кровати нашим девушкам, а самим удовольствоваться стульями и сундуками. В итоге получился замечательный пятиместный номер в загородном хостеле, это всё же лучше, чем как пару недель назад — ночевали в карете. Прислугу согласились разместить в холле, или как он там раньше назывался. Не оставаться же беднягам в карете в такую погоду! Итак, решив проблему со спальными местами, мы все вместе собрались за небольшим столиком в номере, разделив скромную трапезу, состоявшую из хлеба с маслом и дешёвого полусухого вина из чёрной смородины.

— Дон Пьетро, зачем ему так много? — обеспокоенно спросила Доменика, когда князь налил мне целый стакан водки, купленной в местном ларьке одной близлежащей лавке. — Алессандро и так плохо, а станет ещё хуже.

— Не станет. Стакан залпом и спать! — скомандовал Пётр Иванович.

В начале октября 1726 года мы, как измотанные сражениями победители, въехали в пределы Российской Империи, а спустя пару недель достигли усадьбы Фосфориных, точное местоположение которой я затрудняюсь назвать. Единственное, что мне было известно, так это то, что она располагалась к юго-востоку от Санкт-Петербурга, но на сколько километров — я не знал.

Словно толпа дачников, загорелых, помятых и уставших, как собаки после охоты, поздней ночью мы все дружно ввалились в холл небольшого дворца со светло-зелёными стенами и дорическими колоннами. Ладно, это мы со Стефано ввалились, а Пётр Иванович с Доменикой чинно прошествовали рука об руку по белоснежным ступеням мраморной лестницы. Красивая па… А? Что? О нет, Алессандро, ты в своём уме? Пока ещё не поздно, борись за свою любовь до последнего! Поэтому я, поспешив по ступеням, аккуратно взял Доменику под правую руку.

Нас встретили какие-то слуги в ливреях, которым князь отдал распоряжение: «Никого не будить, утром удивим всех своим внезапным явлением», — а также приказал растопить баню и накрыть стол в малой трапезной зале.

Признаюсь, я до такой степени устал, что уже не сопротивлялся, когда Пётр Иванович, не менее уставший и злой, запихнул нас втроём — меня, Стефано и Паолину — в один ушат, аргументируя тем, что «и вы не мужчины, и она — не девица». Сам же он, не стесняясь присутствия дочери, по-солдатски быстро вымылся и, набросив халат, покинул нашу компанию — «трёх мудрецов в одном тазу».

И тут началось. Стефано, от переизбытка эмоций, со словами: «Моя богиня!» — схватил Паолину за правую грудь, она отвесила ему пощёчину. Стефано заплакал, а я в очередной раз покрутил пальцем у виска. В итоге они оба на меня обиделись и предприняли попытку утопить в ушате, но на наше счастье вскоре в парилку явилась Доменика со своим полотенцем и халатом и, закатив глаза, воскликнула:

— Что за бесстыдство?! Как вы посмели забраться в ванну к девушке?! Алессандро, Стефано, совсем совесть потеряли! — возмутилась Доменика.

— Это не мы, это дон Пьетро, — виновато оправдывался я, а Стефано отодвинулся подальше от Паолины, густо краснея.

— Да-да, конечно. И ноты мне тоже испортил дон Пьетро, — с сарказмом ответила моя суровая муза, вспомнив позавчерашний инцидент в карете, когда любопытный Стефано за завтраком случайно уронил кусок селёдки на скрипичный концерт «до-диез-мажор» из сборника Доменики, который в связи с этим получил постыдное дежурное название «вон те вонючие ноты».

— Он сказал, что раз мы «виртуозы», то нам можно всем вместе, — я попытался объяснить Доменике то, что нам сказал Пётр Иванович.

— А Стефаначчо полез приставать! — надув губки, пожаловалась Паолина.

— Нет, это никуда не годится! Стефано, как так можно? Будешь у меня всю ночь читать молитву покаяния, — продолжала ворчать Доменика.

— Только под руководством дона Пьетро! — нагло заявил Альджебри. — Теперь он мой наставник!

«Хорош наставник, — мысленно присвистнул я. — Чему он здесь тебя научит? Бухать и приставать к девчонкам?»

— Значит так. Быстро помылись и освободили помещение, иначе я в этом ледяном предбаннике замёрзну и заболею.

К слову, температура там была немногим меньше семнадцати градусов.

В итоге мы со Стефано поднялись из ванны, и оба, размахивая руками, начали доказывать Доменике теорему о нашей невиновности. Неизвестно, сколько мы ещё препирались и на два голоса распевали арию Дуремара: «А я тут не при чём!» — так бы, наверное, и пробазарили всю ночь, но в какой-то момент раздался скрип дубовой двери, и в парилку вошла незнакомая дама средних лет, миниатюрная, белокурая, в светло-бежевом халате, из которого виднелись кружева на пеньюаре, в чепце и с лорнетом в правой руке. Её внешность показалась мне до боли знакомой, но сейчас мне было просто страшно и стыдно.

— Что происходит? — мелодичным голосом, но всё же строго, поинтересовалась дама, внимательно изучая нас через лорнет.

Закрыв своё ущербное место руками, я, заикаясь, пытался что-либо ответить, но так и не смог сказать ничего членораздельного. Стефано предпринял попытку спрятаться за моей спиной, хотя и превосходил меня почти на двадцать сантиметров. Что касается Паолины, так она и вовсе от стыда закрыла лицо руками. Только Доменика, проявив в очередной раз чудеса дипломатии, изобразила перед дамой реверанс и обратилась к ней… на французском:

— Bonne nuit, Votre Grâce*, — тихо, но чётко поприветствовала незнакомку Доменика, и я подумал, что хотел бы вечно слушать французскую речь от своей возлюбленной: я не понимал ровным счётом ничего, но грассирующая «р» и смазанные, неопределённые гласные в её исполнении буквально сводили с ума.

Доменика разговаривала с незнакомой женщиной примерно десять минут, а мы со Стефано и Паолиной всё это время пытались понять, о чём речь. В конце концов я расслышал сказанную с умилением фразу на русском: «Мой Петруша приехал…», — а затем Доменика с улыбкой обратилась ко мне по-итальянски:

— Алессандро, поприветствуй свою пра-пра-пра... и так далее, бабушку, донну Софию…

О, как же я не смог узнать её? Княгиня Фосфорина, Софья Васильевна, Софьюшка, как называл её Пётр Иванович, моя пра-пра…прабабушка и возлюбленная жена моего предка. Приглядевшись повнимательнее, я не смог не восхититься её утончённой красотой, пусть и немного увядшей в связи с возрастом и проблемами со здоровьем. Всё равно она казалась прекрасной, и я невольно подумал: «Так вот в кого мы с Мишкой такие красивые!»

Собравшись с мыслями и стараясь абстрагироваться от нелепой ситуации, я всё-таки нашёл в себе силы, чтобы сказать:

— Здравствуйте, ваша светлость, Софья Васильевна, — с этими словами я и изобразил как можно более изящный поклон, хотя это казалось немного странным: изображать галантный поклон со столь же галантным приветствием, будучи совершенно обнажённым, казалось полным безумием. — Простите нас за столь непотребный вид, мы просто только приехали и нас с дороги — в баню.

Стефано повторил мой неуклюжий поклон, но ничего не сказал, лишь глупо улыбнувшись — видимо, все свои языки проглотил, не только русский, но и санскрит. Паолина, как наиболее здравомыслящая из всех, быстро завернулась в полотенце и, выбравшись из ушата, изобразила изящный реверанс. Да, в полупрозрачной простыне, босиком. Прямо вылитая Айседора Дункан, двести лет назад!

— За что просите прощения? — с улыбкой ответила Софья Васильевна. — Меня простите за столь внезапное появление. Только-только дочитала вечернее правило и уже предполагала отойти ко сну, но внезапно услышала крики, словно дворовые мальчишки бранятся. А голос, как у моего Мишеньки в малые годы! Такой чистый и нежный, как хрусталь. Мой Мишенька в отрочестве в церкви пел, будто ангел небесный… Так сейчас я услышала тот же голос. Звук доносился со стороны бани. Подойдя поближе, я увидела, что в окнах горит свет.

— Нам очень стыдно, что мы посмели нарушить ваш покой, ваша светлость, — как можно более вежливо отвечал я, замотавшись в полотенце и помогая Стефано сделать то же самое. — Обещаю, что такого более не повторится.

Но, казалось, княгиня Фосфорина вовсе не сердилась на нас, наоборот, была рада нас видеть. Такая маленькая и изящная, она даже Доменике приходилась по плечо ростом, однако, несмотря на это, во всех её действиях была какая-то скрытая энергия. Даже в состоянии покоя в ней было движение, подобное тому, что я видел на картинах эпохи барокко.

— Доменика, княгиня знает, кто мы такие? — обеспокоенно спросил я по-итальянски.

На что та лишь молча кивнула, а затем добавила: «Дон Пьетро уже написал ей в письме».

По-быстрому одевшись, мы со Стефано поспешно покинули парилку, оставив женщин одних. Какое-то время я ещё слышал разговор Доменики с княгиней на французском, но разобрать ничего не смог, да и Стефано не мог мне помочь, поскольку сам языка не знал. Через некоторое время из парилки вышли Софья Васильевна и Паолина, одетая в своё домашнее платье, оставив Доменику наедине с подчинёнными синьора Мойдодыра.

— Пойдёмте, дети мои, я покажу вам ваши спальни, — предложила пра-пра…прабабушка и жестом пригласила следовать за нею во дворец.

Показав нам комнаты, которые уже были приготовлены специально для нас, Софья Васильевна собиралась уже удалиться в свои покои, но тут в коридоре, как тень отца Гамлета, откуда-то возник Пётр Иванович со свечой в руке. Взгляды супругов встретились и на некоторое время застыли. Посмотрев ему в глаза, я почувствовал, словно ледяная глыба в его душе начала понемногу оттаивать. Отдав свечу мне, Пётр Иванович приблизился к Софье Васильевне и, не говоря ни слова, заключил её хрупкую фигурку в свои стальные объятия. В следующий момент я немного смутился, потому что пра-пра…прабабушка, взрослая женщина, аристократка, просто-напросто заплакала от переизбытка чувств.

— Софьюшка, душа моя, радость моя… — тихо, но страстно, бормотал князь, обнимая возлюбленную супругу.

— Петрушенька, свет мой, лучик утренний, — всё ещё всхлипывая, отвечала на ласки княгиня.

У меня нет слов, которыми можно ярко описать эту сцену. Но понятно было одно: это не спектакль, это настоящие чувства и эмоции, на которые способны далеко не все. Я ещё долго мог бы стоять и наслаждаться красивой картиной, чем-то напомнившей мне «Поцелуй» Густава Климта, если бы в этот момент не послышались всхлипы над правым ухом. Стефано, ёлки-палки. Этот сверхэмоциональный итальянец меня уже достал. Как хорошо, что в восемнадцатом веке не было «Титаника», «Хатико» и прочих душещипательных фильмов!

Отпустив, наконец, жену из объятий, хотя и с большим трудом и нежеланием, Пётр Иванович приказал всем следовать за ними в обеденную залу, а меня послал проведать Доменику и проводить её туда же. Когда я дошёл до бани, то увидел, что Доменика с сердитым видом сидит в предбаннике, в своём древнеримском одеянии и шубе сверху.

— Что случилось, любимая? — удивился я.

— Нет, ты только подумай! — возмущённо воскликнула Доменика. — Её светлость приняли меня за костюмершу из Парижа!

— Ха-ха-хах, — засмеялся я. — Но ведь это хорошо, это значит, что у тебя идеальное произношение. Не расстраивайся, радость моя, мы это недоразумение проясним.

За столом мы разговаривали достаточно тихо, дабы никого не разбудить громким смехом и речью. В основном разговаривали Пётр Иванович с Софьей Васильевной, мы со Стефано и Паолиной сидели молча, а Доменика и вовсе немного надулась, но старалась не показывать вида. По правде сказать, говорить в столь позднее время, после долгой дороги и парилки было лень, да и есть не хотелось. На моё счастье, мы приехали в ночь с пятницы на субботу, поэтому на ужин подали вчерашний грибной суп и сладкий пирог с малиновым вареньем.

В зале царил полумрак, поскольку, как я понял, здесь экономили электричество — свечи. На самом деле, как до меня потом дошло, князь очень много на чём экономил, я убедился в этом, когда услышал от него фразу о том, что не будет покупать мне новый костюм, пока Мишкины не прохудятся.

— Пётр Иванович поведал мне в письме, что привезёт с собою сына и дочь, а также оперного певца и учителя музыки, — княгиня начала свой вопрос издалека.

— Да, это так, Софьюшка, — отвечал Пётр Иванович. — Разреши представить тебе наших дорогих гостей: оперного певца с ангельским голосом, Степана Ивановича Альджебри, и невероятно талантливого маэстро музыки, Марию Александровну Кассини.

Воцарилась пауза. Софья Васильевна изумлённо воззрилась на Доменику, которая скромно опустила взгляд в тарелку, на дне которой валялся одинокий подосиновик.

— То есть… — наконец прервала тишину княгиня Фосфорина. — Маэстро музыки — женщина?

— Не вижу здесь ничего предосудительного, — невозмутимо отвечал Пётр Иванович, но постепенно его голос приобретал эмоциональную окраску. — Мария Александровна — поистине бриллиант Италии. Настоящий гений, играет на нескольких инструментах, пишет музыку, о, а какую музыку! Чудо! А то, что женщина… так какое кому дело? Вон, матушка Феодора, моя сестра, тоже ведь музыку пишет!

Доменика лишь с недоумением смотрела на князя, поскольку не понимала о чём речь: за всё время знакомства со мной моя прекрасная муза так и не выучила русский.

— Всё ясно, — вздохнула княгиня Фосфорина, и мне не очень понравился её взгляд. — Совсем запамятовала. Светлейший тебе пару дней назад подарок прислал. С итальянским акцентом, как сообщил он в письме.

— Знаю я его подарки, — усмехнулся Пётр Иванович. — Что на этот раз? Принеси сюда, мы все посмотрим!

— Боюсь, мне не донести будет, тяжела слишком, — тоже с усмешкой ответила Софья Васильевна, и мне показался здесь какой-то подвох.

Уже под утро мы с Доменикой отправились спать, в разные, но смежные друг с другом комнаты. Как сообщил Пётр Иванович, это временное явление, и после свадьбы нас планировалось заселить в дальние покои с одной большой кроватью, где пока что шёл небольшой косметический ремонт. Стефано и Паолину тоже потом собирались поселить в одну комнату, а пока что мы разместились в комнатах для гостей. «Вишенку на торт» добавил Стефано, который, отправляясь спать, выдал следующее:

— Всё-таки какая необычная кухня в России! Надо же додуматься, положить в суп улиток!

Комментарий к Глава 60. Новые планы и приезд на Родину Аврора, спящая в лесу

Доброй ночи, ваша светлость

Визуализация: Густав Климт “Поцелуй” https://yadi.sk/i/S3tNTA6s3ZQ3R8

Глава 61. Знакомство с семьёй и сюрприз из Неаполя

Проснулся я часов в десять оттого, что почувствовал странное: то ли кто-то по мне ходит, то ли на мне решил поэкспериментировать неумелый массажист. Открыв глаза, я увидел перед собой наглую, откормленную кошачью морду. Это был почти восьмикиллограмовый серый котяра, вроде бы сибирской породы, мохнатый и, в отличие от меня, даже не кастрат. С большим трудом сняв с себя пушистого монстра, я, ворча от недосыпа, собрался встать с кровати и подойти к открытому окну, дабы посмотреть на усадьбу, в которой, судя по всему, предстоит провести достаточно много времени. Но, как назло, коснувшись босой ногой каменного пола, я понял, что утренний гость был настроен весьма враждебно. С мысленными матюгами я вытер тряпкой, смоченной в тазике с водой, сначала ступню, а затем пол. Что ж, отличное приветствие для дорогого гостя из будущего.

Тем временем пушистый собственник покинул комнату, оставив меня наедине с прекрасным пейзажем из окна и со своими тревожными мыслями. Этой ночью мне опять снились Антонина и, предположительно, Алессандро Прести, а я не мог найти объяснения этому бредовому сну, более напоминавшему навязчивую идею. Что они хотели мне сказать? Что скрывается за этой стеной, разделившей нас во времени?

Не в силах более строить гипотезы на пустом месте и высасывать из пальца новые теории, я просто закрыл глаза, а затем открыл их и взглянул в распахнутое окно. Октябрь сверкал багряно-золотистыми красками, запах пожухлой травы и опавших листьев кружил голову. О, как же я был рад видеть родные поля и берёзовые рощи вдали, как же стосковалась моя душа по золотой, северной осени!

Заглянув в комнату к Доменике, я узрел трогательную картину: моя возлюбленная в полупрозрачной рубашке сидела на кровати и нежно гладила этого мохнатого зверюгу, а тот лишь удовлетворённо урчал.

— Доброе утро, любимая, — поприветствовал я Доменику. — Вижу, у тебя лучше получается ладить с кошками.

— Они такие милые. И, скорее всего, благодаря этому красавцу здесь не так много крыс и мышей, как в римских домах.

Я взглянул на пол и содрогнулся: там лежала дохлая синица.

— Да уж, как всегда, тебе подарок, а меня что-то невзлюбил, — усмехнулся я.

— Что там, Алессандро?

— Птичку принёс, — кратко пояснил я. — Давай я тебе её приготовлю, ты же любишь, — усмехнулся я.

— Не надо так со мной. Всё в порядке, Алессандро?

— В порядке. Опять он снился, — буркнул я. — Хотя какое тебе дело, ты так и не стала слушать мой эпичный сон.

— Прости, но было не до того. Теперь я готова выслушать тебя. Кто беспокоил сон моего carissimo bambino? — ласково спросила Доменика, отпустив кота и жестом приглашая меня присесть на край постели.

— Да этот дурак Прести! — возмущённо воскликнул я. — Второй раз уже снится, не считая той ночи в страшном доме.

И я вкратце поведал ей сегодняшний сон, в котором римский «виртуоз» просто курил сигарету на балконе какой-то новостройки, а также тот, бредовый, что снился ещё в Тоскане.

— Как ты понял, что это Прести?

— Я… не знаю. Это гипотеза, и я хочу получить подтверждение или опровержение. Скажи, он так выглядел? Высокий, не особо стройный, с длинными вьющимися волосами… Хотя, что я говорю, так выглядит каждый второй «виртуоз» в Риме.

— Вспомни, было в нём что-то запоминающееся?

— Да, вспомнил. Кривоватый сломанный нос. Родинка над верхней губой справа.

— Не самое лучшее доказательство, но и вправду похоже на Алессандро, — задумчиво сказала Доменика. — Давай мы чуть позже об этом поговорим, скажем, вечером. Поскольку мне тоже есть, что сказать тебе. Сейчас же я должна прочитать утренние молитвы и привести себя в порядок перед тем, как меня представят твоей семье.

— Как скажешь, не буду тебе мешать, — ответил я, поднимаясь с края кровати. — Пойду проведаю Стефано.

— Проследи, чтобы он тоже прочёл молитвы, в последнее время он не особенно меня слушает. Как бы при смене конфессии не вообразил, что теперь не нужно следовать правилам.

— Хорошо, я пойду вместе с ним читать. До встречи, любовь моя! — послав воздушный поцелуй Доменике я вернулся в свою комнату, где переоделся в чистый костюм и кое-как привёл себя в порядок, а затем направился по коридору в сторону комнаты Стефано. Но когда я только собрался постучаться, оттуда послышался крик:

— Mamma mia! Уберите это дьявольское отродье!

Испугавшись, я вломился в комнату и увидел вжавшегося в спинку кровати сопраниста, а рядом с ним — своего недавнего знакомого, который, по всей видимости, совершал свой утренний обход дворца.

— Успокойся, старина, — я подошёл к Стефано и обнадёживающе похлопал его по плечу. — Это наш новый друг. Полагаю, его прислал дон Пьетро.

— Ох, я чуть не умер от страха! Он так внезапно появился и меня напугал. У нас в Риме не принято держать в доме кошек, они считаются посланниками тёмных сил.

— Маразм какой-то. Вот зато крысы — очень даже «светлые» существа, а главное — «полезные», — с явным сарказмом ответил я.

— Ты прав, Алессандро, крысы — ужасные существа, но я, можно сказать, вырос в их обществе, — усмехнулся сопранист, и я понял, что он имел в виду известных деятелей из Капеллы.

— Утешай себя тем, что ты их, скорее всего, больше не увидишь. Ты ведь намерен остаться здесь жить?

— О, да! Мне здесь очень нравится. Только… холодно слишком, я ночью страшно замёрз и, похоже, заболел.

— Ничего страшного, — попытался приободрить его я. — Это элементарная акклиматизация.

— Элементарная что? Вот клянусь, ты иногда говоришь такие итальянские слова, которых я никогда раньше не слышал.

Чуть позже в комнату Стефано, постучавшись, вошёл лакей Кар-Карыч, дабы передать нам, что его светлость будет ждать нас к полудню в обеденной зале.

Как я впоследствии узнал, здесь был строжайший распорядок дня, установленный Петром Ивановичем: отбой в десять вечера и подъём в шесть утра, а по выходным — обязательное посещение утреннего богослужения в находящейся неподалёку церкви. Нас только на первое время пощадили и позволили выспаться с дороги, но это было исключение. В полдень же вся семья собиралась за обеденным столом.

Старенький лакей объяснил нам, что этот мохнатый монстр — Моська, любимец Петра Ивановича. «Да это не Моська, это целая Морда! Или ещё лучше — Котяра из Мордора!» — ругался я про себя на кота, который, мало что утром нагадил у кровати, так ещё и вздумал на меня шипеть. Как выяснилось, в усадьбе помимо Моськи водилось много кошек, и все они выполняли ответственную миссию «антикрыс». Также в рамках этой важной миссии орудовал целый полк ежей.

К полудню мы — я, Доменика, Паолина и Стефано — должны были отправиться в большую трапезную залу, местоположение которой сообщил мне Пётр Иванович. На самом деле, мы немного опаздывали к назначенному времени, поскольку Доменика сильно волновалась и никак не могла собраться вовремя. Паолина уже давно помогла ей зашнуровать платье, но на этом, как я понимаю, дело не закончилось.

— Ах, Алессандро, ты думаешь, это платье подходит для случая? Я в нём чувствую себя раздетой! — воскликнула Доменика, когда я зашёл наконец к ней в комнату, дабы выяснить, всё ли в порядке и почему так долго.

Моя возлюбленная стояла у зеркала в потрясающем платье из тёмно-зелёного атласа и нервно поправляла воротник. Основная проблема, насколько я понял, была в том, что юбка едва доходила до щиколотки, обнажая изящные ножки в белых чулках.

— Откуда оно у тебя? — поинтересовался я, с наслаждением рассматривая свою прекрасную музу.

— Подарок донны Софии, — ответила Доменика. — Но оно мне слишком короткое.

— Сейчас уже поздно что-либо менять, если мы опоздаем, о нас будет гораздо худшее мнение. Сядешь за стол, и никто ничего не увидит.

Когда мы вошли в залу, то увидели, что за длинным столом сидит человек двадцать народу, отчего я немного растерялся. Шутка ли! Не дворец, а целое общежитие.

Пётр Иванович, как глава семьи, восседал во главе стола, по правую руку от него — Софья Васильевна, только уже не в домашнем халате, а в изящном светло-голубом платье, по левую — пожилая женщина, одетая по русской моде прошлого, семнадцатого века, в роскошном головном уборе, скрывающем волосы, шею и плечи. Взгляд у женщины был суровый и, я бы даже сказал, властный, что подчёркивалось прямыми линиями низких сдвинутых бровей. Но вот когда она взглянула на Доменику, это мне уже не понравилось: в её глазах читалось осуждение. Неужели из-за того дурацкого платья?

Далее, справа от Софьи Васильевны сидел мальчик, прыщавый подросток лет тринадцати, с длинными — до плеч — вьющимися волосами и фосфоринской прядью, одетый по моде восемнадцатого века. Взгляд у этого парня был спокойный, но несколько надменный, наверное, с таким видом я в своей прошлой жизни сидел в офисе. Справа от него сидели ещё трое мелких ребят, от десяти до шести лет, все с белой прядью на правом виске, исходя из чего я сделал вывод, что все четверо и есть те самые внуки Петра Ивановича. Напротив них я увидел девушку лет двадцати пяти — двадцати восьми, приятной славянской наружности, с аккуратным, немного вздёрнутым носиком и светло-русыми волосами. Внешне она была похожа на этих мальчишек. Вероятно, супруга Даниила Петровича, предположил я. Самого же Даниила Петровича за столом не было, впрочем, как и остальных взрослых мужчин, за исключением Петра Ивановича и какого-то напудренного старика с длинным носом, сидевшего в дальнем углу за столом. Зато было много женщин и девушек, о степени родства которых я не мог ничего предположить.

— С величайшею радостию представляю вам наших дражайших родственников из Италии. Александр Петрович, мой сын, инженер и солист Римской оперы. Павла Петровна, моя старшая дочь. Мария Александровна Кассини, маэстро музыки и невеста Александра Петровича, девица редкой добродетели из благородной семьи музыкантов. Степан Иванович Альджебри, непревзойдённый мастер в области интегрального исчисления, математик в десятом колене. Прошу любить и жаловать.

Далее Пётр Иванович официально представил нам всех присутствующих членов нашей большой семьи. Как я правильно угадал, тем надменным подростком был старший сын Даниила Фосфорина, Александр Данилович, названный в честь светлейшего князя Меншикова. Остальные трое — Ваня, Вася и Алёша Фосфорины, казались более дружелюбными и доброжелательными. Шестилетний Алёша периодически порывался ковырять в носу, но его грубо одёргивала сидевшая рядом пожилая няня.

Напротив мальчишек сидела их мама, боярская дочь Евдокия Матвеевна, а рядом с князем по левую руку — его мать, Ирина Фёдоровна, как я уже понял, женщина строгая и авторитетная. Затем нас познакомили с Глафирой Николаевной, женой Павла Ивановича, младшего брата князя, немного чопорной изящной дамой средних лет, и их дочерьми — Дашей, Катей и Наташей, девушками лет тринадцати-шестнадцати. За столом также присутствовала супруга Гавриила Петровича, купеческая дочь Аполлинария Степановна, приятная русоволосая и круглолицая женщина с голубыми глазами, которая, судя по робким осторожным взглядам и действиям, чувствовала себя в дворянской среде не очень комфортно.

В какой-то момент мне стало смешно: значит, Пётр Иванович поступил как царь из известной сказки, женив старшего сына на боярской дочери, среднего — на купеческой, а младшего — на «лягушке». Поскольку именно такого прозвища и удостоилась юная Беттина среди воспитанниц приюта La Pieta за её неугомонность и подвижность.

Манерным напудренным стариком как раз и был тот самый хореограф, мсье Жан-Луи Камбер, который жил здесь аж с семьсот пятого. Заметив, что хореограф смотрит на Доменику, я мысленно возмутился, поскольку это был взгляд старого сладострастника. «И этот туда же!» — закатил я глаза. Но вот когда ему представили нас со Стефано, я увидел, что старик посмотрел на нас с нескрываемым презрением, видимо, сказывалась национальная неприязнь к «виртуозам». Тогда я решил за глаза называть его мсье Кьюкамбер (огурец по-английски).

После торжественной церемонии знакомства князь скомандовал всем подняться из-за стола и прочитать молитву, а затем мы все заняли свои места. Я продолжал изучать своих дальних предков. Особенный интерес представлял для меня Александр Данилович Фосфорин, который, так же, как и Пётр Иванович, являлся моим прямым предком. Теперь я, кажется, понял, что чувствовала Доменика в присутствии своего пра-пра…прадеда Эдуардо, которого знала не то что с детства — с самого рождения. Ощущение бреда и абсурда.

— Где Данила и Гаврила? — строго поинтересовался Пётр Иванович у Софьи Васильевны.

— В Петербурге. Два дня назад с Павлом Ивановичем уехали, будут к завтрашнему дню.

— Ясно. Опять все деньги в карты проиграют, — вздохнул Пётр Иванович. — А Настенька где? — в голосе князя появилось беспокойство. — Почему не вышла к трапезе?

— В паломничество с Ефросиньей Ивановной поехали. К мощам святым приложиться и матушку Феодору навестить. Обещали вернуться сего дня ко всенощному бдению*.

Ефросинья Ивановна, как я узнал от князя, являлась его младшей сестрой, ей было около тридцати пяти лет, и по тем временам она считалась старой девой. Монахиня Феодора, старшая сестра князя, в миру — княжна Феодосия Ивановна Фосфорина, подвизалась в монастыре с девятнадцати лет и к сорока годам стала настоятельницей.

— Что ж, для Настеньки у меня особый подарок к именинам*, — с еле заметной улыбкой ответил Пётр Иванович.

На обед подавали уху из осетра, от которой Доменика, естественно, отказалась. Нам очень повезло, что князь проявил тактичность и не стал интересоваться подробностями её странной для того времени болезни — аллергии. Также он более не допрашивал меня по поводу моих убеждений, должно быть, беспокоился за состояние моего лирического сопрано. Поэтому сейчас Пётр Иванович распорядился, чтобы нам обоим и ему заодно подали холодный хлебный суп с сушёной зеленью. Я по своей наивности было обрадовался, что дальний предок решил составить мне компанию и стать вегетарианцем, но потом понял, что ошибся: во время десерта, когда я потянулся за ватрушкой, князь отдёрнул мою руку и сообщил следующее:

— Потерпи. Воскресный день завтра, надо к таинству покаяния подготовиться.

Надо сказать, я был в восторге от этой новости. Поскольку уже давно страдал от невозможности смыть все свои гадкие поступки и мысли и наконец-то стать нормальным человеком. Хотя бы постараться стать.

После обеда все разбрелись кто куда. Лишь часам к трём после полудня нас вновь позвали в гостиную, больше напоминавшую парадный зал из какого-нибудь музея — с колоннами, гобеленами и витиеватыми барельефами. Как выяснилось, князь собрал здесь всю свою родню для торжественного вручения подарков из Италии и Саксонии. Так, супруге князя и невесткам достались украшения из муранского стекла, бабушке Ире — шкатулка для булавок, остальным девушкам — ленты и всякая девчачья ерунда. Только племяннице Даше, которая, по словам князя, проявляла талант к музыке, Пётр Иванович подарил самую настоящую лютню и наказал слушаться в обучении маэстро Кассини.

Наконец, когда все подарки были вручены, Пётр Иванович «распустил собрание», оставив почему-то только меня, Софью Васильевну и её служанку. Затем он вопросительно взглянул на супругу и промолвил:

— Где же мой подарок, о котором ты говорила?

Софья Васильевна ничего не ответила, лишь отправила служанку в какие-то дальние покои с приказом «доставить сюда».

Спустя какое-то время в гостиную вошла девушка в бледно-розовом платье, при виде которой мне стало не по себе. Высокая, костлявая, она выглядела анорексичкой среди имевших пышные формы девушек эпохи барокко. На вид ей можно было дать лет восемнадцать, она казалась напуганной и постоянно озиралась по сторонам. Чёрные вьющиеся волосы, чёрные глаза и большой рот выдавали её южное происхождение; черты лица — неправильные, фигура — непропорциональная. Да уж, что за страшилу прислал моему предку князь Меншиков! Я было подумал, что, может быть, по сравнению с Доменикой мне теперь все девушки кажутся страшными, но затем я взглянул на Петра Ивановича. У него был такой вид, словно он только что съел клопа.

— Кто она? — с кислой миной поинтересовался князь. — Опять?..

В последнем вопросе таилось что-то жуткое и неприличное. Вспомнив один давнишний разговор ещё в Тоскане, я, кажется, понял, в чём дело. Светлейший, зная о несчастье, постигшем чету Фосфориных, присылал Петру Ивановичу молодых девушек — понятно зачем. А тот отказывался от «подарков», храня верность супруге. Девушки же оставались в усадьбе в качестве старшей прислуги Софьи Васильевны и обеих княжеских невесток. Надо сказать те, которых я уже успел рассмотреть во дворце, были и впрямь красавицы с интересной внешностью, в основном — блондинки. Шведки и коренные жительницы Санкт-Петербурга. А теперь вот «жгучую брюнетку» прислал. Только я сомневаюсь, что такая вообще сможет родить ему ребёнка, чего доброго, помрёт в процессе.

— Мария Николаевна, — кратко пояснила княгиня. — По-русски не разумеет. Как говорилось в письме: «девица итальянских кровей, для услады и утехи любовной», — с долей сарказма вздохнула Софья Васильевна.

Вот так женщина! Не женщина — мечта! Это же насколько нужно быть любящей и не ревнивой, чтобы так спокойно обсуждать с мужем его потенциальных любовниц. По правде сказать, меня немного шокировала та честность, которую проявляли в этой семье по отношению к родственникам. Все знали всё и относились к происходящему с пониманием.

При последней реплике князь лишь поморщился и сказал: «Тьфу ты, какую кикимору прислал!» Итальянка по-прежнему ничего не понимала и лишь обеспокоенно хлопала глазами, как обезумевшая сова, которую разбудили посреди дня. «А сову-то я разъясню», — мысленно процитировал я пса Шарика из известного романа Булгакова.

— Что с ней делать? Тебе не по нраву, к домашней работе и рукоделию не способна, — обеспокоенно спросила княгиня. — Поговори хоть ты с ней…

— Э, нет. Не до того мне. Отсутствовал всего полгода, а поместье уже в убитом состоянии. Почему по двору болтаются босые и грязные мальчишки, и у каждого сопля до пояса?! Октябрь месяц! Куда только эти олухи смотрят?

— Так в Петербурге, чай, почти всё время проводят, — вздохнула Софья Васильевна. — Скучно им здесь, а там…

— Что — «там»?! — злобно передразнил князь. — Карты, девки и вино. Так скоро и поместья не останется, и так уже в моё отсутствие человек десять крестьян продали не пойми кому!

— Так Сурьминым продали, тех же, кого у них и выкупали… — робко ответила Софья Васильевна, видимо, пытаясь как-то реанимировать сыновей в глазах супруга.

Мне, если честно, как человеку двадцать первого века, было глубоко противно слушать разговор о том, сколько народу продали и купили, и я переключил своё внимание на странную итальянку.

— Завтра с этими лодырями разберусь. Коли не могут поместье в порядке держать, пускай осваивают грамоту музыкальную и чешут на клирос петь. Хоть какая польза будет.

Князь, видимо, заметил мой взгляд на «девице для услады» и обратился ко мне с такими словами:

— Сашка, отведи её к Марии Александровне, может что путное из этого пугала огородного сделает.

Я не стал, как обычно, перечить и выёживаться, лишь жестом позвал странную девушку следовать за мной в комнату Доменики. Она как раз собиралась распеваться, аккомпанируя себе на спинеттино. По дороге я попытался заговорить с этой Марией Николаевной, но та лишь мямлила что-то нечленораздельное, постоянно извиняясь. Судя по ярко-выраженному неаполитанскому говору, я сделал вывод, что она прибыла из Неаполитанского королевства. Вскоре она меня достала, и я прекратил допрос.

— Доменика! — войдя в комнату, обратился я к возлюбленной, сидевшей, как я и предполагал, в кресле со спинеттино на коленях. — Разреши представить тебе твою почти что землячку, гостью из Неаполя, Марию, — а затем шепнул ей на ухо: — Князь сказал, что она ничего не умеет и не понимает, может быть, ты сможешь научить её музыке?

Доменика оценивающе посмотрела на девушку, а затем на её лице возникла едва заметная улыбка.

— Что ж, присаживайся, дитя моё, — обратилась она к неаполитанке. — Алессандро, оставь нас, пожалуйста, одних. Нам нужно обсудить чисто женские, не представляющие для тебя интереса, вещи.

Делать нечего, я вышел из комнаты, но к себе не пошёл. Вместо этого я зачем-то поплёлся в сторону гостиной, но, услышав голоса Петра Ивановича и Софьи Васильевны, заходить не стал, предпочтя подслушать разговор за дверью.

— Не знаю, что и думать. Как юродивый себя ведёт, словами причудливыми говорит, русский с латынью мешает, мясного в дни непостные не ест, в исподнем спит… Оно и понятно, у них в Неаполитанских консерваториях правила суровые да странные. Но речь и манеры, нигде больше таких не видел — ни в Слободе Немецкой, ни в Голландии, ни в Риме, ни в Тоскане! Точно с Луны свалился, иначе не сказать!

— Успокойся, свет мой, Петруша, — нежно отвечала Софья Васильевна. — Твой Сашенька милый и забавный. Хоть мне он и не родной, но материнское сердце отозвалось, когда его увидела. Чем-то Мишеньку в отрочестве напоминает, такой же чудак был: помнишь, как по-немецки читать учился, буквы в словах местами переставляя и распевая на музыку нехитрую? С возрастом пройдёт…

— Пройдёт?! Ты знаешь, сколько ему лет? Двадцать четыре полных! О, Господи, зачем я только поехал тогда в проклятый Рим! Скопец мой Сашка, у них там полгорода таких! Да что полгорода — половина Италии! Для папского театра людей уродуют, тьфу!

— Басурмане окаянные! — возмутилась Софья Васильевна. — Как же ты женить его собираешься? Ведь невестка наша будущая, Мария Александровна, девица здоровая да крепкая, без дитяти останется!

— Ох, как раз об этом я и хотел тебе поведать. Я сам осчастливлю их желанным наследником. Прости меня, Софьюшка. Решение тяжёлое, но вынужденное.

— Ты ведь знаешь, что я никогда не препятствовала твоей воле, — с грустью в голосе ответила Софья Васильевна.

Дальнейший разговор я слушать не стал, и так всё уже понятно. Осталось только постараться утешить Доменику, у которой в данной ситуации положение было самое незавидное. Собственно говоря, за этим я вновь отправился в её комнату.

— Как прошла беседа с неаполитанкой? — поинтересовался я, увидев, что Доменика одна в комнате и опять что-то пишет.

— Успешнее, чем ты думаешь, — с какой-то таинственной улыбкой ответила синьорина Кассини. — Если мои подозрения верны, то нас с тобой ожидает приятный сюрприз.

Впрочем, больше она ничего не сказала по этому поводу, объяснив, что надо подождать. Я же не стал задавать лишних вопросов и, ничего не говоря, подошёл к ней сзади и нежно обнял, целуя в ушко. Насладиться обществом друг друга наедине нам вновь не дали: пришёл Кар-Карыч и передал, что князь и княгиня ждут нас и Паолину в гостиной.

Как и предполагалось, к шести вечера в усадьбу прибыли сестра и дочь князя Фосфорина. Дверь открылась, и в гостиную вошла прекрасная юная девушка, я бы сказал, ещё девочка, в светло-розовом платье, в сопровождении взрослой женщины с таким же угрюмым взглядом, как и у старшего брата. Анастасия Фосфорина, в отличие от других женщин своей семьи, казалась более нежной и хрупкой, на щеках горел лёгкий румянец, а в глазах сверкал едва заметный огонёк. Увидев Петра Ивановича и Софью Васильевну, скромная застенчивая девочка несказанно обрадовалась и поспешила им навстречу, а затем изобразила изящный реверанс со словами:

— Папенька, маменька, здравствуйте!

Пётр Иванович в этот момент словно преобразился, превратившись из ворчливого вредного дядьки в само воплощение любви и заботы. Быстрыми шагами приблизившись к младшей дочери, князь внезапно подхватил её на руки и закружил по комнате, а та лишь мило, по-детски, засмеялась. Настя была единственной его дочерью от любимой женщины и, должно быть, поэтому Пётр Иванович относился к ней с наибольшей нежностью.

— Познакомься, Настенька, с братом и сестрою старшими, Александром Петровичем и Павлой Петровной. И с твоим будущим учителем музыки, маэстро Марией Александровной Кассини.

Настя была в восторге, когда Пётр Иванович подарил ей настоящую флейту, даже попыталась сыграть не ней набор нот, но отец с усмешкой забрал у неё инструмент.

— Всему своё время, дитя моё. Совсем скоро ты начнёшь постигать музыкальную грамоту, а обучать тебя будет Мария Александровна. Слушай маэстро внимательно и уроки выполняй с прилежанием.

Как сообщил пару недель назад Пётр Иванович, князь фон Гольдберг к середине ноября пришлёт в Россию нескольких музыкантов, в том числе и флейтиста. Пока что Насте и Даше предстояло изучать сольфеджио, гармонию, вокал и игру на лютне под руководством Доменики.

Княжна с любопытством взглянула на Доменику, а та лишь мило улыбнулась ей. Думаю, они смогут найти общий язык. Вот только какой?

— Маэстро пока не говорит по-русски, но вы вполне можете беседовать на французском, — объяснил князь.

Отпустив Настеньку с Софьей Васильевной пить чай на веранде, Пётр Иванович, однако, задержал на пару слов свою сестру:

— Хотел поговорить с тобой, Ефросиньюшка. Дочь моя старшая в монастырь просится, отвези её после крещения и с матушкой Феодорой познакомь.

— Как тебе будет угодно, — с ничего не выражающим холодным взглядом ответила Ефросинья Ивановна, в очередной раз явив образец фосфоринской немногословности и низкого уровня эмоциональности.

Да, видимо, князь не дурак и прекрасно понимал всю нелепость брака Паолины и Стефано, которые, по сути были друг другу не нужны. Стефано нужна другая женщина, Паолине же — нечто более возвышенное.

На следующее утро мы с Петром Ивановичем отправились в церковь, дабы наконец-то принять участие в долгожданном таинстве покаяния и причастия. Готовились к ним мы ещё с вечера, когда часов в девять князь пришёл за мной в мою комнату, и мы вместе проследовали в специальное помещение, предназначенное для молитвы. Он читал вслух, а я повторял за ним про себя и чувствовал, насколько сходны в своих грехах два абсолютно разных человека. Только в тот момент я понял, что зря осуждал полноценных людей за их низменные страсти, сам-то я чем был лучше? Они не могли сдержать своё сексуальное желание, я не мог сдержать своё высокомерие и гордость.

Перед литургией я, по приказу Петра Ивановича, надел тот белый костюм, в котором присутствовал на приёме в Милане. Я волновался и не знал, как вести себя. Но в то же время желание наконец-то признаться в своих поступках перекрывало всё.

В тот день я, безо всякого опасения, выложил незнакомому человеку всё, что мучило меня эти годы и не давало жить спокойно. А также то, что наконец-то дошло до меня во время богослужения в Колизее. Священник, оказавшийся не древним почтенным старцем, а достаточно молодым человеком с тёмно-русой бородой и добрым спокойным взглядом, внимательно выслушал меня и посоветовал, что делать дальше. Увы, эта беседа не предназначена для посторонних и навсегда останется при мне. Но я наконец-то сбросил тяжесть с плеч и увидел направление для своего развития.

Непривычной особенностью церковного хора являлось то, что в нём не было ни женщин, ни «виртуозов». Пели взрослые мужчины и маленькие мальчики. Песнопения же отличались крайней простотой и некоей архаичностью, как позже объяснил мне Пётр Иванович, это были произведения ещё византийских авторов. В те времена в церковных хорах ещё не звучали привычные нам торжественные и сложные песнопения Бортнянского, Бахметьева, Дегтярёва, русская музыка ещё не достигла своего расцвета. Это произойдёт гораздо позже, а пока я довольствовался тем, что слушал тихое и чистое пение маленьких ангелов. Не такое мощное, как у «виртуозов», но более бесхитростное и искреннее.

Из церкви я вышел в необычайно светлом и радостном настроении, мне даже хотелось прямо сейчас что-нибудь спеть, мне казалось, что я смыл с себя тонну дёгтя и наконец-то вдохнул полной грудью. Однако моё восторженное состояние было резко испорчено. На паперти, как это обычно и бывает, толпились нищие. Причём, некоторые из них, по словам Софьи Васильевны, были юродивыми. Так и сейчас, когда Пётр Иванович щедрой рукой раздавал им милостыню, я заметил, что на меня как-то странно смотрит один человек — небритый, грязный, в старом халате и повязанном на голове платке.

— Это Тришка, здешнее светило, — с некоторой усмешкой объяснил князь. — Рассказывай, Тришка, что у тебя на этот раз?

Странный Тришка посмотрел на меня исподлобья, а потом вздохнул и задумчиво сказал:

— Эх, нелёгкая принесла тебя. Мать плачет, отец хворает, сестра с мужем в ссоре, другая сестра за басурманина замуж собирается. А тебе и дела нет…

Я слушал его бредовые слова, и меня постепенно охватывала паника. Откуда знает?! Значит, родители обо мне беспокоятся, а я здесь завяз и корни пустил? Но как он узнал про Таньку, с кем встречается эта оторва?.. Краем уха ещё в прошлой жизни я слышал, что сестра подобрала себе в университете какого-то то ли китайца, то ли ещё кого, но на тот момент меня это не интересовало. И Оля, значит, совсем с Алтти разругалась, а ведь из-за меня. О, Господи, что же я и вправду здесь сижу?! Надо срочно ехать разыскивать Марио Дури, пока не поздно!

— Будет тебе слушать его бред. Впечатлительный, как английская барышня.

— Хотел бы я, чтобы его слова оказались бредом, — тяжело вздохнул я и погрузился в свои неутешительные думы.

В тот же день через пару часов после литургии состоялось крещение в православную веру Стефано и Паолины. Сам Пётр Иванович стал для римского «виртуоза» крёстным отцом, а Софья Васильевна для внебрачной дочери своего мужа — крёстной матерью. Надо сказать, Стефано был в полном восторге, хотя Доменика долго пилила его по этому поводу, когда мы выходили из церкви:

— Стефано, ты разве не понимаешь, что предаёшь свою Родину этим поступком? И всех тех, кто для тебя так много сделал?

— Нет, Доменика. Ты не права. Я не предавал свою Родину и буду прославлять Италию до конца дней своими деяниями в области науки. Что касается конфессии… я давно сделал выбор и не отступлюсь от него. Возможно, мне суждено стать первым европейским кастратом, обвенчанным в церкви…

— Ошибаешься, Стефано. Первым буду я, — с горькой усмешкой заметил я, имея в виду предстоящую свадьбу, назначенную на конец октября 1726 года. Свадьбу, условия которой были столь ужасны для невесты, что лучше бы она не состоялась.

Комментарий к Глава 61. Знакомство с семьёй и сюрприз из Неаполя Вечернее богослужение в православной церкви

Имеется в виду 29 октября (по новому стилю 11 ноября), день памяти Анастасии Римской

Глава 62. Хорошая новость и продолжение знакомства

Весь последующий день я размышлял над словами юродивого Тришки, пытаясь хоть как-то успокоиться и подавить наползающую панику. Больше всего я, конечно же, переживал о своих родителях, оставшихся в полной неизвестности о моём местонахождении и существовании вообще. Возможно, меня в моём времени уже давно объявили пропавшим без вести. Возможно, на почве потрясения у моего бедного отца вновь обострилась гипертония, и в этом, опять, виноват я. Не говоря уже о пролитых за всю мою бестолковую жизнь слезах матери, для которой я даже не постарался сделать ничего хорошего, так бесславно и подло исчезнув. Нет, надо срочно что-то решать, я не хочу, чтобы из-за меня страдали мои близкие!

Первостепенной проблемой теперь был поиск Марио Дури, вернее, чертежей, которые ему удалось (если удалось) спасти от уничтожающей руки неаполитанского короля. Где искать его? В каких лесах средней полосы России? Увы, в том ярком сне, увиденном в страшном доме, я не смог разглядеть его лица, по которому было бы гораздо проще узнать его. Поэтому параметрами поиска являлись лишь имя, фамилия, национальность и, так сказать, особенность голоса. Действительно, итальянского «виртуоза» в России того времени можно было вычислить с хорошей точностью. Осталось только выяснить его предполагаемое местонахождение, для чего я решил воспользоваться древнейшей информационной сетью — слухами и сплетнями. Поэтому, подавив свою искреннюю ненависть к таковым, я решил предаться этому не особо достойному занятию.

Как раз для этого подвернулся удобный случай: на следующий день, часам к пяти, как раз к вечернему чаепитию, должны были вернуться из столицы брат и сыновья Петра Ивановича, вот от них-то я и ожидал услышать последние новости. По моим гипотезам и обрывкам, услышанным от Стефано, которые сам Стефано, в свою очередь слышал от падре Джероламо, когда тот пересказывал беседу с Витторией Дури, неаполитанец с наибольшей вероятностью добрался до России на корабле. А поскольку главный порт для «приёма и передачи данных» находился в Питере, то Марио не мог не оказаться там и, соответственно, остаться не узнанным.

Поздно вечером меня вновь вызвали в кабинет к Петру Ивановичу, только на этот раз не для совместной молитвы, а для какого-то серьёзного разговора, как передал мне лакей Кар-Карыч. Делать нечего, пришлось прервать вечернее занятие музыкой — я как раз выполнял самостоятельную работу по освоению нового материала, а Доменика в своей комнате дописывала «Спящую Красавицу» на стихи Петра и Александра Фосфориных.

Пётр Иванович сидел за письменным столом с пенсне на носу и сосредоточенно читал какое-то письмо. Не желая отвлекать князя, я некоторое время молча стоял в дверях.

— Запри дверь на ключ и садись напротив, — приказал предок. — Предстоит разговор особо важный.

— Я вас внимательно слушаю, — как можно более вежливо ответил я, присаживаясь в кресло.

— Значит так. Ответ на письмо с просьбой о позволении вступления в брак князя православного с благородной девицей вероисповедания католического прислан был сего дня к вечеру.

— Нам… позволят? — дрожащим голосом спросил я.

— Святейший Духовный Синод дал согласие.

При этих словах я чуть не задохнулся от радости и даже вскочил с места, дабы обнять дорогого предка, но тот приказал сесть на место:

— Сядь. И слушай дальше. В конце недели в Петербург едем. Представить тебя и невесту твою при дворе, а Степана Ивановича в Академию Наук поступлению посодействовать.

— Как же давно я мечтаю оказаться в родном городе! — воскликнул я.

— Теперь же слушай с особым вниманием, — уже строго сказал Пётр Иванович, и мне не понравилось выражение его лица. — Представлен будешь как юноша пятнадцатилетний, не достигший зрелости. И только попробуй заикнуться о правде. Убью — не помилую.

— То есть… вы предлагаете мне всем врать? — возмутился я. — Но так ведь всё равно узнают, и тогда у нас будут большие проблемы!

— «Проблемы!» Отставить латынь не по делу! — прогремел князь. — Свадьбу сыграем, а после всем объявим, что… я сам оскопил тебя по-пьяни после вашей первой ночи… — при этих словах голос князя дрогнул, похоже, что он, с одной стороны страшно беспокоился за репутацию, но с другой — переживал за меня и Доменику.

— Отличная идея, — с сарказмом ответил я. — Теперь ещё прикидываться нормальным придётся, а затем инсценировать «преступление века». Что ж, я, как всегда, согласен. Но что прикажете делать со Стефано?

— С ним ничего уже не сделаешь. Пусть принимают как есть. Синьор Альджебри — человек приезжий и требования к нему невелики.

Таким образом, двадцатичетырёхлетний программист-кастрат из Питера с лёгкой руки Петра Ивановича стал пятнадцатилетним князем Фосфориным, обученным в Риме и Венеции. Эх, чего только не выдумаешь ради «сохранения лица»! Теперь надо только сказать об этом моим итальянским друзьям, а также сообщить Доменике радостную новость.

Доменика отреагировала на мою восторженную тираду весьма спокойно и лишь смиренно опустила глаза, узнав примерную дату венчания. Бедная Доменика! Моё сердце разрывалось на части, когда я думал о том, что моей возлюбленной после нашей свадьбы придётся принять «подарок» князя, и чувствовал себя затравленным волком, у которого нет выбора. Возлюбленная же моя со всем свойственным ей стоицизмом воспринимала предстоящее действо как вынужденное мучение для достижения высшей цели — исполнения своего предназначения в этом мире. Но даже несмотря на её смирение и принятие неизбежного, я отчаянно желал отсрочить неприятный момент и успеть в полной мере насладиться друг другом во время нашей первой ночи.

По вечерам в усадьбе проводились традиционные чаепития с самоваром, на которые также собиралась вся семья. Зимой мероприятие проходило в большой трапезной зале, а летом, поздней весной и ранней осенью — в беседке с изящными, резными деревянными колоннами, являвшимися одной из лучших работ Петра Ивановича. Таким образом, в понедельник, часов в пять мы всей нашей прибывшей из Италии компанией отправились в беседку, чтобы наконец влиться в светский разговор.

В беседке, помимо знакомых мне уже родственников, я увидел мужчину средних лет, с белой прядью на правом виске, отдалённо напоминающего Петра Ивановича. В отличие от последнего, первый имел более приятную внешность и в целом казался человеком более мягким. Признаться, он чем-то напомнил мне нечто среднее между литературными героями Маниловым и Обломовым, судя по описаниям внешнего вида. Тот факт, что Павел Иванович был не особо похож на старшего брата, унаследовавшего грубоватые прямые черты лица своей матери, объяснялось его не очень-то законным происхождением, по всей видимости, князья Фосфорины были те ещё любители «бросить семечку в чужой огород».

Как выяснилось, молодые князья приехали из столицы с большого бодуна и до сих пор не просохли, в связи с чем их до благопристойного собрания не допустили. Меня не покидало ощущение, что знаменитый Ершов описал в своей сказке именно этих двух деятелей, как образец русского раздолбайства. Пётр Иванович пообещал: «После чаепития угощу болванов розгами, дурь хмельную вытряхну». Так что на данный момент источник информации был только один, хотя и, судя по словам Петра Ивановича, не особо надёжный: «дядюшка» любил приврать и додумать то, чего нет. Но уж лучше такой, чем никакого, тем более, что выглядел он более дружелюбно и с большой вероятностью не станет раздавать подзатыльники за любой странный вопрос.

Итак, после того, как нас официально представили младшему брату князя, он в весьма эмоциональной манере начал пересказывать все подробности вчерашнего придворного бала, от которых я, признаться, был в шоке: гостей заперли в зале, приставив охрану, и до утра заставляли танцевать и пить бокалами водку. В итоге, уже через два часа после первого тоста, торжественная сарабанда превратилась в медленное шествие дам и кавалеров «домиком». Как рассказывал Павел Иванович, некий бедняга не вышел вовремя к танцу, за что его приговорили к осушению до дна «кубка Большого орла», после чего тот окосел и помер. Данила и Гаврила напились в хлам и на два голоса распевали похабные песенки наподобие той, что я слышал от Петра Ивановича во время нашей эпохальной попойки в Тоскане. Какой-то пожилой аристократ открыл окно и вывалился на улицу, разбившись насмерть. Сильно выпившая дама с весьма пышными формами упала на скрипачей в оркестре. Другой даме на платье уронили трубку с табаком, отчего последнее задымилось и чуть не стало причиной пожара. Словом, не приём, а сущий кошмар. Когда вернусь в своё время, непременно буду рассказывать своим племянникам и, возможно, сыну Доменики страшные истории о том, как зловредный аристократ взял в заложники своих товарищей и измывался как мог.

Павел Иванович каким-то неизвестным образом, возможно, вследствие природного обаяния, остался трезвым, сославшись на больную печень, поэтому смог поведать нам о произошедшем. Также «дядюшка» возмутился тем, что светлейший не пригласил никого из Фосфориных на следующую ассамблею и вообще вскользь намекнул в письме, что лучше бы им вообще в Питере не появляться, отчего Пётр Иванович совсем впал в депрессию. Даже Моська, который явился к чаепитию за своей законной порцией сметаны, а затем благодарно вытер морду о белый чулок своего хозяина, не смог поднять ему настроение.

— Сидите теперь в поместье и не высовывайтесь, — тяжело вздохнул Пётр Иванович. — Как бы в Сибирь не пришлось всем отправиться.

— Не беспокойтесь, Пётр Иванович, — вдруг вмешался я. — В Сибирь поедет кое-кто другой, — с лёгкой усмешкой добавил я, имея в виду как раз-таки светлейшего.

— Заткнись! — рявкнул на меня князь. — Не пил, а бредишь. Или у тебя в твоём сундуке фляжка припрятана? Ха-ха-ха!

Пётр Иванович грубо засмеялся, к нему присоединился брат, а вслед захихикали присутствующие за столом родственницы, за исключением Паолины. Под сундуком он подразумевал моё очередное идиотское изделие — системный блок из дерева, с деревянной же материнской платой с жалким подобием сокета типа LGA, процессором, видеокартой и всем, что смог вырезать из куска древесины. Князь, конечно же, не понимал смысла сего творения и счёл его бездарно выполненным сундуком.

— Прошу меня извинить, отец, — смиренно опустив глаза, извинился я, а затем обратился к «дяде». — Скажите, Павел Иванович, не встречали ли вы в Петербурге молодого неаполитанца с детским голосом и приятной девичьей внешностью?

— Нет, неаполитанцев не встречал. Но видел в порту одного старого англичанина с повязкой на глазу. Как сделался Петербург столицей, так теперь какого только народу не увидишь! И немцы, и венецианцы, и даже арапы! Вот в прошлом году…

— Хорош болтать, — грубо прервал брата Пётр Иванович, которому тоже неинтересно было слушать разговор не по делу. — Всё равно тебе в этом далеко до синьора Альджебри! — Пётр Иванович вновь засмеялся, а Стефано, по-видимому, немного обиделся, но вида не показывал.

Сам же Стефано, благодаря своей великолепной, выразительной внешности, изящным манерам и отсутствию в лексиконе грубых и матерных слов, сразу же стал любимчиком у женщин. Даже суровая Ирина Фёдоровна поддалась его обаянию и подарила ему большую редкость — улыбку. Что касается обеих невесток Петра Ивановича, то они просто влюбились в этого «римского ангела». К сожалению, бедняга сопранист всё-таки простудился в первую ночь пребывания во дворце Фосфориных, охрип и разговаривал шёпотом, что, хоть и послужило поводом для прерывания занятий вокалом, однако, совсем не мешало шептать дамам комплименты.

— Какой восхитительный чай, Пьетр Иванович, — с акцентом и ослепительной улыбкой сказал Стефано. — Из далёкого Китая?

— Из Китая, — усмехнулся Пётр Иванович. — В таком случае, у нас здесь свой маленький Китай. Да будет вам известно, сей чудесный напиток зовётся «иван-чай».

Вот и поговорили. Мне даже страшно представить, какая судьба ждёт здесь беднягу сопраниста-математика. Вырвавшись из цепких клешней тогдашнего Ватикана с его странными запретами, сопранист попал в лапы дремучего, почти домостроевского, общества с не менее странными порядками. Сможет ли он здесь выжить, не сломаться и не наложить на себя руки, когда мы с Доменикой покинем его? По сути, кроме нас двоих он был никому не нужен. Пётр Иванович рассматривал его лишь как ценный кадр для Академии Наук, что после замечания Павла Ивановича о намёках Меншикова уже не казалось вероятным. В остальном же князю и дела не было до своего нового крестника, в то время как последний почти боготворил его, смотря в рот, принимая на веру каждое сказанное слово, а потом страшно расстраиваясь, когда выяснялось, что его светлость изволили потешаться. Нет, дружище, пока мы здесь, надо срочно найти тебе поддержку и опору, девушку, которая действительно полюбит тебя и наполнит твою жизнь смыслом.

«Может познакомить его с той подозрительной неаполитанкой, которая от всех шарахается?», — думал я, молча сидя за столом и не слушая больше чужих разговоров. Собственно, после чаепития я и обратился к князю со своей идеей.

— Мария Николаевна девица свободная и никому не принадлежащая, делайте с ней всё, что душе угодно, — усмехнулся князь.

«Ну и отношение к людям», — в очередной раз вздохнул я и поплёлся под окнами в сторону покоев римского математика. Не успел я, предварительно постучавшись, войти в помещение, как сверхэмоциональный Стефано прямо с порога схватил меня за руку и потащил куда-то в середину комнаты, подальше от двери.

— В чём дело? — не понял я, чуть не спотыкаясь о разбросанные по комнате туфли «великого итальянского математика».

— Свершилось! Я решил уравнение колебания струны! — хриплым голосом, но восторженно, воскликнул Стефано. — Спроси, когда можно будет отправить письмо в математическое общество!

— Решил? Покажи, — попросил я.

Стефано очень долго колебался, пытался объяснить, что сообщать результаты посторонним не разрешается, но потом всё-таки согласился и показал мне решение. Оно оказалось неверным. Дело в том, что я достаточно изучил дифференциальные уравнения в частных производных, когда учился в университете. Особенно хорошо помнил я волновое уравнение, частным случаем которого являлось уравнение колеблющейся струны. По воле случая, именно эта тема осталась наиболее ярким воспоминанием из моей студенческой жизни.

— Фосфорин, к доске! — прогремел скрипучий бас профессора Филиппа Эдмундовича, довольно язвительного и желчного человека лет пятидесяти, страстного любителя выпить перед лекцией и покурить в аудитории.

Я вышел. Решил уравнение. Но ошибся в численном коэффициенте.

— Похоже, что у этих студентов в голове один только секс и никаких мыслей, — с гадкой усмешкой прокомментировал профессор, тем самым ударив меня в самое больное место.

Слова профессора выбили меня из колеи, и я всеми силами пытался сдержать подступающие к горлу слёзы. Нет, только не это, успокойся, Саня, возьми себя в руки. Это было страшно и позорно, я всегда считал себя настоящим парнем, для которого слёзы и сопли недопустимы. Держись, Саня. Нет, не могу. Сжав самого себя в ежовых рукавицах, я пулей вылетел из аудитории, услышав саркастичное высказывание Филиппа Эдмундовича: «Похоже, у него встал на оператор Лапласа».

В течение почти что часа я рыдал в закрытом на ремонт* мужском туалете на первом этаже. Я не мог ничего с собой сделать, это несказанно злило меня и убивало своей безысходностью. К началу следующей пары я, наконец, вышел из своего убежища и предпринял попытку вернуться в аудиторию. На пороге я столкнулся с однокурсником Димой.

— Димон, у тебя есть с собой бритва? — подавленным тоном спросил я.

— Даже не думай. Совсем спятил. Не обращай внимания на Эдмундовича, он такой злой, потому что его баба бросила.

— Плевал я на него! На весь универ, на эту конюшню Авгиеву, плевал, зарасти он чёрной плесенью!

— Эх, Стефано, хоть ты мне и не поверишь, но увы, ты решил неправильно.

— Откуда ты знаешь? Задача пока ещё является нерешённой. Правильное решение или нет, объявят лишь тогда, когда я отправлю им свой результат, — возразил Альджебри.

— Нет. Это станет известно через несколько лет. А верное решение будет не у тебя, а у швейцарского и французского математиков, — собравшись с силами, я всё-таки решил сказать восторженному сопранисту горькую правду.

— Но… почему? Откуда такие сведения? — опешил Стефано.

— Ты не задавал подобных вопросов, когда я никому не понятным образом оказался в Капелле. Когда напился и рассуждал про язык «си-шарп». Когда… Впрочем, до тебя так и не дошло, что я — из двадцать первого века?

— Прости. Это слишком… — Стефано словно отказывался принимать поступившую информацию, я осознавал, что он не может этого понять. — Разве только принять на веру. Мне ничего другого и не остаётся. «Credo quia absurdum», — как сказал Тертуллиан, — вздохнул Стефано.

— Да, в это сложно поверить и трудно принять, но это так. И все мои мысли сейчас заняты тем, чтобы разыскать одного человека. Который, как мне известно, сохранил чертежи машины времени, созданной синьором Альберто Прести.

— Никогда бы не подумал, что безумный маэстро доиграется до того, чтобы вызвать из грядущего не только дух, но и материю.

— Есть такая наука, но она мало кому доступна и даже в наше время считается невероятно сложной.

— Постой. Если ты, как ты говоришь, из грядущего, то я хочу знать одну вещь. Неужели в двадцать первом веке Россия попадёт под власть Ватикана и будет рождать собственных «виртуозов»?

— Нет, к счастью, нет. Кастрат Фосфоринелли — исключение, ошибка, недоразумение. Более того, я тебе скажу, в начале двадцатого века институт «виртуозов» исчез, как явление. В моём времени во всех театрах и соборах поют лишь мужчины и женщины. Иногда — маленькие мальчики.

— Слава Всевышнему! Всемогущий Ватикан, наконец, прозреет, — усмехнулся Стефано. — Но… как же Доменика? Вы же так любите друг друга, неужели ты хочешь оставить свою любовь?

— В том-то и дело. Доменика — тоже из моего времени. Она родилась ровно за десять лет до моего рождения и попала в прошлое в шестилетнем возрасте.

— Так вот, в чём причина. Доменико всегда был немного замкнутым и странным мальчиком, сколько я его помню. Несмотря на то, что проявлял к нам искреннюю нежность и заботу. Иногда мне казалось, что он не договаривает, что-то скрывает. Постоянно в раздумьях, сопровождающихся грустью. Теперь я понимаю. Хотя, и не понимаю, одновременно.

— Спасибо, друг мой. Ты даже не представляешь, как я буду скучать по тебе, когда вернусь в своё время. Но обещаю, что сделаю всё возможное, дабы почтить твою память и рассказать о тебе моим современникам.

— Это необязательно. Главное, чтобы вы вернулись и были счастливы. Но, всё же, мне было бы приятно осознавать, что кто-то вспомнит о несчастном Стефано Альджебри.

— Стефано Альджебри не останется несчастным. Как раз об этом я и хотел поговорить. Стефано, я считаю своим долгом тебе помочь, отблагодарить за всё то, что ты для меня сделал.

— Каким образом? — горько усмехнулся сопранист. — Разве что, найдёшь мне женщину для утешения моей печали?

— Да. Именно. Как вариант, я хочу познакомить тебя с одной девушкой. Она прибыла в Российскую империю из Неаполя. Мне кажется, что вы найдёте общий язык.

— Где она? Я хочу её увидеть! — воскликнул Стефано, и мы без лишних разговоров отправились в сад, где, по моей просьбе, переданной Кар-Карычем в записке, должна ожидать нас странная неаполитанка.

На самом деле, меня несколько грызла совесть за то, что я предлагал другу девушку, которая никому не понравилась, но пока что это был единственный подходящий вариант. Так называемая Мария Николаевна ожидала нас в саду, на скамейке, около увядающей клумбы и выглядела такой же напуганной, как и вчера.

Оставив юношу и деву наедине, я поспешил откланяться и вернуться в свою комнату, где Доменика назначила урок музыки. Надо сказать, она очень волновалась перед предстоящими занятиями с княжескими детьми и крепостными певицами. Было решено проводить музыкальные занятия не индивидуально, а в группе, причём, на французском языке, которому были обучены юные дарования.

С Настенькой же Доменике предстояло заниматься индивидуально, поскольку в программу обучения невесты немецкого князя входили латынь и основы католического учения. Да, будущей княгине фон Гольдберг придётся сменить конфессию перед вступлением в брак. По тем временам подобная практика была в порядке вещей, и я совершенно не представлял, каким образом Петру Ивановичу удалось уговорить Священный Синод дать согласие на брак «сына» с римской католичкой.

Возвращаясь во дворец с чёрного хода — это был наикратчайший путь до моей комнаты — я столкнулся в дверях с парнем лет тридцати, высоким и жилистым, как Пётр Иванович. Должно быть, кто-то из старших его сыновей, судя по фамильной пряди. Вид у него был совершенно помятый: взъерошенные волосы, мешки и размазанная чёрная краска под глазами, выступающая сквозь неравномерный слой пудры щетина, как у бомжа. Но апофеозом всего этого безобразия являлся распахнутый персидский халат, под которым были только чулки и бесконечные заросли на груди и далее. «Здравствуйте, Кошмар Петрович», — с усмешкой подумал я.

Предполагаемый «брат», однако, ничего не сказал в качестве приветствия, лишь молча отодвинул меня в сторону и вышел из дворца. Жуть! В таком виде? Здесь же полно девушек! Правда, в то время люди не были столь закомплексованными, как в наши дни, и спокойно реагировали на подобные вещи. Даже в бане мылись все вместе, о чём я уже знал и с ужасом готовился к предстоящему торжественному омовению в конце следующей недели. Интересно, какое обоснование Пётр Иванович придумает для моего «подозрительного шва» в определённом месте?

Человек в халате кривой походкой прошествовал через сад. В это время какая-то незнакомая девушка, невысокая, коренастая, в рубахе и синем сарафане, несла во дворец корзинку с сушёными грибами. Остановившись рядом с этим непотребного вида князем, она бросила на него нескромный взгляд, а тот грубо шлёпнул её по крепкой крестьянской заднице. Куда только Пётр Иванович смотрит?

Видимо, не зря строгая Ирина Фёдоровна ещё утром, по дороге из церкви, рассказала Петру Ивановичу о недостойном поведении молодёжи: «Бесстыдник твой Данила, и супруга под стать ему». Насколько я понял, бабуля была страшно недовольна европейской модой вообще, но внешний вид Евдокии Матвеевны находила чересчур вызывающим. На самом деле, таковым он и был даже по понятиям двадцать первого века: глубокое декольте доходило до середины пышной груди и обнажало тёмно-розовые круги вокруг сосков. Но что поделать, такова была мода эпохи барокко.

С Доменикой мы прозанимались почти три часа, из которых только два ушло на непосредственно пение и игру на спинеттино, оставшийся же час заняли споры, обиды и, в конце концов, поцелуи. Несмотря на то, что я старался быть нежным и ненавязчивым, Доменика весьма робко и неохотно отвечала на них.

— Всё в порядке, любимая? Почему ты так холодна ко мне?

— Ах, Алессандро. Я… не знаю, как объяснить. Но меня не покидает ощущение, что за нами следят. За каждым нашим шагом. Алессандро, я боюсь упасть в глазах донны Ирины.

— Брось, тебе нечего бояться. Пожилые дамы всегда скептически относятся к молодым. Это нормально и вовсе не нужно делать из этого драму «Гроза».

— Что за драма? Я такую не помню. Это Софокл?

— Нет, Островский. Понятно, что ты не знаешь это произведение, ведь оно было написано в девятнадцатом веке и не предназначено для прочтения маленькими девочками и мальчиками, — с улыбкой ответил я. — Могу вкратце рассказать тебе, о чём речь.

И я пересказал своей возлюбленной краткое содержание драмы Островского на итальянском языке, особенно упомянув о конфликте Кабанихи и Катерины, на что получил совершенно неожиданную реакцию:

— Ясно всё. Катерина — глупая и порочная женщина. Это не героиня. Вот Антигона — да, героиня, а она — нет.

«Да, видимо у девушек восемнадцатого века всё же другие представления об идеалах и образцах для поведения», — мысленно заключил я, но вслух ничего не сказал.

— Слушай, Алессандро. Мне всё-таки кажется, что кто-то прячется под окнами, — немного помолчав, заметила Доменика.

— Хорошо, я сейчас проверю, — ответил я и подошёл к окну. — Стефано?!

— Да, представь, это я, — послышался тихий высокий, но осипший голос с еле-заметной усмешкой.

— Что ты здесь делаешь? — удивилась Доменика, приблизившись ко мне и воззрившись на Стефано.

— Хотел сообщить вам кое-что о таинственной неаполитанке, — шёпотом начал Стефано. — Она какая-то странная, не иначе, как шпионка. Представь себе, я пытался её поцеловать, а она дёрнулась в сторону, пригрозив мне маленьким кинжалом и воскликнув, что ненавидит парней! Даже «виртуозов»!

— Вполне может быть. Видимо, эта Мария Николаевна предпочитает себе подобных. Может, её с младшей сестрой князя познакомить? — с усмешкой брякнул я.

— Не говори глупостей, — возмутилась Доменика. — Оставьте в покое бедную неаполитанку.

— В любом случае, надо будет проследить за ней. Мне всё это не нравится. Не хватало ещё, чтобы на нас донесли в Ватикан.

— Она как раз в это время ложится спать, пойдём, посмотрим под окном? — предложил любопытный математик.

— Стефано, Алессандро, — с укором обратилась к нам Доменика. — Как вам не стыдно? Если эта девушка не готова ещё поделиться с нами своей тайной, то ни в коем случае не следует её к этому принуждать.

Как бы то ни было, я, как верный и любящий жених, прислушался к словам Доменики и не стал шпионить за Марией, отговорив от этого и Стефано. Перед сном мы все разошлись по своим комнатам, поскольку Доменика сказала, что ей нужно пораньше лечь спать, чтобы выспаться перед завтрашними музыкальными занятиями с группой девушек. Несмотря на то, что я уже второй день хотел узнать, что такое важное хочет мне сообщить моя возлюбленная, нам так до сих пор и не удалось поговорить на эту тему. «Но ничего, завтра точно поговорим», — утешал я себя, укладываясь в кровать.

Однако уснуть я не мог. В голову вновь полезли тревожные мысли, вызванные словами юродивого. Что ж, раз он всё знает, то, может быть, скажет, где искать Марио Дури? «Да это же идея!», — чуть ли не в голос воскликнул я и поспешил одеваться, дабы пойти в сторону церкви искать Тришку. На часах было около четырёх ночи.

В кромешной темноте, под завывание холодного осеннего ветра, я, в старом плаще и в руке с фонарём, отправился разыскивать местного экстрасенса. Искать долго не пришлось, юродивый сидел на деревянных ступенях церкви. Ужас! Как он ещё не замёрз в такую погоду в стареньком халате и дырявых лаптях?! Тришка бормотал себе под нос что-то не очень похожее на молитву. Подойдя поближе, я услышал, что он просто перебирает месяцы и дни недели. Вот вам и господин Энумератор* из Российской Империи!

— Э… Прошу прощения за беспокойство, — осторожно обратился я к Тришке. — Но у меня к вам очень важное дело. Не будете ли вы так любезны помочь мне?

— Тебе уже не поможешь. Крест поставлен на всей династии. После тебя — ветвь обрывается…

— Я это знаю, уважаемый, — с болью в голосе ответил я. — Скажите, как мне домой попасть? Где искать ключ?

— Дом твой — болото, а ключ — под самым твоим носом, — устремив пустой взгляд в пространство, отвечал юродивый.

— Простите, не понимаю! — в отчаянии воскликнул я.

К порывам ветра примешался ещё мерзкий моросящий дождь, пробирающий до костей. Обстановка казалась неприятной и немного пугающей. Но я старался не показывать вида.

— Сам увидишь — сам поймёшь. А я откланиваюсь, — с этими словами странный Тришка свернулся калачиком на ступени и вскоре уснул.

Что ж, на этот раз я и правда ни шиша не понял. Но ничего. Я сам докопаюсь до истины и найду этого Марио Дури! Пока что мне ничего не оставалось, кроме как смириться с действительностью и начать готовиться к предстоящей свадьбе. Клянусь, я сделаю всё, чтобы этот день стал самым прекрасным в жизни моей Доменики, пусть для этого мне придётся приложить множество усилий!

Комментарий к Глава 62. Хорошая новость и продолжение знакомства Поясню. Сам туалет, как помещение, был открыт, но туда никто не ходил, поскольку там были только закрытые полиэтиленом трубы.

Энумератор (интерфейс IEnumerator) — поддерживает простой перебор по неуниверсальной коллекции.

Глава 63. Задача обучения с учителем

В среду, пасмурным утром октября 1726 года, стартовал музыкальный экспресс-курс непревзойдённого маэстро — Доменики Марии Кассини, разработанный самой же Кассини специально для неоднородной группы студентов — разного пола и возраста. Доменика очень переживала по этому поводу, так как не имела опыта работы с девочками, за исключением, может быть, Паолины. Это было связано с тем, что в Риме не приветствовалась и даже порицалась практика обучения женщин музыке.

— Алессандро, мне немного страшно, — призналась моя возлюбленная, когда мы шли по коридору в сторону зала, предназначенного для занятий. — Я всю жизнь обучала музыке только мальчиков, а ты ведь сам знаешь, что с вами приходится иногда быть строгой и грубой, а порой — раздавать подзатыльники. Что, если княжеские дочери не будут слушаться?

— Не беспокойся, любимая, — утешал я Доменику как мог. — Я буду рядом и прослежу, чтобы вы не подрались.

— Не смешно, — поджала губки синьорина Кассини. — Лучше бы остался в комнате и начал учить французский.

— Спасибо, мне как-то итальянского с английским вполне хватает, — усмехнулся я.

Доменика и Пётр Иванович мне уже всю плешь проели с этим французским, будь он неладен! Да я просто из принципа не буду его учить: оказывать честь вредному старикашке? Ни за что.

— Интересно, каким образом ты собираешься обучаться танцам, — усмехнулась Доменика. — Мсье Камбер не говорит по-русски.

Тот самый мсье Кьюкамбер, «старый огурец», преподавал в поместье не только язык, но и танец, причём на достаточно высоком уровне, поскольку вчера после чаепития в «зале для музицирования» нам представили несколько потрясающих танцевальных номеров в исполнении Насти, Даши и Наташи Фосфориных. Аккомпанировал же им Павел Иванович, который гораздо лучше владел игрой на клавесине, чем его старший брат.

— Вовсе не собираюсь обучаться никаким танцам, — возмутился я. — С меня хватило того пластического номера Филомелы, за который мне до сих пор стыдно. Где это видано, чтобы нормальный парень выделывал всякие там «па-де-де»?

— Какой же ты дурак! — вздохнула Доменика. — Тебе в голову не приходит, что раз ты аристократ, то вынужден будешь посещать придворные балы? Помнишь, что сказал дон Паоло? Тех, кто не выходит к танцу, наказывают, причём весьма жестоко. Я не хочу, чтобы ты напился и умер!

Как выяснилось, Пётр Иванович зачем-то пересказал Доменике историю брата, на итальянском. Видимо для того, чтобы подготовить её к предстоящему посещению придворных ассамблей, напоминавших, скорее, дурдом.

— Не беспокойся. Может, меня ещё никуда не возьмут. А этот француз пусть сам русский выучит, — огрызнулся я. — Столько лет в России, и никакого уважения. Кстати, и тебе бы не помешало. Почему не хочешь выучить язык своего будущего мужа?

— Он слишком сложный, — объяснила Доменика. — Сложнее греческого. И потом, я не могу учить язык самостоятельно, мне нужен учитель.

— Так в чём проблема? Если бы ты попросила, я давно бы стал для тебя таковым, — воскликнул я и, в порыве эмоций, приобнял Доменику за талию, что теперь было сделать затруднительно из-за пышного кринолина её платья.

Да, Доменика теперь одевалась исключительно в платья: роскошные, расшитые золотыми нитками и жемчугом, надевая под них только чулки и юбки. Она и выглядела в этих платьях великолепно. Только вот обнимать неудобно.

— Алессандро! — зашипела на меня Доменика, отодвинув от себя.

Оторвав взгляд от возлюбленной, я воззрился вдаль коридора и увидел там грозную Ирину Фёдоровну. «Бабуля» при виде обнимающейся пары лишь закатила глаза и молча прошествовала мимо нас, хотя мы с ней очень вежливо поздоровались. По всей видимости, мы ей не понравились — как вместе, так и по отдельности. Но ничего, прорвёмся.

Надо сказать, Доменике в плане преподавания предстояла двойная нагрузка, поскольку образовались две учебные группы, которые невозможно совместить в одну: первая была немногочисленной и состояла из тех, кто говорил по-итальянски и не знал французского. Собственно, это были я, Стефано, подозрительная Мария Николаевна и Паолина, которая, несмотря на своё непоколебимое желание уйти в монастырь, всё ещё занималась музыкой. В монастыре, по словам Петра Ивановича, большого любителя женского вокала, был великолепный хор, так что Паолина бы весьма гармонично в него вписалась со своим красивым меццо-сопрано холодного тембра, увы, безнадёжно потерянным для мира оперы.

Вторая же группа состояла из тех, кто не говорил по-итальянски, но знал французский и не имел подготовки в области музыки. Однако я и не предполагал, что она окажется настолько многочисленной. Войдя в зал, я чуть не присвистнул: похоже, князь собрал в одном зале всю родню и даже прислугу, у кого нашлись хоть какие-то способности к музыке. Надо сказать, проявление такого вопиющего, несвойственного тем временам социал-демократизма, было связано вовсе не с прогрессивными взглядами князя, а с желанием создать за минимальное время полноценную оперную труппу, а здесь уже, как на войне — все средства хороши. Танцевальный ансамбль, состоявший из шведских, ижорских и финских девушек и крепостных ребят у них уже был в наличии, теперь дело стало за певцами и музыкантами.

Студенты — парни и девушки в возрасте от шести до двадцати пяти лет — чинно сидели хаотичными рядами в креслах и с интересом разглядывали нас, словно мы какие-нибудь пришельцы из космоса. Для них и правда было необычным увидеть в качестве будущего учителя не ворчливого старого деда, а молодую красивую женщину в изящном светло-зелёном платье, со стопкой нот в руках и приятной улыбкой на лице. В самом деле, моя Доменика среди пухленьких и невысоких дам эпохи барокко казалась монументальной античной статуей Афины: высокий по тем меркам рост, изящная, но крепкая фигура, римский профиль, всё это выглядело необычно на фоне остальных и, в то же время, не делало её похожей на парня, в отличие от той же Марии Николаевны. Неудивительно, что князь так запал на мою любимую. Но ничего. Я не позволю ему злоупотреблять своими полномочиями.

— Поприветствуйте многоуважаемую маэстро, дети мои! — раздался из дверей торжественный возглас Петра Ивановича.

Все, как по команде, поднялись с бархатных кресел и диванов, изобразив изящные поклоны и реверансы. Мы же с Доменикой также последовали их примеру, поприветствовав необычную аудиторию.

Как это полагалось в те времена, перед уроком была молитва «Царю Небесный», которую читал вслух приглашённый для этого священник, отец Иоанн, у которого мы с Петром Ивановичем исповедовались в воскресенье, а ученики повторяли за ним. Доменика же читала молитву про себя, на латыни, сжав руки в замочек, что поначалу вызывало у аудитории удивление и недоумение, но князь призвал всех уважать чужую конфессию и тем самым следовать завещанной покойным императором проевропейской политике.

Далее, после молитвы, Доменика устроила прослушивание для каждого, чтобы определить наличие слуха, тип голоса и прочие характеристики, необходимые для дальнейшего обучения. Только тогда я понял, сколь утомительная работа легла на хрупкие плечи этой прекрасной женщины, и молча посочувствовал ей. Но Доменика словно не ощущала этой нагрузки, всецело отдаваясь любимому делу, и с большим вниманием отнеслась к каждому: сначала она знакомилась с будущим учеником, любезно спрашивая его имя, а затем очень деликатно просила повторить голосом гамму, которую она играла на клавесине.

В результате прослушивания группу пришлось всё-таки разделить на две подгруппы: в первой оказались трое княжеских внуков, а также Катя и Наташа. Все они были не старше тринадцати лет, и их голоса ещё не начали мутировать — да, как я с удивлением узнал от Доменики, женские голоса тоже подвергаются мутации в подростковом периоде, становясь более мягкими и приобретая красивые обертоны.

К слову, голос Сашки Фосфорина-младшего на тот момент уже начал меняться, в связи с чем тот пытался всячески откосить от занятий музыкой, не явился к молитве и прослушиванию, но суровый дедушка в самый разгар последнего за ухо швырнул его в класс, объявив, что юный князь будет играть на скрипке. Да уж, сочувствую бедолаге!

Во вторую подгруппу попали те, кто уже имел какую-никакую подготовку в плане вокала. Это были Настя, Даша и Полина (Аполлинария) Фосфорины, а также несколько девушек из прислуги. По просьбе князя их обучал пению и нотной грамоте некий пожилой регент церковного хора, но потом он умер, а новый оказался не слишком компетентным. У всех девушек оказались вполне приятные голоса и хороший слух, но это было очень далеко от оперного пения.

Примерно к середине прослушивания к нам в класс наведался Стефано, частично из любопытства, частично горя желанием оказать помощь Доменике. Однако, по словам последней, помощь ей вовсе не требовалась, поэтому Стефано просто остался в зале, составив мне компанию по просиживанию бриджей на кресле и прослушиванию «абитуриентов» разного уровня.

В ходе «кастинга» многих пришлось отсеять в связи с полным отсутствием музыкального слуха. Лишь где-то в самом конце, когда я от скуки уже начал рассказывать Стефано об алгоритмах сортировки, мы услышали что-то из ряда вон выходящее и невероятно чарующее. Обернувшись в сторону клавесина, за которым сидела Доменика, мы увидели напротив неё девушку лет семнадцати-восемнадцати, блондинку с зелёными глазами и приятными чертами лица. Впрочем, внешне она не особенно меня впечатлила, но вот её голос…

Это было настоящее колоратурное сопрано, лёгкое и чистое, подобное звуку флейты, но более наполненное, чем мальчишеские голоса. Она пела верхний голос из какого-то неизвестного мне канта* на патриотическую тему. Мелодия была довольно примитивной, но от самого исполнения я чуть не пустил слезу.

Девушку звали Степанидой, и, вероятно, она и была той самой крепостной певицей, которую выкупили у Сурьминых и которая рассматривалась как потенциальная примадонна частной фосфоринской оперы. Успешно справившись с заданием, Степанида изобразила изящный реверанс и вернулась на своё место, перед этим бросив робкий взгляд на Стефано, и я увидел, как покраснели её щёки под слоем пудры. Переведя взгляд на Стефано, я обнаружил, что тот глаз не сводит с прекрасной певицы, и это натолкнуло меня на кое-какие мысли.

Урок музыки, согласно авторской учебной программе, начался с общей хоровой распевки, длившейся около получаса. Распевки были разработаны маэстро Кассини ещё пять лет назад, в Риме, когда Доменика только-только начала свою педагогическую деятельность. Эффективность их была доказана на примере нескольких весьма успешных римских «виртуозов», одним из которых посчастливилось стать и мне.

Затем, после небольшого перерыва, Доменика провела первый урок сольфеджио, на котором юные дарования учились основам ритма и нотной грамоте. С ритмическим диктантом справились немногие: отличные результаты показали только Настя и Ваня Фосфорины, а также талантливая крестьянка Степанида.

После групповых занятий начались индивидуальные, для которых Пётр Иванович установил специальный график, дабы не утомить маэстро непосильной работой. Сегодня была очередь Насти и Сашки, и если первая не только с большим прилежанием, но и с удовольствием, повторяла за Доменикой вокальные упражнения и фрагменты из арий, то второй проявил железную аристократическую выдержку, с хмурым каменным лицом извлекая из несчастного инструмента жуткие скрипучие звуки. На сегодня с него хватило игры по открытым струнам, и Доменика посчитала это на первый раз достаточным.

Надо сказать, меня тоже нагрузили по полной: по желанию Петра Ивановича я теперь должен был преподавать математику своим мнимым племянникам, а по сути тоже дальним предкам — Саше, Ване с Васей и Лёше Фосфориным. Поэтому, когда Доменика с Настей отправились в гостиную изучать латынь, я остался в зале в компании четверых учеников разного возраста, судорожно разрабатывая в голове дальнейшую учебную программу.

Князь настаивал на скорейшем обучении ребят дифференциальному исчислению, и я выпал от этого в осадок. Ну какие, к лешему, пределы и производные шестилетнему несмышлёнышу, ковыряющему в носу, и десятилетним сорванцам, которые носились по двору наперегонки с собаками и гоняли голубей?!

Нет. Пока что их величества король Матанализ и королева Алгебра пусть окажут милость моему надменному тёзке, а с младших хватит банальной арифметики. Как выяснилось, Александр Данилович Фосфорин хорошо знал арифметику и геометрию, которым обучил его дед, корабельный мастер, как-никак. Поэтому, основы алгебры, а именно работа с полиномами и уравнениями, дались юному князю достаточно легко.

Надо сказать, во время урока я испытал дежа вю: Сашка очень напомнил мне Эдуардо в начале обучения. Но первый, видимо, благодаря аристократическому воспитанию и дедовским розгам, старался проявлять уважение к «дядюшке»: называл меня по имени-отчеству, старательно выполнял задания и отвечал с почтением, несмотря на то, что в его голосе читались нотки презрения. Я попытался как-то разрядить обстановку:

— Давайте перейдём на «ты»? В конце концов, мы почти ровесники, — соврал я, помня то, что наказывал мне князь.

— Только с позволения Петра Ивановича, — жёстко отчеканил Сашка, чем поверг меня в некоторое замешательство.

— Ладно. Но я думаю, он не будет против. Не желаете сделать перерыв, Александр Данилович?

— Как вам будет угодно, Александр Петрович, — всё так же жёстко отвечал юный князь.

— Зачем так церемониться? Поверьте, я вовсе не иностранная диковинка, я простой русский парень. И я прекрасно понимаю, что вам не понравилось играть на скрипке. Но это только временно. Через год вместо ужасного скрипа вы получите прекрасную музыку. Вы же слышали, как играет Доменика? Чудо, а не музыка!

— Мария Александровна Кассини, стало быть, ваша невеста? — поинтересовался Сашка с равнодушным видом.

— Да, и у нас очень скоро будет свадьба, в первой половине ноября, — воодушевлённо ответил я.

— Что ж, и у меня свадьба скоро, сразу после Святого Крещения*, — невозмутимо отвечал юный князь.

Я подумал: «Сопля! Ещё голос до конца не сломался, а уже считает себя более «мужчиной», чем я. Но ладно, подростки — самый вредный народ в мире, надо привыкать. Интересно только, он уже созрел физически, или за него тоже обязанности будет дед выполнять?»

Уроки закончились. Доменика вернулась в зал, чтобы навестить меня. Казалось бы, теперь мы вполне можем отдохнуть, пойти на прогулку в сад или близлежащий небольшой лес, но не тут-то было. Открылась дверь, и на пороге возникли так называемые Данила и Гаврила. Должно быть, строгий батя надавал им по первое число, до того вид у них был жалкий и виноватый. За ними с торжествующим видом вошёл Пётр Иванович, а следом… в зал ввалилась целая толпа незнакомых мужиков. От неожиданности Доменика даже ноты выронила. Вот вам, встречайте толпу гномов, господин Бильбо Бэггинс!

— Кто это?! — в недоумении воскликнул я.

— Хор, — кратко пояснил Пётр Иванович и задал вошедшим ауфтакт*.

Двенадцать человек, как один, открыли рот и по команде грянули незнакомый мне четырёхголосный кант, прославляющий победу России над Швецией и могущество Санкт-Петербурга. Признаюсь, пели они довольно сносно, но какими-то «деревянными» голосами, совершенно не подходящими для оперы. Когда они закончили, Пётр Иванович с довольной улыбкой вопросил:

— Каково? Моя школа! Из бывших солдат целый хор собрал, теперь на клиросе поют!

— Прекрасно, дон Пьетро, — скромно ответила Доменика. — Но я не совсем понимаю, что с ними делать?

— Уж решите сами. Мне некогда. И этих болванов передаю в ваши нежные руки, — усмехнулся Пётр Иванович, кивнув головой на своих сыновей, а затем, с наслаждением проведя взглядом по изящным изгибами фигуры моей возлюбленной, покинул помещение.

Да уж. Ну и студенты достались бедной Доменике. Час от часу не легче!

— Алессандро, — шепнула мне Доменика. — Подойди к ним, спроси, понимают ли они по-французски? Или по-итальянски?

Что делать, пошёл знакомиться с «братьями» и заодно выяснять их уровень развития. Те в недоумении воззрились на Доменику и, по всей видимости, не понимали, что делать дальше.

— Приветствую вас, уважаемые! — как можно более вежливо обратился я к ним. — Разрешите представиться, Александр Петрович Фосфорин, ваш единокровный брат, прибыл несколько дней назад из Тосканы.

Братья в недоумении переглянулись, а затем тот, что казался помладше, промолвил:

— У кого по-русски говорить учился? Стало быть, у польского доктора, — и с этими словами громко засмеялся, а вслед засмеялись Данила и некоторые деятели из хора.

— Вовсе нет. Это не имеет значения, — как ни в чём не бывало отвечал я. — Также с радостью готов представить вам замечательного человека: Мария Александровна Кассини, учитель музыки. Прошу любить и жаловать.

— Девка — учитель музыки? — закатил глаза Данила. — Нет, похоже, отец совсем умом поехал, а ещё говорил, что я ни стыда ни совести не имею!

— Эй! Я бы попросил! Пётр Иванович не потерпит подобного отношения! — возмутился я. — Не девка, я прекрасная женщина, моя невеста. Посмеете оскорбить — будете иметь дело со мной!

Князья лишь присвистнули и не стали отвечать на мою гневную реплику, бросив нескромные взгляды на Доменику, словно расшнуровывая взглядом её плотно затянутый корсет. Ну нет, если и впредь так будет продолжаться, то я их обоих уделаю, как Бивис и Баттхэд уделали Америку! Кстати, это идея. Теперь я знаю, какие прозвища будут у этих глубокоуважаемых товарищей князей.

— Короче. Если вы понимаете по-французски, то сможете воспринимать то, чему вас обучит Мария Александровна. Если нет, то я готов выступить переводчиком.

— С тарабарского на татарский? — усмехнулся Данила Фосфорин.

«Не! С си-шарпа на CIL!» — с издёвкой подумал я, восхищаясь плоским юмором своих дальних предков.

— С итальянского на русский, — как ни в чём не бывало, отвечал я.

— Мы твоего русского не разумеем, — заключил старший сын Петра Ивановича и, позвав за собой брата, вышел из зала.

Что, компилятор не работает? Ну и скатертью дорога. Пусть Пётр Иванович с ними и разбирается, а я умываю руки.

— В чём дело, Алессандро? — побеспокоилась Доменика, собирая ноты и непринуждённо присаживаясь за клавесин.

— Их светлости потом придут, когда настроение будет, — пояснил я. — Надо бы теперь этих ребят прослушать.

На прослушивание хора ушло минут двадцать, к счастью, парни оказались послушными и проявили почтение к необычной маэстро. Это и неудивительно, солдаты, всё-таки! Тем не менее, из всего хора Доменика смогла выделить всего троих с действительно хорошими, подходящими для оперы голосами — двух теноров и одного баса. Поблагодарив хористов за внимание, Доменика пригласила троих вышеупомянутых на завтрашнюю распевку. Что ж, посмотрим, что получится из этого невообразимого эксперимента, инициатором которого являлся Пётр Иванович.

Комментарий к Глава 63. Задача обучения с учителем Кант (от лат. cantus пение, распев) — старинная многоголосная духовная и светская песня для вокального ансамбля или хора, как правило без инструментального сопровождения. Подобные песни были популярны в России в эпоху Петра I.

Имеется в виду праздник Крещения Господня, отмечаемый 19 января. В православной церкви, в течение всего Рождественского поста (28 ноября – 7 января) и Святок (7-19 января), таинство венчания не проводится.

Ауфтакт — дирижёрский жест (взмах), предшествующий начальной доле звучания.

Глава 64. Неожиданная информация

К пяти часам трудный учебный день закончился, и мы с Доменикой наконец могли отдохнуть в одной из наших комнат. Удивительно, но она даже не выглядела уставшей, наоборот, она словно светилась от счастья. «Для меня не существует более высокой награды, чем иметь возможность заниматься музыкой и приобщать к ней других», — эту фразу я слышал от Доменики ещё в Риме после нашего с ней урока, и я искренне восхищался тем, с какими ответственностью и полной отдачей эта прекрасная женщина подходила к своей педагогической деятельности и понимал, что это не просто работа, это — призвание.

Отдохнуть наедине нам вновь не дали, настояв на посещении очередного, к счастью, не безумного чаепития. В беседке присутствовали все уже знакомые нам лица, за исключением Данилы и Гаврилы: как сказал Павел Иванович, эти деятели отправились в соседнее поместье, к Сурьминым, играть в карты на деньги, в связи с чем Пётр Иванович страшно возмутился, пообещав всё-таки отходить их розгами.

Признаюсь, я не стал ничего говорить о сегодняшней выходке братьев, не столько из жалости к их спинам, сколько из-за вшитой глубоко в сознание солдатской установки: «Стукач — не человек». Если нужно будет, я сам с ними разберусь. В конечном итоге Пётр Иванович сам узнает, что они отказались посещать занятия и примет какие-либо меры воздействия. Поэтому, на вопрос, каковы успехи у Данилы и Гаврилы, я ответил, что прослушивание перенесли на завтра в связи с тем, что я счёл нужным избавить возлюбленную от дополнительной нагрузки на сегодня.

К завтрашнему уроку Пётр Иванович, по моей просьбе, пообещал также привести мальчишек из церковного хора, чьё пение мне вполне понравилось, и я подумал, что из них точно вырастут неплохие музыканты. Князь поддержал мою идею и согласился, что голоса у ребят действительно красивые.

— По какому принципу вы набираете мальчиков в хор, ваша светлость? — поинтересовалась Доменика во время чаепития.

— У кого есть голос, те и поют. Часть из крепостных, часть — из семей священников. Иногда — и дворянские дети. Мои болваны лет десять назад соловьями заливались. И как пели! Теперь что? Даже к литургии не соизволят явиться. Сейчас в нашей церкви верхние голоса поют сыновья отца Иоанна и его брата, дьякона Иллариона.

При этих словах Доменика и Стефано с удивлением воззрились на князя, словно он сказал что-то из ряда вон выходящее. Только потом до меня дошло, в чём дело: в православии, в отличие от католицизма, духовенство делится на белое и чёрное. К последним относятся монахи, первые же, в основном, являются людьми семейными. Представители белого духовенства, хоть и имеют некоторое ограничение в духовной карьере, но зато, как правило, лучше понимают психологию простых мирян. Об этом я узнал от своего крёстного, отца Филофея, ещё пять лет назад, когда я, после неудачной женитьбы, в порыве эмоций сообщил ему о своём желании уйти в монастырь. Крёстный тогда отговорил меня от этого безумного поступка, посоветовав не торопиться с решениями, и, как выяснилось, он был прав.

— Не удивляйтесь, друзья, — вмешался я в беседу. — Насколько я знаю, в православии священнослужителем вполне может стать женатый человек.

— Эх, Карлаччо! Упустил ты своё счастье! — вздохнул Стефано. — Поехал бы со мной, сменил конфессию и женился бы беспрепятственно для духовной карьеры!

— Не нужно ему это, Стефано, — мягко возразила Доменика. — Поверь, я хорошо знаю твоего брата и его взгляды. Они не такие, как у тебя. Карло — абсолютный католик, как я. Твоё же мировоззрение всегда было более близко к восточному христианству. Я прекрасно помню твоё дерзкое высказывание о том, что Папа… о нет, я не могу это повторить!

Как я позже узнал от самого Стефано, он ещё в возрасте семнадцати лет пришёл к выводу, что смертный человек не может быть заместителем Бога на земле. Собственно, с этого и началось его отдаление от католицизма и приближение к православию. Также он в одной из своих научных работ предпринял попытку доказать, что Божественная благодать является, выражаясь современным языком, трёхмерным, а не двумерным вектором градиента Божественной энергии. Но этот трактат не вовремя попал в руки к маэстро Фьори и был уничтожен, из-за чего и произошёл первый конфликт между капельмейстером и потенциальным солистом. Теперь же этот солист с «неправильным» мировоззрением обрёл полную гармонию со своим разумом и чувствами, попав в среду единомышленников.

Интересный вопрос, каким образом могли сосуществовать в почти неразрывном единстве два столь разных человека: я и Доменика, православный и католичка, технарь и гуманитарий? Не знаю, это большая загадка для меня. Возможно, здесь работает теория о притяжении противоположностей, а возможно, связующим элементом является настоящая любовь. Та, что «всё переносит и никогда не перестаёт», как говорил апостол Павел.

Вернёмся же к нашему непринуждённому разговору в беседке. То, что за столом все общались группами на разных языках, никого не удивляло и казалось вполне нормальным. Так, мы с Доменикой, Стефано и Пётр Иванович спокойно беседовали на итальянском, большая часть народа — по-русски, и только в совсем небольшой группе разговор шёл на французском. Не знаю, какие секретные вещи понадобилось обсуждать Павлу Ивановичу и его жене с мсье «старым огурцом», возможно, они обговаривали какие-то вопросы, касающиеся танца, но мне по сути не было до этого дела.

После чаепития я уже намеревался наконец-то отдохнуть: поваляться на диване в своей комнате или устроить прогулку по усадьбе, большую часть которой я с момента приезда так и не видел. Но мои планы вновь были нарушены: Доменика в обязательном порядке велела нам со Стефано явиться к ней в комнату для занятий музыкой. Да, похоже, мне скоро будет являться в кошмарных снах спинеттино, хлопающий крышкой, словно хищными челюстями!

— Буду ждать ровно в шесть тридцать, и никаких отговорок. За непослушание будешь наказан, — голосом Мальвины обратилась ко мне Доменика.

— Наказан? Чем же? Дашь мне подзатыльник? — с лёгкой усмешкой предположил я, мысленно сравнивая одинаковые, но такие разные методы воспитания — Доменики и Петра Ивановича.

И если последний действительно бил достаточно больно, так, что в следующий раз уже не хотелось нарываться и выводить его из себя, да и рука у него была тяжёлая, то вот подзатыльники, которые своей нежной рукой раздавала Доменика, казались мне проявлением заботы и ласки, о которых можно только мечтать.

— Нет. Неделя без поцелуев, — спокойно, но немного язвительно ответила Доменика. — И как «приятное» дополнение — ария Арзаче из недописанной оперы маэстро Аццури — всю неделю. Как, согласен?..

— Не-е-ет! — замотал головой я и пообещал, что явимся вовремя.

Когда мы со Стефано шли по коридорам дворца, я заметил, что в его глазах вновь появился тот восторженный блеск, который временно погас ещё в Дрездене после того, как Паолина его отвергла. Сопранист-математик что-то очень эмоционально рассказывал, но я временно отключил свой встроенный компилятор и не стал утруждать себя тем, чтобы слушать, переводить и вникать в этот непрерывный поток сознания.

— Скажи, Алессандро, — наконец соизволил обратиться он ко мне. — Кто эта девушка, что пела, словно ангел? Будто бы сама святая Чечилия* спустилась с небес, дабы одарить нас своей милостью!

— Боюсь, что я разочарую тебя тем, что скажу. Степанида, так зовут эту девушку, крепостная крестьянка. Можно сказать, безвольная вещь. Её купили год назад для того, чтобы услаждать пением достопочтенного дона Пьетро…

— Купили?! Как?! — возмущению Стефано не было предела, мне даже показалось, что сквозь густой слой пудры проступили багровые пятна.

— Молча. Заплатили деньги хозяевам и забрали себе. Это Россия, друг мой, и здесь пока ещё цветёт пышным цветом крепостное право. Отменят его лет через сто, не меньше, так что пока оставь своё возмущение при себе.

— Но это ужасно! Что за страна! Что за варварство! — по-прежнему кипел от злости Стефано.

— Что за страна? Значит, мальчишек продавать в школы и консерватории — не варварство? Кастрировать ради сомнительного результата — тоже не варварство? — в свою очередь уже высказал своё мнение я.

Стефано не нашёл, что сказать, видимо, молча согласился со мной. Мы оба в тот момент выглядели, наверное, как два латентных революционера, оказавшиеся не в том месте не в то время.

— Но… как же так, почему? Стефанида… За что судьба так с тобой?..

Пока мы добирались по длинному коридору до покоев Доменики, Стефано повторил имя юной певицы-сопрано раз, наверное, десять, в промежутках между воплями возмущения такой ужасной практикой покупки и продажи живых людей. Казалось, мои слова ранили его прямо в сердце. Неужели его настолько впечатлило это ангельское создание?

Войдя в комнату Доменики, к тому времени уже хорошо обжитую — по всей комнате возвышались стопки нот, — мы увидели, что Доменика сидит за спинеттино и из последних сил пытается выжать хоть ноту из своей горе-ученицы Марии Николаевны, а та лишь молчит как партизан на допросе. Взглянув на нас, девушка сделала несколько шагов назад и вжалась в стену. А потом вдруг, ни с того, ни с сего, подобрала юбки и выбежала из комнаты.

— Доменика, слушай, похоже тебе пора завязывать с этим клиническим случаем, — по-английски обратился я к ней. — У этой девушки, по всей видимости, не все дома.

— Ах, Алессандро, — вздохнула Доменика. — Похоже, здесь случай гораздо серьёзнее.

— О чём ты? — спросил я, занимая своё почётное место в углу возле клавесина.

— Я потом тебе всё расскажу, а сейчас, мои мальчики, приступим к уроку. Сначала распоёмся, а затем вас ждёт небольшой сюрприз.

Отлично, сюрпризы я всегда любил. Но только приятные. Поэтому, каково же было моё разочарование и негодование, когда Доменика торжественно объявила нам наши роли в своей новой опере.

— Ну нет! Это уже слишком! — воскликнул я. — Нет, ты издеваешься! Почему я должен петь Малефисенту?! Почему не принца?

— Потому что ты и так принц, — пояснила Доменика, имея в виду моё княжеское происхождение. — А партию Дезире будет петь Стефано. И точка, — ответила Доменика.

— Спасибо за честь, Доменика, — вмешался в беседу Альджебри. — Но мне, правда, всё равно, кого петь. Главное — петь! И если Алессандро не хочет, я могу поменяться с ним.

— И будешь выглядеть идиотом. Стефано, не смеши меня, — вздохнула Доменика.

— А я не буду выглядеть идиотом? Что ты станешь делать! Опять женская роль! Да это уже и не смешно, — вконец обиделся я и сел в кресло, подперев руками лицо.

— Эта роль требует большой степени артистизма, она одна из самых сложных в опере, — пыталась объяснить Доменика. — Стефано не справится с ней, а ты достаточно язвителен и агрессивен для неё. Твою Филомелу ещё долго вспоминали в Капелле.

— Боже, какой позор, — со стоном обхватил я голову руками. — Весь Рим, наверное, смеялся.

— Ничуть. Никакого позора, искусство есть искусство, — продолжала гнуть свою линию Доменика. — Ты прекрасен в образе отрицательной героини, сам король Людовик XIV позавидовал бы твоей игре.

— Ну раз уж сам король, как ты говоришь, я подумаю. Жаль, что любовный дуэт Авроры и Дезире тебе придётся петь не со мной…

— Не беспокойся, любимый. Аврору буду петь не я, — с улыбкой ответила Доменика.

— Кто же? — удивился я. — Неужто Мария Николаевна?

— Для… неё тоже найдётся роль. А принцессу Аврору, дочь короля Этолии, будет петь синьорина Стефанида. Она идеальна в качестве будущей примадонны.

При этих словах из груди Стефано вырвался вздох, а глаза заблестели, как дымчатый кварц. Судя по неравномерно поднимающейся и опускающейся широкой грудной клетке сопраниста, он испытывал учащение сердцебиения при упоминании этой девушки. Неужели он ощутил «то самое», о чём страстно мечтал всю жизнь?

— Ладно, я согласен на Малефисенту, — наконец принял решение я. — Но кого же будешь петь ты, Доменика?

— Флору, богиню весны и возрождения. Эту партию я написала для своего голоса и с учётом своих наилучших и наихудших нот.

— Ясно, а в конце оперы злая фея поцелует добрую в губы, и все мгновенно проснутся, — усмехнулся я, за что вновь был одарён возмущённым и уничтожающим взглядом Доменики и сдавленным смешком Стефано.

— Негодяй! — очаровательно проворчала Доменика. — Так, не будем терять время, господа, за работу! Открываем ноты и поём дуэт!

Два насыщенных учебных дня пролетели незаметно. Мы со Стефано втянулись в процесс и всячески старались помогать Доменике с учениками, особенно с теми, что не очень хорошо владели французским — тот же Лёша Фосфорин и мальчики из церковного хора. С ними мы решили поступить следующим образом: Доменика объясняла материал мне по-итальянски, а я переводил ребятам на русский. Что ж, иногда приходится выбирать между скоростью и кроссплатформенностью!

На второй день многие ребята начали проявлять интерес и показали хорошие результаты, да и в целом занятия проходили гладко, что не могло не радовать меня, поскольку я беспокоился за свою возлюбленную и не желал, чтобы ей досаждали плохим поведением и непослушанием. Правда, не обошлось без неприятностей: к середине хорового занятия в класс ввалились в хлам пьяные Бивис и Баттхэд (как я теперь называл князей Данилу и Гаврилу), на два голоса грянув неизвестную мне песню о том как «плыли брёвна по Неве-реке, приплыли брёвна в Галерную гавань». Я разозлился и полез было в драку, но Даниил Петрович с саркастической улыбкой просто схватил меня за воротник, поднял и отшвырнул на несколько сантиметров. К счастью, в этот момент с противоположного входа в зал ворвался Пётр Иванович — он, оказывается, контролировал ситуацию за дверью — и с матюгами и подзатыльниками выставил сыновей из класса, вновь пригрозив розгами. Видимо, обещание было всё-таки выполнено, поскольку во время последующего чаепития оба не садились за стол и пили чай, прислонившись к резным колоннам.

Возвращаясь из беседки в свою комнату, я решил обойти вокруг дворца — просто, прогуляться. Рассматривая колонны и барельефы на стенах, впрочем, весьма скромные и простые, я не заметил, как вновь на кого-то наткнулся. Повернувшись, я увидел Марию Николаевну, стоявшую на земле на коленях и с… лопатой в руке. Её тонкие пальцы были грязными, под ногтями — земля, а на лице — всё то же испуганное выражение.

— Кого закапываем? — с лёгкой усмешкой поинтересовался я.

Мария Николаевна поспешно поднялась с земли, сжав в руке лопату и прижав к груди какой-то свёрток.

— Простите, синьора, я вовсе не хотел оскорбить память вашего любимого хомячка, — уже более серьёзным тоном продолжил я, увидев, как покраснели её щёки.

— Ваша светлость… — с этими словами девушка изобразила глубокий реверанс. — Прошу меня извинить, я… хотела помочь донне Софии в саду.

— Прямо под окнами? Ладно, не буду вмешиваться в это дело. Но я чувствую себя виноватым перед вами. Я по ошибке решил познакомить вас с моим другом, не сообразив, что вам… могут нравиться женщины, — последнее я вообще не знаю, зачем ляпнул.

Однако моя последняя фраза возымела действие: Мария Николаевна опустила глаза и ещё больше покраснела.

— Не убивайтесь так, дитя моё, — я решил как-то её приободрить. — Уверен, что среди многочисленных девушек, проживающих во дворце, найдётся та, что разделит ваши чувства.

— Вы догадались, — всё так же опустив голову, шептала Мария, а затем подняла на меня умоляющий взгляд. — Что вы со мной сделаете? Прошу вас, ваша светлость, — неаполитанка сложила руки в замочек. — Не сдавайте меня, я не хочу вновь оказаться в тюрьме! Я ни в чём не виновен!

А?! Что?! Как гром среди ясного неба! Невиновен? Девушка-трансгендер в восемнадцатом веке? Необычно, но всякое же бывает. Или…

— С чего вы взяли, что мы вас собираемся куда-то сдавать? — возмутился я. — Но если вы и дальше будете вести себя как запуганная лань, то придётся действовать. Сейчас же мне бы хотелось задать вам пару вопросов, но для этого желательно уединиться где-нибудь. Если вы не против, то можно в вашей комнате. Не беспокойтесь, я пока ещё не мужчина и, к тому же, помолвлен с моей возлюбленной, поэтому вам не следует меня бояться.

Мария молча кивнула и жестом позвала меня следовать за ней в комнату, выделенную ей в левом крыле дворца, где в основном жила прислуга.

— Итак, я правильно понял, что вы сидели в тюрьме за, так сказать, любовь к прекрасному полу?

— Нет, вовсе не за это. Такая любовь порицается в Ватикане, но не преследуется законами Неаполитанского королевства.

— Что же заставило столь юное и хрупкое создание сесть за решётку? — по-прежнему не понимал я.

— Простите, но я не могу вам этого сказать.

— Не хотите — не говорите. Я вас не принуждаю, — сдался я наконец. — Просто хотел познакомиться с вами поближе. Сам только недавно приехал из Италии. Из Тосканы, быть точнее. Но в Неаполе тоже был. Только увы, не нашёл там то, что мне нужно.

— Что же такого ценного могло понадобиться в этом забытом Богом городе? — с лёгкой усмешкой, но всё так же робко спросила неаполитанка.

— Это личное, но кое-что я вам расскажу. Вы, должно быть, знали таких скандально известных деятелей, как маэстро Прести и Марио Дури? Так вот я давно хотел с ними познакомиться, но старик, к сожалению, помер, а ученик его куда-то сбежал.

— Зачем вам Марио Дури? — с испугом в голосе спросила Мария, и я увидел, как задрожали её руки.

— Наверное, то, что я сейчас скажу, покажется вам бредом, но… это правда. Я — человек из будущего, и волею злого рока меня принесло в восемнадцатый век. И, судя по некоторым предположениям, создателем непонятного механизма, который перенёс меня в прошлое, как раз и был Альберто Прести. Мне нужны чертежи этого механизма, а они, насколько я слышал, находятся у Марио.

— Сколько будет стоить ваше молчание? — по-прежнему с опаской спросила Мария.

— Мои слова для окружающих настолько же обесценены, как и молчание. Но, даю слово дворянина, что не сдам вас. Поверьте, это правда, мне и Доменике жуть как важно поскорее вернуться домой! Меня родители ждут, а Доменику не просто ждут, а организовали целую поисковую операцию, в которой участвуют люди из разных стран, и я участвовал, пока меня самого не забросило сюда! Прошу, Мария, если вам что-то известно, я не пожалею для вас ничего, только скажите! Не молчите!

После моего с трудом переведённого в голове на итальянский корявого монолога воцарилась зловещая пауза. Мария Николаевна, ничего не сказав, протянула мне свёрток, который всё это время она сжимала в руке и, видимо, собиралась закопать под окнами дворца.

— Что это? — не понял я, в недоумении разглядывая свёрток.

— Чертежи, — спокойным тоном отвечала она. — Le porte del tempo.

— Но… откуда они у вас? — по-прежнему не понимал я, ошарашенно взирая на неаполитанку.

— Поклянитесь, что не сдадите меня, — жёстко ответила Мария, вытащив из кармана кинжал и судорожно сжав его в руке.

— Да успокойтесь вы и опустите оружие. Больно мне надо вас сдавать. Откуда у вас эти бумаги? Может, это подделка? — честно говоря, я уже начал нервничать.

— Это не подделка. Чертежи передал мне лично маэстро Прести. У него было два экземпляра. Один из них теперь у меня.

— Хорошо. Но значит, аноним из Неаполя обманул нас, сказав, что их забрал пресловутый Марио? Если так, то, судя по логике, один из вас врёт.

— Ничуть. Оба утверждения истинны, поскольку… я и есть Марио Дури.

Так, привет, приехали. Ну, Саня, ну ты и дебил! Как ты сразу не догадался, что эта нескладная и нервная девушка — никакая не девушка, а тот самый аферюга-кастрат из Неаполитанской Консерватории?! Что ж, мистер Шерлок Холмс, я ничтожный детектив, и я это понял.

— Неожиданное признание, — наконец сказал я. — Как-то не совсем укладывается в голове, если честно.

На мои слова Марио ничего не ответил, просто отошёл за ширму, где, судя по просвечивающему силуэту, расшнуровал и снял платье. Из-за ширмы он вышел уже совершенно обнажённым. При виде этого хрупкого, костлявого и совершенно безволосого мальчишеского тельца, покрытого шрамами и ссадинами, у меня непроизвольно вырвалось:

— Боже, до чего эти изверги довели несчастного парня! Обнять и плакать!

— Прошу прощения, если напугал вас, ваша светлость, — опустив глаза, отвечал Марио, закрыв рукой своё изящное достоинство, за которым не было ничего, кроме едва заметного шва.

— Нашёл, чем меня пугать! — огрызнулся я. — Что ж, если тебя это успокоит, то я готов предложить свою тайну как плату за знание твоей.

— Какую тайну? — не понял этот затюканный бедняга.

— Такую, что твой покорный слуга, князь Алессандро Фосфорини — такой же кастрат, как и ты. Теперь, я полагаю, ты успокоился? Да, и оделся бы ты уже, осень на дворе, а в комнате холодно. Не хватало сопли развесить. У тебя есть ещё одежда?

Марио покачал головой и ответил: «Нет, только то, что осталось за ширмой. Платье моей сестры»

— Эх, бедняга! — вздохнул я. — Как тебя сюда принесло?

— Это очень долгая история, — отвечал Марио, покрываясь мурашками от холода.

— Короче, друг мой, завернись пока в одеяло, а я по-быстрому сгоняю к себе, за костюмом.

Ворвавшись в свою комнату, я первым делом полез в сундук со своим барахлом, доставшимся от Мишки, а затем заглянул к Доменике. Моя возлюбленная сидела за письменным столом и сосредоточенно что-то писала. Должно быть, посетило вдохновение.

— Любимая, ты не представляешь, какую новость я только что узнал! Это сенсация!

— Прекрасно. Расскажешь потом, если сочтёшь нужным. Пока что я занята.

— Хорошо, радость моя, — вновь бросив ей воздушный поцелуй, я выбежал из комнаты.

Правда, перед тем, как возвращаться к Марио, я заглянул в кабинет к Павлу Ивановичу и выклянчил у доброго «дядюшки» рюмку водки. Не для себя, а для замёрзшего и перепуганного неаполитанца.

Марио, послушно одевшись в принесённый мной костюм и осушив до дна рюмку, поморщился и начал свой рассказ.

— Зовут меня Марио Франческо Дури, и я единственный сын покойного Николы Сальваторе Дури, мастера по изготовлению скрипок. Отец скончался от чахотки в возрасте тридцати пяти лет, оставив нас — меня, мою мать и старшую сестру — умирать в нищете. Бедная моя мать в отчаянии продала меня в Консерваторию, дабы хоть как-то обеспечить моё дальнейшее существование. Не имея средств на операцию, мама собственноручно кастрировала меня, когда мне исполнилось восемь лет. Я помню, как у неё дрожали руки, как она убивалась и изливалась слезами, обнимала меня и не хотела причинить мне боль, но… выхода у нас не было. Я люблю её до сих пор и не виню в содеянном.

В Консерватории я познакомился с маэстро Прести. Это был человек, которым я искренне восхищался. Я с детства питал особую любовь к природным явлениям и превращениям одних веществ в другие. Маэстро поддержал мои увлечения, и вскоре я стал подвизаться в его лаборатории, которую выделили ему в подвале. Я смешивал вещества и чувствовал себя если не волшебником, то… Так, с подачи маэстро Прести, я стал химиком. Он хвалил меня за успешные опыты, но ругал за неудачи в музыке. Я никогда не считал себя музыкантом, у меня не было этого таланта, присущего многим мальчикам Консерватории. Единственной моей любовью была лишь химия… Ей лишь одной я отдавался всей своей душой.

Помню тот зловещий пятничный вечер тысяча семьсот двадцать пятого года, когда маэстро призвал меня и вручил чертежи, строго-настрого запрещая кому-либо говорить о них, за исключением «избранных», чего я тогда не смог осознать. Один экземпляр я спрятал в шкафу, второй — закопал под окнами. Так или иначе, все чертежи были в надёжных местах, когда маэстро заподозрили в нечестивой деятельности. Как-то раз, ночью, за нами пришли прямо в лабораторию, и забрали. Привели на допрос. Маэстро во всём сознался, а я… я не мог предать его. Так мы оба оказались в тюрьме за «колдовскую деятельность».

Маэстро Прести скончался в пять часов утра, изнемогая от кровавого кашля, точно так же, как несколько лет назад мой бедный отец Никола Сальваторе. Я никогда не забуду этих страшных мучений, этого взгляда человека, глотку которого разрывает изнутри, человека, испытывающего страшную боль, по сравнению с которой боль кастрации кажется укусом комара. Я это видел. Маэстро умер у меня на руках, и я долго не мог поверить в это. Я звал охрану, но тщетно. Они пришли уже слишком поздно…

Я провёл в тюрьме больше месяца, и одним февральским утром всё же умудрился сбежать. Не спрашивайте, каким образом. Мне очень жаль, но… мне пришлось отравить дежурного охранника. Добравшись посреди ночи домой, я, переодевшись в платье сестры и отдав ей один из экземпляров чертежа, отправился на набережную, дабы инкогнито попасть на какой-либо отплывающий в скором времени корабль. Увы. Жестокая судьба распорядилась так, что корабль, на который я попал, оказался пиратским. Капитан, одноглазый англичанин, сразу же заметил меня и за волосы втащил в свою каюту. О дальнейшем я не хочу вспоминать…

Спустя какое-то время корабль причалил к берегам незнакомой мне страны. Воспользовавшись тем, что капитан покинул судно, я сбежал с корабля и долго прятался в различных кабаках и лавках, предлагая спеть за кусок хлеба. В конце концов меня нашёл на набережной какой-то богатый аристократ средних лет. Он, по всей видимости, тоже хотел развлечься со мной, но увидев, что я — «виртуоз», раздумал. Спустя пару часов меня посадили в карету, и вот я здесь, в поместье князей Фосфорини.

— Да уж, бедняга, сколько тебе пришлось пережить, — вздохнул я. — Но что ты дальше планируешь делать? Так и будешь скрываться под женским псевдонимом и прятаться по углам?

— Я не знаю. Не хочу умирать или сидеть за решёткой, мне страшно, — подняв на меня глаза, произнёс Марио.

— Не будешь ты нигде сидеть. Князь Пьетро обязательно смилуется и не станет сдавать тебя властям Неаполя. Насколько я знаю, ему нужны талантливые учёные, они у нас сейчас на вес золота.

— Могу я поинтересоваться? В какой стране мы с вами находимся?

— О, так ты до сих пор этого не знаешь? В России, друг мой, в Российской Империи, недалеко от столицы, Санкт-Петербурга. Поверь, ты достаточно далеко от Неаполя, и тебя здесь никто не обидит.

— Но что мне дальше делать? Признаться во всём достопочтенному князю? Ведь он так и не соблаговолил поговорить со мной.

— Не беспокойся. Мы вместе пойдём и всё скажем. Я постараюсь защитить тебя, обещаю.

Комментарий к Глава 64. Неожиданная информация Святая Чечилия (Цецилия) в католицизме – покровительница музыки

Глава 65. Неудачное признание и поездка в Питер

Выйдя из коморки Марио, мы поспешно направились по коридору в сторону кабинета Петра Ивановича. На самом деле я еле сдерживал свои внезапно вспыхнувшие эмоции и страшное волнение от свалившейся мне на голову информации. О, как же мне хотелось сейчас всё бросить и, наплевав на стёртые ужасными туфлями до крови ноги, побежать к себе в комнату знакомиться с желанными чертежами! Но в данном случае это было бы не по-товарищески, поэтому я как следует наступил на горло своей арии путешественника во времени и с напускной холодностью шёл по коридору.

По дороге я всё же задал сопранисту некоторые интересующие меня вопросы. Так, я выяснил, что ошибался насчёт его предполагаемого возраста: Дури был всего на год меня младше, если так можно выразиться по отношению к человеку, который родился за триста лет до меня. Перед тем как сесть в тюрьму за подозрительные опыты, он успел блеснуть в, так сказать, выпускном спектакле в образе третьей нереиды — одной из служанок Амфитриты. Саму же Амфитриту тоже играл парень-«виртуоз», но после премьеры он ушёл на набережную и не вернулся. Да уж, ну и страсти рассказывал мне мой новый знакомый!

Про ужасного одноглазого пирата он, впрочем, больше ни слова не сказал, вероятно, тот нанёс бедняге сильную физическую и моральную травму, поэтому я не задавал вопросов относительно этого человека. Хотя, в связи с каким-то детским любопытством и тягой к приключенческим романам, так и подмывало поинтересоваться, каково это на самом деле — оказаться на пиратском корабле. К слову, я также заметил, что для итальянца Марио выглядел довольно чисто и опрятно, в отличие от своих римских собратьев, по которым страшно стосковался Мойдодыр. Я не стал интересоваться столь интимным вопросом, но Дури сам доложил мне о том, как подобравший его аристократ заставил его полностью вымыться и почистить зубы извёсткой, ибо «так велел покойный император», но я интерпретировал его слова по-другому: «Этот чистоплюй Фосфорин не потерпит в своей постели грязнулю».

Увы, это была ещё одна крайность, в которую, наряду с «манией контроля» имел несчастье впасть мой дальний предок в столь антисанитарных условиях восемнадцатого века. Князь был помешан на всякого рода водных процедурах, очень брезгливо относился к замшелым гидрофобам-европейцам, постоянно протирал тряпкой мебель, стены, прочие вещи, следил за физическим обликом родственников и прислуги, даже повара заставлял протирать руки водкой перед приготовлением пищи. В то время окружающие воспринимали подобное как барскую прихоть и капризы, но только я знал, что на самом деле это серьёзное психическое расстройство. Как сказал мне ещё во Флоренции Кузьма, подобные вещи начались после участия в войне и с возрастом лишь усиливались. Может быть, это было связано с подсознательным желанием смыть с себя пролитую, хоть и вражескую, кровь. Как бы то ни было, судя по отсутствию такого заболевания у детей князя, я мог успокоиться тем, что оно не передаётся по наследству, и будущий ребёнок Доменики, скорее всего, не унаследует столь мешающее жить свойство.

Вернёмся же к Марио Дури. Как он же мне и признался, немного извёстки и несколько серебряных ложек этот итальянский воришка всё-таки утащил из дворца, для своих химических опытов, но потом раскаялся и умолял не сдавать его. Я же лишь усмехнулся про себя: «Вот что значит настоящий итальянский аферист — самого Меншикова ограбил!» Надо сказать, и так нервный и вечно перепуганный Марио жутко волновался:

— Ваша светлость… может быть, лучше не надо? Я просто до смерти боюсь вашего отца!

— Тебе не о чем беспокоиться, Марио. Князь равнодушен к «виртуозам» и любит женщин, — попытался приободрить его я. «Да, особенно мою будущую жену», — подумал я про себя, но вслух не сказал.

— Но что, если его светлость разозлится и изъявит желание меня ударить? — по-прежнему нервничал Дури.

— Не думаю. Солдат ребёнка не обидит, — я постарался хоть как-то утешить этого инфантильного беднягу.

«Только не своего собственного», — вновь добавил про себя я, вспоминая очередной подзатыльник в свой адрес. Правда, со старшими он тоже не церемонился, судя по методам воспитания. Это мне ещё повезло, что пока не нарвался на розги и прочие карательные меры.

Предварительно постучавшись и получив положительный отклик, мы с Марио вошли в кабинет. Пётр Иванович сидел за письменным столом, с трубкой во рту, и перебирал какие-то бумаги. Должно быть, финансовые, судя по обилию цифр, которые я краем глаза увидел. Отсортировав документы по неизвестным мне критериям и сложив их стопкой, Пётр Иванович снял пенсне и молча воззрился на неаполитанца.

— Пётр Иванович, тут такое дело… — начал было я, но меня грубо оборвали.

— Чем хотели меня удивить? Доменика в мужском костюме гораздо краше, чем эта ряженая.

— Вы не поняли, — с горькой усмешкой возразил я. — Итак. Разрешите представить вам, синьор Марио Франческо Дури, певец-сопрано из Неаполя, по совместительству — талантливый химик.

При этих словах князь просто взбесился. В глазах сверкнули молнии, а затем он, скрипнув от злости зубами, резко поднялся из-за стола и… остановился, всеми силами сдерживая нахлынувшую волну ярости. Шутка ли! Получить такой «подарочек» от лучшего друга и соратника! По одному только внешнему виду я понял, какая борьба сейчас происходила в душе Петра Ивановича. Зубы стиснуты, брови сдвинуты, желваки судорожно и неравномерно поднимались и опускались, а в глазах — отголоски Полтавской битвы и, по всей видимости, та самая сцена со шведским генералом. Я понимал, что князю страшно хотелось выскочить из-за стола и разнести вдребезги весь кабинет, но аристократическая выдержка этого не позволяла и жестоко давила вспыхнувшую агрессию ледяной плитой рационализма.

Я уже хотел было по-тихому откланяться, чтобы оставить раздосадованного предка наедине с собой и не мешать высвободить эмоции, но этот дурак Дури (надо же, какая подходящая фамилия!) всё испортил. Он просто залепетал по-неаполитански:

— Простите… нижайше прошу прощения, ваша светлость… я… не хотел…

В этот момент мне захотелось его убить: зачем кидать дрова в разгорающийся пожар?! Но, судя по зверскому выражению лица Петра Ивановича, я понял, что бедолагу надо спасать, иначе английский пират ему покажется добродетельным старцем.

— Пётр Иванович, не сердитесь на него. У парня было тяжёлое детство. Он правда не виноват.

— Не городите чушь. Слишком большая честь для вас, синьор Дури, стать источником княжеского гнева, — более спокойным голосом ответил князь. Но потом его вновь перекосило от злости: — «Девица для услады и утехи любовной»!

— Ну, малость перепутал светлейший, — попытался объяснить я. — «Виртуозы» же в диковинку у нас, почти как индийские слоны.

— Простите, ваша светлость, не перепутал, — вновь встрял этот идиот Марио. — Дон Алессандро видел моё… отличие и потому не воспользовался мною сам, вместо этого сочтя разумным «подарить» меня вам, как «истинному ценителю всего итальянского».

— Ступайте, синьор Дури, — скрипнул зубами князь. — Я не намерен более выслушивать ваш бред. Если рассчитываете на мою милость и позволение остаться в поместье, ни слова об Александре Даниловиче. В противном случае, я буду вынужден выбросить вас на улицу, как паршивого пса. Вы меня поняли?!

При этих словах бедный сопранист побледнел и чуть не потерял дар речи, а потом вдруг резко дёрнулся и пулей выскочил за дверь. Да уж, так, глядишь, и заикой станет при таком обращении.

«Как же мне всё-таки не везёт в отношениях с людьми, — подумал я. — Наверное, из меня бы вышел самый плохой дипломат за всю мировую историю. Даже хуже, чем приснопамятный бедняга Бартоломео Мелани, который поехал в командировку и угодил в тюрьму за какую-то оплошность. Нет, всё-таки это плохая идея — поручать таким, как мы, различного рода ответственные задачи. Помню, как у нас в университете заболел преподаватель по теории графов, и лекцию поручили провести мне. В итоге урок я от с грохотом провалил, от волнения перепутав гамильтонов путь с эйлеровым, и чуть не умер от стыда и позора».

— Что ж, мы зайдём позже, Пётр Иванович, — сухо и холодно произнёс я. «Когда у вас будет настроение», — про себя отметил я.

Выйдя из кабинета, я невольно стал свидетелем трогательной сцены: у окна с бархатными занавесками стоит Ефросинья Ивановна и прижимает к себе рыдающего на её плече Марио, обнимая его за талию. Тёмно-каштановые пряди выбиваются из причёски княжны и мягкими волнами ниспадают на чёрные кудри неаполитанца, а в глазах — невероятная нежность и желание утешить. Вот уж не ожидал от этой железной леди! Что ж, по крайней мере, хоть кто-то поддержал беднягу и теперь я со спокойной душой мог уйти к себе. Надо сказать, мнимая тётушка ещё при первом знакомстве произвела на меня впечатление, правда, двойственное: несмотря на грубоватые черты лица и резкость в манерах и речи, в ней были какие-то скрытые сила и обаяние. Оставив юношу и женщину одних, я по-тихому смотался в свою комнату, горя желанием поскорее развернуть и посмотреть чертежи, от которых зависела наша с Доменикой дальнейшая судьба.

В коридоре на меня опять налетел Стефано, рассыпав стопку бумаг. Вид у сопраниста был не просто взволнованный, а нервно-перевозбуждённый, словно он увидел привидение и спешил поделиться впечатлениями со всем миром.

— В чём дело, Стефано? — поинтересовался я, помогая другу подбирать листки с каменного пола. — Куда торопишься?

— Я решил вариационную задачу! Спешу обсудить некоторые физические детали с твоим отцом, так как он — заказчик решения.

— Что ж, загляни к нему попозже, а лучше завтра. Сейчас тебе не стоит идти к нему в кабинет, если не хочешь попасть на премьеру оперы «Don Pietro furioso», — холодным тоном ответил я, хотя сам сгорал от нетерпения побыстрее остаться наедине с драгоценными чертежами.

— Кто же на этот раз досадил его светлости? — удивился Стефано. — Опять ты со своими шуточками из грядущего? Смотри, с огнём играешь. Чего доброго, заработаешь репутацию душевнобольного, и тогда никакого тебе венчания, в лучшем случае в монастырь отправят.

— Нет, дело на этот раз не во мне, — ответил я. — Но я потом тебе всё расскажу, я тороплюсь.

— Куда? — не понял Стефано, когда я хлопнул его по плечу и стремительно направился к себе.

— Неважно, все вопросы потом, — воодушевлённо крикнул я ему и исчез в бесконечных лабиринтах дворцового коридора.

Буквально ворвавшись в комнату, я запер на ключ дверь и судорожно принялся развязывать верёвку, которой были скреплены бумаги. От нетерпения пальцы меня не слушались, поэтому я просто разрезал её ножом для резьбы по дереву, который валялся у меня в комнате на столе. Я как раз к тому времени начал выпиливать из деревянного бруска шкатулку для украшений — мой скромный свадебный подарок возлюбленной.

Расправившись с верёвкой, я, умирая от нетерпения, развернул чертежи и… ровным счётом ничего в них не понял. Увы, всего моего высшего технического было недостаточно, чтобы разобраться во всех этих каракулях и нагромождениях. Подписи к схемам были и вовсе написаны так, словно изобретатель — не механик, а врач. Окончательно отчаявшись и впав в уныние, я временно сложил чертежи и спрятал в ящике письменного стола, закрыв его на ключ. Что ж, когда приедем из Питера, попрошу помощи у Стефано, авось вместе да разберёмся.

Поздним вечером планировалось еженедельное мероприятие — посещение местного «храма Посейдона», к которому я готовился с ужасом и утешал себя тем, что кроме родственников и друзей-«виртуозов» больше никого не будет. Но даже независимо от этого, родственники были малознакомыми мне людьми, а некоторые и вовсе не вызывали во мне симпатии, и я бы не хотел, чтобы мой изъян видела та же Ирина Фёдоровна и вредные Данила с Гаврилой. К тому же, как объяснить такому количеству народа, что мою тайну нельзя разбалтывать?

Вот с этими вопросами я очень осторожно обратился к Софье Васильевне, поскольку Пётр Иванович до сих пор был злой, как шакал, а спросить больше не у кого. Между делом я намекнул ей, что в Италии не приветствуется практика совместного посещения бани (о том, что в Италии вообще многие годами не моются, я не стал говорить, дабы не шокировать бедную женщину).

— Не тревожься, Сашенька, отец твой рассудил мудро: сперва дети наши, а затем — родственники помоются, далее — наш черёд. В противном случае места всем не хватит.

Как выяснилось, князь ещё в воскресенье перераспределил группы посетителей — баня-то не резиновая! Поэтому мне светило весёлое времяпрепровождение в компании жены, старшей дочери и младшей сестры Петра Ивановича, а также моих дорогих товарищей из Италии. Ефросинья Ивановна, как я вскоре узнал, была девушкой просвещённой, сама переписывалась с некоторыми «виртуозами», работавшими в Саксонии и Австрии, хорошо знала итальянский и латынь, иногда даже писала стихи. Вот только музыкой она заниматься отказалась: несмотря на то, что была большой любительницей оперы, Ефросинья не обладала достаточными для занятий музыкой способностями, зато любила, когда играли и пели другие. Сам же Пётр Иванович с некоторых пор не посещал баню вместе с супругой и с другими девушками, предпочитая совершать омовение в гордом одиночестве или, в крайнем случае — в компании брата и сыновей, когда было настроение.

Вскоре мы втроём — я, Доменика и Стефано — собрались у меня в комнате, где я и сообщил друзьям невероятное известие относительно сущности Марио. Про чертежи я пока ничего не говорил, решив перенести столь важный разговор на более подходящее время, пока что хватит и одной шокирующей новости. Однако мои слова не произвели особого впечатления. Когда я сообщил, что странная неаполитанка является на самом деле «виртуозом», Доменика лишь улыбнулась, видимо, втайне смеясь над нашим отсутствием интуиции и проницательности, а Стефано воскликнул: «Я знал это! Ну… как знал, догадывался. Вот бестия, обманул даже солистов Сикстинской Капеллы!»

Также я обмолвился о грядущем мероприятии, на что Стефано обрадовался, а Доменика сказала, что не пойдёт ни в коем случае. Я пытался убедить её, что все свои и всем наплевать, но её принципы взяли верх.

— Я лучше помоюсь холодной водой из тазика, чем буду участвовать в этом безобразии! — воскликнула Доменика.

— Ну да, хочешь замёрзнуть и дать дуба? Не говори глупостей, сама же призывала меня не лезть в средневековое общество со своими правилами!

— Нет, прости. Не пойду. И тебе идти не советую. Я не хочу, чтобы ты в моё отсутствие любовался формами обнажённых женщин!

— Доменика, ну какие женщины? Тётя, сестра и мачеха! Потом, если я хоть краем глаза взгляну на последнюю, то Пётр Иванович меня в порошок сотрёт. Белый.

— Простите, друзья, — вмешался в спор Стефано. — Но я, пожалуй, пойду готовиться к вечернему событию. Не буду вам мешать, — с улыбкой добавил он и покинул комнату.

В итоге я так и не смог уговорить свою возлюбленную пойти вместе с нами, поэтому, беспокоясь, как бы любовь моя не простудилась, решил действовать сам. Заручившись помощью Софьи Васильевны, я и несколько слуг натаскали вёдрами воды из колодца, нагрели и отнесли в комнату Доменики. Туда же притащили деревянный ушат и пузырьки с какой-то травой, которую использовали здесь в целях ароматерапии. После чего со спокойной душой отправился в баню, перед этим заглянув к Марио. Певца на месте не оказалось, чему я очень удивился, но не стал тратить время на его поиски.

Приоткрыв дверь в предбанник, я запечатлел сцену, на которую не знал, как реагировать: около скамьи, на которой были свалены в кучу мужские и женские домашние халаты, стояли двое — «тётя» Ефросинья и… Марио Дури, который, как ни в чём не бывало, расшнуровывал ей корсет. Если честно, увиденное просто лишило меня дара речи, и я не находил, что сказать и подумать.

Расправившись со шнуровкой, Марио помог своей госпоже освободиться от платья, а та, в свою очередь, избавившись от нижних юбок и оставшись в рубашке, принялась педантично расстёгивать пуговицы на его камзоле. Ну нет, это уже слишком! Только-только познакомились, а уже такие вещи вытворяют! Или, может быть, Марио настолько чистый и невинный мальчик, что даже не понимает различия между мужчиной и женщиной? Как бы то ни было, я решил им не мешать и стал дожидаться нашей очереди. Вскоре подошли Стефано с Паолиной и Софьей Васильевной, все они были уже в халатах и с вениками в руках.

— Алессандро, сходи, постучись в парилку, донна София сказала, что их время давно вышло, и они нас задерживают.

— Кто — они? — не понял я.

— Князь Даниэле с супругой, — ответил Стефано.

— Ладно, пойду пну достопочтенного князя, — с усмешкой ответил я на итальянском и, незаметно проскользнув мимо Ефросиньи и Марио, которые в одних рубашках сидели на скамье, робко лаская друг друга взглядом, постучался в парилку. Грубый голос с раздражением крикнул: «Кто?»

Сначала меня просто сшибло облаком пара, а потом я посмотрел вглубь помещения, и у меня отвисла челюсть. На дальней скамье… я даже не знаю, как сказать помягче, Даниил Петрович яростно и грубо внедрялся в Евдокию Матвеевну, а та лишь интенсивно подавалась навстречу, выгибаясь линией тангенса и вонзаясь ногтями ему в спину. Увиденное повергло меня в такой шок, что я просто выскочил из парилки и с грохотом захлопнул дверь. Отжёг братан, нечего сказать.

— Ну что? Когда? — нетерпеливо поинтересовался Стефано. — Мы уже заждались.

— Погоди. Там очень ответственный процесс происходит. Подождём минут… тридцать.

Однако уже минут через десять эта разгорячённая страстная парочка, судорожно глотая воздух, всё-таки покинула парилку, предоставив в наше распоряжение наполненное паром помещение, а также шатающуюся и залитую определённой субстанцией скамейку. Впрочем, кроме меня и Стефано никто внимания не обратил, вероятно, подобные явления были в порядке вещей. Что касается Марио, то он выглядел уже более уверенным, не иначе, как его новая покровительница хорошенько обработала его ласковыми речами. Поначалу я страшно стеснялся раздеваться в присутствии почти незнакомых женщин, но потом успокоился, объясняя себе: «Ничего страшного, Саня, это же всего лишь твои пра…прабабушки».

В парилке я, да простит меня Доменика, всё-таки внимательно рассмотрел своих родственниц и нашёл их совершенными противоположностями друг другу. Софья Васильевна, хрупкая, женственная, с округлыми формами и Ефросинья Ивановна — довольно высокая и немного угловатая, но всё же красивая и утончённая, вместе они смотрелись словно Венера и Диана. Но всё же, им было далеко до моей Доменики, моей прекрасной римской Минервы.

В Питер выехали в пятницу рано утром. По словам Петра Ивановича, это занимало около шести часов в карете, исключая остановки. Признаюсь, мне не терпелось наконец увидеть свой родной город таким, каким он был в начале своего расцвета, и предвкушал грядущее знакомство с «более ранней версией» последнего.

Обстановка в карете была напряжённой: Стефано всю дорогу молчал, пребывая в совершенно растрёпанных чувствах, и я, кажется, подозревал, о чём, вернее, о ком он думает. Надо же так угораздило — римский сопранист влюбился в крепостную крестьянку! Просто сюжет для сентиментального романа вроде «Бедной Лизы». По отношению к данной ситуации я испытывал смешанные чувства: с одной стороны, мне было искренне жаль обоих, а с другой — я почему-то испытывал необъяснимое умиротворение от происходящего. Как бы то ни было, время покажет.

Что касается Доменики, то она в течение всего пути была занята тем, что дописывала оперу, и мы не смели её беспокоить, боясь отпугнуть посетившую её музу. Таким образом, я, не имея возможности отвлечься приятным разговором с любимой, вновь оказался в гуще мрачных мыслей и эмоций. Но что было самым неприятным — то, что я вновь почувствовал, словно сам испытывал весь спектр негативных эмоций, которые бурлили в душе Петра Ивановича, будто лава в проснувшемся вулкане.

В последнее время я начал замечать странную вещь: казалось, что и моё, и его сознание использует некое подобие разделённой памяти. Я начал понимать его и словно испытывать те же чувства, если я правильно угадывал их по внешнему проявлению. Иногда, под влиянием очередной вспышки страстного желания князя к моей возлюбленной, я с изумлением обнаруживал, что стал по-другому смотреть на Доменику: мои чувства к ней стали более яркими и наполненными, они словно черпали энергию из другого источника, поскольку не могли найти нужных ресурсов в моём. Также я мог отметить, что совершенно перестал ревновать любимую к этому человеку, понимая, что моя любовь без его неистового сексуального влечения кажется неполной, недостаточной для такой прекрасной женщины, как Доменика. С другой стороны, его желание было слишком грубым и потому отлично сглаживалось полиномом моей нежности и ласки. Иными словами, мы любили её оба и лишь в этой любви находили утешение.

Сейчас же, когда мы ехали по жутким колдобинам Новгородского тракта, все положительные эмоции князя куда-то улетучились, и их место заняли беспокойство, страх, тревога и иже с ними. Я, наивный дурак, не разбиравшийся толком в истории, даже предполагать не мог, что таилось за показной маской всего этого придворного великолепия. Волею судьбы Пётр Иванович оказался меж двух огней, балансируя между нежеланием вмешиваться в дворцовые интриги и страхом быть сосланным в Сибирь вместе со всей роднёй. С другой же стороны, он всячески пытался посодействовать наискорейшему процветанию искусства в стране, загоревшись идеей построить в Петербурге первый театр оперы и балета, многие годы потратил на поиск музыкантов по всей Европе, сам спроектировал план и фасад будущего театра, присылал сначала императору, а затем — светлейшему стопками либретто и сценарии, но…

Всё это было варварски уничтожено и кануло в Лету. На тот момент прогрессивный выскочка, пусть и из высших слоёв аристократии, оказался никому не нужен и даже нежелателен. Только теперь я понял, с чем была связана вспышка гнева в кабинете; только теперь до меня дошло, какие цели на самом деле преследовал Меншиков, присылая Фосфорину молодых девушек для развлечения. Вероятно, он рассчитывал, что, получив разрядку и расслабившись, Пётр Иванович немного сбавит обороты в своей активной деятельности, которая не была выгодна никому, кроме самого Петра Ивановича и «светлого будущего российской оперы». Увы. Он каждый раз отвергал такую «помощь», и с каждым разом его навязчивая идея всё крепла, а злость, неудовлетворённость и агрессия возрастали. Но вот последний «подарок» окончательно вверг этого яростного мецената в неистовство. Это был самый настоящий плевок в душу честного семьянина и искреннего ценителя прекрасного пола. Видимо, светлейший понял, что хорошенькими девушками старого приятеля не соблазнить, и решил прислать «грандиозный троян» в виде итальянского «виртуоза», женственного юноши, практически идеального любовника для обоих полов.

Разглядывая из окон кареты непривычные для меня окрестности родного города, я ловил себя на мысли, что испытываю нечто странное. Ощущение было такое, словно я здесь уже был, но местность не узнавал. Вскоре мы выехали с Новгородского тракта на какую-то другую широкую дорогу. Смутно представляя в голове карту города, я смог сделать вывод, что мы только что свернули с Лиговского проспекта на Невский. Признаюсь, я был в шоке от такого умозаключения и не сразу признал главный проспект своего города. Он выглядел совсем по-другому: по обеим сторонам его росли деревья, делая его похожим на какой-нибудь бульвар, а вместо плотной стены причудливых фасадов — какое-то подобие садоводства, с деревянными домами и огородами. Как сказал Пётр Иванович, этот район находится в столь запущенном виде, поскольку центр города планировался на Васильевском острове, и все усилия были направлены на его застройку.

Тем временем карета подъехала к столичной резиденции Фосфориных. Открыв дверь и ступив из кареты на землю, я понял, что «влип» по самые подвязки на чулках. Грязь, вода после дождя, смешанная с конским навозом, всё это было обязательными атрибутами эпохи. И если в Риме сам уровень загрязнённости был намного выше, то здесь ситуация усугублялась повышенной влажностью и заболоченной почвой. Правда, если быть честным, то после одного случая ещё в двадцать первом веке на Петроградской, подобные вещи уже не были мне в диковинку.

Я тогда как раз снимал однокомнатную квартиру на цокольном этаже, где планировал жить припеваючи со своей будущей супругой, Марией. Но мои планы, как известно, провалились, и я остался на этой жилплощади один. Мне тогда казалось, будто меня кто-то проклял, но не спешил за советом к наставнику, топя грусть и отчаяние в бутылке водки.

«Сюрприз» застиг меня врасплох, когда я, подавленный и утомлённый, вернулся в свою «берлогу» после пятой пары. Я открыл дверь, и на меня хлынул поток… Помню, как, мысленно матюгаясь, я, по колено в дерьме, искал на полу провода от компьютера. От невыносимого зловония меня стошнило прямо на пол, вернее, на ту субстанцию, которая его покрывала. Большую часть вещей и одежды мне тогда пришлось выбросить, а из квартиры съехать. Всё оставшееся до конца пятого курса время я жил у деда Гриши в Автово.

Выбравшись из кареты, я с интересом оглядел окрестности, в которых не сразу признал родные места. Никакого тебе асфальта, никаких автобусов, троллейбусов и плотно стоящих друг к другу домов. Отдельные особняки, сменяющиеся болотистыми пустырями. Затем я воззрился на само здание. Это был небольшой особняк в стиле Петровского барокко, с красными стенами и белыми колоннами, который, увы, не сохранился до наших дней. Судя по некоторым архитектурным особенностям, о которых я знал благодаря своей старшей сестре-архитектору, дом был построен, скорее всего, итальянцами, хотя кое-где стиль немного хромал. О чём я тотчас поинтересовался у Петра Ивановича.

— Наше с Мишкой совместное творение! Но доля правды в твоих словах есть, сильное влияние оказал Варфоломей Варфоломеич Растрелли, флорентиец из Франции. Именно он посоветовал моему сыну ехать на обучение во Флоренцию…

Что?! Неужто мои предки имели честь общаться с этим выдающимся человеком, королём барокко в архитектуре, чьи шедевры до сих пор украшают наш город? От осознания этого факта у меня едва не закружилась голова, почти так же, как тогда, в Милане, на концерте Фаринелли.

— Вы его знаете лично? Он сейчас в Петербурге? — задыхаясь от волнения, спросил я.

— В Петербурге, — усмехнулся Пётр Иванович. — Да он живёт недалеко отсюда. На Первой линии. Если опять во Флоренцию не уехал на обучение.

— На Первой линии? Это ведь, если я не ошибаюсь, Васильевский остров? — я предпринял попытку блеснуть знаниями, но опять облажался.

— Какой тебе Васильевский остров! Ладно, ты ведь здесь не был и ничего не знаешь.

Последние слова меня несколько обидели, но я был вынужден признать их истинность: действительно, в Питере восемнадцатого века я и вправду не был. После скромного обеда в фосфоринском дворце нам предстояла волнующая и увлекательная экскурсия по городу под руководством первоклассного экскурсовода, коим для нас стал Пётр Иванович. Во время экскурсии я время от времени задавал интересующие меня вопросы. Так, я узнал, что Первая линия находилась вовсе не на Васильевском острове — так называлась современная Шпалерная улица. Впрочем, очень многие географические объекты Петербурга имели совсем другие названия и структуру. Невский проспект назывался всего лишь «дорогой к Невскому монастырю» и представлял собой два отдельных отрезка, стыкующихся в районе современной площади Восстания. Такая вот кусочно-линейная интерполяция, имевшая место при строительстве города.

Глава 66. Эпик-фэйл на Зимней канавке

Наша карета выехала по незнакомому мне мосту на «Ваську», тогдашний центр города. Надо сказать, этот район в то время выглядел гораздо более привлекательно, чем полузаброшенный Невский проспект, напоминавший, скорее, какой-нибудь посёлок не особо городского типа. Бедная Доменика! Мне было очень стыдно перед ней, поскольку я ещё в Риме в красках описывал ей все достопримечательности своего города, а в итоге её знакомство с ним произошло на этапе его раннего становления.

— Васильевский остров… Ты перепутал Варфоломея Варфоломеича с Андреем Якимычем! — грубо засмеялся Пётр Иванович, придя к столь неожиданному выводу.

— Кто такой Андрей Якимыч? — не понял я, продолжая рассматривать окрестности из окна кареты: всё отличалось, всё было не так, как в моё время, и я с большим трудом распознавал свои родные районы.

— Земляк ваш, Доменико Андреа Трезини, наш главный архитектор, — как ни в чём не бывало ответил князь, словно говорил о своём коллеге по работе. — Недавно на «Ваську» переехал. Почти что тёзка по первому имени твоей невесты и моей будущей… невестки, — князь запнулся, и я понял, с чем это было связано: в этот момент он взглянул на соблазнительное декольте моей Доменики. Но я тогда не обратил на это внимания, уже привыкнув к тому, что мою возлюбленную страстно хочет мой предок.

Надо сказать, мне даже льстило, что взгляд на Доменику заставляет подниматься грешную плоть моих родственников. И в какой-то мере я был рад, что князь испытывает к моей возлюбленной то, что не могу испытать я.

Он хотел её так, как я сам мечтал хотеть её.

— Вы… и его знаете лично? — вновь с волнением спросил я, изумлённо воззрившись на Петра Ивановича.

— Что за отношение? Итальянцы не дают тебе покоя! — возмутился князь.

— Нет. Просто это люди, которые сыграют главную роль в развитии нашего города, — ответил я как можно более туманно.

— Андрей Якимыч не самый лучший архитектор. Одни прямые углы и чёткие схемы. Так и я могу, — выдал наконец фразу истинного профана Пётр Иванович.

«Тоже мне, сравнил бульдога с носорогом! — возмутился я про себя. — Если бы вся архитектура в Питере была похожа на фосфоринский особняк, то вряд ли сюда бы толпами валили туристы в двадцать первом веке!»

Это действительно было так. Увы, Пётр Иванович не обладал достаточными способностями в области искусства. Ему тяжело давались как музыка, так и живопись с архитектурой. Да, он был прекрасным технарём и сам строил великолепные деревянные здания, но все его постройки были однотипными и лишёнными фантазии. Пожалуй, именно отсутствие фантазии мешало ему стать настоящим архитектором. Об этом мне говорил ещё Никколо Альджебри.

— Вы ошибаетесь! — всё-таки высказал я свою точку зрения. — Он — великий гений! Ему памятник спустя века воздвигнут! — воскликнул я, чем снискал презрительный взгляд князя, а также совершенно изумлённый взгляд Стефано и возмущённый — Доменики.

Ну конечно! Первый вообще не в курсе, о чём речь, а последняя ещё не видела города, в котором ей, скорее всего, придётся жить после свадьбы со мной и возвращения в будущее. Увы, Доменика ещё не видела тех архитектурных шедевров, которые сохранились спустя много лет и до сих пор вызывают восхищение не только у жителей города, но и у многочисленных туристов. На самом деле, мы ещё до конца не решили, где будем жить, когда вернёмся. Доменику вполне устраивал Питер, поскольку в нём почти никогда нет палящего солнца, на которое у неё аллергия. Но, в принципе, и я был не против переехать в Рим на ПМЖ. Да, я любил свой город, но путешествия и приключения я любил не меньше. Но всё-таки мне хотелось, чтобы моя возлюбленная смогла разделить мои нежные чувства к «творению Петра», а для этого ей нужно было какое-то время пожить в Питере и проникнуться духом города. Но не в Питере восемнадцатого века, главным архитектором которого являлся вовсе не Трезини, а Трясини — дух болота, пронизывающий и угнетающий.

К вечеру планировалось представить нас троих в Зимнем дворце. Нет, не в том, где в двадцать первом веке размещается величайший из музеев мира — Эрмитаж. Нет. В то время этого великолепного здания эпохи барокко ещё не существовало на карте Санкт-Петербурга. Резиденцией русских царей на тот момент был небольшой дворец у Зимней канавки. Несколько лет назад, по словам Петра Ивановича, это был совсем маленький домик, и только после смерти императора его начали расширять.

После экскурсии Стефано и Доменика отправились в предназначенные для них комнаты, а мы с Петром Ивановичем — в гардеробную, чтобы переодеться в парадные костюмы: он — в тёмно-красный, я — в светло-сиреневый. Или фиолетовый. Да какая разница, вообще-то, всё равно я все коды цветов напрочь забыл! Осталось ещё к моменту возвращения в своё время окончательно забыть «си-шарп» и алгоритмы, вот тогда совсем будет шикарно. Но ничего. Где наша не пропадала, выучу по-быстрому «джаву» и устроюсь андроид-разработчиком. Всё равно после нашего возвращения громоздкий проект «Вольпинелла» утратит свою актуальность.

Пока мы застёгивали камзолы и завязывали воротники, я осторожно попросил Петра Ивановича рассказать о покойном императоре. Мне было интересно узнать, каким этот величайший правитель запомнился своим современникам и сподвижникам. Тем не менее я не настаивал, понимая, насколько болезненно Пётр Иванович перенёс утрату. Пока был жив царь, Пётр Иванович имел мотивацию и цель в жизни, но потом всё рухнуло… Для него это был не просто монарх, но самый настоящий эталон и пример для подражания. Если не сказать — кумир, но это слово не очень подходило для набожного, глубоко верующего человека.

— Поехал в октябре на Ладогу… по пояс в воде… крестьян, мужиков вытаскивал. Хворь подхватил такую, никому не пожелаешь… — тяжело вздохнув, сообщил Пётр Иванович.

При этих его словах мне почему-то вспомнилась одна песня, которую я пел ещё много лет назад, будучи вторым дискантом в нашем школьном хоре мальчиков:

Эх, Ладога, родная Ладога!

Метели, штормы, грозная волна…

Недаром Ладога родная

«Дорогой жизни» названа.

Не могу передать словами, но мне в тот момент стало не по себе. От этих воспоминаний защемило в сердце. Захотелось заплакать прямо здесь, в присутствии сурового предка и многочисленной его прислуги. Но я сдержался и постарался изобразить аристократическое лицо.

— Да, понимаю. Поистине героический поступок, — я поддержал предка, осознавая степень привязанности и преданности императору.

— Ничего ты не разумеешь. Вот бы тебя на верфи к Петру Алексеичу, вся дурь из головы бы вышла! — почему-то разозлился Пётр Иванович.

Тут я порадовался тому, что не попал в Россию несколькими годами раньше. В противном случае меня бы вместо оперного пения заставили строить корабли, к чему я был совершенно не подготовлен. С одной стороны, с моим высшим техническим образованием и с таким учителем, как Пётр Иванович, я бы очень быстро освоил основы этой сложной технической науки. Но с другой — это прежде всего тяжёлая физическая работа, к которой я при всём своём желании был не способен в силу недостатков своей физиологии. И дело здесь не столько в слабо развитой мускулатуре, сколько в плохих сосудах и проблемах с костями. Как бы то ни было, я всегда страшно обижался, когда деда Гриша за стопкой водки начинал жалеть о том, что я не работаю на заводе, скажем, токарем, как он в молодости. Дед не вникал в мои проблемы, ему просто хотелось поговорить, а я потом с ненавистью смотрел в зеркало и проклинал всю современную медицину, которая оказалась бессильна против «проклятия титана Кроноса».

После того, как переоделся сам, я поспешил в комнату к моей возлюбленной, чтобы помочь ей зашнуровать корсет. Несмотря на то, что с этим могла справиться и горничная, Доменика предпочла, чтобы столь интимную работу выполнял её будущий муж. Я был невероятно рад такому доверию с её стороны и никогда не отказывал в этой услуге. Зная о моей особенности, она могла быть уверенной в том, что меня не «сорвёт», но, если честно, мне страсть как хотелось раздеть её и довести поцелуями до высшей точки. Но пока я не мог этого позволить, поскольку поклялся не домогаться её до свадьбы.

Пока я зашнуровывал Доменике корсет, я между делом поделился с ней своими мыслями по поводу происходящего в поместье. Во-первых, я всё-таки высказал свои соображения насчёт чертежей, которые мне не удалось никоим образом понять. Это сильно затрудняло предстоящее перемещение в наше время. Также мне не давали покоя внезапно возникшие отношения Марио Дури и младшей сестры князя. Мне казалось подозрительным то, что почти незнакомые люди оказали друг другу такое доверие. Это представлялось странным и вызывало беспокойство: не иначе, как этот неаполитанский Снейп охмурил княжну каким-нибудь одурманивающим зельем!

— Да, ты прав, Алессандро. Мне тоже не нравятся эти отношения. Но мы не знаем их настоящей причины. Что, если донна Эфросиния и Марио уже давно знакомы?

Так, об этом я и не подумал. Но каким образом? Что могло свести русскую княжну с этим завалящим неаполитанским сопранистом, который почти всю юность провёл в лаборатории маэстро Прести?..

Итак, ранним вечером вся наша честная компания предстала пред светлейшие очи князя Меншикова и её величества императрицы Екатерины. Признаюсь, я чуть не упал в обморок при виде тех личностей, о которых лет в десять читал лишь в учебнике истории. Меня прошибло до костного мозга, и я из последних сил пытался успокоиться, но не мог и просто молча покрывался мурашками.

Государыня восседала на троне в парадном зале и, надо сказать, она показалась мне приятной женщиной, хотя и выглядела немного болезненно. Насколько я знал, на тот момент императрица чувствовала себя неважно и через год покинула наш грешный мир. Рядом с нею, слева от трона, я увидел средних лет мужчину в роскошном костюме, с усами и неприятным выражением лица, которое усугублял беспокойный бегающий взгляд: должно быть, это и был тот самый «господин Маловато-Будет», Александр Данилович Меншиков.

По правую же руку от императрицы на бархатном кресле восседал мальчик лет одиннадцати, с властным и спокойным взглядом. Даже моя хвалёная дедукция не пригодилась, чтобы понять, что это — будущий император, Пётр II, мальчик с тяжёлой судьбой. Мне в какой-то момент стало страшно: я знал то, чего не знали окружающие, и это выводило меня из себя. О, как бы я хотел забыть сейчас основы истории России! Зачем мне на тот момент была нужна информация о правителях восемнадцатого века? Только всё настроение испортилось, когда я смотрел на бедного невинного мальчика, которому суждено вскоре покинуть этот мир.

Князь Фосфорин попросил разрешения для нас спеть трёхголосный мадригал, который мы выучили ещё в Риме. Её величество молча воззрились на светлейшего, и я без особого труда понял, кто на самом деле правил балом. Александр Данилович дал добро, и мы исполнили произведение для трёх высоких голосов а-капелла. Признаюсь, это было ни с чем не сравнимое ощущение, когда мы — два холодных, пронзительных мужских сопрано и женское контральто тёплого тембра — соединились в одну песнь, разлившуюся по великолепному дворцовому залу. Я чувствовал, словно растворяюсь в музыке, и петь хотелось вечно.

После того, как мы спели, императрица вновь взглянула на Меншикова, словно пытаясь спросить: «Каково?», — но тут же получила в ответ кривую гримасу. Неужели столь плохое впечатление произвело наше пение на тогдашнего правителя Санкт-Петербурга и, неявно, всей страны?!

Это был полный провал. Светлейший не понял и не оценил пения почти римских почти виртуозов и с хищной улыбкой проводил нас всех в коридор. О дальнейшем я бы и вовсе не хотел говорить, но ради справедливости скажу. Пётр Иванович с кислой миной отправил нас троих в свою резиденцию на карете, приказав кучеру после этого вернуться обратно, а сам остался во дворце, видимо пытаясь как-то повлиять на старого друга.

Увы. Пётр Иванович приехал глубокой ночью, совсем подавленный и… с разбитой губой. Жуть какая-то! Но я не имел права вмешиваться в эти придворные разборки. Единственное, что я мог сделать на тот момент — хоть как-то утешить и успокоить своего предка.

— Мягко отделался. Либретто порвали и в поместье сослали. Слава Богу, не в Сибирь… — вздохнул Пётр Иванович.

Я смутно представлял, что чувствовал тогда Пётр Иванович, но не мог на все сто процентов оценить степень его несчастья. Грандиозный стартап провалился на этапе своего становления, и это было очевидно. Несмотря на то, что я сам никогда не начинал своих проектов, предпочитая работать «на дядю», я всё же понимал, насколько это ужасно и болезненно вот так попрощаться с мечтой. А ведь это было не единственным, что портило жизнь моему предку. Неудачи в личной жизни он компенсировал бурной деятельностью в области меценатства и продвижения европейского искусства в России, но… и эта деятельность была пресечена грубой рукой господствовавшей власти.

— Пётр Иванович, не беспокойтесь. Оперное искусство пока ещё недоступно нашей публике. Поймите, они все ничего не соображают в этом плане. Ещё не время.

— Что значит — ещё не время? — возмутился князь Фосфорин, налив себе рюмку водки и с горя осушив её залпом.

— Осмелюсь доложить. Первый театр в России построят при Анне Иоанновне. Можете меня убить, но я это знаю. Это произойдёт во второй половине века.

— Я бы убил тебя за столь дерзкие слова, но… продолжай, — с тревогой в голосе приказал Пётр Иванович.

— Нет. Не буду. Ибо это испортит вам настроение и все дальнейшие планы. Но одно я могу сказать: для итальянской оперы время ещё не пришло.

— Я знал. Пётр Алексеевич не любил театр, считая его пустою бессмысленною забавой. Тщетно я все годы служения ему пытался убедить его в обратном. Что ж, не судьба…

— Не переживайте, Пётр Иванович, мы поставим оперу в поместье и утрём нос всяким там Меншиковым! — меня уже было не остановить. — А его самого в ближайшем будущем ожидает «приятный» сюрприз.

— Потише ты! Да, поставим, и будь, что будет, — вздохнул Пётр Иванович, раздевшись и набросив свой старый халат прямо на голое тело — жилистое, напряжённое и стосковавшееся по женской ласке и объятиям.

В этот момент мне стало по-настоящему жаль предка. Только сейчас до меня дошло, какие невыносимые муки этот человек испытывал при общении с лицами женского пола. Только сейчас дошло, что он всячески подавлял и гасил любые проявления в этой области, но… почему он не хотел близости с супругой?

Да, Софья Васильевна с некоторых пор была абсолютно бесплодной, так же, как и мы со Стефано и Марио. Но, судя по некоторым моментам, которые бросились нам в глаза ещё в поместье, она вовсе не являлась фригидной женщиной и тоже хотела отношений со своим мужем. Но кто запретил им? Святейший Синод? Ирина Фёдоровна? Кто? И, главное, зачем? Неужели более хорошо и правильно «освобождать свои системные ресурсы» в вазу и претендовать на чужую жену, вместо того, чтобы дарить радость своей благоверной?..

Вот с этим вопросом я, хотя и не желая достать и обидеть, пришёл к Петру Ивановичу в гостиную. Он, вопреки своему обычному режиму, до сих пор не ложился спать и курил трубку, пребывая в каком-то отрешённом состоянии. Посторонних в помещении не наблюдалось, слуги не в счёт. Самое время задать интересующий меня, сугубо личный вопрос.

— Чего тебе? — раздражённо поинтересовался Пётр Иванович, вынув трубку изо рта.

— Не спится что-то, — развёл руками я. — Знаете, так хочется обнять и поцеловать Доменику… — пожаловался я, присаживаясь на диван напротив.

— Заткнись, — бросил мне князь, насыпая табак из табакерки в трубку.

— Но ведь… вы же сами… хотите её, — я очень осторожно, но всё же попытался вывести его на «чистую воду».

— Тебя не касается, — грубо оборвал меня Пётр Иванович.

— Я знаю. Но я понимаю вас. Понимаю ваше желание. Доменика тоже… желает меня, и я разобьюсь в лепёшку, но сделаю её счастливой! — воодушевлённо воскликнул я.

— Не тебе рассуждать о том, в чём не смыслишь. А теперь — живо умываться и спать! Выезжаем рано утром. Задержишься — пеняй на себя, я тебя из крепости доставать не буду.

— Почему из крепости? — не понял я, видимо, табачный дым действовал отупляюще не только на князя, но и на меня.

— У нас ровно двенадцать часов, чтобы собрать вещи и убраться отсюда, — тяжело вздохнул Пётр Иванович.

«Двенадцать часов, а дальше что? Светлейший взмахнёт своей золотой тростью и превратит нашу карету в тыкву, коней и кучера — в крыс, а нас всех — в бомжей с набережной?!» — подумал я, но вслух ничего не сказал, дабы не гневить и так раздосадованного предка.

В итоге ответа на интересующий меня вопрос я так и не получил и с тяжёлым сердцем отправился в свою спальню, думая о том, как помягче донести плохую новость моим дорогим друзьям. И если Доменике хватит мужества и смирения, чтобы принять горькую правду, то для Стефано такой облом станет самым настоящим ударом. Ведь сопранист-математик приехал в Россию не только ради устроения своей личной жизни, он мечтал блистать на столичной оперной сцене, поступить в Академию Наук, познакомиться с братьями Бернулли… А в итоге что? Будет прозябать до конца жизни в захолустном поместье, в компании сумасшедших княжеских родственников. Бедняга, ну почему тебе вечно не везёт?..

Комментарий к Глава 66. Эпик-фэйл на Зимней канавке Снейп – профессор зельеварения из серии книг Дж. Роулинг.

Внимание! По совету одного историка я решил именовать Доменику Марию Кассини, дочь Алессандро Кассини, в Российской Империи – Марией Александровной, исходя из законов определенной логики.

Бонус. Скандал в Зимнем дворце.

Справедливости ради, я всё-таки расскажу о том, что произошло между моим дальним предком, князем Фосфориным, и светлейшим князем Меншиковым тем холодным и ветреным октябрьским вечером на Зимней канавке. Сам Пётр Иванович поведал мне об этом лишь спустя месяц, во время очередной пьяной пирушки в предбаннике, устроенной в честь заговенья на Рождественский пост. Вот, как я понял произошедшее.

Наше «звёздное трио» укатило в столичную фосфоринскую резиденцию на карете Петра Ивановича, в то время как сам он, игнорируя недовольство старого друга, соизволил остаться во дворце. Светлейший, надо сказать, выглядел прескверно, точно так же он себя, скорее всего, и чувствовал, хотя старался держать лицо. Как потом кратко отметил Пётр Иванович: «Данилыч совсем плох. Не припомню его таким».

С тоской и болью вспоминал князь Фосфорин их последнюю встречу год назад, через некоторое время после кончины дорогого и любимого Петра Алексеича. Тогда они вдвоём закрылись в кабинете и дали волю горьким и скупым эмоциям. Фосфорин сидел за столом с почерневшим каменным лицом, а Меншиков, как дитя малое, рыдал в голос, с проклятиями в адрес покинувшего их обоих императора:

— Петька! Сие есть конец! Зачем жить дальше! — воскликнул Александр и ударил себя в грудь кулаком: — Вот здесь — ничего нет! Нет сердца, вырвал с корнем и в могилу унёс!..

Это была не просто преданность, но настоящая братская любовь. Петру не повезло с братом, не повезло с родственниками; Александру же — со всем его окружением в ранней юности, два одиночества нашли друг друга и стали братьями по духу.

Фосфорин хоть и сопереживал Меншикову всей душой, но, видимо в силу каких-то национальных или семейных особенностей, не смог оказать подобающую моральную поддержку. Может быть, в этом и была его вина в последующих событиях.

С тоской, грустью и благодарностью князь вспоминал фрагменты из юности, пытался напомнить о них Данилычу:

— Помнишь, как вы с Алексеичем меня маленького в сугроб зимой бросали? Как мы над стариком Шереметевым подшутили, подкинув ему записку шутливую? А как яблоки в боярских садах воровали?.. Помнишь, Сашка? Помнишь, как целовался ты с девкой златовласой, а я от вас прохожих отгонял песнями унылыми византийскими? Помнишь… Помнишь…

Князья вошли в роскошный кабинет с золотыми барельефами, при виде которых у Петра Ивановича сердце упало: «Так вот куда казна утекает! А народ бедствует!» К слову, у самого-то в поместье совершенно обратная ситуация: крестьяне процветают, а княжеские отпрыски в обносках ходят и постные щи весь октябрь хлебают. И никакие доводы сыновей вроде: «Батюшка, у тебя же счёт в Венецианском банке! Ну хоть на новый камзол-то подай!» — не помогали. Но теперь было не до этого. На дворец наворовал светлейший, так и на театр, авось, копейка найдётся…

— Что хотел поведать, Алкид Зевсович? — с присущим ему сарказмом спросил Меншиков у Фосфорина, которому часто давал прозвища, так или иначе намекающие на его греческое происхождение.

— Дело у меня к тебе, весьма важное, — воодушевлённо начал Пётр Иванович. — Но для начала хочу знать твоего мнения. По нраву ли тебе мои певцы заморские?

— Первый из них разве что ростом удался, а кукарекает, как каплун, которого ощипывают. А вот та девка рыжая… Неплоха, — с ухмылкой ответил Меншиков.

— Не девка, ангел, маэстро музыки, таких на всём белом свете не сыщешь! На клавесинах и струнных играет так, что волосы дыбом!

— Говоришь, талантлива шибко, — задумчиво отметил светлейший, закуривая трубку.

— Жизнью своей клянусь, сие есть правда! — вновь в порыве эмоций, с каким-то болезненным воодушевлением, воскликнул Фосфорин. — Построим в Питербурхе первый в Россиюшке театр оперы, Машенька певцов и музыкантов обучит, на представления съезжаться будут со всей Европы!

Его странный огонёк в глазах был замечен и принят к сведению: Александр Данилович Меншиков, хоть и не был телепатом, но отличался до такой степени развитой интуицией, что без труда мог предвидеть возможные исходы событий.

— Так вот, будет тебе театр в Питербурхе. Ежели Машеньку свою ко мне в покои доставишь, для услаждения… ушей моих.

Фосфорин от неожиданного заявления чуть язык не проглотил. А потом, осознав, что к чему, пришёл в такое бешенство, что и сказать нельзя.

— Да как ты… Машеньку?! Доменику Марию, богиню римскую — к себе в покои? Ты пьян, Данилыч?!

— К чему волнение сие? Али сам на нея виды имеешь? — с усмешкой кольнул в больное место лучший друг.

— Что за безумные выводы! Да будет тебе известно, Мария Александровна Кассини — моя невестка, будущая супруга сына моего Александра Петровича, певца оперного и инженера-математика талантливого.

— Вот так позабавил, — вновь усмехнулся Меншиков. — Александр Петрович вид имеет зело болезный да жёлтый, глядишь, помрёт скоро. А коль не помрёт, так потомства точно не оставит.

От этих слов у Фосфорина глаза на лоб полезли. Друг, соратник, собутыльник, крёстный отец старших сыновей и внука, и вот такие вот тебе заявления! Да что с ним, в самом деле?

— С чего ты взял, что мой Сашка без наследников меня оставит? — злобно усмехнулся Фосфорин.

— Может, я вор и негодяй, но не дурак. Али не догадался я, что сын твой младший — скопец? Коих в Риме для ублажения таких, как ты, мужеложцев, превеликое множество!

На мужеложца князь не просто обиделся. Он буквально озверел. Как так можно! Это же клевета! С чего вдруг?..

— Откуда у тебя подобные, ложные сведения? — напряжённо вопросил Фосфорин.

На что светлейший просто достал из ящика письменного стола письмо и зачитал его вслух. Надо сказать, что, хоть писал светлейший неграмотно, с ошибками, с запятыми между подлежащим и сказуемым, но вот читать умел превосходно. Письмо было, по-видимому, на итальянском и переведено на русский каким-то грамотеем а-ля «переводчик Гугл». Первую часть письма Фосфорин пропустил мимо ушей, но вот вторая задела за живое и заставила возмутиться несправедливостью.

…таковым же оказался и сподвижник Ваш, князь Пётр Иванович Фосфорин, меценат и покровитель неких певцов римских, а именно, Доменико Кассини и Стефано Альджебри, а по совместительству и полюбовников его. Последнего он из Капеллы Сикстинской выкупил, и неведомо, что творил с ним. Но первый, известнейший содомит Рима, сладкоголосый маэстро, известно, что был с князем и уд его лобызал сладострастно… В то время, как несчастный сын князя, тугодумный кастрат Алессандро, сидел в клавесинном зале и не мог решить задачу о наискорейшем спуске…

От каждого услышанного слова Петру Ивановичу становилось не по себе, и в конце повествования он просто вскочил с кресла и заметался по комнате. Всё неправда. Всё клевета, всё ложь. Особенно то, что касается якобы математической неодарённости его Сашки, хотя я и опроверг подобные высказывания.

Меркати. Без сомнения, это он пустил грязные, неправдоподобные слухи. Месть, ревность, серость душевная… Да какая теперь уже разница, когда дело поганое сделано? Теперь понятно, почему этого тщедушного неаполитанца Меншиков ему, родимому, прислал. При мысли этой Фосфорину стало плохо, и он схватился рукой за сердце.

— Сие… бред, Данилыч. Кому ты веришь?

— Тебе ли верить? У тебя доказательств нет. А тем не менее, всё сходится. С женою не живёшь, девок моих чухонских — отвергаешь, сам знаю, в Риме и Флоренции часто бываешь. Там же и певцов своих оскоплённых нашёл, известно, для каких нужд…

— Я театр хочу в России построить! И плевал я на всё остальное! — наконец взревел Фосфорин, приблизившись к Меншикову и, схватив его за воротник, начал душить.

— Эй, стража! Схватить его и выбросить на улицу! — крикнул светлейший, и тотчас в зал вломились охранники.

Фосфорин, вне себя от ярости, заехал светлейшему по носу кулаком, на что в ответ получил не менее грубо и жестоко по лицу, быть точнее, по нижней губе, которая в мгновение треснула, и на ней выступили капли крови. Но князьям было не до этого. Словно дикие звери проснулись в душах этих представителей петербургской аристократической элиты, словно псы бешеные с цепей они сорвались и хотели только одного — уничтожить друг друга.

Вскоре в покои вломились стражники и по приказу Меншикова схватили и увели прочь его старого друга, князя Фосфорина, который неистово сопротивлялся.

— Даю тебе ровно двенадцать часов, чтобы убраться из Петербурга в поместье! Коли не исполнишь, голова твоя вначале полетит, затем — твоего отпрыска оскоплённого! А девку твою рыжую себе заберу!..

Глава 67. Возвращение в поместье

Проснулся я, неожиданно для себя, довольно рано, часа в четыре утра. Видимо, сработал встроенный будильник, или же на нервной почве возникла бессонница. Как бы то ни было, я, как ответственный исполнитель, по-быстрому привёл себя в порядок и поспешно отправился будить друзей. Обратный отсчёт времени, злополучный counter—, был запущен вчера в девять вечера, а это означало, что у нас оставалось примерно пять часов, чтобы покинуть пределы столицы. За что? Почему нам так не повезло?

Ты будешь первой свечой, которая зажжёт сверкающее пламя оперного искусства в стране российской…, — вспомнил я эти вдохновенные слова Петра Ивановича, и мне стало невыносимо горько и больно.

Зажгли. Так зажгли, что сами прогорели. Выступили, нечего сказать. Несмотря на то, что я до конца не понимал причины, и мой мозг пытался найти произошедшему логическое обоснование, получалось это плохо, а прямо спросить я не мог. Просто не имел права. Не хотел ввязываться в дворцовые интриги — явление, больше напоминавшее естественный отбор. И изменить тут ничего нельзя, разве что устроить революцию и… сделать тем самым ещё хуже. Нет, я не буду ни о чём спрашивать, всё равно через пару лет всё встанет на свои места, но, увы, князь Фосфорин со своей бурной деятельностью и прекрасные итальянские «виртуозы» — химик Марио и математик Стефано — безнадёжно канут в Лету, не оставив после себя никакой памяти. Разве что только в сознании потомков и последователей. Может быть, именно по этой причине судьба распорядилась закинуть меня в прошлое?..

Подавленный своими неутешительными мыслями, я брёл по коридору, намереваясь вначале навестить Доменику. Заглянув в комнату, я с удивлением обнаружил, что моя «поющая лиса» не только не спит, но и, похоже, не ложилась. Она была при полном параде: во вчерашнем тёмно-синем платье, напудренная, с аккуратно уложенной высокой причёской. Доменика стояла у окна и глядела вдаль, на покосившиеся деревянные домики и покрытые болотной жижей участки земли, на которых виднелись редкие кочки. Северо-Восток Центрального района, как бы ни так. Ночное небо казалось бурым, окрестности, залитые лунным светом, заволок туман. Для окончательного создания жуткой атмосферы не хватало только зловещего воя собаки Баскервилей.

— Всё в порядке, любимая? Почему не спала всю ночь? — обеспокоенно спросил я, входя в комнату.

— Не уснуть было. Знаешь, Алессандро, у меня… предчувствие плохое, — осторожно сообщила Доменика. — Но, может быть, сказывается моя природная впечатлительность.

— Увы, интуиция тебя не обманывает, — вздохнул я и на несколько секунд замолчал, пытаясь сформулировать следующее предложение. — Нас… это… в общем, под домашний арест определили. Надо успеть до девяти часов выехать из города, иначе всем нам капут*.

— Ясно, — после непродолжительной паузы наконец промолвила Доменика. — Это не удивительно. Мне не понравился взгляд светлейшего князя Алессандро. Хищный взгляд голодного волка... Впрочем, что теперь об этом говорить. Как себя чувствует дон Пьетро? Он в порядке?

— Он очень расстроен и подавлен. Ты даже не представляешь, каково человеку, у которого отобрали мечту и цель в жизни. Ведь он так хотел внедрить итальянскую музыку в России, построить первый театр, пригласить «виртуозов». Но ему не суждено воплотить свои планы в реальность. А ещё учитывая такую драму в личной жизни.

— Так он именно поэтому… — не договорила Доменика, но я понял, что она имела в виду. — Что ж, я полагаю, что сразу после свадьбы можно приступить к репетициям «Спящей красавицы». Она полностью дописана, если правки будут, то весьма незначительные.

— Доменика, — с этими словами я подошёл к возлюбленной и обнял за талию. — Ты просто самая настоящая добрая фея, которая возрождает надежду в отчаявшихся душах.

— Да, разрешите представиться, фея Флора, — улыбнулась сквозь печаль Доменика, нежно обнимая меня за плечи, и я понял, что она вот так просто не даст нам с Петром Ивановичем упасть духом и с горя спиться в поместье.

— Есть одна проблема. Стефано. Он может не вынести подобного удара, — с тревогой в голосе сообщил я. — Что мне сказать ему?

— Скажи то, что действительно считаешь нужным. Ты уже большой мальчик и решения должен принимать сам. А сейчас мне надо собрать вещи и подготовиться к отъезду.

Скрепя сердце, я поплёлся будить Стефано. Тот, в отличие от Доменики, сладко спал поперёк кровати, сжимая в объятиях подушку, улыбаясь и шепча какой-то бред. Ещё одна жертва неразделённых чувств. Но как бы то ни было, я всё же осторожно тряхнул его за плечи и сказал, чтобы поскорее просыпался и начинал собираться в дорогу.

— Почему уезжаем? Почему так рано? — по-итальянски затараторил Стефано, протирая глаза и размазывая тем самым краску с ресниц. — Мы же ещё толком не посмотрели город. А ещё у нас был запланирован визит в Академию и монастырь Сан-Алессандро. Что за спешка?

— Я тебе потом всё расскажу. Видишь ли, Пётр Иванович сильно беспокоится насчёт нашей с Доменикой свадьбы, приготовление займёт много времени, и мы боимся не успеть до начала Рождественского поста. Поэтому надо торопиться, — мои слова звучали суетливо и неубедительно, потому что я планировал сказать одно, а в итоге сымпровизировал совсем другое. — А в Академию и монастырь ты потом съездишь…

«Когда один товарищ отправится в Сибирь», — со злорадством додумал я, до сих пор возмущаясь произволом правительства.

— Понял, нехорошему мальчику Алессандро не терпится под венец с возлюбленной, — усмехнулся Стефано и, картинно зевая и вздыхая, сполз с кровати. Артист.

«Скорее, это нехорошему дедушке не терпится в постель к возлюбленной Алессандро», — с горькой усмешкой подумал я.

— Думай что хочешь. Но в любом случае поторопись. И лицо вымой. Выезжаем ровно через час. Иначе мы уедем, а тебя здесь оставим, — проворчал я.

Незаметно для себя я обнаружил, что в моей речи стали появляться интонации Петра Ивановича. Так, глядишь, скоро и «высоким штилем» заговорю и не отучиться будет. Действительно, если этот человек оказывал такое сильное влияние на окружающих, то он вполне мог представлять опасность для тех, кто на то время был «за пультом». А неугодных деятелей Просвещения, как известно, всегда убирали, в более или менее жёсткой форме.

Часам к шести утра мы собрались в обеденной зале, чтобы напоследок выпить кофе с оладьями в великолепных по тем меркам дворцовых интерьерах столичной резиденции. История умалчивает о дальнейшей судьбе этого дома, единственным фактом было то, что он бесследно исчез с лица земли, вместе со многими другими постройками той эпохи. Впоследствии Фосфорины выстроят себе новый дворец, уже в другом районе города и в стиле классицизма, но и он будет варварски уничтожен в начале Советского времени*.

Пётр Иванович после перенесённого стресса и бессонной ночи выглядел бледным — это было понятно даже несмотря на слой пудры, осунулся и как будто постарел лет на пять: новые линии морщин на лбу и седые пряди, которые, казалось, скоро совсем поглотят фосфоринскую особенность. Но, надо отдать ему должное, он старался не показывать своего внутреннего состояния и делал вид, что всё в порядке. Судя по спокойным выражениям лиц Доменики и Стефано, князь без слов понял, что правду я им не сказал. По крайней мере, последнему, что ещё более успокоило его.

Уезжая из Питера восемнадцатого века, я с тоской смотрел на окрестности из окна, пытаясь сохранить в памяти первоначальный вид родного города и в последний раз насладиться девственной красотой не застроенных районов. Заброшенный и заболоченный Невский проспект, неприглядный, тянувшийся вдоль канала Лиговский проспект*, заросший лесом и болотистый будущий Московский район, ваши образы того времени навсегда запечатлеются в моей душе.

В дороге Пётр Иванович старался держаться непринуждённо и сыпал какими-то историями, анекдотами (далеко не всегда пристойного содержания) и якобы увлечённо обсуждал с Доменикой предстоящую постановку «Спящей красавицы» в своём домашнем театре, в красках описывая, какой у них потрясающий французский, а быть точнее — финно-угорский, исходя из происхождения артистов, балет. Стефано с восторгом слушал весь этот разговор ни о чём и грезил, как он в ближайшем будущем исполнит вторую за свою жизнь ведущую мужскую роль. И только мы с Доменикой понимали, что это болезненное воодушевление князя является всего лишь защитной реакцией, связанной с его нежеланием признавать поражение, и своеобразным способом утешения.

Приехав в поместье, князь вновь собрал всю семью в трапезной зале и как ни в чём не бывало объявил, что в Питер в ближайшее время никто не поедет. За ослушание следовало суровое наказание. Данила и Гаврила, как истинные любители развлечений, были явно не в восторге от такой новости и скорчили кислые мины, но Пётр Иванович сказал им следующее:

— Ничего. В конце октября у Сашки на свадьбе попляшете. Пиршество устроим с фейерверками, всех соседей-помещиков пригласим, — судя по повышению тона, князя начало заносить. — Представление им покажем музыкальное, каких ещё не видывали в стране нашей.

Молодые князья саркастически усмехнулись, а Данила осторожно напомнил, что у них на свадьбах и вовсе никаких фейерверков и представлений не было, на что его просто грубо заткнули. Надо сказать, я был уверен в том, что наша с Доменикой свадьба была просто поводом для воплощения давнишней мечты Петра Ивановича, которую ему не дали реализовать в столице. Но ничего. Мы такое торжество устроим, что даже Версаль лопнет от зависти!

Следующие две недели были на редкость спокойными. Пётр Иванович немного оттаял и продолжил заниматься моим физическим воспитанием, только на шпагах я уже дрался теперь со своим тёзкой и предком, Александром Даниловичем Фосфориным. На данный момент это был единственный человек в поместье, с которым я мог драться на равных: пока что мы находились с ним в равных весовых категориях и обладали почти одинаковым набором навыков. Сашка совсем немного превосходил меня в силе, а я за всё время наших занятий с Петром Ивановичем разработал свою тактику наступления, что позволяло нам иметь равный счёт. Юный князь уже не относился ко мне с подозрением и в конце концов привык к моей странной речи, которую я списывал на то, что якобы обучался не у носителя языка.

Продолжались и наши совместные занятия музыкой и математикой, к которым вскоре добавились репетиции к «Спящей красавице». Оперу планировалось поставить зимой, на Святках — между Рождеством и Крещением или, если не успеем уложиться в срок, на Масленичной неделе. Костюмы заказали у местных портных, а декорациями и сценической механикой было решено заняться самим.

Пока что мы репетировали только свои нотные партии, без оркестра, под клавесин или спинеттино. До сценических движений и хореографических номеров было далеко, и я имел возможность наслаждаться чистой музыкой. Хотя, меня немного напрягало и злило то, что я был вынужден согласиться на женскую роль Малефисенты, уступив главную мужскую роль Стефано. Но ведь в балете Чайковского в двадцатом веке злую фею, как правило, исполняли мужчины. Чем я хуже их? Тем более, что и нашему коллеге и брату по несчастью, Марио Дури, досталась роль феи Серены, для которой он отлично подходил по своей комплекции.

Партия Фауны первоначально предназначалась Паолине, но из-за её дальнейших планов мы освободили её от этой роли, дабы не мешать готовиться к предстоящему постригу, и отдали роль Даше Фосфориной, в связи с чем пришлось сильно упростить и сократить арии Фауны. Ефросинья сдержала слово и отвезла свою итальянскую племянницу в монастырь, где её с радостью встретила тётя-настоятельница и предложила остаться на какое-то время поработать там, чтобы освоиться и привыкнуть.

Стефано же и Степанида прекрасно смотрелись и сливались в дуэте Дезире и Авроры, написанном для мужского и девичьего сопрано, так восхитительно дополняющих друг друга, как серебро и горный хрусталь. И чем дальше я следил за этим дуэтом, тем больше осознавал, что между ними происходит что-то волшебное, не поддающееся объяснению. Римский «виртуоз» и крепостная певица словно растворялись в своём дуэте, забывая обо всём, а после репетиции долго не отпускали друг друга.

По вечерам мы со Стефано уединялись в моей комнате, чтобы изучать и расшифровывать рукописи. Вдвоём работа пошла быстрее, но по-прежнему казалась слишком сложной. А ещё ведь где-то нужно взять материалы для создания механической машины. Надо сказать, трудности при построении так называемой машины времени, вкупе с приближающейся и неотвратимой датой свадьбы, вызывали у меня не просто тревогу, но панику.

Что, если мы не успеем создать и запустить этот горе-компьютер в течение десяти месяцев? Тянуть дальше невозможно, князь ждать не будет: он сам это сказал. Тогда у нас два варианта: бросить эту затею и остаться самим в прошлом, но этот вариант я отмёл сразу. Либо… оставить нашего будущего малыша наполовину сиротой, предательски бросив на попечение настоящего отца и мачехи. Конечно, Софья Васильевна — прекрасная добрая женщина, она с нежностью и заботой воспитает дитя своего возлюбленного, от кого бы то ни было. Но вот только в этом случае получится, что у старших Фосфориных будет незначительное прибавление в и так большой семье, а у нас — опять никого. И ради чего тогда все наши усилия? Уговорить любимую переспать с посторонним для неё человеком ради того, чтобы оставить ребёнка другим людям? Нет, это будет ещё большим преступлением по отношению к ней.

Этот эпохальный проект вместе со свалившейся на нас неожиданной ссылкой и предстоящей свадьбой давили мне на душу бетонной плитой, хотелось всё бросить и напиться где-нибудь в предбаннике, но я из последних сил держался. Стресс накапливался постепенно, состояние безысходности усиливалось, но я всячески старался не думать о столь неутешительных вещах. Рассчитывать приходилось только на себя. Помочь нам никто не мог. Даже Марио, поскольку, по его же словам, ничего не соображал в механике. К тому же, всё это время, после нашего приезда, вёл себя как-то странно, периодически исчезая из поля зрения, так, что никто не мог его найти.

К нашему приезду этот неаполитанский беженец уже не выглядел столь нервным и болезненным, на щеках появился румянец. После того, как он всем признался в своей истинной сущности и происхождении, его стали приглашать за стол вместе со всеми, как иностранного гостя. Поначалу он очень стеснялся, во время трапезы ничего не ел и молчал в тряпочку, но вскоре немного освоился благодаря поддержке княжны Ефросиньи, которая первая начинала с ним разговор и заботливо ухаживала за столом, а тот лишь смущённо улыбался, как девица на выданье. Последней каплей в этот океан бреда и безумия стала одна сцена в беседке поздним вечером. Ефросинья, в шубе, край которой она набросила на плечи Марио, кормила его с серебряной ложечки малиновым вареньем, а у самого Марио вид был как у довольного кота, которого чешут за ухом, разве что не урчал от удовольствия.

Как-то раз, поздно вечером, когда «прогремел отбой», и все уже разошлись по спальням, Пётр Иванович вдруг ни с того ни с сего вызвал нас с Доменикой к себе в кабинет, чтобы… посоветоваться насчёт организационных вопросов свадебного мероприятия. Судя по несколько приподнятому настроению и явному запаху перегара, царящему в комнате, князь был немного навеселе и, наверное, именно поэтому в столь позднее время вознамерился обсудить столь важные вещи. Что ж, раз есть задача, надо решать, неважно, в каком состоянии начальство. Но если я ничего путного по этому поводу сказать не мог, разве что составить алгоритм выхода артистов на сцену, то Доменика на редкость быстро разработала культурно-развлекательную программу и даже прописала балетные и оперные номера, обсуждая со мной и Петром Ивановичем детали праздничного концерта. Оказалось, её и других ребят этому учили в Консерватории, стремясь сделать универсальными специалистами в театральной области.

Так, в качестве приветствия для гостей, она предложила устроить выход четырёх стихий: огня в образе золотого грифона, земли в виде бронзовой ящерицы, а также орла, олицетворяющего воздух, и серебряного тритона, как аллегорию воды — набор костюмов и масок в гримёрке домашнего театра был довольно скудным, и пришлось удовольствоваться тем, что есть. Да уж, почти символы факультетов Хогвартса! Хорошо ещё, что она пока не читала эту книгу, иначе не миновать бы нам оперы о юном волшебнике. (На самом деле, если быть честным, то я в глубине души нет-нет, а мечтал о том, чтобы когда-нибудь исполнить на оперной сцене партию Гарри Поттера, воспаряющего над сценой на метле).

По решению Петра Ивановича орла и грифона должны будут исполнять его «старшие лодыри-сыновья, которым всё равно заняться нечем», а ящерицу и тритона — Саша и Ваня, которые неплохо были обучены танцу и сценическому движению. Ясное дело, нашим Бивису и Баттхэду такая идея не придётся по вкусу, но у них, впрочем, как и у всех нас, не было выбора.

Далее, по замыслу князя, в позолоченной ладье на сцену выплывают виновники торжества в образе Амура и Психеи — символов любви и вдохновения. После чего появляются девушки из балета в образе вакханок и осыпают влюблённых лепестками цветов. Правда, цветы на тот момент были только сушёные, которые я с детства искренне ненавидел, но это не имело значения. Я решил проявить инициативу и предложил Доменике исполнить в этом номере любовный дуэт, но она отказалась, объясняя тем, что в конце октября будет очень холодно, и мы просто-напросто потеряем голоса, если будем петь на улице. Я был вынужден согласиться.

Завершали торжественное приветствие выход Петра Ивановича с флагами в руках, символизирующий единение России и Европы, и грандиозный фейерверк на заднем плане. На этом первая часть мероприятия заканчивалась, после чего следовали танцы в большой бальной зале и свадебный банкет в примыкающей к ней банкетной зале.

В самый разгар обсуждения танцевальной программы и имеющихся на данный момент музыкантов, которых в любом случае придётся приглашать из столицы, в кабинет, предварительно постучавшись, влетела, шурша юбками, Ефросинья Ивановна, а вслед за ней — как всегда перепуганный Марио Дури, шептавший: «Росинелла, может, не надо?» Ефросинья прямо в нашем присутствии бросилась перед старшим братом на колени и, сжав руки в замочек, умоляюще воззрилась на него:

— Свет мой, брат Петрушенька, не вели погибнуть, вели слово молвить. Уповая на твоё милосердие, прошу, благослови нас с Марьюшком. Обещаем любить друг друга в горе и радости.

Что?! Меня тут просто током прошибло, а ещё говорили, что в восемнадцатом веке было плохо с электричеством! Княжна просит у своего брата… руки неаполитанского сопраниста? Кажется, мир, в отдельно взятом поместье, сошёл с ума.

Взглянув сначала на вжавшегося в стенку Марио, а затем переведя взгляд на Петра Ивановича, который пребывал в явном недоумении, я подумал, что сейчас последний точно прикончит первого. Но ничего такого не случилось. Вместо этого вдруг ни с того ни с сего раздался грубый смех князя, который не прекращался несколько секунд.

— Ха-ха-ха-ха! Добро тебе, Ефросиньюшка. Забирай свою «утеху любовную»! В один день обе свадьбы сыграем.

Надо сказать, я тоже с некоторым злорадством разделил мнение Петра Ивановича, про себя отметив, что меншиковский подарок всё-таки нашёл своё применение. Осталось только выяснить, что сподвигло княжну и сопраниста на столь скоропалительное заявление. Вроде бы, здесь не имел место экстренный брак в связи с беременностью будущей супруги, поскольку я сам видел шов у Марио и слышал от очаровательных сплетниц о том, что Ефросинья якобы мужчин на дух не переносит. Но тогда что? И почему? Все эти вопросы не давали мне покоя наряду с теми, что касались чертежей. Поэтому в один прекрасный момент я решил всё-таки припереть к стенке этого неаполитанского афериста. После репетиции оперы я остановил его за локоть в коридоре.

— Марио. Подойди на пару минут в мои покои. Разговор есть, — холодным тоном, строя из себя заносчивого аристократа, обратился я к Дури.

— Но ведь… я уже говорил вам, ваша светлость, что я не разбираюсь в чертежах. Я — химик, — воззрился на меня снизу вверх Марио, который был одного со мной роста.

— Вот именно потому, что ты химик, — объяснил я.

Тем временем мы пришли в мою комнату, и я закрыл дверь на ключ, пригласив Марио присесть в кресло, а сам занял табуретку у письменного стола. Я бросил ледяной взгляд на оппонента, пытаясь выглядеть как можно более солидно и аристократично, но не особо получалось.

— Итак, что за приворотное зелье ты изобрёл, что моя тётя донна Эфросиния так поспешно решила выйти за тебя замуж? Смотри, если дело вскроется, а оно обязательно вскроется когда-нибудь, у тебя будут большие проблемы.

При этих моих словах Марио побледнел, а в следующую минуту в слезах упал предо мной на колени. Интересно, это что — гормональный сбой или дешёвый театр одного артиста?

— Ваша светлость, не губите! Это… не то, что вы думаете, я вовсе не колдун!

«В милиции разберутся, кто из нас колдун», — вдруг вспомнилась мне перефразировка цитаты из известного фильма. Но я старался быть серьёзным и решил немного припугнуть афериста:

— Это мы ещё проверим. Продолжай.

— Я клянусь вам! Все годы, проведённые в лаборатории маэстро Прести, дабы заработать себе на кусок хлеба, я изготавливал и продавал на набережной краски, помаду и духи. Последние, не хочу показаться нескромным, считались лучшими не только в Неаполе, но и за его пределами. Деньги на сырьё я собирал по улицам в шапку, ибо у меня не было выбора. Так вышло, что однажды мои пузырьки купил какой-то торговец из Венеции, корабль которого отправлялся в Северную Европу. А спустя несколько месяцев хозяин лавки вручает мне благодарственное письмо от некоей синьорины Росинеллы, которой пришлись по вкусу мои духи, и она готова оплатить сырьё для следующей партии. В течение нескольких лет мы переписывались, я также похвастался ей, что являюсь певцом-сопрано и… наплёл ещё много чего. Синьорина изъявляла желание познакомиться со мною лично, когда прибудет во Флоренцию. Понятно, что я не мог об этом мечтать, ибо денег на дорогу у меня не было, но я всячески обещал, что мы обязательно встретимся. Но в этот момент нас с маэстро посадили, и я не смог доделать работу до конца. А теперь здесь, в России, мы наконец-то встретились…

— То есть, княжна Эфросинья — твой непосредственный заказчик. Что ж, логично, — согласился я, смутно припоминая, что аристократы в те времена вполне могли покупать заморские товары за сумасшедшие деньги. — Но мне непонятно другое. Зачем ей понадобилось выходить за тебя? Ты считаешь, что заслужил её руку и сердце?

— Я… не знаю, — чуть не плача, ответил Марио. — Она сказала, что я… похож на святого Себастьяна, который является для неё идеалом красоты.

Тут я понял: «Тётя — ку-ку». Эту странную женщину явно привлекал бледный и костлявый мальчишеский торс, покрытый шрамами и ссадинами. Вспомнилась одна фраза из известного новогоднего телеспектакля:

«Мне такой жених нужен, какой вам троим и во сне бы не приснился!»

— Ладно, верю. Но ты сам-то её любишь? — в конце концов спросил я.

— Ик… — неаполитанец от волнения начал икать. — Да, ваша светлость. У неё… Ик! Такие тёплые, сильные руки с голубыми сеточками и горячие губы…

«Видимо даже целовались», — мысленно заключил я. Но вслух я ничего не сказал. В конце концов, это не моё дело. Главное, чтобы этот «святоша» всех нас не перетравил и не сжёг поместье. На всякий случай я попросил слуг перетрясти его комнату и барахло, а с него взял клятву не проводить химических опытов без разрешения и присмотра Стефано и Ефросиньи, пригрозив, что в случае неповиновения сдам его в крепость. Но на самом деле бояться оказалось нечего: хоть Марио и проявлял потрясающие способности в области химии, в реальной жизни это был просто наивный дурак, который безо всякого стеснения говорил всё, что думает.

Марио и Ефросинья отказались от торжественного бракосочетания за компанию с нами и попросили Петра Ивановича провести мероприятие в семейном кругу, но в ближайшее время. Князь был не против, хотя перед этим ему пришлось в очередной раз выступить в роли доброго фея-крёстного, заставив Марио перейти в православие. Марио с радостью согласился, но с условием, что поменяет имя.

Таким образом, Марио Франческо Дури, сопранист из Неаполя, стал именоваться Марком Николаевичем Дуровым, по созвучию с настоящей фамилией. Свадьбу сыграли через неделю после братского благословения, после чего мы все начали готовиться к предстоящему мероприятию.

Комментарий к Глава 67. Возвращение в поместье Александр мог употребить слово “капут” в итальянской речи, поскольку слово имеет латинское происхождение.

Здесь нужно принять во внимание, что никакого конкретного дворца Фосфориных никогда не существовало в Санкт-Петербурге: это собирательный образ утраченных памятников дворцовой архитектуры.

UPD: Справка. В 1718—1725 годах вдоль Новгородской дороги по проекту Скорнякова-Писарева был проложен Лиговский канал для питания фонтанов Летнего сада от речки Лиги, вытекающей из озера в районе Дудергофских высот и текшей через Лигово.

Визуализация:

Авторское видение образа Ефросиньи Ивановны Фосфориной, сестры князя Петра Ивановича – https://yadi.sk/i/HiqwQrBO3ai8FH

(Гюстав Жан Жаке “Парижанка”)

Глава 68. Репетиции в домашнем театре и предсвадебный мандраж

Все последующие две недели полным ходом шла подготовка к торжественному свадебному барочному действу. Репетиции проходили в музыкальном классе, а затем — на летней сцене в дальнем конце парка, в то время как Пётр Иванович предпочитал репетировать свой номер в фехтовальном зале. Один раз я из любопытства наведался к нему и увидел следующую картину: Пётр Иванович, как обычно во время тренировок — злой и напряжённый, без парика, с открытым торсом, остервенело вращал в воздухе двумя флагами из золотой ткани, рисуя ими причудливые траектории. Интересно, он что, и на самом спектакле будет с такой зверской физиономией? Так все зрители разбегутся! Мне тоже захотелось попробовать, и я обратился к нему с просьбой позволить мне.

— Что ж, попробуй, — с усмешкой ответил Пётр Иванович и вручил мне флаги.

Однако я даже двух минут не смог продержаться, повторяя те движения, которые диктовал мне князь. Моей слабой мускулатуры не хватило на полное воспроизведение этого номера, и я вынужден был сдаться.

До свадьбы оставались считанные дни, и мы с Доменикой очень переживали за наше барочное шоу, успех которого зависел далеко не только от нас. Так получилось, что нам с Доменикой достался самый лёгкий номер — просто выехать в золотой колеснице по деревянным рельсам и поприветствовать публику. Но вот у «четырёх стихий» был полноценный танцевальный выход. Ребята прекрасно справлялись с движениями барочного танца, видимо мсье Кьюкамбер знатно прошёлся по их спинам палкой. Действительно, никогда бы не подумал, что эти неуклюжие увальни Данила с Гаврилой так шикарно танцуют. Как мне потом рассказал Павел Иванович, именно суровая французская хореографическая школа позволила им буквально выжить на придворных ассамблеях, избежав смертельного «кубка Большого Орла». Они могли танцевать в любом состоянии, даже в глубоком алкогольном опьянении, но никто этого даже не замечал. Все движения выверены, словно код программы на «джаве» или «си-шарпе»: один раз написано — работает всюду*.

В какой-то момент мне даже показалось, что Доменика залюбовалась на изящные и синхронные движения этих неотёсанных мужиков в белых чулках. Сам не заметил, как меня вновь накрыла ядовитая волна обиды. Как так? Я, гораздо более изящный и пластичный, выглядел на их фоне мешком с трухой — даже белые чулки не спасали картину. Нет, так дело не пойдёт. Я стал временами подумывать о том, чтобы начать брать уроки у мсье «старого огурца», но какая-то скрытая… вредность и гордыня не позволяли мне. К счастью, эти вспышки зависти случались не так часто: несмотря на свою хорошую подготовку, уважаемые князья являлись на репетиции только тогда, когда «душа пожелает», приходили позже и уходили раньше всех, ругались с хореографом и приставали к балеринам. И ничего не скажешь, хозяин — барин, а по каждому поводу беспокоить Петра Ивановича тоже не хотелось.

Несмотря на подготовку к свадебному представлению, наши оперные репетиции не прекращались и шли довольно гладко. Доменике в этом спектакле досталась двойная нагрузка: вокальная партия и режиссёрская работа, и я с трудом представлял, как она может совмещать столь несовместимые и требующие полной отдачи вещи. Однако ей прекрасно удавалось не только справляться со своей партией Флоры, но и контролировать выходы остальных артистов. На самом деле у самой Флоры в этом спектакле было всего три выходные арии и один дуэт — с Малефисентой. Вот на этом моменте мы с возлюбленной один раз чуть не разругались: похоже, что мне передалась дурная энергетика злой феи, и я начал вредничать и выёживаться, пропуская мелизмы и переходя в другую тональность, а на любые замечания лишь огрызался, ссылаясь на то, что мне так удобнее. В итоге Доменика просто заплакала, и оставшиеся полдня я пытался всячески утешить её и загладить вину.

Марио Дури и Даша Фосфорина прекрасно справлялись с комическим дуэтом Фауны и Серены, которые спорили насчёт цвета платья для Авроры, а потом, по сюжету, осыпали друг друга красной и синей красками. Было очень забавно наблюдать за этими озорными мальчишкой и девчонкой, которые, поджав губки, кривлялись и гримасничали во время пения, а сидевшая в кресле Ефросинья не могла нарадоваться на своего ненаглядного неаполитанца, посылая ему из зала воздушные поцелуи и нескромные взгляды. Казалось, что эта пара — воплощение незримой связи между артистом и зрителем.

Только сейчас я понял, что моё первое впечатление о Ефросинье было неверным: я ошибочно принял её непривычный для женщины крутой характер за холодность и угрюмость. Но, как оказалось в дальнейшем, это была женщина редкой душевной теплоты, страстная и эмоциональная. В ней удивительным образом сочеталась типично русская прямолинейность и широта души с великолепным европейским образованием. В то же время ей сильно недоставало нежности и изящества, которые она нашла в Марио Дури.

Надо сказать, после свадьбы Ефросиньи и Марио Ирина Фёдоровна перестала сверлить взглядом нас с Доменикой, видимо, так не найдя подходящих слов, и перевела стрелки на младшую дочь, периодически «капая на мозги» и давя на совесть. «Муж господином быть должен, а твой Марк Николаич — кукла тряпичная!» или «Не пристало жене первой лезть с лобызаниями!» И вообще всё не то и не так. Только Домострой, только хардкор! В конце концов Ефросинья не выдержала и выдала такой трюк, что у всех сразу ковши захлопнулись. Во время чаепития они с Марио изобразили весьма гротескную сцену: сопранист, с видом супер-героического Primo Uomo, вывел супругу из-за стола и бросил на неё грозный взгляд. После чего Ефросинья опустилась перед ним на колени и поцеловала шёлковую подвязку на чулке. На этом представление окончилось и больше не повторялось.

Ефросинья заботилась о новоиспечённом супруге, словно о маленьком ребёнке, очень беспокоилась за него, следила, чтобы он вовремя обедал, а то ведь «исхудал совсем, бедненький!». Собственно, это и послужило причиной конфликта Ефросиньи с Доменикой, когда последняя задержала репетицию на час, а первая страшно возмутилась и сообщила, что «Маркушеньке-душеньке пора подкрепить силы». После чего последовала эмоциональная тирада Доменики о пользе аскетизма, на что княжна ещё больше разозлилась и посоветовала не пропагандировать здесь идеологию иезуитов. Честно, я в этот момент думал, что они сейчас подерутся, как несколько лет спустя всем известные примадонны Куццони и Бордони. Но ничего такого не произошло, видимо, у обеих сработали встроенные аристократические установки, поэтому обе дамы лишь фыркнули и разошлись по своим креслам, а Ефросинья при этом с вызовом обратилась ко мне по-русски: «Александр Петрович, угомоните свой «орден Доминиканский»!», — на что я несказанно обиделся и счёл это проявлением конфессиональной нетерпимости. Но вслух я сказал только: «Хорошо, Ефросинья Ивановна, я поговорю со своей невестой». К слову, Доменика всё-таки пошла на уступки и сократила дополнительное время до тридцати минут.

Но всё же, самой красивой и гармоничной парой в этом спектакле были Стефано и Степанида. Они лучше всех справлялись с партиями и, казалось, одним своим присутствием вдохновляли друг друга на пение и стремление к совершенству. Стефано очень изменился за это время, он казался более спокойным и одухотворённым, даже сам начал писать музыку, что не могло не порадовать Доменику. Однако в какой-то момент его вдохновенное настроение резко пошло на спад, уступая место депрессии и тоске. Я не понимал, то ли сказывалась разлука с домом и родными, то ли вновь наступила депрессивная фаза биполярного расстройства, как бы то ни было, я считал своим долгом поговорить с другом и поддержать его морально. Поэтому, после окончания репетиций, когда мы вновь закрылись в моей комнате с чертежами, я осторожно спросил его:

— Стефано, у тебя всё в порядке? Ты кажешься расстроенным. Что-то случилось?

— Эх, как сказал Сильвио, «Луна на Землю свалилась». Только я не ожидал, что эта Луна будет так прекрасна…

— Твои чувства взаимны? — поинтересовался я и почувствовал в этот момент дежавю: точно такую же фразу несколько месяцев назад я слышал в Тоскане от Петра Ивановича.

— Да, Алессандро. Мы любим друг друга с самого первого взгляда. Эта связь подобна колеблющейся струне: если придать ей возмущение посередине, то колебание дойдёт до обоих концов. Помнишь, ты отговаривал меня от женитьбы на Паолине? Помнишь, ты сказал, что я пока ещё не испытал того самого чувства? Так вот, теперь я испытал его, и чувствую, как оно возвращается ко мне в ответ.

— Я понял тебя. Но почему ты не скажешь об этом Петру Ивановичу? Вон, он даже сестре позволил выйти замуж за сопраниста, а здесь всего-навсего крестьянка.

— Ты не понимаешь! Я обсуждал этот вопрос с донной Софией, так она сказала, что свободный человек благородного происхождения не может жениться на крепостной девушке. Для этого он должен её выкупить и подписать вольную, а у меня денег на это нет!

— Выкупить… Постой, у меня, кажется, есть идея, — в этот момент мне пришла в голову одна мысль, но я пока решил не говорить об этом Стефано, чтобы в случае чего не стать виновником разочарований. — Я потом тебе сообщу, а пока тебе лучше пойти выпить чаю и не волноваться о будущем. В любом случае что-нибудь придумаем.

Идея моя была такова. За день до нашего со Стефано разговора Пётр Иванович вновь позвал меня к себе в кабинет, где очень строго поинтересовался, какой подарок мы с Доменикой хотели бы получить на свадьбу.

— У вас и так для нас поистине драгоценный подарок, — усмехнулся я, на что Пётр Иванович на меня вновь прикрикнул:

— Не смей дерзить! Отвечай!

Что ж, я ответил, что подумаю и сообщу немного позже. И вот теперь я точно знал, что будем просить у князя. Да, для меня казалось мерзким попросить в подарок живую девушку, но таким образом мы могли решить проблему с несчастными неравными отношениями Стефано и Степаниды. Князь подарит Степаниду нам с Доменикой, а мы, в свою очередь, постараемся каким-то образом пожаловать ей вольную — а что, тоже теперь какие-никакие дворяне! И выдать за Стефано. План отличный, осталось только воплотить его в жизнь.

Накануне свадебной церемонии решено было провести генеральную репетицию завтрашнего торжественного представления. Почти все участники собрались, не доставало только наших «орла и грифона». Мы ждали их где-то полчаса, после чего концертмейстер Павел Иванович велел слугам отправиться на поиски племянников. Увы, или к счастью, этого делать не пришлось, потому что в следующую минуту мы все узрели картину маслом «Юпитер в образе орла похищает Ганимеда». В хлам пьяного Гаврилу пытался втащить в зал чуть более трезвый Данила, но у него это плохо получалось. Выяснилось, что достопочтенные князья с утра пораньше устроили в бане мальчишник — с песнями, водкой и подневольными девками, а самого жениха на него не пригласили, объяснив тем, что «мал ещё для пирушек дружеских». В итоге нам пришлось обойтись без них, надеясь, что к самому мероприятию они просохнут и не забудут всё, что выучили.

С оркестром тоже были небольшие проблемы: князь Гольдберг обещал прислать своему старому корешу струнный квартет и флейтиста ещё в первой половине октября, но из-за каких-то трудностей они доехали до нас только к концу месяца. Пришлось репетировать с ними дополнительно, и я даже не представляю, сколько сил на это потратила Доменика, общаясь с немцами через переводчика — Настеньку. День приезда музыкантов совпал с её именинами, она была несказанно рада иностранным гостям и очень быстро нашла общий язык с флейтистом Кнутом, пожилым саксонцем, стаж преподавания у которого составлял почти двадцать пять лет. По словам Гольдберга, Кнут очень хорошо ладил с детьми, так как сам являлся дедушкой нескольких очаровательных девчушек. Настенька на первом же уроке флейты выложила ему всю информацию — о том, как мечтает научиться играть и как любит своего жениха Герберта.

Юное, наивное создание, она ведь не видела этого парня ни разу в жизни, однако уже вообразила его прекрасным принцем на белом коне. Впрочем, я был уверен, что ребята не разочаруются друг в друге, они были слишком чисты, невинны и любили своих родителей до такой степени, что им бы и в голову не пришло противиться их решению. В очередной раз я убедился в том, что самая искренняя любовь и дружба зарождается именно в детстве. Я видел это на примере Петра Ивановича и Софьи Васильевны, которых поженили в раннем подростковом возрасте, и которые до сих пор просто не могли друг без друга. Я видел это на примере своих родителей, которые встречались с шестого класса, закончили одну школу и вместе поступили в институт.

До сих пор заставляют сжиматься сердце слова моей мамы о том, как учителя и родственники ругали её, отговаривали дружить с моим отцом, которого в связи с дворянским происхождением не приняли в пионеры, и потому он не мог быть примером для подражания, несмотря на то, что у него девяносто процентов класса списывали математику, русский и немецкий! Да что говорить, бабушка Тома терпеть его не могла до конца своей жизни, чем причиняла мне жуткую боль: я искренне любил и отца, и бабушку, я не мог сделать выбор. А выступить дипломатом-примирителем я тоже не мог — возраст не позволял. Что же касалось деда Гриши, то для него мой отец был хорошим только тогда, когда присылал деньги на краски для его дурацких своеобразных картин. Но чаще дед напивался и обзывал моего отца «буржуем». А ещё, бывало, «посвящал» ему стих Маяковского «про ананасы и рябчиков», что меня несказанно злило. Мама рассказывала, как ещё в детстве ей говорили: «Лиза Франко, ты же гордость класса, не будь такой дурочкой, обрати внимание на других мальчиков», — на что она упрямо отвечала: «Нет. Я люблю Петьку Фосфорина. Никому его не отдам!». Вот, собственно, такая непреклонность и любовь пионерки-отличницы и ленинградского аристократа, непризнанного отличника, и привели через много лет к появлению на свет программиста Александра Фосфорина.

— Алессандро, любимый, что с тобой? — меня вновь вытащили из мира воспоминаний нежные слова и интонации моей Доменики. — Ты такой грустный. Чему печалишься?

«Здравствуй, князь ты мой прекрасный. Что ты тих, как день ненастный? Опечалился чему?», — вдруг вспомнились строки из сказки Пушкина.

— Нет, ничего. Просто родных вспомнил. Как там они без меня, — вздохнул я.

— Понимаю. Ты думаешь, я никогда не чувствовала подобного? Прости, но вот уже почти двадцать пять лет, как я пытаюсь сохранить и воспроизвести в памяти образ моих отца и матери. Алессандро, я видела их последний раз… двадцать пять лет назад. Ты думаешь, моё сердце не стосковалось по ним?

— Нет, что ты, я так не думаю. Просто я только сейчас понял это. Прости, — я подошёл к любимой вплотную и сжал её руку. — Я понимаю, что тебе ещё хуже.

— Не понимаешь. Как только супружеская пара Кассини, мои дальние предки, усыновили меня, я должна была каждый день стараться забывать свою прежнюю жизнь. Это было страшное мучение, каждый день перед вечерней молитвой пытаться стереть из памяти дорогие и любимые образы, которые мои новые «родители» считали за дьявольские видения. С какой жуткой болью и рыданиями я пыталась стереть из памяти дорогой и святой для меня образ моей мамы, Катарины Ноэлии Кассини, и могла утешаться лишь небольшим сходством моего отца с маэстро Алессандро Кассини. Это страшно, Алессандро. Забыть своих предков — значит убить свою душу.

— Ты думаешь, я этого не понимаю? С тех пор, как я попал в прошлое, меня считают… придурком, душевнобольным! Может, конечно, с головой у меня не всё в порядке, но сумасшедшим я не являюсь.

— Это не так, Алессандро. Тебя здесь все любят, и ты естественен в своих фразах и желаниях. Не так, как я. Мне приходилось врать. Это мерзко и отвратительно. Но у меня не было выбора.

— Ты имеешь в виду то, что тебе приходилось претворяться «виртуозом»? — не понял я.

— Не только. Я ненавидела донну Катарину. Пусть она и является мне косвенной родственницей, но она сделала и сказала достаточно, чтобы убить во мне всю любовь и доверие к ней. И к её сестре, Анне Джулии, развратной шлюхе, притворявшейся невинной старой девой. Именно из-за них я испытываю некоторую неприязнь к женщинам.

— Любимая, как так можно? Я понимаю, донна Катарина, но остальные… За что ты их не любишь? Они же ничего тебе не сделали, — возмутился я.

— Не спрашивай, Алессандро. Я знаю, что Господь призывает нас возлюбить ближнего как самого себя. Но иногда это очень трудно.

— То есть, ты и Настеньку не любишь? Это маленькое светлое солнышко? — с некоторой обидой в голосе спросил я.

— Я буду любить всех, кого прикажет мой будущий господин, — смиренно отвечала Доменика, и мне не понравилась эта фраза: в ней явно читались двойные стандарты.

— Никакой я тебе не господин! И вообще, мы скоро отправимся в наше время, мы со Стефано работаем над этим! Мы там будем свободны!

— Свободны и бездетны, — усмехнулась Доменика.

— Ты о чём? — с долей тревожности спросил я.

— О том, что источник нашего счастья находится здесь, в этой временной плоскости. И мы должны воспользоваться его милостью, пока не поздно. Поблагодарить за всё то, что этот человек для нас сделал.

— Это слишком высокая цена, любимая. И заплатим мы её вместе. Ты — физически, а я — морально. Ничего не бойся и доверься мне. Я сделаю всё, чтобы смягчить этот ужасный приговор для нас обоих.

Наступил знаменательный день свадьбы программиста Александра Фосфорина и маэстро Доменики Марии Кассини. Церемонию назначили в начале ноября, в понедельник. Признаюсь, Доменика очень спокойно и хладнокровно отнеслась ко всем предсвадебным процедурам, позволив служанкам совершить над ней традиционное омовение, сделать ей причёску и свадебный макияж, а также помочь облачиться в роскошное свадебное платье. Всё это происходило в специально предназначенной для этого комнате, куда меня не пустили. Сам же я, уже напудренный и одетый в костюм из белоснежного атласа, сидел в своей каморке и тихо помирал от волнения и нетерпения, хоть и старался не подавать вида. Нервы, в связи с некоторыми событиями, в последнее время напоминали ту самую колеблющуюся струну, и я не знал, как успокоиться. В итоге я просто разрыдался от безысходности за письменным столом. К счастью, меня пришли поддержать Стефано и Марио, или, как их теперь называли в поместье, Степан Иванович и Марк Николаевич.

— О, Алессандро! Это так неожиданно, — Стефано дружески похлопал меня по плечу. — Как часто я слышал от своих римских товарищей, которых приглашали петь на свадьбу, о том, как невесты плакали перед венчанием, но ни разу не слышал о том, чтобы плакал жених!

— Просто в Риме не бывает женихов-«виртуозов», вот и всё, — проворчал я, стыдясь своего недостойного поведения даже перед такими, как я.

Стефано проигнорировал мои слова и начал очень восторженно пересказывать впечатления других своих товарищей об их первой брачной ночи. Но я его не слушал, мне не хотелось думать об этом, а он не обращал внимания и продолжал. В конце концов я вспылил и, схватив Стефано за воротник, просто наорал на него:

— Хватит болтать, или получишь в морду! Мне всё равно ничего это не светит! Потому что ночь с Доменикой проведу не я, а наш достопочтенный Пётр Иванович! И все остальные ночи тоже, потому что я «непригоден»! Теперь тебе понятно, почему я был не рад нашей скорейшей свадьбе? Понятно?!

От этих слов сопранист просто опешил и, широко раскрыв и так огромные глаза, воззрился на меня. Но тут в разговор вмешался Марио и предложил вполне конкретную помощь.

— Алессандро, если хотите, я могу изготовить для вас превосходное успокоительное снадобье, — обратился ко мне Марио, которого я уже приучил обращаться ко мне по имени.

— Изготовь для меня лучше яд, чтобы больше не мучился! — огрызнулся я.

— Что вы, ваша светлость! — испуганно воскликнул Марио. — Как можно! Вы же столько для нас сделали! Мы не позволим вам умереть так рано!

— Он для нас сделал, а мы для него — нет, — вздохнул Стефано. — Дружище, я клянусь, мы с Марио что-нибудь придумаем к вечеру, иначе не быть мне римским сопранистом и математиком!

— Да ты и так уже никакой не математик: вместо того, чтобы решать задачи, думаешь о всякой ерунде! — я чувствовал, что сказал лишнее, но меня уже было не остановить.

— Что здесь происходит? Что за крики? — послышался из дверей строгий женский голос.

Обернувшись, я увидел Ефросинью Ивановну, в бронзового цвета платье и меховой накидке. Она смотрела на нас взглядом учительницы, заставшей горстку школьников за каким-то хулиганством. Но при этом в её взгляде читалась едва заметная усмешка. Она говорила по-итальянски, и я невольно восхитился её идеальным произношением.

— Ах, Росинелла, твой племянник поведал нам ужасные вещи! — воскликнул Марио, подходя к возлюбленной.

— Марио! — прикрикнул на него я. — Это личное, не смей!

— Прости, — заметно покраснев, Марио замолчал и виновато посмотрел на меня.

— Что ж, можете не говорить, вас прекрасно было слышно в коридоре. Любой, понимающий итальянскую речь, без труда бы расслышал вас. Итак, что на сей раз придумал мой дорогой братец? К жене не ходит, так решил невестку совратить?

Делать нечего, поскольку она уже всё слышала, пришлось рассказать, как есть. Но при этом я всё равно старался защитить позицию Петра Ивановича, хотя мне страшно не хотелось этого делать. С болью и отчаянием в голосе я сообщил мнимой тёте о том, что князь принял мудрое решение, но я был не готов отдать ему свою возлюбленную в самую первую ночь после свадьбы. На что Ефросинья лишь как-то странно усмехнулась и ответила мне по-русски:

— Вам беспокоиться не о чем. Маркушенька на днях снадобье для себя изготовил снотворное, хороший подарок для новобрачных будет. Порадуешь свою «латынщицу» ненаглядную, зацелуешь уста багряные до искры из очей, а князь-батюшка за ночь выспится для совершения «долга супружескаго».

Как же меня успокоили слова Ефросиньи Ивановны! Не женщина, а чудо. Видимо, она очень хорошо знала своего брата и методы воздействия на него, поэтому я мог быть уверен, что сегодня ночью всё пройдёт гладко и непрерывно.

— Да, Алессандро, — горячо поддержал её Стефано. — А мы с Марио для вас сюрприз приготовим. Обещаю, Доменика будет в восторге!

Поблагодарив своих благодетелей, я, после того, как они покинули мою комнату, решил повторить свою оперную партию, дабы отвлечься и привести себя в чувство. Не сдавайся, Санёк, впереди твоя решающая победа!

Комментарий к Глава 68. Репетиции в домашнем театре и предсвадебный мандраж Write once, run anywhere

Глава 69. Свадьба в княжеском поместье

Таинство венчания должно было состояться после полудня, в поместной деревянной церкви, где собрались только ближайшие родственники. Оно и понятно, прочие многочисленные приглашённые гости и не поместились бы в столь маленьком помещении. В церковь мы прибыли порознь: я в чёрной карете с Петром Ивановичем, Софьей Васильевной и Ириной Фёдоровной, а Доменика — в белой, в сопровождении Ефросиньи, Марио и Стефано. Чуть позже подъехали и остальные родственники.

Не успел я вылезти из кареты, как увидел, что из подъехавшей следом за нами, воспользовавшись помощью лакеев, выходит моя любовь. Моя Доменика. В роскошном серебристо-сером платье со шлейфом, украшенном жемчугом и серебряной вышивкой, с высокой причёской, покрытой полупрозрачной фатой, она в тот момент показалась мне сказочной феей. У меня перехватило дыхание, когда она подошла ко мне и нежно улыбнулась. Клянусь, только ради этой улыбки стоило жить и умереть! Я аккуратно взял её за руку, и мы вместе проследовали в храм.

Моя возлюбленная напрасно боялась, что Пётр Иванович, как старший мужчина в семье, поведёт её к алтарю: в православии подобной практики нет, жених и невеста идут к алтарю вдвоём, сопровождаемые двумя свидетелями и двумя мальчиками с иконами в руках. Последними в нашем случае стали десятилетний Ваня и восьмилетний Вася, а вот первыми… Надо сказать, мы с Доменикой сначала очень хотели, чтобы это были Стефано и Марио: первый, как наш добрый друг, а у второго, по его же просьбе, мы со Стефано были свидетелями несколько дней назад на их с Ефросиньей скоропалительном венчании. Почему-то в голову пришёл один эпизод из «Алисы»: «Свидетель — Мартовский Заяц!» Да, я теперь так называл своих итальянских друзей: Марио — Мартовским Зайцем, а Стефано — Болванщиком, поскольку они уже успели проявить свои «лучшие» качества во время чаепитий: импульсивность, манерность и чрезмерную болтливость. Но «виртуозы» в определённый момент изъявили желание спеть по нотам торжественное песнопение, и мы не могли им отказать. Таким образом, свидетелями стали мои предки, мнимые братья — Данила с Гаврилой. Удивительно, что они снизошли до меня и даже пребывали в здравом уме и трезвой памяти. Первый из братьев вызвался держать венец над моей дурной башкой, видимо, надеясь, что это прибавит мне ума. Оценив мой внешний вид, Даниил Петрович, как ответственный «старший брат», поправил на мне воротник и носовым платком вытер со щеки осыпавшуюся с глаз краску. «Хорош», — кратко вынес он свой вердикт, и я воспринял это как «К свадебной церемонии допущен».

Перед самым началом таинства Стефано и Марио, нарядные и напудренные, поднялись на клирос, поприветствовав своих будущих товарищей по партии. Нетрудно представить, в каком шоке пребывали маленькие певцы в стихарях, когда к ним присоединились два взрослых парня и запели в том же регистре, но в несколько раз более мощным и плотным звуком. Это казалось сравнимо только с волшебством.

В церкви стоял особенный и до боли родной запах древесины и ладана. Я чувствовал себя как в сказке и благодарил Бога за столь щедрый подарок. Надо же, завалящий программист-сопранист удостоился того, чтобы аж в восемнадцатом веке быть обвенчанным со своей возлюбленной, а на самом венчании пели «виртуозы» из Рима и Неаполя, даря свои высокие хрустальные голоса Богу и ближним. Что может быть прекраснее? Только ты. Доменика, моя сказочная римская принцесса.

Вот мы с ней, в полумраке и в золотистом свете восковых свечей, стоим на белом куске материи, символизирующем невинность и преданность. Вот мы, под руководством священника, медленно идём к центральной части церкви, дабы тот совершил над нами таинство и благословил на дальнейшую совместную жизнь, а мои дальние предки держат над нашими головами сверкающие серебряные венцы, символизирующие не власть и богатство, но тернии трудностей и испытаний, которые каждый из супругов должен пройти до конца. Вот, наконец, мы выходим из церкви на сырой и зябкий ноябрьский воздух, нас поздравляют родственники и друзья, а я в каком-то сладком оцепенении отвечаю на поздравления.

У всех праздничное настроение, это видно по радостным лицам, но в глаза мне бросилось лишь одно. Пётр Иванович словно светился изнутри, но в его глазах временами сверкал тёмный огонёк. Никто не обратил внимания, и только мы с Доменикой прекрасно осознавали, что происходит сейчас в душе этого сложного человека.

— Поздравляю вас, дети мои, — с этими словами Пётр Иванович по очереди сжал нас обоих в объятиях: меня — крепко, по-отцовски, а Доменику — аккуратно и нежно, на что Софья Васильевна лишь горько усмехнулась. — Любите друг друга в горе и радости. Ты, Сашка, будь ласков с супругой и не тревожь своими сказочками нелепыми. Вам же, глубокоуважаемая Мария Александровна, новоявленная княгиня Фосфорина, желаю порадовать нас долгожданным наследником.

Я надеюсь, что кроме нас никто не понял, что на самом деле имел в виду Пётр Иванович, но мы не заостряли на этом внимания, просто улыбнулись и поблагодарили за всё. Впрочем, основные благодарности ещё впереди, и я с волнением и болью в сердце готовился к этому. Единственное, что меня утешало, это то, что Супер-Марио пообещал изготовить своё супер-снотворное сегодня к вечеру, а это значило, что у нас с Доменикой был шанс на первую ночь без «помощников».

Сразу после венчания нас ждал праздничный банкет в обеденной зале. Первоначально планировалось провести его после концерта и бала, но, по всей видимости, Петра Ивановича жаба задушила, и он решил накрыть только на тех, кто жил в поместье. Тем более, после таких балов, какие имели место в петровские и постпетровские времена, редко кто оставался трезвым, да и время позднее для трапезы. Поэтому, примерно в пол-второго после полудня, мы все собрались за длинным столом, дабы отпраздновать в семейном кругу нашу свадьбу.

Честно говоря, я, в связи со своими вегетарианскими убеждениями, пребывал в некотором шоке от праздничного стола. Такого количества убитой птицы и прочей живности я не видел с момента, наверное, посещения музея, где созерцал подобное на натюрмортах. Рябчики, зяблики, глухари, фазаны — всех не перечислишь. Осетры в желе, пироги с осетриной и визигой, кулебяка разных видов, уха из стерляди и жареная ряпушка, большие хрустальные чаши с красной и чёрной икрой (эх, жаль, «заморской-баклажанной» не было!). Всё это, наверное, казалось деликатесной экзотикой моим итальянским друзьям, но вот у меня лишь вызвало депрессию. Особенно стало грустно, когда моя возлюбленная, новоявленная супруга, с большим удовольствием попробовала всё, что могла себе позволить, не боясь оказаться к вечеру с красным носом и слезами на глазах. Я же сидел за столом поистине как белая ворона — в белом костюме и с пустой тарелкой. «Прав был профессор Шварц. Точно, мистер Войд: пусто в мошонке, пусто в тарелке и пусто в брюхе. Спасибо, что не в голове».

Нас с Доменикой посадили за середину стола, рядом со мной по левую руку сидела Софья Васильевна, за ней — Даниил Петрович с супругой, которая тоже почему-то ничего не ела и выглядела неважно. Место по правую руку от Доменики занял, конечно же, Пётр Иванович. Сегодня наступил его поистине «звёздный час». Князь пребывал в каком-то неестественно приподнятом настроении, точно из Голландии ему прислали не табак, а совсем другой порошок. Он без умолку хвастался своим прекрасным выбором невесты для «младшенького», то есть меня, хвалил непревзойдённые для женского пола таланты и добродетели моей Доменики, осыпал её комплиментами и вообще всячески тянул на себя одеяло. Обо мне уже и вовсе забыли, и создавалось впечатление, что свадьба не у меня, а у него. Также князь через каждые десять минут выдвигал тосты, а другим не давал.

— Поднимем бокалы сии за новобрачных и пожелаем им здравия и многая благая лета! — провозгласил Пётр Иванович, и все как по команде с мелодичным звоном соприкоснулись бокалами, наполненными красным сухим вином, которое мы привезли из Тосканы и хранили, как раритет, до свадьбы.

Вино подавалось в ограниченных количествах — каждому по одному бокалу — дабы никто не захмелел до вечернего мероприятия. В этих же целях, помимо редкого Брунелло ди Монтальчино, из алкоголя на столе были только медовуха и лёгкое яблочное вино. Надо сказать, итальянскую амброзию большинство присутствующих не оценили, а младшие княжеские жёны и вовсе поморщились от «горечи невыносимой» и не смогли выпить дальше одного глотка. Поэтому я, чтобы не выбрасывать драгоценное сырьё и не подвергать их гневу Петра Ивановича, попросил у обеих бокалы и отдал Доменике. Ей сейчас был нужнее этот источник ресвератрола, поскольку она всё ещё чувствовала слабость и упадок сил после очередного естественного недомогания. К слову, княгини Евдокия и Аполлинария и от прочего алкоголя отказались, хотя я как галантный кавалер предлагал налить им немного яблочного вина: как сообщила мне Софья Васильевна, они обе ожидали детей от своих супругов: Полина уже шестой месяц, а Евдокия всего несколько недель — видимо, операция «С лёгким паром!» завершилась успешно.

В какой-то момент у меня начало сводить желудок — то ли от голода, то ли от нервов. Я почувствовал, что ещё чуть-чуть — и потеряю сознание. Видимо, я и правда немного побледнел и позеленел, потому что в следующую секунду послышался обеспокоенный голос Софьи Васильевны, которой в этом спектакле тоже досталась эпизодическая роль.

— Сашенька, что же ты с пустой тарелкой сидишь, отведай калиток гречневых и белых грибов в сметане. Мне ведомо, что ты почти что постником в Риме сделался, что сохранению голоса чистого, ангельского способствует.

Святая женщина. Можно сказать, спасла мне жизнь, которой я ей также в каком-то смысле был обязан, хотя она и не знала об этом. С нескрываемым удовольствием я попробовал калитки — открытые ржаные пирожки с начинкой из запечёной гречи со сливочным маслом, которые, как выяснилось, Софья Васильевна испекла сама, а затем отведал изумительных грибов в сметане, приготовленных Ефросиньей Ивановной. Как выяснилось, женщины в этой семье тоже отличались трудолюбием и были большими мастерицами и рукодельницами.

Тем временем Пётр Иванович продолжал своё вещание из-за стола, чем порядком начал меня злить. Периодически он начинал разговаривать с Доменикой по-французски, и в эти минуты я чувствовал себя полным идиотом. Но самым раздражающим было то, что он бросал на Доменику совершенно откровенные взгляды, словно уже представлял, как, цитируя очередную песню из репертуара молодых князей, «русский фрегат плавно входит в гавань заморскую». Одет он был как последний шут. Ну где это видано, солидный старый мужик в атласном костюме белоснежного цвета — как у меня, который явно маловат ему: кафтан чересчур плотно обтягивал руки и спину, а панталоны трещали по швам. Мне так и хотелось вылить на них холодный компот, чтобы хоть немного умерить его пыл. Но я воздержался от хулиганства и решил просто досидеть до конца, а потом по-тихому смотаться.

В какой-то момент нас опять всех подняли на очередной тост. На этот раз Пётр Иванович решил выпить за правительство.

— Поднимем же бокалы наши за наследника престола Российскаго, будущего императора Петра Алексеича, да воцарится и правит землёю Русской многия лета!

При этих словах моя рука дрогнула, и я чуть не разлил вино на стол. Ком горечи подступил к горлу, и мне стоило больших усилий справиться с ним. Господи, бедняга Пётр Иванович! Почему вечно ему не везёт? Даже сейчас, когда я понял, что он искренне верит в возрождение Петровской эпохи и возлагает большие надежды на юного будущего императора. Императора, чей век будет слишком коротким. Опять рухнут все надежды, и на смену им придёт уныние и отчаяние.

В конце концов мне стало совсем тоскливо, и я, покинув своё место, решил проведать Стефано и Марио, которые сидели за другим концом стола. Подойдя поближе, я увидел, что неаполитанец и его жена уже дошли до десерта и вовсю уплетают вишнёвое варенье, причём, в весьма оригинальной манере: пока никто якобы не видит, Марио осторожно стирает рукой капли вишнёвого варенья с чувственного декольте Ефросиньи, а та нежно облизывает его тонкие и липкие пальчики. Нет, не буду отвлекать, подумал я и воззрился на Стефано. Картина предстала ещё та: римский сопранист-математик, несмотря на явный PlateOverflow (переполнение тарелки), тянется уже за четвёртым куском пирога с ряпушкой. Я разозлился и, выхватив у Стефано пирог, положил на место.

— Хватит жрать! — рявкнул я на товарища. — Скоро превратишься в Энрико Роспини!

— В чём дело, Алессандро? — удивился Стефано. — Почему ты такой злой?

— Стефано, прости, но у меня нервы сдают. До ночи осталось мало времени, боюсь, мы не успеем всё сделать. А ты сидишь и всё ешь и ешь без конца!

— Что ж, хорошо. Жди меня у выхода. Сейчас только вот пряную кильку попробую и тотчас же приду.

Перед нашим вечерним мероприятием мы подошли к Софье Васильевне и попросили ключи от тех самых дальних покоев, в которые нас с Доменикой должны будут заселить сразу после свадьбы. Что говорить, покои были шикарными, почти как двухместный номер в пятизвёздочном отеле, один из тех, что я видел по телевизору: плотные занавески, живописная роспись на потолке, барельефы на стенах, персидский ковёр на полу. Завершала роскошную композицию огромная кровать с балдахином по центру комнаты. Сразу видно, для кого старался Пётр Иванович. Но ничего. Ваша очередь завтра, дорогой предок!

Заручившись поддержкой княгини, мы потихоньку перетащили туда все наши с Доменикой вещи, а также бесцеремонно забрали из бани большой ушат, в котором могли поместиться как минимум двое. Ну, а что? У меня свадьба, мне можно! Слуги на этот раз не понадобились, мы просто стащили в сарае тележку для дров и прикатили ушат на ней. Дальше мы следовали совместно разработанному плану: Стефано принёс из своей комнаты склянки с лавандовым и розовым маслом, которые купил ещё во Флоренции, затем к нам присоединился Марио. Он выпросил у жены несколько алых и розовых роз из её личной оранжереи — она нехотя, но согласилась, сказав: «Пусть это будет свадебным подарком от меня». Затем я варварски похитил из комнаты моей возлюбленной все её бронзовые подсвечники для масла и поставил на тумбочки и письменный стол. После чего отдал слугам распоряжение ближе к ночи принести в покои вёдра с горячей водой и наполнить до середины деревянную ёмкость. Всё, вроде бы теперь наша миссия выполнена, и можно с чистой совестью отправляться на летнюю сцену, репетировать.

Как бы ни так. В коридоре у дальних покоев меня подкараулили князья Данила с Гаврилой. Вид у них был до того серьёзный, что мне стало страшно. Хоть бы не набили морду перед спектаклем!

— В чём дело, господа? — осторожно спросил я.

— Мы видели, ты ложе брачное готовишь. Хотим помощь оказать словом мудрым, — начал Данила.

— Благодарю вас, я очень ценю вашу помощь, но боюсь, что ваши советы мне не пригодятся: я изучал в Риме трактат о любовной науке и вынес оттуда много пользы.

— Книга — одно, жизнь — другое. Лучше старшего брата никто тебе не посоветует, — гнул свою линию Данила.

— Простите, но можно я как-нибудь сам? Это очень интимная сфера, чтобы обсуждать её даже с родными.

— Да что ты к нему пристал, может не созрел ещё для долга супружеского, — вдруг вмешался Гаврила.

— Вот не подумал. Но не тревожься, брат. Коли не сможешь войти к жене своей, зови на помощь меня или Гаврилу. Придём поможем. Наши с Евдокиюшкой покои слева по коридору, Гаврилины — справа.

— Спасибо, братья, — с натянутой улыбкой ответил я, а сам подумал: «Да, взаимовыручка на высшем уровне! Надо же, сколько помощников образовалось! Ну нет, этим годзиллам я точно свою Доменику не отдам!»

К вечеру, когда уже стемнело, во дворец начали съезжаться гости. Признаюсь, я даже в фильмах не видел такого количества разряженных в роскошные одеяния галантных дам и кавалеров всех возрастов — от десяти до восьмидесяти лет. Похоже, что приехала вся дальняя родня и все знакомые Петра Ивановича, так их было много. Прибывшие гости чинно прошествовали к скамьям, установленным перед сценой летнего театра, и заняли свои места.

Мы с Доменикой, а также остальные участники представления, стояли за сценой и ожидали своего выхода. Позолоченная колесница уже была установлена на деревянные рельсы, закрытые со стороны зрительских мест вырезанными из дерева облаками, а на ширме, отделяющей нас от сцены и служившей главной декорацией, были изображены небесные светила, а под ними — виды Санкт-Петербурга. На самой же сцене, с краю, горели свечи в фонарях из разноцветного стекла, бросающие на неё красные, зелёные и синие блики.

Разноцветные отблески доходили и до нас, и я с упоением разглядывал переливающиеся оборки на платье Доменики. Сегодня закончатся наши сердечные злоключения, сегодня я позволю себе чуть большее, освобожу возлюбленную от этого платья и почувствую тепло желанных объятий. Но до этого было слишком далеко, нам предстояло пережить четыре долгих часа и при этом не допустить никаких оплошностей и не опозориться перед гостями. Оглядевшись вокруг, я заметил, что все артисты в сборе, не хватает только «золотого грифона». Вот куда этого деятеля унесло за минуты до начала спектакля?

— Интересно, где этот «Гриффиндор Петрович»? — проворчал я, на что Доменика с удивлением ответила:

— О, mon cher, я вижу, ты наконец-то начал учить французский!

К счастью, на этот раз чудеса ответственности и организованности проявил Данила Фосфорин, который своим появлением за сценой перепугал всех девушек из балета: маски на нём не было, зато был потрясающий устрашающий грим, из-за чего он жутко напомнил Коршуна из «Лебединого Озера». Данила отправил лакеев искать брата в беседке, где его видел последний раз с какой-то девкой из прислуги. «Грифона» вскоре нашли и доставили на место, а старший брат с удовольствием зарядил ему знатный подзатыльник. Правда, потом он и с сыном Ваней произвёл воспитательную работу, вроде такого: «Спину выпрямил! Плечи опустил! Руки из карманов вытащил!» Костюмы у братьев были ещё те, я едва сдерживал смех при виде пафосных и напудренных здоровых парней в шлемах с букетом перьев, в золотых и серебряных юбочках до колена и коротких штанишках с бантиками. Хотя, думаю, что сам король Людовик XIV в своё время выглядел не лучше.

Примерно за два дня до самого мероприятия в спектакль внесли поправку: по настоянию Петра Ивановича в балет «Четырёх Стихий» была добавлена пятая — лёгкий эфир, верхний слой воздуха, изображать который должна будет Настенька. Этот номер был сложным, но отрепетированным ещё с прошлого года, когда Фосфорины давали в своём поместье рождественское представление. Даниил Петрович поднял Настеньку под потолок, а сама Настенька держала в руках Вифлеемскую звезду. Сейчас же решили использовать тот же самый приём, тем более, что поддержки у брата и сестры получались великолепно.

Спектакль начался. На сцену под всеобщие аплодисменты вышел Пётр Иванович с позолоченным жезлом и три раза медленно стукнул им об пол, объявив о начале концерта, после чего так же медленно и пафосно покинув сцену. В следующую минуту ансамбль заиграл торжественный выход Стихий на музыку маэстро Кассини. Доменика сочинила это произведение ещё несколько лет назад, в Риме, для карнавального представления, но по каким-то причинам оно так и не было исполнено, но вот сейчас, наконец, дождалось своего часа.

Последовательность четырех основных представителей «Стихий» определялась возрастом артистов, от старшего к младшему. Первым на сцену вышел Даниил Петрович в образе Орла и исполнил свой танец, символизирующий полёт мысли. Далее его сменил Золотой Грифон в чуть более подвижном и стремительном танце, выражающем пламя эмоций. У Грифона была эффектная маска с клювом и львиной гривой, хотя, по правде, он в этой маске скорее напоминал золотую сову. После него следовали нехитрые и более простые выходы юного Серебряного Тритона и ещё более юного Бронзового Ящера в исполнении старших внуков Петра Ивановича.

Если бы ещё год назад мне сказали, что моим свадебным подарком будет балетное представление, я бы в жизни не поверил. А сейчас я просто стоял и смиренно созерцал малопонятное мне танцевальное действо. Что-то со мной случилось в последнее время, место упёртости и язвительности заняли апатия и равнодушие. Ну балет, ну князья в барочных юбках, да пусть хоть весь цирк с Фонтанки, мне было не до этого. Я морально выгорел и хотел только одного — поскорее схватить в охапку Доменику и рвануть с ней в нашу комнату, запереть дверь и спрятаться под одеялом. Нет, терпи, Санёк, совсем немного осталось, сейчас ваш выход, приготовься…

Под звуки клавесина и скрипок мы с Доменикой медленно выехали на золотой колеснице на сцену, подняв правые руки в знак приветствия. Из зала под открытым небом слышались аплодисменты и крики «Виват!», а у меня элементарно закрывались глаза, хоть спички вставляй. Шутка ли, я три ночи не спал! В чём виноваты нервы и многочасовые расчёты по горе-чертежам. Колесница со скрипом катилась по рельсам, и мне стало немного не по себе от того, какие титанические усилия приложили местные крепостные механики, чтобы сдвинуть её с места.

Остановились мы ближе к другому концу сцены, где в изящных и причудливых позах застыли Грифон и Ящер. На сцену высыпали девушки из балета, и здесь уже было на что посмотреть, но Доменика мне не позволила, несильно ущипнув за руку. Я воззрился на стоявшего напротив нас у другого конца сцены Данилу и увидел, как он просто прожигает глазами юную светловолосую балерину в пышном платье с откровенным декольте. Затем я какое-то время завис на самом декольте, из-за чего легонько получил от Доменики по заднице веером. «Только поженились, а ты уже на балерин смотришь!», — возмутилась Доменика, на что я обиженно ответил: «А кто на предпоследней репетиции восхищался князьями Даниэле и Габриэле? Они что, лучше меня?!» На что Доменика лишь улыбнулась: «Они хороши. Но только на сцене».

Зазвучала нежная мелодия флейты, и на сцену выпорхнула Настенька в жемчужно-розоватом платье — маленькая, изящная, лёгкая, как сам эфир. Она немного покружилась по сцене, затем следовал танец с аллегорией воздуха. Одно мгновение — и юная княжна взмывает вверх, поддерживаемая старшим братом. Да, такие поддержки нескоро ещё увидит русский балет!

Завершающим аккордом в этом представлении стал эпичный выход Петра Ивановича с флагами в руках. Признаюсь, этот номер по-настоящему вызвал у меня восхищение и уважение, потому что я пару дней назад на себе проверил, каково это — в течение нескольких минут вращать два полотна на массивных дубовых палках. В самой кульминации номера, когда князь резко взмахнул флагами вверх, послышался страшный грохот, и в этот момент ночное небо озарилось разноцветными огнями. Фейерверк длился несколько минут, после чего стих, а мы все застыли на сцене, приветствуя организатора сего торжества. Зал просто взорвался аплодисментами, слышались поздравления, пожелания «многая лета» и прочие восторженные слова.

После приветственного представления мы все проследовали в бальный зал, где, за отсутствием дополнительных смежных помещений, располагались также столики с шахматами, шашками, картами и трубками для курения. Пока музыканты занимали свои места и разыгрывались, все просто беседовали друг с другом. Мужчины среднего возраста сразу оприходовали себе табачный столик и дружно закурили, молодые дамы и кавалеры непринуждённо болтали у окна, пожилые дамы же просто молча сидели в креслах и смотрели в потолок. Мы с Доменикой последовали их примеру и заняли диван в дальнем углу комнаты, подальше от сборища курильщиков. К нам с Доменикой сразу же подошли Стефано и Марио, судя по разводам краски под глазами, оба сопраниста дали волю чувствам и прослезились во время спектакля.

— Алессандро! Это было божественно! Невероятно! — восторженно восклицал Стефано. — Никогда прежде подобного не видел!

— Меня за что благодарить? Я не при чём, затея принадлежит Петру Ивановичу, а постановка — Доменике, — ответил я, разглядывая гостей, но вскоре бросил это неблагодарное занятие: слишком яркой и пёстрой была эта публика.

Бал начинался торжественным полонезом, свадебным танцем с польскими корнями, который в то время ещё не был популярен в России и был известен только знатокам европейской культуры. Открывали его Пётр Иванович и Доменика. По правде сказать, до меня не сразу дошло, что мою новоявленную жену только что увели у меня из-под носа, но протестовать было поздно. Поэтому, мне не оставалось ничего другого, кроме как созерцать происходящее с дивана. Справедливости ради отмечу, что кроме меня не танцующие в зале тоже были: княгини Полина и Глафира Николаевна. Первая по понятным причинам, а последняя была вынуждена ждать, пока её муж закончит свою партию клавесина. Что поделать, раз не хватает музыкантов, приходится играть самим.

Полонез напоминал скорее медленное шествие парами, и первые из них — как раз мой предок с моей же возлюбленной. Признаюсь, зрелище было великолепное, настолько величественно они смотрелись и настолько грациозными и непринуждёнными казались их движения на фоне многочисленных неуклюжих гостей, которые то и дело наступали дамам на подолы, друг другу — на ноги, а то и вовсе сталкивались друг с другом. Всё это время я утешал себя тем, что раз уж все приглашённые так плохо танцуют, то может быть и мне рискнуть? Не быть мне князем Фосфориным, если я не приглашу Доменику на следующий танец!

Далее следовали менуэт, а затем — аллеманда. Эти два танца считались сложными, поэтому помимо упомянутой пары на него решились только Данила со своей супругой, которую он лично обучил этому танцу, Ефросинья с Марио, как «жертвы европейского воспитания» и ещё несколько человек, кто был «в теме». Я в эту категорию не входил, поэтому не посмел возразить, когда и менуэт, и последующую за ним аллеманду Доменика с совершенно уже убитым видом подарила Петру Ивановичу. По правде сказать, за подобное своеволие князя давно бы уже турнули с петровской ассамблеи, потому что приглашать на танец одну и ту же даму два раза подряд считалось неприличным. Но здесь, похоже, давно уже забили на все правила и просто отрывались по полной. К тому же, в этот момент слуги принесли подносы с вином и сладостями — в основном это были хрустальные чаши с вареньем из морошки и смородины, а также различные пряники и другая незамысловатая выпечка, поэтому большинство гостей отвлеклись от танцев.

К середине бала я обнаружил себя за карточным столиком, с пряником в одной руке и трубкой в другой. Даже не помню, когда я успел сделать первую затяжку, но в горле щипало знатно. Придя в чувство, я немедленно избавился от этой дряни и отправился искать друзей в толпе. Вскоре я их нашёл, чему был не особо рад: Марио, совершенно пьяный, валялся на диване и бормотал какую-то итальянскую арию; Ефросинья в это время ругалась с Павлом Ивановичем, который порывался открыть окно из-за того, что «вонь от табака и перегара страшная», а она через каждую минуту закрывала; Стефано, тоже под хорошим градусом, околачивался вокруг шахматных столов и влезал ко всем в игру, диктуя нужные ходы, но его каждый раз только посылали подальше, в связи с чем он страшно обижался и ещё больше начинал всем мешать.

То, что мои бедные итальянские друзья так быстро и незаметно захмелели, было связано с тем, что они привыкли у себя на Родине пить стаканами разбавленное сухое вино, а здесь такового им предложить не могли, поэтому приходилось довольствоваться сладкими, в основном — ягодными, а у них градус чуть ли не в два раза больше. И если Доменике жутко не понравился местный алкоголь, и она отказалась даже от одного бокала, то ребята оттянулись по-полной. Сам же я, предвкушая прекраснейшую ночь в своей жизни, не выпил за весь вечер ни грамма и был опьянён исключительно своим нежным чувством.

Доменику я тоже вскоре нашёл, в кресле неподалёку от оркестра. Она пила чай с вареньем и непринуждённо беседовала с Софьей Васильевной и незнакомой, но весьма приятной пожилой дамой, внешне отдалённо напоминавшей первую.

— Моё почтение, Софья Васильевна, Мария Александровна, — как можно более учтиво и манерно поприветствовал я родственницу и супругу, бросив нежный взгляд на последнюю.

— О, Александр Петрович! Мы думали, что вы играете в шахматы с графом Сурьминым, и не решились вас беспокоить, — ответила Софья Васильевна, а затем обратилась к собеседнице: — Дорогая матушка, разрешите представить вам, Александр Петрович, наш младшенький.

При этих словах меня передёрнуло от внезапно всплывших в памяти фактов. Матушка. Агриппина Афанасьевна. Первая женщина Петра Ивановича и мать Даниила Петровича. Очаровательно. А теперь они пьют чай и премило беседуют с моей Доменикой, которую вскоре ожидают те же объятия. Но, надеюсь, не сегодня. Вежливо поприветствовав Агриппину Афанасьевну и не теряя из поля зрения свою возлюбленную супругу, я, переполненный своими тревожными мыслями, подошёл к Павлу Ивановичу, который уже несколько часов подряд сидел за клавесином, хотя уже почти не попадал в клавиши.

— Где Пётр Иванович? — обеспокоенно поинтересовался я у Павла Ивановича.

— Так слуги увели к нему же в покои, — пожал плечами младший брат князя. — Клевал носом за карточным столом. Давно с ним не случалось подобного.

«Превосходно! — подумал я. — Спасибо вам, Ефросинья и Марио, вы настоящие друзья!»

Комментарий к Глава 69. Свадьба в княжеском поместье Материалы читателям для общего развития.

1) Образцы мужских и женских балетных костюмов (Франция, 17-18 век):

https://yadi.sk/i/Zr13QiKc3aotTg

https://yadi.sk/i/-B8iCQTE3aotcu

https://yadi.sk/i/ZMZkAoll3aotf6

https://yadi.sk/i/AxdNT7B-3aotgt

2) Музыка:

Пример аллеманды – https://yadi.sk/d/MDUkFaJF3apGMh

Пример менуэта – https://yadi.sk/d/ddGDt71W3apGVK

Глава 70. Сказочная ночь

А потом честные гости

На кровать слоновой кости

Положили молодых

И оставили одних.

А.С. Пушкин, «Сказка о царе Салтане»

Признаюсь, слова Павла Ивановича пролились мёдом на мою измученную душу. Я был несказанно рад тому, что эту ночь в объятиях Доменики проведу я, а не мой дальний предок, которому остался лишь Морфей. Не жестоко ли это с моей стороны, так поступить с человеком, который столько для нас сделал? Нет. Это справедливо, и так будет лучше для всех нас, в том числе и для него. Пребывая в каком-то сладком бреду, я поспешно направился к дивану, на котором сидела моя возлюбленная.

— Дорогие Софья Васильевна, Агриппина Афанасьевна, прошу прощения, но мы с супругой вынуждены откланяться, — вежливо обратился я к дамам, протягивая Доменике руку, чтобы помочь подняться с мягкого сидения.

Взрослые, мудрые женщины поняли меня без дальнейших объяснений, Агриппина же слегка улыбнулась, но никак не прокомментировала мои слова. Но вот Софья Васильевна как будто начала беспокоиться и в конце концов спросила:

— Скажи, а где мой Петрушенька? Ты видел его?

— Я — нет. Но Павел Иванович сообщил, что он сильно устал и ушёл в свои покои. Всё-таки тяжёлый день и весьма трудный танцевальный номер. Как никто его понимаю, — добавил я, имея в виду совсем другое: вполне возможно, что его даже без снотворного так срубило — от перенапряжения и положительного стресса.

— Ты сказал, в свои покои, — в голосе Софьи Васильевны послышались волнение и словно какая-то скрытая надежда. — Что ж, дети мои, я провожу вас в вашу спальню, а затем проведаю его.

Взглянув на Доменику, я увидел нескрываемую радость на её лице, будто солнце взошло посреди ненастного дня. Не говоря ни слова, Доменика вытащила из скрытого кармана на платье какой-то ключ и также молча передала Софье Васильевне. Но я тогда не придал значения этому действию.

— Буду очень признателен вам, Софья Васильевна. С вашего позволения, я отправлюсь туда прямо сейчас, проверю, всё ли в порядке, — при этих словах я загадочно улыбнулся. — Вам же лучше подойти немного позже.

Выйдя из зала, предварительно прихватив со столика последнюю, наполовину пустую, бутылку флорентийской амброзии и два чистых бокала, я как ненормальный рванул по коридору в сторону наших покоев. Хорошо, что никто из гостей в это время не вышел, иначе бы покрутили пальцем у виска и подумали, что князь Фосфорин-самый-младший свихнулся от счастья. Но на самом деле, почти так оно и было.

Марио и Стефано уже сделали всё, что было в их силах, теперь дело за мной. Войдя в спальню, я первым делом проверил, принесли ли слуги вёдра с водой. Ага, вот они, родненькие, стоят около ушата, и вода в них ещё совсем тёплая, но уже начинает остывать. К слову, в комнате было очень тепло, даже душно, потому что печку эти исполнительные ребята тоже успели растопить. Не теряя ни минуты, я одно за другим вылил все шесть вёдер в ушат, после чего отнёс их в дальний угол. Туда же — пол-пузырька розового масла и, распотрошив три нежных розы, бросил лепестки в воду. После чего капнул того же розового масла в подсвечники и зажёг их. Затем разлил вино по бокалам и поставил их на резную тумбочку около ушата. Всё. Вот теперь точно всё готово к приходу моей принцессы. Моей Доменики.

Послышались шаги и шуршание юбок. Я моментально выскочил из комнаты и увидел в коридоре Доменику в сопровождении Софьи Васильевны и Агриппины Афанасьевны. Обе женщины приходились ей по плечо, и она мне казалась рядом с ними богиней — высокой, стройной, но при этом невероятно женственной. На немного уставшем лице моей возлюбленной играла едва заметная улыбка, а дыхание, судя по прерывистым движениям грудной клетки, было неровным. Я и сам сейчас просто умирал от сладкого волнения.

— Доброй ночи вам, дети мои, — промолвила Софья Васильевна, нежно обняв сначала меня, затем Доменику, и я увидел слёзы в уголках её небесно-голубых глаз.

Поблагодарив княгиню и её маму, мы с Доменикой скрылись за массивной дубовой дверью, окрашенной белой краской, заперев её на ключ и оставив его в замочной скважине. Наконец-то одни!

Доменика, войдя в комнату и обернувшись, застыла с изумлением на лице. Должно быть, не ожидала увидеть в дремучем восемнадцатом веке подобное: в рыжевато-золотистом полумраке горели свечи, отбрасывая свет на барельефы и роскошную кровать с бархатным балдахином, у кровати стояла наполненная ароматной водой с лепестками ванна, рядом, на тумбочке — бокалы с красным вином. Честно, я очень переживал, что моей любимой не понравится, но её взгляд сейчас говорил об обратном.

— Спасибо, Алессандро, — она подошла ко мне совсем близко и нежно поцеловала в губы, а я в ответ обнял её за изящную, пока ещё скрытую плотным корсетом талию, а затем мягко и глубоко ответил на поцелуй.

Этой ночью ты только моя, а я — только твой.

Ночь плывёт, и мы за ней

В мир таинственных огней…

Полина Гагарина, «Колыбельная»

Ночь медленно и мягко окутывает нас сладким туманом. Не говоря ни слова, я отпускаю возлюбленную из объятий и подхожу к ней сзади, чтобы расшнуровать платье. При тусклом рыжем свете ткань на нём отливает золотом, а завитые локоны, выпадающие из высокой причёски — сверкают медью. Какие-то несколько минут, и серебряный поток тяжёлой ткани падает к ногам моей возлюбленной и вскоре перемещается на бархатный диван. Туда же отправляется и жёсткий эллипсоидный кринолин, и плотный корсет, и все пять или шесть плотных нижних юбок — всё-таки, почти зима на дворе. Моя Доменика, моя римская Минерва остаётся в одной полупрозрачной сорочке без рукавов и поворачивается ко мне лицом, без слов намекая, что теперь моя очередь. Сбросив белоснежный кафтан на ближайшее кресло, я с широкой улыбкой раскидываю руки — держи, вот он я, твой, только твой. Нежные, тонкие пальчики медленно расстёгивают блестящие пуговицы. Камзол, рубашка, панталоны, чулки — всё летит белой стаей на кресло, и я предстаю пред возлюбленной полностью обнажённым. Остаётся последний штрих — её сорочка, которая тоже вскоре оказывается на диване.

Расстояние между нами стремится к нулю. Усилием воли я делаю шаг назад. А затем — резко обняв за талию, подхватываю желанную супругу на руки, дабы самому медленно и аккуратно опустить её в тёплую воду с лепестками роз. На этот раз Доменика не машет руками и не вырывается, но лишь в ответ обвивает мою тонкую шею. Погрузившись в ванну, Доменика с наслаждением и улыбкой закрывает глаза, а я смотрю на неё, и мою душу переполняет такая любовь и нежность, что, кажется, сейчас растаю, как сосулька на солнце.

— А ты? — мягкий голос Доменики вновь возвращает меня с небес на землю.

— Что — я? — переспрашиваю я, словно спросонья.

— Иди ко мне, любимый, — ещё более мягко и бархатно она приглашает меня. — Я так ждала тебя. Ждала всю жизнь.

Не говоря ни слова, осторожно, чтобы не поднять брызг, забираюсь в наш «маленький кораблик». Доменика сидит в воде, целомудренно сжав колени и, прислонившись к бортику, жадно разглядывает под водой моё ущербное тело. Её щёки горят, и взгляд переполнен желанием — стать моей, отдаться мне полностью, такому, какой есть и так, как получится. Это её выбор. Лепестки розовых и алых роз облепили ей грудь и плечи. Подобравшись к ней поближе, я становлюсь на колени и осторожно провожу рукой по бархатным ключицам, спускаясь чуть дальше — в самую чувственную ямочку.

Стою перед ней на коленях, по пояс в воде, она сидит напротив. Аккуратным движением развожу ей колени, чтобы соединиться с нею полностью. Она не сопротивляется, лишь немного краснеет, опуская глаза и являя моему взору скрытую под водой желанную пушистую область тёмно-медного цвета. Я обнимаю Доменику за талию и прижимаю к себе. Словно кусочки мозаики, изгибы, выступы и впадины наших тел находят друг друга и гармонично соединяются в цельную картину. Чувствую, как моё мальчишеское достоинство соприкасается под водой с почти раскалённым — по моим ощущениям — участком женской плоти. Я знаю, что не могу войти, но сделаю всё, чтобы компенсировать этот недостаток. Обхватываю её за бёдра и немного приподнимаю над деревянной поверхностью, чтобы создать тот угол, под которым наши тела будут максимально близки.

Под прозрачным покрывалом воды я чувствую долгожданное тепло мягкого женского тела, приближаюсь к ней и прижимаюсь всей своей поверхностью, словно пытаясь слиться с нею в одно целое. Дыхание Доменики становится ещё более прерывистым, она обнимает меня за плечи и прижимает ещё сильнее, ещё ближе, так, что я чувствую, как твердеют и крепнут её девичьи тёмно-розовые соски и как сморщиваются области вокруг них. Ощущение невозможно подделать, и я это вижу.

— Te amo… voglio… mio dolce bambino… — шепчет Доменика на своём родном языке, в то время как я покрываю поцелуями её тонкую изящную шею.

— Я люблю тебя, душа моя, сокровище моё, — тихо отвечаю я по-русски, обнимая и лаская шёлковую поверхность обнажённых плеч.

— Je t’aime, ma lumière, — с придыханием шепчет она по-французски, проводя рукой прерывистую линию по моему совершенно безволосому животу, по костлявым мальчишеским бёдрам.

— I love you, my only desire, — шепчу в ответ по-английски, судорожно оставляя на её шее и груди тёмно-розовые следы своей страсти — не могу сдержаться, меня тянет к ней магнитом.

— Σ ‘αγαπώ, τη ζωή μου*, — отвечает она на греческом, подаваясь мне навстречу и подставляя под поцелуи свою изящную грудь.

Несколько медленных движений по касательной, и я чувствую, как сила трения стремится к нулю, а мой невозбуждённый орган плавно идёт по скользкой поверхности.

— Console.WriteLine(I.Love(you)), — воодушевлённо и страстно отвечаю я уже на «си-шарп», по очереди охватывая горячими губами твёрдые, выступающие соски и проводя языком концентрические линии вокруг них.

— Te quiero, cariño, — испанский, как без него — язык абсолютной страсти! При этих словах она сжимает мою руку… Её дыхание становится ещё более прерывистым.

Несколько более интенсивных движений, и Доменика, стоически стиснув зубы, изгибается дугой интеграла, впиваясь ногтями мне в плечи, а потом… Потом отпускает. Дыхание становится ровным. Я нежно целую её губы и покрасневшие щёки, покрытые капельками пота. Она прекрасна и… просто невероятно чувственна.

Вода остыла. Не желая, чтобы моя возлюбленная замёрзла, я по-быстрому выбираюсь из ушата и вновь так же залихватски вытаскиваю оттуда свою возлюбленную и аккуратно опускаю на шёлковые простыни. Лёгким движением она избавляется от всех шпилек в причёске, и медные волны мягко падают ей на плечи. Я невольно залюбовался: Доменика возлежит на кровати, как Даная с картины Рембрандта — такая же чувственная и манящая к себе, такая прекрасная. Доменика. Моя единственная радость и печаль. Нет, похоже, что всё-таки замёрзла. По-быстрому наливаю вино в бокалы и один из них протягиваю ей. А затем с блаженной улыбкой забираюсь на кровать, поближе к ней.

— За нас, любовь моя, — я касаюсь её бокала своим, она улыбается и щурит глаза.

— За нас, любимый, — отвечает Доменика и отпивает из бокала флорентийское вино.

Лежим и, не спуская глаз, смотрим друг на друга. Словно какие-нибудь Амур и Психея со скульптурной группы. Я настолько взволнован, меня переполняют эмоции, я не утолил до конца свою жажду обладать ею, я хочу её вновь. В очередной раз я оценил то преимущество, которым обладают мне подобные: бесконечное желание, бесконечное ощущение полёта… Или, может быть, это ты так действуешь на меня, Доменика?..

— Хочешь?.. — я спрашиваю, не смея продолжить, но она понимает без слов и с улыбкой ставит бокал на тумбочку, а затем — просто раскидывает руки, приглашая меня в свои горячие объятия.

Не говоря ни слова, я вновь обнимаю её за талию и прижимаю к себе. Нежно провожу линию от ключиц до середины бёдер. Чувствую лёгкую дрожь. О, прав был юный «виртуоз» из театра — ты невероятно чувствительна! Не прекращая движения, целую нежные губы, шею и плечи. Из груди Доменики вырывается вздох. Моя рука словно смычок скользит по мягкому вьющемуся волосу самого прекрасного инструмента. Несколько мгновений — и я чувствую пламя Везувия на кончике пальца…

Импровизированный концерт закончился так же быстро, как и начался. Я почувствовал это и немедленно вышел из недр своего заоблачного счастья. Теперь мы лежим рядом на кровати, любимая прижимается ко мне, пытаясь отдышаться и в то же время покрывая хаотичными поцелуями мою левую руку — свободную от обручального кольца и аметистового княжеского перстня, свободную для любви.

— А ты? — наконец, обеспокоенно спрашивает Доменика.

— Что — я? — вновь не понимаю я.

— Хочу сделать приятное тебе, — поясняет она.

— Прости. Но я никому и никогда не позволю прикоснуться к своей… к той самой точке, — запнувшись, объясняю я.

— Ты не понял, — невинный взгляд вновь лишил меня разума. — Я хочу совсем другое, — в этот момент её взгляд упал на моё жалкое достоинство, не скрытое одеялом.

— А, ты об этом. Но, не хочу тебя разочаровать, — я пытаюсь говорить как можно мягче. — Ничего не получится. Сломанный фонтан никогда не заработает.

— Ты сам не знаешь, о чём говоришь. Доверься мне, любимый. Ты испытаешь большее.

Более не сопротивляясь, я отдаю себя полностью своей возлюбленной, своей прекрасной супруге. В одно мгновение она скользнула вниз и жадно объяла своими горячими губами мой ничтожный мальчишеский орган. Сказать, что я почувствовал хоть каплю возбуждения — я не мог. Но вместо этого я почувствовал что-то волшебное, невероятное. Ощущение невыразимой близости и доверия. Она нежно ласкает его тёплыми, шёлковыми губами и влажным бархатным языком, и ради этих ощущений я готов умереть. Сладкое действо продолжается минут десять, я удивляюсь, как это она не устаёт от столь монотонных движений! Но нет, кажется, что ей так же приятно, как и мне. Вспомнилась та нелепая сцена в доме Альджебри, когда мы-негодяи напоили «поющего лиса»:

— Я хочу!

— Что?

— Игрушку!

Сердце сжимается. Неужели ты и вправду хотела этого?.. Но, как бы то ни было, сейчас я спокоен: я смог дать тебе то, что ты хотела, значит, я всё-таки заслуживаю этого счастья — быть с тобой рядом.

Прошло минут пятнадцать. Да, я не достиг «высшей точки», но мне и не нужно. Что это по сравнению с тем, что я испытал? Что лучше — сгореть мгновенно или медленно плавиться от сладкого огня?..

…За окном шумел ветер, сдирая последние листья с деревьев. А в тёплой, уютной комнате княжеского дворца двое абсолютно сумасшедших музыкантов со всей страстью отдавались друг другу.

— Я твой должник, Доменика, — с усмешкой шепчу я, когда она, устав от бессмысленного для меня и от желанного для себя действия, поднимается ко мне и укладывается рядом со мной на шёлковые простыни. Надо сказать — скользкие и неприятные наощупь, не то, что привычные мне с детства хлопчатобумажные.

Она лишь хитро смеётся: видимо, понимает, о чём речь. Недолго думая, теперь я спускаюсь на уровень её точёных бёдер и касаюсь губами мягкого женского животика. Чувствую волну мурашек, предвестников грядущего наслаждения. Судорожно целую пушистую треугольную область, а затем… затем пробую на вкус тот плод, что ещё сутки назад был для меня запретным. Но теперь я дорвался, и меня уже не остановить.

Крышу унесло мгновенно. Ни один алкогольный напиток никогда не оказывал на меня такого пьянящего и сводящего с ума воздействия. Терпкость, горечь и сладость, только так я мог охарактеризовать те ощущения, которые испытал в тот момент. Словно мягкий, скользкий и вяжущий язык плод «божественного огня»*. Я просто тонул в этой горькой амброзии и сладко умирал в нежных объятиях любимой.

…Близился рассвет. Мы просто лежали в кровати под одеялом, допивая вино и смотря на догорающий огонь в камине. Нам было так хорошо, что я забыл обо всём на свете. Ты — рядом, ты — моя, и мне больше ничего не нужно. Только твоя улыбка, твои нежные прикосновения и горячие поцелуи. Мы лежали в кровати совершенно обнажённые и наши тела словно переплетались друг с другом, настолько мы были близки. Я обнимал её за талию, она меня — за бёдра, и мы просто наслаждались обществом друг друга. Мы говорили обо всём, что хотелось. Казалось, бетонная стена между нами давно сломалась и мы теперь были близки как никогда.

Комментарий к Глава 70. Сказочная ночь S 'agapó, ti zoí mou – я люблю тебя, жизнь моя (греч.)

«Божественный огонь» – фрукт хурма

Глава 71. Дело о таинственной проказнице и триумф шахматиста

Проснулся я оттого, что кто-то тихо, но настойчиво стучал в дверь. Первым, что я почувствовал при пробуждении, было то, что я лежу головой не на подушке, а… Нет, не может быть, неужели мне всё это не приснилось? Неужели это правда, и я всю ночь провёл в объятиях возлюбленной, а потом уснул, положив голову ей на грудь? О, но тогда это самое прекрасное, что когда-либо со мной происходило!

Осторожно, чтобы не разбудить Доменику — а она так глубоко и сладко спала после нашего волшебного действа — я сунул ноги в домашние туфли и набросил валявшийся на диване халат из синего бархата, который мне подарили на свадьбу. Да уж, я здесь скоро совсем расслаблюсь и буду разгуливать по дому, как достопочтенные князья — в одном халате, «а жена моя, вместо того, чтобы служить идеалам любви, закажет при мне лапшу и начнёт её кушать», мысленно процитировал я героя одного известного фильма. Нет, Доменика скорее бы пасту заказала, если бы в этой дворцовой общаге можно было выбирать, а то ведь — что подали, то и ешь, а не ешь — так соси лапу. Эх, делать нечего, поплёлся открывать дверь.

Столь ранним посетителем оказался лакей Кар-Карыч. Старик был несколько обеспокоен и сообщил, что Пётр Иванович ждёт нас на утренний чай в своих покоях. Вот тебе и раз! Похоже, что чай я буду пить по меньшей мере с розгами, поскольку ничего хорошего это внезапное мероприятие мне не предвещало. Интересно, сам догадался, что мы его надули, или же донёс кто-то из слуг? В любом случае, я нехотя стал будить возлюбленную.

— Доброе утро, Алессандро, — с приятной улыбкой потянулась Доменика.

О, как же она в этот момент была грациозна и изящна! Чувственные линии обнажённого тела сводили с ума и вновь напоминали о прошедшей ночи, которую хотелось повторить прямо сейчас, с утра пораньше, наплевав на все приглашения. Но я не мог ослушаться.

— Доброе утро, Доменика, — с нежным поцелуем поприветствовал я супругу, после чего подошёл к окнам, чтобы отодвинуть занавески и впустить в комнату лучи тусклого света.

Приоткрыв завесу тяжёлой ткани и взглянув в окно, я почувствовал, как сердце сжалось от давно забытого детского восторга.

— Любимая, смотри, снег выпал! — воскликнул я и распахнул занавеску пошире.

Снег. Настоящий, белый и пушистый, хлопьями падал на землю, уже покрытую его тонким слоем. Деревья за окном напоминали коралловые рифы, а кусты казались большими снежными шариками.

— Как красиво, — прошептала Доменика, подойдя к большому окну. Завёрнутая в белоснежную простыню, она сама сейчас казалась Снежной Королевой.

— Прости, что не дал тебе выспаться, но в этом виноват не я, — чуть помедлив, я, наконец, сообщил: — Дон Пьетро ждёт нас на утренний чай в своей комнате.

— Ах, Алессандро, — вздохнула Доменика. — Я знала, что рано или поздно придётся платить за счастье. Но странно, почему он хочет видеть нас обоих?

— Вот сейчас придём к нему и узнаем, — предположил я.

По-быстрому умывшись и одевшись — в очередной костюм из старого Мишкиного гардероба, я помог Доменике зашнуровать платье, а затем она выставила меня в коридор, чтобы не мешал приводить себя в порядок (да уж, девушкам для этого требуется гораздо больше времени, как я уже понял). Через какие-то полчаса мы уже спешили по длинному холодному коридору к центральной части дворца.

В коридоре, кроме слуг, никого не было. Видимо, все давно уже встали и ушли завтракать в обеденную залу. На всякий случай я всё-таки решил заглянуть к Марио и Ефросинье, чтобы выяснить все подробности насчёт снотворного. Остановившись у двери в покои недавних новобрачных, я осторожно постучал, и недовольный женский голос спросил: «Кто?» Я ответил, ключ в замке повернулся, и на пороге возникла невероятно сердитая Ефросинья — в рубашке, с пенсне на носу и с пряжей и спицами в руках: не иначе, как носки своему благоверному вяжет!

— Что тебе нужно? — строго спросила Ефросинья.

— Я хотел поговорить с Марком Николаевичем по поводу снотворного, — честно ответил я.

— Маркуша спит, — резко ответила княжна.

Я заглянул в комнату и увидел трогательную картину: на широкой кровати с изголовьем у дальней стены с окном, лёжа на животе, крепким сном спит Марио, раздетый и накрытый простынёй. Нет, не стану будить сопраниста — пусть хмель выветрится, подумал я.

— Снотворное Пётр Иваныч выпил и сразу к себе ушёл, — пояснила Ефросинья.

— Что ж, благодарю за ценные сведения. И прошу прощения за беспокойство, — шёпотом ответил я и поспешил откланяться.

На часах одиннадцать утра. Мне казалось странным, что Пётр Иванович до сих пор не соизволил выйти из комнаты. Что, если ему вновь стало плохо? Что, если дозировка снотворного превысила норму, тем самым вызвав проблемы с сердцем? О, нет, зачем же я согласился на эту авантюру! Ведь в те времена, как я слышал, люди не стеснялись подсыпать яд в бокалы своим же родственникам, а я даже не был в курсе намерений Ефросиньи! Но теперь уже поздно что-либо предпринимать, оставалось только надеяться на лучшее.

Тихо постучавшись и получив положительный ответ, мы с Доменикой осторожно вошли в комнату. В глаза мне сразу бросилась внушительная коллекция разного вида холодного оружия на стене, вызвавшая у меня восхищение. На тумбочке у двери красовались огромные лосиные рога — сразу понятно, чем увлекался хозяин во время нечастых посещений родного поместья.

Пётр Иванович, в старом бархатном халате, восседал в кресле за небольшим резным столиком и рассеянно хлебал чай из фарфоровой чашки. Вроде бы он казался на редкость спокойным, но это спокойствие мне не понравилось: такой вид был у одного моего товарища под марихуаной. Взгляд затуманен, мышцы расслаблены, движения замедлены. Наверное, зелье синьора Дури ещё не выветрилось, решил я.

— Что стоите, как не родные? Прошу, — небрежным жестом князь пригласил нас занять два кресла напротив, а затем отослал из комнаты всех слуг.

Какое-то время мы пили чай молча, я порядком не понимал, что вообще происходит, панику гасила лишь Доменика, которая с показной непринуждённостью ела варенье из фарфорового блюдца серебряной ложечкой. Всё это время Пётр Иванович бросал на неё какие-то странные взгляды, которые я никак не мог интерпретировать, а на лице периодически появлялась кривая усмешка, особенно в те моменты, когда она облизывала ложку.

— А вы шутница, маэстро, — наконец, нарушив тишину, понизив голос, по-итальянски промолвил князь. — Не ожидал от вас.

Доменика вопросительно и удивлённо воззрилась на него, но её взгляд встретился с какой-то глупой ухмылкой. Точь-в-точь с такой, какую я вчера видел у Гаврилы, когда его забрали из беседки и притащили на сцену.

— Что вы имеете в виду, ваша светлость? — чуть дрожащим голосом спросила Доменика.

— «Ваша светлость»! — с грубым смехом передразнил её Пётр Иванович. — После эдакого — и «ваша светлость». Ох уж эти мне итальянские штучки!

— Пётр Иванович, вы хорошо себя чувствуете? — с некоторой опаской спросил я по-русски. Ещё не хватало, чтобы с ума сошёл от нереализованной страсти!

— Хорошо, — криво улыбнулся князь, отвечая по-прежнему на итальянском. — Давно мне так хорошо не было. Интересно, где вас этому научили, маэстро. В Риме? Или, может быть, в Консерватории? Если так, то могу поклясться, учителя у вас были превосходные.

— По-моему, он спятил, — тихо обратился я к Доменике на английском, чтобы предок не понял.

— Ты тоже не понимаешь, что происходит? — обеспокоенно спросила Доменика. — О чём он говорит?

— Шекспир, — удовлетворённо скрипнул зубами князь, после чего откинулся в кресле и закурил трубку.

— Пётр Иванович, — собрался я с силами. — Что происходит? Что вы от нас, в конце концов, хотите?

— Об этом тебе лучше поведает твоя новоявленная супруга, — усмехнулся Пётр Иванович.

— Простите, но я не понимаю, о чём речь. Что я должна рассказать Алессандро? — с нескрываемым удивлением спросила Доменика.

— О том, что вы учудили сегодня ночью, пока ваш супруг спал сном младенца, — как ни в чём не бывало, ответил князь.

Тут уже смех не смог сдержать я. Интересно, это он так шутит, или что? Но вслух я сказал следующее:

— Осмелюсь доложить, что наивный дурак Алессандро всю ночь не спал, ублажая драгоценную супругу в постели. А сном младенца спали как раз-таки вы.

— Не городи чушь. Я не намерен вновь выслушивать твоё враньё, — сказал как отрезал князь.

— Но это правда, дон Пьетро! — вступилась за меня Доменика. — Мой Алессандро подарил мне самую лучшую ночь в моей жизни! До сих пор сердце замирает от его поцелуев на груди и талии!

— Ясно. Начали с молодым князем, закончили со старым, — при этих словах Пётр Иванович заметно помрачнел. — Полагаю, разницу вы заметили.

— А? Что?! — окончательно разозлился я. — Да вы с ума сошли! Доменика всю ночь провела в моих объятиях, и я трижды довёл её до вершины блаженства! А вы дрыхли у себя в покоях, как медведь в берлоге!

— Отставить! А не то как в погребе запру! — рявкнул князь. — Решили обмануть старого дурака? Не выйдет! А ты, Сашка, запомни раз и навсегда — женщины любят сильных! Правда, Мария Александровна? — обратился он к Доменике.

Что за бред? Шутка или наваждение? Или, может быть, почти экстрасенсорная эмпатия между мной и дальним предком достигла столь высокого уровня, что он начал испытывать то, чего в силу известных причин не мог испытать я? И, как следствие, он почувствовал прикосновения Доменики, которые были адресованы мне? Нет, это звучит слишком абсурдно, даже по сравнению с теми событиями, что привели меня в прошлое. Остался один вариант, на данный момент наиболее адекватный.

— Всё ясно, — подытожил я. — Вы вчера выпили какой-то дряни, и к вам «белочка» пришла.

— Какая ещё «белочка»?! — раздражённо спросил князь.

— Рыжая, с пушистыми ушками, — я начал просто явно издеваться. — А по-научному — «delirium tremens», то есть — белая горячка.

— Да как ты смеешь! — взревел князь и, поднявшись с кресла, чуть не зарядил мне очередной подзатыльник, но Доменика вовремя схватила его за руку.

— Прошу вас, дон Пьетро! Не бейте Алессандро! — со слезами взмолилась Доменика. — Клянусь, я не приходила к вам ночью! Вам приснилось!

— Нехорошо мужа обманывать, — возразил Пётр Иванович, так и не садясь обратно в кресло.

— Никого она не обманывает! — вскипел я. — Это вы нас обоих обманываете! У вас даже ни одного доказательства нет!

— Вот тебе доказательство, — Пётр Иванович вышел из-за стола и развязал халат.

Доменика машинально отвернулась, закрыв глаза рукой, а я посмотрел внимательно, но ничего особенного не увидел. Разве что… на правом бедре виднелся отпечаток крашеных губ. Тут до меня кое-что дошло, и я был шокирован предположительным развитием событий. Похоже, что одна из девушек, проживающих во дворце, воспользовалась бессознательным состоянием князя и подарила ему незабываемые ощущения, оставив перед этим улику в виде ярко-красного отпечатка. Слов нет, одни нули и единицы.

— Э… что я могу сказать, — я почесал затылок. — Полагаю, вы тоже прекрасно провели ночь. И даже не помните, с кем.

— Не дерзи. Пусть я не видел лица в темноте, но прекрасно знаю, кому принадлежат уста медовые да жаркие.

— Да с чего вы взяли, что это была Доменика?! — по-прежнему не понимал я.

— С того, что второй ключ от моих покоев вчера был только у неё. Или вы будете отрицать? — князь бросил испытующий взгляд на Доменику, которая так и не подняла на него взор и, опустив глаза, смотрела в блюдце с вареньем.

— Ключ? — изумлённо вопросил я, не зная, что и думать. — Какой ключ? Зачем? Доменика, что это всё значит?

— Простите, ваша светлость, — всё так же не поднимая взгляда, отвечала Доменика. — Но я… потеряла ключ.

Тут бедный князь просто в лице переменился — его перекосило, и он хлопнул себя ладонью по лбу. Фэйспалм в восемнадцатом веке никто не отменял.

— Господи! Да что творится-то?! — с досадой воскликнул Пётр Иванович.

— Ничего не творится, один взрослый дядя малость ошибся, — издевательским тоном ответил я. — Если вы не можете решить свои проблемы сами, обратитесь, не знаю… к Тришке. А нас по этому поводу не трогайте. Разрешите откланяться.

— Постой. Так просто я такое дело не оставлю. Ключ не пойми где, заходи, кто хочет. Значит так. Ступай в трапезную залу, где к обеду все соберутся и опроси каждого — брал ли, видел ли ключ с правой резьбой в танцевальном зале. Ежели никто не сознается, тогда… от моего имени вели всем лицам женского пола губы накрасить и печать на платке носовом оставить. Чтобы через час все платки у меня были.

— Вы сказали — всем? Даже Ефросинье и Настеньке? — опешил я.

— Всем.

Тоже мне, следователь! Искать ночную проказницу по отпечаткам губ! Но я не посмел ослушаться — ещё чего, подзатыльник — это больно! Сначала отпечаток сдала Доменика, прямо в княжеских покоях, и Пётр Иванович окончательно убедился, что это была не она — совсем другая форма губ и другая сетка.

Перед тем, как идти в трапезную залу, где вскоре должны были собраться к обеду вся семья и некоторые, оставшиеся здесь на ночь гости, Доменика попросила меня зайти на пару минут в нашу комнату, дабы рассказать мне нечто очень важное.

— Прости, что я говорю тебе такие вещи, но ты должен знать. Вчера вечером, во время аллеманды дон Пьетро незаметно передал мне ключ от его комнаты, недвусмысленно намекнув, чтобы я зашла после бала.

— Старый хмырь! — выругался я по-русски. — Да за кого он тебя принимает!

— Не осуждай его. Дон Пьетро — глубоко несчастный человек. Он не может переступить через свои убеждения и принять любовь своей супруги, которая никогда больше не родит ему ребёнка.

— Но это маразм! — вновь возмутился я. — Почему тогда ты согласилась на брак со мной? Ты ведь тоже христианка, так почему такое различие во взглядах?

— Просто я люблю тебя. Разве этого недостаточно?..

— Я тоже люблю тебя, родная моя. Но скажи, где на самом деле ключ? Ты правда его потеряла? Скажи, не молчи!

— Я отдала его донне Софии, — с горькой усмешкой ответила Доменика.

Вскоре мы с Доменикой наведались в обеденную залу, где Павел Иванович, узнав, что старший брат якобы плохо себя чувствует, выступил в роли главы семьи, собрав всех за столом. Надо сказать, вид у него тоже был несколько рассеянный, а его супруга буквально засыпала за столом. Но это была далеко не единственная сладкая парочка, привлёкшая моё внимание. Рядом с ними сидели Данила с Евдокией, совершенно зелёные и вялые, как пожухлая трава. Напротив них я увидел Ефросинью, которая одной рукой поддерживала порывающегося упасть со стула Марио, а второй намазывала ложкой варенье на оладью в его тарелке. Сопранист выглядел страшно помятым — надо же было с непривычки столько выпить, — но в то же время весьма умиротворённым. В общем, за столом присутствовали все, кого я знал, и даже те, кого не знал. Не хватало только Стефано и Софьи Васильевны. И если последняя, как хозяйка дома, имела право не являться на общую трапезу, то вот за первого я начал беспокоиться.

— Ефросинья Ивановна, — обратился я к родственнице. — Вы, случайно, не знаете, куда пропал Степан Иваныч? Мы виноваты перед ним, бросили одного, а теперь испытываем угрызения совести.

— Степан Иванович в порядке. Уехал под утро с Сурьмиными в шахматы играть.

— Уехал? Быть того не может! Зачем? — я просто схватился за голову.

— А, девку одну отыграть вздумал, что мы с Данилой в карты проиграли Андрей Николаичу, — как ни в чём не бывало, ответил Гаврила. — Отколь нам знать, что приглянулась она ему?

— Так вы что же… Степаниду в карты проиграли?! — вскипел я от злости. — Да как вы могли! Нашу будущую примадонну!

— Полегче, не горячись. Старый граф так рассудил: коль сможет Степан Иваныч отыграть ея в шахматы, три партии подряд, то пусть себе забирает. Коль не сможет, так Степан Иваныч поклялся добыть и доставить ему вещицу редкую и необыкновенную.

— Я и сказал ему, мол, на кой-хрен скопцу девка понадобилась, так Степан Ваныч словно озверел и пытался на люстре повеситься. Держали втроём — я, Гаврила и Пал Ваныч, — холодным тоном отвечал Данила.

«На кой-хрен Звездочёту девица — Шамаханская Царица?!», — мысленно кипел я от злости, вспоминая известную сказку Пушкина. Всё-таки прав был Золотой Петушок, раз за такие слова клюнул Додона в его дурную лысую башку!

Не в силах ничего возразить, дабы самому раньше времени не спалиться, я просто со стоном сел на стул и обхватил голову руками, а Доменика лишь нежно погладила меня по голове, пытаясь утешить:

— Не переживай, Алессандро, — шептала она по-итальянски. — Стефано умный мальчик, он самого покойного кардинала Тартальетти переиграл, а это был один из сильнейших игроков Рима.

— Всё так, насчёт ума я не сомневаюсь, но я боюсь, как бы ему в чужом поместье чайник не начистили за просто так.

— Не волнуйся, всё будет хорошо со Стефано, я это чувствую. А пока нам надо сделать то, что просил дон Пьетро.

Несмотря на то, что вопрос с ключом был исчерпан, и личность «коварной соблазнительницы» вроде бы установлена, мы всё же, ради порядка, приступили к плану «Б». В самом деле, мы же не могли пойти к князю и прямо сказать, кто это сделал: это было бы нечестно и жестоко по отношению к его жене, которая не сделала ничего дурного. Но кто знает, как бы на это отреагировали в то время?

Процедура продлилась довольно быстро, девушки просто одновременно приложились крашеными губами к своим салфеткам и отдали мне. Естественно, мы никому не сказали, зачем это было нужно: князь сказал, значит надо слушаться. Через час я уже один вернулся в покои Петра Ивановича с ворохом носовых платков. Забрав их у меня, Пётр Иванович педантично начал сверять отпечатки. Маразм полный, но этот великий псих никак не успокоится, пока не проверит все.

— Ни один не подходит, — наконец, вздохнул князь. — Может это твои дружки итальянские начудили?

— Не думаю. Марк Николаич валялся без сознания на диване, а потом Ефросинья Ивановна уволокла его за подмышки в комнату. Стефано… что ж, он точно не мог прийти к вам. Потому что уехал с Сурьмиными отыгрывать в шахматы Степаниду, которую ваши уважаемые сыновья проиграли им в карты.

— Что?! — взревел князь, резко поднявшись с кресла. — Да как посмели! Без моего спросу моих крестьян не то, что продают, в карты проигрывают! Господи, кого я вырастил! Cretini senza cervello*! — выругался он на итальянском. — Ещё и Сурьминым обратно отдали! Как они с нею обращались, сказать страшно! За большие деньги выкупил, негоже с таким голосом навоз из конюшни убирать!

Пётр Иванович кинулся к письменному столу и судорожно вытащил из ящика увесистый мешочек с деньгами, а затем вручил его мне.

— Бери коня и поезжай к Сурьминым, выкупишь обратно Степаниду. Взамен Ульяшку или другую девку предложишь.

— Не буду я такими вещами заниматься, народ продавать, — отказался я. — Стефано сам её отыграет, он лучший шахматист в Риме. Я в нём уверен.

— На что Степан Иванычу крестьянская девка? — не понял князь. — Жениться не успел, а уже полюбовницу присмотрел?

— Нет, Пётр Иванович. Стефано любит её и хочет жениться на ней. Да, я понимаю, что для вас это звучит дико, но Степанида — чудесная девушка и великолепная певица. Понимаю, что это дерзость с моей стороны, но я, от лица всей нашей итальянской компании, особенно — от лица Доменики, смиренно прошу вас отдать Степаниду синьору Альджебри.

Воцарилась пауза. Видимо, Пётр Иванович обдумывал неожиданно поступившую информацию. Я уже было испугался, что он решит оставить Степаниду Сурьминым и тем самым обречь бедолагу Альджебри на очередные страдания, которых он, уже после стольких лет одиночества, не сможет вынести. Князь не видел всех тех моментов, которые довелось нам с Доменикой созерцать в Риме. Не он отбирал у Стефано лезвия, не он с силой снимал верёвку с камнем с его шеи, не он, в конце концов, держал его за руки, когда тот собирался вешаться в бальном зале. Я страшно переживал за беднягу сопраниста и всеми силами желал ему победы в сегодняшнем поистине рыцарском турнире — битве за любовь и смысл жизни.

— Ладно. Так и быть. Сумеет вернуть Степаниду — дарую ей вольную. Только впредь чтоб не жаловался твой Степан Иваныч — иначе в Рим отправлю, не помилую.

Признаюсь, решение Петра Ивановича повергло меня в такой восторг, что я просто закричал: «Ура!» — и бросился обнимать его, но тот меня отстранил и приказал подать бумагу и перо с чернильницей.

Радостная атмосфера была грубо нарушена: в комнату без стука ворвалась Софья Васильевна, вся в слезах, и упала перед мужем на колени. И я понял, по какой причине. Поэтому решил не мешать им и по-тихому смотался. Однако же, никуда не ушёл и остался… да, опять подслушивать под дверью. И вот, что я услышал из комнаты:

— Виновата я, свет мой Петрушенька! Согрешила я пред тобою, окаянная! Не простишь меня во веки вечные!

— О чём ты, Софьюшка? Быть того не может! Не могла ты согрешить предо мною, ты ведь… — тут он замолчал, пытаясь подобрать подходящее и не обидное слово для её проблемы.

— Увы, нет! Скопцы римские тоже большей частию грешники, Степан Иваныч мне рассказывал, а я… я… так же как они… — речь прерывалась рыданиями, и у меня сердце разрывалось от того, что испытывала эта прекрасная и измученная своими чувствами женщина.

— С кем согрешила? — последовал вопрос от Петра Ивановича.

— С… тобой, свет мой… горький, — наконец призналась Софья Васильевна и зарыдала ещё пуще прежнего.

На какое-то время воцарилась тишина, прерываемая глухими всхлипами, вероятно, княгиня лила слёзы в рукав.

— Будет тебе, — наконец нарушил молчание Пётр Иванович. — Софьюшка, ненаглядная моя.

Не хватит места и времени, чтобы описать все ласковые и чувственные слова, которыми обменивались Пётр Иванович и Софья Васильевна, но признаюсь, я никогда ещё не слышал столь проникновенного диалога между супругами. Казалось, что они на долгое время потеряли друг друга, а теперь вот вновь обрели. И как мало для этого оказалось нужно!

Услышав, как в дверях поворачивается ключ, я понял, что мне под дверьми больше делать нечего — всё равно ничего интересного не услышу. На душе полегчало, и я в светлом расположении духа отправился в нашу с Доменикой спальню, где она уже ждала меня на распевку. Общие занятия сегодня решено было не проводить, их перенесли на завтра. Но наши индивидуальные, сугубо интимные занятия никто не отменял.

Не доходя до спальни, я услышал какие-то восторженные вопли с улицы и бросился туда. Картина, которая предстала мне, достойна кисти прерафаэлитов: из незнакомой кареты, в меховой шубе и шапке вылезает… Стефано Альджебри, собственной персоной, а следом за ним, воспользовавшись его помощью, выходит Степанида, наша юная прима, и тоже в шубе. Я видел, как горят щёки у влюблённых, особенно у Стефано, и, наплевав на холод и снег, бросился встречать друзей.

— Как ты, дружище? Мы за тебя болели и переживали! — я бросился обнимать сопраниста-математика.

— Расскажу, всё расскажу, — воодушевлённо отвечал Стефано, крепко держа за руку свою возлюбленную. — Сегодня же, за чаепитием! Сейчас же пойдём к твоему отцу, я поделюсь радостной новостью!

— Чуть позже, Пётр Иванович немного занят, — как можно более мягко объяснил я, пока мы поднимались по лестнице во дворец. — Но он уже готов подписать вольную прекрасной Степаниде.

— Это не понадобится, — с ослепительной улыбкой ответил Стефано, когда мы втроём шли по коридору в сторону гостиной. — Граф Николай Львович сам подписал ей, так как я потребовал этого в качестве награды за выигранные три партии. Признаюсь, партии были трудными, их сиятельства прекрасные игроки! Ты не представляешь, как я переживал, как боялся потерпеть неудачу! Но удача улыбнулась мне: я поставил ему мат — слоном и конём — и выиграл самую сложную, третью партию. Ты даже не можешь представить выражения лиц друзей графа, а один даже воскликнул: «Невероятно! Римский певец обыграл русского аристократа!» Но я был несказанно рад, и я благодарю Бога за то, что наконец даровал мне моё счастье!

— Слушай, Стефано, — поинтересовался я. — Что ты пообещал графу в случае, если бы выиграл он?

— Ты будешь смеяться. Пряжку с туфли Папы Римского!

Комментарий к Глава 71. Дело о таинственной проказнице и триумф шахматиста Cretini senza cervello – безмозглые придурки

“Ах, свет мой горький!” – кант 18 века, автор неизвестен

Глава 72. Свадебный подарок и подготовка к премьере

Дни летели незаметно. За весь месяц ничего особенного не произошло, и это в какой-то степени радовало после многочисленных сюрпризов и потрясений за этот безумный почти что год в восемнадцатом веке. На смену скачкообразной событийной кривой пришла плавная линия размеренности. В последнее время мне казалось, что мои злоключения закончились, и я живу в сказке. Каждый мой день начинался и заканчивался в мягких объятиях любимой супруги, до которых я наконец дорвался и не хотел отпускать ни на миг. О, неужели я мог предположить ещё в Риме, что прекрасный «виртуоз» Доменико всего через какие-то десять месяцев станет моей супругой?

Несмотря на то, что я всё это время втайне мечтал об этом, но всё своё счастье осознал только сейчас. Только сейчас я понял, что получил больше, чем хотел, понял, насколько мне повезло с тем, что моя прекрасная Доменика оказалась женщиной. Она понимала «виртуозов» лучше, чем мы сами, и в то же время она не была одной из нас, она была другой, она могла поделиться с нами тем, чего не было у нас — своей заботой и теплотой, которой лишены наши выхолощенные души. Какие тут, на фиг, «виртуозы», после того, как эта прекрасная женщина собрала нас троих — меня, Марио и Стефано — в гостиной, чтобы заниматься с нами вокалом, а в качестве поощрения просто гладила по голове, так, что мы ощущали с её стороны почти материнскую любовь. Она испытывала особую нежность и сострадание к «виртуозам», не только ко мне — завалящему мужу, но и к другим представителям этого совершенно безнадёжного и бесполезного класса общества.

Каждый мой день продолжался в музыкальном зале, где я помогал Доменике с обучением юных дарований, затем, после обеда, я занимался с маленькими князьями математикой и механикой, а после, со старшим из них — фехтованием. К последнему я решил привлечь и Марио, который, по моим критериям, был слишком женственным, и я пытался хоть как-то помочь ему раскрыть свою мужскую сущность, которую всячески подавляли и выкорчёвывали в Консерватории. В итоге в какой-то момент я, ранее совершенный профан в этой области, вдруг обнаружил себя учителем фехтования. Иногда мы даже вчетвером — я с Сашкой и Стефано с Марио — проводили зрелищные поединки для наших благодарных зрительниц — Доменики, Степаниды, Ефросинии и Евдокии, которая очень гордилась успехами сына.

Впрочем, для наших прекрасных дам я тоже придумал состязание в интересной им сфере деятельности. Я предложил устроить конкурс на создание лучшего десерта, а в качестве жюри выступили я, Стефано с Марио и Данила с Гаврилой. Мою идею поддержали и участницы, и члены жюри, а я очень обрадовался тому, что скоро посмотрю вживую настоящее кулинарное шоу, такое, как любил смотреть в детстве, в середине девяностых. Прекрасная возможность поностальгировать и пустить слезу по безвозвратно ушедшему детству.

Результаты конкурса были готовы и любезно предоставлены на суд сборищу сладкоежек к шести часам, после чаепития, от которого мы предусмотрительно отказались. Мы впятером собрались в музыкальном классе, где и попробовали принесённые поварятами на фарфоровых блюдцах кусочки сладостей. В итоге единогласным решением большей части жюри, первое место получило пирожное из песочного теста с вишнёвым вареньем (видимо, вишня — какой-то своеобразный афродизиак для Фосфориных!). Как выяснилось потом, победила дружба: потому что этот шедевр начала создавать Доменика, но не справилась с реализацией, и Евдокии с Ефросиньей пришлось ей помогать. Совместными усилиями они добились шикарного результата. Да здравствует командная работа!

После чаепития мы с Доменикой закрывались в нашей комнате, где занимались… нет, не «супружескими обязанностями», но вокалом и игрой на инструментах. Да, к слову, под руководством своей возлюбленной я начал осваивать скрипку, и этот инструмент мне давался с большей лёгкостью, чем фортепиано в музыкальной школе. Может быть, потому, что скрипка — инструмент для математиков? Или потому, что Доменика — самый лучший педагог из всех, у кого я когда-либо учился? Как бы то ни было, теперь мы вдвоём с Александром Данилычем Фосфориным выносили мозг старшим: нас почему-то особенно веселило, когда его отец и мой дальний предок при нашей игре изображал такую гримасу, словно килограмм лимонов съел. Я сразу чувствовал себя по меньшей мере Шерлоком Холмсом, который тоже был не прочь поскрипеть посреди ночи.

Пётр Иванович после того шокирующего случая во время нашей с Доменикой первой ночи, казалось, вообще забыл про Доменику, про наследников и про злосчастный брачный контракт, проводя большую часть времени в дальних покоях с Софьей Васильевной. Да, нас с Доменикой он оттуда выселил в наши смежные комнаты и огромный ушат себе забрал. Также он потребовал назад те нелепые серьги с фиолетовым стеклом — «раз уж Марии Александровне не пришлись по вкусу оные» и передарил их своей жене. Я смотрел на него и тихо обалдевал: князя словно подменили, куда-то делась вся вредность и агрессия, и их место заняла вновь возродившаяся в душе пылкая влюблённость.

Так что медовый месяц в роскошных покоях вместо нас провели мои достопочтенные предки, а нам пришлось довольствоваться двумя маленькими комнатками: в одной из них я сделал спальню, перетащив туда вторую кровать из соседней, при этом чуть не надорвавшись: это вам не какая-нибудь пластиковая раскладушка из магазина «Икеа», а громоздкая допотопная кровать с металлическими спинками. Во второй комнате мы устроили репетиционную, где разместили инструменты и многочисленные ноты. На стариков мы не обижались: мужик с возу — мерину легче. Единственным, что меня беспокоило, был тот маразматический брачный договор. Да, я по-прежнему горел желанием иметь ребёнка от Доменики и Петра Ивановича, поэтому последние события в какой-то степени меня расстраивали. Князь вообще перестал обращать на нас внимание, обещал «зайти завтра», но это «завтра» длилось уже три недели. В итоге, одним ранним утром я уже сам отправился к нему в покои, чтобы всё-таки уговорить его на… соитие с моей супругой. Да, Саня, по-видимому, ты настоящий придурок!

Когда я заглянул в покои, то увидел, что Пётр Иванович с Софьей Васильевной сидят в этом нашем деревянном ушате — совершенно измотанные и разгорячённые. Вот что значит пятнадцать лет без отношений! Я аккуратно постучался, и мне позволили войти.

— Простите, Пётр Иванович, Софья Васильевна. Но я пришёл по очень важному делу.

— Опять ты со своим договором. Зайди позже, мне сейчас не до того, — расслабленным голосом промолвил князь.

— Вы уже почти месяц так говорите. Вы же обещали! Тем более, вам же ничего не стоит один-единственный раз посетить мою супругу с одной-единственной целью!

— Эх! Вот же пристал, как банный лист! — вздохнул Пётр Иванович. — Будет тебе. Зайди через полчаса.

Если честно, я не понял, зачем ему понадобился я и почему через полчаса. Но ослушаться я не смел, хотя и не получал в последнее время от него подзатыльников. Поэтому ровно через тридцать минут я вновь постучался в двери дальних покоев. На этот раз Пётр Иванович, в бархатном халате, сам открыл мне дверь, но внутрь помещения не впустил, а вместо этого вручил мне хрустальный бокал с какой-то белой жижей на дне.

— Это что? — не понял я, наивный кретин Алессандро.

— То самое. Введёшь ей. У Марка Николаича трубку стеклянную с поршнем для опытов химических попросишь, — кратко пояснил он.

Я не успел ничего сказать и спросить: Пётр Иванович закрыл перед носом дверь. Дошло только спустя несколько минут, и я невольно вздрогнул, осознав, что было в хрустальном бокале. Значит, он смог решить проблему самым гуманным для Доменики способом и избавил её от предстоящего кошмара? О, но тогда Пётр Иванович самый благородный и милосердный из аристократов восемнадцатого века!

Осторожно, обхватив бокал обеими руками, чтобы не уронить его и не пролить драгоценное сырьё, я направился к Марио и Ефросинье, чтобы попросить вышеупомянутую химическую посуду. Да уж, ну и эксперимент предстоял нам с Доменикой, можно сказать, мы сделаем прорыв в медицине того времени! Интересно только, кто надоумил Петра Ивановича на подобный поступок?

Подойдя к дверям покоев Ефросиньи и Марио, я остановился и прислушался. Из комнаты слышались вздохи и сдавленные стоны, причём, я догадался сразу, кому из обоих супругов принадлежит голос. В голове сразу выстроилась логическая цепочка, и я в ужасе отпрянул от двери: до меня дошло, какого характера были давно уже казавшиеся странными отношения княжны и сопраниста. Почему-то я страшно возмутился и в душе обозвал Марио нехорошим словом. Но потом вспомнил свою клятву, данную в Колизее и мгновенно раскаялся. Нет, нельзя осуждать человека, он не виноват в этом и имеет полное право требовать от своей законной супруги подобные вещи.

Подождав почти что двадцать минут и убедившись, что процесс закончился, я осторожно постучался в комнату. Спустя некоторое время послышались шаги, а затем повернулся ключ в замочной скважине, и на пороге возникла Ефросинья — опять сердитая и недовольная, с носовым платком в левой руке и с серым котёнком на плече. Она бросила на меня грозный взгляд, а я в свою очередь заглянул в комнату и увидел Марио, который распластался на кровати как препарированная лягушка из лаборатории Евгения Базарова. Он был совсем голый, а на спине и заднице блестели масляные пятна. Надо сказать, этот разговор всё равно бы случился, а теперь был абсолютно наболевшим, поэтому я безо всякого стеснения задал вопрос своей мнимой тёте:

— Ефросинья Ивановна, простите меня за навязчивость и бесцеремонность, но я не совсем понимаю характер ваших отношений с Марио. Зачем вы… зачем его, так сказать… — никаких приличных слов уже не хватало, и мне было трудно формулировать свои мысли.

— Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе всё? Что ж, изволь. Маркушенька достался мне в убитом состоянии. Раны, царапины, кровь. И мне пришлось залечивать их — не только те, что на поверхности. Старый аглицкий капитан не пощадил его, насильственно брал его каждый Божий день на своём проклятом корабле! Так какое право имеешь ты осуждать бедную женщину, оказавшую помощь пострадавшему?..

После этих слов мне расхотелось беспокоить Марио. Бедный парень! Значит, гнусный пират его насиловал, поэтому он не хотел вспоминать о нём, а Ефросинья как раз смазывала заживляющими снадобьями «место преступления». И, видимо, ей всё-таки удалось оказать воздействие на него. Но сейчас я не имел права их беспокоить. Ладно, буду действовать сам, безо всяких стеклянных трубок и прочей ерунды. Крепко сжав бокал в руке, я направился в нашу комнату, дабы сообщить Доменике приятную и неожиданную для неё новость.

Войдя в комнату, я увидел, что Доменика только-только начала просыпаться — первые, робкие утренние движения, смятое одеяло, свисающее с кровати, и роскошные мягкие рельефы ничем не покрытой женской фигуры. Да, с момента нашей первой брачной ночи мы с ней спали полностью обнажёнными, соприкасаясь и сливаясь друг с другом даже во сне — теперь я даже не представлял возможным надеть что-либо на себя ночью, когда имел счастье почувствовать бархатное тепло объятий моей возлюбленной супруги. Я подошёл к ней и нежно погладил по шёлковому плечу.

— Ах, Алессандро! С добрым утром! — сладко потянулась моя «поющая лисичка».

— И тебе, любимая, — прошептал ей на ухо я. — А у меня для тебя сюрприз, — таинственно сообщил я. — Пётр Иванович нам подарок преподнёс.

— О, Святая Мадонна! — в ужасе воскликнула Доменика, увидев бокал с тем самым «подарком». — Что вы задумали?

— Задумали хорошее дело. Князь не будет травмировать твою чувствительную душу и тело своим незаконным вторжением. Поэтому он велел мне, чтобы я сам ввёл это в твои потаённые недра, — я не знаю, какого ещё бреда я ей наговорил, но Доменика вроде бы сдалась.

— Хорошо, Алессандро. Я готова.

Какое-то время я просто ласкал её рукой и целовал ей плечи и губы, а затем, почувствовав явную ответную реакцию, осторожно обмакнул палец в драгоценную жидкость. Ощущения, надо сказать, были ещё те, но я старался не думать об этом. Да, я понимал, что вероятность зачатия при таком способе невелика, но выбора у меня не было. Лучше так, чем вообще никак. В итоге, когда всё было сделано, Доменика по привычке начала целовать мою руку, но сразу поморщилась и оттолкнула её, почувствовав губами капли княжеского семени на кончике пальца.

— Боже, какая гадость! Бедная донна София! — только и смогла воскликнуть Доменика.

Ноябрь близился к концу, за окном — метели, во дворце — полный штиль и никаких событий. Самое благоприятное время посвятить себя искусству и наукам, чем я и занялся с полной самоотдачей и воодушевлением. Благодаря тому, что я «сел в лужу» на нашем свадебном балу, я поклялся за кратчайшее время освоить менуэт и аллеманду. Но к «старому огурцу» на поклон я не пошёл, а вместо этого обратился к Даниилу Петровичу, который уже успел показать свои успехи в преподавании танцев, за полгода обучив свою супругу танцевать менуэт и аллеманду.

Даниила Петровича тоже страшно раздражал мсье Камбер, но причины у него были совсем иные: если я просто на дух не переносил жеманного, экзальтированного и совершенно бесцеремонного старика, который за столом постоянно вмешивался в разговор, то Даниил Петрович с юности ненавидел учителя за то, что он позволял себе обзывать его и брата «неповоротливыми медведями» и колотил их палкой. Конечно, ребятам это не нравилось, и они часто сбегали с уроков и вместе с крестьянскими мальчишками гоняли по дворам голубей — озорные, растрёпанные, в одной рубахе и босиком, и хоть бы кто им что сказал.

Пётр Иванович просто закрывал на всё это глаза или вовсе не обращал внимания — когда Данила и Гаврила были подростками, они практически не видели отца, так как тот сначала был на «стажировке» в Италии — изучал архитектуру, когда вернулся — проводил почти всё время на верфях, лишь изредка появляясь в поместье, потом он был призван в армию, после чего вновь отправлен в Европу доучиваться. В общем, родной дом он посещал крайне редко, поэтому старшие сыновья росли без отцовского внимания, под надзором всяких нянек, «дядек» и вредного приезжего француза. Видимо, «проворонив» старших сыновей, Пётр Иванович схватился за голову и отправил младшего в престижный университет, чтобы от братьев плохому не набрался.

Как бы то ни было, несмотря на конфликт с учителем и небрежное посещение занятий в юности, Даниил Петрович сам прекрасно танцевал, а теперь ещё остальных учить собрался. Поэтому, в какой-то определённый момент мы с «братом» объединились против старикашки и втихаря начали набирать народ в танцкласс. Собрали целый «ансамбль»: я и Евдокия Матвеевна, за хореографическое образование которой Даниил Петрович взялся серьёзно и настоятельно.

Надо сказать, о своём решении «поступить» в класс к своему предку я пожалел уже на самом первом уроке. Новоявленный русский балетмейстер оказался ещё ужаснее французского: урок проводил, сидя на кресле в халате, командовал оттуда, а потом вдруг срывался с места, подходил к кому-нибудь из учеников, хватал за руки, за ноги, колотил по спине и заднице тростью и при этом орал что-то из этой серии:

— Да кто ж так руку держит! Лопаты, а не руки! Эй! Дунька! Что за реверанс, словно на горшок садишься! Не реверанс, а позорище! Сашка! Колено выверни! Что значит «больно», сейчас как палкой отхожу, вот тогда больно будет!

Словом, идеальный кадр для школы русского балета — помешанный садюга, ещё более вредный, чем мсье Камбер и ещё более агрессивный, чем Пётр Иванович. Никогда не забуду тот жуткий момент, когда он, в порыве ярости, бросился к своей главной ученице — своей супруге и, задрав ей юбку, стал разворачивать ей бёдра на девяносто градусов. Но хуже всего было то, что он сам поставил меня в пару с его женой — тоже, на самом деле, моим дальним предком, а в итоге начал ревновать и не позволял к ней прикасаться.

— Что за бред? Как я с ней менуэт буду учить, если руками трогать нельзя? Не сахарная, не растает! — ругался я и получал за это подзатыльники, теперь уже от предка следующего поколения.

В итоге я просто послал этого князя Баттхэда на три известные буквы, после чего отношения у нас стали более доверительными: видимо, он наконец признал во мне человека, потому что уже через неделю после конфликта Данила с Гаврилой звали меня в баню — с вениками, медовухой и крепостными девушками. Отказываться было невежливо, но я прекрасно помнил слова Петра Ивановича по поводу своей якобы полноценности. Ведь если я пойду с ними в баню, то вопросов будет не избежать, и мне придётся всё им рассказывать. А ребята не самые надёжные, надо сказать. В итоге я просто согласился на попойку в предбаннике, сославшись на то, что мне в парилке душно и плохо.

В общем, посидели мы хорошо, «братья» оказались вполне адекватными, видимо, их развязность и пофигизм были напускными и служили просто защитной реакцией на подавляющее воздействие Петра Ивановича — а он кого хочешь подавит своей внутренней и внешней силой! За рюмкой водки мы разговорились, и вот, что они мне поведали:

— Вот тебе повезло, Сашка, у тебя жена умная да талантливая, не то, что у нас, — сокрушался Гаврила.

Надо же, подумал я, а ведь ещё вчерашним вечером Доменика сетовала на то, что её природа обделила такими пышными формами, как у Евдокии и Аполлинарии, а я всячески пытался утешить её, говоря, что их формы ничто против её изящества.

— Правду говорит, — со вздохом подтвердил Данила. — Твоя и певица, и на инструментах играть мастерица, вон как старшего моего научила — теперь и скрипку у него не отберёшь! А наши что? Одни бусы и тряпки в голове!

— Может, вы просто уделяете им мало внимания? Может быть, они просто ничего другого не знают и не умеют, кроме как наряжаться и краситься? — предположил я, чем поверг предков в ступор. — Смотри, Данила, как Евдокия Матвеевна танцевать выучилась, на балу в Версале ей бы равных не было! А Полина? Как хорошо по-французски говорит! Обучите их тому, что можете им предложить, вот увидите, они вскоре станут для вас самыми интересными собеседницами.

«Братья» не ответили, но, видимо, поддержали мою точку зрения тем, что соприкоснулись своими стопками с моей. Хоть мы и пили водку, но на этот раз я старался быть более аккуратным и выпил ровно свою допустимую дозу. Разошлись мы ранним вечером, и я ещё чувствовал в себе силы для трудоёмкой расчётной работы.

Проектирование машины времени на данный момент было самой трудной задачей, занимало много времени и сил, а в итоге, как говорилось в известной басне, «а воз и ныне там». Я уже начал паниковать по этому поводу, отчаялся и почти потерял веру в свои силы, уповая теперь лишь на Божью помощь. Мы ведь вернёмся, обязательно вернёмся, правда? Я пытался себя утешать, получалось плохо, и если бы не поддержка со стороны Доменики и оптимизм Стефано, я давно бы уже всё бросил.

К концу ноября, перед самым началом Рождественского поста, сыграли свадьбу Стефано и Степаниды. Торжество было пусть и не столь пышным, как наше, без танцевального действа с салютом, но всё же мы с Доменикой, Марио и братьями Фосфориными подготовили праздничный концерт для новобрачных: Доменика сочинила торжественный гимн, а затем, когда все собрались в музыкальном зале, спели его на три голоса. После чего на середину зала вышли Данила с Гаврилой и исполнили какой-то старинный свадебный кант. Затем последовал небольшой и простой концерт для скрипки и флейты в сопровождении клавесина в исполнении Насти, Сашки и Павла Ивановича.

Завершил концерт любовный дуэт из готовящейся к постановке оперы «Спящая красавица», который исполнили Стефано и Степанида, «виртуоз» и примадонна, новоявленная супружеская чета Альджебри. Я смотрел на них, нарядных, облачённых в светло-бежевые одеяния, и думал, вот бы порадовался старик Джованни Альджебри, вот бы позавидовали певцы-кастраты Сикстинской Капеллы! Я был так рад за Стефано, который наконец-то обрёл своё счастье, я искренне желал ему всего, чего ему хотелось и пребывал в приподнятом настроении. Ведь это так прекрасно, когда счастлив твой ближний, твой душевный друг, за которого по-настоящему переживаешь!

Приближался Рождественский пост, предвестник самых волшебных и сказочных праздников в году. Скоро зима, скоро Рождество и Новый год, которые с детства были для меня особенными праздниками. Несмотря на то, что я уже был взрослым парнем с высшим техническим, я по-прежнему верил в чудо. Наивный дурак? Может быть. Но это лишь мои чувства, больше ничьи.

По-прежнему продолжались наши репетиции к «Спящей Красавице», которые в последнее время занимали всё больше и больше времени. Все артисты были словно на своих местах, даже Дури в своей роли феи Серены чувствовал себя гармонично. Ещё бы! «Прекрасная возлюбленная» княжны Фосфориной, самый нежный и чувствительный певец-кастрат из всех, что я имел честь узнать в Риме. Неприкаянным себя чувствовал только я, сопранист, назначенный на роль Малефисенты. И если бы не Доменика, если бы не её горячее желание видеть меня в этой роли, то я, конечно же, давно бы отказался и послал всех подальше.

В конце ноября была одна из первых репетиций на сцене и в костюмах. Я с ощущением жуткой горечи предвкушал грядущее мучение и совсем упал духом, когда моя возлюбленная супруга с совершенно невинным взглядом попросила меня полностью раздеться и примерить… блин! Да, оно самое, платье Малефисенты. Я так и выругался в её присутствии, воскликнув: «Блин!», несмотря на то, что смысла моего ругательства она не поняла. Платье было ещё то. Кошмар с кринолином, иначе не скажешь. Я примерил, изобразил реверанс перед супругой, а затем ушёл к себе в комнату, где втихаря надел свои (вернее, из Мишкиного гардероба) панталоны из чёрного атласа.

В течение нескольких дней я, несмотря на мучившее меня отвращение, привыкал к образу и костюму Малефисенты, но в какой-то момент мой внутренний бунтарь дал нехилый сбой. В один прекрасный день мы собрались втроём — я, Данила и Гаврила — и спроектировали мой выход на сцену, который произвёл бы невероятный эффект.

— Ребят, вы случаем не знаете, есть ли в русских сказках такая женщина, которая летает на метле? — спросил я у них, прикинувшись тупым иностранцем.

— О, да это ж Баба-Яга! — засмеялся Гаврила. — Но летает она не на метле, а в ступе, лишь управляя метлой.

Я им ответил, что готов исполнить роль этой знойной женщины в нашем будущем спектакле. Братьям идея показалась забавной, и они решили посодействовать.

Механику и сценические действия отрепетировали ночью, пока все спали, а наутро, когда Доменика вновь собрала артистов в зале домашнего театра, при этом позвав на одну из главных репетиций Петра Ивановича, мы с братьями продемонстрировали такой выход Малефисенты, который все ещё долго вспоминали. Заиграл лейт-мотив Малефисенты в исполнении струнного ансамбля, и на сцену, на нескольких тросах, в деревянной ступе, вылетел… князь Александр Петрович Фосфорин, собственной персоной, в красном платке на голове, повязанном на шее, и старом заплатанном сарафане. К сожалению, в последний момент что-то пошло не так, потому что ступа вдруг резко опустилась на сцену, с грохотом стукнувшись об пол, а я оттуда просто вывалился — с матюгами и проклятиями в адрес «проклятой гравитации».

Присутствовавший в зале Пётр Иванович чуть не лопнул от смеха, а Доменика от возмущения рвала на себе волосы: «Да что же это такое! Что за безобразие! Алессандро, да как ты мог такое устроить!». Она пригрозила мне потом неделей без поцелуев. Но, конечно же, обещания не были исполнены, и я почти месяц наслаждался сладкими и горячими устами моей возлюбленной.

Глава 73. Удачи и неудачи

Божьи дни коротки, солнце светит мало,

Вот пришли морозцы — и зима настала.

Иван Суриков, «Зима»

Наступил Рождественский пост, а вместе с ним пришли морозы и метели. Солнце редко баловало нас своим появлением из-за плотной стены облаков, за окном было бело и пасмурно. День начинался лишь к полудню, а заканчивался уже к концу чаепития. Из всей нашей компании, прибывшей из Рима, в основном только я высовывал нос на улицу, но из-за своей упёртости и нежелания надевать соболью шубу, сразу же возвращался в помещение. Что касается Марио и Доменики, то они и вовсе отказались покидать свои нагретые камином и печкой комнаты и целые дни проводили в четырёх стенах. Исключением был только Стефано, который поставил цель проникнуться настоящим «русским духом» и часами наслаждался кусачим морозом, прогуливаясь вместе с возлюбленной супругой по аллеям парка.

По утрам я протирал окна рукавом и вглядывался в покрытые снегом кусты и клумбы, которые росли под низкими окнами одноэтажного дворца. К слову, Фосфоринский дворец, при более подробном его изучении, отдалённо напомнил мне Большой Меншиковский дворец в Ораниенбауме, только не жёлтого, а зелёного цвета, и в два раза короче. Дворец состоял из главного корпуса, в котором находились бальная и трапезная зала, и ветвями расходящихся от него вправо и влево одноэтажных корпусов, правое крыло которых было предназначено для членов семьи, а левое — для приближённой к князю прислуги. И, по сути, условия существования для тех и других были примерно одинаковы, в связи с чем мой внутренний социалист и демократ довольно потёр руки.

Поздние вечера мы с Доменикой проводили в нашей спальне, укутавшись в одеяло, отпивая из хрустального бокала сладкое вино из морошки — оно было единственным из местных алкогольных напитков, которые могла пить моя возлюбленная — и рассматривая ледяные узоры на окнах. Потом мы просто целовались — до полуночи, без ума и совести, но на дальнейшее я не смел претендовать: Доменика не меньше меня и остальных Фосфориных следила за моралью и нравственностью во время поста. В связи с чем мне пришлось смириться с тем, что моя супруга теперь вновь стала надевать на ночь рубашку — только теперь льняную, которую подарила ей Степанида. Доменика утверждала, что даже «виртуозам» положено воздерживаться от постоянного контакта с женщиной, а контакт в последнее время был именно постоянный, поскольку все шесть или семь часов сна я проводил в обнимку с обнажённой супругой.

Но вот меня она не смогла уговорить спать в «балахоне», в итоге моей пижамой на этот период стали короткая льняная рубашка и такие же штаны, настолько просторные, что я в них просто тонул. «Пижаму» мне любезно предоставил один парень из прислуги, Сенька, с которым я успел подружиться за это время. А ещё я перенял у родственников дурную манеру разгуливать по дворцу в халате поверх этого «одеяния хиппи». Ну и что? Вон, даже нормальные парни, вроде Данилы с Гаврилой, так же, как и Пётр Иванович, большую часть времени проводили в халате, да ещё и на голое тело. Но до меня вскоре дошло, что это вовсе не было их безумным капризом: панталоны европейского покроя были довольно тесными и плотными настолько, что их хозяин, когда присаживался на стул или кресло, получал не самые приятные ощущения. Ткань натягивалась вплотную, а швы врезались в самые чувствительные области. Наверное, только я не мог понять на сто процентов весь этот ужас — Мишкины штаны в центральной части были мне великоваты, поэтому я не испытывал в них подобных ощущений — они просто висели мешком по центру. А вот ребята, скорее всего, испытывали и, не желая уподобиться таким как я, просто частенько игнорировали этот необходимый элемент гардероба.

Уроки танцев Даниил Петрович тоже проводил в халате, и делать замечания было бесполезно. Учитель из него оказался крайне жестокий, но методика его оказалась на удивление эффективной: к концу ноября я наконец-то научился танцевать аллеманду. Возможно, я бы не обращал внимание на эту вопиющую жестокость — подумаешь, подзатыльники! — если бы он проявлял её только по отношению ко мне. Но я не мог смотреть на то, как этот безумный балетмейстер бранит и бьёт собственную жену, которая, между прочим, ждёт от него ребёнка! Пётр Иванович, увидев это безобразие, при мне и Евдокии отходил его розгами, бросив страшную фразу: «Ты что?! Хочешь, чтобы она в третий раз потеряла плод?! Выкинет — выкручу тебе!»

Я пребывал в шоке и ужасе, созерцая эту сцену семейной жестокости, смотря, как Пётр Иванович с безразличным видом хлестал сына по спине и заднице, а тот лишь скрипел зубами от боли, не давая эмоциям выхода. Когда князь Пётр закончил экзекуцию и вышел из помещения, я едва сдерживался, чтобы не подойти к Даниле, на спине которого проявились капли крови, и не утешить. Но я не знал, как это сделать, поэтому просто бросил ему взгляд, мол «не падай духом».

Наступила вторая неделя поста, и я с нетерпением ждал новостей от своей Доменики. Шутка ли! Прошло столько времени, а в пользу успешного зачатия ничто не свидетельствовало. Но вот когда у моей возлюбленной, прекрасной супруги наступила очередная фаза под названием «я самый больной в мире человек», я понял, что наша безумная авантюра завершилась безуспешно. Мы, то есть, я — придурок-кастрат Александр Фосфорин и неопытная, воспитанная с «виртуозами» и лишённая любой информации по поводу естественных процессов, Доменика — не смогли зачать ребёнка, воспользовавшись биоматериалом Петра Ивановича. И теперь нам предстоял неприятный разговор на эту тему, возможно и с подзатыльниками.

В течение поста обращаться за помощью к князю было бессмысленно, вряд ли он согласился бы в это время предоставить нам очередной бокал с драгоценным сырьём. Поэтому я, несмотря на то, что продолжал работать над машиной времени, больше не торопил свою возлюбленную и своего предка, планируя вначале добиться какого-либо результата, а потом уже совершать безумные поступки. А успехи мои, надо сказать, пока что оставляли желать лучшего, и я изо всех сил старался не показывать вида, когда впадал в жуткое отчаяние.

Ещё одной проблемой было то, что Данила и Гаврила, столь же любопытные, как всем известная Варвара, в какой-то момент начали меня допытывать насчёт моей первой ночи, насчёт отношений и моего физического состояния. Я им честно сказал, что соитие имело место, но зачать не получилось, поскольку это вероятностный процесс. На что получил ответ от Гаврилы: «Так ясен пень — после бани и не получится!» — а Данила ему возразил, сказав: «Ты что? Мы ж с Евдокиюшкой как раз в бане нашего Сашку-то и затеяли!» Да уж, по всей видимости, у этой эпатажной супружеской пары особая любовь к «горяченькому». «Ничего, Сашка, не падай духом. В любом случае можешь на нас рассчитывать!» — «приободрил» меня Гаврила.

Честно, я был просто в шоке от их горячего участия в моей личной жизни. Им что, своих жён и крестьянских девушек не хватает, которых, к слову, у обоих был целый гарем! Вот привязались же все к моей Доменике, скоро, я так полагаю, очередь под дверьми спальни к ней выстроится! Об этом я ей и сказал одним поздним вечером, видя, что она расстроена результатом:

— Доменика, не переживай. Если дон Пьетро откажется нам помочь второй раз, то можно будет обратиться к Даниэле или Габриэле. Выбирай любого, — с улыбкой предложил я, на что получил такой взгляд, от которого стало страшно.

— Я тебе кто?! — гневно воскликнула Доменика. — Куртизанка с набережной Тибра?!

— Прости. Я просто так предложил, — виновато ответил я, чувствуя, как меня с двух сторон грызёт совесть — по поводу моего ужасного предложения с одной стороны и по поводу моей физической неполноценности с другой. — Они сами изъявили желание помочь.

— Пусть «помогают» своим супругам и любовницам, — холодно возразила Доменика. — Скорее, я отдамся старому князю, зная, что многим ему обязана, чем вот этим… чудовищам.

Да уж. Доменика была права. Пётр Иванович, при своей грубой и отталкивающей внешности, казался просто эталоном изящества и утончённости по сравнению со своими старшими сыновьями. Хороший актёр, ничего не скажешь — умел, когда надо, изобразить галантного кавалера. Да и к тому же он всегда гладко брил нижнюю часть лица, а эти товарищи брились через раз, отращивая щетину, как у бомжей. Спасибо, что хоть в баню исправно ходили, правда с обильными возлияниями — в обоих смыслах. Но больше всего нас с Доменикой беспокоил и огорчал их моральный облик: из интересов только пьянки, девки и карты, редко — шахматы, и то все партии за них играл я, а они только фигуры переставляли. Думать — лень, работать — тоже, напрасно Пётр Иванович пытался приучить их к столярному делу и строительству, им это было не нужно. В церковь почти не ходили, а если и приходили, то к концу литургии и картинно зевали. А в середине поста вообще случился инцидент: братья съездили на охоту, настреляли каких-то мелких птиц, а затем на заднем дворе разожгли костёр и собирались поджарить. Но вездесущий Пётр Иванович их застукал, отвесил подзатыльники, а убитых птичек скормил своим многочисленным кошкам — то-то хвостатые пировали!

К слову, за эти несколько месяцев в кошачьем полку заметно прибыло: у трёх кошек из Моськиного гарема родилось пятнадцать котят — по пятеро у каждой. Причём, одной из них, серой и голубоглазой Коко — почему-то кошкам здесь давали уменьшительно-ласкательные французские имена — взбрело в голову рожать в кабинете Петра Ивановича, так что ему пришлось бросить свои финансовые бумаги и оказать помощь этой пушистой хулиганке. В итоге всё прошло успешно, а Пётр Иванович двух самых красивых котят подарил сестре и зятю, которые были без ума от кошек.

Видя, что Данила и Гаврила приняли меня в свою компанию, я поставил цель как-то на них повлиять, хотя задача сделать это ненавязчиво и без занудства была невероятно сложной. Но даже самую трудную задачу можно решить, если правильно составить алгоритм. Начал я с того, что постепенно пересадил их с карт на шахматы: игра всё же интеллектуальная, а кайф и азарт не меньший. А вскоре мы уже втроём решали нехитрые шахматные задачки, которые нам подкидывал наш великий генератор идей — Стефано. В общем, за какие-то полмесяца мне удалось заставить двигаться их шестерёнки. В плане духовного развития я пока что мало чем мог помочь, но всё же я смог уговорить их составить мне компанию на клиросе.

Надо сказать, голоса у ребят были отличные: у Данилы — мягкий бархатный баритон, а у Гаврилы — звонкий драматический тенор. Ну и я за компанию со своим выносящим мозг сопрано. «Эх, Сашка, хорошо поёшь, словно ангел небесный, — вздыхал Гаврила. — Жаль, скоро поломается голос, и станешь как мы — реветь медведем!» Бедолаги. Не поняли, с кем связались. Но ничего, запланированную инсценировку лишения меня и так уже почивших с миром причиндалов пока никто не отменял. Главное теперь сыграть это по Станиславскому, тем более, что опыт у меня уже был: сначала мнимый скандал в доме Кассини, затем — мнимый обморок во дворце герцога, теперь вот — мнимая операция по сохранению голоса. Вот только как я им буду в бане объяснять, почему шов так быстро затянулся?

Пока что воспитательная работа шла полным ходом и давала хорошие результаты. Но настоящий рывок в ней был совершён, когда Стефано перед всенощным бдением притащил на клирос Марка Николаича, вручив ему ноты и церковно-славянский текст, который Стефано написал транслитом, латинскими буквами, поскольку тот ещё очень плохо понимал по-русски, и мы втроём исполнили проникновенное византийское песнопение. После этого братья были повергнуты в шок, и на следующее утро не просто явились вовремя к литургии вместе со своими супругами, но даже исповедались и причастились. Видимо, высокие и мощные голоса «виртуозов» пробудили в них совесть.

К середине декабря церковный хор был полностью переформирован: мальчишки —

дисканты и альты — постепенно покидали хор в связи с мутацией голоса, их место заняли я, Марио и Стефано. Чего только в жизни не бывает, даже итальянские «виртуозы», поющие в маленькой церкви в глухом и дремучем российском поместье! В басовой и теноровой партии теперь появились новые солисты — Данила и Гаврила, а вскоре весь состав мужского хора перестал быть чисто церковным, ребята собирались в музыкальном зале и пели различные канты и народные песни, а иногда кто-нибудь из них даже приходил на музыкальные занятия к Доменике, с уважением обращаясь к ней «маэстро Мария Александровна». Доменика была невероятно рада такому повороту событий, объясняя случившееся тем, что её горячие молитвы к Пресвятой Деве Марии были услышаны.

В общем, одна проблема почти решена, но сразу же навалилась другая. Примерно в середине декабря ко мне с вопросами пристал Стефано. Наверное, сопранист-математик задал бы их сразу после нашей с Доменикой первой ночи, но с учётом последних событий, включавших шахматный турнир и его собственную свадьбу, этот разговор был перенесён на более благоприятное время.

— Алессандро, скажи, вы с Доменикой были же вместе? Ты сумел лишить её невинности? Как ты это сделал?

Если честно, то подобных вопросов я от него не ожидал. Не он ли месяц назад провёл эротический ликбез, научив Софью Васильевну «плохому»? Не он ли хвастался мне в Риме своими любовными похождениями? А теперь вон такие вопросы задаёт! Как я мог помочь товарищу с тем, в чём он лучше меня разбирался? Я так и спросил его, злясь на его дурацкие вопросы на фоне лучших, чем у меня, познаний.

— Стефано, очень странно слышать подобные вопросы от тебя, «самого страстного сопраниста в Риме», как ты сам назвал себя. В чём дело? Разве русские девушки в плане анатомического строения чем-то отличаются от итальянских?

— Эй! Не смей так говорить! Отличаются, но не в этом смысле. Степанида… не такая, как те аристократки, с которыми я был в Риме — развратные и похотливые. Она не такая, она — само воплощение девственности и чистоты. Словно святая Джованна, Орлеанская Дева. Ты слышал же, как она поёт? Разве с таким голосом может сочетаться какой-либо порок?

— Стефано, спустись с небес на землю. Порок и грех есть в любом человеке, в любом из нас. И надо научиться это принимать, если ты не хочешь разочароваться в людях. Но я согласен с тем, что Степанида — гораздо более невинная в этом плане. Только вот насчёт близости ты должен поговорить с ней, а вовсе не со мной.

— Ты же мне друг! Разве ты не хочешь помочь? — в отчаянии воскликнул Стефано.

— Это будет «медвежья услуга», грубая ненужная помощь, — возразил я. — Вы с ней принадлежите теперь только друг другу, у вас достаточно времени, чтобы обсудить всё, что касается ваших, только ваших отношений. Что будет, когда мы покинем вас? Пойми, я же не буду вечно здесь, когда-нибудь мы с Доменикой уйдём отсюда в будущее. И я не хочу, чтобы ты привязался к нам до такой степени, что не сможешь жить без нас. Поверь, Стефано, когда я понял, что моё сердце принадлежит Доменике, то мне и в голову не приходило просить помощи у других людей.

— Я тебя понял. Но всё-таки, что посоветуешь мне, бедному? — со вздохом вопросил Стефано, нервно перебирая в руках чётки — подарок маэстро Альджебри.

— Поговори с ней. Хотя, ты должен был сделать это раньше. Ты должен был поставить её перед фактом, что не можешь подарить ей наследников и… взять её общеизвестным способом. Ты говорил ей об этом?

— Нет, Алессандро. Не говорил. Я не смог этого сделать, — с грустью сообщил Стефано.

— Ох, Стефано, — вздохнул я. — Ты ведь помнишь тот разговор в трактире? Так вот, я один раз уже скрыл от девушки свою настоящую сущность, надеясь получить от неё то, что хочу. И что? Она отвергла меня сразу, как только узнала о моей кастрации. Стефано, ложь в своё оправдание ни к чему хорошему не приводит. Прими это как горькую, но необходимую правду.

Стефано на какое-то время замолчал, видимо, обдумывая мои слова, а затем с глубоким вздохом промолвил:

— Будь что будет. Я скажу ей. И если она это не примет… Что ж, я готов уйти в монастырь Сан-Алессандро*!

Бедный Стефано! Как я хотел помочь ему, как хотел вмешаться и поговорить с его супругой, но я понимал, что от этого ничего хорошего не будет. Нет в супружеской жизни места третьему, и я смутно понимал это. И всё же, я старался поддерживать друга, старался оказать ему помощь — сейчас, пока я здесь, ведь потом этой возможности не будет.

Погрузившись в раздумья по поводу просьбы Стефано, я брёл по длинному дворцовому коридору, не замечая ничего вокруг. Из тягостных размышлений меня вырвал звонкий смех где-то в конце коридора. Подняв глаза от своих пряжек на туфлях, я воззрился вдаль и увидел Марио Дури. Сопранист, раскинув руки, кружился на месте и при этом громко смеялся.

— Марио! Ты как, спятил? — раздражённо крикнул я, злясь на него за то, что помешал мне думать.

— Ах, Алессандро! Может быть! Я не знаю! — восторженно ответил мне Дури, прекратив кружиться и подойдя ко мне ближе. — Я влюблён и счастлив! — воскликнул он, изобразив улыбку до ушей и запрокинув голову назад — да, похоже, что от пылкой страсти русской княжны у бедняги неаполитанца совсем выбило пробки.

В середине декабря мы с Ефросиньей Ивановной ездили в монастырь, чтобы проведать начинающую послушницу Павлу Петровну и помолиться в благодатном месте. Надо сказать, когда я увидел Паолину, то просто не узнал её: в простом платье, платке, с одухотворённым лицом и воодушевлённым взглядом — сейчас она казалась ещё красивее, чем была в Риме. Казалось, что тяжёлая физическая работа не утомила её, а наоборот, давала ей больше энергии.

— Ты и правда не хочешь вернуться? — спросил я свою мнимую сестру. — Знаешь, пока тебя не было, столько всего произошло, — добавил я и рассказал о наших трёх свадьбах, пытаясь вызвать хоть какой-то интерес ко всему этому. Но Паолина лишь улыбнулась:

— Нет, Алессандро. Моё место — здесь, в этой обители, среди сестёр. Здесь я вижу смысл, в то время как не могла найти его в мирской жизни. Я приняла решение, и если донна Джорджия… то есть, мама, — исправилась она, видимо до сих пор не привыкнув к тому, что её покровительница являлась ей настоящей матерью, — если она позволит, то я с радостью приму здесь иночество, а затем — монашество.

— Но тебе не страшно здесь совсем одной — итальянке среди русских девушек? Другие обычаи, другое мировоззрение, — не понимал я.

— Любые трудности можно преодолеть. Не переживай, матушка Феодора, моя тётя и наставница, всячески поддерживает меня и даёт наставления, — успокоила меня мнимая сестра. — Спасибо, что приехали, родные, несказанно рада вас видеть. Но мне пора на послушание.

Перед отъездом я крепко, по-дружески, обнял Паолину, а затем они с тётей три раза поцеловались в щёчку, после чего суровая, но невероятно сентиментальная Ефросинья даже всплакнула, промокнув уголки глаз платком. Но делать нечего, дочь маркизы уже сделала свой выбор, а мы поспешили обратно, в поместье, где меня ожидала любимая жена, а Ефросинью — любимый муж.

Вернувшись из монастыря, я сразу же отправился разыскивать Стефано, которого в итоге нашёл в библиотеке: сопранист-математик увлечённо читал творения Феофана Прокоповича — страшного интригана, но прекрасного писателя, которого этот наивный итальянец по ошибке назвал кардиналом — хорошо ещё, никто не слышал, иначе нас всех бы стёрли в порошок вместе со всей усадьбой. Увидев меня, Стефано отложил книгу и бросил на меня вопросительный и какой-то измученный взгляд.

— Пойдём, Стефано. Пора. Обещаю, я поддержу тебя в любом случае.

Я принял решение помочь другу во что бы то ни стало, но сам встревать в разговор сопраниста с женой не стал, а просто остался за дверью — хоть какая-то поддержка. Судя по тому, как дрожал голос Стефано, я понимал, насколько сильно он волнуется. Нет, Степанида не может его отвергнуть — если любит, то поймёт и примет таким как есть.

— Прости, что не сказал тебе ранее, — с трудом формулируя предложение на русском языке, промолвил Стефано. — Я ослеп от любви к тебе, но голос совести заставил меня прозреть и открыть глаза тебе. Стефанелла, душа моя, знай… пусть теперь я твой законный муж, но не имею права называться мужчиной в полном смысле этого слова. Я жалкий кастрат. Ты знаешь, что это такое?

— Нет, свет мой Степашенька, не знаю, — невинным голосом ответила Степанида.

— Тогда я скажу тебе. Я никогда не смогу осчастливить тебя желанным наследником, ты не познаешь со мной радости материнства и не ощутишь мужскую силу и страсть. Прости, я должен был сказать тебе это раньше, до свадьбы, но… я боялся. Боялся, что ты отвергнешь меня, и тогда уже мне смысла не будет жить дальше. Но теперь я готов принять этот удар. Только скажи, я пойму тебя. Только скажи, и я уйду в монастырь и избавлю тебя от безрадостной жизни с таким как я.

— Нет! Не уходи, прошу! Да разве то, что ты назвал, идёт в какое-то сравнение с моей пламенной любовью к тебе? К тебе одному, Степашенька мой. Да разве есть на свете что-то прекраснее, чем видеть тебя, смотреть в бездонные чёрные очи и целовать твои уста горячие? Нет, я не оставлю тебя.

— Юное и невинное создание, — вздохнул Стефано. — Ты просто пока не испытала чувств к настоящему мужчине.

— Мне не нужен другой мужчина. Мне нужен только ты, мой римский ангел.

После этих слов я понял, что дальнейший разговор можно не слушать и со спокойной душой вернулся в наши с Доменикой комнаты, где поведал ей радостные новости относительно Стефано и Степаниды.

— Наконец-то бедный мальчик получил награду за свои страдания! — воскликнула Доменика и удалилась в соседнюю комнату — читать благодарственную молитву Пресвятой Деве Марии, склонив голову перед фарфоровой статуэткой на каминной полке. Я же остался в спальне, где с благодарностью воззрился на стоявшие на высокой тумбочке наши венчальные иконы.

Комментарий к Глава 73. Удачи и неудачи Сан-Алессандро – так итальянец Стефано называл Александро-Невскую Лавру, на тот момент известную как Невский монастырь

Глава 74. Рождество в усадьбе и сюрприз для странной парочки

Близилось Рождество. Волшебный праздник, в который непременно случаются чудеса. И даже сейчас, будучи уже взрослым, я по-прежнему с нетерпением ждал этого дня. Разве это не чудо само по себе, когда за окном — метель, снег искрится под светом далёких звёзд, а в тёплой уютной комнате собираются все твои близкие и любимые? Даже сейчас, в фосфоринской усадьбе я мог с чистой совестью назвать всех окружающих меня людей таковыми.

Особенно я был счастлив, что встречу праздник со своей прекрасной Доменикой. Правда, в один день мы рождественскую радость разделить не могли: одним из неприятных моментов нашего различия в конфессиях была пропасть в две недели между некоторыми праздниками. Нам несказанно повезло только тогда, когда в 1726 году совпали даты католической и православной Пасхи. Что же касается Рождества и других знаменательных календарных дней, то я решил проблему следующим образом: мы договорились, что праздновать будем более поздним числом, а поздравлять друг друга — дважды, с интервалом в две недели.

Примерно за неделю до католического Рождества, одним тихим поздним вечером, мы с Доменикой сидели, обнявшись, на диване в нашей гостиной-репетиционной и смотрели на огонь в камине. Долгое время мы сидели молча, допивая тёплый травяной чай, но в какой-то момент я всё-таки решил спросить:

— Доменика, расскажи, как в твоём детстве праздновали Рождество? В нашем времени.

Возлюбленная моя лишь грустно улыбнулась, вздохнув по безвозвратно ушедшему и жестоко отобранному у неё детству, но всё же согласилась поведать мне всё, что помнила.

— Когда я была совсем маленькой, я плохо понимала смысл этого праздника, радуясь лишь подаркам и сладостям. Но вот шестое в своей жизни Рождество, последнее перед тем, как попасть сюда, я помню очень хорошо. До сих пор сжимается сердце при воспоминании об этом дне. Я помню… Как родители впервые взяли меня с собой в Ватикан, на ночное богослужение, которое проводил сам Папа. О, как же это было красиво! Залитая огнями площадь Сан-Пьетро, тысячи празднично одетых людей — мужчин, женщин и особенно детей, моих ровесников и постарше. Все собрались на главной площади, дабы поздравить родившегося Христа. Мама держала меня за руку, а отец внимательно следил, чтобы мы не потерялись.

После мессы мы поехали на машине по городу, чтобы посмотреть гигантскую рождественскую ёлку возле Колизея. Она светилась всеми огнями, затмевая подсветку в арках амфитеатра. Потом мы вернулись домой. Я прекрасно помню этот момент: гостиная украшена ветвями пиний, гирляндами из плюща и виноградных лоз, а на подоконниках и на каминной полке разместились маленькие деревянные и фарфоровые ангелочки. Под утро мы собрались за столом, дабы разделить всей семьёй рождественскую трапезу. Я помню, папа всегда готовил в этот день capitole — блюдо из запеченного угря, но из-за моей болезни я так его и не попробовала. Но я не расстраивалась, так как на столе помимо него было много сладостей, особенно, мои любимые имбирные пряники.

Рано утром меня будила бабушка в образе феи Бефаны — в тёмно-синей мантии, остроконечной шляпе и с серебристой «волшебной палочкой» в руке. Хорошенько растормошив меня и оставив спросонья протирать глаза, она поспешно покидала детскую и спускалась на первый этаж. А я с волнением бежала к ёлке, чтобы поскорее посмотреть подарки под ней…

— Что тебе подарила фея Бефана? — поинтересовался я. — Ты помнишь?

— Да. Она подарила мне книгу — «Алиса в Стране Чудес» с яркими цветными картинками. Я читала её запоем, не в силах оторваться. Это до сих пор моя любимая книга.

Доменика задумалась. Воцарилась тишина, но я не хотел нарушать её: я понимал, что её захватили воспоминания, приятные и грустные одновременно. Доменика ещё раз вздохнула и отпила глоток чая. После чего продолжила:

— В тот день я никак не могла представить, что на следующий год не увижу ни отца, ни мать, ни бабушку, ни ёлку у светящегося Колизея. Всё исчезло, уплыло из реальности, и я многие годы пыталась понять, правда ли это или сон. Следующее Рождество я встречала уже в восемнадцатом веке. Также, на площади Сан-Пьетро, также со своими родными, также, мессу проводил Папа. Но только и родные не те, и Папа не тот… А через несколько лет я сама участвовала в рождественской мессе в составе хора Сикстинской Капеллы.

Находясь под невероятным впечатлением от рассказа супруги, я решил во что бы то ни стало воссоздать хотя бы некое подобие праздника, к которому она привыкла. Самыми главными атрибутами, насколько я понял, была ёлка — куда без неё, и маленькие фигурки ангелов. Последние я за неделю выпилил из дерева, в количестве четырёх штук, что же касается ёлки, то здесь всё оказалось гораздо хуже. Одним ранним утром, за пару дней до Рождества, мы с ребятами — я, Сенька и Данила с Гаврилой — отправились в лес за ёлкой. Братья пожимали плечами, возмущаясь тем, что ещё рано ёлку ставить, но я объяснил это тем, что хочу сделать подарок своей жене. «Да, ты прав, раз цветы зимой не растут, так хоть ёлка пусть будет!», — поддержал меня Гаврила.

В итоге, наш поход чуть не закончился для нас трагедией: когда мы уже срубили пушистую миниатюрную ель и взвалили её на санки, из леса послышался вой, а спустя какое-то время из чащи выбежали трое голодных волков. Вот тут у меня душа ушла в пятки, и я просто остолбенел от страха. Ещё мгновение, послышался оглушительный выстрел, затем ещё один, и все трое волков упали замертво, обагряя кровью снег. Очнулся я не сразу, приведённый в себя лишь грубыми окриками князей:

— Что стоишь? Держи ёлку и идём! — гаркнул Данила, вручая мне дерево.

Очнувшись от шока, я с ужасом увидел, что братья взвалили убитых волков на сани и вдвоём потащили в сторону усадьбы. А я как последний дурак, стою посреди опушки в старом Сенькином крестьянском тулупе и с ёлкой в руках. Сходили за ёлкой, нечего сказать. Конечно, я ругал про себя Данилу и Гаврилу за то, что убили волков, но если бы они этого не сделали, не дождалась бы любимая моего подарка, а все три молодые княгини вдовами бы остались. Надо сказать, после того случая я вообще зарёкся ходить в лес.

После нашего эпичного похода, пока Доменика была на занятиях в главном корпусе, я воздвиг эту злосчастную ёлку в горшке на столик из красного дерева, украсив её лентами и сухофруктами, а вокруг неё поставил маленьких деревянных ангелов и подсвечники. Затем я приступил к подготовке рождественских подарков, которые изготовил собственноручно. Пара пряников, деревянная статуэтка оленя и янтарная подвеска — на все вышеперечисленные подарки я не потратил ни копейки, так как личных сбережений у меня по-прежнему не наблюдалось, но я вложил в них нечто большее.

Так, пряники я испёк накануне, под руководством Ефросиньи, которая просто диктовала мне, что надо делать, при этом страшно возмущаясь: «Что же, ненаглядная твоя совсем совесть потеряла — пряники медовые на сливочном масле в пост отведать собралась!». Оленя, который, правда, более напоминал гиппопотама, я выпилил из соснового бруска за неделю. Ну, а подвеска… её я выиграл в шахматы у Андрея Николаевича Сурьмина. Да уж, скоро мы со Стефано их совсем разорим!

Следующим утром, пока Доменика спала, я развесил над камином шерстяные носки — подарок Доменике от Софьи Васильевны — и положил в них подарки, после чего осторожно начал будить супругу:

— Доменика, просыпайся, любимая, — нежно шептал я ей на ухо. — Посмотри на камин.

Любимая, грациозно потянувшись, быстро выскочила из кровати и подошла к камину. Заметив развешенные над ним носки с подарками, она с любопытством посмотрела каждый, а затем с хитрой улыбкой промолвила:

— О, неужели сама фея Бефана почтила нас своим присутствием?

— Как ты видишь, на Рождество даже злые феи становятся добрыми, — с лёгкой усмешкой ответил я, имея в виду свой грядущий выход в образе Малефисенты.

Ох уж эта Малефисента! С каким ужасом я ждал предстоящей премьеры и проклинал себя, свой голос и свою внешность, которые даже по мнению моей супруги идеально подходили для отрицательной женской роли. Но чем больше я злился, тем более гармонично вживался в этот образ невероятной злюки. Точно так же, как Марио Дури, этот безумный муж безумной княжны Фосфориной, прекрасно вписался в образ юной феечки-ромашки Серены и доводил меня своими ужимками, а также постоянным манерным флиртом с сидящей в зале женой, словно девушкой из них двоих был именно Марио. Закончилось всё тем, что на одной из репетиций нашего с ним дуэта я не выдержал и отвесил ему подзатыльник — научат же «хорошему» родственники! Что тут началось!

— Не обижай бедного «виртуоза»! — воскликнула Доменика, прекратив игру на клавесине.

— Не смей бить моего Маркушеньку! — вторила ей Ефросинья, вскочив с кресла и поспешив успокаивать своего ненаглядного.

На меня наехали с двух сторон — Доменика и Ефросинья, которые, надо сказать, друг с другом не особо ладили из-за примерно одинакового уровня темпераментности и различий в мировоззрении, но на этот раз они удачно объединились против меня и очень долго выносили мозг нравоучениями.

Нормально? Как будто я не такой же «бедный виртуоз», как Марио! Но я же не веду себя как сумасшедший трансвестит! Нет, конечно, я мог их понять: тяжёлый характер обеих женщин объяснялся их нелёгким детством в железных рукавицах жестокой идеологии тех времён. Доменика росла под гнётом Ватикана, а Ефросинья — под не меньшим гнётом Домостроя, и если первой ещё относительно повезло с тем, что её воспитывали как мальчика и давали больше прав и возможностей, то вот вторая всю юность просто боролась за выживание.

Чтобы не вступать в конфликт с дамами, я просто по-тихому смылся из репетиционной и уехал с Данилой и Гаврилой к Сурьминым — играть в шахматы. Авось что-нибудь отхвачу для Доменики за шахматную партию! В итоге Гаврила под моим чутким руководством выиграл три партии подряд, поставив первый мат двумя слонами, второй — ладьёй, а третий — ферзём. Правда, «коня и слона» я не осилил в отличие от Стефано, но я никогда не считал себя хорошим шахматистом.

Зато Стефано так отличился у Сурьминых, что его теперь звали каждую неделю играть, а когда он ещё и спел, то и вовсе стал любимцем старых графа и графини. Его даже переманивали к себе в поместье, но Стефано ответил, что до конца жизни будет предан своему покровителю — Петру Ивановичу, который вывез его из ненавистного «второго Содома» и женил на «самой прекрасной девушке в мире».

Надо сказать, что пока я двадцать четвёртого декабря выполнял непосильную задачу по изготовлению пряников, нам с Ефросиньей удалось завязать наконец-то дружескую беседу. К этому времени языковой барьер «с русского на русский» понемногу исчез, и мне было проще понимать устаревшие слова и грамматические конструкции, а также изъясняться на приближенном к «современному» языке. Признаюсь, с итальянским таких проблем не возникало, поскольку изучал его частично по аудиокурсам, частично — по сонетам Данте и Петрарки, а также — по запискам деятелей восемнадцатого века.

Обстановка была неформальная: уютное, слабо освещённое свечами, помещение, в котором развешены связки зелени, бусы из грибов и сушёных яблок, и в котором стоял сладкий запах корицы и прочих заморских специй. Я был в одних панталонах и тапках, без рубашки, которую не хотел заляпать тестом и мёдом, она — тоже в халате, поверх ночной сорочки. Ефросинья сидела в кресле со спокойным и величественным видом, она производила на меня очень странное, но сильное впечатление: в ней потрясающим образом женская теплота души сочеталась с мужской крепостью характера.

Я рассказал ей о Риме, о Сикстинской Капелле, о том, какие яркие и живые фрески изобразил на её стенах Микеланджело. Она слушала и вздыхала, жалея о том, что до сих пор так и не побывала в Риме. Она вообще очень любила Италию, так же как я — лишь немногим меньше, чем свою Родину, любила всё итальянское, а особенную нежность испытывала к «виртуозам»:

— Итальянские musici — живое воплощение ангелов. Ах, они так прекрасны! Как юные девы… но мужского пола. Значит, девице не грех испытывать желание к таковым. Знал бы ты, как я люблю своего Маркушу. Каждый день целовала бы уста сахарные!

— Даже не знаю, что сказать. Ты говоришь, «виртуозы» для тебя — как девушки? — да, мы с ней в тот же вечер перешли на «ты». — Даже меня так воспринимаешь?

— Нет. Ты не похож на них. Ты для меня — как дитя малое, — с едва заметной кривоватой улыбкой ответила Ефросинья. — Но и Маркушеньку я не хотела обидеть. Ведь он и правда… так похож на девицу — бледную да нежноокую.

Мы разговорились. Теперь я более слушал, чем рассказывал. И Ефросинья поведала мне душераздирающую историю своей молодости. В 1710 году, когда умер Иван Алексеевич Фосфорин, по словам Петра Ивановича, очень милосердный и щедрый человек, а сам Пётр Иванович временно отсутствовал в поместье, неофициальной главой семьи стала Ирина Фёдоровна, женщина с крутым характером, железными нервами и консервативными взглядами. Именно от неё в своё время получали затрещины и побои обе княжеские невестки — Софья Васильевна и Глафира Николаевна, которые, по словам Ирины Фёдоровны, «недополучили от своих мужей»: Павел Иванович по своей природе был слишком мягким и не мог поднять руку на жену даже «в воспитательных целях», что же касается Петра Ивановича, то он, настроенный решительно и прогрессивно, ревностно защищал свою нежную и хрупкую супругу от любого внешнего воздействия и по этому поводу даже часто ругался с матерью. Мне неизвестны все подробности данного периода, но, со слов самой же Ефросиньи, после смерти её отца мать запретила ей посещать библиотеку, отослала в Новгород дьяка, обучавшего княжну латыни и итальянскому, а саму Ефросинью отправила в монастырь послушницей.

Но Ефросинья, прожив в монастыре около месяца, поняла, что влюблена без памяти в одну из сестёр, и, дабы избежать греха, заручившись помощью старшей сестры, уехала оттуда — прямиком в Саксонию, к друзьям брата, где благополучно прожила почти до тридцати лет. В Саксонии у неё имел место головокружительный роман с каким-то приезжим «виртуозом», но дальше поцелуев дело не дошло: «виртуоз» оказался наглым, напористым и совершенно бесцеремонным, так что Ефросинье пришлось выгнать его из дома и послать подальше. Вскоре «стосковалось сердце по просторам земли родимой», и Ефросинья вернулась домой. Мать поначалу даже не пускала «блудную дочь» на порог, но убедившись, что та провела все эти годы в воздержании и оставалась девственницей, вскоре сменила гнев на милость. Впрочем, в последнее время бабуля, даже несмотря на то, что частенько делала всем язвительные замечания, по всей видимости, с возрастом стала гораздо мягче.

Затем моя мнимая тётя стала расспрашивать меня обо мне, о том, как я жил все эти годы — в Риме и, как все думали, в Венеции. В частности, она поинтересовалась, для каких целей я сделал татуировку, которую она видела у меня во время посещения бани, и что она значит. Я честно ответил ей, что наколол этот рисунок по-пьяни, от балды попросив изобразить то, что пришло в голову, и толком не понимал её смысла. Вскоре разговор стал уже настолько откровенным, что я вновь рискнул сказать правду.

— Что ж, весьма неожиданное заявление, — наконец, с некоторой усмешкой, ответила Ефросинья. — Мне кажется, ты нашёл бы прекрасного собеседника в лице моего брата — Павла Ивановича.

— Почему ты так думаешь? Что затеял Павел Иванович? — с тревогой в голосе спросил я.

— О, Павлуша большой любитель всякого таинственного, полгода назад, говорит, сумел вызвать дух нашего дальнего предка из далёкой Византии. Но никаких подтверждений тому у него нет.

— Что ж, ясно, — кратко ответил я, но сам подумал, что, если «дядюшке» удалось вызвать дух кого-то из прошлого, то, возможно, ему также удастся вызвать таковой из будущего: мне страсть как хотелось узнать, как там Алессандро и Антонина, которые в последнее время меня не беспокоили по ночам.

Через две недели наступило Рождество по юлианскому календарю, как принято отмечать у нас в России. Признаюсь, несмотря на свой солидный возраст, я всё ещё испытывал тот детский восторг, которым сопровождался этот праздник. Несмотря на то, что главным праздником в России в моё время являлся Новый год, в нашей семье, благодаря моему доброму «фею-крёстному», тогда ещё — профессору Фёдору Михайловичу — Рождество и Пасха стали отмечаться более осмысленно. Крёстный всегда приходил к нам на Святках, дарил мне и сёстрам нехитрые, но ценные подарки и учил петь рождественские песни. А потом мы надевали маски лесных зверей и ходили по квартирам колядовать — «мы вам песню — вы нам конфету!». Правда, один раз мы забрели к очень злой бабуле, которая пригрозила вызвать милицию, и на этом наша невинная забава закончилась.

Но теперь-то нам никто не мог помешать, и я с радостью предвкушал, как наша бравая компашка «виртуозов» поедет на санях в близлежащие поместья петь за угощение. Что, хорошая идея. Я даже предложил Петру Ивановичу: «Давайте, мы с ребятами нагрянем к светлейшему?», на что лишь получил от него праздничный подзатыльник: «Думай, что говоришь!»

Торжественное богослужение проводилось по традиции ночью. Мы с ребятам — я, Стефано и Марио — поднялись на клирос, дабы вместе с мужским хором спеть всю литургию полностью. Признаюсь, это было ни с чем не сравнимое ощущение: за окном метель, в храме — полумрак и золотистый свет от лампад и подсвечников, я стою на клиросе с рукописными нотами в руках и сливаюсь с двумя мощными и высокими голосами «виртуозов» в одну торжественную песнь, прославляющую родившегося в этот день Господа. Все отрицательные эмоции отступили, и я чувствовал лишь безграничную радость и благодарность — за всё, что со мной произошло.

Единственное, о чём я немного жалел, то, что Доменика, из-за предрассудков того времени, не могла присоединиться к нашему пению, и без её тёплого и мягкого контральто хор звучал бедно — мальчишки-альты пели тихо и не слишком аккуратно, сказывалось отсутствие профессионального музыкального образования, которое Доменика теперь всячески пыталась восполнить. Впрочем, как назло, мои товарищи-итальянцы тоже остались в этот раз без своих самых благодарных слушательниц: у Ефросиньи и Степаниды имел место «запретный период», в течение которого девушки не могут посещать церковь.

Сразу после богослужения в большой трапезной зале состоялось праздничное застолье, на котором мои друзья с удовольствием отведали жареного гуся в яблоках, а я, не привлекая к себе внимания, просто закусил стакан пряного взвара восхитительной яблочной пастилой — десертом, который, между прочим, активно импортировался из России в Европу и очень ценился сладкоежками галантного века.

Но «гвоздём программы» на праздничном столе был вовсе не гусь и не всё остальное, а самый настоящий… ананас. Да-да, ароматный, золотистый ананас, посреди суровой русской зимы. Неужто купцы из Африки привезли? Но, как выяснилось, всё было гораздо проще: тропический фрукт прислали в подарок Фосфориным родители Евдокии Матвеевны, знатные бояре, у которых была своя личная фруктовая оранжерея. На самом деле, подобные вещи часто практиковались в те времена среди аристократии, это только Фосфорины в этом плане отличились: Пётр Иванович пожалел денег на этот огород в зале, поэтому в оранжерее Ефросинья выращивала розы, а мы все были вынуждены в пост питаться одними грибами, которые к Рождеству уже настолько приелись, что стали вызывать отвращение.

Ананас торжественно разрезали на множество маленьких кусочков, как я потом смеялся — «стремясь к бесконечно малой величине», и по одному кусочку раздали всем присутствующим за столом. Признаюсь, я ещё год назад не мог предположить, что с таким невыразимым удовольствием буду смаковать «волшебный фрукт», который за несколько лет вегетарианства и целый месяц сыроедения — на большее меня уже не хватило — страшно надоел и вызывал тоску и депрессию. А сейчас я как наркоман наслаждался кисловато-сладкой и ароматной мякотью этого фрукта. Только сейчас я понял, как часто мы недооцениваем окружающие нас, кажущиеся привычными вещи.

Помимо меня это заморское лакомство оценила по достоинству только Ефросинья Ивановна, остальным нашим родственникам ананас показался кислющим, а Евдокия Матвеевна и вовсе отдала мне свою порцию, поскольку давно наелась подобной экзотики у себя дома и теперь видеть её не может. Зато, на глазах у изумлённого меня, она, как ни в чём не бывало, намазала кусок сладкого пряника чёрной икрой и с наслаждением отправила эту жуть себе в рот. В любое другое время я мог бы списать это на протест и эпатажность, но, зная о довольно странных предпочтениях женщин во время ожидания ребёнка, я просто закрыл на это глаза. А сам вспомнил, как сестра Оля, приехав к нам с очередным «снусмумриком» под сердцем, жаловалась маме на невыносимое желание съесть сигарету.

После праздничного застолья состоялся традиционный рождественский спектакль, который каждый год показывали княжеские дети. В глубине бальной залы установили кукольный вертеп, украшенный ветками ели, вокруг которого и происходило действо: восхождение Звезды, а затем — явление ангелов и волхвов с дарами. В этот раз в роли ангельского хора выступили мы с Марио и Стефано, исполнив старинные русские и итальянские рождественские песни — а-капелла и в сопровождении струнного ансамбля. Волхвов же играли Гаврила, Павел Иванович и Александр Данилович, который с приклеенной бородой напоминал, скорее, гнома — из-за пока ещё детской внешности и невысокого роста. Даниил Петрович, в чёрной мантии со сверкающими звёздами, изображал Ночь, в кульминации представления вновь подняв под потолок Настеньку — маленького ангелочка со Звездой в руках. В целом, выглядело всё это очень красиво и захватывающе, и Доменика высоко оценила режиссёрскую работу Петра Ивановича, который ещё несколько лет назад создал этот спектакль, сочетающий в себе древние русские традиции и современные барочные новшества, позаимствованные в европейских странах.

Через несколько дней после Рождества, незадолго до Нового года и оперной премьеры, произошло событие, сыгравшее роль в дальнейших отношениях одной из семейных пар, проживающих во дворце. Как-то раз, ранним морозным утром, дворцовые коридоры огласил пронзительный детский плач, который услышала Доменика и, разбудив меня, предложила пойти посмотреть, что происходит. Когда я подошёл к прихожей, то увидел, что в ней собралась прислуга. Протиснувшись сквозь толпу, я увидел на крыльце корзину, в которой лежал закутанный в шерстяные одеяла младенец. Тёмные волосы, тёмно-стальные глаза и сердито сдвинутые бровки домиком вызвали ощущение дежа-вю: ребёнок так напомнил мне новорождённую сестру Таню, когда мы с папой и Олей поехали встречать их с мамой из роддома. Помню, как мы ехали домой на такси, а Таня вопила, как сирена.

— Что здесь происходит?! — послышался громовой голос Петра Ивановича, который тоже вскоре пожаловал, а вслед за ним прибежали перепуганные Данила и Гаврила.

— Аист прилетел, ваша светлость! — как всегда неудачно пошутил я.

— Чьё дитя? Признавайтесь, олухи! — прикрикнул Пётр Иванович на сыновей, больно схватив их за уши.

— Ай! Не знаем, ничего не знаем! Может, ваше, батюшка? — виновато оправдывался Гаврила.

— Сейчас как розгами отхожу за слова дерзкие! Того быть не может, коль скоро я отсутствовал всю весну и лето.

— В мае… было дело, — краснея, ответил Гаврила. — Именины чьи-то справляли… в бане. Собрались я, Данила, Андрей Сурьмин, ещё кто-то, уже не помню. Девок позвали, а дальше — как в тумане.

Да уж, хорошо погуляли! Напились и устроили групповую свалку в бане, Павел Иванович долго с ужасом вспоминал, как он открыл дверь в парилку, а оттуда дружно вывалились в хлам пьяные племяннички и их гости. Что ж, результат не заставил себя ждать.

В общем, исходя из имевшейся на тот момент информации, отцовство установить было невозможно, а ответственность за «мало ли, не нашего» ребёнка брать никто не хотел. Честно, я уже сам был готов, с согласия Доменики, усыновить его, но боялся, что в случае нашего возвращения в будущее, ребёнок останется один. Поэтому я просто молча созерцал происходящее. Неизвестно сколько времени мои достопочтенные предки ругались и пререкались в прихожей, но в какой-то момент на крики прибежала Ефросинья Ивановна, в халате поверх рубашки и ночном чепце. Увидев корзинку с ребёнком, она всплеснула руками:

— Как вам не стыдно! Пока бранитесь, дитятко от холода околеет!

Тут все просто опешили, а Ефросинья, воспользовавшись моментом, вытащила ребёнка из корзины и, бережно прижав к груди, унесла к себе в комнату — показать «киндер-сюрприз» своему благоверному, Марку Николаичу. Тот, к слову, уже выполз из комнаты — в одной рубашке до колена и с кошкой на руках, с недоумением уставившись на супругу с ребёнком.

— Радость-то какая! — воскликнула Ефросинья по-итальянски, показывая «подарок» мужу. — Господь послал нам с тобой дитя!

Через час новоявленный «папаша» ворвался к нам с Доменикой в комнату, прервав наше музыкальное занятие, и восторженно делился впечатлениями о том, как «юная синьорина изволила описаться», хвастаясь мокрым пятном на камзоле.

— Как вы назовёте девочку? — поинтересовался я у Дури.

— О, мы выбрали ей прекрасное имя — Natale, в честь Рождества, — с лучезарной улыбкой ответил Марио.

Так, в первой половине января в нашей большой и дружной семье появилась Наталья Марковна Дурова-Фосфорина, приёмная дочь Ефросиньи Ивановны и Марка Николаевича.

Глава 75. Премьера в домашнем театре и новые интриги

Первого или, по новому стилю, четырнадцатого января должна была состояться долгожданная премьера оперы «Aurora, addormentata nel bosco», поставленная по мотивам сказки Шарля Перро, на музыку маэстро Кассини, на либретто и стихи князей Фосфориных. Спектакль был приурочен к празднованию Нового года и крестин Наташи Дуровой-Фосфориной. Само действо состоялось на сцене усадебного домашнего театра — небольшого квадратного здания с бежево-розоватыми стенами, не примыкающего к главному корпусу и находившегося в глубине парка. Спектакль был давно уже отрепетирован, костюмы сшиты лучшими портными в усадьбе, декорации и машины спроектированы местными ведущими инженерами — мной и Стефано Альджебри, который, надо сказать, не уступал своему брату в области технической механики. Казалось, всё было идеально, если бы не тот ужасный случай.

В один прекрасный день перед премьерой, когда я, устав от репетиций, уединился с Данилой и Гаврилой в предбаннике за стопкой водки, к нам явилась раздосадованная Доменика и, не обращая внимания на остальных, бросилась мне на грудь и заплакала. Князья в ужасе уставились на нас, а я жестом попросил их покинуть помещение — поймут, раз тут такое дело! Но они не поняли и остались наблюдать за семейной драмой.

— В чём дело, любимая? Кто тебя обидел? — обеспокоенно спросил я по-итальянски, продолжая гладить Доменику по спине.

— Алессандро, это ужасно! Я пришла к себе в комнату после урока и… Сандро, Сащья! Струны на моей скрипке вырваны! Вырваны варварски!

— Что?! — вот тут я уже обалдел от ужаса. — Кто это сделал?

— Я не знаю, — всхлипывая, отвечала Доменика. — Кто поднял руку на мою любимую скрипку, на живую душу деревянного инструмента!

— Не расстраивайся. Скрипку мы починим, негодяев накажем. Любимая, не расстраивайся. Сейчас не время для этого, надо готовиться к нашему триумфу.

Да, я долго успокаивал любимую, долго пытался доказать ей, что всё хорошо. Но я сам чувствовал, что — нет, не хорошо. Что-то не то происходило, и я не мог понять, что. Появилось такое же точно ощущение, как тогда в Риме, когда Сильвио начал планомерно и целенаправленно копать под Кассини. Но у него-то был карьерный интерес, а здесь что? И, главное, кто? Кому вдруг пришло в голову начать пакостить Доменике?

— Так в чём дело-то? — наконец поинтересовался Даниил Петрович. — Что у твоей ненаглядной случилось?

— Кто-то скрипку испортил. Выяснять, кто именно, будем после спектакля, — пояснил я.

— Варвары! Такой сладкозвучный инструмент — и нате вам! — вскипел Даниил Петрович. — Найдём негодяя — непременно розгами отходим!

Наступил день премьеры. Не могу передать словами, какой ужас творился за кулисами перед началом спектакля. Все присутствующие «виртуозы» словно с катушек съехали: я сидел в углу в платье Малефисенты и скрипел зубами, а когда явился Стефано и сделал мне комплимент: «Отлично выглядишь! Настоящая фея!» — я просто на него наорал и послал в одно далёкое и глубокое место к кикиморе болотной. Потом, правда, извинился и пообещал, что больше так не буду. Сам Стефано не отставал, крутился перед зеркалом и проверял, какого цвета у него язык, переживая, что мало ли, простыл перед премьерой. Марк Николаич, перенервничав, устроил истерику, вопя, что корсет колется на спине, и грозился выйти на сцену в одной рубашке, а Ефросинья, устав слушать вопли, зарядила ему пощёчину — хорошо, Ирина Фёдоровна, живое воплощение Домостроя, не смотрит! Дури заплакал, а сентиментальная супруга обняла его и принялась жалеть.

Потом кормилица Натальи Марковны, Матрёна Фёдоровна, позитивная и доброжелательная женщина, принесла за кулисы Наталью Марковну, которая соскучилась по маме, и Ефросинья, бросив уже успокоившегося мужа, расположилась в кресле и, не имея возможности приложить девочку к груди, так как сама являлась девственницей, просто обняла её, а Марк Николаич, в нелепом женском платье, опустился рядом с креслом на колени и стал по очереди целовать руку своей жены и пухленькие ножки приёмной дочери. Да, эта странная пара, кастрат и девственница, просто души не чаяли в своём приёмном ребёнке, и я с большим трепетом относился к их взаимодействию с юной Наташей. К слову, именно Ефросинья и Наташа должны были выступить в ролях Королевы Этолии и Авроры в младенчестве. Конечно, дети — это прекрасно, но теперь в помещении стало находиться совсем невозможно: гвалт итальянцев смешался с детскими воплями, и наступил полный хаос.

Ситуацию спасла Доменика, вовремя появившись за кулисами и показав нам, где раки зимуют. Впрочем, даже в гневе она казалась прекрасной: в роскошном серебристо-голубом платье с волнообразными рюшами, украшенном цветами из разноцветного атласа и с неглубоким декольте, на котором лишь скромно виднелся массивный крестик из чёрного дерева, обрамлённом кружевами, с невысокой, но причудливой причёской, украшенной уже живыми розами из всё той же многострадальной оранжереи княжны Фосфориной. Особенно чувственным было то, что выбивающиеся из причёски локоны ниспадали на бархатистые, напудренные плечи. Одним словом — настоящая фея Флора!

Фауна в исполнении Даши Фосфориной тоже выглядела шикарно: юная, озорная, как маленький лесной зверёк, в золотистом платье с вышитыми на нём зайцами, белками и ещё каким-то зверьём, а также — о ужас — отороченным натуральным мехом. Даша очень быстро выучила свою довольно лёгкую партию и вошла в число лучших учеников маэстро Кассини, наряду с нежноголосой Степанидой и подающим надежды скрипачом Александром Данилычем.

Что же касается Серены… Надо сказать, Марио Дури вполне сносно смотрелся в образе юной феи, достаточно хрупкий и изящный, он прекрасно вписался в светло-зелёное платье с серебряными вкраплениями, с кружевными манжетами на рукавах до локтя и с глубоким декольте, которое открывало унылый вид на мальчишескую плоскую грудь и выпирающие ключицы. Не самое интересное зрелище, по моему мнению, но вот совсем иного мнения была Ефросинья.

У меня просто сжалось сердце, когда я смотрел, с какой любовью и заботой княжна зашнуровывает своему супругу корсет, с каким вниманием укладывает роскошные чёрные волосы в высокую причёску и с какой аккуратностью завязывает подвязки на чулках. Последняя сцена была наиболее эпичной: Ефросинья опустилась перед мужем на колени, а тот приподнял юбку, обнажив костлявые коленки. «Куда жена смотрит? — про себя возмутился я. — Платье зашнуровала, а проследить, чтоб штаны надел — забыла!» Сам же я, как заправский «венецианский куртизан» и заслуженный «старый лесбиян» Рима, позволил себе остаться при своём — коротких бриджах из чёрного атласа, объяснив это тем, что мне предстоит сложный танцевальный номер.

К слову о танцевальном номере. Когда наша с братьями гениальная идея с полётом Бабы-Яги в ступе провалилась, мы не отчаялись и подготовили новую версию торжественного выхода злой феи, и на этот раз Доменика одобрила нашу идею. Так, в первом действии Малефисента на сцену выезжает на колеснице, запряжённой двумя крысами, которых любезно согласились исполнить Данила и Гаврила. Далее следует агрессивная фьюриозная ария с несколькими messa di voce, а после неё — сложный невообразимый танец, поставленный князем Даниилом Петровичем. Видимо, Доменике просто пришлось сдаться после того, как на одной из репетиций на сцену в платье Малефисенты вышел… сам вышеупомянутый князь, чем вызвал у неё замешательство, у девушек — восторг, а у нас всех — смех до боли в животе.

Платье Малефисенты, будь оно неладно, являло собой настоящий шедевр эпохи барокко — из тёмно-бордового материала, с вышитыми на нём змеями и скорпионами — специально, чтобы порадовать свою ненаглядную «римскую скорпионшу». Глубокое декольте, богато украшенное пауками, открывало вид на непривлекательную, плоскую и безволосую мальчишескую грудь, на которой я, недолго думая, нарисовал чёрной краской огромного паука. В руке у меня вместо цветов была связка тряпичных змей, от которых некоторые девушки просто упали в обморок, когда я в громоздком платье плёлся по коридору, пугая прислугу. Конечно, оно было далеко от мультипликационного оригинала — я хоть мультфильм полностью не смотрел, но как выглядят герои, представлял, так как у Тани в детстве была раскраска с этими героями. Никогда не забуду, как она выкрасила принцу нос красным фломастером и пририсовала папиросу. Та ещё хулиганка была в детстве!

Что ни говори, но самыми красивыми в этом спектакле были, конечно же, премьер и примадонна — Стефано и Степанида, Дезире и Аврора. Во втором действии они были в костюмах, стилизованных под пастушеские — с непременной овечьей шкурой поверх непосредственно сценического одеяния, а в третьем, на свадебном балу — в роскошных, золотистых, с целым букетом перьев на голове. Да, в отличие от других героев, они на протяжении всего спектакля трижды меняли костюмы, что само по себе было довольно трудоёмкой процедурой, в связи с чем антракты мы увеличили до получаса, а чтобы зрители не скучали, во время антрактов им подавался чай с пирожными.

Вскоре вся семья Фосфориных, тех, что не участвовали в спектакле, собралась в зале, расположившись на креслах и диванах. Чуть позже явилось семейство Сурьминых, которых, как ближайших соседей по дачному участку, пригласили на спектакль. Пётр Иванович и Софья Васильевна заняли места в первом ряду, и по их лицам я понял, что они не менее нас ждут этого волшебного действа. Впрочем, все присутствующие были настроены положительно, исключение составляли только Ирина Фёдоровна и мать Николая Сурьмина, имя которой я забыл. Они сидели в креслах с кислой миной и ворчали. Но я решил не обращать на это внимания, чтобы не портить себе настроение перед выходом на сцену.

Настал час «икс». Заиграла увертюра в исполнении струнного ансамбля, флейты и клавесина, и на сцену чинными рядами вышли придворные — артисты крепостного балета, а после них, под торжественный марш прошествовали Король и Королева Этолии, которых исполняли «старый огурец» мсье Камбер и княжна Ефросинья. Поприветствовав жестом публику, сказочные правители заняли свои троны. Затем заиграла нежная мелодия флейты, и несколько девушек из балета вынесли на сцену колыбель с новорождённой Авророй. К сожалению, Наталья Марковна, в связи со своим плохим поведением, была снята с этой главной роли, и её место заняла… тряпичная кукла. Но, может быть, это и к лучшему, никто не испортит спектакль ужасным криком.

Близился выход трёх фей. Я с невероятным волнением ждал этого номера, очень переживал за любимую супругу и искренне желал ей удачи, наплевав на свой внешний вид и думая теперь только о ней. О, моя муза, моя любовь, ты непременно должна сразить всех присутствующих наповал своим талантом оперной певицы. Надо сказать, моё волнение было оправданным: Доменика в тот день была не в голосе в связи с приближающимся «неприятным периодом». Но, как всегда, проявив свои наилучшие качества, любимая справилась с задачей на все сто процентов и сорвала овации в свой адрес.

После торжественной каватины Флоры, в темпе Andante, следовала каватина Фауны в темпе Allegro. У юной княжны было очень приятное, подвижное меццо-сопрано, и это в неполные семнадцать лет! Словом, я был невероятно восхищён талантом одной из своих дальних родственников и испытывал гордость за музыкальные способности Фосфориных.

После Фауны якобы планировался выход Серены, но не тут-то было! Слышится барабанная дробь, свечи на сцене гаснут, и в зелёном облаке пыли на сцену выезжает… разрешите представиться, его светлость, князь Александр Фосфорин, в платье злой феи Малефисенты, в колеснице, запряжённой крысами в исполнении князей Даниила и Гавриила Петровичей. Увидев своего якобы младшего внука в жутком гриме и женском платье, Ирина Фёдоровна, поджав тонкие губки, демонстративно покинула помещение, позвав за собой и вредную старуху-графиню. Но вот остальные от смеха чуть не лопнули, шквал аплодисментов не давал сосредоточиться. Но самый кошмар был, когда братья с силой рванули поводья, и Малефисента вывалилась из кареты. Но нет, ничего. Я доиграю этот маразм до конца!

Выбравшись из кареты ползком, запутавшись в юбках и скрипя зубами от злости, я всё же нашёл в себе силы подняться и исполнить свою супер-сложную арию. Оркестр заиграл зловещую симфонию, и я, применив всю злость, на которую меня сподвиг этот злосчастный образ, спел от начала и до конца свою партию, а затем исполнив невообразимый танец, чуть не сдохнув в конце от перенапряжения.

Что было дальше — я уже не знал, так как до середины второго действия просто валялся за кулисами без сознания. Я не мог понять, с чем это было связано — с дурной энергетикой Малефисенты или же с чем-то другим, но факт один: мне было необъяснимо плохо. Впрочем, я вскоре про это состояние забыл, когда за мной явилась Доменика — не только актриса, но и главный режиссёр этой постановки и нежно уговорила меня выйти на сцену. Я вышел. Во втором и в третьем действии. А после — просто потерял сознание в гримёрке.

Очнулся только тогда, когда меня своими нежными прикосновениями и поцелуями разбудила Доменика, чтобы позвать на поклон. Я не посмел отказать супруге и вышел — с нею за руку, бросая страстные взгляды на неё и вызывая тем самым неоднозначную реакцию у зрителей, которые видели лишь двух фей — добрую и злую, которые, по всей видимости, неравнодушны друг к другу.

Закончились Святки, и наступил Крещенский сочельник, день, когда благочестивые христиане воздерживаются от пищи, а не очень благочестивые, особенно женская их половина, собираются компанией в светлице и гадают — в основном, на удачное замужество. И если в моё время эта древняя русская традиция немного угасла, то вот в восемнадцатом веке, особенно среди крестьянских девушек, цвела пышным цветом. Степанида, ещё во время репетиций к «Спящей Красавице», рассказала нам с Доменикой одну историю, в подлинности которой я сомневаюсь, но очень уж ярко и подробно она описывала. Как выяснилось, год назад она с подругами гадала, как это было принято, на жениха. Являясь достаточно впечатлительной девушкой, Степанида так прониклась проводимым ими обрядом, что всю ночь не могла уснуть. Только под утро ей приснилось следующее:

— Открываю во сне глаза и вижу: стоит предо мною ангел небесный, в белых одеяниях, но без крыльев. Он долго-долго смотрел на меня, а потом запел — высоким, чистым голосом, словно отрок поёт, но не мужчина. И от голоса этого сердце трепетало, а по телу разлилась сладкая истома. А спустя год я увидела моего ангела вживую и услышала его сладкий голос.

После таких рассказов я было уже собрался сегодня ночью идти с девушками гадать — но в моём случае на машину времени. Но Доменика сочла это занятие недостойным христианина и отговорила меня:

— Наша судьба — в руках Господа. Когда сочтёт нужным, тогда в будущее и вернёмся. Не знаю, почему, но я чувствую, что нас здесь что-то держит и не даёт уйти.

— Кажется, я знаю, что это. Вернее — кто, — после непродолжительной паузы ответил я. — Давно хотел сказать тебе, но как-то всё не получалось. Несколько месяцев назад, ещё в Тоскане, на следующий день после того, как дону Пьетро стало плохо, меня в коридоре посетило видение. Маленькая девочка с тёмными волосами и в белом платьице. Я не знаю, кто она, но именно после этого видения мне пришла в голову безумная идея, о которой ты прекрасно знаешь.

— Ах, Алессандро, — вздохнула Доменика. — Я тоже давно хотела тебе кое-что сказать. Странное видение посетило и меня, правда, как картинка в воображении. Только я видела маленького мальчика. И он был похож на тебя.

— Да уж, непонятные вещи происходят, — заключил я. — Но, может быть, эти ребята — и есть то, что нас держит в этом времени? Может, мы не сможем выбраться отсюда, пока не выполнили свою миссию по восстановлению рода Фосфориных?

— Возможно, я не знаю, — пожала плечами Доменика.

— Но как бы то ни было, любимая, я думаю, что надо предпринять ещё одну попытку. Мне очень жаль, что я заставляю тебя терпеть такие вещи, но ведь… это нужно нам обоим.

— Ты прав, Алессандро. Я готова потерпеть для достижения высшей цели.

Таким образом, мы с Доменикой приняли решение сразу после Крещения вновь явиться на поклон к Петру Ивановичу за очередной дозой «эликсира жизни». После длительного поста и праздников князь, скорее всего, пребывал в отличной форме и с лёгкостью бы одарил Доменику «волшебным бокалом» второй раз.

После утренней литургии Пётр Иванович вместе с отцом Иоанном возглавили грандиозную экспедицию на «Иордан», коим в наших условиях являлась не особо полноводная, покрытая льдом речка. Сначала отец Иоанн прочитал молитву, а затем началось самое интересное. Одного за другим нас, в одних панталонах, по очереди Пётр Иванович окунал в прорубь, а затем, сам, раздевшись на сорокаградусном морозе догола, окунулся в прорубь, чем снискал наше пожизненное уважение. Надо сказать, обжигающая ледяная вода оказала на меня довольно сильное воздействие: мгновенно мозги прочистило, и мутный взгляд прояснился. Из обоих итальянских сопранистов нырнуть в прорубь решился только Стефано, которого Пётр Иванович уже успел приучить к снежным обтираниям после бани, и, по его же словам, пребывал от этого в полном восторге. Марио Дури же испугался и не стал нырять, зато вот Ефросинья, единственная из присутствующих здесь женщин, не отказалась погрузиться в ледяную воду в одной рубашке. После мероприятия следовало застолье с горячительными напитками, поэтому никто тогда не замёрз и не заболел.

Казалось, в семье царила полная гармония, жить бы да радоваться, однако случай со скрипкой убедил нас с Доменикой в обратном. Кому-то поперёк горла встали наши музыкальные занятия, и я пытался понять, кому именно. Начал с того, что подробно расспросил Доменику о её взаимоотношениях с членами семьи. И вот, что она мне поведала:

— Вчера вечером донна Ирина всё-таки перехватила меня в коридоре. Она сказала мне, по-французски, что неплохо бы мне вернуться в Рим, что мне здесь нечего делать с моим «безбожным западным образованием». Безбожным! Ты понимаешь? Её светлость обвинила меня в том, в чём я ни разу не виновата, ибо я всей душой и всем сердцем верую в Господа нашего, Иисуса Христа! Я, смиренно склонив голову, сказала ей об этом, но в ответ получила лишь усмешку! О, Алессандро! Я не могу больше так!

— Любимая, ну что ты? — я постарался утешить её. — Зачем обращать внимание на бабушку в маразме? Ну это глупо по меньшей мере. Не думаю, что скрипку испортила она — сил не хватит.

— Какой ты наивный, Алессандро, — вздохнула Доменика. — Леди Макбет тоже никого сама не убивала, это делал муж под её руководством. О, вот, что бывает, когда женщина берёт власть в свои руки!

— То есть, ты хочешь сказать, что это сделал кто-то из слуг по приказу Ирины Фёдоровны? Тогда всё гораздо хуже. Если что-то подобное повторится, то… В общем, я постараюсь тебя защитить.

Ситуация серьёзнее некуда. Бабуля, по всей видимости, решила извести бедняжку Доменику, но пойти к Ирине Фёдоровне и прямым текстом сказать, чтобы не трогала мою жену — было нечестно по отношению к самой Доменике: я не хотел выставить её ябедой. В итоге я не придумал ничего лучше, чем просто начать шпионить за бабкой, авось, что-нибудь да узнаю насчёт скрипки. Однако, чем дальше я размышлял на эту тему, тем менее вероятным мне казалось участие Ирины Фёдоровны в этом разбое: раз уж она не постеснялась сказать Доменике прямым текстом, чтобы убиралась отсюда, то крайне нелогично было бы пакостить ей исподтишка. В какой-то момент я пришёл к выводу, что инструмент испортил кто-то с более низкой ступени женской иерархии, вот только кто? Точно не Софья Васильевна и не Ефросинья Ивановна.

Когда же на следующий день Доменика сообщила, что Данила и Гаврила не явились на урок вокала, это показалось мне подозрительным. По словам Кар-Карыча, князья вместо занятий отправились в предбанник — бухать. Меня чрезвычайно расстроило это известие, я уже было подумал, что парни решили откатиться в своём развитии на предыдущий этап. Но всё оказалось гораздо хуже.

— Евдокиюшка… и Полинушка… ик! — по очереди начали совсем пьяные Данила с Гаврилой. — Грозились в монастырь уйти, если мы и дальше будем, по их словам «охаживать чужую жену».

— Клянусь, Сашка! — воскликнул Гаврила. — Мы на твою жену губу не раскатывали! Мы просто пели, а они вот…

— Да уж, — закатил глаза я. — Совсем с ума посходили на гормональной почве. А вы что? Ну что вы за мужья, раз позволяете жёнам командовать? Так вы далеко не уедете. Нет, я категорически против того, чтобы их бить и обижать. Но где ваша княжеская честь и достоинство? Им что, будет лучше, если вы вместо занятий музыкой дружно сопьётесь? Нет, так не пойдёт, — я совсем разошёлся и не мог себя остановить.

— Ты прав. Отец верно сказал — тряпки мы с Гаврилой, — вздохнул Даниил Петрович. — Но нет, больше не позволим бабам себе головы дурить! Пойдём и скажем твёрдое слово.

— Да, и про скрипку не забудьте им сказать, — перед уходом, намекнул я, уже окончательно догадавшись, кто инициатор этой ужасной пакости.

Чего и следовало ожидать. Тем же вечером к нам в комнату явились зарёванные Полина с Евдокией и бросились перед Доменикой на колени, на ломаном итальянском умоляя простить их — «дур недостойных». Доменика же, как благочестивая христианка, ответила им следующее:

— Господь простит, дорогие мои девочки. Но в следующий раз, когда будете держать зло на меня — подойдите и дайте пощёчину. К инструментам же не смейте прикасаться. Испортив скрипку, вы оскорбили не меня, а память покойного Николы Сальваторе Дури, который вложил в неё часть своей души. И прощение просить вы должны не у меня, а у его несчастного сына, Марио Франческо.

Обе княгини ошарашенно воззрились на Доменику, в словах и взгляде которой читалось невероятное спокойствие. Они пообещали, что «больше не будут» и поклялись с этих пор помогать и поддерживать жену самого младшего князя Фосфорина. Так, общими усилиями, мы вместо двух врагов приобрели двух новых союзников.

Комментарий к Глава 75. Премьера в домашнем театре и новые интриги Костюм Флоры: https://yadi.sk/i/2zBnCWd6I_Cb9w

Костюм Фурии (но для Малефисенты сойдет): https://yadi.sk/i/XD2yUgdueep0BQ

Очень трогательная рождественская песня: https://www.karaoketexty.cz/texty-pisni/vanocni-koledy/v-nocnom-sadu-853658

Глава 76. Успешная авантюра и фидбэк из будущего

Январь подходил к концу, за окном свирепствовали настоящие Крещенские морозы, такие, каких я в своём времени не встречал: при выходе на улицу щёки краснели, глаза слезились, а на ресницах и бровях образовывался иней. Но всё же, это вовсе не мешало нам покидать стены дворца и предаваться замечательной зимней забаве — катанию с горки в санях. Признаюсь, когда мы с ребятами — я, Данила с Гаврилой и Стефано — летели в этой деревянной посудине с крутой горы, я испытал такой кайф, какого не было даже в луна-парке на американских горках. Ощущение настоящего полёта, сравнимое разве что с умопомрачительным ощущением влюблённости.

Последняя, вопреки нашим с Доменикой опасениям, ничуть не угасла за это время, а наоборот, подогретая долгим ожиданием во время поста, теперь заиграла новыми красками. За почти два месяца воздержания я невероятно соскучился по объятиям возлюбленной, и теперь, как только выпадала свободная минута — а при довольно плотном учебном графике выпадала она только поздними вечерами — мы с Доменикой запирались в нашей уютной каморке, где страстно и нежно отдавались друг другу в полной мере, словно пытаясь физически слиться в одно целое. Единственным, что нас обоих расстраивало в наших «слияниях», это то, что они не могли завершиться зарождением новой жизни. За этим мы вновь должны были обратиться к Петру Ивановичу.

Возможность предоставилась довольно быстро. Одним морозным зимним вечером мы вчетвером — с «виртуозами» и Петром Ивановичем — отправились в баню. Как всегда, с вениками, водкой и закуской в предбаннике. Пётр Иванович, в целях сохранения нашего здоровья, лично проследил, чтобы перед парилкой никто из нас к стопке не притронулся. Баня тогда была растоплена — что надо, в пустыне Сахара, наверное, холоднее. Попарились знатно, даже Марк Николаич в этот раз не орал, когда я его веником по спине хлестал. Пётр Иванович пребывал в отличном настроении, сыпал анекдотами и не подозревал, какой его ждёт сюрприз.

На втором заходе, после «берёзового действа», когда мы все сидели на скамейке и отдыхали, дверь со скрипом открылась, и в парилку вошла Софья Васильевна — совсем без ничего. Без лишних слов она подошла к мужу и принялась нежно массировать ему плечи, прижимаясь мягкой изящной грудью к его ключицам. Судя по ошарашенному выражению лица, Пётр Иванович точно не ожидал сейчас такого расклада событий. Однако ответная реакция плоти на подобные прикосновения последовала очень быстро. На какое-то время опомнившись, князь просто бросил на нас грозный взгляд, без слов дав понять, чтобы мы убирались отсюда поскорее — нечего «виртуозам» «взрослое кино» смотреть! Что мы тотчас же и сделали, оставив князя и княгиню наедине.

В предбаннике Стефано и Марио, измотанные банными процедурами, жадно набросились на закуску — солёные грибы, огурцы и сухофрукты, а я решил воспользоваться ситуацией и, по-быстрому одевшись, стал выжидать, пока закончится действо в парилке. Пока я просто молча сидел на скамейке, Марио успел вынести нам со Стефано мозг:

— Ах, моя Росинелла после появления у нас прекрасной Наталины совсем перестала уделять мне внимание! Как я соскучился по её нежным и сильным пальчикам!

— Марио! Заткнись! Достал уже ныть! — раздражённо рявкнул я, но потом сразу извинился: — Прости, не хотел тебя обидеть, но тут важные вещи происходят. Не гневи Бога, у тебя уже есть ребёнок, хоть и неродной, а мне приходится ради этого сейчас сидеть под дверью и ждать!

Через какие-то полчаса дверь приоткрылась, из парилки вышла Софья Васильевна и протянула мне заветную чашку. На этот раз я не стал никуда заходить, а сразу же направился в нашу комнату, где Доменика уже ждала меня в кровати.

Надо сказать, вторая попытка тоже не увенчалась успехом, поскольку через пару дней у Доменики вновь наступил тот самый период. Но, на самом деле, оно и понятно: какое там качество будет после почти часа в парилке? Наверное, надо быть Даниилом Петровичем, чтобы умудриться зачать ребёнка в бане, в невыносимой жаре.*

— Ах, Алессандро, я не понимаю, почему опять ничего не получилось, — вздыхала Доменика. — Может быть, проблема во мне, раз уже второй раз насмарку?

— Нет, не думаю. Скорее, дело в неблагоприятных для этого дела условиях. Первый раз слишком много времени прошло, а второй — слишком высокая температура в помещении. Но не расстраивайся, мы что-нибудь обязательно придумаем.

Двадцать четвёртого января, рано утром, я вспомнил, что именно в этот день родился сам Король Музыки, несравненный Карло Броски, волшебный голос которого я имел счастье услышать и сохранить навсегда в своём сердце. В связи с данным событием, во время общей трапезы, я попросил минуту внимания. Подняв хрустальный бокал со сладким малиновым вином, не скрывая радостного волнения, выдвинул тост:

— Дорогие друзья, в этот знаменательный день я бы хотел поднять вот эти чудесные хрустальные ёмкости и выпить за здравие прекрасного человека, непревзойдённого певца и лучшего из когда-либо живших на земле «виртуозов». За достопочтенного Карло Броски!

Все присутствующие воодушевлённо поддержали тост — Стефано даже крикнул: «Ура! Да здравствует синьор Фаринелли!» — и с хрустальным звоном соприкоснулись своими рюмками с моей. Хоть мне и было очень жаль, что я не имел возможности поздравить Певца с большой буквы, всё же я был несказанно счастлив, что вместе с другими «виртуозами» выпил за его здоровье. Увы, в своём времени я бы этого сделать не смог.

После трапезы мы с ребятами устроили небольшой концерт в честь именинника, спев четырёхголосный поздравительный кант на русском языке, а затем, уже по-одному, мы исполняли известные на тот момент арии авторства Хассе, Порпоры и Вивальди. Последний хоть и не имел никакого отношения к имениннику, но зато у Доменики было официальное разрешение на исполнение некоторых его произведений. Завершила концерт торжественная ода имениннику, которую Доменика сочинила ещё несколько лет назад в Риме, после одной оперы, под впечатлением от невероятного голоса великого Мастера.

Через пару недель после второй попытки я решил предпринять очередную, третью. И для этого не придумал ничего лучше, кроме как с утра пораньше заявиться в спальню к предкам и вновь доставать их по поводу обещанного. Дверь в кои-то веки была открыта — должно быть, забыли запереть на ночь, и я беспрепятственно вошёл в княжеские покои. Надо сказать, явился я вовремя: Пётр Иванович сидел в кресле спиной к двери, а супруга его как раз доводила до высшей точки наслаждения «устами медовыми да жаркими», и, судя по прерывистому дыханию князя, дело шло к кульминации. Видимо, крышу унесло окончательно, потому что он даже не заметил моего присутствия. В самый ответственный момент Софья Васильевна отпустила из уст переполненный стек, то есть, возбуждённый до предела княжеский член, а я только и успел подставить первую попавшуюся под руку пустую посуду — ею оказался изящный фарфоровый чайник с изображением тюльпанов.

— Ну ты и негодяй, — с трудом отдышавшись, наконец промолвил князь. — Назойливый, как муха навозная! Чтобы впредь больше не досаждал нам с супругой!

Сердечно поблагодарив родственников и извинившись за беспокойство, я крепко сжал чайник в руках и пулей рванул в нашу комнату. «Главное не опоздать, главное не разлить», — с волнением думал я. Войдя в комнату, я сразу направился к кровати — Доменика ещё спала, устав от вчерашнего перенасыщенного учёбой дня.

— Любимая, просыпайся, — нежно обратился я к возлюбленной, проведя рукой линию по обнажённому плечу. — Нам предстоит важное дело.

— О, на этот раз уже в чайнике! — со свойственным ей лёгким сарказмом прокомментировала увиденное Доменика. — И даже из моего любимого делфтского фарфора.

— Да, видишь, может это неслучайно? — предположил я. — Только мне теперь понадобится чашка или бокал, чтобы перелить туда.

— Зачем? — удивилась Доменика. — Ведь у чайника есть носик.

— То есть… — я не стал договаривать, но я прекрасно понимал, что имела в виду супруга.

Таким образом, одним ранним февральским утром в Фосфоринском дворце состоялось поистине безумное чаепитие в лучших традициях голландского барокко — с фарфоровым чайником и совсем без чашек.

Суровый, снежный февраль пролетел незаметно. Помимо ежедневных музыкальных занятий ничего особенного не происходило, и создавалось впечатление, что все проживающие во дворце супружеские пары закрылись у себя в комнатах и посвящали всё время исключительно своим вторым половинкам. Стефано проводил дни в обществе своей юной супруги, и мы были рады, что парень не только нашёл своё счастье, но и перестал по каждому поводу беспокоить Доменику и жаловаться мне. В какой-то момент я понял, что его нужно просто оставить в покое и предоставить самому себе, тем более, что, как мы с Доменикой заметили, их с женой отношения вышли на новый уровень.

Что касается Ефросиньи и Марио, так они и вовсе были целиком и полностью заняты своей приёмной дочерью Наташей и почти не участвовали в каких-либо семейных мероприятиях. Пётр Иванович большую часть времени проводил с Софьей Васильевной, но далеко не только в спальне: эти помещики на удивление внимательно и бережно относились к своим крепостным. Я понял, почему крестьяне в этом поместье все сплошь были румяными да упитанными — о них заботились едва не больше, чем о собственных детях, объясняя тем, что «им работать надо, а вы только баклуши бьёте». Князья следили, чтобы у всех всего хватало для нормальной жизни и работы, а наиболее талантливых мальчиков из крестьянских семей забирали во дворец, чтобы обучать их музыкальной грамоте. Нет, они не собирались делать из них «виртуозов», но, как говорил Пётр Иванович (а спустя почти триста лет, как это не удивительно, мой отец, Пётр Ильич) — «труд и музыка совершенствованию личности способствуют».

Запланированную на начало февраля свадьбу Александра Даниловича Фосфорина и некоей польской аристократки внезапно отменили в связи с какими-то непредвиденными семейными обстоятельствами: как я слышал по местному «сарафанному радио», невеста уже ожидала ребёнка от другого и не могла более претендовать на титул княгини Фосфориной. В итоге, Пётр Иванович, не имея на данный момент никаких вариантов, разрешил внуку после Пасхи жениться на его тайной возлюбленной — Василисе, старшей дочери отца Иоанна, которая была красивой голубоглазой девочкой-подростком из хорошей семьи: надо сказать, что Пётр Иванович гораздо большее внимание уделял благочестию своих будущих невесток, чем их происхождению. Я был очень рад этому, поскольку не хотел, чтобы семья Фосфориных окончательно превратилась в «melting spot»*.

Во второй половине февраля в Италии начались дни Карнавала, а у нас, в России — Масленичная неделя. Всю неделю в усадьбе проходили шумные гулянья, маскарады и танцы до позднего вечера. Веселились все — от дворца до самой дальней избы поместья. Как сказал Стефано: «Здесь только паяцев для полного счастья не хватает!» Чтобы восполнить этот недостаток, мы с Марио устроили в бальном зале грандиозное шоу на публику — поединок с валиками от диванов. Закончилось всё тем, что перья разлетелись по всему залу, создав настоящую барочную феерию. Натанцевавшись в бальном зале менуэтов и аллеманд, уже набивших оскомину, мы с Данилой и Гаврилой наведались на блины к одной дружной крестьянской семье, которая жила в настоящей русской избе, такой, какие я видел только в фильмах-сказках. До вечера мы с местными ребятами и девчатами водили хороводы, слушали задорные песни первых и проникновенные — последних, играли в старинные русские игры, кидались снежками, а потом раздали детям сладости и укатили на санях во дворец.

Примерно в то же время мы с Доменикой скромно отпраздновали день нашей первой встречи — да, в этом году он пришёлся на время карнавала. В этот день мы с ней вспоминали всё, что произошло за год, делились наиболее яркими воспоминаниями и вздыхали по тёплым римским вечерам.

— Помнишь, любимая, как мы с тобой праздновали карнавал в Риме? — спросил я у Доменики, когда мы с ней сидели на диване и смотрели на огонь в камине. — Ни с чем не сравнить. Маски, паяцы, танцы на площади, ларьки с мороженым, — мечтательно погрузился я в ностальгию.

— Помню, Алессандро. И те злосчастные шахматы помню, — с лёгким сарказмом ответила Доменика.

— Прости. Я был неправ. Я не должен был нарушать твоё личное пространство, — шепнул я ей на ухо. — Но я так хотел узнать тебя поближе, хотел помочь тебе.

— Всё уже в прошлом, Алессандро. А помнишь тот нелепый инсценированный скандал у нас в прихожей? Мы тогда шикарно с тобой свои роли сыграли.

— Конечно, любимая. А как я работал «Золушкой» у донны Катарины? Бедная женщина, не повезло ей с лакеем.

— О, Алессандро, это было ужасно. Я тогда ещё говорила, что не дело дворянину полы мыть в доме.

— Может быть, но дон Пьетро считает, что настоящий аристократ не должен гнушаться физической работы. Он сам научил меня тому, чего я в своём времени совсем не умел. И я несказанно ему за это благодарен.

— А я благодарна тебе за Эдуардо. Ведь это ты привил ему любовь к наукам, которые его ранее не интересовали.

— Да, помню наш первый урок. То, каким тогда был твой… дальний предок и то, каким он стал сейчас — огромная разница. Значит, хоть что-то хорошее я в этом времени сделал.

— Ты много чего сделал. Особенно для меня, любимый, — тихо ответила Доменика. — Только вот любовь к математике ты мне привить не смог, — усмехнулась она.

— Большое упущение с моей стороны. Но тебе всё равно придётся её изучить, когда мы вернёмся в наше время, ведь без неё ты не сможешь получить аттестат. Я постараюсь сделать всё возможное, чтобы помочь тебе.

— Ты прав, придётся изучать все эти параболы, числа Пи…

— О, помнишь наш легендарный конкурс в трактире, когда мы соревновались с братьями Альджебри в запоминании знаков числа Пи? А после этого — в длительности нот. Да, золотое было время. Капелла, хор, и я — молодой, наивный дурак.

— С этим спорить не буду, — усмехнулась Доменика. — Ты выглядел, как пуганая ворона, когда я впервые тебя увидела.

— Но почему ты тогда подошла ко мне? Почему не оставила на произвол судьбы? — с волнением спросил я.

— Потому что я люблю тебя. С первого взгляда. Ты — мой, я поняла это сразу, как только увидела тебя. Мой, только мой, Алессандро.

Тем временем Масленичное раздолье закончилось, и наступил Великий пост. Всё это время я находился в трепетном ожидании результата нашей авантюры с чайником. На этот раз Пётр Иванович тоже присоединился к ожиданиям и чаще прежнего интересовался у Доменики насчёт её самочувствия. Сама же Доменика особого ажиотажа не проявляла, продолжая свою музыкально-педагогическую деятельность, которую ставила на первое место в своём списке приоритетов. Я же всё это время безуспешно пытался доработать так называемую машину времени — благо, Павел Иванович проникся моей идеей и предоставил материалы. В итоге к середине февраля была построена… арифметическая счётная машина, и я просто забил на это дело. Надо будет, как-нибудь в будущее и вернёмся. Не надо — так нам и здесь неплохо.

Музыкальные занятия проводились всё так же, в первой половине дня, и, надо сказать, ученики маэстро Кассини делали колоссальные успехи. Правда, Настеньку большей частью обучал маэстро Кнут, под руководством которого она очень быстро осваивала игру на флейте, но вот остальных ребят Доменика продолжала обучать сама, приучая их к распространённой в неаполитанских консерваториях практике взаимного обучения, когда ученики помогают друг другу осваивать новый материал и оттачивать навыки. Любимую скрипку Доменики, к счастью, удалось восстановить: кроме струн ничего не пострадало, и мы просто поставили новые. Теперь долгими зимними вечерами мы все могли наслаждаться прекрасной игрой, а иногда, совсем поздно вечером, мы с Доменикой закрывались в нашей комнате и я с нескрываемым восхищением и желанием созерцал, как эта прекрасная женщина сливается в игре с самым чувственным инструментом.

Ирина Фёдоровна в последнее время почти не трогала Доменику, так как последняя постоянно находилась под моим контролем и защитой. Это была вынужденная мера: при мне бабуля не высказывала нелюбимой невестке второго порядка своё «фе». В целом всё шло довольно гладко, если бы не один случай, переполошивший весь дом. Как-то раз, когда Доменика проводила урок в музыкальном классе, а я сосредоточенно ковырялся в шестерёнках своей злосчастной неработающей машины, в комнату влетел невероятно перепуганный Марк Николаич и выпалил следующее:

— Алессандро, срочно беги в музыкальный зал! Доменика упала в обморок прямо во время урока! Я не знаю, что происхо…

Дослушивать я не стал, так как сам страшно испугался и рванул по коридору в сторону класса. Войдя в зал, я увидел, что все присутствующие обступили сидящую в кресле Доменику. Она выглядела неважно, лицо казалось бледным даже несмотря на слой пудры, и, казалось, она была не менее перепугана случившимся. В какой-то момент она резко вскочила с кресла и пулей выскочила в коридор. Я последовал за ней, и, догнав её, увидел, что она изо всех сил зажимает рот рукой. Ворвавшись в комнату, она начала искать ночную вазу, но, увы, я как раз утром вынес её в уборную и там забыл. В результате мне пришлось подставить тазик для умывания, предварительно вылив оттуда всю воду в горшок с цветами.

— Любимая, всё хорошо? Чем же ты так отравилась? — обеспокоенно спрашивал я, заботливо обнимая супругу за плечи.

— Тем, что находилось в фарфоровом чайнике, — как всегда, мрачно пошутила Доменика.

— Ты хочешь сказать… — начал было я, смутно догадываясь, о чём идёт речь.

— Да, Алессандро. Третья попытка увенчалась успехом, и меньше, чем через год у нас появится очаровательный мальчик, похожий на тебя.

— О, но ведь это прекрасно! — воскликнул я и вновь подхватил супругу на руки, но кружить по комнате не стал — сейчас это было опасно. Вместо этого я просто аккуратно поставил её на пол и начал расшнуровывать корсет: в ближайшие девять месяцев он точно ей не понадобится.

Не могу передать словами радость, которую испытали все мы после долгожданного подтверждения благополучного зачатия. Стефано и Марио тайно поздравляли меня с успешной авантюрой, Данила и Гаврила уважительно похлопали меня по плечу, а я чуть не заплакал от осознания того, что нагло обманул их, ведь они-то думали, что в этом моя заслуга. Но больше всех, конечно же, были счастливы я и Пётр Иванович, мы с ним просто радовались как дети малые и каждый день нежно гладили упругий и пока ещё плоский животик Доменики. Мы оба испытывали гордость — он, как инициатор, а я, как преемник, и мы больше не чувствовали той ядовитой ненависти друг к другу.

Впрочем, подобные неприятные состояния у Доменики в последнее время не были редкостью: любовь моя жаловалась на слабость и тошноту, ничего не могла есть, кроме хлеба с малиновым вареньем, а вскоре к этому примешалась необъяснимая раздражительность и вредность. Она ни с того, ни с сего раздавала ученикам подзатыльники и возмущалась на пустом месте. В общем, «великий маэстро» вскоре выбыла из строя, и замещать её пришлось Степану Ивановичу и Марку Николаевичу, последний из которых, хоть и имел репутацию нервного придурка, но преподавателем оказался на удивление внимательным и компетентным — особенно по части игры на скрипке.

Но самый безумный инцидент произошёл первого апреля, в мой, так сказать, день. Любимая разбудила меня ночью и попросила принести из кухни кусочек сельди пряного посола. От этих слов я просто обалдел, так как знал, что Доменика никогда не рискнёт попробовать то, от чего имеет жуткую аллергическую реакцию.

— Доменика, я надеюсь, ты шутишь? — спросил я спросонья. — С днём дурака, да?

— Нет, на этот раз я крайне серьёзна. Прошу, не будь столь жестоким, принеси, я так хочу чего-то солёного, прости меня Господи!

— Что ты, не расстраивайся так, сейчас что-нибудь придумаю, — ответил я и направился посреди ночи на кухню, а через некоторое время принёс возлюбленной блюдце с солёными грибами.

— Опять эти грибы! — проворчала Доменика, но один подосиновик всё-таки съела «за нашего маленького», который, к слову, занимал как-то подозрительно много места в «памяти».

Правда, на следующий день за столом мы втроём — я, Стефано и Марио — вырывали у неё из рук тарелку с селёдкой, а я ещё страшно возмутился, подумав про себя: «Любимая, ну ты же благочестивая католичка, не надо вести себя как демоническая женщина из рассказа Тэффи*!»

В один прекрасный день к нам в комнату ворвался обрадованный и взволнованный Стефано, размахивая каким-то письмом в руках и вопя по-итальянски:

— Новости из Рима! Алессандро, Доменика, пришло ответное письмо от отца и брата. Сейчас я вам зачитаю.

«Дорогой мой мальчик, если ты читаешь сейчас это письмо, то знай: старый маэстро, хоть и сердит на твоё недостойное поведение, но по-прежнему любит тебя и беспокоится о тебе. Спешу сообщить, что Рим всё ещё стоит, а твои родные и близкие — в целости и сохранности. Надеюсь, что и ты в порядке, и твой новый крёстный отец и покровитель следит за благопристойностью твоих поступков. Слушайся дона Пьетро и береги свою юную супругу, которой ты должен быть благодарен уже за то, что она согласилась посвятить свою жизнь такому болвану, как ты. На том прерываю своё обращение и передаю перо твоему брату падре Джероламо.

Дорогой Стефано! Невыразимо приятно было получить весточку от тебя. Что ж, твоё безумное заявление о женитьбе не стала для нас чем-то неожиданным, мы все в любом случае поддерживаем тебя и желаем счастья. Особенно малышка Чечилия, хотя сейчас уже язык не повернётся назвать её малышкой — она стала настоящей женщиной, достойной супругой Эдуардо Кассини. Да, эти двое уже натворили такого, что свадьбу, назначенную на лето, пришлось приблизить и обвенчать их в срочном порядке. Ах, да, молодожёны вскоре переезжают во Флоренцию, где Эдуардо предстоит жить и учиться ближайшие несколько лет. После чего он планирует вернуться на Родину, в Рим.

Больше никаких событий за всё это время не произошло, за исключением одного, заслуживающего отдельного разговора. Пару месяцев назад к хору Сикстинской Капеллы примкнул… аббат Меркати, бывший солист оперы, известный нам обоим вредитель. И хочу сказать, это совсем не тот человек, которого ты знал. Он сильно изменился в лучшую сторону, стал больше времени уделять духовному росту и просит искренне прощения у Доменико, Алессандро и дона Пьетро. Конечно, известное нам обоим событие сильно повлияло на Меркати, но я невероятно рад видеть проблески сознания в этом, как нам казалось, безнадёжном человеке.

Да, чуть не забыл сообщить тебе, чтобы готовился к приезду гостей: маэстро Фьори отправил в Россию своего младшего сына и племянника, в помощь нашему прекрасному Доменико, которому тяжело в одиночку справляться с таким количеством учеников и учебного материала. Вот всё, что я хотел поведать тебе, дорогой брат. Будь счастлив, и да хранит тебя Господь!

Маэстро Дж. Альджебри и аббат Джероламо Альджебри».

При чтении голос Стефано дрожал, а под конец он совсем расчувствовался и разрыдался, утирая слёзы кружевной манжетой рукава. Мы с Доменикой, конечно же, принялись его утешать:

— Ну ты что, великий математик, всё же хорошо, — подбадривал я друга. — Вон, скоро племяннички у тебя появятся, Бог даст, тебя навестят в старости.

— Я знаю, Алессандро, — продолжал всхлипывать этот сентиментальный итальянец. — Но ты даже не представляешь, что это такое — получить письмо из родимого дома, когда ты за сотни миль от него.

На эти слова я ничего не ответил, лишь мрачно усмехнулся. Да, ты прав, Стефано, и возможно, я бы ещё не так рыдал от радости и тоски, если бы мне прислали весточку из двадцать первого века. Но на это я вряд ли мог надеяться, разве что опять эта сумасшедшая парочка приснится и начнёт рассказывать какой-то бред.

— Ах, этот негодяй Эдуардо! Не мог подождать до свадьбы! Что за народ эти мальчишки! — возмущалась Доменика поведением своего дальнего предка. — Но вот Сильвио… что же такое произошло, что он так резко переменился в лучшую сторону?

Об этом знали только я, Карло и Пётр Иванович. Но пока что я не готов был сказать об этом супруге. Потом, когда-нибудь, в более спокойной обстановке. Сейчас же ей нельзя нервничать.

Поздно вечером, когда все уже легли спать, я решил немного подышать свежим морозным воздухом, для чего вышел в тулупе и шапке в сад. Лунный свет платиновыми лучами освещал заснеженные деревья, кусты и клумбы, а снег белыми хлопьями падал на землю, словно пепел от сигареты. Ассоциация пришла неслучайно: я почувствовал облако табачного дыма у себя за спиной. Обернувшись, я увидел Петра Ивановича.

— Добрый вечер, Пётр Иванович, — поприветствовал я предка. — Вот решил прогуляться перед сном.

— Хорошее дело, — одобрил князь. — Свежий воздух весьма полезен для здоровья.

— Воздух — да, а вот курево — совсем нет, — осторожно заметил я.

— Ты ещё соскучишься по запаху этого отменного голландского табака. И по бессмысленным для тебя речам старого ворчливого предка, — ледяным голосом ответил Пётр Иванович, и эти слова заставили моё сердце дрогнуть.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Ничего. Иди спать.

В самом конце Великого поста, если я не ошибаюсь, в день Вербного воскресенья, произошло событие, ставшее заключительным в нашем с Доменикой путешествии во времени. Одним прекрасным днём, где-то под утро, мне приснился сон, настолько яркий и объёмный, что его вполне можно было принять за реальность. Я увидел Антонину и Алессандро, сидящих за каким-то огромным суперкомпьютером, и первая из них сосредоточенно набирает код. Казалось, что этот процесс длился бесконечно, но в какой-то момент она взглянула на меня и торжествующе сообщила:

— Соединение установлено. Синхронизация запущена.

Синхронизация?! С этим словом на губах я проснулся от ноющей боли в костях и мышцах, такой, как я испытал перед своим перемещением в прошлое. Но если это то, что я думаю, то…

— Доменика, — я начал судорожно трясти супругу за плечи. — Просыпайся, просыпайся немедленно! Надо успеть попрощаться со всеми.

— Ах, Алессандро, — капризным тоном пробормотала сквозь сон Доменика. — Мне что-то нехорошо, как-то кости ломит.

— Поднимайся скорее, нам надо успеть собраться до того, как закончится процесс телепортации, — в отчаянии воскликнул я и, не обращая внимания на боль, бросился к сундуку и начал одеваться. Затем я помог Доменике подняться, привести себя в порядок и зашнуровать платье без корсета.

— Как думаешь, мы успеем? — волновалась Доменика, пока мы с ней спешили по коридору в сторону покоев Петра Ивановича и Софьи Васильевны.

— Если ничего не изменилось с предыдущего сеанса, то у нас в распоряжении примерно пять часов.

— Тогда, полагаю разумным не будить сейчас весь дом. Скоро подъём и общий завтрак, после которого мы и попрощаемся со всеми.

Часов в восемь утра, сразу после завтрака, по моей просьбе Пётр Иванович собрал в бальном зале всю семью Фосфориных и всех, кто проживал во дворце. Мы с Доменикой стояли посередине зала, а все собравшиеся пожимали плечами, не понимая, что происходит.

— Мы собрались здесь с вами для того, чтобы стать свидетелями поистине невероятного события. Мой младший сын, Александр Петрович, и его прекрасная супруга, Мария Александровна, покидают нас, дабы продолжить наш род в далёком грядущем. Они единственные из нас, кому выпала честь совершить эту важную миссию. Пожелаем же им благополучного перемещения и доброго здравия!

Церемония прощания гостей из будущего с хозяевами из прошлого была очень тяжёлой и душераздирающей. Женщины плакали, сопранисты — тоже, включая меня. Братья лишь похлопали меня по плечу, ничего не сказав, но их лица выражали досаду и тоску. Невыносимо горько было прощаться с уже ставшими родными людьми, со своим вторым домом. Но это было необходимо.

— Дорогие мои, — наконец, обратился я к собравшимся. — Спасибо вам за то, что так тепло приняли нас, за то тепло и заботу, которых мы, возможно, и не заслужили, но в полной мере ощутили благодаря вам. Пётр Иванович, спасибо вам за то, что спасли мне жизнь и поспособствовали моему браку с прекрасной Доменикой. Никогда не забуду тот чудесный праздник, что вы устроили на нашу свадьбу. Софья Васильевна, я всегда буду помнить вашу добрую улыбку и невероятную заботу по отношению ко мне и Доменике. Данила, Гаврила, вы — потрясающие ребята, я очень рад, что познакомился с вами, и мы так весело провели время. Оставляю вам на попечение своих итальянских товарищей — Степана Ивановича и Марка Николаевича, — с грустной усмешкой добавил я, а затем продолжил:

— Стефано, ты ещё в Риме стал мне настоящим другом, с которым всегда можно поделиться наболевшим. Будь счастлив, старина! Марио, ты тоже нос не вешай, Господь подарил тебе двойное счастье. Ефросинья Ивановна, вам я тоже сердечно благодарен за вашу внимательность и чуткость. Особенно за то, что благодаря вам я научился печь шикарные пряники. Павел Иванович, вам большое спасибо за предоставленные материалы и поддержку моей идеи с машиной. Настенька, я давно хотел вам сказать, что вы — маленькое светлое солнышко, никогда не теряйте своей лучезарной улыбки и помните то, чему вас научила маэстро Мария Александровна. Александр Данилович, вас же я хочу поблагодарить за наши совместные скрипичные дуэты, которые поспособствовали ускорению освоения навыков игры. Лёша, Ваня и Вася, вы — самые лучшие мои ученики, продолжайте изучать математику, но уже под руководством Степана Ивановича. Сенька, тебе спасибо за то, что познакомил меня с нашей старинной культурой простого народа и поделился ценными знаниями.

Хоть я и старался поблагодарить каждого и подобрать нужные слова, но это давалось мне с трудом, поскольку я толком ничего не соображал из-за слёз и застилающей глаза боли. Наконец, грустно-торжественное мероприятие подошло к концу, и в зале остались лишь мы вчетвером — я, Доменика, Пётр Иванович и Софья Васильевна. Словно скульптурная группа из какого-нибудь музея, мы просто молча стояли в центре зала.

— Скажите, Пётр Иванович, — после длительного молчания обратился я к предку. — Вы ведь… знали о том, что мы из будущего? Зачем тогда был весь этот спектакль? Какой в этом смысл?

— Много болтаешь. Проследи лучше за своей ненаглядной, чтобы, не дай Бог, с нею и с дитятей ничего не случилось.

— Я буду предельно… — начал было я, но тут в глазах потемнело. В жуткой панике я только успел подхватить падающую в обморок Доменику.

— Храни вас Господь, — с этими словами Пётр Иванович осенил нас крестным знамением, а в следующую секунду я окончательно потерял сознание.